//
&

НИКОЛАЙ ТОМАН

Преступление

МАГИСТРА
ТРАВИЦКОГО

ИЗДАТЕЛЬСТВО „ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА*
Р2

Т56

Рисунки П. Саркисяна

Для старшего возраста

Томан Николай Владимирович

ПРЕСТУПЛЕНИЕ МАГИСТРА ТРАВИЦКОГО

Приключенческие повести

Ответственный редактор М. А. Зарецкая. Ху-»
дожественный редактор М. Д. Суховцева. Тех-
нический редактор М. А. Кутузова. Корректо-
ры Л. М. Агафонова и Н. М. Кожемякина.
Сдано в набор 22/Х1 1967 г. Подписано к печа-
ти 19/У1 1968 г. Формат 60х84‘/1в. Печ. л. 12.
Усл. печ. л. 11,2. (Уч.-изд. л. 10,83). Тираж
100 000 экз. ТП 1968 № 591. А05708. Цена 42 коп.
на бум. № 2.

Издательство «Детская литература». Москва,
М. Черкасский пер., 1.

Ордена Трудового Красного Знамени фабрика
«Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома
Комитета по печати при Совете Министров
РСФСР. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ
№ 1686.

7 — 6 — 3
Яеррл

инкогнитл

(НЕИЗВЕСТНАЯ ЗЕМЛЯ)

1

— Уж очень все мрачно, Алеша,— вздыхает Василий
Васильевич Русин, дочитав последнюю страницу научно-
фантастической повести сына в альманахе «Мир приключе-
ний».

— Но в рукописи тебе это не казалось?

— В рукописи это не звучало так страшно... Ведь не что-
нибудь — целая планета превращается у тебя в космиче-
скую пыль. И не просто планета, а обитаемая, населенная
разумными существами... Право же, это ужасно!

Он не смотрит в лицо сына — знает, какое оно, ждет его
возражений. Алексей молчит — обиделся, значит... Надо бы
утешить, подбодрить его чем-то, а он снова:

— Сам не пойму, откуда у меня это чувство страха... Мо-
жет быть, иллюстрации так повлияли? Художник не поску-
пился на мрачные тона... Ты не сердись на меня, Алеша,—
на обсуждении тебе, наверно, еще и не то скажут. Я ведь и
раньше говорил, что в твоей повести много спорного...

— А что же именно? — спрашивает Алексей.— Сущест-
вование Фаэтона? Есть разве какое-нибудь иное объяснение
происхождению пояса астероидов между орбитами Марса и
Юпитера? Академик Шмидт считал его, правда, «недоделан-
ной планетой», но почему же тогда астероиды имеют оско-
лочную форму? А осколочная форма — явное свидетельство
их взрывного происхождения.

Все это известно и Василию Васильевичу. Существование
планеты между орбитами Марса и Юпитера допускают ака-
демики Заварицкий и Фесенков. Не возражает против этого
и такой известный астроном, как Воронцов-Вельяминов, да
и другие ученые. Может быть, они и правы, но что же тогда
погубило планету? Почему ученые не находят ответа на
это?..

— Да по той причине,— отвечает ему Алексей,— что все
имели в виду мертвую, необитаемую планету.

— А что же могло случиться с обитаемой? Населенной
разумными существами?

— Могло случиться именно то, что описано в моей по-
вести.

Василий Васильевич молчит. Доводы сына его не убеж-
дают. Но спорить ему не хочется.

— Я догадываюсь, почему повесть моя не понравилась
тебе,— задумчиво, будто рассуждая вслух, продолжает
Алексей.— Наверно, у тебя сегодня какие-то неприятности
на работе...

— У меня лично — никаких.

— Не обязательно у тебя лично. Но случилось ведь
что-то?

— Да, пожалуй...— помолчав, соглашается Василий Ва-
сильевич.

— Что же?

Василий Васильевич задумчиво ходит по комнате, взды-
хает.

— Если это секрет...— прерывает его молчание Алексей.

— Нет, нет, никакого секрета! Просто не знаю, как тебе
все это объяснить... Случилось вот что: у одного нашего
профессора пропал портфель с научными материалами...

— А ты-то тут при чем?

— Просто я знаю, сколько труда было вложено в его ра-
боту. Он не один день провел в моей библиотеке. Приходи-
лось даже уступать ему свой кабинет, и он сидел в нем до
поздней ночи, заваленный книгами, написанными чуть ли
не на всех языках мира. Его интересовал в них главным об-
разом математический аппарат, а он универсален. Не слу-
чайно один из наших известных ученых назвал язык мате-
матики «божественной латынью современной теоретической
физики». Кстати, зто он же считает книгу Уилера «Гравита-
ция, нейтрино и Вселенная» почти религиозным гимном
нейтрино.

— А профессор, потерявший портфель с научными ма-
териалами, работает, значит, в области этого таинственного
нейтрино?

— Ты угадал. Он не сомневается, что природа создала
нейтрино с какими-то очень глубокими, но пока не очень
ясными для нас целями.

— Но ведь исследования этого профессора не секрет-
ные, наверно, раз он работал в твоем кабинете?

— Официально его работы называются: «Нейтринный
аспект слабых взаимодействий» и «Возможное макроскопи-
ческое проявление слабых взаимодействий».

— Насколько я себе представляю, это пока сугубо тео-
ретические работы. Чего же вы так переполошились?

Василий Васильевич снова вздыхает.

— Дело, видишь ли, в том, что портфель свой он не по-
терял, а скорее всего его украли... Во всяком случае, я лич-
но в этом почти уверен.

Не сказав больше ни слова, Василий Васильевич уходит
в свой кабинет. Лишь перед ужином снова заходит к сыну.

— Когда будет обсуждение твоей повести? — спрашива-
ет он Алексея.

— Завтра.

— И ты уверен?..

— Ни в чем я теперь не уверен. А вселил в меня эту не-
уверенность ты. Наверно, и в самом деле банальна приду-
манная мною катастрофа Фаэтона... Но отчего же еще мо-
жет погибнуть целая планета, жизнь на которой достигла
высокого совершенства?

Василий Васильевич, не отвечая, садится с ним рядом.

— Что же ты молчишь, папа? Ты ведь зашел ко мне не
затем только, чтобы спросить, когда будет обсуждение моей
повестц?

— Я вспомнил слова Леонида Александровича. Они, по-
жалуй, могут тебе пригодиться.

— А кто такой этот Леонид Александрович? Тот самый
профессор?

— Да, тот самый. И знаешь, что он сказал? Он сказал,
что в наше время, как никогда, велика ответственность за
научный эксперимент. По его мнению, не только термоядер-
ная бомба любой эквивалентности, но и никакая атомная
война не может наделать стольких бед, как чрезмерное лю-
бопытство ученых...

— Ты думаешь, что Фаэтон мог погибнуть в результате
какого-нибудь глобального научного эксперимента? По-тво-
ему, там ученые были настолько безрассудны?..

— Нет, зачем же.

— Ну, а в чем же тогда причина катастрофы?

— Эксперимент мог быть поставлен одновременно дву-
мя или несколькими странами, скрывающими друг от дру-
га свои замыслы... Ты понимаешь мою мысль?

Алексей уже не может спокойно сидеть на диване. Не-
сколько минут он возбужденно ходит по комнате, потом про-
износит :

— Ты подсказал мне очень интересную идею. Боюсь
только, как бы не пришлось из-за нее переписывать наново
всю мою повесть.

2

Хотя все, кто собрался на обсуждение повести Алексея
Русина, говорят о ней в основном доброжелательно, ему чу-
дится все же какая-то предвзятость в их словах. Особенно
же неприятно ему выступление Гуслина, считающего себя
теоретиком научной фантастики. Он не утверждает прямо,
что повесть Русина кажется ему примитивной, однако эту
мысль нетрудно угадать в не очень глубоком подтексте его
речи. И это не удивляет Алексея. Он знает, что для Гуслина
ясность научных и философских позиций — признак несо-
мненной примитивности мышления и бесспорной ограничен-
ности автора.

Председательствует на обсуждении редактор «Мира при-
ключений» Петр Ильич Добрянский. Чувствуется, что и ему
не очень нравится выступление Гуслина, но Петр Ильич не
подает никаких реплик, лишь изредка высоко поднимает
брови и слегка покачивает головой, когда мысль выступаю-
щего кажется ему очень уж спорной.

Но вот берет слово молодой фантаст Фрегатов. Алексей
хорошо знает его и ценит как человека талантливого, ори-
гинально мыслящего. Фрегатов, высокий, рыжеволосый,
держится очень прямо, даже когда сидит, никогда не при-
слоняется к спинке стула. Небрежно отбросив тяжелую
прядь густых волос, он выпаливает скороговоркой:

— Я завидую ясности повествования Русина, но... как
бы это сказать поточнее... Р нем нет находок. Все логично
и понятно, а ведь в науке не так-то все просто...

— Зато бесспорно логично! — выкрикивает кто-то.

Алексей ищет его глазами. А, это Возницын, кандидат
физико-математических наук и тоже молодой фантаст. Он
нравится Алексею. Его позиции ему ясны.

— Ну, это, знаете ли, не всегда так,— возражает Возни-
цыну Фрегатов.

— Если бы в науке все было так логично,— усмехается
Гуслин,— единая теория поля не оказалась бы такой слож-
ной проблемой.

— Но уж это не из-за отсутствия логики или, вернее, за-
кономерности явлений природы,— не сдается Возницын,—
а из-за недостаточности знаний у физиков-теоретиков. А зна-
ний этих нет потому, что физики-экспериментаторы не по-
ставили еще такого эксперимента, который...

— Э, бросьте вы это! — выкрикивает еще кто-то из фан-
тастов.— А из чего выводил свою теорию относительности
Эйнштейн? Скажете, может быть, что ей предшествовали
труды Максвелла, Герца и Лоренца?

— Этого не отрицал и сам Эйнштейн,— замечает Возни-
цын.

— Но ведь их труды были известны всем,— повышает
голос Гуслин,— а истолковать результаты опыта Майкельсо-
на-Морли смог только Эйнштейн.

— Но позвольте! — протестующе машет руками Фрега-
тов.— Это что — научная дискуссия на вольную тему или
обсуждение повести Русина? Петр Ильич,— взывает он к
Добрянскому,— дайте же мне возможность...

Председательствующий стучит авторучкой по графину с
водой.

— Давайте действительно поближе к делу, товарищи.
Хотя, в общем-то, все это очень интересно и полезно, ко-
нечно...

— Да, но в другой раз! — выкрикивает кто-то.

— Прошу вас, товарищ Фрегатов, продолжайте, мы не
будем вам больше мешать.

— Об Эйнштейне мы вспомнили весьма кстати,— до-
вольно улыбается Фрегатов.— Все вы, конечно, знаете, что
его гениальную теорию сами же ученые называют «сума-
сшедшей». Чего не скажешь о теориях многих современных
физиков...

— Вы, однако, тоже, кажется, начинаете уходить от те-
мы,— перебивает Фрегатова Добрянский.

— Нет, я не ухожу от нее, Петр Ильич, я подхожу к ней.
Конечно, нереально требовать от нашей научной фантасти-
ки гениальных произведений, но лучшие из них должны, по-
моему, тоже быть немного с «сумасшедшинкой».

Все дружно смеются. Фрегатов умоляюще простирает ру-
ки вперед:

— Я все сейчас объясню!

— А чего объяснять? Все и так ясно! — снова вскакива-
ет Гуслин.— Поменьше фантастики гладенькой, «научпо-
повской», побольше будоражащей!

— Не нужно только путать «сумасшествие» с бредово-
стью и невежеством,— замечает Возницын.— А то у нас сно-
ва появятся «космачи», чихающие на все «пределы».

— Вот и создай при этом что-нибудь «сумасшедшее»,—
демонстративно вздыхает фантаст Сидор Кончиков, подпи-
сывающий свои произведения псевдонимом «Сид Омегин».—
Какие же могут быть пределы у науки?

— Пределы несомненно существуют,— усмехается Воз-
ницын.— Вы знаете, конечно, почему, например, скорость
света предельна для любой материальной частицы?

Омегин, к которому обращается Возницын, смущенно
молчит, делает вид, что вопрос этот относится не к нему.
А его сосед восклицает почти возмущенно:

— Ну, это, знаете ли, запрещенный прием! Удар ниже
пояса!..

— В самом деле,— поднимается со своего места Добрян-
ский,— не будем экзаменовать друг друга. Всем и без того
известно...

— Почему же известно! — пожимает плечами Гуслин.—
Достоверно ничего не известно.

— Вот именно! — выкрикивает Омегин.— Вспомните-ка
эффект Вавилова — Черенкова! Разве он не опровергает...

Агрессивный Гуслин оттесняет тем временем Фрегатова
и завладевает трибуной:

— Эффект Вавилова — Черенкова, дорогой, ничего не
опровергает. В нем речь идет о фазовой, а не об истинной
скорости света. А я имею в виду именно эту истинную ско-
рость и ту трудность, которая возникает при попытке объяс-
нения нелокального взаимодействия элементарных частиц.
Эту трудность можно было бы разрешить, если бы прене-
бречь теорией относительности. А она утверждает, что в при-
роде отсутствуют сигналы, движущиеся со сверхсветовой
скоростью.

— Такие сигналы могли бы существовать лишь вне ма-
териальной среды,— замечает Возницын.— Но такой среды,
как известно, не существует.

— А вакуум? — раздается голос неизвестного Русину
бородатого существа студенческого возраста.

— Вы, наверно, представляете его себе как абсолютную
пустоту? — не без иронии осведомляется Возницын.

— Зачем же пустоту? — обижается «бородач».— Это ну-
левое состояние физического поля. «Нуль-пространство»,
так сказать.

— Значит, что-то антиматериальное?

— Во всяком случае, пространство без частиц и электро*
магнитных и гравитационных полей.

Чувствуя, что спор снова приобретает опасный характер,
Добрянский встает и примирительно машет руками:

— Я боюсь, что так мы действительно договоримся до
отрицания материи. Давайте все-таки вернемся к повести то-
варища Русина.

— Ну вот, как только дошли до самого интересного, так
сразу же снова запрет! — ворчит яростный противник вся-
ких пределов Сид Омегин.— Боимся, как бы чего...

— А чего бояться? — смеется Возницын.— Бояться мож-
но только собственного невежества, а не ниспровержения ма-
териализма. Правильно сказал споривший со мной това-
рищ: вакуум — это действительно нулевое состояние физи-
ческого поля, но это не совершенно пустое пространство.
В нем существуют виртуальные электронно-позитронные и
иные пары. Есть в нем и виртуальные фотоны. Я уж не го-
ворю о всепроникающих и, пожалуй, даже все заполняющих
нейтрино. Следовательно, физический вакуум — это не от-
сутствие материи, а разновидность материи. Не нужно по-
этому спекулировать такими словечками, как «нуль-про-
странство», сбивающими с толку людей недостаточно про-
свещенных.

— И все-таки,— улыбаясь, стучит стаканом по графину
Добрянский,— вернемся к Русину, тем более что материа-
листическая точка в споре этом явно восторжествовала. Да-
дим возможность товарищу Фрегатову закончить его вы-
ступление. Куда он, кстати, делся?
— А меня товарищ Гуслин выжил с трибуны,— смеется
Фрегатов.— Да я и забыл уже, что хотел сказать. А что ка-
сается предела скорости, то я тоже думаю...

— Давайте все-таки подумаем сначала о повести Руси-
на,— настаивает Добрянский.— Вы, кажется, сетовали, что
она недостаточно «сумасшедшая»?

— Не только она, но и вообще вся наша фантастика.
А в повести Русина не очень убедительно утверждение высо-
кого совершенства населения Фаэтона. И это досадно, ибо
сама жизнь подбрасывает такие доказательства. Вы, навер-
но, читали сообщение о Калифорнийском метеорите? В нем
обнаружили какие-то сплющенные пластмассовые и метал-
лические детали, но главное — кристаллы химически сверх-
чистого кремния! Разве не ясно, что это такое? Это транзи-
сторы! Какое же вам еще доказательство несомненного су-
ществования высокоразвитой цивилизации на Фаэтоне?

— Но ведь их нашли в метеорите, который мог быть и
не осколком Фаэтона,— замечает кто-то.

— Ну, едва ли,— покачивает головой Фрегатов.— У аст-
рономов почти нет сомнений, что метеориты — осколки ас-
тероидов, а астероиды, видимо, осколки Фаэтона, хотя эту
точку зрения разделяют далеко не все. Я лично не сомнева-
юсь в этом, но гибель Фаэтона, описанная Русиным, меня не
убеждает. Едва ли это результат атомной катастрофы. Да и
не ново. Такую гипотезу высказал еще в тысяча девятьсот
шестьдесят втором году украинский писатель Микола Руден-
ко. У него, правда, имеется в виду атомная война, а у Руси-
на спонтанная детонация огромного количества термоядер-
ного оружия, накопленного многими государствами Фаэто-
на. В этом есть, конечно, некоторая разница, но все равно не
оригинально.

Потом выступают другие, но Алексей никого уже не слу-
шает. Он и сам не удовлетворен своей повестью — чего-то в
ней явно не хватает.

3

Русин живет в тихом узком переулке. В эту пору тут все-
гда безлюдно, но сегодня почему-то необычно много народу
на противоположной стороне улицы, и как раз перед окнами
Алексея. А может быть, это под окнами Вари? Ну да, конеч-
но, под ее окнами!
— Видно, опять учинил дебош Ковбой? — спрашивает
Алексея какой-то пожилой мужчина.

— Не знаю,— безразлично отвечает Алексей. Уличные
происшествия его не интересуют.

— А я не сомневаюсь, что это именно он.

— Господи, да кому же больше! — вступает в разговор
старушка лифтерша, вышедшая на улицу.— Ну просто
житья нет от этого хулигана!

— И вовсе это не хулиганство,— раздается тоненький
голосок какой-то школьницы.— Это, тетенька, любовь. Лю-
бит он ее — это же всем известно.

— А мне неизвестно,— хмурится лифтерша.— Он под ее
окнами представления разные устраивает. Это я почти каж-
дый день вижу. Какая же тут любовь?..

Алексей уже не слушает их болтовню, и не только пото-
му, что она ему неинтересна,— она ему неприятна. А непри-
ятна потому, что ему жалко ту милую девушку, о которой
он знает только то, что зовут ее Варя. Не верится ему, одна-
ко, что Вадим Маврин, известный чуть ли не всему рай-
ону под кличкой «Ковбой», действительно влюблен в Ва-
рю. Сомневается он, что такой тип вообще в состоянии влю-
биться.

Больше всего беспокоит Алексея, что Вадим может быть
не безразличен Варе. А это вполне вероятно — не случайно
же многие часы проводит она у окна...

С высоты своего пятого этажа Русин хорошо видит окно
Вари, живущей тремя этажами ниже. Ее тень заметно колы-
шется на занавеске. Значит, она дома и видела, что проис-
ходило на улице.

Алексей уходит в комнату отца, чтобы не думать больше
об этой девушке. А Василий Васильевич снова, кажется, не
в духе? Неужели опять приключилось что-то с его профес-
сором или произошла очередная «схватка» с мамой?

Ну да, невозмутимая Анна Павловна что-то слишком уж
тщательно прикрывает многочисленные дверцы кухонного
шкафа. Обыкновенно она оставляет их распахнутыми, а
ящики всех столов в квартире выдвинутыми почти до отка-
за. Педантично аккуратный Василий Васильевич время от
времени приходит в ярость от этой, как он выражается,
«жизни нараспашку».

— Как ты не можешь понять,— говорит он в такие ми-
нуты своей супруге,— что для меня порядок не прихоть. Он
мне нужен для работы, он помогает мне думать. Считай
меня чудаком, оригиналом, странным человеком, которому
кажется почему-то, что дверцы и ящики устраиваются для
того, чтобы открывать их лишь по надобности, а в остальное
время держать закрытыми. И считайся, пожалуйста, с этой
моей прихотью и странным убеждением, будто в противном
случае вообще незачем было бы делать дверцы...

Анна Павловна, конечно, делает это не нарочно, а по
удивительной своей рассеянности и потому никак не может
понять, чем закрытая дверца шкафа помогает ее мужу.
А Василий Васильевич ведет огромную, для всякого другого,
может быть, даже непосильную работу по систематизации
научных фактов. «Всякий другой» упоминается тут в том
смысле, что нормальная человеческая память просто не в
состоянии зафиксировать всего того, что он вычитывает.

Подобная работа, по мнению Алексея, под силу лишь ки-
бернетической машине. Однако Василий Васильевич успешно
конкурирует с такой машиной. Он не только обладает фено-
менальной природной памятью, но еще и всячески совершен-
ствует ее хорошо продуманной системой запоминания. В эту
систему входит и тот порядок, который он завел в институт-
ской библиотеке и особенно в своем домашнем кабинете.
Каждый пустяк тут играет роль, помогает сосредоточиться.
Это хорошо понимает его сын Алексей, но никак не может
уяснить Анна Павловна.

Алексей в последнее время вообще много думает об отце
и его увлечении теорией информации. Василий Васильевич
не сомневается, что можно сделать крупное открытие, если
овладеть возможно большим количеством сведений, извест-
ных современной науке. Алексей, хотя и не разделяет этих
убеждений, очень уважает отца за ту цель, которую он
себе поставил. Добьется он ее или не добьется, это покажет
будущее, но его знания таковы, что он давно уже мог бы
защитить докторскую диссертацию по любому разделу фи-
зики. А он все еще довольствуется скромным званием
кандидата, хотя за справками к нему обращаются даже ака-
демики.

Очень нужно и Алексею поговорить сейчас с отцом, но
Василий Васильевич явно расстроен схваткой с Анной Пав-
ловной. На какое-то время все теперь смешалось, разладилось
в ходе его мыслей, во всей стройной их системе. Алексей хо-
рошо понимает это. Не стоит, пожалуй, беспокоить отца. Да
и поздно уже.
4

Хотя Василий Васильевич Русин искренне завидовал
профессору Кречетову, жизнь Леонида Александровича сло-
жилась не наилучшим образом. В молодости он был влюб-
лен в девушку, на которой женился его младший брат, бра-
вый артиллерийский офицер, не подозревавший даже о чув-
ствах Леонида. Так и остался с тех пор Кречетов-старший
холостяком. Судьба преподносила ему и другие сюрпризы,
но он принимал их с мудростью античного философа, не
ожесточаясь и не теряя веры в человечество.

В последнее время, однако ж, завидное его спокойствие
и оптимизм стали одной только видимостью. Открытие, ко-
торое он сделал, вот уже которую неделю не дает ему покоя
ни днем, ни ночью. Конечно, он предвидел возможность свя-
зи грозных сейсмических явлений с экспериментами акаде-
мика Иванова, и все-таки это очень тревожит его. Не один
и не два раза, а теперь уже пять раз совпали они со време-
нем работы нейтринного генератора, и у Кречетова не
остается больше никаких сомнений в закономерности этих
процессов. И очень досадно, что Дмитрия Сергеевича Ива-
нова ни в чем это не убеждает.

— Э, дорогой мой,— беспечно заявил он сегодня в раз-
говоре по телефону,— науке известны и не такие еще совпа-
дения. И до тех пор, пока вы не обоснуете теоретически...

— Именно этим я и занимаюсь...

— Знаю, но сомневаюсь, что ваши усилия увенчаются
успехом. Вам ведь не хуже моего известна невероятность по-
добного взаимодействия нейтрино с веществом.

Да, Кречетову известно это, пожалуй, лучше, чем само-
му Иванову, и все-таки он допускает возможность такого
взаимодействия. Вынужден допустить.

— Ну, и когда же вы думаете завершить ваши расче-
ты? — спросил его Дмитрий Сергеевич.

— Не знаю,— ответил Кречетов, досадуя на академика:
он мог бы и не задавать такого вопроса.— Возможно, удаст-
ся сделать это, как только Институт физики Земли предоста-
вит мне те сведения, которые я запросил. Может быть, вооб-
ще никакие сведения не помогут решить эту задачу. А меж-
ду тем факты...

— Да и фактов пока маловато,— снова перебил его
Дмитрий Сергеевич.

— А я опасаюсь, как бы их не оказалось вскоре более
чем достаточно,—многозначительно произнес Кречетов, про-
щаясь с академиком.

Вспоминая теперь этот разговор, Леонид Александрович
упрекает себя за свою беспомощность — не смог вселить в
Дмитрия Сергеевича если не чувство тревоги, то хотя бы
благоразумие. А все это может кончиться поистине глобаль-
ной катастрофой...

И, уже ложась спать, снова вспоминает он о пропаже
своего портфеля. Похоже все-таки, что его украли. И, навер-
ное, это дело рук того самого молодого человека, который
больше всех задавал ему вопросов в Политехническом му-
зее. Он уже не в первый раз попадался на глаза Кречетову,
а профессор даже не знает толком, кто он такой — студент
или молодой ученый.

«Но чем же привлек его мой портфель? В нем было лишь
несколько библиотечных книг да наброски расчетов взаимо-
действия нейтрино со сверхплотным веществом, ошибочные
к тому же. Ну, этого-то, положим, он и не мог знать»...

Вот уже более получаса лежит профессор в постели и ни-
как не может избавиться от беспокойных мыслей.

«Чем вообще интересовался этот молодой человек? О чем
спрашивал? Он задавал мне какие-то вопросы... Лекция бы-
ла о квазиустойчивых образованиях — реджионах, а он
спрашивал... Ну да, он почему-то все время задавал вопросы,
относящиеся к нейтринной физике. Ему даже заметил ка-
кой-то молодой ученый из Тбилиси: «Слушай, дорогой, ты
имеешь какое-нибудь представление о сильных и слабых
взаимодействиях? Понимаешь разницу между ними?..»
А когда этот слишком любознательный человек спросил, не
являются ли современные эксперименты в области нейтрин-
ной физики секретными, его на смех подняли. Откуда у него
такой интерес к нейтринной физике и моей персоне?»...

На часах уже за полночь, а профессор все еще никак не
может уснуть. Чтобы не думать больше о своем злосчастном
портфеле, он берет сборник научной фантастики. Хотя чте-
ние этой литературы очень часто рождает у него чувство
протеста, он любит дерзкие, с его точки зрения, книги фан-
тастов. Во всяком случае, те из них, которые написаны
людьми сведущими в вопросах современной науки и не ли-
шенными литературного таланта. Они вызывают в нем же-
лание поспорить, смешат или удивляют иным видением ми-
ра и явлений природы, а иногда подсказывают неожиданные
решения собственных научных проблем.
Сегодня, однако, Леонид Александрович лишь механи-
чески пробегает глазами текст какой-то повести, а думает
совсем об ином... Все о том же — о своем пропавшем порт-
феле и таинственном молодом человеке, видимо причастном
к его исчезновению.

5

Не удается заснуть сегодня и Алексею Русину — слиш-
ком свежи еще впечатления от обсуждения повести. Прихо-
дят на память слова Фрегатова о гипотезе украинского пи-
сателя Миколы Руденко. Алексей не читал ее, но Фрегатов
сообщил ему, что опубликована она в журнале «Дружба
народов» за 1962 год. Можно, конечно, посмотреть ее и за-
втра, но ему все равно скоро не заснуть.

И он нащупывает кнопку лампы, стоящей на журналь-
ном столике, у дивана. Вспыхнувший свет многократно от-
ражается в стеклах книжных шкафов и кажется неестест-
венно ярким. Щурясь, Алексей встает с дивана и идет к
шкафу, в котором хранятся старые журналы.

Вот он, этот журнал. Тут действительно напечатана ста-
тья Миколы Руденко. Называется она «По следам космиче-
ской катастрофы».

Руденко рассказывает, что еще Кеплер в конце XVI века
обратил внимание на существенный пробел в Солнечной си-
стеме — отсутствие планеты, которая должна была нахо-
диться между орбитами Марса и Юпитера. А почти столетие
спустя Тициус и Бодэ разработали правило, по которому
среднее расстояние планет от Солнца находится в зависимо-
сти от последовательного ряда чисел: 0, 3, 6, 12, 24... к каж-
дому из которых нужно прибавить цифру «4».

Алексей и сам изучил многие астрономические материа-
лы, прежде чем приступить к работе над повестью, поэтому
ему известно, что астроном Гершель, пользуясь правилом
Тициуса—Бодэ, открыл планету Уран. А отсутствие пла-
неты, которая должна была бы, согласно этому правилу,
находиться между Марсом и Юпитером, продолжало оста-
ваться загадкой. Поиски ее долгое время были безрезуль-
татны. Лишь спустя два десятилетия было открыто несколь-
ко крупных астероидов, орбиты которых пересекались почти
в той самой точке, которая соответствует расчету Тициуса—
Бодэ.
Допустив, таким образом, существование планеты, кото-
рую некоторые астрономы назвали именем мифического ге-
роя Фаэтона, Руденко приступает к анализу причин, привед-
ших к катастрофе. Он приводит мнение тех ученых, которые
полагали, что Марс и Юпитер могли разорвать свою сосёдку
силами собственного тяготения, направленного в разные сто-
роны. Но тогда и они должны были бы сместиться со своих
орбит, а этого не произошло. Положение их точно соответст-
вует правилу Тициуса—Бодэ. Не могло пройти вблизи по-
гибшей планеты и какое-нибудь космическое тело, ибо это
отразилось бы на орбитах соседних планет.

Отпадают и многие другие гипотезы о внешних источни-
ках гибели Фаэтона. Поэтому Руденко допускает, что ката-
строфа явилась следствием каких-то внутренних причин.
Это Алексею кажется вполне вероятным.

«В том, что человеческий мозг способен на все,— рассуж-
дает Руденко,— опыт истории не позволяет сомневаться.
Человек может создать все, кроме земного шара, на котором
он живет».

Набросив на плечи халат, Алексей читает дальше:

«Человек может разрушить все, что поддается разруше-
нию. И если в принципе можно разрушить планету, челове-
ческий мозг, пораженный какими-то отклонениями от нор-
мы, в том числе и от норм человеческой морали, способен и
на это. Когда в руках одного человека находится кнопка от
жизни и смерти земного шара, человечество не может спать
спокойно».

Алексею известно, что одной такой кнопки нет. Система
современного пульта межконтинентальных термоядерных
ракет гораздо сложнее. Возможность управления ею с по-
мощью кнопки одним человеком, сидящим у такого пульта,
исключена. Это, однако, мало что меняет. Есть не только от-
дельные безумцы, но и целые правительства, способные на
подобные действия.

«А если таких кнопок разбросано по всему свету сотни
или тысячи,— продолжает Алексей прерванное чтение,—
как бы мы себя ни утешали, как бы ни боялись признать эту
страшную опасность, рано или поздно может случиться то,
что, я думаю, уже произошло с нашей соседкой по ту сторо-
ну орбиты Марса».

«Конечно, человеческий разум может не только созда-
вать, но и разрушать,— размышляет Алексей, прохажива*
ясь по комнате.— Однако и Микола Руденко, и я, видимо,
неправы. Земной шар, как планету, как физическое тело, ед-
ва ли могла разрушить любая термоядерная война или дето-
нация ядерного оружия в хранилищах. Такая катастрофа
может погубить лишь жизнь, особенно разумную. Погибнут,
наверно, и все животные. Но растения, те, которые не попа-
дут в зону светового излучения и ударной волны, не должны
погибнуть. Выживут и простейшие живые существа. Мута-
ции, вызванные радиоактивностью, могут даже пойти им
на пользу, так же как и многочисленным микробам и виру-
сам. Страшным будет этот мир, населенный чудовищными
организмами!..»

Алексей даже вздрагивает, будто от внезапного озноба,
но ни о чем другом уже не может думать. Из головы его не
выходит теперь сообщение американских газет о падении
метеорита, в котором обнаружены химически сверхчистые
кристаллы кремния. Если это не очередная сенсация, подоб-
ная «летающим тарелкам», то, вне всяких сомнений, на Фа-
этоне должна была существовать разумная жизнь. Кремний
в таком чистом виде в природе не бывает (на всякий случай
Алексей решает уточнить это у отца), а раз это так, значит,
фаэтонская цивилизация применяла кремниевые полупро-
водники. Уровень техники на Фаэтоне был, следовательно,
не ниже, а может быть, даже выше, чем сейчас на Земле.
Но что же тогда погубило целую планету, если не термоядер-
ная война?

И почему обязательно злые, разрушительные силы? Мо-
жет быть, прав профессор, сказавший отцу, что планету мо-
жет погубить и чрезмерная любознательность ее обитателей?
Желание заглянуть в такие тайны материи, которые позна-
ются лишь ценой катастрофы?

Но что же тогда делать человечеству? Приостановить
дальнейшие исследования?

Руденко предлагает ввести специальное «космическое
право», ибо силы, которые в наш век находятся в руках че-
ловечества, принадлежат уже не только нашей планете. Он
считает необходимым разработать это право таким образом,
чтобы в нем были учтены все случайности, способные вы-
звать катастрофу.

«Вот я и попытаюсь описать более вероятные причины
катастрофы Фаэтона, чтобы предостеречь человечество от
страшной беды...» — решает Алексей.
в

Босс сегодня явно недоволен своими компаньонами. Он
не сказал еще ни слова, но они уже чувствуют это. Даже
Вадим Маврин явно присмирел. А Босс все ходит по своему
«оффису», противно поскрипывая до зеркального блеска на-
чищенными полуботинками.

— Ну, хватит, Босс, не выматывай ты из нас душу! —
умоляюще произносит наконец Вадим.

— Да, действительно хватит! — неожиданно хлопает ла-
донью по столу Босс.— Хватит этой дешевой оперетки из
жизни Дикого Запада. С сегодняшнего дня — к чертовой ма-
тери весь этот жаргон! Никакой я вам больше не Босс,
а Корнелий Иванович Телушкин.— Печально усмехаясь, он
поясняет: — Что поделаешь, мои родители не обладали чув-
ством юмора и не подумали, видно, как будет сочетаться
понравившееся им иностранное имя Корнелий с русским от-
чеством Иванович и особенно с фамилией Телушкин. Но та-
ковы мои истинные позывные по паспорту, и вы их хорошо
запомните. А ты, Вадим, распрощайся с кличкой «Ковбой»,
тем более что у тебя такое красивое имя.

— Так ведь это не я... Это так меня другие...— басит
Вадим.

— Отучай их от этого. Бей, если надо, по мордасам.

— А по мордасам, значит, можно?

— Да, если это нужно для пользы дела, а не так, как
вчера под окнами Вари. В милицию уже вызывали?

— Нет пока. Может, обойдется...

— И учти: еще одна такая драка — и все! Катись тогда
из нашей корпорации! Последнее это тебе предупреждение...

— А по-моему, вы неправы, Босс...— пытается возра-
зить Корнелию щупленький, претенциозно одетый молодой
человек с интеллигентным лицом.

— Только ведь было сказано! — снова стучит кулаком
по столу Телушкин.

— Пардон! Извините меня ради бога, Корнелий Ивано-
вич! — театрально расшаркивается молодой человек.— Кля-
нусь всевышним, больше не буду! Но Вадима вы зря пори-
цаете за демонстрацию силы под окнами Вари.

— Это ты прав, Пижон,— одобрительно кивает головой
Вадим.— Женщины силу любят...

— Ну, во-первых, это не та женщина,— хмурится Те-
лушкин.— А во-вторых, сколько раз тебе говорить, что ни-
каких кличек! У Пижона есть имя Вася и фамилия Коло-
кольчиков. Хорошая, звучная фамилия. А вы бросьте, Вася,
считать себя интеллектуалом, и вообще — никакого супер-
менства. Клятвы именем всевышнего тоже отменяются. Во-
первых, это святотатство, а во-вторых, мы и без того начнем
скоро торговать господом богом и оптом, и в розницу.

Решив, что глава корпорации шутит, говоря о торговле
богом, Колокольчиков возвращается к своей прерванной
мысли:

— А насчет Вари вы правы, это действительно не та де-
вушка, которую возьмешь демонстрацией силы. Но в этом
есть другая сторона. В поступках Вадима она видит прояв-
ление дикости, неотесанности и потому пытается его пере-
воспитывать. К тому же не исключено, что ей, может быть,
все-таки приятно, что он делает это из-за нее.

— Ну, не знаю, не знаю...— с сомнением покачивает го-
ловой Корнелий.— Не думаю все-таки, чтобы он взял ее гру-
бостью. Она, по-моему, натура мечтательная и грубостью
Вадима можно только все испортить. Недаром же в психоло-
гии существуют такие понятия, как «совместимость» или
«несовместимость» характеров.

— О, вы широкообразованный человек, Корнелий Ивано-
вич!—искренне восхищается своим шефом Колокольчиков.

— Мне не надо вашей лести, Вася,— снисходительно
усмехается Корнелий.— Я типичный дилетант широкого
диапазона и потому в наш век узких специалистов выгодно
отличаюсь от многих кандидатов наук. Конечно, если уж
говорить откровенно, я прямой потомок Остапа Бендера, эво-
люционизировавший в соответствии с духом времени. Не по-
мню, какое было образование у Остапа — нужно будет пере-
читать «Двенадцать стульев»,— но самое большое — семь-
восемь классов одесской гимназии. При его природном
остроумии и таланте мелкого авантюриста этого было доста-
точно, чтобы стать фигурой в ту эпоху. А в наши дни он не
поднялся бы выше рядового тунеядца.

— Ну, а у вас какое же образование? — любопытству-
ет Колокольчиков.

— Довольно широкое. Пришлось уйти, не по собствен-
ному желанию, конечно, с разных курсов трех столичных
факультетов: юридического, физико-математического и био-
логического. Да плюс самообразование. Все это дает мне воз-
можность быть на уровне века в нашем не очень благород-
ном деле.
— А почему не очень благородном? — удивляется Ко-
локольчиков.— Почему вообще мы, мыслящие и рожден-
ные для лучшей доли личности, должны ишачить на прос-
тых советских людей? Я не желаю этого!..

— Но ведь ишачите? — смеется Корнелий.— Вы — в
своей конторе, Вадим — на заводе. И потому давайте, Вася,
без этих красивых слов о мыслящих личностях... Ну, а те-
перь хватит философии — займемся делом. Вадим, сбегай-
ка на кухню и извлеки там из холодильника бутылку шам-
панского.

— Вот это дело! — восхищенно вопит бывший Ковбой.

— Нет, это не дело,— поправляет его Корнелий.— О де-
ле я доложу вам перед тем, как мы наполним бокалы этим
благородным напитком.

Вадим поспешно уходит на кухню, а заинтригованный
Колокольчиков заискивающе смотрит в глаза своему шефу:

— Видно, что-нибудь феноменальное?

— Достаньте-ка лучше фужеры из буфета.

Пока Вадим освобождает пробку бутылки от проволо-
чек, Колокольчиков проворно расставляет фужеры на пись-
менном столе Корнелия.

— Открывать? — спрашивает Вадим.

— Погоди, сначала я оглашу нашу новую декларацию.
Отныне прекращается вся наша деятельность по так назы-
ваемой фарцовке. Это слишком мелко и недостойно дельцов
с размахом.

— Только поэтому! — недоумевает Колокольчиков, сни-
скавший себе славу одного из лучших фарцовщиков сто-
лицы.

— Нет, не только. А главным образом потому, что мне
сделано более солидное предложение. С завтрашнего дня мы
начнем торговать с иностранцами господом богом.

— Иконками? — догадывается Колокольчиков, не выра-
жая при этом особого энтузиазма.

— Да, иконками. Но не теми, которые мы скупали у бо-
гомольных подмосковных старушек, а произведениями жи-
вописного искусства. Шедеврами великого живописца пят-
надцатого века Андрея Рублева. Слыхали о таком?

— Да нет, откуда нам...— вяло отзывается Вадим.

— Ну, ты-то известный лапоть,— беззлобно ухмыляется
Корнелий.— Тебе действительно неоткуда это знать. А вот
Вася знает, конечно.

— Да, я знаю. А где их взять, эти шедевры?
— Будем делать,— бодро заявляет шеф корпорации быв-
ших фарцовщиков.

— То есть как это — делать?

— Ну, подделывать. Какая разница?

— А такая, что это будет явной липой, иностранцы ведь
не дураки. Те, кому нужен Рублев, наверное, неплохо в нем
разбираются. И потом, существует специальная экспертиза...

— Все правильно,— соглашается Корнелий.— Но дело в
том, что тот, который сделал мне предложение поставлять
ему шедевры Рублева, такой же мошенник, как и мы. Не по-
нимаете? Сейчас объясню.

— Давайте, может быть, сначала выпьем? — умоляюще
произносит Вадим.— Без пол-литра, как говорится...

— Потерпи! — машет на него рукой Корнелий.— Ты и в
трезвом-то виде худо соображаешь. Ну так вот, тот иностра-
нец, с которым меня сегодня познакомили, сам предложил
мне заняться таким мошенничеством. Он снабдит нас крас-
ками. По своему химическому составу они ничем не будут
отличаться от тех, которыми пользовались современники
Рублева. Нам остается только подыскать живописца. Я ду-
маю, наш коллега Лаврентьев возьмется рисовать богов под
Рублева.

— А на чем? Полотно тоже ведь должно быть старин-
ным.

— Будем писать на старых иконах, пропитанных лада-
ном и запахом лампадного масла. Такие иконы можно раз-
добыть у тех же старушек, а за более приличное вознаграж-
дение — и у служителей православной церкви.

— В крайнем случае можно и спереть,— предлагает Ва-
дим.

— Нет,— категорическим тоном возражает Корнелий.—
Мы не будем обострять наши отношения с милицией. И во-
обще — как можно меньше противозаконий. Даже торгуя
с иностранцами, будем продавать только бога, а не ро-
дину.

— Нет, вы все-таки голова! — теперь уже совершенно
искренне восклицает Колокольчиков.— С вами не пропа-
дешь. Представляю себе, как бы вы развернулись за грани-
цей при свободе их предпринимательства.

— Да там нас с потрохами бы проглотили не только
крупные, но и средние дельцы. Там без миллионных капита-
лов и мечтать нечего о настоящем бизнесе. Маркса нужно
читать, дорогой мой мелкий предприниматель Вася Коло-
кольчиков! — дружески хлопает своего компаньона по пле-
чу Корнелий.

- Да, пожалуй...— признается Колокольчиков.— А кто
же все-таки этот иностранец, с которым будем мы иметь
дело?

— Американский журналист Джордж Диббль, сотруд-
ник научного журнала.

— Зачем же такой человек затевает...

— Понимаю, что вы имеете в виду, Вася. Мне тоже по-
казалось это подозрительным. Но тот, кто познакомил меня
с ним, дал мне понять, что ему это нужно не для коммерции,
а для того, чтобы оставить кого-то в дураках. Американ-
цы — они большие оригиналы, а мы на этом деле можем не-
плохо заработать.

7

Проснувшись, Алексей сразу же идет к окну. Он надеет-
ся увидеть Варю. На ее окне уже раздвинуты занавески, хо-
рошо виден столик, за которым она приводит в порядок
свою прическу, но самой Вари нет.

Алексей смотрит на настольные часы. На них восемь.
Значит, Варя уже завтракает, а потом уйдет на работу.
Алексею известно, что работает она чертежницей в техниче-
ском отделе какого-то завода. Он никого не расспрашивал
об этом — узнал случайно из разговора лифтерш.

Варя уже давно нравится Алексею, хотя он даже себе не
признается в этом. Делает вид, что тут одно лишь любопыт-
ство.

В соседней комнате слышны тяжелые шаги отца. Зна-
чит, он уже встал.

— К тебе можно, папа? — стучится Алексей в его дверь.

— Да, заходи, пожалуйста.

Отец в старомодном халате, подпоясанном толстым шел-
ковым шнуром. Высокий, длиннолицый, он очень похож на
Шерлока Холмса. Особенно когда держит трубку в зубах.
Курить он давно бросил, а с трубкой все никак не может
расстаться. Уверяет, что она помогает ему думать.

— Знаешь, зачем я к тебе? — спрашивает Алексей.—
Читал ты что-нибудь о метеорите, упавшем недавно в
Америке?

— В котором нашли транзисторное устройство?
— А ты веришь в это?

— Если обнаруженный в нем кремний действительно
имеет ту химическую чистоту, о которой пишут американ-
ские газеты, то его искусственное происхождение несомнен-
но. Сообщалось, что он содержит лишь по одному атому при-
месей на сотни миллиардов атомов кремния. Это именно та
чистота, которая требуется для полупроводниковых прибо-
ров, применяемых в самой совершенной радиоэлектронике.

— Но ведь это бесспорное свидетельство...

— А я не уверен,— перебивает Алексея Василий Василь-
евич.— Слишком мало данных для таких выводов.

— Ты скептик. Думаешь, может быть, что этот кремний
попал в метеорное тело в результате столкновения его с ка-
ким-нибудь из наших или американских спутников? Но ведь
кремний обнаружен внутри массы метеорита.

— А я все-таки считаю, что это еще одна из загадок на-
шей Солнечной системы. Самая же большая загадка — наша
Земля. Подлинная «Тегга шсо^пНа».

— Как и вообще все планеты.

— Да, пожалуй. И, уж во всяком случае, они загадочнее
звезд. Не случайно же кто-то из ученых сказал: «Нет ниче-
го проще звезд». А выдающийся астроном Харлоу Шепли
подтвердил это более обстоятельно: «Установлено, что хими-
ческие соединения, имеющиеся в атмосфере Солнца, гораздо
проще органических соединений гусеницы. Вот почему нам
легче познать звезды, чем насекомых».

— А планеты?

— Планеты, конечно, тоже сложнее звезд. Что мы зна-
ем хотя бы о нашей Земле? Она полна загадок. Я уж не го-
ворю о коре и мантии, даже о материках известно слишком
мало. Дрейфуют ли они, как полагают некоторые ученые?
.Кстати, известно ли тебе такое слово, как «Гондвана»?

Алексей напрягает память. Знакомое слово... И, видимо,
как-то связано с геологией, с историей материков. Ну да, ко-
нечно же, это название одного сплошного материка земного
шара!

— Да, мне оно известно, папа. Я знаю также и теорию
«расширяющейся» Земли, объясняющую, как из одного ги-
гантского материка образовались пять ныне существующих.
Не все ученые согласны с этими теориями? Ее поддерживает
такой знаменитый физик, как Поль Дирак. А венгерский
профессор Эдвед высчитал, что земной радиус увеличивает-
ся в год на полмиллиметра. По его расчетам, через каждые
пятьдесят миллионов лет происходит грандиозная перепла-
нировка нашей планеты. Последний раз это произошло три-
дцать миллионов лет назад, значит, до новой остается всего
двадцать. А разве не интересно, что сближение континентов
уменьшило бы нашу Землю и она стала бы похожей на со-
временный Марс?

— Да, конечно, это очень привлекательно для фантас-
тов,— без особого энтузиазма соглашается Василий Василье-
вич.— Но серьезные ученые...

— Серьезные ученые тоже ошибаются,— перебивает от-
ца Алексей.— Даже такие, как Эйнштейн. Он ведь, кажется,
до самой смерти не хотел признать, что микромир таков, ка-
ким описывают его уравнения квантовой механики. И со-
юзником его в этом долгое время был не кто иной, как Луи
де Бройль.

Василию Васильевичу нравится упрямство сына, хотя
кажется, что использовать его следовало бы для достижения
более высокой цели, чем писание научно-фантастических
произведений.

Чтобы переменить тему разговора, он спрашивает Алек-
сея:

— Помнишь, я рассказывал тебе историю исчезновения
профессорского портфеля?

— Нашелся он? — без особого интереса спрашивает
Алексей.

— Профессор просил меня никому не рассказывать об
этой истории.

— А какие ты делаешь выводы из этого?

— Весьма возможно, что за научными секретами Леони-
да Александровича кто-то охотится.

— Какие же могут быть секреты у профессора, работаю-
щего над проблемами нейтрино, о котором толком никто из
ученых ничего пока не знает? — удивляется Алексей.

— А вот он, может быть, и узнал что-то такое, что дру-
гим неизвестно.

— Но ведь такие открытия публикуются...

— Опубликует, наверно, и он, а до того времени... И по-
том, открытие его, может быть, таково, что о нем вообще не
следует распространяться. Очень прошу тебя в связи с этим...

— Ладно, ладно! — смеется Алексей.— Можешь не вол-
новаться— буду нем.

— И еще один тебе совет, но уже из другой области: ты
не очень-то разбрасывайся, не читай все подряд. Сосредо-
точься на главном, а главное для тебя — поиск достаточно
убедительной причины гибели Фаэтона. И я бы искал ее не в
космосе, не в метеоритах и астероидах, а в недрах нашей
планеты. В тайнах ее ядра.

— А ты не можешь познакомить меня с этим профессо-
ром? — неожиданно спрашивает Алексей.— Как, кстати, его
фамилия?

— Кречетов Леонид Александрович. Однако познако-
мить тебя с ним сейчас, пожалуй, не совсем удобно. В дру-
гой раз как-нибудь.

8

В антирелигиозном обществе Корнелий Телушкин полу-
чает командировку в подмосковный поселок Тимофеевку.
Там находится старинная церковь, служит в которой воспи-
танник духовной академии отец Никанор. Об этом рассказал
Телушкину приятель его, художник-реставратор Михаил
Лаврентьев. Он не раз уже помогал Корнелию обделывать
его темные делишки. Привлек его Корнелий и к операции
♦Андрей Рублев», кратко именуемой теперь «А. Р.».

В Тимофеевку выезжают они тотчас же, как только Те-
лушкин получает командировку, официальная цель кото-
рой— прочесть в поселковом клубе лекцию о современном
православии и его идеологии.

— Ох, боюсь я за эту операцию, Корнелий! — вздыхает
дорогой тщедушный, прыщеватый Лаврентьев.— Кто знает,
как после твоей лекции отнесется к нам отец Никанор...

— Ты же уверяешь, что он человек интеллигентный, ис-
кренне верующий в бога?

— В том-то и дело! А нельзя как-нибудь так сделать, что-
бы он не слышал твоей лекции...

— Наоборот, ему непременно нужно ее послушать. Это
для тебя задача номер один. И не скрывай от него, что я
твой приятель. Постарайся даже намекнуть ему, что я че-
ловек, верящий если не в бога, то в какое-то высшее сущест-
во. А главное, что я бывший студент физико-математическо-
го факультета и произвожу будто бы какие-то непонятные
тебе эксперименты по общению с этим высшим существом.

— Ну, а как же я ему объясню, почему ты антирелиги-
озные лекции читаешь? — недоумевает Лаврентьев, про-
званный Богомазом, так как специализировался он главным
образом на реставрации старинных икон и вообще ико-
нописи.

— А этого ему и объяснять не надо. Это он и сам пой-
мет, как только мою лекцию послушает,— смеется Корне-
лий.— А пойти на нее он, по-моему, должен. Любопытно
ведь послушать идеалиста, читающего атеистические лек-
ции. Все остальное я ему потом сам объясню, как только ты
нас познакомишь.

В Тимофеевку они прибывают около шести. Телушкин
сразу же является в поселковый Совет. Знакомится там с се-
кретарем местной комсомольской организации Козыре-
вым — лекция предназначается молодежи.

— Ну-с, как у вас обстоит дело с аудиторией, молодой
человек? — деловито осведомляется Корнелий, протирая
свои заграничные очки в золотой оправе.

Он очень дорожит ими и надевает лишь на периоды са-
мых ответственных «операций». В этих очках у него импо-
зантный вид. С добросовестностью киноактера он тщательно
отработал перед зеркалом свои жесты и мимику. По просьбе
Корнелия Колокольчиков даже снял его любительским кино-
аппаратом. Глава корпорации долго потом изучал себя на
экране и обнаружил несколько дефектов в своей походке и
костюме, что и было затем устранено.

«Наша корпорация идет в ногу со временем,— любит го-
ворить своим компаньонам Корнелий.— Она оснащена фото-
и киноаппаратурой, магнитофонами для перезаписи дефи-
цитных музыкальных новинок, мощными лупами и даже
микроскопом — пока, к сожалению, школьным — для обна-
ружения фальшивок, которые иногда подсовывают нам кон-
курирующие с нами коллеги-бизнесмены».

Хорошо поставленный голос и манеры Корнелия произ-
водят впечатление на секретаря комсомольского комитета.
Он принимает его за серьезного ученого.

— С аудиторией, сами понимаете, не так-то просто,—
смущенно отвечает он на вопрос Корнелия.— Комсомоль-
ский актив будет, конечно. Ну, еще кое-кто из дачников.
А верующих, сами понимаете...

— Но ведь главная наша забота, дорогой вы мой това-
рищ Козырев, привлечь на лекцию именно верующих,— де-
ликатно поучает его Корнелий.— А комсомольцев, да еще
актив, и агитировать нечего. Богомольцев бы побольше, осо-
бенно тех, кто помоложе, кого еще есть надежда отвратить
от церкви.
— Так ведь не идут. Летняя пора, да и вечер сегодня,
как нарочно.».

— А вы бы самого батюшку пригласили! — восклицает
вдруг Корнелий, будто сейчас только осененный этой иде-
ей.— Батюшка-то, как мне известно, тоже молодой. Может
быть, и в дискуссию со мной ввяжется. Это бы лучше любой
лекции.

- Да, что и говорить, чертовски заманчиво! — вздыха-
ет Козырев.— Но как к нему подъехать?

— А чего особенного мудрить? Пошлите ему официаль-
ное приглашение, может быть, заинтересуется.

— Попробую,— без особой уверенности в успехе согла-
шается Козырев.— Пошлю с нарочным. Кстати, домик его
недалеко от клуба.

До начала лекции у Корнелия остается еще полчаса. Мож-
но успеть пройтись по поселку и заодно посмотреть на цер-
ковь. Церковь, выстроенная в стиле «московского барокко»
и недавно добротно отремонтированная, стоит на высоком
берегу реки, в небольшой рощице. Корнелий рассматривает
ее издалека, чтобы не попасться на глаза отцу Никанору
раньше времени.

«Да, умели строить в доброе старое время,— отмечает
он про себя.— Красивая церквушка. Надо полагать, на дол-
жном уровне и ее иконопись...»

К семи часам (хотя лекция назначена на половину седь-
мого) с трудом собирается пятнадцать комсомольцев, две де-
вушки, работающие в поселковом Совете, да несколько по-
жилых дачников.

— Вы уж извините,— смущается Козырев; он то и де-
ло вытирает мокрый от волненйя лоб.— Лето... И потом, в
кинотеатре новый фильм. А это, сами понимаете...

— Я понимаю,—снисходительно улыбается Корнелий.—
Такое мероприятие, как антирелигиозная лекция, у вас, ко-
нечно, впервые, хотя церквушка отца Никанора, кажется,
не пустует?

— Да, к сожалению...

— А что, если мы по случаю малочисленности аудито-
рии проведем вместо лекции вольную беседу? — обращается
Корнелий уже не к Козыреву, а к собравшимся, заметив сре-
ди них Маврина и Колокольчикова. Они подсели к дачни-
кам, держась подальше друг от друга.— А то ведь как-то не
совсем удобно читать лекцию почти в пустом зале. Как вы
посмотрите на это?
— Правильно говорит товарищ лектор,— зычно подает
голос Вадим Маврин. Он уже успел познакомиться со своим
соседом, и тот энергично поддакивает ему.— А лекции —
это же одна скукота. Я извиняюсь, конечно...

— Правильное предложение вносит товарищ... не знаю,
к сожалению, его фамилии,— поддерживает Вадима Маври-
на Колокольчиков.— А вот, кстати, и батюшка идет,— ки-
вает он на окно.— Пусть они с ним и подискутируют. А мы
послушаем...

— Ну так как, принимается, значит, это предложе-
ние? — спрашивает Козырев.

Собравшиеся одобрительно кивают головами.

А в зал в сопровождении Лаврентьева и нескольких ста-
рушек входит отец Никанор. У него совсем еще молодое, до-
бродушное лицо, жиденькая бородка и длинные русые во-
лосы. Корнелий жестом гостеприимного хозяина приглаша-
ет его вперед, но батюшка скромно садится в задних рядах.

— Прошу задавать вопросы,— предлагает Корнелий и
поясняет, обращаясь к отцу Никанору: —Мы тут решили
из-за малочисленности аудитории вместо скучной лекции,
как остроумно заметил один из присутствующих здесь граж-
дан, провести беседу на вольную тему.

— Вы только, пожалуйста, не обижайтесь на этого дач-
ника,— шепчет Корнелию Козырев, кивая на Вадима.

— У меня есть вопрос,— поднимается со своего места
Колокольчиков.— Тут ведь собрался в основном народ мо-
лодой и в бога все равно не верящий, а батюшку и старушек
разубеждать в этом явно бессмысленно, поэтому давайте до-
говоримся не требовать от товарища лектора доказательств
того, что бога нет. В том случае, конечно, если батюшка не
докажет нам, что он есть.

— Простите, товарищ, не знаю вашей фамилии,— обра-
щается Корнелий к Колокольчикову.— Давайте сначала до-
говоримся не оскорблять священника. Времена грубой анти-
религиозной пропаганды, как вы знаете...

— Да я и не думал его оскорблять, товарищ лектор! —
испуганно восклицает Колокольчиков.— В крайнем случае
могу и извиниться...

— Что вы, что вы! — испуганно простирает руки вперед
отец Никанор.— Не надо мне никаких извинений! Молодой
человек ничем меня не оскорбил.

— Ну, так позвольте мне тогда продолжить мой во-
прос,— просит Колокольчиков.— Вот что хотелось бы нам
узнать у товарища лектора: правда ли, что великий русский
физиолог Иван Петрович Павлов был верующим?

— Очень хорошо, что вы спросили это,— одобрительно
кивает головой Корнелий.— Я постараюсь рассеять заблуж-
дение, бытующее даже у некоторых атеистов. Прежде, одна-
ко, я должен напомнить вам, как Иван Петрович Павлов по-
нимал религию. На одной из своих клинических «сред» он
говорил о происхождении веры.

Корнелий торопливо листает свой конспект и, поправив
очки, читает:

— «Когда человек впервые превзошел животное и когда
у него явилось сознание самого себя, то его положение было
до последней степени жалкое: ведь он окружающей среды
не знал, явления природы его пугали, и он спасал себя тем,
что выработал себе религию, чтобы как-нибудь держаться,
существовать среди этой серьезнейшей, могущественнейшей
природы». Такое толкование Павловым происхождения ре-
лигии совпадает, конечно, с точкой зрения исторического
материализма.

— Значит, он признавал веру? — снова спрашивает Ко-
локольчиков.

— Да, в какой-то мере и только для слабых. «Вера су-
ществует для того, чтобы дать возможность жить слабым»,—
говорил Иван Петрович.

— Он выражался и более ясно,— бросает вдруг реплику
отец Никанор.— Он заявлял: «Есть слабые люди, для кото-
рых религия имеет силу».

— А откуда это, извиняюсь, батюшке известно?— пода-
ет голос Вадим Маврин.

— Читает, наверно, не только библию,— высказывает
предположение Корнелий.

— «Павловские клинические среды», например,— под-
тверждает отец Никанор.

— Вот видите,— улыбается Корнелий.— И вообще, дол-
жен я вам заметить, мы недалеко пойдем в нашей атеисти-
ческой деятельности, если всех церковников будем изобра-
жать людьми невежественными, незнакомыми с достиже-
ниями современной науки.

— Куда же это мы попали?! — вскакивает вдруг Вадим
Маврин.— За кого нас тут агитируют? Против попов или за
попов? Ничего себе лектора нам прислали!..

— Ведите себя как полагается, товарищ! — повышает
голос Козырев.

2 Преступление магистра Травицкого 33
— А чего вы его осаживаете? Он правильно говорит,—
поддерживает Вадима его седовласый сосед.— Когда я ком-
сомольцем был, разве так мы с попами боролись? Мы тогда
в их церквах комсомольские клубы устраивали. А сейчас
против них и слова нельзя сказать. Если не в милицию за
это потащат, то извиняться заставят. А за что извиняться?
За то, что мы их религиозный дурман разоблачаем?

— И лектор тоже, видать, из бывших попов!..— выйдя
из себя, вопит Вадим Маврин.

— Ну, знаете ли, товарищ Козырев!..— обиженно вос-
клицает Корнелий.—Раз меня так оскорбляют тут, я уйду...

— Нет, уж тогда лучше я уйду,— встает отец Никанор.

— Это же безобразие, товарищи! — стучит стаканом по
графину с водой Козырев.— Не милицию же мне вызывать
для наведения порядка!

— Вот-вот! — ехидно ухмыляется сосед Вадима Маври-
на.— А я что говорил? Перед батюшкой пардоны, а нашего
брата в милицию. Дожили...

А как только отец Никанор со своими старушками ухо-
дит, снова поднимается Колокольчиков.

— Может быть, теперь, когда священнослужитель, так
действующий на нервы некоторым молодым и пожилым
комсомольцам, удалился, дадим возможность товарищу лек-
тору закончить свою беседу?

— Правильное предложение! — выкрикивает кто-то из
поселковых комсомольцев.—Хватит этим дачникам обструк-
ции тут устраивать!

В зале воцаряется тишина.

— Ну хорошо, я продолжу,— примирительно произно-
сит Корнелий.— Жаль, однако, что батюшке пришлось уйти.
Он ведь выслушал только позитивную, так сказать, часть
моей оценки высшего духовенства, что, как вы понимаете,
было с моей стороны чисто полемическим приемом. А те-
перь, к сожалению, уже в его отсутствие, придется мне рас-
сказать вам, почему приходится современному духовенству
изучать естественные науки и даже марксизм. Конечно, не
от хорошей жизни, товарищи!

В зале понимающе улыбаются.

— С этого и надо было начинать! — кричит Вадим.

Но на него шипит теперь даже его сосед.

— Полемика — дело тонкое, требующее дипломатии, до-
рогой товарищ,— обращается Корнелий теперь уже к Ва-
диму.
— Да не обращайте вы на него внимания! — недовольно
ворчит кто-то из комсомольцев.

И Корнелий начинает обстоятельно разоблачать ухищ-
рения духовенства, спекулирующего на терпимости Ивана
Петровича Павлова к религии. Излагает он вкратце и мате-
риалистическое мировоззрение великого физиолога.

Беседа его кончается в девятом часу. К этому времени
зал заполняется почти наполовину. Это дает основание Ко-
зыреву написать в отзыве на путевке Корнелия Телушкина,
что его интересная лекция прошла при переполненном зале.

9

По вопросам, которые майор Уралов задает Леониду
Александровичу Кречетову, чувствуется, что он сведущ не
только в физике, но и в геофизике. А когда профессор узнает,
что Уралов имеет степень кандидата физико-математиче-
ских наук, ему кажется, что майору государственной без-
опасности она вроде бы и ни к чему.

Майор Уралов, заметив удивление на лице ученого, лишь
снисходительно улыбается — не рассказывать же профессо-
ру, как кандидатская степень помогла ему однажды пой-
мать «электронного шпиона», передававшего секретную ин-
формацию с одного из наших полигонов.

— Вы полагаете, значит, что подобные эксперименты
ведутся и еще кем-то? — спрашивает он Кречетова.

— Дело, видите ли, в том, товарищ майор, что сотрудни-
ки Института физики Земли, тщательно изучившие по моей
просьбе сейсмические явления за последние три месяца, об-
наружили любопытные совпадения. Оказалось, например,
что такого же характера колебания земной коры, которые
были зафиксированы в момент экспериментов академика
Иванова, зарегистрированы и по ту сторону нашей планеты.

— А это не те же самые?

— Нет, не те же. Они, во-первых, не совпадают по вре-
мени, во-вторых, несколько большей интенсивности, и, в-тре-
тьих, таких явлений не пять, а семь. И все они отождествля-
ются с точно такими же изменениями земного магнитного
поля, как и при экспериментах академика Иванова.

Майор Уралов некоторое время молчит, задумчиво при-
щурив глаза, потом спрашивает:’

— И вы уверены, что...
— Нет, нет, абсолютной уверенности, конечно, нет,—
торопливо перебивает его профессор Кречетов.— Да и ака-
демик Иванов не разделяет пока моей точки зрения. Считает
эти совпадения случайными. Я, пожалуй, и не пришел бы
к вам со всеми этими догадками и подозрениями, если бы
не сообщил о пропаже моего портфеля. Связь этого проис-
шествия с теми геофизическими явлениями, о которых я
вам только что доложил, может, конечно, показаться вам...

— Нет, Леонид Александрович, мне это не кажется! —
поспешно заявляет Уралов.— У нас есть достаточные осно-
вания подозревать интерес к вашей и академика Иванова
работе со стороны некоторых иностранных разведок. Весьма
вероятно также, что эксперименты, подобные вашим, ведут-
ся и по ту сторону океана. А то, что их держат в секрете,
заставляет подозревать, что носят они не только научный
характер. Как по-вашему, могут эти искусственные земле-
трясения быть «направленными», так сказать? Вы понимае-
те мою мысль?

— Да, вполне, товарищ майор. Я даже думал уже об
этом. Мне кажется, однако, что вызвать подобные явления
в любом или специально заданном районе нельзя. Они, ви-
димо, будут возникать главным образом в сейсмических зо-
нах земного шара.

— А изменения геомагнитного поля? Могут они нару-
шить радиосвязь?

— Это более вероятно, хотя и в этом у меня нет пока
полной уверенности.

— Ну, а тот молодой человек, который задавал вам во-
просы из области нейтринной физики, не попадался вам
больше?

— Как в воду канул. Да это и понятно, если именно он
стащил мой портфель,— усмехается профессор Кречетов.—
Ну, вот и все, что я пока могу вам сообщить, товарищ майор.

— Спасибо и за это,— майор Уралов встает и крепко по-
жимает руку Кречетову.— Надеюсь, если еще что-нибудь...

— Можете не сомневаться, товарищ майор.

10

В кабинете отца Алексей достает с полок сочинения Щер-
бакова, Карпинского, Шмидта, Белоусова, Харлея. На глаза
ему попадается книга Харлоу Шепли «Звезды и люди». Он
раскрывает ее и читает очень коротенькое предисловие ав-
тора, которое не прочел прежде из-за органической нелюбви
ко всякого рода напутственным словам.

«Если бы этой книге предшествовало посвящение,— пи-
сал Шепли,— то прежде всего оно, вероятно, было бы обра-
щено к свету звезд, насекомым, галактикам, а также к иско-
паемым растениям и животным, так как именно они вдох-
новили автора написать эту книгу».

Алексей так взволнован этими простыми словами, что
на некоторое время забывает, зачем зашел в кабинет отца.

— Алеша, к тебе пришли! — звучит голос матери, а в
кабинет уже вваливается Сидор Омегин.

— Прости, дорогуша, что я без телефонного звонка,—
гудит он.— Но я ненадолго — за одной справочкой. Знаю,
что ты человек эрудированный, потому прямо к тебе. Мож-
но было бы, конечно, и к Фрегатову или к кому-нибудь из
ученой братии, но те могут еще и высмеять за невежество...

— За невежество и я, пожалуй...— хмурится Алексей,
недолюбливающий Омегина за его бесцеремонность.

— Да, может быть, и ты тоже,— торопливо перебивает
его Омегин.— Пожалуй, даже и стоит... Но ты же не пой-
дешь потом всем трепаться, как Фрегатов, что Омегин ла-
поть? Я же тебя знаю, ты человек деликатный, а Фрегатов
даже анекдоты сочиняет о моем якобы невежестве...

— Ну хорошо, давай все-таки ближе к делу,— останав-
ливает его Алексей.

Но Омегин уже ходит вдоль многочисленных полок биб-
лиотеки Василия Васильевича, удивленно посвистывая.

— Ну и библиотека! И все научные труды. А научной
фантастики не держите, значит?

— Это отцовские,— недовольно отвечает Алексей.— Он
не держит.

Алексей хмурится все больше, и Омегин переходит к це-
ли своего прихода:

— Вот ты очень горячо выступал вчера по поводу по-
стоянства скорости света. Я, конечно, знаю, что это одна из
физических констант, но мне всегда казалось, что есть в этом
какой-то элемент метафизики. Потому я и позволяю своим
космонавтам летать с суперсветовыми скоростями. А вот се-
годня в одном научно-популярном журнале прочел, будто
и современной наукой эта константа ставится под сомнение.
Что ты на это скажешь? Мне это очень важно для моего но-
вого романа.
— Я не знаю, какими данными располагает редакция
журнала, ставя под сомнение эту константу, но вот что го-
ворит по этому поводу такой всемирно известный ученый,
как Макс Борн.

Алексей берет с полки книгу «Физика в жизни моего по-
коления» и читает:

— «Теория относительности утверждает, что не только
скорость света одна и та же для всех движущихся относи-
тельно друг друга наблюдателей, но не существует никакого
другого более быстрого средства для передачи сигналов. Это
утверждение является дерзостью — откуда можно знать, не
перешагнет ли будущее исследование эти границы? На это
можно ответить: развитая из этого предположения система
физики свободна от внутренних противоречий. Ее законы
автоматически предсказывают, что никакому телу и ника-
кой групповой волне, с помощью которых можно было бы
передавать сигналы, нельзя придать скорость, большую ско-
рости света... И это утверждение опять-таки подтверждено
многочисленными точными экспериментами».

Внимательно выслушав мнение Борна, Омегин пожимает
плечами. На крупном, мясистом лице его явная неудовлет-
воренность.

— Не убеждает? — не скрывая иронии, спрашивает его
Алексей.

— Да, не очень. Это я и без Борна знал. К тому же сам
Борн теоретик старой школы.

— А Фок?

— Какой Фок?

— Наш академик Фок, какой, по-твоему, школы?

— Ну, Фок, конечно, другое дело. А что, он тоже?

— Да, утверждает то же самое. И не только он, но
и другие.

— Ну ладно, спасибо за консультацию,— недовольно
произносит Омегин.— Значит, эта догма пока еще неруши-
ма для наших академиков? Однако в наших молодежных
научно-популярных журналах мыслят, видимо, прогрессив-
нее... И, знаешь, я все-таки на них буду ориентироваться и
не стану переделывать своего романа.

— Делай как знаешь...

— Да, и вот еще что чуть не забыл тебе сказать,— спо-
хватывается Сидор, собираясь уже уходить.— Я сосватал те-
бя вчера одному иностранному журналисту. Рекомендовал
ему к тебе обратиться. Когда ты ушел вчера из Дома лите-
раторов, к нам привел его кто-то из Комиссии по иностран-
ной литературе. Представил как корреспондента американ-
ского научно-популярного журнала. Он, оказывается, про-
являет интерес к нашим фантастам. А конкретно — к пишу-
щим о тайнах земного ядра. Я и назвал ему тебя. Так что
он может позвонить или даже зайти к тебе. Очень энергич-
ный джентльмен. Фамилия его Диббль, Джордж Диббль.

— Чего это вдруг у американского журналиста интерес
к такой теме? — хмурится Алексей.

— Говорит, что в связи с предстоящим проведением но-
вого Международного геофизического года.— Снова бросив
взгляд на библиотеку Василия Васильевича, он замечает
с печальным вздохом: — А тебе я сначала позавидовал, но,
наверно, это ужасно все-таки — иметь так много книг? Ну,
будь здоров и извини за беспокойство. Привет мамаше!

11

Алексей Русин просыпается около семи утра. Солнце уже
заглядывает в его окно, отбрасывая длинные тени кактусов,
стоящих на подоконнике, на большой, до блеска отполиро-
ванный письменный стол. Нужно вставать и делать заряд-
ку, но Алексею хочется полежать еще немного, насладиться
утренней тишиной.

Радостно видеть рождение нового дня. Наверно, это со-
всем-совсем новый день планеты или новый миг Вселенной,
дальнейшее развитие ее галактик, звезд и планет. И не мо-
жет быть, чтобы все это уже было когда-то именно таким
же, если даже Вселенная «осциллирует» или «пульсирует».
Не верится Алексею, чтобы все повторялось точь-в-точь че-
рез любые миллиарды лет. После каждой катастрофы мате-
рия Вселенной формируется, наверно, из новых, все более
совершенных элементов. Сейчас это лептоны, мезоны, нук-
лоны и гипероны, а в предшествующем цикле было, пожа-
луй, что-то более простое, менее развитое, может быть, до-
атомное.

А что же происходит в период сжатия Вселенной? Осо-
бенно когда она уже сжалась в сверхплотную ядерную кап-
лю. Куда девается пространство, оно ведь немыслимо без
материи?..

Невообразимо труден этот вопрос! Скорее всего, Вселен-
ная все-таки пульсирует между какими-то предельными точ-
ками расширения и сжатия, но не сплющивается до сверх-
плотной капли.

Но и тут много неясного. Когда он вычитал у Шепли, что
существует определенная пропорциональность между ато-
мом водорода, человеком и Солнцем, он буквально ликовал
весь день, сообщая об этом чуть ли не каждому встречному.
Ведь это и в самом деле знаменательно, что человек сред-
нее геометрическое между звездами и атомами!

Но нужно вставать...

Алексей распахивает окно. Он не может удержаться от
того, чтобы не бросить взгляд на третий этаж противополож-
ного дома, хотя и знает, что Варя никогда не появляется у
своего окна так рано. Зарядку он всегда делает очень усерд-
но, по системе, разработанной им самим.

И снова мысли о повести, которую он окончательно ре-
шил коренным образом переработать. За эти несколько дней
сн перечитал много книг по геологии и геофизике. Да, тайн
тут немало. До сих пор не ясно: расширяется ли Земля?
Дрейфуют ли материки? Из чего состоит мантия планеты?
Даже о земной коре знаем мы, оказывается, слишком мало.
Само понятие земной коры появилось еще тогда, когда пола-
гали, будто Земля раскаленный шар, покрывшийся твердой
коркой в результате остывания. Но теперь почти не остается
сомнений, что планета наша родилась холодной и лишь по-
том, в результате радиоактивных процессов, стала разогре-
ваться. Что же, в таком случае, считать ее корой?

А сколько еще неясного, спорного, противоречивого! Да-
же то, что нижний слой коры базальтовый, известно лишь
предположительно, на основании лабораторных опытов.

И все-таки Алексея радует то бесспорное и логически обо-
снованное, что удалось достигнуть геофизикам.

— Ты скоро кончишь свою зарядку? — кричит из кухни
Анна Павловна.— Папе сегодня нужно уйти пораньше, и
завтрак уже готов.

Размышляя над тайнами планеты, Алексей и не заме-
тил, как растянул свою физзарядку чуть ли не на полчаса.
Спохватившись, он спешит в ванную, не забыв заглянуть в
окно. Ну да, Варя уже на своем месте!

«Железная у нее система»,— улыбается Алексей. И хо-
тя занятие ее считает он несерьезным, однако неуклонное
выполнение ею косметической процедуры всегда в одно и то
же время нравится ему. «По всему видно, у девушки есть
характер. Чего не скажешь о ее вкусе...»
Это уже в адрес Вадима Маврина.

— Куда это ты так торопишься сегодня, папа? — спра-
шивает Алексей за завтраком отца.

— Да так, разные дела,— уклончиво отвечает Русин-
старший.

— Наверно, опять в связи с профессором Кречетовым?

— Да, в связи с ним. Похоже на то, что в нашу библио-
теку стал приходить какой-то человек, проявляющий подо-
зрительный интерес к профессору.

— И ты сам это заметил?

— Да, сам. Но, может быть, мне это только показалось...
После того как Кречетов рассказал о своем портфеле, мне
все время кажется, что вокруг снуют какие-то подозритель-
ные личности.

— Но ведь библиотека обслуживает только сотрудников
вашего института?

— Не только нашего. Да я и наших-то не всех знаю в
лицо. Особенно аспирантов.

12

С отцом Никанором Корнелий встречается спустя два
дня в Москве, на квартире Лаврентьева.

— Я специально просил моего друга Михаила Ильича
Лаврентьева помочь мне встретиться с вами,— начинает он
разговор с батюшкой, почтительно кланяясь и не зная, как
лучше называть его: отцом Никанором или гражданином
Преображенским.— Мне очень прискорбно вспоминать тот
вечер...

— О, полно вам! — машет рукой отец Никанор.— Не сто-
ит об этом. А с вами я и сам хотел повидаться, поблагода-
рить за непредвзятость к священнослужителям. За то, что
не только не чернили их, но и отдали должное тем, кто про-
должает искренне верить во всевышнего.

— Вот именно — во всевышнего! — горячо подхватывает
Корнелий.— Но не в смысле бога, а как высшего проявле-
ния мирового духа, хотя атеисты уверяют, что это одно и
то же.

— Да ведь и я тоже так полагаю...

— В принципе — да, но есть и разница, особенно для
тех, кто мыслит неглубоко, формально. Бог у них ассоции-
руется с живописными и часто бездарными изображениями
Христа на стенах храмов. Да простит мне юти слова мой друг
Михаил Ильич, ибо я не его искусство имею в виду. А это
шокирует интеллигентных людей.

Отец Никанор делает робкий протестующий жест, но
Корнелий не дает ему возможности произнести ни слова и
начинает говорить так быстро, что священник едва успевает
следить за ходом его мысли.

— Да, да, я понимаю всю сложность общения с простым
народом. Необходимость зримого образа бога для большей
силы воздействия на верующих из простонародья. Но тут
мы одни и можем говорить языком философской идеи о бо-
ге, не воплощенном в человекоподобный облик. Вы уже знае-
те, наверно, что я физик по образованию...

— Да, мне рассказывал о вас Михаил Ильич.

— И что антирелигиозные лекции я вынужден...

— Да, это я тоже понимаю и вполне вам сочувствую.

— Главная же моя цель — доказать существование все-
вышнего или мирового духа не словами, ибо достаточно убе-
дительно это никому еще не удавалось сделать, а экспери-
ментом. Да, да, совершенно реальным физическим экспери-
ментом!

— И это я знаю, и тоже от Михаила Ильича,— кивает
русоволосой головой отец Никанор. Он кажется теперь Кор-
нелию совсем зеленым студентиком, готовым поверить лю-
бому слову маститого профессора.

— Ему трудно было поведать вам это, ибо он человек
гуманитарного образования, очень смутно представляющий
себе все тупики современных естественных наук, особенно
физики,— степенно продолжает Корнелий.— А вы, Никанор
Никодимович... Позвольте мне называть вас так?

— О, пожалуйста, пожалуйста! — снова энергично ки-
вает головой отец Никанор.

— А вы, Никанор Никодимович, изучали, наверно, в ду-
ховной академии естественные науки и, как мне известно,
работаете теперь над диссертацией кандидата богословия.

— Да, имею такое намерение. А естественных наук хо-
тя и не преподают пока в наших духовных академиях, но
самостоятельному изучению их не препятствуют.

— Вам, конечно, приходилось читать космогонические
работы аббата Леметра, отца теории «расширяющейся Все-
ленной», доказавшего акт творения мира? Знаете вы, конеч-
но, и сторонника Леметра, английского физика Эддингтона,
которого, как мне известно, очень чтят в папской академии
в Ватикане. Знакомы вы, наверно, и с работами западногер-
манского физика Вернера Гейзенберга.

Отец Никанор слышал и эту фамилию, но ничего из его
работ не читал. Он и об Эддингтоне-то имел весьма смутное
представление. Но, чтобы не казаться своему собеседнику
неучем, он хотя и робко, но утвердительно кивает на его
вопрос.

Корнелий замечает его робость. Да у него и нет никаких
сомнений, что «попик» ничего не смыслит в квантовой ме-
ханике, о которой и сам-то Корнелий имеет весьма смутное
представление. Однако он читал кое-какие научно-популяр-
ные статьи и усвоил такие термины, как «соотношение не-
определенности» и «принцип дополнительности», и любил
щегольнуть ими в разговоре. Известны ему и недавние фи-
лософские заблуждения Гейзенберга. Поэтому он и спеку-
лирует теперь его именем.

— Ведомо вам, конечно, и такое выражение, как «сво-
бода воли электрона». Наука не может ведь одновременно
определить ни точной скорости его, ни точной координаты.

Отец Никанор вспоминает теперь, что что-то подобное он
читал в каком-то журнале.

— Да и что вообще остается от материи в мире микро-
объектов? На какие органы чувств могут действовать микро-
частицы, если мы «общаемся» с ними лишь при помощи
экспериментальной аппаратуры? — энергично жестикули-
руя, продолжает развивать свою мысль Корнелий.— И не с
ее помощью даже, а посредством математического аппара-
та, то есть с помощью абстрактных математических формул,
начертанных на листке бумаги. Разве удивительно после
всего этого, что об электроне никто не может сказать ниче-
го определенного? То он частица-корпускула, то волна.
А разве знает кто-нибудь его точные границы? Одни уверя-
ют, что он локализован, другие утверждают, будто электрон
«размазан» и не имеет точных границ... Вы меня понимаете,
Никанор Никодимович?

— О да, конечно! — поспешно подтверждает отец Ника-
нор.

— И вот, опираясь на все эти противоречия, я решил
поставить эксперимент, который неопровержимо доказал бы
не только нематериальность микромира, но и подвластность
его лишь всевышнему. Читал я в «Журнале Московской
патриархии» статейку какого-то физика. Куравлева, кажет-
ся... Он тоже полагает, что такой эксперимент возможен.
Корнелий умолкает, искусно разыгрывая волнение. Мол-
чит и отец Никанор, не зная, что сказать, или, может быть,
сомневаясь в услышанном. Молчание его длится так долго,
что у Корнелия начинают появляться тревожные мысли:

«А не догадался ли попик, что я его дурачу? Хоть и не
похож он на очень сообразительного, но черт его знает, это-
го батюшку с высшим духовным образованием...»

— Наверно, это нелегко вам одному? — произносит на-
конец отец Никанор.

— И не говорите, Никанор Никодимович! — облегченно
вздыхает Корнелий.— Весь мой скромный заработок уходит
только на это. Но дело не в средствах, а в необходимой ап-
паратуре. Не могу же я, частное лицо, приобрести ее в на-
учно-исследовательском институте. Конструирую кое-что
сам, но сейчас я в каком-то тупике — нужны детали, кото-
рых самому не сделать.

— А что, если я поговорю об этом с моим духовным на-
чальством? — взволнованно предлагает отец Никанор, так и
просияв весь от этой мысли.— Поставлю их в известность о
вашей благородной идее и попрошу...

— Нет, нет, отец Никанор! Ради бога, не говорите пока
никому! Не вынуждайте меня сожалеть, что я доверился
вам...

— О, простите, пожалуйста! Не знал я, что вы к этому
так...

— Да, для меня это дело чести. Хочу самостоятельно...
И это не прихоть, в этом есть свой смысл.

— Понимаю, понимаю вас. Но позвольте мне лично, уже
как частному лицу, хоть чем-нибудь помочь вам.

— Не знаю, право, чем могли бы вы...— Корнелий хоро-
шо разыгрывает раздумье и, будто осененный внезапной
мыслью, произносит: — Вот разве чем. Мне представляется
возможность через одного иностранного ученого раздобыть
за границей необходимую аппаратуру, но...

— Нужны деньги? — с готовностью отзывается отец Ни-
канор.

Корнелий смущенно молчит, будто не решаясь назвать
то, что ему необходимо. Отец Никанор настороженно ждет.

— Нужны иконы, отец Никанор...— произносит он на-
конец, глядя куда-то в сторону.

— Иконы?

— Да, наши православные иконы, до которых, как вы,
наверно, знаете, так охочи иностранцы. А этот ученый —
страстный коллекционер. Собирает исключительно русскую
иконопись...

— Понимаю, понимаю, Корнелий Иванович,— сосредо-
точенно морщит лоб отец Никанор.— И постараюсь как-ни-
будь вам помочь, хотя это и нелегко. У нас тоже, знаете ли,
все заинвентаризировано. А личных у меня одна только бо-
жья матерь, подарок моей покойной матушки.

— Да нет, зачем же это! Мне не нужны иконы ни из
церкви вашей, ни личные. Но от друга моего Лаврентьева,
реставрирующего у вас настенную живопись, известно мне,
что есть у вас нечто вроде запасничка...

— Но ведь там иконы, пришедшие почти в полную не-
годность. На них и ликов-то не разглядеть...

— Но зато, наверно, старинные?

— Да, есть и такие. Некоторые, пожалуй, даже тех же
лет, что и шедевры Андрея Рублева и Дионисия.

— Так ведь на это-то они, иностранцы, как раз и падки!

— Ну, если так, то пожалуйста! Буду просто рад хоть
чем-нибудь помочь вам в вашем великом замысле.

— Огромное вам спасибо, Никанор Никодимович! Вы и
представить себе не можете, как меня выручите! Тогда раз-
решите Михаилу Ильичу Лаврентьеву заглянуть в этот за-
пасничек и выбрать там кое-что по своему усмотрению. Он
в этом лучше меня разбирается.

— Да ради бога! Пусть хоть сегодня.

...Свою корпорацию Корнелий собирает вечером в тот же
день. Коротко сообщив о результатах обработки отца Ника-
нора, он излагает дальнейший план операции.

— Вы гений, шеф! — не выдержав, восторженно воскли-
цает Колокольчиков.— Давно уже пора кардинально решить
вопрос с иконами. Противно ведь иметь дело с разными ста-
рушками. И вы очень правильно...

— Не создавайте культа моей личности, Вася,— с показ-
ным смущением прерывает Колокольчикова Корнелий.—
Вы же знаете, я этого не люблю. А от старушек мы теперь
действительно избавимся. Они жадные и даром ничего не
дают, а батюшка проявил бескорыстие. Надеется, наверно,
что ему зачтется это господом богом на том свете.

Когда все детали дальнейших действий окончательно
уточняются, Корнелий отпускает всех своих коллег, кроме
Вадима Маврина.

— Опять я сделал что-нибудь не так? — робко спраши-
вает Вадим.
— А это мы сейчас выясним,— таинственно усмехается
Корнелий.— Сбегай-ка сначала на кухню за коньяком.

Все еще не понимая, в чем он проштрафился, Вадим ухо-
дит на кухню, а когда Корнелий разливает коньяк в рюмки,
произносит жалобным голосом:

— Плохо разве я обструкцию на твоей лекции учинил?

— Кто говорит, что плохо? Отлично сработал. Я даже не
ожидал от тебя такого.

— Так в чем же дело тогда?

— Давай выпьем сначала.

— А за что?

— За твои успехи, за Варю.

— Это можно,— расплывается в широкой улыбке Ва-
дим.— За это я с удовольствием.

Они чокаются и выпивают.

— А что за чувства у тебя к ней? — продолжает Корне-
лий свой не очень понятный Вадиму допрос.

— Сам видел, какая девушка! Нравится она мне...

— И только? А может быть, любовь?

— Ну, этого я еще не знаю. Этого со мной еще ни разу
не случалось.

— А она как же? Чем тебе отвечает?

— Вроде нравлюсь я ей...

— А почему решил, что нравишься?

— Я всем девушкам нравлюсь,—самодовольно усмехает-
ся Вадим.

— Ну, это, милый мой, не довод.

— Другим-то точно знаю, что нравлюсь, а ей, по правде
сказать, не уверен... А ты чего про Варю все у меня выпы-
тываешь?

— Будь с ней, Вадим, поделикатнее,— будто не расслы-
шав его вопроса, необычно серьезно произносит Корнелий.—
Постарайся действительно ей понравиться. Она племянница
одного крупного ученого и очень может нам пригодиться.

13

В полдень Алексей собирается поехать в редакцию «Ми-
ра приключений», но вдруг раздается телефонный звонок.

— Да, слушаю вас,— говорит Алексей в трубку.

— Мистер Русин?—слышит он незнакомый голос с ино-
странным акцентом.
— Да, я.

— О, простите меня, мистер Русин! Я очень рад, что за-
стал вас. Я корреспондент американской джорнал «Сайан-
тифик Амери кэн» Джордж Диббль и очень хотел бы... как
это будет по-русски... Да, встретиться с вами. А чтобы вы не
думал, что я тайный агент наш Центральный разведыва-
тельный управлений, я передаю трубка ваш товарищ.

Алексей слышит приглушенный смех Диббля, а затем
знакомый ему голос сотрудника Комиссии по иностранной
литературе Союза писателей.

— Здравствуйте, товарищ Русин! Мистер Диббль любит
шутить, но встретиться с вами он действительно очень хо-
тел бы.

— Ну что ж, если нужно, я готов,— не очень охотно со-
глашается Алексей.

— И хорошо бы сегодня.

— Сегодня?.. Ну ладно, давайте сегодня.

— Тогда мы минут через двадцать — двадцать пять бу-
дем у вас.

Алексей кладет трубку и критически осматривает свою
комнату. Надо бы навести в ней порядок. Он всегда делает
это сам, а Анна Павловна — лишь генеральную уборку. Но
в комнате как будто бы и так достаточно чисто.

Джордж Диббль является в половине первого. Один, без
сопровождающих.

— О, добрый день, мистер Русин! Рад с вами познако-
миться! Много слышал о вас... как это будет по-русски? По-
хвалебного? О да, похвального! Простите, ради бога, что я
так плохо по-русски...

— Ну что вы, совсем неплохо для иностранца.

— Да, правда? Я очень рад. Русский — такой трудный
язык. Но я немножко полиглот. Знаю французский, немец-
кий и итальянский, но русский дается труднее всех. А вы
знаете английский?

— Очень плохо. Хуже, чем вы русский. Так что мы, по-
жалуй, лучше поймем друг друга, если будем разговаривать
по-русски.

— А знаете, это символично... Да, правильно, символич-
но! — смеется Диббль.

— Я не имел в виду никакого иного смысла, кроме пря-
мого, мистер Диббль,— очень серьезно уточняет Алексей.

— Не обижайтесь, ради бога, я пошутил. И называйте
меня, пожалуйста, просто Джорджем.
— Мне удобнее называть вас мистером Дибблем...

— О да, да, понимаю,— снова смеется веселый америка-
нец.— Мы еще недостаточно знакомы, да? Но это ничего —
мы разопьем с вами как-нибудь бутылочка виски, и вы еще
будете называть меня просто Джо. Да, и не удивляйтесь,
пожалуйста, что я приехал к вам один — я отпустил того
господина из вашего пэн-клуба, который привез меня сюда.
Пожалуйста, сигара.

— Нет, нет, благодарю вас, я не курю.

— Тогда, как это у вас говорится... ближе к делу, да?

— Да, правильно. Присаживайтесь, пожалуйста. Я к ва-
шим услугам,— говорит Алексей, кивая на кресло.

Диббль сразу же садится и забрасывает ногу на ногу,
точь-в-точь так, как делают это типичные американцы в ти-
пично американских фильмах. Он вообще выглядит (или
старается выглядеть) очень простодушным, веселым, разго-
ворчивым парнем. Алексею, однако, кажется почему-то, что
русские слова он коверкает нарочито. Часто он говорит вооб-
ще без всякого акцента.

— Вы, конейшн, догадываетесь, что интересуете меня
главным образом как фантаст,— уже более деловым тоном
начинает Диббль.— И еще потому, что пишете не о Марс и
Венера, а о наш родной планета. Для фантаст это необыч-
ный объект. А у читатель нашего журнала большой интерес
к эта тема. «Терра инкогнита» — так, кажется, называйт
ученые наша планета? И действительно, все одна пазл... Да,
правильно — загадка. А в ваш новый роман, как сообщил
мне мистер Омегин, раскрывается загадка земного ядра.
Это правильно, да?

— В какой-то мере...— уклончиво отвечает Алексей.

— В связи с новой попытка проникнуть к мантия Зем-
ли это сейчас очен интересуйт наш читатель. Вы знаете, ко-
нейшн, о наш первый неудача?

— Об этом писал в свое время ваш писатель Джон
Стейнбек. Он ведь был на той барже, с которой велось буре-
ние. Но тогда удалось просверлить лишь двести метров оке-
анского дна.

— Да, был большой шум, большой реклама, но до верх-
ний мантия оставался еще четыре тысяча восемьсот мет-
ров,— вздыхает Диббль.— Да и нелегкий это дело. Мы опус-
каль буровые трубы сквозь четыре километра вода. А ведь
это океан! Разве гидролокаторы могли удержать наш буро-
вой установка во время шторм? Один наш бур, армирован-
ный алмазами, сломался и погиб. Фирма, финансировавший
эта работа, не захотел больше рисковать!

Диббль становится очень серьезным. Не замечает даже,
что потухла сигара. Кончик ее оброс толстым слоем сизого
пепла, вот-вот готового осыпаться на пол. Алексей пододви-
гает Дибблю пепельницу.

— Но теперь мы возобновляйт наша попытка добраться
до верхний мантия. Будем бурить уже не с корабль, а с под-
водной лодка. А вы будет вскрывайт земная кора не под
океан, а под континент? И ваши буры должны пройти боль-
ше тридцать пять километров гранит и базальт? О, это гран-
диозно!

— Да, мы будем бурить сверхглубокие скважины в При-
каспии, на Урале, в Карелии и Закавказье. Вскроем осадоч-
ный слой на материковой равнине и у подножия горных
хребтов. Узнаем структуру коры там, где она уже постарела,
и там, где еще идет рождение гор. У нас есть специальные
вещества, которые размягчают породы и помогут бурению.
А о том, какие препятствия будут преодолевать буры, доне-
сут исследователям электронные приборы.

— И все это будет в ваш роман? — спрашивает Диббль.

— Зачем же такую прозу в фантастический роман? —
удивляется Алексей.— Все это уже есть на самом деле. А в
романе я буду изучать тайны ядра нашей планеты из кос-
моса. Что мы знаем, например, о форме нашей планеты? То,
что она не шар, известно еще из расчетов Ньютона. А како-
ва более точная геометрическая фигура Земли, до сих пор
еще окончательно не установлено, хотя теперь эту задачу
решают уже не астрономы и геодезисты, а искусственные
спутники Земли.

Алексею сначала очень не хотелось в разговоре с Дибб-
лем вдаваться в подробности. Он намеревался лишь ответить
на его вопросы и расспросить, над чем работают сейчас аме-
риканские фантасты. Волнует ли их тайна собственной пла-
неты или они все еще витают в иных мирах? Но, заметив,
что Диббль внимательно слушает его, захотелось показать
американскому журналисту, что советские писатели не толь-
ко фантазируют, но и достаточно серьезно владеют научны-
ми данными. Да и сам Диббль не кажется ему теперь таким
уж «стандартным американцем», каким представлялся по-
началу. Похоже даже, что он немного играет под таких про-
стачков, какими мы выводим их в некоторых наших кни-
гах и фильмах.
Начинает даже казаться, что весь этот разговор не очень
интересует его, что пришел он сюда совсем не затем, чтобы
узнать, над чем работает советский фантаст. Но что же, в
таком случае, привлекло его в дом Русина? Это пока Алексею
неясно. Нужно, однако, как-то поддерживать начатый раз-
говор. И он уже без особого энтузиазма продолжает разви-
вать свою мысль:

— Теория дрейфующих материков тоже ведь может
быть окончательно доказана либо опровергнута с помощью
спутников.

— В изучении наша планета с помощью космос вы раз-
ве имейт в виду только спутник?

— Почему же? И в более широком смысле тоже. Я имею
в виду изучение нашей Земли и по аналогии ее с другими
планетами Солнечной системы.

— Ну, а как с помощью космос доберетесь вы до тайна
ядра наша планета?

— Придется пофантазировать,— улыбается Алексей.—
Вы ведь знаете, что между Марсом и Юпитером существо-
вала когда-то еще одна планета?

— Теперь, после находка транзистор в метеорите, упав-
шем в Калифорния, в этом не может быть никакой сомне-
ний! — оживляется Диббль.— Его нашли неподалеку от го-
род Чико, на берегу река Сакраменто.

— Ну, тем более! Нам неизвестно, в результате какой
катастрофы погиб Фаэтон, но если бы с помощью косми-
ческих ракет удалось исследовать все его осколки-астерои-
ды, то по химическому анализу их вещества можно было бы
установить всю структуру бывшей планеты. В том числе и ее
ядро. А по аналогии...

— Простите, мистер Русин, но я в этом не уверен,—энер-
гично качает головой Диббль и даже встает со своего мес-
та.— Что нам известно о земном ядре? Что оно железное?
Но ведь это одно лишь сапазишн... предположение. Зато тем-
пература его — три тысяча градусов — не вызывайт сомне-
ний. Нет больших расхождений и в оценка давления внутри
ядра. Это, кажется, три с половиной миллиона атмосфер.
Правильно, да? В каком же тогда состоянии там вещество?
Разве вы не знайт, что достаточно одного миллиона атмо-
сфер, чтобы разрушить все электронные оболочки в атомах?
Но когда этот давление и температура был снят, а он не мог
быть не снят, раз планета разлетелся на куски... Правиль-
но, да? Что тогда стало с веществом ядра, а? Разве он мог
остаться в тот же самый состояний? Вне всяких сомнений,
это уже совсем иной вещество! Наверно, он такой же, как в
железных метеоритах. Правильно, да?

Алексей молчит. Конечно же, Диббль прав.

— А надо как-то узнайт, какой же ядро внутри живой
планета,— продолжает Диббль.— Да, я не оговорился, имен-
но живой планета!

— Я понимаю вас, мистер Диббль. Конечно, она как жи-
вая, а ядро — это, может быть, ее сердце.

— Да, правильно, сердце! Один наш американский фан-
таст сочинил жуткий роман— «Реквием». Он описал в нем,
как в результат термоядерный война произошел инфаркт
такого сердца одной планета.

— А я не верю, чтобы планета могла разорваться в ре-
зультате термоядерной войны,— качает головой Алексей.—
Скорее она может погибнуть от чрезмерного любопытства
разумных существ.

— Вы думайт, что мы можем доковыряться до этого в
ее недрах? — смеется Диббль.— А я не верю. Если ей не
страшен титанический сила землетрясений и извержений,
что тогда для нее наши буровые, пусть даже самые сверхглу-
бокие? Нет, пусть уж лучше разумный существа соревнуют-
ся в разгадка тайна космоса и недр своей планета, чем в про-
изводстве термоядерный бомба.

— Я тоже за это.

— О, я не сомневался! Наш журнал очен поощряет та-
кой соревнований. И когда вы напишете свой роман, пропа-
гандирующий подобная идея, мы охотно будем напечатать
такой советский пропаганда.

Он весело смеется и протягивает Алексею руку:

— Ну, мне пора! Я и так отнял у вас много время. Но я
очен рад, что познакомился с вами. Когда будете в Штатах,
обязательно заходите ко мне в гости. Вот вам мой визитный
карточка с адресом. И я, и мой жена будет очен рад. Но
прежде чем уйти, я хотел бы задать вам еще один вопрос.

— Да, пожалуйста, мистер Диббль.

— Вы ведь не думаете, что тайна земного ядра можно
разгадать одним только сверхглубоким бурением?

— Да, я не думаю, чтобы этого было достаточно.

— Что же тогда? Может быть, прощупать земное ядро
каким-нибудь локатором, как Луну и Венеру, а?

— Но ведь никакой оптический луч, даже луч кванто-
вого генератора...
— Да, конейшн! — живо перебивает его Диббль.— Ну, а
если луч нейтрино?

— Нейтрино?

— Да, нейтрино. Сейчас много пишут о нейтринных те-
лескопах. И у вас, и у нас тоже.

— Но ведь для нейтрино прозрачна не только наша пла-
нета, но и само Солнце. Вы же знаете, что нейтрино почти не
взаимодействует ни с каким веществом.

— Да, это так. И все-таки наши ученые предполагайт,
что именно нейтрино — тот инструмент, с помощью который
можно проникайт в тайна ядра наш планета... Ну, извини-
те— когда-нибудь я должен все-таки уйти!

Он простодушно посмеивается и снова крепко жмет ру-
ку Алексея.

— И не провожайте меня, пожалуйста, я сам доберусь
до свой гостиница.

Он уже стоит у самых дверей и, будто совсем уже между
прочим, задает Алексею еще один вопрос:

— А вы разве не знаком с работа ваш профессор Кре-
четов?

— Нет, не знаком.

— А ведь именно он у вас экспериментирует с нейтрино.

— Крупнейший специалист по нейтрино у нас академик
Понтекорво.

- Да, но именно профессор Кречетов с помощью нейт-
рино пытается разгадать тайна земного ядра. Странно, что
именно вы этого не знайт.

— В первый раз слышу об этом.

— Ну, тогда, значит, профессор этот очен у вас засекре-
чен,— посмеивается Диббль.

14

Диббль мог и пошутить, говоря о засекреченности Крече-
това — отец уверяет, что профессор не ведет никаких секрет-
ных исследований,— однако последние слова Диббля насто-
раживают Алексея. Теперь он стоит у окна и, укрываясь за
гардиной, осторожно выглядывает на улицу, наблюдая за
выходом Диббля из своего дома.

Диббль выходит из подъезда не торопясь и идет почему-
то не вправо, к остановке троллейбусов и такси, а влево. Ма-
ло того, он останавливается у дома, в котором живет Варя,
и долго смотрит на Варино окно. Может быть, посмотрел он
вовсе и не на ее окно, но Алексей почти не сомневается, что
именно на Варино.

Весь день после этого он ни о чем уже не может спокой-
но думать и безуспешно ломает голову над странным пове-
дением Диббля. А когда приходит с работы Василий Василь-
евич, спрашивает его:

— Тебе не известно, папа, такое имя, как Джордж
Диббль?

— Нет, впервые слышу. А кто он такой?

— Корреспондент американского научно-популярного
журнала. Был у меня сегодня, расспрашивал о моей работе.
И вот что меня удивило: ему откуда-то известно, над чем ра-
ботает профессор Кречетов. Разве об этом публиковалось
что-нибудь?

— Что-то, кажется, было в начале года,— припоминает
Василий Васильевич.— Какая-то краткая информация в од-
ном из вестников Академии наук. А почему это так тебя
встревожило?

— Мне показалось странным, что Диббль считает про-
фессора Кречетова засекреченным,— после небольшой за-
минки отвечает Алексей.

— Они вообще всех наших ученых считают засекречен-
ными,— усмехается Василий Васильевич,

— Ну, а ты-то знаешь ли, над чем на самом деле рабо-
тает Кречетов?

Русин-старший не сразу отвечает на этот вопрос, хотя
еще совсем недавно он ответил бы на него не задумываясь.

— До сих пор я твердо был уверен, что он работает над
теоретическими проблемами нейтринной астрономии, но те-
перь... Теперь я уже не знаю, только ли над этим. Теперь
вообще многое стало загадочным. Помнишь, я говорил тебе
о подозрительном посетителе моей библиотеки?

— Как раз хотел спросить тебя об этом.

— Ну, и кем, ты думаешь, он оказался? Работником го-
сударственной безопасности!

— Так что же тогда получается? — недоумевает Алек-
сей.— Детективный роман какой-то... Сам-то Кречетов знает
ли об этом?

— Думаю, что не знает. Во всяком случае, товарищ из
госбезопасности просил меня ничего не говорить ему об этом.
Им нужно, видимо, установить, кто же интересуется Крече-
товым.
— Да, пожалуй,— соглашается с отцом Алексей.— Но
тогда и этот Диббль тоже, может быть, не случайно интере-
совался Кречетовым? Не мог он каким-нибудь образом
узнать о том, что ты работаешь с Кречетовым в одном ин-
ституте?

— Ну, это ты уже фантазируешь, Алеша. Откуда ему
знать такие вещи? Расскажи-ка лучше, как идут твои дела
с повестью,— переводит Василий Васильевич разговор на
другую тему.— Не отказался ты еще от идеи разгадать тай-
ну гибели Фаэтона?

— Наоборот, все более убеждаюсь в необходимости та-
кой разгадки. Кто знает, может быть, это действительно по-
служит предостережением ученым нашей планеты.

— А я на твоем месте написал бы лучше другую по-
весть. Повесть о тайнах собственной планеты, и назвал бы ее
«Терра инкогнита». Загадок тут хоть отбавляй. Ты уже про-
чел то, что я тебе порекомендовал?

— Да, спасибо. Очень интересно! Но такие же загадки
стояли, видимо, и перед учеными Фаэтона, и их планета бы-
ла для них такой же «терра инкогнита». Они и к разгадке
шли, конечно, теми же путями, пока что-то не привело их
к катастрофе. Вот я и попробую угадать причину этой ка-
тастрофы.

— Ну, как знаешь...

В этот вечер Анне Павловне каким-то чудом удается уго-
ворить Василия Васильевича пойти в кино, и, как только
они уходят, Алексей тотчас же набирает телефон Сидора
Омегина.

— Слушай, Омегин, это действительно ты посоветовал
Дибблю встретиться именно со мной?

— Я порекомендовал ему еще троих, но он заинтересо-
вался именно тобой,— уточняет Омегин.— А что? Ты раз-
ве этим недоволен?

— Да нет, так просто. Извини за беспокойство.

15

С Корнелием Телушкиным Джордж Диббль встречается
на квартире «подпольного» коммерсанта, по кличке «Каин»,
через которого велись все предварительные переговоры по
операции «Андрей Рублев».

— О, вы совсем не такой, как я думал! — удивленно
восклицает Диббль, увидев Корнелия. Он говорит теперь
почти без акцента.— Симпатичный, интеллигентный, при-
лично одетый человек.

— А каким же вы меня представляли, мистер Диббль?—
интересуется Корнелий, польщенный словами американско-
го журналиста.

— Типичным тунеядцем! — смеется Диббль, предлагая
Корнелию сигару.— Стилягой с длинными волосами и в
желтой кофте с черными полосками. Сам не знаю почему.

— Вы, наверно, выписываете у себя в Америке наш жур-
нал «Крокодил»? — улыбается Корнелий.

— Зачем выписывать «Крокодил», у нас есть и свои
стиляги. Этого добра везде хватает. Но вы у нас не счита-
лись бы тунеядцем. Вы были бы бизнесменом.

— Я и тут не тунеядец,— стараясь скрыть обиду, гово-
рит Корнелий.— Я работаю в государственном учреждении.
Бизнес — это мое второе призвание.

— У вас хорошо заниматься именно таким мелким биз-
несом — тут вы вне конкуренции. А у нас вас давно прогло-
тили бы более крупные предприниматели. И я не советовал
бы вам...

— А я и не собираюсь. Мне и тут совсем было бы хоро-
шо, если бы не милиция,— усмехается Корнелий.

— У нас тоже есть полиция, но с нею можно... как это
будет по-русски?.. О да, поладить. Но перейдем к делу, мы
уже достаточно наговорились на неофициальную тему. Ну-с,
а как обстоит дело с заказом?

— Заказ готов.

— Можно посмотреть?

— Да, пожалуйста. Прошу вас, Михаил Ильич,— кивает
Корнелий появившемуся из соседней комнаты Лаврентьеву.

Лаврентьев приносит чемодан. Извлекает из него пять
икон среднего размера и осторожно кладет их на стол. Со
старых, тускло поблескивающих масляными красками, по-
трескавшихся во многих местах досок удивленно взирают
на бизнесменов Старого и Нового Света скорбные лики свя-
тых.

— Это что за персонажи? — тычет в них пальцем
Джордж Диббль.

— Архангел Гавриил, апостол Павел, Иоанн Предтеча.

— И все это намалевано действительно под вашего зна-
менитого Рублева?

— Сам Рублев не отличил бы их от своих.
— Ну, а как с древностью этих досок? — Диббль стучит
ногтем по иконам.— Не окажутся они... как это по-русски...
липой, да?

— Не окажутся, мистер Диббль,— уверяет Корнелий.—
Ни в прямом, ни в переносном смысле. Доски добротные,
действительно старинные. А за краски мы не несем ответст-
венности. Краски ваши.

— Краски меня не тревожат. У нас тоже есть свои жу-
лики, специалисты по подделкам старинных картин. Целая
фирма. Эти краски — их открытие. Через несколько дней
они так потрескаются, что их никто не отличит от тех, ка-
кими писали Мазаччо, Пизанелло, Андреа дель Кастаньо.
Эти итальянские мастера — современники вашего Рублева.
Ну, а теперь нужно, кажется, рассчитаться?

— Да, не мешало бы,— плотоядно улыбается Корнелий.

— Долларами, фунтами стерлингов или западными
марками?

— Лучше долларами.

Диббль отсчитывает условленную сумму, добавляет к
ней несколько лишних долларов и протягивает Корнелию.

— Покорнейше благодарю,—подобострастно произносит
Корнелий.

Не пересчитывая, он прячет доллары в карман и спра-
шивает с нотками тревоги в голосе:

— А как же вы будете переправлять наших «богов» че-
рез границу?

— Понимаю,— усмехается Диббль.— Опасаетесь тамо-
женного досмотра? Знаю, что у вас с этим строго, и не бу-
ду рисковать. Попрошу кого-нибудь из своих друзей в одном
из посольств, аккредитованных у вас в стране, оказать мне
маленькую услугу.

А когда Корнелий с Лаврентьевым уже собираются уй-
ти, Диббль неожиданно предлагает:

— А что, молодые люди, если я предложу вам подрабо-
тать еще? И весьма солидную сумму.

И без их ответа Диббль догадывается, что они ничего не
имеют против такого заработка.

— Меня интересует один ваш ученый, у которого нужно
кое-что выведать,— поясняет Диббль смысл своего предло-
жения.

— Это тот профессор, Корнелий, о котором я вам уже
говорил,— уточняет Каин, маленький лысый человечек.

— Кречетов?
— Он самый.

— Если вам это неизвестно, то я могу сообщить, что он
не ведет исследований оборонного, как у вас говорят, значе-
ния,— продолжает Диббль.— Он не изобретает ни новых
бомб, ни лучей смерти, ни прочего смертоносного оружия.
Ведет тихую, скромную научную работу, не имеющую пока
практического значения. Дело, однако, в том, что мы тоже
ведем такую же работу и нам небезынтересно знать, чего
достиг этот профессор.

— А разве он не публикует своих работ? — интересует-
ся Корнелий.

— Пока не публикует. К тому же информация об этих
работах нам очень важна именно до того момента, когда он
решит их опубликовать.

— Понимаю,— усмехается Корнелий.— Это нужно для
закрепления вашего приоритета?

— Ну, не совсем так... Весьма возможно, что мы вооб-
ще настолько опередили Кречетова, что...

— Это тоже понятно. Только и вы учтите, что это не кон-
трабандная торговля предметами культа. Это идет уже по
другой статье уголовного кодекса.

— Да, конечно, это я понимаю. И это будет учтено при
вознаграждении.

Корнелий молча переглядывается с Лаврентьевым, по-
том заявляет:

— Предложение ваше слишком серьезное, мистер
Диббль. Дайте нам подумать.

— Хорошо, но не позже чем завтра я жду окончатель-
ного ответа.

16

Как только Телушкин с Лаврентьевым выходят на ули-
цу, Корнелий предлагает:

— Едем ко мне. Там все обсудим, а пока ни слова. По-
хоже, что влипли...

Но и у себя дома Корнелий долго не начинает разговора.
Лишь после второй рюмки коньяка глава корпорации под-
польных бизнесменов мрачно произносит:

— Покрутил я все варианты на этой вот вычислитель-
ной машине,— хлопает он себя по лбу,— получается, что на
самом деле влипли...
— Ты думаешь, что пахнет государственной изменой?

— Изменой не изменой, а все-таки...

— Так на кой нам черт тогда это дело! — простодушно
восклицает Лаврентьев.— Откажемся, и все!..

— Нет, уж теперь, милый мой, поздно отказываться.
Теперь мы у них в руках. «Боги» нас подведут. «Боги»,
которых мы так дешево продали этому заокеанскому
дельцу.

— Так черт с ними, с этими богами! — ругается слегка
захмелевший после третьей рюмки Лаврентьев.— Признаем-
ся КГБ, что «боги» — наших рук дело, их мы действительно
продали, а родиной не торгуем. Ты же сам говорил...

— Ну что ты лопочешь!..— досадливо машет на него ру-
кой Корнелий.— Копнут ведь глубже. Вот и выяснится, ка-
ким образом отца Никанора надули, да и прежний бизнес с
иностранцами всплывет на поверхность. Если бы в этом де-
ле были только мы с тобой замешаны, а то еще и Вадим с
Колокольчиковым. Один, как ты сам знаешь, дурак, а дру-
гой — трус. На первом же допросе все расскажут. В общем,
повторяю: мы у них в руках!

— Да почему у них? Кого ты имеешь еще в виду?

— Диббля и Каина.

— А Каин разве с ним заодно? — удивляется Лавренть-
ев.— Разве он не только посредник?

— Он сволочь, каких мало! — плюется Корнелий.—
И как это я так опростоволосился? Ведь знал же, что рано
или поздно продаст. Еще когда он только стал проявлять ин-
терес к племяннице профессора Кречетова, я сразу же поду-
мал — неспроста!

— А ты полагаешь, что Кречетов все-таки какой-нибудь
атомщик или ракетчик? — шепотом спрашивает Лаврентьев.

— Ну, это едва ли. Насколько я разбираюсь в науке, он,
кажется, специалист по элементарным частицам.

— Так ведь это тоже атомная физика!

— Не всякая атомная физика связана с атомной бомбой.
Но за границей теперь вообще нашими учеными интересу-
ются. Причем всех направлений. Если уж они у себя эко-
номическим и научным шпионажем занимаются, то у нас
и подавно. И Каин это хорошо знает. Не первый год с ино-
странцами имеет дело. Я даже думаю, что покупку у нас
«богов» он сам придумал, чтобы дать возможность Дибблю
держать нас в руках.

А когда доморощенные бизнесмены выпивают еще по
рюмке, заметно успокоившийся Корнелий неожиданно ре-
шает:

— Ас другой стороны — тут только и может начаться
настоящий бизнес! На 4богах» мы как нищие на паперти
зарабатываем, а на ученых можно сколотить солидный ка-
питалец.

— Так ты, значит...

— А что же еще остается? Я убежденный атеист, и мне
за «богов» нет никакого желания отбывать наказание. А без
риска в нашем деле все равно не обойтись. И потом, чем
больше риск, тем больше и приз.

На другой день они снова собираются у Каина. Джордж
Диббль сдержанно хвалит их за мудрое решение. Потом на-
чинает объяснять их новую задачу.

— Мне известно, что вы смыслите кое-что в науке, мис-
тер Телушкин...

— Мистер Телушкин плохо звучит по-русски,— переби-
вает его глава корпорации подпольных бизнесменов.— На-
зывайте меня лучше Корнелием.

— Мне нравится, что у вас есть чувство юмора,—
усмехается Диббль.— Это очень помогает в такой работе,
как наша. Так вот, мистер Корнелий, мне известно, что вы
смыслите кое-что в науке.

— Он у нас почти кандидат наук,— набивает цену сво-
ему партнеру Каин.

— Это правда, мистер Корнелий?

— Да, мистер Диббль, ибо я числился одно время в ас-
пирантуре, не имея законченного высшего образования,—
усмехается Корнелий.

— Это тоже хорошо... Это свидетельствует о вашей... как
это будет по-русски? Пройдошливости, да? Нам нужны
такие ловкачи. О физике вы имеете какое-нибудь представ-
ление?

— Да, некоторое.

— Я имею в виду физику атомного ядра, мистер Кор-
нелий.

— И я то же самое,— не очень почтительно отвечает
Корнелий. Ему начинает действовать на нервы совсем иной
тон, каким разговаривает теперь Джордж Диббль.

Диббль догадывается об этом. Нужно кое-что объяснить
Корнелию.

— Я думаю, вы и сами понимаете, что вам теперь при-
дется заниматься куда более серьезным делом, чем торгов-
ля иконками,— строгим голосом произносит он.— Значит,
с шуточками и... как это по-русски? Ах да, с ваньковаляйст-
вом надо кончать. Поэтому я должен устроить вам малень-
кий экзамен, мистер Корнелий, чтобы точно знать, какова
будет цена вашей информации о работе профессора Крече-
това.

Он просит у Каина лист чистой бумаги и крупно пишет:
Е = тс2.

Корнелий усмехается.

— Вы хотите сказать, что это знают у вас даже дети?

— Да, мистер Диббль. Дети среднего школьного воз-
раста.

— А это? — снова пишет Диббль на бумаге:

2 + 2 = 3,975

— Это пример синтеза ядер и дефекта массы. И тоже из
курса средней школы.

— Я могу написать и такую формулу, прочесть которую
не поможет вам даже кандидатская степень,— заметно сер-
дится Диббль.— У меня ведь Ъопопз саиза.

— Простите, пожалуйста, господин доктор,— теперь уже
серьезным тоном извиняется Корнелий,— но не продолжай-
те вашего экзамена. Скажите лучше прямо, что я должен
знать для выполнения вашего задания?

— Мне нужно знать, сумеете ли вы разобраться в неко-
торых бумагах, которые могут попасться вам на глаза. По-
нять, что в них такое. Хотелось поэтому, чтобы вы могли
распознавать некоторые физические константы...

— Все ясно, мистер Диббль. Чтобы у вас отпали всякие
сомнения на этот счет, я напишу вам сейчас одну формулу,
которая лучше всяких слов должна свидетельствовать о мо-
ей эрудиции в вопросах физики.

И он небрежно пишет какие-то математические знаки.

— О! — восхищенно восклицает Диббль.— Это же зна-
менитое гравитационное уравнение Эйнштейна!

— Да, мистер Диббль,— скромно подтверждает Корне-
лий.— Вот тут у меня тензор Риччи, построенный из Кри-
стоффелей и их производных. А вот это тензор плотности
энергии—импульса—натяжения.

— Так какого же вы черта с такими знаниями занимае-
тесь мелким жульничеством! — поражается Диббль.— Тор-
гуете иконками! Нет, в Советском Союзе, видно, просто не-
куда девать ученых парней, если они вынуждены промыш-
лять мелким бизнесом. Но мы это учтем и при расчете с ва-
ми повысим вашу ставку. Слушайте теперь внимательно, что
нам хотелось бы узнать у профессора физики Леонида Алек-
сандровича Кречетова.

...А спустя полчаса, когда Телушкин с Лаврентьевым
возвращаются от Каина, Лаврентьев с восхищением гово-
рит своему шефу:

— И откуда у тебя такие познания, Корнелий? Даже
этого американского доктора потряс. Неужели ты и в самом
деле все это знаешь?

— Эх, Миша, Миша!..— вздыхает Корнелий.— Кабы я
на самом деле все это знал, я бы не только с такими подон-
ками, как Вадим и Колокольчиков, но и с тобой не стал бы
иметь дело. Прости ты меня за такую откровенность!..

— Но ведь формула была действительно эйнштейнов-
ская?

— Да, эйнштейновская, но я понятия не имею, из чего
сна выводится. Прочел ее в какой-то научной книге и за-
учил. Память у меня — сам знаешь какая. А такие терми-
ны, как тензор плотности энергии—импульса—натяжения
или тензор Риччи, построенный из Кристоффелей, очень мне
понравились. Они производят внушительное впечатление на
собеседников.

Корнелий Телушкин был авантюристом, а не карьерис-
том, и в этом была если не принципиальная, то довольно
существенная разница. И он не скрывал от своих друзей
своего невежества, как сделал бы это карьерист. Напротив,
он гордился своей победой, достигнутой приемами, типичны-
ми для авантюриста. И цена ему в том мире дельцов и мо-
шенников, в котором он подвизался, была высокой как раз
за это умение «обвести», перехитрить лицо более значитель-
ное. А если бы он и на самом деле был таким образованным,
каким старался казаться, то в глазах сообщников никакой
заслуги его в этом не было.

Потому-то он и не скрывает, а, напротив, охотно расска-
зывает теперь Лаврентьеву, что и эту формулу, и сложней-
шие термины современной физики вычитывает из разных
научных книг, а потом ошарашивает ими образованных лю-
дей. Любит щегольнуть он и именами таких крупных запад-
ных ученых, как Дирак, Гейзенберг, Шредингер, Уилер и
Хойл.

— Выходит, что обвел ты этого американского доктора
наук еще поэффектнее, пожалуй, чем нашего русского ба-
тюшку,— не перестает восхищаться Корнелием Лавренть-
ев.—Непонятно мне только, чем привлек американцев дядя
нашей Вари.

— Судя по тому, что сообщил мне Диббль, тут что-то
связанное с тайной недр нашей планеты. Ты знаешь, навер-
но, что и мы, и американцы бурим сверхглубокие скважи-
ны. Но это вряд ли даст что-нибудь существенное. Похоже,
однако, что есть и другой, более перспективный путь, нащу-
панный профессором Кречетовым. Таким же путем идут,
наверно, и американцы. Поэтому-то их и интересует, чего
же достиг Кречетов.

Прощаясь с Лаврентьевым, Корнелий замечает:

— Вчера завершилась наша операция «Андрей Рублев»,
а сегодня началась новая. Думается мне, что самое подхо-
дящее название для нее— «Нейтрино».

17

От завидного спокойствия и оптимизма профессора Кре-
четова теперь уже не остается и следа. На людях, правда, он
еще кое-как держится, но дома, наедине с самим собой,
«растормаживается» окончательно. А это значит, что он уже
не сдерживает тяжких вздохов, раздраженно комкает бу-
магу, швыряет ее на пол и ходит по комнате так быстро, что
это становится похожим на попытку сбежать от самого себя.
При этом он еще и приговаривает в свой адрес:

— Ай-яй-яй, профессор Кречетов, почтенный доктор фи-
зико-математических наук, что же это вы так распускае-
тесь? Не знаете разве пагубного влияния отрицательных
эмоций на нервную систему? Постеснялись бы хоть своего
двойника...

Он стоит теперь перед зеркалам, с неприязнью всматри-
ваясь в свое отражение.

— Хорошо еще, что зеркала способны лишь к геометри-
ческой симметрии. А если бы этот двойник из зеркального
антимира болтал и ругался так же, как и вы, а может быть,
еще и плевался бы оттуда?

Эта неожиданная мысль веселит профессора, и он на-
чинает смеяться, представив себе свое плюющееся отра-
жение.

— И вообще любопытно, что говорило бы оно, это поту-
стороннее существо? По законам зеркального отражения его
слова должны были бы иметь перевернутой не только фоне^
тику, но и смысл... Хватит паясничать, однако! Марш к
столу!

И он идет к своему письменному столу, понуро сгорбив
плечи. Сколько раз уже перечеркивал он написанное,
комкал и бросал на пол страницы, вырванные из блок-
нота!

Институт физики Земли предоставил ему на сей раз все
необходимое, большего у них уже просто нет, а нужных ре-
зультатов все не получается. В чем же ошибка? Считал ведь
и сам, и на электронной машине...

— Ни к черту, значит, не годятся мои попытки матема-
тического описания этих явлений! — раздраженно воскли-
цает он и решительно встает из-за стола.— Математикой,
значит, ничего пока не докажешь этому упрямцу Иванову...
А что, если увеличить импульс нейтринного генератора?
Хотя бы на один порядок... Чтобы не десять в пятнадцатой
степени нейтрино пролетало за одну секунду через каждый
квадратный сантиметр пространства, а десять в шестнадца-
той степени!..

И снова страницу за страницей покрывает он формула-
ми, пестрящими птичками греческой буквы V — символом
нейтрино. После нескольких часов работы начинает, кажет-
ся, что-то получаться. Можно, значит, попытаться сделать
такое предложение Иванову. Он, конечно, пересчитает все
сам, но профессор Кречетов теперь уже почти не сомневает-
ся, что результат у него не будет иным.

Жаль, что сегодня воскресенье,— нужно было бы позво-
нить ему сейчас же. Но ничего не поделаешь, придется по-
терпеть до завтра. И он заказывает телефонный разговор с
академиком на десять утра.

Академик Иванов приветствует его бодрым голосом:

— Рад слышать вас, дорогой Леонид Александрович!
Хотелось бы и увидеть. Когда же вы собираетесь к нам? Как
ваши расчеты? Не закончили еще? Ну, так отдохнете тут у
нас, а потом со свежими силами... Нужно торопиться? А вот
этого-то, дорогой вы мой, я положительно не понимаю.
И, если хотите знать, не одобряю. Не мне вам напоминать,
сколь сложна задача. Я экспериментатор, а вы теоретик, и
вам это должно быть виднее. И если бы я мог хоть чем-ни-
будь... Что?.. Могу помочь новым экспериментом?.. Не по-
нимаю вас что-то...

— Эксперимент должен быть все тем же,— поясняет
профессор Кречетов.— Просто необходимо, чтобы он был аб-
солютно тем же. Нужно только увеличить импульс хотя бы
на один порядок...

— Хотя бы! — несдержанно перебивает его академик.—
А вы не знаете разве, что представляет собой это увеличение
импульса всего на один порядок? В повышении импульса
мы и сами заинтересованы, но вы же знаете, каковы трудно-
сти... Ах, вы уже сделали приблизительный расчет такой
возможности? Ну что ж, посылайте тогда ваш расчет, а мы
посмотрим... Подсчитаем тут на наших не столь, конечно,
совершенных машинах.

Потом, помолчав немного, спрашивает:

— Ну-с, а что это даст нам? Усилит взаимодействие ней-
трино с веществом детектора? Это, конечно, само собой. Ну,
а чем поможет доказательству вашей гипотезы?

— Если сейсмические явления по времени и продолжи-
тельности снова совпадут с периодами нейтринного зонда-
жа, а интенсивность их...

— Так, так! Понимаю вас. Да, пожалуй, это действи-
тельно может подтвердить вашу догадку. Даже если колеба-
ния земной коры возрастут всего на какую-то долю балла.
Нужно, конечно, попробовать, но вы ведь знаете, что глав-
ная задача...

— Да, я знаю это, Дмитрий Сергеевич, однако мои опа-
сения заслуживают постановки такого эксперимента. Может
ведь случиться, что разгадка тайны ядра нашей планеты
будет равносильна глобальной катастрофе.

— Ну-ну, дорогой мой Леонид Александрович,— добро-
душно посмеивается академик,— вы слишком уж мрачно
настроены. Вам нужно на свежий морской воздух. Приез-
жайте-ка к нам поскорее.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич, я уже и сам подумы-
ваю об этом.

13

— Алеша дома? — спрашивает Анну Павловну Василий
Васильевич, вернувшись с работы.

— Кончилась наконец их конференция по научной фан-
тастике,— облегченно вздыхает Анна Павловна.— Весь день
сегодня дома.

Василий Васильевич надевает свой любимый халат, бе-
рет в зубы трубку и идет к сыну.
Алексей лежит на диване и читает книгу.

— А, мистер Шерлок Холмс! — улыбается он отцу.—
Давненько мы с тобой не виделись. Садись, пожалуйста. Ну,
как дела у профессора Кречетова? Все еще интересуются им
подозрительные личности?

— Наоборот, похоже, что все успокоилось. Даже това-
рищ из госбезопасности больше не появляется. А у тебя как
идут дела? Ты будешь завтра вечером дома?.. Очень хорошо.
Я тебя с интересным человеком познакомлю. С глациологом,
специалистом по льдам.

— И ты думаешь, что он поможет мне разобраться в
тайнах недр нашей планеты?

— А почему бы и нет? Ты, по-моему, очень разбрасыва-
ешься, а нужно идти к разгадке этой тайны в каком-то од-
ном направлении. Разгадать ее с позиции гляциологии бу-
дет, по-моему, очень оригинально. Тем более, что некоторые
ученые считают Антарктиду ключом к решению многих за-
гадок планетарной геофизики.

— Ох, папа,— почти стонет Алексей,— зачем ты гово-
ришь мне это? Я и так совершенно захлебнулся от обилия
загадок, тайн и прочих диковин нашей удивительной пла-
неты!

— Вот и возьмись за разгадку этих тайн с позиции гла-
циолога. И учти, что накопление льда на нашей планете на-
иболее устойчивый процесс. Предполагается, что в будущем
отступление ледников сменится их наступлением. И вообще,
к твоему сведению, более одиннадцати процентов всей по-
верхности сущи на нашей планете покрыто вечным льдом.
И льда этого в семь с половиной раз больше, чем пресной во-
ды во всех озерах, реках, прудах и прочих водохранилищах
земного шара.

Обрушивая эти сведения на Алексея, Василий Василье-
вич степенно прохаживается взад и вперед вдоль его дивана,
посасывая свою трубочку и бросая на сына торжествующие
взгляды.

— Ты меня совсем заморозишь своими льдами, папа,—
шутливо ежится Алексей.

— А ужинать вы будете? — раздается из кухни голос
Анны Павловны.

— Ну ладно,— с огорчением произносит Василий Ва-
сильевич,— доскажу тебе остальное в другой раз, но учти,
глациолог, с которым я собираюсь тебя познакомить, знает
об этом гораздо больше, чем я.

3 Преступление магистра Травицкого 65
— Ас профессором Кречетовым ты все еще не можешь
меня познакомить? — спрашивает Алексей.

— Подожди еще немного. Профессор очень занят.

— Долго я буду вас ждать? — снова раздается уже явно
раздраженный голос Анны Павловны.

— Ну, пойдем,— берет сына под руку Василий Василье-
вич,— мама начинает сердиться. Да, кстати, ты знаешь, что
эта девушка Варя, которая живет в доме напротив, родная
племянница профессора Кречетова?

— А этот пьяница подполковник, значит, его брат? —
морщась, как от физической боли, спрашивает Анна Павлов-
на — разговор теперь происходит уже на кухне.

— Ну, какой же он пьяница, Аня,— возражает супруге
Василий Васильевич.— Выпивает иногда, это верно, но не
без причины. Профессор Кречетов рассказал мне, что на
фронте он был подлинным героем, а потом у него были ка-
кие-то неприятности и он вынужден был уйти в отставку.
И новое тяжелое испытание — смерть жены. Вот он и стал
искать утешения в водке. А Варе следовало бы посочувство-
вать — наверно, нелегко ей с ним...

Василию Васильевичу действительно жаль и Варю, и ее
отца, которого он часто встречал на улице навеселе.

19

Глава корпорации подпольных бизнесменов Корнелий
Телушкин никогда еще, кажется, не смотрел так мрачно на
своего младшего партнера Вадима Маврина.

— К Вариному дяде все еще, значит, никаких подсту-
пов? — суровым голосом спрашивает он.

— А какие могут быть подступы? — вздыхает Вадим.—
Сам же ты меня в школу взрослых силком загнал, хотя Ва-
ря и считает это своей заслугой. Бывать у нее стал я теперь
гораздо реже и с дядей ее почти не встречаюсь. А для более
частых встреч с профессором нужно было бы, наверно, уст-
роиться в его институт хотя бы младшим научным сотруд-
ником...

— Кончай шутить! — хмурится Корнелий.— Больно
остроумным стал. Учиться ему не нравится! А доллары
огребать нравится? Добрый заокеанский дядюшка платит их
нам не даром. Его доллары нужно отработать, а ты этого не
делаешь.
— Я бы и рад, но как?..

— А разве я тебя не инструктировал?

— Но ведь Варин дядя давно уже не был у нее. А к нему
она ходит без меня.

— А ты бы попросился.

— Уже просился — не берет. Говорит, что могу ском-
прометировать.

— И она права. Ну о чем бы ты говорил там с профес-
сором физики? О погоде или о футболе?

— Я пробую читать научно-популярные книги по фи-
зике...

— И надеешься с этими жалкими познаниями выведать
у профессора Кречетова его научные секреты? — презри-
тельно фыркает Корнелий.— Не смеши меня, пожалуйста, и
выбрось все это из головы. Твоя задача — проникнуть в дом
профессора. А путь туда для тебя только один — через Ва-
рю. Проводи побольше времени с нею. Какие у тебя планы
на июль?

Вадим молчит.

— Чего молчишь? Не думал еще об этом? Июль — са-
мый разгар лета. Надо бы подумать о загородных прогул-
ках. Как она насчет этого?

Вадим смущенно ерзает в своем кресле.

— Ты что-то уж очень мнешься. Говори скорей, в чем
дело.

— Уезжает она на июль. Берет отпуск и уезжает...

— Как уезжает? Куда?

— В Гагру.

— Одна?

— Нет, с дядей.

— С профессором Кречетовым?

— Ага...

— Извини ты меня, Вадим, не хотел я тебя обижать, но,
ей-богу, ты кретин! Что же ты сразу-то мне об этом не ска-
зал? Лучшей ситуации и не придумаешь. Надо, значит, и
нам подаваться на юг.

— И мне тоже?

— Я, что ли, буду там за Варей волочиться?

— Так я же на работе... Меня не отпустят. И года еще
нет, как я на этом заводе...

— Летун чертов! Не сидится тебе на одном месте! . Но
что бы там ни было, а в июле ты должен поехать в Гагру по-
править свое пошатнувшееся здоровье.
— Какое здоровье? По твоему же совету я в секцию бок-
са записался и уже прошел медосмотр.

—* Сошлись на нервное потрясение, на болезнь престаре-
лой тети, живущей в глухой деревне. Придумай еще что-ни-
будь, но чтоб в июле был у тебя отпуск. Хватит мне с тобой
нянчиться — хоть раз в жизни пошевели мозгами сам!

Вадим вздыхает, долго чешет затылок, потом спраши-
вает:

— Ас Варей как быть? Как ей сказать, что тоже хочу
в Гагру?

— Незачем ей этого говорить. Предстанешь перед ней
там, в 1*агре. Скажешь, что не мог без нее оставаться в Мо-
скве. И еще какие-нибудь трогательные слова. Но с завода
не смей уходить, а добейся отпуска. Сейчас нам очень важна
твоя рабочая репутация.

— Ладно уж, придумаю что-нибудь.

— А теперь давай выпьем по рюмочке за успех очеред-
ной операции под поэтическим названием «Гагра».

20

Время идет, а встретиться с Леонидом Александровичем
Кречетовым Алексею Русину все еще не удается. Профессор
в принципе дает Василию Васильевичу согласие на такую
встречу, просит даже дать почитать что-нибудь из произве-
дений его сына, но свободного времени у него все эти дни
так и не оказывается.

А сегодня утром разговор о Кречетове неожиданно за-
водит сам Василий Васильевич.

— Забыл тебе сказать,— говорит он, заходя к Алек-
сею,— Леонид Александрович собирается в июле в ваш Дом
творчества писателей в Гагре. В Академии наук существует,
оказывается, специальная договоренность с Литературным
фондом Союза писателей, и многие ученые пользуются ва-
шими домами творчества, а писатели — нашими кардиоло-
гическими санаториями.

— Значит, мне так и не удастся повидаться с ним до
отъезда? — упавшим голосом спрашивает Алексей.

— А почему бы тебе самому не поехать в Гагру? Ты
ведь был там как-то, и тебе она понравилась. Там бы вы с
Леонидом Александровичем вволю наговорились. Да, между
прочим, он берет туда с собой и Варю. Купил ей курсовку.
Алексей взволнован этой новостью.

— Я бы поехал, пожалуй,— смущенно произносит он.—
Только вряд ли сейчас достанешь путевку в Гагру: июль.

— А ты попытайся.

— Попытаюсь... С профессором Кречетовым мне дейст-
вительно о многом нужно поговорить.

21

Поезд отходит из Москвы поздно вечером. Кречетовы,
запоздавшие по какой-то причине, садятся в вагон уже поч-
ти перед самым его отходом, и Василий Васильевич едва ус-
певает познакомить их со своим сыном. Леонид Александ-
рович кажется Алексею очень усталым, даже хмурым, по-
жалуй. На Варю он вообще старается не смотреть. Кречетов,
вероятно, лишь из вежливости задает Алексею несколько ни-
чего не значащих вопросов, а как только проводник прино-
сит постели, сразу же предлагает:

— А что, если мы, с вашего разрешения, Алексей Ва-
сильевич, ляжем спать?

— Да, да, конечно!..— торопливо отзывается Алексей.
Разговор у них явно не клеится.

И он выходит из купе, прикрыв за собой дверь. В кори-
доре вагона почти никого нет. Только какой-то средних лет
мужчина слишком уж поспешно, как кажется Алексею, от-
ходит от окна перед их купе.

♦Не похоже, чтобы он был нашим соседом,— думает
Алексей.— Чего бы ему стоять здесь так долго, ведь чемо-
дан и макинтош его давно уже лежат в купе на верхней пол-
ке...»

Подозрительный пассажир прохаживается теперь по ко-
ридору, не обращая на Русина никакого внимания.

«А может быть, он охраняет Кречетова? — продолжает
рассуждать Алексей.— Да, так оно, наверно, и есть...»

Подождав минут десять, Русин решается приоткрыть
дверь. Ну да, Леонид Александрович и Варя уже улег-
лись.

...Просыпается Русин около восьми. На пустовавшей вто-
рой верхней полке он видит теперь чью-то спину. Внизу спит
Варя, укрывшись с головой легким летним одеялом.

Алексей торопливо одевается, намереваясь встать пер-
вым. Но, когда спускается со своей полки, обнаруживает,
что Леонида Александровича в купе нет. Стараясь не шу-
меть, Русин выходит в коридор.

— А, вы тоже проснулись, молодой человек? — слышит
он веселый голос профессора.

Леонида Александровича не узнать — будто совсем дру-
гой человек. У него очень доброе, пожалуй, даже веселое
лицо. Большой лоб с тремя глубокими морщинами, темные,
с сильной проседью волосы, крутой подбородок. Рост выше
среднего и не просто широкие плечи, а плечи человека, за-
нимающегося спортом.

Алексей и сам увлекается гимнастикой, которую счита-
ет более высокой категорией физической культуры, чем все
остальные виды спорта. А спортсменов распознает он по со-
отношению их талии и плеч. Особенно это бесспорно, когда
человек в летах и талию уже не так-то просто сохранить, не
занимаясь спортом. А Кречетову, видимо, около пятидесяти
(потом Алексей узнает, что ему уже за пятьдесят).

— Я вообще встаю рано,— отвечает Леониду Александ-
ровичу Русин.

— Это похвально,— улыбается профессор.— Утром все
видишь по-иному. А за окнами-то какая прелесть! И вообще,
я вам скажу — на отличнейшей планете мы с вами живем!
Я бы даже сказал — на уникальной планете. Это ведь только
у вас, фантастов, чуть ли не каждый астероид обитаем. А о
планетах уж и говорить нечего. Должен вам признаться,
боюсь, что мы очень одиноки. Во всяком случае, в радиусе
нескольких десятков световых лет. Уж больно тонкая суб-
станция — мыслящая материя.

«Надо бы как-то перевести разговор на нейтрино...» —
думает Алексей.

А профессор Кречетов и не собирается менять тему.

— Я, знаете ли, вообще сожалею, что посвятил себя фи-
зике, а не биологии. Это ведь куда более сложная материя.
Биологам, однако, недостает того, я бы сказал, изящества
эксперимента, которым владеют физики. Да и вообще, для
того чтобы успешно заниматься вопросами биологии на мо-
лекулярном ее уровне, по-моему, нужно сначала получить
степень доктора физико-математических наук.

— А изучение таинственного нейтрино разве менее ин-
тересно? — удивляется Алексей.

— Ну, теперь-то оно не такое уж таинственное, хотя бы-
ло открыто, как говорится, «на кончике пера», а экспери-
ментально обнаружено совсем недавно.
— И все-таки нейтрино продолжает оставаться частицей
довольно загадочной.

— А я бы этого не сказал. Мы знаем теперь о нейтрино
вполне достаточно, чтобы не только регистрировать его при-
сутствие вспышками сцинтилляционного счетчика и други-
ми детекторами излучения, но и...

Но в это время шумно открывается дверь их купе, и в
коридор выходит, к великому удивлению Алексея Русина,
его коллега по жанру Сидор Омегин.

— Так это вы наш четвертый сосед! — оживленно вос-
клицает Кречетов.— Вот кого я действительно считал та-
инственным,— добавляет он, смеясь, и протягивает руку
Омегину.— Будем знакомы — Кречетов Леонид Александ-
рович.

— Омегин Сидор Евсеевич. И совсем не таинственный.
Я раньше всех в наш вагон пришел и сразу же к соседям...
Там наши с Русиным коллеги. Вот и заболтался с ними до
двенадцати...

— А кто там из наших? — интересуется Алексей.

— Фрегатов и Семенов.

— Как, и Фрегатов тоже?

— Ну да. Проспорили с ним почти всю ночь.

— Да, теперь не будет нам в Гагре спокойного житья,—
полушутя, полусерьезно вздыхает Русин.— Это ведь всё
фантасты,— обращается он к Кречетову.

— Ну, так это же очень интересные собеседники! — до-
вольно восклицает Леонид Александрович.— Кстати, у ме-
ня к вам много претензий.

— Это профессор физики,— объясняет Алексей Омеги-
ну.— Ты только Фрегатову об этом не говори, не даст ведь
спокойно доехать до Гагры.

— Нет, нет, Сидор Евсеевич,— протестует Кречетов.—
Пусть заходит, охотно с ним поспорю. Это его роман «Сча-
стливая планета»?

— Нет, это творение Семенова.

— А вы его читали? — спрашивает Кречетов Оме-
гина.

Да так, полистал... ужасная скучища! А ты разве не
читал его, Алеша? — обращается Омегин к Русину. Никог-
да прежде Сидор не называл его по имени, но ведь от него
всего можно ожидать. Он и на «ты» перешел так же бесце-
ремонно.— Роман этот про очень счастливую жизнь на ка-
кой-то планете. Ну что может быть скучнее?
— Да и не в счастье там дело,— морщится Кречетов.—
На такой «идеальной планете» вообще ни о какой жизни не
может быть и речи, и, уж во всяком случае, о разумной.

— Дядя Леня, а мы будем сегодня завтракать? — раз-
дается вдруг голос Вари.

Алексей и не заметил, как она приоткрыла дверь купе.

— Ну, а как же, Варюша,— ласково отзывается Леонид
Александрович.— Вот и молодых людей пригласим.

— Тогда я иду умываться.

Варя в светлом халатике легко пропархивает мимо. Оме-
гин, смешно разинув рот, восхищенно смотрит ей вслед.

— Это наша спутница?

— Да, племянница профессора Кречетова,— торопится
уточнить Русин, опасаясь, что Омегин может позволить себе
какую-нибудь вольность.

— Айв самом деле, товарищи фантасты, давайте-ка
сообща,— снова приглашает их Леонид Александрович.

— Что за вопрос! — широко улыбается Омегин.— Я лич-
но просто счастлив буду. Только ведь у меня...

— Ничего, ничего! — успокаивает его Кречетов.— Зато
у нас все в избытке. Варя позаботилась.

— Вы не беспокойтесь, Леонид Александрович, обо мне
тоже позаботилась мамаша,— улыбается Алексей.

— Ну, тогда ваши запасы на обед. А на завтрак пригла-
шаем вас мы с Варей.

— Видал, какая девушка? — восхищенно шепчет Оме-
гин, едва профессор уходит в купе.— Я сейчас сбегаю к Фре-
гатову. У него, кажется, осталось еще что-то в бутылке от
вчерашнего...

— Прошу тебя не делать этого,— хмурится Русин.—
Кречетов известный ученый, и неудобно...

— Да что тут неудобного-то?

— Я тебя очень прошу воздержаться,— слегка повыша-
ет голос Алексей.— Не будем начинать с этого наше знаком-
ство с Кречетовым.

— Ну хорошо, тогда коньяк к обеду.

«Надо же, чтоб так не повезло! — сокрушенно вздыхает
Алексей.— Лучше уж было бы с Фрегатовым попасть в од-
но купе. За коньяком он хотел сбегать! У Вари дома от этого
коньяка и без того, наверно...»

А Варя уже возвращается в купе. Через плечо у нее по-
лотенце, в руках мыло, зубная щетка и тюбик пасты. Лицо
свежее, сияющее.
— С добрым утром, Алексей Васильевич,— кивает она
Алексею.

— Познакомь же меня,— шепчет Омегин.

Но Алексей делает вид, что не слышит его.

А Варя уже скрывается в купе, закрывая за собой дверь.

— Ну что же ты? — обиженно спрашивает Омегин.

— Успеется еще,— смеется Алексей.— Почти сутки бу-
дем вместе, да и в Гагре тоже... Только ты учти, Омегин, у
Вари есть жених...

— Подумаешь, жених! Вот если ты только...

— Да и я тоже...— хмурится Алексей.

— Ну-с, прошу вас, друзья! — энергично открывает
дверь Леонид Александрович.

На столике купе пестрая салфетка, на ней — бутерброды,
тарелка с помидорами, масленка с маслом и еще что-то.

— Будет и чай,— весело сообщает Варя.— Я уже зака-
зала проводнику.

— А спиртного ничего нет,— разводит руками Леонид
Александрович.— Уж извините...

— А мы непьющие,— заявляет вдруг Омегин.

— Так я вам и поверил! — смеется профессор.

Омегину очень хочется сесть рядом с Варей, но Алексей
опережает его.

На Варе теперь пестрый сарафанчик (и когда только ус-
пела переодеться?). Он очень ей идет, так же, видимо, как и
вообще все, что бы она ни надела на себя. Так, во всяком
случае, кажется Алексею.

— Ну-с, а теперь приступим к скромной трапезе,— с
шутливой торжественностью произносит Кречетов.— Прошу
вас!

Но тут раздается довольно бесцеремонный стук в дверь,
и почти тотчас же в купе просовывается рыжая голова Фре-
гатова.

— Ба, да тут и Русин!.. Это что же такое — выездной
пленум фантастов на берега Черного моря?

— Это ваши друзья, наверно? — кивает Кречетов на
Фрегатова и выглядывающего из-за его плеча Семенова.

— Да, это те самые фантасты, о которых я говорил,—
подтверждает Омегин.

— И один из них — автор «Счастливой планеты»?

— Да, вот тот, который позади,— комментирует Оме-
гин.— Познакомьтесь с профессором Кречетовым, товарищ
Семенов. Он в восторге от вашего романа.
— Заходите, заходите, пожалуйста, товарищи! — при-
ветливо кивает им Леонид Александрович.— В тесноте, да
не в обиде, как говорится. А роман ваш я действительно
читал.

— И он вам в самом деле понравился?

— Я не берусь судить о нем с литературных позиций, но
мне думается...

И тут завязывается научный спор, в пылу которого уча-
стники его забывают не только о завтраке, но и о Варе.

— Я не буду спорить с вами о возможности небелковой
материальной основы жизни. Допускаю даже азотную пла-
нету...— пытается высказать свою мысль Кречетов.

Но его сразу же перебивает Русин:

— Но тогда моря и океаны на ней должны быть запол-
нены жидким аммиаком!

— Ну и что же? — набрасывается на него Семенов.—
Это только на Земле господствует кислород, а на всех внеш-
них планетах Солнечной системы — азот. Зато метеорология
азотных планет куда благоприятнее нашей кислородной. Их
небо должно быть вечно безоблачным, без гроз, дождей и
снегопадов.

Снова взволнованный голос Алексея Русина:

— И вы допускаете жизнь на такой планете?

— Он допускает. Об этом свидетельствует его роман,—
подтверждает Кречетов.— Но и я готов допустить на такой
планете какую-то низшую форму жизни...

— А я нет! — упрямо трясет головой Русин.— Не может
быть никакой жизни на такой планете!

— Ну вот, снова ограничение! — сокрушенно разводит
руками Омегин.

— А я не понимаю, почему Русин допускает жизнь
только на белковой основе. Вы же не против иных форм
жизни, профессор? — спрашивает Фрегатов.

— В принципе не против. Все это, однако, лежит в об-
ласти смутных догадок.

— То есть в области фантастики! — смеется очень до-
вольный этим заявлением профессора Омегин, убежденный
сторонник «смутных догадок».

— Да, в какой-то мере,— соглашается с ним Кречетов.

— Не будем спорить сейчас о степени смутности наших
догадок в научной фантастике,— предлагает Фрегатов,— но
в том, что Семенов допускает возможность жизни на азотной
планете, нет ведь ничего антинаучного.
— Ну, а как же могла она там возникнуть? — спраши-
вает Русин.—Как осуществлялась на ней миграция хими-
ческих элементов? Если мы исключаем из этого цикла гос-
пода бога, смыслящего в химии, то кто помог «встретиться»
там химическим элементам, которые образовали затем те
вещества, на основе которых...

— Ну, знаешь ли, если еще и в такие детали вдаваться
в научной фантастике!..— почти возмущенно восклицает
Омегин.

— А может быть, мы все-таки будем завтракать? — роб-
ко предлагает Варя, протягивая спорщикам бутерброды.

Чувствуя, что Варе не очень интересен, а может быть,
даже и неприятен этот спор, Алексей готов прекратить его.
Фрегатов сдаваться не собирается.

— Вас смущает, что на азотной планете не будет дождей
и рек, а жидкий аммиак во впадинах ее коры окажется
слишком спокойным? — обращается он к Русину.— А поче-
му бы не допустить, что химические элементы такой плане-
ты «встретятся» в нужных сочетаниях в результате одних
лишь тектонических явлений?

— Это будет совсем уж исключительный случай...

— Но в условиях неограниченного времени и планет, ко-
торыми располагает такой экспериментатор, как природа...

— Да, да,— утвердительно кивает Кречетов.— Теория
вероятности допускает это. Допустим и мы, что жизнь на
такой планете возникла. А что дальше? Каково ее дальней-
шее развитие? На вашей идеальной планете, товарищ Семе-
нов, отсутствует даже наклон ее оси. А это исключает сме-
ну времен года и необходимость живых существ приспо-
сабливаться то к летней жаре, то к зимнему холоду. Не-
известно вам разве, что именно «неидеальность» нашей пла-
неты способствовала совершенствованию ее живых су-
ществ?

— Но возможны ведь и другие стимулы их эволюции,—
не очень уверенно произносит Семенов.

— А какие? Вы в своем романе даже не намекаете на
них.

— Может быть, действительно прекратим на этом поле-
мику? — неожиданно предлагает Фрегатов.

На сей раз никто не возражает.
22

В Гагру они прибывают рано утром. У подъезда светло-
го, типично южного вокзала их уже ждет автобус Литфон-
да. Минут через пятнадцать он набивается битком и тро-
гается. Несмотря на тряску и шум, сразу же завязывается
оживленный разговор. Одни интересуются погодой и темпе-
ратурой моря, другие — ценами на фрукты, а какой-то очень
смуглый человек явно кавказского типа вдруг заявляет:

— А знаете, дорогие курортники, нас ведь вчера тряха-
нуло.

— То есть как это — тряхануло? — недоумевает пожи-
лой писатель, сидящий с ним рядом.

— Что такое землетрясение, знаешь? Вот оно и тряха-
нуло.

— Да быть этого не может! — восклицает писатель.—
Ежегодно сюда езжу и не помню, чтобы хоть раз было
такое.

— Сами удивляемся,— пожимает плечами кавказец.—
Но это факт.

— В самом деле, очень странно,— замечает и Семе-
нов.— Район тут не такой уж сейсмический...

— А что тут удивительного? — оборачивается к нему
Фрегатов.— В каком-то справочнике по Кавказу я прочел,
что «геологическая молодость горнообразовательных про-
цессов, создавших современный рельеф Кавказа, проявляет-
ся в ярко выраженной сейсмичности и в настоящее время».

— Спасибо за цитатку,— усмехается Омегин.— Утешил,
называется!..

— А справка, между прочим, достоверная,— подтвер-
ждает сидящий рядом с Омегиным пожилой литератор из
Еревана.— Кавказские горы действительно очень молодые
и неспокойные.

А Алексей все посматривает на Кречетова, который не
произнес пока ни слова, но по всему чувствуется, что он вни-
мательно прислушивается к разговору. Русину кажется да-
же, что он встревожен чем-то. Продольные складки на его
лбу стали заметно резче, сузились чуть-чуть и глаза.

♦С чего бы это?..— недоумевает Алексей...— Не испугал-
ся же он...»

— Простите, пожалуйста, товарищ,— обращается вдруг
Кречетов к кавказцу, сообщившему о землетрясении.— Вы
не помните, когда это было? В какое время?
— Как не помнить — хорошо помню. Около двух часов
это было. Как раз перед обедом.

Кречетов достает записную книжку и торопливо листает
ее. Это не ускользает от внимания Русина. Связь между со-
общением о землетрясении в Гагре и беспокойством профес-
сора Кречетова теперь кажется ему несомненной.

* # *

В вестибюле центрального корпуса Дома творчества при-
бывших встречает сестра-хозяйка и приглашает в кабинет
директора. Директор очень вежлив, приветлив, но сдержан.
Он знает, что сейчас наступит самый драматический мо-
мент — распределение комнат.

Русину везет — его помещают в приморском корпусе, да
еще рядом с Кречетовым.

Профессор тоже очень доволен своей комнатой, а Варя
просто в восторге — она ни разу еще не бывала в таких до-
мах с отдельными комнатами и лоджиями, выходящими на
море.

— Нравится тебе? — спрашивает ее Леонид Александ-
рович.

— О, тут прекрасно! — восклицает Варя.

— Вот и будешь находиться у меня сколько захочешь.

— Я бы и ночевала тут, в лоджии...

— Нет, ночевать ты будешь на той квартире, которую
порекомендовал мне директор. А бояться тебе там нечего.
Да и я за тебя вполне спокоен, раз в Гагре нет твоего неан-
дертальца.

— Неандертальца? — удивляется Варя, но, вспомнив,
что дядя называет так Вадима, густо краснеет.— Ну почему
вы так о нем?

— Сам не знаю,— смеется Леонид Александрович.—
Такое впечатление он на меня производит. А какого ты мне-
ния об Алексее Русине?

— Не знаю даже... Очень уж серьезный какой-то...

— А тебе, значит, несерьезные больше нравятся?

— Ну почему вы это решили? — надувает губки Варя.

— По этому неандертальцу твоему... Ну ладно, ладно! —
снова смеется Леонид Александрович.— Пошли на пляж!
Смотри-ка, там уже почти все фантасты.

Из лоджии им видно, как Фрегатов, Семенов и Омегин
раскладывают на пляжной гальке свои поролоновые матра-
сики.
— Уж очень они шумные, эти фантасты...— морщится
Варя.— Не говорят, а все спорят.

— Тебе, значит, скучно с ними?

— Да, не весело,— простодушно признается Варя.—
Этот Омегин, кажется, еще ничего... а остальные...

— Я так и знал, что Омегин тебе понравится,— усме-
хается Леонид Александрович.

— Почему же?

— У него есть что-то общее с твоим неандертальцем...
Ну, все! Больше не буду. Даю слово! И пошли!

В это время в их дверь раздается деликатный стук.

— Войдите! — кричит Леонид Александрович, почти не
сомневаясь, что это Русин.

В дверях молодой человек в морском кителе.

— А, Виктор Тимофеевич! — весело восклицает Крече-
тов.— Уже разыскали, значит? Ну и оперативность! Даже
дорожную пыль не даете смыть...

— Да что вы, профессор...

— Ладно, ладно, шучу! С пылью еще успеется. А ты,
Варя, не жди меня, иди сама. Прежде познакомься, однако,
с этим вот молодым человеком. Это Виктор Тимофеевич
Пронин.

* * *

— Ну, как у вас тут? — спрашивает он Пронина, как
только Варя уходит.— Экспериментировали вчера?

— Да! Как это вы догадались?

— А ко мне вы прямо со своего «Наутилуса»? — не от-
вечая, снова спрашивает профессор.

— Да, с батискафа.

— Прямо к берегу на нем причалили?

— Да нет, он в открытом море, а сюда я на моторке.
Дмитрий Сергеевич послал узнать, когда бы вы смогли...

— А хоть сейчас. Вот только ключ передам Варе.

— Но ведь вы же не отдохнули с дороги...

— Ничего, у меня впереди почти месяц.

23

Корнелий с Вадимом прилетели на Кавказ самолетом на
день раньше профессора Кречетова и поселились на окраи-
не Старой Гагры. Им еще вчера удалось раздобыть моторную
лодку, на которой они курсируют теперь вдоль пляжа Лит-
фонда, держась на таком расстоянии, чтобы рассматривать
его с помощью бинокля. Этим занимается Корнелий. Про-
фессора Кречетова он уже видел, когда тот приходил к Ва-
риному отцу, и хорошо его запомнил. Пока ни Вари, ни Лео-
нида Александровича ему не удается обнаружить.

— Зря мы так рано...— ноет Вадим.— Да и не пойдут
они на пляж сегодня. Устали, наверно, с дороги.

— Устали! — усмехается Корнелий.— Ты не видел раз-
ве, какой профессор здоровяк? Да и Варя не усидит, а одну
он ее на море не отпустит.

— Не видно их нигде. Сколько народу на пляже, а их
все нет. Небось полно всяких литературных знаменитостей.
Дай-ка мне на них посмотреть...

— Да не лапай ты этот хрупкий инструмент! — ругается
Корнелий, отводя в сторону руку с биноклем.— Вот наконец
и Варя в поле зрения. Спускается на пляж по лесенке. Сей-
час и профессор должен появиться... Но нет, не видно что-
то... Неужели она одна? Как же это он отпустил ее?..

— Дай мне хоть на Варю-то взглянуть,— молит Вадим.

— А ты зачем сюда приехал? — рычит на него Корне-
лий.— Амурами заниматься? Ромео из себя изображать?
У нас задача, можно сказать, международного значения, а
он... А ну, заводи мотор да подай чуть ближе к берегу.

Пока обиженный Вадим возится с мотором, Корнелий
видит, как Кречетов спускается на пляж и подходит к Варе,
чтобы передать ей ключ от своей комнаты.

— Наконец-то! — облегченно вздыхает глава корпора-
ции.— Появился и дядюшка... Но что такое?.. Он снова ку-
да-то уходит... И не один, с каким-то морячком... Э, да это,
видно, тот, что в моторке мимо нас недайно проскочил! Ну
что ты там возишься? Заводи скорее! Видно, профессора по-
везут куда-то...

Корнелий теперь не отводит бинокля от глаз. Профессор
в сопровождении широкоплечего моряка действительно са-
дится в моторную лодку, причаленную к одной из глыб же-
лезобетона, оставшегося от старой набережной, разрушен-
ной несколько лет назад свирепым штормом.

— Они берут курс на юго-запад,— сообщает Корнелий
Вадиму.— Держись и ты этого направления.

— Так ведь у них моторка не чета нашей. Обгонят они
нас в два счета...

— Ну и пусть обгоняют. Мы будем левее их держаться,
поближе к берегу и на таком расстоянии, чтобы они не смог-
ли нас рассмотреть... Могут заподозрить? Ну, это едва ли.
Смотри, сколько разных лодок в море!

— А что толку!

— Как — что? Надо же знать, куда его везут. Моторка
держит курс в открытое море. Не в Турцию же!

Пропустив лодку с профессором Кречетовым вперед, Кор-
нелий наблюдает за ним в бинокль.

— Ты смотри, Вадим! Видишь, что там впереди по кур-
су их моторки?

— Подводная лодка?

— Нет, Вадим, это не подводная лодка. Это, наверно,
батискаф. Ну, в общем, подводный дирижабль для исследо-
вания морского дна на больших глубинах. Сбавляй ход!
Нам не следует к нему приближаться. Да, по всему видно,
что этот профессор серьезное что-то замышляет. Не зря,
значит, американцы им заинтересовались...

А профессор Кречетов теперь уже на палубе батискафа.
В сопровождении широкоплечего моряка он проходит в руб-
ку и скрывается из виду.

— Интересно бы узнать, что у них там,— мечтатель-
но произносит Корнелий.— Жора Диббль немалые бы
деньги за это отвалил. Но туда нам даже с помощью твоей
красотки не попасть... А моторка профессора не уходит.
Значит, он сюда явился ненадолго и нам нужно поторапли-
ваться.

— Куда поторапливаться?..

— К Варе. Давай поскорее к берегу и дуй к ней галопом!
Говори что хочешь. Клянись в любви, уверяй, что не смог
без нее в Москве и дня прожить, что... В общем, все, что в
голову взбредет, лишь бы она поверила, что ты здесь из-за
нее. Не сомневаюсь, что ей должна понравиться такая без-
умная любовь.

— Да ты что? — таращит глаза Вадим.— За кого меня
принимаешь? Да я сроду никому ни в какой любви не объяс-
нялся!

— Но тут необычный случай, и придется объясниться.
А для этого нужно было в свое время не только в киношку,
айв театр, и в оперу ходить, стихи читать.

— На колени еще, может быть, перед нею?..

— А что ты думаешь, вполне может быть, что понадо-
бится и это. Ну, а в общем-то ты порядочный лапоть и ис-
портишь все дело, если начнешь работать в «лирическом
ключе». Валяй уж лучше так, как сможешь, своим методом,
но чтоб у нее никаких сомнений, что ты сюда только из-за
нее! Плавать умеешь? Ну, прыгай тогда в море и плыви к
ней. А так тебя на литфондовский пляж с твоей явно не твор-
ческой физиономией ни за что не пропустят. У них тут на
этот счет строго. Только в трусах или морем можно проник-
нуть.

24

Пока Алексей раздумывает, удобно ли постучаться в
дверь к профессору и спросить его, не пойдет ли он купать-
ся, на пляже появляется Варя. Заметив ее из своей лоджии,
Русин берет полотенце и тоже спешит на пляж.

— А где же Леонид Александрович? — спрашивает он
Варю.

— Уехал куда-то,— беспечно отвечает Варя.

— Как — уехал?

— За ним зашли и увезли на моторной лодке.

— Не на прогулку же?

— Нет, не на прогулку,— смеется Варя.— На прогулку
он взял бы и меня. Видно, у него там дела. Дядя сказал, что
повезут его на батискаф. Будут, наверно, опускаться на дно
морское.

— А что, собственно, нужно там, на дне Черного моря,
профессору Кречетову? — удивляется Омегин.

— Я, право, не знаю,— смущенно пожимает плечами
Варя.— Не интересовалась как-то...

— Ну, а ты, всезнающий фантаст,— обращается к Руси-
ну Омегин,— тоже, наверно, не объяснишь?

— Я могу только догадываться. Мне известно, что про-
фессор Кречетов связан с какими-то работами по программе
Международного геофизического года. А геофизиков инте-
ресует сейчас верхняя мантия.

— А что, разве и мы тоже решили добираться до этой
верхней мантии со дна моря? — спрашивает подошедший
к ним Фрегатов.

— Не думаю,— говорит Алексей.— Хотя земная кора
в глубоководной части Черного моря, так же как и под оке-
анами, имеет схожее строение.

— Ну, а если не бурение скважин, то на дне Черного
моря вообще нечего больше делать,— убежденно заявляет
Семенов.— Да и не для физиков эта задача. Профессора
Кречетова, как я понял из разговора с ним в поезде, интере-
сует не верхняя мантия, а ядро нашей планеты.

— Но ведь это черт знает на какой глубине! — воскли-
цает Омегин.— Кажется, тысячи три километров?

— Две девятьсот,— уточняет Русин.— Но мне думается,
его интересует внутреннее ядро, которое еще глубже. До не-
го пять тысяч километров.

- Да, пожалуй,— соглашается с ним Фрегатов.— Оно
находится ведь в сверхплотном состоянии и, видимо, состо-
ит из совершенно неизвестного нам вещества. Вот это-то ве-
щество и собирается, наверно, зондировать нейтринными им-
пульсами профессор Кречетов.

— А существует разве такое вещество, с которым нейт-
рино взаимодействует? — удивляется Омегин.— Оно ведь...

— Скрозь все, хочешь ты сказать? — усмехается Фрега-
тов.

— Ваша ирония тут ни к чему,— серьезно замечает Се-
менов.— Нейтрино действительно почти неуловимо. Гамма-
лучам, слабо взаимодействующим с ядрами вещества, нуж-
но пройти в среднем два с половиной — три метра свинца,
прежде чем «завязнуть». А нейтрино для этого должно
пронизать сплошную толщу свинца размером в пятьдесят
световых лет.

— Тогда это явно бредовая затея — уловить поток ней-
трино, проходящий лишь сквозь ядро нашей маленькой пла-
нетки!—восклицает Омегин.— Удалось разве кому-нибудь
в земных условиях «притормозить» хоть одно нейтрино?

— Ай-яй-яй, научный фантаст Омегин! — смеется Фре-
гатов.— О таком ученом, как Бруно Максимович Понтекор-
во, слышал ли ты хоть что-нибудь?

— Ну ладно, хватит меня разыгрывать, я ведь серьез-
но...— сердится Омегин.

— Ия тоже вполне серьезно. А тебе надо бы знать мне-
ние Понтекорво по поводу неуловимости нейтрино. Тем бо-
лее, что в чем-то он с тобой согласен...

— В самом деле, Фрегатов, зачем вы превращаете все
это в шутку? — хмурится Семенов.

А Русин лишь понимающе улыбается. Он знает манеру
Фрегатова разговаривать с такими людьми, как Омегин.

— Почему же в шутку? — удивляется Фрегатов.— Пон-
текорво тоже считает, что пропускать одно нейтрино сквозь
астрономическую толщину вещества, для того чтобы оно с
достаточной вероятностью с ним прореагировало, нереально.
Или, как остроумно выразился наш коллега, бредово. И он
предложил обратное — пропустить астрономическое число
нейтрино через разумную, скажем, метровую толщину
жидкого или твердого вещества. Такой эксперимент и был
осуществлен в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году.

— И, если мне не изменяет память,— замечает Алексей
Русин,— это было не нейтрино, а антинейтрино.

— Да, память вам не изменяет,— снисходительно улы-
бается Фрегатов.— Я умышленно не уточнял эти подробно-
сти, чтобы нашему коллеге... Ну хорошо, хорошо, Сидор! За-
чем же обижаться? Никто, кроме тебя, не осуждает меня за
столь популярное изложение не такой уж простой проблемы
макроскопического проявления слабых взаимодействий.
Да, вы правы, коллега Русин, в этом эксперименте именно
антинейтрино вступило во взаимодействие с ядрами водоро-
да, что и было зарегистрировано сцинтилляционным счет-
чиком. А что такое сцинтилляций, я не стану объяснять,
чтобы не обидеть наших коллег.

— Да, можешь не трудиться,— сердито бросает Сидор
Омегин.— Даже школьникам известно, что это кратковре-
менные вспышки света, возникающие в некоторых вещест-
вах под воздействием ионизирующих излучений.

— Продолжим, в таком случае, наше собеседование. Хо-
тя, как выясняется, все тут настолько эрудированы, что я
уже и не знаю, нужно ли рассказывать, как в тысяча де-
вятьсот шестьдесят втором году был поставлен подсказан-
ный Понтекорво эксперимент, в котором нейтрино взаимо-
действовало уже с ядрами хлора-37. Я не ошибся, Алексей
Васильевич, на сей раз действительно было нейтрино, а не
его антипод?.. Спасибо. Ну, а то, что для этого пришлось
пропустить через искровую камеру сто тысяч миллиардов
нейтрино, прежде чем удалось зарегистрировать пятьдесят
одно взаимодействие, всем, конечно, хорошо известно.

— К чему эта ирония, Фрегатов? — укоризненно пока-
чивает головой Семенов.— Все и так знают вашу образован-
ность...

— Господи, какая там, к черту, образованность!—смеет-
ся Фрегатов.— Просто начитался...

— Давайте все-таки поговорим серьезно,— предлагает
Русин.— Разве вас не волнуют эксперименты профессора
Кречетова?

— Какие же эксперименты? Он ведь теоретик.

— У него есть коллеги, вы же знаете...
— Не в этом дело — просто я не очень верю в разгадку
тайны ядра нашей планеты с помощью нейтрино. Во всяком
случае, в настоящее время.

— А я почти не сомневаюсь, что профессору Кречетову
и его коллегам рано или поздно удастся заставить нейтрино
взаимодействовать с веществом детекторных приборов,—
убежденно заявляет Русин.— И кто знает, может быть, это
взаимодействие будет подобно взаимодействию фотона с ве-
ществом эмульсии фотопластинки.

— Тем более, что у фотона и нейтрино есть что-то об-
щее,— замечает Семенов.

— Что же именно? — удивляется Фрегатов.— Разве
только то, что они не имеют массы покоя?

— Наверно, из-за этого и у физиков нет покоя,— хохо-
чет Сидор Омегин.

А Алексей уже не прислушивается к их разговору. Все
время украдкой наблюдая за Варей, он теперь не сводит с
нее тревожного взгляда. Не проявляя никакого интереса к
спору фантастов, она явно скучала. Вдруг кто-то привлек
ее внимание. На кого устремлен ее взор?

Алексей поворачивает голову в сторону моря и видит
здоровенного детину в полосатых трусиках. Да ведь это Ва-
дим Маврин!

У Алексея вдруг начинает ныть сердце. А Варя вскаки-
вает и бежит навстречу Вадиму.

25

Ступив на рифленый настил палубы, несколько возвы-
шающийся над корпусом поплавка батискафа, Кречетов шу-
тит:

— Признайтесь честно — многое позаимствовано тут у
профессора Пикара?

— Разве только идея подводного дирижабля, которую
сам же Пикар, будучи в прошлом исследователем страто-
сферы, позаимствовал у воздухоплавателей.

Подводное судно покачивается на легкой волне, но про-
фессор Кречетов уверенно идет к рубке с застекленными
иллюминаторами. Спустившись по металлическим перекла-
динам трапа, он подходит к вестибюлю, отдаляющему
вертикальную шахту от гондолы, и останавливается у его
люка.
— Ну-с, профессор, что же вы остановились на полпу-
ти? — слышит Кречетов знакомый голос из гондолы бати-
скафа.— Прошу вас!

Коренастый, лобастый и совершенно лысый академик
Иванов на фоне многочисленных щитов электроприборов и
манометров в первое мгновение кажется Леониду Александ-
ровичу персонажем из какого-то научно-фантастического ро-
мана.

— Вы прямо-таки настоящий конандойловский доктор
Маракот, дорогой Дмитрий Сергеевич! — громко восклицает
Кречетов.

— Нет уж, кто угодно, только не Маракот! — энергично
машет руками академик.— Вспомните-ка, как описывает его
Конан-Дойл в «Маракотовой бездне». Он называет его жи-
вой мумией, чего не скажешь обо мне. Скорее я похож на
профессора Челленджера из «Затерянного мира».

— Сдаюсь, сдаюсь! — смеется профессор Кречетов.—
Ибо припоминаю, что по описанию Конан-Дойла у Марако-
та было суровое лицо не то Савонаролы, изобличавшего рас-
пущенность средневекового духовенства, не то Торквемады,
возглавлявшего испанскую инквизицию.

— Что явно не имеет никакого отношения к нашему ве-
селому и доброму Дмитрию Сергеевичу,— раздается из со-
седнего отсека гондолы звонкий голос кандидата наук
Скворцова.

— А, Миша! — протягивает ему руку Кречетов.— При-
ветствую вас, мой юный друг! Ну-с, чем порадуете, дорогие
экспериментаторы? Значит, включали уже реактор?

— Включали, но энергию нейтринного импульса уда-
лось повысить лишь вдвое.

— И это было вчера в два часа дня?

— Без пяти минут два,— уточняет Скворцов.

— Опять, значит, совпало с каким-нибудь сейсмическим
происшествием? — спрашивает академик Иванов.

— Это не совпадение,— убежденно возражает Крече-
тов.

— А я думаю, что все-таки совпадение — ведь наша пла-
нета испытывает более трехсот тысяч землетрясений в год,—
беспечно улыбается Скворцов.

— А вы разве ничего не знаете о вчерашнем землетрясе-
нии в Гагре? И произошло оно около двух часов дня. Чем
вы объясните подобную случайность?

— Вы, значит, все более убеждаетесь, Леонид Александ-
рович, что нейтринная терапия нашей планете противопока-
зана? — задумчиво произносит академик Иванов.

— Так же, видимо, как для человека рентгенотерапия в
больших дозах.

— Но мы ведь не собираемся лечить нашу планету,—
удивляется Скворцов.— Речь идет пока лишь о нейтриногра-
фии ее нутра.

— Видимо, нейтринограмму внутреннего ядра нельзя
получить так же безболезненно, как рентгенограмму сердца
человека,— вздыхает профессор Кречетов.— Но кто знает,
может быть, впоследствии можно будет подумать о ее ней-
тринотерапии. Если я прав в своем предположении, что ней-
тринное облучение внутреннего ядра Земли вызывает сейс-
мические возбуждения в ее коре, то, пожалуй, можно будет
и гасить наиболее опасные из этих возбуждений с помощью
нейтрино. Вы, Миша, правильно назвали цифру триста ты-
сяч землетрясений в год. И хотя из этого числа катастрофи-
ческих сравнительно немного, от них все-таки ежегодно гиб-
нет в среднем пятнадцать тысяч человек, а ущерб исчисляет-
ся сотнями миллионов долларов.

— Да, есть над чем призадуматься,— вздыхает и акаде-
мик Иванов.— Но что же делать? Не приостанавливать же
опыты?

— Придется, наверно, уменьшить мощность нейтринных
импульсов.

— Что вы, Леонид Александрович! — удивленно вос-
клицает Скворцов.— Для того чтобы детекторы научно-ис-
следовательского судна «Садко», плавающего в Тихом океа-
не по ту сторону планеты, зафиксировали наши нейтринные
импульсы, нужно, наоборот, усилить их. Вы же сами это
предлагали.

— А теперь, когда я не сомневаюсь, что и американцы
ведут подобные эксперименты...

— Ну, они-то едва ли,— усмехается академик Иванов.—
При их страсти к сенсациям они давно бы разболтали об
этом на весь мир.

— На сей раз, видно, помалкивают до поры до времени.
Хотят, наверно, удивить человечество разгадкой тайны зем-
ного ядра й побаиваются, как бы их другие не опередили.
Ну, а что дает прием ваших импульсов на «Садко»?

— Пока нечем похвалиться. Видимо, плотность нейтрин-
ного пучка все еще недостаточна. Да и длительность им-
пульсов нужно бы увеличить. Это-то как раз возможно, если
бы не ваши предостережения... С ними нельзя ведь не счи-
таться. А не смогли бы вы предсказать точный район земле-
трясения в момент очередного нашего зондажа?

Профессор Кречетов задумывается. Если бы ему удалось
сделать такое предсказание, связь землетрясений с зонда-
жем ядра планеты нейтринными импульсами была бы бес-
спорной.

— А знаете, над этим стоит подумать. Можете вы дать
мне на это два-три дня?

— Конечно, Леонид Александрович.

— И еще одно условие: импульсы должны быть, по воз-
можности, подобными тем, которые вы посылали в послед-
ний раз.

— Это тоже можно,— обещает академик.— А вы где же
будете работать? В писательском Доме творчества шумно,
наверно? Да и понадобиться что-нибудь может...

— Нет, нет, там вполне подходящая обстановка. Люди
там серьезным делом занимаются — романы пишут,— улы-
бается профессор Кречетов.— А уж мы как-нибудь... Да я
уже и подружился там кое с кем. С научными фантастами.
Страстные спорщики! И на любую тему. Конечно, дилетан-
ты, но широкого профиля. С ними не соскучишься.

— Ну, вам виднее. А в случае чего — прошу к нам на
станцию Института океанологии в Голубой бухте.

26

Алексей Русин плохо спит в эту ночь. Просыпается рано,
в начале седьмого, и больше уже не может заснуть. Сунув
ноги в домашние туфли, выходит в лоджию. Солнце подня-
лось уже над горами гагринского хребта, и все суда в море
полыхают белым пламенем в его лучах.

Лоджия просторная, в ней вполне можно делать заряд-
ку. Алексей без особого энтузиазма широко разводит руки в
стороны, начиная первое упражнение своего комплекса. То
и дело сбиваясь со счета и нарушая ритм, он вспоминает
вчерашний вечер, проведенный с Кречетовым и Варей.

Леонид Александрович предложил после ужина поси-
деть на каменных плитах старой набережной у берега моря,
хотя Варе хотелось, видимо, пойти потанцевать. Она надея-
лась встретить там Вадима, о появлении которого все еще не
решилась сообщить дяде.
Профессор был задумчив и рассеян. На вопросы Вари и
Алексея отвечал невпопад. Подолгу молчал, будто прислу-
шиваясь к монотонному шуму волн и шороху гальки.
А Алексей не знал, чем занять Варю, о чем говорить с ней.
Ему давно уже ясно, что научные разговоры наводят на
нее скуку. И все-таки он пытался объяснить ей происхож-
дение морей и океанов.

А Варя вздыхала о Вадиме...

— Вы, кажется, собираетесь написать роман-предупреж-
дение, Алексей Васильевич? — спросил вдруг Русина Леонид
Александрович.— Пишете уже?.. Это очень своевременно...
Очень! Никогда еще не несли ученые такой ответственности
за эксперимент, как теперь. Алхимики, экспериментировав-
шие с различными веществами в поисках чудодейственных
камней мудрости и иногда взрывавшиеся в своих подземных
лабораториях, рисковали главным образом своей жизнью.
Физики первой половины нашего столетия, исследовавшие
недра атомного ядра, подвергали опасности уже целые на-
учно-исследовательские учреждения. Чуть позже, овладев
механикой цепных реакций тяжелых ядер и синтезом лег-
ких, они поставили на карту судьбы человечества. А теперь,
торопясь с разгадкой тайн своей планеты, ученые могут вы-
звать еще большую катастрофу...

— Повторить судьбу Фаэтона? — дрогнувшим голосом
спросил Алексей.

Профессор не ответил ему, он снова погрузился в свои
мысли. Потом вдруг заявил:

— А не пойти ли вам на танцплощадку, молодые люди?
Только вы потом проводите Варю домой, Алексей Василье-
вич.

Алексей почти не сомневался, что Варю там ждет Ва-
дим. Вадим действительно был на площадке, и не один, а с
каким-то человеком постарше его, довольно интеллигентным
на вид.

— Познакомьтесь, пожалуйста, с моими московскими
друзьями, Алексей Васильевич,— сказала Варя.— Это мой
сосед по дому Вадим Маврин и его друг Корнелий Иванович.
И знаете, если вы не имеете желания потанцевать, то обо
мне не беспокойтесь, они меня потом проводят.

Алексей сделал вид, будто его это очень устраивает, и
ушел к себе. Не зажигая света, он выглянул из лоджии и по-
смотрел на пляж — профессор Кречетов все еще сидел у мо-
ря на глыбе светлых камней...
* * *

Появление большой моторной лодки с рыбаками отвле-
кает на какое-то время Алексея. Лодка плывет близко от
берега, и Алексей невооруженным глазом видит, как рыба-
ки выбрасывают мелкую рыбешку. Стаи чаек, кружащихся
над лодкой, с неистовым криком хватают ее на лету.

Кончив зарядку, он спешит на пляж, пока еще пустын-
ный, и с удовольствием бросается в прозрачную воду. Не то-
ропясь плывет брассом до буйка, ограничивающего заплыв
купальщиков в открытое море. Повернувшись к берегу, ви-
дит все еще затененную сторону приморского корпуса Дома
творчества с двумя ярусами лоджий.

До завтрака еще почти два часа. Можно пройтись после
купания по городу. Возвращается он в половине девятого и,
не обнаружив Кречетовых ни в море, ни на пляже, идет к
Леониду Александровичу. На его стук отзывается Варя:

— Да, пожалуйста!

Алексей открывает дверь. В глубине комнаты — Вадим
и Корнелий.

— А где же Леонид Александрович?

— Уехал в Адлер на аэродром,— отвечает Варя.— Ему
срочно понадобилось произвести какие-то расчеты. Полетит
в вычислительный центр Грузинской академии наук.

Алексей окидывает внимательным взглядом письменный
стол профессора. На нем в беспорядке лежат какие-то книги
и бумаги, исписанные цифрами и формулами.

— А завтракать вы идете? — спрашивает он Варю.

— Минут через пять. Вот покажу только моим друзьям,
как мы устроились тут с дядей...

— Я подожду вас.

— Зачем же вам беспокоиться? Они меня проводят.

— Тогда извините...— смущенно бормочет Алексей, и
ему кажется, что Варины гости иронически усмехаются.

А в коридоре он сталкивается с каким-то человеком.
Алексей уже знает почти всех, кто обитает в этом корпусе,
но готов поручиться, что этот человек тут не живет. Он мог,
конечно, прийти сюда и из главного корпуса, но Русин едва
ли обратил бы на него внимание, если бы ему не показалось,
что он уже видел его где-то при необычных обстоятельствах.

Всю дорогу до столовой и за завтраком он думает теперь
об этом и вдруг вспоминает — он встретился с этим челове-
ком в коридоре вагона в день отъезда из Москвы. Почему-то
он показался ему тогда подозрительным...
Конечно, в этой новой встрече нет ничего удивительного.
Незнакомец может быть каким-нибудь литератором из дру-
гого города, приехавшим в Гагру, как и он, Русин, по лит-
фондовской путевке. На почему же не оказалось его в авто-
бусе, когда они ехали с вокзала? Объяснить, однако, можно
и это. Не все же едут в автобусе — некоторые предпочитают
такси.

И все-таки встреча с этим человеком тревожит Алексея.

27

После завтрака Алексей садится за стол и достает папку
с начатой повестью. Поработать ему удается только до по-
лудня. В двенадцать к нему приходит необычно возбужден-
ный Сидор Омегин.

— Слушай, дорогуша, знаешь, что Фрегатов мне только
что сказал? Он считает, что прощупывание внутреннего яд-
ра Земли нейтринными импульсами может вызвать катаст-
рофу. И что будто бы недавнее землетрясение в Гагре — ре-
зультат экспериментов Кречетова...

— А ты не очень его слушай. Еще совсем недавно он не
верил в эффективность нейтринного зондажа... Да и вообще
неизвестно пока, чем именно занимается тут профессор
Кречетов,

— А Фрегатов не сомневается, что именно этим. Но ведь
это же ерунда! Разве и без того не пронизывают нашу плане-
ту мощные потоки нейтрино, и не только солнечные, но и
космические? И вообще, какая может быть связь землетря-
сений с нейтрино? Разве наблюдалось что-нибудь такое?..

— Связь землетрясений с солнечной активностью не от-
рицается многими учеными. Особенно в периоды максимума
солнечной активности. Во всяком случае, астрогеологов не
удивили крупные сейсмические катастрофы, которые про-
изошли в Агадире и Чили' в конце пятидесятых и начале
шестидесятых годов. На эти годы пришлось ведь взаимное
наложение одиннадцатилетнего и многовекового максиму-
ма солнечной активности.

— А разве эти явления не гравитационного характера?

— И гравитационного, конечно, но бесспорно и нейтрин-
ного. Даже спокойное Солнце излучает в виде нейтрино до
десяти процентов своей энергии, а в максимумы гораздо
больше.
— Вот бы повестушку об этом! — мечтательно произно-
сит Омегин.— И даже не о том, как вызывать с помощью
нейтринного облучения сейсмические явления, а как гасить
их. Сделать нашу планету тихой, спокойной, безопасной.

— И погубить на ней все .живое,— смеется Алексей.

— Да ты меня не понял! Я же сказал...

— Нет, я понял тебя, только ты просто не представля-
ешь себе, что станет с нашей планетой, если прекратится ее
сейсмическая деятельность. Вода и ветры быстр© выровняют
ее поверхность и превратят в сплошной океан глубиной не
менее трех километров.

— И откуда ты все это знаешь? — раздраженно произ-
носит Сидор.

Он давно уже искал тему для новой повести, а когда поч-
ти нашел и загорелся ею, Русин вылил на него этот ушат хо-
лодной воды. Есть от чего разозлиться.

— А ты читай побольше,— советует ему Алексей.— Бу-
дешь тогда и сам все знать. И ие очень торопись с новыми
темами, чтобы не попасть впросак.

— А вот тебе следовало бы поторопиться,— зло усме-
хается Омегин.— Варю-то...

Но Алексей не дает ему договорить:

— Ну, вот что, Сидор, если недоумений научного харак-
тера у тебя больше нет, то я тебя не задерживаю.

— А ты не шути с этим. Они ребята ловкие. Особенно
физик...

— Какой физик?

— Приятель Маврина. Всадам уверяет, будто пн специа-
лист по элементарным частицам. Расспрашивал меня все ут-
ро, чем тут профессор Кречетов занимается.

— А разве Варя ему этого не рассказала?

— Ну что она может рассказать! — усмехается Оме-
гин.— Она, по-моему, не только не пытается, но и просто не
в состоянии понять, чем занимается ее дядя. У этих красо-
ток сам знаешь сколько извилин...

Алексею очень хочется сказать, что и у него, Омегина, не
так уж их много, но он сдерживает себя и даже решает оста-
вить работу и пойти вместе с Сидором на пляж.

Варю он обнаруживает я компании Фрепатова, Семенова,
Вадима и Корнелия. Корнелий рассказывает им какие-то
смешные истории, все дружно смеются.

— Душа общества,— ехидно шепчет Алексею Сидор
Омегин.
А «душа общества» оказывается буквально неистощим.

— Вы знаете, чем объяснял Эйнштейн свои открытия в
области пространства и времени? — спрашивает он Фрега-
това.— «Нормальный взрослый человек,— говорил гениаль-
ный физик,— едва ли станет размышлять о проблемах про-
странства и времени. Он полагает, что разобрался в этом еще
в детстве. Я же развивался интеллектуально так медленно,
что, только став взрослым, начал раздумывать о простран-
стве и времени. Понятно, что я вникал в эти проблемы
глубже, чем людт*, нормально развившиеся в детстве».

— Великий Эйнштейн был большим оригиналом! —
смеется Фрегатов.

— А чего стоят его признания своих неудач? — снова
завладевает аудиторией Корнелий.— «Наконец-то я нашел
ключ к единой теории поля!» — воскликнул он в тысяча де-
вятьсот тридцать восьмом году. А спустя полгода признал-
ся: «Я ошибался тогда. Мои расчеты оказались неправиль-
ными. И все же я опубликую свою работу. Надо, по возмож-
ности, предостеречь другого глупца, чтобы он тоже не потра-
тил два года на такую же идею».

Корнелий прямо-таки из кожи лезет вон, чтобы блеснуть
перед фантастами эрудицией, осведомленностью в вопросах
физики. Он пересыпает свою речь такими словечками, как
«компоненты», «константы» и «параметры», даже в тех слу-
чаях, когда разговор идет не о науке. Особенно же старается
он произвести впечатление на Русина, уверяя, что прочел
все его произведения.

— Вам, наверно, здорово повезло,— говорит он Алек-
сею,— что вы оказались тут, в вашем Доме творчества, вме-
сте с профессором Кречетовым. Он очень большой ученый и
может рассказать вам много интересного. К сожалению,
иной возможности узнать о его работе нет.

— Это в каком же смысле?—настораживается Алексей.

— Не публикует он результатов своих исследований в
научной печати,— поясняет Корнелий.

— Не торопится, значит, сообщать о том, чего, видимо,
и сам пока не осмыслил.

— А если кто-нибудь за рубежом ведет такие же иссле-
дования и опубликует результаты их раньше него? Разве
Кречетову не дорог наш советский приоритет?

Алексей неопределенно замечает:

— Профессору Кречетову виднее, наверно, чем нам с
вами...
28

В письме, только что полученном до востребования, Ка-
ин, выполняющий обязанности резидента Джорджа Дибб-
ля, предупреждает Корнелия, что к ним скоро прибудет * дя-
дя Вася» — личный посланец Диббля. Об этом они услови-
лись еще в Москве. А о том, когда именно и каким образом
он прибудет, все еще остается неизвестным.

— Что же, мы теперь должны сидеть тут каждый день
и ждать этого «дядю»? — недовольно ворчит Вадим.— А ра-
ботать кто за нас будет?

— Трудолюбивым каким стал! — усмехается Корне-
лий.— Дать бы тебе настоящую работу, а то ты мастак толь-
ко за Варей волочиться.

— А кто открыл тебе доступ к ее дяде? Без моей работы,
какая бы там она ни была, нас и на километр бы к нему не
подпустили.

— Ну ладно, ладно, нечего этим кичиться. А вот «дяде
Васе» что будем докладывать?

— Ты же щелкнул «микрашкой» то, что было на про-
фессорском столе?

— Не думаю, чтобы было там что-нибудь важное. Он
бы так этого не бросил. Я вообще не уверен, что нам удаст-
ся спереть или сфотографировать у него что-нибудь ценное,
даже если мы будем наведываться к нему каждый день. Да
и из разговоров с ним вряд ли что-нибудь выудишь. Пона-
блюдал я за ним со стороны — серьезный мужчина!

— Может быть, тогда вернем Жоре деньги? Скажем,
что...

— Ладно, не остри!

— А ты чего ноешь?

— Я не ною. Я собираюсь у «дяди Васи» технику про-
сить.

— Технику?

— Ну да, аппаратуру для подслушивания. Присобачим
ее где-нибудь в укромном местечке профессорской комнаты,
она и запишет нам все его беседы с коллегами, которые не-
пременно будут его навещать. Не могут же они не говорить
о своих делах. Да и наедине с самим собой профессор может
произнести что-нибудь такое, что Дибблю пригодится.

— Ну, это совсем другое дело,— довольно ухмыляется
Вадим.— Кустарным способом такого нам, конечно, не раз-
добыть.
А «дядя Вася», которого они ждали только завтра или
послезавтра, стучится к ним в окно поздно вечером в тот же
день. Он оказывается ничем не примечательным мужчиной
средних лет, хорошо говорящим по-русски.

«Наверно, из перемещенных лиц»,— решает Корнелий.

— Ну, будем знакомы,— весело говорит он.— Я дядя
Вася.

— Так и останетесь дядей Васей? — простодушно спра-
шивает Вадим, полагавший, что посланец Диббля назовет
им свое настоящее имя.

— Так и останусь,— смеется «дядя Вася».— Ну-с, доро-
гие племяннички, как тут у вас дела?

Корнелий коротко докладывает, слегка приукрасив, ко-
нечно, свои заслуги. Операция только ведь начинается, и
«дядя Вася» сам должен понимать, что все еще впереди.

— Нам бы техники подбросить...

— Ну, это само собой,— понимающе кивает «дядя Ва-
ся».— У вас что уже есть?

— Только «микрашка»,— жалобным голосом произно-
сит Вадим.

— Микрашка? — удивляется «дядя Вася».

— Это на жаргоне моего коллеги микрофотоаппарат,—
усмехается Корнелий, делая Вадиму знак, чтобы он не лез
не в свое дело.

— Получите еще и «Гномик». Это микромагнитофон на
полупроводниках.

— Этого нам как раз и не хватало,— одобрительно ки-
вает головой Корнелий.

— Ну, а теперь вам еще одно задание: срочно найдите
мне квартиру где-нибудь поближе к морю. И встречаться
мы будем в дальнейшем не у вас тут, а на этой квартире.

У Корнелия уже был на примете один уединенный домик.
Он присмотрел его, правда, на всякий случай для себя, но
ничего, себе он еще найдет что-нибудь поближе к вокзалу.

Когда Корнелий ведет «дядю Васю» к этому домику, по-
сланец Диббля сообщает ему дорогой:

— Имею задание шефа переправить вас по окончании
операции в Турцию, а потом и в Штаты, если, конечно, вы
не возражаете. Я понял с его слов, что тут с вашими способ-
ностями вам тесновато...

— Да, тут не очень развернешься... А мистер Диббль
дал указание только насчет меня?

— Да, только. Помощники ваши будут для нас лишь
обузой. Подобных мелких сошек у нас и своих полно. Наде-
юсь, вы меня понимаете? Ну, вот и о’кей, как говорят амери-
канцы. Значит, договорились.

Потом, возвращаясь пустынными ночными улицами Ста-
рой Гагры к Маврину, Корнелий тщательно взвешивает сло-
ва «дяди Васи». И в самом деле ни к чему везти в Америку
такого подонка, как Вадим. Ему вообще понравилась откро-
венность «дяди Васи», не скрывшего от него, что в свой мир
могут они взять только его, Корнелия. Это кажется до-
статочно убедительным доказательством доверия к нему.
Ведь в том случае, если бы переправлять его за границу они
не собирались, то чего бы им стоило пообещать захватить и
Вадима Маврина?

О, этот Джордж Диббль прекрасно разбирается в лю-
дях! Он не мог по достоинству не оценить его, Корнелия Те-
лушкина. Если он, Корнелий, правильно понимает Амери-
ку, то Америке очень нужны такие люди, как он.

Погруженный в столь честолюбивые мысли, Корнелий
незаметно доходит до своей «базы».

— Где ты был так долго? — спрашивает его заспанный
Вадим.— Я уж думал, не драпанули ли вы за границу с
этим «дядей Васей», оставив меня тут один на один с госбез-
опасностью...

— Ну что за дурацкие шутки, ей-богу! — злится Корне-
лий.— За кого ты меня принимаешь? Разве я без тебя дра-
панул бы? Да и на кой черт нам с тобой эта вонючая загра-
ница? Что нам, плохо разве в родной нашей стране?

— Конечно, не плохо, если бы только милиция не при-
диралась к нашим нетрудовым доходам.

— Ну, и там тоже не мед. Пришлось бы, наверно, иша-
чить на какого-нибудь босса. А теперь давай спать. Завтра
у нас нелегкий день — предстоит каким-то образом завое-
вать доверие профессора Кречетова или хотя бы произвести
на него хорошее впечатление...

29

Профессор Кречетов возвращается из Тбилиси на следую-
щий день поздно вечером, и Алексей Русин не решается
зайти к нему, полагая, что он устал с дороги и отдыхает.
В одиннадцатом часу ночи он слышит осторожный стук в
свою дверь.
— Да, прошу вас! — громко отзывается Алексей, почти
не сомневаясь, что это Омегин или Фрегатов.

Он не успевает еще дойти до двери, как она распахивает-
ся. На пороге профессор Кречетов.

— Вы уже спать, наверно, собрались, а я вот...

— Да что вы, Леонид Александрович! — восклицает
Алексей.— Заходите, пожалуйста! Я раньше двенадцати, а
то и часа вообще не ложусь.

— Работали, значит?..

— Нет, не работал, к сожалению. Не работается... Все
кажется, что-то еще недодумано, не осмыслено. Вот сижу
читаю...

— Э, да у вас тут целая библиотека! И довольно пест-
рая. Борн, де Бройль, Гайзенберг, Ландау... Ну, это еще по-
нятно. Это одного порядка. Амбарцумян, Шкловский, Хойл,
Шепли — тут тоже есть связь. Ну, а Колмогоров, Анохин,
Эшби? Это вам тоже нужно? Да, пожалуй, тоже...

Кречетов быстро перебирает книги, лежащие на столе,
тумбочках и стульях. Некоторые листает, но видно, что все
они хорошо ему знакомы.

— Ну, а это вам зачем? — раскрывает он толстую книгу
Гарри Уэллса «Павлов и Фрейд».— Заготовки для будущей
повести или для кругозора?.. Ба, да тут еще и избранные ра-
боты Павлова, и «Философские вопросы высшей нервной
деятельности». Да, у вас, фантастов, тоже работенка не из
легких, если, конечно, всем этим всерьез... Но ведь у вас не
все так. Вот этот Альфов, например...

— Омегин,— поправляет его Алексей.

— Да, Омегин. Он ведь, наверно, не утруждает себя
чтением всего этого. А вот Фрегатов, он, наверно, читает.
Это чувствуется. А Семенов мне не понравился. Очень уж
склонен к лакировке будущего, а ведь в будущем будет не
меньше, а, пожалуй, еще и побольше нелегких проблем.

Помолчав немного, он вдруг спрашивает:

— А какого вы мнения о Варе?.. Ну да, понимаю, вам
неудобно... Но какое-то мнение должно у вас сложиться, и,
боюсь, не очень хорошее... Нет, вы меня не перебивайте, до-
слушайте до конца. Конечно, она девушка приятная, пожа-
луй, даже красивая, и вообще очень хорошая девушка. Но
вот среднюю школу кончила с трудом, а об институте даже
и не мечтает. Нет к этому интереса. И не потому, что тупи-
ца,— она по-своему толковая. Великолепно разбирается во
всех житейских вопросах и с людьми может ладить. Даже
с таким тяжелым человеком, как ее отец. А науки не дают-
ся. Она просто равнодушна ко всему этому. И ведь она не
одна такая. Я знаю многих хороших ребят, которые с тру-
дом кончают среднюю школу...

— Вы читали, конечно, Джорджа Томсона,— перебива-
ет Кречетова Русин,— его «Предвидимое будущее»?

— Да, читал, и догадываюсь, что вы имеете в виду.
Главу о будущем людей с ограниченными интеллектуальны-
ми способностями? Конечно, он исходит из будущего в
условиях буржуазного строя, но и для нас будет нелегкой
проблемой дать таким людям высшее образование. Оно ведь
станет еще более сложным, требующим больших умствен-
ных способностей. Может быть, однако, к тому времени пе-
дагогика найдет решение этой проблемы.

Чувствуется, что Леониду Александровичу нелегко го-
ворить об этом, хотя он и старается не выдавать своего вол-
нения. И, конечно, это из-за Вари, которая, наверно, огорчи-
ла его чем-то.

— Вы уже познакомились, наверно, с ее Вадимом? —
будто угадав мысли Алексея, спрашивает Леонид Александ-
рович.— Не нравится мне этот недоросль, и не верю я, что
он в нее влюблен.

— А Варя любит его?

— Не знаю... не уверен в этом. Пожалуй, ей просто нра-
вится, что за нею так волочится этот балбес. Она уверена,
что оказывает на него хорошее влияние, что перевоспитает
его... А я не верю! Да и этот приятель его... Варя познакоми-
ла меня с ним.

— На меня он произвел впечатление образованного че-
ловека,— осторожно замечает Алексей.

— А почему, собственно, вы решили, что он образован-
ный?

— Он ведь физик, и даже, кажется, кандидат наук.

— Ах, даже еще и кандидат! Учтем это. А мне ведь по-
казалось, что он не только не кандидат, но и не физик.

— А вам не кажется, Леонид Александрович, что вами
могут интересоваться? Знаете, в каком смысле?..

— Да, знаю, хотя еще совсем недавно очень удивился
бы этому.

— А вы разве ведете какие-нибудь секретные работы?
Или, может быть, эксперименты ваши имеют отношение к
военной технике?..

— Сейчас, дорогой мой, нет такого научного открытия,

4 Преступление магистра Травицкого 97
которому при желании не приписали бы военного значе-
ния,— вздыхает Кречетов.— В Тбилиси, например, мне со-
общили, что за границей начали пописывать о какой-то
«геологической» бомбе. И знаете, это не такой уж абсурд. Ко-
нечно, все это безграмотно, ибо журналисты слышали что-
то, но, не поняв сути дела, истолковали слишком прямоли-
нейно. А теперь болтают о возможности уничтожать если не
континенты, то целые государства без термоядерного ору-
жия и пагубных последствий радиации.

— А вы считаете, что это невозможно?

— Я считаю более вероятным разрушение целой плане-
ты. Не понимаете? Как-нибудь в другой раз объясню вам
это. Во всяком случае, планету разрушить будет легче, чем
какое-нибудь конкретное государство... Скорее всего, одна-
ко, идея подобной войны — безответственная болтовня бур-
жуазной прессы.

— Но не могли же они так вдруг, ни с того ни с сего?

— Не совсем вдруг, конечно. Что-то, видимо, стало им
известно об экспериментах их ученых. Может быть, даже и
о наших экспериментах...

30

На следующий день сразу же после завтрака профессор
Кречетов снова заходит к Русину.

— На пляж не собираетесь, Алексей Васильевич?

— Как раз об этом думал.

— Пошли тогда вместе. Там уже вся ваша компания и
моя Варя со своими поклонниками.

Профессор в светлой летней пижаме. На голове его проб-
ковый шлем, приобретенный во время одной из заграничных
командировок. В руках киноаппарат «Лада».

На пляже первым бросается к ним Корнелий:

— О, наконец-то вы, товарищ профессор! А Варя уже
беспокоиться начала. Вот, пожалуйста, сюда, под зонт, а то
сегодня солнце уж очень злое.

— А я его не боюсь,— беспечно смеется Кречетов.—Мне
ведь и в Африке доводилось бывать.

— В командировке?

— Нет, просто так, туристом.

— Простым туристом? — удивляется Корнелий.— И вас
пустили?
— А вы считаете, что я недостаточно благонадежен?

— Да нет, совсем в другом смысле...

— Ну, а в другом смысле я мало для кого представляю
интерес, так что за мной никто не охотится. Да и вообще об-
ласть слабых взаимодействий элементарных частиц — а это
моя главная специальность — чертовски скучная.

— Ну, не скажите, профессор! Я ведь в этом тоже кое-
что смыслю.

— Это и его специальность, Леонид Александрович,—
замечает Русин, внимательно прислушивающийся к их раз-
говору.

— Ах, даже так? — удивленно поднимает брови Кре-
четов.

— Ну, не совсем так,— смущенно улыбается Корне-
лий.— Просто готовлю диссертацию на эту тему. И вот хотел
бы у вас спросить: неужели нейтрино так и не взаимодей-
ствует почти ни с каким веществом?

— Не ожидал от вас столь наивного вопроса, товарищ
диссертант,— усмехается профессор.— А вы имеете хоть ка-
кое-нибудь представление о константе взаимодействия Фер-
ми и эксперименте по упругому рассеянию антинейтрино на
протонах?

Догадаться, что профессор начнет сейчас свой «зондаж»
познаний Корнелия, Алексею Русину уже не составляет
большого труда. Кречетов так и сыплет теперь такими выра-
жениями, как «волновые функции гармонического осцилля-
тора поля», «пространственное описание квантового состоя-
ния нейтринного поля», «реперные компоненты лагранжиа-
на» и «истинная тензорная плостность третьего ранга».

Корнелий, конечно, и сам не рад, что завел такой
разговор. Вид у него очень жалкий. А Кречетов будто и не
замечает его растерянности. Спросив у Корнелия, «связано
ли спинорное поле с существованием мелкозернистой топо-
логии», и не получив ответа, он переходит к «оценке возму-
щения нейтринного поля в вакуумном состоянии». Потом
достает лист бумаги и начинает торопливо писать на нем
«релятивистское волновое уравнение для нейтрино в искрив-
ленном пространстве».

Исписав весь лист с двух сторон латинскими и гречески-
ми буквами, знаками плюс, минус и равенства, скобками
простыми и фигурными, профессор спрашивает Корнелия:

— А теперь вы ответьте мне: является ли метрический
континуум некоей магической средой, которая в одном слу-
чае, будучи искривленной, представляет гравитационное
поле, в другом, будучи локально скрученной,— долгоживу-
щие концентрации массы-энергии?

Совершенно ошалевший от всего этого Корнелий кажет-
ся Русину лишившимся дара речи, и ему становится даже
жалко его. А профессор Кречетов, скомкав листок с форму-
лами, отбрасывает его в сторону и неожиданно смеется:

— Надеюсь, что после этого урока вы не будете больше
выдавать себя за диссертанта по таким серьезным пробле-
мам, как слабые взаимодействия? А ухаживать за Варей
можно ведь и без напускной учености. Она хоть и племян-
ница профессора, но терпеть не может ученых разговоров.

Потом он ловко сбрасывает с себя пижаму и, демонстри-
руя хорошо сохранившуюся фигуру, легкой спортивной по-
ходкой идет к морю. Бросившись в воду, он плывет таким
отличным кролем, что даже Русин открывает рот от удив-
ления.

31

Никогда еще не было столь мрачного вечера в штаб-квар-
тире корпорации свободных предпринимателей на окраине
Старой Гагры. Глава ее, Корнелий Телушкин, совсем пал
духом. А Вадим еще злорадствует:

— Это тебе не православный батюшка с высшим духов-
ным образованием. Того ты ловко вокруг пальца обвел.
А тут зарвался, профессора хотел одурачить. И на кой черт
было тебе физиком прикидываться да еще чуть ли не канди-
датом наук? Оставался бы скромным инженером системы
легкой промышленности, как и было поначалу задумано.
Ну как мы теперь к ним покажемся?

А Корнелий все еще молчит, то ли не обращая внимания
на слова Вадима, то ли обдумывая что-то.

— Ты хоть понял что-нибудь из того, что говорил тебе
профессор? — не унимается Вадим.— Я ведь думал, что он
это и не по-русски вовсе. Но я неуч, а ты-то как же?..

— Что — как же? Я специально готовился к этому раз-
говору. Прочел о нейтрино и слабых взаимодействиях все,
что есть в научно-популярной литературе. А он меня на
уровне квантовой механики и нейтринной теории с их умо-
помрачительным математическим аппаратом... Но, в об-
щем, вполне деликатно, не задавая вопросов.

— Как же — не задавая? А по-моему...
— Ну, а те вопросы, которые к концу пошли, это он то-
же не мне, а скорее самому себе. Конечно, я во всех этих
тонкостях не так уж разбираюсь, но то, что он у меня спра-
шивал, не знает, кажется, и современная наука. Это, прав-
да, я потом уже сообразил, а если бы сразу, можно было бы
и конфуза избежать, обратив все в шутку. Но уж очень он
энергично меня атаковал...

— А теперь-то как же? Может быть, пора и удочки сма-
тывать? Мне, откровенно говоря, чертовски все это надоело.
Да и боязно...

— Боязно ему уже! А мне не боязно, и я к ним завтра
же явлюсь как ни в чем не бывало.

— Смотри, Корнелий, сломаешь ты себе голову!..

— А что же остается делать? Кто за нас будет получен-
ные доллары отрабатывать? Какое донесение Жоре пошлем?
Что «дяде Васе» скажем?

— А не послать ли нам их к чертовой матери со всеми
их долларами?

— Чтобы они выдали нас госбезопасности? Нет уж, по-
пали к ним в ярмо, будем тянуть лямку, тем более что за
это не так уж плохо платят. Да и поставляем мы им пока
форменную липу. Сочинил ведь я, что профессор Кречетов
ведет интенсивное зондирование внутреннего ядра планеты
мощным генератором нейтрино. Вернее, не знаем мы этого,
предполагаем только, а сообщили, будто нам это достоверно
известно. Теперь надо подкрепить нашу догадку вескими
фактами.

— И ты надеешься, что профессор Кречетов тебе что-ни-
будь расскажет? Да он тебя после вчерашнего на пушечный
выстрел не подпустит.

— Подпустить-то, положим, подпустит,— самодовольно
улыбается Корнелий,— но ничего рассказывать, конечно, не
станет. Да я и не буду его расспрашивать об этом. За нас с
тобой «Гномик» поработает. Уж от него-то у профессора
Кречетова не должно быть секретов.

— А «дяде Васе» мы ничего не будем докладывать?

— Зачем же его беспокоить? Он вообще просил пореже
с ним встречаться. Боится, наверно, что за нами может быть
слежка.

— А может быть, и в самом деле?..

— Да что ты панику поднимаешь! Не ожидал я этого от
тебя... Иди-ка лучше спать, а я подумаю, что нам завтра де-
лать.
Утром оба просыпаются в хорошем настроении —вче-
рашних тревог как не бывало.

— Хватит дрыхнуть, паникер несчастный,— весело го-
ворит Корнелий, стягивая с Вадима простыню.— Рубанем
сейчас чего-нибудь — и на работу.

Позавтракав в кафе, предприниматели бодро шагают к
автобусной остановке. С «привратниками» приморского кор-
пуса Литфонда у них уже установились самые добрые отно-
шения, и они принимают их за курсовочников. Бравый ста-
ричок с военной выправкой, дежурящий у проходной чаще
других и лихо козыряющий всем, уверен, что Корнелий и
Вадим — сатирики, сотрудники «Крокодила».

— Здравия желаем, кацо! — весело приветствует его
Корнелий.— Что нового на вверенном вам объекте?

— А вы чего так поздно?

— Почему поздно, дорогой?

— Потому что на Пицунду все уехали. Целых два авто-
буса.

— И профессор?

— Нет, профессор опять в Адлер, в аэропорт, а осталь-
ные почти все в Пицунду. И эта красавица Варя тоже. Про-
фессор сам ее усадил в автобус.

— Ну, что будем делать? — упавшим голосом спрашива-
ет Вадим.— Махнем, может быть, вслед за ними на такси?

— Нет, не махнем. Раз профессор не поехал в Пицунду,
нам тоже нечего там делать.

— А эти, как их... ископаемые сосны не худо бы по-
смотреть...

— Сам ты ископаемый, а сосны реликтовые, вымираю-
щие представители древней флоры. И откуда вдруг у тебя
интерес к этим древностям? Скажи лучше, с Варей захо-
телось побыть. Но нам сейчас о другом нужно думать. Нуж-
но Варе подарочек какой-то сообразить. Но недорогой. Доро-
гой она не примет, да и дядя ей не разрешит. А главное, что-
бы он и ей и нам службу сослужил. Шевельнем мозгами в
этом направлении.

32

Профессор Кречетов возвращается в Гагру утром. Весь
вчерашний день провел он у академика Иванова в Голубой
бухте под Геленджиком. Он привез Дмитрию Сергеевичу
свои расчеты и те соображения, которые подсказали ему
тбилисские геофизики. Академик долго и придирчиво изу-
чал все это, потом заметил:

— Доводы тбилисских геофизиков кажутся мне разум-
ными. Может быть, и в самом деле не стоит рисковать еще
одним местным землетрясением? Они зарегистрировали,
значит, последний наш импульс во всех сейсмических райо-
нах Кавказа?

— Они регистрировали и прежние, только сейсмичность
их была значительно слабее. Но ведь и импульс вашего ней-
тринного генератора был тогда вдвое меньше.

— Да, не будем больше рисковать,— решил академик.—
За границей и так пишут уже, что мы с вами испытываем
какое-то геологическое оружие.

— Неужели и фамилии наши называют?

— Вот это-то и удивительно. Надеюсь, вы не давали ни-
кому из иностранных журналистов информации о нашей ра-
боте? Ну, а фантасты ваши не могли чего-нибудь опублико-
вать?

— Фантастам нужно время, чтобы что-нибудь написать.
Один из них — Алексей Русин — еще только собирается пи-
сать повесть об ответственности ученых за современный фи-
зический эксперимент глобального характера. И лично я да-
же поощряю этот замысел. Осуществить его надо как можно
быстрее.

— А не толкаете ли вы его на запугивание?

— Он человек здравомыслящий и запугивать своих чи-
тателей не собирается.

— Ну, а что касается меня, то я, как видите, не глух
к зову рассудка и не только прекращаю свои эксперименты,
но и вылечу завтра в Академию наук со всеми вашими рас-
четами и собственными соображениями. Прошу вас только
помочь мне написать подробный доклад об этом.

33

Уже поздно—двенадцатый час. Алексей стоит в лоджии,
раздумывая: лечь сегодня пораньше или почитать еще не-
много?

Далеко в море медленно движется большой лайнер с тре-
мя ярусами огоньков. Прожекторы пограничных застав вы-
хватывают из темноты еще какие-то суда, обрушивая пото-
ки голубоватого пламени на берегоукрепительные стены и
парапеты набережных.

«Нужно, пожалуй, лечь пораньше...» —решает Алексей.
Вдруг он слышит стук в дверь. На пороге Кречетов. Он явно
чем-то взволнован.

— Хорошо, что вы еще не Спите,— торопливо говорит
профессор.— Зайдите ко мне...

В комнате Кречетова горят все лампы, стол отодвинут от
стены, стулья вынесены в лоджию.

— Удивляетесь этой живописной картине? — мрачно ч
усмехается Леонид Александрович, отвечая на недоумеваю-
щий взгляд Алексея.— А знаете, что я тут делал? Произво-
дил обыск у самого себя. Не знаю даже, как вам объяснить
зачем. Интуиция, пожалуй, подсказала, что надо.

Некоторое время он молча смотрит на эстамп, висящий
над столом, потом снимает его со стены и внимательно рас-
сматривает со всех сторон.

— Наверно, я произвожу на вас впечатление сумасшед-
шего с симптомами мании преследования? — спрашивает
он, обернувшись к Алексею.— А между тем повод к «само-
обыскиванию» вполне реальный... Сейчас объясню. Дело, ви-
дите ли, в том, что в комнате академика Иванова в Гелен-
джике обнаружен тайно установленный микромагнитофон.
Вот я и решил, что подобное устройство может быть установ-
лено и у меня, но ничего пока не нашел...— Леонид Алек-
сандрович растерянно разводит руками.— А искал я очень
усердно,— продолжает он после небольшой паузы.— И не
только таким вот образом,— кивает Кречетов на перестав-
ленные вещи.— Пытался осмыслить все это и логически, так
сказать... Видите, сколько бумаги извел,— хлопает он ладо-
нью по исписанным цифрами и геометрическими фигурами
листкам, разбросанным по столу.— Однако все пока безре-
зультатно.

— А может быть, и нет тут никакого микромагнитофо-
на? — пытается успокоить его Русин.

— Нет-нет,— протестует Леонид Александрович,— исхо-
дить нужно из худшего. Из того, что микромагнитофон где-
то тут все-таки установлен. Вы фантаст, вот и попробуйте-ка
решить эту головоломку: где он тут может быть? А то, что
он здесь у меня, почти нет сомнений...

Внимательно осмотрев комнату профессора, Алексей
спрашивает:

— Диван и матрац кровати вы, конечно...
— Да, вывертывал все почти наизнанку. Не исключено,
что ситуация тут такая же, как в «Украденном письме»
Эдгара По. Помните, как в этом рассказе провел префекта
парижской полиции министр «Д», спрятавший в своем
кабинете письмо, компрометирующее высокопоставленную
особу?

Задача, поставленная профессором Кречетовым, чем-то
напоминает Алексею «психологический практикум» по тре-
нировке наблюдательности, публикуемый редакцией журна-
ла «Наука и жизнь».

— Такую загадку вам бы надо было загадать не писа-
телю-фантасту, а автору детективных романов,— шутя про-
износит он вслух.

— А что же, у фантастов логические способности посла-
бее? У вас тоже должно быть могучее воображение. Но я не
требую немедленного ответа. Присмотритесь повнимательнее
к обстановке моей комнаты да поразмышляйте, а утром ска-
жете мне о своем решении.

Стараясь возможно дольше сохранить в зрительной па-
мяти все, что находится в комнате профессора Кречетова,
Алексей всматривается в каждую деталь ее обстановки и
спрашивает:

— А где Варин зонтик?

— Какой зонтик? — не сразу понимает его вопрос про-
фессор.— Ах, этот новый, «противосолнечный», как она его
называет. Он стоял тут в углу возле моего письменного сто-
ла, но я вынес его в лоджию.

— А вы знаете, что этот зонтик подарил Варе Вадим?

— Да, правда, она сама мне об этом сказала... Как же я
этого не сообразил?..

Он бросается в лоджию и возвращается оттуда с изящ-
ным, скромным зонтиком в руках. Торопливо раскрыв его,
медленно вращает под настольной лампой, тщательно рас-
сматривая со всех сторон.

— Обратите внимание на ручку,— советует Алексей.

— Да, пожалуй, это единственное место, где можно что-
нибудь спрятать.

Пластмассовая грушеобразная ручка зонта в руках
профессора начинает медленно вращаться по мелким виткам
нарезки.

— Ну да, так оно и есть! — с облегчением восклицает
Леонид Александрович, извлекая из отвинченной ручки
продолговатое устройство.— Это, конечно, микромагнито-
фончик на полупроводниках. Наверно, одна из последних
новинок техники подслушивания...

Неожиданный стук в дверь прерывает размышление про-
фессора.

— Войдите,— не совсем уверенно произносит профес-
сор.

Дверь открывается, и Алексей видит того самого чело-
века, которого заметил он сначала в поезде, а затем здесь,
в Доме творчества, возле комнаты Кречетова.

— Очень хорошо, что вы пришли, товарищ капитан,—
говорит Кречетов.— А я уже к вам собирался... Видите, ка-
кую штуку удалось обнаружить в Варином зонтике.

— Да, запрятали они его остроумно, ничего не ска-
жешь,— усмехается капитан.— А теперь давайте поставим
его на место. Надо полагать, за ним придет кто-нибудь.
И этим надо воспользоваться. А вы, значит, сын Василия
Васильевича Русина? — поворачивается капитан к Алексею,
протягивая ему руку.— Рад и с вами познакомиться,— ка-
питан Петров. Василий Васильевич помог мне недавно в од-
ном деле, надеюсь, и вы не откажетесь?

— Конечно, товарищ капитан!

— Очень вас прошу повнимательнее присматриваться к
Телушкину и Маврину. Особенно завтра, когда они будут на
пляже. А вы, Леонид Александрович, постарайтесь, чтобы
завтра Варя ушла на пляж без зонта. Интересно, что они
предпримут.

— Думаете, что им не терпится получить информацию,
которую, по их расчетам, должен был записать микромаг-
нитофон? — спрашивает Леонид Александрович.

— Вне всяких сомнений. А нам нужно поймать их с по-
личным. Если удастся, то мы сделаем это уже завтра, только
вам придется снова куда-нибудь «уехать». А Варя, наверно,
сообщит об этом Маврину и Телушкину. Постарайтесь и вы,
Алексей Васильевич, как-нибудь уведомить их об «отъезде»
Леонида Александровича, но так, чтобы...

— Понимаю вас, товарищ капитан.

— И еще одна к вам просьба, Алексей Васильевич. Мне
понадобится ключ от вашей комнаты. А вам придется по-
быть это время в компании Телушкина и Маврина. Они те-
перь приходят на ваш пляж ежедневно.

— Да, как на работу,— усмехается Алексей.
34

Капитан Петров устраивается в лоджии Алексея Руси-
на таким образом, чтобы не быть замеченным со стороны
пляжа. Ему хорошо видна отсюда вся прибрежная полоса,
примыкающая к приморским корпусам Дома творчества.
Но его интересует сейчас только светлая глыба камней, со-
хранившихся от прежней, разрушенной штормом набереж-
ной. На них устроились Варя, Алексей Русин и Сидор Оме-
гин. А вокруг на поролоновых лежаках расположились
Фрегатов, Семенов, Маврин и Телушкин.

♦Интересно, сообщила ли Варя, что дядя ее уехал? —
думает капитан Петров.— Если не она, то Русин должен был
бы это сделать. А если это так, то кто-нибудь из Вариных
ухажеров найдет повод сходить за ее зонтиком. Но кто —
Вадим или Корнелий?..»

Время идет, а они все еще лежат на пляже, и Корнелий
не умолкая шутит, как всегда вызывая дружный смех. Не-
ужели так и не решатся?.. Или не могут найти подходящего
предлога?

Но вот Корнелий говорит что-то Варе, показывая на солн-
це. По его жестам можно догадаться, что он предупреждает
ее о возможном солнечном ударе. Набросив на плечи поло-
сатый халатик, она неторопливо идет к каменной лестнице.
Вадим догоняет Варю. Теперь они идут вместе, разговари-
вая о чем-то...

Но что такое? Похоже, что Варя отдает ему ключ. Зна-
чит, она решилась пустить его в комнату дяди одного —
ведь у нее нет оснований не доверять ему.

Ну да, вот она уже возвращается к своей компании, а
Вадим не спеша поднимается по каменным ступенькам лест-
ницы, ведущей на набережную.

Как только Вадим с Варей уходят, сердце Алексея Руси-
на начинает тревожно биться. А когда Варя возвращается,
он почти не отрывает взгляда от лоджии профессора, не за-
мечая, что Корнелия уже нет на его лежаке. На лежаке
лишь аккуратно сложенные белые брюки да рубашка Кор-
нелия в причудливых узорах.

— Слушай-ка, Леша,—шепчет вдруг Сидор, слегка толк-
нув Русина в бок.— Корнелий-то нырнул и не выныривает
что-то...

— Как — не выныривает? — торопливо оборачивается к
нему Алексей.
— А так — ушел под воду, и все... Минуты три уже про-
шло. Он вообще сегодня какой-то...

Алексей вскакивает, вглядывается в море. Оно букваль-
но кишит купающимися.

— Тут, правда, моторная лодка стояла у берега,— про-
должает Сидор.— Может быть, он поднырнул под нее?

— А где же она?

— Отошла теперь поглубже, вон идет вдоль берега... Но
в ней, как и раньше, один моторист. Корнелий, правда, за
тем бортом ее может быть... Уцепился, наверно, и плывет.
Что Вадим, что он — оба они перед Варей фокусничают...
Смотреть противно.

Алексей замечает теперь, что еще один человек с явным
беспокойством наблюдает за моторной лодкой, уже развив-
шей довольно значительную скорость. Сообразив, что он, ви-
димо, коллега Петрова, Алексей поспешно подходит к нему.

— Вы не от капитана Петрова? — спрашивает он шепо-
том.

— Да, товарищ Русин.

— Боюсь, что Телушкин удрал на той моторке.

— Да, пожалуй... Больше ведь не на чем.

И он бежит к лодке, причаленной к берегу.

— Ага, за ним, значит, уже следили! Этот товарищ, с
которым ты шептался, не из органов, случайно?..— тороп-
ливо спрашивает Алексея Омегин.— Значит, мне это не по-
казалось...

— Что не показалось?

— Я вчера вечером знаешь где Корнелия встретил? Воз-
ле вокзала. Я Петросяна ходил провожать. А когда после
отхода его поезда вышел на вокзальную площадь, то увидел,
как Корнелий сошел с автобуса. Один, без Вадима, но с че-
моданом, и похоже было, что спешил куда-то. Но не на вок-
зал. Мне показалось это подозрительным* и я осторожно по-
шел за ним следом. И что ты думаешь — шмыгнул он вско-
ре в домик в переулочке. А я ведь хорошо знаю, что они с
Вадимом в Старой Гагре живут, совсем в другом конце...

— А чего же ты мне этого раньше не рассказал?

— Боялся, что смеяться будешь, Пинкертоном назо-
вешь...,

— Ну, вот что, давай тогда быстро туда! Ты помнишь
тот домик?

— А может быть, лучше сообщить об этом кому-ни-
будь из...
— Не будем время терять! — возбужденно прерывает его
Алексей.— Нужно такси ловить поскорее!

— Вы куда? — бросается к ним встревоженная Варя.

Она уже догадывается, что происходит что-то неладное:
Корнелий исчез куда-то, а Вадим все еще не возвращается.

— Анатолий, побудьте, пожалуйста, с Варей,— обра-
щается Русин к Фрегатову.— Не отпускайте ее никуда одну.
А нам с Сидором нужно по очень важному делу...

И, одеваясь на ходу, они спешат с пляжа. Им везет — у
самых ворот приморской территории Дома творчества стоит
свободное такси.

— На вокзал! — бросает Русин шоферу, садясь с Сидо-
ром на заднее сиденье.

— А если он вооружен? — тревожно шепчет Омегин.

— Такой здоровяк — и испугался?

— Чего это ты решил, что я испугался?

— Ну, а если не испугался, то и не будем больше гово-
рить об этом. Смотри лучше, туда ли едем.

— А ты думаешь, он туда метнулся?

— Моторка в ту сторону пошла...

Как ни тихо разговаривают Русин с Омегиным, шофер
все же слышит кое-что из их разговора, и это настораживает
его. Он сбавляет скорость и начинает внимательно смотреть
по сторонам. И вдруг останавливается возле майора, иду-
щего по тротуару им навстречу.

— Ох, и хорошо, что я вас встретил, товарищ началь-
ник! — бурно восклицает шофер, выскакивая из машины.—
Подозрительные личности у меня в такси.

— Позволь, а ты кто? Откуда меня знаешь?

— Я Джанелидзе, из второго таксомоторного. Был сви-
детелем по делу Григоряна.

— А, помню! Ну, а что за пассажиры у тебя?

— Очень подозрительные, товарищ начальник! Шепчут-
ся о каком-то вооруженном нападении...

Майор, уже не слушая его, распахивает дверцу машины.

— Ваши документы!

— Мы без документов... Прямо с пляжа...— объясняет
Сидор Омегин.

— Мы из Дома творчества Литературного фонда, това-
рищ майор,— уточняет Алексей Русин.

— Не верьте им, товарищ начальник!..

— Ладно, Джанелидзе! Садись в машину и вези нас в
управленце. Там разберемся.
— Вот к чему приводит самодеятельность...— сокрушен-
но вздыхает Омегин.

В управлении, однако, все довольно быстро разъясняет-
ся. Туда как раз в это самое время звонит капитан Петров,
и майор сразу же все выясняет. Выслушав потом Русина и
Омегина, он просит Сидора показать ему на плане города
тот дом, в котором скрылся вчера Корнелий Телушкин.

— Ну, вот и все. Спасибо вам, товарищи, за помощь,—
благодарит он писателей.— Остальным мы сами займемся.
А вы извините нас за беспокойство.

?5

Узнав об аресте Вадима, Варя падает в обморок. К сча-
стью, вскоре появляется Леонид Александрович.

— Наконец-то! — бросается к нему Алексей.— С Варей
совсем плохо... Вызвали врача. А этих...

— Да, да, я все знаю. Но об этом после, а сейчас к Варе!

Варя, вся в слезах, лежит на диване, уткнувшись лицом
в подушку. Леонид Александрович осторожно садится с ней
рядом и говорит очень тихо, почти шепотом:

— Ну успокойся же, Варюша. И скажи спасибо, что об-
наружилось все это не слишком поздно. К Вадиму, ты сама
знаешь, у меня никогда не лежала душа.

— А я все равно ни за что не поверю, чтобы он что-ни-
будь украл...— всхлипывая, произносит Варя.

— А он и не украл. Он совершил более тяжкое преступ-
ление. Его арестовала не милиция, а государственная без-
опасность.

— Это правда? — вскакивает вдруг Варя.— Тогда это не
он, а Корнелий!

— Успокойся, Варюша, работники госбезопасности во
всем разберутся.

Корнелию устраивают засаду в том доме, возле которого
видел его Сидор Омегин. Но Телушкин все не появляется.
Оперативные работники государственной безопасности начи-
нают сомневаться — тот ли это дом? Но даже в том случае,
если он присмотрел себе здесь запасную квартиру, все равно
может не решиться прийти сюда.

Теперь, правда, ведется наблюдение и за вокзалом, и за
пригородными станциями. Установлено дежурство и на па-
роходной пристани. Группа оперативных работников посла-
на даже на Адлерский аэродром. Но Телушкин может, ко-
нечно, отсидеться несколько дней в каком-нибудь укромном
месте.

Капитан Петров надеется все же, что Корнелий непре-
менно придет на свою запасную квартиру — он бежал в од-
них плавках, и ему нужно же где-то переодеться. Владелец
моторной лодки, которого допрашивал помощник капитана
Петрова, оказался непричастным к «корпорации» Телушки-
на. Он случайно находился в тот момент возле пляжа Лит-
фонда, и Корнелий совершенно неожиданно вынырнул из-
под днища его лодки с правого борта. Он попросил пробук-
сировать его немного вдоль пляжа, а потом снова ныр-
нул под лодку и смешался с многочисленными купальщи-
ками.

На всякий случай капитан Петров ставит в известность
о розыске Корнелия Телушкина пограничников и сообщает
обо всех этих событиях своему начальнику, майору Уралову.

К исходу первых суток с момента розыска Телушкина
прилетает из Москвы и сам майор Уралов. Капитан Петров
подробно докладывает ему обстановку.

— Значит, прямо-таки как в воду канул этот авантю-
рист? — спрашивает Уралов.

— Никуда из Гагры кануть он не мог,— убежденно за-
являет капитан Петров.

— Почему вы так убеждены в этом?

— Помните, я докладывал вам, товарищ майор, об аген-
те, под кличкой «дядя Вася»? Взяли его вчера в Геленджике.
На допросе этот «дядя» показал, что обещал Телушкину пе-
реправить его в Турцию, а затем и в Америку.

— И вы думаете, что Телушкин ждет, когда он выпол-
нит это обещанге?

— Во всяком случае, надеется. Вот этим-то и надо бы
воспользоваться.

— А как?

— С помощью того же «дяди Васи». У него была дого-
воренность с Корнелием в случае провала встретиться в Ста-
рой Гагре на квартире, известной лишь им. Квартиру эту
мы держим теперь под наблюдением. Телушкин, наверно,
тоже поглядывает на ее окна из какого-нибудь укромного
местечка, ждет, когда появится в них «дядя Вася». Не риск-
нуть ли нам в связи с этим...
— Понимаю вашу мысль, товарищ капитан. А «дядя
Вася* нас не подведет?

— Он совершенно деморализован, товарищ майор, и, по-
моему, готов на все, чтобы только иметь возможность смяг-
чить свою вину.

— Ну что ж, тогда давайте попробуем,— после некото-
рого раздумья соглашается майор.

Поздно вечером в небольшом домике на окраине Старой
Гагры вспыхивает свет. В одном из окон его появляется ху-
дощавый человек средних лет. Он не торопясь ищет что-то
в письменном столе. Лицо его хорошо освещено.

А вокруг все тихо, лишь с соседней улицы доносятся
приглушенные звуки музыки. И вдруг еле слышный стук в
дверь. Значит, кто-то подошел к домику и настороженно
прислушивается теперь у его входа.

— Кто там?

— Это я, дядя Вася.

Нудно скрипит дверь. Свет из коридора падает на ссуту-
лившуюся фигуру человека в темном макинтоше.

— Наконец-то, дорогой племянничек! — раздается спо-
койный голос капитана Петрова.

Человек в макинтоше испуганно бросается в сторону, но
его тотчас же вырывают из темноты яркие лучи вспыхнув-
ших в разных местах дворика электрических фонарей.

— Ну-с, Телушкин,— почти равнодушным тоном про-
должает капитан Петров, направляя свет своего фонаря в
лицо Корнелия,— давайте-ка поднимем руки.

36

Как и предполагал академик Иванов, профессора Крече-
това действительно вызывают вскоре в Академию наук.

— Оставляю племянницу мою на ваше попечение, Алек-
сей Васильевич,— прощаясь, говорит он Русину.

— Можете не беспокоиться, Леонид Александрович.

Алексей проводит теперь с нею целые дни и, хотя еще не
так давно мечтал об этом, к удивлению своему, замечает,
что день ото дня ему становится все скучнее с этой красивой
девушкой.

Он уже и не пытается говорить с нею ни о какой науке.
Разговаривают они в основном о погоде, качестве обедов
в литфондовской столовой, температуре морской воды и про-
чих житейских мелочах, но ему не стоит большого труда
представить себе, что скажет Варя по любому иному поводу.
Она, в общем-то, много читает, любит кино и театр и, навер-
но, имеет обо всем прочитанном и увиденном свое мнение,
но Алексей боится даже спрашивать ее об этом.

Профессор Кречетов возвращается из Москвы спустя три
Дня.

— Ну, как вы тут без меня? — спрашивает он Русина.

— У нас все в соответствии с местным распорядком. Рас-
скажите лучше, что у вас нового.

— Пробыл там всего три дня,— оживленно говорит про-
фессор,— а событий столько, что всего и не припомнишь.
Главное же вот что: теперь уже совершенно точно установ-
лено, что эксперименты, подобные нашим, ведутся и по ту
сторону планеты. О том свидетельствует возросшее количест-
во сейсмических явлений, нетипичное для года «спокойного
солнца». К счастью, ни один из нейтринных импульсов не
совпал пока с ритмом собственных колебаний земной коры.
Мог бы (да и может еще!) произойти такой сейсмический ре-
зонанс, в сравнении с которым землетрясения в Сан-Фран-
циско, Мессине и Токио, происшедшие в первой четверти на-
шего века и стоившие полмиллиона человеческих жизней,
окажутся пустяком.

— Нужно, значит, немедленно что-то предпринимать!—
возбужденно восклицает Алексей Русин.— Они ведь могут...

- Да, они могут,— перебивает его Кречетов.— Могут,
потому что торопятся опередить нас. Все это было взвешено
и поручено мне с академиком Ивановым выступить на стра-
ницах газеты «Известия» с открытым письмом к нашим за-
океанским коллегам.

— И вы думаете, что это их остановит? — с сомнением
покачивает головой Русин.— Едва ли такое предприятие в
руках только ученых...

— Мы не сомневаемся, что письмо наше будет перепе-
чатано прогрессивными газетами. К тому же мы передадим
его по радио на всех основных языках мира, и нас услышит
мировая общественность.

— А ваше письмо подкреплено какими-нибудь фак-
тами?
— Оно подкреплено моими расчетами и статистикой Ин-
ститута физики Земли. Мало того, мы предсказываем харак-
тер землетрясений, которые неизбежно должны произойти
в ближайшее время в основных сейсмических поясах земно-
го шара в том случае, если не прекратится зондирование
внутреннего ядра планеты нейтринными импульсами. А поя-
са эти проходят по берегам Тихого океана, Средиземного мо-
ря, по горным цепям Кавказа, Гиндукуша, Каракорума и
Гималаев. Мы очень надеемся на благоразумие человечест-
ва. Оно победило в борьбе за запрещение испытаний атом-
ного и термоядерного оружия, победит, наверно, и теперь.

На страницах «Известий» действительно появляется
вскоре хорошо аргументированное письмо академика Ива-
нова и профессора Кречетова. Его перепечатывают почти все
газеты мира. С комментариями выступают в печати и по ра-
дио виднейшие сейсмологи и геофизики Европы* Азии, Аф-
рики и многих стран Латинской Америки. Молчат пока лишь
ученые Соединенных Штатов.

Алексей Русин и профессор Кречетов с Варей возвраща-
ются тем временем в Москву, и Леонид Александрович, на-
вещая племянницу и брата, не упускает теперь случая по-
бывать и у Русиных. Разговор, естественно* почти всегда ка-
сается одного и того же.

— А может быть, американцы не экспериментируют
больше? — с надеждой спрашивает профессора Алексей.

— Почему же тогда не дают они согласия на участие в
международном конгрессе, который мы предлагаем созвать
в Москве или Вашингтоне? Да и по сведениям, поступаю-
щим в Институт физики Земли более чем с четырехсот сейс-
мических станций мира, очевидно, что они все-таки продол-
жают свои эксперименты. Надеются, наверно, получить ней-
тринографию внутреннего ядра планеты и закрепить этим
свой приоритет в области исследования недр Земли. Однако
это не такое простое дело. Мы убедились в этом на собствен-
ном опыте. Делать это надобно сообща, без торопливости,
чреватой многими бедствиями. Ох, боюсь я, что все это кон-
чится если и не грандиозной катастрофой планетарного мас-
штаба, то землетрясением сразу в нескольких сейсмических
зонах мира.

Слова профессора Кречетова оказываются пророчески-
ми — землетрясения силою до шести—восьми баллов проис-
ходят вскоре в один и тот же день и даже примерно в одно
и то же время в Перу, Чили, Объединенной Арабской Рес-
публике^ Индонезии, Китае и Японии. Такого никогда еще
не бывало. И это буквально будоражит весь мир. Многие го-
сударства требуют специального заседания Организации
Объединенных Наций. А американцы соглашаются наконец
на созыв международного конгресса в Вашингтоне.

Перед отъездом на конгресс профессор Кречетов заезжа-
ет к Русиным попрощаться с Василием Васильевичем и
Алексеем.

— Ну, друзья, пожелайте нам удачи! — говорит он.—
А вы, Алеша, не забывайте Варю. Ни разу ведь не навести-
ли ее с тех пор.

— Да ведь все некогда, Леонид Александрович...

— Ну, а нам придется, видно, по ту сторону океана не-
мало потрудиться, хотя сама планета своим недавним тяж-
ким вздохом изрядно помогла в этом деле.

— Надеюсь и я помочь вам своею повестью о трагиче-
ской судьбе планеты Фаэтон,— говорит Алексей Русин.

А потом, когда он садится за рукопись, никак не может
избавиться от сомнений: только ли излишняя любознатель-
ность ученых Фаэтона погубила их планету?

Ну, а правительства? Без их ведома разве могли произ-
водиться эксперименты такого масштаба? А если так, то об-
наруженная учеными возможность вызывать искусственные
землетрясения не могла разве вскружить голову тем, кто
мечтал о мировом господстве? На нашей планете все наибо-
лее значительные открытия почти всегда обращались в сред-
ства ведения войны. Да и сейчас, едва просочились в печать
первые скудные сведения о нейтринографии земного ядра,
как за океаном завопили уже о новом, геологическом ору-
жии глобального масштаба.

Весьма вероятно, что и на Фаэтоне не только увидели
возможность подобного применения этого открытия, но и
попытались с его помощью решить судьбу социальных сис-
тем своей планеты. И, как бы ни договаривались между со-
бой ученые Фаэтона не способствовать этому, среди них
нашлись, наверно, такие же милитаристски настроенные
представители науки, как доктор Эдвард Теллер и Вернер
фон Браун на нашей Земле. А погиб ли их Фаэтон из-за
того, что ошиблись они в расчете мощности нейтринных
импульсов или не учли явлений резонанса недостаточно
изученной внутренней структуры своей планеты, после
происшедшей катастрофы, это уже не имело большого зна-
чения.

Алексей еще не написал тех глав, в которых должна
изображаться гибель Фаэтона, но он уже с достаточной от-
четливостью представляет себе его агонию. Погибал он, на-
верно, не сразу. Гибель его не могла быть похожей на взрыв.
Скорее всего, первыми стали рушиться какие-то внешние
связи планеты. Может быть, сначала исчезло ее магнитное
поле. А это повлекло за собой распад поясов радиации и
ионосферы.

И уже одного этого было, конечно, достаточно, чтобы по-
губить если не жизнь, то цивилизацию на Фаэтоне. На него
обрушился, наверно, поток космических частиц, вырвавших-
ся из «ловушек» радиационных поясов. А ионосфера при
этом утратила свою «зеркальность», перестала отражать ра-
диоволны, разладив радиосвязь на всей планете.

Не мог не прийти в негодность и компас. Размагнити-
лись, наверно, постоянные магниты, а сердечники электро-
магнитов потеряли способность намагничиваться.

Резонанс тем временем продолжал расшатывать связи
внутренних сфер планеты. Все более слабела и гравитация,
позволяя силам тяготения соседних планет и Солнца рас-
членять одрябшее тело Фаэтона...

Алексей не очень еще уверен, найдет ли он нужные крас-
ки для изображения столь мрачной картины, но сделать это
считает не только своим писательским, но и гражданским
долгом, чтобы предостеречь человечество от страшной уча-
сти Фаэтона.

Москва — Гагра
Преступление
МАГИ С Т РА
ТРЛВИЦКОГО

1

Если бы Травицкий знал, что вдова покойного архиерея,
ведавшего местной епархией, окажется такой упрямой ста-
рухой, он бы, пожалуй, отказался от встречи с ее внуком,
кандидатом физико-математических наук Ярославом Курав-
левым. Даже когда Травицкий сообщает ей, что он магистр
богословия и преподает в местной духовной семинарии, это
не смягчает архиерейшу.

— Пока вы не скажете, зачем вам мой внук, я не пущу
вас к нему,— твердо стоит на своем вдова.— Он не совсем
здоров. Врачи предписали ему полный покой, и я должна
знать, о чем будет разговор.

— Это мне трудно объяснить...

У Травицкого уже не остается никаких сомнений — она
не пустит его к внуку. Но вот появляется сам Куравлев.

— Вы так громко разговаривали, что я все слышал,—
обращается он к Травицкому.— Раздевайтесь, пожалуйста.

— Но ведь тебе нельзя, Слава...— пытается протестовать
бабушка.
— Нет, лучше уж я с ним поговорю,— перебивает ее Ку-
равлев,— буду знать, зачем к нам пожаловал магистр бого-
словия.

— Ну, как знаешь...

Травицкий снимает пальто и идет вслед за Куравлевым.

— Садитесь,— кивает Куравлев на кресло в углу одной
из комнат просторного архиерейского дома.— И рассказы-
вайте, что вас ко мне привело.

— Я читал вашу статью в «Журнале Московской патри-
архии». В ней говорилось о возможности экспериментально-
го, так сказать, общения со всевышним...

— Да, но ведь я опубликовал ее почти год назад.

— Дело, видите ли, в том, что нашу семинарию посетил
недавно подмосковный священник отец Никанор...

— Пожалуйста, покороче.

— Извините, но я и так лишь о самом главном... Из слу-
чайно услышанного мною разговора этого священника с его
племянником-семинаристом я узнал, что похожий экспе-
римент замышляется еще какими-то физиками. Возможно
ли это, однако?

— А какой эксперимент? — заметно оживляется Курав-
лев.— Физический или математический?

— Кажется, физический, ибо с помощью какой-то аппа-
ратуры.

— А они не шарлатаны, эти физики?

— Отец Никанор уверяет, что очень порядочные люди,
искренне верящие в бога. Я полагаю, однако, что они фидеи-
сты, ибо существование всевышнего выводят при помощи
научных аргументов. Вот и хотелось бы знать ваше мнение,
осуществимы ли их замыслы.

— Не знаю.

— Но ведь вы писали...

— Да, я писал, но о математическом эксперименте. Вер-
нее, о математической модели всевышнего. Для людей, да-
леких от современной науки, это звучит кощунственно...

— Простите, пожалуйста, что я перебиваю вас, но я
смыслю кое-что в современной науке. До духовной академии
учился на физико-математическом в университете. Слежу и
теперь за развитием естественных наук.

— Боюсь, что вам все равно меня не понять.

— Почему же...

— Да и как понять вам это! — почти с нескрываемой
досадой перебивает его Куравлев.— Для вас математика —
всего лишь наука о количестве, а на самом деле ни одно
значительное исследование современной математики просто
невозможно выразить через понятие количества. Математи-
ка потому и покорила физику, что давно стала неколичест-
венной и неметрической. С ее помощью я берусь доказать
все, что угодно. В том числе и существование всевышнего...

— А без математики?..

— Едва ли... Логическими рассуждениями сделать это
вообще немыслимо. Тут мы упремся в такие парадоксы, ко-
торые ничего от могущества всевышнего не оставят.

— Даже так?

— Ну, вот возьмите хотя бы такое: может ли всевыш-
ний создать камень, который сам не сможет поднять?

— Да, действительно,— разводит руками Травицкий.—
Хорошо, что наши семинаристы не задают нам пока таких
вопросов. А то что же получается: если всевышний не смо-
жет создать такого камня, значит, он не всемогущ. А если
создаст, но не сможет поднять, то не всесилен.

— А между прочим, этот парадокс лишь один из мно-
гих, связанных с математическим понятием бесконечности.

— Я имею некоторое представление и об этом,— не без
самодовольства замечает Травицкий.— И такие понятия ма-
тематической бесконечности, как деление нуля на нуль и бес-
конечности на бесконечность, не кажутся мне нелепыми.
Ну, а вы не потеряли еще охоты поставить свой экспери-
мент?

— Надеюсь его поставить,— убежденно заявляет Ку-
равлев.

Но в это время слышится строгий голос бабушки:

— Ярослав!

— Ну, я не буду вас больше беспокоить,— поспешно
поднимается со своего кресла Травицкий.— Извините, ради
бога...

Магистр богословия Стефан Травицкий действительно
учился когда-то в университете и покинул его, усомнившись
в возможности постичь абсолютную истину. А знакомство
молодого Травицкого с богословами смутило его возможно-
стью «богопознания». Вот он и оказался в духовной акаде-
мии. Немалую роль в этом сыграл и дядя его, священник
одной из львовских церквей.

Познать бога оказалось, однако, еще труднее, чем про-
никнуть в тайны природы. О том свидетельствовали не толь-
ко католические, но и православные богословы. Один из них
признался даже: «Бог столько познается нами, сколько мо-
жет кто увидеть безбрежного моря, стоя на краю его ночью
с малою в руках зажженною свечою».

Стефан Травицкий и прежде не верил, тем более не ве-
рит теперь в того примитивного бога, о котором повествуют
библия и другие священные книги. Для него не существует
ни иудейского Яхве-Иеговы, ни аллаха, ни христианской
троицы. В этих вопросах он вполне разделяет точку зрения
атеистов, считающих, что люди создали богов по образу
своему и подобию. С некоторых пор он перестал верить и в
высшую нематериальную силу, будто бы сотворившую мир,
давшую ему определенное устройство и управляющую им.

Разубедили его в этом не столько материалисты, сколько
все те же богословы своим откровенным приспособленчест-
вом к достижениям современной науки или фальсификаци-
ей ее — он ведь читал научные книги с не меньшим усерди-
ем, чем богословские. И, разуверься он в этом в бытность
слушателем духовной академии, пожалуй, порвал бы с ду-
ховенством и пошел учиться в университет. Но теперь, имея
священнический сан иерея и звание магистра, порывать с
религией было уже не так-то просто. И он без особых коле-
баний решил построить свою духовную карьеру на модер-
низации обветшалых религиозных догматов.

В богословских статьях, которые он теперь все чаще по-
сылал в «Журнал Московской патриархии», Травицкий стал
сначала осторожно, а затем все более уверенно высказывать
свои идеи. Вдохновляли его на это эксперименты ватикан-
ских коллег, смело осуществляющих «адджорнаменто» —
осовременивание католической церкви. Они не побоялись
признать на втором Ватиканском соборе, что атеистическое
мировоззрение широко распространено во всем мире, что оно
типично для XX века. И они не только установили этот
факт, но и пересматривают средства борьбы с атеизмом в
современных условиях.

Магистр Травицкий внимательно читал все, что сообща-
лось о ватиканских соборах и его сессиях. Ему особенно за-
помнилось выступление индийского епископа Соуза, заявив-
шего, что церковь всегда опаздывала, когда речь шла о про-
блемах науки. В самом деле — сколько же можно плестись
за наукой, за ее новыми открытиями, чтобы потом истолко-
вывать их в религиозном духе! Не пора ли переходить в
контратаку — опережать ее и самим открывать или хотя бы
предсказывать новые явления природы?
А еще бы лучше — поставить какой-нибудь эксперимент.
Такой, например, как «общение со всевышним», предложен-
ный Куравлевым.

Сообщение отца Никанора о физиках, уже поставивших
или собирающихся ставить почти такой же эксперимент,
тоже может пригодиться. Подобная идея могла возникнуть
скорее всего у авантюристов, но весьма возможно, что они
и не мошенники вовсе, а люди, свихнувшиеся на религиоз-
ной почве. В противном случае они обратились бы за помо-
щью не к подмосковному священнику, а в синод или к са-
мому патриарху.

Нужно найти поскорее этих людей и поговорить с ними.
А потом, если они окажутся достаточно вменяемыми и дей-
ствительно сведущими в науках, связать их с Куравлевым
и помочь всем необходимым для их эксперимента. И неза-
висимо от его исхода сообщить об этом не только в «Журнал
Московской патриархии», но и в заграничную католическую
прессу.

Магистр так вдохновлен этой идеей, что готов действо-
вать немедленно. Надо бы сразу к главе епархии, но без со-
гласия ректора семинарии к нему не попасть. Нужно, зна-
чит, сначала к отцу Арсению, а его не так-то просто вдох-
новить на такое дело. Он типичный традиционалист, отвер-
гающий не только аллегорическое толкование библии, но и
частичную ее модернизацию. К тому же ему приходится,
конечно, считаться не столько с духом времени, сколько с
предписаниями духовного начальства о «защите единой
христианской истины от возражений ее противников».

Травицкий всегда завидовал католическим и протестант-
ским богословам, отличающимся куда большей гибкостью
в толковании не только библейских текстов, но и ее персо-
нажей. Немецкий богослов Кальтгоф не побоялся заявить,
что во все исторические эпохи в соответствии с духом време-
ни образ Христа наделялся чертами то греческого мыслите-
ля, то римского цезаря. А позже ему приписывалось сход-
ство с феодальным синьором, цеховым мастером, крепост-
ным крестьянином и свободным горожанином. Это дало
Кальтгофу основание заметить, что «имя Иисуса превра-
тилось для протестантской теологии в пустой сосуд, в кото-
рый каждый теолог вливает свое собственное духовное со-
держание».

Да и наши православные священнослужители все чаще
утверждают теперь в своих проповедях, что Иисус Христос
был чуть ли не первым коммунистом, всячески подчеркивая
«пролетарский характер» легендарного основателя христи-
анства.

При всем своем традиционализме отец Арсений понима-
ет, что без этого теперь нельзя, не та ныне паства. Должен,
значит, уразуметь, как важно подкрепить библейские тек-
сты научным экспериментом.

— Как упустить такой случай, отец Арсений? — спра-
шивает его Травицкий, изложив свой план розыска экспери-
ментаторов.— Представляете, как укрепится вера, если
удастся принять хоть какой-нибудь знак всевышнего?

— Да, заманчиво, конечно,— без особого энтузиазма со-
глашается с ним ректор, а сам думает: «Гордыня в нем это...
Жажда славы... Разве бог и без того не подает нам весть о се-
бе любым творением своим, кои зрим вокруг?..»

Отец Арсений далеко не молод. Он окончил духовную
академию еще в ту пору, когда всех этих новых веяний не
было и в помине. А теперь, вслед за папами римскими и
кардиналами католическими, и наши православные бого-
словы стали почитывать научные книги, сочинения Маркса.
Отсюда и сомнения во всевышнем, и потребность в доказа-
тельстве его существования. Американский богослов Чарльз
Генри заявил даже, будто наука управляет центром челове-
ческой культуры, а религия влачит существование переме-
щенного беженца...

Надо было бы сказать этому честолюбивому богослову
все, что ректор о нем думает, предостеречь его от соблазнов,
а он боится, что будет это расценено магистром как дремучее
невежество.

— Решить это сам я не властен,— молвит ректор.—На-
добно посоветоваться с главой епархии.

В тот же день он отправляется к викарному епископу—
помощнику епархиального архиерея. А несколько дней спус-
тя приходит указание — откомандировать Травицкого в рас-
поряжение епархии.

Архиерей, прежде чем начать разговор с магистром, при-
стально всматривается в его лицо, хотя видит Травицкого
не впервые.

— Так вы, значит, полагаете, что экспериментаторы, о
коих поведал вам подмосковный священник, не шарлата-
ны?—спрашивает он наконец магистра и, не ожидая ответа,
продолжает: — Допустим, что это так. А что же далее?

— Они же, видимо, без средств, и им надо бы...
— Согласен, им надобно помочь. А как? Привезти сю-
да? Но как же быть с синодом? Без его ведома сие него-
же... Ну, а если доложить, могут и не нам это поручить. Там
у них под боком духовная академия с докторами богосло-
вия. Я бы и сам на их месте именно так и распорядился.
Однако ж жаль упускать такое... У нас тоже есть люди мыс-
лящие, образованные — вы, Дионисий Десницин, внук его
Андрей. Конечно, средств может не хватить. Неизвестно
ведь, сколько будет стоить подобный эксперимент.

У Травицкого есть свои соображения на этот счет, но ар-
хиерей не дает ему их высказать. Сделав знак магистру,
чтобы тот помолчал, он некоторое время прохаживается по
своему просторному кабинету.

— Вот что давайте предпримем,— решает он наконец.—
Найдем их сначала, этих экспериментаторов, а там видно
будет. Пока об этом никому ни слова. У вас есть где остано-
виться в Москве?

— Сестра у меня там.

— Вот и хорошо. Поедете в столицу к родной сестре в
гости.

2

В Москву Травицкий прибывает ранним утром. Добрав-
шись до квартиры сестры и позавтракав, магистр в тот же
день пригородным поездом едет в Тимофеевку. Отца Ника-
нора застает он в церкви, в обществе его помощника дьяко-
на Епифания. Они готовят храм к вечерне.

Отец Никанор тотчас же узнает Травицкого и спешит
к нему с таким радушием, какого магистр явно не ожидал.
И вообще, по всему видно, что он не только рад, но и крайне
польщен визитом богослова.

Не дав Травицкому возможности объяснить причину
столь неожиданного посещения, отец Никанор торопится
познакомить его с дьяконом. Потом ведет к иконостасу, ибо
от своего племянника, семинариста, знает, что магистр боль-
шой знаток старинной иконописи.

Ему есть что показать, да и похвалиться хочется. Маги-
стра поражает строгость соблюдения религиозно-иерархиче-
ской системы расположения ликов святых на иконостасе.

Травицкий не без удивления смотрит на отца Никанора.

Похоже, что этот молодой и, видимо, недалекий священ-
ник по-настоящему счастлив и вполне доволен своей судь-1
бой, думает магистр. Он, конечно, и рясу свою носит не без
гордости, и все службы совершает самозабвенно...

Надолго ли только хватит этого рвения? Хоть он и глуп,
но рано или поздно возникнет и перед ним вопрос: есть ли
все-таки тот бог, которому так преданно он служит? А что-
бы подобным простакам не искать ответа на такие вопросы,
он, мыслящий и многое постигший богослов Травицкий, дол-
жен сделать все возможное, чтобы укрепить их в вере.
И если это ему удастся, православная церковь не останется
перед ним в долгу...

— А экспериментаторам, о которых вы племяннику сво-
ему рассказывали, какие же иконы подарили? — как бы
между прочим спрашивает Травицкий отца Никанора, все
еще любуясь иконостасом.

— Да, пришлось им помочь,— вздыхает отец Никанор,
и в тоне его улавливает Травицкий нотки тревоги.— Пола-
гая замысел их делом богоугодным, подарил я им несколь-
ко иконок. Но не таких, кои на сим иконостасе, а те, что уже
пришли в значительную ветхость...

— Да вы напрасно оправдываетесь, отец Никанор,—
спешит успокоить его Травицкий.— Я не вижу в этом ниче-
го недозволенного и вспомнил-то о них так просто, глядя на
этот чудесный иконостас. Ну, а экспериментаторы эти доби-
лись чего-нибудь?

— О том не ведаю,— снова вздыхает отец Никанор.

«Видно, не очень удачно я повел разговор,— досадует
на себя Травицкий.— Похоже, что он побаивается ответ-
ственности за разбазаривание церковного имущества, доро-
жит местом...»

— Вы говорили, будто один из них реставратором у вас
работал? — снова обращается он к отцу Никанору.

— Действительно работал, а теперь не является не толь-
ко в мой храм, но и в соседний, где получил большой заказ
на роспись стен.

— Заболел, может быть?

— Право, не знаю...

— Могло и случиться что-нибудь.

— А что же? Бог если только покарал? Всевышнему
могло и не понравиться вмешательство в его дела...

— Сие, конечно, не исключено,— соглашается с ним бо-
гослов.— Однако нужно поинтересоваться их судьбой.

Никанор неопределенно пожимает плечами:

— Беседовал я недавно со священником соседнего при-
хода, у которого Лаврентьев взялся расписать стены. Он го-
ворит, что тот как в воду канул. Пришлось даже другому ху-
дожнику его работу передать. Действительно, пожалуй, надо
к нему наведаться...

— А вы знаете, где он живет?

— Был у него однажды.

— А адрес физика вам известен?

— Нет, его адреса я не знаю. Я с ним у Лаврентьева
встречался, на Трифоновской улице, в доме не то двадцать
один, квартира тринадцать, не то тринадцать, квартира два-
дцать один.

Травицкому уже ничего более не нужно от отца Ника-
нора, и он лишь подыскивает благовидный предлог, чтобы
распрощаться. А спустя полтора часа магистр нажимает
кнопку звонка у дверей квартиры Михаила Лаврентьева.

Открывает ему худенькая старушка в черном платье.
Она представляется Дарьей Петровной Лаврентьевой, мате-
рью Михаила.

— А вы по какому же поводу к нему? — впуская Тра-
вицкого, настороженно спрашивает она, близоруко рассма-
тривая его лицо с холеной бородкой.

Осмотревшись и заметив в углу комнаты старинный киот
с иконами, Травицкий решается назвать себя:

— Я, матушка Дарья Петровна, богослов, преподаватель
духовной семинарии...

— А к Мише, наверно, насчет заказа? — живо переби-
вает его старушка.— Не в пору, однако. Выслан Миша из
Москвы, а ведь какой мастер был святые лики писать!

— Как—выслан? Неужели...

— Да нет, батюшка,—перебивает его Дарья Петровна,—
не за ремесло свое, а из-за приятелей своих. Тех и вовсе сво-
боды лишили, а мой выслан только.

— За что же, однако?

— Ох, не ведаю я того! — тяжко вздыхает старушка,
осеняя себя крестным знамением.— Изобрели они вроде что-
то да и запродали чуть ли не за границу...

— А что же именно изобрели, не знаете?

— Миша мне ничего об этом не рассказывал. Видно, не
велено было. Но, кажется, придумали аппарат какой-то для
общения с самим господом богом... Это я случайно услыша-
ла, когда его приятель, инженер какой-то или, кажется, фи-
зик, на квартире тут у нас в прошлом году с тимофеевским
батюшкой отцом Никанором разговаривал. А уж потом Ми-
ша сам мне рассказал, что забрали того физика и еще како-
го-то их компаньона за общение уже не с господом, а с ино-
странцами. Видно, продали они им аппарат свой для пере-
говоров со всевышним. Может, бог их за то и покарал...

Спустя два дня магистр Травицкий докладывает о ре-
зультатах своей поездки епархиальному архиерею.

— А как вы думаете, продали они свою аппаратуру
иностранцам или нет? — озабоченно спрашивает его архие-
рей.

— Думаю, что это им не удалось. Могла помешать гос-
безопасность...

— Ну, а если все-таки продали, а уже потом попались?
Тогда этот эксперимент там, на западе, непременно поста-
вят.

— Вне всяких сомнений. Потому и надо бы их опере-
дить...

— Опередить?

— Да, с помощью Куравлева. Раз подобная идея роди-
лась почти одновременно у разных людей, значит...

— Теперь в этом не может быть сомнений. Нужно
действовать.

3

На улице уже темно, но Андрей сразу узнает Настю Бо-
ярскую. Она идет впереди него с небольшим чемоданчиком
в руках: видимо, тоже только что вернулась из Москвы. Она
теперь часто приезжает к своим родителям. В одном поезде,
значит, ехали. Он, правда, не из Москвы, а из областного
центра, но все равно мог бы оказаться с нею в одном вагоне.
Ну, а что, если бы даже ехал он с нею вместе? Теперь встре-
чаются они довольно часто, но при встречах лишь кланяют-
ся друг другу да обмениваются двумя-тремя ничего не зна-
чащими словами. А то, что живут по соседству, имело зна-
чение только в детстве, когда ходили в одну и ту же школу.
А теперь их разделяет большее, чем сближает...

И все-таки поездка в одном вагоне с Настей была бы ему
приятна, и он досадует на себя за упущенную возможность
посидеть с нею рядом.

Конечно, теперь смешно вспоминать это, а ведь маль-
чишкой он пытался как-то объясниться ей в любви... Она не
красавица, но энергичные черты ее лица, почти геометриче-
ски точный излом бровей, шея, чем-то напоминающая шею
Нефертити,— все это по-прежнему представляется Андрею
прекрасным, но и почти таким же далеким, как сама еги-
петская царица Нефертити. Разошлись их пути, и значи-
тельно : она окончила аспирантуру и работает теперь над те-
мой, посвященной философским вопросам современного есте-
ствознания, а он кандидат богословия, преподаватель мест-
ной духовной семинарии.

Как, однако, слабо освещены улицы! Если бы не снег,
Настю уже нельзя было бы различить. А что, если догнать
ее и поздороваться?

Неудобно, пожалуй... Вон к тому же подходят к ней ка-
кие-то парни — знакомые, наверно. Но нет, не похожи что-то
на знакомых. Да и держатся вроде не очень твердо. Уж не
пьяные ли? Ну да, конечно, пьяные!

Настя сильно толкает одного из них, того, что протянул
к пей руку, и он летит в сугроб. А другой...

Андрей бежит к Насте. Он никогда не занимался ника-
ким спортом, но от отца и деда унаследовал такую физиче-
скую силу, что ему не страшна встреча даже с настоящими
боксерами, а тут всего лишь подвыпившие парни. Один из
них все еще барахтается в глубоком снегу, второго Андрей
хватает за шиворот й швыряет в еще более глубокий сугроб.

— Спасибо вам, товарищ...— не узнав Андрея, взволно-
ванно благодарит Настя, но, разглядев знакомое лицо, об-
радованно восклицает: —Ах, это ты, Андрей? Прости, не
знаю даже, как мне теперь тебя называть. Отцом Андреем,
может быть?.. Так ведь мы ровесники,— смеется Настя.

— Называй, как прежде...— смущенно улыбается Анд-
рей.— Вместе ведь когда-то в школу бегали...

— Если уж как прежде, то и меня зови Настей. Ладно?

— Ладно,— живо откликается Андрей.— Я ведь часто
вспоминаю это «прежде»...

Но Насте не хочется, наверно, продолжать этот разговор,
и она снова перебивает его:

— А я деда твоего недавно встретила. Он сообщил мне,
что ты уже кандидат богословия.

— Да, удостоился подобного звания,— с заметной иро-
нией произносит Андрей.— А ты, конечно, осуждаешь меня
за это?..

— Почему же? Ты из кастового духовенства, и не уди-
вительно, что избрал этот путь. Хотя, если по деду твоему
судить, мог бы и по-иному... Мы ведь с Денисом Дорофееви-

5 Преступление магистра Травицкого 129
чем чаще, чем с тобой, встречаемся и о многом беседуем.
И хоть он профессор духовной семинарии...

— Был таковым, а теперь уже не преподает.

— Годы, наверно? Сколько ему?

— Восьмой десяток.

— Выглядит он, однако, прямо-таки былинным богаты-
рем. К тому же, как я поняла с его слов, он все еще при се-
минарии.

— Да, кое-что исполняет по поручению ректора.

— А голова у него светлая — мог бы, наверно, и препо-
давать. Не усомнился ли в чем? Извини ты меня, однако,
за такие вопросы! Я их потому задаю, что он мне не очень
благочестивые мысли высказывал... Шутил, наверно. Он все-
гда ведь был шутником.

— При его сане доктора богословия такое вольнодум-
ство не положено, конечно,— смущенно признается Анд-
рей,— но за ним это водится... Однако шутки его даже сам
ректор прощает.

— А вообще-то православие очень уж строго к своим
богословам,— замечает Настя.— Не то что у католиков. Они
в своих журналах и папских энцикликах все чаще выража-
ют стремление к диалогу с миром, в котором живут совре-
менные верующие. В том числе и с коммунистами... Но вот
мы и пришли.

Протянув руку Андрею, Настя снова благодарит его.

— А ты не зашла бы к нам как-нибудь для продолже-
ния диалога философа-марксиста с православными богосло-
вами? — полушутя, полусерьезно спрашивает Андрей, не
выпуская Настиной руки.

— Охотно принимаю твое предложение. Я теперь чаще
буду к родителям приезжать. Мои занятия в аспирантуре
закончились, тружусь над кандидатской... Ну, всего тебе
доброго!

Настя еще раз пожимает руку Андрею и направляется
к своему дому.

Но, перед тем как войти в калитку, замечает, как из до-
ма Деснициных выходят двое мужчин. Один среднего рос-
та, длиннолицый, с небольшой темной бородкой. И, хотя по
одежде нельзя определить принадлежность его к духовен-
ству, Настя почти не сомневается, что он духовного звания.
Лицо его спутника кажется Насте знакомым, будто она уже
видела его где-то. Но не здесь, а в Москве, где же именно,
вспомнить никак не может.
И даже дома, расцеловавшись с родителями и выслушав
их упрек за то, что не сообщила о своем приезде, она про-
должает думать об этом человеке, и ей кажется, что вот-вот
вспомнит наконец, где же видела его. Но ей это так и не
удается.

4

В последнее время Андрею Десницину все труднее по-
нять, когда дед его Дионисий шутит, а когда говорит серьез-
но. Наделенный чувством юмора, он всегда пользовался лю-
бовью у воспитанников семинарии.

Терпимо относились к его остротам и преподаватели. Да
и юмор его был, в общем, безобидным. Лишь дома, среди
близких, подшучивал он и над несообразностями священно-
го писания.

А теперь, перестав преподавать, острит он уже не так без-
злобно. Да и читает не столько боговдохновенные сочинения,
сколько философские.

На иронический вопрос Андрея, не записался ли он в
атеисты, бывший профессор богословия ответил:

— Я стар, внук мой, и мне давно уже пора думать о
смерти. А так как я не был таким уж бесспорным праведни-
ком и позволял себе слишком часто и притом во многом
сомневаться, то не уверен, куда меня причислят на том све-
те. Вот и хочу теперь убедить себя, что никакого «того све-
та» нет. Риск, конечно, немалый—а вдруг все-таки есть! За
одни только мысли эти знаешь, что мне будет? А ты не сму-
щайся, не закрывай ушей, а слушай. Если в тебе есть истин-
ная вера, тебя ничто не разуверит. Только я и сам не знаю,
что это такое — истинная вера. Может быть, отсутствие ра-
зума... А что же мне делать с моим разумом? Вышибать его
постом, телесными истязаниями, принять великую схиму?..
Разве ж в человеческих силах подавить его? А бог не идет
мне на помощь...

Чаще всего, однако, поговаривал он в последнее время
о смерти, хотя ни на какие болезни не жаловался.

— Как же не оценить трезвости суждения такого вели-
кого безбожника, как Дени Дидро? — спрашивал он вну-
ка.— Ты послушай только, что он говорил: «Люди жили бы
довольно спокойно в этом мире, если бы были вполне уве-
рены, что им нечего бояться в другом. Мысль, что бога нет,
не напугала еще никого, но скольких ужасало, что сущест-
вует такой бог, каким его изображают». Ну, признайся, раз-
ве это не так? Разве подобные мысли не могут возникнуть
у здравомыслящих? Тем более, что бога-то изображаем
мы, богословы, «мстительным тираном», как сказал о нем
Чарлз Дарвин в автобиографии. А ведь до того, как стать
естествоиспытателем, Дарвин готовился к пастырскому по-
прищу.

Андрей видел, что деда вовсе не радуют эти мысли, а ско-
рее огорчают. Но молодому богослову уже известно, что не-
верие или, вернее, разуверение приходит к людям мучитель-
но тяжело. Ему надолго врезались в память слова одного
бывшего кандидата богословия, поведавшего людям, чего
стоили ему его сомнения. Он плакал, молился, рвал на себе
волосы...

Дед Андрея был сильным человеком и едва ли мог пла-
кать, но тоже, наверно, неистово молился, гоня от себя без-
божные мысли.

— Конечно, лучше бы мне не читать всех этих сочине-
ний,— признался он как-то.— Но что же это тогда за вера
такая, если ее так просто опровергнуть разумом? Задумы-
вался ты когда-нибудь над этим?

Да, Андрей задумывался, конечно, и не только над этим.
Он думал и над тем, почему отец его согласился быть рек-
тором духовной семинарии чуть ли не на другом конце стра-
ны, отказавшись от такого же предложения местной епар-
хии. Не боязнь ли поддаться сомнениям своего отца побу-
дила его к этому? И как быть теперь ему, Андрею: оставать-
ся тут, в семинарии, или принять священнический сан и
уехать к отцу?

Мысль эта кажется ему соблазнительной по многим при-
чинам. Главным же образом потому, что хочется утешать
слабых, нуждающихся в слове божьем, а не вдалбливать в
головы семинаристов основы богословия. Но как оставить
деда одного? Он, правда, еще крепок и держится с духовен-
ством вполне достойно, но ведь может сорваться в любое
время и наговорить бог знает что...

Нет, он не оставит его одного! К тому же для посвяще-
ния в сан ему необходимо жениться, а жениться он хотел
бы только на одной девушке, которая, если бы даже любила
его, ни за что не пойдет за священника...

Все эти мысли торопливо и беспорядочно проносятся в
его мозгу, пока стоит он на улице, глядя вслед уходящим
гостям. А когда заходит в дом, застает деда в крайней за-
думчивости. Он вроде и не замечает прихода внука. Подпе-
рев голову руками и вперив взгляд в какие-то исписан-
ные цифрами и формулами листки, неподвижно сидит он
за своим огромным дубовым столом. Лишь спустя несколь-
ко мицут спрашивает Андрея, будто очнувшись от дре-
моты :

— Ты встретил их?

Он не поясняет, кого именно, но Андрей и так догады-
вается.

— Встретил. А кто это был с Травицким?

— Автор нашумевшей статьи в «Журнале Московской
патриархии» Куравлев.

— Который предлагал доказать существование всевыш-
него с помощью математики? Он что, ученый?

— Чуть ли не доктор наук, но на меня произвел впечат-
ление сумасшедшего. Говорил так быстро, что я почти ниче-
го не понял. И писал. Всю бумагу, которая была у меня на
столе, исписал вот этими цифрами и формулами... Может
быть, и в самом деле какой-нибудь гениальный физик? Го-
ворят, они все немного сумасшедшие.

— Ну, а магистр Травицкий как себя держал?

— Он ведь, ты знаешь, одержим идеей модерниза-
ции библии, но, в общем, говорил довольно правильные ве-
щи. Что не в том суть, какой бог существует — христиан-
ский или мусульманский,— а в том, чтобы средствами
современной науки доказать его существование как всевыш-
него. Но как он говорил? Он говорил, как средневековый фа-
натик, с той только разницей, что не призывал к крестовому
походу против атеистов, а требовал... Да, именно требовал,
чтобы церковь... Хорошо бы, говорит, чтобы все церкви ми-
ра объединили свои средства на постановку любого экспери-
мента, доказывающего существование всевышнего. Ибо, го-
ворит, в наш практический век никто уже не верит никаким
проповедям и священным книгам, в которых так все перепу-
тано, что мы и сами не очень в них верим...

— Выходит, что они с Куравлевым единомышленники?

— Не только они. Похоже, что и из высшего духовенст-
ва кое-кто поддержал бы идею их эксперимента.

— А зачем? Ведь совсем недавно в «Журнале Москов-
ской патриархии» было сказано... Дайте-ка я найду номер:
«Бог есть неведомая, недоступная, непостижимая, неизре-
ченная тайна... Всякая попытка изложить эту тайну в обыч-
ных человеческих понятиях, измерить пучину божества без-
надежна».

— Можешь не сомневаться, я им привел гораздо боль-
ше аргументов в защиту этих мыслей. А Травицкий мне в
ответ — высказывания папы Пия Двенадцатого о том, что
человеческий разум может с уверенностью доказать сущест-
вование бога путем умозаключений, выведенных из изуче-
ния природы.

— Но ведь эти два высказывания явно противоречат
ДРУГ другу!

— Да, противоречат, так же как все наши священные
книги противоречат не только здравому смыслу, но и друг
другу. Разве не следует из этого, что все они писались не
богами, а людьми?

— Как вы любите все осложнять! — укоризненно качает
головой Андрей.

— Ну хорошо, не будем сейчас об этом. Слушай лучше,
что они мне говорили. Даже этот физик, который помалки-
вал сначала, спросил вдруг: «А то, что нынешний папа Па-
вел Шестой, отправляясь на международный евхаристиче-
ский конгресс в Бомбей, сделал и себе и своей свите проти-
вооспенные прививки, доверие это или недоверие к науке?
Да и не пешком они направились туда, как в доброе старое
время пилигримы, а на реактивном лайнере «Боинг-707».
Ну, а что касается безнадежности всякой попытки изложить
тайну существования бога обычными человеческими поня-
тиями, то и на это был у них ответ. Оказывается, не обыч-
ными человеческими понятиями и словами, а вот этими
письменами они намерены доказывать существование все-
вышнего.

Дионисий Десницин разбрасывает по столу страницы,
пестрящие не столько цифрами, сколько латинскими и гре-
ческими буквами, знаками плюса и минуса, скобками раз-
ных форм, корнями степеней, знаками бесконечности и вез-
десущей постоянной Планка.

— Вот язык, на котором изъясняются сегодняшние уче-
ные. Они называют его «божественной латынью» современ-
ной теоретической физики. Куравлев говорил тут удивитель-
нейшие вещи об исчислении бесконечно малых, о теории
множеств, локально-выпуклых и ядерных пространствах, об
алгебраической топологии, алгебре Ли и расслоении про-
странства. А Травицкий все время ему поддакивал, будто
тоже разбирается в этом...
— А вы полагаете, что он невежествен в таких вопро-
сах?

— Да ведь чтобы во всем этом разбираться, не духов-
ную академию надо кончить, а университет да, пожалуй,
еще и аспирантуру.

— Ну, а что же говорили они о самом эксперименте об-
щения со всевышним? Реально ли это?

— Травицкий уверял, что такой эксперимент собира-
лись уже будто бы поставить в прошлом году другие фи-
зики.

— Тогда их бы и нужно было пригласить...

— Пригласили уже, оказывается,—смеется Дионисий.—
Органы госбезопасности пригласили. Травицкий утверж-
дает, правда, что за то будто бы только, что они продали
свою аппаратуру американцам.

Со вздохом поднявшись со своего места, Дионисий тяже-
ло шагает по комнате. Деревянные половицы с нудным скри-
пом проседают под тяжестью его грузного тела. А у Андрея
псе тоскливее становится на душе.

— А ты не встречаешь дочку соседа нашего, доктора
Боярского? — неожиданно остановившись, спрашивает его
дед.— Она теперь часто к родителям приезжает.

— Настю? — смутившись, переспрашивает Андрей.

— Да, Анастасию. Она философский факультет окон-
чила.

— Теперь и аспирантуру тоже,— уточняет Андрей.—
Только что встретился с нею на станции. Вместе, оказывает-
ся, ехали, только в разных вагонах...

— Да, не повезло тебе,— понимающе улыбается Диони-
сий.— Хороша она! А ты какого мнения? Ну ладно, ладно,
не хмурься, и без того знаю о давней твоей симпатии к ней.
Хоть ты и не в рясе и выглядишь молодцом, но все равно,
видно, не судьба... Беседовали мы с нею как-то о естественных
науках, а точнее — о микромире. И знаешь, она в этом раз-
бирается не хуже какого-нибудь маститого ученого. Догады-
ваешься, к чему я об этом?

— Нет, не догадываюсь,— хмуро отзывается Андрей, хо-
тя на самом-то деле давно уже сообразил, к чему дед
клонит.

— Пригласить бы ее нужно да листки эти показать,—
кивает он на бумагу, исписанную Куравлевым.— Пусть по-
смотрит.

— Так ведь она не математик...
— Это ничего. Она философскими вопросами естествен-
ных наук занимается, значит, должна знать. Случайно, ду-
маешь, магистр с этим физиком ко мне заглянули? Сам рек-
тор посоветовал Травицкому пойти с ним ко мне. А завтра
я ему должен буду свои соображения о Куравлеве выло-
жить. Ректор наш, сам знаешь, человек здравомыслящий'
и осторожный. А о том, что я в физике более других бого-
словов сведущ, ему давно известно. С мнением моим он,
конечно, посчитается, а мне не хотелось бы его подвести. Но
тут такой случай, что без помощи Анастасии мне не обой-
тись.

5

Насте плохо спится эту ночь. Снятся сначала пьяные ша-
лопаи, от которых спас ее Андрей. А потом и сам Андрей в
образе Христа и в таком виде, в каком изобразил Иисуса
Крамской в своей знаменитой картине * Христос в пустыне».
В слиянии двух этих образов она не видит ничего сверхъес-
тественного. Христос на картине Крамского всегда представ-
лялся ей не богом, а человеком, погруженным в глубокое
раздумье и решающим, видимо, самый главный вопрос сво-
ей жизни...

Проснувшись среди ночи, она уже не может больше за-
снуть. Так и лежит с открытыми глазами до того часа, ког-
да обычно просыпается по утрам. И все пытается вспомнить
хотя бы одно слово из того, что говорила во сне Андрею, но
так и не может.

Размышляя об Андрее, она вспоминает и тех двух муж-
чин, которые вышли вчера вечером из дома его деда. Осо-
бенно того, который был постарше. Где же все-таки она ви-
дела его?

Потом ей вспомнилась спешка перед отъездом из Моск-
вы, и ее охватывает чувство досады на себя за то, что так и
не успела побывать у больного профессора Кречетова, кото-
рый консультирует ее. А в атомной физике не так-то просто
разобраться самой... И, как только вспоминает она о Крече-
тове, сразу же всплывает в памяти конференц-зал универси-
тета, переполненный молодыми учеными и студентами.
А на трибуне тот самый человек, которого она видела вчера
возле дома Деснициных.

Вспоминает это Настя и сама не хочет верить. Ведь он
защищал тогда докторскую диссертацию, тему которой она
не помнит точно, но что-то из области атомной физики.
Профессор Кречетов был его оппонентом и основательно
раскритиковал за отрицание принципа причинности в мик-
ромире.

Несмотря на то что критика профессора была очень де-
ликатной, докторант пришел почти в бешенство, назвал
Кречетова консерватором и вообще наговорил ему таких
грубостей, что ученый совет прекратил обсуждение диссер-
тации и потребовал от докторанта немедленных извинений.
Претендент на докторское звание этого не сделал, и ученый
совет лишил его права защиты диссертации на какой-то
срок...

Сразу же после завтрака Настя решает пойти к Десни-
циным и попытаться узнать, что за человек был у них вче-
ра вечером.

Дверь открывает Андрей.

— Ах, как хорошо, что ты пришла! Мы с Дионисием
Дорофеевичем вспоминали тебя вчера весь вечер... Заходи,
пожалуйста!

Навстречу ей из старинного кожаного кресла с высокой
спинкой поднимается могучая фигура Дионисия в широчен-
ном подряснике.

— Вот уж действительно легка на помине! — протягива-
ет он руку Насте.— Садитесь, пожалуйста, очень надобно
с вами посоветоваться по вопросу физики.

— Я не физик, а философ.

— Но ведь с физикой знакомы?

- Да, с ее философскими проблемами.

— Ну, а как обстоит у вас дело с математикой?

— Немного знакома и с нею.

— Да что вы ее экзаменуете? — подает голос Андрей.—
Показывайте, а уж она как-нибудь сама разберется.

— А ты помолчи, Андрей,— хмурит густые брови Дио-
нисий.— Современная физика — это тебе не богословский
трактат, тут без математики не обойтись. А вы не удивляй-
тесь моим вопросам, Анастасия Ивановна, я ведь, кроме бо-
гословских, еще и кое-какие научные книги почитываю. Это,
кстати, у нас теперь и не возбраняется.

— Я об этом давно догадываюсь,— улыбается Настя, по-
чувствовав себя в этом доме почти так же непринужденно,
как когда-то в детстве. Она часто бывала у Деснициных, ко-
гда училась в одной школе с Андреем.

Насте вообще приятно смотреть на этих богатырски сло-
женных людей с красивыми, добрыми лицами. Наверно, их
предки — монахи, а может быть, и просто крепостные кре-
стьяне, проживавшие во владениях здешнего монастыря.
Были, наверно, среди них мастера-иконописцы, ученики или
предшественники Андрея Рублева. А может быть, были Дес-
ницины резчиками по дереву, серебрянниками и ювелирами,
работы которых и сейчас еще можно увидеть в местных
церквах и ризницах монастыря.

— Читала я трактаты католических богословов и кое-
какие сочинения ваших коллег в «Журнале Московской па-
триархии»,— продолжает Настя, глядя на Дионисия и ди-
вясь густоте его бороды, почти не тронутой сединой.— Тоже
проявляют интерес к проблемам современной науки.

— А мы с Андреем не пишем, мы только почитываем,—
добродушно посмеивается бывший профессор богословия.—
Не о том речь, однако. Мы хотели показать вам расчеты од-
ного физика, нашедшего способ общения со всевышним по-
средством математического моделирования. Сам он до этого
дошел или господь бог его на это надоумил, сие нам неведо-
мо, только он похвалялся, будто в состоянии смоделировать
с помощью математики чуть ли не самого господа бога.

Хотя от Насти не ускользает ирония, таящаяся в словах
старого богослова, она не без любопытства всматривается в
математические формулы и какие-то геометрические фигу-
ры, начертанные на листках, протянутых ей Деснициным.

— Разбираетесь, что тут у него такое? — щуря глаза,
спрашивает Дионисий.— Не бессмыслица ли какая?

— Да нет, не бессмыслица,— задумчиво произносит На-
стя.— Однако объяснить вам это мне будет нелегко.

— Ну, да это сейчас не так важно, главное — чтобы не
было белиберды, выдаваемой за высокую премудрость.

— То, что написано это человеком, сведущим в физике
элементарных частиц, сомнений не вызывает. О чем он тут
с вами говорил? — спрашивает Настя, теперь уже почти не
сомневаясь, что это тот самый физик, о котором рассказал
ей профессор Кречетов.

— Да обо всем. Так и сыпал всяческими новшествами
из области микромира. А смысл его разглагольствований
сводился, насколько я понял, к тому, что в мире этом недей-
ствительны почти все существующие ныне законы физики...

— Ну, положим, далеко не все,— усмехается Настя.

— Но главные. Закон причинности, например,— снова
лукаво щурит глаза старый богослов.— По его утверждению
выходит, что причинностью обусловлены не все явления.
В соотношении неопределенностей, например, вы ведь и са-
ми допускаете некоторое нарушение причинности, ибо не в
состоянии с достаточной убедительностью объяснить, поче-
му микрочастица не может одновременно иметь строго оп-
ределенную координату и импульс.

Заметив удивленный взгляд внука, Дионисий посмеи-
вается :

— Он все никак не может примириться с тем, что мне,
богослову, известны эти премудрости современной физики.
Но ведь это и тебе надобно знать, ибо это для нас, богосло-
вов, не только лазейка, как уверяют атеисты, а настоящая
брешь в стройной системе материалистической науки.

Доктор богословия Дионисий Десницин говорит об этом
легко, свободно и даже с каким-то удовольствием, будто он
преподавал всю жизнь не богословие, а диалектический ма-
териализм. И Настя думает: «Вот ведь что современная
наука делает с отцами православия!» Она со все возрастаю-
щим любопытством всматривается в лицо старого богатыря.
Что-то он еще скажет, к чему клонит?

— Но соотношение неопределенностей Гезейнберга в об-
щем-то понятно. Об этом много писалось,— продолжает Дес-
ницин.— А есть ведь и новые данные о капризах микромира.
Как с ними быть?

— А какие же именно новые данные? — любопытствует
Настя.

— Да то хотя бы, что в микромире течение времени, ока-
зывается, обратимо. Что течет оно не только от прошлого к
настоящему, но и от настоящего к прошлому.

— Ну, это лишь предположения некоторых теоретиков,
и весьма спорные.

— Потому что не доказаны экспериментально или это
вообще «запрещено» марксистской теорией? — лукаво усме-
хается богослов.

— Почему же запрещено? — удивляется Настя.— Про-
сто нет ничего удивительного в том, что в некоторых отдель-
но взятых элементарных уровнях материи кое-кем из уче-
ных допускается обратимость времени. Разве это не может
быть следствием неразличимости в столь малых масштабах
субатомного мира, какое из происходящих в нем событий
более раннее, а какое более позднее? Во всяком случае, на
современном этапе исследований вовсе не исключена подоб-
ная неточность.
Хотя такое объяснение, видимо, удовлетворяет Диони-
сия, он все еще не хочет сдаваться. Наверно, посетивший его
физик вселил в него немалые сомнения по вопросу незыбле-
мости принципа причинности.

— Может быть, в данном случае вы и правы,— не очень
уверенно говорит он.— Но ведь там очень уж все туманно...
В этом субатомном мире часть, оказывается, может быть
больше целого. Это правда?

— Да, правда,— утвердительно кивает Настя.— Каж-
дая элементарная частица состоит там как бы сразу из всех
элементарных частиц. Элементарность субатомного мира —
это ведь не дробление мелкого на еще более мелкое...

— Имею некоторое представление об этом. Более того,
вполне согласен с Гегелем и Энгельсом по вопросу о «дур-
ной» бесконечности. Это в том смысле, что элементарные
частицы не «состоят из...», а «превращаются в...» Не так ли?

— Конечно. Неисчерпаемость тут понимается не в коли-
чественном отношении. Она включает в себя качественные
скачки и переходы к совершенно новым типам отношений и
даже, пожалуй, перевоплощений.

— Ну, а если элементарная частица может быть и сама
собой, и состоять из других, даже больших, чем она сама, то
ведь и идея триединого бога: бога-отца, бога-сына и бога —
духа святого — не так уж нелепа, хотя атеисты считают
представление об этом единстве ниже всякой критики.

— Но ведь, кажется, еще Лев Толстой...

— Вот именно! — живо перебивает ее Дионисий.—
Именно он утверждал, что догмат о святой троице не может
быть принят разумом, так как часть будто бы не может быть
равна целому. Но ему это простительно — тогда не только
он, но и вся мировая наука ничего не знала о каверзах ми-
кромира.

— А не обидно для всемогущего бога сравнение его с
микрочастицей? — улыбаясь, спрашивает Настя.— Ведь в
«Православном катехизисе» сказано, что «бог-отец не рож-
дается и не исходит от другого лица. Им из ничего созданы
и небо и земля, видимый мир и невидимый. Он есть дух веч-
ный, неизменяемый»...

— «...Всеблагий, всеведущий, всеправедный, всемогущий,
вседовольный и всеблаженный»,— продолжает за нее Дио-
нисий.— И, будучи столь всемогущим, ему ничего не стоит,
наверно, перевоплотиться во что угодно, в том числе и в ми-
крочастицу. Идея эта не мне, однако, пришла в голову. Ее
подсказал нашим богословам тот самый физик, который ис-
писал своими формулами всю эту бумагу. Он вообще убеж-
ден, что микромир — это та область, которая подвластна
лишь всевышнему...

— Он просто шарлатан, этот ваш физик! — возмущается
Настя.— Он бесчестно спекулирует временными затрудне-
ниями субатомной физики.

— У нас есть сведения, что он имеет ученую степень.
К тому же он ссылается на авторитет западных ученых. А по
их данным, в микромире нарушен даже такой священный
закон материализма, как закон сохранения энергии.

— Такая возможность лишь допускается, и только по-
тому, как остроумно заметил один тоже западный физик,
что природа охотно закрывает глаза на эти нарушения, если
они происходят в достаточно короткое время. В течение сек-
стиллионной доли секунды, например.

— Субатомный мир, значит, действительно полон зага-
док?

— Да, тут мы еще не все знаем, так как не умеем пока
достаточно точно решать уравнения современной теории эле-
ментарных частиц.

— Ну, а если бы нашелся математик, который решил
бы их точно? Мог бы он средствами одной только математи-
ки, без эксперимента, разгадать тайну субатомного мира?

— Я лично не очень в этом уверена,— задумчиво пока-
чивает головой Настя.— Но, с другой стороны, математиче-
ское моделирование явлений природы играет в теории
огромную роль. Некоторые ученые даже утверждают, что
современная теоретическая физика вообще развивается пре-
имущественно методом математических гипотез.

— Так полагают только математики?

— Не только они.

— Ну, а вы?

— Я просто не могу не считаться с фактами. А факты
подтверждают справедливость этих утверждений. Многие
открытия действительно были сделаны «на кончике пера»
математиков.

— Вы не отрицаете, значит, что одним лишь математи-
ческим моделированием можно сделать фундаментальное
открытие?

— Нужно только, чтобы математические способности
при этом были хотя бы на грани гениальности.

— Вот вы и помогите нам в этом разобраться,— протя-
гивает ей Дионисий собранные со стола листки с математи-
ческими формулами.— Покажите их кому-нибудь более вас
сведущему в математике. Есть же у вас в институте профес-
сора математики.

Андрей, не участвуя в беседе, слушает деда и Настю с
большим вниманием, дивясь не столько познаниям Диони-
сия в области естественных наук, сколько спокойствию де-
вушки.

Конечно, дед не может знать в этой области столько же,
сколько кандидат философских наук. Настя могла бы не раз
поставить его в тупик или хотя бы попытаться с помощью
философской науки опровергнуть какие-нибудь богослов-
ские догматы, но она даже не пытается сделать это.

А Дионисий Десницин, прощаясь с Настей, уже совсем по-
мирски трясет ее руку и, посмеиваясь, спрашивает:

— Так вы не отрицаете, значит, что еще многое вам, ма-
териалистам, неведомо?

— Мы не были бы материалистами, если бы отрицали
это.

— Понимаю, понимаю,— лукаво усмехается Диони-
сий.— Абсолютная истина для вас непостижима.

Настя хочет что-то возразить ему, но он энергично ма-
шет своими огромными руками:

— Не оправдывайтесь, сам знаю почему. Вы ведь не ме-
тафизики. И уж извините, Анастасия Ивановна, за то, что
столько времени у вас отняли. Но кто знает,— задумчиво и,
кажется, на сей раз вполне серьезно добавляет он,— может
быть, беседой этой оказали вы если не всей православной
церкви, то нашей духовной семинарии большую услугу.
А фамилия физика, формулы которого мы вам передали,
Куравлев Ярослав Ефимович.

6

Оставшись одни, дед и внук некоторое время молча смо-
трят друг на друга.

— Я бы на вашем месте последовал примеру бывшего
профессора Ленинградской духовной академии Александра
Осипова...— негромко говорит Андрей.

— Думал уже об этом,— без обычной своей иронической
улыбки признается Дионисий Десницин.— Но ведь он сде-
лал это в сорок восемь лет, а мне уже восьмой десяток. Позд-
новато. Да и привык я к своей рясе. Ходишь в ней и дома, и
по улице, как в домашнем халате. Ну кто еще, кроме нас,
может позволить себе такое?..

Андрей молчит. Он знает, что спорить с дедом бесполез-
но. Видно, он и в самом деле разуверился окончательно во
всевышнем, а не отрекается от него публично лишь потому,
что не хочет ставить в затруднительное положение сына и
внука.

Никогда еще не хотелось так Андрею побыть одному,
собраться с мыслями. И он уходит из дома, не предупредив
об этом деда. Уж очень тревожно сегодня у него на сердце,
и в мыслях такой разнобой...

Вот уже более получаса бродит он по улицам, выбирая
самые малолюдные. Сейчас бы ему не по родному городу
бродить, а по пустыне, по дикому безлюдному краю и чтобы
вокруг ни одного живого существа, а лишь один он да бог.
Может же он вмешаться в его судьбу, подать какой-нибудь
знак, зародить хотя бы чувство уверенности в самом себе.
Почему вмешательство его может сказываться только в ми-
кромире? Ведь он великий, всесильный бог, ему все подвла-
стно, все вокруг — его творение, почему же тогда общаться
с людьми может он лишь в самых мизерных пределах им же
созданной материи?

Но даже если это и так, то проникнуть в микромир смо-
гут только ученые, а не те, кто служит ему, богу, кто жаждет
общения с ним, кто хочет понять его полнее и глубже, что-
бы затем рассказать людям.

Андрей упорно думает об этом и наконец решает, что,
может быть, всевышний именно через людей науки, через
этих безбожников собирается поведать о своем существова-
нии. И если именно они оповестят об этом человечество, их
словам, как это ни прискорбно сознавать, будет, конечно,
больше веры, чем лицам духовного звания, и без того утвер-
ждающим существование всевышнего.

Это успокаивает, но ненадолго. Сомнения с новой силой
начинают одолевать его.

А зачем богу вообще подавать какие-то признаки своего
существования? Если он не вмешивался в судьбы мира в
страшнейшие периоды истории человечества, зачем ему это
сейчас? Потому только, что раньше люди не могли проник-
нуть в его обитель в микромире, а теперь проникают и он,
значит, вынужден будет отвечать на их вопросы?

Нет, тут что-то не то, что-то лишенное всякой логики.
Наверно, всевышнему просто нет никакого дела до челове-
чества, в противном случае он не мог бы не вмешаться и не
покарать тех, кто этого заслужил. А такими Андрей считает
вовсе не безбожников, а жестоких священнослужителей, ибо
не находит оправдания ни средневековой инквизиции, ни
многочисленным крестовым походам, ни порочности рим-
ских пап.

И ему невольно приходят на память слова таких великих
безбожников, как Вольтер и Дидро. Один из них сказал ведь,
что со времени смерти сына святой девы не было, вероятно,
почти ни одного дня, в который кто-либо не оказался бы
убитым во имя его.

Конечно, и Дидро издевался над священнослужителями,
но если действительно на одного спасенного приходится сто
тысяч погибших, то, значит, дьявол в самом деле остался в
выигрыше, даже не послав на смерть своего сына.

А православная церковь, разве она была менее жесто-
кой? Разве не были в свое время утоплены в Волхове пскови-
тяне, обвиненные в ереси? Не требовал разве церковный со-
бор по настоянию подавляющего большинства высшего ду-
ховенства сожжения русских еретиков? И их жгли. А же-
стокое подавление старообрядцев? Их казнили, отрезали им
языки, ссылали чуть ли не на край света. И все во имя веры
в бога. А зачем ему такая вера?

Вот за что нужно было покарать служителей церкви, и
это укрепило бы веру более, чем их жестокость. Достойна
кары и любовь к низкопоклонству служителей господа. Раз-
ве не сплошное богохульство титулатура епископата? Все
эти звания блаженнейших, святейших, преосвященнейших,
высокопреосвященнейших и святых владык? А полный ти-
тул папы римского? Викарий Иисуса Христа, преемник кня-
зя апостолов, верховный священник вселенской церкви, вос-
точный патриарх, примас Италии, архиепископ и митропо-
лит Римской провинции, монарх Ватикана!

Все это давно уже вызывало в Андрее досаду. Какое-то
время его утешала «Исповедь» Льва Толстого и другие его
сочинения на религиозные темы, но такого смятения, как
сейчас, он не испытывал еще ни разу. Более же всего сму-
щает его теперь предстоящий эксперимент. И не потому, что
он может не удаться. Неудача, пожалуй, не очень бы его
огорчила. Ее можно было бы истолковать нежеланием все-
вышнего вмешиваться в судьбы человечества. Ну, а если он
все-таки вмешается и даст знать о себе?..
Это-то и страшит более всего Андрея. Если он отзовется
сейчас на вмешательство экспериментаторов, пусть далее
гневно* почему же тогда молчал целую вечность, имея го-
раздо большие причины для вмешательства и гнева?

7

Ректор духовной семинарии слушает Травицкого с замет-
ным удивлением. Его раздражает слишком громкий голос
магистра, возбужденная жестикуляция, хотя говорит он та-
кое, с чем нельзя не считаться. Он почти дословно приводит
высказывания профессора Московской духовной академии
Глаголева. Давно, более полувека назад, Глаголев говорил,
что научное исследование направляет людей не по пути к
церкви, а уводит от нее, ибо между положениями науки и
тезисами веры существуют противоречия. И хотя конфликт
между религией и наукой по многим пунктам в ту пору уда-
валось устранить, он прекрасно понимал, что развитие на-
учных знаний будет непрестанно выдвигать все новые пунк-
ты для столкновений. «На ком лежит забота об их устране-
нии? — вопрошал профессор Глаголев и сам же отвечал на
этот вопрос: —Конечно, на нас с вами, господа!»

— Эта речь профессора Глаголева была произнесена в
Московской духовной академии еще в тысяча восемьсот де-
вяносто девятом году, а что сделано нами за это время? —
спрашивает Травицкий с едва сдерживаемым раздражени-
ем.— Да, мы искали возможности примирения науки с рели-
гиозными представлениями. Даже находили, как нам каза-
лось, достаточно убедительные аргументы их непротиворе-
чивости. Но ведь это были лишь слова, чисто логические опе-
рации, которые материалисты относят к софистике. А у них
были факты, неоспоримые данные экспериментов. И они
правы, говоря, что всякий раз, когда наука делает шаг впе-
ред, бог отступает на шаг назад.

— А вы хотите, чтобы всевышний явил нам чудо? —
спрашивает ректор, злясь на себя, что не находит должных
слов, чтобы поставить на место этого слишком дерзкого ма-
гистра.— И думаете, что атеисты уверуют после этого в
бога?

— Ему бы следовало помочь нам доказать свое сущест-
вование с помощью достаточно убедительных фактов, а еще
лучше экспериментов. Тогда уже никто не упрекнул бы нас
в том, будто атеисты есть потому, что наши доказательства
существования бога ничего не стоят и хороши лишь для тех,
кто и без того в него верит.

— Именно это мы и собираемся сделать с помощью Ку-
равлева.

— А каким образом? С помощью одних только никому
не понятных математических формул?

— Их поймут ученые...

— А нам нужно, чтобы поняли это и простые люди.
Простые люди привыкли верить фактам. Вы посмотрите ста-
тистику буржуазных государств. Она свидетельствует о без-
божии рабочего класса. Потому-то и надо ставить именно
физический эксперимент, не жалея на это никаких средств.

— Однако со слов Куравлева я понял, что он не намерен
ставить физические эксперименты, полагая, что и одних
только математических расчетов будет вполне достаточно.

— Нет, этого будет явно недостаточно! — уже не сдер-
живая себя, восклицает Травицкий.— От него нужно требо-
вать физического эксперимента! Раз он способен доказать
что-то теоретически — должен, значит, подтвердить это и
экспериментом. Ему нужно прямо сказать, что за средства-
ми дело не станет. И если вы меня уполномочите, я сообщу
ему об этом.

— Нет,— твердо стоит на своем ректор,— мы ограничим-
ся пока только математическими расчетами. Такова воля
главы епархии.

А если бы была на то его личная воля, он бы вообще от-
казался от любого эксперимента. Но раз того пожелал епар-
хиальный архиерей, он не вправе ему перечить. Да и риск
в данном случае невелик. Пусть себе выводит свои формулы
этот Куравлев. Если они и не укрепят веру, то и не пошатнут
ее. А общение с ним надо бы поручить не Травицкому, а Дес-
ницину. Он и уравновешенней, и в науке более его смыслит.
Куравлев, правда, хоть и внук покойного архиерея, но ведь
мало ли что... В Америке, например, существовала некая Эд-
ди Бекер, создавшая религиозную организацию ♦Христи-
анская наука» и выдававшая себя за пророчицу, призван-
ную богом спасать людей от болезней. В ее книге «Наука и
здоровье», выдержавшей около трехсот изданий, утвержда-
лось, что люди должны не лечить болезни, а игнорировать
их как иллюзии.

Вспоминаются ректору и ядовитые слова Марка Твена
об этой «исцелительнице»: «Меня забавляет эта бесстыдная
старая шарлатанка — мать Эдди, эта старая тварь, перед ко-
торой ползают на коленях тысячи людей. Это когда-нибудь
дорого им обойдется».

Да, крепко выражался безбожный американский писа-
тель, но похоже, что он был прав. «Исцеление» обошлось его
согражданам не дешево во всех отношениях, ибо мать Эдди
заработала на их недугах несколько миллионов долларов.

Были известны ректору и отечественные шарлатаны, но
не говорить же сейчас об этом Травицкому, видимо твердо
убежденному в возможностях Куравлева. К тому же Тра-
вицкий уполномочен на общение с Куравлевым главой епар-
хии, большим любителем всяческих новшеств. В случае че-
го он и понесет за то главную ответственность. На всякий
случай, однако, нужно все-таки попросить Дионисия Десни-
цина понаблюдать за этим экспериментом.

8

Пробыв у родителей около недели, Настя снова уезжает
в Москву на консультацию. Дионисий Десницин снабжает
ее к тому времени еще кое-какими расчетами Куравлева и
просит обязательно показать их профессору Кречетову.

Дверь ей открывает сам профессор. У него левая рука на
перевязи, но выглядит он вполне здоровым.

— Что смотрите на меня такими удивленными глаза-
ми? — шутливо спрашивает он.— Ходят, наверно, слухи, что
я отдаю концы?

— Ну что вы, Леонид Александрович! — восклицает На-
стя.— Кто станет распускать такие слухи? Но то, что вы не-
здоровы, ни для кого не секрет.

— Ну, а что все-таки говорят о моей болезни? — продол-
жает допытываться Кречетов.— Не удивляются: такой здо-
ровяк — и вдруг в постели?

— Не знаю, как другие, а я удивилась,— чистосердечно
признается Настя.— Но мало ли что может приключиться
даже со здоровяком? Вот и пришла навестить... Толком ведь
никто не знает, чем вы больны. Поговаривали, будто вы упа-
ли и сломали руку.

— Это наиболее вероятная версия,— смеется профес-
сор.— Видите, рука действительно на перевязи.

— Ну, а на самом деле? Вы же спортсмен, как же так
неудачно упали?..
— Падают и спортсмены, тем более что я не такой уж
молодой спортсмен,— посмеивается Кречетов.

— Вы меня заинтриговали, Леонид Александрович... Но
если не находите нужным...

— Да, лучше не будем больше касаться этой темы. Она
мне не очень приятна. К тому же я почти здоров. Ну, а у
вас как идут дела? Скоро ли можно будет познакомиться с
вашей диссертацией?

— Теперь скоро, только страшно уж очень,— вздыхает
Настя.— А я, знаете, еще к вам зачем? Расспросить хотела
о том физике, на защиту докторской диссертации которого
вы меня приглашали...

Кречетов заметно мрачнеет.

— Лучше бы вы не спрашивали меня о нем,— устало
говорит он после довольно продолжительного молчания.—
Но уж раз спросили, отвечу. Помните, как я расстроился
в тот день? Но не потому, что он меня оскорбил. Просто до-
садовал на самого себя. Думал, что, может, слишком требо-
вателен был к этому докторанту. Решил даже познакомить-
ся с другими его работами и готов был сам перед ним изви-
ниться, если бы обнаружил в них какие-нибудь новые, ин-
тересные мысли. Но обнаружилась необычайная противоре-
чивость его высказываний по многим фундаментальным во-
просам субатомной физики. И даже просто ошибочные, ан-
тиматериалистические положения. Он допускает, например,
что в микромире существуют будто бы явления, происходя-
щие вне времени и пространства.

— Но ведь допускает это не только он, но и кое-кто из
довольно известных ученых на Западе.

— Да, американский физик Чу, например, и некоторые
другие сторонники «феноменологического направления» в
физике элементарных частиц. Что дает повод для подобных
утверждений? Главным образом современные затруднения,
связанные с пространственно-временным описанием внутрен-
ней структуры этих частиц.

— А на этом не смогли бы спекулировать богословы?

— За это давно уже ухватились фидеисты всех мастей.
Это теперь их главное направление в борьбе с материалиста-
ми. Помните их утверждения о «свободе воли» электрона?
Или спекуляцию «соотношением неопределенности» Гейзен-
берга? Ну, а теперь сторонники физического идеализма и
откровенные фидеисты стали утверждать, будто принцип
причинности, обусловленности явлений, не распространяет-
ся на область внутриатомных процессов. А ведь причин-
ность — одна из весьма существенных категории диалекти-
ческого материализма, определяющая связи всех явлений
природы. Да и не только природы.

— В нарушении принципа причинности в микромире
богословы видят, кажется, чуть ли не вмешательство все-
вышнего,— замечает Настя.

— Не чуть ли, а самым серьезным образом,— усмехает-
ся Кречетов.— Да что там богословы — допускал это и та-
кой известный английский астрофизик, как Эддингтон.

— Но и такие физики, как де Бройль и Нильс Бор, тоже
ведь исходили из представлений физического идеализма.

— Да, исходили,— утвердительно кивает головой Крече-
тов.— Но де Бройль в вопросе о причинности занял в конце
концов материалистическую точку зрения. А Бор хотя уже
и перед смертью, но признал необходимость прослеживать
связи между причинами и следствиями. Богословы, однако,
все еще пытаются спекулировать на том, что наука не может
пока ответить на некоторые вопросы, возникающие при изу-
чении микромира. Они даже говорят, что существуют абсо-
лютные, непреодолимые «границы познания» и что область
веры начинается будто бы там, где кончается область зна-
ний.

И, усмехаясь каким-то своим мыслям, профессор между
прочим добавляет:

— Убеждение в существовании такой «границы позна-
ния» вдохновило даже одного свихнувшегося физика попы-
таться поставить эксперимент общения со всевышним.

— Уж не того ли, который столь неудачно претендовал
на докторскую степень?! — невольно восклицает Настя.

— А как вы догадались? — удивляется профессор Кре-
четов.

— Такая уж я догадливая,— улыбается Настя.— А вам
откуда же это известно? Не консультировался же он с вами?

— Представьте себе, консультировался.

— После всего того, что между вами произошло? —
удивляется Настя.

— А может быть, как раз именно поэтому. Наверно, я
все-таки убедил его тогда, что немного разбиваюсь в меха-
нике субатомных миров, и ему захотелось узнать мое мне-
ние о возможности такого эксперимента. Но он, конечно, не
пришел ко мне сам, а прислал довольно объемистый трак-
тат, подписанный вымышленной фамилией.
— А как вы догадались, что это именно он?

— Это следовало из всего того, что я прочел в других
его работах.

— Ну, а что же вы ему ответили?

— Разобрал этот новый его трактат с такой же основа-
тельностью, как и диссертацию.

— И он уже получил от вас ваши замечания?

— Получил, наверно, ибо, кажется, именно по этой при-
чине пострадала моя рука... Не понимаете?

Настя отрицательно качает головой.

— Пришел он ко мне среди бела дня и, как только я от-
крыл ему дверь, выхватил что-то похожее на пистолет. Но
пистолет дал осечку или я успел вовремя дверь захлопнуть,
только выстрела не произошло.

— Точно ли, что это был он? Вы не обознались?

— Он был в надвинутой на глаза меховой шапке и с
поднятым воротником. К тому же у нас на лестничной клет-
ке темновато. Я, однако, почти не сомневаюсь, что это
мог быть только он. По моим расчетам, это произошло как
раз в тот день, когда он должен был получить мой ответ.
По его просьбе мое письмо было послано ему до востребо-
вания.

— Да, пожалуй, это действительно мог быть он,— поду-
мав немного, произносит Настя.— А вы заявили об этом в
милицию?

— Нет, в милицию я не заявлял и вас очень прошу об
этом происшествии никому ни слова. По-моему, психически
он не вполне здоров, и мне не хотелось бы привлекать его к
ответственности.

— Но его же нужно в сумасшедший дом! — возмущает-
ся Настя.— Он ведь снова может прийти...

— Не волнуйтесь, Настенька,— успокаивает ее Крече-
тов.— Больше он стрелять в меня не будет. Да и потом, нет
ведь полной уверенности, что это он. А если рассказать все
милиции, они непременно арестуют именно его, ибо против
него больше всего улик. А если потом окажется, что это не
он, представляете, как я буду выглядеть? Лишил его док-
торской степени да еще обвинил в покушении на убийство...

Но Настю все эти доводы Кречетова ни в чем не убежда-
ют, и она просто не находит слов от возмущения. Лишь
успокоившись немного, она спрашивает:

— Ну, а если это действительно был кто-то другой?

— Кто-то другой покушаться на меня не мог. Покушать-
ся мог только явно сумасшедший. А единственный мой зна-
комый, производящий впечатление сумасшедшего,— это он.
И не будем больше говорить об этом, если вы хоть немного
меня уважаете.

9

В тот день Настя так и не решилась показать профес-
сору расчеты Куравлева. Она приходит с ними лишь спустя
несколько дней. На ее расспросы о здоровье Леонид Алек-
сандрович шутит, и вообще по всему чувствуется, что он в
хорошем настроении. Да она и не помнит такого случая, что-
бы он хоть когда-нибудь был не в духе. Зная, что профессор
не молод и обременен множеством дел (хватает, наверно, и
неприятностей), она всегда восхищается его оптимизмом,
хотя, может быть, ему и не так уж весело.

— Что, холодновато? — спрашивает Кречетов Настю.—
Ишь как раскраснелась с мороза! А я вас сейчас чайком по-
грею. Проходите, пожалуйста. Мы, холостяки, народ расто-
ропный и вообще мастера на все руки.

Он поспешно уходит на кухню. Вернувшись, устраивает-
ся в своем любимом кресле.

— Ну-с, а теперь к делу. Слушаю вас.

Настя торопливо расстегивает свой портфель, извлекает
несколько страниц, исписанных Куравлевым, и протягивает
их профессору:

— Вот, посмотрите эти формулы, пожалуйста.

Кречетов с интересом всматривается в неровные строки,
написанные торопливой рукой, негромко приговаривая:

— Любопытно, любопытно... Да и почерк чем-то зна-
ком...

«Неужели он узнает руку Куравлева?..—думает Настя.—
Тогда придется все ему рассказать. А может быть, лучше и
не таить ничего, не ждать, пока сам догадается, чьи это
формулы?»

— Черт побери! — прерывая мысли Насти, восклицает
Кречетов.— Да ведь это же почерк Куравлева! И некоторые
формулы мне уже знакомы... Откуда это у вас?

Настя молчит.

— Конечно, тут все очень сумбурно, но я помню, каким
был математический аппарат предлагаемого им вторжения
в «область Икс», в это «пристанище всевышнего». Выклады-
вайте-ка, откуда это у вас.
И Насте приходится рассказать все, что она знает о Ку-
равлеве и богословах Деснициных.

— А теперь объясните мне, пожалуйста,— внимательно
выслушав Настю, спрашивает Кречетов, и густые брови его
заметно хмурятся,— почему вы сами не решились мне все
это рассказать?

Настя даже краснеет невольно.

— Видите ли...— запинаясь, начинает она.— У вас ведь
с Куравлевым такие отношения...

— Боялись, что я не буду объективен в оценке этого
вот? — кивает профессор на листки с формулами.

— Как вы могли подумать такое, Леонид Александро-
вич! Я бы тогда вообще не стала вам этого показывать. По-
казала бы кому-нибудь еще...

— Ну ладно, ладно! Будем считать, что я просто неудач-
но пошутил. Ну, а как к Куравлеву ваши богословы отно-
сятся?

— Настороженно. Опасаются шарлатанства с его сто-
роны.

— Это они напрасно. Он человек, может быть, и свих-
нувшийся, но не шарлатан. К тому же талантлив как мате-
матик. Бредовость у него лишь в одном пункте — он убеж-
ден, что возможно общение со всевышним. А под всевышним
он имеет в виду вовсе не библейского боженьку, а высшую
нематериальную силу, сотворившую мир, что, в общем-то, не
противоречит гегелевской «абсолютной идее» и «мировому
разуму». Вы, пожалуйста, объясните это вашим батюшкам...

— А им этого не требуется. «Батюшки», с которыми я
имею дело, сами это знают не хуже нас с вами. Они грамот-
ные. Дионисий Десницин вообще, по-моему, больше матери-
алист, чем теолог. Вы бы только на них, на Деснициных
этих, посмотрели. Внешне они настоящие русские богатыри.
Что дед, что внук. А дед вообще колоритнейшая фигура!
За свою долгую жизнь он, наверно, прочел не только всю
богословскую литературу, но и многие марксистские труды.
На полках его книжных шкафов я видела, кроме Маркса,
Энгельса и Ленина, книги многих современных философов.

— А может быть, они у него для полемики с атеистами?

— Но лишь формально, для легализации, так сказать,
этих произведений в доме богослова. Так, во всяком случае,
должно казаться его духовному начальству. Но он, конечно,
читает эти и другие научные книги просто так, как гово-
рится, для души...
— Да откуда вам все это известно? — удивляется Крече-
тов.—Что он, сам, что ли, признался вам в этом?

— Зачем же признаваться? Я это и по глазам его вижу,
и по тому, с каким удовольствием он говорит на научные
темы.

— Так посылал бы он тогда к черту духовную семина-
рию и последовал бы примеру профессора богословия Оси-
пова! — невольно вырывается у Кречетова.

— Он, пожалуй, и сделал бы это,— задумчиво произно-
сит Настя,— но у него ведь сын богослов и внук — кандидат
богословия. А внук этот, по-моему, особенно ему дорог.

— Ну, а внук тверд ли в вере?

— Похоже, что на распутье. Он еще молод — мой ровес-
ник. Вместе в школу бегали. У него такой же живой ум, как
у деда, и вообще многое от него. Но дед, кажется, не хочет
разрушать веру, дает возможность самому до всего дойти.

— Да и вы, наверно, поможете,— усмехается Кречетов.

— Честно вам признаться — очень хотела бы. Думается
мне, что и эксперимент Куравлева ему в этом поможет. По-
хоже, что Десницин-младший возлагает какие-то, может
быть, последние надежды на этот эксперимент. Результат
разрешит, наверно, многие его сомнения...

— Ну, а руководство духовной семинарии и ее ректор,
они тоже возлагают какие-то надежды на эксперимент Ку-
равлева? — любопытствует Кречетов.

— Конечно! Представляете себе, что бы это им дало в
случае успеха?

— Но о каком же успехе может быть речь! Они же не
фанатики?

— Нет, не фанатики, а довольно трезвые люди. Особен-
но ректор. Мой отец его хорошо знает, он у него лечится.
И не случайно, по-моему, поручил он Дионисию Десницину
«курировать», так сказать, проведение этого эксперимента.
На тот случай, наверно, если Куравлев начнет мудрить. Из-
вестно ему, пожалуй, и то, что Десницин со мной консуль-
тируется. Но есть среди богословов и фанатик — это магистр
Травицкий. Судя по всему, именно он особенно рьяный по-
борник эксперимента Куравлева. И это потому, наверно, что
ему каким-то образом стало известно, будто подобный экс-
перимент хотели поставить еще какие-то физики. Вы ничего
не знаете об этом?

— Впервые слышу,— удивленно пожимает плечами про-
фессор Кречетов.— И откуда такое поветрие? За границей
полно всяческих спиритов и мистиков, но у нас? Выходит,
что страдает этой болезнью кое-кто и из наших соотечествен-
ников. А чем закончились эксперименты конкурентов Ку-
равлева? Наверно, их постигла неудача?

— Дело гораздо хуже... Да, да, Леонид Александрович,
я не шучу! Поставь они этот эксперимент, он бы с треском,
конечно, провалился и, уж во всяком случае, не дал бы ни-
каких положительных результатов. Но, повторяю, дело об-
стоит гораздо хуже — им не дали осуществить этот экспери-
мент.

— То есть как это — не дали?

— Из-за отсутствия необходимых средств они вынужде-
ны были передать все свои расчеты за границу. За что и бы-
ли будто бы арестованы. Обо всем этом разведал каким-то
образом магистр Травицкий.

— А не выдумка ли это Травицкого?

— Дионисий Десницин уверяет, что не выдумка. Ими
это как-то проверялось.

Профессор Кречетов молча ходит некоторое время по
комнате, потом вдруг обрадованно восклицает:

— А знаете, я, кажется, смогу уточнить все это у более
компетентного лица!

/

10

Настя хотя и сообщила своим родителям, когда приедет,
но просила не встречать ее — от станции до дома недалеко.
А теперь, сидя в поезде, с тревогой думает, что прибудет
в родной город поздно вечером. Раньше это ее никогда не
пугало, но, с тех пор как на нее напали пьяные хулиганы,
она стала побаиваться ходить одна.

Настя гонит от себя эти тревожные мысли, стараясь ду-
мать о чем-нибудь ином. И ей вспоминается, что Дионисий
Десницин почему-то с беспокойством рассказывал о недо-
вольстве Травипкого тем, что Куравлев намеревается ♦моде-
лировать» идею всевышнего с помощью одних лишь матема-
тических формул. Как он собирается это сделать, очень непо-
нятно, но еще менее понятна тревога Десницина, а она, ви-
димо, не беспричинна.

В принципе, конечно, такой подход Куравлева к реше-
нию проблемы вполне возможен. Насте даже вспоминаются
слова какого-то физика-теоретика, что поскольку речь идет
о микромире, не воспринимаемом чувственно-наглядно, то
необходимая для его понимания единая теория частиц и по-
лей должна быть абстрактно-математической моделью. Ви-
димо, такую математическую модель и собирается построить
Куравлев, а это вряд ли может устроить богословов. Им нуж-
ны не формулы, доказывающие возможность общения со
всевышним, а сам факт такого общения.

Их устроило бы вообще любое физическое явление, не
объяснимое ни одной из существующих научных теорий.
Тогда это можно было бы преподнести как чудо. А о чуде
церковь мечтала на протяжении всей своей истории.

Время летит незаметно. Вот и последняя остановка. За
окнами вагона уже совсем темно. На сердце у Насти тре-
вожно. Она спешит к выходу, стараясь идти вместе с осталь-
ными пассажирами. Но они постепенно разбредаются в раз-
ные стороны, а вечерняя тьма и поднявшаяся метель скры-
вают от Насти тех, кто идет в одном с нею направлении.
Дрожь пробегает по ее телу, когда перед ней вырастает чья-
то огромная фигура. Она даже шарахается в сторону, но
вдруг слышит знакомый голос:

— Не пугайся, это я, Андрей Десницин.

Настя хочет спросить его, каким образом он снова так
чудесно оказался ее попутчиком, но Андрей опережает ее
вопрос:

— Я заходил к твоему отцу и узнал, что ты должна се-
годня приехать. А так как Иван Арсеньевич тревожился и
хотел идти на станцию, я пообещал ему встретить тебя.

— Ну, раз уж сам напросился в провожатые,— весело
говорит Настя,— то возьми меня под руку — видишь, какая
пурга... Ну, а к нам-то ты зачем заходил? — немного погодя
спрашивает его Настя.

— Дионисий Дорофеевич посылал спросить, когда ты
приедешь. Не терпится ему узнать, что твой профессор ска-
зал о формулах Куравлева. Не мистификация ли это?

— Нет, не мистификация. Все формулы строго научные,
хотя и не представляют каких-нибудь определенных дока-
зательств. Оказалось также, что профессор Кречетов, к ко-
торому я обращалась за консультацией, знает Куравлева.
Он считает его способным математиком.

Андрей просит:

— А не зашла бы ты к нам? Сама бы рассказала Дио-
нисию Дорофеевичу, что профессор Кречетов о Куравлеве
говорил.
Настя, уставшая за эти дни, всю дорогу мечтала лишь
об одном — поскорее бы добраться до дома, до своего люби-
мого дивана, но ей не хочется огорчать Андреями она обе-
щает:

— Сначала забегу домой, а потом зайду.

11

В просторной комнате Десницина-старшего, кроме его
внука, еще какой-то мужчина, видимо тоже духовного зва-
ния; Настя узнает в нем того самого человека, которого
видела недавно возле дома Деснициных вместе с Курав-
левым.

— Вот, познакомьтесь, пожалуйста, Анастасия Иванов-
на,— обращается к ней Десницин,— это, магистр Стефан Ан-
тонович Травицкий. Прежде чем стать богословом, он учил-
ся на физико-математическом во Львовском университете.
Вам, наверно, интересно будет с ним побеседовать.

— Учился я там, правда, всего два года, но интереса к
естественным наукам не потерял,— солидным баском про-
износит Травицкий, самодовольно поглаживая свою холе-
ную бородку.— Продолжаю и теперь следить за их развити-
ем по доступной мне литературе. А вы, значит, философ?

— Да, готовлюсь к защите кандидатской диссертации,—
отвечает Настя.

— Внук сообщил мне, что ваш профессор одобрил вы-
числения Куравлева,— снова вступает в разговор Дионисий
Десницин.— Правильно он вас понял?

— Не совсем, пожалуй,— улыбается Настя, обернув-
шись в сторону Андрея.— Профессор ничего не одобрял, а
засвидетельствовал только, что формулы достаточно грамот-
ны и что в них есть некоторый смысл.

— Было еще сказано, кажется, что он неплохой мате-
матик?

— Да, это профессор Кречетов действительно сказал,—
подтверждает Настя,— хотя Куравлев незаслуженно оскор-
бил его при защите своей докторской диссертации.

— Ах, так это, значит, тот самый Кречетов! — воскли-
цает Травицкий.

— А что вы имеете в виду под «тем самым»? — неволь-
но хмурится Настя.

— Ну, а вы, конечно, разделяете точку зрения своего
профессора по поводу незыблемости принципов причинно-
сти?— спрашивает Травицкий, пропуская мимо ушей во-
прос Насти.— Я читал недавно его статью по этому вопросу
в каком-то из журналов. Но того, что и причинность, и даже
временная последовательность нарушаются в субатомном
мире, не отрицают ведь и материалисты.

— Но и не утверждают,— осторожно замечает Настя.—
Во всяком случае, это не доказано пока достаточно убеди-
тельными экспериментами.

— Весьма вероятно, что это скоро будет доказано,—мно-
гозначительно произносит Травицкий, имея, видимо, в виду
эксперименты Куравлева.— И тогда в таинственной области
субатомного мира могут обнаружиться совсем иные законо-
мерности.

— Какие же? — едва заметно улыбается Настя.

— Подвластные только всевышнему,— с какой-то фана-
тической убежденностью произносит Травицкий. И мрачно
заключает: — И кто знает, может быть, всевышнему не
очень-то понравится это вторжение.

Десницины, прислушиваясь к этому спору, смотрят на
Настю: один — с едва скрываемым восхищением, другой —
с любопытством.

— А почему вы думаете, что всевышний может разгне-
ваться? — спрашивает Настя Травицкого.— Разве его может
шокировать то обстоятельство, что станет известно наконец,
где именно находится его обитель?

Дионисий с трудом скрывает улыбку, а Травицкий, де-
лая вид, что не замечает иронии Насти, спокойно отвечает:

— Для всевышнего нет различия между великим и ни-
чтожным. Он может пребывать как в космосе, так и в анти-
космосе, то есть в микромире.

— Тогда уж лучше искать его в космосе,— простодушно
предлагает Настя.— Тем более, что и там тоже обнаружи-
вается нарушение некоторых фундаментальных законов
природы. Академик Амбарцумян сообщает, например, что
из ядер некоторых галактик наблюдается такое мощное
истечение сгустков материи, которому нет пока никаких
объяснений. Он допускает даже, что данные подобного рода
могут привести к противоречию с законом сохранения энер-
гии и вещества. Почему бы тогда не допустить пребывание
всевышнего именно в этих таинственных ядрах галактик?
Для всевышнего это куда более достойная обитель.

Травицкий смотрит на Настю с удивлением. Видно, эти
данные ему неизвестны. Насте даже кажется, что они ему
чем-то нежелательны. Но он довольно бодро заявляет:

— Не вижу в этом никаких противоречий. Напротив —
это лучшее подтверждение того, что для всевышнего дейст-
вительно нет разницы между великим и ничтожным.

— Досадно только,— как бы между прочим замечает
Дионисий Десницин,— что факты эти обнаружил не какой-
нибудь верующий в бога астроном вроде аббата Леметра, а
явный безбожник, активный пропагандист атеизма Амбар-
цумян.

Заметив хмурый взгляд Травицкого, он поясняет:

— Я это потому промолвил, отец Стефан, что вспомнил
трактат папы Пия Двенадцатого «Доказательство существо-
вания бога в свете современной науки», прочитанный им на
заседании Ватиканской академии наук. В этом трактате он
провозгласил истинными учеными лишь тех, которые не
только проникают в тайны природы и тем указывают чело-
вечеству путь к целесообразному использованию естествен-
ных сил, но и демонстрируют языком чисел, формул и экс-
периментов бесконечную гармонию всемогущего бога.

— А «язык чисел, формул и экспериментов» — это воль-
ный ваш пересказ изречения папы или подлинные его сло-
ва? — с нескрываемой заинтересованностью спрашивает Дес-
ницина Травицкий.

— Подлинные его слова, отец Стефан,— утвердительно
кивает головой старый богослов.— Я процитировал их до-
словно.

— Значит, все-таки не только цифры, но и эксперимен-
ты? — задумчиво, будто рассуждая вслух, произносит ма-
гистр.

— Засиделась я у вас,—говорит Настя и, попрощавшись
с Травицким и Деснициным, направляется к двери.

Андрей выходит вместе с нею и, несмотря на ее протесты,
провожает до дому. Уходит вскоре и Травицкий. А когда
Андрей возвращается, Дионисий говорит внуку:

— Когда слушаешь современных богословов, пытающих-
ся все новейшие открытия науки приписать божественному
откровению, невольно вспоминаются простодушные слова
итальянского богослова-иезуита Мондроне, который пола-
гал, что бог просто играет с людьми. Он считал, будто все,
что ученые могут изобрести, открыть и предугадать,— все
это сам бог, подобно отцу, играющему с сыном, тысячеле-
тиями скрывал между страницами своей необъятной книги.
И уж не помню сейчас, по этому ли поводу или по иному,
но кто-то из современных атеистов очень удачно заметил:
* Почему, в самом деле, не приписать богу наряду с жесто-
костью, коварством, обидчивостью и другими не очень сим-
патичными чертами, которыми наделил его Ветхий завет,
еще и некоторую игривость и шаловливость?»

12

Совещание у ректора духовной семинарии назначается
на десять утра. С его кабинете — Дионисий Десницин, Сте-
фан Травицкий, Ярослав Куравлев и еще несколько препо-
давателей семинарии. Должен был приехать и глава епар-
хии, но его задержали какие-то неотложные дела, и он по-
ручил ректору провести совещание без него. Весьма возмож-
но, что не приехал он и по каким-то иным причинам.

Ректор еще не дал слова Куравлеву, а тот уже ходит по ка-
бинету, заложив руки за спину, будто он тут совсем один.
Но даже после того, как ректор просит его изложить свою
идею, он, словно по инерции, продолжает некоторое время
молча шагать перед собравшимися богословами. Потом оста-
навливается и произносит глухим, простуженным голосом:

— Мне известно, что все вы или почти все не одобряете
намерения моделировать мою идею с помощью одной толь-
ко математики, полагая, видимо, что это не будет достаточ-
но эффектно.

— Мы не гонимся за эффектами, хотим, однако ж, зри-
мости, доступности понимания,— не громко, но достаточно
слышно для всех замечает Травицкий,

Куравлев даже не поворачивается в его сторону, будто
и не слышит его, а ректор укоризненно качает головой.

— А что касается эффекта,— теперь уже немного серди-
тым тоном продолжает Куравлев,— то в этом убедитесь вы
сразу же после того, как опубликуете результаты моих вы-
числений хотя бы в «Журнале Московской патриархии».
Можете не сомневаться — их тотчас же перепечатает вся ми-
ровая пресса. Ученые с мировым именем засвидетельствуют
тогда доказанность существования всевышнего.

Травицкому стоит большого труда удержаться от заме-
чания, что укреплять в вере нужно сейчас простой народ,
а не интеллигенцию. Статистика свидетельствует о значи-
тельном проценте верующей интеллигенции на Западе.
— Ну, а если вы сомневаетесь в могуществе математи-
ки,— все еще раздраженно продолжает Куравлев,— то я
приведу вам некоторые исторические примеры. Поль Дирак,
как известно, чисто теоретическим путем создал свою знаме-
нитую релятивистскую теорию электрона. Вы знаете, какое
исключительное влияние оказала она на развитие всей со-
временной физики. Мало того — его теория предсказала су-
ществование позитрона и обосновала возможность существо-
вания целого семейства античастиц. Все это подтвердилось
впоследствии экспериментами в лабораториях многих стран.

«Вот видите — все-таки экспериментами!» — так и хо-
чется выкрикнуть Травицкому.

— А волны вещества разве не были предсказаны де
Бройлем еще в 1923 году?

Куравлев будто чертит в воздухе какие-то математиче-
ские знаки. Была бы тут доска, он мигом бы, наверно, всю
ее исписал. Да, похоже, что он и в самом деле незаурядный
математик, во всяком случае явно одержим математикой.

— Его теоретические соображения легли и в основу
квантовой механики,— возбужденно продолжает Курав-
лев,— а ведь он создавал все это, не имея в своем распоря-
жении никаких опытных данных. Разве вам все еще не ясно,
что эти новые явления природы обнаружили себя лишь в
результате математических манипуляций? Может быть, они
были бы обнаружены и экспериментально, но кто знает,
сколько бы времени на это потребовалось? Позитрон был
ведь в поле зрения экспериментаторов еще задолго до его
математического открытия, но разве кому-нибудь пришло
в голову, что это реальная физическая частица?

Куравлев говорит еще довольно долго, то с энтузиазмом,
то каким-то расслабленным голосом, будто отвечая на чьи-
то нелепые вопросы, хотя никто ему их не задает. А когда
кончает наконец свою речь, неожиданно сникает и направ-
ляется к выходу.

— Вы тут посоветуйтесь о моем предложении, а я не бу-
ду вам мешать,— бросает он на ходу.

Никто не произносит ни слова. Тогда ректор, нервно те-
ребя свой наперсный золотой крест, обращается к Травиц-
кому:

— Все это время мне приходилось сдерживать вас, отец
Стефан. Теперь вы имеете возможность высказаться.

— Я хотел бы сказать это лично Куравлеву,— степенно
откашлявшись, молвит Травицкий.
— Вы еще будете иметь такую возможность,— обещает
ректор.

— Он произнес тут блестящую речь в защиту математи-
ческих методов исследования. Но вы представляете, как все
это будет выглядеть, если ему удастся осуществить свой за-
мысел? Кто сможет в этом разобраться? Напечатать все его
формулы в «Журнале Московской патриархии» будет про-
сто невозможно.

— Но не отказываться же нам от его услуг? — произно-
сит ректор.— Доверие к науке сейчас почти безгранично, и
мы не можем упустить возможности с ее помощью подкре-
пить библию точными математическими расчетами.

«Ого, как заговорил! — мелькает в голове у Травицко-
го.— Это не без влияния главы епархии».

— Не мешает вспомнить и слова Декарта,— замечает
кто-то из преподавателей семинарии.— Он сказал: «Бог
создал натуральные числа, все прочее — дело рук челове-
ческих». Из этого следует, что все истинные идеи вложены
в наш разум всемогущим богом с помощью математики.

— Но верующим нужен не разум, все чаще склоняющий
их к ереси,—вступает в разговор еще кто-то из богословов.—
Им нужно чудо, ибо всякое чудо есть свидетельство сущест-
вования бога, имеющего неограниченную власть исполнить
то, о чем просят его верующие в своих молитвах.

— Благодарю вас, отец Александр,— почтительно кла-
няется в его сторону Травицкий.— Нам, конечно, более все-
го не хватает сейчас именно современного чуда, так как ве-
ра в библейские чудеса меркнет. И такое чудо возможно.
Вот послушайте, что говорит об этом католический богослов
Лелотт в своей книге «Решение проблемы жизни».

Травицкий достает записную книжку и, торопливо по-
листав ее, читает:

— «Современная наука приходит к отрицанию строгой
причинности законов и признает в их действии некоторую
область случайности — область, в которой разыгрываются
исключения из закономерности. В таком понимании чудо
совершалось бы именно в этой области, расширяя ее или,
наоборот, сужая. Чудо оказалось бы тогда вмешательством
божьим, действующим на долю случайности в естественных
законах, с тем чтобы повлиять на наши умы». Ну скажите,
духовные отцы, разве не прямое отношение имеет это к за-
думанному Куравлевым? И разве не следует, что нужен
физический эксперимент, а не теоретические изыскания?

6 Преступление магистра Травицкого 161
Слова эти производят на всех заметное впечатление, од-
нако перечить ректору никто не решается.

— Ну, а почему вы так упорно молчите, отец Диони-
сий? — обращается ректор к Десницину.

Старый богослов действительно не проронил еще ни сло-
ва, но слушал Травицкого с большим вниманием. Ему все
еще непонятно, почему он с таким упорством настаивает на
физическом эксперименте. Вообще-то эксперимент, конеч-
но, убедительнее любых теоретических расчетов. Он под-
тверждает их и закрепляет. Но как мыслит себе такой экс-
перимент здесь, в стенах духовной семинарии, магистр Тра-
вицкий? Не нравится Десницину и мысль о возможном вме-
шательстве божьем. Что имеет в виду Травицкий? Нет, уж
пусть лучше Куравлев занимается математическим модели-
рованием.

— А я все слушаю,— отвечает Дионисий ректору.—
Слушаю и размышляю. Конечно, не худо бы поставить физи-
ческий эксперимент, но для этого нужно попросить в арен-
ду один из ускорителей в Дубне или Серпухове. Без их по-
мощи не проникнешь в субатомные пространства, равные
примерно десяти в минус четырнадцатой степени сантимет-
ра. Поэтому я за математический эксперимент, предлагае-
мый Куравлевым.

Травицкий укоризненно смотрит на него.

Совещание у ректора длится еще некоторое время и кон-
чается после того, как большинство высказывается за мате-
матический вариант вторжения Куравлева в предполагае-
мую обитель всевышнего.

Когда ректор докладывает о принятом решении архие-
рею, главу епархии оно вполне удовлетворяет. При всем его
совершенно искреннем желании укрепить веру каким-ни-
будь современным экспериментом он лишь за тот, который
не таит в себе элемент риска. А увенчается математическое
моделирование Куравлева успехом или потерпит неудачу —
ни вера, ни его, епархиального архиерея, репутация от этого
не пострадают.

Похоже, что обойдется это недорого. Во всяком случае,
Куравлев даже не заикается пока о вознаграждении. Весьма
возможно, что внук покойного архиерея не попросит ничего,
ибо, несмотря на свою ученую степень, он, конечно, и сам
искренне верит во всевышнего, ставя веру выше разума, по-
добно некоторым ученым Запада. Без этого и помышлять
нельзя о подобном эксперименте.
13

В тот день, когда хирург разрешает Кречетову снять ру-
ку с перевязи, Леонид Александрович звонит своему старо-
му знакомому, майору государственной безопасности Урало-
ву, и просит принять его.

— Рад вас видеть, уважаемый Леонид Александрович,—
радушно приветствует профессора майор Уралов.— А мне
говорили, будто вы захворали?

— Сейчас это уже позади,— беспечно машет рукой Кре-
четов.— Я к вам вот по какому делу. Не знаете ли вы что-
нибудь о передаче или попытке передачи за границу мето-
дики эксперимента, с помощью которого предполагалось
осуществить нечто вроде «общения со всевышним»?

— Впервые слышу о таком,— удивленно пожимает пле-
чами Уралов.

— Я так и думал. Скорее всего, богословы сочинили это
для большего доверия к своим замыслам. Они уверяют, буд-
то физиков, затеявших такой эксперимент, арестовали.
Остался, однако, какой-то подмосковный попик, с которым
они имели дело. Он помогал им в приобретении необходимой
для эксперимента аппаратуры.

Лицо майора Уралова приобретает теперь насторожен-
ное выражение. Похоже, что он вспоминает что-то.

— А батюшку этого не отцом Никанором звать? — спра-
шивает он профессора.— У него приход в Тимофеевке?

— Да, кажется,— не очень уверенно подтверждает Кре-
четов.

Сдержанный Уралов начинает хохотать так заразитель-
но, что даже профессор невольно улыбается, хотя понятия
не имеет, чем он так развеселил майора.

— Да это же, наверно, наши старые знакомые! — вос-
клицает наконец Уралов.— Корнелий Телушкин и Вадим
Маврин. Они действительно облапошили тимофеевского ба-
тюшку, отца Никанора^ заполучив у него бесплатно несколь-
ко старинных икон для того будто бы, чтобы выменять их
у иностранцев на нужную им аппаратуру. Но ведь это же
была сплошная афера, ибо ни о каком общении со всевыш-
ним эти мошенники даже и не помышляли. А арестовали
их за общение не с господом богом, а с иностранными аген-
тами, занимавшимися научно-техническим шпионажем на
нашей территории.

— Корнелий Телушкин мог втереть очки кому угодно, а
не только отцу Никанору,— смеется теперь и профессор Кре-
четов.— Он по-своему явно талантлив.

— Если бы этот человек занимался честным трудом, он
бы многого мог достичь,— соглашается с ним майор Ура-
лов.— Но, к сожалению, он прирожденный авантюрист. Ну,
а кто теперь морочит голову нашему православному духо-
венству? Тоже какие-нибудь ловкачи?

— Нет, теперь настоящий и не лишенный способностей
ученый, но, кажется, психически не вполне здоровый чело-
век. Он собирается осуществить «общение со всевышним»,
к счастью, с помощью одного только математического моде-
лирования.

Побеседовав с майором Ураловым еще некоторое время,
профессор Кречетов возвращается домой. Куравлев со своим
экспериментом долго не выходит у него из головы. На ка-
кой же аппаратуре собирается он экспериментировать?

Что, если позвонить кому-нибудь из сослуживцев Ку-
равлева по научно-исследовательскому институту, в котором
он работает? Дружит же он там с кем-нибудь.

И Леонид Александрович вспоминает кандидата физико-
математических наук, бывшего своего ученика, работающе-
го как раз в этом институте. Найдя в записной книжке его
служебный телефон, Кречетов набирает нужный номер.

— Нельзя ли попросить товарища Проклова? — спраши-
вает он.— Это вы, Юра? Здравствуйте! Беспокоит вас про-
фессор Кречетов. Не забыли еще такого?

— Ну что вы, Леонид Александрович! — радостно вос-
клицает Проклов.— Как вы себя чувствуете? Ходили ведь
слухи, будто вы больны...

— Смотрите, что делается! И вам это уже известно. Ну-с,
а у вас как дела? Каковы успехи?

Терпеливо выслушав довольно обстоятельную информа-
цию Проклова о его успехах, Кречетов, как бы между про-
чим, спрашивает:

— Да, вот что, Юра: вместе с вами, кажется, работает
Ярослав Куравлев... М-да!.. Исчез в неизвестно^ направле-
нии? Даже при драматических обстоятельствах? &то любо-
пытно. Расскажите-ка об этом поподробнее.

— Толком об этом ничего не известно. Мудрил он что-то
у себя дома. Замыслил нечто вроде экспериментальной про-
верки своей идеи... На какой аппаратуре?.. В этом-то и таит-
ся загадка. Но факт остается фактом — взорвалось у него
там что-то, а сам он чуть не отдал богу душу.
— А насчет бога это вы так или бог имел к этому какое-
то отношение?

— Пожалуй, имел... Чудил в последнее время Курав-
лев. Стал вдруг одержим идеей общения со всевышним. На-
писал даже по этому поводу статью в «Журнал Московской
патриархии». Ну, а потом стал экспериментировать — и в
больницу.

- Да, печальная судьба...— вздыхает Кречетов.— Но
что же все-таки могло взорваться?

— Это просто непостижимо. Он способный человек и
оригинально мыслит. Мог и придумать что-нибудь такое...

— Но что же можно придумать в условиях квартиры?
Да и потом, он же не столько экспериментатор, сколько тео-
ретик.

— Говорят, что он смастерил какое-то портативное элек-
тронно-вычислительное устройство собственной конструк-
ции для производства своих расчетов.

— А что же в этом устройстве могло взорваться?

— Может быть, и не взорвалось. Достоверно известно
только, что был пожар, который, к счастью, вовремя заме-
тили соседи.

Несколько часов спустя Кречетов рассказывает Насте
Боярской о своем разговоре с майором Ураловым и Про-
кловым.

— Что касается передачи за границу методику экспери-
мента общения со всевышним,— говорит профессор,— я и
раньше не сомневался, что все это вымысел... Но на кварти-
ре Куравлева произошла недавно какая-то авария, и этим
нужно поинтересоваться. Тут многое неясно. Может быть,
он в самом деле ненормален? Параноик какой-нибудь...

— А это мы скоро узнаем,— отвечает ему Настя.— Мой
отец директор местной поликлиники. Сегодня его вызвали
в Москву в Министерство здравоохранения, и я попросила
его узнать, не состоит ли Куравлев на учете у психиатров.
Как только он вернется, я тотчас вам позвоню.

14

Иван Арсеньевич Боярский, отец Насти, и не взялся бы
за подобное поручение, если бы в поликлинике Академии
наук не работал его приятель — психиатр. Вот к нему-то и
решает он позвонить.
Ему везет — приятель его оказывается в своем кабинете
и, узнав Боярского, радостно приветствует его:

— Рад слышать твой голос, Иван Арсеньевич! Что-то
ты совсем запропастился? Или в Москве не бываешь?

— Очень нужно повидаться с тобой.

— Приезжай тогда ко мне в поликлинику.

— Здравствуй, дорогой! — с распростертыми объятиями
поднимается навстречу Боярскому его приятель.— Садись,
пожалуйста, и рассказывай, что у тебя нового.

— Да, в общем, все по-старому. А к тебе я вот по какому
делу. Интересует меня один кандидат наук. Фамилия его
Куравлев.

— Вот уж никак не ожидал, что тебя может интересо-
вать этот параноик! — удивляется психиатр.

— Видишь ли...

— Хотя постой, постой — ты ведь в Благове, а именно
туда уехал Куравлев по совету лечащего врача. У него там
кто-то из родственников. Значит, он был уже в твоей поли-
клинике?

— Не был пока. А узнал я о нем от дочери. Он что, дей-
ствительно параноик?

— Недавно даже в психиатрическую больницу угодил.
Экспериментировал тайком от всех у себя на квартире и чуть
было не отдал богу душу.

— Что же это за эксперимент?

— Что-то вроде попытки общения с божеством. Рели-
гиозность бредовых идей для параноиков вообще харак-
терна.

— Ну, а каковы умственные способности Куравлева?

— У параноиков, как ты и сам знаешь, не отмечается
снижения интеллекта. Не страдают они и расстройством
восприятия. Вообще во всем, что не относится к их бредо-
вой идее, они остаются достаточно полноценными. Куравле-
ва, кстати, считают даже талантливым математиком. А с
помощью своего эксперимента он пытался проникнуть... За-
был, как у него называется эта область...

— «Область Икс»,— подсказывает Боярский.— Фидеи-
сты уверяют, что эта «область» начинается там, где кончает-
ся область знания.

— И она действительно не освоена еще учеными? Это,
кажется, область атомного микромира?
— Да, мезонов и прочих элементарных частиц. Но не
будем сейчас углубляться в дебри малознакомой нам нау-
ки, поговорим о своей, медицинской. Что ты еще знаешь об
этом Куравлеве? Насколько мне известно, для таких боль-
ных, как он, характерны не только бредовые идеи, но и идеи
преследования. У него дошло уже до этого?

— Об этом мне ничего пока не известно. Знаю только,
что Куравлев находится под наблюдением психиатров и ему
рекомендовали изменить условия жизни. Он взял длитель-
ный отпуск в институте, в котором работал, и уехал к сво-
им родным в Благов. У вас ведь там, как говорится, тишь да
гладь да божья благодать.

— Да уж, потише, чем у вас в Москве,— усмехается
Боярский.

— Ты вот что еще имей в виду: в психиатрической боль-
нице, в которой он лечился, наводил о нем справки кто-то
из Благовской духовной семинарии. И, между прочим, инте-
ресовался не столько состоянием его здоровья, сколько под-
робностями эксперимента, в результате которого Куравлев
чуть было сам не оказался по ту сторону бытия. Нехорошо,
конечно, шутить над такими вещами, но мне думается, это
был бы более надежный способ попасть в «область Икс». Ну,
а если говорить серьезно, то я бы не советовал тебе разре-
шать Насте вступать с этим Куравлевым в дискуссии. Она
ведь не может разделять его идеи, будет, значит, опровер-
гать их, и он, конечно, причислит ее к своим недоброжела-
телям. А параноики — народ мстительный.

Всю дорогу с тревогой думает Боярский о дочери. Нужно
предостеречь ее от общения с этим Куравлевым. Если он
какой-нибудь аферист, богословы и сами с ним справятся,
они народ неглупый. Это он знает по многолетнему общению
со своим соседом Дионисием Деснициным.

Да и другие преподаватели духовной семинарии, с кото-
рыми приходилось встречаться Боярскому, производили на
него впечатление людей неглупых. Иван Арсеньевич убеж-
дался, что и православие, казавшееся ему прежде консер-
вативным в сравнении с непрерывно модернизируемым ка-
толицизмом, не менее изворотливо в своем приспособлении
к современности. Хотя православная церковь и привержена
к традициям, явно устаревшие представления она постоян-
но пересматривает. И это дает ей возможность приноравли-
ваться к обстановке ничуть не хуже католиков и протес-,
тантов.
Боярскому известно также, что в оценке многих проблем,
особенно социальных, православная церковь приводит в
удивление даже многоопытных западных богословов. Под
внешней топорностью ее методов скрывается совсем неплохо
продуманная система сопротивления напору цивилизаций
и материалистическому мировоззрению. Их, конечно, не так-
то просто будет обвести какому-нибудь шарлатану. Они пре-
красно сделают это и без помощи Насти.

Ну, а о том, что этот Куравлев психически неполноценен,
они и сами теперь знают, раз наводили о нем справки. Сре-
ди простых верующих сумасшедшие, правда, слывут за «лю-
дей божьих», но богословы—люди образованные и должны
понимать, какова истинная цена человеку, страдающему
психической болезнью.

15

Сообщение Ивана Арсеньевича о болезни Куравлева не
удивляет Настю. Она и так была уверена, что он ненорма-
лен. Надо, значит, рассказать об этом Кречетову. На часах,
однако, начало двенадцатого, а пока закажешь междугород-
ний да пока соединят... Придется, видно, отложить это на
завтра. Заодно и Деснициным нужно будет сообщить. Пусть
знают, кому доверяет их духовное начальство общение со
всевышним. Может быть, это их отрезвит...

Она ложится в первом часу, но долго не может заснуть.

...Не спится сегодня и Андрею. Все думает о своей уга-
сающей вере. Страшась этого, он в то же время испытывает
смутное чувство какого-то облегчения, освобождения от че-
го-то для него непосильного...

Снова перечивывает он «Исповедь» Толстого. Хоть Анд-
рей и не разделяет многих мыслей великого писателя, все-
таки «Исповедь» по-прежнему волнует его.

«Я хочу,— читает он,— чтобы все то, что необъяснимо,
было таково не потому, что требования моего ума непра-
вильны (они правильны, и вне их я ничего понять не могу),
но потому, что я вижу пределы своего ума. Я хочу понять
так, чтобы всякое необъяснимое положение представлялось
мне как необходимость разума же, а не как обязательство
поверить».

Андрей тоже хочет понять «необъяснимое» как «необ-
ходимость разума», а не слепой веры.
Еще совсем недавно он не посмел бы не только сомне-
ваться в чем-то, но и помыслить о возможности таких сомне-
ний. А теперь у него не выходит из головы множество ере-
тических вопросов. Ну зачем, например, богу, чтобы «чело-
веки могли право и спасительно веровать в него и достойно
чтить его», как утверждает «Пространный христианский ка-
техизис»? Зачем все это всемогущему, всесильному богу?
Почему все должны денно и нощно молиться ему, почитать
и прославлять его? Откуда у него такое чудовищное често-
любие?

И это предписывается всему человечеству. А у бога не
одна планета, а целая Вселенная с бесчисленными обитае-
мыми мирами. Многие богословы не отрицают теперь этого.

А как невероятно сложно все! И не только космос, но и
микромир, и даже человеческое тело. Зачем богу такая
сложность? Что он, не сумел разве создать все это проще?
Лишил бы уж тогда разумные существа возможности позна-
ния, чтобы не вызывать сомнений в своем существовании...

У деда еще горит свет, значит, и он не спит, хотя для не-
го сомнения эти давно уже позади. Но он стар, и мысли о
смерти не могут не тревожить его. Ведь если бог все-таки
есть — каково ему будет там, на том свете?

А может быть, ему просто плохо — сердечный приступ
или еще что-нибудь?..

Андрей осторожно приоткрывает дверь.

— Это ты, Андрей? — окликает его дед.— Ну, входи,
входи. Я не сплю. Расскажи, какими сомнениями томим.
Или заглянул просто так, из любопытства,—не отдал ли
дед богу душу?

Андрей молчит, насупясь. Не любит он эти грубоватые
шутки деда.

Не дождавшись ответа, Дионисий продолжает:

— А умирать — ох как неохота! Умереть, однако, при-
дется, ибо о смерти знаешь как ученые говорят? «Смерть —
это цена, которую мы вынуждены платить за нашу высокую
организацию, за огромную сложность организма, приобре-
тенную в процессе эволюции». Понимаешь, что это значит?
Это значит, что никакого извечного совершенства ни нам,
ни вообще ничему живому бог не дал. Оно обреталось в же-
стокой борьбе за существование, часто вслепую, методом
проб и ошибок, как говорят кибернетики. А ты чего мор-
щишься? Противны тебе столь кощунственные речи? Иди
тогда спать.
— Что это Травицкий привез вчера в лавру? — спраши-
вает Андрей.

— Электронную вычислительную машину Куравлева.
Ректор не хочет оставлять ее в стенах семинарии. Велел мне
подыскать для нее другое помещение. Ломаю теперь голову.

— А Травицкий примирился, значит, что эксперимент
Куравлева будет только математическим?

— Не знаю... Не очень уверен, что примирился. Все еще
спорит с ним о чем-то.

Помолчав немного, Дионисий продолжает с тяжелым
вздохом:

— Не нравится мне еще и то, что Травицкий всячески
пытается изолировать меня от Куравлева. А ректор, кажет-
ся, не очень ему доверяет и хочет, чтобы я присматривал за
ним... Ну, а теперь пора спать.

16

Настя редко выходит из дому по вечерам, но сегодня она
весь день сидела над диссертацией, и ей необходимо провет-
риться. Она уже четверть часа ходит по своей тихой, мало-
людной улице. Несколько раз проходит мимо тускло осве-
щенных окон дома Деснициных и думает:

«Неужели Андрей не видит, что гуляю тут одна?..»

Кто-то подходит к ней сзади, берет ее руку, и она не
сомневается, что это может быть только Андрей.

— Не пугайтесь, пожалуйста, Анастасия Ивановна. Это
Травицкий,— слышит она голос магистра.— Очень хоро-
шо, что я вас встретил,— мне нужно с вами поговорить.

Он выпускает руку Насти и идет теперь рядом.

— Известно ли вам, Анастасия Ивановна,— продолжает
магистр,— что Куравлев не совсем здоров и находится на
учете у психиатра?

— А какое имеет значение, известно или не известно это
мне? — настороженно спрашивает Настя.— Я одного не по-
нимаю: как вы можете полагаться на такого человека?

— Его болезнь не связана с утратой или понижением
интеллекта,— поспешно отвечает магистр.— Не контроли-
руются лишь его симпатии и антипатии. А антипатия его
к профессору Кречетову, например, переросла в ненависть...

— К чему, однако, вы говорите мне все это? — снова
спрашивает Настя.
— К тому, что вы ученица профессора Кречетова, и Ку-
равлеву это известно. Мало того — ему кажется, что по за-
данию Кречетова вы стараетесь противодействовать его экс-
периментам и настраиваете против него местных богословов.

Насте уже ясно, к чему клонит Травицкий.

— Мой совет вам в связи с этим: оставьте вы в покое
Деснициных, особенно Андрея, не калечьте его духовной
карьеры. И вообще — не лезьте не в свое дело!

— А если я этого не сделаю? — с вызовом спрашивает
Настя, резко повернувшись в его сторону.

— Для вас это плохо кончится,— уже с нескрываемой
угрозой произносит магистр и быстро уходит.

Настя имела уже некоторое представление о Травицком,
однако такой явной угрозы от него не ожидала. Она не успе-
вает осмыслить того, что произошло. Из дома Деснициных
выходит Андрей и торопливо идет к ней навстречу.

— Что он говорил тебе? — возбужденно спрашивает
он.— Я видел из окна, как он к тебе подошел.

«Что ему сказать? — лихорадочно думает Настя.— Не
стоит, пожалуй, тревожить... Может быть, Травицкий про-
сто припугнул меня... А у Андрея и без того могут быть не-
приятности из-за меня...»

— Ничего особенного,—• мягко произносит Настя.

— Похоже было, что он сказал тебе что-то неприятное.
Может быть, даже угрожал?

Настя не умеет врать, поэтому молчит.

— Обо мне, наверно, что-то? — продолжает расспраши-
вать Андрей.— Он уже и Дионисию Дорофеевичу намекал,
будто я непристойно волочусь за тобой... Это он от нас толь-
ко что вышел. Приходил по какому-то делу к деду. Долго
с ним разговаривал, не знаю, однако, о чем.

«Лучше, пожалуй, рассказать ему все»,— решает вдруг
Настя.

— Надеюсь, ты не испугалась его угроз? — с тревогой
спрашивает Андрей, выслушав ее рассказ.

— Нет, испугалась... Сама не знаю почему, но испуга-
лась.

«Рассказать ему еще и о покушении Куравлева на про-
фессора Кречетова или не рассказывать?..»

— А что он может тебе сделать? — спрашивает Андрей.

— Думаю, что ничего,— взяв себя в руки, спокойно
произносит Настя.— Припугнуть хотел, наверно, но я ведь
не из пугливых. Сама не понимаю, чего это вдруг оробела.
Посмеиваясь, она добавляет:

— Да и чего мне бояться, когда у меня такая защита,
как ты с Дионисием Дорофеевичем!.. Ну, а теперь мне пора
домой... Да, чуть не забыла... Я завтра в Москву собираюсь,
так что несколько дней меня не будет.

Попрощавшись с Настей, Андрей возвращается домой.
Раздевшись, он заглядывает в комнату деда:

— Можно к вам?

— Заходи, заходи,— отзывается Дионисий.— Ты куда
это уходил, ничего мне не сказав?

— Да так, пройтись немного... А вы о чем это тут с Тра-
вицким беседовали?

— Интересовался он, куда мы машину Куравлева по-
местим.

— Куда же?

— В домик покойного Мирославского. С тех пор как
скончался проректор, дом его пустует. Стоит он за предела-
ми семинарии, а ректору почему-то не хочется, чтобы экс-
перимент Куравлева проводился в стенах монастыря.

— И все?

— Нет, не все. Травицкий сообщил мне кое-что о вычис-
лительной машине Куравлева. Говорит, что ее и машиной-
то нельзя называть.

— Почему?

— Не подходит она будто под категорию машин. Про-
цитировал даже, что считается машинами согласно Совет-
ской и Британской энциклопедиям. В них говорится, что ма-
шины — это механизмы, осуществляющие целесообразные
движения для преобразования энергии или производства ра-
боты. А электронно-вычислительные относятся будто бы
уже к иной категории. Их функции не в производстве рабо-
ты или преобразовании энергии, а в преобразовании инфор-
мации.

— Какая же в этом разница?

— Машина, видишь ли, готова к выполнению своих
функций сразу же после ее постройки, а устройства, перера-
батывающие информацию, нуждаются в обучении. Такое
обучение электронное устройство Куравлева будто бы уже
прошло.

— Может, он считает, что это устройство мыслит?

— Почти не сомневается в этом. Современные электрон-
ные машины способны моделировать даже человеческие
эмоции: грустить, улыбаться, испытывать страх, гнев, агрес-
сию. Американцы построили несколько машин, которые на-
зываются «личностями». «Личность Олдос», например, со-
зданная Лоуэллином. Есть нечто подобное и у нас.

— Ис этими «личностями» можно вести беседу?

— С «личностью Олдос», кажется, нет. Она еще доволь-
но примитивна. А с той, которую создал Куравлев, пожа-
луй, можно. Травицкий сказал мне, что она у него назы-
вается «личность всевышнего».

— И он надеется, что эта электронная «личность» отве-
тит на его вопросы за всевышнего?

— Как будто бы. Но не словами, а цифрами, которые
только один Куравлев и сможет истолковать.

— Или как захочет их истолковать?

— Уж это само собой. Во всяком случае, он убедил Тра-
вицкого, что ему удалось математически смоделировать
идею всевышнего. Эта модель и запрограммирована в его
электронном устройстве «методом эвристик».

— А что это за метод?

— Метод догадок.

— Замысловато это для меня,— вздыхает Андрей.—
А может, и вообще безумно? Вы бы сообщили главе епар-
хии, что Куравлев не совсем здоров, что он находится на
учете у психиатра.

— Да, придется.

Он отправляется к епархиальному архиерею на следую-
щий день и терпеливо ждет, когда глава епархии закончит
официальный прием духовных лиц. Сообщение о болезни
Куравлева заметно тревожит архиерея.

— Не знаю, право, как теперь быть... Я ведь решился
сообщить синоду об этом эксперименте. Негоже таить такое.
Неужто прекращать теперь затеянное? Как там посмотрят
на это? Обвинят, пожалуй, в несерьезности. Раньше, конечно,
следовало знать все о Куравлеве, о болезни его... А с другой
стороны, может быть, ничего страшного? Мне один извест-
ный психиатр рассказывал как-то, что ныне вообще никто
не может похвастаться абсолютно здоровой психикой. Мож-
но вспомнить других параноиков, кои чуть ли не гениями
почитались. А что касается современных ученых, то ведь у
них чем безумнее идея, тем выше ей цена.

— Тут, однако, не то безумие,— усмехается Дионисий.

— Не будем все же прерывать эксперимента, ибо я не
представляю себе, чем Куравлев может быть нам опасен.
Вы, однако ж, присматривайте за ним.
17

Эксперимент, задуманный Куравлевым, по-прежнему не
выходит из головы профессора Кречетова. Теперь Леонид
Александрович уже не сомневается более, что это именно
Куравлев хотел в него выстрелить. А раз так, то он может
предпринять расправу и еще над кем-нибудь. Над Настей, на-
пример, если она вздумает помешать его замыслам. Даже
если ему это лишь покажется. Мысль эта не дает ему теперь
покоя, но как быть, что предпринять? Не заявлять же о сво-
их подозрениях в милицию...

Да и не только Настя — могут и другие пострадать от его
безумной идеи. Кто знает, что затевает он там, за стенами
духовной семинарии. Только ли математический экспери-
мент? Пока неизвестно, почему взорвалась его электронно-
вычислительная машина. Как он мог ее сконструировать, не
будучи специалистом в области электроники? Надо бы по-
просить Юру Проклова разузнать об этом поподробнее...

И он снова звонит бывшему своему ученику:

— Вы уж извините меня, Юра, я опять по тому же во-
просу. Вы сообщили мне, что Куравлев сконструировал ка-
кую-то вычислительную машину. Но ведь он не специалист
в области электроники, как же ему это удалось?

— Мы и сами удивляемся, Леонид Александрович.

— А нельзя узнать, не помогал ли ему кто-нибудь?..
Согласен с вами, он человек способный, но ведь чудес не бы-
вает. Разве смогли бы вы, например, сконструировать, ска-
жем, телескоп, не будучи специалистом в области оптики?
Вот видите! Постарайтесь разузнать, Юра, кто ему помог.

Кречетов ждет его звонка весь день. И вдруг в начале
седьмого Юрий приходит к нему сам.

— Вы упрекнули меня, Леонид Александрович, что я не
навестил вас во время болезни; вот совесть во мне и загово-
рила,— посмеивается он.

— Ну и молодец! Раздевайтесь поскорее, угощу вас
чем-нибудь. Ну, а как насчет вашего обещания?

— Все выполнено, Леонид Александрович. Разве бы я
явился к вам, не сдержав слова? Оказывается, ему помогал
конструировать электронно-вычислительное устройство со-
трудник нашего института инженер-электроник Бурдянский.

— Я так и полагал, что без посторонней помощи ему не
обойтись. Вы разговаривали с этим Бурдянским?

— Да, разговаривал.
— Прошу к столу, и не обессудьте—у меня по-холостяц-
ки. А на коньяк или столичную не рассчитывайте — не упо-
требляю. Выпьем цинандали. Ну, и что же вам Бурдянский
рассказал?

— Говорит, что Куравлев предложил чертовски ориги-
нальную идею, и она буквально захватила Бурдянского.
Они замыслили сконструировать электронное устройство по
принципу эвристического программирования.

— Но ведь это не ново,— замечает профессор.— Амери-
канские ученые Ньюэл и Саймон сообщили об этом еще не-
сколько лет назад. На этом принципе ими был смоделирован
процесс шашечной игры, не предусматривающий анализа
всех ее вариантов. Эвристическое программирование позво-
ляло им рассматривать ситуации игры лишь на несколько
ходов вперед. Созданная по этому методу машина оказалась
в состоянии в процессе самообучения обыграть любого чем-
пиона по игре в шашки.

— Но это тоже пройденный этап! — нетерпеливо воскли-
цает Проклов.— На основе эвристического программирова-
ния Куравлевым и Бурдянским создано нечто вроде «кибер-
нетической личности».

— Типа «личности Олдос»? — спрашивает Кречетов.—
Но ведь для этого им понадобился бы психолог.

— Бурдянский опытный кибернетик, он хорошо знаком
с трудами академика Анохина. Работал даже некоторое вре-
мя в его институте. Да и Куравлев в этом сведущ. Бурдян-
ский говорит, что его памяти могло бы позавидовать элек-
тронное запоминающее устройство. В современных вычисли-
тельных машинах вообще так много нового, что неспециа-
листу в них не разобраться.

— Да, прав был Норберт Винер,— вздыхает Кречетов,—
говоря, что мы все больше и больше превращаемся в людей,
для которых любой другой раздел науки — это нечто непо-
нятное. Даже в моей родной физической науке специалисты
по слабым взаимодействиям начинают все меньше и мень-
ше понимать специалистов по сильным взаимодействиям.

— А Куравлев с Бурдянским, кажется, сконструирова-
ли устройство, не копирующее переработку информации че-
ловеком, а основанное на других принципах искусственного
мышления.

— Это вполне возможно,— соглашается с ним Крече-
тов.— Прогресс авиации не был связан с копированием ле-
тательного аппарата птиц. Все это мне понятно, неясно дру-
гое: неужели Бурдянский разделяет бредовые религиозные
идеи Куравлева? Не знает он разве, что создал или пока еще
создает с ним вместе электронное устройство для общения
со всевышним?

— Спрашивал я его об этом, а он говорит: «Чихал я на
это общение. Мне важны куравлевские идеи эвристического
программирования, его математическая интуиция и позна-
ния в области физики, а не то, с кем он собирается общать-
ся». Да ведь с помощью такого устройства, если только они
его создадут, можно будет общаться с любой инопланетной
цивилизацией, в том числе и с самим господом богом, если
только таковой обнаружится...

— А устройство это завершено уже?

— Бурдянский считает, что они лишь на полпути пока.

— Ну, а почему произошел взрыв? Что там могло взо-
рваться?

— Да никакого взрыва и не было, оказывается. Произо-
шел просто пожар от короткого замыкания и еще каких-то
неполадок. Сам Куравлев при этом был обнаружен на полу
без чувств... А когда привели его в сознание, понес такое...
Похоже, что он на самом деле свихнулся на идее общения
со всевышним.

— Ну, спасибо вам за столь исчерпывающую информа-
цию,— благодарит Кречетов Проклова.— Теперь не грех и
выпить. За ваши успехи, Юра!

— За ваше здоровье, Леонид Александрович!

18

Как только Настя приезжает в Москву, она тотчас же
звонит профессору Кречетову:

— Это я, Леонид Александрович, Настя Боярская.

— Очень рад, Настенька. Ну, что у вас нового?

— Магистр Травицкий привез в Благов счетную маши-
ну Куравлева. Приводят теперь ее в порядок с помощью ка-
кого-то специалиста по электронике.

— А как его фамилия?

— Не знаю. Забыла узнать.

Леонид Александрович почти не сомневается, что при-
водит в порядок электронную машину тот самый инженер,
вместе с которым Куравлев конструировал ее. И он снова
звонит Проклову:
— Вы уж меня извините, пожалуйста, Юра, что я вам
все время голову морочу из-за этого Куравлева...

— Да что вы, Леонид Александрович! Я всегда рад сде-
лать для вас все, что только в моих силах.

— Ну, спасибо вам! Узнайте тогда, пожалуйста, не про-
сил ли Куравлев или кто-нибудь от его имени инженера
Бурдянского помочь ему восстановить электронную маши-
ну. Вам это удобно?

— Конечно, удобно. Я разыщу его и все узнаю. Где вы
будете — дома или в институте?

— Звоните домой.

Проклов звонит Кречетову поздно вечером, когда про-
фессор уже и не ждал звонка.

— Все узнал, Леонид Александрович,— докладывает
он.— Извините только, что так поздно, пришлось домой к
Бурдянскому съездить. Заболел он, оказывается, а с маши-
ной возится его помощник, телевизионный техник, по фами-
лии Серко.

— Почему телевизионный? — удивляется Кречетов.

— Бурдянский говорит, что у него золотые руки и по
монтажу мельчайших деталей любых конструкций он про-
сто незаменим. По словам Бурдянского, этот Серко далеко
бы пошел, если бы не пил. Его за это из телевизионного ате-
лье выставили. А Бурдянский пожалел его и взял к себе в
помощники. Работает теперь у них за скромное вознаграж-
дение и пока вроде не пьет.

— А то, что их машина уже в Благове, Бурдянский
знает?

— Знает. Куравлев сообщил ему об этом. Сказал, что
духовенство будет оплачивать все расходы по ее доводке.
Бурдянского очень беспокоит то обстоятельство, что их ма-
шину так поспешно увезли в семинарию.

— А приезжал за нею сам Куравлев?

— Нет, какой-то сотрудник духовной семинарии.

— Травицкий?

— Да, кажется, он.

— Ну, спасибо вам, Юра. И еще раз извините за беспо-
койство.

«Что-то тут неладно,— прохаживаясь по кабинету, дума-
ет Кречетов.— Чего было им спешить с перевозкой маши-
ны? Могли бы дождаться, когда Бурдянский выздоровеет*
А они еще и восстанавливать ее после пожара телетехнику
доверили.... Да и что он за человек, этот телетехник? Не про-
ходимец ли какой, если его из телевизионного ателье выста-
вили?..»

Телеателье находится в том районе, где живет Кречетов.
Он не раз пользовался его услугами. Знаком даже с дирек-
тором. Полистав записную книжку, Леонид Александрович
находит его телефон.

— Товарищ Ковалев? Здравствуйте, Александр Ивано-
вич! С вами говорит Кречетов. Я к вам вот по какому пово-
ду: не работает ли у вас телетехник, по фамилии Серко?
Очень хвалили его мне. Действительно хороший мастер?..
Ах, не работает уже! И ему не следует, значит, доверять?
Ну, спасибо вам, Александр Иванович. Предупрежу моих
знакомых... Он у них телевизор чинит.

«Но что же делать теперь? Нужно, видимо, предупредить
Настю, чтобы ее богословы были настороже... А что, если
посоветоваться со старым моим знакомым, полковником
Ивакиным? Он ведь в Министерстве охраны общественного
порядка работает...»

Кречетов рассказывает полковнику Ивакину все, что ему
известно о подготовке к эксперименту Куравлева.

— Вы полагаете, что магистр Травицкий может превра-
тить этот эксперимент в какой-нибудь спектакль? — спра-
шивает его полковник.

— Магистр Травицкий, судя по всему, человек с разма-
хом. Он может и маленькое светопреставление учинить, да-
бы доказать существование всевышнего. Боюсь даже, как
бы стены духовной семинарии не рухнули от звука элек-
тронного органа Куравлева, подобно стенам Иерихона. Надо
бы предупредить об этом тамошние власти. Пусть они хотя
бы пожарную команду держат наготове.

— Сегодня же свяжусь с их горсоветом,— обещает пол-
ковник Ивакин.

Едва профессор Кречетов кладет трубку, как раздается
звонок Боярской.

— Ох, наконец-то дозвонилась! Думала уже, что теле-
фон ваш испортился.

— Заболтался я с одним моим приятелем,— оправды-
вается профессор.— А вам могу сообщить кое-какие новости.

И он рассказывает ей то, что удалось узнать от Прокло-
ва и в телевизионном ателье.

— Вы предупредите своих богословов, чтобы они были
настороже. Мало ли что может случиться.

— А вы думаете, что может?..
— Судя по тому, что вы мне рассказывали об этом ма-
гистре...

— Он настоящий средневековый фанатик! — восклицает
Настя.— Для доказательства существования всевышнего не
только еретиков, но и самого себя на костре готов спалить.

— Что касается самосожжения — не знаю, но ко всему
иному нужно быть готовыми. Пусть Десницины глаз с него
не спускают.

19

Как ни старается Травицкий разными путями удалить
Дионисия Десницина из того домика, в котором поселился
теперь Куравлев, Дионисий довольно часто бывает там. Он
все более убеждается, что Куравлев не проявляет заметного
интереса к своей машине. Похоже даже, что у него нет в
ней особой нужды. Он устроился в одной из комнат и уже
начал свои расчеты, вполне обходясь обыкновенной авторуч-
кой и логарифмической линейкой. А телевизионный техник
копается в его электронной машине один.

Техник этот не очень нравится Дионисию. От него попа-
хивает спиртным, хотя по поведению его не заметно, чтобы
он был нетрезв. Похоже, что в электронике он разбирается,
ибо в вычислительной машине Куравлева начинают появ-
ляться какие-то признаки жизни — мигают лампочки на
пульте управления, пощелкивает что-то в блоках долговре-
менной и ассоциативной памяти.

Иногда Куравлев вступает в разговор с Дионисием, из-
лагая ему теорию английского физика-идеалиста Хойла о
«непрерывности творения материи из ничего». И никакие
доводы Десницина о том, что Хойл не делает из этого рели-
гиозных выводов, его не убеждают.

— Хойл вообще высмеивает библейскую космогонию,—
замечает Десницин.—Называет ее «простой мазней» и «само-
обманом». К тому же, насколько мне известно, сейчас он не
только подверг ревизии свею теорию, но и отказался от ос-
новных ее положений.

— Не знаю, не знаю,—меланхолически покачивает голо-
вой Куравлев.— Папа Пий Двенадцатый, например, не был
противником этой теории. Она позволяла ему утверждать,
что за каждой дверью, открываемой наукой, все яснее обна-
руживается присутствие бога.
А старый богослов Десницин, слушая все это, лишь усме-
хается про себя. Он-то хорошо знает,Жак богословы хватают-
ся за все новые достижения науки. Ему вспоминается речь
профессора теологической физики Каулсона, произнесенная
им на традиционном годичном собрании Британской ассо-
циации. Он заявил, что был будто бы период «нулевого ча-
са», когда вся Вселенная концентрировалась на чрезвычай-
но незначительном пространстве, в границах «атома-отца»,
из которого и стала затем непрерывно расширяться.

Пока Вселенной было всего пять минут с момента «нуле-
вого часа», ее температура составляла будто бы около мил-
лиона градусов, и потому материя существовала лишь в ви-
де излучения. Но по истечении первого получаса Вселенная
уже расширилась настолько, что температура ее упала до
такого состояния, когда излучение стало обращаться в про-
тоны и нейтроны. Формирование легких и тяжелых элемен-
тов было завершено в течение примерно часа. Темпы явно
библейские, хотя они и не совсем совпадают с первыми тре-
мя главами Книги Бытия.

Подводит и время этого «творения». По теории Каулсона,
оно произошло десять миллиардов лет назад, тогда как, по
библии, мир существует всего около шести тысяч лет. Анг-
лийский священник Лайфут в соответствии с библейскими
данными высчитал даже, что был он сотворен богом в вос-
кресенье 23 октября 4004 года до рождества Христова. По
другим, более распространенным данным христианского бо-
гословия мир был создан в 5508 году до нашей эры. А те-
перь, под влиянием современного естествознания, многие бо-
гословы, в том числе и православные, отказываются от кон-
кретной даты сотворения мира.

Пытаясь с помощью науки укрепить веру, богословы вы-
нуждены все чаще отступать от многих основных положе-
ний своего вероучения. Мир, по Каулсону и другим модер-
низаторам библии, в том числе и папы Пия XII, оказы-
вается созданным уже не из ничего, как должно бы быть в
соответствии с основными религиозными догматами, а из
«атома-отца», который существовал вечно. Ну, а почему же
творец, целую вечность не испытывавший потребности в со-
творении Вселенной, вспомнил вдруг об «атоме-отце» и по-
велел ему расшириться до масштабов современной Вселен-
ной? На это ни библия, ни почтенный профессор теологиче-
ской физики Каулсон, ни папа Пий XII не дают ответа.

Рассказав Андрею обо всех этих ухищрениях профессора
Каулсона за обеденной трапезой, Дионисий спрашивает его,
пряча в бороду лукавую усмешку:

— Ну, а тебя, Андрей, не интересует разве, чем же был
занят всевышний до сотворения мира? Такой вопрос могут
задать слушатели духовной семинарии, если ты останешься
тут преподавателем. А в священники пойдешь — могут
спросить об этом и прихожане. Что ты им на это ответишь?
Не задумывался об этом? А вот Августин Блаженный, когда
ему задали такой вопрос, не растерялся. Он ответил, что бог
до сотворения неба и Земли трудился над созданием ада,
чтобы отправлять туда людей, задающих подобные вопросы.

— А если оставить в покое акт творения Вселенной и то,
какими делами был занят до этого творец, чем же объяс-
нить, что Вселенная расширяется и в настоящее время? —
серьезно спрашивает Андрей.— Ведь это факт, установлен-
ный наукой.

— Из этого не следует, однако, что Вселенная была ко-
гда-то сотворена. А расширение ее обусловлено свойствами
самого пространства, нестационарностью его, как говорят
астрофизики. К тому же расширение Вселенной через какой-
то период может смениться сжатием, а разбегание галак-
тик — «сбеганием» и уплотнением космической материи.

— До масштабов «атома-отца»? — усмехается Андрей.

— Философы-материалисты называют это состояние
бесконечной плотностью всех видов материи. А поперемен-
ное то сжатие, то расширение носит у них название «пуль-
сирующей Вселенной».

— И кому-нибудь известно, сколько времени длится
каждый период этих, наверно, катастрофических пульса-
ций? — с явным недоверием спрашивает Андрей, хотя он
нисколько не сомневается, что все сказанное дедом не его
выдумка. Он, конечно, добросовестнейшим образом вычитал
все это из научных и философских книг. Андрей не сомне-
вается и в том, что книги эти доставляют ему огромное удов-
летворение.

— Да приблизительно известно,— отвечает внуку Дио-
нисий.— Около двадцати миллиардов лет. Поговорим, одна-
ко, и о земных проблемах. Ты заметил, что Куравлев пы-
тается изменить тему своего эксперимента?

— Чем же это объяснить?

— Психической неуравновешенностью. А может быть,
каким-то инстинктивным страхом. Мне даже кажется, что
страх этот, сам того не желая, внушил ему Травицкий, бес-
прерывно намекая на возможность вмешательства всевыш-
него в ход эксперимента. Кто знает, может быть, даже по-
жар, происшедший на его квартире, представляется ему те-
перь таким вмешательством. Ну, а какое впечатление произ-
водит на тебя телетехник, который все еще ковыряется в
машине Куравлева?

— Хитрый мужичок.

— Начал, значит, разбираться в людях,— усмехается
Дионисий.— А зачем Травицкому столь срочный ремонт
этой электронной машины, если у Куравлева нет пока же-
лания на ней работать?

Андрей не знает, что ответить деду, хотя ему тоже все
это кажется странным. А Дионисий, помолчав немного и,
видимо, все еще размышляя о Травицком, задумчиво произ-
носит :

— Ну, а что касается Насти... Просто припугнуть он ее
хотел, чтобы не вмешивалась в наши дела.

— А я нисколько не сомневаюсь, что он может осущест-
вить свои угрозы,— убежденно говорит Андрей, и в голосе
его слышится тревога.

Волнение его еще более возрастает, когда он узнает, что
Травицкий уехал зачем-то в Москву. Там Настя... Не случи-
лось бы с ней чего...

— Ну что с ней может случиться? — успокаивает его
Дионисий.— Она не маленькая, живет у своих родных, и они
в случае чего немедленно позвонят ее отцу. А у Травицкого
мало ли какие могут быть дела в столице. Да он и не один
поехал, а с телетехником Серко. Значит, им там нужно что-
то для электронного устройства Куравлева.

— А они надолго туда?

— Ректор говорит, что всего на двое суток. Сегодня у нас
среда, значит, в пятницу вечером должны вернуться. Мо-
жешь даже пойти встретить, если тебя так огорчает их от-
сутствие.

— Вы все шутите...

— Шутки помогают сохранять бодрость. Хороший аппе-
тит тоже, между прочим, великое благо, а ты последнее вре-
мя плохо ешь. Давай-ка поужинаем да пораньше ляжем
спать.

Но сегодня что-то не спится Дионисию. Он с увлечением
погружается в чтение философской книги о проблемах бес-
конечного. А книга не из легких. В ней есть над чем поло-
мать голову.
20

На столе профессора Кречетова лежит «Журнал Москов-
ской патриархии» со статьей Стефана Травицкого о возмож-
ности экспериментального доказательства существования
всевышнего. Многие места этой статьи подчеркнуты крас-
ным карандашом. Высказывание католического богослова
Лелотта, например утверждающего, будто современная нау-
ка приходит к отрицанию строгой обусловленности явлений
природы. В действии ее законов признает он относительную
область случайности, в которой «разыгрываются исключе-
ния из закономерности». Определив такую область, он до-
пускает в ней возможность чуда, «расширяющего или, на-
оборот, суживающего» эту область. И именно это чудо, по
мнению Лелотта и магистра Травицкого, может оказаться
вмешательством божьим.

О возможности «вмешательства божьего» говорит Тра-
вицкий и в других местах своей статьи, придавая этому осо-
бое и, видимо, очень важное значение. В чем может выра-
зиться это вмешательство, он нигде не уточняет.

Настораживает Кречетова и то обстоятельство, что Тра-
вицкий не упоминает нигде и о том, что эксперимент Курав-
лева будет не физическим, а математическим. Профессору
кажется, что это тоже неспроста.

А в это время полковник милиции Ивакин уже по собст-
венной инициативе наводит дополнительные справки о теле-
визионном технике Семене Серко. Выясняется, что до того,
как Семен Серко приобрел специальность техника по теле-
визионной аппаратуре, он работал взрывником, а потом
электротехником в «Желдорвзрывпроме». Старший брат его,
Михаил Серко, и сейчас заведует складом взрывчатых ве-
ществ на одном железнодорожном карьере недалеко от
Москвы.

Хотя прямой связи между всеми этими фактами пока
нет, это настораживает полковника Ивакина, знакомого со
слов Кречетова с ситуацией, сложившейся в духовной семи-
нарии.

Он звонит своему сослуживцу:

— Сергей Сергеевич? Ивакин тебя приветствует! Скажи,
пожалуйста, на складах железнодорожных карьерных хо-
зяйств какая взрывчатка?

— Всякая,— отвечает Сергей Сергеевич.— В основном
аммониты разных характеристик. Тротил. Пластит.
— Спасибо тебе, Сергей Сергеевич,— благодарит полков-
ник.

Потом он набирает номер телефона одного из замести-
телей начальника железнодорожного управления милиции
и просит его узнать, что собою представляет Серко-старший,
работающий завскладом взрывчатых веществ подмосковно-
го железнодорожного карьера.

Спустя полчаса ему сообщают:

— Михаил Семенович Серко работает заведующим скла-
дом взрывчатки около пяти лет и находится на самом луч-
шем счету. Неоднократно премирован. Недавно на его скла-
де комиссия отметила отличное состояние имущества и си-
стему учета.

— Ну, а в каком состоянии его отношения с младшим
братом, это вам, наверно, неизвестно? — полушутя-полу-
серьезно спрашивает Ивакин.

— Да, это нам неизвестно.

Подозрение, зародившееся было у Ивакина, лишается
теперь почвы. Нужно было бы, однако, осмотреть электрон-
ную машину Куравлева кому-нибудь из специалистов, что-
бы точно знать, что там делает с нею Серко-младший, но
как это осуществить?.. А что, если попросить съездить ту-
да инженера Бурдянского, который, по словам профессо-
ра Кречетова, помогал Куравлеву конструировать его ма-
шину?

И полковник Ивакин снова берется за телефон. Он зво-
нит директору института, в котором работает Бурдянский.
Но и тут полковника постигает неудача. Бурдянский, оказы-
вается, болен и лежит в постели.

«Прямо-таки не знаю теперь, с какого же конца подо-
браться к этой злосчастной машине!..» — вздыхает Ивакин.

На всякий случай он звонит профессору Кречетову в на-
дежде узнать у него что-нибудь новое о подготовке к экспе-
рименту Куравлева или, может быть, уже о ходе этого экс-
перимента.

— Ну, что у вас новенького, Леонид Александрович?
Как там богословы поживают? Дал уж им знать о себе «все-
вышний»?

— Куравлев пытается пока наладить связь с ним «вруч-
ную» — с помощью авторучки и логарифмической линей-
ки,— смеется профессор Кречетов.— Но главная надежда
возлагается, видимо, на электронную машину, и не столько
Куравлевым, сколько Травицким.
— Ну, а Настя Боярская сможет информировать вас о
действиях Травицкого и Куравлева?

— У нее скоро защита кандидатской, и в ближайшее
время она, наверно, не поедет в Благов.

— Жаль, что она не сможет побывать там. Похоже,
что у них развернутся скоро серьезные, может быть, даже
трагические события.

— Есть, значит, основание опасаться этого? — настора-
живается Кречетов.— Учтите тогда и то обстоятельство, что
благовский магистр Травицкий был вчера в Москве и захо-
дил к инженеру Бурдянскому. Известно мне это со слов быв-
шего моего ученика Проклова. Он сообщил мне также, что
Травицкий интересовался, много ли времени понадобится
для завершения конструкции электронного устройства Ку-
равлева. Знаете, кстати, как он его назвал? «Личность Все-
вышнего».

— А как относится к этому Бурдянский?

— Его это не волнует. Он человек трезвого мышления,
и его интересуют лишь технические проблемы конструиро-
вания электронного устройства на принципах эвристическо-
го программирования. Но и ему, кажется, начинают дейст-
вовать на нервы трансцендентные завихрения и самого
Куравлева, и магистра Травицкого. Во всяком случае, по
словам Проклова, он вчера чуть не послал его ко всем чер-
тям. И объяснил, кстати, что конструируемая ими «элек-
тронная личность», во-первых, неизвестно когда еще будет
создана, а во-вторых, что ни в какой потусторонний мир про-
никнуть с ее помощью не удастся.

— Ну, в это-то он мог и не поверить,— задумчиво про-
износит полковник Ивакин.— То обстоятельство, однако, что
устройство это неизвестно когда будет создано, должно по-
будить его к каким-нибудь действиям. Травицкий, кажет-
ся, очень торопится удивить чем-то верующих. Нужно иметь
это в виду. Ну, всего вам доброго, Леонид Александрович!

Едва Ивакин опускает трубку, как раздается звонок из
Управления железнодорожной милиции.

— Здравствуйте, товарищ полковник. Я по поводу вче-
рашнего нашего разговора о Семене Серко. Один из наших
сотрудников заметил его сегодня возле склада, которым за-
ведует его брат — Серко-старший.

— А разве доступ туда свободен?

— Ну, для брата-то он, наверно, пропуск оформил. Это
ведь не военный, а гражданский склад взрывчатки.
— А у него было что-нибудь в руках?

— Нет, ничего не было.

— А до этого он не бывал разве у брата на работе?

— Это нам неизвестно. Может быть, и бывал.

— Спасибо вам за эти сведения, товарищ Мухин, может
быть, они нам и пригодятся.

То, что у Семена Серко ничего не было в руках, не успо-
каивает полковника Ивакина. Не мог он разве положить в
карман пальто не только детонирующий шнур и электроде-
тонатор, но и патрон аммонита или заряд тротила?

Тревога Ивакина все возрастает. Он почти зримо пред-
ставляет себе, как с помощью электродетонаторов и троти-
ла можно организовать «вмешательство всевышнего» в
эксперимент Куравлева. Достаточно лишь включить его
электронно-вычислительное устройство, пусть даже не впол-
не исправное, чтобы оно вместе с Куравлевым взлетело на
воздух. А Травицкий потом объявит все это «гневом все-
вышнего»...

21

К Насте полковник Ивакин приезжает рано утром. Они
договорились о встрече еще вчера. Выслушав полковника,
Настя решает:

— Мы немедленно должны туда поехать!

— Вы поедете на нашей машине, и не одна, а с двумя то-
варищами из Министерства охраны общественного поряд-
ка,— говорит полковник Ивакин.— Вы можете выехать пря-
мо сейчас или вам нужно еще собраться?

— Я готова.

На улице их ждут две машины.

В одной сидит только шофер. Во второй, кроме шофера,
еще двое в пальто и меховых шапках. Увидев полковника,
они выходят к нему навстречу. Один из них представляется
Насте капитаном Антоновым, другой — старшим лейтенан-
том Пушковым.

— Ну, желаю вам удачи! — говорит на прощание пол-
ковник.

Шофер включает газ, и машина на большой скорости
направляется к Варшавскому шоссе.

— Обстановка не из легких,— обернувшись к Насте, го-
ворит капитан.— Точно мы ничего пока не знаем, поэтому
действовать официально не имеем возможности. Вся надеж-
да на вашу помощь.

— А может быть, уже поздно? — с тревогой спрашивает
Настя.

— Пока все спокойно,— отвечает капитан, включая ра-
цию.— Ну, как там у вас? — спрашивает он.— Все по-преж-
нему? Ну, добро. Мы уже выехали. Рацию будем все время
держать на приеме... Наши люди внимательно следят за
домом, в котором находится Куравлев с его машиной,—
снова оборачивается к Насте капитан.— Там все пока спо-
койно.

Машина почти на предельной скорости мчится по Вар-
шавскому шоссе. Мелькают по сторонам запорошенные сне-
гом кустарники, стройные шеренги ельника, дачные по-
селки...

Раза два капитан снова включает рации — обстановка по-
прежнему неизменна.

«А может быть, и не случится ничего? — невольно дума-
ет Настя.— Во всяком случае, не сегодня... Не обязательно
же должно это произойти сегодня...»

Машина мчит на предельной скорости, но путь не ближ-
ний. У Насти есть время обдумать все варианты создавшей-
ся ситуации. Офицеры милиции опять включают рацию. Им
докладывают, что в домике, предназначенном для экспери-
ментов Куравлева, все спокойно. Постепенно Настя успокаи-
вается. Она думает теперь о своей работе, о недавнем проис-
шествии в аспирантуре...

Ревет мощный мотор милицейской машины, плывут по
сторонам дороги заснеженные поля, мелькают леса, рощи,
поселки, сердито завывают встречные машины. А к капита-
ну Антонову все еще не поступает никаких сообщений.
Лишь когда до Благова остается всего несколько километ-
ров, из динамика рации раздаются его позывные:

— «Альфа» слушает, «Альфа» слушает...— торопливо
отзывается капитан.

— Говорит «Бета», говорит «Бета». «Тау» вышел только
что из дома. Вышел поспешно. Похоже, что очень чем-то
взволнован.

Насте уже известно, что оперативная группа, возглавля-
емая капитаном Антоновым, и все участники сегодняшней
операции зашифрованы греческими буквами. Сам Анто-
нов— «Альфа», ведущий наблюдение за домом Куравле-
ва — «Бета», Десницины — «Дельта», а Травицкий — «Тау».
Значит, из дома, в котором установлена электронная маши-
на Куравлева, вышел Травицкий.

— Его сопровождает кто-нибудь из наших? — спрашива-
ет капитан своего коллегу с шифром «Бета».

— Да, сопровождают.

— Чем вы объясняете поведение «Тау»?

— Пока и сами не понимаем...

Спустя несколько минут «Бета» снова вызывает «Аль-
фу»:

— Кажется, «Тау» встревожило прибытие представите-
ля синода.

— А этот представитель уже пришел к ним?

— Нет, пока у ректора.

— Похоже, что у магистра нервы не выдержали,— про-
износит капитан Антонов, выключая микрофон.

Машина влетает в город и сразу же сбавляет скорость.

— Куда теперь? — спрашивает шофер.

— Вы не знаете, как проехать на Овражную улицу? —
обращается капитан к Насте.

— Сейчас нужно свернуть налево и по той улице до са-
мого конца. Но где тот дом...

— Нам нужно только до Овражной,— перебивает На-
стю капитан.— Там нас встретят.

Машина останавливается на углу Овражной. К ней быст-
ро подходит какой-то мужчина. Старший лейтенант поспеш-
но распахивает перед ним дверцу машины.

— Ну, как тут у вас, товарищ лейтенант?

— К Куравлеву только что прибыло духовное начальст-
во из синода в сопровождении ректора семинарии.

— Тогда нам нужно спешить!

— Теперь едва ли что-нибудь произойдет, товарищ капи-
тан,— спокойно произносит лейтенант.

— Почему вы в этом так уверены? — удивляется Анто-
нов.

— Мы выключили свет по всей левой стороне Овражной
улицы. А без электрического тока не сработает никакой
электродетонатор, если только он вообще там установлен.

— Молодцы! Приняли правильное решение,— хвалит
его капитан.— А установлен ли в машине Куравлева элект-
родетонатор, мы постараемся теперь узнать.

И, обернувшись к Насте, Антонов спрашивает:

— Вам все ясно, Анастасия Ивановна?

— Мы с полковником Ивакиным подробно все обсуди-
ли,— отвечает Настя.— Я хотела бы только знать, там ли
Десницины.

— Да, они там.

Настя с лейтенантом выходят из машины и идут вдоль
Овражной улицы, застроенной небольшими деревянными до-
миками. Крыши их занесены многоярусными слоями снега.

— Видите высокий забор? — спрашивает лейтенант На-
стю.— За ним в глубине двора находится тот дом. Калитка у
них, правда, все время на запоре, но я помогу вам ее от-
крыть.

— А может быть, лучше постучать или позвонить? От-
крывать ее выйдет кто-нибудь из Деснициных.

— Да, пожалуй, так будет лучше,— соглашается лейте-
нант.— Нажмите тогда кнопку звонка. Ну, желаю удачи!
А я буду поблизости, так что в случае чего...

— Не думаю, что это понадобится, раз там Десницины.

Не без волнения, однако, нажимает Настя кнопку звон-
ка, заглядывая во двор через небольшую щель в калитке.
Видна серая «Волга», стоящая почти у самых дверей одно-
этажного дома. Видимо, на ней прибыло сюда духовное на-
чальство.

«А что, если к калитке выйдет шофер машины?..» — тре-
вожно думает Настя. Но вот распахивается дверь. По очи-
щенной от снега дорожке идет Андрей Десницин в накину-
той на плечи шубе деда.

— Как, это ты?..— удивляется Андрей, увидев Настю.

— Да, это я, Андрюша,— улыбается Настя.

В двух словах она объясняет ему, зачем пришла сюда, и,
не давая оторопевшему Андрею опомниться, просит прово-
дить ее к машине Куравлева.

— А им я что скажу? — растерянно спрашивает Анд-
рей.

— Что я специалистка по электронике, что меня будто
бы Травицкий прислал. Его ведь там нет сейчас.

— Да, он ушел куда-то... Пожалуй, даже сбежал, и я те-
перь понимаю почему. Как только он узнал, что ректор с
представителем синода должен сюда прийти, сразу засуетил-
ся. Стал отодвигать машину Куравлева и искать там что-то...

— А машина разве не работала?

— Куравлев не торопился ее включать. А Травицкий,
видимо, так и не отключил там ничего. Он был очень взвол-
нован и ушел куда-то. Мы с Дионисием Дорофеевичем уди-
вились даже... Думали, может быть, побежал начальство
встречать. Ну, идем, постараюсь провести тебя туда неза-
метно.

Миновав двор, они входят сначала в темный коридор, а
потом в прихожую с большим шкафом и вешалкой. Здесь
висят добротные шубы духовного начальства. Из прихожей
одна дверь ведет направо, другая — налево. Обе они прикры-
ты, но неплотно. Из той, что ведет направо, слышны голоса.

— Они там с Куравлевым беседуют,— шепчет Андрей.—
А ты раздевайся поскорее — и сюда, куравлевская маши-
на тут стоит.

Он помогает Насте снять шубку, и они входят в простор-
ную комнату, одну из стен которой занимает электронная
машина. Она состоит из пульта управления с многочислен-
ными кнопками и нескольких шкафов, заполненных немыс-
лимым переплетением проводов и триггерных реле. Настя
отключает машину от электрической сети.

В комнату торопливо входит Дионисий Десницин.

— Оправдались, значит, наши опасения? — с трудом
сдерживая волнение, спрашивает он.

— Да, похоже на то,— отвечает Настя.

— Но что же там у нее за сюрприз? — басит Дионисий,
кивая на машину Куравлева.

— Скорее всего, электродетонатор и патрон тротила или
аммонита.

— Вы в этом разбираетесь?

— Я знаю, как они выглядят.

— Андрей,— обращается Дионисий к внуку,— помоги-
ка отодвинуть эту адскую машину.

Вдвоем они осторожно отодвигают шкафы с электронной
аппаратурой от глухой стены поближе к окну.

Теперь при свете, падающем из окна, хорошо видна
внутренность электронного устройства.

— Вот он, электро детонатор! Значит, где-то тут должна
быть и тротиловая шашка!..— восклицает Настя.

— Для вмешательства всевышнего все, значит, было на-
готове? — усмехается Десницин-старший.— Но вы ничего
тут не трогайте и не отключайте. Я позову сейчас ректора и
представителя синода, он, кстати, вообще, кажется, не очень
доволен этой затеей. Пусть теперь полюбуется работой маги-
стра Травицкого. Лишь по чистой случайности не удалось
ему учинить «вмешательства всевышнего» с помощью
взрывчатки.

— По чистой ли, однако, случайности? — мрачно произ-
носит Андрей и вопросительно смотрит на Настю.— Не ее
разве следует нам благодарить за эту «чистую случай-
ность»?

...На следующий день утром, перед тем как уехать в Мо-
скву, Настя заходит к Деснициным. Дверь ей открывает
Андрей.

— Я тут один, проходи. Дед ушел в магазин. Он у нас
сам ведет все хозяйство.

— А я зашла попрощаться. Вернусь уже после защиты.
Но теперь у меня спокойно на сердце. Если что и тревожит,
то только твоя судьба...

— А мы с дедом уже решили ее,— улыбается Андрей.

Весь он сейчас какой-то другой, чем прежде. Все в нем
иное — и блеск глаз, и голос, и улыбка. Богатырская его фи-
гура всегда бросалась в глаза, а теперь он будто еще шире
стал в плечах.

— Конечно, нелегко начинать все сначала,— вздыхает
он, но без особой печали,— да, видно, надо. Я всю ночь сего-
дня без сна провел, думал... Нет, не о том, как быть и во что
теперь верить, это решилось как-то само собой... И вовсе не
злосчастный эксперимент этот мне помог. Просто почувст-
вовал вдруг с какой-то удивительной ясностью всю неле-
пость существования всевышнего. Дед мой тоже окончатель-
но порывает с богословием и духовной семинарией. Он сде-
лал бы это и раньше, да не хотел мою духовную карьеру ло-
мать. А карьеру духовную пусть себе такие, как Травицкий,
делают. Он бы, наверно, далеко пошел, если бы только уда-
лось осуществить «вмешательство всевышнего» в куравлев-
ский эксперимент. Не могу понять, как это он не побоялся
собой рисковать.

— Собой? — не поняв его, переспрашивает Настя.

— Ну да. Куравлев мог и при нем включить свою маши-
ну. Тогда бы они с ним вместе взлетели...

— Никуда бы они не взлетели,— перебивает его Нас-
тя.— В электросеть машины был, оказывается, вмонтирован
только электродетонатор с замедлителем. Он сработал бы
спустя несколько минут после включения электронного
устройства. Это могло вызвать лишь разрушение машины и
пожар. Травицкий и не сбежал бы, наверно, если бы не узнал
о неожиданном приходе своего духовного начальства.
Как только ему сообщили из семинарии, кто к Куравле-
ву должен пожаловать, он сразу же бросился к машине. Хо-
тел, видно, отключить электродетонатор, да не знал, как это.
сделать. Устанавливал-то его Серко, а он с самого утра исчез
куда-то...

Потом Андрей говорит о самом себе неторопливо, раз-
думчиво, будто еще раз выверяет вслух свои мысли.

Настя очень довольна, что все так благополучно кончи-
лось. Особенно рада она за Андрея. Конечно, ему будет не-
легко, но она постарается помочь ему чем только сможет.

А когда Настя уходит, Андрей без пальто и шапки дол-
го стоит в распахнутых дверях на крепком утреннем морозе,
сожалея, что так и не решился сказать ей самого главного...

Москва — Переделкино

1967