Анатолий Ананьев
танки
идут
РОМБОМ
РОМАН
МОСКВА
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
1985
1*
Р2
А64
Ананьев А. А.
А64 Танки идут ромбом: Роман. — М.: Воениздат,
1985. —188 с.
В пер.: 75 к.
Роман повествует о трех днях Курской битвы. Герои этого про*
изведения воспринимаются как наши современники, потому что их
мысли и чаяния в суровое время Великой Отечественной войны были
озарены светом завтрашнего дня, обращены в будущее.
Книга рассчитана на массового читателя.
А
4702010200 081
068(02)-85
БЗВ №16 - 1984 - № 2
ББК 84Р7
Р2
© Воениздат, 1965
© Воениздат, 1985, оформление
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Второй месяц батальон майора Гривы стоял в Солом-
ках и так прижился в этой безлюдной, полуразрушенной
деревушке и солдаты так привыкли к тишине, что как-то
не верилось, что скоро снова начнется бой, что снова, как
под Москвой, как у берегов седой Волги, загрохочет зем-
ля от залпов, запылают крестьянские избы и в чадном
дыму поползут по пашням, по заброшенным опустевшим
полям желтокрестные танки, подминая гусеницами едва-
едва выбросившую колос пшеничную осыпь, а небо, это
голубое чистое летнее небо, усеется пятнами зенитных
разрывов; как-то не верилось, что вновь, как в сорок пер-
вом, как в памятное лето сорок второго по донским сте-
пям, потянутся по взгорьям и перелескам курской земли
вереницы отступающих колонн к переправам, сгрудятся
на станциях эшелоны и тысячи беженцев на скрипучих
подводах, утоняя и увозя все, что можно угнать и увезти,
страшным половодьем потекут по пыльным проселкам
на восток. Как-то не верилось во все это, Думая о пред-
стоящем бое, солдаты думали о наступлении. Многие
надеялись на открытие второго фронта — должны же со-
юзники в конце концов открыть этот злополучный фронт!
Но союзники уже готовились принять другое решение.
На военном корабле под глубочайшим секретом премьер-
министр Англии Уинстон Черчилль в эти напряженные
5
дни отбыл в Вашингтон. Он сидел в мягкой каюте, боль-
ше думая о своей безопасности, чем о тех событиях, ко-
торые происходили в мире, и, тихо поскрипывая пером,
писал в Москву: «Я нахожусь в средней части Атлантики
по пути в Вашингтон, чтобы решить там вопрос о даль-
нейшем ударе в Европе после «Эскимоса»... Если ничего
не случится, моя следующая телеграмма будет отправлена
из Вашингтона». В пути с ним ничего не случилось, он
благополучно прибыл к месту назначения и, как и обе-
щал, сразу же после совещания с президентом направил
телеграмму в Россию. Спокойным, холодным тоном опо-
вестил он Советское правительство о том, что союзники
пе смогут открыть второй фронт в этом году, потому что
«имелась надежда, что в апреле 1943 года в Великобрита-
нии будут находиться двадцать семь американских диви-
зий, в действительности же теперь, в июне, имеется лишь
одна и к концу августа будут лишь пять», и еще потому,
что «десантные суда втянуты в предстоящую большую
операцию на Средиземном море». Эту операцию — втор-
жение в Сицилию, — носившую кодовое название «Эски-
мос», Черчилль считал настолько грандиозной, что она
будто бы могла привести или, точнее, уже «привела к
отсрочке третьего наступления Гитлера в России, к кото-
рому, казалось, велись большие приготовления шесть не-
дель тому назад». Черчилль закончил свою телеграмму
так: «Может даже оказаться, что Ваша страна не подвер-
гнется сильному наступлению этим летом». Трудно, ко-
нечно, представить, чтобы английский премьер-министр
был плохо осведомлен о действительном положении дел.
Как раз в те дни, когда он сочинял это послание, в Рос-
сии, на двух фасах Курской дуги, немцы уже сосредото-
чили мощные ударные группы: одну — в районе Орла,
другую — в районе Белгорода. Командующие группами
фельдмаршал фон Манштейн и фельдмаршал фон Клюге
уже получили последние наставления в ставке Гитлера и
вылетели к своим войскам.
Между тем жизнь на фронтах шла своим чередом.
Солдатам, за долгие месяцы обороны привыкшим к ти-
шине, все же не верилось, не хотелось верить в скорые
бои.
Стрекот кузнечиков, шелест подсыхающей травы, ино-
гда приглушенный, иногда острый и звонкий — трущи-
еся листочки пырея как скрещенные клинки,— и небо над
6
головой, высокое, безоблачное, всегда вызывающее ощу-
щение вечности; и еще — нестареющая память, уводящая
в прошлое, к родным местам, к теплу, уюту, та самая
солдатская память, остужающая в зной, согревающая в
стужу, без которой, как без винтовки, как без шинели,
нет бойца; и еще, может быть, самое главное — ненависть
к врагу, лютая жажда мести. Если бы сейчас спросили
Царева, о чем он думал, он не смог бы ответить точно
о чем. Просто было приятно лежать на спине, подставив
солнцу оголенные до колен белые ноги, прислушиваться
к шелесту травы, смотреть на небо и вспоминать; нечасто
солдату, да еще на фронте, выпадают такие мипуты.
Подошел Саввушкин, низкий, сухощавый и цепкий,
как клещ. Карманы брюк его были туго набиты семечка-
ми. Он молча присел рядом с Царевым.
— Уйди, — попросил Царев.
— Травы жалко?
— Уйди, говорю, слышишь? Не плюйся над ухом.
— Зря прогоняешь. Спросил бы лучше: может, ново-
сти у меня какие есть?
— Какие у тебя могут быть новости?
— Есть.
— Ну бреши, — все так же не глядя на Саввушкина,
равнодушно согласился Царев.
— За «языком» пойдем сегодня.
— Кто сказал? — встрепенулся Царев.
— Я говорю, Саввушкин!
— Тьфу! — Царев опять лег на спину. — Уходи,
добром прошу, уходи, покуда не встал...
— Как хочешь.
Царев расправил пилотку и снова прикрыл ею глаза.
«Есть же на свете такие люди, — прислушиваясь к уда-
ляющимся шагам Саввушкина, подумал он. — .Придет,
растревожит и пошел себе как ни в чем не бывало». Но
на этот раз Царев ошибся. Вскоре и его и Саввушкина
вызвал к себе командир взвода лейтенант Володин.
Тюменский лесник Царев был широк в плечах, при-
земист, ходил валко, как умеют ходить только коренные
сибиряки; в больших ладонях, с детства знавших топор и
лопату, — только взглянуть на эти ладони! — чувствова-
лась медвежья сила. Он был медлителен, вял, но, если уж
брался за что, ворочал как ломовая лошадь. Саввушкин
рядом с ним казался робким и хрупким. Покатые плечи,
впалая грудь и тонкие сухощавые ноги придавали ему
совсем мальчишеский вид. Родился и вырос он в Ставро-
7
полье, работал продавцом в сельпо и слыл первым бегу-
ном в районе. В деревне так и звали его Чемпионом. Эта
кличка незаметно перекочевала за ним и в армию.
Царев и Саввушкин считались в полку лучшими раз-
ведчиками. Лейтенант Володин гордился ими, как своими
воспитанниками; капитан Пашенцев называл их «надеж-
ной парой» и приберегал для особых заданий; знали об
этих двух солдатах и в штабе полка, и даже в штабе ди-
визии. Вот почему, когда сегодня нужно было срочно до-
стать «языка», выбор пал на Царева и Саввушкина.
Инструктировал их сам командир батальона майор Грива.
Задание важное, без «языка» возвращаться нельзя. Что ж,
Царев готов, Саввушкин — тоже; не раз и не два ходили
они к фашистам в тыл, брали «языка», постараются и се-
годня. Передний край противника знаком, всю весну
стояли дуло в дуло с фрицами на этом участке, изучили.
Ведь батальон лишь месяц назад отвели во второй эше-
лон. Отсюда, от Соломок, до передовой всего несколько
километров — прямо по шоссе, через лесок —- и вот они,
окопы.
Вышли на шоссе, когда солнце было еще высоко.
Шли молча.
Железные подковки каблуков сухо скрежетали о до-
рожный гравий.
За поворотом открылось пшеничное поле. Неровным
желтоватым клином сползает оно в лощину и теряется
в густом ивняке. На раздольной, как волна, высоте, на
самой ее вершине, в пыльной дымке копошатся люди; они
растянулись по гребню, словно наступающая пехота,
в длинную редкую цепь. Царев приостановился, взглянул
на них из-под ладони: закладывают траншею. «Еще один
оборонительный рубеж!» А по склону, над засохшими, по-
черневшими стеблями прошлогодних подсолнухов, то тут,
то там, будто поставленные на дугу оглобли, торчат ство-
лы вкопанных в землю орудий. Одна батарея, вторая,
третья... Да здесь целый дивизион! Откуда? Неделю на-
зад Царев проходил по этому полю — ничего не было.
Вот штука! Он обернулся, намереваясь поделиться с то-
варищем своим неожиданным открытием, по Саввушкин,
приотстав, гнал перед собой, как футбольный мяч, кон-
сервную банку.
— Чего гремишь!
— Проминка. Ногам проминка.
8
«Мальчишка, дурь в голове, э-эх!»
Спустились в лог, потом шоссе снова вывело на косо-
гор, и перед разведчиками развернулась холмистая с пе*
релесками даль. За лесом в голубой дымке тонут белго*
родские высоты. Там — фашисты. И оттого высоты ка-
жутся суровыми, настороженно холодными, чужими.
А здесь, по эту сторону леса, в балках, на пригорках, на
плоских вершинах холмов и по склонам — всюду двига-
ются едва заметные фигурки солдат; вгрызаются в землю,
опутывают окрестность ломаными зигзагами траншей й
ходов сообщения. В перелеске, среди нежных белостволь-
ных берез, стоят укрытые зелеными ветками танки; из-
дали они похожи на копны; много копен, и веет от них
не пряным сеном, а удушливо-горьким запахом бензина и
металла. В лощине, как черные колья, подняли к небу
жерла тяжелые минометы. Они гнездятся по самой кром-
ке кудрявого ракитника. Над кустами клубится дымок
походной кухни. «Сила-то, сила какая!» — мысленно во-
скликнул Царев, удивляясь и поражаясь тому, что видел
вокруг. И хотя эта сила окапывалась, закреплялась, го-
товилась к упорной обороне, все же радостно было соз-
навать, что она есть, что вот она, ощетинилась жерлами
и ждет только взмаха чьей-то могучей и твердой руки.
— Будут дела, Чемпион, смотри! — Он хлопнул Сав-
вушкина по плечу.
Тот удивленно взглянул на Царева:
— Какие дела?
— Смотри, брат, силища, а?
—- Это-то?.. Эт-то я и сам вижу.
— Ни черта ты не видишь, Чемпион. Брось тарах-
теть своей жестянкой, сапоги портишь.
ГЛАВА ВТОРАЯ
На въезде в Соломки, почти у самой обочины шоссе,
виднеется пятнистая, цвета летней степи палатка. В ней
живут девушки-регулировщицы. День и ночь стоят они
па развилке, пропуская бешеных мотоциклистов, лихих
шоферов, медлительных и шумливых хозяйственников.
Здесь пролегает одна из главных артерий фронта, и па
ней беспрерывно пульсируют красные флажки загорелых,
запыленных —- только глаза и зубы — девушек. Коман-
дует регулировщицами угрюмый рыжеусый сержант Ши-
шаков. Он проверяет документы у проезжих и строго, как
9
свекор-ворчун, следит за девушками. Редко кто задержи-
вается у палатки — стоит только присесть кому-нибудь,
Шишаков хмурится и сердито произносит: «Проходи, про-
ходи, товарищ, здесь нельзя». Особенно недолюбливает он
соломкинских, из батальона майора Гривы, — блудливый
народ. Лишь один лейтенант Володин пришелся ему по
душе. Каждый раз, приходя на развилку, лейтенант при-
носил с собой пачку-две крепкой сибирской махорки и
почтительно, как подарок, вручал старому сержанту:
«Держи, папаша, отводи душу». Шишаков крутил рыжие
усы, смотрел хитровато, из-под бровей, и качал головой,
дескать: «Вижу тебя, лейтенантик, насквозь вижу, жука
масленого!» Махорку тут же пересыпал в объемистый,
как наволочка, кисет, затягивал его узелком и, кряхтя,
прятал в бездонный брючный карман. Разговор обычно
начинался с «как живешь» и заканчивался волновавшим
тогда всех «вторым фронтом». Не стесняясь в выраже-
ниях, Шишаков вовсю костерил Черчилля, Володин под-
дакивал ему, а сам то и дело украдкой поглядывал па
дорогу — хоть бы машина, хоть бы мотоцикл! Наконец
появилась машина, сержант, смоля толстую, в палец, са-
мокрутку, отправлялся проверять документы, а лейтенант
заходил в палатку к девушкам. Они угощали его чаем
и охотно слушали разные фронтовые истории, которые
Володин сам когда-то слышал, но о которых рассказывал
обычно как очевидец. Нравилась ему Людмила Морозо-
ва — белокурая веселая регулировщица: рассказам лейте-
нанта она не верила, смеялась над ним, называла «хвасту-
шей», но ухаживания принимала благосклонно и однажды
даже согласилась прогуляться с ним днем по селу. Но
Шишаков не отпустил ее. Это случилось недавно, вернее
сказать, вчера. Володин ждал Людмилу возле развалин
двухэтажной кирпичной школы, ждал почти дотемна, а
потом ушел в санитарную роту к фельдшеру Худякову.
Комбатовский мотоцикл, пыля, обогнул стадион и
скрылся за плетнем. Володин отошел от окна. Теперь
можно было снова расстегнуть воротник и снять пояс.
Полуденная жара спала, но в комнате упорно держалась
нестерпимая духота. Сегодня лейтенант особенно тяжело
переносил ее. После вчерашней выпивки (а выпивал он
в санитарной роте у фельдшера Худякова, где справля-
лись чьи-то именины: или старшей сестры, или самого
фельдшера, — Володин так и не мог припомнить теперь)
болела голова и чувствовал он себя разбитым. Ни за что
не хотелось браться, начатое утром письмо к матери так
10
и лежало на столе неоконченным. Лечь бы и уснуть, за*
быть обо всем па свете; ни тебе разведчиков, ни этой про-
клятой девчонки... Он вспомнил, как вечером ходил на
развилку к Людмиле и как вместо Людмилы с ним, пья*
ным лейтенантом, разговаривал рыжеусый сержант Ши-
шаков; сержант рассказывал о своей молодости. Вот ста-
рый черт! Володин прошел к печке, вернулся к окну и
опять прошел к печке. И, уже не останавливаясь, заша-
гал взад-вперед, медленно, заложив руки за спину,
точь-в-точь как только что делал это уехавший на мото-
цикле майор Грива.
Майор приезжал инструктировать Царева и Саввуш-
кина, которых отправляли за «языком»; Володин вспом-
нил, как долго и назидательно говорил майор, как слуша-
ли его разведчики, то и дело повторяя: «Понятно, понят-
но!» — но Царев все же переспросил, дадут ли минера,
чтобы расчистить проход к проволочным заграждениям;
вспомнил еще, как сам он стоял у окна и больше смот-
рел на дорогу, на дремавшего у ворот в коляске комба-
товского мотоциклиста, чем на расстеленную на столе
карту, — он знал наизусть эту карту с красными и сини-
ми линиями наших и вражеских траншей — и с нереши-
тельностью думал о том, попроситься ему с разведчика-
ми на задание или нет. Только когда солдаты вышли,
Володин сказал командиру батальона: «Разрешите и мне
с ними?» — но голос был так нерешителен и сам он ка-
зался таким вялым и сонным, что майор только недовер-
чиво покосился и ничего пе ответил.
Ни о майоре, ни о Цареве, ни о Саввушкине — ни
о ком не хотелось сейчас думать Володину: снова, как и
утром, его охватил приступ гадливости: «Нахлестался,
как дурак. И верно, что — пехота!» Пятерней пригладил
волосы, лениво потянулся и прилег на ободранный скри-
пучий диван. Чтобы как-нибудь избавиться от неприятно-
го ощущения, взял со стола «Правду» и — в который раз
сегодня! — прочел сообщения с фронтов. «Поиски развед-
чиков». Поиски! Завтра и про нас напишут так; «В рай-
оне Белгорода предпринимались поиски разведчиков...»
Повернулся на бок и столкнул с дивана ногой сапожную
щетку. Поднял ее, повернул в руках; вот чего не хвата-
ло ему сегодня — щетки! Именно сапожной щетки! Во-
лодин чуть не вскрикнул от радости. Сейчас он навощит
сапоги — и на развилку!.. Решение пришло мгновенно,
и он уже не пытался ни отменить его, ни как-либо изме-
нить, даже не искал оправдания перед собой, —- ведь
11
только вчера дал клятву не ходить туда! — просто почув-
ствовал себя свободно и легко, и эту легкость хотелось
продлить как можно дольше. Когда вошел старший сер-
жант Загрудный доложить, что Царев и Саввушкин уже
отправились на задание, Володин не стал его слушать,
попросил принести махорки.
— Закурить? — переспросил Загрудный.
— Пачку. Неужели забыл?
Старший сержант по-бычьи упрямо посмотрел на лей-
тенанта:
— Ребята не одобряют...
— Что не одобряют?
— Зачем она вам, девчонка эта...
— Вот что, Загрудный, — резко сказал Володин. —
Не лезь в мои сердечные дела. Хочешь уважить, принеси,
что прошу, а нет — сам достану.
Сначала тропинкой за огородами, потом краем оврага
Володин шел к развилке.
Может быть, впервые в жизни он чувствовал себя так
хорошо и бодро, может быть, впервые в жизни так жад-
но смотрел на окружавший его мир и впервые, созвучный
его душе, этот удивительный мир открывал перед ним
свою красоту. Он видел все разом и видел каждую тра-
винку в отдельности, любовался тем, что было рядом,
у ног, и в то же время не мог оторвать взгляда от пере-
лесков и холмов на широком, как размах, горизонте; при-
слушивался к звукам угасающего дня и прислушивал-
ся к себе, как бы проникал в глубь себя; и ему казалось,
что все вокруг и он сам до краев наполнены счастьем.
Смешным и нелепым сном казалась ему теперь прошед-
шая в пьяном чаду ночь. Нет больше того Володина,
взъерошенного и пьяного, а есть другой — чистый и звон-
кий; и оттого, что между тем и другим лежала теперь
черта и эту черту провел он сам одним решительным рос-
черком, — именно это и радовало его сейчас. Было прият-
но идти краем оврага, слышать пение иволги и знать, что
все прошлое — прошло, а будущее — будет; и еще знать,
что есть на свете белокурая Людочка, которая, наверное,
очень ищет.
Людмила Морозова дежурила на посту. Когда Воло-
дин, обогнув пригорок, вышел на дорогу и увидел ее,
еще не зная, а только догадываясь, что это она, — сердце
взволнованно забилось. Он остановился и смотрел теперь
12
только на нее. Смотрел неотрывно, проникаясь нежно*
стью. Всё в ней казалось милым: и кирзовые сапоги с
широкими голенищами, и узкая защитного цвета юбка,
и гимнастерка с офицерскими карманчиками, туго обтя-
гивающая грудь. Сейчас она стояла неподвижно, опустив
флажки, и смотрела на восток: там, за ее плечами, на
тонущей в синеве равнине, чернели, как точки, бог весть
когда сметанные стога.
Володин ждал: сейчас Людмила заметит и окликнет
его, улыбнется, кокетливо запрокинет голову, и пилотка
скользнет по мягким белым волосам.
Он вздрогнул, услышав за спиной хрипловатый голос
сержанта Шишакова:
— Пришел? Ну что ж, коли пришел, садись, потол-
куем.
Говорил Шишаков степенно, и, хотя Володин еще не
оборачивался и не видел его, по шелесту отрываемой га-
зеты и по тому недружелюбному тону, каким произнес
сержант слова, понял, что у старика сегодня плохое
настроение. Володин достал приготовленную для встре-
чи махорку и все так же, не оглядываясь, как бы
говоря этим: «Бери и уходи!» — протянул пачку за
спину.
— Ишь ты, сибирская, — заметил старик слегка по-
теплевшим голосом. — А нам вчерась опять саратовскую
давали. И то ладно, и то спасибо. Да что дали-то, ось-
мушку на три дня! Хоть кури, хоть смотри, а при нашей
службе сколько за день пройдет да проедет всякого наро-
ду? Каждого угости. Попросит, где ж отказать? Доста-
ешь... Ты, лейтенант, присаживайся, потолкуем.
Было слышно, как Шишаков разгреб сапогами траву
и, покряхтывая, по-стариковски тяжело и грузно сначала
припал на колени, затем сел и вытянул ноги. Долго
еще сопел и мостился, усаживаясь поудобнее, ладонью
стряхивал что-то с гимнастерки и сладко причмокивал
губами. Володину неприятно было слушать возню стари-
ка; он знал, что, если сейчас повернется, увидит в радо-
стно дрожащих руках знакомый огромный кисет, увидит
багровое рыжеусое лицо с прищуренными от удовольст-
вия глазами, сгорбленные покатые плечи с наискось
пришитыми погонами и на погоне — прилипшую засох-
шую макаронинку. В прошлый раз он видел такую мака-
роннику — надо же умудриться забросить ее на погон и
ходить не замечая. Нет, Володин не хотел оборачивать-
ся, уже одно то, что Шишаков был рядом, досадно коро-
43
било лейтенанта. А девушка продолжала стоять к ним
спиной и любоваться надвигавшимися с востока сумерка-
ми. За черными стогами, за уже померкшей в сизом ту-
мане дубовой рощей засыпала тревожным сном родная
земля.
Садись, — снова пригласил Шишаков: — Разговор
есть.
Ладонью на ощупь выбрав место, Володин нехотя сел.
— Так вот дела какие, — с минуту помолчав, продол-
жал Шишаков. — Ты, лейтенант, вот что, ты лучше не
приходи сюда больше. Слышь, добром прошу.
Подавляя в себе неприязнь к ворчливому старику,
Володин обернулся и как можно спокойнее спросил:
— Что случилось?
— Не ходи, не положено сюда.
— Скажи толком, что произошло?
Шишаков поднял брови, внимательно посмотрел в
юное лицо лейтенанта.
— Хороший ты человек, рад бы для тебя и поступить-
ся, но — приходить больше не приходи. Я, брат, порядок
люблю. Порядок, он везде нужен. Даже и в семье и то
без порядку не бывает. Ты вот приходишь сюда, а я,
можно сказать, грех на душу беру. А на кой черт мне под
старость грех этот? Я, брат, на службе, и у меня свое
начальство есть. Случай что, кого к ответу? Меня. Где ты,
скажут, сержант Шишаков, был? Куда смотрел, скажут,
сержант Шишаков? Не тебя ли, старого дурака, преду-
преждали? Давай-ка отвечай теперь! А каково мне хло-
пать глазами, а?
— Ничего не понимаю.
— Тут и понимать нечего. Сказал не ходи — отрезал.
Вот и весь разговор. — Шишаков достал кисет, свернул
новую цигарку. —- Сегодня утром ротный наш приезжал.
Говорит, на двенадцатом посту и на седьмом троих ко-
миссовали по беременности. Куда, спрашивается, отде-
ленный смотрел? Теперь лычку с него снимут. А у меня
в отделении — сколь уже месяцев? — ни одного случая.
Ротный к награде обещал за отличную службу, а ты мне
все подпортить можешь.
— Ты что, сдурел? Да я же просто...
— Просто, не просто, знаем мы вас!
Оттого ли, что лейтенант смотрел на него пристально
и зло, или просто от боязни, что сказал резко и прямо,
Шишаков предостерегающе поднял над головой руку.
Володин усмехнулся, заметив этот боязливый жест, встал
14
и, не обращая внимания на окрики приободрившегося
Шишакова, пошел к Людмиле.
По шоссе прямо на развилку двигалась большая колон*
на автомашин. Пришлось остановиться на обочине и пере*
ждать колонну. Мимо пронеслась, обдав теплым вет<
ром, легковая машина. Володин не успел разглядеть, кто
сидел в машине — полковник или подполковник? Следом
за легковой прошли крытые штабные грузовики, а за
ними на небольшой дистанции — мощные «студебекке-
ры» с прицепленными к ним длинноствольными противо-
танковыми орудиями. Они двигались попарно, с двух сто-
рон обтекая регулировщицу. Из-под колес брызгами раз-
леталась дорожная галька. В клубах пыли трепетал над
головой девушки красный флажок. Он то скрывался, как
в тумане, то снова был виден хорошо и отчетливо, и тог-
да казалось — не колонна мчалась по шоссе, а флажок
летел над автомашинами.
Когда опустело шоссе и пыль, оседая, свалилась за
обочину, Володин вышел на дорогу.
— Людмила! — позвал он.
Девушка оглянулась. Сначала на лице ее появилась
улыбка, будто она действительно обрадовалась встрече;
потом озорно заблестели глаза, и она засмеялась, пока
еще беззвучно, но явно осуждающе, и от этого смеха
Володину сразу стало как-то неловко. Торопливо оглядел
себя, смущаясь и краснея, потрогал звездочку на пилот-
ке — все как должно быть. И вдруг услышал за спиной
негромкое покашливание. Повернул голову: Шишаков
стоял рядом и с усмешкой смотрел па него.
Володин почувствовал, как кровь прилила к вискам.
Вплотную придвинулся к сержанту и прошептал:
— Старый мерин!
— Ну-ну-ну! — пятясь, зачастил Шишаков.
Больше не говоря пи слова, Володин зашагал по шос-
се в деревню.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
С командного пункта батальона разведчики отправились
в расположение роты, где их уже поджидал минер Пав-
линов, выделенный для расчистки прохода в минных по-
лях. Они шли по неглубокому извилистому ходу сообще-
ния. Места знакомые. Сотни раз бывал здесь Царев, когда
их батальон занимал этот участок обороны. Почти ничего
не изменилось. Только местами пообвалились стенки да
15
выцвела и потрескалась от бездождья красная глина. От
стен веяло жаром, как от натопленной русской печи, и
воздух был неподвижен и сух, а за бруствером, наверху,
в зеленых лопухах, в острых листочках пырея, заманчи-
во сквозил предвечерний прохладный ветерок.
У разбитой снарядом осины, где ход сообщения раз-
дваивался (одно из ответвлений вело к пулеметам), Ца-
рев остановился.
Отсюда была хорошо видна высота, залитая вечерним
солнцем, дремлющая, настороженно ощетинившаяся ржа-
выми спиралями колючей проволоки. По самому верху
тянулась едва приметная желтая полоса — это вражеские
окопы. Ни одной выбоины, ни одного укрытия на белесо-
вато-зеленом пологом склоне. Только у самого подножия,
перед проволочными заграждениями, зияет воронка. Она
кажется маленькой и круглой, как пятак. Подходы к за-
граждениям и окопам заминированы. Это Царев хорошо
знает. Да и на командном пункте батальона только что
говорили об этом. Мины уложены в траве и соединены
тонкими, как паутина, проводами. Трудно придется ми-
неру распутывать в ночи эту паутппу. Распутает, на то
он и минер.
Слева от высоты в немецкую линию обороны вреза-
ется глубокий, заросший ракитами овраг.
— Послушай, Чемпион, как ты мыслишь: не двинуть
ли нам опять знакомым путем, а? — спросил Царев.
— Оврагом?
- Да.
—- Пожалуй, самое верное...
Над головой с негромким, едва уловимым посвистом
прошлась стайка пуль, всколыхнув недвижный горячий
воздух, и через секунду издали, со стороны высоты, до-
несся торопливый говор пулемета. Царев присел, Саввуш-
кин отпрянул к стенке. Вторая строчка прошлась по бру-
стверу. На самом гребне словно вдруг закипела, забуль-
кала глина; пуля срикошетировала, ударилась в стенку
и застыла в ней темным глазком.
Разведчики не стали пережидать обстрела, пригну-
лись и побежали.
Командир роты, которому еще днем сообщили о раз-
ведчиках и их задании, провел Царева и Саввушкина на
фланг. Траншея обрывалась у самого склона оврага. От-
сюда и предстояло разведчикам с наступлением темноты
выйти «на дело». Ротный начал объяснять обстановку, и
Царев, слушая его, убеждался, что далеко не все было
46
так, как показалось ему с первого взгляда: многое изме-
нилось — появились новые доты, пулеметные точки, а
главное, немцы стали проявлять активность, особенно в
эти последние дни вели себя «нагло», как выразился ко-
мандир роты. На ночь они выдвигали почти к самым,
проволочным заграждениям снайперов. В прошлую ночь
четверых в роте убили. И вообще у противника наблюда-
ется оживление, вроде бы гуще стало их, фашистов. По
мнению ротного, все это не случайно: гитлеровцы явно
готовятся к наступлению и начнут его в самое ближай-
шее время, может быть, даже завтра.
— В овраг тоже снайперов выставляют, — продолжал
он. — Вон у тех кустов, сразу за колючей проволокой,
и вчера и позавчера сидел один черт. Должно быть, и се-
годня придет. Вам надо успеть до его прихода добраться
туда и устроить засаду. Выходите сразу, как только нач-
нет смеркаться. Немцы в это время ужинают, и вы успе-
ете проползти. Иначе ничего не выйдет. Теперь условим-
ся о сигналах: как закончите дело, дайте красную ра-
кету. По красной ракете будем прикрывать ваш отход
огнем. Ясно?
— Ясно, — ответил Царев.
Командир роты ушел, а разведчики долго еще вгляды-
вались в те кусты на склоне оврага, куда должен, по сло-
вам ротного, прийти немецкий снайпер. Рядом с Царевым
и Саввушкиным стоял минер Павлинов и жевал сухарь,
Царев покосился на него и недоверчиво спросил:
— Давно в минерах?
— Давненько.
— Прыгающие сымал?
— Приходилось и прыгающие...
Над немецкими окопами догорал закат. По склону
ползли оранжевые тени. Ползли, угасали. Проволочные
заграждения таяли, стушевывались, словно погружались
в сиреневую дымку. Овраг потемнел, взбух, как река в по-
ловодье, и вот уже сумеречный туман поплыл через край
по лощине. А гребень высоты еще пепельно-белый, но и
он уже начинает синеть, сливаться с небом. Макушки бе-
рез, на которых только что лежал отсвет заката, обвола-
киваются густой пеленой ночи.
По низу, по дну траншеи, подул ветерок. Прохладой
обдало ноги. Холод проник под гимнастерку и забегал по
спине сотнями мурашей. Царев передернул плечами,
— Морозит? — заметил минер.
— Холодновато вроде,..
2 Зак. 584	17
— Да, жить — оно каждому хочется...
Подошел высокий пехотинец в обмотках. Попросил за*
курить. Спросил:
— Туда?..
— Туда.
Царева в роте считали бесстрашным солдатом, и он
всячески старался поддерживать это лестное мнение о
себе. Но нелегко давалось ему бесстрашие. Уже в ту ми-
нуту, как получал задание, он начинал волноваться, и
волнение нарастало по мере того, как он приближался к
передовой, выползал на ничейную зону, подбирался к
той черте, за которой уже все чужое — и кусты, и доро-
ги, и тропы; где — ни закурить, ни сморкнуться, ни вы-
ругаться с досады или злости, когда что не так; где —
каждый шорох таит в себе смертельную опасность.
Может быть, потому-то и действовал он осмотрительно,
расчетливо, потому-то и сопутствовала ему удача. Но сам
Царев все свои удачи приписывал другому — суеверной
примете. Издавна тюменские лесники, уходя на медведя,
оставляли дома завязанную узлом рубаху. Эту извечную
дедовскую примету перенял Царев от отца и фанатично
верил в нее. Каждый раз, отправляясь на разведку, он
завязывал узлом старую нательную рубаху и прятал ее
в вещевой мешок. Но сегодня рубахи не оказалось под
руками, старший сержант Загрудный собрал все гряз-
ное белье во взводе и отдал в стирку, и Царев впервые
пошел на задание, не оставив в роте «доброй приметы».
Правда, дома, в Тюмени, лежит в сундуке рубаха с уз-
лом, — он обязательно вернется с войны домой! — но
все же суеверный страх какой-то особой, тяжелой тоской
лег на сердце. Предчувствие неминуемой беды тяготило
Царева и когда он шел с Саввушкиным по дороге и
восхищался силищей, которую видел вокруг, и когда рас-
сматривал вражеские окопы из хода сообщения, и осо-
бенно теперь, когда с минуты на минуту предстояло по-
кинуть траншею. Минер казался Цареву подозрительно
молодым и неопытным — потому так недоверчиво и рас-
спрашивал его; раздражал сегодня и Саввушкин своей
беспечностью — опять лузгает семечки, как девка на за-
валинке.
— Брось! — резко сказал Царев.
— Что, уже выходим?
— Да, выходим. Выверни карманы!
18
Только после того, как Царев убедился, что ни в ру-
ках, ни в карманах у Саввушкина не осталось ни одного
семечка, дал команду выходить. Было уже темно. Царев
чувствовал, что запаздывает, и это тоже раздражало его.
Он шел за Павлиновым шаг в шаг и зорко следил за ним,
когда тот обезвреживал мины. Идти было трудно по
скользкой и волглой траве оврага. На выходе из ракитни-
ка остановились. Где-то в трех — пяти шагах находились
проволочные заграждения. Колючая проволока обвешана
жестянками — это Царев видел еще днем: загремит, и
все пропало. Немцы всполошатся, пустят осветительные
ракеты, начнут прощупывать овраг прожектором... Царев
не знал, что в эту ночь немцы сами нуждались в кромеш-
ной тьме. Они готовились к наступлению и выслали сапе-
ров расчистить свои минные поля перед проволочными
заграждениями. Как раз в ту минуту, когда Царев с
Павлиновым и Саввушкиным остановились в трех шагах
от витков колючей проволоки, по ту сторону витков, на
поляне приступали к работе немецкие минеры. Шагов
их не было слышно. Поверху, по макушкам ракит, сколь-
зил ветерок и шелестел листьями, заглушая все ночные
шорохи.
Надо было, как советовал ротный, успеть к тем кус-
там на склоне, куда выходил на ночь немецкий снайпер.
Царев торопился и делал ошибку за ошибкой. Можно
было проползти руслом ручья под проволочными заграж-
дениями, а он стал искать когда-то, месяц назад, им же
самим проделанный подкоп. Ползал вдоль витков и при-
влекал шумом немецких минеров. Они прекратили рабо-
ту и молча, не обнаруживая себя, следили за действиями
Царева и Саввушкина. Подкоп Царев не нашел, только
потерял время, и спустя полчаса снова вернулся к ручью.
Он понимал, что ползти к кустам уже бессмысленно, но
все еще надеялся — не там, так в другом месте удастся
подкараулить и схватить «языка». Еще не было случая,
чтобы Царев не выполнил задания. О суеверной примете
забыл. Просто страх перед неизвестностью и торопил и
сковывал его движения.
Русло пришлось углублять и расширять. Он вгонял
лопату в податливое, песчаное дно ручья, почти не соблю-
дая осторожности. Саввушкин, правда, уловил странные
шорохи в ракитнике, как раз в том месте, где ручей вы-
ходил из-под витков колючей проволоки, но, привыкший
всегда полагаться на Царева, не придал этому никакого
значения. Когда дно было расчищено, первым полез под
2*	19
заграждения. За ним двинулся Царев. Павлинов остался
поджидать их на своей стороже.
Едва Саввушкин прополз под витками и приподнялся,
чтобы осмотреться, кто-то сильно ударил его по голове.
Все произошло быстро, в одну секунду. В темноте ничего
не было видно. Царев только услышал тупой удар, стон
падающего человека, грубые, чавкающие шаги. Но и этого
было достаточно, чтобы понять, что произошло. Холодом
обдало тело — все, ловушка! На локтях рванулся вперед,
чтобы заслонить собой упавшего Саввушкина, но только
успел поймать его аа ногу. Сапог соскользнул и остался
в руках Царева. Обожгла новая догадка — немцы пота-
щили Саввушкина к себе!.. Не успел Царев решить, что
делать, перед главами вспыхнуло и закипело белое пламя
автомата. Пули взвизгнули в железных витках колючей
проволоки, Царев ткнулся лицом в осоку и замер. Суе-
верный страх, тяготивший его весь вечер, — не оставил
«доброй приметы!» — теперь разом охватил и чувства и
мысли, и Царев, поддавшись этому страху, ждал с за-
крытыми глазами своей участи. Но это длилось недолго.
Из-за спины, с той стороны заграждений, ударил из ав-
томата Павлинов, и сразу ночь словно раскололась от
огня, и на какое-то мгновение Царев отчетливо увидел
угловатые фигуры немецких солдат. Они волочили по дну
овграга под руки обмякшее тело Саввушкина.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Когда Володин подходил к штабу, было уже совсем
темно.
На площади перед разбитой двухэтажной школой в
три ряда стояли автомашины с орудиями. Тут же, попы-
хивая цигарками, толпились артиллеристы. Переговари-
вались, смеялись, словно приехали не на фронт, а соб-
рались на вечеринку; где-то в голове колонны весело
заливалась походная гармонь, зазывая плясунов. Володин
сразу узнал колонну, которая так стремительно промча-
лась по развилке. Пригибаясь под стволами орудий, он
пробирался мимо машин и бойцов, прислушивался к раз-
говорам. На развилку — теперь уже твердо! — он решил
больше не ходить, и от сознания ли, что уже ни за что
па свете не нарушит клятву, или от оживления, царив-
шего вокруг, настроение мало-помалу поднималось. Он
думал о том, что немцы, наверное, действительно на этом
20
участке фронта готовятся к серьезным боевым действиям,
иначе для чего наше командование усиливает оборону.
Днем командир роты капитан Пашенцев что-то говорил об
этом. Володин силился вспомнить, что говорил капитан,
по так и не мог. Одно теперь для него было несомненно
ясно — кончились наконец скучные дни, не сегодня завт-
ра грянут бои, и уж кто-кто, а он, Володин, найдет себе
место в этих боях. Надвигавшиеся события представля-
лись ему грандиозными и решающими. Взволнованный
этим новым ощущением силы в себе, он вошел в штаб-
ную избу, к связистам. Ему нужно было узнать, как идут
дела у разведчиков.
Боец, дежуривший у телефона, не дожидаясь вопроса,
сказал, что разведчики вместе с минером Павлиновым
(даже запомнил фамилию!) вышли на дело еще полчаса
назад, как только начало смеркаться, и сейчас, наверное,
уже миновали проволочные заграждения и подбираются
к вражеским траншеям. И добавил, что все идет как на-
до, немцы молчат и ничего пока не подозревают, так что
тревожиться не следует, да и не такие Царев и Саввуш-
кин, чтобы их могли обнаружить. Володин кивнул в знак
того, что все понял, и присел рядом на запасную теле-
фонную коробку. Отсюда, из прихожей, сквозь настежь
распахнутые двери было хорошо видно, что делалось в
комнате. Прибывшие артиллерийские офицеры совместно
с командованием батальона уточняли, где займут огневые
позиции батареи. Больше всех говорил толстый и расто-
ропный командир батальона майор Грива, кашлял и
отмахивался от табачного дыма; словно откуда-то сверху,
заглушая и подавляя все, басом гремел подполковник.
В согнутой ладони подполковника чадила трубка. Когда
он слушал высказывания младших офицеров, на лице
его, восковом от желтого света лампы, вспыхивала пре-
небрежительная усмешка. Володин уже кое-что знал о
нем, это — командир истребительно-противотанкового
полка Табола. Несколько дней назад он приезжал в Со-
ломки и ходил на огневые, приготовленные пехотинцами;
огневые забраковал и сказал, что все придется делать за-
ново. Володину подполковник не понравился с первого
взгляда, и теперь, рассматривая его ближе и прислуши-
ваясь к голосу, все больше убеждался в верности своего
первого впечатления — жестокий и, как видно, не очень
умный. Правда, тогда же прошла молва, что артиллерий-
ский полк, который придет в Соломки, героически сра-
жался на Волге и что командир его получил орден Крас-
21
ного Знамени в боях под Калачом. Но — ни ордена, ни
колодочек на гимнастерке подполковника; молва для Во-
лодина по-прежнему оставалась только молвой, выдумкой
солдат, которым всегда хочется иметь командиром героя.
Деревня Соломки считалась одним из центральных
узлов второй оборонительной линии, протянувшейся вдоль
белгородских высот. Система оборонительных сооруже-
ний на этом участке разрабатывалась и создавалась при
участии армейских инженеров. Казалось, все было про-
думано и предусмотрено, и вот Табола решительно ломал
этот план и выдвигал свой, рассчитанный в основном на
фланговый огонь батарей. Нынешняя война — война ма-
шин, поэтому прежде всего нужно готовиться к отраже-
нию массированных танковых атак. У немцев появились
новые танки и самоходные пушки с утолщенной бро-
ней — «тигры» и «фердинанды»; наибольшая поражае-
мость их может быть достигнута, несомненно, при боковой
стрельбе. Доводы подполковника звучали вполне убеди-
тельно, майор Грива соглашался с ними, против одного
только возражал он — для чего противотанковые орудия
ставить на закрытые позиции? А Табола, между прочим,
намеревался несколько батарей из своего полка отвести
на восточную окраину деревни, к развилке. Володин всей
душой поддерживал майора Гриву и страшно досадовал,
что тот горячился и не мог доказать свою правоту. На-
ходили минуты, когда лейтенант готов был встать и пой-
ти туда, к столу; он бил себя кулаком по колену, не за-
мечая удивленного взгляда связиста.
Постепенно в спор втянулись и командиры рот.
— Для укрепления восточной, собственно, тыловой
стороны деревни, — высказал свое мнение капитан Па-
шенцев, все это время стоявший в тени и не участвовав-
ший в разговоре, — следует, конечно, отвести туда нес-
колько батарей. Это верно. Но поставить их нужно так,
чтобы орудия могли прямой наводкой простреливать не
только шоссе, но и подступы к нему. Вести точный огонь
с закрытых позиций здесь очень трудно — магнитная ано-
малия, смещение полюсов. Стрелка буссоли сильно откло-
няется и дает разные показания. Наши минометчики по-
стоянно жалуются на это.
Слова капитана — хотя Пашепцев не только не воз-
ражал, а, напротив, как бы развивал дальше предложение
командира полка Таболы — привели Володина в восторг;
в порыве нахлынувших чувств он моментально сделал
фигу и, не задумываясь, показал бы ее подполковнику,
22
прошептав: «Что, съел!» (оттуда, из освещенной комнаты,
Табола все равно ничего бы не увидел) — но голос свя-
зиста, раздавшийся почти над самым ухом, заставил лей-
тенанта торопливо спрятать руку в карман. Боец сооб-
щил, что на передовой тихо, а это значит — Царев и
Саввушкин успешно ведут разведку. Коротко, однослож-
но ответив на радостное восклицание связиста, Володин
снова принялся наблюдать за тем, что делалось в комна-
те. Он смотрел на Пашенцева, как всегда, восторженно,
стараясь не пропустить ни одного слова, ни одного жеста:
капитан напоминал ему князя Андрея: и по складу фи-
гуры, и по выражению глаз, и по опрятности, но глав-
ное — по чистоте и благородству души, именно по тому
княжескому благородству в лучшем понимании, какое
смог придать своему герою Лев Николаевич Толстой. Это
сравнение пришло к Володину однажды, когда батальон,
отступая, форсировал небольшую речку. Переправу об-
стреливала тяжелая вражеская артиллерия. Солдаты под
огнем грузились на понтонные плоты и шестами оттал-
кивались от берега. Пашенцев ходил по песчаному отко-
су — ни суеты, ни крика; когда снаряды разрывались
совсем близко, он и тогда оставался спокойным и уве-
ренным, только бледность покрывала его лицо. Снизу, с
плота, Володин отчетливо видел его — так под ядрами
ходил князь Андрей перед полком на Бородинском поле...
Может, в характере капитана и было что-то от Андрея
Болконского, а может, это только пылкое воображение
юноши, надевшего серую шинель, однако Володин крепко
верил в такое совпадение когда-то найденного им в книге
идеала с встретившимся в жизни человеком, и эта вера
помогала ему видеть хорошее и светлое в своем ротном
командире.
— Мне кажется, — продолжал Пашенцев, — сегодня
мы либо ни к чему не придем, либо примем неправильное
решение. Время еще терпит, завтра утром можно прове-
сти повторную рекогносцировку, и там, на месте, само
дело покажет...
Володин слушал внимательно, подавшись вперед, и,
когда связист, то и дело продувавший телефонную труб-
ку, неожиданно тревожным, упавшим голосом сказал, что
Царев и Саввушкин обнаружены, что немцы всполоши-
лись и обстреливают овраг, не сразу сообразил, что про-
изошло, и только когда связист, видя его растерянность,
повторил сказанное, лейтенант схватил трубку. На тороп-
ливые вопросы отвечали с переднего края так же тороп-
23
либо и сбивчиво: видно, и там еще толком никто ничего
не знал — ~лдет пальба, а взяли «языка» или нет, неиз-
вестно.
— Ротного мне! РотногоI — требовал Володин.
Но и ротный, оказалось, был в полном неведении; все,
что он мог сообщить >— выслал полувзвод автоматчиков
к проволочным заграждениям для прикрытия.
Согласившись, очевидно, с капитаном Пашенцевым от-
ложить окончательное решение до завтра, офицеры выхо-
дили из комнаты. Володин, уже думая о разведчиках,
оглянулся на шум: Табола на ходу набивал не успевшую
остынуть трубку, в полумраке прихожей трудно было раз-
глядеть его лицо, но лейтенант все же заметил, как губы
подполковника вздрагивали в пренебрежительной усмеш-
ке. Проводив неприязненным взглядом прославленного,
как говорили вокруг, командира артиллерийского полка,
Володин долго смотрел в дверной просвет на синее ноч-
ное небо; он встрепенулся, когда в плотно прижатой к
уху телефонной трубке снова раздался скрипучий голос,
по это по линии шла очередная проверка. Володин встал
и, колеблясь — сейчас доложить майору о разведчиках
или после того, как все будет ясно? — пошел в комнату.
Сомнения разом исчезли, как только встретился с вопро-
сительным взглядом командира батальона; краснея и
опуская глаза, словно все произошло из-за его оплошно-
сти, негромко произнес:
— Надо бы мне самому...
— Обнаружили?
- Да.
Майор Грива не стал расспрашивать, — казалось, из-
вестие ничуть не встревожило его; только по тому, как
нервно постукивали пальцы по столу, можно было по-
нять, о чем он сейчас думал. Молчал и Володин. На него
тишина действовала особенно гнетуще. Все, что пережил
он сегодня, представлялось ему мелким и никчемным:
и похмельная горечь, и встреча с Людмилой и Шишако-
вым, и прибытие в Соломки артиллеристов, и даже раз-
говор между подполковником и капитаном Пашенцевым,
за которым он только что следил с нарастающим интере-
сом, — все это было ненужным, не тем. По пустякам вол-
новался, а главное прошло мимо. Робко, очень робко про-
сил он майора Гриву отправить его вместе с разведчи-
ками за «языком». Разве так просят! Но самое обидное,
что удручающе действовало на него теперь и чему он ед-
ва ли мог найти оправдание, — за весь день ни разу не
24
вспомнил о разведчиках. Больше чем когда-либо он был
недоволен собой, и это чувство, с каждой минутой нара-
ставшее, становилось тягостным. Он ходил к связисту и
возвращался ни с чем, будто на переднем крае кто-то
упорно не хотел ничего рассказывать. Боец сопел и че-
сался, и Володин не мог равнодушно смотреть на него;
неприятен был даже скрип собственных сапог, который
он в обычное время не замечал.
Наконец сообщили, что «языка» взять не удалось.
Саввушкин погиб, а Царев с минером Павлиновым вер-
нулись на командный пункт. Володин доложил об этом
майору.
На площади, куда вышел Володин из штабной избы,
уже не было ни машин, ни орудий; ночь окутала мглой
Соломки, и в этой ночи — или близкие шорохи, или от-
даленное потрескивание — слышались невнятные звуки,
невольно настораживавшие внимание и придававшие все-
му, что виднелось вокруг, таинственность и загадочность.
Огромными черными глыбами возвышались впереди, во
тьме, кирпичные стены разрушенной школы, площадь ка-
залась вдвое больше и просторнее, чем днем, а низкий,
заросший крапивой плетень — настолько далеким, будто
находился где-то у самого горизонта. Володин постоял се-
кунду, прислушиваясь, как бы желая понять ночные шо-
рохи, и медленно побрел по дороге. Было прохладно, но
он, словно от духоты, расстегнул воротник, снял ремень
и повесил его через плечо; он чувствовал почти физиче-
скую усталость от тех сегодняшних переживаний, кото-
рые поочередно то радовали, то огорчали его; сообщение
о гибели Саввушкина было вершиной его дневных волне-
ний, и теперь, будто вдруг потеряв цель и смысл жизни,
он шел, бездумно вглядываясь в черные, выступавшие из
тьмы предметы. Он возвращался в свою избу. По крайней
мере, с таким намерением вышел он из штаба, но тро-
пинка, сворачивавшая к стадиону, осталась незамечен-
ной позади, и дорога уводила его вдаль, за деревню, к
развилке.
Неожиданно из темноты выросла перед ним фигура
солдата.
— Стой, кто идет? — спросила фигура голосом сер-
жанта Шишакова.
Только теперь, услышав явно знакомый голос, Воло-
дин спохватился, что опять пришел на развилку. Ему
вдруг стало страшно неловко: и потому, что нарушил дан-
ный себе обет, и еще потому, что этот второй приход мог
25
обнажить перед Шишаковым самые сокровенные его,
Володина, чувства. Старик по-своему поймет, зачем при-
шел сюда лейтенант, и ядовито усмехнется в усы (Воло-
дин .живо представил себе, как именно усмехнется); чув-
ства, которые Володин питал к Людмиле, были чисты,
и он не хотел, чтобы чья-либо насмешка оскверняла их.
Сейчас он с особенной остротой ощутил это. Не желая раз-
говаривать с Шишаковым, Володин повернулся и пошел
прочь.
Но самому сержанту, очевидно, показалось подозри-
тельным поведение человека, который не отозвался на
оклик и, более того, молча поспешил назад. Сержант ре-
шил проявить бдительность и снова, теперь громче и стро-
же, закричал:
— Стой!
Щелкнул затвором.
— Стой, стрелять буду!
Выстрелил сначала вверх; потом полоснул понизу,
по-над дорогой; потом скомандовал подбежавшим на вы-
стрелы перепуганным регулировщицам: «В ружье!» —
и сам первым кинулся догонять «подозрительного челове-
ка». Но пробежал метров двадцать и остановился—вокруг
все застлано густой тьмой, и на дороге никого не видно.
Прислушался: и топота шагов не слыхать. Старик даже
усомнился: может, все это только померещилось? Вернул-
ся, но все же для предосторожности закрыл шлагбаум.
Вскоре он уже опять дремал, прислонившись к столбу, а
солдаты из роты Пашенцева, всполошенные стрельбой,
прочесывали стадион, и от штаба мчались к развилке
мотоциклисты, посланные майором Гривой. Майор как раз
спускался в блиндаж (он мог спокойно чувствовать себя
только под пятью накатами!), когда вспыхнула стрельба.
В смешном, неловком и даже неожиданно трагическом
положении оказался Володин. Когда грянул первый вы-
стрел, он ускорил шаг и почти побежал, движимый все
еще тем же желанием — поскорее уйти с развилки; когда
прогремел второй и он отчетливо услышал, как цокнула
пуля о дорожную гальку, пригнулся и побежал еще быст-
рее. Теперь уже страх быть убитым подгонял его. Остано-
виться и объявить, что, мол, это я, лейтенант Володин! —
было теперь позорно и совершенно невозможно. И не толь-
ко потому, что придется объясняться со старым ворчуном
и потом этот ворчун ославит Володина на все Соломки,—
вместе с Шишаковым бросились в погоню и девушки-ре-
гулировщицы, и конечно же с ними и Людмила, и пред-
26
стать перед ней в таком виде —• навек осрамиться. Воло-
дин бежал, как затравленный заяц, торопясь уйти от вы-
стрелов, от шума; когда из-за поворота выскочили мото-
циклисты — кубарем скатился в придорожную сточную
канаву, чтобы не попасть в полосу света от фар. Он хотел
одного: незамеченным добраться к себе, и тогда никто не
узнает о его ночной истории, и сам он навсегда забудет
о ней. Он выбрался на тропинку, на ту самую, по которой
вечером шел на развилку довольный, счастливый от пол-
ноты радостных надежд.
— Стой, кто идет?
Как и в прошлый раз, из темноты выдвинулась фигура
солдата, только говорила эта фигура сейчас голосом сер-
жанта Загрудного.
— Это я, Володин.
— Товарищ лейтенант?^ Стреляли тут где-то в этой
стороне. Узнать пошли...
— Дальше стреляли, у развилки.
Едва Володин переступил порог своей избы, он тороп-
ливо разделся и лег, желая поскорее забыться сном. Как
ни сумбурны были его мысли, он понимал ничтожность
всех своих переживаний и опять, как и в штабе, когда
узнал о гибели Саввушкина, с досадой подумал, что жизнь
проходит мимо главного, стороной и что это, пожалуй,
самое позорное, что может быть на свете. Как-то фель-
дшер Худяков сказал Володину: «Липовый ты пока фрон-
товик, настоящего пороху еще не нюхал». Тогда Володин
обиделся на эти слова: как же так, почти полгода на фрон-
те и вторую звездочку на погон получил здесь, и все еще
«липовый»? Но, в сущности, фельдшер был прав. Володин
пришел в батальон как раз накануне вывода его из боя.
Несколько дней отступательных боев, потом бездействие
на рубеже белгородских высот, потом отвод во второй
эшелон, в Соломки. Вот, собственно, и все, чем мог пох-
вастаться Володин. Не было главного у него. «Липовый»
пока еще фронтовик.
ГЛАВА ПЯТАЯ
На рассвете тревожная весть облетела штабы дивизий
Воронежского фронта: сегодня утром немцы начнут на-
ступление! В направлении Герцовки, Новой Горянки,
Королевского леса, Босяцкого и хутора Ближне-Иванов-
ского они расчистили минные поля и сняли проволочные
27
заграждения. Наши войска по приказу командующего
фронтом были приведены в боевую готовность. Во вторых
и третьих эшелонах обороны пехоту еще затемно вывели
в траншеи. На батареях только ждали сигнала открыть
огонь.
Вскоре стало известно еще об одном событии. На рас-
свете этого же дня на нашу сторону перебежал ефрейтор
второй роты 248-го разведотряда 168-го пехотного полка
Густав Бренер. Он не знал точно, на какой день и час
немецкое командование назначило наступление, но пред-
полагал, что удар будет нанесен с четвертого на пятое
июля. Боясь, что ему не поверят и заподозрят в неискрен-
ности, ефрейтор вспоминал все, что только можно было
припомнить, и рассказывал с большими подробностями:
«Свое заключение я сделал из следующих фактов. Третьего
июля во второй половине дня всем солдатам выдали по
шестьдесят, патронов, а пулеметчикам — по одному ящику
с тремя заряженными лентами. Ночью саперы соседней
с нами танковой дивизии СС снимали мины и убирали
колючую проволоку перед нашим передпим краем. У нас
из каждого отделения были выделены специальные люди,
которые готовили лестницы, чтобы легче и быстрее выби-
раться из окопов. Кроме того, офицеры нам говорили, что,
когда пойдем через населенные пункты, ничего съестного
у населения не брать, так как русские отравляют про-
дукты...»
На повторном допросе в штабе фронта, куда на само-
лете доставили перебежчика, Густав Бренер подтвердил,
что наступление, по его мнению, начнется с четвертого на
пятое, то есть завтра. Показания Бренера совпадали с
данными нашей разведки. С приближением рассвета росло
и напряжение в частях.
Крупные наступления немцы всегда начинали под
утро. Так было на Дону, на Днепре. Так было под Харь-
ковом, когда после катастрофы на Волге ударные группы
фельдмаршала фон Манштейна старались восстановить
положение на Восточном фронте. Многие полагали, и не
без основания, что так будет и здесь, потому что белго-
родской группировкой фашистских войск командовал тот
же фельдмаршал фон Манштейн.
В это утро был по тревоге поднят и батальон, оборо-
нявший Соломки.
Володин проснулся сразу. В ту минуту, когда обувал-
ся и когда затем, на ходу затягивая ремень, выбегал из
избы, все его мысли были сосредоточены на одном: быст-
28
рее поднять людей и вывести их на позиции; лишь после
того как солдаты заняли отведенное им в обороне роты
место и он доложил капитану Пашенцеву, что взвод к бою
готов, нашлось время поразмыслить и оценить обстановку.
Он не испытывал того привычного возбуждения, какое
бывает перед боем, и, доверяя своему спокойствию, при-
ходил к выводу, что сегодня обычная учебная тревога,
какие нередко, особенно в последнее время, проводились
в Соломках; и оттого, что так думал, искренне досадовал,
что был прерван зоревой сон. Чтобы развеять дремоту,
медленно пошел по траншее. Бойцы курили, разговари-
вали, и Володин сначала лишь удивился, заметив их
удрученные лица; но, когда, переходя от группы к группе,
услышал, о чем говорили бойцы,—о гибели Саввушкина! —
испытал неприятное чувство вины: до сих пор он еще не
видел вернувшегося ночью с разведки Царева! Не знал
никаких подробностей и, более того, ничего не сделал,
чтобы узнать! Невольно ускорил шаг. Настроение его
было испорчено.
Царев стоял в окружении солдат и неторопливо и не-
громко рассказывал, окутывая лицо сизым махорочным
дымом. Когда дым отплывал, видны были исцарапанные
ветками щеки и красные от бессоной ночи глаза. Подо-
шедшего лейтенанта Володина никто из солдат не заметил.
Не желая перебивать Царева, Володин отвернулся к
брустверу и стал вглядываться в еще синюю на западе
черту леса.
— Так думаю, мы его пристрелили,— говорил Ца-
рев.— Сначала-то я видел, как его двое немцев волокли,
а посля гляжу — упали. И крик такой истошный. Немец
кричал, гад. А Саввушкину где уж, и так-то без чувства
был. Крепко его по голове хватили...
— А сапог-то каким образом?..— спросил кто-то.
— А таким, видишь, принес... Может, если бы я по-
крепче за ногу ухватил, не дал бы унести, а то — вот,
сапог один остался. — Царев вертел его в руках, разгля-
дывая, словно это была какая-то редкость. — И набойки,
вишь, новые набил, и подковки, а носить не пришлось...
Сапог пошел по рукам, и все смотрели и щупалп по-
чему-то набойки и подковки на каблуке и носке, уже
успевшие без хозяина за одну ночь покрыться желтыми
пятнами ржавчины. В сапоге была еще не высохшая пор-
тянка. Кто-то вытащил ее, и вместе с нею из сапога вы-
пало несколько долек семечковой шелухи. Они, кружась,
медленно упали к ногам солдата. Может быть, и сам са-
29
пог пе произвел такого впечатления, как эти маленькие,
кружившиеся белые дольки подсолнуха, сразу напомнив-
шие о человеке, которого именно за семечки и ругали все
в роте.
Ничего не знал Володин о сапоге и потому слушал с
интересом. Он повернулся, чтобы увидеть и, может быть,
даже подержать в руках этот сапог, и встретился взглядом
с Царевым. Царев выпрямился, готовясь к рапорту.
— Давно вернулись? — спросил Володин.
— Под утро, товарищ лейтенант. Вас не стали будить,
доложил все старшему сержанту.
— Загрудному?
- Да.
— Хорошо. Идите отдыхать. Вам нужно отдохнуть,
идите.
Володин снова отошел к брустверу, раздумывая: поче-
му старший сержант, приняв от Царева рапорт, ничего не
сказал об этом? Как раз в это время подошел Загрудный.
Он не спеша убрал с бруствера несколько крупных ко-
мочков глины, мешавших просматривать даль, поправил
маскировку из сухих веток и только после этого спросил
у лейтенанта, как он думает, будут ли немцы сегодня на-
ступать или нет? По мнению старшего сержанта — дол-
жны, потому что лето в самом разгаре, а «они», как из-
вестно, летние вояки. Старший сержант засмеялся, доволь-
ный шуткой, по Володину пе понравился этот смех. Не
понравилась и шутка, имевшая тогда хождение среди сол-
дат и давно надоевшая всем,— немцы и зимой воюют:
страшно подумать, как под Харьковом напирали, да и под
Белгородом! — по не высказал вслух своих возражений:
он ждал, заговорит ли Загрудный о рапорте Царева. По-
том не выдержал и сам спросил:
— Почему меня не разбудили?
— Когда?
— Когда вернулся Царев.
— A-а, так вы только что легли. Я хотел. — Губы
старшего сержанта еще продолжали улыбаться, но глаза
уже настороженно сузились.— Я, товарищ лейтенант, все
расспросил у Царева подробно и тут же доложил капитану
и позвонил в штаб.
— Почему не разбудили? — все так же пе повышая
голоса, но с большим раздражением и неприязнью в тоне
повторил Володин.
— Вы только что...
30
— Значит, за моей спиной все делаете? Командир взво-
да у вас, значит, барин, он спит, видите ли. Так, что ли?
— Хотел, как лучше.
— Вы, Загрудпый, вечно в опекуны лезете!
Володин почувствовал — сказано все, если он оста-
нется хоть на минуту, наговорит дерзостей. Быстрым
движением руки поправил кобуру, хотя в этом не было
никакой нужды, окинул недружелюбным взглядом Заг-
рудного и пошел по траншее на правый фланг к своему
наблюдательному окопу. Сначала он был доволен, что так
резко отчитал старшего сержанта, но затем, когда немного
успокоился, начал сомневаться в правильности своего по-
ступка, а когда пришел на фланг, уже был убежден, что
зря обидел человека. Он сидел на дне окопа, па специаль-
но оставленной при копке ступеньке, и растирал в пальцах
подбираемые у ног нежесткие земляные крошки; уши его
горели, как у школьника, только что получившего двойку.
Напротив, прислонившись спиной к холодной стенке,
дремал связист. Связист, очевидно, заснул сразу ясе после
ухода лейтенанта и теперь продолжал спокойно посапы-
вать; телефонная трубка была прижата к его щеке и дер-
жалась на замусоленной тесемке, накинутой на голову
под пилотку. Володин посмотрел на связиста, и тот, будто
почувствовав на себе взгляд командира, встрепенулся и
принялся продувать трубку и кричать: «Алло, алло, «Игар-
ка»! Проверка...» Затем как ни в чем не бывало полез за
кисетом; сворачивал цигарку неторопливо и после того
как прикурил, кося глаза, произнес:
— Не начинают что-то.
— Молчат,— подтвердил Володин.— И навряд ли се-
годня начнут.
— Вот и я так думаю. Палатку-то, что у дороги, и
нынче не убрали. Стоит.
— Стоит? — переспросил Володин и потянулся за би-
ноклем.
— Это верный признак... Да ее, товарищ лейтенант,
и без бинокля хорошо видно.
Над полями и перелесками вставало солнце, покрывая
серебристо-белым налетом верхушки деревьев, гребни хол-
мов, соломенные крыши дальних изб; и только дорога,
стрелой уходившая к лесу, казалось, не хотела изменять
своего серого цвета. К развилке приближалась небольшая
колонна крытых брезентами грузовиков, а на дороге, как
обычно, стояла девушка-регулировщица, готовая встре-
тить автомашины. Володин ясно увидел ее в бинокль —
31
не Людмила; он перевел взгляд на палатку: никого, и
дверной полог опущен. Даже Шишакова, который всегда
по утрам сидел на опрокинутом ведре у входа, не было.
Володин повел биноклем влево: почти у самого плетня,
где начинались огороды, вытянувшись в цепочку, работа-
ли девушки. Они копали то ли траншею, то ли щели. Но
щели, помнится, давно были прорыты возле палатки, лей-
тенант сам видел их десятки раз. Для чего же еще копать?
Наверное, этому старому ворчуну делать нечего, вот и вы-
думывает... Володин стал отыскивать среди работающих
Людмилу и, найдя ее, уже не сводил с нее взгляда. Люд-
мила копала проворно и останавливалась только затем,
чтобы поправить спадавшие на лоб короткие волосы. Ров-
ным красным валом вырастал у ног ее бруствер; вот она
уже по пояс врылась в землю; теперь, когда нагибалась,
только лопата мелькала в воздухе, поблескивая отшлифо-
ванными о глину боками. Несколько раз к ней подходил
Шишаков и, приседая на корточки, что-то объяснял; тогда
Володин смотрел на него и старался определить, справед-
ливо ли старый сержант упрекает Людмилу и упрекает ли
вообще или, напротив, хвалит за расторопность — ведь она
работает быстро: старался догадаться, что отвечает Люд-
мила; в голове рождались предполагаемые вопросы и от-
веты; он представлял себе их лица: возмущенное — Ши-
шакова, смеющееся — Людмилы; теперь он смотрел поверх
бинокля и больше домысливал и воображал, чем видел на
самом деле, и оттого, что ничто не связывало его вообра-
жение и ничто не мешало ему смотреть — он оставался
верен слову и в то же время мог дать полную свободу
своим чувствам,—к нему возвращалось то душевное рав-
новесие и спокойствие, с каким он проснулся в это утро
и пришел сюда, в траншею.
Мало-помалу опять начала одолевать сонливость. Все
чаще поглядывал он на солнце, поднимавшееся над гори-
зонтом, и, наконец, когда жара стала ощутимой, решил
спуститься в блиндаж.
В блиндаже было прохладно и тихо. Володин прилег
на нары, пе раздеваясь, только чуть ослабив поясной ре-
мень и сдвинув кобуру с пистолетом на живот, и закрыл
глаза. Но поспать не удалось — вызвали к телефону. Ка-
питан Пашенцев передал, что с минуты на минуту в
Соломки прибудет командующий Воронежским фронтом
генерал Ватутин и будет осматривать позиции. Очевидно»
зайдет и в расположение роты. Надо приготовиться ц
встрече.
32
Сам командующий фронтом приезжает — шутка ли!
Такое случается не часто, может, раз в жизни. Страшно-
вато, конечно, вот так вдруг предстать перед командую-
щим и отрапортовать, но... Надо немедленно подготовить
взвод к смотру. Чтобы все на бойцах блестело! Чтобы и
подворотнички у каждого! Чтобы... Чтобы... словом, все
как перед парадом!
Генерал армии Ватутин решил лично осмотреть пози-
ции, занятые прибывшими артиллерийскими частями. Он
выехал на рассвете четвертого июля из деревни Якрвлево
в сопровождении члена Военного совета фронта и коман-
дующего Шестой гвардейской армией, побывал на перед-
нем крае и к двенадцати часам прибыл в Соломки.
Володин, занятый подготовкой взвода к встрече, не ви-
дел, как промелькнули мимо стадиона легковые автома-
шины, как затем командующий фронтом с группой гене-
ралов и офицеров поднялся по склону на командный пункт
батальона; он заметил их только тогда, когда они уже
подходили к расположению роты. Разглядывая в бинокль
генералов, Володин старался угадать, который из них
Ватутин. Он ни разу не видел командующего, только слы-
шал о нем, и то, может быть, из десятых уст; знал лишь,
что Ватутин — невысокий, плечистый и добрый. Но этого
было так мало, да к тому же из трех генералов двое —
одинаково невысокие и плечистые, что Володин совер-
шенно терялся в догадках. Среди офицеров он без труда
узнал своего командира батальона — толстого и провор-
ного майора Гриву, узнал капитана Пашенцева и под-
полковника Таболу. Они шли позади всех и о чем-то
оживленно говорили. Табола то и дело останавливался и
раскуривал угасавшую трубку.
Пройдя на фланг роты, генералы и офицеры останови-
лись. Они стояли так близко, что Володин слышал их
голоса, по пе мог разобрать пи одного слова. Он волно-
вался: боялся и того, что командующий не подойдет к
позициям взвода и все старания были напрасны, и того,
что подойдет и нужно рапортовать; оба опасения равно
страшили и радовали его, и он с таким вниманием сле-
дил за каждым движенпем Ватутина (наконец узнал его
по звездочкам на генеральских погонах — четыре в ряд)
и так напряженно ждал, когда командующий шагнет в
его сторону, будто от этого шага зависела вся его бу-
дущность. И все же прозевал этот шаг, прозевал по
глупой случайности: связист, пересаживаясь поудобнее,
задел носком сапога деревянную коробку телефонного
3 Зак. 584	33
аппарата, и Володин обернулся на стук; а когда снова
взглянул на командующего и окружавших его генералов
и офицеров, они шли прямо к позициям взвода.
Володин выпрыгнул из окопа.
— Взвод, смир-рна! — крикнул он и не услышал
своего голоса.
Секунду выждал, всматриваясь, как бойцы, находив-
шиеся в траншее, выполнили его команду, н побежал
навстречу приближавшимся генералам; метров двадцать
не доходя до них, перешел на шаг. Шел чеканно, не
сгибая ног в коленях; подошвы сухо ударялись о затвер-
девшую, как цемент, землю, и каждый удар упругим
толчком отдавался в плечах.
До того как остановился и, подбросив ладонь к каске,
произнес первое слово, Володин ясно представлял, что
нужно говорить (текст рапорта заучил), но, едва начал
рапортовать, заученное вылетело из головы, он с горяч-
ностью выпаливал слова, совершенно не следя за своей
речью, только когда смолк и, не шевелясь и не дыша,
напряженно ждал, что скажет командующий, вдруг спо-
хватился, что не назвал номер полка. Это смутило Воло-
дина. Но не успел он осознать, как велика его оплош-
ность, услышал негромкое: «Вольно!» — затем увидел
протянутую руку командующего, протянул свою и ощу-
тил теплое пожатие. Ватутин чуть заметно улыбнулся,
и хотя было трудно понять отчего: оттого ли, что заме-
тил оплошность лейтенанта и знал причину этой оплош-
ности, или оттого, что глядя на юного командира
взвода, вспомнил свои молодые годы, когда он, выпуск-
ник полтавской пехотной школы, двадцатилетий юноша,
впервые принял взвод и был, наверное, таким же вот не-
посредственно-робким и смелым; а может быть, просто
от хорошего настроения, — но Володин истолковал
улыбку по-своему: все благополучно, командующему ра-
порт понравился. Володин даже подумал, что, пожалуй,
он все же назвал номер полка и напрасно огорчался.
А когда к нему подошел капитан Пашенцев и тихо ска-
зал; «Молодец!» — уже никаких сомнений не было, что
все прошло как положено, по-уставному.
Ватутин поздоровался с бойцами. Дружное солдатское
«Здравия желаем!» прокатилось по траншее и оборва-
лось, и лишь один запоздалый голос, все еще звонкий,
по уже слабеющий, докончил: «...арищ генерал!» В на-
ступившем молчании он прозвучал так отчетливо и так
неожиданно и смешно, что лица у генералов и офицеров
34
невольно повеселели. Только подполковник Табола, не
выпускавший из ладони давно угасшую трубку, неодоб-
рительно покачал головой. Все смотрели на «запоздавше-
го» солдата, и никто не заметил, как Володин из-за спи-
ны капитана Пашенцева погрозил ему кулаком.
То, что случилось, как видно, было неожиданностью
и для самого солдата. Он стоял напротив командующего,
внизу, в траншее, красный до ушей, и удивленно моргал
глазами; по выражению его лица, по тому, как сходила
краска, оставшись только на кончике малинового, обож-
женного солнцем носа, было видно, что он быстро побо-
рол растерянность. Не дожидаясь, пока командующий
что-либо скажет, солдат козырнул и отчеканил:
— Рядовой Бубенцов!
— Что же это, братец, всегда так отстаешь? — спро-
сил Ватутин.
— По росту последний во взводе!
— В хвосте, значит?
— На фланге, товарищ генерал!
Володпп смотрел на широкую спицу командующего,
на его крутые плечи, как под лппейку выровненные по-
топами, прислушивался к интонации его голоса — шутит
или сердится? — и с беспокойством ожидал, что вот-вот
Ватутин крикнет: «Где командир взвода? Что за расхля-
банность!..» Но опасения лейтенанта были напрасны:
настроение командующего, как в зеркале, отражалось на
лице солдата, а солдат глядел весело, даже озорно, будто
давно знал цену своей сообразительности и все, что толь-
ко что произошло, сущий пустяк, и оп, Бубенцов, пе
растерялся бы, будь перед ним хоть сам Верховный. От-
легло у Володина, едва он взглянул на Бубенцова, а еще
через минуту, когда Ватутин, обращаясь к майору Гриве
и подполковнику Таболе, заговорил о видневшемся не-
вдалеке березовом колке, уже не опасения, а страстное
желание услышать все и запомнить овладело лейтенан-
том. И рапорт и конфуз с Бубенцовым — все это теперь
было позади; па бруствере стоял командующий фронтом
и словно рисовал рукой на местности картину предстоя-
щего боя. Что-то торжественное было в этом для Воло-
дина, и он напрягал внимание и слух, надеясь увидеть и
услышать нечто особенное, что должно запомниться ему
на всю жизнь, но все шло обычно, командующий говорил
мягко, будто советовался с равными себе, и, когда пово-
рачивался к кому-нибудь из командиров полков — чаще
всего к Таболе, и это сразу же заметил Володин, — были
3*	35
видны совсем не строгие, прикрытые полутенью от ко-
зырька серые глаза. Может, оттого, что все было просто,
ожидание необычного быстро притупилось у Володина, и
он, вслушиваясь, наблюдал уже не только за командую-
щим, но и за тем, как реагировали на его слова старшие
офицеры.
Ватутин предлагал выдвинуть в березняк противотан-
ковую батарею. Майор Грива, с которого — может быть,
от жары, может быть, от возбуждения —- давно уже лил
пот и который, то и дело снимая фуражку, белым носо-
вым платком промокал лысину и вытирал шею, — этот
толстый и подвижный, казавшийся теперь смешным ко-
мандир стрелкового батальона поминутно восклицал: «Со-
вершенно верно! Совершенно верно!..» — и при каждом
восклицании приподнимался на носках, словно березовый
колок был совсем близко, в трех шагах, и он непременно
хотел заглянуть в него. Подполковник Табола, все так
же не выпуская из ладони угасшую трубку, только чуть
щурил глаза, как бы примеривался к тому, что предлагал
командующий; время от времени, искоса, не поворачивая
головы, бросал короткие взгляды на изнемогавшего от
жары майора, и тогда на лице вспыхивала хорошо зна-
комая Володину пренебрежительная усмешка. Но сегодня
эта усмешка не возмущала Володина. Он был изумлен:
то, о чем говорил командующий, — поставить орудия так,
чтобы они могли вести фланговый огонь по танкам про-
тивника, — эту мысль высказывал вечером в штабе Та-
бола! Володин посмотрел на подполковника, как на ге-
роя, совсем забыв о неприязненном чувстве, которое
испытывал к нему вчера; потому-то и усмешка, и те ко-
роткие взгляды, которыми Табола одаривал сейчас майора
Гриву (Грива будто не замечал этих взглядов), показа-
лись лейтенанту вполне уместными и естественными. Во-
лодин подумал, что, очевидно, пе зря о подполковнике
Таболе ходят хорошие слухи. Наверное, он действительно
отличился в боях па Волге и первым вышел с полком к
Калачу, замыкая кольцо окружения. Сначала это про-
мелькнуло как догадка, но почти тут же Володин пове-
рил, что именно так и было, и что, конечно, полк Таболы
входил в состав Юго-Западного фронта, которым тогда
командовал Ватутин, и что Ватутин и Табола — старые
боевые друзья, и им приятно теперь снова быть вместе,
и что вот почему Табола держится так свободно и легко
с командующим, а командующий, обращаясь к нему, на-
зывает его по имени и отчеству — Иван Ильич.
36
Неожиданно внимание Володина привлек раздавшийся
в траншее громкий смех. Среди бойцов взвода стоял не-
высокий коренастый генерал (как позднее узпал Воло-
дин, это был член Военного совета Воронежского фрон-
та), видно, он только что сказал что-то смешное и теперь
сам Схмеялся вместе с солдатами. Володин улыбнулся,
поддавшись общему веселому настроению. То, что оп
увидел в траншее: и стоявший перед генералом Бубенцов
со сдвинутой на затылок каской и влажными от смеха
глазами, и беззвучно смеявшийся Царев, медвежьи плечи
которого тряслись, как в лихорадке, и старший сержант
Загрудный, заклеивавший языком цигарку и так и за-
стывший в изумлении, и боец Чебурашкин, самый моло-
дой во взводе, пробивавшийся сейчас из задних рядов
поближе к генералу, и сам генерал, с коричневым от
солнца лицом и выгоревшими, словно покрытыми дорож-
ной пылью бровями, и то откровение па лице генерала,
сразу же бросившееся в глаза Володину, — не возбудило
беспокойства, а, напротив, только сильнее разожгло лю-
бопытство лейтенанта. Теперь внимание его как бы раз-
двоилось: хотелось слышать то, что говорил командую-
щий, и то, что говорил генерал в траншее, видеть полко-
вое начальство •— Таболу, Гриву, Пашенцева — и ви-
деть своих бойцов; Володин старался разом охватить и
то и другое и потому не мог воспринимать целостно пи
разговор командующего с офицерами, ни беседу генера-
ла с солдатами.
В траншее Бубенцов сквозь смех спрашивал генерала;
— Задали, говорите, стрекача?
И генерал отвечал:
— Такого задали!..
Голос генерала заглушался новым взрывом смеха. Гля-
дя на бойцов, смеялся и Володин, не зная начала расска-
за, но услышав его конец, и совершенно неважно было
сейчас, кто задал стрекача — танки ли немецкие или
автоматчики, или речь шла о каком-нибудь воздушном
бое — и кто, какой солдат и на каком участке фронта
так отличился, что от него задали немцы стрекача, и что
именно было смешного в этом рассказе, но, раз все смея-
лись, значит, было смешное, и это смешное невольно
передавалось Володину.
На бруствере подполковник Табола басил:
— Маскировать их трудно...
— Но возможно! — утверждал командующий.
И Володин думал, что возможно, раз об этом говорит
37
командующий, но смутно представлял себе, чтб маскиро-
вать — то ли противотанковые орудия, которые будут по-
ставлены в березняк, но тогда почему подполковник Та-
бола возражает; то ли самоходные пушки, которые нужно
врыть в землю на стыках рот, то ли какие-то ловушки
для немецких танков, о которых тоже упоминал коман-
дующий, то ли еще что-то, чего не слышал Володин, но
что, несомненно, должно было быть и имело важное зна-
чение для обороны батальона.
—- На Большом Ферганском работал, — продолжал
Бубенцов, все так же весело и задорно глядя на гене-
рала. — В каком году? В тридцать девятом.
Володин снова посмотрел на Бубенцова, восторгаясь
тем, как запросто его боец разговаривает с генералом, а
какое отношение имел генерал к Большому Ферганскому
каналу, зачем приезжал туда в тридцать девятом и при-
езжал ли вообще и что необычное происходило тогда на
стройке канала, о чем теперь непременно нужно было
Бубенцову вспомнить и заговорить (наверное, все же бы-
ла причина, поскольку Бубенцов вспомнил и загово-
рил), — все это разумелось само собой, и Володин только
следил за тем, что будет дальше.
— Нельзя забыть волжские бои, Иван Ильич, — гово-
рил между тем командующий фронтом; он стоял лицом
к солнцу и не отворачивался, не прикрывал глаза ладо-
нью; казалось, он намеренно подставлял щеки горячим
полуденным лучам, и это нравилось ему. — Мы должны
использовать все: каждое углубление, каждый кустик,
каждую кочку...
Сердечная теплота, с какой говорил командующий,
напоминая о битве на Волге, и то, как он дружески клал
руку на плечо подполковнику Таболе, — все это уже не
удивляло Володина, а только подтверждало минуту назад
возникшую догадку, что Ватутин и Табола, конечно, ста-
рые фронтовые товарищи. Он больше смотрел на Таболу,
чем на Ватутина, и почти совсем не замечал ни раскрас-
невшегося майора Гриву, ни поминутно одергивавшего
гимнастерку капитана Пашенцева, ни высокого и строй-
ного, не сказавшего за все время ни слова генерала —
командующего Шестой гвардейской армией.
Тому, что Володин видел и слышал, что происходило
па позициях его взвода, он придавал особое значение. Оп
был уверен, что совершалось что-то большое, чего оп
ждал много л 'т и что наконец настало (так думал оп и
тогда, когда впервые надел погоны младшего лейтенап-
38
та, и когда приехал на фронт, и когда получил на пого-
ны вторую звездочку, но сейчас, именно сейчас соверша-
лось главное), теперь все должно измениться, он будет
другим, и он уже чувствовал себя тем другим — вдруг
повзрослевшим; и этот маленький участок обороны, ко-
торый занимали бойцы его взвода, представлялся ему
самым ответственным, где будет решаться судьба фрон-
та, судьба России; было немного страшно сознавать это,
но вместе с тем это-то и радовало его и возбуждало фан-
тазию. Хотелось, чтобы командующий как можно дольше
пробыл на позициях взвода, но Ватутин закончил разго-
вор п собрался уходить, только ожидал командарма Ше-
стой гвардейской, который все еще рассматривал в би-
нокль белгородские высоты и стал что-то пояснять майо-
ру Гриве, и Володин тревожно оглядывался то на коман-
дарма Шестой, то на Ватутина, молча наблюдавшего за
тем, как Табола выбивал о каблук трубку. Наконец ко-
мандарм передал бинокль Гриве, и все — командующий
фронтом, генералы и офицеры — двинулись вдоль тран-
шеи к стадиону. Лишь капитан Пашенцев задержался
на позициях. Он подошел к Володину, и тот вздрогнул,
неожиданно увидев перед собой командира роты. Как и
тогда, после рапорта, Пашенцев крепко стиснул руку лей-
тенанту. Уже отходя, сказал:
— Ловушки ройте сразу, сейчас.
— Ловушки? — переспросил Володин.
— Танколовушки... Разве вы не слышали?
— Слышал, — поспешно подтвердил Володин и сму-
тился, заметив недоверчивый взгляд капитана.
Что подумал Пашенцев — понял ли, что командир
взвода сказал неправду, или об этом у него только про-
мелькнула догадка; но Володину показалось, что капитан
все понял и оттого посмотрел так недоверчиво. Это отрез-
вило Володина, и он, стыдясь, шагнул было вслед за ка-
питаном, но тут ясе остановился. Провел ладонью по лбу
и ощутил липкий и холодный пот. Только теперь он за-
метил, что весь взмок. Рубаха прилипла к телу. Ныли все
еще напряженно приподнятые, занемевшие плечи. Но не
это волновало Володина — ловушки для танков нужно
рыть и, конечно, не наобум. Придется обращаться к Па-
шенцеву, расспрашивать по телефону. Он с грустью по-
смотрел па уже пересекавших стадион генералов и офи-
церов: вместе с ними удалялось то торжественное, что
всколыхнуло Володина и навсегда запечатлелось в его
душе, и возвращалось то земное, скучное, как всегда бы-
39
вает при затяжной обороне, повторяющееся изо дня в
день и до тошноты надоевшее: то же сухое горячее солн-
це, те же серые сыпучие стены траншеи, та же фронто-
вая «тишина», ложные тревоги и разговоры о скором не-
мецком наступлении.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В то время как Володин переживал торжественные ми-
нуты встречи с командующим фронтом, боец его взвода
Саввушкин, которого считали погибшим и о котором во
всех инстанциях уже было забыто, как забыто вообще о
неудавшейся разведке (в разведку в эту ночь ходило нес-
колько групп, и штаб дивизии получил нужные сведения
о противнике), — Саввушкин брел по лесу с вытекши-
ми глазами, не ьидя ни солнца, ни тропинки, ни деревь-
ев, на которые то и дело натыкался, даже не чувствовал
боли, а только слышал за спиной раскатистый, как пу-
леметная очередь, смех эсэсовцев. Немцы вели его в Та-
маровку, но по дороге выкололи глаза и бросили одного
в лесу. Так великодушно распорядился встретившийся
генерал-полковник фон Шмидт. Генерал-полковник спе-
шил к своим танковым дивизиям, подходившим к фронту,
и потому был настроен оптимистически. Он сказал, что
допрашивать сегодня пленного русского солдата нет ни-
какой необходимости и что ничто уже не изменит ход
событий. Германская армия готова к наступлению. На
передний край будет обрушено столько огня — и с воз-
духа, и с земли, — что вряд ли потребуются скудные
солдатские сведения о каком-либо орудии или доте; огонь
сметет все: и орудие то и дот.
Саввушкина не допрашивали; просто спросили, какого
полка, — и все. Но может быть, как раз потому, что не
допрашивали, не мучили, не пытали, неожиданная слепо-
та так ошеломила его, что в первую минуту он даже не
понял, что немцы с ним сделали. Было такое ощущение,
будто его сильно ударили по глазам, и тьма, сразу плот-
ной стеной ставшая вокруг, воспринималась не зримо,
а как глухота от удара. Оп прошел несколько шагов и
упал, зажав лицо руками. Пальцы судорожно нащупали
окровавленные провалы глазниц. Он попытался припод-
нять веки, снова ощупал пустые глазницы, и тогда его
охватил панический ужас. «Убейте, гады! Лучше убей-
те!» —• закричал оп. Не физическая боль, которую Сав-
40
вушкин сгоряча почти не почувствовал, а страх перед
вечной слепотой, на которую он был теперь обречен, за-
ставил закричать о смерти. Сразу, как вспышка, мельк-
нула в голове картина: в старой, прожженной солдатской
шинельке идет он, сгорбленный, в темных очках, и про-
хожие сторонятся его, как когда-то сам он сторонился
убогих слепых; потом — мать, ее лицо, дрогнувшие мор-
щинки... Всем телом, каждой клеточкой запротестовал
Саввушкин против такой судьбы: «Убейте, гады! Лучше
убейте!» Но в него никто не стрелял, и он вскоре понял,
что остался один. Он все еще зажимал ладонями пустые
глазницы и громко, никого не стесняясь, стонал, теперь
уже от острой, нарастающей ломоты в висках. Вместе с
ощущением боли возвращались к нему жизнь, самообла-
дание. Оп разорвал нижнюю рубаху и обмотал ею лицо
и голову; по булькающим звукам и, может быть, даже
по запаху вышел к небольшой лесной запруде. Кажется,
никогда он не пил с таким наслаждением воду, как в этот
раз, ладонями черпая ее вместе с травой и лягушечьей
зеленью. Вода освежила и приободрила его. Теперь можно
было подумать, что делать дальше.
Утром, когда его вели, он видел массу вражеских тан-
ков и пехоту. Танки стояли всюду — в лощинах, на опуш-
ках, в лесу. Саввушкин старался запомнить, где они сто-
ят, и даже несколько раз принимался считать их. Его
поразило такое большое скопление немецких войск-
А ведь там, в Соломках, ничего об этом не знали. Сооб-
щить, обязательно сообщить нашим! Этой мыслью жил он
все утро. Надеялся убежать, ждал, искал случая. И вот
теперь, когда он был свободен и вполне мог двигаться, эта
мысль снова овладела им. Она должна была вернуться,
эта мысль: и потому, что так подсказывал солдатский
долг, и еще потому, что сейчас, в эту минуту, ему хо-
телось самой страшной мести гитлеровцам. Он встал и
пошел, подчиняясь инстинктивному желанию — идти,
идти! В этом было его спасение — выберется из лесу,
наткнется на какой-нибудь хутор, встретит старика или
парнишку, скорее всего, парнишку, так представлялось
Саввушкину, и парнишка отведет его к партизанам. Но
партизан в прифронтовой полосе может и не быть вовсе.
Оп не подумал об этом, потому что хотелось верить в
лучший исход. Человек всегда верит в спасительное чудо,
когда ему тяжело! Шел Саввушкин сначала медленно,
осторожно, подолгу обшаривая ногой землю, прежде чем
ступить на нее. Наткнулся на сваленное бурей дерево и
41
выломал себе палку. Теперь пошел бодрее, и мысли по-
текли спокойнее. Но лес все не кончался. Саввушкину
казалось, что он прошел километров десять, но он не
прошел и одного; босые ноги его были в ссадинах и кро-
воточили (второй сапог еще в траншее немцы сняли
с него ради смеха), руки тоже были исцарапаны по са-
мые локти, и весь он еле держался на ногах от устало-
сти, но не садился, отдыхал стоя, прислоняясь к стволам
деревьев.
«Дойти!..»
«Сообщить!..»
Саввушкин отталкивался и снова двигался вперед, на-
прягая внимание, чтобы не сбиться с прямой, чтобы не
пойти по кругу. Он уже почти отчаялся выбраться из
лесу, когда вдруг почувствовал, что вышел на опушку.
Будто шире, свободней стало вокруг. Лесная сырость и
тень, как тяжесть давившие на плечи, отступили. Солнце
приятно обожгло щеки. В лицо пахнуло полем, степью,
огородами. Он стоял и глотал сухой воздух. Теперь —
близко, теперь — где-то совсем рядом должен быть ху-
тор, потому что уж очень пахнет огородной ботвой. Сав-
вушкин всегда безошибочно улавливал этот запах жилья.
Собравшись с силой, он шагнул вперед и вскоре очутился
в зарослях подсолнуха. Он обрадовался подсолнухам, как
может обрадоваться человек только собственному сча-
стью, с лихорадочной поспешностью перебирал упругие
и шершавые стебли, ощупывал листья, головки и нежно
прижимался к ним щекой.
«Дошел!»
«Добрался!»
Так думал Саввушкин. Он отдыхал и наслаждался тем,
что может отдыхать, что заслужил этот отдых. Над голо-
вой, над желтой шляпкой подсолнуха, кружил шмель, и
жужжание его было таким мирным и успокаивающим,
что Саввушкин улыбнулся. Теперь, когда он не мог ви-
деть, он слушал и воспринимал день по звукам. Даже
солнце, горячо припекавшее щеку и шею, казалось, имело
свой особый, певучий голос.
Неожиданно, сначала будто совсем далеко, послышал-
ся потрескивающий рокот мотоцикла. Рокот приближался,
и Саввушкин забеспокоился. За все время, пока он шел
по лесу, он пи разу не подумал о немцах. Они выкололи
ему глаза п отпустили, зачем же он им слепой? Так, по
крайней мере, считал он, и все же не хотелось попадать-
ся на глаза мотоциклисту. Еще секунду стоял Саввушкин,
42
прислушиваясь и по парастанию рокота стараясь опреде-
лить, где проходит дорога, может быть, совсем в стороне
и не нужно убегать, прятаться; еще выждал немного,
прислушиваясь к глухим ударам сердца и нарастанию
тревоги в груди; инстинкт самосохранения заставил его
броситься глубже в подсолнухи, ломая стебли и листья.
Он споткнулся и упал и в тот самый момент, когда падал,
услышал позади резкую автоматную дробь. Пули хлест-
нули по ногам, по стеблям, по листьям. На мгновение к
Саввушкину еще вернулось сознание, и он подумал, что
как-то странно нарушилась звуковая гармония летнего
дня, будто земля наклонилась и все, что на ней было,
покатилось по наклонной вниз, сшибаясь, разбиваясь и
разбрызгивая искры...
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Приезд командующего фронтом в Соломки майор Грива
воспринял как то особое счастливое событие в армейской
жизни, после которого обязательно должны последовать
повышения.
Между прочим, повышения он ждал давно, с того дня,
как Пашенцеву присвоили очередное звание — капитана.
Гриву тогда, как бывшего штабиста, хотели перевести
в полк и уже сказали ему об этом, а командиром бата-
льона назначить Пашенцева. Но время шло, и никаких
распоряжений о переводе и назначении не поступало. По
каким-то соображениям Пашенцеву не решались доверить
батальон.
Но вскоре стала известна истинная причина задерж-
ки — в послужном списке Пашенцева значилось: «Был в
плену». Грива возмутился и сначала даже накричал на
капитана:
— Вы должны были застрелиться от позора!
— В плену не был, — холодно и спокойно ответил
Пашенцев.
— Как это?
— Был в окружении, но не в плену.
— Но, позвольте, записано!..
— В том и беда, что записано.
— Тогда почему не оспариваете?
— Устал, извините.
Майор пожал в недоумении плечами, и на этом раз-
говор кончился.
43
Собственно, его возмутило не то, что Пашенцев был
в плену, а другое — что этот плен теперь отразился на
его собственной, майора Гривы, судьбе.
Но командир батальона не мог долго сердиться. Как
все толстяки, отходчивый и добродушный, он вскоре за-
был об этом. Не вспомнил бы и теперь, если бы не одно
событие, происшедшее как раз накануне прибытия коман-
дующего в Соломки. К майору Гриве проездом заглянул
знакомый офицер из штаба дивизии п сказал, правда,
предположительно, что майору нужно в самые ближай-
шие дни ожидать повышения, что переведут его или, вер-
нее, заберут в один из отделов штаба дивизии. Вопрос
этот будто бы уже решен, и оставалась только неболь-
шая формальность.
— Надеюсь, у моего нового преемника никакого «пле-
на» не обнаружится? — ехидно заметил Грива.
Штабной офицер снисходительно улыбнулся:
— Не всем так везет в этой войне, как вашему, э-э,
капитану...
— Пашенцеву.
— Пашенцеву...
Когда началась война, майор Грива находился на
Дальнем Востоке. Он был заместителем начальника шта-
ба полка и, может быть, еще долго служил бы в этом
чине и звании, неприметный, исполнительный толстяк с
уже лысеющей головой, если бы пе тщеславие. Все офи-
церы в полку просились на фронт, написал рапорт и оп,
Грива, втайне надеясь, что его-то наверняка не отпустят,
как хорошего и примерного службиста... Оп хорошо пом-
нил то зимнее утро, когда с рапортом в кармане шагал
йо расчищенной солдатами дорожке к штабу полка; в то
утро было как-то по-особенному светло — и потому, что
ночью выпал снег и все вокруг будто обновилось и свер-
кало нетронутой белизной, и еще потому, что и у него
самого было обновлено и чисто ца душе; помнил изум-
ленное лицо командира полка — тот был удивлен, при-
няв из рук майора Гривы рапорт; за окном, на дворе,
прыгал по притоптанному снегу воробей, маленький,
взъерошенный, круглый, как мячик, — и это хорошо пом-
нил Грива.
Командир полка спросил его:
— Вы серьезно?..
- Да!
44
Это «да» и решило все. Десятки раз жалел потом Гри-
ва, что не промолчал тогда, в то утро, в кабинете коман-
дира полка. Через три дня он уже с чемоданом в руке
шагал по перрону владивостокского вокзала. До самой
последней минуты не садился в вагон, нехорошее, тяже-
лое предчувствие беды угнетало его. В слякотные мартов-
ские дни он прибыл в распоряжение командования Воро-
нежского фронта и сразу же попросился на штабную ра-
боту. Но его направили командиром батальона в дейст-
вующую дивизию.
Однако майору повезло: на фронте вскоре установи-
лось затишье и к тому же батальон перевели во второй
эшелон. Грива быстро свыкся с обстановкой и начал уже
посмеиваться над своими былыми опасениями. Не так
уж и страшно служить в действующей армии и строе-
вым командиром! Но в последние недели все чаще стали
поговаривать о скором крупном немецком наступлении.
В больших сражениях Грива никогда не участвовал, знал
о них только по рассказам и из газет, но, не лишенный
воображения, вполне представлял себе весь ужас буду-
щих боев и, может быть, именно потому, что представлял,
с тревожной настороженностью присматривался к нара-
ставшим событиям; он полагал, что в штабе служить во
много раз безопасней, чем командовать в бою батальоном,
хотя бы уже потомуг что не первая бомба на голову,
не первый снаряд по окопам (хотя часто в бою случается
так, что штабам приходится еще труднее, чем сражаю-
щимся подразделениям — и бомбы «на голову», и авто-
матные очереди по окнам, и связки гранат под гусени-
цы прорвавшихся танков, даже рукопашная, и вместе с
этим нужно постоянно держать связь с частями, команд-
ными пунктами, по сводкам, по сообщениям разом охва-
тывать происходящие события на участке обороны полка
или дивизии, разгадывать замыслы противника и проду-
мывать свои наступательные операции, точные, смелые,
дерзкие, — нет, не так безопасна и легка служба в штабе,
как об этом думал майор Грива); поэтому, на всякий слу-
чай, он написал письмо в политотдел дивизии с просьбой,
чтобы хоть там походатайствовали о его переводе на
штабную работу. «Я же штабист! — напоминал Грива. —
С первого дня, как окончил военное училище, работал
только в штабах. Все это отмечено в моем личном деле...»
И вот — помогло ли письмо или командование само ре-
шило перевести Гриву? — знакомый офицер привез ра-
достное известие: «В один из отделов штаба дивизии!»
45
Весь день и вечер Грива находился под впечатлением
этой новости. Ни прибытие артиллерийского полка в Со-
ломки, ни споры с подполковником Таболой о том, где
и как лучше разместить батареи, ни даже неудавп .лея
разведка и гибель Саввушкина не могли отвлечь его от
приятных размышлений. Долго он не ложился спать в
эту ночь, то сидел в блиндаже, то выходил во двор поды-
шать свежим воздухом, и часовые видели, как он, тол-
стый и прямой, залитый синим лунным светом, ходил
взад-вперед вдоль стены амбара.
Несмотря па то что Грива провел почти бессонную
ночь, утром он был оживлен и весел. Ни на час не поки-
дало его радостное возбуждение: и когда была объявлена
боевая тревога (как многие офицеры, он принял ее за
учебную), и особенно потом, когда взошло солнце и всем
стало ясно, что немцы сегодня уже никакого наступления
предпринимать не будут.
О немцах с усмешкой сказал:
— Как девицы: и охота, и боязно...
А встреча с командующим вызвала у него новую бу-
рю чувств. Ватутину позиции понравились; уезжая, гене-
рал сам сказал об этом. Правда, заслуги Гривы в строи-
тельстве оборонительных сооружений невелики — руко-
водили армейские ипжеперы, — но похвалы генерала он
полностью принял на свой счет и оттого, сияющий и, как
всегда, суетливый, приказал немедленно созвать команди-
ров рот, а когда те явились, велел начальнику штаба
объявить им благодарность. Потом каждому пожал руку.
По такому торжественному случаю, Грива почувство-
вал, нужно было произнести речь, и он уже, вскинув го-
лову, сказал первое: «Товарищи!» •— но его срочно выз-
вали к телефону. Никто не слышал, с кем и о чем говорил
он, но, когда, еще более сияющий и возбужденный, вер-
нулся в комнату к офицерам, все поняли, что получена
какая-то приятная новость.
— Ну, товарищи. — Грива откашлялся. Маленькие
глазки его весело пробежали по лицам офицеров. — Май-
ора Гривы у вас больше пет!
— Переводят? — догадался командир первой роты,
между прочим тоже считавший себя претендентом на
должность комбата.
— Да, переводят, — подтвердил Грива, не скрывая
радости. — Сегодня же приказано сдать батальон и
явиться в распоряжение штаба дивизии.
46
— И уже известно, кто вместо вас будет? —• спросил
все тот же командир роты.
— Капитан Го... Го... Горохов или Горошников, Ка-
жется, все же Горошников.
Все невольно посмотрели на Пашенцева.
— Уже выехал, — продолжал между тем Грива, —
через час-два будет здесь. Откровенно, товарищи, мне
жаль расставаться с вами, но тут я, как говорится, не-
правомочен ничего решать. Хотелось в бою побывать с
вами, но — что поделаешь? — не судьба. Закуривайте,
капитан, закуривайте, — все тем же довольным тоном
сказал майор, заметив в руках Пашенцева папиросу. —
Курите, товарищи офицеры, — снисходительно добавил
оп, уже обращаясь ко всем. — Я ничего не имею про-
тив. — И он принялся старательно вытирать давно уже
вымокшим носовым платком потную шею и лысину.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Вернувшись из штаба, Пашенцев снял сапог и начал рас-
тирать синеватый и загрубелый рубец старой раны.
Утром он получил письмо из дому и теперь, оставшись
наедине с собой, снова вспомнил о нем. Письмо обычное,
как все предыдущие, какие он получал от жены, и только
в конце было приписано несколько строчек о Сорокине,
которого Пашенцев знал еще по совместной службе в Ки-
евском военном округе. Жена писала, что Сорокин ужо
стал полковником, что приехал в город по каким-то слу-
жебным делам и что она на время уступила ему комнату.
Какую? Кабинет, конечно, какую же еще! Вероятно, так
было нужно, вероятно, в гостинице не хватило мест, так
утешал себя Пашенцев и все же испытывал неловкость
оттого, что там, дома, в его кабинете, находился чужой
человек, сидел за письменным столом, спал на той самой
кушетке, на которой Пашенцев сам любил полежать с га-
зетой в руках. Пашенцев думал, что ему неприятно имен-
но это, а на самом деле его волновало другое: он знал Со-
рокина как человека непостоянного, а попросту — бабни-
ка, —• и мало ли что может случиться... Письмо лежало
в нагрудном кармане, и сейчас, растирая ногу, Пашенцев
чувствовал, как похрустывает прижатый к телу конверт.
В траншее послышался чей-то голос: «Где у вас рот-
ный?» И едва капитан успел натянуть сапог, брезенто-
вый полог, закрывший вход в блиндаж, распахнулся, и на
пороге появился подполковник Табола.
47
— Застал? — небрежно пробасил он, проходя прямо
к столу и вглядываясь в лицо Пашеыцева. Капитан стоял
как раз напротив небольшого окна, похожего на амбразу-
ру, и лицо его было освещено ярким дневным светом. —
Батарею за вами ставим. Сразу за бруствером. Людей
предупреди и сам знай... Но я не за этим. По случаю,
поскольку здесь. Чертовски знакомо твое липо, капитан.
Ты извини, я прямо. Я еще вчера хотел спросить, да все
как-то... С Барвенковского наступал в сорок втором?
- Да.
— На Харьков?
— Да. Наступал.
— С какой армией?
— Шестой.
— Н-да, — протянул Табола, еще внимательнее вгля-
дываясь в лицо капитана. — Значит, в Пятьдесят седьмой
пе был? Ну тогда извини, ошибся.
—• Возможно, — сухо подтвердил Пашенцев.
— Да, ошибся, — повторил Табола и встал. Уже в две-
рях, обернувшись, спросил: — С какой группой выходил
из окружения: с Гуровым или с Батюней?
— Сам пробился!
— Да, ошибся, — в третий раз сказал Табола, теперь
уже с иным оттенком в голосе и с иным, вложенным в эти
слова содержанием: дескать, ошибся и в человеке, вернее,
не ожидал встретить такой холодности и официальности.
Пашенцев вначале не заметил упрека; только когда
стихли в траншее шаги, подумал, что, может быть, дей-
ствительно ответил подполковнику не совсем тактично.
«Ну и черт с ним, — облегченно добавил он, — во всяком
случае, никогда больше пе заговорит со мной о Барвен-
ковском выступе!..»
Пашенцев не любил вспоминать, как он попал в окру-
жение и как выходил из пего, потому что с этим было
связано много горьких минут в его жизни. Его понизили
в звании от полковника до лейтенанта, хотя, может
быть, — и вернее всего! —не только он был виноват в той
трагедии, которая развернулась на Барвепковском высту-
пе весной сорок второго года. Две армии тогда попали
в окружение, в том числе и полк Пашенцева... Многое
выветрилось из памяти с тех пор, забылось. Он смирился
со своей участью, смирился даже с тем, что ему по ошиб-
ке записали «был в плену», тогда как он был только в
окружении (после войны все разберется!), по недоверие,
с каким все еще относилось к нему старшее комапдова-
48
ние, особенно в последнее время, казалось Пашенцеву
незаслуженным. Однако он не мог доказать свою пра-
воту. Люди, которые подтвердили бы, как держался оп
в боях во время окружения, погибли, а если кто и остал-
ся в живых, разве разыщешь? Его словам не поверили, па
пространном объяснении написали: «Самооправдание!»
Потому и не рассказывал ничего о себе Пашенцев, и в ба-
тальоне, где он теперь командовал ротой, никто, кроме
майора Гривы, не знал всей этой истории, но и Грива по-
знакомился с ней не очень давно и представлял ее так,
как было записано в послужном списке.
Сквозь окпо-амбразуру просачивалась в блиндаж по-
луденная жара. Лицом, шеей ощущал Пашенцев теплое
дыхание. Он стоял в раздумии, стараясь вернуться к сво-
им прежним мыслям о письме, но разговор с подполковни-
ком, уже несколько раз повторенный мысленно и приоб-
ретший неожиданно большую, правда^ еще не совсем осо-
знанную значимость,—может быть, Табола и есть один из
тех живых с Барвенковского выступа, так необходимых
Пашенцеву для оправдания, пли, точнее, для выяснения
истины? — разговор с подполковником не давал ему по-
коя. Он вспомнил, как посмотрели па него в штабе офи-
церы, когда майор Грива объявил о новом комбате, и го-
речь обиды и неприязнь ко всем этим людям, по суще-
ству ничего не знавшим о нем, Пашенцеве, теперь с новой
остротой обожгли сердце; п письмо жены вдруг предста-
ло в ином свете — Сорокин получил полковника, вон что!
Уж не хотела ли она сказать: «Ах, посмотри, какой ты
неудачник!» И это, и, главное, недоверчивые взгляды то-
варищей заставили Пашенцева сейчас снова подумать
о своем оправдании. «Как утопающий за соломинку! —
ехидно пошутил он над собой. — Однако Табола?.. Табо-
ла?..» Нет, не отыскивалось в памяти такой фамилии.
«Табола?.. Табола?..» Картины тех дней одна за другой
возникали и проходили перед глазами. Оказывается, ни-
чего вс было забыто, оказывается, Пашенцев помнил все
с мельчайшими подробностями: и дпи подготовки к на-
ступлению, весенние, теплые, с первой зеленой травкой
по южным склонам и еще пе отшумевшими половодьем
оврагами (тогда почему-то все больше заботились пе о под-
готовке к прорыву вражеской обороны, а о том, как по
слякотным дорогам обеспечить продвижение тылов за пе-
редовыми частями), и предбоевую ночь, и рассвет, розо-
вый, ровный, тихий, и в этой тишине—раскатистый грохот
вдруг начавшейся артиллерийской канонады, и все-все,
4 Зак. 584	49
что было потом: короткие перебежки на рубеж атаки,
и сама атака, в которой то крик «ура» заглушал трескот-
ню пулеметов, то пулеметы заглушали крик «ура», и еще-
отчетливо, отчетливо! — повисший на витках колючей
проволоки солдат в серой шинели. Витки качались, и все
тело качалось, будто живое, и ржавые колючки, как при-
соски, цепко держались за посиневшую щеку солдата.
Дым, гарь, свист пуль, шипение мин и взрывы, взрывы —
резкие, глухие, стонущие, и охриплые голоса команд, и
свой собственный голос с надсадным дребезжанием:
«Впер-ре-ед!» — и лица бойцов, рябые от пота, напряжен-
ные, испуганные, злые, и, главное, тот общий наступа-
тельный порыв, то пьянящее чувство победы — немцы
бегут! — которое испытывал он сам, все командиры п сол-
даты его полка, метр за метром упорно продвигавшиеся
вперед, вся Шестая армия, устремившаяся в прорыв, —
дым, гарь, свист пуль и весь этот хаос звуков и ощуще-
ний боя с такой реальностью всплыли сейчас в сознании
Пашенцева, что он качнулся и прикрыл глаза ладонью:
«Сколько напрасных усилий!..»
В окно-амбразуру все так же струилась, овевая лицо
и шею, полуденная жара. Пашенцев отошел в глубь блин-
дажа и сел на нары.
То наступление, о котором он вспоминал теперь,
готовилось командованием Юго-Западного фронта. Намеча-
лось по двум сходящимся направлениям — с Барвенков-
ского выступа силамп Шестой армии и из района Волчан-
ска частями Двадцать восьмой армии — замкнуть и унич-
тожить харьковскую группировку фашистских войск. Две-
надцатого мая армии успешно начали наступление, а сем-
надцатого, южнее наступающих частей, в полосе Девятой
армии, гитлеровцы неожиданно нанесли контрудар круп-
ными танковыми соединениями, прорвали оборону и на
шестой день боев вышли к Балаклее, где соединились со
своей северной группировкой. Наши войска, действовав-
шие на Барвенковском плацдарме, оказались отрезанными
от основных сил фронта.
Полк Пашенцева, измотанный в наступательных боях
и потерявший почти две трети своего состава, отходил
к Северскому Донцу. Связь со штабом дивизии была поте-
ряна. Все усилия наладить ее ни к чему не привели. По-
славные люди или совсем пе возвращались, или приносили
дурные вести: «Дорога перехвачена немецкими мото-
циклистами!», «Село заняли вражеские танки!», «Гитле-
ровцы захватили переправу!..». Завязывался бой, полк
50
прорывался, оставляя на поле убитых и раненых; редели,
таяли ряды рот с каждым днем. Но ни Пашенцев, пи сол-
даты п командиры, которых он выводил из окружения,
не теряли надежды, что пробьются к своим. На рассвете
двадцать шестого мая разведчики наткнулись на армей-
ские тылы. И хотя это были тылы не своей, не Шестой,
а Пятьдесят седьмой армии, все же Пашенпев обрадовал-
ся. Его полк тут же был переформирован в батальон и но
приказанию командующего армией генерал-лейтенанта
Подласа занял оборону у деревни Малые Ровепьки. Ба-
тальону предстояло задержать немцев и дать возможность
эвакуироваться громоздким армейским госпиталям. Это
был последний бой в окружении, и он особенно запом-
нился Пашенцеву.
Для поддержки батальона в Малых Ровеньках был
оставлен артиллерийский дивизион, правда, тоже далеко
не в полном составе — всего две батареи по три орудия.
Командовал дивизионом пожилой, заросший бородой и
усами капитан. Именно пожилой — так тогда показалось
Пашенцеву. Он видел капитана всего один раз, и то мель-
ком, во время разговора с генералом Подласом.
Пыльная обочина, черпая генеральская эмка, сам ге-
нерал Подлас, высокий, сухощавый, с раскрытым план-
шетом в руках, согнутая спина шофера, копошившегося
в моторе, белые кудряшки облаков над малоровеньской
церквушкой, зеленые купола которой, словно после дож-
дя, отливали повизной, — таким запечатлелся в памяти
тот теплый майский день. По дороге только что прошли
последние обозы, и пыль от колес еще держалась над
травой. Перед генералом стояли двое—полковник Пашен-
цев и артиллерийский капитан.
— Связь держите со мной, — говорил генерал. — Без
приказа не отходить!
Генерал уехал. Через двадцать минут — ни Пашенцев,
ни артиллерийский капитан не знали об этом — генерал
был убит. Налетевший «мессершмитт» обстрелпл машину
из пулемета.
Вечером над Малыми Ровенькамп появились фашист-
ские самолеты. Деревня загорелась от бомб. Она горела
всю ночь, застилая угарным дымом окопы. Всю ночь сол-
даты Пашенцева вместе с артиллеристами заросшего бо-
родой и усами капитана отражали атаки автоматчиков.
К утру немцы подтянули тапки. Перед танковой атакой
капитан успел предупредить Пашенцева: «Танки пускай
па меня, а сам отсекай пехоту! Порознь бить — пе про-
4*	51
йдет!» Но Пашенцев все равно не мог задержать враже-
ские танки, потому что в ротах не было ни противотанко-
вых ружей, пи противотанковых гранат; несколько ящиков
зажигательных бутылок, присланных генералом Под-
ласом, — вот все, чем располагал батальон. Зато патронов
имелось достаточно и для пулеметов, и для автоматов. Мо-
жет быть, Пашенцев и пе согласился бы с таким планом
боя и поспорил с артиллерийским капитаном, но обдумы-
вать было некогда. Немцы начали атаку еще до восхода
солнца. Шесть танков стремительно надвигались на по-
зиции. Один из них солдатам Пашенцева удалось под-
жечь. Остальные, пройдя окопы, попали под удар бата-
рей. Пулеметчики тем временем заставили залечь ринув-
шуюся было вперед вражескую цепь. «Молодцы, пехо-
та!»—кричал в трубку бородатый капитан таким тоном,
будто на другом конце провода слушал его вовсе не пол-
ковник, а какой-нибудь лейтенант, теперь сияющий от
похвалы старшего командира. Пашенцев снисходительно
улыбался, сам довольный тем, как разворачивался бой.
Атака была отбита. Но за ней последовала другая, потом
третья... На третий раз немцы перехитрили. Танки разби-
лись на две группы. Одна группа ринулась па батареи,
другая принялась утюжить окопы. Земля песчаная, щели
заваливались, люди выскакивали и ошалело бежали к де-
ревне. Их расстреливали из танков прямой наводкой, да-
вили гусеницами. Пашенцев видел только начало этой
страшной картины. Его контузило и присыпало землей.
Только к ночи, когда выпала роса, он очнулся и пополз
к уцелевшим домикам. Вокруг все уже было тихо. Бой
давно кончился, пленных угнали, раненых добили.
Такая же участь постигла и артиллеристов. Но капи-
тану с двумя орудиями удалось отступить к лесу. С опуш-
ки он еще сделал несколько выстрелов и ушел, видя и по-
нимая, что бой окончательно проигран. Трое суток дви-
гался он по ночам, окольными дорогами, к Северскому
Донцу. Потом соединился с отрядом, которым командовал
член Военного совета Юго-Западного фронта дивизионный
комиссар Гуров, и с ним вышел из окружения. Этого
Пашенцев уже не знал, как не знал и того, что и тылы,
и госпитали Пятьдесят седьмой армии, отход которых
прикрывал он со своим батальоном, не дошли до Север-
ского Донца и были разгромлены танковой колонной про-
тивника.
Вышел Пашенцев из окружения с тремя бойцами, ко-
торых так же, как и его, подлечили и прятали у себя жи-
52
тели Малых Ровепек. В кромешной тьме переплывали
Северский Донец. Левый берег черным крутым отвесом
молчаливо возвышался над водой...
Пашенцев встал, откинул дверной полог. Солнечная
дорожка пробежала по полу и легла па стену, и весь
блиндаж сразу наполнился веселым и ярким светом. Теп-
лый сквозняк зашелестел страницами раскрытого па сто-
ле журнала. Капитан взял его, бегло взглянул на заголов-
ки, надеясь найти что-нибудь интересное, чего оп еще пе
читал в этом номере, но все было знакомо — п статья,
и стихи, и иллюстрации. С обложки приветливо улыбалось
молодое лицо санитарки. Она была в белом халате и белой
косынке с красным крестом, и это белое словно было спе-
циально придумано художником, чтобы ярче оттенять
бронзовый загар щек. Сквозь загар пробивались веснушки.
«Мило!» — подумал Пашенцев, рассматривая обложку с
протянутой руки. Потом поднес ее ближе к глазам, потом
снова оттянул: лицо девушки показалось знакомым. Эти
веснушки, эта светлая прядка из-под косынки... Она — из
Малых Ровенек! Шура! Она приносила на чердак хлеб и
воду и перевязывала рапу!.. Пашепцсв торопливо отыскал
подпись: «Серафима Онучева из Астрахани. В тяжелые
для Отчизны дни, когда фашисты были у ворот Москвы,
она добровольно ушла на фронт. Десятки раненых вынес-
ла она с поля...» Дальше читать пе стал, разочарованно
отложил журнал в сторону. «Так же вот и подполковник
Табола ошибся насчет меня,—подумал он.—Мало ли было
людей на Барвенковском выступе! А, к черту все эти ду-
рацкие воспоминания и догадки. Надо сходить на кух-
ню...» Но мысль о том, что подполковник Табола все же
может помочь «оправдаться», раз зародившись, уже не
покидала Пашенцева. И по дороге на кухню, и на кух-
не — па дне оврага, у ключа, под ивами, когда разгова-
ривал со старшиной и поваром и снимал пробу с борща
и каши, привычно пахнущей дымком, и когда вернулся
снова в блиндаж и пошел по взводам проверять, как роют
танколовушки, — все время думал о подполковнике. Те-
перь и слово — Табола! — казалось каким-то знакомым
сочетанием звуков. «Табола?.. Табола?.. Какая была фами-
лия у того бородатого артиллерийского капитана?» Пашен-
цев чувствовал, что где-то здесь нужно искать разгадку.
Первое, о чем он подумал, — это трубка. У бородатого ка-
питана тоже в руках была трубка; когда генерал Подл ас
сел в машину, когда из-под колес генеральской эмки
взвилась пыль, бородач, точно так же, как это сделал се-
53
годня Табола во время встречи с командующим фронтом,
принялся выбивать о каблук трубку. Может быть, простое
совпадение? Но тот бородатый артиллерийский капитан
как раз и был из Пятьдесят седьмой армии, которую на-
зывал сегодня Табола, так что вполне вероятно, что до-
гадка верна. И еще одно обстоятельство наталкивало Па-
шенцева на эту мысль: когда в Соломки прибыл артилле-
рийский полк и в штабе батальона разгорелись споры
о том, где лучше поставить батареи, Табола сказал: «Тап-
ки надо пропускать под огонь орудий, а пехоту должна
отсекать пехота. Проверенный тактический прием, и на
сегодняшний день самый лучший!» В этом высказывании
явно чувствовался бородатый капитан.
«Он?..»
«Он!»
Однако хотя Пашенцев и был теперь уверен в своей
догадке и в тот же вечер хотел непременно сходить к под-
полковнику и поговорить с ним, события, развернувшиеся
на закате солнца, нарушили все его планы.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Володпп сам шагами отмерил расстояние и начертил квад-
раты. Он все еще был расстроен тем, что прослушал ука-
зание командующего, и, стараясь хоть чем-нибудь загла-
дить свою вину, особенно тщательно выбирал места под
ловушки и отсчитывал шаги. Когда бойцы, поснимав гим-
настерки, взялись за лопаты, он тоже снял гимнастерку
и стал копать вместе со всеми. Раз за разом выкидывал
землю, прислушиваясь и подчиняясь общему ритму; было
приятно ощущать силу в руках и еще приятнее видеть,
как быстро продвигалась работа. Никто не жаловался ни
на жгучее солнце, ни на безветрие, бойцы, как видно, по-
нимали важность того, что делали, и потому работали
с молчаливым упорством, без передышек и перекуров;
лишь, когда стали подчищать дно, кто-то со вздохом ска-
зал:
— Вот это работнули!
Володин узнал по голосу Царева.
Царев, улыбаясь, достал кисет; глядя на него, отложил
лопату и Бубенцов и тоже полез в карман за кисетом.
И — словно только этого ожидали — бойцы разом прекра-
тили работу. Пока закуривали, еще молчали, но, едва над
головами заструился облегчающий душу махорочный ды-
54
мок, заговорили шумно, весело. Это вдруг возникшее ожив-
ление захватило и Володина, и он на минуту забыл, что
к пяти часам, как передал Пашенцев, придет на позиции
майор Грива проверять и что нужно поэтому спешить;
Володин прислушивался к голосам: пулеметчик Сафонов
говорил, что командующий фронтом, по его мнению, чело-
век простой, хотя и генерал, — Володин вполне разделял
его мнение; боец Чебурашкин сетовал, что так и не успел
как следует разглядеть генерал-лейтенанта, — Володин
вполне понимал его досаду; и даже то, что Бубенцов на-
звал генерал-лейтенанта своим замляком и насмешил то-
варищей,— тоже хорошей шуткой отозвалось в душе Во-
лодина. Он понимал, почему солдаты его взвода сейчас
охотнее вспоминали о генерал-лейтенанте: в то время как
Ватутин стоял на бруствере и разговаривал с офицерами,
член Военного совета фронта был рядом с бойцами, в тран-
шее, п это запомнилось сильнее. Володин уже сам готов
был включиться в разговор и поделиться впечатлениями,
по возглас старшего сержанта Загрудного: «Разговорчи-
ки!» — остановил его. Хотел ли Загрудный «подковыр-
нуть» лейтенанта, помня утреннюю обиду, пли сказал из
лучших намерений, как старый, опытный служака, кото-
рого уже ничто не может ни увлечь, ни отвлечь от пору-
ченного дела? Когда Володин посмотрел па него, старший
сержант как ни в чем не бывало подгребал землю. И все
же в этом замечании Володин уловил нехорошее: сперва
просто подумал, что старший сержант ловко «отплатил»
ему за утреннюю резкость, но тут же решил, что хотя
Загрудный и прав: спешить надо! — но поступил гадко,
поставив его, Володина, в неловкое положение перед бой-
цами.
«Разговорчики!»—мысленно повторил лейтенант Во-
лодин, и, хотя никто не слышал, с каким ехидством он
повторил это слово, для самого лейтенанта оно прозву-
чало так, словно было сказано вслух, громко, и все, что
он хотел вложить в пего — и презрение, и насмешка, и
упрек, — было в пем в полной мере. Он швырнул на зем-
лю окурок и придавил его каблуком.
Работать больше не хотелось, он вылез из ямы и уже
ни за что пе брался, а только следил, как солдаты на
плащ-палатках относили накопанную красную глипу в
ближайшую воронку, как укладывали жерди и ветки над
ловушкой, как застилали это зыбкое перекрытие старым
сухим сеном и засыпали сверху землей. Когда бойцы, за-
кончив работу, отправились вместе с Загрудным готовить
55
вторую яму и только оставшийся Царев все еще ползал
на животе по перекрытию, разравнивая комки и траву,
Володин отошел и посмотрел издали на танколовушку.
Маскировка хорошо сливалась с выгоревшей травой, и
танколовушку почти не было заметно. Но это не обрадо-
вало Володина, лишь на какой-то миг шевельнулась в нем
гордость за бойцов, которые всё могли: окоп так окон,
блиндаж так блиндаж, ловушка так ловушка; которые,
сколько он помнил, ни разу не подводили его; лишь па
миг вспыхнуло это чувство гордости и потухло, и он уже
смотрел пе па ловушку, а дальше, туда, где кончались
или, вернее, начинались первые плетни соломкипских ою-
родов, туда, где несколько часов назад работали регули-
ровщицы с развилки, где он видел в бинокль Людмилу и
где теперь никого не было видно—ни девушек, ни выко-
панных ими щелей, а только — редкая и желтая, взбегав-
шая на пригорок пшеничная осыпь. Когда он вернулся к
танколовушке, Царев сидел на клочке оставшегося от мас-
кировки сена и, сняв сапог, вытряхивал из него землю.
— Тишина-то, а, товарищ лейтенант, благодать, — за-
метил боец.
Володин не ответил. Тишина раздражала его. Со
злостью подумал, что хоть бы поскорее бой, там некогда
будет вспоминать ни о развилке, ни об этой глупой ссоре
с Загрудпым. Самым неприятным для Володипа было то,
что он понимал, что пет больших причин злиться па стар-
шего сержанта, и в то же время чувствовал, что не может
не злиться, и оттого душевно мучился, и в тишине, царив-
шей вокруг, эти мучения были еще ощутимее. Он усмех-
нулся тому, с какой горячностью принялся рыть танко-
ловушки; они все же на какой-то час отвлекли его от
тягостных дум; по вот одна уже готова. Скоро и вторая
будет готова, а потом? А потом придет майор Грпва, по-
хвалит и назначит па завтра учебную стрельбу или опять
заставит изучать противотанковые ружья... Бой, только
бой — чтобы вновь почувствовать себя солдатом!
Царев натягивал сапоги, и Володин смотрел на его
загорелые волосатые руки. Царев пе торопился, точно рас-
считывая движения, словно боясь своей силы, а Воло-
дину казалось, что боец утомлен и хочет спать. Володин
и сам не прочь был спуститься в прохладный блиндаж
и отдохнуть.
— Тишина, — снова заговорил Царев, — и жарища, не
приведи бог. Отродясь еще не помню такой жарищи.
56
— Жарища, да-а, — подтвердил Володин и, щурясь,
посмотрел в знойное небо.
— Эх, — вздохнул Царев и, хлопнув ладонью по кар-
ману, нащупал пальцами кисет, — деньки какие пропа-
дают... Как вы думаете, товарищ лейтенант, пойдут завтра
немцы или нет? Не зря нынче к нам генералы приезжали.
— Пойдут, Царев. Завтра утром должны пойти...
Сказал Володин то, что говорили все: раз сегодня не
пошли, пойдут завтра утром, именно утром, на рассвете,
по ни в какой иной час дня, потому что крупные наступ-
ления немцы всегда начинали на рассвете. Да и не только
немцы. Если посмотреть историю войн, никто не начинал
ни одного сражения под вечер. Сейчас было около четы-
рех часов дня, и поэтому многие и на передовой и в шта-
бах считали, что немцы упустили время для наступления.
Так думал и майор Грива, который в эту минуту сидел
один в своем пятппакатном блиндаже п уже чувствовал
себя работником штаба дивизии, хотя новый комбат ка-
питан Горошпиков еще пе прибыл и не принял батальона;
так думал и подполковник Табола, с трубкой в зубах от-
читывавший командира первой батареи за то, что тот
плохо замаскировал орудия; так думал и капитан Пашеп-
цев, проходивший сейчас по траншее и проверявший го-
товность взводов; думали так и бойцы, изнывавшие в око-
пах от жары и ругавшие командиров за ложную тревогу.
Иначе и нельзя было думать. На передовой было спокой-
но, ни наши, ни немцы не стреляли. В полдень над перед-
ним краем появилась «рама», прошла вдоль линии фронта,
не углубляясь в тыл, и улетела — и больше ни самолета.
Словно задремало все вокруг, притихло. Только в бере-
зовом колке копошились люди — это окапывалась прибыв-
шая туда по приказу подполковника Таболы вторая бата-
рея; да на рыжем поле прошлогодней гречихи работали
минеры, устанавливали противотанковые мины.
Тишина раздражала Володина. Он смотрел па спокой-
ные в послеполуденной синеве белгородские высоты и не
подозревал, что там, за высотами, уже вступила в права
иная тишина. В лесу у деревни Ямное, в километре от
линии фронта, разворачивалась к бою танковая дивизия
СС «Райх»; к южпой окраине Королевского леса подтя-
гивались подразделения танковой дивизии СС «Великая
Германия»; в районе Локпя, в низине, выстраивались
в ромбовую колонну для удара части танковой дивизии
СС «Адольф Гитлер»... Еще час назад на командный пункт,
оборудованный вблизи хутора Раково, прибыл фельдмар-
57
шал фон Манштейн. Скрестив на груди руки, он стоял
в траншее рядом с входом, с бетонным перекрытием блин-
даж. Широкие поля фуражки затеняли его лицо, отчего
оно казалось мрачным. В нагрудном кармане фельдмар-
шала лежала сложенная вчетверо директива фюрера —
начать наступление пятого в шесть утра. Но Манштейн
решил нанести первый удар сегодня в четыре чйса дня и
уже дал приказ по войскам. О своем решении он пе
сообщил в генеральный штаб — не хотел отдавать свою
славу другим, как это было с ним четыре года назад,
когда немецкие армии перешли французскую границу.
Тогда, рядовой генерал, всего лишь начальник штаба ар-
мии, Манштейн разработал и представил план разгрома
французских войск. План был принят и осуществлен, но
не ему, Манштейну, досталась слава и даже не командую-
щему группой армий «Центр» фон Рундштедту, а фюреру.
Нет, на этот раз Манштейн ни с кем не поделился своими
замыслами, и, хотя перед ним сейчас была не Франция и
план его был не столь грандиозным, как тот (он позволил
себе всего-навсего перенести время наступления), все же
фельдмаршал надеялся на многое. Он рассчитывал, что
на уровне глаз. Его авиация окажется в выгодных усло-
виях. Немецкие самолеты будут лететь от солнца, в то
время как русским летчикам придется вести бой против
солнца. До вечера авиация сделает свое дело — расчистит
путь наземным ударным группам, танки прорвут оборону,
выйдут на оперативный простор и через два дня будут в
Курске... Скрестив на груди руки, фельдмаршал смотрел
на солнце, на то самое солнце, которое обжигало плечи
Володину, на которое, щурясь, негодовал Царев, которое
проклинали в этот час тысячи солдат в знойных 1 окопах
по ту и по эту сторону фронта, — он с надеждой смотрел
на то самое солнце, которое — он не допускал и мысли
об этом! —через неделю станет для него черным. Фельд-
маршалу ежеминутно докладывали о готовности дивизий
к бою. Он выслушивал молча. Думал ли он о том, что
по его сигналу с минуты на минуту тысячи немцев пой-
дут умирать за «Великую Германию», или беспокоился
о своей судьбе, помня крутой нрав фюрера (он зцал, что
в ставку уже сообщили о нарушении им директивы),—
фельдмаршал вздрогнул, когда к нему подошел адъютант
и доложил, что получена шифрованная радиограмма от
Гитлера.
— Читайте! — пе оборачиваясь, приказал фельдмар-
шал.
58
Адъютант прочел:
— «Если наступление не начато, приостановить и дей-
ствовать согласно директиве».
Манштейн взглянул на часы и холодно произнес:
— Начато!
...Тишина раздражала Володина. Он смотрел на спо-
койные в послеполуденной синеве белгородские высоты и
не подозревал, что тишина уже пе была тишиной: на вра-
жеских аэродромах ревели прогреваемые моторы и тупо-
рылые танки зловеще выползали на рубеж атаки. Ожив-
ление в немецких окопах заметили наши наблюдатели.
По телефонным проводам, по этим синим, желтым, зеле-
ным змейкам в траве, понеслись тревожные донесения
в штабы полков и дивизий, и оттуда передавались обратно
в батальоны и роты приказы. Разом включились в работу
сотни раций, и знойный, кажущийся недвижным воздух
наполнился возбужденными голосами, неслышными ни для
хмурившего брови Володина, ни для добродушно дымив-
шего цигаркой Царева, ни для тех, кто рыл танколовушку,
кто окапывался в березовом колке... Нет, Володин не знал,
что тишина уже не была тишиной, что на батареях уже
расчехлили орудия и земля ощетинилась жерлами, а
с аэродромов уже взмывали в небо самолеты; что в эту
самую минуту начальник штаба Воронежского фронта ге-
нерал-майор Коржепевич доложил только что вернувшему-
ся после осмотра позиций командующему о тревожных до-
несениях с передовой, что Ватутин, так же, как он, Воло-
дин, из-под ладони покосился на солнце, только Володин—
сонно и безучастно, а командующий — с опаской, потому
что понял, в каком невыгодном положении окажутся на-
ши эскадрильи, если немцы сейчас начнут наступле-
ние. Володин подбирал с земли сухие стебельки и с хру-
стом переламывал их между пальцами. Царев докуривал,
обжигая губы. С гречишного поля подул ветерок, и ста-
ли слышны голоса минеров. И вместе с голосами Володип
услышал глухой и далекий, еле уловимый гул самолетов.
Гул нарастал, усиливался, и в то, что сперва промелькну-
ло только догадкой — летят вражеские бомбардировщи-
ки, — теперь нельзя было не верить. Царев встал. Поднял-
ся и Володин, настороженно всматриваясь в ту сторону,
откуда доносились рокочущие звуки. Самолетов не было
видно — солнце слепило глаза, — но по тому, как надрыв-
но гудели моторы, Царев сразу определил, что летят «юп-
керсы».
— На Курск, — высказал предположение боец.
59
—- Пожалуй, — подтвердил Володин.
За лесом ударили зенитки, и по небу рассыпались бе-
лые и черные облачка разрывов. Теперь, в разрывах,
«юнкерсы» были хорошо видны. Они летели уверенно, не
обращая внимания на огонь зенитных батарей, только
крылья сверкали па солнце. «Красиво, сволочи, идут, —
подумал Володин и стал мысленно считать: — Один, два...
десять... двадцать один...»
— Мать честная!.. — воскликнул Царев.—Глядите, то-
варищ лейтенант, вон, слева, еще одна группа, и справа
тоже, смотрите... А эти прямо на нас!
— Не на нас.
«Юнкерсы» летели тремя большими партиями, а за
ними уже входили в зону обстрела еще две группы не-
мецких штурмовиков. Володин не сводил глаз с бомбар-
дировщиков. Смотрел на них и Царев, смотрели на них и
бойцы у танколовушки, прекратившие работу, и минеры
с гречишного поля, и артиллеристы из березового колка,
и никто не кричал тревожное: «Воздух!» — как-то не вери-
лось, что «юнкерсы» летят сюда, что они сейчас начнут
бомбить и надо прятаться в щели: была тишина, были
привычные спокойные будни обороны, каждый день проле-
тали над Соломками чернокрестные «юнкерсы» бомбить
Обоянь и Курск, вот и сегодня летят. Но сегодня их было
необычно много, и это вызвало тревогу. Царев уже поко-
сился на траншею, но Володин пока не подавал виду, что
обеспокоен. Только когда передний бомбардировщик, не-
ожиданно упав на крыло, пошел в пике, Володин во весь
голос крикнул:
— Воздух!..
«Юнкерсы» пикировали с включенными сиренами, и
сирены выли так оглушительно и с таким паническим над-
рывом, что даже видавших виды солдат пробирал холод.
Люди прижимались к земле, не смея поднять голову, не
смея шевельнуться; неподвижно лежал и Володин, утк-
нувшись лицом в колкую, пахнувшую солнцем траву. Он пе
добежал до траншеи. Завывание сирен пригнуло его, при-
давило и плашмя бросило на землю. Оп только видел, как
Царев, бежавший вместе с ним, дважды вырывался вперед
и дважды останавливался, поджидая своего командира,
по успел ли боец укрыться за бруствером или нет, это
ускользнуло от Володина: его обдало взрывнохт волной,
сквозь гимнастерку ощутил он горячее дыхание тола и
60
содрогнулся от мысли, что может погибнуть вот так, по-
глупому, совсем по-глупому, не совершив ничего.
Когда первые ошеломляющие минуты прошли и грохот
разрывов и вой сирен уже не казались такими страшны-
ми, как вначале, сквозь содом звуков Володин стал разли-
чать и рев моторов, и взрывы бомб разных калибров, и то,
где они рвались, левее или правее, и куда перемещался
центр бомбежки, и временами даже дробный говор зенит-
ных батарей; среди общего гула уловил совсем непохожие
на разрывы бомб тупые удары — это за логом ухали ору-
дия и сюда докатывался тяжелый отзвук артиллерийской
канонады. Сначала с тревогой, затем с радостным озлоб-
лением подумал: «Началось!» И с той минуты, как по-
нял, что наступление началось, уже по-иному восприни-
мал и завывание сирен, и грохот рвущихся бомб, будто
не они теперь были властны над ним, а сам он приобре-
тал над ними силу.
Рядом застрочил автомат, Володин приподнялся на
локтях: впереди, в трех шагах от него, Царев с колена
стрелял по скользившему в пике «юнкерсу». Спокойно,
как указкой, чертил боец по небу стволом автомата; ког-
да нажимал на курок, плечи сухо и мелко вздрагивали.
Володин не удивился (в бою никогда ничему не удивля-
ются, виденное только откладывается в памяти, а удив-
ление приходит потом, у костра или за мирной цигар-
кой), он посмотрел поверх Царева, туда, в кого метил
боец: самолет стремительно шел в пике, от днища отор-
вались черные точки и понеслись к земле.
Володин бросился к Цареву и над самым ухом бойца
крикнул:
— Ложись!
Они упали рядом. С оглушительным треском взмет-
нулись вдоль окопов разрывы и — раз, раз, раз! — по-
катились к березовому колку. В какое-то мгновение Во-
лодин ощутил, как судорожно дернулось тело Царева;
еще не сознавая, что произошло, но уже чувствуя, что
случилось что-то непоправимое, привстал и взглянул на
бойца и тут же вскочил, забыв об опасности: Царев ле-
жал на боку, поджав колени, отсеченная осколком рука
его беспомощно свисала за спину, из раны хлестала
кровь. Володин секунду растерянно смотрел на Царева,
машинально ощупывая карманы, надеясь найти в них
индивидуальный пакет для перевязки, затем в отчаянии
зажал рапу солдата рукой. Кровь ударила в ладонь и
брызнула сквозь пальцы. Свободной рукой Володин рва-
61
нул на себе гимнастерку, рванул нижнюю рубашку, что-
бы хоть как-нибудь перевязать бойца и остановить кро-
вотечение, но лицо Царева покрывалось меловой бледно-
стью и стекленели глаза, и это было страшно.
Небо прояснилось над Соломками. Последний «юн-
кере», отбомбившись, как подранок, кренясь на крыло,
уходил за линию фронта, и черная полоса дыма стели-
лась за ним. На землю оседала пыль, солдаты словно
вырастали из этой пыли, отряхивались и озирались; с
гречишного поля кого-то несли на шинели, и этот кто-то
не кричал, и даже не стонал, а, выплевывая липнувшие
к губам кровяные сгустки, громко, на все поле, переби-
рал богов и чертей. Его проносили мимо уткнувшегося
носом в землю немецкого бомбардировщика. Самолет го-
рел как факел; когда ветерок сгонял с фюзеляжа пламя
и дым, на хвостовом оперении зловеще вырисовывалась
черпая свастика в желтом кругу. Но Володин не обора-
чивался, ему словно не было ни до чего дела, он еще
не знал, что па месте второй танколовушки зияла огром-
ная воронка, что тех, кто оставался в ней пережидать
налет, взрывом расшвыряло по полю, что они валялись
сейчас в траве в нечеловеческих позах и одежда дотле-
вала на них, растекаясь по складкам синим едким дым-
ком, — он не отрывал взгляда от Царева, и те мгновения,
пока смотрел на умирающего, казались ему самыми тя-
желыми в жизни. Он и не подозревал, что всего лишь
через несколько минут, когда увидит одиннадцать изу-
веченных солдат своего взвода, одиннадцать трупов, сло-
женных рядком вдоль бруствера, ему придется пережить
еще большее потрясение, а через день, когда лавина
вражеских танков прорвется к Соломкам, — испить пол-
ную чашу ужасов войны. Сейчас он думал об одном —
о нелепой гибели Царева, и то всеоправдывающее, про-
сторечное «Война без жертв не бывает», которое сотни
раз слышал он и в тылу, и на фронте, которое часто по-
вторял сам с легкостью и в шутку, и всерьез и которое
теперь так ясно всплыло в памяти, — звучало для него
совсем по-другому, и не только не заглушало, а, напро-
тив, усиливало душевную боль. Володин знал, он никог-
да пе забудет этой ужасной минуты, хотя ему еще долго
шагать по полям войны и смерть Царева затеряется в
памяти среди тысяч других увиденных смертей; ротный
старшина спишет Царева с довольствия и вздохнет и,
может быть, помянет добрым словом, но тут же забудет,
занятый своим делом; в штабе батальона внесут солдата
62
•в общий список погибших под Соломками в такой-то
день, в такой-то час, и пойдет этот список по инстанци-
ям, желтея и выцветая, пока не ляжет где-нибудь на ар-
хивную полку; и только детям и жене эта смерть высте-
лет траурную дорогу через всю их жизнь. Но подвиги
не умирают: смерти не забываются; пройдет время — и
Володин еще будет стоять с непокрытой головой у па-
мятника Неизвестному солдату, и тысячи виденных смер-
тей, может быть, и эта первая — смерть Царева — вновь
с ужасающими подробностями встанут в памяти. Когда
подбежали бойцы, Володин пучком травы вытирал окро-
вавленную руку. Он делал это неторопливо, спокойно;
казалось, все его внимание было сосредоточено на том,
как чище соскоблить с руки загустевшую, местами схва-
тившуюся топкой коркой чужую кровь. К нему подско-
чил боец и с хрустом разорвал пергаментную обертку
бинта, но лейтенант отрицательно покачал головой
ему не нужна помощь; не говоря ни слова, оп повернул-
ся и зашагал к траншее. Смерть Царева все еще угнета-
ла его, но в груди уже рождалось и звенело, как коло-
кольчик, радостное ощущение, что сам он — жив, жив!
Он свершит то, что положено ему свершить, свершит
за себя, за Царева, за всех, кто остался лежать в траве!..
Володин шел и смотрел на еще дымившую после бом-
бежки землю. Взгляд его попеременно останавливался
то на охваченной пожаром бывшей штабной избе, возле
которой метались серые фигурки солдат и двигались ав-
томашины, то на изрытом воронками стадионе, который
напоминал теперь кладбище со свежими могильными
холмиками; что-то подтолкнуло взглянуть на развилку:
никого, ни людей, ни палатки — голо, только две сани-
тарные машины мчатся по шоссе к лесу, в тыл. Володин
приостановился; пока всматривался пристальнее: может
быть, оп просто не заметил палатку, пока соображал,
силясь вспомнить, бомбили «юнкерсы» развилку или
нет, — за спиной кто-то громко прокричал: «К траншее!
Несите к траншее!..» Володин обернулся и только те-
перь увидел и развороченную бомбой танколовушку, и
бойцов, которые подбирали раненых и убитых и перета-
скивали их к траншее. Ближе всех к Володину, кого он
мог хорошо разглядеть, проносили Бубенцова. Солдат
был мертв.
Тела убитых сложили у бруствера. Вокруг стояли
бойцы, молчали; красное предзакатное солпце освещало
их угрюмые, суровые лица. С передовой, то затихая, то
63
усиливаясь, доносилась канонада. Залпы и разрывы со-
трясали землю, и солдаты, свыкшиеся за долгие месяцы
обороны с тишиной, с затаенной тревогой прислушива-
лись к нарастающему гулу боя. Подошел Володин, по-
давленный и расстроенный — слишком большие потери
понес взвод от бомбежки. Двое раненых и двенадцать
убитых! Только что унесли в медсанроту старшего сер-
жанта Загрудного с шершавым осколком в животе, и
Володин видел, как старший сержант мучительно ежил-
ся па носилках и глухо стонал; только что увели под
руку Корягу с перебинтованной головой, и Володин сти-
скивал зубы, глядя, как подкашивались у бойца ноги;
теперь он смотрел на тех, что лежали у бруствера, обож-
женные, окровавленные, с посиневшими застывшими ли-
цами, и у него самого от нахлынувшей слабости подги-
бались колени. Особенно сильно изуродовало Бубенцова.
Солдат лежал, как обрубок, без ног. Одну его ногу на-
шли метрах в пятнадцати от воронки, но она, будто чу-
жая, была коротка и так неестественно примыкала к ту-
ловищу, что на Бубенцова нельзя было смотреть без
содрогания. Хотелось отвернуться, уйти, чтобы не видеть
этих искалеченных людей, но Володин стоял и смотрел,
не смея нарушить молчаливую минуту прощания. Он
не сразу сообразил, кто вызывает, когда по траншее из
конца в конец прокатилось:
— Лейтенанта к телефону!
Звонил капитан Пашенцев. С ротного командного
пункта он видел, как «юнкерсы» пикировали на позиции
взвода, и потому спрашивал, есть ли во взводе потери и
какие. Голос капитала, как всегда, был спокоен, а Во-
лодин, только что пробежавший по траншее — спешил
на вызов командира роты — и еще не успевший отды-
шаться, говорил отрывисто, сбивчиво. Пашенцев несколь-
ко раз переспрашивал его и под конец упрекнул: «Вы
что же, за воздухом не наблюдали?!» Володин и сам
чувствовал — виноват, не подал вовремя нужную коман-
ду. Еще когда смотрел в стекленеющие глаза Царева,
подумал об этом; потом, когда стоял у бруствера, эта
мысль снова больно резанула по сердцу; а теперь, когда
об этом же сказал Пашенцев, Володин ясно представил
себе, что все было бы иначе, если бы он, как только
появились «юнкерсы», приказал бойцам укрыться в ще-
ли. Дорого расплатился взвод за оплошность команди-
ра!.. Капитан Пашенцев уже закончил разговор, а Во-
лодин все еще прижимал к уху телефонную трубку,
64
проклиная себя за нелепую самоуверенность, — он ни-
когда не думал, что именно в этот раз «юнкерсы» будут
бомбить Соломки, — за то, что он только в помыслах
хорош, а на деле.-— хуже некуда! Но мало-помалу ход
мыслей принимал другое направление: лишь бы только
оставили его в строю, тогда он еще проявит себя! Боль-
ше чем когда-либо он готов был сейчас к подвигу и стра-
стно хотел, чтобы немцы были здесь, шли в атаку на
позиции его взвода... Искоса, не поворачивая головы,
посматривал он на заволоченные дымом белгородские
высоты и прислушивался к протяжному орудийному гу-
лу. В эту минуту и подошел к нему командир отделения
младший сержант Фролов. Он не козырнул, не щелкнул
каблуками, негромко спросил:
— Товарищ лейтенант, похоронить бы?..
Володин не успел ни дослушать младшего сержанта
Фролова, ни подумать о том, как и где похоронить бой-
цов, — над Соломками снова появились «юнкерсы». Так
же, как и в первый раз, они летели напролом сквозь за-
градительный огонь зенитных батарей; снова небо усе-
ялось ватными разрывами, и в самой гуще разрывов,
распластав крылья, как бы красуясь, плыл головной
«юнкере». Навстречу вражеским бомбардировщикам ле-
тели наши истребители.
— Воздух! — скомандовал Володин, хотя еще не
было ясно, будут ли «юнкерсы» бомбить Соломки или
повернут обратно, атакованные нашими истребителями.
Он еще секунду помедлил, наблюдая, как в небе, усеян-
ном облачками разрывов, где-то над этими белыми об-
лачками, в голубизне, разгорался воздушный бой. Наши
истребители встретились с немецкими, которые прикры-
вали группу «юнкерсов». На мгновение лейтенанта охва-
тило любопытство, чем кончится воздушный бой, но го-
ловной «юнкере» уже угрожающе накренился на крыло,
готовясь пойти в пике, и Володин снова громко крикнул:
«Воздух!!»
— Воздух! Воздух! — перекличкой прокатилась
команда по траншее.
Однако бойцы не торопились выполнить команду, да
и сам Володин не очень спешил в укрытие. Прижимаясь
спиной к еще хранившей дневное тепло корявой стенке
траншеи, он медленно, шаг за шагом, продвигался вслед
за младшим сержантом Фроловым к боковой щели; оп
смотрел то на истребителей, яростно нападавших друг
на друга, то снова на головной «юнкере»; куда, на какую
5 Зак. 584	65
цель поведет он эту зловещую стаю черпокрестных бом-
бардировщиков? Словно бронированные, плыли «юнкер-
сы» в вечереющем небе, оставляя позади тающие облач-
ка разрывов, и было досадно за зенитчиков, попусту
растрачивающих снаряды. Но вот головной бомбардиров-
щик качнулся и пошел вниз, распуская густой шлейф
дыма.
— Так его... мать, правильно! — выругался связист,
и Володин, сам того не замечая, вполголоса повторил эту
короткую солдатскую фразу, относившуюся одновремен-
но и к охваченному пламенем падающему «юнкерсу», и
к зенитчикам, сбившим «юнкере», повторил с тем же
спокойствием в голосе, с той же восторженной и в то же
время негодующей интонацией, с какой произнес ее свя-
зист.
Повторил еще раз, злее и резче, и с такими добавле-
ниями — будто ему легче становилось от этого, — что
не только младший сержант Фролов, но даже связист,
любитель и знаток непристойных словечек, приостановил-
ся и удивленно взглянул на лейтенанта.
«Юнкерсы» разбились на две группы. Одна из них
отклонилась и пошла за Соломки, где размещались тылы
батальона и санитарная рота полка, другая стала разво-
рачиваться над стадионом. Самолеты вытягивались в це-
почку, заходя в хвост друг другу. Знакомое построение —
сейчас начнут бомбить! И вот уже на всем протяжении
от стадиона вдоль но траншее до березового колка земля
закипела от взрывов, и к этой земле — солдатской спа-
сительнице — припали люди в выцветших запыленных
гимнастерках, врывшись почти на двухметровую глуби-
ну; и те, у кого щели были глубже, кто не ленясь мозо-
лил руки, сантиметр за сантиметром отбивая короткой
пехотной лопатой спрессованную глину, — те чувство-
вали себя сейчас безопаснее и надежнее средн метавше-
гося за бруствером огня и металла. На земле рвались
бомбы, а в небе, над «юнкерсами», по-прежнему шел
воздушный бой, и наши истребители уже прорвались к
«юнкерсам», уже подожгли второй немецкий бомбарди-
ровщик.
Володин так и не видел воздушного боя; он сидел в
боковой щели вместе с младшим сержантом Фроловым
и связистом. Младший сержант как уткнулся плечом в
угол, так и лежал, собравшись в комок, до конца бом-
бежки, а связист, у которого, как видно, были нервы
покрепче, все время ворочался, негодуя на эту узкую
66
щель, где даже некуда вытянуть ноги, устанавливал те-
лефонный аппарат и охрипло кричал в трубку, вызывая
ротный КП. Казалось, он совершенно не обращал вни-
мания на бомбежку, будто не вражеские самолеты лете-
ли над головой и не от осколков укрывался он в щели,
а от песчаной бури, и самое неприятное, что может слу-
читься с ним, — это то, что после налета придется идти
на линию соединять порывы. Связист ворчал, и в про-
межутках между разрывами Володин слышал обрывки
его ворчливых фраз.
На этот раз немцы не включали сирен, может, пото-
му и показался налет не очень сильным и недолгим.
И все же были моменты, когда Володин вновь безнадеж-
но считал, что все кончено, и с замиранием втягивал го-
лову в плечи. Он чувствовал, что бессилен что-либо
предпринять, ведь перед ним нет врага, которого бы он
видел, с которым мог бы потягаться в ловкости и сноров-
ке, —- просто сыплется на него град осколков, и он вы-
нужден сидеть, как крот, и ждать, какой из осколков
окажется для него роковым. Не война, а убийство, унич-
тожение! Мысль работала, как никогда, ясно и четко,
и Володин хорошо понимал всю нелепость и трагичность
своего положения, положения взвода, рот, всего баталь-
она, попавшего под вторую бомбежку. Он не просто не-
годовал, а люто ненавидел «юнкерсы», что с завыванием
проносились над окопами, и, если бы не пыль, густо за-
стилавшая небо, он стрелял бы по ним из автомата, как
Царев, стрелял бы до последнего патрона.
Как только смолкли разрывы и по удаляющемуся гу-
лу моторов стало ясно, что «юнкерсы» отбомбились и
уходят, Володин выпрыгнул на бруствер. Он был готов
к самому худшему и не поверил глазам, когда увидел,
что бомбы на этот раз не причинили почти никакого
вреда позициям взвода. Воронки зияли справа и слева,
и только в одном месте была завалена траншея, но и от-
туда не слышалось ни стона, ни крика. Солдаты выхо-
дили из щелей; покрытые слоем пыли и оттого белесые
каски их, как серые мячи, наполняли тускневшую в лу-
чах заката траншею.
Володин передал по цепи, чтобы командиры отделе-
ний доложили о потерях. Ждать долго не пришлось.
Почти тут же из второго и третьего отделений сообщили:
— Потерь нет!
— Потерь нет!
5*
67
Замешкался немного Фролов. Его пулеметчики рас-
полагались на самом левом фланге взвода, и, пока млад-
ший сержант добежал туда и выяснил, прошло несколь-
ко минут. Но и он вскоре передал, что ни убитых, ни
раненых в отделении нет, только засыпало землей руч-
ной пулемет, который уже отрыли и сейчас чистят. Но
зато сложенные у бруствера трупы бойцов, погибших
при первой бомбежке, вновь разметало взрывом по полю.
Когда их собрали, то уже нельзя было определить, где
Царев, где Бубенцов: на траве лежали окровавленные
руки, ноги, туловища, и двое солдат во главе с млад-
шим сержантом Фроловым рылись в этих изувеченных
телах, отыскивая и забирая документы. Володин пе мог
смотреть, его знобило. Теплый июльский вечер казался
сырым и прохладным. Володин спустился в блиндаж и
накинул на плечи шинель.
В термосах принесли ужин.
Володин ел без аппетита: когда вышел из блиндажа,
было уже темно. По брустверу двигались люди — это
солдаты похоронной команды уносили убитых. Молча
уходили они в темень, сгибаясь под тяжестью носилок,
и долго маячили вдали их облитые багрянцем пожара
сгорбленные спины.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В бою человек недолго тяготится увиденным. Только что
пережита страшная минута, но она пережита, и мысли
и чувства уже обращены вперед: что будет дальше, че-
рез час, через день? Что делается в соседней роте, полку,
дивизии, на воем фронте? Где артиллерия, куда двину-
лись танки, будут ли нынче поддерживать пехоту «катю-
будут ли штурмовики и сколько? На все это нуж-
ны ответы, и не просто ответы, а ответы желаемые, та-
кие, которые всегда хочется услышать в трудную минуту,
и такие ответы всегда находятся, они рождаются здесь
же, в окопах, среди солдат, зачастую самые невероятные,
самые неправдоподобные; но никто не доискивается
правды, важно, что в соседнем полку «все идет хорошо»,
что там «захватили трофейный пулемет и взяли в плен
немецкого генерала». Не кого-нибудь, а генерала! Обле-
тит такая молва окопы, и солдаты верят в нее, хотя тот
самый соседний полк не наступал и не думал наступать,
а, напротив, может быть, уже отошел на другие позиции
68
и захватили в плен вовсе не генерала, а всего-навсего
ефрейтора, но — молва облетела окопы, и солдаты пове-
рили, потому что именно в это хотели поверить, потому
что от этой веры становится легче, бодрее на душе.
Так случилось и в Соломках. За лесом который час,
пе смолкая, гремел бой, горизонт на западе был охвачен
пожаром, вспыхивали во тьме залпы, мелькали разрывы
фугасок; и все это: нарастание боя, резкая в ночи слы-
шимость выстрелов и разрывов, а главное — плохая ос-
ведомленность с передовой — создавали ту особую пред-
боевую атмосферу напряжения, когда каждое сказанное
о противнике слово моментально подхватывалось и при-
нималось за истину. Тут-то и распространилась в Солом-
ках неожиданная весть, что где-то на левом фланге гвар-
дейская стрелковая дивизия перешла в контратаку, про-
рвала немецкую оборону и успешно продвигается на
Тамаровку, что в образовавшийся прорыв на помощь
гвардейцам спешно перебрасываются танки... В траншею
эту новость принесли бойцы, ходившие за ужином. Из-
вестие было радостное и выглядело довольно правдиво,
потому что незадолго перед этим все слышали, как по
шоссе через развилку прогрохотали танки. Они стояли
за стадионом, в логу, а теперь снялись и ушли. Куда?
Конечно, на левый фланг, в прорыв, иначе зачем бы ко.-
мандование стало ослаблять оборону, когда бой вот-вот
перекинется сюда, в Соломки. Не только солдатам, но
и Володину этот довод показался вполне убедительным.
Как большинство младших офицеров второго эшелона,
он почти ничего не знал о том, как развертывались со-
бытия на переднем крае; ему было известно только, что
гитлеровцы перешли в наступление, что сражение, ко-
торого так долго ждали и к которому так упорно гото-
вились, наконец началось, — это он понял еще в пер-
вые минуты бомбежки, — но хотелось знать больше,
знать все, и знать в подробностях, и он пытался пред-
ставить себе и напряженность, и масштабы сражения
(Володин охотно отдавался этим размышлениям, потому
что они помогали на время забыть о погибших бойцах);
он предполагал, что гитлеровцы прорвут первую линию
обороны и вплотную подойдут к Соломкам и здесь, в
Соломках, будет решаться исход сражения. «Здесь, в Со-
ломках!..» — он верил в это и уже думал только об этом.
Возбужденное воображение рисовало ему картину пред-
стоящего боя, и он видел свой взвод в этом бою, видел
себя — то бесстрашно ползущим вперед под пулями и
69
осколками, то бросающим гранаты под лязгающие гусе-
ницы танков, то бегущим впереди солдат с поднятым
пистолетом в руке — и чувствовал, еще не дожив до
той минуты, ее страшный и счастливо-радостный холо-
док. Известие о «контрнаступлении гвардейцев» всколых-
нуло в нем новые мысли: из своего окопа, небольшого,
хорошо оборудованного, соединенного ходом сообщения
с блиндажом и траншеей, он пристально всматривался
в багровое над высотами небо, стараясь по вспышкам и
орудийному грохоту определить, куда перемещается бой,
и, хотя вспышки не отдалялись, а даже будто прибли-
жались, полукольцом охватывая Соломки, Володин ни
на минуту не сомневался, что гвардейцы контратаковали
противника и теперь продвигаются вперед, и только он
не может видеть этого продвижения, потому что мешает
темная стена леса. Он думал о наступлении, а судьба
готовила ему горькую дорогу отступления.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Под навесом лежали ящики с противотанковыми грана-
тами. Их привезли давно. Впрочем, даже майор Грива,
каждый день проходивший мимо этих ящиков и каждый
день смотревший на них из окна, теперь вряд ли мог бы
сказать, когда были они привезены и почему сложены
именно здесь, во дворе штабной избы. Сломалась ли ав-
томашина? Или водитель просто не захотел ехать к по-
зициям рот и только сослался на поломку? Или, что еще
вероятнее, Грива сам отдал такое распоряжение, желая
«укрепить противотанковую оборону штаба и своего ба-
тальонного командного пункта», а потом забыл об этом?
Словом, ящики лежали под навесом, никого особенно пе
тревожа. Вспомнили о них только сегодня, когда от бом-
бежки запылала штабная изба. Пока огонь не переки-
нулся и не охватил навес, солдаты охранного отделения
перетаскали ящики в траншею. Начальник штаба ба-
тальона, по чьему приказу все это делалось, сам руково-
дил работами. Довольный тем, что удалось спасти от ги-
бели сотни гранат, а главное, предотвратить взрыв, кото-
рый мог бы наделать много беды, начальник штаба
спустился в блиндаж к майору Гриве и доложил обо
всем этом.
— В какую траншею? — переспросил Грпва.
— В эту, в нашу...
70
— Вы с ума сошли? Пороховой погреб под мой блин-
даж?! Вы хотите лишить батальон руководства? В роты
гранаты!
Грива был возбужден и зол и кричал на всех, кто за-
ходил к нему в блиндаж. Теперь, когда, казалось, сча-
стье наконец улыбнулось ему — сдаст батальон и будет
служить в штабе дивизии, — все снова рушилось. Так
некстати, так неожиданно глупо — под вечер! — начал-
ся бой, а главное, задержался где-то капитан Горошни-
ков. Скоро ночь, а его все нет! Это-то и беспокоило,
раздражало и злило Гриву. Он понимал, что излишне
грубит своему начальнику штаба, что тот, конечно, де-
лал все с добрыми намерениями, но надо же было на
ком-то сорвать зло, и Грива не сдерживал себя.
— В роты! — гневно повторил он, сопроводив окрик
жестом «вон».
Начальник штаба, близорукий, сутуловатый лейте-
нант, бывший сельский учитель естествознания, на ко-
торого никогда никто в жизни не повышал голоса и ко-
торый сам ни на кого не кричал, был изумлен; у него
даже вспотели очки, он снял их и принялся старательно
протирать стекла.
— В роты, лейтенант, вам понятно? В ро-ты!
— Да, понятно.
Но лейтенант не сразу связался с командирами рот.
Приказ нужно было написать, так всегда требовал Гри-
ва, и потому начальник штаба еще около получаса при-
думывал формулировку. В конце концов он остановился
на такой: «Штаб батальона считает наш участок танко-
опасным направлением и предполагает ротам получить
дополнительный боекомплект противотанковых гранат».
Все это было смешно и в другое время позабавило бы
самого Гриву, привыкшего к пунктуальности и точности
(можно просто позвонить и сказать: «Пришлите людей
за гранатами!»), но лейтенант был так взволнован и так
боялся, чтобы на него снова не накричали, что сочинил
этот приказ, носил его на подпись Гриве и только после
этого позвонил командирам рот.
Когда Володин, как ему показалось, наконец увидел
те вклинившиеся в оборону противника вспышки разры-
вов, которые, собственно, и должны были подтвердить
радовавшее всех известие о контрнаступлении гвардейцев
(он увидел залп «катюш» по тыловым коммуникациям
немцев), — в этот момент ему передали распоряжение
командира роты, что нужно получить дополнительный
71
боекомплект противотанковых гранат и что для этого сле-
дует направить к штабу батальона людей. Володин хотел
послать с группой солдат младшего сержанта Фролова,
но потом решил пойти сам. Он сделал это сначала не
вполне* осознанно —• просто было тягостно на душе и от
уже пережитых, и от еще только предстоявших волне-
ний, смутно встававших в воображении, и потому чувство-
вал, что надо пройтись, развеяться, тем более что коман-
дир роты капитан Пашенцев, когда Володин позвонил
ему и сказал, что намеревается сам пойти за гранатами,
нп слова не возразил, а, напротив, даже одобрил это реше-
ние; сначала Володин хотел только развеяться, пройтись
До штаба батальона и обратно, но, когда вместе с солда-
тами шел по стадиону, а до развилки было рукой подать,
и подумал, что в какие-нибудь пять — десять минут смо-
жет сбегать туда и посмотреть, что и как там, и особенно
когда, получив гранаты, осмелился все же выполнить
свое желание, и, отправив солдат и предупредив их, что
только заглянет в санроту проведать Загрудного, сам по-
шел на развилку, — радовался, как мальчишка, которо-
му ловко удалось обмануть мать и убежать к ожидавшим
его за утлом товарищам. Он шел прямо посередине до-
роги, бодрый, сразу скинувший с себя всю усталость дня,
и уже не думал ни о «наступавших» гвардейцах, ни о
полученных противотанковых гранатах; сейчас было для
него одинаково важно и то, что происходило на передо-
вой, как развертывалось сражение, и то, что случилось
на развилке во время бомбежки, смело ли палатку взрыв-
ной волной или ее сняли сами регулировщицы? Это вто-
рое, чем ближе Володин подходил к развилке, вырастало
в главное и заслоняло собой все иные мысли. Он неволь-
но ускорил шаг и под конец почти побежал, совершенно
не замечая этого. Он кинулся к тому месту, где стояла
палатка; включил карманный фонарик, и тонкий луч
света скользнул по траве; тут же нажал кнопку выклю-
чателя, спохватившись, что нарушает светомаскировку,
но желание сильнее запрета; сперва, нагнувшись, нащу-
пал рукой колышек с отрезанным концом веревки: спе-
шили, не стали развязывать, полоснули ножом, потом
наткнулся в темноте на чайник, измятый, с вывернутым
носом: взрывом исковеркало, потом снова ладонь упер-
лась в колышек, и теперь показалось, что веревка вовсе
не отрезана, а оторвана; понизу, по-над травой, — будь
что будет! — провел лучом фонарика, но ни воронки, ни
следа от бомбежки, окопы не завалены, пусты, вокруг
72
дороги тоже нет воронок; сбегал к тем плетням, где днем
работали регулировщицы и где он видел в бинокль Люд-
милу, но опять напрасно, только сломанный черенок от
лопаты валялся на бруствере; вернулся к развилке, вы-
шел на дорогу и вытер рукавом пот. Огни пожаров оза-
ряли ночь. Земля вздрагивала под ногами. Лесное эхо,
перекликаясь с залпами батарей, создавало впечатление
замкнутого грохочущего кольца. Володин стоял на доро-
ге. «Уехала, никогда не встречу больше — ну и что ж!..»
Скептически улыбнулся своим мыслям, снова вытер с
лица пот, теперь уже платком, и, подумав, что нужно в
конце концов быть мужчиной, пошел знакомой тропин-
кой к позициям взвода. Но потом свернул к оврагу, за
которым размещалась санитарная рота. Не только пото-
му, что солдаты могут спросить о Загрудном и им надо
что-то ответить, но и сам Володин сознавал, что дол-
жен повидать старшего сержанта, сказать несколько теп-
лых слов, да и просто своим приходом порадовать старо-
го бойца и хоть этим загладить перед ним свою неумест-
ную — теперь он был твердо уверен в этом — утреннюю
грубость. Но хотя он шел к Загрудному и старался не ду-
мать о развилке, мысли о Людмиле, о сержанте Шиша-
кове, о всех тех встречах с регулировщицей, которым
тогда Володин не придавал значения, но которые сейчас
были для него дороги, как память о счастливых мину-
тах, ~ мысли эти невольно возникали, и он уже не го-
ворил себе все успокаивающее и всеоправдывающее: «Ну
и что ж!» — этим восклицанием уже нельзя было заста-
вить себя замолчать. Он останавливался и оглядывался
на развилку, будто там, в темноте, что-то можно было
увидеть; он смотрел в темноту, изредка озарявшуюся
вспышками, и вспоминал первую встречу, первое зна-
комство в слякотное весеннее утро: батальон, растянув-
шийся по дороге, передние колонны уже в селе, а обозы
еще не выехали из леса; палатка, чайник на переклади-
не, тот самый, что теперь валялся с изогнутым носом,
горящие головешки под ним, старческое лицо с торчащи-
ми рыжими усами и окрик: «Проходи, проходи, товарищ,
здесь нельзя!» — и девушки в плащ-палатках с припод-
нятыми капюшонами.
«Тянет пехота обмотки по грязи...»
«А вы, голубки, по небу летаете?»
«Людка, взгляни на петлицы!»
«Так я и испугалась, у нас свой — полковник! Хи...»
«Хи-хи...»
78
«В палатку, сороки!»
Они не послушались; лица их, серые в тени капюшо-
нов, с уголками пилоток на лбу, одинаково весело смот-
рели на лейтенанта, одинаково нежно улыбались ему, и
он, заглядевшись — он шел боком, — упал в лужу и
вымочил полы шинели.
Это был конфуз: и потом, когда о конфузе забылось, —
по крайней мере, так думал Володин, — и он пришел па
развилку и первый раз отдал свою махорку Шишакову,
и потом, когда приходил второй, третий, четвертый раз
с заранее придуманными и заученными наизусть расска-
зами о немцах, которых он будто бы пачками брал в
плен, но которых, в сущности, видел всего дважды: в ноч-
ной контратаке и днем -— прогоняемую группу пленных;
и потом, когда уже стал на развилке «своим» человеком и
все знали, что он приходит к Людмиле Морозовой, и он
сам не скрывал этого и уже рисовал в воображении свое
будущее супружеское счастье после войны — чего скры-
вать, было такое; и потом, когда вдруг оказалось, что
Людмила вовсе не забыла о конфузе, и в самый тот мо-
мент, когда Володин наконец осмелился сказать ей:
«Люблю», — смеясь, напомнила о конфузе и еще доба-
вила: «Пе-эхота!» — и это Володин воспринял как ос-
корбление и ушел, краснея, негодуя и проклиная того
однорукого старшего лейтенанта из военкомата, который
посоветовал идти в пехотное училище; и потом, когда
всю ночь пил с фельдшером Худяковым, а на следующий
день ходил на развилку «мириться»; и последний разго-
вор с Шишаковым, и еще встреча с ним ночью, стрельба,
пыльная обочина — все-все было там, на развилке, куда
он теперь, то и дело останавливаясь, бросал долгие взгля-
ды. Он ничего не видел во тьме: ни шоссе, ни развилки,
ни леса, куда убегало шоссе, ни черных копен сена па
опушке, всегда навевавших ощущение мира и тишины;
картины эти сами собой возникали в памяти, и даже
такие мелочи: кустик полыни, обожженный костром, на-
половину коричневый, наполовину сизый, лохмотья бере-
сты на кольях, черный треугольник с буквами на брезен-
те — знак воинской чести, — даже такие мелочи вспом-
нились ему.
Он пересек овраг и вышел к опушке, где стояли па-
латки санитарной роты. По ту сторону леса горел по-
дожженный снарядами хутор, и на деревьях, на брезен-
товых стенах палаток, на кузовах санитарных машин,
куда грузили раненых, на санитарах, подававших но-
74
силки, — на всем лежал зловещий багрянец огня; стоны,
окрики: «Сюда! Сюда!» — мелькающие огоньки цигарок,
ругань и опять стоны, глухие и в то же время отчетливо
слышимые в ночи, создавали впечатление панической
спешки, лагерь будто кипел розовыми, белыми, черными
тенями. Раненых было много: и свои, соломкинские, по-
павшие под бомбежку, и еще все подходившие и подхо-
дившие с передовой. Они лежали на траве, сидели на
пнях у входа в главную хирургическую палатку, ожидая
своей очереди; время от времени полог палатки приот-
крывался, выбрасывая светлый коврик на траву, и по
этому коврику два дюжих санитара на рысях выносили
замотанного в бинты солдата. Потом полог падал, и над
дверью снова смыкалась тьма. Полог открывался и за-
крывался только для того, чтобы поглотить очередные
носилки или вытолкнуть их из своего желтого чрева,
С тыловой стороны был другой вход, маленький, узкий,
он открывался редко. Сквозь него выносили оцинкован-
ный таз, наполненный отпиленными ногами, отрезанными
кистями рук, изъятыми осколками, окровавленными бин-
тами и ватой. Володин как раз столкнулся с санитаром|
который относил к яме оцинкованный таз. В темноте по-
казалось, что солдат пронес груду сапог.
— Санитар! — позвал Володин.
Тот остановился.
— Чего?
— Послушай, санитар, ты не поможешь мне разыс-
кать одного... Что это у тебя в тазу?
— Что, что, держать тяжело, говори, чего хотел, не
то пойду.
Но Володин уже сам увидел, что было в тазу; запах
крови, бинтов, кожи и даже дегтя — чей-то сапог был
густо смазан дегтем, — этот запах, больше воображен-
ный, чем ца самом деле существовавший, потому что как
раз между санитаром и Володиным сквозил ветерок, пах-
нул в лицо, вызвав в памяти совсем недавнюю картину
бомбежки: воронки, желтая навороченная глина, обва-
лившаяся траншея, бруствер и вдоль бруствера, крайний
в ряду убитых — Бубенцов, с оторванной укороченной и
неуклюже приставленной к туловищу ногой...
— Говори, чего тебе?
Санитар грубил, потому что в темноте принял Воло-
дина за рядового.
— Мне старшего сержанта...
— Тут у нас и старших и младших... Куда ранен?
75
— В живот.
— Посмотри у той или у той палатки, если там нет,
значит, отправили.
Володин проводил взглядом санитара и направился к
указанным палаткам. Не то чтобы он ужаснулся, увидев
санитара с тазом, но неприятная мелкая дрожь, рождав-
шаяся помимо его воли в груди, постепенно пронизывала
все тело; еще на одну черточку расширился перед Воло-
диным круг людских страданий, и он разом обозревал
весь этот круг: дома, в тылу, когда еще только мечтал
о фронте и вместе с другом Колькой Снегиревым надое-
дал однорукому старшему лейтенанту из военкомата:
«Отправь! Отправь!» — сутками простаивал в длинных
хлебных очередях в ряду изможденных стариков и ста-
рух; утрами, когда с сумкой за спиной бежал в техни-
кум, с вокзала по булыжной мостовой, уже запорошен-
ной снегом, медленно спускались подводы, они были на-
гружены окоченевшими трупами; страшный груз накрыт
брезентом, но из-под брезента то нога торчит, то свисает
рука, синяя, заиндевелая, то волосы, длинные женские
волосы; всю осень и зиму на станцию прибывали эшело-
ны с эвакуированными, маленький городишко не мог
вобрать всех; под стенами деревянного вокзала варились
в кастрюлях и чугунах поясные ремни, прелые листья;
Володин не перебегал улицу, пропускал подводы с око-
ченевшими трупами, — так начинал он познавать круг
людских страданий; потом дорога через Илецк до Моск-
вы, и всюду — соль, соль, соль! — сначала ее котелка-
ми, ведрами вносили в вагоны, а потом выносили ста-
канами, отмеряли ложками, каждый проезжавший состав
как цыганский табор, соль меняли на все: на одежду,
на деньги, на молоко и даже на хлеб; в товарных тупи-
ках Казанского вокзала, за стрелкой, за штабелем шпал,
высыпал Володин соль из своего котелка в женский пла-
ток, ничего не взял, только взглянул в большие с под-
теками глаза, и снова словно разомкнулись перед ним
рамки людского горя; потом Елец, Раздельная, Курск,
груды кирпича, обломки крыш, скрученные трамвайные
рельсы; ближе к фронту спаленные села, пепелища ху-
торов, обозы беженцев по лесам; первый раненый, пер-
вая капля пролитой крови — все шире радиус круга; се-
годняшняя бомбежка, Царев, Бубенцов, лежавшие у бру-
ствера, и этот санитар с тазом, и грохот канонады, став-
шей к ночи еще грознее, и весь этот зловещий багрянец
пожара, окрасивший палатки, людей, машины... Не было
76
последовательного воспоминания жизни; если бы даже и
хотел, Володин не смог бы выделить ни одну из виден-
ных картин — разом обозревал он весь этот открыв-
шийся ему круг человеческих страданий; он смотрел на
него как на нечто неизбежное: «Идет война священ-
ная!» — и все же его охватывало чувство страха перед
всем тем, что совершалось; мелкая неприятная дрожь
растекалась по телу. Он вошел в палатку. В ней всего
было занято две койки. На столе, наспех сколоченном из
ящиков, горела свеча. Пламя заколебалось и едва пе по-
тухло, когда Володин, всматриваясь в раненых, прошел
мимо стола. Раненые лежали неподвижно, будто спали,
в полумраке палатки лица их казались совершенно без-
жизненными. У того, что лежал ближе к выходу, свисала
на пол рука. Володин решил помочь бойцу, взял его за
руку, чтобы подсунуть под одеяло, и почувствовал, что
она холодна; лицо, грудь, шея тоже были холодными —
он умер давно и уже успел остыть. Володин не откач-
нулся, теперь его уже не испугала смерть — этот умер-
ший тоже входил в тот круг человеческих страданий, —<
только подумал, почему не убирают его, может быть,
просто еще не знают, он похож на спящего. Десятилетним
мальчиком видел Володин, как хоронили дядю Дмитрия;
дядя болел, у него из уха текла кровь, он болел столько,
сколько помнил Володин; в первую германскую войну,
когда объявили мобилизацию, дядя насыпал пороху в
ухо, он был трусом, так говорили про него, но не это
запомнилось — привезли его из больницы во всем белом
и положили на стол, с трудом скрестили на груди холод-
ные, уже остывшие руки и перевязали мочалкой; на ве-
ревках спускали гроб в яму, веревки скрипели, и комья
земли барабанили о крышку; Володин тоже бросил
горсть... Мертвым на груди складывают руки — давно,
десятилетним мальчиком узнал об этом Володин; теперь
ему предстояло исполнить этот извечный ритуал, и он,
откинув одеяло, скрестил бойцу на груди руки; с мину-
ту еще смотрел на спокойное бледное лицо умершего —
его будут хоронить без гроба, шершавые комья посып-
лются прямо на грудь; гробов на фронте не делают — это
тоже входит в круг человеческих страданий! Необъятен
тот крут, нет у него границ. Одеяло задернуто, лица умер-
шего больше не видно. «Надо сообщить, надо кому-то ска-
зать!..» Но Володин еще подошел ко второму, вгляделся,
чуть заметно шевелились белые ноздри, раненый дышал,
значит, был жив. Держась за спинки коек, пятясь и
77
приподнимаясь на носках, словно боясь спугнуть и вы-
вести за собой притаившуюся в полумраке палатки
смерть, Володин вышел на воздух. Здесь по-прежнему в
розовых тенях пожара сновали люди, слышались окрики,
стоны; гудели подъезжавшие и отъезжавшие автома-
шины.
Володин не заметил, как из темноты вынырнул тот
самый санитар с тазом; таз был пустой, и он держал его
под мышкой.
— Слышь, а? — Санитар локтем подтолкнул Володи-
на и кивнул в сторону высот, где гремел бой. — Бьют
людей, как мух. Нет нашему брату опасения, э-зх... —
Перехватил таз поудобнее и скрылся в хирургической па-
латке.
Сколько в своей жизни хороших и умных фраз про-
пустил Володин мимо ушей; не обратил внимания и на
эту, но она все же зацепилась, застряла и легла своей
эн-тысячной извилиной в мозгу; уже через минуту Воло-
дин повторил ее: «Бьют, как мух!» — прислушиваясь к
странному звучанию; эта обыкновенная, простая фраза
теперь показалась ему сложным философским изречени-
ем, и он старался постичь смысл; фраза как бы позво-
лила ему из отдаления годов взглянуть на совершавшиеся
события...
Он снял гимнастерку, белый халат надел прямо на
рубашку, но все равно было жарко, пот струйками скаты-
вался по спине к поясному ремню; широкие, узкие, бес-
конечной лентой текли из рук его бинты, обкручивая че-
ловеческие тела; давно уже не приходилось так напря-
женно работать, раненые все подходили, подходили, уг-
рюмые, молчаливые, злые, и никто не задавал им вопро-
са: «Как там?» — всем было понятно, что там тяжело,
очень тяжело, ад, пекло; фельдшер Худяков читал это
в глазах подходивших оттуда, из пекла; он почти не раз-
гибал спину и только приподнимал голову, чтобы выкрик-
нуть: «Следующий!» Он принимал легкораненых в той
же палатке, где хирург рылся в животах, вылавливая,
как налимов, осколки; «дзинь, дзинь» — падали осколки
на дно оцинкованного таза. Эти звуки заставляли вздра-
гивать Худякова; чтобы успокоить нервы, он доставал из
кармана флакон с разведенным спиртом, отворачивался
и отпивал глоток; флакон уже был на две трети опусто-
шен, когда его отобрали у фельдшера. Но папиросы ник-
то не отберет, курить никто не запретит. Он вышел из па-
78
латки, белый, -с засученными рукавами, с потеками и
брызгами крови на халате, постучал папиросой о ноготь,
продул мундштук и закурил, наслаждаясь мягкостью ды-
ма. Он был весь поглощен своими думами; ни багряное
небо, ни гул артиллерийской стрельбы, ни суета санита-
ров, ни урчание машин — ничто не интересовало его; вы-
курить папиросу на свежем воздухе и не насладиться
вкусом дыма, не ощутить всю сладость минуты — про-
сто немыслимо; и еще — вспомнить о том, как мужест-
венно держалась девчонка, у которой осколком оторвало
РУку, а девчонка — удивительно милая, смотришь —*
и года свои забываешь; войдешь в палатку, снова поте-
кут телеграфные ленты бинтов, но — это будет потом,
когда войдешь в палатку.
Чья-то рука легла на плечо.
— Добрый вечер.
— Лейтенант, дружище, ты как здесь?
— Раненый у вас умер, вон в той, — Володин кивнул
в сторону палатки, в которой видел умершего бойца.
— Все может быть. Там лежат безнадежные, которых
нельзя транспортировать. Ты как сюда, а? Вижу: цел, не-
вредим. A-а, постой, погоди, не к ней ли?
— К кому?
— Одну тут привозили с развилки, волосенки свет-
лые, ей-ей...
— Фамилия?
— Не помню. Да ты сам можешь узнать, тут сер-
жант их лежит. Тоже, — Худяков покачал головой, — в
живот, безнадежный. Вон в топ, кажется, палатке... Ку-
да ты? Погоди, успеешь!..
— Сейчас вернусь.
Несмотря на то что Шишаков лежал как раз напротив
стола, на котором горела сальная свеча, Володин не сра-
зу узнал старого сержанта. Тот похудел, осунулся за эти
часы; на лице его теперь ясно выделялись скулы, и даже
рыжие усы, всегда по-фельдфебельски бодро торчавшие
из-под ноздрей, казалось, сникли, потеряли свою преж-
нюю упругость. Изменился и голос. На торопливые воп-
росы Володина он отвечал медленно, будто напрягал па-
мять: пет, Людмила Морозова не ранена, она уехала на
хутор Журавлиный; туда все уехали, там развилка и ор-
ганизуется новый пост...
— Значит, уехала?
— Да, уехала. А меня в живот... Но фельдшер ска-
зал, выживу. Фельдшер говорит, мне повезло, Не обедал,
79
говорит, ты, кишки были пусты, вот осколок и прошел
между ними. Только толстую задел. А толстая, говорит,
не самая главная, так что выживу. — Сержант помол*
чал, пересиливая боль, и поманил Володина наклониться
пониже. — Слышь, лейтенант, а я как раз перед этим
по-большому сходил, хе-хе. — Хотел засмеяться, но толь-
ко страдальчески обнажил желтые прокуренные зубы. —
Как раз перед этим, ровно знал, хе-хе...
— Все обойдется, все будет хорошо.
Ничего более утешительного Володин не мог приду-
мать и повторил эти слова машинально, лишь бы не мол-
чать; и улыбнулся, хотя ему вовсе не хотелось улыбать-
ся — он знал, что старик Шишаков не выживет; все, кто
лежал в этой палатке, — все были обречены.
С лесной поляны били тяжелые орудия. И сальная
свеча на столе, и брезентовая крыша палатки вздраги-
вали от сильных толчков. Толчки повторялись через рав-
ные промежутки, было похоже, что кто-то огромным мо-
лотом разбивал землю и те секунды, что проходили между
ударами, как раз требовались для нового взмаха. Володин
не заметил, когда именно открыла огонь батарея, — ког-
да он еще был во дворе и разговаривал с Худяковым или
раньше, когда пересекал овраг, но то, что уже соломкин-
ская батарея включилась в бой, настораживало внимание.
Вероятно, наши отошли, а немцы продвинулись настоль-
ко, что можно по ним стрелять даже отсюда, из СоломокГ
Володин все еще смотрел в бледное, заострившееся лицо
старого сержанта и, улыбаясь, повторял: «Все обойдется!
Все будет хорошо!» (эти слова теперь произносились не
только для Шишакова, ими Володин отвечал и на свои
собственные мысли: увидит ли Людмилу еще когда-ни-
будь? Как обернется сражение? Останется ли сам он, Во-
лодин, жив или вот так же, пожелтевший и худой, будет
лежать в палатке и верить в свое выздоровление, а по ту
сторону брезентовой стены, может быть, тот же Худяков
в белом халате с засученными рукавами скажет П^шен-
цеву: «Безнадежный!..») — он все еще всматривался в си-
ние жилки морщин па старческом лице сержанта и, улы-
баясь, произносил: «Все будет хорошо!» — но уже знако-
мое ощущение близости боя охватывало его. Главное —
там, в окопах, где бушуют разрывы и решается судьба
сражения; главное — там, и туда нужно спешить... Ра-
неный, к которому Володин сидел спиной, все время бре-
дил, выкрикивал команды, кого-то проклинал; за стеной
палатки зашуршали шаги — прошли санитары; один из
80
них бодро насвистывал «Пусть ярость благородная...».
Мелодия оборвалась, слышались только глухие удары пу-
шек, но эти удары уже воспринимались как маршевый
ритм мелодии: «Идет война народная...» По булыжной
мостовой, по той памятной булыжной мостовой, запоро-
шенной белым снегом, шли серые колонны к теплушкам,
и четкий стук тысяч сапог потрясал улицу; тысячи голо-
сов сурово и торжественно выводили: «...священ-на-я
вой-на!» — в такт шагам; весь техникум высыпал на тро-
туар; до самого вокзала шел Володин за колонной, а по-
том стоял и смотрел, пока не отъехал эшелон; тогда, в
тот хмурый декабрьский день, он впервые не по книгам
узнал, что такое Родина; песня пробудила в нем еще ни
разу не испытанное чувство большого долга. Володин то-
ропил минуту, когда сможет выполнить долг. Иногда ка-
залось, эта минута уже наступала: первый раз — когда
ощутил в ладонях, совсем нежных, только что державших
ручку и карандаш, тяжелое и холодное ложе винтовки;
потом — первый выстрел; потом — настоящий окоп, на-
стоящие пули, сбрившие траву у окопа, настоящие мппы,
которые шипели над головой: «ищу-ищу-ищу!» — и пер-
вый грохот разорвавшегося тяжелого снаряда; потом —
ночной бой, ночная контратака, в которой Володин ничего
не видел и ничего не понял, только кричал «ура» и ни-
кого не встретил и не рассек очередью из автомата; по-
том... И сальная свеча на столе, и брезентовая крыша
палатки все так же вздрагивали от толчков; все тем же
размеренным ритмом били тяжелые орудия с лесной по-
ляны; Шишаков что-то говорил, и Володин никак не мог
понять, о чем он говорил.
— Медальоны? Какие медальоны?
— Медальоны смерти...
Маленькие железные коробочки, похожие на крохот-
ные портсигары, — их выдавали каждому на фронте; они
непромокаемы, в них вкладывают бумажки с фамилией
и домашним адресом бойца, хранит их каждый по-сво-
ему, — кто в брючном карманчике, кто пришивает к
гимнастерке, кто вешает на грудь, — как медальон, —
может быть, потому и назвали их «медальонами»? «Убило
тебя, к примеру, а ты в грязи ли в воде, и документы
промокли или совсем нет при тебе никаких докумен-
тов — по медальону опознают, кто ты такой есть, и на-
пишут родным. Медальон на случай смерти — незамени-
мая вещь!..» — так пояснял Шишакову ротный старши-
на; так потом и Шишаков объяснил своим регулировщи-
6 Зак. 584	81
цам. Но девушки совсем не собирались умирать и наот-
рез отказались от медальонов. Шишаков выстраивал от-
деление, приказывал, вызывал по списку на беседы, да-
вал наряды вне очереди и под конец пожаловался стар-
шине, но тот развел руками: «Девчонки, что с них!.л
Старый сержант держал медальоны при себе. Зашил в
гимнастерку, во внутренний карман. Сейчас Володин дол-
жен был взять гимнастерку, которая лежала у изголовья,
распороть шов и достать медальоны. Многих уже просил
об этом Шишаков, но никто и слушать его не желал, ни
санитары, ни фельдшер, а железные коробочки сержант
обязательно хотел вернуть в роту, потому что — казен-
ное имущество, и потом — как без медальонов будут
регулировщицы, ведь они остаются здесь, на фронте? Во-
лодин должен взять медальоны и непременно переслать
их старшине на хутор Журавлиный.
— Старшине Харитошину. Низенький, лысый...
— Хорошо, хорошо.
— Харитошину. Лысый...
— Хорошо. Прощай, сержант. Выздоравливай.
Володин вышел; горсть медальонов лежала в кармане.
Они звенели, как монеты. Володин не выбросил их, хотя
вначале и намеревался сделать это; неуловимые нити тя-
нулись от медальонов к живым людям, к тем девушкам-
регулировщицам, теперь разбившим свою пятнистую, цве-
та летней степи палатку где-то на новой развилке дорог,
у хутора Журавлиного, — эти нити чувствовал Володин,
будто держал в руках; бросить медальон — оборвется
нить, оборвется жизнь; он никогда не был суеверным, но
тут вдруг понял, почему старый сержант так бережно
хранил эти коробочки с адресами и так заботился, чтобы
они попали к старшине •— как его? — к низенькому лы-
сому старшине Харитошину; и еще понял Володин, что и
сам он, если не сможет передать старшине, что всего вер-
нее, — никуда не выбросит их из своей полевой сумки.
В одном из медальонов был записан домашний адрес
Людмилы Морозовой.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Пока ординарец завешивал окна и заправлял походную,
сделанную из сплюснутой орудийной гильзы лампу, под-
полковник Табола стоял у порога, устало, расслабленно
82
опустив руки. Он только что вернулся с самой дальней,
четвертой батареи и был недоволен. Вдруг обнаружилось,
что огневые четвертая заняла очень неудобные, в низине,
и подход к развилке остался неприкрытым. А развилку
Табола считал главным, узловым пунктом обороны. При-
шлось срочно выбирать новую огневую. В темноте ходи-
ли по склону косогора, побывали на обочине шоссе, потом
пришли на развилку; кто-то из офицеров четвертой на-
ткнулся на щели, выкопанные регулировщицами, и пред-
ложил поставить орудия рядом с этими щелями, доказы-
вая, что это почти готовая огневая; кто-то настаивал, что
лучше всего орудия расположить по обочинам, потому что
немецкие танки обязательно пойдут по шоссе, и тут-то их
и можно будет встретить крепким двусторонним огнем;
предлагали еще несколько разных вариантов, но все они
не годились, потому что как раз к шоссе-то и нельзя было
пропускать танки противника. Снова бродили по косого-
ру, поднимая сапогами сухую траву и всматриваясь в ка-
ждую неровность. Над высотами полыхало зарево. Розовые,
оранжевые, багровые полосы стелились по земле, и даль
скрадывалась и утопала в этом переливе темных и свет-
лых красок. Комбат четвертой громко ругался; мысленно
чертыхался и Табола... Об этой непредвиденной и утоми-
тельной рекогносцировке и думал сейчас он, лениво и без-
участно следя за движениями копошившегося возле окон
ординарца. За окнами, в ночи, на пологом склоне косо-
гора солдаты четвертой батареи рыли огневую. Какова
будет огневая (одно несомненно, она лучше прежней),
успеют ли батарейцы закончить к рассвету (грунт твер-
дый, местами даже камедистый), — Табола жалел, что не
остался на батарее, а надо было остаться, побыть там
хоть немного и уточнить еще кое-какие детали и воз-
можности.
Над столом вспыхнул огонек, и желтый мерцающий
свет разлился по комнате.
— Никанор Ильич!
— Слушаю, товарищ подполковник, — отозвался ор-
динарец.
— Сходи-ка за ужином.
Когда Никанор Ильич с полными котелками в руках
вернулся в избу, подполковник спал. Громкий храп утом-
ленного человека раздавался в компате. Никанор Ильич
поставил котелки на стол и укутал их шинелью, чтобы
не остыли; затем снял с подполковника сапоги и расстег-
нул на нем поясной ремень, с минуту еще стоял у кро-
6*	83
вати, покачивая головой и полушепотом произнося: «За-
снул-таки! Заснул-таки!» — с тем ласковым и сокрушен-
ным оттенком, какой можно еще услышать в глухих дере-
вушках Поволжья; потом сам лег на скамью и вытянул
ноги, а еще через минуту тоже храпел, как и подполков-
ник, низким басовым тоном.
На крыльце ходил часовой, перебирал ногами скрипу-
чие половицы.
Неплотно прикрытая дверь вздрагивала и поскрипы-
вала от орудийной стрельбы, мелко дребезжали стекла в
разбитых рамах, протяжный гул канонады передавался
по земле. Ночь дышала тревожным предчувствием боль-
ших событий.
Подполковник Табола набивал трубку, он делал это
молча, сосредоточенно, так же молча прикурил, встал из-
за стола и принялся ходить взад и вперед по комнате;
пренебрежительная усмешка, с какою он разговаривал
даже с командующим фронтом — Грива запомнил это, —
вспыхнула на лице подполковника и уже не сходила с
уст до самого конца разговора.
Грива сидел за столом. Он был возбужден, дышал тя-
жело и часто, маленькие, утонувшие в пухлых щеках
глаза его тревожно поблескивали на бледном, потном ли-
це; когда он поднимал руку, пламя над гильзой отклоня-
лось, дрожало и нечеткая крупная тень прыгала на стене.
Он только что говорил о боевой обстановке, какая скла-
дывалась на передовой, и теперь с раздражением смот-
рел на молчаливо шагающего по комнате подполковника.
Равнодушие артиллерийского командира казалось стран-
ным. Но, может быть, он вовсе не равнодушен, а, напро-
тив, взволнован и оттого молчит? Может быть, ему не
все ясно, потому что рассказано было неубедительно, —
в спешке все может быть! — и надо повторить все сна-
чала? Догадка показалась верной, и Грива принялся
.снова рассказывать обстановку, обстоятельно, со всеми
нужными и ненужными подробностями, начав с того, что
батальон понес большие потери от бомбежки, что многие
траншеи хотя и восстановлены уже, но были разрушены,
что немцы, черт им в душу, напрасно затеяли ночной бой
и, конечно, поплатятся за эту оплошность; никто никог-
да в истории войн не начинал крупного сражения под ве-
чер — Грива хорошо знал историю! — конечно, гитлеров-
цы поплатятся, но, пока это еще будет, ^от батальона и,
разумеется, от артиллеристов тоже останется одно воспо-
минание.
84
— Новую Горянку наши оставили, Герцовку оставили,
Бутово оставили, из Королевского леса тоже отступили!..
После каждой паузы Грива выжидательно поднимал
брови; Табола молчал.
— Полнейшая неразбериха! Никто толком ничего пе
знает, что происходит на передовой! Где наши, где нем-
цы?.. А бой, прислушайтесь к канонаде.— Майор при этом
слегка наклонял голову и поднимал палец.— Прислушай-
тесь, бой уже переместился черт знает куда, уже, извини-
те, за нашей спиной громыхает!
Табола молчал.
— И в такой напряженный момент нас оголяют! Сни-
мают приданную нам танковую роту и перебрасывают на
левый фланг!
Табола молчал.
— Снимают и перебрасывают, а мы с чем остаемся?
Никакого подвижного прикрытия!..
Гриве казалось, что он говорил спокойно, ровно, но
весь его повторный рассказ был более возбужденным, чем
первый. Получалось так: то он будто на кого-то жаловал-
ся, кого-то упрекал в неразберихе, но одновременно и пре-
дупреждал, повышая голос, что эта неразбериха может
привести к довольно плачевным последствиям; то возму-
щался чьими-то неумными распоряжениями, упоминал о
каком-то капитане Горошникове, которого будто бы дав-
но уже следовало отдать под трибунал, а заодно с ним и
еще кого-то или из штаба полка, или из штаба дивизии;
голос Гривы звучал торжествующе, дескать, смотрите, как
он критикует высшие инстанции и ничего не страшится;
то вдруг проскальзывала в словах нехорошая паническая
нотка, и тогда майор, краснея, торопливо вставлял оговор-
ку: «Надеюсь, подполковник поймет меня правильно!
Я прищел вовсе не из трусости, в конце концов, как
пехотный командир, я й сам вполне мог бы решить, как
действовать,— ведь по уставу артиллерия придается пехо-
те, а не пехота артиллерии! — но просто пе захотел зло-
употреблять некоторым своим положением и пришел
посоветоваться, как равный!..»
Но все, о чем говорпл толстый, разгоряченный и пот-
ный командир стрелкового батальона,— все это было хо-
рошо известно Таболе. Он знал, что крупные танковые
колонны немцев обрушились на центр и левый фланг
Шестой гвардейской армии, что местами им удалось поте-
снить наши оборонявшиеся части п захватить несколько
деревень. Обстановка ясная, о какой неразберихе твердит
85
майор! Бой не смолкает! Тоже понятно, немцы стараются
развить успех. Так поступил бы каждый, кто хоть сколь-
ко-нибудь смыслит в военном искусстве. Другое дело,
удастся ли им развить успех,— это вопрос. А если уж го-
ворить, куда за последние часы переместился бой, то Та-
бола тоже знает, он только что ходил к развилке выбирать
новую огневую для четвертой батареи и отлично видел в
ночи и вспышки разрывов, и вспышки выстрелов — ору-
дия бьют справа и слева от Соломок, но никак не за
спиной!.. Табола слушал, не перебивал; или табак был
сырой, или подполковник, волнуясь, забывал вовремя рас-
курить — трубка затухла, и он то и дело щелкал трофей-
ной немецкой зажигалкой. Его беспокоило возбужденное
состояние майора. «И это командир перед боем!» — него-
довал Табола. Он видел майора Гриву самоуверенным и
гордым, когда в батальонной штабной избе в день прибы-
тия полка в Соломки вместе уточняли огневые для бата-
рей; видел и удивлялся, как слетели с майора самоуверен-
ность и гордость и обнажилось раболепие, когда коман-
дующий фронтом осматривал оборонительные сооружения;
а сейчас в пылкой речи майора явно ощущалась расте-
рянность. «Ко всему прочему он еще, наверное, и трус,—
думал Табола о майоре.—К чему нагонять весь этот страх
и все мазать черной краской? Страхуется? Мол, если при-
дется отводить батальон, то прошу учесть, не по своей
вине, а так диктует обстановка?..» Табола готовился рез-
ко ответить майору и ждал лишь, чтобы тот полностью
высказался, но ответить не пришлось — перед избой, на
площади, гулко разорвался снаряд. Со стен и потолка
посыпалась штукатурка. Это случилось так неожиданно,
что и подполковник Табола, и майор Грива — оба
вздрогнули и оглянулись на окна; Грпва замолчал па
полуслове, Табола остановился посреди комнаты; один и
тот же вопрос: «Что там?» — одинаково отразился на их
лицах. Офицеры были чем-то похожи друг на друга в эту
секунду. Но в той неуклюжей неподвижности, в какой
застыли они, глядя на окна, в той внешне схожей тре-
вожной настороженности, с какой прислушивались они к
теперь звонкой после разрыва тишине, было и что-то роз-
нившее этих людей — они думали о разном, по-разному
задали себе вопрос: «Что там?» На площади разорвался
спаряд, значит, немцы подошли настолько, что могут из
орудий обстреливать деревню, значит, с ^асу на час нуж-
но ждать боя, а что с четвертой батареей, передвинутой
к развилке? Успеют ли батарейцы закончить новую огпе-
86
вую?.. Табола смотрел на окно, но взгляд его мысленно
тянулся дальше, к развилке, туда, где в ночи, на косогоре,
в красных отсветах пожара работали солдаты четвертой
батареи, долбили ломами и лопатами твердую, слежалую
землю. Для майора Гривы «Что там?» означало совершен-
но другое: если немцы подтянули орудия и начали
обстрел, то в избе оставаться нельзя, одно прямое попа-
дание — и все кончено! Опасливо смотрел он па вздраги-
вавшую от орудийной пальбы стену и думал о своем пяти-
накатном блиндаже... Но еще не спало напряжение от
первого взрыва, как за окном снова ухнул снаряд, теперь
будто подальше и правее; затем грохнуло на задах, в
огороде; затем рвануло у самого крыльца. Дверь с силой
захлопнулась, лампа погасла, и в темноте стало слышно,
как рушилась печь, сыпались кирпичи; в лицо пахнуло
пылью и сухой известью.
Табола зажигалкой осветил комнату. Все вокруг было
как в тумане. Огонек горел слабо, мигал, грозясь потух-
нуть; сквозь оседавшую известковую пыль заметно про-
ступали темные контуры стола и над столом — темная
съежившаяся фигура майора. Майор сидел с зажмурен-
ными глазами. В сенцах кто-то барахтался, кто-то настой-
чиво повторял: «Под руки, под руки, под мышки!..» Табо-
ла зажег лампу. В комнату внесли раненого пехотинца и
положили на пол. Пехотинец хрипел и рвал на груди
гимнастерку; внесшие его суетились вокруг, робко хватая
и придерживая руки раненого.
— Куда его?
— В горло.
— Как пожом...
—- Перевязали? — спросил Табола, наклоняясь над
раненым и присвечивая лампой.
— Не дает, товарищ подполковник, срывает повязку.
В горло его.
— За носилками. Мигом!
Стоявший ближе к двери солдат кинулся в сенцы, гро-
мыхая сапогами.
Пока бегали за носилками, Табола осмотрел рану. Из
раны со свистом вырывался воздух, кровь пузырилась и
стекала на пол. Пехотинца давило удушье, он тянулся
руками к шее, будто хотел сорвать перехватившую горло
веревку, когда затихал, жадно смотрел на всех налитыми
смертной тоской глазами. Его товарищ, с которым он
пришел сюда, сопровождая майора Гриву, совсем расте-
рявшийся, с бледным как стенка лицом, по-бабьи вспле-
87
скивал руками, кряхтел и виноватым голосом рассказы-
вал, обращаясь то к одному солдату, то к другому, как
все произошло:
— Стояли мы на крыльце. Рядом стояли. Ка-ак шарах-
нет! Смотрю, Иван за горло руками и повалился, а меня
ничего. А ведь рядом стояли. Смотри-ка ты, его задело,
а меня ничего, цел. И руки, и ноги, — цел!..
Раненого вынесли, через минуту в комнате уже никого
не было. Не было и майора Гривы. Только на столе лежал
раскрытый и забытый майором планшет с картой. Табола
приоткрыл дверь и спросил у часового, не видал ли тот,
куда ушел майор. Часовой видел: оказывается, когда все
толпились вокруг раненого пехотинца, майор вышел из
избы, огляделся и торопливо побежал вдоль стены к во-
ротам... «Улизнул! — брезгливо подумал Табола.-— В блин-
даж ушел, побоялся в избе остаться, как же, изба — какое
укрытие?» Но в старой деревянной избе и в самом деле
было жутко. Немцы обстреливали деревню неприцельным
беглым огнем. Взрывы гремели то близко, на площади,
то подальше, на стадионе, то совсем где-то далеко, у овра-
га, и оттуда, из-за оврага с лесной поляны отвечала нем-
цам паша тяжелая гаубичная батарея.
Вскоре от майора Гривы пришел солдат за планшетом.
Хотя солдат-посыльный, чувствуя неловкость, и без того
робел перед незнакомым и строгим подполковником и
старался делать все как положено, Табола все же резко
заметил:
— Устав забыл!
Замечание относилось не столько к солдатской нелов-
кости — в другое время Табола не обратил бы на это
внимания,— сколько к тому факту, что солдат был именно
из батальона Гривы. «Командир — трус и подчиненные—
размазни!» Табола никак не мог примириться с мыслью,
что завтра ему придется совместно, плечо в плечо, вести
бой с таким пехотным командиром, как майор Грива. Но
изменить уже ничего нельзя, звонить куда-либо — это
было не в его характере, да и кто сейчас, перед боем, стал
бы разбираться, можно ли майора Гриву оставлять «на
батальоне» или нельзя, и доказать трудно: трусость —
не подложный документ, который можно подержать в
руках, труса, как и вора, нужно ловить с поличным и
обязательно при свидетелях. Возникали и утешительные
мысли: может быть, все не так, он просто мало знает
майора и потому преувеличивает; но в эти утешения как-
то не верилось, будто чувствовал он, что как раз завтра и
88
предстояло ему «поймать» майора с «поличным» и быть
свидетелем его ужасной и глупой смерти.
Табола раскурил трубку и прошелся по комнате, успо-
каиваясь. Канонада не смолкала. Стены вздрагивали, и
стекла дребезжали, казалось, еще сильнее и звонче, с
потолка осыпалась штукатурка. Снова мысли подполков-
ника стала занимать четвертая батарея, и он решил еще
раз сходить туда и посмотреть, как расчеты оборудовали
свои огневые.
Вышел из избы. На крыльце часовой пререкался с
двумя солдатами-пехотинцами.
— Эка проснулись! —• говорил часовой.— Его давным-
давно унесли.
— Майор сказал, здесь еще...
— Эка ваш майор!
— Куда унесли-то?
— Известно, в санроту, куда еще. Ну довольно, до-
вольно, хватит! — строго добавил часовой, заметив вышед-
шего подполковника.
Солдаты-пехотинцы отошли от крыльца и останови-
лись, оглядывая зарево.
— Ну что, Бобенко, надо сходить, а то как докладать
майору будем?
— А может?.. Чего ходить?.. Видел, как по селу бьет...
Табола быстрым шагом обогнал посторонившихся и ко-
зырнувших ему солдат.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Около полуночи Володин заметил странное оживление на
гречишном поле. Похоже было, что там скопилось много
людей и машин. Посланный туда для выяснения младший
сержант Фролов вскоре вернулся и доложил, что это от-
ступает какой-то пехотный батальон и несколько придан-
ных ему батарей, что им приказано отойти за Соломки
и что впереди уже никого наших нет. Гречишное поле
было заминировано, оставлен только небольшой проход
возле березового колка, в этот-то проход и пропускали
теперь минеры отходивший батальон. Долго, почти до са-
мого рассвета, гудели машины, долго тянулась редкая, то
обрывавшаяся, то вновь смыкавшаяся цепочка усталых,
утомленных солдат; темными сгорбленными силуэтами
двигались они по гребню, спускались в лог и снова по-
являлись, но уже на противоположной стороне и шли
89
дальше, медленно растворяясь в темноте ночи. Володин
хорошо видел их, пока солдаты шли по гребню. Он про-
вожал их тоскливым взглядом, не испытывая ни злости, пи
досады на этих понуро шагавших людей. С холодным
равнодушием думал он о том, что нет теперь впереди ии
укрепленной оборонительной линии, которая еще вчера
казалась несокрушимой, ни заслонов, ни прикрытий, нет
ни одного нашего солдата, а есть враг, есть ничейная зем-
ля между двумя линиями окопов, и эта земля начинается
сразу же за бруствером, стоит только протянуть руку.
Были минуты, когда Володин страстно желал, чтобы
бой разгорелся здесь, на подступах к Соломкам. Но сей-
час, когда то, что он только предполагал, становилось
явью, когда противник действительно подкатился под са-
мые Соломки и с часу на час мог атаковать позиции, ни
в мыслях, ни в чувствах уже не было прежней решимости;
думая о предстоящем бое, он прежде всего думал о том,
сколько в Соломках и где размещены пушки, минометы,
пулеметы (он восстанавливал в памяти все, что знал, ви-
дел раньше и мог сейчас припомнить); он думал о проти-
вотанковой батарее в березовом колке — хорошо, что она
стоит так недалеко, что не снялась и не снимется, что там
наверняка отличные ребята и в трудную минуту всегда
поддержат огоньком; хорошо, что в логу минометы... Он
не заметил, как задремал, но и в дремоте продолжал
думать о бое. Он не слышал, как по ходу сообщения к
нему в окоп пришел капитан Пашенцев, как капитан
разговаривал с хитрым и смекалистым, бывшим иртыш-
ским лодочником, связистом Ухиным; Володин проснулся
от резкой, звенящей в ушах тишины. Пока протирал гла-
за, соображая спросонья, что к чему, пока с удивлением
смотрел на прямую спину капитана Пашенцева, узнавая
и не узнавая своего ротного командира, в синей рассвет-
ной тишине родился шепелявый, стремительно нарастаю-
щий звук, и почти в то же мгновение позади окопа с оглу-
шительным грохотом разорвался тяжелый фугасный сна-
ряд. Потом белое пламя разрыва взметнулось впереди,
будто над самым бруствером, и уже вся передовая загу-
дела от взрывов. Снаряды ложились густо и рвались с та-
ким надламывающим душу треском, что Володин, как пи
старался держаться смело, невольно прижимался к стен-
ке; он неотрывно следил за Пашенцевым (капитан не
поворачивался, и Володин по-прежнему видел лишь его
прямую спину), и ему казалось, чтогкапитан совсем не
обращает внимания на огонь; лишь когда взрывы ложи-
90
лись близко от окопа, Пашенцев наклонял голову, но
тут же снова приставлял к глазам бинокль и смотрел
вперед.
Володин сделал усилие и подошел к капитану,
— Что, страшно? — прокричал капитан.
— Страшно!
— Это хорошо!..
Володину показалось странным — что же хорошего
в том, что ему страшно? Может быть, «хорошо» относится
к чему-то другому, чего он, Володин, не знает, но что
знает и видит Пашенцев? Володин вынул из чехла би-
нокль и так же, как Пашенцев, посмотрел вперед. Над
полем густо висела пыль, и он ничего не увидел, кроме
этой серой, все заслонившей собой пыли.
Обстрел с каждой минутой усиливался; с диким воем
сирен обрушились на позиции «юнкерсы», и Пашенцев
и Володин вынуждены были укрыться в щель. Казалось,
и справа, и слева, и впереди, и позади командного пункта
до самого шоссе и дальше до развилки все было охвачено
огнем, кипело и клокотало.
Хотя Володин, как и вчера, пока всего-навсего отсижи-
вался в щели и каждую секунду, как и вчера, мог погиб-
нуть страшившей его нелепой смертью; хотя все было,
как и вчера: та же щель, те же сыпучие серые стены,
тот же удушливый, горячий, перемешанный с пылью за-
пах тола и крови, тот же стелившийся по земле и застав-
ляющий цепенеть гул и грохот, но сегодня — это уже был
бой, и не где-то там, за лесом, как вчера, а здесь, рядом,
вокруг, и он, Володин, находился в центре этого боя. Из
всего того, что раньше слышал от очевидцев, что знал сам
по тем небольшим боям, в которых ему приходилось уча-
ствовать, Володин сейчас отбирал нужное и мысленно пе-
реносил в обстановку разгоревшегося под Соломками сра-
жения. Он ясно представлял себе, что под прикрытием
артиллерийского огня немцы сосредоточиваются для атаки.
Нужно быть наготове, нужно смотреть вперед, чтобы не
быть застигнутым врасплох! Его удивляло и тревожило
спокойствие и хладнокровие Пашенцева, который, как
казалось Володину, и не собирался выходить на КП. По-
рой Володину представлялось, что он уже слышит рокот
подползающих танков. Тогда оп смотрел на запыленное
лицо капитана и старался угадать, слышит ли Пашенцев
то, что слышит он, Володин? Но уже снова — ни рокота,
ни совершенно отчетливо доносившегося лязга гусениц,
а один сплошной гул канонады.
91
Но то, о чем забывал возбужденный Володин, хорошо
знал и помнил Пашенцев: пока идет обстрел, атаки не
будет, а слишком близко подойти к траншее немцы пе
смогут, потому что впереди заминированное гречишное
поле,— за это оп был спокоен; его волновало другое: два-
дцать минут с неослабевающей силой длится артиллерий-
ский палет, а это значит, что либо у немцев недостаточно
сил для мощного удара, и потому они стремятся орудий-
ным огнем подавить оборону, либо выбрали этот участок
для главного удара и потому хотят использовать все сред-
ства, чтобы одним броском прорваться к шоссе. Пашенцев
колебался, что правильнее, и брал второе, худшее, и сей-
час же мысли его устремлялись к своим позициям, к той
длинной и извилистой, с боковыми щелями и запасными
окопами траншее, которую он не мог сейчас видеть, но
которую чувствовал, как собственную руку, как часть
себя, и по тем еле уловимым в общем грохоте боя приме-
там старался определить, какие потери несет рота, как она
встретит атакующего противника; он уже теперь начинал
понимать, что едва ли удастся остановить лавину враже-
ских танков, что их придется пропускать и отсекать пе-
хоту; он думал об этом с уверенностью — и потому, что
сами артиллеристы (командир полка Табола) предложили
такой план боя, как тогда на Барвенковском заросший бо-
родой капитан, и еще потому, что рота прошла «обкатку»
и каждый солдат знал, что ему нужно делать, если к тран-
шее прорвутся танки, знал каждый командир отделепия,
что нужно делать, знали командиры взводов, а Володин,
которого Пашенцев считал малоопытным и который перед
самым боем, вчера, неожиданно лишился своего надежно-
го помощника — старшего сержанта Загрудного, был ря-
дом и держался, что особенно радовало капитана, спокой-
но. Вполне устраивал Пашенцева и окоп с ходами сообще-
ния к траншее и блиндажу, потому что оп находился как
раз в центре обороны роты и с него легко можно было
передавать команды по цепи и руководить флангами. По-
тому-то и был спокоен Пашенцев и с присущим ему хлад-
нокровием терпеливо пережидал налет. Но и Володин, как
ни волновался, как пи опасался быть застигнутым врас-
плох атакующим противником, не решался выйти из щели
и взглянуть вперед; каждый раз, едва порывался встать,
снаряды ухали так близко и осколки с таким шквальным
порывом впивались в стенци, что не хватало храбрости не
только подняться, но даже пошевелиться.
Вся рота, весь батальон, вся потонувшая в пыли и жел-
92
том толовом дыму соломкинская оборона притаилась, пе-
режидала налет.
Но то, что соломкинцам только предстояло увидеть —
черный ромб танков,— хорошо видели с командного пунк-
та дивизии. Этот огромный черный ромб будто откололся
от леса и двинулся к гречишному полю.
— Танки!..
— Танки!..
— Танки!..
Надрывались у телефонов связисты.
Танки с каждой минутой набирали скорость, но изда-
ли казалось, что они ползли медленно, переваливаясь с
пригорка на пригорок. Впереди колонны, подпрыгивая,
как мячик, катился маленький легкий танк. Он словно
разведывал дорогу: стоило ему чуть отклониться вправо
или влево, как сейчас же вся ромбовая колонна меняла
курс.
Когда Володин и Пашенцев вышли из щели и подня-
лись на КП, маленький легкий танк был уже недалеко от
гречишного поля. Сначала они и увидели только этот
нырявший в пыли маленький танк, и Пашенцев, предпо-
лагавший худшее и уже успевший свыкнуться со своей
мыслью и теперь вдруг увидевший совсем другое, незна-
чительное, пустяковое в сравнении с тем, что ожидал, —
Пашенцев даже весело присвистнул; но уже через секунду
сквозь еще редкие в оседавшей пыли просветы показались
тяжелые танки, а еще через секунду отчетливо стала видна
вся громыхавшая сотнями гусениц наступающая колонна.
Пашенцев снова присвистнул, но уже без той веселой
нотцц, как минуту назад; теперь, как и Володин, он тоже
во все глаза смотрел на мчавшуюся по пщеничной осыпи
колонну, но в то время как Володин, впервые наблюдав-
ший танковую атаку, поражался грандиозностью зрелища,
Пашенцев, который сразу заметил и необычное, ромбовое
построение, и необычную для атаки стройность и слажен-
ность, старался понять замысел противника. В центре
ромба двигались легкие танки, самоходные пушки и гусе-
ничные тягачи с автоматчиками-десантниками, а по бо-
кам — тяжелые танки. • Они как бы прикрывали своей
броней всю громадную железную лавину. Для Пашенцева
это было не просто необычным, как для новичка Володи-
на; Пашенцев имел вполне определенное представление
о танковых атаках: танки движутся рассыпным строем и
также врассыпную бежит за ними пехота,— именно к от-
ражению такой атаки он и готовился и потому чувствовал
93
себя уверенно; но сейчас все было не так, как в хорошо
знакомых ему предыдущих боях, и его охватывало беспо-
койство; он знал, что и солдаты, глядя сейчас на этот на-
ползавший черный ромб, чувствуют ту же растерянность,
что и он, и ждут он него нужную команду; он искал эту
«нужную команду» и не находил и еще больше терялся,
понимая, что его нерешительность может оказаться ги-
бельной для роты. Пашенцев даже изменился в лице, по-
бледнел, и, если бы Володин, для которого сейчас ничего
не существовало, кроме него самого и идущих на него
танков, который ничего не слышал и ничего не восприни-
мал, кроме одной клокотавшей в нем мысли: «Разбить,
разбить! Уничтожить...» — если бы Володин хоть на мгно-
вение отвлекся от приковавшей все его внимание скреже-
щущей и рычащей громады, он почувствовал бы, как
мелко вздрагивало плечо командира роты, увидел бы
совсем не то, знакомое до мельчайших черточек лицо ка-
питана, а другое, сникшее, чужое, обескровленное.
Колонна надвигалась стремительно; маленький легкий
танк уже достиг гречишного поля, уже вошел в гречиху,
но вот из-под гусеницы вырвался огненный сноп, танк
закрутился на месте, как волчок, и запылал. И словно по
сигналу, вся колонна остановилась. Это случилось так не-
ожиданно, что Пашенцев не сразу сообразил, что произо-
шло, а когда понял — немцы наткнулись па минное
поле, — почувствовал облегчение. Но минное поле было
только первым препятствием, а еще противотанковые
пушки, еще бронебойщики... Ротные бронебойщики долж-
ны бить по тягачам, пусть автоматчики выпрыгивают из
машин па землю, тогда «отсечь» их от танков будет не так
сложно.,, «По тягачам! По тягачам!» — мысленно повто-
рял Пашенцев, все яснее представляя себе ход боя и ра-
дуясь, что «нужная команда» найдена, что хотя это, может
быть, и не совсем то, что нужно, но колонна стоит и есть
еще время подумать и решить; к капитану возвращалась
уверенность, он расправил совсем было ссутулившиеся
плечи, п, когда Володин, отчаянно-радостно кричавший:
«Горит! Горит!» — повернулся к своему командиру, лицо
капитана снова было спокойным.
— Горит, товарищ капитан!
— Вижу: горит.
— А танки-то, танкн-то — стоят!
— Рано ликовать, лейтенант, это еще только начало...
Но Володин не дослушал капитана, его внимание
вновь привлекла колонна. По головному танку с флан-
94
гов били пулеметы, цепочки трассирующих пуль сколь-
зили над гречихой, ударялись в броню и рассыпались;
пулеметчики явно дразнили немца, и танк огрызался,
разворачивая башню то вправо, то влево; Володин с во-
сторгом наблюдал за необычной дуэлью между двумя
пулеметчиками и танком, и каждый раз, как только пос-
ле орудийного выстрела снова оживал тот или иной пу-
лемет, Володин полушепотом, но со всеми оттенками
радости и торжества восклицал: «Молодец!» Но Пашен-
цев, едва заметив эту затеянную пулеметчиками его ро-
ты ненужную и опасную игру, раздраженно выругался:
— Что делают, что делают, мерзавцы!
А Володин уже выкрикивал новое радостное сооб-
щение:
— Наши бьют по танкам!
По неподвижно стоявшей перед заминированным гре-
чишным полем вражеской танковой колонне начали при-
стрелку тяжелые гаубичные батареи. Но и танки, и само-
ходные пушки сперва будто нехотя, лениво, но с каж-
дой минутой все резче стали отвечать на залпы батарей.
Немцы, судя по всему, не собирались отходить, но и не
предпринимали ничего, чтобы разминировать проход для
своей колонны, и эта их то ли нерешительность, то ли
растерянность смутила и насторожила Пашенцева. Он
чувствовал, что за всем этим кроется какой-то опреде-
ленный замысел, но какой — разгадать не мог; опять
его охватило беспокойство, опять тревожно заметалась
мысль; он смотрел на вражеские танки, на вспыхивав-
шие дымки выстрелов и пыльные столбы разрывов,
вглядывался в сизую на горизонте кромку леса, стараясь
увидеть что-нибудь такое, что помогло бы ему разга-
дать план противника; взглянул в небо и увидел «юн-
керсы». Первое, о чем он сразу же подумал, — под бом-
бовым прикрытием немцы начнут разминировать проход!
Но «юнкерсы» не долетели до позиций батальона, а об-
рушились па гречишное поле как раз перед самой ко-
лонной. Володин тут же высказал восторженное предпо-
ложение: «Бьют по своим!» — но Пашенцев, хотя и у
него возникла такая же мысль, отнесся к этому пред-
положению недоверчиво. Немцы не могли не видеть
траншею сверху, а главное, они бомбили совершенно
определенно, прицельно, сбрасывая свой смертоносный
груз в одно место — впереди колонны. «Разминируют!
Бомбами разминируют! Вызвали по рации самолеты и
разминируют!» — наконец догадался Пашенцев. Теперь
95
для пего было все ясно, теперь он знал, как вести бой;
«юнкерсы» еще один за другим устремлялись в пике,
но капитан уже не следил за ними; нагнувшись к связи-
сту Ухину, он передавал команды:
— Приготовить противотанковые гранаты и зажига-
тельные бутылки!
— Танки в случае прорыва пропускать и забрасы-
вать гранатами и бутылками!
— Бронебойщикам бить по тягачам!
— Пулеметчикам и автоматчикам отсекать пехоту!
Капитан говорил твердо и резко, и связист Ухин ед-
ва поспевал повторять за ним слова команды,
А Володин продолжал стоять у бруствера и смотреть
вперед. За грохотом боя он не слышал ни голоса капи-
тана, ни голоса связиста, даже не заметил, что капитан
отошел от бруствера к связисту, — он все еще востор-
гался тем, как «немцы колошматили сами себя», и, ког-
да очередной «юнкере», поравнявшись с висевшим над
гречишным полем чадным облаком пыли и гари, падал
В пике, Володин готов был кричать тому сидевшему в
самолете фрицу (как только что кричал своим пулемет-
чикам): «Молодец!» Вначале, во время артиллерийского
налета, Володин еще пытался думать и осмысливать
происходящее, но, когда увидел колонну, и затем, когда
колонна остановилась и особенно сейчас, когда, по его
мнению, творилось что-то невообразимое, но отрадное для
него и для всех соломкинцев, — сейчас Володин не мог
ни думать, ни оценивать обстановку, он весь был во
власти восторженных порывов, и все, что грохотало и
двигалось, все звуки от коротких автоматных очередей
до тяжелых гаубичных разрывов, — все это представ-
лялось ему пе началом, а завершающим аккордом боя.
Потому и смутился он, когда Пашенцев, окликнув его,
приказал немедленно идти к пулеметным гнездам.
— Стоять до последнего!
— Так они же...
— Они разминируют бомбами, сейчас двинут... Вы-
полняйте, лейтенант!
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Однажды после удачной ночной контратаки, — как раз
после той, в которой впервые участвовал Володин, —
когда была отбита у немцев высота, в еще дымившие,
96
в еще не остывшие после схватки окопы пришел кор-
респондент армейской газеты. Корреспонденту очень хо-
телось узнать, что чувствовал командир роты Пашенцев
перед атакой, во время атаки, — словом, в эти, ну, ге-
роические минуты. О чем вспоминал — о доме, жене,
детях? Или думал о Родине, рассекая фрица из авто-
мата?
—- Какое чувство, лейтенант, вы сами испытываете
сейчас, находясь здесь, на только что отбитой у немцев
высоте?
— Я?.. Я выполняю задание.
Пашенцев снисходительно улыбнулся:
— Так и мы — задание выполняли...
Сейчас, в минуту напряженного ожидания, пока тан-
ковый ромб, сжимая бока, втягивался в разминирован-
ный «юнкерсами» проход на гречишном поле, пока, прой-
дя гречишное поле, вновь выстраивался, уже для послед-
него броска, направляя острие прямо в центр обороны
батальона, на роту Пашенцева; пока соломкинцы нара-
щивали орудийный и минометный огонь по танкам и
тягачам, стараясь во что бы то ни стало расколоть ромб,
превратить его в бесформенную лавину и тем ослабить
удар, — из всех воспоминаний, которые пронеслись в
голове Пашенцева в эти короткие минуты напряжения
мыслей и нервов, одна картина особенно ясно предста-
вилась ему — юное лицо корреспондента, вернее, даже
не лицо, а лишь силуэт курчавой головы на бледной си-
неве рассветного неба. Стояли в траншее. Корреспон-
дент был высокий, саженного'роста, курчавая голова его
возвышалась над бруствером; набитая записными книж-
ками и пачками газет полевая сумка висела на шее и
сутулила, сгибала к земле его худую костлявую фигуру;
он задавал вопросы и в сумеречной темноте делал запи-
си в раскрытом блокноте... И вопросы, и восторженный
тон корреспондента, и профессиональная навязчивость,
с какою он выспрашивал подробности ночной контрата-
ки, и настойчивое стремление узнать мысли и чувства
командира роты — это-то и раздражало Пашенцева.
Единственно, чего хотел Пашенцев и о чем думал, —
поскорее расстаться с корреспондентом, смыть с лица
брызги крови и грязи и выпить водки; было сыро, про-
мозгло сыро, пот проступил сквозь шинель и взялся на
спине изморозью; водка во флягах ледяная, будет ломить
зубы; эту ломоту, это желание выпить, умыться, потом
сесть и затянуться крепкой махоркой, чтобы наконец
7 Зак. 584	97
унялась противная дрожь в руках, — вот о чем думал
и что чувствовал Пашенцев. Но корреспондент спраши-
вал, и Пашенцев отвечал.
«Еще раз, простите: когда подняли солдат в атаку,
вспомнили, конечно, о Родине?»
«Да, именно о Родине я и подумал в эту минуту».
«Хорошо, очень хорошо! А что конкретно? Дом?
Двор? Плетень с крапивой? Новую школу?..»
«И дом, и двор, и плетень с крапивой, и новую
школу...»
«Так-так, хорошо... А жену?»
«И жену...»
«И дочь?»
«И дочь...»
«И письмо у вас... ее маленькой ручонкой?..»
«Почему маленькой? Жена у меня...»
«Дочку, малышку, имею в виду...»
«Никакой дочери у меня нет, у меня есть сын!»
Не разговор, а только костлявая фигура, только си-
луэт курчавой головы на бледной синеве рассветного
неба на секунду вспомнился Пашенцеву, и он улыбнул-
ся той же снисходительной улыбкой, как и тогда, в то
промозглое утро после удачной контратаки.
Немцы перенесли огонь в глубину, над траншеей уже
не вздымались столбы серой пыли и дыма, небо очисти-
лось, и Пашенцев с командного пункта теперь хорошо
видел и всю правую сторону до самого стадиона, где кон-
чались позиции его роты и начинались позиции другой;
и всю левую сторону до березового колка, откуда сейчас,
не переставая, били орудия по танкам; и все, что было
прямо перед глазами, — рваную змейку бруствера, ход
сообщения к траншее, согнутую спину лейтенанта Воло-
дина, бегущего по этому ходу сообщения к пулеметным
гнездам, и пулеметные гнезда — серые окопчики, кипев-
шие белыми огоньками очередей, и танковый ромб, ко-
торый уже миновал гречишное поле и теперь с ревом и
лязгом накатывался на траншею. Пашенцев следил и за
лейтенантом Володиным — успеет ли к пулеметам? — и за
танками, за этой железной лавиной, которую, казалось,
уже ничем нельзя было остановить. Тяжело перебирает
гусеницами передний танк. К его башне тянутся огнен-
ные трассы. Белые блики вспыхивают на броне. Танк
со страшным названием «тигр» кажется неуязвимым,
снаряды, как орешки, отскакивают от его лобовой брони
(но только у страха глаза велики, история уже обвела
98
кружок под Прохоровкой—будущее кладбищ© «тигров»!);
танк ползет, трассы скрещиваются над ним, рикошети-
руют, артиллеристы нащупывают уязвимые места...
— Мать моя, — шепчет связист Ухин, у которого
уже начинают болеть зубы.
— Сволочи, — говорит Пашенцев, но та уверенность
в исходе боя, возникшая минуту назад, когда он отдавал
команды, — уверенность сменяется предчувствием непо-
правимой беды: «Неужели снова... как на Барвенков-
ском?..»
Если когда Пашенцев и вспоминал о Родине, то было
это в свободное время, в часы раздумий и одиночества,
и вспоминал совсем не так упрощенно, как представля-
лось тому корреспонденту из армейской газеты. Веро-
ятно, и сам корреспондент не думал так упрощенно, как
писал в заметках; где-то в тайниках души он уже вына-
шивал иные фразы: «Только в детстве нам все было
просто и ясно: «Шагай вперед, комсомольское племя...»,
«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...». Школь-
ный двор, светлые окна, зеленые тополя под окнами,
пионерская линейка, трубач с красным флажком на гор-
не и песня: «Шагай вперед...» Детские мысли шагали в
синие дали — впереди все было просто и ясно. Когда
потом учитель говорил на уроке, что Ломоносов был ве-
ликим тружеником, что только трудом постиг науки и
принес славу Отечеству, — эти слова уже не имели
смысла и не воспринимались, потому что «мы знали,
что живем в такую эпоху, когда нам все легко и нипо-
чем». Но война все перепутала и усложнила...» В Ма-
лых Ровеньках, на чердаке, среди медных подсвечников,
выцветших икон, разбитых прялок и еще разных старых
вещей, полуистлевших и сохранявших свою форму лишь
потому, что их уже целое столетие не трогали, не пе-
редвигали с места на место, — среди этой старой рухля-
ди лежал раненный в ногу полковник Пашенцев. Сквозь
тесовую крышу, как сквозь решето, струились потоки
света; утром солнечный зайчик падал на медные под-
свечники, перебирал иконы и прялки и угасал на под-
вешенных к стропилу деревянных коньках. «Я тоже
носил лапти и катался на деревянных коньках!» Шура
плечом задевала эти висевшие на стропиле деревянные
коньки, когда приносила на чердак хлеб или листья по-
дорожника, чтобы наложить на рану; коньки стучали,
7*	99
как две сухие косточки, она в ужасе хватала их рукой
и прижимала к груди. Она приходила редко и всегда на
заре, как видение; у Пашенцева было много времени для
раздумий. Здесь, на чердаке крестьянской избы, среди
хлама и вековой пыли, он создал свою философию жиз-
ни. Он принимал то положение, что жизнь движется по
спирали, но если у витков и в самом деле нет конца, то
все равно на каком-то надо поставить точку. Он даже
знал, на каком должна стоять точка. Витки жизни на-
слаивались один на другой, как разноцветные кольца, как
тот синий, желтый, оранжевый перелив света, сочивше-
гося на чердак сквозь прогнившую тесовую крышу. Па-
шенцев закрывал глаза; он часами лежал с закрытыми
глазами, предаваясь воспоминаниям. Последнее время
перед войной он жил в Муроме — небольшом тихом го-
родке на Оке. Излучина реки, пристань с контурами
крохотных издали пароходиков, стальные спины моста
и сам город, старый купеческий Муром, с деревянными
избами, тесовыми крышами, маленькими по-северному
оконцами, город, тонущий в белесой рассветной дым-
ке, — таким видел его Пашенцев из окна вагона, возвра-
щаясь из командировок, таким запомнил, таким и пред-
ставлял себе, лежа с закрытыми глазами на чердаке.
Железная дорога описывала полукруг, и, пока паровоз,
пыхтя и пыжась, подтягивал состав к стрелке, в окне,
как на экране, проплывала станционная водокачка. Она
была из красного обожженного кирпича. За ней из та-
кого же красного кирпича виднелся двухэтажный дом,
единственный двухэтажный дом во всем пристанционном
поселке. Водокачка поочередно заслоняла собой все ок-
на дома, и, когда наплывала на последнее окно, как раз
на окно его квартиры, — Пашенцев лез на верхнюю
полку за чемоданом. Через несколько минут он уже ша-
гал по мощеному перрону навстречу громыхавшим ба-
гажным тележкам и потоку людей; шел напрямик через
садик, пролезал под изогнутыми прутьями ограды (сте-
сняться было некого, там проходили все — и служащие
в фетровых шляпах и при галстуках, и кочегары в про-
питанных угольной пылью ватниках) и сразу попадал
на шумную улицу; за поворотом, в угольном переулке,
он знал, у одного из подъездов красного кирпичного до-
ма стоит жена; она только что проводила сына в хйколу
и теперь смотрит ему вслед; сейчас обернется, заметит
его, Пашенцева, кинется на шею, и они вместе войдут
в дом; потом она скажет: «Фу, ты весь пропах ваго-
100
ном!» — обязательно скажет это и примется расстеги-
вать пуговицы на гимнастерке... Много было встреч. Все
их перебрал в памяти Пашенцев. Подумал и о той, бу-
дущей, которая должна состояться после войны, — из-
менят ли расписание пассажирские поезда? «Я обяза-
тельно приеду обычным, утренним!» Поезда не изменили
расписания. И в те же дни, когда он, раненный, лежал
на чердаке крестьянской избы в Малых Ровеньках, и
потом они прибывали в Муром па рассвете и оглашали
станционный поселок пронзительными гудками; так же
по мощеному перрону громыхали багажные тележки и
спешили люди к вагонам; так же по шумной улице дви-
гался поток утренней смены, только, может быть, он
был реже и больше было женщин в этом рабочем по-
токе; так же выходила на крыльцо жена и провожала
сына в школу, только, наверное, уже не надевала яркие
платья, и взгляд ее, наверное, был строже и задумчи-
вее. «Меня тоже каждый день провожала мать в школу,
правда, это было не в Муроме, и за спиной у меня пе
висела сумка, и школа, в которую ходил, называлась
всего-навсего приходской; мать выводила меня на крыль-
цо, брала за руку и шептала: «Да благословит тебя гос-
подь, сынок, учись», — и в глазах ее светились счастье
и страх за мою судьбу; кажется, она никогда не снима-
ла с плеч черный платок, потому что отца угнали на
германский фронт; отец так и не вернулся с фронта...
Жена смотрит сейчас на нашего сына Андрюшу, и в гла-
зах ее тоже — и счастье и страх; я не помню в ее гла-
зах этого, но она — мать, она не может иначе; только,
наверное, не шепчет: «Господи благослови!» — она не
верит в бога...» Два витка спирали, они лежат так близ-
ко друг к другу, что трудно провести между ними грань.
Что будет с Андреем, когда он станет большим? Что бу-
дет с сыном Андрея?.. Память спускается вниз по вит-
кам: «В ту же приходскую ходил мой отец, а в это время
отец моего отца, мой дедушка, добывал Георгия на ту-
рецкой; а когда дедушка был маленьким, его отец, мой
прадедушка, ходил на поляков; а когда прадедушка...»
Витки, витки, как перелив света на чердаке, как разно-
цветные кольца, и на каждом — своя кровавая отметина.
Каждому поколению выпадала на долю война. Витки
вниз — с отметинами; витки вверх — с отметинами...
Нет, на восходящих витках не должно быть отметин.
Хватит человечеству крови и слез. Но когда, чьим отцам
суждено поставить точку?
101
Ромб надвигался, ревели моторы и скрежетали гусе-
ницы; на броне головного танка вспыхивали белые бли-
ки — артиллеристы еще не нащупали уязвимые места.
Из танков немцы стреляли по окопам, и над землей
опять текла клочковатая желтая пыль. Спины лейтенан-
та Володина в ходе сообщения уже не было видно, лей-
тенант пробрался в траншею, и теперь только каска его,
как серый ком, то и дело подпрыгивала над бруствером.
Но немцы уже засекли пулеметные гнезда и били по
ним прицельным огнем. Один за одним смолкали пуле-
меты; у Пашенцева побелели губы. «Не успел лейте-
нант! Не сумел вовремя отвести расчеты на запасные!»
— Кто спрыгнул в окоп?
Несмотря на оглушительный грохот и гул, Пашенцев
все же уловил этот приглушенный звук спрыгнувшего в
окоп человека.
— Старшина Пяткин, — обернувшись и увидев стар-
шину, ответил Ухин.
— Кто? Громче!
— Наш старшина, Пяткин!
Пашенцев не знал, кем и на каком витке спирали
будет поставлена точка — на этом, на нашем? Или на
следующем? «Фашисты пришли на нашу землю, надо
разбить их, прогнать, во что бы то ни стало прогнать!» —
так думал Пашенцев, тежа на чердаке крестьянской из-
бы. Тогда в нем родились и холодность, и лютая нена-
висть к врагу. Он понимал, что далеко не все зависит от
него, что от него, раненного, находящегося в окружении,
пожалуй, даже ничего не зависит, но все же строил пла-
ны, мыслил так, будто находился в Кремле и силой своей
воли мог влиять на события; «всякий из нас ежели не
больше, то никак не меньше человек, чем великий На-
полеон!».
Сквозь тесовую крышу, как дождь, струились пото-
ки света. Пашенцев закрывал глаза; он часами лежал с
закрытыми глазами, предаваясь воспоминаниям; старый
Муром на излучине Оки... «Фу, ты весь пропах ваго-
ном!» — она обязательно говорила эти слова и потом
принималась расстегивать пуговицы на гимнастерке. Ее
руки еще пахли мылом, наскоро заколотые волосы рас-
сыпались; она никогда не носила короткую прическу,
хотя это и было модно в те времена, никогда не завива-
ла ни на три, ни на шесть, ни на двенадцать месяцев,
102
хотя ярче всех городских реклам светилась реклама
«Дамского зала» и за широкими разрисованными окнами
сидели полные достоинства и величия муромские жен-
щины, будто головы их были увешаны не жестянками,
а лаврами, — она собирала волосы на затылке в тугой
валик и закалывала черными шпильками; черные шпиль-
ки утопали и терялись в черных волосах; пока она рас-
стегивала пуговицы па гимнастерке, Пашенцев сверху
смотрел на ее волосы, смуглую гпею и тот белесый по
телу от оконного света пушок, сбегавший за платье; он
любил ее такой, утренней, еще не растерявшей запаха
чистых простыней, и всегда ощущал в эти минуты при-
лив теплоты и счастья. Он и теперь, вспоминая, испы-
тывал то же чувство теплоты и счастья. Горячий кофе
стоял на столе, но она не спешила приглашать; она ни-
когда ни в чем не спешила; пока Пашенцев умывался,
она сортировала содержимое дорожного чемодана, и,
когда он, розовый от горячей воды и махрового полотен-
ца, чисто выбритый, переодетый в китель с ослепительно
белым подворотничком, выходил в столовую, все уже
было разобрано и разложено по своим местам. Она сиде-
ла на стуле и в опущенных руках держала газетный
сверток, тихо произносила: «Опять?» — и протягивала
сверток. Все, о чем она думала, —• все укладывалось в
это одно укоризненное слово. Для Пашенцева оно зву-
чало так: «Опять? Ты опять завернул мыльницу, зубную
щетку и пасту в газету? Ты разве забыл историю с на-
шим соседом? Он был неплохим машинистом и честным
человеком, да, да, честным, я умею разбираться в лю-
дях. Ты разве забыл, за что его арестовали? Он завора-
чивал бутерброды в газету, бутерброды, учти, хлеб и
колбасу себе на завтрак, и его объявили врагом народа».
«Да, но он, кажется, завернул бутерброды в газету
с портретом».
«Ах, ты как маленький. Ты словно не читаешь газет.
Есть ли портрет, нет ли портрета — какая разница; во
всех статьях, заметках, очерках, стихах — всюду он, он\»
«Но машинист, кажется, готовил покушение... — да-
же мысленно нельзя было назвать рядом со смертью имя
того, на кого готовилось покушение. — Это точно, го-
ворят, в депо, на собрании объявили — готовил поку-
шение...»
«За тысячу верст от Москвы?!»
Она разливала кофе, в комнате царила тишина; по-
том посеребренными щипчиками колола сахар, и Па-
103
шенцев видел над столом ее руки; он чувствовал, что
должен что-то сказать, но не мог ничего сказать. В окне
виднелась красная башня водокачки и железнодорожное
полотно. На станцию прибыл пассажирский поезд. Мед-
ленно из-за водокачки выплыл паровоз, потом товарный
вагон и еще вагон — темно-зеленый, с решетками на
окнах; в каждом пассажирском поезде был такой ва-
гон — темно-зеленый, с решетками; их было много, этих
вагонов, проходивших через старый Муром, они тяну-
лись в Сибирь, наполненные арестантами; за решеткой
прилипли к стеклу худые, жадные, заросшие лица обре-
ченных; среди этих лиц было где-то и лицо соседа-ма-
шиниста.
— Ты не жалеешь ни себя, ни нас.
— Пойми, все это вздор. Нельзя же так жить: в
своей стране и бояться даже самого себя! Ну хорошо,
буду аккуратен, даю слово.
Пашенцев не знал всего того, что происходило тогда,
и не верил, что вместе с виновными страдали и невин-
ные люди, что невинных, пожалуй, было гораздо больше
в проезжавших темно-зеленых вагонах с решетками;
пройдет еще много лет, прежде чем люди, оглянувшись,
увидят содеянное в те годы и ужаснутся; и Пашенцев
ужаснется вместе со всеми и будет говорить: «Да, я
удержался на волоске!» — относя эту фразу не к тому,
как он, раненный, выбирался из окружения, а к друго-
му — как заворачивал в газету мыльницу, зубную щет-
ку и пасту. Так будут говорить многие. Но тогда, в те
годы, как и его сослуживцы, Пашенцев видел во всем,
что творилось в стране, большой смысл; в поезде, в ко-
тором он ехал на фронт, не было темпо-зеленого вагона
с решетками.
— Буду аккуратен, даю слово.
— Прошу тебя...
Она говорила тихо, последние слова ее заглушал стук
отходившего поезда. Все быстрее выскакивали из-за во-
докачки вагоны и сливались в один зеленый пояс; шум
смолкал, и в окне снова виднелись только красная кир-
пичная башня, железнодорожное полотно и кучи шлака
на полотне, оставленные паровозами; равнодушный стре-
лочник со скучающим видом запирал на замок стрелку.
Пашенцев задергивал шторки, чтобы не видеть ничего
этого, подвигал стул ближе к жене; он садился так близ-
ко, что чувствовал на щеке прикосновение ее волос; брал
ее руку, потом обнимал за плечи, и она покорно опуска-
104
ла голову к нему на грудь; она была теплая и нежная,
и вое еще пахла чистыми простынями; по тому, как
вздрагивали ее плечи, все тело, Пашенцев знал, что она
плачет. Она всегда говорила, что плачет от радости, но
это было вовсе не так; она выплакивала то, что никогда
не посмела бы высказать мужу, — горечь разлук. Па-
шенцев сверху смотрел на ее волосы, собранные валиком
на затылке, смуглую шею и тот белесый по телу от
оконного света пушок, сбегавший за платье; он любил
ее такой, нежной, отходчивой, и в сотый раз говорил се-
бе: «Я не должен ее огорчать!» Сейчас, лежа на чердаке
с закрытыми глазами, повторил эти слова: «Я не должен
ее огорчать!» — и снова подумал о газетном свертке,
соседе-машинисте и темно-зеленых вагонах с решетка-
ми... Все, что совершалось в стране, имело для Пашен-
цева большой смысл; он был чист совестью и верил, что
честного человека никто никогда пальцем не тронет; он
укладывал на витки спирали пока иные события, то, что
было связано с войной, против чего в нем поднимался
и нарастал протест. Между двумя датами он проводил
параллель — между двадцать первым годом и сорок
первым. Двадцать первый — засуха, разруха, голод; ка-
жется, поднялось почти все Поволжье и двинулось в
Ташкент за хлебом; узловая Рузаевка, как перевалка,
вбирала и исторгала этот поток обезумевших от голода
людей. Пашенцев тогда только принял командование ро-
той. Вместе с подразделением его направили на станцию
помогать рузаевским железнодорожникам наводить по-
рядок. День и ночь прибывали и убывали составы, люд-
ская волна захлестывала маленький, как остров среди
железнодорожных путей, вокзал; всюду: на перроне, в
залах ожидания всех классов, по всей пристанционной
площади и даже в товарных тупиках, — всюду громоз-
дились тюки, чемоданы, и среди этих тюков из лоскутных
одеял копошились грязные полуголые дети, растрепан-
ные старухи, ни на шаг не отходившие от своих вещей;
тут же прохаживались парни в широких «чарльстонах»
и запрокинутых кепках, с бритвенными лезвиями в ру-
ках; «Ташкент, Ташкент!» — в тысячах вариаций про-
износилось это слово: и с мольбой, и с надеждой, и с
проклятиями; оно гуляло по вокзалу вместе с потоком
отчаявшихся людей, штурмовало вместе с ними билет-
ные кассы, прибывало и убывало с поездами; оно обо-
значало —- хлеб. По ночам разбивались стекла витрин,
выламывались двери магазинов, а потом далеко за стрел-
105
кой находили «случайно» попавшего под поезд сторожа;
'«случайно» попадали под поезд самые разные люди и
днем и ночью; их находили на всех путях, разутых, раз-
детых донага; в холодном дощатом складе, превращен-
ном в станционный морг, неделями лежали эти «случай-
ные» в ожидании, пока их опознают родственники.
Штаб, небольшой домик с низкими окнами, где постоян-
но дежурил Пашенцев, находился как раз напротив мор-
га. К моргу подходили жены, разыскивавшие мужей,
мужья, разыскивавшие жен; толпа то редела, то вновь
становилась гуще, но никогда не таяла; отовсюду видел
Пашенцев эту толпу — с крыльца, когда отправлялся
по вызову на вокзал или к товарным тупикам, с улицы,
когда возвращался в штаб, из окна, когда сидел в шта-
бе; иногда толпа расступалась, из ворот морга выходи-
ла испуганная женщина, с минуту еще стояла, не в си-
лах, очевидно, сразу понять то, что произошло, потом
извергала истошный крик, хваталась за волосы и, тере-
бя их, падала на мостовую; толпа смыкалась теперь уже
Кольцом вокруг этой бьющейся о булыжник женщины —
она опознала мужа, и у нее шестеро детей, которые со
вчерашнего вечера не ели, у нее нет теперь ни мужа, ни
денег, и опа не вернется к детям, сторожившим лоскут-
ные тюки, а пойдет к стрелкам и ляжет под поезд; но
пока — она бьется о мостовую, и кто-то с еще не очер-
ствевшей душой прорывается в комнату к Пашенцеву и
просит, умоляет, требует вызвать «скорую помощь».
«Уже вызвана, гражданин, успокойтесь!» Память не-
умолима, она способна восстановить все краски карти-
ны, оттенки и полутона. Те дни, когда приходила жена,
были для Пашенцева самыми мучительными. Она при-
ходила в полдень, как раз в то время, когда у ворот
морга собиралась особенно большая толпа; она станови-
лась у окна и, держа на руках маленького Андрюшу,
смотрела на эту толпу; тогда опа была худенькая, со-
всем почти девочка, и носила косу, и Пашенцев еще пе
знал, как похорошеет она с годами, как легкая полнота
очертит ее талию, а прическа украсит лицо и он полю-
бит ее еще больше, чем любил девушкой, — тогда у окна
стояла худенькая женщина с ребенком на руках и смот-
рела, как там, за стеклом, в кольце людей билась о мо-
стовую другая женщина, желтая от голода и горя. Па-
шепцев брал на руки сына и заслонял спипой окно; оп
не хотел, чтобы жена видела эту картину, и не отходил
от окна до тех пор, пока толпа не затихала па улице...
<06
«Я никогда не думал, что есть еще нечто более ужасное,
чем голодный двадцать первый. Но я увидел это...»
Осенью сорок первого — шли уже моросящие дожди и
холодные ветры разгуливали по перронам — воинские
эшелоны продвигались к фронту. На железных крышах
вагонов, на тендерах паровозов стояли спаренные зенит-
ные пулеметы; из окон теплушек торчали стволы вин-
товок; эшелоны двигались быстро, безостановочно, под
зеленый свет светофоров проскакивали полустанки, за-
битые санитарными поездами, составами с беженцами;
чем ближе к фронту, тем чаще расчехлялись зенитные
пулеметы, тем больше попадалось встречных санитарных
и составов с беженцами; эти составы загромождали стан-
ции, стояли на всех тупиках, обвешанные одеялами и
пеленками, обкуренные дымком костров и желтым ды-
мом бомб; их, эти составы, снимали с путей, расчищая
дорогу воинским эшелонам, они горели вместе с подож-
женными вокзалами, взлетали на воздух вместе с охва-
ченными огнем бензоцистернами, валялись под откоса-
ми, и всюду на развороченных насыпях рядом с облом-
ками и обгорелыми остовами вагонов лежали трупы лю-
дей; лежали дети, старики, женщины; лежали обуглен-
ные тюки, чемоданы; не было только моргов, и никто не
опознавал трупы, люди бежали от бомб, от рабства. По
всем дорогам шли беженцы, шаркали протертыми подо-
швами, скрипели подводами; это был тот же поток го-
лодных, испуганных, мечущихся людей; где-то их при-
нимали, сортировали, направляли по городам, где-то в
тылу был порядок, но это было в тылу, это предполага-
лось, а глаза видели одно — обезумевший поток, бес-
смысленные разрушения, кровь, пепелища вместо горо-
дов и сел... И сорок первый, и двадцать первый, и пора-
жение на Барвенковском, и бой под Малыми Ровеньками,
где лег под танками весь полк, и сознание того, что
после этого боя немцы опять далеко рванули вперед и,
наверное, уже вышли к берегам Волги, — все это мучи-
тельной болью отзывалось в душе подобранного и спря-
танного на чердаке крестьянской избы раненного в ногу
полковника Пашенцева. Все виденные и пережитые им
картины еще отчетливее представлялись ему теперь и,
казалось, еще глубже врезались в память. Именно здесь,
в Малых Ровеньках, Пашенцев понял, какие бедствия
приносят народам войны. Двадцать первый год, разру-
ха, нищета, запасы истощены, и засуха — как последний
бич... И эта война истощит все и разрушит! Витки вниз
107
с зарубками, витки вверх с зарубками; Пашенцев почти
физически ощущал эту спираль с кровавыми зарубками
бедствий, и перед ним вновь неодолимо вставал вопрос:
когда, чьи отцы поставят наконец на витках войны
точку?
— Кто? Громче!
— Наш старшина, Пяткин!
Головной танк горел, на его броне больше не вспы-
хивали белые блики; он весь был объят пламенем и ох-
вачен дымом.
Соломкинцы, словно по взмаху дирижерской палоч-
ки, словно от радости, что головной горел, что вслед за
ним еще остановились и загорелись несколько танков,
что они вовсе и не были так неуязвимы, как это пока-
залось в первые минуты, — соломкинцы с удвоенной си-
лой ударили по наступающей колонне. С буревым по-
свистом носились стальные болванки над гречишным
полем. Ромб не выдержал, раскололся, потерял строй-
ность и слаженность, превратился в бесформенную ла-
вину, и, хотя эта лавина продолжала безостановочно
накатываться на позиции, она уже не была так страшна,
как вначале. Происходило как раз то, что и предвидел
Пашенцев, отдавая команду бронебойщикам бить по тя-
гачам; из подбитых тягачей выпрыгивали автоматчи-
ки и устремлялись за танками; их сизые фигурки уже
хорошо проглядывались в клочковатых разрывах
дыма.
— Старшина!
Как раз в ту минуту, когда Пашенцев уже решил
послать старшину Пяткина, неожиданно и очень кстати
оказавшегося на командном пункте, к пулеметным гнез-
дам, чтобы узнать, что там произошло, и, если цел хоть
один пулемет, отвести его на запасные позиции и уже
с запасных открыть огонь по немецким автоматчикам,—
как раз в ту минуту, когда Пашенцев уже решил отдать
такую команду, на запасных ожил пулемет. Не по зву-
кам, которые сразу же потонули в общем грохоте боя,
а по тому, как заплясал белый огонек над бруствером,
понял Пашенцев, что произошло на запасных: он опять
подумал о лейтенанте Володине, что лейтенант действи-
тельно-таки молодец, что за это следует парнишку пред-
ставить к награде; подошедшему крикнул в лицо:
— Готовь гранаты и засучивай рукава!
108
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Как только Володин, выполняя приказание Пашенцева,
вышел из окопа и по ходу сообщения побежал к тран-
шее, к пулеметным гнездам, то радостное возбуждение,
охватившее его еще в начале боя, когда танковый ромб
стоял перед гречишным полем, а «юнкерсы» сбрасывали
бомбы, разминируя проход, — то радостное возбуждение,
придававшее бодрость и силу, сразу же покинуло его. Он
бежал по разрушенной снарядами и бомбами траншее,
скатывался в воронки, переползал через завалы; он чув-
ствовал, что приближалась решающая минута, и страх
перед этой минутой, и желание быть бесстрашным, сме-
лым то останавливали его, и он напряженно прислуши-
вался к грохоту, лязгу и реву моторов, то поднимали,
и тогда он снова устремлялся вперед. В траншее лежа-
ли раненые, и никто их не подбирал; шум боя заглушал
их слабые стоны. Они поворачивали землистые, стра-
дальчески сморщенные лица к пробегавшему мимо лей-
тенанту, и Володин с трудом узнавал своих бойцов. «Где
Жихарев? Почему никто не перевязывает раненых?..»
Но почти тут же Володин наткнулся на санитарного
инструктора роты — Жихарев лежал у входа в одну из
боковых щелей, маленький, съежившийся, у подбородка
колени, с открытым белым лицом. Комочки красной,
осыпавшейся со стены глины набились в ухо, скатыва-
лись по белой щеке, лбу, прилипали к влажным мерт-
вым глазам. Здесь же валялись санитарная сумка и ра-
зорванная осколком каска. А напротив, в небольшом
отсеке, бойко работал расчет бронебойщиков.
— Четвертый!.. — во весь голос кричал наводчик
Волков, и подручный Щеголев с размаху царапал на
стене окопа полосу.
И уже снова слышался грозный голос Волкова:
— Патроны!..
Рядом с отсеком, прильнув плечом к автомату, стре-
лял Белошеев, и к ногам его стекались горкой желтые,
пахнущие свежим дымком гильзы. Траншея жила: не-
заметные в серой пыли, запыленные и такие же серые,
как пыль, солдаты делали свое трудное на войне дело;
ни до раненых, ни до убитых, живые думали о живом —
отбить, сломить, захлестнуть огнем атаку вражеских
танков и пехоты. Володин перешагнул через труп Жи-
харева и побежал дальше. До пулеметных гнезд оста-
валось не больше десяти метров, два поворота траншеи.
109
Уже минуя последний поворот, вдруг обнаружил, что
пулеметы молчат. Когда они смолкли — только что или
минуту назад? Почему смолкли? Он рванулся к «гнез-
дам», по которым сейчас вели усиленный огонь враже-
ские самоходные пушки, ринулся в самую гущу разры-
вов, забыв о страхе и смерти и думая только об одном:
«Почему? Почему?..» Но там, куда он спешил, — Воло-
дин и не подозревал даже — пулеметов уже не было.
Младший сержант Фролов как только понял, что немцы
засекли «гнезда», увел расчеты из-под огня на запасные
позиции, и самоходные пушки били теперь по пустым
окопам. Ослепительные и быстрые, метались разрывы
вокруг Володина, он не выдержал, упал и последние
метры полз по-пластунски, отчаянно работая локтями.
Три пулеметных гнезда — три окопа, соединенные
ходом сообщения. На дне — полуприсыпанные землей
вороха стреляных гильз, опорожненные и брошенные
второпях диски. В одном из окопов Володин заметил
раненого Размахина. Пулеметчик полз на локте к тран-
шее, волоча за собой раздробленные ноги.
Володин кинулся к нему:
— Где пулеметы?
Размахин уперся ладонями в глинистое дно окопа, при-
поднял голову; и руки, и плечи, и голова его тряслись от
натуги и боли.
— Где Фролов? Где пулеметы?
Размахип ничего не сказал, сник, повалился грудью
на землю. Расспрашивать его бесполезно. Что делать?
Уходить назад? Пулеметов нет: окопы пусты — уходить!
Володин медленно пятился от распластанного тела Разма-
хина; было жутко, одиноко и пусто среди высоких серых
степ, и он пятился от этой пустоты, от охватившего его
страшного чувства одиночества. В глубине окопа стояли
рядком стройные, как шеренга солдат, противотанковые
гранаты. Володин заметил их, пересчитал взглядом —
шесть. «Шесть, шесть, шесть!..» — мысленно повторил он,
считая и пересчитывая шеренгу. «Бежать, бежать, бе-
жать!..» — говорил в нем другой сильный голос и застав-
лял пятиться. Володин уже сделал движение, чтобы вый-
ти из окопа, и заколебался: может быть, Размахип еще жив
И ему нужна помощь? Он снова приблизился к распластан-
ному телу пулеметчика, еще пи па что пе решаясь --
то ли остаться и перевязывать солдата, то ли бежать в
траншею, — и услышал треск своих пулеметов. Били с
запасных. То прерываясь, то захлебываясь, словно сорев-
110
иуясь в торопливости: «Та-та-та-та!..» — выводили мело-*
дию накаленные стволы. «Живы-живы-живы!» — обрадо-
ванно повторял Володин, разгибая спину и приподни-
маясь. Прошел в глубь окопа, выглянул через бруствер
и увидел танки. Их было много, но Володин смотрел на
один, самый ближний к нему. Как маятник, раскачивался
длинный ствол, и сам танк раскачивался и рычал, выплы-
вая из пыли, большой и черный на фоне голубого утрен-
него неба. Позади танка, в дыму и пыли, виднелись тем-
ные фигурки автоматчиков в угловатых касках. Володин
смотрел на них снизу, и они тоже казались ему большими
и темными на голубом полотне неба. Фигурки падали,
редели, а танк устрашающе наползал на окоп. Володин
торопливо нащупал висевшую на поясном ремпе противо-
танковую гранату, отцепил ее и, холодея и пружиня всем
телом, с силой, как на учениях, швырнул ее далеко впе-
ред. Грянул взрыв, и Володин, совершенно уверенный, что
танк подорван, но на всякий случай приготовивший к брос-
ку вторую гранату, снова выглянул за бруствер: невреди-
мый и совсем большой, ясно видимый до поручней на бро-
не, танк шел прямо на него. Теперь наугад, из-за плеча,
из глубины окопа, метнул Володин гранату и пригнулся,
ожидая взрыва; инстинктивно отцепил третью гранату и,
теряясь и уже не понимая, что делает, стал судорожно
искать пальцами на гранате чеку, как у пехотной лимон-
ки, чтобы выдернуть ее; растерянно оглядел окоп: невы-
сокие серые стены показались ему ненадежными, рыхлы-
ми, они не выдержат тяжести танка, обвалятся, придавят.
Неужели конец, и он не увидит больше ни небо, ни зем-
лю? Нет, еще можно что-то предпринять, что-то сделать,
немедленно, сейчас, сию секунду... Он напрягал ум, ста-
раясь что-нибудь придумать, но ничего не мог придумать
и так и сидел с гранатой в руках, ища и не находя на ней
чеку. Бежать из окопа было еще страшнее, чем оставаться
в нем, и Володин понимал это, но кто-то будто подталки-
вал его, настаивал: «Уходи, уходи!»—и он, поддаваясь
этому голосу, примеривал взглядом, сколько шагов до вы-
хода из окопа и сколько там, дальше, по траншее, до
ближайшей щели, считал секунды: успеет ли? Оп не
успел — днище танка нависло над окопом. Володин упал,
вытянулся во всю длину рядом с Размахиным и замер,
ничего не слыша и не воспринимая, но ясно ощущая, как
толща сырой и холодной земли наваливается на плечи,
ноги...
Танк развернулся над окопом и остановился, подбитый
Ш
нашими артиллеристами; по броне скользнул светлый язы-
чок пламени, и вскоре весь танк уже пылал, испуская
клубы черного дыма.
Как после дурного сна, вдруг проснувшись, с наслаж-
дением узнаешь, что все то страшное, что только что бы-
ло с тобой, было во сне, и мысли уже текут ровно, спокой-
но, по в теле еще чувствуется неприятный озноб паде-
ния, — как после дурного сна очнулся Володин под
мертвым танком, придавленный землей и оглушенный;
словно в погребе с захлопнутой крышкой, лежал он в тем-
ноте, в соседстве с остывающим телом Размахина, и все
звуки боя, только что пронзительно гремевшие вокруг,
теперь слышались глухо, долетали откуда-то издалека, и
по ним уже нельзя было определить, как складывался
бой. Но пулеметы на запасных пе смолкали, и Володин,
улавливая их теперь совершенно притупленный говор, с
радостью отмечал, что рота пе отступила, что сражение
идет здесь, на линии траншеи, и что это очень хорошо, и хо-
рошо, что он, Володин, жив, и теперь только нужно, пе
торопясь, обдумать, как выбраться из-под танка. Сначала
все его движения были неторопливы, размеренны — осто-
рожно высвободил плечо и ноги из-под обвалившейся па
него глины, огляделся в темноте, увидел узкую щель
между гусеницей и землей и пополз к этой полоске све-
та, стараясь не задеть Размахина; но вот окоп стал на-
полняться едким, удушливым дымом, и Володин заторо-
пился: все быстрее и быстрее двигались руки, разгребая
землю, он кашлял, задыхался, но греб, вонзая пальцы в
сухую комковатую глину и не чувствуя боли, тянулся к
свежему воздуху, тонкой струйкой сочившемуся в узкий
просвет; в танке начали рваться снаряды, грянул взрыв,
второй, щель захлестнуло дымом и пылью, от накаленно-
го днища ударило жаром, как от печи, стало нечем ды-
шать, и Володин уже не дышал, а глотал густой угарный
воздух, но, изнемогая и теряя сознание, продолжал судо-
рожно тянуться к просвету, подошвы скользили, оп искал
viiopa и сади гамм мял н давил упавшую с головы каску
пулеметчика. Теперь Володин уже ничего пе соображал:
пе было для пего ни боя, ни горящего танка, пе было ни-
чего, что предшествовало этой минуте, а была только
эта мину га, была смерть и он — один на один со смертью,
охваченный паникой и ужасом; ему казалось, что он еще
что-то делает: ползет, рвется вперед, на воздух, — но он
только слабо шевелил пальцами п скатывался на дно око-
па. Последний раз где-то далеко в сознании промелькну-
112
ла мысль, что он погибает бесславной, глупом, нелепой
смертью, которой больше всего боялся, но которая все же
настигла его, последний раз где-то далеко в сознании
промелькнула жалость к себе, досада па несбывшиеся
мечты, и все потухло, улетучилось, задернулось искря-
щейся черной шторкой...
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
«А иу еще!..»
«Еще разок!..»
«Разок!..»
Так говорил сам себе Ефим Сафонов, нажимая на спу-
сковой крючок ручного пулемета. Он стрелял спокойно,
ровными длинными очередями, поворачивая ствол в ту
сторону, где появлялись немецкие автоматчики; он видел
поле боя сквозь мушку своего пулемета, и все, что про-
исходило в тесном обхвате мушки, представлялось ему
отдаленным и мутным, как за синей сеткой дождя. В си-
них клубах двигались танки, в синих клубах бежали авто-
матчики, и Сафонов, ощущая плечом бодрую дрожь пуле-
мета, разрезал эту клубившуюся синь огненной трассой.
Танки пе пугали его: некоторые уже горели, а те, что еще
ползли (он был убежден), будут подожжены — это дело
бронебойщиков, а у него свое задание... Он был одним из
тех спокойных и нерасторопных на вид русских солдат,
которых ругают на формировках и в казарменных буднях,
но которые, может быть, по той самой своей нерастороп-
ности оказываются стойкими и незаменимыми в бою. Ко-
гда все же никем не подожженный вражеский танк вырос
перед окопом, Сафонов убрал с бруствера пулемет и вме-
сте с пулеметом в обнимку упал на дно окопа, не забыв,
как учили, прикрыть рукой затвор, чтобы не попала туда
земля и песок и чтобы потом, при стрельбе, не заклини-
вало патроны. Он делал все так, как его учили, и требовал
такой же точности от своего помощника — молодого сол-
дата Чебурашкина. Как только танк прошел через окоп,
Сафонов снова поставил пулемет на бруствер и припал
плечом к прикладу; он не стал бросать гранаты вслед про-
рвавшемуся танку, даже пе оглянулся на него; не огля-
нулся и тогда, когда услышал позади себя резкий взрыв
противотанковой гранаты, — ему, пулеметчику, приказано
отсекать пехоту, и он отсекал сосредоточенно, упрямо де-
лая свое дело. То, что происходило за спиной: из соседней
щели младший сержант Фролов и солдат Шаповалов подо-
8 Зак. 584	113
рвали танк гранатами и готовились так же встретить и
второй, наползавший на них, — именно это и должно было
происходить, и Сафонов не представлял себе иначе, что
это. Внизу, у ног его, сидел на корточках Чебурашкин
и набивал очередной диск патронами. Отлетавшие от пу-
лемета гильзы падали на каску, на крышку диска, солдат
ворчал и отмахивался от них, как от мух.
«Еще разок!..»
«Разок!..» — повторял Ефим Сафонов, все так же, без
поспешности, но с большим озлоблением нажимая спуско-
вой крючок. Он ни на секунду не выпускал из виду окоп,
где остался тяжелораненый Размахни и где теперь нахо-
дился командир взвода Володин (Сафонов видел, как лей-
тенант, лавируя между разрывами, пробрался туда), и
стрелял по вражеским автоматчикам, которые вслед за
танком перебежками приближались к тому окопу. Оп за-
ставил залечь автоматчиков, а танк развернулся над око-
пом и загорелся.
— Чубук! — прекратив стрельбу, окликнул Сафонов
своего помощника.
— Диск, дядя Ефим? — с готовностью отозвался мо-
лодой солдат.
— Лейтенант под танком!..
- Де?..
Оба — и Сафонов и Чебурашкин —- смотрели на оку-
танный дымом огромный немецкий танк. Крышка башен-
ного люка открылась, показалась голова танкиста, плечи;
немец, как видно, хотел выпрыгнуть из горевшего тапка,
но, скошенный пулей, наклонился и повис—ноги в люке,
голова на броне. Кто-то из люка выталкивал его поги.
А с батареи продолжали вести огонь по танку. Бронебой-
ным снарядом сорвало крышку люка, потом один за од-
ним два снаряда попали в башню... Спокойный, удавнове-
шенный Сафонов и порывистый, энергичный Чебураш-
кин — оба, затаив дыхание, смотрели на страшное
зрелище, — горело железо черным зловещим дымом!
одинаково пораженные этим зрелищем, одинаково забыв-
шие на миг, кто они и зачем здесь, одинаково не заме-
чавшие, что немецкие автоматчики, пользуясь моментом,
поднялись с земли и, улюлюкая во все горло, снова бро-
сились к траншее.
— Сафонов, ты что? Что молчишь? — послышался по-
зади крепкий бас младшего сержанта.—Заклинило?.. А ну
дай сюда!.. — И в то же мгновение Сафонов почувствовал,
как сильная рука Фролова рванула его за плечо.
114
Но пулеметчик уже сам увидел, что происходило впе-
реди; прильнул щекой к пулемету и, стиснув зубы, зло,
с наслаждением растягивая букву «р», процедил:
— Р-р-раз!..
Едва младший сержант Фролов отошел, Сафонов снова
окликнул Чебурашкина:
— Чубук!
— Диск, дядя Ефим?..
— Послушай, Чубук, — Сафонов говорил в короткие
паузы между очередями, — к танку проберешься?
— Зачем?
— Лейтенанта вызволишь и Размахина. Задохнутся...
Ступай, огнем прикрою!
Чебурашкин с опаской посмотрел на танк, на изрытую
воронками, полуобвалившуюся, полуразрушенную тран-
шею, как бы примериваясь, можно ли по ней пройти пли
нет, и, видя и понимая, что пройти почти невозможно, не-
довольно покосился па дядю Ефима и ничего не ответил.
— Ты что? — опять отрываясь от пулемета, спросил
Сафонов, заметив нерешительность молодого солдата. —
Боишься?
— А чего мне бояться! — бледнея и заметно вздраги-
вая, но вызывающе расправляя худенькие, почти детские
плечи, отозвался Чебурашкин и, как бы желая доказать,
что он вовсе не трус и способен гораздо на большее, чем
о нем думают, вышел из окопа и не ползком, не перебеж-
ками, а во весь рост, не сгибаясь, зашагал по траншее
к танку. «Смотрите, я не страшусь пуль, но посылаете вы
меня напрасно и еще пожалеете о моей смерти!..» — гово-
рил он всем своим видом: прямой спиной, приподнятой
головой, небрежно вскинутым на изготовку автоматом. Оп
весь холодел от страха и счастья, что может идти вот так,
не сгибаясь под пулями, и действительно был готов
к смерти и не думал, что останется жив, и только при-
слушивался к себе, куда, в какое место войдет пуля —
в грудь? в живот? а может, в ногу, и тогда... Сперва всеми
его действиями руководила только обида на дядю Ефима,
который послал его к тапку, в этот ад, под пули, по, очу-
тившись под пулями, слыша их ядовитое жужжание и по-
свист и сознавая, что он пе боится ни этих звуков, ни са-
мих пуль, Чебурашкин уже захотел бросить вызов не
только дяде Ефиму, а всем людям. Он так захотел, потому
что на всех был обижен за то, что приходилось ему испы-
тывать в эту секунду. «Меня убьют. Смотрите и ужасай-
тесь, люди, что вы со мной сделали!..» Но пули пролетали,
8*	115
тихими притупленными шлепками впивались в глину, и
он шел, шаг за шагом убыстряя движения, и уже жажда
жизни брала верх над обидой, а мысль о том, что люди,
увидев его, молодого солдата Чебурашкина, мертвым,
должны ужаснуться, отходила на задний план, угасала;
он торопился к повороту траншеи — за поворотом можно
лечь и продвигаться перебежками, и дядя Ефим ничего
не будет видеть, никто не будет видеть, только быстрее
к повороту...
— Ложись! — вслед ему кричал Сафонов. — Ложись,
дурак чертов, убьют!
Но Чебурашкин уже скрылся за поворотом, и долго его
не было видно. «Погиб», — с досадой подумал Сафонов и,
словно желая отплатить немцам за смерть Чебурашкина,
без передышки, одной длинной очердью выпустил по пим
весь диск.
Что было потом, Сафонов не помнил: немцы несколько
раз поднимались и бросались в атаку, залегали, снова под-
нимались, и он стрелял, опоражнивая диск за диском; пи
о Чебурашкине, ни о лейтенанте и Размахине некогда
было думать, все смешалось в горячке боя, и только одно
хорошо ощущал он — пот в ладонях. Неприятно липло
к руке нагретое ложе пулемета, непослушно выскальзы-
вали из пальцев диски, он спешил, вытирал пальцы о полу
гимнастерки, но тут же проводил ладонью по лбу, и рука
опять становилась мокрой и липкой. Сафонов стрелял
один. Оба других взводных пулемета молчали. Но и у Са-
фонова кончались диски, и он беспокойно оглядывался,
отыскивая глазами командира отделения. В той щели,
откуда младший сержант Фролов вместе с Шаповаловым
бросали гранаты, вроде никого не было; но это Сафонов
просто не видел их; младшего сержанта легко ранило
в голову, и Шаповалов торопливо накладывал повязку.
— Быстрее, — просил младший сержант.—Да быстрее
ты, пулеметы молчат!
Фролов не дождался конца перевязки, вскочил и побе-
жал к пулеметам. В окопе, где находился расчет бывшего
штрафника ефрейтора Кокорина, оба — и сам Кокорин,
и его второй номер Узгин — лежали мертвые; из глины
высовывался исковерканный взрывом ствол пулемета.
В третьем расчете пулеметчик тоже был убит, но пулемет
целехонький стоял на бруствере, а второй номер, солдат
Щербаков, тот самый, с бородавками на пальцах, что вче-
ра утром под смех товарищей рассказывал про баночку
со вшами, вместо того чтобы заменить пулеметчика и стрс-
116
лять самому, сидел без сапог на дне окопа и привязывал
новую белую портянку к автомату. Когда в окопе появил-
ся младший сержант Фролов, Щербаков, испуганный и
бледный, не ожидавший, видно, никого, кроме немцев
и своей смерти, попятился, прикрывая рукой голову, слов-
но боясь удара. Мгновение младший сержант стоял у вхо-
да, разглядывая брошенный автомат и привязанную к нему
белую портянку, потом нагнулся, сорвал портянку, швыр-
нул ее под ноги и, оттолкнув Щербакова, подбежал к пу-
лемету. Он понял, что хотел сделать Щербаков, и от гнева
готов был избить и даже пристрелить трусливого солдата,
но к траншее подбирались немецкие автоматчики, за
бруствером уже слышались их голоса, и нельзя было те-
рять ни секунды; только выпустив длинную очередь, Фро-
лов оглянулся и гневно пробасил:
— Диски готовь, сволочь!..
Босой, бледный как смерть Щербаков вдруг принялся
работать с таким проворством, с каким он еще никогда
ничего не делал в своей жизни.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Пашенцев лежал на траве, в нескольких шагах от окопа;
хотя за все время схватки ни на секунду не терял соз-
нания, не был ни ранен, ни контужен, — сейчас, прислу-
шиваясь к приглушенному рокоту удалявшихся к раз-
вилке танков, прислушиваясь к вдруг возникшей вокруг
тишине, ощущал в себе то счастливое пробуждение жиз-
ни, какое всегда приходит после напряженной и тяжелой
работы. Это ощущение было во всем: в сухой, пахнувшей
зноем земле, к которой он прижимался щекой, в утрен-
нем солнце, тепло пригревавшем спину, в том неожидан-
ном ветерке, ласково скользнувшем за ворот гимнастерки
и обдавшем прохладой потную шею; Пашенцеву каза-
лось, что он лежит так давно, но он лежал всего несколь-
ко секунд — наступило как раз то короткое затишье, как
между двумя волнами, когда одна уже отгремела, а вто-
рая только накатывалась, набирала силу, и этой второй
были отставшие от своих танков немецкие автоматчики.
Они бежали густой цепью и не стреляли, уверенные, что
путь для них расчищен. Но соломкинцы уже поднимались
из полуобвалившихся, разбитых и проутюженных танка-
ми щелей, стряхивая пыль и страх только что пережитой
танковой атаки, уже по траншее, словно хруст веток, про-
117
катился щелкающий звук затворов, и черные, еще не
успевшие остыть от недавней стрельбы стволы ручных
пулеметов, винтовок, автоматов зашевелились над бруст-
вером. Сейчас они полоснут свинцом по наступающей
цепи... Пашенцев лежит неловко, поджав под себя руку;
вспотевшими пальцами ощупывает теплое и липкое ложе
автомата. Перед глазами неподвижно торчит опаленный
стебелек. По стеблю вверх и вниз бегает муравей. Он
необычно прозрачен и нежен в лучах солнца, коричне-
вое тельце его, кажется, просвечивается насквозь. Он
мечется по стеблю вверх и вниз, будто и ему неспокойно
на этой огромной неуютной земле, и он не может найти
себе места. Под стеблем еще парит, остывая, большой
шершавый осколок. За осколком, дальше — опять опа-
ленная трава, и в траве — распластанное, заслонившее
весь горизонт тело солдата. «Пяткин! Это же старшина
Пяткин!» В откинутой за голову руке, в разжатой ладони
виднеется слегка присыпанная землей связка гранат. Гра-
наты стянуты поясным ремнем. Ярко, как зеркальный
глазок, поблескивает на солнце пряжка, и ее блеск, и се-
рую, отглянцованную правкой бритв полоску ремня, и за-
пекшуюся кровь на пальцах, на ногтях ясно видит Пашен-
цев; несколько мгновений он еще смотрит на эту связку,
будто она может что-то объяснить в гибели старшины..*
Неподалеку стоит подорванный танк, большой, пятни-
стый, с размотанной гусеницей и еще работающим мото-
ром.
«Я видел разные танки: черные, какими они, вероят-
но, сходят с конвейеров, белые, облитые известью...» Этот
был пятнистый, как плащ-палатка разведчика. На броне,
словно на карте, темнели низменности, желтели пустыни,
коричневыми зигзагами петляли горные хребты, и на
хребтах клеймом смерти лежала черная свастика; концы
ее, как ноги паука, спускались в долины... Может быть,
на вращающейся башне танка действительно были нари-
сованы континенты земли, выражено то фантастически
безумное Lebensraum Германии, та сумасбродная идея,
которую, как некий эликсир, впрыскивают в мозги вот
уже которому поколению немцев, идея, которую Гитлер
возвел в абсолют, — мировое господство; может быть, де-
сятки раз была повторена на этой вращающейся башне
сама Германия, раздавленная и задушенная свастикой;
но, может, это были всего лишь бесформенные желтые,
зеленые, коричневые пятна, наляпанные безразличным
маляром для маскировки, — танк приближался, пятни-
118
стый, большой, отчетливо видимый издали и близко (тот,
кто накладывал краски, не знал русской природы), исца-
рапанный пулями и снарядами. Он надвигался прямо на
окоп; он пришел сюда с Рейна, этот пятнистый «тигр»,
рожденный в цехах крупповских заводов; гремели марши,
когда его грузили на платформу, тысячи рук дотрагива-
лись до его холодной брони, тысячи бюргерских глаз и
глаз полногрудых фрау, охваченных тем же безумием —
Lebensraum, как фюрер, с благоговением и надеждой
смотрели на него, уходящего с эшелоном на Восток; тыся-
чи проклятий сыпались ему вслед, когда он, окутанный
брезентом, продвигался по польской земле; около него на
платформе появился часовой, когда эшелон пересек рус-
скую границу; под Смоленском взлетел в воздух впереди
идущий состав; на товарных тупиках белгородского вок-
зала рухнули под ним подпиленные деревянные стойки
разгрузочной площадки; ночью, на хуторе под Тамаров-
кой, чьи-то мальчишеские руки подложили под его гусе-
ницу старую проржавелую пехотную лимонку; еще не
сделав ди одного выстрела, как и сотни его пятнистых и
не пятнистых собратьев, он уже усеял свой путь от Рейна
до Северского Донца трупами — хватали всех, кто наме-
ренно или ненамеренно оказывался возле эшелона, веша-
ли, расстреливали, отправляли в концлагеря; броня уже
обрызгана кровью, и художник ошибся, малюя желтые,
зеленые, коричневые пятна. Этот самый «тигр» надвигал-
ся сейчас на окоп, и два глазка, две прорези — водителя
и стрелка — в упор смотрели на Пашенцева. Кто был за
этими прорезями, кто вел танк? Убежденный нацист или
обманутый бюргер, чье Lebensraum у себя на родине ку-
да больше, чем то, в три аршина с березовым крестом у
изголовья, которое ему было уготовлено в России; или си-
дел за рычагами управления тот самый поэт, не хотевший
умирать и не желавший никому смерти, тот улыбающий-
ся унтер-офицер Раймунд Бах, о котором спустя пятнад-
цать лет Генрих Бёлль жалостливо напишет: «Он сгорел
в танке, обуглился, превратился в мумию...» Спустя пят-
надцать лет после войны Германия, описанная Бёллем и
Ремарком, будет вызывать сострадание у тех, кто не ви-
дел, как рвутся бомбы, как горит земля и умирают сол-
даты. «Потерянное поколение, потерянное поколение!..»
Оно было потерянным в четырнадцатом, а потом был со-
рок первый! В старом Муроме, у окна с видом на крас-
ную станционную водокачку, спустя пятнадцать лет после
войны полковник в отставке Пашенцев скажет своему впу-
119
ку: «Ты еще не читал Льва Толстого, а уже взялся за Ре-
марка, ты не можешь судить о войне!» У того же окна
с видом на станционную водокачку он будет стоять и
думать: «Улицы Бонна наводняют военные, с идеи
Lebensraum снова стерта архивная пыль. Снова безумие
охватывает Германию и барабанный бой разносится по
Европе. Колонны маршируют под окнами, где творит
Генрих Бёлль. Опять — потерянное поколение, вдовы и
сироты войны... А сражение на Барвенковском? А битва
под Курском? Когда, чьим отцам суждено поставить точ-
ку?..» — будет стоять у окна и смотреть на проходящие
поезда; война не пометила его дом смертью, у него есть
жена и внук, жена, которая по шесть месяцев в году ле-
жит в туберкулезной больнице, и внук, с упоением чи-
тающий Ремарка... Все это будет, и полковник в отстав-
ке примется за мемуары, а пока — он еще никакого пред-
ставления не имеет о том, что будет. «Тигр» в пяти мет-
рах от бруствера; кажется, Пашенцев даже видит глаза
тех, кто направляет на окоп эту лязгающую махину, на-
целивает жерло орудия. Мгновение — и черное днище,
как заслонка, с грохотом захлопнется над окопом, мгно-
вение — и все потонет в пыли и чадном дыму. Каждый
раз наступает в бою такая минута, когда Пашенцев не
может командовать ротой — ничего не видно, ни спра-
ва, ни слева, ни впереди, ни позади; каждый окоп прев-
ращается в маленькую самостоятельную крепость; соз-
нание исчезает, и овладевает тысячелетний инстинкт
предков: «Я или меня!..» Пашенцев успел еще раз оки-
нуть взглядом окоп и оценить прочность стен, успел рас-
смотреть, что делали Ухин и Пяткин: старшина поясным
ремнем стягивал связку гранат, а Ухин, бледный, проду-
вал телефонную трубку; успел подумать, что старшина
всегда был храбрым, что он обязательно швырнет связку
в танк и подорвет его, что еще в том бою надо было пред-
ставить его не к медали «За отвагу», а к «Звездочке», а
Ухин — этот не совершит подвига, его и раньше, в том
бою пришлось под пистолетом посылать на линию соеди-
нять порывы; успел вспомнить: «Отец погиб на герман-
ской. Мать знала и день, и час, когда он был убит, зпала
еще до того, как получила похоронную. В тот день она
была в поле, жала; упала на полосе и схватилась за серд-
це; соседи отливали ее водой. Потом мать всю жизнь рас-
сказывала о своем предчувствии... Что будет с женой и
Андрюшкой, если танк сейчас придавит меня в окопе?» —
и об этом успел вспомнить и подумать и даже предста-
120
вить в мыслях дом, подъезд, комнату с окном на водо-
качку — сейчас там тоже утро. Андрюшка смотрит в
окно, а жена схватилась за сердце и присела на стул.
«Что с тобой, мама?» «Ничего, пройдет. Может быть, с
отцом что-нибудь?» — скажет эти слова и потом всю
жизнь будет вспоминать о своем предчувствии... «Тигр»
с ревом и скрежетом перевалил через бруствер и накрыл
днищем окоп. И сразу такое ощущение, будто поезд нео-
жиданно на полном ходу ворвался в туннель: и громче
грохот, и притупленней, и угарный дым от паровоза
вползает в окопную щель, а перед глазами мелькают
желтые пятна туннельных фонарей, и чувство опасности
обострено — вдруг своды рухнут? — и эта опасность
кажется смешной, потому что своды никогда не рух-
нут, тысячи составов прошло и еще тысячи пройдут под
ними, потому что — сколько раз пропускал Пашенцев
вражеские танки через свой окоп, а потом бросал им в
хвост гранаты. Это же он собирался повторить и сейчас,
но его опередил старшина Пяткин. Старшина выпрыгнул
из окопа — Пашенцев хорошо видел, как выпрыгнул стар-
шина, как размахнулся, чтобы бросить связку гранат, как
затем припал на колено и еще с колена хотел размах-
нуться, но только беспомощно откинул руку и повалился
на траву. «Убит!» — это слово ворвется в сознание чуть
позже. «Старшина лежит, танк уходит!» Пашенцева
словно волной выбросило из окопа, он еще пробежал не-
сколько шагов и метнул в уходивший танк гранату.
Неожиданно Пашенцев почувствовал, как кто-то буд-
то задел его локтем; потом послышались звякающие
удары автомата о кочки и характерный, потрескивающий
шорох встающего человека. Пашенцев мгновенно поднял
голову и увидел связиста Ухина. Вся наклоненная впе-
ред — На старт! — грузная фигура связиста была залита
ярким солнцем; утренние лучи словно помолодили серое,
всегда угрюмое лицо старого иртышского лодочника. Но
ни обновленная светом и просоленная в рубцах гимна-
стерка, ни волосатые с бугристыми и синими венами ру-
ки (о таких в народе говорят — жилистые!), ни отли-
вавший вороненым блеском автомат, а лицо, именно лицо
Ухина поразило Пашенцева своей необычной чистотой и
ясностью мысли. Связист только что казался бледным и
жалким, а в том бою его приходилось под пистолетом
посылать на линию соединять порывы, но это было в
том бою, тогда Ухип был новичком, а после того боя
121
Пашенцев не мог припомнить, чтобы Ухия еще когда-
либо трусил; он бледнел, но шел на линию; однажды
даже сам вызвался пойти — да, было такое; сейчас, гля-
дя на всю наклоненную вперед — на старт! — грузную
фигуру связиста, капитан вспомнил об этом. У хин смот-
рел на выпрыгнувшего из танка (танк с размотанной
гусеницей и еще работающим мотором медленно охваты-
вался огнем) и бегавшего в дыму немца, и в глазах, при-
щуренных от бьющего света и больше — от лютой нена-
висти, в суровой скобке рта, в подбородке, злобно выд-
винутом вперед, — во всем чувствовалась решимость;
он готов был броситься за немцем и схватить его, и толь-
ко как человек со сноровкой, привыкший действовать на-
верняка, выжидал удобный момент для нападения. Эту
решимость и прочел ‘ Пашенцев на лице связиста.
Ухин рванулся вперед и потонул в черном дыму ча-
дившего танка, и только совсем понизу, между землей и
дымом, мелькали его кирзовые сапоги, а чуть пониже —
сапоги убегавшего немца. За ожившей траншеей немец-
кие автоматчики продолжали атаку, теперь уже взахлеб
полосуя из автоматов, и звонкие, как осы, пули цокали
по сухой траве. Бой нарастал. Пашенцев обернулся и
взглянул на дымившееся поле: вся траншея, все окопы
и окопчики, весь вытянутый от березового колка до ста-
диона желтый, рассеченный воронками бруствер жил,
стрелял, клокотал белыми огоньками очередей.
— Держатся! — прошептал Пашенцев, одновременно
относя это слово к ручным пулеметам, стрелявшим с за-
пасных, которыми, как он все егЦе полагал, командовал
посланный туда лейтенант Володин, и к правому флангу,
яростно отбивавшемуся от наседавших немцев, и к ле-
вому, ко всей роте, всему батальону, всей соломкинской
обороне.
— Держатся!
— Держатся!
— Держатся!
Не записанное ни в одном уставе, оно произносилось
в этот день всеми, от солдата до генерала, во всех ча-
стях — пехоте, артиллерии, авиации, на всех участках
Воронежского и Центрального фронтов; его повторяли в
разрушенных окопах, горевших танках, на изрытых во-
ронками батареях; его с нетерпением ждали на команд-
ных пунктах, в штабах, это слово — «держатся!». Оно
122
передавалось из уст в уста на пыльных дорогах, запру-
женных подходившими к фронту войсками. Его повторя-
ли командующие фронтами, читая боевые донесения ча-
стей; это короткое слово, вместившее в себя целые сра-
жавшиеся полки, дивизии, армии, было в этот день,
первый день Курской битвы, мерилом подвига и славы.
Рота Пашенцева еще держалась, отбивала атаку, но
положение с каждой минутой становилось хуже. Немец-
кие автоматчики, наткнувшись в центре на сильный пу-
леметный огонь, повели наступление в обход, на правый
фланг. Они стремились во что бы то ни стало прорвать
оборону и выйти вслед за танками к развилке, к шоссе.
На правом фланге, на стыке двух рот, стоял вкопанный
в землю наш танк. Он должен был орудийным и пулемет-
ным огнем прикрывать пехоту. Но танк молчал, еще при
бомбежке ему заклинило башню, и теперь танкисты под
огнем ремонтировали ее. Можно бы поддержать право-
фланговцев минометным огнем, но, во-первых, вся связь
нарушена, провода изорваны в клочья, и, пока связисты,
ползая на животах, восстановят линию, пока Пашенцев
созвонится с минометчиками и сообщит им координаты,
стрелять уже не будет никакой необходимости — гитле-
ровцы прорвут оборону; во-вторых, сделать это было не-
возможно еще и потому, что минометной батареи уже не
существовало (Пашенцев, разумеется, не знал и не мог
знать этого), танковая лавина прошла через батарею, и
комбат минометчиков с перевязанной шеей ходил сейчас
по огневой, перешагивая через раздавленные трупы сво-
их солдат, и рассматривал сплюснутые, как блины, ми-
нометы.
Чем дальше вглядывался Пашенцев в поле боя, тем
яснее представлялась ему опасность, нависшая над ротой.
Он понимал, что нужно немедленно что-то предпринять,
чем-то помочь правофланговцам, иначе они не выдержат
и отойдут под напором атакующей волны автоматчиков,
потом придется отводить всю роту, весь батальон и, мо-
жет быть, сдать Соломки немцам, открыть им путь к шос-
се, — Пашенцев отлично понимал это, но вместе с тем
пе видел возможности, чем и как помочь. А минуты шли,
и каждая упущенная могла решить исход боя. Тогда Па-
шенцев и предпринял ту контратаку, которую хорошо
видели с командного пункта дивизии, — член Военного
совета фронта, находившийся как раз на КП, не отрывая
123
бинокля от глаз, сказал командиру дивизии: «Там совер-
шается подвиг!» — предпринял ту смелую контратаку,
за которую в тот же день был представлен к ордену
Александра Невского. Позднее, когда его расспрашивали
об этой контратаке, он и сам удивлялся вместе с теми,
кто задавал вопрос: как все получилось?
«Немцы обходили пулеметные гнезда, образовалась
брешь, вот в эту брешь...»
«С восемнадцатью солдатами?!»
«Да. Но ведь я не знал, что от взвода осталось всего
восемнадцать...»
По тому же ходу сообщения, по которому лейтенант
Володин пробирался к пулеметным гнездам, бежал Па-
шенцев к траншее; те же серые, землистые солдатские
лица, опутанные белыми бинтами, смотрели на пробегав-
шего командира роты, и Пашенцев узнавал и не узнавал
своих солдат; так же, как и Володин, на секунду задер-
жался перед убитым санитарным инструктором роты Жи-
харевым, в открытые мертвые глаза которого по-прежнему
сыпались красные комочки глины и прилипали к рого-
вице; пробежал мимо бронебойщиков Волкова и Щеголе-
ва, у которых на стенке окопа было уже нацарапано семь
глубоких борозд — семь удачных попаданий; встретил
Чебурашкина, который нес на спине чье-то обвислое и
странно вымазанное в саже тело, и сам Чебурашкин то-
же, казалось, был весь в саже, копоти и мазуте; потом
столкнулся с Белошеевым, отгребавшим у себя из-под
ног стреляные гильзы, и остановился — здесь центр, от-
сюда надо вести контратаку! «За мной!» — подал коман-
ду по цепи, вскарабкался на бруствер и, уже стоя во
весь рост на бруствере, еще раз взмахнул автоматом и
крикнул: «За мной!» Он не оглянулся, чтобы узнать,
побегут ли за ним солдаты; и, когда бежал, не огляды-
вался и не прислушивался, раздается ли за спиной то-
пот сапог; падал, поднимался и бежал, и каждый раз,
поднимаясь, повторял один и тот же увлекающий, зову-
щий, указывающий направление жест — вперед! В ка-
кое-то мгновение увидел рядом с собой младшего сер-
жанта Фролова с тяжелым ручным пулеметом напере-
вес — глаза Фролова сияли весельем, как у разгулявше-
гося парня; следом за младшим сержантом, не отставая
от него ни на шаг, бежал Щербаков, тот самый с боро-
давками на пальцах солдат, десятки раз рассказывавший
смешную историю о баночке со вшами, тот перепуганный
насмерть солдат, только что привязывавший белую пор-
124
тянку к автомату, — и портянка и сапоги так и оста-
лись в окопе, а он, босой, несся по стерне, не чувствуя
уколов, и белые тесемки от кальсон развевались и били
по икрам; бежал Сафонов, как на учениях, огромными
прыжками и пулемет держал, как на учениях, одной
рукой, а другой диски, и сошка была подогнута, чтобы не
задевала за кочки; бежало восемнадцать человек — все,
кто еще был жив из взвода Володина, и в самом конце
этой маленькой контратакующей группы, в самом хвосте,
догонял своих Чебурашкин.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
В стереотрубе, как на экране, все приближено и увеличе-
но; словно цветной фильм смотрит Табола, с той только
разницей, что сам выбирает нужные кадры; у фильма два
сценария — наш и вражеский, два постановщика — ко-
мандующий Шестой гвардейской армией генерал-лейте-
нант Чистяков и командующий второй немецкой танко-
вой армией генерал-полковник фон Шмидт — и сотни
операторов, командиров подразделений, операторов и
участников, как и подполковник Табола, прильнувших к
биноклям и стереотрубам, смотревших и снимавших на
ленту памяти эти суровые кадры войны. В двух полуша-
риях стереотрубы проплывает желтая линия траншеи:
комья навороченной земли, серые, с оголенными кореш-
ками трав, красные, глинистые, выкинутые взрывом из
глубины, черный дым, сползающий в воронки, вмятины
гусениц, брошенный автомат на бруствере, чья-то каска,
чей-то тлеющий вещмешок, тлеющая шинель, тлеющая
гимнастерка на убитом солдате... Восемнадцать смельча-
ков поднялись в контратаку. Они бегут по стерне к гре-
чишному полю; они так и попали в полушария стереотру-
бы уже бегущими, и Табола удивился, увидев эту серую
цепочку солдат, потом с досадой подумал: «Куда? На
смерть!» — потом, в следующую секунду, когда понял их
замысел, похвалил: «Черти!»
К развилке стремительно мчится танковая лавина.
Подполковник поворачивает стереотрубу и видит, как се-
рые шлейфы пыли вскипают за танками.
У подполковника Таболы сложилось свое отношение
к войне. На всю жизнь запомнился ему пожелтевший
книжный листок, найденный в партийном билете убитого
солдата. Было это осенью сорок первого, как раз после
сдачи Киева, когда он с группой — пятьдесят человек —-
125
генерал-майора Баграмяна выходил из окружения, проби-
вался к Гадячу. Вот что было написано на листке.
«В 1240 году явился Батый под Киев; окружила город
и остолпила сила татарская, по выражению летописца;
киевлянам нельзя было расслышать друг друга от скрипа
телег татарских, рева верблюдов, ржания лошадей. Ба-
тый поставил пороки подле ворот Лядских, потому что
около этого места были дебри; пороки били беспрестанно
день и ночь и выбили наконец стены. Тогда граждане
взошли на остаток укреплений и все продолжали защи-
щаться; тысяцкий Дмитрий был ранен, татары овладели
и последними стенами и расположились провести на них
остаток дня и ночи. Но в ночь граждане выстроили но-
вые деревянные укрепления около Богородичной церкви,
и татарам на другой день нужно было брать их опять с
кровопролитного бою. Татары окончательно овладели
Киевом 6 декабря...» Наискось через всю страницу вид-
нелась четкая каллиграфическая надпись: «Века не сти-
рают позора нации!» Подавленный и опустошенный, как
многие, кому пришлось отступать в сорок первом, видеть
сожженные города и села, вереницы беженцев, русских
людей, уходивших с насиженных мест, спасавшихся от
плена, — подавленный и опустошенный, еще не прими-
рившийся с тем, что Киев разрушен, горит и по Креща-
тику маршируют немцы, что армия, защищавшая город,
державшая фронт, в смятении откатывается на восток,
что, вернее, армии нет, а есть отдельные солдатские тол-
пы по лесам и у переправ, что штаб фронта потерял все
связи со штабами корпусов и дивизий (Табола еще дале-
ко не полностью знал обстановку), а сам командующий
фронтом генерал-полковник Кирпонос смертельно ранен
и окружен у хутора Дрюковщина, окружены вместе
с ним член Военного совета фронта секретарь ЦК Укра-
ины Бурмистенко, начальник штаба фронта генерал-май-
ор Тупиков и выручить их уже нельзя, — подавленный
и опустошенный, в лесу, на привале, при слабом свете
холодной сентябрьской зари, прочел Табола пожелтев-
ший листок из истории России и каллиграфическую над-
пись на нем и с желчной усмешкой передал товарищу.
«С высоты веков легко клеймить: /<Позор!» — а если не-
вмоготу?.. Если он прет, как саранча?..» Товарищ не вер-
нул листок, пустил по рукам; потом — короткий бой, и
все забыто; и только в Гадяче, когда группа, с которой
Табола пробивался, вышла из окружения и он, живой и
невредимый, ожидал дальнейших распоряжений, бродил
126
ио улицам города и впервые за много недель мог спокой-
но поразмыслить над событиями, вспомнил и листок, и
утро в лесу, и убитого солдата-историка, чей партийный
билет он сдал в политотдел стрелкового корпуса, стояв-
шего в городе; вспомнил и каллиграфическую надпись:
«Века не стирают,,.» Кто написал эти слова — тот ли
убитый солдат, смотревший перед смертью на горящий,
занятый немцами Киев? Или он тоже где-то подобрал
этот листок и как самый драгоценный документ положил
в партийный билет? К чему относились слова о позоре и
нации — к захвату ли татарами Киева, древней столицы
Руси, или еще к чему-то более объемному и важному —
нация не объединилась, не отстояла свою свободу и две-
сти пятьдесят лет гнула спину перед татарами? Историк,
записавший эту, может быть, случайную, может быть,
глубоко продуманную и осознанную мысль, не оставил
пояснения. Может быть, он, движимый самыми лучшими
порывами, по-свему, как умел, предостерегал русский на-
род от фашистского рабства и этими горькими словами
«несмываемый позор» звал на смертный бой? Для
Таболы ясно было одно — чтобы избежать позора, нуж-
но усилие всего народа, всех от мала до велика! Хотя об
этом и радио и газеты твердили с первых дней войны,
Табола только теперь по-настоящему осознал эту вели-
чайшую необходимость для всех времен и поколений; он
пришел к этой мысли самостоятельно, как философ, от-
крывший истину; ему казалось, что именно сейчас он
понял, что такое Родина, долг и честь гражданина; да-
лекая история и то, что совершалось на глазах, — все
для него слилось в одно неразрывное целое; он был лишь
артиллерийским капитаном, которому еще предстояло
принять дивизион, угрюмый и молчаливый, бродил по
улицам Гадяча — заросший артиллерист с трубкой во
рту! — и мысленно повторял: «Единство! Только един-
ство!» Оп уже не испытывал того отчаяния, как после
сдачи Киева; в нем пробудились ненависть и жестокое
презрение к трусливым людям; когда слышал реплики:
«Лучше умереть, чем видеть, как бежит наша армия!» —
ядовито усмехался. Смерть — это удел трусов; смерть,
даже геройская, — не оправдание для будущих поколе-
ний; надо жить и победить! «Только единые усилия...»
Табола принял дивизион и снова в бой; его дважды рани-
ло, и дважды он не покинул командного пункта; с той
осени в Гадяче, когда он понял смысл борьбы, до конца
войны не подумал об отдыхе и тыле.
127
Было сражение на Барвенковском выступе.
Был бой под Малыми Ровеньками.
«Фашистские полчища!.. Татарские орды!..»
Табола не забыл об этом сравнении. Через год, когда
фронт передвинулся к берегам седой Волги и он уже
в чине майора командовал артиллерийским полком, сно-
ва прочел ту же страницу о татарском нашествии, только
теперь это был не отдельный пожелтевший листок, а
хорошо переплетенная, с кожаным корешком книга. Он
подобрал ее недалеко от корпусов Тракторного, в разва-
линах одного дома, в полуподвальном помещении, где
несколько часов подряд располагался наблюдательный
пункт полка. Книги валялись в углу, их топтали, на них
сидели, лежали; Табола расшвырял их сапогами, расчи-
щая место для стереотрубы; во время короткой передыш-
ки между атаками поднял одну, открыл наугад и с
изумлением прочел: «...жители городов и сел русских,
лежавших на пути, выходили к ним навстречу со кре-
стами, но были все убиваемы; погибло бесчисленное мно-
жество людей, говорит летописец, вопли и вздохи разда-
вались по всем городам и волостям». Взглянул выше:
«...татары положили их под доски, на которые сели обе-
дать». Взглянул еще выше: «...русские потерпели пов-
сюду совершенное поражение, какого, по словам лето-
писца, не бывало еще от начала Русской земли». Потом
прочел всю страницу. Потом — немцы начали седьмую
по счету атаку в этот день, и уже было не до книги. Но
Табола взял ее с собой. Она сейчас хранилась в его под-
полковничьем планшете вместе с боевой картой.
Одно обстоятельство особенно поразило Таболу — та-
тары положили связанных русских ратников на землю,
настелили на них доски и пировали на этих досках. Рат-
ники сначала кричали, потом притихли; они все погибли
под досками. Победители глумились над побежденными^
Табола так представлял себе эту картину: огромное поле,
огромное скопище кривоногих татар, они связывают и
рядами валят пленных... Хотя фактически, как сообщал
летописец, под досками лежали только князья; Табола не
уточнял подробности; ему казалось, что всех, кто сдался
в плен, постигла такая участь, он так отчетливо вообра-
жал себе эту картину, что даже слышал глухие проклятия,
стоны и хруст ломавшихся костей. Эта картина каж-
дый раз возникала в памяти, когда он смотрел на атаку-
ющие немецкие цепи, на фашистские танки, с ревом на-
катывавшиеся на позиции; угловатые каски, и сами фи-
128
гурки автоматчиков, сизые, пригнутые, напоминающие
толпы кровожадной Батыевой орды, и танки в этой толпе,
как пороки — задранные бревна на колесах, которыми
татары разбивали городские стены, — танки, как пороки,
с тонкими задранными стволами, —- словно из глубины
веков поднялась вся эта дикая, кровожадная лавина и
хлынула на русскую землю; не под досками, под гусе-
ницами будут хрустеть и переламываться кости; Табола
почти физически ощущал на груди эту тяжесть досок и
гусениц, и тем сильнее назревали в нем протест и жажда
биться. Варвары! Пожалуй, только это слово могло отра-
зить все чувства и мысли, весь гнев, который испытывал
Табола к фашистам.
Цивилизованные варвары!
Однажды утром весь мир узнал о том, что сделали
фашисты с партизанкой Зоей; с газетного снимка смот-
рело на людей мертвое девичье лицо; садизм Запада ока-
зался куда изощреннее садизма Востока; пепелища, пе-
пелища, трупы мирных людей по обочинам дорог, рвы,
заполненные человеческими телами; Табола не преувели-
чивал, сравнивая фашистов с дикими татарскими племе-
нами, он сам был дважды в окружении и дважды выхо-
дил из него; но одного он не подозревал тогда — наивным
покажется это сравнение, когда загремят обвинительные
речи на Нюрнбергском процессе, когда тайна концлаге-
рей и лагерей смерти перестанет быть тайной и у опеча-
танных крематориев встанут часовые, охраняя, как ве-
щественное доказательство, печи и пепел сожженных тел;
когда ужасы рвов-могил, нумерованных и ненумерован-
ных, отрытых в полях России, по всей Европе, где толь-
ко ступала нога гитлеровцев, эти потрясающие кладби-
ща с грудами изувеченных тел, расстрелянных, задушен-
ных, умерщвленных, ни в чем не повинных мирных
жителей городов и сел, стариков, женщин, детей, раздетых
донага, осмеянных, униженных, обобранных, — ужасы
рвов-могил — тысячи откопанных мертвецов! — заставят
содрогнуться мир. Табола доживет до этого дня и усмех-
нется, как наивно было сравнивать фашистов с татарски-
ми ордами! Фашистов ни с кем нельзя сравнить, потому
что человечество не может припомнить в своей истории
еще другого такого факта, равного по количеству совер-
шенных злодеяний людьми над людьми. Доживет и про-
чтет сообщение о начавшемся в Тель-Авиве процессе над
фашистским преступпикОхМ Эйхманом, тем самым «бух-
галтером смерти», который одним росчерком пера сот-
9 Зак. 584	129
пями, тысячами бросал пленных и заложников под пуле-
меты, который, если верить очевидцам, так сказал о себе:
«Я с улыбкой сойду в могилу, потому что уничтожил
шесть миллионов душ!» Доживет и увидит, как суд над
палачом превратится в судилище, мировая обществен-
ность с гневом назовет преступника под бронированным
стеклянным колпаком и судей сообщниками, и Табола
присоединится к этому мнению. С еще большим возму-
щением и гневом услышит однажды, что Адольф Хой-
зингер, один из приближенных генералов Гитлера, тот
самый каратель, свирепствовавший в Белоруссии и на
Украине, разрабатывавший стратегические планы по-
рабощения народов и подписывавший лично приказы о
массовых расстрелах и казнях, — этот фашистский пре-
ступник вновь получил военный пост; его резиденция в
Вашингтоне; он снова вынашивает чудовищные планы
войны. «Люди! Народы! Уроки истории забывать нель-
зя!» Седой генерал в отставке, решивший вдруг под ста-
рость изучить историю, седой генерал Табола, который
сам мог бы оставить потомкам поучительные страницы,
в ночной тишине рабочего кабинета прочтет фразу На-
полеона, сказанную в Тильзите о Фридрихе-Вильгельме
и Германии: «Подлый король, подлая нация, подлая ар-
мия, держава, которая всех обманывала и которая не за-
служивает существования», — прочтет в книге Тарле
«Наполеон» и задумается над этой фразой. Прав ли На-
полеон? Нет, не это будет важным для седого генерала;
он не согласится с высказыванием корсиканца, который
в свое время сам залил кровью поля Европы, — «вели-
кий» корсиканец мог говорить так, потому что для него
нации и народы были только пешечными полками, — от-
ставной генерал Табола с беспокойством подумает о тех
немцах, которые опять поднимают реваншистские зна-
мена. «Ужасы войны не должны повториться! Нация,
которая в течение полувека позволит снова в третий раз
втянуть себя в авантюру реванша, заслуживает всяческо-
го осуждения!» — Табола запишет это на газетном лист-
ке, над столбцами с черным крупным заголовком: «Бопп
требует атомное оружие».
Цивилизованные варвары!
Танки не прошли к шоссе. От развилки они повернули
к северной окраине стадиона, потом ворвались в пустын-
ную улицу и с грохотом помчались по селу. Если бы те,
130
кто находился на командном пункте батальона, не кину-
лись бежать, немцы наверняка не заметили бы ни око-
пов, вырытых в стороне от дороги, на огороде, и хорошо
замаскированных, ни блиндажа с пятью накатами, крыша
и вход в который успели за весну зарасти крапивой; тан-
ковая лавина просто прогромыхала бы по пустынной ули-
це, наткнулась на артиллеристов Таболы, на заградитель-
ный противотанковый огонь и, не выдержав, отхлынула
назад, к гречишному полю, как отхлынули от траншеи
автоматчики; но случилось как раз то, чего никак ник-
то не ожидал: едва появились на улице танки, как все,
кто были на КП и кто в блиндаже, в панике бросились
к развалинам двухэтажной кирпичной школы. За разва-
линами стояла наготове противотанковая батарея. Табола
заметил бегущих, когда за ними гнался по огороду танк,
строчил из пулемета, настигал и давил гусеницами.
В стереотрубе, как на экране, все приближено и уве-
личено: и танк, угловатый, приземистый, и черное жерло
орудия, маленький черный ствол пулемета, беспрерывно
кипящий белым пламенем, и лица бегущих, искаженные
страхом и отчаянием... Ни сейчас, ни спустя полчаса,
после боя, Табола так и не узнал толком, что произошло
на командном пункте батальона. Оставшийся в живых
начальник штаба, близорукий, сутуловатый лейтенант,
бывший сельский учитель естествознания, растерянно
бормотал: «Очки? Где очки? Где я выронил свои очки?»
Кто побежал первым — сам ли майор Грива, или этот
близорукий лейтенант, или еще кто-то из штабных; но,
может быть, им просто нечем было защищаться, потому
что все противотанковые гранаты еще вчера вечером
специальным приказом по батальону были переданы в
роты? Приказ этот, сочиненный тем же исполнительным
начальником штаба и подписанный Гривой, уже никому
не нужный, валялся в ходе сообщения, втоптанный каб-
луком в землю, а майор Грива, как был в блиндаже без
гимнастерки, без пояса, так и бежал теперь впереди тан-
ка, впереди всех, с необычным для толстяка проворст-
вом перепрыгивая через плетни и канавы; белая рубаш-
ка его особенно была заметна на фоне зеленой огород-
ной ботвы.
Бежали связисты.
Бежали солдаты охранного взвода.
«Так было под Малыми Ровеньками — танки рас-
стреливали и давили обезумевших, метавшихся в панике
по полю людей!»
9*	131
Табола медленно поворачивает стереотрубу: кадры,
которые мелькают перед глазами, не предусмотрены сце-
нарием; сейчас, когда исход боя почти ясен, когда до по-
беды остается всего несколько минут — одна последняя
схватка артиллеристов с танковой лавиной, поредевшей,
уже потерявшей совою ударную силу (на поле боя, как
черные копны, горят подбитые танки), — перед самой
победой это паническое бегство! В полушариях стерео-
трубы то видны ноги майора, короткие, полные, то го-
лова, плечи, руки, багровая шея и белая сверкающая
лысина, всегда потная, которую Грива тогда старательно
промокал носовым платком, — теперь в его руках нет
ни носового платка, ни пистолета. За майором гонится
танк. Табола вспомнил все, что можно вспомнить об этом
человеке, и неприятное чувство досады и злобы, нена-
висть ко всему трусливому — «Века не стирают позора
нации!» — накипевшая в нем за долгие месяцы войны,
теперь прорвалась одной желчной фразой: «Болван! Ку-
сок мяса!» Он сказал мысленно: в ту секунду, когда
произносил эти слова, еще не знал, спасет или не спа-
сет майора, только чувствовал, что должен спасти, пото-
му что этого требует человеческий долг. Жалко было
даже преступника, которого подводят к стенке, а тут...
За развалинами двухэтажной кирпичной школы стоит
батарея. Крайнее слева орудие можно выдвинуть вперед,
на небольшую площадку, и тогда — прямой наводкой
уничтожить этот гоняющийся за людьми по огороду вра-
жеский танк. Табола четко представлял себе, как это
будет. Площадка ровная, словно терраса, словно малень-
кий полигон; он был на ней и вчера, и позавчера, и те-
перь видел ее в воображении — порыжевшую, выгорев-
шую траву, пыльную тропинку по диагонали, на которой
до сих пор, наверное, сохранились следы его сапог; стре-
лять с площадки хорошо, но и орудие будет открыто со
всех сторон, как мишень; ни деревца, ни кустика, ни
окопа, ни воронки; впрочем, воронка, может быть, уже
есть, и это только еще больше осложнит дело. «Посылать
людей на смерть? Усатого наводчика, которому за сорок
и у которого семеро детей? Безусого заряжающего, ко-
торому тоже за сорок и который тоже не холостяк? Сто-
ит ли жертвовать лучшим орудийным расчетом ради спа-
сения этих бегущих по огороду трусов?..» Если бы можно
было на войне выбирать, заглядывать в будущее — уса-
тый наводчик поведет комбайн, Грива сядет за дубовый
стол и повесит на дверях табличку: «Прием по вторни-
132
кам и четвергам...» Танк уже не стрелял, а просто гнал-
ся за майором, но Табола все еще не принимал никако-
го решения. Из-за развалин двухэтажной кирпичной
школы вот-вот появится танковая лавина, и крайнее сле-
ва орудие, отлично замаскированное, спрятанное за бе-
тонный фундамент, должно ударить во фланг вражеским
танкам. Фланговый огонь — самый эффективный! Ору-
дие будет бить почти в упор, и, пока немцы опомнятся
и обнаружат его, не один и не два танка успеют под-
жечь артиллеристы. Правда, стрелять будет не только
крайнее левое, кроме него стоят в засаде еще три ору-
дия, но у этого — самые выгодные позиции. Табола так
же отчетливо представлял себе и эту схватку — выст-
рел, стремительная, как черта, трасса, вспышка на броне
и черный дым над башней; выстрел — трасса, выстрел —
трасса... Схватка решит исход боя — или оборона усто-
ит, или Соломки будут сданы немцам. Это только гово-
рят, что полк воюет на своем участке, — каждый солдат
держит фронт; он, Табола, сдаст Соломки, другой — дру-
гое село, третий — третье, и опять, как в сорок первом,
как летом в сорок втором, — вереницы отступающих по
дорогам, скопища у переправ. «Века не стирают позора
нации!»
Все эти мысли пронеслись в памяти за те короткие
мгновения, пока Табола смотрел на бегущего майора;
в стереотрубе, как на экране, мелькают ноги, руки, го-
лова, багровая шея и белая сверкающая лысина, всегда
потная, которую Грива тогда старательно промокал но-
совым платком...
За бортом бушевали холодные волны Татарского про-
лива. Небольшой однотрубный пароход, который никак
нельзя было назвать океанским, скрипел и вздрагивал от
ударов; брызги залетали на палубу и ледяной эмалью
застывали на поручнях. Впереди сквозь сизоватую мглу
проступал серый отвесный берег Сахалина. Здесь, у устья
Дуйки, он особенно неприветлив и мрачен — мрачные
ущелья, уходящие в глубь острова, мрачные скалы, на-
висающие над водой; несколько деревянных домиков
приютились па берегу — это порт Дуэ, бывший пост,
бывшая столица сахалинской каторги. Десятки раз бро-
сала якорь «Святая Мария» в этой угрюмой бухте, при-
возя в трюмах очередную партию каторжан; «Святая
Мария» давно замазана черной краской, и на проступав-
133
шие еще белые буквы наложены новые слова: «Красный
трудовик», — но не изменился маршрут у этого парохо-
да; в тех же трюмах, на нарах, не застланных даже со-
ломенными матрасами, на голых досках, на которых спа-
ли арестанты, лежали теперь юноши и девушки, добро-
вольцы, те самые, о которых потом сложат легенды, —
комсомольцы тридцатых годов!.. Пароход протяжно гудел,
вызывал с пристани катер; с черного скалистого берега
отвечало еще более заунывное и тоскливое эхо. Все, кто
стоял на палубе, молчали. Молчал и Табола. Ему было
тогда двадцать лет, все еще было впереди — и сахалин-
ские лишения, и гром первых пятилеток, и военное
училище, и война, отступление из-под Киева, Барвенков-
ское сражение, и эта битва на Курской дуге; тогда —
юноша из далекой белорусской деревни с комсомольской
путевкой в кармане стоял на пороге своей судьбы,
жизни, в которой все — открытие, все — познание, в
которой нет ничего между, а все только на полюсах;
тут, на Сахалине, в Дуэ, на этом мрачном берегу, на ко-
торый он смотрел сейчас, подавленный и удрученный,
предстояло ему впервые познать, что такое мужество.
Память бережно хранит события тех лет; в памяти они
даже ярче, потому что из отдаления годов все прошлое
окрашивается в романтические тона. Ночь в бывшем
арестантском бараке, груда кандальных цепей у входа,
полосатые столбы и полосатая будка на плацу, эти без-
молвные государственные стражи, всегда напоминающие
о том, что есть на земле власть и насилие; потом — дуй-
ские рудники, где добывался каменный уголь, как раз
те рудники, которые и предстояло восстанавливать при-
ехавшим комсомольцам; потом — узкая дорога мимо Во-
еводской тюрьмы в Воеводскую расщелину, к лесоразра-
боткам; потом — два года на разработках: взмахи топо-
ра, хруст падающих веток, костры у шалашей и расска-
зы, таинственные, ставшие уже преданиями, о беглых
каторжанах, о манящей амурской стороне, о мысе Поги-
би, на котором погибал каждый третий, кто пускался в
ночь на гиляцкой лодке на амурскую сторону; и то, уже
ставшее легендой, что пережил сам он, юноша Табола,
то самое, что нынче выражают тремя словами: «На одном
энтузиазме!» Седой генерал Табола, генерал, изучаю-
щий историю, по поводу этих слов запишет в своем днев-
нике: «Неблагодарное поколение, которое может осуж-
дать энтузиазм!» Кто знает, кому какие строки придется
записывать под старость? Еще и в помине не было се-
134
дого генерала, не было ни сорок первого, ни Барвенков-
ского сражения, ни этой битвы на Курской дуге, под
Соломками, — шел двадцать седьмой, преддверие первой
пятилетки, была землянка со слюдяными окнами, была
ночь, вьюжная, сахалинская, и еще были большие думы
о встающей из развалин большой стране.
Память бережно хранит события тех лет.
Солнце опускалось за Татарский пролив, на амурскую
сторону; каждый раз, когда оно скрывалось за таежными
дебрями, лесорубы заканчивали работу, затыкали топоры
за пояс и шли в лагерь, к землянкам. В этот день Табо-
ла задержался на просеке. Он услышал негромкие голосд
в чаще. Разговаривали двое.
— Руби.
— Не могу.
— Дурак. Лучше оставить здесь два пальца, чем ком-
сомольский билет...
Табола раздвинул кусты: ребята оказались знакомые,
из соседней землянки.
— Клади, отрублю! — предложил Табола,
— Не выдашь?
— Нет.
«Грядет мировая революция! Рука, которая не хочет
работать, пусть и не загребает чужие плоды!» Табола
вскинул топор и отсек кисть. В ту минуту он считал себя
правым — так поступил бы каждый человек на его мес-
те! Но вечером, когда пострадавшего перевязали и от-
правили в Дуэ, когда облетевшая лагерь весть о несчаст-
ном случае уже ни для кого не была новостью, разговоры
притихли, в землянках погасли огни, когда все легли
спать и Табола тоже разделся, лег и укутался с головой
одеялом, он снова вспомнил все, что произошло на про-
секе, и подумал, что, может быть, поступил жестоко, от-
рубив парню руку. Сквозь слюдяное окно падал на нары
слабый лунный свет; в железной печке трещали смоли-
стые поленья; Табола ворочался с боку на бок и не мог
сомкнуть глаз. Он видел перед собой бледное лицо пар-
ня, кисть, упавшую в снег, алое пятно на свежем сос-
новом срезе; картины, встававшие в воображении, были
четче и страшнее и вызывали жалость; он вспомнил, что
решение отрубить парню руку пришло к нему не в тот
момент, когда он раздвигал кусты, а позже, когда топор
уже висел над головой и остановить удар было невозмож-
но; он так и не заснул до утра, мучимый сомнениями.
Сомнения преследовали его и на другой день, и на тре-
435
тий, и спустя месяц и два; Табола осуждал себя, совсем
не подозревая, что уже через год изменит свое мнение,
а под старость будет считать, что именно тогда, на про-
секе, он совершил самый мужественный поступок в сво-
ей жизни. Через год его назначили бригадиром. Как раз
в это время в лагере лесорубов произошло событие, о
котором даже видавшие виды сахалинские поселенцы
говорили, покачивая головами: комсомольцы, посланные
на розыски беглеца, замерзли в тайге, а тот беглец
вовсе не убегал из лагеря, а забрался в старую забро-
шенную землянку и переждал там пургу... Случилось это
так: вечером на нарах обнаружили брошенный комсо-
мольский билет и записку: «Живите сами для будущего,
а я хочу жить сейчас!» Внизу стояла разборчивая под-
пись: «Николай Вовк». Хорошо запомнилась эта фами-
лия. К Таболе в землянку принесли комсомольский би-
лет и записку. Собрался совет: что делать? Вечерело, на-
чиналась метель, и парень, ушедший из лагеря, мог за-
блудиться в тайге и погибнуть. Одни предлагали
немедленно выйти на поиски и вернуть беглеца, потому
что «людей надо воспитывать»; другие, напротив, гово-
рили, что пусть лучше погибнет один дезертир, чем, к
примеру, пятеро смелых и сильных, для которых начав-
шаяся пурга тоже небезопасна; особенно настаивал на
этом старый поселенец из каторжных Карл Карлов: «По
тайге еще можно пройти, тут дорога между сосен, а как
в степь выйдешь, так и пропал, завьюжит». Табола коле-
бался; после того случая на просеке он боялся, что мо-
жет опять принять неправильное решение; он осудил
тогда жестокость; к тому же хотелось хоть как-то загла-
дить свою вину, оправдаться за тот поступок и вообще
быть добрее к людям. Позднее он задаст себе вопрос:
к кому добрее, к нерадивым или к достойным? Позднее
он с горечью будет говорить: «Трусость всегда окупает-
ся чьим-либо несчастьем или чьей-либо смертью».
— Надо искать!
Отобралось десять сильных, разбились на две груп-
пы; одна — четверо — направилась к баракам, к быв-
шей Воеводской тюрьме, верхней дорогой, другая — ше-
стеро — нижней. Четверых возглавлял Табола. Двига-
лись медленно, с фонарями, цепочкой; когда вышли из
тайги, метель только-только набирала силу, разыгрыва-
лась; до бараков добрались к полуночи и никого по до-
роге не встретили. «Очевидно, он пошел нижней, и та
группа наверняка найдет его». Но та группа тоже не
136
встретила беглеца; она даже и не дошла до бараков. Че-
рез три. дня, когда стихла метель и Табола вернулся в
лагерь, он был потрясен неожиданно увиденным зрели-
щем: впереди землянок, на снегу, на разостланных поло-
сатых матрасах, лежали окоченевшие трупы; замерзли
все шестеро; как сидели они в последнюю минуту жиз-
ни, уткнувшись подбородками в колени, так и сковал
их мороз; трупы-калачики на полосатых матрасах —
один, два, три, четыре, пять, шесть... Тут же, в толпе,
стоял Николай Вовк, один среди всех в шапке, потому
что не мог снять ее — были связаны руки; у ног ва-
лялся набитый продуктами рюкзак и свернутое трубкой
и перетянутое ремнем одеяло; его заметили, когда он
выходил из своего укрытия — старой, заброшенной зем-
лянки, поймали и привели сюда; он был бледен, и блед-
ность его отливала мертвецкой синевой, как у того, на
просеке, которому Табола отсек топором кисть...
Что жестоко и что гуманно? И к кому надо быть
добрее?
— Кто приказал?!
— Кто приказал?!
Но ни артиллеристы, торопливо выкатывавшие на
площадку орудие, ни командир третьей батареи, молодой
старший лейтенант, с биноклем в руках стоявший у
бруствера на своем наблюдательном пункте, — как раз
он и приказал уничтожить прорвавшийся на огороды
танк, — не слышали негодующих окриков подполковни-
ка; они делали свое дело, вполне уверенные, что совер-
шают именно то, что нужно, выполняют долг.
Хотя уже нельзя было ничего изменить, Табола все
же отправил на батарею связного; он негодовал на стар-
шего лейтенанта не столько за то, что тот послал семе-
рых бойцов и орудие на явную смерть, как за то, что это
орудие, если оно даже и не будет подбито, если даже
никого из семерых не ранит, не убьет, — орудие все рав-
но уже не сможет участвовать в схватке между танко-
вой лавиной и батареей, которая с минуты на минуту
разразится на площади. Последняя схватка с танками!
Надо во что бы то ни стало выиграть ее, и тогда бой
под Соломками будет выигран.
Вражеская лавина тем временем уже обогнула разва-
лины двухэтажной кирпичной школы и вышла на пло-
щадь. И орудия, стоявшие в засаде, и бронебойщики
137
встретили лавину дружным залпом; немцы открыли от-
ветный огонь, стреляли наугад, как это всегда бывает от
неожиданности и растерянности, и Табола заметил, как
бесцельно разорвались первые снаряды па линии пали-
садников и плетней. Столбы земли взлетели вверх, рух-
нули, и серая пыль, как густой туман, растеклась по
улице; вскоре вся площадь потонула в этой серой пыли,
и на командном пункте полка не сразу догадались, что
это немцы специально из люков выбросили дымовые
шашки. Что они хотели предпринять? Скорее всего, под
дымовой завесой выйти из-под обстрела. Сначала Табола
так и подумал; сначала он даже был уверен, что это
именно так, потому что уже горело несколько подбитых
танков и могли запылать еще, потому что орудия
били и с боков, и в лоб, и между орудиями, рассредото-
чившись, лежали в укрытиях бронебойщики, и они тоже
стреляли, и с боков, и в лоб, по гусеницам, и только не
было тЬго, четвертого орудия, которое старший лейтенант
отправил к развалинам, на площадку. «Мальчишка, мо-
локосос, штрафной мало!..» Сначала Табола хотя и него-
довал на командира третьей батареи, все же был вполне
уверен в исходе боя, даже полез было в карман за за-
жигалкой, чтобы раскурить давно угасшую трубку, но
так и не вынул зажигалку; внизу, на площади, грохот
не стихал, а, напротив, даже будто усиливался, и самое
главное, что смутило подполковника, это треск автомат-
ных очередей, раздавшийся где-то совсем неподалеку от
командного пункта. Он направил туда разведчика, чтобы
узнать, что произошло, но почти тут же сам увидел со-
вершенно неожиданную картину: дым стекал к оврагу и
но оголенной обочине бежали немцы с автоматами напе-
ревес. Их было человек двенадцать — пятнадцать, все
в танкистских шлемах; они выпрыгнули из горевших
танков, сгруппировались и теперь атаковали батарею,
вернее, обходили ее с тыла. На батарее никто не заме-
чал этой опасности, разгоряченные и оглушенные стрель-
бой, артиллеристы ничего пе слышали, кроме тявкающих
звуков своих пушек; они били по танкам, танки отвечали
им, и все делалось наугад, на ощупь, в дыму.
— Взять автоматы!
Табола собрал всех, кто был на командном пункте, и
повел их наперерез вражеской группе. Немцев не подпу-
стили к батарее, прижали к бане, стоявшей на краю
огорода, у оврага; но, пока все это произошло, они успе-
ли из пулемета уничтожить орудийный расчет. Пулемет
138
строчил с откоса прямо в спины артиллеристам; навод-
чик и заряжающий были убиты сразу, наповал, раненые
отползли к окопам, и только подносчик снарядов, живой
и невредимый, все подтаскивал и подтаскивал снаряды
к орудию, ошалев от стрельбы, от работы, от вида гро-
мыхавших вблизи танков, от всего, что творилось вокруг.
Смолкло и еще одно орудие, очевидно, подбитое танка-
ми. Наступил самый напряженный момент. Поручив
старшине и связистам покончить с немецкими танкиста-
ми, прижатыми к бане, Табола кинулся на батарею. Он
подбежал к орудию, возле которого уже был натаскан
ворох снарядов, отстранил тело убитого наводчика и
прильнул к панораме: он давно уже сам не стрелял из
орудия по вражеским танкам — последний раз это было,
кажется, на Барвенковском плацдарме — и потому чув-
ствовал мелкую внутреннюю дрожь; он подумал, что эта
неприятная дрожь оттого, что он прикоснулся ладонями
к холодному металлу. Ветерок отгонял с площади дым,
вся яснее вырисовывались темные силуэты вражеских ма-
шин; они разворачивались, скрежеща и лязгая; над пло-
щадью катился завывающий гул моторов. Табола повер-
нул м-аховик наводки п поймал в перекрестие панорамы
огромное туловище вражеского танка. Танк как раз по-
вернулся так, что подставил под удар свое самое уязви-
мое место — бок, и подполковник весь вспыхнул от этой
неожиданной удачи; ни на мгновение не отрываясь от
панорамы, нащупал рукой спуск и надавил его — глухой
щелчок затвора и резкий звук выстрела прогремели поч-
ти одновременно, и Табола увидел, как тонкая огненная
трасса пронеслась над башней танка и растаяла
в сером дыму. «Промазал!» Он ощутил это прежде, чем
успел произнести слово; повернул прицел ниже и снова
нажал спуск — метнулась трасса и ткнулась в черную
броню танка; Табола, казалось, даже почувствовал лег-
кий толчок в плечо, словно эта синяя трасса была про-
должением его руки. Танк подбит, разглядывать его нет
ни времени, ни желания; глазок панорамы ползет по
площади, отыскивая новую цель, и вот уже в перекрестии
другой танк — тоже большой и темный, с черной сва-
стикой на броне; он стоит, как неподвижная мишень, и
только башня его медленно поворачивается, направляя
тонкое жерло орудия прямо в глазок панорамы; там, в
танке, тоже нащупывают цель, такое же напряженное и
потное лицо, склоненное над прицелом, — и это лицо,
и самого немца Табола будто видит перед собой; одна
130
мысль колотится в сознании: «Он целит в меня! Он це-
лит в меня!» Жерло башенного орудия шевельнулось в
последний раз и замерло на одной линии; Табола мыслен-
но прочертил эту линию между собой и вражеским тап-
ком; желая опередить немца, резко нажал на спуск. Он
так и не понял, что прозвучало раньше — выстрел или
разрыв. Впереди орудия возвышался полуметровый бе-
тонный фундамент. Снаряд угодил как раз в фундамент,
бетонные крошки и осколки перемахнули через щит и
веером рассыпались позади; вместе с пылью и дымом в
лицо пахнуло серным запахом сгоревшего тола. Подпол-
ковник вытер пот и, с удовольствием сознавая, что ни
один осколок не задел его, опять прильнул к панораме.
Тот же темный и огромный немецкий танк с черной
свастикой на броне теперь надвигался на позиции, и
жерло башенного орудия снова нащупывало цель; Табола
тоже повернул маховик наводки, стараясь как можно
точнее поймать в перекрестие танк; и немец в брониро-
ванной башне, и подполковник у орудия — оба
одинаково напряженно метились друг в друга, оба зна-
ли, что тот, кто первым нажмет спуск, будет победите-
лем в этом поединке; для Таболы сейчас весь мир соб-
рался и сгустился в круглом глазке панорамы, в пере-
крестии двух черных черт, за которыми раскачивалось
темное туловище фашистского танка; было такое ощуще-
ние, будто он всю жизнь ждал этой минуты, жил ради
нее, стремился к ней, и теперь, когда она наступила,
вдруг остановилось время, чтобы через минуту — кто ко-
го? — снова закружиться бешеным коловоротом; если
бы его спросили, почему он так старательно наводит
орудие, он ответил бы двумя словами: «Хочу жить!»
Только потом пришли бы на ум такие мысли, что он
мстил за товарищей, за того солдата-историка, что остал-
ся лежать на киевском валу, за Киев, за Барвенковское
сражение, з-а пепелища по донским степям и кровавые
скопища у переправ, за все страдания, которые перенес
он сам, оставляя спаленные города и села... Патриотизм
осознается потом, после боя. «Хочу жить!» Табола на-
жал спуск и опять так и не понял, что прозвучало рань-
ше: выстрел или разрыв. Опять синяя трасса скользну-
ла над башней, а снаряд угодил в бетонный фундамент,
и едкая бетонная пыль на секунду окутала орудие.
В третий раз сомкнулись линии наведенных стволов, и
Табола, холодея, нажал спуск. Трасса скользнула над
землей, и в то же мгновение не просто белый огонек
140
попадания, а столб взрыва взметнулся на том месте, где
полз танк. Бывают на войне случайности; это была тоже
случайность, в которую даже сам Табола поверил с тру-
дом, когда после боя ходил осматривать подбитый танк;
бронебойный снаряд угодил прямо в ствол, потому что
ствол был разорван и скручен и башня так разворочена
взрывом, что трудно было представить ее форму; на по-
черневших трупах водителя, радиста и стрелка догорала
одежда... После боя Табола с изумлением размышлял
над этой случайностью, но в тот миг, когда увидел взрыв,
только подумал: «Подбит!» — и тут же повернул махо-
вик наводки на другую цель. Он ловил в перекрестие
черные силуэты вражеских машин, нажимал спуск; ли-
нии наведенных стволов смыкались, гремели выстрелы и
разрывы, и в этой горячке боя Табола понимал только
одно — его спасает от смерти полуметровый бетонный
фундамент.
Горело шесть танков; в одном из них рвались снаря-
ды, и то и дело спаренные, строенные оглушительные
взрывы раздавались на площади; танковая лавина, вко-
нец обескровленная и обессиленная, уходила за линию
траншей, к гречишному полю. Где-то за развалинами
двухэтажной кирпичной школы, возле стадиона, еще гре-
мели залпы — это артиллеристы добивали отступавшие
немецкие танки.
Табола сидел на станине, набивал трубку. Стреляные
гильзы желтой грудой лежали у ног, и солдат-поднос-
чик, тот самый, что сначала подносил к орудию снаря-
ды, а потом подавал их в ствол и захлопывал затвор, —
солдат аккуратно укладывал гильзы в ящики; гимнастер-
ка на нем была мокрая, прилипала к спине, и Табола с
безразличием смотрел, как он поминутно отдирал ее от
тела; сам подполковник тоже был весь мокрый от пота
и теперь чувствовал, как ветерок обдувает и холодит
шею и лицо. Бой, выигранный с таким трудом, все еще
занимал его воображение. Он поднялся и с трубкой в зу-
бах пошел вдоль огневой. Не первый раз видел оп поле
боя, дымящиеся воронки, тела убитых, исковерканные
щиты орудий, но сегодня какое-то особенно тяжелое
чувство угнетало его. От батареи осталось всего одно
орудие и пять бойцов с сержантом во главе; не было в
живых и старшего лейтенанта, его убило на наблюда-
тельном пункте — осколком срезало череп. Табол-а оста-
новился у края воронки и долго разглядывал лицо ко-
мандира батареи; он смотрел не потому, что хотел за^
141
помнить это лицо, все еще выражавшее испуг и ужас
последних пережитых минут, и не потому, что старший
лейтенант был особенно близок и дорог ему, — Табола
думал о том, что, может быть, для того и создана моло-
дость, чтобы совершать ошибки. Старшему лейтенанту
едва ли минуло двадцать два. Если бы он не отправил
четвертое орудие спасать бегущего майора, кто знает, как
бы еще сложился бой, но, во всяком случае, не было бы
того, что произошло, — этих разбитых орудий, распла-
станных тел, и не пришлось бы подполковнику самому
вести опасный поединок с танками, и старший лейте-
нант сейчас весело улыбался бы, вспоминая подробности
атаки... Но он лежал с раскроенным черепом, и Табола
мрачно стоял над ним, держа в руке угасшую трубку.
«Мальчишка, молокосос, штрафной мало!» — смешно
выглядели угрозы; не старшего лейтенанта ругал он
сейчас, ошибка началась гораздо раньше, когда лысый
майор в панике выбежал со своего командного пункта.
Трусость всегда оплачивается чужой смертью! А на вой-
не — десятками, сотнями смертей. Табола закрыл ладо-
нью глаза и потер виски. Ему еще предстояло подняться
на площадку и посмотреть то, четвертое орудие, которое,
как и ожидал он, было сразу же подбито немцами и те-
перь лежало на щите, вверх колесами. Весь расчет, все
семеро в разных позах валялись возле орудия — и тот
усатый наводчик, которому за сорок, у которого семеро
детей и который, наверное, водил бы после войны по
степи комбайны, и безусый заряжающий, которому то-
же за сорок и который тоже не холостяк... Первым Та-
бола увидел наводчика. Осколок попал ему в живот, он
съежился от боли, поджал колени и так застывал теперь,
калачиком; труп-калачик, точыв-точь, как те, замерзшие
сахалинские комсомольцы, глубоко врезавшиеся в па-
мять. Расчет погиб, но артиллеристы все же успели под-
бить вражеский танк; с площадки хорошо было видно
его — он стоял на огороде возле нахилнвшегося плетня,
безжизненный, черный, севший набок и задравший к
небу жерло орудия; впереди танка из неглубокого окопа
выглядывал майор, его белая рубашка и сверкающая
лысина отчетливо выделялись среди зеленой капустной
ботвы; неподалеку бродил начальник штаба батальона,
разгребал сапогами ботву, искал выроненные при бег-
стве очки. Табола пересек площадку и стал спускаться
к огородам. Он еще не знал, зачем и для чего ему нужно
увидеть майора: чтобы высказать накипевший гнев? Бы-
142
ло такое инстинктивное желание, и, хотя он знал, что
никогда ничего не скажет толстому командиру стрелко-
вого батальона, все же мысленно слагал едкие негодую-
щие фразы; он шел и произносил целую обвинительную
речь, но чем ближе подходил к окопу, из которого выг-
лядывали белая рубашка и белая сверкающая лысина,
всегда потная, которую майор тогда старательно промо-
кал носовым платком, — чем ближе Табола подходил к
окопу, тем бледнее казались ему эти слова и фразы; в
конце концов он решил сказать одно: «Подлец!» — но,
когда подошел, не сказал и этого, только окинул майора
презрительным взглядом и зашагал дальше, к подбитому
танку с задранным к небу орудийным жерлом. Молчали-
вое осуждение всегда сильнее и страшнее! Он обошел
вокруг танка, остановился напротив черного креста,
густо выведенного на броне; на свастике виднелось нес-
колько царапин; Табола пригляделся к ним — это были
следы от бронебойных пуль. Какой-то бронебойщик бил
по свастике — или от сильной ненависти, или от явного
незнания, что из противотанкового ружья нужно стре-
лять по смотровым щелям, а еще лучше — по гусени-
цам... Пока Табола рассматривал царапины и думал о
бронебойщике, к танку подошел майор Грива. Он был
рад и улыбался сквозь еще не прошедший испуг и пани-
братски похлопал ладонью по холодной броне; танк те-
перь не был страшен, и потому майор осмелился даже
потрогать рукой короткий ствол пулемета, торчавший
ниже смотровой щели.
— Хе-хе, голубчик!..
Майор остановился как раз напротив ствола пулемета,
«Назад! Назад!» — Табола успел только подумать,
но не успел выкрикнуть эти слова, как немец, сидевший
в танке, обгоревший, раненный, полуживой, может быть,
очнувшийся в тот самый момент, когда майор Грива
качнул пулеметный ствол, — немец нажал на гашетку,
грянула звонкая очередь, и майор, только что счастливо
улыбавшийся, только что считавший, что смерть минула
его, замертво упал на грядку; по белой рубашке расплы-
лось огромное красное пятно.
За развалинами двухэтажной кирпичной школы
смолкли последние орудийные залпы. Над соломкинской
обороной опустилась недолгая тишина. Но уже в небе
плыла новая группа «юнкерсов». Сейчас они вытянутся
в цепочку и начнут один за одним пикировать на пози-
ции; эти отбомбятся, прилетят другие, потом третьи, по-
143
том загрохочут орудия и с буревым посвистом взметнут-
ся разрывы, потом повторится все то, что уже было:
танковый ромб, атака автоматчиков, напряжение мышц
и воли.
Табола из-под ладони взглянул на заходившие в пи-
ке «юнкерсы» и с тоской подумал: «Все начинается сна-
чала...»
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
— Третья...
— Что считаешь?
— Цигарки. Прошлый раз на четвертой «юнкерсы»
начали бомбить.
— И охота тебе?
Сворачивая очередную цигарку, Сафонов удивленно
взглянул па своего подручного и покачал головой; во вре-
мя боя он никогда не закуривал и не разрешал этого Че-
бурашкину, но, как только затихала артиллерийская
стрельба и улетали, отбомбившись, «юнкерсы», как только
па позициях, занимаемых взводом, устанавливалось за-
тишье, — сперва расчищал окоп, противотанковую щель и
проход к ней, потом садился на шинельную скатку, отки-
дывался спиной к теплой стенке траншеи и принимался
курить, сворачивая цигарку за цигаркой и не выпуская
из рук ни кисета, ни свернутой аккуратно, потому что
Сафонов даже в этом любил порядок, газеты, пи зажигал-
ки. Оп смотрел то на свои вздрагивавшие от усталости
пальцы, в которых держал кисет, то на кисет, цветной,
емкий, с вышитой надписью: «Лучшему бойцу», —и мол-
чал; он мог подолгу сидеть так, молча, по-своему, по-му-
жицки обмысливая происходившие события, и недовольно
хмурился, когда Чебурашкин, возбужденный стрельбой
и своим подвигом,—в горевшем танке уже рвались снаря-
ды, когда оп откопал и вытащил из-под черного днища
бесчувственное тело лейтенанта,—возбужденный, главное,
тем, что оп действительно теперь не боится ни пуль, ни
снарядов, ни танков, только с виду страшных, по беспо-
мощных перед солдатской ловкостью и сноровкой, — Са-
фонов хмурился, когда Чебурашкин, которому непремен-
но хотелось говорить, то и дело задавал вопросы. Старый
пулеметчик отвечал нехотя, односложно.
— И Тракторный обороняли?
- Да.
— И под Калачом наступали?
- Да.
144
— Вам повезло, дядя Ефим.
— Ладно, «повезло»... Набивай диски!
Сражался Сафонов и у развалин Тракторного, и на-
ступал под Калачом; он хорошо помнит: такой же окоп,
серый, сыпучий, шинельная скатка па дне, стреляные гиль-
зы и диски у ног, ручной пулемет па бруствере; так же
наползали на позиции танки, черные, большие, с белыми
крестами на броне, — танки фельдмаршала Паулюса; так
же били по ним из орудий, противотанковых ружей, бро-
сали под гусеницы связки гранат; так же в дыму и чаду
метались люди, и над окопами, как несмолкающие раска-
ты грома, то совсем близкие, то отдаленные и приглушен-
ные, грохотали разрывы; только это был не первый день
боя, как сегодня здесь, под Соломками, на Курской дуге, а
сто первый, без передышки, без отдыха сто первый, и не
солнечными лучами, а дождевыми потоками заливало око-
пы, и солдаты, мокрые и от дождя, и от напряженного боя —
отходить некуда, позади Волга! — бились насмерть. Рота,
в которой находился Сафонов, занимала оборону в районе
Тракторного, южнее завода «Баррикады». Так же, как
только что сейчас в Соломках, стоял тогда Сафонов в око-
пе и стрелял из пулемета по наступающей цепи гитлеров-
цев; фигурки вражеских автоматчиков появлялись и па-
дали в тесном обхвате мушки, его ранило в руку, он пере-
вязал рану бинтом и снова стрелял; потом швырял под
гусеницы танков связки гранат, бутылки с зажигательной
жидкостью — тапки нельзя было подпускать к окопам,
вернее, некуда было их пропускать, в сорока метрах по-
зади — берег, переправа, снабжавшая патронами и людь-
ми все сражавшиеся у развалин Тракторного батальоны
и роты. В бою южнее завода «Баррикады» был у Сафонова
в пулеметном расчете подручным, вторым номером, та-
кой же молодой, как и Чебурашкин, такой же веселый
и разговорчивый боец Михаил Панихип. Оп погиб. Когда
фашистский танк, скрежеща гусеницами, подползал к око-
пу, Михаил взял бутылку с зажигательной жидкостью,
размахнулся, намереваясь поджечь приближавшийся танк,
но случилось совершенно неожиданное — в поднятую над
головой бутылку попала пуля, жидкость плеснулась па
каску, на шинель, и вмиг желтое пламя огня охватило
солдата; он не стал сбивать пламя; поднял вторую бутыл-
ку и кинулся — горящий человек! — к вражескому танку.
Сафонов хорошо помнил все: и как бежал Панихин, охва-
ченный огнем, и держал впереди себя на вытяцутой руке,
подальше от пламепи, вторую зажигательную бутылку,
10 Зак. 584	145
как ударил ею по решетке моторного люка, — языки пла-
мени и огромные клубы дыма, как взрыв, сразу поглотили
и вражеский танк, и солдата; потом, ночью, когда бой не-
много утих и над кирпичными развалинами бывшего цеха
только взвивались одна за одной осветительные ракеты,
Сафонов ползал к сгоревшему танку, чтобы принести тело
Панихина и похоронить на песчаном волжском берегу, по
вместо тела принес только горстку пепла, обгоревшую кас-
ку, фляжку и погнутый алюминиевый солдатский коте-
лок... Сейчас, глядя на Чебурашкина, медлительно и дело-
вито — Сафонов научил своего подручного и медлитель-
ности, и деловитости — набивавшего очередной диск па-
тронами, старый пулеметчик снова вспомнил о Михаиле
Панихине; он подумал, что, пожалуй, и Чебурашкин по-
ступил бы именно так, как Михаил, что даже не пожалуй,
а наверняка кинулся бы с зажигательной бутылкой на
вражеский танк —ведь не струсил, спас лейтенанта. Са-
фонов курил, окутывая лицо махорочным дымом; и кисет,
и газетку все еще держал в руках, и Чебурашкин то и де-
ло поглядывал на его руки, с любопытством ожидая, когда
пулеметчик начнет сворачивать очередную; по Сафонов,
хотя цигарка уже обжигала пальцы, продолжал затяги-
ваться, пе замечая взглядов своего подручного; медли-
тельный и тяжеловатый на размышления, он не мог от-
делаться от нахлынувших воспоминаний; в памяти вста-
вали дни Волжской обороны, суровые, страшные, когда
приходилось за сутки отбивать по двенадцать-тринадцать
вражеских атак. Он вспомнил и первую ночь, когда под
беспрерывным минометным огнем переправлялся на пра-
вый берег Волги, — рота с ходу, прямо с плотов контр-
атаковала гитлеровцев, ворвалась в развалины цеха, а по-
том до конца обороны удерживала эти развалины; вспом-
нил и то пасмурное осеннее утро девятнадцатого ноября,
когда войска Юго-Западного и Донского фронтов пере-
шли в наступление, то утро и все последующие пять дней
боев, когда танковые корпуса и оп, Сафонов, как десант-
ник на этих танках, прорывались к Калачу, Советскому,
шли на соединение с другими нашими частями, кольцом
охватывая трехсоттридцатитысячную армию фельдмарша-
ла Паулюса. Но не картины атак, не грохот батарей, не
рев танковых моторов — в атаку ходили вместе с танка-
ми, прячась от пуль за широкие бронированные лбы, —
не те хорошо запомнившиеся детали, когда приходилось
стрелять в гитлеровцев в упор, бросать лимонки в на-
битые фашистами блиндажи, ротами, батальонами кои-
146
воировать пленных, — нет, не те частности, встававшие
сейчас в воображении, волновали старого пулеметчика;
то настроение, то ощущение силы, тот радостный холо-
док — наша берет! наша берет! — вновь, вспоминая, испы-
тывал Сафонов теперь; он видел, как сдавались в плен
гитлеровцы, как бросали к ногам автоматы и поднимали
вверх руки; видел штабеля замерзших тел в сизых ши-
нелях и угловатых касках, сложенные па улицах волж-
ского города. «Кресты на касках, кресты над могилами».
Сафонов бросил окурок, приподнялся и из-за бруствера
взглянул на белгородские высоты, тонувшие в пыльной
дымке разрывов, — над высотами шел воздушный бой,
паши самолеты под прикрытием истребителей бомбили
подходившие к фронту гитлеровские части — взглянул на
лес, подступавший местами к самому гречишному полю,
лес, из которого уже дважды выползал черный танковый
ромб и откатывался назад; подползет и в третий, и в
пятый; с непривычной торопливостью Сафонов резко ото-
рвал клочок газеты и полез в кисет за махоркой.
— Четвертая...
— Все считаешь?
— Рассчитываю, когда «юнкерсы» снова пожалуют.
— Пожалуют еще... Набивай диски!
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Раненые прибывали всю ночь и утром, и особенно поток
их усилился сейчас, когда бой под Соломками затих и на-
ступила недолгая передышка; солдат вели и несли ото-
всюду -нс развилки, и от стадиона, и с площади, что за
развалинами двухэтажной кирпичной школы, и с передне-
го края; цепочка перебинтованных людей, казалось, ни-
когда не кончится, она наводила уныние пе только на ору-
довавшего скальпелем хирурга, который все чаще оста-
навливался и разминал отекшие пальцы, но и на фельд-
шера Худякова, тоже уставшего, еле шевелившего рука-
ми. Худяков вышел из палатки, прислонился спиной к
тонкому стволу березы, достал портсигар и закурил; оп
курил и смотрел поверх палаток, па небо, запыленное и
выцветшее, чтобы не видеть лежавших вокруг па траве и
ожидавших своей очереди раненых; от жары, потому что
солнце уже высоко поднялось над землей, от стонов и
крика, от бессонной ночи и больше от похмелья, потому
что с вечера все же успел порядком отхлебнуть спирта из
флакона, фельдшер чувствовал себя совершенно разби-
10*	147
тым; как росистый утренний воздух, жадно глотал он си-
зый папиросный дым и не ощущал крепости. Там, куда
он смотрел, в сером выцветшем небе плыли «юнкерсы»;
они разворачивались и вытягивались в цепочку для бом-
бежки, и Худяков сначала безразлично пересчитал их —
девятнадцать; он подумал не о том, куда эти вражеские
самолеты сейчас сбросят* бомбы — на передний край или
на деревню; и не о том, что после бомбежки опять хлы-
нет волна раненых к палаткам санитарной роты, — он
вдруг понял, что девятнадцать — это уже не двадцать
один, это уже не полная эскадрилья, уже двух самолетов
нет, сбиты, уничтожены!.. Он стоял и смотрел, как голов-
ной «юнкере» пикировал на цель; едва взметнулись пер-
вые желтые взрывы, бросил окурок и крикнул санитару:
— Заносите обожженного лейтенанта!
Когда уже подошел к палатке и взялся за полог, услы-
шал позади изумленный голос санитара:
— Лейтенант-то ушел...
— Как ушел?
— Здесь лежал, на этих носилках...
— Может, отполз, посмотри вокруг?
— Не видно.
— Ушел так ушел, черт с ним!—раздраженно добавил
Худяков, прислушиваясь, как серия разрывов прокатилась
по селу. — Несите следующего, кто там очередной?
Хотя его тошнило и голова, казалось, была налита
свинцом, хотя лейтенант Володин чувствовал • страшную
слабость, подкашивались ноги и руки, как чужие, непо-
слушно и вяло хватались за тонкие стволы берез; хотя он
в первую минуту, когда поднялся с носилок, едва не упал
от головокружения, — он шел сейчас к селу, к позициям,
к своему взводу, где еще гремел бой, шел, чтобы выпол-
нить солдатский долг.
Он вышел к дороге неподалеку от развилки и сразу
же наткнулся на огромную воронку, на дне которой уже
проступила вода; за воронкой, почти у самой обочины
шоссе, лежали трое убитых — капитан и двое солдат.
Убиты они были, очевидно, давно, может быть, даже еще
вчера вечером во время первого воздушного налета на
Соломки, потому что успели уже остыть и посинеть. Во-
лодин остановплся и оглядел трупы. Много искалеченных
и изуродованных тел видел он сегодня, и все же захоло-
дело в груди, когда склонился над синим, слегка уже
148
вздувшимся лицом капитана — по лицу бегали муравьи
и растаскивали запекшуюся кровь; Володин отвернулся
и на ощупь вынул из кармана убитого документы, раз-
вернул удостоверение личности и прочел: «Капитан Во-
ротников». Фамилия совсем незнакомая, он не знал, что
это был тот самый новый командир батальона, которого
так ждал и не дождался майор Грива, не знал, что уже
и самого майора пет в живых, а командование батальоном
принял на себя капитан Пашенцев, как старший по зва-
нию; и партийный билет Воротникова, и удостоверение
личности, и обе красноармейские книжки, взятые у сол-
дат, Володин положил к себе в нагрудный карман и вы-
шел па шоссе. Он был уже на развилке, когда над Со-
ломками появились «юнкерсы». Головной бомбардиров-
щик пошел в пике, и Володин, так же, как фельдшер
Худяков у палаток санитарной роты, как подполковник
Табола у развалин двухэтажной кирпичной школы, не-
сколько мгновений напряженно следил за стремительным
падением вражеского самолета. Взрывы взметнулись око-
ло стадиона. Второй «юнкере» явно целил ближе, па пло-
щадь; третий заходил еще ближе к развилке, а четвертый
и пятый, наверное, уже начнут сбрасывать бомбы на раз-
вилку, обрушатся на стоящую здесь батарею противотан-
ковых пушек. Володин свернул с дороги и спрыгнул в
щель, выкопанную еще девушками-регулировщицами;
едва успел осмотреться, как над головой послышался
пронзительный, нарастающий свист бомб, и сейчас же,
как по клавишам, — трах-трах-трах! — прогремели вдоль
обочины разрывы. «Юнкере» промахнулся, не попал
в батарею, но зато Володин оказался в самом центре раз-
рывов. И хотя укрытие было надежное, и он знал, что
никакой осколок не заденет его, а вероятность прямого
попадания так мала, и к тому же сам он за все время,
пока на фронте, еще ни разу не видел, чтобы огромная
бомба угодила в маленькую щель, — хотя бояться ему
было нечего, все же он пережил несколько страшных ми-
нут. Оп снова подумал, что может погибнуть вот так, со-
вершенно бесславной, глупой смертью, пе совершив ни-
чего, по теперь его больше пугала не сама смерть, а то,
что произойдет после того, как его убьет, — будет ва-
ляться па краю воронки, синий, вспухший, и по лицу
будут ползать муравьи, растаскивать запекшуюся кровь...
Но когда опасность миновала и он понял, что «юнкерсы»
уже больше не прилетят сюда, на развилку, и можно спо-
койно подняться и идти к своей роте, к пулеметам, и ког-
149
да затем он поднялся и во весь рост пошел по шоссе,
опять уже думал о бое — сознание долга всегда сильнее
страха, — теперь ему снова хотелось, чтобы все утреннее
сражение повторилось сначала, и тогда он, лейтенант
Володин, уже не совершит ни одной ошибки, не слепо, не
через голову будет швырять гранаты в наползающие
танки, а кидать прицельно, точно, с расчетом.
Но хотел он или не хотел этого, события развивались
помимо его воли и желания: снова загрохотала артилле-
рийская канонада, едва лишь «юнкерсы», отбомбившись,
улетели к своим аэродромам, снова за лесом вражеские
танки выстроились в ромбовую колонну и двинулись к
гречишному полю, а на белгородских высотах, на самой
господствующей высоте, вблизи хутора Раково, в сухом
окопе с бревенчатыми стенами фельдмаршал фоп Ман-
штейн повернул стереотрубу в сторону Соломок...
За пылью, поднятой артиллерийскими снарядами, бы-
ли едва видны крайние соломкинские избы; разрывы ме-
тались по полю, вспыхивали справа и слева вдоль шоссе,
и между разрывами, лавируя, пробивались два «виллиса».
Володип заметил легковые автомашины, когда они мину-
ли последние избы, и стал следить за ними; он следил с
двойным любопытством: во-первых, в Соломки приезжал
кто-то из старшего начальства, и хорошо бы узнать, кто-
именно; во-вторых, интересно, прорвутся ли «виллисы»
сквозь артиллерийский огонь? Это второе, может быть,
потому, что было связано с риском, сильнее беспокоило и
волновало лейтенанта; он даже остановился от напряже-
ния, словно боялся упустить миг, когда снаряд попадает
в машину; несколько раз казалось, что оба «виллиса»
взлетали вверх, но это разрывы ложились впереди машин
и заслоняли их пылью.
Наконец «виллисы» вышли из-под обстрела и неожи-
данно оказались так близко от Володина, что он отчетливо
увидел даже лица сидевших за ветровым стеклом; он сра-
зу узнал генерал-лейтенанта, члена Военного совета Во-
ронежского фронта, который вчера вместе с командующим
осматривал оборонительные сооружения в Соломках, ко-
торый спрыгнул в траншею к бойцам, разговаривал с ни-
ми, слушал, смеялся; Володип вспомнил весь вчерашний
солнечный день и так ясно представил себе ту картину у
траншеи: и стоявшего перед генералом Бубенцова со сдви-
нутой на затылок каской и влажными от смеха глазами,
и беззвучно смеявшегося Царева, медвежьи плечи которо-
го тряслись как в лихорадке, и старшего сержанта За-
150
грудного, заклеивавшего языком цигарку и так и застыв-
шего в изумлении, и бойца Чебурашкина, самого молодо-
го во взводе, пробивавшегося из задних рядов поближе к
генералу, и самого генерала с коричневым от солнца ли-
цом и выгоревшими, словно покрытыми дорожной пылью
бровями... Это было вчера, но казалось, прошло много-мно-
го времени, может быть год, может быть два, — убит Бу-
бенцов, убит Царев, старший сержант Загрудный тяжело
ранен и отправлен в тыловой госпиталь, и все вокруг
изменилось со вчерашнего дня, и он, Володин, грязный,
с оторванной портупеей и расстегнутым воротом, в гим-
настерке, выпачканной в саже и копоти, стоит на дороге,
когда взвод его, его рота отбивают вторую атаку. Он спо-
хватился, хотел было отойти на обочину, но было уже
поздно, передний «виллис», скрипнув тормозами, остано-
вился прямо напротив него.
— Ранены? — спросил генерал, не дожидаясь, пока
Володин, как положено по уставу, отрапортует, кто
он, почему стоит на шоссе, что делал и что собирается
делать.
— Нет, товарищ генерал,—смущенно ответил Володин,
заметив, как генерал пристально разглядывает его лицо
и одежду. «Сейчас влетит!»
Но член Военного совета фронта пеожиданпо повер-
нулся к сидевшему позади полковнику и сказал:
— Это же тот самый лейтенант...
— От пулеметных гнезд?
- Ну...
Упоминание о пулеметных гнездах еще больше смути-
ло Володина, потому что он тогда, собственно, хотя и до-
шел до гнезд, но не выполнил приказ командира роты
и к тому же так нелепо попал под вражеский танк! Ему
показалось, что полковник неприязненно усмехнулся, про-
изнеся эти слова: «От пулеметных...» —и усмехнулся по-
тому, что все знал.
Володин был прав; и генерал, и сидевший позади него
полковник действительно знали многие подробности
соломкинского боя, они только что встречались и разгова-
ривали с подполковником Таболой и капитаном Пашен-
цевым, знали и о Володине, как он был послан к пулемет-
ным гнездам, как попал под танк и как солдат Чебураш-
кин, рискуя жизнью, спас его, своего командира, но во
всей этой истории, пересказанной Пашенцевым, Володин
выглядел героем. Капитан был уверен, что это Володин
тогда перевел пулеметы на запасные позиции и органи-
151
зовал оборону,— так и поведал генералу. В блокноте ге-
нерала рядом с фамилией капитана Пашенцева, рядом с
описанием контратаки, которую предпринял капитан и
которую хорошо видели с командного пункта дивизии,
была записана и фамилия лейтенанта Володина.
— Туда?..
— Да, в роту, товарищ генерал!
— Отпустили? Выписали?
— Сам ушел,— добавил Володин и подумал, что ле-
жать под бомбами куда легче, чем стоять перед генералом.
Но хотя он и волновался, он все же был доволен, что
сказал правду, и это несколько ободряло его; он смотрел
не мигая, потому что в конце концов не чувствовал за
собой никакой вины ни в том, что с ним случилось на
передовой, ни в том, на что решился в санитарной роте—
вернуться в траншею; уверенность крепла в нем, и, когда
генерал вновь посмотрел на пего, когда их взгляды встре-
тились, Володин дерзко и вызывающе, сам удивляясь
этому новому ощущению в себе, вскинул голову: «Я не
вернусь назад и не подчинюсь вашему приказу!»
Но генерал вовсе не собирался ничего приказывать, тем
более отправлять назад, в санитарную роту, хотя видел,
что Володин как раз именно в этом нуждается; бледное,
изможденное лицо, впалые щеки, гимнастерка, выпачкан-
ная в саже и копоти, оторванная портупея, весь вид сов-
сем юного, стоявшего по стойке «смирно» командира взво-
да, его ладонь с неотмытыми пятнами крови, поднятая к
пилотке, контуженое плечо, то и дело вздрагивавшее от
напряжения,— все это вызывало у генерала иные мысли;
он думал о том, сколько должно быть воли в человеке,
если он вот так, испытав страх и ужас, не только не сло-
мился духом, но стал еще крепче и сильнее, генерал с
радостью думал о том, что стоявший перед ним лейте-
нант — это далеко не первый, кого он видит таким смелым
и мужественным; такие были и под Киевом, и под Харь-
ковом, и под Ржевом, и под Молодечно, и в окопах у
безымянных болот и речушек — по всей русской земле,
потому-то и не пала Москва зимой сорок первого, не встал
на колени осажденный Ленинград; потому и сложила
свои боевые знамена у руин Тракторного трехсоттридца-
титысячная армия фельдмаршала Паулюса, двадцать две
отборные дивизии; и здесь, на Курской дуге, вырастут
кладбища немецких танков... Генерал еще раз взглянул в
упрямое лицо Володина; он понял — сейчас не нужно ни
152
одобрительных слов, ни похвал; просто протянул руку и
сказал:
— Желаю удачи, лейтенант! Боевой удачи!
«Виллисы» уже скрылись за поворотом, а Володин все
еще в раздумье стоял на шоссе; было в этой случайной
минутной встрече что-то очень важное для цего, чего он
не мог понять сразу, сейчас; только спустя семь дней,
когда под Прохоровкой сойдется во встречном бою во-
семьсот на восемьсот танков, когда на огромной луговине
между совхозом «Комсомольский» и станцией Прохоровка
разразится колоссальное танковое сражение и танковые
корпуса, потеряв по две третьих своего состава, разойдут-
ся к ночи на исходные позиции, еще не зная, а только
предугадывая исход боя (Ватутин — что сражение выиг-
рано; Манштейн — что сражение проиграно), и когда на
следующее утро после этого боя наши войска перейдут в
наступление и рота Володина — он еще здесь, в Соломках,
примет роту,— измотанная и вновь пополненная, злая от
постоянных неудач, вместе со всеми частями двинется
вперед, на запад, чтобы, уже не останавливаясь, дойти
до самого Берлина,— только спустя семь дней, когда все
это произойдет и в освобожденной Рындинке, на еще ды-
мящейся от боя окраине, Володин снова встретится с
членом Военного совета фронта, то важное, чего оп не
может понять сейчас, стоя на шоссе, неожиданно откроет-
ся ему в одной несложной фразе: «Мы — русские солда-
ты!» Услышит ее от члена Военного совета фронта.
Может быть, потому, что слово «солдат» в таком сочета-
нии поднималось над всеми воинскими званиями, даже
над генеральским, даже пад маршальским чином, а слово
«русский» связывало с историей России, с лучшими ее
страницами — Бородинским сражением, Севастопольской
эпопеей, Севастопольской страдой, как назвал ее Сергеев-
Ценский; но, может быть, потому, что Володин сам ощу-
щал все это и только не мог выразить свои чувства одной
фразой, и теперь, услышав эту фразу, вдруг понял, на-
сколько проста и несложна истина, — он с гордостью
мысленно повторил ее: «Мы —русские солдаты!» В Рын-
динке Володин уже не будет смущаться генерала: они
разговорятся, как старые знакомые... Володин стоит на
шоссе и смотрит, как оседает на обочину поднятая «вил-
лисами» пыль. Еще до встречи в Рындинке семь дней,
тяжелых, с горечью отступлений; еще не прожит даже
сегодняшний, полный для Володина неудач и огорчений;
еще немцы только начали вторую атаку, и надо спешить
153
к траншее, к своему взводу. Теперь, когда на шоссе он
был один, он отстегнул оторванную портупею и отшвыр-
нул ее в сторону, отряхнул гимнастерку, поправил звез-
дочку на пилотке, словно готовился на доклад, и, под-
тянутый, строгий, обновленный, каким давно уже не
чувствовал себя, пошел навстречу метавшимся впереди
по полю разрывам.
Сперва он шел прямо, не сгибаясь, и шаг был разма-
шист и тверд, но, как только вошел в полосу, где рвались
снаряды, пригнулся и побежал; он бежал неровно, боком,
будто боролся со встречным ветром, будто обязательно
нужно было плечом рассекать тяжелую встречную волну;
бежал так, будто это могло спасти его от жужжавших над
головой осколков. Бой между тем нарастал, земля стонала
от залпов; вторую атаку немцы вели интенсивнее, напо-
ристее, потому что были разъярены и стремились раскви-
таться за неудачу. Володин инстинктивно угадывал это
и спешил поскорее добраться до траншеи, но спешил уже
не столько за тем, чтобы ощутить в руках неровную дрожь
пулемета и увидеть, как падают подкошенные пулями
фигурки атакующих, не столько за тем, чтобы не допу-
стить ни одной ошибки и не просто швырять гранаты в
танки, а кидать прицельно,— не эта мысль, а другая ов-
ладела лейтенантом, и он торопился потому, что там, в
траншее, были люди, там были солдаты, а здесь, в поле,—
никого, только он и мечущиеся вокруг разрывы.
Володин не успел вовремя добраться до позиций своего
взвода, он был как раз па полпути между развилкой и
траншеей, а лавина вражеских танков, миновав гречиш-
ное поле, уже ворвалась в расположение роты и утюжила
окопы. Володин не предполагал, что танки так близко,
и, когда сквозь поредевшие клочья дыма и пыли неожи-
данно увидел лавину, увидел ее, двигавшуюся не по ту,
а уже по эту сторону желтой извилистой линии траншеи,
секунду стоял в нерешительности, не желая верить в то
страшное, что открылось взгляду, в то, в каком положе-
нии оказался он, стоящий на голом поле один перед на-
двигающейся лавиной, и пет при нем никакого оружия,
даже пистолета (пистолет забрал младший сержант Фро-
лов, когда Володина, угоревшего, контуженного, полужи-
вого, как показалось всем, отправляли в санитарную ро-
ту); он кинулся к ближайшей воронке, скатился в нее,
по сейчас же выпрыгнул назад, отлично сознавая, что
воронка — это не убежище от танков; он метался по полю,
как только что метались разрывы, и не видел поблизости
154
ни одного окопа, ни одной щели, а дым редел, пыль осе-
дала, и каждое мгновение его могли заметить из тапков.
«Все, теперь все, теперь наверняка все!» Он остановился
и в отчаянии стиснул кулаки — как черные глыбы, над-
вигались на него танки. Они ползли, как и в прошлый
раз, страшные, огромные, только теперь их вроде было
больше, потому что Володин смотрел на них, стоя во весь
рост, и видел всю лавину разом; он понимал, что спастись
уже невозможно, но глаза продолжали искать укрытие,
взгляд скользил по сухой траве и не находил спаситель-
ной желтой полоски окопа. Тогда Володин снова бросился
к воронке, спрыгнул в нее и припал лицом к земле.
«Я слышал, как гудит земля, когда приближаются тан-
ки. В трудную минуту я не читал молитв, пе к святой
деве Марии, не к божьей матери обращался мыслью; я
прижимался к тебе, земля, милая, древняя, на километры
пропитанная отцовским потом и кровью, и каждый раз
ты, солдатская защитница, снова и снова дарила мне
жизнь». Грохот удалялся, а Володин все лежал, не ше-
велясь, пе поднимая головы, только чуть расслабив оне-
мевшие мышцы, и прислушивался, как гудит и вздраги-
вает теплая, нагретая солнцем земля; ему казалось, что
не только тот пятачок, на котором он лежит, а весь зем-
ной шар содрогается от ударов, и ближние разрывы, и
дальние, глухие, и совсем далекие, гремевшие за преде-
лами соломкинской обороны, по всей извилистой линии
фронта, которую Володин вычерчивал для себя на учени-
ческой карте и которую ощущал сейчас, именно ощущал,
как собственное тело,— эти разрывы, этот гул удаляв-
шихся танков, как шифр, докатывались до слуха и горя-
чили воображение; он не видел, но знал, что творилось
вокруг; он вдруг ясно представил себе, что весь бой по-
вторился сначала: как и в тот раз, танковая лавина уст-
ремилась к развилке, а немецкие автоматчики, как и в
тот раз, отсечены и залегли впереди траншеи, и капитан
Пашенцев следит за ними в бинокль, за малейшим ма-
невром противника; как и в тот раз, пулеметы уже наве-
дены, уже раздались первые очереди, и только его, лей-
тенанта Володина, нет сейчас на своем месте; земля
передает все звуки, и он читает их, не в силах подняться
не столько от пережитого страха, как от ноющей боли в
контуженом плече... Однажды, спустя много лет после
войны, в такой же солнечный полдень, как и этот, слу-
чится Володину лежать на берегу Псела, совсем недалеко
от шоссе, уходящего на Обоянь; не простое любопытство,
155
а журналистская дорога приведет его в эти края, где
гремела уже ставшая историей Курская битва, но где
каждая горсть земли, с тех пор десятки раз перепахан-
ная плугом, все еще хранит запах сожженного тола;
будет лежать на траве и смотреть на белые облака, про-
плывающие над рекой, над мостом, и рядом, у изго-
ловья,— не автомат, не офицерская планшетка с боевой
картой, а дорожный пиджак с глазком авторучки над
карманчиком, пачка утренних газет и блокнот с набро-
сками очерков; будет лежать один, не замечая ни тишины
полей, ставшей уже привычной, ни тишины шоссе,
когда-то главной артерии фронта, шоссе, убегающего на
Обоянь, опустевшего в этот знойный час, ни прохлады
с реки, ни мягкого солнца, припекающего плечи; не
отзовется на окрик с того берега, и не потому, что раз-
нежится и задремлет, — он неожиданно обнаружит,
что и в мирный летний день земля гудит, хотя на
шоссе ни повозки, ни автомашины, хотя поблизости, в
поле, ни одного трактора; он будет лежать и слушать
этот монотонный сиротливый гул, сначала удивляясь
тому, как много знакомых звуков храпит и передает
земля; бывший командир стрелковой роты, видавший тан-
ковые лавины не только на Курской дуге, но и у озера
Балатон, под Секешфехерваром, где немцы бросили в
бой одновременно одиннадцать танковых дивизий под
командованием генерал-фельдмаршала Гудериана,— быв-
ший старший лейтенант, теперь литературный сотрудник
областной газеты, он сначала с улыбкой произнесет:
«Как точно, бывало, по ^звукам определяли картину
боя!» — вспомнит Соломки, воронку, где лежал, одино-
кий, беззащитный, а мимо с оглушительным ревом про-
носилась лавина вражеских танков, и эти воспоминания,
и гул земли, как голос столетий, ни на секунду не смол-
кающий, заставят подумать пе только о недавних боях,
но и о далеких битвах; он услышит в этом гуле и рев
моторов, и ухающие звуки разрывов, и цокот копыт поло-
вецких коней; земля гудит с тех самых пор, как над ней
пронеслась первая стрела, пущенная человеком в челове-
ка; были печенежские набеги, наседали янычары с
кривыми саблями, польские шляхтичи и тевтонские ры-
цари поднимали копья па русские города, приходили
шведы, французы, гремели сечи, баталии, люди падали
от стрел, мечей, свинца, и потому слышится насторожен-
ность й скорбь в протяжном земном гуле; но сквозь тол-
щу веков доносятся и другие звуки — победные, они за-
156
глушают собой все, они всегда воспринимаются сильнее;
они навеют Володину гордые мысли. Как в осенние дни
сорок первого года, когда по булыжной мостовой, уже
запорошенной снегом, шли к вокзалу серые колонны сол-
дат, мокро поблескивали штыки и гулко, в такт печатно-
му шагу звенела песня: «Пусть ярость благородная...» —
как в дни боев, когда Володин уже сам надел серую
шинель и круг человеческих страданий все шире раскры-
вался перед ним, и он познавал страх и мужество; как в
те далекие дни, когда впервые не по книгам понял, что
такое Родина, впервые ощутил себя частицей большой
и мощной страны,— здесь, на берегу Псела, спустя мно-
го лет после войны он вновь переживет волнующие ми-
нуты; еще безвестный журналист, он задумает написать
книгу о том, как умеют умирать русские солдаты; не
жажда славы, а неодолимая потребность рассказать лю-
дям, что видел, пережил, та потребность, без которой
не было бы ни традиций, ни преемственности, ни истории,
приведет его к этому решению. Он не вскочит и не зали-
кует от радости, что возникла в голове такая мысль; он
сначала даже испугается этой мысли; неторопливо выйдет
на шоссе, поднимет руку и с попутной машиной уедет в
Обоянь, потом в Курск; потом — матовый свет настоль-
ной лампы, ночи мучений, стопы исписанной бумаги,
пепельницы, переполненные окурками, прочитанные и
непрочитанные тома, архивные документы; он снова пое-
дет по Обоянскому шоссе через Псел, Ворсклу к местам
боев; там, где была глубокая воронка, где он лежал,
полуживой от страха, прислушиваясь к грохоту удаляв-
шихся танков, — там теперь свекловичное поле, и он
пойдет мимо рядков густо-зеленой ботвы, чужой, странно
задумавшийся человек для других, и окрестность оживет
в его глазах угарной и дымной картиной войны. Он мыс-
ленно прочертит линию от березового колка к стадиону,
где была траншея, вспомнит первые минуты боя, как
черный танковый ромб стоял перед гречишным полем,
а «юнкерсы» бомбами разминировали проход, но, вспоми-
ная, уже будет смотреть на события и оценивать их не
просто как рядовой лейтенант, который знает ровно
столько, сколько ему положено знать, а как человек,
хорошо изучивший обстановку; не только соломкинская
оборона и те последующие семь дней изнурительных и
отступательных боев вдоль шоссе до Богдановки и Вла-
димировки через Красную Дубровку, Верхопенье и хутор
Ильинский, не только сражение на белгородском направ-
157
лении, где держали фронт Шестая гвардейская, Седьмая
гвардейская, Первая танковая и Шестьдесят девятая ар-
мии, куда подходили резервные части Пятой армии ге-
нерала Жадова и Пятой гвардейской танковой армии
генерала Ротмистрова,— не только Воронежский фронт, а
вся Курская битва будет так же отчетливо представлять-
ся Володину, как тогда, в тот июльский день 1943 года,
представлялся маленький клочок земли между березовым
колком и стадионом, который удерживала его рота. Он
усмехнется, подумав о Манштейне, о фашистском фельд-
маршале, которого никогда не видел ни в жизни, ни на
портретах, но которого мог легко представить в вообра-
жении, типичного немца, сухощавого, долговязого, с тон-
кими, плотно сжатыми губами; фельдмаршал перед са-
мой битвой вылетел в Берлин оперировать гланды, и,
когда потом с белгородских высот, из сухого окопа с
бревенчатыми стенами, наблюдал за ходом сражения,
когда в первый день битвы увидел, как одна за другой
срывались атаки ромбовых танковых колонн, заставил
перевязать себе горло, а на следующее утро, когда встре-
тился с командующим оперативной группой «Кемпф»,
действовавшей на правом крыле и тоже не имевшей
успеха, с досадой сказал, что допустил большую глупость,
согласившись оперировать гланды, но что еще большей
глупостью было ехать на фронт с незажившими ранка-
ми... Володин усмехнется, вспомнив эту оправдательную
деталь о фельдмаршале, прочитанную в одном из воспо-
минаний немецких генералов,— ведь писали же истори-
ки, что Наполеон проиграл Бородинское сражение только
потому, что у него был насморк! Володин еще долго будет
раздумывать над событиями тех лет. В те дни, когда на
Курской дуге решалась судьба войны, когда соломкинцы
отбивали атаки немецких танков, может быть, в те самые
минуты, когда он, Володин, лежал в воронке, когда ты-
сячам таких, как он, было невмоготу тяжело, солдаты
союзных армий пьяно горланили песни в кабаках Туниса
и Алжира и операция «Эскимос», о которой так обнаде-
живающе писал английский премьер-министр, отклады-
валась, как и открытие второго фронта в Европе, из-за
«недостатка десантных плавучих средств». Разморенный
жарким тунисским солнцем генерал Эйзенхауэр, или
генерал Айк, как его звали в правительственных кругах,
вместе со своим начальником штаба генералом Битллом
разбирал результаты экспериментальных воздушных на-
летов на острова Пантеллерия и Лампедуза. Острова,
158
между прочим, давно уже были нейтрализованы, отре-
заны от всех источников подкрепления, а гарнизоны их,
состоявшие из инвалидных итальянских команд, были
готовы по первому требованию поднять белый флаг.
Но генерал Айк не желал рисковать вверенными ему
войсками. Вся английская и американская стратегическая
авиация, находившаяся в его распоряжении, два месяца
подряд бомбила Пантеллерию и Лампедузу; потом к
островам была послана армада кораблей, и спустя не-
сколько часов командующий Седьмой американской ар-
мией генерал Паттон и командующий Восьмой английской
армией генерал Монтгомери радировали генералу Айку:
«Высадка прошла без единого выстрела!» Как раз в те
дни, когда под Курском горела земля от взрывов, генерал
Айк в сопровождении свиты генералов и полковников с
удивлением осматривал занятые острова (потери против-
ника от воздушных налетов были поразительно невели-
ки: в глубоких подземных ангарах стояли неповрежден-
ные самолеты, из береговых батарей лишь две были
выведены из строя), а солдаты союзных армий, утомлен-
ные высадкой, изнывавшие от жары и безделья, требова-
ли двойную порцию мороженого... И эту картину так
же отчетливо представит себе Володин, будто когда-то
сам видел ее; странно задумавшийся человек на свекло-
вичном поле, он мысленно охватит весь мир, все события,
которые совершались тогда, в дни битвы, на разных кон-
тинентах земного шара, события, которые должны были
облегчить участь русских солдат, но которые оказались
настолько незначительными, что никак не повлияли на
Восточный фронт, и немцы не ослабили, а, напротив,
продолжали перебрасывать из Италии и Франции в Рос-
сию все новые и новые дивизии. И номера этих дивизий,
их вооружение — архивные документы расскажут все —
будет знать Володин, и оттого одержанная победа пока-
жется ему еще величественнее; как открытие, как нечто
повое, еще никому не ведомое, тут же, среди рядков
густо-зеленой ботвы, он торопливо запишет в блокнот:
«Курская битва — золотая страница русской истории!»
Запишет и с недоверием покосится на белый бумажный
листок — неужели нужны были тысячи смертей, тысячи
развороченных снарядами и раздавленных гусеницами
солдатских тел, чтобы вот так, неожиданно, родилась эта
возвышенная фраза: золотая страница?.. «Нужны! Надо
было отстоять Родину, свободу!»
Атака была отбита, солдаты убирали трупы и поправ-
159
ляли стрелковые ячейки, а по траншее ходил младший
сержант Фролов с двумя трофейными парабеллумами за
поясом и охриплым басом подавал команды. Он был так
возбужден и успешно закончившимся боем, и больше тем,
что ему доверили командовать ротой, и с таким усердием
выполнял свои новые обязанности, стараясь подражать
Пашенцеву, стараясь быть спокойным и сдержанным, по,
тут же забывая о сдержанности и горячась, снова по-сво-
ему, по-сержантски, накрывал богом и чертом какого-
нибудь замешкавшегося бойца,— Фролов недовольно по-
морщился, когда услышал, что из санитарной роты вер-
нулся в траншею лейтенант Володин.
Сказал об этом Щербаков, тот самый с бородавками на
пальцах солдат, бежавший по стерне без сапог в контр-
атаку; он все еще был босой и теперь, стоя перед млад-
шим сержантом, виновато переминался с ноги на ногу.
— Какой еще лейтенант?
— Наш, Володин.
— Почему до сих пор не обут? Где сапоги?
— Они в... окопе...
— Завалило? Сними с убитого. Ты же солдат, Щер-
баков!
Когда младший сержант пришел на командный пункт,
Володин уже был там и все знал: и о себе, как и кто
вытащил его из-под горевшего танка, и о положении
роты — из четырех взводов едва ли можно было сейчас
собрать полтора, но и эти, оставшиеся в живых, были
утомлены и голодны, а вода в ведре, которая еще имелась
в блиндаже, выдавалась только по глотку раненым; он
уже знал, как восемнадцать бойцов его взвода вместе о
капитаном Пашенцевым ходили в контратаку, и досадо-
вал, что все это случилось без него; даже такая подроб-
ность, будто в Соломки приехал генерал и теперь сам
будет командовать боем,— даже эта подробность, откуда-
то просочившаяся в траншею, была немедленно рассказа-
на Володину, и он, хотя и сразу понял, о каком генерале
идет речь, не стал опровергать солдатскую выдумку, а
только улыбнулся, и кивком головы, и улыбкой согла-
шаясь с мнением рассказчика; Фролову он протянул
руку, потом обнял младшего сержанта за плечи и долго
еще не мог ничего сказать, кроме двух слов:
— Жив, черт! Жив, черт!
Немцы почти пе стреляли, лишь изредка, шурша и
шепелявя, проносилась над траншеей мина и шлепалась
где-то позади, между развилкой и березовым колком;
160
и наши батареи отвечали вяло — или от усталости, или
берегли снаряды; по, вернее всего, тихо было потому,
что и по ту, и по эту сторону переднего края, отложив
автоматы и винтовки, солдаты горбились над котелками
с кашей; и бойцы из роты Володина, еще по распоряже-
нию младшего сержанта Фролова, взяв термосы, ушли
к походной кухне и бродили сейчас по оврагу, среди во-
ронок, разглядывая изуродованные трупы повара и ездо-
вого, трупы коней со вспоротыми животами и самое по-
ходную кухню, разбитый котел от которой валялся в
одной стороне, а колеса; в другой. Бойцы с термосами
смотрели на эту обычную картину войны, сожалея о том,
что «пропала каша», а в это время младший сержант
Фролов, освободившись наконец из объятий лейтенанта,
предупредительно говорил ему, что притихли немцы
неспроста, что надо ждать новой атаки, а людей в роте
мало, и патронов мало, и связи с командным пунктом
батальона нет.
— А на линию вышли?
— Давно.
— Тогда почему?..
— Провод изорвало в клочья, концов не найдешь!
— Есть запасная катушка.
— Тоже богу душу отдала...
Володин наклонил голову и потер ладопыо лоб; с ми-
нуту молча смотрел себе под ноги, обдумывая решение,
потом все так же негромко, но уже иным, жестким тоном
произнес:
— Возьмите людей, Фролов, и ступайте за патронами.
Фролов ушел, вслед за ним покинул командный пункт
и Володип. По ходу сообщения, по которому утром бежал
к пулеметным гнездам, выполняя приказание капитана
Пашенцева,— по тому же ходу сообщения, теперь почти
совсем завалившемуся, он шел к траншее; как и младший
сержант Фролов, он был возбужден и, несмотря на уста-
лость и головную боль, ни на минуту не затихавшую,
несмотря па то что все еще пыло и подергивалось конту-
женое плечо, чувствовал необычный прилив сил — и от-
того, что был сейчас среди своих, в роте, а бой еще не
кончился, немцы еще пойдут в атаку, и ему, Володину,
будет где развернуться, отплатить за свои предыдущие
неудачи; и еще оттого, что он теперь уже не командир
взвода, а командир роты и идет осматривать позиции, что
так ясе, как о Пашенцеве, теперь о нем будут говорить
солдаты: «Наш ротный!» Он не думал о том, справится
11 Зак. 584	161
или не справится с этой повой должностью, какие трудности
ожидают его, потому что не знал и пе мог представить
себе эти трудности,— оп брался за дело с легким сердцем,
со всей юношеской решимостью и даже немного гордился
собой в эту минуту. Может быть, подполковник Табола
прав — для того и создана молодость, чтобы совершать
ошибки? Володин вглядывался в знакомые солдатские
лица. Он прошел мимо бронебойщиков Волкова и Щего-
лева, которые сосредоточенно считали засечки па глини-
стой стенке траншеи, считали, сколько было удачных и
неудачных попаданий; остановился и поговорил с Бело-
шеевым, который будто нарочно сгреб к ногам горку
матово-желтых автоматных гильз; прислушался к пуле-
метчику Сафонову, который, покачивая головой, то и дело
с ухмылкой произносил: «Хоть один, да влип! Хоть
один, да втюрился!» — кивая на немецкий танк, попав-
ший в танколовушку; а за Сафоновым, дальше по тран-
шее, в окружении солдат сидел Чебурашкин, он только
что лазил осматривать тот самый попавший в ловушку
фашистский танк и теперь, вернувшись, показывал до-
бытые «трофеи» — открытки с изображением голых жен-
щин, и Володин еще издали услышал шумные голоса:
— И стоило лазить за этой пакостью?
— А ты не кори мальца, эт-то тоже агитация.
— Ну и фриц, вот стервец, губа не дура...
— Кабы б не развешал вокруг ся бабьих сисек, тады
б нам труба.
Володин подошел ближе:
— Что это?
— Шлюхи фашистские...
Белое женское тело, черные распущенные волосы...
Открыток было много. Кто-то посоветовал немедленно
уничтожить их, чтобы и духу не было; кто-то шутливо
предложил Чебурашкину оставить этих «упитанных по-
стельных русалок» на память, на что боец обидчиво отве-
тил: «Сам оставь!»—покраснел до ушей, но открытку
все же не выпустил из рук; кто-то зло заметил: «Каждому
по одной — па всю роту!» — и ехидно засмеялся; а Воло-
дин, хотя ему тоже хотелось посмотреть все эти поблески-
вающие глянцем открытки, хотя он и с улыбкой разгля-
дывал первую,— оп приказал собрать «немецких шлюх»
и вышвырнуть их за бруствер. Это был его первый приказ
по роте, и Володин произнес его сухо, сдержанно, как
обычно произносил капитан Пашенцев, и потом, уже не
162
оборачиваясь, пошел вперед по траншее. Еще больше, чем
младший сержант Фролов, он хотел быть похожим на
капитана, и не только внешне, разговором и осанкой, но
и обладать той чуткостью, тем непосредственным ощуще-
нием боевой обстановки, способностью угадывать и в
нужный момент подавать нужную команду, той самой
способностью, которая всегда вызывала восхищение и ко-
торая как раз и отличала Пашенцева от других команди-
ров. Володин то и дело останавливался, наваливался
грудью на бруствер и прикладывал к глазам бинокль:
он смотрел так часто не потому, что это было нужно, что
немцы могли незаметно подкрасться к траншее и затем
неожиданно атаковать,— вся местность от бруствера до
гречишного поля, и само гречишное поле, и дальше, до
лесной опушки, все было залито ярким солнцем, и, кроме
желтых воронок, черных обгорелых островов танков и
тягачей, кроме маленьких, сизых, как пятна, трупов ав-
томатчиков, ничего не было видно, никакого движения,—
он смотрел так часто потому, что хотел именно ощутить
обстановку. Позднее Володин с улыбкой будет вспоминать
об этом. Он научится и ощущать, и находить нужные
команды, все это придет, и он будет так же легко и умело
командовать ротой, как читать боевую карту, и все же
первый день Курской битвы, день боевого крещения, яр-
че всех сохранится в молодой памяти Володина. Когда он,
спустя много лет после войны, снова заедет в Соломки,
придет на свекловичное поле и, остановившись среди
грядок зеленой ботвы, мысленно прочертит линию от бе-
резового колка до стадиона, где проходила траншея, среди
прочих воспоминаний отчетливо представит себе и эту
картину, как шел по траншее, неопытный, смешной, с
одним только желанием совершить подвиг, как отдал
первую команду по роте: «Вышвырнуть «шлюх» за бруст-
вер!» Но солдаты тогда не выполнили приказание, открыт-
ки растеклись по траншее, и в красноармейских книжках,
в документах, которые приносили Володину и которые он
сам забирал у убитых в тот день, попадались и эти
омерзительные снимки...
Володин шел по траншее, то и дело останавливаясь и
направляя бинокль в сторону белгородских высот; больше,
чем кто-либо, он был насторожен и готов к бою, и все же
когда кто-то из солдат зычным голосом крикнул: «Воз-
дух!» — Володин откачнулся к стене, будто вражеский
самолет уже шел в пике и уже прижимающим, шепеля-
вым тоном запела над головой бомба.
11*	163
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
С того часа, как Пашепцев принял батальон, еще ни ми-
нуты он не был свободен; и обедать сел не потому, что
ощущал голод,— просто бывший ординарец майора Гривы
принес на командный пункт хлеб и котелок с дымящейся
кашей и поставил все это перед капитаном; по и обедая,
Пашенцев то и дело оборачивался и спрашивал: не вос-
становлена ли связь с третьей ротой? Он даже подозвал
старшину-связиста и послал его самого на линию. Но ча-
ще всего Пашенцев смотрел на близорукого сутуловатого
лейтенанта, бывшего сельского учителя естествознания,
который старательно вписывал в лежавшие перед ним
красноармейские книжки одну и ту же фразу из трех
слов: «Погиб смертью храбрых!» — потом крестом пере-
черкивал фотографии, ставил число, месяц и свою фами-
лию внизу, — смотрел Пашенцев с нетерпением и нако-
нец, не дождавшись, пока тот закончит, строго спросил:
— Много еще?
— С десяток.
— Поторопитесь, лейтенант, есть важное задание.
— Хорошо, хорошо, — совсем не по-военному, а так,
как сотни раз, наверное, отвечал своему директору шко-
лы, выслушивая поручения, — совсем не по-военному от-
ветил близорукий лейтенант, понимающе кивнул и опять,
склонившись, — очки он так и не нашел тогда — принял-
ся вписывать все ту же фразу в красноармейские книж-
ки, теперь будто проворнее, но на самом деле, как и преж-
де, с тем же фанатическим старанием выводя буквы:
«...смертью храбрых!»
— Кому нужна эта каллиграфия!
Но Пашенцев не мог сердиться на этого человека, ко-
торому — прикажи сейчас пойти и убить Гитлера, и он
встанет и пойдет, хотя до Берлина тысячи верст, пойдет,
не спросив дороги, не посоветовавшись, как лучше выпол-
нить задание и можно ли выполнить вообще, или оно
совершенно бессмысленное и невыполнимое; пойдет, пото-
му что поверит — так надо, раз приказывает старшее на-
чальство. Подумал Пашенцев об этом не осуждая, а удив-
ляясь; то, что случилось час назад, дало ему повод так
подумать; капитан улыбнулся, вспомнив, как час назад
этот близорукий сутуловатый лейтенант водил в атаку
бойцов резервной группы. А случилось вот что: к стадио-
ну, где стояла противотанковая батарея, прорвались не-
мецкие автоматчики, они обстреляли артиллеристов и, рас-
164
средоточившись, стали заходить в тыл первой роте. Па-
шенцев приказал лейтенанту поднять только что сформи-
рованную из тыловиков подвижную резервную группу»
незаметно провести ее в тени изб и плетней к стадиону
и атаковать противника. Лейтенант выполнил задание,
немцы были отбиты, и даже захвачен пленный — раненый
унтер-офицер, которого лейтенант сам принес на спине
в окопы, на командный пункт; но притащил он уже мерт-
вого немца и потом обливал водой, чтобы привести в со-
знание и допросить... Унтер лежал как раз на том месте,
где теперь сидел лейтенант и делал записи в красноар-
мейские книжки; на гимнастерке, обтягивающей худую
и сутулую спину лейтенанта, виднелись расплывшиеся
черные пятна уже успевшей подсохнуть чужой крови.
Связи с третьей ротой все еще не было, и Пашенцев
с заметным раздражением отодвинул котелок, уже опо-
рожненный, бросил в пего ложку и, хмурясь, подошел к
связисту:
— Не отвечает?
— Нет.
Теперь ему были одинаково видны и согнутая сшита
связиста, который то и дело уже безнадежным тоном вы-
крикивал в трубку позывные, и сутулая спина лейтенан-
та, который либо солгал, что у него осталось всего «с де-
сяток» красноармейских книжек, либо просто затягивал
работу; и связист, и лейтенант — оба вызывали досаду, и
капитан, чтобы сохранить спокойствие, прислонился к бру-
стверу и принялся в бинокль разглядывать вражеские
позиции. Ни за гречишным полем, ни на лесной опушке,
откуда уже трижды выползал черный танковый ромб, не
было видно противника. Именно этим затишьем Пашенцев
и хотел воспользоваться, чтобы успеть сделать кое-какие
приготовления к отражению новой атаки. Особенно беспо-
коила третья рота, его рота, где не осталось в живых ни
одного офицера, а младший сержант Фролов хотя и рас-
торопный, хотя и есть в нем командирское чутье, но все
же оп только младший сержант и в бою может не все
учесть и растеряться; Пашенцев не знал, что в траншею
вернулся лейтенант Володин и сейчас, как раз в этот са-
мый момент, осматривает позиции, что вопрос с третьей
ротой уже решен и надо думать о другом — оп опять, в
который раз в эти полчаса, принялся мысленно переби-
рать фамилии офицеров батальона, кого можно было на-
править в третью; близорукий сутуловатый лейтенант
казался самой подходящей кандидатурой, с ним капитан
165
и хотел поговорить и потому снова взглянул на сгорблен-
ную спину лейтенанта, на расплывшиеся пятна крови по
гимнастерке и подумал: «Странный человек!» Странным
казалось и то, как лейтенант, не пригибаясь под пулями
и осколками, повел бойцов в атаку, и то, как он паниче-
ски бежал по огородам, спасаясь от вражеского танка; и
бесстрашие, потому что он совершенно спокойно, будто
сделал обычное дело, докладывал о своей удавшейся ата-
ке, и трусость, потому что с тем же спокойствием и без
смущения, будто в этом действительно не было ничего
предосудительного, говорил о паническом бегстве; он
больше испугался, когда вдруг обнаружил, что унтер
мертв, — Пашенцев вспомнил, какой виновато-растерян-
ный и испуганный вид был в ту секунду у лейтенанта.
«Службист, исполнитель чужой воли, и нисколько само-
стоятельности. Впрочем, какая тут к черту самостоятель-
ность, все мы — только исполнители чужой воли, всем нам
с детства, со школьной скамьи преподносили только гото-
вые, завернутые в пергамент истины и не научили ду-
мать; может быть, эта война научит размышлять?» Одна-
ко как ни старался Пашенцев хотя бы перед самим собой
оправдать поступки лейтенанта, именно безынициатив-
ность бывшего сельского учителя больше всего и настора-
живала Пашенцева; он был уверен, что, если бы майор
Грива приказал подбить танк, лейтенант не пустился бы
в паническое бегство, а с поднятой в руке гранатой ри-
нулся на вражескую железную махину (граната, кстати,
висела у него на поясе), не задумываясь над тем, что
может погибнуть, а помня только одно, что нужно вы-
полнять приказ, — Пашенцев был почти уверен, что это
так, и мысленно прикидывал, насколько это хорошо и на-
сколько плохо. «Инициатива придет, ничего, и думать
научится, когда своя вошь укусит», — он все еще смотрел
на сгорбленную спину лейтенанта и расплывшиеся пятна
по гимнастерке, но взгляд был спокоен и мысли текли
ровно, потому что то, что тревожило его все эти послед-
ние полчаса, теперь объяснилось одной фразой: «Научит-
ся, когда своя вошь укусит!» Он еще подумал, что близо-
рукий лейтенант, переписавший сотни бумаг в штабе, сам,
наверное, рвется на строевую должность, потому что, как
полагал Пашенцев, каждый офицер мечтает об этом, —
сам, наверное, рвался и сейчас должен обрадоваться сво-
ему назначению. «Впрочем, это мы сейчас увидим!» Но
увидеть не удалось, на командный пункт пришел Фролов;
еще издали Пашенцев услышал бас младшего сержанта:
166
«Капитан здесь?» — и Пашенцев сразу узнал этот
голос.
— Зачем пришел, Фролов?
— За патронами, товарищ капитан.
— А люди, рота?
— Там лейтенант Володин, — возразил младший сер-
жант, для которого это давно уже не было новостью.
— Володин?!
— Да. Не ранен, не контужен. Говорит, только угорел
под танком.
— Он уже принял роту?
- Да.
— Сколько человек в роте?
— Шестьдесят два.
— Пулеметов?
— Два разбито, остальные все целы.
— Хорошо, Фролов, идите, получайте патроны. — Па-
шенцеву хотелось поподробнее расспросить о Володине, по
он сдержался; он всегда считал Володина смелым коман-
диром и теперь был доволен, что не ошибся в человеке;
немцы все еще не стреляли, все еще длилось затишье меж-
ду атаками, и Пашенцев решил, что успеет сам сходить
в расположение третьей роты, посмотрит позиции, погово-
рит с Володиным и пожмет ему руку.
Когда близорукий сутуловатый лейтенант, бывший
сельский учитель естествознания, подошел и доложил, что
работу закончил и готов выслушать новое задание, Па-
шепцев взглянул ему в глаза и негромко проговорил:
— Задания пока не будет.
— Тогда разрешите, я схожу к своим. — Лейтенант
назвал «своими» тех самых бойцов из резервной подвиж-
ной группы, которых водил в атаку. — Они на запасной
траншее, помните, что тянется от стадиона к низам ого-
родов? Это как раз на стыке рот. Ее завалило, так я...
я приказал расчистить ее, — уже смущенно докончил
лейтенант.
— Идите.
Только когда сутулая спина лейтенанта скрылась за
поворотом хода сообщения, Пашенцев подумал: «А ведь
это инициатива!» — и улыбнулся этой запоздало при-
шедшей мысли. Все пока складывалось для него хорошо:
и то, что Володин вернулся в роту — хороший признак,
в этом, конечно, сказалось его, капитана Пашенцева,
воспитание; и то, что он, так же, как и в Володине, не
ошибся в близоруком сутуловатом лейтенанте, что лей-
167
тенант оказался гораздо лучше, чем о нем думал Па-
шенцев; и выигранный первый бой, когда он еще ко-
мандовал ротой, и этот второй, тоже выигранный, когда
он уже принял батальон, и уверенность в том, что будут
отбиты следующая и еще следующая атаки, потому что
есть патроны, есть пулеметы и солдаты обозлены и ре-
шительны; но главное, что приятно волновало капита-
на, — недавний приезд члена Военного совета фронта в
Соломки. Конечно, Пашенцев был далек от мысли, что
генерал приезжал в село только затем, чтобы поздравить
его с наградой, но именно это радовало и поднимало на-
строение. Значит, заметили, значит, удастся наконец вос-
становить свое доброе имя командира, а заодно и звание
полковника, и, может быть, снова получить полк? Хотя
он, как ему казалось, давно примирился со своей уча-
стью, но в душе всегда теплилась надежда на лучший
исход, и вот теперь выпадал случай одним разом смыть,
стряхнуть с себя совершенно незаслуженное, как оп счи-
тал, грязное пятно. Все, что он с этой минуты делал, —-
он делал с особым вдохновением и надеждой, но внешне
по-прежнему оставался спокойным, холодно-спокойным,
и никто, даже Табола, когда они встретились на команд-
ном пункте артиллерийского полка, возле развалин двух-
этажной кирпичной школы, не заметил ни в жестах, ни
в лице капитана ни тени волнения.
Подполковник Табола между тем тоже думал о не-
давней встрече с членом Военного совета фронта. Его не
удивляло, что генерал так рискованно приехал сюда, на
передний край, едва лишь затихла артиллерийская кано-
нада, — за войну приходилось видеть разных генералов,
и таких, которые относили свои командные пункты за
семь верст от окопов, и таких, которые и в стрелковой
ячейке, рядом с солдатом, чувствовали себя так ясе от-
лично, как в блиндаже под накатами бревен; ничего не-
обычного не было и в том, что генерал лично хотел уви-
деть Пашенцева, увидел, пожал руку и сказал, что пред-
ставит к награде, что капитан, вернее, уясе может счи-
тать, что на его груди висит орден Александра Невско-
го, — ничего необычного не было и в этом, потому что
Табола помнил такой случай, когда командир какой-то
стрелковой дивизии на глазах у всех снял со своей груди
орден и приколол его к гимнастерке отличившегося бой-
ца, и это в сорок первом, когда отступали все и повсюду
168
и строем, и толпами, и поодиночке, когда еще и в помине
не было ни битвы под Москвой, ни сражения на Волге и
победный блеск серии зеленых ракет под Калачом, где
замкнулись гигантские клещи двух фронтов, еще даже
и в грезах не снился ни командующим, ни солдатам; не-
долго размышлял Табола и над тем, что рассказал член
Военного совета о событиях на других участках фронта:
туго приходится, всюду танки, танки, танки, подразде-
ления с трудом удерживают оборону, так оно и здесь, в
Соломках, не легче, здесь тоже танки, танки, тапки, а
до вечера еще далеко, еще кто знает, как может обер-
нуться дело; и сообщение генерала, что на северном вы-
ступе Курской дуги, в районе Орла, немцы в это утро
тоже перешли в наступление, — и это не было большой
новостью, потому что наступления ждали с двух сторон,
с севера и юга, к нему готовились, а важным было дру-
гое, что так же, как и здесь, на белгородском направле-
нии, Шестая гвардейская, так же стойко отбивает на-
тиск врага на орловском направлении Тринадцатая ар-
мия, а на участках дивизий полковника Джанджгавы и
генерала Баринова, где атака следует за атакой, где нем-
цы наносят основной удар, солдаты не отступили ни на
один метр, — это было главным и важным в рассказе, и
все же подполковник Табола, вспоминая сейчас о встре-
че с членом Военного совета, думал совершенно о дру-
гом. Приезд генерала напомнил ему об иных боях —
сорок первый год, отступление из-под Киева: тогда штаб
Юго-Западного фронта, которым командовал генерал-пол-
ковник Кирпонос, находился в Прилуках, и Табола, ар-
тиллерийский капитан из командирского резерва фрон-
та, был прикомандирован к штабу (дивизионы расфор-
мировывались, не хватало орудий), дежурил в приемной
командующего, вспомнился именно этот сентябрьский
день, когда он дежурил и когда неожиданно в приемной
появился начальник оперативного управления фронта ге-
нерал Баграмян, тот самый генерал, с которым Табола
уже спустя несколько дней пробивался из окружения к
Гадячу. Вся трагедия четырех армий — Двадцать пер-
вой, Пятой, Тридцать седьмой, Двадцать шестой, — по-
павших в окружение на киевском плацдарме, произошла
на глазах или почти на глазах у Таболы: века не стира-
ют позора нации; все, что он увидел потом: отступающие
солдатские толпы, обугленные железнодорожные составы,
колонны подорванных грузовиков, их подрывали пото-
му, что не было горючего, людские трупы, выброшенные
169
волнами на отмоли ниже переправ, — в тот день дежур-
ства как бы приподнялась завеса над этими горькими
картинами первых месяцев войны; не все наши пораже-
ния происходили только оттого, что немцы были силь-
нее нас; в приемной еще держалась известковая пыль,
а на полу валялись выбитые взрывной волной стекла,
и они хрустнули под сапогами вошедшего генерала Ба-
грамяна; это хорошо запомнилось — и хруст, и запы-
ленный плащ, и желтый блеск пуговиц на кителе; Табо-
ла прошел к командующему, чтобы доложить о прибы-
тии начальника оперативного управления, но Баграмян
почти следом за ним открыл дверь. Табола слышал на-
чало разговора двух генералов.
«Привез приказ».
«Отлично. Давай...»
«Устный. Военный совет направления предлагает нам
оставить Киев и отвести войска на рубеж реки Псел,
пока это еще возможно, пока немцы не замкнули коль-
цо. Отвод начать сегодня же ночью».
«А как думает командующий направлением?»
«Отводить!»
«Но у меня есть другой приказ — Ставки Верховно-
го Главнокомандования. Я только вчера лично разгова-
ривал с Верховным».
Кольцо замкнулось, войска попали в окружение; их
никогда не забыть, ужасы отступления, кровавые кар-
тины переправ; кому-то суждено было прорваться и вый-
ти к своим, кому-то мучиться в фашистских концентра-
ционных лагерях смерти... Спустя семнадцать лет после
войны генерал Табола, седой генерал в отставке, взяв-
шийся изучать историю, размышляя о Киевском сраже-
нии, проникнется еще большей ненавистью и презрением
ко всему нерешительному, трусливому. Но до того как
Табола, отставной генерал, примется изучать историю,
заполнит первый листок дневника, еще далеко, еще ни-
кто не знает, чем закончится Курская битва, еще идет
только первый день этой битвы, и он, артиллерийский
подполковник, стоит на наблюдательном пункте, возле
развалин двухэтажной кирпичной школы, курит трубку,
смотрит па капитана Пашенцева — странно знакомое
лицо у этого капитана! — и думает о Прилуках, о при-
емной командующего, где пахло известковой пылью и
на полу валялись выбитые взрывной волной оконные
стекла...
— Вы знакомы с генералом?
170
— С каким? — удивленно переспросил Табола.
— Который сегодня приезжал к нам.
— Да, знаком. Я знаю его еще по сорок первому,
когда он был членом Военного совета Юго-Западного на-
правления...
Табола снова набил трубку и раскурил. Он не стал
рассказывать то, о чем думал и вспоминал; гибель четы-
рех армий и гибель командующего (под хутором Дрю-
ковщина Кирпоноса тяжело ранило) — все это было
слишком большой болью, чтобы вот так, двумя — че-
тырьмя словами, высказать ее.
Но Пашенцеву непременно хотелось поговорить о
приезжавшем в Соломки генерале, и потому он снова
спросил:
— Как вы думаете, проскочили «виллисы» или нет?
Огонь был плотный.
— Да, стреляли густо.
— По шоссе, по шоссе, по развилке...
— Думаю, проскочили все же. — Табола сказал не-
уверенно, но он точно знал, что «виллисы» проскочили;
он разговаривал по телефону с командиром четвертой
батареи, стоявшей у развилки, и еще посылал солдата
па шоссе, который, вернувшись, доложил, что ни на по-
лотне дороги, ни на обочине разбитых «виллисов» не
обнаружено. — Думаю, проскочили... Не беспокойтесь,
капитан, генерал сдержит слово, награда вам обеспечена.
Совсем не о награде думал Пашенцев, и эти слова
подполковника были оскорбительными, но он промолчал;
с тех пор как он побывал в окружении и лишился зва-
ния полковника, он привык молча переносить обиды;
он был уверен, что Табола и тот заросший артиллерий-
ский капитан под Малыми Ровеньками, на Барвенков-
ском, — одно и то же лицо, и намеревался поговорить
об этом, потому что генерал, конечно, хотя и заметил
его, капитана Пашенцева, хотя и заглянет в личное дело,
когда будет составлять наградную, все же неплохо, если
кто-то третий подтвердит, какая сложная обстановка
была тогда под Малыми Ровеньками, скажет и о при-
казе командующего Пятьдесят шестой армией генерала
Подласа, — Пашенцев собрался поговорить обо всем
этом, но разговора явно не получилось, и он с сожале-
нием подумал, что напрасно завернул сюда, на наблюда-
тельный пункт, что лучше бы прошел мимо и уже был
бы теперь на позициях третьей роты и пожимал руку
Володину. Он решил встать и уйти, и только одно удер-
171
живало его — надо подкрепить левый фланг обороны,
и, может быть, подполковник согласится выдвинуть в
березовый колок взамен подбитых новые два орудия?
И еще нужно было согласовать кое-какие совместные
действия, потому что батальон ослаблен, роты понесли
большие потери, а сдать Соломки врагу и открыть его
танкам выход к шоссе — это все равно что допустить
прорыв обороны фронта. Но вместе с тем Пашенцева не
покидала мысль, что еще может подвернуться случай
вспомнить о Барвенковском сражении; он словно чувст-
вовал, что если не поговорит с подполковником сегодня,
сейчас, то навсегда потеряет эту возможность, и потре-
буется много усилий, чтобы восстановиться в звании, в
партии и снова получить под начало стрелковый полк.
Ведь не он в конце концов виноват в том, что разыгра-
лось тогда на Барвенковском плацдарме.
Едва Пашенцев начал говорить о левом фланге, о пе-
реброске орудий в березовый колок, как над Соломками
появились немецкие бомбардировщики, и Табола пред-
ложил спуститься в укрытие — отрытый в развалинах
кирпичной школы и оборудованный под блиндаж под-
вал — и переждать там налет.
Когда вошли, подполковник обернулся и сказал:
— Не в пять накатов, не как у вашего майора, но,
я думаю, мы не побежим отсюда, а?
В его зажатой ладони дымила трубка; на лице, об-
ращенном к двери, к свету, Пашенцев заметил хорошо
знакомую пренебрежительную усмешку. Но Табола, ка-
залось, и не пытался скрывать своего пренебрежения, он
еще с минуту стоял так, лицом к двери, выжидательно
оглядывая капитана, что тот ответит; оп все еще не мог
забыть, как майор Грива, толстый, в белой нательной
рубашке, бежал по огородам среди грядок зеленой капу-
стной ботвы, п это паническое бегство, и трупы-калачики
артиллеристов па площадке, артиллеристов, которые вы-
катывали орудие, чтобы спасти майора, и само орудие,
разбитое, исковерканное, с отсеченным колесом и задран-
ным к небу жерлом, вспомнившиеся теперь, вызывали
новую волну негодования; трусость всегда оплачивается
чужой смертью, а на войне — десятками, сотнями смер-
тей; Табола не мог равподушпо смотреть на Пашенцева
уже потому, что тот служил под командой майора, уже
одно это раздражало артиллерийского подполковника; по
была еще одна причина, отчего он сейчас с неприкры-
той неприязнью и насмешкой обратился к капитану,—
172
он решил, что только боязнь потерять награду привела
Пашенцева сюда, на наблюдательный пункт, иначе чем
объяснить такое настойчивое желание поговорить о ге-
нерале? «И здесь, на войне, — шкурничество!» Теперь и
смелость — контратака с восемнадцатью смельчаками —
представлялась подполковнику по-иному, и он уже не
верил в честность и искренность капитана; он даже не
подумал, что может ошибиться, и не хотел вдаваться в
подробности; вполуоборот смотрел он на Пашенцева и
ожидал, что тот ответит.
Пашенцев едва переступил порог и стоял в тени, и
только уши его, тоже побагровевшие, как и лицо, были
освещены проникавшим в дверь неярким дневным све-
том; он сдержался и на этот раз, хотя стоило ему боль-
ших усилий потому, что от него ждали ответа, негромко
проговорил:
— Плохо воспитали.
— Воспитали... — повторил Табола и снова уже мыс-
ленно, но с большей усмешкой: «Плохо воспитали!..»
Потом еще раз повторил это слово, тоже мысленно, по
с гневом; прежде чем начать деловой разговор с капита-
ном, он несколько раз прошелся из угла в угол сырого,
полутемного, оборудованного под блиндаж старого школь-
ного подвала.
О ней говорили разное: будто бы, когда ей было че-
тырнадцать лет, она родила ребенка, но никто ничего не
знал, жив ли этот ребенок и где он сейчас или умер;
будто бы она с тех пор, с четырнадцати лет, с кем только
не гуляла: когда еще в Воеводской тюрьме были катор-
жане — с каторжанами, потом с надзирателями, потом
с поселенцами; а когда однажды «Святая Мария», пере-
именованная в «Красный трудовик», привезла в порт
Дуэ не арестантов, а добровольцев, когда эти доброволь-
цы разбили лагерь в Воеводской расщелине, перебралась’
в лагерь к лесорубам и теперь, как говорил старый по-
селенец из каторжан Карл Карлов, совращала молодых
парней. О ней ходили разные слухи, даже такие неве-
роятные, будто она на спор в одну ночь переспала с
шестерыми надзирателями и выспорила золотой крестик,
около четверти века болтавшийся на жирной надзира-
тельской шее; этот крестик она всегда носила с со15ой,
и, когда Табола впервые встретил ее одну в лесу, у ру-
чья, у огромного серого валуна, когда-то обожествлен-
173
ного гиляками, а затем испещренного именами арестан-
тов (на валуне, между прочим, было высечено и ее
имя — Мария), когда впервые близко увидел ее, полу-
обнаженную, в черных трусах и черном бюстгалтере, си-
девшую на валуне и загоравшую под скудным сахалин-
ским солнцем, — на груди ее переливался искорками
золотой крестик. Память бережно хранит события тех
лет; в* памяти они даже ярче, потому что из отдаления
годов все прошлое окрашивается в романтические тона.
Серый валун, белые ноги, спущенные к воде, тощая са-
халинская лиственница, одна шагнувшая из леса на по-
ляну, трава под ней тоже тощая и редкая, еще никем
не примятая, где потом Табола проведет столько ночей
с ней, Марией, будет целовать, обнимать ее податливое
тело, забыв обо всем, что говорили про нее, не чувствуя
ревности, лишь утоляя пробудившуюся мужскую
страсть; будет гладить ее волосы, мягкие, пахнущие тра-
вой и хвоей, как эта ночь, как вое вокруг на поляне, у
валуна; где пройдет его первая — его, а не ее — брач-
ная ночь, и он, охваченный искренним желанием сде-
лать добро, предложит ей руку. Может быть, для того
и создана молодость, чтобы совершать ошибки? Тогда,
на Сахалине, Табола не думал об этом, — тогда он еще
только шагал в жизнь и ему еще только суждено было
познать ее полюсы; он жил и мыслил, как тысячи юно-
шей, его сверстников, тех самых парней и девушек, о
которых теперь сложены песни, — комсомольцы тридца-
тых годов!
Все началось в тот день и час у валуна, когда Табола
впервые близко увидел ее; этот день не затерялся в па-
мяти среди тысячи других, проведенных потом с Ма-
рией; что говорил он, что говорила она, — Табола в лю-
бое время мог повторить те грубые прощупывающие друг
друга реплики, какими они обменивались при встрече:
— Парень ты видный, да мужского в тебе мало.
— А ты попробуй, испытай.
Она легко соскользнула с валуна и, прежде чем Та-
бола успел что-либо сообразить, руками обвила его шею,
всем телом прильнула к нему, и он ощутил ее колени,
мягкий, дышащий страстью живот, теплую грудь и губы,
впившиеся в его губы; он все еще держал руки в кар-
манах, не решаясь, оттолкнуть или обнять эту прыгнув-
шую на него женщину, еще пе положил ладонь ня ее
плечо, но уже физически чувствовал все изгибы ее тела,
талию, бедра; была ли это та действительная страсть
174
женщины к нему, высокому бригадиру лесорубов, как
потом говорила Мария, или была только игра, похоть
опытной самки, может быть, в сотый раз решившей про-
верить свое искусство, — Табола всю жизнь не мог раз-
решить этот вопрос, он подумал об этом уже минуту
спустя, у валуна, когда она снова сидела на сером кам-
не и белые ноги ее слегка касались воды; он вспоминал
потом об этом десятки раз — и когда расписывался с
ней у дуэского нотариуса, и когда увез в Россию, и ког-
да холодно, не говоря ни слова, ушел из дома в одной
капитанской шинели, презирая ее, свою жену, презирая
всех женщин на свете; он снова вспомнил об этом те-
перь, здесь, на Курской дуге, в Соломках, в сыром, полу-
темном, оборудованном под блиндаж школьном подвале,
где пережидал вместе с Пашенцевым воздушный налет,
и вновь с мучительной для себя болью подумал: что
тогда, у валуна, было правдивым и что лживым? Отчего
он женился на ней — из любви, из жалости, или было
еще что-то третье, стоявшее над всем этим, — высший
долг человека? Он хотел перевоспитать ее, сделать чест-
ной и порядочной женщиной, женой, матерью. «Воспи-
тание, воспитание, воспитание!» — эти слова Табола
тогда слышал на каждом шагу; тогда говорили, что все
должно перевернуться и перевоспитаться, вся страна,
потому что грядет мировая революция, и он, как тысячи
его сверстников, брался засучив рукава все перевора-
чивать и перевоспитывать, и судьба Марии стала для
него частью этой большой идеи. «Глуп тот, кто думает,
что из дерьма можно сделать конфету!» На другой день
после встречи у валуна Табола уже был в Дуэ и выпол-
нял ее поручение; в те часы, когда он ходил по городу,
отыскивая в магазинах розовую шелковую тесемку — он
не знал, что покупал тесемку для золотого крестика,—
Мария лежала на грязных тюфяках в объятиях старого
поселенца, годившегося ей в отцы, трепала его черную
бороду и, смеясь, говорила: «Выхожу замуж, придется
тебе поискать другую». Но и после того как вышла за-
муж, все время, пока жили на Сахалине, ходила к боро-
датому поселенцу. Ей так хотелось, она привыкла к
этому. Табола ничего не знал; он наверняка ничего не
узнает до конца жизни. Напротив, сахалинские годы бу-
дут представляться ему самыми светлыми; вспоминая о
Марии, он будет вспоминать только два дня — первый
и последний, встречу у валуна, ночь под тощей сахалин-
ской лиственницей и деревянный белорусский городок
175
Калинковичи, квартиру с общим длинным коридором,
Дождливое осеннее утро и ее в то утро,’ сонно разметав-
шуюся на кровати, розовую, счастливую своим особым
женским счастьем, — она спала так, будто самая без-
грешная женщина на свете; в то дождливое утро Табола
вышел на крыльцо, раскурил трубку, поднял воротник
шипели и пошел, не оглядываясь, по выщербленному
кирпичному тротуару, еще не зная точно куда, но зная
твердо, что уже больше никогда не вернется сюда, в
квартиру с общим длинным коридором. Он смотрел вниз,
под ноги, на желтые листья, прибитые дождем к тро-
туару; улица вела к площади, к серому зданию, где раз-
мещался штаб части и штаб гарнизона, где он должен
был сегодня получить приказ о назначении его команди-
ром гаубичной батареи, — Табола уже побывал на ба-
тарее, гаубицы старые, на деревянных колесах, и хотя
бывший комбат сказал, что они, эти «старушки», уча-
ствовали в штурме Перекопа, все же тоскливо было
принимать такую технику; но сейчас, шагая к штабу,
он был рад своему новому назначению, и даже деревян-
ные колеса у старых гаубиц казались ему теперь в ты-
сячу раз ближе и роднее, чем то, от чего он уходил —
от неудавшегося семейного уюта, занавесок, ковриков,
картин дешевых маляров на стенах, так нравившихся
ей и так ненавистных ему, и от нее самой, сонно разме-
тавшейся на белых простынях. Перед уходом он на ми-
нуту остановился у ее кровати; золотой крестик, со-
скользнувший с ее плеча, лежал отдельно, на подушке,
маленький, желтый, когда-то около четверти века болтав-
шийся на жирной надзирательской шее, — Мария не'
снимала его, и Табола, в первые годы их совместной жиз-
ни горячо уговаривавший ее бросить эту ненужную бо-
жественную безделушку, наконец смирился, привык и
последнее время даже перестал замечать его, по теперь,
уходя, смотрел именно на этот крестик с выгравирован-
ным изображением распятого Христа; он вдруг понял,
почему Мария не послушалась и не сняла крестик —
она не отказалась от своей прежней жизни; Табола
вспомнил всю ее сахалинскую биографию, и то прошлое,
та почти невероятная история с надзирателями и кре-
стиком, которую он слышал в самых разных вариантах,
и эта, из-за которой уходил сейчас, — эта была еще
грязнее и невероятнее, чем сахалинская, — пробудили в
рем еще не испытанное чувство гадливости к женщине.
Он стоял и смотрел на нее, сонно разметавшуюся па по-
17в
отели, спокойную, счастливую своим особым женским
счастьем, на ее детскую улыбку на лице, и эта улыбка
вызывала еще большую брезгливость; он не хотел бу-
дить и не разбудил женщину, ставшую ему теперь со-
вершенно чужой; и дверь прикрыл за собой осторожно,
без стука, потом надавил и услышал легкий щелчок анг-
лийского замка; когда вышел па крыльцо, швырнул ключ
в мусорницу. Он шагал через площадь; сквозь сетку
дождя ясно проступало серое здание штаба.
Все, что было после этого дня, было одиноким и бес-
цветным. Армейские казармы, стрельбы на полигонах
по движущимся и не движущимся целям; потом война,
битва под Киевом, битва на Барвенковском, под Малыми
Ровеньками; потом — серия зеленых ракет под Калачом
и этот сегодняшний бой под Соломками, панически бегу-
щий по огороду майор, трупы-калачики артиллеристов
на площадке. «Воспитание!.. Что может знать капитан
о воспитании?!» Табола все еще ходил по блиндажу из
угла в угол и сосал нераскуренную трубку. Он мог бы
сказать Пашенцеву, что он думает вообще о воспитании:
нужно было не просто уговаривать майора, не гладить
по головке, мол, будь, пожалуйста, смелым, решитель-
ным, честным, а бросить на кровать с набитыми вверх
острием гвоздями, на рахметовскую кровать, и посмот-
реть, есть ли у этого человека мужество; Табола мог бы
еще сказать, что зачем воспитывать то, что не поддается
воспитанию: «Глуп тот, кто верит, что из дерьма можно
сделать конфету». Но Табола ничего не сказал капитану.
Он снова подумал о Марии: где она, что делает, как
живет? Она была по ту сторону фронта, за белгородски-
ми высотами, в Калинковичах; в это третье лето войны
она, повидавшая людское горе и сама испытавшая ужа-
сы оккупации, насмотревшаяся на казни и аресты, —
ночью колуном зарубила пристававшего к ней гитлеров-
ца и ушла из города; она пробиралась сейчас сквозь
Пинские болота к Брянским лесам, к партизанам.
— Я согласен, выдвинем в березовый колок два
орудия.
— Хорошо бы и на левом фланге иметь подвижную
группу автоматчиков. Третья рота настолько ослаблена...
— Имейте.
— Если бы она была у нас!
— Хотите из артиллеристов?
12 Зак. 584	177
- Да.
— Свободных нет. Впрочем, из взводов управления
смогу выделить человек двадцать.
— Это было бы отлично.
Хотя Пашенцеву так и не удалось поговорить с артил-
лерийским подполковником о Барвенковском сражении, но
зато удалось другое — выдвинуть орудия в березовый ко-
лок и усилить левый фланг группой автоматчиков; он
хорошо понимал, что со своим батальоном должен во
что бы то ни стало удержать деревню, потому что от этого
зависела, может быть, и судьба фронта, и его личная судь-
ба; ведь в конце концов разве можно жить спокойно с по-
зорным, главное — незаслуженно позорным пятном в био-
графии! Оп уходил от подполковника и с радостным, и с
тревожным чувством, будто в самом деле предвидел, что
уже никогда больше не встретится с этим нужным ему че-
ловеком. «Юнкерсы» еще бомбили, когда капитан вышел
из сырого, оборудованного под блиндаж школьного подва-
ла. Он не пошел в третью роту, опасаясь, что немцы сра-
зу же после воздушного налета начнут новое наступление,
и поспешил на командный пункт. С Володиным оп уже
говорил позднее, по телефону, когда была налажена связь.
Но немцы на этот раз не сразу начали наступление —
около часа «юнкерсы» беспрерывно бомбили село, едва
улетала одна партия, как в небе появлялась другая, и все
повторялось сначала — вытягивание в цепочку для захода
в пике, завывание сирен, оглушительный грохот рвущих-
ся бомб и пыль, все заволакивающая, густая, удушливая;
когда в разрывах поднятой пыли проглядывали клочки
неба, было видно, как там, вверху, шел воздушный бой,
истребители гонялись за истребителями, и рев их мото-
ров, как стон, слоился над землей. Еще последние «юнкер-
сы» кружились над Соломками, когда начала бить немец-
кая артиллерия; казалось, и канонада была на этот раз
сильнее и длилась дольше, и только после того как огонь
был перенесен в глубину, на опушке леса, перед гречиш-
ным полем, снова появился черный танковый ромб. Он
полз, расширяясь, шевеля боками, направляя острие опять
в центр обороны третьей роты. Пашенцев опустил бинокль;
оп подумал о солдатах, на которых сегодня в четвертый
раз наваливалась эта огромная, громыхавшая гусеницами
лавина; в эту секунду, пока протирал стекла, Пашенцев
успел мысленно охватить всю свою жизнь — узловую Ру-
заевку, морг в станционном дощатом складе, крестьянскую
избу в Малых Ровеньках и чердак, заваленный старой
178
рухлядью, где он, раненный в ногу полковник, лежал на
соломенной подстилке, накрытый старым лоскутным одея-
лом, и по утрам к нему приходила хозяйская дочь Шура,
приносила хлеб и листья подорожника для ран, где он
создал свою философию жизни: витки вниз с кровавыми
зарубками, витки вверх с кровавыми зарубками; особенно
ясно он представил себе сейчас эти витки и с горечью
и болью подумал: «Когда, чьим отцам суждено поставить
точку на спиралях войны?»
Когда черный танковый ромб уже подползал к гре-
чишному полю, к Пашенцеву на командный пункт пришел
командир батареи гвардейских минометов, «катюш», и ска-
зал, что прислан командованием поддержать соломкинцев.
Вместе с ним пришли два бойца и принесли рацию. Не
дожидаясь приказа, они тут же принялись настраивать ее
и уже через минуту доложили своему старшему лейтенан-
ту, что связь с огневой установлена.
Больше чем чему-либо капитан Пашенцев был рад
этой неожиданной помощи, но с тем же спокойствием, как
все делал в этот день, сперва пожал руку командиру бата-
реи «катюш», а теперь наблюдал, как тот торопливо набра-
сывал расчеты, подавал по рации команды.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Из того, что пришлось пережить Володину под Соломками
в этот первый день Курской битвы, сильнее всего запом-
нилось отступление; и не самый момент, когда рота, отбив-
шая шесть танковых атак, покидала траншею, а длинная
почная дорога, батальон, вытянувшийся в полуверстовую
колонну, и зарево горевших вокруг деревень. Оп шел в се-
редине колонны, во главе своей роты — двадцати остав-
шихся в живых солдат; шелест подошв о дорожную галь-
ку и стук перекидываемых с плеча на плечо автоматов
напоминали шорох и стук засыпаемых могил; Володин
никак не мог отделаться от этого впечатления; он снова
и снова видел ту глубокую воронку, в которой еще днем,
возвращаясь из санитарной роты в траншею, прятался от
надвигавшейся танковой лавины и в которой теперь, перед
уходом из Соломок, похоронили семерых солдат и младше-
го сержанта Фролова. Особенно жаль было младшего сер-
жанта. Он лежал на дне воронки, спокойный, серьезный,
сделавший свое дело воин, и это спокойствие, эта удовле-
творенность на мертвом лице поразили Володина. «Не все
12*	179
умирают одинаково, одни — тяжело, другие—легко; и жи-
вут не все одинаково, одни — тяжело, другие—легко». За-
сыпали воронку торопливо, комки земли падали на голе-
нища сапог, неприятным могильным шорохом растекались
по гимнастеркам убитых; дольше всех оставался незако-
панньщ младший сержант Фролов, и Володину теперь ка-
залось — теперь, когда картина похорон.встала в вообра-
жении, — будто тело Фролова все время выплывало на
поверхность; только когда все пятеро, закапывавшие по-
гибших товарищей, подошли к Володину и стали подгре-
бать из-под ног, над могилой быстро вырос невысокий се-
рый холмик. С обочины принесли несколько камней и
положили у изголовья. Нп креста, ни звездочки, ни имен
па фанерной дощечке, а только четыре серых дорожных
камня... Погибли эти семеро и младший сержант уже после
боя, когда рота, растянувшись вдоль обочины, проходила
через развилку; над дорогой неожиданно появился немец-
кий истребитель и обстрелял колонну из пулемета; он
пролетел так низко, почти на стометровой высоте, что
Володину показалось, будто он увидел лицо летчика. Вспо-
миная сейчас о погибших, о воронке, над которой теперь
высился серый могильный холм, Володин кропотливо вос-
станавливал в памяти все подробности этого неожиданного
воздушного налета: и лицо летчика, и черные кресты
в желто-белом обрамлении на крыльях «мессершмитта»,
и угловато-стремительную форму всего самолета, и клоко-
тавший огонек у пулеметного ствола; самым странным
было то, что никто не слышал шума мотора и не видел
самолета, — «мессершмитт» словно вдруг вырос над ко-
лонной, и солдаты, понуро шагавшие вдоль обочины, были
застигнуты врасплох; они попадали уже тогда, когда струй-
ка цокающих пуль ударила по дороге. «Подкрался, гад,
подкараулил, убийца!» Володин кропотливо восстанавли-
вал в памяти подробности налета не потому, что вновь
хотел увидеть эту страшную картину, — он просто не мог
отделаться от мысли, что семеро солдат и младший сер-
жант Фролов погибли совершенно нелепой, глупой смер-
тью; оп подумал, что на войне, пожалуй, большинство
погибает нелепо и глупо. Вопросы, па которые он еще вче-
ра мог без труда ответить одной-двумя фразами, сейчас
представлялись ему совершенно неразрешимыми. Он
вспомнил слова санитара: «Бьют людей, как мух!»—и эти
слова, хотя он и не хотел повторять их, хотя и протесто-
вал против сути, которую они выражали, — он все же бес-
прерывно повторял их и даже старался произносить в такт
180
устало-неритмичному шагу; оп произносил их с иронией,
с насмешкой, стараясь заглушить ими горечь пережитых
минут, горечь отступления, произносил для того, чтобы
затем навсегда вычеркнуть их из памяти, потому что
твердо знал — нет, не бессмысленной была смерть тех,
кто остался лежать под Соломками, кого баюкала теперь
вечерняя тишина братских могил. Он еще думал с горечью
п раздражением о том, что на войне трудно проявить лич-
ность, что тот, кто сидит за чертежным столом и изобре-
тает повое оружие,—больше солдат, чем тот, кто стреляет
из этого оружия, горбясь в тесном сыпучем окопе; сколь-
ко было у него, лейтенанта Володина, хороших порывов, и
ничего пе удалось осуществить.. Батальон отступает; весь
полк отступает; вся Шестая гвардейская армия откаты-
вается на новый рубеж. Почему? Этот вопрос тоже вста-
вал в мыслях Володина, и на пего тоже не было ответа.
Все, что он знал о сорок первом, о сорок втором, когда после
сражения на Барвенковском плацдарме наши армии, по-
трепанные и обессиленные, отходили к берегам Волги, все,
что слышал о тех тяжелых днях от Пашенцева, Царева,
Бубенцова: скопища у переправ, разбитые машины, повоз-
ки, лошадиные и людские трупы по обочинам дорог, — те
кровавые картины отступления, казалось ему, вновь по-
вторяются здесь, на Курской дуге; была битва под Мос-
квой, было сражение у берегов Волги — и об этих победо-
носных боях знал и не раз слышал Володин, но сейчас он
отходил, отступал, подавленный и удрученный, и потому,
прежде всего, в памяти возникали те горькие картины
первых месяцев войны; он смотрел на зарева горевших
деревень, на залитые багрянцем пожара сгорбленные сол-
датские спины, прислушивался к грохоту канонады, гре-
мевшей вокруг, именно вокруг, как замкнутое кольцо, и
еще не испытанное чувство большой утраты охватывало
его; оп думал, что теперь, пока выровняется фронт, про-
йдет много педель, хотя точно знал, что батальон к рас-
свету должен выйти к хутору Журавлиный и запять обо-
рону на высотках у леса; и еще зпал, что на опушке того
леса тянутся готовые окопы и блиндажи, что там, в окопах,
рота получит первое пополнение; он думал о переправах,
о нелепой гибели от бомбежек, хотя ему уже через семь
дней предстояло увидеть иные переправы, иные скопища
у берегов русских рек — скопища немецких машип, трупы
немецких солдат, трупы, трупы, трупы, и он, лейтенант
Володин, не будет считать это нелепостью, а, напротив,
скажет, что это вполне закономерно, что так и должно
181
было случиться, что это — справедливое возмездие, кото-
рое заслужили фашисты; произнесет эти слова с усмеш-
кой, может быть, чуть похожей на пренебрежительную
усмешку подполковника Таболы, и не станет разглядывать
молодые и старые лица убитых немецких солдат... Оп идет
по шоссе, во главе своей роты — двадцати оставшихся
в живых солдат; безрадостные, гнетущие мысли охваты-
вают его. Там, у развилки, где так нелепо погибли семеро
бойцов и младший сержант Фролов, той же пулеметной
строчкой из «мессершмитта» был смертельно ранен коман-
дир батальона капитан Пашенцев; во всяком случае, так
определил фельдшер Худяков, перевязывавший рану. Сна-
чала Пашенцева, потерявшего сознание, несли на носил-
ках, потом уложили на одну из автомашин проходившей
мимо батареи; Володин вспомнил, как недовольно хмурил-
ся командир батареи, которому, очевидно, не очень-то хо-
телось брать этот груз, но он все же приказал освободить
место для раненного в живот пехотного капитана; у ко-
мандира батареи была перебинтована голова, и на белом
бинте, над виском, виднелось расплывшееся черно-корич-
невое пятно. Так же, как поразившее Володина спокой-
ное лицо младшего сержанта Фролова, как это, артилле-
рийского офицера с окровавленным бинтом над виском, —
всплывало сейчас в воображении и осунувшееся лицо
Пашенцева; в сумерках оно казалось особенно синим и
безжизненным.
— Что за остановка? В чем дело?
— Раненого пехотного капитана берем, товарищ под-
полковник!
Сейчас, неровной усталой походкой шагая по шоссе,
Володин вспомнил и этот разговор между солдатом-артил-
леристом и подполковником Таболой, обгонявшим на
«виллисе» колонну, и, может быть, оттого, что ранен был
не подполковник, а капитан, что подполковник не поже-
лал даже взглянуть на капитана, хотя вместе обороняли
Соломки, не сказал ни одного теплого слова, а напротив,
резко и раздраженно крикнул: «Какого капитана?» —
сейчас, вспомнив о подполковнике, Володин снова, как
и при первой встрече с ним, подумал: «Жестокий и гру-
бый». Для Володина Табола был всего лишь жестоким
и грубым артиллерийским подполковником, с которым, ве-
роятно, очень трудно служить; он ничего не знал о под-
полковнике и потому рассуждал так, как мог рассуждать
двадцатилетний лейтенант, для которого так же, как ког-
да-то для Таболы, только начиналась жизнь и сегодня —i
182
это было ее первое суровое дыхание; теперь, когда он пе
думал, что с ним совершается нечто большее, чем он
ждал, к чему стремился, — именно теперь, возбужденный
и угнетенный тяжелыми мыслями, подавленный, угрюмо
шагающий по шоссе, он переживал минуты возмужания.
Может быть, потому и запомнилась эта ночь, зарева го-
ревших деревень, несмолкающая канонада, запах дыма
и тола, спины солдат, сгорбленные, облитые багрянцем
пожара? Володин шел и думал о капитане Пашенцеве;
он не знал, что Пашенцев был когда-то полковником, по-
том, после Барвенковского сражения, после того как вышел
из окружения, разжалован в лейтенанты и теперь вновь,
вторично дослужился до капитана, что в его личном деле
кто-то по ошибке записал: «Был в плену», — и эта запись
окажется более тяжелым ранением, чем пуля с «мессер-
шмитта», влетевшая в живот под Соломками: в последние
месяцы войны, уже перед штурмом Берлина, Пашенцева
отзовут, снова покажут ему подчеркнутые жирной крас-
ной чертой слова «был в плену» и отстранят от командо-
вания, и затем — потянутся долгие годы хлопот и разби-
рательств, и только спустя почти пятнадцать лет, уже се-
дого, измятого жизнью человека, его наконец восстановят
в прежнем звании, в звании полковника, которое он носил
еще до войны, восстановят в партии и назначат персональ-
ную пенсию; нет, Володин ничего этого не знал и не мог
предположить, для него Пашенцев был всего лишь отлич-
ным командиром, чем-то напоминающим князя Андрея
по чистоте и благородству души. В ту секунду, когда Во-
лодин прощально смотрел в синее, в сумерках казавшееся
совершенно безжизненным лицо Пашенцева, и сейчас, ког-
да все это вновь возникало в воображении уже с большей
ясностью и четкостью, потому что в воспоминаниях всегда
все представляется четче и яснее, он опять подумал об
этом сходстве когда-то найденного им в книге идеала
с встретившимся в жизни человеком, и на какое-то мгно-
вение ему даже показалось, что, если бы капитан не был
ранен, если бы шагал сейчас во главе колонны, все было
бы иначе, во всяком случае, было бы не так тягостно, как
сейчас, но Пашенцева уже где-то за хутором перегрузили
в санитарную машину и отправили в армейский госпи-
таль, а батальон вел близорукий сутуловатый лейтенант,
бывший учитель естествознания, которого Володин почти
не знал и смотрел на него равнодушно, даже с некото-
рым недоверием, как строевые офицеры смотрят на шта-
бистов.
183
Небо кажется черным от пожаров, и в этой черноте
где-то высоко-высоко надрывно гудят бомбардировщики;
трудно понять, чьи это, наши или немецкие, куда летят,
на восток или на запад, но, очевидно, на восток, потому
что впереди по горизонту вспыхнули и скрестились тонкие
лучи прожекторов; от их желтого мерцания будто светлее
стало на шоссе, и Володин снова увидел всю растянув-
шуюся на полверсты колонну, совсем не похожую на бое-
вую единицу, на батальон, а так, беспорядочная толпа
одинаково одетых и очень усталых людей... Через много
лет после войны, еще безвестный журналист, литератур-
ный сотрудник областной газеты, Володин опишет это
отступление, эту ночь и колонну в ночи; он опишет и
зарева пожаров, и тревожные стрелы прожекторов, бороз-
дивших небо, и беспрерывный орудийный гул, сопровож-
давший колонну, и лица шагавших рядом солдат: Чебу-
рашкина, безусого, самого молодого в роте, который, оче-
видно, тоже пережил в эту ночь свое возмужание; Сафо-
нова, нерасторопного, спокойного пулеметчика, который
и в отступлении, утомленный и усталый, не изменил своей
привычки делать все по уставу и нес пулемет па плече,
как положено носить его на маршах; Щербакова, того са-
мого солдата с бородавками на пальцах, который сначала
привязывал белую портянку к автомату, а потом ходил
в контратаку, — он не снял с убитого сапоги, как совето-
вал младший сержант Фролов, а откопал свои и оттого шел
бодро, бодрее всех, и нес на плече два автомата, свой и
немецкий, — все это вспомнит и опишет Володин, но, про-
читавший тома разных военных мемуаров, изучивший
архивные документы, он добавит к этой картине еще одпу,
которая произошла тогда же, в ту ночь с пятого на шестое
июля, но не на Обоянском шоссе, по которому двигался,
растянувшись в полуверстовую колонну, оборонявший Со-’
ломки батальон, а в Кенштинском лесу, вблизи Мазурских
озер, совсем недалеко от восточно-прусского городка Ра-
стенбурга, в ставке Гитлера «Вольфшанце», «Волчьем ло-
гове», откуда тот четыре с лишним года руководил воен-
ными операциями на Восточном фронте. В ту ночь Гитлер,
напряженно следивший за действиями своих дивизий на
Курской дуге, разъяренный неудачами, хотя ему сообща-
ли далеко не все подробности о неудачных атаках танко-
вых ромбовых колонн, — разъяренный неудачами Гитлер
вызвал к себе в подземный город, в глухой бетонный ка-
земат, генер-полковника фон Шмидта, командующего чет-
вертой танковой армией, действовавшей на белгородском
184
направлении, как раз в полосе обороны Шестой гвардей-
ской, и раздраженно сорвал с его плеч погоны...
Под хутором Журавлиным батальон сделал последний
десятиминутный привал. Солдаты сошли на обочину и
прямо на траве, не снимая скаток и вещевых мешков, а
только положив к ногам автоматы, сидя и полулежа отды-
хали, курили, пряча махорочные самокрутки в рукава;
большинство молчало, а кто и переговаривался с сосе-
дом, то произносил слова тихо, полушепотом, будто в ночи,
в этой настороженной темноте боялся обнаружить себя;
луна зашла, и при отсветах горевших вдали деревень тьма
казалась особенно густой, так что не было видно ни глаз,
пи лиц, а только смутные очертания человеческих фигур.
— Ты в сорок первом отступал?
— Нет.
— А я, брат, повидал досыта, во как!..
— Не сорок первый.
— Не сорок первый, а еще нахлебаемся, силища!..
Говорил пулеметчик Сафонов и еще какой-то боец, ко-
торого Володин никак не мог узнать по голосу: или Щер-
баков, или бронебойщик Волков, или его подручный Ще-
голев? Сначала Володин старался уточнить в памяти,
кому все же принадлежит этот скрипучий голос: «У нас
силища — тоже немереная», — но через минуту уже стал
размышлять над содержанием этой фразы, а еще через
минуту повторил ее как открытие; все, о чем он думал
весь этот день, что чувствовал и пережил, все словно сое-
динилось в этих несложных словах, только что произне-
сенных или Щербаковым, или Волковым, или Щеголевым;
и у самого Володина силища —тоже немереная, он чувст-
вует это, сжимает кулаки и прислушивается к напряжен-
ному подрагиванию пальцев; потом разжимает ладони и
опять мнет и крошит в темноте сырые комки земли. Он
лежит, навалившись спиной на свежий могильный хол-
мик, п не замечает этого: ему и в голову не приходит, что
здесь, у дороги, может быть чья-то могила, — скорее все-
го это просто бруствер, а по ту сторону бруствера окоп;
не догадывается и тогда, когда нащупывает рукой торча-
щую из земли сучковатую жердь с пятиконечной звездоч-
кой наверху; звездочку он не видит, обхватывает жердь
ладонью и подтягивается. А над головой снова звучит
скрипучий голос:
— Чья-то могила.
Володин приподнялся на локте и увидел, как солдат,
приблизившись к фанерной звездочке, раскуривает цигар-
185
ку и читает иадпись. Через ладони, сложенные в рупор,
свет падает на лицо. «Это же бронебойщик Волков!»
— Кто похоронен?
— Вроде женщина.
Бронебойщик снова раскурил цигарку, и опять стали
отлично видны красноватые отсветы на его лице и на фа-
нерпой звездочке.
— «Людмила Морозова, — негромко прочел он,—регу-
лировщица, двадцать пятого года рождения...»
Смысл слов не сразу дошел до сознания Володина; по-
том он вскочил и попросил бронебойщика посветить ещо
ци! аркой; он не успел прочесть слова, а только увидел
первые заглавные буквы «Л» и «М», но и этого было
достаточно: команду «Подъем!», переданную по цепи из
конца в конец колонны, он уже не слышал; в то время как
солдаты, ворча и ругаясь, медленно поднимались и один за
одним, разминая ноги, выходили на шоссе, он, ошеломлен-
ный и потрясенный этой неожиданностью, смотрел на едва
заметные в ночи очертания пятиконечной фанерной звез-
ды: в его полевой сумке лежали медальоны смерти деву-
шек-регулировщиц с развилки, переданные сержантом Ши-
шаковым, и он вспомнил развилку, палатку, пятнистую,
цвета летней степи, рыжеусого сержанта, который, как
свекор-ворчун, оберегал своих подчиненных; хитроватая
стариковская улыбка, скорее похожая на усмешку, чем
па улыбку, голос с непритворной крестьянской хитрецой—
все это в какое-то мгновение промелькнуло в голове Во-
лодина, он вспомнил и последнюю встречу с Людмилой, и
разговор с Шишаковым в санитарной роте, где тот про-
сил передать медальоны старшине Харитошину, низенько-
му лысому старшине; только теперь Володин вдруг сооб-
разил, что находится как раз у того хутора, у хутора Жу-
равлиный, который называл умирающий старый сержант
Шишаков; только теперь подумал о медальонах, среди ко-
торых был ее медальон, Людмилы Морозовой, адрес ее
части и домашний адрес... Солдаты выстраивались на шос-
се, колонна уже двинулась вперед, сотни кованых и не-
кованых сапог зашуршали по мелкой дорожной гальке, а
Володин все еще не шевелясь стоял у могилы; столько
смертей видел он в этот день и эта — последняя, совер-
шенно оглушившая его; именно сейчас, в эту минуту,
больше чем когда-либо он почувствовал, что круг челове-
ческих страданий не имеет границ. Он погладил рукой
корявую жердь, нагнулся, разгреб и вспушил пальцами
место, где лежал, и захватил в ладонь несколько комочков
186
сырой и холодной могильной земли. Когда вышел на шос-
се, в ладони еще была зажата земля.
Впереди, над видневшимися вдали крышами хуторских
изб, вставал тяжелый и дымный военный рассвет; через
час батальон займет оборону на высотках, по лесной
опушке, а еще через час все начнется сначала: воздуш-
ный налет, артиллерийская канонада, стремительно на-
ползающий черный танковый ромб; все повторится сна-
чала, весь бой, но с большим ожесточением, с неодолимой
жаждой победы.
1962
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава первая ...........................................
Глава вторая............................................
Глава третья ...........................................
Глава четвертая ........................................
Глава пятая ............................................
Глава шестая............................................
Глава седьмая...........................................
Глава восьмая...........................................
Глава девятая ..........................................
Глава десятая ..........................................
Глава одиннадцатая ...	........................
Глава двенадцатая.......................................
Глава тринадцатая.......................................
Глава четырнадцатая ....	....	.	.
Глава пятнадцатая............... .......................
Глава шестнадцатая......................................
Глава семнадцатая...................................
Глава восемнадцатая.....................................
Глава девятнадцатая.....................................
Глава двадцатая ........................................
Глава двадцать первая ..................................
Глава двадцать вторая ..................................
5
9
15
20
27
40
43
47
54
68
70
82
89
96
109
ИЗ
117
125
144
147
164
179
ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО В 1985 ГОДУ
ПЛАНИРУЕТ ВЫПУСТИТЬ КНИГИ:
ПРОЗА
Алдан-Семенов А. И. Гроза над Россией. Командарм.
Андреев В. М. Зеленые кони.
Антонов С. Ф. В городе древнем.
Бакланов Г. Я. Навеки — девятнадцатилетние.
Баранов Ю. А. Минная гавань.
Беляев В. П. Старая крепость.
Виноградов 10. А. Хроника расстрелянных островов.
Гайдар Т. А. Грозы на юге.
Грецев Е. И. Эхо в степи.
Дунаевский А. М. Дни и ночи Мурманска.
Иванов В. В. Мое отечество.
Исаков И. С. Морское притяжение.
Карпов В. В. Полководец.
Колесникова М. В.. Колесников М. С. Жизнь и бессмертие Ри-
харда Зорге.
Лавренев Б. А. Выстрел с Невы.
Листов В. Д. Комиссар Дерибас.
Мартыненко Г. А. Комкор Дмитрий Жлоба.
Марченко А. Т. Избранные произведения в двух томах.
Марченко В. И. По местам стоять.
Муратов В. В. Дочь милосердия.
Платонычев Ю. Ф. ...А дальше только океан.
Семенихин Г. А. Новочеркасск.
Сергеев-Ценский С. И. Витязи морей.
Соболев Л. С. Морская душа.
Стаднюк И. Ф. Москва, 41-й...
Степаненко В. И. Дежурный по звездам.
Степанов Г. Г. Закат в крови.
Третьяков И. П. Весна в конце лета.
Чаковский А. Б. Победа.
Щербаков В. И. Летучие зарницы.
Самбук Р. Ф. Чемодан пана Воробкевича.
Востоков В. В. Ошибка господина Роджерса.
поэзия
Артюхов Е. А. Дыхапие строя.
Каныгин В. А. С переднего края.
Краснов А. М. Тревоги любви.
Маяковский В. В. Избранное.
Мустай Карим. Родина, хлеб, любовь.
Савельев И. К. Одна любовь.
Свет Победы. Сборник стихов.
Яковенко В. П. Свет высоких зарниц.
РЕПЕРТУАРНАЯ ЛИТЕРАТУРА
Запевала, песню! Сборник строевых и походных песен.
Песни, опаленные войной. Сборник песен времени Великой
Отечественной войны.
Книги, находящиеся в печати, можно заказать до их выхода
в свет в ближайшем магазине «Военная книга» или направить
заказ «Военная книга — почтой» по одному из адресов:
480091, Алма-Ата, ул. Кирова, 124.
690000, Владивосток, ул. Ленинская, 18.
252133, Киев, бульвар Леси Украинки, 22.
443099, Куйбышев, ул. Куйбышева, 91.
191186, Ленинград, Невский проспект, 20.
290035, Львов, ул. Белоцерковская, 2а.
220029, Минск, ул. Куйбышева, 10.
113114, Москва, Даниловская набережная, 4а.
630076, Новосибирск, ул. Гоголя, 4.
270009, Одесса, ул. Перекопской дивизии, 16/6.
226011, Рига, ул. Крышьяна Барона, И.
344018, Р о с т о в-н а-Д о н у, Буденновский проспект, 76.
620062, Свердловск, ул. Ленина, 101.
700077, Ташкент, Луначарское шоссе, 61.
380007, Тбилиси, площадь Ленина, 4.
720001, Фрунзе, ул. Киевская, 114.
680038, Хабаровск, ул. Серышева, 42.
672000, Чита, ул. Ленина, 111а.
Анатолий Андреевич Ананьев
ТАНКИ ИДУТ РОМБОМ
Редактор А. А. Абрамов
Художник О. П. Шамро
Художественный редактор £. В. Поляков
Технический редактор С. А. Данилова
Корректор И. М. Козлова
Сдано в набор 18.06.84. Подписано в печать 26.10.84. Формат 84Х108/82.
Бумага тип. № 2. Гари. об. нов. Печать высокая. Печ. л. 6.
Усл. печ. л. 10,08. Уч.-изд. л. 10,78. Усл.-кр. отт. 10,72. Тираж 100 000 экз.
Изд. № 4/689. Зак. 584. Цена 75 к.
Воениздат,
103160, Москва, К-160
1-я типография Воениздата
103006, Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3