Джанни Черветти Луи Годар ЗОЛОТО ТРОИ Легенда и действительность


GIANNI CERVETTI
E LOUIS GODART
L’*O*R*O' diTROIA
LA VERA DEL TESORO SCOPERTO DA SCHLIEMANN
GIULIO
EINAUDI EDITORE
S.P.A. TORINO


ДЖАННИ ЧЕРВЕТТИ
ЛУИ ГОДАР
золото! Р&О
ЛЕГЕНДА
И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
МОСКВА
• МЕЖДУНАРОДНЫЕ
ОТНОШЕНИЯ•
1996


ББК 63X0 3
4-45
Научно-популярное издание Чермтга Даь, Годар Л. ЗОЛОТО ТРОИ
Редактор М В Стрижеескал. Оформление художника И.Кравцова.
Художественный редактор А.С.Скороход. Технический редактор ГВЛазарева. Компьютерная верстка Л.А.Кривошеиной. Корректоры Л Ф Крылова, К С.Чигринова
ИБ Ni 2310
Савио а набор 27 12 95 Подписано в печать 6 8 96. Формат 84x108'/^ Бумага тип граф-г ■« № 2 Гармггура «ТаЯмс» Печать офсетная Усл печ л. 10,92.
Уч -па л 9.17 Им № 3-Г96. Заказ № 402
Изаательетво «Маждуиародиы* отношения» 107078. Москва. Садовая-Спасская, 20
Отпечатано с готового оодпмал-ыакета взаатальства Международные отношения* в Тульской типографии. 300600. г Тула, пр. Ленина, 109
Чернели Дж., Годар Л.
4-45 Золото Трои: Пер. с ит. — М., Междунар, отношения, 1996. — 208 с.
ISBN 5-7133-0896-0
Какова встория соададкя легенды о так называемом «кладе Приама»? Какие события сотювождали найденное Шлиманом сокровище в пути от «старого Гиссаалыка» к «новому» — Музею изобразительных искусств км. А С. Пушкина — длиною почти в етолетпе? Какова нынешняя судьба золота Шлимана? Ответы на Ьовобяые вопросы, гипотезы и версии содержатся в этой книге. Два итальянских исследователя — Дж. Чсрвстги и Л. Годар пытаются отделить легендарное от действительного и, основываясь на документальных источниках, рассказать читателям о реальных событиях. связанных с тайной «клада Приама», а также о причинах, послуживших созданию легенд и загадок, окутавших сокровище...
Для широкого круге читателей.
0X13010006^28 4 003(1)-96
Без обмял.
ББК 633(0)3
ISBN 5-7133-0896-0 (Россия)
ISBN 88-06-14051-5 (Италия)
О 1996 Giulio Einaudi editore e.p.*., Torino
О Перевод на русский язык Смирнова ГЛ, Федотовой ЕД, 1996 О Подготовка к изданию и оформление изд-ва «Международные отношения», 1996


СОДЕРЖАНИЕ
ГЛАВА 1
ВВЕДЕНИЕ
ЖИЗНЬ ГЕНРИХА ШЛИМАНА: ЛЕГЕНДА И ИСТОРИЯ
7
12
ГЛАВА 2
ТРОЯ
22
ГЛАВА 3
О ТОМ, КАК БЫЛ НАЙДЕН «КЛАД ПРИАМА»
44
ГЛАВА 4
ВЗЯТИЕ БЕРЛИНА СОВЕТСКИМИ ВОЙСКАМИ И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ «КЛАДА ПРИАМА»
99
ГЛАВА 5
ОТ СТАРОГО ГИССАРЛЫКА К НОВОМУ
116
ГЛАВА 6
ШЛИМАН В РОССИИ
И МУЗЕЙ ИМЕНИ А.С. ПУШКИНА
132
ГЛАВА 7
РАЗГАДКА ТАЙНЫ
147
ГЛАВА 8
РЕСТИТУЦИЯ — ДА, РЕСТИТУЦИЯ — НЕТ
161
ГЛАВА 9
БЕРЛИНСКИЕ ИСТОРИИ И РЕСТИТУЦИИ
177
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
195


ВВЕДЕНИЕ
Три поворотных исторических момента вернули нам исчезнувшие миры эпопеи Гомера и цивилизации древней Эгеиды.
Генрих Шлиман, проводя раскопки сначала в Троаде в 1870—1873 годах, затем в Арголидс в 1874—1%76 годах, открыл дворец Приама и гробницы микенских царей. Его воля и упорство открыли новую главу в великой книге истории: зародилась гомеровская археология.
Артур Эванс, под впечатлением найденного Шлиманом мира и пораженный богатством троянцев и микенцев, задумался о значении фантастических сокровищ акрополей Трои и шахтовых гробниц города Агамемнона. Возник вопрос: .возможно ли, чтобы столь богатая, со столь развитым ремеслом культура не имела письменности? Поэтому Эванс приступил к поискам текстов, оставленных народами, возвращенными Шлиманом из забвения. В развалинах дворца Миноса в Кноссе Эванс обнаружил письменные свидетельства и доказал, что три различных вида письменности — иероглифический, линейное письмо А и линейное письмо Б — возникли и развивались в Эгеиде во II тысячелетии до н.э.
Михаэль Вентрис в 1952 году нашел ключ к прочтению третьего вида письменности, определенного Эвансом как линейное письмо Б. Доказав, что разговорный и письменный язык при дворах Кносса, 7
Введение


Микен, Тиринфа, Фив, Пилоса был греческим, молодой английский архитектор датировал происхождение греческого языка семью годами ранее.
Благодаря Шлиману, Эвансу и Вентрису была открыта новая страница истории. Явились на свет божий минойская и микенская культуры, и раскопки показали, среди прочего, что античные поэты и писатели нс фантазировали, когда рассказывали о войне Трои, о Дедале, Лабиринте, Атлантиде или о колонизации архипелага Эгеиды минойским флотом.
Если заслуги трех деятелей, открывших Грецию античных героев, одинаково велики, то их подготовка была глубоко различна. Шлиман был склонным к авантюрам самоучкой, Эванс — археологом, директором известного Музея Ашмолен в Оксфорде, а Вснтрис — архитектором. Поэтому вполне понятно, что внимание широкой общественности сосредоточилось главным образом на Шлимане, судьба которого складывалась довольно необычно.
Генрих Шлиман был сыном бедного пастора, его семья в начале XIX века жила в одном из германских селений. Он очень рано потерял мать. Бедность вынудила его в возрасте 14 лет прекратить учебу. Работая мальчиком на побегушках в бакалейной лавке Фюрнстенберга, он пять лет торговал селедкой, маслом, водкой, молоком, кофе, сахаром, растительным маслом, свечами, а также убирал лавку. Легочное заболевание вынудило его оставить эту трудную и бесперспективную работу и завербоваться юнгой на корабль, отплывавший в Венесуэлу. Вследствие кораблекрушения Шлиман оказался в Голландии и обрел приют в Амстердаме. Там он нанялся на работу, поступил счетоводом к господам
8
Золото Трои


Шредер, начал изучать современные яз! пси, выучил русский и в возрасте 24 лет стал агентом одной из петербургских фирм. Он начал самостоятельно заниматься коммерцией и в результате смог составить колоссальный капитал. В возрасте 46 лет Шлиман отправился на поиски исчезнувших миров гомеровской эпопеи. Остаток своей жизни он посвятил раскопкам и управлению своим имуществом.
Мало кто, подобно Шлиману, столь ревностно относился к созданию собственного образа. Действительно, внимательный ко всему, что могло бы вызвать восхищение публики его деятельностью и обеспечить мнение, что только гений способен осуществить подобные начинания, он оставил тысячи письменных свидетельств, способных сохранить в веках его величие.
Шлиман приложил немалые усилия для создания легенды о себе, но, как иногда случается с чрезмерно деятельными натурами (а Шлиман как раз относился к таковым), множество оставленных потомкам документов зачастую способствуют опровержению столь тщательно разработанной легенды и выявлению того, что было на самом деле. Поэтому сопоставление так называемой легенды о первооткрывателе Трои, основой которой стала автобиография Шлимана, с его подлинным жизненным путем, отразившимся в его переписке и в последних биографических исследованиях, дает нам представление о человеке весьма противоречивом, порой одиозном, порой мягком, но к которому, конечно, читатель не останется равнодушным.
В.М. Кальдер III первым указал, что к написанному Шлиманом в автобиографии следует отно-
9
В веление


ситься критически’. Было бы абсурдно, отмечает Кальдер, чтобы современный автор, желающий написать биографию Цицерона, основывался лишь на его собственных жизнеописаниях и не учитывал другие исторические источники. Что же касается Шлимана, то те, кто интересовался его личностью, слепо приняли на веру все его утверждения, и, следовательно, создали образ, весьма отличный от реального.
Известие о том, что «клад Приама», найденный Шлиманом на холме Гиссарлык в мае 1873 года, переданный в 1881 году Германии и исчезнувший после взятия Берлина советскими войсками в 1945 году, находится в Москве, в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, вызвало большой шум. Благодаря средствам массовой информации Приам, Агамемнон, Елена, Ахилл вышли из круга персонажей, привлекающих одних лишь специалистов по античной истории и любителей древностей, и вошли в галерею знаменитых личностей, которые зажигают воображение и заставляют мечтать каждого. А сокровище Трои вновь взволновало умы широкой публики.
Вот почему мы решили написать книгу о троянском золоте и рассказать, по каким причинам оно до сих пор будоражит умы. Но, прослеживая этапы пути, который привел к открытию сокровищ Трои Ш тысячелетия до н.э., мы неизбежно сталкиваемся со случаями махинаций и подлогов, которые зачастую сопровождают того, кто нашел клад. Поэтому мы не могли уклониться от обязанности набросать без прикрас портрет открывателя «клада Приама». Опубликованные недавно работы различных исследователей, среди которых В. Кальдер Ш, Итон,
10
Золото Трои


П. Амандри, Д. Трсйл, а также чтение переписки самого Шлимана помогли нам создать менее идиллический образ того, кто, по праву или нет, считался отцом гомеровской археологии.
Мы хотели также рассказать о злоключениях «клада Приама», оказавшегося в центре драматических событий нашего века.
Тематически книга подразделяется как бы на две части. В первой части мы рассказываем об открытии Трои и так называемом «кладе Приама». Во второй — касаемся судьбы золота Трои после взятия Берлина в 1945 году. В заключение мы размышляем о возможных перспективах, открывающихся перед этим великим наследием человечества.
Calder III WJVf. Schliemann on Schliemann. A Study in the Use of Sources, «Greek. Roman and Byzantine Studies», 13. — 1972. — P. 335—353.
11
В веление


жизнь ГЕНРИХА ШЛИМАНА: ЛЕГЕНДА И ИСТОРИЯ
1 Легенда
«Все творчество моих зрелых лет определено впечатлениями детства’. Можно поэтому утверждать, что мотыга и лопата для раскопок Трои и гробниц правителей Микен были выкованы и наточены в немецкой деревушке, где я провел первые восемь лет моей жизни.
Я родился 6 января 1822 г. в городке Нойбуков в герцогстве Мекленбург-Шверинском, где мой отец, Эрнст Шлиман, был пастором и откуда в 1823 году он был вызван на эту же работу в церковный приход Анкерсхагена — селения, расположенного между Вареном и Пенцли- ным, в том же герцогстве. Здесь прошли восемь лет моей жизни, и моя природная склонность ко всему мистическому и необычному превратилась в страсть к вещам неправдоподобным, происходившим в этих местах.
Говорили, что призрак предшественника моего отца, пастора фон Русдорфа, появлялся в нашем саду, за которым был маленький пруд, называвшийся «серебряная чаша», где, как рассказывали, в полночь возникало привидение девушки с серебряной чашей в руке. Кроме того, достоинством деревушки был маленький холм с углублением внутри, возможно, с языческим захоронением — дольменом, в котором находилась золотая колыбель с останками любимого сына какого-то средневекового разбойника.
Анкерсхаген славился также средневековым замком, в стенах которого шириной в 6 футов были потайные коридоры м подземный ход длиною, возможно, в целую немецкую милю, проложенный под глубоким озером Шпек; рассказывали, что он кишел страшными привидениями, о которых крестьяне говорили с дрожью в голосе.
12
Золото Троя


Согласно старой легенде, замок принадлежал богатому разбойнику Хеннингу фон Хольштайну, прозвание му «Хеннинг Бранденкирл», наводившему страх на всю округу постоянными грабежами и мародерством Он был раздражен тем, что герцог Мекленбургский, для т го чтобы освободить торговцев от налогов при проходе в его замок, даровал им охранную грамоту. Желая отомстить герцогу, Хеннинг пригласил однажды его в гости, прикинувшись кроткой овечкой. Герцог принял приглашение и в назначенный день отправился с большой свитой к разбойнику. Но пастух, зная о злом умысле своего хозяина, засевшего на середине пути в лесу, позади холма, раскрыл герцогу преступные намерения Хеннинга.
Герцог тотчас повернул назад. Возможно, именно с тех пор холм называется Вартенсберг, то есть Гора ожидания.
Узнав, кто помешал его преступным замыслам, Хеннинг схватил пастуха и бросил его в котел с кипящей водой. Легенда добавляет: когда бедняга умирал в жестоких мучениях, Хеннинг подпихивал его ногой в воду. Позднее герцог с многочисленным отрядом осадил и разрушил замок; Хеннинг, прежде чем покончить с собой, положил все свои сокровища в большой сундук и зарыл его около главной крепостной башни, остатки которой видны и сегодня.
На нашем кладбище длинная вереница камней напоминает могилу злодея, и говорят, что многие века из земли высовывалась его левая нога, обтянутая черным шелком. Пономарь Пранге и могильщик В оперт всерьез утверждали, что они еще в детстве сами отрезали ногу для сбивания груш с деревьев; как бы то ни было, но в начале нашего века нога более не появлялась. Естественно, что я с доверчивостью ребенка верил этим сказкам и даже просил моего отца раскопать могилу или разрешить мне самому сделать это, дабы удостовериться, что ноги больше нет.
Хотя мой отец не был ни филологом, ни археологом, он страстно любил древнюю историю. Он часто красочно описывал мне ужасный конец Геркуланума и Помпеи, и ему казалось большим счастьем иметь время и деньги, чтобы посетить начатые раскопки. Он с восхищением иногда рассказывал мне о подвигах гомеровских героев и эпизодах войны в Трое, всегда находя во мне заннтересо-
13
Жизнь Генриха Шлимана: легенда и история


мн ого слушателя Я пришел в замешательство, узнав, что Трое была стерта с лица земли и от нее не осталось я следа Но когда на Рождество в 1829 году (мне было почти восемь лет отец подарил мне »Всемирную историю д, а детей» доктора Георга Людвига йеррера, я, найдя там изображение пожара в Трое и увидев огромные Скейские ворота н убегавшего Энея, который выносил на плечах своего отца Анхмса и вел за руку маленького Аскания, радостно крикнул- «Отец, ты ошибся! Йеррер, наверное, видел Трою, иначе он не смог бы нарисовать ее». «Сын мой, — ответил он, — это только плод его воображения».
Когда, однако, я спросил его, действительно ли Троя имела столь высокие стены, как было изображено Йеррс- ром. он ответил утвердительно. Тогда я сказал: «Отец, если такие стены действительно существовали, то они покоятся под вековой пылью и обломками».
Он настаивал на своем предположении, но я оставался при собственном мнении; под конец мы решили, что когда-нибудь я сам отправлюсь раскапывать древнюю Трою».
Шлиман продолжил свой рассказ, объясняя, что именно тогда Троя стала его наваждением. Об этом он говорил со своими друзьями по играм, которые смеялись над ним; дочь же одного из жителей Анкерсхагена Минна Майнке и ее сестра, наоборот, воспринимали все всерьез. Шлиман влюбился в Минну, любовь оказалась взаимной. Двое молодых людей поклялись в вечной верности друг другу, но жизнь их разлучила навсегда.
Мать Генриха умерла, семья начала испытывать финансовые трудности и впоследствии распалась. Шлимана отправили в Фюрстенберг работать мальчиком на побегушках в лавку некоего Теодора Хюкштадта. И там он, по его словам, встретил мельника-пьяницу Германа Нидерхоффера, который в обмен на три стакана водки читал ему стихи Гомера.
14
Золото Трое


2
История
Из всех эпизодов, описанных Шлиманом в автобиографии, в большей степени известны тс, которые связаны с его детством. Нет сомнения, что рассказ бедного ребенка, готового угощать картофельной водкой пьяниц Фюрстенберга и в то же время мечтающего о Трое и воскрешающего в памяти подвиги гомеровских героев, волновал многие поколения археологов, профессионалов и любителей.
В наши дни, особенно благодаря работам Д.А.Трейла, лучше известна среда, в которой Генрих Шлиман провел первые годы своей жизни2.
В 18^2 году, когда родился маленький Генрих, Луизе, ei о матери, было 29 лет, отцу, Эрнсту, — 42. Прежде чем стать пастором, Эрнст работал учителем в школе. Церковный приход Нойбукова был слишком беден, чтобы кормить священника и его большую семью, поэтому в 1823 году семья Шлимана переехала в Анкерсхаген, куда отец был переведен по его собственной просьбе.
Эрнст Шлиман был человеком буйным, эгоистичным, к тому же пьяницей, волокитой, увязшим в долгах, мало пригодным к должности пастора. Мать, наоборот, была нежной, воспитанной и пыталась скрасить неприятности повседневной жизни игрой на фортепьяно.
В 1829 году, когда Генрих получил в подарок «Всемирную историю для детей» Иеррера, Эрнст Шлиман нанял привлекательную служанку Софи Шварц, которая вскоре сделалась его любовницей. Весной 1830 года Луизе Шлиман, в девятый раз оказавшейся па сносях, удается удалить из дома любовницу мужа, но тот, несмотря на тощий кошелек, снял в соседней деревне Ворен жилье для Софи и продолжал регулярно встречаться с ней.
15
Жизнь Генриха Шлимана: легенда к историа


В январе 1831 года, спустя два месяца после рождения своего последнего сына, Пауля, в возрасте 36 лет Луиза умерла.
Софи Шварц поселилась в доме Шлимана, но деревня восстала против этого. Прихожане Анкерсхагена знали все о жизни своего пастора и обвиняли его в смерти жены, которая не вынесла плохого обращения и измен мужа. Двести жителей деревни собирались перед домом Шлимана, выказывая неодобрение его поведением, некоторые даже били в его доме стекла. Эти неприятности продолжались в течение двух месяцев, каждое воскресенье. Дети Шлимана оказались изгоями, и с ними никто не шрал. Народ потребовал у церковных властей удаления Эрнста Шлимана.
В 1832 году Генриха отправили в Калькхорст к дяде Фридриху, также пастору. Казалось, перед мальчиком открылась новая жизнь, но в lg33 году из-за следствия по делу его отца Эрнста доходы семьи значительно сократились. За учебу нечем стало платить, и теперь Генриху приходилось со всем справляться самому.
Нет сомнения, что первые 11 лет жизни Генриха были омрачены этими семейными драмами, о которых он, обычно весьма словоохотливый, очень мало говорит в автобиографии. Поэтому позволительно спросить, не является ли столь романтичное описание детских лет, проведенных в Анкерсхагене, более поздней выдумкой, призванной создать вымышленный образ, способный вызвать восхищение потомков?
Бесчисленные биографы Шлимана подчеркивали, что в Санкт-Петербурге он заработал миллионы, которые использовались им для финансирования ар-
16
Золото Трои


хсо ЮП1ЧССКИХ исследовании сначала в Трос, затем в Микенах, Тиринфс и других местах на территории Греции. История же ребенка, влюбленного в Гомера и убежденного, что вес усилия его жизни должны быть устремлены на раскопки Трои, якобы относилась, согласно автобиографии, ко временам Анкерсхагена и счастливым моментам, проведенным с Минной. Современная критика решительно оспаривает этот рассказ о юных годах Шлимана.
Рассказ о книге Йеррера, которая сыграла большую роль в жизни открывателя Трои, впервые появляется в письме теперь уже 53-летнего Шлимана, датированном 1875 годом3. Наличие в его библиотеке «Всемирной истории для детей» издания 1828 года с известным изображением бегущего из Трои Энея со старым отцом Анхисом на плечах не дает нам, разумеется, никакого указания на дату приобретения тома, но подпись «Heinrich Schliemann», по мнению графологов, является подписью зрелого человека, а не ребенка. Подозрение, что том был приобретен Шлиманом уже в зрелом возрасте, весьма основательно, если учесть то обстоятельство, что его рассказы по поводу легенд Анкерсхагена попросту заимствованы из книги, опубликованной в 1857 году и несколько раз переиздававшейся.
Все говорит о том, что пресловутые страницы, посвященные Шлиманом «зеленому раю детской любви, где все, что любишь, достойно любви», — просто выдумка, единственная цель которой — ввести читателя в заблуждение, уверив его, что страсть, питаемая к Гомеру и мифу о троянской войне, восходит ко времени, проведенному в Анкерсхагене.
17 Жить Генриха Шлимана: легенда и непарна
2 За*. № 402


Недавнее исследование Л.С. Клейна проливает новый свет на некоторые события из жизни автора этого столь романтичного повествования4. Заслуга Клейна состоит в том, что в ней предложено новое и весьма впечатляющее объяснение страсти Шлимана к Гомеру и троянской эпопее.
Автобиография Генриха Шлимана была написана в 1881 году, косца первооткрыватель Трои вознамерился раз и навсегда опровергнуть обвинения клеветников, которые осуждали корыстный характер его раскопок, его некомпетентность, наконец, полное отсутствие у него научной подготовки. Шлиман поэтому стоял перед необходимостью преподнести себя как человека совершенно бескорыстного, творческого и одаренного, с детских лет мечтавшего наити Трою и ставшего коммерсантом с единственной целью — осуществить свой благородный замысел.
В самом деле, в 1829 году мальчик из Мекленбурга не мог даже себе представить, что раскопки, способные вернуть миру давно ушедшие цивилизации, будут проводиться на самом деле. В то время даже самые образованные люди не имели верного представления о подобных раскопках. Конечно, различные захоронения были открыты в Италии и других местах: Помпея и Геркуланум были частично освобождены от пепла и лавы Везувия. Но никто не мог тогда всерьез полагать, что крепость со столь могучими стенами была похоронена под вековой пылью.
По свидетельству сестры Дорис, мы по крайней мере знаем, о чем в действительности мечтал маленький Шлиман. В письме, адресованном много лет назад Генриху, Дорис вспоминает надпись, которую брат вырезал на садовых воротах дома: «Генрих Шлиман, моряк». В маленькой деревушке провинци-
18
Золото Трои


альнои Германии Шлиман мечтал о кругосветных путешествиях, о загадочных странах, солнечных и богатых растительностью. Возможно, юрод Троя был весьма далек от воображаемых им стран.
Столкнувшись с первыми жизненными трудностями, Шлиман выбрал карьеру моряка, прерванную кораблекрушением. Тот факт, что Троя не занимала его целиком, явствует из первых раскопок, проведенных в Греции. В автобиографии Шлиман утверждает: «Весной 1866 года я окончательно обосновался в Париже, чтобы полностью посвятить себя археологии, изучение которой прерывал лишь время от времени для коротких путешествий в Америку*.
Если бы это было так и образ охваченной пламенем Трои действительно сопровождал отважного коммерсанта в течение 40 лет, то можно было бы ожидать, что Шлиман будет заниматься Троадой и искать город, прославленный Гомером. Напротив, первое археологическое предприятие уводит Шлимана далеко от берегов Малой Азии: сначала на Корфу, где он высадился 6 июля 1868 г., и затем на Итаку, где 10 июля начались раскопки на холме горы Аэт в поисках дворца Одиссея. Если Шлиман покинул Итаку спустя девять дней, то, возможно» потому, что не нашел там ничего особенно интересного. История не терпит условного наклонения, однако мы вправе утверждать, что если бы Шлиман открыл на Итаке кое-что более внушительное, чем найденное им, то он задержался бы на острове, а Троаде пришлось бы ждать его еще долго.
Но если Троя не занимала детские мечты Шлимана, уместно спросить: когда и почему ему пришла идея устремиться на поиски исчезнувших миров гомеровской эпохи?
19 Жизнь Генриха Шлимана: легенда и история
2»


осрнсмся вновь назад, ко времени прсоывания Шлимана в России, и исследованию Клейна и сю у еников. Здесь мы хотим лишь напомнить, что страсть Шлимана к чтению классики и античному миру зародилась в Санкт-Петербурге, а не в Анкерсхагене. Страницы его автобиографии, повествующие о Трое, Гомере, мельнике-пьянице Германе Нидерхоффсре, являются, конечно, достаточно романтическими, но, вероятно, вымышленными человеком, подошедшим к концу жизненного пути и почувствовавшим потребность оправдать собственную деятельность в глазах потомков.
Действительно, Шлиман хотел сблизиться с ин- т тлигенцией Санкт-Петербурга на почве литературных интересов. Это его желание ясно проявилось в письме, отправленном из Парижа сыну Сергею 1 ноября 1868 г.:
«Работаю день и ночь над моим археологическим трудом, потому что надеюсь создать себе этой книгой хоть маленькую репутацию писателя (речь идет о книге «Итака, Пелопоннес и Троя — Авт.)... Если этот том получит одобрение, прододжу писать книги весь остаток своей жизни, потому что действительно не могу представить карьеру более интересную, чем карьера автора серьезных книг. Написав едну, чувствую себя счастливым, довольным. А ведь можно придумать тысячи и тысячи других интересных вещей для рассказов в обществе. Подобные истории, которые являются плодами многих исследований и долгих размышлений. потом всем нравятся. Поэтому писатель всегда популярен и всегда пользуется расположением: хотя я всего тишь новичок в этой области, теперь обретаю в десять раз больше друзей, чем хотелось бы иметь».
Но должна быть еще одна очень важная причина, определяющая троянский выбор Шлимана. В 1842 гаду впервые некоторые отважные дипломаты устремились на открытие исчезнувших цивилизаций 20
Золото Трои


ростка. Поль Эмиль Ботта, консу! Франции в рЛосулс, начинает раскапывать Ниневию и Хорса баД. а англичанин Лейярд, в свою очередь, в 1845 1847 юдах предпринимает археологические поиски в трех крупных ассирийских городах — Ниневии, Нимруде и Ашшурс. Благодаря этим двум инициативам первые собрания ассирийских древностей попадают в Европу: 1 мая 1847 г. — в Лувр и в октябре 1848 года — в Британский музей.
Восток привлекателен для любителей прошлого: фризель, консул Франции в Багдаде, начал в 1852 году изучение Вавилонии; англичанин Лофтус работал в Уруке и Сузе в 1851—1853 годах, его соотечественник Тейлор вел раскопки Ура в 1854—1855 годах.
Мир говорит об этих открытиях, и Шлиман внимательно следит за археологической деятельностью на Востоке, о чем свидетельствует письмо, отправленное ему Калвертом 26 декабря 1868 г. Те, кто осуществлял эти значительные открытия, не были знатоками в области древней истории и филологии. Речь шла о людях, которые внезапно решили заниматься исследованиями, раскопками древних цивилизаций Востока. Подобно Шлиману, также не имевшему специальной научной подготовки, они располагали финансовыми средствами, позволявшими им справляться с трудностями.
* Строки взяты из автобиографии (Heinrich Schliemann. Sclbstbiographic. a cura di Alfred Brünner. — Leipzig, 1891) и воспроизведены в переводе (L. Capitanio, M.B. Sirolesi, II. Schliemann. Alla псегса dt Troia. La nvclazione del mondo о mer ico. Newton Compton, ed.. Roma — 1977).
’ D. Traill. Schliemann of Troy. Treasure and Deceit — L.. 1995. ’ H. Duchêne. L’or de Troie ou le rêve de Schletmann. Découvertes. Gallimard. — Pans. — 1995. — P. 20.
4 Lev. S. Klein. Schliemann i Saint-Pétersbourg, in «Dossiers d*Archéologie». 206. agosto-settembre 1995. — P. 16—27.
21
Жизнь Генриха Шлимана, легенда н история


2
ТРОЯ
1 Легенда
<6 августа 1868 г. в час ночи я отплыл на пароходе «Нил» пароходства «Messageries Impénales» из Пирея в Дарданеллы ..
Мы прибыли в Константинополь 7 августа в 10 часов утра.. Я уехал все же в тот же день на пароходе «Simoïs» в Дарданеллы, куда прибыл на следующий день в 7 утра. Я тотчас обратился к русскому консулу господину Фронтону, которому выразил желание посетить равнину Трои.
Сохранившееся селение Бунарбаши, предположительно находящееся на месте древней Трои, — грязное и убогое, с 23 домами, в 15 из которых живут турки и в 8 — албанцы.. Проводник привел меня в дом албанца, который говорил немного по-гречески: я заплатил и отпустил проводника. Но войдя в дом, я понял, что жить там невозможно: стены и деревянная лавка, предложенная мне в качестве кровати, были полны клопов, всюду царила омерзительная грязь. Я попросил немного молока, мне дали его в чашке, которую, похоже, последний раз мыли лет десять назад. Лучше было умереть от жажды, чем притронуться к ней.
Мне пришлось спать под открытым небом. Я договорился с албанцем, что днем за пять франков он будет охранять мой спальный мешок и приносить ячменную лепешку. По крайней мере я не видел бы, какими руками и как ее делали.
Устроившись таким образом, я достал днем лошадь и проводника, который немного говорил по-гречески, он затребовал 45 пиастров (10 франков) в день.
Признаюсь, что я не смог сдержать волнение, когда увидел перед собой огромную равнину Трои, о которой 22
Золото Трои


сто 1ько мечтал в детстве. Однако на первый взгляд она показалась мне слишком широкой и слишк >м далекой от моря, если верно, что селение Бунарбаши, как утверждали почти все посещавшие эти места археологи, возникло на месте древнею города. Но получше оглядев территорию и не увидев ни малейшего кусочка черепицы или керамики, я тотчас засомневался в правильности определения расположения Трои, и мои сомнения возросли, к гда я посетил вместе со своим албанским хозяином источники у подножия холма, на котором расположено селение.
Всегда считалось, что источников, о которых говорил Гомер, было два (Илиада, песнь ХХП, 147—156). Но эти источники отнюдь не походили на описанные Гомером, так как при спуске с холма на площади в квадратный метр обнаруживаешь сначала три источника: один бьет из-под земли и два других — из скалы. В еще нескольких метрах я нашел два других источника, а на расстоянии пятисот метров насчитал еще тридцать четыре источника .
Тогда я отправился к Скамандру, главной реке, откуда пошел по прямой от пластов холма Бунарбаши по направлению к источникам, следуя по тому же пути на Запад, которым шел Ахилл, чтобы встретить Гектора у Скейских ворот. Достигнув источников, я повернул на юго-восток, направляясь к расщелине, которая открывалась между холмом Бунарбаши и ближними скалами. Если Троя действительно существовала среди этих возвышенностей, то положение стен точно определено самой природой этого места.
После часа трудного пути я добрался до юго-западной части холма, где, как считается, был обнаружен Пергам, на крутом склоне около 150 м; оба героя, конечно, спустились вниз, чтобы подойти к Скамандру и обогнуть город... Я спустился по крутому обрыву под углом сначала в 45, затем — в 65 градусов, затем пришлось сползать на четвереньках. Мне потребовалась четверть часа, чтобы сойти вниз, и я убедился, что никакой смертный и никакая коза не смогли бы бежать по откосу в 65 градусов и что Гомер, столь точный в определении местности, вряд ли мог бы допустить, что Гектор и Ахилл смогли бы обежать три раза этот склон...»
23
Троя


После проведения небольших раскопок на холме Бунарбаши, говорит Шлиман, он убедился в ошибочности утверждений о местоположении древней гомеровской Трои. По его мнению, нужно было мекать в другом месте. Приведем его слова:
«14 августа в 5 часов утра отбыл с проводником и рабочими сначала мы отправились на восток, к Скамандру, затем — на север, по песчаному руслу реки.
Жара настолько иссушила почву, что она стала рассыпчатой, и лошадь не могла везти меня; поручив проводнику отвести ее в паля Гиссарлыка (Новый Илион), я последовал далее пешком с пятью рабочими.
После часа тяжелого пути по песку мы достигли места, где маленькая река Кимар-Су, древний Тимбр, берущая истоки от хатмов Геликона, впадала в Скамандр; ее берега стать густо заросли деревьями, что ее едва можно было различить.
Мы плыли вверх по течению Тимбра и примерно в километре от его слияния с другой рекой прибыли в местечко Батак, распатоженнос на руинах деревни Акхекин, где в свое время возвышались город Тимбра и храм Аполлона Тимбрейского. Надпись в честь бога, открытая доктором Хантом, не оставляет сомнений на этот счет.
По сведениям Страбона, храм этот находился в том же месте, где река Тимбр впадала в Скамандр; что касается последней, то ее русло смещается на один километр к западу Но так как Страбон никогда лично не видел этих мест, возможно, он допустил неточности. Впрочем, есть ошибки даже в сообщениях Деметрия из Скепсиса.
В местечке Батак почва покрыта черепками и видны многочисленные остатки стен такой протяженности, что убеждаешься в значении, которое имел Тимбр. Франку Калверту, которому археология обязана многими открытиями, удалось найти некрополи Тимбра, и осуществленные им раскопки обогатили его обширное и блестящее собрание древностей большим количеством ваз, замечательных в художественном отношении.
Около десяти утра мы прибыли к огромному, высокому плато, покрытому черепками и кусочками обработанного мрамора. Четыре мраморные колонны сиротливо возвы- 24
Золото Трои


ma Hiet, над зсм 1сй ини нано ювину вросли в почву, ука зывая место, |дс в древности находился храм Тот факт, чго на большой площади виднелись остатки древних строений, не оставлял сомнений, что мы находились у стен некогда цветущего большого города. Мы в самом деле находились на руинах Нового Илиона, называемого теперь Гйссарлык, что означает «дворец»
Спустя полчаса мы подошли к возвышенности высотой около 40 м, которая стремительно снижается к северу, к равнине, но превышает на 20 м самую высокую точку г р- ной цепи, что полностью соответствует данному ей Страбоном определению как «сплошного горного хребта».
Вершина этой возвышенности образует компактное квадратное плато длиной 233 м и такой же ширины. Находчивый Франк Калверт в исследованиях, осуществленных на этом холме, убедился, что в основном он создан искусственно и образован руинами и остатками храмов и дворцов, сменявших друг друга на протяжении веков. В небольших раскопках в восточной части он обнаружил часть большого здания храма или дворца каменной кладки. Во всяком случае, по этим скудным остаткам построек можно было установить, что это было здание больших размеров, построенное с большим мастерством.
После внимательной двойной проверки равнины Гис- сарлык я полностью разделил убеждение Франка Калверта в том, что она соответствует месту, где высилась античная Троя, и что на холме находилась скала Пергама».
2 История
Гиссарлык и Троя
Вопреки мнению многих, Шлиман не был первым, кто считал, что Гиссарлык соответствует месту, где располагалась гомеровская Троя.
Античные авторы полагали, что Троя находилась приблизительно там, где высится холм Гиссарлык. По мнению Геродота, Ксеркс, владыка Персии, останавливался в этих местах, совершая поход в Ма25
Троя


лую Азию и намереваясь завоевать Грецию. Он жил в древней крепости, где ему поведали об ис i ории се осады. Потрясенный царь царей пожертвовал тысячу овец крепости и приказал жрецам обли i ь стены Трон вином в память великих героев прошлою. Если верно, как утверждает Геродот, что троянская война открыла первую главу жестокой борьбы между Востоком и Западом, то Ксеркс провозгласил себя таким образом поборником Востока, мстящим за поражения троянцев.
Но город, воспетый Гомером, чья история поразила персидского царя, очаровывал также западных полководцев. Когда Александр Македонский пересек Геллеспонт, чтобы отправиться на завоевание Азии, то, остановившись в Трое, облив себя маслом, бегал голым на высоком холме Сигейон вокруг того, что считалось гробницей Ахилла, и носил оружие, хранившееся в храме Афины.
Цезарь, преследуя Помпея, проходил через руины города, сожженного 40 лет назад римской экспедицией. Он обнаружил развесистые дубы, сосуществовавшие некогда с гордыми дворцами и жилищем богов. Когда он пересекал реку, кто-то воскликнул: «Это знаменитый Ксанф!» Цезарь остановился, услышав: «Сюда приносили тело Гектора! Осторожно, не потревожьте его призрак!» У груды камней кто-то с гневом обратился к нему, схватив за рукав: «Видишь алтарь Зевса Громовержца?»
Хотя среди руин и зарослей кустов Цезарь не обнаружил величия некогда блестящих дворцов, он все же понял, что ходит по священной земле, и потому воздвиг здесь глиняный алтарь, воскурил благовония и попросил бессмертных богов оказать ему помощь; взамен он обещал восстановить разрушенные стены и вновь возвратить им блеск былых времен.
26
Золото Троя


Дру1ис полководцы древности проходили через Трою, останавливая взор на руинах города Приама. Здесь был Каракалла, который в безумии воображал себя Александром Македонским и, памятуя о скорби Ахилла по погибшему Патроклу, велел отравить своего любимого друга Феста, дабы тот не сокрушался после его смерти, и приказал соорудить огромный погребальный костер. Он самолично убил животных, предназначенных для ритуального жертвоприношения, возложил труп на костер и зажег огонь. Д 5) р
В 124 году н.э. на это место приходил Юлите? затем — Константин, мечтавший построить в Трое новую столицу Восточной Римской Империи, однако потом его выбор пал на Константинополь.
После Александра Македонского и других полководцев и императоров здесь побывали варвары и просто путешественники, направлявшиеся на восток или в святую землю. Мало кто пересекал Тро- аду, не размышляя о быстротечности времени и о героях, воспетых Гомером.
В 1785 году Лешевалье, специалист по древностям и советник посольства в Константинополе, был уполномочен послом Франции Шуазель-Гуфье провести раскопки Троады. Сначала Лешевалье выдвинул гипотезу, что если холм Гиссарлык действительно соответствует местоположению эллинско- римской Трои, то гомеровскую Трою надо искать на Бунарбаши1. На карте Троады, составленной Лешевалье и архитектором Кассасом, гомеровская Троя была расположена на высоте, близкой к селению Бунарбаши. Там было два известных источника Ска- мандра, о которых говорит «Илиада».
«Два вытекают источника быстропучинного Ксанфа.
Теплой водою струится один, и кругам непрестанно 27
Троя


i ар ат него поднимается, словно как дым от отища, Но источник другой и средь лета студеный катится, Хладный как град. как снег, как в кристалл превращенная влага
Там близ ключей водоемы широкие, оба из камней. Были красиво устроены; к ним свои белые ризы Жены троен и прекрасные дщери их мыть выходили В прежние, мирные дни. до нашествия рати ахейской».
В 1822 году К. Макларен посвятил этому вопросу свою кандидатскую диссертацию, которую защитил в Эдинбургском университете. В ней он утверждал, что холм Гиссарлык и впрямь был местоположением античной, в том числе и юмсровс- к и, Трои2. Содержащиеся в диссертации Макларена доводы убедили вице-консула Соединенных Штатов Америки в Дарданеллах Франка Калверта, намеревавшегося провести раскопки и попытаться найти остатки гомеровской Трои, купить в 1863 году половину холма Гиссарлык и привлечь к этому мероприятию Британский музей.
Просьбы Калверта не слишком выходили за пределы разумного. Американец настаивал на сумме в 100 фунтов стерлингов, необходимой для проведения систематических раскопок Гиссарлыка. Директор Британского музея К. Ньютон поддержал стремления Калверта, однако британские власти отказались от сотрудничества с американцем.
Несмотря на неудачу, Калверт в 1865 году начал раскопки за счет собственных средств, выкопав четыре траншеи в восточной части холма.
Приехав в Тродду 10 августа 1868 г., Шлиман отправился на место раскопок в сопровождении одного араба из Хыблака, бедной деревушки, расположенной в километре от Гиссарлыка, и увидел
«на одном из холмов, по меньшей мере в 100 футов высотой, в otii *ном покрытом глинистой землей, храм или 28
Золото Трои


дворец, стены которою были выл жены прекрасн й циклопической каменной кладкой Оттуда открывался замечательный вид на равнину Трои Неподалеку виднелось множество остатков колонн».
Сам того нс заметив, Шлиман оказался на холме Гиссарлык, а руины, вызывавшие его восхищение, были раскопаны Калвертом в 1865 году.
Несколько дней спустя, 15 августа, Калверт и Шлиман встретились в Дарданеллах. Калверт сразу понял, что Шлиман хотя и дилетант, но полон энтузиазма, а главное — обладает необходимыми средствами для продолжения раскопок. Калверт высказал Шлиману свои догадки о расположении античной Трои, рассказал ему о работе Макларена и показал прекрасную коллекцию древностей, которую ему удалось собрать во время экспедиций в различные места Троады. Среди найденного на холме Гиссарлык были вазы VI или VIII веков до н.э. и скульптуры из греческих храмов периода эллинизма. Восхищенный Шлиман решил начать раскопки на Гиссарлыке следующей весной.
Теперь им уже завладела идея Калверта, это следует из дневника Шлимана от 16 августа:
«Вчера я познакомился с Франком Калвертом, известным археологом, который разделяет мое мнение о том, что гомеровская Троя находится именно на Гассерлике (Шлиман не усвоил еще точное название холма). Он меня поддержал, сказав, что копать надо здесь. Он говорит, что холм — творение человеческих рук. Он показал мне большую коллекцию ваз и других древностей, добытых в результате его раскопок».
Это можно понять также из письма, отправленного 22 или 23 августа отцу и сестре Дорис:
«В апреле следующего года я собираюсь вскрыть весь холм Гйссарлык, так как уверен, что найду Пергам, цитадель Трои».
29
Троя


Шлиман поспешил в Париж и начал писать свой первый археологический труд «Игака, Пелопоннес и Троя». На страницах книги, посвященной своему путешествию в Троаду, он изобразил себя первооткрывателем Гиссарлыка, хотя в то же время писал Франку Калверту 26 декабря 1968 г.:
«Принсипу тысячу извинений за то, что не поблагодарил Вас раньше за интереснейшие и убедительнейшие сообщения от первого и одиннадцатого числа этого месяца, которые были широко использованы в моей работе.
Последняя скоро выйдет в свет, но, так как я намерен выехал в Санкт-Петербург 2 января 1869 г., чтобы повидаться со своей семьей, то не сумею послать ее Вам до середины января Вы увидите, что имя великого исследователя Франка Калверта, которому археологическая наука столь обязана за многочисленные значительные открытия, часто упоминается в книге.
Мне доставляет удовольствие сообщить Вам, что сейчас я окончательно настроен раскопать все искусственные наслоения холма Гиссарлык. Прошу Вас дать мне ЗНЯТК
1. В какое время лучше начать работу?
2 Не лучше ли начать как можно скорее, например весной?
3. Я страшно подвержен лихорадке. Не рискованно ли в связи с этим начинать в апреле?
4. Какие лекарства следует взять с собой?
5. Следует ли мне взять слугу? Можно ли найти верного в Афинах? Может быть, лучше нанять добросовестного грека, который говорит по-турецки?
6. Должен ли я взять с собой палатку и кровать из Марселя? Правда ли, что на равнине Трои большие проблемы с насекомыми?
7. Прошу Вас дать мне точный список инструментов и вещей, которые, по Вашему мнению, необходимо взять с собой.
8. Понадобится ли оружие: пистолет, сабли, ружья?
9. Негли препятствий со стороны крестьян в проведении раскопок культурного слоя холма?
30
Золото Трои


10 Смогу ли я найти на месте достаточно рабочих и сколько это будет стоить?
11. Сколько рабочих я смогу привлечь к раскопкам7 Кто в этом случае лучше: греки или турки?
12. За какое время, по Вашему мнению, можно раскопать культурный слой холма?
13. Во сколько это обойдется?
14. Вы мне рекомендовали сначала копать туннель, но я думаю, что это невозможно, поскольку если холм на самом деле состоит из руин античных храмов и стен, то циклопическая каменная кладка будет препятствовать прокладке туннеля.
15. Вы указываете размеры 700 кв. футов: француз понял бы: 26,5 фуга длиной и такой же ширины. Но я думаю, что Вы хотите сказать: 700 футов в длину и столько же в ширину, что в соответствии с французской системой счета означает 490 000 кв. футов. Но в своей книге я подсчитал длину и ширину в 233 м каждая, соответственно площадь раскопок представляет 54 000 кв м.
17. Какова высота культурного слоя холма, который надлежит снять?
18. Полагаю, что лучше всего открыть счет в банке Константинополя.
19. Какой тип головного убора наиболее эффективно защищает от палящего солнца?»
13 января 1869 г. Франк Калверт ответил на письмо Шлимана:
«Счастлив, что Вы решили раскапывать Гиссарлык. Вы можете рассчитывать на мою помощь, которую я Вам предоставлю от всего сердца... Верим, что результаты увенчают наши надежды увидеть стены Трои.
Отвечаю на все ваши вопросы:
1—2. Лучше начинать как можно быстрее, весной, пока не стало жарко и до жатвы, когда вырастет цена рабочих рук.
3 . Опасность лихорадки появляется в сентябре. Весной ее пока нет.
4 . В городе есть аптеки, где можно найти лекарства первой необходимости...
31
Троя


5 Еаш Вы желаете иметь слугу, лучше его взягь с собой
6 Здесь два решения. Сиять дом в деревне Хыблак, вычистить его и вывести дезинфицирующими средствами оставшихся насекомых или же взять палатку и разместить ее на месте Нового Илиона. Ночью может быть холодно.
7 Здесь один человек копает, другой носит землю. Для них желательно привезти кирку и мотыгу. Необходимо взять телеги и рычаги. Кофе и сахар можно найти на месте, но не чай. Дарданеллы не имеют продуктов роскоши. Здесь хорошие барашки, но нет ничего другого.
8 Вы можете взять оружие. Лично я всегда ношу с собой ружье
9 Одна часть холма — моя собственность, и Вы можете там копать Что касается остальной части, я использую свое влияние на ее владельца, чтобы подучить разрешение на раскопки .
10 Можно найти рабочих-греков в Дарданеллах. Стоят от 8 до 12 пиастров в день.
11 Около 60—80 рабочих. Возможно, больше.
12 Это зависит лишь от числа занятых человек. Пара человек может снимать 8—10 куб. ярдов в день (один ярд соответствует 91 см).
13 —14. Не могу определить стоимость предприятия. Все зависит от метода. Я не сооружал туннеля, а рыл траншеи поперек холма до скалы и другие траншеи под прямым углом и, когда обнаруживалось что-то интересное, вскрывал попадавшиеся сооружения или фундаменты. Таким образом можно не трогать не представляющие интереса части. Полагаю, что именно так Лейяр раскапывал Ниневию.
15 . Где бы я ни вет раскопки, слой был культурным (не только у подножия, но и у вершины). Где-то более глубокий, гае-то — менее. Глайна — около 10—12 футов. И на агой глубине я нашел храм Минервы. Остальное, возможно, состоит из таких же слоев.
16 Согласно английской системе счета, в которой трудно определить, что из себя представляют квадратные футы, каждая изображенная сторона содержит указанное число. Поэтому холм представляет из себя квадрат в 26,5 фута с каждой стороны.
17 . См. пункт 15.
32
Золото Трои


18 Думаю, что Оттоманский банк в Константинополе наиболее подходит для этих целей.
19 - Белый шейный платок, повязанный в форме тюрбана, вполне подойдет.
Разрешение на раскопки
В 1889 году Шлиман был слишком занят разводом с первой женой и поэтому не смог начать раскопки, что следует из его письма, отправленного Франку Калверту из Индианаполиса 14 апреля 1869 г.:
«С раскопками в Гиссарлыке, думаю, придется подождать до следующей весны, потому что не надеюсь получить развод раньше июня...»
В 1870 году Франк Калверт пытался получить разрешение на раскопки для своего нового компаньона, но Шлиман уже мечтал о Микенах. Он писал Главному секретарю Археологического общества Греции:
«Согласен с мнением моего замечательного друга Эрнста Ренана и осмелюсь просить Вас, если бы было возможно, получить от греческого правительства разрешение вновь предпринять масштабные раскопки акрополей Микен...»
В частности, Шлиман хотел знать, можно ли добиться разрешения получить в собственность раскопанные древности при условии не вывозить их из Греции.
Греки отказали в разрешении на этих условиях, поскольку их закон предусматривал, что результаты всех археологических мероприятий являются собственностью государства; Калверту тоже не удалось получить от правительства Порты разрешение на раскопки в Гиссарлыке.
33 Троя
3 Зак. N» 402


разочарованный Шлиман поехал па Делос, На- кСос, Феру, где занимался копированием греческих надписей и покупал произведения античною искус-
Он решил умерить свои просьбы и предложил договор, позволяющий ему оставить у себя половину найденного, но и туг его ждала неудача. Шпи- Ман неохотно принимает условия греков. Наконец, 3 апреля он получил разрешение.
Однако, так как работы начинались 25 апреля и время еще было, он собрался совершить короткое путешествие в Малую Азию, где, по всей видимости, решил начать предварительные раскопки в Трое.
9 апреля он прибыл в Гиссарлык, привезя с собой четырех рабочих.
Исследования, начатые на холме, имели неоднозначные результаты. На вершине холма Шлиман нашел мало предметов. «Нахожу только гадость», — злился он. В юго-западной части, напротив, он раскопал стены, которые считал принадлежавшими античному храму Минервы, столь часто упоминаемому в «Илиаде». Вместе с остатками архитектурных строений он нашел также другие предметы: керамику, куски камня, кости.
Окрыленный успехом, он писал из селения Хыб- лак 21 апреля 1870 г. Эрнесту Ренану, президенту Французской академии словесности и литературы:
«После того как больше года я тщетно выпрашивал у турецкого правительства разрешение на раскопки на этом холме, потерял терпение окончательно и теперь решил копать без всякого разрешения. Половина восточной части холма, что находится в 4 км от Геллеспонта, принадлежит моему другу Франку Калверту, в то время как турки Кум-Кале — владельцы западной половины, выходящей на большую равнину и кажущейся наиболее внушительной по своей высоте. Решил проводить раскопки в этой части, поскольку предполагаю найти дворец Приама и 34
Золото Трои


храм Минервы Троянской именно там. Будучи, однако, уверен, что турки откажут мне в разрешении, я не стал его запрашивать».
Шлиман, всегда стремившийся попасть в круг ученых, откровенно рассчитывал на публикацию результатов своих исследований в престижных «Mémoires de Г Académie des Inscription et Belles Lettres». Отсюда и его письмо президенту Академии. Но его отчеты никогда не публиковались: сотрудники этого почтеннейшего заведения, возможно, оказались несколько шокированы утверждениями Шлимана, который для достижения своих целей без зазрения совести попирал законы государства, в частности право собственности.
Но турки не собирались смотреть на это сквозь пальцы. В письме от 20 июля 1870 г. Франк Калверт сообщает Шлиману, что турецкое правительство разгневано публикациями различных статей, в которых он хвастается своими действиями, преступающими законы Турции и нарушающими права собственности землевладельцев.
Мы видели, что интерес Шлимана к Гиссарлыку и Троаде очень относителен. В то время как Калверт пытался получить для него разрешение на раскопки, он занимался получением разрешения от греческого правительства раскапывать Микены. Единственное, что имело значение для Шлимана, — это раскопки. Теперь он уже знал, что может рассчитывать на получение разрешения греческой стороны копать в Микенах, поэтому можно было обойтись и без турок, и, вероятно, по этой причине он вел себя по отношению к ним столь бесцеремонно.
Тем временем будоражащая новость взволновала тех, кто жил и работал в Греции. 11 апреля несколько разбойников захватили и убили группу
35 Троя
з*


иностранных туристов в Марафоне. Убийство вызвало международный скандал: этот драматический инцидент показал, сколь опасны были греческие селения, где шайки бандитов действовали безнаказанно. Так что перепуганный Шлиман отказался от плана раскопок Микен и полностью сосредоточился на Гиссарлыке и Трое.
Для этого ему потребовалось принести извинения турецким властям. 31 августа 1870 г. из Парижа он направил поразительно подхалимское письмо министру общественного образования турецкого правительства Сафвет-паше:
«Восхищен теми колоссальными реформами, которые Ваш гений не прекращает проводить на благо человечества, и осмелюсь обратиться к Вашему Превосходительству со смиренной просьбой принять мой скромный дар — мою книгу как свидетельство моего поклонения (речь идет об «Итаке, Пелопоннесе и Трое». — Авт.).
Случай, приведший меня в апреле этого года на равнину Трои, мое восхищение гомеровскими поэмами и моя любовь к археологии побудили меня в течение нескольких лет проводить небольшие раскопки на вершине холма. позволившие мне открыть там дворец Приама и храм Минервы Троянской.
Я узнал от господина Калверта, что Ваше Превосходительство разгневано моим поведением, потому что я провел эти маленькие раскопки без предварительного получения разрешения. Это повергло меня в отчаяние.
Но видя перед собой холм, который заключает в себе Пергам Трои, который ученые всех стран тщетно искали свыше двадцати веков, мой научный энтузиазм и мой фанатизм по отношению к археологии захватили меня полностью; я работал в проливной дождь, не замечая сырости, не ел сутками, не ощущая голода. Каждый кусочек вазы, который я находил, был для меня новой страницей истории!
Умаляю Вас простить меня во имя нашей общей великой Матери Науки, которой Вы и я посвящаем всю жизнь; 36
Золото Трои


во имя Науки, перед которой оба в равной степени трепещем и преклоняемся; во имя Науки, которая находится под Вашей могущественной опекой».
В известном смысле Шлиман действовал весьма ловко: решив продолжить свои исследования Гиссарлыка, он не раскрыл своих карт. Пока еще слишком рано. Для начала надо было успокоить бурю, вызванную его поведением в апреле 1870 года.
Лишь в начале 1871 года, 6 или 8 января, Шлиман решился направить официальную просьбу министру Сафвет-паше, прося разрешения на раскопки Гиссарлыка:
«Настоящая просьба, которую я имею честь представить на рассмотрение Вашего Превосходительства, направлена на получение разрешения Министерства, которое позволило бы мне продолжить некоторые историко-научные исследования, уже начатые на равнине Трои. Речь нисколько не идет в этом случае о поисках предметов античного искусства, захороненных в слоях, нет, эта традиционная цель раскопок совершенно чужда исторической работе, которую я стараюсь выполнить... Моя единственная цель — установить исторический факт, в толковании которого я расхожусь с некоторыми известными историками и географами...»
В этот период Турция не имела законодательства, позволяющего государству вступать во владение древностями, найденными в недрах земли. Практически найденное становилось собственностью того, кто владел землей, на которой велись раскопки. Шлиман очень хорошо понимал это, поэтому он всячески убеждает своего друга Франка Калверта приобрести западную часть холма Гиссарлык — собственность двух турок, с которыми у первого возникли трения в апреле 1870 года. Переговоры между Калвертом и двумя владельцами были долги37 Троя


ми и трудными, тем нс менее соглашение стало вроде намечаться, но тут Шлиман узнал, что земля перешла в собственность турецкого правительства, в частности министра общественного образования Сафвст-паши.
Разъяренный, но не сдавшийся, он написал 24 января 1871 г. сердитое письмо послу Соединенных Штатов Вайну МакВигу:
«Высказав Его Превосходительству (турецкому министру. — Авт.) свое изумление, что столь быстро он смог заполучить землю, о приобретении которой веду переговоры два с половиной года, я пояснил, что никогда в жизни я не предприниму раскопок на земле, которая не была моей собственностью, потому что речь идет о прорытии гигантских траншей...
Тогда Сафвет-паша в присутствии господина Гоулда, директора Музея, сказал мне, что не нуждается больше в земле Гиссарлыка, что оставляет ее мне и что разрешает мне завтра хе отправиться в Кум-Кале и приступить к раскопкам при условии, что я признаю правила Оттоманской империи, поскольку речь идет о сокровищах, которые я могу найти. Тогда я тепло поблагодарил Его Превосходительство, пообещав, что в своей ближайшей книге о Трое не забуду сказать, что благодаря его поддержке удалось сделать эти открытия.
Я не просил Его Превосходительство дать мне письменное разрешение на покупку земли и на начало раскопок, потому что у меня было его устное разрешение, данное в присутствии различных людей.
Слово министра общественного образования я посчитал святым, как десять заповедей, и, чтобы начать раскопки, поспешил приобрести различное громоздкое оборудование.
В ливень, промокший до нитки, я прибыл в Кум-Кале 21-го числа и с ужасом узнал, что на основании приказа от 8-го числа (день, в который состоялась встреча между Шлиманом и министром. —Авт.) земля Гйссарлыка была куплена от имени министра 10-го числа за 3 тыс. пиастров и что документы, подтверждающие его владение, были ему отправлены 12-го.
38
Золото Трои


Нс могу поверить, что Его Превосходитезьство хотел оскорбить меня, и вынужден предположить, что, разрешив мне отправиться в Кум-Кале для покупки земли, он не получил еще извещения об исполнении своего приказа, намереваясь отменить его. Затем, наверное, забыл сделать это, ибо по возвращении в Дарданеллы 22-го я справился у губернатора провинции, который мне сказал, что не получал никакого указания на этот счет.
Во всяком случае... так как Сафвет-паша оставил мне землю Гиссарлыка и разрешил поехать в Кум-Кале, чтобы купить ее, и так как слово его священно, эта земля принадлежит мне по праву по цене 3 тыс. пиастров, за которые он ее купил. Позволю себе передать Вам 4 тыс. пиастров и прошу заплатить 3 тыс. Его Превосходительству Сафвет- паше за мою землю и попросить его вернуть обратно документ на владение. Соблаговолите вместе с тем оставить себе 1 тыс. пиастров за Ваше посредничество...»
Дни шли, но от министра не было получено никакого ответа.
В марте Шлиман находился в Париже и написал письмо Франку Калверту, датированное 12 марта, стараясь убедить его привлечь посла Соединенных Штатов к организации встречи с турецким министром. Шлиман готов принять на себя вполне четкие обязательства:
«Надеюсь, министр проявит благоразумие (согласившись на проведение раскопок), если я увижу его в присутствии посла и дам ему письменное заверение, что он имеет право приставить ко мне на раскопках двух инспекторов и сможет завладеть всеми сокровищами, которые я смогу, возможно, найти... Он (министр. — Авт.) сказал послу, что он якобы никогда не предоставлял мне земли. Возможно, он слышал, что в верхней части дворца Приама несколько лет назад были обнаружены 1200 серебряных монет с отчеканенным на них именем Антиоха Великого. Это могло бы уверить его в том, что там вся земля полна сокровищ.
Поэтому я подумал, что он станет человечнее, если я поговорю с ним в присутствии посла и напишу ему, что 39
Троя


он бузет владеть не только всеми золотыми предметами, которые 1, возможно, найду, но и каждой найденной мо* негой, и что можно будет приставить наблюдать за моими раскопками двух людей. Я дал бы ему, вероятно, двойную сену за ценные металлы, которые cMoiy найти, потому что не имею иной цели, кроме как решить давнишнюю проблему существования Трои. Готов пожертвовать для »тих раскопок многие годы моей жизни и большую сумму денег..»
Находясь в Париже, окруженном немецкими войсками, увлеченный раскопками Шлиман продолжал, тем не менее, ревностно вести свои дела: стремился получить плату за аренду своих домов и, особенно, убедиться, что его недвижимость не пострадала из- за войны.
Его радость при виде сохранившейся недвижимости была безмерной, о чем можно судить по одному из писем, отправленному его другу Готтшалку:
«С неописуемым волнением я приблизился к дому номер пять на бульваре Сен-Мишель и моему дворцу на площади Сен-Мишель, и, когда увидел, что каждая вещь цела, в то время как я боялся, что все в руинах, радость моя была огромна, и со слезами на глазах я расцеловал моего продавца книг, как ребенок, спасшийся от смерти».
Его надежды получить плату за аренду домов, приостановленную во время франко-прусской войны, и положить в карман задолженность рухнули 26 марта, когда на выборах победила Коммуна. Шлиман покинул Париж 5 апреля. Последняя запись в его дневнике относится к 26 марта, последние 16 страниц вырваны. Нет сомнения, что они содержали мало привлекательного в адрес нового режима, и Шлиман посчитал осмотрительным вырвать эти листы, прежде чем покинул город.
40
Золото Трои


Этот эпизод позволяет нам обратиться к политическим взглядам Шлимана. Мы имеем в связи с этим два единственных свидетельства, которые показывают, что он был весьма противоречив в своих политических оценках.
Так, в одном из писем из Санкт-Петербурга к Д.Х. Шредеру в Амстердам от 1 июня 1862 г. он высказывался по поводу беспорядков, вспыхнувших в городе и, очевидно, спровоцированных оппозиционными царю силами:
«Я убежден, что пожары сознательно начаты подстрекателями, которые создают многочисленную вооруженную банду, цель которых — привести целый город к голоду, от голода — к революции, а от революции — к крайнему социализму и коммунизму».
Нельзя сказать, что Шлиман симпатизирует в этом письме левым. Однако совсем в ином тоне написано другое письмо, отправленное из Парижа его другу Готтшалку 6 марта 1871 г.:
«... единственная причина наших бед — в развращенном правительстве и власти священников, которые существуют лишь благодаря невежеству масс. Но первое, умирая, нанесло решающий удар второму. Действительно, с огромной радостью могу сказать, что республика будет спасена, что возврат монархии во Франции стал невозможным, что образование стало обязательным, что будут сметены все монастыри, наполненные испражнениями монахов и монахинь, что священники потеряют всякое влияние на образование и что так благодаря свободе и свету науки французский народ за десять лет станет как никогда великим. Ничто так не заразительно, как демократические идеи. Германия будет ими захвачена в свою очередь».
Слова Шлимана не будут опровергнуты революционерами, которые сражались на баррикадах Па41 Тро»


рижа. В таком случае возникает вопрос: когда Шлиман был искренним? Сначала, когда порицал русские революционные движения в 1862 году, или позже, аплодируя изменениям, происходящим в Парихе в 1871 году? Можно ли говорить, что это личность, всегда готовая войти в карету победителя?
18 июня 1871 г. Шлиман находился в Константинополе и обратился с новым письмом к министру Сафвет-паше:
«Осмелюсь сделать Вашему Превосходительству одно предложение. занимающее мое сердце. Оно касается исследования, которое я хотел провести в Троаде, около Дарданелл... Я уже сделал на Гиссарлыке некоторые раскопки и полагаю найти там так называемый Пергам, который является частью античного города Трои; трудности, возникшие со стороны владельцев земли, были, к счастью, разрешены благодаря доброте Вашего Превосходительства, которое приобрело землю за свой счет. Я не ожидаю, Ваше Превосходительство, найти какое-либо сокровище. Эпоха очень древняя, чтобы можно было на что-то надеяться, и вся моя цель ограничивается некоторыми археологическими уточнениями, основывающимися на произведениях поэта Гомера.
Если, тем не менее, я имел бы счастье найти некоторые античные предметы, которые могли бы заинтересовать Императорский музей, я был бы счастлив разделить их, передав половину Музею и сохранив другую для себя как компенсацию за суммы, потраченные на землю. Это разделение будет сделано по жребию в присутствии ответственного лица Музея. В связи с этим я хотел бы получить разрешение на вывоз моей части предметов.
Ваше Превосходительство, я не прошу о какой-либо денежной помощи... Прошу лишь снабдить меня приказом Великого визиря для губернатора Дарданелл, таким образом я был бы гарантирован в своих исследованиях, моих раскопках и в сохранении исторических построек, которые были открыты моими работами».
Даже если обещания, содержащиеся в письме от 18 июня 1871 г. к министру, глубоко отличны от
42
Золото Трои


обещаний, сделанных в письме от 12 марта 1871 г. к Калверту, там нет никаких сомнений в обязательствах Шлимана по отношению к Турции продолжать раскопки при наблюдении двух агентов правительства Порты и разделить на две равные части гипотетическое сокровище.
Наконец, 12 августа 1871 г., когда Шлиман находился в Лондоне, от американской миссии в Константинополе пришло столь ожидаемое разрешение. Шлиман написал Франку Калверту:
«Надеюсь начать раскопки в Трое до конца сентября».
i С. Le Roy. Troie in L'art grec, Citidclles/MizenoL — Paris, 1993. — P. 559—561.
2 C. Maclaren. A Dissertation on the Topography of the Plain of Troy. — Edinburgh, 1822.
43 W


о ТОМ, КАК БЫЛ НАЙДЕН «КЛАД ПРИАМА»
3
Прежде чем рассказывать о том, как был найден клад, уместно вспомнить некоторые факты, сопровождавшие это событие.
1 Хроника событий, связанных
с «кладом Приама»
1871—1873 годы: Раскопки Шлимана в Гиссарлыке, в северо-западном районе Троады. 31 мая 1873 г. была найдена первая часть сокровищ Трои, так называемый «клад Приама». Это произошло после отъезда Софии Шлиман, вызванной в Афины в связи со смертью отца. Шлиман тайком переправил свои драгоценные находки в усадьбу брата Франка Калверта.
6 июня 1873 г.: Шлиман тайно отправил сокровище без заключения соглашения с турецким правительством. В его дневнике, написанном в Афинах, а не в Трое, как он утверждал (в дневнике слово «Афины» было переправлено на слово «Троя»), задним числом, 7 июня 1873 г., Шлиман рассказал об открытии. В следующем месяце германское дипломатическое представительство вознамерилось приобрести сокровище за определенную сумму.
5 августа 1873 г.: Газета «Augsburger Allgemeine Zeitung» опубликовала статью Шлимана под зато- 44
Золото Трои


ловком «Клад Приама». Реакция турок, возмущенных нелегальным вывозом сокровища, последовала немедленно.
Конец 1873 года: В Париже и Лейпциге вышли две книги Генриха Шлимана «Троянские древности» и «Атлас троянских древностей». В обеих опубликовано полное описание сокровища. Шлиман предложил первому министру Греции Эпами- нондасу Делиджоги сумму в 2 тыс. золотых франков, чтобы получить разрешение на строительство Музея Шлимана, в котором он предполагал содержать все, что было найдено при раскопках, при одном условии: он сам будет пожизненным директором Музея, а после его смерти Музей и его собрание перейдут в собственность Греции.
В то время как парламент в общем склонен был принять решение в пользу Шлимана, кое-кто опасался недовольства турок, поэтому последовал отказ. Фраза министра культов символична: «Пусть Шлиман увозит свою утварь и оставит нас в покое».
1874 год: Шлиман принужден турецким судом выплатить 10 тыс. золотых франков Археологическому музею Константинополя.
1875 год: Соглашение достигнуто, хотя и с трудом. Шлиман уплатил 50 тыс. золотых франков Турции, но сокровище вместе с другими троянскими древностями осталось в его собственности.
1877 год: Сокровище вместе с другими находками Трои выставлено в Музее Южного Кенсингтона в Лондоне до конца 1880 года.
1878 год: Эрнест Циллер создал первые проекты «хижины Илиоса» — здания, которое Шлиман собирался построить на Университетской улице в Афинах. В этот особняк он впоследствии переедет со своей греческой семьей.
О том, как был найден
«клад Приама»
45


1879 под: немецкий антрополог и археолог Рудольф Вирхоф убеждает Шлимана во время их пребывания в Трое передать «клад Приама» Германии в обмен на какой-либо орден второй степени и звание почетного гражданина Берлина.
1881 год: Торжественное открытие «хижины Плюса» — просторного сооружения в неокласси- цистмческом стиле. План постройки неоригинален, она создана по типу Розового особняка в Дрездене, столице Саксонии. Внешние и внутренние помещения расписаны в помпеянском стиле. Обожание Шлиманом археологии проглядывает в каждой пом- пеяяской детали, копиях греческих статуй, мозаичных полах, воспроизводящих его троянские и микенские находки, надписях, которые напоминают произведения древнегреческих авторов. Снаружи, в саду, были установлены 7500 памятников из его коллекции. Эти находки после смерти Шлимана были переданы Музею Берлина.
188О--1881 годы: Троянские древности были предложены Музею Берлина. Предложение было принято. Коллекция была выставлена в Музее (Художественно-промышленный музей) под наблюдением Шлимана и его жены Софии.
1885 год: Коллекция Шлимана выставлена в Этнографическом музее.
26 декабря 1890 г.: Генрих Шлиман умер в Неаполе.
Лето 1891 года: По завещанию Шлимана, последние древности под наблюдением Дерпфельда были вывезены из «хижины Илиоса» и отправлены в Берлин. Коллекции были включены в состав отдела доисторической эпохи Этнологического музея — отдела, который в 20-е годы перешел к Музею первобытной и древней истории и был включен
46
Золото Троя


прусской администрацией в комплекс государственных музеев Берлина.
1939 год: Сокровище было спрятано в подвалах Музея (Мартина) Гропиус Бау, чтобы предохранить от возможного воздействия воздуха. Находки были перевезены в другие места Берлина и наконец — в Берлинский зоопарк. Сокровище оставалось там до конца второй мировой войны. В мае 1945 года директор Музея первобытной и древней истории Вильгельм Унфсрцагт сдал сокровище Трои официальному представителю Красной Армии. Тотчас после этой передачи сокровище было перевезено в Москву и передано дирекции Музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.
1993 год: Президент Ельцин во время своего визита в Афины признает, что сокровище находится в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина, и обещает, что оно будет отправлено в Афины для экспозиции в «хижине Илиоса».
25 октября 1994 г.: Сокровище проверяется ответственными сотрудниками Берлинского музея и их коллегами, которые вели раскопки в Трое. Присутствуют также турецкие археологи. Одновременно в Афинах Мелина Меркури, несмотря на болезнь, отдает последние силы для организации выставки в Греции.
В то же время стало известно, что весной 1996 года большая выставка будет устроена в Москве и что драгоценности будут выставлены в течение года в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.
О том. как был найден
«клад Приама»
47


Легенда1
«После моего сообщения 10 мая я сосредоточил все свои силы, чтобы р-ксрить раскопки на северо-западной стороне горы, поэтому начал прокладку глубокой траншеи с западной стороны, но, к сожалению, наткнулся на расположенные по окружности стены Ли- симаха
Предприняв на северо-западе новые крупные раскопки, связанные с этой траншеей, я убедился, что большая стена, открытая в апреле 1870 года, принадлежит одной башне, нижняя часть которой, достаточно выступающая, восходит, возможно, к давним временам греческой колонии. в то время как верхняя — к Лисимаху.
К этой башне относится широкая стена, о которой я говорил в моем последнем сообщении. Эта стена высотой в 2 м 70 см и шириной в 1 м 80 см является продолжением пояса стен Лисимаха, в то время как другая стена, столь же крепкая, отдалена от нее на 15 м. В ней мне пришлось сделать пролом. Позади нее на глубине 8—9 jm я нашел пояс стен Трои, которые отходили от Скейских ворот, и, копая под ними, я натолкнулся на большой предмет из меди занятной формы, который меня поразил, поскольку мне показалось, что он сделан из золота. Предмет был покрыт слоем красной золы и известкового вещества толщиной от 1Д м до 1 м 75 см, твердого как камень, на котором держалась стена крепости высотой 6 м и шириной 80 см из камня и сухой глины и выстроенная, возможно, в первые годы после Троянской войны.
Чтобы спасти сокровище от рабочих, которые не прочь поживиться, и сохранить его для науки, нужно было пошевеливаться: приближалось время завтрака, и я тотчас отдал распоряжение: «Пайдос!» (термин неизвестного происхождения, введенный в турецкий язык и означающий «отдых»). Пока рабочие ели и отдыхали, я извлек сокровище большим ножом, из-за чего я подвергался большой опасности, так как большая стена, под которой я копал, могла обрушиться с минуты на минуту. Но вид стольких драгоценностей, каждая из которых обладала высочайшей научной ценностью, придал мне отваги, заставив забыть об опасности.
48
Золото Трои


Перевезти сокровище мне представлялось невозможным без помощи моей жены, которая была поблизости, всегда i отовая завернуть в свою шаль и вынести найденные мною предметы.
Я вынул сначала большой медный щит, напоминающий овальное блюдо или поднос, в центре которого была металлическая розетка, окруженная выдолбленными углублениями. Длиной он был в полметра, гладкий и украшенный по краям. Розетка была высотой 6 см и диаметром около 11 см. Следующим предметом был медный таз с двумя горизонтально расположенными ручками. Другим — медная пластина, по краям которой были два круга, скрепленные планкой. Пластина была сильно искривлена в двух местах; думаю, однако, что это могло произойти из-за огня, в который этот предмет попал во время пожара. С ней была сплавлена серебряная вазочка высотой и шириной 12 см\ думаю, что спайка также произошла в огне.
Потом я извлек медную вазу, за которой последовали: круглая чаша из чистого золота высотой 14 см и весом 403 г с орнамент сии в виде зигзага по краям; золотая чаша весом 266 г и другая золотая чаша в форме ладьи с широкими ручками высотой 9 см и весом 600 г. С боков она имела два отверстия: возможно, хозяин, подносивший полную чашу, пил из малого отверстия в знак почтительности, чтобы предоставить гостю возможность пить из большого. Были обнаружены также серебряные предметы в форме больших лезвий с округленным острием и затычки в форме полумесяца, выкованные при помощи молотка. Возможно, это были гомеровские таланты, которые должны были быть маленькими, если Ахилл, например, предлагал в качестве первого приза в борьбе («Илиада», песнь XXIII) рабыню, в качестве второго — коня, в качестве третьего — таз, а четвертого — два золотых таланта. Я нашел также три большие серебряные вазы, золотые предметы, тринадцать бронзовых наконечников, на нижних концах которых было отверстие, из которого виднелся гвоздь, и крепление, которым наконечник прикреплялся к деревянной рукоятке. Отличие троянских копий от греческих и римских заключалось в том, что в них рукоятка вставлялась в наконечник, а не наконечник в рукоятку.
49
4 Эм. Ni 401
О том. как был найден
«клад Приама»


Я обнаружил все эти предметы вместе, один рядом с другим, как бы в прямоугольнике рядом с крепостными стенами, и думаю поэтому, что, возможно, они были положены в деревянный ящик; из «Илиады* известно, что они существовали во дворце Приама. Действительно, в подтверждение этого я нашел рядом с предметами длинный медный ключ, который очень походил на большой ключ банковского ящика. Этот ключ должен был оканчиваться деревянным кольцом, на это указывал край тулова, сломанный под прямым углом, как в острие мечей. Возможно, кто-либо из царской семьи в спешке побросал сокровища в ящик и вынес с ключом, вставленным в замок, стараясь спасти его, но у стен был убит или погиб в огне, оставив ящик, тотчас же покрывшийся красной золой и камнями, близ царского дворца.
Возможно, предметы, найденные несколько дней назад в одной из комнат дворца, а именно шлем и серебряная ваза, в которую был вложен тонкой работы янтарный кубок, принадлежали тему бедняге, который безуспешно старался спасти сокровище. Серебряная ваза высотой 18 см и шириной 14 см содержала элегантный кубок из янтаря высотой 11 см и шириной 9 см. Шлем был разбит, но сохранились части, позволяющие, вероятно, восстановить его. Верхние части были целы. Близко от шлема я нашел планку из меди длиной 15 см, которая каким-то образом должна была вставляться в сам шлем.
На расстоянии 1,5 jw и на высоте 1,8 м от того места, где было найдено сокровище, наследники троянцев выстроили крепостную стену высотой 7 м и шириной 1,8 м, сделанную из отесанного булыжника и глины. Высота этой стены достигала 1 м над нынешним холмом.
Найденное мною сокровище собиралось в спешке, почти в панике, о чем свидетельствует его состав: оно содержало самую большую серебряную вазу, внутри которой я обнаружил две великолепные золотые диадемы, одна — с горизонтальной перевязью и четырьмя золотыми подвесками тонкой фактуры. С ними были найдены 56 крупных золотых серег и 8750 маленьких колец, призмы и игральные кости, а также золотые пуговицы. И еще шесть золотых браслетов и две маленькие золотые чаши. В этой же вазе находились золотые слитки длиной по 5 см и с 21 проделанным отверстием.
50
Золото Трои


Одна из диадем имела 51 см в длину и состояла из золотой цепи, с двух сторон которой свисало по восемь маленьких цепочек, украшенных золотыми листиками, покрывавшими виски. К краю каждой из этих цепочек была припаяна фигурка золотого божка с головой совы — богини-покровительницы Илиона. Между двумя боковыми цепочками находилось по 74 совсем маленьких, каждая всею по 10 см длиной, цепочек, тоже украшенных золотыми листочками, и заканчивались они двойным листом длиной в 2 см. Эти листочки покрывали лоб.
Вторая диадема состояла из золотой перевязи длиной 55 см и шириной 12 мм. По семь цепочек свисало с каждой стороны, покрывая виски. Каждая из этих цепочек была украшена листиками квадратной формы, связанными между собой четырьмя поперечными цепочками. К каждой из цепочек было прикреплено золотое изображение богини-покровительницы Илиона — женщины с головой совы с двумя выразительными глазами. Между цепочками, украшавшими виски, находилось 47 цепочек, тоже украшенных квадратными листочками и божками, наподобие тех, что были на височных цепочках.
Перевязь, окружавшая голову, длиной 46 см и шириной 1 см, с каждого края имела дырочки. Она делилась на девять частей, имела восемь проколов по краям — по четыре с каждого. В каждой боковой части было по два больших отверстия, и один непрерывный ряд шел по всему краю. Из четырех цепочек, свисающих до серег, лишь две были схожи между собой; в верхней части они имели форму почти правильного овала с двумя рядами жемчужного орнамента, а снизу свисало по семь цепочек, каждая из которых была скреплена тремя маленькими квадратными цилиндрами с маленькими изображениями покровительницы Трои по краям.
Два браслета из шести имеют простую, замкнутую форму, их ширина составляла 4 см. Третий был также замкнут и представлял собой золотую, великолепно украшенную полоску. Другие три — двойные, с искривленными краями. Руки царевен, на которые одевались эти браслеты, были, видимо, очень маленькими, потому что они едва бы налезли на ручки десятилетнего ребенка.
Другие находки — 56 серег различных размеров Три пары из них, видимо, использовались в качестве колец.
О том. как был найдем
«клад Приама»
51


kw, e 'V жж по форме на греческие. римские, египетские жх ри ч.кие Восемнадцать пар серег заканчи м. жь сетью метиками, в середине — по два ряда ма- эетл X >-r\ 'в и три бутона по краям.
Две ары самых крупных серег, которые из-за размера м и. конечно, использоваться не как серьги, а скорее как к ьца, заканчивались четырьмя листиками. Восхитительны два бутона у основания, три — в середине и два — по краям Две другие пары имеют форму трех спле- те ых змей, четыре другие пары серег имеют аналогич- 1 орнамент с изображением двух змей.
В ба ыпую серебряную вазу были вложены также другие за отые украшения, пробитые острыми предметами иди горевшие в огне, потому что, как я упоминал выше, я нашел 8750 маленьких предметов из чистого золота, в которых бы. и отверстия диаметром 3 мм, несколько маленьких кубиков, просверленных, гладких или обточенных в виде звезд, обточенные призмы, украшенные шестнадцатью желобками, маленькие листики с отверстиями с одного края и бутоном — с другого; просверленные цилиндры, тройные катьца, вдетые одно в другое, золотые бутоны Я нашел также два золотых цилиндра и маленький нож из того же металла. У него с одной стороны была проделана дырочка, служившая для подвески, с другой — шесть калечек. которые придавали ему вид виноградной лозы Для того чтобы рассмотреть эту виноградную лозу, не требовалось увеличительного стекла.
Тот, кто спас сокровище, был предусмотрителен, поместив в глубину ящика вазу, содержащую украшения, вследствие чего ни одна жемчужина не была потеряна».
История2
В 1873 году, незадолго до завершения раскопок Трои, начатых в феврале, Шлиман нашел целый комплект предметов из золота и серебра, названный им «кладом Приама».
Вопреки его собственным утверждениям, София не была рядом с ним в тот день. Наоборот, из пе- 52
Золото Трои


рейнски между Шлиманом и сю женой следует, что София покинула Трою 7 мая, чтобы поехать в Афины, где умер ее отец.
В «Fraser’s Magazine» в 1878 году В. Борлазе, известный знаток древностей, поведал о своем посещении Трои в 1875 году. Борлазе тогда нанимал в качестве проводника как раз слугу Шлимана Николаоса Зафироса Яннакиса. Заставив Яннакиса рассказать об истории «клада Приама», Борлазе обратил внимание на весьма серьезные неточности в повествовании Шлимана, и поэтому решился написать:
«Детали открытия, сообщенные Яннакисом, столь глубоко отличны от утверждения господина Шлимана, что мне кажется, что действительно невозможно примирить две версии. Приведу один пример. Господин Шлиман говорит о том, что когда он нашел часть сокровища, то отправил всех своих рабочих завтракать и вел раскопки сам. Если это так, то ему одному было бы невозможно извлечь все эти предметы без помощи его дорогой жены, которая была рядом, готовая завернуть найденное в свою шаль и тайком вынести. Яннакис же говорил мне, что это он помогал проведению раскопок и перевозил найденное в дом Шлимана. На мой вопрос относительно роли госпожи Шлиман он ответил: «Ее там не было, она в это время была в Афинах». Это было подтверждено результатами моего последующего расследования, проведенного в Дарданеллах».
Борлазе добавил впоследствии, что из достовернейшего источника он узнал, что сам Шлиман признался одному известному в археологических кругах человеку (ясно, что речь идет о Франке Калверте), что Софии не было в Трое в день открытия сокровища, но что ее имя упоминается, чтобы стимулировать в ней любовь к археологии.
О том, как был найден
«клад Приама»
53


Кроме того, в письме от 27 декабря 1873 г., хранящемся в отделе греческих и римских древностей Британского музея, адресованном директору К. Ньютону, Шлиман ответил:
<По причине неожиданной смерти отца госпожа Шлиман меня покинула в начале мая. Сокровище было обнаружено в конце мая, но так как я надеюсь сделать из нее археолога, то я написал в моей книге, что она присутствовала н помогала мне извлекать клад... Я сделал это главным образом для того, чтобы поощрить и подбодрить ее, так как у нее большие способности».
Если на первый взгляд эта ложь преследует цель всего лишь увлечь выдающимся открытием и привлечь к нему имя своей подруги и помощницы в раскопках в Троаде и в Арголиде, то при более пристальном рассмотрении в ней обнаруживаются и другие детали, курьезные и тревожные, связанные с открытием «клада Приама».
Прежде всего, проблема датировки. В автобиографии Шлиман рассказывает об открытии клада, датировав его: Троя, 17 июня. Эта информация не точна. Рассказ был тщательно обработан в Афинах в последующий период. Труд Шлимана содержал сначала указание «Афины», которое было переправлено на слово «Троя».
В действительности сокровище было обнаружено 31 мая, и мы имеем достаточно точный рассказ о событиях того дня.
31 мая немцы Густав фон Эккембрекер и его сын приехали в Гиссарлык. Они, между прочим, отметили, что «его (Шлимана. — Авт.) жена, молодая афинская госпожа, его постоянная подруга на раскопках Трои, нс присутствовала: она уехала в Афины*. В то время Шлиман, беседуя со своими гостями, попросил последних извинить его, «потому что 54
Золото Трои


имел какое-то срочное дело». Оба добавляют: «Это был, как мы поняли потом, вечер, когда «клад Приама» тайком вывозился из Афин».
Что же случилось потом?
Из сообщений Шлимана мы знаем, что сокровище было найдено до утреннего завтрака, который начинался в 9.30 утра. На самом деле, в письме к Калверту от 11 февраля 1872 г. Шлиман так описывает обычный рабочий день в Трое. Раскопки начинались в 5 утра; у рабочих был перерыв на завтрак в 9.30 и еще один час на обед в 14.30, после чего работа велась до заката. Все сходится — сокровище Приама было открыто до 9.30 31 мая 1873 г.
Сразу же после обнаружения сокровища Шлиман решил нарушить соглашение с турками и оставить найденное себе. Для этого нужно было, чтобы отсутствовал турецкий инспектор Амин Эффенди, который наблюдал за раскопками по приказу и от имени правительства Порты. Чтобы обмануть Эффенди, Шлиман использовал военную хитрость, о которой он сам рассказывает по-разному. 5 июля 1873 г. он писал: «Дело успешно сделано, для чего пришлось напоить моего турка порядочным количеством знаменитого напитка, под названием коньяк». 18 августа Шлиман утверждал иное: «Удалось вынести сокровище, так как оно было найдено в то время, когда Амин Эффенди был занят наблюдением за другой площадкой».
В действительности переписка Шлимана может помочь выяснить правду.
В письме от 18 августа 1873 г., адресованном главному секретарю губернатора Дарданелл, Шлиман стремится проинформировать турецкое правительство соответствующим образом, чтобы оправдать бедного инспектора, обвиняемого своим наО том. как был найден
55 «клад Приама»


чальством в попустительстве кражи «клада Прина». В свази с этим он пишет:
«Я смог вынести золото, потому что в то время Амин Эффевдн был занят наблюдениями на другом участке. Бедж бы Вы видели отчаяние бедняги, когда он значительно позже узнал от рабочих, что было найдено сокровище ж его увезли, и если бы видели его ярость, когда он вошел в мой дом и решительно потребовал от имени султана открыть немедленно весь мой багаж, в то время как я старался вытолкнуть его из дома, то Вы бы прониклись жалостью к нему»
Нет сомнения, что точна вторая версия. Раскопки в Трое делились на несколько площадок, и, видимо, у Амина Эффенди было много дел — обходить одну за другой. Впрочем, в течение того угра, столь напряженного, невозможно было организовать распитие коньяка, тем более что поведение турецкого инспектора в течение оставшегося дня показывает, что последний был совершенно трезв и понял игру Шлимана.
В течение дня Шлиман беседовал со своими немецкими гостями и вечером удалился, чтобы упаковать находки в шесть корзин и один сундук, потом доверил их верному Яннакису, который отнес все в усадьбу Фредерика Калверта, брата Франка.
Письмо Шлимана объясняет Калверту, в чем, собственно, дело:
«В отчаянии сообщаю Вам, что нахожусь под строгим наблюдением, и опасаюсь, что турецкий инспектор мною недоволен; не знаю, по какой причине будет обыск в моем доме завтра. Поэтому осмеливаюсь спрятать у Вас шесть ящиков и сундук и прошу запереть на ключ и не разрешать ни под каким видом туркам прикасаться к ним. Взамен я рад послать Вашей жене мою часть того, что было найдено в земле Вашего брата в этом году, за исключением, разумеется, надписей, которые я оплатил Вашему бра56
Золото Троя


ту и уже вывез Вы помните, что среди найденного была великолепная рука Минервы и большое количество монет, а также две женские головки из терракоты — подлинные шедевры эллинистического искусства
Жители деревни то и дело выдают меня турку, поэтому я не могу более использовать их лошадей. Поэтому, когда буду нуждаться в вывозе корзин, прошу Вас дать мне трех лошадей на три часа ночью. Буду Вам бесконечно благодарен за эту помощь и заплачу за каждую лошадь по 40 пиастров; прошу Вас не отказать, потому что я и так порядком расстроен: истратив здесь более 100 тыс. франков, не моту вывезти побитую керамику».
Очевидно, разъяренный Амин Эффенди просил разрешения у турецких властей на получение мандата на обыск, чтобы постараться возвратить то, что нашел Шлиман. Время шло, но Шлиман во второй раз опередил турецкую сторону, отправив золото в усадьбу Калверта и затем вывезя его далеко за пределы Трои. Вечером 6 июня он послал двух своих доверенных лиц, Спироса Деметриу и Николаоса Яннакиса, в усадьбу. Они взяли шесть корзин и сундук и отбыли в Каранлык, где погрузили ценности на корабль, отбывающий в Афины.
С другой стороны, весьма трудно точно указать место, где был обнаружен клад.
Мы уже знаем, что 6 июня золото Трои было отправлено в Афины. 7 июня Шлиман послал телеграмму своему немецкому издателю Брокгаузу: «Опасность миновала. Опубликуйте мою статью в “Augsbarg Allegemeine Zeitung”». Статья по этому вопросу содержит краткое изложение хода раскопок 1873 года до нахождения «маленького сокровища», за восемь дней до открытия «клада Приама», и полна дифирамбов ценности и значимости троянских находок. Шлиман не договаривался о ее публикации заранее, чтобы не привлекать внимания туО том. как был найден
«клад Приама»
57


рок, но теперь, когда сокровище было вывезено, можно было позволить себе отдаться страсти.
10 июня Шлиман отправил немецкому издателю копию своего сообщения от 31 мая об открытии сокровища. Возвратившись в Афины, он осмотрел найденный клад и 27 июня послал новую телеграмму Брокгаузу: «Не публикуйте мою статью от 31 мая, так как я ее изменю. Добавлю детальное описание клада». И в это же время он сформулировал в своем дневнике вторую версию открытия, датируя его 7 июня и связывая с местом, «близким к стенам крепости, в маленьком зале дворца в кольце двух стен». В последней версии от 17 июня в записи, отправленной Брокгаузу 5 июля, среди прочего Шлиман попросил издателя уничтожить версию 31 мая — он изменил место нахождения, связав его «со стеной города, в непосредственной близи от дворца Приама».
И здесь Шлиман исполняет сальто, достойное лучшего из канатоходцев. Чтобы на этот раз увязать находку сокровища со стеной, он преподносит историю «ключа». Эти предметы дворца Приама, говорит он, были собраны в ящик или в деревянный ковчег, именно так, как они описаны в «Илиаде» («Илиада», песнь XXIV, 228). Аргумент в пользу такой версии он видел в том, что вместе с сокровищем был найден большой медный ключ, которым мог быть закрыт этот ковчег одним из убегавших, забывшим вытащить ключ его из замка.
Этот рассказ — просто несколько вольная интерпретация факта, поскольку, как заявил впоследствии Яннакис, ключ был найден в 150 м от места, где было обнаружено сокровище3. Шлиман в своей версии объединил ключ и сокровище, чтобы обеспечить подтверждение гипотезы о том, что оно при58
Золото Трои


надлежало царскому дворцу, затем было собрано в сундук и вынесено на плечах неизвестного, бежавшего из Трои.
Тогда где же находилось сокровище? Во дворце, в городской стене или где-то еще?
Судя по трем картам и одной иллюстрации, опубликованным в книге «Троя и ее остатки», находка связана с местом вне стен крепости — приблизительно в 15 м на запад от Скейских ворот*. Почему тогда первое сообщение об открытии связывает сокровище с тайником внутри стены в одном из залов дворца Приама? Ответ дает исследование Дэвида Трейла.
По мнению Трейла, очевидно свидетельство о местонахождении сокровища вне стен акрополя, где Шлиман наткнулся на какое-то захоронение. Шлиман же был заинтересован в том, чтобы связать свою находку с обитаемой частью города, чтобы убедить весь мир, что постройки, найденные на холме Гиссарлык, были в действительности остатками дворца Приама. Открытие сокровища предоставило ему столь желанный случай. Утверждая, что найденное происходит из дворца, Шлиман стремился тем самым доказать богатство Илиона. При наличии подобных сокровищ никто никогда не смог бы оспаривать тот факт, что город, разрушенный пожаром, был действительно гомеровской Троей.
19 июня Шлиман покинул Гиссарлык на итальянском корабле и отправился в Пирей через Салоники. 21 июня он ступил на землю Афин, где сокровище было спрятано в доме родителей Софии.
22 июня, в воскресенье, Шлиман велел передать Панайотису Эфстратиадису, главному хранителю [реческих древностей, записку с приглашением прийти в тот же день в час дня полюбоваться тем, что О том, как был найден
59 «клад Приама»


было привезено из Трои, — «сокровищем Приама, которое я оставлю греческому народу после моей смерти». Он добавляет, что, кроме того, привез с собой «54 ящика и корзины, полные бесценных троянских древностей».
Практически Шлиман одновременно вывез из Трои все, что было найдено в раскопках 1871— 1873 гадов. В автобиографии, подводя итог этих лет, проведенных в Трое, он писал:
«Было раскопано две трети города. Думаю, что, продолжая копать, можно приобрести кое-что полезное для археологии. Если, помимо этого, работы могли бы в дальнейшем продолжаться, то убедительно прошу тех, кто настаивает на их проведении, вести раскопки снизу, по наклону, а не в траншеях, которые столько мне стоили и которые представляют высокую научную ценность, так как в них видны все слои поверхности горы вплоть до горной породы.
Завершая свои раскопки в Илионе, усердно благодарю Бога за то, что дал нам защиту, несмотря на серьезные трудности, испытываемые в те три года, — при таких масштабных раскопках никто не погиб и не покалечился.
Рекомендую каждому, кто желает проводить там работы. превосходного Николаоса Зафироса Яннакиса из деревни Ренкей. Он работал со мной с апреля 1870 года и до конца раскопок как слуга, повар, кассир и в этом последнем качестве, благодаря своей преданности и знанию имен я возможностей каждого рабочего Троады, был незаменим; с другой стороны, благодаря своему росту, силе и прекрасному владению турецким языком он отличался изворотливостью и умением решать любые трудности, возникающие с турецкими властями».
Очевидно, эти слова звучали как прощание с Троей. Зная, что раскопаны только две трети города, это прощание удивляет и выглядит явно преждевременным. После всего, что было достигнуто ценой упорства и труда, после суровых баталий с владельцами земли, с министром Сафвет-пашой, с
60
Золото Трои


ICM же Калвертом он столь легко оставляет начатое другим.
В чем же тогда дело? Все в действительности просто. В завершение археологической кампании 1873 года Шлиман открыл клад. Следовало бы поделить его с турками и даже продать принадлежащую ему часть. Ему предоставляются две возможности: или уважать договор с турецким правительством, или же вывезти сокровище из страны, на территории которой велись раскопки. В случае вывоза сокровища весьма вероятно, что ему навсегда пришлось бы покинуть Троаду. Но тогда все усилия были бы с избытком возмещены. Раскопки показали, что на холме Гиссарлык действительно существовал значительный центр, а именно воспетая Гомером Троя. Продолжая раскопки Трои, Шлиману нечего больше доказывать.
Нет сомнения, что Шлиман совершил кражу, и он прекрасно это сознавал: через несколько дней после обнаружения сокровища он тайком вывез его в Грецию и 28 июня 1873 г. написал своему представителю в Париже, некоему Борену, письмо с просьбой подыскать ювелира, умелого и надежного, к которому можно было бы обратиться для выполнения копий главных предметов сокровища. Эта просьба была, конечно, частью плана, призванного обмануть турок. В этом же письме Шлиман добавил:
«Если я опубликую статью о сокровище в газете, то весьма опасаюсь, что турецкое правительство решит истребовать у меня половину сокровища через суд... Найду, конечно, способ обелить себя перед греческим судом... Но все же страшно».
По прошествии времени, в 1881 году, чтобы оправдать себя в глазах потомков, он писал:
О том, как был найден
«клад Приама»
61


«Так как турецкие газеты обвинили меня в постыдном действии против фирмана султана и в том, что я завладел сокровищем, вместо того чтобы поделить его с правительством Турции, я вынужден здесь защищать свои права. Лишь из уважения к Сафвет-паше, вице-министру национальной культуры, я заявил в своем сообщении (18 октября 1871 г ), что он по моей просьбе и из-за любви к науке постановил, что Гиссарлык, принадлежавший двум туркам из Кум-Кале, приобретен правительством. В действительности события развивались иначе. До того как начать раскопки в апреле 1870 года, я прилагал усилия, чтобы купить »ту землю, и наконец после целых трех поездок в Кум-Кале мне удалось свести сумму покупки к 1000 франкам. Тогда в декабре 1870 года я отправился к Сафвет- паше в Константинополь и сообщил ему, что приобрету землю, где предположительно находилась древняя Троя, за 1000 франков, как только он даст мне разрешение на проведение раскопок. Сафвет-паша и слыхом не слыхивал ни о Трое, ни о Гомере. Я кратко поделился с ним надеждой найти там древние предметы неизмеримой ценности для археологии. Он подумал, что, вероятно, я найду много золота, и попросил меня подождать восемь дней. Но возвратившись, я узнал, что он вынудил обоих владельцев уступить землю за 600 франков и мне разрешено копать, но я должен отдать ему все, что там найду. Я в резкой форме выразил свое негодование по поводу его действий, омерзительных и мелочных, и заявил, что при таком условии не хочу иметь с ним никаких дел и отказываюсь от раскопок. Он стал меня уговаривать с помощью американского посла Вайна МакВигова копать, отдавая ему лишь половину найденных предметов. Поддавшись настойчивым уговорам посла, я решил согласиться при условии предоставления мне права вывезти из Турции свою долю. Это право, признанное за мной, было отменено в апреле 1872 года министерским указом, в котором говорилось, что я не имею права ничего вывозить из Турции, а могу лишь продать свои находки на территории Турции. Но этим турецкое правительство полностью нарушило подписанные соглашения, а поэтому и я не придерживался условий не мною нарушенного договора и держал при себе все находки, спасая их для науки. Весь культурный мир одобрит этот поступок. Найденные мною 62
Золото Трои


троянские древности, особенно «клад Приама», намного превзошли всякие ожидания, сполна возместив мне удар, нанесенный Сафвет-пашой, и повседневное неприятное присутствие турецкого наблюдателя, которому волей-неволей я платил 5 франков в день. Не по обязанности, а единственно из любезности я подарил Музею Константинополя семь больших троянских ваз и четыре мешка каменных орудий, став, таким образом, единственным в истории существования Музея меценатом. Действительно, указы султана обязывают отдавать Музею половину найденных предметов... На самом деле... все знают, что предметы, которые здесь хранятся, навсегда утрачены для науки».
Документы, которые мы представили, показывают, как мелочно и грубо звучат эти фразы, написанные восемь лет спустя после кражи, совершенной в Трое. Шлиман действовал в лучших колониальных традициях, грабя страну, оказавшую ему гостеприимство.
4 Сокровище
Сокровище Трои, или, как часто его называют, «клад Приама», стало предметом многочисленных исследований. Неточности или порой измышления Шлимана привели ученых к выдвижению различных малоутешительных предположений, а именно:
А. «Клад Приама», возможно, состоит из набора предметов, найденных в различных местах акрополя Трои5.
Трейл показал, что описание состава «клада Приама», точная дата открытия и точное место находки нс совпадают друг с другом, если сопоставить тексты «Trojanishc Alterthumer» («Троянских древностей») с таблицами «Atlas» («Атласа») или просто О том, как был найден
«клад Приама»
63


сравнить таблицы «Атласа» между собой. Например, сопоставив таблицы 193 и 194 «Атласа», можно насчитать по крайней мере девять предметов, определенных Шлиманом как «клад Приама», но которые фигурируют также в предыдущих таблицах. Это означает, что они были найдены раньше клада, то есть до 31 мая 1873 г/ Впрочем, добавляет Трейл, Д.Ф. Итон доказал, что в трех случаях Шлиман как бы составлял большое сокровище, объединяя небольшие находки, сделанные в различных местах акрополя7.
Д.Ф. Итон весьма убедительно пояснил, что Шлиман в 1872 году создал из ничего клад R, составив его из четырех золотых колец и одной броши, найденных 17 мая, и золотых слитков и овального кольца, найденных месяцем раньше8.
В 1876 году в Микенах Шлиман нашел бронзовый меч и два месяца спустя присоединил к этой находке алебастровый набалдашник из другого культурного слоя.
Итон считает, что эти присоединения были осуществлены Шлиманом с самыми добрыми намерениями. В случае с сокровищем R он думал, что речь и впрямь идет о предметах, принадлежавших одному и тому же слою, а в случае с мечом и микенским набалдашником незнание законов археологии привело его к объединению разнородных предметов.
Наконец, мы не можем исключить, что объединенные под названием «клад Приама» предметы действительно принадлежали разным культурным слоям и были объединены самим Шлиманом с целью произвести фурор в глазах общественности. Это ничуть не умаляет того факта, что среди сокровищ были многочисленные предметы, в частности украшения, схожие стилистически и, вероятно, про-
64
Золото Трои


исходившие из одного слоя. В последнем случае рассказ Шлимана о том, как они были найдены вложенными в большую серебряную вазу, больше похож на правду.
Б. Копии
Некоторые авторы выдвигают предположения о том, что множество предметов, присоединенных Шлиманом к «кладу Приама*, могли оказаться работой современных мастеров, действовавших по просьбе Шлимана, который стремился убедить публику в исключительном характере своих раскопок. Как подчеркнул Итон, это обстоятельство касается, как ни парадоксально, предметов малоценных и поэтому не заслуживает более внимательного рассмотрения. На самом деле, если бы Шлиман хотел включить в свои находки в Трое предметы современной фактуры, он, без сомнения, заказал бы вещи достаточно эффектные, в частности золотые или серебряные вазы, а может, и роскошный золотой пифос. То же самое можно сказать по поводу находок в Микенах. За исключением маски Агамемнона, в подлинности которой критика выразила сомнения, все остальное касалось менее ценных предметов9.
Шлиман и впрямь пытался выбросить на рынок античных древностей предметы, которые хотел сбыть в качестве троянских произведений, но это было вызвано совершенно другими обстоятельствами.
В начале лета 1873 года, после того как клад был найден и вывезен в Грецию вопреки всем соглашениям с турецким правительством, Шлиман написал 28 июня Борену:
О том, как был найден
65 «клад Приама»
5 Зак- № М2


«Evay. конечно, в состоянии обелить себя перед лицом суда говоря, что я купил сокровище и что лишь для поддержания собственного престижа приписал его находке во дворце Приама. Во всяком случае, боюсь и прошу Вас дать мне знать, есть ли в Париже ювелир, которому можно полностью довериться, довериться настолько, что заказать ему копии всех предметов».
Помимо прочего это письмо содержит весомый аргумент в пользу подлинности троянских древностей, определенных как «клад Приама». Действительно, если бы Шлиман уже располагал ювелиром и мог обратиться к нему, чтобы заказать копии части предметов сокровища, не было бы написано подобное письмо Борену. Его не беспокоило бы требование турок — достаточно было бы попросить предполагаемого ювелира сделать копии предметов так называемого «клада Приама».
В. В состав клада входили, возможно, предметы, купленные на рынке античных древностей.
В 1888 году Шлиман опубликовал 12 аттических надписей, которые, по его словам, были найдены им неподалеку от его дома на улице Мусой во время прокладки водопровода. Джордж Коррес, профессор археологии Афинского университета, недавно доказал, что четыре из этих надписей были уже известны, что заставляет считать, что Шлиман имел обыкновение покупать произведения античности в целях публикации, присоединяя их к иным археологическим контекстам, в частности связанным с собственными раскопками.
Изучение Итоном троянских надписей, опубликованных Шлиманом, дало более утешительные результаты. Итон утверждает, что распространение троянских надписей и сделанное Шлиманом описание места их находки соответствуют действитель66
Золото Трои


ности — топографическому расположению акрополя. Так, в 1870—1873 годах в середине запад ной части холма были найдены надписи доавгустовской эпохи, в то время как надписи поставгустовского времени происходят из восточной части холма.
Тс, кто утверждал, что Шлиман покупал античные древности, обращали внимание также на эпизод, относящийся к раскопкам в Микенах. Действительно, то, что он приобрел у местных крестьян две геммы, породило подозрение, что среди находок в Микенах были также находки, не связанные с шахтовыми гробницами. Практически, создастся впечатление, что эти две геммы действительно были найдены в процессе раскопок и что Шлиман выдавал их за древности, приобретенные на рынке, только потому, что не собирался уступать их греческим властям.
Вероятно, по той же причине он присоединил к надписям, найденным во время проведенных вблизи его дома работ, свои четыре известные надписи, которые, как доказал Коррес, происходят из другого места.
5 Судьба клада
Шлиман наконец завладел золотом Трои. Что с ним теперь делать, кому предложить его купить? Интересно проследить этапы, которые предшествовали передаче золота Приама Германии, и посмотреть, каковы были попытки, предпринятые самим Шлиманом по определению своего знаменитого детища на хранение.
О том, как был найден
67 «клад Приама»
s*


Вариант: Греция
22 нюня 1873 г. по приезде из Трои в Афины Шлиман написал Панайотису Эфстратиадису, приглашая его приехать и полюбоваться «кладом Приама», который он (Шлиман) намеревался оставить Греции после своей смерти.
Откуда такой акт благородства по отношению к Греции?
Необходимо вспомнить, что в январе 1873 года, прежде чем начать то, что он считал своей последней кампанией по раскопкам в Трос, Шлиман просил у греческого правительства разрешения копать в Микенах и Олимпии.
Его просьба была отклонена, и он был этим глубоко уязвлен, как следует из письма от 9 февраля того же 1873 года, отправленного из Трои Борену:
«До моего отбытия из Афин я сделал греческому правительству предложение проводить на собственные средства раскопки античного города Микены и большой арены в Олимпии при условии, что мои находки останутся моей собственностью до моей смерти и затем перейдут в собственность греческого народа. Я обещал также, что в своем завещании оставлю 200 тыс. франков для строительства музея, который мог бы носить мое имя. Эта просьба, однако, вызвала всеобщую зависть, поэтому правительство вынуждено было отклонить ее... Последующая жизнь в Афинах вызывает у меня отвращение, и я возвращаюсь в Париж».
Потом Шлиман подумал, что его просьба имела бы более благоприятный исход, если бы он сделал предложение без всяких ограничений в отношении всего своего собрания троянских древностей. Это заставило его вновь обратиться в греческий парламент, что он и сделал 21 марта.
68
Золото Трои


Решение оставить все свое троянское собрание ррсции и построить музей своею имени отражено во многих записях Шлимана, датированных мартом—маем 1873 года, то есть до того, как было найдено сокровище. Например, упоминание о нем можно обнаружить в дневниках раскопок, датированных 24 мая 1873 г., в письме к сыну Сергею от 30 мая и, наконец, в письме от 17 апреля к Франку Калверту. Конечно, открытие клада не оставляло больше у Шлимана сомнений в успехе его переговоров с греческой стороной. Благодаря такому открытию греки были бы счастливы принять его предложение и в обмен предоставили бы все необходимые разрешения на проведение раскопок в Олимпии и Микенах.
Но если греческий парламент склонялся к принятию предложения Шлимана, то министерство отказало из-за переговоров с Германией по поводу предоставления концессии на раскопки в Олимпии, которая и была ей отдана. Шлиман этого никогда не простил своим соотечественникам, как это явствует из письма, отправленного Максу Мюллеру в Оксфорд годом ранее, 21 декабря 1876 г., после триумфальной кампании раскопок в Микенах:
«Если прусское правительство не находит ничего интересного в Олимпии, то только потому, что там работают глупые невежды. С третьей частью суммы, которую потратило прусское правительство, я бы мог открыть диковины. Вместо того чтобы копать вслепую в отведенном месте, я бы лично, как делал это весной 1874 года в Микенах, изучил топографию местности и сделал бы все за две недели. Бесчисленные сокровища искусства, возможно даже золотые, спрятаны в Олимпии, но господа, которые там копают, слишком неопытны, чтобы вести раскопки».
О том, как был найден
«клад Приама»
69


Вариант: Италия
Возмущенный Шлиман нс прекращал жаловаться своим друзьям и знакомым, живущим в других частях Европы.
19 июля он пишет Бьянкони в Болонью: «Я глубоко ранен тем, что мне осмелились отказать в проведении раскопок в Олимпии, ото идет вразрез с высшими желаниями греческой нации».
Тогда же, 19 июля, он утверждал, что обратится к итальянцам с просьбой разрешить проводить раскопки в Палермо или в Неаполе.
24 июля он писал Фьорелли, руководителю службы античных ценностей Италии, участвовавшему в раскопках в Помпее:
«Вместо привилегии на раскопки в Олимпии и Микенах министр выслал мне вознаграждение, которое я вернул ему с возмущением... В итоге я чувствую себя обиженным и хочу порвать с этой неблагодарной страной (Грецией. — Авт.). Предпочитаю поселиться в Палермо или Неаполе».
Как вспоминает французский академик Пьер Аманди, работавший на раскопках в Дельфах, Шлиман в самом деле думал, что итальянцы удовлетворились бы обещанием вести их за свой счет, построить музей для его находок и оставить музей и разрешили бы ему вести раскопки в их стране. В этом, возможно, заключаются причины, из-за которых в письме от 24 июля к Фьорелли Шлиман совсем нс упоминает о своих троянских коллекциях.
Попытки переговоров с Англией и Францией
До открытия «клада Приама» Шлиман вел переговоры с двумя наиболее крупными музеями Европы — Британским музеем и Лувром — по поводу 70
Золото Троя


исключительной находки, сделанной им в Трос в 1872 юду.
18 июня 1872 г. Шлиман писал:
«После моего сообщения 23-го числа прошлого месяца с разрешения моего друга Франка Калверта я вел раскопки той половины холма, которая является его собственностью, при условии поделить с ним предметы, которые будут найдены»’0.
Во время этих раскопок было сделано открытие, которое Шлиман справедливо назвал исключительным:
«...я нашел блок триглифов из паросского мрамора 6,5 фута в длину, почти 2 фута и 10 дюймов в высоту и около 22 дюймов в ширину с одной стороны и 14 дюймов — с другой. В центре находилась скульптура в высоком рельефе около 2 футов и 10 дюймов в длину и приблизительно такой же высоты, которая изображала Аполлона в длинном женском плаще, освобождающего четырех бессмертных коней, совершающих бег по Вселенной».
Шлиман добавляет, что над головой бога можно различить две трети солнечного диска, от которого исходят девять лучей.
Произведение, по жанру — метопа, восхитило Шлимана, который в той же записке, не колеблясь, назвал его невиданным шедевром. Имея дело с произведением безусловно ценным, нужно было определить его коммерческую стоимость. Шлиман определил цену в 80 фунтов стерлингов и на основании соглашений, заключенных с Франком Калвертом, передал последнему 40 фунтов стерлингов. Разумеется, он не собирался делить свою находку с турками и тайно вывез ее в Афины, где выставил в своем доме.
В присутствии многих свидетелей Шлиман утверждал, однако, что метопа стоит по меньшей мере О том, как был найден
«клад Приама»
71


400 фунтов стерлингов, и говорил, что готов продать ее за эту цену. Новость дошла до Франка Калверта, который, возмутившись, потребовал, чтобы к 40 фунтам стерлингов, данным ему в Трос, была добавлена сумма в соответствии с реальной коммерческой стоимостью шедевра, тайком переправленного в Грецию.
Калверт и Шлиман были друзьями; первый оказал второму весомую помощь в троянских предприятиях, подписав соответствующий договор; поэтому в подобных обстоятельствах можно было бы ожидать некоторой мягкости со стороны Шлимана. Однако ничего подобного не произошло. Шлиман возмущался, ссылаясь па необратимость любой сделки, и негодовал, что кто-то может заподозрить его в желании продать античный предмет:
«Если бы я намеревался продать мрамор, я бы отправил его в Лондон или в Париж... но я выбрал Афины, чтобы украсить свой сад... ибо я не торгую античными произведениями. Вы можете быть уверены, что тот, кто на протяжении пяти месяцев в состоянии расходовать 400 франков в день на осуществление великой мечты своей жизни — открыть Трою, не будет продавать античные произведения, добытые нечеловеческими усилиями в земле Илиона... Ничего и никогда не будет продано из моих античных троянских собраний, потому что я решил в итоге оставить всю свою коллекцию дорогой моему сердцу греческой нации, включая 200 франков золотом отдельно для постройки большого музея, чтобы разместить там мои коллекции».
Это письмо Калверту никак нельзя назвать искренним. Действительно, по возвращении в Афины Шлиман написал письмо как в Британский музей, так и в Лувр, предлагая обоим приобрести для них на свои средства слепок с метопы. Амандри предос-
72
Золото Трои


тавляст нам текст письма, направленного 12 октября 1872 г. в дирекцию Лувра”:
«В раскопках, которые я вел до этого года в течение 5 месяцев с общим количеством рабочих от 120 до 150 и в результате которых я открыл большую башню Илиона и великие стены крепости, я нашел более 100 тыс. предметов, достаточно интересных, относящихся к доисторическому периоду, а также исторический памятник — триглиф (речь, напротив, идет о метопе. — Авт.) времен Лисима- ха, фотографию которого сегодня Вам высылаю. Если Вы пожелаете снять с него факсимиле в гипсе, буду счастлив предложить его Вашему музею. Этот шедевр, имеющий 2 м в длину и 86 см в высоту, был найден на метровой глубине на месте расположения храма...»
Письмо Шлимана было передано Феликсу Равес- сон-Моллье, хранителю античных ценностей музея, который ответил Шлиману 23 октбяря, приняв его предложение. Новость о позитивном ответе дошла и до Британского музея.
Очень вероятно, что предложение слепка англичанам, а затем французам было первым шагом в развернутой Шлиманом кампании по продаже оригинала. Другими словами, этим вежливым и «щедрым» предложением, адресованным одновременно двум крупнейшим музеям Европы, Шлиман закладывает фундамент для будущих потенциальных сделок.
Продать Англии?
Как вспоминает Пьер Амандри, здесь действующими лицами оказались Шлиман, Ньютон и Гладстон12. Премьер-министр Англии Гладстон увлекался знаменитым «гомеровским вопросом», о котором писал с 1847 года в различных книгах и О том, как был найден
«клад Приама*
73


статьях, и был сторонником гипотезы об историческом достоверности гомеровских поэм.
В письме, направленном Карлу Ньютону, датированном 26 июля 1873 г., Шлиман предложил продать свое троянское собрание Англии. В этом длиннейшем письме (целых семь страниц) Шлиман рассказывает, среди прочего, об обстоятельствах открытия «клада Приама» — «клада этого мифического царя мифического города мифической эпохи героев». Далее он продолжает жаловаться на отказ греческой стороны предоставить ему разрешение раскапывать Олимпию:
«Намереваясь использовать «клад Приама» как оружие против греческого правительства, я представил прошение в греческий парламент, в котором настаивал на привилегия вести раскопки на свои средства как в Олимпии, так и в Микенах, и обещал построить большой музей, дабы передать ему все, что мне удастся найти, включая «клад Приама» и другие предметы моего троянского собрания... Таким образом, все осталось бы греческому народу при условии, что музей будет носить мое имя. Парламент принял мое предложение с большим удовлетворением, но министр общественного образования неожиданно дал разрешение на раскопки в Олимпии прусскому правительству, а мне предложил лишь Микены и денежную компенсацию. Но я с негодованием отверг оба предложения, потому что могу думать, что открытием Трои я заработал признательность всего мира, и в частности Греции».
И завершает:
«Пусть я покажусь строптивым, продав Вашему музею свое троянское собрание, содержащее известную метопу Ахилла и включающую все соответствующие троянские надписи. Я вправе вывезти мои троянские древности, так как они зарегистрированы в таможенном реестре. Сообщаю Вам о своем желании продать свое собрание сугубо конфиденциально, потому что появление этих предметов в Греции, и в частности «клада Приама», привлекло бы к моему дому массу любопытных, и я не хотел бы потерять 74
Золото Трои


дружбу этих добрых людей, прежде чем время не усп к иг их страсти».
5 августа 1873 г. Ньютон послал Гладстону копию письма Шлимана, а 18 августа проинформировал Шлимана о том, что исследования последнего вызывают большой интерес у Гладстона и остается открытым лишь вопрос о стоимости собрания:
«Рассматривая Ваше предложение о продаже Вашего собрания, я должен, во-первых, знать ее цену; во-вторых, мне надо увидеть само собрание. Тем временем я хотел бы предложить Вам прислать фотографии главных предметов, которые я мог бы показать господину Гладстону. Если Вы желаете, чтобы Британский музей купил Ваше собрание, то намного лучше было бы отправить его сюда, в Англию... Вы знаете, вероятно, что правительство только что заплатило 2700 фунтов стерлингов за собрание Кастеллани, и поэтому будет трудно получить нужную сумму в данный момент, но, возможно, если античные памятники были бы выставлены здесь, мы могли бы открыть подписку на ее покупку».
Шлиман тотчас 4 сентября послал фотографии и планы. На вопрос Ньютона он ответил:
«Вы меня спрашиваете о цене моего собрания. Думаю, что она стоит, включая метопу с Аполлоном и четырьмя конями, 50 тыс. фунтов стерлингов, потому что речь идет об уникальном собрании мирового значения, и ни в Вашем музее, ни в каком другом музее мира Вы не найдете ничего подобного этим троянским древностям.. Не может быть речи о том, чтобы отправить собрание в Лондон, так как оно очень большое и насчитывает тысячи интересных предметов. Я не испытываю необходимости в деньгах: если собрание устраивает Ваш музей. Вы можете расплатиться со мной в течение пяти лет. Но я понимаю Ваше желание увидеть его и внимательно с ним ознакомиться».
В конце письма Шлиман вновь просит нс предавать гласности их контакты и показать фотографии одному Гладстону.
О том, как был найден
«клад Приама»
75


В октябре 1873 года Гладстон провел вечер с Ньютоном, просматривая материалы и фотографии, присланные Шлиманом.
21 октября Ньютон написал Шлиману, выражая ему благодарность премьер-министра и добавляя:
«Что касается Вашего предложения продать древности, в данный момент не могу сказать ничего определенного, до тех пор пока лично их не посмотрю, что надеюсь сделать во время моего визита в Афины этой зимой... Надеюсь быть в Афинах в декабре, так как сейчас очень занят. Оценка собрания в 50 тыс. фунтов стерлингов кажется мне несоразмерной, учитывая его состав, о котором могу судить по фотографиям».
Ньютон отправился в Афины приблизительно 20 декабря. Накануне Рождества он был приглашен Шлиманом на ужин. 27 декабря Шлиман передал письмо для Ньютона в гостиницу, где остановился англичанин. В письме Шлиман, среди прочего, признался, что Софии не было рядом с ним в момент открытия сокровища, как он писал до сих пор и подтверждал в книге, которая должна была выйти через два месяца. В этом письме Шлиман жаловался на неприязнь «греческих профессоров» по отношению к нему:
«Греческие профессора пытаются любым способом приуменьшить значение сокровища Трои... потому что жаждут оставить его в Греции и боятся, что Вы можете его увезти. Я теперь решил выставить его в Неаполе или Париже, если удастся получить разрешение разместить его в главном зале какого-либо музея или в каком-либо другом достаточно надежном месте».
В 1874—1877 годах Ньютон и Шлиман продолжали переписку, но в их письмах мы не найдем больше намека на продажу троянского собрания
76
Золото Трои


Англии. Вероятно, во время своего визита в Афины Ньютон окончательно отказался от попыток купить золото Трои.
Продать Франции?
Пока Шлиман вел переговоры с Ньютоном о продаже своего собрания Англии, Эмиль Бюрнуф, директор французской археологической школы в Афинах, друг и коллега Шлимана в Троаде, писал 1 августа 1873 г. министру общественного образования, культуры и изобразительного искусства Франции:
«В настоящий момент в Афинах находится уникальное собрание античных предметов, его справедливо считают ни с чем не сравнимым и его можно приобрести на определенных условиях. Я имею в виду античные произведения, обнаруженные в Троаде доктором Шлиманом, которыми научный мир сейчас начинает заниматься. Это собрание возникло в результате раскопок холма Гиссарлык, поэтому логично предположить, что предметы имеют отношение к гомеровскому Илиону. Господин Шлиман раскопал его в большей части, и это дорого ему обошлось...
Собрание насчитывает более 15 тыс. предметов, которые могут быть подразделены на следующие части:
1. Наиболее поздними являются надписи, многие из которых имеют историческую ценность, из скульптур наиболее значительна метопа, изображающая Аполлона с его конями...
2. Собственно подлинная троянская серия, разнообразие которой таково, что для нее одной можно построить отдельный музей...
Перед отъездом из Трои господин Шлиман нашел сокровище несравненной ценности, о котором говорю подробнее: речь идет главным образом о вазах и женских украшениях из чистого золота, чистого серебра или янтаря, в целом хорошо сохранившихся. Эти предметы принадлежали какому-то богатому человеку эпохи древнегре-
О том, как был найден
«клад Приама»
77


четких героев, судя по месту их нахождения, возможно, они выпали из рук человека, который их вынес из дворца, убегая .. Все это собрание относится к историческому периоду арийской расы, о которой мы не имеем других свидетельств, кроме гомеровских. Необходимо сразу заметить, что свидетельства Гомера возникли позже и найденные предметы более объективно характеризуют тот исторический период, чем поэзия о нем Ни в одном европейском музее нет ничего подобного. Господин Шлиман предполагал оставить свое собрание в Афинах и вести раскопки в Олимпии и в Микенах. В этом смысле он делал бескорыстные предложения, которые были приняты с энтузиазмом греческим парламентом. Но министр пошел на поводу у Пруссии и создал проблемы, в связи с чем господин Шлиман поведал мне о своем намерении продать свое троянское собрание и направить вырученную от продажи сумму на финансирование раскопок на Сицилии.
Лишь Франция, Англия и Германия могут приобрести это собрание. Господин Шлиман, являющийся американским подданным и владельцем собственности в Париже, ненавидит немцев и не желает отдавать свое собрание Берлину, несмотря на уже сделанные ему предложения. Я уверен, что Англия без колебаний приобрела бы это собрание, если бы была уверена, что это исполнимо. Пала- гаю, что в интересах науки, национальной чести и развития научных исследований в нашей стране имело бы прямой смысл приобрести троянское собрание, даже если бы Франции пришлось много за него заплатить; не сомневаюсь, что министр, который будет вести переговоры, удостоился бы самой высокой чести. Трудно сказать, сколько стоит собрание Шлимана, ибо речь здесь идет не просто о денежной стоимости. Однако, зная цену, выплаченную недавно за античные предметы гораздо меньшей ценности, и учитывая, с одной стороны, огромное количество предметов, а с другой — их древность и, наконец, уникальность собрания, не думаю, что ее можно оценить меньше чем в миллион франков. Думаю, что приобретение за эту цену было бы для Парижа удачной сделкой: в самом деле, это приносило бы Франции доход более 50 тыс. франков в год, не говоря уж о популярности и развитии науки. Полагаю, господин Министр, было бы 78
Золото Трои


хорошо срочно и конфиденциально ра мгггреть это пред- л жспис с участием двух-трех komi стентных лиц и подготовить по этому вопросу временное соглашение. Я, разумеется, со своей стороны буду предпринимать первые шага, но при этом необходимо участие двух-трех человек, чтобы как можно лучше изучить собрание Шлимана и дать Вам обстоятельный и точный отчет... Крайне важно подготовить это дело без шума, пока не будет передано соответствующее предложение парламенту, иначе немцы начнут беспощадную войну, да и англичане пойдут на все, чтобы получить собрание Шлимана».
К своему письму Бюрнуф приложил составленную Шлиманом инвентарную опись «клада Прима» на семи страницах, из чего явствует, что последний был в курсе шагов, предпринимаемых Бюрнуфом.
Амандри отмечал, что сумма в миллион франков, определенная Бюрнуфом, была, без сомнения, согласована в ходе беседы со Шлиманом. В самом деле, в письме своим братьям и сестре от 19 июля 1873 г. Шлиман оценил сокровище на сумму «свыше миллиона франков».
Равессон, которому министр переслал письмо Бюрнуфа, ответил 8 сентября:
«Я склонен верить... что троянские древности, найденные господином Шлиманом, представляют огромную ценность и что весьма желательно их приобретение Францией. Полагаю уместным направить промежуточный и достаточно благожелательный ответ, чтобы Бюрнуф мог начать предварительные переговоры Дело, конечно, очень срочное, учитывая конкуренцию to стороны иностранных правительств, и уже пять недель прошло с момента, когда Бюрнуф написал письмо; поэтому необходимо ответить по телеграфу.
Господин Шлиман предпочитает, как мне кажется, иметь дело с Францией, нежели с любой другой страной, а потому, несомненно, подождет дальнейшего развития переговоров...»
О том, как был найден
«клад Приама»
79


Помощник министра пишет в письме oi 30 сентября:
«Встретиться с куратором бюджета по изобразительному искусству (М Барду) и попросить его обратить внимание Комиссии на это дело и побудить ее выступить с инициативой в парламенте».
Следуя этому предписанию, заведующий отделом изобразительного искусства писал в письме от 2 октября господину Барду, куратору соответствующего бюджета:
«Дело, разумеется, значительной важности, и для Франции было бы унизительно, если бы это восхитительное собрание попало в руки немцев или англичан. Но при нынешнем положении дел, ввиду значительной траты, которую вызовет это приобретение, мне представляется невозможным выступить даже с предложением направить в Афины компетентных лиц, которые были бы в состоянии определить рыночную стоимость, если, конечно, не блеснет надежда, что Национальная ассамблея выделит необходимую сумму Прежде чем начать какие-либо переговоры, я все тщательно проверю и прошу Вас поговорить об этом как можно скорее со своими коллегами по Комиссии, чтобы решить, есть ли необходимость входить с инициативой в Ассамблею».
Ответ господина Барду был не слишком оптимистичным:
«Я смогу обратить внимание моих коллег в Комиссии не ранее чем через три недели. Если правительство не возьмет инициативу в свои руки, будет трудно... добиться благоприятных результатов при голосовании».
18 октября Шлиман попросил Бюрнуфа ознакомить французское правительство со своими условиями:
«Оглашусь на продажу всего троянского собрания, включая «клад Приама», метопу с Аполлоном, которая
80
Золото Трои


одна стоит 100 тыс. франков (вспомним, что 100 тыс. франков тогда соответствовали 4 тыс. фунтам стерлингов, Шлиман же уговорил беднягу Калверта уступить ему это произведение лишь за 40 фунтов стерлингов’ — Авт ), мои греческие надписи Илиона и тд. на сумму в один миллион».
24 декабря Бюрнуф писал министру общественного образования:
«Некоторое время назад я написал господину Батрие (тоща он был министром общественного образования, на место которого был назначен господин Фурту. —Авт.) письмо, в котором уведомлял о заинтересованности Лувра в покупке троянского собрания господина Шлимана... Еще тогда я сообщал, что Англия предпринимает усилия, чтобы приобрести троянское собрание, и что господин Ньютон прибыл по этому поводу в Афины. Я ухе имел возможность встретиться с ним по этому вопросу и узнать его впечатление от визита в дом Шлимана. Если Париж думает приобрести это собрание, то следует срочно направить сюда двух человек, ибо господин Ньютон придает троянским предметам не меньшее значение, чем ассирийским предметам, и пойдет на большие жертвы, чтобы сделать их собственностью Англии».
15 января, до получения какого-либо ответа, Бюрнуф направил последнее письмо, дающее французскому правительству достаточно точные сведения, касающиеся продажи собрания Шлимана:
«Я видел господина Шлимана и просил его самого назначить наиболее льготные условия продажи. Он мне ответил, что, будучи американским 1ражданином и владельцем собственности в Париже, где намеревается жить в будущем, он готов пойти на уступки для Франции более, чем для какой-либо другой страны... Цена была установлена в 600 тыс. франков (вместо миллиона, который он просил у Англии. — Авт.). Эта сумма должна быть выплачена за четыре года — по 150 тыс. франков в январе 1875, 1876, 1877 и 1878 годов. Без всяких процентов.
О том, как был найден
о 1 «клад Приама»
6 Зав. № 402


Кроме того, Шлиман берет на себя расходы по упаковке, транспортировке и любым реставрационным работам, которые, вохможно, придется выполнить в Париже, куда он отправится сам со своими рабочими. Таким образом, произведения искусства из его собрания могут быть помещены прямо в Лувр.
Это собрание включает не только предметы глубокой древности и сокровища троянского царя, но также прекрасную метопу из храма Аполлона, оцененную от 30—40 тыс франков, и, кроме того, надписи, найденные в Троаде и представляющие большой исторический интерес. Научное значение троянского собрания столь велико, что требуемая для его приобретения сумма выглядит минимальной. Франция, конечно, в состоянии уплатить 150 тыс. франке» в течение четырех лет без особого ущерба для себя».
Окончательная сумма, испрашиваемая у Франции, соответствовала меньше чем половине суммы, требуемой у англичан (50 тыс. фунтов стерлингов — у англичан, 600 тыс. франков, или 24 тыс. фунтов стерлингов, — у Франции). Подобная скидка была скорее всего результатом разрыва отношений с Ньютоном. Шлиман, горевший желанием продать свое собрание как можно скорее, не колеблясь, идет на нее.
Но, как замечает Амандри, наряду с официальными каналами, по которым шли переговоры, Шлиман использовал также обходные пути, чтобы как можно скорее достичь соглашения с Францией. В это время он часто переписывался с Эженом Пио, богатым коллекционером, путешественником, увлекающимся искусством. Переписка между Пио и Шлиманом хранится в Академии Франции и частично опубликована О. Массоном’3.
Шлиман написал около тридцати писем, адресованных Пио: первое датируется 31 декабря 1873 г., последнее — 1881 годом. В письме от 22 января 1874 г. Шлиман пишет: «Моя любовь к Франции и
82
Золото Трои


особенно к Парижу, где я живу, толкает меня при нести громадную жертву в пользу Лувра». Пио, как, впрочем, и другие французские деятели, среди которых был и Франсуа Ленорман, получал от Шлимана вознаграждение за распространеггие написанных им работ и публикацию статей, прославляющих его имя и исследования.
Чтобы убедить французские власти купить свое собрание, Шлиман повторял всегда одно и то же: речь идет об уникальных предметах, к тому же троянского происхождения, а произнесение «одного этого слова тотчас заставит трепетать все сердца» и будет каждый год привлекать в Париж миллионы посетителей, «которые съедутся со всего света, чтобы увидеть это неповторимое собрание».
Куратор изобразительного искусства господин Шеневар написал 3 февраля 1874 г. записку министру, в которой подтверждал значимость собрания Шлимана. Кроме того, он добавлял, что приобретение должно быть сделано условием предоставления Антонелло да Мессина суммы, близкой к той, на которую согласился император при покупке Мурильо и которую Палата депутатов сама выделила для приобретения медалей господина Солеи или фрески Мольяно.
Когда стало известно, что бюджет будет принят не раньше июня, Шлиман решил перенести дату намеченного путешествия в Неаполь и начать раскопки в Микенах.
В марте, возвратившись из Микен, Шлиман в нетерпении спрашивал у Бюрнуфа, не стоит ли прямо обратиться к министру. К сожалению, 7 марта министр финансов дал знать своему коллеге — министру общественного образования, что Палата из-за финансовых затруднений страны не сможет 83
6*
О том, как был найден
«клад Приама*


проголосовать за выделение суммы в 600 тыс. франков для приобретения троянского собрания. Правда, добавил он, в случае, если министр добудет эту сумму из фондов, обычно выделяемых на нужды общественного образования и изобразительного искусства, со стороны правительства не будет никаких препятствий.
22 апреля 1874 г. министр общественного образования передал Бюрнуфу ответ министра финансов. Переговоры, начатые 1 августа 1873 г., завершились безрезультатно. «Клад Приама» не будет куплен Лувром.
Но легендарный путь клада еще только начинался.
23 апреля, еще до получения отрицательного ответа от французов, Шлиман сам аннулировал свое предложение о продаже. Он писал в этой связи Пио:
<С огромным огорчением должен сказать Вам, что я стою перед неприятной необходимостью просить господина Бюрнуфа сказать министру Фурту о том, что мое предложение о продаже отменяется и что план приобретения сокровища Францией в любом случае не может быть представлен в Палату. Турецкое правительство направило уполномоченного, чтобы забрать половину моего собрания. Ввиду того что я не хотел отдавать ее, он обратился в суд, но тот отклонил просьбу о наложении секвестра... Думаю, что турки снова предпримут свои атаки на меня в суде... Когда я буду окончательно огражден от их абсурдных посягательств... можно будет снова вести разговор о продаже собрания Франции».
Шлиман действительно боялся оказаться поставленным перед необходимостью делить свое собрание. Поэтому он разыскал Бюрнуфа и предложил подарить все Франции. 30 апреля 1874 г. маркиз де Габриак, представитель Франции в Афинах, писал министру иностранных дел герцогу Деказу:
84
Золото Трои


«Господин Бюрнуф, директор французской школы, пришел навестить меня сегодня утром в сопровождения господина Шлимана... Господин Шлиман поставил меня в известность, что он намерен подарить Франции недавно найденные им археологические сокровища, и в этой связи передал мне письмо, адресованное министру общественного образования... Собрание Шлимана хранится в Афинах, но эти господа не скрывают от меня, что оттоманское правительство прилагает сейчас большие усилия в греческих судах, дабы воспользоваться плодом этих исследований и перевезти сокровище в Константинополь целиком или частично... Господин Шлиман не хочет ничего слышать о дележе с турецким правительством. Он утверждает, что это лишило бы собрание любой исторической ценности... и хочет целиком передать его другим, полагая, что Франция — единственная страна, которая может оценить это собрание по достоинству и обеспечить ему известность в мире... Господин Шлиман хотел бы, чтобы Вы меня уполномочили заявить, что его собрание в силу акта дарения, содержащегося в его письме, стало французской собственностью, и разрешили мне поставить печати Миссии на ящики, которые он мне немедленно передаст*.
Предложение Франции сокровища в качестве подарка преследовало, таким образом, вполне определенную цель. Испугавшись раздела своего собрания, Шлиман обратился к Бюрнуфу с предложением передать его в «собственность Франции», надеясь тем самым окончательно оставить турок с носом.
Маркиз добавил в постскриптуме, что прекрасно отдает себе в этом отчет:
«Должен сообщить Вашему Превосходительству сведения, которые мне предоставил господин Шлиман и которые объяснят, возможно, причины, побудившие его расстаться со своим ценным собранием. Господин Шлиман — немец по происхождению. После весьма бурной жизни ему удалось сколотить изрядное состояние и получить американское гражданство. Он был бы очень рад, с одной стороны, получить протекцию Франции, чтобы О том, как был найден
«клад Приама»
85


сохранять свое собрание, которому ныне угрожают требования турок, а с другой — завоевать симпатии Франции и впоследствии получить нечто вроде французскою гражданства Эти мотивы, конечно, весьма уважительны, и о них, полагаю, я должен проинформировать Ваше Превосходительство».
3 мая, через три дня после визита Шлимана и Бюрнуфа к министру Франции, не ожидая официального ответа, Бюрнуф предложил Шлиману передать жклдд Приама» на хранение Французской археологической школе в Афинах. Не знаем, сколько времени ценности оставались в школе, но не исключено, что в течение всего судебного процесса.
Шлиман спешил. Согласие Франции 11 мая еще не было получено, и он в нетерпении послал телеграмму министру общественного образования Франции:
«Как объяснил Вам посол Габриак, мое троянское собрание в огромной опасности, и ради спасения я подарил его Франции. 7 мая Габриак меня заверил в Вашем согласии. Одобрение до 11 мая не было получено, и я вынужден был, ради спасения своего собрания, дать греческому правительству торжественное обязательство, что оно ни- когаа не покинет Афины, где я построю музей, чтобы разместить его. Дар поэтому аннулируется».
Процесс в греческих судах длился до апреля 1875 года. Наконец, 13 апреля турки сдались и пошли на мировую со Шлиманом. Представитель Турции в Афинах Фотидас-бсй удостоверил, что получил от Шлимана 30 тыс. франков в виде векселя на имя Эмиля Эрлангера в Париже, подлежащего оплате в течение трех лет; чек на 16 000 драхм — на счет Национального банка Греции и 6000 драхм наличными. Турция, со своей стороны, отказывалась от притязаний на античные памятники, найденные на Гиссарлыке, и от наложения ареста на недвижимое
86
Золото Трои


имущество Шлимана. С этого момента Шлиман получил полное право владения троянскими древностями.
Бюрнуф письмом от 15 апреля 1875 г. тотчас информирует об этом министра общественного образования. Директор Французской археологической школы по-прежнему хочет видеть троянскую коллекцию во Франции.
Но Шлиман уже овладел ситуацией. Речь идет уже не о даре Греции или Франции, а в лучшем случае лишь о продаже плодов раскопок.
В мае Шлиман, находясь в Париже, повторил свое предложение о продаже собрания Франции. Новый министр общественного образования господин Валлон никак нс отреагировал, и рассерженный Шлиман пишет Пио из Лондона 18 июля:
«До сих пор не получил никакого ответа от министра и думаю, что он и не ответит, потому что, с одной стороны, он не в состоянии оценить троянские сокровища, а с другой — не может мне простить, что я родом из Мекленбурга, хотя я не раз проявлял свою любовь к Франции».
Продать России?
Об этих предложениях мы поговорим позже, но здесь стоит подчеркнуть, что во время их выдвижения Шлиман уже обещал Рудольфу Вирхофу передать все собрание Германии. В то время когда переговоры с немцами зашли уже далеко, Шлиман вступил в контакт с бароном Н.К.Богушевским, членом Российского археологического общества и увлеченным коллекционером писем и автографов известных людей. Богушевский, как подчеркивает Трсйл, был на самом деле больше заинтересован в О том, как был найден
«клад Приама»
87


приобретении писем и автографов Шлимана, нежели в покупке собрания14: он долго тянет, ссылаясь на то, что музейные власти проявляют большой интерес, но нуждаются в уточнениях, прежде чем сделать конкретное предложение. В письме от 15 января 1880 г. Шлиман взорвался:
«Как можно спрашивать о весе троянских драгоценностей?.. Все собрание находится в Музее Южного Кенсингтона, где каждый может ими любоваться... В своем апрельском письме я предлагал уступить собрание за восьмую часть его стоимости лишь потому, что надеялся обрести друзей в России и завоевать их уважение благодаря предложенной низкой цене, к тому же им необходим такой человек, как я, чтобы обогатить российские собрания и найти новые Трои в России. Что касается моего обязательства перед лондонским банкиром, то оно не препятствует передаче всего моего собрания музею (Эрмитажу. — Авт.) за испрашиваемую цену и рассрочке оплаты на пять лет с пятью процентами годовых».
В марте Шлиман написал длинное письмо одному официальному лицу в России, описывая свои раскопки и троянскую коллекцию:
«Англия, Франция, Германия, Австрия — все эти страны предлагают приобрести мое прекрасное собрание. Но я всегда отвечаю, что оно не продается. Если, тем не менее, Россия пожелала бы приобрести его, я принял бы предложение, потому что люблю Россию более, чем какую-либо другую страну. Я провел там двадцать наиболее счастливых лет моей жизни, и самые дорогие мне воспоминания связаны именно с этой страной. Кроме того, я надеюсь, что в России возникнет потребность в приобретении моих собраний для Эрмитажа и во мне, чтобы пролить свет на древние города, захороненные на юге России».
Шлиман, таким образом, без всяких колебаний заявляет грекам, англичанам, французам, русским и любым нациям на свете, что предпочтение перся 88
Золото Трои


всеми он отдаст, соответственно, Греции, Англии, Франции и России.
В марте того же года ученый из Санкт-Петербурга Луцольф Стефани положил конец этой страсти Шлимана к России. Он опубликовал статью, цель которой — перенести датировку шахтовых гробниц Микен по крайней мере на 1500 лет назад. Стефани, между прочим, утверждал, что бабочка, изображенная на золотых дисках гробницы III, является поздним иконографическим мотивом, а не предшествующим эллинистическому периоду.
Попытки продать троянское собрание России преследовали, разумеется, цель скопить значительную сумму денег, но не только. Далее мы рассмотрим в связи с этим любопытные подробности.
Дар Германии
В 1879 году Рудольф Вирхоф находился в Гиссарлыке. Президент берлинского Антропологического общества, издатель двух научных журналов, профессор патологии медицинского факультета Берлинского университета и депутат прусского парламента Вирхоф был человеком, с которым считались. Натура этого большого, педантичного молчуна, методичного, тактичного, логичного, безразличного к деньгам и славе, интересовавшегося всем, что его окружает, была глубоко противоположна натуре Шлимана. Можно сказать, что эти два человека были подлинными антиподами. Несмотря на это или, возможно, благодаря этому, между ними завязалась дружба.
Согласно рассказанной Шлиманом легенде, как- то раз они совершали прогулку вдоль течения Ска- мандра. Подойдя к подножию горы Ица, Шлиман О том, как был найден
«клад Приама»
89


стал необычайно серьезен, погрузился в свои мысли н, когда Вирхоф его спросил, что случилось, резко ответил, что размышляет о многом и нс следует спрашивать, о чем именно.
Через некоторое время, когда они оказались в тени терновника, Вирхоф снова спросил Шлимана, что его мучает. Археолог-торговец ответил, что размышлял о судьбе сокровища после своей смерти. Вирхоф тогда сорвал ветвь цветущего терновника н, положив ее на Шлимана, сказал: «Дань уважения от Анкерсхагена».
Вирхоф заметил, что лицо друга внезапно изменилось: у него будто гора свалилась с плеч! «Да, дань уважения от Анкерсхагена», — уже спокойно повторил Шлиман.
Решение передать троянское золото Германии могло родиться во время прогулки в компании с великим немецким интеллигентом, одним из тех людей, о дружбе и расположении которых так долго мечтал Шлиман и с которыми всегда пытался соперничать.
Подлинная история выглядит несколько иначе, но по крайней мере в данном случае она, похоже^ совпадает с легендой. В январе 1879 года Шлиман стал объектом многочисленных нападок, в частности со стороны А.С.Мурея, сотрудника Британского музея, который яростно критиковал его отчет о раскопках в Микенах. Как всегда, Шлиман отреагировал энергично, всячески пытаясь заставить замолчать дерзкого спорщика.
В том же месяце он получил письмо от Рудольфа Вирхофа. Шлиман уже тогда знал профессора — они встречались в 1875 году, и Шлиман пригласил ого «в интересах науки» принять участие в раскопках в Микенах. Вирхоф был очень занят и поэтому 90
Золото Трои


отказался. Однако профессор внимательно следил за открытиями Шлимана и решил отдать дань его упорству, в результате чего в сентябре 1877 года Шлимана выбрали почетным членом немецкого Антропологического общества. Радость Шлимана была безграничной.
Теперь в письме Вирхоф сообщал, что готов присутствовать на раскопках 1879 года в Трое. И действительно, в начале апреля 1879 года Вирхоф прибыл в Гиссарлык в компании с Эмилем Бюрнуфом.
Из рассказов Шлимана и Вирхофа можно понять, что между двумя немцами быстро установились искренние, дружеские отношения. Эти двое, столь различные по темпераментам, имели что-то объединяющее их: оба происходили из скромных семей и обоим пришлось дорого заплатить за достойное положение в обществе.
Весной 1879 года оба совершили верхом долгую и утомительную поездку по Троаде ( по словам Вирхофа, они были в седле свыше 14 часов) и, в частности, в район горы Ида. Шлиман был поражен выносливостью Вирхофа и сказал ему: «Я бы никогда не поверил, что вы способны на это. Вы — первый немецкий профессор, совершивший такой подвиг».
Из Трои Вирхоф уехал в Афины, где остановился в доме Шлимана у Софии, которая из-за беременности не принимала участия в раскопках 1878 и 1879 годов. Агамемнон — сын Шлимана — родился в марте 1878 года, и мать отказывалась оставить его ради поездки в Трою.
Здоровье жены Шлимана вызывало некоторую тревогу, и по просьбе Генриха Вирхоф навестил ее в Афинах. Профессор нашел ее в неплохом состоянии, но посоветовал Шлиману поехать с супругой в Бад-Киссинген, в Германию.
О том, как был найдем
«клад Приама»
91


Шлиманы отправляются па воды в июле 1879 года, где встречают канцлера Бисмарка. 22 июля Бисмарк пригласил Шлимана на ужин. Они поговорили о раскопках в Трос и Микенах, и Шлиман подарил высокопоставленному собеседнику свою книгу «Микены». Канцлер заметил, что размеры больших пифосов, найденных в городе Агамемнона, показывают, что этот народ достиг высокого уровня культуры, поскольку нелегко было создать вазы определенной формы, а тем более обжечь их. Шлиман с удовольствием обессмертил это замечание в своей книге «Илион».
В начале сентября, прежде чем показать Вирхо- фу троянские древности, выставленные в Лондоне Шлиман наконец решил завещать все собрание Германии. Он отдал распоряжение своему парижскому нотариусу изменить соответствующим образом завещание и в тот же день написал Вирхофу: «Вы восстановили мои дружеские отношения с Германией. В результате Германия получит по завещанию приличное наследство. Никто, кроме Вирхофа, не мог бы добиться такого результата».
20 сентября 1880 г., когда София была в Булони, Агамемнон опасно заболел. Шлиман дежурил у постели ребенка; он отдавал себе отчет в возникшей опасности и, видя беспомощность французских врачей, телеграфировал Вирхофу с просьбой приехать ц осмотреть мальчика. Профессор поспешил и фактически спас ребенка. Шлиман отправил телеграмму жене Вирхофа: «Он спас маленького Агамемно-
Без него малыш бы умер».
Несомненно, интерес, проявленный Бисмарком к Трос и шахтовым гробницам Микен, заставил Шлимана изменить свое отношение к Германии. К интересу канцлера добавились дружба и благодарность, 92
Золото Трои


которые торговец-археолог питал к Вирхофу. Полагаем, что этого было достаточно, чтобы заставить этого импульсивного человека изменить свое мнение о Германии.
К концу 1880 года Шлиман предпринял еще один шаг. 21 декабря он писал Вирхофу:
«Совершенно доверительно сообщаю Вам, что через год или два после публикации моей книги намереваюсь передать свое троянское собрание музею Берлина при условии, что залы, гае оно будет выставлено, будут привлекательными и приспособленными для экспозиции и будут носить мое имя. Это условие должно гарантироваться актом прусского парламента. Это мое решение должно сохраняться в полной тайне, потому что иначе могут возникнуть проблемы в Англии».
27 декабря Вирхоф ответил:
«Я сообщил директору Музея Шене все, что касается Вашего дара. Так как мы собираемся строить новый Музей антропологии и этнографии, то желание подготовить специальные залы для коллекции вполне осуществимо».
Дело, казалось, было сделано, и отправка троянского собрания Шлимана в Германию предрешена.
Но с виду незначительный инцидент нарушил душевное согласие между Шлиманом и Вирхофом. Менее чем в 5 км от поселения Калверта в Троадс возвышался холм, называвшийся Ханай-тепе. В 1878 году Калверт вместе с рабочими, оплачиваемыми Шлиманом, начал раскопки этого холмика. Оба подписали договор, согласно которому найденные древности должны быть поделены между Калвертом и Шлиманом.
Раскопки обнаружили несколько скелетов и ничего более. Калверт послал принадлежавшие ему находки Вирхофу.
О том, как был найден
«клад Приама»
93


2 марта 1880 г. Калверт написал Шлиману, что Вирхоф готовит публикацию о Ханай-тепе, и добавил с долей коварства: «Вы — единственный, кто может судить, идут ли его намерения вразрез с Вашей ближайшей публикацией (речь идет об «Илионе». — Ätfm.)».
Разъяренный Шлиман немедленно (8 марта) послал телеграмму Вирхофу: «Не публикуйте ничего о Ханай-тепе. Одна ваша публикация может положить конец нашей дружбе и моей любви к Германии».
Эта бурная реакция показывает, что его сближение с Германией — по большей части плод личных отношений с Вирхофом. Она также укрепляет нас в мысли, что Шлиман был чрезмерно властным человеком, так как не боялся пойти на разрыв с Вирхофом ради утверждения своего сомнительного права на скромный материал, найденный в Ханай-тепе. Она показывает, наконец, что между соратниками Шлимана не было особого единения, если Калверт решил натравить вспыльчивого Шлимана на Вирхофа.
Оторопевший профессор ответил Шлиману: «Я думал, что имею право представить научной публике Ваш дар и дар господина Калверта. Для меня — это акт признательности».
В конце концов Шлиман и Вирхоф пришли к соглашению: труд профессора появился после публикации книги Шлимана «Илион».
Между второй половиной ноября и началом декабря 1880 года Шлиман раскапывал Оркомен в Беотии. 8 декабря он вновь возвратился в Афины, где его ждало письмо от руководства Музея Южного Кенсингтона, в котором его просили принять обратно его троянское собрание после трехлетнего пребывания в Англии.
94
Золото Трои


Шлиман написал тогда Вирхофу о том, что думает перевезти свое собрание из Лондона в Берлин. Он опустил, разумеется, подробности о том, что его выселяют из Музея Южного Кенсингтона, и выдвинул такую версию: он, дескать, обеспокоен увеличением количества ключей, находящихся в руках тех, кто должен присматривать за собранием, добавляя, кроме того, что в музее нет гарантии от краж. Он, наконец, просил Вирхофа получить в свое распоряжение два зала в берлинском Королевском музее до постройки и открытия нового музея, о котором ему говорил профессор. В случае, если это невозможно, он перевезет все собрание в Афины, а то и в Лувр.
Вирхоф начал действовать. В Королевском музее места не оказалось, но было вполне возможно временное размещение троянского материала в Художественно-промышленном музее. Он просил Шлимана поехать в Берлин и посмотреть, подходит ли ему такой вариант. 26 декабря Шлиман прибыл в Берлин и принял предложение. Вернувшись в Лондон, он начал помогать упаковывать собрание и отправил в Берлин 44 ящика с ценностями.
Наконец, сокровище было отправлено в Германию. Но что этот дар может принести Шлиману?
6 января 1881 г. он написал Вирхофу уму непостижимое письмо:
«Как я Вам сообщал, моя жена настаивала, чтобы я перевез мое троянское собрание в Афины и украсил наш особняк. Весть о передаче его в дар немецкому народу привела ее в отчаяние, о чем она мне ежедневно сообщает в телеграммах. Так как она очень чувствительна и чувствует себя не очень хорошо, то я опасаюсь худшего Вы знаете, как мало для меня значат мирские почести, но в данном случае жизнь моей дорогой жены и счастье мое* семьи поставлены на карту. Необходимо поэтому найти О том, как был найден
«клад Приама»
95


способ успокоить мою жену и избежать таким образом большой трагедии Моя жена, как и все женщины, имеет одну слабость: она крайне тщеславна. Во имя всех богов, постарайтесь угодить ей в этом и успокоить ее какими- нибудь почестями, ибо в противном случае мой дом рухнет и я погибну вместе с ним. Сделайте так, чтобы город Берлин присвоил моей жене и мне почетное гражданство и окружил нас иными возможными почестями. Поверьте, что при моем характере, который Вам хорошо известен, мне нелегко обращаться к Вам с этой просьбой. Но я не колеблюсь, так как речь идет о жизни моей жены. Сделайте также все возможное для того, чтобы обо всех почестях, которых вы сможете добиться для моей бедной жены, ей было сообщено телеграммой. Мы отказались от наших ценностей ради Германии; постарайтесь поэтому сделать так, чтобы наши дары получили наиболее широкую огласку и поддержку, это сможет спасти мою жену и счастье моей семьи. Вы это можете сделать, если захотите. Я рассчитываю на Вас. Буду в Афинах в среду вечером, 12 января, н с ужасом думаю о том, как меня встретит моя бедная жена. Не могли бы Вы тем временем как-нибудь утешить ее? Оплачу Вам стоимость телеграммы в стократном размере».
В результате Вирхоф действительно отправил письмо Софии и попросил принца Саксен-Мейнин- генского сделать то же самое. Жена Шлимана ответила Вирхофу 29 января 1881 г.:
«Жажду выразить Вам мою самую искреннюю благодарность за ваши строчки от 10 числа этого месяца и за поздравления мне и моей семье. В то же время не могу не признаться Вам, что содержание остальной части письма оставило меня в большом недоумении. Я самая большая поклонница и искренний друг Германии и немецкого народа и не могу, конечно, быть обвинена в таи, что не одобряю, что мой муж подарил немецкому государству троянские древности. Не могу, собственно, понять, что заставило Вас написать эту филиппику в мой адрес. Я первая высказала мысль, что коллекция должна быть отправлена на родину мужа; я с самого начала нашей совместной жизни старалась преодолеть сильное предубеждение моего супруга
96
Золото Трои


в отношении Германии и страстно пытала ь вновь зажечь ослаГсвшес пламя его патриотизма и люГви к родине Вы, должно быть, неправильно поняли моего мужа, дорогой профессор... Надеюсь, что этих слов хватит, чтобы полностью прояснить мое мнение о Германии и мою точку зрения на принесенный нами дар».
Очевидно, Шлиман написал письмо Вирхофу без ведома жены, выпрашивая пресловутые почести, о которых сам мечтал и которые вознаградили бы сына вероломного пастора из Анкерсхагена,
Вирхоф приложил усилия, чтобы сделать Шлимана почетным гражданином Берлина. Император Вильгельм указом, опубликованным в «Официальном журнале» от 7 февраля 1881 г., выразил одобрение тому факту, что Шлиман подарил свое сокровище Берлину, и отдал дань уважения первооткрывателю Трои и Микен.
19—23 июля 1881 г. Генрих и София Шлиман находились в Берлине, чтобы систематизировать выставку троянского собрания в Художественнопромышленном музее. Собрание оставалось в Германии вплоть до мая 1945 года.
1 В рассказе об открытии «клада Приама» использована «Автобиография Г. Шлимана» (Schliemann Heinrich. Selbst- biographie. Leipzig. 1891) и тексты из его книги «Античные древности» («Antichità Troiane». — Leipzig, 1874).
2 Критический взгляд на открытие «клада Приама» детально воспроизведен в работе П. Амандри. См. Amandry Р. Schliemann, le trésor de Priam et le musée du Louvrc//«Dossicrs d'Archéologie». — № 206. — 1995.— Agosto-settembre. — P. 42—83.
2 Traill О. Schliemann of Troy. — P. 118.
4 Schliemann H. Troy and its Remains, a narrative of Researches and Discoveries made on the Site of Ilium and m the trojan Plain. London. 1875. — Pianta ХШ. — P. 321; Planta Ш. — P. 306.
2 Гипотеза впервые была выдвинута Д.А.Трейлом. См. Traill DA Schliemann's discovery of Priams Treasure, in «Antiquity», 57. — 1983. — P. 181—186.
О том, как был найден
«клад Приама»
7 Зав № 4U1


» Trtfll DA- Pnea's Treasure Further Problems, in: H. Schliemann Grundlagen und Ergebnisse moderner ArchAlogie 100 Jahre nach Schliemanns Tod. Joachim Hermann, Akademie Verlag. — Berlin. 1992. — P. 181
* Easton DJ. Schliemann's Mendacity — a false Trail? in: <An- nqurty*. 58. — 1984. — P. 197—204.
■ M, Was Schliemann a Liar'’//Heinrich Schliemann. Grundlagen und Ergebnisse moderner Archllogie 100 Jan re nach Schliemanns Tod. — P. 191—197.
» Cfr Traill in. Calder WJW. and Traill DA. Myth, Scandal and History. The Heinrich Schliemann Controversy and a First Edition of the Mycenaean Diary. — Detroit, 1986. — P. 133.
* Schliemann H. Troy and its Remains, a narrative of Researches and Discoveries made on the Site of Ilium and in the frojan Plain. — P. 144—145.
11 Axaandry P. Schliemann, le trésor de Priam et le musée du Louvre. «Dossiers d* Archéologie». № 206. — 1995. — Agosto— settembre. — P. 45.
° IbxL P. 55.
° Manon O. Henry Schliemann é Paris et ses amis français// «Doaaiers d’Archéologie». № 206. — 1995. — Agosto—settembre. — P. 34—35.
M Traill D. Schliemann of Troy. — P. 202.
98
Золото Трои


ВЗЯТИЕ БЕРЛИНА СОВЕТСКИМИ ВОЙСКАМИ И ИСЧЕЗНОВЕНИЕ «КЛАДА ПРИАМА»
Второе по счету «сокрытие» золота Трои произошло в конце второй мировой войны и связано с заключительным актом военных действий в Европе, то есть со штурмом и взятием Берлина.
Более того, сокрытие «клада Приама» от специалистов и широкой публики в ходе столь масштабного военно-политического события привело к тому, что с той поры его судьба тесно переплелась с противоречиями и превратностями самой политики. По правде говоря, любое культурное событие, а тем более культурное достояние вряд ли возможно отделить от общей социально-политической ситуации, но в данном случае взаимосвязь оказалась настолько тесной, что стала почти нерасторжимой, ибо судьба троянского золота сплелась как с внутриполитическим курсом заинтересованных стран, так и с политикой в ее высшем выражении и всеобъемлющей форме, то есть с международной политикой.
6 марта 1945 г. в 8 часов утра государственный министр, глава канцелярии рейха Ганс Ламмерс, просмотрев документ от 16 февраля, подчеркнул в новом тексте, что «фюрер приказал немедленно спасти культурные и художественные ценности так
Взятие Берлина советскими войсками 99 и исчезновение «клада Приама*
7*


называемой прусской администрации» и торопил «вес привлеченные организации» исполнить «как можно быстрее» и «всеми средствами» «настоящее распоряжение». Приказ касался также «клада Приама». Однако из-за трудностей и замешательства в руководящих и административных кругах Германии он остался неосуществленным в отношении троянского золота. Или, скорее, из-за того, что не посчитали нужным менять его местонахождение па более надежное.
Доктор Ламмерс был одним из наиболее приближенных к Гитлеру сотрудников. Хотя он нечасто появлялся на общественно-политической сцене и осуществлял функцию скорее административную, чем политическую в узком смысле, он, тем нс менее, имел непосредственное отношение к наиболее важным установкам и решениям фюрера и нацистской администрации. Например, когда 16 июля 1941 г. Гитлер созвал совещание очень узкого круга лиц, чтобы изложить основные направления политики в отношении недавно подвергшегося нападению Советского Союза (которые не должны были быть «преданы гласности»), Ламмерс был приглашен вместе с Герингом, Кейтелем, Розенбергом и Борманом. Последний составил нечто вроде письменного свидетельства (которое было затем представлено в Нюрнберге), откуда следовали точные указания, почерпнутые из известного труда Гитлера «Майн Кампф» и теоретических рассуждений по поводу необходимости создания в России обширного «жизненного пространства» для Германии. В этой связи Гитлер, подчеркнув, что «нет необходимости предавать гласности намерения в отношении Советского Союза: главное знать, чего мы хотим», утверждал: «Никто не должен догадываться, что 100
Золото Трои


речь идет о начале окончательною урегулирования», даже если «это вынуждает нас принимать соответствующие меры — расстреливать, обращать в рабов и т.д.». Фюрер особенно подчеркивал, что теперь «принципиально можно перейти к разделу пиро1а в соответствии с потребностями Германии и се последующими задачами: во-первых, овладения; во-вторых, управления; и, в-третьих, использования». В сущности, это было совещание, которое определило все последующие действия Германии на территории Советского Союза, включая разграбление культурно-исторических ценностей его народов’.
Конечно, начальник «с бычьей головой», как называл Ламмерса Ширер, в 1945 году был осведомлен обо всех результатах политики властей в отношении культурных трофеев, захваченных в СССР во время трехлетней оккупации. Однако сомнительно, что в момент подписания «распоряжения» о «защите» художественных и музейных ценностей прусского государства он думал о возможных ответных мерах советской стороны в отношении культурного достояния Германии.
Подобное истолкование намерений немецкой стороны и значения соответствующих решений по эвакуации художественных и культурных ценностей имело хождение еще сравнительно недавно как в России, так и в Германии. Более того, часто утверждали, что в конце войны нацисты, считая советский народ, восточные страны и коммунистов «главными врагами рейха», занимались перемещением на восток своей линии обороны, а на запад— ценностей для хранения. В этом много правды. Особенно потому, что немцы больше всего опасались наступ- Взятие Берлина советскими войсками
и исчезновение «клала Приама»
101


лсния н оккупации именно с востока. И нее же понятие «защита», употребленное в цитируемом документе, скорее вытекает из другого главного опасения: союзники подвергали бомбардировке немецкие города, советские войска вторглись в Пруссию и скоро могли оказаться на подступах к столице третьего рейха. Этим объясняется сам выбор места для хранения большей части художественного и культурного достояния, а именно рудников. Эти подземные хранилища находились и находятся, как известно, в разных областях Германии. Теперь документально подтверждено, что часть весьма ценных археологических находок, хранившихся вместе с золотом Трои, была поспешно перевезена на западный берег Эльбы, в рудники Рансбах и Меркерс в Вера-Гебайт, Шонебск около Магдебурга и Грас- бен в окрестностях Хельместа. Но наиболее ценные из сокровищ — предметы собрания Шлимана — остались в Берлине. Факт не случайный, если учитывать, что это было место, в достаточной степени защищенное от бомбардировок.
В недавно опубликованной в Москве книге2 (многие утверждения которой отнюдь не бесспорны) дается пространное описание рудников, откуда представители Советского Союза вывозили немецкие культурные ценности (картины, скульптуры, вещи, книги и т.д.). Описание основано на государственных и партийных документах, ставших доступными в эти годы в архивах Москвы. Последнее обстоятельство нс всегда гарантирует точность и достоверность свидетельств, особенно если учесть, в какой спешке открывались архивы и как без всякого разбора использовались архивные материалы, однако в данном случае многие, хотя и не все, факты нашли свое подтверждение в других свидетельств 102
Золото Трои


вах. В сообщении, направленном 31 октября 1945 г. Георгию Максимилиановичу Маленкову, тогдашнему секретарю Центрального Комитета партии и члену Государственного комитета обороны, по всей видимости, наиболее авторитетного в тот момент государственного органа, говорилось:
«По Вашему указанию Управление пропаганды и агитации Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии большевиков (так тогда называлась компартия Советского Союза. — Авт ) в Германию направлены группы специалистов для осмотра культурных ценностей, находящихся в солевых и калиевых рудниках около Магдебурга и Лейдцига и их окрестностях. В рудниках найдены научная литература Академии наук Германии, Лейпцигского университета, государственных библиотек Берлина, Любека, Альбертштадта, коллекции Музея этнологии Берлина, Государственного музея Берлина (эти ссылки на музеи Берлина, возможно, навели какого-нибудь ревностного следопыта на мысль, что там, возможно, находился и «клад Приама». — Авт.), предметы Государственного музея Магдебурга, собрание негативов государственной фототеки в Берлине, картинной галереи города Дессау и тд.»э.
Но то, что опасаться приходилось главным образом разрушительных последствии военных действий, доказывается не только выбором места для хранения культурных ценностей. Сам фюрер, дававший указания по спасению культурных ценностей, содержащиеся в распоряжениях от 16 февраля и 6 марта, беспокоился об этих последствиях и, несмотря на свое отчаянное положение, продолжал верить и внушал остальным, что не все еще потеряно. В своих делах и мыслях он, во всяком случае, обращался не столько к неотвратимому поражению в недалеком будущем, сколько к первоочередным задачам сопротивления. По этому поводу также есть немало свидетельств, достаточно недвусмысленных.
Взятие Берлина советскими войсками
103 и исчезновение «клада Приама»


После последнего крупного провалившеюся контрнаступления под Арденнами в декабре 1944 года Гитлер обратился к своим генералам с такими словами: «Господа... вы ни при каких обстоятельствах не должны думать, что я считаю эту войну проигранной... я никогда не знал слова ’’капитуляция’’...» В январе 1945 года он перенес ставку главнокомандующего в государственную канцелярию, в знаменитый бункер, в котором оставался до самоубийства. Здесь 30 января он получил «докладную записку» Альберта Шпеера, своего зодчего и военного министра Германии, в которой недвусмысленно говорилось, что вынужденное сокращение производства оружия ведет к «проигрышу в войне». Однако фюрер не только нс захотел принять во внимание докладную записку, но некоторое время просто игнорировал ее автора4. Возможно, однако, истинное отношение Гитлера к завершению войны было иным, в чем-то оно явилось отражением — хотя бы частичным и навеянным пребыванием вплоть до середины апреля в мрачной атмосфере бункера — столкновений России и Германии, имевших место в прошлом. Советские войска вскоре должны были занять столицу рейха. Русские войска уже в третий раз входили в Берлин. Первый раз это произошло во время Семилетней войны в 1760 году, когда на российском престоле находилась Елизавета Петровна, а на прусском — Фридрих Великий. Последний, потерпев год назад поражение в битве при Кунерсдорфе, бежал, оставив дворец и город. Вошедшие в Берлин русские войска удерживали его лишь пару дней, так как в это время скончалась императрица, и уже поверженный Фридрих мог возвратиться и восстановить прежнее положение, не считая себя даже побежденным. Вто- 104
Золото Трои


рои раз это повторилось во время „апо ic невских войн.
Сидя в бункере, Гитлер и его приближенные не раз воскрешали в памяти этот эпизод Ссмилетнси войны. Еще в начале апреля Геббельс вслух читал любимую Гитлером «Историю Фридриха Великого» Томаса Карлейля, и фюрер был растроган до слез, особенно при чтении отрывка, в котором прусский король, чувствуя себя побежденным, говорит приближенным, что если судьба не смилостивится над ним в ближайшие дни, то он примет яд; но судьба снова ему улыбнулась: неожиданно умерла русская императрица Елизавета. В бункере этот эпизод снова пришел на ум присутствующим, когда 12 апреля пришла новость об исчезновении американского президента Рузвельта: то, что случилось с Пруссией и Бранденбургским домом, сказал Гитлер, должно повториться с третьим рейхом и властью нацистов.
В действительности фюрер жил как предчувствием краха, так и надеждами, что это предчувствие не оправдается. Эти надежды основывались не столько на возбужденном состоянии, фанатизме и безумии — качествах, которые всегда приписывались и приписываются диктаторам, сколько на убежденности, с одной стороны, в том, что исход, аналогичный капитуляции 1918 года, неприемлем для Германии, а с другой — в том, что союзническая коалиция (антигитлеровская коалиция. — Ред.) недолговечна и скоро развалится. Во всяком случае, Гитлер сделал вывод, что нужно убивать людей, разрушать коммуникации, фабрики, дома, мосты, железные дороги и, чтобы сопротивляться захватчиВзятие Берлина советскими войсками
и исчезновение «клада Приама»
105


кам, можно бросить в огонь даже собственную страну. Вее, что нс подлежало уничтожению в целях обороны, могло быть сохранено во имя будущего Германии. В этот разряд, несомненно, входили художественные и культурные ценности. Поэтому они и спасались с изрядной тщательностью, несмотря на трудности и сумятицу военного времени. Впрочем, осознание необходимости спасти все это пришло с самого начала военных действий нацистов: культурные ценности были частично упакованы в ящики и вывезены на хранение в различные места. Вначале благодаря медленному развитию военных операций мало что было утеряно и уничтожено. В результате многие ценности были сохранены, хота далеко не все. В частности, были спасены многие археологические экспонаты. Во всяком случае, приказы фюрера, подписанные от его имени Ламмерсом и заверенные главным секретарем администрации еще 6 марта 1945 г., соблюдались даже за два месяца до самоубийства Гитлера и поражения нацистской Германии.
«Клад Приама», однако, не был спрятан в рудниках. Отход от общего правила в последующие десятилетия сбивал с толку тех немногих, кто, задавшись общим вопросом, волновавшим многих, — куда делось троянское золото, — стал разыскивать его следы, дабы подойти к разгадке его последующего маршрута, а главное — установить его новых владельцев и его последнее местонахождение. Троянское золото в течение последних лет существования третьего рейха находилось в берлинском зоопарке, вернее, в подвалах башни противовоздушной обороны, расположенной на его территории. Сейчас ее нет, так как она была снесена в восстановительный период. Есть много свиде- 106
Золото Трои


юльств как с немецкой, так и с россииск и стороны, что дело обстояло именно так. Кр ме того, можно утверждать, что башня нс была единственным местом хранения золота после того, как оно было изъято из Музея первобытной и древней истории Берлина и аккуратно упаковано в три специальных ящика, однако верно и то, что оно находилось в башне зоопарка в момент взятия Берлина советскими войсками, ставшею одним из наиболее кровопролитных и впечатляющих военных эпизодов.
Штурм Берлина начался 16 апреля 1945 г. Прологом тому послужило вторжение советских войск на территорию Германии после того, как они заняли Восточную Пруссию, прошли через Польшу и пересекли ее западную границу и линию Одер— Нейсе. В эгих условиях «клад Приама» был спрятан от бомбардировок в башне зоопарка в Берлине. Наступление, позволившее советским войскам вплотную подойти к столице третьего рейха, началось 12 января, раньше планируемого срока, в качестве «демонстрации солидарности между союзниками», как об этом писал английский историк Алан Дж. П.Тейлор3.
Бомбардировки Берлина с воздуха продолжались, набирая все большую силу. В начале января англо- американские силы на Западном фронте, испытывая нарастающие трудности в связи с контрнаступлением в Арденнах и в районе Страсбурга, обратились к Советскому Союзу с просьбой ускорить наступление на Восточном фронте и облегчить тем самым положение союзников. Как главнокомандующий Эйзенхауэр, направивший своего заместителя в Москву, так и Черчилль, пославший срочную телеграмму Сталину, попросили как можно скорее Взятие Берлина советскими войсками
и исчезновение «клада Приама»
107


псрсити в наступление с востока, даоы ишудить немцев отвести или нс посылать подкрепление и технику на запад. Сталин, постоянно критиковавший в последние годы англо-американских союзников за опоздания с открытием так называемого второго фронта в Европе, принял решение о досрочном наступлении и заслужил тем самым похвалу английского премьер-министра, который был «очень благодарен* и впоследствии подчеркивал, что «это был великолепный жест со стороны русских и их главы начать раньше срока великое наступление, неся при этом тяжелые потери».
Видимо, Сталин решил действовать таким образом, исходя из ряда соображений, в том числе военных, но главным образом политического характера. Помимо всего прочего, на переговорах в Ялте (известная конференция с участием Сталина, Черчилля и Рузвельта состоялась 4—11 февраля) ему хотелось выступать с безупречных позиций. Причины же, побудившие главу правительства Советского Союза, не прислушиваясь к мнению своих маршалов, остановить наступление и перенести па пару месяцев штурм Берлина, были продиктованы скорее обстоятельствами военного характера. В действительности Советская Армия продвигалась по польской, германской и венгерской территориям стремительно и быстро. Немцы выставили на Восточном фронте 180 дивизий и 70 — на Западном, но советское превосходство в людских ресурсах и технике было очевидным, что объясняет скорость продвижения, несмотря на сложность операции. Препятствием стали природные условия. Значительную роль сыграли боевой дух солдат и искусство стратегии. По центральному направлению фронта маршал Жуков продвинул свои войска вперед, осво108
Золото Трои


боди в 17 января Варшаву; затем на южнзм направлении маршал Конев занял стратегически и экономически важную Силезию, нанеся тем самым тяжелый удар военной промышленности Германии В целом советские войска за три недели продвинулись вперед на 500 км и находились фактически в 60 км от Берлина. Жуков нс хотел останавливаться и приказал своим войскам продолжать продвижение, чтобы «взять Берлин молниеносным ударом 15—16 февраля». Сталин 6 февраля позвонил Жукову из Ялты и приказал ему отказаться от своего намерения. Этот приказ на протяжении целых двадцати лет был предметом полемики в кругах советских военных. Как бы то ни было, битва за Берлин была отсрочена, и штурм столицы Германии начался 16 апреля и продолжался около двух недель. 2 мая может считаться днем падения Берлина, а местом, где был положен конец последнему сопротивлению в городе, стал, собственно, берлинский зоопарк, где хранились ящики с «кладом Приама».
В штурме с советской стороны были задействованы 2,5 млн. человек, 41 600 пушек и минометов, 6250 единиц военного транспорта и самоходок, 7500 самолетов. Фронт был поделен на три части — центральный, то есть 1-й Белорусский, под командованием маршала Жукова, южный, или Украинский, под командованием маршала Конева, и северный, или 2-й Белорусский, под командованием маршала Рокоссовского. После интенсивного артиллерийского обстрела войска Жукова нанесли лобовой удар и город был как бы взят в клещи с флангов. Сопротивление немцев было отнюдь не вялым. Хотя силы противника почти наполовину превосходили силы обороняющихся, потенциал Взятие Берлина советскими войсками
и исчезновение «клада Приама»
109


последних пыл вовсе нс ничтожным: миллион солдат. 10 400 пушек и минометов, 1530 танков и самоходок, 3300 самолетов. Было мобилизовано «холодное» ополчение, сформированное из пожилых людей и подростков.
По привлеченным силам и средствам сражение за Берлин было самым крупным в истории войн. Трудно в точности подсчитать, сколько сил было использовано в Сталинграде, так как сражение там длилось более шести месяцев, но, если сопоставить его с битвой более краткой по времени, то нелишне напомнить, что в сражении при Эль-Аламсйне (положившем конец войне в Африке) со стороны англо-американцев, одержавших победу, было задействовано немногим более 200 тыс. человек и 1440 танков, а со стороны побежденных, немцев и итальянцев, — немногим менее 100 тыс. человек и 540 танков. С 21 апреля, когда советские войска вошли в Берлин, и вплоть до 2 мая бои велись днем и ночью, бралась улица за улицей, дом за домом, с обеих сторон потери были велики. Советские войска черпали силу не только в военном превосходстве, но прежде всего в желании «добить фашистского зверя в его логове и водрузить знамя победы над Берлином» (Сталин) и в ненависти, накопившейся за годы оккупации и фашистских разрушений в Белоруссии, России и на Украине. Потом официально сообщалось, что с советской стороны во время войны погибло около 6—7 млн. человек, в 50-е годы уточнялось, что погибло на самом деле 20 млн., и недавние подсчеты показали, что жертвы составили 27—30 млн.; однако уже тогда все понимали, что стране и каждой семье нанесена тяжелейшая рана.
НО
Золото Трои


Красное знамя было водружено нал рейхстагом сержантами Еюровым и Кантария 30 апреля. В тот же день Гитлер застрелился в бункере. За несколько дней до этою он сместил Геринга и Гиммлера, так как узнал, что они пытались вести переговоры о сдаче. Накануне он сочетался браком с Евой Браун, пробывшей в качестве его жены всего один день и покончившей с собой практически одновременно с мужем. В отместку генералам, обвиненным в поражении, Гитлер назначил своим преемником адмирала Деница, оставив ему в наследие подписание акта о капитуляции. Последним известием, полученным им из внешнего мира, стало, похоже, сообщение о расстреле Муссолини.
Из бункера выбрались несколько офицеров с посланиями Гитлера Деницу и фельдмаршалу Шор- неру. Чтобы выйти из окружения, им пришлось пробираться через зоопарк, где тогда хранился «клад Приама» и который не стал еще театром военных действий. Последним офицером, который вышел из бункера, чтобы доставить фельдмаршалу Кейтелю предсмертное послание фюрера, был полковник фон Белоф, помощник фюрера по люфтваффе (военно-воздушные силы. — Ре à.). Две последние фразы, написанные или продиктованные Пгглером, перекликались с мыслями, выраженными в «Майн Кампф», и отражали его глубокую одержимость. Звучали они так: «В этой войне усилия и жертвы немецкого народа были столь велики, что я не моту поверить, что они пропадут впустую. Его целью должно быть по-прежнему завоевание восточных земель». Документ, содержавший эту установку, по иронии судьбы был пронесен мимо хранилищ с золотом Трои.
Взятие Берлина советскими войсками
и исчезновение «клада Приама*
111


Тем временем в Берлине наряду с юроизмом имели место типичные для кровопролитной войны проявления: грабежи и изнасилования, которые с трудом сдерживались приказами советскою командования Последнему удалось, однако, провести эффективную централизованную реквизицию художественных и культурных ценностей, что не помешало их разграблению и утрате, хотя и позволило противодействовать пропаже наиболее крупных достоянии, в особенности ценных художественных собраний.
1—2 мая сражения развернулись в последнем еще нс захваченном районе города, в котором и на- X лился зоопарк. Атаку вели войска 1-го Белорус- ск го фронта под командованием маршала Жукова. В парке, как мы упоминали, было построено здание с башней, вернее, с четырьмя башнями, на которых были расположены зенитные батареи. Именно поэтому ею называли башней противовоздушной обороны. Здесь предпринимались последние попытки сопротивления. Тут же хранились три ящика с сокровищами Трои. Они были помечены аббревиатурами MVF1, MVF2, MVF3. Их размеры и внешний вид были довольно скромными. Наиболее ценные экспонаты Музея первобытной и древней истории находились в них с 1939 года. Реквизиция началась не сразу: не позволяли военные действия. И если 2 мая считается днем взятия советскими войсками Берлина, то окончательный разгром нацистской Германии (8—9 мая) был еще впереди: надлежало окончательно подавить все очаги сопротивления и партизанской войны в городе. Разграбления не произошло и по причине боязни солдат, опасавшихся суровых наказаний, введенных в оккупационных войсках, а скорее всего, из-за недостаточно точного
112
Золото Трои


представления о содержимом ящиков, хранившихся в башне зоопарка. Во всяком случае, в конце мая — начале июня 1945 юда кто-то из старших офицеров, по всей видимости из войск, подчиненных маршалу Жукову, но действовавший от имени Комиссии по военным трофеям, учрежденной по приказу Москвы (решение о ее учреждении исходило от верховного командования по указанию Сталина), обратился к директору Музея первобытной и древней истории Вильгельму Унферзаг- ту и, предъявив мандат, потребовал сдать «клад Приама». По всей видимости, вместе с кладом и другими археологическими ценностями были реквизированы различные ценные предметы и произведения искусства, в том числе 73 картины мастеров эпохи Возрождения и импрессионизма. С этого момента ящики перешли в ведение советских представителей, в частности Комиссии по военным трофеям. Об этом поведала прежде всех вдова профессора Унферзагта, рассказавшая в 1989 году о некоторых признаниях скончавшегося к тому времени мужа. Профессор посвятил всю свою жизнь археологии и античной истории. В 1945 году он уже имел 20-летний стаж директора Музея первобытной и древней истории и в этом качестве официально отвечал за сохранность золота Трои. На самом деле юридический статус клада был более многосложным.
Отвлекаясь от проблем законности или незаконности передачи Германии золота, найденного Шлиманом в Трое, следует сказать, что оно считалось «собственностью» Прусского фонда культуры (Stiftung Preusischer Kulturbesitz) (отсюда и ссылка Гитлера и Ламмерса в прусскую администрацию в уже известном читателю документе), но хранилось
Взятие Берлина советскими войсками
113 и исчезновение «клада Приама»
8 За*. № 401


в Государственном музее первобг.пиои и древней истории, во дворце Мартина Гропиуса и еще в 1939 году выставлялось в составе собрания троянских древностей. Однако «ответственность» за него нос директор музея даже в то время, когда золото и содержавшие его ящики были помещены в башню противовоздушной обороны. Профессор Упферзагг умер в преклонном возрасте в 1971 году, так и нс сумев доказать свое знание подлинных фактов. Заявления, сделанные непосредственно им или переданные через жену, были довольно известны, считались необоснованными, ибо не подкреплялись вескими подтверждениями или противоречили заявлениям, исходившим от других лиц. Советская сторона утверждала, что Германской Демократической Республике возвращено все, что было реквизировано (при этом обыгрывался тонкий нюанс, связанный с местом обнаружения золота Трои, не имевший прямого отношения к Восточной Германии). Другие, среди которых был Лукас Голдман — главный хранитель Музея первобытной и древней истории, восстановленного в Западном Берлине, были уверены, что сокровища Шлимана не находятся ни в Москве, ни в Советском Союзе. Авторитетное мнение Голдмана отражало позицию тех, кто считал, что клад не был утрачен и находится не в Советском Союзе или странах-союзницах, оккупировавших Германию, — Англии или Франции, а каким-то неизвестным путем попал в Соединенные Штаты. Главный хранитель разделял эту точку зрения до 1993 года, когда начала поступать информация из России. Поэтому было трудно принять в те годы версию, высказанную Унферзаггом о новом этапе в судьбе троянского золота. Со временем к заявлениям профессора и его вдовы добавилась дополнительная информация, 114
Золото Трои


указывающая на то, что зотото Трои нах лит я и Москве, и на то, что реквизиция Сила осущсс р сна представителями Советского Союза Так что теперь версия Унферзап а полностью обосн вана.
> Сведения о Ламмерсе и совещании 16 июля 1941 г. ■ основном взяты из книги американского журналиста и историка ВЛ Ширера (Shirer WX. The Rise and Fall of the Tntd Reich. 1994 (опубликована в Италии под названием Stona del Terto Reich. — Torino, 1962).
z Кнышевский ПЛ. Добыча тайны германских репараций — М.. 1994.
J Текст документа взят из книги, указанной в предыдущем примечании.
« Speer Albert Memme det Terzo Reich. Mondadon. — Milano — 1975.
j Alan F.P. Taylor. Storia della Seconda Guerra mondiate/Ed. H- Mulino. — Bologna. — P. 243.
Взятие Берлина советскими войсками
(15 и исчезновение «клип Приама»
в*


ОТ СТАРОГО ГИС САРЛЫК А
V3 К НОВОМУ
После того как золото Трои было реквизировано в качестве военного трофея, его последующий путь можно проследить по документам. Итальянский журналист Луиджи Нскко, «страстный поклонник археологии», одним из первых постарался восстановить его путь и утверждал, что «клад Приама» находится, по всей вероятности, в Москве, в Музее изобразительных искусств имени А.С.Пушкина. Результаты его исследования были освещены на телевидении и опубликованы в книге в 1993 году1. Говорили об этом как в России, так и в Германии2. В последней была издана брошюра, написанная в основном для обоснования проблем реституции. В ней с немецкой педантичностью излагались точные данные и сведения, почерпнутые из выступлений официальных лиц и директоров учреждений культуры. Были опубликованы исследования, статьи, книги, в том числе работы русских исследователей — Расторгуева, Козлова, Акинской3, а также французских и английских авторов. Высказывались соображения в кулуарах и с трибун конференций, проходивших в Соединенных Штатах Америки. Были обнаружены и опубликованы документы, помогающие проследить путь клада из берлинского зоопарка в Музей изобразительных искусств имени А.С.Пушкина.
116
Золото Трои


В общем все выглядело так, что три ящика, изъятые из башни противовоздушной обороны в конце мая — начале июня 1945 года, были перевезены в другую часть Берлина. Неизвестно, находилось ли это место в самой бывшей столице третьего рейха или в ее окрестностях. Предполагалось, что клад был размещен в месте расквартирования Советской Армии и Комиссии по военным трофеям. Почти 50 лет спустя в Берлине были найдены «списки перевозимого» (Лукас Голдман говорит о них в уже упомянутой брошюре), в которых были указаны номера грузовиков советских войск, перевозивших ящики из зоопарка: S-69-393, S-69-398, S-69-425. В конце июня три ценных контейнера на самолетах были отправлены в Москву, и 30 июня они прибыли в международный аэропорт советской столицы Внуково. Во Внуково груз был на несколько дней задержан. Наконец, 9 июля «клад Приама» на грузовике был доставлен в Москву на «холмик», на котором располагается Музей изобразительных искусств имени А.С.Пушкина. Среди лиц, участвовавших в событиях, связанных с сокровищем, и поставивших свои подписи под соответствующими документами, встречаются советские представители за рубежом, работники таможни, милиции, Министерства финансов и, конечно, самого Музея имени Пушкина. Среди них — Ирина Александровна Антонова, нынешний директор Музея изобразительных искусств, а в то время его хранитель. В настоящее время подпись Антоновой открыто признается сотрудниками музея, например Михаилом Трейсте- ром4, который вместе с заведующим Отделом античного искусства и археологии Владимиром Толстиковым и специалистом по искусству Древней Греции Людмилой Акимовой готовил к печати От старого Гиссарлык*
117 к НОВОМУ


недавно г.) опубликованным каталог выставки золота Трои. 12 июля содержимое этих трех ящиков было осмогрсно и инвентаризовано. Основой для новой инвентаризации послужили копии оригинальных списков на 33 страницах, вложенные в эти ящики еще в 1939 году.
Таковы достаточно точные факты о переезде «клада Приама» из Берлина в Москву. К этому можно добавить, что не совсем точно утверждение о немедленном засекречивании золота Трои после его прибытия в Музей имени А.С.Пушкина. В самом деле, в течение почти двух лет, в 1945— 1947 годах, доступ к нему был наполовину свободным, или, вернее, свободным для проверенных лиц. Если выражаться менее образно, то можно сказать, что троянское золото было закрыто для публики, но нс для изучения специалистами и заинтересованными лицами. В тот период великолепие троянского золота было доступно многим десяткам лиц, а не только сотрудникам музея, в котором оно хранилось. На самом деле многие знали о реквизиции «клада Приама». Помимо многих советских людей об этом знали и некоторые немцы. Без преувеличения можно сказать, что представители союзнических англо-франко-американских сил так или иначе знали о предыдущем месте хранения сокровища в Берлине и о его последующих передвижениях. Для этой версии нет достаточных доказательств, однако она не лишена оснований, поскольку, безусловно, имела место утечка информации от свидетелей реквизит делившихся ею со многими военными и гражданскими лицами, находившимися в Германии. К зому же в различных оккупационных организациях, в том числе занимавшихся культурными и художественными ценностями, советские и западные 118
Золото Трои


коллеги работали бок о бок и нс могли не обмениваться пусть даже косвенными сведениями в процессе совместной работы. Наконец, есть основания полагать, что западные союзники располагали различными изощренными средствами получения информации (разведка, пресса и т.д.). Скорее следует задуматься над тем, почему при возникновении различных версий о местонахождении троянского золота никто не указал правильное место? Ответ подсказывают следующие обстоятельства: холодная война уже началась, но еще нс достигла высших и наиболее ожесточенных форм, которые она приобрела в 1947—1948 годах; в той обстановке Германия, западные державы и Советский Союз занимались совсем иными проблемами. Кроме того, неразбериха послевоенного времени также сказывалась на ситуации в Москве. Вследствие этого политические факторы тех лет отразились на судьбе «клада Приама» и определили его «полусвободный» статус. В этой связи, а особенно с учетом того, что в послевоенный период в Советском Союзе довольно быстро перешли к режиму полной секретности и сокрытию всего и вся, стоит рассказать об одном знаменательном событии.
В 1944 году директором Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина был назначен Сергей Дмитриевич Меркуров, личность, без сомнения, авторитетная в художественной и культурной среде Москвы того времени. Выбор его кандидатуры был продиктован соображениями политико-культурного характера, как это часто происходило при назначении директоров престижных музейных учреждений. В 30-е годы, например, на различные должности назначались люди, в чьих личных делах указывалось, что они были «партийными работниками».
От старого Гмссжрлыжа
к новому
119


С Меркуровым вес обстояло иначе. При окутствии каких-либо отступлений от принятом схемы партийного руководства культурой назначение Мерку- рова было вызвано также попыткой установить более уважительные отношения с людьми, нс столь послушно ходящими по струнке. Этого требовала сама политическая обстановка, делавшая необходимым объединение людей внутри страны и антифашистское единство на международной арене. Мер- куров родился в Армении в 1881 году, изучал философию в Цюрихском университете, посещал мюнхенскую Академию художеств и сформировался как скульптор в кругах художников-новаторов, определивших модернистское течение, считавшееся впоследствии на его родине буржуазным. В 20-е годы он создал несколько примечательных, но стилистически спорных скульптур: это были 26 бакинских комиссаров, расстрелянных англичанами в 1919 году, и председатель армянского СНК, философ-большевик Степан Георгиевич Шаумян. Даже создавая не лишенные пафоса монументальные памятники Ленину (в том числе известную статую для зала Верховного Совета в Кремле), Сталину и другим большевистским руководителям, он не утратил свою творческую индивидуальность. Пожилым человеком в 1945 году, в конце войны, он вступил в партию и был назначен директором Музея изобразительных искусств. Эту должность он занимал до 1950 года. С большой энергией он восстанавливал здание музея, поврежденное во время войны, и внес значительный вклад в расширение скульптурного и археологического фондов музея.
Однажды он написал письмо «наверх», спрашивая, как поступить с «кладом Приама» и не пора ли подумать о том, как его использовать с учетом ог- 120
Золото Трои


ромнои художественной и культурной ценности Письмо это было адресовано Клименту Ефремовичу Ворошилову, заместителю председателя СНК СССР и ишвному ответственному лицу в Комиссии по военным трофеям. Ворошилов был типичным представителем сталинского партиино-правительствсн- ного руководства, ровесником Мсркурова: в молодости он был рабочим и принимал активное участие в революционной деятельности в царской России. После революции вошел в группу, возглавляемую Сталиным, выполняя задания, связанные с руководством армией. Он относился к разряду тех, кого называли «хорошими сталинцами, но посредственными командующими»3. По этой причине был в чести, но в то же время постепенно отстранялся от оперативной работы, требовавшей большой активности. Его сняли с поста министра обороны в 1940 году, после войны с Финляндией, но ему первому присвоили звание маршала Советского Союза; оборону Ленинграда вместо него возглавил Жуков, но Ворошилов вместе с Молотовым, Маленковым и Берия вошел в первую четверку руководства Государственного комитета обороны — могущественного в военное время государственного органа, который возглавлялся Сталиным. Будучи противником Хрущева, Ворошилов на некоторое время удержался в почетной должности председателя Президиума Верховного Совета.
На письмо Меркурова он прямо не ответил — ни письменно, ни устно. Директору музея позвонил секретарь Ворошилова из приемной маршала и несколько сумбурно передал: «Климент Ефремович напоминает, что предметы, о которых Вы говорите, вверены Вам на хранение. Решение об их судьбе От старого Гиссарлык»
121 К НОВОМУ


рас «с касается— это забота юсударсгва. Хранить gx — Ваш долг, и этого достаточно».
Начинался период замалчивания и ограничения доступа к «кладу Приама». С тех пор в течение нескольких десятилетий только один человек мог нм заниматься: это был сотрудник музея, который его осматривал и был обязан заботиться о нем. Это не означало, что никто не знал о его существовании. Сами сотрудники музея, прямо или косвенно, намокали на наличие клада и на место его хранения.
По всей видимости, последующие директора Музея тоже обращались «наверх» — к министрам и членам Политбюро ЦК КПСС с аналогичным вопросом. Делали они это главным образом из общих соображений, которые казались им подходящими для того, чтобы затронуть эту тему. Утверждают, что и нынешний директор музея И. А. Антонова, занимающая эту должность с 1961 года и долгое время вынужденная отрицать наличие троянского золота в Москве и в Музее имени А.С.Пушкина, обращалась в различных формах в различные инстанции, включая Министерство культуры (в том числе и к министру Сидорову), чтобы выразить собственное мнение по поводу сложившейся ситуации, добиться снятия режима секретности в отношении сокровища6. До недавнего времени, вплоть до признания нахождения золота Трои в Москве и принятия решения о показе его широкой публике в 1996 году, давались более или менее уклончивые ответы, такие же негативные по суш.
Напомним, что официальная версия по-прежнему заключалась в том, что «клада Приама» нет ни в Москве, ни в восточноевропейских странах. В этих 122
Зашло Трои


целях зачастую делались двусмысленные, так сказав, «дипломатические» заявления. Отрицанию предшествовали такие, например, выражения, как: «в том, что касается нас» или «то, чго должно быть возвращено, уже возвращено», спекулирующие на возможности по-разному трактовать фразу *т0» что должно». Суть дела от этого нс менялась. Даже когда возвратили Дрездену его знаменитую картинную галерею, а до ее возвращения показали в Музее изобразительных искусств в качестве прощальной выставки хранившиеся там с 1945 года шедевры, признав таким образом, что музей был местом хранения военных трофеев, было сделано все, чтобы избежать признания, что в том же месте могут быть укрыты и другие культурные ценности.
Впрочем, в 1981 году И.А.Антонова написала статью, посвященную 70-летию основания Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, в которой говорилось, что «окончание воины было ознаменовано в истории исключительным событием» — «прибытием на временное хранение» художественных сокровищ Дрезденской галереи. Не имея возможности говорить об иных ценностях, она сделала акцент на словах «исключительное» и «временное», дабы как-то обойти упоминание об иных трофеях и культурных ценностях.
Во всяком случае, тайна местонахождения троянского золота успешно хранилась более четырех десятилетий. Мы говорим о местонахождении, поскольку в тот период многие задавались вопросом нс только о том, гае оно могло оказаться, но и о том, не погибло ли оно в ходе военных и послевоенных событий. Как уже говорилось, в Москве — в Музее изобразительных искусств имени А.С.Пушкина — многие точно знали о местонахождении «клада Or старого Гиссарлыка
123 К НОВОМУ


Приама» вплоть до номера комнапл, в которой он располагался. Возникает, разумеется, законный вопрос, как можно было в течение долгого времени хранить такую тайну, более того, сбивать с толку людей и направлять поиски в ложном направлении? Можно по-разному отвечать на него, и в действительности так и происходило. Утверждали, что многое зависело от дисциплины, свойственной коммунистическому режиму, от железной внутренней и внешней организации, в которой известную роль играли службы безопасности и агентура КГБ, от страха, что любое откровение будет не только считаться предательством, но и жестоко преследоваться. В этом наверняка большая доля правды. Известно, что во всех правительственных организациях и в любом государственном учреждении так называемые службы безопасности имели разветвленную сеть своего контроля. Кое-кто даже указывает пальцем на людей, осуществлявших в музее такой контроль, другие же не без оснований утверждают, что прежняя система безопасности после ряда серьезных поражений, понесенных в период гласности и распада Советского Союза, вновь обрела жизнеспособность и энергию в современной России.
Но подобный анализ и рассуждения еще не являются исчерпывающими. Достаточно вспомнить, что многие важные секреты Советского Союза мало-помалу раскрылись и что степень засекреченности в Москве сошла на нет как в результате деятельности отдельных лиц, готовых всегда сорвать завесу тайны, так и потому, что старая система в целом перестала действовать. И очевидно, что система секретности действовала дольше в отношении военных трофеев и реквизиций художественных и культурных ценностей, разумеется певозвращенных.
124
Золото Трои


Впрочем, в случае с «кладом Приама», если в мире существовала глубокая заинтересованность специалистов и широкой публики в установлении судьбы и даже курьезных превратностей, сопровождавших одиссею троянского золота, то в Москве прекрасно знали, что музей владеет археологическими находками и уникальным культурным достоянием, имеющими прямое отношение к основам европейской цивилизации.
Чем же еще, помимо дисциплины, контроля и страха, объясняется столь долгое хранение тайны в отношении нового «сокрытия» золота Трои, происшедшего в наши дни?
Следует в этой связи учесть, что в Советском Союзе широко распространено представление о том, что вывоз военных трофеев, захваченных, в частности, у Германии, был совершенно законным, ибо компенсировал то, что немцы вывезли во время оккупации, возмещали произведенные разрушения. Наряду с этим национальное сознание болезненно реагировало на то, что восточные славяне (русские, белорусы, украинцы), несмотря на свою принадлежность к европейской цивилизации, в отношении которой они выступали в качестве соединительного моста между Западом и Востоком, оказались на задворках европейской культуры.
То, что впоследствии эти факторы послужили «гумусом», ставшим питательной средой для самодисциплины и в конечном счете скрытности, а не для бахвальства или показной гордости захваченными трофеями, объясняется обоснованными опасениями политического свойства, нежеланием выглядеть узурпаторами или быть обвиненными в злоупотреблении властью или незаконности владения.
Вот, собственно, причины, которые долгое время От старого Гиссарлык*
к новому
125


препятствовали снятию завесы секретности вокруг «клада Приама». Но можно ли было вне рамок официальных отношений предположительно установить в качестве, так сказать, рабочей гипотезы, что в самом СССР, в одном из его крупных музеев или даже в Музее имени А.С.Пушкина, тайно хранится золото Трои? Выше мы уже задавались таким вопросом в отношении послевоенного периода и попытались дать на него ответ с учетом обстоятельств тех лет.
В последующие десятилетия сделать подобные шаги было, несомненно, труднее. Это тем более верно, что серьезно никто и нс пытался приступить к решению этого вопроса или во всяком случае нс было достигнуто никаких результатов. Но нам хочется отмстить или, если угодно, допустить, что в российском периоде жизни Шлимана существуют отдельные детали, которые при известной игре воображения могли бы вывести опытного исследователя на верный путь и даже подсказать ему местонахождение золота Трои — в Музее имени А.С.Пушкина. Посмотрим, как и почему, но для этого придется начать издалека.
Холм Гиссарлык, в котором «клад Приама» покоился в течение четырех тысячелетий вместе с развалинами Трои, находится на турецком побережье Эгейского моря, недалеко от входа в пролив Дарданеллы, в 4,5 км от берега. Его название в переводе с турецкого означает «маленький замок», или «маленький дворец»: по размерам Гиссарлык небольшой — 40 м в высоту и 150 на 200 м в основании. В общем, холмик.
На холмике же находится и «новый Гиссарлык» — так можно назвать место, где «клад Приама» был заново погребен и пребывал в этом состо126
Золото Трои


янии в течение последних 50 лет. Это место находится в центре Москвы, недалеко от стен Кремля и берегов Москвы-рски, гораздо более широком и более прозаической, чем гомеровским Скамандр, который, будучи более похожим на мелководную речушку, лишь изредка наполняющуюся водой, способен вдохновить поэта на поэму, как когда-то, в период наводнения, он, по свидетельству Гомера, помог троянцам разрушить стену, возведенную ахейцами для обороны своих кораблей, или помешал Ахиллу, разгневанному убийством Патрокла и блистающему прекрасным оружием, подаренным ему его матерью Фетидой, опрокинуть врагов и истребить их в битве.
Московский холм по высоте приблизительно такой же, как Гиссарлык, но намного превосходит его по ширине и длине. Это, можно сказать, курьезное сходство, которое при наличии многих очевидных различий одновременно объединяет и разделяет оба места, где в различные эпохи хранился «клад Приама». Сходства и различия можно обнаружить также в отношении других мест и обстоятельств, связанных с нахождением золота Трои и с его приключениями в России. Можно было бы вспомнить, например, что воды, омывающие «новый Гиссарлык», в конце концов достигают Эгейскою моря, но только после того, как медленно пересекут на протяжении тысячи километров русскую равнину и впадут в другие реки и моря, среди к )горых величественная Волга, Черное морс и Дарданеллы.
Впрочем, связь между Россией и геополитическим пространством, тяготеющим в с бщих чертах к Босфору и распространяющимся к побережью Греции и Турции, к Эгейскому и Средиземному морям, складывалась веками. Существуют три направления. Or старого ГНссарлыка
к новому
127


связывающие Россию с остальной Европой, влияя на нес и придавая ей форму автономною региона и вместе с тем сохраняя за ней значение части европейского материка. Первое направление — северное, по которому русские, если вспомнить два важных момента их истории, сначала вошли в контакт и конфликт с варягами и позднее, во времена Петра Великого, прорубили окно в Европу. Второе направление — центральное, характеризовавшееся установлением отношении (правда, нс всегда мирных) с другими славянскими народами и иными этническими группами, прежде всего с германскими. Третье направление — южное, этот путь проходил через воды и земли, которые через Черное море приводили в Средиземноморье, другими словами, в тс места, где сначала утвердилась, а затем получила развитие европейская цивилизация.
Нельзя сказать, что последнее направление — наиболее значительное, но, вероятно, его можно считать более притягательным и более определяющим в становлении некоторых национальных особенностей русской нации. Это верно прежде всего для периода, когда восточнославянские племена, ставшие с некоторых пор независимыми или относительно независимыми, образовали нацию и создали свое первое государство со столицей в Киеве. Верно также, что в тот период имело большое значение первое направление, которое позволяло варягам спускаться из Балтийского моря в Черное и Каспийское моря по водным путям равнины, встречаться и смешиваться с русскими, которые занимали огромные пространства — от северного новгородского района до южных берегов.
Тем не менее в этот важный для формирования национальных, культурных, политических, социаль-
128
Золото Трои


пых черт русской нации момент контакты с Визан гиен и геополитическим пространством, находившимися вокруг и за пределами входа в Босфор, оказываются определяющими. Достаточно в связи с этим обратиться к процессам, происходившим со второй половины IX до конца X века, которые вызвали распространение среди восточных и части балканских славян православия и новой письменности (сначала глаголицы — от русского слова «глагол» — изобретения новой графической формы монахом из Салуни Кириллом, и затем с ее более упрощенной формой — кириллицей — детищем его учеников) и провели таким образом демаркационную линию именно внутри самих славянских народов, между религией католической с латинским алфавитом, с одной стороны, и религией православной с кириллицей — с другой. Это разделение существует до сих пор.
Но средиземноморское направление было важным для русских не только в тот период. Оно являлось таковым и до, и после этого временного отрезка. Вместе с тем, оно было важным для всех тех народов, которые раньше славян (в IV— VI вв.) вступили на побережье и равнины к северу и западу от Черного моря, — речь идет о полукочевых или оседлых народах, осевших в тех районах и имевших материальные и культурные сношения с греческими поселениями и с эгейским миром. Так что ввиду своего географического положения Босфор всегда являлся своего рода воротами или проницаемой мембраной, через которые шло развитие крупных цивилизаций.
При желании можно установить параллели между геополитическим положением гомеровской древней Троады и России нового времени. Как мы уже гово-
От старого Гиссарлыка
129 к новому
9 Заь Нг 402


пцдй, значительное влияние на развитие Трои и Троады, ориентированных на бассейн Эгсиды и находившихся на пороге Востока, где возникали пср- gjjc формы европейской цивилизации, оказывали возникавшие с ними конфликты и обмен. Россия, хотя и развивавшаяся в несколько иных условиях, токе находилась как бы на границе между Западом и Востоком, испытывая влияние последнего. Для России три упомянутых направления развития отношений с внешним миром при их различной значимости в зависимости от тех или иных исторических обстоятельств определяли не только пути коммуникаций и обмена с чужой и непохожей европейской цивилизацией, но и способ взаимного проникновения культур, в результате чего русское государство представляло собой прочный сплав из самобытных и европейских элементов. В общем Россия в сравнении с остальной Европой выглядела как некое парадоксальное явление, состоявшее из сходств и различий, отрыва и соединения, из автономии и идентификации. С этой точки зрения спор между славянофилами и западниками, который с XIX века до наших дней ведется русской интеллигенцией и основные моменты которого присутствуют даже в дискуссиях по поводу реституции, не имел прочного теоретического фундамента и послужил, напротив, формированию в душе славянофилов радикальных представлений о своеобразном политическом и культурном развитии России.
В заключение нашего отступления о связи между Россией и Эгеидой, или вообще между Россией и Европой, и возвращаясь к теме сходства и различий между старым и новым Гиссарлыком, необходимо подчеркнуть, что судьба троянских находок Шлимана в России была связана не только с южным 130
Золото Трои


направлением, но и с западным (если вспомнить, что клад хранился до этого в Берлине), а также с извилистым северным путем, поскольку история приключений троянского золота была связана не только с Москвой, но и с Ленинградом-Петербур- гом. Кроме того, при определении сходства и различий имеет смысл обратить внимание на одну любопытную деталь: в то время, когда старый Гиссарлык оставался пустынным, у подножия и на вершине нового в последнее время строились и восстанавливались дома и церкви, был сооружен, разрушен и сейчас снова восстанавливается огромный храм Христа Спасителя. На самой высокой точке «нового Гиссарлыка» рядом с городской усадьбой Голицыных в начале века был построен большой дворец, который с тех пор является помещением Музея изобразительных искусств имени А.С.Пуш- кина. Тот самый музей, который хранил в прошедшие десятилетия наиболее важную и значительную часть троянских археологических находок (хотя и не самую многочисленную в количественном отношении) и который также может называться дворцом подобно своему собрату на берегу Дарданелл.
1 Necco L. Il giallo di Troia. — Pironti — Napoli, 1993.
1 Schliemann Gold und die Schätze Alteuropas — aus dem Museum für Vonind Frühgeschichte — Eine Documentation. — Berlin, 1993 (статьи Wilfred Menhin u Klaus Goldmann).
* Речь, в частности, идет о журналах «Русекам мысль». «Ait News», «Art» di Amburgo.
4 freister M. First Report on Priamo » Treasure//«Arcbeology». — 1995. — Settembre—ottobre. — P. 64.
3 Boffa Giuseppe. Storia delfUmone Sovicüca. Mondadon. — V. II. — Milano, 1968. — P. 42.
• См. свидетельство М.Трейстера.
От старого Гиссарлыка
131 к новому
9»


ШЛИМАН В РОССИИ и МУЗЕЙ ИМЕНИ А. С. П У Ш К И Н А
На мемориальной доске, установленной несколько лет назад на стене дома, расположенного на Первой линии (так называется улица на Васильевском острове), в центре Петербурга, написано, что здесь в 1850 —1860 годах жил почетный гражданин Санкт- Петербурга, основатель микенской археологии Генрих Шлиман. Правда, это не совсем тот дом, в котором проживал Шлиман в 1852 году накануне своего.первого брака. Тот дом снесен, а на его месте ныне построен другой. До этого он жил в гостинице Тильгс, принадлежавшей одному немцу, а затем съехал на квартиру на Почтамтской улице, также принадлежавшую немцу, графу Николаю Сиверсу, происходившему из давно обрусевшей семьи. Это было в конце 40 — начале 50-х годов. Шлиман совершил тогда несколько деловых поездок в Москву, в некоторые прибалтийские города и больше года жил и занимался коммерцией в Калифорнии. Со свойственной ему деловой хваткой в самый разгар золотой лихорадки, в 1851 году, он отправился в Калифорнию. Желтый металл был найден в 1848 году, девять дней спустя после подписания договора, согласно которому Мексика уступала провинции Юта, Невада, Аризона, Нью-Мексико и собственно Калифорнию Соединенным Штатам Амс- 132
Золото Трои


рики за 15 млн. долларов — сумму совершенно ничтожную по сравнению с будущими доходами. Располагая уже солидным капиталом, еще более умножившимся в Америке, Шлиман мог самостоятельно вести дела.
Но главным источником его доходов оставалась все же Россия. Здесь он занимался коммерцией, ввозя и вывозя различные товары, среди которых — американский хлопок, индийский чай, кубинский тростниковый сахар, английская бумага, различное сырье, животный жир, русский лен и особенно индиго синего цвета. Этот цвет он всегда предпочитал, потому что в основном он приносил баснословную прибыль. Во время Крымской войны 1853— 1856 годов его рискованные и нелегальные торговые операции с индиго и чилийской селитрой, стимулированные исключительно стремлением к обогащению, позволили ему умножить свой капитал.
Тогда же он женился на Екатерине Петровне Лыжиной, родившей ему троих детей: Сергея, Наталью и Надежду. Семейство, прежде снимавшее квартиру на Первой линии, дважды переезжало, последний раз — в более просторную квартиру из 14 комнат, расположенную несколькими домами дальше на той же улице.
Неподалеку красовались элегантные и величественные здания Сената, Университета, Эрмитажа и Адмиралтейства, Исаакиевский собор и Зимний дворец. Этот район был престижен — он как бы придавал блеск и достоинство своим обитателям. Шлиман же искал блеск и достоинство в чем-то ином. В браке для него был важен не столько буржуазный лоск, сколько счастье, которое он так и нс обрел, несмотря на более чем десятилетнее супружество и рождение детей. Вплоть до развода с же- Шлиман в России
и Музей имени А.С. Пушкина
133


нои он никогда нс признавался в своей неудаче. Более того, Шлиман всегда говорил о любви к жене словами, способными скрыть истинное положение. В те же годы он много времени уделял научным занятиям. Продолжал изучать языки, многие из которых он знал, хотя и нс всегда владел ими в совершенстве. Он брал уроки греческого языка у грека Вимпоса, который посещал в то время Петербургскую православную семинарию и впоследствии выдал замуж за Шлимана после его развода с женой свою племянницу Софью. Именно в России Шлиман начал изучение древнегреческого и латинского языков. Кроме того, он увлекся другими предметами, связанными с античностью, историей и археологией. Шлиман вращался в интеллигентских кругах и заводил знакомства с известными учеными. Мятеж- ность духа и желание выделиться в обществе подтолкнули его к сближению с интеллигенцией, которая в то время начала играть в России более чем в какой-либо иной стране особо значимую и самостоятельную роль «воспитателя» и представителя всего общества. Шлиман так никогда полностью и не слился с нею, хотя и попал под ее обаяние.
Покидая в 1864 году Россию навсегда, он увозил с собой не только амбиции, но и солидное состояние, а также определенный культурный багаж. Шлиман не стал, конечно, самым богатым человеком в Европе, как кое-кто утверждал, но все же его состояние было весьма внушительным. Подсчитано, что в момент отъезда из России оно составляло около 2,7 млн. рублей (или 10 млн. марок, или 3 млн. талеров, или 1,9 млн. долларов). Если вспомнить, что когда в 1874—1875 годах он был призван к ответу за нелегальный вывоз «клада Приама» и суд потребовал уплатить штраф в размере 10 тыс. 134
Золото Трои


франков и, чтобы «подмазать* против»гую сторону и по прежнему иметь доступ к археологическим раскопкам в Турции, был готов на уплату 50 тыс. франков, то можно полагать, что средства, имевшиеся в его распоряжении (в 60—70-х годах XIX в. соотношение между долларом и франком было примерно 1:5, так что 50 тыс. франков соответствовали 10 тыс. долларов, или 14—15 тыс. рублей), были более чем достаточны, чтобы позволить ему вести археологические раскопки с большим размахом.
Труднее определить ценность вывезенного им культурною багажа. Нет сомнения, что Шлиман уехал из России, приобретя большой жизненный опыт и расширив свой кругозор. Особенно это касается языков, относительно же общекультурных и специальных познаний в той области, в которой он собирался действовать, — археологии, тут дело обстоит иначе. Теперь ясно, что он жил и действовал, мучимый постоянным противоречием, смутно ощущавшимся уже в то время: с одной стороны, он сознавал великое значение своих находок и гордился ими, но, с другой — понимал, что действует поспешно, непрофессионально, по существу, как дилетант. Даже если отбросить, как это делают некоторые ученые, наиболее критические замечания в адрес Шлимана, высказанные американским исследователем Дэвидом Трейлом, несомненно все же, что известия о найденном сокровище, опубликованные в книге «Атлас троянских древностей»1, противоречат заметкам, написанным самим Шлиманом во время раскопок. Вообще для того, чтобы получить ясное представление о жизни археолога-торговца и особенно о его пребывании в России, недостаточно, как мы уже говорили, основываться на Шлиман в России
и Музей имени А С. Пушкина
135


«Автобиографии» и других произведениях самого заинтересованного лица. К тому же сейчас в пашем распоряжении имеются в достаточной степени документированные исследования, проливающие свет на его жизнь и труды. Так, например, выяснилась причина, по которой Генрих Эрнестович (так называли на русский манер Шлимана, а иногда даже Андреем Аристовичсм) после отъезда из Петербурга в 1864 году больше не смог вернуться в Россию, несмотря на предпринимаемые попытки и желание.
Долго считалось, что этому препятствовали какие-то дела, связанные с торговой и финансовой деятельностью. В действительности же все обстояло гораздо проще и одновременно сложнее. Исследования Льва Клейна показали, что препятствия, мешавшие возвращению Шлимана в Россию, были тесно связаны с его семейным положением. Дело в том, что со своей первой женой Лыжиной он венчался по православному обряду, да еще в пышной и торжественной обстановке Исаакиевского собора, а развелся в Соединенных Штатах, хотя такой развод не мог быть признан русской православной церковью, проявлявшей большую щепетильность в вопросах семьи и брака. В довершение всего Шлиман снова женился: его новой женой стала Софья Эн- гастроменоу, также православного вероисповедания, которая впоследствии родила ему двоих детей — Андромаху и Агамемнона. В связи с разводом в Америке и вступлением в новый брак Шлиман выглядел двоеженцем в глазах не только русской церкви, но и закона. А за двоеженство полагалась ссылка в Сибирь на срок от одного года до трех лет.
Так что именно это и было подлинным препятствием для возвращения Шлимана в его «дорогую Россию», которое он не раз пытался преодолеть.
136
Золото Трои


Его связи с Россией оставались весьма тесными, се мсиными, но не только. В этой стране Андрей Аристович обеспечил свое финансовое благополучие. К тому же теперь ясно, что он приступил к чтению Гомера и изучению греческого языка нс в далеком детстве, а в годы пребывания в Петербурге. Город па берегах Невы Шлиман называл своим «волшебным Петербургом». Николая I он считал «своим монархом», а русских — «своими сводными братьями». «Я никогда нс встречал, — писал он, — людей, пробуждавших во мне хотя бы тысячную долю привязанности и любви, которую я испытываю по отношению к русским, моим сводным братьям». Но чтобы ощутить его привязанность и любовь к России, не всегда следует обращаться к его высказываниям, которые зачастую оказывались субъективными и случайными. К тому же российская действительность вызывала у него временами разочарование и отвращение, если не сказать ненависть. Разбогаюв, он стал искать, как мы видели, славу и удовлетворение своих амбиций в других странах. Недоверие и даже отстраненность от него интеллигентских кругов Петербурга ущемляли его самолюбие. Тем не менее привязанность и любовь к России всегда в нем одерживали верх. Это подтверждают не столько слова, сколько факты. И здесь стоит рассказать о тех из них, которые, будучи связаны с устоявшимися отношениями Андрея Аристовича с Россией и ее музейными учреждениями, непосредственно касаются «клада Приама», тогда только что появившегося на свет, и других заветных археологических изысканий Шлимана. В последнее время некоторые из таких фактов приводились в качестве аргументов для подтверждения прав России на золото Трои. На наш взгляд, все это малоубедительно. Шлиман в России
и Музей имени А.С. Пушкина
137


тем оолсс что в пользу прав на невозвращение «клада Приама» свидетельствуют другие, бо ice веские и )6едитсльныс доводы. Мы, со своей стороны, предпочитаем видеть в некоторых фактах, связанных с отношениями Шлимана с Россией, повод для игры воображения, способного самообольщаться и убеждать других в том, что судьба «троянского клада» была предопределена еще в далеком прошлом.
Прошлое можно рассматривать как зеркало, в котором смутно проглядывает будущее, как русскую чудотворную икону, предопределяющую судьбу. В самом деле, если отвлечься от куда более существенных событий второй мировой войны и от того, что золото Трои стало военным трофеем, «клад Приама» обрел свой «новый Гиссарлык» в местах, с которыми Шлиман был связан далеко не случайно.
Стремление восстановить связи с Россией, добиться желанных почестей и разрешения на возвращение в эту страну заставило Шлимана предложить русским купить троянское собрание за весьма скромную сумму. Фактически Шлиман, как уже говорилось, ранее предлагал уступить свою коллекцию разным странам. В какой-то момент казалось, что предпочтение Андрея Аристовича будет отдано России, и если он в доверительной беседе сообщил одному своему друг)', что стоимость собрания составляет 1 млн. франков, то, предлагая его русским, он оценивал его значительно ниже, собираясь уступить его за 80 тыс. франков или даже за еще меньшую сумму. В 1876 году, спустя три года после обнаружения «клада Приама», Шлиман писал богатому русскому банкиру барону Гунцбургу:
«После того как я провел двадцать лет своей жизни в Петербурге, мои симпатии принадлежат России, а пос138
Золото Трои


кольку я от души желаю, чтобы мое собрание п пало в эту страну, я испрашиваю у российскою правительства не более 50 тыс. франков и готов даже снизить цену до 40 тыс.».
И тут же добавил фразу, касавшуюся как прошлого, так и будущего: «Во всяком случае, обещаю Вам, что отдам предпочтение России перед любой другой страной, потому что в ней я скопил свое состояние, и, кроме того, я хочу вести раскопки в России». В письме говорилось также о проекте (поиски на Кавказе, в Колхиде, археологических следов легендарного похода аргонавтов за золотым руном), который он не оставил даже после 1881 года, то есть после того, как Вирхоф убедил его передать троянское собрание в берлинский Музей этнологии, ставший первым хранилищем золота Трои.
Письмо Гунцбургу было не единственным среди направленных Шлиманом в Россию. В них он подчеркивал, что собрание может быть выставлено в императорском Эрмитаже в обмен на восстановление нормальных отношений со страной, в которую он хотел вернуться. Эти попытки сопровождались полемикой, разгоревшейся в печати именно в 1876 году между самим Шлиманом и хранителем древностей Эрмитажа Людвигом Стефани. Но, независимо от полемики, обмен не состоялся. В поддержку приобретения шлимановского собрания, включая «клад Приама», выступило также Российское археологическое общество, но столь же безуспешно, так как отсутствовали необходимые средства. Однако главное препятствие состояло не столько в отсутствии финансовых средств, сколько в отношении к Шлиману со стороны высших государственных учреждений, отказывавшихся, в частности, простить виновному двоеженство. В этом смысле Шлиман в России
и Музей имени АС. Пушкина
139


высказался сам министр императорскою двора. Но Шлиман не настаивал на возвращении к «сводным братьям». И здесь следует упомянуть еще об одном эпизоде, связанном с его отношениями с Россией. Этот эпизод расширяет круг участников описываемых нами событий: из Петербурга и Эрмитажа нам придется перебраться в Москву, в Музей имени А.СПушкина. Вместе с тем петербуржцы, наверное, согласятся, что, когда в 1945 году значительная часть троянских находок, ставших военными трофеями, была привезена в Ленинград, в Эрмитаж, то тем самым как бы свершилось предзнаменование, о котором мы говорили выше. В то же время правы и москвичи, утверждающие, что Москва и Музей имени А.С.Пушкина стали местом хранения наиболее ценных и знаменитых вещей из собрания золота Трои.
Но расскажем все по порядку, придерживаясь прежде всего фактов.
Среди археологических авантюр, которые Шлиман пытался предпринять, но так и не осуществил, им планировались раскопки в Колхиде с целью обнаружения следов мифических аргонавтов. Идея основана на справедливом убеждении увлекающегося археолога-торговца, полагавшего, что если миф нашел отражение в литературе, то, значит, он имеет корни и в истории, как это уже доказало его убеждение в том, что поэтическое произведение Гомера может помочь в поисках остатков Трои. Заодно Шлиман был не прочь восстановить свои отношения с Россией. Как бы то ни было, он обратился к своему сыну Сергею и попросил его помочь в осуществлении этого предприятия. Сергей жил в Москве, он только что окончил курс юриспруденции в Московском университете и уже вращался в кругах, 140
Золото Трои


оспаривающих у петербуржцев пальму первенства в области духовного и академического образования в стране. Не случайно, что в этом престижном университете в конце XIX века учились действительно выдающиеся студенты, которые впоследствии прославили свое имя как в науке, так и в литературе. Профессорско-преподавательский состав Московского университета выделялся своими общекультурными и профессиональными достоинствами, но в то же время очевидно, что эти люди имели большой вес в обществе, который делал их влиятельными и в бюрократическом аппарате государства. Среди прочих в университете уже несколько лет начиная с 1877 года преподавал профессор древнеримской словесности Иван Владимирович Цветаев. Именно к нему обращается молодой Сергей Генрихович (или Сергей Андреевич — неизвестно, какое из русифицированных имен своего отца он взял в качестве отчества) с просьбой поддержать ходатайство. И.В.Цветаев, желая показать, что он поддерживает новые планы Шлимана, пишет рекомендательное письмо секретарю Российского археологического общества своему другу Помяловскому. Как известно, замысел начать исследования и раскопки в Колхиде не пошел дальше благих намерений, пожеланий и обмена письмами, но примечателен путь, выбранный для его осуществления.
Кем же был Иван Владимирович Цветаев? Мы уже упоминали о его звании профессора древнеримской словесности. Но он был не только ученым. Он родился в 1847 году во Владимирской губернии в семье сельского православного священника, затем поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, который окончил с отличием и золотой медалью в 1870 году. Благодаря Шлиман в России
и Музей имени АС. Пушкина
141


этим успехам его оставили иа кафедре с перспективой перехода в состав профессуры. Судя по всему, мы имеем дело с типично русским интеллигентом, который, хотя и происходил не из аристократии или нарождающейся в то время буржуазии, а из более «скромной» среды, тем не менее пошел по академической стезе. Благодаря своим успехам он получил звание магистра, а затем — доктора римской словесности и начал в качестве доцента, а потом профессора преподавать в университетах Варшавы, Киева и, наконец, Москвы. Именно в это время усиливается его интерес к италийским культурам и итальянской истории. Когда Цветаев обратился с письмом в поддержку Шлимана и его нового отчаянного проекта начать раскопки в Колхиде, в Москве в 1883 году вышла его книга под названием «Путешествия по Италии в 1875 и 1880 гт.» — своего рода свидетельство принадлежности молодого ученого к образованному обществу, представители которого имели обыкновение в XIX веке совершать поездки на Апеннинский полуостров, чтобы описывать его прошлое и настоящее. Это говорит также и о более специфическом интересе Цветаева: за несколько лет до этого в Киеве и Петербурге вышли его работы: «Собрание оскских надписей с очерком фонетики, морфологии и глоссарием» и «Италийские надписи». Позднее в Лейпциге увидит свет его работа «Диалектальные надписи Средней Италии...»1, а в Москве — «Диалектальные надписи Южной Италии»2 на латинском языке. Цветаева избрали почетным членом Болонского университета, он стал авторитетным членом Московского археологического общества. В том же 1883 году его назначили хранителем Отделения изящных искусств и классических древностей Румянцевского музея.
142
Золото Трои


Его научная специализация и филологические исследования нс должны, следовательно, считаться результатом исключительной сосредоточенности на языке и литературе. Филологическая концепция Цветаева близка к концепции немецкой школы, согласно которой филолог — это не лишъист, а скорее историк, прослеживающий различные изменения в области культуры и истории общества.
В период 1900—1910 годов Иван Владимирович станет директором Румянцевского музея, его основателем, ас 1911 года — первым директором тогдашнего московского Музея изящных искусств, который теперь называется Музеем изобразительных искусств имени А.С.Пушкина (ГМИИ имени А.С.Пушкина), главным образом как представитель Московского университета. В эти годы он начал собирать и закупать для музея первые частные собрания произведений искусства. А иначе и быть не могло. Ведь Цветаев был ученым-филологом, знатоком античности и археологии, профессором теории и истории искусства Московского университета, избранным в начале XX века членом Российской академии изобразительных искусств. Его авторитет был общепризнан. Он достиг определенного уровня благосостояния, что отнюдь не мешало тому делу, которому он отдавал отныне всю свою энергию, и установлению хороших отношений с любителями искусства из купеческой среды. Сама его фигура, открытое и строгое лицо с аристократическими усами а ля Франц-Иосиф внушали почтение академическим авторитетам и чиновникам различных ведомств.
Основными гарантиями для осуществления проекта Цветаева были его положение и рать в Московском университете. Именно Московский универ- Шлиман в России
143 и Музей имени АС. Пушкина


ситст с его выдающимися представителями выступал во второй половине XIX века за создание и умножение числа музеев различного направления. Так, например, возникли Политехнический музей (1872 г.), а затем Исторический и Антропологический музеи, а также ряд научных и общественных учреждений различного рода, как, например, Зоологический сад, Этнофафическая выставка, Медицинское общество имени Пирогова, Пречистенские курсы для рабочих и, наконец, в конце XIX века (1898 г.) — Педагогическое общество. Университет, таким образом, был не только учебным и исследовательским центром, но также, возможно, еще более важным средством распространения и проведения культурной политики среди академических институтов России, и уж, наверняка, Москвы того времени.
Не случайно поэтому в Московском университете зародилась и приобрела конкретную форму идея создания в первопрестольной музея изящных искусств. Столь же не случайно зачинщиком и горячим поборником его строительства выступил Иван Владимирович Цветаев, человек, поддержавший археологический проект Шлимана.
Кстати, само возникновение и история музея не лишены интереса с точки зрения нашей проблематики. Вначале при Московском университете существовал Кабинет изящных искусств. Именно с него начались удивительные события, приведшие к созданию Музея имени А.С.Пушкина и строительству соответствующего здания на будущем «новом Гиссарлыкском холме». Основание Московского университета восходит к середине XVIII века, когда известный ученый и гуманист того времени М. В Ломоносов выдвинул идею его создания. Первоначаль-
144
Золото Трои


но университет находился на Красной площади, рядом с Воскресенскими воротами, на том месте, 1де затем было построено здание для Исторического музея. Во второй половине XIX века, когда Цветаев начал свою деятельность в качестве доцента университета и инициатора создания музея, здания Московского университета размещались недалеко от стен Кремля. Они были построены в духе русского классицизма М.Ф.Казаковым и восстановлены после пожара 1812 года архитектором Д.И.Жи- лярди. Расширившись позднее, они занимают ныне часть Моховой улицы. И по сей день в этих обветшалых зданиях ведется, хотя и в ограниченных масштабах, обучение. Они стали теперь как бы ближе к тому месту, где в будущем, в период между 1898 и 1912 годами, поднимется здание музея, построенного по проекту архитектора Р.И.Клейна. А тем временем Кабинет изящных искусств продолжал накапливать монеты, медали и особенно гипсовые слепки, воспроизводящие великие произведения искусства прошлых эпох, начиная с античности. В этом проявляется Стремление приблизиться к источникам и включиться в более широкую сферу европейской культуры, несмотря на ограниченность необходимых для этого средств.
Окончательное преобразование старого университетского Кабинета и открытие в Москве Музея изящных искусств в нескольких сотнях метров от здания самого университета, на холме, возвышающемся над рекой вдоль улицы Волхонки, произошло в 1912 году. Постепенно в новый музей стекаются произведения искусства из других музеев, прежде всего из Румянцевского, а также из Эрмитажа и Третьяковской галереи. Его собрание значительно пополнялось до и после революции за счет подарен-
Шлкман в России
145 и Музей имени А.С. Пушкин*
10 Зак. № 401


ных, закупленных и конфискованных частных коллекций, среди которых особенно выделяются произведения живописи XX века, принадлежавшие Щукину и Морозову. Все это давно известно. Менее известен тот факт, что первое важное собрание, приобретенное Музеем имени А.С.Пушкина, принадлежало В.С.Голенищеву. Однако коллекция не содержала произведений нового или тем более современного искусства. Голенищев был египтологом, и его собрание надписей и предметов прикладного искусства, саркофагов и других погребальных принадлежностей, барельефов и фаюмских портретов сразу же придало музею новый облик, превратив его в хранилище археологических находок и в центр изучения исторических и доисторических древностей.
По существу, «новый Гиссарлык» приобретал черты, которые при достаточной игре воображения могли дать основание считать его местом, выбранным судьбой для «клада Приама». Война могла бы, конечно, все уничтожить. Москва не была оккупирована, но здание Музея имени А.С.Пушкина на Волхонке подверглось бомбардировке осенью 1941 года, когда немецкие войска стояли у ворот столицы. К счастью, музейные ценности были эвакуированы за несколько месяцев до начала битвы за Москву, и, когда в 1944 году был ликвидирован нанесенный ущерб, здание музея смогло принять военные трофеи из Германии, среди которых было и «золото Шлимана».
1 Schliemann H. Айм trojanischer Altertümer. — Leipzig, 1874.
146
Золото Трои


7
РАЗГАДКА ТАИНЫ
Человеком, развеявшим всякие сомнения в отношении того, кто обладал «кладом Приама», стал Президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин. В середине 1993 года российский Президент находился в Греции с официальным визитом. В тот период наиболее характерная черта внешней политики Ельцина заключалась в попытке завоевать симпатии и поддержку Запада. Прошло примерно полтора года с тех пор, как в Беловежской Пуще тремя президентами — Ельциным, украинцем Кравчуком и белорусом Шушкевичем — было подписано соглашение, повлекшее за собой развал Советского Союза и практически низложившее тем самым Горбачева, международный авторитет которого был по-прежнему значительно выше авторитета Ельцина. Российская Федерация явилась в значительной мере преемницей Советского Союза на мировой арене, унаследовав его права и обязанности. В связи с этим глава российского государства обрел значительную долю статуса своего предшественника. Но это положение не давало ему автоматически ни имиджа, ни личного авторитета на мировой арене.
В Греции новый лидер старался вести себя так, чтобы завоевать симпатии принимавшей его стороны и сделать ей шаг навстречу. В частности, он 147 Разгадка таймы
10*


обещал министру культуры Мелине Меркури организм ватъ в Афинах большую выставку и показать на ней «клад Приама» — золото и другие археологические находки Генриха Шлимана в Трое — Гиссарлыке (что является территорией Турции). Это обещание Ельцина, несомненно, получило большой резонанс. Греческая сторона была явно довольна, чего нельзя было сказать о Стамбуле и Германии. Турция вновь выдвинула свои претензии в отношении прав на владение «кладом». В Берлине получили подтверждение прогнозы о возможной реакции турецкой стороны, в журналистских и научных кругах началось движение в поддержку прав Германии. Боннское правительство и дипломаты действовали с особым усердием, настаивая, как и ранее, на том, чтобы эта проблема рассматривалась в двустороннем порядке в рамках российско-германской комиссии, созданной для обсуждения темы взаимных реституций (хотя, по правде говоря, это не привело к сколько-нибудь серьезным результатам). Что же касается российского правительства, то по прошествии двух месяцев выступил министр культуры Евгений Сидоров, который подтвердил местонахождение сокровища и, дав, по сути дела, заверения в его сохранности, весьма расплывчато высказался о возможности его показа за рубежом. Очевидным стало замешательство в Музее имени А.С.Пушкина. Еще до недавнего времени его руководители не только не признавали, что «клад Приама» хранится у них, но и делали вид, что ничего об этом не знают.
Покров тайны, окутывавший эту частицу современной истории и важное достояние археологии, европейской культуры и цивилизации, был окончательно сдернут. Однако сам способ свершения это-
148
Золото Трои


го акта нс замедлил вызвать по тсмику Кос кто выступил с критическими замечаниями и даже стал посмеиваться над тем, действительно ли Ельцин компетентен в затронутой им проблеме. Небезосновательно задавался вопрос, способен ли он отличить Троаду от Эллады и с достоинством выйти из запутанного дипломатического спора в отношении «клада Приама». Впрочем, обещание, данное в Афинах, нс было выполнено ни тогда, ни после, и многие увидели в этом доказательство обоснованности своей критики.
С тех пор золото Трои стало главной темой дискуссии о возвращении военных трофеев, особенно в российско-германских переговорах. Более того, в России эта дискуссия изменила характер не только и нс столько потому, что речь шла главным образом о такой важной вещи, как «клад Приама», а потому, что если до той поры она при всей своей оживленности велась в среде специалистов и работников культуры, да и то неопределенно, в общих чертах, то теперь она приняла более широкий размах, привлекла внимание средств массовой информации, общественного мнения, правительственных и парламентских институтов и переросла в обсуждение вопросов нс только исторического и общекультурного, но и ярко выраженного политического характера (например, как конкретно отвечать на требования германской стороны) или, по крайней мере, затрагивала важные направления соответствующей политики (каким образом можно использовать культурное достояние, полученное в виде военных трофеев).
Тем временем выявилась и количественная сторона проблемы, прояснить которую оказалось не так легко. Речь шла о захвате немцами «российских 149
Разгадка тайны


произведении искусства», насчитывавших поначалу миллионы «предметов». Не совсем было ясно, что именно подразумевалось под «предметами»: картина, статья, ваза имели точное наименование и измерение, но ожерелье, браслет или диадема могли состоять из многочисленных составляющих. В последнем случае проблема заключалась в том, что подразумевалось под определением «предмет», подлежавший учету. Так, при обсуждении, в том числе и в международной прессе, вопроса о «кладе Приама» речь шла о 8—10 тыс. предметов, в то время как число произведений искусства из металла или керамики составляло в нем сотни, а не тысячи единиц. Следует также добавить, что в данном случае счет усложняется и по другой причине, связанной, по крайней мерс в журналистских спорах, с недостаточной обоснованностью включения (или исключения) тех или иных предметов в число (или из числа) находок, принадлежащих драгоценному кладу. В самом деле, Шлиман относил к «кладу Приама» то, что было им обнаружено в 1873 году при раскопках Трои VI. Как известно, это определение неточно, ибо на самом деле этот слой принадлежит городу, в котором люди жили за тысячу лет до той эпохи, к которой с большим или меньшим основанием можно отнести войну между троянцами и ахейцами, ставшую легендой и воспетую Гомером. Но даже если не принимать во внимание неточность Шлимана, то нужно сказать, что зачастую в состав «клада Приама» включались предметы, хотя и найденные Шлиманом в археологическом районе Трои, но все же относящиеся к раскопкам, проведенным им в другие годы или в других местах, а то и приобретенные им у торговцев древностями1.
150
Золото Трои


Если вернуться снова к вопросу о миллионах утраченных предметов, то очевидно, что в них включались, несомненно, высокохудожественные ценные предметы — картины, статуи, археологические древности и т.п. Но возникает вопрос: не относились ли к ним также книги, среди которых, наряду с библиографическими редкостями, были и менее ценные?
В журнале «Книжное дело», посвященном издательской и библиографической работе, было опубликовано несколько статей, в которых затрагивалась проблема сохранения и возвращения реквизированных в Германии книг и излагались противоречащие друг другу позиции, перекликавшиеся, по существу, со многими аспектами общей дискуссии в отношении военных трофеев. В этих статьях нс было недостатка в многочисленных сообщениях о любопытных и обескураживающих фактах. Если в Москве, Ленинграде и некоторых других крупных городах сокрытие и хранение трофейных книг происходило, при всей необычности этого факта, более или менее нормально, то в других населенных центрах книги, вывезенные из Германии и размещенные на территории страны Государственным книжным фондом, испытали самые различные превратности судьбы. Так, например, летом 1963 года, в период «хрущевской оттепели», ученые-библиографы Челябинской областной библиотеки Армен Викторович Блюм и Борис Тимофеевич Уткин обнаружили в старом книгохранилище своего заведения две комнаты, забитые ящиками с книгами, «главным образом на немецком языке». Среди прочих попадалось немало ценных изданий, представлявших большой интерес для библиофилов. Это быЛи в основном книги XVI века. Многие из них
151
Разгадка тайны


пыли скрупулезно снаожсны карточками с кратким описанием Так, по поводу одного из первоизданий Фридриха Гельдерлина говорилось, что «автор настолько мало известен, что его не стоит помещать в книжные шкафы, к тому же это явное старье» (1798 г.!). Об «Антигоне» и «Электре» Софокла отдания 1751 года писалось, что «книгу очень трудно читать». Труд Фихте, изданный в 1791 году в Кенигсберге, подавался как «устаревшая книга, которая у нас не может найти никакого применения». Одно из первоизданий «Критики чистого разума» Канта (Кёнигсберг, 1790 г.) характеризовалось как «чуждое нашей идеологии». В 1945—1946 годах (сейчас невозможно установить более точную дату) Челябинская областная библиотека получила огромное количество трофейных книг. Книги были внимательно просмотрены, а затем отправлены в хранилище «в ожидании лучших времен», ибо в тот период началась кампания «против космополитизма». Лучшие времена, однако, не спешили наступать, и руководство библиотеки не решалось ни уничтожить, ни как-то использовать полученные книги. Все фонды — а речь идет не только о челябинском книгохранилище — регулировались и контролировались идейно-политическими органами партии и Главлитом, представлявшим цензуру. В конце 40-х годов была выпущена специальная инструкция, «допускавшая к использованию запрещенной иностранной литературы только лиц, имеющих доступ к совершенно секретным документам». Разумеется, действовали не только Главлит или его инструкции. На людей определенно воздействовали распространенные в стране идейно-политические умонастроения и общая атмосфера. Это, впрочем, относилось к положению дел не только
152
Золото Трои


с 1рофсйными кншами, но и ко всем художественным и культурным ценностям, ставшим военными трофеями.
Не уходя от библиотечной темы, следует напомнить, что в ходе дискуссии 1993—1994 годов наметилась тенденция к выявлению более сложной картины в этом вопросе. Определилась реакция на российские и западные позиции в пользу своего рода односторонней реституции или в любом случае ослабления мотивов, подталкивавших к решениям, основанным на более уравновешенном и комплексном подходе к возникшим проблемам. В статье, опубликованной в ранее упоминавшемся нами журнале «Книжное дело»2, автор, ссылаясь на высказывания одной американской исследовательницы из Гарвардского украинского института, приведенные в «Ежегоднике по истории Восточной Европы», где о фашистских преступлениях в Советском Союзе говорилось в кавычках, обращал внимание читателей на известное убеждение нацистов, сформулированное Гиммлером: «Русские — это рабочий скот, не имеющий никакой культуры», — и напоминал, что именно такие воззрения толкали немцев на разграбление и уничтожение сотен миллионов томов, хранившихся в советских библиотеках на оккупированных территориях. Более того, он утверждал, что эта «официально признанная цифра» была «сильно занижена... согласно последним данным» и ее спокойно можно сопоставлять с 3—5 млн. книг, вывезенных советскими войсками из Германии. Таким образом, в спорах о реституциях маятник явно качнулся в противоположную сторону. Все чаще в них звучали возражения против более или менее односторонних реституций. Для подтверждения своей правоты ссыла153
Разгадка тайны


лись на ухе прошедшие реституции, указывая, например, что в 1956 году были возвращены в существовавшую тогда ГДР 270 тыс. томов из Готской библиотеки и что недавно, в 1992 году, было решено вернуть Федеративной Республике Германии последние из остававшихся в России книг, около 10 тыс., из этой знаменитой библиотеки. Дело, наконец, дошло до того, что реквизирование книг советской стороной оправдывалось уж вовсе слабым доводом, который легко можно было обратить против выдвигавшей его стороны. Так, утверждалось, будто реквизиция была необходима, чтобы ослабить германскую науку и «любой ценой помешать возрождению милитаризма».
Как бы то ни было, если развернувшаяся дискуссия и нс привела к единству взглядов на вопрос о реституциях и нс дала, даже споткнувшись о проблему количественных военных трофеев, точного представления о количестве культурных ценностей*, вывезенных в 1945 году, то все же она показала, каковы рамки исследуемого явления, и привлекла внимание к необходимости точной каталогизации культурного достояния, вывезенного или разрушенного обеими сторонами. Что касается количественной стороны дела, то независимо от прямой ее оценки были упомянуты некоторые другие параметры, среди которых фигурировало число железнодорожных вагонов, которые были использованы для вывоза трофеев из Германии в Советский Союз. В уже цитированном нами документе, направленном Маленкову в октябре 1945 года, утверждается также, что «из 40 тыс. ящиков и пакетов, найденных в шахтах, было отобрано 8850. Для отправки в СССР книг и музейных собраний необходимо 85 вагонов». В общей сложности речь шла о десятках тысяч
154
Золото Трои


ящиков и тысячах вагонов, что с точки зрения художественного и культурного достояния утверждает нас в мысли, что в Советский Союз были отправлены, грубо говоря, миллионы предметов.
Что же касается каталогизации вывезенных и утраченных вещей, то, очевидно, это нс столь простое дело. В особенности трудно это сделать в отношении всего того, что было разрушено. С российской стороны не без основания утверждалось, что нацисты действовали на оккупированных территориях по принципу выжженной земли. Это проявлялось как в ходе военных действий, так и в форме разграблений. Напоминалось о том, что во время войны были разрушены крупные монументальные комплексы, являвшиеся памятниками древней или новой истории России. Военными действиями им либо был нанесен непоправимый ущерб, либо они были полностью разрушены. Среди них упоминались художественные ценности Новгорода и пригородов Петербурга. Часто в качестве выдающихся образцов таких ценностей приводились некоторые важные памятники искусства и культуры, более или менее восстановленные впоследствии: Софийский собор в Новгороде с его иконами. Янтарная комната, различные части Петергофа, этого северного Версаля, который в прошлые десятилетия стал называться Петродворцом. В этих случаях составление списков увенчалось некоторым успехом. Но в целом qho выглядело весьма проблематичным. Если не считать некоторых исключений, о которых мы только что упомянули, то каталогизации реквизированных или расхищенных ценностей препятствуют другие факторы. Немцы приложили определенные усилия, чтобы облегчить это дело, но чаще они вели речь (и это относится
155
Разгадка тайны


также к золоту Трои) о том, что было захвачено в Германии в качестве военных трофеев, и реже о том, что было вывезено из России. Подобное отношение объясняется нс столько отсутствием доброй воли или корыстными соображениями, сколько тем, что зачастую вывезенные из России вещи превращались с самого начала в добычу частных лиц, военных или гражданских, и расходились по немецким или другим коллекциям, разбросанным чуть ли нс по всему свету. В свою очередь, русские десятки лет руководствовались правилами секретности, с наступлением гласности — сначала просто замолчали и под конец сослались на трудности организационного характера. Все это, очевидно, нс означает, что каталогизация невозможна. На одной пресс-конференции, проведенной в Москве в июне 1994 года, Евгений Строев, председатель Комиссии по культуре и образованию при Совете Федерации — одной из двух палат российского парламента, заявил помимо всего прочего, что российская сторона готова продолжать составление списков и сотрудничать в деле каталогизации и рассекречивания с Сергеем Степашиным, руководителем ФСК (бывшего КГБ). До сих пор в целом не было достигнуто вполне удовлетворительных результатов, однако мы максимально приблизились к ним. Российской стороной, насколько нам известно, была представлена «информативная записка», разработанная «на основе мг^ериалов Министерства культуры и Министерства иностранных дел Институтом анализа и управления конфликтами и стабильностью и переданная Государственной Думе».
Была сделана попытка произвести двусторонний учет, то есть подсчитать, с одной стороны, число
156
Золото Трои


реквизиций, совершенных немцами в России и Советском Союзе, а с другой — количество предметов, вывезенных советской стороной из Германии и других стран. Еще сложнее оказалось точно подсчитать число разрушений, не говоря уже об их приблизительной стоимости.
Что касается Советского Союза, то Чрезвычайной государственной комиссией, специально созданной для «определения и оценки преступлений немецко-фашистских оккупантов», были возобновлены исследования, начатые уже в годы войны и продолженные сразу после ее завершения. В период между концом 1942 года и серединой 1946 года эта комиссия смогла рассмотреть 54 тыс. документов и 254 тыс. протоколов, свидетельств и заявлений из 28 областей страны. Следует также отметить, что работающая ныне Государственная комиссия по реституциям готовит каталог потерь России и завершает составление списков для передачи немецкой стороне. Эти списки касаются музеев Петергофа, Краснодара, Ростова и Смоленска. В целом, похоже, удалось установить, что нацисты, особенно специальные группы Розенберга и отряды эсэсовцев, разграбили 427 советских музеев (173 из них находятся в России) и 769 католических и православных храмов, синагог и других подобных заведений. Из 73 музеев (15 российских) были вывезены или уничтожены 600 тыс. икон и других экспонатов (одно лишь число утраченных произведений искусства из трех российских музеев составляет чуть менее 40 тыс.). В списки, как мы видим, не включены библиотеки и другие учреждения, хранившие большое число культурных ценностей.
Часть советских и российских ценностей была возвращена по окончании войны и с началом окку-
157
Разгадка тайны


пани и Германии. С этой целью работали союзнические войска и комиссии. Многие художественные ценности хранились в южных районах Германии. Американцы обнаружили около тысячи хранилищ подобного рода, в которых находились предметы различного происхождения. В отношении этого достояния также трудно подсчитать, что и в каком количестве исчезло. Значительная часть была все же передана Военной администрации МФАиА, то есть администрации по делам памятников изящного искусства и архивов, которая в 1945—1946 годах собрала то, что поступило, в четыре центра: Мюнхен, Висбаден, Марбург и Оффенбах. Оттуда в СССР было отправлено около 20 вагонов с несколькими сотнями тысяч предметов, среди которых находилось 1100 ценных икон из Пскова и Новгорода. Невозможно подсчитать то, что не было возвращено. Во всяком случае, известно, что 1 января 1948 г. советской стороной были направлены 1620 требований о возвращении культурных ценностей и что вследствие подобных требований было отправлено около 160—170 тыс. предметов — картин, икон, книг, в том числе петергофский Нептун, для перевозки которых потребовалось 29 вагонов.
В отношении немецких культурных ценностей также трудно точно установить, что было реквизировано, разграблено или уничтожено. Не говоря о том, что было утрачено в результате бомбардировок и пожаров, следует учесть, что часть художественных произведений и культурных ценностей была уничтожена в результате послевоенной политики союзников, известней под названием трех «Д» — демилитаризация, денацификация и демократизация. В результате были уничтожены не только на-
158
Золото Трои


цистские памятники, по и научная литература, связанная с военной промышленностью (часть подобной литературы и архивов была реквизирована) Подсчет осложняется еще двумя обстоятельствами: подобные действия проводились нс одной, а четырьмя оккупационными державами (Советским Союзом, США, Великобританией и Францией); реквизированные художественные и культурные ценности зачастую зачислялись в разряд возмещений за ущерб, нанесенный войной.
Гораздо легче подсчитать, какие художественные и культурные ценности Германии были возвращены в 50—60-е годы, в частности Германской Демократической Республике. Известно, что в эти годы, если не считать таких важных художественных комплексов, как Дрезденская галерея, о которой мы поговорим позже, было подписано 19 актов, в соответствии с которыми ГДР были переданы почти 1 600 тыс. предметов искусства (точнее, 1 571 995), 3 млн. архивных досье, книг и других документов. Недавно3 было заявлено, что один только Музей имени А.С.Пушкина передал в последующие годы 354 271 хранившийся в нем предмет. Эго, кстати, показывает, какую важную роль играло это хранилище.
Возможно также составить более или менее точное представление о том, что осталось в России, в частности в общественных институтах. По существу, речь, видимо, можно вести о 200 тыс. так называемых музейных экспонатов, 2 млн. книг и большом количестве шкафов (длиною 63 км) с архивными документами. Речь, естественно, идет о предметах различного качества и ценности. Среди книг фигурируют две Библии Гуттенберга, среди археологических находок — предметы доисторичсско-
159
Punni тайны


го происхождения, обнаруженные на территории Германии (например, 80 предметов из раскопок в Эберсвалвде), и предметы, не имеющие отношения к немецкой истории. Очевидно, что наиболее известным и ценным среди них является «клад Приама».
1 Мы также употребляли в этой книге нс всегда точные определения, говоря о «кладе Приама», золоте Трои, сокровище Трои, троянском собрании и тд. Пусть это не смущает читателя. Более точным было бы утверждать, что первое определение употребимо, когда разговор заходит о находках 1873 года, а последнее — когда речь идет о том, что было обнаружено Шлиманом в ходе различных раскопок Трои. Второе определение может истолковываться двояко: для обо* качения либо наиболее ценной части, то есть золотых g металлических предметов «клада Приама», либо сокровища Трои g троянских собраний.
з дХазурицкая. Реституция книжных собраний // «Книжное де- go» - 3. - 1993.
» Известия. — 1995. »- 28 февр.
160
Золото Трои


8
РЕСТИТУЦИЯ — ДА, РЕСТИТУЦИЯ — НЕТ
Мы уже отмечали, что с появлением на сцене «клада Трои» и, по правде говоря, некоторых других культурных ценностей, к примеру, собрания произведений искусства из Кунстхалле города Бремена, дискуссия по поводу военных трофеев приобрела более выраженный политический характер в связи с необходимостью занять конкретную позицию по вопросу о реституциях. В этот период дискуссия в целом и впрямь стала затрагивать в большей степени идейно-политические и исторические вопросы. Это объяснялось, по крайней мере, двумя причинами. Заняв по этому вопросу определенные позиции, русские прежде всего сделали выбор в пользу международной политики (в отношении Германии, но и не только нее). С другой стороны, у них шел процесс формирования иного подхода к собственной истории (в отношении последней войны) и к собственным национальным интересам. Разумеется, было справедливо и обратное: выбор определенного курса в международной политике, отношение к прошлому и текущие интересы определяли предложения в вопросе о реституции или оказывали на них воздействие.
Здесь не имеет смысла рассказывать, как в целом развивались дебаты и какие позиции занимали различные группировки, какие выдвигались предложе-
PccTinywu — да,
10.1 pecnrryuM — нет
11 Зав. Ml М2


ния и кем они оспаривались. Отмстим лишь высказывание известного представителя российской интеллигенции Савелия Ямщикова, принимавшего участие в дискуссии в качестве члена Государственной комиссии по реституциям и от имени группы российско-немецких экспертов. В статье, опубликованной в «Независимой газете», он так определил два течения, активно выступающие с противоположных позиций: есть люди, которые «категорически протестовали против какого-либо возвращения трофеев, основываясь на том, что немецко-фашистский режим развязал войну и несет всю вину за утрату бесценных памятников отечественной культуры», но есть и другие, которые, «напротив, пытались безвозмездно вернуть Германии вывезенные из нее культурные ценности»1. В самом деле, эти две тенденции характерны для противоборствующих сторон. Но есть и третья тенденция, возможно самая многочисленная по числу сторонников, которая осложнила обстановку. К ней следует отнести не только тех, кто занял промежуточную позицию, но и тех, кто, отойдя от жесткого неприятия немецких требований или, наоборот, от благоприятного к ним отношения, колебался и пошел — то ли в силу новых убеждений, то ли из политических соображений — по пути более сложных и взвешенных предложений, например реституции на взаимной основе или частичного возвращения военных трофеев.
Анализ реальных позиций остается все же сложным, поскольку дискуссия зачастую превращалась в полемику, в которой нападки и разногласия в значительной мере выходили за рамки обсуждавшегося вопроса, уходя своими корнями в более общие интересы и противоречия, превращаясь в путаницу, метания и неразбериху, присущие российской по-
162
Золото Трои


литической жизни последних лет. Это относится, например, к попыткам свалить ответственность в обсуждаемом вопросе на бывшего президента Горбачева. Конечно, за пять лет перестройки и гласности надо было добиться большей ясности по всему кругу проблем, связанных с трофеями и их возвращением. Известно, однако, что именно в 1985—1990 годах эти проблемы были впервые поставлены за пределами темных комнат, в которых власти держали военные трофеи. К тому же это стало возможным благодаря более общей постановке вопроса о «черных пятнах» советской истории. И наконец, не следует забывать, что в этот период решалась судьба гораздо более важных вещей, отодвигавших на второй план решения в специфических, хотя и важных, областях, а сопротивление аппарата и значительной части общества было весьма существенным. К тому же противоположные тенденции и позиции — неприятие и уступки, открытость и замкнутость, консерватизм и обновление — нелегко было свести к единому рациональному плану. Кроме того, обвинения в личной ответственности того или иного деятеля часто объясняются узостью или ошибочностью взгляда на историю или конъюнктурными соображениями. Как бы то ни было, на Горбачева неоднократно взваливали — справедливо или нет — вину за то, что он вовремя не поставил вопрос о рассекречивании и реституции и проявил уступчивость по отношению к претензиям Германии. В особенности его обвиняли в том, что в Договоре о добрососедстве и сотрудничестве, подписанном 9 ноября 1990 г. между Советским Союзом и Федеративной Республикой Германией, в статье 16 содержалась следующая фраза: «Утраченные или незаконно вывезенные культурные
Реституции — да,
163 реституция — нет
11*


ценности, находящиеся на их территориях (i.e. Советского Союза и Федеративной Республики Германии. — Авт.), подлежат возвращению владельцам или их наследникам».
Конечно, с юридической точки зрения можно по- разному трактовать, как это делается до сих пор, значение термина «незаконно» (русские, ставшие победителями, вряд ли могут считать «незаконными» военные трофеи). Можно также настаивать на том, что эта фраза не должна восприниматься буквально, поскольку существовали другие нормы и целый свод неопределенных, двусмысленных и противоречивых распоряжений (к ним мы еще вернемся), устанавливавших иные обязанности или дававших основания для иных заключений. С политической же точки зрения эта фраза представлялась более значительной и интересной. Все это происходило в 1990 году. С одной стороны, она являлась признаком слабости, неразберихи и возраставшего значения других проблем, с которыми столкнулась внутренняя и внешняя политика Горбачева. Однако, с другой стороны, — и это, пожалуй, объясняет гораздо большее, — эта фраза представляется отражением более общего отношения ФРГ и Запада к разваливающемуся Советскому Союзу, ибо в ней чувствуется стремление воспользоваться пошатнувшимся положением другой стороны и извлечь из него выгоды, правда, не выходя за определенные рамки, но и не особенно учитывая чужие интересы. Кто-то может сказать, что нечто подобное уже не раз происходило в истории, но все же следует подчеркнул», что подобная позиция явилась худшей для отношений, складывающихся после окончания холодной войны, и тем более близорукой, так как прозвучала в контексте взаимозависимости всего
164
Золото Трои


мира, взаимозависимости, которая должна до конца определять международные отношения Впрочем, если не выходить за ограниченные рамки проблемы реституции, то можно утверждать, что достигнутые до сих пор результаты или отсутствие оных весьма красноречивы именно в этой области.
Осложнило решение проблемы то, что на Горбачева стали ссылаться и по другому поводу — начали проводиться параллели между двумя типами реституции. Наряду с межгосударственной реституцией культурных ценностей, связанной с международными отношениями, встал вопрос о внутренней реституции, то есть о возвращении различного рода ценностей, конфискованных у одних немецких 1раждан и переданных другим немецким гражданам или общественным организациям. Таково, например, было изменение формы собственности на землю в ГДР, введенное после аграрной реформы в годы существования оккупационного режима (1945—1949 гт.). Утверждалось, в частности, что Горбачев дал добро на воссоединение Германии при условии, что останутся неизменными различного рода отношения (собственности и т.д.) на территориях, принадлежавших Германской Демократической Республике. В Германии на эту тему вспыхнула дискуссия, потому что боннские власти стали ссылаться на принятые ими обязательства в международном плане, хотя положение о том, что «конфискация ценностей, осуществленная на основе прав и власти оккупационных сил (1945—1949 гг.), необратима», определено в Совместном заявлении, подписанном 15 июня 1990 г. правительствами ФРГ и ГДР.
Бывший советский лидер не раз отбивался от этих обвинений, утверждая, что он никогда не диктовал — да и не мог диктовать с учетом своей роли
Рсспггуциа — да,
реституцил — ист
165


и своих концепций — каких-либо условий, касавшихся внутригерманских отношений в связи с воссоединением двух немецких государств. В частности, в интервью от 31 августа 1994 г. он следующим образом определил свое участие в решении этой проблемы: «10 февраля 1990 г. в Москве я заявил Гельмуту Колю, что межгерманские вопросы, связанные с воссоединением, являются внутренней проблемой, делом самих немцев. Коль снова повторил свой вопрос, спросив, правильно ли он понял. Я подтвердил, добавив «с учетом существующего положения дел», имея в виду, что процесс воссоединения не должен наносить вред интересам государств, общеевропейскому процессу, делу разоружения и ликвидации холодной войны, другими словами, он не должен был перекраивать заново все, что было достигнуто радикальными изменениями международной обстановки»2.
К специфической формулировке проблемы возврата «утраченных или незаконно вывезенных культурных ценностей», содержащейся в статье 16 Договора 1990 года, Горбачев не стал возвращаться. Вероятно, этого не следовало делать даже ради самозащиты, поскольку само понятие «незаконность» давало возможность дипломатам толковать вопрос о реституции в самом благоприятном смысле и в то же время не оскорблять самолюбие немецкой стороны.
Иное дело — позиция нынешнего Президента Российской Федерации. Тем не менее критика в адрес Ельцина, по крайней мере в определенных аспектах и как бы в виде возмездия истории, весьма похожа на ту, которая была обращена в адрес его предшественника. По существу, речь идет об обвинении в том, что проблему реституции и даже рас-
166
Золото Трои


секрсчивания тех или иных военных трофеев Ельцин решал в зависимости от уже свершившихся фактов или в угоду определенной дипломатическ и линии. Читателю уже известны афинские заявления российского Президента. После одного из официальных визитов в Россию Гельмута Коля кое-кто утверждал, что только благодаря вмешательству Комиссии по реституциям удалось избежать уже санкционированного «наверху* акта передачи немецкому канцлеру в виде приятного подарка Библии Гутенберга. Стало также известно, что незадолго до поездки Ельцина в Венгрию правительственные чиновники ночью извлекли из Всероссийского реставрационного центра две картины венгерских мастеров XIX века, ничего не сообщив, естественно, в Комиссию по реституциям и соблюдая, напротив, «условия секретности, действовавшие в годы тоталитаризма». Ельцину ставят также в вину заключение соглашения между российским и германским правительствами о культурном сотрудничестве (подписанного в Москве 16 декабря 1992 г.), в котором снова выдвигается концепция, уже входившая в Договор 1990 года, в его статью 15. В самом деле, в этом соглашении в тех же словах говорилось, что «стороны соглашаются с тем, что утраченные или незаконно вывезенные ценности, находящиеся на их территории, должны быть возвращены владельцам или их наследникам».
Поведение в этой связи правительства и представляющего его Министерства культуры стало предметом нападок как со стороны общественного мнения, так и со стороны парламентских кругов. В некоторых случаях правительство или министерство брались на мушку из оппортунистических соображений, дабы открыто не нападать на президент-
Реституция — да,
реституция — нот
167


скую власть, в других случаях критика носила достаточно обоснованный характер.
В середине 1994 года она особенно обострилась, ее главными участниками стали, с одной стороны, парламент и, с другой — правительство. В нее были вовлечены также Министерство культуры и Государственная комиссия по реституциям. Роль федеральных властей, по крайней мерс публично, несколько приуменьшалась. В какой-то момент полемика приобрела особенно жесткий характер и превратилась в открытое столкновение и резкие обвинения с обеих сторон. Что же случилось? Помимо публикации статей, выступлений и заявлений в России уже года два работали две комиссии: одна — внутренняя, то есть российская, а именно Государственная комиссия по реституциям, другая — международная, двусторонняя, то есть российско-германская. Первая состояла из представителей министерств иностранных дел, внутренних дел, юстиции, обороны, культуры, уполномоченных ФСК, бывшего КГБ, и других правительственных органов, деятелей культуры, специалистов и служащих различных отраслей: библиотекарей, музейных работников, архивариусов, реставраторов и правоведов. Председательствовал в ней министр культуры Евгений Сидоров. В момент ее создания оказывалось традиционное давление в пользу включения или исключения того или иного деятеля, что вызвало определенное недовольство. Среди включенных в нее представителей интеллигенции были люди различных убеждений и взглядов, в том числе касавшихся специфического вопроса, связанного с культурными ценностями, военными трофеями и реституцией. Так, к примеру, среди них была Ирина Антонова, директор Государственного музея изобразительных
168
Золото Трои


искусств имени А.С.Пушкина, которая, несмотря на приветливое и любезное обращение с собеседниками и на свои убеждения в отношении судьбы трофеев, не всегда, впрочем, слабо различимые, в свое время вынуждена была отрицать, что «клад Приама» «хранится в ее музее». Савелий Ямщиков был одним из первых (а может, и первым), кто публично заявил, что «клад» в течение многих лет хранился и продолжает до сих пор храниться в Музее имени А.С.Пушкина.
Вторая комиссия сформировалась в результате соглашения, заключенного между Ельциным и Колем в период радужных надежд со стороны российского Президента, а главным образом немецкого давления. Московская печать скажет позднее именно в связи с вопросом о реституциях, что по сравнению со временем, предшествовавшим объединению Германии и распаду Советского Союза, «стороны поменялись ролями: Германия, ставшая большим кредитором России, пытается действовать с позиции силы». Среди московских представителей в двусторонней комиссии были и члены первой из двух комиссий. Им приходилось нелегко, и кое- кто из них объяснял причину возникновения трудностей не столько существом обсуждаемых вопросов, сколько тем, как Ельцин и президентская команда оказывали или не оказывали сопротивление действиям канцлера и правительственных чинов из Бонна. Многие парламентарии и парламент в целом (Дума и верхняя палата парламента — Совет Федерации) чувствовали себя загнанными в угол, а то и вообще непричастными к дипломатической деятельности и ко всем делам, связанным с реституцией.
До тех пор пока объективные условия более об-
Реституция — да,
реституция — нет
169


щсго порядка (столкновения между различными ветвями власти, штурм Белого дома в Москве 4 октября 1993 г., роспуск парламента, выборы) приводили к законодательной бездеятельности или к решению других вопросов, дело, естественно, не доходило до военных трофеев, но, как только появились признаки относительной нормализации, парламент попытался проявить инициативу в вопросе о реституции. Основание для этого было вполне законно и разумно. Необходимо было заполнить очевидный пробел: отсутствие юридических норм в отношении находившегося в России достояния, реквизированного в Германии и в других странах. Преследовались, естественно, и побочные цели. Помимо того, что каждый парламентарий и каждая парламентская группа стремились к утверждению в этом вопросе своего исторического и политического подхода (а в той ситуации преобладали наиболее жесткие тенденции к утверждению «российских прав»), проявлялись также интересы политического свойства в узком значении этого слова. В момент наибольшего напряжения министр Сидоров разразился следующей тирадой: «Нет, господа, так не ищут истины, и, сколько бы ни произносилось слов по поводу необходимости защищать культурные ценности от политики, все равно преследуются одни лишь политические цели»3.
Были организованы парламентские слушания. Министр культуры будет потом жаловаться, что из всех членов Государственной комиссии, председателем которой он был, была заслушана только Антонова. Напряженные отношения между парламентом и министерством, вероятно, сыграли свою роль, но нужно также отметить, что «клад Приама», ставший символом всего трофейного достояния, при-
170
Зоною Трои


влек к себе наибольшее внимание. Вместе с тем, министр культуры не был абсолютно не прав, когда подчеркивал, что в этой истории были замешаны интересы и отношения, связанные главным образом с политической борьбой. Как бы то ни было, но по окончании парламентских слушаний академик Евгений Строев, председатель Комиссии Совета Федерации по науке, культуре и образованию, провел пресс-конференцию, на которой обличил «необычайную услужливость» Министерства культуры и лично министра перед Германией и подчеркнул необходимость создания юридической базы, которая позволила бы России урегулировать вопрос о владении военными трофеями. Он, кроме того, дал понять, что, как было сказано в заголовке статьи о заявлениях Строева, «Германия может подождать золото Шлимана»4. Был принят и опубликован документ, выработанный депутатами Совета Федерации, участвовавшими в слушаниях. В нем намечались меры по выработке «юридического статуса и сохранения перемещенных культурных ценностей».
Нападки на Государственную комиссию, министерство и даже на правительство были весьма резкими. Комиссия по реституциям, говорилось в документе, «нацелила свою работу не на возвращение культурных ценностей из Германии, а главным образом на одностороннюю передачу их немецкой стороне и другим странам—союзницам Германии во второй мировой войне». При этом добавлялось, что «мы оказались перед лицом угрозы потери таких выдающихся собраний искусства, как коллекция Кёнигса и собрание Шлимана». Спустя три дня, 23 июня, в газете «Известия» появилась уже упомянутая статья Сидорова. Она отличалась такой же резкостью, но по существу носила оборонительный
Реституция — да,
реституция — нет
171


характер. Полусерьезно, полуиронически она заканчивалась так: «Мы тоже давно обсуждаем название своей Комиссии. Вероятно, целесообразно отказаться от термина «реституция», и не только потому, что он режет русское ухо. Ее следовало бы назвать «Комиссией по возвращению культурных ценностей России, утраченных в результате второй мировой войны и ее последствий». Слушания в Совете Федерации утвердили нас в этом мнении».
Полемика тем временем вовсе не утихала. Совет Федерации и Дума еще долго продолжали дебаты, хотя, по правде говоря, несколько сумбурно и не всегда с желанием прийти к определенному заключению. Весной 1995 года Дума приняла решение о «моратории» на передачу трофеев кому бы то ни было. В Постановлении Думы под названием «О моратории на возврат культурных ценностей, вывезенных в годы Великой Отечественной войны», подписанном 21 апреля спикером Госдумы Рыбкиным, дословно говорилось следующее: «Государственная Дума Российской Федерации постановляет: вплоть до одобрения федерального закона о культурных ценностях, перемещенных в годы Великой Отечественной войны, вводится мораторий на какие бы то ни было решения по вопросам об их возвращении». Этот краткий текст достаточно ясно нс только определял, что именно не должно в данный момент предприниматься в деле возвращения реквизированных культурных ценностей, но и давал понять, какие настроения одерживают верх. Другая палата парламента, Совет Федерации, к тому времени только что закончила обсуждение и одобрила законопроект «О праве собственности на культурные ценности, перемещенные на территорию Российской Федерации после второй мировой войны»,
172
Золото Троя


который 23 марта в соответствии со статьей 104 Конституции был передан Думе на рассмотрение. Текст законопроекта выглядел несколько жестко, ибо в нем безоговорочно заявлялось о праве владения (или собственности, как было сказано в заголовке) оспариваемыми ценностями. Министерство культуры не могло с этим согласиться. В Думе несколько депутатов представили свой проект. В его составлении, по их утверждению, принимали также участие (в виде советов и предложений) некоторые представители Комиссии по реституции и Министерства культуры (в частности, отдела, возглавляемого Валерием Кулишовым). Это был более гибкий текст, предоставлявший правительству и заинтересованным министерствам большую свободу маневра в международной области, хотя и не полностью удовлетворявший Министерство культуры. Во всяком случае, это был лишь очередной вариант, и дело не дошло до окончательного текста. Отношения между парламентом, правительством, политическими группами и самими палатами парламента по этому вопросу по-прежнему казались неопределенными.
На самом деле кое-что постепенно менялось. Хотя споры и столкновения не прекращались, изменения коснулись позиций и подходов трех течений общественного мнения к существу проблемы реституций. Второе и самое непримиримое из этих течений, в которое входили и входят парламентарии, журналисты, интеллигенция чисто националистической ориентации, продолжало решительно отстаивать свои взгляды, не будучи в силах, однако, расширить круг своего влияния. Первое же течение, отличавшееся большей гибкостью, в которое входили и входят деятели культуры, правительственные Рссппуци» — да,
реституции — нет
173


чиновники, члены указанных выше комиссии, люди, надеющиеся получить что-нибудь в области культуры, особенно от Германии, в обмен на реституции со стороны России, столкнулось с объективным отсутствием серьезных оснований для своих надежд. Все это привело к расширению и укреплению третьего течения, которое в связи с действиями представителей двух других и в силу уроков, полученных внутри страны и на международной арене, скорректировало свои позиции, сделав их более обтекаемыми по форме, но более точными и стройными по существу.
В августе 1995 года министр Сидоров, похоже, решительно примкнувший к последним, дал точную картину сложившейся ситуации в статье, опубликованной в газете «Известия» под весьма впечатляющим заголовком: «У золота Шлимана не может быть «хозяина». Не политические спекулянты, а закон и здравый смысл должны решить судьбу перемещенных ценностей»5. Россия, казалось, была готова обсуждать вопрос об обмене второстепенных и тиражированных ценностей или лингвистически трудноиспользуемых материалов (например, некоторых книг из библиотек) на другой аналогичный материал или на соответствующие ценности иного рода (например, оборудование для библиотек), но, похоже, не проявляла особого стремления к обсуждению вопроса о возвращении таких крупных ценностей, как «клад Приама».
Последний тем временем был показан в октябре 1994 года немецким специалистам. Директор Музея первобытной и древней истории Мангин вместе со своими коллегами Гольдманом и Борном смог непосредственно убедиться в подлинности клада. Было также решено (и объявлено) показать его на
174
Золото Трои


выставке в Москве в 1996 году. Но дальше русско- германских переговоров дело нс пошло. Вее это было скорее похоже на акт дипломатической вежливости, чем на признак подлинной готовности к действиям.
Поведение правительства и самих президентских кругов, похоже, всс-таки изменилось. Министр Сидоров, если вспомнить его прежнюю позицию в отношении золота Трои, стал походить на более осторожного человека. Так, он писал: «Я был одним из первых, кто увидел легендарное «золото Шлимана*. В августе 1993 года, когда дальнейшее умолчание вокруг этой археологической коллекции стало попросту бессмысленным, я попросил директора ГМИИ им. А.С.Пушкина Ирину Александровну Антонову показать мне его, после чего официально через печать подтвердил, что «золото Шлимана* находится у нас.
...Помню, внесли несколько деревянных футляров, и хранители начали благоговейно и осторожно вынимать из них какие-то очень простые, тусклого с бронзовым отливом кубки, вазы, сосуды, серьги, кольца, браслеты, мельчайшие элементы диадемы. Понимая, что дело не в золоте, а в древности этих предметов, я, честно говоря, был несколько разочарован, затем принесли «их» — каменные топоры необычайной красоты, совершенства формы и поразительной сохранности. И я подумал о непостижимости в масштабах одной человеческой жизни времени в 5 тысяч лет, о тайне, в них заключенной: чьи руки их создали, каким богам их посвящали, как попали в Легендарную Трою за 2 тысячи лет до Гомера, о счастливом заступе лопаты Генриха Шлимана, нашедшего их, о драматической послевоенной судьбе. Ведь они могли погибнуть вместе с
Реституция — да,
реституция — ист
175


тысячами других бесценных произведений искусства в подожженной кем-то башне противовоздушной обороны в районе берлинского зоопарка, т.н. «Флактрум ан ЦОО», в которой находилось одно из самых больших хранилищ нескольких берлинских музеев. «Флактрум» выдержала все авианалеты, но была подожжена изнутри. Все, что удалось спасти, включая несколько бесценных ящиков из Музея древней истории, было вывезено в Советский Союз... Кто виноват в этом? Нацистские правители, приведшие свою страну к национальной катастрофе. Размышляя об этом, понимаешь, что по большому счету мы действительно ни перед кем не виноваты. Ни перед этой Германией, ни тем более перед той. И если мы и виноваты перед кем-нибудь, так это перед всеми произведениями искусства, которые мы так бессмысленно и бездарно прятали от людских глаз все послевоенные годы. И нам нужно как можно скорее искупить свою вину перед ними»6.
1 Независимая газета. — 1994. — 21 апр.
2 Далее в заявлении утверждается: «Правительства Советского Союза и Германской Демократической Республики не видят возможности пересмотра принятых в то время мер. Правительство Федеративной Республики Германии с учетом исторического развития принимает это во внимание. Оно придерживается мнения, что будущему всегерманскому парламенту должно быть предоставлено право принять окончательное решение в отношении возможных государственных мер по компенсации».
3. Известия. — 1994. — 23 июня.
4. Коммерсант. — 1994. — 2 июня.
5. Известия. — 1995. — 25 авг.
6. Там же.
176
Золото Трои


—БЕРЛИНСКИЕ ИСТОРИИ
Г1 И РЕСТИТУЦИИ
К противостоянию 90-х годов по поводу реституций постоянно примешивались дела, связанные с перипетиями российских военных трофеев в предыдущие десятилетия. Особенно настойчиво спорящие обращались к хрущевскому периоду. Это было не случайно. В самом деле, начиная с 1953 года история с военными трофеями вступила, казалось, в новый этап, закончившийся в 60-е годы.
Уже в апреле 1953 года, почти сразу после смерти Сталина, умершего в марте, советская внешняя политика снова подняла на щит «мирное сосуществование». Начался период, названный «первой разрядкой». За холодной войной и жесткой политикой противостояния блоков, за военными эпизодами, которые, например, в Корее и Берлине поставили мир на грань всеобщего конфликта, последовали новые надежды на мир. Не все, конечно, проходило гладко... В Советском Союзе были люди, которые, как, например, Председатель Совета Министров Маленков и маршал Жуков, войска которого заняли Берлин, не только говорили об элементарной и необходимой разрядке, но и подчеркивали изменившийся характер войны, утверждая, что с появлением атомной бомбы война привела бы к исчезновению человеческой цивилизации. Но были и другие 177
I 2 № 401 Берлинские истории
и реституции


люди, которые, напротив, полагали и ничуть не сомневались, что война в любом случае приведет к разгрому одного лишь «капиталистического» противника. После известного XX съезда КПСС в феврале 1956 года Хрущев стал проводником политики «мирного сосуществования» и одновременно политики блоков, или «лагерей», которые, хотя и не должны были жестко противопоставляться друг другу, оставались все же разделенными и неоднородными. В этой обстановке ставился также «германский вопрос». Если и не следовало выдвигать никаких проектов воссоединения Германии, то необходимо было способствовать развитию межгерманских отношений на основе укрепления Восточной Германии, проявлению (со стороны Москвы) симпатий и установлению тесных, даже удушающих, связей с восточной частью Германии. Отсюда вытекала определенная позиция, в известной мере носившая новый характер, в отношении культурных и художественных ценностей, захваченных в конце второй мировой войны. В Советском Союзе стали открыто признавать их существование и частично (хотя, как мы уже говорили, это касалось не самых важных коллекций) возвращать обратно.
В хранилищах Государственного музея изобразительных искусств имени А.С.Пушкина находились, наряду с прочим, два крупных собрания — «клад Приама» и картины Дрезденской галереи. Недавно два российских автора — Константин Акинша и Григорий Козлов, бывшие сотрудники этого музея, опубликовали в Лондоне книгу, в которой попытались подвести основание под давно ходившие слухи о том, что Сталин якобы хотел создать «супермузей» из тысяч произведений искусства, захваченных в побежденных странах и привезенных в советскую 178
Золото Трои


столицу, среди которых, разумеется, оыли и к р и ны Дрезденской галереи. Это, по сю замыслу могло бы уравновесить потери, понесенные во время войны, и превратить Москву в ку 1ьтурныи цс» р, нс имеющий себе равных. Действительно, постам в- лснисм Государственного комитета обороны, то есть декретом, подписанным Сталиным 26 июня 1945 г., на Комитет по вопросам искусства при Совете Народных Комиссаров (так в то время называлось правительство) и лично на его начальника «тов. Храпченко» возлагалась обязанность «привезти в Москву для пополнения государственных музеев наиболее ценные художественные произведения... в количестве, нс превышающем 2000 экземпляров, изъяв их из трофейных хранилищ города Дрездена». Своего рода ответ на это постановление мы находим в записке, направленной 22 августа того же года самим Храпченко заместителю Председателя СНК Молотову, в которой вслед за перечислением крупнейших изъятых картин — от Сикстинской мадонны до прославленных скульптур Праксителя и Мирона — говорится, что «это позволяет, вместе с существующими собраниями Музея имени А.С.Пушкина, создать в Москве большой музей мирового искусства, сопоставимый по своему значению с такими музеями, как Лувр в Париже, Британский музей в Лондоне, Эрмитаж в Ленинграде». В доказательство того, что в то время подумывали об экспозиции захваченных произведений, в записке мы находим утверждение о том, что «здание Музея имени А.С.Пушкина не позволяет развернуть такую экспозицию» в полном объеме и что необходимо «значительно расширить выставочную площадь». Но независимо от намерений создания то ли «супермузея», то ли «крупного или расширенного му-
Берлинские истории
179 и реституции
12»


зся» дрезденское собрание било привезено в Москву в августе 1945 юда и помещено в хранилище Музея имени А.С.Пушкина.
Десять лет спустя, 31 марта 1955 г., в газете «Правда» была опубликована статья под неброским заголовком: «В Совете Министров СССР». В ней говорилось, что «в Советском Союзе хранится около 750 картин Дрезденской галереи, многие из которых являются образцами великой классической живописи, достоянием художественной культуры всего человечества», и что «в результате переговоров, состоявшихся между Правительством Советского Союза и Правительством Германской Демократической Республики», было принято важное решение по этому вопросу. Высокопарно заявлялось, что «в целях укрепления и дальнейшего развития дружественных отношений советского и немецкого народов и учитывая, что Правительство ГДР проводит последовательную политику мира и дружбы между народами, сохраняет и развивает культуру и искусство немецкого народа, борется за воссоединение Германии на мирной и демократической основе, Совет Министров СССР принял решение передать Правительству Германской Демократической Республики все картины Дрезденской галереи, хранящиеся в Советском Союзе». Подчеркивалось, кроме того, что «в ходе обмена мнениями» между обоими правительствами и по инициативе (так было сказано в статье) немецкого правительства было достигнуто соглашение об организации в Москве в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С.Пушкина выставки этих картин в мае— августе 1955 года. Выставка торжественно открылась 2 мая. Ее посетили 1200 тыс. человек. Это была, пожалуй, самая важная и крупная выставка
180
Золото Трои


классическою искусства, кот >рая когда либо ор а низовывалась в России и Советском Союзе Сразу после этого, в октябре тою же года, вся галерея вернулась в Германию. Так была осуществлена са мая крупная и значительная реституция и передача военных трофеев из хранилищ ГМИИ имени А.С.Пушкина.
А что же стало с «кладом Приама»? То, что он продолжал оставаться в запасниках московского музея, вовсе не означает, что его судьба была предрешена, так сказать, неполитическими соображениями. Напротив, разница в его судьбе по сравнению с картинами Рафаэля, Рембрандта, Тициана, Рубенса, Боттичелли, Джорджоне, Веласкеса, Веронезе, Тинторетто и других художников, чьи творения принадлежали Дрезденской галерее, является другой стороной медали или, если угодно, признаком открытой внешней политики, характеризовавшейся в то же время ограниченностью, противоречиями, непоследовательностью и т.д. Несмотря на свой «реалистический» характер, ей все же не удавалось полностью раскрыться не только в силу присущих ей самой недостатков, но и в связи с внешнеполитической ситуацией.
Кому же следовало возвращать «клад Приама»? Восточной Германии, Германской Демократической Республике, городу Берлину? Таковы были дополнительные вопросы, так или иначе возникавшие. И было ли, к тому же, справедливо возвращать все трофеи без какой-либо конкретной, вполне возможной взаимности, как бы признавая в одностороннем порядке сведение на нет последствий войны, в то время как другая сторона, развязавшая вдобавок войну, не собиралась поступать аналогичным образом? Работники ГМИИ имени А.С.Пушкина вос- Берлинские истории
и реституции
181


no. b3i калии ь возникшей сигуациси, чтооы получить разъяснения и указания, как поступить с «кладом Приама», но официально или неофициально поступавшие ответы или полуответы звучали одинаково: ничего нс менять.
Тем нс менее в тот период часть археологических военных трофеев была передана Советским Союзом Германии. В частности, в 1958 году в Германскую Демократическую Республику были направлены 580 ящиков с «археологическим материалом» из Ленинграда. О каком материале шла речь? Каково было содержимое ящиков? Почему они поступили из Ленинграда? Оказывается, эти 580 ящиков содержали значительную часть достояния Музея первобытной и древней истории, одного из старейших музеев Берлина. В Советский Союз они поступили из Германии в 1945 году, но нс попали в Москву, в Музей имени А.С.Пушкина, а были отправлены в Ленинград, вероятно сразу в Эрмитаж (хотя это последнее обстоятельство еще нуждается в проверке), откуда они были впоследствии возвращены в Германию. Эта часть археологического наследия была столь важна, что привела в 1963 году к основанию и открытию нового музея — Музея древней истории, ставшего составной частью сети государственных музеев Восточного Берлина. В Германии и в Берлине, разделенных на две части, этот музей дополнял Музей первобытной и древней истории, вернее, стал его филиалом, расположившись в подвальных помещениях старого Музея этнологии, который позднее, в 1956 году, получил часть археологического достояния, вывезенного западными державами, в особенности американцами и англичанами, ставшими победителями во второй мировой войне, и который наконец в 1960 году обрел новое 182
Золото Трон


помещение в Лашханбау Шар югтенбурга. Оба му зся, западный и восточный, видимо, объединились с воссоединением страны и получили в наследие, по расчетам профессора и директора музея Вильфрида Мснгина, 60 процентов довоенной) достояния и, кроме того, новые экспонаты, приобретенные в результате новых закупок и раскопок.
Содержание 580 ящиков было весьма значительным и состояло также из археологических находок из Троады. Впрочем, сам факт возвращения способствовал дальнейшей неразберихе в отношении того, что оставалось сокрытым в Советском Союзе, в Москве и Ленинграде, тем более что, как мы уже говорили, даже немецкие специалисты были еще в начале 90-х годов уверены в том, что «российский след» не может привести ни к чему существенному.
Но помимо уже упоминавшихся возвращенных 580 ящиков в 1958 году в России находилось еще кое-что, в частности несколько сот единиц собрания троянских древностей Шлимана. В самом деле, когда в 1994 году российские государственные и музейные власти решили организовать в Москве выставку «клада Приама», некоторым казалось, что на ней должны быть представлены 260 вещей, составлявших наиболее ценную часть «клада», а именно те, которые было бы точнее называть золотом Трои, то есть вещи из золота, серебра, бронзы, свинца и камня, хранившиеся с 1945 года в ГМИН имени А.С.Пушкина, а также 414 вещей, особенно бронзовых и керамических, из Эрмитажа. Однако вскоре стало ясно, что выставок будет две: одна — в Музее имени А.С.Пушкина, где будут представлены хранившиеся там предметы, а другая — в Петербурге, в Эрмитаже, где будут выставлены экспонаты, хранившиеся с 1945 года в этом городе на Неве.
Берлинские истории
и реституции
183


Стало известно, что уже летом «года Победы» как бы в виде компенсации, хотя и частичной, за передачу наиболее ценной части шлимановског о собрания троянских древностей в московский музей другая часть музейного собрания была направлена в Ленинград. Впрочем, если немецкий археолог и коммерсант имел упоминавшиеся нами отношения с основателем Музея имени А.С.Пушкина, то он долго жил и в Петербурге, где составил свое состояние и имел тесные сношения с тем же Эрмитажем. Поэтому было справедливо, что при распределении — как бы предназначенном судьбой — знаменитого «клада», найденного и похищенного в Трос, было учтено и это обстоятельство.
Стоит, однако, сейчас задаться вопросом: если нам ясно, что «клад Приама», или Трои, с 1945 года хранился в Москве, а другая часть собрания берлинского Музея древней истории была направлена в Ленинград, то чем объяснить, что наиболее ценная его часть была отделена от остальных предметов и отправлена в советскую столицу? Чтобы прояснить это обстоятельство, необходимо вернуться к самому началу нашего повествования и к истории Музея первобытной и древней истории.
Оставив в стороне все перипетии, испытанные берлинским Музеем первобытной и древней истории, и его давнее происхождение, уходящее в XIX и даже XVIII век прусской истории, напомним по крайней мере о том, что в 1931 году он получил самостоятельность. В то время — и об этом мы тоже говорили — его директором был профессор Вильгельм Унверзагт, сменивший в 1925 году Карла Шехардта, известного своим классическим трудом по сравнительной археологии «Старая Европа. Предыстория нашего континента»1. Этот капиталь184
Золото Трои


ный труд стал возможным именно потому, ЧТО )С новывался на музейном собрании археологических находок, насчитывавших к тому времени 200 тис. единиц. В то время, то есть в 10—20-е годы, это собрание официально еще считалось частью доисторического отделения Музея этнологии2. Главной его достопримечательностью было собрание троянских древностей, которое спустя несколько лет стало основной частью Музея первобытной и древней истории. С 1921 года, то есть в период существования в качестве доисторического отделения Этнологического музея, а также позднее, с обретением самостоятельности, музей размещался в германской столице в особняке Мартина Гропиуса под номером 7 на улице принца Альбрехта.
В 1934 году, когда государственные музеи решили провести всеобщую опись своих достояний, д-р Унверзагт, возглавлявший Музей первобытной и древней истории, независимо от остальных также приступил к каталогизации музейного собрания. Все экспонаты оценивались и подразделялись на три категории. Самой важной среди них была категория «незаменимых» вещей, затем следовала категория «ценных» вещей, все остальное объединялось в графе «прочее». Сущность этих категорий и их соответствие конкретному материалу были весьма сомнительными. Не совсем были, однако, ясны причины, побуждавшие к инвентаризации и каталогизации. Но, видимо, на них воздействовала и атмосфера, установившаяся в стране с приходом к власти Гитлера и национал-социализма. Становилось очевидным, что будет предпринята попытка силой перечеркнуть Версальский договор, которым закончилась первая мировая война. Военные приготовления перестали быть призрачными, и, хотя еще не Берлинские истории
■ реституции
185


разыгралась военная буря, чувствовалось сс приближение.
Как бы то ни было, но были приняты указанные критерии, а конкретное распределение экспонатов по трем категориям будет затем использовано при упаковке археологического материала и отправке его в различные хранилища после начала войны и на различных ее этапах. Музей первобытной и древней истории отнес к первой категории около 3500 экспонатов, сочтя их таким образом «незаменимыми». Из них 1538 рассматривались как «драгоценные» и предназначались к хранению в несгораемых шкафах. Среди них фигурировали знаменитая диадема и другие предметы из золота, серебра, бронзы, свинца и камня, составлявшие, по тогдашним оценкам, наиболее ценную часть собрания Шлимана. Эти оценки, возможно, не были научно обоснованы, а соответствовали, скорее всего, общественному мнению.
В 1939 году, когда разразилась война, 1538 вещей были упакованы в три специально изготовленных ящика. Два из них, одинакового формата, были почти кубическими (48x50x59), а третий выглядел как параллелепипед (30x39x93). В целом их объем не превышал полутора метров. После помещения в ящики описей содержимого (не всегда точных, ибо под влиянием военных событий даже немецкая аккуратность может сойти на нет) они были, видимо, опломбированы и маркированы следующим образом: MVF1, MVF2 и MVF3. В мае 1945 года их обнаружил в башне берлинского зоопарка офицер Советской Армии, потребовавший, как это уже известно читателю, у профессора Унверзагта передачи их Трофейной комиссии.
186
Золото Трои


Но задолго до этого, в 1939 году, вместе с 30 другими ящиками, содержавшими остальные 1800—1900 археологических экспонатов, считавшихся «незаменимыми», все три ящика были помещены на временное хранение в подвалы особняка Мартина Гропиуса, где они пролежали немногим более года. В январе 1941 года, когда Государственный прусский банк выделил Музею первобытной и древней истории более надежное хранилище, ящики были перенесены в пишу номер 5. В конце того же 1941 года, когда немецкие армады добились наибольших успехов на основных направлениях военных действий, ящики были помещены — возможно, в предчувствии надвигающихся поражений и опасностей — в свое последнее хранилище на немецкой берлинской земле, а именно в комнаты под номерами 10 и И башни противовоздушной обороны в зоопарке. Здесь три ящика были отделены от тридцати ящиков, поскольку содержавшиеся в последних «незаменимые» вещи были переупакованы, а затем перераспределены между тем, что должно остаться в Берлине, и тем, что направлялось на Запад, за Эльбу.
Предметы, отнесенные к категориям «ценных» и «прочих», также имели разную судьбу. Немалая часть из них была безвозвратно утрачена в ходе военных событий. В настоящее время немецкие эксперты, и особенно нынешний директор Музея первобытной и древней истории Вильфред Мснгин, стараются приуменьшить размеры этих утрат. Их попытки понятны: они заняты восстановлением как можно большей части прежнего достояния музея и стараются доказать, что с возвращением всего, что осталось от него во всем мире, берлинский музей сможет в полной мере вернуть себе довоенную сла-
Берлинские истории
и реституции
187


в) научного и архсолошчсскою центра мирового значения. В действительности же утраты весьма значительны хотя бы потому, что многое было попросту уничтожено. Так, 3 февраля 1945 г. во время воздушного палета союзников па Берлин бомба угодила прямо в особняк Мартина Гропиуса и около 400 ящиков, подготовленных к эвакуации, погибли в огне. В них находились «ценные» и «прочие» вещи. Подобный же материал, отправленный в Прусскую Силезию и в Лебус па Одере, был также утрачен во время войны. И если 580 ящиков, направленных из Ленинграда, и все то, что вернут западные союзники и что так или иначе удастся получить назад или добавить к существующим материалам, позволят, по приведенным выше расчетам, восстановить 60 процентов прежнего достояния Музея первобытной и древней истории, то остальная часть, утраченная или попавшая в чужие руки, до сих пор не восстановлена. И 80 процентов последней составляют «незаменимые» вещи, а 100 процентов несомненно содержимое трех опломбированных ящиков с «драгоценными» материалами.
Судьба золота Трои нам известна. Когда оно прибыло в Москву, то в первые два послевоенных года оно стало предметом осмотра, изучения и любопытства, как мы упоминали, отдельных специалистов. Затем, порученное заботам «хранителя», оно обрело место своего постоянного, если не считать кратких перерывов, пребывания в странном помещении, расположенном, естественно, в самом здании Музея имени А.С.Пушкина на Волхонке. Это последнее — странное и тайное — место пребывания было не чем иным, как кладовой, расположенной на виду у всех, на первом этаже музея, у подножия мраморной, хотя и не главной, лестницы.
188
Золото трои


по которой, однако, можно попасть в большие выставочные залы. Сотни посетителей, ежедневно попадавших в музей через боковой вход, расположенный справа, если смотреть с фасада, и выходящий на улицу маршала Шапошникова (бывш. Антипьсв- ский пер.), проходили через длинный коридор с гардеробом, поворачивали направо, затем — налево и здесь оказывались перед лестницей, созерцая с одной стороны буфет, а с другой — экскурсионное бюро. За перегородкой последнего — весьма незначительной и подобной многим другим — находилась всегда закрытая дверь, за которой десятилетиями хранилась в хорошем состоянии вдали от глаз публики и специалистов (за исключением единственного счастливчика — хранителя) основная часть «клада Приама» — золото Шлимана.
С той поры и до конца 80-х годов его история была весьма однообразной. Это было не столько тайное, сколько подпольное, скрытое от посторонних глаз существование. Кое-кто из специалистов, возможно, и пытался извлечь его на свет божий, но подобные желания быстро пресекались. В самом деле, если в 50-е годы кое-кому могло показаться, что по причине своей близости к другому важному культурному достоянию — возвращенным в то время картинам Дрезденской галереи — может открыться путь выхода в свет или даже реституции и для золота Трои, то с концом хрущевской эпохи все снова было предано забвению в связи с переменой политической обстановки внутри страны и на мировой арене.
Внутриполитический курс не поощрял никаких перемен и послаблений в области культуры. Внешняя политика, если не считать высокопарных заявлений, представлялась все более основанной на
Берлинские истории
и реституции
189


противоречиях, стремлении к самоизоляции и бахвальстве великодержавной мощью, основанием для которых, как считал Брежнев, могли быть многие явления русской и советской истории. К тому же обстановка в Европе и на мировой арене не служила серьезным подспорьем для эволюции в другом направлении. «Клад Приама» оставался погруженным в эту атмосферу и находился в плену господствующих представлений.
Когда затем, в середине 80-х годов, открылся этап политических и общественных перемен, то началось движение и в этой области. Сначала это было просто упоминание о существовании проблем, далее разговор приобрел более широкий характер и, наконец, были предприняты некоторые «внутренние» шаги в виде, например, обращений к «высшим инстанциям». Тем временем всеобщие надежды па постепенные и направляемые сверху политические перемены перешли в конвульсии. Противоречия и нерешительность отрицательно сказывались на методике решения или нерешения проблемы. Все это, видимо, повлияло на то, как открыто признавалось или отрицалось само существование золота Шлимана и как ставился вопрос о реституции. В 1989—1990 годах все чаще прямо или косвенно говорилось о том и другом. В это время молодой доцент эстетики Московского университета А.Расторгуев написал и пустил по рукам документ, который позднее он опубликовал в газете «Русская мысль» — органе российских диссидентов (хотя они не всегда выглядели таковыми), печатавшемся в Париже. Заголовок статьи был длинным и многозначительным: «Проект решения вопроса, связанного с судьбой художественных ценностей, архивных материалов, рукописей, библиотек и т.д.,
190
Золото Трои


вывезенных из Германии в виде военных трофеев и находящихся ныне в спецфондах музеев и государственных хранилищах СССР»’. История семьи автора говорила о многом. Его отец, довольно видный деятель культуры, был сослан по политическим причинам. В университетских и культурных кругах сын рассказывал (свой рассказ он повторил и в беседе, состоявшейся в 1993 г. с итальянским журналистом Луиджи Некко2), что его интерес и увлечение вопросом, связанным с воагными трофеями, был, по- видимому, наследственным: его отец был переводчиком в армии и работал в Берлине в первые годы оккупации, он видел противовоздушное убежище в башне берлинского зоопарка, очевидно, до ее разрушения в 1946 году, и присутствовал при «кражах и разфаблении, приведших к утрате более чем половины (!) всего, что там хранилось».
В 1991 году в нью-йоркском журнале «Артньюз» были опубликованы сообщения о злоключениях «клада Приама» и трех известных ящиков, в которые он был упакован. Аналогичная статья появилась в номере гамбургского журнала «Арт» в апреле 1993 года. Затронутый ими вопрос получил, в том числе и в информативном плане, международную огласку. Оставалось лишь ждать первых подтверждений о местонахождении «клада». Такие подтверждения, как мы знаем, появились спустя несколько месяцев.
Ученые-археологи и все заинтересованные в судьбе троянских собраний и находок испытывали беспокойство в связи с еще двумя обстоятельствами. Во-первых, их волновала подлинность материала, хранившегося в Музее имени А.С. Пушкина, и, во-вторых, степень его сохранности. Желая успокоить широкую общественность и исследователей.
Берлинские истории
и реституции
191


некоторые официальные лица сделали несколько заявлений. Обычно они исходили о г российских и иностранных специалистов и должностных лиц, которые за это время сумели получи 1ь доступ к хранилищам московского музея. Но, скорее всего, опасения были окончательно развеяны после визита в Москву немецкой делегации (Мепгин, Гольдман, Борн) в октябре 1994 года. В самом деле, сделанные ее членами заявления позволили подтвердить как подлинность, так и отличную сохранность собрания. В связи с этим удалось также установить, что три первоначальные упаковки — три пресловутых ящика — были заменены тремя новыми коробками, возможно, сразу же после их прибытия в московский музей. Так утверждает Михаил Трейстер3, уточнивший, что при поступлении была произведена новая инвентаризация. При этом за каждым предметом был сохранен старый немецкий номер, а новые инвентарные номера были «внесены в отдельную книгу». Более интересными представляются другие сведения, сообщенные Трейстером в том же журнале «Археология». В этой связи следует упомянуть о том, что помимо подразделения на три категории — «незаменимые», «ценные» и «прочие» — существует более старая и подробная классификация находок Шлимана. Ее составил в 1902 году Хуберт Шмидт, который раскапывал Трою вместе с Дёрпфельдом.
«Во время своих раскопок в 1872—1890 годах, — уточняет Трейстер, — Генрих Шлиман обнаружил 19 хранилищ. Некоторые из них и впрямь представляли собой собрания предметов, происходивших из разных мест. Их Шлиман назвал «кладами», обозначив буквами от А до S. До второй мировой войны 17 из этих «кладов» находились в
192
Золото Трои


Берлине. Из них Музей А.С.Пушкина получил 13 Остальные находятся в Стамбуле (клад С и некоторые предметы кладов A, D, F и О) и в Афинах (клад G и некоторые предметы клада А). Большая часть бронзовых орудий и топоров, хранившихся в Берлине до второй мировой войны, находится сейчас в Эрмитаже, в Петербурге. Некоторые из этих предметов, включая несколько серебряных ваз из клада А, находятся в Берлине. Клад А, известный также как «клад Приама», — самый большой и включает в себя золотые вазы, серьги, заколки для волос, пуговицы и подвески. Эти предметы взвешивались теперь по два раза, и результаты взвешивания отличаются большей точностью, чем те, которые были опубликованы Шмидтом в каталоге 1902 года. Более тонкими изделиями являются две золотые диадемы...»
Но помимо всяких каталогизаций, помимо эмоций, которые вызывают и будут вызывать предметы, явившиеся на свет в «новом Гиссарлыке», можно легко себе представить, к каким новым предположениям и выводам может привести наука, обогащенная новыми революционными достижениями археологических, исторических, филологических исследований последних 50 лет. Чтобы уяснить себе это, достаточно нескольких предварительных беглых штрихов. В одном только кладе L, являющемся, по правде говоря, как утверждает Трейстер, «одним из наиболее удивительных», содержатся, помимо всего прочего, несколько десятков линз из горного хрусталя, заколки и навершие железной булавы, топор из лапислазури, две янтарные пуговицы, то есть ряд предметов, наводящих на мысль как о наличии в Трое передовой производственной техники, так и о существовании развитых отношений Берлинские истории
и реституции
193
13 За*. Ni 401


с дальними странами. Линзы подобною рода датируются в Кноссе критским бронзовым веком, и нс исключено, что они могли служить увеличительными стеклами, если учесть тонкость работы троянских ювелиров. Железный предмет относится к древнейшим в мире изделиям из этого металла и восходит к эпохе, когда добыча и обработка железа обходились дороже добычи и обработки золота. Топор наводит на мысль о связи с кладами, найденными в Афганистане. Точно так же находки древних предметов из бронзы в Трое и Полиохнии заставляют нас обратить взор на все тот же Афганистан и его богатые оловянные рудники, а янтарь — на древние пути, ведшие через Черное море, реки и равнины России к Балтийскому морю.
Сокровище Трои, сейчас Музея имени А.С.Пушкина, — это действительно великое, бесценное собрание загадок, которые ждут своей разгадки, чтобы, в свою очередь, выявить не только важные особенности древней городской культуры или обширных связей Трои с другими народами, но и первые ростки европейской цивилизации.
' См. статыэ СЛмщикова в «Независимой газете» от 21 апреля 1994 г.
• Neeco, П gjallo di Troia, op. ciL
‘ Трейлер * *£ Указ. соч.
194
Золото Трои


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В спорах, ведущихся внутри самой России, и в российско-германском диспуте по поводу золота Трои и вообще по поводу вопроса о реституциях (то же самое можно было бы сказать и о позиции Турции на организованной в Нью-Йорке конференции по вопросу о военных трофеях, а также о дискуссиях во Франции и в других странах), часто ссылались на нормы международного права в основном для того, чтобы поддержать или опровергнуть тот или иной тезис.
Со своей стороны, рассказав о полной приключений жизни и необыкновенных трудах Генриха Шлимана, о странной судьбе его троянской коллекции и связанных с ней событиях, мы вовсе не собираемся уклоняться от того, чтобы не сказать в заключение несколько слов о возможном или желательном завершении истории с «кладом Приама». Задавшись подобной целью, мы не можем не считаться с различными факторами, среди которых фигурируют права и юридические нормы, допускающие право собственности или, напротив, подталкивающие к возвращению военных трофеев, и в частности культурных ценностей.
Об обычном праве много говорить не приходится. В истории есть много примеров, когда художественные ценности и достояния из-за войны меняли 195 Заключение
13*


своих хозяев и местонахождение. В послевоенное время имели место как возвращение, так и невозвращение подобных ценностей и достояний. Как мы видели, это было характерно как для российско- германских отношений вообще, так и для линии поведения советских и российских властей в вопросе трофеев, захваченных в оккупированных странах в частности.
Сложнее вести разговор о юридических нормах. Эго связано с их сложностью, неопределенностью, а также с тем, что они неоднократно нарушались.
В 1899 и 1907 годах в Гааге были подписаны две международные конвенции, в которых одобрялись принципы сохранения культурных ценностей в случае вооруженных конфликтов. Эти конвенции были подписаны в атмосфере заката belle époque, периода, когда, с одной стороны, чувствовалось давление пацифистских кругов и разделявших их взгляды политических течений социалистического, демократического, анархистского толка и философских направлений кантианской, неокантианской и неопределенно-гуманистической ориентации, а с другой — уже просматривался риск насильственного нарушения равновесия, установившегося в Европе в XIX веке, и возможность вспышки пожара войны. В более близкий к нам период между двумя мировыми войнами, а именно 15 апреля 1935 г., был подписан так называемый Вашингтонский пакт, перекликавшийся в общих чертах с духом и принципами двух предыдущих конвенций по вопросу о культурных ценностях.
В этой связи, однако, легко заметить, что весь этот нормативный свод правил остался номинальным, подвергшись, к тому же, во время двух мировых войн и других военных конфликтов нашего 196
Золото Трои


века стольким нарушениям, что кое-кто из участников российской дискуссии смог утверждать, что ссылка на эти нормы при решении ряда более поздних проблем могла бы привести к узаконению всех бесчисленных прецедентов, которые им предшествовали. Более того, Конвенция 1907 года была достаточно ясна. В частности, в ее статье 56 утверждалось, что собственность религиозных, благотворительных, воспитательных, художественных и научных объединений и институтов, в том числе и принадлежащих государству, приравнивается к частной собственности и что всякий захват, разрушение или преднамеренное повреждение подобных институтов и исторических памятников, художественных и научных произведений подлежат запрету и преследованию. В данном случае несоблюдение и нарушение этих норм не могут находить оправдания в их неопределенности.
Однако в ходе второй мировой войны Германия начиная с 1941 года неоднократно заявляла о «неприменимости» Гаагских конвенций к Советскому Союзу, и за этими словами, как известно, последовали дела.
Со своей стороны, Советский Союз в ноте Министерства иностранных дел, опубликованной 27 апреля 1942 г., подтверждал свою готовность соблюдать Гаагскую конвенцию на основе «взаимности».
Отсюда можно заключить, что, следуя принципу военных репрессий, Москва получила право не выполнять обязательства, вытекающие из Гаагских конвенций в отношении Германии, и скорее всего эти обязательства сохраняли силу в отношении культурных ценностей Объединенных Наций и нейтральных стран или культурных ценностей, захваченных Германией и ее союзниками на оккупиро197
Заключение


ванных территориях. В связи с последним и в целях восстановления своих прав собственное i и на утраченное имущество Объединенные Нации подписали 5 января 1943 г. заявление, в котором признавался недействительным любой переход собственности (независимо от его формы: договор, кража, похищение и т.п.) в зонах, оккупированных Германией или ее союзниками. Кроме того, начиная с 1944 года (документ Бреттон-Вудса) и кончая первыми послевоенными годами (документы Союзной контрольной комиссии, Договор о мире и др.) утверждаются аналогичные принципы и критерии использования германских культурных ценностей как средств возмещения ущерба, нанесенного союзникам в результате войны, развязанной Германией.
По существу, в этот период была предпринята попытка поставить в «неравные» условия Германию, нарушившую предыдущие конвенции, союзные державы, подвергшиеся нападению и одержавшие победу в войне, и нейтральные страны, понесшие урон.
Такие страны, как Италия или Венгрия, примкнувшие к фашистской Германии, были приравнены к последней. Впрочем, подобное разделение стран на три различные категории до сих пор считается основанием, на котором российский парламент хотел бы строить отношения с зарубежными странами в вопросе реституции.
В первые послевоенные годы позиции, продиктованные странами-победительницами, вошли в Устав ООН, который, с одной стороны, как утверждается в его статье 103, имеет первостепенное значение по сравнению с любыми международными нормами или договорами. Что же касается отношений, фактически санкционированных или закрепленных 198
Золото Трои


между победителями и побежденными, Устав ООН устанавливает общую норму в статье 107, в которой речь идет именно о том, что «настоящий Устав ни в коей мере нс лишает юридической силы действия, совершенные или санкционированные во время второй мировой войны правительствами, несущими ответственность за эти действия и подписавшими настоящий Устав, и не является также препятствием для подобных действий».
С другой стороны, следует напомнить, что в последующие годы делались попытки вернуться к принципам, содержавшимся в Гаагских конвенциях прошлого века и начала нынешнего столетия. В этом смысле высказалась новая Гаагская конференция, проходившая в 1954 году. Подписанная тогда конвенция прямо говорит о том, что защита культурных ценностей в конфликтных случаях осуществляется на основе принципов, закрепленных в Гаагских конвенциях 1899 и 1907 годов и в Вашингтонском пакте от 15 апреля 1935 г. Более того, эта конвенция решительно запрещает реквизицию передвижных культурных ценностей, оказавшихся на территории одной из договаривающихся сторон, и отвергает концепцию права победителя.
В том же направлении дела развивались и дальше, о чем свидетельствует Конвенция ЮНЕСКО 1970 года, подписанная СССР в 1988 году и затрагивавшая вопросы о ввозе, вывозе и перемещении культурных ценностей.
А пока что в стене, преграждавшей путь реквизициям и переходу ценностей из одних рук в другие, зияла брешь. Ее пробили не только военные действия, имевшие своим следствием разрушение и расхищение культурных ценностей, совершенные агрессорами, а также ответные действия победителен, 199
Заключение


но и нарушения прежних норм поведения и создание, возможно, временных, но все же новых норм.
Этим мы нс хотим сказать, что международные конвенции сводились к простому клочку бумаги и что каждый мог поступать как ему вздумается. Мы хотим, однако, подчеркнуть, что нельзя категорически утверждать и обратное якобы по причине извилистости пути создания и применения правовых норм, а также присущей им неопределенности. К сожалению, весьма трудно примирить все, что устанавливается в мирное время, с тем, что утверждается (а нс только совершается) в военное время или в послевоенный период. Вместе с тем, колебания, непоследовательность и неуверенность присущи нс только конвенциям и многосторонним пактам, но и более ограниченным по числу участников двусторонним договорам и соглашениям.
Мы уже упоминали о формулировках, под которыми стоит подпись Горбачева, и о его последующих заявлениях. Известно, что и Ельцин подписал с Колем подобного рода соглашение. Однако наряду с закрепленными таким образом позициями (хотя и не совсем ясными и в любом случае вызывавшими возражения) появились другие, отнюдь не схожие с предыдущими, дипломатические документы. Так, например, в письме от 12 сентября 1990 г., подписанном совместно министрами иностранных дел ФРГ и ГДР и направленном их коллегам из четырех стран-победительниц во второй мировой войне, утверждалось, что в силу Акта о капитуляции 1945 года Германия не выдвигает никаких претензий в отношении Соединенных Штатов, Советского Союза, Великобритании и Франции. Впрочем, ни ФРГ, ни ГДР никогда не претендовали (а сейчас не претендует и объединенная Федеративная Республика Германия) 200
Золото Трои


на какую-либо преемственность наследия третьего рейха. В этом письме-документе утверждается со ссылкой на предыдущее заявление от июня 1990 года, что «меры по реквизиции ценностей, осуществленные на основе прав суверенности оккупационных властей (1945—1949 гг.), необратимы...»
Разумеется, можно оспорить значение термина «ценности». Что он точно означает? Входят ли в них также художественные и культурные ценности или речь идет лишь о материальных ценностях иного рода, как, например, промышленных, непосредственно связанных с более широким вопросом военных репараций? Идет ли, к тому же, речь о перемещении ценностей из одной страны в другую или лишь о собственности (земля, строения и т.п.), перешедшей из одних рук в другие внутри страны (в результате конфискации, реформы и т.д.)? Поэтому сам факт противоречивости и многовариантности толкования указанного термина не способствует преодолению зыбкости всего юридического построения.
Не было достаточной ясности и в более общем вопросе, касавшемся репараций, который рассматривался державами-победительницами на переговорах. Об этом говорилось на трехсторонних встречах в Ялте и Потсдаме и в специально созданной в Крыму комиссии, получившей название Московской. В Ялте советская сторона представила предложение, предусматривавшее выплату Германией 20 млрд, долларов. Выплата должна была производиться в виде продукции, а не денег. Половина ее предназначалась для СССР с учетом наибольшего урона, понесенного этой стороной во время войны. Американцы с этим согласились, но англичане выдвинули свои требования. В Потсдаме три державы 201
Заключение


подписали специальное соглашение, основанное на результатах переговоров в Крыму и в Московской комиссии. Помимо прочего, в нем утверждалось, что немецкие власти должны принять меры в пользу Объединенных Наций по возвращению, реконструкции, реставрации, восстановлению и оказанию помощи в соответствии с предписаниями представителей союзников.
По сути дела, было решено реквизировать и изъять у Германии такое количество ценностей и национального богатства, которое подорвало бы возможность восстановления ее военного потенциала в будущем, и максимально компенсировать разрушения и урон, понесенные пострадавшими странами- победительницами, не затрагивая, однако, основы экономического подъема Германии и обеспечения ей среднеевропейского уровня жизни. Сформулированное в общей форме, это соглашение отличалось непоследовательностью и не привело, естественно, к большой ясности. Не способствовали этому и дальнейшие разъяснения, подчеркивавшие необходимость передачи технологии и части производимых изделий и обязывавшие каждую державу-победительницу получать репарации в собственной оккупационной зоне (кроме того, Советскому Союзу была предоставлена возможность пополнять свою долю за счет 10—15 процентов репараций, получаемых в западной части Германии).
Статья, в которой говорилось о получении репараций в собственной оккупационной зоне, хотя при этом оговаривались проценты, получаемые из западных зон, послужила недавно поводом для выдвижения англичанами требования о передаче золота Трои Великобритании как стране, имеющей право обладать им, поскольку башня в берлинском зоо202
Золото Трои


парке оказалась впоследствии, при разделе Берлина на четыре сектора, в британской зоне. Здесь по меньшей мере мы имеем дело с эксцентрической выходкой, хотя англичане могли бы в поддержку своего требования добавить, что золото Трои до его передачи и показа в Берлине и в период поиска Шлиманом покупателя обрело в музее Южного Кенсингтона место, которое, казалось, станет для него окончательным. Однако при всей своей странности английское требование подчеркивает хрупкость и запутанность юридических обоснований всего вопроса, связанного с репарацией, реквизицией художественных ценностей и их возвращением.
В самом деле, эти обоснования были не только разработаны в дополнение юридических или политических соображений в широком смысле* и с необходимой дальновидностью, но и построены с учетом главным образом конъюнктурных целей и интересов, часто противоречивших друг другу и не всегда становившихся достоянием широкой общественности. Это относится как к договорам, заключенным в 1945 году, когда между победителями стали проявляться противоречия, ставшие предзнаменованием будущей холодной войны, так и к заявлениям и решениям 90-х годов, когда главной и неотложной задачей немецких руководителей стало быстрейшее достижение любой ценой воссоединения обоих государств расколотой Германии, а не решение проблем, повисших в воздухе. Такая линия прослеживается в том, как решались вопросы экономического и социального сближения позиций. Было бы странным, если бы иная линия проводилась в то время в вопросе возвращения музейных Ценностей.
203
Заключенно


Впрочем, в решении такого крупного вопроса, как воссоединение Германии, принимали участие не только Гельмут Коль, другие руководители и немецкий народ; определяющую роль сыграли великие державы, хотя вклад их был различным. Горбачеву и руководству Советского Союза, если отвлечься от совершенных ими тактических ошибок и стремления как можно скорее освободиться от груза прошлого, приходилось теперь действовать в весьма ограниченном для маневра пространстве. Буш и американское руководство были скорее озабочены тем, чтобы вовлечь и, если угодно, впрячь всю Германию в НАТО, нежели тем, чтобы придать ббль- шую четкость проблемам, возникавшим в Европе и в мире1. Именно поэтому вновь наглядно убеждаешься в том, что бремя различных интересов, стремлений и представлений, одним словом, бремя политики в узком смысле слова продолжало довлеть и довлеет поныне над судьбой военных трофеев и золота Трои.
Поэтому стоит, пожалуй, принять во внимание фактически сложившееся положение, реалистически рассмотреть его со всех точек зрения и постараться найти новые формы решения, которые как можно больше учитывали бы различные, противоречащие друг другу требования, способствовали бы свободному развитию культуры и внесли бы, пусть даже скромный, вклад в создание международного порядка, по крайней мере в области культуры, который действительно исходил бы из принципа взаимозависимости культур.
Что здесь можно сказать конкретно? Нынешнее положение характеризуется не только тем, что золото Шлимана находится в Москве, но и тем, что все менее вероятным становится его возвращение в 204
Золото Трои


Берлин. Правда, в самой России продолжается дискуссия в отношении судьбы военных трофеев, но столь же верно и то, что некоторыми государствами (и прежде всего Россией и Германией) и научными организациями предпринимаются попытки решить вопрос о владении золотом Трои иначе. Однако эти попытки и споры затихают или, вернее, дают все меньше шансов на то, чтобы удовлетворить притязания немцев, турок или кого-то еще. Парламент, правительство и Президент России не пришли еще к определенному решению, но чем больше проходит времени, тем больше стрелка весов склоняется к отметке статус-кво. Парламент, переизбранный в декабре 1995 года, не завершил рассмотрение законопроекта, по существу декретировавшего собственность Российской Федерации на культурные ценности — военные трофеи, находящиеся на российской территории (за исключением вероятности проведения переговоров и обмена на взаимовыгодной основе, например в отношении таких культурных ценностей, как библиотеки, но к этому разряду трудно отнести «клад Приама»), однако трудно себе представить, что обе палаты парламента в новом составе — Дума и Совет Федерации — откажутся от предложенных норм или сделают их менее строгими.
Все это не может не оказать влияния на другие ветви власти, которые, к тому же, уже внесли изменения в свои неопределенные в прошлом позиции. Можно, конечно, спорить в отношении справедливости и даже целесообразности указанной линии поведения и дальнейших заключении, которые легко предвидеть. В этой связи следует считаться со всевозможными доводами в поддержку различных позиций. Нельзя, например, считать бессмысленны205
Заключение


ми замечания, согласно которым решение о возврате «клада Приама» в 50-е годы имело бы иной смысл, нежели подобное решение, принятое сегодня. Сразу после войны и в условиях мира, разделенного на блоки, возвращение трофеев могло бы явиться выражением воли к окончанию состояния войны и установлению новых отношений. Так была достигнута договоренность, хотя и в рамках советского блока, о возвращении Дрезденской галереи. Теперь же возвращение в Берлин золота Шлимана мопю бы так или иначе означать, что вторая мировая война закончилась не в 1945 году поражением третьего рейха, а в 1989—1990 годах, после падения Берлинской стены и объединения обеих Германий, и что, более того, соотношение сил сегодня таково, что можно вернуться к status quo antem. Преувеличение, скажете вы? Вполне возможно. Нельзя, однако, не считаться с тем, что подобные соображения питают мысли и чувства руководящих ipynn, широких общественных кругов и имеют место не только в России. Не принимать их во внимание значило бы даже привести к их усилению. С другой стороны, при отсутствии прочных, однозначных, убедительных юридических оснований поиски необходимых решений, которые были бы не только приемлемыми, но и считались бы на деле справедливыми, упираются в вышеозначенные соображения.
Можно было бы добавить, что все это должно происходить в рамках интересов, соображений и условий, касающихся исключительно культуры. Правда, даже если отвлечься от того, что вопросом о реституции и особенно о золоте Трои занимались чисто политические институты: дипломатические органы, парламенты, правительства, президенты, — 206
Золото Трои


аргументы культурного характера часто выглядят спорными и нс выдерживающими критики. Немецкие специалисты и публицисты утверждают, например, что возвращение «клада Приама» позволило бы воссоздать в Берлине Музей первобытной и древней истории, который стал бы европейским и мировым центром искусства и научно-исследовательским учреждением. Но и возражения на подобную постановку вопроса также нс менее обоснованны: современная технология и необходимость широкого распространения информации требуют более рационального (естественно, в определенных пределах и при обеспечении необходимого доступа) распределения археологических и художественных ценностей в различных центрах Европы и всего мира.
Так что же тогда делать? Оставить все как есть? Не совсем так. Необходимо прежде всего провести различие между владением, собственностью, принадлежностью, местонахождением, с одной стороны, и доступом к великому культурному наследию, его показом на выставках и использованием в научных целях — с другой. Ко всему этому, денежное выражение ценности «клада Приама», исчисляемое немецкими источниками примерно в 1 млрд, марок, не имеет никакого отношения к делу, поскольку оценочные параметры должны быть здесь совсем иными. В любом случае их выявление могло бы позволить, не затрагивая вопроса о собственности и месте хранения, создать (на добровольной или договорной основе) какой-либо институт, например фонд, который занимался бы ведением и использованием этого наследия с участием национальных и международных органов с соответствующим разделением между ними финансовых расходов.
207
Зак точение


Идет ли речь и в этом случае о несбыточных мечтах? Может быть. Однако реализация подобного плана показала бы, что если прошлые злоключения золота Шлимана были связаны, помимо прочего, с эгоистическими спорами, ухищрениями, тайнами, захватами, неприятностями и всевозможными незаконными действиями, то настоящее и будущее «клада Приама* превращается в пример новых отношений в области культуры, основанных на сотрудничестве, способном стать, хотя бы в миниатюре, образцом для других областей человеческой деятельности. Судьба собрания Шлимана претерпела бы таким образом большие, более того, радикальные изменения. И это стало бы немалым достижением, которое завершило бы столь сложную и многотрудную историю.
См. в атой связи многочисленные откровения и соображения, высказанные в то время немцами, русскими, американцами, участвовавшими в различных дипломатических и политических встречах.


Какова история создания легенды о так называемом “кладе Приама”? Какие события сопровождали найденное Г.Шлиманом сокровище в пути
от “старого Гиссарлыка” к “новому” — Музею изобразительных искусств им. А.С.Пушкина — длиною почти в станет не? Какова нынешняя судьба золота Шлимана? Ответы на эти вопросы, гипотезы и версии — в этой книге. Два итальянских исследователя Дж.Чсрветтп и Луи Годар пытаются отделить легендарное от реального и, основываясь на документальных источниках, рассказать читателям о ре- альных событиях, связанных с тайной “клада Приама”, а также о причинах, послуживших созданию легенд и зага¬
док, окутавших сокровище.