Когда  первые  ошеломляю¬
щие  минуты  прошли  и  гро¬
хот  разрывов  и  вой  сирен
уже  не  казались  такими
страшными,  как  вначале,
сквозь  содом  звуков  Воло¬
дин  стал  различать  и  рев
моторов,  и  взрывы  бомб
разных  калибров,  и  то,  где
они  рвались,  и  куда  пере¬
мещался  центр  бомбежки...
 А.  АНАНЬЕВ
 Быстро,  как  в  тропиках,
сгущалась  темнота.  Над  мо¬
рем  загорались  звезды.  По¬
одиночке,  парами,  целыми
скоплениями.  Где-то  среди
них  мчались  над  Землей
Гончие  Псы.  Кирилл  по¬
пробовал  отыскать  их.  Но
вид  весеннего  неба  был  не¬
узнаваем.  Мироздание  ме¬
няло  свой  облик,  и  там,  где
должно  было  находиться
созвездие,  зияла  черная
пустота.
 Б.  ВОРОБЬЕВ

библиотека

издательство  цк  влксм  -молодая

fTS(niTITlRP?ll^l
 гвардия
 москва  1977

к

ГЛАВА  ПЕРВАЯ
 Второй  месяц  батальон  майора
Гривы  стоял  в  Соломках  и  так
прижился  в  этой  безлюдной,  полу¬
разрушенной  деревушке  и  солдаты
так  привыкли  к  тишине,  что  как-
то  не  верилось,  что  скоро  снова
начнется  бой,  что  снова,  как  под
Москвой,  как  у  берегов  седой  Вол¬
ги,  загрохочет  земля  от  залпов,
запылают  крестьянские  избы  и  в
чадном  дыму  поползут  по  пашням,
по  заброшенным,  опустевшим  по¬
лям  желтокрестные  танки,  подми¬
ная  гусеницами  едва-едва  выбро¬
сившую  колос  пшеничную  осыпь,  а
небо,  это  голубое  чистое  летнее
небо,  усеется  пятнами  зенитных
разрывов;  как-то  не  верилось,  что
вновь,  как  в  сорок  первом,  как  в
памятное  лето  сорок  второго  по
донским  степям,  потянутся  по
взгорьям  и  перелескам  курской
земли  вереницы  отступающих  ко¬
лонн  к  переправам,  сгрудятся  на
станциях  эшелоны  и  тысячи  бе¬
женцев  на  скрипучих  подводах,
угоняя  и  увозя  все,  что  можно
угнать  и  увезти,  страшным  поло¬
водьем  потекут  по  пыльным  про¬
селкам  на  восток.  Как-то  не  вери¬
лось  во  все  это.  Думая  о  предстоя¬
щем  бое,  солдаты  думали  о  на¬
ступлении.  Многие  надеялись  на
открытие  второго  фронта  —  долж¬
ны  же  союзники,  в  конце  концов,
открыть  этот  злополучный  фронт!
Но  союзники  уже  готовились  при¬
нять  другое  решение.  На  военном
корабле  под  глубочайшим  секретом
премьер-министр  Англии  Уинстон
Черчилль  в  эти  напряженные  дни
отбыл  в  Вашингтон.  Он  сидел  в
7

мягкой  каюте,  больше  думая  о  своей  безопасности,  чем  о  тех
событиях,  которые  происходили  в  мире,  и,  тихо  поскрипывая
пером,  писал  в  Москву:  «Я  нахожусь  в  средней  части  Атлан¬
тики  по  пути  в  Вашингтон,  чтобы  решить  там  вопрос  о  даль¬
нейшем  ударе  в  Европе  после  «Эскимоса»...  Если  ничего  не
случится,  моя  следующая  телеграмма  будет  отправлена  из  Ва¬
шингтона».  В  пути  с  ним  ничего  не  случилось,  он  благополучно
прибыл  к  месту  назначения  и,  как  и  обещал,  сразу  же  после
совещания  с  президентом  направил  телеграмму  в  Россию.  Спо¬
койным,  холодным  тоном  оповестил  он  Советское  правительство
о  том,  что  союзники  не  смогут  открыть  второй  фронт  в  этом
году,  потому  что  «имелась  надежда,  что  в  апреле  1943  года
в  Великобритании  будут  находиться  двадцать  семь  американ¬
ских  дивизий,  в  действительности  же  теперь,  в  июне,  имеется
лишь  одна  и  к  концу  августа  будут  лишь  пять»,  и  еще  потому,
что  «десантные  суда  втянуты  в  предстоящую  большую  опера¬
цию  на  Средиземном  море».  Эту  операцию  —  вторжение  в  Си¬
цилию,  —  носившую  кодовое  название  «Эскимос»,  Черчилль  счи¬
тал  настолько  грандиозной,  что  она  будто  бы  могла  привести
или,  точнее,  уже  «привела  к  отсрочке  третьего  наступления  Гит¬
лера  в  России,  к  которому,  казалось,  велись  большие  приготов¬
ления  шесть  недель  тому  назад».  Черчилль  закончил  свою  те¬
леграмму  так:  «Может  даже  оказаться,  что  Ваша  страна  не
подвергнется  сильному  наступлению  этим  летом».  Трудно,  ко¬
нечно,  представить,  чтобы  английский  премьер-министр  был  пло¬
хо  осведомлен  о  действительном  положении  дел.  Как  раз  в  те
дни,  когда  он  сочинял  это  послание,  в  России,  на  двух  фасах
Курской  дуги,  немцы  уже  сосредоточили  мощные  ударные  груп¬
пы:  одну  —  в  районе  Орла,  другую  —  в  районе  Белгорода.
Командующие  группами  фельдмаршал  фон  Манштейн  и  фельд¬
маршал  фон  Клюге  уже  получили  последние  наставления  в
ставке  Гитлера  и  вылетели  к  своим  войскам.
 Между  тем  жизнь  на  фронтах  шла  своим  чередом.  Солда¬
там,  за  долгие  месяцы  обороны  привыкшим  к  тишине,  все  же
не  верилось,  не  хотелось  верить  в  скорые  бои.
 Стрекот  кузнечиков,  шелест  подсыхающей  травы,  иногда  при¬
глушенный,  иногда  острый  и  звонкий  —  трущиеся  листочки  пы¬
рея  как  скрещенные  клинки,  —  и  небо  над  головой,  высокое,
безоблачное,  всегда  вызывающее  ощущение  вечности;  и  еще  —
нестареющая  память,  уводящая  в  прошлое,  к  родным  местам,  к
теплу,  уюту,  та  самая  солдатская  память,  остужающая  в  зной,
согревающая  в  стужу,  без  которой,  как  без  винтовки,  как  без
8

шинели,  нет  бойца;  и  еще,  может  быть,  самое  главное  —  нена¬
висть  к  врагу,  лютая  жажда  мести.  Если  бы  сейчас  спросили
Царева,  о  чем  он  думал,  он  не  смог  бы  ответить  точно  о  чем.
Просто  было  приятно  лежать  на  спине,  подставив  солнцу  ого¬
ленные  до  колен  белые  ноги,  прислушиваться  к  шелесту  травы,
смотреть  на  небо  и  вспоминать;  нечасто  солдату,  да  еще  на
фронте,  выпадают  такие  минуты.
 Подошел  Саввушкин,  низкий,  сухощавый  и  цепкий,  как
клещ.  Карманы  брюк  его  были  туго  набиты  семечками.  Он
молча  присел  рядом  с  Царевым.
 —  Уйди,  —  попросил  Царев.
 —  Травы  жалко?
 —  Уйди,  говорю,  слышишь?  Не  плюйся  над  ухом.
 —  Зря  прогоняешь.  Спросил  бы  лучше:  может,  новости  у
меня  какие  есть?
 —  Какие  у  тебя  могут  быть  новости?
 i-  Есть.
 —  Ну  бреши,  —  все  так  же  не  глядя  на  Саввушкина,  рав¬
нодушно  согласился  Царев.
 —  За  «языком»  пойдем  сегодня.
 —  Кто  сказал?  —  встрепенулся  Царев.
 —  Я  говорю,  Саввушкин!
 —  Тьфу!  —  Царев  опять  лег  на  спину.  —  Уходи,  добром
прошу,  уходи,  покуда  не  встал...
 —  Как  хочешь.
 Царев  расправил  пилотку  и  снова  прикрыл  ею  глаза.  «Есть
же  на  свете  такие  люди,  —  прислушиваясь  к  удалявшимся
шагам  Саввушкина,  подумал  он.  —  Придет,  растревожит  и  по¬
шел  себе  как  ни  в  чем  не  бывало».  Но  на  этот  раз  Царев
ошибся.  Вскоре  и  его  и  Саввушкина  вызвал  к  себе  командир
взвода  лейтенант  Володин.
 Тюменский  лесник  Царев  был  широк  в  плечах,  приземист,
ходил  валко,  как  умеют  ходить  только  коренные  сибиряки;
в  больших  ладонях,  с  детства  знавших  топор  и  лопату,  —
только  взглянуть  на  эти  ладони!  —  чувствовалась  медвежья
сила.  Он  был  медлителен,  вял,  но,  если  уже  брался  за  что,
ворочал  как  ломовая  лошадь.  Саввушкин  рядом  с  ним  казал¬
ся  робким  и  хрупким.  Покатые  плечи,  впалая  грудь  и  тонкие
сухощавые  ноги  придавали  ему  совсем  мальчишеский  вид.  Ро¬
дился  и  вырос  он  в  Ставрополье,  работал  продавцом  в  сельпо
и  слыл  первым  бегуном  в  районе.  В  деревне  так  и  звали  его
чемпионом.  Эта  кличка  незаметно  перекочевала  за  ним  и  в
армию.
 Царев  и  Саввушкин  считались  в  полку  лучшими  разведчи¬
9

ками.  Лейтенант  Володин  гордился  ими  как  своими  воспитан¬
никами;  капитан  Пашепцев  называл  их  «надежной  парой»  и
приберегал  для  особых  заданий;  знали  об  этих  двух  солдатах
и  в  штабе  полка,  и  даже  в  штабе  дивизии.  Вот  почему,  когда
сегодня  нужно  было  срочно  достать  «языка»,  выбор  пал  на
Царева  и  Саввушкина.  Инструктировал  их  сам  командир  ба¬
тальона  майор  Грива.  Задание  важное,  без  «языка»  возвра¬
щаться  нельзя.  Что  ж,  Царев  готов,  Саввушкин  —  тоже;  не  раз
и  не  два  ходили  они  к  фашистам  в  тыл,  брали  «языка»,
постараются  и  сегодня.  Передний  край  противника  знаком,
всю  весну  стояли  дуло  в  дуло  с  фрицами  на  этом  участке,
изучили.  Ведь  батальон  лишь  месяц  назад  отвели  во  второй
эшелон.  Отсюда,  от  Соломок,  до  передовой  всего  несколько  ки¬
лометров  прямо  по  шоссе,  через  лесок  —  и  вот  они,  окопы.
 Вышли  на  шоссе,  когда  солнце  было  еще  высоко.
 Шли  молча.
 Железные  подковки  каблуков  сухо  скрежетали  о  дорожный
гравий.
 За  поворотом  открылось  пшеничное  поле.  Неровным  желто¬
ватым  клином  сползает  оно  в  лощину  и  теряется  в  густом
ивняке.  На  раздольной,  как  волна,  высоте,  на  самой  ее  вер¬
шине,  в  пыльной  дымке  копошатся  люди;  они  растянулись
по  гребню,  словно  наступающая  пехота,  в  длинную  редкую
цепь.  Царев  приостановился,  взглянул  на  них  из-под  ладони:
закладывают  траншею.  «Еще  один  оборонительный  рубеж!»
А  по  склону,  над  засохшими,  почерневшими  стеблями  прошло¬
годних  подсолнухов,  то  тут,  то  там,  будто  поставленные  на
дугу  оглобли,  торчат  стволы  вкопанных  в  землю  орудий.  Одна
батарея,  вторая,  третья...  Да  здесь  целый  дивизион!  Откуда?
Неделю  назад  Царев  проходил  по  этому  полю  —  ничего  не
было.  Вот  штука!  Он  обернулся,  намереваясь  поделиться  с
товарищем  своим  неожиданным  открытием,  но  Саввушкин,  при¬
отстав,  гнал  перед  собой,  как  футбольный  мяч,  консервную
банку.
 —  Чего  гремишь!
 —  Проминка.  Ногам  проминка.
 «Мальчишка,  дурь  в  голове,  э-эх!»
 Спустились  в  лог,  потом  шоссе  снова  вывело  на  косогор,
и  перед  разведчиками  развернулась  холмистая  с  перелесками
даль.  За  лесом  в  голубой  дымке  тонут  белгородские  высоты.
Там  —  фашисты.  И  оттого  высоты  кажутся  суровыми,  насто¬
роженно  холодными,  чужими.  А  здесь,  по  эту  сторону  леса,  в
10

балках,  на  пригорках,  на  плоских  вершинах  холмов  и  по  скло¬
нам  —  всюду  двигаются  едва  заметные  фигурки  солдат;  вгры¬
заются  в  землю,  опутывают  окрестность  ломаными  зигзагами
траншей  и  ходов  сообщений.  В  перелеске,  среди  нежных  бело¬
ствольных  берез,  стоят  укрытые  зелеными  ветками  танки;
издали  они  похожи  на  копны;  много  копен,  и  веет  от  них  не
пряным  сеном,  а  удушливо-горьким  запахом  бензина  и  метал¬
ла.  В  лощине,  как  черные  колья,  подняли  к  небу  жерла  тя¬
желые  минометы.  Они  гнездятся  по  самой  кромке  кудрявого
ракитника.  Над  кустами  клубится  дымок  походной  кухни.
«Сила-то,  сила  какая!»  —  мысленно  воскликнул  Царев,  удив¬
ляясь  и  поражаясь  тому,  что  видел  вокруг.  И  хотя  эта  сила
окапывалась,  закреплялась,  готовилась  к  упорной  обороне,  все
же  радостно  было  сознавать,  что  она  есть,  что  вот  она,  още¬
тинилась  жерлами  и  ждет  только  взмаха  чьей-то  могучей  и
твердой  руки.
 —  Будут  дела,  чемпион,  смотри!  —  Он  хлопнул  Саввуш¬
кина  по  плечу.
 Тот  удивленно  взглянул  на  Царева:
 —  Какие  дела?
 —  Смотри,  брат,  силища,  а?
 —  Это-то?..  Эт-то  я  и  сам  вижу.
 —  Ни  черта  ты  не  видишь,  чемпион.  Брось  тарахтеть
своей  жестянкой,  сапоги  портишь.
 ГЛАВА  ВТОРАЯ
 На  въезде  в  Соломки,  почти  у  самой  обочины  шоссе,  вид¬
неется  пятнистая,  цвета  летней  степи  палатка.  В  ней  живут
девушки-регулировщицы.  День  и  ночь  стоят  они  на  развилке,
пропуская  бешеных  мотоциклистов,  лихих  шоферов,  медли¬
тельных  и  шумливых  хозяйственников.  Здесь  пролегает  одна
из  главных  артерий  фронта,  и  на  ней  беспрерывно  пульсируют
красные  флажки  загорелых,  запыленных  —  только  глаза  и
зубы  —  девушек.  Командует  регулировщицами  угрюмый  рыже¬
усый  сержант  Шишаков.  Он  проверяет  документы  у  проезжих
и  строго,  как  свекор-ворчун,  следит  за  девушками.  Редко  кто
задерживается  у  палатки  —  стоит  только  присесть  кому-нибудь,
Шишаков  хмурится  и  сердито  произносит:  «Проходи,  проходи,
товарищ,  здесь  нельзя».  Особенно  недолюбливает  он  соломкин-
ских,  из  батальона  майора  Гривы,  —  блудливый  народ.  Лишь
один  лейтенант  Володин  пришелся  ему  по  душе.  Каждый  раз,
11

грпходя  на  развилку,  лейтенант  приносил  с  собой  пачку-две
крепкой  сибирской  махорки  и  почтительно,  как  подарок,  вру¬
чал  старому  сержанту:  «Держи,  папаша,  отводи  душу».  Ши¬
шаков  крутил  рыжие  усы,  смотрел  хитровато,  из-под  бровей,
и  качал  головой,  дескать:  «Вижу  тебя,  лейтенантик,  насквозь
вижу,  жука  масленого!»  Махорку  тут  же  пересыпал  в  объ¬
емистый,  как  наволочка,  кисет,  затягивал  его  узелком  и,
кряхтя,  прятал  в  бездонный  брючный  карман.  Разговор  обыч¬
но  начинался  с  «как  живешь»  и  заканчивался  волновавшим
тогда  всех  «вторым  фронтом».  Не  стесняясь  в  выражениях,
Шишаков  вовсю  костерил  Черчилля,  Володин  поддакивал  ему,
а  сам  то  и  дело  украдкой  поглядывал  на  дорогу  —  хоть  бы
машина,  хоть  бы  мотоцикл!  Наконец  появлялась  машина,  сер¬
жант,  смоля  толстую,  в  палец,  самокрутку,  отправлялся  про¬
верять  документы,  а  лейтенант  заходил  в  палатку  к  девушкам.
Они  угощали  его  чаем  и  охотно  слушали  разные  фронтовые
истории,  которые  Володин  сам  когда-то  слышал,  но  о  которых
рассказывал  обычно  как  очевидец.  Нравилась  ему  Людмила
Морозова  —  белокурая  веселая  регулировщица;  рассказам  лей¬
тенанта  она  не  верила,  смеялась  над  ним,  называла  «хвасту-
шей»,  но  ухаживания  принимала  благосклонно  и  однажды
даже  согласилась  прогуляться  с  ним  днем  по  селу.  Но  Ши¬
шаков  не  отпустил  ее.  Это  случилось  недавно,  вернее  сказать,
вчера.  Володин  ждал  Людмилу  возле  развалин  двухэтажной
кирпичной  школы,  ждал  почти  дотемна,  а  потом  ушел  в  са¬
нитарную  роту  к  фельдшеру  Худякову.
 Комбатовский  мотоцикл,  пыля,  обогнул  стадион  и  скрыл¬
ся  за  плетнем.  Володин  отошел  от  окна.  Теперь  можно  было
снова  расстегнуть  воротник  и  снять  пояс.  Полуденная  жара
спала,  но  в  комнате  упорно  держалась  нестерпимая  духота.
Сегодня  лейтенант  особенно  тяжело  переносил  ее.  После  вче¬
рашней  выпивки  (а  выпивал  он  в  санитарной  роте  у  фельдшера
Худякова,  где  справлялись  чьи-то  именины:  или  старшей
сестры,  или  самого  фельдшера  —  Володин  так  и  не  мог  при¬
помнить  теперь)  болела  голова  и  чувствовал  он  себя  разбитым.
Ни  за  что  не  хотелось  браться,  начатое  утром  письмо  к  ма¬
тери  так  и  лежало  на  столе  неоконченным.  Лечь  бы  и  уснуть,
забыть  обо  всем  на  свете;  ни  тебе  разведчиков,  ни  этой  про¬
клятой  девчонки...  Он  вспомнил,  как  вечером  ходил  на  раз¬
вилку  к  Людмиле  и  как  вместо  Людмилы  с  ним,  пьяным  лей¬
тенантом,  разговаривал  рыжеусый  сержант  Шишаков;  сержант
рассказывал  о  своей  молодости.  Вот  старый  черт!  Володин  про¬
шел  к  печке,  вернулся  к  окну  и  опять  прошел  к  печке.  И,  уже
не  останавливаясь,  зашагал  взад-вперед,  медленно,  заложив  руки
12

за  спину,  точь-в-точь  как  только  что  делал  это  уехавший  на
мотоцикле  майор  Грива.
 Майор  приезжал  инструктировать  Царева  и  Саввушкина,  ко¬
торых  отправляли  за  «языком»;  Володин  вспомнил,  как  долго
и  назидательно  говорил  майор,  как  слушали  его  разведчики,
то  и  дело  повторяя:  «Понятно,  понятно!»  —  но  Царев  все  же
переспросил,  дадут  ли  минера,  чтобы  расчистить  проход  к  про¬
волочным  заграждениям;  вспомнил  еще,  как  сам  он  стоял  у
окна  и  больше  смотрел  на  дорогу,  на  дремавшего  у  ворот  в
коляске  комбатовского  мотоциклиста,  чем  на  расстеленную  на
столе  карту  —  он  знал  наизусть  эту  карту.  с  красными  и  си¬
ними  линиями  наших  и  вражеских  траншей,  —  и  с  нереши¬
тельностью  думал  о  том,  попроситься  ему  с  разведчиками  на
задание  или  нет.  Только  когда  солдаты  вышли,  Володин  ска¬
зал  командиру  батальона:  «Разрешите  и  мне  с  ними?»  —  но
голос  был  так  нерешителен  и  сам  он  казался  таким  вялым  и
сонным,  что  майор  только  недоверчиво  покосился  и  ничего
не  ответил.
 Ни  о  майоре,  ни  о  Цареве,  ни  о  Саввушкине  —  ни  о  ком
не  хотелось  сейчас  думать  Володину;  снова,  как  и  утром,  его
охватил  приступ  гадливости:  «Нахлестался,  как  дурак.  И  вер¬
но,  что  —  пе-ехота!»  Пятерней  пригладил  волосы,  лениво  по¬
тянулся  и  прилег  на  ободранный  скрипучий  диван.  Чтобы  как-
нибудь  избавиться  от  неприятного  ощущения,  взял  со  стола
«Правду»  и  —  в  который  раз  сегодня!  —  прочел  сообщения
с  фронтов.  «Поиски  разведчиков».  «Поиски!  Завтра  и  про  нас
напишут  так:  «В  районе  Белгорода  предпринимались  поиски
разведчиков...»  Повернулся  на  бок  и  столкнул  с  дивана  ногой
сапожную  щетку.  Поднял  ее,  повернул  в  руках:  вот  чего  не
хватало  ему  сегодня  —  щетки!  Именно  сапожной  щетки!  Во¬
лодин  чуть  не  вскрикнул  от  радости.  Сейчас  он  навощит  са¬
поги  —  и  на  развилку!..  Решение  пришло  мгновенно,  и  он
уже  не  пытался  ни  отменить  его,  ни  как-либо  изменить,  даже
не  искал  оправдания  перед  собой  —  ведь  только  вчера  дал
клятву  не  ходить  туда!  —  просто  почувствовал  себя  свободно
и  легко,  и  эту  легкость  хотелось  продлить  как  можно  дольше.
Когда  вошел  старший  сержант  Загрудный  доложить,  что  Царев
и  Саввушкин  уже  отправились  на  задание,  Володин  не  стал
его  слушать,  попросил  принести  махорки.
 —  Закурить?  —  переспросил  Загрудный.
 —  Пачку.  Неужели  забыл?
 Старший  сержант  по-бычьи  упрямо  посмотрел  на  лейте¬
нанта:
 —  Ребята  не  одобряют...
 13

■—  Что  не  одобряют?
 —  Зачем  она  вам,  девчонка  эта...
 —  Вот  что,  Загрудный,  —  резко  сказал  Володин.  —  Не
лезь  в  мои  сердечные  дела.  Хочешь  уважить,  принеси,  что
прошу,  а  нет  —  сам  достану.
 Сначала  тропинкой  за  огородами,  потом  краем  оврага  Во¬
лодин  шел  к  развилке.
 Может  быть,  впервые  в  жизни  он  чувствовал  себя  так  хо¬
рошо  и  бодро,  может  быть,  впервые  в  жизни  так  жадно  смот¬
рел  на  окружавший  его  мир,  и  впервые,  созвучный  его  душе,
этот  удивительный  мир  открывал  перед  ним  свою  красоту.  Он
видел  все  разом  и  видел  каждую  травинку  в  отдельности,  лю¬
бовался  тем,  что  было  рядом,  у  ног,  и  в  то  же  время  не  мог
оторвать  взгляда  от  перелесков  и  холмов  на  широком,  как
размах,  горизонте;  прислушивался  к  звукам  угасающего  дня
и  прислушивался  к  себе,  как  бы  проникал  в  глубь  себя;  и  ему
казалось,  что  все  вокруг  и  он  сам  до  краев  наполнены
счастьем.  Смешным  и  нелепым  сном  казалась  ему  теперь  про¬
шедшая  в  пьяном  чаду  ночь.  Нет  больше  того  Володина,
взъерошенного  и  пьяного,  а  есть  другой  —  чистый  и  звонкий;
и  оттого,  что  между  тем  и  другим  лежала  теперь  черта  и  эту
черту  провел  он  сам  одним  решительным  росчерком,  —  именно
это  и  радовало  его  сейчас.  Было  приятно  идти  краем  оврага,
слышать  пение  иволги  и  знать,  что  все  прошлое  прошло,
а  будущее  будет;  и  еще  знать,  что  есть  на  свете  белоку¬
рая  Людочка,  которая,  наверное,  очень  ждет.
 Людмила  Морозова  дежурила  на  посту.  Когда  Володин,
обогнув  пригорок,  вышел  на  дорогу  и  увидел  ее,  еще  не  зная,
а  только  догадываясь,  что  это  она,  сердце  взволнованно
забилось.  Он  остановился  и  смотрел  теперь  только  на  нее.
Смотрел  неотрывно,  проникаясь  нежностью.  Все  в  ней  каза¬
лось  милым:  и  кирзовые  сапоги  с  широкими  голенищами,  и
узкая  защитного  цвета  юбка,  и  гимнастерка  с  офицерскими
карманчиками,  туго  обтягивавшая  грудь.  Сейчас  она  стояла
неподвижно,  •  опустив  флажки,  и  смотрела  на  восток:  там,  за
ее  плечами,  на  тонущей  в  синеве  равнине,  чернели,  как  точки,
бог  весть  когда  сметанные  стога.
 Володин  ждал:  сейчас  Людмила  заметит  и  окликнет  его,
улыбнется,  кокетливо  запрокинет  голову,  и  пилотка  скользнет
по  мягким  белым  волосам.
 Он  вздрогнул,  услышав  за  спиной  хрипловатый  голос  сер¬
жанта  Шишакова:
 14

—  Пришел?  Ну  что  ж,  коли  пришел,  садись,  потолкуем.
Говорил  Шишаков  степенно,  и  хотя  Володин  еще  не  обо¬
рачивался  и  не  видел  его,  по  шелесту  отрываемой  газеты  и
по  тому  недружелюбному  тону,  каким  произнес  сержант  слова,
понял,  что  у  старика  сегодня  плохое  настроение.  Володин  до¬
стал  приготовленную  для  встречи  махорку  и  все  так  же,  не
оглядываясь,  как  бы  говоря  этим:  «Бери  и  уходи!»  —  протянул
пачку  за  спину.
 —  Ишь  ты,  сибирская,  —  заметил  старик  слегка  потеплев¬
шим  голосом.  —  А  нам  вчерась  опять  саратовскую  давали.
И  то  ладно,  и  то  спасибо.  Да  что  дали-то,  осьмушку  на  три
дня!  Хоть  кури,  хоть  смотри,  а  при  нашей  службе  сколько
за  день  пройдет  да  проедет  всякого  народу?  Каждого  угости»
Попросит,  где  ж  отказать?  Достаешь...  Ты,  лейтенант,  приса¬
живайся,  потолкуем.
 Было  слышно,  как  Шишаков  разгреб  сапогами  траву  и,  по¬
кряхтывая,  по-стариковски  тяжело  и  грузно  сначала  припал  на
колени,  затем  сел  и  вытянул  ноги.  Долго  еще  сопел  и  мостил¬
ся,  усаживаясь  поудобнее,  ладонью  стряхивал  что-то  с  гимна¬
стерки  и  сладко  причмокивал  губами.  Володину  неприятно
было  слушать  возню  старика;  он  знал,  что,  если  сейчас  по¬
вернется,  увидит  в  радостно  дрожащих  руках  знакомый  огром¬
ный  кисет,  увидит  багровое  рыжеусое  лицо  с  прищуренными
от  удовольствия  глазами,  сгорбленные  покатые  плечи  с  наис¬
кось  пришитыми  погонами  и  на  погоне  —  прилипшую  засох¬
шую  макароннику.  В  прошлый  раз  он  видел  такую  макаро¬
ннику  —  надо  же  умудриться  забросить  ее  на  погон  и  ходить
не  замечая.  Нет,  Володин  не  хотел  оборачиваться,  уже  одно
то,  что  Шишаков  был  рядом,  досадно  коробило  лейтенанта.
А  девушка  продолжала  стоять  к  ним  спиной  и  любоваться  на¬
двигавшимися  с  востока  сумерками.  За  черными  стогами,  за
уже  померкшей  в  сизом  тумане  дубовой  рощей  засыпала  тре¬
вожным  сном  родная  земля.
 —  Садись,  —  снова  пригласил  Шишаков.  —  Разговор
есть.
 Ладонью  на  ощупь  выбрав  место,  Володин  нехотя  сел.
 —  Так  вот  дела  какие,  —  с  минуту  помолчав,  продолжал
Шишаков.  —  Ты,  лейтенант,  вот  что,  ты  лучше  не  приходи
сюда  больше.  Слышь,  добром  прошу.
 Подавляя  в  себе  неприязнь  к  ворчливому  старику,  Володин
обернулся  и  как  можно  спокойнее  спросил:
 —  Что  случилось?
 —  Не  ходи,  не  положено  сюда.
 —  Скажи  толком,  что  произошло?
 15

Шишаков  поднял  брови,  внимательно  посмотрел  в  юное  лицо
лейтенанта.
 —  Хороший  ты  человек,  рад  бы  для  тебя  и  поступиться,
но  приходить  больше  не  приходи.  Я,,  брат,  порядок  люблю.
Порядок,  он  везде  нужен.  Даже  и  в  семье  и  то  без  порядку  не
бывает.  Ты  вот  приходишь  сюда,  а  я,  можно  сказать,  грех  на
душу  беру.  А  на  кой  черт  мне  под  старость  грех  этот?  Я,  брат,
на  службе,  и  у  меня  свое  начальство  есть.  Случай  что,  кого  к
ответу?  Меня.  Где  ты,  скажут,  сержант  Шишаков,  был?  Куда
смотрел,  скажут,  сержант  Шишаков?  Не  тебя  ли,  старого  ду¬
рака,  предупреждали?  Давай-ка  отвечай  теперь!  А  каково  мне
хлопать  глазами,  а?
 —  Ничего  не  понимаю.
 —  Тут  и  понимать  нечего.  Сказал:  не  ходи  —  отрезал.
Вот  и  весь  разговор.  —  Шишаков  достал  кисет,  свернул  новую
цигарку.  —  Сегодня  утром  ротный  наш  приезжал.  Говорит,  на
двенадцатом  посту  и  на  седьмом  троих  комиссовали  по  бере¬
менности.  Куда,  спрашивается,  отделенный  смотрел?  Теперь
лычку  с  него  снимут.  А  у  меня  в  отделении  —  сколь  уже  ме¬
сяцев?  —  ни  одного  случая.  Ротный  к  награде  обещал  за  от¬
личную  службу,  а  ты  мне  все  подпортить  можешь.
 —  Ты  что,  сдурел?  Да  я  же  просто...
 —  Просто,  не  просто,  знаем  мы  вас!
 Оттого  ли,  что  лейтенант  смотрел  на  него  пристально  и  зло,
или  просто  от  боязни,  что  сказал  резко  и  прямо,  Шишаков
предостерегающе  поднял  над  головой  руку.  Володин  усмехнул¬
ся,  заметив  этот  боязливый  жест,  встал  и,  не  обращая  внимания
на  окрики  приободрившегося  Шишакова,  пошел  к  Людмиле.
 По  шоссе  прямо  на  развилку  двигалась  большая  колонна
автомашин.  Пришлось  остановиться  на  обочине  и  переждать  ко¬
лонну.  Мимо  пронеслась,  обдав  теплым  ветром,  легковая  ма¬
шина.  Володин  не  успел  разглядеть,  кто  сидел  в  машине  —
полковник  или  подполковник.  Следом  за  легковой  прошли  кры¬
тые  штабные  грузовики,  а  за  ними  на  небольшой  дистанции  —
мощные  «студебеккеры»  с  прицепленными  к  ним  длинностволь¬
ными  противотанковыми  орудиями.  Они  двигались  попарно,  с
двух  сторон  обтекая  регулировщицу.  Из-под  колес  брызгами
разлеталась  дорожная  галька.  В  клубах  пыли  трепетал  над  го¬
ловой  девушки  красный  флажок.  Он  то  скрывался,  как  в  ту¬
мане,  то  снова  был  виден  хорошо  и  отчетливо,  и  тогда  каза¬
лось  —  не  колонна  мчалась  по  шоссе,  а  флажок  летел  над
автомашинами.
 Когда  опустело  шоссе  и  пыль,  оседая,  свалилась  за  обочину,
Володин  вышел  на  дорогу.
 16

—  Людмила!  —  позвал  он.
 Девушка  оглянулась.  Сначала  на  лице  ее  появилась  улыбка,
будто  она  действительно  обрадовалась  встрече;  потом  озорно
заблестели  глаза,  и  она  засмеялась,  пока  еще  беззвучно,  но
явно  осуждающе,  и  от  этого  смеха  Володину  сразу  стало  как-то
неловко.  Торопливо  оглядел  себя,  смущаясь  и  краснея,  потро¬
гал  звездочку  на  пилотке  —  все  как  должно  быть.  И  вдруг
услышал  за  спиной  негромкое  покашливание.  Повернул  голову:
Шишаков  стоял  рядом  и  с  усмешкой  смотрел  на  него.
 Володин  почувствовал,  как  кровь  прилила  к  вискам.  Вплот¬
ную  придвинулся  к  сержанту  и  прошептал:
 —  Старый  мерин!
 —  Ну-ну-ну!  —  пятясь,  зачастил  Шишаков.
 Больше  не  говоря  ни  слова.  Володин  зашагал  по  шоссе  в
деревню.
 ГЛАВА  ТРЕТЬЯ
 С  командного  пункта  батальона  разведчики  отправились  в  рас¬
положение  роты,  где  их  уже  поджидал  минер  Павлинов,  вы¬
деленный  для  расчистки  прохода  в  минных  полях.  Они  шли
по  неглубокому  извилистому  ходу  сообщения.  Места  знакомые.
Сотни  раз  бывал  здесь  Царев,  когда  их  батальон  занимал
этот  участок  обороны.  Почти  ничего  не  изменилось.  Только
местами  пообвалились  стенки  да  выцвела  и  потрескалась  от
бездождья  красная  глина.  От  стен  веяло  жаром,  как  от  натоп¬
ленной  русской  печи,  и  воздух  был  неподвижен  и  сух,  а  за
бруствером,  наверху,  в  зеленых  лопухах,  в  острых  листочках
пырея,  заманчиво  сквозил  предвечерний  прохладный  ветерок.
 У  разбитой  снарядом  осины,  где  ход  сообщения  раздваи¬
вался  (одно  из  ответвлений  вело  к  пулеметам),  Царев  оста¬
новился.
 Отсюда  была  хорошо  видна  высота,  залитая  вечерним  солн¬
цем,  дремлющая,  настороженно  ощетинившаяся  ржавыми  спи¬
ралями  колючей  проволоки.  По  самому  верху  тянулась  едва
приметная  желтая  полоса  —  это  вражеские  окопы.  Ни  одной
выбоины,  ни  одного  укрытия  на  белесовато-зеленом  пологом
склоне.  Только  у  самого  подножия,  перед  проволочными  за¬
граждениями  зияет  воронка.  Она  кажется  маленькой  и  круг¬
лой,  как  пятак.  Подходы  к  заграждениям  и  окопам  заминиро¬
ваны.  Это  Царев  хорошо  знает.  Да  и  на  командном  пункте  ба¬
тальона  только  что  говорили  об  этом.  Мины  уложены  в  траве
и  соединены  тонкими,  как  паутина,  проводами.  Трудно  при-
 2  Приложение  к  ж-лу  «Сечьская  молодежь»,  том  6
 17

дется  минеру  распутывать  в  ночи  эту  паутину.  Распутает,  на
то  он  и  минер.
 Слева  от  высоты  в  немецкую  линию  обороны  врезается  глу¬
бокий,  заросший  ракитами  овраг.
 —  Послушай,  чемпион,  как  ты  мыслишь:  не  двинуть  ли
нам  опять  знакомым  путем,  а?  —  спросил  Царев.
 —  Оврагом?
 -  Да.
 —  Пожалуй,  самое  верное...
 Над  головой  с  негромким,  едва  уловимым  посвистом  про¬
шлась  стайка  пуль,  всколыхнув  недвижный  горячий  воздух,
и  через  секунду  издали,  со  стороны  высоты,  донесся  торопли¬
вый  говор  пулемета.  Царев  присел,  Саввушкин  отпрянул  к
стенке.  Вторая  строчка  прошлась  по  брустверу.  На  самом  греб¬
не  словно  вдруг  закипела,  забулькала  глина;  пуля  срикошети¬
ла,  ударилась  в  стенку  и  застыла  в  ней  темным  глазком.
 Разведчики  не  стали  пережидать  обстрела,  пригнулись  и
побежали.
 Командир  роты,  которому  еще  днем  сообщили  о  разведчи¬
ках  и  их  задании,  провел  Царева  и  Саввушкина  на  фланг.
Траншея  обрывалась  у  самого  склона  оврага.  Отсюда  и  пред¬
стояло  разведчикам  с  наступлением  темноты  выйти  «на  дело».
Ротный  начал  объяснять  обстановку,  и  Царев,  слушая  его,
убеждался,  что  далеко  не  все  было  так,  как  показалось  ему  с
первого  взгляда:  многое  изменилось  —  появились  новые  доты,
пулеметные  точки,  а  главное,  немцы  стали  проявлять  актив¬
ность,  особенно  в  эти  последние  дни  вели  себя  «нагло»,  как
выразился  командир  роты.  На  ночь  они  выдвигали  почти  к  са¬
мым  проволочным  заграждениям  снайперов.  В  прошлую  ночь
четверых  в  роте  убили.  И  вообще  у  противника  наблюдается
оживление,  вроде  бы  гуще  стало  их,  фашистов.  По  мнению  рот¬
ного,  все  это  не  случайно:  гитлеровцы  явно  готовятся  к  на¬
ступлению  и  начнут  его  в  самое  ближайшее  время,  может  быть,
даже  завтра.
 —  В  овраг  тоже  снайперов  выставляют,  —  продолжал
он.  —  Вон  у  тех  кустов,  сразу  за  колючей  проволокой,  и  вчера
и  позавчера  сидел  один  черт.  Должно  быть,  и  сегодня  придет.
Вам  надо  успеть  до  его  прихода  добраться  туда  и  устроить  за¬
саду.  Выходите  сразу,  как  только  начнет  смеркаться.  Немцы  в
это  время  ужинают,  и  вы  успеете  проползти.  Иначе  ничего  не
выйдет.  Теперь  условимся  о  сигналах:  как  закончите  дело,
дайте  красную  ракету.  По  красной  ракете  будем  прикрывать
ваш  отход  огнем.  Ясно?
 —  Ясно,  —  ответил  Царев.
 18

Командир  роты  ушел,  а  разведчики  долго  еще  вглядыва¬
лись  в  те  кусты  на  склоне  оврага,  куда  должен,  по  словам
ротного,  прийти  немецкий  снайпер.  Рядом  с  Царевым  и  Сав¬
вушкиным  стоял  минер  Павлинов  и  жевал  сухарь.
 Царев  покосился  на  него  и  недоверчиво  спросил:
 —  Давно  в  минерах?
 —  Давненько.
 —  Прыгающие  сымал?
 —  Приходилось  и  прыгающие...
 Над  немецкими  окопами  догорал  закат.  По  склону  ползли
оранжевые  тени.  Ползли,  угасали.  Проволочные  заграждения
таяли,  стушевывались,  словно  погружались  в  сиреневую  дымку.
Овраг  потемнел,  взбух,  как  река  в  половодье,  и  вот  уже  су¬
меречный  туман  поплыл  через  край  по  лощине.  А  гребень
высоты  еще  пепельно-белый,  но  и  он  уже  начинает  синеть,
сливаться  с  небом.  Макушки  берез,  на  которых  только
что  лежал  отсвет  заката,  обволакиваются  густой  пеленой
ночи.
 По  низу,  по  дну  траншеи,  подул  ветерок.  Прохладой  обда¬
ло  ноги.  Холод  проник  вод  гимнастерку  и  забегал  по  спине
сотнями  мурашей.  Царев  передернул  плечами.
 —  Морозит?  —  заметил  минер.
 —  Холодновато  вроде...
 —  Да,  жить  —  оно  каждому  хочется...
 Подошел  высокий  пехотинец  в  обмотках.  Попросил  заку¬
рить.  Спросил:
 —  Туда?..
 —  Туда.
 Царева  в  роте  считали  бесстрашным  солдатом,  и  он  всяче¬
ски  старался  поддерживать  это  лестное  мнение  о  себе.  Но  не¬
легко  давалось  ему  бесстрашие.  Уже  в  ту  минуту,  как  полу¬
чал  задание,  он  начинал  волноваться,  и  волнение  нарастало
по  мере  того,  как  он  приближался  к  передовой,  выползал  на
ничейную  зону,  подбирался  к  той  черте,  за  которой  уже  все
чужое  —  и  кусты,  и  дороги,  и  тропы;  где  ни  закурить,  ни
сморкнуться,  ни  выругаться  с  досады  или  злости,  когда  что  не
так;  где  каждый  шорох  таит  в  себе  смертельную  опасность.
Может  быть,  потому-то  и  действовал  он  осмотрительно,  расчет¬
ливо,  потому-то  и  сопутствовала  ему  удача.  Но  сам  Царев  все
свои  удачи  приписывал  другому  —  суеверной  примете.  Издав¬
на  тюменские  лесники,  уходя  на  медведя,  оставляли  дома  за¬
вязанную  узлом  рубаху.  Эту  извечную  дедовскую  примету  пе¬
2‘
 19

ренял  Царев  от  отца  и  фанатично  верил  в  нее.  Каждый  раз,
отправляясь  на  разведку,  он  завязывал  узлом  старую  натель¬
ную  рубаху  и  прятал  ее  в  вещевой  мешок.  Но  сегодня  рубахи
не  оказалось  под  руками,  старший  сержант  Загрудный  собрал
все  грязное  белье  во  взводе  и  отдал  в  стирку,  и  Царев  впервые
пошел  на  задание,  не  оставив  в  роте  «доброй  приметы».  Прав¬
да,  дома,  в  Тюмени,  лежит  в  сундуке  рубаха  с  узлом  —  он
обязательно  вернется  с  войны  домой!  —  но  все  же  суеверный
страх  какой-то  особой,  тяжелой  тоской  лег  на  сердце.  Пред¬
чувствие  неминуемой  беды  тяготило  Царева  и  когда  он  шел  с
Саввушкиным  по  дороге  и  восхищался  силищей,  которую  видел
вокруг,  и  когда  рассматривал  вражеские  окопы  из  хода  сооб¬
щения,  и  особенно  теперь,  когда  с  минуты  на  минуту  пред¬
стояло  покинуть  траншею.  Минер  казался  Цареву  подозритель¬
но  молодым  и  неопытным  —  потому  так  недоверчиво  и  рас¬
спрашивал  его;  раздражал  сегодня  и  Саввушкин  своей  бес¬
печностью  —  опять  лузгает  семечки,  как  девка  на  зава¬
линке.
 —  Брось!  —  резко  сказал  Царев.
 —  Что,  уже  выходим?
 —  Да,  выходим.  Выверни  карманы!
 Только  после  того,  как  Царев  убедился,  что  ни  в  руках,  ни
в  карманах  у  Саввушкина  не  осталось  ни  одной  семечки,  дал
команду  выходить.  Было  уже  темно.  Царев  чувствовал,  что  за¬
паздывает,  и  это  тоже  раздражало  его.  Он  шел  за  Павлиновым
шаг  в  шаг  и  зорко  следил  за  ним,  когда  тот  обезвреживал  ми¬
ны.  Идти  было  трудно  по  скользкой  и  волглой  траве  оврага.
На  выходе  из  ракитника  остановились.  Где-то  в  трех-пяти
шагах  находились  проволочные  заграждения.  Колючая  прово¬
лока  обвешана  жестянками  —  это  Царев  видел  еще  днем:  за¬
гремит,  и  все  пропало.  Немцы  всполошатся,  пустят  осветитель¬
ные  ракеты,  начнут  прощупывать  овраг  прожектором...  Царев
не  знал,  что  в  эту  ночь  немцы  сами  нуждались  в  кромешной
тьме.  Они  готовились  к  наступлению  и  выслали  саперов  рас¬
чистить  свои  минные  поля  перед  проволочными  заграждениями.
Как  раз  в  ту  минуту,  когда  Царев  с  Павлиновым  и  Саввушки¬
ным  остановились  в  трех  шагах  от  витков  колючей  проволоки,
по  ту  сторону  витков,  на  поляне,  приступали  к  работе  немец¬
кие  минеры.  Шагов  их  не  было  слышно.  Поверху,  по  макушкам
ракит,  скользил  ветерок  и  шелестел  листьями,  заглушая  все
ночные  шорохи.
 Надо  было,  как  советовал  ротный,  успеть  к  тем  кустам  на
склоне,  куда  выходил  на  ночь  немецкий  снайпер.  Царев  торо¬
20

пился  и  делал  ошибку  за  ошибкой.  Можно  было  проползти
руслом  ручья  под  проволочными  заграждениями,  а  он  стал
искать  когда-то,  месяц  назад,  им  же  самим  проделанный  под¬
коп.  Ползал  вдоль  витков  и  привлекал  шумом  немецких  мине¬
ров.  Они  прекратили  работу  и  молча,  не  обнаруживая  себя,
следили  за  действиями  Царева  и  Саввушкина.  Подкоп  Царев
не  нашел,  только  потерял  время  и  спустя  полчаса  снова  вер¬
нулся  к  ручью.  Он  понимал,  что  ползти  к  кустам  уже  бессмыс¬
ленно,  но  все  еще  надеялся  —  не  там,  так  в  другом  месте
удастся  подкараулить  и  схватить  «языка».  Еще  не  было  слу¬
чая,  чтобы  Царев  не  выполнил  задания.  О  суеверной  примете
забыл.  Просто  страх  перед  неизвестностью  и  торопил  и  сковы¬
вал  его  движения.
 Русло  пришлось  углублять  и  расширять.  Он  вгонял  лопату
в  податливое  песчаное  дно  ручья,  почти  не  соблюдая  осторож¬
ности.  Саввушкин,  правда,  уловил  странные  шорохи  в  ракит¬
нике,  как  раз  в  том  месте,  где  ручей  выходил  из-под  витков
колючей  проволоки,  но,  привыкший  всегда  полагаться  на
Царева,  не  придал  этому  никакого  значения.  Когда  дно  было
расчищено,  первым  полез  под  заграждения.  За  ним  дви¬
нулся  Царев.  Павлинов  остался  поджидать  их  на  своей  сто
роне.
 Едва  Саввушкин  прополз  под  витками  и  приподнялся,  что¬
бы  осмотреться,  кто-то  сильно  ударил  его  по  голове.  Все  про¬
изошло  быстро,  в  одну  секунду.  В  темноте  ничего  не  было  вид¬
но.  Царев  только  услышал  тупой  удар,  стон  падающего  чело¬
века,  грубые,  чавкающие  шаги.  Но  и  этого  было  достаточно,
чтобы  понять,  что  произошло.  Холодом  обдало  тело  —  все,  ло¬
вушка!  На  локтях  рванулся  вперед,  чтобы  заслонить  собой
упавшего  Саввушкина,  но  только  успел  поймать  его  за  ногу.
Сапог  соскользнул  и  остался  в  руках  Царева.  Обожгла  новая
догадка  —  немцы  потащили  Саввушкина  к  себе!..  Не  успел
Царев  решить,  что  делать,  перед  глазами  вспыхнуло  и  закипе¬
ло  белое  пламя  автомата.  Пули  взвигнули  в  железных  витках
колючей  проволоки.  Царев  ткнулся  лицом  в  осоку  и  замер.
Суеверный  страх,  тяготивший  его  весь  этот  вечер,  —  не  оста¬
вил  «доброй  приметы»!  —  теперь  разом  охватил  и  чувства  и
мысли,  и  Царев,  поддавшись  этому  страху,  ждал  с  закрытыми
глазами  своей  участи.  Но  это  длилось  недолго.  Из-за  спины,
с  той  стороны  заграждений,  ударил  из  автомата  Павлинов,  и
сразу  ночь  словно  раскололась  от  огня,  и  на  какое-то  мгнове¬
ние  Царев  отчетливо  увидел  угловатые  фигуры  немецких  сол¬
дат.  Они  волочили  по  дну  оврага  под  руки  обмякшее  тело  Сав¬
вушкина.
 21

ГЛАВА  ЧЕТВЕРТАЯ
 Когда  Володин  подходил  к  штабу,  было  уже  совсем  темно.
На  площади  перед  разбитой  двухэтажной  школой  в  три  ря¬
да  стояли  автомашины  с  орудиями.  Тут  же,  попыхивая  цигар¬
ками,  толпились  артиллеристы.  Переговаривались,  смеялись,
словно  приехали  не  на  фронт,  а  собрались  на  вечеринку;  где-
то  в  голове  колонны  весело  заливалась  походная  гармонь,  за¬
зывая  ,  плясунов.  Володин  сразу  узнал  колонну,  которая  так
стремительно  промчалась  по  развилке.  Пригибаясь  под  ствола¬
ми  орудий,  он  пробирался  мимо  машин  и  бойцов,  прислуши¬
вался  к  разговорам.  На  развилку  —  теперь  уже  твердо!  —  он
решил  больше  не  ходить,  и  от  сознания  ли,  что  уже  ни  за  что
на  свете  не  нарушит  клятву,  или  от  оживления,  царившего  во¬
круг,  настроение  мало-помалу  поднималось.  Он  думал  о  том,
что  немцы,  наверно,  действительно  на  этом  участке  фронта
готовятся  к  серьезным  боевым  действиям,  иначе  для  чего  наше
командование  усиливает  оборону.  Днем  командир  роты  капитан
Пашенцев  что-то  говорил  об  этом.  Володин  силился  вспомнить,
что  говорил  капитан,  но  так  и  не  мог.  Одно  теперь  для  него
было  несомненно  ясно  —  кончились  наконец  скучные  дни,  не
сегодня-завтра  грянут  бои,  и  уж  кто-кто,  а  он,  Володин,  найдет
себе  место  в  этих  боях.  Надвигавшиеся  события  представля¬
лись  ему  грандиозными  и  решающими.  Взволнованный  этим
новым  ощущением  силы  в  себе,  он  вошел  в  штабную  избу,  к
связистам.  Ему  нужно  было  узнать,  как  идут  дела  у  развед¬
чиков.
 Боец,  дежуривший  у  телефона,  не  дожидаясь  вопроса,  ска¬
зал,  что  разведчики  вместе  с  минером  Павлиновым  (даже  за¬
помнил  фамилию!)  вышли  на  дело  еще  полчаса  назад,  как  толь¬
ко  начало  смеркаться,  и  сейчас,  наверное,  уже  миновали  про¬
волочные  заграждения  и  подбираются  к  вражеским  траншеям.
И  добавил,  что  все  идет  как  надо,  немцы  молчат  и  ничего
пока  не  подозревают,  так  что  тревожиться  не  следует,  да  и  не
такие  Царев  и  Саввушкин,  чтобы  их  могли  обнаружить.  Воло¬
дин  кивнул  в  знак  того,  что  все  понял,  и  присел  рядом  на  за¬
пасную  телефонную  коробку.  Отсюда,  из  прихожей,  сквозь  на¬
стежь  распахнутые  двери  было  хорошо  видно,  что  делалось  в
комнате.  Прибывшие  артиллерийские  офицеры  совместно  с
командованием  батальона  уточняли,  где  займут  огневые  пози¬
ции  батареи.  Больше  всех  говорил  толстый  и  расторопный
командир  батальона  майор  Грива,  кашлял  и  отмахивался  от
табачного  дыма;  словно  откуда-то  сверху,  заглушая  и  подав¬
22

ляя  все,  басом  гремел  подполковник.  В  согнутой  ладони  под¬
полковника  чадила  трубка.  Когда  он  слушал  высказывания
младших  офицеров,  на  лице  его,  восковом  от  желтого  света
лампы,  вспыхивала  пренебрежительная  усмешка.  Володин  уже
кое-что  знал  о  нем,  это  командир  истребительно-противотан¬
кового  полка  Табола.  Несколько  дней  назад  он  приезжал
в  Соломки  и  ходил  на  огневые,  приготовленные  пехотинцами;
огневые  забраковал  и  сказал,  что  все  придется  делать  заново.
Володину  подполковник  не  понравился  с  первого  взгляда,  и
теперь,  рассматривая  его  ближе  и  прислушиваясь  к  голосу,  все
больше  убеждался  в  верности  своего  первого  впечатления  —
жестокий  и,  как  видно,  не  очень  умный.  Правда,  тогда  же
прошла  молва,  что  артиллерийский  полк,  который  придет  в  Со¬
ломки,  героически  сражался  на  Волге  и  что  командир  его  полу¬
чил  орден  Красного  Знамени  в  боях  под  Калачом.  Но  —  ни
ордена,  ни  колодочек  на  гимнастерке  подполковника;  молва
для  Володина  по-прежнему  оставалась  только  молвой,  выдум¬
кой  солдат,  которым  всегда  хочется  иметь  командиром  героя.
 Деревня  Соломки  считалась  одним  из  центральных  узлов
второй  оборонительной  линии,  протянувшейся  вдоль  белгород¬
ских  высот.  Система  оборонительных  сооружений  на  этом
участке  разрабатывалась  и  создавалась  при  участии  армейских
инженеров.  Казалось,  все  было  продумано  и  предусмотрено,
и  вот  Табола  решительно  ломал  этот  план  и  выдвигал  свой,
рассчитанный  в  основном  на  фланговый  огонь  батарей.  Нынеш¬
няя  война  —  война  машин,  поэтому  прежде  всего  нужно  гото¬
виться  к  отражению  массированных  танковых  атак.  У  немцев
появились  новые  танки  и  самоходные  пушки  с  утолщенной  бро¬
ней  —  «тигры»  и  «фсрдинанды»;  наибольшая  поражаемость
их  может  быть  достигнута,  несомненно,  при  боковой  стрельбе.
Доводы  подполковника  звучали  вполне  убедительно,  майор
Грива  соглашался  с  ними;  против  одного  только  возражал
он  —  для  чего  противотанковые  орудия  ставить  на  закрытые
позиции?  А  Табола,  между  прочим,  намеревался  несколько  ба¬
тарей  из  своего  полка  отвести  на  восточную  окраину  деревни,
к  развилке.  Володин  всей  душой  поддерживал  майора  Гриву  и
страшно  досадовал,  что  тот  горячился  и  не  мог  доказать  свою
правоту.  Находили  минуты,  когда  лейтенант  готов  был  встать
и  пойти  туда,  к  столу;  он  бил  себя  кулаком  по  колену,  не  за¬
мечая  удивленного  взгляда  связиста.
 Постепенно  в  спор  втянулись  и  командиры  рот.
 —  Для  укрепления  восточной,  собственно,  тыловой  сторо¬
ны  деревни,  —  высказал  свое  мнение  капитан  Пашенцев,  все
это  время  стоявший  в  тени  и  не  участвовавший  в  разговоре,  —
23

следует,  конечно,  отвести  туда  несколько  батарей.  Это  верно.
Но  поставить  их  нужно  так,  чтобы  орудия  могли  прямой  на¬
водкой  простреливать  не  только  шоссе,  но  и  подступы  к  нему.
Вести  точный  огонь  с  закрытых  позиций  здесь  очень  трудно  —
магнитная  аномалия,  смещение  полюсов.  Стрелка  буссоли  силь¬
но  отклоняется  и  дает  разные  показания.  Наши  минометчики
постоянно  жалуются  на  это.
 Слова  капитана  —  хотя  Пашенцев  не  только  не  возражал,
а,  напротив,  как  бы  развивал  дальше  предложение  командира
полка  Таболы  —  привели  Володина  в  восторг;  в  порыве  на¬
хлынувших  чувств  он  моментально  сделал  фигу  и,  не  задумы¬
ваясь,  показал  бы  ее  подполковнику,  прошептав:  «Что,  съел!»
(оттуда,  из  освещенной  комнаты,  Табола  все  равно  ничего  бы
не  увидел),  —  но  голос  связиста,  раздавшийся  почти  над  самым
ухом,  заставил  лейтенанта  торопливо  спрятать  руку  в  карман.
Боец  сообщил,  что  на  передовой  тихо,  а  это  значит  —  Царев
и  Саввушкин  успешно  ведут  разведку.  Коротко,  односложно
ответив  на  радостное  восклицание  связиста,  Володин  снова  при¬
нялся  наблюдать  за  тем,  что  делалось  в  комнате.  Он  смотрел
на  Пашенцева,  как  всегда,  восторженно,  стараясь  не  пропу¬
стить  ни  одного  слова,  ни  одного  жеста:  капитан  напоминал
ему  князя  Андрея:  и  по  складу  фигуры,  и  по  выражению  глаз,
и  по  опрятности,  но  главное  —  по  чистоте  и  благородству  души,
именно  тому  княжескому  благородству  в  лучшем  понимании,
какое  смог  придать  своему  герою  Лев  Николаевич  Толстой.
Это  сравнение  пришло  к  Володину  однажды,  когда  батальон,
отступая,  форсировал  небольшую  речку.  Переправу  обстрелива¬
ла  тяжелая  вражеская  артиллерия.  Солдаты  под  огнем  грузи¬
лись  на  понтонные  плоты  и  шестами  отталкивались  от  берега.
Пашенцев  ходил  по  песчаному  откосу  —  ни  суеты,  ни  крика;
когда  снаряды  разрывались  совсем  близко,  он  и  тогда  оставался
спокойным  и  уверенным,  только  бледность  покрывала  его  лицо.
Снизу,  с  плота,  Володин  отчетливо  видел  его  —  так  под  ядрами
ходил  князь  Андрей  перед  полком  на  Бородинском  поле...
Может,  в  характере  капитана  и  было  что-то  от  Андрея  Бол¬
конского,  а  может,  это  только  пылкое  воображение  юноши,  на¬
девшего  серую  шинель,  однако  Володин  крепко  верил  в  такое
совпадение  когда-то  найденного  им  в  книге  идеала  с  встретив¬
шимся  в  жизни  человеком,  и  эта  вера  помогала  ему  видеть
хорошее  и  светлое  в  своем  ротном  командире.
 —  Мне  кажется,  —  продолжал  Пашенцев,  —  сегодня  мы
либо  ни  к  чему  не  придем,  либо  примем  неправильное  реше¬
ние.  Время  еще  терпит,  завтра  утром  можно  провести  повтор¬
ную  рекогносцировку,  и  там,  на  месте,  само  дело  покажет...
 24

Володин  слушал  внимательно,  подавшись  вперед,  и,  когда
связист,  то  и  дело  продувавший  телефонную  трубку,  неожидан¬
но  тревожным,  упавшим  голосом  сказал,  что  Царев  и  Саввуш¬
кин  обнаружены,  что  немцы  всполошились  и  обстреливают
овраг,  не  сразу  сообразил,  что  произошло,  и  только  когда  свя¬
зист,  видя  его  растерянность,  повторил  сказанное,  лейтенант
схватил  трубку.  На  торопливые  вопросы  отвечали  с  переднего
края  так  же  торопливо  и  сбивчиво:  видно,  и  там  еще  толком
никто  ничего  не  знал  —  идет  пальба,  а  взяли  «языка»  или
нет,  неизвестно.
 —  Ротного  мне!  Ротного!  —  требовал  Володин.
 Но  и  ротный,  оказалось,  был  в  полном  неведении;  все,  что
он  мог  сообщить,  —  выслал  полувзвод  автоматчиков  к  прово¬
лочным  заграждениям  для  прикрытия.
 Согласившись,  очевидно,  с  капитаном  Пашенцевым  отло¬
жить  окончательное  решение  до  завтра,  офицеры  выходили  из
комнаты.  Володин,  уже  думая  о  разведчиках,  оглянулся  на
шум:  Табола  на  ходу  набивал  не  успевшую  остыть  трубку,  в
полумраке  прихожей  трудно  было  разглядеть  его  лицо,  но  лей¬
тенант  все  же  заметил,  как  губы  подполковника  вздрагивали
в  пренебрежительной  усмешке.  Проводив  неприязненным  взгля¬
дом  прославленного,  как  говорили  вокруг,  командира  артилле¬
рийского  полка,  Володин  долго  смотрел  в  дверной  просвет  на
синее  ночное  небо;  он  встрепенулся,  когда  в  плотно  прижатой
к  уху  телефонной  трубке  снова  раздался  скрипучий  голос,  но
это  по  линии  шла  очередная  проверка.  Володин  встал  и,  колеб¬
лясь  —  сейчас  доложить  майору  о  разведчиках  или  после  то¬
го,  как  все  будет  ясно?  —  пошел  в  комнату.  Сомнения  разом
исчезли,  как  только  встретился  с  вопросительным  взглядом
командира  батальона;  краснея  и  опуская  глаза,  словно  все
произошло  из-за  его  оплошности,  негромко  произнес:
 —  Надо  бы  мне  самому...
 —  Обнаружили?
 -  Да.
 Майор  Грива  не  стал  расспрашивать  —  казалось,  известие
ничуть  не  встревожило  его;  только  по  тому,  как  нервно  посту¬
кивали  пальцы  по  столу,  можно  было  понять,  о  чем  он  сейчас
думал.  Молчал  и  Володин.  На  него  тишина  действовала  осо¬
бенно  гнетуще.  Все,  что  пережил  он  сегодня,  представлялось
ему  мелким  и  никчемным:  и  похмельная  горечь,  и  встреча  с
Людмилой  и  Шишаковым,  и  прибытие  в  Соломки  артиллери¬
стов,  и  даже  разговор  между  подполковником  и  капитанохМ
Пашенцевым,  за  которым  он  только  что  следил  с  нарастающим
интересом,  —  все  это  было  ненужным,  не  тем.  По  пустякам
25

волновался,  а  главное  прошлр  мимо.  Робко,  очень  робко  просил
он  майора  Гриву  отправить  его  вместе  с  разведчиками  за  «язы¬
ком».  Разве  так  просят!  Но  самое  обидное,  что  удручающе  дей¬
ствовало  на  него  теперь  и  чему  он  едва  ли  мог  найти  оправ¬
дание,  —  за  весь  день  ни  разу  не  вспомнил  о  разведчиках.
Больше  чем  когда-либо  он  был  недоволен  собой,  и  это  чувство,
с  каждой  минутой  нараставшее,  становилось  тягостным.  Он  хо¬
дил  к  связисту  и  возвращался  ни  с  чем,  будто  на  переднем
крае  кто-то  упорно  не  хотел  ничего  рассказывать.  Боец  сопел
и  чесался,  и  Володин  не  мог  равнодушно  смотреть  на  него;
неприятен  был  даже  скрип  собственных  сапог,  который  он  в
обычное  время  не  замечал.
 Наконец  сообщили,  что  «языка»  взять  не  удалось.  Саввуш¬
кин  погиб,  а  Царев  с  минером  Павлиновым  вернулись  на
командный  пункт.  Володин  доложил  об  этом  майору.
 На  площади,  куда  вышел  Володин  из  штабной  избы,  уже  не
было  ни  машин,  ни  орудий;  ночь  окутала  мглой  Соломки,  и
в  этой  ночи  —  или  близкие  шорохи,  или  отдаленное  потрески¬
вание  —  слышались  невнятные  звуки,  невольно  настораживав¬
шие  внимание  и  придававшие  всему,  что  виднелось  вокруг,  та¬
инственность  и  загадочность.  Огромными  черными  глыбами
возвышались  впереди,  во  тьме,  кирпичные  стены  разрушенной
школы,  площадь  казалась  вдвое  больше  и  просторнее,  чем
днем,  а  низкий,  заросший  крапивой  плетень  —  настолько
далеким,  будто  находился  где-то  у  самого  горизонта.  Володин
постоял  секунду,  прислушиваясь,  как  бы  желая  понять  ноч¬
ные  шорохи,  и  медленно  побрел  по  дороге.  Было  прохладно,  но
он,  словно  от  духоты,  расстегнул  воротник,  снял  ремень  и  по¬
весил  его  через  плечо;  он  чувствовал  почти  физическую  уста¬
лость  от  тех  сегодняшних  переживаний,  которые  поочередно
то  радовали,  то  огорчали  его;  сообщение  о  гибели  Саввушкина
было  вершиной  его  дневных  волнений,  и  теперь,  будто  вдруг
потеряв  цель  и  смысл  жизни,  он  шел,  бездумно  вглядываясь
в  черные,  выступавшие  из  тьмы  предметы.  Он  возвращался  в
свою  избу.  По  крайней  мере,  с  таким  намерением  вышел  он  из
штаба,  но  тропинка,  сворачивавшая  к  стадиону,  осталась  неза¬
меченной  позади,  и  дорога  уводила  его  вдаль,  за  деревню,  к
развилке.
 Неожиданно  из  темноты  выросла  перед  ним  фигура  солдата.
 —  Стой,  кто  идет?  —  спросила  фигура  голосом  сержанта
Шишакова.
 Только  теперь,  услышав  явно  знакомый  голос,  Володин  спо¬
хватился,  что  опять  пришел  на  развилку.  Ему  вдруг  стало
страшно  неловко:  и  потому,  что  нарушил  данный  себе  обет,  и
26

еще  больше  потому,  что  этот  второй  прйход  мог  обнажить  пе¬
ред  Шишаковым  самые  сокровенные  его,  Володина,  чувства.
Старик  по-своему  поймет,  зачем  пришел  сюда  лейтенант,  и  ядо¬
вито  усмехнется  в  усы  (Володин  живо  представил  себе,  как
именно  усмехнется);  чувства,  которые  Володин  питал  к  Люд¬
миле,  были  чисты,  и  он  не  хотел,  чтобы  чья-либо  насмешка
оскверняла  их.  Сейчас  он  с  особенной  остротой  ощутил  это.
Не  желая  разговаривать  с  Шишаковым,  Володин  повернулся
и  пошел  прочь.
 Но  старому  сержанту,  очевидно,  показалось  подозрительным
поведение  человека,  который  не  отозвался  на  оклик  и,  более
того,  молча  поспешил  назад.  Сержант  решил  проявить  бдитель¬
ность  и  снова,  теперь  громче  и  строже,  закричал:
 —  Стой!
 Щелкнул  затвором.
 —  Стой,  стрелять  буду!
 Выстрелил  сначала  вверх;  потом  полоснул  понизу,  по-над
дорогой;  потом  скомандовал  подбежавшим  на  выстрелы  пере¬
пуганным  регулировщицам:  «В  ружье!»  —  и  сам  первым  ки¬
нулся  догонять  «подозрительного  человека».  Но  пробежал  мет¬
ров  двадцать  и  остановился  —  вокруг  все  застлано  густой
тьмой  и  на  дороге  никого  не  видно.  Прислушался:  и  топота
шагов  не  слыхать.  Старик  даже  усомнился:  может,  все  это
только  померещилось?  Вернулся,  но  все  же  для  предосторож¬
ности  закрыл  шлагбаум.  Вскоре  он  уже  опять  дремал,  присло¬
нившись  к  столбу,  а  солдаты  из  роты  Пашенцева,  всполошен¬
ные  стрельбой,  прочесывали  стадион,  и  от  штаба  мчались  к
развилке  мотоциклисты,  посланные  майором  Гривой.  Майор  как
раз  спускался  в  блиндаж  (он  мог  спокойно  чувствовать  себя
только  под  пятью  накатами!),  когда  вспыхнула  стрельба.
 В  смешном,  неловком  и  даже  неожиданно  трагическом  по¬
ложении  оказался  Володин.  Когда  грянул  первый  выстрел,  он
ускорил  шаг  и  почти  побежал,  движимый  все  еще  тем  же  же¬
ланием  —  поскорее  уйти  с  развилки;  когда  прогремел  второй
и  он  отчетливо  услышал,  как  цокнула  пуля  о  дорожную  галь¬
ку,  пригнулся  и  побежал  еще  быстрее.  Теперь  уже  страх  быть
убитым  подгонял  его.  Остановиться  и  объявить,  что,  мол,  это
я,  лейтенант  Володин!  —  было  теперь  позорно  и  совершенно
невозможно.  И  не  только  потому,  что  придется  объясняться  со
старым  ворчуном  и  потом  этот  ворчун  ославит  Володина  на
все  Соломки  —  вместе  с  Шишаковым  бросились  в  погоню  и
девушки-регулировщицы,  и,  конечно  же,  с  ними  и  Людмила,  и
предстать  перед  ней  в  таком  виде  —  навек  осрамиться.  Воло¬
дин  бежал,  как  затравленный  заяц,  торолясь  уйти  от  выстре¬
27

лов,  от  шума;  когда  ‘  из-за  поворота  выскочили  мотоцикли¬
сты  —  кубарем  скатился  в  придорожную  сточную  канаву,  что¬
бы  не  попасть  в  полосу  света  от  фар.  Он  хотел  одного:  неза¬
меченным  добраться  к  себе,  и  тогда  никто  не  узнает  о  его  ноч¬
ной  истории,  и  сам  он  навсегда  забудет  о  ней.  Он  выбрался
па  тропинку,  на  ту  самую,  по  которой  вечером  шел  на  раз¬
вилку  довольный,  счастливый  от  полноты  радостных  надежд.
 —  Стой,  кто  идет?
 Как  и  в  прошлый  раз,  из  темноты  выдвинулась  фигура
солдата,  только  говорила  эта  фигура  сейчас  голосом  старшего
сержанта  Загрудного.
 —  Это  я,  Володин.
 —  Товарищ  лейтенант?  Стреляли  тут  где-то  в  этой  сторо¬
не.  Узнать  пошли...
 —  Дальше  стреляли,  у  развилки.
 Едва  Володин  переступил  порог  своей  избы,  он  торопливо
разделся  и  лег,  желая  поскорее  забыться  сном.  Как  ни  сум¬
бурны  были  его  мысли,  он  понимал  ничтожность  всех  своих
переживаний  и  опять,  как  и  в  штабе,  когда  узнал  о  гибели
Саввушкина,  с  досадой  подумал,  что  жизнь  проходит  мимо
главного  стороной  и  что  это,  пожалуй,  самое  позорное,  что
может  быть  на  свете.  Как-то  фельдшер  Худяков  сказал  Воло¬
дину:  «Липовый  ты  пока  фронтовик,  настоящего  пороху  еще
не  нюхал».  Тогда  Володин  обиделся  на  эти  слова:  как  же  так,
почти  полгода  на  фронте  и  вторую  звездочку  на  погон  полу¬
чил  здесь,  и  все  еще  «липовый»?  Но,  в  сущности,  фельдшер
был  прав.  Володин  пришел  в  батальон  как  раз  накануне  вы¬
вода  его  из  боя.  Несколько  дней  отступательных  боев,  потом
бездействие  на  рубеже  белгородских  высот,  потом  отвод  во
второй  эшелон,  в  Соломки.  Вот,  собственно,  и  все,  чем  мог  по¬
хвастаться  Володин.  Не  было  главного  у  него.  «Липовый»  пока
еще  фронтовик.
 ГЛАВА  ПЯТАЯ
 На  рассвете  тревожная  весть  облетела  штабы  дивизий  Воро¬
нежского  фронта:  сегодня  утром  немцы  начнут  наступление!
В  направлениях  Герцовки,  Новой  Горянки,  Королевского  леса,
Босяцкого  и  хутора  Ближне-Ивановского  они  расчистили  мин¬
ные  поля  и  сняли  проволочные  заграждения.  Наши  войска  по
приказу  командующего  фронтом  были  приведены  в  боевую  го¬
товность.  Во  вторых  и  третьих  эшелонах  обороны  пехоту  еще
28

затемно  вывели  в  траншеи.  На  батареях  только  ждали  сигнала
открыть  огонь.
 Вскоре  стало  известно  еще  об  одном  событии.  На  рассвете
этого  же  дня  на  нашу  сторону  перебежал  ефрейтор  второй  ро¬
ты  248-го  разведотряда  168-го  пехотного  полка  Густав  Бренер.
Он  не  знал  точно,  на  какой  день  и  час  немецкое  командование
назначило  наступление,  но  предполагал,  что  удар  будет  нане¬
сен  с  четвертого  на  пятое  июля.  Боясь,  что  ему  не  поверят  и
заподозрят  в  неискренности,  ефрейтор  вспоминал  все,  что  толь¬
ко  можно  было  припомнить,  и  рассказывал  с  большими  по¬
дробностями:  «Свое  заключение  я  сделал  из  следующих  фактов.
Третьего  июля  во  второй  половине  дня  всем  солдатам  выдали
по  шестьдесят  патронов,  а  пулеметчикам  —  по  одному  ящику
с  тремя  заряженными  лентами.  Ночью  саперы  соседней  с  на¬
ми  танковой  дивизии  СС  снимали  мины  и  убирали  колючую
проволоку  перед  нашим  передним  краем.  У  нас  из  каждого  от¬
деления  были  выделены  специальные  люди,  которые  готовили
лестницы,  чтобы  легче  и  быстрее  выбираться  из  окопов.  Кроме
того,  офицеры  нам  говорили,  что,  когда  пойдем  через  населен¬
ные  пункты,  ничего  съестного  у  населения  не  брать,  так  как
русские  отравляют  продукты...»
 На  повторном  допросе  в  штабе  фронта,  куда  на  самолете
доставили  перебежчика,  Густав  Бренер  подтвердил,  что  наступ¬
ление,  по  его  мнению,  начнется  с  четвертого  на  пятое,  то  есть
еавтра.  Показания  Бренера  совпадали  с  данными  нашей  раз¬
ведки.  С  приближением  рассвета  росло  и  напряжение  в  частях.
 Крупные  наступления  немцы  всегда  начинали  под  утро.
Так  было  на  Дону,  на  Днепре.  Так  было  под  Харьковом,  когда
после  катастрофы  на  Волге  ударные  группы  фельдмаршала  фон
Манштейна  старались  восстановить  положение  на  Восточном
фронте.  Многие  полагали,  и  не  без  основания,  что  так  будет  и
вдесь,  потому  что  белгородской  группировкой  фашистских
войск  командовал  тот  же  фельдмаршал  фон  Манштейн.
 В  это  утро  был  по  тревоге  поднят  и  батальон,  оборонявший
Соломки.
 Володин  проснулся  сразу.  В  ту  минуту,  когда  обувался  и
когда  затем,  на  ходу  затягивая  ремень,  выбегал  из  избы,  все
его  мысли  были  сосредоточены  на  одном:  быстрее  поднять  лю¬
дей  и  вывести  их  на  позиции;  лишь  после  того  как  солдаты  за¬
няли  отведенное  им  в  обороне  роты  место  и  он  доложил  капита¬
ну  Пашенцеву,  что  взвод  к  бою  готов,  нашлось  время  поразмы¬
слить  и  оценить  обстановку.  Он  не  испытывал  того  привычного
возбуждения,  какое  бывает  перед  боем,  и,  доверяя  своему  спо¬
койствию,  приходил  к  выводу,  что  сегодня  обычная  учебная
29

тревога,  какие  нередко,  особенно  в  последнее  время,  проводились
в  Соломках;  и  оттого,  что  так  думал,  искренне  досадовал,  что
был  прерван  зоревой  сон.  Чтобы  развеять  дремоту,  медленно  по¬
шел  по  траншее.  Бойцы  курили,  разговаривали,  и  Володин  сна¬
чала  лишь  удивился,  заметив  их  удрученные  лица;  но  когда,  пе¬
реходя  от  группы  к  группе,  услышал,  о  чем  говорили  бойцы  —
о  гибели  Саввушкина!—испытал  неприятное  чувство  вины:  до
сих  пор  он  еще  не  видел  вернувшегося  ночью  из  разведки  Ца¬
рева!  Не  знал  никаких  подробностей  и,  более  того,  ничего  не
сделал,  чтобы  узнать!  Невольно  ускорил  шаг.  Настроение  его
было  испорчено.
 Царев  стоял  в  окружении  солдат  и  неторопливо  и  негромко
рассказывал,  окутывая  лицо  сизым  махорочным  дымом.  Когда
дым  отплывал,  видны  были  исцарапанные  ветками  щеки  и  кра¬
сные  от  бессонной  ночи  глаза.  Подошедшего  лейтенанта  Володи¬
на  никто  из  солдат  не  заметил.
 Не  желая  перебивать  Царева,  Володин  отвернулся  к  бруст¬
веру  и  стал  вглядываться  в  еще  синюю  на  западе  черту  леса.
 —  Так  думаю,  мы  его  пристрелили,  —  говорил  Царев.  —
Сначала-то  я  видел,  как  его  двое  немцев  волокли,  а  посля  гля¬
жу  —  упали.  И  крик  такой  истошный.  Немец  кричал,  гад.
А  Саввушкину  где  уж,  и  так-то  без  чувств  был.  Крепко  его  по
голове  хватили...
 —  А  сапог-то  каким  образом?..  —  спросил  кто-то.
 —  А  таким,  видишь,  принес...  Может,  если  бы  я  покрепче
за  ногу  ухватил,  не  дал  бы  унести,  а  то  —  вот,  сапог  один
остался.  —  Царев  вертел  его  в  руках,  разглядывая,  словно  это  бы¬
ла  какая-то  редкость.  —  И  набойки,  вишь,  новые  набил,  и  под¬
ковки,  а  носить  не  пришлось...
 Сапог  пошел  по  рукам,  и  все  смотрели  и  щупали  почему-то
набойки  и  подковки  на  каблуке  и  носке,  уже  успевшие  без  хо¬
зяина  за  одну  ночь  покрыться  желтыми  пятнами  ржавчины.
В  сапоге  была  еще  не  высохшая  портянка.  Кто-то  вытащил  ее,
и  вместе  с  нею  из  сапога  выпало  несколько  долек  семечковой
шелухи.  Они,  кружась,  медленно  упали  к  ногам  солдата.  Может
быть,  и  сам  сапог  не  произвел  такого  впечатления,  как  эти  ма¬
ленькие  кружившиеся  белые  дольки  подсолнуха,  сразу  напо¬
мнившие  о  человеке,  которого  именно  за  семечки  и  ругали  все  в
роте.
 Ничего  не  знал  Володин  о  сапоге  и  потому  слушал  с  интере¬
сом.  Он  повернулся,  чтобы  увидеть  и,  может  быть,  даже  подер¬
жать  в  руках  этот  сапог,  и  встретился  взглядом  с  Царевым.  Ца¬
рев  выпрямился,  готовясь  к  рапорту.
 —  Давно  вернулись?  —  спросил  Володин.
 30

—  Под  утро,  товарищ  лейтенант.  Вас  не  стали  будить,  доло¬
жил  все  старшему  сержанту.
 —  Загрудному?
 -  Да.
 —  Хорошо.  Идите  отдыхать,  Царев.  Вам  нужно  отдохнуть,
идите.
 Володин  снова  отошел  к  брустверу,  раздумывая:  почему
старший  сержант,  приняв  от  Царева  рапорт,  ничего  не  сказал
об  этом?  Как  раз  в  это  время  подошел  Загрудный.  Он  не  спеша
убрал  с  бруствера  несколько  крупных  комочков  глины,  мешав¬
ших  просматривать  даль,  поправил  маскировку  из  сухих  веток
и  только  после  этого  спросил  у  лейтенанта,  как  он  думает,  бу¬
дут  ли  немцы  сегодня  наступать  или  нет.  По  мнению  старшего
сержанта  —  должны,  потому  что  лето  в  самом  разгаре,  а  «они»,
как  известно,  летние  волки.  Старший  сержант  засмеялся,  до¬
вольный  шуткой,  но  Володину  не  понравился  этот  смех.  Не  по¬
нравилась  и  шутка,  имевшая  тогда  хождение  среди  солдат  и
давно  надоевшая  всем,  —  немцы  и  зимой  воюют:  страшно  поду¬
мать,  как  под  Харьковом  напирали,  да  и  под  Белгородом!  —
но  не  высказал  вслух  своих  возражений;  он  ждал,  заговорит  ли
Загрудный  о  рапорте  Царева.  Потом  не  выдержал  и  сам  спросил:
 —  Почему  меня  не  разбудили?
 —  Когда?
 —  Когда  вернулся  Царев.
 —  A-а,  так  вы  только  что  легли.  Я  хотел,  —  губы  старшего
сержанта  еще  продолжали  улыбаться,  но  глаза  уже  насторожен¬
но  сузились.  —  Я,  товарищ  лейтенант,  все  расспросил  у  Царева
подробно  и  тут  же  доложил  капитану  и  позвонил  в  штаб.
 —  Почему  не  разбудили?  —  все  так  же  не  повышая  голо¬
са,  но  с  большим  раздражением  и  неприязнью  в  тоне  повторил
Володин.
 —  Вы  только  что...
 —  Значит,  за  моей  спиной  все  делаете?  Командир  взвода  у
вас,  значит,  барин,  он  спит,  видите  ли.  Так,  что  ли?
 —  Хотел,  как  лучше.
 —  Вы,  Загрудный,  вечно  в  опекуны  лезете!
 Володин  почувствовал  —  сказано  все,  если  он  останется  хоть
на  минуту,  наговорит  дерзостей.  Быстрым  движением  руки  по¬
правил  кобуру,  хотя  в  этом  не  было  никакой  нужды,  окинул
недружелюбным  взглядом  За  грудного  и  пошел  по  траншее  на
правый  фланг  к  своему  наблюдательному  окопу.  Сначала  он
был  доволен,  что  так  резко  отчитал  старшего  сержанта,  но  за¬
тем,  когда  немного  успокоился,  начал  сомневаться  в  правильно¬
сти  своего  поступка,  а  когда  пришел  на  фланг,  уже  был  убеж-
 31

ден,  что  зря  обидел  человека.  Он  сидел  на  дне  окопа,  на  специ¬
ально  оставленной  при  копке  ступеньке,  и  растирал  в  пальцах
подбираемые  у  ног  нежесткие  земляные  крошки:  уши  его  горе¬
ли,  как  у  школьника,  только  что  получившего  двойку.  Напро¬
тив,  прислонившись  спиной  к  холодной  стенке,  дремал  связист.
Связист,  очевидно,  заснул  сразу  же  после  ухода  лейтенанта  и
теперь  продолжал  спокойно  посапывать;  телефонная  трубка  бы¬
ла  прижата  к  его  щеке  и  держалась  на  замусоленной  тесемке,
накинутой  на  голову  под  пилотку.  Володин  посмотрел  на  связи¬
ста,  и  тот,  будто  почувствовав  на  себе  взгляд  командира,  встре¬
пенулся  и  принялся  продувать  трубку  и  кричать:  «Алло,  алло,
«Игарка»!  Проверка...»  Затем  как  ни  в  чем  не  бывало  полез  за
кисетом;  сворачивал  цигарку  неторопливо  и,  после  того  как  при¬
курил,  кося  глазами,  произнес:
 —  Не  начинают  что-то.
 —  Молчат,  —  подтвердил  Володин.  —  И  навряд  ли  сегодня
начнут.
 —  Вот  и  я  так  думаю.  Палатку-то,  что  у  дороги,  и  нынче  не
убрали.  Стоит.
 —  Стоит?  —  переспросил  Володин  и  потянулся  за  биноклем.
 —  Это  верный  признак...  Да  ее,  товарищ  лейтенант,  и  без
бинокля  хорошо  видно.
 Над  полями  и  перелесками  вставало  солнце,  покрывая  сереб¬
ристо-белым  налетом  верхушки  деревьев,  гребни  холмов,  соло¬
менные  крыши  дальних  изб;  и  только  дорога,  стрелой  уходив¬
шая  к  лесу,  казалось,  не  хотела  изменять  своего  серого  цвета.
К  развилке  приближалась  небольшая  колонна  крытых  брезента¬
ми  грузовиков,  а  на  дороге,  как  обычно,  стояла  девушка-регу¬
лировщица,  готовая  встретить  автомашины.  Володин  ясно  уви¬
дел  ее  в  бинокль  —  не  Людмила;  он  перевел  взгляд  на  палат¬
ку:  никого,  и  дверной  полог  опущен.  Даже  Шишакова,  который
всегда  по  утрам  сидел  на  опрокинутом  ведре  у  входа,  не  было,
Володин  повел  биноклем  влево:  почти  у  самого  плетня,  где  на¬
чинались  огороды,  вытянувшись  в  цепочку,  работали  девушки.
Они  копали  то  ли  траншею,  то  ли  щели.  Но  щели,  помнится,
давно  были  прорыты  возле  палатки,  лейтенант  сам  видел  их
десятки  раз.  Для  чего  же  еще  копать?  Наверное,  этому  старо¬
му  ворчуну  делать  нечего,  вот  и  выдумывает...  Володин  стал
отыскивать  среди  работающих  Людмилу  и,  найдя  ее,  уже  не
сводил  с  нее  взгляда.  Людмила  копала  проворно  и  останавлива¬
лась  только  затем,  чтобы  поправить  спадавшие  на  лоб  короткие
волосы.  Ровным  красным  валом  вырастал  у  ног  ее  бруствер;  вот
она  уже  по  пояс  врылась  в  землю;  теперь,  когда  нагибалась,
только  лопата  мелькала  в  воздухе,  поблескивая  отшлифованны-
 32

ми  о  глину  боками.  Несколько  раз  к  ней  подходил  Шишаков  и,
приседая  на  корточки,  что-то  объяснял;  тогда  Володин  смотрел
на  него  и  старался  определить,  справедливо  ли  старый  сержант
упрекает  Людмилу  и  упрекает  ли  вообще  или,  напротив,  хва¬
лит  за  расторопность  —  ведь  она  работает  быстро;  старался  до¬
гадаться,  что  отвечает  Людмила;  в  голове  рождались  предпо¬
лагаемые  вопросы  и  ответы;  он  представлял  себе  их  лица:  воз¬
мущенное  —  Шишакова,  смеющееся  —  Людмилы;  теперь  он
смотрел  поверх  бинокля  и  больше  домысливал  и  воображал,  чем
видел  на  самом  деле,  и  оттого,  что  ничто  не  связывало  его  во¬
ображение  и  ничто  не  мешало  ему  смотреть  —  он  оставался  ве¬
рен  слову  и  в  то  же  время  мог  дать  полную  свободу  своим  чув¬
ствам  —  к  нему  возвращалось  то  душевное  равновесие  и  спо¬
койствие,  с  каким  он  проснулся  в  это  утро  и  пришел  сюда,  в
траншею.
 Мало-помалу  опять  начала  одолевать  сонливость.  Все  чаще
поглядывал  он  на  солнце,  поднимавшееся  над  горизонтом,  и
наконец,  когда  жара  стала  ощутимой,  решил  спуститься  в
блиндаж.
 В  блиндаже  было  прохладно  и  тихо.  Володин  прилег  на
нары,  не  раздеваясь,  только  чуть  ослабив  поясной  ремень  и
сдвинув  кобуру  с  пистолетом  на  живот,  и  закрыл  глаза.  Но  по¬
спать  не  удалось  —  вызвали  к  телефону.  Капитан  Пашенцев
передал,  что  с  минуты  на  минуту  в  Соломки  прибудет  коман¬
дующий  Воронежским  фронтом  генерал  Ватутин  и  будет  осмат¬
ривать  позиции.  Очевидно,  зайдет  и  в  расположение  роты.  Надо
приготовиться  к  встрече.
 Сам  командующий  фронтом  приезжает  —  шутка  ли!  Такое
случается  нечасто,  может,  раз  в  жизни.  Страшновато,  конечно,
вот  так  вдруг  предстать  перед  командующим  и  отрапортовать^
ио...  Надо  немедленно  подготовить  взвод  к  смотру.  Чтобы  все  на
бойцах  блестело!  Чтобы  и  подворотнички  у  каждого!  Чтобы..,
Чтобы...  словом,  все  как  перед  парадом!
 Генерал  армии  Ватутин  решил  лично  осмотреть  позиции,  за¬
нятые  прибывшими  артиллерийскими  частями.  Он  выехал  на.
рассвете  четвертого  июля  из  деревни  Яковлево  ь  сопровождении
члена  Военного  совета  фронта  и  командующего  Шестой  гвар^
дейской  армией,  побывал  на  переднем  крае  и  к  двенадцати  ча*
сам  дня  прибыл  в  Соломки.
 Володин,  занятый  подготовкой  взвода  к  встрече,  не  видел,  как
промелькнули  мимо  стадиона  легковые  автомашины,  как  затем
командующий  фронтом  с  группой  генералов  и  офицеров  поднял-
ся  по  склону  на  командный  пункт  батальона;  он  заметил  их
только  тогда,  когда  они  уже  подходили  к  расположению  роты.
 3  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  б
 33

Разглядывая  в  бинокль  генералов,  Володин  старался  угадать,
который  из  них  Ватутин.  Он  ни  разу  не  видел  командующего,
только  слышал  о  нем,  и  то,  может  быть,  из  десятых  уст;  знал
лишь,  что  Ватутин  —  невысокий,  плечистый  и  добрый.  Но  этого
было  так  мало,  да  к  тому  же  из  трех  генералов  двое  —  одина¬
ково  невысокие  и  плечистые,  что  Володин  совершенно  терялся  в
догадках.  Среди  офицеров  он  без  труда  узнал  своего  командира
батальона  —  толстого  и  проворного  майора  Гриву,  узнал  капи¬
тана  Пашенцева  и  подполковника  Таболу.  Они  шли  позади  всех
и  о  чем-то  оживленно  говорили.  Табо  ла  то  и  дело  останавли¬
вался  и  раскуривал  угасавшую  трубку.
 Пройдя  на  фланг  роты,  генералы  и  офицеры  остановились.
Они  стояли  так  близко,  что  Володин  слышал  их  голоса,  но  не
мог  разобрать  ни  одного  слова.  Он  волновался:  боялся  и  того,
что  командующий  не  подойдет  к  позициям  взвода  и  все  стара¬
ния  были  напрасны,  и  того,  что  подойдет  и  нужно  рапортовать;
оба  опасения  равно  страшили  и  радовали  его,  и  он  с  таким  вни¬
манием  следил  за  каждым  движением  Ватутина  (наконец  узнал
его  по  звездочкам  на  генеральских  погонах  —  четыре  в  ряд)  и
так  напряженно  ждал,  когда  командующий  шагнет  в  его  сторо¬
ну,  будто  от  этого  шага  зависела  вся  его  дальнейшая  судьба,
вся  его  будущность.  И  все  же  прозевал  этот  шаг,  прозевал  по
глупой  случайности:  связист,  пересаживаясь  поудобнее,  задел
носком  сапога  деревянную  коробку  телефонного  аппарата,  и
Володин  обернулся  на  стук;  а  когда  снова  взглянул  на  коман¬
дующего  и  окружавших  его  генералов  и  офицеров,  они  шли  пря¬
мо  к  позициям  взвода.
 Володин  выпрыгнул  из  окопа.
 —  Взвод,  смир-рна!  —  крикнул  он  и  не  услышал  своего  го¬
лоса.
 Секунду  выждал,  всматриваясь,  как  бойцы,  находившиеся  в
траншее,  выполнили  его  команду,  и  побежал  навстречу  прибли¬
жавшимся  генералам;  метров  двадцать  не  доходя  до  них,  пере¬
шел  на  шаг.  Шел  чеканно,  не  сгибая  ног  в  коленях;  подошвы
сухо  ударялись  о  затвердевшую,  как  цемент,  землю,  и  каждый
удар  упругим  толчком  отдавался  в  плечах.
 До  того  как  остановился  и,  подбросив  ладонь  к  каске,  про¬
изнес  первое  слово,  Володин  ясно  представлял,  что  нужно  гово¬
рить  (текст  рапорта  заучил),  но  едва  начал  рапортовать,  заучен¬
ное  вылетело  из  головы,  он  с  горячностью  выпаливал  слова,  со¬
вершенно  не  следя  за  своей  речью,  только  когда  смолк  и,  не
шевелясь  и  не  дыша,  напряженно  ждал,  что  скажет  командую¬
щий,  вдруг  спохватился,  что  не  назвал  номера  полка.  Это  сму¬
тило  Володина.  Но  не  успел  он  осознать,  как  велика  его  оплсш-
34

ность,  услышал  негромкое:  «Вольно!»  —  затем  увидел  протяну¬
тую  руку  командующего,  протянул  свою  и  ощутил  теплое  пожа¬
тие.  Ватутин  чуть  заметно  улыбнулся,  и  хотя  было  трудно  понять
отчего:  оттого  ли,  что  заметил  оплошность  лейтенанта  и  знал
причину  этой  оплошности,  или  оттого,  что,  глядя  на  юного  ко¬
мандира  взвода,  вспомнил  свои  молодые  годы,  когда  он,  выпуск¬
ник  полтавской  пехотной  школы,  двадцатилстний  юноша,  впер¬
вые  принял  взвод  и  был,  наверное,  таким  же  вот  непосред¬
ственно  робким  п  смелым;  а  может  быть,  просто  от  хорошего  на¬
строения,  —  но  Володин  истолковал  улыбку  по-своему:  все  бла¬
гополучно,  командующему  рапорт  понравился.  Володин  даже
подумал,  что,  пожалуй,  он  все  же  назвал  номер  полка  и  напрас¬
но  огорчался.  А  когда  к  нему  подошел  капитан  Пашенцев  и  ти¬
хо  сказал:  «Молодец!»  —  уже  никаких  сомнений  не  было,  что
все  прошло  как  положено,  по-уставному.
 Ватутин  поздоровался  с  бойцами.  Дружное  солдатское
«Здравия  желаем!»  прокатилось  по  траншее  и  оборвалось,  и
лишь  один  запоздалый  голос,  все  еще  звонкий,  но  уже  слабею¬
щий,  докончил:  «...арищ  генерал!»  В  наступившем  молчании  он
прозвучал  так  отчетливо  и  так  неожиданно  и  смешно,  что  лица
у  генералов  и  офицеров  невольно  повеселели.  Только  подполков¬
ник  Табола,  не  выпускавший  из  ладони  давно  угасшую  трубку,
неодобрительно  покачал  головой.  Все  смотрели  на  «запоздавше¬
го*  солдата,  и  никто  не  заметил,  как  Володин  из-за  спины  ка¬
питана  Пашенцева  погрозил  ему  кулаком.
 То,  что  случилось,  как  видно,  было  неожиданностью  и  для
самого  солдата.  Он  стоял  напротив  командующего  внизу,  в  тран¬
шее,  красный  до  ушей  и  удивленно  моргал  глазами;  по  выраже¬
нию  его  лица,  по  тому,  как  сходила  краска,  оставшись  только  на
кончике  малинового,  обожженного  солнцем  носа,  было  видно,
что  он  быстро  поборол  растерянность.  Не  дожидаясь,  пока
командующий  что-либо  скажет,  солдат  козырнул  и  отче¬
канил  :
 —  Рядовой  Бубенцов!
 —  Что  же  это,  братец,  всегда  так  отстаешь?  —  спросил  Ва¬
тутин.
 —  По  росту  последний  во  взводе!
 —  В  хвосте,  значит?
 —  На  фланге,  товарищ  генерал!
 Володин  смотрел  на  широкую  спину  командующего,  на  его
крутые  плечи,  как  под  линейку  выровненные  погонами,  прислу¬
шивался  к  интонации  его  голоса  —  шутит  или  сердится?  —  и  с
беспокойством  ожидал,  что  вот-вот  Ватутин  крикнет:  «Где  коман¬
дир  взвода?  Что  за  расхлябанность!..»  Но  опасения  лейтенанта
3’
 85

были  напрасны:  настроение  командующего,  как  в  зеркале,  отра¬
жалось  на  лице  солдата,  а  солдат  глядел  весело,  даже  озорно,
будто  давно  знал  цену  своей  сообразительности  и  все,  что  толь¬
ко  что  произошло,  сущий  пустяк,  и  он,  Бубенцов,  не  растерял¬
ся  бы,  будь  перед  ним  хоть  сам  Верховный.  Отлегло  у  Володина,
едва  он  взглянул  на  Бубенцова,  а  еще  через  минуту,  когда  Ва¬
тутин,  обращаясь  к  майору  Гриве  и  подполковнику  Таболе,  за¬
говорил  о  видневшемся  невдалеке  березовом  колке,  уже  не  опа¬
сения,  а  страстное  желание  услышать  все  и  запомнить  овладе¬
ло  лейтенантом.  И  рапорт  и  конфуз  с  Бубенцовым  —  все  это
теперь  было  позади;  на  бруствере  стоял  командующий  фронтом
и  словно  рисовал  рукой  на  местности  картину  предстоящего  боя.
Что-то  торжественное  было  в  этом  для  Володина,  и  он  напрягал
внимание  и  слух,  надеясь  увидеть  и  услышать  нечто  особенное,
что  должно  запомниться  ему  на  всю  жизнь,  но  все  шло  обычно,
командующий  говорил  мягко,  будто  советовался  с  равными  се¬
бе,  и,  когда  поворачивался  к  кому-нибудь  из  командиров  пол¬
ков  —  чаще  всего  к  Таболе,  и  это  сразу  же  заметил  Володин,  —
были  видны  совсем  не  строгие,  прикрытые  полутенью  от  козырь¬
ка  серые  глаза.  Может,  оттого,  что  все  было  просто,  ожидание
необычного  быстро  притупилось  у  Володина,  и  он,  вслушиваясь,
наблюдал  уже  не  только  за  командующим,  но  и  за  тем,  как  реа¬
гировали  на  его  слова  старшие  офицеры,
 Ватутин  предлагал  выдвинуть  в  березняк  противотанковую
батарею.  Майор  Грива,  с  которого  —  может  быть,  от  жары,  может
быть,  от  возбуждения  —  давно  уже  лил  пот  и  который,  то  и  де¬
ло  снимая  фуражку,  белым  носовым  платком  промокал  лысину
и  вытирал  шею,  —  этот  толстый  и  подвижный,  казавшийся  те¬
перь  смешным  командир  стрелкового  батальона  поминутно  воск¬
лицал:  «Совершенно  верно!  Совершенно  верно!..»  —  и  при  каж¬
дом  восклицании  приподнимался  на  носках,  словно  березовый
колок  был  совсем  близко,  в  трех  шагах,  и  он  непременно  хотел
заглянуть  в  него.  Подполковник  Табола,  все  так  же  не  выпуская
из  ладони  угасшую  трубку,  только  чуть  щурил  глаза,  как  бы
примеривался  к  тому,  что  предлагал  командующий;  время  от
времени,  искоса,  не  поворачивая  головы,  бросал  короткие  взгля¬
ды  на  изнемогавшего  от  жары  майора,  и  тогда  на  лице  вспыхи¬
вала  хорошо  знакомая  Володину  пренебрежительная  усмешка.
Но  сегодня  эта  усмешка  не  возмущала  Володина.  Он  был  изум¬
лен:  то,  о  чем  говорил  командующий,  —  поставить  орудия  так,
чтобы  они  могли  вести  фланговый  огонь  по  танкам  противни¬
ка,  —  эту  мысль  высказывал  вечером  в  штабе  Табола!  Володин
посмотрел  на  подполковника  как  на  героя,  совсем  забыв  о  не¬
приязненном  чувстве,  которое  испытывал  к  нему  вчера;  потому-
86

то  и  усмешка,  и  те  короткие  взгляды,  которыми  Табола  одаривал
сейчас  майора  Гриву  (Грива  будто  не  замечал  этих  взглядов),
показались  лейтенанту  вполне  уместными  и  естественными.  Во¬
лодин  подумал,  что,  очевидно,  не  зря  о  подполковнике  Таболе
ходят  хорошие  слухи.  Наверное,  он  действительно  отличился  в
боях  на  Волге  и  первым  вышел  с  полком  к  Калачу,  замыкая
кольцо  окружения.  Сначала  это  промелькнуло  как  догадка,  но
почти  тут  же  Володин  поверил,  что  именно  так  и  было,  и  что,
конечно,  полк  Таболы  входил  в  состав  Юго-Западного  фронта,
которым  тогда  командовал  Ватутин,  и  что  Ватутин  и  Табола  —
старые  боевые  друзья,  и  им  приятно  теперь  снова  быть  вместе,
и  что  вот  почему  Табола  держится  так  свободно  и  легко  с  коман¬
дующим,  а  командующий,  обращаясь  к  нему,  называет  его  по
имени  и  отчеству  —  Иван  Ильич.
 Неожиданно  внимание  Володина  привлек  раздавшийся  в  тран¬
шее  громкий  смех.  Среди  бойцов  взвода  стоял  невысокий  корена¬
стый  генерал  (как  позднее  узнал  Володин,  это  был  член  Воен¬
ного  совета  Воронежского  фронта),  видно,  он  только  что  сказал
что-то  смешное  и  теперь  сам  смеялся  вместе  с  солдатами.  Воло¬
дин  улыбнулся,  поддавшись  общему  веселому  настроению.  То,  что
о  л  увидел  в  траншее:  и  стоявший  перед  генералом  Бубенцов  со
сдвинутой  на  затылок  каской  и  влажными  от  смеха  глазами,  и
беззвучно  смеявшийся  Царев,  медвежьи  плечи  которого  тряслись,
как  в  лихорадке,  и  старший  сержант  Загрудный,  заклеивавший
языком  цигарку  и  так  и  застывший  в  изумлении,  и  боец  Чебу-
рашкин,  самый  молодой  во  взводе,  пробивавшийся  сейчас  из
задних  рядов  поближе  к  генералу,  и  сам  генерал,  с  коричневым
о?  солнца  лицом  и  выгоревшими,  словно  покрытыми  дорожной
пылью  бровями,  и  то  откровение  на  лице  генерала,  сразу  же  бро¬
сившееся  в  глаза  Володину,  —  не  возбудило  беспокойства,  а,  на¬
против,  только  сильнее  разожгло  любопытство  лейтенанта.  Теперь
внимание  его  как  бы  раздвоилось:  хотелось  слышать  то,  что  го¬
ворил  командующий,  и  то,  что  говорил  генерал  в  траншее,  видеть
полковое  начальство  —  Та  болу,  Гриву,  Пашенцева  —  и  видеть
своих  бойцов;  Володин  старался  разом  охватить  и  то  и  другое  и
потому  не  мог  воспринимать  целостно  ни  разговор  командующе¬
го  с  офицерами,  ни  беседу  генерала  с  солдатами.
 В  траншее  Бубенцов  сквозь  смех  спрашивал  генерала:
 —  Задали,  говорите,  стрекача?
 И  генерал  отвечал:
 —  Такого  задали!..
 Голос  генерала  заглушался  новым  взрывом  смеха.  Глядя  на
бойцов,  смеялся  и  Володин,  и  не  зная  начала  рассказа,  но
услышав  его  конец,  и  совершенно  неважно  было  сейчас,  кто  за¬
37

дал  стрекача  —  танки  ли  немецкие  или  автоматчики,  или  речь
шла  о  каком-нибудь  воздушном  бое  —  и  кто,  какой  солдат  и  на
каком  участке  фронта  так  отличился,  что  от  него  задали  немцы
стрекача,  и  что  именно  было  смешного  в  этом  рассказе,  но,  раз
все  смеялись,  значит,  было  смешное,  и  это  смешное  невольно  пе¬
редавалось  Володину.
 На  бруствере  подполковник  Табола  басил:
 —  Маскировать  их  трудно...
 —  Но  возможно!  —  утверждал  командующий.
 И  Володин  думал,  что  возможно,  раз  об  этом  говорит  коман¬
дующий,  но  смутно  представлял  себе,  что  маскировать  —  то  ли
противотанковые  орудия,  которые  будут  поставлены  в  березняк,
но  тогда  почему  подполковник  Табола  возражает;  то  ли  самоход¬
ные  пушки,  которые  нужно  врыть  в  землю  на  стыках  рот,  то  ли
какие-то  ловушки  для  немецких  танков,  о  которых  тоже  упоми¬
нал  командующий,  то  ли  еще  что-то,  чего  не  слышал  Володин,  но
что  несомненно  должно  было  быть  и  имело  важное  значение  для
обороны  батальона.
 —  На  Большом  Ферганском  работал,  —  продолжал  Бубенцов,
все  так  же  весело  и  задорно  глядя  на  генерала.  —  В  каком  году?
В  тридцать  девятом.
 Володин  снова  посмотрел  на  Бубенцова,  восторгаясь  тем,  как
запросто  его  боец  разговаривает  с  генералом,  а  какое  отношение
имел  генерал  к  Большому  Ферганскому  каналу,  зачем  приезжал
туда  в  тридцать  девятом  и  приезжал  ли  вообще  и  что  необычное
происходило  тогда  на  стройке  канала;  о  чем  теперь  непременно
нужно  было  Бубенцову  вспомнить  и  заговорить  (наверное,  все  же
была  причина,  поскольку  Бубенцов  вспомнил  и  заговорил),  —
все  это  разумелось  само  собой,  и  Володин  только  следил  за  тем,
что  будет  дальше.
 —  Нельзя  забывать  волжские  бои,  Иван  Ильич,  —  говорил
между  тем  командующий  фронтом;  он  стоял  лицом  к  солнцу  и  не
отворачивался,  не  прикрывал  глаза  ладонью;  казалось,  он  на¬
меренно  подставлял  щеки  горячим  полуденным  лучам,  и  это  нра¬
вилось  ему.  —  Мы  должны  использовать  все:  каждое  углубле¬
ние,  каждый  кустик,  каждую  кочку...
 Сердечная  теплота,  с  какой  говорил  командующий,  напоми¬
ная  о  битве  на  Волге,  и  то,  как  он  дружески  клал  руку  на  плечо
подполковнику  Таболе,  —  все  это  уже  не  удивляло  Володина,  а
только  подтверждало  минуту  назад  возникшую  догадку,  что  Ва¬
тутин  и  Табола,  конечно,  старые  фронтовые  товарищи.  Он  боль¬
ше  смотрел  на  Таболу,  чем  на  Ватутина,  и  почти  совсем  не  за¬
мечал  ни  раскрасневшегося  майора  Гриву,  ни  поминутно  одер¬
гивавшего  гимнастерку  капитана  Пашенцева,  ни  высокого  и
38

стройного,  не  сказавшего  за  все  время  ни  слова  генерала  —  ко¬
мандующего  Шестой  гвардейской  армией.
 Тому,  что  Володин  видел  и  слышал,  что  происходило  на  по¬
зициях  его  взвода,  он  придавал  особое  значение.  Он  был  уверен,
что  совершалось  что-то  большое,  чего  он  ждал  много  лет  и  что
наконец  настало  (так  думал  он  и  тогда,  когда  впервые  надел  по¬
гоны  младшего  лейтенанта,  и  когда  приехал  на  фронт,  и  когда
получил  на  погоны  вторую  звездочку,  но  сейчас,  именно  сейчас
совершалось  главное);  теперь  все  должно  измениться,  он  будет
другим,  и  он  уже  чувствовал  себя  тем  другим  —  вдруг  повзрос¬
левшим  ;  и  этот  маленький  участок  обороны,  который  занимали
бойцы  его  взвода,  представлялся  ему  самым  ответственным,  где
будет  решаться  судьба  фронта,  судьба  России;  было  немного
страшно  сознавать  это,  но  вместе  с  тем  что-то  и  радовало  его,  и
возбуждало  фантазию.  Хотелось,  чтобы  командующий  как  можно
дольше  пробыл  на  позициях  взвода,  но  Ватутин  закончил  раз¬
говор  и  собрался  уходить,  только  ожидал  командарма  Шестой
гвардейской,  который  все  еще  рассматривал  в  бинокль  белгород¬
ские  высоты  и  стал  что-то  пояснять  майору  Гриве,  и  Володин  тре¬
вожно  оглядывался  то  на  командарма  Шестой,  то  на  Ватутина,
молча  наблюдавшего  за  тем,  как  Табола  выбивал  о  каблук  труб¬
ку.  Наконец  командарм  передал  бинокль  Гриве,  и  все  —  коман¬
дующий  фронтом,  генералы  и  офицеры  —  двинулись  вдоль  тран¬
шеи  к  стадиону.  Лишь  капитан  Пашенцев  задержался  на  пози¬
циях.  Он  подошел  к  Володину,  и  тот  вздрогнул,  неожиданно  уви¬
дев  перед  собой  командира  роты.  Как  и  тогда,  после  рапорта,
Пашенцев  крепко  стиснул  руку  лейтенанту.  Уже  отходя,
сказал:
 —  Ловушки  ройте  сразу,  сейчас.
 —  Ловушки?  —  переспросил  Володин.
 —  Тапколовушки...  Разве  вы  не  слышали?
 —  Слышал,  —  поспешно  подтвердил  Володин  и  смутился,  за¬
метив  недоверчивый  взгляд  капитана.
 Что  подумал  Пашенцев  —  понял  ли,  что  командир  взвода  ска¬
зал  неправду,  или  об  этом  у  него  только  промелькнула  догадка;
но  Володину  показалось,  что  капитан  все  понял  и  оттого  по¬
смотрел  так  недоверчиво.  Это  отрезвило  Володина,  и  он,  сты¬
дясь,  шагнул  было  вслед  за  капитаном,  но  тут  же  остановился.
Провел  ладонью  по  лбу  и  ощутил  липкий  и  холодный  пот.  Только
теперь  он  заметил,  что  весь  взмок.  Рубаха  прилипла  к  телу.  Ны¬
ли  все  еще  напряженно  приподнятые,  занемевшие  плечи.  Но  не
это  волновало  Володина  —  ловушки  для  танков  нужно  рыть  и,
конечно,  не  наобум.  Придется  обращаться  к  Пашенцеву,  рас¬
спрашивать  по  телефону.  Он  с  грустью  посмотрел  на  уже  пере¬
39

секавших  стадион  генералов  и  офицеров:  вместе  с  ними  удаля¬
лось  то  торжественное,  что  всколыхнуло  Володина  и  навсегда  за¬
печатлелось  в  его  душе,  и  возвращалось  то  земное,  скучное,  как
всегда  бывает  при  затяжной  обороне,  повторяющееся  изо  дня  в
день  и  до  тошноты  надоевшее:  то  же  сухое  горячее  солнце,  те
же  серые  сыпучие  стены  траншеи,  та  же  фронтовая  «тишина»,
ложные  тревоги  и  разговоры  о  скором  немецком  наступлении.
 ГЛАВА  ШЕСТАЯ
 В  то  время  как  Володин  переживал  торжественные  минуты
встречи  с  командующим  фронтом,  боец  его  взвода  Саввушкин,
которого  считали  погибшим  и  о  котором  во  всех  инстанциях  уже
было  забыто,  как  забыто  вообще  о  неудавшейся  разведке  (в  раз¬
ведку  в  эту  ночь  ходило  несколько  групп,  и  штаб  дивизии  полу¬
чил  нужные  сведения  о  противнике),  —  Саввушкин  брел  по  лесу
с  вытекшими  глазами,  не  видя  ни  солнца,  ни  тропинки,  ни  де¬
ревьев,  на  которые  то  и  дело  натыкался,  даже  не  чувствовал  бо¬
ли,  а  только  слышал  за  спиной  раскатистый,  как  пулеметная  оче¬
редь,  смех  эсэсовцев.  Немцы  вели  его  в  Тамаровку,  но  по  дороге
выкололи  глаза  и  бросили  одного  в  лесу.  Так  великодушно  распо¬
рядился  встретившийся  генерал-полковник  фон  Шмидт.  Генерал
полковник  спешил  к  своим  танковым  дивизиям,  подходившим
к  фронту,  и  потому  был  настроен  оптимистически.  Он  сказал,  что
допрашивать  сегодня  пленного  русского  солдата  нет  никакой  не¬
обходимости  и  что  ничто  уже  не  изменит  ход  событий.  Герман¬
ская  армия  готова  к  наступлению.  На  передний  край  будет  обру¬
шено  столько  огня  —  и  с  воздуха  и  с  земли,  —  что  вряд  ли  по¬
требуются  скудные  солдатские  сведения  о  каком-либо  орудии  или
доте;  огонь  сметет  все:  и  орудие  то,  и  дот.
 Саввушкина  не  допрашивали;  просто  спросили,  какого  пол¬
ка,  —  и  все.  Но  может  быть,  как  раз  потому,  что  не  допрашива¬
ли,  не  мучили,  не  пытали,  неожиданная  слепота  так  ошеломила
его,  что  в  первую  минуту  он  даже  не  понял,  что  немцы  с  ним
сделали.  Было  такое  ощущение,  будто  его  сильно  ударили  по  гла¬
вам,  и  тьма,  сразу  плотной  стеной  ставшая  вокруг,  воспринима¬
лась  не  зримо,  а  как  глухота  от  удара.  Он  прошел  несколько  ша¬
гов  и  упал,  зажав  лицо  руками.  Пальцы  судорожно  нащупали
окровавленные  провалы  глазниц.  Он  попытался  приподнять  веки,
снова  ощупал  пустые  глазницы,  и  тогда  его  охватил  панический
ужас.  «Убейте,  гады!  Лучше  убейте!»  —  закричал  он.  Не  физи¬
ческая  боль,  которую  Саввушкин  сгоряча  почти  не  почувствовал,
40

а  страх  перед  вечной  слепотой,  на  которую  он  был  теперь  обре¬
чен,  заставил  закричать  о  смерти.  Сразу,  как  вспышка,  мелькну¬
ла  в  голове  картина:  в  старой,  прожженной  солдатской  шинель¬
ке  идет  он,  сгорбленный,  в  темных  очках,  и  прохожие  сторонят¬
ся  его,  как  когда-то  сам  он  сторонился  убогих  слепых;  потом  —
мать,  ее  лицо,  дрогнувшие  морщинки...  Всем  телом,  каждой  кле¬
точкой  запротестовал  Саввушкин  против  такой  судьбы:  «Убейте,
гады!  Лучше  убейте!»  Но  в  него  никто  не  стрелял,  и  он  вскоре
понял,  что  остался  один.  Он  все  еще  зажимал  ладонями  пустые
глазницы  и  громко,  никого  не  стесняясь,  стонал,  теперь  уже  от
острой,  нарастающей  ломоты  в  висках.  Вместе  с  ощущением  бо¬
ли  возвращались  к  нему  жизнь,  самообладание.  Он  разорвал  ниж¬
нюю  рубаху  и  обмотал  ею  лицо  и  голову;  по  булькающим  зву¬
кам  и,  может  быть,  даже  по  запаху  вышел  к  небольшой  лесной
запруде.  Кажется,  никогда  он  не  пил  с  таким  наслаждением  во¬
ду,  как  в  этот  раз,  ладонями  черпая  ее  вместе  с  травой  и  лягу¬
шечьей  зеленью.  Вода  освежила  и  приободрила  его.  Теперь  можно
было  подумать,  что  делать  дальше.
 Утром,  когда  его  вели,  он  видел  массу  вражеских  танков  и  пе¬
хоту.  Танки  стояли  всюду  —  в  лощинах,  на  опушках,  в  лесу.
Саввушкин  старался  запомнить,  где  они  стоят,  и  даже  несколько
раз  принимался  считать  их.  Его  поразило  такое  большое  скоп¬
ление  немецких  войск.  А  ведь  там,  в  Соломках,  ничего  об  этом
не  знали.  Сообщить,  обязательно  сообщить  нашим!  Этой  мыслью
жил  он  все  утро.  Надеялся  убежать,  ждал,  искал  случая.  И  бэт
теперь,  когда  он  был  свободен  и  вполне  мог  двигаться,  эта  мысль
снова  овладела  им.  Она  должна  была  вернуться,*  эта  мысль:  и
потому,  что  так  подсказывал  солдатский  долг,  и  еще  потому,  что
сейчас,  в  эту  минуту,  ему  хотелось  самой  страшной  мести  гитле¬
ровцам.  Он  встал  и  пошел,  подчиняясь  инстинктивному  жела¬
нию  —  идти,  идти!  В  этом  было  его  спасение  —  выберется  из  ле¬
су,  наткнется  на  какой-нибудь  хутор,  встретит  старика  или  пар¬
нишку,  скорее  всего  парнишку,  так  представлялось  Саввушкину,  и
парнишка  отведет  его  к  партизанам.  Но  партизан  в  прифронтовой
полосе  может  и  не  быть  вовсе.  Он  не  подумал  об  этом,  потому  что
хотелось  верить  в  лучший  исход.  Человек  всегда  верит  в  спаси¬
тельное  чудо,  когда  ему  тяжело!  Шел  Саввушкин  сначала  мед¬
ленно,  осторожно,  подолгу  обшаривая  ногой  землю,  прежде  чем
ступить  на  нее.  Наткнулся  на  сваленное  бурей  дерево  и  выломал
себе  палку.  Теперь  пошел  бодрее,  и  мысли  потекли  спокойнее.  Но
лес  все  не  кончался.  Саввушкину  казалось,  что  он  прошел  кило¬
метров  десять,  но  он  не  прошел  и  одного;  босые  ноги  его  были  в
ссадинах  и  кровоточили  (второй  сапог  еще  в  траншее  немцы
сняли  с  него  ради  смеха),  руки  тоже  были  исцарапаны
41

по  самые  локти,  и  весь  он  еле  держался  на  ногах  от  усталости,
но  не  садился,  отдыхал  стоя,  прислонясь  к  стволам
деревьев.
 «Дойги!..»
 «Сообщить!..»
 Саввушкин  отталкивался  и  снова  двигался  вперед,  напрягая
внимание,  чтобы  не  сбиться  с  прямой,  чтобы  не  пойти  по  кругу.
Он  уже  почти  отчаялся  выбраться  из  лесу,  когда  вдруг  почув¬
ствовал,  что  вышел  на  опушку.  Будто  шире,  свободней  стало
вокруг.  Лесная  сырость  и  тень,  как  тяжесть  давившие  на  плечи,
отступили.  Солнце  приятно  обожгло  щеки.  В  лицо  пахнуло  по¬
лем,  степью,  огородами.  Он  стоял  и  глотал  сухой  воздух.  Те¬
перь  —  близко,  теперь  —  где-то  совсем  рядом  должен  быть
хутор,  потому  что  уж  очень  пахнет  огородной  ботвой.  Саввушкин
всегда  безошибочно  улавливал  этот  запах  жилья.  Собравшись
с  силой,  он  шагнул  вперед  и  вскоре  очутился  в  зарослях  под¬
солнуха.  Он  обрадовался  подсолнухам,  как  может  обрадоваться
человек  только  собственному  счастью,  с  лихорадочной  поспеш¬
ностью  перебирал  упругие  и  шершавые  стебли,  ощупывал  листья,
головки  и  нежно  прижимался  к  ним  щекой.
 «Дошел!»
 «Добрался!»
 Так  думал  Саввушкин.  Он  отдыхал  и  наслаждался  тем,  что
может  отдыхать,  что  заслужил  этот  отдых.  Над  головой,  над
желтой  шляпкой  подсолнуха,  кружил  шмель,  и  жужжание  его
было  таким  мирным  и  успокаивающим,  что  Саввушкин  улыбнул¬
ся.  Теперь,  когда  он  не  мог  видеть,  он  слушал  и  воспринимал
день  по  звукам.  Даже  солнце,  горячо  припекавшее  щеку  и  шею,
казалось,  имело  свой  особый,  певучий  голос.
 Неожиданно,  сначала  будто  совсем  далеко,  послышался  по¬
трескивающий  рокот  мотоцикла.  Рокот  приближался,  и  Саввуш¬
кин  забеспокоился.  За  все  время,  пока  шел  по  лесу,  он  ни  ра¬
зу  не  подумал  о  немцах.  Они  выкололи  ему  глаза  и  отпустили,
зачем  же  он  им,  слепой?  Так,  по  крайней  мере,  считал  он,  и  все
же  не  хотелось  попадаться  на  глаза  мотоциклисту.  Еще  секунду
стоял  Саввушкин,  прислушиваясь  и  по  нарастанию  рокота  ста¬
раясь  определить,  где  проходят  дорога,  может  быть,  совсем  в  сто¬
роне  и  не  нужно  убегать,  прятаться;  еще  выждал  немного,  при¬
слушиваясь  к  глухим  ударам  сердца  и  нарастанию  тревоги  в  гру¬
ди;  инстинкт  самосохранения  заставил  его  броситься  глубже  в
подсолнухи,  ломая  стебли  и  листья.  Он  споткнулся  и  упал,  и  в
тот  самый  момент,  когда  падал,  услышал  позади  резкую  авто¬
матную  дробь.  Пули  хлестнули  по  ногам,  по  стеблям,  по  листьям.
На  мгновение  к  Саввушкину  еще  вернулось  сознание,  и  он  поду¬
42

мал,  что  как-то  странно  нарушилась  звуковая  гармония  летнего
дня,  будто  земля  наклонилась  и  все,  что  на  ней  было,  покатилось
по  наклонной  вниз,  сшибаясь,  разбиваясь  и  разбрызгивая  искры...
 ГЛАВА  СЕДЬМАЯ
 Приезд  командующего  фронтом  в  Соломки  майор  Грива  вос¬
принял  как  то  особое  счастливое  событие  в  армейской  жиз¬
ни,  после  которого  обязательно  должны  последовать  повы¬
шения.
 Между  прочим,  повышения  он  ждал  давно,  с  того  дня,  как
Пашенцеву  присвоили  очередное  звание  —  капитана.  Гриву  тог¬
да,  как  бывшего  штабиста,  хотели  перевести  в  полк  и  уже  ска¬
зали  ему  об  этом,  а  командиром  батальона  назначить  Пашенцева.
Но  время  шло,  и  никаких  распоряжений  о  переводе  и  назначении
не  поступало.  По  каким-то  соображениям  Пашенцеву  не  решались
доверить  батальон.
 Но  вскоре  стала  известна  истинная  причина  задержки  —  в
послужном  списке  Пашенцева  значилось:  «Был  в  плену».  Грива
возмутился  и  сначала  даже  накричал  на  капитана:
 —  Бы  должны  были  застрелиться  от  позора!
 —  В  плену  не  был,  —  холодно  и  спокойно  ответил  Па-
шенцев.
 —  Как  это?
 —  Был  в  окружении,  но  не  в  плену.
 —  Но,  позвольте,  записано!..
 —  В  том  и  беда,  что  записано!..
 —  Тогда  почему  не  оспариваете?
 —  Устал,  извините.
 Майор  пожал  в  недоумении  плечами,  и  на  этом  разговор  кон¬
чился.
 Собственно,  его  возмутило  не  то,  что  Пашенцев  был  в  плену,
а  другое  —  что  этот  плен  теперь  отразился  на  его  собственной,
майора  Гривы,  судьбе.
 Но  командир  батальона  не  мог  долго  сердиться.  Как  все  тол¬
стяки,  отходчивый  и  добродушный,  он  вскоре  забыл  об  этом.
Не  вспомнил  бы  и  теперь,  если  бы  не  одно  событие,  происшед¬
шее  как  раз  накануне  прибытия  командующего  в  Соломки.  К  май¬
ору  Гриве  проездом  заглянул  знакомый  офицер  из  штаба  диви¬
зии  и  сказал,  правда  предположительно,  что  майору  нужно  в  са¬
мые  ближайшие  дни  ожидать  повышения,  что  переведут  его  или,
вернее,  заберут  в  один  из  отделов  штаба  дивизии.  Вопрос  этот
43

будто  бы  уже  решен,  и  оставалась  только  небольшая  формаль¬
ность.
 —  Надеюсь,  у  моего  нового  преемника  никакого  «плена»  не
обнаружится?  —  ехидно  заметил  Грива.
 Штабной  офицер  снисходительно  улыбнулся:
 —  Не  всем  так  везет  в  этой  войне,  как  вашему,  э-э  капи¬
тану...
 —  Пашенцеву.
 —  Пашенцеву...
 Когда  началась  война,  майор  Грива  находился  на  Дальнем
Востоке.  Он  был  заместителем  начальника  штаба  полка  и,  может
быть,  еще  долго  служил  бы  в  этом  чине  и  звании,  неприметный,
исполнительный  толстяк  с  уже  лысеющей  головой,  если  бы  не
тщеславие.  Все  офицеры  в  полку  просились  на  фронт,  написал
рапорт  и  он,  Грива,  втайне  надеясь,  что  его-то  наверняка  не
отпустят  как  хорошего  и  примерного  службиста...  Он  хорошо
помнил  то  зимнее  утро,  когда  с  рапортом  в  кармане  шагал  по
расчищенной  солдатами  дорожке  к  штабу  полка;  в  то  утро  было
как-то  по-особенному  светло  —  и  потому,  что  ночью  выпал  снег
и  все  вокруг  будто  обновилось  и  сверкало  нетронутой  белизной,
и  еще  потому,  что  и  у  него  самого  было  обновлено  и  чисто  на
душе;  помнил  изумленное  лицо  командира  полка  —  тот  был
удивлен,  приняв  из  рук  майора  Гривы  рапорт;  за  окном,  на  дво¬
ре,  прыгал  по  притоптанному  снегу  воробей,  маленький,  взъеро¬
шенный,  круглый,  как  мячик,  —  и  это  хорошо  помнил  Грива.
 Командир  полка  спросил  его:
 —  Вы  серьезно?..
 -  Да!
 Это  «да»  и  решило  все.  Десятки  раз  жалел  потом  Грива,  что
не  промолчал  тогда,  в  то  утро,  в  кабинете  командира  полка.  Че¬
рез  три  дня  он  уже  с  чемоданом  в  руке  шагал  по  перрону  вла¬
дивостокского  вокзала.  До  самой  последней  минуты  не  садился
в  вагон,  нехорошее,  тяжелое  предчувствие  беды  угнетало  его.
В  слякотные  мартовские  дни  он  прибыл  в  распоряжение  коман
дования  Воронежского  фронта  и  сразу  же  попросился  на  штаб
кую  работу.  Но  его  направили  командиром  батальона  в  действую¬
щую  дивизию.
 Однако  майору  повезло:  на  фронте  вскоре  установилось  за¬
тишье  и  к  тому  же  батальон  перевели  во  второй  эшелон.  Грива
быстро  свыкся  с  обстановкой  и  начал  уже  посмеиваться  над  свои¬
ми  былыми  опасениями.  Не  так  уж  и  страшно  служить  в  дей¬
ствующей  армии  и  строевым  командиром!  Но  в  последние  недели
все  чаще  стали  поговаривать  о  скором  крупном  немецком  наступ
лечии.  В  больших  сражениях  Грива  никогда  не  участвовал,  знал
44

о  них  только  по  рассказам  и  из  газет,  но,  не  лишенный  вообра¬
жения,  вполне  представлял  себе  весь  ужас  будущих  боев  и,  мо¬
жет  быть,  именно  потому,  что  представлял,  с  тревожной  насто¬
роженностью  присматривался  к  нараставшим  событиям;  он  по¬
лагал,  что  в  штабе  служить  во  много  раз  безопасней,  чем  коман¬
довать  в  бою  батальоном,  хотя  бы  уже  потому,  что  не  первая
бомба  на  голову,  не  первый  снаряд  по  окопам  (хотя  часто  в  бою
случается  так,  что  штабам  приходится  еще  труднее,  чем  сражаю¬
щимся  подразделениям,  —  и  бомбы  «на  голову»,  и  автоматные
очереди  по  окнам,  и  связки  гранат  под  гусеницы  прорвавшихся
танков,  даже  рукопашная,  и  вместе  с  этим  нужно  постоянно  дер¬
жать  связь  с  частями,  командными  пунктами,  по  сводкам,  по  со¬
общениям  разом  охватывать  происходящие  события  на  участке
обороны  полка  или  дивизии,  разгадывать  замыслы  противника  и
продумывать  свои  наступательные  операции,  точные,  смелые,
дерзкие,  —  нет,  не  так  безопасна  и  легка  служба  в  штабе,  как  об
этом  думал  майор  Грива);  поэтому  на  всякий  случай  он  написал
письмо  в  политотдел  дивизии  с  просьбой,  чтобы  хоть  там  похо¬
датайствовали  о  его  переводе  на  штабную  работу.  «Я  же  шта¬
бист!  —  напоминал  Грива.  —  С  первого  дня,  как  окончил  воен¬
ное  училище,  работал  только  в  штабах.  Все  это  отмечено  в  моем
личном  деле...»  И  вот  —  помогло  ли  письмо,  или  командование
само  решило  перевести  Гриву?  —  знакомый  офицер  привез  ра¬
достное  известие:  «В  один  из  отделов  штаба  дивизии!»  Весь  день
и  вечер  Грива  находился  под  впечатлением  этой  новости.  Ни  при¬
бытие  артиллерийского  полка  в  Соломки,  ни  споры  с  подполков¬
ником  Таболой  о  том,  где  и  как  лучше  разместить  батареи,  ни
даже  неудавшаяся  разведка  и  гибель  Саввушкина  не  могли  от¬
влечь  его  от  приятных  размышлений.  Долго  он  не  ложился  спать
в  эту  ночь,  то  сидел  в  блиндаже,  то  выходил  во  двор  подышать
свежим  воздухом,  и  часовые  видели,  как  он,  толстый  и  прямой,
залитый  синим  лунным  светом,  ходил  взад-вперед  вдоль  стены
амбара.
 Несмотря  на  то,  что  Грива  провел  почти  бессонную  ночь,
утром  он  был  оживлен  и  весел.  Ни  на  час  не  покидало  его  ра¬
достное  возбуждение:  и  когда  была  объявлена  боевая  тревога
(как  многие  офицеры,  он  принял  ее  за  учебную),  и  особенно  по¬
том,  когда  взошло  солнце  и  всем  отало  ясно,  что  немцы  сегодня
уже  никакого  наступления  предпринимать  не  будут.
 О  немцах  с  усмешкой  сказал:
 —  Как  девицы:  и  охота  и  боязно...
 А  встреча  с  командующим  вызвала  у  него  новую  бурю
чувств.  Ватутину  позиции  понравились;  уезжая,  генерал  сам  ска¬
зал  об  этом.  Правда,  заслуги  Гривы  в  строительстве  оборонитель¬
45

ных  сооружений  невелики  —  руководили  армейские  инжене¬
ры,  —  но  похвалы  генерала  он  полностью  принял  на  свой  счет  и
оттого,  сияющий  и,  как  всегда,  суетливый,  приказал  немедленно
созвать  командиров  рот,  а  когда  те  явились,  велел  начальнику
штаба  объявить  им  благодарность.  Потом  каждому  пожал  руку.
 По  такому  торжественному  случаю,  Грива  почувствовал,  нуж¬
но  было  произнести  речь,  и  он  уже,  вскинув  голову,  сказал  пер¬
вое:  «Товарищи!»  —  но  его  срочно  вызвали  к  телефону.  Никто  не
слышал,  с  кем  и  о  чем  говорил  он,  но  когда,  еще  более  сияющий
и  возбужденный,  вернулся  в  комнату  к  офицерам,  все  поняли,  что
получена  какая-то  приятная  новость.
 —  Ну,  товарищи.  —  Грива  откашлялся.  Маленькие  глазки
его  весело  пробежали  по  лицам  офицеров.  —  Майора  Гривы  у
вас  больше  нет!
 —  Переводят?  —  догадался  командир  первой  роты,  между  про¬
чим,  тоже  считавший  себя  претендентом  на  должность  комбата.
 —  Да,  переводят,  —  подтвердил  Грива,  не  скрывая  радости.  —
Сегодня  же  приказано  сдать  батальон  и  явиться  в  распоряжение
штаба  дивизии.
 —  И  уже  известно,  кто  вместо  вас  будет?  —  спросил  все  тот
командир  роты.
 —  Капитан  Го...  Го...  Горохов  или  Горошников.  Кажется,  все
же  Горошников.
 Все  невольно  посмотрели  на  Пашенцева.
 —  Уж  выехал,  —  продолжал  между  тем  Грива,  —  через  час-
два  будет  здесь.  Откровенно,  товарищи,  мне  жаль  расставаться  с
ва/ги,  но  тут  я,  как  говорится,  неправомочен  ничего  решать.  Хо¬
телось  в  бою  побывать  с  вами,  но  —  что  поделаешь?  —  не  судь¬
ба.  Закуривайте,  капитан,  закуривайте,  —  все  тем  же  доволь¬
ным  тоном  сказал  майор,  заметив  в  руках  Пашенцева  папиро¬
су.  —  Курите,  товарищи  офицеры,  —  снисходительно  добавил  он,
уже  обращаясь  ка  всем.  —  Я  ничего  не  имею  против.  —  И  он
принялся  старательно  вытирать  давно  уже  вымокшим  носовым
платком  потную  шею  и  лысину.
 ГЛАВА  ВОСЬМАЯ
 Вернувшись  из  штаба,  Пашенцев  снял  сапог  и  начал  расти¬
рать  синеватый  и  загрубелый  рубец  старой  раны.
 Утром  он  получил  письмо  из  дому  и  теперь,  оставшись  наеди¬
не  с  собой,  снова  вспомнил  о  нем.  Письмо  обычное,  как  все  пре¬
дыдущие,  какие  он  получал  от  жены,  и  только  в  конце  было  при¬
46

писано  несколько  строчек  о  Сорокине,  которого  Пашенцев  знал
еще  по  совместной  службе  в  Киевском  военном  округе.  Жена  пи¬
сала,  что  Сорокин  уже  стал  полковником,  что  приехал  в  город
по  каким-то  служебным  делам  и  что  она  на  время  уступила  ему
комнату.  Какую?  Кабинет,  конечно,  какую  же  еще!  Вероятно,  так
было  нужно,  вероятно,  в  гостинице  не  хватило  мест,  так  утешал
себя  Пашенцев  и  все  же  испытывал  неловкость  оттого,  что  там,
дома,  в  его  кабинете,  находился  чужой  человек,  сидел  за  письмен¬
ным  столом,  спал  на  той  самой  кушетке,  на  которой  Пашенцев
сам  любил  полежать  с  газетой  в  руках.  Пашенцев  думал,  что  ему
неприятно  именно  это,  а  на  самом  деле  его  волновало  другое:  он
знал  Сорокина  как  человека  непостоянного,  а  попросту  —  баб¬
ника,  —  и  мало  ли  что  может  случиться...  Письмо  лежало  в*
нагрудном  кармане  и  сейчас,  растирая  ногу,  Пашенцев  чувство¬
вал,  как  похрустывает  прижатый  к  телу  конверт.
 В  траншее  послышался  чей-то  голос:  «Где  у  вас  ротный?»
И  едва  капитан  успел  натянуть  сапог,  брезентовый  полог,  закры¬
вавший  вход  в  блиндаж,  распахнулся,  и  на  пороге  появился
подполковник  Табола.
 —  Застал?  —  небрежно  пробасил  он,  проходя  прямо  к  столу
и  вглядываясь  в  лицо  Пашенцева.  Капитан  стоял  как  раз  напро¬
тив  небольшого  окна,  похожего  на  амбразуру,  и  лицо  его  было
освещено  ярким  дневным  светом.  —  Батарею  за  вами  ставим.
Сразу  за  бруствером.  Людей  предупреди  и  сам  знай...  Но  я  не
за  этим.  По  случаю,  поскольку  здесь.  Чертовски  знакомо  твое
лицо,  капитан.  Ты  извини,  я  прямо.  Я  еще  вчера  хотел  спросить,
да  все  как-то...  С  Барвенковского  наступал  в  сорок  втором?
 -  Да.
 —  На  Харьков?
 —  Да.  Наступал.
 —  С  какой  армией?
 —  Шестой.
 —  Н-да,  —  протянул  Табола,  еще  внимательнее  вглядываясь
в  лицо  капитана.  —  Значит,  в  Пятьдесят  седьмой  не  был?
Ну  тогда  извини,  ошибся.
 —  Возможно,  —  сухо  подтвердил  Пашенцев.
 —  Да,  ошибся,  —  повторил  Табола  и  встал.  Уже  в  дверях,
обернувшись,  спросил:  —  С  какой  группой  выходил  из  окруже¬
ния:  с  Гуровым  или  с  Батюней?
 —  Сам  пробился!
 —  Да,  ошибся,  —  в  третий  раз  сказал  Табола,  теперь  уже  с
иным  оттенком  в  голосе  и  с  иным,  вложенным  в  эти  слова  со¬
держанием  :  дескать,  ошибся  и  в  человеке,  вернее,  не  ожидал
встретить  такой  холодности  и  официальности.
 47

Пашенцев  вначале  не  заметил  упрека;  только  когда  стихли  в
траншее  шаги,  подумал,  что,  может  быть,  действительно  ответил
подполковнику  не  совсем  тактично.  «Ну  и  черт  с  ним,  —  облег¬
ченно  добавил  он,  —  во  всяком  случае,  никогда  больше  не  заго¬
ворит  со  мной  о  Барвенковском  выступе!..»
 Пашенцев  не  любил  вспоминать,  как  он  попал  в  окружение  и
как  выходил  из  него,  потому  что  с  этим  было  связано  много
горьких  минут  в  его  жизни.  Его  понизили  в  звании  от  полковника
до  лейтенанта,  хотя,  может  быть  —  и  вернее  всего!  —  не  только
он  был  виноват  в  той  трагедии,  которая  развернулась  на  Бар¬
венковском  выступе  весной  сорок  второго  года.  Две  армии  тогда
попали  в  окружение,  в  том  числе  и  полк  Пашенцева...  Многое
выветрилось  из  памяти  с  тех  пор,  забылось.  Он  смирился  со  своей
участью,  смирился  даже  с  тем,  что  ему  по  ошибке  записали  «был
в  плену»,  тогда  как  он  был  только  в  окружении  (после  войны  все
разберется!),  но  недоверие,  с  каким  все  еще  относилось  к  нему
старшее  командование,  особенно  в  последнее  время,  казалось  Па-
шенцеву  незаслуженным.  Однако  он  не  мог  доказать  свою  пра¬
воту.  Люди,  которые  подтвердили  бы,  как  держался  он  в  боях
во  время  окружения,  погибли,  а  если  кто  и  остался  в  живых,  раз¬
ве  разыщешь?  Его  словам  не  поверили,  на  пространном  объясне¬
нии  написали:  «Самооправдание!»  Потому  и  не  рассказывал  ни¬
чего  о  себе  Пашенцев,  и  в  батальоне,  где  он  теперь  командовал
ротой,  никто,  кроме  майора  Гривы,  не  знал  всей  этой  истории,
но  и  Грива  познакомился  с  ней  не  очень  давно  и  представлял  ее
так,  как  было  записано  в  послужном  списке.
 Сквозь  окно-амбразуру  просачивалась  в  блиндаж  полуденная
жара.  Лицом,  шеей  ощущал  Пашенцев  теплое  дыхание.  Он  стоял
в  раздумье,  стараясь  вернуться  к  своим  прежним  мыслям  о  пись¬
ме,  но  разговор  с  подполковником,  уже  несколько  раз  повторен¬
ный  мысленно  и  приобретший  неожиданно  большую,  правда,  еще
иэ  совсем  осознанную  значимость,  —  может  быть,  Табола  и  есть
один  из  тех  живых  с  Барвснковского  выступа,  так  необходимых
Пашенцеву  для  оправдания,  или,  точнее,  для  выяснения  исти¬
ны?  —  разговор  с  подполковником  не  давал  ему  покоя.  Он  вспом¬
нил,  как  посмотрели  на  него  в  штабе  офицеры,  когда  майор
Грива  объявил  о  новом  комбате,  и  горечь  обиды  и  неприязнь  ко
зсем  этим  людям,  по  существу  ничего  не  знавшим  о  нем,  Па-
шенцеве,  теперь  с  новой  остротой  обожгли  сердце;  и  письмо  же¬
ны  вдруг  предстало  в  ином  свете  —  Сорокин  получил  полковни¬
ке,  вон  -гго!  Уж  не  хотела  ли  она  сказать:  «Ах,  посмотри,  какой
ты  неудачник!»  И  это,  и,  главное,  недоверчивые  взгляды  товари¬
щей  заставили  Пашенцева  сейчас  снова  подумать  о  своем  оправ¬
дании.  «Как  утопающий  за  соломинку!  —  ехидно  пошутил  он
 48

над  собой.  —  Однако  Табола?..  Табола?..»  Нет,  не  отыскивалось
в  памяти  такой  фамилии.  «Табола?..  Табола?..»  Картины  тех  дней
одна  за  другой  возникали  и  проходили  перед  глазами.  Оказыва¬
ется,  ничего  не  было  забыто,  оказывается,  Пашенцев  помнил  все
с  мельчайшими  подробностями:  и  дни  подготовки  к  наступлению,
весенние,  теплые,  с  первой  зеленой  травкой  по  южным  склонам
и  еще  не  отшумевшими  половодьем  оврагами  (тогда  почему-то  все
больше  заботились  не  о  подготовке  к  прорыву  вражеской  оборо
ны,  а  о  том,  как  по  слякотным  дорогам  обеспечить  продвижение
тылов  за  передовыми  частями),  и  предбоевую  ночь,  и  рассвет,  ро¬
зовый,  ровный,  тихий,  и  в  этой  тишине  —  раскатистый  грохот
вдруг  начавшейся  артиллерийской  канонады,  и  все-все,  что  было
потом:  короткие  перебежки  на  рубеж  атаки,  и  сама  атака,  в  ко¬
торой  то  крик  «ура»  заглушал  трескотню  пулеметов,  то  пулеметы
заглушали  крик  «ура»,  и  еще  —  отчетливо,  отчетливо!  —  повис¬
ший  на  витках  колючей  проволоки  солдат  в  серой  шинели.  Вит¬
ки  качались,  и  все  тело  качалось,  будто  живое,  и  ржавые  колюч¬
ки,  как  присоски,  цепко  держались  за  посиневшую  щеку  солда¬
та.  Дым,  гарь,  свист  пуль,  шипение  мин  и  взрывы,  взрывы  —  рез¬
кие,  глухие,  стонущие,  и  охриплые  голоса  команд,  и  свой  соб¬
ственный  голос  с  надсадным  дребезжанием:  «Впе-ре-од!»  —и
лица  бойцов,  рябые  от  пота,  напряженные,  испуганные,  злые,  и,
главное,  тот  общий  наступательный  порыв,  то  пьянящее  чувство
победы  —  немцы  бегут!  —  которое  испытывал  он  сам,  все  коман¬
диры  и  солдаты  его  полка,  метр  за  метром  упорно  продвигавшие¬
ся  вперед,  вся  Шестая  армия,  устремившаяся  в  прорыв,  —  дым,
гарь,  свист  пуль  и  весь  этот  хаос  звуков  и  ощущений  боя  с  та¬
кой  реальностью  всплыли  сейчас  в  сознании  Пашенцева,  что  он
качнулся  и  прикрыл  глаза  ладонью:  «Сколько  напрасных  уси¬
лий?..»
 В  окно-амбразуру  все  -1ак  же  струилась,  овевая  лицо  и  шею,
полуденная  жара.  Пашенцев  отошел  в  глубь  блиндажа  и  сел  на
нары.
 То  наступление,  о  котором  он  вспоминал  теперь,  готовилось  ко¬
мандованием  Юго-Западного  фронта.  Намечалось  по  двум  сходя¬
щимся  направлениям  —  с  Барвенковского  выступа  силами  Шестой
армии  и  из  района  Волчэнска  частями  Двадцать  восьмой
армии  —  замкнуть  и  уничтожить  харьковскую  группировку  фа¬
шистских  войск.  Двенадцатого  мая  армии  успешно  начали  на¬
ступление,  а  семнадцатого  южнее  наступающих  частей  в  поло¬
се  Девятой  армии  гитлеровцы  неожиданно  нанесли  контрудар
крупными  танковыми  соединениями,  прорвали  оборону  и  на  шес¬
той  день  боев  вышли  к  Балаклее,  где  соединились  со  своей  север¬
ной  группировкой.  Наши  войска,  действовавшие  на  Барвен-
 4  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  6 	49

ковском  плацдарме,  оказались  отрезанными  от  основных  сил
фронта.
 Полк  Пашенцева,  измотанный  в  наступательных  боях  и  по¬
терявший  почти  две  трети  своего  состава,  отходил  к  Северному
Донцу.  Связь  со  штабом  дивизии  была  потеряна.  Все  усилия  на¬
ладить  ее  ни  к  чему  не  привели.  Посланные  люди  или  совсем
не  возвращались,  или  приносили  дурные  вести:  «Дорога  перехва¬
чена  немецкими  мотоциклистами!»,  «Село  заняли  вражеские  тан¬
ки!»,  «Гитлеровцы  захватили  переправу!..»  Завязывался  бой,  полк
прорывался,  оставляя  на  поле  убитых  и  раненых;  редели,  таяли
ряды  рот  с  каждым  днем.  Но  ни  Пашенцев,  ни  солдаты  и  коман¬
диры,  которых  он  выводил  из  окружения,  не  теряли  надежды,  что
пробьются  к  своим.  На  рассвете  двадцать  шестого  мая  разведчи¬
ки  наткнулись  на  армейские  тылы.  И  хотя  это  были  тылы  не
своей,  не  Шестой,  а  Пятьдесят  седьмой  армии,  все  же  Пашенцев
обрадовался.  Его  полк  тут  же  был  переформирован  в  батальон  и
по  приказанию  командующего  армией  генерал-лейтенанта  Подла-
са  занял  оборону  у  деревни  Малые  Ровеньки.  Батальону  предстоя¬
ло  задержать  немцев  и  дать  возможность  эвакуироваться  громозд¬
ким  армейским  госпиталям.  Это  был  последний  бой  в  окру¬
жении,  и  он  особенно  запомнился  Пашенцеву.
 Для  поддержки  батальона  в  Малых  Ровеньках  был  оставлен
артиллерийский  дивизион,  правда,  тоже  далеко  не  в  полном  сос¬
таве  —  всего  две  батареи  по  три  орудия.  Командовал  дивизио¬
ном  пожилой,  заросший  бородой  и  усами  капитан.  Именно  пожи¬
лой  —  так  тогда  показалось  Пашенцеву.  Он  видел  капитана  все¬
го  один  раз,  и  то  мельком,  во  время  разговора  с  генералом  Под-
ласом.
 Пыльная  обочина,  черная  генеральская  «эмка»,  сам  гене¬
рал  Подлас,  высокий,  сухощавый,  с  раскрытым  планшетом  в  ру¬
ках,  согнутая  спина  шофера,  копошившегося  в  моторе,  белые  куд¬
ряшки  облаков  над  малоровепьской  церквушкой,  зеленые  купола
которой,  словно  после  дождя,  отливали  новизной,  —  таким  запе¬
чатлелся  в  памяти  тот  теплый  майский  день.  По  дороге  только
что  прошли  последние  обозы,  и  пыль  от  колес  еще  держалась
над  травой.  Перед  генералом  стояли  двое  —  полковник  Пашенцев
и  заросший  артиллерийский  капитан.
 —  Связь  держите  со  мной,  —  говорил  генерал.  —  Без  прика¬
за  не  отходить!
 Генерал  уехал.  Через  двадцать  минут  —  ни  Пашенцев,  ни
артиллерийский  капитан  не  знали  об  этом  —  генерал  был  убит.
Налетевший  «мессершмитт»  обстрелял  машину  из  пулемета.
 Вечером  над  Малыми  Ровеньками  появились  фашистские  са¬
молеты.  Деревня  загорелась  от  бомб.  Она  горела  всю  ночь,  засти¬
50

лая  угарным  дымом  окопы.  Всю  ночь  солдаты  Пашенцева  вместе
с  артиллеристами  заросшего  бородой  и  усами  капитана  отража¬
ли  атаки  автоматчиков.*  К  утру  немцы  подтянули  танки.  Перед
танковой  атакой  капитан  успел  предупредить  Пашенцева:  «Танки
пускай  на  меня,  а  сам  отсекай  пехоту!  Порознь  бить  —  не  прой¬
дут’»  Но  Пашенцев  все  равно  не  мог  задержать  вражеские  танки,
потому  что  в  ротах  не  было  ни  противотанковых  ружей,  ни  про¬
тивотанковых  гранат;  несколько  ящиков  зажигательных  буты¬
лок,  присланных  генералом  Подласом,  —  вот  все,  чем  располагал
батальон.  Зато  патронов  имелось  достаточно  и  для  пулеметов,  и
для  автоматов.  Может  быть,  Пашенцев  и  не  согласился  бы  с  та¬
ким  планом  боя  и  поспорил  с  артиллерийским  капитаном,  но
обдумывать  было  некогда.  Немцы  начали  атаку  еще  до  восхода
солнца.  Шесть  танков  стремительно  надвигались  на  позиции.
Один  из  них  солдатам  Пашенцева  удалось  поджечь.  Остальные,
пройдя  окопы,  попали  под  удар  батарей.  Пулеметчики  тем  вре¬
менем  заставили  залечь  ринувшуюся  было  вперед  вражескую
цепь.  «Молодцы,  пехота!»  —  кричал  в  трубку  бородатый  капи¬
тан  таким  тоном,  будто  на  другом  конце  провода  слушал  его
вовсе  не  полковник,  а  какой-нибудь  лейтенант,  теперь  сияющий
от  похвалы  старшего  командира.  Пашенцев  снисходительно  улы¬
бался,  сам  довольный  тем,  как  разворачивался  бой.  Атака  была
отбита.  Но  за  ней  последовала  другая,  потом  третья...  На  тре¬
тий  раз  немцы  перехитрили.  Танки  разбились  на  две  группы.
Одна  группа  ринулась  на  батареи,  другая  принялась  утюжить
окопы.  Земля  песчаная,  щели  заваливались,  люди  выскакивали  и
ошалело  бежали  к  деревне.  Их  расстреливали  из  танков  прямой
наводкой,  давили  гусеницами.  Пашенцев  видел  только  начало  этой
страшной  картины.  Его  контузило  и  присыпало  землей.  Только  к
ночи,  когда  выпала  роса,  он  очнулся  и  пополз  к  уцелевшим  до¬
микам.  Вокруг  все  уже  было  тихо.  Бой  давно  кончился,  пленных
угнали,  раненых  добили.
 Такая  же  участь  постигла  и  артиллеристов.  Но  капитану  с
двумя  орудиями  удалось  отступить  к  лесу.  С  опушки  он  еще
сделал  несколько  выстрелов  и  ушел,  видя  и  понимая,  что  бой
окончательно  проигран.  Трое  суток  двигался  он  по  ночам,  околь¬
ными  дорогами,  к  Северному  Донцу.  Потом  соединился  с  отря¬
дом,  которым  командовал  член  Военного  совета  Юго-Западного
фронта  дивизионный  комиссар  Гуров,  и  с  ним  вышел  из  окру¬
жения.  Этого  Пашенцев  уже  не  знал,  как  не  знал  и  того,  что  и
тылы,  и  госпитали  Пятьдесят  седьмой  армии,  отход  которых
прикрывал  он  со  своим  батальоном,  не  дошли  до  Северного
Донца  и  были  разгромлены  танковой  колонной  против¬
ника.
 4‘
 51

Вышел  Пашенцев  из  окружения  с  тремя  бойцами,  которых
так  же,  как  и  его,  подлечили  и  прятали  у  себя  жители  Малых
Ровенек.  В  кромешной  тьме  переплывали  Северный  Донец.  Ле¬
вый  берег  черным  крутым  отвесом  молчаливо  возвышался  над
водой...
 Пашенцев  встал,  откинул  дверной  полог.  Солнечная  дорожка
пробежала  по  полу  и  легла  на  стену,  и  весь  блиндаж  сразу  на¬
полнился  веселым  и  ярким  светом.  Теплый  сквозняк  зашелестел
страницами  раскрытого  на  столе  журнала.  Капитан  взял  его,  бег¬
ло  взглянул  на  заголовки,  надеясь  найти  что  нибудь  интерес¬
ное,  чего  он  еще  не  читал  в  этом  номере,  но  все  было  знакомо  —
статьи,  и  стихи,  и  иллюстрации.  С  обложки  приветливо  улыба¬
лось  молодое  лицо  санитарки.  Она  была  в  белом  халате  и  белой
косынке  с  красным  крестом,  и  это  белое  словно  было  специаль¬
но  придумано  художником,  чтобы  ярче  оттенить  бронзовый  загар
щек.  Сквозь  загар  пробивались  веснушки.  «Мило!»  —  подумал
Пашенцев,  рассматривая  обложку  с  протянутой  руки.  Потом  под¬
нес  ее  ближе  к  глазам,  потом  снова  оттянул:  лицо  девушки  по¬
казалось  знакомым.  Эти  веснушки,  эта  светлая  прядка  из-под
косынки...  Она  —  из  Малых  Ровенек!  Шура!  Она  приносила  на
чердак  хлеб  и  воду  и  перевязывала  рану!..  Пашенцев  торопливо
отыскал  подпись:  «.Серафима  Онучева  из  Астрахани.  В  тяжелые
для  Отчизны  дни,  когда  фашисты  были  у  ворот  Москвы,  она  доб¬
ровольно  ушла  на  фронт.  Десятки  раненых  вынесла  она  с  по¬
ля...»  Дальше  читать  не  стал,  разочарованно  отложил  журнал  в
сторону.  «Так  же  вот  и  подполковник  Табола  ошибся  насчет  ме¬
ня,  —  подумал  он.  —  Мало  ли  было  людей  на  Барвенковском
выступе!  А,  к  черту  все  эти  дурацкие  воспоминания  и  догадки.
Надо  сходить  на  кухню...»  Но  мысль  о  том,  что  подполковник
Табола  все  же  может  помочь  «оправдаться»,  раз  зародившись,
уже  не  покидала  Пашенцева.  И  по  дороге  на  кухню,  и  на  кух¬
не  —  на  дне  оврага,  у  ключа,  под  ивами,  когда  разговаривал  со
старшиной  и  поваром  и  снимал  пробу  с  борща  и  каши,  привычно
пахнущей  дымком,  и  когда  вернулся  снова  в  блиндаж  и  пошел
по  взводам  проверять,  как  роют  танколовушки,  —  все  время  ду¬
мал  о  подполковнике.  Теперь  и  слово  —  Табола!  —  казалось  ка¬
ким-то  знакомым  сочетанием  звуков.  «Табола?..  Табола?..  Какая
была  фамилия  у  того  бородатого  артиллерийского  капитана?»
Пашенцев  чувствовал,  что  где-то  здесь  нужно  искать  разгадку.
Первое,  о  чем  он  подумал,  это  трубка.  У  бородатого  капитана  то¬
же  в  руках  была  трубка;  когда  генерал  Подлас  сел  в  машину,
когда  из-под  колес  генеральской  «эмки»  взвилась  пыль,  бородач,
точно  так  же,  как  это  сделал  сегодня  Табола  во  время  встречи  с
командующим  фронтом,  принялся  выбивать  о  каблук  трубку.  Мо¬
52

жет  быть,  простое  совпадение?  Но  тот  бородатый  артиллерийский
капитан  как  раз  и  был  из  Пятьдесят  седьмой  армии,  которую
называл  сегодня  Табола,  так  что  вполне  вероятно,  что  догадка
верна.  И  еще  одно  обстоятельство  наталкивало  Пашенцева  на
ату  мысль:  когда  в  Соломки  прибыл  артиллерийский  полк  и  я
штабе  батальона  разгорелись  споры  о  том,  где  лучше  поставить
батареи,  Табола  сказал:  «Танки  надо  пропускать  под  огонь  ору¬
дий,  а  пехоту  должна  отсекать  пехота.  Проверенный  тактический
прием,  и  на  сегодняшний  день  самый  лучший!»  В  этом  высказы
ванип  явно  чувствовался  бородатый  капитан.
 «Он?..»
 «Он!»
 Однако,  хотя  Пашенцев  и  был  теперь  уверен  в  своей  догадке
и  в  тот  же  вечер  хотел  непременно  сходить  к  подполковнику  и
поговорить  с  ним,  события,  развернувшиеся  на  закате  солнца,
нарушили  все  его  планы.
 ГЛАВА  ДЕВЯТАЯ
 Володин  сам  шагами  отмерил  расстояние  и  начертил  квадра¬
ты.  Он  все  еще  был  расстроен  тем,  что  прослушал  указание  коман¬
дующего,  и,  стараясь  хоть  чем-нибудь  загладить  свою  вину,  осо¬
бенно  тщательно  выбирал  места  под  ловушки  и  отсчитывал  шаги.
Когда  бойцы,  поснимав  гимнастерки,  взялись  за  лопаты,  он  то¬
же  снял  гимнастерку  и  стал  копать  вместе  со  всеми.  Раз  за  ра¬
зом  выкидывал  землю,  прислушиваясь  и  подчиняясь  общему
ритму;  было  приятно  ощущать  силу  в  руках  и  еще  приятнее  ви¬
деть,  как  быстро  продвигалась  работа.  Никто  не  жаловался  ни
Lа  жгучее  солнце,  ни  на  безветрие,  бойцы,  как  видно,  понимали
важность  того,  что  делали,  и  потому  работали  с  молчаливым
упорством,  без  передышек  и  перекуров;  лишь  когда  стали  подчи¬
щать  дно,  кто-то  со  вздохом  сказал:
 —  Вот  это  работнули!
 Володин  узнал  по  голосу  Царева.
 Царев,  улыбаясь,  достал  кисет;  глядя  на  него,  отложил  ло¬
пату  и  Бубенцов  и  тоже  г  с  лез  я  карман  за  кисетом.  И  —  слов¬
но  только  этого  ожидали  —  бойцы  разом  прекратили  работу.  По¬
ка  закуривали,  еще  молчали,  но  едва  над  головами  заструился
облегчающий  душу  махорочный  дымок,  заговорили  шумно,  ве-
<  ело.  Это  вдруг  возникшее  оживление  захватило  и  Володина,  и
он  на  минуту  забыл,  что  к  пяти  часам,  как  передал  Пашенцев,
63

придет  на  позиции  майор  Грива  проверять  и  что  нужно  поэтому
спешить;  Володин  прислушивался  к  голосам:  пулеметчик  Сафо¬
нов  говорил,  что  командующий  фронтом,  по  его  мнению,  чело¬
век  простой,  хотя  и  генерал,  —  Володин  вполне  разделял  его
мнение;  боец  Чебурашкин  сетовал,  что  так  и  не  успел  как  сле¬
дует  разглядеть  генерал-лейтенанта,  —  Володин  вполне  понимал
его  досаду;  и  даже  то,  что  Бубенцов  назвал  генерал-лейтенанта
своим  земляком  и  насмешил  товарищей,  —  тоже  хорошей  шут¬
кой  отозвалось  в  душе  Володина.  Он  понимал,  почему  солдаты
его  взвода  сейчас  охотнее  вспоминали  о  генерал-лейтенанте:  в  то
время  как  Ватутин  стоял  на  бруствере  и  разговаривал  с  офице¬
рами,  член  Военного  совета  фронта  был  рядом  с  бойцами,  в
траншее,  и  это  запомнилось  сильнее.  Володин  уже  сам  готов  был
включиться  в  разговор  и  поделиться  впечатлениями,  но  возглас
старшего  сержанта  Загрудного:  «Разговорчики!»  —остановил  его.
Хотел  ли  Загрудный  «подковырнуть»  лейтенанта,  помня  утрен¬
нюю  обиду,  или  сказал  из  лучших  намерений,  как  старый,  опыт¬
ный  служака,  которого  уже  ничто  не  может  ни  увлечь,  ни  от¬
влечь  от  порученного  дела?  Когда  Володин  посмотрел  на  него,
старший  сержант  как  ни  в  чем  не  бывало  подгребал  землю.
И  все  же  в  этом  замечании  Володин  уловил  нехорошее:  сперва
просто  подумал,  что  старший  сержант  ловко  «отплатил»  ему
за  утреннюю  резкость,  но  тут  же  решил,  что  хотя  Загрудный  и
прав:  спешить  надо!  —  по  поступил  гадко,  поставив  его,  Воло¬
дина,  в  неловкое  положение  перед  бойцами.
 «Разговорчики!»  —  мысленно  повторил  лейтенант  Володин,  и
хотя  никто  не  слышал,  с  каким  ехидством  он  повторил  это  сло¬
во,  для  самого  лейтенанта  оно  прозвучало  так,  словно  было  ска¬
зано  вслух,  громко,  и  все,  что  он  хотел  вложить  в  него  —
и  презрение,  и  насмешка,  и  упрек  —  было  в  нем  в  полной
мере.  Он  швырнул  на  землю  окурок  и  придавил  его  каб¬
луком.
 Работать  больше  не  хотелось,  он  вылез  из  ямы  и  уже  ни
за  что  не  брался,  а  только  следил,  как  солдаты  на  плащ-палат¬
ках  относили  накопанную  красную  глину  в  ближайшую  ворон¬
ку,  как  укладывали  жерди  и  ветки  над  ловушкой,  как  застила¬
ли  это  зыбкое  перекрытие  старым  сухим  сеном  и  засыпали  сверху
землей.  Когда  бойцы,  закончив  работу,  отправились  вместе  с
Загрудным  готовить  вторую  яму  и  только  оставшийся  Царев  все
еще  ползал  на  животе  по  перекрытию,  разравнивая  комки  и  тра¬
ву,  Володин  отошел  и  посмотрел  издали  на  такколовушку.  Мас¬
кировка  хорошо  сливалась  с  выгоревшей  травой,  и  тапколовушку
почти  пе  было  заметно.  Но  это  не  обрадовало  Володина,  лишь  на
какой-то  миг  шевельнулась  в  нем  гордость  за  бойцов,  которые  все
54

могли:  окоп  так  окоп,  блиндаж  так  блиндаж,  ловушка  так  ло¬
вушка;  которые,  сколько  он  помнил,  ни  разу  не  подводили  его;
лишь  на  миг  вспыхнуло  это  чувство  гордости  и  потухло,  и  он
уже  смотрел  не  на  ловушку,  а  дальше,  туда,  где  кончались  или,
вернее,  начинались  первые  плетни  соломкинскпх  огородов,  туда,
где  несколько  часов  назад  работали  регулировщицы  с  развилки,
где  он  видел  в  бинокль  Людмилу  и  где  теперь  никого  не  было
видно  —  ни  девушек,  ни  выкопанных  ими  щелей,  а  только  —
редкая  и  желтая,  взбегавшая  на  пригорок  пшеничная  осыпь,
Когда  он  вернулся  к  танколовушке,  Царев  сидел  на  клочке  остав¬
шегося  от  маскировки  сена  и,  сняв  сапог,  вытряхивал  из  него
землю.
 —  Тишина-то,  а,  товарищ  лейтенант,  благодать,  —  заметил
боец.
 Володин  не  ответил.  Тишина  раздражала  его.  Со  злостью  по¬
думал,  что  хоть  бы  поскорее  бой,  там  некогда  будет  вспоминать
ни  о  развилке,  ни  об  этой  глупой  ссоре  с  Загрудным.  Самым  не¬
приятным  для  Володина  было  то,  что  он  понимал,  что  нет  боль¬
ших  причин  злиться  на  старшего  сержанта,  и  в  то  же  время  чув¬
ствовал,  что  не  может  не  злиться,  и  оттого  душевно  мучился,  и  в
тишине,  царившей  вокруг,  эти  мучения  были  еще  ощутимее.
Он  усмехнулся  тому,  с  какой  горячностью  принялся  рыть  танко-
ловушки;  они  все  же  на  какой-то  час  отвлекли  его  от  тягостных
дум;  но  вот  одна  уже  готова.  Скоро  и  вторая  будет  готова,  а  по¬
том?  А  потом  придет  майор  Грива,  похвалит  и  назначит  на  завт¬
ра  учебную  стрельбу  или  опять  заставит  изучать  противотанковые
ружья...  Бой,  только  бой  —  чтобы  вновь  почувствовать  себя  сол¬
датом!
 Царев  натягивал  сапоги,  и  Володин  смотрел  на  его  загорелые
волосатые  руки.  Царев  не  торопился,  точно  рассчитывая  движе¬
ния,  словно  боясь  своей  силы,  а  Володину  казалось,  что  боец
утомлен  и  хочет  спать.  Володин  и  сам  не  прочь  был  спуститься
в  прохладный  блиндаж  и  отдохнуть.
 —  Тишина,  —  снова  заговорил  Царев,  —  и  жарища,  не  при¬
води  бог.  Отродясь  еще  не  помню  такой  жарищи.
 —  Жарища,  да-а,  —  подтвердил  Володин  и,  щурясь,  посмот¬
рел  в  знойное  небо.
 —  Эх,  —  вздохнул  Царев  и,  хлопнув  ладонью  по  карману,
нащупал  пальцами  кисет,  —  деньки  какие  пропадают...  Как  вы
думаете,  товарищ  лейтенант,  пойдут  завтра  немцы  или  нет?  Не
зря  нынче  к  нам  генералы  приезжали.
 —  Пойдут,  Царев.  Завтра  утром  должны  пойти...
 Сказал  Володин  то,  что  говорили  все:  раз  сегодня  не  пошли,
пойдут  завтра  утром,  именно  утром,  на  рассвете,  но  ни  в  какой
55

иной  час  дня,  потому  что  крупные  наступления  немцы  всегда
начинали  на  рассвете.  Да  и  не  только  немцы.  Если  посмотреть
историю  войн,  никто  не  начинал  ни  одного  сражения  под  вечер.
Сейчас  было  около  четырех  часов  дня,  и  поэтому  многие  и  на
передовой  и  в  штабах  считали,  что  немцы  упустили  время  для
наступления.  Так  думал  и  майор  Грива,  который  в  эту  минуту
сидел  один  в  своем  пятинакатном  блиндаже  и  уже  чувствовал
себя  работником  штаба  дивизии,  хотя  новый  комбат  капитан
Горошников  еще  не  прибыл  и  не  принял  батальона;  так  думал
и  подполковник  Табола,  с  трубкой  в  зубах  отчитывавший  коман¬
дира  первой  батареи  за  то,  что  тот  плохо  замаскировал  орудия;
так  думал  и  капитан  Пашенцев,  проходивший  сейчас  по  траншее
и  проверявший  готовность  взводов;  думали  так  и  бойцы,  изны¬
вавшие  в  окопах  от  жары  и  ругавшие  командиров  за  ложную
тревогу.  Иначе  и  нельзя  было  думать.  На  передовой  было  спо¬
койно,  ни  наши,  ни  немцы  не  стреляли.  В  полдень  над  перед¬
ним  краем  появилась  «рама»,  прошла  вдоль  линии  фронта,  не
углубляясь  в  тыл,  и  улетела  —  и  больше  ни  самолета.  Словно
задремало  все  вокруг,  притихло.  Только  в  березовом  колке
копошились  люди  —  это  окапывалась  прибывшая  туда  но  при¬
казу  подполковника  Таболы  вторая  батарея;  да  на  рыжем  поле
прошлогодней  гречихи  работали  минеры,  устанавливали  проти¬
вотанковые  мины.
 Тишина  раздражала  Володина.  Он  смотрел  на  спокойные  в
полуденной  синеве  белгородские  высоты  и  совсем  не  подозревал,
что  там,  за  высотами,  уже  вступила  в  права  иная  тишина.  В  лесу,
у  деревни  Ямное,  в  километре  от  линии  фронта,  разворачивалась
к  бою  танковая  дивизия  СС  «Райх»;  к  южной  окраине  Коро¬
левского  леса  подтягивались  подразделения  танковой  дивизии  СС
«Великая  Германия»;  в  районе  Локня,  в  низине,  выстраивались
в  ромбовую  колонну  для  удара  части  танковой  дивизии  СС
«Адольф  Гитлер»...  Еще  час  назад  на  командный  пункт,  оборудо¬
ванный  вблизи  хутора  Раково,  прибыл  фельдмаршал  фон  Ман¬
штейн.  Скрестив  на  груди  руки,  он  стоял  в  траншее  рядом  с
входом  в  глубокий,  с  бетонным  перекрытием  блиндаж.  Широкие
поля  фуражки  затеняли  его  лицо,  отчего  оно  казалось  мрачным.
В  нагрудном  кармане  фельдмаршала  лежала  сложенная  вчетверо
директива  фюрера  —  начать  наступление  пятого  в  шесть  утра.
Но  Манштейн  решил  нанести  первый  удар  сегодня  в  четыре  часа
дня  и  уже  дал  приказ  по  войскам.  О  своем  решении  он  не  сооб¬
щил  в  генеральный  штаб  —  не  хотел  отдавать  свою  славу  дру¬
гим,  как  это  было  с  ним  четыре  года  назад,  когда  немецкие
армии  перешли  французскую  границу.  Тогда,  рядовой  генерал,
всего  лишь  начальник  штаба  армии,  Манштейн  разработал  и
66

представил  план  разгрома  французских  войск.  План  был  принят
и  осуществлен,  но  не  ему,  Манштейну,  досталась  слава  и  даже
не  командующему  группой  армий  «Центр»  фон  Рундштедту,  а
фюреру.  Нет,  на  этот  раз  Манштейн  ни  с  кем  не  поделился  сво¬
ими  замыслами,  и,  хотя  перед  ним  сейчас  была  не  Франция
и  план  его  был  не  столь  грандиозным,  как  тот  (он  позволил  себе
всего-навсего  перенести  время  наступления),  все  же  фельдмаршал
надеялся  на  многое.  Он  рассчитывал,  что  в  четыре  часа  дня
солнце  висит  над  горизонтом  как  раз  на  уровне  глаз.  Его  авиа¬
ция  окажется  в  очень  выгодных  условиях.  Немецкие  самолеты
будут  лететь  от  солнца,  в  то  время  как  русским  летчикам  при¬
дется  вести  бой  против  солнца,  вслепую.  До  вечера  авиация  еде
лает  свое  дело  —  расчистит  путь  наземным  ударным  группам,
танки  прорвут  оборону,  выйдут  на  оперативный  простор  и  через
два  дня  будут  в  Курске...  Скрестив  на  груди  руки,  фельдмаршал
смотрел  на  солнце,  на  то  самое  солнце,  которое  обжигало  плечи
Володину,  на  которое,  щурясь,  негодовал  Царев,  которое  прокли¬
нали  в  этот  час  тысячи  солдат  в  знойных  окопах  по  ту  и  по
эту  сторону  фронта,  —  он  с  надеждой  смотрел  на  то  самое  солн¬
це,  которое  —  он  не  допускал  и  мысли  об  этом!  —  через  неде¬
лю  станет  для  него  черным.  Фельдмаршалу  ежеминутно  до¬
кладывали  о  готовности  дивизий  к  бою.  Он  выслушивал  молча.
Думал  ли  он  о  том,  что  по  его  сигналу  с  минуты  на  минуту
тысячи  немцев  пойдут  умирать  за  «Великую  Германию»,  или
беспокоился  о  своей  судьбе,  помня  крутой  нрав  фюрера  (он
не  знал,  что  в  ставку  уже  сообщили  о  нарушении  им  директи¬
вы),  —  фельдмаршал  вздрогнул,  когда  к  нему  подошел  адъютант
и  доложил,  что  получена  шифрованная  радиограмма  от  Гитлера.
 —  Читайте!  —  не  оборачиваясь,  приказал  фельдмаршал.
Адъютант  прочел:
 —  «Если  наступление  не  начато,  приостановить  и  действовать
согласно  директиве».
 Манштейн  взглянул  на  часы  и  холодно  произнес:
 —  Начато!
 Тишина  раздражала  Володина.  Он  смотрел  на  спокойные  в
полуденной  синеве  белгородские  высоты  и  совсем  не  подозревал,
что  тишина  уже  не  была  тишиной:  на  вражеских  аэродромах
ревели  прогреваемые  моторы  и  тупорылые  танки  зловеще  выпол¬
зали  на  рубеж  атаки.  Оживление  в  немецких  окопах  заметили
наши  наблюдатели.  По  телефонным  проводам,  по  этим  синим,
желтым,  зеленым  змейкам  в  траве  понеслись  тревожные  донесе¬
ния  в  штабы  полков  и  дивизий,  и  оттуда  передавались  обратно
в  батальоны  и  роты  приказы.  Разом  включились  в  работу  сотни
раций,  и  знойный,  кажущийся  недвижным  воздух  наполнился
57

возбужденными  голосами,  неслышными  ни  для  хмурившего  бро¬
ви  Володина,  ни  для  добродушно  дымившего  цигаркой  Царева,
ни  для  тех,  кто  рыл  танколовушку,  кто  окапывался  в  березо¬
вом  колке...  Нет,  Володин  не  знал,  что  тишина  уже  не  была
тишиной,  что  на  батареях  уже  расчехлили  орудия  и  земля  още¬
тинилась  жерлами,  а  с  аэродромов  уже  взмывали  в  небо  само
леты;  что  в  эту  самую  минуту  начальник  штаба  Воронежского
фронта  генерал-майор  Корженевич  доложил  только  что  вернув¬
шемуся  после  осмотра  позиций  командующему  о  тревожных  до¬
несениях  с  передовой,  что  Ватутин,  так  же  как  он,  Володин,
из-под  ладони  покосился  на  солнце,  только  Володин  —  сонно  и
безучастно,  а  командующий  —  с  опаской,  потому  что  понял,  в
каком  невыгодном  положении  окажутся  наши  эскадрильи,  если
немцы  сейчас  начнут  наступление.
 Володин  подбирал  с  земли  сухие  стебельки  и  с  хрустом  пе¬
реламывал  их  между  пальцами.  Царев  докуривал,  обжигая  губы.
С  гречишного  поля  подул  ветерок,  и  стали  слышны  голоса  мине¬
ров.  И  вместе  с  голосами  Володин  услышал  глухой  и  далекий,
еле  уловимый  гул  самолетов.  Гул  нарастал,  усиливался,  и  в  то,
что  сперва  промелькнуло  только  догадкой  —  летят  вражеские
бомбардировщики,  —  теперь  нельзя  было  не  верить.  Царев  встал.
Поднялся  и  Володин,  настороженно  всматриваясь  в  ту  сторону,
откуда  доносились  рокочущие  звуки.  Самолетов  не  было  вид¬
но  —  солнце  слепило  глаза,  —  по  по  тому,  как  надрывно  гудели
моторы,  Царев  сразу  определил,  что  летят  «юнкерсы».
 —  На  Курск,  —  высказал  предположение  боец.
 —  Пожалуй,  —  подтвердил  Володин.
 За  лесом  ударили  зенитки,  и  по  небу  рассыпались  белые
и  черные  облачка  разрывов.  Теперь,  в  разрывах,  «юнкерсы»
были  хорошо  видны.  Они  летели  уверенно,  не  обращая  внимания
на  огонь  зенитных  батарей,  только  крылья  сверкали  на  солнце.
«Красиво,  сволочи,  идут,  —  подумал  Володин  и  стал  мысленно
считать:  —  Один,  два...  десять,  двадцать  один...»
 —  Мать  честная!..  —  воскликнул  Царев.  —  Глядите,  товарищ
лейтенант,  вон,  слева,  еще  одна  группа,  и  справа  тоже,  смотри¬
те...  А  эти  прямо  на  нас!
 —  Не  на  нас.
 «Юнкерсы»  летели  тремя  большими  партиями,  а  за  ними
уже  входили  в  зону  обстрела  еще  две  группы  немецких  штур¬
мовиков.  Володич  не  сводил  глаз  с  бомбардировщиков.  Смотрел
на  них  и  Царев,  смотрели  на  них  и  бойцы  у  танколовушки,
прекратившие  работу,  и  минеры  с  гречишного  поля,  и  артилле¬
ристы  из  березового  колка,  и  никто  пе  кричал  тревожное:  «Воз¬
дух!»  —  как-то  не  верилось,  что  «юнкерсы»  летят  сюда,  что  они
58

сейчас  начнут  бомбить  и  надо  прятаться  в  щели:  была  тишина,
были  привычные  спокойные  будни  обороны,  каждый  день  про¬
летали  над  Соломками  чернокрестные  «юнкерсы»  бомбить  Обоянь
и  Курск,  вот  и  сегодня  летят.  Но  сегодня  их  было  необычно
много,  и  это  вызвало  тревогу.  Царев  уже  покосился  на  тран¬
шею,  но  Володин  пока  не  подавал  виду,  что  обеспокоен.  Только
когда  передний  бомбардировщик,  неожиданно  упав  на  крыло,
пошел  в  пике,  Володин  во  весь  голос  крикнул:
 —  Воздух!..
 «Юнкерсы»  пикировали  с  включенными  сиренами,  и  сирены
выли  так  оглушительно  и  с  таким  паническим  надрывом,  что
даже  видавших  виды  солдат  пробирал  холод.  Люди  прижима¬
лись  к  земле,  не  смея  поднять  голову,  не  смея  шевельнуться;
неподвижно  лежал  и  Володин,  уткнувшись  лицом  в  колкую,  пах¬
нущую  солнцем  траву.  Он  не  добежал  до  траншеи.  Завывание
сирен  пригнуло  его,  придавило  и  плашмя  бросило  на  землю.  Он
только  видел,  как  Царев,  бежавший  вместе  с  ним,  дважды  вы¬
рывался  вперед  и  дважды  останавливался,  поджидая  своего
командира,  но  успел  ли  боец  укрыться  за  бруствером  или  нет,
это  ускользнуло  от  Володина:  его  обдало  взрывной  волной,  сквозь
гимнастерку  ощутил  он  горячее  дыхание  тола  и  содрогнулся
от  мысли,  что  может  погибнуть  вот  так,  по-глупому,  совсем  по-
глупому,  не  совершив  ничего.
 Когда  первые  ошеломляющие  минуты  прошли  и  грохот  раз¬
рывов  и  вой  сирен  уже  не  казались  такими  страшными,  как
вначале,  сквозь  содом  звуков  Володин  стал  различать  и  рев
моторов,  и  взрывы  бомб  разных  калибров,  и  то,  где  они  рвались,
левее  или  правее,  и  куда  перемещался  центр  бомбежки,  и  вре¬
менами  даже  дробный  говор  зенитных  батарей;  среди  общего
гула  уловил  совсем  непохожие  на  разрывы  бомб  тупые  удары  —
это  за  логом  ухали  орудия  и  сюда  докатывался  тяжелый  отзвук
артиллерийской  канонады.  Сначала  с  тревогой,  затем  с  радо¬
стным  озлоблением  подумал:  «Началось!»  И  с  той  минуты,  как
понял,  что  наступление  началось,  уже  по-иному  воспринимал  и
завывание  сирен,  и  грохот  рвущихся  бомб,  будто  не  они  теперь
были  властны  над  ним,  а  сам  он  приобретал  над  ними  силу.
 Рядом  застрочил  автомат,  Володин  приподнялся  на  локтях:
впереди,  в  трех  шагах  от  него,  Царев  с  колена  стрелял  по  сколь¬
зившему  в  пике  «юнкерсу».  Спокойно,  как  указкой,  чертил  боец
по  небу  стволом  автомата:  когда  нажимал  на  курок,  плечи  сухо
и  мелко  вздрагивали.  Володин  не  удивился  (в  бою  никогда  ниче¬
му  не  удивляются,  виденное  только  обкладывается  в  памяти,  а
59

удивление  приходит  потом,  у  костра  или  за  мирной  цигаркой),
он  посмотрел  поверх  Царева,  туда,  в  кого  метился  боец:  само¬
лет  стремительно  шел  в  пике,  от  днища  оторвались  черные  точки
и  понеслись  к  земле.
 Володин  бросился  к  Цареву  и  над  самым  ухом  бойца
крикнул:
 —  Ложись!
 Они  упали  рядом.  С  оглушительным  треском  взметнулись
вдоль  окопов  разрывы  и  —  раз,  раз,  раз!  —  покатились  к  бере¬
зовому  колку.  В  какое-то  мгновение  Володин  ощутил,  как  судо¬
рожно  дернулось  тело  Царева;  еще  не  сознавая,  что  произошло,
но  уже  чувствуя,  что  случилось  что-то  непоправимое,  привстал
и  взглянул  на  бойца  и  тут  же  вскочил,  забыв  об  опасности:
Царев  лежал  на  боку,  поджав  колени,  отсеченная  осколком  рука
его  беспомощно  свисала  за  спину,  из  раны  хлестала  кровь.  Во¬
лодин  секунду  растерянно  смотрел  на  Царева,  машинально  ощу¬
пывая  карманы,  надеясь  найти  в  них  индивидуальный  пакет
для  перевязки,  затем  в  отчаянии  зажал  рану  солдата  рукой.
Кровь  ударила  в  ладонь  и  брызнула  сквозь  пальцы.  Свободной
рукой  Володин  рванул  на  себе  гимнастерку,  рванул  нижнюю
рубашку,  чтобы  хоть  как-нибудь  перевязать  бойца  и  остановить
кровотечение,  но  лицо  Царева  покрывалось  меловой  бледностью
и  стекленели  глаза,  и  это  было  страшно.
 Небо  прояснялось  над  Соломками.  Последний  «юнкере»,  от¬
бомбившись,  как  подранок,  кренясь  на  крыло,  уходил  за  линию
фронта,  и  черная  полоса  дыма  стелилась  за  ним.  На  землю
оседала  пыль,  солдаты  словно  вырастали  из  этой  пыли,  отря¬
хивались  и  озирались;  с  гречишного  поля  кого-то  несли  на  ши¬
нели,  и  этот  кто-то  не  кричал,  и  даже  не  стонал,  а,  выплевывая
липнувшие  к  губам  кровяные  сгустки,  громко,  на  все  поле,  пере¬
бирал  богов  и  чертей.  Его  проносили  мимо  уткнувшегося  носом
в  землю  немецкого  бомбардировщика.  Самолет  горел  как  факел;
когда  ветерок  сгонял  с  фюзеляжа  пламя  и  дым,  на  хвостовом
оперении  зловеще  вырисовывалась  черная  свастика  в  желтом
кругу.  Но  Володин  не  оборачивался,  ему  словно  не  было  ни  до
чего  дела,  он  еще  не  знал,  что  на  месте  второй  танколовушки
зияла  огромная  воронка,  что  тех,  кто  оставался  в  ней  пережидать
налет,  взрывом  расшвыряло  по  полю,  что  они  валялись  сейчас
в  траве  в  нечеловеческих  позах  и  одежда  дотлевала  на  них,
растекаясь  по  складкам  синим  едким  дымком,  —  он  не  отрывал
взгляда  от  Царева,  и  те  мгновения,  пока  смотрел  на  умираю¬
щего,  казались  ему  самыми  тяжелыми  в  жизни.  Он  и  не  подо¬
зревал,  что  всего  лишь  через  несколько  минут,  когда  увидит
одиннадцать  изувеченных  солдат  своего  взвода,  одиннадцать  тру¬
60

пов,  сложенных  рядком  вдоль  бруствера,  ему  придется  пережить
еще  большее  потрясение,  а  через  день,  когда  лавина  вражеских
танков  прорвется  к  Соломкам,  —  испить  полную  чашу  ужасов
войны.  Сейчас  он  думал  об  одном  —  о  нелепой  гибели  Царева,
и  то  всеоправдывающее,  просторечное  «война  без  жертв  не  бы¬
вает»,  которое  сотни  раз  слышал  он  и  в  тылу,  и  на  фронте,
которое  часто  повторял  сам  с  легкостью  и  в  шутку,  и  всерьез  и
которое  теперь  так  ясно  всплыло  в  памяти,  —  звучало  для  него
совсем  по-другому,  и  не  только  не  заглушало,  а,  напротив,  уси¬
ливало  душевную  боль.  Володин  знал,  он  никогда  не  забудет  этой
ужасной  минуты,  хотя  ему  еще  долго  шагать  по  полям  войны  и
смерть  Царева  затеряется  в  памяти  среди  тысяч  других  увиден¬
ных  смертей;  ротный  старшина  спишет  Царева  с  довольствия  и
вздохнет  и,  может  быть,  помянет  добрым  словом,  но  тут  же  за¬
будет,  занятый  своим  делом;  в  штабе  батальона  внесут  солдата
в  общий  список  погибших  под  Соломками  в  такой-то  день,  в
такой-то  час,  и  пойдет  тот  список  по  инстанциям,  желтея  и  вы¬
цветая,  пока  не  ляжет  где-нибудь  на  архивную  полку;  и  только
детям  и  жене  эта  смерть  выстелет  траурную  дорогу  через  всю
их  жизнь.  Но  подвиги  не  умирают:  смерти  не  забываются;  прой¬
дет  время  —  и  Володин  еще  будет  стоять  с  непокрытой  головой
у  памятника  Неизвестному  солдату,  и  тысячи  виденных  смертей—
может  быть,  и  эта,  первая  смерть  Царева  —  вновь  с  ужасаю¬
щими  подробностями  встанут  в  памяти.  Когда  подбежали  бойцы,
Володин  пучком  травы  вытирал  окровавленную  руку.  Он  делал
это  неторопливо,  спокойно;  казалось,  все  его  внимание  было  со¬
средоточено  на  том,  как  чище  соскоблить  с  руки  загустевшую,
местами  схватившуюся  тонкой  коркой  чужую  кровь.  К  нему
подскочил  боец  и  с  хрустом  разорвал  пергаментную  обертку
бинта,  но  лейтенант  отрицательно  покачал  головой  —  ему  не
нужна  помощь;  не  говоря  ни  слова,  он  повернулся  и  зашагал
к  траншее.  Смерть  Царева  все  еще  угнетала  его,  но  в  груди  уже
рождалось  и  звенело,  как  колокольчик,  радостное  ощущение,  что
сам  он  —  жив,  жив!  Он  свершит  то,  что  положено  ему  свер¬
шить,  свершит  за  себя,  за  Царева,  за  всех,  кто  остался  лежать
в  траве!..  Володин  шел  и  смотрел  на  еще  дымившую  после  бом¬
бежки  землю.  Взгляд  его  попеременно  останавливался  то  на
охваченной  пожаром  бывшей  штабной  избе,  возле  которой  мета¬
лись  серые  фигурки  солдат  и  двигались  автомашины,  то  на
изрытом  воронками  стадионе,  который  напоминал  теперь  клад¬
бище  со  свежими  могильными  холмиками;  что-то  подтолкнуло
взглянуть  на  развилку:  никого,  ни  людей,  ни  палатки  —  голо,
только  две  санитарные  машины  мчатся  по  шоссе  к  лесу,  в  тыл.
Володин  приостановился;  пока  всматривался  пристальнее:  мо¬
61

жет  быть,  он  просто  не  заметил  палатку,  пока  соображал,  силясь
вспомнить,  бомбили  «юпкерсы»  развилку  или  нет,  —  за  спиной
кто-то  громко  прокричал;  «К  траншее!  Несите  к  траншее!.,»
Володин  обернулся  и  только  теперь  увидел  и  развороченную  бом¬
бой  вторую  танколовушку,  и  бойцов,  которые  подбирали  раненых
и  убитых  и  перетаскивали  их  к  траншее.  Ближе  всех  к  Воло¬
дину,  кого  он  мог  хорошо  разглядеть,  проносили  Бубенцова.
Солдат  был  мертв.
 Тела  убитых  сложили  у  бруствера.  Вокруг  стояли  бойцы,  мол¬
чали;  красное  предзакатное  солнце  освещало  их  угрюмые,  суро¬
вые  лица.  С  передовой,  то  затихая,  то  усиливаясь,  доносилась
канонада.  Залпы  и  разрывы  сотрясали  землю,  и  солдаты,  свык¬
шиеся  за  долгие  месяцы  обороны  с  тишиной,  с  затаенной  трево¬
гой  прислушивались  к  нарастающему  гулу  боя.  Подошел  Воло¬
дин,  подавленный  и  расстроенный  —  слишком  большие  потери
понес  взвод  от  бомбежки.  Двое  раненых  и  двенадцать  убитых!
Только  что  унесли  в  медсанроту  старшего  сержанта  Загрудного
с  шершавым  осколком  в  животе,  и  Володин  видел,  как  старший
сержант  мучительно  ежился  на  носилках  и  глухо  стонал;  только
что  увели  под  руку  Корягу  с  перебинтованной  головой,  и  Воло¬
дин  стискивал  зубы,  глядя,  как  подкашивались  у  бойца  ноги;
теперь  он  смотрел  на  тех,  что  лежали  у  бруствера,  обожженные,
окровавленные,  с  посиневшими  застывшими  лицами,  и  у  него  са¬
мого  от  нахлынувшей  слабости  подгибались  колени.  Особенно
сильно  изуродовало  Бубенцова.  Солдат  лежал,  как  обрубок,  без
ног.  Одну  его  ногу  нашли  метрах  в  пятнадцати  от  воронки,  но
она,  будто  чужая,  была  коротка  и  так  неестественно  примыкала
к  туловищу,  что  на  Бубенцова  нельзя  было  смотреть  без  содро¬
гания.  Хотелось  отвернуться,  уйти,  чтобы  не  видеть  этих  иска¬
леченных  людей,  но  Володин  стоял  и  смотрел,  не  смея  нарушить
молчаливую  минуту  прощания.  Он  не  сразу  сообразил,  кто  вызы¬
вает,  когда  по  траншее  из  конца  в  конец  прокатилось:
 —  Лейтенанта  к  телефону!
 Звонил  капитан  Пашенцев.  С  ротного  командного  пункта  он
видел,  как  «юнкерсы»  пикировали  на  позиции  взвода,  и  потому
спрашивал,  есть  ли  во  взводе  потери  и  какие.  Голос  капитана,
как  всегда,  был  спокоен,  а  Володин,  только  что  пробежавший  по
траншее  —  спешил  на  вызов  командира  роты  —  и  еще  не  успев¬
ший  отдышаться,  говорил  отрывисто,  сбивчиво.  Пашенцев  не¬
сколько  раз  переспрашивал  его  и  под  конец  упрекнул:  «Вы  что
же,  за  воздухом  не  наблюдали?!»  Володин  и  сам  чувствовал  —
виноват,  не  подал  вовремя  нужную  команду.  Еще  когда  смотрел
в  стекленеющие  глаза  Царева,  подумал  об  этом;  потом,  когда
стоял  у  бруствера,  эта  мысль  снова  больно  резанула  по  сердцу;
62

а  теперь,  когда  об  этом  же  сказал  Пашенцев,  Володин  ясно  пред¬
ставил  себе,  что  все  было  бы  иначе,  если  бы  он,  как  только
появились  «юнкерсы»,  приказал  бойцам  укрыться  в  щели.  Дорого
расплатился  взвод  за  оплошность  командира!..  Капитан  Пашен¬
цев  уже  закончил  разговор,  а  Володин  все  еще  прижимал  к  уху
телефонную  трубку,  проклиная  себя  за  нелепую  самоуверен¬
ность  —  он  никогда  не  думал,  что  именно  в  этот  раз  «юнкерсы»
будут  бомбить  Соломки,  —  за  то,  что  он  только  в  помыслах  хо¬
рош,  а  на  деле  —  хуже  некуда!  Но  мало-помалу  ход  мыслей
принимал  другое  направление:  лишь  бы  только  оставили  его  в
строю,  тогда  он  еще  проявит  себя!  Больше  чем  когда-либо  он
готов  был  сейчас  к  подвигу  и  страстно  хотел,  чтобы  немцы  были
здесь,  шли  в  атаку  на  позиции  его  взвода...  Искоса,  не  повора¬
чивая  головы,  посматривал  он  на  заволоченные  дымом  белгород¬
ские  высоты  и  прислушивался  к  протяжному  орудийному  гулу.
В  эту  минуту  и  подошел  к  нему  командир  отделения  младший
сержант  Фролов.  Он  не  козырнул,  не  щелкнул  каблуками,  не¬
громко  спросил:
 —  Товарищ  лейтенант,  похоронить  бы?..
 Володин  не  успел  ни  дослушать  младшего  сержанта  Фроло¬
ва,  ни  подумать  о  том,  как  и  где  похоронить  бойцов,  —  над
Соломками  снова  появились  «юнкерсы».  Так  же,  как  и  в  первый
раз,  они  летели  напролом  сквозь  заградительный  огонь  зенитных
батарей;  снова  небо  усеялось  ватными  разрывами,  и  в  самой
гуще  разрывов,  распластав  крылья,  как  бы  красуясь,  плыл  голов¬
ной  «юнкере».  Навстречу  вражеским  бомбардировщикам  летели
наши  истребители.
 —  Воздух!  —  скомандовал  Володин,  хотя  еще  не  было  ясно,
будут  ли  «юнкерсы»  бомбить  Соломки  или  повернут  обратно,
атакованные  нашими  истребителями.  Он  еще  секунду  помедлил,
наблюдая,  как  в  небе,  усеянном  облачками  разрывов,  где-то  над
этими  белыми  облачками,  в  голубизне,  разгорался  воздушный
бой.  Наши  истребители  встретились  с  немецкими,  которые  при¬
крывали  группу  «юнкерсов».  На  мгновение  лейтенанта  охватило
любопытство,  чем  кончится  воздушный  бой,  но  головной  «юн¬
кере»  уже  угрожающе  накренился  на  крыло,  готовясь  пойти  в
пике,  и  Володин  снова  громко  крикнул:
 —  Воздух!!
 —  Воздух!  Воздух!  —  перекличкой  прокатилась  команда  по
траншее.
 Однако  бойцы  не  торопились  выполнить  команду,  да  и  сам
Володин  не  очень  спешил  в  укрытие.  Прижимаясь  спиной  к  еще
хранившей  дневное  тепло  корявой  стенке  траншеи,  он  медленно,
шаг  за  шагом,  продвигался  вслед  за  младшим  сержантом  Фро-
 63

ловым  к  боковой  щели;  он  смотрел  то  на  истребителей,  яростно
нападавших  друг  на  друга,  то  снова  на  головной  «юнкере»;
куда,  на  какую  цель  поведет  он  эту  зловещую  стаю  чернокрест¬
ных  бомбардировщиков?  Словно  бронированные,  плыли  «юнкер-
сы»  в  вечереющем  небе,  оставляя  позади  тающие  облачка  раз¬
рывов,  и  было  досадно  за  зенитчиков,  попусту  растрачивающих
снаряды.  Но  вот  головной  бомбардировщик  качнулся  и  пошел
вниз,  распуская  густой  шлейф  дыма.
 —  Так  его...  мать,  правильно!  —  выругался  связист,  и  Воло¬
дин,  сам  того  не  замечая,  вполголоса  повторил  эту  короткую
солдатскую  фразу,  относившуюся  одновременно  и  к  охваченному
пламенем  падающему  «юнкерсу»,  и  к  зенитчикам,  сбившим
«юнкере»,  повторил  с  тем  же  спокойствием  в  голосе,  с  той  же
восторженной  и  в  то  же  время  негодующей  интонацией,  с  какой
произнес  ее  связист.
 Повторил  еще  раз,  злее  и  резче,  и  с  такими  добавлениями  —
будто  ему  легче  становилось  от  этого,  —  что  не  только  младший
сержант  Фролов,  но  даже  связист,  любитель  и  знаток  непристой¬
ных  словечек,  приостановился  и  удивленно  взглянул  на  лей¬
тенанта.
 «Юнкерсы»  разбились  на  две  группы.  Одна  из  них  отклони¬
лась  и  пошла  за  Соломки,  где  размещались  тылы  батальона  и
санитарная  рота  полка,  другая  стала  разворачиваться  над  ста¬
дионом.  Самолеты  вытягивались  в  цепочку,  заходя  в  хвост  друг
другу.  Знакомое  построение  —  сейчас  начнут  бомбить!  И  вот
уже  на  всем  протяжении  от  стадиона  вдоль  по  траншее  до  бере¬
зового  колка  земля  закипела  от  взрывов,  и  к  этой  земле  —  сол¬
датской  спасительнице  —  припали  люди  в  выцветших  запылен¬
ных  гимнастерках,  врывшись  почти  на  двухметровую  глубину;
и  те,  у  кого  щели  были  глубже,  кто  не  ленясь  мозолил  руки,
сантиметр  за  сантиметром  отбивая  короткой  пехотной  лопатой
спрессованную  глину,  —  те  чувствовали  себя  сейчас  безопаснее
и  надежнее  среди  метавшегося  за  бруствером  огня  и  металла.
На  земле  рвались  бомбы,  а  в  небе,  над  «юнкерсами»,  по-прежне¬
му  шел  воздушный  бой,  и  наши  истребители  уже  прорвались  к
«юнкерсам»,  уже  подожгли  второй  немецкий  бомбардировщик.
 Володин  так  и  не  видел  воздушного  боя;  он  сидел  в  боко-
fl  эй  щели  вместе  с  младшим  сержантом  Фроловым  и  связистом.
Младший  сержант  как  уткнулся  плечом  в  угол,  так  и  лежал,
собравшись  в  комок,  до  конпа  бомбежки,  а  связист,  у  которого
как  видно,  были  нервы  покрепче,  все  время  ворочался,  негодуя
на  эту  узкую  щель,  где  даже  некуда  вытянуть  ноги,  устанав¬
ливал  телефонный  аппарат  и  охрипло  кричал  в  трубку,  вызы¬
вая  ротный  КП.  Казалось,  он  совершенно  не  обращал  внимания
 64

на  бомбежку,  будто  не  вражеские  самолеты  летели  над  головой
и  не  от  осколков  укрывался  он  в  щели,  а  от  песчаной  бури,
и  самое  неприятное,  что  может  случиться  с  ним,  —  это  то,  что
после  налета  придется  идти  на  линию  соединять  порывы.  Связист
ворчал,  и  в  промежутках  между  разрывами  Володин  слышал
обрывки  его  ворчливых  фраз.
 На  этот  раз  немцы  не  включали  сирен,  может,  потому  и
показался  налет  не  очень  сильным  и  недолгим.  И  все  же  были
моменты,  когда  Володин  вновь  безнадежно  считал,  что  все  кон¬
чено,  и  с  замиранием  втягивал  голову  в  плечи.  Он  чувствовал,
что  бессилен  что-либо  предпринять,  ведь  перед  ним  нет  врага,
которого  бы  он  видел,  с  которым  мог  бы  потягаться  в  ловкости
и  сноровке,  —  просто  сыплется  на  него  град  осколков,  и  он  вы¬
нужден  сидеть,  как  крот,  и  ждать,  какой  из  осколков  окажется
для  него  роковым.  Не  война,  а  убийство,  уничтожение!  Мысль
работала,  как  никогда,  ясно  и  четко,  и  Володин  хорошо  понимал
всю  нелепость  и  трагичность  своего  положения,  положения  взво¬
да,  рот,  всего  батальона,  попавшего  под  вторую  бомбежку.  Он
не  просто  негодовал,  а  люто  ненавидел  «юнкерсы»,  что  с  завы¬
ванием  проносились  над  окопами,  и,  если  бы  не  пыль,  густо
застилавшая  небо,  он  стрелял  бы  по  ним  из  автомата,  как  Царев,
стрелял  бы  до  последнего  патрона.
 Как  только  смолкли  разрывы  и  по  удаляющемуся  гулу  мо¬
торов  стало  ясно,  что  «юнкерсы»  отбомбились  и  уходят,  Володин
выпрыгнул  на  бруствер.  Он  был  готов  к  самому  худшему  и  не
поверил  глазам,  когда  увидел,  что  бомбы  на  этот  раз  не  причи¬
нили  почти  никакого  вреда  позициям  взвода.  Воронки  зияли
справа  и  слева,  и  только  в  одном  месте  была  завалена  тран¬
шея,  но  и  оттуда  не  слышалось  ни  стона,  ни  крика.  Солдаты
выходили  из  щелей;  покрытые  слоем  пыли  и  оттого  белесые  кас¬
ки  их,  как  серые  мячи,  наполняли  тускневшую  в  лучах  заката
траншею.
 Володин  передал  по  цепи,  чтобы  командиры  отделений  доло¬
жили  о  потерях.  Ждать  долго  не  пришлось.  Почти  тут  же  из
второго  и  третьего  отделений  сообщили:
 —  Потерь  нет!
 —  Потерь  нет!
 Замешкался  немного  Фролов.  Его  пулеметчики  располага¬
лись  на  самом  левом  фланге  взвода,  и,  пока  младший  сержант
добежал  туда  и  выяснил,  прошло  несколько  минут.  Но  и  он
вскоре  передал,  что  ни  убитых,  ни  раненых  в  отделении  нет,
только  засыпало  землей  ручной  пулемет,  который  уже  отрыли  и
сейчас  чистят.  Но  зато  сложенные  у  бруствера  трупы  бойцов,
погибших  при  первой  бомбежке,  вновь  разметало  взрывом  по
 5  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  6 	65

полю.  Когда  их  собрали,  то  уже  нельзя  было  определить,  где
Царев,  где  Бубенцов:  на  траве  лежали  окровавленные  руки,
ноги,  туловища,  и  двое  солдат  во  главе  с  младшим  сержантом
Фроловым  рылись  в  этих  изувеченных  телах,  отыскивая  и  заби¬
рая  документы.  Володин  не  мог  смотреть,  его  знобило.  Теплый
июльский  вечер  казался  сырым  и  прохладным.  Володин  спустил¬
ся  в  блиндаж  и  накинул  на  плечи  шинель.
 В  термосах  принесли  ужин.
 Володин  ел  без  аппетита;  когда  вышел  из  блиндажа,  было
уже  темно.  По  брустверу  двигались  люди  —  это  солдаты  похо¬
ронной  команды  уносили  убитых.  Молча  уходили  они  в  темень,
сгибаясь  под  тяжестью  носилок,  и  долго  маячили  вдали  их
облитые  багрянцем  пожара  сгорбленные  спины.
 ГЛАВА  ДЕСЯТАЯ
 В  бою  человек  тяготится  увиденным.  Только  что  пережита
страшная  минута,  но  она  пережита,  и  мысли  и  чувства  уже  обра¬
щены  вперед:  что  будет  дальше,  через  час,  через  день?  Что
делается  в  соседней  роте,  полку,  дивизии,  на  всем  фронте?  Где
артиллерия,  куда  двинулись  танки,  будут  ли  нынче  поддержи¬
вать  пехоту  «катюши»,  будут  ли  штурмовики  и  сколько?  На  все
это  нужны  ответы,  и  не  просто  ответы,  а  ответы  желаемые,  такие,
которые  всегда  хочется  услышать  в  трудную  минуту;  и  такие
ответы  всегда  находятся,  они  рождаются  здесь  же,  в  окопах,
среди  солдат,  зачастую  самые  невероятные,  самые  неправдопо¬
добные;  но  никто  не  доискивается  правды,  важно,  что  б  сосед¬
нем  полку  «все  идет  хорошо»,  что  там  «захватили  трофейный
пулемет  и  взяли  в  плен  немецкого  генерала».  Не  кого-нибудь,
а  генерала!  Облети  такая  молва  окопы,  и  солдаты  верят  в  нее,
хотя  тот  самый  соседний  полк  не  наступал  и  не  думал  наступать,
а,  напротив,  может  быть,  уже  отошел  на  другие  позиции  и  за¬
хватили  в  плен  вовсе  не  генерала,  а  всего-навсего  ефрейтора,
но  молва  облетела  окопы,  и  солдаты  поверили,  потому  что
именно  в  это  хотели  поверить,  потому  что  от  этой  веры  стано¬
вится  легче,  бодрее  на  душе.
 Так  случилось  и  в  Соломках.  За  лесом  который  час,  не  смол¬
кая,  гремел  бой,  горизонт  на  западе  был  охвачен  пожаром,  вспы¬
хивали  во  тьме  залпы,  мелькали  разрывы  фугасок;  и  все  это:  на¬
растание  боя,  резкая  в  ночи  слышимость  выстрелов  и  разрывов,
а  главное  —  плохая  осведомленность  с  передовой  —  создавали
ту  особую  предбоевую  атмосферу  напряжения,  когда  каждое  ска¬
занное  о  противнике  слово  моментально  подхватывалось  и  при¬
66

нималось  за  истину.  Тут-то  и  распространилась  в  Соломках  не¬
ожиданная  весть,  что  где-то  на  левом  фланге  гвардейская  стрел¬
ковая  дивизия  перешла  в  контратаку,  прорвала  немецкую  обо¬
рону  и  успешно  продвигается  на  Тамаровку,  что  в  образовавший¬
ся  прорыв  на  помощь  гвардейцам  спешно  перебрасываются  тан¬
ки...  В  траншею  эту  новость  принесли  бойцы,  ходившие  за  ужи¬
ном.  Известие  было  радостное  и  выглядело  довольно  правдиво,
потому  что  незадолго  перед  этим  все  слышали,  как  по  шоссе
через  развилку  прогрохотали  танки.  Они  стояли  за  стадионом,
в  логу,  а  теперь  снялись  и  ушли.  Куда?  Конечно,  на  левый
фланг,  в  прорыв,  иначе  зачем  бы  командование  стало  ослаблять
оборону,  когда  бой  вот-вот  перекинется  сюда,  в  Соломки.  Не  толь¬
ко  солдатам,  но  и  Володину  этот  довод  показался  вполне  убеди¬
тельным.  Как  большинство  младших  офицеров  второго  эшелона,
он  почти  ничего  не  знал  о  том,  как  развертывались  события  на
переднем  крае;  ему  было  известно  только,  что  гитлеровцы  пере¬
шли  в  наступление,  что  сражение,  которого  так  долго  ждали  и
к  которому  так  упорно  готовились,  наконец  началось  —  это  он
понял  еще  в  первые  минуты  бомбежки,  —  но  хотелось  знать
больше,  знать  все,  и  знать  в  подробностях,  и  он  пытался  пред¬
ставить  себе  и  напряженность,  и  масштабы  сражения  (Володин
охотно  отдавался  этим  размышлениям,  потому  что  они  помогали
на  время  забыть  о  погибших  бойцах);  он  предполагал,  что  гит¬
леровцы  прорвут  первую  линию  обороны  и  вплотную  подойдут
к  Соломкам  и  здесь,  в  Соломках,  будет  решаться  исход  сражения.
«Здесь,  в  Соломках!..»  —  он  верил  в  это  и  уже  думал  только
об  этом.  Возбужденное  воображение  рисовало  ему  картину  пред¬
стоящего  боя,  и  он  видел  свой  взвод  в  этом  бою,  видел  себя  —
то  бесстрашно  ползущим  вперед  под  пулями  и  осколками,  то
бросающим  гранаты  под  лязгающие  гусеницы  танков,  то  бегу¬
щим  впереди  солдат  с  поднятым  пистолетом  в  руке  —  и  чувство¬
вал,  еще  не  дожив  до  той  минуты,  ее  страшный  и  счастливо¬
радостный  холодок.  Известие  о  «контрнаступлении  гвардейцев»
всколыхнуло  в  нем  новые  мысли;  из  своего  окопа,  небольшого,
хорошо  оборудованного,  соединенного  ходом  сообщения  с  блинда¬
жом  и  траншеей,  он  пристально  всматривался  в  багровое  над
высотами  небо,  стараясь  по  вспышкам  и  орудийному  грохоту
определить,  куда  перемещается  бой,  и,  хотя  вспышки  не  отдаля¬
лись,  а  даже  будто  приближались,  полукольцом  охватывая  Со¬
ломки,  Володин  ни  на  минуту  не  сомневался,  что  гвардейцы
контратаковали  противника  и  теперь  продвигаются  вперед,  и
только  он  не  может  видеть  этого  продвижения,  потому  что  ме¬
шает  темная  стена  леса.  Он  думал  о  наступлении,  а  судьба  го¬
товила  ему  горькую  дорогу  отступления.
 5’
 67

ГЛАВА  ОДИННАДЦАТАЯ
 Под  навесом  лежали  ящики  с  противотанковыми  гранатами.
Их  привезли  давно.  Впрочем,  даже  майор  Грива,  каждый  день
проходивший  мимо  этих  ящиков  и  каждый  день  смотревший
на  них  из  окна,  теперь  вряд  ли  мог  бы  сказать,  когда  были  они
привезены  и  почему  сложены  именно  здесь,  во  дворе  штабной
избы.  Сломалась  ли  автомашина?  Или  водитель  просто  не  захо¬
тел  ехать  к  позициям  рот  и  только  сослался  на  поломку?  Или,
что  еще  вероятнее,  Грива  сам  отдал  такое  распоряжение,  желая
«укрепить  противотанковую  оборону  штаба  и  своего  батальон¬
ного  командного  пункта»,  а  потом  забыл  об  этом?  Словом,  ящи¬
ки  лежали  под  жавесом,  никого  особенно  не  тревожа.  Вспомнили
о  них  только  сегодня,  когда  от  бомбежки  запылала  штабная
изба.  Пока  огонь  не  перекинулся  и  не  охватил  навес,  солдаты
охранного  отделения  перетаскали  ящики  в  траншею.  Начальник
штаба  батальона,  по  чьему  приказу  все  это  делалось,  сам  руково¬
дил  работами.  Довольный  тем,  что  удалось  спасти  от  гибели  сот¬
ни  гранат,  а  главное,  предотвратить  взрыв,  который  мог  бы  на¬
делать  много  беды,  начальник  штаба  спустился  в  блиндаж  к
майору  Гриве  и  доложил  обо  всем  этом.
 —  В  какую  траншею?  —  переспросил  Грива.
 —  В  эту,  в  нашу...
 —  Вы  с  ума  сошли?  Пороховой  погреб  под  мой  блиндаж?!
Вы  хотите  лишить  батальон  руководства?  В  роты  гранаты!
 Грива  был  возбужден  и  зол  и  кричал  на  всех,  кто  заходил
к  нему  в  блиндаж.  Теперь,  когда,  казалось,  счастье  наконец
улыбнулось  ему  —  сдаст  батальон  и  будет  служить  в  штабе
дивизии,  —  все  снова  рушилось.  Так  некстати,  так  неожиданно
глупо  —  под  вечер!  —  начался  бой,  а  главное,  задержался  где-
то  капитан  Горошников.  Скоро  ночь,  а  его  все  нет!  Это-то  и
беспокоило,  раздражало  и  злило  Гриву.  Он  понимал,  что  из¬
лишне  грубит  своему  начальнику  штаба,  что  тот,  конечно,  делал
все  с  добрыми  намерениями,  но  надо  же  было  на  ком-то  сорвать
зло,  и  Грива  не  сдерживал  себя.
 —  В  роты!  —  гневно  повторил  он,  сопроводив  окрик  же¬
стом  «вон».
 Начальник  штаба,  близорукий,  сутуловатый  лейтенант,  быв¬
ший  сельский  учитель  естествознания,  на  которого  никогда  ни¬
кто  в  жизни  не  повышал  голоса  и  который  сам  ни  на  кого  не
кричал,  был  изумлен;  у  него  даже  вспотели  очки,  он  снял  их
и  принялся  старательно  протирать  стекла.
 —  В  роты,  лейтенант,  вам  понятно?  В  ро-ты!
 68

—  Да,  понятно.
 Но  лейтенант  не  сразу  связался  с  командирами  рот.  Приказ
нужно  было  написать,  так  всегда  требовал  Грива,  и  потому  на¬
чальник  штаба  еще  около  получаса  придумывал  формулировку.
В  конце  концов  он  остановился  на  такой:  «Штаб  батальона  счи¬
тает  наш  участок  танкоопасным  направлением  и  предлагает  ро¬
там  получить  дополнительный  боекомплект  противотанковых
гранат».  Все  это  было  смешно  и  в  другое  время  позабавило  бы
самого  Гриву,  привыкшего  к  пунктуальности  и  точности  (можно
просто  позвонить  и  сказать:  «Пришлите  людей  за  гранатами!»),
но  лейтенант  был  так  взволнован  и  так  боялся,  чтобы  на  него
снова  не  накричали,  что  сочинил  этот  приказ,  носил  его  на  под¬
пись  Гриве  и  только  после  этого  позвонил  командирам  рот.
 Когда  Володин,  как  ему  показалось,  наконец  увидел  те  вкли¬
нившиеся  в  оборону  противника  вспышки  разрывов,  которые,
собственно,  и  должны  были  подтвердить  радовавшее  всех  изве¬
стие  о  контрнаступлении  гвардейцев  (он  увидел  залп  «катюш»
по  тыловым  коммуникациям  немцев),  —  в  этот  момент  ему
передали  распоряжение  командира  роты,  что  нужно  получить
дополнительный  боекомплект  противотанковых  гранат  и  что  для
этого  следует  направить  к  штабу  батальона  людей.  Володин  хо¬
тел  послать  с  группой  солдат  младшего  сержанта  Фролова,  но
потом  решил  пойти  сам.  Он  сделал  это  сначала  не  вполне  осо¬
знанно  —  просто  было  тягостно  на  душе  и  от  уже  пережитых,
и  от  еще  только  предстоявших  волнений,  смутно  встававших  в
воображении,  и  потому  чувствовал,  что  надо  пройтись,  развеять¬
ся,  тем  более  что  командир  роты  капитан  Пашенцев,  когда  Воло¬
дин  позвонил  ему  и  сказал,  что  намеревается  сам  пойти  за  гра¬
натами,  ни  слова  не  возразил,  а,  напротив,  даже  одобрил  это
решение;  сначала  Володин  хотел  только  развеяться,  пройтись
до  штаба  батальона  и  обратно,  но  когда  вместе  с  солдатами  шел
по  стадиону,  и  до  развилки  было  рукой  подать,  и  подумал,  что
в  какие-нибудь  пять-десять  минут  сможет  сбегать  туда  и
посмотреть,  что  и  как  там,  и  особенно  когда,  получив  гранаты,
осмелился  все  же  выполнить  свое  желание,  и,  отправив  солдат
и  предупредив  их,  что  только  заглянет  в  санроту  проведать
Загрудного,  сам  пошел  на  развилку,  —  радовался,  как  мальчиш¬
ка,  которому  ловко  удалось  обмануть  мать  и  убежать  к  ожидав
шим  его  за  углом  товарищам.  Он  шел  прямо  посередине  дороги,
бодрый,  сразу  скинувший  с  себя  всю  усталость  дня,  и  уже  не
думал  ни  о  «наступавших»  гвардейцах,  ни  о  полученных  проти¬
вотанковых  гранатах;  сейчас  было  для  него  одинаково  важно
69

и  то,  что  происходило  на  передовой,  как  развертывалось  сраже¬
ние,  и  то,  что  случилось  на  развилке  во  время  бомбежки,  смело
ли  палатку  взрывной  волной  или  ее  сняли  сами  регулировщицы?
Это  второе,  чем  ближе  Володин  подходил  к  развилке,  вырастало
в  главное  и  заслоняло  собой  все  иные  мысли.  Он  невольно  уско¬
рил  шаг  и  под  конец  почти  побежал,  совершенно  не  замечая
этого.  Он  кинулся  к  тому  месту,  где  стояла  палатка;  включил
карманный  фонарик,  и  тонкий  луч  света  скользнул  по  траве;
тут  же  нажал  кнопку  выключателя,  спохватившись,  что  нару¬
шает  светомаскировку;  но  желание  сильнее  запрета;  сперва,  на¬
гнувшись,  нащупал  рукой  колышек  с  отрезанным  концом  верев¬
ки:  спешили,  не  стали  развязывать,  полоснули  ножом,  потом
наткнулся  в  темноте  на  чайник,  измятый,  с  вывернутым  носом:
взрывом  исковеркало,  потом  снова  ладонь  уперлась  в  колышек,
и  теперь  показалось,  что  веревка  вовсе  не  отрезана,  а  оторвана;
понизу,  по-над  травой  —  будь  что  будет!  —  провел  лучом  фо¬
нарика,  но  ни  воронки,  ни  следа  от  бомбежки,  окопы  не  зава¬
лены,  пусты,  вокруг  дороги  тоже  нет  воронок;  сбегал  к  тем
плетням,  где  днем  работали  регулировщицы  и  где  он  видел  в
бинокль  Людмилу,  но  опять  напрасно,  только  сломанный  черенок
от  лопаты  валялся  на  бруствере;  вернулся  к  развилке,  вышел  на
дорогу  и  вытер  рукавом  пот.  Огни  пожаров  озаряли  ночь.  Земля
вздрагивала  под  ногами.  Лесное  эхо,  перекликаясь  с  залпами
батарей,  создавало  впечатление  замкнутого  грохочущего  кольца.
Володин  стоял  на  дороге.  «Уехала,  никогда  не  встречу  больше  —
ну  и  что  ж!..»  Скептически  улыбнулся  своим  мыслям,  снова  вы¬
тер  с  лица  пот,  теперь  уже  платком,  и,  подумав,  что  нужно,  в  кон¬
це  концов,  быть  мужчиной,  пошел  знакомой  тропинкой  к  пози¬
циям  взвода.  Но  потом  свернул  к  оврагу,  за  которым  размеща¬
лась  санитарная  рота.  Не  только  потому,  что  солдаты  могут
спросить  о  Загрудном  и  им  надо  что-то  ответить,  но  и  сам  Во¬
лодин  сознавал,  что  должен  повидать  старшего  сержанта,  ска¬
зать  несколько  теплых  слов,  да  и  просто  своим  приходом  пора¬
довать  старого  бойца  и  хоть  этим  загладить  перед  ним  свою
неуместную  —  теперь  он  был  твердо  уверен  в  этом  —  утреннюю
грубость.  Но  хотя  он  шел  к  Загрудному  и  старался  не  думать
о  развилке,  мысли  о  Людмиле,  о  сержанте  Шишакове,  о  всех  тех
встречах  с  регулировщицей,  которым  тогда  Володин  не  прида¬
вал  значения,  но  которые  сейчас  были  для  него  дороги  как
память  о  счастливых  минутах,  —  мысли  эти  невольно  возника¬
ли,  и  он  уже  не  говорил  себе  всеуспокаивающее  и  всеоправды-
вающее:  «Ну  и  что  ж!»  —  этим  восклицанием  уже  нельзя  было
заставить  себя  замолчать.  Он  останавливался  и  оглядывался  на
развилку,  будто  там,  в  темноте,  что-то  можно  было  увидеть;  он
70

смотрел  в  темноту,  изредка  озарявшуюся  вспышками,  и  вспоми¬
нал  первую  встречу,  первое  знакомство  в  слякотное  весеннее
утро:  батальон,  растянувшийся  по  дороге,  передние  колонны  уже
в  селе,  а  обозы  еще  не  выехали  из  леса;  палатка,  чайник  на
перекладине,  тот  самый,  что  теперь  валялся  с  изогнутым  носом,
горящие  головешки  под  ним,  старческое  лицо  с  торчащими  ры¬
жими  усами  и  окрик:  «Проходи,  проходи,  товарищ,  здесь  нель¬
зя!»  —  и  девушки  в  плащ-палатках  с  приподнятыми  капю¬
шонами.
 «Тянет  пехота  обмотки  по  грязи...»
 «А  вы,  голубки,  по  небу  летаете?»
 «Людка,  взгляни  на  петлицы!»
 «Так  я  и  испугалась,  у  нас  свой  —  полковник!  Хи...»
 «Хи-хи...»
 «В  палатку,  сороки!»
 Они  не  послушались;  лица  их,  серые  в  тени  капюшонов,  с
уголками  пилоток  на  лбу,  одинаково  весело  смотрели  на  лей¬
тенанта,  одинаково  нежно  улыбались  ему,  и  он,  заглядевшись  —
он  шел  боком,  —  упал  в  лужу  и  вымочил  полы  шинели.
 Это  был  конфуз;  и  потом,  когда  о  конфузе  забылось,  —  по
крайней  мере,  так  думал  Володин,  —  и  он  пришел  на  развилку
и  первый  раз  отдал  свою  махорку  Шишакову,  и  потом,  когда
приходил  второй,  третий,  четвертый  раз  с  заранее  придуманны¬
ми  и  заученными  наизусть  рассказами  о  немцах,  которых  он
будто  бы  пачками  брал  в  плен,  но  которых,  в  сущности,  видел
всего  дважды:  в  ночной  контратаке  и  днем  —  прогоняемую
группу  пленных;  и  потом,  когда  уже  стал  на  развилке  своим
человеком  и  все  знали,  что  он  приходит  к  Людмиле  Морозовой,
и  он  сам  не  скрывал  этого  и  уже  рисовал  в  воображении  свое
будущее  супружеское  счастье  после  войны  —  чего  скрывать,
было  такое;  и  потом,  когда  вдруг  оказалось,  что  Людмила  вовсе
нс  забыла  о  конфузе,  и  в  самый  тот  мордент,  когда  Володин  на¬
конец  осмелился  сказать  ей:  «Люблю»,  смеясь,  напомнила  о
конфузе  и  еще  добавила:  «Пе-эхота!»  —  и  это  Володин  воспри¬
нял  как  оскорбление  и  ушел,  краснея,  негодуя  и  проклиная  того
однорукого  старшего  лейтенанта  из  военкомата,  который  посо¬
ветовал  идти  в  пехотное  училище;  и  потом,  когда  всю  ночь  пил
с  фельдшером  Худяковым,  а  на  следующий  день  ходил  на  раз¬
вилку  «мириться»;  и  последний  разговор  с  Шишаковым,  и  еще
встреча  с  ним  ночью,  стрельба,  пыльная  обочина  —  все-все  было
там,  на  развилке,  куда  он  теперь,  то  и  дело  останавливаясь,  бро¬
сал  долгие  взгляды.  Он  ничего  не  видел  во  тьме:  ни  шоссе,  ни
развилки,  ни  леса,  к^уда  убегало  шоссе,  пи  черных  копен  сена  по
опушке,  всегда  навевавших  ощущение  мира  и  тишины;  картины
71

эти  сами  собой  возникали  в  памяти,  и  даже  такие  мелочи:  ку¬
стик  полыни,  обожженный  костром,  наполовину  коричневый,  на¬
половину  сизый,  лохмотья  бересты  на  кольях,  черный  треуголь¬
ник  с  буквами  на  брезенте  —  знак  воинской  части,  —  даже  та¬
кие  мелочи  вспомнились  ему.
 Он  пересек  овраг  и  вышел  к  опушке,  где  стояли  палатки  са¬
нитарной  роты.  По  ту  сторону  леса  горел  подожженный  снаряда¬
ми  хутор,  и  на  деревьях,  на  брезентовых  стенках  палаток,  на
кузовах  санитарных  машин,  куда  грузили  раненых,  на  сани¬
тарах,  подававших  носилки,  —  на  всем  лежал  зловещий  багря¬
нец  огня;  стоны,  окрики:  «Сюда!  Сюда!»  —  мелькающие  огоньки
цигарок,  ругань  и  опять  стоны,  глухие  и  в  то  же  время  отчет¬
ливо  слышимые  в  ночи,  создавали  впечатление  панической  спеш¬
ки,  лагерь  будто  кипел  розовыми,  белыми,  черными  тенями.
Раненых  было  много:  и  свои,  соломкинские,  попавшие  под  бом¬
бежку,  и  еще  все  подходившие  и  подходившие  с  передовой.  Они
лежали  на  траве,  сидели  на  пнях  у  входа  в  главную  хирургиче¬
скую  палатку,  ожидая  своей  очереди;  время  от  времени  полог
палатки  приоткрывался,  выбрасывая  светлый  коврик  на  траву,
и  по  этому  коврику  два  дюжих  санитара  на  рысях  выносили  за¬
мотанного  в  бинты  солдата.  Потом  полог  падал,  и  над  дверью
снова  смыкалась  тьма.  Полог  открывался  и  закрывался  только
для  того,  чтобы  поглотить  очередные  носилки  или  вытолкнуть
их  из  своего  желтого  чрева.  С  тыловой  стороны  был  другой  вход,
маленький,  узкий,  он  открывался  редко.  Сквозь  него  выносили
оцинкованный  таз,  наполненный  отпиленными  ногами,  отрезан¬
ными  кистями  рук,  изъятыми  осколками,  окровавленными  бинта¬
ми  и  ватой.  Володин  как  раз  столкнулся  с  санитаром,  который
относил  к  яме  оцинкованный  таз.  В  темноте  показалось,  что  сол¬
дат  пронес  груду  сапог.
 —  Санитар!  —  позвал  Володин.
 Тот  остановился.
 —  Чего?
 —  Послушай,  санитар,  ты  не  поможешь  мне  разыскать  одно¬
го...  Что  это  у  тебя  в  тазу?
 —  Что,  что,  держать  тяжело,  говори,  чего  хотел,  не  то  пойду.
 Но  Володин  уже  сам  увидел,  что  было  в  тазу;  запах  крови,
бинтов,  кожи  и  даже  дегтя  —  чей-то  сапог  был  густо  смазан
дегтем,  —  этот  запах,  больше  воображенный,  чем  на  самом  деле
существовавший,  потому  что  как  раз  между  санитаром  и  Воло¬
диным  сквозил  ветерок,  пахнул  в  лицо,  вызвав  в  памяти  совсем
недавнюю  картину  бомбежки:  воронки,  желтая  навороченная
72

глина,  обвалившаяся  траншея,  бруствер  и  вдоль  бруствера,  край¬
ний  в  ряду  убитых  —  Бубенцов,  с  оторванной  укороченной  и
неуклюже  приставленной  к  туловищу  ногой...
 —  Говори,  чего  тебе?
 Санитар  грубил,  потому  что  в  темноте  принял  Володина  за
рядового.
 —  Мне  старшего  сержанта...
 —  Тут  у  нас  и  старших  и  младших...  Куда  ранен?
 —  В  живот.
 —  Посмотри  у  той  али  у  той  палатки,  если  там  нет,  значит,
отправили.
 Володин  проводил  взглядом  санитара  и  направился  к  ука¬
занным  палаткам.  Не  то  чтобы  он  ужаснулся,  увидев  санитара  с
тазом,  но  неприятная  мелкая  дрожь,  рождавшаяся  помимо  его
воли  в  груди,  постепенно  пронизывала  все  тело;  еще  на  одну
черточку  расширился  перед  Володиным  круг  людских  страданий,
и  он  разом  обозревал  весь  этот  круг:  дома,  в  тылу,  когда  еще
только  мечтал  о  фронте  и  вместе  с  другом  Колькой  Снегиревым
надоедал  однорукому  старшему  лейтенанту  из  военкомата:  «От¬
правь!  Отправь!»  —  сутками  простаивал  в  длинных  хлебных
очередях  в  ряду  изможденных  стариков  и  старух;  утрами,  когда
с  сумкой  за  спиной  бежал  в  техникум,  с  вокзала  по  булыжной
мостовой,  уже  запорошенной  снегом,  медленно  спускались  под¬
воды,  они  были  нагружены  окоченевшими  трупами;  страшный
груз  накрыт  брезентом,  но  из-под  брезента  то  нога  торчит,  то
свисает  рука,  синяя,  заиндевелая,  то  волосы,  длинные  женские
волосы;  всю  осень  и  зиму  на  станцию  прибывали  эшелоны  с
эвакуированными,  маленький  городишко  не  мог  вобрать  всех;
под  стенами  деревянного  вокзала  варились  в  кастрюлях  и  чугу¬
нах  поясные  ремни,  прелые  листья;  Володин  не  перебегал  улицу,
пропускал  подводы  с  окоченевшими  трупами  —  так  начинал  он
познавать  круг  людских  страданий;  потом  дорога  через  Илецк
до  Москвы,  и  всюду  —  соль,  соль,  соль!  —  сначала  ее  котел¬
ками,  ведрами  вносили  в  вагоны,  а  потом  выносили  стаканами,
отмеряли  ложками,  каждый  проезжавший  состав  как  цыганский
табор,  соль  меняли  на  все:  на  одежду,  на  деньги,  на  молоко  и
даже  на  хлеб;  в  товарных  тупиках  Казанского  вокзала,  за  стрел¬
кой,  за  штабелем  шпал,  высыпал  Володин  соль  из  своего  ко¬
телка  в  женский  платок,  ничего  не  взял,  только  взглянул  в
большие  с  подтеками  глаза,  и  снова  словно  разомкнулись  перед
ним  рамки  людского  горя;  потом  Елец,  Раздельная,  Курск,  гру¬
ды  кирпича,  обломки  крыш,  скрученные  трамвайные  рельсы;
ближе  к  фронту  спаленные  села,  пепелища  хуторов,  обозы  бе¬
женцев  по  лесам;  первый  раненый,  первая  капля  пролитой  кро-
73

ри  —  все  шире  радиус  круга;  сегодняшняя  бомбежка,  Царев,
Бубенцов,  лежавшие  у  бруствера,  и  этот  санитар  с  тазом,  и
грохот  канонады,  ставшей  к  ночи  еще  грознее,  и  весь  этот  зло¬
вещий  багрянец  пожара,  окрасивший  палатки,  людей,  машины...
Не  было  последовательного  воспоминания  жизни;  если  бы  даже
и  хотел,  Володин  не  смог  бы  выделить  ни  одну  из  виденных  кар¬
тин  —  разом  обозревал  он  весь  этот  открывшийся  ему  круг
человеческих  страданий;  он  смотрел  на  него  как  на  нечто  неиз¬
бежное:  «Идет  война  священная!»  —  и  все  же  его  охватывало
чувство  страха  перед  всем  тем,  что  совершалось;  мелкая  неприят¬
ная  дрожь  растекалась  по  телу.  Он  вошел  в  палатку.  В  ней
всего  было  занято  две  койки.  На  столе,  наспех  сколоченном  из
ящиков,  горела  свеча.  Пламя  заколебалось  и  едва  не  потухло,
когда  Володин,  всматриваясь  в  раненых,  прошел  мимо  стола.
Раненые  лежали  неподвижно,  будто  спали,  в  полумраке  палатки
лица  их  казались  совершенно  безжизненными.  У  того,  что  лежал
ближе  к  выходу,  свисала  на  пол  рука.  Володин  решил  помочь
бойцу,  взял  его  руку,  чтобы  подсунуть  под  одеяло,  и  почув¬
ствовал,  что  она  холодна;  лицо,  грудь,  шея  тоже  были  холодны¬
ми  —  он  умер  давно  и  уже  успел  остыть.  Володин  не  откачнул¬
ся,  теперь  его  уже  не  испугала  смерть  —  этот  умерший  тоже
входил  в  тот  круг  человеческих  страданий,  —  только  подумал,
почему  не  убирают  его,  может  быть,  просто  еще  не  знают,  он
похож  на  спящего.  Десятилетним  мальчиком  видел  Володин,  как
хоронили  дядю  Дмитрия;  дядя  болел,  у  него  из  уха  текла  кровь,
он  болел  столько,  сколько  помнил  Володин;  в  первую  герман¬
скую  войну,  когда  объявили  мобилизацию,  дядя  насыпал  по¬
роху  в  ухо,  он  был  трусом,  так  говорили  про  пего,  но  не  это
запомнилось  —  привезли  его  из  больницы  во  всем  белом  и  по¬
ложили  на  стол,  с  трудом  скрестили  на  груди  холодные,  уже
остывшие  руки  и  перевязали  мочалой;  на  веревках  спускали
гроб  в  яму,  веревки  скрипели,  и  комья  земли  барабанили  о
крышку;  Володин  тоже  бросил  горсть...  Мертвым  на  груди
складывают  руки  —  давно,  десятилетним  мальчиком  узнал  об
этом  Володин;  теперь  ему  предстояло  исполнить  этот  извечный
ритуал,  и  он,  откинув  одеяло,  скрестил  бойцу  на  груди  руки;
с  минуту  еще  смотрел  на  спокойное  бледное  лицо  умершего  —
его  будут  хоронить  без  гроба,  шершавые  комья  посыплются  пря¬
мо  на  грудь;  гробов  на  фронте  не  делают  —  это  тоже  входит
в  круг  человеческих  страданий!  Необъятен  тот  круг,  нет  у  него
границ.  Одеяло  задернуто,  лица  умершего  больше  не  видно.
«Надо  сообщить,  надо  кому-то  сказать!..  >  Но  Володин  еще  по¬
дошел  ко  второму,  вгляделся:  чуть  заметно  шевелились  белые
ноздри,  раненый  дышал,  значит,  был  жив.  Держась  за  спинки
74

коек,  пятясь  и  приподнимаясь  на  носках,  словно  боясь  спугнуть
и  вывести  за  собой  притаившуюся  в  полумраке  палатки
смерть,  Володин  вышел  на  воздух.  Здесь  по-прежнему  в  розо¬
вых  тенях  пожара  сновали  люди,  слышались  окрики,  стоны;  гу¬
дели  подъезжавшие  и  отъезжавшие  автомашины.
 Володин  не  заметил,  как  из  темноты  вынырнул  тот  самый
санитар  с  тазом;  таз  был  пустой,  и  он  держал  его  под  мышкой.
 —  Слышь,  а?  —  Санитар  локтем  подтолкнул  Володина  и  кив¬
нул  в  сторону  высот,  где  гремел  бой.  —  Бьют  людей,  как  мух.
Нет  нашему  брату  спасения,  э-эх...  —  перехватил  таз  поудобнее
и  скрылся  в  хирургической  палатке.
 Сколько  в  своей  жизни  хороших  и  умных  фраз  пропустил
Володин  мимо  ушей:  не  обратил  внимания  и  на  эту,  но  она
все  же  зацепилась,  застряла  и  легла  своей  энтысячной  извили¬
ной  в  мозгу;  уже  через  минуту  Володин  повторил  ее:  «Бьют,  как
мух!»  —  прислушиваясь  к  странному  звучанию;  эта  обыкно¬
венная,  простая  фраза  теперь  показалась  ему  сложным  фило¬
софским  изречением,  и  он  старался  постичь  смысл;  фраза  как
бы  позволила  ему  из  отдаления  годов  взглянуть  на  совершав¬
шиеся  события...
 Он  снял  гимнастерку,  белый  халат  надел  прямо  на  рубашку,
но  все  равно  было  жарко,  пот  струйками  скатывался  по  спине
к  поясному  ремню;  широкие,  узкие,  бесконечной  лентой  текли
из  рук  его  бинты,  обкручивая  человеческие  тела;  давно  уже  не
приходилось  так  напряженно  работать,  раненые  все  подходили,
подходили,  угрюмые,  молчаливые,  злые,  и  никто  не  задавал  им
вопроса:  «Как  там?»  —  всем  было  понятно,  что  там  тяжело,
очень  тяжело,  ад,  пекло;  фельдшер  Худяков  читал  это  в  глазах
подходивших  оттуда,  из  пекла;  он  почти  не  разгибал  спину  и
только  приподнимал  голову,  чтобы  выкрикнуть:  «Следующий!»
Он  принимал  легкораненых  в  той  же  палатке,  где  хирург  рыл¬
ся  в  животах,  вылавливая,  как  налимов,  осколки;  «дзинь,
дзинь»  —  падали  осколки  на  дно  оцинкованного  таза.  Эти  звуки
заставляли  вздрагивать  Худякова;  чтобы  успокоить  нервы,  он
доставал  из  кармана  флакон  с  разведенным  спиртом,  отворачи¬
вался  и  отпивал  глоток;  флакон  уже  был  на  две  трети  опусто¬
шен,  когда  его  отобрали  у  фельдшера.  Но  папиросы  никто  не  от¬
берет,  курить  никто  не  запретит.  Он  вышел  из  палатки,  белый,
с  засученными  рукавами,  с  потеками  и  брызгами  крови  на  хала¬
те,  постучал  папиросой  о  ноготь,  продул  мундштук  и  закурил,
наслаждаясь  мягкостью  дыма.  Он  был  весь  поглощен  своими
думами;  ни  багряное  небо,  ни  гул  артиллерийской  стрельбы,
75

ни  суета  санитаров,  ни  урчание  машин  —  ничто  не  интересо¬
вало  его;  выкурить  папиросу  на  свежем  воздухе  и  не  насла¬
диться  вкусом  дыма,  не  ощутить  всю  сладость  минуты  —  про¬
сто  немыслимо;  и  еще  —  вспомнить  о  том,  как  мужественно
держалась  девчонка,  у  которой  осколком  оторвало  руку,  а  дев¬
чонка  —  удивительно  милая,  смотришь  —  и  года  свои  забы¬
ваешь;  войдешь  в  палатку,  снова  потекут  телеграфные  ленты
бинтов,  но  это  будет  потом,  когда  войдешь  в  палатку.
 Чья-то  рука  легла  на  плечо.
 —  Добрый  вечер.
 —  Лейтенант,  дружище,  ты  как  здесь?
 —  Раненый  у  вас  умер,  вон  в  той.  —  Володин  кивнул  в  сто¬
рону  палатки,  в  которой  видел  умершего  бойца.
 —  Все  может  быть.  Там  лежат  безнадежные,  которых  нельзя
транспортировать.  Ты  как  сюда,  а?  Вижу:  цел,  невредим.
A-а,  постой,  погоди,  не  к  ней  ли?
 —  К  кому?
 —  Одну  тут  привозили  с  развилки,  волосенки  светлые,  ей-ей...
 —  Фамилия?
 —  Не  помню.  Да  ты  сам  можешь  узнать,  тут  сержант  их
лежит.  Тоже,  —  Худяков  покачал  головой,  —  в  живот,  безна¬
дежный.  Вон  в  той,  кажется,  палатке...  Куда  ты?  Погоди,
успеешь!..
 —  Сейчас  вернусь.
 Несмотря  на  то,  что  Шишаков  лежал  как  раз  напротив  сто¬
ла,  на  котором  горела  сальная  свеча,  Володин  не  сразу  узнал
старого  сержанта.  Тот  похудел,  осунулся  за  эти  часы;  на  лице
его  теперь  ясно  выделялись  скулы,  и  даже  рыжие  усы,  всегда
по-фельдфебельски  бодро  торчавшие  из-под  ноздрей,  казалось,
сникли,  потеряли  свою  прежнюю  упругость.  Изменился  и  голос.
На  торопливые  вопросы  Володина  он  отвечал  медленно,  будто
напрягал  память:  нет,  Людмила  Морозова  не  ранена,  она  уехала
на  хутор  Журавлиный;  туда  все  уехали,  там  развилка  и  орга¬
низуется  новый  пост...
 —  Значит,  уехала?
 —  Да,  уехала.  А  меня  в  живот...  Но  фельдшер  сказал,  вы¬
живу.  Фельдшер  говорит,  мне  повезло.  Не  обедал,  говорит,  ты,
кишки  были  пусты,  вот  осколок  и  прошел  между  ними.  Только
толстую  задел.  А  толстая,  говорит,  не  самая  главная,  так  что
выживу.  —  Сержант  помолчал,  пересиливая  боль,  и  поманил
Володина  наклониться  пониже.  —  Слышь,  лейтенант,  а  я  как
раз  перед  этим  по-большому  сходил,  хе-хе.  —  Хотел  засмеяться,
но  только  страдальчески  обнажил  желтые  прокуренные  зубы.  —
Как  раз  перед  этим,  ровно  знал,  хе-хе...
 76

—  Все  обойдется,  все  будет  хорошо.
 Ничего  более  утешительного  Володин  не  мог  придумать  и
повторил  эти  слова  машинально,  лишь  бы  не  молчать;  и  улыбал¬
ся,  хотя  ему  вовсе  не  хотелось  улыбаться  —  он  знал,  что  старик
Шишаков  не  выживет;  все,  кто  лежал  в  этой  палатке,  все
были  обречены.
 С  лесной  поляны  били  тяжелые  орудия.  И  сальная  свеча  на
столе,  и  брезентовая  крыша  палатки  вздрагивали  от  сильных
толчков.  Толчки  повторялись  через  равные  промежутки,  было
похоже,  что  кто-то  огромным  молотом  разбивал  землю  и  те
секунды,  что  проходили  между  ударами,  как  раз  требовались
для  нового  взмаха.  Володин  не  заметил,  когда  именно  открыла
огонь  батарея  —  когда  он  еще  был  во  дворе  и  разговаривал  с
Худяковым  или  раньше,  когда  пересекал  овраг,  но  то,  что  уже
соломкинская  батарея  включилась  в  бой,  настораживало  внима¬
ние.  Вероятно,  наши  отошли,  а  немцы  продвинулись  настолько,
что  можно  по  ним  стрелять  даже  отсюда,  из  Соломок!  Володин
все  еще  смотрел  в  бледное,  заострившееся  лицо  старого  сер¬
жанта  и,  улыбаясь,  повторял:  «Все  обойдется!  Все  будет  хоро¬
шо!»  (эти  слова  теперь  произносились  не  только  для  Шишакова,
ими  Володин  отвечал  и  на  свои  собственные  мысли:  увидит  ли
Людмилу  еще  когда-нибудь?  как  обернется  сражение?  останет¬
ся  ли  сам  он,  Володин,  жив  или  вот  так  же,  пожелтевший  и
худой,  будет  лежать  в  палатке  и  верить  в  свое  выздоровление,
а  по  ту  сторону  брезентовой  стены,  может  быть,  тот  же  Худя¬
ков  в  белом  халате  с  засученными  рукавами  скажет  Пашенцеву:
«Безнадежный!..»)  —  он  все  еще  всматривался  в  синие  жилки
морщин  на  старческом  лице  сержанта  и,  улыбаясь,  произносил:
«Все  будет  хорошо!»  —  но  уже  знакомое  ощущение  близости  боя
охватывало  его.  Главное  —  там,  в  окопах,  где  бушуют  разрывы
и  решается  судьба  сражения;  главное  —  там,  и  туда  нужно
спешить...  Раненый,  к  которому  Володин  сидел  спиной,  все  вре¬
мя  бредил,  выкрикивал  команды,  кого-то  проклинал;  за  стеной
палатки  зашуршали  шаги  —  прошли  санитары;  один  из  них
бодро  насвистывал:  «Пусть  ярость  благородная...»  Мелодия  обо¬
рвалась,  слышались  только  глухие  удары  пушек,  но  эти  удары
уже  воспринимались  как  маршевый  ритм  мелодии:  «Идет  война
народная...»  По  булыжной  мостовой,  по  той  памятной  булыжной
мостовой,  запорошенной  белым  снегом,  шли  серые  колонны  к
теплушкам,  и  четкий  стук  тысяч  сапог  потрясал  улицу;  тысячи
голосов  сурово  и  торжественно  выводили:  «...священ-на-я  вой¬
на!»  —  в  такт  шагам;  весь  техникум  высыпал  на  тротуар;  до
самого  вокзала  шел  Володин  за  колонной,  а  потом  стоял  и  смот¬
рел,  пока  не  отъехал  эшелон;  тогда,  в  тот  хмурый  декабрьский
77

день,  он  впервые  не  по  книгам  узнал,  что  такое  Родина;  песня
пробудила  в  нем  еще  ни  разу  не  испытанное  чувство  большого
долга.  Володин  торопил  минуту,  когда  сможет  выполнить  долг.
Иногда  казалось,  эта  минута  уже  наступала:  первый  раз  —
когда  ощутил  в  ладонях,  совсем  нежных,  только  что  державших
ручку  п  карандаш,  тяжелую  и  холодную  ложу  винтовки;  потом  —
первый  выстрел;  потом  —  настоящий  окоп,  настоящие  пули,
сбрившие  траву  у  окопа,  настоящие  мины,  которые  шипели  над
головой:  «ищу-ищу-ищу!»  —  и  первый  грохот  разорвавшегося
тяжелого  снаряда;  потом  —  ночной  бой,  ночная  контратака,  в
которой  Володин  ничего  не  видел  и  ничего  не  понял,  только
кричал  «ура»  и  никого  не  встретил  и  не  рассек  очередью  из
автомата;  потом...  И  сальная  свеча  на  столе,  и  брезентовая
крыша  палатки  все  так  же  вздрагивали  от  толчков;  все  тем  же
размеренным  ритмом  били  тяжелые  орудия  с  лесной  поляны;
Шишаков  что-то  говорил,  и  Володин  никак  не  мог  понять,  о
чем  он  говорил.
 —  Медальоны?  Какие  медальоны?
 —  Медальоны  смерти...
 Маленькие  железные  коробочки,  похожие  на  крохотные  порт¬
сигары,  —  их  выдавали  каждому  на  фронте;  они  непромокаемы,
в  них  вкладывают  бумажки  с  фамилией  и  домашним  адресом
бойца,  хранит  их  каждый  по-своему  —  кто  в  брючном  карман¬
чике,  кто  пришивает  к  гимнастерке,  кто  вешает  на  грудь
как  медальон,  —  может  быть,  потому  и  назвали  их  «медальо¬
нами»?  «Убило  тебя,  к  примеру,  а  ты  в  грязи  или  в  воде,  и
документы  промокли  или  совсем  нет  при  тебе  никаких  докумен¬
тов  —  по  медальону  опознают,  кто  ты  такой  есть,  и  напишут
родным.  Медальон  на  случай  смерти  —  незаменимая  вещь!..»  —
так  пояснял  Шишакову  ротный  старшина;  так  потом  и  Шиша¬
ков  объяснил  своим  регулировщицам.  Но  девушки  совсем  не  со¬
бирались  умирать  и  наотрез  отказались  от  медальонов.  Шиша¬
ков  выстраивал  отделение,  приказывал,  вызывал  по  списку  на
беседу,  давал  наряды  вне  очереди  и  под  конец  пожаловался
старшине,  но  тот  только  развел  руками:  «Девчонки,  что  с  них!..»
Старый  сержант  держал  медальоны  при  себе.  Зашил  в  гимна¬
стерку,  во  внутренний  карман.  Сейчас  Володин  должен  был  взять
гимнастерку,  которая  лежала  у  изголовья,  распороть  шов  и  до¬
стать  медальоны.  Многих  уже  просил  об  этом  Шишаков,  но  никто
и  слушать  его  пе  желал,  ни  санитары,  ни  фельдшер,  а  желез¬
ные  коробочки  сержант  обязательно  хотел  вернуть  в  роту,  пото¬
му  что  —  казенное  имущество,  и  потом  —  как  без  медальонов
будут  регулировщицы,  ведь  они  остаются  здесь,  на  фронте?  Во¬
78

лодин  должен  взять  медальоны  и  непременно  переслать  их  стар¬
шине  на  хутор  Журавлиный.
 —  Старшине  Харитошину.  Низенький,  лысый..»
 —  Хорошо,  хорошо.
 —  Харитошину,  лысый...
 —  Хорошо.  Прощай,  сержант.  Выздоравливай.
 Володин  вышел;  горсть  медальонов  лежала  в  кармане.  Они
звенели,  как  монеты.  Володин  не  выбросил  их,  хотя  вначале  и
намеревался  сделать  это;  неуловимые  нити  тянулись  от  ме¬
дальонов  к  живым  людям,  к  тем  девушкам-регулировщицам,  те¬
перь  разбившим  свою  пятнистую,  цвета  летней  степи  палатку
где-то  на  новой  развилке  дорог,  у  хутора  Журавлиного,  —  эти
нити  чувствовал  Володин,  будто  держал  в  руках;  бросить  ме¬
дальон  —  оборвется  нить,  оборвется  жизнь;  он  никогда  не  был
суеверным,  но  тут  вдруг  понял,  почему  старый  сержант  так  бе¬
режно  хранил  эти  коробочки  с  адресами  и  так  заботился,  чтобы
они  попали  к  старшине  —  как  его?  —  к  низенькому  лысому
старшине  Харитошину;  и  еще  понял  Володин,  что  и  сам  он,  если
не  сможет  передать  старшине,  что  всего  вернее,  —  никуда  не  вы¬
бросит  их  из  своей  полевой  сумки.
 В  одном  из  медальонов  был  записан  домашний  адрес  Люд¬
милы  Морозовой.
 ГЛАВА  ДВЕНАДЦАТАЯ
 Пока  ординарец  завешивал  окна  и  заправлял  походную,  сде¬
ланную  из  сплюснутой  орудийной  гильзы  лампу,  подполковник
Табола  стоял  у  порога,  устало,  расслабленно  опустив  руки.  Он
только  что  вернулся  с  самой  дальней,  четвертой  батареи  и  был
недоволен.  Вдруг  обнаружилось,  что  огневые  четвертая  заняла
очень  неудобные,  в  низине,  и  подход  к  развилке  остался  не¬
прикрытым.  А  развилку  Табола  считал  главным,  узловым  пунк¬
том  обороны.  Пришлось  срочно  выбирать  новую  огневую.  В  тем¬
ноте  ходили  по  склону  косогора,  побывали  на  обочине  шоссе,
потом  пришли  на  развилку;  кто-то  из  офицеров  четвертой  на¬
ткнулся  на  щели,  выкопанные  регулировщицами,  и  предложил
поставить  орудия  рядом  с  этими  щелями,  доказывая,  что  это
почти  готовая  огневая;  кто-то  настаивал,  что  лучше  всего  ору¬
дия  расположить  по  обочинам,  потому  что  немецкие  танки  обя¬
зательно  пойдут  по  шоссе,  и  тут-то  их  и  можно  будет  встретить
крепким  двухсторонним  огнем;  предлагали  еще  несколько  раз¬
ных  вариантов,  но  все  они  не  годились,  потому  что  как  раз  к
79

шоссе-то  и  нельзя  было  пропускать  танки  противника.  Снова  бро¬
дили  по  косогору,  подминая  сапогами  сухую  траву  и  всмат¬
риваясь  в  каждую  неровность.  Над  высотами  полыхало  зарево.
Розовые,  оранжевые,  багровые  полосы  стелились  по  земле,  и
даль  скрадывалась  и  утопала  в  этом  переливе  темных  и  светлых
красок.  Комбат  четвертой  громко  ругался;  мысленно  чертыхал¬
ся  и  Табола...  Об  этой  непредвиденной  и  утомительной  рекогно¬
сцировке  и  думал  сейчас  он,  лениво  и  безучастно  следя  за  дви¬
жениями  копошившегося  возле  окон  ординарца.  За  окнами,  в
ночи,  на  пологом  склоне  косогора  солдаты  четвертой  батареи
рыли  огневую.  Какова  будет  огневая  (одно  несомненно,  она  луч¬
ше  прежней),  успеют  ли  батарейцы  закончить  к  рассвету  (грунт
твердый,  местами  даже  каменистый)  —  Табола  жалел,  что  не
остался  на  батарее,  а  надо  было  остаться,  побыть  там  хоть
немного  и  уточнить  еще  кое-какие  детали  и  возможности.
 Над  столом  вспыхнул  огонек,  и  желтый  мерцающий  свет  раз¬
лился  по  комнате.
 —  Никанор  Ильич!
 —  Слушаю,  товарищ  подполковник,  —  отозвался  ординарец.
 —  Сходи-ка  за  ужином.
 Когда  Никанор  Ильич  с  полными  котелками  в  руках  вер¬
нулся  в  избу,  подполковник  спал.  Громкий  храп  утомленного
человека  раздавался  в  комнате.  Никанор  Ильич  поставил  котел¬
ки  на  стол  и  укутал  их  шинелью,  чтобы  не  остыли,  затем  снял
с  подполковника  сапоги  и  расстегнул  на  нем  поясной  ремень,
с  минуту  еще  стоял  у  кровати,  покачивая  головой  и  полушепо¬
том  произнося:  «Заснул-таки!  Заснул-таки!»  —  с  тем  ласковым
и  сокрушенным  оттенком,  какой  можно  еще  услышать  в  глухих
деревушках  Поволжья;  потом  сам  лег  на  скамью  и  вытянул
ноги,  а  еще  через  минуту  тоже  храпел,  как  и  подполковник,
низким  басовым  тоном.
 На  крыльце  ходил  часовой,  перебирал  ногами  скрипучие
половицы.
 Неплотно  прикрытая  дверь  вздрагивала  и  поскрипывала  от
орудийной  стрельбы,  мелко  дребезжали  стекла  в  разбитых  ра¬
мах,  протяжный  гул  канонады  передавался  по  земле.  Ночь  ды¬
шала  тревожным  предчувствием  больших  событий.
 Подполковник  Табола  набивал  трубку,  он  делал  это  молча,
сосредоточенно,  так  же  молча  прикурил,  встал  из-за  стола  и
принялся  ходить  взад-вперед  по  комнате;  пренебрежительная
усмешка,  с  какою  он  разговаривал  даже  с  командующим  фрон¬
том  —  Грива  запомнил  это,  —  вспыхнула  на  лице  подполков¬
ника  и  уже  не  сходила  с  уст  до  самого  конца  разговора.
 Грива  сидел  за  столом.  Он  был  возбужден,  дышал  тяжело  и
 80

часто,  маленькие,  утонувшие  в  пухлых  щеках  глаза  его  тревож¬
но  поблескивали  на  бледном  потном  лице;  когда  он  поднимал
руку,  пламя  над  гильзой  отклонялось,  дрожало  и  нечеткая  круп¬
ная  тень  прыгала  на  стене.  Он  только  что  говорил  о  боевой
обстановке,  какая  складывалась  на  передовой,  и  теперь  с  раз¬
дражением  смотрел  на  молчаливо  шагающего  по  комнате  под¬
полковника.  Равнодушие  артиллерийского  командира  казалось
странным.  Но,  может  быть,  он  вовсе  не  равнодушен,  а,  напротив,
взволнован  и  оттого  молчит?  Может  быть,  ему  не  все  ясно,  потому
что  рассказано  было  неубедительно,  —  в  спешке  все  может
быть!  —  и  надо  повторить  все  сначала?  Догадка  показалась  вер¬
ной,  и  Грива  принялся  снова  рассказывать  обстановку,  обстоя¬
тельно,  со  всеми  нужными  и  ненужными  подробностями,  начав
с  того,  что  батальон  понес  большие  потери  от  бомбежки,  что
многие  траншеи  хотя  и  восстановлены  уже,  но  были  разрушены,
что  немцы,  черт  им  в  душу,  напрасно  затеяли  ночной  бой  и,
конечно,  поплатятся  за  эту  оплошность;  никто  никогда  в  исто¬
рии  войн  не  начинал  крупного  сражения  под  вечер,  Грива  хорошо
знал  историю!  —  конечно,  гитлеровцы  поплатятся,  но,  пока  это
еще  будет,  от  батальона  и,  разумеется,  от  артиллеристов  тоже
останется  одно  воспоминание.
 —  Новую  Горянку  наши  оставили,  Герцовку  оставили,  Бу¬
тово  оставили,  из  Королевского  леса  тоже  отступили!..
 После  каждой  паузы  Грива  выжидательно  поднимал  брови;
Табола  молчал.
 —  Полнейшая  неразбериха!  Никто  толком  ничего  не  знает,
что  происходит  на  передовой!  Где  наши,  где  немцы?..  А  бой,  при¬
слушайтесь  к  канонаде.  —  Майор  при  этом  слегка  наклонял
голову  и  поднимал  палец.  —  Прислушайтесь,  бой  уже  переме¬
стился  черт  знает  куда,  уже,  извините,  за  нашей  спиной  гро¬
мыхает!
 Табола  молчал.
 —  Ив  такой  напряженный  момент  нас  оголяют!  Снимают
приданную  нам  танковую  роту  и  перебрасывают  на  левый  фланг!
 Табола  молчал.
 —  Снимают  и  перебрасывают,  а  мы  с  чем  остаемся?  Ника¬
кого  подвижного  прикрытия!..
 Гриве  казалось,  что  он  говорил  спокойно,  ровно,  но  весь  его
повторный  рассказ  был  более  возбужденным,  чем  первый.  Полу¬
чалось  так:  то  он  будто  на  кого-то  жаловался,  кого-то  упрекал
в  неразберихе,  но  одновременно  и  предупреждал,  повышая  го¬
лос,  что  эта  неразбериха  может  привести  к  довольно  плачевным
последствиям;  то  возмущался  чьими-то  неумными  распоряже¬
ниями,  упоминал  о  каком-то  капитане  Горошникове,  которого
 G  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  G
81

будто  бы  давно  уже  следовало  отдать  под  трибунал,  а  заодно  с
ним  и  еще  кого-то  или  из  штаба  полка,  или  из  штаба  дивизии;
голос  Гривы  звучал  торжествующе,  дескать,  смотрите,  как  он
критикует  высшие  инстанции  и  ничего  не  страшится;  то  вдруг
проскальзывала  в  словах  нехорошая  паническая  нотка,  и  тогда
майор,  краснея,  торопливо  вставлял  оговорку:  «Надеюсь,  под¬
полковник  поймет  меня  правильно!  Я  пришел  вовсе  не  из  трусо¬
сти,  в  конце  концов,  как  пехотный  командир,  я  и  сам  вполне
мог  бы  решить,  как  действовать  —  ведь  по  уставу  артиллерия
придается  пехоте,  а  не  пехота  артиллерии!  —  но  просто  не  за¬
хотел  злоупотреблять  некоторым  своим  положением  и  пришел
посоветоваться  как  равный!..»
 Но  все,  о  чем  говорил  толстый,  разгоряченный  и  потный
командир  стрелкового  батальона,  —  все  это  было  хорошо  изве¬
стно  Таболе.  Он  знал,  что  крупные  танковые  колонны  немцев
обрушились  на  центр  и  левый  фланг  Шестой  гвардейской  армии,
что  местами  им  удалось  потеснить  наши  оборонявшиеся  части
и  захватить  несколько  деревень.  Обстановка  ясная,  о  какой  не¬
разберихе  твердит  майор!  Бой  не  смолкает!  Тоже  понятно,  нем¬
цы  стараются  развить  успех.  Так  поступил  бы  каждый,  кто  хоть
сколько-нибудь  смыслит  в  военном  искусстве.  Другое  дело,
удастся  ли  им  развить  успех  —  это  вопрос.  А  если  уж  гово¬
рить,  куда  за  последние  часы  переместился  бой,  то  Табола  тоже
знает,  он  только  что  ходил  к  развилке  выбирать  новую  огневую
для  четвертой  батареи  и  отлично  видел  в  ночи  и  вспышки  раз¬
рывов,  и  вспышки  выстрелов  —  орудия  бьют  справа  и  слева  от
Соломок,  но  никак  не  за  спиной!..  Табола  слушал,  не  перебивал;
или  табак  был  сырой,  или  подполковник,  волнуясь,  забывал  во¬
время  раскурить  —  трубка  затухала,  и  он  то  и  дело  щелкал  тро¬
фейной  немецкой  зажигалкой.  Его  беспокоило  возбужденное  со¬
стояние  майора.  «И  это  командир  перед  боем!»  —  негодовал
Табола.  Он  видел  майора  Гриву  самоуверенным  и  гордым,  когда
в  батальонной  штабной  избе  в  день  прибытия  полка  в  Соломки
вместе  уточняли  огневые  для  батарей;  видел  и  удивлялся,  как
слетели  с  майора  самоуверенность  и  гордость  и  обнажилось  ра¬
болепие,  когда  командующий  фронтом  осматривал  оборонитель¬
ные  сооружения;  а  сейчас  в  пылкой  речи  майора  явно  ощу¬
щалась  растерянность.  «Ко  всему  прочему  он  еще,  наверное,  и
трус,  —  думал  Табола  о  майоре.  —  К  чему  нагонять  весь  этот
страх  и  все  мазать  черной  краской?  Страхуется?  Мол,  если  при¬
дется  отводить  батальон,  то  прошу  учесть,  не  по  своей  вине,  а
так  диктует  обстановка?..»  Табола  готовился  резко  ответить  май¬
ору  и  ждал  лишь,  чтобы  тот  полностью  высказался,  но  ответить
не  пришлось  —  перед  избой,  на  площади,  гулко  разорвался  сна¬
82

ряд.  Со  стен  и  потолка  посыпалась  штукатурка.  Это  случилось
так  неожиданно,  что  и  подполковник  Табола,  и  майор  Грива  —
оба  вздрогнули  и  оглянулись  на  окна;  Грива  замолчал  на  полу¬
слове,  Табола  остановился  посреди  комнаты;  один  и  тот  же
вопрос:  «Что  там?»—одинаково  отразился  на  их  лицах.  Офи¬
церы  были  чем-то  похожи  друг  на  друга  в  эту  секунду.  Но  в  той
неуклюжей  неподвижности,  в  какой  застыли  они,  глядя  на  окна,
в  той  внешне  схожей  тревожной  настороженности,  с  какой  при¬
слушивались  они  к  теперь  звонкой  после  разрыва  тишине.,  было
и  что-то  разнившее  этих  людей  —  они  думали  о  разном,  по-
разному  задали  себе  вопрос:  «Что  там?»  На  площади  разорвал¬
ся  снаряд,  значит,  немцы  подошли  настолько,  что  могут  из
орудий  обстреливать  деревню,  значит,  с  часу  на  час  нужно
ждать  боя,  а  что  с  четвертой  батареей,  передвинутой  к  развилке?
Успеют  ли  батарейцы  закончить  новую  огневую?..  Табола
смотрел  на  окно,  но  взгляд  его  мысленно  тянулся  дальше,  к  раз¬
вилке,  туда,  где  в  ночи,  на  косогоре,  в  красных  отсветах  пожара
работали  солдаты  четвертой  батареи,  долбили  ломами  и  лопа¬
тами  твердую,  слежалую  землю.  Для  майора  Гривы  «что  там?»
означало  совершенно  другое:  если  немцы  подтянули  орудия
и  начали  обстрел,  то  в  избе  оставаться  нельзя,  одно  прямое  по¬
падание  —  и  все  кончено!  Опасливо  смотрел  он  на  вздрагивав¬
шую  от  орудийной  пальбы  стену  и  думал  о  своем  пятинакатном
блиндаже...  Но  еще  не  спало  напряжение  от  первого  взрыва,  как
за  окном  снова  ухнул  снаряд,  теперь  будто  подальше  и  правее;
затем  грохнуло  на  задах,  в  огороде;  затем  рвануло  у  самого
крыльца.  Дверь  с  силой  захлопнулась,  лампа  погасла,  и  в  тем¬
ноте  стало  слышно,  как  рушилась  печь,  сыпались  кирпичи;  в
лицо  пахнуло  пылью  и  сухой  известью.
 Табола  зажигалкой  осветил  комнату.  Все  вокруг  было  как
в  тумане.  Огонек  горел  слабо,  мигал,  грозясь  потухнуть;  сквозь
оседавшую  известковую  пыль  заметно  проступали  темные  кон¬
туры  стола  и  над  столом  —  темная  съежившаяся  фигура  май¬
ора.  Майор  сидел  с  зажмуренными  глазами.  В  сенцах  кто-то
барахтался,  кто-то  настойчиво  повторял:  «Под  руки,  под  руки,
под  мышки!..»  Табола  зажег  лампу.  В  комнату  внесли  раненого
пехотинца  и  положили  на  пол.  Пехотинец  хрипел  и  рвал  на  груди
гимнастерку;  внесшие  его  суетились  вокруг,  робко  хватая  и
придерживая  руки  раненого.
 —  Куда  его?
 —  В  горло.
 —  Как  ножом...
 —  Перевязали?  —  спросил  Табола,  наклоняясь  над  раненым
и  присвечивая  лампой.
 G
 83

—  Не  дает,  товарищ  подполковник,  срывает  повязку.  В  гор¬
ло  его.
 —  За  носилками.  Мигом!
 Стоявший  ближе  к  двери  солдат  кинулся  в  сенцы,  громыхая
сапогами.
 Пока  бегали  за  носилками,  Табола  осмотрел  рану.  Из  раиы
со  свистом  вырывался  воздух,  кровь  пузырилась  и  стекала  на
пол.  Пехотинца  давило  удушье,  он  тянулся  руками  к  шее,  буд¬
то  хотел  сорвать  перехватившую  горло  веревку,  когда  затихал,
жадно  смотрел  на  всех  налитыми  смертной  тоской  глазами.  Его
товарищ,  с  которым  он  пришел  сюда,  сопровождая  майора  Гри¬
ву,  совсем  растерявшийся,  с  бледным,  как  стенка,  лицом,  по-
бабьи  всплескивал  руками,  кряхтел  и  виноватым  голосом  расска¬
зывал,  обращаясь  то  к  одному  солдату,  то  к  другому,  как  все
произошло:
 —  Стояли  мы  на  крыльце.  Рядом  стояли.  Ка-ак  шарахнет!
Смотрю,  Иван  за  горло  руками  и  повалился,  а  меня  ничего.
А  ведь  рядом  стояли.  Смотри-ка  ты,  его  задело,  а  меня  ничего,
цел.  И  руки,  и  ноги  —  цел!..
 Раненого  вынесли,  через  минуту  в  комнате  уже  никого  не
было.  Не  было  и  майора  Гривы.  Только  на  столе  лежал  раскры¬
тый  и  забытый  майором  планшет  с  картой.  Табола  приоткрыл
дверь  и  спросил  у  часового,  не  видал  ли  тот,  куда  ушел  майор.
Часовой  видел:  оказывается,  когда  все  толпились  вокруг  ране¬
ного  пехотинца,  майор  вышел  из  избы,  огляделся  и  торопливо
побежал  вдоль  стены  к  воротам...  «Улизнул!  —  брезгливо  поду¬
мал  Табола.  —  В  блиндаж  ушел,  побоялся  в  избе  остаться,
как  же,  изба  —  какое  укрытие?»  Но  в  старой  деревянной  избе  и
в  самом  деле  было  жутко.  Немцы  обстреливали  деревню  непри¬
цельным  беглым  огнем.  Взрывы  гремели  то  близко,  на  площади,
то  подальше,  на  стадионе,  то  совсем  где-то  далеко,  у  оврага,
и  оттуда,  из-за  оврага,  с  лесной  поляны,  отвечала  немцам  наша
тяжелая  гаубичная  батарея.
 Вскоре  от  майора  Гривы  пришел  солдат  за  планшетом.  Хотя
солдат-посыльный,  чувствуя  неловкость,  и  без  того  робел  перед
незнакомым  и  строгим  подполковником  и  старался  делать  все
как  положено,  Табола  все  же  резко  заметил:
 —  Устав  забыл!
 Замечание  относилось  не  столько  к  солдатской  неловкости  —
в  другое  время  Табола  не  обратил  бы  на  это  внимания,  —  сколь¬
ко  к  тому  факту,  что  солдат  был  именно  из  батальона  Гривы.
«Командир  —  трус  и  подчиненные  —  размазни!»  Табола  никак
не  мог  примириться  с  мыслью,  что  завтра  ему  придется  сов¬
местно,  плечо  в  плечо,  вести  бой  с  таким  пехотным  командиром,
84

как  майор  Грива.  Но  изменить  уже  ничего  нельзя,  звонить  куда-
либо  —  это  было  не  в  его  характере,  да  и  кто  сейчас,  перед
боем,  стал  бы  разбираться,  можно  ли  майора  Гриву  оставлять  «на
батальоне»  или  нельзя,  и  доказать  трудно:  трусость  —  не  под¬
ложный  документ,  который  можно  подержать  в  руках,  труса,
как  и  вора,  нужно  ловить  с  поличным  и  обязательно  при  свиде¬
телях.  Возникали  и  утешительные  мысли:  может  быть,  все  не
так,  он  просто  мало  знает  майора  и  потому  преувеличивает;  но
в  эти  утешения  как-то  не  верилось,  будто  чувствовал  он,  что
как  раз  завтра  и  предстояло  ему  «поймать»  майора  с  «полич¬
ным»  и  быть  свидетелем  его  ужасной  и  глупой  смерти.
 Табола  раскурил  трубку  и  прошелся  по  комнате,  успокаи¬
ваясь.  Канонада  не  смолкала.  Стены  вздрагивали,  и  стекла  дре¬
безжали,  казалось,  еще  сильнее  и  звонче,  с  потолка  осыпалась
штукатурка.  Снова  мысли  подполковника  стала  занимать  чет¬
вертая  батарея,  и  он  решил  еще  раз  сходить  туда  и  посмотреть,
как  расчеты  оборудовали  свои  огневые.
 Вышел  из  избы.  На  крыльце  часовой  пререкался  с  двумя  сол¬
датами-пехотинцами.
 —  Эка  проснулись!  —  говорил  часовой.  —  Его  давным-давно
унесли.
 —  Майор  сказал,  здесь  еще...
 —  Эка  ваш  майор!
 —  Куда  унесли-то?
 —  Известно,  в  санроту,  куда  еще.  Ну  довольно,  довольно,
хватит!  —  строго  добавил  часовой,  заметив  вышедшего  подпол¬
ковника.
 Солдаты-пехотинцы  отошли  от  крыльца  и  остановились,  огля¬
дывая  зарево.
 —  Ну  что,  Бобенко,  надо  сходить,  а  то  как  докладать  майору
будем?
 —  А  может?..  Чего  ходить?..  Видел,  как  по  селу  бьет...
 Табола  быстрым  шагом  обогнал  посторонившихся  и  козыр¬
нувших  ему  солдат.
 ГЛАВА  ТРИНАДЦАТАЯ
 Около  полуночи  Володин  заметил  странное  оживление  на  гре
чишном  поле.  Похоже  было,  что  там  скопилось  много  людей  и
машин.  Посланный  туда  для  выяснения  младший  сержант  Фро¬
лов  вскоре  вернулся  и  доложил,  что  это  отступают  какой-то  пе¬
хотный  батальон  и  несколько  приданных  ему  батарей,  что  им
приказано  отойти  за  Соломки  и  что  впереди  уже  никого  наших
85

нет.  Гречишное  поле  было  заминировано,  оставлен  только  неболь¬
шой  проход  возле  березового  колка,  в  этот-то  проход  и  пропуска¬
ли  теперь  минеры  отходивший  батальон.  Долго,  почти  до  самого
рассвета,  гудели  машины,  долго  тянулась  редкая,  то  обрывав¬
шаяся,  то  вновь  смыкавшаяся  цепочка  усталых,  утомленных  сол¬
дат;  темными  сгорбленными  силуэтами  двигались  они  погреб-
ню,  спускались  в  лог  и  снова  появлялись,  но  уже  на  проти¬
воположной  стороне  и  шли  дальше,  медленно  растворяясь  в  тем¬
ноте  ночи.  Володин  хорошо  видел  их,  пока  солдаты  шли  по  греб¬
ню.  Он  провожал  их  тоскливым  взглядом,  не  испытывая  ни
злости,  ни  досады  на  этих  понуро  шагавших  людей.  С  холодным
равнодушием  думал  он  о  том,  что  нет  теперь  впереди  ни  укреп¬
ленной  оборонительной  линии,  которая  еще  вчера  казалась  несо¬
крушимой,  ни  заслонов,  ни  прикрытий,  нет  ни  одного  нашего
солдата,  а  есть  враг,  есть  ничейная  земля  между  двумя  линиями
окопов,  и  эта  земля  начинается  сразу  же  за  бруствером,  стоит
только  протянуть  руку.
 Были  минуты,  когда  Володин  страстно  желал,  чтобы  бой
разгорелся  здесь,  на  подступах  к  Соломкам.  Но  сейчас,  когда
то,  что  он  только  предполагал,  становилось  явью,  когда  про¬
тивник  действительно  подкатился  под  самые  Соломки  и  с  часу
на  час  мог  атаковать  позиции,  ни  в  мыслях,  ни  в  чувствах  уже
не  было  прежней  решимости;  думая  о  предстоящем  бое,  он  пре¬
жде  всего  думал  о  том,  сколько  в  Соломках  и  где  размещены
пушки,  минометы,  пулеметы  (он  восстанавливал  в  памяти  все,
что  знал,  видел  раньше  и  мог  сейчас  припомнить);  он  думал
о  противотанковой  батарее  в  березовом  колке  —  хорошо,  что
она  стоит  так  недалеко,  что  не  снялась  и  не  снимется,  что  там
наверняка  отличные  ребята  и  в  трудную  минуту  всегда  поддержат
огоньком;  хорошо,  что  в  логу  минометы...  Он  не  заметил,  как
задремал,  но  и  в  дремоте  продолжал  думать  о  бое.  Он  не  слы¬
шал,  как  по  ходу  сообщения  к  нему  в  окоп  пришел  капитан
Пашенцев,  как  капитан  разговаривал  с  хитрым  и  смекалистым,
бывшим  иртышским  лодочником,  связистом  Ухиным;  Володин
проснулся  от  резкой,  звенящей  в  ушах  тишины.  Пока  протирал
глаза,  соображая  спросонья,  что  к  чему,  пока  с  удивлением  смот¬
рел  на  прямую  спину  капитана  Пашенцева,  узнавая  и  не  узна¬
вая  своего  ротного  командира,  в  синей  рассветной  тишине  ро¬
дился  шепелявый,  стремительно  нарастающий  звук,  и  почти
в  то  же  мгновение  позади  скопа  с  оглушительным  грохотом
разорвался  тяжелый  фугасный  снаряд.  Потом  белое  пламя  раз¬
рыва  взметнулось  впереди,  будто  над  самым  бруствером,  и  уже
вся  передовая  загудела  от  взрывов.  Снаряды  ложились  густо  и
рвались  с  таким  надламывающим  душу  треском,  что  Володин,
86

как  ни  старался  держаться  смело,  невольно  прижимался  к  стен¬
ке;  он  неотрывно  следил  за  Пашенцевым  (капитан  не  поворачи¬
вался,  и  Володин  по-прежнему  видел  лишь  его  прямую  спину),
и  ему  казалось,  что  капитан  совсем  не  обращает  внимания  на
огонь;  лишь  когда  взрывы  ложились  близко  от  окопа,  Пашен¬
цев  наклонял  голову,  но  тут  же  снова  приставлял  к  глазам
бинокль  и  смотрел  вперед.
 Володин  сделал  усилие  и  подошел  к  капитану.
 —  Что,  страшно?  —  прокричал  капитан.
 —  Страшно!
 —  Это  хорошо!..
 Володину  показалось  странным  —  что  же  хорошего  в  том,
что  ему  страшно?  Может  быть,  «хорошо»  относится  к  чему-то
другому,  чего  он,  Володин,  не  знает,  но  что  знает  и  видит  Па¬
шенцев?  Володин  вынул  из  чехла  бинокль  и  так  же,  как  Па¬
шенцев,  посмотрел  вперед.  Над  полем  густо  висела  пыль,  и  он
ничего  не  увидел,  кроме  этой  серой,  все  заслонившей  собой  пыли.
 Обстрел  с  каждой  минутой  усиливался;  с  диким  воем  сирен
обрушились  на  позиции  «юнкерсы»,  и  Пашенцев  и  Володин  вы¬
нуждены  были  укрыться  в  щель.  Казалось,  и  справа,  и  слева,  и
впереди,  и  позади  командного  пункта  до  самого  шоссе  и  даль¬
ше  до  развилки  все  было  охвачено  огнем,  кипело  и  клокотало.
 Хотя  Володин,  как  и  вчера,  пока  всего-навсего  отсиживался
в  щели  и  каждую  секунду,  как  и  вчера,  мог  погибнуть  страшив¬
шей  его  нелепой  смертью;  хотя  все  было,  как  и  вчера:  та  же
щель,  те  же  сыпучие  серые  стены,  тот  же  удушливый,  горячий,
перемешанный  с  пылью  запах  тола  и  крови,  тот  же  стеливший¬
ся  по  земле  и  заставляющий  цепенеть  гул  и  грохот,  но  сего¬
дня  это  уже  был  бой,  и  не  где-то  там,  за  лесом,  как  вчера,  а
здесь,  рядом,  вокруг,  и  он,  Володин,  находился  в  центре  этого  боя.
Из  всего  того,  что  раньше  слышал  от  очевидцев,  что  знал  сам  по
тем  небольшим  боям,  в  которых  ему  приходилось  участвовать,
Володин  сейчас  отбирал  нужное  и  мысленно  переносил  в  обста¬
новку  разгоревшегося  под  Соломками  сражения.  Он  ясно  пред¬
ставлял  себе,  что  под  прикрытием  артиллерийского  огня  немцы
сосредоточиваются  для  атаки.  Нужно  быть  наготове,  нужно  смот¬
реть  вперед,  чтобы  не  быть  застигнутым  врасплох!  Его  удивляло
и  тревожило  спокойствие  и  хладнокровие  Пашенцева,  который,
как  казалось  Володину,  и  не  собирался  выходить  на  КП.  Порой
Володину  представлялось,  что  он  уже  слышит  рокот  подползаю¬
щих  танков.  Тогда  он  смотрел  на  запыленное  лицо  капитана  и
старался  угадать,  слышит  ли  Пашенцев  то,  что  слышит  он,  Воло¬
дин?  Но  уже  снова  —  ни  рокота,  ни  совершенно  отчетливо  доно¬
сившегося  лязга  гусениц,  а  один  сплошной  гул  канонады.
 87

Но  то,  о  чем  забывал  возбужденный  Володин,  хорошо  знал
и  помнил  Пашенцев:  пока  идет  обстрел,  атаки  не  будет,  а
слишком  близко  подойти  к  траншее  немцы  не  смогут,  потому
что  впереди  заминированное  гречишное  поле,  —  за  это  он  был
спокоен;  его  волновало  другое:  двадцать  минут  с  неослабеваю¬
щей  силой  длится  артиллерийский  налет,  а  это  значит,  что  либо
у  немцев  недостаточно  сил  для  мощного  удара,  и  потому  они
стремятся  орудийным  огнем  подавить  оборону,  либо  выбрали  этот
участок  для  главного  удара  и  потому  хотят  использовать  все
средства,  чтобы  одним  броском  прорваться  к  шоссе.  Пашенцев
колебался,  что  правильнее,  и  брал  второе,  худшее,  и  сейчас  же
мысли  его  устремлялись  к  своим  позициям,  к  той  длинной  и
извилистой,  с  боковыми  щелями  и  запасными  окопами  траншее,
которую  он  не  мог  сейчас  видеть,  но  которую  чувствовал,  как
собственную  руку,  как  часть  себя,  и  по  тем  еле  уловимым  в
общем  грохоте  боя  приметам  старался  определить,  какие  потери
несет  рота,  как  она  встретит  атакующего  противника;  он  уже
теперь  начинал  понимать,  что  едва  ли  удастся  остановить  ла¬
вину  вражеских  танков,  что  их  придется  пропускать  и  отсекать
пехоту;  он  думал  об  этом  с  уверенностью  —  и  потому,  что  сами
артиллеристы  (командир  полка  Табола)  предложили  такой  план
боя,  как  тогда,  на  Барвенковском,  заросший  бородой  капитан,  и
еще  потому,  что  рота  прошла  «обкатку»,  и  каждый  солдат  знал,
что  ему  нужно  делать,  если  к  траншее  прорвутся  танки,  знал
каждый  командир  отделения,  что  нужно  делать,  знали  команди¬
ры  взводов,  а  Володин,  которого  Пашенцев  считал  малоопытным
и  который  перед  самым  боем,  вчера,  неожиданно  лишился  своего
надежного  помощника  —  старшего  сержанта  Загрудного,  был
рядом  и  держался,  что  особенно  радовало  капитана,  стойко.
Вполне  устраивал  Пашенцева  и  окоп  с  ходами  сообщения  к  тран¬
шее  и  блиндажу,  потому  что  он  находился  как  раз  в  центре
обороны  роты  и  с  него  легко  можно  было  передавать  команды
по  цепи  и  руководить  флангами.  Потому-то  и  был  спокоен  Па¬
шенцев,  и  с  присущим  ему  хладнокровием  терпеливо  пережи¬
дал  налет.  По  и  Володин,  как  ни  волновался,  как  ни  опасался
быть  застигнутым  врасплох  атакующим  противником,  не  решал¬
ся  выйти  из  щели  и  взглянуть  вперед;  каждый  раз,  едва  поры¬
вался  встать,  снаряды  ухали  так  близко  и  осколки  с  таким
шквальным  порывом  впивались  в  стенки,  что  не  хватало  храб¬
рости  не  только  подняться,  но  даже  пошевелиться.
 Вся  рота,  весь  батальон,  вся  потонувшая  в  пыли  и  желтом
толовом  дыму  соломкинская  оборона  притаилась,  пережидала
налет.
 Но  то,  что  соломкинцам  еще  только  предстояло  увидеть  —
88

черный  ромб  танков,  —  хорошо  видели  с  командного  пункта
дивизии.  Этот  огромный  черный  ромб  будто  откололся  от  леса
и  двинулся  к  гречишному  полю.
 —  Танки!..
 —  Танки!..
 —  Танки!..
 Надрывались  у  телефонов  связисты.
 Танки  с  каждой  минутой  набирали  скорость,  но  издали  ка¬
залось,  что  они  ползли  медленно,  переваливаясь  с  пригорка  на
пригорок.  Впереди  колонны,  подпрыгивая,  как  мячик,  катился
маленький  легкий  танк.  Он  словно  разведывал  дорогу:  стоило
ему  чуть  отклониться  вправо  или  влево,  как  сейчас  же  вся
ромбовая  колонна  меняла  курс.
 Когда  Володин  и  Пашенцев  вышли  из  щели  и  поднялись  на
КП,  маленький  легкий  танк  был  уже  недалеко  от  гречишного
поля.  Сначала  они  и  увидели  только  этот  нырявший  в  пыли  ма¬
ленький  танк,  и  Пашенцев,  предполагавший  худшее  и  уже
успевший  свыкнуться  со  своей  мыслью  и  теперь  вдруг  увидев¬
ший  совсем  другое,  незначительное,  пустяковое  в  сравнении  с
тем,  что  ожидал,  —  Пашенцев  даже  весело  присвистнул;  но  уже
через  секунду  сквозь  еще  редкие  в  оседавшей  пыли  просветы
показались  тяжелые  танки,  а  еще  через  секунду  отчетливо  ста¬
ла  видна  вся  громыхавшая  сотнями  гусениц  наступающая  колон¬
на.  Пашенцев  снова  присвистнул,  но  уже  без  той  веселой  нотки,
как  минуту  назад;  теперь,  как  и  Володин,  он  тоже  во  все  глаза
смотрел  на  мчавшуюся  по  пшеничной  осыпи  колонну,  но  в  то
время  как  Володин,  впервые  наблюдавший  танковую  атаку,  пора¬
жался  грандиозности  зрелища,  Пашенцев,  который  сразу  заме¬
тил  и  необычное,  ромбовое  построение,  и  необычную  для  атаки
стройность  и  слаженность,  старался  понять  замысел  противника.
В  центре  ромба  двигались  легкие  танки,  самоходные  пушки  и
гусеничные  тягачи  с  автоматчиками-десантниками,  а  по  бокам  —
тяжелые  танки.  Они  как  бы  прикрывали  своей  броней  всю  гро¬
мадную  железную  лавину.  Для  Пашенцева  это  было  не  просто
необычным,  как  для  новичка  Володина;  Пашенцев  имел  вполне
определенное  представление  о  танковых  атаках:  танки  движутся
рассыпным  строем  и  также  врассыпную  бежит  за  ними  пехо¬
та,  —  именно  к  отражению  такой  атаки  он  и  готовился  и  потому
чувствовал  себя  уверенно;  но  сейчас  все  было  не  так,  как  в
хорошо  знакомых  ему  предыдущих  боях,  и  его  охватывало  бес¬
покойство;  он  знал,  что  и  солдаты,  глядя  сейчас  на  этот  напол¬
завший  черный  ромб,  чувствуют  ту  же  растерянность,  что  и  он.
и  ждут  от  него  нужную  команду;  он  искал  эту  «нужную  коман¬
ду»  и  не  находил  и  еще  больше  терялся,  понимая,  что  его  нере¬
89

шительность  может  оказаться  гибельной  для  роты.  Пашенцев
даже  изменился  в  лице,  побледнел,  и  если  бы  Володин,  для  ко¬
торого  сейчас  ничего  не  существовало,  кроме  него  самого  и  иду¬
щих  на  него  танков,  который  ничего  не  слышал  и  ничего  не
воспринимал,  кроме  одной  клокотавшей  в  нем  мысли:  «Разбить,
разбить!  Уничтожить...»  —  если  бы  Володин  хоть  на  мгновение
отвлекся  от  приковавшей  все  его  внимание  скрежещущей  и  рыча¬
щей  громады,  он  почувствовал  бы,  как  мелко  вздрагивало  плечо
командира  роты,  увидел  бы  совсем  не  то,  знакомое  до  мель¬
чайших  черточек  лицо  капитана,  а  другое,  сникшее,  чужое,
обескровленное.
 Колонна  надвигалась  стремительно;  маленький  легкий  танк
уже  достиг  гречишного  поля,  уже  вошел  в  гречиху,  но  вот  из-под
гусеницы  вырвался  огненный  сноп,  танк  закрутился  на  месте,
как  волчок,  и  запылал.  И  словно  по  сигналу,  вся  колонна  оста¬
новилась.  Это  случилось  так  неожиданно,  что  Пашенцев  не  сразу
сообразил,  что  произошло,  а  когда  понял  —  немцы  наткнулись
на  минное  поле,  —  почувствовал  облегчение.  Но  минное  поле
было  только  первым  препятствием,  а  еще  противотанковые  пуш¬
ки,  еще  бронебойщики...  Ротные  бронебойщики  должны  бить  по
тягачам,  пусть  автоматчики  выпрыгивают  из  машин  на  землю,
тогда  «отсечь»  их  от  танков  будет  не  так  сложно...  «По  тяга¬
чам!  По  тягачам!»  —  мысленно  повторял  Пашенцев,  все  яснее
представляя  себе  ход  боя  и  радуясь,  что  «нужная  команда»  най¬
дена,  что  хотя  это,  может  быть,  и  не  совсем  то,  что  нужно,  но
колонна  стоит  и  есть  еще  время  подумать  и  решить;  к  капи¬
тану  возвращалась  уверенность,  он  расправил  совсем  было  ссуту¬
лившиеся  плечи,  и,  когда  Володин,  отчаянно-радостно  кричав¬
ший:  «Горит!  Горит!»  —  повернулся  к  своему  командиру,  лицо
капитана  снова  было  спокойным.
 —  Горит,  товарищ  капитан!
 —  Вижу,  горит.
 —  А  танки-то,  танки-то  —  стоят!
 —  Рано  ликовать,  лейтенант,  это  еще  только  начало...
 Но  Володин  не  дослушал  капитана,  его  внимание  вновь  при¬
влекла  колонна.  По  головному  танку  с  флангов  били  пулеметы,
цепочки  трассирующих  пуль  скользили  над  гречихой,  ударялись
в  броню  и  рассыпались;  пулеметчики  явно  дразнили  немца,  и
танк  огрызался,  разворачивая  башню  то  вправо,  то  влево;  Воло¬
дин  с  восторгом  наблюдал  за  необычной  дуэлью  между  двумя
пулеметчиками  и  танком,  и  каждый  раз,  как  только  после  ору¬
дийного  выстрела  снова  оживал  тот  или  иной  пулемет,  Володин
полушепотом,  но  со  всеми  оттенками  радости  и  торжества  вос¬
клицал:  «Молодец!»  Но  Пашенцев,  едва  заметил  эту  затеянную
90

пулеметчиками  его  роты  ненужную  и  опасную  игру,  раздраженно
выругался:
 —  Что  делают,  что  делают,  мерзавцы!
 А  Володин  уже  выкрикивал  новое  радостное  сообщение:
 —  Наши  бьют  по  танкам!
 По  неподвижно  стоявшей  перед  заминированным  гречишным
полем  вражеской  танковой  колонне  начали  пристрелку  тяжелые
гаубичные  батареи.  Но  и  танки,  и  самоходные  пушки  сперва
будто  нехотя,  лениво,  но  с  каждой  минутой  все  резче  стали  от¬
вечать  на  залпы  батарей.  Немцы,  судя  по  всему,  не  собирались
отходить,  но  и  не  предпринимали  ничего,  чтобы  разминировать
проход  для  своей  колонны,  и  эта  их  то  ли  нерешительность,  то  ли
растерянность  смутила  и  насторожила  Пашенцева.  Он  чувство¬
вал,  что  за  всем  этим  кроется  какой-то  определенный  замысел,
но  какой  —  разгадать  не  мог;  опять  его  охватило  беспокойство,
опять  тревожно  заметалась  мысль;  он  смотрел  на  вражеские  тан¬
ки,  на  вспыхивавшие  дымки  выстрелов  и  пыльные  столбы  раз¬
рывов,  вглядывался  в  сизую  на  горизонте  кромку  леса,  стараясь
увидеть  что-нибудь  такое,  что  помогло  бы  ему  разгадать  план
противника;  взглянул  в  небо  и  увидел  «юнкерсы».  Первое,  о
чем  он  сразу  же  подумал,  —  под  бомбовым  прикрытием  немцы
начнут  разминировать  проход!  Но  «юнкерсы»  не  долетели  до
позиций  батальона,  а  обрушились  на  гречишное  поле  как  раз
перед  самой  колонной.  Володин  тут  же  высказал  восторженное
предположение:  «Бьют  по  своим!»  —  но  Пашенцев,  хотя  и  у
него  возникла  такая  же  мысль,  отнесся  к  этому  предположению
недоверчиво.  Немцы  не  могли  не  видеть  траншею  сверху,  а  глав¬
ное,  они  бомбили  совершенно  определенно,  прицельно,  сбрасывая
свой  смертоносный  груз  в  одно  место  —  впереди  колонны.  «Раз¬
минируют!  Бомбами  разминируют!  Вызвали  по  рации  самолеты
и  разминируют!»  —  наконец  догадался  Пашенцев.  Теперь  для
него  было  все  ясно,  теперь  он  знал,  как  вести  бой;  «юнкерсы»
еще  один  за  другим  устремлялись  в  пике,  но  капитан  уже  не
следил  за  ними;  нагнувшись  к  связисту  Ухину,  он  передавал
команды:
 —  Приготовить  противотанковые  гранаты  и  зажигательные
бутылки!
 —  Танки  в  случае  прорыва  пропускать  и  забрасывать  гра¬
натами  и  бутылками!
 —  Бронебойщикам  бить  по  тягачам!
 —  Пулеметчикам  и  автоматчикам  отсекать  пехоту!
 Капитан  говорил  твердо  и  резко,  и  связист  Ухин  едва  по¬
спевал  повторять  за  ним  слова  команды.
 А  Володин  продолжал  стоять  у  бруствера  и  смотреть  вперед.
91

За  грохотом  боя  он  не  слышал  ни  голоса  капитана,  ни  голоса
связиста,  даже  не  заметил,  что  капитан  отошел  от  бруствера  к
связисту,  —  он  все  еще  восторгался  тем,  как  «немцы  колош¬
матили  сами  себя»,  и,  когда  очередной  «юнкере»,  поравнявшись
с  висевшим  над  гречишным  полем  чадным  облаком  пыли  и  гари,
падал  в  пике,  Володин  готов  был  кричать  тому  сидевшему  в  само¬
лете  фрицу  (как  только  что  кричал  своим  пулеметчикам):  «Мо¬
лодец!»  Вначале,  во  время  артиллерийского  налета,  Володин  еще
пытался  думать  и  осмысливать  происходящее,  но  когда  увидел
колонну,  и  затем,  когда  колонна  остановилась,  и  особенно  сей¬
час,  когда,  по  его  мнению,  творилось  что-то  невообразимое,  но
отрадное  для  него  и  для  всех  соломкинцев,  —  сейчас  Володин
не  мог  ни  думать,  ни  оценивать  обстановку,  он  весь  был  во  вла¬
сти  восторженных  порывов,  и  все,  что  грохотало  и  двигалось,
все  звуки  от  коротких  автоматных  очередей  до  тяжелых  гаубич¬
ных  разрывов,  —  все  это  представлялось  ему  не  началом,  а  за¬
вершающим  аккордом  боя.  Потому  и  смутился  он,  когда  Пашен¬
цев,  окликнув  его,  приказал  немедленно  идти  к  пулеметным
гнездам.
 —  Стоять  до  последнего!
 —  Так  они  же...
 —  Они  разминируют  бомбами,  сейчас  двинут...  Выполняйте,
лейтенант!
 ГЛАВА  ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
 Однажды  после  удачной  ночной  контратаки  —  как  раз  после
той,  в  которой  впервые  участвовал  Володин,  —  когда  была  от¬
бита  у  немцев  высота,  в  еще  дымившие,  в  еще  не  остывшие  после
схватки  окопы  пришел  корреспондент  армейской  газеты.  Кор¬
респонденту  очень  хотелось  узнать,  что  чувствовал  командир
роты  Пашенцев  перед  атакой,  во  время  атаки  —  словом,  в  эти,
ну,  героические  минуты.  О  чем  вспоминал  —  о  доме,  жене,  детях?
Или  думал  о  Родине,  рассекая  фрица  из  автомата?
 —  Какое  чувство,  лейтенант,  вы  сами  испытываете  сейчас,
находясь  здесь,  на  только  что  отбитой  у  немцев  высоте?
 —  Я?..  Я  выполняю  задание.
 Пашенцев  снисходительно  улыбнулся:
 —  Так  и  мы  —  задание  выполняли...
 Сейчас,  в  минуту  напряженного  ожидания,  пока  танковый
ромб,  сжимая  бока,  втягивался  в  разминированный  «юнкерсами»
проход  на  гречишном  поле,  пока,  пройдя  гречишное  поле,  вновь
92

выстраивался,  уже  для  последнего  броска,  направляя  острие
прямо  в  центр  обороны  батальона,  на  роту  Пашенцева;  пока  со-
ломкинцы  наращивали  орудийный  и  минометный  огонь  по  тап¬
кам  и  тягачам,  стараясь  во  что  бы  то  ни  стало  расколоть  ромб,
превратить  его  в  бесформенную  лавину  и  тем  ослабить  удар  —
из  всех  воспоминаний,  которые  пронеслись  в  голове  Пашенцева
в  эти  короткие  минуты  напряжения  мыслей  и  нервов,  одна  кар¬
тина  особенно  ясно  представилась  ему  —  юное  лицо  коррес¬
пондента,  вернее,  даже  не  лицо,  а  лишь  силуэт  курчавой  головы
на  бледной  синеве  рассветного  неба.  Стояли  в  траншее.  Коррес¬
пондент  был  высокий,  саженного  роста,  курчавая  голова  его
возвышалась  над  бруствером;  набитая  записными  книжками  и
пачками  газет  полевая  сумка  висела  на  шее  и  сутулила,  сгибала
к  земле  его  худую,  костлявую  фигуру;  он  задавал  вопросы  и  в
сумеречной  темноте  делал  записи  в  раскрытом  блокноте...  И  во¬
просы,  и  восторженный  тон  корреспондента,  и  профессиональная
навязчивость,  с  какою  он  выспрашивал  подробности  ночной
контратаки,  и  настойчивое  стремление  узнать  мысли  и  чувства
командира  роты  —  это-то  и  раздражало  Пашенцева.  Единствен¬
но,  чего  хотел  Пашенцев  и  о  чем  думал,  —  поскорее  расстаться
с  корреспондентом,  смыть  с  лица  брызги  крови  и  грязи  и  выпить
водки;  было  сыро,  промозгло  сыро,  пот  проступил  сквозь  ши¬
нель  и  взялся  на  спине  изморозью;  водка  во  флягах  ледяная,
будет  ломить  зубы;  эту  ломоту,  это  желание  выпить,  умыться,
потом  сесть  и  затянуться  крепкой  махоркой,  чтобы  наконец  уня¬
лась  противная  дрожь  в  руках,  вот  о  чем  думал  и  что  чувство¬
вал  Пашенцев.  Но  корреспондент  спрашивал,  и  Пашенцев  отвечал.
 «Еще  раз,  простите:  когда  подняли  солдат  в  атаку,  вспомни¬
ли,  конечно,  о  Родине?»
 «Да,  именно  о  Родине  я  и  подумал  в  эту  минуту».
 «Хорошо,  очень  хорошо!  А  что  конкретно?  Дом?  Двор?  Пле¬
тень  с  крапивой?  Новую  школу?..»
 «И  дом,  и  двор,  и  плетень  с  крапивой,  и  новую  школу...»
«Так-так,  хорошо...  А  жену?»
«И  жену...»
«И  дочь?»
«И  дочь...»
 «И  письмо  у  вас...  ее  маленькой  ручонкой?..»
 «Почему  маленькой?  Жена  у  меня...»
 «Дочку,  малышку,  имею  в  виду...»
 «Никакой  дочери  у  меня  нет,  у  меня  есть  сын!»
 Не  разговор,  а  только  костлявая  фигура,  только  силуэт  кур¬
чавой  головы  на  бледной  синеве  рассветного  неба  на  секунду
вспомнился  Пашенцеву,  и  он  улыбнулся  той  же  снисходитель¬
93

ной  улыбкой,  как  и  тогда,  в  то  промозглое  утро  после  удачной
контратаки.
 Немцы  перенесли  огонь  в  глубину,  над  траншеей  уже  не
вздымались  столбы  серой  пыли  и  дыма,  небо  очистилось,  и  Па¬
шенцев  с  командного  пункта  теперь  хорошо  видел  и  всю  правую
сторону  до  самого  стадиона,  где  кончались  позиции  его
роты  п  начинались  позиции  другой;  и  всю  левую  сторону
до  березового  колка,  откуда  сейчас,  не  переставая,  били
орудия  по  танкам:  и  все,  что  было  прямо  перед  глазами,  —
рваную  змейку  бруствера,  ход  сообщения  к  траншее,  согнутую
спину  лейтенанта  Володина,  бегущего  по  этому  ходу  сообщения
к  пулеметным  гнездам,  и  пулеметные  гнезда  —  серые  окопчики,
кипевшие  белыми  огоньками  очередей,  и  танковый  ромб,  кото¬
рый  уже  миновал  гречишное  поле  и  теперь  с  ревом  и  лязгом
накатывался  на  траншею.  Пашенцев  следил  и  за  лейтенантом
Володиным  —  успеет  ли  к  пулеметам?  —  и  за  танками,  за  этой
железной  лавиной,  которую,  казалось,  уже  ничем  нельзя  было
остановить.  Тяжело  перебирает  гусеницами  передний  танк.  К  его
башне  тянутся  огненные  трассы.  Белые  блики  вспыхивают  на
броне.  Танк  со  страшным  названием  «тигр»  кажется  неуязви¬
мым,  снаряды,  как  орешки,  отскакивают  от  его  лобовой  брони
(но  только  у  страха  глаза  велики,  история  уже  обвела  кружок
под  Прохоровкой  —  будущее  кладбище  «тигров»!);  танк  ползет,
трассы  скрещиваются  над  ним,  рикошетят,  артиллеристы  нащу¬
пывают  уязвимые  места...
 —  Мать  моя,  —  шепчет  связист  Ухин,  у  которого  уже  начи¬
нают  болеть  зубы.
 —  Сволочи,  —  говорит  Пашенцев,  но  та  уверенность  в  исхо¬
де  боя,  возникшая  минуту  назад,  когда  он  отдавал  команды,
уверенность  сменяется  предчувствием  непоправимой  беды:  «Не¬
ужели  снова...  как  на  Барвенковском?..»
 Если  когда  Пашенцев  и  вспоминал  о  Родине,  то  было  это
в  свободное  время,  в  часы  раздумий  и  одиночества,  и  вспоминал
совсем  не  так  упрощенно,  как  представлялось  тому  корреспон¬
денту  из  армейской  газеты.  Вероятно,  и  сам  корреспондент  не
думал  так  упрощенно,  как  писал  в  заметках;  где-то  в  тайни¬
ках  души  он  уже  вынашивал  иные  фразы:  «Только  в  детстве
нам  все  было  просто  и  ясно:  «Шагай  вперед,  комсомольское
племя...»,  «Мы  рождены,  чтоб  сказку  сделать  былью...»  Школь¬
ный  двор,  светлые  окна,  зеленые  тополя  под  окнами,  пионер¬
ская  линейка,  трубач  с  красным  флажком  на  горне  и  песня:
«Шагай  вперед...»  Детские  мысли  шагали  в  синие  дали  —  впе¬
реди  все  было  просто  и  ясно.  Когда  потом  учитель  говорил  на
уроке,  что  Ломоносов  был  великим  тружеником,  что  только  тру
94

дом  постиг  науки  и  принес  славу  Отечеству,  —  эти  слеза  уже
не  имели  смысла  и  не  воспринимались,  потому  что  «мы  гнали,
что  живем  в  такую  эпоху,  когда  нам  все  легко  и  нипочем».
Но  война  все  перепутала  и  усложнила...»  В  Малых  Ревеньках,
на  чердаке,  среди  медных  подсвечников,  выцветших  икон,  раз¬
битых  прялок  и  еще  разных  старых  вещей,  полуистлевших  и
сохранявших  свою  форму  лишь  потому,  что  их  уже  целое  сто¬
летие  не  трогали,  не  передвигали  с  места  на  место,  —  среди
этой  старой  рухляди  лежал  раненный  в  ногу  полковник  Пашен¬
цев.  Сквозь  тесовую  крышу,  как  сквозь  решето,  струились  по¬
токи  света;  утром  солнечный  зайчик  падал  на  медные  подсвеч¬
ники,  перебирал  иконы  и  прялки  и  угасал  на  подвешенных
к  стропилу  деревянных  коньках.  «Я  тоже  носил  лапти  и  катал¬
ся  на  деревянных  коньках!»  Шура  плечом  задевала  эти  висев¬
шие  на  стропиле  деревянные  коньки,  когда  приносила  на  чердак
хлеб  или  листья  подорожника,  чтобы  наложить  на  рану;  конь¬
ки  стучали,  как  две  сухие  косточки,  она  в  ужасе  хватала  их
рукой  и  прижимала  к  груди.  Она  приходила  редко  и  всегда  на
заре,  как  видение;  у  Пашенцева  было  много  времени  для  раз¬
думий.  Здесь,  на  чердаке  крестьянской  избы,  среди  хлама  и  ве¬
ковой  пыли,  он  создал  свою  философию  жизни.  Он  принимал
то  положение,  что  жизнь  движется  по  спирали,  но  если  у  вит¬
ков  и  в  самом  деле  нет  конца,  то  все  равно  на  каком-то  надо
поставить  точку.  Он  даже  знал,  на  каком  должна  стоять  точка.
Витки  жизни  наслаивались  один  на  другой,  как  разноцветные
кольца,  как  тот  синий,  желтый,  оранжевый  перелив  света,  со¬
чившегося  на  чердак  сквозь  прогнившую  тесовую  крышу.  Па¬
шенцев  закрывал  глаза;  он  часами  лежал  с  закрытыми  глаза¬
ми,  предаваясь  воспоминаниям.  Последнее  время  перед  войной
он  жил  в  Муроме  —  небольшом  тихом  городке  на  Оке.  Излу¬
чина  реки,  пристань  с  контурами  крохотных  издали  пароходи¬
ков,  стальные  спины  моста  и  сам  город,  старый  купеческий  Му¬
ром,  с  деревянными  избами,  тесовыми  крышами,  маленькими
по-северному  оконцами,  город,  тонущий  в  белесой  рассветной
дымке,  —  таким  видел  его  Пашенцев  из  окна  вагона,  возвра¬
щаясь  из  командировок,  таким  запомнил,  таким  и  представлял
себе,  лежа  с  закрытыми  глазами  на  чердаке.  Железная  дорога
описывала  полукруг,  и,  пока  паровоз,  пыхтя  и  пыжась,  подтя¬
гивал  состав  к  стрелке,  в  окне,  как  на  экране,  проплывала
станционная  водокачка.  Она  была  из  красного  обожженного  кир¬
пича.  За  ней  из  такого  же  красного  кирпича  виднелся  двух¬
этажный  дом,  единственный  двухэтажный  во  всем  пристанцион¬
ном  поселке.  Водокачка  поочередно  заслоняла  собой  все  окна
дома,  и,  когда  наплывала  на  последнее  окно,  как  раз  на  окно
 95

его  квартиры,  —  Пашенцев  лез  на  верхнюю  полку  за  чемода¬
ном.  Через  несколько  минут  он  уже  шагал  по  мощеному  перро¬
ну  навстречу  громыхавшим  багажным  тележкам  и  потоку  лю¬
дей;  шел  напрямик  через  садик,  пролезал  под  изогнутыми
прутьями  ограды  (стесняться  было  некого,  там  проходили  все  —
и  служащие  в  фетровых  шляпах  и  при  галстуках,  и  кочегары
в  пропитанных  угольной  пылью  ватниках)  и  сразу  попадал  на
шумную  улицу;  за  поворотом,  в  угольном  переулке,  он  знал,
у  одного  из  подъездов  красного  кирпичного  дома  стоит  жена;
она  только  что  проводила  сына  в  школу  и  теперь  смотрит  ему
вслед;  сейчас  обернется,  заметит  его,  Пашенцева,  кинется  на
шею,  и  они  вместе  войдут  в  дом;  потом  она  скажет:  «Фу,  ты
весь  пропах  вагоном!»  —  обязательно  скажет  это  и  примется
расстегивать  пуговицы  на  гимнастерке...  Много  было  встреч,
Все  их  перебрал  в  памяти  Пашенцев.  Подумал  и  о  той,  буду¬
щей,  которая  должна  состояться  после  войны,  —  изменят  ли
расписание  пассажирские  поезда?  «Я  обязательно  приеду
обычным,  утренним!»  Поезда  не  изменили  расписания,
И  в  те  же  дни,  когда  он,  раненный,  лежал  на  чердаке  крестьян¬
ской  избы  в  Малых  Ровеньках,  и  потом  они  прибывали  в  Му¬
ром  на  рассвете  и  оглашали  станционный  поселок  пронзитель¬
ными  гудками;  так  же  по  мощеному  перрону  громыхали  багаж¬
ные  тележки  и  спешили  люди  к  вагонам;  так  же  по  шумной
улице  двигался  поток  утренней  смены,  только,  может  быть,  он
был  реже  и  больше  было  женщин  в  этом  рабочем  потоке;  так
же  выходила  на  крыльцо  жена  и  провожала  сына  в  школу,
только,  наверное,  уже  не  надевала  яркие  платья,  и  взгляд  ее,
наверное,  был  строже  и  задумчивее.  «Меня  тоже  каждый  день
провожала  мать  в  школу,  правда,  это  было  не  в  Муроме,  и  за
спиной  у  меня  не  висела  сумка,  и  школа,  в  которую  ходил,  на¬
зывалась  всего-навсего  приходской;  мать  выводила  меня  на
крыльцо,  брала  за  руку  и  шептала:  «Да  благословит  тебя  гос¬
подь,  сынок,  учись»,  и  в  глазах  ее  светились  счастье  и  страх
па  мою  судьбу;  кажется,  она  никогда  не  снимала  с  плеч  чер¬
ный  платок,  потому  что  отца  угнали  на  германский  фронт;
отец  так  и  не  вернулся  с  фронта...  Жена  смотрит  сейчас  на  на¬
шего  сына  Андрюшу,  и  в  глазах  ее  тоже  —  и  счастье  и  страх;
я  не  помню  в  ее  глазах  этого,  но  она  —  мать,  она  не  может
иначе;  только,  наверное,  не  шепчет:  «Господи  благослови!»  —
она  не  верит  в  бога...»  Два  витка  спирали,  они  лежат  так  близ¬
ко  друг  к  другу,  что  трудно  провести  между  ними  грань.  Что  бу¬
дет  с  Андреем,  когда  он  станет  большим?  Что  будет  с  сыном
Андрея?..  Память  спускается  вниз  по  виткам:  «В  ту  же  при¬
ходскую  ходил  мой  отец,  а  в  это  время  отец  моего  отца,  мой
 96

дедушка,  добывал  Георгия  на  турецкой;  а  когда  дедушка  был
маленьким,  его  отец,  мой  прадедушка,  ходил  на  поляков;  а  ко¬
гда  прадедушка...»  Витки,  витки,  как  перелив  света  на  чердаке,
как  разноцветные  кольца,  и  на  каждом  —  своя  кровавая  отме¬
тина.  Каждому  поколению  выпадала  на  долю  война.  Витки
вниз  —  с  отметинами;  витки  вверх  —  с  отметинами...  Нет,  на
восходящих  витках  не  должно  быть  отметин.  Хватит  человече¬
ству  крови  и  слез.  Но  когда,  чьим  отцам  суждено  поставить
точку?
 Ромб  надвигался,  ревели  моторы  и  скрежетали  гусеницы;  на
броне  головного  танка  вспыхивали  белые  блики  —  артиллеристы
еще  не  нащупали  уязвимые  места.  Из  танков  немцы  стре¬
ляли  по  окопам,  и  над  землей  опять  текла  клочковатая  желтая
пыль.  Спины  лейтенанта  Володина  в  ходе  сообщения  уже  не
было  видно,  лейтенант  пробрался  в  траншею,  и  теперь  только
каска  его,  как  серый  ком,  то  и  дело  подпрыгивала  над  брустве¬
ром.  Но  немцы  уже  засекли  пулеметные  гнезда  и  били  по  ним
прицельным  огнем.  Один  за  одним  смолкли  пулеметы;  у  Пашен-
цева  побелели  губы.  «Не  успел  лейтенант!  Не  сумел  вовремя
отвести  расчеты  на  запасные!»
 —  Кто  спрыгнул  в  окоп?
 Несмотря  на  оглушительный  грохот  и  гул,  Пашенцев  все  же
уловил  этот  приглушенный  звук  спрыгнувшего  в  окоп  человека.
 —  Старшина  Пяткин,  —  обернувшись  и  увидев  старшину,
ответил  Ухин.
 —  Кто?  Громче!
 —  Наш  старшина,  Пяткин!
 Пашенцев  не  знал,  кем  и  на  каком  витке  спирали  будет
поставлена  точка  —  на  этом,  на  нашем?  Или  на  следующем?
«Фашисты  пришли  на  нашу  землю,  надо  разбить  их,  прогнать,
во  что  бы  то  ни  стало  прогнать!»  —  так  думал  Пашенцев,  лежа
на  чердаке  крестьянской  избы.  Тогда  в  нем  родились  и  холод¬
ность,  и  лютая  ненависть  к  врагу.  Он  понимал,  что  далеко  не
все  зависит  от  него,  что  от  него,  раненного,  находящегося  в  окру¬
жении,  пожалуй,  даже  ничего  не  зависит,  но  все  же  строил
планы,  мыслил  так,  будто  находился  в  Кремле  и  силой  своей
воли  мог  влиять  на  события;  «всякий  из  нас  ежели  не  больше,
то  никак  не  меньше  человек,  чем  великий  Наполеон!».
 Сквозь  тесовую  крышу,  как  дождь,  струились  потоки  света.
Пашенцев  закрывал  глаза;  он  часами  лежал  с  закрытыми  гла¬
зами,  предаваясь  воспоминаниям:  старый  Муром  на  излуч  ше
 7  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  6
 97

Оки...  «Фу,  ты  весь  пропах  вагоном!»  —  она  обязательно  гово¬
рила  эти  слова  и  потом  принималась  расстегивать  пуговицы  на
гимнастерке.  Ее  руки  еще  пахли  мылом,  наскоро  заколотые
волосы  рассыпались;  она  никогда  не  носила  короткую  прическу,
хотя  это  и  было  модно  в  те  времена,  никогда  не  завивала  ни
на  три,  ни  на  шесть,  ни  на  двенадцать  месяцев,  хотя  ярче  всех
городских  реклам  светилась  реклама  «Дамского  зала»  и  за  ши¬
рокими  разрисованными  окнами  сидели  полные  достоинства  и
величия  муромские  женщины,  будто  головы  их  были  увешаны
не  жестянками,  а  лаврами,  —  она  собирала  волосы  на  затылке
в  тугой  валик  и  закалывала  черными  шпильками;  черные
шпильки  утопали  и  терялись  в  черных  волосах;  пока  она  рас¬
стегивала  пуговицы  на  гимнастерке,  Пашенцев  сверху  смотрел
на  ее  волосы,  смуглую  шею  и  тот  белесый  по  телу  от  оконного
света  пушок,  сбегавший  за  платье;  он  любил  ее  такой,  утрен¬
ней,  еще  не  растерявшей  запаха  чистых  простыней,  и  всегда
ощущал  в  эти  минуты  прилив  теплоты  и  счастья.  Он  и  теперь,
вспоминая,  испытывал  то  же  чувство  теплоты  и  счастья.  Го¬
рячий  кофе  стоял  на  столе,  но  она  не  спешила  приглашать;
она  никогда  ни  в  чем  не  спешила;  пока  Пашенцев  умывался,
она  сортировала  содержимое  дорожного  чемодана,  и  когда  он,
розовый  от  горячей  воды  и  махрового  полотенца,  чисто  выбри¬
тый,  переодетый  в  китель  с  ослепительно  белым  подворотнич¬
ком,  выходил  в  столовую,  все  уже  было  разобрано  и  разложено
по  своим  местам.  Она  сидела  на  стуле  и  в  опущенных  руках
держала  газетный  сверток,  тихо  произносила:  «Опять?»  —  и
протягивала  сверток.  Все,  о  чем  она  думала,  —  все  уклады¬
валось  в  это  одно  укоризненное  слово.  Для  Пашенцева  оно
звучало  так:  «Опять?  Ты  опять  завернул  мыльницу,  зубную
щетку  и  пасту  в  газету?  Ты  разве  забыл  историю  с  нашим  со¬
седом?  Он  был  неплохим  машинистом  и  честным  человеком,  да,
да,  честным,  я  умею  разбираться  в  людях.  Ты  разве  забыл,  за
что  его  арестовали?  Он  заворачивал  бутерброды  в  газету,  бутер¬
броды,  учти,  хлеб  и  колбасу  себе  на  завтрак,  и  его  объявили
врагом  народа».
 «Да,  но  он,  кажется,  завернул  бутерброды  в  газету  с  порт¬
ретом».
 «Ах,  ты  как  маленький.  Ты  словно  не  читаешь  газет.  Есть
ли  портрет,  нет  ли  портрета  —  какая  разница;  во  всех  статьях,
заметках,  очерках,  стихах  —  всюду  он,  он!>>
 «Но  машинист,  кажется,  готовил  покушение...  —  даже  мыс¬
ленно  нельзя  было  назвать  рядом  со  смертью  имя  того,  на  кого
готовилось  покушение.  —  Это  точно,  говорят,  в  депо,  на  собра¬
нии  объявили  —  готовил  покушение...»
 98

«За  тысячу  верст  от  Москвы?!»
 Она  разливала  кофе,  в  комнате  царила  тишина;  потом  по¬
серебренными  щипчиками  колола  сахар,  и  Пашенцев  видел  над
столом  ее  руки;  он  чувствовал,  что  должен  что-то  сказать,  но
не  мог  ничего  сказать.  В  окне  виднелись  красная  башня  водо¬
качки  и  железнодорожное  полотно.  На  станцию  прибыл  пасса¬
жирский  поезд.  Медленно  из-за  водокачки  выплыл  паровоз,  по¬
том  товарный  вагон  и  еще  вагон  —  темно-зеленый,  с  решетками
на  окнах:  в  каждом  пассажирском  поезде  был  такой  вагон  —
темно-зеленый,  с  решетками;  их  было  много,  этих  вагонов,  про¬
ходивших  через  старый  Муром,  они  тянулись  в  Сибирь,  напол¬
ненные  арестантами;  за  решеткой  прилипли  к  стеклу  худые,
жадные,  заросшие  лица  обреченных:  среди  этих  лиц  было  где-
то  и  лицо  соседа-машиниста.
 —  Ты  не  жалеешь  ни  себя,  ни  нас.
 —  Пойми,  все  это  вздор.  Нельзя  же  так  жить:  в  своей
стране  и  бояться  даже  самого  себя!  Ну  хорошо,  буду  аккуратен,
даю  слово.
 Пашенцев  не  знал  всего  того,  что  происходило  тогда,  и  не
верил,  что  вместе  с  виновными  страдали  и  невинные  люди,  что
невинных,  пожалуй,  было  гораздо  больше  в  проезжавших  темно¬
зеленых  вагонах  с  решетками;  пройдет  еще  много  лет,  прежде
чем  люди,  оглянувшись,  увидят  содеянное  в  те  годы  и  ужаснут¬
ся;  и  Пашенцев  ужаснется  вместе  со  всеми  и  будет  говорить:
«Да,  я  удержался  на  волоске!»  —  относя  эту  фразу  не  к  тому,
как  он,  раненный,  выбирался  из  окружения,  а  к  дру¬
гому  —  как  заворачивал  в  газету  мыльницу,  зубную  щетку  и
пасту.  Так  будут  говорить  многие.  Но  тогда,  в  те  годы,  как  и
его  сослуживцы,  Пашенцев  видел  во  всем,  что  творилось  в  стра¬
не,  большой  смысл;  в  поезде,  в  котором  он  ехал  на  фронт,  не
было  темно-зеленого  вагона  с  решетками.
 —  Буду  аккуратен,  даю  слово.
 —  Прошу  тебя...
 Она  говорила  тихо,  последние  слова  ее  заглушал  стук  отхо¬
дившего  поезда.  Все  быстрее  выскакивали  из-за  водокачки  ва¬
гоны  и  сливались  в  один  зеленый  пояс;  шум  смолкал,  и  в  окне
снова  виднелись  только  красная  кирпичная  башня,  железнодо¬
рожное  полотно  и  кучи  шлака  на  полотне,  оставленные  паро¬
возами;  равнодушный  стрелочник  со  скучающим  видом  запирал
на  замок  стрелку.  Пашенцев  задергивал  шторки,  чтобы  не  ви¬
деть  ничего  этого,  подвигал  стул  ближе  к  жене;  он  садился
так  близко,  что  чувствовал  на  щеке  прикосновение  ее  волос;
брал  ее  руку,  потом  обнимал  за  плечи,  и  она  покорно  опускала
голову  к  нему  на  грудь;  она  была  теплая  и  нежная  и  все  еще
7" 	99

пахла  чистыми  простынями;  по  тому,  как  вздрагивали  ее  пле¬
чи,  все  тело,  Пашенцев  знал,  что  она  плачет.  Она  всегда  гово¬
рила,  что  плачет  от  радости,  но  это  было  вовсе  не  так;  она
выплакивала  то,  что  никогда  не  посмела  бы  высказать  мужу,  —
горечь  разлук.  Пашенцев  сверху  смотрел  на  ее  волосы,  собран¬
ные  валиком  на  затылке,  смуглую  шею  и  тот  белесый  по  телу
от  оконного  света  пушок,  сбегавший  за  платье;  он  любил  ее
такой,  нежной,  отходчивой,  и  в  сотый  раз  говорил  себе:  «Я  не
должен  ее  огорчать!»  Сейчас,  лежа  на  чердаке  с  закрытыми
глазами,  повторил  эти  слова:  «Я  не  должен  ее  огорчать!»  —  и
снова  подумал  о  газетном  свертке,  соседе-машинисте  и  темно¬
зеленых  вагонах  с  решетками...  Все,  что  совершалось  в  стране,
имело  для  Пашенцева  большой  смысл;  он  был  чист  совестью
и  верил,  что  честного  человека  никто  никогда  пальцем  не  тро¬
нет;  он  укладывал  на  витки  спирали  пока  иные  события,  то,
что  было  связано  с  войной,  против  чего  в  нем  поднимался  и
нарастал  протест.  Между  двумя  датами  он  проводил  парал¬
лель  —  между  двадцать  первым  годом  и  сорок  первым.  Два¬
дцать  первый  —  засуха,  разруха,  голод;  кажется,  поднялось
почти  все  Поволжье  и  двинулось  в  Ташкент  за  хлебом;
узловая  Рузаевка,  как  перевалка,  вбирала  и  исторгала  этот  по¬
ток  обезумевших  от  голода  людей.  Пашенцев  тогда  только  при¬
нял  командование  ротой.  Вместе  с  подразделением  его  направи¬
ли  на  станцию  помогать  рузаевским  железнодорожникам  на¬
водить  порядок.  День  и  ночь  прибывали  и  убывали  составы,
людская  волна  захлестывала  маленький,  как  остров  среди  же¬
лезнодорожных  путей,  вокзал;  всюду:  на  перроне,  в  залах
ожидания  всех  классов,  по  всей  пристанционной  площади  и
даже  в  товарных  тупиках,  —  всюду  громоздились  тюки,  чемода¬
ны,  и  среди  этих  тюков  из  лоскутных  одеял  копошились  гряз¬
ные  полуголые  дети,  растрепанные  старухи,  ни  на  шаг  не  отхо¬
дившие  от  своих  вещей;  тут  же  прохаживались  парни  в  широ¬
ких  «чарльстонах»  и  запрокинутых  кепках,  с  бритвенными
лезвиями  в  руках;  «Ташкент,  Ташкент!»  —  в  тысячах  вариа¬
ций  произносилось  это  слово:  и  с  мольбой,  и  с  надеждой,  и
с  проклятиями;  оно  гуляло  по  вокзалу  вместе  с  потоком  отчаяв¬
шихся  людей,  штурмовало  вместе  с  ними  билетные  кассы,  при¬
бывало  и  убывало  с  поездами;  оно  обозначало  —  хлеб.  По  но¬
чам  разбивались  стекла  витрин,  выламывались  двери  магазинов,
а  потом  далеко  за  стрелкой  находили  «случайно»  попавшего
под  поезд  сторожа;  «случайно»  попадали  под  поезд  самые  раз¬
ные  люди  и  днем  и  ночью;  их  находили  на  всех  путях,  разу¬
тых,  раздетых  донага;  в  холодном  дощатом  складе,  превращен¬
ном  в  станционный  морг,  неделями  лежали  эти  «случайные»
100

в  ожидании,  пока  их  опознают  родственники.  Штаб,  небольшой
домик  с  низкими  окнами,  где  постоянно  дежурил  Пашенцев,
находился  как  раз  напротив  морга.  К  моргу  подходили  жены,
разыскивающие  мужей,  мужья,  разыскивающие  жен;  толпа
редела,  то  вновь  становилась  гуще,  но  никогда  не  таяла;  ото¬
всюду  видел  Пашенцев  эту  толпу  —  с  крыльца,  когда  отправ¬
лялся  по  вызову  на  вокзал  или  к  товарным  тупикам,  с  улицы,
когда  возвращался  в  штаб,  из  окна,  когда  сидел  в  штабе;
иногда  толпа  расступалась,  из  ворот  морга  выходила  испуган¬
ная  женщина,  с  минуту  еще  стояла,  не  в  силах,  очевидно,
сразу  понять  то,  что  произошло,  потом  извергала  истошный
крик,  хваталась  за  волосы  и,  теребя  их,  падала  на  мостовую;
толпа  смыкалась  теперь  уже  кольцом  вокруг  этой  бьющейся
о  булыжник  женщины  —  она  опознала  мужа,  и  у  нее  шестеро
детей,  которые  со  вчерашнего  вечера  не  ели,  у  нее  нет  теперь
ни  мужа,  ни  денег,  и  она  не  вернется  к  детям,  сторожившим
лоскутные  тюки,  а  пойдет  к  стрелкам  и  ляжет  под  поезд;  но
пока  —  она  бьется  о  мостовую,  и  кто-то  с  еще  не  очерствевшей
душой  прорывается  в  комнату  к  Пашенцеву  и  просит,  умоляет,
требует  вызвать  «скорую  помощь».  «Уже  вызвана,  гражданин,
успокойтесь!»  Память  неумолима,  она  способна  восстановить
все  краски  картины,  оттенки  и  полутона.  Те  дни,  когда  при¬
ходила  жена,  были  для  Пашенцева  самыми  мучительными.
Она  приходила  в  полдень,  как  раз  в  то  время,  когда  у  ворот
морга  собиралась  особенно  большая  толпа;  она  становилась
у  окна  и,  держа  на  руках  маленького  Андрюшу,  смотрела  на
эту  толпу;  тогда  она  была  худенькая,  совсем  почти  девочка,
и  носила  косу,  и  Пашенцев  еще  не  знал,  как  похорошеет  она
с  годами,  как  легкая  полнота  очертит  ее  талию,  а  прическа
украсит  лицо  и  он  полюбит  ее  еще  больше,  чем  любил  девуш¬
кой,  —  тогда  у  окна  стояла  худенькая  женщина  с  ребенком
на  руках  и  смотрела,  как  там,  за  стеклом,  в  кольце  людей  би¬
лась  о  мостовую  другая  женщина,  желтая  от  голода  и  горя.
Пашенцев  брал  на  руки  сына  и  заслонял  спиной  окно:  он  не
хотел,  чтобы  жена  видела  эту  картину,  и  не  отходил  от  окна
до  тех  пор,  пока  толпа  не  затихала  на  улице...  «Я  никогда  не
думал,  что  такое  может  повториться.  Я  не  мог  представить  себе,
что  есть  еще  нечто  более  ужасное,  чем  голодный  двадцать  пер¬
вый.  Но  я  увидел  это...»  Осенью  сорок  первого  —  шли  уже
моросящие  дожди  и  холодные  ветры  разгуливали  по  перро¬
нам  —  воинские  эшелоны  продвигались  к  фронту.  На  железных
крышах  вагонов,  на  тендерах  паровозов  стояли  спаренные  зенит¬
ные  пулеметы;  из  окон  теплушек  торчали  стволы  винтовок;
эшелоны  двигались  быстро,  безостановочно,  под  зеленый  свет
101

светофоров  проскакивали  полустанки,  забитые  санитарными
поездами,  составами  с  беженцами;  чем  ближе  к  фронту,  тем
чаще  расчехлялись  зенитные  пулеметы,  тем  больше  попадалось
встречных  санитарных  и  составов  с  беженцами;  эти  составы
загромождали  станции,  стояли  на  всех  тупиках,  обвешанные
одеялами  и  пеленками,  обкуренные  дымком  костров  и  желтым
дымом  бомб;  их,  эти  составы,  снимали  с  путей,  расчищая  до¬
рогу  воинским  эшелонам,  они  горели  вместе  с  подожженными
вокзалами,  взлетали  на  воздух  вместе  с  охваченными  огнем
бензоцистернами,  валялись  под  откосами,  и  всюду  на  разворо¬
ченных  насыпях  рядом  с  обломками  и  обгорелыми  остовами
вагонов  лежали  трупы  людей;  лежали  дети,  старики,  женщи¬
ны;  лежали  обугленные  тюки,  чемоданы;  не  было  только  мор¬
гов,  и  никто  не  опознавал  трупы,  люди  бежали  от  бомб,  от
рабства.  ПЪ  всем  дорогам  шли  беженцы,  шаркали  протертыми
подошвами,  скрипели  подводами;  это  был  тот  же  поток  голод¬
ных,  испуганных,  мечущихся  людей;  где-то  их  принимали,
сортировали,  направляли  по  городам,  где-то  в  тылу  был  поря¬
док,  но  это  было  в  тылу,  это  предполагалось,  а  глаза  видели
одно  —  обезумевший  поток,  бессмысленные  разрушения,  кровь,
пепелища  вместо  городов  и  сел...  И  сорок  первый,  и  двадцать
первый,  и  поражение  на  Барвенковском,  и  бой  под  Малыми
Ровеньками,  где  лег  под  танками  весь  полк,  и  сознание  того,
что  после  этого  боя  немцы  опять  далеко  рванули  вперед  и,  на¬
верное,  уже  вышли  к  берегам  Волги,  —  все  это  мучительной
болью  отзывалось  в  душе  подобранного  и  спрятанного  на  чер¬
даке  крестьянской  избы  раненного  в  ногу  полковника  Пашен¬
цева.  Все  виденные  и  пережитые  им  картины  еще  отчетливее
представлялись  ему  теперь  и,  казалось,  еще  глубже  врезались
в  память.  Именно  здесь,  в  Малых  Ровеньках,  Пашенцев  понял,
какие  бедствия  приносят  народам  войны.  Двадцать  первый  год,
разруха,  нищета,  запасы  истощены,  и  засуха  —  как  последний
бич...  И  эта  война  истощит  все  и  разрушит!  Витки  вниз  с  заруб¬
ками,  витки  вверх  с  зарубками;  Пашенцев  почти  физически
ощущал  эту  спираль  с  кровавыми  зарубками  бедствий,  и  перед
ним  вновь  неодолимо  вставал  вопрос:  когда,  чьи  отцы  поставят
наконец  на  витках  войны  точку?
 —  Кто?  Громче!
 —  Наш  старшина,  Пяткин!
 Головной  танк  горел,  на  его  броне  больше  не  вспыхивали
белые  блики;  он  весь  был  объят  пламенем  и  охвачен  дымом.
 Соломкинцы,  словно  по  взмаху  дирижерской  палочки,  слов¬
но  от  радости,  что  головной  горел,  что  вслед  за  ним  еще  оста¬
новились  и  загорелись  несколько  танков,  что  они  вовсе  и  не
102

были  так  неуязвимы,  как  это  показалось  в  первые  минуты,  —
соломкинцы  с  удвоенной  силой  ударили  по  наступающей  колон¬
не.  С  буревым  посвистом  носились  стальные  болванки  над  гре¬
чишным  полем.  Ромб  не  выдержал,  раскололся,  потерял  строй’
ность  и  слаженность,  превратился  в  бесформенную  лавину,  и,
хотя  эта  лавина  продолжала  безостановочно  накатываться  на
позиции,  она  уже  не  была  так  страшна,  как  вначале.  Происходи
ло  как  раз  то,  что  и  предвидел  Пашенцев,  отдавая  команду
бронебойщикам  бить  по  тягачам:  из  подбитых  тягачей  выпры
гивали  автоматчики  и  устремлялись  за  танками;  их  сизые
фигурки  уже  хорошо  проглядывались  в  клочковатых  разрывах
дыма.
 —  Старшина!
 Как  раз  в  ту  минуту,  когда  Пашенцев  уже  решил  послать
старшину  Пяткина,  неожиданно  и  очень  кстати  оказавшегося  на
командном  пункте,  к  пулеметным  гнездам,  чтобы  узнать,  что
там  произошло,  и,  если  цел  хоть  один  пулемет,  отвести  его  на
запасные  позиции  и  уже  с  запасных  открыть  огонь  по  немецким
автоматчикам,  —  как  раз  в  ту  минуту,  когда  Пашенцев  уже
решил  отдать  такую  команду,  на  запасных  ожил  пулемет.
Не  по  звукам,  которые  сразу  же  потонули  к  общем  грохоте  бояр
а  по  тому,  как  заплясал  белый  огонек  над  бруствером,  понял
Пашенцев,  что  произошло  на  запасных:  он  опять  подумал  о  лей¬
тенанте  Володине,  что  лейтенант  действительно-таки  молодец,
что  за  это  следует  парнишку  представить  к  награде;  подошед¬
шему  старшине  крикнул  в  лицо:
 —  Готовь  гранаты  и  засучивай  рукава!
 ГЛАВА  ПЯТНАДЦАТАЯ
 Как  только  Володин,  выполняя  приказание  Пашенцева,
вышел  из  окопа  и  по  ходу  сообщения  побежал  к  траншее,
к  пулеметным  гнездам,  то  радостное  возбуждение,  охватившее
его  еще  в  начале  боя,  когда  танковый  ромб  стоял  перед  гре¬
чишным  полем,  а  «юнкерсы»  сбрасывали  бомбы,  разминируя
проход,  —  то  радостное  возбуждение,  придававшее  бодрость  и
силу,  сразу  же  покинуло  его.  Он  бежал  по  разрушенной  сна¬
рядами  и  бомбами  траншее,  скатывался  в  воронки,  переползал
через  завалы;  он  чувствовал,  что  приближалась  решающая  ми¬
нута,  и  страх  перед  этой  минутой,  и  желание  быть  бесстраш¬
ным,  смелым  то  останавливали  его,  и  он  напряженно  прислуши¬
вался  к  грохоту,  лязгу  и  реву  моторов,  то  поднимали,  и  тогда
103

он  снова  устремлялся  вперед.  В  траншее  лежали  раненые,  и
никто  их  не  подбирал;  шум  боя  заглушал  их  слабые  стоны.
Они  поворачивали  землистые,  страдальчески  сморщенные  лица
к  пробегавшему  мимо  лейтенанту,  и  Володин  с  трудом  узнавал
своих  бойцов.  «Где  Жихарев?  Почему  никто  не  перевязывает
раненых?..»  Но  почти  тут  же  Володин  наткнулся  на  санитар¬
ного  инструктора  роты  —  Жихарев  лежал  у  входа  в  одну  из
боковых  щелей,  маленький,  съежившийся,  у  подбородка  колени,
с  открытым  белым  лицом.  Комочки  красной,  осыпавшейся  со
стены  глины  набились  в  ухо,  скатывались  по  белой  щеке,  лбу,
прилипали  к  влажным  мертвым  глазам.  Здесь  же  валялись  са¬
нитарная  сумка  и  разорванная  осколком  каска.  А  напротив,
в  небольшом  отсеке,  бойко  работал  расчет  бронебойщиков.
 —  Четвертый!..  —  во  весь  голос  кричал  наводчик  Волков,
и  подручный  Щеголев  с  размаху  царапал  на  стенке  окопа
полосу.
 И  уже  снова  слышался  грозный  голос  Волкова:
 —  Патроны!..
 Рядом  с  отсеком,  прильнув  плечом  к  автомату,  стрелял
Белошеев,  и  к  ногам  его  стекались  горкой  желтые,  пахнущие
свежим  дымком  гильзы.  Траншея  жила:  незаметные  в  серой
пыли,  запыленные  и  такие  же  серые,  как  пыль,  солдаты  делали
свое  трудное  на  войне  дело;  ни  до  раненых,  ни  до  убитых,
живые  думали  о  живом  —  отбить,  сломить,  захлестнуть  огнем
атаку  вражеских  танков  и  пехоты.  Володин  перешагнул  через
труп  Жихарева  и  побежал  дальше.  До  пулеметных  гнезд  оста¬
валось  не  больше  десяти  метров,  два  поворота  траншеи.  Уже  ми¬
нуя  последний  поворот,  вдруг  обнаружил,  что  пулеметы  мол¬
чат.  Когда  они  смолкли  —  только  что  или  минуту  назад?  По¬
чему  смолкли?  Он  ринулся  к  «гнездам»,  по  которым  сейчас
вели  усиленный  огонь  вражеские  самоходные  пушки,  ринулся
в  самую  гущу  разрывов,  забыв  о  страхе  и  смерти  и  думая
только  об  одном:  «Почему?  Почему?..»  Но  там,  куда  он  спе¬
шил,  —  Володин  и  не  подозревал  даже  —  пулеметов  уже  не
было.  Младший  сержант  Фролов  как  только  понял,  что  немцы
эасекли  гнезда,  увел  расчеты  из-под  огня  на  запасные  пози¬
ции,  и  самоходные  пушки  били  теперь  по  пустым  окопам.  Осле¬
пительные  и  быстрые,  метались  разрывы  вокруг  Володина,  он
не  выдержал,  упал  и  последние  метры  полз  по-пластунски,
отчаянно  работая  локтями.
 Три  пулеметных  гнезда  —  три  окопа,  соединенные  ходом
сообщения.  На  дне  —  полуприсыпанные  землей  вороха  стреля¬
ных  гильз,  опорожненные  и  брошенные  второпях  диски.  В  од¬
ном  из  окопов  Володин  заметил  раненого  Размахина.  Пулемет¬
104

чик  полз  на  локте  к  траншее,  волоча  за  собой  раздробленные
ноги.
 Володин  кинулся  к  нему:
 —  Где  пулеметы?
 Размахин  уперся  ладонями  в  глинистое  дно  окопа,  припод¬
нял  голову;  и  руки,  и  плечи,  и  голова  его  тряслись  от  натуги
и  боли.
 —  Где  Фролов?  Где  пулеметы?
 Размахин  ничего  не  сказал,  сник,  повалился  грудью  на  зем¬
лю.  Расспрашивать  его  бесполезно.  Что  делать?  Уходить  назад?
Пулеметов  нет:  окопы  пусты  —  уходить!  Володин  медленно
пятился  от  распластанного  тела  Размахина;  было  жутко,  оди¬
ноко  и  пусто  среди  высоких  серых  стен,  и  он  пятился  от  этой
пустоты,  от  охватившего  его  страшного  чувства  одиночества.
В  глубине  окопа  стояли  рядком  стройные,  как  шеренга  солдат,
противотанковые  гранаты.  Володин  заметил  их,  пересчитал
взглядом  —  шесть.  «Шесть,  шесть,  шесть!..»  —  мысленно  по¬
вторил  он,  считая  и  пересчитывая  шеренгу.  «Бежать,  бежать,
бежать!..»  —  говорил  в  нем  другой  сильный  голос  и  заставлял
пятиться.  Володин  уже  сделал  движение,  чтобы  выйти  из  око¬
па,  и  заколебался:  может  быть,  Размахин  еще  жив  и  ему  нуж¬
на  помощь?  Он  снова  приблизился  к  распластанному  телу  пу¬
леметчика,  еще  ни  на  что  не  решаясь  —  то  ли  остаться  и  пе¬
ревязывать  солдата,  то  ли  бежать  в  траншею,  —  и  услышал
треск  своих  пулеметов.  Били  с  запасных.  То  прерываясь,  то  за¬
хлебываясь,  словно  соревнуясь  в  торопливости:  «Та-та-та-
та!..»  —  выводили  мелодию  накаленные  стволы.  «Живы-живы-
живы!»  —  обрадованно  повторял  Володин,  разгибая  спину  и
приподнимаясь.  Прошел  в  глубь  окопа,  выглянул  через  бруст¬
вер  и  увидел  танки.  Их  было  много,  но  Володин  смотрел  на
один,  самый  ближний  к  нему.  Как  маятник,  раскачивался  длин¬
ный  ствол,  и  сам  танк  раскачивался  и  рычал,  выплывая  из
пыли,  большой  и  черный  на  фоне  голубого  утреннего  неба.
Позади  танка,  в  дыму  и  пыли,  виднелись  темные  фигурки
автоматчиков  в  угловатых  касках.  Володин  смотрел  на  них  сни¬
зу,  и  они  тоже  казались  ему  большими  и  темными  на  голубом
полотне  неба.  Фигурки  падали,  редели,  а  танк  устрашающе
наползал  на  окоп.  Володин  торопливо  нащупал  висевшую  на
поясном  ремне  противотанковую  гранату,  отцепил  ее  и,  холодея
и  пружиня  всем  телом,  с  силой,  как  на  учениях,  швырнул  ее
далеко  вперед.  Грянул  взрыв,  и  Володин,  совершенно  уверен¬
ный,  что  танк  подорван,  но  на  всякий  случай  приготовивший
к  броску  вторую  гранату,  снова  выглянул  за  бруствер:  невре¬
димый  и  совсем  большой,  ясно  видимый  до  поручней  на  броне,
105

танк  шел  прямо  на  него.  Теперь  наугад,  из-за  плеча,  из  глу¬
бины  окопа,  метнул  Володин  гранату  и  пригнулся,  ожидая
взрыва;  инстинктивно  отцепил  третью  гранату  и,  теряясь  и  уже
не  понимая,  что  делает,  стал  судорожно  искать  пальцами  на
гранате  чеку,  как  у  пехотной  «лимонки»,  чтобы  выдернуть  ее;
растерянно  оглядел  окоп:  невысокие  серые  стены  показались
ему  ненадежными,  рыхлыми,  они  не  выдержат  тяжести  танка,
обвалятся,  придавят.  Неужели  конец  и  он  не  увидит  больше
ни  небо,  ни  землю?  Нет,  еще  можно  что-то  предпринять,  что-то
сделать,  немедленно,  сейчас,  сию  секунду...  Он  напрягал  ум,
стараясь  что-нибудь  придумать,  но  ничего  не  мог  придумать
и  так  и  сидел  с  гранатой  в  руках,  ища  и  не  находя  на  ней
чеку.  Бежать  из  окопа  было  еще  страшнее,  чем  оставаться
в  нем,  и  Володин  понимал  это,  но  кто-то  будто  подталкивал
его,  настаивал:  «Уходи,  уходи»!  —  и  он,  поддаваясь  этому
голосу,  примеривал  взглядом,  сколько  шагов  до  выхода  из  око¬
па  и  сколько  там,  дальше,  по  траншее,  до  ближайшей  щели,
считал  секунды:  успеет  ли?  Он  не  успел  —  днище  танка  на¬
висло  над  окопом.  Володин  упал,  вытянулся  во  всю  длину
рядом  с  Размахиным  и  замер,  ничего  не  слыша  и  не  восприни¬
мая,  но  ясно  ощущая,  как  толща  сырой  и  холодной  земли  на¬
валивается  на  плечо,  ноги...
 Танк  развернулся  над  окопом  и  остановился,  подбитый  на¬
шими  артиллеристами;  по  броне  скользнул  светлый  язычок
пламени,  и  вскоре  весь  танк  уже  пылал,  испуская  клубы  чер¬
ного  дыма.
 Как  после  дурного  сна,  вдруг  проснувшись,  с  наслажде¬
нием  узнаешь,  что  все  то  страшное,  что  только  что  было  с  то¬
бой,  было  во  сне,  и  мысли  уже  текут  ровно,  спокойно,  но
в  теле  еще  чувствуется  неприятный  озноб  падения,  —  как  пос¬
ле  дурного  сна  очнулся  Володин  под  мертвым  танком,  придав¬
ленный  землей  и  оглушенный;  словно  в  погребе  с  захлопнутой
крышкой,  лежал  он  в  темноте,  в  соседстве  с  остывающим  телом
Размахина,  и  все  звуки  боя,  только  что  пронзительно  гремев¬
шие  вокруг,  теперь  слышались  глухо,  долетали  откуда-то  изда¬
лека,  и  по  ним  уже  нельзя  было  определить,  как  складывался
бой.  Но  пулеметы  на  запасных  не  смолкали,  и  Володин,  улав¬
ливая  их  теперь  совершенно  притупленный  говор,  с  радостью
отмечал,  что  рота  не  отступила,  что  сражение  идет  здесь,  на
линии  траншеи,  и  что  это  очень  хорошо,  и  хорошо,  что  он,  Во¬
лодин,  жив,  и  теперь  только  нужно,  не  торопясь,  обдумать,
как  выбраться  из-под  танка.  Сначала  все  его  движения  были
неторопливы,  размеренны  —  осторожно  высвободил  плечо  и
ноги  из-под  обвалившейся  на  него  глины,  огляделся  в  темноте,
106

увидел  узкую  щель  между  гусеницей  и  землей  и  пополз  к  этой
полоске  света,  стараясь  не  задеть  Размахина;  но  вот  окоп
стал  наполняться  едким,  удушливым  дымом,  и  Володин  зато¬
ропился:  все  быстрее  и  быстрее  двигались  руки,  разгребая
землю,  он  кашлял,  задыхался,  но  греб,  вонзая  пальцы  в  сухую
комковатую  глину  и  не  чувствуя  боли,  тянулся  к  свежему
воздуху,  тонкой  струйкой  сочившемуся  в  узкий  просвет;  в  тан¬
ке  начали  рваться  снаряды,  грянул  взрыв,  второй,  щель  за¬
хлестнуло  дымом  и  пылью,  от  накаленного  днища  ударило  жа¬
ром,  как  от  печи,  стало  нечем  дышать,  и  Володин  уже  не
дышал,  а  глотал  густой  угарный  воздух,  но,  изнемогая  и  теряя
сознание,  продолжал  судорожно  тянуться  к  просвету,  подошвы
скользили,,  он  искал  упора  и  сапогами  мял  и  давил  упавшую
с  головы  каску  пулеметчика.  Теперь  Володин  уже  ничего  не
соображал:  не  было  для  него  ни  боя,  ни  горящего  танка,  не
было  ничего,  что  предшествовало  этой  минуте,  а  была  только
эта  минута,  была  смерть  и  он  —  один  на  один  со  смертью,
охваченный  паникой  и  ужасом;  ему  казалось,  что  он  еще
что-то  делает:  ползет,  рвется  вперед,  на  воздух,  —  но  он  толь¬
ко  слабо  шевелил  пальцами  и  скатывался  на  дно  окопа.  Послед¬
ний  раз  где-то  далеко  в  сознании  промелькнула  мысль,  что  он
погибает  бесславной,  глупой,  нелепой  смертью,  которой  больше
всего  боялся,  но  которая  все  же  настигла  его,  последний  раз
где-то  далеко  в  сознании  промелькнула  жалость  к  себе,  досада
на  несбывшиеся  мечты,  и  все  потухло,  улетучилось,  задерну¬
лось  искрящейся  черной  шторкой...
 ГЛАВА  ШЕСТНАДЦАТАЯ
 «А  ну  еще!..»
 «Еще  разок!..»
 «Разок!..»
 Так  говорил  сам  себе  Ефим  Сафонов,  нажимая  на  спус«
ковой  крючок  ручного  пулемета.  Он  стрелял  спокойно,  ровны¬
ми  длинными  очередями,  поворачивая  ствол  в  ту  сторону,  где
появлялись  немецкие  автоматчики;  он  видел  поле  боя  сквозь
мушку  своего  пулемета,  и  все,  что  происходило  в  тесном  обхва¬
те  мушки,  представлялось  ему  отдаленным  и  мутным,  как  за
синей  сеткой  дождя.  В  синих  клубах  двигались  танки,  в  синиЯ
клубах  бежали  автоматчики,  и  Сафонов,  ощущая  плечом  бод¬
рую  дрожь  пулемета,  разрезал  эту  клубившуюся  синь  огненной
трассой.  Танки  не  пугали  его:  некоторые  уже  горели,  а  те,  что
107

еще  поЛзли  (он  был  убежден),  будут  подожжены  —  это  дело
бронебойщиков,  а  у  него  свое  задание...  Он  был  одним  из  тех
спокойных  и  нерасторопных  на  вид  русских  солдат,  которых
ругают  на  формировках  и  в  казарменных  буднях,  но  которые,
может  быть,  по  той  самой  своей  нерасторопности  оказываются
стойкими  и  незаменимыми  в  бою.  Когда  все  же  никем  не  по¬
дожженный  вражеский  танк  вырос  перед  окопом,  Сафонов  убрал
с  бруствера  пулемет  и  вместе  с  пулеметом  в  обнимку  упал  на
дно  окопа,  не  забыв,  как  учили,  прикрыть  рукой  затвор,  чтобы
не  попали  туда  земля  и  песок  и  чтобы  потом,  при  стрельбе,  не
заклинивало  патроны.  Он  делал  все  так,  как  его  учили,  и  тре¬
бовал  такой  же  точности  от  своего  помощника  —  молодого  сол¬
дата  Чебурашкина.  Как  только  танк  прошел  через  ojcon,  Сафо
нов  снова  поставил  пулемет  на  бруствер  и  припал  плечом
к  прикладу;  он  не  стал  бросать  гранаты  вслед  прорвавшемуся
танку,  даже  не  оглянулся  на  него;  не  оглянулся  и  тогда,  когда
услышал  позади  себя  резкий  взрыв  противотанковой  гранаты,  —
ему,  пулеметчику,  приказано  отсекать  пехоту,  и  он  отсекал,  со¬
средоточенно,  упрямо  делая  свое  дело.  То,  ч  го  происходило  за
спиной:  из  соседней  щели  младший  сержант  Фролов  и  солдат
Шаповалов  подорвали  танк  гранатами  и  готовились  так  же
встретить  и  второй,  наползавший  на  них,  —  именно  это  и
должно  было  Происходить,  и  Сафонов  не  представлял  себе
иначе,  что  это.  Внизу,  у  ног  его,  сидел  на  корточках  Чебу
рашкин  и  набивал  очередной  диск  патронами.  Отлетавшие  от
пулемета  гильзы  падали  на  каску,  на  крышку  диска,  солдат
ворчал  и  отмахивался  от  них,  как  от  мух.
 «Еще  разок!..»
 «Разок!..»  —  повторял  Ефим  Сафонов,  все  так  же,  без  по
спешности,  но  о  большим  озлоблением  нажимая  спусковой  крю¬
чок.  Он  ни  на  секунду  не  выпускал  из  виду  окоп,  где  остался
тяжелораненый  Размахин  и  где  теперь  находился  командир  взво
да  Володин  (Сафонов  видел,  как  лейтенант,  лавируя  между
разрывами,  пробрался  туда),  и  стрелял  по  вражеским  автомат
чикам,  которые  вслед  за  танком  перебежками  приближались
к  тому  окопу.  Он  заставил  залечь  автоматчиков,  а  танк  развер¬
нулся  над  окопом  и  загорелся.
 —  Чубук!  —  прекратив  стрельбу,  окликнул  Сафонов  своего
помощника.
 —  Диск,  дядя  Ефим?  —  с  готовностью  отозвался  молодой
солдат.
 —  Лейтенант  под  танком!..
 ~  Де?..
 Оба  —  и  Сафонов  и  Чебурашкин  —  смотрели  на  окутанный
108

дымом  огромный  немецкий  танк.  Крышка  башенного  люка
открылась,  показались  голова  танкиста,  плечи;  немец,  как  вид¬
но,  хотел  выпрыгнуть  из  горевшего  танка,  но,  скошенный  пулей,
наклонился  и  повис  —  ноги  в  люке,  голова  на  броне.  Кто-то
из  люка  выталкивал  его  ноги.  А  с  батареи  продолжали  вести
огонь  по  танку.  Бронебойным  снарядом  сорвало  крышку  люка,
потом  один  за  одним  два  снаряда  попали  в  башню...  Спокой¬
ный,  уравновешенный  Сафонов  и  порывистый,  энергичный  Че-
бурашкин  —  -  оба,  затаив  дыхание,  смотрели  на  страшное  зре¬
лище  —  горело  железо  черным  зловещим  дымом!  —  одинаково
пораженные  этим  зрелищем,  одинаково  забывшие  на  миг,  кто
они  и  зачегл  здесь,  одинаково  не  замечавшие,  что  немецкие
автоматчики,  пользуясь  моментом,  поднялись  с  земли  и,  улюлю¬
кая  во  все  горло,  снова  бросились  к  траншее.
 —  Сафонов,  ты  что?  Что  молчишь?  —  послышался  позади
крепкий  бас  младшего  сержанта.  —  Заклинило?..  А  ну  дай
сюда!..  —  И  в  то  же  мгновение  Сафонов  почувствовал,  как
сильная  рука  Фролова  рванула  его  за  плечо.
 Но  пулеметчик  уже  сам  увидел,  что  происходило  впереди;
прильнул  щекой  к  пулемету  и,  стиснув  зубы,  зло,  с  наслажде¬
нием  растягивая  букву  «р»,  процедил;
 —  Р-р-раз!..
 Едва  младший  сержант  Фролов  отошел,  Сафонов  снова  оклик¬
нул  Чебурашкина:
 —  Чубук!
 —  Диск,  дядя  Ефим?
 —  Послушай,  Чубук,  —  Сафонов  говорил  в  короткие  паузы
между  очередями,  —  к  танку  проберешься?
 —  Зачем?
 —  Лейтенанта  вызволишь  и  Размахина.  Задохнутся...  Сту¬
пай,  огнем  прикрою!
 Чебурашкин  с  опаской  посмотрел  на  танк,  на  изрытую
воронками,  полуобвалившуюся,  полуразрушенную  траншею,  как
бы  примериваясь,  можно  ли  по  ней  пройти  или  нет,  и,  видя
и  понимая,  что  пройти  почти  невозможно,  недовольно  покосил¬
ся  на  дядю  Ефима  и  ничего  не  ответил.
 —  Ты  что?  —  опять  отрываясь  от  пулемета,  спросил  Сафо¬
нов,  заметив  нерешительность  молодого  солдата.  —  Боишься?
 —  А  чего  мне  бояться!  —  бледнея  и  заметно  вздрагивая,
но  вызывающе  расправляя  худенькие,  почти  детские  плечи,  ото¬
звался  Чебурашкин  и,  как  бы  желая  доказать,  что  он  вовсе  не
трус  и  способен  гораздо  на  большее,  чем  о  нем  думают,  вышел
из  окопа,  и  не  ползком,  не  перебежками,  а  во  весь  рост,  не  сги¬
баясь,  зашагал  по  траншее  к  танку.  «Смотрите,  я  не  страшусь
109

пуль,  но  посылаете  вы  меня  напрасно  и  еще  пожалеете  о  моей
смерти!..»  —  говорил  он  всем  своим  видом:  прямой  спиной,
приподнятой  головой,  небрежно  вскинутым  наизготовку  автома¬
том.  Он  весь  холодел  от  страха  и  счастья,  что  может  идти  вот
так,  не  сгибаясь  под  пулями,  и  действительно  был  готов  к  смер¬
ти  и  не  думал,  что  останется  жив,  и  только  прислушивался
к  себе,  куда,  в  какое  место  войдет  пуля  —  в  грудь?  в  живот?
а  может,  в  ногу,  и  тогда...  Сперва  всеми  его  действиями  руко¬
водила  только  обида  на  дядю  Ефима,  который  послал  его
к  танку,  в  этот  ад,  под  пули,  но,  очутившись  под  пулями,
слыша  их  ядовитое  жужжание  и  посвист  и  сознавая,  что  он  не
боится  ни  этих  звуков,  ни  самих  пуль,  Чебурашкин  уже  захо¬
тел  бросить  вызов  не  только  дяде  Ефиму,  а  всем  людям.  Он  так
захотел,  потому  что  на  всех  был  обижен  за  то,  что  приходи¬
лось  ему  испытывать  в  эту  секунду.  «Меня  убьют.  Смотрите
и  ужасайтесь,  люди,  что  вы  со  мной  сделали!..»  Но  пули  проле¬
тали,  тихими  притупленными  шлепками  впивались  в  глину,  и
он  шел,  шаг  за  шагом  убыстряя  движения,  и  уже  жажда  жизни
брала  верх  над  обидой,  а  мысль  о  том,  что  люди,  увидев  его,
молодого  солдата  Чебурашкина,  мертвым,  должны  ужаснуться,
отходила  на  задний  план,  угасала;  он  торопился  к  повороту
траншеи  —  за  поворотом  можно  лечь  и  продвинуться  перебеж¬
ками,  и  дядя  Ефим  ничего  не  будет  видеть,  никто  не  будет
видеть,  только  быстрее  к  повороту...
 —  Ложись!  —  вслед  ему  кричал  Сафонов.  —  Ложись,  ду¬
рак  чертов,  убьют!
 Но  Чебурашкин  уже  скрылся  за  поворотом,  и  долго  его  не
было  видно.  «Погиб»,  —  с  досадой  подумал  Сафонов  и,  словно
желая  отплатить  немцам  за  смерть  Чебурашкина,  без  пере¬
дышки,  одной  длинной  очередью  выпустил  по  ним  весь  диск.
 Что  было  потом,  Сафонов  не  помнил:  немцы  несколько  раз
поднимались  и  бросались  в  атаку,  залегали,  снова  поднимались,
и  он  стрелял,  опоражнивая  диск  за  диском;  ни  о  Чебурашкине,
ни  о  лейтенанте  и  Размахине  некогда  было  думать,  все  смеша¬
лось  в  горячке  боя,  и  только  одно  хорошо  ощущал  он  —  пот
в  ладонях.  Неприятно  липла  к  руке  нагретая  ложа  пулемета,
непослушно  выскальзывали  из  пальцев  диски,  он  спешил,  вы¬
тирал  пальцы  о  полу  гимнастерки,  но  тут  же  проводил  ладонью
по  лбу,  и  рука  опять  становилась  мокрой  и  липкой.  Сафонов
стрелял  один.  Оба  других  взводных  пулемета  молчали.  Но  и  у  Са¬
фонова  кончались  диски,  и  он  беспокойно  оглядывался,  отыс¬
кивая  глазами  командира  отделения.  В  той  щели,  откуда  млад-
фий  сержант  Фролов  вместе  с  Шаповаловым  бросали  гранаты,
вроде  никого  не  было;  но  это  Сафонов  просто  не  видел  их;
110

младшего  сержанта  легко  ранило  в  голову,  и  Шаповалов  то¬
ропливо  накладывал  повязку.
 —  Быстрее,  —  просил  младший  сержант.  •—  Да  быстрее
ты,  пулеметы  молчат!
 Фролов  не  дождался  конца  перевязки,  вскочил  и  побежал
к  пулеметам.  В  окопе,  где  находился  расчет  бывшего  штраф¬
ника  ефрейтора  Кокорина,  оба  —  и  сам  Кокорин,  и  его  второй
номер  Узгин  —  лежали  мертвые;  из  глины  высовывался  иско¬
верканный  взрывом  ствол  пулемета.  В  третьем  расчете  пуле¬
метчик  тоже  был  убит,  но  пулемет  целехонький  стоял  на  бруст¬
вере,  а  второй  номер,  солдат  Щербаков,  тот  самый,  с  бородав¬
ками  на  пальцах,  что  вчера  утром  под  смех  товарищей  расска¬
зывал  про  баночку  со  вшами,  вместо  того  чтобы  заменить  пу¬
леметчика  и  стрелять  самому,  сидел  без  сапог  на  дне  окопа  и
привязывал  новую  белую  портянку  к  автомату.  Когда  в  окопе
появился  младший  сержант  Фролов,  Щербаков,  испуганный  и
бледный,  не  ожидавший,  видно,  никого,  кроме  немцев  и  своей
смерти,  попятился,  прикрывая  рукой  голову,  словно  боясь  уда¬
ра.  Мгновение  младший  сержант  стоял  у  входа,  разглядывая
брошенный  автомат  и  привязанную  к  нему  белую  портянку,
потом  нагнулся,  сорвал  портянку,  швырнул  ее  под  ноги  и,
оттолкнув  Щербакова,  подбежал  к  пулемету.  Он  понял,  что  хо¬
тел  сделать  Щербаков,  и  от  гнева  готов  был  избить  и  даже  при¬
стрелить  трусливого  солдата,  но  к  траншее  подбирались  немец¬
кие  автоматчики,  за  бруствером  уже  слышались  их  голоса,  и
нельзя  было  терять  ни  секунды;  только  выпустив  длинную  оче¬
редь,  Фролов  оглянулся  и  гневно  пробасил:
 —  Диски,  готовь,  сволочь!..
 Босой,  бледный  как  смерть  Щербаков  вдруг  принялся  рабо¬
тать  с  таким  проворством,  с  каким  он  еще  никогда  ничего  не
делал  в  своей  жизни.
 ГЛАВА  СЕМНАДЦАТАЯ
 Пашенцев  лежал  на  траве,  в  нескольких  шагах  от  окопа;  хо¬
тя  за  все  время  схватки  ни  на  секунду  не  терял  сознания,  не
был  ни  ранен,  ни  контужен,  —  сейчас,  прислушиваясь  к  при¬
глушенному  рокоту  удалявшихся  к  развилке  танков,  прислуши¬
ваясь  к  вдруг  возникшей  вокруг  тишине,  ощущал  в  себе  то  сча¬
стливое  пробуждение  жизни,  какое  всегда  приходит  после  на¬
пряженной  и  тяжелой  работы.  Это  ощущение  было  во  всем:  в
сухой,  пахнувшей  зноем  земле,  к  которой  он  прижимался  Ще¬
111

кой,  в  утреннем  солнце,  тепло  пригревавшем  спину,  в  том  не¬
ожиданном  ветерке,  ласково  скользнувшем  за  ворот  гимнастер¬
ки  и  обдавшем  прохладой  потную  шею;  Пашенцеву  казалось,
что  он  лежит  так  давно,  но  он  лежал  всего  несколько  секунд  —
наступило  как  раз  то  короткое  затишье,  как  между  двумя  вол¬
нами,  когда  одна  уже  отгремела,  а  вторая  только  накатывалась,
набирала  силу,  и  этой  второй  были  отставшие  от  своих  танков
немецкие  автоматчики.  Они  бежали  густой  цепью  и  не  стреля¬
ли,  уверенные,  что  путь  для  них  расчищен.  Но  соломкинцы  уже
поднимались  из  полуобвалившихся,  разбитых  и  проутюженных
танками  щелей,  стряхивая  пыль  и  страх  только  что  пережитой
танковой  атаки,  уже  по  траншее,  словно  хруст  веток,  прокатил¬
ся  щелкающий  звук  затвора,  и  черные,  еще  не  успевшие  остыть
от  недавней  стрельбы  стволы  ручных  пулеметов,  винтовок,
автоматов  зашевелились  над  бруствером.  Сейчас  они  полоснут
свинцом  по  наступающей  цепи...  Пашенцев  лежит  неловко,  под¬
жав  под  себя  руку;  вспотевшими  пальцами  ощупывает  теплую  и
липкую  ложу  автомата.  Перед  глазами  неподвижно  торчит  опа¬
ленный  стебелек.  По  стеблю  вверх  и  вниз  бегает  муравей.  Он  не¬
обычно  прозрачен  и  нежен  в  лучах  солнца,  коричневое  тельце
его,  кажется,  просвечивается  насквозь.  Он  мечется  по  стеблю
вверх  и  вниз,  будто  и  ему  неспокойно  на  этой  огромной  неуют¬
ной  земле,  и  он  не  может  найти  себе  место.  Под  стеблем  еще  па¬
рит,  остывая,  большой  шершавый  осколок.  За  осколком,  даль¬
ше  —  опять  опаленная  трава,  и  в  траве  —  распластанное,  засло¬
нившее  весь  горизонт  тело  солдата.  «Пяткин!  Это  же  старшина
Пяткин!»  В  откинутой  за  голову  руке,  в  разжатой  ладони  вид¬
неется  слегка  присыпанная  землей  связка  гранат.  Гранаты  стя¬
нуты  поясным  ремнем.  Ярко,  как  зеркальный  глазок,  поблески¬
вает  на  солнце  пряжка,  и  ее  блеск,  и  серую,  отглянцованную
правкой  бритв  полоску  ремня,  и  запекшуюся  кровь  на  пальцах,
на  ногтях  ясно  видит  Пашенцев;  несколько  мгновений  он  еще
смотрит  на  эту  связку,  будто  она  может  что-то  объяснить  в
гибели  старшины...  Неподалеку  стоит  подорванный  танк,  боль
шой,  пятнистый,  с  размотанной  гусеницей  и  еще  работающим
мотором.
 «Я  видел  разные  танки:  черные,  какими  они,  вероятно,  схо¬
дят  с  конвейеров,  белые,  облитые  известью...»  Этот  был  пятнис¬
тый,  как  плащ-палатка  разведчика.  На  броне,  словно  на  карте,
темнели  низменности,  желтели  пустыни,  коричневыми  зигзага¬
ми  петляли  горные  хребты,  и  на  хребтах  клеймом  смерти  лежа¬
ла  черная  свастика;  концы  ее,  как  ноги  паука,  спускались  в
 112

долины...  Может  быть,  на  вращающейся  башне  танка  -действи¬
тельно  были  нарисованы  континенты  земли,  выражено  то  фанта¬
стически  безумное  Lebensraum  Германии,  та  сумасбродная  идея,
которую,  как  некий  эликсир,  впрыскивают  в  мозги  вот  уже  ко¬
торому  поколению  немцев,  идея,  которую  Гитлер  возвел  в  абсо¬
лют,  —  мировое  господство;  может  быть,  десятки  раз  была  по¬
вторена  на  этой  вращающейся  башне  сама  Германия,  раздавлен¬
ная  и  задушенная  свастикой;  но,  может,  это  были  всего  лишь
бесформенные  желтые,  зеленые,  коричневые  пятна,  наляпанные
безразличным  маляром  для  маскировки,  —  танк  приближался,
пятнистый,  большой,  отчетливо  видимый  издали  и  близко  (тот,
кто  накладывал  краски,  не  знал  русской  природы),  исцарапан
ный  пулями  и  снарядами.  Он  надвигался  прямо  на  окоп;  он
пришел  сюда  с  Рейна,  этот  пятнистый  «тигр»,  рожденный  в  це¬
хах  крупповских  заводов;  гремели  марши,  когда  его  грузили  на
платформу,  тысячи  рук  дотрагивались  до  его  холодной  брони,
тысячи  бюргерских  глаз  и  глаз  полногрудых  фрау,  охваченных
тем  же  безумием  —  Lebensraum,  как  фюрер,  с  благоговением  и
надеждой  смотрели  на  него,  уходящего  с  эшелоном  на  востоку
тысячи  проклятий  сыпались  ему  вслед,  когда  он,  окутанный  бре
зентом,  продвигался  по  польской  земле;  около  него  на  платфор
ме  появился  часовой,  когда  эшелон  пересек  русскую  границуj
под  Смоленском  взлетел  в  воздух  впереди  идущий  состав;  на
товарных  тупиках  белгородского  вокзала  рухнули  под  ним  под¬
пиленные  деревянные  стойки  разгрузочной  площадки;  ночью  на
хуторе  под  Тамаровкой  чьи-то  мальчишеские  руки  подложили
под  его  гусеницу  старую  проржавелую  пехотную  «лимонку»;  еще
не  сделав  ни  одного  выстрела,  как  и  сотни  его  пятнистых  и  не¬
пятнистых  собратьев,  он  уже  усеял  свой  путь  от  Рейна  до  Север¬
ного  Донца  трупами  —  хватали  всех,  кто  намеренно  или  нена¬
меренно  оказывался  возле  эшелона,  вешали,  расстреливали,  от¬
правляли  в  концлагеря;  броня  уже  обрызгана  кровью,  и  худож¬
ник  ошибся,  малюя  желтые,  зеленые,  коричневые  пятна.  Этот
самый  «тигр»  надвигался  сейчас  на  окоп,  и  два  глазка,  две  про¬
рехи  —  водителя  и  стрелка  —  в  упор  смотрели  на  Пашенцева,
Кто  был  за  этими  прорезями,  кто  вел  танк?  Убежденный  на¬
цист  или  обманутый  бюргер,  чье  Lebensraum  у  себя  на  родине
куда  больше,  чем  то,  в  три  аршина  с  березовым  крестом  у  изго¬
ловья,  которое  ему  было  уготовлено  в  России;  или  сидел  за  ры¬
чагами  управления  тот  самый  поэт,  не  хотевший  умирать  и  но
желавший  никому  смерти,  тот  улыбающийся  унтер-офицер  Рай¬
мунд  Бах,  о  котором  спустя  пятнадцать  лет  Генрих  Бёль  жа¬
лостливо  напишет:  «Он  сгорел  в  танке,  обуглился,  превратился
в  мумию...»  Спустя  пятнадцать  лет  после  войны  Германия,  опи-
 8  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  G
 113

санная  Бёлем  и  Ремарком,  будет  вызывать  сострадание  у  тех,
кто  не  видел,  как  рвутся  бомбы,  как  горит  земля  и  умирают
солдаты.  «Потерянное  поколение,  потерянное  поколение!..»  Оно
было  потерянным  в  четырнадцатом,  а  потом  был  сорок  первый!
В  старом  Муроме,  у  окна  с  видом  на  красную  станционную  во¬
докачку,  спустя  пятнадцать  лет  после  войны  полковник  в  отстав¬
ке  Пашенцев  скажет  своему  внуку:  «Ты  еще  не  читал  Льва
Толстого,  а  уже  взялся  за  Ремарка,  ты  не  можешь  судить  о
войне!»  У  того  же  окна  с  видом  на  станционную  водокачку  он
будет  стоять  и  думать:  «Улицы  Бонна  наводняют  военные,  с
идеи  Lebensraum  снова  стерта  архивная  пыль.  Снова  безумие
охватывает  Германию  и  барабанный  бой  разносится  по  Европе.
Колонны  маршируют  под  окнами,  где  творит  Генрих  Бёль.
Опять  —  потерянное  поколение,  вдовы  и  сироты  войны...  А  сра¬
жение  на  Барвенковском?  А  битва  под  Курском?  Когда,  чьим
отцам  суждено  поставить  точку?..»  —  будет  стоять  у  окна  и
смотреть  на  проходящие  поезда;  война  не  пометила  его  дом
смертью,  у  него  есть  жена  и  внук,  жена,  которая  по  шесть  ме¬
сяцев  в  году  лежит  в  туберкулезной  больнице,  и  внук,  с  упое¬
нием  читающий  Ремарка...  Все  это  будет,  и  полковник  в  отстав¬
ке  примется  за  мемуары,  а  пока  —  он  еще  никакого  представ¬
ления  не  имеет  о  том,  что  будет.  «Тигр»  в  пяти  метрах  от  бруст¬
вера;  кажется,  Пашенцев  даже  видит  глаза  тех,  кто  направ¬
ляет  на  окоп  эту  лязгающую  махину,  нацеливает  жерло  ору¬
дия.  Мгновение  —  и  черное  днище,  как  заслонка,  с  грохотом  за¬
хлопнется  над  окопом,  мгновение  —  и  все  потонет  в  пыли  и
чадном  дыму.  Каждый  раз  наступает  в  бою  такая  минута,  ког¬
да  Пашенцев  не  может  командовать  ротой  —  ничего  не  видно
ни  справа,  ни  слева,  ни  впереди,  ни  позади;  каждый  окоп  пре¬
вращается  в  маленькую  самостоятельную  крепость;  сознание
исчезает,  и  овладевает  тысячелетний  инстинкт  предков:  «Я  или
меня?..»  Пашенцев  успел  еще  раз  окинуть  взглядом  окоп  и  оце¬
нить  прочность  стен,  успел  рассмотреть,  что  делали  Ухин  и  Пят¬
кин:  старшина  поясным  ремнем  стягивал  связку  гранат,  а
Ухин,  бледный,  продувал  телефонную  трубку;  успел  подумать,
что  старшина  всегда  был  храбрым,  что  он  обязательно  швырнет
связку  в  танк  и  подорвет  его,  что  еще  в  том  бою  надо  было
представить  его  не  к  медали  «За  отвагу»,  а  к  «Звездочке»,  а
Ухин  —  этот  не  совершит  подвига,  его  и  раньше  в  том  бою  при¬
шлось  под  пистолетом  посылать  на  линию  соединять  порывы;
успел  вспомнить:  «Отец  погиб  на  германской.  Мать  знала  и
день,  и  час,  когда  он  был  убит,  знала  еще  до  того,  как  получи¬
ла  похоронную.  В  тот  день  она  была  в  поле,  жала;  упала  на  по¬
лосе  и  схватилась  за  сердце;  соседи  отливали  ее  водой.  Потом
114

мать  всю  жизнь  рассказывала  о  своем  предчувствии...  Что  бу¬
дет  с  женой  и  Андрюшкой,  если  танк  сейчас  придавит  меня  в
окопе?»  —  и  об  этом  успел  вспомнить  и  подумать  и  даже  пред¬
ставить  в  мыслях  дом,  подъезд,  комнату  с  окном  на  водокач¬
ку  —  сейчас  там  тоже  утро,  Андрюшка  смотрит  в  окно,  а  жена
схватилась  за  сердце  и  присела  на  стул.  «Что  с  тобой,  мама?»  —
«Ничего,  пройдет.  Может  быть,  с  отцом  что-нибудь?»  —  скажет
эти  слова  и  потом  всю  жизнь  будет  вспоминать  о  своем  пред¬
чувствии...  «Тигр»  с  ревом  и  скрежетом  перевалил  через  бруст¬
вер  и  накрыл  днищем  окоп.  И  сразу  такое  ощущение,  будто
поезд  неожиданно  на  полном  ходу  ворвался  в  туннель:  и  гром¬
че  грохот,  и  притупленней,  и  угарный  дым  от  паровоза  вполза¬
ет  в  окопную  щель,  а  перед  глазами  мелькают  желтые  пятна
туннельных  фонарей,  и  чувство  опасности  обострено  —  вдруг
своды  рухнут?  —  и  эта  опасность  кажется  смешной,  потому
что  своды  никогда  не  рухнут,  тысячи  составов  прошло  и  еще
тысячи  пройдут  под  ними,  потому  что  —  сколько  раз  пропу¬
скал  Пашенцев  вражеские  танки  через  свой  окоп,  а  потом  бро¬
сал  им  в  хвост  гранаты.  Это  же  он  собирался  повторить  и  сей¬
час,  но  его  опередил  старшина  Пяткин.  Старшина  выпрыгнул
из  окопа  —  Пашенцев  хорошо  видел,  как  выпрыгнул  старшина,
как  размахнулся,  чтобы  бросить  связку  гранат,  как  затем  при¬
пал  на  колено  и  еще  с  колена  хотел  размахнуться,  но  только
беспомощно  откинул  руку  и  повалился  на  траву.  «Убит!»  —  это
слово  ворвется  в  сознание  чуть  позже.  «Старшина  лежит,  танк
уходит!»  Пашенцева  словно  волной  выбросило  из  окопа,  он  еще
пробежал  несколько  шагов  и  метнул  в  уходивший  танк  гранату.
 Неожиданно  Пашенцев  почувствовал,  как  кто-то  будто  задел
его  локтем;  потом  послышались  звякающие  удары  автомата  о
кочки  и  характерный,  потрескивающий  шорох  встающего  чело¬
века.  Пашенцев  мгновенно  поднял  голову  и  увидел  связиста  Ухи-
на.  Вся  наклоненная  вперед  —  на  старт!  —  грузная  фигура  свя¬
зиста  была  залита  ярким  солнцем;  утренние  лучи  словно  помо¬
лодили  серое,  всегда  угрюмое  лицо  старого  иртышского  лодочни¬
ка.  Но  ни  обновленная  светом  и  просоленная  в  рубцах  гимна¬
стерка,  ни  волосатые  с  бугристыми  и  синими  венами  руки  (о  та¬
ких  в  народе  говорят  —  жилистые!),  ни  отливавший  вороненым
блеском  автомат,  а  лицо,  именно  лицо  Ухина  поразило  Пашен¬
цева  своей  необычной  чистотой  и  ясностью  мысли.  Связист
только  что  казался  бледным  и  жалким,  а  в  том  бою  его  прихо¬
дилось  под  пистолетом  посылать  на  линию  соединять  порывы,
но  это  было  в  том  бою,  тогда  Ухин  был  новичком,  а  после  того
8* 	115

боя  Пашенцев  не  мог  припомнить,  чтобы  Ухин  еще  когда-либо
трусил;  он  бледнел,  но  шел  на  линию;  однажды  даже  сам  вы¬
звался  пойти  —  да,  было  такое;  сейчас,  глядя  на  всю  наклонен¬
ную  вперед  —  на  старт!  —  грузную  фигуру  связиста,  капитан
вспомнил  об  этом.  Ухин  смотрел  на  выпрыгнувшего  из  танка
(танк  с  размотанной  гусеницей  и  еще  работающим  мотором  мед¬
ленно  охватывался  огнем)  и  бегавшего  в  дыму  немца,  и  в  гла¬
зах,  прищуренных  от  бьющего  света  и  больше  —  от  лютой  нена¬
висти,  в  суровой  скобке  рта,  в  подбородке,  злобно  выдвинутом
вперед,  —  во  всем  чувствовалась  решимость;  он  готов  был  бро¬
ситься  за  немцем  и  схватить  его,  и  только  как  человек  со  сно¬
ровкой,  привыкший  действовать  наверняка,  выжидал  удобный
момент  для  нападения.  Эту  решимость  и  прочел  Пашенцев  на
лице  связиста.
 Ухин  рванулся  вперед  и  потонул  в  черном  дыму  чадившего
танка,  и  только  совсем  понизу,  между  землей  и  дымом  мелька¬
ли  его  кирзовые  сапоги,  а  чуть  пониже  —  сапоги  убегавшего
немца.  За  ожившей  траншеей  немецкие  автоматчики  продолжали
атаку,  теперь  уже  взахлеб  полосуя  из  автоматов,  и  звонкие,  как
осы,  пули  цокали  по  сухой  траве.  Бой  нарастал.  Пашенцев  обер¬
нулся  и  взглянул  на  дымившееся  поле:  вся  траншея,  все  окопы
и  окопчики,  весь  вытянутый  от  березового  колка  до  стадиона
желтый,  рассеченный  воронками  бруствер  жил,  стрелял,  клоко¬
тал  белыми  огоньками  очередей.
 —  Держатся!  —  прошептал  Пашенцев,  одновременно  относя
это  слово  к  ручным  пулеметам,  стрелявшим  с  запасных,  кото¬
рыми,  как  он  еще  полагал,  командовал  посланный  туда  лей¬
тенант  Володин,  и  к  правому  флангу,  яростно  отбивавшемуся
от  наседавших  немцев,  и  к  левому,  ко  всей  роте,  всему  батальо¬
ну,  всей  соломкинской  обороне.
 —  Держатся!
 —  Держатся!
 —  Держатся!
 Не  записанное  ни  в  одном  уставе,  оно  произносилось  в  этот
день  всеми,  от  солдата  до  генерала,  во  всех  частях  —  пехоте,
артиллерии,  авиации,  на  всех  участках  Воронежского  и  Цент¬
рального  фронтов;  его  повторяли  в  разрушенных  окопах,  го¬
ревших  танках,  на  изрытых  воронками  батареях;  его  с  нетерпе¬
нием  ждали  на  командных  пунктах,  в  штабах,  это  слово  —
«держатся!».  Оно  передавалось  из  уст  в  уста  на  пыльных  доро¬
гах,  запруженных  подходившими  к  фронту  войсками.  Его  по¬
вторяли  командующие  фронтами,  читая  боевые  донесения  ча¬
116

стей;  это  короткое  слово,  вместившее  в  себя  целые  сражавшиеся
полки,  дивизии,  армии,  было  в  этот  день,  первый  день  Курской
битвы,  мерилом  подвига  и  славы.
 Рота  Пашенцева  еще  держалась,  отбивала  атаку,  но  положе¬
ние  с  каждой  минутой  становилось  хуже.  Немецкие  автоматчи  ‘
ки,  наткнувшись  в  центре  на  сильный  пулеметный  огонь,  пове¬
ли  наступление  в  обход,  на  правый  фланг.  Они  стремились  во
что  бы  то  ни  стало  прорвать  оборону  и  выйти  вслед  за  танками
к  развилке,  к  шоссе.  На  правом  фланге,  на  стыке  двух  рот,  сто¬
ял  вкопанный  в  землю  наш  танк.  Он  должен  был  орудийным  и
пулеметным  огнем  прикрывать  пехоту.  Но  танк  молчал,  еще
при  бомбежке  ему  заклинило  башню,  и  теперь  танкисты  под  ог-
нем  ремонтировали  еео  Можно  бы  поддержать  правофланговцев
минометным  огнем,  но,  во-первых,  вся  связь  нарушена,  провода
изорваны  в  клочья,  и,  пока  связисты,  ползая  на  животах,  вос¬
становят  линию,  пока  Пашенцев  созвонится  с  минометчи¬
ками  и  сообщит  им  координаты,  стрелять  уже  не  будет  никакой
необходимости  —  гитлеровцы  прорвут  оборону;  во-вторых,  сде-
лать  это  было  невозможно  еще  и  потому,  что  минометной  бата¬
реи  уже  не  существовало  (Пашенцев,  разумеется,  не  знал  и  не
мог  знать  этого),  танковая  лавина  прошла  через  батарею,  и  ком¬
бат  минометчиков  с  перевязанной  шеей  ходил  сейчас  по  огневой,
перешагивая  через  раздавленные  трупы  своих  солдат,  и  рассмат¬
ривал  сплюснутые,  как  блины,  минометы.
 Чем  дольше  вглядывался  Пашенцев  в  поле  боя,  тем  яснее
представлялась  ему  опасность,  нависшая  над  ротой.  Он  пони¬
мал,  что  нужно  немедленно  что-то  предпринять,  чем-то  помочь
правофланговцам,  иначе  они  не  выдержат  и  отойдут  под  напо¬
ром  атакующей  волны  автоматчиков,  потом  придется  отводить
всю  роту,  весь  батальон  и,  может  быть,  сдать  Соломки  немцам,
открыть  им  путь  к  шоссе  —  Пашенцев  отлично  понимал  это,  но
вместе  с  тем  не  видел  возможности,  чем  и  как  помочь.  А  ми¬
нуты  шли,  и  каждая  упущенная  могла  решить  исход  боя.  Тог¬
да  Пашенцев  и  предпринял  ту  контратаку,  которую  хорошо  ви¬
дели  с  командного  пункта  дивизии,  —  член  Военного  совета
фронта,  находившийся  как  раз  на  КП,  не  отрывая  бинокля  от
глаз,  сказал  командиру  дивизии:  «Там  совершается  подвиг!»  —
предпринял  ту  смелую  контратаку,  за  которую  в  тот  же  день
был  представлен  к  ордену  Александра  Невского.  Позднее,
когда  его  расспрашивали  об  этой  контратаке,  он  и  сам  удив¬
лялся  вместе  с  теми,  кто  задавал  вопрос:  как  все  получи¬
лось?
 117

«Немцы  обходили  пулеметные  гнезда,  образовалась  брешь,
вот  в  эту  брешь...»
 «С  восемнадцатью  солдатами?!»
 «Да.  Но  ведь  я  не  знал,  что  от  взвода  осталось  всего  восем¬
надцать...»
 По  тому  же  ходу  сообщения,  по  которому  лейтенант  Воло¬
дин  пробирался  к  пулеметным  гнездам,  бежал  Пашенцев  к  тран¬
шее;  те  же  серые,  землистые  солдатские  лица,  опутанные  белы¬
ми  бинтами,  смотрели  на  пробегавшего  командира  роты,  и  Па¬
шенцев  узнавал  и  не  узнавал  своих  солдат;  так  же,  как  и  Воло¬
дин,  на  секунду  задержался  перед  убитым  санитарным  инструк¬
тором  роты  Жихаревым,  в  открытые  мертвые  глаза  которого  по-
прежнему  сыпались  красные  комочки  глины  и  прилипали  к  ро¬
говице;  пробежал  мимо  бронебойщиков  Волкова  и  Щеголева,  у
которых  на  стенке  окопа  было  уже  нацарапано  семь  глубоких
борозд  —  семь  удачных  попаданий;  встретил  Чебурашкина,  ко¬
торый  нес  на  спине  чье-то  обвислое  и  странно  вымазанное  в  са¬
же  тело,  и  сам  Чебурашкин  тоже,  казалось,  был  весь  в  саже,  ко¬
поти  и  мазуте;  потом  столкнулся  с  Белошеевым,  отгребавшим  у
себя  из-под  ног  стреляные  гильзы,  и  остановился  —  здесь  центр,
отсюда  надо  вести  контратаку!  «За  мной!»  —  подал  команду  по
цепи,  вскарабкался  на  бруствер  и,  уже  стоя  во  весь  рост  на
бруствере,  еще  раз  взмахнул  автоматом  и  крикнул:  «За  мной!»
Он  не  оглянулся,  чтобы  узнать,  побегут  ли  за  ним  солдаты;  и
когда  бежал,  не  оглядывался  и  не  прислушивался,  раздается  ли
за  спиной  топот  сапог;  падал,  поднимался  и  бежал,  и  каждый
раз,  поднимаясь,  повторял  один  и  тот  же  увлекающий,  зовущий,
указывающий  направление  жест  —  вперед!  В  какое-то  мгнове¬
ние  увидел  рядом  с  собой  младшего  сержанта  Фролова  с  тяже¬
лым  ручным  пулеметом  наперевес  —  глаза  Фролова  сияли  ве¬
сельем,  как  у  разгулявшегося  парня;  следом  за  младшим  сер¬
жантом,  не  отставая  от  него  ни  на  шаг,  бежал  Щербаков,  тот
самый  с  бородавками  на  пальцах  солдат,  десятки  раз  рассказы¬
вавший  смешную  историю  о  баночке  со  вшами,  тот  перепуган¬
ный  насмерть  солдат,  только  что  привязывавший  белую  портян¬
ку  к  автомату,  —  и  портянка  и  сапоги  так  и  остались  в  окопе,
а  он,  босой,  несся  по  стерне,  не  чувствуя  уколов,  и  белые  тесем¬
ки  от  кальсон  развевались  и  били  по  икрам;  бежал  Сафонов,
как  на  учениях,  огромными  прыжками  и  пулемет  держал,  как
на  учениях,  одной  рукой,  а  другой  диски,  и  сошка  была  подогну¬
та,  чтобы  не  задевала  за  кочки;  бежало  восемнадцать  чело-»
век  —  все,  кто  еще  был  жив  из  взвода  Володина,  и  в  самом  кон¬
це  этой  маленькой  контратакующей  группы,  в  самом  хвосте,  до¬
гонял  своих  Чебурашкин.
 11»

ГЛАВА  ВОСЕМНАДЦАТАЯ
 В  стереотрубе,  как  на  экране,  все  приближено  и  увеличено;
словно  цветной  фильм  смотрит  Табола,  с  той  только  разницей,
что  сам  выбирает  нужные  кадры;  у  фильма  два  сценария  —
наш  и  вражеский,  два  постановщика  —  командующий  Шестой
гвардейской  армией  генерал-лейтенант  Чистяков  и  командующий
второй  немецкой  танковой  армией  генерал-полковник  фон
Шмидт  —  и  сотни  операторов,  командиров  подразделений,  опера¬
торов  и  участников,  как  и  подполковник  Табола,  прильнувших
к  биноклям  и  стереотрубам,  смотревших  и  снимавших  на  ленту
памяти  эти  суровые  кадры  войны.  В  двух  полушариях  стерео¬
трубы  проплывает  желтая  линия  траншеи:  комья  навороченной
земли,  серые,  с  оголенными  корешками  трав,  красные,  глини¬
стые,  выкинутые  взрывом  из  глубины,  черный  дым,  сползающий
в  воронки,  вмятины  гусениц,  брошенный  автомат  на  бруствере,
чья-то  каска,  чей-то  тлеющий  вещмешок,  тлеющая  шинель,
тлеющая  гимнастерка  на  убитом  солдате...  Восемнадцать  смель¬
чаков  поднялись  в  контратаку.  Они  бегут  по  стерне  к  гречишно¬
му  полю;  они  так  и  попали  в  полушария  стереотрубы  уже  бегу¬
щими,  и  Табола  удивился,  увидев  эту  серую  цепочку  солдат,  по¬
том  с  досадой  подумал:  «Куда?  На  смерть!»  —  потом,  в  сле¬
дующую  секунду,  когда  понял  их  замысел,  похвалил:  «Черти!»
 К  развилке  стремительно  мчится  танковая  лавина.  Подпол¬
ковник  поворачивает  стереотрубу  и  видит,  как  серые  шлейфы  пы¬
ли  вскипают  за  танками.
 У  подполковника  Таболы  сложилось  свое  отношение  к  войне.
На  всю  жизнь  запомнился  ему  пожелтевший  книжный  листок,
найденный  в  партийном  билете  убитого  солдата.  Было  это  осе¬
нью  сорок  первого,  как  раз  после  сдачи  Киева,  когда  он  с  груп¬
пой  —  пятьдесят  человек  —  генерал-майора  Баграмяна  выходил
из  окружения,  пробивался  к  Гадячу.  Вот  что  было  написано  на
листке:  «В  1240  году  явился  Батый  под  Киев;  окружила  город
и  остолпила  сила  татарская,  по  выражению  летописца;  киевля¬
нам  нельзя  было  расслышать  друг  друга  от  скрипа  телег  татар¬
ских,  рева  верблюдов,  ржания  лошадей.  Батый  поставил  пороки
подле  ворот  Лядских,  потому  что  около  этого  места  были  дебри;
пороки  били  беспрестанно  день  и  ночь  и  выбили  наконец  стены.
Тогда  граждане  взошли  на  остаток  укреплений  и  все  продолжа¬
ли  защищаться;  тысяцкий  Дмитрий  был  ранен,  татары  овладе¬
ли  и  последними  стенами  и  расположились  провести  на  них  оста¬
ток  дня  и  ночи.  Но  в  ночь  граждане  выстроили  новые  деревян¬
ные  укрепления  около  Богородничной  церкви,  и  татарам  на  дру¬
119

гой  день  нужно  было  брать  их  опять  с  кровопролитного  бою.
Татары  окончательно  овладели  Киевом  6  декабря...»  Наискось
через  всю  страницу  виднелась  четкая,  каллиграфическая  над¬
пись:  «Века  не  стирают  позора  нации!»  Подавленный  и  опусто¬
шенный,  как  многие,  кому  пришлось  отступать  в  сорок  первом,
видеть  сожженные  города  и  села,  вереницы  беженцев,  русских
людей,  уходивших  с  насиженных  мест,  спасавшихся  от  пле¬
на,  —  подавленный  и  опустошенный,  еще  не  примирившийся  с
тем,  что  Киев  разрушен,  горит  и  по  Крещатику  маршируют
немцы,  что  армия,  защищавшая  город,  державшая  фронт,  в  смя¬
тении  откатывается  на  восток,  что,  вернее,  армии  нет,  а  есть  от¬
дельные  солдатские  толпы  по  лесам  и  у  переправ,  что  штаб
фронта  потерял  все  связи  со  штабами  корпусов  и  дивизий  (Та¬
бола  еще  далеко  не  полностью  знал  обстановку),  а  сам  коман¬
дующий  фронтом  генерал-полковник  Кирпонос  смертельно  ранен
и  окружен  у  хутора  Дрюковщина,  окружены  вместе  с  ним  член
Военного  совета  фронта  секретарь  ЦК  Украины  Бурмистенко,  на¬
чальник  штаба  фронта  генерал-майор  Тупиков  и  выручить  их
уже  нельзя,  —  подавленный  и  опустошенный,  в  лесу,  на  прива¬
ле,  при  слабом  свете  холодной  сентябрьской  зари,  прочел  Табо¬
ла  пожелтевший  листок  из  истории  России  и  каллиграфическую
надпись  на  нем  и  с  желчной  усмешкой  передал  товарищу.  «С  вы¬
соты  веков  легко  клеймить:  «Позор!»  —  а  если  невмоготу?..
Если  он  прет,  как  саранча?..»  Товарищ  не  вернул  листок,  пу¬
стил  по  рукам;  потом  —  короткий  бой,  и  все  забыто;  и  только
в  Гадяче,  когда  группа,  с  которой  Табола  пробивался,  вышла  из
окружения  и  он,  живой  и  невредимый,  ожидал  дальнейших  рас¬
поряжений,  бродил  по  улицам  города  и  впервые  за  много  недель
мог  спокойно  поразмыслить  над  событиями,  вспомнил  и  листок,
и  утро  в  лесу,  и  убитого  солдата-историка,  чей  партийный  билет
он  сдал  в  политотдел  стрелкового  корпуса,  стоявшего  в  городе;
вспомнил  и  каллиграфическую  надпись:  «Века  не  стирают...»
Кто  написал  эти  слова  —  тот  ли  убитый  солдат,  смотревший
перед  смертью  на  горящий,  занятый  немцами  Киев?  Или  он  то¬
же  где-то  подобрал  этот  листок  и  как  самый  драгоценный  доку¬
мент  положил  в  партийный  билет?  К  чему  относились  слова  о
позоре  и  нации  —  к  захвату  ли  татарами  Киева,  древней  столи¬
цы  Руси,  или  еще  к  чему-то  более  объемному  и  важному  —  на¬
ция  не  объединилась,  не  отстояла  свою  свободу  и  двести  пять¬
десят  лет  гнула  спину  перед  татарами?  Историк,  записавший
эту,  может  быть,  случайную,  может  быть,  глубоко  продуманную
и  осознанную  мысль,  не  оставил  пояснения.  Может  быть,  он,
движимый  самыми  лучшими  порывами,  по-своему,  как  умел,  пред¬
остерегал  русский  народ  от  фашистского  рабства  и  этими  горь¬
120

кими  словами  «несмываемый  позор»  звал  на  смертный  бой?
Для  Таболы  ясно  было  одно  —  чтобы  избежать  позора,  нужно
усилие  всего  народа,  всех  от  мала  до  велика!  Хотя  об  этом  и  ра¬
дио  и  газеты  твердили  с  первых  дней  войны,  Табола  только  теперь
по-настоящему  осознал  эту  величайшую  необходимость  для  всех
времен  и  поколений;  он  пришел  к  этой  мысли  самостоятельно,
как  философ,  открывший  истину;  ему  казалось,  что  именно  сей¬
час  он  понял,  что  такое  Родина,  долг  и  честь  гражданина;  дале¬
кая  история  и  то,  что  совершалось  на  глазах,  —  все  для  него
слилось  в  одно  неразрывное  целое;  он  был  лишь  артиллерий¬
ским  капитаном,  которому  еще  предстояло  принять  дивизион,
угрюмый  и  молчаливый,  бродил  по  улицам  Гадяча  —  заросший
артиллерист  с  трубкой  во  рту!  —  и  мысленно  повторял:  «Един¬
ство!  Только  единство!»  Он  уже  не  испытывал  того  отчаяния,
как  после  сдачи  Киева;  в  нем  пробудились  ненависть  и  жесто¬
кое  презрение  к  трусливым  людям;  когда  слышал  реплики:
«Лучше  умереть,  чем  видеть,  как  бежит  наша  армия!»  —  ядови¬
то  усмехался.  Смерть  —  это  удел  трусов;  смерть,  даже  герой¬
ская,  —  не  оправдание  для  будущих  поколений;  надо  жить  и
победить!  «Только  единые  усилия...»  Табола  принял  дивизион  и
снова  в  бой;  его  дважды  ранило,  и  дважды  он  не  покинул
командного  пункта;  с  той  осени  в  Гадяче,  когда  он  понял  смысл
борьбы,  до  конца  войны  не  подумал  об  отдыхе  и  тыле.
 Было  сражение  на  Барвенковском  выступе.
 Был  бой  под  Малыми  Ровеньками.
 «Фашистские  полчища!..  Татарские  орды!..»
 Табола  не  забыл  об  этом  сравнении.  Через  год,  когда  фронт
передвинулся  к  берегам  седой  Волги  и  он  уже  в  чине  майора
командовал  артиллерийским  полком,  снова  прочел  ту  же  страни¬
цу  о  татарском  нашествии,  только  теперь  это  был  не  отдельный
пожелтевший  листок,  а  хорошо  переплетенная,  с  кожаным  ко¬
решком  книга.  Он  подобрал  ее  недалеко  от  корпусов  Трактор¬
ного,  в  развалинах  одного  дома,  в  полуподвальном  помещении,
где  несколько  часов  подряд  располагался  наблюдательный  пункт
полка.  Книги  валялись  в  углу,  их  топтали,  на  них  сидели,  лежа¬
ли;  Табола  расшвырял  их  сапогами,  расчищая  место  для  стерео¬
трубы;  во  время  короткой  передышки  между  атаками  поднял
одну,  открыл  наугад  и  с  изумлением  прочел:  «...жители  городов
и  сел  русских,  лежавших  на  пути,  выходили  к  ним  навстречу
со  крестами,  но  были  все  убиваемы;  погибло  бесчисленное  мно¬
жество  людей,  говорит  летописец,  вопли  и  вздохи  раздавались
по  всем  городам  и  волостям».  Взглянул  выше:  «...татары  поло¬
жили  их  под  доски,  на  которые  сели  обедать».  Взглянул  еще  вы¬
ше:  «...русские  потерпели  повсюду  совершенное  поражение,  ка¬
121

кого,  по  словам  летописца,  не  бывало  еще  от  начала  Русской
земли».  Потом  прочел  всю  страницу.  Потом  —  немцы  начали
седьмую  по  счету  атаку  в  этот  день,  и  уже  было  не  до  книги.
Но  Табола  взял  ее  с  собой.  Она  сейчас  хранилась  в  его  подпол¬
ковничьем  планшете  вместе  с  боевой  картой.
 Одно  обстоятельство  особенно  поразило  Таболу  —  татары  по¬
ложили  связанных  русских  ратников  на  землю,  настелили  на
них  доски  и  пировали  на  этих  досках.  Ратники  сначала  крича¬
ли,  потом  притихли;  они  все  погибли  под  досками.  Победители
глумились  над  побежденными!  Табола  так  представлял  себе  эту
картину:  огромное  поле,  огромное  скопище  кривоногих  татар,
они  связывают  и  рядами  валят  пленных...  Хотя  фактически,  как
сообщал  летописец,  под  досками  лежали  только  князья;  Табола
не  уточнял  подробности;  ему  казалось,  что  всех,  кто  сдался  в
плен,  постигла  такая  участь;  он  так  отчетливо  воображал  себе
эту  картину,  что  даже  слышал  глухие  проклятия,  стоны  и  хруст
ломавшихся  костей.  Эта  картина  каждый  раз  возникала  в  памя¬
ти,  когда  он  смотрел  на  атакующие  немецкие  цепи,  на  фашист¬
ские  танки,  с  ревом  накатывавшиеся  на  позиции;  угловатые  ка¬
ски,  и  сами  фигурки  автоматчиков,  сизые,  пригнутые,  напоми¬
нающие  толпы  кровожадной  Батыевой  орды,  и  танки  в  этой  тол¬
пе,  как  пороки  —  задранные  бревна  на  колесах,  которыми  тата¬
ры  разбивали  городские  стены,  —  танки,  как  пороки,  с  тонкими
задранными  стволами,  —  словно  из  глубины  веков  поднялась
вся  эта  дикая,  кровожадная  лавина  и  хлынула  на  русскую  зем¬
лю;  не  под  досками,  под  гусеницами  будут  хрустеть  и  перела¬
мываться  кости;  Табола  почти  физически  ощущал  на  груди  эту
тяжесть  досок  и  гусениц,  и  тем  сильнее  назревали  в  нем  про¬
тест  и  жажда  биться.  Варвары!  Пожалуй,  только  это  слово  мог¬
ло  отразить  все  чувства  и  мысли,  весь  гнев,  который  испытывал
Табола  к  фашистам.
 Цивилизованные  варвары!
 Однажды  утром  весь  мир  узнал  о  том,  что  сделали  фашисты
с  партизанкой  Зоей;  с  газетного  снимка  смотрело  на  людей
мертвое  девичье  лицо;  садизм  Запада  оказался  куда  изощрен¬
нее  садизма  Востока;  пепелища,  пепелища,  трупы  мирных  лю¬
дей  по  обочинам  дорог,  рвы,  заполненные  человеческими  тела¬
ми;  Табола  не  преувеличивал,  сравнивая  фашистов  с  дикими
татарскими  племенами,  он  сам  был  дважды  в  окружении  и
дважды  выходил  из  него;  но  одного  он  не  подозревал  тогда  —
наивным  покажется  эю  сравнение,  когда  загремят  обвинитель¬
ные  речи  на  Нюрнбергском  процессе,  когда  тайна  концлагерей  и
лагерей  смерти  перестанет  быть  тайной  и  у  опечатанных  крема¬
ториев  встанут  часовые,  охраняя  как  вещественное  доказатель¬
122

ство  печи  и  пепел  сожженных  тел;  когда  ужасы  рвов-могил,
нумерованных  и  ненумерованных,  отрытых  в  полях  России,  по
всей  Европе,  где  только  ступала  нога  гитлеровцев,  эти  потря¬
сающие  кладбища  с  грудами  изувеченных  тел,  расстрелянных,  за¬
душенных,  умерщвленных,  ни  в  чем  не  повинных  мирных  жите¬
лей  городов  и  сел,  стариков,  женщин,  детей,  раздетых  донага,
осмеянных,  униженных,  обобранных,  —  ужасы  рвов-могил  —
тысячи  откопанных  мертвецов!  —  заставят  содрогнуться  мир.
Табола  доживет  до  этого  дня  и  усмехнется,  как  наивно  было
сравнивать  фашистов  с  татарскими  ордами!  Фашистов  ни  с  кем
нельзя  сравнить,  потому  что  человечество  не  может  припомнить
в  своей  истории  еще  другого  такого  факта,  равного  по  количе¬
ству  совершенных  злодеяний  людьми  над  людьми.  Доживет  и
прочтет  сообщение  о  начавшемся  в  Тель-Авиве  процессе  над
фашистским  преступником  Эйхманом,  тем  самым  «бухгалтером
смерти»,  который  одним  росчерком  пера  сотнями,  тысячами  бро¬
сал  пленных  и  заложников  под  пулеметы,  который,  если  верить
очевидцам,  так  сказал  о  себе:  «Яс  улыбкой  сойду  в  могилу,  По¬
тому  что  уничтожил  шесть  миллионов  душ!»  Доживет  и  увидит,
как  суд  над  палачом  превратится  в  судилище,  мировая  обще¬
ственность  с  гневом  назовет  преступника  под  бронированным
стеклянным  колпаком  и  судей  сообщниками,  и  Табола  присоеди¬
нится  к  этому  мнению.  С  еще  большим  возмущением  и  гневом
услышит  однажды,  что  Адольф  Хойзингер,  один  из  приближен¬
ных  генералов  Гитлера,  тот  самый  каратель,  свирепствовавший
в  Белоруссии  и  на  Украине,  разрабатывавший  стратегические
планы  порабощения  народов  и  подписывавший  лично  приказы  о
массовых  расстрелах  и  казнях,  —  этот  фашистский  преступник
вновь  получил  военный  пост;  его  резиденция  в  Вашингтоне;  он
снова  вынашивает  чудовищные  планы  войны.  «Люди!  Народы!
Уроки  истории  забывать  нельзя!»  Седой  генерал  в  отставке,  ре¬
шивший  вдруг  под  старость  изучить  историю,  седой  генерал  Та¬
бола,  который  сам  мог  бы  оставить  потомкам  поучительные
страницы,  в  ночной  тишине  рабочего  кабинета  прочтет  фразу
Наполеона,  сказанную  в  Тильзите  о  Фридрихе-Вильгельме  и  Гер¬
мании:  «Подлый  король,  подлая  нация,  подлая  армия,  держава,
которая  всех  обманывала  и  которая  не  заслуживает  существо¬
вания»,  —  прочтет  в  книге  Тарле  «Наполеон»  и  задумается  над
этой  фразой.  Прав  ли  Наполеон?  Нет,  не  это  будет  важным  для
седого  генерала;  он  не  согласится  с  высказыванием  корсикан¬
ца,  который  в  свое  время  залил  кровью  поля  Европы,  —  «вели¬
кий»  корсиканец  мог  говорить  так,  потому  что  для  него  нации  и
народы  были  только  пешечными  полками,  —  отставной  генерал
Табола  с  беспокойством  подумает  о  тех  немцах,  западных,  где
123

опять  раздаются  реваншистские  голоса.  «Ужасы  войны  не  долж¬
ны  повториться!  Нация,  которая  в  течение  полувека  позволит
снова,  в  третий  раз,  втянуть  себя  в  авантюру  реванша,  заслужи¬
вает  всяческого  осуждения!»  —  Табола  запишет  это  на  газет¬
ном  листке,  над  столбцами  с  черным  крупным  заголовком:
«Бонн  требует  атомное  оружие».
 Цивилизованные  варвары!
 Танки  не  прошли  к  шоссе.  От  развилки  они  повернули  к  се¬
верной  окраине  стадиона,  потом  ворвались  в  пустынную  улицу
и  с  грохотом  помчались  по  селу.  Если  бы  те,  кто  находился  на
командном  пункте  батальона,  не  кинулись  бежать,  немцы  навер¬
няка  не  заметили  бы  ни  окопов,  вырытых  в  стороне  от  дороги,
на  огороде,  и  хорошо  замаскированных,  ни  блиндажа  с  пятью
накатами,  крыша  и  вход  в  который  успели  за  весну  зарасти
крапивой;  танковая  лавина  просто  прогромыхала  бы  по  пустын¬
ной  улице,  наткнулась  на  артиллеристов  Таболы,  на  загради¬
тельный  противотанковый  огонь  и,  не  выдержав,  отхлынула
назад,  к  гречишному  полю,  как  отхлынули  от  траншеи  автомат¬
чики;  но  случилось  как  раз  то,  чего  никак  никто  не  ожидал;  ед¬
ва  появились  на  улице  танки,  как  все,  кто  был  на  КП  и  кто  в
блиндаже,  в  панике  бросились  к  развалинам  двухэтажной  кир¬
пичной  школы.  За  развалинами  стояла  наготове  противотанко¬
вая  батарея.  Табола  заметил  бегущих,  когда  за  ними  гнался  по
огороду  танк,  строчил  из  пулемета,  настигал  и  давил  гусени¬
цами.
 В  стереотрубе,  как  на  экране,  все  приближено  и  увеличено:
и  танк,  угловатый,  приземистый,  и  черное  жерло  орудия,  и
маленький  черный  ствол  пулемета,  беспрерывно  кипящий  бе¬
лым  пламенем,  и  лица  бегущих,  искаженные  страхом  и  отчая¬
нием...  Ни  сейчас,  ни  спустя  полчаса,  после  боя,  Табола  так  и
не  узнал  толком,  что  произошло  на  командном  пункте  батальо¬
на.  Оставшийся  в  живых  начальник  штаба,  близорукий,  сутуло¬
ватый  лейтенант,  бывший  сельский  учитель  естествознания,  рас¬
терянно  бормотал:  «Очки?  Где  очки?  Где  я  выронил  свои  очки?»
Кто  побежал  первым  —  сам  ли  майор  Грива,  или  этот  близору¬
кий  лейтенант,  или  еще  кто-то  из  штабных;  но,  может  быть,  им
просто  нечем  было  защищаться,  потому  что  все  противотанко¬
вые  гранаты  еще  вчера  вечером  специальным  приказом  по  ба¬
тальону  были  переданы  в  роты?  Приказ  этот,  сочиненный  тем
же  исполнительным  начальником  штаба  и  подписанный  Гривой,
уже  никому  не  нужный,  валялся  в  ходе  сообщения,  втоптанный
каблуком  в  землю,  а  майор  Грива,  как  был  в  блиндаже  без
124

гимнастерки,  без  пояса,  так  и  бежал  теперь  впереди  танка,  впе¬
реди  всех,  с  необычным  для  толстяка  проворством  перепрыги¬
вая  через  плетни  и  канавы;  белая  рубашка  его  особенно  была
заметна  на  фоне  зеленой  огородной  ботвы.
 Бежали  связисты.
 Бежали  солдаты  охранного  взвода.
 «Так  было  под  Малыми  Ровеньками  —  танки  расстреливали
и  давили  обезумевших,  метавшихся  в  панике  по  полю  людей!»
 Табола  медленно  поворачивает  стереотрубу;  кадры,  которые
мелькают  перед  глазами  не  предусмотрены  сценарием-,  сейчас,
когда  исход  боя  почти  ясен,  когда  до  победы  остается  всего  не¬
сколько  минут  —  одна  последняя  схватка  артиллеристов  с  тан¬
ковой  лавиной,  поредевшей,  уже  потерявшей  свою  ударную  силу
(на  поле  боя,  как  черные  копны,  горят  подбитые  танки),  —  пе¬
ред  самой  победой  это  паническое  бегство!  В  полушариях  сте¬
реотрубы  то  видны  ноги  майора,  короткие,  полные,  то  голова,
плечи,  руки,  багровая  шея  и  белая  сверкающая  лысина,  всегда
потная,  которую  Грива  тогда  старательно  промокал  носовым
платком,  —  теперь  в  его  руках  нет  ни  носового  платка,  ни  пис¬
толета.  За  майором  гонится  танк.  Табола  вспомнил  все,  что
можно  вспомнить  об  этом  человеке,  и  неприятное  чувство  доса¬
ды  и  злобы,  ненависть  ко  всему  трусливому  —  «Века  не  сти¬
рают  позора  нации!»  —  накипевшая  в  нем  за  долгие  месяцы  вой¬
ны,  теперь  прорвалась  одной  желчной  фразой:  «Болван!  Кусок
мяса!»  Он  сказал  мысленно,  в  ту  секунду,  когда  произносил  эти
слова,  еще  не  знал,  спасет  или  не  спасет  майора,  только  чув¬
ствовал,  что  должен  спасти,  потому  что  этого  требует  человече¬
ский  долг.  Жалко  было  даже  преступника,  которого  подводят  к
стенке,  а  тут...  За  развалинами  двухэтажной  кирпичной  школы
стоит  батарея.  Крайнее  слева  орудие  можно  выдвинуть  вперед,
на  небольшую  площадку,  и  тогда  прямой  наводкой  уничто¬
жить  этот  гоняющийся  за  людьми  по  огороду  вражеский  танк.
Табола  четко  представлял  себе,  как  это  будет.  Площадка  ровная,
словно  трасса,  словно  маленький  полигон;  он  был  на  ней  п
вчера,  и  позавчера  и  теперь  видел  ее  в  воображении  —  порыжев¬
шую,  выгоревшую  траву,  пыльную  тропинку  по  диагонали,  на  ко¬
торой  до  сих  пор,  наверное,  сохранились  следы  его  сапог;  стре¬
лять  с  площадки  хорошо,  но  и  орудие  будет  открыто  со  всех
сторон,  как  мишень;  ни  деревца,  ни  кустика,  ни  окопа,  ни  во¬
ронки;  впрочем,  воронка,  может  быть,  уже  есть,  и  это  только
еще  больше  осложнит  дело.  «Посылать  людей  на  смерть?  Усато¬
го  наводчика,  которому  за  сорок  и  у  которого  семеро  детей?  Без¬
усого  заряжающего,  которому  тоже  за  сорок  и  который  тоже  не
холостяк?  Стоит  ли  жертвовать  лучшим  орудийным  расчетом  ра¬
125

ди  спасения  этих  бегущих  по  огороду  трусов?..»  Если  бы  можно
было  на  войне  выбирать,  заглядывать  в  будущее  —  усатый  на¬
водчик  поведет  комбайн,  Грива  сядет  за  дубовый  стол  и  повесит
на  дверях  табличку:  «Прием  по  вторникам  и  четвергам...»  Танк
уже  не  стрелял,  а  просто  гнался  за  майором,  но  Табола  все  еще
не  принимал  никакого  решения.  Из-за  развалин  двухэтажной
кирпичной  школы  вот-вот  появится  танковая  лавина,  и  крайнее
слева  орудие,  отлично  замаскированное,  спрятанное  за  бетонный
фундамент,  должно  ударить  во  фланг  вражеским  танкам.  Флан¬
говый  огонь  —  самый  эффективный!  Орудие  будет  бить  почти  в
упор,  и,  пока  немцы  опомнятся  и  обнаружат  его,  не  один  и  не
два  танка  успеют  поджечь  артиллеристы.  Правда,  стрелять  бу¬
дет  не  только  крайнее  левое,  кроме  него,  стоят  в  засаде  еще  три
орудия,  но  у  этого  —  самые  выгодные  позиции.  Табола  так  же
отчетливо  представлял  себе  и  эту  схватку  —  выстрел,  стреми¬
тельная,  как  черта,  трасса,  вспышка  на  броне  и  черный  дым  над
башней;  выстрел  —  трасса,  выстрел  —  трасса...  Схватка  решит
исход  боя  —  или  оборона  устоит,  или  Соломки  будут  сданы  нем¬
цам.  Это  только  говорят,  что  полк  воюет  на  своем  участке,  —
каждый  солдат  держит  фронт;  он,  Табола,  сдаст  Соломки,  дру¬
гой  —  другое  село,  третий  —  третье,  и  опять,  как  в  сорок  пер¬
вом,  как  летом  в  сорок  втором,  —  вереницы  отступающих  по
дорогам,  скопища  у  переправ...  «Века  не  стирают  позора  нации!»
 Все  эти  мысли  пронеслись  в  памяти  за  те  короткие  мгнове¬
ния,  пока  Табола  смотрел  на  бегущего  майора;  в  стереотрубе,
как  на  экране,  мелькают  ноги,  руки,  голова,  багровая  шея  и  бе¬
лая  сверкающая  лысина,  всегда  потная,  которую  Грива  тогда
старательно  промокал  носовым  платком...
 За  бортом  бушевали  холодные  волны  Татарского  пролива.
Небольшой  однотрубный  пароход,  который  никак  нельзя  было
назвать  океанским,  скрипел  и  вздрагивал  от  ударов;  брызги  за¬
летали  на  палубу  и  ледяной  эмалью  застывали  на  поручнях.
Впереди  сквозь  сизоватую  мглу  проступал  серый  отвесный  берег
Сахалина.  Здесь,  у  устья  Дуйки,  он  особенно  неприветлив  и  мра¬
чен  —  мрачные  ущелья,  уходящие  в  глубь  острова,  мрачные
скалы,  нависающие  над  водой;  несколько  деревянных  домиков
приютились  на  берегу  —  это  порт  Дуэ,  бывший  пост,  бывшая
столица  сахалинской  каторги.  Десятки  раз  бросала  якорь  «Свя¬
тая  Мария»  в  этой  угрюмой  бухте,  привозя  в  трюмах  очеред¬
ную  партию  каторжан;  «Святая  Мария»  давно  замазана  черной
краской,  и  на  проступавшие  еще  белые  буквы  наложены  новые
слова:  «Красный  трудовик»;  но  не  изменился  маршрут  у  этого
126

парохода;  в  тех  же  трюмах,  на  нарах,  не  застланных  даже  со¬
ломенными  матрасами,  на  голых  досках,  на  которых  спали  арес¬
танты,  лежали  теперь  юноши  и  девушки,  добровольцы,  те  са¬
мые,  о  которых  потом  сложат  легенды,  —  комсомольцы  тридца¬
тых  годов!..  Пароход  протяжно  гудел,  вызывал  с  пристани  ка¬
тер;  с  черного  скалистого  берега  отвечало  еще  более  заунывное
и  тоскливое  эхо.  Все,  кто  стоял  на  палубе,  молчали.  Молчал  и
Табола.  Ему  было  тогда  двадцать  лет,  все  еще  было  впереди  —
и  сахалинские  лишения,  и  гром  первых  пятилеток,  и  военное
училище,  и  война,  отступление  из-под  Киева,  Барвенковское  сра¬
жение,  и  эта  битва  на  Курской  дуге;  тогда  —  юноша  из  дале¬
кой  белорусской  деревни  с  комсомольской  путевкой  в  кармане
стоял  на  пороге  своей  судьбы,  жизни,  в  которой  все  —  откры¬
тие,  все  —  познание,  в  которой  нет  ничего  между,  а  все  только
на  полюсах;  тут,  на  Сахалине,  в  Дуэ,  на  этом  мрачном  берегу,
на  который  он  смотрел  сейчас,  подавленный  и  удрученный,  пред¬
стояло  ему  впервые  познать,  что  такое  мужество.  Память  бе¬
режно  хранит  события  тех  лет;  в  памяти  они  даже  ярче,  пото¬
му  что  из  отдаления  годов  все  прошлое  окрашивается  в  роман¬
тические  тона.  Ночь  в  бывшем  арестантском  бараке,  груда  кан¬
дальных  цепей  у  входа,  полосатые  столбы  и  полосатая  будка
на  плацу,  эти  безмолвные  государственные  стражи,  всегда  на¬
поминающие  о  том,  что  есть  на  земле  власть  и  насилие;  по¬
том  —  дуэские  рудники,  где  добывался  каменный  уголь,  как
раз  те  рудники,  которые  и  предстояло  восстанавливать  приехав¬
шим  комсомольцам;  потом  —  узкая  дорога  мимо  Воеводской
тюрьмы  в  Воеводскую  расщелину,  к  лесоразработкам;  потом  —
два  года  на  разработках:  взмахи  топора,  хруст  падающих  ве¬
ток,  костры  у  шалашей  и  рассказы,  таинственные,  ставшие  уже
преданиями  о  беглых  каторжанах,  о  манящей  амурской  стороне,
о  мысе  Погиби,  на  котором  погибал  каждый  третий,  кто  пу¬
скался  в  ночь  на  гиляцкой  лодке  на  амурскую  сторону;  и  то,
уже  ставшее  легендой,  что  пережил  сам  он,  юноша  Табола,  то
самое,  что  нынче  выражают  тремя  словами:  «На  одном  энтузи¬
азме!»  Седой  генерал  Табола,  генерал,  изучающий  историю,  по
поводу  этих  слов  запишет  в  своем  дневнике:  «Неблагодарное
поколение,  которое  может  осуждать  энтузиазм!»  Кто  знает,  ко¬
му  какие  строки  придется  записывать  под  старость?  Еще  и  в  по¬
мине  не  было  седого  генерала,  не  было  ни  сорок  первого,  ни
Барвенковского  сражения,  ни  этой  битвы  на  Курской  дуге,  под
Соломками,  —  шел  двадцать  седьмой,  преддверие  первой  пяти¬
летки,  была  землянка  со  слюдяными  окнами,  была  ночь,  вьюж¬
ная,  сахалинская,  и  еще  были  большие  думы  о  встающей  из
развалин  большой  стране.
 127

Память  бережно  хранит  события  тех  лет.
 Солнце  опускалось  за  Татарский  пролив,  на  амурскую  сто¬
рону;  каждый  раз,  когда  оно  скрывалось  за  таежными  дебрями,
лесорубы  заканчивали  работу,  затыкали  топоры  за  пояс  и  шли
в  лагерь,  к  землянкам.  В  этот  день  Табола  задержался  на  просе¬
ке.  Он  услышал  негромкие  голоса  в  чаще.  Разговаривали  двое.
 —  Руби!
 —  Не  могу.
 —  Дурак.  Лучше  оставить  здесь  два  пальца,  чем  комсомоль¬
ский  билет...
 Табола  раздвинул  кусты:  ребята  оказались  знакомые,  из
соседней  землянки.
 —  Клади,  отрублю!  —  предложил  Табола.
 —  Не  выдашь?
 —  Нет.
 «Грядет  мировая  революция!  Рука,  которая  не  хочет  рабо¬
тать,  пусть  и  не  загребает  чужие  плоды!»  Табола  вскинул  топор
и  отсек  кисть.  В  ту  минуту  он  считал  себя  правым  —  так  по¬
ступил  бы  каждый  честный  человек  на  его  месте!  Но  вечером,
когда  пострадавшего  перевязали  и  отправили  в  Дуэ,  когда  обле¬
тевшая  лагерь  весть  о  несчастном  случае  уже  ни  для  кого  не  бы¬
ла  новостью,  разговоры  притихли,  в  землянках  погасли  огни,
когда  все  легли  спать  и  Табола  тоже  разделся,  лег  и  укутался
с  головой  одеялом,  он  снова  вспомнил  все,  что  произошло  на
просеке,  и  подумал,  что,  может  быть,  поступил  жестоко,  отру¬
бив  парню  руку.  Сквозь  слюдяное  окно  падал  на  нары  слабый
лунный  свет;  в  железной  печке  трещали  смолистые  поленья;
Табола  ворочался  с  боку  на  бок  и  не  мог  сомкнуть  глаз.  Он  ви¬
дел  перед  собой  бледное  лицо  парня,  кисть,  упавшую  в  снег,
алое  пятно  на  свежем  сосновом  срезе;  картины,  встававшие  в
воображении,  были  четче  и  страшнее  и  вызывали  жалость;  он
вспомнил,  что  решение  отрубить  парню  руку  пришло  к  нему  не
в  тот  момент,  когда  он  раздвигал  кусты,  а  позже,  когда  топор
уже  висел  над  головой  и  остановить  удар  было  невозможно;  он
так  и  не  заснул  до  утра,  мучимый  сомнениями.  Сомнения  пре¬
следовали  его  и  на  другой  день,  и  на  третий,  и  спустя  месяц  и
два;  Табола  осуждал  себя,  совсем  не  подозревая,  что  уже  через
год  изменит  свое  мнение,  а  под  старость  будет  считать,  что
именно  тогда,  на  просеке,  он  совершил  самый  мужественный  по¬
ступок  в  своей  жизни.  Через  год  его  назначили  бригадиром.  Как
раз  в  это  время  в  лагере  лесорубов  произошло  событие,  о  кото¬
ром  даже  видавшие  виды  сахалинские  поселенцы  говорили,  по¬
качивая  головами:  комсомольцы,  посланные  на  розыски  бегле¬
ца,  замерзли  в  тайге,  а  тот  беглец  вовсе  не  убегал  из  лагеря,  а
128

забрался  в  старую  заброшенную  землянку  и  переждал  там  пур¬
гу...  Случилось  это  так:  вечером  на  нарах  обнаружили  брошен¬
ный  комсомольский  билет  и  ааписку:  «Живите  сами  для  буду¬
щего,  а  я  хочу  жить  сейчас!»  Внизу  стояла  разборчивая  подпись:
<.Николай  Вовк».  Хорошо  запомнилась  эта  фамилия.  К  Таболе  в
землянку  принесли  комсомольский  билет  и  записку.  Собрался
совет:  что  делать?  Вечерело,  начиналась  метель,  %  парень,  ушед¬
ший  из  лагеря,  мог  заблудиться  в  тайге  и  погибнуть.  Одни  пред
лагали  немедленно  выйти  на  поиски  и  вернуть  беглеца,  потому
что  «людей  надо  воспитывать»:  другие,  напротив,  говорили,  что
пусть  лучше  погибнет  один  дезертир,  чем,  к  примеру,  пятеро
смелых  и  сильных,  для  которых  начавшаяся  пурга  тоже  небез¬
опасна;  особенно  настаивал  на  этом  старый  поселенец  из  каторж¬
ных  Карл  Карлов:  «По  тайге  еще  можно  пройти,  тут  дорога  меж
ду  сосен,  а  как  в  степь  выйдешь,  так  и  пропал,  завьюжит».  Та
бола  колебался;  после  того  случая  на  просеке  он  боялся,  что
может  опять  принять  неправильное  решение;  он  осудил  тогда
жестокость;  к  тому  же  хотелось  хоть  как-то  загладить  свою
вину,  оправдаться  за  тот  поступок  и  вообще  быть  добрее  к  лю¬
дям.  Позднее  он  задаст  себе  вопрос:  к  кому  добрее,  к  нерадивым
или  к  достойным?  Позднее  он  с  горечью  будет  говорить:  «Тру¬
сость  всегда  окупается  чьим-либо  несчастьем  или  чьей-либо
смертью».
 —  Надо  искать!
 Отобралось  десять  сильных,  разбились  на  две  группы;  од
на  —  четверо  —  направилась  к  баракам,  к  бывшей  Воеводской,
тюрьме,  верхней  дорогой,  другая  —  шестеро  —  нижней.  Четве¬
рых  возглавлял  Табола.  Двигались  медленно,  с  фонарями,  цепоч¬
кой;  когда  вышли  из  тайги,  метель  только-только  набирала  си¬
лу.  разыгрывалась;  до  бараков  добрались  к  полуночи  и  никого
со  дороге  не  встретили.  «Очевидно,  он  пошел  нижней,  и  та
группа  наверняка  найдет  его».  Но  та  группа  тоже  не  встретила
беглеца;  она  даже  и  не  дошла  до  бараков.  Через  три  дня,  когда
стихла  метель  и  Табола  вернулся  в  лагерь,  он  был  потрясен  не¬
ожиданно  увиденным  зрелищем:  впереди  землянок,  на  снегу,  на
разостланных  полосатых  матрасах,  лежали  окоченевшие  трупы;
замерзли  все  шестеро;  как  сидели  они  в  последнюю  минуту  жиз¬
ни,  уткнувшись  подбородками  в  колени,  так  и  шсовал  их  мороз;
трупы-калачики  на  полосатых  матрасах  —  один,  два,  три,  четы¬
ре,  пять,  шесть...  Тут  же,  в  толпе,  стоял  Николай  Вовк,  один
среди  всех  в  шапке,  потому  что  не  мог  снять  ее  --  были  связа¬
ны  руки;  у  ног  валялся  набитый  продуктами  рюкзак  и  сверну¬
тое  трубкой  и  перетянутое  ремнем  одеяло;  его  заметили,  когда
он  выходил  из  своего  укрытия  —  старой,  заброшенной  землянки,
9  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  6 	129

поймали  и  привели  сюда;  он  был  бледен,  и  бледность  его  отли¬
вала  мертвецкой  синевой,  как  у  того,  на  просеке,  которому  Табо¬
ла  отсек  топором  кисть...
 Что  жестоко  и  что  гуманно?  И  к  кому  надо  быть  добрее?
 —  Кто  приказал?!
 —  Кто  приказал?!
 Но  ни  артиллеристы,  торопливо  выкатывавшие  на  площадку
орудие,  ни  командир  третьей  батареи,  молодой  старший  лейте¬
нант,  с  биноклем  в  руках  стоявший  у  бруствера  на  своем  наблю¬
дательном  пункте  —  как  раз  он  и  приказал  уничтожить  про¬
рвавшийся  на  огороды  танк  —  не  слышали  негодующих  окри¬
ков  подполковника;  они  делали  свое  дело,  вполне  уверенные,
что  совершают  именно  то,  что  нужно,  выполняют  долг.
 Хотя  уже  нельзя  было  ничего  изменить,  Табола  все  же  от¬
правил  на  батарею  связного;  он  негодовал  на  старшего  лейтенан¬
та  не  столько  за  то,  что  тот  послал  семерых  бойцов  и  орудие
на  явную  смерть,  как  за  то,  что  это  орудие,  если  оно  даже  и
не  будет  подбито,  если  даже  никого  из  семерых  не  ранит,  не
убьет  —  орудие  все  равно  уже  не  сможет  участвовать  в  схватке
между  танковой  лавиной  и  батареей,  которая  с  минуты  на  ми¬
нуту  разразится  на  площади.  Последняя  схватка  с  танками!  На¬
до  во  что  бы  то  ни  стало  выиграть  ее,  и  тогда  бой  под  Солом¬
ками  будет  выигран.
 Вражеская  лавина  тем  временем  уже  обогнула  развалины
двухэтажной  кирпичной  школы  и  вышла  на  площадь.  И  орудия,
стоявшие  в  засаде,  и  бронебойщики  встретили  лавину  дружным
залпом;  немцы  открыли  ответный  огонь,  стреляли  наугад,  как
это  всегда  бывает  от  неожиданности  и  растерянности,  и  Табола
заметил,  как  бесцельно  разорвались  первые  снаряды  на  линии
палисадников  и  плетней.  Столбы  земли  взлетели  вверх,  рухнули,
и  серая  пыль,  как  густой  туман,  растеклась  по  улице;  вскоре
вся  площадь  потонула  в  этой  серой  пыли,  и  на  командном  пунк¬
те  полка  не  сразу  догадались,  что  это  немцы  специально  из  лю¬
ков  выбросили  дымовые  шашки.  Что  они  хотели  предпринять?
Скорее  всего  под  дымовой  завесой  выйти  из-под  обстрела.  Снача¬
ла  Табола  так  и  подумал;  сначала  он  даже  был  уверен,  что  это
именно  так,  потому  что  уже  горело  несколько  подбитых  танков
и  могли  запылать  еще,  потому  что  орудия  били  и  с  боков,  и  в
лоб,  и  между  орудиями,  рассредоточившись,  лежали  в  укрытиях
бронебойщики,  и  они  тоже  стреляли,  и  с  боков,  и  в  лоб,  по  гусе¬
ницам,  и  только  не  было  того,  четвертого  орудия,  которое  стар¬
ший  лейтенант  отправил  к  развалинам,  на  площадку.  «Маль¬
130

чишка,  молокосос,  штрафной  мало!..»  Сначала  Табола  хотя  и
негодовал  на  командира  третьей  батареи,  все  же  был  вполне  уве¬
рен  в  исходе  боя,  даже  полез  было  в  карман  за  зажигалкой,
чтобы  раскурить  давно  угасшую  трубку,  но  так  и  не  вынул  за¬
жигалку;  внизу,  на  площади,  грохот  не  стихал,  а,  напротив,  да¬
же  будто  усиливался,  и  самое  главное,  что  смутило  подполков¬
ника,  —  это  треск  автоматных  очередей,  раздавшийся  где-то  со¬
всем  неподалеку  от  командного  пункта.  Он  направил  туда  раз¬
ведчика,  чтобы  узнать,  что  произошло,  но  почти  тут  же  сам  уви¬
дел  совершенно  неожиданную  картину:  дым  стекал  к  оврагу  и  по
оголенной  обочине  бежали  немцы  с  автоматами  наперевес.
Их  было  человек  двенадцать-пятнадцать,  все  в  танкистских
шлемах;  они  выпрыгнули  из  горевших  танков,  сгруппировались
и  теперь  атаковали  батарею,  вернее,  обходили  ее  с  тыла.  На  ба¬
тарее  никто  не  замечал  этой  опасности,  разгоряченные  и  оглу¬
шенные  стрельбой  артиллеристы  ничего  не  слышали,  кроме  тяв¬
кающих  звуков  своих  пушек;  они  били  по  танкам,  танки  отве¬
чали  им,  и  все  делалось  наугад,  на  ощупь,  в  дыму.
 —  Взять  автоматы!
 Табола  собрал  всех,  кго  был  на  командном  пункте,  и  повел
их  наперерез  вражеской  группе.  Немцев  не  подпустили  к  бата¬
рее,  оттеснили  и  прижали  к  бане,  стоявшей  на  краю  огорода,  у
оврага;  но  пока  все  это  произошло,  они  успели  из  пулемета
уничтожить  орудийный  расчет.  Пулемет  строчил  с  откоса  прямо
в  спины  артиллеристам;  наводчик  и  заряжающий  были  убиты
сразу,  наповал,  раненые  отползли  к  окопам,  и  только  подносчик
снарядов,  живой  и  невредимый,  все  подтаскивал  и  подтаскивал
снаряды  к  орудию,  ошалев  от  стрельбы,  от  работы,  от  вида  гро¬
мыхавших  вблизи  танков,  от  всего,  что  творилось  вокруг.  Смолк¬
ло  и  еще  одно  орудие,  очевидно,  подбитое  танками.  Наступил
самый  напряженный  момент.  Поручив  старшине  и  связистам  по¬
кончить  с  немецкими  танкистами,  прижатыми  к  бане,  Табола  ки¬
нулся  на  батарею.  Он  подбежал  к  орудию,  возле  которого  уже
был  натаскан  ворох  снарядов,  отстранил  тело  убитого  наводчика
и  прильнул  к  панораме:  он  давно  уже  сам  не  стрелял  из  орудия
по  вражеским  танкам  —  последний  раз  это  было,  кажется,  на
Барвенковском  плацдарме  —  и  потому  чувствовал  мелкую  внут¬
реннюю  дрожь;  он  подумал,  что  эта  неприятная  дрожь  оттого,
что  он  прикоснулся  ладонями  к  холодному  металлу.  Ветерок  от¬
гонял  с  площади  дым,  все  яснее  вырисовывались  темные  силуэ¬
ты  вражеских  машин;  они  разворачивались,  скрежеща  и  ляз¬
гая;  над  площадью  катился  завывающий  гул  моторов.  Табола
повернул  маховик  наводки  и  поймал  в  перекрестие  панорамы  ог¬
ромное  туловище  вражеского  танка.  Танк  как  раз  повернулся
9:
 131

так,  что  подставил  под  удар  свое  самое  уязвимое  место  —  бок,
и  подполковник  весь  вспыхнул  от  этой  неожиданной  удачи;  ни
на  мгновение  не  отрываясь  от  панорамы,  нащупал  рукой  спуск
и  надавил  его  —  глухой  щелчок  затвора  и  резкий  звук  выстре¬
ла  прогремели  почти  одновременно,  »  Табола  увидел,  как  тон¬
кая  огненная  трасса  пронеслась  над  башней  танка  и  растаяла  в
сером  дыму.  «Промазал!»  Он  ощутил  это  прежде,  чем  успел  про¬
изнести  слово;  повернул  прицел  ниже  и  снова  нажал  спуск  —
метнулась  трасса  и  ткнулась  в  черную  броню  танка;  Табола,
казалось,  даже  почувствовал  легкий  толчок  в  плечо,  словно  эта
синяя  трасса  была  продолжением  его  руки.  Танк  подбит,  разгля¬
дывать  его  нет  ни  времени,  ни  желания;  глазок  панорамы  пол
зет  по  площади,  отыскивая  новую  цель,  и  вот  уже  в  перекрестии
другой  танк  —  тоже  большой  и  темный,  с  черной  свастикой  на
броне;  он  стоит,  как  неподвижная  мишень,  и  только  башня  его
медленно  поворачивается,  направляя  гонкое  жерло  орудия  пря¬
мо  в  глазок  панорамы;  там,  в  танке,  тоже  нащупывают  цель,
такое  же  напряженное  и  потное  лицо,  склоненное  над  приц©'
лом,  —  и  это  лицо,  и  самого  немца  Табола  будто  видит  перед
собой;  одна  мысль  колотится  в  сознании:  «Он  целит  в  меня!
Он  целит  в  меня!»  Жерло  башенного  орудия  шевельнулось  в  по¬
следний  раз  и  замерло  на  одной  линии;  Табола  мысленно  про¬
чертил  эту  линию  между  собой  и  вражеским  танком;  желая  опе¬
редить  немца,  резко  нажал  на  спуск<  Он  так  и  не  понял,  что
прозвучало  раньше  —  выстрел  или  разрыв.  Впереди  орудия  воз¬
вышался  полуметровый  бетонный  фундамент.  Снаряд  угодил  кам
раз  в  фундамент,  бетонные  крошки  и  осколки  перемахнули  че¬
рез  щит  и  веером  рассыпались  позади;  вместе  с  пылью  и  дымом
в  лицо  пахнуло  серным  запахом  сгоревшего  тола.  Подполковник
вытер  пот  и,  с  удовольствием  сознавая,  что  ни  один  осколок  не
задел  его,  опять  прильнул  к  панораме.  Тот  же  темный  и  огром¬
ный  немецкий  танк  с  черной  свастикой  на  броне  теперь  надви¬
гался  на  позиции,  и  жерло  башенного  орудия  снова  нащупывало
цель;  Табола  тоже  повернул  маховик  наводки,  стараясь  как
можно  точнее  поймать  в  перекрестие  танк;  и  немец  в  брониро¬
ванной  башне,  и  подполковник  у  орудия  —  оба  одинаково  на¬
пряженно  метились  друг  в  друга,  оба  знали,  что  тот,  кто  первым
нажмет  спуск,  будет  победителем  в  атом  поединке;  для  Таболы
сейчас  весь  мир  словно  собрался  и  сгустился  в  круглом  глазке
панорамы,  в  перекрестии  двух  черных  черт,  за  которыми  раска¬
чивалось  темное  туловище  фашистского  танка;  было  такое  ощу¬
щение,  будто  он  всю  жизнь  ждал  этой  минуты,  жил  ради  нее,
стремился  к  вей,  и  теперь,  когда  она  наступила,  вдруг  остано¬
вилось  время,  чтобы  через  минуту  -  кто  кого?  —  снова  закру¬
132

житься  бешеным  коловоротом;  если  бы  его  спросили,  почему
он  так  старательно  наводит  орудие,  он  ответил  бы  двумя  слова¬
ми:  «Хочу  жить!»  Только  потом  пришли  бы  на  ум  такие  мысли,
что  он  мстил  за  товарищей,  sa  того  солдата  историка,  что  остал¬
ся  лежать  на  киевском  валу,  за  Киев,  за  Барв^нковское  сраже¬
ние,  за  пепелища  по  донским  степям  и  кровавые  скопища  у  пере¬
прав,  за  все  страдания,  которые  перенес  он  сам,  оставляя  спа¬
ленные  города  и  села,..  Патриотизм  осознается  потом,  после  боя.
«Хочу  жить!»  Табола  нажал  спуск  и  опять  так  и  не  понял,  что
прозвучало  раньше;  выстрел  или  разрыв.  Опять  синяя  трасса
скользнула  над  башней,  а  снаряд  угодил  в  бетонный  фундамент,
и  едкая  бетонная  пыль  на  секунду  окутала  орудие.  В  третий
раз  сомкнулись  линии  наведенных  стволов,  и  Табола,  холодея*
нажал  спуск.  Трасса  скользнула  над  землей,  и  в  то  же  мгнове¬
ние  не  просто  белый  огонек  попадания,  а  столб  взрыва  взмет¬
нулся  на  том  месте,  где  полз  танк.  Бывают  на  войне  случайно¬
сти;  это  была  тоже  случайность,  в  которую  даже  сам  Табола
поверил  с  трудом,  когда  после  боя  ходил  осматривать  подбитый
танк;  бронебойный  снаряд  угодил  прямо  в  ствол,  потому  что
ствол  был  разорван  и  скручен  и  башня  так  разворочена  взры¬
вом,  что  трудно  было  представить  ее  форму;  на  почерневших
трупах  водителя,  радиста  и  стрелка  догорала  одежда...  После  бо.«
Табола  с  изумлением  размышлял  над  этой  случайностью,  но  я
тот  миг,  когда  увидел  взрыв,  только  подумал:  «Подбит!»  —  и
тут  же  повернул  маховик  наводки  на  другую  цель.  Он  ловил  в
перекрестие  черные  силуэты  вражеских  машин,  нажимал  спуск;
линии  наведенных  стволов  смыкались,  гремели  выстрелы  и  раз¬
рывы,  и  в  этой  горячке  боя  Табола  понимал  только  одно  —
его  спасает  от  смерти  полуметровый  бетонный  фундамент.
 Горело  шесть  танков;  в  одном  из  них  рвались  снаряды,  и  то
и  дело  спаренные,  строенные  оглушительные  взрывы  раздава¬
лись  на  площади;  танковая  лавина,  вконец  обескровленная  и
обессиленная,  уходила  за  линию  траншей,  к  гречишному  полю.
Где-то  за  развалинами  двухэтажной  кирпичной  школы,  возле
стадиона,  еще  гремели  залпы  —  это  артиллеристы  добивали  от¬
ступавшие  немецкие  танки.
 Табола  сидел  на  станине,  набивал  трубку.  Стреляные  гильзы
желтой  грудой  лежали  у  ног,  и  солдат-подносчик,  тот  самый,
что  сначала  подносил  к.  орудию  снаряды,  а  потом  подавал  их  в
ствол  и  захлопывал  затвор,  —  солдат  аккуратно  укладывал
гильзы  в  ящики;  гимнастерка  на  нем  была  мокрая,  прилипала
к  спине,  и  Табола  с  безразличием  смотрел,  как  он  поминутно
отдирал  ее  от  тела;  сам  подполковник  тоже  был  весь  мокрый  от
пота  и  теперь  чувствовал,  как  ветерок  обдувает  и  холодит  шею
133

и  лицо.  Бой,  выигранный  с  таким  трудом,  все  еще  занимал  его
воображение.  Он  поднялся  и  с  трубкой  в  зубах  пошел  вдоль  ог¬
невой.  Не  первый  раз  видел  он  поле  боя,  дымящиеся  воронки,
тела  убитых,  исковерканные  щиты  орудий,  но  сегодня  какое-то
особенно  тяжелое  чувство  угнетало  его.  От  батареи  всего  оста¬
лось  одно  орудие  и  пять  бойцов  с  сержантом  во  главе;  не  было
в  живых  и  старшего  лейтенанта,  его  убило  на  наблюдательном
пункте  —  осколком  срезало  череп.  Табола  остановился  у  края
воронки  и  долго  разглядывал  лицо  командира  батареи;  он
смотрел  не  потому,  что  хотел  запомнить  это  лицо,  все  еще  выра¬
жавшее  испуг  и  ужас  последних  пережитых  минут,  и  не  потому,
что  старший  лейтенант  был  особенно  близок  и  дорог  ему,  —  Та¬
бола  думал  о  том,  что,  может  быть,  для  того  и  создана  моло¬
дость,  чтобы  совершать  ошибки.  Старшему  лейтенанту  едва  ли
минуло  двадцать  два.  Если  бы  он  не  отправил  четвертое  орудие
спасать  бегущего  майора,  кто  знает,  как  бы  еще  сложился  бой,
но,  во  всяком  случае,  не  было  бы  того,  что  произошло,  —  этих
разбитых  орудий,  распластанных  тел,  и  не  пришлось  бы  подпол¬
ковнику  самому  вести  опасный  поединок  с  танками,  и  старший
лейтенант  сейчас  весело  улыбался  бы,  вспоминая  подробности
атаки...  Но  он  лежал  с  раскроенным  черепом,  и  Табола  мрачно
стоял  над  ним,  держа  в  руке  угасшую  трубку.  «Мальчишка,  мо¬
локосос,  штрафной  мало!»  Смешно  выглядели  угрозы;  не
старшего  лейтенанта  ругал  он  сейчас,  ошибка  началась  гораздо
раньше,  когда  лысый  майор  в  панике  выбежал  со  своего  команд¬
ного  пункта.  Трусость  всегда  оплачивается  чужой  смертью!  А  на
войне  —  десятками,  сотнями  смертей.  Табола  закрыл  ладонью
глаза  и  потер  виски.  Ему  еще  предстояло  подняться  на  площад¬
ку  и  посмотреть  то,  четвертое  орудие,  которое,  как  и  ожидал
он,  было  сразу  же  подбито  немцами  и  теперь  лежало  на  щите,
вверх  колесами.  Весь  расчет,  все  семеро  в  разных  позах  валя¬
лись  возле  орудия  —  и  тот  усатый  наводчик,  которому  за  сорок,
у  которого  семеро  детей  и  который,  наверное,  водил  бы  после
войны  по  степи  комбайны,  и  безусый  заряжающий,  которому  то¬
же  за  сорок  и  который  тоже  не  холостяк...  Первым  Табола  уви¬
дел  наводчика.  Осколок  попал  ему  в  живот,  он  съежился  от  бо¬
ли,  поджал  колени  и  так  застывал  теперь,  калачиком;  труп-ка¬
лачик,  точь-в-точь  как  те,  замерзшие  сахалинские  комсомольцы,
глубоко  врезавшиеся  в  память.  Расчет  погиб,  но  артиллеристы
все  же  успели  подбить  вражеский  танк;  с  площадки  хорошо  бы¬
ло  видно  его  —  он  стоял  на  огороде  возле  нахилившегося  плет¬
ня,  безжизненный,  черный,  осевший  набок  и  задравший  к  небу
жерло  орудия;  впереди  танка  из  неглубокого  окопа  выглядывал
майор,  его  белая  рубашка  и  сверкающая  лысина  отчетливо  вы¬
134

делялись  среди  зеленой  капустной  ботвы;  неподалеку  бродил
начальник  штаба  батальона,  разгребал  сапогами  ботву,  искал
выроненные  при  бегстве  очки.  Табола  пересек  площадку  и  стал
спускаться  к  огородам.  Он  еще  не  знал,  зачем  и  для  чего  ему
нужно  увидеть  майора:  чтобы  высказать  накипевший  гнев?  Бы¬
ло  такое  инстинктивное  желание,  и,  хотя  он  знал,  что  никогда
ничего  не  скажет  толстому  командиру  стрелкового  батальона,
все  же  мысленно  слагал  едкие  негодующие  фразы;  он  шел  и
произносил  целую  обвинительную  речь,  но  чем  ближе  подходил
к  окопу,  из  которого  выглядывали  белая  рубашка  и  белая  свер¬
кающая  лысина,  всегда  потная,  которую  майор  тогда  старательно
промокал  носовым  платком,  —  чем  ближе  Табола  подходил  к
окопу,  тем  бледнее  казались  ему  эти  слова  и  фразы;  в  конце
концов  он  решил  сказать  одно:  «Подлец!»  —  но,  когда  подошел,
не  сказал  и  этого,  только  окинул  майора  презрительным  взгля¬
дом  и  зашагал  дальше,  к  подбитому  танку  с  задранным  к  небу
орудийным  жерлом.  Молчаливое  осуждение  всегда  сильнее  и
страшнее!  Он  обошел  вокруг  танка,  остановился  напротив  черной
свастики,  густо  выведенной  на  броне;  на  свастике  виднелось  не¬
сколько  царапин;  Табола  пригляделся  к  ним  —  это  были  следы
от  бронебойных  пуль.  Какой-то  бронебойщик  бил  по  свастике  —
или  от  сильной  ненависти,  или  от  явного  незнания,  что  из  про¬
тивотанкового  ружья  нужно  стрелять  по  смотровым  щелям,  а
еще  лучше  —  по  гусеницам...  Пока  Табола  рассматривал  цара¬
пины  и  думал  о  бронебойщике,  к  танку  подошел  майор  Грива.
Он  был  рад  и  улыбался  сквозь  еще  не  прошедший  испуг  и  па¬
нибратски  похлопал  ладонью  по  холодной  броне;  танк  теперь
не  был  страшен,  и  потому  майор  осмелился  даже  потрогать  ру¬
кой  короткий  ствол  пулемета,  торчавший  ниже  смотровой  щели.
 —  Хе-хе,  голубчик!..
 Майор  остановился  как  раз  напротив  ствола  пулемета.
 «Назад!  Назад!»  —  Табола  успел  только  подумать,  но  не
успел  выкрикнуть  эти  слова,  как  немец,  сидевший  в  танке,  об¬
горевший,  раненый,  полуживой,  может  быть,  очнувшийся  в  тот
самый  момент,  когда  майор  Грива  качнул  пулеметный  ствол,  —
немец  нажал  на  гашетку,  грянула  звонкая  очередь,  и  майор,
только  что  счастливо  улыбавшийся,  только  что  считавший,  что
смерть  минула  его,  замертво  упал  на  грядку;  по  белой  рубаш¬
ке  расплылось  огромное  красное  пятно.
 За  развалинами  двухэтажной  кирпичной  школы  смолкли  по¬
следние  орудийные  залпы.  Над  соломкинской  обороной  опусти¬
лась  недолгая  тишина.  Но  уже  в  небе  плыла  новая  группа  «юн-
керсов».  Сейчас  они  вытянутся  в  цепочку  и  начнут  один  за  од¬
ним  пикировать  на  позиции;  эти  отбомбятся,  прилетят  другие,
135

потом  третьи,  потом  загрохочут  орудия  и  с  буревым  посвистом
взметнутся  разрывы,  потом  повторится  все  то,  что  уже  было:
танковый  ромб,  атака  автоматчиков,  напряжение  мышц  и  воли.
 Табола  из-под  ладони  взглянул  на  заходившие  в  пике  «юн-
керсы»  и  с  тоской  подума  я:  «Все  начинается  сначала...»
 ГЛАВА  ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
 Третья...
 —  Что  считаешь?
 —  Цигарки.  Прошлый  раз  на  четвертой  «юнкерсы»  начали
бомбить.
 —  И  охота  тебе?
 Сворачивая  очередную  цигарку,  Сафонов  удивленно  взглянул
на  своего  подручного  и  покачал  головой;  во  время  боя  он  ни¬
когда  не  закуривал  и  не  разрешал  этого  Чебурашкину,  но,  как
только  затихала  артиллерийская  стрельба  и  улетали,  отбомбив¬
шись,  «юнкерсы»,  как  только  на  позициях,  занимаемых  взво¬
дом,  устанавливалось  затишье,  —  сперва  расчищал  окоп,  про¬
тивотанковую  щель  и  проход  к  ней,  потом  садился  на  шинель¬
ную  скатку,  откидывался  спиной  к  теплой  стенке  траншеи  и
принимался  курить,  сворачивая  цигарку  за  цигаркой  и  не  вы¬
пуская  из  рук  ни  кисета,  ни  свернутой  аккуратно,  потому  что
Сафонов  даже  в  этом  любил  порядок,  газеты,  ни  зажигалки.
Он  смотрел  то  на  свои  слегка  вздрагивающие  от  усталости  паль¬
цы,  в  которых  держал  кисет,  то  ня  кисет,  цветной,  емкий,  с
вышитой  надписью:  «Лучшему  бойцу»  —  и  молчал;  он  мог  по¬
долгу  сидеть  так,  молча,  по-своему,  по-мужицки  обмысливая  про¬
исходившие  события,  и  недовольно  хмурился,  когда  Чебурашкин,
возбужденный  стрельбой  и  своим  подвигом  —  в  горевшем  танке
уже  рвались  снаряды,  когда  он  откопал  и  вытащил  из-под  чер¬
ного  днища  бесчувственное  тело  лейтенанта,  —  возбужденный,
главное,  тем,  что  он  действительно  теперь  не  боится  ни  пуль,
ни  снарядов,  ни  танков,  только  с  виду  страшных,  но  беспомощ¬
ных  перед  солдатской  ловкостью  и  сноровкой,  —  Сафонов  хму¬
рился,  когда  Чебурашкин,  которому  непременно  хотелось  гово¬
рить,  то  и  дело  задавал  вопросы.  Старый  пулеметчик  отвечал  не¬
хотя,  односложно.
 —  И  Тракторный  обороняли?
 - 	Да.
 —  И  под  Калачом  наступали?
 - 	Да.
 136

—  Вам  повезло,  дядя  Ефим.
 —  Ладно,  «повезло»...  Набивай  диски!
 Сражался  Сафонов  и  у  развалин  Тракторного,  и  наступал
под  Калачом;  он  хорошо  помнит;  такой  же  окоп,  серый,  сыпу¬
чий,  шинельная  скатка  на  дне,  стреляные  гильзы  и  диски  у  ног,
ручной  пулемет  на  бруствере;  так  же  наползали  на  позиции
танки,  черные,  большие,  с  белыми  крестами  на  броне,  —  танки
фельдмаршала  Паулюса;  так  же  били  по  ним  из  орудий,  про¬
тивотанковых  ружей,  бросали  под  гусеницы  связки  гранат;  так
же  в  дыму  и  чаду  метались  люди,  и  над  окопами,  как  несмол¬
кающие  раскаты  грома,  то  совсем  близкие,  то  отдаленные  и
приглушенные,  грохотали  разрывы;  только  это  был  не  первый
день  боя,  как  сегодня  здесь,  под  Соломками,  на  Курской  дуге,
а  сто  первый,  без  передышки,  без  отдыха  сто  первый,  и  не  сол¬
нечными  лучами,  а  дождевыми  потоками  заливало  окопы,  и
солдаты,  мокрые  и  от  дождя,  и  от  напряженного  боя,  —  отхо¬
дить  некуда,  позади  Волга!  —  бились  насмерть.  Рота,  в  которой
находился  Сафонов,  занимала  оборону  в  районе  Тракторного,
южнее  завода  «Баррикады».  Так  же,  как  только  что  сейчас  в  Со¬
ломках,  стоял  тогда  Сафонов  в  окопе  и  стрелял  из  пулемета
по  наступающей  цепи  гитлеровцев;  фигурки  вражеских  автомат¬
чиков  появлялись  и  падали  в  тесном  обхвате  мушки,  его  ранило
ч  руку,  он  перевязал  рану  бинтом  и  снова  стрелял;  потом  швы¬
рял  под  гусеницы  танков  связки  гранат,  бутылки  с  зажигатель¬
ной  жидкостью  —  танки  нельзя  было  подпускать  к  окопам,  вер¬
нее,  некуда  было  их  пропускать,  в  сорока  метрах  позади  —  бе¬
рег,  переправа,  снабжавшая  патронами  и  людьми  все  сражав¬
шиеся  у  развалин  Тракторного  батальоны  и  роты.  В  бою  южнее
завода  «Баррикады»  был  у  Сафонова  в  пулеметном  расчете  под¬
ручным,  вторым  номером,  такой  же  молодой,  как  и  Чебурашкин,
такой  же  веселый  и  разговорчивый  боец  Михаил  Панихин.  Он
погиб.  Когда  фашистский  танк,  скрежеща  гусеницами,  подползал
к  окопу,  Михаил  взял  бутылку  с  зажигательной  жидкостью,  раз¬
махнулся,  намереваясь  поджечь  приближавшийся  танк,  но  слу¬
чилось  совершенно  неожиданное  —  в  поднятую  над  головой  бу¬
тылку  попала  пуля,  жидкость  плеснулась  на  каску,  на  шинель,
и  вмиг  желтое  пламя  огня  охватило  солдата:  он  не  стал  сби¬
вать  пламя;  поднял  вторую  бутылку  и  кинулся  —  горящий
человек!  —  к  вражескому  танку.  Сафонов  хорошо  помнил  все:  и
как  бежал  Панихин,  охваченный  огнем,  и  держал  впереди  себя
на  вытянутой  руке,  подальше  от  пламени,  вторую  зажигатель¬
ную  бутылку,  как  ударил  ею  по  решетке  моторного  люка  —
языки  пламени  и  огромные  клубы  дыма,  как  взрыв,  сразу  по¬
глотили  и  вражеский  танк,  и  солдата;  потом,  ночью,  когда  бой
137

немного  утих  и  над  кирпичными  развалинами  бывшего  цеха
только  взвились  одна  за  одной  осветительные  ракеты,  Сафонов
ползал  к  сгоревшему  танку,  чтобы  принести  тело  Панихина  и
похоронить  на  песчаном  волжском  берегу,  но  вместо  тела  принес
только  горстку  пепла,  обгоревшую  каску,  фляжку  и  погнутый
алюминиевый  солдатский  котелок...  Сейчас,  глядя  на  Чебураш-
кина,  медлительно  и  деловито  —  Сафонов  научил  своего  подруч¬
ного  и  медлительности  и  деловитости  —  набивавшего  очередной
диск  патронами,  старый  пулеметчик  снова  вспомнил  о  Михаиле
Панихине;  он  подумал,  что,  пожалуй,  и  Чебурашкин  поступил
бы  именно  так,  как  Михаил,  что  даже  не  пожалуй,  а  навер¬
няка  кинулся  бы  с  зажигательной  бутылкой  на  вражеский
танк  —  ведь  не  струсил,  спас  лейтенанта.  Сафонов  курил,  оку¬
тывая  лицо  махорочным  дымом;  и  кисет,  и  газетку  все  еще  дер¬
жал  в  руках,  и  Чебурашкин  то  и  дело  поглядывал  на  его  руки,
с  любопытством  ожидая,  когда  пулеметчик  начнет  сворачивать
очередную;  но  Сафонов,  хотя  цигарка  уже  обжигала  пальцы,
продолжал  затягиваться,  не  замечая  взглядов  своего  подручного;
медлительный  и  тяжеловатый  на  размышления,  он  не  мог  отде¬
латься  от  нахлынувших  воспоминаний;  в  памяти  вставали  дни
волжской  обороны,  суровые,  страшные,  когда  приходилось  за
сутки  отбивать  по  двенадцать-тринадцать  вражеских  атак.
Он  вспомнил  и  первую  ночь,  когда  под  беспрерывным  миномет¬
ным  огнем  переправлялся  на  правый  берег  Волги,  —  рота  с
ходу,  прямо  с  плотов  контратаковала  гитлеровцев,  ворвалась  в
развалины  цеха,  а  потом  до  конца  обороны  удерживала  эти  раз¬
валины  ;  вспомнил  и  то  ^пасмурное  осеннее  утро  девятнадцатого
ноября,  когда  войска  Юго-Западного  и  Донского  фронтов  пере¬
шли  в  наступление,  то  утро  и  все  последующие  пять  дней  боев,
когда  танковые  корпуса  и  он,  Сафонов,  как  десантник  на  этих
танках,  прорывались  к  Калачу,  Советскому,  шли  на  соединение
с  другими  нашими  частями,  кольцом  охватывая  трехсоттридца¬
титысячную  армию  фельдмаршала  Паулюса.  Но  не  картины
атак,  не  грохот  батарей,  не  рев  танковых  моторов  —  в  атаку
ходили  вместе  с  танками,  прячась  от  пуль  за  широкие  брони¬
рованные  лбы,  —  не  те  хорошо  запомнившиеся  детали,  когда
приходилось  стрелять  в  гитлеровцев  в  упор,  бросать  «лимонки»
в  набитые  фашистами  блиндажи,  ротами,  батальонами  конвоиро¬
вать  пленных,  —  нет,  не  те  частности,  встававшие  сейчас  в  во¬
ображении,  волновали  старого  пулеметчика;  то  настроение,  то
ощущение  силы,  тот  радостный  холодок  —  наша  берет!  наша
берет!  —  вновь,  вспоминая,  испытывал  Сафонов  теперь;  он  ви¬
дел,  как  сдавались  в  плен  гитлеровцы,  как  бросали  к  ногам
автоматы  и  поднимали  вверх  руки;  видел  штабеля  замерзших
138

тел  в  сизых  шинелях  и  угловатых  касках,  сложенные  на  ули¬
цах  волжского  города.  «Кресты  на  касках,  кресты  над  могила¬
ми».  Сафонов  бросил  окурок,  приподнялся  и  из-за  бруствера
взглянул  на  белгородские  высоты,  тонувшие  в  пыльной  дымке
разрывов,  —  над  высотами  шел  воздушный  бой,  наши  самолеты
под  прикрытием  истребителей  бомбили  подходившие  к  фронту
гитлеровские  части  —  взглянул  на  лес,  подступавший  местами
к  самому  гречишному  полю,  лес,  из  которого  уже  дважды  вы¬
ползал  черный  танковый  ромб  и  откатывался  назад;  поползет
и  в  третий,  и  в  пятый;  с  непривычной  торопливостью  Сафонов
резко  оторвал  клочок  газеты  и  полез  в  кисет  за  махоркой.
 —  Четвертая...
 —  Все  считаешь?
 —  Рассчитываю,  когда  «юнкерсы»  снова  пожалуют.
 —  Пожалуют  еще...  Набивай  диски!
 ГЛАВА  ДВАДЦАТАЯ
 Раненые  прибывали  всю  ночь  и  утром,  и  особенно  поток  их
усилился  сейчас,  когда  бой  под  Соломками  затих  и  наступила
недолгая  передышка;  солдат  вели  и  несли  отовсюду  —  и  с  раз¬
вилки,  и  от  стадиона,  и  с  площади,  что  за  развалинами  двух¬
этажной  кирпичной  школы,  и  с  переднего  края;  цепочка  перебин¬
тованных  людей,  казалось,  никогда  не  кончится,  она  наводила
уныние  не  только  на  орудовавшего  скальпелем  хирурга,  который
все  чаще  останавливался  и  разминал  отекшие  пальцы,  но  и  на
фельдшера  Худякова,  тоже  уставшего,  еле  шевелившего  руками.
Худяков  вышел  из  палатки,  прислонился  спиной  к  тонкому
стволу  березы,  достал  портсигар  и  закурил;  он  курил  и  смотрел
поверх  палаток,  на  небо,  запыленное  и  выцветшее,  чтобы  не  ви¬
деть  лежавших  вокруг  на  траве  и  ожидавших  своей  очереди  ра¬
неных;  от  жары,  потому  что  солнце  уже  высоко  поднялось  над
землей,  от  стонов  и  крика,  от  бессонной  ночи  и  больше  от  по¬
хмелья,  потому  что  с  вечера  все  же  успел  порядком  отхлебнуть
спирта  из  флакона,  фельдшер  чувствовал  себя  совершенно  разби¬
тым;  как  росистый  утренний  воздух,  жадно  глотал  он  сизый
папиросный  дым  и  не  ощущал  крепости.  Там,  куда  он  смотрел,
в  сером,  выцветшем  небе  плыли  «юнкерсы»;  они  разворачивались
и  вытягивались  в  цепочку  для  бомбежки,  и  Худяков  сначала
безразлично  пересчитал  их  —  девятнадцать;  он  подумал  не  о  том,
куда  эти  вражеские  самолеты  сейчас  сбросят  бомбы  —  на  перед¬
ний  край  или  на  деревню;  и  не  о  том,  что  после  бомбежки
опять  хлынет  волна  раненых  к  палаткам  санитарной  роты,  —
139

оч  вдруг  понял,  что  девятнадцать  —  это  уже  не  двадцать  один,
это  уже  не  полная  эскадрилья,  уже  двух  самолетов  нет,  сбиты,
уничтожены!..  Он  стоял  и  смотрел,  как  головной  «юнкере»  пи
кировал  на  цель;  едва  взметнулись  первые  желтые  взрывы,  бро¬
сил  окурок  и  крикнул  санитару:
 —  Заносите  обожженного  лейтенанта!
 Когда  уже  подошел  к  палатке  и  взялся  за  полог,  услышал
позади  изумленный  голос  санитара:
 —  Лейтенант-то  ушел...
 —  Как  ушел?
 —  Здесь  лежал,  на  этих  носилках...
 —  Может,  отполз,  посмотри  вокруг.
 —  1.0  видно.
 —  Ушел  так  ушел,  черт  с  ним!  —  раздраженно  добавил
X  /дяков,  прислушиваясь,  как  серия  разрывов  прокатилась  по
селу.  —  Несите  следующего,  кто  там  очередной?
 Хотя  его  тошнило  и  голова,  казалось,  была  налита  свинцом,
хотя  лейтенант  Володин  чувствовал  страшную  слабость,  подкаши¬
вались  ноги  и  руки,  как  чужие,  непослушно  и  вяло  хватались
за  тонкие  стволы  берез;  хотя  он  в  первую  минуту,  когда  под¬
нялся  с  носилок,  едва  не  упал  от  головокружения  —  он  шел
сейчас  к  селу,  к  позициям,  к  своему  взводу,  где  еще  гремел  бой,
шел,  чтобы  выполнить  солдатский  долг.
 Он  вышел  к  дороге  неподалеку  от  развилки  и  сразу  же  на¬
ткнулся  на  огромную  воронку,  на  дне  которой  уже  проступила
вода;  за  воронкой,  почти  у  самой  обочины  шоссе,  лежали  трое
убитых  —  капитан  и  двое  солдат.  Убиты  они  были,  очевидно,
давно,  может  быть,  даже  еще  вчера  вечером,  во  время  первого
воздушного  налета  на  Соломки,  потому  что  успели  уже  остыть
и  посинеть.  Володин  остановился  и  оглядел  трупы.  Много  иска.’
леченных  и  изуродованных  тел  видел  он  сегодня,  и  все  же  за¬
холодело  в  груди,  когда  склонился  над  синим,  слегка  уже
вздувшимся  лицом  капитана  —  по  лицу  бегали  муравьи  и  рас
таскивали  запекшуюся  кровь;  Володин  отвернулся  и  на  ощупь
вынул  из  кармана  убитого  документы,  развернул  удостоверение
личности  и  прочел:  «Капитан  Воротников».  Фамилия  совсем
незнакомая,  он  не  знал,  что  это  был  тот  самый  новый  командир
батальона,  которого  так  ждал  и  не  дождался  майор  Грива,  не
знал,  что  уже  и  самого  майора  нет  в  живых,  а  командование
батальоном  принял  на  себя  капитан  Пашенцев,  как  старший  по
званию;  и  партийный  билет  Горошникова,  и  удостоверение  лич¬
ности,  и  обе  красноармейские  книжки,  взятые  у  солдат,  Володин
140

положил  к  себе  в  нагрудный  карман  и  вышел  на  шоссе.  Он  был
уже  на  развилке,  когда  над  Соломками  появились  «юнкерсы».
Головной  бомбардировщик  пошел  в  пике,  и  Володин,  так  же,  как
фельдшер  Худяков  у  палаток  санитарной  роты,  как  подполков¬
ник  Табола  у  развалин  двухэтажной  кирпичной  школы,  несколь¬
ко  мгновений  напряженно  следил  за  стремительным  падением
еражеского  самолета.  Взрывы  взметнулись  около  стадиона.  Вто¬
рой  «юнкере»  явно  целил  ближе,  на  площадь;  третий  заходил
еще  ближе,  к  развилке,  а  четвертый  и  пятый,  наверное,  уже  на¬
чнут  сбрасывать  бомбы  на  развилку,  обрушатся  на  стоящую  здесь
батарею  противотанковых  пушек.  Володин  свернул  с  дороги  и
спрыгнул  в  щель,  выкопанную  еще  девушками-регулировщицами;
едва  успел  осмотреться,  как  над  головой  послышался  пронзитель¬
ный,  нарастающий  свист  бомб,  и  сейчас  же,  как  по  клавишам,  —
трах-трах-трах!  —  прогремели  вдоль  обочины  разрывы.  «Юнкере»
промахнулся,  не  попал  в  батарею,  но  зато  Володин  оказался
в  самом  центре  разрывов.  И  хотя  укрытие  было  надежное,  и  он
«пал,  что  никакой  осколок  не  заденет  его,  а  вероятность  прямого
попадания  так  мала,  и  к  тому  же  сам  он  за  все  время,  пока
на  фронте,  еще  ни  разу  не  видел,  чтобы  огромная  бемба  угодила
и  маленькую  щель,  —  хотя  бояться  ему  было  нечего,  все  же
он  пережил  несколько  страшных  минут.  Он  снова  подумал,  что
может  погибнуть  вот  так,  совершенно  бесславной,  глупой  смер¬
тью,  не  совершив  ничего,  но  теперь  его  больше  пугала  не  сама
смерть,  а  то,  что  произойдет  после  того,  как  его  убьет,  —  будет
валяться  на  краю  воронки,  синий,  вспухший,  и  по  лицу  будут
ползать  муравьи,  растаскивать  запекшуюся  кровь...  Но  когда
опасность  миновала  и  он  понял,  что  «юнкерсы»  уже  больше  не
прилетят  сюда,  на  развилку,  и  можно  спокойно  подняться  и
идти  к  своей  роте,  к  пулеметам,  и  когда  затем  он  поднялся  и  во
весь  рост  пошел  ио  шоссе,  опять  уже  думал  о  бое  —  сознание
долга  всегда  сильнее  страха,  —  теперь  ему  снова  хотелось,  что¬
бы  все  утреннее  сражение  повторилось  сначала,  и  тогда  он,
лейтенант  Володин,  уже  не  совершит  ни  одной  ошибки,  не  сле¬
по,  не  через  голову  будет  швырять  гранаты  в  наползающие
танки,  а  кидать  прицельно,  точно,  с  расчетом.
 Но  хотел  он  или  не  хотел  этого,  события  развивались  помимо
его  воли  и  желания:  снова  загрохотала  артиллерийская  канона¬
да,  едва  лишь  «юнкерсы»,  отбомбившись,  улетели  к  своим  аэро¬
дромам,  снова  за  лесом  вражеские  танки  выстроились  в  ромбо¬
вую  колонну  и  двинулись  к  гречишному  полю,  а  на  белгородских
высотах,  на  самой  господствующей  высоте,  вблизи  хутора  Рако-
во,  в  сухом  окопе  с  бревенчатыми  стенами  фельдмаршал  фон
Манштейн  повернул  стереотрубу  в  сторону  Соломок...
 141

За  пылью,  поднятой  артиллерийскими  снарядами,  были  едва
видны  крайние  соломкинские  избы;  разрывы  метались  по  полю,
вспыхивали  справа  и  слева  вдоль  шоссе,  и  между  разрывами,
лавируя,  пробивались  два  «виллиса».  Володин  заметил  легко¬
вые  автомашины,  когда  они  минули  последние  избы,  и  стал
следить  за  ними;  он  следил  с  двойным  любопытством:  во-первых,
в  Соломки  приезжал  кто-то  из  старшего  начальства,  и  хорошо
бы  узнать,  кто  именно;  во-вторых,  интересно,  прорвутся  ли
«виллисы»  сквозь  артиллерийский  огонь?  Это  второе,  может
быть,  потому,  что  было  связано  с  риском,  сильнее  беспокоило
и  волновало  лейтенанта;  он  даже  остановился  от  напряжения,
словно  боялся  упустить  миг,  когда  снаряд  попадает  в  машину;
несколько  раз  казалось,  что  оба  «виллиса»  взлетали  вверх,  но
это  разрывы  ложились  впереди  машин  и  заслоняли  их  пылью.
 Наконец  «виллисы»  вышли  из-под  обстрела  и  неожиданно
оказались  так  близко  от  Володина,  что  он  отчетливо  увидел  даже
лица  сидевших  за  ветровым  стеклом;  он  сразу  узнал  генерал-
лейтенанта,  члена  Военного  совета  Воронежского  фронта,  ко¬
торый  вчера  вместе  с  командующим  осматривал  оборонительные
сооружения  в  Соломках,  который  спрыгнул  в  траншею  к  бой¬
цам,  разговаривал  с  ними,  слушал,  смеялся;  Володин  вспомнил
весь  вчерашний  солнечный  день  и  так  ясно  представил  себе  ту
картину  у  траншеи:  и  стоявшего  перед  генералом  Бубенцова  со
сдвинутой  на  затылок  каской  и  влажными  от  смеха  глазами,
и  беззвучно  смеявшегося  Царева,  медвежьи  плечи  которого  тря¬
слись  как  в  лихорадке,  и  старшего  сержанта  Загрудного,  заклеи¬
вавшего  языком  цигарку  и  так  и  застывшего  в  изумлении,  и  бой¬
ца  Чебурашкина,  самого  молодого  во  взводе,  пробивавшегося  из
задних  рядов  поближе  к  генералу,  и  самого  генерала  с  корич¬
невым  от  солнца  лицом  и  выгоревшими,  словно  покрытыми  до¬
рожной  пылью  бровями...  Это  было  вчера,  но  казалось,  прошло
много-много  времени,  может  быть,  год,  может  быть,  два,  —
убит  Бубенцов,  убит  Царев,  старший  сержант  Загрудный  тяжело
ранен  и  отправлен  в  тыловой  госпиталь,  и  все  вокруг  изменилось
со  вчерашнего  дня,  и  он,  Володин,  грязный,  с  оторванной  пор¬
тупеей  и  расстегнутым  воротом,  в  гимнастерке,  выпачканной  в
саже  и  копоти,  стоит  на  дороге,  когда  взвод  его,  его  рота  отби¬
вают  вторую  атаку.  Он  спохватился,  хотел  было  отойти  на  обо¬
чину,  но  было  уже  поздно,  передний  «виллис»,  скрипнув  тор¬
мозами,  остановился  прямо  напротив  него.
 —  Ранены?  —  спросил  генерал,  не  дожидаясь,  пока  Воло¬
дин,  как  положено  по  уставу,  отрапортует,  кто  он,  почему  стоит
на  шоссе,  что  делал  и  что  собирается  делать.
 —  Нет,  товарищ  генерал,  —  смущенно  ответил  Володин,  за-
142

метив,  как  генерал  пристально  разглядывает  его  лицо  и  одежду.
«Сейчас  влетит!»
 Но  член  Военного  совета  фронта  неожиданно  повернулся  к
сидевшему  позади  полковнику  и  сказал:
 —  Это  же  тот  самый  лейтенант...
 —  От  пулеметных  гнезд?
 -  Ну...
 Упоминание  о  пулеметных  гнездах  еще  больше  смутило  Воло¬
дина,  потому  что  он  тогда,  собственно,  хотя  и  дошел  до  гнезд,
но  не  выполнил  приказ  командира  роты  и  к  тому  же  так  не¬
лепо  попал  под  вражеский  танк!  Ему  показалось,  что  полковник
неприязненно  усмехнулся,  произнеся  эти  слова:  «От  пулемет¬
ных...»  —  и  усмехнулся  потому,  что  все  знал.
 Володин  был  прав:  и  генерал,  и  сидевший  позади  него  пол¬
ковник  действительно  знали  многие  подробности  соломкинского
боя,  они  только  что  встречались  и  разговаривали  с  подполковни¬
ком  Таболой  и  капитаном  Пашенцевым;  знали  и  о  Володине,
как  он  был  послан  к  пулеметным  гнездам,  как  попал  под  танк
и  как  солдат  Чебурашкин,  рискуя  жизнью,  спас  его,  своего
командира,  но  во  всей  этой  истории,  пересказанной  Пашенце¬
вым,  Володин  выглядел  героем.  Капитан  был  уверен,  что  это  Во¬
лодин  тогда  перевел  пулеметы  на  запасные  позиции  и  организо¬
вал  оборону,  —  так  и  поведал  генералу.  В  блокноте  генерала  ря¬
дом  с  фамилией  капитана  Пашенцева,  рядом  с  описанием
контратаки,  которую  предпринял  капитан  и  которую  хорошо
видели  с  командного  пункта  дивизии,  была  записана  и  фамилия
лейтенанта  Володина.
 —  Туда?..
 —  Да,  в  роту,  товарищ  генерал!
 —  Отпустили?  Выписали?
 —  Сам  ушел,  —  добавил  Володин  и  подумал,  что  лежать
под  бомбами  куда  легче,  чем  стоять  перед  генералом.  Но  хотя
он  и  волновался,  он  все  же  был  доволен,  что  сказал  правду,
и  это  несколько  ободряло  его;  он  смотрел  не  мигая,  потому  что
в  конце  концов  не  чувствовал  за  собой  никакой  вины  ни  в
том,  что  с  ним  случилось  на  передовой,  ни  в  том,  на  что  решился
в  санитарной  роте  —  вернуться  в  траншею;  уверенность  крепла
в  нем,  и  когда  генерал  вновь  посмотрел  на  него,  когда  их  взгля¬
ды  встретились,  Володин  дерзко  и  вызывающе,  сам  удивляясь
этому  новому  ощущению  в  себе,  вскинул  голову:  «Я  не  вернусь
назад  и  не  подчинюсь  вашему  приказу!»
 Но  генерал  вовсе  не  собирался  ничего  приказывать,  тем  бо¬
лее  отправлять  назад,  в  санитарную  роту,  хотя  видел,  что  Во¬
лодин  как  раз  именно  в  этом  нуждается;  бледное,  изможденное
143

лицо,  впалые  щеки,  гимнастерка,  выпачканная  в  саже  и  копо¬
ти,  оторванная  портупея,  весь  вид  совсем  юного,  стоявшего  по
стойке  «смирно»  командира  взвода,  его  ладонь  с  неотмытыми
пятнами  крови,  поднятая  к  пилотке,  контуженое  плечо,  то  и  дело
вздрагивавшее  от  напряжения,  —  все  это  вызывало  у  генерала
иные  мысли;  он  думал  о  том,  сколько  должно  быть  воли  в
человеке,  если  он  вот  так,  испытав  страх  и  ужас,  не  только
не  сломился  духом,  но  стал  еще  крепче  и  сильнее,  генерал  с  ра¬
достью  думал  о  том,  что  стоявший  перед  ним  лейтенант  —  это
далеко  не  первый,  кого  он  видит  таким  смелым  и  мужествен¬
ным;  такие  были  и  под  Киевом,  и  под  Харьковом,  и  под  Рже¬
вом,  и  под  Молодечно,  и  в  окопах  у  безымянных  болот  и  речу¬
шек  —  по  всей  русской  земле,  потому-то  и  не  пала  Москва  зи¬
мой  сорок  первого,  не  встал  на  колени  осажденный  Ленинград;
потому  и  сложила  свои  боевые  знамена  у  руин  Тракторного
трехсоттридцатитысячная  армия  фельдмаршала  Паулюса,  два¬
дцать  две  отборные  дивизии;  и  здесь,  на  Курской  дуге,  вырастут
кладбища  немецких  танков...  Генерал  еще  раз  взглянул  в  упря¬
мое  лицо  Володина;  он  понял  —  сейчас  не  нужно  ни  одобри¬
тельных  слов,  ни  похвал;  просто  протянул  руку  и  сказал:
 —  Желаю  удачи,  лейтенант!  Боевой  удачи!
 «Виллисы»  уже  скрылись  за  поворотом,  а  Володин  все  еще
в  раздумье  стоял  на  шоссе;  было  в  этой  случайной  минутной
встрече  что-то  очень  важное  для  него,  чего  он  не  мог  понять
сразу,  сейчас;  только  спустя  семь  дней,  когда  под  Прохоровкой
сойдется  во  встречном  бою  восемьсот  на  восемьсот  танков,  когда
на  огромной  луговине  между  совхозом  «Комсомольский»  и  стан¬
цией  Прохоровка  разразится  колоссальное  танковое  сражение
и  танковые  корпуса,  потеряв  по  две  трети  своего  состава,  ра¬
зойдутся  к  ночи  на  исходные  позиции,  еще  не  зная,  а  только
предугадывая  исход  боя  (Ватутин  —  что  сражение  выиграно;
Манштейн  —  что  сражение  проиграно),  м  когда  на  следующее
утро  после  этого  боя  наши  войска  перейдут  в  наступление  и
рота  Володина  —  он  еще  здесь,  в  Соломках,  примет  роту,  ---
измотанная  и  вновь  пополненная,  злая  от  постоянных  неудач,
вместе  со  всеми  частями  двинется  вперед,  на  запад,  чтобы,  уже
не  останавливаясь,  дойти  до  самого  Берлина,  —  только  спустя
семь  дней,  когда  все  это  произойдет  и  в  освобожденной  Рындин-
ке,  на  еще  дымящейся  от  боя  окраине,  Володин  снова  встретит¬
ся  с  членом  Военного  совета  фронта,  то  важное,  чего  он  не  мо¬
жет  понять  сейчас,  стоя  на  шоссе,  неожиданно  откроется  ему  в
одной  несложной  фразе:  «Мы  —  русские  солдаты!»  Услышит  ее
от  члена  Военного  совета  фронта.  Может  быть,  потому,  что  слово
«солдат»  в  таком  сочетании  поднималось  над  всеми  воинскими
 144

званиями,  даже  над  генеральским,  даже  над  маршальским  чи¬
ном,  а  слово  «русский*  связывало  с  историей  России,  с  лучшими
ее  страницами  —  Бородинским  сражением,  Севастопольской  эпо¬
пеей,  Севастопольской  страдой,  как  назвал  ее  Сергеев-Ценский;
но,  может  быть,  потому,  что  Володин  сам  ощущал  все  это  и
только  не  мог  выразить  свои  чувства  одной  фразой,  и  теперь,
услышав  эту  фразу,  вдруг  понял,  насколько  проста  и  несложна
истина,  —  он  с  гордостью  мысленно  повторил  ее:  «Мы  —  рус¬
ские  солдаты!»  В  Рындинке  Володин  уже  не  будет  смущаться  ге¬
нерала:  они  разговорятся,  как  старые  знакомые...  Володин  стоит
на  шоссе  и  смотрит,  как  оседает  на  обочину  поднятая  «вилли¬
сами»  пыль.  Еще  до  встречи  в  Рындинке  семь  дней,  тяжелых,  с
горечью  отступлений;  еще  не  прожит  даже  сегодняшний,  полный
для  Володина  неудач  и  огорчений;  еще  немцы  только  начали
вторую  атаку,  и  надо  спешить  к  траншее,  к  своему  взводу.  Теперь,
когда  на  шоссе  он  был  один,  он  отстегнул  оторванную  портупею
и  отшвырнул  ее  в  сторону,  отряхнул  гимнастерку,  поправил  звез¬
дочку  на  пилотке,  словно  готовился  на  доклад,  и,  подтянутый,
строгий,  обновленный,  каким  давно  уже  не  чувствовал  себя,  по¬
шел  навстречу  метавшимся  впереди  по  полю  разрывам.
 Сперва  он  шел  прямо,  не  сгибаясь,  и  шаг  был  размашист  и
тверд,  но  как  только  вошел  в  полосу,  где  рвались  снаряды,  при¬
гнулся  и  побежал;  он  бежал  неровно,  боком,  будто  боролся  со
встречным  ветром,  будто  обязательно  нужно  было  плечом  рассе
кать  тяжелую  встречную  волну;  бежал  так,  будто  это  могло
спасти  его  от  жужжавших  над  головой  осколков.  Бой  между
тем  нарастал,  земля  стонала  от  залпов;  вторую  атаку  немцы
вели  интенсивнее,  напористее,  потому  что  были  разъярены  и
стремились  расквитаться  за  неудачу.  Володин  инстинктивно  уга¬
дывал  это  и  спешил  поскорее  добраться  до  траншеи,  но  спешил
уже  не  столько  затем,  чтобы  ощутить  в  руках  неровную  дрожь
пулемета  и  увидеть,  как  падают  подкошенные  пулями  фигурки
атакующих,  не  столько  затем,  чтобы  не  допустить  ни  одной
ошибки  и  не  просто  швырять  гранаты  в  танки,  а  кидать  при¬
цельно,  —  не  эта  мысль,  а  другая  овладела  лейтенантом,  и  он
торопился  потому,  что  там,  в  траншее,  были  люди,  там  были
солдаты,  а  здесь,  в  поле,  —  никого,  только  он  и  мечущиеся  во¬
круг  разрывы.
 Володин  не  успел  вовремя  добраться  до  позиций  своего
взвода,  он  был  как  раз  на  полпути  между  развилкой  и  траншеей,
а  лавина  вражеских  танков,  миновав  гречишное  поле,  уже  во¬
рвалась  в  расположение  роты  и  утюжила  окопы.  Володин  не
предполагал,  что  танки  так  близко,  и,  когда  сквозь  поредевшие
клочья  дыма  и  пыли  неожиданно  увидел  лавину,  увидел  ее,  дви-
 Ю  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь*,  том  6 	145

гавшуюся  не  по  ту,  а  уже  по  эту  сторону  желтой  извилистой
линии  траншеи,  секунду  стоял  в  нерешительности,  не  желая  ве¬
рить  в  то  страшное,  что  открылось  взгляду,  в  то,  в  каком  по¬
ложении  оказался  он,  стоящий  на  голом  поле  один  перед  надви¬
гающейся  лавиной,  и  нет  при  нем  никакого  оружия,  даже  писто¬
лета  (пистолет  забрал  младший  сержант  Фролов,  когда  Володи¬
на,  угоревшего,  контуженого,  полуживого,  как  показалось  всем,
отправляли  в  санитарную  роту);  он  кинулся  к  ближайшей  ворон¬
ке,  скатился  в  нее,  но  сейчас  же  выпрыгнул  назад,  отлично  со¬
знавая,  что  воронка  —  это  не  убежище  от  танков;  он  метался
по  полю,  как  только  что  метались  разрывы,  и  не  видел  побли¬
зости  ни  одного  окопа,  ни  одной  щели,  а  дым  редел,  пыль  осе¬
дала,  и  каждое  мгновение  его  могли  заметить  из  танков.  «Все,
теперь  все,  теперь  наверняка  все!»  Он  остановился  и  в  отчаянии
стиснул  кулаки  —  как  черные  глыбы,  надвигались  на  него  тан¬
ки.  Они  ползли,  как  и  в  прошлый  раз,  страшные,  огромные,
только  теперь  их  вроде  было  больше,  потому  что  Володин  смот¬
рел  на  них,  стоя  во  весь  рост,  и  видел  всю  лавину  разом;  он
понимал,  что  спастись  уже  невозможно,  но  глаза  продолжали
искать  укрытие,  взгляд  скользил  по  сухой  траве  и  не  находил
спасительной  желтой  полоски  окопа.  Тогда  Володин  снова  бро¬
сился  к  воронке,  спрыгнул  в  нее  и  припал  лицом  к  земле.
 «Я  слышал,  как  гудит  земля,  когда  приближаются  танки.
В  трудную  минуту  я  не  читал  молитв,  не  к  святой  деве  Марии,
не  к  божьей  матери  обращался  мыслью;  я  прижимался  к  тебе,
земля,  милая,  древняя,  на  километры  пропитанная  отцовским
потом  и  кровью,  и  каждый  раз  ты,  солдатская  защитница,  снова
и  снова  дарила  мне  жизнь».  Грохот  удалялся,  а  Володин  все
лежал,  не  шевелясь,  не  поднимая  головы,  только  чуть  расслабив
онемевшие  мышцы,  и  прислушивался,  как  гудит  и  вздрагивает
теплая,  нагретая  солнцем  земля;  ему  казалось,  что  не  только
тот  «пятачок»,  на  котором  он  лежит,  а  весь  земной  шар  содро¬
гается  от  ударов,  и  ближние  разрывы,  и  дальние,  глухие,  и
совсем  далекие,  гремевшие  за  пределами  соломкинской  обороны,
по  всей  извилистой  линии  фронта,  которую  Володин  вычерчивал
для  себя  на  ученической  карте  и  которую  ощущал  сейчас,  имен¬
но  ощущал,  как  собственное  тело,  —  эти  разрывы,  этот  гул
удалявшихся  танков,  как  шифр,  докатывались  до  слуха  и  горя¬
чили  воображение;  он  не  видел,  но  знал,  что  творилось  вокруг;
он  вдруг  ясно  представил  себе,  что  весь  бой  повторился  сна¬
чала:  как  и  в  тог  раз,  танковая  лавина  устремилась  к  развилке,
а  немецкие  автоматчики,  как  и  в  тот  раз,  отсечены  и  залегли
146

впереди  траншеи,  и  капитан  Пашенцев  следит  за  ними  в  бинокль,
за  малейшим  маневром  противника;  как  и  в  тот  раз,  пулеметы
уже  наведены,  уже  раздались  первые  очереди,  и  только  его,
лейтенанта  Володина,  нет  сейчас  на  своем  месте;  земля  пере¬
дает  все  звуки,  и  он  читает  их,  не  в  силах  подняться  не  столько
от  пережитого  страха,  как  от  ноющей  боли  в  контуженом  пле¬
че...  Однажды,  спустя  много  лет  после  войны,  в  такой  же  сол¬
нечный  полдень,  как  и  этот,  случится  Володину  лежать  на  бере¬
гу  Псела,  совсем  недалеко  от  шоссе,  уходящего  на  Обоянь;  не
простое  любопытство,  а  журналистская  дорога  приведет  его  в
эти  края,  где  гремела  уже  ставшая  историей  Курская  битва,  но
где  каждая  горсть  земли,  с  тех  пор  десятки  раз  перепаханная
плугом,  все  еще  хранит  запах  сожженного  тола;  будет  лежать
на  траве  и  смотреть  на  белые  облака,  проплывающие  над  рекой,
над  мостом,  и  рядом,  у  изголовья,  —  не  автомат,  не  офицерская
планшетка  с  боевой  картой,  а  дорожный  пиджак  с  глазком  авто¬
ручки  над  карманчиком,  пачка  утренних  газет  и  блокнот  с  на¬
бросками  очерков;  будет  лежать  один,  не  замечая  ни  тишины
полей,  ставшей  уже  привычной,  ни  тишины  шоссе,  когда-то  глав¬
ной  артерии  фронта,  шоссе,  убегающего  на  Обоянь,  опустевшего
в  этот  знойный  час,  ни  прохлады  с  реки,  ни  мягкого  солнца,
припекающего  плечи;  не  отзовется  на  окрик  с  того  берега,  и  не
потому,  что  разнежится  и  задремлет,  —  он  неожиданно  обнару¬
жит,  что  и  в  мирный  летний  день  земля  гудит,  хотя  на  шоссе
ни  повозки,  ни  автомашины,  хотя  поблизости,  в  поле,  ни  одного
трактора;  он  будет  лежать  и  слушать  этот  монотонный,  сирот¬
ливый  гул,  сначала  удивляясь  тому,  как  много  знакомых  зву¬
ков  хранит  и  передает  земля;  бывший  командир  стрелковой  роты,
видавший  танковые  лавины  не  только  на  Курской  дуге,  но  и  у
озера  Балатон,  под  Секешфехерваром,  где  немцы  бросили  в  бой
одновременно  одиннадцать  танковых  дивизий  под  командова¬
нием  генерал-фельдмаршала  Гудериана,  —  бывший  старший  лей¬
тенант,  теперь  литературный  сотрудник  областной  газеты,  он
сначала  с  улыбкой  произнесет:  «Как  точно,  бывало,  по  звукам
определяли  картину  боя!»  —  вспомнит  Соломки,  воронку,  где
лежал,  одинокий,  беззащитный,  а  мимо  с  оглушительным  ревом
проносилась  лавина  вражеских  танков,  и  эти  воспоминания,  и
гул  земли,  как  голос  столетий,  ни  на  секунду  не  смолкающий,
заставят  подумать  не  только  о  недавних  боях,  но  и  о  далеких
битвах;  он  услышит  в  этом  гуле  и  рев  моторов,  и  ухающие
звуки  разрывов,  и  цокот  копыт  половецких  коней;  земля  гудит
с  тех  самых  пор,  как  над  ней  пронеслась  первая  стрела,  пущен¬
ная  человеком  в  человека;  были  печенежские  набеги,  наседали
янычары  с‘  кривыми  саблями,  польские  шляхтичи  и  тевтонские
1»);: 	147

рыцари  поднимали  копья  на  русские  города,  приходили  шведы,
французы,  гремели  сечи,  баталии,  люди  падали  от  стрел,  мечей,
свинца,  и  потому  слышится  настороженность  и  скорбь  в  протяж¬
ном  земном  гуле;  но  сквозь  толщу  веков  доносятся  и  другие
звуки  —  победные,  они  заглушают  собой  все,  они  всегда  вос¬
принимаются  сильнее;  они  навеют  Володину  гордые  мысли.  Как
ь  осенние  дни  сорок  первого,  когда  по  булыжной  мостовой,  уже
запорошенной  снегом,  шли  к  вокзалу  серые  колонны  солдат,
мокро  поблескивали  штыки  и  гулко,  в  такт  печатному  шагу  зве¬
нела  песня:  «Пусть  ярость  благородная...»  —  как  в  дни  боев,
когда  Володин  уже  сам  надел  серую  шинель  и  круг  человече¬
ских  страданий  все  шире  раскрывался  перед  ним,  и  он  позна¬
вал  страх  и  мужество;  как  в  те  далекие  дни,  когда  впервые  пе
по  книгам  понял,  что  такое  Родина,  впервые  ощутил  себя  ча¬
стицей  большой  и  мощной  страны,  —  здесь,  на  берегу  Псела,
спустя  много  лет  после  войны  он  вновь  переживет  волнующие
минуты;  еще  безвестный  журналист,  он  задумает  написать  книгу
о  том,  как  умеют  умирать  русские  солдаты;  не  жажда  славы,
а  неодолимая  потребность  рассказать  людям,  что  видел,  пере¬
жил,  та  потребность,  без  которой  не  было  бы  ни  традиций,  ни
преемственности,  ни  истории,  приведет  его  к  этому  решению.  Он
не  вскочит  и  не  заликует  от  радости,  что  возникла  в  голове
такая  мысль;  он  сначала  даже  испугается  этой  мысли;  нето¬
ропливо  выйдет  на  шоссе,  поднимет  руку  и  с  попутной  машиной
уедет  в  Обоянь,  потом  в  Курск;  потом  —  матовый  свет  настоль¬
ной  лампы,  ночи  мучений,  стопы  исписанной  бумаги,  пепельни¬
цы,  переполненные  окурками,  прочитанные  и  непрочитанные
тома,  архивные  документы:  он  снова  поедет  по  Обоянскому  шос¬
се  через  Псел,  Ворсклу  к  местам  боев;  там,  где  была  глубокая
воронка,  где  он  лежал,  полуживой  от  страха,  прислушиваясь  к
грохоту  удалявшихся  танков,  —  там  теперь  свекловичное  поле,
и  он  пойдет  мимо  рядков  густо-зеленой  ботвы,  чужой,  странно
задумавшийся  человек  для  других,  и  окрестность  оживет  в  его
глазах  угарной  и  дымной  картиной  войны.  Он  мысленно  прочер¬
тит  линию  от  березового  колка  к  стадиону,  где  была  траншея,
вспомнит  первые  минуты  боя,  как  черный  танковый  ромб  стоял
перед  гречишным  полем,  а  «юнкерсы»  бомбами  разминировали
проход,  но,  вспоминая,  уже  будет  смотреть  на  события  и  оце¬
нивать  их  не  просто  как  рядовой  лейтенант,  который  знает  ровно
столько,  сколько  ему  положено  знать,  а  как  человек,  хорошо
изучивший  обстановку;  не  только  соломкинская  оборона  и  те
последующие  семь  дней  изнурительных  и  отступательных  боев
вдоль  шоссе  до  Богдановки  и  Владимировки  через  Красную  Дуб¬
ровку,  Верхопенье  и  хутор  Ильинский,  не  только  сражение  на
148

Белгородским  направлении,  где  держали  фронт  Шестая  гвар¬
дейская,  Седьмая  гвардейская,  Первая  танковая  и  Шестьдесят
девятая  армии,  куда  подходили  резервные  части  Пятой  армии
генерала  Жадова  и  Пятой  гвардейской  танковой  армии  генерала
Ротмистрова,  —  не  только  Воронежский  фронт,  а  вся  Курская
битва  будет  так  же  отчетливо  представляться  Володину,  как  тогда,
в  тот  июльский  день  1943  года,  представлялся  маленький  клочок
земли  между  березовым  колком  и  стадионом,  который  удержива¬
ла  его  рота.  Он  усмехнется,  подумав  о  Манштейне,  о  фашист¬
ском  фельдмаршале,  которого  никогда  не  видел  ни  в  жизни,  ни
на  портретах,  но  которого  мог  легко  представить  в  воображении  г
типичного  немца,  сухощавого,  долговязого,  с  тонкими,  плотно
сжатыми  губами;  фельдмаршал  перед  самой  битвой  вылетел  в
Берлин  оперировать  гланды,  и  когда  потом  с  белгородских  вы
сот,  из  сухого  окопа  с  бревенчатыми  стенами,  наблюдал  за  хо¬
дом  сражения,  когда  в  первый  день  битвы  увидел,  как  одна  за
другой  срывались  атаки  ромбовых  танковых  колонн,  заставил
перевязать  себе  горло,  а  на  следующее  утро,  когда  встретился  с
командующим  оперативной  группой  «Кемпф»,  действовавшей  на
правом  крыле  и  тоже  не  имевшей  успеха,  с  досадой  сказал,  что
допустил  большую  глупость,  согласившись  оперировать  гланды,
но  что  еще  большей  глупостью  было  ехать  на  фронт  с  незажив¬
шими  ранками...  Володин  усмехнется,  вспомнив  эту  оправдатель¬
ную  деталь  о  фельдмаршале,  прочитанную  в  одном  из  воспомина¬
ний  немецких  генералов,  —  ведь  писали  же  историки,  что  На¬
полеон  проиграл  Бородинское  сражение  только  потому,  что  у
него  был  насморк!  Володин  еще  долго  будет  раздумывать  над
событиями  тех  лет.  В  те  дни,  когда  на  Курской  дуге  решалась
судьба  войны,  когда  соломкинцы  отбивали  атаки  немецких  тан¬
ков.  может  быть,  в  те  самые  минуты,  когда  он,  Володин,  лежал
в  воронке,  когда  тысячам  таких,  как  он,  было  невмоготу  тяжело,
солдаты  союзных  армий  пьяно  горланили  песни  в  кабаках  Туни¬
са  и  Алжира  и  операция  «Эскимос»,  о  которой  так  обнадежи¬
вающе  писал  английский  премьер-министр,  откладывалась,  как
и  открытие  второго  фронта  в  Европе,  из-за  «недостатка  десант¬
ных  плавучих  средств».  Разморенный  жарким  тунисским  солн¬
цем,  генерал  Эйзенхауэр,  или  генерал  Айк,  как  его  звали  в  пра¬
вительственных  кругах,  вместе  со  своим  начальником  штаба
генералом  Битллом  разбирал  результаты  экспериментальных
воздушных  налетов  на  острова  Пантеллерия  и  Лампедуза.  Остро¬
ва,  между  прочим,  давно  уже  были  нейтрализованы,  отрезаны
от  всех  источников  подкрепления,  а  гарнизоны  их,  состоявшие  из
инвалидных  итальянских  команд,  были  готовы  по  первому  тре¬
бованию  поднять  белый  флаг.  Но  генерал  Айк  не  желал  риска-
149

вать  вверенными  ему  войсками.  Вся  английская  и  американская
стратегическая  авиация,  находившаяся  в  его  распоряжении,  два
месяца  подряд  бомбила  Пантеллерию  и  Лампедузу;  потом  к
островам  была  послана  армада  кораблей,  и  спустя  несколько
часов  командующий  Седьмой  американской  армией  генерал
Паттон  и  командующий  Восьмой  английской  армией  генерал
Монтгомери  радировали  генералу  Айку:  «Высадка  прошла  без
единого  выстрела!»  Как  раз  в  те  дни,  когда  под  Курском  горела
земля  от  взрывов,  генерал  Айк  в  сопровождении  свиты  генера¬
лов  и  полковников  с  удивлением  осматривал  занятые  острова
(потери  противника  от  воздушных  налетов  были  поразительно
невелики:  в  глубоких  подземных  ангарах  стояли  неповрежден
ные  самолеты,  из  береговых  батарей  лишь  две  были  выведены  из
строя),  а  солдаты  союзных  армий,  утомленные  высадкой,  изны¬
вавшие  от  жары  и  безделья,  требовали  двойную  порцию  мороже¬
ного...  И  эту  картину  так  ясс  отчетливо  представит  себе  Воло¬
дин,  будто  когда-то  сам  видел  ее;  странно  задумавшийся  чело¬
век  на  свекловичном  поле,  он  мысленно  охватит  весь  мир,  все
события,  которые  совершались  тогда,  в  дни  битвы,  на  разных
континентах  земного  шара,  события,  которые  должны  были
облегчить  участь  русских  солдат,  но  которые  оказались  на¬
столько  незначительными,  что  никак  не  повлияли  на  Восточный
фронт,  и  немцы  не  ослабили,  а,  напротив,  продолжали  перебра¬
сывать  из  Италии  и  Франции  в  Россию  все  новые  и  новые  ди¬
визии.  И  номера  этих  дивизий,  их  вооружение  —  архивные  до¬
кументы  расскажут  все  —  будет  знать  Володин,  и  оттого  одер¬
жанная  победа  покажется  ему  еще  величественнее;  как  открытие,
как  нечто  новое,  еще  никому  не  ведомое,  тут  же,  среди  рядков
густо-зеленой  ботвы,  он  торопливо  запишет  в  блокнот:  «Курская
битва  —  золотая  страница  русской  истории!»  Запишет  и  с  недо¬
верием  покосится  на  белый  бумажный  листок  —  неужели  нужны
были  тысячи  смертей,  тысячи  развороченных  снарядами  и  раз¬
давленных  гусеницами  солдатских  тел,  чтобы  вот  так,  неожидан¬
но,  родилась  эта  возвышенная  фраза:  золотая  страница?..  «Нуж¬
ны!  Надо  было  отстоять  Родину,  свободу!»
 Атака  была  отбита,  солдаты  убирали  трупы  и  поправляли
стрелковые  ячейки,  а  по  траншее  ходил  младший  сержант  Фро¬
лов  с  двумя  трофейными  парабеллумами  за  поясом  и  охриплым
басом  подавал  команды.  Он  был  так  возбужден  и  успешно  закон¬
чившимся  боем,  и  больше  тем,  что  ему  доверили  командовать
ротой,  и  с  таким  усердием  выполнял  свои  новые  обязанности,  ста¬
раясь  подражать  Пашенцеву,  стараясь  быть  спокойным  и  сдер¬
жанным,  но,  тут  же  забывая  о  сдержанности  и  горячась,  снова
по-своему,  по-сержантски,  накрывал  богом  и  чертом  какого-ни¬
150

будь  замешкавшегося  бойца,  —  Фролов  недовольно  поморщился,
когда  услышал,  что  из  санитарной  роты  вернулся  в  траншею
лейтенант  Володин.
 Сказал  об  этом  Щербаков,  тот  самый  с  бородавками  на  паль¬
цах  солдат,  бежавший  по  стерне  без  сапог  в  контратаку;  он  все
еще  был  босой  и  теперь,  стоя  перед  младшим  сержантом,  вино¬
вато  переминался  с  ноги  на  ногу.
 —  Какой  еще  лейтенант?
 —  Наш,  Володин...
 —  Почему  до  сих  пор  не  обут?  Где  сапоги?
 —  Они  в...  окопе...
 —  Завалило?  Сними  с  убитого.  Ты  же  солдат,  Щербаков!
 Когда  младший  сержант  пришел  на  командный  пункт,  Воло¬
дин  уже  был  там  и  все  знал:  и  о  себе,  как  и  кто  вытащил  его
из-под  горевшего  танка,  и  о  положении  роты  —  из  четырех
взводов  едва  ли  можно  было  сейчас  собрать  полтора,  но  и  эти,
оставшиеся  в  живых,  были  утомлены  и  голодны,  а  вода  в  вед¬
ре,  которая  еще  имелась  в  блиндаже,  выдавалась  только  по  глот¬
ку  раненым;  он  уже  знал,  как  восемнадцать  бойцов  его  взвода
вместе  с  капитаном  Пашенцевым  ходили  в  контратаку,  и  доса¬
довал,  что  все  это  случилось  без  него;  даже  такая  подробность,
будто  в  Соломки  приехал  генерал  и  теперь  сам  будет  командо¬
вать  боем,  —  даже  эта  подробность,  откуда-то  просочившаяся
в  траншею,  была  немедленно  рассказана  Володину,  и  он,  хотя
и  сразу  понял,  о  каком  генерале  идет  речь,  не  стал  опровергать
солдатскую  выдумку,  а  только  улыбнулся,  и  кивком  головы,  и
улыбкой  соглашаясь  с  мнением  рассказчика;  Фролову  он  протя¬
нул  руку,  потом  обнял  младшего  сержанта  за  плечи  и  долго  еще
нс  мог  ничего  сказать,  кроме  двух  слов:
 —  Жив,  черт!  Жив,  черт!
 Немцы  почти  не  стреляли,  лишь  изредка,  шурша  и  шепелявя,
проносилась  над  траншеей  мина  и  шлепалась  где-то  позади,  меж¬
ду  развилкой  и  березовым  колком;  и  наши  батареи  отвечали
вяло  —  или  от  усталости,  или  берегли  снаряды;  но,  вернее  всего,
тихо  было  потому,  что  и  по  ту  и  по  эту  сторону  переднего  края,
отложив  автоматы  и  винтовки,  солдаты  горбились  над  котелка¬
ми  с  кашей;  и  бойцы  из  роты  Володина,  еще  по  распоряжению
младшего  сержанта  Фролова,  взяв  термосы,  ушли  к  походной
кухне  и  бродили  сейчас  по  оврагу,  среди  воронок,  разглядывая
изуродованные  трупы  повара  и  ездового,  трупы  коней  со  вспо¬
ротыми  животами  и  саму  походную  кухню,  разбитый  котел  от
которой  валялся  в  одной  стороне,  а  колеса  в  другой.  Бойцы  с
термосами  смотрели  на  эту  обычную  картину  войны,  сожалея
о  том,  что  «пропала  каша»,  а  в  это  время  младший  сержант
151

Фролов,  освободившись  наконец  из  объятий  лейтенанта,  предупре¬
дительно  говорил  ему,  что  притихли  немцы  неспроста,  что  надо
ждать  новой  атаки,  а  людей  в  роте  мало,  и  патронов  мало,  и
связи  с  командным  пунктом  батальона  нет.
 —  А  на  линию  вышли?
 —  Давно.
 —  Тогда  почему?..
 —  Провод  изорвало  в  клочья,  концов  не  найдешь!
 —  Есть  запасная  катушка.
 —  Тоже  богу  душу  отдала...
 Володин  наклонил  голову  и  потер  ладонью  лоб;  с  минуту
молча  смотрел  себе  иод  ноги,  обдумывая  решение,  потом  все  так
же  негромко,  но  уже  иным,  жестким  тоном  произнес:
 —  Возьмите  людей,  Фролов,  и  ступайте  за  патронами.
 Фролов  ушел,  вслед  за  ним  покинул  командный  пункт  и
Володин.  По  ходу  сообщения,  по  которому  утром  бежал  к  пуле¬
метным  гнездам,  выполняя  приказание  капитана  Пашенцева,  —
по  тому  же  ходу  сообщения,  теперь  почти  совсем  завалившему¬
ся,  он  шел  к  траншее;  как  и  младший  сержант  Фролов,  он  был
возбужден  и,  несмотря  на  усталость  и  головную  боль,  ни  на  ми¬
нуту  не  затихавшую,  несмотря  на  то.  что  все  еще  ныло  и  подер¬
гивалось  контуженое  плечо,  чувствовал  необычный  прилив
сил  —  и  оттого,  что  был  сейчас  среди  своих,  в  роте,  а  бой  еще
не  кончился,  немцы  еще  пойдут  в  атаку,  и  ему,  Володину,  будет
где  развернуться,  отплатить  за  свои  предыдущие  неудачи;  и
еще  оттого,  что  он  теперь  уже  не  командир  взвода,  а  командир
роты  и  идет  осматривать  позиции,  что  так  же,  как  о  Пашенцеве,
теперь  о  нем  будут  говорить  солдаты:  «Наш  ротный!»  Он  не  ду¬
мал  о  том,  справится  или  не  справится  с  этой  новой  должно¬
стью,  какие  трудности  ожидают  его,  потому  что  не  знал  и  не  мог
представить  себе  эти  трудности,  —  он  брался  за  дело  с  легким
сердцем,  со  всей  юношеской  решимостью  и  даже  немного  гордил¬
ся  собой  в  эту  минуту.  Может  быть,  подполковник  Табола  прав  —
для  того  и  создана  молодость,  чтобы  совершать  ошибки?  Володин
вглядывался  в  знакомые  солдатские  лица.  Он  прошел  мимо  бро¬
небойщиков  Волкова  и  Щеголева,  которые  сосредоточенно  счи¬
тали  засечки  на  глинистой  стенке  траншеи,  считали,  сколько
было  удачных  и  неудачных  попаданий;  остановился  и  поговорил
с  Белошеевым,  который  будто  нарочно  сгреб  к  ногам  горку  ма¬
тово-желтых  автоматных  гильз;  прислушался  к  пулеметчику  Са¬
фонову,  который,  покачивая  головой,  то  и  дело  с  ухмылкой  про¬
износил:  «Хоть  один,  да  влип!  Хоть  один,  да  втюрился!»  —  ки¬
вая  на  немецкий  танк,  попавший  в  танколовушку;  а  за  Сафо¬
новым,  дальше  по  траншее,  в  окружении  солдат  сидел  Чебураш-
152

кин,  он  только  что  лазил  осматривать  тот  самый  попавший  в
ловушку  фашистский  танк  и  теперь,  вернувшись,  показывал  до¬
бытые  «трофеи»  —  открытки  с  изображением  голых  женщин,
и  Володин  еще  издали  услышал  шумные  голоса:
 —  И  стоило  лазить  за  этой  пакостью?
 —  А  ты  не  кори  мальца,  эт-то  тоже  агитация.
 —  Ну  и  фриц,  вот  стервец,  губа  не  дура...
 —  Кабы  б  не  развешал  вокруг  ся  бабьих  сисек,  тады  б  нам
труба.
 Володин  подошел  ближе:
 —  Что  это?
 —  Шлюхи  фашистские...
 Белое  женское  тело,  черные  распущенные  волосы...  Открыток
было  много.  Кто-то  посоветовал  немедленно  уничтожить  их,  что¬
бы  и  духу  не  было;  кто-то  шутливо  предложил  Чебурашкину
оставить  этих  «упитанных  постельных  русалок»  на  память,  на
что  боец  обидчиво  ответил:  «Сам  оставь!»  —  покраснел  до  ушей,
но  открытку  все  же  не  выпустил  из  рук;  кто-то  зло  заметил:
«Каждому  по  одной  —  на  всю  роту!»  —  и  ехидно  засмеялся;  а
Володин,  хотя  ему  тоже  хотелось  просмотреть  все  эти  поблески¬
вающие  глянцем  открытки,  хотя  он  и  с  улыбкой  разглядывал
первую,  —  он  приказал  собрать  «немецких  шлюх»  и  вышвыр¬
нуть  их  за  бруствер.  Это  был  его  первый  приказ  по  роте,  и  Во¬
лодин  произнес  его  сухо,  сдержанно,  как  обычно  произносил
капитан  Пашенцев,  и  потом,  уже  не  оборачиваясь,  пошел  вперед
по  траншее.  Еще  больше,  чем  младший  сержант  Фролов,  он  хотел
быть  похожим  на  капитана,  и  не  только  внешне,  разговором  и
осанкой,  но  и  обладать  той  чуткостью,  тем  непосредственным
ощущением  боевой  обстановки,  способностью  угадывать  и  в  нуж¬
ный  момент  подавать  нужную  команду,  той  самой  способностью,
которая  всегда  вызывала  восхищение  и  которая  как  раз  и  отли¬
чала  Пашенцева  от  других  командиров.  Володин  то  и  дело  оста-
навливался,  наваливался  грудью  на  бруствер  и  прикладывал  к
глазам  бинокль;  он  смотрел  так  часто  не  потому,  что  это  было
нужно,  что  немцы  могли  незаметно  подкрасться  к  траншее  и
затем  неожиданно  атаковать,  —  вся  местность  от  бруствера  до
гречишного  поля,  и  само  гречишное  поле,  и  дальше  до  лесной
опушки,  все  было  залито  ярким  солнцем,  и,  кроме  желтых  во¬
ронок,  черных  обгорелых  остовов  танков  и  тягачей,  кроме  ма¬
леньких,  сизых,  как  пятна,  трупов  автоматчиков,  ничего  не  было
видно,  никакого  движения,  —  он  смотрел  так  часто  потому,  что
хотел  именно  ощутить  обстановку.  Позднее  Володин  с  улыбкой
будет  вспоминать  об  этом.  Он  научится  и  ощущать,  и  находить
нужные  команды,  все  это  придет,  и  он  будет  так  же  легко  и
153

умело  командовать  ротой,  как  читать  боевую  карту,  и  все  же
первый  день  Курской  битвы,  день  боевого  крещения,  ярче  всех
сохранится  в  молодой  памяти  Володина.  Когда  он,  спустя  много
лет  после  войны,  скова  заедет  в  Соломки,  придет  на  свеклович¬
ное  поле  и,  остановившись  среди  грядок  зеленой  ботвы,  мыслен¬
но  прочертит  линию  от  березового  колка  до  стадиона,  где  про¬
ходила  траншея,  среди  прочих  воспоминаний  отчетливо  предста¬
вит  себе  и  эту  картину,  как  шел  по  траншее,  неопытный,  смеш¬
ной,  с  одним  только  желанием  совершить  подвиг,  как  отдал
первую  команду  по  роте:  «Вышвырнуть  «шлюх»  за  бруствер!»
Но  солдаты  тогда  не  выполнили  приказание,  открытки  растеклись
по  траншее,  и  в  красноармейских  книжках,  в  документах,  ко¬
торые  приносили  Володину  и  которые  он  сам  забирал  у  убитых
в  тот  день,  попадались  и  эти  омерзительные  снимки...
 Володин  шел  по  траншее,  то  и  дело  останавливаясь  и  на¬
правляя  бинокль  в  сторону  белгородских  высот;  больше,  чем
кто-либо,  он  был  насторожен  и  готов  к  бою,  и  все  же  когда
кто-то  из  солдат  зычным  голосом  крикнул:  «Воздух!»  —  Воло¬
дин  откачнулся  к  стене,  будто  вражеский  самолет  уже  шел  в
пике  и  уже  прижимающим,  шепелявым  тоном  запела  над  головой
бомба.
 ГЛАВА  ДВАДЦАТЬ  ПЕРВАЯ
 С  того  часа,  как  Пашенцев  принял  батальон,  еще  ни  минуты
он  не  был  свободен;  и  обедать  сел  не  потому,  что  ощущал  го¬
лод,  —  просто  бывший  ординарец  майора  Гривы  принес  на
командный  пункт  хлеб  и  котелок  с  дымящейся  кашей  и  поста¬
вил  все  это  перед  капитаном;  но  и  обедая,  Пашенцев  то  и  дело
оборачивался  и  спрашивал:  не  восстановлена  ли  связь  с  третьей
ротой?  Он  даже  подозвал  старшину-связиста  и  послал  его  са¬
мого  на  линию.  Но  чаще  всего  Пашенцев  смотрел  на  близорукого
сутуловатого  лейтенанта,  бывшего  сельского  учителя  естество¬
знания,  который  старательно  вписывал  в  лежавшие  перед  ним
красноармейские  книжки  одну  и  ту  же  фразу  из  трех  слов:
«Погиб  смертью  храбрых!»  —  потом  крестом  перечеркивал  фото¬
графии,  ставил  число,  месяц  и  свою  фамилию  внизу,  —  смотрел
Пашенцев  с  нетерпением  и  наконец,  не  дождавшись,  пока  тот
закончит,  строго  спросил:
 —  Много  еще?
 —  С  десяток.
 —  Кому  нужна  эта  каллиграфия!
 154

Но  Пашенцев  не  мог  сердиться  на  этого  человека,  которому
прикажи  сейчас  пойти  и  убить  Гитлера,  и  он  встанет  и  пойдет,
хотя  до  Берлина  тысячи  верст,  пойдет,  не  спросив  дороги,  не  по¬
советовавшись,  как  лучше  выполнить  задание  и  можно  ли  вы¬
полнить  вообще,  или  оно  совершенно  бессмысленное  и  невыпол¬
нимое;  пойдет,  потому  что  поверит  —  так  надо,  раз  приказы¬
вает  старшее  начальство.  Подумал  Пашенцев  об  этом  не  осуж¬
дая,  а  удивляясь;  то,  что  случилось  час  назад,  дало  ему  повод
так  подумать;  капитан  улыбнулся,  вспомнив,  как  час  назад  этот
близорукий  сутуловатый  лейтенант  водил  в  атаку  бойцов  резерв¬
ной  группы.  А  случилось  вот  что:  к  стадиону,  где  стояла  про¬
тивотанковая  батарея,  прорвались  немецкие  автоматчики,  они
обстреляли  артиллеристов  и,  рассредоточившись,  стали  заходить
в  тыл  первой  роте.  Пашенцев  приказал  лейтенанту  поднять  толь¬
ко  что  сформированную  из  тыловиков  подвижную  резервную
группу,  незаметно  провести  ее  в  тени  изб  и  плетней  к  стадиону
и  атаковать  противника.  Лейтенант  выполнил  задание,  немцы
были  отбиты,  и  даже  захвачен  пленный  —  раненый  унтер-офи¬
цер,  которого  лейтенант  сам  принес  на  спине  в  окопы,  на  команд¬
ный  пункт;  но  притащил  он  уже  мертвого  немца  и  потом  обли¬
вал  водой,  чтобы  привести  в  сознание  и  допросить...  Унтер  ле¬
жал  как  раз  на  том  месте,  где  теперь  сидел  лейтенант  и  делал
записи  в  красноармейские  книжки;  на  гимнастерке,  обтягиваю¬
щей  худую  и  сутулую  спину  лейтенанта,  виднелись  расплывши¬
еся  черные  пятна  уже  успевшей  подсохнуть  чужой  крови.
 Связи  с  третьей  ротой  все  еще  не  было,  и  Пашенцев  с  замет¬
ным  раздражением  отодвинул  котелок,  уже  опорожненный,  бро¬
сил  в  него  ложку  и,  хмурясь,  подошел  к  связисту:
 —  Не  отвечает?
 —  Нет.
 Теперь  ему  были  одинаково  видны  и  согнутая  спина  связи¬
ста,  который  то  и  дело  уже  безнадежным  тоном  выкрикивал  в
трубку  позывные,  и  сутулая  спина  лейтенанта,  который  либо
солгал,  что  у  него  осталось  всего  «с  десяток»  красноармейских
книжек,  либо  просто  затягивал  работу;  и  связист  и  лейтенант  —
оба  вызывали  досаду,  и  капитан,  чтобы  сохранить  спокойствие,
прислонился  к  брустверу  и  принялся  в  бинокль  разглядывать
вражеские  позиции.  Ни  за  гречишным  полем,  ни  на  лесной
опушке,  откуда  уже  трижды  выползал  черный  танковый  ромб,
не  было  видно  противника.  Именно  этим  затишьем  Пашенцев  и
хотел  воспользоваться,  чтобы  успегь  сделать  кое-какие  приготов¬
ления  к  отражению  новой  атаки.  Особенно  беспокоила  третья
рота,  его  рота,  где  не  осталось  в  живых  ни  одного  офицера,  а
младший  сержант  Фролов  хотя  и  расторопный,  хотя  и  есть  в  нем
155

командирское  чутье,  но  все  же  он  только  младший  сержант  и
в  бою  может  не  все  учесть  и  растеряться;  Пашенцев  не  знал,
что  в  траншею  вернулся  лейтенант  Володин  и  сейчас,  как  раз
в  этот  самый  момент,  осматривает  позиции,  ч-тз  вопрос  с  третьей
ротой  уже  решен  и  надо  думать  о  другом,  —  он  опять,  в  кото¬
рый  раз  в  эти  полчаса,  принялся  мысленно  перебирать  фамилии
офицеров  батальона,  кого  можно  было  направить  в  третью;  бли¬
зорукий  сутуловатый  лейтенант  казался  самой  подходящей  кан¬
дидатурой,  с  ним  капитан  и  хотел  поговорить  и  потому  снова
взглянул  на  сгорбленную  спину  лейтенанта,  на  расплывшиеся
пятна  крови  по  гимнастерке  и  подумал:  «Странный  человек!»
Странным  казалось  и  то,  как  лейтенант,  не  пригибаясь  под  пу
лями  и  осколками,  повел  бойцов  в  атаку,  и  то,  как  он  панически
бежал  по  огородам,  спасаясь  от  вражеского  танка;  и  бесстра¬
шие,  потому  что  он  совершенно  спокойно,  будто  сделал  обычное
дело,  докладывал  о  своей  удавшейся  атаке,  и  трусость,  потому
что  с  тем  же  спокойствием  и  без  смущения,  будто  в  этом  дей¬
ствительно  не  было  ничего  предосудительного,  говорил  о  пани¬
ческом  бегстве;  он  больше  испугался,  когда  вдруг  обнаружил,
что  унтер  мертв,  —  Пашенцев  вспомнил,  какой  виновато-расте¬
рянный  и  испуганный  вид  был  в  ту  секунду  у  лейтенанта.
«Службист,  исполнитель  чужой  воли,  и  нисколько  самостоятель¬
ности.  Впрочем,  какая  тут  к  черту  самостоятельность,  все  мы
только  исполнители  чужой  воли,  всем  нам  с  детства,  со  школь¬
ной  скамьи  преподносили  только  готовые,  завернутые  в  перга¬
мент  истины  и  не  научили  думать;  может  быть,  эта  война  научит
размышлять?»  Однако  как  ни  старался  Пашенцев  хотя  бы  перед
самим  собой  оправдать  поступки  лейтенанта,  именно  безынициа¬
тивность  бывшего  сельского  учителя  больше  всего  и  насторажи¬
вала  Пашенцева;  он  был  уверен,  что,  если  бы  майор  Грива
приказал  подбить  танк,  лейтенант  не  пустился  бы  в  паническое
бегство,  а  с  поднятой  в  руке  гранатой  ринулся  на  вражескую
железную  махину  (граната,  кстати,  висела  у  него  на  поясе),  не
задумываясь  над  тем,  что  может  погибнуть,  а  помня  только
одно,  что  нужно  выполнять  приказ,  —  Пашенцев  был  почти  уве¬
рен,  что  это  так,  и  мысленно  прикидывал,  насколько  это  хорошо
и  насколько  плохо.  «Инициатива  придет,  ничего,  и  думать  на¬
учится,  когда  своя  вошь  укусит»,  —  он  все  еще  смотрел  на
сгорбленную  спину  лейтенанта  и  расплывшиеся  пятна  по  гимна¬
стерке,  но  взгляд  был  спокоен  и  мысли  текли  ровно,  потому
что  то,  что  тревожило  его  все  эти  последние  полчаса,  теперь
объяснилось  одной  фразой:  «Научится,  когда  своя  вошь  уку¬
сит!»  Он  еще  подумал,  что  близорукий  лейтенант,  переписавший
сотни  бумаг  в  штабе,  сам,  наверное,  рвется  на  строевую  долж¬
156

ность,  потому  что,  как  полагал  Пашенцев,  каждый  офицер  меч¬
тает  об  этом,  «—  сам,  наверное,  рвался  и  сейчас  должен  обрадо¬
ваться  своему  назначению.  «Впрочем,  это  мы  сейчас  увидим!»
Но  увидеть  не  удалось,  на  командный  пункт  пришел  Фролов;
еще  издали  Пашенцев  услышал  бас  младшего  сержанта:  «Капи¬
тан  здесь?»  —  и  Пашенцев  сразу  узнал  этот  голос.
 —  Зачем  пришел,  Фролов?
 —  За  патронами,  товарищ  капитан.
 —  А  люди,  рога?
 —  Там  лейтенант  Володин,  —  возразил  младший  сержант,
для  которого  это  давно  уже  не  было  новостью.
 —  Володин?!
 —  Да.  Не  ранен,  не  контужен.  Говорит,  только  угорел  под
танком.
 —  Он  уже  принял  роту?
 -  Да.
 —  Сколько  человек  в  роте?
 —  Шестьдесят  два.
 —  Пулеметов?
 —  Два  разбито,  остальные  все  целы.
 —  Хорси-.о,  Фролов,  идите  получайте  патроны.  —  Пашен
цеву  хотелсс»  поподробнее  расспросить  о  Володине,  но  он  сдер¬
жался;  он  всегда  считал  Володина  смелым  командиром  и  теперь
был  доволен,  что  ве  ошибся  в  человеке;  немцы  все  еще  не  стре
ляли,  ясе  еше  длилось  затишье  между  атаками,  и  Пашенцев  ре¬
шил,  что  успеет  сам  ходить  я  расположение  третьей  роты,  по
смотрит  позиции,  поговорит  с  Володиным  и  пожмет  ему  руку.
 Когда  близорукий  сутуловатый  лейтенант,  бывший  сельский
учитель  естествознания,  подошел  и  доложил,  что  работу  закон
чил  и  готов  выслушать  новое  задание,  Пашенцев  взглянул  ему  ь
глаза  и  негромко  проговорил:
 —  Задания  пока  не  будет.
 —  Тогда  разрешите,  я  схожу  к  своим.  —  Лейтенант  назвал
«своими»  тех  самых  бойцов  из  резервной  подвижной  группы,
которых  водил  в  атаку.  —  Они  на  запасной  траншее,  помните,
что  тянется  от  стадиона  к  низам  огородов?  Это  как  раз  на  стыке
рот.  Ее  завалило,  так  я...  я  приказал  расчистить  ее,  —  уже  сму^
щенно  докончил  лейтенант.
 —  Идите.
 Только  когда  сутулая  спина  лейтенанта  скрылась  за  поворо¬
том  хода  сообщения,  Пашенцев  подумал:  «А  ведь  это  инициа¬
тива!»  —  и  улыбнулся  этой  запоздало  пришедшей  мысли.  Все
пока  складывалось  для  него  хорошо:  и  то,  что  Володин  вернулся
в  роту  —  хороший  признак,  в  этом,  конечно,  сказалось  его,  капи-
157

та  га  Пашенцева,  воспитание;  и  то,  что  он,  так  же,  как  и  с  Воло¬
дине,  не  ошибся  в  близоруком  сутуловатом  лейтенанте,  что  лей¬
тенант  оказался  гораздо  лучше,  чем  о  нем  думал  Пашенцев;  и
выигранный  первый  бой,  когда  он  еще  командовал  ротой,  и  этот
второй,  тоже  выигранный,  когда  он  уже  принял  батальон,
и  уверенность  в  том,  что  будут  отбиты  следующая  и  еще  следую¬
щая  атаки,  потому  что  есть  патроны,  есть  пулеметы  и  солдаты
обозлены  и  решительны;  но  главное,  что  приятно  волновало
капитана,  —  недавний  приезд  члена  Военного  совета  фронта  в
Соломки.  Конечно,  Пашенцев  был  далек  от  мысли,  что  генерал
приезжал  в  село  только  затем,  чтобы  поздравить  его  с  награ¬
дой,  но  именно  это  радовало  и  поднимало  настроение.  Значит,
заметили,  значит,  удастся  наконец  восстановить  свое  доброе  имя
командира,  а  заодно  и  звание  полковника,  и,  может  быть,  снова
получить  полк?  Хотя  он,  как  ему  казалось,  давно  примирился
со  своей  участью,  но  в  душе  всегда  теплилась  надежда  на  луч¬
ший  исход,  и  вот  теперь  выпадал  случай  одним  разом  смыть,
стряхнуть  с  себя  совершенно  незаслуженное,  как  он  считал,
грязное  пятно.  Все,  что  он  с  этой  минуты  делал,  —  он  делал  с
особым  вдохновением  и  надеждой,  но  внешне  по-прежнему  оста¬
вался  спокойным,  холодно-спокойным,  и  никто,  даже  Табола,
когда  они  встретились  на  командном  пункте  артиллерийского
полка,  возле  развалин  двухэтажной  кирпичной  школы,  не  заме¬
тил  ни  в  жестах,  ни  в  лице  капитана  ни  тени  волнения.
 Подполковник  Табола  между  тем  тоже  думал  о  недавней
встрече  с  членом  Военного  совета  фронта.  Его  не  удивляло,  что
генерал  так  рискованно  приехал  сюда,  на  передний  край,  едва
лишь  затихла  артиллерийская  канонада,  —  за  войну  приходи¬
лось  видеть  разных  генералов,  и  таких,  которые  относили  свои
командные  пункты  за  семь  верст  от  окопов,  и  таких,  которые
и  в  стрелковой  ячейке,  рядом  с  солдатом,  чувствовали  себя  так
же  отлично,  как  в  блиндаже  под  накатами  бревен;  ничего  не¬
обычного  не  было  и  в  том,  что  генерал  лично  хотел  увидеть
Пашенцева,  увидел,  пожал  руку  и  сказал,  что  представит  к  на¬
граде,  что  капитан,  вернее,  уже  может  считать,  что  на  его  груди
висит  орден  Александра  Невского,  —  ничего  необычного  не  было
и  в  этом,  потому  что  Табола  помнил  такой  случай,  когда  коман¬
дир  какой-то  стрелковой  дивизии  на  глазах  у  всех  снял  со  своей
груди  орден  и  приколол  его  к  гимнастерке  отличившегося  бойца,
и  это  в  сорок  первом,  когда  отступали  все  и  повсюду  и  строем,
и  толпами,  и  поодиночке,  когда  еще  и  в  помине  не  было  ни
битвы  под  Москвой,  ни  сражения  на  Волге  и  победный  блеск
158

серии  зеленых  ракет  под  Калачем,  где  замкнулись  гигантские
клещи  двух  фронтов,  еще  даже  и  в  грезах  не  снился  ни  коман¬
дующим,  ни  солдатам;  недолго  размышлял  Табола  и  над  тем,
что  рассказал  член  Военного  совета  о  событиях  на  других  уча¬
стках  фронта:  туго  приходится,  всюду  танки,  танки,  танки;  под¬
разделения  с  трудом  удерживают  оборону,  так  оно  и  здесь,  в
Соломках,  не  легче,  здесь  тоже  танки,  танки,  танки,  а  до  вечера
еще  далеко,  еще  кто  знает,  как  может  обернуться  дело;  и  сооб¬
щение  генерала,  что  на  северном  выступе  Курской  дуги,  в  рай¬
оне  Орла,  немцы  в  это  утро  тоже  перешли  в  наступление,  —
и  это  не  было  большой  новостью,  потому  что  наступления  ждали
с  двух  сторон,  с  севера  и  юга,  к  нему  готовились,  а  важным
было  другое,  что  так  же,  как  и  здесь,  на  Белгородском  направ¬
лении,  Шестая  гвардейская,  так  же  стойко  отбивает  натиск  врага
на  Орловском  направлении  Тринадцатая  армия,  а  на  участках
дивизий  полковника  Джанджгавы  и  генерала  Баринова,  где
атака  следует  за  атакой,  где  немцы  наносят  основной  удар,
солдаты  не  отступили  ни  на  один  метр,  —  это  было  главным  и
важным  в  рассказе,  и  все  же  подполковник  Табола,  вспоминая
сейчас  о  встрече  с  членом  Военного  совета,  думал  совершенно
о  другом.  Приезд  генерала  напомнил  ему  об  иных  боях  —  сороге
первый  год,  отступление  из-под  Киева;  тогда  штаб  Юго-Запад¬
ного  фронта,  которым  командовал  генерал-полковник  Кирпонос,
находился  в  Прилуках,  и  Табола,  артиллерийский  капитан  из
командирского  резерва  фронта,  был  прикомандирован  к  штабу
(дивизионы  расформировывались,  не  хватало  орудий),  дежурил
в  приемной  командующего;  вспомнился  именно  этот  сентябрь¬
ский  день,  когда  он  дежурил  и  когда  неожиданно  в  приемной
появился  начальник  оперативного  управления  фронта  генерал
Баграмян,  тот  самый  генерал,  с  которым  Табола  уже  спустя
несколько  дней  пробивался  из  окружения  к  Гадячу.  Вся  траге¬
дия  четырех  армий  —  Двадцать  первой,  Пятой,  Тридцать  седь¬
мой,  Двадцать  шестой,  —  попавших  в  окружение  на  Киевском
плацдарме,  произошла  на  глазах  или  почти  на  глазах  у  Таболы:
века  не  стирают  позора  нации;  все,  что  он  увидел  потом:  отсту¬
пающие  солдатские  толпы,  обугленные  железнодорожные  соста¬
вы,  колонны  подорванных  грузовиков,  их  подрывали  потому,
что  не  было  горючего,  людские  трупы,  выброшенные  волнами  на
отмели  ниже  переправ,  —  в  тот  день  дежурства  как  бы  припод¬
нялась  завеса  над  этими  горькими  картинами  первых  месяцев
войны;  не  все  наши  поражения  происходили  только  оттого,  что
немцы  были  сильнее  нас;  в  приемной  еще  держалась  известко¬
вая  пыль,  а  на  полу  валялись  выбитые  взрывной  волной  стекла,
и  они  хрустнули  под  сапогами  вошедшего  генерала  Баграмяна;
 159

это  хорошо  запомнилось  —  и  хруст,  и  запыленный  плащ,  и  жел¬
тый  блеск  пуговиц  на  кителе;  Табола  прошел  к  командующему,
чтобы  доложить  о  прибытии  начальника  оперативного  управ¬
ления,  но  Баграмян  почти  следом  за  ним  открыл  дверь;  Табола
слышал  начало  разговора  двух  генералов:
 «Привез  приказ».
 «Отлично.  Давай...»
 «Устный.  Военный  совет  направления  предлагает  нам  оста¬
вить  Киев  и  отвести  войска  на  рубеж  реки  Псел,  пока  это  еще
возможно,  пока  немцы  не  замкнули  кольцо.  Отвод  начать  сего¬
дня  же  ночью».
 «А  как  думает  командующий  направлением?»
 «Отводить!»
 «Но  у  меня  есть  другой  приказ  —  Ставки  Верховного  Глав¬
нокомандования.  Я  только  вчера  лично  разговаривал  с  Вер¬
ховным».
 Кольцо  замкнулось,  войска  попали  в  окружение;  их  никогда
не  забыть,  ужасы  отступления,  кровавые  картины  переправ;  кому-
то  суждено  было  прорваться  и  выйти  к  своим,  кому-то  му¬
читься  в  фашистских  концентрационных  лагерях  смерти...  Спу¬
стя  семнадцать  лет  после  войны  генерал  Табола,  седой  генерал
в  отставке,  взявшийся  изучать  историю,  размышляя  о  Киев¬
ском  сражении,  проникнется  еще  большей  ненавистью  и  презре¬
нием  ко  всему  нерешительному,  трусливому.  Но  до  того  как
Табола,  отставной  генерал,  примется  изучать  историю,  заполнит
первый  листок  дневника,  еще  далеко,  еще  никто  не  знает,  чем  за¬
кончится  Курская  битва,  еще  идет  только  первый  день  этой
битвы,  и  он,  артиллерийский  подполковник,  стоит  на  наблюда¬
тельном  пункте,  возле  развалин  двухэтажной  кирпичной  школы,
курит  трубку,  смотрит  на  капитана  Пашенцева  —  странно  зна¬
комое  лицо  у  этого  капитана!  —  и  думает  о  Прилуках,  о  при¬
емной  командующего,  где  пахло  известковой  пылью  и  на  полу
валялись  выбитые  взрывной  волной  оконные  стекла...
 —  Вы  знакомы  с  генералом?
 —  С  каким?  —  удивленно  переспросил  Табола.
 —  Который  сегодня  приезжал  к  нам.
 —  Да,  знаком.  Я  знаю  его  еще  по  сорок  первому,  когда  он
был  членом  Военного  совета  Юго-Западного  направления...
 Табола  снова  набил  трубку  и  раскурил.  Он  не  стал  расска¬
зывать  то,  о  чем  думал  и  вспоминал;  гибель  четырех  армий  и
гибель  командующего  (под  хутором  Дрюковщина  Кирпоноса  тя-

жело  ранило)  —  все  это  было  слишком  большой  болью,  чтобы
вот  так,  двумя-четырьмя  словами,  высказать  ее.
 Но  Пашенцеву  непременно  хотелось  поговорить  о  приезжав¬
шем  в  Соломки  генерале,  и  потому  он  снова  спросил:
 —  Как  вы  думаете,  проскочили  «виллисы»  или  нет?  Огонь
был  плотный.
 —  Да,  стреляли  густо.
 —  По  шоссе,  по  шоссе,  по  развилке...
 —  Думаю,  проскочили  все  же.  —  Табола  сказал  неуверенно,
но  он  точно  знал,  что  «виллисы»  проскочили;  он  разговаривал
по  телефону  с  командиром  четвертой  батареи,  стоявшей  у  раз¬
вилки,  и  еще  посылал  солдата  на  шоссе,  который,  вернувшись,
доложил,  что  ни  на  полотне  дороги,  ни  на  обочине  разбитых
«виллисов»  не  обнаружено.  —  Думаю,  проскочили...  Не  беспокой¬
тесь,  капитан,  генерал  сдержит  слово,  награда  вам  обеспечена.
 Совсем  не  о  награде  думал  Пашенцев,  и  эти  слова  подпол¬
ковника  были  оскорбительными,  но  он  промолчал;  с  тех  пор  как
он  побывал  в  окружении  и  лишился  звания  полковника,  он  при¬
вык  молча  переносить  обиды;  он  был  уверен,  что  Табола  и  тот
заросший  артиллерийский  капитан  под  Малыми  Ровеньками,  на
Барвенковском,  —  одно  и  то  же  лицо,  и  намеревался  погово¬
рить  об  этом,  потому  что  генерал,  конечно,  хотя  и  заметил  его,
капитана  Пашенцева,  хотя  и  заглянет  в  личное  дело,  когда  бу¬
дет  составлять  наградную,  все  же  неплохо,  если  кто-то  третий
подтвердит,  какая  сложная  обстановка  была  тогда  под  Малыми
Ровеньками,  скажет  и  о  приказе  командующего  Пятьдесят  ше¬
стой  армией  генерала  Подласа,  —  Пашенцев  собрался  погово¬
рить  обо  всем  этом,  но  разговора  явно  не  получилось,  и  он  с
сожалением  подумал,  что  напрасно  завернул  сюда,  на  наблюда¬
тельный  пункт,  что  лучше  бы  прошел  мимо  и  уже  был  бы  те¬
перь  на  позициях  третьей  роты  и  пожимал  руку  Володину.  Он
решил  встать  и  уйти,  и  только  одно  удерживало  его  —  надо
подкрепить  левый  фланг  обороны,  и,  может  быть,  подполковник
согласится  выдвинуть  в  березовый  колок  взамен  подбитых  новые
два  орудия?  И  еще  нужно  было  согласовать  кое-какие  совмест¬
ные  действия,  потому  что  батальон  ослаблен,  роты  понесли  боль¬
шие  потери,  а  сдать  Соломки  врагу  и  открыть  его  танкам  выход
к  шоссе  —  это  все  равно  что  допустить  прорыв  обороны  фронта.
Но  вместе  с  тем  Пашенцева  не  покидала  мысль,  что  еще  может
подвернуться  случай  вспомнить  о  Барвенковском  сражении;  он
словно  чувствовал,  что  если  не  поговорит  с  подполковником  сего¬
дня,  сейчас,  то  навсегда  потеряет  эту  возможность,  и  потребует¬
ся  много  усилий,  чтобы  восстановиться  в  звании,  в  партии  и
снова  получить  под  начало  стрелковый  полк.  Ведь  не  он,  в  кон-»
 И  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  6
 161

це  концов,  виноват  в  том,  что  разыгралось  тогда  на  Барвенков-
ском  плацдарме.
 Едва  Пашенцев  начал  говорить  о  левом  фланге,  о  переброс¬
ке  орудий  в  березовый  колок,  как  над  Соломками  появились
немецкие  бомбардировщики,  и  Табола  предложил  спуститься  в
укрытие  —  отрытый  в  развалинах  кирпичной  школы  и  оборудо¬
ванный  под  блиндаж  подвал  —  и  переждать  там  налет.
 Когда  вошли,  подполковник  обернулся  и  сказал:
 —  Не  в  пять  накатов,  не  как  у  вашего  майора,  но,  я  думаю,
мы  не  побежим  отсюда,  а?
 В  его  зажатой  ладони  дымила  трубка;  на  лице,  обращен¬
ном  к  двери,  к  свету,  Пашенцев  заметил  хорошо  знакомую  пре¬
небрежительную  усмешку.  Но  Табола,  казалось,  и  не  пытался
скрывать  своего  пренебрежения,  он  еще  с  минуту  стоял  так,
лицом  к  двери,  выжидательно  оглядывая  капитана,  что  тот  от¬
ветит;  он  все  еще  не  мог  забыть,  как  майор  Грива,  толстый,  в
белой  нательной  рубашке,  бежал  по  огородам  среди  грядок  зе¬
леной  капустной  ботвы,  и  это  паническое  бегство,  и  трупы-кала¬
чики  артиллеристов  на  площадке,  артиллеристов,  которые  выка¬
тывали  орудие,  чтобы  спасти  майора,  и  само  орудие,  разбитое,
исковерканное,  с  отсеченным  колесом  и  задранным  к  небу  жер¬
лом,  вспомнившиеся  теперь,  вызвали  новую  волну  негодования;
трусость  всегда  оплачивается  чужой  смертью,  а  на  войне  —  де¬
сятками,  сотнями  смертей;  Табола  не  мог  равнодушно  смотреть
на  Пашенцева  уже  потому,  что  тот  служил  под  командой  майора,
уже  одно  это  раздражало  артиллерийского  подполковника;  но
была  еще  одна  причина,  отчего  он  сейчас  с  неприкрытой  не¬
приязнью  и  насмешкой  обратился  к  капитану,  —  он  решил,  что
только  боязнь  потерять  награду  привела  Пашенцева  сюда,  на  на¬
блюдательный  пункт,  иначе  чем  объяснить  такое  настойчивое
желание  поговорить  о  генерале?  «И  здесь,  на  войне,  —  шкурни¬
чество!»  Теперь  и  смелость  —  контратака  с  восемнадцатью  смель¬
чаками  —  представлялась  подполковнику  по-иному,  и  он  уже  не
верил  в  честность  и  искренность  капитана;  он  даже  не  поду¬
мал,  что  может  ошибиться,  и  не  хотел  вдаваться  в  подробности;
вполуоборот  смотрел  он  на  Пашенцева  и  ожидал,  что  тот
ответит.
 Пашенцев  едва  переступил  порог  и  стоял  в  тени,  и  только
уши  его,  тоже  побагровевшие,  как  и  лицо,  были  освещены  про¬
никавшим  в  дверь  неярким  дневным  светом;  он  сдержался  и
на  этот  раз,  хотя  стоило  ему  больших  усилий,  и  лишь  потому,
что  от  него  ждали  ответа,  негромко  проговорил:
 —  Плохо  воспитали.
 —  Воспитали...  —  повторил  Табола  и  снова  уже  мысленно,  но
162

с  большей  усмешкой:  «Плохо  воспитали!..»  Потом  еще  раз  по¬
вторил  это  слово,  тоже  мысленно,  но  с  гневом;  прежде  чем  на¬
чать  деловой  разговор  с  капитаном,  он  несколько  раз  прошелся
из  угла  в  угол  сырого,  полутемного,  оборудованного  под  блин¬
даж  старого  школьного  подвала.
 О  ней  говорили  разное:  будто  бы,  когда  ей  было  четырна¬
дцать  лет,  она  родила  ребенка,  но  никто  ничего  не  знал,  жив
ли  этот  ребенок  и  где  он  сейчас  или  умер;  будто  бы  она  с  тех
пор,  с  четырнадцати  лет,  с  кем  только  не  гуляла:  когда  еще  в
Воеводской  тюрьме  были  каторжане  —  с  каторжанами,  потом  с
надзирателями,  потом  с  поселенцами;  а  когда  однажды  «Свя¬
тая  Мария»,  переименованная  в  «Красный  трудовик»,  привезла  в
порт  Дуэ  не  арестантов,  а  добровольцев,  когда  эти  добровольцы
разбили  лагерь  в  Воеводской  расщелине,  перебралась  в  лагерь  к
лесорубам  и  теперь,  как  говорил  старый  поселенец  из  катор¬
жан  Карл  Карлов,  совращала  молодых  парней.  О  ней  ходили
разные  слухи,  даже  такие  невероятные,  будто  она  на  спор  в
одну  ночь  переспала  с  шестерыми  надзирателями  и  выспорила
золотой  крестик,  около  четверти  века  болтавшийся  на  жирной
надзирательской  шее;  этот  крестик  она  всегда  носила  с  собой,
и,  когда  Табола  впервые  встретил  ее  одну  в  лесу,  у  ручья,  у
огромного  серого  валуна,  когда-то  обожествленного  гиляками,  а
затем  испещренного  именами  арестантов  (на  валуне,  между  про¬
чим,  было  высечено  и  ее  имя  —  Мария),  когда  впервые  близко
увидел  ее,  полуобнаженную,  в  черных  трусах  и  черном  бюст¬
гальтере,  сидевшую  на  валуне  и  загоравшую  под  скудным  саха¬
линским  солнцем,  —  на  груди  ее  переливался  искорками  золо¬
той  крестик.  Память  бережно  хранит  события  тех  лет;  в  памяти
они  даже  ярче,  потому  что  из  отдаления  годов  все  прошлое
окрашивается  в  романтические  тона.  Серый  валун,  белые  ноги,
спущенные  к  воде,  тощая  сахалинская  лиственница,  одна  шаг¬
нувшая  из  леса  на  поляну,  трава  под  ней  тоже  тощая  и  редкая,
еще  никем  не  примятая,  где  потом  Табола  проведет  столько  но¬
чей  с  ней,  Марией,  будет  целовать,  обнимать  ее  податливое  тело,
забыв  обо  всем,  что  говорили  про  нее,  не  чувствуя  ревности,
лишь  утоляя  пробудившуюся  мужскую  страсть;  будет  гладить
ее  волосы,  мягкие,  пахнущие  травой  и  хвоей,  как  эта  ночь,  как
все  вокруг  на  поляне,  у  валуна;  где  пройдет  его  первая  —  его,
а  не  ее  —  брачная  ночь,  и  он,  охваченный  искренним  желанием
сделать  добро,  предложит  ей  руку.  Может  быть,  для  того  и  созда¬
на  молодость,  чтобы  совершать  ошибки?  Тогда,  на  Сахалине,
Табола  не  думал  об  этом  —  тогда  он  еще  только  шагал  в  жизнь
1Г
 163

и  ему  еще  только  суждено  было  познать  ее  полюсы;  он  жил  и
мыслил,  как  тысячи  юношей,  его  сверстников,  тех  самых  пар¬
ней  и  девушек,  о  которых  теперь  сложены  песни,  —  комсомоль¬
цы  тридцатых  годов!
 Все  началось  в  тот  день  и  час  у  валуна,  когда  Табола  впер¬
вые  близко  увидел  ее;  этот  день  не  затерялся  в  памяти  среди
тысячи  других,  проведенных  потом  с  Марией;  что  говорил  он,
что  говорила  она,  —  Табола  в  любое  время  мог  повторить  те
грубые  прощупывающие  друг  друга  реплики,  какими  они  обме¬
нивались  при  встрече:
 —  Парень  ты  видный,  да  мужского  в  тебе  мало.
 —  А  ты  попробуй,  испытай.
 Она  легко  соскользнула  с  валуна  и,  прежде  чем  Табола
успел  что-либо  сообразить,  руками  обвила  его  шею,  всем  телом
прильнула  к  нему,  и  он  ощутил  ее  колени,  мягкий,  дышащий
страстью  живот,  теплую  грудь  и  губы,  впившиеся  в  его  губы;  он
все  еще  держал  руки  в  карманах,  не  решаясь  оттолкнуть  или
обнять  эту  прыгнувшую  на  него  женщину,  еще  не  положил  ла¬
донь  на  ее  плечо,  но  уже  физически  чувствовал  все  изгшбы  ее
тела,  талию,  бедра:  была  ли  это  та  действительная  страсть  жен¬
щины  к  нему,  высокому  бригадиру  лесорубов,  как  потом  говори¬
ла  Мария,  или  была  только  игра,  похоть  опытной  самки,  может
быть,  в  сотый  раз  решившей  проверить  свое  искусство,  —  Та¬
бола  всю  жизнь  не  мог  разрешить  этот  вопрос,  он  подумал  об
этом  уже  минуту  спустя,  у  валуна,  когда  она  снова  сидела  на
сером  камне  и  белые  ноги  ее  слегка  касались  воды;  он  вспоми¬
нал  потом  об  этом  десятки  раз  —  и  когда  расписывался  с  ней  у
дуэского  нотариуса,  и  когда  увез  в  Россию,  и  когда  холодно,
не  говоря  ни  слова,  ушел  из  дома  в  одной  капитанской  шинели,
презирая  ее,  свою  жену,  презирая  всех  женщин  на  свете;  он
снова  вспомнил  об  этом  теперь  здесь,  на  Курской  дуге,  в  Солом¬
ках,  в  сыром,  полутемном,  оборудованном  под  блиндаж  школь¬
ном  подвале,  где  пережидал  вместе  с  Пашенцевым  воздушный
налет,  и  вновь  с  мучительной  для  себя  болью  подумал,  что
тогда,  у  валуна,  было  правдивым  и  что  лживым?  Отчего  он
женился  на  ней  —  из  любви,  из  жалости,  или  было  еще  что-то
третье,  стоявшее  над  всем  этим,  —  высший  долг  человека?  Он
хотел  перевоспитать  ее,  сделать  честной  и  порядочной  женщиной,
женой,  матерью.  «Воспитание,  воспитание,  воспитание!»  —  эти
слова  Табола  тогда  слышал  на  каждом  шагу;  тогда  говорили,
что  все  должно  перевернуться  и  перевоспитаться,  вся  страна,  по¬
тому  что  грядет  мировая  революция,  и  он,  как  тысячи  его
сверстников,  брался  засучив  рукава  все  переворачивать  и  пере¬
воспитывать,  и  судьба  Марии  стала  для  него  частью  этой  боль¬
164

шой  идеи.  «Глуп  тот,  кто  думает,  что  из  дерьма  можно  сделать
конфету!»  На  другой  день  после  встречи  у  валуна  Табола  уже
был  в  Дуэ  и  выполнял  ее  поручение;  в  те  часы,  когда  он  ходил
по  городу,  отыскивая  в  магазинах  розовую  шелковую  тесемку  —
он  не  знал,  что  покупал  тесемку  для  золотого  крестика,  —  Ма¬
рия  лежала  на  грязных  тюфяках  в  объятиях  старого  поселенца,
годившегося  ей  в  отцы,  трепала  его  черную  бороду  и,  смеясь,
говорила:  «Выхожу  замуж,  придется  тебе  поискать  другую».
Но  и  после  того  как  вышла  замуж,  все  время,  пока  жили  на  Са¬
халине,  ходила  к  бородатому  поселенцу.  Ей  так  хотелось,  она
привыкла  к  этому.  Табола  ничего  не  знал;  он  наверняка  ничего
не  узнает  до  конца  жизни.  Напротив,  сахалинские  годы  будут
представляться  ему  самыми  светлыми;  вспоминая  о  Марии,  он
будет  вспоминать  только  два  дня  —  первый  и  последний,  встречу
у  валуна,  ночь  под  тощей  сахалинской  лиственницей  и  деревян¬
ный  белорусский  городок  Калинковичи,  квартиру  с  общим  длин¬
ным  коридором,  дождливое  осеннее  утро  и  ее  в  то  утро,  сонно
разметавшуюся  на  кровати,  розовую,  счастливую  своим  особым
женским  счастьем,  —  она  спала  так,  будто  самая  безгрешная
женщина  на  свете;  в  то  дождливое  утро  Табола  вышел  на  крыль¬
цо,  раскурил  трубку,  поднял  воротник  шинели  и  пошел,  не  огля¬
дываясь,  по  выщербленному  кирпичному  тротуару,  еще  не  зная
точно  куда,  но  зная  твердо,  что  уже  больше  никогда  не  вернет¬
ся  сюда,  в  квартиру  с  общим  длинным  коридором.  Он  смотрел
вниз,  под  ноги,  на  желтые  листья,  прибитые  дождем  к  тротуа¬
ру;  улица  вела  к  площади,  к  серому  зданию,  где  размещались
штаб  части  и  штаб  гарнизона,  где  он  должен  был  сегодня  полу¬
чить  приказ  о  назначении  его  командиром  гаубичной  батареи,  —
Табола  уже  побывал  на  батарее,  гаубицы  старые,  на  деревянных
колесах,  и  хотя  бывший  комбат  сказал,  что  они,  эти  «старушки»,
участвовали  в  штурме  Перекопа,  все  же  тоскливо  было  принимать
такую  технику;  но  сейчас,  шагая  к  штабу,  он  был  рад  своему
новому  назначению,  и  даже  деревянные  колеса  у  старых  гаубиц
казались  ему  теперь  в  тысячу  раз  ближе  и  роднее,  чем  то,  от  чего
он  уходил  —  от  неудавшегося  семейного  уюта,  занавесок,  ков¬
риков,  картин  дешевых  маляров  на  стенах,  так  нравившихся  ей
и  так  ненавистных  ему,  и  от  нее  самой,  сонно  разметавшейся
на  белых  простынях.  Перед  уходом  он  на  минуту  остановился
у  ее  кровати;  золотой  крестик,  соскользнувший  с  ее  плеча,  ле¬
жал  отдельно,  на  подушке,  маленький,  желтый,  когда-то  около
четверти  века  болтавшийся  на  жирной  надзирательской  шее,  —
Мария  не  снимала  его,  и  Табола,  в  первые  годы  их  совместной
жизни  горячо  уговаривавший  ее  бросить  эту  ненужную  боже¬
ственную  безделушку,  наконец  смирился,  привык  и  последнее
165

время  даже  перестал  замечать  его,  но  теперь,  уходя,  смотрел
именно  на  этот  крестик  с  выгравированным  изображением  распя¬
того  Христа;  он  вдруг  понял,  почему  Мария  не  послушалась  и
не  сняла  крестик  —  она  не  отказалась  от  своей  прежней  жизни;
Табола  вспомнил  всю  ее  сахалинскую  биографию  и  то  прошлое:
та  почти  невероятная  история  с  надзирателями  и  крестиком,  ко¬
торую  он  слышал  тогда  в  самых  разных  вариантах,  и  эта,  из-за
которой  уходил  сейчас,  —  эта  была  еще  грязнее  и  невероятнее,
чем  сахалинская,  —  пробудили  в  нем  еще  не  испытанное  чувство
гадливости  к  женщине.  Он  стоял  и  смотрел  на  нее,  сонно  разме¬
тавшуюся  на  постели,  спокойную,  счастливую  своим  особым
женским  счастьем,  на  ее  детскую  улыбку  на  лице,  и  эта  улыб¬
ка  вызывала  еще  большую  брезгливость;  он  не  хотел  будить
и  не  разбудил  женщину,  ставшую  ему  теперь  совершенно  чужой;
и  дверь  прикрыл  за  собой  осторожно,  без  стука,  потом  надавил
и  услышал  легкий  щелчок  английского  замка;  когда  вышел
на  крыльцо,  швырнул  ключ  в  мусорницу.  Он  шагал  через
площадь;  сквозь  сетку  дождя  ясно  проступало  серое  здание
штаба.
 Все,  что  было  после  этого  дня,  было  одиноким  и  бесцветным.
Армейские  казармы,  стрельбы  на  полигонах  по  движущимся  и
недвижущимся  целям;  потом  война,  битва  под  Киевом,  битва
на  Барвенковском,  под  Малыми  Ревеньками;  потом  —  серия  зеле¬
ных  ракет  под  Калачом  и  этот  сегодняшний  бой  под  Соломками,
панически  бегущий  по  огороду  майор,  трупы-калачики  артилле¬
ристов  на  площадке.  «Воспитание!..  Что  может  знать  капитан  о
воспитании?!»  Табола  все  еще  ходил  по  блиндажу  из  угла  в
угол  и  сосал  нераскуренную  трубку.  Он  мог  бы  сказать  Пашен-
цеву,  что  он  думает  вообще  о  воспитании:  нужно  было  не  про¬
сто  уговаривать  майора,  не  гладить  по  головке,  мол,  будь,  по¬
жалуйста,  смелым,  решительным,  честным,  а  бросить  на  кро¬
вать  с  набитыми  вверх  острием  гвоздями,  на  рахметовскую  кро¬
вать,  и  посмотреть,  есть  ли  у  этого  человека  мужество;  Табола
мог  бы  еще  сказать,  что  зачем  воспитывать  то,  что  не  поддает¬
ся  воспитанию:  «Глуп  тот,  кто  верит,  что  из  дерьма  можно  сде¬
лать  конфету».  Но  Табола  ничего  не  сказал  капитану.  Он  сно¬
ва  подумал  о  Марии:  где  она,  что  делает,  как  живет?  Она  была
по  ту  сторону  фронта,  за  белгородскими  высотами,  в  Калинко-
вичах;  в  это  третье  лето  войны  она,  повидавшая  людское  го¬
ре  и  сама  испытавшая  ужасы  оккупации,  насмотревшаяся  на
казни  и  аресты,  —  ночью  колуном  зарубила  приставав¬
шего  к  ней  гитлеровца  и  ушла  из  города;  она  пробира¬
лась  сейчас  сквозь  Пинские  болота  к  Брянским  лесам,  к  парти¬
занам.
 166

—  Я  согласен,  выдвинем  в  березовый  колок  два  орудия.
 —  Хорошо  бы  и  на  левом  фланге  иметь  подвижную  группу
автоматчиков.  Третья  рота  настолько  ослаблена...
 —  Имейте.
 —  Если  бы  она  была  у  нас!
 —  Хотите  из  артиллеристов?
 -  Да.
 —  Свободных  нет.  Впрочем,  из  взводов  управления  смогу  вы¬
делить  человек  двадцать.
 —  Это  было  бы  отлично.
 Хотя  Пашенцеву  так  и  не  удалось  поговорить  с  артиллерий¬
ским  подполковником  о  Барвенковском  сражении,  но  зато  уда¬
лось  другое  —  выдвинуть  орудия  в  березовый  колок  и  усилить
левый  фланг  группой  автоматчиков;  он  хорошо  понимал,  что
со  своим  батальоном  должен  во  что  бы  то  ни  стало  удержать
деревню,  потому  что  от  этого  зависела,  может  быть,  и  судьба
фронта,  и  его  личная  судьба;  ведь,  в  конце  концов,  разве  можно
жить  спокойно  с  позорным,  главное  —  незаслуженно  позорным
пятном  в  биографии!  Он  уходил  от  подполковника  и  с  радостным,
и  с  тревожным  чувством,  будто  в  самом  деле  предвидел,  что
уже  никогда  больше  не  встретится  с  этим  нужным  ему  человеком.
«Юнкерсы»  еще  бомбили,  когда  капитан  вышел  из  сырого,  обо¬
рудованного  под  блиндаж  школьного  подвала.  Он  не  пошел  в
третью  роту,  опасаясь,  что  немцы  сразу  же  после  воздушного
налета  начнут  новое  наступление,  и  поспешил  на  командный
пункт.  С  Володиным  он  уже  говорил  позднее,  по  телефону,  когда
была  налажена  связь.
 Но  немцы  на  этот  раз  не  сразу  начали  наступление  —  около
часа  «юнкерсы»  беспрерывно  бомбили  село,  едва  улетала  одна
партия,  как  в  небе  появлялась  другая,  и  все  повторялось  сна¬
чала  —  вытягивание  в  цепочку  для  захода  в  пике,  завывание
сирен,  оглушительный  грохот  рвущихся  бомб  и  пыль,  все  заво¬
лакивающая,  густая,  удушливая;  когда  в  разрывах  поднятой  пыли
проглядывали  клочки  неба,  было  видно,  как  там,  вверху,  шел
воздушный  бой,  истребители  гонялись  за  истребителями,  и  рев
их  моторов,  как  стон,  слоился  над  землей.  Еще  последние  «юн-
керсы»  кружились  над  Соломками,  когда  начала  бить  немецкая
артиллерия;  казалось,  и  канонада  была  на  этот  раз  сильнее  и
длилась  дольше,  и  только  после  того  как  огонь  был  перенесен
в  глубину,  на  опушке  леса,  перед  гречишным  полем,  снова  по¬
явился  черный  танковый  ромб.  Он  полз,  расширяясь,  шевеля  бо¬
ками,  направляя  острие  опять  в  центр  обороны  третьей  роты.
Пашенцев  опустил  бинокль;  он  подумал  о  солдатах,  на  которых
сегодня  в  четвертый  раз  наваливалась  эта  огромная,  громыхав¬
167

шая  гусеницами  лавина;  в  эту  секунду,  пока  протирал  стекла,
Пашенцев  успел  мысленно  охватить  всю  свою  жизнь  —  узловую
Рузаевку,  морг  в  станционном  дощатом  складе,  крестьянскую
избу  в  Малых  Ровеньках  и  чердак,  заваленный  старой  рухлядью,
где  он,  раненный  в  ногу  полковник,  лежал  на  соломенной  под¬
стилке,  накрытой  старым  лоскутным  одеялом,  и  по  утрам  к  нему
приходила  хозяйская  дочь  Шура,  приносила  хлеб  и  листья  подо¬
рожника  для  ран,  где  он  создал  свою  философию  жизни:  витки
вниз  с  кровавыми  зарубками,  витки  вверх  с  кровавыми  заруб¬
ками;  особенно  ясно  он  представил  себе  сейчас  эти  витки  и  с
горечью  и  болью  подумал:  «Когда,  чьим  отцам  суждено  поста¬
вить  точку  на  спиралях  войны?»
 Когда  черный  танковый  ромб  уже  подползал  к  гречишному
полю,  к  Пашенцеву  на  командный  пункт  пришел  командир  ба¬
тареи  гвардейских  минометов,  «катюш»,  и  сказал,  что  прислан
командованием  поддержать  соломкинцев.  Вместе  с  ним  пришли
два  бойца  и  принесли  рацию.  Не  дожидаясь  приказа,  они  тут  же
принялись  настраивать  ее  и  уже  через  минуту  доложили  своему
старшему  лейтенанту,  что  связь  с  огневой  установлена.
 Больше  чем  чему-либо  капитан  Пашенцев  был  рад  этой  не¬
ожиданной  помощи,  но  с  тем  же  спокойствием,  как  все  делал
в  этот  день,  сперва  пожал  руку  командиру  батареи  «катюш»,
а  теперь  наблюдал,  как  тот  торопливо  набрасывал  расчеты,  по¬
давал  по  рации  команды.
 ГЛАВА  ДВАДЦАТЬ  ВТОРАЯ
 Из  того,  что  пришлось  пережить  Володину  под  Соломками
в  этот  первый  день  Курской  битвы,  сильнее  всего  запомнилось
отступление;  и  не  самый  момент,  когда  рота,  отбившая  шесть
танковых  атак,  покидала  траншею,  а  длинная  ночная  дорога,
батальон,  вытянувшийся  в  полуверстовую  колонну,  и  зарево
горевших  вокруг  деревень.  Он  шел  в  середине  колонны,  во  главе
своей  роты  —  двадцати  оставшихся  в  живых  солдат;  шелест
подошв  о  дорожную  гальку  и  стук  перекидываемых  с  плеча  на
плечо  автоматов  напоминали  шорох  и  стук  засыпаемых  могил;
Володин  никак  не  мог  отделаться  от  этого  впечатления;  он  сно¬
ва  и  снова  видел  ту  глубокую  воронку,  в  которой  еще  днем,
возвращаясь  из  санитарной  роты  в  траншею,  прятался  от  надви¬
гавшейся  танковой  лавины  и  в  которой  теперь,  перед  уходом  из
Соломок,  похоронили  семерых  солдат  и  младшего  сержанта  Фро¬
лова.  Особенно  жаль  было  младшего  сержанта.  Он  лежал  на
168

дне  воронки,  спокойный,  серьезный,  сделавший  свое  дело  воин,
и  это  спокойствие,  эта  удовлетворенность  на  мертвом  лице  пора¬
зили  Володина.  «Не  все  умирают  одинаково,  одни  —  тяжело,
другие  —  легко;  и  живут  не  все  одинаково,  одни  —  тяжело,
другие  —  легко».  Засыпали  воронку  торопливо,  комки  земли
падали  на  голенища  сапог,  неприятным  могильным  шорохом
растекались  по  гимнастеркам  убитых;  дольше  всех  оставался
незакопанным  младший  сержант  Фролов,  и  Володину  теперь  ка¬
залось  —  теперь,  когда  картина  похорон  вставала  в  воображе¬
нии,  —  будто  тело  Фролова  все  время  выплывало  на  поверх¬
ность;  только  когда  все  пятеро,  закапывавшие  погибших  товари¬
щей,  подошли  к  Володину  и  стали  подгребать  землю  из-под  его
ног,  над  могилой  быстро  вырос  невысокий  серый  холмик.  С  обо¬
чины  принесли  несколько  камней  и  положили  у  изголовья.
Ни  креста,  ни  звездочки,  ни  имен  на  фанерной  дощечке,  а  толь¬
ко  четыре  серых  дорожных  камня...  Погибли  эти  семеро  и  млад¬
ший  сержант  уже  после  боя,  когда  рота,  растянувшись  вдоль
обочины,  проходила  через  развилку;  над  дорогой  неожиданно
появился  немецкий  истребитель  и  обстрелял  колонну  из  пулеме¬
та;  он  пролетел  так  низко,  почти  на  стометровой  высоте,  что
Володину  показалось,  будто  он  увидел  лицо  летчика.  Вспоминая
сейчас  о  погибших,  о  воронке,  над  которой  теперь  высился  се¬
рый  могильный  холм,  Володин  кропотливо  восстанавливал  в
памяти  все  подробности  этого  неожиданного  воздушного  налета:
и  лицо  летчика,  и  черные  кресты  в  желто-белом  обрамлении  на
крыльях  «мессершмитта»,  и  угловато-стремительную  форму  все¬
го  самолета,  и  клокотавший  огонек  у  пулеметного  ствола;  са¬
мым  странным  было  то,  что  никто  не  слышал  шума  мотора  и
не  видел  самолета,  —  «мессершмитт»  словно  вдруг  вырос  над  ко¬
лонной,  и  солдаты,  понуро  шагавшие  вдоль  обочины,  были  за¬
стигнуты  врасплох;  они  попадали  уже  тогда,  когда  струйка
цокающих  пуль  ударила  по  дороге.  «Подкрался,  гад,  подка¬
раулил,  убийца!»  Володин  кропотливо  восстанавливал  в  памяти
подробности  налета  не  потому,  что  вновь  хотел  увидеть  эту
страшную  картину,  —  он  просто  не  мог  отделаться  от  мысли,
что  семеро  солдат  и  младший  сержант  Фролов  погибли  совер¬
шенно  нелепой,  глупой  смертью;  он  подумал,  что  на  войне,  по¬
жалуй,  большинство  погибает  нелепо  и  глупо.  Вопросы,  на  кото¬
рые  он  еще  вчера  мог  без  труда  ответить  одной-двумя  фразами,
сейчас  представлялись  ему  совершенно  неразрешимыми.  Он
вспомнил  слова  санитара:  «Бьют  людей,  как  мух!»  —  и  эти  сло¬
ва,  хотя  он  и  не  хотел  повторять  их,  хотя  и  протестовал  про¬
тив  сути,  которую  они  выражали,  —  он  все  же  беспрерывно
повторял  их  и  даже  старался  произносить  в  такт  устало  нерит¬
169

мичному  шагу;  он  произносил  их  с  иронией,  с  насмешкой,  ста¬
раясь  заглушить  ими  горечь  пережитых  минут,  горечь  отступле¬
ния,  произносил  для  того,  чтобы  затем  навсегда  вычеркнуть  их
из  памяти,  потому  что  твердо  знал  —  нет,  не  бессмысленной  бы¬
ла  смерть  тех,  кто  остался  лежать  под  Соломками,  кого  баюкала
теперь  вечная  тишина  братских  могил.  Он  еще  думал  с  горечью
и  раздражением  о  том,  что  на  войне  трудно  проявить  личность,
что  тот,  кто  сидит  за  чертежным  столом  и  изобретает  новое
оружие,  —  больше  солдат,  чем  тот,  кто  стреляет  из  этого  ору¬
жия,  горбясь  в  тесном  сыпучем  окопе;  сколько  было  у  него,
лейтенанта  Володина,  хороших  порывов,  и  ничего  не  удалось
осуществить.  Батальон  отступает;  весь  полк  отступает;  вся  Ше¬
стая  гвардейская  армия  откатывается  на  новый  рубеж.  Почему?
Этот  вопрос  тоже  вставал  в  мыслях  Володина,  и  на  него  тоже  не
было  ответа.  Все,  что  он  знал  о  сорок  первом,  о  сорок  втором,
когда  после  сражения  на  Барвенковском  плацдарме  наши  армии,
потрепанные  и  обессиленные,  отходили  к  берегам  Волги,  все,
что  слышал  о  тех  тяжелых  днях  от  Пашенцева,  Царева,  Бубен¬
цова:  скопища  у  переправ,  разбитые  машины,  повозки,  лоша¬
диные  и  людские  трупы  по  обочинам  дорог,  —  те  кровавые  кар¬
тины  отступления,  казалось  ему,  вновь  повторяются  здесь,  на
Курской  дуге;  была  битва  под  Москвой,  было  сражение  у  бере¬
гов  Волги  —  и  об  этих  победоносных  боях  знал  и  не  раз  слы¬
шал  Володин,  но  сейчас  он  отходил,  отступал,  подавленный  и
Удрученный,  и  потому  прежде  всего  в  памяти  возникали  те
горькие  картины  первых  месяцев  войны;  он  смотрел  на  зарева
горевших  деревень,  на  залитые  багрянцем  пожара  сгорбленные
солдатские  спины,  прислушивался  к  грохоту  канонады,  гремев¬
шей  вокруг,  именно  вокруг,  как  замкнутое  кольцо,  и  еще  не
испытанное  чувство  большой  утраты  охватывало  его;  он  думал,
что  теперь,  пока  выровняется  фронт,  пройдет  много  недель,  хотя
точно  знал,  что  батальон  к  рассвету  должен  выйти  к  хутору
Журавлиный  и  занять  оборону  на  высотках  у  леса;  и  еще  знал,
что  на  опушке  того  леса  тянутся  готовые  окопы  и  блиндажи,
что  там,  в  окопах,  рота  получит  первое  пополнение;  он  думал
о  переправах,  о  нелепой  гибели  от  бомбежек,  хотя  ему  уже  че¬
рез  семь  дней  предстояло  увидеть  иные  переправы,  иные  ско¬
пища  у  берегов  русских  рек  —  скопища  немецких  машин,  тру¬
пы  немецких  солдат,  трупы,  трупы,  трупы,  и  он,  лейтенант
Володин,  не  будет  считать  эго  нелепостью,  а,  напротив,  скажет,
что  это  вполне  закономерно,  что  так  и  должно  было  случиться,
что  это  —  справедливое  возмездие,  которое  заслужили  фашисты;
произнесет  эти  слова  с  усмешкой,  может  быть,  чуть  похожей
на  пренебрежительную  усмешку  подполковника  Таболы,  и  не
170

станет  разглядывать  молодые  и  старые  лица  убитых  немецких
солдат...  Он  идет  по  шоссе,  во  1лаве  своей  роты  —  двадцати
оставшихся  в  живых  солдат;  безрадостные,  гнетущие  мысли
схватывают  его.  Там,  у  развилки,  где  так  нелепо  погибли  се¬
меро  бойцов  и  младший  сержант  Фролов,  той  же  пулеметной
строчкой  из  «мессершмитта»  был  смертельно  ранен  командир
батальона  капитан  Пашенцев;  во  всяком  случае,  так  определил
фельдшер  Худяков,  перевязывавший  рану.  Сначала  Пашенцева,
потерявшего  сознание,  несли  на  носилках,  потом  уложили  на
одну  из  автомашин  проходившей  мимо  батареи;  Володин  вспом¬
нил,  как  недовольно  хмурился  командир  батареи,  которому,  оче¬
видно,  не  очень-то  хотелось  брать  этот  груз,  но  он  все  же  при¬
казал  освободить  место  для  раненного  в  живот  пехотного  капи¬
тана;  у  командира  батареи  была  перебинтована  голова,  и  на
белом  бинте,  над  виском,  виднелось  расплывшееся  черно-корич¬
невое  пятно.  Так  же,  как  поразившее  Володина  спокойное  лицо
младшего  сержанта  Фролова,  как  это,  артиллерийского  офицера
с  окровавленным  бинтом  над  виском,  —  всплывало  сейчас  в  вооб¬
ражении  и  осунувшееся  лицо  Пашенцева;  в  сумерках  оно  ка¬
залось  особенно  синим  и  безжизненным.
 —  Что  за  остановка?  В  чем  дело?
 —  Раненого  пехотного  капитана  берем,  товарищ  подпол¬
ковник!
 —  Какого  капитана?
 —  Да  вот  ихнего,  с  этой  колонны...
 Сейчас,  неровной  усталой  походкой  шагая  по  шоссе,  Володин
вспомнил  и  этот  разговор  между  солдатом-артиллеристом  и  под¬
полковником  Таболой,  обгонявшим  на  «виллисе»  колонну,  и,  мо¬
жет  быть,  оттого  что  ранен  был  не  подполковник,  а  капитан,  что
подполковник  не  пожелал  даже  взглянуть  на  капитана,  хотя
вместе  обороняли  Соломки,  не  сказал  ни  одного  теплого  слова,  а
напротив,  резко  и  раздраженно  крикнул:  «Какого  капитана?»  —
сейчас,  вспомнив  о  подполковнике,  Володин  снова,  как  и  при
первой  встрече  с  ним,  подумал:  «Жестокий  и  грубый».  Для  Во¬
лодина  Табола  был  всего  лишь  жестоким  и  грубым  артиллерий¬
ским  подполковником,  с  которым,  вероятно,  очень  трудно  слу¬
жить;  он  ничего  не  знал  о  подполковнике  и  потому  рассуждал
так,  как  мог  рассуждать  двадцатилетний  лейтенант,  для  которо¬
го  так  же,  как  когда-то  для  Таболы,  только  начиналась  жизнь  и
сегодня  —  это  было  ее  первое  суровое  дыхание;  теперь,  когда  он
не  думал,  что  с  ним  совершается  нечто  большое,  чего  он  ждал,
к  чему  стремился,  —  именно  теперь,  возбужденный  и  угнетен¬
ный  тяжелыми  мыслями,  подавленный,  угрюмо  шагающий  по
шоссе,  он  переживал  минуты  возмужания.  Может  быть,  потому  и
171

запомнилась  эта  ночь,  зарева  горевших  деревень,  несмолкающая
канонада,  запах  дыма  и  толпа,  спины  солдат,  сгорбленные,  обли¬
тые  багрянцем  пожара?  Володин  шел  и  думал  о  капитане  Па-
шенцеве;  он  не  знал,  что  Пашенцев  был  когда-то  полковником,
потом,  после  Барвенковского  сражения,  после  того  как  вышел  из
окружения,  разжалован  в  лейтенанты  и  теперь  вновь  вторично
дослужился  до  капитана,  что  в  его  личном  деле  кто-то  по  ошиб¬
ке  записал:  «Был  в  плену»,  —  и  эта  запись  окажется  более  тя¬
желым  ранением,  чем  пуля  с  «мессершмитта»,  влетевшая  в  жи¬
вот  под  Соломками:  в  последние  месяцы  войны,  уже  перед  штур¬
мом  Берлина,  Пашенцева  отзовут,  снова  покажут  ему  подчерк¬
нутые  жирной  красной  чертой  слова  «был  в  плену»  и  отстранят
от  командования,  и  затем  —  потянутся  долгие  годы  хлопот  и
разбирательств,  и  только  спустя  почти  пятнадцать  лет,  уже  се¬
дого,  измятого  жизнью  человека,  его  наконец  восстановят  в
прежнем  звании,  в  звании  полковника,  которое  он  носил  еще  до
войны,  восстановят  в  партии  и  назначат  персональную  пенсию;
нет,  Володин  ничего  этого  не  знал  и  не  мог  предположить,  для
него  Пашенцев  был  всего  лишь  отличным  командиром,  чем-то
напоминающим  князя  Андрея  по  чистоте  и  благородству  души.
В  ту  секунду,  когда  Володин  прощально  смотрел  в  синее,  в  су¬
мерках  казавшееся  совершенно  безжизненным  лицо  Пашенцева,
и  сейчас,  когда  все  это  вновь  возникало  в  воображении  уже  с
большей  ясностью  и  четкостью,  потому  что  в  воспоминаниях
всегда  все  представляется  четче  и  яснее,  он  опять  подумал  об
этом  сходстве  когда-то  найденного  им  в  книге  идеала  с  встре¬
тившимся  в  жизни  человеком,  и  на  какое-то  мгновение  ему  даже
показалось,  что,  если  бы  капитан  не  был  ранен,  если  бы  шагал
сейчас  во  главе  колонны,  все  было  бы  иначе,  во  всяком  случае,
было  бы  не  так  тягостно,  как  сейчас,  но  Пашенцева  уже  где-то
за  хутором  перегрузили  в  санитарную  машину  и  отправили  в
армейский  госпиталь,  а  батальон  вел  близорукий  сутуловатый
лейтенант,  бывший  сельский  учитель  естествознания,  которого
Володин  почти  не  знал  и  смотрел  на  него  равнодушно,  даже  с
некоторым  недоверием,  как  обычно  строевые  офицеры  смотрят  на
штабистов.
 Небо  кажется  черным  от  пожаров,  и  в  этой  черноте  где-то  вы¬
соко-высоко  надрывно  гудят  бомбардировщики;  трудно  понять,
чьи  это,  наши  или  немецкие,  куда  летят,  на  восток  или  на  за¬
пад,  но,  очевидно,  на  восток,  потому  что  впереди  по  горизонту
вспыхнули  и  скрестились  тонкие  лучи  прожекторов;  от  их  жел¬
того  мерцания  будто  светлее  стало  на  шоссе,  и  Володин  снова
увидел  всю  растянувшуюся  на  полверсты  колонну,  совсем  не  по¬
хожую  на  боевую  единицу,  на  батальон,  а  так,  беспорядочная
172

толпа  одинаково  одетых  и  очень  усталых  людей...  Через  много
лет  после  войны,  еще  безвестный  журналист,  литературный  со¬
трудник  областной  газеты,  Володин  опишет  это  отступление,  эту
ночь  и  колонну  в  ночи;  он  опишет  и  зарева  пожаров,  и  тревож¬
ные  стрелы  прожекторов,  бороздивших  небо,  и  беспрерывный  ору¬
дийный  гул,  сопровождавший  колонну,  и  лица  шагавших  рядом
солдат:  Чебурашкина,  безусого,  самого  молодого  в  роте,  который,
очевидно,  тоже  пережил  в  эту  ночь  свое  возмужание;  Сафонова,
нерасторопного,  спокойного  пулеметчика,  который  и  в  отступле¬
нии,  утомленный  и  усталый,  не  изменил  своей  привычки  делать
все  по  уставу  и  нес  пулемет  на  плече,  как  положено  носить  его
на  маршах;  Щербакова,  того  самого  солдата  с  бородавками  на
пальцах,  который  сначала  привязывал  белую  портянку  к  автома¬
ту,  а  потом  ходил  в  контратаку,  —  он  не  снял  с  убитого  сапо¬
ги,  как  советовал  младший  сержант  Фролов,  а  откопал  свои  и
оттого  шел  бодро,  бодрее  всех,  и  нес  на  плече  два  автомата,  свой
и  немецкий,  —  все  это  вспомнит  и  опишет  Володин,  но,  прочи¬
тавший  тома  разных  военных  мемуаров,  изучивший  архивные
документы,  он  добавит  к  этой  картине  еще  одну,  которая  произо¬
шла  тогда  же,  в  ту  ночь  с  пятого  на  шестое  июля,  но  не  на
Обоянском  шоссе,  по  которому  двигался,  растянувшись  в  полу-
верстовую  колонну,  оборонявший  Соломки  батальон,  а  в  Кенш-
тинском  лесу,  вблизи  Мазурских  озер,  совсем  недалеко  от  восточ¬
нопрусского  городка  Растенбурга,  в  ставке  Гитлера  «Вольфшан-
це»,  «Волчьем  логове»,  откуда  тот  четыре  с  лишним  года  руко¬
водил  военными  операциями  на  Восточном  фронте.  В  ту  ночь
Гитлер,  напряженно  следивший  за  действиями  своих  дивизий  на
Курской  дуге,  разъяренный  неудачами,  хотя  ему  сообщали  дале¬
ко  не  все  подробности  о  неудачных  атаках  танковых  ромбовых
колонн,  —  разъяренный  неудачами  Гитлер  вызвал  к  себе  в  под¬
земный  город,  в  глухой  бетонный  каземат,  генерал-полковника
фон  Шмидта,  командующего  четвертой  танковой  армией,  дей¬
ствовавшей  на  Белгородском  направлении,  как  раз  в  полосе
обороны  Шестой  гвардейской,  и  раздраженно  сервал  с  его  плеч
погоны...
 Под  хутором  Журавлиным  батальон  сделал  последний  деся¬
тиминутный  привал.  Солдаты  сошли  на  обочину  и  прямо  на
траве,  не  снимая  скаток  и  вещевых  мешков,  а  только  положив  к
ногам  автоматы,  сидя  и  полулежа  отдыхали,  курили,  пряча
махорочные  самокрутки  в  рукава;  большинство  молчало,  а  кто
и  переговаривался  с  соседом,  то  произносил  слова  тихо,  полу¬
шепотом,  будто  в  ночи,  в  этой  настороженной  темноте  боялся  об¬
наружить  себя;  луна  зашла,  и  при  отсветах  горевших  вдали  де¬
ревень  тьма  казалась  особенно  густой,  так  что  не  было  видно
173

i-и  глаз,  ни  лиц,  а  только  смутные  очертания  человеческих
фигур.
 —  Ты  в  сорок  первом  отступал?
 —  Нет.
 —  А  я,  брат,  повидал  досыта,  во  как!..
 —  Не  сорок  первый.
 —  Не  сорок  первый,  а  еще  нахлебаемся,  силища!..
 —  У  нас  силища  —  тоже  немереная...
 Говорили  пулеметчик  Сафонов  и  еще  какой-то  боец,  которого
Володин  никак  не  мог  узнать  по  голосу:  или  Щербаков,  или
бронебойщик  Волков,  или  его  подручный  Щеголев?  Сначала  Во¬
лодин  старался  уточнить  в  памяти,  кому  все  ясе  принадлежит
этот  скрипучий  голос:  «У  нас  силища  —  тоже  немереная»,  но
через  минуту  уже  стал  размышлять  над  содержанием  этой  фра¬
зы,  а  еще  через  минуту  повторил  ее  как  открытие;  все,  о  чем
он  думал  весь  этот  день,  что  чувствовал  и  пережил,  все  словно
соединилось  в  этих  несложных  словах,  только  что  произнесен¬
ных  или  Щербаковым,  или  Волковым,  или  Щеголевым;  и  у  само¬
го  Володина  силища  —  тоже  немереная,  он  чувствует  это,  сжи¬
мает  кулаки  и  прислушивается  к  напряженному  подрагиванию
пальцев;  потом  разжимает  ладони  и  опять  мнет  и  крошит  в
темноте  сырые  комки  земли.  Он  лежит,  навалившись  спиной  на
свежий  могильный  холмик,  и  не  замечает  этого:  ему  и  в  голову
не  приходит,  что  здесь,  у  дороги,  может  быть  чья-то  могила  —
скорее  всего  это  просто  бруствер,  а  по  ту  сторону  бруствера  окоп;
не  догадывается  и  тогда,  когда  нащупывает  рукой  торчащую  из
земли  сучковатую  жердь  с  пятиконечной  звездочкой  наверху;
звездочку  он  не  видит,  обхватывает  жердь  ладонью  и  подтяги¬
вается.  А  над  головой  снова  звучит  скрипучий  голос:
 —  Чья-то  могила.
 —  Ну?
 —  Звездочка...
 Володин  приподнялся  на  локте  и  увидел,  как  солдат,  прибли¬
зившись  к  фанерной  звездочке,  раскуривает  цигарку  и  читает
надпись.  Через  ладони,  сложенные  в  рупор,  свет  падает  на  лицо.
«Это  же  бронебойщик  Волков!»
 — 	Кто  похоронен?
 — 	Вроде  женщина.
 —  Хм...
 Бронебойщик  снова  раскурил  цигарку,  и  опять  стали  отлично
видны  красноватые  отсветы  на  его  лице  и  на  серой  фанерной
звездочке.
 — 	«Людмила  Морозова,  —  негромко  прочел  он,  —  регули¬
ровщица,  двадцать  пятого  года  рождения...»
 174

Смысл  слов  не  сразу  дошел  до  сознания  Володина;  потом  оп
вскочил  и  попросил  бронебойщика  посветить  еще  цигаркой;  о  я
не  успел  прочесть  слова,  а  только  увидел  первые  заглавные  бук¬
вы  «Л»  и  «М»,  но  и  этого  было  достаточно;  команду  «Подъем!»,
переданную  по  цепи  из  конца  в  конец  колонны,  он  уже  не  услы¬
шал;  в  то  время  как  солдаты,  ворча  и  ругаясь,  медленно  подни¬
мались  и  один  за  другим,  разминая  ноги,  выходили  на  шоссе,  он,
ошеломленный  и  потрясенный  этой  неожиданностью,  смотрел  на
едва  заметные  в  ночи  очертания  пятиконечной  фанерной  звезды:
в  его  полевой  сумке  лежали  медальоны  смерти  девушек-регули¬
ровщиц  с  развилки,  переданные  сержантом  Шишаковым,  и  он
вспомнил  развилку,  палатку,  пятнистую,  цвета  летней  степи,  ры¬
жеусого  сержанта,  который,  как  свекор-ворчун,  оберегал  своих
подчиненных;  хитроватая  стариковская  улыбка,  скорее  похожая
на  усмешку,  чем  па  улыбку,  голос  с  непритворной  крестьянской
хитрецой  —  все  это  в  какое-то  мгновение  промелькнуло  в  голове
Володина,  он  вспомнил  и  последнюю  встречу  с  Людмилой,  и  раз¬
говор  с  Шишаковым  в  санитарной  роте,  где  тот  просил  передать
медальоны  старшине  Харитошину,  низенькому  лысому  старши¬
не;  только  теперь  Володин  вдруг  сообразил,  что  находится  как
раз  у  того  хутора,  у  хутора  Журавлиный,  который  называл  уми¬
рающий  старый  сержант  Шишаков;  только  теперь  подумал  о
медальонах,  среди  которых  был  и  ее  медальон,  Людмилы  Моро¬
зовой,  адрес  ее  части  и  домашний  адрес...  Солдаты  выстраива¬
лись  на  шоссе,  колонна  уже  двинулась  вперед,  сотни  кованых
и  некованых  сапог  зашуршали  по  мелкой  дорожной  гальке,  а
Володин  все  еще  не  шевелясь  стоял  у  могилы;  столько  смертей
видел  он  в  этот  день,  к  эта  —  последняя,  совершенно  оглушив¬
шая  его;  именно  сейчас,  в  эту  минуту,  больше  чем  когда-либо  он
почувствовал,  что  круг  человеческих  страданий  не  имеет  границ.
Он  погладил  рукой  корявую  жердь,  нагнулся,  разгреб  и  вспушил
пальцами  место,  где  лежал,  и  захватил  в  ладонь  несколько  ко¬
мочков  сырой  и  холодной  могильной  земли»  Когда  вышел  на
шоссе,  в  ладони  еще  была  зажата  земля.
 Впереди,  над  видневшимися  вдали  крышами  хуторских  изб,
вставал  тяжелый  и  дымный  военный  рассвет;  через  час  батальон
займет  оборону  на  высотках,  по  лесной  опушке,  а  еще  через  час
все  начнется  сначала:  воздушный  налет,  артиллерийская  канона¬
да,  стремительно  наползающий  черный  танковый  ромб;  все  по¬
вторится  сначала,  весь  боя,  ио  с  большим  ожесточением,  с  неодо¬
лимой  жаждой  победы.
 1962

Il]

12  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь*,  том  G

1
 В  бескомпромиссной  системе
школярской  иерархии  Кирилл  проч¬
но  удерживался  на  самой  верхней
ступеньке.  Его  авторитет  покоился
на  четырех  китах:  он  был  всех  силь¬
нее  в  классе,  почти  в  открытую  ку¬
рил,  лучше  всех  знал  математику  и
принципиально  не  хотел  изучать
французский.  По  языку  у  него
всегда  было  «три».
 Это  происходило,  может  быть,
потому,  что  Кирилл  не  находил  в
языке  тех  скрытых  логических
связей,  которые  привлекали  его  в
математике,  а  может,  потому,  что
любое  произнесенное  по-французски
слово  ассоциировалось  у  него  с  ви¬
дом  небрежно  одетой  женщины  с
разбухшим,  всегда  не  застегнутым
портфелем  под  мышкой.  «Бон
жур,  дети!  (Она  и  в  десятом  назы¬
вала  их  так.)  Кто  у  нас  сегодня
дежурный?»  —  «Бонжур!»  —  во
все  горло  орали  «дети»  и,  хлопая
крышками  парт,  рассаживались,
кто  где  хотел,  и  принимались  за
свои  дела:  читали  художественную
литературу,  играли  в  «крестики  и
нолики»  и  в  «морской  бой»,  реша¬
ли  алгебру,  а  на  задних  партах
даже  ухитрялись  спать.  Женщина
что-то  объясняла,  что-то  писала  на
доске,  но  на  нее  попросту  не  обра¬
щали  внимания.  Как  будто  ее  и  не
было  в  классе.  Двойки  она  ставила
редко,  и,  если  такое  случалось,
класс  хором  кричал  пострадавше¬
му:  «Садись,  четыре!»  Всем  было
весело.
 Кирилла  обычно  выручали  дев¬
чонки.  Когда  его  вызывали,  они  то¬
ропливо  совали  ему  шпаргалки  или
179

свои  тетрадки  и  изо  всех  сил  подсказывали.  Девчонки  его  обо¬
жали.  На  худой  конец,  Кирилл  прибегал  к  испытанному  сред¬
ству  —  записывал  правила  и  примеры  на  ладони.  Эти  сокращен¬
ные  корявые  записи  больше  напоминали  клинопись  древних  шу¬
меров,  чем  современное  письмо,  но  Кирилл  разбирался  в  них
отлично.  Взглянуть  же  на  ладонь  во  время  ответа  было  совсем
не  трудно.  Можно  было  сделать  вид,  что  ты  потираешь  ладони,
или  вдруг  заинтересоваться  ногтями,  или  придумать  еще  что-
нибудь.  Ни  у  кого  из  учителей,  а  тем  более  у  Вероники  Ви¬
тольдовны,  эти  вполне  естественные  жесты  не  вызывали  подо¬
зрения.
 Но  были  случаи,  когда  ничто  не  спасало  Кирилла,  п  Верони¬
ка  Витольдовна  допотопным  пером  выводила  ему  в  дневнике
жирную  двойку.  «Правда,  дети,  —  обращалась  она  при  этом  к
классу,  —  уже  лучше?  Чувствуется,  что  ваш  товарищ  работал.
Очень  хорошо,  Ануфриев.  Пока  «два»...»
 Дневник  для  Кирилла  был  сущим  наказанием.  Мать  проверя¬
ла  его  каждый  день,  и,  чтобы  не  расстраивать  ее  лишний  раз,
Кириллу  приходилось  пускаться  на  разные  ухищрения.  Двойки
стирались,  искусно  переправлялись  на  тройки  или  на  четверки,
а  то  и  вовсе  исчезали  из  дневника  —  для  этого  нужно  было
лишь  знать  элементарную  химию.  В  конце  недели,  когда  дневни¬
ки  сдавались  на  просмотр  классному  руководителю,  все  восста¬
навливалось  в  своем  первоначальном  виде.  Это  была  скрупулез¬
ная  и  неблагодарная  работа,  но,  к  счастью,  ее  приходилось  вы¬
полнять  не  так  уж  часто.
 Время  от  времени  класс  бунтовал.  Тогда  они  топали  ногами,
стучали  партами  и  кричали,  что  Вероника  Витольдовна  много
задает,  что  они  не  железные  и  им  трудно.  «А  Чехов?  —  вопро¬
шала  в  таких  случаях  Вероника  Витольдовна.  —  А  Чехов,  де¬
ти?!  Вспомните:  чахоточный,  гонимый  невеждами,  задавленный
нуждой  —  он  работал!..»
 И  класс  смолкал.  Перед  жизненным  подвигом  человека,  чей
грустный  облик  тотчас  вставал  в  живом  воображении  каждого
школяра,  их  собственные  проблемы  бледнели,  казались  незначи¬
тельными  и  смехотворными.  Мир  и  согласие  воцарялись  в  отход¬
чивых  сердцах  школяров.  Надолго.  До  следующего  буи  га.
 Экзамены  на  аттестат  зрелости  они  сдали  в  конце  июня  и,
как  водится,  закатили  выпускной  бал.  Все  заявились  на  него
одетыми  с  иголочки:  девчонки  в  белых  нейлоновых  платьях  и  в
туфельках  на  «шпильке»,  ребята  в  костюмах  и  при  галстуках.
В  этих  торжественных  и  пышных  одеяниях  все  чувствовали  себя
немного  неловко  и,  толпясь  в  коридорах,  разглядывали  друг  дру¬
га,  как  незнакомые.  И  только  потом,  когда  отзвучали  речи  и  вы¬
180

ступления,  когда  получили  аттестаты,  и  сели  за  столы,  и  выпили,
скованность  прошла.  Все  снова  обрели  друг  друга  и  самих  себя.
И  ребята  стали  курить,  а  учителя  по  привычке  одергивали  их  и
все  напутствовали,  напутствовали,  все  торопились  предупредить
обо  всем  наперед,  о  чем  забыли  или  не  успели  сказать  за  десять
лет  в  школе.
 Потом  танцевали  и  пели  «Школьный  вальс»,  и  все  чуточку
погрустнели,  потому  что  вдруг  поняли,  что  навсегда  расстаются
со  школой.
 Вскоре  все  опять  засели  за  учебники  —  нужно  было  посту¬
пать  в  вузы.  Один  Кирилл  ничего  не  делал  и  ходил  как  в  воду
опущенный,  переживая  первую  и,  как  ему  казалось,  последнюю
в  своей  жизни  любовь.
 Дульцинею  звали  Риммой,  в  классе  она  сидела  через  две
парты  от  Кирилла,  увлекалась  балетом  и  с  репетиций  ходила
домой  под  ручку  с  наезжавшим  из  области  балетмейстером,  вы¬
соким  тридцатилетним  мужчиной  с  длинными  ногами  и  осиной
талией.  В  этом  смысле  у  Кирилла  не  было  ни  малейших  пер¬
спектив,  и  он  довольствовался  тем,  что  издали  провожал  предмет
своего  обожания,  как  заяц,  перебегая  от  дерева  к  дереву.  Чув¬
ства,  обуревавшие  Кирилла  в  такие  минуты,  не  шли  в  сравнение
ни  с  чьими  страстями.  Шекспир  в  делах  любви  казался  ему
просто  дилетантом,  а  его  мавр  —  натурой  инфантильной  и  при¬
думанной.
 Час  расплаты  наставал,  когда  балетмейстер  возвращался  в
гостиницу:  горя  мщением,  Кирилл  переплетал  проволокой  мол¬
чаливые  ночные  аллеи,  и  его  счастливый  соперник,  как  ванька-
встанька,  кувыркался  в  хитросплетении  железных  силков,  а  Ки¬
рилл  наблюдал  за  этим  из-за  кустов  и  злорадно  смеялся  в  тем¬
ноте.
 Все  треволнения  кончились  неожиданно  и  просто:  в  июле  Ки¬
рилла  призвали  в  армию.  Оказалось,  что  он  был  переростком,
пошел  в  школу  с  восьми,  и  теперь  пробил  его  час.
 Это  уже  был  выход  из  положения,  в  котором  Кирилл  к  тому
времени  оказался.  В  институт  он  все  равно  не  готовился,  а  дела
на  любовном  фронте  обстояли  и  того  хуже.  Хотя  балетмейстер  с
некоторых  пор  на  горизонте  не  появлялся,  Римма  по-прежнему
не  замечала  страданий  Кирилла.  Она  относилась  к  нему  так  же,
как  и  к  другим  ребятам  из  класса,  и  это  повергало  бедного
влюбленного  в  отчаяние  и  печаль.  В  конце  концов  Кирилл  при¬
шел  к  выводу,  что  нужна  перемена  обстановки.  Об  этом,  кстати,
говорилось  во  всех  классических  любовных  романах,  и  Кирилл
стал  лихорадочно  подыскивать  место,  куда  бы  можно  было
уехать.
 181

Идеальным  местом,  конечно,  явились  бы  баррикады,  где  во
все  времена  умирали  во  имя  любви  тысячи  отвергнутых.  Однако
в  данный  момент  баррикад  под  рукой  не  было.  Но  этот  недоста¬
ток  компенсировался  обилием  растущих  по  всей  стране  строек,  и
Кирилл  с  надеждой  обратил  туда  свой  взор.
 И  тут  пришла  повестка.  Как  избавление.  Как  панацея  от
всех  страданий  и  бед.
 Мать,  конечно,  очень  переживала  и  ездила  в  военкомат  хло¬
потать  об  отсрочке,  а  Кирилл  тем  временем  писал  и  тут  же  раз¬
рывал  на  мелкие  части  пространные  любовные  письма.
 Он  и  из  армии  написал  Римме  два  письма,  но  так  и  не  до¬
ждался  ответа,  а  когда  наконец  получил  коротенькую  писуль¬
ку,  она,  как  ни  странно,  не  взволновала  Кирилла.  Он  без  трепе¬
та  прочитал  торопливые,  неровные  строчки  и,  сложив  вчетверо
линованный  ученический  листок,  спрятал  его  в  карман  гимна¬
стерки  и  все  носил  с  собой,  собираясь  ответить,  но  так  и  не  со¬
брался.
 Отслужив  положенный  срок,  Кирилл  вернулся  домой.  Мать
надеялась,  что  теперь-то  сын  наверняка  возьмется  за  ум  и  ста¬
нет  готовиться  в  институт,  но  вместо  этого  Кирилл  устроился
слесарем  на  завод.  «С  лысинкой  родился,  с  лысинкой  и  по¬
мрешь»,  —  укорила  его  мать,  когда  Кирилл  сообщил  ей  о  своем
решении.
 Наверное,  она  была  права,  но  Кирилл  рассудил,  что  институт
от  него  никуда  не  уйдет.  Во-первых,  он  не  знал,  в  какой  именно
институт  ему  следует  поступать,  а  во-вторых,  пока  ему  не  хоте¬
лось  учиться.  Не  хотелось  —  и  все.  Математикой  он  занимался
по-прежнему,  но  никакой  системы  при  этом  не  придерживался,  а
брался  за  формулы,  когда  нужно  было  развеяться.
 Летом  из  институтов  приезжали  на  каникулы  друзья.  По  ста¬
рой  памяти  частенько  собирались  посидеть  у  кого-нибудь  на
квартире.  Все  почему-то  сочувствовали  Кириллу  и  наперебой  со¬
ветовали  идти  учиться.  В  другое  время  Кирилл  наверняка  бы
обиделся  или  вспылил,  теперь  же  он  все  чаще  отмалчивался  или
отделывался  шуткой,  чувствуя,  как  дотоле  крепкая  цепь  привя¬
занности  начинает  где-то  подаваться.  Было  какое-то  явно  неуч¬
тенное  звено.
 Кирилл  присматривался  к  бывшим  своим  однокашникам.  Они
производили  впечатление  здоровых,  не  обойденных  жизнью  лю¬
дей:  смеялись  громко,  обо  всем  судили  уверенно,  и  вообще  у  них
была  масса  забот.  Чувствуя  себя  лишним,  Кирилл  незаметно
покидал  шумные  сборища  и  бродил  в  одиночестве  по  аллеям  или
читал  дома.  Он  всегда  много  читал,  а  в  последнее  время  в  осо¬
бенности,  и  все  больше  утверждался  в  мнении,  что  то  неучтен¬
182

ное  звено,  о  котором  он  все  время  думает,  где-то  близко,  может
быть,  рядом,  стоит  только  протянуть  руку.
 Однажды  ему  показалось,  что  он  нащупал  его.
 Дело  было  летом,  на  юге.  До  этого  Кириллу  как-то  не  прихо¬
дилось  бывать  на  море,  а  тут  он  враз  собрался  и,  получив  от¬
пускные,  укатил  «дикарем»  в  Крым.
 Море  поразило  Кирилла.
 Как  громадное  животное,  оно  лежало  у  его  ног,  тяжело  во¬
дило  боками,  медленно  вползая  на  берег  и  так  же  медленно  от¬
ползая  назад,  оставляя  на  белом  южном  песке  пышную  бахрому
пены.  Трубный  глас  пароходов  висел  над  водой,  давил  на  пере¬
понки,  а  сами  пароходы  вальяжно  проплывали  мимо  и  исчезали
за  выпуклым  морским  горизонтом.
 В  первый  же  день  пребывания  Кирилла  на  юге  его  соседом
на  пляже  оказался  здоровенный  парень  лет  двадцати  пяти  с
белыми  ресницами  и  бровями.
 Кирилл  никогда  в  жизни  не  видел  альбиносов,  а  сейчас  пе¬
ред  ним  лежал  идеальный  представитель  столь  редко  встречаю¬
щегося  отклонения  от  нормы.  Прищурив  левый  глаз,  точно  при¬
целиваясь,  «идеальный  представитель»,  как  и  Кирилл,  не  отры¬
ваясь,  смотрел  на  море.
 —  Вот  живут  мореманы!  —  сказал  он,  когда  мимо  них  тор¬
жественно  проплыл  похожий  на  айсберг  трехпалубный  теплоход-
красавец,  с  которого  доносились  звуки  джазовой  музыки.
 —  Да-а,  —  неопределенно  отозвался  Кирилл.  Он  не  понял,
что  хотел  сказать  парень:  то  ли  завидовал  морякам  на  тепло¬
ходе,  то  ли,  наоборот,  сожалел  о  них.  Простая  житейская  логика
предполагала,  несомненно,  первое,  но  уж  очень  безмятежный  для
завистливого  человека  вид  был  у  парня,  и  это  предопределило
нейтралитет  Кирилла.
 Проводив  взглядом  теплоход,  парень  зевнул  и  перевернулся  на
спину,  подставив  под  солнце  незагорелые  грудь  и  живот.  От  дол¬
гого  лежания  песок  и  ракушечник  плотно  пристали  к  волосам
на  теле  парня,  но  он  словно  бы  и  не  замечал  этого  неудобства.
Он  лежал,  как  сытый  тигр,  которому  лень  шевелить  даже
хвостом.
 Вечером  они  сидели  в  дощатом  павильончике  и,  изнывая  от
духоты,  пили  кислое,  освежающее  «Алиготэ».
 —  Понимаешь,  друг,  —  говорил  парень,  —  я  гарпунер.  Кито¬
бой.  Так  сказать,  скиталец  морей.  Ты  думаешь,  почему  я  все
время  щурюсь?  Думаешь,  сроду  так?  Не-е!  Это  я  у  пушки  при¬
вык.  Другой  раз  шлепнешь  блювала  там  или  горбача  какого,  а
он,  паразит,  вместо  того  чтобы  лапки  кверху,  ныр  —  и  нет  его!
Уйти,  конечно,  не  уйдет,  коль  на  лине  сидит,  но  крови  попортит.
 183

Того  и  гляди  выпрыгнет,  и  уж  тут  не  лопуши,  бей  наверняка.
А  у  нас  на  востоке  море  не  то,  что  здесь.  Начнет  кидать  —  э-эх
ты!  Три  раза  подбросит,  один  раз  поймает.  А  кита  на  мушку  в
момент  взять  надо.  Вот  и  жмуришься,  что  кот,  всю  вахту.
 Парню,  видно,  нравилось  рассказывать  о  своей  профессии.  Его
сильные  пальцы  при  этом  сжимались  в  кулаки,  будто  впивались
в  невидимую  пушку,  он,  как  к  панораме,  приникал  к  столу
и  весь  напрягался,  будто  видел  перед  собой  не  кита  —  Левиа¬
фана.
 Через  несколько  дней  парень  уехал.
 —  Не  климат  мне  здесь,  —  сказал  он  Кириллу  на  про¬
щанье.  —  Эти,  —  и  Кирилл  сразу  понял,  о  ком  идет  речь,  —
знать,  пообвыкли.  А  я  нет.  Двину  восвояси.  Рыбьим  жиром  де¬
тей  обеспечивать.
 Они  обменялись  адресами.
 —  Будешь  во  Владике,  заходи,  —  сказал  парень.
 Домой  Кирилл  вернулся  посвежевшим  и  возбужденным  и,
обнимая  мать,  сказал  ей:
 —  Радуйся,  ма,  мы  победили!
 Мать  не  поняла,  о  какой  такой  победе  говорит  сын,  и,  хотя
почувствовала,  что  он  опять  что-то  затевает,  не  допытывалась  ни
о  чем,  ибо  давно  уже  привыкла  жить  не  для  себя.
 А  Кирилл  находился  между  тем  в  положении  небезызвестно¬
го  принца  датского,  который,  бродя  по  коридорам  родительского
замка,  терзался  сакраментальным  вопросом.  Правда,  по  мне¬
нию  Кирилла,  принцу  было  значительно  легче.  У  него,  по  край¬
ней  мере,  была  ясная  цель,  явные  и  тайные  враги,  а  в  перспек¬
тиве  —  престол.
 Кирилл  ничего  не  наследовал.
 Врагов  у  него  не  было.
 Оставалась  цель.
 Кирилл  попробовал  четко  сформулировать  ее.  Исходных  дан¬
ных  было  маловато,  но  Кирилл  оперировал  ими  не  хуже  самого
квалифицированного  программиста  электронно-вычислительной
машины.  В  конце  концов  картина  стала  проясняться.  Любопыт¬
ная  картина,  в  которой  весь  передний  план  занимала  фигура
китобоя.  Он  пребывал  где-то  на  краю  Земли,  почти  в  другом  из¬
мерении,  но  между  фактом  его  существования  и  тем,  над  чем  в
последнее  время  ломал  голову  Кирилл,  обнаруживалась,  как  ни
странно,  прямая  связь.
 Кирилл  сразу  обрел  душевное  равновесие.  В  общем  виде  за¬
дача  была  решена,  оставалось  выяснить  кое-какие  нюансы.  Ки¬
рилл  взял  лист  бумаги  и  написал  письмо  во  Владивосток.
 «Володя,  —  написал  он,  —  все  идет  к  тому,  что  я,  наверное,
184

скоро  объявлюсь  в  ваших  краях.  Хорошо  бы  встретиться.  Есть
одна  идея,  которую  надо  капитально  обмозговать.  Давай  дого¬
воримся  так:  ты  даешь  мне  телеграмму,  и  я  приезжаю.  Думаю,
что  мы  поймем  друг  друга.  Словом,  жду  депеши,  а  пока  разде¬
лаюсь  с  разными  делами.  Кирилл».
 Чтобы  не  томить  мать,  которую  уже  начинало  беспокоить  не¬
понятное  поведение  сына,  Кирилл  напрямик  объяснил  ей  свою
затею.
 —  Еду  на  восток,  —  сказал  он.  —  Пора  свет  повидать.
 Мать  ужаснулась  и  попробовала  было  отговорить  Кирилла,
но,  когда  ъ  качестве  последнего  аргумента  сказала  сыну,  что
тот  живет  не  как  все,  Кирилл  лишь  усмехнулся:
 —  Видишь  ли,  ма,  люди  не  могут  быть  одинаковыми.  Они  не
доски  в  заборе.
 И  мать  больше  не  стала  спорить  с  ним,  потому  что  достаточ¬
но  наслушалась  от  сына  умных  рассуждений  и  знала  его  упря¬
мый  нрав.  Она  не  обижалась  на  Кирилла,  но  ей  было  очень  гру¬
стно  оставаться  одной  и  опять  подолгу  ждать  коротких  сынов¬
них  писем.
 На  заводе  Кирилл  проработал  до  осени.  От  китобоя  не  было
ни  слуха  ни  духа.  Наверное,  он  гонялся  в  океане  за  своим  Мо¬
би  Диком,  и  это  немного  расстраивало  планы  Кирилла.  Отныне
ему  приходилось  надеяться  только  на  самого  себя.  Конечно,  та¬
кая  неувязка  не  могла  существенно  отразиться  на  всем  пред¬
приятии,  разве  что  прибавлялось  хлопот.  Но  от  них  нигде  нель¬
зя  было  избавиться,  и,  рассудив  так,  Кирилл  взял  расчет  и  стал
собирать  чемодан.
 2
 От  дороги  у  Кирилла  осталось  ощущение  непрерывного,  не¬
удержимого  движения.  Впрочем,  так  оно  и  было:  словно  захва¬
ченный  химерической  идеей  обогнать  время,  поезд  днем  и  ночью
мчался  вперед,  нырял  в  тоннели,  одолевал  подъемы  и  спуски,  с
грохотом  проносился  по  мостам.  От  стука  колес  некуда  было
скрыться,  и  даже  во  сне  Кирилл  чувствовал  рывки  и  раскачива¬
ния  пружинистого  тела  поезда.
 Девять  суток  продолжался  этот  фантастический  железный
бег,  и  все  это  время  Кирилл  с  изумлением  смотрел  на  откры¬
вавшиеся  перед  ним  пространства.  Впервые  он  наяву  представил
себе  размеры  земли,  на  которой  жил.
 Во  Владивосток  поезд  пришел  утром.
 Кирилл  сдал  чемодан  в  камеру  хранения  и  первым  делом
отправился  разыскивать  китобоя.  Согласно  адресу,  тот  обитал  на
185

улице  Луговой,  в  доме  номер  восемнадцать.  Порасспросив  пер¬
вых  встречных  о  том,  как  пройти  на  Луговую,  Кирилл  через
полчаса  без  особого  труда  нашел  ее.
 Дом  номер  восемнадцать  стоял  там,  где  ему  и  положено  было
стоять,  но,  как  и  думал  Кирилл,  самого  китобоя  в  нем  не  ока¬
залось.  Соседи  по  квартире  объяснили,  что  он  уехал,  а  куда  —
они  не  знают.  Он  не  предупредил  их.  Он  вообще  часто  уезжает  и
никогда  не  предупреждает  их,  добавили  соседи.  Больше  можно
было  не  спрашивать.
 Ночь  Кириллу  пришлось  провести  на  вокзале:  попытки
устроиться  в  гостиницу  успеха  не  имели.  Кирилл  не  был  ни
командированным,  ни  представителем  какой-нибудь  организации,
ни  тем  более  депутатом.  В  представлении  администрации  он
был  частным  лицом,  путешествующим  из  удовольствия,  и  ему
полагалось  самому  заботиться  о  себе.
 Однако,  как  вскоре  уяснил  Кирилл,  такое  неприкаянное  су¬
ществование  уже  таило  в  себе  зародыши  будущего  успеха.  Оно
обостряло  мысль,  развивало  в  человеке  инициативу,  делало  его
предприимчивым.  Законы  диалектики  действовали  во  всех  сфе¬
рах  бытия,  и  Кирилл  быстро  ощутил  на  себе  их  благотворное
влияние.  Перебрав  в  уме  возможные  варианты,  он  остановился
на  одном,  который,  по  его  мнению,  должен  был  избавить  чело¬
века  от  необходимости  ночевать  на  вокзале.  Как-никак  Влади¬
восток  был  портом  и,  стало  быть,  своего  рода  рынком,  а  эконо¬
мику  рынка  от  века  определяли  спрос  и  предложение.  В  данном
случае  —  спрос  —  предложение  рабочей  силы.  Эта  мысль  уте¬
шила  Кирилла,  и  он  с  новыми  силами  взялся  за  претворение  в
жизнь  своих  планов.
 Действительность  оказалась  совсем  не  такой  розовой,  какой
рисовал  ее  Кирилл.  Люди  в  конторе  порта,  куда  он  пришел
утром,  не  хотели  считаться  ни  с  диалектикой,  ни  с  политэконо¬
мией.  Чтобы  устроиться  хотя  бы  на  маломальское  суденышко,
нужно  было  иметь,  во-первых,  матросскую  книжку,  а  во-вторых,
местную  прописку.  Или  вербовочные  документы,  если  ты  при¬
ехал  по  вербовке.
 Ни  того,  ни  другого,  ни  третьего  у  Кирилла  не  было.  По¬
тратив  на  бесполезные  разговоры  уйму  времени,  он  под  конец
дня  вновь  оказался  на  улице.  Можно  было  подумать,  что  перед
ним  заколдованный  круг.  Но  раздумывать  о  сложностях  жизни
на  пустой  желудок  было  не  слишком  приятно,  и  Кирилл  напра¬
вился  в  ближайшую  столовую.
 Там  была  очередь.  Пристроившись  в  хвост,  Кирилл  пригото¬
вился  терпеливо  выстоять  положенное  время,  но  ему  неожиданно
повезло.  Из  зала  вышел  какой-то  мужчина  и  стал  разглядывать
186

толпившийся  у  кассы  народ.  Заметив  Кирилла,  мужчина  пома¬
нил  его  пальцем.
 —  Выручай,  парень,  —  сказал  он.  —  Понимаешь,  заказал
на  двоих,  а  приятель  где-то  застрял.  Стынет  все.  Может,  соста¬
вишь  компанию?
 Кирилл  охотно  согласился.  Очередь  двигалась  еле-еле,  а  тут
ему  предлагали  уже  готовый  стол.
 Кирилл  разделся  и  прошел  в  зал.
 Мужчина  оказался  инженером-строителем.  Весь  обед  он  го¬
ворил  о  своих  делах,  называл  цифры,  помогающие  представить
размах  строительства  в  городе,  упоминал  канализационные  тру¬
бы,  арматуру,  кирпич,  ругал  заказчиков,  задерживающих  до¬
ставку  материалов.
 Кирилл  слушал  его  вполуха.
 —  Сам-то  где  трудишься?  —  спросил  инженер,  заметив
инертность  собеседника.
 — 	Нигде,  —  ответил  Кирилл.  —  Безработный.
 —  По  призванию  или  по  необходимости?
 Кирилл  рассказал  о  своих  затруднениях.
 —  Понимаю,  —  сказал  инженер.  —  Сам  когда-то  мечтал.
Правда,  летать.  Даже  в  аэроклуб  поступал,  да  вестибулярный
аппарат  подвел.  А  ты  вот  что,  —  загорелся  вдруг  инженер,  —
ты  дуй-ка  на  Камчатку.  Или  даже  на  Курилы.  Там  проще.  Это
здесь  придираются,  а  там  работяг  всегда  не  хватает.  —  Он  вы¬
тащил  из  пиджака  блокнот  и  полистал  его.  —  Сегодня  у  нас
двадцать  девятое?  Сейчас,  сейчас...  Ага,  вот.  Пароход  будет  пос¬
лезавтра.  Бери  билет  на  него  и  дуй!
 В  предложении  инженера  была  изрядная  доля  здравого
смысла,  и  Кирилл  тотчас  оценил  это.  Тем  более  что  терять  ему
было  нечего  —  Камчатка  так  Камчатка.
 —  Думаете,  стоит?  —  спросил  он  на  всякий  случай,  уже
твердо  зная,  что  сегодня  же  побежит  покупать  билет.
 — 	И  думать  нечего!  Раз  мечтаешь,  надо  добиваться,  —  от¬
ветил  инженер.
 Денег  за  обед  он  не  взял.
 —  Побереги,  —  сказал  он.  —  Мне  эти  полтора  рубля  погоду
не  сделают,  а  тебе  пригодятся.  Желаю  удачи!..
 В  тот  же  вечер  Кирилл  купил  билет  на  пароход  и  через  день
ранним  ноябрьским  утром  отбыл  на  Камчатку.
 Пароход  назывался  «Азией»  и  был  таким  же,  как  материк,
громадным.  Стояло  время  осенних  штормов,  но  море  ничего  не
могло  поделать  с  пароходом:  днем  и  ночью  он  без  натуги  утю¬
жил  волны,  оставляя  позади  себя  широкий,  пузырящийся,  как
кипяток,  след.
 187

По  утрам  Кирилл  обычно  уходил  на  корму  и  часами  про¬
стаивал  там  —  смотрел,  как  пассажиры  кормят  всякой  всячи¬
ной  летящих  за  пароходом  чаек.
 Пронзительно  крича,  птицы  пикировали  на  добычу,  в  момент
расправлялись  с  ней,  потом  редкими,  но  сильными  взмахами
косых  крыл  легко  догоняли  пароход,  подолгу  парили  вровень  с
палубой,  и  это  свободное,  мощное  парение  среди  брызг  и  тяжко¬
го  грохота  океана  вызывало  в  душе  Кирилла  торжественное,  по¬
хожее  на  религиозный  экстаз  чувство.
 А  однажды  Кирилл  увидел  косаток.  Их  лучевидные  твердые
плавники  вспороли  воду  поблизости  от  парохода.  Затем,  как  по
команде,  косатки  выпрыгнули  из  воды.  Черные,  лоснящиеся  тела
животных  описали  над  сумятицей  волн  пологую  дугу  и  с  мас-
ленистым  всплеском  вновь  погрузились  в  пучину.  И  вновь  Ки¬
риллом  овладело  неведомое  ему  доселе  чувство:  он  словно  бы  и
сам  в  этот  момент  погрузился  в  бездонную  глубь  океана,  ощутил
ее  холод  и  мрак,  ее  ничем  не  нарушаемую  тишину,  и  ему  на
миг  сделалось  жутко  и  вслед  за  тем  радостно  —  оттого,  что
страх  был  всего-навсего  наваждением,  а  не  реальностью.
 Вечерами  на  пароходе  зажигались  огни  и  гремела  музыка.
Пассажиры  собирались  в  теплых,  уютных  салонах  и  наслажда¬
лись  покоем.  И  вряд  ли  кто-нибудь  из  них  думал  в  эти  минуты
о  том,  что  под  ними  не  привычная  земная  твердь,  а  непрогляд¬
ная  толща  черной  воды,  которая  только  и  ждет  малейшей
оплошности,  чтобы  ворваться  в  пароход  и  поглотить  всех.  А  если
кто  и  вспоминал  об  этом,  то  старался  отогнать  прочь  пугающие
мысли,  во  всем  полагаясь  на  тех  людей  на  мостике,  чьи  опыт  и
мастерство  помогали  пароходу  одолевать  мрак  и  волны.
 Не  думал  об  этом  и  Кирилл;  и  когда  под  вечер  шестых  су¬
ток  «Азия»  пришла  в  Петропавловск,  он  сошел  на  берег  не  без
сожаления.
 Через  пять  минут  поток  пассажиров  выплеснул  Кирилла  на
улицы  Петропавловска.  Было  уже  темно,  и  это  обстоятельство
заставило  Кирилла  торопиться  с  отысканием  ночлега.  Вокзала,
где  бы  можно  было  по  привычке  пересидеть  ночь,  в  Петропав¬
ловске  не  было,  явочных  квартир  тоже,  и  Кириллу  волей-нево¬
лей  приходилось  опять  идти  в  гостиницу.  Печальный  опыт  под¬
сказывал  ему,  что  чудес  на  свете  не  бывает,  но  так  уж  устроен
человек:  Кирилл  шел  и  втайне  надеялся  на  удачу.
 Вскоре,  однако,  иллюзии  рассеялись:  мест  в  гостинице  не
оказалось.  Зато  здесь  можно  было  устроиться  в  коридоре,  и  Ки
рилл  без  лишних  разговоров  и  домогательств  абонировал  два
кресла.  Приспособив  под  голову  чемодан,  он  как  мог  улегся  в
креслах  и  стал  составлять  план  дальнейших  действий.
 188

Петропавловск  ему  не  нравился.  В  городе,  где  по  улицам  хо¬
дили  вполне  современные  автобусы,  а  в  гостинице  не  было  мест,
за  здорово  живешь  наверняка  ничего  не  делалось.  Только  на  пе¬
риферии  можно  было  рассчитывать  на  снисхождение.  Несомнен¬
но,  таким  местом  были  Курилы.  Это  была  периферия  из  перифе¬
рий.  Правда,  Кирилл  не  совсем  ясно  представлял,  как  она  вы¬
глядит,  но  был  твердо  уверен,  что,  как  и  на  всех  островах,  на¬
пример,  на  Бермудских,  люди  на  Курилах  живут  в  бунгало  или
в  тростниковых  хижинах  и  исповедуют  простоту  нравов.
 Размышляя  таким  манером,  Кирилл  задремал,  и  ему  успели
присниться  бронзоволицые  добрые  аборигены,  которые  наперебой
приглашали  его  в  свои  хижины.
 Посреди  ночи  Кирилла  разбудила  дежурная  и  сказала,  что
освободилась  койка  в  шестиместном  номере,  и,  если  молодой
человек  желает,  она  устроит  его.  Разумеется,  Кирилл  желал.  Пл-
кто  не  гарантировал  ему  быстрого  отъезда  из  Петропавловска,
и  иметь  свой  угол  было  просто  необходимо.
 Проспав  остаток  ночи  в  тепле  и  удобстве,  Кирилл  утром  от¬
правился  в  порт.
 —  На  Курилы?  —  переспросил  его  там  хмурый,  невыспавший-
ся  мужчина  в  форменном  морском  кителе.  —  Машенька!  —  крик¬
нул  он  в  другую  комнату.  —  Что  там  у  нас  есть  на  Курилы?
 —  Оказия  с  четвертого  причала,  —  тотчас  откликнулась  не¬
видимая  Машенька.  —  В  одиннадцать  ноль-ноль.
 Мужчина  посмотрел  на  часы  и  повернулся  к  Кириллу:
 —  Слыхал?  Так  что,  пока,  брат,  не  поздно,  беги  на  четвер¬
тый  причал,  может,  захватишь  еще  оказию.
 Простота,  с  какой  совершилось  все  дело,  приятно  поразила
Кирилла.  Его  ожидания  начинали  сбываться.  И  это  здесь,  в
Петропавловске!  А  что  же  будет  на  Курилах?  Но  думать  об  этом
было  некогда.  У  четвертого  причала  Кирилла  дожидалась  еще
никогда  не  виданная  им  «оказия»,  которая  должна  была  отвез¬
ти  его  в  благословенный  край,  но  которая,  однако,  могла  уйти  и
без  него,  если  он  будет  тут  рассусоливать.
 Забежав  в  гостиницу  за  чемоданом,  Кирилл  сломя  голову
кинулся  обратно  в  порт.
 «Оказия»  в  лице  небольшого  пароходика,  слава  богу,  еще
стояла  у  пирса  и,  как  показалось  Кириллу,  никуда  не  торопи¬
лась,  а  рядом  с  ней  на  перевернутой  бочке  сидел  громадный
дядька,  как  две  капли  воды  похожий  на  самого  Оноре  де  Баль¬
зака.  Сходство  было  до  того  поразительным,  что  в  первый  мо¬
мент  Кирилл  даже  опешил.  Казалось,  дядька  сейчас  встанет,
раскланяется  и  обратится  к  нему  по-французски.
 По  природе  Кирилл  был  человеком  не  слишком  общительным,
189

быстро  сходиться  с  людьми  не  умел,  но  в  этот  раз  в  нем  еще
не  угасла  инерция  разгона,  и  он  воспользовался  ею.
 —  Сидим?  —  спросил  он  у  «Бальзака»,  как  у  старого  зна¬
комого.
 —  Угу,  —  прогудел  тот,  попыхивая  здоровенной,  под  стать
себе,  самокруткой.
 —  Ну-ну,  —  сказал  Кирилл  многозначительно,  будто  намекая
на  что-то.
 Поскольку  ответа  больше  не  последовало,  Кириллу  не  остава¬
лось  ничего  другого,  как  прошествовать  дальше  по  пирсу.  У  кон¬
ца  пирса  он  понаблюдал  за  рыболовами,  которые  с  помощью
обыкновенной  бечевки  с  пустым  крючком  поддевали  из  воды
плоскую,  похожую  на  бурый  осенний  лист  камбалу,  подивился
глупости  этой  рыбы  и  вернулся  назад.
 «Бальзак»  сидел  в  прежней  позе  и  все  еще  курил,  выпуская
дым  чуть  ли  не  из  ушей.  Теперь,  когда  Кирилл  подошел  к  нему
вплотную,  он  в  полной  мере  оценил  габариты  сидевшего  перед
ним  человека:  голова  «Бальзака»  находилась  на  уровне  лица
Кирилла.  Бальзакоподобный  дядька  посмотрел  на  Кирилла,  как
цыган  на  лошадь.
 —  Так  вот  и  в  ботиночках?
 Сам  он  был  в  необъятных  валенках  с  галошами,  в  овчинном
полушубке  и  в  шапке-ушанке  с  кожаным  верхом.  Само  собой
разумелось,  что  в  таких  доспехах  он  чувствовал  себя  уверенно;
и  хотя  было  не  очень  холодно,  но,  что  ни  говори,  начинался
декабрь,  и  на  фоне  шуб,  малиц,  бекеш  и  прочей  меховой  рухля¬
ди  Кирилл  выглядел  до  неприличия  легкомысленно.
 —  Так  вот  и  в  ботиночках,  —  подтвердил  он.
 —  Понятно,  —  с  нажимом  сказал  «Бальзак».  —  Денежки  не¬
бось  тю-тю,  спустил?
 Он  явно  принимал  Кирилла  за  отпускника,  возвращавшегося
с  материка,  пропившегося  и  прогулявшегося  в  пух  и  прах.
 Почему-то  Кириллу  захотелось  поддержать  в  нем  эту  уве¬
ренность.
 —  А  как  же,  —  бахвалясь,  сказал  он,  —  быть  у  воды  и  не
замочиться?  Столицы,  сами  знаете,  валюты  требуют.  Карету
взял  —  гони  зелененькую.  Шампанское  тоже  задаром  не  дают.
Опять  же  нищета  куртизанок.  Сами  же  писали.
 «Бальзак»  нахмурился.
 —  Что  я  писал?  Ты,  парень,  ври,  да  не  завирайся.  По  ухват¬
ке  вижу:  рыбак  небось  иль  китобой.  А  у  них  деньги  бешеные,
потому  и  не  берегут.  На  берег  вырвутся,  зальют  зенки,  а  потом
без  порток  опять  в  море.
 Кирилл  понял,  что  сходство  его  нового  знакомого  с  классиком
190

французской  литературы  чисто  внешнее:  автор  «Человеческой
комедии»  изъяснялся  более  изысканно.
 —  А  вам  кто  не  велит?  —  спросил  он.
 «Бальзак»  искренне  удивился:
 —  А  мне  зачем?  Худо-бедно  —  две  сотни  с  выслугой  имею.
Хватает.
 —  Мелкомасштабно  мыслите,  дядя,  —  с  превосходством  ска¬
зал  Кирилл.  —  Две  сотни  по  теперешним  временам  —  тьфу,  ни¬
чего!  От  аванса  до  получки.
 — 	Скажите,  какой  миллионер...  —  протянул  «Бальзак».  —
То-то  я  и  гляжу:  шея  у  тебя,  как  у  быка  хвост.
 И  он  захохотал,  показывая  крупные,  здоровые  зубы,  уверен¬
ный,  что  сразил  противника  наповал.
 Неизвестно,  чем  бы  закончился  этот  разговор,  если  бы  вдруг
не  затарахтела  и  не  засвистела  «оказия».  Потом  в  рубке  отвори¬
лась  дверь,  и  чья-то  голова  в  фуражке  с  «крабом»  вежливо
осведомилась:
 —  Эй,  на  пирсе!  Пешочком  потопаете  или  как?
 — 	«Или  как!»  —  передразнил  голову  «Бальзак»  и  слез  с
бочки.  —  Выдрыхлись,  а  теперь  торопят,  —  ворчал  он,  направ¬
ляясь  к  сходням,  возле  которых  неизвестно  когда  появился  чер¬
нявый,  все  время  подтанцовывающий  парень  в  тельняшке  под
распахнутым  ватником.
 Пропустив  «Бальзака»  и  Кирилла,  парень  убрал  сходни  и,
все  так  же  подтанцовывая,  пошел  на  нос  пароходика,  где  другой
парень,  тоже  в  тельняшке  и  ватнике,  возился  с  причальным
канатом,  укладывая  его  восьмеркой  вокруг  торчащих  вдоль  бор¬
та  железных  чушек.
 — 	Сюда,  —  сказал  «Бальзак»,  когда  Кирилл  в  нерешитель¬
ности  замешкался  на  скользкой  от  солярки  палубе,  не  зная,  в
какую  сторону  ему  идти.
 Они  прошли  на  корму  и  по  круто  уходящему  вниз  трапу
спустились  в  тесный  коридор  с  рядами  одинаковых  дверей  по
обеим  сторонам.
 «Бальзак»  плечом  толкнул  одну  из  них.
 Каюта,  в  которой  они  очутились,  была,  как  и  коридор,  тесна
и,  по  всей  вероятности,  служила  пристанищем  транзитникам
вроде  Кирилла.  Здесь  были  две  похожие  на  обыкновенные  топ¬
чаны  койки,  наглухо  привинченный  к  полу  стол  и  железная  рас¬
кладная  скамья.  На  койках  лежали  матрацы  и  подушки  без  на¬
волочек.  Единственный  иллюминатор  упирался  в  серый  бетон
пирса,  покрытый  жирными  потеками  солярки  и  зелеными,
скользкими  водорослями.  Слышалось  шипение  вырывавшегося  от¬
куда-то  пара,  тяжелые  всплески  загустевшей  зимней  воды.
 191

Кирилл  засунул  под  койку  чемодан,  разделся  и,  не  снимая
ботинок,  растянулся  на  матраце,  прислушиваясь  к  дрожи  тонко¬
стенных  перегородок,  к  выкрикам  и  топоту  наверху.  В  иллюми¬
натор  было  видно,  как,  отдаляясь,  проплыла  мимо  стена  пирса,
как  кончилась  она,  открыв  серое  низкое  небо,  пропоротое  мачта¬
ми  стоявших  в  порту  судов.
 —  Поплыли,  —  сказал  Кирилл,  радуясь  тому,  что  все  так
ловко  устроилось,  что  впереди  его  ждут,  хотя  и  неизвестно  ка¬
кие,  но  все  равно  перемены.  Было  немного  тревожно  и  грустно,
и  хотелось,  чтобы  кто-нибудь  махнул  сейчас  рукой  с  пирса.
 —  Лопатку  проскочим,  а  там,  считай,  дома,  —  сказал
«Бальзак».  Он  покрепче  закрутил  барашки  иллюминатора,  потом
выволок  из-под  койки  битком  набитый  баул  и  стал  что-то  искать
в  нем.
 —  Какую  Лопатку?  —  не  понял  Кирилл,  занятый  своими
мыслями.
 «Бальзак»  посмотрел  на  него,  как  на  больного.
 —  Тебе,  парень,  что  —  пыльным  мешком  по  голове  стукну¬
ли?  Одна  здесь  Лопатка!
 Кирилл,  вспомнивший,  с  чего  все  началось,  рассмеялся.
 —  Ты  извини  меня,  дядя,  —  сказал  он,  —  я  ведь  на  Восто¬
ке  впервые.
 —  Та-ак,  —  помолчав,  сказал  «Бальзак».  И  поинтересовал¬
ся:  —  Вкалывать  или,  может,  в  гости?
 —  Вкалывать,  дядя.  Наниматься  еду.  Говорят,  у  вас  тут
работать  некому.
 И  тут  Кирилл  почувствовал,  что  допустил  какую-то  оплош¬
ность,  потому  что  маленькие  глазки  «Бальзака»  вдруг  хищно
сверкнули,  а  ноздри  раздулись.  Бросив  баул,  он  с  неожиданным
проворством  пересел  на  койку  к  Кириллу.
 —  Слушай,  мил-человек,  —  заторопился  он,  —  а  зачем  те¬
бе  наниматься?  Иди  ко  мне!
 —  Это  куда  же?  —  осторожно  поинтересовался  Кирилл,  не
ожидавший  такого  стремительного  развития  событий.
 —  На  почту.  Письма  возить.
 —  Тогда  не  по  адресу,  —  сказал  Кирилл.  —  Ты  что,  дядя?
Какие  письма?  Я  в  море  уйду!
 —  Дурак,  —  просто  сказал  «Бальзак».  —  Утонешь,  как  пить
дать  утонешь!  А  мне  человека  во  как  надо!  В  кадрах,  вишь  ли,
был  нынче.  Нету,  говорят,  человека.  На  месте,  говорят,  подби¬
рай.  А  кого  подбирать,  ежели  нету?!  Человек  не  бревно,  на  до¬
роге  не  валяется.
 Он  перевел  дух,  но,  заметив,  что  его  слова  не  производят
должного  действия,  усилил  натиск.
 192

—  Да  ты  в  положение  войди!  Шумный  —  раз,  Курбатов  —
два,  Почтарёво  —  три,  —  стал  загибать  он  пальцы,  и  Кирилл
заметил,  что  на  левой  руке  у  него  недостает  трех.  —  Все
в  разных  концах,  и  всюду  Кулаков  мотается,  ну  прямо  разры¬
вается  парень.  А  ты  —  наниматься.  Некуда  сейчас  наниматься,
зима  на  носу.
 —  Найду  куда,  —  беспечно  сказал  Кирилл.  Он  был  настро¬
ен  оптимистически.
 «Бальзак»  усмехнулся  со  знанием  дела.
 —  Найдешь,  как  же!  Гальюны  драить,  факт!
 —  Знаешь,  дядя...  —  сказал  оскорбленный  Кирилл,  но
«Бальзак»  не  дал  ему  договорить.
 —  Знаю,  милый,  знаю!  Побережный,  —  тут  он  ткнул  себя
кулаком  в  грудь,  —  все  знает!  Четвертной  скоро,  как  здесь.
Спроси  любую  собаку  на  островах,  она  тебе  скажет,  кто  такой
Побережный.  Так  вот  я  и  говорю?  наниматься  сейчас  —  дох¬
лое  дело.  С  весны  надо.
 Кириллу  стало  скучно.  «Бальзак»  оказался  всего-навсего
Побережным,  и  еще  неизвестно  было,  подозревал  ли  вообще
последний  о  существовании  великого  романиста.
 —  А  подъемные  дадите?  —  спросил  он,  желая  перевести
разговор  на  шутливую  волну.  Но  он  не  на  того  напал.
 — 	Дам!  —  твердо  ответил  почтмейстер.  —  Два  месячных
оклада.
 В  дверь  просунулся  подтанцовывающий  матрос.
 —  Григорь  Митрич,  чайком  побаловаться  не  желаете?  —  ве¬
село  предложил  он.
 — 	Закрой  дверь!  —  приказал  окончательно  разоблаченный
«Бальзак».  —  Поговорить  с  человеком  не  дадут!
 Парень  обиделся.
 —  Как  хотите,  —  сказал  он.  —  Наше  дело  телячье,  было  бы
предложено.
 —  А  может,  попьем?  —  сказал  Кирилл,  обрадовавшись  воз¬
можности  замять  дело  и  вспомнивший,  что  у  него  с  вечера  не
было  во  рту  маковой  росинки.
 —  Э-эй,  Яшка!  —  закричал  «Бальзак»-Побережный.  —
Стой!  Скажи  коку  —  придем  сейчас.  И  не  бычься,  никто  тебя
не  боится.  Подумаешь,  цаца,  слова  сказать  нельзя!
 Ничего  не  ответив,  парень  вышел  из  каюты,  громко  хлопнув
дверью.  Уже  просто  Побережный  осуждающе  покачал  головой.
 —  Видал?  От  горшка  два  вершка,  а  уже  с  характером.
 В  кают-компании  никого  не  было.  Хозяйничая,  словно  у  себя
дома,  Побережный  достал  из  шкафчика  над  столом  стаканы,
сахар  и  хлеб,  а  из  холодильника  —  масло.  Потом  куда-то  ие-
 13  Приложение  к  ж-пу  «Сетьская  молодежь»,  том  6 	193

чез  и  через  минуту  вернулся,  неся  в  вытянутой  перед  собой  ру¬
ке  клокочущий,  как  вулкан,  чайник.  Грохнув  чайник  на  стол,
он  подул  на  обожженные  пальцы  и,  подмигнув  Кириллу,  вы-
тащил  из-за  пазухи  пузатую  алюминиевую  флягу.
 —  Спиртишки  у  меня  тут  немного.  Ты  как,  а?  Для  знаком¬
ства?
 —  Все  ясно,  —  сказал  Кирилл.  —  Думаете  подписать  кон¬
тракт,  дядя?
 —  Думала  Манька  выходить  за  Ваньку,  а  я  ничего  не  ду¬
маю,  —  ответил  Побережный.
 Он  налил  себе  и  Кириллу  по  полстакана,  завинтил  флягу
и  убрал  ее  обратно  за  пазуху.
 —  Разведенный,  —  предупредил  он.
 Они  выпили,  и  Побережный  тут  же  налил  в  стаканы  чай.
Кирилл  с  наслаждением  задохнулся  терпкой,  деготного  цвета
жидкостью,  стараясь  заглушить  во  рту  кисловатый  привкус
спирта.
 —  Ты  ешь,  ешь,  —  потчевал  его  Побережный,  наворачивая
на  хлеб  шматы  масла  и  подкладывая  куски  Кириллу.
 К  разговору  он  пока  не  возвращался,  но  Кирилл  понимал,
что  это  ненадолго,  что  так  просто  Побережный  от  него  не  от¬
ступится.
 Желая  раз  и  навсегда  определить  свою  позицию,  Кирилл
сказал:
 —  Я  понимаю  вас,  уважаемый  почтмейстер,  но  и  вы  пой¬
мите  меня.  Мне  нет  никакого  дела  ни  до  ваших  писем,  ни  до
вашего  Кулакова.  Я  несознательный.  Это  факт,  хотя  мне  и  гру¬
стно  признаваться  в  этом.
 Побережный  вздохнул,  словно  всплывший  на  поверхность  кит.
 —  Ну  и  черт  с  тобой!  —  сказал  он.  —  Все  вы  нынешние  оди¬
наковые.  Вам  бы  только  урвать,  а  там  хоть  трава  не  расти.
 Остаток  трапезы  прошел  в  молчании.  Подождав,  пока  Ки¬
рилл  насытится,  помрачневший  Побережный  убрал  со  стола
и  ушел  в  каюту.  Кириллу  хотелось  покурить  на  холодке,  и  он
поднялся  на  палубу.
 Пароходик  резво  бежал  в  виду  берега.  Он,  как  стена,  нави¬
сал  с  правого  борта,  расчлененный  рядами  островерхих  засне¬
женных  гор.  Горы  клубились.  Ветер,  переваливая  через  горы,
срывал  с  них  снег.
 Спрятавшись  от  ветра,  Кирилл  вытащил  сигареты.  Нужно
было  обдумать  текущий  момент.
 Он  не  принял  всерьез  слова  Побережного  о  трудоустройстве.
Почтмейстер,  конечно,  заливал,  стращал,  хотел  заполучить  ра¬
ботника.  А  вот  с  деньгами  действительно  проблема.  Эти  пере¬
194

езды  сожрали  весь  его  бюджет.  В  который  раз  пересчитав  заму¬
соленные  кредитки,  Кирилл  пришел  к  выводу,  что,  если  эконо¬
мить,  недельку  он  еще  протянет.  А  там...
 Здесь  Кирилл  немного  отвлекся,  потому  что  прямо  над  ни¬
ми  вывалился  из  неба  косокрылый  Ту  и,  развернувшись,  стал
медленно  снижаться,  нацеливаясь  на  далекий,  скрытый  горами
аэродром.  Самолет  опускался  все  ниже,  как  ноги  выставив  пе¬
ред  собой  шасси,  но  у  самой  земли  вдруг  задрал  нос  и  лег  на
новый  разворот.
 —  Не  приняли,  —  вслух  сказал  Кирилл.  —  А  может,  не
рассчитал.
 Самолет  уходил  все  дальше,  то  растворяясь  в  белесой  дымке
хмурого  камчатского  дня,  то,  как  на  экране,  проецируясь  на
снежных  склонах  далеких  гор.  Почти  за  пределами  видимости,
наверное,  уже  над  Курилами,  он  снова  развернулся  и  опять  на¬
целился  на  аэродром,  и  опять  его  не  приняли,  и  опять,  задрав
нос,  он  ушел  в  вышину,  чтобы  очертить  громадное  кольцо.
И  еще  девять  раз  с  механическим  упорством  пробовала  кос¬
нуться  земли  тяжелая  летающая  машина;  и  девять  раз  Кирилл
загадывал  про  себя  —  сядет  или  нет?  Когда  же  из  долины,
где  скрылся  и  откуда  больше  не  показывался  самолет,  донесся
гром  тормозящих  двигателей,  Кирилл  облегченно  перевел  дух.
 —  Фу,  черт!  —  сказал  он  и  вытер  вспотевший  лоб.  —
Сел.  Натерпелись  небось  летуны...
 Пустячный  вроде  бы  случай  произвел  на  Кирилла  неожи¬
данное  действие.  Ему  вдруг  с  особой  ясностью  приоткрылась
несоизмеримость  человеческой  ответственности:  те  летчики,  что
одиннадцать  раз  заходили  сейчас  на  посадку,  —  вот  это  парни!
Попробуй-ка  попетляй  между  гор  на  такой  махине!  Да  еще
с  пассажирами.  Работка!..
 И,  как  это  иногда  бывает,  собственные  интересы  и  заботы
показались  Кириллу  мелкими  и  никчемными,  а  сам  себе  он  —
беспомощным  и  жалким.  Он  с  раздражением  отшвырнул  окурок
и  пошел  в  каюту.
 Побережного  в  ней  не  оказалось,  и  это  обрадовало  Кирилла.
Ему  не  хотелось  сейчас  никого  видеть,  а  тем  более  ни  с  кем
говорить.  Он  лег  на  койку  и  с  головой  накрылся  пальто.  Неиз¬
вестно  отчего,  то  ли  от  выпитого  натощак  спирта,  то  ли  оттого,
что  пароходик  раскачивало,  Кирилла  слегка  подташнивало.  Он
слышал,  как  пришел  Побережный,  но  сделал  вид,  что  спит.  По¬
бережный  долго  кряхтел  и  что-то  перекладывал  с  места  на  ме¬
сто  —  наверное,  опять  разбирал  баул,  потом  тоже  лег  и  тотчас
захрапел.  Кирилл  подумал,  что  и  ему  не  мешало  бы  соснуть,
тем  более  что  по  московскому  было  уже  за  полночь.  Он  закрыл
13*
 195

глаза  и  постарался  ни  о  чем  не  думать,  но  сон  не  шел.  Мешали
храп  Побережного,  вибрирование  переборок,  доносившиеся  отку¬
да-то  голоса.  Тогда  Кирилл  стал  в  уме  считать  слонов,  как
делал  в  детстве,  когда  хотел  уснуть.  Это  была  целая  система,
целая  йога,  которая  всегда  действовала  безотказно.  Нужно  бы¬
ло  представить  себе  широкую,  плавно  катящуюся  реку,  высокий
берег  и  большое  заходящее  солнце.  Слоны  выходили  на  берег
и  медленно  шли  вдоль  него,  четко  выделяясь  на  красном  закат¬
ном  небе.  «Восемнадцать,  девятнадцать,  двадцать»,  —  считал
Кирилл,  чувствуя,  как  тяжелеют  веки.  На  шестом  десятке  сло¬
ны  стали  разбредаться,  и  незаметно  для  себя  Кирилл  заснул.
 Он  спал  тяжелым,  беспокойным  сном,  все  время  чувствуя
и  Движение  пароходика,  и  движение  грузной  воды  вокруг  него.
 Сначала  в  этом  движении  не  было  ничего  угрожающего:
волны  походя  шлепали  о  железо,  и  эти  шлепки  напоминали
ласковые  материнские  похлопывания  по  крепкому  задику  лю¬
бимого  дитяти.  Но  потом  что-то  враждебное  вторглось  в  мир:
в  его  звуках  Кириллу  послышалось  что-то  такое,  что  явно  пося¬
гало  на  его  безопасность.  Это  «что-то»  пока  не  имело  плоти,  но,
несомненно,  таило  в  себе  угрозу.  Бодрствующие  очаги  созна¬
ния  сигнализировали  о  ней,  но  Кирилл  никак  не  мог  стряхнуть
с  себя  охватившее  его  душное  оцепенение.  Наконец  ему  удалось
сделать  это,  и  он  сел  на  койке.  В  следующий  момент  ему  при¬
шлось  ухватиться  за  нее,  потому  что  пароходик  вдруг  накло¬
нило  так,  что  чемодан  Кирилла  вылетел  из-под  койки  и  со  скре¬
жетом  поехал  по  полу.  Не  успел  пароходик  выпрямиться,  как
сильный  удар  по  борту  —  точно  по  нему  с  размаху  хватили  ку¬
валдой  —  поверг  его  на  другой  бок.  Загудело,  застонало  железо.
 Только  теперь  Кирилл  окончательно  пришел  в  себя  и  осо¬
знал,  что  в  каюте  темно,  и  понял,  что  проспал  до  вечера.  С  тру¬
дом  держась  на  ногах,  он  подошел  к  двери  и  нащупал  выклю¬
чатель.  Тусклая  лампочка  вспыхнула  в  матово?!  плафоне  под
потолком,  осветив  разбросанные  по  каюте  вещи,  смятые  постели.
 В  каюте  было  душно,  противно  пахло  нагретой  краской,  и
Кирилл  вдруг  почувствовал,  как  к  горлу  тяжелым  комком  под¬
ступает  тошнота.
 За  дверью  грохнуло,  и  в  каюту  ввалился  Побережный.
 —  Уф!  —  выдохнул  он,  вытирая  мокрое  лицо.  —  Прпхвати-
ло-таки.  Окаянное  место!  Теперь  до  утра  будем  плясать,  ночью
по  такой  погоде  в  пролив  не  сунешься.
 —  Где  мы?  —  спросил  Кирилл,  заталкивая  комок  обратно
в  себя.
 —  Известно  где  —  у  Лопатки!
 Побережный  повесил  полушубок  и  стал  стаскивать  валенки.
 196

—  А  ты  мастак  давить,  паря,  —  весело  сказал  он.  —
Шесть  часов  на  одном  боку.  Смотри,  глаза  зарастут.
 От  его  мрачного  настроения  не  осталось  и  следа.  Он  боси¬
ком  ходил  по  каюте  и  собирал  валявшиеся  на  полу  вещи.  Во¬
дворив  все  на  прежние  места,  он  сказал:
 —  Ты  как  насчет  поесть?  А  то  быстро  организуем.
 —  Не  хочу,  —  ответил  Кирилл.  Он  накинул  пальто  и,  не
слушая  говорившего  что-то  вслед  ему  Побережного,  вышел  из
каюты  и  полез  по  трапу  на  палубу.
 Наверху  творилось  нечто  ужасное.  Океан  ревел  и  всей  сво¬
ей  тяжестью  наваливался  на  пароходик,  стараясь  подмять  его
под  себя.  Скрипя  от  натуги,  судно  каким-то  чудом  держалось
на  поверхности.
 Сразу  подавившись  ветром,  оглушенный  ревом,  воем  и  сви¬
стом,  Кирилл  вцепился  в  какую-то  железную  штуковину  на  па¬
лубе,  пытаясь  хоть  что-нибудь  разглядеть  в  кромешной  тьме
за  бортом.  Вровень  с  ним  как  живой  бился  разбушевавшийся
ночной  океан.  Над  головой,  будто  привешенные  за  веревку»
вихлялись  из  стороны  в  сторону  огни  на  мачтах,  и,  кроме  этих
дрожащих  проблесков,  призрачным  светом  освещавших  верхуш¬
ки  мачт,  да  время  от  времени  мигавшего  прожекторного  луча»
ничто  не  озаряло  темноту  штормовой  ночи.
 На  воздухе  дышалось  легче,  но  зато  Кирилл  вмиг  вымок,
Глотнув  воздуха  про  запас,  он  снова  спустился  в  каюту.
 Побережный,  голый  по  пояс,  сидел  на  койке,  и  Кирилл  чуть
не  ахнул  от  изумления,  разглядев  могучий  торс  почтмейстера,
сплошь  заросший  густыми  черными  волосами.  Собственно,  это
были  даже  не  волосы,  а  самый  настоящий  мех,  гладкий  и  плот¬
ный,  как  у  собаки,  который  так  и  хотелось  погладить.  На  га¬
зете  перед  Побережным  лежали  две  выпотрошенные  селедки  и
полбуханки  черного  хлеба.
 —  В  самый  раз  заявился,  —  встретил  он  Кирилла.  —  При¬
саживайся,  вдарим  по  рыбке.  Милое  дело  в  такую  погодку!
 Кирилл  с  отвращением  посмотрел  на  снедь.  Ни  за  какие  бла¬
га  в  мире  он  не  согласился  бы  сейчас  съесть  хоть  один  кусок:
в  духоте  его  снова  затошнило,  и,  чтобы  скрыть  это  от  Побереж¬
ного,  он  плюхнулся  на  койку  и  отвернулся  к  стене.
 —  Зря,  —  сказал  Побережный.  —  Организм  в  качку  соле¬
ного  требует.  Ты  только  попробуй,  потом  тебя  за  уши  не  отта¬
щишь.  А  этого  добра  здесь  навалом  —  под  трапом  целая  бочка
стоит.
 Кирилл  молчал.
 —  Чудак  человек,  —  не  унимался  Побережный.  —  А  еще
197

в  море  собрался.  Вот  оно,  море,  кругом  —  и  сверху  и  снизу.
На-ка,  пососи  хвостик.
 —  Отстань,  —  сказал  Кирилл,  не  оборачиваясь.
 Он  закрыл  глаза,  и  время  потянулось,  как  патока.  Парохо¬
дик  продолжало  валять  с  прежней  силой,  Кирилла  мотало,  точ¬
но  куклу,  и  скоро  он  понял,  что  в  каюте  ему  долго  не  продер¬
жаться.
 Чавканье  за  спиной  выводило  Кирилла  из  себя.  Он  обернул¬
ся  и  с  ужасом  уставился  на  Побережного.  Тот,  словно  Гаргантюа,
поглощал  кусок  за  куском.  Селедка  на  глазах  исчезала  в  его
ненасытном  чреве.  Не  в  силах  больше  страдать,  Кирилл  зажал
рот  руками  и  бросился  вон  из  каюты.
 В  коридоре  он  отыскал  дверь  с  надписью  «гальюн»  и,  как
в  спасение,  нырнул  в  нее.  В  тесной  железной  коробке  было  жар¬
ко,  словно  в  преисподней,  в  унитазе  утробно  булькала  перекаты¬
вающаяся  под  пароходиком  вода,  а  глаза  невыносимо  щипала
хлорка.
 Кирилл  попробовал  искусственным  путем  облегчить  свои
страдания,  но  верное  сродство  —  два  пальца,  засунутые  в  рот,  —
на  этот  раз  не  помогло.  Полуживой,  Кирилл  вывалился  из  галь¬
юна  и  чуть  не  на  четвереньках  выполз  по  трапу  на  палубу.
 Теперь  ему  было  все  равно.  Отплевываясь  от  захлестываю¬
щей  палубу  воды,  он  на  ощупь  пробрался  к  закрытой  брезен¬
том  шлюпке  и  присел  за  нее,  обеими  руками  уцепившись  за
трос.
 Там  и  отыскал  его  Побережный.
 —  Жив?  —  заорал  он.  —  А  я  уж  подумал,  что  ты  того,
пошел  рыбок  кормить!  Нет,  паря,  пусть  уж  лучше  они  нас  по¬
кормят!  А?  —  И  он  потряс  перед  носом  Кирилла  рукой  с  зажа¬
той  в  ней  селедкой.  Он,  как  видно,  расправился  с  первыми  дву¬
мя  и  приходил  за  новой  порцией.  —  Поешь,  говорю,  она  нутро
укрепляет!
 Резкий  селедочный  запах  окончательно  доконал  Кирилла.
 —  Иди  ты  со  своей  рыбкой  знаешь  куда?!  —  закричал  он.
Он  хотел  добавить,  куда  именно,  но  тут  очередная  волна  совсем
положила  пароходик  на  борт,  едва  не  оторвав  Кирилла  от  троса.
 Побережный  тоже  ухватился  за  него,  опустившись  рядом
с  Кириллом  на  корточки.
 —  Эх  ты,  моряк  с  печки  бряк!  —  сказал  он.  —  Тебе  дело
говорят,  а  ты  ерепенишься.  В  шторм  одно  спасение  —  селедка.
Соси  себе  потихоньку  —  и  никакая  морская  болезнь  не  возьмет.
Ну,  пошли  вниз,  здесь  много  не  насидишься...
 198

*  *  *
 Ночь  длилась  бесконечно  долго.  Пароходик  скрипел  всеми
частями  и  дрожал,  как  загнанная  лошадь.
 Кирилл  лежал  на  койке  и  боролся  с  приступами  морской  бо¬
лезни.  Слова  Побережного  задели  его  за  живое,  и  он  решил  до¬
казать,  что  тоже  не  лыком  шит.
 Под  утро  с  палубы  донеслись  крики,  слова  команды,  и  что-то
загрохотало,  сотрясая  все  существо  пароходика.
 Побережный,  который  до  этого  лежал  неподвижно  и,  каза¬
лось,  спал,  привстал  на  койке.
 —  Никак  якорь  отдают,  —  сказал  он,  прислушиваясь  к  то¬
му,  что  делалось  на  палубе.  —  Точно,  якорь.  Стряслось  что-
то.  —  Он  сунул  ноги  в  валенки.  —  Ты  лежи,  —  велел  он  Ки¬
риллу,  —  а  я  схожу  узнаю,  в  чем  там  дело.
 Вернулся  он  минут  через  десять.
 —  В  пролив  наш  линкор  тащит,  —  сообщил  он.  —  Течение
здесь  такое,  что  черта  своротит,  а  у  нас  всего  пятьсот  сил.
Якорь-то  бросили,  а  дно  не  держит,  камень  попался.  Машиной
подрабатываем.  Ничего,  до  света,  глядишь,  продержимся,  а  там
легче  будет.
 Кирилл  живо  представил  себе  создавшееся  положение:  огром¬
ный  разбушевавшийся  океан,  крохотный  кораблик,  который  за¬
тягивает  в  пролив,  каменное  дно,  где  не  за  что  зацепиться
якорю,  людей,  что  собрались  сейчас  в  рубке  и  всматриваются
через  черные  стекла  в  кипящий  зев  пролива.
 —  А  если  не  продержимся?..
 —  Если  бы  да  кабы...  Да  ты  не  бойся!  Митрофан  —  капи¬
тан  что  надо!  Зубами  будет  держаться,  а  не  даст  затащить.
В  крайнем  —  на  берег  выбросится.
 Сказано  это  было  спокойно,  как  будто  речь  шла  о  спичечном
коробке,  а  не  о  пароходе,  и  Кирилл  невольно  подумал,  что  этот
человек,  который  кажется  ему  смешным  со  своими  заботами
о  каких-то  письмах,  совсем  не  смешной,  а  много  повидавший  и
не  раз,  наверное,  встречавшийся  в  жизни  со  смертью.
 К  утру  ветер  стал  как  будто  стихать.
 Рассвет  осветил  недалекий  берег:  справа  —  унылый  поло¬
гий  мыс  с  одиноко  торчащей  башней  маяка,  слева  —  обрыви¬
стые  бока  приземистого,  похожего  на  старинный  дредноут  острова.
 Океан  все  еще  не  оставлял  попыток  затащить  пароходик
в  пролив  и  там  бросить  его  на  камни,  смять,  сплющить,  размоз¬
жить.  Волны,  как  взбесившиеся  стада  доисторических  живот¬
ных,  блестя  мокрыми  спинами,  еще  метались  по  неоглядному
пространству  океана,  но  это  была  уже  агония.
 199

—  Вон-она,  Лопатка,  —  кивнул  Побережный  вправо.  —  Ве¬
селенькое  местечко!  Ни  подхода,  ни  прохода:  с  двух  сторон
море,  а  с  третьей  —  горы.  Летом  еще  туда-сюда,  через  перевал
на  собачках  проехать  можно,  а  зимой  сидят,  что  твои  суслики.
Почту  с  самолета  сбрасывают.  Да  и  летом-тне  очень  разго¬
нишься.  Смотря  какой  год.  Бывает,  снег  до  июля  лежит.  Я  раз
чуть  не  остался  там.  На  перевале.  Пурга  прихватила.
 —  Ну  и  как  же?  —  поинтересовался  Кирилл.
 —  А  вот  так  же:  промеж  собачек  схоронился  и  три  дня,
как  медведь,  лапу  сосал.  Три  пальца  и  съел  тогда  напрочь.
По  пальцу  в  день.
 —  Отморозил?
 —  А  ты  думал,  и  взаправду  съел?
 Кирилл  смотрел  на  заснеженный  угрюмый  остров.
 Не  было  ни  бунгало,  ни  тростниковых  хижин.  Даже  деревья
не  росли  на  этой  глыбе  дикого  камня,  поднявшейся  из  пучин.
Только  низкие  тучи  проносились  над  ней,  цеплялись  за  скалы,
оставляя  на  них  свои  клочья,  да  ревел  прибой,  исторгая  на  ост¬
ров  неутолимую  тысячелетнюю  ярость.
 Побережный  взглянул  на  небо,  потом  на  море.
 — 	А  ветерок-то  заходит.  На  нашу  сторону.  Часа  через  два
запад  потянет.  Не  будем  дураками  —  за  это  время  проскочим
пролив.
 Кирилла  снедало  нетерпение.  Обетованная  земля  была  рядом,
она  вырастала  на  глазах,  и  ему  казалось,  что  стоит  только  сту¬
пить  на  нее,  как  все  образуется.
 С  этим  настроением  он  и  сошел  на  берег,  когда  к  полудню
пароходик,  точно  усталый  пес  в  сапог  хозяина,  ткнулся  носом
в  ноздреватый  бетон  пирса.
 — 	Ну,  прощевай,  —  сказал  Побережный.  —  Вольному  —
воля.
 Он  оглядел  Кирилла  и  недовольно  фыркнул.  Потом  снял
с  рук  меховые  варежки  с  отворотами  и  протянул  их  Кириллу:
 —  На  вот,  горе  луковое!  Вырядился,  как  стрекулист,  и  ду¬
мает,  больно  ладно.  Отвалятся  грабки-то!
 Кирилл  понял,  что  отказываться  нельзя.
 —  Спасибо,  —  растроганно  сказал  он.
 — 	«Спасибо,  спасибо...»  Спасибо,  парень,  в  карман  не  поло¬
жишь.  Вот  так-то!  Приключениев  ему  захотелось!  Ну  поплавай,
поплавай,  авось  узнаешь,  почем  там  говядина...
 Побережный  забросил  за  плечи  баул  и  по  развороченной
тракторами  дороге  стал  подниматься  к  подножию  пслогой  соп¬
ки,  возле  которой,  как  ласточкины  гнезда,  сгрудились  в  кучу
серые  деревянные  домишки.
 200

3
 Работы  не  было.  Везде  требовались  специалисты:  тралмасте-
ры,  мотористы,  радисты,  на  худой  конец,  дизелисты  с  дипломом
средней  мореходки,  но  никто  не  хотел  брать  человека,  не  умев¬
шего  хотя  бы  плести  кранцы  или  сращивать  концы.  Зимняя
путина  шла  вовсю,  команды  на  судах  были  укомплектованы.
Конечно,  время  от  времени  с  моря  возвращался  какой-нибудь
сейнер,  которому  требовались  люди,  но  в  порту  всегда  имелись
те,  кто  так  или  иначе  был  связан  с  промыслами,  и  капитаны
были  разборчивы.  Никто  не  удостоил  Кирилла  взглядом.  «Бал¬
ласт  сейчас  никому  не  нужен»,  —  напрямик  объяснил  ему  один
из  капитанов,  видимо,  самый  сердобольный.  Другие  были  немно¬
гословнее.  Другие  просто  говорили:  «Нзт».
 Ночевал  Кирилл  где  придется,  где  заставала  ночь  —  у  рыба¬
ков  на  судне,  у  солдат  в  казарме,  а  несколько  раз  в  клубе  у  за¬
гулявшего  киномеханика.  Бродягой  его  никто  не  считал,  потому
что  их  здесь  не  было.  Все  находились  при  деле.  Были,  правда,
«бичи»,  как  называли  отиравшихся  в  порту  запьянствовавших
моряков,  но  к  ним  давно  привыкли  и  особого  зла  в  них  не  ви¬
дели.  «Бичи»  были  опасны  только  в  дни  получек,  когда  они  все¬
ми  правдами  и  неправдами  выуживали  у  моряков  деньги,  но
в  эти  дни  моряцкие  жены  выставляли  у  касс  настоящие  пике¬
ты  против  «бичей»,  так  что  они  в  большинстве  случаев  остава¬
лись  при  своих  интересах.
 К  концу  недели  Кирилл  обошел  весь  Северо-Курильск,  но  де¬
ло  с  места  не  сдвинулось.  Оставался  единственный  выход  —  ид¬
ти  на  рыбоконсервный  завод  в  Козыревском.  Там  брали  охот¬
но.  Там  всегда  был  дефицит  рабочей  силы,  а  обучиться  ремес¬
лу  подсобного  рабочего  было  делом  нехитрым:  новички  за  па¬
ру  дней  легко  осваивали  несложные  обязанности,  суть  кото¬
рых  выражалась  простейшей  формулой  —  поднять  и  бросить.
 Деньги  таяли,  как  дым,  и  в  один  из  дней  Кирилл  с  послед¬
ним  трояком  в  кармане  перебрался  в  Козыревский.
 Поселок  напоминал  джек-лондоновский  Клондайк:  деревян¬
ные,  полузасыпанные  снегом  дома,  собачьи  упряжки  на  улицах,
разнообразие  меховой  и  кожаной  одежды.  Был  здесь  и  собствен¬
ный  «салун»  —  просторная  столовая,  стоявшая  особняком  на
бугре.  Там  собирались  вернувшиеся  из  рейса  рыбаки,  чтобы
пропустить  стаканчик-другой  и  обсудить  свои  дела,  сюда  заска¬
кивали  вечно  куда-то  спешившие,  молчаливые  каюры,  чтобы
согреться  крепким  чаем,  сюда  шел  тот,  кому  не  терпелось  узнать
последние  новости,  или  тот,  кому  просто  не  сиделось  дома.  Од-
201

повременно  столовая  служила  биржей,  и  поэтому  Кирилл  пер¬
вым  делом  направился  туда.
 В  столовой  было  шумно  и  дымно.  Таблички  на  стенах  «Не
курить»  и  «Не  сорить»  никого  не  смущали:  все  курили,  сори¬
ли  и  говорили  разом,  и  неискушенному  было  нелегко  с  одного
взгляда  разобраться  в  обстановке.
 Постояв  у  двери,  Кирилл  наконец  разглядел  в  глубине  сто¬
ловой  незанятый  столик.  Натыкаясь  на  стулья  и  ноги  сидев¬
ших,  он  пробрался  к  нему.  Сидеть  за  столом  просто  так  ему
казалось  неудобным,  и  он  решил  что-нибудь  заказать.  Внима¬
тельно  изучив  меню  и  прикинув  свои  финансовые  возможности,
Кирилл  решил  не  разбрасываться  и  обойтись  макаронами  по-
флотски  и  чаем.
 Три  официантки  с  белыми  марлевыми  наколками  в  воло¬
сах  не  торопились  и,  ожидая,  когда  какая-нибудь  из  них
подойдет  к  нему,  Кирилл  принялся  рассматривать  сидящих
в  зале.
 Его  внимание  привлекла  живописная  группа  через  столик
от  него.  Это  были  явно  рыбаки,  все  молодые  парни,  в  блестев¬
ших  от  жира  сапогах,  в  прорезиненных  плащах  и  зюйдвестках,
беспечно  сдвинутых  на  затылок,  От  парней  за  версту  несло  туз¬
луком,  морем  и  рыбой.  Дымя  сигаретами,  парни  с  живейшим
интересом  обсуждали,  видимо,  очень  важный  для  них  вопрос,
то  и  дело  поминая  какого-то  Кольку,  который  надеется  только
на  туфту,  а  сам  мышей  не  ловит.  Время  от  времени  парни  звя¬
кали  стаканами  и  на  минуту  смолкали,  сосредоточенно  уткнув¬
шись  в  тарелки,  а  потом  вновь  принимались  на  чем  свет  стоит
костерить  все  того  же  Кольку.
 —  Маэстро  позволит?  —  неожиданно  услышал  Кирилл,  и
к  столику  приткнулся  невысокий  парень  лет  тридцати  в  по¬
трепанной  канадке,  под  которой  был  виден  грубошерстный
свитер.
 Кирилл  кивнул.
 Парень  сел,  быстро  ощупав  его  внимательным  взглядом.  До¬
стал  сигареты.
 —  Кури,  —  предложил  он,  протягивая  Кириллу  пачку  и  щел¬
кая  пальцем  по  донышку.
 Рука  у  него  заметно  дрожала,  словно  парень  сильно  продрог
или  волновался.  Тыльную  сторону  ладони  украшала  татуировка,
искусно  сделанная  красной,  зеленой  и  черной  тушью:  парус¬
ник,  а  под  ним  —  скрещенные  якоря  и  надпись:  «Ведь  ты  мо¬
ряк,  Мишка».
 —  Кури,  —  повторил  парень.
 Кирилл,  перебивавшийся  в  последнее  время  с  хлеба  на  квас,
202

с  благодарностью  взял  сигарету.  Парень  ловко  щелкнул  зажи¬
галкой.
 —  Отдыхаем?
 Кирилл  в  нескольких  словах  объяснил  ситуацию.
 —  Чудак!  —  Парень  развел  руками.  —  Это  дело  мы  в  два
счета  обстряпаем.  Закажи-ка  чего-нибудь  горячительного  для
разгона,  —  без  всякого  перехода  сказал  он.
 Кирилл  понял,  что  с  мечтой  о  макаронах  придется  рас¬
статься.
 —  Вина?  —  предложил  он.
 —  А  нам,  чучмекам,  одна  фигня,  что  водка,  что  пулемет  —
лишь  бы  с  ног  валило,  —  хвастливо  ответил  парень.  Он  как-то
сразу  переменился,  сел  поудобнее,  словно  до  этого  ждал,  что
его  вот-вот  прогонят.
 Кирилл  подозвал  официантку  и  заказал  два  стакана  вина.
 —  Вам  какого?  —  спросила  официантка.  —  Крепленого
или  сухого?
 —  Сухое,  мадам,  бывает  только  сено,  —  ответил  парень.  —
Неужели  мы  похожи  на  лошадей?
 Когда  вино  принесли,  парень  взял  свой  стакан  и,  рассмат¬
ривая  вино  на  свет,  бодро  сказал:
 —  Ну,  кореш,  будем.  Как  говорили  древние:  истина  —  в  ви¬
не.  —  Он  медленно,  со  смаком  выцедил  стакан.  Потом,  попы¬
хивая  сигаретой,  потянулся  через  стол  к  Кириллу:  —  Что  та¬
кое  жизнь,  кореш?
 Кирилл  пожал  плечами.  Он  счел  этот  вопрос  прелюдией  к  де¬
ловому  разговору  и  решил  предоставить  инициативу  своему
новому  знакомому.
 —  А-а,  —  сказал  парень,  откидываясь  назад,  —  не  знаешь!
А  я  знаю!  Как  сказал  один  классик:  жизнь  —  это  сложная  и
трогательная  комбинация.
 —  Так  это  сказал  классик,  а  не  ты,  —  перебил  парня  Ки¬
рилл,  которого  стали  раздражать  и  манера  парня  вести  разго¬
вор  и  его  постоянные  ссылки  то  на  классиков,  то  на  древних.
 —  Замри!  —  сказал  парень.  —  Ты  думаешь,  Мишка  травит?
Нет,  кореш,  Мишка  не  травит.  Мишка  сказал  тебе,  что  устроит  —
значит,  устроит.  Железно!  Сообрази-ка  еще  по  колбочке.
 После  второго  стакана  парня  понесло.  Фамилии  и  имена
сыпались  из  него,  как  из  рога  изобилия.  Он  предлагал  Кириллу
то  одно  место,  то  другое,  тут  же  отвергал  их  и  называл  новые.
В  конце  концов  он  решил,  что  время  терять  не  стоит,  а  нужно
сейчас  же  топать  к  одному  фартовому  мужику,  который  все  мо¬
жет.  Но  поскольку  такие  дела  с  кондачка  не  решают,  он  предла¬
гает  выпить  посошок  на  дорожку.
 203

Кириллу  не  оставалось  ничего  другого,  как  согласиться.  Он
Повернулся,  чтобы  позвать  официантку,  и  носом  к  носу  стол-
нулся  с  подходившим  к  их  столику  Побережным.
 —  Здорово,  племяш!  —  приветствовал  тот  Кирилла.  —  Гля¬
жу,  вроде  ты,  вроде  нет.  Дай,  думаю,  подойду.  —  Он  критиче¬
ским  взглядом  смерил  Кирилла.  —  Видно,  здорово  тебя  при¬
щучило,  коли  с  Мишкой  пьешь.  Охмуряешь?  —  строго  спросил
он  парня,  подсаживаясь  к  столу  и  сдвигая  в  кучу  пустые  ста¬
каны.
 —  Да  вот,  подмазали  малость,  Дмитрич,  —  мелко  засуетил¬
ся  Кириллов  знакомый.  —  Не  подмажешь  —  не  поедешь.
 —  Сгинь!  —  велел  ему  Побережный.
 Парень  сразу  обмяк,  как  краб,  боком  съехал  со  стула  и  про¬
пал  в  табачном  дыму  и  облаках  пара,  врывавшихся  в  столовую
вместе  с  людьми.
 Удивленный  столь  неожиданной  метаморфозой,  Кирилл  не
знал,  что  сказать.  Ом  с  глупым  видом  сидел  за  столом,  как
школьник,  которому  сделали  нагоняй.
 —  Зря  ты  его  так,  дядя,  —  наконец  вымолвил  он.  —  Этот
тип  обещал  меня  на  работу  пристроить.
 —  Кто?  —  спросил  Побережный.  —  Мишка?  Ха-ха-ха!  —  за¬
хохотал  он  так,  что  стаканы  запрыгали  по  столу.
 Кирилл  понял,  что  сморозил  какую-то  величайшую  глу¬
пость.
 Насмеявшись  вволю,  Побережный  сказал:
 —  Знаешь,  кто  такой  Мишка?  Не  знаешь.  Так  я  тебе  объ¬
ясню.  Бич  это.  Его  самого  никуда  не  берут.  Сто  мест  сменил,
и  отовсюду  выгнали.  Работы,  как  черт  ладана,  боится,  только
и  знает  сачковать.  Подачками  бывших  дружков  живет  да  еще
тем,  что  дурачков  вроде  тебя  околпачивает.  Наговорит  семь
верст  до  небес  и  все  лесом,  напьется,  нажрется  за  чужой  счет
и  смоется.  А  ты  —  устроить!..  Ну,  рассказывай,  что  и  как.
 —  А  чего  рассказывать,  —  сказал  Кирилл,  уязвленный  тем,
что  так  по-дурацки  попался  на  удочку  первому  подвернувше¬
муся  прощелыге.  —  И  так  все  ясно.
 —  Верно,  ясно,  —  подтвердил  Побережный.  —  Тут  ты  в  точ¬
ку  попал.  —  Он  взял  со  стола  стакан,  зачем-то  понюхал  его  ч
поставил  обратно.  —  Так  как  же  насчет  нашего  с  тобой  раз¬
говора?
 Кирилл  молчал.  Говоря  откровенно,  ему  не  хотелось  посту¬
пать  на  завод.  Не  затем  он  ехал  сюда,  чуть  ли  не  на  край  све¬
та,  чтобы  устраиваться  подсобником.  Видел  он  этих  подсобни¬
ков.  Всю  жизнь  на  подхвате:  там  помоги,  тут  подсоби.  С  другой
стороны,  работа  на  почте  тоже  не  прельщала  его.  Что  за  рабо-
204

та?  Сумку  через  плечо  —  и  айда?  Как  коробейник?  Но  денег
нет,  и  это  тоже  факт.  Не  позже  чем  завтра  кусать  будет  нечего.
Может,  все-таки  к  Побережному?  Прокантоваться  до  весны,  а  там
видно  будет.  Рано  или  поздно  он  все  равно  устроится.  Итак,
к  Побережному.  Почтмейстер,  кажется,  ничего  дядька,  и,  если,
разобраться,  он,  Кирилл,  дико  рад  сегодняшней  встрече.  Он  и
сам  этого  не  ожидал.
 —  Ладно,  —  сказал  Кирилл.  —  Так  и  быть,  дядя,  до  весны
лобатрачу  на  тебя.  Хватка  у  тебя  бульдожья.  Только,  чур,  уго¬
вор:  весной  ты  мне  дашь  расчет  по  собственному.  Чтоб  без  ни¬
каких.  Понял?
 —  Давно  бы  так,  —  довольно  сказал  Побережный.  —  Есть
хочешь?
 —  А  что,  предложите  цыпленка  табака  в  счет  аванса?
 —  Фигу  я  тебе  предложу,  а  не  табака.  Табаками  тебя  те¬
ща  кормить  будет.  Шура!  —  окликнул  Побережный  проходив¬
шую  мимо  официантку,  ту  самую,  у  которой  Кирилл  брал  ви¬
но.  —  Принеси-ка  нам,  Шура,  рыбки,  —  сказал  он,  когда  офи¬
циантка  подошла.  —  Моей.  Ты  знаешь  какой.
 —  На  двоих?  —  спросила  Шура,  указывая  глазами  на  Ки¬
рилла.
 —  На  двоих,  —  ответил  Побережный.  —  Да  скажи  на  кух¬
не,  чтобы  посолили  покруче,  а  то  вечно  они  недосаливают.
 —  Скажу,  —  заверила  Шура  и  улыбнулась  Кириллу.  —  Так
вы  с  Григорием  Митричем?  А  я  смотрю  давеча  —  с  Мишкой  си¬
дят,  —  повернулась  она  к  Побережному.  —  Вижу,  парень-то  не
наш,  новый,  Ну,  думаю,  ощиплет  его  Мишка,  как  курицу.
 —  Ладно,  ладно,  —  остановил  ее  Побережный.  —  Все
в  ажуре.  Ты  лучше  корми  нас,  нам  работать  надо.
 Шура  кивнула  и  ушла,  а  Побережный,  еще  раз  понюхав  ста¬
каны,  брезгливо  переставил  их  на  другой  столик.
 —  Пьете  дерьмо  всякое.
 — 	В  другой  раз  прикажу  доставить  мартини,  —  пообе¬
щал  Кирилл.  —  Из  Парижа.  Специальным  рейсом.
 —  Кривляешься  ты  много,  парень,  —  беззлобно  заметил  По¬
бережный.  —  С  одним  не  знаю,  что  делать,  и  ты  туда  же.  Учат
вас,  что  ли,  этому?
 — 	Вы  имеете  в  виду  того  самого  Кулакова,  который  разры¬
вается  на  части?
 — 	Ишь  ты,  запомнил!  Его  самого.  Парень  золотой,  только
язык  без  костей.  Начнет  молоть  —  не  остановишь.
 Вернулась  Шура,  неся  целую  тарелку  красной,  нарезанной
крупными  ломтями  рыбы.  Смахнув  передником  со  стола,  она
поставила  тарелку,  подала  вилки  и  хлеб.
 205

При  виде  рыбы  Побережный  крякнул  от  удовольствия.
 —  Ешь,  —  сказал  он  и  пододвинул  тарелку  ближе  к  Кирил¬
лу.  —  Чавыча.  Попробуешь  —  пальчики  оближешь.
 Рыба  была  свежая,  сырая,  и  Кирилл  с  некоторой  опаской
приглядывался  к  ней.  Потом  попробовал.  Рыба  действительно
оказалась  на  редкость  вкусной,  и  Кирилл  уже  без  опасения  от¬
правлял  в  рот  холодные  сочные  куски.
 — 	Ну,  заморил  червячка?  —  спросил  Побережный,  когда
на  тарелке  остались  одни  кости.  —  Тогда  пошли.  Пока  прилив
не  начался,  пройдем  берегом.
 — 	Расплатиться  надо,  —  сказал  Кирилл,  показывая  на  ста¬
каны.
 — 	А-а,  —  протянул  Побережный.  —  Давай  расплачивайся.
Умел  воровать,  умей  и  ответ  держать.
 Кирилл  вытащил  заветную  трешницу  и  положил  на  стол.
Денег  как  раз  хватало  для  уплаты.
 — 	Все,  что  ли?  —  поинтересовался  Побережный.  —  Малова¬
то.  Не  успел  тебя  Мишка  раздеть.
 Кирилл  не  стал  уточнять  подробности.  Недоставало  еще,  что¬
бы  Побережный  узнал  о  его  финансовой  несостоятельности.
И  без  того  Кирилл  чувствовал  себя  достаточно  уничиженным,
 У  буфета  Побережный  задержался,  поверх  голов  объясняя
что-то  буфетчице.  Та  слушала,  согласно  кивала,  а  под  конец
рассмеялась.  Махнув  ей  рукой,  Побережный  подозвал  ждавше¬
го  в  стороне  Кирилла,  и  они  вышли  на  улицу.
 4
 —  Во-он  тот  столб  видишь?  —  спросил  утром  Побережный,
подводя  Кирилла  к  окну  и  показывая  рукой  на  серый  камен¬
ный  параллелепипед  метрах  в  ста  от  дома.
 —  Ну  вижу,  —  позевывая  и  потягиваясь,  ответил  Кирилл.
 —  А  трубу?  —  продолжал  допытываться  Побережный.  —
Трубу  левее  видишь?
 —  И  трубу  вижу,  —  уже  не  совсем  уверенно  сказал  Ки¬
рилл,  не  понимая,  чего  от  него  хотят.
 —  Там  живет  Кулаков,  —  тоном  чревовещателя  произнес
Побережный.  —  Сходи  позови,  дело  есть.
 —  Он  что,  галка?  —  спросил  Кирилл,  мстя  за  минутную
растерянность.
 —  Кто?  —  в  свою  очередь,  не  понял  Побережный.
 —  Кулаков.  Раз  он  в  трубе  живет,  —  невинно  пояснил  Ки¬
рилл.
 Побережный  уставился  на  него  с  удивлением  и  гневом,  ви¬
206

димо,  раздумывая,  сокрушить  ли  свалившегося  ему  на  голову
умника  или  отнестись  к  нему,  как  к  неразумному.
 —  Грач  он!  Орел  общипанный!  Иди,  тебе  говорят!
 Кирилл  рассмеялся  и,  набросив  полушубок,  выскочил  на
улицу.
 Однако  проникнуть  к  Кулакову  оказалось  не  так-то  просто.
Возле  крыльца,  загораживая  дорогу,  лежала  в  снегу  дюжина
здоровенных  лохматых  псов,  запряженных  в  нарты.  Положив
на  лапы  тяжелые  головы,  псы,  не  отрываясь,  смотрели  на  при¬
ближавшегося  к  дому  человека.
 Кириллу  никогда  не  приходилось  иметь  дело  с  собаками,
и,  как  все  люди,  которые  не  понимают,  с  какой  стороны  может
грозить  опасность,  он  подошел  к  упряжке  чуть  ли  не  вплот¬
ную.  Но  в  самый  последний  момент  интуиция  все  же  выручила
его:  что-то  в  позе  собак  насторожило  Кирилла;  их  зловещая
неподвижность  и  угрюмый  блеск  глаз  подсказали  ему,  что  это
не  те  шавки,  которые,  задрав  хвосты,  гоняются  по  дворам  за
кошками,  а  порождения  организации  иной,  первобытной  и  бес¬
пощадной.
 Тем  не  менее  Кирилл  предпринял  попытку  выполнить
приказ.
 —  Собачки,  —  ласково,  нараспев  сказал  он,  бочком  продви¬
гаясь  к  крыльцу.  —  У-у,  какие  хорошие  собачки...
 В  следующий  момент  он  понял,  что  надо  уносить  ноги:  «со¬
бачки»  вдруг,  как  по  команде,  подняли  от  лап  головы  и  с  глу¬
хим  рыком  бросились  на  Кирилла.
 Инстинкт  самосохранения  сработал  мгновенно:  двумя  гигант¬
скими  скачками  Кирилл  достиг  испещренного  иероглифами  спа¬
сительного  столба  и  белкой  взлетел  на  его  верхушку.
 Внизу  прыгала  и  захлебывалась  от  лая  свора.
 На  шум  в  доме  отворилась  дверь,  и  на  крыльце  показался
высокий  парень  без  шапки,  в  свитере,  ватных  брюках  и  роскош¬
ных  рыжих  унтах.  Длинные  светлые  волосы  парня  были  пере¬
хвачены  ремешком,  как  у  средневековых  ремесленников.  Он  ко¬
го-то  неуловимо  напоминал.
 Цыкнув  на  собак,  парень  уставился  на  Кирилла.
 —  Что  ты  там  делаешь?  —  не  сразу  спросил  он.
 —  Читаю  иероглифы,  —  с  высоты  отозвался  Кирилл.
 —  Чокнутый,  —  вслух  констатировал  парень.
 —  Да  убери  ты  псарню!  —  взмолился  Кирилл,  перехваты¬
ваясь  дрожащими  от  напряжения  руками.
 Парень  усмехнулся,  не  спеша  сошел  с  крыльца  и  оттащил  со¬
бак  от  столба.
 Кирилл  спустился  на  землю.
 207

—  Привет,  —  сказал  он  парню.
 —  Привет,  —  ответил  тот,  рассматривая  Кирилла  желтыми
дерзкими  глазами.
 —  Хороши  бобики,  —  похвалил  Кирилл  все  еще  рычащих
псов.
 Парень  неопределенно  хмыкнул.  Было  ясно:  он  ждет  более
конкретных  объяснений  столь  раннему  визиту.
 —  А  я  к  тебе  по  делу,  —  сказал  Кирилл.  —  Тебя  как
зовут?
 —  Женька,  —  ответил  парень.
 —  А  меня  Кирилл,  Женька.  Ануфриев.  Новоиспеченный  ра¬
ботник  связи.
 В  глазах  парня  мелькнул  интерес.
 —  Каким  ветром  в  наши  края?
 —  Долго  рассказывать,  тем  более  что  тебя  начальство  до¬
жидается,  Считай,  что  волонтер.
 —  Вас  понял,  —  сказал  парень.  —  Так  сказать,  по  велению
сердца?
 —  Ага.  Начальство,  говорю,  тебя  дожидается.
 —  Подождет.  Не  в  духах?
 —  Да  нет,  как  будто  ничего.
 —  Сейчас,  —  сказал  Женька,  —  собак  только  привяжу.
А  то  снимут  с  кого-нибудь  штаны.
 Он  подошел  к  нартам  и  закрепил  их  коротким  железным  ло¬
миком,  пропустив  его  через  передок.  Ударив  по  ломику  ногой,
он  остался  доволен.
 Побережный  ожидал  их  с  нетерпением.
 —  Тебя  только  за  смертью  посылать,  —  недовольно  сказал
он  Кириллу.
 —  Чечако  не  виноват,  шеф,  —•  вступился  за  Кирилла  Жень¬
ка.  —  Он  вел  себя,  можно  сказать,  геройски.  К  сожалению,  это¬
го  не  поняли  собаки.
 —  Ладно,  —  сказал  Побережный.  —  Нарта  на  мази?
 —  Как  штык.
 —  Подгоняй,  поедешь  на  Шумный.  Отвезешь  газеты,  а  отту
да  письма  заберешь.  Сейчас  Сорокин  звонил.  Где,  говорит,  га¬
зеты?  Искурили,  что  ли?
 —  Шизик  ваш  Сорокин,  шеф.  Он  что,  не  знает,  какая  пого¬
да  была?  Всю  неделю  дуло  как  из  прорвы.
 —  Ладно,  шут  с  ним,  с  Сорокиным!  Подгоняй  и  грузитесь.
Прогноз  хороший.
 —  Есть,  шеф!  Бегу.  Одна  нога  здесь,  другая  там!
 —  Трепач  вроде  тебя,  —  сказал  Побережный  Кириллу,  ко¬
гда  Женька  вышел.  —  Балаболит,  балаболит,  а  чего  балабо-
208

лит?  «Есть,  шеф!»,  «Нет,  шеф!»  Ну  какой  я  ему,  к  черту,  шеф?
Ох,  хвачу  я  с  вами  лиха!..
 Побережный  почесал  затылок.
 —  Поедешь  с  ним.  Присматривайся,  что  и  как.  Недельку  по¬
оботрешься,  а  там  и  сам  ездить  начнешь.  На  переменки  с  Жень¬
кой.
 Он  прошел  в  другую  комнату,  где  был  своего  рода  склад,  и
вернулся  с  ворохом  одежды.
 —  Примерь-ка,  —  сказал  он,  складывая  одежду  перед  Ки¬
риллом.  —  Должна  подойти,  вы  с  Женькой  оба  дылды.
 Здесь  было  все:  брюки  и  телогрейка  из  непромокаемой  тка¬
ни,  свитер,  носки,  такие  же,  как  у  Женьки,  рыжие  роскошны»
унты  и  не  менее  роскошная  малица  с  привязанными  к  ней  ру¬
кавицами.
 Кирилл  быстро  напялил  на  себя  весь  ворох.  Унты  были  чуть
великоваты,  но  он  подумал,  что  с  двумя  парами  носков
сойдет.
 —  Хорош,  —  сказал  Побережный,  как  манекен,  поворачи¬
вая  и  осматривая  Кирилла  со  всех  сторон.
 Под  окном  залаяли  собаки.
 Побережный  опять  ушел  в  другую  комнату  и  на  этот  раз
выволок  оттуда  большущий  бумажный  мешок,  набитый  под  са¬
мую  завязку.
 —  Тащи  на  улицу,  —  велел  он  Кириллу.
 Крякнув,  Кирилл  взвалил  на  спину  мешок.  В  коридоре  о«
столкнулся  с  Женькой.
 —  Там  на  нартах  брезент,  —  сказал  Женька.  —  Клади
на  него.
 Собаки  на  этот  раз  не  обратили  на  Кирилла  никакого  внима¬
ния.  Наверное,  вид  человека  в  меховой  одежде  внушал  им  долж¬
ное  уважение.  А  может,  они  уже  запомнили  запах  Кирилла  и
догадывались,  что  он  имеет  какое-то  отношение  к  их  хозяину.
 Через  пять  минут  все  было  уложено  и  увязано.
 Собаки  от  нетерпения  дергали  постромки  и  подвывали.
 —  Садись,  —  кивнул  Женька  Кириллу  и  выдернул  удержи¬
вавший  нарты  ломик.  По-разбойничьи  свистнув,  он  повалился
на  мешки.
 Собаки  рванули.
 *  *  *
 Вильнув  на  повороте,  дорога  взлетела  на  сопку,  наискось
пересекла  ее  пологий  гладкий  гребень  и  стала  стремительно
опадать  в  узкое  каменистое  ущельице.
 14  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  G 	209

Ветер  ударил  в  лицо.
 Заученным  движением  переместив  тяжесть  тела,  Женька
взял  лежавший  у  него  на  коленях  ломик  и  начал  притормажи¬
вать  разогнавшиеся  нарты.  Снег  летел  из-под  ломика,  как  искры
из-под  токарного  резца.
 Местами  снега  в  ущельице  было  мало,  и  сквозь  него,  точно
собачьи  клыки,  торчали  камни.  Иногда  полозья  наезжали  на
них,  и  тогда  нарты  резко  сбавляли  ход,  осаживая  разгорячен¬
ных  собак.  Они  на  ходу  оборачивались,  словно  спрашивали:
ну  в  чем  там  дело?
 —  Хоп!  —  кричал  им  Женька.  —  Все  в  порядке,  зверюги!
 И  собаки  снова  всем  телом  наваливались  на  постромки,  на¬
тягивая  их  в  струны.  Они  уже  не  лаяли,  а  бежали,  низко  при¬
гнув  головы,  и  лопатки  их  ходили  вверх-вниз,  как  поршни
у  машины.
 Кирилл,  прилепившийся  на  самом  краешке  нарт,  был  полно¬
стью  захвачен  бегом.  Происходящее  казалось  ему  нереальным,
он  словно  бы  грезил  наяву  или  видел  себя  со  стороны.  Деревян¬
ный  механизм,  что  нес  его  на  себе,  был  древнейшим  изобрете¬
нием  человека.  Еще  люди  не  выдумали  колеса,  а  примитивные
сани  и  волокуши  уже  служили  им  верой  и  правдой.  И  может
быть,  их  так  же  таскали  прирученные  человеком  волки,  огля¬
дывавшиеся,  как  и  собаки,  назад,  когда  сани  налетали  на  ка¬
мень  или  пень.  И  так  же,  наверное,  сидели  на  волокушах  и  са¬
нях  одетые  в  звериные  шкуры  люди,  посматривавшие  на  доро¬
гу  и  думавшие  свои  тяжелые  человечьи  думы.
 Собаки  вдруг  налегли  на  постромки  и  залились  лаем.  Hap-
гы  дернулись,  и  Кирилл  от  неожиданности  чуть  не  вылетел
из  них.
 —  У-у,  зверюги!  —  сказал  Женька,  в  который  раз  берясь  за
ломик.  —  Ытхан!  —  закричал  он  на  вожака.  —  Кому  говорю,
Ытхан!
 Вожак  обернул  злую  умную  морду  и  стал  осаживать,  по
брюхо  зарываясь  в  глубокий  снег.  Бежавший  за  вожаком  бело¬
бокий  лохматый  пес  с  размаху  наткнулся  на  него.  Вожак  по-
волчьи  крутнул  шеей  и  полоснул  пса  зубами.  Тот  взвизгнул  и
отскочил  в  сторону,  потянув  за  собой  бежавшую  с  ним  в  паре
собаку.  Упряжка  сметалась.  Ощетинившись,  псы  рычали  друг  на
друга,  норовили  исподтишка  хватить  зубами  соседа.
 Женька  закрепил  нарты  и  пошел  разнимать  собак.
 —  Лисы  не  видали,  зверюги!  —  накинулся  он  на  них,  про¬
вожая  взглядом  быстро  уменьшавшуюся  точку:  лиса  во  весь
дух  уходила  в  сопки.
 210

—  Ишь  улепетывает!  —  усмехнулся  Женька.  Он  разобрал  пе¬
репутавшуюся  упряжь,  и  нарты  тронулись  дальше.
 Собаки  тянули  теперь  ровно,  а  вожак  то  и  дело  посматри¬
вал  назад,  словно  желал  удостовериться,  все  ли  в  порядке.
 —  Сколько  до  места?  —  спросил  Кирилл.
 Женька,  не  оборачиваясь,  ответил:
 —  Двадцать.  По  такому  снегу  часа  за  два  только-только
добраться.  Облагодетельствуем  Сорокина  —  и  сразу  назад.  По¬
годка  здесь  бывает  чудная,  запуржит  —  неделю  прозагораем  на
маяке.
 Начался  длинный  пологий  подъем  —  тягун.  Собаки,  высу¬
нув  красные  дымящиеся  языки,  распластывались  над  землей,
часто-часто  перебирая  лапами.
 Женька  спрыгнул  с  нарт.
 —  Слезай,  —  сказал  ок  Кириллу.  —  Тягуны  —  штука
трудная.
 Кирилл  слез  и  пошел  сбоку  нарт,  стараясь  не  отставать  от
них.  Вначале  он  думал,  что  это  просто,  надд  только  идти  и  ид¬
ти,  но  вскоре  понял,  что  ошибался:  как  ни  медленно  двигались
собаки,  Кирилл  не  поспевал  за  ними,  и  ему  приходилось  дого¬
нять  нарты  вприпрыжку.  Ноги  путались  в  длинных  полах,  и  че¬
рез  сотню  шагов  Кирилл  почувствовал,  что  взмок.  Он  хотел  рас¬
стегнуть  малицу,  но,  не  нашарив  пуговиц,  вспомнил,  что  мали¬
ца  —  не  пальто.
 —  Ну  как?  —  спросил  Женька,  краем  глаза  следивший  за
Кириллом.
 —  На  этой  пересеченке  только  олимпийцев  тренировать.
 Женька  улыбнулся.
 —  Ничего,  старик,  привыкнешь.  Я  тоже  сначала  умирал.
 Он  по-прежнему  ступал  легко  и  на  глубоких  местах  даже
помогал  собакам  тянуть  нарты.  Шапку  он  так  и  не  надел:
длинные  Женькины  волосы  свободно  падали  на  капюшон  мали¬
цы.  Теперь  Кирилл  вспомнил,  кого  напоминал  ему  Женька  —
Мэйлмюта  Кида,  знаменитого  погонщика  собак  из  ранних  рас¬
сказов  Джека  Лондона.  Именно  таким  представлял  его  себе  Ки¬
рилл.  Пока  сходство  было  чисто  внешним,  но  по  упругому  шагу
Женьки,  по  тому,  как  сосредоточенно  он  смотрел  вперед,  мож¬
но  было  догадаться  о  некоторых  свойствах  его  характера.
 Собаки  наконец  одолели  тягун  и  остановились,  запаленнэ
дыша.
 —  Перекур,  —  сказал  Женька.  —  Осталось  раз  плюнуть  —
вон  до  той  сопочки  добраться.
 Они  закурили.
 Кирилл  посмотрел  туда,  куда  показывал  Женька.  Впереди
211
 14*

до  самого  горизонта  тянулись  безлесые  сгорбившиеся  сопки,  и
Кирилл  так  и  не  понял,  какую  имел  в  виду  Женька.  Слева  от
них  в  нешироком  просвете  виднелось  море.  Отсюда,  с  высоты,
оно  выглядело  неподвижным,  как  бы  застывшим,  а  за  ним  чет¬
ко,  словно  шпили  готических  соборов,  в  небо  вписывались  беле¬
ющие  пики  гор  —  Камчатка.
 Перед  тем  как  сесть,  Женька  поправил  брезент  на  нартах,
подтянул  ослабшие  веревки.  Потом  ломиком  очистил  полозья  от
снега  и  стал  ощупывать  металлическую  оковку.
 —  Так  и  есть,  —  сказал  он  торжествующе,  как  будто  об¬
наружил  нечто  такое,  что  требовало  величайшего  уважения.  —
Треснула!  Я  чувствую,  что  что-то  не  того,  скребет.  Придется  но¬
вую  ставить.  Не  то  задерет  где-нибудь  в  дороге  —  намучаешься.
 Его  озабоченность  показалась  Кириллу  беспричинной.  Сам
он  даже  не  заметил,  что  полозья  скребут.  Но  раз  Женька  гово¬
рил  —  значит,  так  оно  и  было.
 —  Ты  до  этого  чем  занимался?  —  спросил  Кирилл.
 —  В  общем-то  ничем,  —  помолчав,  ответил  Женька,  пуская
дым  себе  под  малицу.  —  Вернее,  всем  помаленьку.  После  шко¬
лы  подался  в  университет,  на  исторический.  Родители  настояли.
Три  семестра  протянул.  Потом  плюнул:  фараоны,  фараонихи,
долговая  кабала.  С  одним  летосчислением  намаялся,  до  сих  пор
не  представляю  себе  обратного  счета.  Ушел,  одним  словом.  Съез¬
дил  на  целину.  Ребята  подобрались  ничего,  дома  строили.  Там
я  специальность  каменщика  освоил.  За  лето  три  дома  колхоз¬
ничкам  отгрохали.  Все  как  надо  сделали,  от  фундамента  до
крыши.  Въезжай  и  живи.  Потом  —  армия,  стройбат.  Учли,  как
говорится,  последний  род  занятий  на  гражданке.  Попал  сюда.
В  прошлом  году  демебе.  Тут  и  остался.
 —  Романтика  заела?
 —  Да  нет,  при  чем  тут  романтика!  Ты  служил?
 —  Спрашиваешь!  Два  года,  в  том  числе  високосный.  День
в  день.
 —  Тогда  о  чем  речь?  Сам  знаешь,  после  армии  люди  о  ро¬
мантике  не  говорят.  Там  каждый  день  романтика.  К  нам,  бы¬
вало,  как  придет  пароход  с  цементом  или  с  кирпичом  —  вот
тебе  и  романтика.  Вкалываешь  круглые  сутки,  пока  не  раз¬
грузишь.  Мешок  на  тебя  взвалят,  а  у  тебя  ноги  лапшой.  Ниче¬
го,  прешь.  Про  уголь  я  уж  не  говорю,  я  этого  уголька  целый
Донбасс  перекидал.
 —  Ас  Побережным  где  же  ты  встретился?
 —  Случайно.  Можно  сказать,  из-за  этих  вот  дьяволов,  из-
аа  собак.  Иду  один  раз,  а  возле  почты  какой-то  жлоб  собаку
ломиком  ухаживает.  Я  к  нему:  «Ты  что,  —  говорю,  —  козел,
212

делаешь?!»  А  он  меня  —  подальше.  Собаку  я,  конечно,  отнял,
а  пока  мы  с  ним  нанайской  борьбой  занимались,  шеф  подоспел.
Тот  жлоб,  оказывается,  у  него  работал.  Так  и  сошлись  наши
стежки-дорожки.
 —  И  давно  ты  у  него?
 —  Второй  год.  Как  демобилизовался,  сразу  и  пришел.  Того
жлоба  шеф  под  зад  коленкой,  а  меня,  значит,  взял.  Мужик  он
в  принципе  добрый,  прошел  и  медные  трубы,  и  железные,  и  ка¬
кие  только  есть.  Когда  десант  на  Курилы  высаживали,  шеф
в  первом  броске  был.  Ты  его  еще  не  знаешь.  Ему  под  пятьдесят
уже,  а  сила  что  у  медведя.  Он  мне  рассказывал,  как  с  одним
самураем  схватился.  Сгреб  его  за  горло  и  кинул  через  себя.
Тот  и  улетел.  Шеф  смотрит,  а  у  него  в  руках  только  ворогник
остался.  Две  Славы,  между  прочим,  у  шефа.  Оденет  как-ни¬
будь,  увидишь.
 —  В  общем,  геройский  мужик,  —  сказал  Кирилл.
 —  Геройский,  —  подтвердил  Женька.  —  Его  здесь  все
знают.
 Они  замолчали  и  в  молчании  докурили  свои  сигареты.  От¬
дохнувшие  собаки  лежали  в  снегу,  хватая  его  жаркими  пастями,
а  вожак  поглядывал  на  Женьку  с  явным  нетерпением.
 —  Да,  —  сказал  Кирилл,  —  а  в  честь  чего  ты  пса  так
окрестил?
 Женька  покосился  на  Кирилла,  словно  раздумывая,  сказать
или  нет.
 —  Да  так,  блажь  в  голову  стукнула.  Надоели  все  эти  Пи¬
раты  да  Джеки...  Ну,  чего  рты  пораскрывали?  —  спросил  он
у  собак.  —  Ехать  надо!
 Собаки,  будто  только  и  ждали  этого,  вскочили  и  понеслись.
Опять  ударил  в  лицо  ветер,  а  в  ноздри  —  острый  запах  со¬
бачьих  тел.
 Впереди  в  неглубокой  лощинке  показались  дома.
 —  Метеостанция,  —  проговорил  Женька  и  взялся  за  ло¬
мик.  —  С  этим  зверьем,  —  он  кивнул  на  собак,  —  держи  уши
торчком:  человек  ли,  кошка  попадутся  на  дороге  —  бросаются,
что  твои  волки.  Чуть  недосмотришь  —  беда!
 Поселок  проскочили  одним  духом.  Кирилл  не  успел  и  огля¬
нуться,  как  он  остался  позади.  За  метеостанцией  Женька  круто
свернул  влево,  и  через  несколько  минут  нарты  вылетали
к  морю.
 —  Считай,  что  прибыли,  старик.  Уголок  сейчас  срежем  и  —
финита  ля  комедиа.
 Море  штурмовало  остров.  Волны,  как  македонские  фаланги,
213

обрушивались  на  берег,  откатывались  назад,  перестраивались
и  вновь  шли  на  приступ.  В  воздухе  тяжело  пахло  йодом.  Сотни
чаек  носились  над  водой,  высматривая  добычу.
 —  Лево,  Ытхан,  лево!  —  крикнул  вожаку  Женька  и  вдруг
резко  затормозил.
 Не  спуская  глаз  с  моря,  он  пошарил  под  брезентом  и  выта¬
щил  винтовку.
 —  Нерпа,  старик,  —  сказал  он.  —  Пойдем,  щелкнем  штуч¬
ку  для  собак.
 Крадучись  они  спустились  к  воде  и  затаились  за  огромными,
выщербленными  ветром  и  водой  валунами.
 —  Смотри!  —  шепотом  сказал  Женька.
 Кирилл  осторожно  высунул  из-за  валуна  голову.  Прямо  пе¬
ред  ним  с  места  на  место  перекатывались  зеленобокие  крутые
волны,  среди  которых  на  миг  мелькнула  и  тотчас  исчезла  чья-
то  усатая  рожа.  Через  минуту  она  вынырнула  уже  в  другом
месте,  рядом  с  ней  другая,  третья...
 —  Тс-с!  —  предостерегающе  поднял  Женька  руку.  —  Вижу.
 Он  медленно  отвел  затвор  винтовки  и,  дослав  патрон  в  пат¬
ронник,  осторожно  просунул  винтовку  в  щель  между  валуна¬
ми.  Нерпы  плясали  на  волнах  как  заводные,  и  целиться  было
трудно.  Но  вот  прошла  большая  волна,  вода  за  ней  на  мгновенье
застыла,  и  Женька  выстрелил.  Грохочущий  звук  ворвался  в  од¬
нообразный  шум  прибоя,  покатился  над  морем.  Нерпы  разом
нырнули,  но  Кирилл  видел,  что  Женька  не  промахнулся:  по
воде  расплывалось  большое  красное  пятно.
 Они  вышли  из  укрытия  и  подошли  к  самой  воде.
 —  Как  думаешь,  наповал?  —  спросил  Кирилл.
 —  Сейчас  увидим.  Если  наповал,  то  через  пару  минут  она
всплывет,  —  ответил  Женька.  —  Да  вон  она,  видишь?
 Нерпу  медленно  несло  к  берегу.  Наконец  волны  подхватили
тушу  и,  как  мешок,  швырнули  ее  прямо  к  ногам  Женьки.
 Кирилл  с  интересом  разглядывал  нерпу.  Морда  у  нее  была
похожа  на  собачью,  только  усы  были  больше;  вода  не  приста¬
вала  к  гладкой  и  плотной  нерпичьей  шерсти.
 Женька  достал  из-под  малицы  нож  и  моток  тонкого,  в  палец,
ремня.  Прорезав  ласт,  он  просунул  в  него  ремень.
 —  Держи.  Оттащим  подальше  от  воды,  а  на  обратном  пути
заберем.
 —  Здорова,  —  перевел  дух  Кирилл,  когда  они  оттащили
нерпу  на  достаточное  расстояние.  —  Центнера  на  полтора  по¬
тянет?
 —  Вполне.  Теперь  на  неделю  собакам  хватит.  А  печенку  са¬
ми  схарчим.  Пробовал  когда-нибудь?  Классная  штука!  Вечером
214

заскакивай  ко  мне,  устроим  небольшой  бенц  по  случаю  знаком¬
ства.
 —  Заскочу,  —  пообещал  Кирилл.
 На  всякий  случай  они  закидали  нерпу  камнями  и  пошли
обратно  к  нартам.
 Маяк  открылся  сразу,  едва  обогнули  крайнюю  от  моря  соп¬
ку,  —  полосатая  цилиндрическая  башня  с  радиоантеннами  и  пе¬
рекрестьем  проводов.  От  нее  навстречу  упряжке  бросились  три
или  четыре  собаки.  Они  бежали  и  лаяли  с  подвыванием,  но
близко  к  нартам  так  и  не  подошли.
 Женька  затормозил  у  низкого  домика,  по  самую  крышу
вросшего  в  снег.  Расчищены  были  только  крыльцо  и  окна,  на¬
поминавшие  скорее  амбразуры.  Да  и  вообще  весь  дом  был  по¬
хож  на  дот.  Но  больше  всего  Кирилла  удивила  лыжня  на  кры¬
ше  дома.  Он  стоял  впритык  к  невысокой,  но  крутой  сопочке,
лыжня  начиналась  с  нее,  а  перед  домом  виднелось  место,  где
приземлялись  прыгуны,  —  дом  служил  в  качестве  трамплина.
 —  Сорокин!  —  закричал  Женька,  не  сходя  с  нарт.
 —  Иду-у!  —  раздалось  откуда-то  сверху.
 Женька  встрепенулся  и  воззрился  на  небо,  словно  собирался
увидеть  там  архангела  с  золотой  трубой.  Взамен  его  он  увидел
на  верхней  площадке  маяка  человека,  который  махал  им  рукой.
 —  Ну,  теперь  до  утра  будет  спускаться  с  этой  верхотуры,  —
сказал  Женька.  —  Давай  разгрузимся,  старик.
 Они  перенесли  мешок  на  крыльцо,  закурили  и  стали  дожи¬
даться  смотрителя.  Тот  наконец-то  спустился  и  вприпрыжку  по¬
бежал  к  дому.
 —  Здравствуй,  Женюшка!  Что,  газетки  привез?
 —  Нет,  —  ехидно  ответил  Женька,  —  дрова.  Газетки  мы
искурили.
 —  Да  ты  не  обижайся,  —  примиряюще  сказал  Сорокин.  —
Ну  пошутил.  Скучновато  тут.  Сидишь  другой  раз,  и  почитать  не¬
чего.
 —  Инструкции  читай.  А  то  понавешал  везде,  а  спроси,  не¬
бось  не  знаешь.  Ох,  Сорокин!..
 —  Ладно,  ладно  тебе,  Женюшка.  Пошли  лучше  в  дом.  Сей¬
час  жена  придет,  обедом  накормит.
 —  А  где  она?
 -  Да  за  ребятами  пошла.  Убежали,  паршивцы,  с  утра  на
берег,  и  все  нету.  Я  уж  сейчас  лазил,  смотрел.
 В  доме  было  жарко,  как  в  бане.  На  полу  лежали  добела  вы¬
стиранные  половики,  подоконники  были  уставлены  цветами,
а  стены  увешаны  фотографиями  в  самодельных  рамках.  Почти
все  они  изображали  двух  очень  похожих  мальчишек  лет  две¬
215

надцати.  Кирилл  понял,  кому  принадлежит  лыжня  на  крыше.
Тикали  часы  с  кукушкой.
 —  Вы  раздевайтесь  пока,  —  сказал  Сорокин,  —  а  я  сбегаю
движок  проверю.  Манометр,  зараза,  не  держит,  что  хошь  с  ним
делай.
 Женька  посмотрел  на  кукушку.
 —  Часок  отдохнуть  можно.  Заодно  полозья  посмотрим  как
следует.
 Они  сняли  малицы  и  вслед  за  Сорокиным  вышли  на  ули¬
цу.  Женька  перевернул  нарты.
 —  Видишь,  старик?
 Оковка  и  в  самом  деле  лопнула,  и  один  из  краев  задрался.
 —  Молоток  и  зубило  есть?  —  спросил  Кирилл.
 —  Касьяныч,  тащи  инструмент,  —  велел  Женька  Сорокину.
 —  Эти  дровни  вообще  пора  на  слом,  —  сказал  Кирилл,
осматривая  нарты  со  всех  сторон.  —  Как  ты  на  них  ездил,
Женька?
 Пришел  Сорокин,  принес  зубило  и  молоток.  Кирилл  отрубил
задравшийся  конец  оковки,  загнал  на  место  кое-где  повылез¬
шие  гвозди.
 —  Для  первого  раза  сойдет,  а  там  что-нибудь  придумаем.
 Вскоре  пришла  жена  Сорокина.  Она,  как  гусей,  прутиком
гнала  перед  собой  двух  вывалянных  в  снегу,  мокрых  ребятишек.
Увидев  нарты,  они  закричали:
 —  Ура!  Дядя  Женя  приехал!  Покатай,  дядя  Женя!
 —  Я  вот  вам  покатаю!  —  прикрикнула  на  них  мать.  —
Марш  живо  домой!
 Мальчишки  стали  канючить.
 —  Ладно,  Антонина  Васильевна,  не  ругайтесь,  —  сказал
Женька.  —  Я  их  мигом.  До  берега  и  обратно.
 —  Сладу  с  ними  никакого  нет,  Женя,  —  пожаловалась  Ан¬
тонина  Васильевна.  —  Ведь  мокрые  до  ушей.  Гоню,  гоню,  а  они
Ее  идут.
 —  Вы  что  же?  —  строго  спросил  ребятишек  Женька.
 —  У  нас  каникулы,  —  сказал  один.
 —  Мы  всю  неделю  дома  сидели.  Пурга  была,  —  добавил
второй.
 —  Мать  надо  слушаться,  —  назидательно  сказал  Женька.  —
Иначе  дружба  врозь.  Поняли?
 —  Поняли,  —  ответили  мальчишки.  —  А  мы  постреляем?
 —  Сегодня  нет.  В  следующий  раз  приеду,  тогда  и  постре¬
ляем.  Ну,  садитесь.
 За  обедом  Сорокин  сказал:
 —  Я  вот  о  чем  хочу  попросить  тебя,  Жен  юшка.  Ты  к  Ку¬
216

рильску-то  ближе,  достань  мне  манометр.  Поспрашивай  у  ры¬
баков  там  иль  у  военных.  У  них  всегда  бывают.  А  то  мой  не
держит.  Пробовал  запасные  —  тоже  не  держат.  Видать,  когда
разгружали,  грохнули  как  следует,  вот  они  и  не  держат.
 —  Сделаю,  —  сказал  Женька.
 Нарты  уносились  от  маяка,  башня  становилась  все  тоньше,
и  скоро  невозможно  стало  различить  у  ее  подножия  засыпан¬
ный  снегом  домик  смотрителя.
 5
 Комната  Женьки  была  узкой  и  тесной.  Она  напоминала  Ки¬
риллу  каюту  на  пароходике,  с  которым  он  прибыл  на  острова.
Особенно  подчеркивало  сходство  единственное  окно,  маленькое,
похожее  на  иллюминатор,  упиравшееся  в  глухую  стену  не  то
соседнего  дома,  не  то  сарая.
 Комната  была  оклеена  светло-голубыми  обоями,  которые
несколько  оживляли  ее  унылый  вид,  потолок  был  такой  низкий,
что  Кирилл  без  труда  дотянулся  до  него  рукой.
 Женька  накрывал  на  стол,  то  и  дело  посматривая  на  висев¬
ший  над  самодельной  тахтой  медный  корабельный  хронометр.
 —  В  семь,  старик,  обещала  быть  моя  мадонна.
 —  О-о!..  —  протянул  Кирилл.  —  Значит,  будут  женщины?
А  я  забыл  надеть  фрак.  Но,  по-моему,  она  опаздывает,  твоя  ма¬
донна.  Уже  четверть  восьмого.
 —  Ты  не  учитываешь  местных  условий.  А  кроме  того,  жен¬
щине  не  обязательно  быть  пунктуальной,  —  ответил  Женька,
внося  из  коридора  трехлитровую  банку  с  красной  икрой  и  бутыл¬
ку  темно-вишневого  напитка.  —  Ты  встречал  хоть  одну  женщи¬
ну,  которая  бы  приходила  на  свидание  вовремя?
 —  У  меня  небогатый  опыт  на  этот  счет,  —  сказал  Кирилл.
 —  У  меня  тоже.  Но  я  знаю:  такой  женщины  на  свете
нет.
 Женька  поставил  на  стол  банку  и  бутылку.
 —  Собственного  производства,  —  не  без  гордости  сказал  он.
 —  И  это  тоже?  —  показал  Кирилл  на  бутылку.
 —  Именно  это  я  и  имею  в  виду,  старик.  Икра  —  это  просто,
стандарт:  соль,  вода,  подсолнечное  масло  и  полчаса  выдержки.
А  с  питием,  —  Женька  ловко  подкинул  и  поймал  бутылку,  —
пришлось  повозиться.  Основа,  конечно,  все  та  же  —  це  два  аш
пять  о  аш.  Остальные  компоненты  —  клюквенный  экстракт  и
лимоны  —  тоже  известны.  Но  главное  не  это,  главное,  старик,
217

технология.  А  ока,  —  Женька  многозначительно  поднял  вверх
палец,  —  требует  терпения  и  особой  интуиции.  У  меня  все  это
есть,  и  после  выхода  на  пенсию  я,  наверное,  устроюсь  дегуста¬
тором.
 Кирилл  сидел  на  тахте,  слушал  Женькины  разглагольство
ванпя  и  пытался  представить  себе  Женьку  в  роли  дегустатора.
Это  у  пего  не  получалось.  Всех  дегустаторов  он  почему-то  пред
ставлял  сухонькими,  чинными  старичками  наподобие  «пикейных
жилетов»  Ильфа  и  Петрова,  а  Женька  никак  не  ассоциировался
с  ними.  Женька  мог  быть  кем  угодно,  только  не  дегустатором.
 В  дверь  постучали.
 —  Открой,  старик,  —  попросил  Женька.  —  У  меня  руки
грязные.
 Кирилл  вышел  в  коридор  и  отодвинул  щеколду.  На  крыльце
обметала  с  валенок  снег  девушка.
 —  Здравствуй,  Женя,  —  не  поднимая  головы,  сказала  она.  —
Прости,  я  не  могла  раньше.  Катера  долго  не  было.  Ой!  —
по-бабьи  ойкнула  она,  увидев  Кирилла.  —  Извините,  я  думала,
это  Женя.
 —  Ничего,  —  дипломатично  сказал  Кирилл.  —  Проходите,
мне  поручено  вас  встретить.
 —  Жени  нет  дома?  —  с  явным  огорчением  спросила  де¬
вушка.
 —  Дома,  —  успокоил  ее  Кирилл.  —  Граф  дома,  но  он  еще
в  неглиже.
 Девушка  улыбнулась.
 —  Вы  его  друг?
 —  Можно  сказать,  что  да,  —  ответил  Кирилл.  —  Мы  колле¬
ги.  Женька,  —  крикнул  он,  —  кончай  марафет  наводить!
 —  Порядок,  старик,  —  отозвался  Женька,  показываясь  в  две¬
рях.  —  Здравствуй,  радость  моя  —  он  потянулся  к  девушке  и
чмокнул  ее  в  щеку.  —  Знакомься:  Кирилл  Ануфриев,  красно¬
рубашечник.
 —  Сколько  раз  я  тебя  просила,  Женька,  не  называй  меня
моей  радостью.  Скоро  ты,  чего  доброго,  скажешь:  собачья  ра¬
дость.
 —  Не  буду,  ласточка,  не  буду,  —  заверил  ее  Женька.
 Девушка  вздохнула.
 —  Ты  неисправим,  Женька.
 Она  сняла  кожаный  с  цигейковым  воротником  полушубок  и
протянула  Кириллу  руку.
 —  Вера.
 Рука  у  нее  была  прохладная  и,  как  показалось  Кириллу,
очень  белая.  Он  осторожно  пожал  ее  и  потом  долго  не  мог  от¬
218

делаться  от  ощущения,  что  все  еще  держит  эту  прохладную  бе¬
лую  руку.
 —  Как  добралась?  —  спросил  Женька.
 —  Долго  пришлось  ждать  катера.  У  них  что-то  там  случи¬
лось,  какой-то  трос  заело.  Я  вся  перемерзла.  —  Вера  передер¬
нула  плечами.
 —  Сейчас  мы  это  дело  исправим,  —  пообещал  ей  Женька.
 —  Я  —  на  тахту,  —  заявила  Вера,  как  только  они  вошли
в  комнату.  —  Где  у  тебя  шлепанцы,  Женька?
 Она  сняла  валенки,  поставила  их  у  двери  и  в  одних  чулках
прошлась  по  комнате.
 —  Не  помню.  Посмотри  под  тахтой.
 —  Спасибо,  нашла.
 —  Ты  сюда,  старик,  —  сказал  Женька,  усаживая  Кирилла
на  единственный  стул.  —  Ты  сегодня  почетный  гость.  А  мы  с  Ве¬
рой  на  тахте.  По-родственному.
 —  А  что  это  такое  —  краснорубашечник?  —  спросила  Вера
у  Кирилла.
 Кирилл  собрался  было  ответить,  но  Женька  предупредил  его:
 —  Это,  радость  моя,  люди,  которые  ходят  в  красных  руба¬
хах.  Элементарно!
 —  Очень  остроумно!  Ты  напиши  в  «Крокодил»,  —  посове¬
товала  Вера.
 Кирилл  улыбнулся.  Ему  нравилось  такое  начало.
 —  Так  называли  добровольцев  Гарибальди,  —  сказал  он.  —
У  Женьки  очень  сложные  ассоциации.
 Говоря  это,  Кирилл  внимательно  посмотрел  на  Веру.  Что-то
в  ее  внешности  удивляло  его,  но  он  не  мог  сразу  сообразить,  что
именно.  Продолговатое,  с  темно-синими,  глядевшими  вприщур
глазами  лицо  Веры  было  необычайно  смуглым,  почти  темным,
как  грузинская  чеканка.  Он  вспомнил  про  ее  руки  и  посмотрел
на  них.  Они  были  белыми.  -
 —  Это  от  ветра,  —  сказала  Вера,  перехватив  его  взгляд.  —
Приходится  много  ездить,  и  лицо  обветрело.
 —  А  вы  где  работаете?
 —  Я  стоматолог.  Участок  большой,  вызывают  часто.
 —  Моя  будущая  супруга  —  эскулап,  —  вмешался  в  раз¬
говор  Женька.  —  И  вообще  она  умница,  старик.  Когда  мы  по¬
женимся,  у  нас  будет  матриархат.
 —  Я  не  выйду  за  тебя,  Женька,  —  сказала  Вера.  —  Ты  ужас¬
но  много  говоришь.  Включи  лучше  магнитофон.
 —  Всегда  пожалуйста,  —  сказал  Женька.  —  Но  только  сна¬
чала  давайте  выпьем.
 Он  разлил  по  рюмкам  напиток.
 219

—  Ну,  как  говорят,  будем...
 Они  выпили,  п  Женька  пододвинул  Кириллу  тарелку  с  икрой.
 —  Давай,  старик,  закусывай.
 Кирилл,  как  и  положено,  хотел  было  сделать  бутерброд,  но
Женька  остановил  его:
 —  Да  ты  ложкой,  старик,  мы  же  не  на  приеме!
 Кирилл  послушался.  Он  зачерпнул  целую  ложку  икры  и
стал,  как  кашу,  жевать  ее.
 —  А  как  насчет  отравления?  —  осведомился  он.  —  По  слу¬
хам,  в  ней  избыток  витаминов.
 —  Не  знаю,  чего  в  ней  избыток,  а  лично  у  меня  от  этого
дела  избыток  гемоглобина.  Я  его  скоро  вместо  крови  сдавать
буду,  —  ответил  Женька.  —  И  не  верь  слухам,  старик,  я  экс¬
периментирую  не  первый  год.  Спроси  у  Веры.
 —  Между  прочим,  Женька,  ты  собирался  включить  магни¬
тофон.  А  что  касается  икры,  то  здесь  никаких  норм  не  уста¬
новлено.  Это  чисто  индивидуально.  Я,  например,  есть  ложкой
икру  не  могу.
 —  Конечно,  конечно!  —  сказал  Женька.  —  У  тебя,  радость
моя,  голубая  кровь!  Это  мы  серые!
 Женька  нагнулся  и,  вытащив  из-под  тахты  покрытый  пылью
магнитофон,  стал  разбирать  перепутанные  провода.
 Кирилл  достал  сигареты.
 —  Вы  давно  на  островах?  —  спросила  его  Вера.
 —  Полмесяца,  —  ответил  Кирилл.  —  А  вы?
 —  Третий  год.  Я  приехала  сюда  сразу  после  распределения.
 —  Не  надоело  еще?
 —  Иногда  очень  тянет  домой.  Думаешь:  ну  хоть  бы  на  де¬
нек  съездить!  Но  за  работой  все  забывается.  Скучаю  по  инсти¬
туту.  У  нас  была  чудесная  группа.
 —  Вы  в  Москве  учились?
 —  Нет,  в  Калинине.  Я  коренная  тверячка.  Мама  и  сейчас
там  живет.  А  вы  похожи  с  Женькой,  —  неожиданно  сказала  Ве¬
ра.  —  У  вас  с  ним  одинаковый  взгляд  —  вы  оба  смотрите
в  себя.
 —  Так  нельзя  смотреть,  —  сказал  Кирилл.
 —  Нет,  можно,  —  убежденно  сказала  Вера.  —  Я  заметила:
так  смотрят  или  пьяницы,  или  думающие  люди.
 —  Ин-те-рес-но!..  —  протянул  Женька.  —  Это  уже  что-то
новое,  радость  моя.  Ну  и  кто  же  мы,  по-твоему?
 —  Не  беспокойся,  пьяницей  я  тебя  не  считаю.
 —  Напрасно,  —  сказал  Женька.  —  А  я  вот  вношу  предло¬
жение  довоевать  бутылочку.
 220

Он  кончил  разбирать  провода,  подключил  магнитофон  к  сети
и  щелкнул  клавишей.
 Потом  отряхнул  руки  и  снова  подсел  к  столу.
 —  Ну,  вы  можете  воевать  хоть  до  утра,  —  сказала  Вера.  —
Но  только  без  меня.
 Она  забралась  на  тахту  с  ногами  и  уютно  устроилась  среди
подушек.  Глядя  на  нее,  Кирилл  подумал,  что  так  ловко  умеют
устраиваться  только  женщины  и  кошки.
 —  Слушай,  Женька,  —  сказал  он  после  того,  как  они  вы¬
пили  еще  по  одной,  —  сможешь  ты  объяснить  мне  вот  такую
вещь:  почему  получается,  что  это  мы  сидим  сейчас  за  столом,
именно  мы,  а  не  кто-нибудь  другой?  Представляешь,  такая  огром¬
ная  цепь,  а  замкнулось  именно  наше  звено!
 —  Чье-то  должно  было  замкнуться,  старик.
 —  Ты  меня  не  понял,  Женька.  Я  говорю  о  том,  что,  если
бы  на  моем  или  на  твоем  месте  сидел  бы  другой  человек,  это
была  бы  тоже  комбинация,  но  случайная.
 —  Ты  хочешь  сказать,  что  все  планировалось  заранее?
 —  Я  ничего  не  хочу  сказать.  Я  спрашиваю:  почему  я  еду
к  черту  на  рога  и  встречаю  здесь  Женьку  Кулакова,  а  не  Петь¬
ку  Сидорова  или  Ваську  Иванова?
 —  Флюиды,  старик.  Ведь  есть  же  какие-то  бабочки,  которые
находят  друг  друга  по  запаху!  А  если  серьезно,  я  таким  вопро¬
сом  не  задавался.  Мы  мыслим  по-разному.  Тебя  интересует  сам
процесс,  а  мне  куда  интереснее,  что  из  всего  этого  получится.
Например,  сейчас  я  думаю,  что  получится  из  нашего  с  тобой
общения.  Я  стадная  скотинка,  старик,  ко  беда  в  том,  что  в  моем
стаде  одни  собаки.
 Женька  усмехнулся.
 —  Кажется,  я  начал  каламбурить.
 —  Тебе  не  надо  больше  пить,  Женька,  —  сказала  Вера.  —
Ты  начинаешь  молоть  чепуху.
 —  Я  чист  как  стеклышко,  —  сказал  Женька  пьяным  голо¬
сом.  Он  был  действительно  похож  на  пьяного.
 Кириллу  и  раньше  случалось  наблюдать  моменты  внезапного
опьянения  у  людей  тонко  организованных,  и  он  знал,  что  это
опьянение  у  них  так  же  быстро  проходит.
 —  Тайм-аут?  —  предложил  он.
 Женька  пожал  плечами.
 —  У  тебя  есть  кофе,  Женя?  —  спросила  Вера.
 —  Есть,  —  ответил  Женька.  —  Сварить?
 —  Я  сама,  —  сказала  Вера,  вставая  с  тахты.
 —  Сиди,  —  удержал  ее  Женька.  —  У  меня  хитрая  плитка.
221

А  потом,  радость  моя,  женщины  совсем  не  умеют  варить  кофе.
Так  же,  как  гладить  брюки.
 —  Он  сегодня  какой-то  странный,  —  сказала  Вера,  когда
Женька  вышел  в  коридор.  —  Он  вообще  какой-то  странный  в  по¬
следнее  время.  С  ним  невозможно  серьезно  говорить.
 —  Вы  давно  его  знаете?
 —  Год.  Я  приезжала  сюда  делать  осмотр,  и  он  привел  ко  мне
собаку.  Она  была  старая,  у  нее  выпадали  зубы,  и  Женька  хо¬
тел,  чтобы  я  ее  вылечила.
 —  А  может,  это  был  предлог?
 —  Нет.  Во-первых,  до  этого  мы  не  встречались  с  ним;  во-
вторых,  он  мог  бы  прийти  и  сам,  без  собаки;  а  в-третьих,  Жень¬
ка  человек  решительный.  Когда  я  ему  понадобилась,  он  разыскал
меня  и  свалился  как  снег  на  голову.  Помню,  у  меня  была  оче¬
редь,  но  он  каким-то  образом  ухитрился  пробиться  в  кабинет.
И  сидел  целый  час,  а  я  ходила,  как  дурочка,  вокруг  и  не  знала,
что  мне  делать.
 —  Представляю,  —  сказал  Кирилл.  —  А  вы  знали,  что  он
работает  у  Побережного?
 —  Тогда  еще  нет.  Да  мне  и  в  голову  это  не  пришло,  я  боя¬
лась,  что  вот-вот  войдет  кто-нибудь  из  начальства  и  увидит,  чем
я  занимаюсь  на  работе.  А  потом  я  как-то  приехала  на  почту.
Не  помню  зачем.  Кажется,  в  связи  с  какой-то  путаницей,  кто-то
что-то  получил  за  меня.  Тогда  я  и  увидела  Женьку  во  всем
блеске.  А  вообще-то  вы  не  думайте,  что  работать  каюром  легко.
Григорий  Дмитриевич  очень  ценит  Женьку.  Женька  в  прошлую
зиму  один  развозил  почту  по  всему  острову.  Сколько  раз  по'
падал  в  пургу.  Здесь  бывают  такие  пурги,  что  по  неделям  нель¬
зя  выйти  из  дому.  Женька  несколько  раз  замерзал.  Его  выру
чают  смелость  и  собаки.  У  него  великолепная  упряжка.
 Кирилл  сделал  жест,  означавший,  что  уж  кому-кому,  а  ему
это  хорошо  известно.
 —  Для  первого  раза  эта  великолепная  упряжка  загнала  ме¬
ня  всего-навсего  на  столб.
 —  Правда?  —  рассмеялась  Вера.  —  Наверное,  это  было
очень  смешно!
 —  Смотря  кому.  Собаки  —  так  те  просто  подыхали  со  смеху.
 —  Не  обижайтесь,  Кирилл,  —  все  еще  смеясь,  сказала  Ве¬
ра.  Она  показала  на  магнитофон.  —  У  Женьки  где-то  должен
быть  Окуджава.  Я  сейчас  поищу.
 Кирилл  выключил  магнитофон  и  переменил  катушку.  Потом
снова  включил.  Послышались  аплодисменты,  смех,  затем  насту¬
пила  тишина,  в  которую,  словно  грохот  шагающих  солдатских
сапог,  ворвались  мажорные  аккорды  гитары.
 222

—  Мне  очень  нравится  Окуджава,  —  сказала  Вера.  —  У  не¬
го  есть  потрясающие  вещи.
 Из  коридора  вернулся  с  кофейником  Женька.
 —  У  меня  склероз,  —  объявил  он,  хлопнув  себя  по  лбу.  —
Я  забыл  пожарить  печенку.  Но  это  еще  не  все.  Я  оставил  ее
у  собак,  а  эти  звери  наверняка  уже  сожрали  ее.
 —  Черт  с  ней,  с  печенкой!  —  сказал  Кирилл.  —  Будем
пить  кофе.  Он  как  раз  здорово  помогает  от  склероза.
 —  Это  чай,  —  поправила  его  Вера.
 —  Нет,  и  кофе  тоже,  —  настаивал  Кирилл.  —  Я  где-то
читал.
 —  Наверное,  в  «Медицинском  вестнике»,  старик,  —  насмеш¬
ливо  сказал  Женька,  разливая  кофе.  —  Вера,  есть  такой?  И  ска¬
жи,  сколько  тебе  класть  сахара.
 —  Два  куска.
 —  А  тебе,  старик?
 —  Тоже  два.  И  не  мешай  сразу,  пусть  сначала  растают.
 Окуджава  пел  «Леньку  Королева».
 —  Мне  всегда  ужасно  жалко  Леньку,  —  сказала  Вера.  —
Наверное,  это  глупо,  но  я  ничего  не  могу  поделать  с  собой.
 —  И  не  надо  ничего  делать,  радость  моя,  —  сказал  Жень¬
ка.  —  Вот  тебе  кофе  и  давай  пей.
 —  Можно  подумать,  Женька,  что  это  доставляет  тебе  удо¬
вольствие.
 —  Что  это,  радость  моя?
 —  То,  что  ты  весь  вечер  паясничаешь.
 Женька  притворно  воздел  руки:
 —  Нет,  вы  только  посмотрите  на  нее!  От  1ебя  ничего  невоз¬
можно  скрыть,  радость  моя!  Ты  опасная  женщина!
 Прихлебывая  кофе,  Кирилл  с  удовольствием  следил  за  пики¬
ровкой.  Непринужденность  обстановки  и  выпитое  оказывали  свое
действие:  заботы,  еще  вчера  терзавшие  Кирилла,  отступили  ку¬
да-то  на  второй  план.  Остались  лишь  эта  тесная  уютная  комнат¬
ка  и  его  новые  знакомые,  о  существовании  которых  он  и  не  по¬
дозревал  всего  два  дня  назад  и  которых,  как  ему  теперь  каза¬
лось,  знал  всю  жизнь.  Они  прекрасные  люди,  этот  неудавшийся
историк  Женька  и  его  темноликая  «мадонна».  И  пусть  она  не
знает,  кто  такие  были  краснорубашечники,  зато  она  наверняка
знает  много  такого,  о  чем  он,  Кирилл,  даже  не  догадывается.
Женщины  всегда  лучше  мужчин  запоминают  детали.  И  пусть
они  скорее  поженятся  и  живут  в  этой  комнате.  Он  станет  при¬
ходить  к  ним  по  вечерам,  сидеть  на  тахте  и  говорить  с  ними
обо  всем  на  свете,  потому  что  они  интересные  собеседники  и
очень  симпатичные  люди...
 223

—  У  тебя  найдется  еще  что-нибудь  выпить,  Женька?
 —  Праздный  вопрос,  старик!  Мои  погреба  практически  не¬
истощимы.
 —  Тогда  налей.  И  давай  выпьем  за  женщин.  Я  знаю,  это
банально,  но  в  таком  случае  что  не  банально?
 —  Огэ!  Я  вижу,  у  тебя  расходится  аппетит,  старик!  Радость
моя,  ты  слышишь?  За  тебя  желают  выпить!
 —  Не  передергивай,  Женька.  Я  сказал:  за  женщин.
 —  Знаем,  знаем,  все  так  говорят!
 Женька  встал  из-за  стола  и,  немного  покачиваясь  на  длин¬
ных  ногах,  направился  к  двери.  На  пороге  он  обернулся.
 —  А  потом  запомни,  старик:  общие  формулировки  всегда
предполагают  частности.  Ибо  состоят  из  них.  —  Он  подумал  и
добавил:  —  Только  вы  не  воображайте,  что  я  такой  умный.  Это
плагиат.  Так  любил  говорить  один  мой  знакомый  доцент.
 Женька  вышел  в  коридор  и  через  минуту  вернулся  с  новой
бутылкой.
 —  Радость  моя,  —  сказал  он,  —  выключи  эту  адскую  ма¬
шинку  и  садись  к  нам.  Давайте-ка  и  в  самом  деле  выпьем.
 —  Только  непременно  чокнемся,  —  сказала  Вера.  —  Мне
надоело  пить  как  биндюжники.
 —  Узнаю,  —  сказал  Женька.  —  Узнаю  брата  Колю!
 —  Помолчи,  пожалуйста,  Женька,  —  сказала  Вера.
 Но  Женьку  не  так-то  легко  было  угомонить.
 —  Хотите  анекдот?  —  предложил  он.
 —  Давай,  —  сказал  Кирилл.
 —  Только  не  солдатский,  —  предупредила  Вера.
 —  Два  слона  вяжут  на  дереве.  Мимо  летит  лошадь.  «Смог*
ри!»  —  толкает  один  слон  другого.  «Не  обращай  внимания,  —
отвечает  тот,  —  гнездо  где-то  рядом».
 Кирилл  громко  засмеялся.  Летающие  лошади  произвели  на
него  впечатление.
 —  Не  смешно,  —  сказала  Вера.  —  Я  так  и  знала.  Женька
обожает  примитивы.
 Кирилл  хотел  было  возразить,  но  Женька  остановил  его:
 —  Не  трудись,  старик.  Вера  не  признает  условного.  По  ней,
все  лошади  должны  только  возить  телеги  и  жить  в  конюшнях.  А
это  была  особенная  лошадь,  радость  моя!  Ей  нравилось  летать!
 —  Не  говори  глупости!  —  рассердилась  Вера.  —  При  чем
тут  какие-то  лошади?  Я  говорю,  что  у  тебя  нет  ни  капельки
вкуса.
 —  Вера,  —  сказал  Кирилл,  —  это  был  Пегас,  Вера.  Не  в  этом
дело.  Женька  хочет  остаться  самим  собой.  И  это  главное,.  Ты
с  какого  года,  Женька?
 224

—  С  сорок  пятого.  Послевоенный  массовый  тираж.  А  что?
 —  Я  тоже  с  сорок  пятого.  И  мы  кое-чего  видели  в  жизни,
Вера.  Главное  в  ней  —  оставаться  самим  собой.  А  лошади  пусть
себе  летают.
 —  Господи!  —  сказала  Вера.  —  Ужас  какой-то!  Дались  вам
эти  лошади!
 —  Фиг  мы  чего  видели,  —  вдруг  сказал  Женька,  —  Это
все  наши  сопли-вопли,  старик.  А  мы  пришли  на  готовое.  И  от
этого  у  всех  у  нас  разные  комплексы,  но  мы  хитрим  и  сами  себе
сочиняем  биографию.  А  вот  Побережному,  например,  ничего  не
нужно  сочинять.  Когда  он  в  сорок  пятом  пер  с  десантом  на
японские  пулеметы,  он  меньше  всего  думал  о  сочинительстве.
Видел  здешние  доты?  Колпак  железобетонный,  и  все  подходы
как  на  ладони.  Дашь  очередь  —  как  косой  скосишь.
 Кирилл  посмотрел  на  Женьку  с  удивлением.  Он  не  пред¬
полагал,  что  тот  прореагирует  на  его  заявление  подобным  обра¬
зом.  Женька  казался  ему  понятным.  Выходит,  он  ошибался  и
нужно  еще  выяснять,  кто  есть  кто.
 —  Ты  впадаешь  в  крайности,  Женька.  При  чем  здесь  война?
Я  говорю,  что  мы  тоже  кое-что  видели.  И  не  надо  прибедняться.
 Женька  разозлился:
 —  Ну  что  ты,  старик,  заладил,  как  попугай:  видели,  виде¬
ли!  Все  это  глупистика,  а  нам  не  хватает  главного  —  уверен¬
ности  в  себе.  —  Женька  взял  из  пепельницы  окурок  и  пошарил
себя  по  карманам.  —  Дай  спички,  старик.  И  уж  если  на  то
пошло,  то  скажи,  пожалуйста,  за  каким  тогда  чертом  тебя  по¬
несло  в  эту  дыру?  Что  ты  здесь  забыл?
 —  А  так,  —  ответил  Кирилл.  —  Поцыганить  захотелось.
Знаешь,  как  в  песне:  «Нынче  —  здесь,  завтра  —  там».
 —  Нет!  Ты  тоже  хитришь.  Все  дело  в  нашей  наследственно¬
сти.  Наши  волосатые  пращуры  при  всей  своей  серости  соображали
не  хуже  нас.  Раз  жизнь  коротка,  рассуждали  они,  нужно  быст¬
рее  взрослеть.  И  они  убивали  какого-нибудь  там  махайрода  и
волокли  его  в  пещеру.  Там  они  зажигали  большой  костер,  вру¬
чали  мальчишкам  копья,  и  те  прыгали  вокруг  костра  и  тыкали
махайрода  копьями.  Мальчишки  становились  охотниками,  ста¬
рик.  Мужчинами.  У  нас  этот  процесс  затянут.  В  пятнадцать  нам
еще  подвязывают  сопливчики,  в  двадцать  парикмахеры  требуют
показать  им  справку  от  родителей,  в  двадцать  пять  нам  со  скри¬
пом  разрешают  гулять  до  двенадцати.  А  что  делаем  мы?  Мы
днем  и  ночью  поглощаем  информацию.  Мы  набиты  ею,  как  ин¬
дейка  кашей.  Чего  только  мы  не  знаем!  Но  мы  не  знаем  одно¬
го  —  что  нам  делать  с  этими  проклятыми  битами.  В  конце  концов
наступает  критический  момент,  наша  волосатость  дает  о  себе
 15  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  G 	225
знать,  и  мы  начинаем  собирать  манатки.  Куда  —  не  все  ли
равно,  а  наши  мамы  думают,  что  во  всем  виновата  распущен¬
ность  нынешних  нравов.  А  их  мальчикам  просто  хочется  поско¬
рее  почувствовать  себя  охотниками...
 Кирилл  молча  вертел  в  руках  вилку.  В  том,  что  он  услышал
за  день  от  Женьки,  несомненно,  было  какое  то  рациональное
зерно.  Но  что-то  и  не  сходилось  в  его  рассуждениях  —  это  Ки¬
рилл  знал  точно.  Что-то  еще  нужно  было  домысливать.  Почему-
то  вспомнилось:  на  первом  году  в  армии  они  сдавали  нормы  —
прыгали  с  вышки  в  воду.  С  площадки  прямоугольник  бассейна
казался  далеким  и  маленьким,  и  он  подумал,  что  в  него  невоз¬
можно  попасть  —  обязательно  врежешься  в  бортик.  По  логике
вещей  этого  не  могло  быть  (ведь  прыгали  же  другие!),  но,  когда
он  наконец  оттолкнулся  от  края  и  полетел  вниз,  он  был  уве¬
рен,  что  непременно  врежется.  Потом  он  понял:  иллюзию  рож¬
дала  замкнутость  пространства.  Она  до  предела  ограничивала
перспективу,  и  это,  вопреки  здравому  смыслу,  вводило  в  обман.
Сейчас  Кириллу  показалось,  что  в  Женькиных  построениях  не
хватает  именно  этого  —  перспективы.
 —  Чего  ты  молчишь?  —  спросил  Женька.  Его  самого,  вид¬
но,  тоже  терзали  сомнения.
 Кирилл  перестал  крутить  вилку.
 —  Понимаешь,  Женька,  —  сказал  он,  —  я  сейчас  не  могу
сказать  точно,  в  чем  тут  дело,  но  где-то  ты  темнишь.  Насчет
охотников  не  спорю,  но  еще  раньше  у  тебя  проскочило  что-то
такое,  —  Кирилл  пощелкал  пальцами,  подбирая  определение.
 —  Понятно,  —  сказал  Женька.  —  В  таких  случаях  говорят:
что  с  воза  упало,  того  не  вырубишь  топором.  Давай-ка  еще  по
одной,  старик.
 На  улице  Женька  сказал:
 —  Между  нами,  девочками,  говоря,  я  рад,  что  ты  приехал,
старик.  Конечно,  шеф  мужик  хороший,  но  иногда  мне  не  хочется
лицезреть  его.  Для  шефа  не  существует  сложностей.  Его  гене¬
ральная  линия,  как  плотницкий  отвес,  —  никаких  отклонений.
Видишь,  окна  горят?  Читает.  Так  сказать,  на  сон  грядущий.  Он
всегда  читает  на  сон.  А  завтра  целый  день  будет  носиться  по
своим  почтовым  делам.  Ну,  пока...
 6
 Неделя,  в  течение  которой,  по  мнению  Побережного,  должно
было  произойти  посвящение  Кирилла  в  сан  профессионального
цогонщика,  прошла,  но  Кирилл  по-прежнему  ездил  пассажиром.
Каждое  утро,  если  позволяла  погода,  они  с  Женькой  шли  на  ка-
226

юрню,  запрягали  собак,  грузились  и  занимали  свои  места  —
Женька  впереди,  а  Кирилл  позади  мешков,  выглядывая  из-за
них,  как  солдат  из-за  бруствера.  Такое  положение  вещей  Ки¬
риллу  вскоре  надоело,  и  он  сказал  об  этом  Женьке.  Тот  выслу¬
шал  его  и  вместо  ответа  спросил:
 —  А  ну-ка,  скажи,  в  какой  паре  бегает  Маленький?
 Кирилл  захлопал  глазами.  Вопрос  был  прост,  но  оказалось,
что  он  не  может  на  него  ответить.  Что  в  упряжке  одиннадцать
собак,  что  Ытхан  вожак,  а  здоровяк  Бурун  левый  коренник  —
это  Кирилл  знал  точно,  но  с  кем  в  паре  работает  Маленький,
убей  бог  не  помнил.  Более  того:  он  вдруг  уяснил,  что  не  помнит
места  и  остальных  собак,  хотя  каждый  день  запрягает  их.  Полу¬
чалась  какая-то  чертовщина.
 —  Вот  так-то,  бледнолицый  брат  мой!  —  Женька  развел  ру¬
ками.  —  Пастырь  должен  знать  своих  чад,  иначе  блуд  и  непо¬
слушание  погубят  стадо.  Ведь  эти  звери  все  понимают.  Тебе
только  кажется,  что  им  нет  до  тебя  никакого  дела,  а  они  каж¬
дый  твой  шаг  стерегут.  И  все  на  ус  мотают.  Мы  хоть  вдвоем,
а  у  меня  как  было:  пришел  на  каюрню,  не  знаю,  что  и  делать.
Окружили,  рычат,  зубами  щелкают.  А  кто  понахальнее  —  прямо
грудью  напирает.  И  попробуй  стукни  —  остальные  тебя
в  клочья.  Посмотрел  я  на  эту  картину,  будь  что  будет,  думаю,
и  сел  посередке.  Они  ко  мне.  Душа  у  меняг  конечно,  в  пятки,  но
виду  не  подаю.  Чувствую:  дрогну  —  сгорю,  как  швед  под  Пол¬
тавой.  «Привет,  —  говорю,  —  звери.  Шеф,  —  говорю,  —  хозяина
вашего  намахал,  я  у  вас  теперь  царь  и  бог».  Смотрят,  головами
крутят.  А  я  знай  говорю.  Душевно  так,  с  подходцем.  Вижу  —
нравится.  Часа  два,  наверное,  разговаривали.  Правда,  когда  ухо¬
дил,  тоже  порычали,  но  уже  так,  без  интереса.  Понял,  какие
пироги?  Кататься  ты  можешь  хоть  целый  год,  но  пока  не  пого¬
воришь  с  ними  по  душам,  ты  для  них  —  ноль  без  палочки.
 Серьезность  Женькиного  тона  в  другое  время,  может  быть,
позабавила  бы  Кирилла,  но  он  в  какой-то  мере  уже  начал  по¬
стигать  этого  странного  человека  и  знал,  что  Женька  никогда
не  говорит  зря.  Лишний  раз  он  убедился  в  этом  на  другой  день
после  разговора.
 Выбрав  подходящий  момент,  Кирилл  отправился  на  каюрню
один.  Все  было  как  и  всегда:  он  открыл  дверь  и  вошел  в  полу¬
темное  помещение.  И  сразу  его  удивила  непривычная  тишина.
Собаки  не  бросились  ему  навстречу,  как  это  бывало,  когда  он
приходил  с  Женькой,  не  залаяли  обрадованно,  не  запылили  хвос¬
тами.  Они  лежали  в  своих  углах  и  смотрели  на  Кирилла  раско¬
сыми  монгольскими  глазами.  В  их  взглядах  были  отчужденность
и  настороженность.  Так  встречают  чужаков.
 15*'
 227

Кирилл  присел  у  двери.  Он  чувсич-вал  себя  почему-то  нелов¬
ко  и  не  решался  заговорить,  хотя  именно  для  этого  и  пришел.
Для  разговора  нужен  был  какой-нибудь  повод,  а  его  не  было.
Начинать  же  беседу  ни  с  того  ни  с  сего  Кирилл  не  хотел:  под¬
сознательно  он  чувствовал,  что  это  не  поможет  установлению
контакта.  Посидев  еще  несколько  минут,  он  вышел  из  каюр-
ни,  дав  слово  во  что  бы  то  ни  стало  завоевать  собачье  располо¬
жение.
 Всю  следующую  неделю  Кирилл  дневал  и  ночевал  в  каюрне:
перебирал  упряжь,  варил  собакам  еду,  кормил  их  или  просто
сидел  с  ними.  И  с  удивлениету!  человека,  никогда  не  отличавшего
породистую  собаку  от  обыкновенной  дворняги,  обнаруживал,  что
в  упряжке  нет  ни  одного  пса,  похожего  друг  на  друга  по  при¬
вычкам  или  характеру.  Например,  второй  вожак,  Куцый,  был
задирой  и  побаивался  одного  Ытхана;  Бурун  был  в  общем-то
покладист,  но  в  лямке  зверел,  и,  видимо,  поэтому  Женька  дер¬
жал  его  под  рукой;  Маленький  отличался  изворотливостью  ума
и  коварством;  Варнак  мог  нашкодить  не  хуже  самой  заурядной
кошки.  Были  собаки-угрюмы  вроде  бородатого  Дика,  который  все
время  о  чем-то  думал  и  оживлялся  только  при  виде  колоды  с  ка¬
шей;  был  пес  по  кличке  Веселый,  улыбавшийся  всякий  раз,  едва
произносили  его  имя.  Он  первый  признал  Кирилла,  и  тот  полю¬
бил  отзывчивого  и  прямодушного  пса,  отличал  его  и  подсовывал
ему  лучшие  куски.
 Женька,  заметив  это,  однажды  предупредил:
 —  Не  развращай  собаку,  старик.  Иначе  в  один  прекрасный
день  друзья-товарищи  оторвут  твоему  Веселому  голову.
 —  За  что?  —  поинтересовался  Кирилл.
 —  Это  ты  у  них  спроси.  Но  что  оторвут  —  ручаюсь.  Любим¬
чиков  здесь  не  жалуют.
 Кирилл  внял  совету,  но,  как  выяснилось,  собаки  уже  затаили
месть,  и  во  время  одной  из  кормежек  была  разыграна  сцена,
достойная  отцов-иезуитов.  Веселого  спровоцировали  —  спрово¬
цировали  самым  бессовестным  образом.  Куцый  сделал  вид,  что
не  поделил  кусок  с  Маленьким,  и,  рыча,  собаки  схватились.
В  одну  секунду  Маленький  был  повержен.  Вскочив,  он  очертя
голову  бросился  прямо  под  ноги  Веселому,  который  ел  по  дру¬
гую  сторону  колоды.  Маленький  явно  искал  защиты.  Так,  во
всяком  случае,  понял  его  Веселый.  Он  оторвался  от  каши  и  по¬
казал  Куцему  клыки.  Это  было  равносильно  тому,  когда  обозлен¬
ному  человеку  подставляют  под  нос  кукиш.  Захлебнувшись  от
ярости,  Куцый  набросился  на  Веселого.  Но  при  всем  своем  доб¬
ром  нраве  Веселый  был  неплохим  бойцом  и  встретил  противни¬
ка  как  надо.  И  в  этот  миг  в  спину  ему  вцепился  Маленький.
 228

Другие  собаки,  как  будто  ждавшие  сигнала,  побросали  еду  и
вмешались  в  свалку.  Веселый  был  сбит  с  ног,  и  только  гроз¬
ный  окрик  Женьки,  бросившегося  в  самую  гущу  собачьих  тел,
остановил  расправу.
 Кирилл  был  ошеломлен  внезапностью  и  вероломностью  на¬
падения.  Он  даже  не  успел  стронуться  с  места,  чтобы  помочь
Веселому.  Когда  же  он  спохватился,  драки  как  и  не  было.
Собаки  вновь  уткнулись  в  колоду,  исподтишка  поглядывая
на  Веселого,  который  в  стороне  зализывал  прокушенную
лапу.
 —  Пропал  пес,  —  хмуро  сказал  Женька.  —  Придется  за¬
продавать.  Тут  ему  все  равно  жизни  не  будет.
 —  А  может,  обойдется?  —  Кириллу  было  жаль  пса,  тем
более  что  он  поплатился  из-за  его  недомыслия.
 —  Нет,  —  ответил  Женька.  —  Рано  или  поздно  они  устроят
ему  ♦техмную>.  Здесь  есть  такие  спецы  по  этому  делу  —  зака¬
чаешься.  Того  же  Куцего  возьми.  Или  этого  карлу,  Маленького.
Все  так  обставят,  что  и  концов  не  найдешь.
 Веселого  Женька  увел  с  собой  и  через  несколько  дней  обме¬
нял  его  на  другую  собаку.
 Это  был  молодой,  месяцев  восьми-девяти  пес  со  снежно-бе¬
лым  воротником  на  груди,  с  густой  шерстью,  под  которой  угады¬
валось  сильное,  но  еще  не  заматеревшее  тело.  И  лапы  у  пса
были  еще  по-щенячьи  толсты,  и  Женька,  ощупывая  их,
фыркнул:
 —  Телок  какой-то,  а  не  собака?
 Но  было  видно,  что  он  вполне  доволен  обменом  и  ворчит
больше  для  порядка.  Закончив  осмотр,  Женька  похлопал  пса
по  загривку.
 —  Ничего-  Побегаешь  недельку  —  растрясешь  жирок.  Сде¬
лаем  из  тебя  человека!
 —  Он  что,  еще  не  работал?  —  спросил  Кирилл.
 —  Не  успел.  Казимир  пока  соберется.  Ну  а  нам  некогда
прохлаждаться.  У  нас  сокращенная  программа.  Шеф  все  мечтает
вторую  нарту  завести,  так  что  кадры  требуются.
 Утром,  когда  выезжали,  Женька  привязал  пса  на  короткий
поводок  сбоку  нарт.
 —  Пока  здесь  походишь,  а  там  посмотрим,  на  что  ты
годен.
 Собаки,  как  всегда,  взяли  с  места  в  карьер.  Пес,  не  ожи¬
давший  рывка,  сделал  немыслимый  курбет,  но  на  ногах
устоял.
 —  Молодец!  —  похвалил  Женька  и  тут  же  слегка  поддал  псу
ногой  под  зад,  потому  что  гот,  вместо  того  чтобы  бежать  со
229

всеми,  прянул  вдруг  в  сторону,  до  отказа  натянув  повод.  Это
повторялось  несколько  раз,  и  каждый  раз  Женька  поддавал
пса,  пока  тот  не  уразумел,  что  лучше  бежать  рядом  с  нартами,
чем  получать  пинки.
 —  Зайца  били  —  он  спички  научился  чиркать,  —  фило¬
софски  заметил  Кирилл.
 Женька  снисходительно  усмехнулся.
 —  Разве  это  битье?  Ты  еще  не  видел,  как  бьют!  Летом  на¬
смотришься.  Тут  озеро  одно  есть,  туда,  как  снег  сходит,  каюры
со  всего  острова  съезжаются.  Рыбу  для  собак  заготавливают,  мо¬
лодняк  обучают.  Поживешь  деньков  несколько  —  поймешь,  кто
бьет,  а  кто  привечает.
 —  А  почему  молодняк  обучают  летом?  Ведь  ни  снега,  ни
нарт.  По-моему,  только  зимой  и  обучать.
 —  Сказал!  Зимой,  сам  видишь,  работы  по  горло.  Одну,
ну  от  силы  двух  поднатаскать  можно.  А  если  десяток?  Выле¬
тишь  в  трубу.  А  нарты,  если  хочешь  знать,  и  не  нужны.  Мы,
конечно,  все  здесь  дилетанты,  всякий  по-своему  с  ума  сходит  —
кто  таратайки  разные  строит,  кто  волокуши.  А  чукчи  знаешь
как  делают?  Берут  простой  чурбак,  привязывают  к  нему  ремень
с  петлей  и  петлю  —  щенку  на  шею.  Тот  и  бегает  с  ним,  пока  не
привыкнет.  Потом  его  в  нарту  ставь  —  никакой  мороки,  будто
всю  жизнь  в  алыке  ходил.  —  Женька  опять  поддал  пса.  —  А  из
этого  поросенка  толк  выйдет.  Смотри,  как  старается!..  Я,  меж¬
ду  прочим,  давно  к  Казимиру  подкатывался,  да  все  неудачно.
А  тут,  как  по  заказу,  эта  катавасия  с  Веселым.  Прихожу  к  Ка¬
зимиру,  давай,  говорю,  баш  на  баш:  ты  мне  собаку,  и  я  тебе  со¬
баку.  Хитрый  латыш  сначала  ни  в  какую!  Думал,  что  я  ему
порченого  какого  подсовываю.  Когда  объяснил,  в  чем  дело,  двумя
руками  ухватился:  знает,  что  у  меня  нет  плохих  собак.  Жаль,
конечно,  Веселого.  Казимир  его  испортит.  Сам  ленивый,  и  упряж¬
ка  у  него  ленивая.
 Женька  замолчал  и,  отвернувшись  от  Кирилла,  наметанным
взглядом  окинул  собак.  Они  старались  вовсю,  однако  Женьке
что-то  не  понравилось.
 —  Дик!  —  крикнул  он.  —  Опять  мечтаешь?
 Дик  обернул  бородатую  морду  и  мрачно  сверкнул  глазами.
 —  Тебе  говорю!  Трясешь  бородой,  что  козел,  а  алык,  как
тряпка,  висит!  У-у,  тунеядец!..  Ты,  старик,  покрикивай  на  него.
Тунеядец  —  это  я  зря,  конечно,  но  покрикивать  на  него  надо.
А  то  заснет  в  лямке.
 —  Ладно,  —  сказал  Кирилл,  —  покрикивать  так  покрики¬
вать.
 230

Наверное,  Женька  заметил  индифферентность  ответа,  потому
что  тут  же  заявил:
 —  Имей  в  виду,  старик,  в  следующий  раз  к  Сорокину  по¬
едешь  сам.
 —  Ловлю  на  слове,  —  сказал  Кирилл.
 —  Без  обмана...
 *  *  *
 —  Стоять,  Ытхан!
 Кирилл  воткнул  в  снег  ломик  и  расслабленно  растянулся
на  нартах.  Собаки  тоже  легли  и  принялись  выгрызать  намерз¬
ший  меж  когтей  снег.  Кирилл  смотрел  на  них  и  мысленно  пред¬
ставлял  проделанный  сегодня  путь.
 Все  оказалось  не  так  просто.  Совсем  не  так,  как  он  думал
до  этого.  Легкими  были  лишь  первые  два-три  километра,  когда
он  еще  не  устал,  потом  начались  сущие  мучения.  Хуже  всего
было  с  ломиком:  на  поворотах  и  спусках  Кифилл,  как  правило,
так  глубоко  всаживал  его  в  снег,  что  не  успевал  вовремя  выдер¬
нуть.  Кисть  выворачивало,  и  ломик  оставался  в  снегу.  При¬
ходилось  останавливать  собак,  а  то  и  возвращаться  за  ломиком.
Собаки  нервничали,  неохотно  выполняли  команды,  из-за  ничего
грызлись  между  собой.  И  вообще:  легче,  наверное,  управлять
машиной  в  городе,  чем  этими  лохматыми  дикарями.  А  Женька
ездит  хоть  бы  что!  Да  еще  треплется  вовсю  и  глазеет  по  сторо¬
нам.  Пролети  ворона  в  километре  —  увидит.  И  ломиком  оруду¬
ет,  как  д’Артаньян  шпагой...  Ну  ничего,  как-никак,  а  Сорокина
проведал.  Газеты  отдал,  письма  забрал  —  все  чин  чином.  В  об¬
щем,  получил  боевое  крещение.  Вот  только  рука  побаливает  не
на  шутку.
 Кирилл  закатал  рукав  малицы  и  осмотрел  запястье.  Оно  рас¬
пухло,  как  при  вывихе.  «Еще  бы,  —  подумал  он,  —  не  распух¬
нуть.  Сто  раз,  наверное,  выкручивало».
 И  все  же,  несмотря  ни  на  что,  Кирилл  был  доволен  и  даже
горд  собой.  Собаки  его  слушались,  хотя  Женька  предупреждал,
что  они  могут  выкинуть  любой  номер.  Обошлось.  Один  раз,  прав¬
да,  Ытхан  заартачился,  не  хотел  поворачивать.  Так  на  его  месте
святой  не  выдержал  бы.  «Стоять,  Ытхан!  Вперед,  Ытхан!  Лево,
право!»  Крутился  пес,  как  волчок.  А  все  от  него  зависело:  рык¬
нул  бы  он,  остальные  тоже  молчать  не  стали  бы.  Пришлось  бы
повозиться.
 Кирилл  достал  сигареты.  Усталость  прошла,  можно  было  и
покурить.  Он  чиркнул  спичкой  и,  загораживая  ее  ладонями,  от¬
вернулся.  Первая  затяжка  приятно  закружила  голову.  Вторую
231

затяжку  Кирилл  сделать  не  успел:  за  спиной  звякнул  покатив¬
шийся  по  насту  ломик.  Кирилл  обернулся.  Нарты  стремитель¬
но  удалялись,  волоча  за  собой  привязанную  к  обрешетке
веревку.
 От  неожиданности  Кирилл  позабыл  все  команды.  Лишь  одна
мысль  промелькнула  в  мозгу:  ои  опозорен!  Триумфатор,  от  кото¬
рого  сбежала  колесница!  Хотя  какой,  к  черту,  триумфатор  —
глупый  павлин!  Распустил  хвост,  не  мог  нарты  закрепить  как
следует!  «Боевое  крещение»!  Вот  тебе  боевое  крещение,  догоняй
теперь!
 Решение  пришло  мгновенно.  Унты  полетели  в  одну  сторону,  ма¬
лица  —  в  другую.  В  одних  шерстяных  носках  Кирилл  ринулся
в  погоню.
 Тропа  под  ногами  была  твердая,  утоптанная  сотнями  со¬
бачьих  лап,  и  Кирилл  мчался  так,  как  никогда  не  бегал  стомет¬
ровку  на  стадионе.  Он  не  отрывал  взгляда  от  веревки,  измочален¬
ный  хвост  которой  вилял  на  поворотах  из  стороны  в  сторо¬
ну.  Нужно  было  поймать  этот  хвост.  Поймать  во  что  бы  ю
ни  стало?
 Кирилл  наддал.  Он  знал,  что  если  через  минуту  не  догонит
нарты,  его  позор  неизбежен.  Анналы  туземной  истории  до  конца
дней  будут  склонять  его  имя.  Три  метра  отделяло  его  от  ве¬
ревки.  Триста  презренных  сантиметров.  Кирилл  хватил  ртом
воздух  и  приготовился  спуртовать.  И  тут  судьба  сжалилась  над
ним:  на  очередном  повороте  нарты  занесло,  они  на  миг  сбавили
ход,  и  хвост  оказался  рядом.  Кирилл,  как  тигр  на  кабана,  прыг¬
нул  на  него,  обеими  руками  вцепился  в  веревку.  Но  это  не  оста¬
новило  поступательное  движение  нарт.  Одиннадцать  собачьих  сил
влекли  их  вперед  почти  с  прежней  скоростью,  и  с  такой  же  ско¬
ростью  за  ними  волочился  на  животе  Кирилл.  Особых  неудобств
от  нового  способа  передвижения  он  не  испытывал  (это  было  все
равно,  что  мчаться  на  животе  с  ледяной  горки),  но  на  ум  неза¬
медлительно  пришла  мысль  о  камнях  под  снегом.  «Протащат  по
какому-нибудь  гребешку,  харакири  обеспечено»,  —  подумал  Ки¬
рилл.  Однако  отпускать  веревку  он  не  собирался.  Это  было  выше
его  сил.  Но  что-то  делать  было  нужно.
 Кирилл  попробовал  тормозить  ногами.  Но  им  не  за  что  было
уцепиться  на  ровной,  утрамбованной  поверхности.  Тогда  он  стал
кричать,  приказывая  собакам  остановиться.  Но  те  лишь  подвы¬
вали  и  без  оглядки  мчались  дальше.
 Руки  немели.  Кирилл  перехватился  ими,  и  это  движение  на¬
доумило  его.  «Эврика!»  —  чуть  не  закричал  он.  Конечно:  нуж¬
но  подтянуться  по  веревке  до  нарт,  а  там  он  справится  с  со¬
баками  в  два  счета.  Лишь  бы  хватило  сил...
 232

Женька  всхретил  их  возле  каюрни.
 —  Ну  как?  —  издали  закричал  он.
 —  Порядок!  —  отозвался  Кирилл.  Он  со  всем  шиком,  на  ка¬
кой  только  был  способен,  затормозил  у  дверей.  Ломик  опять
вырвало,  но  сейчас  это  уже  не  имело  никакого  значения.
 —  А  псы?  —  опять  спросил  Женька.
 —  Они  молодцы,  —  ответил  Кирилл,  и  это  была  истинная
правда,  потому  что  разве  можно  кого-то  обвинять  в  собственном
ротозействе?..
 7
 Днем  опять  начала  портиться  погода.  Усилился  ветер.  Он
гнал  с  моря  низкие,  тяжеловесные  тучи.  Пролив  потемнел  и
покрылся  «беляками».
 На  улице  валялись  в  снегу  собаки.  Они  смешно  поджимали
лапы,  переворачивались  с  боку  на  бок,  опрокидывались  на  спину,
совали  в  снег  морды,  фыркали  и  повизгивали.  Потом  вскаки¬
вали,  отр.чхивались  и  спешили  куда-то  по  своим  собачьим  делам.
 —  К  пурге  это  они.  Опять  самолета  не  будет.  —  сказал  По¬
бережный,  подходя  к  окну.
 Он  взад-вперед  ходил  по  комнате,  заглядывал  в  печку,  под¬
гребал  ногой  сыпавшийся  на  пол  шлак,  соскабливал  ногтем  лед
со  стекол.  Побережный  томился.  В  меховой  душегрейке,  которую
Женька  называл  не  иначе  как  душегубкой,  в  синих  габарди¬
новых  галифе  и  в  валяных  опорках  на  босу  ногу,  он  был  похож
на  галицийского  крестьянина  времен  турецких  завоеваний,  и
Кирилл,  время  от  времени  посматривавший  на  начальника,  неза¬
метно  прыскал  в  кулак.  Его  смешили  галифе.  Их  подарил  По¬
бережному  Женька.  Он  выменял  галифе  у  демобилизованного
солдата  и  преподнес  Побережному  в  день  рождения.  «Шеф,  —
сказал  Женька,  —  отныне  вы  —  генерал  Галифе!»
 Нельзя  сказать,  чтобы  подарок  очень  обрадовал  Побережного.
Как  бывший  моряк,  он  в  душе  презирал  все,  что  так  или  иначе
не  относилось  к  флоту,  и  Женька  не  мог  не  знать  об  этом.
Но  Женька  любил  шутить,  а  потому  не  побоялся  впасть  в  опалу.
Кирилл  ожидал  грома  и  молний  и  отговаривал  Женьку  от  рис¬
кованной  затеи,  но  вопреки  его  ожиданиям  ничего  страшного  не
произошло.  Побережного  так  пленила  великолепная  фактура
материала,  что  он  простил  Женьку.  Правда,  он  никогда  не  по¬
казывался  в  галифе  на  улице,  а  предпочитал  щеголять  в  них
только  дома.  И  что  не  переставало  удивлять  Кирилла  —  так
это  то,  что  галифе  были  Побережному  впору:  удачливый  Жень¬
ка  откопал-таки  еще  одного  динозавра.
 233

—  Не  будет,  говорю,  самолета,  —  повторил  Побережный  и
посмотрел  на  Кирилла.
 Кирилл  лежал  на  койке  и  читал.  За  отсутствием  какой  бы
то  ни  было  жилплощади  он  поселился  у  Побережного,  хотя  пред¬
почел  бы  жить  с  Женькой  или,  на  худой  конец,  один.  Но  вы
бора  не  было,  и  Кирилл  был  доволен  уже  и  тем,  что  в  общежитии
Побережный  оказался  человеком  покладистым.
 В  данный  момент  Побережному  требовалось  сочувствие,  но
Кирилл  ничем  не  мог  помочь  начальнику  —  самолеты  не  приле
тали  почти  месяц.  Во  всем  был  виноват  циклон  с  экзотическим
названием  «Игуана»,  точно  джинн  из  бутылки,  явившийся  из
тьмы  Тихого  океана.  Это  он  притащил  с  собой  ветер  и  тучи,  из
которых,  как  из  мешка,  сыпались  снежные  заряды,  переходящие
в  беснующуюся  сутками  пургу.  Аэродромы  были  закрыты.
 —  Такова  се  ля  ви,  шеф,  —  сказал  Кирилл.  Он  перенял
Женькину  привычку  и  называл  теперь  Побережного  только  так.
 —  Тебе  хорошо  говорить!  —  закипятился  Побережный.  —  Ле¬
жишь  себе  с  талмудом!  А  с  этим  что  будем  делать?  —  Он  смеш¬
но  пробежался  по  комнате,  открыл  чулан  и  пнул  ногой  приготов¬
ленные  к  отправке  мешки  с  почтой.  —  Солить,  что  ли?
 Кирилл  понял,  что  Побережный  «заводится».  Он  поднялся
и  сгал  одеваться.
 —  Як  Женьке.
 Побережный  даже  не  обернулся.  Он  продолжал  пинать  меш¬
ки,  поминая  вполголоса  какого-то  бога  и  чью-то  мать.
 На  дверях  у  Женьки  висела  записка:  «Я  на  каюрне»,  и
Кирилл  направился  туда.  Чтобы  не  делать  крюк,  он  пошел
по  целине  и,  миновав  несколько  занесенных  снегом  нежилых
домиков,  спустился  в  овраг,  на  дне  которого  стояла
каюрня.
 Это  был  длинный,  низкий  сарай,  выстроенный  из  плавника
и  обложенный  для  тепла  дерном.  Окон  у  сарая  не  было,  вместо
них  прямо  в  дерн  были  вставлены  толстые  стекла  из  плексигла
са.  На  крыше  торчала  железная  печная  труба.  Из  нее  поднимался
и  тотчас  уносился  срываемый  ветром  дым  —  наверное,  Женька
готовил  еду  для  собак.  Возле  каюрни  лежала  неведомо  кем  за
брошенная  сюда  трехорудийная  артиллерийская  башня.  Стволы
башни  были  погнуты,  краска  на  ней  облупилась,  и  под  ней  крас
нела  грунтовка  —  казалось,  что  с  башни  содрали  шкуру,  обна
жив  красное  жилистое  мясо.
 Кирилл  открыл  дверь  и  вошел  в  каюрню.
 Женька  сидел  на  ворохе  ссохшихся  нерпичьих  шкур  и  чинил
упряжь,  напевая  под  нос  свое  любимое:  «В  прекрасном  замке
жил  король  с  своей  прекрасной  королевой».  Продолжения  песни
234

Кирилл  никогда  не  слышал,  потому  что  Женька  всегда  пел  один
и  тот  же  куплет.
 Во  всех  углах  каюрни  кучками  и  поодиночке  лежали  собаки.
Когда  Кирилл  вошел,  собаки  агрессивно  подняли  головы,  но,
узнав  своего,  опять  спрятали  носы  в  шерсть.
 —  Привет,  старик?  —  Женька  придвинул  Кириллу  низкий,
с  сиденьем  из  ремней  стул,  похожий  на  те,  что  стоят  в  будке
любого  чистильщика  сапог.  —  Садись.
 Кирилл  взял  стул  и  сел  поближе  к  печке.  Это  было  громад¬
ное  и  нелепое  сооружение,  занимавшее  почти  половину  каюрни.
Несмотря  на  размеры,  печь  грела  из  рук  вон  плохо.  Зато  она
являла  собой,  можно  сказать,  памятник  архитектуры.  Неизвест¬
ный  строитель  оснастил  печь  множеством  никому  не  нужных  вы¬
ступов,  карнизов,  приступок  и  печурок,  соорудив  не  печь,  а
храм.
 —  Что  нового,  старик?  Как  там  шеф?
 —  Латынь  повторяет.
 —  А-а,  —  сказал  Женька.  Ему  не  нужно  было  объяснять,
что  это  означает.
 Пошуровав  в  печке,  Кирилл  стал  наблюдать  за  тем,  как  ра¬
ботает  Женька.
 У  ног  Женьки  лежала  связка  аккуратно  нарезанных  нер¬
пичьих  ремней.  Время  от  времени  Женька  брал  из  связки  один
и  подзывал  к  себе  какую-нибудь  собаку.  Виляя  хвостом,  собака
выбиралась  из  угла  и  подходила  к  Женьке.  Пока  он  примерял
собаке  ремень,  та  стояла  не  шелохнувшись,  позволяя  как  взду¬
мается  вертеть  себя.  Уяснив,  что  надо,  Женька  отсылал  собаку
на  место.  Потом  сшивал  ремень.  Получался  алык  —  лямка,  ко¬
торую  надевают  собаке  на  шею.  Алыки  часто  рвались,  и  Женька
заготавливал  их  впрок.  Работа  напоминала  хорошо  налаженный
фабричный  конвейер.
 Не  отрываясь  от  дела,  Женька  попросил:
 —  Посмотри  кашу,  старик.
 Кирилл  подошел  к  печке  и  сдвинул  тяжелую  деревянную
крышку  с  котла.  Облако  пара  поднялось  над  печкой  и  стало  рас¬
ползаться  по  всей  каюрне.  В  нем  скрылись  и  Женька  и  собаки.
В  котле  чавкало  и  клокотало,  словно  там  находился  грязевой
источник.  Когда  пар  немного  рассеялся,  Кирилл  разглядел  ка¬
шу  —  неопределенного  цвета  пузырящуюся  массу  с  кусками
крупно  нарезанного  мяса.
 —  Ну  как?
 —  А  черт  ее  знает!  —  сказал  Кирилл.  —  Пузыри  одни.
 —  Да  ты  попробуй,  старик.  Возьми  щепотку  сверху  и
пожуй.
 235

Кирилл  подозрительно  покосился  на  Женьку:  он  иногда  не
понимал,  серьезно  тот  говорит  или  нет.  Потом  все  же  пожевал.
 —  Сыровата,  —  сказал  он.  —  Попреть  бы  еще.
 —  Ничего,  —  сказал  Женька.  —  В  животе  допреет.
 Он  отложил  упряжь  и  вытащил  на  середину  каюрни  огромное  ко¬
рыто,  выдолбленное  из  дерева,  —  колоду.  Если  бы  колоде  приделать
нос,  в  ней,  наверное,  можно  было  бы  плавать,  как  в  челноке.
Собаки  зашевелились  в  своих  углах.
 Женька  взял  черпак  и  стал  наполнять  кашей  колоду.  От  ка¬
ши  вовсю  валил  пар.
 Откуда-то  вылез  суетливый,  юркий  щенок  и,  не  раздумывая,
сунулся  прямо  к  колоде.  Женька  перехватил  нахала,  отодвинув
его  ногой.  Но  щенок,  видно,  решил  во  что  бы  то  ни  стало  снять
пробу.  Он  обежал  колоду  с  другой  стороны  и  ткнулся  носом
в  кашу,  но  сразу  же,  взвыв,  отскочил.
 —  Вот  дурак,  —  сказал  Женька.  —  Допрыгаешься,  сваришь
пятачок.
 Щенок  не  понимал,  за  что  с  ним  обошлись  так  сурово.  На¬
верное,  он  думал,  что  эту  шутку  подстроил  ему  Женька,  и  с  оби
дой  глядел  на  него.
 Собаки  со  всех  сторон  окружили  колоду.  Они  принюхивались
к  исходившему  от  нее  запаху  и,  как  гурманы,  закрывали  глаза.
 Женька  довольно  оглядел  их.
 —  А  что,  старик,  —  сказал  он,  —  продать  бы  этих  братьев
меньших  —  хватило  бы  на  «Запорожец».  Считай:  каждый  брат
по  госцене  сто  двадцать  рэ.  Три  десятка  особей  у  нас  наберет¬
ся.  А?  Махнули  бы  куда-нибудь.  К  Понту  Эвксинскому,  напри¬
мер.  Дельфины,  водичка  теплая.  Четвертый  год  не  купаюсь,  ста¬
рик.  Плавать,  наверное,  разучился.  Кинь  в  воду  —  утону.  Куда,
балбес!  —  закричал  он  на  щенка,  позабывшего  свой  конфуз  и
опять  потянувшегося  к  каше.
 Окрик  подействовал;  щенок  отпрянул  от  колоды  и  угодил  из
огня  да  в  полымя  —  прямо  под  ноги  хмурому  Ытхану,  который
уже  давно  с  неудовольствием  следил  за  наглыми  выходками
несовершеннолетнего  ухаря.  Последовала  немедленная  расправа:
Ытхан,  как  заправский  боксер,  двинул  плечом,  и  щенок  вверх
тормашками  отлетел  в  угол.  Из  разорванного  уха  у  него  текла
кровь.  Когда  Ытхан  успел  его  цапнуть,  Кирилл  не  заметил.
 Женька  засмеялся.
 —  Что,  съел?  С  Ытханом,  брат,  не  со  мной.  Ытхан  —  че¬
ловек!
 Словно  в  подтверждение,  Ытхан  вдруг  раскрыл  красную
влажную  пасть  и  громко  чихнул.  Видимо,  щенок  принял  это  на
свой  счет,  потому  что  он  окончательно  перетрусил  и  заскулил.
 236

—  А  где  его  мать?  —  спросил  Кирилл.
 —  Ха!  —  сказал  Женька.  —  Ты  думаешь,  если  этот  юноша
не  вышел  ростом,  —  значит,  он  сосунок?  Ему  уже  полгода.  Ле¬
том  подкормлю  как  следует  и  —  в  нарты.  А  лотом,  старик,  ма¬
терей  мы  не  держим.  У  нас  как  в  Спарте.  В  упряжке  одни  муж¬
чины.  В  прошлом  году  я  попробовал  было  взять  одну  симпатич¬
ную  дамочку,  но  ты  бы  видел,  что  здесь  творилось!  Эти  паиньки
дрались  насмерть.  Даже  Ытхан  ничего  не  мог  поделать.  Вот
перейдем  на  летние  квартиры  —  тогда  пожалуйста.  Только  ле¬
том  этот  свинтус  уже  не  узнает  свою  маму.
 Женька  запустил  в  кашу  руку.
 —  То,  что  надо,  —  сказал  он  и  отошел  от  колоды.
 Собаки  без  промедления  набросились  на  еду.  Они  жадно  хва¬
тали  куски  и,  почти  не  жуя,  проглатывали  их,  ворча  и  озираясь
по  сторонам.  Смирные  за  минуту  до  этого,  псы  на  глазах  превра¬
щались  в  диких  зверей.  Их  животы  раздувались,  как  резиновые,
но  они  продолжали  с  прежней  жадностью  поглощать  мясо  и
кашу.  Один  Ытхан  ел  в  свое  удовольствие,  брезгливо  отодвигая
от  себя  непонравившиеся  куски.
 —  Пес  —  цены  нет,  —  сказал  Женька,  наблюдавший  за  сво¬
им  любимцем.  —  Всем  взял:  и  умом,  и  статью.  Ты  посмотри
на  него,  старик.  Зверище!  Поеду  на  материк  —  заберу  с  собой.
 —  Отдайте  богу  богово  —  так  я  понимаю?
 —  Тут  особый  случай,  старик.  Ытхан  не  числится  в  реест¬
ре.  Поди  сюда,  Ытхан!  —  позвал  Женька.  —  Смотри,  —  он  раз¬
двинул  густую  собачью  шерсть.
 Почти  посредине  Ытхановой  груди  Кирилл  увидел  вмятину
величиной  с  доброе  яйцо.
 —  А  это?  —  Женька  повернул  собаку  боком.  Точно  такая
же  вмятина  виднелась  у  нее  позади  правой  лопатки.
 —  Где  это  его  так  угораздило?  —  поинтересовался  Кирилл.
 —  Нашелся  один  умник.  Ытхан  у  него  балык  спер.  Так
он  его  на  цепь  —  и  к  стенке.  Я  как  раз  мимо  ехал.  Слышу:
бах!  И  рев  прямо  медвежий.  У  меня  даже  мурашки  по  спине
пошли.  Ну  я  и  завернул.  А  тот  уже  еще  раз  прицеливается.  В  об¬
щем,  пятерку  он  из  меня  все-таки  вытащил.  «Что  я,  рыжий,  —
говорит,  —  собаку  задарма  отдавать?»  А  Ытхану  крупно  по¬
везло:  если  бы  тот  в  него  дробью  —  пиши  пропало!  А  он  по  ду¬
рости  жаканом.  Наверное,  соображал  перед  этим,  как  лучше.
 Женька  потрепал  Ытхана  по  загривку.  Пес  лизнул  руку  хо¬
зяина  и,  упершись  лобастой  головой  Женьке  в  колени,  стал  по¬
легоньку  толкать  его.
 —  Играет,  —  сказал  Женька.  —  Здоровый,  а  играть  любит.
Ну  ладно,  Ытхан,  хватит.  Иди  доедай.
 237

Женька  подложил  в  колоду  каши.  Потом  вытер  руки  и  снова
уселся  на  шкуры.
 —  Кстати,  старик,  помнишь  наш  разговор?  Когда  на  маяк
ездили?  Ты  тогда  спрашивал,  почему  я  так  назвал  Ытхана?
 —  Но  ты  же  не  ответил.
 —  Да  как-то  неловко  было  выкладываться.  Подумал:  скажу,
а  ты  ржать  начнешь.  Ты  еще  был  темной  лошадкой.
 —  А  сейчас,  значит,  посветлел?
 —  Ну,  если  не  считать  мелких  крапинок...
 —  Ясно,  —  сказал  Кирилл.  —  Так  что  там  с  Ытханом?
Женька  взял  с  пола  алык  и  попробовал  его  на  крепость.
 —  Ты  что-нибудь  о  Курилах  знаешь?  —  неожиданно  спро¬
сил  он.
 —  В  каком  смысле?
 —  Ну,  что  это  за  острова,  кто  жил  тут,  чем  занимался.
 —  Откуда?!  Знал,  что  есть  такие  острова,  но  даже  не  пред¬
ставлял,  как  они  выглядят.  Думал,  здесь  кругом  бананы,  вино¬
град.  Райские  кущи,  в  общем.
 Женька  отложил  в  сторону  алык.
 —  Я  иногда,  старик,  жалею,  что  ушел  из  университета.  На¬
до  было  дотянуть.  Не  для  диплома  —  для  себя.  Был  у  нас  один
доцент  со  смешной  фамилией  Пикус.  Говорили,  он  знал  штук
восемь  языков,  читал  всякие  там  папирусы  и  стелы,  знал  на¬
изусть  Гомера.  Помню,  он  все  прививал  нам  вкус  к  истории:
«Хисториа  ест  магистра  витэ,  история  —  наставница  жизни*,  —
говорил  он.  Кое-что  из  его  высказываний  я  потом  себе  уяснил...
Впрочем,  это  к  делу  не  относится.  А  на  Курилах  испокон  веков
жили  айны,  бородатые  люди.  Смирный  был  народ,  воевать  не  лю¬
били,  больше  охотились.  И  все  начисто  вымерли.  Правда,  гово¬
рят,  что  на  Хоккайдо  живет  тысячи  полторы,  но,  по-моему,  это
уже  не  айны.  Так  вот:  есть  здесь  один  старичок-моховичок.
Не  у  нас,  а  на  Парамушире.  Учитель  бывший.  Занятный  дядька.
Всю  жизнь  фольклор  собирает.  Он  мне  массу  всего  порассказал.
В  том  числе  и  про  Ытхана.  Легенду  целую.  Легенду  о  Гончих
Псах.
 Давно  это  было  —  когда  не  было  еще  айнов  и  самих  остро¬
вов  не  было,  а  была  Эттуланги,  что  значит  Земля,  Где  Живут
Собаки.
 Птицы  не  могли  облететь  Эттуланги,  а  рыбы  проплыть  вдоль
ее  берегов  —  так  велика  она  была.  Когда  утренний  бог  Руху
зажигал  возле  Синих  Гор  свой  костер,  свет  костра  не  мог  разо¬
гнать  мрак  на  другой  стороне  Эттуланги  —  так  велика  она  была.
И  никто  из  людей  —  ни  энки,  что  охотились  за  морским  зверем,
ни  длинноухие  люди  магги,  что  жили  за  Большими  Камнями,
238

ни  люди-рыбы  тунги,  умевшие  нырять  на  дно,  —  никогда  не  ви¬
дел  Эттуланги  вблизи.  Тот,  кто  попадал  на  нее,  не  возвращался
обратно.  Его  разрывали  Собаки,  владевшие  этой  землей.  Они
днем  и  ночью  сторожили  ее,  пробегая  за  одну  луну  от  Огнен¬
ной  Горы  до  Черного  Провала,  где  кончалась  Эттуланги  и  начи¬
нались  владения  духов  ночи.
 И  жил  тогда  на  свете  молодой  охотник  по  имени  Тынгей.
Был  он  силен,  отважен  и  ничего  не  боялся.  Узнал  Тынгей,  что
есть  Эттуланги,  и  ему  захотелось  взглянуть  на  эту  землю.  Он
убил  в  море  страшного  зверя  Гры,  сделал  из  его  кожи  лодку
и  приплыл  к  Эттуланги.  Там  он  спрятал  лодку  и  превратился
в  Собаку.  Но  вожак  Собак,  Серый  Ытхан,  разгадал  его  хитрость.
Он  не  знал,  какая  Собака  чужая,  и  тогда  он  сделал  вот  что:
обратился  в  кошку,  и  вся  стая  бросилась  за  ней,  и  только  Тын¬
гей,  который  ведь  не  был  настоящей  Собакой,  пробежал  мимо.
Понял  Тынгей,  что  Ытхан  узнал  его,  и  стал  опять  человеком.
 И  тогда  Ытхан  сказал  ему:  «Олень  рождается  от  оленя,  чело¬
век  от  человека,  а  Собака  —  от  Собаки.  Ты  глуп,  человек».
И  кинулся  на  Тынгея.  И  они  стали  биться  и  бились  от  восхода
до  заката  и  всю  тьму,  но  никто  из  них  не  одолел  другого.
 И  опять  сказал  Ытхан:  «Ты  силен,  человек,  но  Собаки  силь¬
нее  тебя.  Покинь  Эттуланги».
 Рассмеялся  Тынгей.  «Ты  только  Собака,  —  сказал  он  Ытха-
ну.  —  Не  отцветет  еще  красный  цветок  Ратунги,  как  я  при¬
ручу  тебя».
 Так  началась  их  вражда.
 Не  прав  оказался  Тынгей:  зацветали  и  опадали  головки  крас¬
ного  цветка  Ратунги,  выходили  из  моря  и  откладывали  свои
яйца  безобразные  гады  Ахамы,  а  Ытхан  и  Собаки  не  покорялись
Тынгею.
 И  тогда  Тынгей  поклялся  убить  Ытхана.
 Он  взял  лук  и  отправился  к  тому  месту,  где  жили  Собаки.
«Зачем  ты  пришел,  человек?»  —  спросил  Ытхан.  «Чтобы  убить
тебя»,  —  ответил  Тынгей.  «Твои  стрелы  не  догонят  нас»,  —  ска¬
зал  Ытхан,  и  Собаки  быстрее  ветра  помчались  за  вожаком.  Пу¬
стил  вдогонку  стрелу  Тынгей,  но  она  застряла  в  хвосте  Ытхана.
Обернулся  Ытхан,  оторвал  хвост  и  бросил  его  в  Тынгея.  Попал
хвост  Тынгею  в  лицо  и  прирос  к  нему.  Рассердился  Тынгей  и
погнался  за  Собаками.  Долго  гнался,  наконец  видит:  пропасть
впереди,  мгла  над  нею  чернее  ночи.  Догадался  Тынгей,  что  до¬
стигли  они  Провала,  где  небо  опускается  в  Океан.  Дальше  бежать
было  некуда.  Обрадовался  Тынгей  и  снял  с  плеча  лук.  А  Ытхан
подбежал  к  краю  и  прыгнул  в  Провал.  И  все  Собаки  прыгнули  за
ним.  И  увидел  Тынгей:  будто  на  крыльях  поднялись  Собаки
239

над  Провалом  и  полетели  прямо  к  горящим  в  вышине  звездам.
Громко  закричал  обманутый  Тынгей  и  стал  пускать  в  Собак
стрелы.  И  каждая  стрела  попадала  в  цель,  и  Собаки  падали
в  Провал  и  пропадали  там.  Только  две  стрелы,  обессиленные,
упали  обратно  на  землю.  А  на  небе,  куда  не  долетели  стрелы,
ярким  светом  зажглись  две  звезды.
 Они  и  сейчас  горят  там.  Но  бывают  ночи,  когда  их  не  видно.
В  эти  ночи  Собаки  сходят  на  Эттуланги.  Они  разыскивают
Тынгея.
 В  такие  ночи  слабому  лучше  не  ходить  по  их  земле.
 А  от  Тынгея  пошел  по  свету  род  айнов,  бородатых  людей.
 Женька  рассказывал,  а  настоящий  Ытхан  лежал  у  его  ног
и,  слыша  свое  имя,  поднимал  голову  и  смотрел  на  Женьку  во¬
прошающим  взглядом.
 —  А  что,  действительно  есть  такие  звезды?  —  спросил  Ки¬
рилл.
 —  Есть,  —  ответил  Женька.  —  Целое  созвездие.  Гончие
Псы.  Не  слыхал?
 —  Слыхать  слыхал,  но  где  они,  эти  псы,  на  небе  —  убей
бог,  не  знаю.  Там  же  всякой  живности  понапихано,  как  в  Ное¬
вом  ковчеге.
 —  Как-нибудь  покажу,  в  хорошую  погоду.  Их  сейчас  хорошо
видно,  не  то  что  летом.  Да,  собственно,  их  уже  в  мае  трудно
отыскать.  Земля-то...  —  Женька  не  договорил,  прислушавшись
к  чему-то.
 Собаки  повскакали  в  своих  углах  и  тоже  насторожились.
Послышался  сначала  слабый,  а  потом  все  нарастающий  лавин¬
ный  гул  —  словно  где-то  в  невообразимой  далй  включили  ги¬
гантский  рубильник.  Вслед  за  этим  каюрня  заходила  ходуном.
Гул  нарастал,  достигая  апогея.
 Не  помня  как,  Кирилл  очутился  на  улице.  Дрожь  земли  чув¬
ствовалась  и  здесь,  но  вид  неба  нейтрализовал  страх,  родив¬
шийся  под  низким  потолком  каюрни.
 Гул  постепенно  стихал,  земля  обретала  привычную  непо¬
движность.  Кирилл  оглянулся  и  увидел  позади  себя  Женьку.
Тот  чуть-чуть  насмешливо  смотрел  на  него.
 —  Черт!  —  сказал  Кирилл,  чувствуя,  как  дрожат  ноги.  —
Землетрясение!  Представляю  теперь,  что  творилось  в  Таш¬
кенте!
 Женька  усмехнулся.
 —  Ну  что  ты,  старик!  Это  был  совсем  маленький  Ташкент.
От  силы  два  балла.
 240

Кирилл  посмотрел  на  Женьку  с  недоверием.
 —  Это  ты,  допустим,  уже  загнул.  А  как  же,  когда  восемь?
 —  Когда  восемь,  старик,  бери  ноги  в  руки  и  дуй  до  горы»
 —  Ты  это  испытывал?
 —  Нет.  Такие  вещи  здесь  случаются  довольно  редко.  Послед¬
няя  заварушка  в  пятьдесят  втором  была.  Вот  тогда  действитель¬
но  был  тихий  ужас.  Представляешь,  где-то  дно  раздвинулось  и
снова  сдвинулось.  И  от  этого  волны  пошли,  цунами  так  называе¬
мые.  Скорость  —  что  у  твоего  реактивного,  и  высота  метров  два¬
дцать.  Первой  волной  тут  все  и  накрыло.  Башня  вон  за  каюрней
валяется  —  на  пирсе  стояла.  Потом  еще  две  волны  пришли,  но
уже  к  шапочному  разбору,  потому  что  все  уже  сидели  на  сопках,
А  остров  несколько  дней  трясся.  Представляешь?  «Стихия»  —
лучшего  слова  не  придумаешь.  Тут  так  и  говорят:  «Это  было  до
стихии,  а  это  —  после».  У  Побережного  тогда  семья  погибла,
жена  с  дочкой...  А  вот  и  сам  генерал,  легок  на  помине,  —  пе
решел  на  другой  тон  Женька.
 Согнувшись  в  три  погибели,  в  каюрню  вошел  Побережный.
 —  Облака  разгоняете,  субчики?  А  самолет  пришел,  —  со¬
общил  он.  —  Наших  там  пять  мест.  —  Он  пожевал  губами.  —
Значит,  так:  мы  с  Кириллом  сейчас  поедем  в  Северо-Курильск,
а  ты,  Женька,  часика  через  три  встреть  нас  на  пирсе.
 —  Вот  те  раз!  —  сказал  Женька.  —  А  я  собак  накормил.
Откуда  я  знал,  что  этот  сумасшедший  самолет  прилетит?  А  как
он  улетать  думает  по  такой  погоде?
 —  Как  прилетел,  так  и  улетит.  Тебя  не  спросит.
 Посадочная  площадка  находилась  на  соседнем  острове.  Туда
самолеты  летали  чаще,  но  к  нему  нужно  было  добираться  череа
пролив.
 —  А  может,  завтра,  шеф?  —  сказал  Женька.  —  Через  три
часа,  как  ты  говоришь,  в  проливе  будет  хоть  глаз  выколи.  Про
скочите,  чего  доброго,  мимо  нашего  Буяна  —  вас  же  в  Америку
унесет.  К  капиталистам.
 —  Не  бойсь,  не  унесет.  А  назавтра  по  сводке  —  дальнейшее
усиление  ветра.  Вовсе  не  высунешься.  Поедешь,  прихвати  на
крайность  солярки.  Посветить  в  случае  чего.  Там  у  нас  ест&
стокилограммовые  бочки.
 —  Спасибо!  —  сказал  Женька.  —  А  вы  подумали  обо  мне,
шеф?  Как  я  эту  стокилограммовую  дуру  погружу  на  нарты?
У  меня  же  пупок  развяжется!
 —  А  ты  применяй  рычаги,  —  невозмутимо  сказал  Побереж¬
ный.  —  Где  так  ты  мастак.
 Женька  развеселился.
 —  Действительно,  и  как  это  я  позабыл  о  рычагах?  Ладно,
 [6  Приложение  к  ж-лу  «Сльс^аЯ  молодежь»,  том  6 	241

шеф,  я  налажу  полиспаст  и  приволоку  на  пирс  цистерну.  Я  вам
устрою  варфоломеевскую  ночь!
 —  Валяй,  —  сказал  Побережный,  —  тащи  хоть  черта  лысо¬
го.  Пошли,  Кирилл.
 Он  задом  высадил  дверь  и,  пятясь,  как  китайский  мандарин,
вышел  из  каюрни.
 ♦  *  *
 У  пирса  их  уже  дожидался  «жучок».  Старшина  катера,  боро¬
датый  моряк  с  грудью,  отлитой  словно  из  танковой  брони,  нетер¬
пеливо  выглядывал  из  рубки.  Разглядев  подходившего  Побереж¬
ного,  старшина  покрутил  головой:
 —  Наконец-то!  Я  уж  думал,  ты  рожать  там  собрался,
Дмитрич.
 —  Не  торопись  на  тот  свет,  Петя.  Там,  говорят,  кабаки  тоже
позакрывали,  —  ответил  Побережный,  грузно  спрыгивая  на  па¬
лубу.
 —  Мне-то  что,  —  сказал  нетерпеливый  Петя,  —  я  дома.  Это
вам  нужно  торопиться.  Пока  берег  рабочий.  Вишь,  Дунькин-то
Пуп  как  обметает?  Придет  норд-вест,  упаси  господи,  обратно  не
добежим.
 —  Добежим,  —  успокоил  старшину  Побережный.  —  Ты  толь¬
ко  не  дрейфь,  Петя.  Давай  лучше  запускай  свои  лошадиные
силы.
 Кирилл  в  рубку  не  поместился.  Туда  ел<_-еле  втиснулся  По¬
бережный,  потеснив  старшину.
 —  Ты  в  кубрик  иди,  —  сказал  Побережный.  —  Я  позову,
когда  надо.
 Кирилл  пропустил  слова  начальника  мимо  ушей.  У  него  не
было  ни  малейшего  желания  забираться  куда-то  ниже  ватер¬
линии,  когда  можно  было  расположиться  и  наверху.  Он  зашел
за  рубку  и  пристроился  на  кожухе  машинного  отделения.
 Катер  отошел  от  пирса,  и  уже  через  минуту  Кирилл  оценил
все  преимущества  выбранного  им  места.  Во-первых,  на  кожухе
было  тепло  —  горячий  воздух  исходил  от  него,  как  от  хорошей
батареи  центрального  отопления.  Во-вторых,  через  решетку  ко¬
жуха  можно  было  заглядывать  в  машинное  отделение,  где  во¬
зился  с  разными  ручками  и  маховиками  чумазый  машинист.
А  кроме  того,  с  кожуха  прекрасно  просматривалось  все,  что
делалось  в  проливе.
 Пролив  выглядел  мрачно.  Сумерки  еще  не  наступили,  но
небо  вдали  уже  сливалось  с  темной,  отливающей  глянцем  во¬
дой,  и  скоро  Кирилл  перестал  различать  очертания  оставшегося
242

позади  пирса.  Клочьями  пополз  туман,  и  крики  глупышей,  до¬
носившиеся  из  него,  напоминали  жалобные  крики  людей,  про¬
сивших  о  помощи.
 Заметно  качало.  На  середине  пролива  качку  сменила  бестол¬
ковая  водная  толчея  —  здесь  сталкивались  встречные  течения,
и  поэтому  даже  в  тихие  дни  фарватер  бурлил,  словно  по  нему
текла  не  вода,  а  расплавленная  вулканическая  магма.
 «Жучок»  кидало  из  стороны  в  сторону,  и  Кирилл  слышал,
как  в  рубке  чертыхался  старшина.
 На  полпути  они  обогнали  МРТ  —  малый  рыболовный  трау¬
лер.  Утлое  деревянное  суденышко,  похожее  на  колумбовские  ка¬
равеллы,  сидело  в  воде  чуть  ли  не  по  самую  палубу.  Такелаж
траулера  обледенел  и  позванивал  на  ветру,  как  стеклянный;
с  высокой  кормовой  надстройки  свисали  самые  настоящие  ста¬
лактиты.
 Несколько  человек  на  палубе  скалывали  лед.  Завидев  при¬
ближающийся  «жучок»,  они  перестали  работать  и,  опершись  на
ломы,  молча  провожали  катер  взглядами.  Наверное,  траулер
изрядно  помотало  в  море,  и  сейчас  он  с  полными  трюмами  спе¬
шил  к  родному  берегу,  который  вырастал  на  глазах,  где  уже
загорались  огни,  суля  долгожданный  отдых.
 Порыв  ветра  разорвал  туман,  открыв  справа  основание  ка¬
менной  стены,  о  которую  с  оглушительным  грохотом  разбивался
прибой.  Подножие  стены  было  белым  от  пены.  Ветер  подхватывал
ее  и  разносил  над  водой.
 Потом  стена  кончилась,  за  ней  открылся  пологий  песчаный
берег,  на  котором,  как  туша  обсохшего  китз,  чернел  остов  вы¬
брошенного  штормом  судна.  Корпус  был  изъеден  ржавчиной,
внутри  с  рокотом  перекатывалась  галька.
 И,  глядя  на  эти  безмолвные  останки,  Кирилл  впервые  поду¬
мал  о  жестокости  и  неумолимости  океана.
 В  рубке  хлопнула  дверь,  и  на  палубу  спустился  Побереж¬
ный.  Не  замечая  Кирилла,  он  направился  было  к  кубрику.
 Кирилл  окликнул  начальника.
 —  А,  вот  ты  где,  —  сказал  Побережный.  —  Чего  ж  в  куб¬
рик  не  пошел?
 —  Дышу,  —  ответил  Кирилл.  —  Вдыхаю,  так  сказать,  ветер
странствий,  шеф.
 —  Ну,  вдыхай,  вдыхай...
 Было  видно,  что  разговор  его  нисколько  не  занимал,  он  был
весь  в  думах  о  предстоящей  погрузке  почты.
 Побережный  достал  папиросы,  но  так  и  не  закурил,  сунул
пачку  обратно  в  карман  и  стал  разглядывать  приближавшийся
берег  с  таким  вниманием,  будто  видел  его  впервые.
 16
 243

—  Петр!  —  крикнул  он,  когда  катер,  обогнув  волнолом,  очу¬
тился  на  спокойной,  как  поверхность  лагуны,  воде.  —  Ты  в  ковш
больно-то  не  залезай.  Приткнись  где-нибудь  поближе.  Лучше  все¬
го  во-он  за  тот  пал  зацепись,  там,  кажись,  Серегина  нарта  стсит.
 —  Добро!  —  откликнулся  старшина.  Он  лихо  развернул  «жу¬
чок»  и  осадил  его  перед  самым  пирсом.
 С  проворством,  которое  Кирилл  всегда  замечал  в  начальнике
в  ответственные  минуты,  Побережный  выпрыгнул  на  деревянный
настил  и  надел  на  пал  швартовы.
 —  Ты  подожди  здесь,  —  сказал  он  Кириллу.  —  Нарта  точно,
Серегина.  И  мешки  наши,  а  самого  Сереги  нет.  Небось  в  столо¬
вой  отсиживается.  Пойду  погляжу.
 —.  Может,  перетащить  пока  мешки?  —  предложил  Кирилл.
 —  Дело,  —  согласился  Побережный.  —  Спроси  у  Петьки
брезент  ц  клади  прямо  на  палубу.
 II  он  ушел,  поднимая  снег  дядистеповскими  сапогами.
 Быстро  темнело.  В  холодном  сумраке  повсюду  загорались
огни.  Сначала  их  можно  было  пересчитать  по  пальцам,  но  вскоре
все  видимое  пространство  впереди  было  тесно  набито  ими.  За¬
несенные  снегом  дома  с  трудом  угадывались  на  фоне  уходящих
за  облака  гор,  и  казалось,  что  огни  висят  в  воздухе.  Они  горели
одинаковым  желтоватым  дрожащим  пламенем,  и  только  слева,
на  обрывистом  склоне  небольшой  сопки,  как  глаз  недремлющего
циклопа,  мигал  красный  огонь  входного  створа.
 Кирилл  давно  погрузил  мешки,  а  Побережного  все  не  было.
Ветер  как  будто  стих,  потом  подул  с  другой  стороны,  с  гор,  как
веником,  обметая  их  морщинистые  крутые  бока.  На  ровном  и
гладком  плато,  обрывавшемся  прямо  в  море  и  прозванном  поче¬
му-то  Дунькиным  Пупом,  загуляли  снежные  смерчи.  Они  с  не¬
вероятной  быстротой  пересекали  плато  и  исчезали  у  края  —  буд¬
то  прыгали  в  море.
 Старшина  вполголоса  ругался  и  смотрел  на  часы.
 Наконец  Побережный  появился  на  пирсе  в  сопровожде¬
нии  плюгавого,  жокейского  вида  парня,  который,  не  поспе¬
вая  за  крупно  шагавшим  Побережным,  все  время  сбивался
на  рысь.
 —  Передай  этому  рохле,  —  донесся  до  Кирилла  гневный  го¬
лос  шефа,  —  что  я  до  него  доберусь!  Откуда  я  знаю,  что  са¬
молет  уже  в  воздухе?  Я  что,  в  кармане  локатор  таскаю?  Заво¬
ди,  —  сказал  он  старшине,  подходя.  —  Да  побыстрей  крути  ша¬
тунами,  норд-вест  потянул.
 —  А  я  что  говорил?—  сказал  старшина.
 —  «Говорил,  говорил»!  Ты  бы  поработал  с  такими  охламо¬
нами,  не  то  бы  запел.  Самолет  на  посадку  заходит,  а  этот  недоте¬
244

па  радист  клопов  давит!  Из-за  него  сегодня  почту  не  отпразп.т,
колосник  ему  на  шею!..
 Назад  шли  в  кромешной  тьме.  Прожектор  освещал  только
узкую  полоску  воды  впереди  катера,  и  старшина  поминутно
включал  сирену.  Истошный  вопль,  похожий  на  крик  неведомо¬
го  животного,  закладывал  уши  и  рождал  смутную  тревогу
в  душе.
 Накрывшись  брезентом,  Кирилл  сидел  на  мешках,  пытаясь
разглядеть,  не  мелькнет  ли  где  огонек.  Рядом  сопел  Побереж¬
ный.  На  этот  раз  он  не  пошел  в  рубку.  Видимо,  он  чувствовал
себя  спокойнее  возле  своих  мешков.
 Надсадно  стучала  машина.  Несколько  раз  катер  резко  виль-
нул  в  сторону,  и  в  свете  прожекторного  луча  мимо,  словно  при
зраки,  промелькнули  бесшумные  темные  силуэты  —  встречные
суда.  Надвигался  шторм,  и  суда  торопились  в  укрытие.
 Кирилл  вспомнил  Женькины  слова.  «Может,  и  верно,  проско¬
чили,  —  невольно  подумал  он.  —  Может,  болтаемся  уже  где-ни¬
будь  в  Охотском,  чем  черт  не  шутит!*  Потом  он  почувствовал^
как  перемещается  центр  тяжести,  и  понял,  что  они  поворачи¬
вают.  И  почти  сразу  же  он  увидел  далеко  впереди  дрожащие
красные  сполохи,  похожие  на  зарево  от  пожара.
 —  Дружок  твой  старается,  —  сказал  над  ухом  Побережный»
 Зарево  то  разгоралось,  то  притухало  и  вдруг  оказалось  со¬
всем  близко.  Красные  отблески  осветили  захлестывавшие  пиро
волны  и  одинокую  фигуру  Женьки,  колдовавшего  у  бочки  с  со*
ляркой.  Поодаль  лежали  в  снегу  собаки.
 Из  рубки  высунулся  старшина:
 —  Не  подойти,  Дмитрич!  Глянь,  что  накат  делает!  Сунем¬
ся  —  изуродует,  как  бог  черепаху!
 —  А  зачем  подходить,  —  ответил  Побережный.  —  Ты  дер
жись  рядком,  Петя,  а  мы  ментом  перебросим  мешки.
 —  А  сами?  —  спросил  старшина.
 —  У  тебя  переночуем,  что  нам  сделается.
 —  Ну  смотри,  —  сказал  старшина.
 Кирилл,  молча  слушавший  этот  разговор,  не  разделял  мне
ния  Побережного.  Одно  дело  —  спокойно  выгрузить  мешки  на.
пирс,  и  совсем  другое  —  переправлять  их  по  воздуху.  Тут  мож¬
но  было  и  просчитаться.
 —  Шеф,  —  сказал  он,  —  я  понимаю,  что  риск  —  дело  бла¬
городное,  но,  по-моему,  лучше  прокантоваться  до  утра.
 —  Кантуйся,  —  ответил  Побережный.  —  А  я  не  хочу.  Ты
прогноз  слышал?  Может,  неделю  придется  груши  у  Петьки  око¬
лачивать.  А  так  —  хоть  Женька  мешки  рассортирует.  Негр!
Дай-кось  трубу  свою!
 245

Он  взял  протянутый  старшиной  мегафон  и,  уйдя  на  нос,  стал
что-то  кричать  Женьке.  Волны  швыряли  катер,  но  Побережный
на  своих  ногах-тумбах  стоял  неколебимо.
 Выслушав  Побережного,  Женька  так  шуранул  в  бочке,  что
столб  пламени  вырвался  из  нее,  как  из  жерла  вулкана.  На  пирсе
стало  светло  словно  днем.
 —  Порядок,  —  сказал  Побережный,  возвращаясь  и  отдавая
старшине  мегафон.  —  Ты  только  держи  как  следует,  Петр.  Все
от  тебя  теперь  зависит.
 —  Я  держу,  —  сказал  старшина.  Широко  расставив  ноги,
он  стоял  у  штурвала,  навалившись  на  него  своей  широченной
грудью,  похожий  на  флибустьера  перед  абордажем.
 —  Давай,  —  сказал  Побережный  Кириллу.  —  Добросишь?
 Кирилл  молча  кивнул  головой.  Взяв  первый  мешок,  он  встал
у  борта  и  приготовился  бросать.  Мешки  были  не  тяжелые,  от
силы  по  пуду,  и  Кирилл  нисколько  не  сомневался  в  том,  что
добросит.
 У  пирса  волны  были  выше  и  круче,  чем  в  проливе,  и  «жу¬
чок»  подкидывало  как  на  батуде.  Напружинив  ноги,  Кирилл  вы¬
ждал,  когда  очередная  волна  подхватила  катер,  и  едва  он  толь¬
ко  завис,  перед  тем  как  плюхнуться  обратно,  Кирилл  с  силой
бросил  мешок.  Точно  выпущенный  из  баллисты,  плотный  бумаж¬
ный  куль  описал  крутую  траекторию  и  упал  на  пирс.  Там  его
тотчас  подхватил  Женька.  Не  оборачиваясь,  Кирилл  принял  из
рук  Побережного  второй  мешок,  и  вся  процедура  повторилась
в  точности.  Наконец  остался  последний,  пятый  мешок.  Взяв  его,
Кирилл  прикинул  расстояние  до  пирса  —  ему  показалось,  что
оно  увеличилось.  Знаками  он  велел  старшине  подвести  катер  по¬
ближе  и  размахнулся.  И  когда  уже  думал,  что  дело,  в  сущности,
сделано  —  то  ли  сплоховал  старшина,  то  ли  подвел  глазомер,  —
почувствовал,  что  не  добросит.  Пытаясь  удержать  в  руках  мешок,
Кирилл  сделал  шаг  вперед,  к  борту,  и,  потеряв  равновесие,  по¬
катился  по  скользкой  палубе.  Он  успел  зацепиться  за  что-то  на
ней,  но  подхватить  вырвавшийся  из  рук  мешок  ему  не  удалось.
Задержавшись  на  мгновение  у  борта,  мешок  мягко,  как  тюлень
в  полынью,  соскользнул  в  воду.
 Кирилл  еще  не  успел  прийти  в  себя,  когда  услышал  сильный
всплеск  —  будто  за  борт  сбросили  бревно.  Он  оглянулся  и  уви¬
дел  на  палубе  полушубок  Побережного,  а  самого  его  —  барах¬
тающегося  в  волнах  со  злополучным  мешком  над  головой.  Еще
Кирилл  увидел  Женьку,  который  бежал  от  нарт,  на  ходу  разма¬
тывая  веревку.
 —  Круг!—  заорал  старшина,  бешено  крутя  колесо  штурва¬
ла.  —  Круг  бросай!
 246

Кирилл,  как  кошка,  метнулся  к  рубке,  сорвал  с  нее  красно¬
белый  спасательный  круг  и,  прицелившись,  кинул  его  Побереж¬
ному.  Круг  блином  скользнул  по  воде  и  закачался  на  волнах
рядом  с  Побережным.  Тот  одной  рукой  ухватился  за  него.
 Но  это  было  еще  не  все.  Набиравшие  разбег  волны  неумоли¬
мо,  метр  за  метром,  тащили  Побережного  к  пирсу,  и  Кирилл
понимал,  что,  если  сейчас,  сию  же  минуту  не  помочь  Побереж¬
ному,  его  не  спасет  никакой  круг:  еще  до  того,  как  тело  сведут
судороги,  волны  сплющат  шефа  о  бетон  пирса  в  лепешку.
 Кирилл  беспомощно  оглянулся.  Сознание  собственной  вины
заставило  его  позабыть  обо  всем  на  свете.  Уже  не  сознавая,  что
делает,  он  начал  срывать  с  себя  полушубок.  Кинуться  в  эту  про¬
клятую  воду,  утонуть,  но  помочь  Побережному!
 —  Стой!  —  закричал  старшина,  увидевший,  что  Кирилл  сей¬
час  тоже  сиганет  за  борт.  —  Стой,  дурак!
 Наполовину  высунувшись  из  рубки,  он  одной  рукой  сграбас¬
тал  Кирилла,  а  второй  продолжал  крутить  штурвал,  разворачи¬
вая  катер  почти  на  месте.  Звякнул  телеграф.  «Жучок»  вздрог¬
нул  и,  словно  пришпоренный,  понесся  вдоль  обледенелой  стены
пирса,  почти  задевая  ее  бортом.  Это  был  рискованный  маневр,  но
старшина,  видно,  знал,  что  делал.  Был  единственный  шанс  спас¬
ти  Побережного  —  встать  между  ним  и  пирсом,  и  старшина  ре¬
шил  использовать  его.
 Кирилл  понял  это.
 —  Пусти!  —  рванулся  он.
 —  Прыгнешь  —  убью,  —  предупредил  старшина,  разжимая
пальцы.
 Но  Кирилл  уже  не  нуждался  в  подобных  предупреждениях.
Подбежав  к  борту,  он  вцепился  в  леерную  стойку  и  перегнулся
через  борт,  готовясь  подхватить  Побережного.  Он  знал,  что  ка¬
тер  не  может  сбавить  скорость  —  тогда  их  сразу  швырнет  на
пирс,  —  и  думал  только  об  одном:  не  промахнуться.
 Катер  взлетел,  провалился,  и  сразу  же  рядом  с  собой  Кирилл
увидел  протянувшуюся  ему  навстречу  руку  Побережного.  Све¬
сившись  так,  что  волны  окатывали  его  с  головой,  Кирилл  схватил
эту  руку.  Его  рвануло  и  стало  раздирать  словно  на  дыбе.  Это
продолжалось  минуту,  может  быть,  полторы.  Потом  напряжение
ослабло  —  наверное,  они  проскочили  пирс,  и  старшина  сба¬
вил  ход.
 Кирилл  подтянул  Побережного  к  борту.
 —  Возьми  мешок...  —  прохрипел  Побережный.  —  Я  сам...
 Он  рывком  выбросил  из  воды  свое  грузное  тело  и  лег  жи¬
вотом  и  грудью  на  палубу.  Ноги  Побережного  продолжали  висеть
за  бортом,  но  он  как  будто  не  чувствовал  этого,  хватал  ртом
247

воздух,  отплевываясь  от  воды,  которой  успел  порядочно  нагло¬
таться.
 —  Давай  в  машину!  В  машину  давай!  —  кричал  из  рубки
старшина.
 —  Погоди  ты!  —  не  поднимая  головы,  сказал  Побереж¬
ный.  —  Дэй  очухаться?
 Он  наконец-то  весь  вылез  на  палубу  и,  сняв  сапоги,  стал
выливать  из  них  воду.
 —  Кирилл!  —  позвал  он.
 Кирилл,  относивший  мешок  в  рубку,  подошел.  Он  ожидал
упреков,  ругательств,  чего  угодно.  Но  Побережный  ни  словом  не
попрекнул  его.
 —  Тащи  мешок  в  машинное,  —  сказал  он.  —  Посмотри,  что
там.  Хорошо  бы  газеты.  Высушим,  за  первый  сорт  сойдут.  Ну
а  ноли  письма...  —  Побережный  не  договорил,  махнул  рукой.
 Катер  уходил  от  пирса.  Некоторое  время  был  виден  Женька,
увязывавший  мешки,  потом  костер  на  пирсе  потускнел,  скрылся
во  мраке,  и,  только  присмотревшись,  можно  было  различить  сла¬
бое  дрожащее  свечение,  которое  вскоре  пропало  совсем.
 В  мешке  оказались  газеты.  Они  даже  не  промокли,  только
верхние,  и  повеселевший  Побережный  тут  же  разложил  и  разве¬
сил  их  по  всему  машинному  отделению.
 Мотористу,  явно  недовольному  его  действиями,  Побережный
сказал:
 —  А  ты,  дух,  молчи.  Не  заржавеют  твои  железки.  Дал  бы
лучше  чего-нибудь  на  зуб.  Небось  сам  тут  гонишь.
 Моторист  подумал  и  достал  из  аптечного  ящика  замасленную
бутылку  и  стакан.  Побережный  зубами  вынул  пробку  и  понюхал
горлышко.
 —  Смотри  ты!  —  удивился  он.  —  Казенный!  А  закусить
у  тебя  не  найдется?
 —  Рукавом  закусите,  —  сказал  моторист.
 Побережный  не  обиделся.
 —  И  на  том  спасибо,  —  сказал  он.  —  Держи-ка,  Кирилл.
 Ночь  наваливалась  на  океан.
 Примостившись  на  железном  ящике  для  инструмента,  Кирилл
слушал  ритмичное  чавканье  двигателя  и  думал  о  странных  ве¬
щах,  происходивших  в  мире.
 Неизвестно  где,  скорее  всего  в  другом  полушарии,  стоял  возле
своей  пушки  китобой  с  белыми  ресницами  и  бровями.  Спал  и
видел  во  сне  кирпич  и  арматуру  инженер,  когда-то  мечтавший
летать.  Всматриваясь  в  ночную  темь,  стоял  у  штурвала  борода-
248

тыл  старшина.  Гнал  собак  Женька.  Корпел  над  неисправным  ма¬
нометром  смотритель  маяка  Сорокин.  На  куче  ветоши  храпел
в  углу  нахлебавшийся  воды,  чуть  не  утонувший  Побережный.
И  все  эти  люди,  даже  чумазый  моторист,  хранивший  в  аптечке
отнюдь  не  медицинский  спирт,  были  в  той  или  иной  мере  при¬
частны  к  его,  Кирилловой,  жизни.  И  еще  к  тому,  что  объединяло
их  вместе  и  по-научному  называлось  бытием  и  что  было  на  са¬
мом  деле  чем-то  безнадежно  запутанным  и  сложным,  чему  Ки¬
рилл  никак  не  мог  подобрать  точного  определения.
 8
 Кириллу  снился  сон.  Будто  он  сидел  в  классе  на  своей  парте
и  списывал  домашнее  задание  у  закадычного  дружка  Левки  Пет-
лякова.  Звонок  уже  прозвенел,  вот-вот  должна  была  войти  Веро¬
ника  Витольдовна,  а  Кирилл  все  не  мог  переписать  упражнение.
Наконец  дверь  открылась,  ко  в.место  Вероники  Витольдовны
в  класс  вошел  Побережный.  Кирилл  очень  удивился  и  под  пар¬
той  толкнул  Левку,  но  тот  никак  на  это  не  прореагировал.  Ки¬
рилл  посмотрел  на  других  учеников  и  увидел,  что,  кроме  него,
никто  в  классе  не  удивился  приходу  Побережного,  хотя  все  пре¬
красно  видели,  что  это  не  Вероника  Витольдовна,  и  знали,  что
она  никогда  не  ходит  в  сапогах.  Между  тем  Побережный  сел  за
стол  и  раскрыл  журнал.  У  Кирилла  екнуло  под  ложечкой:  он
знал  совершенно  точно,  что  сейчас  Побережный  вызовет  его.  Бли¬
зоруко  щурясь  и  пачкая  чернилами  пальцы  —  точь-в-точь  как
это  делала  Вероника  Витольдовна,  —  Побережный  долго  запол¬
нял  журнал.  Потом  закрыл  его,  отодвинул  на  край  стола  и  огля¬
дел  притихший  класс.  «Ануфриев,  —  сказал  он,  —  читайте  и
объясняйте  нам  домашнее  задание».  И  чего  никогда  не  случа¬
лось,  Кирилл  растерялся.  Позабыв  встать,  он  опять  толкнул  Лев¬
ку,  чтобы  подсказывал,  и  забормотал  что-то  о  временных  формах
французского  языка.  «Встаньте!»  —  попросил  его  Побережный.
Но  у  Кирилла  почему-то  ноги  сделались  ватными.  «Встань,
Ануфриев!  —  повторил  Побережный  и  вдруг  не  выдержал  и  за¬
кричал:  —  Вставай!..»
 Кирилл  открыл  глаза  и  увидел  над  собой  щекастое  лицо
шефа.
 —  Вставай,  соня,  —  сказал  Побережный.  —  Трясу,  трясу
его,  а  он  ни  мур-мур.  Царство  небесное  проспишь.
 Кирилл  блаженно  улыбнулся.  У  него  было  такое  ощущение,
будто  он  прокатился  на  «машине  временя».  И  пока  он  плескался
под  рукомойником,  это  ощущение  не  оставляло  его,  радостно
и  щемяще  перехватывая  дыхание.
 249

На  крыльце  заскрипел  снег,  стукнула  дверь  в  коридоре,  и
в  комнату  вошел  Женька.  Вид  у  него  был  разнесчастный:  он
который  день  болел  ангиной,  ничего  не  мог  есть  и  говорил  ше¬
потом.  Горло  он  замотал  какой-то  тряпкой,  накрутив  ее  до  са¬
мого  подбородка,  отчего  осанка  Женьки  приобрела  сходство
с  осанкой  слепого  —  Женька  все  время  задирал  голову.
 —  Вот  чудики!  —  сказал  Побережный.  —  Одного  вилами  не
подымешь,  другой  как  петух.  Ты-то  чего  спозаранился?
 Женька  полез  за  пазуху  и  вытащил  оттуда  клочок  бумаги.
 —  Чуть  не  забыл,  старик.  —  Женька  говорил,  мучительно
кривясь  и  вытягивая  шею,  как  будто  что-то  глотал.  —  Приедешь,
найди  там  Сашку  Колесова,  радиста.  Он  тебе  вот  эти  лампы  даст.
Я  тут  записал  на  всякий  случай.
 Кирилл  взял  бумажку  и  спрятал  ее  в  карман.
 —  Варнака  нет,  —  сказал  он.  —  Я  вчера  кормил,  гля¬
жу  —  нет.
 —  Придет,  —  сказал  Женька.  —  Будем  запрягать,  сам  при¬
дет.  А  так  зови  —  не  дозовешься.  Любит  шастать.  Кустарь-оди¬
ночка.
 —  Есть  будешь,  кустарь  одиночка?  —  спросил  Побережный,
открывая  банку  тушенки  и  вываливая  мясо  на  сковородку.
 —  Мерси,  шеф.  Вот  умру  скоро,  тогда  будете  смеяться.
 —  Да  разве  я  смеюсь?  Горло  горлом,  а  есть  надо.  Ну,  тогда
хоть  чайку  попей,  оно  смягчает.  Говорю,  попробуй  молока
с  маслом  —  так  нет,  нос  воротит.  Ну  и  валяйся  еще  неделю!
 Побережный  пошуровал  в  печке  и  поставил  на  конфорку
сковородку.
 —  Хорошо  бы  тебе  обернуться  сегодня,  —  сказал  он  Кирил¬
лу.  —  Завтра,  глядишь,  на  Шумный  бы  съездил.  А  на  следую¬
щую  зиму  хоть  зарежься,  а  вторую  нарту  надо.  Горе  с  одной.
 —  Шеф,  —  сказал  Кирилл,  —  надеюсь,  вы  не  забыли  наш
уговор?
 —  Чудной  ты,  ей-богу!  —  усмехнулся  Побережный.  —
Думаешь,  на  тебе  свет  клином  сошелся?  Уйдешь  ты  —  дру¬
гой  такой  же  объявится.  Был  бы  хомут,  а  шея  всегда  най¬
дется.
 Кирилла  задела  такая  откровенность.
 —  Вы  утилитарист,  шеф,  —  сказал  он.
 Побережный  попробовал  тушенку,  обжегся,  передвинул  ско¬
вороду  на  другую  конфорку,  а  на  освободившееся  место  поставил
чайник.
 —  Не  знаю  таких  и  знать  не  хочу,  —  ответил  он.  —  Мне
почту  возить  надо.  Я  за  это  деньги  получаю.  —  Он  был  не¬
уязвим.
 250

—  Ладно,  пока  вы  тут  бодаетесь,  я  к  собакам  схожу,  —  ска¬
зал  Женька.  —  Приходи,  старик.
 —  А  чай?  —  сказал  Побережный.
 —  Не  прокиснет.  Приду,  мы  еще  покейфуем.
 Он  ушел,  оставив  после  себя  кисловатый  запах  плохо  просу¬
шенной  меховой  одежды.
 Кирилл  тоже  не  стал  задерживаться.  Проглотив  наспех  надо¬
евшую  тушенку,  он  запил  ее  чаем  и  оделся.
 —  Позвони,  как  приедешь,  —  сказал  Побережный,  выходя
вместе  с  ним  на  улицу.  —  Слышишь?  Да  не  засиживайся  там,
мешки  сдашь  и  поворачивай  оглобли.
 Женька  уже  засветил  в  каюрне  коптилку  и,  сидя  на  корточ¬
ках,  разбирал  смерзшуюся  упряжь.
 —  Надо  ее  домой  уносить,  старик,  —  сказал  он.  —  Ты  по¬
трогай,  как  железная.  Натрут  собаки  холки.
 Кирилл  про  себя  чертыхнулся.  Вчера  он  собирался  захватить
упряжь  с  собой,  но  проискал  Варнака  и  забыл.
 Они  стали  запрягать  собак:  Женька  одну  сторону,  Кирилл  —
другую.  Собаки  зевали  во  всю  мочь,  потягивались.  Точно  из-под
земли,  появился  Варнак.  Он  подошел  к  своему  месту  и  стал
ждать,  когда  на  него  наденут  алык.
 —  Явился,  прохиндей,  —  сказал  Женька.  —  Ты,  старик,
в  следующий  раз  не  ищи  его.  Я  первое  время  тоже  бегал  высу¬
нув  язык.  А  утром  смотрю  —  приходит.  Тютелька  в  тютельку,
как  солдат  из  увольнения.  Черт  с  тобой  тогда,  думаю,  гуляй,  раз
время  знаешь.  Винтовку  возьмешь?
 —  Клади,  —  ответил  Кирилл.  —  Может,  куропатки  попа¬
дутся.
 Потом  они  принесли  груз  и  увязали  его.
 —  Где  поедешь?  —  спросил  Женька.  —  Через  овраг  или
берегом?
 —  Еще  не  знаю.  Посмотрю,  как  тропа.
 —  Если  через  овраг,  не  ввались  в  полынью.  Ее  под  снегом
не  разглядишь.
 —  Знаю,  —  сказал  Кирилл.  Он  оглядел  собак  и  взялся  за
ломик.
 —  Не  забудь  про  лампы!  —  уже  вдогонку  просипел  Женька.
 Кирилл  махнул  рукой,  что  должно  было  означать:  «Не  за¬
буду».
 *  *  *
 Рассвет,  словно  вода  акварельную  краску,  размывал  очерта¬
ния  сопок  и  предметов  по  сторонам,  сглаживал  дорогу  —  она
казалась  без  выбоин  и  морщин.  Но  Кирилл  ехал  по  ней  не  впер¬
251

вые  и  знал,  что  расслабляться  нельзя,  можно  запросто  перевер¬
нуться.  Натянув  на  голову  капюшон  малицы,  он  внимательно
следил  за  извивами  наезженной  за  зиму  тропы,  отмечая  про  себя
ставшие  привычными  дорожные  приметы.  Проскочили  старый
японский  дот,  мелькнули  в  стороне  заваленные  снегом  игрушеч¬
ные  домики  метеостанции.  Темные  окна,  трубы  без  дыма  —
спят  еще  в  домиках.  Там,  куда  он  едет,  наверное,  тоже  еще  спят.
Наверное,  и  всех-то  бодрствующих  сейчас  на  острове  он  да  Жень¬
ка  с  Побережным.  А  завтра  снова:  мешки  за  спиной,  визг  по¬
лозьев,  струи  поземки  в  лицо,  тягуны,  надсадное  собачье  дыха¬
ние,  проваливающийся  наст  и  сухой,  как  песо?;  в  пустыне,  скег
под  ним.  Очень  трудно  ехать  по  такому  снегу.  Он  не  уминается,
не  поддается  никакому  сжатию,  и  собаки  будто  плывут  по  нему,
переваливаясь  через  заструги,  как  через  волны.  И  нельзя  прочно
поставить  ногу,  когда  идешь  за  нартами,  —  под  ней  нет  опоры,
нога  по  колено  уходит  в  крупнозернистую  сыпучую  массу,
в  которой  не  остается  даже  следов.  Посмотришь  назад  —  кажет
ся,  что  проехали  не  нарты,  а  проползло  на  брюхе  какое-то  не
ведомое  пресмыкающееся.  Шестьдесят  километров  нужно  отгро¬
хать  сегодня:  тридцать  до  рыбозавода  и  столько  же  обратна.
Правда,  десяток  можно  выгадать,  если  махнуть  через  овраг.
Но  хрен  редьки  не  слаще:  под  снегом  в  овраге  полно  воды.  Про¬
валишься  —  вымокнешь  до  пупа...  Не  дал  все-таки  доспать  шеф.
И  сон  перебил.  Такой  четкий,  выпуклый  сон.  Интересно,  чем  бы
все  кончилось  —  выкрутился  бы  он  или  Побережный  влепил  оьс
ему  двойку?  Ведь  надо  же  присниться  такому!  Уникальнейший
все  же  продукт  серое  вещество.  Куда  там  электронной  машине!
Ту  пока  запрограммируешь,  чокнуться  можно,  а  здесь  ничего
программировать  не  надо,  все  давно  заложено.  Сегодня,  напри
мер,  он  повидал  Левку,  веснушчатого  меланхоличного  «Ко-ко»,
который  не  раз  вытаскивал  его,  Кирилла,  за  уши  на  контроль
ных  и  экзаменах.  «Ко-ко»  Левку  прозвали  давно,  наверное,  ещч
в  пятом  или  шестом  классе.  «Как  будет  по-французски  петух,  ска¬
жет  нам,  —  перемазанный  чернилами  пальчик  Вероники  Витоль¬
довны  описал  в  воздухе  замысловатую  кривую  и  остановился  н.  i
Левке,  —  скажет  нам  Лева  Петляков».  Лезке  в  это  время  было
не  до  петухов.  Он  решал  геометрию.  Он  встал  и  рассеянно  по¬
смотрел  перед  собой.  Мир  математических  символов  еще  прочно
зладел  его  сознанием.  «Лё  кок»,  —  шепнули  сзади,  и  этот  чуть
слышный  звук  вывел  Левку  из  задумчивости.  Он  тотчас  пред¬
ставил  себе  голенастого  предводителя  суетливого  куриного  пле¬
мени  и,  не  моргнув  глазом,  ответил:  «Ко-ко».  Класс  покатился
с  хохоту,  Вероника  Витольдовна  изумленно  раскрыла  глаза.,.  Он
всегда  был  немного  чудак,  этот  Левка.  У  него  редкая  профес¬
252

сия  —  он  прекрасно  делает  чучела.  Надо  будет  привезти  ему
что-нибудь  из  курильской  фауны,  какую-нибудь  сову.
 Сопки  расступились,  открылась  ровная  поверхность  круглого,
как  чайное  блюдце,  озера.  На  берегу  стояло  несколько  сараев
с  навесами  вдоль  стен  —  собачьи  летние  «квартиры».  Здесь,  по
рассказам  Женьки,  собаки  жили  с  июня  по  октябрь,  здесь  каюры
ловили  и  вялили  для  них  рыбу,  здесь  же  обучался  молодняк.
 Обычно,  когда  Кирилл  ездил  с  Женькой,  они  устраивали
у  сараев  перекур.  Но  сегодня  Кирилл  не  хотел  здесь  останавли¬
ваться:  пустые,  молчаливые  сараи  не  вызывали  у  него  приятных
чувств.  Что-то  кладбищенское  —  тоскливое  и  неживое  —  было
в  самом  виде  этих  временных  строений,  в  посвисте  ветра,  вры¬
вавшегося  в  зиявшие  темнотой  щели  в  стенах,  в  шелесте  про¬
шлогоднего  тростника  на  берегу.  Казалось,  стоит  только  остано¬
виться,  и  сараи  заскрипят  ржавыми  петлями,  распахнут  свои
двери,  и  из  них  полезет  на  свет  божий  всякая  нечисть,  которая
затаилась  в  темных  углах,  под  полом  и  крышами  —  везде.
 Ытхана,  вознамерившегося  по  привычке  свернуть  к  сараям,
Кирилл  послал  окриком  вперед,  и  упряжка  пронеслась  мимо
навевавшего  тоску  места.
 Быстро  светало.  Собаки,  до  той  поры  казавшиеся  темной  од¬
нородной  массой,  были  видны  теперь  по  отдельности;  различи¬
мее  стала  и  дорога,  и  Кирилл  уже  не  напрягал  глаза,  чтобы
определить,  яма  впереди  или  просто  густая  тень.  Предоставив
собакам  возможность  бежать  как  им  хочется,  Кирилл  поудоб¬
нее  расположился  на  нартах  и  стал  дожидаться  того  момента,
когда  нужно  будет  скомандовать  собакам  поворот.  Он  уже  ре¬
шил,  что  поедет  берегом.  В  овраге  и  в  самом  деле  можно  было
застрять,  а  путь  по  берегу,  хотя  и  был  длиннее,  избавлял  от
всяких  случайностей.  Там  был  только  тягун,  правда,  большой,
но  всего  лишь  тягун.  Одолеть  его  —  н  шпарь  под  горку  чуть
не  до  самого  завода.  Красота!  Нарты  катятся  так,  что  обгоняют
собак,  и  те,  чтобы  не  попасть  под  полозья,  сами  отпрыгивают
в  сторону  и  освобождают  дорогу.  А  какая  не  успеет,  та  иной
раз  прямо  в  нарты  вскочит,  а  то  и  вовсе  из  алыка  вывернется.
Чаще  всего  коренникам  достается,  потому-то  они,  как  спуск,  то
и  дело  оглядываются  и  даже  бегут  боком.
 Мелькнула  бесшумная  тень,  пролетела  белая  полярная  сова.
Раскинув  в  стороны  крылья,  она  как  бы  подпрыгнула  в  воз¬
духе  и  опустилась  на  кочку.  И  сразу  слилась  с  ней,  словно
надела  на  себя  шапку-невидимку.  Так  и  будет  сидеть  весь  день.
Сорвется  иногда,  схватит  зазевавшуюся  мышь  или  горностая
и  опять  усядется.  А  говорят,  что  совы  не  видят  днем.  Видят,
и  еще  как  видят!
 253

Кирилл  вспомнил  свое  намерение  привезти  Левке  сову.
Пожалуй,  если  постараться,  они  с  Женькой  могут  сделать
неплохое  чучело.  И  Левка  был  бы  рад,  но  почему-то  не  хо¬
чется  доставать  винтовку  и  ни  за  что  ни  про  что  убивать  кра¬
сивую  птицу.  Охотником,  наверное,  нужно  родиться.  Да  и  ка¬
кая  это  охота  —  грохнуть  сидящую  на  кочке  сову?  Она  даже
не  знает  о  том,  что  ее  могут  грохнуть,  думает:  бегут  собаки,
ну  и  пусть  себе  бегут.  Вот  если  встать  сейчас  самому,  совуш¬
ка  испарится  в  минуту,  метнется  и  пойдет  на  бреющем,  виляя
из  стороны  в  сторону,  как  бумажный  змей.
 У  развилки  Кирилл  притормозил  нарты,  снял  г:?..:ицу,  ки¬
нул  ее  на  мешки.  Через  пять  минут  будет  жарко  и  в  тело¬
грейке  —  начинался  тягун.
 —  Вперед!  —  скомандовал  он,  и  собаки,  понимавшие,  что
эта  остановка  не  для  них,  и  потому  не  позволявшие  себе  хоть
на  короткое  время  расслабить  втянувшиеся  в  работу  мышцы,
рывком  стронули  нарты  и,  озлобляясь  и  возбуждая  себя,  пота¬
щили  их  вверх  по  накатанному  до  блеска  склону.
 Кирилл,  старавшийся  не  сбиться  с  темпа,  подбадривал  и
понукал  собак,  поддерживая  в  них  ту  озлобленность  в  работе
и  тот  накал,  без  которых  ездовые  собаки  не  собаки.
 —  Пошел!  Пошел,  звери!  —  кричал  он,  зная,  что  сейчас
собаки  не  обижаются  на  него  за  эти  крики,  что  сами  они  не
лают  и  не  воют  только  потому,  что  от  лая  быстро  устаешь,
а  так  бы  они  полаяли  и  повыли,  на  то  они  и  собаки.
 Солнце,  всходившее  за  спиной,  осветило  сопки,  и  нарты,
и  собак,  оживило  странно  оцепеневший,  неподвижный  воздух,
окрасило  облака,  тоже  неподвижно  висевшие  над  островом.
Только  в  одном  месте,  там,  где  кончался  тягун  и  начинался
не  менее  длинный  пологий  спуск,  облака  шевелились,  как  буд¬
то  их  кто-то  пытался  сдвинуть  с  места.
 Кирилл  знал,  что  откроется  ему,  когда  нарты  окажутся  там:
стометровая  отвесная  стена  и  море  под  ней,  забитое  всегда  ту¬
маном  и  тучами.  Женька,  например,  уверяет,  что  это  и  есть  тот
самый  Провал,  о  котором  говорится  в  айнской  легенде.  Жень¬
ка  фантазер,  но  место  действительно  мрачное.  Глянешь  вниз  —
и  тянет  к  себе  бездна,  и  хочется  поскорее  отойти  от  края  и
не  слышать  тяжелого,  низкого  шума  внизу,  в  котором  пропа¬
дают  все  привычные  звуки.  Но  Провал  Провалом,  а  Побереж¬
ный  рассказывал,  что,  когда  десантники  брали  остров,  здесь
сидели  прикованные  к  пулеметам  японские  смертники.  Кар¬
тина  тоже  не  из  приятных,  тем  более  когда  самому  надо  идти
на  эти  пулеметы...
 Собаки  неожиданно  шарахнулись  в  сторону,  словно  испу¬
254

гались  чего-то,  и,  сбившись  в  кучу,  завыли,  как  по  покойнику.
Не  видя  того,  что  могло  бы  их  так  напугать,  Кирилл  остано¬
вился  и  посмотрел  вперед.  Там  ничего  не  было.  Тогда  он  огля¬
нулся  по  сторонам  и  почувствовал,  как  у  него  по  коже  пошел
мороз:  на  небе,  как  раз  над  Провалом,  стояла  стая  чудовищ¬
ных  псов  и,  раскрывая  громадные  пасти,  беззвучно  выла  в  про¬
странство.
 «Псы,  —  остолбенело  подумал  Кирилл.  —  Гончие  Псы!»
Не  спуская  с  видения  глаз,  он,  как  лунатик,  сделал  несколько
неуверенных  шагов  вперед,  и  в  тот  же  момент  рядом  с  воющей
сворой  на  небе  появилась  фигура  человека,  такая  же  чудовищ¬
ная,  как  и  собаки.  Несмотря  на  расстояние  и  искаженный  вид
призрака,  Кирилл  сразу  узнал  его.  Это  был  он,  Кирилл,  соб¬
ственной  персоной!
 Кирилл  облизнул  пересохшие  губы.  Теперь  ему  стало  понят¬
но,  что  происходит.  Мираж!  Обыкновенный  мираж!  Физика  от
начала  и  до  конца!  Собаки  Эттуланги  и  Тынгей  здесь  ни  при
чем  —  там,  на  небе,  он  видит  самого  себя  и  свою  упряжку.
 Кирилл  рассмеялся.  Ну  и  денек  выдался!  Сначала  Побе¬
режный  со  своим  нелепым  перевоплощением,  теперь  это.  Эх,
жаль  нет  Женьки!  Такие  вещи  существуют  на  свете  специально
для  него.  А  может,  Женька  сейчас  тоже  видит  Псов?  Не  обя¬
зательно  же  быть  именно  в  этом  месте.  Видели  же,  кажется,
в  Германии  битву  при  Ватерлоо.
 Собаки  продолжали  выть,  и  Кирилл  прикрикнул  на  них.
Потом  подошел  к  Ытхану  и  опустился  перед  ним  на  корточки.
Призрак  на  небе  проделал  то  же  самое,  причем  облака  странно
заколебались,  словно  призрак  обладал  плотью.
 Ытхан  дрожал,  как  перед  схваткой,  и  глухо  рычал.  Шерсть
на  его  загривке  стояла  дыбом.  Чтобы  успокоить  собаку,  Кирилл
стал  чесать  Ытхану  за  ушами.  Пес  положил  голову  ему  на  ко¬
лени,  но  не  жмурился,  как  обычно,  а,  не  мигая,  смотрел  на
своих  двойников  в  небе,  и  в  глазах  пса  видны  были  ужас  и  лю¬
тая  злоба.
 —  Ладно,  —  сказал  Кирилл,  поднимаясь,  —  посмотрели  —
и  хватит.  Нам  еще  о-ё-ёй  сколько  топать!
 Он  растащил  собак  по  местам  и  скомандовал:
 —  Кса!  Вперед,  звери!
 Но  собаки  не  пошли.  Поджав  хвосты,  они  оглядывались  на
Кирилла,  скулили,  а  некоторые  легли.  Один  Ытхан,  которому
команда,  видимо,  напомнила  о  его  ответственности,  рванулся
вперед.
 —  Дела!  —  сказал  Кирилл.  —  Похоже,  барбосы  не  на  шут¬
ку  перетрусили.
 255

Он  поглядел  на  небо.  Призраки  по-прежнему  находились  там
и  не  думали  убираться.
 И  туг  Кириллу  пришла  в  голову  дикая  мысль.
 —  Минуточку,  —  пробормотал  он,  подбегая  к  нартам  и  до¬
ставая  из-под  мешков  винтовку.  —  Посмотрим,  как  они  на
это  прореагируют.
 Он  передернул  затвор  и,  прицелившись  в  тех,  на  небе,  вы¬
стрелил.  Трескучий  звук,  отдаваясь  звонким  эхом  от  скал,  со¬
трясая  воздух,  покатился  над  островом.  Эффект  превзошел  все
ожидания:  Кирилл  ясно  увидел,  как  фантомы,  словно  живые,
дернулись  и  стали  медленно  терять  очертания.
 —  Ага,  —  сказал  Кирилл,  —  не  понравилось!..
 Уже  не  целясь,  он  раз  за  разом  стал  нажимать  на  спуско¬
вой  крючок,  и  пули,  как  когда-то  стрелы  Тынгея,  находили  свои
жертвы,  одного  за  другим  сбрасывая  Псов  в  гудевший  под  ними
Провал.  Когда  кончилась  обойма  и  грохот  смолк,  там,  где  толь¬
ко  что  был  мираж,  остались  лишь  медленно  колыхавшиеся,  ис¬
сеченные  пулями  облака.
 Кирилл  опустил  винтовку.  Возбуждение  улеглось,  и  он
вдруг  почувствовал  усталость  и  что-то  похожее  на  раскаяние.
Это  было  смешно,  но  ему  казалось,  что  он  расстрелял  живых
псоз.  Он  спрятал  винтовку  подальше  от  глаз  и  молча  погнал
собак  на  вершину  тягуна..
 9
 Третий  день  ждали  самолета.  Третий  день  Женька  с  утра
подгонял  нарты,  Побережный  и  Кирилл  садились  в  них,  и  они
ехали  к  посадочной  площадке.  Она  находилась  наверху,  в  соп¬
ках,  и  представляла  собой  узкую,  приглаженную  бульдозерами
полоску  земли,  один  конец  которой  нависал  над  морем,  а  дру¬
гой,  как  ручей  в  песках,  терялся  в  болотистой  низине,  начинав¬
шейся  сразу  за  будкой.  Самолетам,  прилетавшим  на  остров,
приходилось  очень  точно  рассчитывать  пробег,  иначе  можно
было  и  «посыпаться»,  как  выражались  летчики.
 Здесь  они  подолгу  сидели  в  тесной  будке  с  громким  назва¬
ние?/!  «аэровокзал»,  от  нечего  делать  курили,  прислушивались,
не  идет  ли  самолет,  и  смотрели,  как  Гена-радист,  он  же  меха¬
ник,  кассир  и  начальник  «аэропорта»,  терзает  радиостанцию.
 Но  самолет  не  прилетал.  То  не  было  погоды  в  Петропавлов¬
ске,  то  Гена  отказывал  в  приеме.
 Побережный  сердился  и  ругал  Гену.
 Утром,  когда  ехали,  Побережный  сказал:
 —  Сегодня  уж  точно  прилетит.  Погодка  как  по  заказу.
 255

Погода  и  в  самом  деле  была  что  надо:  ни  ветра,  ни  обла¬
ков,  чистое  голубое  небо,  на  которое  непривычно  было  смотреть.
 —  Летит!  —  встретил  их  Гена.  —  Полчаса  уже  в  воздухе!
Время  еще  было,  и  они  без  суеты  покурили  и  только  после
этого  вышли  на  улицу.
 «Аэровокзал»  располагался  в  конце  полосы,  у  низины,  са¬
молеты  обычно  подруливали  сюда.  Потом  им  оставалось  только
развернуться  —  и  разгоняйся,  пока  не  начнут  действовать  вся¬
кие  там  подъемные  силы.  Здесь  же  стоял  бульдозер,  на  кото¬
ром  все  тот  же  Гена  расчищал  свои  владения  от  заносов,  и  ва¬
лялись  бочки  с  горючим.
 Самолет  показался  минут  через  двадцать,  зеленый  грузо¬
вой  Ли-2.  Как  и  положено,  он  сделал  над  посадочной  площад¬
кой  круг  и  стал  снижаться.  Он  так  долго  шел  над  полосой,  что
Кирилл  подумал:  промажет.  Но  все  прошло  как  по  писаному:
взвихрив  снег,  самолет  коснулся  полосы,  подпрыгнул  и  скрыл¬
ся  в  облаке  снежной  пыли.  Когда  оно  рассеялось,  Ли-2  уже
был  на  земле  и,  медленно  вращая  винтами,  рулил  к  «аэровок¬
залу».
 Винты  крутнулись  в  последний  раз,  и  самолет  остановился.
Из  дверцы  высунулась  стремянка,  по  которой  неторопливо  слез
пожилой  летчик  в  унтах  и  кожаной  куртке.
 —  Привет  папанинцам!  —  крикнул  он.
 —  Ба,  никак  Малахов  прилетел!  —  сказал  Побережный.  —
А  говорили,  что  он  грохнулся!
 Побережный,  как  танк,  двинулся  навстречу  летчику.
 —  Саня,  друг  бриллиантовый!  Жив?
 —  Живой,  Гриша!  Что  нам  сделается!
 —  А  мне  в  Питере  бухнули,  что  ты...
 —  Слухи,  Гриша,  слухи,  —  весело  блестя  глазами,  сказал
Малахов.  —  Невежественные  люди  распускают.  Ну  было  дело,
было...  Обошлось.  На  брюхо  сел.  А  ты-то  как?  Сто  лет  не  ви¬
делись.
 —  Да  мне  что,  по  земле  хожу...  Чем  торгуешь  нынче?
 —  Витаминами!  Полета  ящиков  приволок,  апельсины-ман¬
дарины  всякие.  Возьмешь  ящичек?  Пока  рыбкооп  там  чу¬
хается.
 —  Сейчас  подъедут,  —  сказал  Побережный,  будто  не  слы¬
ша,  что  ему  говорят.  —  Семен  тоже  тут,  как  сыч,  три  дня  си¬
дел.  Почты  много?
 —  Второй  знает,  я  не  был,  когда  загружались.  Петров!
Сколько  у  нас  почты?  Гриша  вот  интересуется.
 —  Триста  кг,  —  сказал  второй  пилот.  Он  стоял  на  верхней
ступеньке  стремянки  и  со  скучающим  видом  обозревал  лежа-
 17  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  6 	257

щий  перед  ним  ландшафт.  —  Триста  кг,  —  повторил  он.  —
И  как  только  люди  успевают?  Тут  пульку  расписать  некогда,
а  они  три  центнера  настрочили.  С  ума  сойти!
 —  А  ты  не  сходи,  —  сказал  Побережный,  —  ты  лучше
мешки  нам  давай.  Полезай,  Кирилл.
 Они  уже  разгрузились,  когда  внизу  донесся  лай,  и  на  греб¬
не  показались  вторые  нарты.
 —  А  вот  и  Сеня,  —  сказал  Побережный,  —  тут  как  тут.
 —  Плакал  твой  ящик,  —  сказал  летчик  в  куртке.  —  Гово¬
рил,  бери  сразу.
 —  Никуда  не  денется,  —  успокоил  его  Побережный.  —
Сеня  мне  сам  его  привезет,  с  доставкой  на  дом.
 —  Ну  гляди,  тебе  виднее.  Сам  так  сам.  Значит,  поехал?
 —  Покатил.  Пока  погода.  В  нашем  деле,  как  и  в  вашем,  по¬
года  —  всё.
 —  Неужто  сразу  допрете?
 —  А  то  как?  Под  горку  оно  ничего,  потихоньку-полегоньку.
Подсобим,  где  надо.  Трое  лбов,  хлеб  не  задарма  едим.
 —  Ну-ну,  —  уважительно  сказал  летчик.
 ♦  *  *
 —  Сегодня  —  на  Почтарево,  —  сказал  Побережный,  когда
они  рассортировали  мешки.  —  Пока  погода.  А  то  начнется  ры¬
данье.  Где  Женька?
 —  К  собакам  ушел.
 —  Ладно,  полчасика  отдохните  и  трогайтесь.  А  я  пока  бу¬
маги  оформлю.
 У  Кирилла  тоже  было  дело,  нужно  было  приготовить  кое-
что  на  дорогу.  Он  принес  из  коридора  пустой  ящик  из-под  мас¬
ла,  разломал  его  и  быстренько  наладил  печь.  Сухие,  промас¬
ленные  доски  горели,  как  порох,  и  через  пять  минут  плита  на¬
калилась.  Вскипятив  воду,  Кирилл  остудил  ее,  добавил  клюк¬
венного  экстракта  и  сахара.  Получился  отличный  морс,  кото¬
рый  в  поездках  был  просто  необходим.  Он  лучше  всякого  пива
утолял  жажду  и  восстанавливал  силы,  как  живая  вода.  «Непло¬
хо  бы,  конечно,  прихватить  парочку  апельсинов,  —  подумал
Кирилл,  —  да  разве  с  шефом  сваришь  кашу?  Предлагали
ящик  —  так  нет,  отказался.  Сеня  сам  привезет!  Держи  кар¬
ман  шире,  разбежится  твой  Сеня!»
 Вошел  озабоченный  Женька.
 , 	—  Ты  чего?  —  спросил  Побережный.
 —  Ытхан  совсем  расхромался,  шеф.  Все  лапы  посек  до  кро¬
ви.  Наст-то  не  держит  как  следует,  а  Ытхан  все  время  впереди.
 258

—  А  я  сколько  раз  говорил  —  сшей  бахилы.  Возьми  бре¬
зент  и  сшей.  Тебе  ж  хоть  кол  на  голове  теши.
 Женька  презрительно  скривился.
 —  Ытхан  не  какой-нибудь  карликовый  пинчер,  шеф.  Знае¬
те,  по  Москве  старушки  водят,  в  лапотках?  Думаете,  я  не  про¬
бовал?  А  Ытхан  те  бахилы  —  зубами.  Это  только  у  Джека
Лондона  собаки  сами  просили  обуть  их.
 —  Тогда  замени  —  и  дело  с  концом.  У  тебя  что,  собак
мало?
 —  Нечувствительный  вы  человек,  шеф.  Я  вам  про  попа,  а
вы  мне  про  попову  дочку.  Конечно,  заменю!
 —  Возьми  вот  квитанцию.  Да  заставь  Парамонова  распи¬
саться  как  следует.  А  то  поставит  закорючку,  разбирайся  по¬
том.  Ну,  готовы?
 —  Айн  момент,  шеф,  —  сказал  Женька.  Он  уселся  у  печки
и  стал  переобуваться.
 Побережный  смотрел  на  него  с  нетерпением.
 —  Шеф,  —  сказал  Женька,  —  надо  бы  нам  устроить  боль¬
шой  выходной.  А,  шеф?  Страна  давно  перешла  на  пятидневку,
а  мы  все  по  старинке  вкалываем.  А  у  меня  собаки.  Они  мо¬
рально  износились,  шеф.
 —  У  тебя  язык  не  износился?
 —  Я  серьезно.  Собаки  окончательно  озверели.  Подтверди,
старик.
 Побережный  досадливо  отмахнулся.
 —  Нужны  мне  его  подтверждения,  как  рыбе  зонтик!  Ты  мне
уже  всю  плешь  проел  с  этим  износом,  парень!  Целое  лето  бак¬
луши  бьешь  со  своими  собаками,  и  все  износ,  износ!
 —  Конечно,  —  сказал  Кирилл,  —  за  меня  дядя  работает.
Вам  не  стыдно,  шеф?  —  Он  встал,  притопнул  унтами.  —  Пода¬
рили  бы  лучше  портянки,  чем  обижать.  Сотрудников  иногда
нужно  премировать.
 —  У  меня  не  склад,  —  сказал  Побережный.  —  Я  тебе  уже
давал  одни.  Куда  ты  их  дел?
 —  Вспомнили!  Это  было  давно  и  неправда,  шеф.  А  потом,
они  были  б/у,  ваши  портянки,  и  я  стал  мыть  ими  полы.
 —  Вот  и  мой.  Мой  на  здоровье.
 —  Значит,  не  дадите?
 —  Тьфу!  —  плюнул  Побережный.  —  Ну  что  ты  пристал,
как  банный  лист!  Нету  у  меня  портянок!  Хошь,  вон  носки
бери.  Вигоневые.
 Женька  засмеялся.
 —  Я  знал,  шеф,  что  у  вас  добрая  душа.  Так  и  быть:  вер-
17*
 259

немея  —  подарю  вам  одну  маленькую  штучку.  —  Женька  сде¬
лал  таинственное  лицо.
 —  Какую  еще  штучку?  —  насторожился  Побережный.  —
Не  надо  мне  никаких  штучек.  Мне  твои  штучки  надоели.
 —  Шеф  никак  нс  может  забыть  галифе,  —  сказал  Женька.
Никакие  не  галифе,  —  стал  оправдываться  Побережный
горячее,  чем  следовало.  —  А  что  галифе?  Если  хочешь,  такие
же  брюки.
 —  Не  бойтесь,  шеф,  на  этот  раз  это  будет  нечто  другое.  Ты
скоро,  старик?
 —  А  я  и  не  боюсь,  чего  мне  бояться,  —  пробормотал  По¬
бережный.  Когда  речь  заходила  о  галифе,  он  чувствовал  себя
не  очень  уверенно.
 Кирилл  закинул  за  плечи  рюкзак  с  припасами.
 —  Пошли,  —  сказал  он.
 Как  всегда,  увидев  хозяев  во  всеоружии,  собаки  заволно¬
вались,  запрыгали,  затявкали  от  нетерпенья.
 —  Придется  Куцего  вместо  Ытхана  поставить,  старик.  Он
у  него  дублер.
 —  Сумасшедший  этот  Куцый.  Ему  орешь,  орешь,  а  он  глаза
вылупит  и  знай  себе  прет.
 —  Заполошный,  это  точно.  Зато  вожак.  Любого  на  место
поставит.  Кроме  Ытхана,  конечно.
 —  Да  о  чем  говорить!  Куцего  так  Куцего,  какая  разница?
 —  Не  скажи!  Ты  поставь  попробуй  хотя  бы  Варнака.  Он  из
тебя  душу  вынет.  И  собак  взбаламутит.  Им  нужно,  чтобы  впе¬
реди  был  вожак,  а  Варнак  в  этом  смысле  ни  рыба  ни  мясо.
Он  в  середине  —  на  месте.
 Женька,  наверное,  долго  бы  еще  разглагольствовал  на  люби¬
мую  тему,  но  тут  из  дома  вышел  Побережный.
 —  У  вас  совесть  есть,  ироды?!  Чего  вы  резину  тянете?  Жде¬
те,  когда  я  за  вас  поеду?
 —  Все,  все,  шеф,  —  успокоил  Побережного  Женька.  —  Ма¬
ленькое  производственное  совещание.  Летучка.  Закройте  глаза,
шеф,  и  нас  уже  здесь  не  будет!..
 *  *  *
 На  обратном  пути  Женька  все  чаще  посматривал  в  сторону
моря,  над  которым,  как  колбасы  воздушного  заграждения,  ста¬
ли  собираться  раздувавшиеся  туши  туч,  и  торопил  собак.
 И  все-таки  они  не  успели.  Вдали  уже  показались  похожие
на  неолитические  кромлехи  выветренные  каменные  столбы  на
другой  стороне  пролива,  когда  началась  пурга.
 260

Она  началась  сразу,  без  раздумий  и  намеков,  как  бывает
только  в  этих  местах.
 Ветер  вдруг  завыл  на  угрожающей  ноте  и,  задрав  шерсть
на  собаках,  бешено  погнал  впереди  себя  поземку.  Пространство
наполнилось  сухим  шорохом  и  треском,  словно  по  насту  побе¬
жали  мириады  бойких  рыжих  тараканов.  Вмиг  сделалось  темно.
Потом,  будто  выдохнувшись,  ветер  стих.  И  ударил  уже  с  дру¬
гой  стороны,  в  лицо,  сатанея  с  каждой  минутой.
 —  О-ля-ля!  —  сказал  Женька.  —  Неужели  прихватило?
Держись,  старик!  Кса,  Куцый,  кса!  Вперед!
 Тощий  длинноногий  пес  с  обрубком  вместо  хвоста,  словно
понимая  положение,  взвыл  и  рванул  постромки.  Поддерживая
порыв  вожака,  остальные  собаки  тоже  залаяли  и  завыли.  Нар¬
ты  понеслись,  едва  не  опрокидываясь  на  поворотах.  Каким-то
чудом  Женька  успевал  ломиком  вовремя  подправлять  их.
 —  Вперед!  —  кричал  он.  —  Вперед,  Куцый!
 Спрятав  лицо  от  хлещущих  ударов  ветра,  Кирилл  старался
по  ходу  нарт  определить  приближение  очередного  поворота  или
спуска,  и,  когда  такой  момент  наставал,  он  крепче  вцеплялся
в  решетку  нарт  и  напружинивал  тело.  Страха  не  было,  хотя
Кирилл  прекрасно  знал,  что  если  пурга  разойдется,  им  несдоб¬
ровать.  При  таком  ветре  собак  хватит  на  полчаса.  Потом  они
лягут,  и  никакая  сила  уже  не  поднимет  их.  А  до  поселка  еще
километров  десять.
 Рев  пурги  нарастал.  В  крутящихся  снежных  вихрях  не  было
видно  ни  собак,  ни  даже  Женькиной  спины.  Весь  мир  погру¬
зился  в  белую,  дико  завывающую  тьму.
 Внезапно  Кирилл  почувствовал,  что  нарты  пошли  быстрее.
В  следующий  момент  они  подпрыгнули,  как  на  трамплине,  и,
встав  торчком,  начали  переворачиваться.  Больно  стукнувшись
коленкой  о  железную  дугу  передка,  Кирилл  вниз  головой  по¬
летел  в  снег.  До  слуха  донеслись  вой  удаляющихся  собак  и
отчаянный  крик  Женьки:
 —  Стоять,  Куцый,  стоять!!
 Кирилл  вскочил,  но  острая  боль  в  ушибленном  колене  за¬
ставила  его  вскрикнуть.  Как  слепой  вытянув  перед  собой  руки,
он  стал  шарить  вокруг.  Нарты  оказались  рядом.  Кирилл  уце¬
пился  за  них  и  сел.  Он  уже  понял,  что  произошло  —  оторва¬
лись  и  убежали  собаки.  Нарты  кверху  полозьями  лежали  на
дне  не  то  канавы,  не  то  оставшегося  от  войны  окопа.  Крюк,
к  которому  прикреплялся  потяг  —  трос  с  постромками,  —  был
вырван  из  передка  с  мясом.
 Подставив  ветру  спину,  Кирилл  попробовал  трезво  оценить
создавшееся  положение.
 261

Собак  нет.  Они  уже  далеко  —  несутся,  движимые  перво¬
бытным  стайным  инстинктом  и  предводительствуемые  псом,
подверженным  амоку.  Где-то  в  пурге  мечется  погнавшийся  за
собаками  Женька.  Догони  г  ли  он  их?  А  если  нет  —  найдет  ли
дорогу  к  нартам  в  таком  содоме?
 Мысль  о  Женьке  заставила  Кирилла  позабыть  о  ноге.  Он
подобрал  валявшуюся  в  снегу  лопату  и,  опираясь  на  нее,  как
на  костыль,  шагнул  в  клубящуюся  мглу.  Его  тотчас  опроки¬
нуло  и  потащило  в  сторону  от  нарт.
 —  Женька-а-а!  —  закричал  он,  пытаясь  удержаться  на
месте.
 Ветер  ворвался  в  легкие,  раздирая  их  на  части.  В  груди
закололо,  как  будто  в  нее  забили,  по  крайней  мере,  сотню  мел¬
ких  обойных  гвоздей.  Задыхаясь,  Кирилл  пополз  обратно  к
нартам.
 Это  было  бессмысленно  —  то,  что  он  задумал.  Бессмысленно
искать  человека,  когда  ветер  валит  с  ног  и  не  видно  даже  соб¬
ственной  руки.
 Кирилл  вспомнил  о  винтовке.  Она  была  здесь,  под  брезен¬
том.  Он  достал  ее  и  выпалил  в  воздух.  Еще  и  еще...  Ему  каза¬
лось,  что  выстрелы  трещат  не  громче  бумажных  елочных  хло¬
пушек.
 Он  расстрелял  одну  обойму  и  вставил  другую.  И  опять  стал
палить,  прислушиваясь  после  каждого  выстрела  к  ревущему  на
все  голоса  мраку.
 Он  расстрелял  уже  дюжину  патронов,  когда  его  обострен¬
ный  слух  уловил  посторонний,  не  имевший  никакого  отношения
к  пурге  звук.  Он  был  не  сильнее  комариного  писка,  но  Кирилл
мог  бы  поклясться,  что  это  кричит  человек.
 Звук  повторился,  на  этот  раз  ближе,  и  в  нескольких  шагах
от  Кирилла,  как  из-за  раздвинутого  полога,  показалась  вы¬
сокая  фигура  Женьки.  С  трудом  преодолевая  ветер,  Жень¬
ка  подошел  к  нартам  и  повалился  рядом  с  Кириллом
на  снег.
 —  Труба  дело,  старик,  —  сказал  он,  дыша  словно  астма¬
тик.  —  Чуть  не  заблудился.  Не  начни  ты  стрелять  —  ушел  бы
не  знаю  куда.
 —  Не  догнал?  —  спросил  Кирилл,  хотя  и  без  этого  все
было  ясно.
 —  Где  там!  Был  бы  Ытхан  —  другое  дело.  Тот  бы  остано¬
вился,  а  эти  прут,  что  горбуша  на  икромет.  И  как  я  не  разгля¬
дел  эту  вшивую  яму?!  —  Женька  выругался.  —  Ладно,  —  ска¬
зал  он,  отведя  душу,  —  после  драки  кулаками  не  машут.  Да¬
вай  берлогу  строить,  старик.  Эта  свистопляска  может  на  неделю
262

затянуться.  Ничего,  жратвы  у  нас  хватит,  отлежимся.  Ты  че¬
го  это?
 —  Саданулся,  когда  оверкиль  делали.
 —  Здорово?
 —  Не  знаю,  не  смотрел.  Встали?
 —  Встали,  старик.
 Вдвоем  они  вытащили  из  окопа  нарты  и  придавили  ими
один  край  брезента.  Другой  закрепили  ломиком,  прорезав  в
брезенте  дыру.  Ветер  вырывал  из  рук  тяжелый,  задубевший  на
морозе  материал,  как  парус,  надувал  его,  но  они  все-таки  на¬
крыли  окоп.  Женька  хотел  было  углубить  его,  но  бросил  беспо¬
лезное  занятие:  окоп  заносило  на  глазах.  Они  побросали  в  него
вещи  и  сползли  сами.  Под  брезентом  было  темно  и  тесно,  но
туда  не  так  задувал  ветер,  и  это  уже  было  хорошо.  Холода  они
пока  что  не  ощущали.  Порывшись  в  рюкзаке,  Женька  сказал:
 —  Подрубаем,  старик,  и  впадаем  в  анабиоз.  Это  самое  луч¬
шее,  что  можно  придумать  в  нашем  положении.
 —  Ты  шефу  звонил?  —  спросил  Кирилл.  У  него  сильно  бо¬
лела  нога.  Вгорячах  он  не  чувствовал  особой  боли,  а  сейчас
она  растекалась  по  ноге,  как  огонь  по  дереву.
 —  Звонил,  —  ответил  Женька.  —  Сказал,  что  выезжаем.
Шеф  теперь  весь  телефон  оборвет.
 Они  поели  тушенки  и  выпили  по  большому  глотку  горячего
морса.  Прикуривая,  Кирилл  посмотрел  на  часы.
 —  Без  семи  два,  —  сказал  он.
 Женька  ответил  из  темноты:
 —  Минутами  можно  пренебречь,  старик.  Начнем  отсчет  с
четырнадцати  ноль-ноль,  как  говорят  люди  с  врожденной  внут¬
ренней  дисциплиной.  Тебе  не  холодно?
 —  Нет.  Ты  посвети,  я  посмотрю,  что  у  меня  с  ногой.
 Кирилл  стянул  унту  и  задрал  брючину.  Женька  стал  чир¬
кать  спички.  Они  горели  всего  две-три  секунды  и  светили  толь¬
ко  под  носом.  Женька  достал  из  кармана  какую-то  бумагу,
свернул  ее  трубочкой  и  поджег.  Бумага  горела  ярче  и  дольше,
и  они  провели  консилиум.  Нога  была  как  нога,  только  колено
сильно  распухло,  и,  когда  Кирилл  попробовал  согнуть  ногу,  в
колене  что-то  явственно  заскрипело,  как  в  новеньком,  еще  не
притершемся  протезе.  Они  решили,  что,  наверное,  повреждена
чашечка.
 —  Тебе  бы  компресс  сейчас,  —  сказал  Женька.
 —  Ага,  —  сказал  Кирилл.  —  И  массажиста  бы.  Оноре  на¬
шего.
 Женька  вдруг  заржал:
 —  Постой,  постой!  Это  гы  про  шефа?
 263

—  А  про  кого  же  еще?  Чего  это  ты  так  развеселился?
 —  Гениально,  старик!  А  я  второй  год,  как  идиот,  думаю,
на  кого  же  похож  шеф?  А  ведь  даже  Кучуму  ясно,  на  кого.
 Коренник  Кучум  был  самой  сильной  и,  по  мнению  Женьки,
самой  бестолковой  собакой  в  упряжке,  и,  сравнивая  себя  с  ней,
Женька  уничижал  себя  до  последней  степени.
 Он  опять  засмеялся  и  придвинулся  к  Кириллу  вплотную.
 —  Старик,  у  меня  колоссальный  план!  Кончится  эта  ку¬
терьма,  мы  устроим  сногсшибательную  мистификацию!  В  духе
Эдгара  Аллана  По.  Боюсь  только,  как  бы  шефа  не  хватил  кон-
дратий.  А  впрочем,  выдержит,  он  со  своим  здоровьем  еще  сто
лет  проживет...
 *  *  *
 Весь  день  и  всю  ночь  ветер  дул  с  таким  постоянством,  слов¬
но  за  один  раз  решил  выдуть  отпущенный  на  год  лимит.  Бре¬
зент  над  головой  содрогался,  но  сорвать  его  с  места  ветер  так
и  не  смог.  Он  лишь  гудел  —  басовито  и  зло,  как  гигантский,
рожденный  нездоровым  воображением  шмель.
 К  утру  у  Кирилла  стала  мерзнуть  больная  нога.  Сначала
он  не  обращал  на  это  внимания,  но  нога  мерзла  все  сильнее
и  сильнее.
 В  конце  концов  он  не  вытерпел  и  разбудил  Женьку.
 Выслушав  Кирилла,  Женька  не  на  шутку  обеспокоился.
 —  Ну-ка,  разуйся,  старик.  Чувствуешь  что-нибудь?  —  спро¬
сил  он,  ущипнув  Кирилла  за  икру.
 —  Нет,  —  сказал  Кирилл.
 —  А  так?
 —  Тоже  нет.
 —  Пошевели  пальцами.
 Кирилл  пошевелил.
 —  Ну  как?
 —  Как  деревянные.
 Женька  чертыхнулся.
 —  Дело  дрянь,  старик.  Так  ты  можешь  запросто  лишиться
конечности.  Нужно  драпать  отсюда,  пока  не  поздно.
 —  Ты  в  уме?  —  сказал  Кирилл.  —  Ты  слышишь,  что  там
творится?  Я  намотаю  на  ногу  ватник.
 —  Не  в  этом  дело,  старик.  Наматывай  не  наматывай  —  бес¬
полезно.  У  тебя  нарушена  циркуляция  крови.  Где-то  лопнул
махонький  сосудик  или  два  —  и  пожалуйста!  Надо  идти.  Дви¬
гаться,  понимаешь?
 Кирилл  безнадежно  махнул  рукой.
 264

—  Мы  не  дойдем,  Женька.  По  такой  пурге?!  Через  час  от
нас  останутся  рожки  да  ножки.
 —  Это  единственный  шанс,  старик.  Больше  часа  ты  так  и
так  не  продержишься.  А  потом?  Ты  думаешь,  эта  карусель  так
вот  и  кончится?
 Кирилл  молчал.  Женька  был  прав.  Но  Кирилл  даже  не  пред¬
ставлял,  как  можно  с  его  ногой  пройти  эти  проклятые  десять
километров,  где  на  каждом  шагу  под  снегом  понатыканы  кочки
да  ямы.  И  ветер  словно  сорвался  с  цепи.  Рано  или  поздно  нога
откажет.  И  тогда  их  уже  ничто  не  спасет.  На  открытом  месте
не  помогут  ни  унты,  ни  малицы.  Он  подведет  Женьку  под  мо¬
настырь...  Но  тогда  что  же?  Лежать  и,  как  прокаженному,
ждать,  когда  начнут  отваливаться  руки  и  ноги?..
 —  Думай  не  думай,  старик,  —  голос  Женьки  прозвучал
глухо.  Кирилл  не  видел  Женькиного  лица,  но  знал,  что  тот
сейчас  смотрит  на  него,  —  вылезать  все  равно  надо...
 Да,  надо.  Он  всегда  скептически  относился  к  этому  слову.
Ему  казалось,  что  необходимость  выбора  в  девяноста  девяти
случаях  зависит  прежде  всего  от  логических  просчетов  самих
людей.  Обстоятельствам  отводился  всего  один  процент.  Что  и
говорить,  маловато.  Он  брал  цифры  с  потолка...
 —  Давай  покурим  на  дорогу,  Женька.
 —  Давай.  И  перестань  думать  о  своей  ноге.  Мы  дойдем,
старик,  вот  увидишь!..
 *  *  *
 Сумрак  наступившего  нового  дня  ослепил  их.  После  темно¬
ты  окопа  глаза  отказывались  воспринимать  даже  серые  тона,
их  заломило,  как  от  неоновых  вспышек  электросварки.
 Прислонившись  друг  к  другу,  чтобы  не  упасть  под  наско¬
ками  ветра,  они  несколько  минут  стояли,  привыкая  к  свету  и
загораживая  лицо  руками.  Потом  плечом  к  плечу  пошли  на¬
встречу  тяжелым  снежным  завесам,  мчавшимся  по  равнине  с
грохотом  товарных  порожняков.  Совсем  ополоумев,  ветер  зади¬
рал  им  на  головы  малицы.
 Боль  в  ноге  с  первых  же  шагов  отрешила  Кирилла  от  дей¬
ствительности.  Он  сосредоточился  на  ней,  не  замечая  ни  вет¬
ра,  ни  клубящегося,  как  дым,  снега,  ни  холодных  водяных
струек,  которые  потекли  за  шиворот,  когда  набившийся  в  ка¬
пюшон  снег  начал  таять.  Перенося  тяжесть  тела  на  здоровую
ногу,  Кирилл  с  ужасом  думал  о  том,  что  следующий  шаг  нуж¬
но  начинать  с  больной,  и  каждый  раз  боялся,  что  этот  шаг  бу¬
дет  последним.
 265

Женька  под  руку  поддерживал  Кирилла.
 Оставляя  в  насте  дыры,  которые  тут  же  заносились  снегом,
они,  словно  на  дно  загрязненного  водоема,  погружались  в  бес¬
просветную  серую  муть.  Вскоре  она  целиком  поглотила  их,  пе¬
репутав  всякие  представления  о  времени  и  пространстве.  И  то
и  другое  вдруг  перестало  существовать;  и  хотя  с  момента,  когда
они  покинули  окоп,  прошло  не  больше  пятнадцати-двадцати
минут,  Кириллу  представилось,  будто  они  уже  целую  вечность
блуждают  по  этой  кочковатой  безжизненной  равнине,  что  они
уже  прошли  поселок  и  теперь  уходят  от  него  в  глубь  острова.
 Кирилл  остановился.
 —  Женька!  —  крикнул  он.
 Женька  обернулся,  приблизив  к  Кириллу  лицо.  Оно  было
покрыто  сплошной  коркой  льда  и  напоминало  белую  гипсовую
маску,  на  которой  неестественно  краснела  узкая  щель  рта.
Промерзшая  малица  стояла  на  Женьке  колом,  из  нее  нелепо
торчали  в  стороны  руки.  Вместо  головы  на  плечах  у  Женьки
покоилось  подобие  медного  водолазного  шлема,  и  Женька  был
похож  на  марсианского  бога,  изображение  которого  дотошные
археологи  обнаружили  в  пещерах  не  то  Японии,  не  то  Ближ¬
него  Востока.
 Кирилл  подумал,  что  и  он,  наверное,  выглядит  не  лучше.
 —  Мы  заблудились,  Женька!
 Женька  замотал  головой.
 —  Все  правильно,  старик!  Смотри!
 Он  опустился  на  колени  и  разгреб  рукой  снег.  Под  ним  на
насте,  точно  струпья  на  шкуре  старой  собаки,  виднелись  пере¬
секающие  друг  друга  полосы  —  следы  от  нарт.  По  сторонам
во  множестве  были  раскиданы  оставшиеся  от  сырой  погоды
размазанные  слепки  собачьих  лап.
 Женька  был  прав:  они  ни  на  йоту  не  ушли  в  сторону,  и
Кирилл  не  понимал,  каким  образом  Женька  ухитряется  нахо¬
дить  дорогу  в  этом  взбаламученном  до  самого  неба  крошеве.
 —  Как  нога,  старик?
 —  Лучше!
 —  А  я  что  говорил!
 Рев  пурги  не  ослабевал,  и  им  приходилось  кричать,  чтобы
услышать  друг  друга.
 Кирилл  соврал.  Хотя  нога  больше  и  не  мерзла,  но  она  уже
не  просто  болела  —  ее  жгло  огнем.
 —  Передохнем,  старик!
 Кирилл  хотел  ответить  поговоркой,  суть  которой  сводилась
к  игре  слов  «передохнём»  и  «передохнем»,  но  раздумал.  Не  хо¬
телось  лишний  раз  открывать  рот  и  наглатываться  холодного,
266

вперемешку  со  снегом  воздуха.  Стараясь  не  сгибать  ногу  в  ко¬
лене,  он,  как  куль,  плюхнулся  рядом  с  Женькой.  Тот  переме¬
нил  позу  и  сел  так,  что  загородил  собой  ветер.  Возле  Женьки
стал  быстро  вырастать  сугроб.
 Запустив  руку  под  малицу,  Женька  извлек  на  свет  заветный
термос.  Рюкзак  с  продуктами  они  не  взяли,  он  остался  лежать
в  окопе  до  лучших  времен,  но  термос  запасливый  Женька  ус¬
пел  когда-то  запихать  за  пазуху.
 Морс  был  как  нельзя  кстати:  Кирилла  мучила  жажда,  а
снег,  который  он  глотал,  ее  не  утолял.  Видно,  у  него  начина¬
лась  температура.
 Женька  открутил  крышку  и  протянул  термос  Кириллу.
Кирилл  приложился  к  горлышку.  Кисло-сладкий  горячий  на¬
питок  действовал  как  волшебный  эликсир:  с  каждым  глотком
Кирилл  чувствовал,  что  силы  возвращаются  к  нему.  Даже  по¬
казалось,  что  поутихла  боль  в  ноге.
 —  Подъем!  —  сказал  Женька,  когда  термос  вновь  переко¬
чевал  к  нему  за  пазуху.
 Он  помог  Кириллу  подняться,  и  они  пошли  дальше,  ложась
грудью  на  упругий,  как  натянутый  тент,  ветер.
 *  *  *
 ...Близко  —  Кириллу  показалось,  под  боком,  —  завыла  со¬
бака.  Низкий,  вибрирующий  вой  перекрыл  шум  пурги  и  тут  же
угас,  растворился  в  нем.
 Кирилл  поднял  голову  и  напряг  слух,  стараясь  определить,
откуда  донесся  этот  вой,  но,  кроме  грохота  и  свиста,  не  услы¬
шал  ничего.  Ветер.  Разве  существует  в  мире  еще  что  нибудь,
кроме  ветра?..
 Они  лежали  на  середине  тягуна,  там,  где  свалился  вконец
обессиленный  Женька,  и  снег  заносил  их.
 Случилось  то,  что  неминуемо  должно  было  случиться,  —
нога  отказала.  На  дне  распадка  протекал  ручей,  дрянной,  ме¬
леющий  летом  ручеек,  в  котором  даже  живности  никакой  не
водилось.  Но  в  нем  хватало  камней  —  пудовых,  обкатанных
водой  голышей.  Под  снегом  их  было  не  видно;  покрытые  на¬
ледью,  как  горшки  глазурью,  они  только  и  дожидались,  когда
на  них  наступят.  Нога  соскользнула,  и  Кирилл  упал  как  под¬
кошенный.  И  больше  уже  не  встал.  Он  наступал  на  ногу,  но
она  подвертывалась,  и  он  ничего  не  мог  поделать  с  ней.  И  то¬
гда  Женька  понес  его  и  тащил  до  этого  места,  где  они  лежат
сейчас  и  где,  наверное,  так  и  останутся...
 Еще  бы  сто  метров!  Если  бы  не  было  пурги,  с  вершины
267

сопки  они  увидели  бы  поселок.  И  даже  столб  перед  Женьки¬
ным  домом,  на  который  Кирилла  загнали  тогда  собаки.  Жень¬
ка  выдохся.  У  него  не  легкие,  а  кузнечные  мехи,  но  все  равно
он  выдохся.  Он  же  не  трехжильный.  Как  еще  он  донес  его
сюда...
 Женька  зашевелился.
 —  Вставай...  —  прохрипел  он.  —  Еще  немного,  старик...
Это  было  последнее,  что  помнил  Кирилл.  Он  еще  чувство¬
вал,  как  Женька  пытается  поднять  его,  затем  свет  померк,  и,
когда  временами  он  начинал  ощущать,  в  уши  ему  снова  вры¬
вался  рев  ветра  и  мерещились  разноцветные,  вспыхивающие  в
разных  местах  огни.  Потом  они  погасли,  и  он  опять  услышал
вой  и  увидел  белую  собаку,  мчавшуюся  к  ним  громадными
прыжками...
 10
 Дрова  были  сухие,  без  сучьев,  и  кололись  как  сахар.  Куча
поленьев  росла,  но  Кирилл  продолжал  без  устали  махать  то¬
пором.  В  принципе  колкой  можно  было  и  не  заниматься,  дров
у  них  было  заготовлено  до  второго  пришествия,  но  Кириллу
до  смерти  надоело  ничегонеделание.  Проваляться  месяц  в  посте¬
ли,  рассматривая  потолок,  тоже  что-нибудь  да  значит.  Мозоли
на  боках  натер.  Да,  попали  они  тогда...  Страшно  вспомнить.
Как  его  Женька  донес  —  никто  не  знает.  Нога  омертвела,  и
проброди  они  час-другой  —  пришлось  бы  заказывать  деревяш¬
ку...  А  их  искали.  Все  два  дня  искали.  Шеф  поднял  на  ноги
весь  поселок.  Люди  связывались  веревками  и  искали.  Но  разве
найдешь  в  такой  буче?!  Можно  рядом  пройти  и  не  заметить.
Если  бы  не  Ытхан,  им  была  бы  крышка.  Вот  пес  так  пес!  Дей¬
ствительно,  цены  нет,  как  говорит  Женька.
 Расколов  очередное  полено,  Кирилл  бросил  топор  и  разо¬
гнулся:  все-таки  он  отвык  от  работы  за  этот  месяц,  спина  ноет.
Да  и  нога  еще  не  совсем  прошла,  болит,  когда  приседаешь.
 Сняв  шапку,  Кирилл  расстегнул  ватник  и,  как  в  шезлонге,
устроился  на  чурбаках.
 Солнце  припекало  совсем  не  по-курильски,  и  за  домом  было
тепло,  точно  в  оазисе.
 Весна  брала  свое:  снег  на  сопках  набряк  и  посинел,  отчего
сопки  потеряли  плавность  линий,  скрытые  под  снегом  ручьи
источили  склоны,  как  личинки  капустное  поле,  и  Кирилл  по¬
думал,  что,  если  дело  и  дальше  пойдет  такими  же  темпами,
недельки  через  две  ему  нужно  будет  наведаться  в  отдел  кад¬
ров  в  Северо-Курильск.  А  то  как  бы  опять  не  остаться  с  носом.
 268

Занятый  своими  мыслями,  Кирилл  не  заметил,  как  к  дому
подошел  Побережный,  и  вздрогнул  от  неожиданности,  услышав
над  ухом  его  раскатистый  бас:
 —  Жирок  нагуливаешь?
 —  Ага,  —  сказал  Кирилл,  не  меняя  позы.
 —  Ну  давай,  давай...  Женька  не  приезжал?
 —  Нет,  —  ответил  Кирилл.
 —  Пора  бы,  —  сказал  Побережный.  Он  тоже  снял  шапку  и,
обмахиваясь  ею,  присел  на  козлы,  отчего  те  во  всю  мочь  за¬
скрипели.  Лицо  Побережного  было  красным  и  блестело,  как
медный  таз,  в  котором  вытапливали  шкварки.  И  только  в  глу¬
боких  морщинах  на  шее  да  под  волосами  на  лбу  виднелась
белая,  не  тронутая  ни  ветром,  ни  весенним  загаром  кожа.
 —  Дорога,  шеф,  —  сказал  Кирилл.  —  По  такой  размазне
шибко  не  разбежишься.
 —  Дорога,  —  согласился  Побережный.  —  Все  равно  по¬
ра  бы.
 Он  достал  расческу  и  причесал  влажные,  прилипшие  ко  лбу
волосы.  Подув  затем  на  расческу,  он  спрятал  ее  в  карман  и,
не  глядя  на  Кирилла,  сказал:
 —  А  ты,  парень,  вот  что.  Если  не  передумал  со  своей  ры¬
бой,  волынку  не  тяни.  Я  сегодня  кое  с  кем  говорил  в  Куриль¬
ске.  Есть  вакансии.
 —  Куда?  —  спросил  Кирилл,  оживляясь.
 —  А  хошь  куда!  Хошь  в  китобойку,  хошь  за  селедкой.
 —  О’кэй,  —  сказал  Кирилл.  —  Завтра  же  смотаюсь  на  ту
сторону.
 Побережный  поднялся  с  козел.  Он  был  раздосадован.  По-ви¬
димому,  он  не  думал,  что  Кирилл  так  горячо  ухватится  за  его
предложение,  и  в  душе  ругал  себя  за  то,  что  сам  завел  этот
неприятный  разговор.  Покатав  ногой  чурбак,  он  вздохнул  и,
ничего  больше  не  сказав,  направился  к  дому.
 Предчувствие  близких  перемен  взбудоражило  Кирилла.
Так  было  всегда,  еще  в  школе,  когда  перед  экзаменами  он  ло¬
жился  спать,  будто  спрятав  в  груди  до  отказа  заведенный  ча¬
совой  механизм,  который  отсчитывал  и  отсчитывал  секунды,
приближая  его  с  каждым  ударом  к  чему-то  неведомому.  Ки¬
рилл  поднял  топор  и  с  удвоенной  энергией  принялся  за  ра¬
боту,  прислушиваясь  к  звону  закаленного  до  синевы  лезвия  и
безотчетно  радуясь  этому  звону.
 Через  час  Побережный  выглянул  из  дома.
 —  Ну  что  мне  делать  с  этим  длинным  чертом?  —  страдаль¬
чески  сморщившись,  спросил  он.  —  Три  часа,  а  его  все  нет!
 —  Шеф,  —  сказал  Кирилл,  —  скорее  всего  Женька  решил
269

поохотиться.  У  нас  совсем  нечем  кормить  собак.  Я  сгоняю  сей¬
час  на  берег.  Женька  где-нибудь  поблизости.
 На  каюрнс  Кирилл  надел  лыжи  и  взял  на  поводки  двух
собак  посильней  из  оставшихся.  Он  часто  делал  так,  когда
нужно  было  срочно  куда-нибудь  съездить.
 На  берегу  Кирилл  остановил  собак.
 Был  отлив,  и  море  уже  далеко  отступило  от  берега,  обна¬
жив  громадные  валуны  и  обломки  скал,  покрытые  скользкими
мокрыми  водорослями.  Кучи  плавника  тут  и  там  виднелись  на
влажно  блестевшем  сером  песке.  Как  воздушные  пузыри,  пры¬
гали  на  воде  пустотелые  стеклянные  шары  —  поплавки  от  тра¬
лов  и  сетей.
 Кирилл  осмотрелся.  Женьки  нигде  не  было  видно.
 —  Э-эй!  —  крикнул  Кирилл.  —  Женька-а!..
 Бродившие  по  отливу  чайки  с  пронзительными  криками  со¬
рвались  и  закружились  над  берегом.
 На  всякий  случай  Кирилл  проехал  по  берегу  до  конца  —
до  того  места,  где  дорога,  обходя  непропуски,  круто  сворачи
вала  в  глубь  острова.  И  здесь  он  не  увидел  никаких  следов
Женькиного  пребывания.  Поразмыслив,  Кирилл  решил  прока¬
титься  дальше  по  дороге,,  благо  погода  располагала  к  прогул¬
кам.  Он  прикрикнул  на  собак,  и  они  резво  потащили  его  по  рых¬
лому,  липнувшему  к  лыжам  снегу.
 Солнце  палило  вовсю,  даже  не  верилось,  что  здесь  может
быть  такое  жаркое  солнце.  Слева  прямо  из  моря  вырастал
переливающийся  под  солнцем  алмазный  конус  Алаида.
В  небе  неподвижно,  словно  привязанные,  висели  крохот¬
ные  черные  точки  —  высматривающие  добычу  орланы-бело¬
хвосты.
 Глядя  на  них,  Кирилл  вспомнил,  как  прошлым  летом  ездил
по  Военно-Грузинской  дороге.
 Весело  ехали.  В  Казбеги,  помнится,  остановились  и  всем  ав¬
тобусом  пошли  в  ресторан.  Шашлыки  ели  и  пили  кахетинское
шестой  номер.  Грузины,  как  водится,  тосты  говорили.  Кирилл
сначала  слушал  и  пил  вместе  со  всеми,  а  потом  под  шумок  вы¬
брался  из-за  стола  и  пошел  на  воздух.  Над  горами  в  синеве
летали  орлы,  а  снизу,  с  каменного  постамента,  на  них  глядел
темноликий  горец  в  каменной  бурке  и,  казалось,  шевелил  гу¬
бами,  словно  бы  звал  орлов  или  слагал  стихи.  Да.  А  потом  на
Крестовом  перевале  еще  раз  останавливались.  Холодно  было
там,  и  орлов  уже  не  было,  а  дымились  прямо  в  снегу  ручьи
нарзанные.  И  опять  все  пили  вино.  Сосед  по  автобусу  угостил
Кирилла  чачей.  Выпил  Кирилл  стаканчик  и  прямо  из  ручья
нарзаном  запил.  А  сосед  потом  все  дорогу  до  самого  Тбилиси
270

бил  у  Кирилла  над  ухом  в  бубен  и  пел  грузинские  песни.  Ве¬
село  ехали...
 Собаки  вдруг  натянули  поводки  и  залаяли.  С  ходу  перева¬
лив  небольшую  сопку,  Кирилл  попридержал  их:  в  этом  месте
дорога  сужалась,  ныряла  круто  на  дно  глубокого  и  тесного  ов¬
рага,  зажатого  между  двумя  отвесными  каменными  стенами,
и  нужно  было  притормаживать,  чтобы  ненароком  не  загреметь
вниз.
 Однако  собаки  продолжали  лаять  и  рваться  вперед.  Кирилл
был  уверен,  что  они  почуяли  приближавшиеся  нарты,  и  ожи¬
дал  вот-вот  увидеть  над  краем  оврага  косматого,  как  медведь,
Ытхана,  за  ним  остальных  собак  и  наконец  усталую,  но  улы¬
бающуюся  физиономию  Женьки.  Правда,  Кирилла  немного  удив¬
лял  тот  факт,  что  он  не  слышит  ответного  лая,  но  это  было
объяснимо:  карабкающейся  из  последних  сил  по  крутому  скло¬
ну  упряжке  было  просто  не  до  этого.  Не  желая  сталкиваться
с  усталыми,  а  потому  особенно  озлобленными  собаками  носом
к  носу,  Кирилл  отъехал  в  сторону  и  остановился.  Прошла  ми¬
нута,  за  ней  другая.  Из  оврага  никто  не  показывался.  Выру¬
гав  по-прежнему  подвывавших  собак,  Кирилл  подъехал  к  краю
и  заглянул  вниз.  Сначала  он  ничего  не  понял,  а  потом  почув¬
ствовал,  как  у  него  холодеет  внутри:  овраг  был  наполовину
завален  тяжелыми  снежными  глыбами,  из-под  которых  до  Ки¬
рилла  донесся  жуткий  звериный  вой...
 ...Они  напрасно  бы  ждали  сегодня  Женьку.  Он  все  равно  бы
не  приехал.  Он  лежал  здесь,  на  дне  оврага,  погребенный  под
толщей  тяжелых,  как  гранит,  снежных  глыб,  и  никто  не  мог
сказать  Кириллу,  сколько  времени  Женька  уже  лежит  там.
 Сбросив  лыжи,  Кирилл  кубарем  скатился  в  овраг.
 Он  не  знал,  с  какого  места  ему  следует  начинать,  и  дей¬
ствовал  скорее  интуитивно.  Он  знал  только  одно:  нужно  во  что
бы  то  ни  стало  побыстрее  добраться  до  Женьки!
 Обдирая  в  кровь  руки,  Кирилл  принялся  растаскивать  в
стороны  шершавые,  словно  наждак,  глыбы.
 Он  представлял,  как  все  произошло.
 За  зиму  над  оврагом  наметало  многотонные  снежные  ко¬
зырьки.  Они  нависали  по  обеим  сторонам  дороги,  и  в  этом  от¬
ношении  овраг  был  идеальной  ловушкой.  Каждая  пурга  нара¬
щивала  козырьки  на  несколько  сантиметров,  а  ветер  спрессо¬
вывал  снежную  массу  до  прочности  бетона.  Весной  козырьки
теряли  эту  прочность.  Достаточно  постороннего  звука  —  крика,
собачьего  лая,  выстрела,  чтобы  нарушить  сомнительное  равно¬
весие.  Излом  свежий,  как  будто  козырек  обломился  только  что.
Такие  вещи  происходят  мгновенно.  Женька  уже  спустился  в
271

«враг,  когда  карниз  пришел  в  движение.  Нарты  успели  про¬
скочить  еще  несколько  метров,  потом  их  накрыло.  Жив  ли
Женька?  Собаки  живы,  по  крайней  мере,  некоторые.  И  отсюда
ли  он  начал?  Может,  Женьку  отбросило  куда-нибудь  в  сторону?
А,  черт!  Все  равно  надо  ковырять,  пока  не  доберешься  до  чего-
нибудь.  А  главное  —  торопиться.  Грохнется,  чего  доброго,  вто¬
рой  козырек  —  похоронит  за  милую  душу.
 Рука  под  снегом  уткнулась  во  что-то  мягкое.  Малица?  Со¬
бачий  бок?  Раздумывать  было  некогда.  Кирилл  потянул  и  вы¬
волок  из-под  снега  собаку.  Это  был  коренник  Кучум.  С  ним  ни¬
чего  не  случилось.  Кирилл  освободил  собаку  из  алыка,  и  она,
как  ни  в  чем  не  бывало,  запрыгала  вокруг  него.
 Кирилл  обрадовался:  значит,  он  верно  сориентировался,
нарты  должны  быть  где-то  рядом!
 В  снегу  мелькнул  рыжий  лоскут.  Малица!  Рыжих  собак  в
упряжке  не  было.  Кирилл  с  лихорадочной  поспешностью  стал
отбрасывать  снег  вокруг  лоскута.  Потом  ухватился  за  него  и
потянул.  Из  снега  вдруг  высунулась  белая  человеческая  рука.
Женькина  рука.  Кирилл  из  тысячи  узнал  бы  эту  узкую,  силь¬
ную  ладонь  с  длинными,  как  у  пианиста,  пальцами.
 Он  притронулся  к  руке.  Она  была  твердой  и  холодной.
Как  снег,  который  он  отбрасывал.  Словно  археолог  погребение,
Кирилл  осторожно  оконтурил,  а  затем  очистил  от  снега  бесчув¬
ственное  тело  Женьки.
 Он  лежал  на  спине.  Глаза  Женьки  были  полуоткрыты,  и  в
них  набился  снег.
 Кирилл  опустился  на  колени  и  стал  дышать  Женьке  в  лицо.
Снег  постепенно  начал  таять;  из  глаз  Женьки  потекли  тонень¬
кие  струйки;  казалось,  он  плакал.  Кирилл  задрал  на  Женьке
малицу  и  приложился  ухом  к  груди.  Сердце  чуть-чуть  билось.
 Уложив  Женьку  поудобнее,  Кирилл  начал  откапывать  со¬
бак.  Без  них  он  не  вытащил  бы  Женьку  наверх.
 Пот  лил  с  Кирилла  ручьем.  Он  сбросил  ватник  и  остался  в
одной  рубашке.  И  опять  стал  отбрасывать  глыбы.  Он  работал,
как  раб  в  каменоломне,  и,  когда  откопал  собак,  у  него  еще
хватило  сил  взвалить  на  нарты  негнувшееся  Женькино  тело.
 Из  собак  уцелела  только  половина.  Правая  сторона  упряж¬
ки,  принявшая  на  себя  основной  удар  лавины,  была  целиком
выведена  из  строя.  Две  собаки  так  и  остались  лежать  в  снегу,
остальные  кое-как  ковыляли.  У  Ытхана,  наверное,  была  сло¬
мана  лапа,  он  поджимал  ее  и  не  давал  притронуться.
 С  горем  пополам  Кирилл  отобрал  пять  более  или  менее  год¬
ных  собак,  запряг  их  и  погнал  окриками  и  ударами.  Сегодня
он  не  жалел  ни  того,  ни  другого.  Он  вовсю  шерстил  собак  и,
 272

не  отрываясь,  смотрел  в  незакрытые  Женькины  глаза.  Снег  из-
цод  собачьих  лап  падал  Женьке  на  лицо  и  оставался  лежать
на  нем,  не  тая.  Кирилл  смахивал  этот  снег,  но  из-под  лап  летел
новый  и  опять  оставался  лежать  и  не  таял,  и  опять  Кирилл
смахивал  его.  Он  ни  за  что  на  свете  не  согласился  бы  закрыть
Женьке  лицо.  Он  просто  не  смог  бы  сделать  этого.  Он  смахивал
снег  и  во  всю  мочь  гнал  собак.
 *  *  *
 Вера  вышла  к  нему  в  приемную.
 —  Как  он?  —  спросил  Кирилл.
 —  Плохо,  —  сказала  Вера.  —  Врачи  определяют  сотрясе¬
ние.  Под  угрозой  ампутации  левая  рука.  С  первым  самолетом
его  отправят  в  Петропавловск.
 Вера  заплакала.
 —  Не  надо,  Вера,  —  сказал  Кирилл.  —  Женька  не  умрет.
 —  Я  не  буду,  —  сказала  Вера.  —  Только  бы  он  выжил,  —
прошептала  она.  —  Только  бы  выжил!..
 Скоро  ее  позвали,  и  она  ушла.
 Кирилл  сел  на  стул  и  стал  ждать.
 Входили  и  выходили  люди.  Сновали  мимо  молоденькие  и  по¬
жилые  сестры  и  санитарки.  Иные  смотрели  на  Кирилла,  иные
нет,  и  никто  не  спрашивал  его,  зачем  он  сидит  здесь.  И  никто
не  мог  ответить,  будет  ли  жить  на  свете  Женька,  который  ле¬
жал  сейчас  где-то  в  глубине  этого  чистого  стерильного  зда¬
ния,  под  чистыми  стерильными  простынями  и  никак  не  мог
прийти  в  сознание.
 Потом  приехали  нарты,  и  Женьку  вынесли  в  приемную.
Но  Кирилл  так  и  не  увидел  его  лица.  Оно  было  закрыто.
 Кирилл  поднялся  и  пошел  за  носилками.  Рядом  с  ним  шла
Вера.
 На  улице  они  увидели  Побережного.  Он  почему-то  был  без
шапки.  Ветер  топорщил  его  пышный  седой  ежик,  и  Побереж¬
ный  как  никогда  был  похож  на  Бальзака.
 11
 Отдел  кадров  помещался  в  доме  барачного  типа.  В  полутем¬
ном  коридоре  вдоль  стен  стояли  деревянные  скамейки,  на  ко¬
торых,  куря  и  вполголоса  переговариваясь,  сидели  люди.
 Кирилл  отыскал  нужную  ему  дверь.  Перед  ним  в  очереди
было  трое,  и  он  по  примеру  других  сел  на  свободное  место
у  стены.
 13  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  6 	273

Сегодня  так  или  иначе  решится  все.  Скорее  всего  так,  по¬
тому  что  Побережный  зря  ничего  не  говорит.  А  он  сказал:
«Найди  Афанасьева,  скажи,  от  меня.  Он  устроит».
 Смешной,  бескорыстный  шеф!  Печется  о  деле,  которое,  кроме
лишних  хлопот,  ему  ничего  не  даст.  Опять  нужно  будет  искать
человека,  кого-то  уговаривать,  улещивать...  Шефу  с  его  харак¬
тером  в  интернате  бы  директорствовать,  а  он  прирос  к  своим
письмам  и  газетам.  Для  него  свет  в  окне  —  мешки  с  почтой.
Призвание,  что  ли,  у  человека  такое?  Впрочем,  это  уже  к  делу
не  относится.  Лучше  подумать,  куда  проситься.  Значит,  так:
киты  и  селедка.  Киты,  конечно,  перетягивают.  Одни  названия
чего  стоят:  блювал,  финвал,  полосатик.  Чудовища!  Подумать
только:  один  кит  весит  столько  же,  сколько  двести  пятьдесят
слонов!  Индийских,  африканских  —  без  разницы.  Двести  пять¬
десят  —  и  точка!  Дальше.  Если  киты  —  наверняка  Атлантика,
айсберги.  Говорят,  их  нумеруют.  Специальные  патрули  есть.
Подплывают  к  этакой  плавающей  Джомолунгме,  трафаретик
наготове,  ляп  —  дело  сделано!  Айсберг  номер  ну  хотя  бы  три¬
ста  семнадцатый.  И  в  книжечку  заносят  —  учет  прежде  всего.
В  общем,  раздумывать  нечего  —  в  китобои!  Как  говорит  Жень¬
ка:  полюбить  —  так  королеву!  Может,  с  Вовкой  доведется
встретиться.  Помашем  ручками...
 Очередь  не  двигалась.  Из-за  двери  доносились  голоса  —
вернее,  один,  по  тембру  которого  можно  было  догадаться,  что
его  обладатель  не  привык  сдерживаться.
 Кирилл  сходил  на  улицу,  покурил,  пощурился  на  выглянув¬
шее  солнце.  Потом  снова  вернулся  в  коридор.
 Заветная  дверь  наконец-то  открылась,  и  из  кабинета  выско¬
чил  парень  в  мичманке  и  в  сапогах,  похожих  на  ботфорты.
 —  Нет,  ты  только  пойми,  —  без  всяких  церемоний  присту¬
пил  он  к  Кириллу,  —  я  этому  кашалоту  одно  толкую,  а  он
мне  свое  гнет!  «Тебе,  —  говорит,  —  Вася,  визу  закрыли».  —
 ♦ 	Откройте,  —  говорю.  —  Кто  ее  закрывал?  Я?»  А  он  мне:
 ♦ 	Морально  неустойчивый  ты,  Вася».  Ну  не  кашалот?  Кашалот!
 Выговорившись,  Вася  ушел,  а  Кирилл  попытался  предста¬
вить  себе  кашалота,  который  сидел  за  дверью  и  закрывал  хо¬
рошим  людям  визы.
 Пока  он  убивал  таким  образом  время,  подошел  его  черед.
Вступив  за  дверь,  Кирилл  понял,  что  экспансивный  Вася  все
перепутал:  никаких  кашалотов  в  кабинете  не  было.  За  столом
сидел  самый  обыкновенный  человек.  Без  очков,  без  гроссбухов
и,  что  очень  удивило  и  озадачило  Кирилла,  совсем  молодей.
Своим  видом  он  дискредитировал  всех  начальников  отдела  кад¬
ров,  каких  только  знал  Кирилл.
 274

Однако  юного  администратора,  видимо,  нисколько  не  вол¬
новало  то,  как  о  нем  думали.  Он  с  деловым  видом  записал  что-
то  в  календарь  и,  взглянув  на  Кирилла,  спросил:
 —  Что  у  тебя?
 Как  понял  Кирилл,  простота  обращения  здесь  была  в  обы¬
чае,  и  это  существенным  образом  меняло  дело.  Готовясь  к  раз¬
говору,  Кирилл  давно  разработал  тезисы,  которые  должны
были  бы  убедить  любого  в  необходимости  направить  его  туда,
куда  он  жаждет,  но  выходило,  что  мудрствовать  лукаво  не
придется.  Парень  за  столом  производил  впечатление  человека
быстрого  на  решения.  Поэтому  Кирилл  не  стал  распространять¬
ся,  а  последовал  совету  Побережного.
 —  Помню,  —  сказал  парень,  —  был  такой  разговор.  Зна¬
чит,  на  китобойцы  хочешь?
 —  Хочу,  —  сказал  Кирилл.
 —  Правильно,  —  одобрил  парень.  —  Я  сам  два  года  пла¬
вал.  Люди  нам  всегда  нужны.  Как  ни  крути,  а  текучесть  здесь
большая.  Приходят,  уходят.  Чего  скрывать:  до  черта  таких,
которые  за  длинным  рублем  сюда  едут.  Покрутятся,  понюхают
жареного  —  и  линяют,  А  у  нас  работать  надо.  Вкалывать,  что¬
бы  кости  трещали.  А  всякие  выгоды  —  это  уже  вторичное.
У  тебя  какие  документы  есть?
 —  Трудовая,  паспорт.  Военный  билет  еще.
 —  Добро.  Договоримся  так:  оставь  мне  эти  бумаженции  и
через  недельку  заглядывай.  Можешь  и  шмотки  сразу  прихва¬
тить,  чтобы  не  мотаться  зря  туда-сюда.  Устраивает?
 —  Вполне,  —  сказал  Кирилл.
 —  Тогда  все.  Привет  Женьке.  Как  он?
 —  Нормально.  Заикается  чуть-чуть.
 —  Пройдет,  —  уверенно  сказал  парень.  —  Дмитрич  соби¬
рается  его  летом  на  курорт  отправить.  На  Камчатку.  Там  клю¬
чики  горячие  есть  —  от  всех  болезней.  В  общем,  давай  устраи¬
вай  свои  делишки  —  и  милости  просим.
 По  дороге  в  порт  Кирилл  зашел  на  почту  и  дал  матери
телеграмму.  Подумал  и  написал  письмо.  Он  просил  мать  не
волноваться  и  обещал  привезти  ей  амбры  или,  на  худой  конец,
китового  уса.  А  может,  и  скелет  кита,  если  он  влезет  в  чемо¬
дан.  Кирилл  знал,  что  мать,  как  всегда,  расстроится,  и  ему
Хотелось  хоть  шутками  поддержать  ее.
 На  пирсе  он  сел  на  штабель  желтых  отсыревших  досок  и
стал  ждать  катер.
 Дул  теплый  ветер.  Сильно  пахло  вешней  сырой  водой.  Ки¬
рилл  смотрел  на  море,  умиротворенно  плескавшееся  вокруг.
Оно  ждало  его  впереди,  и  ему  еще  нечего  было  вспоминать  о
18*
 275

нем.  Здесь  же,  на  этих  ветреных  и  туманных  островах,  он
оставлял  частицу  самого  себя.  Здесь  оставался  Побережный,
их  ворчун  шеф,  толстый  пожилой  человек,  который,  не  разду¬
мывая,  мог  прыгнуть  за  борт  за  мешком  с  газетами.  Здесь
оставался  Женька.  Неудавшийся  студент,  любитель  всяких  тео¬
рий,  отчаянно  смелый  эпикуреец  с  желтыми,  как  зеницы  льва,
глазами.
 Женька  не  прав.  Нельзя  сочинять  себе  биографию.  Можно
выбирать  то  или  другое,  но  придумывать  жизнь  нельзя.  И  не
комплексы  гонят  их  из  дому.  Мир  безграничен,  но  познаваем.
И  только  через  него  можно  познать  самих  себя.  Это  аксиома.
 Все  было  как  будто  правильно,  но  что-то  тревожило  Ки¬
рилла.  Какое-то  беспокойство,  как  червяк,  затаилось  внутри.
Ему  должно  было  быть  объяснение,  это  Кирилл  знал  по  опыту.
Нужно  только  найти  причину.
 Кирилл  медленно  прошелся  по  пирсу.  Вытащил  сигарету.
Остановился.  Мысль,  пришедшая  ему  в  голову,  была  простой
и  все  объясняющей:  ему  нельзя  уходить  в  море.  Во  всяком
случае,  сейчас.  По  отношению  к  Женьке  и  Побережному  это
будет  предательством.  Полгода,  всю  жестокую  курильскую  зи¬
му,  они  жили  вместе.  Возили  почту.  Тонули  и  замерзали.  И  сей¬
час,  когда  Женька  еще  не  поправился  и  Побережный  остался,
по  сути,  один,  он  собирается  дать  тягу.  Его,  оказывается,  боль¬
ше  всего  интересуют  киты.  Моби  Дики  и  Левиафаны!  Он  жить
не  может  без  них!
 Кирилл  смял  сигарету,  вытащил  другую.  А  как  же  началь¬
ник  отдела  кадров?  Документы,  которые  он  сдал?  Эх,  да  черт
с  ними,  с  документами!  Он  же  на  всех  перекрестках  кричит,
что  надо  оставаться  самим  собой.  Вот  и  оставайся  самим  собой,
Кирилл  Ануфриев,  краснорубашечник!  Оставайся!  Китов  вс  lx
не  выловят,  а  начальник  отдела  кадров  поймет,  он,  кажется,
толковый  малый...
 Подошел  катер.  Кирилл  прыгнул  на  палубу.
 Быстро,  как  в  тропиках,  сгущалась  темнота.  Над  морем
загорались  звезды.  Поодиночке,  парами,  целыми  скоплениями.
Где-то  среди  них  мчались  над  Землей  Гончие  Псы.
 Кирилл  попробовал  отыскать  их.  Но  вид  весеннего  неба  был
неузнаваем.  Мироздание  меняло  свой  облик,  и  там,  где  должно
было  находиться  созвездие,  зияла  черная  пустота.
 Наступала  ночь  сошествия  Псов  на  Эттуланги,  ночь,  когда
слабом*у  лучше  не  ходить  по  этой  земле.
 276

ГОЛОС  ПАМЯТИ  СОЛДАТСКОЙ
 Три  с  лишним  десятилетия  отделяют  нас,  ныне  живущих,
от  того  дня,  когда  закончилась  самая  кровопролитная  из  всех
бывших  доселе  на  земле  войн.  Более  пятидесяти  миллионов
жизней  людских  унесла  она.  Двадцать  из  них  пришлись  на  до¬
лю  нашей  страны,  на  долю  нашего  народа.
 Но  прибывающие  годы  не  затемняют,  а  напротив  —  лишь
резче,  ярче,  рельефнее  проявляют  минувшее,  вновь  и  вновь  воз¬
вращая  нас  к  тем  дням,  когда  на  полях  сражений  решались
судьбы  народов.  Войны  страшны  не  только  сами  по  себе,  они
еще  страшны  и  тем,  что  не  кончаются  с  последним  выстрелом,
с  подписанием  акта  о  перемирии  или  капитуляции.  На  месте
затянувшихся  ран  остаются  шрамы,  тревожащие  глаз  и  сердце.
Это  память,  память  горькая  и  неизбывная.  В  процессе  этого  не¬
престанного  возвращения  к  общечеловеческой  трагедии  особую,
определяющую  роль  играют  литература  и  искусство.  Именно  они
фиксируют  степени  углубленности  видения  и  осознания  одного
из  важнейших  этапов  истории  нашего  народа  —  Великой  Отече¬
ственной  войны,  явившей  всему  миру  истинную  меру  величия
духа  и  богатырской  мощи  советского  человека.
 Все  виды  и  роды  искусства  отдали  —  не  могли  не  отдать!  —
дань  героическому  подвигу  солдата  на  войне.  Произведения,
рожденные  войной,  ее  отображающие,  заняли  качественно  и  ко¬
личественно  ведущее  место  в  творчестве  тех  художников,  судьба
которых  неотделима  от  Великой  Отечественной,  тех,  кто  сам  не
раз  глядел  в  лицо  смерти.  Нынешние  летописцы  той  суровой
поры  умели  держать  в  руках  не  только  карандаш,  но  и  ав¬
томат.  Они  уходили  на  фронт  восемнадцатилетними,  и  многие
из  них  не  вернулись  назад.  Те,  кто  остался  жить,  свято  хранят
память  о  них  для  поколений  грядущих.
 Литература  о  войне,  широко  и  мощно  представленная  име¬
нами  Твардовского  и  Симонова,  Бондарева  и  Межирова,  Бакла¬
нова  и  Винокурова,  Слуцкого  и  Чаковского,  Берггольц  и  Быко¬
ва,  —  не  исчерпывает.  этими  именами  список  всех  тех  писате¬
лей  и  поэтов,  для  которых  война  не  кончилась  и  спустя  три  де¬
сятилетия  после  Победы...
 По  праву  занимает  свое  место  в  этом  ряду  и  имя  писателя
Анатолия  Ананьева,  чье  творчество  представлено  в  «Подвиге*
романом  «Танки  идут  ромбом*.  Он  полномочный  представитель
той  плеяды  восемнадцатилетних,  которые  наравне  со  своими  от¬
цами  и  старшими  братьями  приняли  на  себя  все  тяготы  военной
страды.
 Будущий  писатель  ушел  в  действующую  армию  в  январе
1943  года.  Его  послали  учиться  в  Харьковское  артиллерий¬
ское  противотанковое  училище,  которое  он,  как  и  многие  дру¬
гие  его  сверстники,  закончил  досрочно.  Новоиспеченный  млад¬
ший  лейтенант  попал  на  фронт  к  началу  Курского  сражения.
Свой  первый  бой  он  провел  под  Понырями.  В  том  же  сорок  тре¬
тьем  он  вступил  в  партию.  Судьба  уготовила  молодому  офицеру
боевое  крещение  без  всяких  скидок:  участие  в  Курской  битве
было  для  вчерашнего  курсанта  тяжелейшим  испытанием.  Впечат¬
277

ления  о  событиях  тех  незабываемых  дней  и  легли  впоследствии
в  роман  «Танки  идут  ромбом».
 За  первым  боем  последовали  другие  —  за  Новгород-Север¬
ский,  Новозыбков,  переправа  через  Десну,  затем,  после  ране¬
ния,  бои  в  Венгрии,  под  озером  Балатон,  освобождение  Буда¬
пешта,  Вены...  Словом,  полностью  хлебнул  солдатского  лиха.
 Но  не  сразу,  не  вдруг  пришел  вчерашний  артиллерист  в  ли¬
тературу.  Работал  он  и  агрономом,  и  инженером.  Снова  потом
сел  на  студенческую  скамью,  пробовал  себя  в  журналистике.
Одновременно  зрела  потребность  рассказать  читателю  и  о  том,
что  пережил  сам  и  такие  же,  как  он,  во  время  Великой  Отече¬
ственной  войны.
 В  конце  пятидесятых  годов  появляются  его  первые  книги:
«Верненские  рассказы»  и  «Малый  заслон».  В  последней  повести
уже  определенно  наметилась  та  тема,  которая  позднее  будет  раз¬
вернута  в  романе  «Танки  идут  ромбом»,  принесшем  писателю
известность.  Кроме  уже  перечисленных  произведений,  пэру  Ана¬
толия  Ананьева  принадлежат  «Жернова  славы»,  «Козыри  мона¬
ха  Григория»,  «Межа»,  «Версты  любви».
 Писатель  в  расцвете  своих  творческих  сил,  в  1975  году  лите¬
ратурная  общественность  отметила  его  пятидесятилетие,  и  чита¬
тель  вправе  надеяться  на  встречу  с  героями  новых  произве¬
дений  Ананьева.
 Роман  «Танки  идут  ромбом»  увидел  свет  в  1963  году.  К  это¬
му  времени  читателю  уже  были  известны  книги  Бондарева,  Бак¬
ланова,  Симонова  и  многих  других  писателей,  правдиво  и  худож¬
нически  ярко  сказавших  свое  слово  о  пережитом  на  дорогах
войны.  Но  роман  А.  Ананьева  не  только  не  затерялся  в  ряду
этих  произведений,  сразу  и  прочно  утвердившихся  в  советской
литературе,  а  встал  среди  них  как  равный  среди  равных.  Он  не
мог  не  привлечь  к  себе  внимание,  ибо  в  нем  ощущалась  та  до¬
стоверность  изображаемых  событий,  которая  могла  быть  укреп¬
лена  только  личным  опытом,  только  непосредственным,  конкрет¬
ным  знанием  фронтовой  жизни.  Кроме  того,  этот  опыт  опирал¬
ся  теперь  на  художническое  мастерство,  был  трансформирован
писательским  видением,  писательским  знанием  предмета.
 Несмотря  на  то,  что  действие  романа  занимает  сутки  с  не¬
большим,  у  читателя  не  возникает  мысли  о  его  скоротечности.
Мастерски,  тонко  распорядился  автор  художественными  сред¬
ствами,  которые  и  придали  локальному  сюжету  эпический,  ро¬
манный  размах,  расширили  его  пределы,  углубили  перспективу.
Ведь  речь  идет,  собственно  только  об  одном  бое,  первом  дне
сражения  на  Курской  дуге,  но  первая  же  фраза,  открывающая
книгу,  интонационно  окрашивает  текст,  обозначая  его  смысло¬
вую  направленность  и  глубину:  «Второй  месяц  батальон  майо¬
ра  Гривы  стоял  в  Соломках  и  так  прижился  в  этой  безлюдной,
полуразрушенной  деревушке,  и  солдаты  так  привыкли  к  тишине,
что  как-то  не  верилось,  что  скоро  снова  начнется  бой,  что  сно¬
ва,  как  под  Москвой,  как  у  берегов  седой  Волги,  загрохочет
земля  от  залпов,  запылают  крестьянские  избы...;  как-то  не  ве¬
рилось,  что  вновь,  как  в  сорок  первом,  как  в  памятное  лето
сорок  второго  по  донским  степям,  потянутся  по  взгорьям  и  пе¬
релескам  курской  земли  вереницы  отступающих  колонн  к  пере¬
правам,  сгрудятся  па  станциях  эшелоны  и  тысячи  беженцев  на
скрипучих  подводах,  увозя  и  угоняя  все,  что  можно  угнать  и
278

увезти,  страшным  половодьем  потекут  по  пыльным  проселкам
на  восток.  Как-то  не  верилось  во  все  это.  Думая  о  предстоящем
бое,  солдаты  думали  о  наступлении».
 Здесь  скупо,  но  предельно  выразительно  обозначен  рубеж,  от
которого  идет  отсчет  в  прошлое  и  будущее.  Да,  может  быть,  всего
сутки  боя.  Но  к  нему  ведут  два  года  войны,  два  года  тяжелей¬
ших  боев,  отступлений  и  окружений,  изматывающих  боев  за
каждый  населенный  пункт,  за  каждый  дом,  за  каждый  хол¬
мик  —  за  каждую  пядь  родной  земли;  разгром  гитлеровцев  под
Москвой  и  Сталинградский  «котел»,  ожидание  открытия  второго
фронта  и  вера,  глубокая  и  непоколебимая  вера  в  то,  что  вот-
вот  настанет  час  и  единственным  словом  станет  слово  «вперед»...
 Так,  сразу  же,  автор  как  бы  раздвигает  границы  читатель¬
ского  восприятия,  придавая  сюжету  определенную  эпическую
интонацию.  И  еще  один  важный  элемент  вводит  писатель  с
первых  же  страниц:  сжатое  изложение  миссии  Черчилля  в  Ва¬
шингтон  в  связи  с  намечающейся  операцией  «Эскимос»  и  неко¬
торые  выдержки  из  его  посланий  в  Москву.  «Черчилль  закончил
свою  телеграмму  так:  «Может  даже  оказаться,  что  Ваша  стра¬
на  не  подвергнется  сильному  наступлению  этим  летом».  ...Как
раз  в  те  дни,  когда  он  сочинял  это  послание,  в  России,  на  двух
фасах  Курской  дуги,  немцы  уже  сосредоточили  мощные  удар¬
ные  группы:  одну  —  в  районе  Орла,  другую  —  в  районе  Бел¬
города.  Командующие  группами  фельдмаршал  фон  Манштейн  и
фельдмаршал  фон  Клюге  уже  получили  последние  наставления
в  ставке  Гитлера  и  вылетели  к  своим  войскам...»
 В  романе  три  главных  героя:  подполковник  Табола,  капитан
Пашенцев  и  лейтенант  Володин.  Их  глазами  мы  видим  картину
боя,  их  ощущения  становятся  нашими  ощущениями.  И  хотя  они
сражаются  на  одном  и  том  же  участке,  их  разнящиеся  точки
зрения  на  происходящее,  но  как  бы  соединяющееся  в  одной  —
читательской  —  сообщают  ей  своеобразную  стереоскопичность
видения  и  понимания  боя,  его  близкого  и  отдаленного  смысла.
 Но  сначала  —  тишина.  Предгрозовая,  тревожная,  но  тишина.
И  этот  мотив  тишины  звучит  до  самой  девятой  главы,  вплоть
до  того  момента,  когда  фон  Манштейн  вопреки  указанию  Гит¬
лера  отдаст  приказ  о  наступлении  гораздо  раньше  назначенно¬
го  срока  и  когда  «юнкерсы»,  пикируя  на  позиции  батальона  с
включенными  сиренами,  нс  разорвут  эту  тишину.
 А  буквально  за  считанные  минуты  до  удара  «юнкерсов»  сол¬
дат,  сидящий  рядом  с  Володиным  на  траве,  блаженно  вздыхает:
♦Тишина-то,  а,  товарищ  лейтенант,  благодать...»  Но  лейтенант  не
Отвечает:  «Тишина  раздражала  его».  И  далее,  через  равные
текстовые  интервалы  еще  дважды  повторится  эта  фраза,  а  еще
через  несколько  минут  лейтенант  Володин,  не  успевший  вовре¬
мя  дать  команду  «Воздух!»,  недосчитается  одиннадцати  солдат
из  своего  взвода...  Дорогой,  очень  дорогой  ценой  достается  мо¬
лодому,  необстрелянному  командиру  боевой  опыт.
 Но  это  еще  не  самый  бой,  бой  еще  впереди.  Автор  стремится
показать  читателю  лейтенанта  Володина  как  можно  более  объ¬
емно,  не  принижая  и  не  героизируя  его;  во  многом  он  еще  не
на  войне,  но  ее  горячее  дыхание  уже  коснулось  его,  он  весь  в
этой  двойственности  переживаний  и  поступков,  что  и  придает
образу  привлекательность  достоверности.  «Липовым  фронтови¬
ком»  назвал  его  фельдшер  Худяков,  но,  хоть  это  и  обидно,  Вэ-
279

лодин  самому  себе  признается,  что  это  так  и  есть.  Его  влечет
подвиг,  в  мыслях  он  не  однажды  представляет  себе  героиче¬
скую  ситуацию,  в  центре  которой  он,  лейтенант  Володин.
И  горько  корит  себя,  что  только  в  помыслах,  оказывается,  он
герой,  а  налет  прозевал,  и  это  по  его,  в  сущности,  вине  погиб¬
ла  почти  половина  взвода.  Но  здесь  же  начало  и  его  взросле¬
ния,  человеческого  и  командирского.  Уже  вслед  за  этим,  непо¬
средственно  в  бою,  его  действия  будут  становиться  все  осмыс¬
леннее  и  грамотнее,  несмотря  на  ошибки,  которые  он  еще  совер¬
шает.  Никаких  аналогий,  разумеется,  проводить  нельзя,  но,  ска¬
жем,  во  время  приезда  на  позиции  командующего  фронтом  ге¬
нерала  армии  Ватутина  внутреннее  состояние  лейтенанта  Воло¬
дина,  то,  как  показывает  его  автор,  не  могут  не  напомнить  нам
состояние  Пети  Ростова,  его  восторг  и  жажду  чего-то  необык¬
новенного,  и  доброту  ко  всем  и  ко  всему,  пронизывающую  все
его  существо:  «Глядя  на  бойцов,  смеялся  и  Володин,  не  зная
начала  рассказа,  но  услышав  его  конец,  и  совершенно  неважно
было  сейчас,  кто  задал  стрекача  —  танки  ли  немецкие  или  ав¬
томатчики,  или  речь  шла  о  каком-нибудь  воздушном  бое  —  и
кто,  какой  солдат  и  на  каком  участке  фронта  так  отличился,
что  от  него  задали  стрекача  немцы,  и  что  именно  было  смешного
в  этом  рассказе,  но  раз  все  смеялись,  значит,  было  смешное,  и  это
смешное  невольно  передавалось  Володину».  Он  слышит  разговор
подполковника  Табола  с  Ватутиным  и  мысленно  соглашается  с  тем,
что  они  предлагают,  плохо  понимая,  о  чем,  собственно,  идет
речь.  Его  солдат  Бубенцов  запросто,  без  всякой  робости  ведет
разговор  с  генералом,  членом  Военного  совета  фронта:  «Воло¬
дин  снова  посмотрел  на  Бубенцова,  восторгаясь  тем,  как  запро¬
сто  его  боец  разговаривает  с  генералом,  а  какое  отношение
имел  генерал  к  Большому  Ферганскому  каналу,  зачем  приезжал
туда  в  тридцать  девятом,  и  приезжал  ли  вообще,  и  что  необыч¬
ное  происходило  тогда  на  стройке  канала,  о  чем  теперь  непре¬
менно  нужно  было  Бубенцову  вспомнить  и  заговорить  (наверное,
все  же  была  причина,  поскольку  Бубенцов  вспомнил  и  загово¬
рил),  —  все  это  разумелось  само  собой...»
 И  еще:  «Тому,  что  Володин  видел  и  слышал,  что  происхо¬
дило  на  позициях  его  взвода,  он  придавал  особое  значение.
Он  был  уверен,  что  совершалось  что-то  большое,  чего  он  ждал
много  лет  и  что  наконец  настало  (так  думал  он  и  тогда,  когда
впервые  надел  погоны  младшего  лейтенанта,  и  когда  приехал
на  фронт,  и  когда  получил  на  погоны  вторую  звездочку,  но
сейчас,  именно  сейчас  совершалось  главное);  теперь  все  должно
измениться,  он  будет  другим,  и  он  уже  чувствовал  себя  тем  дру¬
гим  —  вдруг  повзрослевшим;  и  этот  маленький  участок  оборо¬
ны,  который  занимали  бойцы  его  взвода,  представлялся  ему
самым  ответственным,  где  будет  решаться  судьба  фронта,  судьба
России;  было  немного  страшно  сознавать  это,  но  вместе  с  тем
это-то  и  радовало  его  и  возбуждало  фантазию...»
 Эта  мысль  лейтенанта  Володина  представляется  одной  из  са¬
мых  значительных  в  структуре  романа,  она  важна  и  необходи¬
ма  для  понимания  основной  идеи  романа  —  «каждый  солдат
держит  фронт».  Для  каждого  своя  позиция,  свой  окоп  и  есть
самый  ответственный  участок,  где,  в  конечном  счете,  «будет  ре¬
шаться  судьба  России».  Так  воюет  пулеметчик  Сафонов,  так
воюет  и  младший  сержант  Фролов.  Когда  тяжелый  танк  навис
280

над  окопом,  Сафонов  так  же  деловито  и  без  паники  лег  на  дно
окопа,  не  забыв  прикрыть  рукой  затвор  пулемета,  чтобы  туда
не  попала  земля  и  чтобы  потом,  при  стрельбе,  не  заклинивало
патроны.  А  как  только  танк  перевалил  через  окоп,  Сафонов  сно¬
ва  взялся  за  пулемет,  даже  не  оборачиваясь  назад,  не  пытаясь
подорвать  прорвавшийся  танк:  «...ему,  пулеметчику,  приказано
отсекать  пехоту,  и  он  отсекал,  сосредоточенно,  упрямо  делая
свое  дело.  То,  что  происходило  за  спиной:  из  соседней  цепи
младший  сержант  Фролов  и  солдат  Шаповалов  подорвали  танк
гранатами  и  готовились  также  встретить  и  второй,  наползавший
на  них,  —  именно  это  и  должно  было  происходить,  и  Сафонов
не  представлял  себе  это  иначе».
 С  горсткой  бойцов  идет  в  контратаку  капитан  Пашенцев.
 Жертвуя  собой  и  отчасти  оголяя  закрытые  позиции  третьей
батареи,  выкатывают  артиллеристы  подполковника  Табола  ору¬
дие  на  открытое  место,  чтобы  вернее  можно  было  поразить  про¬
рвавшийся  на  огороды  Соломок  немецкий  танк,  они  не  слышат,
да  и  не  могут  услышать  «негодующих  окриков  подполковника;
они  делали  свое  дело,  вполне  уверенные,  что  совершают  именно
то,  что  нужно,  выполняют  долг».
 И  происходит  то,  что  должно  произойти,  что  не  могло  не  про¬
изойти,  хотя  и  казалось  невозможным,  лежащим  за  пределом
человеческих  сил,  —  страшная  в  своей  неотвратимости  ромбовая
атака  была  отбита.  Пусть  им  теперь  и  придется  отступить  на
новые  рубежи,  занять  оборону  на  высотках  —  первый  бой  пер¬
вого  дня  сражения  здесь,  у  деревни  Соломки,  ими  выигран,  тан¬
ковые  ромбы  не  прошли  к  развилке  шоссе.
 «Держаться!»  —  прошептал  Пашенцев,  одновременно  относя
это  слово  и  к  ручным  пулеметам,  стрелявшим  с  запасных,  ко¬
торыми,  как  все  еще  он  полагал,  командовал  посланный  туда
лейтенант  Володин,  и  к  правому  флангу,  яростно  отбивавшему¬
ся  от  наседавших  немцев,  и  к  левому,  ко  всей  роте,  всему  ба¬
тальону,  всей  соломкинской  обороне.
 —  Держаться!
 —  Держаться!
 —  Держаться!
 Не  записанное  ни  в  одном  уставе,  оно  произносилось  в  этот
день  всеми,  от  солдата  до  генерала,  во  всех  частях  —  пехоте,
артиллерии,  авиации,  на  всех  участках  Воронежского  и  Цент¬
рального  фронтов;  его  повторяли  в  разрушенных  окопах,  горев¬
ших  танках,  на  изрытых  воронками  батареях;  его  с  нетерпе¬
нием  ждали  на  командных  пунктах,  в  штабах,  это  слово  —
«держаться!».  Оно  передавалось  из  уст  в  уста  на  пыльных  до¬
рогах,  запруженных  подходившими  к  фронту  войсками.  Его  по¬
вторяли  командующие  фронтами,  читая  боевые  донесения  ча¬
стей;  это  короткое  слово,  вместившее  в  себя  целые  сражавшиеся
полки,  дивизии,  армии,  было  в  этот  день,  первый  день  Курской
битвы,  мерилом  подвига  и  славы...»
 Своеобразие  роману  придает  еще  и  то,  что  автор  умело
использует  прием  монтажа,  свободно  прерывая  динамическую
ткань  сюжета  в  самых,  казалось  бы,  напряженных  местах.  Рет¬
роспективные  отступления,  касающиеся  Пашенцева  и  Табола,
тем  не  менее  оказываются  тесно  связанными  с  тем,  что  происхо¬
дит  в  настоящий  момент  с  ними,  с  солдатами,  с  исходом  боя.
Обращения  к  прошлому  монтируются,  в  свою  очередь,  с  опере-
281

жсниями  происходящего  на  много  лет  вперед.  Автор  и  не  ста¬
вил  своей  задачей,  так  сказать,  бросить  в  бой  своих  героев,  не
ведая,  кого  найдет  смерть,  а  кто  останется  жить.  Он  не  пишет
рассказ,  не  представляет  боевой  эпизод  —  вещь  построена  по
законам  романа:  герои  проживают  долгую  жизнь,  сутки  на  Кур¬
ской  дуге,  и  бой  за  деревню  Соломки  —  это  лишь  один  день
из  их  жизни,  но  день,  освещающий  для  нас,  для  читателей,
их  прошлую  жизнь  и  жизнь  будущую:  генерал  в  отставке  Та¬
бола  будет  изучать  историю;  журналист,  а  затем  литератор  Во¬
лодин  поставит  себе  целью  вспомнить  и  описать  все  то,  что
пришлось  пережить  им,  задумает  написать  книгу  о  том,  «как
умеют  умирать  русские  солдаты;  не  жажда  славы,  а  неодоли¬
мая  потребность  рассказать  людям,  что  видел,  что  пережил,  та
потребность,  без  которой  не  было  бы  ни  традиций,  ни  преем¬
ственности,  ни  истории,  приведет  его  к  этому  решению».  Пол¬
ковник  в  отставке  Пашенцев  спустя  пятнадцать  лет  после  вой¬
ны  будет  писать  мемуары.
 Все  это  будет  с  каждым  из  них.  Но  пока  идет  бой,  никто  из
них  не  может  знать,  что  ждет  его.  Знает  автор.  И  говорит  нам
об  этом,  не  просто  лишь  информируя  о  дальнейшей  судьбе  ге¬
роев  романа,  а  как  бы  показывая  истинный  масштаб  своей
вещи.
 Точное  ограничение  времени  и  места,  где  протекает  собствен¬
но  действие  романа,  в  сочетании  с  широким  выходом  за  эти
рамки  во  временном  и  философском  плане  есть  осознанное
стремление  писателя  выразить  исторический  смысл
происходящего.  Суть  коллизий  сугубо  военного  характера
заключается  в  том,  как  уже  говорилось,  чтобы  показать  зависи¬
мость  исхода  огромной  по  своему  масштабу  операции  от  заня¬
того,  обороняемого  тобою  лично  рубежа.  Ощущение  личной  от¬
ветственности  за  судьбу  общую.  Такова  в  романе  картина  одно¬
го  дня  на  одном  из  боевых  участков,  в  которой  на  примере  не¬
скольких  характеров  отражена  логика  грандиозного  сражения,
показано  становление  солдатского  характера,  осмысленность  и
одухотворенность  подвига.  «У  нас  силища  —  тоже  немерс-
ная»,  —  говорит  один  из  бойцов  лейтенанта  Володина,  и  это
ключ  к  пониманию  художественного  содержания  романа,  напи¬
санного  с  позиций  сегодняшнего  дня,  но  движимого  памятью
солдатской.
 Б.  ТИМОФЕЕВ
 282

ИСПЫТАНИЕ  ДУХА
 «Поройтесь-ка  у  себя  в  душе,  и  вы  обнаружите,  что  тоже
мечтали  о  таком  плаванье,  даже  если  вы  никогда  не  выходили
в  море.  Когда-то,  может  быть,  много  веков  назад,  у  ваших  пра-
отцев  была  такая  мечта,  вы  унаследовали  ее,  и  она  у  вас  в  кро¬
ви  —  будь  вам  двенадцать,  семьдесят  или  сто  лет,  ибо  мечты
не  умирают...»
 Так  говорил,  снаряжая  свой  плот  из  семи  бальсовых  ство¬
лов  —  «Семь  сестричек»,  шестидесятилетний  англичанин  Уильям
Уиллис.  «Пусть  мое  путешествие  будет  испытанием  духа  и  по¬
может  тем,  кто  терпит  кораблекрушение  в  открытом  море»,  —
добавил  он  и  в  1954  году  пошел  на  плоту  от  берегов  Перу  к
островам  Самоа.
 Да,  мечты  не  умирают.  Я  вспомнил  слова  Уиллиса,  когда
читал  книгу  Д.  Буторина  и  Б.  Воробьева  «Мангазейский  ход».
Писатель  Борис  Воробьев  создал  своеобразный  монолог  помора
Дмитрия  Буторина,  который  вместе  со  своим  другом  Михаилом
Скороходовым  в  1967  году  прошел  на  карбасе  «Щелья»  от  Ар¬
хангельска  через  Белое,  Баренцево  и  Карское  моря  к  устью  реки
Таз,  к  стенам  легендарного  торгового  города  Манга  зеи.
 «Размеренная,  спокойная  жизнь  была  мне  только  во  вред,  —
говорит  Буторин.  —  Она  напоминала  витаминизированный  скуд¬
ный  стол  вегетарианца,  а  я  привык  к  мясу».  И  через  год  после
ухода  на  пенсию  шестидесятилетний  Буторин  поднял  якорь
своей  «Щельи»  и  отправился  в  тысячеверстное  морское  путеше¬
ствие.
 Человек  и  море...  В  какие  далекие  времена  возникла  эта
вечная  и  неразрывная  связь,  это  неодолимое  желание  пород¬
ниться  с  величественной  и  грозной  стихией  во  имя  утверждения
столь  же  вечной  и  непреложной  истины:  «Аз  есмь  человек...»
Из  многочисленных  книг  мы  знаем  об  этих  бесстрашных  лю¬
дях,  строивших  свои  небольшие  суда,  прощавшихся  с  привычной
твердью  и  уходивших  в  манящие  дали.  Вспомним  хотя  бы
несколько  из  них.
 Джошуа  Слокам  в  июле  1895  года  простился  с  берегами
Америки  и  отправился  на  парусном  шлюпе  «Спрей»  в  беспри¬
мерное  кругосветное  плаванье.  Что  искал  он  в  открытом  море?
 «Если  «Спрей»  не  открыл  новых  континентов,  то  это  объяс¬
няется  тем,  что  новых  континентов  больше  нет.  Он  не  искал
новых  миров,  как  не  собирался  рассказывать  чудес  о  морских
опасностях.  Ведь  море  часто  бывает  жертвой  клеветы»,  —  так
сказал,  закончив  путешествие,  Слокам.
 В  конце  сороковых  годов  нашего  столетия  Жак  Ле  Тумелен
обогнул  на  паруснике  «Гром»  земной  шар.
 «Прощай,  земля,  прощай  надолго!  Как  некогда  матросы
дальних  плаваний,  я  кричу:  «Кливер  поднят  —  за  все  уплаче¬
но!»  В  эпоху  парусного  флота  поднятый  кливер  означал,  что  все
счеты  с  берегом  покончены...  На  небе  ни  тучки.  Лишь  на  гори¬
зонте  маячит  лиловая  черточка.  Волнующее  величие  и  чистота
зрелища  потрясают  мою  душу.  Я  счастлив!»
 Ален  Бомбар  летом  1952  года  переплыл  Атлантику  на  рези¬
новой  шлюпке  «Еретик».
 283

«...я  думал  о  том,  что  хотя  море  и  представляет  для  потер¬
певшего  кораблекрушение  вечную  угрозу,  оно  не  безжалостно,
а  главное  —  не  бесплодно.  Нужно  только  победить  в  себе  страх
перед  морем  и  добыть  себе  из  него  пищу.  В  этой  задаче  не  было
ничего  неразрешимого».
 И  вот,  наконец,  Дмитрий  Буторин.
 «...я  отчетливо  помню,  что  почувствовал,  прикасаясь  ладонью
к  выбеленным  временем  бортам  старого  карбаса:  мне  вдруг
пришла  в  голову  мысль,  которую  в  свое  время  я  долго  лелеял  в
душе,  которую  в  конце  концов  похоронил,  и,  как  оказалось,  нап¬
расно».
 Разные  цели  уводили  человека  в  море.  Размышляя  на  эту
тему  в  «Мангазейском  ходе»,  Борис  Воробьев  пишет:  «Многие
из  тех,  кто  встречался  с  Буториным,  спрашивали  его:  а  какую
же  цель  он  все-таки  преследовал,  отправляясь  в  плаванье  на
«Щелье»?  Был  ли  в  этом  хоть  какой-нибудь  практический
смысл?
 Этим  людям  можно  ответить  только  одно:  если  не  считаться
с  желанием  человека  оставаться  самим  собой,  то  не  было.
 Но  разве  это  так  мало  —  желание  оставаться  самим  собой?
Разве  это  мало  —  осуществить  то,  о  чем  мечталось  с  детства?
Думать  об  этом  всю  жизнь  и  в  конце  концов  осуществить?
 Мы  все  живем,  но  не  все  переплываем  свои  океаны.  Буто¬
рин  переплыл  —  в  прямом  и  переносном  смысле  этого  слова...
Смастерил  судно  и  ушел  в  океан,  чтобы  и  другие  потом  ухо¬
дили...»
 Превосходная  это  книга.  Мудрый  и  неторопливый  рассказ,
где  словно  бы  оживает  история,  освещенная  «неярким  северным
солнцем»,  и  где  сливаются  воедино  человек  и  окружающая  его
красота  мира.  Еще  одна  книга  о  великом  мореплаванье,  в  кото¬
рой  строго  документальная  основа,  своеобразная  исповедь  быва¬
лого  человека  выражена  языком  высокой  художественной  прозы.
Изданная  в  «Молодой  гвардии»,  она  имеет  самое  непосредствен¬
ное  отношение  к  молодежи,  указывая  на  ценности  вечные  и  не¬
преложные,  те  ценности,  которые  помогают  формированию  цель¬
ного  и  стойкого  характера.
 Однако,  несмотря  на  столь  узкую,  скажем  так,  в  практиче¬
ском  отношении  задачу,  поставленную  перед  собой  Буториным,
думается,  что  его  путешествие  не  было  уж  очень  личным,  эгои¬
стическим  решением  тезиса  «захотел  и  —  сделал».  Тур  Хейер¬
дал  шел  путем  древних  полинезийцев,  Дмитрий  Буторин  —  пу¬
тем  древних  поморов.  Иными  словами,  и  тот  и  другой  морепла¬
ватель  показали,  как  шли  наши  предки,  доказали,  что  они  могли
идти  именно  этим  путем.  И  сами  приняли  на  себя  все  тяготы  и
заботы  своих  легендарных  предшественников.  Именно  поэто¬
му  многое  в  книге  «Мангазейский  ход»  вызывает  чисто  науч¬
ный,  исследовательский  интерес  —  наблюдения,  раздумья,  сопо¬
ставление  различных  исторических  фактов,  отдельные  сообра¬
жения,  основанные  на  более  чем  полувековом  опыте  жизни
помора.
 В  начале  этой  статьи  я  привел  несколько  высказываний  зна¬
менитых  морских  путешественников.  Тем  самым  мне  хотелось
подчеркнуть  родство  их  душ,  чистоту  и  искренность  их  поры¬
вов  и  поставить  книгу  Д.  Буторина  и  Б.  Воробьева  в  один  ряд  с
книгами  Д.  Слокама,  Д.  Колдуэлла,  А.  Бомбара  и  других.
284

То  есть  сделать  ее  веским  аргументом  против  невеселой  мысли
Джозефа  Конрада,  писавшего  в  «Зеркале  морей»  о  том,  что  «не¬
исправимый  род  людской  все  больше  черствеет  душой,  по  мере
того  как  совершенствуется».
 «Мангазейский  ход»  познакомил  меня  в  1970  году  с  творче¬
ством  Бориса  Воробьева.  Позже  я  прочитал  еще  три  его  книги.
Первая  из  них  —  сборник  рассказов  «Убу»  —  вышла  в  свет  в
«Молодой  гвардии»  в  1968  году.  В  нем  были  напечатаны  три  рас¬
сказа  Б.  Воробьева  о  животных.  Затем,  в  1971  году,  все  в  той  же
«Молодой  гвардии»  выходит  повесть  «Легенда  о  Гончих  Псах»  и
в  1974-м  —  героическая  повесть  «Прибой  у  Котомари».  Но  преж¬
де  чем  рассказать  о  них,  необходимо  вкратце  познакомить  чи¬
тателей  с  биографией  писателя.
 Борис  Тимофеевич  Воробьев  родился  в  1932  году.  После  окон¬
чания  школы  был  призван  во  флот.  Служил  на  Балтике,  на
Дальнем  Востоке.  После  увольнения  из  армии  учился  в  МГУ,
жил  и  работал  во  многих  местах  нашей  страны  —  на  Курилах,
в  Литве,  Грузии,  на  целине  и  Крайнем  Севере.  Был  слесарем,
монтажником,  инструктором  на  турбазе.  Пробовал  писать,  хотя
писателем  стать  не  готовился.  Первые  его  заметки  появились  в
1965  году  в  журнале  «Вокруг  света»,  а  рассказы  —  в  «Иска¬
теле».  Адрес  был  верный,  ибо  в  основе  этих  произведений  Б.  Во¬
робьева  лежали  личные  наблюдения,  почерпнутые  в  местах  да¬
леких  и  экзотических.  Этот  отпечаток  экзотики  отчетливо  виден
и  в  рассказах  из  сборника  «Убу».  «Сумею,  дикий  пес»  —  о  со¬
баке  с  острова  Шу  мшу.  «Последняя  ночь»  —  о  лосе  из  заураль¬
ской  тайги,  наконец,  «Обида»  —  о  старом  беркуте  из  Средней
Азии.  Пусть  в  чем-то  эти  рассказы  несут  элемент  подражания,
тем  не  менее  в  них  откровенно  просматривается  почерк  будуще¬
го  писателя,  его  собственный,  очень  добрый  взгляд  на  взаимо¬
отношения  человека  и  животного,  интерес  к  ситуациям  необыч¬
ным,  романтическим,  тяга  к  слову  яркому  и  образному.
 В  1967  году  издательство  «Молодая  гвардия»  командировало
Б.  Воробьева  в  Архангельск,  чтобы  -он  написал  очерк  о  только
что  вернувшемся  из  плаванья  Буторине.  Командировка  оказа¬
лась  долгой.  Воробьев  вместе  с  Буториным  перегонял  «Щелью»
с  Диксона  в  Архангельск,  сдружился  со  своим  героем  и  в  ре¬
зультате  родился  «Мангазейский  ход».  В  этой  книге,  на  мой
взгляд,  проявилось  очень  любопытное  писательское  качество  Во¬
робьева.  Повесть  «Мангазейский  ход»,  по  существу,  монолог
Д.  Буторина.  Но  уже  во  вступлении  Б.  Воробьев  очень  тактично
вводит  читателя  в  суть  действия,  основу  своей  задумки.  Буто¬
рин  размышляет,  рассказывает,  и  мы  забываем,  что  рядом  с
ним  стоит  писатель.  Но  ведь  так  откровенно,  бесхитростно,  до¬
верительно  можно  говорить  лишь  тому,  кто  духовно  близок,  кто
понимает,  а  порой  и  направляет  ход  рассказа.  Мы  уже  знаем,
что  из  Буторина  трудно  слово  лишнее  вытянуть,  но  вот,  поди  ж
ты,  разговорился.  Да  как  разговорился,  с  меткими  и  острыми
словечками,  юмором,  со  всем  колоритом,  который  так  характе¬
рен  для  этого  удивительного  помора.  И  когда  закрываешь  кни¬
гу,  испытываешь  искреннюю  благодарность  к  незримому,  каза¬
лось  бы,  чуткому  собеседнику  Дмитрия  Буторина.
 Действие  повести  «Легенда  о  Гончих  Псах»  разворачивается
на  Курилах.  Читатели  уже  смогли  прочитать  ее  в  этом  томе
приложения  «Подвиг».  Работу  каюра  Борис  Воробьев  хорошо
285

знал,  с  собаками,  как  он  однажды  заметил  вполушутку,  у  него
зародились  добрые  отношения.  Впрочем,  мы  об  этом  уже  читали
в  рассказе  «Сумею,  дикий  пес».  Рассказывает  писатель  о  каюрах,
развозящих  почту,  неторопливо,  со  вкусом.  Как  говорится,  слово
не  обгоняет  события.  Так  вот,  может  возникнуть  у  читателя  во¬
прос:  в  чем  же  тут  подвиг?  Обычная  работа,  ну,  попали  в  пур¬
гу  —  так  ведь  и  условия  соответствующие:  Курилы.  Ну,  зава¬
лило  нашего  героя  лавина.  Спасли  его.  А  не  будь  этого  обвала,
выходит,  и  подвига  бы  не  было?  Мне  думается,  что  понятие
«подвиг»  нельзя  трактовать  однозначно.  Широкое  это  понятие.
Подвиг  может  быть  мгновенным,  взрывным,  но  может  опреде¬
лять  цепь  поступков,  каждый  из  которых,  казалось  бы,  ничего
выдающегося  собой  не  представляет,  а  на  самом  деле  стоит  чуть
выше  нормы  человеческого  общения,  чуть  больше,  чуть  смелее.
Такими  мне  представляются  и  наши  герои  —  Кирилл,  и  Женька,
и  их  начальник  Побережный,  и  друзья  их,  и  товарищи.  Незамет¬
ное  вроде  бы  делают  все  они  дело,  но  какое  нужное,  важное,
отдавая  себя  полностью  этому  делу.  Оттого  и  нравятся  они  нам,
что  незаурядные  они  люди,  искренние,  честные,  с  добрым  за¬
пасом  юмора  и  жизнестойкости.  И,  разумеется,  нельзя  не  ска¬
зать  о  собаках,  о  Гончих  Псах  в  самом  глубоком,  человеческом
понимании  этих  слов.  Собаки  дополняют  общую  картину,  но  и
они  —  герои  повести.  Человек  один,  без  окружающего  его  мира,
без  доброго  отношения  и  понимания  этого  мира,  не  может  суще¬
ствовать.  Мир,  по  сути,  в  руках  человека,  и  только  от  нас  зави¬
сит,  каким  он  останется  для  потомков.
 Повесть  «Прибой  у  Котомари»  воскрешает  одну  из  героиче¬
ских  страниц  Великой  Отечественной  войны.  Как  известно,  раз¬
громив  фашистскую  Германию,  Советский  Союз,  верный  своему
союзническому  долгу,  утром  9  августа  1945  года  начал  боевые
действия  против  милитаристской  Японии.  Любопытно  в  этом
смысле  выступление  в  то  же  утро  кубинской  газеты  «Нотисиас
де  Ой».  «Неожиданно,  —  говорится  в  редакционной  статье,  —  с
большей  силой,  чем  взрыв  атомной  бомбы,  прозвучало  над  Япон¬
ской  империей  сообщение:  Советское  правительство  только  что
объявило  войну  Японии...  Военная  фашистская  клика  Японии
заключена  в  огненном,  железном  кольце.  Единственный  путь  для
японского  государства  спастись  от  разрушения  —  немедленная
безоговорочная  капитуляция».
 Действие  повести  Б.  Воробьева  происходит  на  одном  из  остро¬
вов  Курильской  гряды,  захваченном  японцами.  Стремясь  удер¬
жаться  на  своих  позициях,  японцы  переставляют  навигационные
знаки  в  одном  из  проливов,  в  результате  чего  советский  танкер
садится  на  мель.  На  полузатонувшем  корабле  японцы  устанав¬
ливают  орудия  и  держат  под  обстрелом  весь  район  пролива.
Для  уничтожения  этой  батареи  на  остров  выбрасывается  десант
разведчиков  из  шести  человек.  Собственно,  их  героическая  борь¬
ба  с  японцами,  уничтожение  батареи,  гибель  во  имя  победы  над
врагом  и  составляют  содержание  повести.  Повесть  Б.  Воробье¬
ва  нельзя  назвать  строго  документальной.  Подобных  подвигов
во  время  штурма  и  освобождения  Курил  было  совершено  немало.
В  книге  воспоминаний  Маршал  Советского  Союза  А.  М.  Васи¬
левский  писал:  «...изумительной  по  быстроте,  ловкости  и  смело¬
сти  выполнения  являлась  высадка  морских  десантов  па  острова
Итуруп,  Кунашир  и  Шикотан».  Во  время  службы  и  работы  на
286

Дальнем  Востоке  Борис  Воробьев  не  раз  встречался,  был  лично
знаком  с  участниками  десантов.  Так  родилась  повесть  о  героях-
разведчиках.
 Их  было  шестеро.  «Они  молоды  и  полны  сил.  Старшему  из
них  тридцать,  младшему  —  двадцать  три.  Шесть  мужчин:  стар¬
ший  лейтенант  Сергей  Баландин,  главный  старшина  Влас  Шер-
гин,  старшина  первой  статьи  Федор  Калинушкин,  сержант  Вла¬
димир  Одинцов,  старший  матрос  Иван  Рында,  матрос  Мунко
Лапцуй.
 Запомним  их,  ибо  они  окончили  свой  путь.  И  ни  земля,  ни
море  не  сохранили  их  могил».
 Слова  авторского  предисловия  звучат  словно  реквием  погиб¬
шим  героям.  Это  зачин.  А  потом  подробно,  час  за  часом,  хоть  и
в  напряженном,  все  убыстряющемся  ритме,  рассказывает  автор
о  действиях  разведгруппы.  И  перед  нами  проходят  все  шесте¬
ро  —  разные,  яркие  и  мощные  личности,  люди  редкого  муже¬
ства  и  отваги.  Они  не  супермены,  хотя  им  все  по  плечу.  Они  —
советские  люди,  моряки,  прошедшие  всю  войну  и  заканчиваю¬
щие  ее  на  Дальнем  Востоке.  Этим  все  сказано.  Жаль  погибать,
когда  победа  уже  видима,  когда  она  совсем  рядом.  Но,  наверно,
в  этом  и  есть  великая  трагедия  войны,  требующей  человеческой
крови  до  самой  последней  минуты.  Подвиг  разведчиков  —  не
жертвенность,  их  гибель  —  горькая  необходимость.  И  автору,
на  мой  взгляд,  удалось  выкристаллизовать  эту  трагическую
истину.
 Герои  Бориса  Воробьева  —  живые  люди.  Им  свойственны  все
человеческие  эмоции:  чувство  страха,  неуверенности,  отличное
чувство  юмора,  высокое  понимание  воинского  долга.  В  их  делах
и  поступках  нет  лихости  и  бесшабашности,  есть  тяжелый  армей¬
ский  труд.
 В  послесловии  к  повести  бывший  командир  разведывательно¬
диверсионного  отряда  Северного  флота  дважды  Герой  Советского
Союза  Виктор  Леонов  пишет:  «На  войне  встречаются  крайние
ситуации,  когда  человеку  приходится  сознательно  отдавать  свою
жизнь,  но  он  делает  это  не  с  радостью,  а  в  силу  суровой  необхо¬
димости  и  глубокого  понимания  своего  долга  перед  Родиной,  то¬
варищами...  Разумеется,  художественная  книга  не  обязана  пока¬
зывать  минувшие  события  с  документальной  точностью.  Однако
любая  книга,  коль  она  претендует  на  роль  воспитателя  молоде¬
жи,  должна  показать,  что  необходимо  знать  и  уметь  человеку,
чтобы  совершать  подвиги...  Борис  Воробьев  глубоко  проник  в
психологию  своих  героев,  изучил  фактологию  описываемого  пе¬
риода,  правильно  осмыслил  нравственные  критерии  советского
воина.  Поэтому  ему  удалось  создать  запоминающиеся  образы  на¬
ших  разведчиков,  готовых  служить  Отчизне  и  народу  до  послед¬
него  вздоха».
 Этими  словами  я  хочу  закончить  краткий  разговор  о  твор¬
честве  Бориса  Воробьева  и  надеяться  на  хорошее  его  продол¬
жение.
 Виктор  ВУЧЕТИЧ
 287

СОДЕРЖАНИЕ
 А.  АНАНЬЕВ.  Танки  идут  ромбом 	4
 Б.  ВОРОБЬЕВ.  Легенда  о  Гончих  Псах 	176
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  6.  «Молодая
гвардия»,  1977  г.
 288  с.
 А.  АНАНЬЕВ.  Танки  идут  ромбом.  Роман  известного  советского
писателя  рассказывает  о  мужестве  советских  воинов  в  сражении
на  Курской  дуге.
 Б.  ВОРОБЬЕВ.  Легенда  о  Гончих  Псах.  События  повести  Бориса
Воробьева  происходят  на  дальних  окраинах  нашей  страны  —
Курильских  островах.  Ее  герои  —  наши  молодые  современники.
 Обложка  Н.  Михайлова
 Рисунки  В.  Федорова  и  Н.  Михайлова
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  В.  Федоров
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  6/1  1978  г.  Подписано  к  печати  10/IV  1978  г.
А06156.  Формат  84Х1081/з2.  Бумага  №  1.  Печ.  л.  9  (усл.  15,12).
Уч.-изд.  л.  18,3.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Заказ  2405.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

В  1977  году  в  приложении  «Подвиг»  были  опуб¬
ликованы  следующие  произведения:
 Том  I
 Б.  Лавренев.  Рассказ  о  простой  вещи.
 А.  Иванов.  Тени  исчезают  в  полдень,  кн.  I
 Том  II
 A. 	Маковский.  Блокада,  кн.  IV.
 B. 	Жалакявичус.  Кентавры.
 Том  III
 Ю.  Авдеенко.  Ожидание  шторма.
 Л.  С  л  о  в  и  н.  Время  дождей.
 3. 	X  р  у  ц  к  и  й.  Тревожный  август.
 Том  IV
 В.  К  и  н.  По  ту  сторону.
 Г.  Бакланов.  Южнее  главного  удара.
 Том  V
 В.  Шрайер.  Адъютант.
 4. 	Хейме.  Беги,  негр,  беги!
 Том  VI
 А.  Ананьев.  Танки  идут  ромбом.
 Б.  Воробьев.  Легенда  о  Гончих  Псах.
 С  литературными  портретами  выступили  писате¬
ли,  критики,  журналисты:  А.  Бочаров,  В.  Вуче¬
тич,  Б.  Леонов,  В.  Осипов,  В.  Лессиг,
К.  Курин,  В.  Машкин,  Б.  Тимофеев,  С.  С  м  о  -
ляницкий,  Э.  Хруцкий.