Титул
Предисловие к русскому изданию
Вместо введения
Кризис буржуазной историографии
Марксизм и философия истории
Философские проблемы исторического процесса
Что такое закон?
Критика «аргументов» буржуазных философов и социологов против марксистского учения об объективном характере законов общественпо-исторического развития
2. О повторимости в природе и в истории
Против индетерминизма в истории. Детерминизм и фатализм, случайность и необходимость
Историческая необходимость, сознательная деятельность и историческая ответственность
Смысл истории
История «как придание смысла бессмысленному» ....
Смысл истории с марксистской точки зрения
Философские проблемы исторического познания . ...
История и социология
2. Попытки взаимного противопоставления истории и социологии
3. Дилемма буржуазной историографии —«факт или интерпретация»— и попытка ее разрешения
4. Отношение между историей и социологией в интерпретации М. Гинзберга и Э. Kappa
Вопрос об отношении между историей и социологией с марксистской точки зрения
Специфика исторического познания
Материалистическая теория отражения и историческое познание
Идеалистическая критика материалистической теории исторического познания как отражения
2. Объективно-идеалистические интерпретации исторического факта как гносеологической проблемы — Б. Кроче, Н. Бердяев
3. Исторический факт как гносеологическая проблема в интерпретации неокантианского агностицизма И. Гейзинги
Проблема исторической истины в современной буржуазной философии истории
2. Критика Коллингвудом «здравого разума» и «коперникианского переворота» Ф. Бредли
Критика идеалистических теорий исторического познания
2. Относительно объективной реальности фактов исторического прошлого
3. Что такое исторический факт?
Критика априоризма Коллингвуда
Историография и искусство
История и современность. Критика презентизма ....
История и партийность
2. Партийность и объективная истина — логический аспект партийности
3. Партийность и оценка — аксиологический аспект партийности
Содержание
Text
                    Ei


НИКОЛАЙ ИРИБАДЖАКОВ ПРЕД СЪДА НА БУРЖОАЗНАТА ФИЛОСОФИЯ Към критиката на съвременната идеалистическа философия на историята ИЗДАТЕЛСТВО НА БЪЛГАРСКАТА КОМУНИСТИЧЕСКА ПАРТИЯ. СОФИЯ 1970
НИКОЛАЙ ИРИБАДЖАКОВ II© ПЕРЕД СУДОМ БУРЖУАЗНОЙ ФИЛОСОФИИ К критике современной идеалистической философии истории ПЕРЕВОД С БОЛГАРСКОГО О. И. ПОПОВА ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС». МОСКВА 1972
Редакция литературы по вопросам философии и права 1-5-5 2-72
Посвящаю этот свой труд 150-летию со дня рождения Карла Маркса и 100-летию со дня рождения Владимира Ильича Ленина — величайших титанов революционных мысли и дела, которых породило человечество. Автор
ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ «Клио перед судом буржуазной философии» посвящена философским проблемам истории, которые всегда имели громадное мировоззренческое, идеологическое и методологическое значение, а ныне занимают первостепенное место в борьбе между марксистско-ленинской и буржуазной идеологией. В марксистско-ленинской литературе многие из этих проблем недостаточно разработаны или являются предметом теоретических дискуссий. Поэтому книга имеет двоякую задачу: подвергнуть критике буржуазную философию истории и одновременно дать конструктивный ответ на поставленные проблемы с позиций марксизма- ленинизма. В ней я попытался раскрыть многостороннее значение философско-исторической проблематики, определить предметные области социологии и философии истории, показать кризис буржуазной философии истории и выявить его причины, а в последних двух разделах, которые являются самыми большими, предметом рассмотрения служат основные философские проблемы исторического процесса, взятого в его объективной реальности, и исторического познания как отражения этой реальности. Хотя книга написана в таком широком плане, она не рассматривает все философско-исторические проблемы и не претендует на то, чтобы дать исчерпывающий и окончательный ответ на поставленные проблемы. Наверное, некоторые суждения автора окажутся спорными, но в этом я не вижу ничего странного и удивительного. Философско-историческая проблематика достаточно многостороння, сложна и трудна, чтобы внушить всякому, кто серьезно относится к ней, большую скромность. 7
Из-за большого объема книга «Клио перед судом буржуазной философии» выходит на русском языке почти наполовину сокращенноа. В русское издание не включены два основных раздела —«Социология и философия истории» и «Кризис буржуазной философии истории», имеющихся в болгарском издании. В остальных же разделах, переведенных на русский язык, сделаны некоторые небольшие сокращения и уточнения. Но, несмотря на сделанные сокращения, наиболее существенная часть содержания книги сохранена, и мне доставляет большую радость то обстоятельство, что, выходя в свет на русском языке, эта моя книга станет достоянием советского читателя и более широкого круга советских ученых, которые работают в этой области проблем, так как в своей работе над книгой я опирался на труды советских философов, социологов и историков, а их критическая оценка имеет для меня первостепенное значение. 21 января 1971 года Доктор философских наук, София профессор Николай Ирибаджаков
ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ Клио — муза истории. Если исключить так называемую «современную историю» (current history, Zeitgeschichte), предметом истории являются жизнь и дела бесконечной вереницы црошлых поколений — человеческая жизнь и человеческие дела вчерашнего дня. Но сама история не принадлежит вчерашнему дню. Напротив, с глубокой древности до наших дней она всегда шла рука об руку с современностью, всегда была актуальной, вмешивалась и вмешивается самым активным образом в жизнь современности, чтобы помочь ей лучше понять самое себя и свой путь к будущему. Отношение людей к истории было и является различным. Одни видят в ее лице мудрую «magistra vitae», которая раскрывает нам тайны прошлого, помогает нам понять настоящее и приподнимает перед нашим взором завесы будущего, на которое одни глядят с унынием и страхом, другие — с надеждой или оптимистической уверенностью, но перед которым все испытывают волнение. Вторые рассматривают ее как «самую строгую из всех муз», как бескомпромиссного в своей объективности судью социальных систем, народов, классов, партий и исторических личностей, который может забыть, но никогда не забывает поставить всякого на то место, которое он заслужил. Третьи видят в ее лице и то и другое. Четвертые считают ее «девицей для всех» и даже «блудницей», которая отдается всякому, кто обладает экономической и политической властью. Одни считают ее «единственной наукой», вторые — «особой наукой», третьи —«наукой всех наук», четвертые считают, что она не была, не является и никогда не станет наукой, что она занимается россказнями, толкованиями 9
и оценками минувших событий, объективность которых никто не может удостоверить, потому что указанные события, если даже и существовали некогда, ныне уже не существуют. Они так же мертвы, как и люди, их создавшие. Поэтому и ее оценки настоящего, и ее предвидения будущего не следует принимать серьезно. Именно среди приверженцев этой точки зрения слышится возглас: «Клио, твое время прошло, твое познание лишено ценности» г. И вопреки всему историей интересуются все — и теолог, и философ, и ученый, и художник, и писатель, и политический деятель, и государственный муж, и обыкновенный человек,—интересуются все мыслящие люди всех возрастов и социальных категорий, всех школ и направлений мысли. В различные эпохи и в различных социальных и культурных кругах интерес к ней варьирует. Иногда он исключительно велик. Иной раз — слабее. Но никогда интерес к истории не умирал. В истории, однако, нет другой эпохи, в которую бы интерес к истории и историческому познанию был столь велик и столь массов, было опубликовано столь много литературы на историческую тематику, как в нашу. Известный голландский буржуазный историк Иоган Гейзинга писал примерно в 1934 году, что «во всем мире появляется больше исторических книг, чем когда бы то ни было ранее» 2. Двадцатью пятью годами позже в своей статье «Попытка сжиться с прошлым» видный западногерманский историк Герман Геймпель с полным основанием писал о том, что никогда столь много авторов не занималось историей, никогда не было написано и опубликовано столь много сочинений по истории и никогда историческая литература не была распространена столь широко, как в настоящее время 8. Вместе с тем в последние десятилетия среди буржуазных философов, социологов и историков отмечается непрерывно растущий интерес к теоретическим и, в частности, к философским и социологическим проблемам истории и исторического познания, в результате которого на фронте буржуазной философии и социологии истории наступило известное оживление. 1 J ohan H u i ζ i η g a, Geschichte und Kultur, Gesammelte Aufsätze, Alfred Kröner Verlag, Stuttgart, 1954, S. 89. 1 Там же, стр. 86. 3 См.: «Frankfurter allgemeine Zeitung», 25.III. 1959. 10
В 1948 году в своей книге «Историческая социология» известный американский буржуазный социолог Гарри Э. Барнес писал о том, что «наиболее очевидной отличительной чертой истории исторической социологии является снижение интереса к этой области знания за последние сорок лет» г. Он жаловался на то обстоятельство, что после опубликования Гидингсом в 1896 году «Принципов социологии» в Соединенных Штатах Америки не появилось ни одного «систематического произведения об истории человеческого общества», что «и до сегодняшнего дня ни на одном языке нет одного основного и всеобъемлющего произведения по истории человеческого общества, одного синтеза социального развития»2. Более того, Барнес говорит о «крахе исторической социологии после 1900 года» 8, о том, что, поскольку в это время появлялись социологическо-исторические труды, их число было очень ограниченным в сравнении с «огромной массой трудов в области аналитической, биологической, психологической, статистической и прежде всего прикладной социологии» 4. Наверное, подобные высказывания буржуазных социологов дали повод некоторым авторам-марксистам утверждать, что «в течение последних десятилетий произошел окончательный разрыв между «западной» социологией и историей. Некоторое время существовала искусственно созданная дисциплина — историческая социология, но, лишенная полноценных связей с анализом явлений современного общества, с их генезисом и судьбой, она зачахла и погибла» ·. Мы, однако, считаем, что фактическое состояние вещей не дает основания для столь категоричного вывода, что этот вывод по меньшей мере слишком преувеличен. Действительно, под влиянием позитивизма, прагматизма, неокантианства и в результате кризиса спекулятивной буржуазной социологии XIX века, которая была преимущественно исторической социологией, или социоло- 1 Н. Е. В а г η е s, Soziologie der Geschichte, Humboldt Verlag, Wien — Stuttgart, 1951, S. 154. 1 Там же. 3 Там же, стр. 156. 4 Там же, стр. 155. 5 Сб. «История и социология», изд-во «Наука», М., 1964, стр. 14. 11
гией истории, между буржуазной историографией, с одной стороны, и буржуазной философией истории и социологией истории — с другой, возник глубокий разрыв, который принял наибольшие размеры в таких странах, как США и Англия, и значительные размеры в таких странах, как Германия, Франция и др. Хотя и не в той же степени и не в тех же размерах, этот разрыв существует и в настоящее время. Но, во-первых, он никогда не был ни полним, ни окончательным. Отмечая крах буржуазной исторической социологии после 1900 года и спад интереса у буржуазных идеологов к исторической социологии в первые четыре десятилетия XX века, Барнес не упускает случая отметить также, что в самих Соединенных Штатах Америки это положение вещей начало изменяться еще в 1913— 1917 годах с публикациями Ф. Стюарта Чейпина «Введение в социальную эволюцию» и «Историческое введение в социальную экономию» и Э. Ч. Хейза «Учебник по социологии». Он указывает, что именно в рассматриваемый период был опубликован целый ряд социологическо- исторических произведений, таких, как «Развитие морали» Хобхауза, «Государство» Оппенгеймера, «Происхождение и развитие моральных идей» Вестермарка, «История капитализма» Зомбарта, сравнительные очерки Макса Вебера о религии и хозяйстве, ряд произведений Шпенглера, Тойнби, Сорокина и др. Барнес недоволен тем, что, поскольку в рассматриваемый период были опубликованы социологическо-исторические произведения, их число очень невелико в сравнении с огромным числом эмпирических социологических произведений, что все еще отсутствует одно основное и всеохватывающее произведение о всей человеческой истории, что социологи истории типа Шпенглера, Тойнби и Сорокина руководствуются «главным образом субъективными и эмоциональными убеждениями, а не стремлением исследовать социальную эволюцию научным и реалистическим путем», что их произведения «стоят ближе к старой философии истории, чем к социологии истории» *. Во-вторых, как видно из последней цитаты, Барнес делает различие между философией истории и социологией истории (или исторической социологией). 1 Н. Е. Barnes, Soziologie der Geschichte, S. .155. 12
Такое различие делают и многие другие буржуазные социологи и философы. В чем они видят это различие и насколько оно существует, на этом вопросе мы остановимся в дальнейшем. Другая группа буржуазных философов и историков, однако, рассматривает понятия «философия истории» и «социология истории» как тождественные. В современной буржуазной литературе побеждает точка зрения, согласно которой следует делать различие между социологией как частной, эмпирической, нефилософской наукой, с одной стороны, и «социальной философией» и «философией истории»— с другой. Но этот вопрос является спорным, и его еще более усложняет то обстоятельство, что, если даже мы исходим из критериев самих буржуазных авторов о разграничении социологии истории и философии истории, многие произведения буржуазных социологов истории, не являясь всецело философско-историческими, по меньшей мере являются смесью социологии истории и философии истории. В марксистской литературе вопрос об отношении между социологией и философией истории также является спорным. Одна часть авторов-марксистов считает, что социология, соответственно и социология истории, является частной, нефилософской наукой, которая отличается и должна отличаться от философии истории как философской науки. Другие отстаивают точку зрения, согласно которой социология, соответственно социология истории, и философия истории суть одно и то же, что они тождественны. И когда приверженцы этой точки зрения в марксистской литературе говорят нам, что в последние десятилетия совершился окончательный разрыв между «„западной44 социологией и историей», что буржуазная социология истории зачахла и погибла, они имеют в виду как то, что в буржуазной литературе называется «философией истории», так и то, что в ней называется «социологией истории». Но если мы будем делать различие между социологией и философией истории, между тем, что в буржуазной литературе называют «социологией истории» и «философией истории», или будем рассматривать их как тождественные, и в одном и в другом случае, по нашему мнению, не существует никаких реальных оснований утверждать, что за последние десятилетия совершился окончательный разрыв между «западной» социологией и историей, что так называемая «историческая социоло- 13
гия» погибла. Напротив, именно за последние пятьдесят лет, в период после Великой Октябрьской социалистической революции и особенно за десятилетия после второй мировой войны, появились и продолжают появляться все в большем числе философско-исторические и социологиче- ско-исторические теории и произведения буржуазных авторов, таких, как М. Вебер, О. Шпенглер, Т. Лессинг, A. Вебер, Г. Фрейер, Т. Литт, К. Ясперс, К. Левит, Ф. Мейнеке, Э. Ротакер, В. Шубарт, Г. Риттер, И. Фогт, B. Хофер, Р. Виттрам, Р. Бультман, А. Швейцер, Т. Шидер, Н. Бердяев, Б. Кроче, X. Ортега-и-Гассет, Р. Арон, П. Рикер, Ж. Маритен, Е. Дардел, М. Блох, Л. Февр, Л. Альфан, А. И. Мару, П. Сорокин, Г. Э. Барнес, Ф. С. Ч. Нортроп, А. Крёбер, П. Гарднер, Л. Момфорд, У. Ростоу и другие. Даже в Англии, где, по словам У. Уолша, «в течение двух столетий исторические исследования процветали, но философия истории фактически не существовала» *, именно после второй мировой войны появился ряд философско-исторических произведений, таких, как «Идея истории» Р. Коллингвуда, «Исследование истории» и «Изменение и привычка» А. Тойнби, «История как искусство» Б. Рассела, «Открытое общество и его враги» и «Нищета историцизма» К. Поппера, «История в изменяющемся мире» Дж. Барраклоу, «Введение в философию истории» У. Уолша, «Что такое история?» Э. Kappa, «Историческая неизбежность» А. Берлина и др. Кроме того, за последние годы на Западе начал выходить и специальный философско-исторический журнал «История и теория». Этот далеко не полный список имен уже показывает, что растущий интерес к философии и социологии истории проявляют различные круги буржуазного научного мира и, во-первых, буржуазные философы. В период от Октябрьской социалистической революции до настоящего времени многие наиболее крупные представители буржуазной философской мысли — в том числе Бергсон, Кроче, Джентиле, Рассел, Дьюи, Гуссерль, Ясперс, Хей- деггер, Ортега-и-Гассет, Хук, Маритен, Сартр и др.— проявляли и проявляют живой интерес к исторической проблематике, посвящали и посвящают ей в большей или меньшей степени свои философские труды. 1 W. Н. Wals h, An Introduction to Philosophy of History, Sixth Impression, Hutchinson University Library, London, 1961. p. 9. 14
Во-вторых, интерес к исторической проблематике проявляли и проявляют крупные буржуазные социологи. Макс Вебер, Альфред Вебер, Леопольд фон Визе, Ганс Фрейер, Питирим Сорокин, Г. Э. Барнес, Реймон Арон и др. никогда не переставали развивать социологию и философию истории. Даже в США, где эмпирическая социология развилась очень сильно и за последние пятьдесят лет играла доминирующую роль, одним из основных направлений развития буржуазной социологии является «теория истории» *. Г. Э. Барнес, не говоря о П. Сорокине, является одним из лидеров современной буржуазной «исторической социологии». Еще в 1925 году он публикует свою книгу «Новая история и социальные исследования», в которой ратует за социологическую интерпретацию истории. Позже в своей книге «Социология истории» он писал, что задача этого произведения — возродить «историческую социологию» 2. А по мнению известного американского буржуазного социолога Райта Миллса, «всякая социология, заслуживающая это название, является «исторической социологией»»3. В-третьих, интерес к этой проблематике проявляли и проявляют буржуазные историки. Некоторые считают, что буржуазная философия и социология истории являются делом философов и социологов, но не историков. С этим мнением нельзя согласиться. Еще в прошлом крупные буржуазные историки, такие, как Леопольд фон Ранке, Якоб Буркхардт, Карл Лампрехт, Курт Брайзиг, Эдуард Мейер, Ростовец и др., занимались в большей или меньшей степени философско-историческими проблемами и немало сделали для развития и формирования буржуазной философско-исторической мысли. Не говоря уже о том, что некоторые указанные выше представители буржуазной философии и социологии истории, такие, как Дильтей, Виндельбанд, Кроче и Макс Вебер, были вместе с тем и историками. Ныне, как нам кажется, интерес буржуазных историков к философско-историческим проблемам и их участие в развитии буржуазной философии истории являются большими, чем когда бы то ни было ранее. Ф. Мейнеке, И. Фогт, Г. Геймпель, М. Блох, 1 С. W г i g h t Mills, The Sociological Imagination, Seventh Printing, Grove Press, INC, N.Y., 1961, p. 22. 2 H. E. Barnes, Soziologie der Geschichte, S. 5. 3 С. Wright Mills, The Sociological Imagination, p. 144. 15
Л. Февр, А. И. Мару, И. Гейзинга, Р. Коллингвуд, А. Тойнби, Дж. Барраклоу, Э. Kapp и другие авторы философско-исторических произведений и теорий, созданных в период после второй мировой войны, являются в основном историками. Большой интерес современных буржуазных философов, социологов и историков к философско-историческим проблемам и их непрестанно растущая активность в этой области знания не являются каким-то случайным явлением, порождением какой-то чистой любознательности. Они вызваны целым комплексом исключительно важных причин, связанных, с одной стороны, со специфическими особенностями современной исторической эпохи, с практическими и идеологическими интересами современной буржуазии и, с другой стороны, с развитием буржуазной философии, социологии и историографии. СОВРЕМЕННАЯ БУРЖУАЗНАЯ ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ - ДЕТИЩЕ КРИЗИСА БУРЖУАЗНОГО ОБЩЕСТВА Объяснение растущего интереса буржуазных философов, социологов, историков, экономистов и других к историческому и философско-историческому познанию следует искать прежде всего в объективной и закономерной связи, которая существует между прошлым, настоящим и будущим общественно-исторической жизни людей, с одной стороны, и в революционном характере современной эпохи — с другой. Известно, что в эпохи острых социальных конфликтов и битв, социально-исторических катастроф и социальных революций идеологи борющихся социальных классов и систем всегда прибегали к историческому и философско-историческому познанию и с его помощью пытались в той или иной степени объяснить настоящее, оправдать его или отвергнуть, обосновать свои исторические цели, свои социально-политические программы на будущее и т. д. Не случайно то, что философия истории возникла и сформировалась как особая область философского мышления в условиях подготовки и проведения буржуазных революций в Западной Европе, а буржуазная социология возникла и оформилась как особая 16
дисциплина в условиях конвульсий буржуазного общества, вызванных первыми его экономическими кризисами и тревогой буржуазии, ее страхом перед первыми самостоятельными революционными действиями рабочего класса. Современная эпоха, как известно, является эпохой революционного перехода от капитализма к социализму, эпохой невиданной по своей силе и размаху классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией, между социалистической и капиталистической системами. Могучий поток социалистических революций, начавшихся с победы Великой Октябрьской социалистической революции, смел капиталистический строй в ряде стран Европы и Азии. Победила первая социалистическая революция на Американском континенте — кубинская. Одна треть человечества пошла по пути социализма. Возникла могучая мировая система социализма как антипод и отрицание капиталистической системы. Борьба между этими двумя мировыми системами является ядром диалектики современной мировой истории, в наибольшей степени определяющей основное направление и динамику ее развития. В самом капиталистическом мире, в его самых больших крепостях растет мощь революционного рабочего движения, демократических и антиимпериалистических сил. В таких передовых капиталистических странах, как Италия и Франция, коммунистические партии превратились в первостепенную политическую силу. Национально- освободительные и антиимпериалистические революции являются еще одним мощным революционным потоком нашей современности. Тесно связанный с социалистической революцией, вдохновляемый ее примером, опирающийся на ее морально-политическую, экономическую и вооруженную поддержку, этот поток разрушил один из основных столпов империализма — его колониальную систему и создал на ее месте новый мир государств, в которых развиваются могучие антиимпериалистические силы, а в некоторых из них проявляются и социалистические тенденции. Все это углубило и обострило общий кризис буржуазного общества. Дух отрицания существующего капиталистического строя, стремление к новому, высшему, социалистическому строю охватывают все более широкие слои населения — от рабочего класса до «левых» студенческих движений, которые за последние годы будоражат 17
капиталистический мир и в некоторых странах, например в США и Франции, потрясают его до самых его основ. При такой обстановке историческое и философско-исто- рическое познания приобрели и не могли не приобрести исключительно большую актуальность и значение для буржуазных идеологов. Философия истории и социология истории являются той областью, в которой ныне перекрещиваются общие гносеологические, методологические и прежде всего классовые и идеологические интересы буржуазных философов, социологов, экономистов и политиков 1. Именно классовые и идеологические интересы современной буржуазии являются главной причиной, которая ныне диктует императивную необходимость все более тесного сближения, переплетения и взаимного проникновения буржуазной философии, социологии, истории, политической экономии и политики. Именно она вынуждает буржуазных историков все больше интересоваться философскими и социологическими проблемами истории и заниматься их разработкой, а буржуазных философов и социологов — проявлять растущий интерес к истории и создавать все новые и новые философско-исторические и социо- логическо-исторические теории и взгляды. Непосредственной и наиболее глубокой социально-исторической причиной, которая обусловливает этот процесс, является глубокий кризис современного буржуазного общества, неудержимое развитие социалистической революции и социалистической системы, вообще мировой революционный процесс, который вызывает и углубляет у буржуазии и у ее идеологов чувство исторической обреченности, пессимизма, неуверенности и страха перед будущим. Вместе с тем классовый инстинкт буржуазии и ее идеологов к самосохранению вынуждает их к отчаянным усилиям в поисках выхода из кризиса, средств предотвращения непредотвратимого. Все это определяет особый историко- практический характер растущего интереса буржуазных философов и социологов к истории и буржуазных историков к социологии и философии истории. Этот характер растущего интереса буржуазных философов, социологов и историков к историческому и фило- софско-историческому познанию и его детерминирован- 1 См. также: О. M. M е д у ш е в с к а и, Некоторые проблемы методологии в современной фрапцузскон историографии, «Вопросы философии», 1965, № 1, стр. 107. 18
ность современной всемирно-исторической ситуацией очепь часто нам раскрывают сами буржуазные философы, социологи и историки. Особенно интересными и откровенными в этом отношении являются рассуждения таких философов, как Николай Бердяев, таких социологов, как Альфред Вебер и Питирим Сорокин, и таких историков, как Герман Геймпель. Николай Бердяев был одним из первых среди буржуазных философов, которые поняли со своих классовых позиций, что означает победа Великой Октябрьской социалистической революции для всемирной истории, для судеб всего буржуазного мира, и которые первыми особенно остро почувствовали и выразили потребность в философии истории и в создании какой-то новой буржуазной философии истории. В своей книге «Смысл истории», опубликованной в 1923 году, Бердяев указывает, что исторические катастрофы и переломы всегда предрасполагали к размышлениям над философско-историческими проблемами, к попыткам осмыслить исторический процесс и создать ту или иную философию истории. Но ни одна историческая катастрофа в прошлом, по его мнению, не может сравниться с «катастрофичным периодом», который открыла во всемирной истории Октябрьская социалистическая революция. «Я думаю,— писал Бердяев,— что не может быть особых споров о том, что не только Россия, но и вся Европа, и весь мир вступают в катастрофичный период своего развития. Мы живем во времена грандиозного исторического перелома. Началась какая-то новая историческая эпоха. Весь темп исторического развития существенно изменяется... Открылись вулканические источники в исторической подпочве. Все закачалось, и у нас создается впечатление об особенно интенсивном, особенно остром движении «историчного». Я думаю, что это острое чувство является особенно важным потому, что человеческая мысль и человеческое сознание обратились к пересмотру основных вопросов философии истории, к попыткам построить философию истории новым образом. Мы вступаем в эпоху, когда человеческое сознание будет направлено к этим проблемам больше, чем было направлено до сих пор» г. 1 Николай Бердяев, Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы, «Обелиск», Берлин, 1923, стр. 8. 2* 19
Развитие буржуазной философско-исторической, социологической и исторической мысли подтвердило это предвидение Бердяева. Почти три десятилетия спустя известный германский буржуазный социолог Альфред Вебер отмечает не только возросший интерес буржуазных философов, социологов и историков к «истории как всемирной истории», но и тот факт, что этот интерес существенно отличается от интереса Леопольда фон Ранке или Якоба Буркхардта и других буржуазных историков XIX века. Если Ранке и его многочисленные последователи видели задачу историка в том, чтобы установить «как в действительности было», а Буркхардт видел смысл исторического познания в том, чтобы просто сделать нас «более мудрыми», ныне, по мнению Вебера, историческое познание, и в частности философско-историческое и социологическо-истори- ческое познание, призвано дать ответ на вопросы, которые относятся к современной исторической ситуации и к историческому будущему, вопросы, которые связаны с исторической судьбой буржуазного общества. «Сущностью нашего вопроса,— пишет Вебер,— скорее является: где, собственно, находимся мы в потоке истории не как отдельный народ, а как уносимое вперед этим потоком человечество? Что делает этот поток с нами? Мы имеем ощущение, что он нас относит со все большей скоростью к какому-то новому бытию, в котором для многого из того, что мы считали великим, едва ли будет место... Мы всматриваемся в историю с любопытством, окрыляемые надеждой, но и с тревогой. Ибо чувствуем себя на каком-то поворотном пункте, но еще не можем полностью понять, сколь глубока перемена, сколь много из сущности нашего старого бытия окончательно исчезнет, чтобы подготовить прочное место новому — и какому новому? Мы чувствуем потребность уяснить себе неслыханно запутанную ситуацию, ориентироваться в ее значении, делая обзор движущих сил исторического потока, его хода, его форм и динамики, с надеждой понять таким образом нечто из нашей собственной судьбы. В такое время,— заключает Вебер,— обыкновенно возникает философия истории или, если мы хотим ограничиться эмпирично понятым и его взаимной связью, социология истории» г. 1 Alfred Weber, Kulturgeschichte als Kultursoziologie, Piper, München, 1950, S. 17. 20
Питирим Сорокин отмечает, что в «нормальные времена» философско-историческими проблемами занимается только незначительное число мыслителей и ученых. Но «во время серьезного кризиса эти проблемы сразу же приобретают исключительно большое теоретическое и практическое значение». Сорокин подкрепляет этот свой вывод рядом примеров из всемирной истории, начиная с истории Древнего Египта и кончая современной историей. Подчеркивая, что в XX веке, «особенно после первой мировой войны», философско-исторические проблемы стали исключительно актуальными, Сорокин пишет: «Будучи периодом возможно наибольшего кризиса во всей истории человечества, XX век произвел уже огромное число философий истории», а философско-исторические проблемы «пассивно или активно... пульсируют в сознании миллионов людей», включены «в повестку дня истории» 1. Констатировав, что в буржуазных странах «сейчас историей занимаются в невиданных масштабах», Геймпель объясняет этот факт почти теми же причинами, которые указывают Вебер и Сорокин, и также приходит к необходимости «философского толкования истории». «Наш мир,— пишет Геймпель в уже цитированной выше статье,— является миром последовательной социальной революции» — миром, преисполненным напряжения и неуверенности, который требовал уверенности. И именно «потребность современного человека (т. е. буржуазного человека.— Н. И.) в уверенности» определяет и «наше нынешнее отношение к истории». А это отношение, по мнению Геймпеля, уже не совместимо с «тем историзмом, который... отказывался от философского толкования истории». Таким образом, и философ Н. Бердяев, и социологи А. Вебер и П. Сорокин, и историк Г. Геймпель ясно сознают, что буржуазная философия истории, назовите ее, если хотите, социологией истории, является «детищем» кризиса буржуазного общества, как однажды выразился А. Вебер,— наибольшего кризиса, которое оно когда- либо переживало. Она жизненно необходима современной 1Pitirim Sorokin, Modern Historical and Social Philosophies (formerly titled: Social Philosophies of an Age of Crisis), Dover Publications, INC, N.Y., 1963, p. 3—6. 21
буржуазии: с ее помощью она могла бы ориентироваться в современной «запутанной», революционной и «тревожной» исторической ситуации, вернуть себе чувство безопасности и уверенность. Но это не единственная социально-историческая причина, которая актуализирует буржуазную философию истории и вызывает к жизни все новые и новые философ- ско-исторические теории. Буржуазная философия истории призвана не только «ориентировать» буржуазию в современную историческую эпоху, вернуть ей утраченное чувство безопасности и уверенность. Вместе с тем она призвана служить ей как идеологическое оружие для борьбы против марксистско-ленинской идеологии, для идейного воздействия на массы, на сами революционные движения, в том числе и на революционное рабочее движение, и на социалистические страны, чтобы свернуть их с пути революционной борьбы против буржуазного строя. Победный ход социалистической революции, всемирно- исторические успехи социалистических стран, превращение международного коммунистического движения в могучую историческую силу и растущее влияние марксистско- ленинских идей в мире — все эти процессы действуют как своеобразный и важнейший катализатор актуализирования и развития буржуазной философско-историче- ской и социологической мысли. Объективная и неумолимая диалектика классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией, между социалистической и капиталистической системами такова, что успехи социализма, марксизма- ленинизма вынуждают буржуазных идеологов все более активно заниматься философско-историческими пробле- м>ам*и. Ленин писал, что «исторический материализм Маркса является величайшим завоеванием научной мысли», которое дает человечеству, и особенно рабочему классу, могучие средства познания и революционного изменения мира *. Без исторического материализма нет марксизма, нет революционной пролетарской и социалистической идеологии. А исторический материализм есть философия, марксистская философия истории. При этом положении 1 См.: В. И. Л о н и и, Соч., т. 19, стр. 5. 22
само собой разумеется, что для того, чтобы вести борьбу против марксизма, буржуазные идеологи вынуждены противопоставлять марксистской философии истории свою собственную философию истории. Только этим можно объяснить тот факт, что за последние пятьдесят лет, и особенно в период после второй мировой войны, нельзя найти ни одной сколько-нибудь значительной буржуазной философско-исторической или социо- логическо-исторической теории, которая не является более или менее, так сказать, ориентированной на исторический материализм. Одни из них, например философско- исторические и социологическо-исторические теории М. Вебера, А. Вебера, Г. Фрейера, К. Ясперса, Н. Бердяева, П. Сорокина, А. Тойнби, К. Поппера, Р. Арона, У. Ростоу и др., носят подчеркнуто антимарксистский характер. Другие, как теория Сартра, пытаются в той или иной степени «интегрировать» исторический материализм. Но все они являются ответом на могучий «вызов» марксизма — своеобразной альтернативой историческому материализму. Так, например, Ростоу прямо называет свою книгу «Стадии экономического роста» «некоммунистическим манифестом» г. Альфред Вебер признает, что из всех социологическо-исторических теорий, созданных в период с 410 года, когда Августин написал свое произведение «De civitate Dei», до настоящего времени, единственно марксистская имеет «действительно историческое значение» и «действительно делала мировую историю» 2. Вместе с тем он признает также, что его социо- логическо-историческая теория является одним антимарксистским ответом на «вызов» «этой великой, хотя и односторонней... теории»3, что целью созданной им «социологии культуры» является борьба против «материалистического понимания истории», которое ныне приобрело огромное влияние 4. 1 W. W. R о s t о w, The Stages of Economic Growth. A non- communist Manifesto, Cambridge, 1960. "Alfred Weber, Kulturgeschichte als Kultursoziologie, S. 19. 3 Там же. 4 Alfred Weber, Prinzipender Gcschichts- und Kultur- eoziologie, Piper & Co. Verlag, München, 1951, S. 39. 23
КРИЗИС БУРЖУАЗНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ Наряду с социально-историческими и идеологическими причинами почвой, которая особенно сильно стимулирует актуализирование и развитие буржуазной философско- исторической и социологическо-исторической мысли, является глубокий кризис буржуазной историографии и ее методологического арсенала. Кризис буржуазной историографии — сложное явление. Он есть результат как социально-исторических причин, так и причин, которые заключены в самом развитии буржуазной историографии и проявляются в различных, часто противоречивых тенденциях. Кризис буржуазной историографии является кризисом прежде всего ее методологии, а не ее фактографии. Как мы уже отмечали, с первой половины XIX века до нашего времени буржуазная историография развивалась преимущественно на методологической основе позитивизма и неокантианства, которые вопреки взаимным своим различиям сводили и сводят историческую науку просто к фактографии — к описанию единичных и не связанных между собой исторических фактов. «Девятнадцатый век,— пишет английский историк Эдуард Kapp,— был великой эпохой фактов». «То, чего я ищу,— говорит Грандгринд в «Хард тайме»,— это факты... в жизни единственно нужны факты». Историки XX века в целом согласны с ним. Когда в 1830 году Ранке... отмечает, что задача историка — просто показать, «как в действительности было» (wie es eigentlich gewesen), этот не очень глубокий афоризм имел удивительный успех. Три поколения германских, британских и даже французских историков маршировали в сражение, выкрикивая магические слова «wie es eigentlich gewesen» как заклинание, предназначенное, подобно большинству заклинаний, избавить их от неприятной обязанности мыслить самому. Позитивисты... способствовали своим влиянием этому культу фактов. Сначала вы устанавливаете факты, говорили позитивисты, после этого делаете ваши выводы из них» г. Буржуазная историография долго шла под знаменем вульгарного эмпиризма позитивистов и идеографического 1 Е. Н. С а г г, What is History?, Pelican Books, London, 1964, p. 9, 24
или индивидуализирующего метода неокантианцев. Множество буржуазных историков видело свою единственную задачу в установлении и описании все новых и новых фактов, в «индивидуализирующем» описании исторических событий и во имя строгой «научности» и «объективности» отвергало необходимость теоретических обобщений, рассмотрения истории как единого и взаимосвязанного процесса, в котором отдельные факты и события являются только отдельными звеньями и могут быть поняты и объяснены только в их взаимной связи и зависимости. Свое отрицательное отношение к теоретическому осмыслению исторических фактов и событий они прикрывали и оправдывали своим отрицательным отношением к обанкротившейся и скомпрометированной спекулятивной идеалистической философии и социологии истории. Все это придавало их историографии мнимую «научную объективность», которую они использовали и для идеологических целей — для борьбы против марксистской историографии и исторического материализма, которые всегда подчеркивали и обосновывали необходимость рассмотрения истории как объективного взаимосвязанного и закономерного процесса. Но победа Великой Октябрьской социалистической революции, которая открыла новую эпоху в истории человечества, и углубление общего кризиса капитализма поставили буржуазную историографию перед новыми задачами. Перед ней ставится императивная задача — дать ответ на вопросы относительно причин, объема и глубины процессов, которые совершаются в современную эпоху, и их значения для настоящего и будущего буржуазного общества. Октябрьская социалистическая революция и другие социалистические революции, первая и вторая мировые войны, как и кризис буржуазного общества, являются процессами, имеющими не только местное, национальное или региональное, но и международное, всемирно-историческое значение. Они имеют самое глубокое и самое непосредственное отношение к исторической судьбе всего буржуазного мира, всего человечества. Вот почему перед буржуазной историографией ставится, как никогда ранее, со всей своей неотложностью вопрос о всемирной истории, о движущих силах и тенденциях ее развития, о ее «смысле». Потому что, как отмечает Ясперс, «только вся человече- 25
екая история может дать нам масштабы для понимания смысла современных событий» х. И именно эта задача предопределяет глубокий кризис, в котором ныне находится вся буржуазная историография. В 1896 году, когда он создавал проект многотомной «Кембриджской новой истории», известный английский историк Актон писал о том, что тогдашнее поколение не может иметь конечной, завершенной истории. «Мы,— писал он,— можем располагать конвенциональной историей и показать точки, которых мы достигли на пути от одной к другой, что в настоящее время мы на пути к тому, чтобы достичь всей необходимой информации и чтобы разрешение всяких проблем стало возможным»2. При этом Актон имел в виду написание всемирной истории. Шестьдесят лет спустя, точнее, в 1957 году, в своем «Общем введении» к «Новой Кембриджской новой истории», комментируя это оптимистическое заверение Актона и его сотрудников, Джордж Кларк писал: «Историки более позднего поколения не видят никакой подобной перспективы. Они ожидают, что их работа будет непрерывно меняться. Они считают, что познание прошлого передается посредством одного или многих человеческих сознаний, что оно «пройдено» ими и поэтому не может состоять из элементарных и безличных атомов, которые ничто не может изменить... Исследование выглядит бесконечным, и некоторые нетерпеливые ученые ищут убежище в скептицизме или по меньшей мере в доктрине, что, так как все исторические суждения предполагают личности и взгляды, всякое из них является столь же хорошим, как и другое, и что нет никакой «объективной» исторической истины»3. Десятью годами позже, в 1968 году, во втором издании «Новой Кембриджской новой истории» другой английский историк Ч. Л. Мауот писал: «В настоящее время меньшинство историков разделяет уверенность Актона, что всемирная история или завершенная история все еще могут быть написаны» 4. Сравнивая приведенные высказывания Актона и Клар- 1 К arl Jaspers, Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, Piper & Co. Verlag, München, 1950, S. 15. 2 E. H. Carr, What is History?, p. 7. 3 Там же, стр. 7, 8. 4 «The New Cambridge Modern History», vol. XII, Second Edition, Cambridge Modern History, 1968, p. 1, 26
ка, английский историк Эдуард Kapp пишет: «Конфликт между Актоном и сэром Джорджем Кларком является отражением изменения нашего целостного взгляда на общество за период между этими двумя высказываниями. Актон говорит с позиции позитивистской веры, твердой самоуверенности поздней викторианской эпохи; сэр Джордж Кларк вторит обезумелому скептицизму разбитого поколения» х. Приведенные нами высказывания именитых английских буржуазных историков недвусмысленно говорят о глубоком кризисе, в котором находится современная буржуазная историография. Они говорят о том, что этот кризис является не кризисом их фактографии, а прежде всего кризисом их методологии. Позитивистская уверенность английских буржуазных историков викторианской эпохи в том, что для написания всемирной истории, и при этом научной истории человечества, достаточно накопить необходимую информацию об исторических фактах, что эта информация уже почти создана и делает возможным разрешение всех проблем исторической науки, рухнула. Когда они приступили к исполнению этой задачи, они начали понимать, что только с помощью одной информации об исторических фактах нельзя написать ни историю отдельного народа и еще менее — всемирную историю. В результате этого многие из них впали в то замешательство, поддались тому обезумелому скептицизму, о которых говорит Кларк. Другие, однако, начали понимать, что историк, чтобы справиться со своей задачей, нуждается не только в информации об исторических фактах, но и в теории, включая и философско-историческую теорию. И объективный ход всемирной истории, и развитие буржуазной позитивистской и эмпирической историографии заставляют буржуазных историков, философов и социологов пересматривать сами методологические основы своей «науки». В результате всего этого даже английские буржуазные историки, философы и социологи были поставлены перед самыми основными философскими проблемами истории и исторического познания: что такое история? Что такое исторический факт и существует ли он объективно? Что такое историческое познание и возможна ли объективная истина в нем? Каковы критерии для ι Б. Н. Саг г, What is History?, p. 8. 27
определения истины в историческом познании? Что такое историческая причинность и существует ли она объективно? и т. д. Констатировав глубокую перемену, которая наступила в отношении современных английских буржуазных историков к философским проблемам истории в сравнении с безразличным отношением английских буржуазных историков XIX века к философии истории, Эдуард Kapp пишет, что XIX век «был веком невинности, и рсторики гуляли в райском саду, не прикрытые ни одним лоскутком философии, голые и не ведающие стыда перед богом истории. С тех пор мы познали грех и испытали грехопадение; и те историки, которые ныне стараются обойтись без философии, просто напрасно, хотя и сознательно, пытаются, подобно членам нудистской колонии, перестроить райский сад в их приусадебный сад. Ныне неудобный вопрос не может быть избегнут» г. То, что произошло в Англии, мы наблюдаем и в других буржуазных странах, например в Германии. Здесь эмпиризм Ранке, переплетенный с идеографическим и индивидуализирующим методом Дильтея, Виндельбанда и Рик- керта, превратился в методологическое кредо множества буржуазных историков. Поэтому и германская буржуазная историография оказалась перед теми же неразрешимыми трудностями и впала в тот же кризис, что и английская. Новые задачи, которые современная эпоха поставила перед буржуазной историографией, и ее беспомощность справиться с ними открыли глаза многим историкам, философам и социологам на крайне ограниченные возможности вульгарного эмпиризма, идеографического и индивидуализирующего метода, на необходимость теоретического осмысления исторических факторов. «Вопрос о нашей собственной судьбе,— пишет социолог Альфред Вебер,— толкает нас к истории. Но просто индивидуализирующий историк не может сам дать на него ответ. Для этой цели он нуждается в помощи кого-то другого, социолога.. . если вместе с тем и сам он не является социологом»2. Подобное признание мы находим и у известного западногерманского буржуазного историка О. Андерле. Он признает, что германская буржуазная историография 1 Е. Н. Сагг, What is History?, p. 20. 2 Alfred Weber, Prinzipen der Geschichts- und Kultursoziologie, S. 60. 28
находится в состоянии кризиса и видит этот кризис в ее методологии — в узкой специализации исторической тематики и в ее неспособности дать синтезированную картину исторических событий. И по мнению Андерле, кризис германской буржуазной историографии можно преодолеть путем «теоретической истории» *. Но основной порок этой историографии нельзя преодолеть путем механистического дополнения индивидуализирующего метода генерализирующим методом, то есть методом теоретического обобщения. Идеографическая, или индивидуализирующая, историография имеет в качестве своей методологической основы учение Дильтея, Вин- дельбанда и Риккерта о принципиальном различии и противоположности между природными науками как «номо- тетическими», имеющими в качестве своего метода метод теоретического обобщения, и общественными науками, «науками о духе», включая и историю, как «идеографическими», имеющими в качестве своего метода метод индивидуализации общественно-исторических событий. Вот почему, если признается необходимость метода теоретического обобщения в историографии, это означает, что подвергаются основной ревизии и разрушаются сами методологические основы эмпирической, идеографической или индивидуализирующей историографии. Кто говорит «а», должен сказать и «б». Именно это делают в настоящее время некоторые буржуазные авторы, сознающие негодность индивидуализирующей историографии. Подчеркивая необходимость применения метода обобщения в историографии, западногерманский автор Франц Гампл указывает, что «факты важны, но еще важнее оценивать их исторически» и поэтому необходимость метода обобщения не может отрицать тот, «кто не считает, что задача историка исчерпывается тем, чтобы перечислять не связанные один с другим конкретные факты» 2. Но Гампл идет далее и признает несостоятельность доминирующей в германской буржуазной историографии концепции Дильтея, Виндельбанда и Риккерта о противо- 1 См.: В. И. С а л о в, Современная западногерманская буржуазная историография, изд-во «Наука», М., 1968, стр. 76. 2 Franz Hampl, Grundsätzliches zur Frage der Methode der Geschichtswissenschaft, в: «Die Philosophie und die Wissenschaften. Simon Moser zum 65. Geburtstag», Verlag Anton Hain, Meisenheim an Glan, 1967, S. 331. 29
положности между Ариродными науками как номотетиче- скими и общественно-историческими науками как идеографическими. «При данном положении вещей,— пишет он,— мы не можем считать очень счастливым обстоятельством то, что после Г. Риккерта в писаниях более нового времени существует склонность отводить истории как «индивидуализирующей» науке в противоположность «генерализирующим» природным наукам совсем особое место. Естественно, Наполеон и поэт Плавт являются квазиединичными данностями, но для того, чтобы мы могли полностью их понять, мы должны подходить к ним именно индуктивно-обобщающе... Последователи Риккерта, выходит, не дают себе полностью отчет в том, что естественнонаучные дисциплины, подобно истории, имеют вначале дело не с общим, а с особенным и единичным: никакой объект астрономического наблюдения не является пол- 'ностыо подобным другим». И наоборот, «возьмем лингвистику. Она также не является природной наукой, как и история, но подходит именно генерал изирующе, поскольку стремится прийти от конкретных наблюдений к общим высказываниям о характере какого-либо языка, о языковых семействах...» *. И в Германии крах эмпирической и «идеографической» истории приводит к тому же мрачному скептицизму, который ширится среди буржуазных историков, философов и социологов в Англии и в других капиталистических странах. Более того, многие буржуазные историки и философы представляют этот крах как крах исторической науки вообще. «Историческая наука,— пишет западногерманский историк О. Андерле,— разваливается. Она как плавучий лед с наступлением арктической весны» 2. Характеризуя эти умонастроения, западногерманский буржуазный историк Р. Витрам пишет: «Многоголосый хор уверяет нас в том, что историческая наука стоит перед банкротством» 3. Именно в результате банкротства эмпирической и идеографической историографии на почве кризиса буржуазной историографии появился и призыв среди буржуазных 1 Franz Hampl, Grundsätzliches zur Frage der Methode der Geschichtswissenschaft, S. 331—332. 2 Цит. по: Ю. К а χ к, Нужна ли новая историческая наука?, «Вопросы истории», 1969, № 3, стр. 41. 3 Там же. 30
историков, философов и социологов к Созданию «новой исторической науки». Этот призыв вовсе не нов. Еще после первой мировой войны Г. Э. Барнес и другие буржуазные авторы в США и Италии заговорили о необходимости создания «новой истории». Но этот лозунг стал особенно актуальным за десятилетия после второй мировой войны и в настоящее время распространился очень широко в США, Англии, Франции, Западной Германии и других капиталистических странах. В своей книге «История в изменяющемся мире» Джеффри Барраклоу отмечает, что западные историки все сильнее чувствуют неадекватность своих прежних взглядов современной эпохе и неспособность этих взглядов служить им в качестве руководства к действию. «Мы,— пишет он,— в настоящее время охвачены чувством неуверенности, потому что чувствуем себя на пороге какой-то новой эпохи, для которой предыдущий опыт не предлагает никакого надежного руководства» г. Поэтому как среди историков и философов истории, так и среди широких кругов западной интеллигенции все больше усиливается призыв к «пересмотру основных постулатов традиционного исторического мышления» и к созданию «нового взгляда» на ход истории 2. Больше того, в своей книге «Третий или четвертый человек» Альфред Вебер выдвигает лозунг: «Мы должны распрощаться с прежней историей» 3. Но пересмотр «основных постулатов традиционного исторического мышлепия» и создание «нового взгляда» на историю, «новой истории» означают пересмотр методологических, философских основ традиционной буржуазной историографии — основных постулатов буржуазной философии истории. Отсюда и большая актуальность и значение, которое приобрели философско-исторические проблемы как для буржуазных философов и социологов, так и для буржуазных историков. Они не могут уже относиться к философско-историческим проблемам с тем безразличием и пренебрежением, которое насаждал и насаждает позитивизм и которое было столь характерно 1 Geoffrey Barra с lo u g h, History in a Changing World, Basil Blackwell, Oxford, 1957, p. 1. 2 См. там же, стр. VII, 1, 7. 3 Alfred Weber, Der dritte oder der vierte Mensch. Vom Sinn des geschichtlichen Daseins, Piper & Co. Verlag, München, 1953, S. 9. 31
для множества буржуазных историков в XIX веке и в первые десятилетия XX века. Этим объясняется то обстоятельство, что все большее число буржуазных историков занимается разработкой философско-исторических проблем и выступает все решительнее против насаждаемого позитивизмом пренебрежительного отношения к философии истории и вообще к философии. Особенно характерной в этом отношении является точка зрения известного французского буржуазного историка А.-И. Мару, который стоит во главе так называемой «критической философии истории». Мару призывает буржуазных историков изжить «комплекс неполноценности», который они «столь долго испытывали перед философией» и который был насажден у них и поддержан позитивизмом. «Позитивизм,— пишет он, —долго держал историков и их собратьев по точным наукам в уверенности, что они должны обрабатывать свой малый участок. Наше занятие... долго развивалось в русле узкоспециальной мысли. И вместо того чтобы помочь бороться с этой профессиональной односторонностью, позитивизм ее обосновывал». Мару подвергает острой критике безразличное отношение историков к методологическим проблемам и подчеркивает, что «здоровье научной дисциплины требует со стороны ученых беспокойства о методологии, заботы о теории знания, применяемой ими» г. МАРКСИЗМ И ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ Энгельс указывает, что историческая теория Маркса наносит философии смертельный удар в области истории так же, как диалектический взгляд на природу — натурфилософии. Вывод Энгельса таков, что тем самым пришел конец и натурфилософии и философии истории и всякая попытка их воскрешения не только была бы излишней, «а была бы шагом назад» 2. Взятые оторванно от всего контекста и от целостной концепции Энгельса, эти его рассуждения могли бы быть 1 Цит. по: О. M. M е д у ш е в с к а я, Некоторые проблемы методологии в современной французской историографии, «Вопросы философии», 1965, № 1, стр. 108. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 370. 32
истолкованы так, что он будто бы вообще отрицал возможность и необходимость философии истории как науки. Вместе с тем именно Энгельс написал «Диалектику природы», которая не является ни физикой, ни химией, ни биологией, а именно философией природы. Но если возможна диалектика, то есть философия, природы, тогда возможна и диалектика, то есть философия, истории. Спрашивается, нет ли здесь противоречия у самого Энгельса? Разумеется, противоречия нет. Всякий, кто внимательно изучал точку зрения Энгельса по этому вопросу, не может не согласиться с тем, что, когда он отвергает «натурфилософию» и «философию истории», он имеет в виду не вообще философию природы и философию истории, а спекулятивную, идеалистическую натурфилософию и философию истории. Иначе он не стал бы писать свою «Диалектику природы», которая является не частнонаучным, а философским произведением. Более важными в данном случае, однако, являются объективные и логические основания, которые делают возможной и необходимой философию истории. Естественно, философия истории является частью философии, точнее, ее конкретизацией и приложением к одной области действительности, какой является человеческое общество и его история, и к общественно-историческому познанию. Марксистская философия есть наука о наиболее общих законах, отношениях и категориях природы, человеческого общества и человеческого мышления. Но форма проявления этих наиболее общих законов, отношений и категорий имеет свои специфические особенности в природе, в человеческом обществе и в сфере мышления, то есть познания. Поэтому социально-историческая действительность и социально-историческое познание ставят ряд специфичных, наиболее общих и вместе с тем исключительно важных проблем, как-то: общее и различие между природой и обществом, между природной и общественной историей, между природной и общественной каузальностью, между природным и общественным законом; вопросы об общественном бытии и общественном сознании и о их взаимных отношениях и зависимости, свобода и необходимость, сознательность и стихийность; существуют ли объективно общественно-экономические формации, семейство, класс, нация, партия и другие социальные общности или реально существуют только 3 Н. Нрибаджаков 33
отдельные личности, что такое социально-историческая практика и социально-историческое познание, что такое социальный и исторический факт и существуют ли они объективно, каково общее и различие между природно- научным и социально-историческим познанием, между историей природы и историей общества, взятыми как познание; каковы источники, цель и критерий социально- исторического познания, объективная истина и партийность в социально-историческом познании; вопросы об определении предмета и границ отдельных социальных наук, об определении их взаимоотношений и т. д. Все эти вопросы являются не частнонаучными, а философскими. Ими занимается именно философия истории. Старая философия истории, о которой говорит Энгельс, поистине потерпела крах. Потерпели крах и многие другие спекулятивные и идеалистические философско-исторические системы и учения, которые возникали после Энгельса. Но если спекулятивная и идеалистическая философия истории была постоянно воскрешаема и в различных формах продолжает существовать и до настоящего времени — это неслучайное явление. Оно объясняется тем обстоятельством, что указанные философско-исторические проблемы являются реальными проблемами, которые имеют громадное методологическое значение для всех частных социально-исторических наук, а вместе с тем и исключительно важное мировоззренческое и идеологическое значение. В современной буржуазной философии истории есть и немало мнимых проблем, каковыми являются, скажем, «проблемы» об отношении между «земной и небесной историей», о «трансцендентном смысле» истории и тому подобные. Ее концепции являются в большинстве случаев столь же спекулятивными, идеалистическими, метафизическими и ненаучными, как и концепции старой философии истории. Но она спекулирует и реальными философскими проблемами социально-исторической действительности и социально-исторического познания. Поэтому научная, марксистско-ленинская разработка этих проблем имеет первостепенное значение и для социально-исторической практики коммунистического движения, и для развития марксистско-ленинской философии, и для развития социально-исторических наук. Эдуард Kapp отмечает, что философия истории является 34
дисциплиной, которая дает ответ на вопрос: «Что такое история?» Если мы возьмем слово «история» в его более широком смысле, в каком наиболее часто его употребляют Маркс и Энгельс, как науку о человеческом обществе, определение Kappa является в общем правильным. Но оно очень общо и нуждается в существенных уточнениях. Во:первых, существует история как действительный процесс и история как познание действительной истории, то есть как историография или, как выражаются Маркс и Энгельс, как «литературная история». О какой из двух историй идет речь или речь идет о двух одновременно? Маркс и Энгельс критиковали немецких «истинных социалистов» за то, что, «подобно всем немецким идеологам», они «постоянно смешивают, как нечто равнозначащее, литературную историю с действительной историей» г. Ныне многие буржуазные философы и историки придерживаются этой манеры рассмотрения истории. По их мнению, единственно реальной историей является писаная история, и единственный способ делать историю — это писать ее. Очевидно, что для таких философов и историков, к ним принадлежит и Коллингвуд, философия истории не может быть ничем иным, кроме теории историографии, исторического познания, но не теории истории как реального процесса, существующего объективно, независимо от исторического познания 2. Кроме того, Коллингвуд приводит и другой аргумент в подкрепление тезиса о философии истории как теории исторического познания. Он указывает, что если бы философия рассматривала историческое прошлое само по себе, то есть если бы философия истории имела предметом сам исторический процесс, а не историографию как познание этого процесса, она бы перестала быть философией истории и превратилась бы в историографию. Поэтому он определил философию истории исключительно как теорию исторического познания 3. Но далеко не полный перечень философско-исторических проблем, который мы привели выше, показывает совершенно недвусмысленно, что эти проблемы разделяются на две основные группы. 1 К. M а ρ к с и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 470. 2 R. G. Collingwood, The Idea of History, Oxford University Press, 1961, p. 2. 3 Там же, стр. 2—5. 3* 35
Одна из них относится к историй как к познанию, к историографии, или, как выражаются Маркс и Энгельс, к «литературной истории». Другая относится, воспользуемся опять-таки выражением Маркса и Энгельса, к «действительной истории». История как познание нераздельно связана с действительной историей. Она есть ее отражение, но именно поэтому не есть сама действительная история. Дать ответ на вопрос «что такое история как познание?»— значит дать ответ на следующие вопросы: каков предмет истории, в каком отношении находится история к философии, к природным наукам, к социологии и другим общественным наукам, к искусству, религии и т. д. Сюда относятся также такие вопросы: возможна ли объективная истина в историческом познании, каковы методы исторического познания и критерии для определения исторической истины, история и современность, история и партийность и т. д. Дать философский ответ на вопрос «что такое история как действительный процесс?»— значит дать ответ на вопросы относительно общего и различия между природой и обществом, между природной и общественной историей; относительно общего и различия между общественно- исторической каузальностью, закономерностью и необходимостью, с одной стороны, и природной каузальностью, закономерностью и необходимостью — с другой. Сюда относится точно так же и ряд других проблем, таких, как общее, особенное и единичное в истории, часть и целое, содержание и форма, возможность и действительность, свобода и необходимость, сознательность и стихийность в истории и др. Все эти проблемы относятся не к историческому познанию, не к историографии, а к реально совершающемуся процессу исторического развития общества. Хотя указанные две группы философско-исторических проблем имеют свою специфику, поскольку одни относятся к историческому познанию, а другие —к объективно существующему предмету исторического познания, то есть к действительной истории общества, они образуют одну единую проблемную область философии истории, и общей и наиболее глубокой основой этого единства является основной вопрос всякой философии истории — вопрос об отношении между общественным бытием и общественным сознанием. 36
* * * Если за последние десятилетия философские и социологические проблемы истории приобрели исключительно большую важность и актуальность в буржуазной философии, социологии и историографии, то в еще большей степени они имеют и должны иметь значение для марксистской философии, социологии и историографии. И здесь этот факт обусловливается целым комплексом причин двоякого характера—социально-исторических и гносеологических. Буржуазные авторы твердят, что философия и социология истории являются порождением больших социально-исторических кризисов, «ненормальных», «болезненных», если хотите, «патологических» и «катастрофических» состояний социальных систем, и склонны их третировать как своеобразную «социальную патологию» и «социальную терапию». Эта концепция верна для фило- софско-исторических и социологическо-исторических взглядов и теорий тех социальных классов и систем, которые находятся в периоде своего упадка, разложения и гибели. Она всецело относится к современной буржуазной философии и социологии истории. Но она не имеет и не может иметь отношения вообще к философии и социологии истории, и в частности к марксистско-ленинской философии истории и социологии. Если верно, что идеологов реакционных эксплуататорских классов предрасполагали и побуждали к философско-историческим размышлениям «ненормальные», «патологические», «кризисные» и «катастрофические» состояния их социальных систем и они выражали вызванные этими состояниями исторический страх, неуверенность и пессимизм своих классов, не менее верно, что именно в такие эпохи история ставила и ставит для разрешения новые задачи, которые со своей стороны предрасполагали и побуждали к философско- историческим и социологическим размышлениям идеологов тех новых социальных классов, которые призваны осуществить эти задачи, создать на месте загнивающего социального строя новый, высший социальный строй. Мыслители (от Макиавелли и Вико до Гердера и Гегеля, от Т. Мора и Т. Кампанеллы до Сен-Симона), которые способствовали обособлению философии и социологии истории как особой области познания, были или идеоло- 37
гами восходящей, прогрессивной и революционной буржуазии или утопического социализма. Фактически философия и социология истории являются порождением социальных революций прогрессивных классов, и все прогрессивное и научное в них было создано и создается прежде всего идеологами этих классов. Само превращение философии и социологии истории в науки связано с возникновением революционного рабочего движения, марксизма как научной идеологии этого движения. Одной из основных и безусловных предпосылок победы социалистической революции, построения социализма и коммунизма является научное познание законов общественно-исторического развития, научное познание прошлого, настоящего и предвидимого будущего человеческого общества. Борьба рабочего класса и его коммунистической партии за социализм и коммунизм является сознательной, организованной и планомерной практической и идеологической деятельностью по революционному изменению капиталистического строя, по построению и развитию совершенно новых форм общественной жизни. А кто хочет сознательно и планомерно изменить существующую действительность и создать на ее месте новую социальную действительность, тот должен обладать научным знанием о том, что такое общество, какова его структура, каковы законы его функционирования и развития, что такое история и каковы движущие силы исторического развития, существуют ли взаимосвязь и зависимость между историческими событиями, что такое исторический закон, существуют ли объективно законы истории, в каком отношении находятся между собой объективные законы и сознательная деятельность людей, что такое историческое познание, возможна ли объективная истина в историческом познании, которая послужит надежной основой для революционно-практической деятельности, каковы критерии для определения объективной истины в историческом познании и т. д. Все эти вопросы носят философский или социологический характер. Философия и социология истории являются жизненной потребностью для революционно-практической деятельности рабочего класса, коммунистической партии, социалистического общества. Поэтому их проблемы справедливо занимали первостепенное место в марксизме как научной теории революционного рабочего движения с момента его 38
возникновения до настоящего времени. Но особенно большое значение они приобрели в современную эпоху революционного перехода от капитализма к социализму, когда социалистическая революция, построение и развитие социализма стали непосредственной всемирно-исторической практикой. Марксистская философия и социология истории являются важной и незаменимой составной частью научной теоретической основы этой практики. Они призваны освещать путь революционной практике. Вместе с тем сама революционная практическая деятельность рабочего движения, коммунистических партий и социалистических стран доставляет не только новый огромный материал для новых философско-исторических и социологических обобщений, но ставит и новые философско- исторические и социологические проблемы, разрешение которых имеет громадное теоретическое и практическое значение. Важность философских и социологических проблем истории в марксистской теории определяется как непосредственными потребностями практической деятельности по построению и развитию социалистического общества, так и потребностями борьбы против буржуазной идеологии, соответственно против буржуазной философии и социологии истории. Эти две задачи нераздельно связаны между собой. Революционное рабочее движение и борьба за построение и развитие социализма всегда развивались в непримиримой борьбе с буржуазной идеологией. В настоящее время этот участок классовой борьбы является наиболее горячим, а буржуазная философия и социология истории являются важнейшим арсеналом и кузницей теоретического оружия для борьбы против марксизма-ленинизма и социализма. Этот факт уже обязывает марксистских философов, социологов и историков вести настоящую паступательную борьбу против буржуазной философии и социологии истории и вместе с тем непрестанно развивать и обогащать марксистско-ленинскую философию и социологию истории. Наконец, актуальность и важность философских и социологических проблем истории в марксистской теории обусловливаются потребностями развития самой марксистской историографии. Как все частные науки, история не может успешно развиваться, если наряду с частнонаучными исследованиями не развиваются и ее философские, методологические основы. В марксистской теории это является азбучной 39
истиной, которую никакой философ, социолог или историк, стоящий на позициях марксизма, не взялся бы оспаривать теоретически. Но с практическим применением этой истины дело обстоит далеко не столько благополучно, как с ее словесным признанием. Фактически философия и социология истории являются одним из наиболее отстающих секторов марксистской теории с точки зрения как потребностей революционной практики и идеологической борьбы, так и с точки зрения потребностей развития марксистской историографии. Но пропорции этого отставания различны. За последние десятилетия сравнительно много фило- софско-исторических и социологических произведений посвящено проблемам, связанным с разъяснением самих социально-исторических явлений и процессов. Немало публикаций посвящено и критике буржуазной философии и социологии истории. Но это преимущественно статьи и очерки или сборники статей и очерков, тогда как монографические труды все еще можно перечислить по пальцам. Наибольшим является отставание в разработке философских проблем исторического познания, методологии исторической науки. До сих пор у нас, в Болгарии, опубликованы только следующие монографии: «Введение в философию истории» К. Василева (1961 г.), «Вопросы методологии исторической науки» Н. Стефанова (1962 г.), «Теория и история» В. Добриянова (1965 г.). Известный советский историк акад. В. М. Хвостов отмечает, что поскольку кое-что сделано для разработки марксистской методологии истории, то это «сделано главным образом философами», которые, хотя и недостаточно, «все-таки больше занимались методологией истории, чем мы, историки» г. Вместе с тем, однако, он объясняет отставание разработки методологических проблем исторической науки «в значительной степени» тем, что «ею занимались в большинстве случаев люди, которые сами не вели конкретно-исторических исследований» 2. Другой известный советский историк акад. М. В. Нечкина идет еще дальше. Констатировав «непонятное и вредное разъединение истории и марксистско-ленинской социологии», она продолжает: «Последняя отдана прочно и бесповоротно 1 Сб. «История и социология», стр. 102, 2 Там же. 40
философам, а историки должны-де только «применять» выработанные философами истины. Это лишает историков слова в сфере методологии собственной науки» *. Эти утверждения указанных советских ученых-историков не лишены основания. И в Болгарии почти все, что написано о методологии истории, написано философами, а не историками. Возможно, и в Болгарии некоторые из философов изъявляли так или иначе претензию на монопольную разработку методологических проблем истории и требовали от историков только «применять» выработанные ими философские истины. Но, кажется нам, было бы неправильно утверждать, что философы лишали историков возможности сказать свое слово в сфере методологии своей собственной науки, как неправильна и попытка объяснять отставание в разработке методологии исторической науки, хотя и в «значительной степени», тем, что ею занимались философы, которые сами не проводят конкретных исторических исследований. Известно, что Маркс, Энгельс и Ленин не были не профессиональными историками, ни профессиональными физиками, ни профессиональными биологами и т. д., но, несмотря на это, именно они создали научную философскую методологию этих и других частных наук. Можно привести и другие примеры, которые красноречиво говорят о том, что, для того чтобы разрабатывать методологические проблемы данной науки, философ не должен непременно сам проводить и соответствующие конкретные исследования. Безусловно обязательным является глубокое, многостороннее позпание истории, проблем, методов и теоретических достижений соответствующей науки. Разумеется, если бы философ, который занимается методологическими проблемами истории, сам проводил конкретные исторические исследования, это было бы большим плюсом в его работе над ее методологическими проблемами. Но не философы лишали историков возможности разрабатывать методологические проблемы своей науки, потому что это не в их власти, да и сами они также недостаточно разрабатывали эти проблемы. Очевидно, причины этого следует искать в другом месте и прежде всего у самих историков. Сб. «История и социология», стр. 236. 41
Бесспорным фактом является то, что за последние десятилетия между марксистской историографией, с одной стороны, и марксистской философией и социологией, с другой стороны, существовало серьезное разъединение, которое и до сих пор не преодолено. Эмпирическое описательство и утрата вкуса к теоретическому мышлению и, в частности, к теории истории приняло такие размеры у историков, что историки-марксисты заговорили с основательной тревогой о «разъединении истории и марксистской социологии», о «разрыве, образовавшемся между теорией и историей» *. К сожалению, нетрудно указать десятки методологических, философско-исторических и социлогическо-исто- рических трудов буржуазных историков, опубликованных только за последние десятилетия и в большей своей части направленных против марксизма, но мы не можем указать ни одного труда историка-марксиста, посвященного специально методологическим, философским и социологическим проблемам истории или критике современной буржуазной историографии, философии и социологии истории. Этот ничем не оправданный факт уже говорит достаточно красноречиво о неудовлетворительном теоретическом уровне, на котором все еще находится наша история, и о крайне недостаточном участии наших историков в большой идеологической борьбе, которая ныне ведется между марксистско-ленинской и буржуазной идеологиями. В результате всего этого сильно отстает разработка широкого круга философских и социологических проблем истории, и особенно исторического познания. И философы и историки сознают, что «главным недостатком в исследовательской деятельности историков в настоящее время является серьезное отставание в области методологии», «теории» исторической наукиа. На первое место среди недостаточно или вообще не разработанных методологических проблем истории выдвигаются вопросы о самом предмете исторической науки; об отношении между историей, философией истории, социологией, искусством и др.; о природе исторического познания; об исторической истине и критериях для ее определения; об исторической 1 Сб. «История и социология», стр. 143, 236. 2 Там же, стр. 124, 143. 42
причинности и закономерности; о повторении в истории; о том, что такое исторический факт, период, эпоха, эра, этап, стадия, фаза исторического развития и др. Без научного, марксистско-ленинского разъяснения этих проблем невозможно успешное развитие марксистской историографии, невозможна успешная критика буржуазной историографии, философии и социологии истории. Разумеется, марксистская историография и марксистская критика буржуазной историографии, философии и социологии истории не могут ожидать, пока эти нерешенные или недостаточно разъясненные вопросы найдут свое окончательное разрешение, и лишь тогда будут продолжать свою работу. Опираясь на огромное теоретическое наследство Маркса, Энгельса и Ленина, философы и историки-марксисты должны дружными усилиями искать решение нерешенных методологических проблем исторической науки и в специальных трудах, посвященных этим проблемам, и в ходе самих исторических исследований, и в ходе критики буржуазной историографии, философии и социологии истории. Эта книга является именно попыткой в последнем направлении. Ее задача — подвергнуть марксистскому анализу и критике некоторые основные концепции в современной буржуазной философии и социологии истории, опираясь на существующие достижения современной марксистско- ленинской мысли и одновременно пытаясь выработать точку зрения по некоторым все еще спорным и нерешенным проблемам.
ФИЛОСОФСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА
ПРИРОДНАЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ Одним из основных и постоянных пороков всей буржуазной философии истории является ее неспособность понять реальную диалектику связей и взаимоотношений между природой и обществом, между природной и общественной историей. Взгляды буржуазных философов я социологов по этому основному вопросу философии истории поляризуются в две основные сколь противоположные, столь и ненаучные и метафизические концепции. С одной стороны, представители механистического материализма и позитивизма стирают всякое существенное различие между природой и обществом, между природной и общественной историей и утверждают, что последняя является просто продолжением первой и подчинена действию тех же факторов и законов, которым подчинена и природная история. С другой стороны, множество представителей идеалистической буржуазной философии истории противопоставляет природу и историю как два коренным образом различных мира, а вместе с тем проводит принципиальное гносеологическое различие между предметом природных наук и предметом истории и общественных наук вообще. Первые, по их мнению, являются науками о материальном мире, а вторые — о духовном мире. Именно идеалистическое и метафизическое разделение и противопоставление природы и общества, природной и общественной истории, природознания и истории являются ■ одними из главных теоретических основ всех концепций, которые отрицают возможность истории как науки, а следовательно, и возможность объективной истины в историческом познании. 47
Эта идеалистическая точка зрения не является новой. Она господствовала в буржуазной философии истории в первой половине XIX века, когда младогегельянцы Бруно Бауэр, Макс Штирнер и др. активно ее пропагандировали. Характеризуя философию истории этих мыслителей-идеалистов, Маркс писал: «Подобно тому как она отделяет мышление от чувств, душу от тела, себя самое от мира, точно так же она отрывает историю от естествознания и промышленности, усматривая материнское лоно истории не в грубо-материальном производстве на земле, а в^туманных облачных образованиях на небе» х. Таким образом, она создавала «противоположность между природой и историей» 2, представляла их так, «как будто это две обособленные одна от другой «вещи», как будто человек не имеет всегда перед собой историческую природу и природную историю» 3. Заслугой Маркса и Энгельса перед научным познанием является то, что они раскрыли полную ненаучность как идеалистического противопоставления природы и истории, так и механистических концепций, которые стирают всякое существенное различие между природой и обществом, между природной и общественной историей. Вместе с тем они первыми дали научное, диалектико-материалистическое объяснение «важного вопроса об отношении человека к природе» 4, об отношении между природой и обществом, между природной и общественной историей. Еще в «Немецкой идеологии» Маркс писал: «Историю можно рассматривать с двух сторон, ее можно разделить на историю природы и историю людей. Однако обе эти стороны неразрывно связаны: до тех пор, пока существуют люди, история природы и история людей взаимно обусловливают друг друга» 5. Как видим, в противоположность идеализму, но в полном согласии с современной наукой и гораздо раньше, чем Дарвин создал свою эпохальную теорию эволюции органического мира, Маркс отстаивал тезис о том, что как человеческое общество, так и природа имеют свою собственную историю развития. При этом он не отрывает 1 К. M а ρ к с и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 166. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 38. 3 Там же, стр. 49. 4 Там же. * Там же, стр. 16. 48
метафизически человеческую историю от истории природы, не противопоставляет их одну другой, а рассматривает их в взаимосвязи и зависимости, в их единстве. Больше того, Маркс считает, что «всякая историография должна исходить из этих природных основ» общества, то есть таких природных условий, как «геологических, оро-гидрографических, климатических и иных», «и тех их видоизменений, которым они, благодаря деятельности людей, подвергаются в ходе истории» *. Почему? Потому что «первая предпосылка всякой человеческой истории — это, конечно, существование живых человеческих индивидов. Поэтому первый конкретный факт, который подлежит констатированию,— телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их к остальной природе» 2. Человек является наивысшим звеном в развитии органического мира. Он произошел естественным и законным путем от высших человекообразных обезьян и как биологический организм подчинен природным, биологическим законам. Само человеческое общество не возникло внезапно из ничего. Оно возникло из животного стада. Даже тогда, когда оно отделилось от животного стада и превратилось в истинно человеческое общество, оно развивалось и продолжает развиваться в определенной природной среде и в непрерывном взаимодействии с этой средой. Чтобы люди могли существовать и быть в состоянии делать историю, им необходимы прежде всего средства для существования, такие, как пища, одежда, жилище и т. д. Поэтому производство материальных средств существования является первой предпосылкой всякого человеческого существования, а следовательно, и всякой человеческой истории, как и первым историческим актом. Производство материальной жизни, пишет Маркс, «...это такое историческое дело, такое основное условие всякой истории, которое (ныне так же, как и тысячи лет тому назад) должно выполняться ежедневно и ежечасно — уже для одного того, чтобы люди могли жить... При уяснении всякой исторической действительности необходимо поэтому первым делом учесть указанный основной факт 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 19. а Там же. 4 Н. Ирибаджаков 49
во всем его значении и объеме и предоставить ему то место, которое он заслуживает» 1. Основным пороком всех идеалистических концепций истории, по мнению Маркса, является то обстоятельство, что они игнорировали «эту действительную основу истории», а вместе с тем исключали отношение людей к природе и таким образом создавали «противоположность между природой и историей» 2. А именно производство самой материальной жизни людей раскрывает нам глубокую связь, преемственность и единство между человеком и природой у между человеческим обществом и природой. Во-первых, сам человеческий труд не возник внезапно, вне и независимо от природной действительности. Начатки трудовой деятельности, употребления и создания средств труда встречаются и у некоторых видов животных. В отличие от человеческого труда этот труд носит преимущественно инстинктивный характер. Но человеческий труд возник и развился именно из «первых животно-инстинктивных форм труда» и постепенно освобождался от своей первоначальной инстинктивной формы, чтобы превратиться в настоящий человеческий труд. Во-вторых, производственная деятельность людей по созданию необходимых им средств к жизни есть «шаг, который обусловлен их телесной организацией» 3, то есть природной организацией. В-третьих, материальная производственная деятельность, труд, есть главная сфера, в которой осуществляется единство и взаимодействие между человеком и природой, между человеческим обществом и природой. «Труд,— пишет Маркс,— есть прежде всего процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой. Веществу природы он сам противостоит как сила природы. Для того чтобы присвоить вещество природы в известной форме, пригодной для его собственной жизни, он приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы: руки и ноги, голову и пальцы. Воздействуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя ее, он в то же время изменяет свою соб- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 26—27. 2 Там же, стр. 38. 3 Там же, стр. 19. 50
ственную природу. Он развивает дремлющие в последней способности и подчиняет игру этих сил своей собственной власти» *. Поэтому Маркс говорит, что материальное производство, труд есть «вечная, естественная необходимость. Без него не был бы возможен обмен веществ между человеком и природой, т. е. не была бы возможна сама человеческая жизнь» 2. Труд есть «вечное естественное условие человеческой жизни, и потому он не зависим от какой бы то ни было формы этой жизни, а, напротив, одинаково общ всем ее общественным формам» 3. Но производство материальной жизни как основная предпосылка всякой истории не исчерпывается только производством средств существования. Оно включает в себя точно так же и производство других людей — размножение людей, которое, какие бы воздействия оно ни испытывало со стороны различных социальных факторов, сколько бы оно ни отличалось от размножения в природе, является, по существу, природным процессом. Поэтому Маркс пишет, что «...производство жизни — как собственной, посредством труда, так и чужой, посредством рождения — появляется сразу в качестве двоякого отношения: с одной стороны, в качестве естественного, а, с другой — в качестве общественного отношения» 4. Человек связан с природой, однако, не только через свою телесную природу и через производство своей материальной жизни. Он связан с ней и через свое сознание. Человеческое сознание — чувства, воля, мышление,— на которое идеалисты всегда указывали как на главную отличительную черту человека, которое как пропасть отделяет его от природы, также имеет природное происхождение. Во-первых, человеческое сознание не имеет собственного, самостоятельного бытия. Оно есть свойство высокоорганизованной материи — человеческого мозга, который является природной материей, подчиненной общим законам природы. Известно, что высшие животные обладают уже известными, хотя и элементарными, формами сознательной, планомерной деятельности. Говоря о начале осознания того, что человек живет в обществе, Маркс пишет о том, что «начало это носит столь же живот- 1 К. Маркс, Капитал, т. I, стр. 184. 2 Там же, стр. 49. 3 Там же, стр. 191. 4 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 28. 4* 51
ный характер, как и сама общественная жизнь на этой ступени» 1. Поэтому марксизм с полным основанием смотрит на «развитие экономической общественной формации как на естественно-исторический процесс» 2, что означает, что и общественно-исторические процессы, как и природные процессы, подчинены объективным закономерностям, которые имеют силу и действенность природных законов. Подчеркивая единство между человеком и ^природой, между человеческим обществом и природой, между историей общества и историей природы, марксизм понимает это единство не механически, а диалектически. Это означает, что, подчеркивая связь и взаимодействие между обществом и природой и между их историей, подчеркивая общее между ними, марксизм вместе с тем раскрывает и подчеркивает также и существенные различия между ними. И никто не раскрыл так глубоко и так всесторонне эти различия, как Маркс и Энгельс. Человеческая история не является просто продолжением истории природы, при котором действуют те же факторы и законы, которые действуют в развитии животного мира. «Вместе с человеком,— писал Энгельс,— мы вступаем в область истории» 3, то есть в общественную историю. В чем заключаются основные различия между человеческой или общественной историей и историей природы? «По выражению Вико,— пишет Маркс,— человеческая история тем отличается от естественной истории, что первая сделана нами, вторая же не сделана нами» 4, и в этом состоит одно из самых основных различий между человеческой и естественной историей. Развивая эту мысль, Энгельс указывает, что «и животные имеют историю, именно историю своего происхождения и постепенного развития до своего теперешнего состояния. Но они являются пассивными объектами этой истории» δ. «...Животное только пользуется внешней природой и производит в ней изменения просто в силу своего присутствия» ·. В отличие от животных человек является 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 30. 1 К. Маркс, Капитал, т. I, стр. 8. 8Ф. Энгельс, Диалектика природы, М., 1955, стр. 14. 4 К. Маркс, Капитал, т. I, стр. 378. 6 Ф. Энгельс, Диалектика природы, стр. 14. •К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 79. 52
субъектом своей истории — люди делают свою историю сами. Человек не только испытывает воздействие природы на себя, но сам активно воздействует на нее, изменяет ее и «вносимыми им изменениями заставляет ее служить своим целям, господствует над ней» г. Идеалисты считают, что делают великое открытие, когда заявляют нам, что в истории действуют люди, наделенные чувствами, волей, разумом, идеями, и видят в этом главную, наиболее существенную особенность человеческой истории — то, что единственно отличает человеческую историю от истории природы. Они видят в человеческой истории только или главным образом чувства, страсти, волю и идеи, которые движут людьми в их общественно-исторических действиях, объявляют их единственным или главным содержанием исторической жизни, чтобы представить всю человеческую историю как историю чувств, страстей, исканий, мыслей и идей, а историческое познание представить как познание субъективных состояний человеческого сознания. Среди западных философов, социологов и историков широко распространено сколь тривиальное, столь и неверное утверждение, что марксизм якобы отрицает роль чувств, страстей, воли и идей в истории. Карл Поппер заявляет даже, что «Марксова доктрина имела тенденцию подорвать рационалистическую веру в разум» 2 и неизбежно приводила к «иррационализму» 3. Верно, однако, как раз обратное. Марксизм является решительным противником всякого рода иррационализма. Он также признает и подчеркивает роль психики, сознания, разума в общественно-исторической жизни людей и указывает на них как на то, что существенно отличает человеческую историю от истории природы. Подчеривая это существенное различие между историей природы и общественной историей, Энгельс писал: «...в природе... действуют одна на другую лишь слепые, бессознательные силы, и общие законы проявляются во взаимодействии этих сил... Наоборот, в истории общества 1 Там же. * К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies. The High Tide of Propnecy: Hegel and Marx and the After math, revised and enlarged edition, vol. II, Rout ledge and Kegan Paul LTD. London, 1957, p. 224. 8 Там же, стр. 235. 53
действуют люди, одаренные сознанием, поступающие обдуманно или под влиянием страсти, ставящие себе определенные цели; здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели» г. Верно, что у высших животных не отсутствует способность к сознательному, планомерному, преднамеренному действию. И марксизм не отрицает этого. Но этот факт не изменяет характера истории природы, не стирает существенного различия между психикой и сознанием животных, с одной стороны, и психикой и сознанием человека — с другой, между историей природы и человеческой историей по двум причинам. Во-первых, потому что планомерная, целенаправленная деятельность у животных носит преимущественно инстинктивный характер, и, поскольку у некоторых высших животных наблюдаются проявления сознательных действий, они находятся в очень элементарном и зачаточном состоянии и не могут играть никакой существенной роли в их жизни и в их истории, тогда как действия людей носят сознательный характер. «Когда животные оказывают длительное воздействие на окружающую их природу,— пишет Энгельс,— то это происходит без всякого намерения с их стороны и является по отношению к самим этим животным чем-то случайным. Чем более, однако, люди отдаляются от животных, тем более их воздействие на природу принимает характер преднамеренных, планомерных действий, направленных на достижение определенных, заранее намеченных целей. Животное уничтожает растительность какой-нибудь местности, не ведая, что творит. Человек же ее уничтожает для того, чтобы на освободившейся почве посеять хлеба, насадить деревья или разбить виноградник, зная, что это принесет ему урожай, в несколько раз превышающий то, что он посеял» 2. Существенное различие между «планомерной», «целенаправленной» деятельностью животных и планомерной, целенаправленной деятельностью людей Маркс блестяще раскрыл посредством сравнения труда паука и пчелы и труда человека. «Паук,— пишет он,— совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела построй- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 371. 2Ф. Энгельс, Диалектика природы, стр. 139. 54
кой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей- архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении работника, то есть идеально. Работник отличается от пчелы не только тем, что изменяет форму того, что дано природой: в том, что дано природой, он осуще- вляет в то же время и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю. И это подчинение не есть единичный акт. Кроме напряжения тех органов, которыми выполняется труд, во все время труда необходима целесообразная воля, выражающаяся во внимании, и притом необходима тем более, чем меньше труд увлекает рабочего своим содержанием, следовательно чем меньше рабочий наслаждается трудом как игрой физических и интеллектуальных сил» г. Иными словами, «отдельный человек не может воздействовать на природу, не приводя в движение своих собственных мускулов под контролем своего собственного мозга. Как в самой природе голова и руки принадлежат одному и тому же организму, так и в процессе труда соединяются умственный и физический труд» 2. Во-вторых, несмотря на то что человеческая психика и человеческое сознание возникли из психики и сознания животных, различие между ними является не просто различием в степени и сложности их развития, а различием по существу — качественным различием. Сознание человека «с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди» 3. Это положение имеет значение вообще для всей духовной жизни человека — для его ощущений, восприятий, представлений, понятий, чувств, воли и мысли. Человеческие психика и сознание развиваются именно как человеческие психика и сознание под влиянием таких могучих социальных факторов, как трудовая и вообще практическая деятельность людей, язык и различные формы социального общения* 1 К. Маркс, Капитал, т. I, стр. 186. 2 Там же, стр. 511. 8 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 29. 55
такие, как экономические отношения, семья, класс, государство, нация, церковь, различные общественные организации — культурные, политические и др.,— общественно-экономические формации или социальные системы и т. д., каковых мир животных не знает. Как видим, классики марксизма не только обращают внимание на сознание и сознательную деятельность как на одну из наиболее существенных особенностей человека, отличающих историю общества от истории природы, но раскрывают гораздо всесторонней и глубже различие между человеческими психикой и сознанием и психикой и сознанием животных, чем это делают идеалисты, например Дильтей и другие. И несмотря на это, они не указывают па это различие как на самое основное различие между человеческой историей и историей природы, как таковой, в котором в конечном счете следует искать объяснение исторических событий. Почему? Во-первых, потому что «сознание (das Bewußtsein) никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием (das bewußte Sein), а бытие людей есть реальный процесс их жизни» *. Сознание, идеи не имеют своего самостоятельного существования и своей самостоятельной истории развития. «Люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также свое мышление и продукты своего мышления. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание» 2. Во-вторых, в начале существования человеческого общества едва ли можно говорить даже об относительной самостоятельности человеческих идей, представлений, сознания. Производство духовной жизни «первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни. Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь еще непосредственным порождением материального отношения людей» 3. Только позднее в результате разделения труда, и прежде всего разделения умственного и физического труда, духовная жизнь начинает обособляться 1 К. Маркс и Ф. Энге ль с, Соч., т. 3, стр. 25. 2 Там же. 8 Там же, стр. 24. 5Θ
в относительно самостоятельную область, пока не достигает такой степени обособления, которое перерастает в противоположность между умственным и физическим трудом, когда представители умственного труда, «идеологи», начинают воображать, что духовная жизнь имеет не только совершенно самостоятельное существование я развитие, но творит весь материальный мир и господствует над ним. Но эта противоположность зависит от причин, которые лежат опять же в материальной жизни общества — в способе его материального производства, который делает возможным существование социальных классов с противоположными интересами. В-третьих, даже тогда, когда они приобретают свою относительную самостоятельность существования и развития, будучи отражением природного и общественного бытия, психика, сознание, идеи, взятые сами по себе, не могут изменять ни природы, ни объективной общественной действительности — существующего способа производства и связанных с ним производственных и социальных отношений. Этого не понимают или не хотят понять идеалисты, которые как в прошлом, так и в настоящее время утверждают, что сознание, идеи делают историю, что достаточно изобрести новые идеи, чтобы изменить сознание людей, а вместе с тем изменить- общественные отношения, вызвать самые различные исторические события — войны, бунты, перевороты, революции, контрреволюции, замену одного общественного строя другим и т. д. Этот идеалистический и волюнтаристический взгляд на историю лежит в основе точки зрения, согласно которой история делается не народными массами, а великими, гениальными, «критически мыслящими» личностями, царями, полководцами, политическими вождями и социальными реформаторами, идеологами и пропагандистскими центрами, так называемой «элитой», которые изобретают новые идеи, с помощью которых баламутят мир, направляют ход исторических событий куда хотят, иными словами, придают истории такой «смысл», какой им вздумается и какого они пожелают. В наше время этот взгляд является доминирующим взглядом в буржуазной философии истории. Мы находим его и у Дильтея, и у неокантианцев, и у экзистенциалистов, например Ясперса, и у Коллингвуда и Тойнби, 57
и у неотомистов, и у неопозитивистов, например Поппера, во всевозможных теориях «элиты» Г. ле Бона, Хосе Ортега-и-Гассета, Дейвида Ризмана и др. Но до появления марксизма этот взгляд доминировал почти безраздельно во всей философско-исторической, социологической и исторической литературе. В первой половине XIX века его наиболее общепризнанными теоретиками и пропагандистами в Германии были младогегельянцы Бруно Бауэр, Эдгар Бауэр, Макс Штирнер, Мозес Гесс, Ж. Фаухер, Ю. Юнгниц, Шелига и др. Эти «немецкие идеологи» отрицали всякую способность масс к историческому творчеству. По их мнению, «на одной стороне стоит масса как пассивный, неодухотворенный, неисторический, материальный элемент истории; на другой стороне — дух, критика, г-н Бруно и компания как элемент активный, от которого исходит всякое историческое действие. Дело преобразования общества сводится к мозговой деятельности критической критики» г. Исходя из этого идеалистического взгляда на историю, так называемая «критическая критика» «немецких идеологов» учила рабочих, «что они перестают быть в действительности наемными рабочими, лишь только они в мысли упраздняют мысль о наемном труде, лишь только они в мысли перестают считать себя наемными рабочими и, сообразно с этим сумасбродным воображением, уже не допускают, чтобы их оплачивали как отдельных лиц» 2. А это означает, что освобождение рабочих от капиталистического угнетения и эксплуатации является не вопросом практической революционной борьбы за изменение существующего социального строя, а вопросом «внутреннего спиритуалистического действия». При этом изобретение новых идей, которые должны преобразовать сознание и рабочих и капиталистов и этим преобразовать существующий мир, предоставлялось «критической критике», то есть избранным личностям, идеологам. Таким образом, как борьба за освобождение рабочего класса от капиталистической эксплуатации, так и вся история представлялись так, будто бы они лишены всякой объективной закономерности и их судьба всецело зависит от мыслительной 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 94—95. 2 Там же, стр. 58. 58
деятельности и воли отдельных личностей, то есть идеологов. «Для идеалиста всякое преобразующее мир движение существует только в голове некоего избранника, и судьба мира зависит от того, не получит ли эта голова, обладающая всей премудростью как своей частной собственностью, смертельного ранения от какого-либо реалистического камня, прежде чем она успеет провозгласить свои откровения»1. В своей книге «Что такое история?» Эдуард Kapp пишет, что «желание постулировать индивидуальный гений как творческую силу в истории является характерным для примитивных стадий исторического сознания» 2, и мы с ним полностью согласны. И здесь мы ожидаем упрека со стороны нашего читателя, который, наверно, нам сказал бы: «Почему во второй половине XX века вы занимаете нас примитивными философскими взглядами первой половины XIX века, которые ныне имеют чисто историческое значение? Оставьте примитивные философско-исторические взгляды прошлого и скажите нам, каковы современные взгляды буржуазной философии на историю». Дело, однако, в том, что эти примитивные взгляды имеют не только историческое значение. Они существуют и ныне. «В этой стране (Англии.—Я. #.), в частности,— продолжает Kapp,— все мы учим эту теорию, так сказать, на материнском колене. Ныне, наверно, следует признать, что есть нечто детское или, во всяком случае, нечто подобное детскому в ней... что она не подходит более сложному обществу нашего времени... И все же старая традиция умирает трудно. В начале этого столетия мысль, что «история есть биография великих людей», все еще была уважаемой мыслью. Только десять лет тому назад один известный американский историк упрекал своих коллег... за «массовое убийство исторических личностей (героев)» посредством их третирования как марионеток социальных и исторических сил... Д-р Роуз 3 нам говорит, например, что система Елизаветы провалилась, потому что Джеймс I был не способен ее понять и что английская революция семнадцатого века была 1 К. M а ρ к с и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 536. 2 Е. Н. Ca г г, What is History?, p. 45. 3 Речь идет о книге Д.-Л. Роуза «Англия Елизаветы», опубликованной в 1959 году. 59
каким-то «случайным» событием, обязанным глупости двух первых королей Стюартов. Даже сэр Джеймс Нийл, более строгий историк, чем д-р Роуз, иногда выглядит более склонным выражать восхищение королевой Елизаветой, чем объяснять, что представляла монархия Тюдоров, а сэр Айзайя Берлин... страшно растревожен, что историки могут не порицать Чингисхана и Гитлера как плохих людей. Теория о плохом короле Джоне и о доброй королеве Бесс является особенно распространенной, когда мы подходим к более новому времени. Легче называть коммунизм «порождением мозга Карла Маркса»..., чем анализировать его происхождение и характер, приписывать большевистскую революцию глупости Николая II или германскому золоту, чем изучать ее глубокие социальные причины; видеть в двух мировых войнах этого века результат личной злонамеренности Вильгельма II и Гитлера, чем какого-то глубоко укоренившегося краха в системе международных отношений» 1. А что сказать о современной буржуазной социологии, и особенно о так называемом «психологическом направлении» в ней? Дадим лучше слово некоторым из ее общепризнанных представителей. С. Аш: «Поскольку единственные действующие лица в обществе — индивиды, то все явления групповой жизни, все учреждения, верования и обычаи... обусловлены принципами индивидуальной психологии. Они представляют собой исключительно продукты индивидуального поведения и индивидуальных мотивов». «Экономические институты суть выражения стремления индивидуумов к обладанию, институты брака есть следствие половых потребностей, а политические институты вызываются к жизни стремлениями индивидуумов к власти» 2. У. Спротт: «Намерение большого количества людей, существующее в течение определенного времени, является основой для существования нации, и нация существует лишь потому, что достаточное число людей верит в ее существование. То же является верным и для... класса» 3. 1 Е. Н. Сагг, What is History?, p. 45—46. 1 Цит. по сб.: «Исторический материализм и социальная философия современной буржуазии», изд-во «Социально-экономическая литература», М., 1960, стр. 419. 3 Там же, стр. 432. 60
X. Эйзенкз «Под социальным классом мы будем в этой книге понимать нечто совершенно субъективное, а именно: представление индивидуума относительно своего собственного положения в системе социальных классов» 1. Ричард Сентерс: Класс является «психологическим феноменом в самом полном смысле слова». «Класс человека является частью его „я", это — его чувство принадлежности к чему-то большему, чем он сам» а. Клиффорд Морган: «В основе деления на классы лежит некое чувство „престижа" („мнение о собственной ценности14)». «Шкала престижа, таким образом, становится основой формирования социальных классов» 8. Как видим, современные буржуазные философы, историки и социологи в своих взглядах на роль идей и отдельной личности в истории не ушли дальше философско- исторических взглядов «немецких идеологов» первой половины XIX века. Поэтому критика, которой Маркс и Энгельс подвергли философско-исторические взгляды «немецких идеологов» первой половины XIX века в своих замечательных произведениях «Святое семейство» и «Немецкая идеология», не только сохранила свою актуальность и до настоящего времени, но вместе с тем раскрывает нам неизмеримое превосходство их философ- ско-исторических взглядов над самыми новыми фило- софско-историческими и социологическими теориями современной буржуазии. Критикуя идеалистические и реакционные взгляды «немецких идеологов», Маркс пишет: «Идеи никогда не могут выводить за пределы старого мирового порядка: во всех случаях они могут выводить только за пределы идей старого мирового порядка. Идеи вообще ничего не могут осуществить» 4; ни производства средств существования, ни войн, ни бунтов и переворотов, ни революций и контрреволюций, ни замены одного социального строя другим. «Для осуществления идей требуются люди, которые должны употребить практическую силу» 5. «...Абсолютная критика,— продолжает Маркс,— научилась из «Феноменогии» Гегеля, по крайней мере, 1 Там же, стр. 434. 2 Там же. 8 Там же. 4 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 132. 5 Там же. 61
одному искусству — превращать реальные, объективные, вне меня существующие цепи в исключительно идеальные, исключительно субъективные, исключительно во мне существующие цепи и поэтому все внешние, чувственные битвы превращать в битвы чистых идей» *. Но «бытие и мышление», «сознание и жизнь» являются различными вещами. Собственность, капитал, деньги, наемный труд, эксплуатация «и тому подобное представляют собой далеко не призраки воображения, а весьма практические, весьма конкретные продукты самоотчуждения рабочих», «поэтому они должны быть упразднены тоже практическим и конкретным образом для того, чтобы человек мог стать человеком не только в мышлении, в сознании, но и в массовом бытии, в жизни» 2. Рабочий класс не может «чистым мышлением, при помощи одних только рассуждений, избавиться от своих хозяев и от своего собственного практического унижения» 3. Чтобы освободиться, он должен подняться на борьбу, «но чтобы подняться, недостаточно сделать это в мысли, оставляя висеть над действительной, чувственной головой действительное, чувственное ярмо, которого не сбросишь с себя никакими идеями» 4. Социальное бытие рабочего класса в капиталистическом обществе, как и социальное бытие всякого другого класса, является объективной реальностью. Для изменения этой реальности необходима практическая революционная деятельность, которая неизбежно должна быть делом самых широких рабочих и других трудящихся масс. Отсюда Маркс делает и исключительно важный вывод, что «вместе с основательностью исторического действия будет, следовательно, расти и объем массы, делом которой оно является» 5. Чем более глубоким и всесторонним является революционное преобразование, которое предстоит совершить в обществе, тем более широким и активным должно быть и участие масс в нем, потому что не отдельные личности, а массы делают историю. Это совсем не означает, что марксизм отрицает активную, действенную роль сознания, идей. Он только подчеркивает, что история не может делаться только или главным образом идеями. Одновре- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 90. 2 Там же, стр. 58. 3 Там же. 4 Там же, стр. 90. 6 Там же. 62
менно он всегда подчеркивал и обосновывал взгляд об активной, действенной роли сознания, идей, особенно научных и революционных идей, и одним из главных вопросов, по которому он существенно отличается от предшествующего метафизического материализма, является как раз то обстоятельство, что последний не понимал действенной роли идей. Но чтобы превратиться в активную, действенную, революционную практическую силу, идеи должны овладеть массами и быть подкреплены практическими действиями, то есть превратиться в материальную силу. А это зависит опять же от материальных условий общественной жизни, от того, соответствуют ли данные идеи этим условиям, реальным интересам масс, потому что «идея» неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от «интереса» *. История знает много идей, которые повисали в воздухе и оставались чистыми и неосуществленными утопиями, потому что не были сообразованы с объективно существующими материальными условиями общественной жизни, с реальными интересами масс. В-третьих, как ни важна роль сознания, идей, люди не могут жить идеями. Прежде чем быть в состоянии мыслить, заниматься политикой, религией, искусством, философией, наукой и всякой другой духовной деятельностью, люди должны существовать, то есть «есть, пить, иметь жилище и одеваться» 2, и что, следовательно, они должны трудиться. Это означает, что труд, производство средств к жизни, есть «первое основное условие всей человеческой жизни» 3 и наиболее существенная историческая деятельность людей. Вместе с тем труд является первым и наиболее основным отличием между человеком и животными. «Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии — вообще по чему угодно. Сами они начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им средства к жизни» 4. Несмотря на то что начатки трудовой деятельности встречаются у некоторых видов животных, труд является 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 89. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 157. 3Ф. Энгельс, Диалектика природы, стр. 132. 4 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 19. 63
специфичной для человека практической деятельностью — специфичной человеческой деятельностью. Специфичные особенности человеческого труда, которые существенным образом отличают его от труда животных, проявляются в его сознательном характере и в том обстоятельстве, что он выражается в «употреблении и создании средств труда», из-за чего Маркс вместе с Франклином определяет человека «как «a toolmaking animal», как животное, делающее орудия» г. Эти две специфичные особенности человеческого труда являются наиболее существенными, но они не являются единственными. Еще в своих «Эконо- мическо-философских рукописях 1844 года» Маркс раскрыл с глубоким проникновением ряд специфичных нюансов человеческого труда, которые существенным образом отличают его от труда животных. «Животное,— писал он,— правда, тоже производит. Оно строит себе гнездо или жилище, как это делают пчела, бобр, муравей и т. д. Но животное производит лишь то, в чем непосредственно нуждается оно само или его детеныш; оно производит односторонне, тогда как человек производит универсально; оно производит лишь под властью непосредственной физической потребности, между тем как человек производит даже будучи свободен от физической потребности, и в истинном смысле слова только тогда и производит, когда он свободен от нее; животное производит только самого себя, тогда как человек воспроизводит всю природу; продукт животного непосредственным образом связан с его физическим организмом, тогда как человек свободно противостоит своему продукту. Животное формирует материю только сообразно марке и потребности того вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет производить по мерке любого вида и всюду он умеет прилагать к предмету соответствующую мерку; в силу этого человек формирует материю также и по законам красоты» 2. Наконец, в-четвертых, труд есть тот чудотворный фактор, который определяет отношения между человеком и природой, а вместе с тем моделирует и определяет особый характер природы, в которой живет человек. Как 1 К. M а ρ к с, Капитал, т. I, стр. 187. 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, стр. 566. 64
мы видели, труд есть взаимодействие между человеком и природой, то есть одно особое отношение между человеком и природой. Одной из наиболее существенных особенностей этого отношения является его общественный характер. Человек не может производить сам и только для себя. В процессе производства он вступает в определенные связи и отношения с другими людьми — в производственные отношения. Так как эти отношения являются основой, на которой строятся все остальные общественные отношения, то все отношения человека с природой осуществляются в конце концов через производственные отношения, через производство. Со своей стороны сама природа не может влиять непосредственно на человека так, как влияет на животное. Ее влияние на человека опосредствовано производством, степенью развития производительных сил и связанных с ними производственных отношений, всей совокупностью общественных отношений. И чем более развитыми, более сложными и более усовершенствованными являются эти общественные отношения, тем более опосредствованным является и влияние природы на человека. То, что связи и отношения между человеком и природой осуществляются посредством производства, посредством производительных сил и производственных отношений, привело к тому, что сама природа, в которой человек живет, приобрела также общественно-исторический характер. Разумеется, природа предшествует человеку и его обществу, человек является ее порождением. Но после появления человеческого труда и в процессе труда природа, в которой живет человек, изменяется. Она не является уже природой самой по себе, не является девственной природой, в которой живет животное. Она преобразована трудом поколений людей и в этом смысле является общественно-историческим продуктом. Этого характера природы, в которой живет человек, не понимали материалисты, например Фейербах. Критикуя фейербаховское понимание природы, Маркс писал: «...он не замечает,что окружающий его чувствейный мир вовсе не есть некая непосредственно от века данная, всегда равная себе вещь, а что он есть продукт промышленности и общественного состояния, притом в том смысле, что это — исторический продукт, результат деятельности целого 5 н, Ирибаджаков 65
ряда поколений, каждое из которых стояло на плечах предшествующего, продолжало развивать его промышленность и его способ общения и видоизменяло в соответствии с изменившимися потребностями его социальный строй. Даже предметы простейшей «чувственной достоверности» даны ему только благодаря общественному развитию, благодаря промышленности и торговым сношениям. Вишневое дерево, подобно почти всем плодовым деревьям, появилось, как известно, в нашем поясе лишь несколько веков тому назад благодаря торговле, и, таким образом, оно дано чувственной достоверности Фейербаха только благодаря этому действию определенного общества в определенное время» *. Как видим, труд является главной осью, вокруг которой вертится вся общественная жизнь людей. Он является основной связью, которая связывает людей в общество и обеспечивает единство и преемственность в историческом развитии общества вопреки всем сотрясениям и революционным изменениям социальных структур. Потому что труд является таким условием существования людей и человеческого общества, которое должно выполняться ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Если он прекратится, прекратится вся социальная жизнь людей. Поэтому исторический материализм «конечную причину и решающую движущую силу всех важных исторических событий находит в экономическом развитии общества, в изменениях способа производства и обмена, в вытекающем отсюда распадении общества на различные классы и в борьбе этих классов между собой» 2. Нам могут возразить, как уже не один раз нам возражали противники марксизма: но ведь трудовая, производственная деятельность является также планомерной, сознательной деятельностью, направляемой сознательно поставленными целями, человеческой волей и страстью. Не означает ли это, что в конце концов история определяется человеческими чувствами, страстями, волей, идеями? Марксизм действительно признает и подчеркивает целесообразную, сознательную деятельность как один из существенных и необходимых компонентов трудового процесса, но, несмотря на это,он не рассматривает психику, 1 К. Маркс π Ф. Эпгельс, Соч., т. 3, стр. 42. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 92. 66
сознание, идеи как определяющую и движущую силу исторического развития общества, в которой следует искать объяснение исторических событий, по следующим причинам. Во-первых, труд, производство средств существования людей, является шагом, который обусловлен не их сознанием, их идеями, а их телесной организацией. Во-вторых, труд, производственная деятельность, не есть мыслительная, духовная деятельность. Это есть практическая деятельность, и отождествление мышления и практики, теории и практики является точно так же «спекулятивно мистическим», как и отождествление бытия и мышления *. В производственной, в практической деятельности человек противостоит природной материи не как «чистое сознание», не как самостоятельный и «чистый дух», а как способная мыслить материя. Поэтому практическая деятельность является не субъективной, внутренней, духовной деятельностью, а внешней, объективной, материальной деятельностью преследующего свои цели человека, наделенного сознанием, волей и чувствами. В-третьих, классики марксизма очень хорошо знали, что в человеческом обществе «ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели» а, что «все, что приводит людей в движение, неизбежно должно пройти через их голову» 3. И несмотря на это, они подчеркивали, что как об отдельном индивиде нельзя судить по тому, что он сам о себе думает, точно так же о какой-либо эпохе переворотов нельзя судить по ее сознанию, потому что это сознание определяется общественным бытием и потому что во многих случаях ход исторических событий совсем не соответствует, а часто и противоположен сознательно поставленным и желанным целям людей. Это понимали еще Вико и Гегель, это понимают и признают и некоторые современные историки, вовсе не являющиеся марксистами. «Имеется нечто в природе исторических событий,— пишет проф. Батерфильд,— что поворачивает ход истории в направлении, которого никто никогда не хотел». Цитируя эту мысль Батерфильда, Эдуард Kapp продолжает: «После 1914 года, после столетия малых локальных 1 См.: К. МарксиФ. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 211. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 371. 3 Там же, стр. 373. 5* 67
войн, мы имели две большие мировые войны. Было бы неправдоподобным при объяснении этого явления подчеркивать, что в сравнении с последними тремя четвертями XIX века в первой половине XX века больше личностей хотело войны, а меньше хотело мира. Трудно поверить, что кто-то хотел большой экономической депрессии 1930 года. И несмотря на это, она, без сомнения, была вызвана действиями индивидов, каждый из которых преследовал совсем различную цель... Не подлежит никакому доказательству утверждение, что история может быть написана на основе «объяснений с помощью человеческих целей» или через описание их мотивов, данных самими актерами» г. Все эти рассуждения Батерфильда и Kappa являются совершенно верными. Они констатируют одну характерную особенность истории классовых обществ, которая была подчеркнута с наибольшей силой Марксом и Энгельсом. «Действия,— писал Энгельс,— имеют известную желательную цель; но результаты, на деле вытекающие из этих действий, нежелательны» 2, «ведь то, чего хочет один, встречает препятствие со стороны всякого другого, и в конечном результате появляется нечто такое, чего никто не хотел» 3. Разумеется, это не единственная причина, из-за которой результаты данных действий не соответствуют предварительно поставленным и желанным целям. Во многих случаях причины этого несоответствия коренятся в индивидуальной, классовой и вообще социальной ограниченности познания, в самой природе человеческого познания как отражения объективной действительности. Так или иначе, но бесспорным фактом является то, что во многих случаях результаты* данных действий являются совершенно различными^ и даже противоположными целям, которые сознательно преследовались этими действиями, и поэтому объяснение последних нельзя искать в сознании и воле людей, которые их совершили. Дело, однако, не только в том, что результаты действий людей не всегда соответствуют предварительно ими поставленным и желанным целям. Известно также, что во многих случаях идеи, которыми пользуются исторические 1 Е. Н. Сагг, What is History?, p. 51, 52. 2 К. Маркс π Φ. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 371. 3 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. письма, стр. 423. 68
деятели, классы, политические партии и государства, чтобы мотивировать и оправдать свои действия, совсем не отвечают их действительным намерениям и целям и вообще тому, чем сами они в действительности являются и что в действительности совершают. Здесь на первом месте мы имеем в виду то, что Фурье называл «тоном всякой исторической эпохи», а Маркс —«иллюзиями» эпохи, классов, политических партий, масс и отдельных личностей — весьма сложное явление, которое сопутствовало всей истории классовых обществ и которое Маркс раскрыл и подробно анализировал главным образом в работах «Святое семейство», «Немецкая идеология» и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Эти иллюзии проявляются в нескольких направлениях и на различных этапах исторического развития принимают различные формы. Так, например, всякий новый социальный класс, который впервые вступает на историческую сцену, чтобы достичь своих исторических целей, вынужден представить свои собственные классовые интересы и цели как всеобщие интересы и цели, а идеи и лозунги, которыми он выражает свои интересы и цели,— как всеобщие, общечеловеческие, единственно разумные и общезначимые для всех членов общества. Так было, например, с идеями и лозунгами буржуазной революции о «свободе, равенстве и братстве». Больше того, социальные движения часто заимствуют из прошлого «имена, боевые лозунги, костюмы, чтобы в этом освященном древностью наряде, на этом заимствованном языке разыгрывать новую сцену всемирной истории. Так, Лютер переодевался апостолом Павлом, революция 1789—1814 гг. драпировалась поочередно то в костюм Римской республики, то в костюм Римской империи, а революция 1848 г. не нашла ничего лучшего, как пародировать то 1789 г., то революционные традиции 1793—1795 годов. ... Камиль Демулен, Дантон, Робеспьер, Сен-Жюст, Наполеон,— как герои, так и партии и народные массы старой французской революции,— осуществляли в римском костюме и с римскими фразами на устах задачу своего времени — освобождение от оков и установление современного буржуазного общества» г. К. Марко и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 212. 69
Когда новый класс установит свое господство и его идеи станут господствующими идеями в обществе, возникает новая иллюзия. Тогда этим идеям начинают приписывать самостоятельную роль и рассматривать их как главную сигнатуру соответствующей эпохи, как главный фактор исторического развития и в соответствии с господствующими идеями разделять исторические эпохи на «религиозные», «политические», «научные» и т. д. Так, период господства аристократии рассматривался как период господства понятий «честь», «верность» и т. д., а период господства буржуазии — как период господства понятий «свобода», «равенство» и т. д.г. Во всех этих случаях речь идет не о сознательных фальсификациях и заблуждениях, а именно об иллюзиях, которые классы, политические партии, массы и отдельные личности себе вырабатывают и в которые они верят. Но история знает немало случаев, когда трудно разграничить, где кончаются несознательные иллюзии и заблуждения и где начинается сознательный, организованный обман, когда одни и другие взаимно переплетены. Кто не знает, например, что после второй мировой войны североамериканский империализм систематически стремится толкнуть народы на новую мировую войну, лихорадочно вооружается термоядерным оружием, предпринимает вооруженные интервенции с целью подавления революционных движений и с целью низвержения революционных правительств в других странах, организует контрреволюционные перевороты и т. д.? Само североамериканское общество является обществом глубоких социальных и расовых различий, противоречий и борьбы, в экономической, политической и культурной жизни этого общества господствует монополистическая буржуазия, которая преследует демократические и миролюбивые силы американского народа, проводит жестокую расовую дискриминацию в отношении негритянского населения и т. д. Но вопреки всему этому государственные деятели и идеологи американского империализма прикрывают свою реакционную и преступную деятельность лицемерными разговорами о так называемых «американских идеалах», о «свободе», «демократии», «гуманизме», о нрав- 1 См.: К, Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 47, 70
ственных ценностях христианской этики и даже социалистическими лозунгами о «бесклассовом обществе», об «обществе всеобщего благоденствия» и т. д. Очевидно, что во всех этих случаях идеи и лозунги не соответствуют реальным социально-историческим фактам, а служат только в качестве идеологической маски с целью прикрытия истинной действительности. Имея в виду подобные явления, Маркс писал: «Над различными формами собственности, над социальными условиями существования поднимается целая надстройка различных и своеобразных чувств, иллюзий, образов мысли и мировоззрений. Весь класс творит и формирует все это на почве своих материальных условий и соответственных общественных отношений. Отдельный индивид, получая свои чувства и взгляды путем традиции и воспитания, может вообразить себе, что они-то и образуют действительные мотивы и исходную точку его деятельности». Но «как в обыденной жизни проводят различие между тем, что человек думает и говорит о себе, и тем, что он есть и делает на самом деле, так в исторических битвах еще более следует проводить различие между фразами и иллюзиями партий и их действительной организацией, их действительными интересами, между их представлением о себе и их реальной природой» г. Именно подобные явления имел в виду и Ленин, когда говорил, что «люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов» 2. Чувства, воля, страсти, идеи действительно играют огромную активную роль в исторической жизни людей. Даже фальшивые и лицемерные «идеалы», которыми пользуется империалистическая реакция, к сожалению, все еще воспринимаются искренне многими людьми в мире и превращаются в движущую силу исторических событий. Но именно подобные факты показывают особенно наглядно, что историк не может остановиться и ограничить свое исследование установлением чувств и идей, программ 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 235—236. 8 В. И. Ленин, Соч., т. 19, стр. 7—8. 71
и лозунгов, обещаний и фраз людей, которые совершили данные исторические события, как истинной и последней причиной этих событий. Для установления истинных причин исследуемых исторических событий историк должен выйти за рамки чувств, идей, фраз, обещаний, лозунгов, раскрыть реальные интересы, которые кроются за этими чувствами, идеями, фразами, обещаниями, лозунгами , исследовать соответствующие социально-экономические отношения, интересы, борьбу и домогательства социальных классов и сил. Все это на первый взгляд выглядит столь ясно и просто, что звучит как какая-то тривиальная истина, которая не нуждается в каком-то специальном объяснении. Но на практике именно банальные истины очень часто или забываются, или обходятся с редкой слепотой, или не понимаются, или рросто не принимаются во внимание людьми, которые занимаются историей и философией истории. Маркс отмечает, что этот порок характерен для всех историков начиная главным образом с XVIII века и особенно для германской историографии. «В то время как в в обыденной жизни,— пишет он,— любой shopkeeper * отлично умеет различать между тем, за что выдает себя тот или иной человек, и тем, что он представляет собой в действительности, наша историография еще не дошла до этого банального познания. Она верит на слово каждой эпохе, что бы та ни говорила и ни воображала о себе» г. Типичными представителями «этого исторического метода» в то время в Германии были Бруно Бауэр, Макс Штирнер и другие младогегельянцы, которые видели в истории только громкие и пышные деяния и религиозную, вообще теоретическую борьбу и всякий раз при изображении той или иной исторической эпохи были вынуждены разделять иллюзии этой эпохи. «Так, например, если какая- нибудь эпоха воображает, что она определяется чисто «политическими» или «религиозными» мотивами,— хотя «религия» и «политика» суть только формы ее действительных мотивов,— то ее историк усваивает себе это мнение. «Воображение», «представление» этих определенных людей о своей действительной практике превращается в един- Лавочпик.— Ред. К. M а ρ кс и ф. Эцгельс, Соч., т. 3, стр. 49. 72
ственно определяющую и активную' силу, которая господствует над практикой этих людей и определяет ее» г. Маркс писал, что «все это понимание истории, вместе с его разложением и вытекающими отсюда сомнениями и колебаниями,— лишь национальное дело немцев и имеет только местный интерес для Германии» 2. Говорят, что традиция является великой силой. Может быть, этим следует объяснить, что «этот исторический метод» и до сего времени господствует в германской буржуазной историографии, а наиболее известными его представителями являются Дильтей и его последователи. В этом отношении современная германская буржуазная историография и философия истории не различаются существенно от историографии и философии истории первой половины XIX века. Дильтей и его последователи сводят задачи исторического познания к «пониманию» чувств и мыслей исторических деятелей, исходя из того, что они говорят и пишут о себе. Разумеется, есть (и не может не быть) и некоторые различия. Различие, во-первых, в том, что «этот исторический метод» не является уже монополией только германских буржуазных историков и философов. Он давно уже был перенесен в другие капиталистические страны и имеет в них своих выдающихся представителей — Б. Кроче и его последователи в Италии, Коллингвуд, Барраклоу и др. в Англии и т. д. И во-вторых, современный вариант этой философско-истори- ческой концепции является в гораздо большей степени субъективно-идеалистическим, чем в первой половине XIX века. В конце этого параграфа книги мы хотим остановиться на одном важном вопросе, по которому могли бы возникнуть некоторые недоразумения и неправильные толкования. Когда Маркс и другие классики марксизма требуют проводить строгое различие между идеями, иллюзиями и фразами соответствующих исторических эпох, социальных классов, политических партий и отдельных личностей, между тем, что они мыслят, воображают себе и говорят о себе, и тем, чем они в действительности являются,— все это не означает, что они вообще отрицают роль и значение представлений, идей, взглядов, письменных 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 38. 1 Там же, стр. 39. 73
памятников и документов для изучения исторического прошлого, истории. Даже тогда, когда они являются чистыми иллюзиями, представления, идеи, взгляды и письменные документы соответствующих исторических эпох, социальных классов, партий и исторических личностей являются реальными фактами их исторической жизни, которые иногда играют исключительно важную роль. Далее, идеи, взгляды, письменные документы — религиозная, художественная, философская, историческая, политическая и иная литература — являются более или менее верным отражением реальной общественно-исторической жизни данного времени. Поэтому они являются исключительно важным и незаменимым источником исторического познания. Но именно потому, что они являются отражением реальной общественно-исторической жизни, а не самой объективной исторической реальностью, они не могут быть ни единственным, ни главным и наиболее надежным источником исторического познания и его достоверности. Задача историка — выйти за рамки пред- ставленник идей, взглядов, письменных документов данной эпохи, установить реальные исторические факты, которые они отражают, поскольку находят прикрытие в этих фактах, и, исходя из реальных фактов исторической жизни данной исторической эпохи, объяснить происхождение, содержание и роль соответствующих представлений, идей, взглядов, фраз, лозунгов, документов и т. д. ЗАКОНОМЕРНОСТЬ В ИСТОРИИ Вопрос о закономерности в истории общества — центральный вопрос философии истории. В нем как в фокусе собираются и переплетаются все ее вопросы: об отношении между природой и обществом, о роли сознательной деятельности людей в истории, о «смысле» истории, об историческом прогрессе, о необходимости и случайности, о свободе и необходимости, о роли отдельной личности и народных масс в истории, об объективности исторического познания, о возможности прогнозирования общественно-исторических событий и т. д. От разрешения этого вопроса зависит и ответ на большой вопрос: возможна ли история как наука? 74
Кроме гносеологического значения, этот вопрос имеет и большое социально-политическое, идеологическое и практическое значение. Если история так же подчинена объективным законам, как и природа, тогда борьба социальных классов, социальные революции, преходящий характер социальных систем, смена одного общественного строя другим, а следовательно, преходящий характер капиталистического строя и победа социализма и коммунизма являются точно так же закономерным, исторически необходимым процессом. Поэтому вопрос о закономерности в истории занимает центральное место в борьбе между материализмом и идеализмом в философии истории, в борьбе между марксистской и буржуазной идеологией. В своей книге «Открытое общество и его враги» Карл Поппер достаточно откровенно признает, что причины, заставившие его заниматься философско-историческими проблемами, и в частности вопросом о закономерности в истории, имеют чисто идеологический, классовый характер. Имея в виду марксистов, он пишет: «Очень часто мы выслушиваем внушение, что одна или другая форма тоталитаризма (то есть социализма.— Н. И.) является неизбежной... они нас спрашивают, действительно ли мы достаточно наивны, чтобы верить, что демократия (то есть буржуазное общество.— Н. И.) может быть перманентной, разве мы не видим, что она является только одной из многих форм управления, которые приходят и уходят в ходе истории. Они доказывают, что, для того чтобы бороться с тоталитаризмом, демократия вынуждена копировать его методы и таким образом сама превращаться в тоталитаризм. Они твердят, что наша индустриальная система не может продолжать функционировать, не усвоив методов коллективного планирования, подразумевая неизбежность коллективистской экономической системы, что восприятие тоталитарных (то есть социалистических.— Н. И.) форм общественной жизни является также неизбежным» г. «Они точно так же верят, что открыли законы истории, которые дают им возможность предвидеть ход исторических событий» 2. 1 К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies, vol. I, p. 2. 8 Там же, стр. 3. 75
Имея в виду классово-идеологический характер позиций, из которых исходят, и целей, которые преследуют, нетрудно понять, в каком направлении буржуазные философы, социологи и историки ищут разрешение вопроса о закономерности в истории — они отрицают существование объективных закономерностей в истории. «Во второй половине XIX века,— пишет Фогт,— позитивизм выдвинул серьезные возражения против общепринятого в философии и истории разграничения человека как природного существа и человека как духовного существа и выставил требование превратить наконец историю в природную науку. В Германии Вильгельм Дильтей и его кружок выступили против этого напора. В противоположность природным наукам, которые обладают как методическим орудием экспериментом, он указал наукам о духе на внутренний опыт как первичный источник их сознания... Так, он основал науку о понимании и стал создателем духовной истории. Научная совесть историков, включая и политических историков, была еще больше успокоена созданной Вильгельмом Виндельбандом и Генрихом Риккертом теорией познания истории. Природным наукам было предоставлено доказывание всеобщих законов фактов опыта, а наукам о культуре была поставлена задача охватить и понять однажды данные образования человеческой жизни. Метод природных наук был назван номотетичным, а метод наук о культуре — идеографичным или портретичным» г. По мнению Фогта, это разрешение вопроса имеет «большое значение», и он с удовлетворением отмечает, что оно было воспринято такими мыслителями, как Макс Вебер, Альфред Вебер, Арнольд Тойнби и др., которые также считают, что «природно-научный метод» был неприложим к истории 2, то есть они также отрицают существование объективных закономерностей в истории. Важность вопроса о закономерности в истории и о характере общественно-исторических закономерностей определяется не только тем обстоятельством, что он находится в центре борьбы между материализмом и идеализмом, между марксистской и буржуазной идеологией. Она 1 J. Wogt, Gesetz und Handlungsfreiheit in der Geschichte. Studien zur historischen Wiederholung, W. Kohlhammer Verlag, Stuttgart, 1955, S. 10—11. a См. там же, стр. 11, 17, 21, 76
определяется точно так же и тем обстоятельством, что этот вопрос имеет большое теоретическое и практическое значение для конструктивной практической борьбы за подготовку и проведение социалистической революции, за построение социализма и коммунизма, ибо эти борьба и деятельность могут иметь успех только при условии, что руководствуются научной теорией о закономерностях общественно-исторического развития и опираются на нее. Как показывает богатый исторический опыт международного коммунистического движения и особенно опыт социалистического строительства в социалистических странах, неправильные взгляды по этому большому философскому вопросу могут привести к серьезным ошибкам, неудачам и потрясениям в коммунистическом движении и в социалистическом обществе. Наконец, имеет значение и тот факт, что в самой марксистской литературе некоторые аспекты этого вопроса все еще являются предметом дискуссии — существуют спорные и противоречивые взгляды. ЧТО ТАКОЕ ЗАКОН? Для правильного ответа на вопросы: существуют ли объективные закономерности в истории, отличаются ли они от природных законов и если различаются, то в чем, каково отношение между объективной закономерностью и сознательной деятельностью, между свободой и необходимостью, случайностью и необходимостью и т. д., первым условием является выработка ясного научного взгляда по вопросу, «что такое законЪ. В произведениях классиков марксизма и в научной литературе, когда говорится о законах природы или общества, всегда имеются в виду связи, зависимости, взаимозависимости — словом, отношения между вещами, свой- ствами, сторонами, явлениями и процессами действительности. Вообще говоря, закон есть отношение. Но не всякое отношение есть закон. Случайность есть также отношение, но она — диалектическая противоположность закона. Закономерные связи, зависимости, взаимозависимости, отношения отличаются тем, что они являются общими для большего или меньшего круга вещей, явлений и процессов, что они повторяются и поэтому являются прочными, что они необходимы, то есть неизбежны, так как выра- 77
жают сущностные отношения. Энгельс пишет, что закон — это «бесконечное в конечном, вечное — в преходящем... Мы знаем, что хлор и водород под действием-света соединяются при известных условиях температуры и давления в хлористоводородный газ, давая взрыв; а раз мы это знаем, то мы знаем также, что это происходит всегда и повсюду, где имеются налицо вышеуказанные условия, и совершенно безразлично, произойдет ли это один раз или повторится миллионы раз и на скольких небесных телах. Форма всеобщности в природе — это закон» г. Поэтому Энгельс определяет научное познание как мысленный процесс, который заключается «лишь в том, что мы в мыслях поднимаем единичное из единичности в особенность, а из этой последней во всеобщность; заключается в том, что мы находим и констатируем бесконечное в конечном, вечное в преходящем» 2. В этом и только в этом смысле «всякое истинное познание природы есть познание вечного, бесконечного...» 3. В полном согласии с Энгельсом Ленин пишет: «Закон есть о m н о ш е н и е» 4. «Закон есть прочное (остающееся) в явлении» б, он есть «отношение сущностей или между сущностями» в. Наконец, закон, например естественный закон, имеет объективный характер. Он существует и действует объективно, то есть вне и независимо от человеческого сознания и человеческой воли. Люди могут открывать законы природы, сообразовываться или не сообразовываться с ними, но они не могут их выдумать, внести в природу, навязать ей их или прекратить их действие по своей воле и усмотрению. Законы природы действуют и прокладывают себе путь с железной необходимостью. Эти наиболее общие черты закона присущи как естественным, так и общественно-историческим законам. Как мы знаем, Маркс смотрит «на развитие экономической общественной формации как на естественно-исторический процесс»7, что означает, что этот процесс подчинен 1 Ф. Энгельс, Диалектика природы, стр. 185—186. 2 Там же, стр. 185. 3 Там же, стр. 186. 4 В. И. Л е н и н, Соч., т. 38, стр. 142. 6 Там же, стр. 140. 6 Там же, стр. 142. 7 К. Маркс, Капитал, т. I, стр. 8. 78
й управляется законами, которые так же объективны, как и природные законы. Иными словами, Маркс рассматривает общественное движение как естественно-исторический процесс, которым «управляют законы, не только не находящиеся в зависимости от воли, сознания и намерения человека, но и сами еще определяющие его волю, сознание и намерения...» *. Подобно естественным законам, они действуют и осуществляются с «железной необходимостью» 2. Общественно-исторический закон осуществляется «насильственно в качестве регулирующего естественного закона, действующего подобно закону тяготения, косда на голову обрушивается дом» 3. Научное познание общественно-исторических законов может изменить отношение людей к ним, но оно не может отменить объективный характер этих законов и их требования. «Правда, общество, даже если оно напало на след естественного закона своего развития,— пишет Маркс,— то есть даже если оно познало этот закон,— не может ни перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами. Но оно может сократить и смягчить муки родов» 4. КРИТИКА «АРГУМЕНТОВ» БУРЖУАЗНЫХ ФИЛОСОФОВ И СОЦИОЛОГОВ ПРОТИВ МАРКСИСТСКОГО УЧЕНИЯ ОБ ОБЪЕКТИВНОМ ХАРАКТЕРЕ ЗАКОНОВ ОБЩЕСТВЕННО-ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ В противоположность марксизму множество буржуазных философов, социологов и историков отрицает существование объективных закономерностей не только истории общества, но вообще общественной жизни людей. Поэтому марксистское учение о существовании объективных законов общественно-исторической жизни и ее развития является предметом самых ожесточенных атак с их стороны. В этом отношении мы уже приводили достаточное число высказываний буржуазных философов, социологов 1 Там же, стр. 18. 2 Там же, стр. 4. 3 Там же, стр. 81. 4 Там же, 7—8. 79
и историков, и здесь нет необходимости их повторять. Но мы приводили до сих пор соответствующие их высказывания и писания постольку, поскольку было необходимо проиллюстрировать одну из основных тенденции развития современной буржуазной философско-исторической мысли. Здесь мы остановимся на основных возражениях, которые противники марксизма выдвигают против его учения о существовании объективных закономерностей общественно-исторического развития, и на аргументах, которыми они пользуются. Критикуя их взгляды по этому вопросу, мы одновременно постараемся дать ответ на ряд вопросов, которые связаны с марксистским учением об объективном характере общественно-исторических законов, а точно так же остановимся на некоторых специфических особенностях этих законов. Итак, каковы же наиболее важные возражения и доводы буржуазных авторов против марксистского учения об объективном характере общественно-исторических законов? 1. Объективная реальность общественно-исторических законов В своей книге «Историческая неизбежность» английский философ Айзайя Берлин пишет, что «социальный детерминизм», то есть взгляд на закономерный характер общественно-исторического развития, связан с «идеалами социологии» — с открытием и формулированием законов общества и его развития. Но эти идеалы химеричны. «Принято говорить,— продолжает Берлин,— что социология все еще ждет своего Ньютона, но даже и это выглядит очень, дерзкой претензией; она должна прежде всего найти своего Евклида и своего Архимеда, прежде чем начать мечтать о каком-то Копернике» г. «Напрасно социология извиняется, что она все еще молода, но что она имеет славное будущее... Огюст Конт основал ее сто лет назад, а ее завоевания все еще не пришли... Она смогла открыть столь мало законов, гипотез и широких обобщений, подкрепленных адекватными доказательствами, что ее призыв рассматривать ее как науку едва ли может быть принят, 1 Isaiah Berlin, Historical Inevitability, Oxford University Press, London, 1959, p. 74. 80
а эти немногие несчастные законы недостаточно революционны, чтобы возникла настоятельная необходимость проверять их истину» *. Французский буржуазный социолог Реймон Арон тоже заявляет, что «множество западных социологов, и среди них прежде всего американские социологи, игнорирует законы общества и истории, законы макросоциологии в двойном смысле, который может иметь слово «игнорировать» в этом изречении: они их не познают и безразличны к ним. Они не верят в истинность этих законов, не верят, что научная социология способна их формулировать и доказать и что она проявляет интерес к их поискам» 2. В нашей критике мы не будем останавливаться на утверждении Арона, что множество западных социологов игнорировали законы общества и истории, что они их не познают, что относятся к ним безразлично и что не верят в истцнность этих законов. Все это своего рода исповедь и самопризнание от имени множества буржуазных социологов, которое, в общем, является верным и его не за что критиковать. Мы можем понять Арона и согласиться с его утверждением, что «социология» не способна формулировать законы общества и его истории, доказать их и что она не проявляет интереса к их поискам, поскольку это относится к буржуазной социологии. И действительно, зачем этой социологии искать, формулировать и доказывать существование объективных законов общества и его истории? До конца прошлого века, когда действие этих законов все еще не угрожало существованию буржуазного строя и было, в общем, в его интересах, буржуазные философы, социологи, экономисты, историки и др. не только проявляли интерес к законам общества и истории, не только стремились их формулировать и доказывать, ßo говорили даже о «вечных», «естественных» законах общества и истории. А поэтому, когда история доказала, что законы капитализма не являются вечными, когда общие экономические, социологические и исторические законы начали действовать против самого капиталистического строя, против классовых интересов буржуазии, ее идеологи начали говорить, что законы общества и истории не только не открыты, но и не существуют. 1 Там же, стр. 74—75. 2 R. А г о п, Les étapes de la pensée sociologique, Gallimard, Paris, 1967, p. 10. 6 H. Ирибаджаков 81
Не так обстоит дело, однако, с остальными утверждениями Арона и Берлина, которые заслуживают специального критического рассмотрения. Это прежде всего утверждение Арона, что «научная социология» не была заинтересована искать и раскрывать законы общества и истории. Главная цель всякой науки состоит в том, чтобы искать, открывать объективные законы, которым подчинены явления и процессы, являющиеся предметом ее исследования. Это понимает и Берлин, который не хочет признать социологию за науку из-за того, что до сих пор она якобы открыла очень малое число законов, и притом «несчастных законов». Разумеется, Арон и другие буржуазные социологи вправе решать не ставить перед своей социологией задачу искать и устанавливать какие бы то ни было законы общества и его развития, но в таком случае они не имеют права называть свою социологию «научной» или «наукой». Берлин утверждает, что за время своего столетнего существования социология якобы открыла столь малое число законов и столь незначительных, что не стоило проверять их истинность, а Арон заявляет, что социология вообще не способна формулировать законы общества и истории, что то, на что нам указывается как на законы общества и истории, не является истинными законами, потому что таковых не существует. Следует отметить, что эти утверждения Берлина и Арона не являются ни логичными, ни объективными. Во-первых, во всей своей книге Берлин стремится доказать, что в обществе и в истории не существует никакого детерминизма, никаких объективных закономерностей, что социологи и историки ошибаются, когда, подражая ученым в естественных науках, пытаются открыть какую-то причинную зависимость и закономерность в обществе и в истории, что «социальный детерминизм» якобы является «метафизикой». «Взгляд о том, что история подчиняется законам,— пишет он,— природным или сверхъестественным, что всякое событие в человеческой жизни является элементом в одной необходимой модели (pattern), имеет глубокие метафизические корни» г. Вместе с тем Берлин признает, что социология все же сумела открыть, хотя 1 I. Berlin, Historical Inevitability, p. 13. 82
и мало и не очень значительные, законы. Но^ даже если мы признаем, что это так, то это совсем не доказывает, что детерминированность и закономерность общественно- исторических событий не существуют объективно. В наихудшем случае это говорит только о том, что наше познание этих закономерностей не является еще достаточно развитым. Во-вторых, утверждение Берлина о том, что социология еще не нашла своего Евклида и своего Архимеда, что законов общества и истории, которые она открыла, было столь мало и они были столь незначительны, что не стоило проверять их истинность, просто не отвечает истине. Еще дальше от истины утверждение Арона, что научная социология вообще не была способна формулировать и доказать существование объективных законов общества и истории, что то, на что она указывала нам как на законы, не были истинные законы. Буржуазная социология действительно не нашла и никогда не найдет ни свого Коперника, ни своего Ньютона по той простой причине, что в лице огромного множества своих представителей фактически сама отказывается быть наукой, принимает в качестве своей методологии идеализм и волюнтаризм и служит реакционным классовым интересам современной буржуазии, которая не заинтересована в научном раскрытии действительных законов общества и истории. Но, кроме буржуазных социологии и философии истории, существуют и марксистские социология и философия истории, которые еще в середине XIX века имели уже в лице Маркса своего Дарвина. В своей речи на могиле Маркса Энгельс заявил: «Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, так Маркс открыл закон развития человеческой истории — тот, до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями, простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они 6* 83
поэтому должны быть объяснены,— а не наоборот, как это делалось до сих пор» 1. Открытие этого закона развития истории было истинной революцией в человеческом познании. Оно имело революционное значение для философии истории, для социологии, для политической экономии, для всех общественных наук и, разумеется, для самой истории. В результате этого открытия «история впервые была поставлена на свою действительную основу» 2. Но открытие вышеуказанного закона не является единственной заслугой Маркса и марксизма в этой области. Марксу, а вместе с ним Энгельсу и Ленину научное познание обязано открытием, научным формулированием и обоснованием как наиболее основных, так и множества более ограниченных в своей сфере действия общеисторических, общесоциологических и экономических законов и закономерных связей, имеющих неизмеримое значение для научного познания, для практической деятельности, и в частности для революционной практики рабочего класса, коммунистических партий и социалистических обществ. Здесь мы не можем, да это и не необходимо, перечислять и анализировать все законы и закономерные связи общества и истории, раскрытые, сформулированные и научно обоснованные Марксом и Энгельсом. Но не можем не упомянуть хотя бы некоторые из них, сформулированные классиками марксизма; они нам будут необходимы и для нашего дальнейшего анализа вопроса о характере исторических закономерностей. Это, например, следующее: а) труд как «вечная, естественная необходимость: без него не был бы возможен обмен веществ между человеком и природой, т. е. не была бы возможна сама человеческая жизнь» 3, труд как первая важнейшая предпосылка существования человеческого общества и человеческой истории; б) общественная форма труда — тот факт, что люди не могут производить изолированно, независимо один от другого, что в процессе производства они вынуждены вступать «в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения, производственные отношения...»4. Следовательно, труд связывает людей в общество, а про- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 157. 2 Там же, стр. 153. 3 К. M а ρ к с, Капитал, т. I, стр. 49. * К. M а ρ к с и Ф. Э н г е л ь с, Избр. произв., т. I, стр. 322. 84
изводственные отношения являются основой всех остальных общественных отношений; в) «Какова бы ни была общественная форма процесса производства, он во всяком случае должен быть непрерывным, т. е. должен периодически все снова и снова пробегать одни и те же стадии. Так же, как общество не может перестать потреблять, так не может оно и перестать производить» *; г)£закон ίο ^зависимости производственных отношений от степени развития производительных сил. «Возьмите определенную ступень развития производительных сил людей, и вы получите определенную форму обмена (commerce) и потребления. Возьмите определенную ступень развития производства, обмена и потребления, и вы получите определенный общественный строй, определенную организацию семьи, сословий или классов, словом, определенное гражданское общество. Возьмите определенное гражданское общество, и вы получите определенный политический строй, который является лишь официальным выражением гражданского общества» 2; д) закон об исторической необходимости социальных революций. «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим отношением этого — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции» 3; е) «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые, высшие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в лоне самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает 1 К. M а ρ к с, Капитал, т. I, стр. 570. 2 К. M а ρ к с, Избр. письма, 1тр. 23. 3 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 322. 85
лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже существуют или, по крайней мере, находятся в процессе становления» *; ж) «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого. Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых» 2; з) закон, который мы бы назвали «законом преемственности в истории». Люди не свободны избирать формы своего социального бытия. Всякое новое поколение стоит на плечах предшествующего поколения. Оно «застает в наличии определенный материальный результат, определенную сумму производительных сил, исторически создавшееся отношение людей к природе и друг к другу, застает передаваемую каждому последующему поколению предшествующим ему поколением массу производительных сил, капиталов и обстоятельность, которые, хотя, с одной стороны, и видоизменяются новым поколением, но, с другой стороны, предписывают ему его собственные условия жизни и придают ему определенное развитие, особый характер» 3. Определяющую и решающую роль в этом процессе играют производительные силы людей, «которые образуют основу всей их истории, потому что всякая производительная сила есть приобретенная сила, продукт предшествующей деятельности... Благодаря тому простому факту, что каждое последующее поколение находит производительные силы, добытые прежними поколениями, и эти производительные силы служат ему сырым материалом для нового производства,— благодаря этому факту образуется связь в человеческой истории, образуется история человечества, которая в тем большей степени становится историей человечества, чем больше развились производительные силы людей, а следовательно, и их общественные отношения» 4; и) «Условия жизни, которые различные поколения застают в наличии, решают также и то, будут ли периодически повторяющиеся на протяжении истории револю- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т, I, стр. 322. 2 Там же, стр. 212. β 8 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 37. 4 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. письма, стр. 23.^^j 86
ционные потрясения достаточпо сильны или нет, для того, чтобы разрушить основы всего существующего; и если нет налицо этих материальных элементов всеобщего переворота,— а именно: с одной стороны, определенных производительных сил, а с другой, формирования революционной массы, восстающей не только против отдельных сторон прежнего общества, но и против самого прежнего «производства жизни», против «совокупной деятельности», на которой оно базировалось, — если этих материальных элементов нет налицо, то, как это доказывает история коммунизма, для практического развития не имеет никакого значения то обстоятельство, что уже сотни раз высказывалась идея этого переворота» 1; к) «Вместе с основательностью исторического действия будет, следовательно, расти и объем массы, делом которой оно является» 2; л) «Именно Маркс впервые открыл великий закон движения истории, закон, по которому всякая историческая борьба — совершается ли она в политической, религиозной, философской или в какой-либо иной идеологической области — в действительности является только более или менее ясным выражением борьбы общественных классов, а существование этих классов и вместе с тем и их столкновения между собой в свою очередь обусловливаются степенью развития их экономического положения, характером и способом производства и определяемого им обмена. Этот закон, имеющий для истории такое же значение, как закон превращения энергии для естествознания, послужил Марксу и в данном случае ключом к пониманию истории второй французской республики» 3; м) «Мысли господствующего класса являются в каждую эпоху господствующими мыслями. Это значит, что тот класс, который представляет собой господствующую материальную силу общества, есть в то же время и его господствующая духовная сила. Класс, имеющий в своем распоряжении средства материального производства, располагает вместе с тем и средствами духовного производства, и в силу этого мысли тех, у кого нет средств для духовного производства, оказываются в общем подчиненными 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 37—38. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 90. 9 К. МарксиФ. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 211. 87
осподствующему классу. Господствующие мысли суть не что иное, как идеальное выражение господствующих материальных отношений, как выраженные в виде мыслей господствующие материальные отношения; следовательно, это — выражение тех отношений, которые и делают один этот класс господствующим, это, следовательно, мысли его господства... Существование революционных мыслей в определенную эпоху уже предполагает существование революционного класса, о предпосылках которого необходимое сказано уже выше» *; н) «То, что я сделал нового (в вопросе о классах.— Н. И.), состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов» 2. Маркс открыл, сформулировал и научно обосновал не только ряд других общеисторических, общесоциологических и экономических законов, но точно так же множество законов отдельных общественно-экономических формаций, и в частности законы капиталистической формации. Позже Ленин развил марксистское учение об объективных законах общественно-исторического развития, поднял его на новый, более высокий этап. Заслуга Ленина состояла, в частности, в открытии, формулировании и научном обосновании законов развития буржуазного общества в эпоху империализма, ряда новых законов развития социалистической революции, национально- освободительного движения, перехода от капитализма к социализму, построения и развития социалистического общества. После Ленина теоретики марксизма-ленинизма внесли огромный вклад в марксистско-ленинское учение о законах общественно-исторического развития, который отражает и обобщает развитие капитализма за последнее полустолетие, революционного рабочего движения в капиталистических странах, национально-освободительных революций колониальных и зависимых народов и особенно 1 К. МарксиФ. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 45—47. 2 К. МарксиФ. Энгельс, Избр. письма, стр. 63. 88
всемирно-исторический опыт построения и развития социализма в Советском Союзе и в других социалистических странах. Но мы не пишем ни историю развития марксистского учения об объективных закономерностях общественно- исторического развития, ни учебник по этому вопросу. Поэтому, как мы уже уговорились, мы ограничимся только приведенными примерами, которых вполне достаточно, чтобы доказать всю несостоятельность утверждений Берлина, Арона и других противников марксизма. Приведенные нами примеры показывают достаточно убедительно, что число открытых научным познанием законов общественно-исторического развития не столь мало, как утверждает Берлин. Оно столь велико, что, для того чтобы изложить их в самых сжатых формулировках, нужна целая книга. Вместе с тем эти примеры показывают, что законы общественно-исторического развития обладают всеми основными признаками естественных законов. Социально-исторические законы также представляют объективные, существенные, необходимые, повторяющиеся, прочные связи, зависимости, взаимозависимости — словом, отношения, которые являются точно так же всеобщими для соответствующих сфер общественно-исторической жизни и для соответствующих общественно-экономических формаций, как и естественные законы. Когда такие авторы, как Берлин и Арон, нас спрашивают: «Где ваши доказательства истинности сформулированных марксизмом законов общественно-исторического развития, их объективного существования?!», мы отвечаем: «Великая и необозримая лаборатория всемирно- исторической практики — вот где мы черпаем неопровержимые доказательства для наших утверждений. Вы не можете найти в истории и даже не можете представить себе ни одного общества, которое жило бы прежде всего идеями или чувствами, для которого труд не был бы такой «естественной необходимостью», от выполнения которой зависит все его существование и вся его история. С тех пор как существует человеческая история, вы не можете найти ни одного нового поколения, которое избирало бы по своей воле и по своему вкусу социальные условия своего существования, чья деятельность не была бы обусловлена историческим наследством предшествую- 89
щих поколений. Вы не можете найти ни одного общества, разделенного на социальные классы с противоположными интересами, в котором не было бы классовой борьбы и эта борьба не была бы основной движущей силой его развития», и т. д. Но едва ли имеется более неопровержимое доказательство истинности открытых марксизмом-ленинизмом общественно-исторических законов, чем всемирно- историческая практика революционного рабочего движения и социалистических стран. Победа Великой Октябрьской социалистической революции, социалистических революций в Европе, Азии и Латинской Америке является наглядным доказательством того, что учение марксизма об объективных общественно-исторических законах и основанные на этом учении научные предвидения верны. Берлин заявляет, что общественно-исторические законы, которые «социология» до сих пор сумела открыть, не были «достаточно революционными», чтобы возникла нужда проверять их истинность. Мы не знаем, что понимает этот «революционер» под «достаточно революционными», но марксистское учение об объективных общественно- исторических законах имеет действительно неизмеримое по своей революционности значение как для научного познания, так и для общественно-исторической практики. В области познания оно кладет конец идеалистическим спекуляциям над проблемами общества и истории и ставит все общественные науки, включая и историю, на действительно научные, диалектико-материалистиче- ские основы. Раз общество и его историческое развитие подчинены объективным закономерностям, отсюда следует, что задача общественных наук — не измышлять всевозможные законы и принципы, чтобы их навязывать затем реальной общественно-исторической жизни, а открывать реально существующие, объективные законы общества и истории. «Здесь надо было, значит, совершенно так же, как и в области природы, устранить эти вымышленные, искусственные связи, открыв связи действительные. А эта задача в конечном счете сводилась к открытию тех общих законов движения, которые в качестве господствующих действуют в истории человеческого общества» *. 1 К. МарксиФ. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 371. 90
Это означает, что «принципы не исходный пункт исследования, а его заключительный результат; эти принципы пе применяются к природе и к человеческой истории, а абстрагируются из них; не природа, не человечество сообразуются с принципами, а, наоборот, принципы верны лишь постольку, поскольку они соответствуют природе и истории» 1. Раз развитие общества является закономерным естественно-историческим процессом и его закономерности так же объективны, как природные закономерности, раз общественно-исторические закономерности доступны для человеческого познания, как природные закономерности, это означает, что науки об обществе и его историческом развитии, такие, как история, социология, политическая экономия и др., могут достигнуть той же точности в своих исследованиях и выводах, как природные науки. Опираясь на научное познание законов общественно- исторического развития, они могут делать научно обоснованные предвидения о будущем ходе общественно-исторических событий, а их научные анализы, выводы и предвидения могут служить точно так же надежной основой и руководством для практической деятельности, как анализы, выводы и предвидения природных наук. Какое громадное революционное значение имеют эти открытия марксизма, показывает лучше всего тот факт, что именно тогда, когда рабочее движение вооружилось марксистско-ленинским учением об объективных закономерностях общественно-исторического развития, оно превратилось в ту могучую и непобедимую историческую силу, которая совершила и продолжает совершать глубочайшие революционные социальные преобразования, какие знает история. Поэтому марксистско-ленинские партии видят силу и гарантию правильности и успеха своих идей, программ и практической деятельности по революционному переустройству общества, по построению и развитию социализма и коммунизма прежде всего в научном познании объективных законов общественно- исторического развития, в том, чтобы сообразовываться с действием и требованиями этих законов. 1 Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 34. 91
2. О повторимости в природе и в истории В «Анти-Дюринге» Энгельс отмечает: «В органической природе нам все же приходится иметь дело, по крайней мере, с последовательным рядом процессов, которые, в рамках нашего непосредственного наблюдения, в очень широких пределах повторяются довольно правильно. Виды организмов остались со времен Аристотеля в общем и целом теми же самыми. Напротив, в истории обществ, как только мы выходим за пределы первобытного состояния человечества, так называемого каменного века, повторение явлений составляет исключение, а не правило; и если где и происходят такие повторения, то это никогда не бывает при совершенно одинаковых обстоятельствах... Поэтому в области истории человечества наша наука отстала еще гораздо больше, чем в области биологии» *. Со времени Виндельбанда и Риккерта в буржуазной философско-исторической мысли утвердилась одна концепция, которая до такой степени преувеличивает и абсолютизирует индивидуальную неповторимость исторических событий и повторимость природных явлений, что выкапывает настоящую пропасть между историей природы и историей общества, между естественными науками и общественными науками и особенно между естественными науками и историей как наукой. Именно эта концепция является одним из главных источников, из которых буржуазные философы, социологи и историки черпают теоретические аргументы для доказательства того, что объективные закономерности общественно-исторического развития не существуют и, следовательно, не могут быть открываемы, что историческое познание не имеет и не может иметь дела ни с какими закономерностями, что оно имеет дело с чисто уникальными и абсолютно неповторимыми событиями, что история невозможна как наука, что она не может иметь научных предвидений будущего хода исторических событий и т. д. Мы знаем, что всякий закон, будь он естественным или общественно-историческим, выражает общие, прочные, существенные и потому повторяющиеся связи, отношения. 1 Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 83—84. 92
Из этого понимания закона исходят и те буржуазные философы, социологи и историки, которые отрицают существование объективных общественно-исторических законов и историю как науку посредством абсолютного индивидуализирования исторических событий. Эта идеалистическая и метафизическая концепция имеет два аспекта: онтологический и гносеологический, которые могут быть связапы друг с другом, а могут и не быть связаны. То, что мы называем онтологическим аспектом концепции, выражается в тезисе о том, что в отличие от природных явлений общественно-исторические события по самой своей природе являются единожды данными, уникальными, Они абсолютно неповторимы. Согласно К. Ясперсу, например, бытие природы выражается в «постоянном повторении одинакового» *. Поэтому науки о природе могут открывать и формулировать законы, выражать связи, отношения между явлениями своего предмета с помощью общих понятий. «Но если мы понимаем историю с помощью всеобщих законов (каузальных зависимостей, гештальтзаконов, диалектических необ- ходимостей),— продолжает Ясперс,— то через это всеобщее мы не имеем никогда саму историю. Потому что в своей индивидуальности история есть всегда только один раз данное. Границы естественно-научного познания с индивидуализирующей реальностью, которая может быть только описана, но не понята... то, что повторяется, то, что как индивид может быть заменено другим индивидом... все это, как таковое, еще не есть история. Чтобы быть историей, индивид должен быть один раз данным, незаменимым, единственным» 2. То, что мы называем гносеологическим аспектом концепции, выражается в тезисе, что независимо от того, являются ли общественно-исторические события по самой своей природе абсолютно уникальными, один раз данными или нет, история как познание не имеет целью открывать и формулировать общие законы, делать теоретические обобщения и выводы об исторических событиях, а целью ее является дать нам описание исторических событий в их индивидуальной неповторимости. Следовательно, 1 K.Jaspers, Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, S. 304. 2 Там же, стр. 355. 93
в гносеологическом аспекте ударение ставится не на особенностях природы исследуемого объекта, а на различной ориентации и различных целях самого исследования. «Науки наблюдения и эксперимента,— пишет Кол- лингвуд,— схожи по их цели — открывать константные или постоянно повторяющиеся черты во всех событиях определенного вида. Метеоролог изучает какой-то циклон, чтобы его можно было сравнить с другими циклонами, и надеется через изучение известного числа циклонов открыть константные черты в них, то есть открыть, что представляют собой циклоны как таковые. Исследовательская цель историка, напротив, лежит в другой области. Кто наблюдает какого-либо историка-исследователя при изучении Столетней войны или революции 1688 г., тот не может сделать вывод, что этому историку следует находиться в начальной стадии исследования, конечная цель которого — прийти к выводам относительно войн или революций как таковых» *. Той же точки зрения придерживается и Уолш. «Главное внимание историк,— пишет он,— без сомнения, уделяет не обобщениям, а точному ходу индивидуальных событий... Он интересуется, например, Французской революцией 1789 г. или Английской революцией 1688 г., или Русской революцией 1917 г., но не (кроме как случайно) общим характером революций как таковых» 2. «Ученые, как мы видели, интересуются главным образом общими истинами и ставят себе задачу предвидеть; историки, напротив, заняты главным образом индивидуальными событиями и редко дают выражение подлинно универсальным выводам в ходе своей работы» 3. «Вся ориентация мышления историка отличается от ориентации мышления ученого тем, что историк занимается главным образом индивидуальными событиями прошлого, тогда как ученый имеет целью формулировать универсальные законы» 4. Онтологический аспект концепции неизбежно влечет за собой и ее гносеологический аспект, как, например, 1 К. G. С о 1 1 i η g w о о d, The Idea of History, p. 250. 2 W. H. Walsh, An Introduction to Philosophy of History, p. 38-39. 3 Там же, стр. 41. * Там же, стр. 42. 94
у Ясперса или Коллингвуда. Но гносеологический аспект не всегда имеет своей предпосылкой онтологический аспект, как, например, у Виндельбанда, Рикксрта и других, которые видят основное различие между природными науками как обобщающими науками и историей как индивидуализирующей наукой не в природе их предмета, а в их методе, в различных интересах и целях самого познания. Эти различия, однако, не имеют никакого значения для выводов, которые в одном и в другом случае делаются относительно целей и природы исторического познания. В первом случае история противопоставляется природным наукам как дисциплина, которая не занимается никакими теоретическими обобщениями и выводами, которая не имеет никакого отношения к законам и интересуется единственно описанием уникальных, абсолютно неповторимых событий. Чтобы правильно ориентироваться в поставленном вопросе, необходимо начать нага анализ с онтологического аспекта концепции, то есть с вопроса о природе самого предмета исторического познания — с самих исторических событий,— и оттуда идти к вопросу о методе исторического познания. Едва ли кто-нибудь взялся бы отрицать, что всякое историческое событие действительно имеет свою неповторимую индивидуальную физиономию. Английская буржуазная революция 1688 года, Французская буржуазная революция 1789 года, Великая Октябрьская революция 1917 года являются событиями, которые произошли один раз в истории. Всякая из них имеет свои специфичные, неповторимые индивидуальные особенности, которые не встречаются в других исторических событиях и в других революциях. Но спрашивается, разве «индивидуальность» является монопольным свойством только исторических событий? Наводнение, землетрясение, циклон, извержение вулкана, падающая звезда являются природными явлениями. Но разве все наводнения, землетрясения, циклоны, вулканические извержения, падающие звезды являются полностью одинаковыми, разве они являются постоянным повторением одинакового? Напротив, всякое из этих явлений отличается от всех остальных по времени и продолжительности, по месту, по силе, по размерам, по пос- 95
ледствиям, которые влечет за собой, по многим другим признакам. Вы не можете найти двух вещей, двух организмов даже одного и того же вида, которые являются полностью одинаковыми. Именно этот факт дал основание еще Гераклиту прийти к выводу, что человек не может войти дважды в одну и ту же реку, Кратилу — что человек не может войти даже один раз в одну и ту же реку; а в биологии и до сих пор ведется спор по вопросу о том, что является реальным — отдельный индивид, вид или один и другой. И несмотря на все это, в природе действительно существуют общие, постоянно повторяющиеся, прочные вещи, черты, явления, процессы, связи, зависимости и взаимозависимости, отношения. Верно, что индивидуальность, уникальность исторических событий проявляется с гораздо большей силой, чем индивидуальность, уникальность вещей и явлений в природе, но они не являются абсолютными. Как бы ни различались между собой Английская буржуазная революция 1688 года, Французская буржуазная революция 1789 года, Великая Октябрьская революция 1917 года, мы не случайно их обозначаем общим термином «революция», потому что все они имеют то общее между собой, что представляют такое глубокое изменение в общественно-исторической жизни, в результате которого один общественный строй заменяется другим, господство одного класса — господством другого. Затем, опять же на основе определенных общих признаков, мы называем одни революции «буржуазными», другие «социалистическими» и т. д. Таким же образом стоит вопрос с социальными классами, государствами, национальными общностями, общественно-историческими формациями, войнами и т. д. Истина в том, что ни человеческая история не состоит из абсолютно индивидуальных, уникальных и неповторимых событий, ни природа не состоит из одних и тех же, постоянно повторяющихся явлений. Исторические события, как и природные, являются всегда диалектическим единством общего и единичного, повторимого и неповторимого. «Отдельное,— указывает Ленин,— не существует иначе как в той связи, которая ведет к общему. Общее существует лишь в отдельном, через отдельное. Всякое отдельное есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона, или сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает 96
все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее и т. д. и т. д.» *. История имела бы очень мистический характер, если бы исторические события были абсолютно уникальными, если бы у них не существовали наряду с индивидуальными их особенностями также общие, прочные, повторяющиеся черты, связи, зависимости, отношения. В таком случае история представляла бы беспорядочный поток абсолютно дискретных, не связанных между собой и не поддающихся никакому рациональному пониманию и объяснению событий. Но история не является беспорядочным потоком абсолютно дискретных событий. Исторические события также связаны между собой общими, прочными, повторяющимися, то есть закономерными, связями и отношениями, которые охватывают все сферы общественно-исторической жизни — от материальной до духовной. Какое бы общество мы ни взяли, мы найдем в его основе производство средств существования как непрерывный процесс, который постоянно должен осуществляться. Всюду труд носит общественный характер. Во всяком обществе мы находим определенные производственные отношения, связанные с определенной степепью развития его производительных сил. Всякое существенное изменение производственных отношений во всех обществах неизбежно влечет за собой изменения в их социальной структуре, во всей надстройке общественных организаций, идей, взглядов, в быту и т. д. Во всех обществах, разделенных на классы с противоположными интересами, классовая борьба является основной движущей силой их исторического развития. Во всяком классовом обществе господствующие идеи являются идеями господствующего класса. Сама история идей не раскрывает ли нам бесчисленное количество примеров повторений, хотя и не буквальных, но, по существу, идей, взглядов, теорий? Современная буржуазная философия и социология, особенно с их неоизмами — неоплатонизмом, неосхоластикой, неогегельянством, неокантианством, неопозитивизмом, неореализмом и т. д.,— дает нам несметное количество доказательств этого. Разве новейшая теория Поппера об «объективном духе» не является разновидностью модер- 1 В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 359. 7 Н. Ирибаджаков 97
визированного платонизма? Модные теории циклического развития общества, которые ныне проповедуются многими буржуазными философами, историками и социологами, не повторяют ли одну весьма старую теорию, которая ведет свое начало еще с глубокой древности, и разве эти повторения не говорят со своей стороны об определенных общих чертах совсем различных исторических ситуаций, которые отделены одна от другой веками и тысячелетиями? Все это доказывает бесспорным образом, что и у общественно-исторических событий существуют общие, прочные, повторяющиеся черты, связи, зависимости, отношения — законы. Именно исходя из этого бесспорного факта, из закономерного хода общественно-исторического развития, Маркс писал, что «страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего» *. А раз у общественно-исторических событий существуют общие, прочные, повторяющиеся черты, связи, зависимости, взаимозависимости, отношения — законы, это, повторим, означает, что может и должно существовать и их научное познание, которое нельзя выразить иначе, чем через теоретические обобщения, через научные гипотезы и теории. Это означает, что вопреки категоричному вето К. Поппера 2 наряду с теоретической физикой, наряду с теоретической биологией может существовать и существует «теоретическая история», «историческая социальная наука», которая дает нам научную теорию исторического развития и служит основой исторического предвидения. Этой наукой является исторический материализм, как и основанная на нем марксистская социология, которая применила «к социальной науке тот объективный, общенаучный критерий повторяемости, возможность применения которого к социологии отрицали субъективисты... Все дело в том, что подведение «индивидуальностей» под известные общие законы давным-давно завершено для мира физического, а для области социальной оно твердо установлено лишь теорией Маркса» 3. 1 К. M а ρ к с, Капитал, т. I, стр. 4. 2 К. И. Popper, The Poverty of Historicism, London, 1957, p. X. 3 В. И. Л e η π H, Соч., т. 1, стр. 390—391. 98
ПРОТИВ ИНДЕТЕРМИНИЗМА В ИСТОРИИ. ДЕТЕРМИНИЗМ И ФАТАЛИЗМ, СЛУЧАЙНОСТЬ И НЕОБХОДИМОСТЬ Вопрос о существовании объективных общественно- исторических законов, о возможности истории как науки и возможности прогнозирования нераздельно связан с вопросом о причинной детерминированности общественно- исторических событий. И действительно, существование истории как единого и закономерного естественно-исторического процесса, историческая необходимость, повторения в истории и историческое прогнозирование не были бы возможными, если бы между общественно-историческими явлениями не существовали объективные причинно- следственные отношения. Отрицание объективной причинной детерминированности социа л ьно-исторических событий означает отрицание и их закономерного характера. Поэтому борьба между материализмом и идеализмом в философии истории, в социологии и в самой истории неизбежно выражается в борьбе между детерминизмом и индетерминизмом. Последовательные идеалисты всех направлений отрицают детерминизм в истории, отрицают существование объективных причинных связей и зависимостей общественно-исторических явлений и проповедуют индетерминизм и волюнтаризм. Но индетерминизм в истории имеет различные формы, которые определяются различиями между отдельными школами и течениями философского идеализма. Коллингвуд, например, считает, что настоящий историк не должен и не может, как естествоиспытатель, исследовать причины или законы событий. Иначе он перестанет быть историком. Это означает, что Коллингвуд признает существование объективных причинных связей в природе, но отрицает их существование в истории и видит в этом одно из основных различий между природой и историей общества, между естествознанием и историческим познанием. Несмотря на это, Коллингвуд не отказывается от употребления понятия «причина» в истории, но переносит историческую причинность в сознание. По его мнению, причинность является не объективной, а субъективной 7* 99
категорией. Для историка «причиной события является мысль в сознании личности, посредством действия которой событие произошло; она является чем-то отличным от события — внутренней стороной самого события» *. Отсюда следует, что понимание причины данного исторического события означает понимание идеи или идей, которые приводили в движение людей, осуществивших данное событие. Если историк постиг это, он объяснил причину исторического события и само событие. Больше он ничего не может сделать. Карл Поппер гораздо более радикальнее Коллингвуда в отрицании исторического детерминизма. По его мнению, Маркс глубоко заблуждался, считая, что «строго научный метод должен основываться на строгом детерминизме. Марксовы «неумолимые законы» природы и исторического развития показывают ясно влияние лап- ласовской атмосферы и атмосферы французских материалистов. Но убеждение, что термины «научный» и «детерминистический» если не синонимы, то самое меньшее нераздельно связаны, является, сейчас можно об этом сказать, одним из суеверий времени, которое еще не отошло полностью в прошлое... Никакой вид детерминизма, все равпо будет ли он выражен как принцип единообразия природы или как закон универсальной причинности, пе может больше рассматриваться как необходимая предпосылка научного метода, потому что физика, наиболее развитая из всех наук, показывает не только то, что можно работать без таких предположений, но также и то, что до известной степени она им противоречит 2. И далее: «Причина его (Маркса.— Н. И.) неуспеха как пророка заключается всецело в нищете историцизма как такового, в простом факте, что даже если мы наблюдаем, что ныне проявляется как историческая тенденция или направление, мы не можем знать, проявится ли это таким же образом завтра» 3. Мы начнем наш критический анализ индетерминизма с приведенных выше утверждений Поппера, потому что 1 П. G. С о 1 1 i η g w о о d, The Idea of History, p. 214, 215. 2 K. R. Popper, The Open Society and Its Enemies, vol. II, p. 84-85. 3 Там же, стр. 193. 100
они содержат, так сказать, наиболее фундаментальное отрицание исторического детерминизма. Прежде всего следует отметить, что Маркс, Энгельс и Ленин построили свое учение о социально-историческом детерминизме на основе действительно непревзойденного по своей глубине и всеобъемлемости анализа структуры и функционирования человеческого общества, всех общественно- экономических формаций, огромного числа социально-исторических процессов, конкретных исторических событий, развития всех сторон общественно-исторического процесса — производительных сил, производственных отношений, социальной структуры, классовой борьбы, государства, семьи, нации, науки, искусства, философии, политики, религии и т. д. Вот почему тот, кто взялся бы оспаривать и опровергать марксистский социально-исторический детерминизм, должеп орудовать не голословными утверждениями и заклинаниями, а заниматься тщательным анализом структуры человеческого общества, его компонентов и их взаимных отношений, конкретных социально-исторических процессов и событий. Но ничего подобного мы не находим у Поппера. Всякий, кто изучал жизнь и дело Маркса и знает произведения Поппера «Открытое общество и его враги» и «Нищета историцизма», не может не констатировать, что Маркс и Поппер являются не только идеологами двух различных социальных классов, что они являются мыслителями различных масштабов: Маркс — истинный титан мысли и дела, тогда как Поппер выглядит перед ним жалкой книжной букашкой, но неизмеримыми являются и различия в отношении их к фактам, к научной истине. Маркс был удивительным сочетанием великого мыслителя со столь же великим и страстным революционером. Его социальная эмоциональность является диалектическим единством двух основных, исключительно глубоких и сильных контрастных чувств — с одной стороны, его безграничной любви к рабочему классу, к массе людей труда, лишенных нрав, угнетенных, эксплуатируемых, истребляемых, обезличиваемых и, с другой стороны, его страстной ненависти к их эксплуататорам и угнетателям. Но замечательно и восхитительно у Маркса то, что эти два основных и контрастных чувства достигают своего единства в его любви к научной истине, чтобы превратиться в самый мощный стимул его научного иссле- 101
дования. Этого не могут отрицать даже многие из его паиболее фанатичных противников, включая и Поппера. «Мы не можем быть справедливыми к Марксу,— признает Поппер,— не признавая его искренности. Его непредубежденность, его восприятие фактов, его недоверие к многословию, и особенно к морализирующему многословию, делают его одним из наиболее влиятельных в мире борцов против лицемерия и фарисейства. У него было горячее желание помочь угнетенным... Он посвятил свой теоретический талант огромной работе по созданию научного оружия борьбы за улучшение жизни огромного большинства людей». Поппер признает как отличительные черты Маркса «его искренность в поисках истины и его интеллектуальную честность», потому что «он видел в познании средство осуществления прогресса человека» 1. Но мы не можем сказать того же о Поппере. В указанных выше своих произведениях он предстает перед нами как фанатичный защитник буржуазного строя, чья классовая ненависть к марксизму и к социализму делает его слепым в отношении к реальным фактам, к объективной научной истине, заставляет его пренебрегать очевидными фактами и истинами и попирать их, сеять сомнение и неверие в познавательные возможности науки, принижать и обесценивать роль и значение научного познания для практического изменения мира и, в частности, для сознательного и научно обоснованного практического действия по революционному изменению социально-исторической жизни. Его критика марксистского социально- исторического детерминизма изобилует сильными фразами и эпитетами, но его выводы и утверждения лишены сколько-нибудь убедительных аргументов. Детерминизм — материалистическое учение. Он имеет свою историю развития, свои разновидности. Существует так называемый классический, или механистическо-материа- листический, детерминизм, но существует также и диа- лектико-материалистический детерминизм. Общим в одном и в другом случае является понимание того, что все явления причинно детерминированы и что причинные связи существуют объективно. Главными представителями классического детерминизма являются французские материалисты XVIII века, 1 К. R. Ρ о ρ ρ е г, The Open Society and Its Enemies, vol. Ill, p. 82. 102
а его классическая формулировка была дана французским математиком и астрономом Пьером Симоном Лапласом во введении к его произведению «Аналитическая теория вероятностей». «Все явления,— пишет Лаплас,— даже те, которые по своей незначительности как будто не зависят от великих законов природы, суть столь же неизбежные следствия этих законов, как обращение Солнца. Не зная уз, соединяющих их с системой мира в ее целом, их приписывают конечным причинам или случаю, в зависимости от того, происходили ли и следовали ли они одно за другим с известной правильностью или же без видимого порядка; но эти мнимые причины отбрасывались, по мере того как расширялись границы нашего знания, и совершенно исчезли перед здравой философией, которая видит в них лишь проявление неведения... Мы должны рассматривать настоящее состояние Вселенной как следствие ее предыдущего состояния и как причину последующего» г. В этом введении Лаплас дал нам целое мировоззрение — вдохновенный и глубоко проникновенный апофеоз силы, величия и безграничных возможностей научного, материалистического познания, которое не оставляет никакого места для какой бы то ни было теологии, телеологии, мистики и агностицизма. Это мировоззрение было большим достижением для своего времени, которое в своей основе отвечает духу и целям современной науки. Утверждение Поппера, что детерминизм, независимо от того, о какой из его форм идет речь, якобы не мог больше рассматриваться как необходимая предпосылка научного метода, что современная физика якобы доказала, что может работать без него, и даже его опровергает, просто не отвечает истине. Тот факт, что некоторые физики и философы, среди которых и Поппер, дают индетерминистическую интерпретацию достижениям современной физики, не доказывает, что сама физика стала индетерминистической. Известные западные и советские физики, такие, как М. Планк, А. Эйнштейн, П. Ланжевен, Луи де Бройль, С. И. Вавилов, В. А. Фок, Д. И. Блохинцев, А. А. Соколов, Я. П. Терлецкий, В. Я. Файнберг и многие другие, придерживаются как раз противоположной точки зрения. 1 Цнт. по сб.: «Закон, необходимость, вероятность», пзд-во «Прогресс», М., 1967, стр. 235—236. 103
Современная физика, современная биология и другие естественные науки подтверждают правильность детерминизма *. Так что, когда Поппер утверждает, что якобы современное естествознание опровергает вообще детерминизм, он просто принимает свои желания за действительность, а когда требует выбросить детерминизм из науки и заменить его индетерминизмом, он доказывает только, что стоит на тех антинаучных позициях, против которых боролся Лаплас и против которых борется действительная наука. Но классический детерминизм не был лишен слабостей. Его основной недостаток состоит в том, что он объявляет все причинно детерминированные явления закономерными, необходимыми явлениями, отрицает объективное существование случайности или не понимает ее и фактически ведет ко взгляду о предопределенности всех явлений, к фатализму. «Согласно этому воззрению,— пишет Энгельс,— в природе господствует лишь простая, непосредственная необходимость. Что в этом стручке пять горошин, а не четыре или шесть, что хвост этой собаки длиною в пять дюймов, а не длиннее или короче на одну линию, что этот цветок клевера оплодотворен в этом году пчелой, а тот — не был, и притом этой определенной пчелой и в это определенное время, что это определенное, унесенное ветром семя одуванчика взошло, а другое — не взошло, что в прошлую почь меня укусила блоха в 4 часа утра, а не в 3 или в^б, и притом в правое плечо, а не в левую икру,— все это факты, вызванные не подлежащим изменению сцеплением причин и следствий, незыблемой необходимостью, и притом так, что газовый шар, из которого произошла солнечная система, был устроен таким образом, что эти события должны были случиться именно так, а не иначе. С необходимостью этого рода мы тоже еще не выходим за пределы теологического взгляда на природу. Для науки почти безразлично, назовем ли мы это, вместе с Августином и Кальвином, извечным решением божиим, или, вместе с турками, кисметом, или же необходимостью» а. 1 См. подробнее по этому вопросу: Н. Ирибаджаков, Философия и биология, изд-во «Наука и изкуство», София, 1967, стр. 347—360. 2Ф. Энгельс, Диалектика природы, стр. 173. 104
Поппер утверждает, что Марксово учение о «неумолимых законах» ясно показывало, что Маркс находился под влиянием классического детерминизма Лапласа и французских материалистов, что он будто бы припимал воззрение классического детерминизма, согласно которому «будущее предопределено», «будущее представлено в прошлом». Но только что приведенная цитата из Энгельса уже показывает, что Поппер или не дал себе труда ознакомиться с марксистским детерминизмом, или сознательно приписал Марксу взгляд, который он не только не разделяет, но решительно отвергает. Марксизм решительно отверг фаталистический взгляд на природу и общество. Он решительно отверг всякую мысль о том, что природные и общественно-исторические явления предопределены в силу какой-то естественной или сверхъестественной необходимости, что будущее уже представлено в прошлом и т. д. Так ведь именно поэтому Энгельс критикует классический детерминизм и упрекает его в том, что он не понимает вопроса о случайности, которая именно делает невозможным предопределенный, фаталистический ход природных и обществепно-истори- ческих явлений. В сущности, никто так основательно и так всесторонне не раскритиковал фаталистический взгляд на историю, как марксизм, и прежде всего как сам Маркс. Принять фаталистический взгляд означало бы признать, что историческое развитие общества совершается автоматически, что все прошлые, настоящие и будущие события предопределены с фатальной необходимостью, что история является каким-то метафизическим субъектом, а действительные человеческие индивиды являются только носителями этого метафизического субъекта, что они существуют, чтобы существовала история, что они являются просто объектами истории — ее продуктами и орудиями для осуществления ее предопределенного хода. Критикуя подобный взгляд на историю, Маркс еще в «Святом семействе» писал: «История не делает ничего, она «не обладает никаким необъятным богатством», она «не сражается ни в каких битвах! Не «история», а именно человек, действительный, живой человек — вот кто делает все это, всем обладает и за все борется. «История» не есть какая-то, особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История — не что иное, 105
как деятельность преследующего свои цели человека» 1. Принятие фаталистического взгляда на историю означало бы отрицание объективного существования и роли случайности в истории, а вместе с тем и роли отдельной личности. А как раз Маркс в своем письме Л. Кугельману от 17 апреля 1871 года писал, что «история имела бы очень мистический характер, если бы «случайности» не играли никакой роли. Эти случайности входят, конечно, сами составной частью в общий ход развития, уравновешиваясь другими случайностями. Но ускорение и замедление в сильной степени зависят от этих «случайностей», среди которых фигурирует также и такой «случай», как характер людей, стоящих вначале во главе движения» 2. Как видим, Маркс рассматривает случайность как объективную реальность и важный фактор в истории, который может ускорять или замедлять ход исторических событий, накладывать свою печать на их физиономию. Но что точнее представляет собой случайность и почему мы считаем признание ее объективного существования важным фактом, отличающим марксистский детерминизм от классического детерминизма и, в частности, от взгляда о фатальной предопределенности исторических событий? В своем труде «К вопросу о роли личности в истории» Г. В. Плеханов отмечает, что «случайность есть нечто относительное» 3. Как объективная категория, она существует и может быть понята только в ее отношении к закономерности. Это отношение имеет два аспекта. Первый аспект есть аспект отношения между общим, существенным, прочным, повторяющимся, с одной стороны, и уникальным, индивидуальным, один раз данным, которое не повторяется,— с другой. Мы видели, что закономерные связи, отношения являются общими, существенными, прочными, такими, какие повторяются. В отличие от закономерных явлений, связей, отношений случайные явления, связи и отношения являются единичными, один раз данными, неповторимыми. Типичным примером этого в общественно-исторической жизни являются великие личности. Кромвель, Дантон, Робеспьер, Наполеон, Маркс, Энгельс, Ленин и другие неповторимы в своей инди- 1 К. Маркс il Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 102. 2 К. M а ρ к с и Ф. Э н г е л ь с, Избр. письма, стр. 264. 3 Г. В. Π л с χ а н о в, Избр. философ, произв., т. II, Госпо- лнтиздат, М., 1966, стр. 323. 106
видуальности, которая выражается в различиях их талантов, ума, проницательности, характера, воли, морального облика и других индивидуальных черт, которые, бесспорно, оказывали очень большое влияние на ход исторических событий, в центре которых и во главе которых они стояли. Плеханов правильно отмечает, что характерным для фаталистических взглядов на историю является то, что они видят в исторических процессах и в исторических событиях только проявление общего. В их интерпретации исторических событий индивидуальное растворяется и исчезает в общем. «Фатализм,— пишет Плеханов,— явился бы здесь как результат исчезновения индивидуального в общем. Впрочем, он и всегда является результатом такого исчезновения Говорят: «если все общественные явления необходимы, то наша деятельность не может иметь никакого значения». Это неправильная формулировка правильной мысли. Надо сказать: если все делается посредством общего, то единичное,— а в том числе и мои личные усилия — не имеет никакого значения. Такой вывод правилен, только им неправильно пользуются. Он не имеет никакого смысла в применении к современному материалистическому взгляду на историю, в котором есть место и для единичного. Но он был основателен в применении ко взглядам французских историков времен реставрации» г. Второй аспект есть аспект отношения между необходимым, неизбежным, которое наступает и происходит в силу естественной внутренней объективной логики развития какого-либо процесса, и внезапным, посторонним, которое для наблюдателя данного процесса является как неожиданное и которое Плеханов определяет как «точку пересечения необходимых процессов» 2. Эту природу случайности в истории Плеханов иллюстрировал рядом исторических примеров. «Сластолюбие Людовика XV было необходимым следствием состояния его организма. Но по отношению к общему ходу развития Франции это состояние было случайно. А между тем оно не осталось:., без влияния на дальнейшую судьбу Франции и само вошло в число причин, обусловивших собою эту 1 Г. В. Π л е χ а н о в, Избр. философ, произв., т. II, стр. 332. 2 Там же, стр. 323. 107
судьбу. Смерть Мирабо, конечно, причинена была вполне законосообразными патологическими процессами. Но необходимость этих процессов вытекала вовсе не из общего хода развития Франции, а из некоторых частных особенностей организма знаменитого оратора и из тех физических условий, при которых он заразился. По отношению к общему ходу развития Франции эти особенности и эти условия являются случайными. А между тем смерть Мирабо повлияла на дальнейший ход революции и вошла в число причин, обусловивших его собою» г. Из всего этого следует, во-первых, что случайные явления являются также причипно детерминированными явлениями, как и закономерные, необходимые; во-вторых, что случайность и необходимость являются такими противоположностями, которые взаимно связаны и непрестанно переходят одна в другую, то есть что они находятся между собой в диалектическом единстве. Единство случайности и необходимости обусловливается тем фактом, что одно и то же явление участвует в качестве составной части в двух и больше различных, необходимых, то есть закономерно протекающих процессах. В одном процессе оно участвует как необходимое, закономерное, неизбежное звено, а в другом — как случайное явление. Именно этот факт делает возможным и и неизбежным то, что случайность и необходимость непрестанно меняются своими местами — переходят одна в другую. Но глубочайшей основой единства случайности и необходимости является единство единичного и общего. Подчеркивая это единство, Ленин пишет: «Уже здесь есть элементы, зачатки, понятия необходимости, объективной связи природы etc. Случайное и необходимое, явление и сущность имеются уже здесь, ибо говоря: Иван есть человек, Жучка есть собака, это есть лист дерева и т. д., мы отбрасываем ряд признаков как случайные, мы отделяем существенное от являющегося и противополагаем одно другому. ...естествознание показывает нам... объективную природу в тех же ее качествах, превращение отдельного в общее, случайного в необходимое, переходы, переливы, взаимную связь противоположностей» 2. Иными 1 Г. В. Π л е χ а π о в, Избр. философ, произв., т. II, стр. 322. » В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 359—360. 108
Словами, поскольку случайное является как нечто единичное, индивидуальное, оно всегда связано с общим, с закономерным, с необходимым. И наоборот, поскольку общее существует в отдельном, в единичном как его частица, сторона или сущность, закономерное, необходимое проявляется в случайном. Поэтому Энгельс говорит, что случайность является «дополнением и формой проявления» 1 необходимости. Непонимание диалектического единства является главным источником заблуждений как фатализма, так и индетерминизма в истории. Тогда как фатализм видит в истории только общее, необходимое, неизбежное, индетерминизм видит только единичное, индивидуальное, неповторимое. Поэтому в своей «Истории Европы» X. А. Фишер пишет, что видит в истории лишь «внезапность, которая следует за другой внезапностью, как волна следует за волной, только один великий факт, по отношению к которому, поскольку он уникален, не может существовать никаких обобщений» 2, а Л. Эйнштейн в своей книге «Историческая перемена» пишет, что «за исключением закона перемены никакой другой закон не существовал, да и не может существовать»3. Но мы уже видели, что общественно-исторические законы существуют объективно, как и естественные законы. Общественно-исторические явления являются причинно детерминированными, и их причины существуют не в духе исторических деятелей, как утверждает Кол- лингвуд, а существуют объективно. Степень развития производительных сил определяет характер и развитие производственных отношений. Характер производственных отношений и прежде всего формы собственности на средства производства определяют классовую и вообще социальную структуру общества. Классовая структура общества и соотношение сил общественных классов определяют политический строй общества. Изменение производственных отношений неизбежно влечет за собой соответственное изменение всех остальных общественных отношений, социальной структуры общества, его политического строя, всей системы общественных учреждений и организаций — государства, 1 К. Маркс π Φ. Энгельс, Избр. письма, стр. 470. а Цит. но: G. ß а г г а с 1 о и g li, History in a Changing World, p. 222—223. 3 Там же, стр. 223. 109
церкви, политических партий, культурных институтов и т. д.,— быта, нравов, всей духовной жизни общества и т. д. Все эти отношения являются отношениями причинно- следственных зависимостей, причинной детерминированности. Они существуют вне и независимо от сознания и воли людей и определяют тенденции исторического развития людей. Именно поэтому причинно-следственные, закономерные отношения социально-исторических явлений и процессов существуют объективно в самой реальной общественно-исторической жизни. Марксу и марксистам не было необходимости извлекать их и обосновывать с помощью классического детерминизма Лапласа и французских материалистов или детерминизма современной им физики. Они их открыли и продолжают открывать в результате изучения самой общественно-исторической действительности. Поэтому все попытки Поппера и других противников марксизма спекулировать классическим детерминизмом, детерминизмом и индетерминизмом в физике, использовать их в качестве аргументов против марксистского социально-исторического детерминизма повисают в воздухе и теряют всякую доказательную силу. Всем этим критикам марксистского социально-исторического детерминизма мы хотим сказать: оставьте в стороне лапласовский детерминизм и физический индетерминизм. Кто хочет доказывать или опровергать марксистский социально-исторический детерминизм, тот должен обратиться к реальной социально-исторической жизни людей и обосновывать свои утверждения доказательствами, почерпнутыми из самой социально-исторической реальности. Hie Rhodos, hic salta! * Но именно тогда, когда наши противники начинают ссылаться на реальную социально-историческую жизнь, они не могут привести ничего иного, кроме избитых, повторяемых тысячи раз, но голословных, поверхностных и лишенных всякой научной и практической ценности утверждений. К. Поппер говорит, что не существует никакой исторической необходимости, что в человеческих делах якобы все возможно, что, даже если мы наблюдаем то, что ныне проявляется как историческая тенденция * Здесь Родос, здесь прыгай! (лат.)— Прим. перев. 110
или направление, мы не можем знать, проявится ли это таким же образом завтра. Но вес это пустые разговоры, потому что Поппер не подкрепил их никаким анализом сколько-нибудь значительных социально-исторических процессов, никакими аргументами. Ни Поппер, ни какой бы то ни было человек, класс, партия или народ не могут создать высших производственных отношений, если для этого не созданы уже необходимые материальные предпосылки. Нельзя создать современное буржуазное или социалистическое общество на основе производительных сил рабовладельческого общества, как нельзя реставрировать рабовладельческие или феодальные отношения на основе современных производительных сил. Нельзя изменить классовую структуру буржуазного общества, ликвидировать существующие в нем основные классы, эксплуатацию человека человеком, не ликвидировав существующие формы буржуазной собственности на средства производства и не заменив их социалистическими и коммунистическими. А это, как известно, не может произойти только посредством писания книг, посредством нравственных проповедей и призывов, а только с помощью определенных практических действий со стороны определенных общественных сил по изменению существующего строя, то есть через практическое осуществление определенных причинно-следственных отношений. Если эти силы и соответствующие их действия не имеются налицо, никакая существенная перемена не может произойти в существующем буржуазном строе, потому что эти силы и действия являются объективной и необходимой причиной наступления указанных социальных изменений. Никакая личность и никакое поколение не могут избирать по своей воле социально-исторические условия, которые они застают при своем появлении, или отменять свою зависимоть от этих условий. Поэтому мы можем быть полностью уверены в том, что люди, поколения и через год, и через сто, и через тысячу лет — всегда будут выступать на сцену своей исторической жизни при социально-исторических условиях, которые не они сами избрали, а которые застали, которые получили в наследство от предшествующих поколений. Мы можем быть полностью уверены в том, что, если через пять, десять, пятьдесят или больше лет нынешние формы собственности на средства существования в Англии не 111
исчезнут и не будут заменены новыми, социалистическими, формами, она и тогда будет не другой, а именно капиталистической, буржуазной Англией и т. д. ИСТОРИЧЕСКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ, СОЗНАТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ Тот факт, что идеи, воля, чувства, страсти, короче говоря, психология и сознание людей, всегда были, есть и будут реальным фактором в общественно-исторической жизни, используется противниками марксизма и вообще идеалистами и индетерминистами как «наиболее веский аргумент» против социально-исторического детерминизма, против марксистско-ленинского учения о существовании объективных общественно-исторических законов. Так, например, как мы уже упоминали, согласно К. Ясперсу, природные явления и процессы протекают закономерно, потому что в природе все совершается «только бессознательно». В истории общества, однако, нет и не может быть законов, потому что люди делают свою историю «посредством свободных актов и творчества своего духа». Иными словами, по мнению Ясперса, сознательная и свободная деятельность людей, с одной стороны, и существование объективных общественно-исторических законов — с другой, являются несовместимыми, взаимоисключающими вещами. Прежде чем приступить к критическому рассмотрению этих возражений и концепций наших противников, мы считаем необходимым остановиться на одной неправильной точке зрения по этому вопросу, которой придерживаются некоторые авторы, стоящие на позициях марксизма. Особенно до начала пятидесятых годов в марксистской литературе очень часто встречалась та точка зрения, что в обществе, или по крайней мере в социалистическом обществе, законы действуют через сознательную деятельность людей, что в социалистическом обществе они имеют «сознательный характер», то есть они проявляются и утверждаются через сознательную, преднамеренную и планомерную деятельность людей, и таким образом исчезают 112
едва ли не всякие следы стихийности в их проявлении и действии. За последние два десятилетия этот взгляд был подвергнут всесторонней и аргументированной критике в марксистской литературе, особенно в Советском Союзе. И все же, в одной или другой форме, он продолжает отстаиваться некоторыми авторами-марксистами и и до сих пор. Так, например, в не так давно вышедшей книге О. И. Джиоева «Природа исторической необходимости» читаем: «Историческая необходимость не реализуется без участия воли людей» г. «Чтобы осуществилась историческая необходимость, она должна быть осознана, люди должны решить осуществить ее. Насколько быстро будет осознана историческая необходимость и насколько быстро решат люди осуществить ее, это зависит от воли и сознания людей» 2. Это означает, что, если люди не осознают и не пожелают осознать историческую необходимость, если они не пожелают и не решат ее осуществить, она не будет осуществлена. Это означает, что осуществление исторической необходимости, исторических законов, их проявлений и действий, через которые они осуществляются, не является независимым от сознания, воли и желаний людей, а как раз наоборот. Мы считаем, что подобная точка зрения является неправильной. Она противоречит марксистскому учению об объективном характере общественно-исторических законов и их действия. Как мы уже указывали, Маркс говорит, что естественноисторическим процессом управляют законы, «не только не находящиеся в зависимости от воли, сознания и намерения человека, но и сами еще определяющие его волю, сознание и намерения», что «эти законы» и «тенденции» действуют и осуществляются «с железной необходимостью», что общественно-исторический закон осуществляется «насильственно в качестве регулирующего естественного закона, действующего подобно закопу тяготения, когда на голову обрушивается дом». До открытия общественно-исторических законов марксизмом люди многие тысячелетия не знали ничего, почти ничего или очень мало о существовании и действии объек- 1 О. И. Д ж и о е в. Природа исторической необходимости, пзд-по «Мецинереба», Тбилиси, 19Г>7, стр. 27. 2 Там же, стр. 27—28. 8 Н. Прнбаджаков ИЗ
тивных исторических законов и не обходим остей. Но эти законы и необходимости не ждали, пока люди их откроют, осознают и поймут, а затем решат, осуществлять или не осуществлять их действия и требования, чтобы только тогда начать действовать и осуществляться. Напротив, они действовали, действуют и осуществляются независимо от того, знают ли люди, насколько знают и знают ли вообще об их существовании и действии, и в своей исторической деятельности люди подчинялись требованиям этих законов, не осознавая этого, как и мольеров- ский герой, который всю жизнь говорил прозой, не подозревая о том, что он говорил именно прозой. Базис определял и определяет надстройку, общественное бытие — общественное сознание независимо от того, осознают ли это люди, и даже против их воли. Возникновение социальных классов, а вместе с тем возникновение закона классовой борьбы и его действие зависит не от какого-то решения людей, продиктованного их сознанием и волей, а наоборот, не зависит от их сознания и воли и даже происходит вопреки им. Этот закон подчинил своему действию как сознание, так и волю людей. Экономические кризисы, которые периодически потрясают капиталистический мир, с одной стороны, и диспропорции, которые проявляются в развитии различных отраслей народного хозяйства социалистических стран,— с другой, являются разнотипными явлениями, связанными с действием различных законов. Но едва ли кто-нибудь серьезно взялся бы доказывать, что они осуществляются по воле людей, чья деятельность привела к их осуществлению. Верно, что все в истории осуществляется через деятельность людей, в которой они участвуют со своим сознанием, волей, чувствами, страстями и т. д., а законы истории являются не чем иным, как законами их собственной исторической деятельности. Люди сами делают свою историю и в своем историческом творчестве участвуют со своим сознанием, волей, чувствами, страстями и т. д., но они не делают ее, как утверждает Ясперс, посредством свободных актов и творчества своего духа, то есть независимо от объективных материальных условий, от объективных законов истории. «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошло- 114
го» г. Люди не могут свободно выбирать свои производительные силы, которые образуют основу всей их истории, они не могут свободно выбирать одну или другую форму своей общественной жизни. Верно, что всякое новое поколение изменяет в большей или меньшей степени полученные в наследство от прошлых поколений производительные силы, производственные отношения, формы общественной жизни, идеи, взгляды, науку, искусство и т. д. Но оно не может произвольно их изменять. Наследуемые от предшествующих поколений производительные силы, производственные отношения и другие социально- исторические обстоятельства предписывают новому поколению «его собственные условия жизни и придают ему определенное развитие, особый характер» 2. Они определяют и исторические задачи, которые люди ставят себе для разрешения, и исторические цели. Потому что «ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые, высшие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в лоне старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее разрешения уже существуют или, по крайней мере, находятся в процессе становления»3. Это вовсе не означает, что отдельные личности, партии, политические движения, социальные классы и целые народы не могут поставить себе утопичные, нереалистичные, иллюзорные, авантюристичные и даже сумасбродные задачи и цели. К сожалению, история нам дает очень много примеров в подтверждение этому. Но, во-первых, при более внимательном анализе оказывается, что подобные задачи и цели не являются порождением чистой игры воображения или какой-то абсолютно свободной воли, а опять же обусловлены реально существующими социально-историческими фактами и процессами. Авантюристическая и преступная политика Гитлера, как и авантюристическая политика империалистической реакции 1 К. M а ρ к с и Ф. Э н г е л ь с, Избр. произв., т. I, стр. 212. 2 К. M а ρ к с и Ф. Э и г е л ь с, Соч., т. 3, стр. 37. 3 К. M а ρ к с и Ф. Э н г е л ь с, Избр. произв., т. I, стр. 322· 8* 115
в США, Западной Германии и других империалистических странах, обусловлены социальной природой самой империалистической буржуазии. Но именно провал и часто трагичные последствия таких задач и целей показывают еще раз, что объективные законы истории не могут попираться безнаказанно. Но не означает ли все это, что, исходя из признания существования объективных социально-исторических закономерностей, социально-исторический детерминизм марксизма делает излишними роль и значение сознательной деятельности людей, их воли, их возможности свободно выбирать и действовать, не сводит ли он таким образом историю к автоматически протекающему процессу, в котором человеческие личности, классы, народы являются слепыми орудиями стихийно действующей исторической необходимости? Не есть ли это фаталистический взгляд на историю? Обвинять марксизм-ленинизм в подобных грехах — любимое занятие почти всех его противников. Так, например, Айзайя Берлин считает, что всякий детерминизм, и особенно марксистский, якобы утверждает, что исторические события происходили так, как происходили, потому что иначе они не могли происходить; что люди действовали и действуют так, как они действовали и как действуют, потому что иначе они не могли действовать. Таким образом, марксистский «исторический детерминизм» якобы исключает «свободу личности выбирать» и «личную ответственность», возлагает всю ответственность за все, что происходит в истории, на материальные факторы и объективные закономерности. При этом положении, заключает он, «порицать или хвалить, обсуждать возможные альтернативы ходов действия, проклинать или поздравлять исторические фигуры за их действия превращается в абсурдную деятельность»1. «Если однажды мы перенесли ответственность с личпостей на каузальное или телеологическое действие институтов, или культур, или материальных факторов, то что означало бы апеллировать к нашей симпатии или чувству истории?»2 И Берлин приходит в настоящий ужас, едва только подумает о том, что стало бы «с нашим миром», «если бы 1 I. Berlin, Historical Inevitability, p. 20—26. 2 Там же, стр. 28. 116
социальный и психологический детерминизм были установлены как общепринятая истина». Тогда, по мнению Берлина, «наш мир был бы трансформирован гораздо радикальнее, чем был трансформирован телеологический мир классических или средних веков благодаря триумфу механистических принципов или принципов естественного отбора. Наши слова — наши формы мышления и наша манера говорить — были бы трансформированы буквально невообразимым образом; понятия выбора, преднамеренного действия, ответственности, свободы столь глубоко вкоренились в наше мировоззрение, что наша новая жизнь, как жизнь живых существ в каком-то мире, в котором эти понятия отсутствуют, по моему мнению, может буквально не быть понята нами. Но все же,— спешит успокоить своих читателей Берлин,— нет нужды тревожиться столь много. Мы говорим только о псевдонаучных идеалах, речь не идет о действительности. Доказательства для одного всеохватывающего детерминизма отсутствуют, и, если имеется постоянная тенденция верить в него, это несомненно зависит скорее от какого-то «сциентистского» или метафизического идеала» г. Когда человек читает эти тревожные размышления оксфордского философа, он с трудом может понять, где кончается детская наивность и где начинается глупость. Несомненно, однако, то, что у Берлина нет абсолютно никакого чувства ни истории, ни реальности. И если бы он не был в Англии и в капиталистическом мире «популярным и широко читаемым автором» 2, мы не занимались бы его писаниями. Даже если мы согласимся с идеалистическим и детски наивным утверждением Берлина, что идеи, «принципы» могут трансформировать целые исторические эпохи, мы никоим образом не можем понять, как «механистические принципы или принципы естественного отбора» могли трансформировать «телеологический мир классических или средних веков». Потому что «классические века» были «трансформированы» средневековьем, чья идеология была и остается классическим образцом теологичной и телеологичной идеологии. Эта идеология так трансформирует идеологию древних греков и римлян, что не остав- 1 Там же, стр. 75. 2 Е. Н. С а г г, What is History?, p. 92. 117
ляет ничего от ее «механистических принципов», то есть от материализма и детерминизма древних греков и римлян. Она же превращает в наивысшие и непогрешимые догмы идеалистические, метафизические, теологические и телеологические взгляды Аристотеля, Платона, Плотина, стоиков и др. Буржуазные революции в свою очередь трансформировали средневековье, то есть феодальный строй, в капиталистический. Но когда Дарвин формулирует принципы естественного отбора в своем знаменитом произведении «Происхождение видов», вышедшем впервые из печати в 1859 году, средневековье давно уже было трансформировано и буржуазный строй победил в главных крепостях феодализма. При этом, как известно, дарвинизм еще с самого начала своего появления встретил ожесточенное сопротивление со стороны официальной буржуазной науки и долгое время вынужден был вести борьбу за свое существование. Примечателен также и тот факт, что задолго до Дарвина Мальтус создал свою теорию о народонаселении как экономическую и социологическую теорию, центральное место в которой занимает принцип «борьбы за существование», примененный к человеческому обществу. Но эта теория была призвана не трансформировать уже существующий буржуазный строй, а узаконить его. Она сама была отражением волчьих законов и принципов капиталистического строя, которые вытекают из самой его природы и которые Мальтус просто извлек из капиталистической действительности, чтобы представить их как «вечные», «естественные» законы и принципы. Верно, что «механистические», то есть механистическо- материалистические и детерминистические, взгляды играли большую роль в идеологической подготовке и проведении буржуазных революций. Но спрашивается, почему эти взгляды получили наибольший расцвет в Англии XVII века, во Франции XVIII века, в Германии XIX века и т. д.? Потому что именно в это время материалистические учения Демокрита, Эпикура, Лукреция и других древних философов были извлечены из многовекового забвения, на которое их обрекло средневековье, и снова стали актуальными. Потому что задолго до этого в недрах самого феодального общества уже произошли и продолжали происходить глубокие социально-политические изменения. Появился и неудержимо развивался новый οποί 18
соб производства — капиталистический и новый социальный класс — буржуазия. Появление, распространение и роль материалистических и детерминистических взглядов были детерминированы именно этими социально-экономическими изменениями. Эти взгляды превратились в необходимое идеологическое оружие нового класса в борьбе против теологической и телеологической идеологии феодализма и церкви. Так что «механистические принципы» сами были вызваны к жизни стихийно начавшимся и совершающимся объективным социально-экономическим процессом трансформирования феодального общества в буржуазное, процессом, который буржуазные революции завершили триумфом капитализма над феодализмом. Следовательно, не «механистические» или какие-либо другие принципы трансформировали феодальное общество в капиталистическое, а закономерно протекающие в самом феодальном обществе социально-экономические процессы и практические революционные действия руководимых революционной в то время буржуазией народных масс. Но тот бесспорный факт, что «механистические принципы» играли исключительно важную роль в идеологической подготовке и в проведении буржуазных революций, что именно этиj а не теологические, телеологические и индетерминистические принципы оказались наиболее действенным идеологическим оружием буржуазных революций, уже показывает, что материализм и детерминизм не только не отрицают понятий отбора, преднамеренного действия, ответственности, свободы и т. д., не только не отрицают наше право порицать или восхвалять, не только не сковывают активную, революционную деятельность, а как раз наоборот. История недвусмысленно доказывает, что именно материализм и детерминизм всегда служили идейной основой всякой революционной деятельности, тогда как теология, телеология, индетерминизм и вообще идеализм, как правило, служили и в настоящее время служат идеологическим оружием реакционных, консервативных и контрреволюционных классов и движений, которые всячески стремятся ограничивать и сковывать активную и революционную историческую деятельность масс, отстрапять их от активного участия в общественно-исторической жизни, сохранять неизменным существующий строй. Да ведь лозунг, который выдвинула 119
буржуазная революция, «Свобода, равенство, братство» родился не на другой идейной почве, а на почве материализма и детерминизма. Поэтому вовсе не случайно, что различные социалистические и коммунистические учения и движения также возникали на идейной почве материализма и детерминизма. «А подобно тому как Фейербах,— пишет Маркс,— явился выразителем материализма, совпадающего с гуманизмом, в теоретической области, французский и английский социализм и коммунизм явились выразителями этого материализма в практической области» г. Далее, отмечая, что имеются два направления французского материализма, Маркс пишет: «Как картезианский материализм вливается в естествознание в собственном смысле слова, так другое направление французского материализма вливается непосредственно в социализм и коммунизм» 2. Еще более примечателен тот факт, что идеология социалистической революции, революционного рабочего движения — научный социализм и коммунизм — имеет своей теоретической основой также материализм и детерминизм, но качественно новый материализм и детерминизм — диалектический и исторический материализм, который существенно отличается от материализма и детерминизма идеологов буржуазной революции. В возражениях и доводах Берлина против детерминизма вообще и против марксистского детерминизма в частности нет ничего нового. Еще в XVIII веке именно в Англии между известным английским ученым и философом- материалистом Джозефом Пристли и Прайсом разгорелся спор именно по рассматриваемому нами вопросу. Рассматривая материалистические и детерминистические взгляды Пристли, Прайс, подобно Берлину, утверждал, что материализм не мог согласоваться с понятием свободы и устранил всякую самодеятельность личности. Возражая Прайсу, Пристли писал: «Я не говорю о самом себе, хотя, конечно, и меня нельзя назвать самым неподвижным и безжизненным из всех животных (am not the most torpid and lifeless of all animals); но я спрашиваю вас: где вы найдете больше энергии мысли, больше активности, больше силы и настойчивости в преследовании самых важных 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 139. ' Там же, стр. 145. 120
целей, чем между последователями учения о необходимости?» * Мы можем ответить Берлину таким же образом, каким Пристли в свое время ответил Прайсу. Где могли бы мы найти больше энергии мысли, больше и более основательных оценок исторических личностей, политических партий и движений, государств и социальных систем, более ярких изъявлений человеческой воли, более глубоких и более всесторонних анализов различных исторических ситуаций, выбора и применения различных подходов к решению конкретных исторических задач, революционной активности, большей силы и настойчивости в преследовании социально-исторических целей, чем среди последователей марксизма-ленинизма? Берлин особенно сильно встревожен тем обстоятельством, что «исторический детерминизм», который был «широко распространен особенно в его марксистской, в его психологической и его социологической форме», внушал своим приверженцам, что было «глупо произносить приговоры над Карлом Великим или Наполеоном, над Чингисханом или Гитлером» из-за массовых убийств, которые они совершили2. И, возмущенный, Берлин восклицает: «Принять эту доктрину означало бы попрать основные понятия нашей морали, представить в фальшивом свете наше чувство нашего прошлого и игнорировать наиболее общие понятия и категории нормального мышления. Придет время, когда люди изумятся, как этот взгляд, сочетающий в себе ошибочное понимание эмпирических методов с цинизмом, доходящим до эксцентричности, мог когда-то достичь небывалой известности, влияния и уважения» 3. Время, о котором говорит Берлин, никогда не придет, потому что ему незачем приходить. Но когда человек читает эти строки Берлина, он не может действительно не изумиться' тому, как мог он вместить в себя такой бесподобный цинизм. Потому что мы не верим, что он обладает такой короткой памятью и столь не осведомлен, чтобы не знать, что в истории не могут быть найдены отдельные личности и еще менее — политические партии, которые бы 1 Цит. по: Г. В. Плеханов, Избр. философ, произв., т. II, стр. 301. 2 См.: I. Berlin, Historical Inevitability, p. 76. 3 Там же, стр. 77. 121
разоблачали, осуждали и клеймили столь решительно и столь гневно эксплуататорские классы и их политических и военных деятелей за массовые убийства и зверства, которые они совершали в отношении народных масс во время подавления народных восстаний и революций, во время бесконечных колониальных войн империалистических держав, во время двух мировых войн и т. д. Нельзя не вспомнить, что именно приверженцы марксистского исторического детерминизма, прежде всего в лице марксистов Советского Союза, раскрывали и раскрывают бесчеловечные преступления и массовые убийства, совершенные Гитлером и его соучастниками, именно они боролись наиболее бескомпромиссно за строгий суд над гитлеровскими головорезами и их наказание. Но мы не можем не отметить также и то, что именно те, от чьего имени Берлин пишет и говорит, сделали все, что было в их возможностях, чтобы помочь Гитлеру и его партии прийти к власти и предпринять свои преступные авантюры, что именно они после второй мировой войны сделали все, что было в их возможностях, чтобы помочь тысячам гитлеровских преступников миновать справедливого приговора. А что сказать о массовых убийствах и зверствах, совершаемых в настоящее время американскими империалистами во Вьетнаме? Разве не социалистические государства, коммунистические партии, марксисты всего мира наиболее решительно и наиболее гневно осуждают варварские преступления американских завоевателей во Вьетнаме и вместе с тем проявляют свои симпатии к вьетнамскому народу, выражают свое огромное восхищение его героизмом, стойкостью и борьбой? Но между способом, каким приверженцы марксистского исторического детерминизма высказывают свои приговоры и порицания, выражают свои одобрения и восхищения, и способом, какой рекомендует нам Берлин, имеется громадное различие. Во-первых, верный своему индетерминизму и индивидуализму, Берлин утверждает, что ответственность несет и может нести только отдельная личность, а не какие-то сами по себе безличные, объективные и материальные факторы, такие, как классы, партии, народы, государства и государственные институты, социальные системы и т. д. Поэтому наши оценки, наши приговоры или похвалы должны относиться к отдельным личностям и к их действиям. Цинизм этой «логики» очень прозрачен. Когда мы судим Гитлера за его преступле- 122
ния, например, мы не должпы осуждать вместе с ним и его партию, и фашистское государство, и германскую военщину, и германскую империалистическую буржуазию, и германский буржуазный социальный строй, и международную империалистическую буржуазию, на чьих плечах он поднялся и на чьих плечах он креп, потому что это означало бы перекладывать ответственность Гитлера за массовые убийства, совершенные его головорезами, на какие-то безличные и объективные факторы. По той же логике следовало бы, когда мы осуждаем американскую агрессию и американские зверства во Вьетнаме, осуждать отдельных лиц, например Джонсона и других, но не осуждать американское государство, американскую империалистическую буржуазию и ее социальный строй и т. д. Впрочем, как мы уже говорили, этот способ объяснения исторических событий и исторической ответственности широко распространен среди буржуазных историков. Не какой-то историк-популяризатор или учитывающий конъюнктуру газетный пропагандист, а один из наиболее общепризнанных ветеранов германской буржуазной историографии Ф. Мейнеке пытается после второй мировой войны объяснить национальные несчастья Германии за последние сорок лет серией случайностей, таких, как суетность кайзера, избрание Гинденбурга президентом Веймарской республики, маниакальный характер Гитлера и тому подобное *. А. Мейнеке не одинок. В своей книге «От Наполеона до Сталина», вышедшей в 1950 году, А. Дж. П. Тейлор пишет, что история современной Европы могла бы быть представлена как история трех титанов — Наполеона, Бисмарка и Ленина2. Вообще этот способ объяснения истории имеет глубокие корни и глубокую традицию в буржуазной историографии и очень удобен для буржуазных историков и идеологов, потому что дает им возможность взваливать ответственность за все пороки буржуазной системы, за все несчастья и бедствия, за все преступления буржуазии как класса, ее политических партий и государственных органов на какую-либо личность. Марксисты вовсе не снимают ответственности с отдельной личности за дела/"которые она совершила, хорошие или плохие. Но как детерминисты они идут дальше. 1 См.: Е. Н. С а г г, What is History?, p. 100. 2 См. там же, стр. 53. 123
Они дают себе отчет в том, что ни одна историческая личность — и меньше всего так называемые выдающиеся или великие личности в истории — не действует сама, исключительно на свой риск и ответственность» в каком-то безвоздушном пространстве. С одной стороны, как исто- рические личности они являются идеологами и руководителями политических партий, социальных движений, одного или другого социального класса, государства, социальной системы. С другой стороны, историческая личность, поскольку она выражает и проводит интересы, цели, задачи своей партии, социального движения, класса, государства, социального строя, получает их подкрепление и содействие. Она действует от их имени и пользуясь их поддержкой. Разумеется, все действия и вся ответственность исторической личности не могут отождествляться с действиями и ответственностью целой партии, класса, государства и т. д. Но когда речь идет о действиях исторического характера, которые вовлекают массы, затрагивают интересы масс и оказывают влияние на историческую судьбу целых классов, народов, государств, социальных систем,— такие действия не являются чисто личными. Сам Гитлер не мог бы совершить даже одной миллионной части злодеяний, связанных с его именем. Поэтому ответственность за подобный род действий не является и не может быть только личной, а является ответственностью и тех, от имени и с поддержкой которых действовала данная историческая личность. Во-вторых, в отличие от индетерминистов, например Берлина, марксисты не довольствуются только тем, что произносят свои приговоры и выражают свое одобрение или восхищение по поводу того или иного исторического действия, но подкрепляют свои приговоры, свое одобрение и восхищение соответствующими практическими действиями. Они не только осуждают американскую агрессию во Вьетнаме и восхищаются героизмом вьетнамского народа, но оказывают огромную практическую помощь вьетнамскому народу в его справедливой войне против американских завоевателей. Они не только осуждают агрессивную милитаристскую политику американских и других империалистов, угрожающих народам термоядерной войной, но принимают все практические меры для обуздания империалистических кругов и т. д. Марксистский исторический детерминизм является тео- 124
рией не преклонения перед «судьбой», перед стихийным и автоматическим действием объективных исторических законов, а теорией революционного действия по изменению мира. Ведь еще в сентябре 1843 года в своем письме Руге Маркс писал: «Мы не говорим миру: перестань бороться — вся твоя борьба есть глупость. Мы только ему даем настоящий лозунг борьбы». Именно Маркс позже в своих тезисах о Фейербахе бросил крылатую фразу: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» \ в которой он раскрывает глубоко революционную сущность и предназначение своей философии, всего своего учения. Марксизм-ленинизм является с начала и до конца самым могучим и страстным призывом, какой только знает история, обращенным к рабочему классу, ко всем трудящимся и прогрессивным людям в мире — к их сознанию, к их совести, к их воле,— к борьбе за революционное изменение мира. Он является научной теорией этой борьбы. Все это, разумеется, не ускользнуло от взгляда противников марксизма. Но так как метафизическая логика их мышления не может понять или не хочет понять противоположности в их реальном диалектическом единстве, они выдумали тезис, что марксизм был внутренне противоречив, так как, с одной стороны, утверждал, что общественно-исторические события являются объективно детерминированными, закономерными, необходимыми, а с другой стороны, апеллировал к активной и революционной деятельности отдельных личностей, партий, класса, массы, к их воле и сознанию и т. д. Подобные возражения против марксизма выдвигали еще в конце прошлого столетия противники марксизма, такие, как немецкий неокантианец Рудольф Штамлер, идеолог русского народничества Михайловский и другие. Рассматривая возражения Михайловского, Ленип писал: «Он говорит о «конфликте между идеей исторической необходимости и значением личной деятельности»: общественные деятели заблуждаются, считая себя деятелями, тогда как они «деемые», «марионетки, подергиваемые из таинственного подполья имманентными законами исторической необходимости»— таков вывод следует, дескать, из этой идеи, которая посему и именуется «бесплодной» и «расплывающейся». Не вся- 1 К. Маркс π Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 4. 125
кому читателю, пожалуй, понятно, откуда взял всю эту чепуху — марионеток и т. п.— г. Михайловский. Дело в том, что один из любимых коньков субъективного философа — идея о конфликте между детерминизмом и нравственностью, между исторической необходимостью и значением личности. Он написал об этом груду бумаги и наговорил бездну сентиментально-мещанского вздора, чтобы разрешить этот конфликт в пользу нравственности и роли личности» *. Как видим, современные критики марксизма, такие, как Берлин, не ушли ни на сантиметр дальше критики Михайловского, по поводу которой Ленин продолжает: «На самом деле, никакого тут конфликта нет: он выдуман г. Михайловским, опасавшимся (и не без основания), что детерминизм отнимет почву у столь им любимой мещанской морали. Идея детерминизма, устанавливая необходимость человеческих поступков, отвергая вздорную побасенку о свободе воли, нимало не уничтожает ни разума, ни совести человека, ни оценки его действий. Совсем напротив, только при детерминистическом взгляде и возможна строгая и правильная оценка, а не сваливание чего угодно на свободную волю. Равным образом и идея исторической необходимости ничуть не подрывает роли личности в истории: история вся слагается именно из действий личностей, представляющих из себя несомненно деятелей. Действительный вопрос, возникающий при оценке общественной деятельности личности, состоит в том, при каких условиях этой деятельности обеспечен успех? в чем состоят гарантии того, что деятельность эта не останется одиночным актом, тонущим в море актов противоположных? В том же состоит и тот вопрос, который различно решают социал-демократы и остальные русские социалисты: каким образом деятельность, направленная к осуществлению социалистического строя, должна втянуть массы, чтобы принести серьезные плоды» 2. Историческая закономерность, историческая необходимость не исключает и не может исключить активную деятельность людей, отдельных личностей, партий, классов, народов и т. д. Прежде всего потому, что она есть закономерность, необходимость самой человеческой исто- рической деятельности. Вне человеческой деятельности нет и не может быть истории человеческого общества. 1 В. И. Л е π и и, Соч., т. 1, стр. 142. 2 Там же. 126
Поэтому историческая зйкояомераость, историческая необходимость предполагает человеческую деятельность. Следовательно, действительный вопрос, который возникает из объективного существования исторических закономерностей, исторической необходимости, не есть вопрос: возможна или невозможна деятельность людей, нужна ли она или не нужна, чтобы осуществилось данное историческое событие, данное историческое изменение? Это не есть и вопрос: участвуют и могут ли участвовать сознание, идеи, планы, воля, чувства, страсти людей в исторической жизни, не делают ли объективные закономерности излишним участие человеческого сознания, идей, воли, чувств и т. д.? Потому что нет человеческой деятельности, которая не являлась бы сознательной деятельностью, не была бы выражением человеческой воли, чувства, страсти и т. д. Действительный вопрос, который возникает из объективного существования общественно- исторических законов, таков: как действовать, как можно действовать и как следует действовать? Даже если допустить, что отдельный человек, отдельная партия или класс действуют как хотят, это вовсе не означает, что сами действия и результаты этих действий будут такими или точно такими, каких хотел действующий субъект. Как будут развиваться сами действия и к каким результатам они приведут — это зависит не только от сознательно поставленных целей и желаний действующего субъекта, но еще от двух важных и не зависящих от него объективных факторов — во-первых, от действия и противодействия других личностей, партий, классов, народов и т. д. и, во-вторых, от объективных законов, которым подчинена всякая человеческая деятельность. Поэтому, как говорит Энгельс, цели человеческих действий являются всегда сознательными и желаемыми, но результаты этих действий во многих случаях не являются ни желаемыми, ни предполагаемыми. Всякая личность, всякая партия, народ, класс, государство действуют при определенных условиях, при наличии действий и противодействий других личностей, партий, классов, народов, государств и т. д., то есть при определенной общественной и исторической ситуации, которая определяет поведение действующего субъекта, и при выборе цели своего действия и средств, способа достижения своей цели. Правильно ли оценил действую- 127
щий субъект предписания, которые ставят перед ним данная историческая ситуация и объективные законы исторического развития, при определении своих целей, средств и способов действия для их достижения, — это зависит от самого действующего субъекта. Несомненно, однако, что успех всякого исторического действия прямо пропорционален тому, насколько определение исторических целей, средств и способов их достижения соответствует «предписаниям» объективной исторической ситуации, требованиям объективных общественно-исторических законов. Соответствие, в той или иной степени, может достигаться стихийно, наугад, а может быть достигнуто более или менее сознательно, то есть с помощью научного познания исторической ситуации и требований исторической ситуации, исторических законов. Если люди сознательно или несознательно не сообразуются с объективными возможностями и требованиями исторической ситуации, исторических законов, если они сознательно или несознательно противодействуют этим требованиям, их действия терпят провал. Тогда эти действия задерживают на короткое или продолжительное время развитие истории, иногда приводят к огромным разрушениям, жертвам, причиняют неизмеримые страдания не только отдельным личностям, но целым классам, народам или даже всему человечеству. И наоборот, если историческая деятельность отдельной личности, партии, класса, народа, государства и т. д. основывается на действительно научном познании исторических ситуаций, в которых они действуют, исторических закономерностей, тогда их действия достигают своих исторических целей с неизмеримо меньшими блужданиями, трудностями, разрушениями, жертвами, страданиями, тогда они могут ускорять ход общественно-исторического прогресса. Так что историческая необходимость предоставляет личностям, классам, партиям, народам, вообще людям возможность выбирать среди множества самых различных вариантов действия. Какой вариант действия будет избран, это зависит от людей — от их социального положения, от их классово-партийных, национальных или интернациональных интересов, от их сознательности, от их познаний, от их воли, смелости и решительности. Отсюда и большая роль и большая ответственность субъективного фактора в истории, которым может быть как отдель- 128
ная личность, так и целая партия, целый класс или народ» Потому что для людей никак не безразлично, правильно ли избраны и поставлены их исторические цели, выбраны ли наиболее правильные средства и способы действия для достижения поставленных целей, какими темпами, ценой каких трудностей, жертв и страданий они достигнут своих исторических целей. Ответственность в общественно-исторической жизни является общественным отношением. Абсолютно автономная личность, если бы таковая могла вообще существовать, ни перед кем не отвечает. Исторической ответственности она не имеет и не может иметь, потому что история является результатом деятельности не одной личности, а массы личностей, организованных и связанных между собой в политические партии, социальные классы, национальности, государства — в общество. Реально действующие в истории личности действуют не изолированно, а в определенных связях и отношениях с массой других личностей, и их действия неизбежно приводят к тем или иным последствиям, затрагивающим интересы и действия других личностей — партии, класса, нации, государства и т. д. И именно на почве этих социальных связей и зависимостей, на основе этой детерминированности социально-исторической деятельности людей возникает и может существовать отношение социально- исторической ответственности. Отдельные исторические личности ответственны за свою деятельность перед своей партией, перед своим классом, перед своим народом и т. д. Даже взятая как внутренне субъективное переживание, ответственность имеет социальный характер и оказывается социально детерминированной, потому что она является не чем иным, как чувством или сознанием долга. А это чувство и это сознание являются продуктом социально-исторической жизни, обусловлены социальными условиями и всегда имеют конкретное социально-историческое содержание. Вот почему не детерминизм, а индетерминизм исключает ответственность отдельной личности и вообще всякого рода ответственность. Более того, индетерминизм вообще делает невозможным понимание существования личной и иной ответственности, он не может указать нам никаких критериев, на основе которых она может быть определена. Абсолютно автономная в своей воле и в своих действиях 9 н. Ирибаджаков 129
личность, о которой нам говорят индетерминисты,— личность, которая, по словам Сартра, якобы была «осуждена быть абсолютно свободной», которая сама создавала нормы своего поведения и якобы отвечала за все, что случается в мире, не может быть ответственна ни перед кем. Такая личность вообще не существует, и сами понятия «личность», «социальное действие», «историческое действие», «поведение», «ответственность» и т. д., взятые безотносительно к другим личностям, к человеческому обществу, теряют всякий смысл. Вопрос об ответственности, и в частности о социально- исторической ответственности отдельной личности, партии, класса, народа, государства и т. д., может быть научно понят и объяснен только на основе марксистского социально-исторического детерминизма. Своим учением об объективной реальности общественно-исторических законов и о сознательной деятельности людей, о социально- исторической детерминированности сознания, воли, чувств и действий людей марксистский социально-исторический детерминизм не только раскрывает нам, почему возможна и почему существует историческая ответственность, но раскрывает нам и объективные критерии, на основе которых может и должна определяться эта ответственность. СМЫСЛ ИСТОРИИ Вопрос о закономерном характере исторического развития тесно связан с вопросом о смысле истории. Этот вопрос не нов. Он всегда занимал центральное место в теологических и других идеалистических философско- исторических теориях, как и в идеологической борьбе между прогрессивными и реакционными классами. История философско-исторической мысли показывает, что вопрос о смысле истории приобретал наибольшую актуальность в эпохи глубоких социальных кризисов и революционных преобразований. Поэтому не удивительно, что в настоящее время он занимает первостепенное место в борьбе между марксистско-ленинской и буржуазной идеологией, что после Гегеля буржуазные философы, социологи и историки никогда не занимались так много «смыслом истории», как в период'после Октябрь- 130
ской революции и особенно и осле второй мировой войны. Вопрос о смысле истории — реальный и исключительно важный вопрос. Но его правильная постановка и решение зависят от того, с каких классовых и философско- исторических позиций это делается. Современные буржуазные авторы создали огромную литературу, посвященную «смыслу истории», но они не могут ни правильно поставить этот вопрос, ни правильно его разрешить, потому что исходят из реакционных интересов своего класса и из различных идеалистических, метафизических и во многих случаях явно мистических философско-исто- рических взглядов. ТЕЛЕОЛОГИЧЕСКИЙ ИЛИ ФИНАЛИСТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ Когда буржуазные авторы говорят о «смысле истории», то они чаще всего исходят из воззрения, что история является не беспорядочным потоком событий, а планомерным процессом, направленным к какой-то конечной и высшей цели. Согласно этому воззрению, смысл истории заключается в осуществлении этой цели, которым завершается сама история. Телеологический и финалистический взгляд на историю является объективно-идеалистическим взглядом, который возник на почве теологии и до настоящего времени продолжает развиваться чаще всего в тесной связи с ней. Еще Аврелий Августин, предпринявший первую попытку представить ход всей всемирной истории с позиций христианской теологии в своей книге «О граде божием» (De civitate dei), развивал взгляд, что бог предопределил развитие всемирной истории и даже судьбу отдельного человека. По его мнению, история начинается с «сотворения» Адама и завершается «страшным судом», когда бог будет судить живых и мертвых. Этот взгляд на историю и до сих пор лежит в основе различных христианско- теологических и других реакционных и антинаучных фи- лософско-исторических концепций о «смысле истории». Но телеологические и финалистические концепции истории развиваются не только на почве теологии. Они 9* 131
имеют также свои, более или менее секуляризированные формы, которые в прошлом, до возникновения марксизма, играли и прогрессивную роль как с точки зрения развития научного познания, так и с точки зрения их социально-исторической роли. В философско-исторических взглядах Гердера и Гегеля, с именами которых связано обособление и утверждение философии истории как самостоятельной дисциплины, как и в философско-исторических взглядах Канта и Фихте, доминировал исторический оптимизм, связанный с концепцией, согласно которой история является исполненным смысла, прогрессивным процессом развития, направленным на осуществление какой-то высшей и конечной цели. Гердер видел эту цель в осуществлении идеала «гуманности», Кант — в «правовом порядке и веч- ном мире», Фихте — в «идеальном государстве» и т. д. Но наиболее ярким выразителем этой концепции является Гегель. В своих «Лекциях по философии истории» Гегель пишет: «Все же у нас возникает вопрос, какова же конечная цель всех этих единичных событий, исчерпывается ли каждое своей особой целью, или, напротив, мы должны мыслить себе одну конечную цель всех этих происшествий; не происходит ли под громким шумом этой поверхности работа и созидание какого-то произведения, внутреннего, тихого и тайного произведения, в котором сохранена существенная сила всех этих преходящих явлений? Но если не привносить к всемирной истории с самого начала мысль, разумное познание., то должно к ней подходить, по крайней мере, с крепкой несокрушимой верой в то, что в ней присутствует разум, или по крайней мере в то, что мир интеллекта и самосознающей себя воли не является жертвой случая, а должен обнаруживаться в свете знающей себя идеи» х. Еще в «Святом семействе» Маркс и Энгельс указывают, что гегелевское понимание истории «есть не что иное, как спекулятивное выражение христианско-германской догмы о противоположности духа и материи, бога и мира» 2. Но это не означает, что оно тождественно теологическому фатализму Августина и его современных последователей в лице неотомистов, таких авторов, как Бердяев и другие, с их трансцендентализмом, иррационализмом и агностицизмом. Гегель не разделяет историю на «земную» и «не- 1 Цит. по: В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 312. 2 К. Марксы Ф. Энгельс, Соч., т. 2, стр. 93. 132
бесную» и не ищет объяснения человеческой истории вне ее. По его мнению, история есть закономерный, необходимый процесс саморазвития духа — процесс самопознания духа. Он не исключает свободу из истории, не противопоставляет свободу необходимости, а рассматривает ее как осознанную необходимость. Он отвергает агностицизм и видит конечную цель истории в самосознании абсолютного духа — в постижении абсолютного духа. «Всемирная история есть прогресс в сознании свободы, прогресс, который мы должны познать в его необходимости» х. Поэтому пе случайно то, что неотомист Ж. Маритен причисляет Гегеля заодно с Марксом к «величайшим фальсификаторам божественности», которые создали «фальшивую философию истории» 2. Исторический фатализм и финализм Гегеля, как и его концепция о том, что история представляет собой восходящий, прогрессивный процесс развития, наложили глубокую печать на философско-исторические взгляды большинства буржуазных мыслителей XIX века. Так, например, Фейербах видел конечную цель истории в осуществлении «человека», «действительного человека», «человеческой сущности», Штирнер —«Единственного», «истинные социалисты»—«счастья», Конт —«научно-промышленного общества», Токвиль —«равенства» и т. д. Вообще в XIX веке в буржуазной философии истории, социологии и историографии доминировала оптимистическая концепция, согласно которой история есть исполненный смысла процесс и смысл истории отождествлялся с историческим прогрессом. Этот взгляд стал частью фи- лософско-исторического кредо многих буржуазных философов, социологов и историков даже двух первых десятилетий XX века. «В период от середины прошлого столетия до 1914 года,— пишет Э. Kapp,— какому-либо британскому историку было почти невозможно представить себе историческую перемену иначе, как перемену к чему-то лучшему» 3. С наступлением эпохи империализма и особенно с наступлением современной эпохи перехода от капитализма к социализму вопрос о смысле истории стал более акту- 1 Цит. по: В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 304. 1 J. Maritain, On the Philosophy of History, Geoffrey Bles, London, 1959, p. 23, 28. 3 E. H. Carr, What is History?, p. 38. 133
альным, чем когда бы то ни было ранее, но вместе с тем в буржуазных воззрениях на этот вопрос происходят коренные изменения, которые раскрывают особенно ясно и наглядно реакционный и антинаучный характер современной буржуазной философии истории, ее роль идеологического оружия для защиты буржуазного строя и для борьбы против марксизма-ленинизма, против социализма и коммунизма. Значительная часть буржуазных авторов, принадлежащих к различным направлениям буржуазной философ- ско-исторической мысли, продолжает и до сего времени развивать телеологический и финалистический взгляд на историю и ее смысл. За очень незначительными исключениями, однако, эти взгляды лишены всякой научной ценности. Они имеют ярко выраженный теологический, мистический и агностический характер. Утверждая, что история имеет какой-то смысл, они отрицают возможность его научного познания. Вместе с тем они проповедуют теологический фатализм, согласно которому история творится и направляется богом, а люди — беспомощные орудия в руках божественного провидения, которым не остается ничего иного, как подчиняться своей «судьбе». Согласно Н. Бердяеву, например, история имеет «внутренний смысл», и притом «абсолютный смысл». Она есть «предопределенный в своих основах всемирно-исторический процесс», «какая-то мистерия», имеющая свое начало и свой конец в «небесной истории» *. Поэтому «истинная» философия истории должна быть «метафизикой истории», чьей задачей является раскрытие «смысла истории». Но так как «небесная история» определяет «земную историю», раскрытие «смысла» «земной истории» означает раскрытие «смысла» «небесной истории» посредством «пророческого отношения к истории», то есть посредством «откровения» 2. Нетрудно видеть, что Бердяев пренебрегал не только марксистской, но всей прогрессивной философ- ско-исторической мыслью, чтобы возродить мракобес- ническую философию истории Августина и представить ее как последнее слово современной буржуазной философии истории. Именно Августин является идейным вдохновителем и современной неотомистской философии истории. Заодно с Августином Ж. Маритен считает, что история 1 См.: Н. Бердяев, Смысл истории, стр. 44, 56. 1 См. там же, стр. 11, 51, 55 и др. 134
развивается согласно определенному богом плану и направлена к осуществлению поставленных богом целей, а задача философии истории — раскрыть вложенный богом смысл в историю, то есть ее план и ее цели. Для Ма- ритена смысл истории также есть «мистерия», которую человеческий разум и научное познание были в состоянии только отчасти расшифровать и понять, потому что в целом замыслы и цели бога были недоступны и непостижимы для человеческого разума. Они могли быть только созерцаемы, но не научно поняты 1. Таким образом, смысл истории превращается в «трансисторический смысл исторических трагедий», а философия историй вливается в теологию и религиозную мистику. «Никакая философия истории невозможна без разъяснений теологии,— заявляет неотомист Иозеф Пипер,— потому что существенный вопрос философа, который размышляет над историей, таков: какова конечная цель истории?» 2 Этот теологический, мистический и агностический взгляд на смысл истории пронизывает философско-исто- рические воззрения многих современных буржуазных профессиональных философов, экономистов, социологов и историков, таких, как К. Ясперс, В. Рёпке, А. Тойнби, Ф. Мейнике, Т. Шидер и другие. «История,— пишет Ясперс,— имеет глубокий смысл, но он недоступен для человеческого познания» 3. Никто, по мнению Ясперса, не знает, как возникла человеческая история и куда, к какой цели она движется, потому что бог положил начало истории, он определил ее цель и направил ее к ней. Ту же самую агностическую точку зрения мы находим и у Т. Шидера. «Куда мы ни посмотрим,— пишет он,— цель истории покрыта мраком неизвестности, а ответ на вопрос, в каком направлении развивается история, становится для нас все труднее» 4. С теоретической точки зрения все эти высказывания о смысле истории не предлагают ничего нового и оригинального, но с идеологической точки зрения представляют огромный интерес. 1 Cm.:J. M а г i t a i η, On the Philosophy of History, p. 2, 22—23. * Там же, стр. 32. 8 К. Jaspers, Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, S. 17. 4 Цит. по: В. И. С а л о в, Современная западногерманская буржуазная историография, изд-во «Наука», М., 1968, стр. НО. 135
Во-первых, они отражают как в зеркале глубокий кризис и идейную нищету современной буржуазной философии истории и всей современной буржуазной идеологии, их беспомощность сформулировать не только прогрессивные и научно обоснованные, но и сколько-нибудь ясные и рациональные исторические цели. Вот почему, чтобы скрыть свою беспомощность, они прибегают к агностицизму, к теологии и мистике и объявляют исторические цели «трансцендентными», «непознаваемыми» и «непостижимыми» для человеческого разума. Во-вторых, они отражают крах буржуазного исторического оптимизма, связанного с концепциями о закономерном и прогрессивном развитии истории, и замену его крайне консервативными и пессимистичными фило- софско-историческими концепциями. Концепции об историческом прогрессе заброшены, и все более широкое распространение получают теории о так называемом «цикличном развитии культур» (О. Шпенглер, Э. Мейер, А. Тойн- би, Дж. Барраклоу, X. Фрайер и др.), которые открыто прокламируют «закат западной культуры». «Говорят,— пишет Э. Kapp,— что русский царь Николай I издал приказ, которым запретил слово «прогресс». Ныне философы и историки Западной Европы и даже Соединенных Штатов наконец согласились с ним. Гипотеза о прогрессе отброшена. Закат Запада стал настолько знакомой фразой, что кавычки больше не являются необходимыми» *. Kapp прав, что буржуазные философско-исторические теории о «закате западной культуры» являются «характерной идеологией уходящего общества»2. Они отражают историческую бесперспективность и обреченность современной буржуазии, ее беспомощность найти выход из непрестанно растущего и углубляющегося кризиса современного буржуазного общества и его культуры, остановить неудержимый и победный ход социалистической революции. Они отражают чувство все большей неуверенности и страха современной буржуазии перед будущим, ее мрачные предчувствия неизбежного и близкого конца буржуазного общества, который буржуазные идеологи представляют вообще как конец всей человеческой культуры и истории. 1 Е. Н. С а г г, What si History?, p. 112. * Там же, стр. 43. 136
Примечателен тот факт, что за очень малыми исключениями все современные буржуазные телеологические и финалистические теории наполнены глубоким пессимизмом и мрачными пророчествами. И Бердяев, и Мари- тен, и Мейнеке не видят в истории ничего другого, кроме «трагедии». «Вся история,— пишет Мейнеке,— является вместе с тем трагедией» *. Поэтому проблема «трагического» в истории стала основной темой современной буржуазной философии истории. Растущий исторический пессимизм современной буржуазии был выражен с особенно большой силой в фило- софско-исторических взглядах К. Ясперса, в его анализе современной эпохи. Он отмечает, что в течение более ста лет растет сознание «кризиса», которое «ныне стало сознанием почти всех людей» и выражается в концепциях «о повороте истории, о конце истории в прежнем смысле, о радикальном изменении самого человеческого бытия». Время «после первой мировой войны,— продолжает Яс- перс, —было вечерней зарей уже не только Европы, а всех культур на Земле. Концом человечества... Это все еще не был сам конец, но сознание его возможного и предстоящего наступления было господствующим. Ожидаемый конец был открываем со страхом или со спокойствием... Настроение при Клагесе, при Шпенглере или при Альфреде Веберс является весьма различным. Но действительность кризиса в невиданном в истории размере налицо, без сомнения, для всех них» 2. Характеризуя современную эпоху, Ясперс подчеркивает, что она коренным образом отличается от предшествующих исторических эпох. В прошлом, утверждает он, история разыгрывалась в относительно стабильных состояниях. Социальные изменения происходили медленно и затрагивали только отдельные социальные слои и группы. Даже тогда, когда надо было умирать от голода, люди терпели лишения, подчинялись и оставались жить в неизменных социальных условиях. «Ныне,— продолжает Ясперс,— дело обстоит совсем иначе. Социальные состояния находятся в каком-то неудержимом движении. Все население Земли вырвано из его 1 Цит. по: В. И. С а л о в, Современная западногерманская буржуазная историография, изд-во «Наука», М., 1968, стр. 109. аК. Jaspers, Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, S. 288. 137
весьма старых, унаследованных строев и форм сознания. Сознание безопасности становится все более ограниченным» 1. Человеческие массы становились более едиными и превращались в решающий фактор, с которым должен сообразовываться и государственный деятель, и мыслитель, и представитель искусства. Наиболее тревожным, по мнению Ясперса, является то обстоятельство, что ныне массы «учатся читать и писать», что они охвачены «растущим безверием», которое порождало нигилизм. Освобождаясь от религиозной веры, массы попадали под влияние «эрзац-веры», которая находила свое выражение в вере в «спасительные программы», в «псевдонаучные мировоззрения», такие, как марксизм, психоанализ и расовая теория. Словом, «сейчас основы человеческого бытия шатаются, необходимо, чтобы были заложены элементарные основы будущего» а. Но Ясперс признает, что современная буржуазия и ее идеологи беспомощны найти «правильную форму жизни» 3. Исторический пессимизм Ясперса достигает своей кульминационной точки в его концепции «страха» как движущей силы к будущему. «Какой-то бесподобный страх распространен ныне над человечеством»,—пишет он. «Страх следует одобрить. Он является своего рода основой надежды» 4. В своем докладе «Историчность и надвременный смысл», произнесенном на состоявшемся в 1968 году XIV международном конгрессе философов в Вене, известный западногерманский буржуазный философ Фриц-Иоахим фон Ринтелен жаловался, что ныне в буржуазном мире навязывалась мысль, что в истории все «когда-то началось плохо» и, говоря словами Ясперса, «было осуждено на провал», говорилось «так много о бессмысленности нашего существования... о страхе перед ничем и о полной ненадежности современной жизни», что следовало бы снова поставить «вопрос о смысле нашей историчности» 5. И действительно, Венский конгресс по философии также показал, 1 К. Jaspers, Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, S. 263. 2 Там же, стр. 255. 3 Там же, стр. 130. 4 Там же, стр. 191. 6 Fritz-Joachim von Rintelen, Geschichtlichkeit und überzeitlicher Sinn, в: «Akten des XIV. Internationalen Kongresses für Philosophie», I.B., Verlag Herder, Wien, 1968, S. HO. 138
что исторический пессимизм пускает все более глубокие корни в современной буржуазной философии истории. Но он показал точно так же еще раз, что на почве этой философии невозможно найти никакой надежный путь, уводящий за мрачные горизонты исторического пессимизма, чувства неуверенности и страха перед будущим, исторической обреченности, которые овладевают все более и более властно современной буржуазией. В-третьих, современные телеологические и финалисти- ческие взгляды на историю с их пессимизмом, агностицизмом, теологическим фатализмом и мистикой не являются только пассивным отражением процесса разложения и гибели современного буржуазного общества и его культуры. Вместе с тем они являются идейным оружием современной буржуазии в борьбе против всех прогрессивных, антиимпериалистических движений, и прежде всего против коммунистического движения и социалистических стран, против марксизма-ленинизма. Историческая заслуга марксизма-ленинизма состоит в том, что, раскрыв законы общественно-исторического развития, он доказал преходящий характер капитализма и поставил перед рабочим классом, перед всеми трудящимися и эксплуатируемыми великую и научно обоснованную историческую цель— уничтожение буржуазного строя и замену его новым, высшим и более справедливым общественным строем — социализмом и коммунизмом. Вооруженный научной идеологией марксизма-ленинизма, руководимый своими коммунистическими партиями, рабочий класс превратился в величайшую историческую силу нашего времени, а целью и смыслом его исторического творчества является борьба за построение и развитие социализма и коммунизма. Сама историческая практика социалистических революций и социалистического строительства доказала неоспоримым образом правильность марксистско-ленинских идей и превосходство социализма над капитализмом. Она доказала, что основное направление исторического развития современного человечества определяется революционным рабочим и коммунистическим движением, социалистическими странами и неизбежно ведет к торжеству социализма и коммунизма в целом мире. Научные и революционные идеи марксизма-ленинизма, идейно-политическая и организаторская деятельность ком- 139
мунистических партий, заразительный пример Октябрьской и других социалистических революций пробудили и вдохновили огромные массы трудящихся во всем мире к самостоятельному, сознательному, организованному и целенаправленному историческому творчеству. И чем более широкие массы вступают на путь самостоятельного исторического творчества, чем больше растет их коммунистическая сознательность и организованность, чем более ясно они видят историческую цель своей революционной борьбы и пути ее достижения, чем больше растет их революционная энергия, тем ближе становится день полного торжества социализма и коммунизма во всем мире. Идеологи современной буржуазии сознают все это, и одна из главных задач их телеологических и финалисти- ческих теорий истории состоит в том, чтобы вносить в массы идейную неразбериху, деморализацию, неверие в собственные силы и пассивность, уводить их с пути самостоятельной революционной борьбы против капитализма, за социализм и коммунизм. Бессильные выдвинуть новые исторические цели, которые будут соответствовать потребностям исторического развития и интересам трудящихся и прогрессивных сил нашего времени, буржуазные идеологи используют свои телеологические и финалистические теории, чтобы внушать массам, что цели и смысл истории определяются богом, что они являются непознаваемыми и что не во власти людей самим ставить свои исторические цели, самим творить свою историю или же представлять цели своего собственного класса как цели, определенные будто бы богом. Так, например, в своей книге «О происхождении и цели истории» Ясперс, заявив, что цель истории непостижима для человеческого познания, оставляет себе лазейку и утверждает, что все же философия истории могла бы нас «приблизить» к пониманию этой цели. И он видит ее в создании «всемирной империи», в которой «одна-един- ственная власть сможет «принуждать всех» и таким образом осуществит наконец „всемирный мир»1". Но нетрудно видеть, что за этой «божественной» исторической целью, которую указал Ясперс, просвечивают очень ясно сколь земные, столь и сумасбродные планы американской империалистической реакции по созданию своей всемирной 1К. Jaspers, Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, S. 17, 47, 242, 246. 140
империй, относящиеся ко времени, когда Ясперс написал свою книгу. Особенно ясно выразил реакционный и антикоммунистический характер этих буржуазных воззрений о «смысле» истории Вильгельм Рёпке. Для него борьба между социализмом и капитализмом, составляющая основное содержание современной исторической эпохи, есть не что иное, как борьба между сатаной и богом. Выражая свою уверенность в том, «что, как все сатанинские происки, красный тоталитаризм будет ликвидирован», Рёпке пророчествует: «Наступят наконец события, которые не предвидены в плане диалектического материализма о ходе истории, потому что только бог знает, как завершит все»1. На вопрос: «Когда это произойдет?» Рёпке отвечает: «Не известно». Единственное, что «известно» Рёпке,—это то, что социализм и коммунизм являются «сатанинским» делом, что бог ненавидит это дело и что наступят в истории такие вещи, о которых знает только бог и отчасти Рёпке, который нам сообщает о них. Опровергать подобные утверждения и пророчества не стоит, потому что они выражают субъективные желания их автора, не подкреплены никакими доказательствами и рассчитаны на невежество и религиозное тупоумие тех, кто все еще верит, что бог существует и направляет ход всемирной истории. Они, однако, раскрывают всю идейную беспомощность буржуазных авторов, таких, как Рёпке, которые в своем бессилии противопоставить марксизму сколько-нибудь разумные аргументы спекулируют на легковерии религиозных людей и прибегают к «авторитету» бога как к самому сильному аргументу против социализма и коммунизма. ИСТОРИЯ «КАК ПРИДАНИЕ СМЫСЛА БЕССМЫСЛЕННОМУ» Современные телеологические и финалистические концепции истории являются столь ненаучными и мистичными, что огромное большинство, особенно прогрессивная часть, буржуазных философов, социологов и историков их отвергает. «Я не верю в божественное провидение,— 2 Wilhelm Röpke, Zwischen Furcht und Hoffnung, в: «Wo stehen wir heute?», C. Bertelsmann Verlag Gütersloh, 1960, S. 82. 141
пишет Э. Kapp,— в мировой дух, в божественное откровение, в Историю с прописного «И» или в какую бы то ни было другую абстракцию, которая, как иногда предполагается, руководит ходом событий, и безоговорочно поддерживаю слова Маркса: «История не делает ничего, она не обладает никаким необъятным богатством, она «не сражается ни в каких битвах»! Не «история», а именно человек, действительный, живой человек — вот кто делает все это, всем обладает и за всё борется»1. «Такие авторы, как Бердяев, Нибур и Маритен,— продолжает Kapp,— поддерживают автономное положение истории, но они подчеркивают, что конец или цель истории лежит вне истории. Лично я считаю, что трудно примирить целость истории с верой в некую сверхъестественную силу, от которой зависит ее значение и смысл,— все равно, будет ли этой силой бог какого-то избранного народа, христианский бог, скрытая рука деиста или Гегелев мировой дух» 2. Поскольку подобная критика направлена против теологии, телеологии, финализма и мистики, поскольку она вдохновлена стремлением к научному подходу к истории, она — положительное явление. Такое стремление в той или иной степени действительно существует у Kappa и у других прогрессивных буржуазных историков, которые в той или иной мере признают марксистско-ленинский взгляд на историю или отдельные его стороны. Но в большинстве случаев критика проводится с субъективно-идеалистических позиций и носит преимущественно антимарксистский характер — например, у Т. Лес- синга, В. Таймера, К. Поппера и других. По мнению этих буржуазных авторов, сама по себе история не имеет никакого смысла. Это у них общее. Но далее в их философ- ско-исторических концепциях проявляются большие или меньшие различия, отражающие различия и противоречия идеалистических философских школ и течений, с позиций которых они ставят вопрос о смысле истории и ищут его разрешение. Наиболее пессимистично настроенные ограничиваются подчеркиванием «бессмысленности» истории, «человеческого бытия». Другие пытаются преодолеть исторический пессимизм и обосновать какой-то новый исторический оптимизм, носящий субъективно-идеалистический, волюн- 1 Е. Н. С а г г, What is History?, p. 49. 2 Там же, стр. 75. 142
таристический и во многих случаях иррационалистический характер. Здесь в первую очередь следует отметить наделавшую большой шум книгу Теодора Лессинга «История как придание смысла бессмысленному», которая появилась во время первой мировой войны. В философско-историче- ских взглядах Т. Лессинга взаимно переплетены иррационализм «философии жизни» Дильтея, неокантианский априоризм и элементы экзистенциализма, который появился позже от бракосочетания между «философией жизни», феноменологией, неокантианством и другими элементами германской идеалистической философии. Поэтому философско-исторические взгляды Лессинга оказали и продолжают оказывать сильное влияние на различные течения современной буржуазной философско-исторической мысли. Философско-историческая концепция Т. Лессинга имс- ет своим главным противником не буржуазные телеологические и финалистические концепции истории и ее смысла, а марксистское учение об истории как объективном, закономерном, восходящем и прогрессивном процессе и об историографии как науке. «В истории,— пишет он,— никоим образом не обнаруживается никакого скрытого смысла, никакой причинной взаимосвязи, никакого развития во времени per se; но история есть историография, т. е. создание этого смысла, установление этих причинных взаимосвязей, изобретение этого развития» *. Согласно Лессингу, история является не объективным и закономерным процессом развития, а совокупностью субъективных переживаний, лишенных всякого смысла, в которые индивидуальное сознание историка вносит все то, что мы называем причинными связями, закономерностями, развитием и т. д., то есть смысл. Подобно многим другим идеалистам, Т. Лессинг отождествляет историю как объективный процесс с историографией, из чего следует, что единственный способ делать историю — писать ее. Отрицая объективную реальность предмета историографии, он отрицает возможность объективной исторической истины и истории как науки. Поэтому Лессинг признает право всякого создавать свою 1 Цит. по: И. С. К о н, Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли, изд-во «Социально-экономическая литература», 1959, стр. 126, 127. 143
собственную историю и вкладывать в нее такой «смысл», какой ему угодно. Он провозгласил историю «необходимой иллюзией», а вопрос об «осмыслении» истории, по его мнению, есть вопрос произвольных и совершенно субъективных решений. Некоторые буржуазные авторы, например Хайнеман и Ринтелен, объявляют концепцию Лессинга «несерьезной» из-за безграничного субъективного произвола, который она проповедует. Но, по существу, их взгляды не отличаются от взглядов Т. Лессинга. Вместе с ним они также считают, что сама по себе история не имеет никакого смысла и должна быть «осмыслена», то есть смысл тастории не может быть открыт внутри истории, а должен быть внесен в нее извне. Различие состоит только в том, что тогда как «осмысление» истории, согласно Т. Лес- 'сингу, является произвольным и всякий может вкладывать в нее какой хочет «смысл», Хайнеман и Ринтелен «считают, что единственным способом «осмыслить» историю является борьба за реализацию так называемых «основных ценностей», таких, как «любовь», «красота» ж др., которые имеют якобы «надвременной», «надыстори- ческий» и, следовательно, несубъективный характер. В своей работе «В поисках смысла в разломленном мире» Хайнеман заявляет, что «порядок ценностей является проблемой, от разрешения которой зависят жизнь и смерть народов этой Земли» г. Другие буржуазные авторы, однако, видят «ценность» философско-исторических воззрений Т. Лессинга именно в волюнтаризме и субъективном произволе, которые он проповедует. Так, например, Вальтер Таймер видит в волюнтаризме Лессинга важнейшее идейное оружие для борьбы против марксистско-ленинского учения об истории, о социализме и коммунизме как исторической необходимости. «В последнее время,— пишет он,— Теодор Лес- синг определяет историю как «осмысление бессмысленного»— мы вносим в нее смысл, какой нам угоден, но по самой своей природе она не имеет никакого смысла, во всяком случае никакого смысла, соответствующего нашим представлениям о добре и зле, о прогрессе и регрессе» 2. «Кто имеет «волюнтаристическое» воззрение на исто- 1 Fritz-Joachim von Rintelen, Geschichtlichkeit lund überzeitlicher Sinn, в: «Akten...», I.B., S. 112—116. 2 Walter Theimer, Der Marxismus, S. 49. 144
рию,— продолжает Таймер,— должен лишиться утешения, которое несет с собой сознание необходимости действовать в согласии с каким-то объективно существующим смыслом истории... Утверждать, что прогресс, гуманизм или социализм являются смыслом истории, установленным высшими силами или законом ее развития, ошибочно» *. Но Таймер спешит успокоить своих читателей, что, отрицая всякий объективный смысл истории, его философ- ско-историческая концепция якобы не обрекает человечество на какое-то пассивное и лишенное всякого исторического смысла существование, а как раз наоборот. «Трезвое научное положение,— заявляет он,— согласно которому в истории нельзя найти никакого смысла, не означает скептической пассивности. Оно скорее может стать основой стремления создать такой смысл; отсутствие какого бы то ни было определенного смысла даже является предпосылкой этого. Признание того факта, что до сих пор история не имела никакого смысла, не ведет к выводу, что она никогда не будет иметь таковой. Это зависит полностью от людей, которые ее делают» 2. Отрицая всякий объективный смысл в истории, то есть существование объективных исторических закономерностей, Таймер задается целью доказать, что социализм является не объективной исторической необходимостью, а нравственным идеалом; что социализм возможен только как этическое учение, но не как научная теория, а его осуществление якобы зависит единственно от воли людей, так как в истории происходило только то, чего люди хотели 3. Подобные взгляды о «смысле» истории развивают также неопозитивист Карл Поппер и другие современные буржуазные идеологи и критики марксизма. СМЫСЛ ИСТОРИИ С МАРКСИСТСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ На первый взгляд рассмотренные нами две основные идеалистические концепции о смысле истории являются противоположными одна другой и взаимно исключаются, а в действительности являются глубоко родственными, потому что их различия — это различия между двумя 1 Там же, стр. 55—56. 2 Там же, стр. 56. 3 Там же, стр. 53. Ю н. Ирибаджаков 145
разновидностями идеалистического и метафизического подхода к истории. Общее между ними, сродняющее их и объединяющее, состоит в том, что они отрицают существование объективных и имманентных самой истории законов, исторический прогресс как объективный и закономерный процесс, а вместе с тем и объективный смысл истории. Согласно одной и другой, сама по себе история не имеет смысла и смысл истории должен вноситься извне. Различие состоит лишь в том, что, по мнению приверженцев телеологического и финалистического взгляда, смысл и цели истории вносятся в нее некой трансцендентной духовной силой — богом, по мнению Хайнемана и Рин- телена — царством «абсолютных», «надысторических» ценностей, а по мнению Т. Лессинга, В. Таймера и К. Поп- пера,— субъективными решениями и волей людей. Марксизм ставит и решает вопрос о смысле истории с коренным образом противоположных философско-исто- рических позиций — с позиций исторического материализма. Он решительно отвергает как телеологические и фина- листические, так и субъективно-идеалистические и волюнтаристические взгляды на историю как на произвольное «осмысление бессмысленного». В своих произведениях «Святое семейство» и «Немецкая идеология» Маркс и Энгельс доказали всю несостоятельность всех спекулятивных идеалистических воззрений, которые видят в истории «какой-то особый смысл, который надо раскрыть» *, какой-то «мудрый план, установленный с незапамятных времен», согласно которому «все предвидено и предопределено» так, «будто последующая история является целью для предшествующей» 2, а вся история направлена к осуществлению какой-то конечной цели. Они отвергли все попытки персонифицировать историю, превратить ее в «особую личность», в «метафизический субъект», который ставит перед собой цели, «а действительные человеческие индивидуумы превращаются всего лишь в носителей этого метафизического субъекта» 3, в орудия для осуществления его целей. «„История",— писали они,— не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для дости- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 39. 2 Там же, стр. 45. 3 Там же, т. 2, стр. 87. 146
жения своих целей»1. «На самом же деле то, что обозначают словами «назначение», «цель», «зародыш», «идея» прежней истории, есть не что иное, как абстракция от позднейшей истории, абстракция от того активного влияния, которое оказывает предшествующая история на последующую» а. Отвергая историческую телеологию, Маркс и Энгельс отрицают и исторический финализм — идею о «конечной цели» истории, о том, что история должна завершиться с установлением какого-то идеального государства или общества. Они отвергли эту идею как «воздушное царство снов», как иллюзорную, мистическую и метафизическую, и вместе с тем противопоставили ей свою материалистическую и диалектическую концепцию, которая не признает никакого предопределенного плана и никакой конечной цели истории. «История,— писал Энгельс,— так же, как и познание, никогда не получит окончательного завершения в каком-то совершенном, идеальном состоянии человечества; совершенное общество, совершенное «государство», это — вещи, которые могут существовать только в фантазии» 3. Все это не означает, что история лишена смысла. Но вопрос о смысле истории может быть правильно поставлен и решен лишь на основе марксистско-ленинского учения об объективном характере законов общественно- исторического развития и о сознательной исторической деятельности. С точки зрения этого учения могли бы быть разграничены два аспекта, в которых может говориться о смысле истории, —объективный и субъективный,— которые связаны один с другим. И хотя субъективный аспект имеет относительную самостоятельность, определяющая роль принадлежит объективному аспекту. Объективный аспект смысла истории, или объективный смысл истории, выражается в существовании и действии ее объективных закономерностей. История имеет объективный смысл, поскольку исторические события причинно детерминированы и не протекают беспорядочно, хаотично, а представляют собой естественноисторический процесс, подчиненный объективным закономерностям, которые определяют последовательность, взаимную связь и взаимную 1 Там же, т. 2, стр. 102. * Там же, т. 3, стр. 45. 8 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. II, стр. 343. 10* 147
обусловленность, «правильность», повторяемость, направление и тенденции —«порядок» его протекания. Иными словами, объективный смысл истории тождествен ее имманентной и объективной логике. Марксистско-ленинское учение об объективном смысле или об объективной логике истории имеет огромное теоретическое и практическое значение. Если смысл истории есть не что иное, как объективная логика ее развития, тогда его раскрытие является главной задачей всякой действительно научной социально-исторической теории. Подчеркивая важность этой задачи, Ленин писал: «Самое большее, что открыты законы этих изменений, показана в главном и в основном объективная логика этих изменений и их исторического развития... Самая высшая задача человечества — охватить эту объективную логику хозяйственной эволюции (эволюции общественного бытия) в общих и основных чертах с тем, чтобы возможно более отчетливо, ясно, критически приспособить к ней свое общественное сознание и сознание передовых классов всех капиталистических стран» *. Научное познание объективного смысла истории является теоретической основой революционно-практической деятельности рабочего и коммунистического движения, определения его исторических целей и средств их осуществления, разоблачения и преодоления как всевозможных телеологических и финалистических, так и субъективно-идеалистических и волюнтаристических взглядов относительно смысла истории. Поэтому не случайно, что буржуазные философы, социологи и философствующие историки так упорно и настойчиво пытаются отрицать объективный смысл истории и заменять его или каким-то мистическим и непостижимым для человеческого разума «трансисторическим смыслом», или смыслом, являющимся результатом субъективных желаний и решений. Когда Т. Лессинг, В. Таймер, К. Поппер и другие заявляют, что «история не имеет никакого смысла»2, под «смыслом истории» они понимают объективные законы истории, которые определяют путь исторического развития человечества и научное познание которых дает нам ключ для понимания истории и для предвидения хода 1 В. И. Л е и и и, Соч., т. 14, стр. 311. 2 К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies, vol. II, p. 269. 148
исторических событий. В своих усилиях дискредитировать марксизм эти буржуазные авторы отождествляют марксистско-ленинское учение об объективном смысле истории с всевозможными теологическими, телеологическими, фина- листическими, фаталистическими и иррационалистически- ми взглядами относительно смысла истории. Как известно, Б. Кроче ставит исторический материализм в один ряд с теми теологическими и идеалистическими философско-историческими учениями, которые пытаются раскрыть в истории какой-то «всемирный план» или какую-то «логику», вложенные в нее какой-то трансцендентной силой. Будет ли эта сила, заявляет Кроче, названа «идеей», «духом» или «материей», это все равно. В конце концов она оказывается «только маскировкой для трансцендентного бога, который единственный мог бы измыслить такой план, принуждать людей и бдеть над его исполнением» *. Подобное же обвинение адресует марксизму и К. Поппер. Он заявляет, что в марксистско-ленинском учении о существовании объективных закономерностей истории доминировал «пророческий» или «религиозный элемент», что оно было «верой», «суеверием», подобно «вере» и «суеверию» Платона, Гегеля и Шпенглера, что оно будто бы ставило себе задачу открыть путь, по которому человечество было «осуждено идти», и таким образом изгоняло «холодное и критическое суждение» и расстраивало «веру в то, что мы можем изменить мир посредством употребления разума» 2. Если бы все эти утверждения принадлежали посредственным и малограмотным критикам марксизма, мы могли бы их объяснить невежеством и вообще не обращать на них внимания. В данном случае, однако, речь может идти не о невежестве, а о сознательном извращении марксизма, так как такие философы, как Кроче и Поппер, не могут не знать, что марксизм не только не имеет ничего общего с различными теологическими, телеологическими, финалистическими, фаталистическими и мистическими взглядами о смысле истории, но является их тотальным и бескомпромиссным отрицанием. Марксизм отрицает существование всяких трансцен- 1 В. С г о с е. Die Geschichte als Gedanke und als Tat, A. Francke A.G. Verlag, Bern, 1944, S. 57, 201. 2 K. R. Popper, The Open Society and Its Enemies, vol. II, p. 197, 198. 149
дентных и сверхъестественных реальностей, а вместе с тем и всякого трансцендентного смысла истории. Он ищет и открывает смысл истории не вне ее в каком-то трансцендентном мире «абсолютных ценностей» или божественного провидения, а в ней самой — в ее имманентной и объективной логике, которая не зависит от какого-либо сознания, В противоположность различным теологическим, телеологическим и другим идеалистическим взглядам на историю марксизм отвергает агностицизм, иррационализм и мистику. Согласно марксизму, в истории нет ничего недоступного для научного познания и единственно научное познание может раскрыть объективный смысл истории. Марксизм открывает и формулирует объективные законы истории, то есть ее объективный смысл, так же как естествознание открывает и формулирует законы природы; исторические предвидения марксизма основываются не на вере, а на научном познании исторических законов, так же как и предвидения естественных наук основываются на научном познании законов природы. Именно в научном познании объективной логики истории марксизм видит главное идейное оружие революционного изменения общественной жизни людей. Как с помощью естественнонаучного познания люди овладевают слепыми силами природы и заставляют их служить своим целям, так с помощью научного познания объективной логики, объективного смысла истории рабочий класс, коммунистические партии осуществляют свои великие исторические цели — сохранение мира во всем мире, развитие демократии, освобождение зависимых народов от империалистического гнета, уничтожение капиталистического строя, построение социализма и коммунизма. И здесь мы доходим до второго, «субъективного», аспекта проблемы о смысле истории и о его отношении к объективному смыслу истории. Объективный и субъективный смысл истории нераздельно связаны между собой, но они не тождественны. «Субъективный» аспект смысла истории существенно отличается от ее объективного аспекта тем, что он связан с целеполагающей деятельностью людей в истории и с их борьбой за достижение сознательно поставленных целей. Основной порок всех субъективно-идеалистических и волюнтаристических взглядов заключается в том, что они не учитывают это существенное различие между двумя 150
аспектами смысла истории, объективную диалектику их взаимных отношений и зависимостей и в результате этого или смешивают и отождествляют два аспекта проблемы, или абсолютно их противопоставляют один другому. Целеполагание и борьба за осуществление поставленных целей предполагают наличие существ, наделенных сознанием, волей и энергией, существ, способных ставить перед собой цели и бороться за их осуществление. Взятая сама по себе как объективный естественноистори- ческий процесс, история не обладает ни сознанием, ни волей, ни энергией. Поэтому она не только не ставит, но и не может ставить перед собой цели, не может бороться за их осуществление. Говорить с этой точки зрения о смысле в истории бессмысленно и абсурдно. История, однако, является не стихийной игрой бессознательных и слепых сил, не автоматическим, само собой протекающим процессом, а деятельностью людей, составляющих классы, народы, партии, государства и т. д., людей, делающих историю. История есть деятельность людей, наделенных сознанием и волей, чувствами и страстями, сознательно ставящих перед собой цели, и борьба за достижение этих целей составляет смысл их исторической деятельности. Так, например, деятельность и борьба рабочего класса, коммунистических партий, социалистических государств является, бесспорно, исторической деятельностью, которая исполнена глубокого смысла, ибо вдохновлена великой исторической целью — борьбой за социализм и коммунизм. Историческое целеполагание является, безусловно, необходимым элементом осмысления исторической деятельности исторических личностей, социальных классов и систем, политических партий. Исходя из этого факта, субъективные идеалисты и волюнтаристы делают вывод, что люди вкладывают смысл в историю и что этот смысл может быть самым различным в зависимости от их взглядов на историю и от целей, которые они перед собой поставят. Согласно К. Попперу, «хотя история не имеет никакого смысла, мы можем придать ей смысл» в зависимости от точки зрения, с которой мы ее интерпретируем. Так, например, мы могли бы интерпретировать историю с точки зрения борьбы за «открытое общество, за управление разума, за справедливость, за свободу, за равенство» и т. д. В соответствии с одной или другой интерпретацией мы могли 151
бы рассматривать историю как борьбу за осуществление «открытого общества», «справедливости», «свободы» и т. д.— и в борьбе за осуществление этих целей будет состоять и смысл истории *. Но с какой точки зрения мы будем интерпретировать историю, какие цели поставим перед ней и какой смысл вложим в нее — все это зависит единственно от наших концепций и от наших решений, которые не зависят ни от каких объективных факторов. «Ни природа, ни история,— пишет Поппер,— не могут нам сказать, что мы должны делать. Факты, все равно будут ли это факты природы или факты истории, не могут принимать решения за нас, они не могут определять цели, которые мы хотим выбрать. Мы являемся теми, кто вводит цель и смысл в природу и в историю. Люди не являются равными, но мы можем решить бороться за равные права. Человеческие институты, такие, как государство, не являются рациональными, но мы можем решить сделать их более рациональными» а. Теоретической основой этой субъективно-идеалистической концепции о смысле истории служит тезис Поп- пера о том, что «между фактами и решениями» якобы существует какой-то «фундаментальный дуализм», который выражается в том, что «факты, как таковые, не имеют никакого смысла, они могут получать его только посредством наших решений» 3. Этот дуализм, по мнению Поп- пера, был непреодолим, и он видел одну из основных ошибок марксизма в его попытке преодолеть «дуализм между фактом и решениями», пытаясь нас убедить в том, «что, если только идти в ногу с историей, все будет идти и должно идти правильно и что от нас не требуется никакого фундаментального решения» 4, «что мы можем жать там, где не сеяли» б, и т. д. Краеугольным камнем всей субъективно-идеалистической постройки Поппера служит его утверждение, что сами по себе факты якобы не имеют никакого смысла и что объективные факты не могут определять цели, которые 1 К. R. Popper, The Open Society and Its Enemies, vol. II, p. 278. 2 Там же. 3 Там же, стр. 278—279. 4 Там же, стр. .279. 5 Там же. 152
мы хотим выбрать. Но это его утверждение не доказано, недоказуемо и незащитимо. Верно, что не факты, не история принимают решения и ставят цели. Решения принимают и ставят перед собой цели люди — исторические личности, социальные классы, политические партии. Но они не определяют свои исторические цели произвольно. Поппер говорит, что «люди не являются равными, но мы можем решить бороться за равные права». Но что означает «равные права» и «мы»? «Равные права» может означать: одинаковое право на собственность, на средства производства, одинаковое право при распределении средств существования, одинаковое право на участие в управлении государством и в решении государственных вопросов, одинаковое право на образование и отдых, одинаковое право на свободную национальную, политическую, экономическую и культурную жизнь для всех людей и для всех народов. История, однако, не знает ни одного случая, когда бы класс рабовладельцев, феодалов или буржуазии боролся за такое равенство. За него боролись и борются угнетенные и эксплуатируемые классы и народы, тогда как эксплуататорские классы и угнетающие нации всегда стремились узаконить и увековечить социальное и национальное неравенство. Спрашивается, почему различные личности, социальные классы и их политические партии принимают по одному и тому же вопросу различные и противоположные решения, почему они ставят перед собой различные и про- тиволожные исторические цели? Почему одни классы и политические партии ставят целью своей исторической деятельности увековечивание социального неравенства, эксплуатации человека человеком и т. д., а другие — уничтожение классов, социального неравенства, эксплуатации человека человеком? Почему именно эксплуататорские классы всегда ставили в качестве своей исторической цели увековечивание социального неравенства или замену одной формы социального неравенства другой, а трудящиеся и эксплуатируемые классы всегда стремились и стремятся к социальному равенству? Достаточно поставить перед собой эти вопросы, чтобы увидеть всю беспочвенность концепции Поппера. Определение исторических целей, которые ставят перед собой люди — личности, социальные классы, политические пар- 153
тии,— не является плодом субъективных и произвольных прихотей и решений, а детерминируется «фактами» социально-исторической жизни, материальными, то есть объективными, социальными условиями их существования. Именно материальные условия существования людей определяют их исторические цели, а так как материальные условия существования различных личностей, социальных классов и их политических партий являются различными, то различны и их исторические цели и решения. Этот неопровержимый факт доказывает несостоятельность утверждения Поппера, что история и ее факт якобы не могут нам сказать, «что мы должны делать». Материальные социальные условия существования людей, социальных классов определяют их интересы, которые со своей стороны «диктуют» им, что делать. Эксплуатация и угнетение заставляют рабочий класс, трудящихся стихийно или сознательно бороться против социальных систем, которые держатся на эксплуатации и угнетении. И чем лучше и яснее сознают массы действительные причины их социального неравноправия, эксплуатации и угнетения, тем активнее становится их борьба за социальное равенство. И наоборот, личности и классы, которые обладают политической . и экономической властью в обществе и строят свое существование и благополучие на эксплуатации и угнетении других, заинтересованы в существовании социального неравенства и поэтому борются всеми силами за его сохранение и укрепление. Все это показывает, что «непреодолимый» и «фундаментальный» дуализм между «фактами и решениями», о котором говорит Поппер, не существует. Он — вымысел, но, как многие другие идеалистические вымыслы, он не является чистым вымыслом, а односторонним рассмотрением и абсолютизированием определенных сторон человеческой сознательной деятельности, человеческого познания, его относительной самостоятельности. Хотя общественное сознание людей, их социально- исторические идеи, которые находят свое выражение в их решениях и в их историческом целеполагании, определяются в конечном счете фактами их объективного социально-исторического бытия и являются отражением этого бытия, они не всегда находятся в соответствии с объективной логикой истории. Из-за многих причин, которые коренятся в самой объективной социально-исто- 154
рической действительности и в особенностях человеческого познания как отражения объективной действительности, социальные классы и их идеологи во многих случаях принимали решения и ставили перед собой исторические цели, которые оказывались иллюзорными, нереалистичными и утопичными. В таких случаях цели, которые люди ставят перед собой и к которым сознательно стремятся, неизбежно расходятся, полностью или частично, с действительным ходом истории и сознательные и целенаправленные действия приводят к совсем непредвиденным и нежеланным историческим последствиям. Вместо того чтобы поискать и понять действительные причины подобных явлений, идеалисты, такие, как Поп- пер, видят в них «непреодолимый» и «фундаментальный» дуализм между сознательной целеполагающей деятельностью людей и объективными социально-историческими фактами, объявляют исторические факты бессмысленными, лишенными всякой объективной логики, чтобы противопоставить их сознательной целеполагающей деятельности людей, чьи возможности они преувеличивают до такой степени, что приписывают им способность вносить смысл в «бессмысленные» сами по себе исторические факты. Если бы история и ее факты действительно были лишены всякого объективного смысла, всякой объективной логики, тогда люди могли бы придавать им такой смысл, какой они пожелают. Но историческая практика доказывает неопровержимым образом, что это невозможно именно потому, что история и ее факты имеют свою объективную, не зависящую от человеческого сознания и воли логику. Мы уже упоминали, что философы, мыслители и идеологи различных социальных классов и движений выдвигали самые различные «исторические цели» и видели смысл истории в борьбе за их осуществление. Но история не всегда двигалась в направлении желанной для них цели. Почти два тысячелетия христианство проповедовало «классовый мир», «любовь к ближнему», «ненасилие», «бескорыстие», осуждало на словах кражу и грабеж, но даже ссылка на божественный авторитет и страшные угрозы вечными муками в аду не были в состоянии превратить осуществление этих норм в цель и смысл действительной истории. На практике реакционные, эксплуататорские классы проводили и проводят политику насилия и грабежа, классовой, национальной, расовой и религиоз- 155
ной ненависти, войн и контрреволюций, а классовая борьба была и является главной движущей силой истории. Когда буржуазия была прогрессивным и революционным классом, ее идеологи считали целью и смыслом ее исторической деятельности борьбу за осуществление «равенства, братства и свободы», а практическим результатом этой борьбы было установление буржуазного общества с его глубоким социальным неравенством, с невиданными в истории грабительскими и разрушительными войнами, классовой борьбой и жестокостями при подавлении справедливой борьбы угнетенных и эксплуатируемых классов и народов. Не будем говорить здесь снова о идеалах Гер- дера, Канта, Фихте, Гегеля, Конта, Фейербаха и др., которые они считали целью истории; действительная история не сообразовалась с этими идеалами, и они остались утопичными мечтами. Все это доказывает, что в зависимости от своих классовых интересов и от своих философских и социально-политических взглядов люди могут ставить перед собой различные социально-исторические цели и борьбу за осуществление этих целей считать смыслом их исторической деятельности. Но они не могут навязывать свои решения, планы, цели и желания истории и вносить таким образом в нее какой-то смысл. Неправильно было бы, однако, считать, что между сознательной целеполагающей деятельностью людей и объективной логикой истории зияет какая-то фундаментальная и непроходимая пропасть. Когда историческая цель совпадает с требованиями объективной логики истории, когда средства и деятельность людей по достижению поставленной исторической цели также совпадают с требованиями этой логики, тогда из «стихийного» процесса история превращается в сознательно совершаемый и направляемый процесс. В этом и только в этом Смысле люди могут «вносить» и «вносят» смысл в историю, то есть превращать стихийно протекающие исторические процессы в сознательно, организованно, планомерно и целенаправленно проводимые процессы на основе правильно осознанных и соблюденных объективных законов истории. Но достаточно этой деятельности отклониться от объективной логики истории или нарушить ее, и история нам напоминает весьма осязательным образом, что мы не можем произвольно навязывать ей смысл и цели, какие мы пожелаем.
ФИЛОСОФСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ
В начале 30-х годов нашего столетия английский историк Батерфильд с удовлетворением подчеркивал, что «историки мало размышляли над природой вещей и даже над природой своего собственного предмета» г. Это беззаботное отношение буржуазных историков к вопросу о предмете и задачах истории и вообще к философским проблемам исторического познания имеет даже и своих теоретиков, которые стараются дать ему теоретическое оправдание. «Назовем ли мы историю в том виде, в каком она существует, наукой или нет,— писал известный германский буржуазный историк Эдуард Мейер,— для нее безразлично: это могло бы еще иметь значение для философии, но для истории совершенно достаточно того, что она существует, и в таком виде, как она есть, безусловно удовлетворяет необходимым запросам человека» 2. Даже такой прогрессивный буржуазный историк, как Райт Миллс, считает, что вопрос о том, «является ли история наукой или нет и должна ли она рассматриваться как наука, не представляется ни важным, ни интересным»3· Пока буржуазная историография действительно удовлетворяла потребности своего класса, буржуазные историки могли себе позволить роскошь не размышлять над философскими проблемами исторического познания и разгуливать голыми, не прикрытыми даже лоскутком фило- 1 Е. Н. С а г г, What is History?, p. 19. 2 Эдуард Мсйер, Теоретические и методологические вопросы истории. Философско-исторические исследования, изд. второе, М., 1911, стр. 33. 3 С. W г i g h t Mills, The Sociological Imagination, p. 143. 159
Софии, перед богом истории. Но с тех пор как Мейер написал вышеприведенные строки, положение вещей изменилось весьма существенно. Буржуазная историография впала в глубокий кризис. При новых условиях она не удовлетворяет уже потребности своего класса. Это сознают и признают многие буржуазные философы, социологи и историки, например А. Вебер, Дж. Барраклоу, Э. Kapp, Г. Геймпель и др., указывая на необходимость перестройки основных постулатов исторического мышления. Поэтому в настоящее время философские проблемы исторического познания и прежде всего вопрос о предмете и задачах истории встали с небывалой остротой не только перед философами, но и перед самими историками. Райт Миллс пишет, что споры по этим вопросам были «досадными». Но не является ли досадным и парадоксальным то обстоятельство что хотя история представляет собой одну из самых старых наук, но и до настоящего времени отсутствуют ясность и единомыслие по вопросу о ее предмете и о ее задачах, об отношении ее к другим наукам, о природе исторического познания, о его методах, о критериях исторической истины и т. д. Нам, наверное, возразят, что в отличие от естественных наук, где, впрочем, также существуют различные точки зрения и споры по этим вопросам, история всегда была и продолжает быть ареной самой ожесточенной борьбы между идеологиями борющихся классов, которая неизбежно приводит к созданию различных и противоположных точек зрения на поставленные вопросы. Это, безусловно, верно. Но верно и то, что даже среди философов и историков одного и того же класса существуют глубокие разногласия по этим вопросам. Воззрения буржуазных философов, социологов и историков на вопрос «Что такое история?» невольно заставляют вспомнить о пресловутом вавилонском столпотворении. Одни отождествляют историю с философией, другие считают, что она есть связующее звено между философией и социологией, третьи считают, что она не имеет ничего общего с философией и с социологией. Одни считают историю теоретической дисциплиной, другие считают, что она является и должна быть просто фактографией, голой эмпирией и хроникой. Одни считают, что история есть наука и даже самая строгая наука, другие считают, что она является особым видом художе- 160
ственного творчества, мифологией, мистикой и всем, чем хотите, но не наукой. При таком положении утверждение Миллса, что вопрос о том, является ли история наукой или нет, не представляется ни важным, ни интересным, оказывается по меньшей мере несерьезным. Бели бы для историков не было ясно, каков предмет их дисциплины, является ли она наукой или нет, какими методами будет вестись историческое исследование, с помощью каких критериев будут определяться историческая истина и неистина, каковы ценность и предназначение исторического познания и т. д., история не могла бы развиваться успешно. Сам Миллс возмущается тем, что некоторые историки говорили весьма несдержанно о «научной истории» и пытались использовать в своей работе «крайне формальные и даже вовсе неисторические средства»; что другие историки превращали историю в «создание мифов относительно прошлого для текущих идеологических потребностей» г и т. д. Но ведь все эти вопросы относятся именно к предмету и задачам истории, к тому, является ли она наукой, какой наукой, каковы ее методы, каковым должно быть ее познание и т. д. И Миллс вынужден поднимать эти вопросы, как бы ни были они ему неприятны. Вопрос «Что такое история?», хотя и очень старый, оказывается актуальнее всех других вопросов. Из-за классово-партийного характера философии, истории и историографии в настоящее время невозможно дать один общезначимый ответ на этот вопрос. Но целостное научное разрешение вопроса является возможным и необходимым и оно может быть достигнуто дружными усилиями философов, социологов и историков, стоящих на позициях марксизма. ИСТОРИЯ И ФИЛОСОФИЯ. ИСТОРИЧЕСКОЕ И ЛОГИЧЕСКОЕ Право какой-либо дисциплины на существование в качестве самостоятельной области познания проистекает из того, что она имеет свой собственный предмет, свои 1 С. Wright Mills, The Sociological Imagination, p. 156, 157. 11 H. Ирибаджаков 161
собственные проблемы, методы и задачи. Вот почему, чтобы дать определение какой-либо дисциплины, необходимо определить ее предмет, ее ^проблемы, методы и задачи, что опять же со своей стороны предполагает их разграничение с предметом, проблемами, методами и задачами других дисциплин и рассмотрение их отношения к ним. История есть дисциплина, которая имеет отношение ко всем научным дисциплинам и к их предметным областям. Рассматривать ее отношение со всеми дисциплинами мы не в состоянии, да это и не представляется необходимым, так как отношения многих дисциплин с историей ясны и не вызывают никаких споров. Однако имеются дисциплины, с которыми история или была неосновательно отождествляема, или точно так же неосновательно была им абсолютно противопоставляема. Среди первых необходимо упомянуть прежде всего философию. История взаимоотношений между философией и историографией показывает, что во многих случаях философия вторгалась в область историографии и в своем качестве философии истории присваивала самую сущест- ственную ее функцию — интерпретацию исторического процесса и исторических событий. Свою наиболее крайнюю форму эта «агрессия» философии в отношении истории приняла у итальянского неогегельянца Джованни Джен- тиле. Представляя всю реальность как духовную, растворенную в мышлении, Джентиле заявляет, что вне философии не существует никакой духовной реальности. Мысля духовную реальность, философия ее исчерпывает и не оставляет «подходящей действительности, из которой могла бы образоваться история»г. Он отождествляет историю с философией и считает, что истинная история есть не что иное, как история философии, а последняя — истинная философия. На первый взгляд это тождество могло бы пониматься как растворение философии в истории и как превращение истории в единственную науку о действительности. Но Джентиле категоричен. Он заявляет, что «не философия находит свою истину в истории» а, наоборот, что «круг... замыкается не в истории как таковой, а в философии» 2. Таким образом, вне философии 1 Цит. по: Э. Гарин, Хроника итальянской философии XX века (1900—1943), изд-во «Прогресс», М., 1965, стр. 251. 2 Там же, стр. 252. 162
нет и не может быть никакой истории. Ее функции поЛ ностыо присвоены философией. История взаимоотношений между философией и историографией, однако, показывает нам не меньше проявлений и обратного процесса. Как мы отмечали, история имеет отношение ко всем наукам и к их проблемным областям. Нет области природной и общественной действительности, человеческого мышления и человеческой практической деятельности, которая не имеет своей истории и к которой не применим в той или иной степени метод исторического исследования. Исторический метод имеет универсальное применение. Поэтому история схожа с философией. И не только схожа. Универсальный характер истории и исторического метода служил не раз «основанием» для превращения истории в универсальную науку, которая доминирует над всеми остальными науками, в том числе и над философией, и интегрирует их в себе. «В течение полутора веков,— пишет Барраклоу,— начиная с Французской революции исторические принципы и исторические концепции доминировали; они формировали и детерминировали характер европейского мышления. Именно в этот период основной предпосылкой считалось положение о том, «что природа любой вещи понята в ее развитии» и что большинство сфер интеллектуальной и часто точно так же практической жизни проникнуты историей. Результатом было то, что история была поднята на опасную высоту, как последняя magistra vitae, и властная, самоуверенная Клио вытеснила религию и философию как богиня, перед которой мы преклонялись» г. Это было время, когда одни, например Куно Фишер, Джон Луис и другие, сводили всю философию только к одному разделу истории — к истории философии. Другие шли еще дальше. Они объявили историю наукой об «истинной действительности» и таким образом поставили ее на место философии как «метафизики». По мнению Хосе Ортеги-и-Гассета, например, «история есть систематическая наука об основной действительности, которой является моя жизнь» 2. Но классическим представителем этой концепции был Кроче. 1 G. Barraclough, Histori in a Changing World, p. lr 2 J. Ortega у Gasse t, Geschichte als System und übe. das Römische Imperium, Deutsche Verlags Anstalt, Stuttgart, 1952, S. 77. ii· 163
Кроче растворил всю философию в истории и объявил историческое познание единственным истинным познанием. «Если конкретное и истинное познание всегда понимается как историческое познание,— пишет он,— мы не можем отделить познание, определение вещи, суждение о вещи от познания процесса становления... Познать нечто означает мыслить его в его сущности, то есть в его возникновении и развитии, в условиях, которые со своей стороны изменяются и развиваются, так как его сущность не состоит ни в чем другом, как в его изменении и в развитии его жизни, и напрасно мы искали бы ее вне этой жизни, потому что в конце этого невозможного стремления от самого нечто не осталось бы даже и тени. Чем больше мы проникаем в его собственную сущность, тем сильнее чувствуем, что движемся в его истории».1 Итак, по мнению Кроче, историческое познание есть не только единственное истинное познание, но оно есть все познание, которое включает в себя как свои интегральные составные части и естествознание, и математику, и философию — все остальные науки. Для Кроче сущест- ствует одна-единственная наука — история и один-единственный метод познания—исторический метод. «Методом познания и истины является только исторический метод» 2. Прежде чем приступить к критическому рассмотрению этой концепции Кроче, мы хотим остановиться на другом вопросе. Как известно, в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс также пишут, что они знают «только одну- единственную науку, науку истории» 3. Это определение истории столь широко, что включает в историю и само естествознание как тождественное истории природы и не оставляет места для существования вне истории какой-либо другой науки, включая и философию. Спрашивается, не означает ли это, что независимо от принципиальных различий между Марксом и Энгельсом как материалистами и Кроче как идеалистом их воззрения на историю как единственную и интегральную науку совпадают и что по этому вопросу Кроче прав? По нашему мнению, сходство между приведенным отрывком из «Немецкой идеологии» и точкой зрения Кроче является явным и не может быть отрицаемо. Но оно совсем 1 В. С г о с е, Die Geschichte als Gedanke und als Tat, S. 233. 2 Там же, стр. 474. 3 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 16. 164
не означает, что точка зрения Маркса и Энгельса, с одной стороны, и точка зрения Кроче—с другой, тождественны. Прежде всего следует учитывать, что Маркс и Энгельс написали указанный отрывок в то время, когда господствовала идеалистическая точка зрения, которая рассматривает историю только как историю духа и исключает из нее природу, естествознание и производственную деятельность людей. Полемизируя против этой идеалистической точки зрения, Маркс и Энгельс совершенно правильно подчеркивали, обосновывали и доказывали тезис, что не только духовная жизнь людей, но и природа, и человеческое общество, и человеческая производственная деятельность имеют свою историю развития и в этом смысле ни одна область действительности, будь то природная или общественная, не находится вне сферы истории. Вместе с тем они подчеркивали, что между историей природы и историей общества есть существенное различие. Кроме того, в рукописи «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс зачеркнули этот отрывок, может быть, потому, что сознавали, что он не является точным, поскольку гипертрофирует историю, превращает ее в единственную науку и объявляет историей даже естествознание. И действительно, во всех своих остальных высказываниях, а их очень много, Маркс и Энгельс не отстаивают точку зрения, что существует одна-единственная наука — история, которая интегрирует в себе остальные науки. В этих своих высказываниях они употребляют понятие «история» в двух различных смыслах. Во-первых, не отрицая истории природы, Маркс и Энгельс используют термин «история» для обозначения только человеческого общества и его закономерного развития. В этом смысле они говорят о «природном, историческом и духовном мире», о «природе и истории», о «природе и человеческой истории» т. д. С этой точки зрения они разделяют точно так же и науки на две большие группы: на природные науки, которые имеют предметом природу, и «исторические науки», которые имеют предметом общественно-историческую жизнь. В своем предисловии к работе «К критике политической экономии» Энгельс пишет: «. » .исторические науки суть те, которые не являются науками о природе» 1. Политическая экономия, например, * К* Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 327. 165
согласно этому определению, является исторической наукой. То же определение «исторических» наук мы находим и в письме Энгельса Ф. Мерингу от 14 июня 1893 года, в котором он пишет: «Исторический означает здесь просто собирательный термин для понятий: политический, юридический, философский, теологический,— словом, для всех областей, относящихся к обществу, а не просто к природе» *. Как видим, это определение истории, как и многие определения, содержащиеся в указанном выше отрывке из «Немецкой идеологии», является все же очень широким. Оно не делает различия между историческими и теоретическими науками, например между историей экономической жизни и политической экономией как теорией экономической жизни, между историей общества и теорией общества. Больше того. В своем письме к Мерипгу Энгельс явно неправильно включает в число исторических наук и философию, которая, по его собственному определению, является самой общей наукой не только о человеческом обществе, но и о природе, и о человеческом мышлении. Его «Диалектика природы» является философским, но не «историческим» произведением в том смысле, какой вкладывается в этот термин в цитированных выше определениях. В «Анти-Дюринге» Энгельс дает еще более дифференцированную классификацию наук. Он пишет: «Всю область познания мы можем... разделить на три больших отдела. К первому относятся все науки о неживой природе, доступные в большей или меньшей степени математической обработке, таковы: математика, астрономия, механика, физика, химия... Ко второму классу наук принадлежат науки, изучающие живые организмы... В третьей,—в исторической группе наук, изучающей, в их исторической преемственности и современном состоянии, условия жизни людей, общественные отношения, правовые и государственные формы с их идеальной надстройкой в виде философии, религии, искусства и т. д.» 2. В этом определении проведена дальнейшая дифференциация лишь в сфере наук о природе, которые разделены на науки о неживой и науки о живой природе. Все науки 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. письма, стр. 462. 1 Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 82—83, m
об обществе, однако, продолжают рассматриваться как «исторические» науки. Но Маркс и Энгельс употребляют термины «история» и «исторический» и в другом, более узком, то есть в общепринятом смысле слова, в котором история рассматривается не как наука о человеческом обществе вообще, а лишь как одна из общественных наук, как наука об историческом развитии человеческого общества, которая со своей стороны может иметь различные области — история производительных сил, история экономической жизни, история классовой борьбы, история политической жизни, история науки, история философии, история искусства, история религии и т. д. В своем письме к К. Шмидту от 5 августа 1890 года Энгельс пишет: «Как мало среди молодых литераторов, приставших к партии, таких, которые дают себе труд изучать политическую экономию, историю политической экономии, историю торговли, промышленности, земледелия, общественных формаций. Многие ли из них знают о Маурере больше, чем одно только его имя!» г (речь идет о германском историке Маурере, исследователе общественного строя древней и средневековой Германии.— Н. И.). В «Анти-Дюринге» Энгельс говорит о «высокопарном пустозвонстве в поэзии, в философии, в политике, в политической экономии, в исторической науке» 2. В том же произведении он пишет: «И тогда из всей прежней философии самостоятельное значение сохраняет еще учение о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика. Все остальное входит в положительные науки о природе и истории» 8. Как видим, во всех этих высказываниях проводится различие не только между «науками о природе» и «историческими науками», но точно так же и между историографией, с одной стороны, и политической экономией, философией и другими науками, которые рассматриваются как самостоятельные, неисторические области знания,—с другой. Вместе с тем философия отделяется и от наук о природе, и от наук об истории и рассматривается как самостоятельная область знания. 9 В границах общего диалектико-материалистического метода познания и как его компоненты Маркс и Энгельс 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. письма, стр. 422. f Φ. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 6. * Там же, стр. 25. 167
различают два метода познания — исторический и логический, которые взаимно связаны и вместе с тем различаются друг от друга. В зависимости от этого науки разделяются на исторические и теоретические. Задачей исторических наук является раскрытие действительного процесса возникновения, развития, формирования рассматриваемого предмета до его исчезновения или трансформирования в нечто другое или до нынешнего его состояния, в его последовательности во времени, во взаимной и закономерной связи отдельных этапов его развития и в его конкретности. В отличие от исторических наук теоретические науки не имеют задачей излагать историю своего предмета, а расчленяют его с целью открыть его существенные, прочные, закономерные связи и отношения. Они могут также интресоваться историей своего предмета, но не ради нее самой, а лишь постольку, поскольку она могла бы помочь раскрыть и объяснить закономерные связи. Поэтому они делают объектом своего исследования то состояние своего предмета, в котором он проявляется в сравнительно чистом и завершенном виде. В «Капитале» Маркс писал: «Физик или наблюдает процессы природы там, где они проявляются в наиболее отчетливой форме и наименее затемняются нарушающими их влияниями, или же, если это возможно, производит эксперимент при условиях, обеспечивающих ход процесса в чистом виде. Предметом моего исследования в настоящей работе является капиталистический способ производства и соответствующие ему отношения производства и обмена. Классической страной капитализма является до сих пор Англия. В этом причина, почему она служит главной иллюстрацией для моих теоретических выводов» г. Маркс подчеркивает, что здесь не идет речь об истории капитализма, что «существенна здесь, сама по себе, не более или менее высокая ступень развития тех общественных антагонизмов, которые вытекают из естественных законов капиталистического производства. Существенны сами эти законы, сами эти тенденции, действующие и осуществляющиеся с железной необходимостью»2, что речь идет об «экономических категориях». «Исследование должно детально освоиться с материалом, проанализировать раз#- 1 К. Маркс, Капитал, стр. 4Г 2 Там же. Î63
личные формы его развития, проследить их внутреннюю связь. Лишь после того как эта работа закончена, может быть надлежащим образом изображено действительное движение» *. Сжатую, но сравнительно полную разработку марксистской концепции об историческом и логическом методе, а отсюда об исторических и теоретических науках мы находим в предисловии Энгельса к работе «К критике политической экономии». В этой своей работе Энгельс раскрывает нам некоторые из наиболее существенных особенностей этих двух методов, общее между ними, их взаимную связь и их различия. Характеризуя исторический метод, Энгельс указывает, что как в действительной истории, так и в «ее литературном отражении», то есть в исторической науке, «развитие в общем и целом идет также от простейших отношений к более сложным» 2. Тут «прослеживается действительное развитие» 3 через все перипетии его скачкообразного и зигзагообразного хода, по возможности со всеми его нюансами и случайностями. Иными словами, историческое как объективная реальность есть реальный процесс возникновения, формирования и развития предмета, его гибели или перехода в другой предмет, а историческое познание есть отражение этого объективного процесса. «Логический способ рассмотрения» является «тем же историческим способом, только освобожденным от его исторической формы и от нарушающих его случайностей» 4. Логическое мышление начинает с того, с чего начинает и само историческое развитие,— с простейших форм, и от них идет к более сложным. Но в отличие от исторического мышления логическое мышление не должно отражать все перипетии, все нюансы и случайные отклонения процесса развития своего предмета. Оно выбирает и делает объектом своего исследования тот момент развития предмета, в который он проявляется в своей наиболее зрелой, классической форме, в которой может быть наблюдаем и исследуем в его возможно наиболее полном и наиболее чистом проявлении. 1 Там же, стр. 19. * К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 332. 8 Там же. * Там же, (69
Так, например, Маркс начинает свой экономический анализ с анализа «первого и наиболее простого отношения, которое исторически, фактически находится перед нами» *. Но когда Маркс берет это исторически возникшее и развившееся, наиболее простое экономическое отношение, чтобы сделать его предметом своего логического, то есть теоретического, анализа и объяснить категорию «товар», он берет это экономическое отношение не в любой его форме, например не первоначальную и неразвитую форму товара «в первобытной медовой торговле между двумя первобытными общинами» 2, а товар в капиталистическом обществе, где он развился полностью в своей наиболее чистой, наиболее зрелой, классической форме. Когда же Маркс делает предметом своего логического анализа капитализм как общественно-экономическую формацию, он берет не любую форму капитализма, не любую стадию его развития, а берет то общество, в котором капитализм достиг своей наиболее полной, наиболее чистой, классической формы своего развития в то время — английский капитализм. Следовательно, во всех этих случаях логический анализ имеет своим объектом какой-то исторически возникший предмет, находящийся на определенном этапе, в определенный момент своего исторического развития — в момент своей наиболее высокоразвитой и сравнительно наиболее чистой формы. В этой форме предмет может быть наиболее хорошо и наиболее всесторонне исследован, потому что, будучи наиболее развитой его формой, она содержит в себе самой все существенные признаки предмета, которые содержатся в низших формах его развития. Таким образом, в данном случае логическое представляет собой результат предшествующего исторического развития, концентрированную и, если хотите, застывшую историю. В этом смысле логический метод является также «историческим». Но логический метод существенно отличается от исторического тем, что его задача состоит не в изложении исторического хода развития предмета, а в логическом расчленении предмета или, по выражению Маркса, «в критическом расчленении данного»s на его отношения 1 К. МарксиФ. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 332. * Там же. 8 К. M а ρ к с, Капитал, т. I, стр. 17. 170
и составные части с целью раскрытия его специфической структуры, структурных элементов, его причинных и закономерных связей и зависимостей как в собственной его структуре, так и в его отношениях с другими предметами, его особых свойств — его сущности. Указывая, в чем состоит логический анализ товара, Энгельс пишет: «Мы исходим... из первого экономического отношения, которое находим. Это отношение мы анализируем. Уже самый факт, что это есть отношение, означает, что в нем есть две стороны, которые относятся друг к другу. Каждую из этих сторон мы рассматриваем самое по себе; из этого вытекает характер их отношения друг к другу, их взаимодействие» г. Иными словами, при логическом анализе мы рассматриваем предмет как «данный». Это не означает, что логическое рассмотрение исключает из своего кругозора историю предмета. Напротив. Во-первых, само логическое рассмотрение есть «не что иное, как отражение исторического процесса в абстрактной и теоретически последовательной форме; отражение исправленное, но исправленное соответственно законам, который дает сам действительный исторический процесс» 2. Во-вторых, «оно нуждается в исторических иллюстрациях, в постоянном соприкосновении с действительностью»3. Но при логическом анализе ссылка на историю, привлечение исторического материала имеют подчиненное значение. Они являются вспомогательным средством для осуществления самого логического анализа, а не для того, чтобы излагать историю предмета саму по себе в ее последовательности и непрерывности во времени. Из всего до сих пор сказанного может создаться впечатление, что логический метод является лишь формой исторического метода, навязанной не самой объективной действительностью, а только и просто прагматическими соображениями об удобстве, стремлением преодолеть затруднения человеческого познания, которые проистекают из того, что оно не в состоянии охватить процесс исторического развития предмета во всех его нюансах, зигзагах и случайностях—во всей совокупности подробностей. 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 332—333. 2 Там же, стр. 332. * Там же, стр. 334f 171
Такое понимание логического метода и теоретического познания было бы неправильным и противоречило бы всей диалектико-материалистической теории познания. Формы и методы познания определяются прежде всего природой самого предмета познания. Существование исторического и логического методов познания обусловливается не природой познающего субъекта, его интересами и т. д., а природой объекта познания. Интерес познающего субъекта в данном случае имеет значение. Его роль выражается в том, прибегнуть или нет к историческому или к логическому методу, использовать ли один или другой или два сразу, развивать ли их как методы познания и т. д. Сама возможность и необходимость создания и развития и исторического и логического методов, как двух различных методов познания, обусловливаются, однако, природой самих объектов познания — тем объективным фактом, что природная и общественная действительность, как и человеческое мышление, представляют собой процесс непрестанного изменения и развития, но вместе с тем в них есть и нечто относительно прочное, постоянное, повторяющееся и даже долговечное. Это диалектическое единство изменчивого, переходного, относительного, с одной стороны, и относительно прочного, устойчивого, постоянного, повторяющегося — с другой, раскрыто с особой силой Лениным. «Природа,— пишет он,— и конкретна и абстрактна, и явление и суть, и мгновение и отношение» г. В картине бесконечного и непрерывного изменения и развития, которую нам раскрывают природа, человеческое общество и человеческое мышление, существуют вещи, свойства, отношения, системы, структуры, законы, которые в большинстве случаев исторически возникли и имеют недолговечный характер, но которые имеют меньшую или большую относительную прочность, постоянство, устойчивость. Это те вещи, свойства, связи и отношения, которые мы выражаем с помощью категорий. «Перед человеком,— пишет Ленин,— сеть явлений природы... категории суть ступеньки выделения, т. е. познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать ею» 2. Категории отражают вещи, свойства, отношения, 1 В.И.Ленин, Соч., т. 38, стр. 199, 2 Там же, стр. 81. 172
системы, структуры, которые существуют объективно и имеют различную степень общности и прочности. Категории «материя», «время», «пространство», «движение», «причина», «закон», «система», «структура», «форма», «содержание», «количество», «качество», «часть», «целое» и диалектические законы являются в подлинном смысле слова универсальными и абсолютно постоянными. Категории «атом», «молекула», «клетка», «организм», «органический вид», «общество», «общественно-экономическая формация», «базис», «надстройка», «сознание», «товар», «капитал» и др. являются наименованиями вещей, свойств, отношений, систем и структур, которые не обладают ни универсальностью первых, ни их прочностью. Они встречаются только в отдельных больших или меньших областях действительности и в большинстве случаев имеют историческое происхождение и недолговечный характер. Но при всех случаях это такие узлы в сети природных и общественных явлений, которые являются по меньшей мере относительно прочными, постоянными, устойчивыми. Именно категории выражают существенное, прочное, постоянное в явлениях. Ленин определяет закон как отношение, но такое отношение, которое «есть отражение существенного в движении универсума», «прочное», «идентичное» в явлении *. Характерным для общественно-исторических отношений, систем, структур и законов является то, что все они имеют исторический характер. Одни из них возникли вместе с возникновением человеческого общества и будут существовать, пока существует человеческое общество. Другие имеют меньшую долговечность. Они возникают и исчезают в ходе исторического развития общества вместе с возникновением и исчезновением отдельных общественно- экономических формаций и отдельных стадий их развития и т. д. Но все они являются более или менее прочными, устойчивыми отношениями, системами, структурами и законами. Человеческое общество непрерывно изменялось и развивалось, изменяется и развивается и в настоящее время, но именно как человеческое общество оно представляет собой особую систему со своей собственной структурой и законами, со своими собственными системными свойствами, которые проявляют постоянство в процессе 1 См.: В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 140,141. 173
изменения и развития и отличают ее от какой-либо физической, биологической или какой бы то ни было другой несоциальной системы. Отдельные общественно-экономические формации — первобытнообщинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая, коммунистическая — также имеют свою историю возникновения и развития, разнообразные формы проявления и любая из них представляет собой «общество, находящееся на определенной ступени исторического развития»1. Любая из этих формаций представляет собой «общество с своеобразным отличительным характером» 2, со своей собственной структурой, со своими собственными отношениями, со своими собственными законами развития, которые являются общими для всех ее разновидностей, для всех этапов ее развития, которые образуют ее сущность и отличают ее от всех остальных общественных формаций. Таким же образом обстоит дело и с таким социальным отношением, как товар, и со многими другими социальными отношениями и законами. Именно эта устойчивость, это постоянство, эта относительная долговечность социальных отношений, систем, структур, структурных элементов и свойств делают возможным и необходимым логический метод познания, а вместе с тем и теоретических социальных наук, каковыми являются социология, политическая экономия и другие. Из-за того обстоятельства, что все социальные отношения, системы, структуры и законы имеют историческое происхождение, являются результатом исторического развития, логический анализ в сфере социально-исторического всегда имеет предметом некий исторический объект и в конце концов, по выражению Энгельса, является опять же историческим, только очищенным от исторической формы и от мешающих случайностей. Этот вывод о логическом методе Энгельс сделал в связи с вопросом об историческом и логическом в сфере социальной действительности. Он имеет значение точно так же и для всех областей природной действительности, в которых соответствующие свойства, отношения, структуры и законы являются результатом исторического развития природы. Но это обобщение нельзя применить вообще к историче- 1 К. МарксиФ. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 63. а Там же. 174
скому и логическому, к историческому и логическому методам и сделать вывод, что во всех случаях историческое относится к логическому, как процесс развития относится к своему результату, в котором последовательно формирующиеся в ходе реальной истории связи достигли полной зрелости и классической формы. Потому что если в сфере социально-исторической действительности, например, логическое является результатом исторического и логический метод всегда имеет своим объектом нечто исторически возникшее и оформившееся, дело с наиболее общими категориями и законами действительности не обстоит таким же образом. Материя, пространство, время, причинное отношение, закономерность, развитие, основные законы диалектики не являются результатом никакого исторического процесса развития. Они являются самой действительностью или имманентны этой действительности, присутствуют во всех формах ее существования, во всем ее развитии, во всякий момент развития и делают возможным само историческое развитие. Мы могли бы с полным основанием сказать, что здесь логический метод выступает во всей полноте своей власти. Результатом исторического развития могут быть та или иная материальная система, тот или иной тип причинных связей, те или иные частные законы. Но кто может подумать, сказать и объяснить, что материя, время, причинность или, скажем, диалектический закон перехода количественных изменений в качественные являются результатом какого-то исторического развития. Верно, что человеческое познание могло открыть их существование только при возникновении определенных исторических форм объективной реальности, в которых они наиболее ярко выражались. Но это другой вопрос, который встает перед нами при объяснении того, как и при каких обстоятельствах возникло познание данных отношений, законов и т. д., то есть логического, а не возникновение самих этих отношений и законов, самого логического. Из-за всего этого не только в природе и в универсуме вообще, но и в сфере социально-исторической действительности сам исторический процесс, то есть само историческое, становится объектом логического анализа, например, когда мы исследуем объективную логику, то есть законы и формы самого исторического процесса, взятые как целое. 175
Специфика исторического и логического, исторического и логического методов познания, исторических и теоретических наук, как и их связь и взаимная зависимость, обусловливаются самой объективной действительностью, тем фактом, что «для объективной диалектики в релятивном есть абсолютное» г. Эту объективную диалектику релятивного и абсолютного, изменчивого, развивающегося и прочного, исторического и логического не понимают многие буржуазные философы, социологи и историки. Они отрывают друг от друга эти две стороны действительности и познания, гипертрофируя и абсолютизируя одну из них и вместе с тем абсолютизируя роль и значение то логического и логического метода, то исторического и исторического метода. Типичный пример первого нам дают представители структурно-функционального анализа в буржуазной социологии, которые сводят задачу социологии к исследованию социальных систем, их структур и структурных элементов, их функционирования в их чисто логическом аспекте, взятых просто как данные, вне и независимо от их истории. Типичным примером второго является «абсолютный ^ ризм» Кроче. Кроче прав, когда указывает, что при познании данного природного или общественного явления мы должны его изучить в его возникновении и развитии, рассматривать его как результат определенного исторического развития, что чем глубже мы проникаем в его сущность, тем больше чувствуем, что движемся в его истории. Но основная ошибка Кроче по этому вопросу состоит в том, что он абсолютизирует исторический момент, аспект развития, относительное, превращает его в сущность явления и не видит относительно прочного, устойчивого, которое представляет собой сущность. Именно из-за этого Кроче провозглашает исторический метод единственным методом познания, растворяет философию в истории, и его «абсолютный историзм» превращается в абсолютный релятивизм. Как мы уже указали, существование исторического и логического методов, исторических и теоретических наук, включая и философию как теоретическую науку, обусловливается объективной диалектикой. Поэтому ни история не может быть растворена в философии, 1 В.И.Лении, Соч., т. 38, стр. 358. 17 6
ни философия в истории. Первое делает Джентиле, второе — Кроче. Философия и история являются двумя самостоятельными науками. Но именно потому, что философия является наукой о наиболее общих категориях и законах природы, человеческого общества и познания, она неизбежно исполняет роль методологии истории, как и всех остальных частных наук. ИСТОРИЯ И СОЦИОЛОГИЯ Вопрос об отношении между историей и социологией занимает первостепенное место среди методологических проблем этих двух наук. И это не случайно. История и социология являются самыми общими из всех частных наук о человеческом обществе. В отличие от других общественных наук они изучают не какую-то отдельную область общества и ее развитие, а общество как целое. Поэтому каждая из них находится в определен- *ЦтЫ}тношении ко всем остальным общественным наукам. Нет общественной науки, включая и социологию, которая не прибегает к помощи истории, не опирается на ее исследования и не подходит в той или иной степени к своему предмету исторически. Вместе с тем история опирается на помощь и результаты исследований всех остальных общественных наук — социологии, политической экономии, теории права, этики, искусствоведения, языкознания, этнографии, статистики и др. В этом и только этом смысле И. Гейзинга прав, когда пишет, что «история является самой несамостоятельной из всех наук» *. Но нет точно так же общественной науки, включая и историю, которая не прибегает к помощи социологии, к результатам ее исследований и теоретических обобщений. Из-за всего этого и перед историками, и перед социологами неизбежно возникает императивная необходимость выяснения вопроса: где граница между предметными областями и задачами этих двух наук, существует ли вообще такая граница; существует ли какое-то различие между историческим и социологическим познанием и каково вообще отношение между этими двумя науками? 1 J о h a η Huizinga, Geschichte und Kultur, Alfred Kröner Verlag, Stuttgart, 1954, S. 20. 12 H. Ирибаджаков 177
ВОПРОС ОБ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ ИСТОРИЕЙ И СОЦИОЛОГИЕЙ В БУР5К УАЗ НОЙ ЛИТЕРАТУРЕ Ответы на этот трудный вопрос в буржуазной литературе различны, часто совершенно противоположны и могут быть сведены примерно к трем основным концепциям, между методологическими предпосылками которых нет строго очерченных границ. Часто из одних и тех же основных методологических предпосылок делаются совершенно различные выводы. Кроме того, нередко встречаются авторы, которые эклектически соединяют различные элементы указанных трех основных концепций. 1. Попытки сведения истории к социологии и социологии к истории Имеются буржуазные авторы, которые считают, что история и социология находятся в таком отношении между собой, что одна из них поглощает другую- или находятся в отношении субординации одна к другой. Старые позитивисты — Конт и его последователи — считали, что история, поскольку она занимается исследованием, описанием и систематизированием единичных исторических фактов, все еще не является наукой. Они верили в то, что могут превратить ее в действительную науку! нацелив ее не на исследование и описание единичных фактов, а на открытие и формулирование законов исторического развития общества. Но вместе с тем они считали, что в тот момент, когда история превратится в действительную науку, она перестанет существовать как самостоятельная дисциплина. Конт считал, что, когда история превратится в науку, она сольется с социологией и перестанет существовать как самостоятельная дисциплина. Следуя своему учителю, многие современные позитивисты рассматривают историю как науку, то есть как эмпирическую социологию, обращенную к прошлому. Но в отличие от Конта они не считают, что задачей истории является открытие законов исторического развития, и вообще отрицают существование таких законов. Одним из вариантов современных позитивистских воззрений на историю является концепция Мориса Дюверже. Исходя из учения французского историка Поля Лакона 178
о существовании двух видов истории — «эвентуальной» и «институциональной»,— Дюверже утверждает, что так называемая «институциональная» история есть не что иное, как социология истории, или «генетическая социология», тогда как «эвентуальная» история призвана только доставлять сырой фактический материал для социальных наук. Экономическая история, политическая история, религиозная история, история права, история искусства, демографическая история и т. п.— каждая из этих историй доставляет сырой фактический материал соответствующей теоретической социальной науке. А общая история и «история цивилизаций» являются поставщиком фактического материала и помощником общей социологии. Отсюда Дюверже делает вывод, что «история является не автономной социальной наукой, а помощником всех социальных наук» х. Если Конт и многие его последователи сводят историю к социологии или превращают ее в собирателя сырого фактического материала и помощника остальных социальных наук и таким образом ее ликвидируют как самостоятельную пауку, имеются авторы, которые идут по обратному пути — подчиняют социологию истории и рассматривают ее только как один из моментов истории. Типичным представителем этой концепции является французский историк М. Бер. По его мнению, социология является более частной наукой, чем история. Ее задача—заниматься только «социальными элементами» в истории, тогда как «исторические синтезы» являются гораздо более широкими и более всеобъемлющими. Они охватывают не только «социальные элементы», различные социальные институты, но и вопросы, относящиеся ко всем составным частям исторического процесса и ко впутренней логике его развития. 2. Попытки взаимного противопоставления истории и социологии В современной буржуазной литературе самое широкое распространение имеет концепция социологии и истории как двух коренным образом различных дисциплин и двух 1 Maurice Duverger, Introduction to the Social Sciences, Second Impression, George Allen & Unwin LTD, London, 1967, p. 62. 12* 179
коренным образом различных и противоположных форм познания^— социология является наукой об общем, о законах и тенденциях социально-исторической жизни, а история является наукой о единичном, индивидуальном, один раз данном. Общей теоретической основой этого взгляда служит учение Дильтея и германских неокантианцев Виндель- банда и Риккерта о существовании двух различных и противоположных типов науки — «номотетических» и «идеографических». Эта концепция, которая обычно связывается с неокантианством, в настоящее время проникла во все течения буржуазной философско-истори- ческой, социологической и историографической мысли. Мы можем ее встретить у представителей и неопозитивизма, и экзистенциализма, и феноменологии, и неотомизма, и многих других современных буржуазных философских течений. И может быть, именно поэтому существует очень большое разнообразие в интерпретациях этой основной концепции неокантианства. Как мы знаем, у Виндельбанда и Риккерта различие между «номотетическими» и «идеографическими» науками тождественно различию между природными и общественными науками. Другая особенность их концепции заключается в том, что они считают, что «идеографические» дисциплины, хотя они имеют предметом единичное, а пе общее, также являются науками. История как типичная «идеографическая» дисциплина является наукой. Она не имеет своей задачей открывать законы исторического развития общества пе потому, что эти законы трудно открыть, а потому, что эти законы не существуют. «История,— писал Риккерт,— должна изучать в реальной действительности не общее, а единичное... от этого она нисколько не утратит своего научного значения, потому что не одно только общее, но и единичное может быть предметом научного интереса... Все утверждения, будто только общее достойно быть предметом научного исследования, неверны и заключают в себе грубейшую логическую ошибку — petitio principii»*. «Эмпирическая действительность представляется нам природой, когда мы изучаем в ней общее, и и с τ о - 1 Цит. по: Э. M е и с р, Теоретические и методологические вопросы истории, стр. 35. 180
ρ и е й, когда мы обращаем внимание на единичное» 1. «Где действительность должна быть изучена в ее ч а с τ - ностях,— там нелепо подводить ее под общие понятия; поэтому нелепо стремиться и к открытию исторических законов, так как законы являются не чем иным, как формулами всеобщими и необходимыми... Дело не в том, насколько трудно или легко открывать исторические законы, а в том, что само понятие «исторический закон» заключает в себе внутреннее противоречие, логическую несообразность — contradictio in adjecto, так как понятия «историческая наука» и «наука о законах» совершенно несовместимы одно с другим и исключают ДРУГ друга» 2. Соглашаясь с Риккертом, известный германский историк Эдуард Мейер писал: «И действительно, в течение моих многолетних исторических исследовайий мне не удалось открыть ни одного исторического закона, да и в трудах других историков мне до сих пор не попадались такие законы. Поэтому я могу смело сказать, что исторические законы существуют только в идее, в качестве постулатов. Точно так же и в области массовых явлепий, например в экономической истории, нет никаких законов, а есть лишь выведенные путем аналогии эмпиричные обобщения» 8. Отсюда Мейер делает вывод, что история не является «систематической», то есть теоретической наукой. «Предметом истории всегда является исследование и изображение частпых, единичпых, фактов — того, что всего удобнее обозначить термином «индивидуальное» 4. А это означает, что история является эмпирической наукой, она является просто фактографией. Поскольку и Риккерт и Мейер отрицают вообще существование законов общественно-исторической жизни, то, по их мнению, социология также не может быть ничем иным, как эмпирической наукой, которая подобно истории не'может формулировать никакие законы. В современной буржуазной литературе, однако, очень многие ^авторы, принадлежащие к самым различным направлениям, расширили сферу томотетическихъ наук, включив в них и социо- 1 Э. Мейер, Теоретические и методологические вопросы истории, стр. 35. * Там же, стр. 35—36. 8 Там же, стр. 36, * Там же, стр. 40. 181
логиЮу и другие теоретические общественные науки. Таким образомj они преодолели неокантианское противопоставление природных и общественных наук, социологии и истории. В этом отношении они стоят ближе к Дильтею, чем к Виндельбанду и Риккерту. Так, например, Г. Э. Барнес считает, что социолог истории и историк занимаются «теми же данностями и периодами истории», то есть они имеют один и тот же предмет. Но их задача различна. Задача историка'является преимущественно «идеографической». Он занимается и довольствуется лишь «чистым описанием» исторических фактов. Задача социолога истории является «номотетиче- ской». Он стремится «извлечь закономерности исторического развития» *. Граница между двумя науками, по мнению Барнеса, часто нарушается. Но поскольку историк пытается формулировать законы исторического развития, он перестает быть историком и превращается в социолога, и, наоборот, если социолог ограничивается только чистым описанием исторических фактов, он перестает быть социологом и превращается в историографа. По мнению Леопольда фон Визе, история не является «систематической», то есть теоретической наукой. Ее задача состоит в том, чтобы восстановить «фактический ход прошлых явлений», описать их в их «последовательности во времени» 2. Она является «хронологией». Тогда как теоретическая социология стремится открыть «логическую зависимость явлений», дать «толкование» истории и более глубокое видение хода исторических событий 3. Новейшую попытку обосновать подобную точку зрения на отношение между социологией и историей мы находим у неопозитивиста Карла Поппера и у экзистенциалиста Карла Ульмера, которые исходят из неокантианской концепции о принципиальной противоположности «номотетическихь и «идеографических» наук, но вносят в нее одну существенную коррекцию. В своей книге «Открытое общество и его враги» Карл Поппер разделяет науки на две основные категории — на «теоретические или обобщающие наукиь и на «приклад- ныеь или «исторические наукиь. Первые интересуются 1 H. Е. Barnes, Soziologie der Geschichte, S. 8. 2 Leopold von Wiese, Philosophie und Soziologie, Dun — Humblot, Berlin, 1959, S. 16. 8 См. там же стр. 16, 40. 182
«главным образом универсальными законами и гипотезами». К ним принадлежат физика, биология и другие естественные науки. Но в отличие от неокантианцев к этому типу наук Поппер причисляет и такую общественную науку, как социология. В противоположность «теоретическим наукам» интерес «исторических наук» направлен не к «так называемым универсальным историческим законам», а к единичным событиям г. Отсюда следует, что если социология является обобщающей, теоретической наукой, чей интерес направлен к открытию и формулированию законов социальной и исторической жизни, то история является не теоретической, а прикладной, эмпирической наукой, чей иптерес направлен к изучению уникальных явлений. Тот факт, что Поппер проводит демаркационную линию между «обобщающими» и «историческими» науками не на основе различий в их предмете, а на основе различий в их интересе, как и то обстоятельство, что он причисляет социологию к так называемым «обобщающим или теоретическим наукам», на первый взгляд могли бы создать впечатление, что Поппер не отрицает существования объективных закономерностей общественпо-исторического развития и предоставляет их изучение не истории, а социологии. Такой вывод, однако, был бы совершенно ошибочен. Как мы уже видели, в своей книге «Нищета историцизма» он недвусмысленно заявляет, что следует отвергнуть возможность какой-то теоретической истории, то есть какой-то исторической социальной науки, которая соответствовала бы теоретической физике. Не может быть научной теории исторического развития, которая послужит основой исторического предвидения. По мнению Поппера, социология возможна только как эмпирическая наука, которая должна служить проведению постепенных и мелких социальных реформ, «социальному инженерству». Но в таком случае тезис Поппера, что социологию от истории отличало то обстоятельство, что первая была обобщающей, теоретической наукой и интересовалась «универсальными законами и гипотезами», а вторая была прикладной наукой и интересовалась единичными фактами и событиями, повисает в воздухе, 1 К. Popper, The Open Society and Its Enemies, vol. II, p. 263, 264. 183
и Поппер оказывается беспомощным разъяснить нам, в чем, собственио, различаются между собой социология и история и почему они являются двумя, а не одной наукой. Отрицание объективной реальности общего, закономерного, наряду с единичным, индивидуальным, неповторимым в социально-исторической жизни, делает невозможным обоснование социологии как теоретической науки. Оно неизбежно ведет к превращению и социологии в эмпирическую науку, и тогда становится невозможным обоснование тезиса о том, что принципиальное различие между социологией и историей заключается в том, что первая является теоретической, а вторая —эмпирической наукой, что первая интересуется общим, закономерностями, а вторая — только единичными, индивидуальными и неповторимыми фактами и событиями. Поэтому Карл Ульмер воспринял другой подход, отличный от подхода Поппера. В своей статье «Многообразие истины в науках и ее единство» он утверждает, что в действительности, которая является предметом «опытных наук», существует как единичное, так и общее. «Опытные науки,— пишет Ульмер,— всегда движутся между единичным и общим». И в зависимости от того, какую из этих двух сторон действительности они хотят понять как «истинную», они разделяются на две основные группы —«науки о законах» и «науки об индивидуальном», которые коренным образом различны и противоположны друг другу. Первая имеет предметом своего исследования законы, общее, «которое образует сущность вещей». Вторая имеет предметом уникальное, индивидуальное. Она стремится понять действительное не в его общих чертах, «а в уникальности». На почве этого разделения и противопоставления «опытных наук» Ульмер выявляет и два различных и коренным образом противоположных типа истин, которые соответствуют двум типам «опытных наук». В отличие от неокантианца Риккерта, экзистенциалиста Ясперса и неопозитивиста Поппера Ульмер утверждает, что единичное и общее существуют как в природной, так и в общественной действительности. Поэтому он считает, что принципиальное различие и противоположность между «науками о законах» и «науками об индивидуальном» не покрываются различием и противоположностью между природными и общественными науками. И природные 184
и общественные науки могут быть науками как об общем, так и об индивидуальном, уникальном. Социология, например, является наукой о законах, тогда как история является наукой об индивидуальных, уникальных фактах и событиях г. Подобную точку зрения на отношение между социологией и историей задолго до Ульмера отстаивали французские и другие историки, например Пирен, Се, Манту, Моно и др., которые указывают на тесную взаимную связь двух дисциплин, но вместе с тем подчеркивают, что задача социологии — открывать общие законы или тенденции социальной жизни, тогда как задача истории — интерпретация конкретных индивидуальных явлений. Согласно проф. Пирену, например, социология и история соотносятся между собой так, как соотносятся между собой экономическая теория и экономическая история или теория права и история права. Проф. Се считает, что социология рассматривает социальные факты in abstracto, то есть без учета пространства и времени. Опа пытается установить общие условия социальной жизни и социальных изменений, тогда как история конкретна и занимается отдельными событиями. Наиболее интересной из них является точка зрения проф. Моно, который считает, что в отличие от социологии история не довольствуется открытием общих условий социальной жизни, а стремится их показать в их действии в специфических исторических ситуациях 2. Несмотря на свои различия, все эти авторы утверждают, что история является наукой, хотя изучает индивидуальное, уникальное, а не законы общественно-исторического развития. Один из основных пороков их концепций заключается в том, что они пренебрегают тем фактом, что основным требованием, которому должна отвечать любая дисциплина, чтобы быть наукой, является изучение и общего, закономерного в явлениях своего предмета или индивидуального, уникального в связи с общим, закономерным, как проявления общего, закономерного. Науки только 1 См.: Karl Ulme г, Die Vielfalt der Wahrheit in den Wissenschaften und ihre Einheit, в: «Die Wissenschaften und die Wahrheit», W. Kohlhammer Verlag, Stuttgart /Berlin /Köln/ Mainz, 1966, S. 10-14. 1 Cmi: Morris G i η s b e г g, On the Diversity of Moras, Mercury Books, London, 1962, p. 169. 185
об индивидуальном, об уникальном и неповторимом нет и не может быть. Это сознают и многие буржуазные авторы. Как мы уже указывали, Коллингвуд видел один из основных пороков неокантианской концепции «идеографических» наук в том, что она не учитывает именно это элементарное требование. Таким образом, неокантианская концепция истории как чисто «идеографической» науки и вообще концепции истории как чистой хроники, эмпирии зашли в тупик. Приверженцам этих концепций или следовало отстаивать «идеографический» характер истории, но отрицать ее как науку, или следовало признать историю наукой, но тогда отказаться от своей основной концепции. Усилия буржуазных авторов разрешить эту дилемму раскрывают особенно наглядно всю несостоятельность неокантианской концепции и вообще концепции истории как чистой хроники, фактографии, эмпирии. Часть буржуазных авторов нашла «выход» из тупика ценой того, что одни из них пожертвовали историей как наукой, а другие пожертвовали и социологией, и историей как науками. К первым принадлежит неотомист Жак Маритен. По его мнению, «наука занимается универсальным и необходимым», то есть закономерным. «История,— заявляет он,— не есть наука» х. В противоположность науке «история занимается только единичным и конкретным, случайным» 2. Ко вторым принадлежит Николай Бердяев. Он также исходит из «противоположности между историческим и социологическим» и считает, что эта противоположность очень важна для установления всего остального. По его мнению, социология имеет дело «с отвлеченным, с абстрактным» и «обпщм». Она оперирует такими понятиями, как понятия «класс», «социальная группа» и другие, которые якобы не существуют в действительности, а являются чисто мысленными конструкциями. «Историческая реальность есть прежде всего реальность конкретная, а не абстрактная» 3. «Все действительно историческое имеет индивидуальный и конкретный характер» 4. Именно оно якобы является предметом истории, которая не оперирует 1 Jacques Maritain, On the Philosophy of History, p. 12. 2 Там же, стр. 2. 8 H. Бердяев, Смысл истории, стр. 20. 4 Там же, стр. 21. 186
абстрактными категориями, а только «индивидуальными понятиями». Таким образом, социологическое познание не является познанием действительного, и в таком случае социологию нельзя признать истинно научным познанием исторической реальности. Такое познание может нам дать история. Но так как сущность исторического, согласно Бердяеву, постигается путем «откровения», действительное историческое познание не является научным познанием. 3. Дилемма буржуазной историографии — «факт или интерпретация»— и попытка ее разрешения До сих пор разграничение и противопоставление социологии и истории проводилось с точки зрения отношения этих двух дисциплин к общему, повторяющемуся, закономерному, с одной стороны, и к единичному, индивидуальному, один раз данному — с другой, базой этого разделения и противопоставления были метафизический отрыв и противопоставление общего и единичного. Для обоснования вышеуказанного тезиса, однако, многие буржуазные авторы добавляют к этому основному критерию и другой — отношение социологии и истории к вопросу о причинной детерминированности явлений, который тесно связан с вопросом об отношении к общему и единичному. Согласно И. Гейзинге, задача социолога состоит в том, чтобы подвести единичные явления под общие понятия, под некие закономерности, раскрыть их причинную детерминированность. Задача историка коренным образом отлична от задачи социолога. Установление законов в истории и причинной детерминированности исторических событий является «праздной иллюзией» г. Историк имеет предметом «особенное, наглядное, конкретное, уникальное и личное» 2 и «должен сохранять по отношению к своему объекту индетерминистическую точку зрения» 3. Точка зрения об индетерминистическом характере истории разделяется многими буржуазными авторами, такими, как К. Поппер, А. Берлин, В. Уеджвуд и др. Уеджвуд, 1 J. Huizinga, Geschichte und Kultur, S. 56. 2 Там же, стр. 76. я Там же, стр. 66. 187
например, считает, что историк должен прежде всего поставить перед собой вопрос «как», а не вопрос «почему», то есть он должен излагать исторические события, описывать их, а не пытаться объяснять их причины. Этот взгляд с особой силой выражен Кроче. «Понятие причины,—- пишет он,—чуждо истории должпо остаться чуждьш, потому что возникло в области естественных наук и только там отвечает какой-то потребности. В действительности никому не удалось рассказать о каком-то историческом событии в соответствии с отношением причины и действия» *. Поэтому «всякое каузальное исследование следует выбросить из историографии» 2. Независимо от того, какой из двух критериев кладется в основу разделения и противопоставления социологии и истории, независимо от того, производится ли оно одновременно на основе двух критериев, логический вывод из всех этих концепций состоит в том, что если социология является теоретической наукой, которая имеет целью теоретические обобщения, открытие и формулирование законов, то история не является теоретической дисциплиной, все равно, будет ли она рассматриваема как наука или как ненаука. «Всякая история,— пишет Гейзинга,— является наративной. Ее существенной чертой является то, что она не доказывает, не формулирует, а рассказывает»*. Именно на почве этих взглядов создалось широко распространенное в буржуазной литературе воззрение, наиболее ревностно поддерживаемое особенно позитивистиче- ски настроенными историками, такими, как Актон, Дж. Кларк, Ш. В. Ланглуа, Ш. Сеньбос и др., что сущность истории состоит исключительно в установлении исторических фактов, в их беспристрастной регистрации и проверке, что факты говорят сами за себя и не нуж-^ даются в интерпретации. Таким образом, история превращается в хронику, в лишенную всякой теоретической мысли фактографию, которая не предлагает никаких выводов, никаких оценок, «уроков» и «назиданий». Эта концепция не только принижает или просто отрицает историю как науку, но отклоняет ее от древнего призвания быть «учительницей народов», лишает ее всякой 1 В. С г о с е, Die Geschichte als Gedanke und als Tat, S.55, 56. 2 Там же, стр. 477. 8 J. H u i ζ i η g a, Geschichte und Kultur, S. 93. (Курсив мой. — H. И.) 188
автономности и всякой практической ценности. Вместе с тем она находится в вопиющем противоречии с самой историографической практикой. Хотя буржуазные историки весьма широко провозглашают фактографический характер истории, ни один из них не писал, не пишет и не может писать историю, которая не прибегает к обобщениям, не пользуется понятиями, не делает оценки исторических событий и выводов из них. Наконец, эта концепция сама бессильна ответить на растущие требования и потребности современной буржуазии, которые возпикают у нее в связи с непрестанным обострением и усилением борьбы между буржуазной и марксистско-ленинской идеологиями. Историография всегда была одной из важнейших арен идеологической борьбы социальных классов, а историография, которая предлагает чистую хронику и фактоописание, не является надежным оружием для идеологической борьбы. Из-за всего этого реакция против этой концепции в самой буржуазной литературе была неизбежной и споры развернулись вокруг большой проблемы об отношении между «фактом и интерпретацией». Это действительная и исключительно важная в методологическом отношении философско-историческая проблема, которая интегрирует в себе все проблемы, связанные с вопросами об общем и единичном, о детерминизме и индетерминизме, об установлении, регистрации и описании единичных фактов, с одной стороны, и их теоретическом объяснении в истории — с другой. От ее разрешения в значительной степени зависит правильное определение предмета и задач историографии, будет ли она развиваться как подлинная и автономная наука. Но для преобладающей части буржуазных философов, социологов и историков эта проблема из-за их метафизического подхода к философским и методологическим проблемам истории превращается в какую-то неразрешимую «дихотомию». Они оказываются беспомощными дать правильное, научно обоснованное определение предмета и задач истории, обосновать ее право па существование как самостоятельной науки и определить ее отношение к социологии и другим общественным наукам. Не кто-либо другой, а именно английский буржуазный историк Эдуард Kapp признает, что для буржуазных историков эта «дихотомия» превратилась в дилемму: «Или вы пишете 189
компилятивную историю без смысла и значения, или вы пишете пропаганду, или исторический вымысел, только используя факты прошлого, чтобы вышивать вид писания, которое не имеет ничего общего с историей» х. «Поэтому,— продолжает Kapp,— наше рассмотрение отношения историка к фактам истории застает нас в явно ненадежной ситуации, плывущими деликатно между Сцил- лой—незащитимой теорией истории как компиляции объективных фактов, беспредельной первичности факта перед интерпретацией—и Харибдой—такженезащитимойтеорией истории как субъективного продукта духа историка, который устанавливает факты истории и перерабытывает их в процессе интерпретации, между взглядом на историю, центр тяжести которого находится в прошлом, и взглядом, центр тяжести которого находится в настоящем» 2. В этих двух отрывках Kapp дал очень верную характеристику самых основных слабостей и пороков современной буржуазной философии истории и историографии и вместе с тем поставил проблемы, которые выходят за рамки проблем этого параграфа нашей книги. Мы продолжим рассмотрение этих проблем в следующих параграфах, а здесь ограничимся рассмотрением буржуазных концепций об отношении между «фактом и интерпретацией». Среди буржуазных авторов, которые энергично восставали против концепции истории как хроники, как голого фактоописания, лишенного всяких суждений и оценок, всякой теории, необходимо упомянуть прежде всего Бенедетто Кроче. Нельзя не признать, что критика, которой Кроче подвергает позитивистскую концепцию и вообще концепцию истории как нетеоретической, чисто фактографической дисциплины, является во многих отношениях правильной и сокрушительной. Он указывает, что, руководствуясь известной формулой Ранке, согласно которой вепщ должны излагаться «как были», многие историки стали писать историю «без суждений и без мыслей», «без оценок», историю, которая устраняет «общее» и имеет перед своим взором только «индивидуальность фактов» —«историю... которая должна была собирать и координировать факты, как ботаника — 1 Е. Н. С а г г, What is History?, p. 29. 2 Там же. 190
растения и зоология — животных, описывая их, но не оценивая» *. Но хроника, компиляция фактов, заявляет Кроче, не есть история. Формула Ранке не учитывает, что «из-за логического закона о нераздельности предиката экзистенции и предиката определения человек не может показать вещи «как были», не квалифицируя их и, таким образом, не оценивая их» 2. Писать историю без суждений, без мыслей, без оценок, продолжает он, практически невозможно. И так как историография является сначала и до конца высказыванием и определением событий и суждений и всякое ее слово является суждением, «было бы бессмысленно апеллировать к абсурдному требованию о воздержании от суждения... с изгнанием суждений из истории будет изгнана и сама история» 3. А всякое суждение предполагает употребление понятий, категорий. Историография не может познать индивидуальность фактов, не осмысливая ее, а осмысливая ее, она связывает ее с общим. Так что, согласно Кроче, действительная историография не может не быть и теорией. Но из-за своего «абсолютного историзма» он до такой степени абсолютизирует теоретический момент в историографии, что превращает ее в философию и в единственную и интегральную науку. Вместе с тем он продолжал отстаивать порочный тезис, согласно которому историография не может быть наукой об общем, о законах исторического развития, а является и может быть наукой только об уникальном, об индивидуальном. Сочетаемый с его индетерминизмом, этот тезис фактически ликвидирует историографию как науку. Подобно Кроче, У. Уолш также считает, что история не является и не может быть хроникой. По еговмнению, идеалом историка должно быть требование «освободиться от стадии хроники и постигнуть саму историю» 4. В отличие от Гейзинги, Уеджвуда и других индетерминистов он считает, что задача историка состоит не только в том, чтобы рассказать, что случилось и как случилось 1 В. С г о с е, Die Geschichte als Gedanke und als Tat, S. 276— 277. я Там же, стр. 80. 3 Там же, стр. 275—276. 4 W. Н. Walsh, An Introduction to Philosophy of History, p. 33. 191
но вместге с тем объяснить, почему случилось. «Всякий историк требует пе просто перечисления несвязанных фактов, а плавного рассказа, в котором всякое событие попадает на свое естественное место и принадлежит одному попятному целому» г. Но фактически и Уолш не порывает с индетерминизмом. Потому что, когда он заявляет, что историк должен отвечать на вопрос, «почему) произошли данные исторические события, это, по его мнению, пе означает открыть их объективные причины, а указать те или иные субъективные мотивы, которые приводили в движение людей, совершивших данные исторические события. Вместе с тем на вопрос, является ли история наукой, Уолш дает отрицательный ответ. Еще со времен Аристотеля, заявляет он, мы используем термин «наука» только там, где имеем дело с «общими положениями». Наука является совокупностью не частичных, а «универсальных» инстин, которые мы выражаем изречениями, начинающимися с таких слов, как «когда бы то ни было», «если когда-нибудь», «кто бы то ни был» и «никто». Ученый интересуется единичными фактами, индивидуальными событиями не ради них самих, а чтобы прийти через них к общим выводам, к «общим истинам», тогда как историк интересуется самими индивидуальными историческими событиями и не имеет задачей открывать и формулировать «универсальные» истины и законы. «Идеал историка,— пишет Уолш,— в принципе идентичен идеалу романиста или драматурга» г. Если такие авторы, как Кроче и Уолш, остаются в конце концов в границах исторического индетерминизма и концепции, согласно которой история является «идеографической», индивидуализирующей дисциплиной, и вносят лишь некоторые нюансы в общую концепцию, другие буржуазные авторы, такие, как М. Гинзберг, Э. Kapp, Кр. Досон, Эвонз-Причард, Крёбер, Тойнби, Фр. Хампл, И. Фогт, Р. Миллс и др., атакуют концепцию о чисто «идеографическом» характере истории и о противоположности между историей и социологией гораздо последовательнее, глубже и всесторонней. 1 W. Н. Walsh, An Introduction to Philosophy of History, p. 33. 2 Там же. 192
Все эти авторы согласны в том, что, «если история не имеет никакой другой цели, кроме собирания фактов ради самих фактов, она превращается в интеллектуальное развлечение, подобно собиранию марок» (Досон)1. Они согласны в том, что «то, что отличает историка от коллекционера исторических фактов, есть обобщение» (Дж. Элтон)3 и что, если бы историки не имели теории, они могли бы доставлять материал для писания истории, но сами не могли бы ее писать (Р. Миллс) 3. Но далее их концепции расходятся. Досон, Крёбер и Тойнби считают, что история и социология не могут и не должны противопоставляться одна другой, что история не может больше рассматриваться и практиковать как чисто «идеографическая» дисциплина, которая занимается лишь описанием единичных фактов и событий, а теоретические обобщения относительно структуры и законов развития общества предоставляются исключительно социологии и другим общественным наукам. По их мнению, в наше время между историей, с одной стороны, и социологией и другими социальными науками, с другой стороны, происходит процесс взаимного проникновения и интегрирования. «Законы,— пишет Тойнби,— не могут быть элиминированы из истории» 4. Поэтому историография все больше прибегает к методам социологии и «социальной антропологии». Она превращается в «науку о социальном развитии», а социология и другие социальные науки приобретают все больше исторический характер. В результате этого происходит «унифицирование гуманитарных исследований», которое проникает более глубоко в социально- историческую жизнь. Этот процесс, считают они, неудержим, и историки не должны его тормозить или относиться к нему пренебрежительно и высокомерно, а должны содействовать его скорейшему осуществлению. Таким образом, история и социология перестают существовать как отдельные и независимые одна от другой дисциплины и превра- 1 Цит. по: Arnold J. Toynbee, A Study of History. Reconsiderations, vol. 12, Oxford University Press, London/New York/Toronto, 1964, p. 266. 2 Цит. no: E. H. Carr, What is History?, p. 64. 3 См.: G. Wright Mills, The Sociological Imagination, p. 145. 4 A. J. Toynbee, A Study of History, vol. 12, p. 226. 13 и. ИрцОаджаков 193
щаются в «две комплементарные части единой науки — науки о социальной жизни» г. Эта концепция не говорит нам ничего существенно нового. Она фактически возвращает нас к концепции Конта с тем различием, что Конт представлял себе объединение истории и социологии как растворение первой во второй, а Досон, Крёбер и Тойнби представляют себе это объединение как единство, в котором история и социология являются, так сказать, равноправными комплементарными частями единой науки о социальной жизни. 4. Отношение между историей и социологией в интерпретации М. Гинзберга и Э. Kappa По нашему мнению, ближе всего к правильному пони- мению отношения между историей и социологией находятся Морис Гинзберг и Эдуард Kapp, которые верно уловили ряд существенных аспектов объективной диалектики социально-исторической действительности. Морис Гинзберг отвергает концепцию истории как «идеографической» науки, которая исходит из «контраста, или антитезы, между индивидуальным и универсальным и рассматривает историю как занимающуюся уникальными, неповторимыми индивидуальными целостями, которые не могут быть изучаемы с помощью абстракции, сравнения или обобщения, используемых в социальных науках» 2. Он правильно подчеркивает, что общее и индивидуальное не исключают взаимно одно другое, а нераздельно связаны между собой. Вот почему, исходя из этой диалектической концепции о взаимной связи общего и единичного, Гинзберг указывает, что неверно считать, что теоретические науки, включая и социологию, не занимаются единичными вещами, что, поскольку они пытаются установить общее, закономерное, они якобы занимаются абстракциями, которые не имеют ничего общего с действительностью. «Мы,— пишет он,— открываем универсальное в единичных вещах и через единичные вещи, и в этом смысле во всех науках, хотя бы и абстрактных, имеется эмпирический элемент» 8. Как единичное и общее связаны между собой и не могут 1 A. J. Toy η bee, A Stady of History, vol. 12, p. 226. 2 M. Ginsberg, On the Diversity of Morals, p. 170. 3 Там же, стр. 174. 194
оыть оторваны и противопоставлены одно другому, так и история и социология не могут быть оторваны и противопоставлены одна другой. Потому что ни единичные вещи не могут быть поняты оторванно от общего, ни общее не может быть найдено и понято вне и независимо от единичного. «Взгляд, что социология и история,— пишет Гинзберг,— различаются по виду познания, которое хотят осуществить, не является доказанным. Познание универсального и познание особенного нераздельно связаны. Претензия, что история занимается только индивидуальными и неповторимыми событиями, в действительности не согласуется с действительной практикой историков» г. С одной стороны, «в действительной практике историки не ограничиваются рассказом или подробным описанием, но исследуют причины, а важность теории часто сознательно признается и даже подчеркивается историками» 2. С другой стороны, «социолог не может допустить, что он должен ограничиться обобщениями или отвергнуть изучение обществ в их конкретности» 8. «Таким образом, история и социология внутренне связаны одна с другой» 4. И одна и другая изучают как единичное, так и общее. Различие между ними состоит только в том, где они ставят ударение. Главным интересом социологии является «открытие общих законов», тогда как главным интересом истории является «реконструирование способа, каким события действительно произошли»6. Точка зрения Эдуарда Kappa почти тождественна точке зрения Гинзберга. Но она гораздо всесторонней и глубже обоснована. Kapp подчеркивает, что факты и документы имеют существенное значение для истории. Без фактов история оказывается без корней и бесплодной. Но факты не должны превращаться в фетиши, потому что их установление, проверка, регистрация и описание не есть еще история. История предполагает интерпретацию фактов, «которая является душой истории» в. Представители точки зрения на историю как «идеографическую» науку также указывают на необходимость 1 Там же, стр. 178. 2 Там же, стр. 176—177. 8 Там же, стр. 179. 4 Там же, стр. 177. • Е. Н. С а г г, What is History?, p. 28. β Там же, стр. 179. 13* 195
интерпретации. Kapp, однако, решительно отвергает как концепцию о чисто «идеографическом» характере истории, так и понимание представителями этой концепции исторической интерпретации. Возражая тем, кто отрицает право истории быть понимаемой как наука на том основании, что история якобы занимается только единичным, тогда как наука занимается только общим, универсальным, Kapp заявляет, что такая точка зрения совершенно ошибочна. Единичное и общее, подчеркивает он, существуют как в природе, так и в обществе. Тезис о том, что общественно- исторические явления будто бы отличаются коренным образом от природных явлений своей уникальностью, покоится на «недоразумении». Вы не можете указать двух геологических формаций, двух животных одного и того же вида и даже двух атомов, которые были бы идентичными. Поэтому противопоставление естественных наук, как наук об общем, общественно-историческим, как наукам о единичном, лишено всякого основания. Кроме того, подчеркивание «уникальности» и «индивидуальности» исторических событий имеет тот же «парализующий эффект», как и банальность, суть которой в том, что «всякая вещь есть то, что есть, а не нечто другое», банальность, которую Мур воспринял у епископа Батлера и которая стала любимым тезисом лингвистической философии. «Принимая этот курс,— пишет Kapp,— вы скоро достигаете состояния философской нирваны, в котором вы не можете сказать ничего существенного о чем-либо» *. Историк не занимается только единичными вещами и событиями, он также имеет дело с общим. «Само употребление языка связывает историка, подобно ученому, с обобщениями. Пелопонесская война и вторая мировая война весьма различны. И обе они являются уникальными. Но историк называет их «войнами», и только педант мог бы протестовать.... Современные историки делают это же, когда пишут об английской, французской, русской и китайской революциях. В действительности историк интересуется не единичным, а тем, что является общим в единичном... Историк постоянно пользуется обобщением, чтобы доказать свое утверждение» 2. «История занимается 1 Е. Н. С а г г, What is History?, p. 63· 2 Там же. 196
отношением между единичным и общим. Как историк, вы столь же можете их разделить или дать преимущество одному перед другим, сколь можете разделить факт и интерпретацию» *. Поэтому «бессмыслицей является высказывание о том, что обобщение чуждо истории. История произрастает на обобщениях» 2. Другим исключительно важным и положительным моментом в концепции Kappa является его критика исторического индетерминизма. Он указывает, что еще «отец истории»— Геродот считал целью своей работы сохранить в памяти человечества подвиги греков и варваров «и, в частности, кроме всего прочего, выяснить причину их взаимной борьбы». «Изучение истории,— пишет Kapp,— есть изучение причин. Историк постоянно ставит вопрос "почему?"» 3. Критикуя утверждение Поппера, что в человеческих делах все возможно, Kapp заявляет, что никакой здравомыслящий человек не верит и не может верить этому утверждению. «Аксиома, что всякая вещь имеет причину, является непременным условием нашей способности понимать то, что происходит вокруг нас... Повседневная жизнь была бы невозможна, если не допустить, что человеческое поведение детерминировано причинами, которые в принципе являются познаваемыми» 4. Подобно обыкновенному человеку, историк также исходит из предположения, что всякое человеческое действие имеет причины, которые познаваемы. Без этого предположения история была бы так же невозможна, как и повседневная жизнь. Особенно острой критике подвергает Kapp исторический индетерминизм Айзайя Берлина. Он заявляет, что Берлин, отрицая причинную детерминированность исторических событий, походит на тех религиозных фанатиков, которые одно время считали богохульством исследование причин природных явлений, так как считалось, что эти явления управляются божественной волей. Заканчивая свою критику исторического индетерминизма, Kapp пишет: «Когда кто-то мне говорит, что история сводится только к случайностям (то есть к беспричин- 1 Е. Н. С а г г, What is History?, p. 65. a Там же, стр. 64. 8 Там же, стр. 87. * Там же, стр. 93—94. 197
ным событиям.— Я. Я.), я склонен подозревать его в интеллектуальной лености» 1. Основной порок в концепциях Гинзберга и Kappa заключается в том, что они отрицают существование объективных закономерностей общественного развития. «Слово "закон",—пишет Kapp,— рухнуло, оставляя за собой облака славы, связанной с именами Галилея и Ньютона... ныне эта терминология звучит как вышедшая из моды... но она звучит как вышедшая из моды столь же для физика, сколь и для ученого в области социальных наук» 2. Он считает, что «так называемые законы науки... являются фактически утверждениями о тенденциях» 3. Не нужно доказывать, что отрицание объективных закономерностей общественно-исторического развития совершенно неосновательно, потому что мы уже показали это весьма подробно в соответствующей главе этой книги. Отметим только, что отрицание объективного существования закономерностей общественно-исторического развития у Kappa покоится на недоразумении. Он признает, что в истории существуют только определенные тенденции общественного развития, но законы будто бы не существуют. Известно, однако, что Маркс и Энгельс не один раз подчеркивали, что общественно-исторические законы проявляются именно как тенденции. Подробный анализ различных точек зрения в буржуазной литературе на отношение между историей и социологией, который мы сделали, показывает, что из-за своей метафизической и идеалистической методологии они не в состоянии дать научное разрешение вопроса о предмете и задачах истории и о ее отношении к социологии и к другим социальным наукам. Они односторонне подходят к историческому познанию, отрывая фактографический аспект историографии от ее теоретического аспекта, противопоставляя один аспект другому и абсолютизируя то фактографический аспект за счет теоретического, то теоретический за счет фактографического. Однако среди буржуазных авторов есть и такие, которые, подобно Гинзбергу и Карру, сознают в той или иной степени этот основной порок буржуазных концепций о предмете и задачах историографии и стремятся его 1 Е. Н. С а г г, What is History?, p. 102. 2 Там же, стр. 58. 3 Там же, стр. 68. 198
преодолеть. В результате влияния марксизма или стихийного нащупывания диалектики объективного исторического процесса и исторического познания они в той или иной мере приближаются к правильному решению вопроса. И это является еще одним доказательством того, что вопрос о предмете и задачах историографии и об ее отношении к социологии и к другим социальным наукам может быть правильно разрешен только на основе марксистской методологии. ВОПРОС ОБ ОТНОШЕНИИ МЕЖДУ ИСТОРИЕЙ И СОЦИОЛОГИЕЙ С МАРКСИСТСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ Создавая исторический материализм, Маркс и Энгельс создали методологическую основу, на которой история наконец могла превратиться в подлинную науку и развиваться как подлинная наука. Но это не означает, что с созданием правильной методологии автоматически был решен и вопрос о предмете и задачах историографии и об ее отношении к социологии и к другим социальным наукам. Этот вопрос оказался одним из наиболее трудных, и по нему и до сих пор ведутся споры в марксистской литературе. Все марксисты единодушны в том, что история является наукой и должна развиваться как наука, что ее философской методологией является и должен быть исторический материализм. Но по вопросу о том, каков ее предмет, каковы ее задачи, каково ее отношение к социологии и к другим общественным наукам, точки зрения разделяются. Можно было бы сказать, что история является наукой, задача которой состоит в открытии и изучении исторических законов — законов исторического развития общества. Если историческое развитие общества есть закономерный процесс, должна быть и наука, которая исследует закономерности этого процесса. Но что значит «исторический закон»? Как мы знаем, Маркс и Энгельс употребляют термины «история» и «исторический» в различном смысле. Наиболее часто они употребляют термин «исторический» как собирательный термин для понятий «политический», «юриди- 199
ческий», «философский», «теологический» и т. д., то есть для обозначения всех областей, относящихся к обществу, а не к природе. В соответствии с этим все науки об обществе — исторический материализм, социология, политическая экономия, этика, наука о праве, эстетика, социальная психология, языкознание и т. д.— они называют «историческими науками». С этой точки зрения все законы, которые изучают эти науки, являются историческими законами, то есть законами истории. В таком случае история является собирательным термином для обозначения всех общественных наук. Сама она не является наукой и не открывает никаких законов; она является совокупностью всех общественных наук, каждая из которых открывает и исследует соответствующие «исторические» законы — социологические, экономические и др. Когда мы спрашиваем, однако, каков предмет и каковы задачи истории, каково ее отношение к социологии и к другим социальным наукам, мы имеем в виду не историю как собирательный термин для обозначения всех общественных наук, а историю в узком смысле слова, которая является только одной из общественных наук. Насколько нам известно, этим вопросом не занимались ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин. Позже он ставился не раз на рассмотрение в марксистской литературе и стал особенно актуальным в последние десять лет. Но точки зрения самих марксистов по этому вопросу весьма различны и могут быть сгруппированы в две основные концепции, каждая из которых имеет свои разновидности. Согласно первой основной концепции, история имеет предметом определенные законы общества и его развития. Но по вопросу о том, какие законы общества и его развития являются предметом истории, точки зрения приверженцев этой концепции также различаются. Одни из них определяют историю как науку о так называемых «специфических исторических законах», другие определяют ее как науку о законах общественно-исторического развития, взятого в его целостности. Вторая основная концепция в марксистской литературе о предмете и задачах истории и об ее отношении к социологии . отрицает существование специфических исторических законов, отличных от законов, которые изучают социология, политическая экономия и другие теоретические общественные науки. Согласно этой концепции? 200
предметом истории, как и социологии, является весь исторический процесс. Но в отличие от социологии задача истории состоит не в том, чтобы открывать и формулировать законы этого процесса, а в том, чтобы, опираясь на открытые социологией, политической экономией и другими общественными науками законы, воспроизвести и объяснить историческое прошлое во всем его конкретном многообразии как взаимосвязанный, причинно-обусловленный и закономерный процесс. Несмотря на свои значительные различия, эти две основные концепции о предмете и задачах истории и об ее отношении к социологии находятся в полном согласии с основными принципами марксизма, поскольку обе они исходят из основной марксистской предпосылки, что история является объективным и закономерным процессом и что в широком смысле слова все законы общества и его развития являются историческими законами, что эти законы познаваемы и т. д. Различие между ними коренится в вопросе о том, существуют ли так называемые «специфические исторические законы» и входит ли в задачу истории, взятой в узком смысле слова, открытие и формулирование законов, которые не являются предметом других социальных наук. Мы считаем, что ближе к истине вторая концепция. Социология и история являются действительно двумя различными типами наук, кторые изучают одну и ту же действительность, но имеют различные задачи и раскрывают различные аспекты этой действительности. Социология является теоретической наукой, которая имеет задачей раскрытие объективной логики человеческого общества как целостной системы и его исторического развития. Она изучает как единичное, так и особенное в человеческом обществе и в его истории, но не ради самого единичного и самого особенного, а с тем, чтобы открыть в бесчисленных единичных и особенных явлениях и процессах общие, типичные, прочные, существенные черты, связи, зависимости, отношения — законы структуры, функционирования и развития общества — и выразить их языком понятий, категорий, научных гипотез и теорий. Социология может делать свои анализы и обобщения, касающиеся самых различных уровней исторического развития — уровня первобытнообщинного, рабовладельческого, феодального, капиталистического и социалистиче- 201
ского строя. Ее анализы и обобщения относительно различных социальных систем и их компонентов могут иметь различные аспекты — горизонтальный и вертикальный, статичный и динамичный, структурный и функциональный, макросоциологический и микросоциологический и т. д. Но при всех случаях она остается теоретической наукой, анализирующая и абстрагирующая деятельность которой ведет нас от единичного и особенного к общему — к теоретическому обобщению, к общей теории, касающейся человеческого общества, законов его структуры, функционирования и развития как системы. Создание такой теории — конечная цель социологии. История как наука не является ни социологией, ни философией истории. Она не имеет целью дать нам ни теорию человеческого общества и его истории, ни общественно- исторического познания. История не открывает и не формулирует никаких специфических исторических законов. Поэтому не случайно, что как буржуазные авторы, так и авторы, стоящие на позициях марксизма, подчеркивают тот факт, что до сих пор история не открыла никаких законов, а авторы, утверждающие обратное, не могут указать ни одного действительно специфического исторического закона, который не являлся бы предметом какой-то другой общественной науки. Мы, однако, не согласны с утверждением, что историки не могут открывать и не открывают никаких законов общественного развития. Как известно, закон классовой борьбы был открыт задолго до Маркса и Энгельса французскими историками эпохи Реставрации. Историк может открывать те или иные законы общественно-исторической жизни. Вопрос, однако, не в том, кто открывает данный закон, а в том, каков характер этого закона — существуют ли специфические исторические законы, которые являются предметом исторической науки и не входят в предмет других общественных наук? Закон классовой борьбы был найден историками, но это — социологический закон. Если бы действительно существовали специфические исторические законы, мы с удовольствием включили бы их в предмет истории. Но до сих пор нам не известно, чтобы кто-либо открыл хотя бы один такой закон. А поскольку историки открывают или могли бы открывать какие-то законы, эти законы оказываются или социологи- 202
ческими, или экономическими, или социально-психологическими и другими, и в таком случае историк выходит из сферы своей науки и работает на другие науки. Мы не считаем также, что задача истории состоит в том, чтобы показать, как действуют социологические или экономические законы в конкретных условиях той или иной формации, той или иной исторической эпохи, той или иной страны и т. д., то есть исследовать конкретные проявления этих законов. Если бы эта концепция была верна, тогда следовало бы признать, что путь исторического исследования и мышления обратен пути социологического исследования и мышления. Если социолог в своей исследовательской работе идет от конкретных, единичных и особенных явлений и процессов к общему, к социологическому закону, историк в своем исследовании идет от общего, от законов, сформулированных социологией, к особенному, единичному, конкретному, чтобы установить специфику проявления закона в конкретном, в единичном и особенном. Таким образом, история сводится к простой иллюстрации социологии или, как некоторые выражаются, к «экспериментальной проверке» так называемых «общесоциологических законов». Она перестает существовать как автономная наука и вместе с тем превращается в некую «науку» о конкретном, которая весьма напоминает неокантианскую концепцию истории как науки об уникальном. Но понятая таким образом история становится ни необходимой, ни возможной. Ленин с полным основанием поставил перед социологией и перед другими теоретическими науками требование изучения не подобранных фактов, а всей совокупности фактов, которая доступна для ученого, исследователя,— требование всестороннего изучения явлений, фактов, которые составляют предмет данной науки. А это означает, что, прежде чем формулировать тот или иной социологический или экономический закон, ученый, исследователь должен исследовать проявление данного закона на уровне единичного и особенного — во всей совокупности конкретных фактов, доступных его исследованию. И действительно, и Маркс, и Энгельс, и Ленин извлекали соответствующие социологические и экономические законы после того, как были исследованы горы конкретных фактов, в которых проявляются соответствующие законы. «Капитал» Маркса 203
построен на исследовании настоящего «Мон-Блана» конкретных фактов. Следовательно, социологическое и экономическое исследование предполагает и включает в себя исследование и познание проявления социологических и экономических законов на у ровне конкретного, единичного и особенного. Без этого никакие законы не могут бить извлечены и сформулированы. Общеизвестно также, что после того, как ученый — социолог или экономист, физик, биолог и т. д.— сформулировал тот или иной закон путем обобщения результатов своих экспериментов и наблюдений огромного количества единичных фактов, в задачи самой его науки входит обязанность проверять действенность открытого закона на основе нового фактического материала посредством новых экспериментов и больше всего на практике, которая всегда конкретна. Все это показывает, что история не может быть определена как наука, изучающая особенности проявления «общесоциологических законов» в особенном и в единичном, в конкретном, потому что это составляет задачу самой социологии. По нашему мнению, задача истории как науки состоит в том, чтобы воспроизвести и представить нам реальный процесс исторического развития человеческого общества, или данного общества, или отдельных сторон и процессов общественной жизни — экономики, социальной структуры, искусства, науки, философии, политики, религии um. д.— как взаимосвязанный, причинно-детерминированный и закономерный процесс в его конкретном многообразии. Призвание истории не в том, чтобы служить в качестве иллюстрации или в качестве экспериментальной базы социологии и других общественных наук, а в том, чтобы, опираясь на познание социологических, экономических, социально- психологических и других закономерностей, которые дают нам социология, политическая экономия, социальная психология и другие теоретические науки, дать нам научно верное познание не только необходимого, по и случайного, не только общего, существенного, закономерного, но и особенного, единичного, конкретного в общественной жизни— в их диалектическом единстве и в их развитии. Непонимание этой специфической особенности исторической науки приводило и приводит к тому, что различные авторы преувеличивали и абсолютизировали то одну, 204
то другую сторону единого процесса исторического позйа- ния, в результате чего превращали историю то в социологию или в придаток социологии, то в хронологию, фактографию и идеографию. Нам говорят, что в отличие от теоретических наук история будто бы интересуется лишь один раз данными, конкретными и неповторимыми событиями, такими, как Английская буржуазная революция, Французская буржуазная революция, Октябрьская социалистическая революция и т. д., что ее целью было представить нам эти события в их индивидуальной неповторимости, что она якобы не интересуется никакими общими, прочными, повторяющимися чертами, связями, зависимостями — словом, никакими закономерностями, что она не делает никаких теоретических обобщений и выводов. Верно, что одной, но не единственной, из задач исторической науки является дать нам индивидуальную физио- нимию исторического события, и, чем больше и значительнее данное событие, тем ярче и сильнее должна быть его «индивидуализация». В этом состоит одна из особенностей исторического познания, которые существенным образом отличают историческую науку от неисторических, теоретических наук. Но она не дает никакого реального основания представлять себе историю как лишенную всякого теоретического содержания и противопоставлять ее теоретическим наукам. Почему? Во-первых, потому что отдельные исторические события и их уникальность могут быть предметом специального рассмотрения и со стороны так называемых теоретических наук. Никто не может отрицать, что большой экономический кризис, который в 30-е годы нашего столетия потряс весь капиталистический мир, был большим историческим событием, которое столь же уникально и неповторимо, как и первая и вторая мировые войны. Но это событие является предметом исследования как историков, так и экономистов и социологов. В своем анализе этого кризиса экономист и социолог ищут не только проявление общих экономических и социологических закономерностей. Это, разумеется, составляет главное в их работе. Но они не завершили бы успешно своей научно- исследовательской работы, если бы наряду с этим не установили и тех его специфических, индивидуальных особен- 205
ностей, которые отличают его от всех других экономических кризисов, до и после него. От этого, однако, их анализ не перестанет быть именно экономическим и социологическим. Во-вторых, так называемые теоретические науки не отделены китайской стеной от истории и от исторического подхода к явлениям. Экономист и социолог не могли бы выяснить сущность кризиса и его специфические особенности, если бы они не проследили его генезис, фазы его развития. А это уже исторический подход к явлению. Больше того, без исторического подхода к явлениям общественные науки и ряд естественных наук, например геология, биология и др., не могли бы установить соответствующие закономерности изучаемых ими явлений. Но это не означает, что таким образом они становятся историей, потому что исторический подход играет в них подчиненную роль, роль вспомогательного средства для достижения главной цели — формулирования и обоснования законов, теории. В-третьих, как мы уже указывали, при всей уникальности и неповторимости исторических событий их уникальность и неповторимость не являются абсолютными. Наряду со своими уникальными, неповторимыми чертами и особенностями они содержат точно так же черты, которые являются общими для бесчисленного количества других социально-исторических событий и явлений, но вместе с тем входят как нераздельная составная и существенная часть в ткань данного конкретного исторического события и без них оно не могло бы ни существовать, ни быть понято. В-четвертых, даже если бы он поставил перед собой задачу дать исключительно индивидуальную неповторимость того или иного исторического события, историк ни в коем случае не смог бы выполнить свою задачу, если бы не сравнил данное событие с другими историческими событиями, то есть если бы не рассмотрел его в его действительных отношениях с другими событиями, потому что уникальность, индивидуальность всякого события могут существовать и быть поняты только в его отношении с другими событиями. Поэтому история включает в себя фактографию, идеографию, но не исчерпывается ею. Чтобы справиться с этой задачей, она вынуждена прибегнуть к сравнению, анализу, выводам, теоретическим обобщениям, оценкам и критериям для оценок, причем 206
историк отделяет, абстрагирует особенное и единичное от общего, от того, что повторяется. А это уже теоретическое мышление. В-пятых, если бы задача историка сводилась только к описанию абсолютно уникальных и изолированных одно от другого событий или только уникального в исторических событиях, его история страдала бы двумя основными недостатками, из-за которых она не представляла бы собой никакой истории. а) Она была бы бесконечно бедной, потому что, если из истории устраняется все неуникальное, повторяющееся, тогда из нее выпала бы вся производственная деятельность и большая часть материальной культуры, социально- политической и духовной жизни людей. б) Она представляла бы несвязную хронику о несвязных и непонятных в своей уникальности событиях. Что может понять историк в какой-либо революции, в какой- либо войне, в каком-нибудь экономическом кризисе и что он может нам сказать о них, если он не исследует причин, которые их породили, их связей и взаимодействий с другими общественно-историческими событиями? Абсолютно ничего или, во всяком случае, абсолютно ничего, что говорило бы о том, что это действительно исторические события. Чтобы «постигнуть саму историю», как выражается Уолш, историк должен раскрыть причины, которые породили данное историческое событие, раскрыть и объяснить его взаимные связи с другими историческими событиями, определить его место в целостном историческом процессе, в реальной драме истории. Но все это нельзя совершить без теоретического анализа и обобщений, без теоретической деятельности, которая приводит нас неизбежно к общим, прочным, закономерным связям исторических событий. Вместе с тем историк не может совершить никакой исследовательской работы, не может дать никаких объяснений исторических событий, если предварительно он не вооружен каким-то большим или меньшим аппаратом таких понятий, как «общество», «история», «материальное», «духовное», «изменение», «историческое изменение», «развитие», «историческое развитие», «событие», «факт», « личность», «масса», «класса, «народ», «нация», «государство», «причина», «следствие», «случайность», «необходимость», «закон», «связь», «отношение», «единичное», «общее», «поз- 207
нанйе», «йстийа», «идеология», «политика», «наука», «искусство», «религия», «культура», «экономика», «война», «революция, «бунт», «переворот», и многими другими, которые он берет из философии, социологии, политической экономии и других теоретических наук. Без этих и подобных им понятий историк не может сделать ни одного шага в своей научно-исследовательской деятельности, и успех его работы зависит в наибольшей степени от того, насколько его аппарат понятий является научным. Наконец, едва ли можно найти сколько-нибудь значительного историка, который устоял бы против искушения сделать теоретический анализ, обобщение, дать объяснения и оценки, затрагивающие прошлое, настоящее и будущее. К этому его непрестанно побуждает сама внутренняя логика его исследовательской деятельности, его социальное положение, его обязанность историка. История не является теорией о законах исторического развития общества, но она не является атеоретической и чисто описательной наукой. Специфическая особенность истории как науки и ее отличие от социологии могут быть поняты только на основе марксистской концепции об отношении между логическим и историческим, между логическим и историческим методом познания. Эти две науки имеют дело с логическим и историческим, неизбежно пользуются логическим и историческим методом исследования и познания по той простой причине, что эти два метода нераздельно связаны друг с другом и взаимно требуют друг друга. Социология, однако, имеет предметом логическое в структуре, функционировании и развитии общества как системы. Поэтому и главным методом, которым она пользуется, является логический. А историческое и исторический метод играют в ней подчиненную роль. В отличие от социологии история имеет предметом историческое — генезис, формирование, изменение общества как системы, генезис, формирование, изменение и смену общественных формаций, исторических эпох, отдельных народов, социальных классов, наций, событий и т. д. как последовательных во времени, причинно-детерминированных и закономерных процессов, взятых коя реальные единства случайного и необходимого, единичного, особенного и общего. Поэтому и главным методом, которым пользуется история, является метод исторического познания. Логическое и логический метод познания играют в ней подчиненную роль. 203
СПЕЦИФИКА ИСТОРИЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ История является наукой и, как все другие науки, имеет свой предмет, свои методы исследования, а познание, которое она нам дает, может быть столь же объективно верным, как и познание, которое нам дает всякая другая наука, будь то естественная или общественная. Поэтому историческое познание подчиняется общим законам познания, а философские проблемы, относящиеся к научному познанию вообще, являются проблемами и исторического познания. Но вместе с тем историческое познание, может быть больше любого другого частнонаучного познания, имеет и свои специфические особенности и философские проблемы, которые отличают его от познания, которое нам дают остальные науки. Специфика исторического познания определяется прежде всего спецификой его предмета. Предметы физики, химии, биологии, социологии, политической экономии, психологии, языкознания и других наук обладают свойствами непосредственной действительности. Исключение составляет такая дисциплина, как социология истории. Поэтому физик, химик, биолог, экономист, психолог, социолог имеют возможность, так сказать, непосредственно наблюдать и изучать явления и процессы, которые являются предметом их исследования, проводить с ними эксперименты, многократно проверять свои выводы на основе новых наблюдений, исследований и экспериментов над вещами, явлениями и процессами, которые существуют и непрестанно повторяются в настоящем. Поскольку историческая наука имеет предметом главным образом прошлое, ее предмет не обладает свойствами непосредственной действительности. Так, например, историк, изучающий историю древних ассирийцев, египтян, персов, греков, римлян и т. д., имеет дело с народами, обществами, государствами, культурами, движениями, личностями и событиями, которые давно уже не существуют. В течение пяти тысячелетий в узком пространстве между реками Тигр и Евфрат существовали шесть больших и могучих цивилизаций. Египетская культура имеет трехтысячелетнюю историю и т. д. Но все эти общества, культуры и их история являются «мертвыми», 14 н. Ирибаджаков 209
«загробными» мирами, от которых нас отделяют тысячелетия. Их история является прошлой реальностью, которая долгое время лежала и большей частью продолжает лежать во мраке неизвестности и забвения. Из-за всего этого перед исторической наукой стоит специфическая задача, которая не стоит ни перед какой другой наукой — прежде чем описывать и объяснять свой предмет, она должна его «воскресить из мертвых». Она должна принудить немые дворцы и храмы, разрушенные города и крепости, пирамиды и гробницы, орудия и оружие, жилища, одежду, посуду, монеты, печати и украшения, изображения и знаки, полустертые и разъеденные тысячелетиями и столетиями папирусы и плиты, иероглифы и клинописи, государственные документы и хроники, писанные на языках, которые ныне являются мертвыми и на которых никто не говорит, снова заговорить и рассказать нам понятным для нас языком о народах, классах и личностях, об их общественном строе и жизни, об их быте и культуре, об их войнах, восстаниях и революциях, об их победах и поражениях, об их исторической судьбе. По мертвым фрагментам прошлого, по часто совсем скудным останкам, которые свидетельствуют о их материальной и духовной культуре, она должна восстановить, вывести из забвения и представить нам картину реальной исторической драмы так, как палеонтолог по окаменелым останкам давно уже исчезнувших органических видов восстанавливает все строение этих организмов. В этом отношении роль исторической науки в человеческом познании является уникальной, незаменимой и неоценимой не только потому, что она дает нам познание исчезнувших миров, из которых возникла современная историческая действительность и без которых мы не можем правильно понять нашу современность, но и потому, что она, так сказать, доставляет в той или иной степени предметную базу многим другим наукам. Так, например, социология истории также имеет предметом историческое прошлое, но она входит с ним в контакт при посредстве истории. Теоретические выводы социология истории извлекает преимущественно из анализа фактического материала, который ей доставляет историческая наука. Вместе с тем историческое познание сталкивается с трудностями, которые не возникают ни перед какой другой наукой. За исключением «современной истории», 210
историческое познание является ретроспективным, поскольку оно относится к прошлому, и перспективным у поскольку оно относится к будущему. И в одном и в другом случае историк не имеет возможности непосредственно воспринимать, наблюдать и исследовать объекты своего познания, потому что прошлое уже не существует, а будущее еще не существует. В отличие от физика, химика, психолога и т. д. историк не имеет возможности проводить эксперименты со своими объектами, проверять и доказывать правильность своих утверждений. Как мы видели, специфическая особенность исторических объектов заключается в том, что они всегда являются диалектическим единством единичного и общего, а поскольку единичное неповторимо, объекты исторического познания тоже неповторимы. Объекты социологического познания также являются диалектическим единством единичного и общего, чего-то один раз данного и неповторимого и чего-то повторяющегося. Поскольку социолог имеет дело с такими историческими событиями, как социальные кризисы, восстания, революции, войны, и другими им подобными, он также не может с ними экспериментировать. Но так как социолог изучает отдельные социально-исторические события не из-за них самих, а для того, чтобы открыть в них общее, он имеет перед историком то преимущество, что то, что не может ему дать научной эксперимент, очень часто ему дает общественно- историческая практика. Социолог, который хочет выяснить, что такое социальная революция или что такое социалистическая революция, и установить законы социалистических революций или социальных революций, вообще не имеет возможности непосредственно исследовать революции прошлого, но он может непосредственно изучать революции современности и таким образом проверить и доказать свои утверждения на основе общественной практики. Для истории как ретроспективного познания это невозможно. Никакая экспериментальная лаборатория и никакая обгце- ственно-историческая практика не может повторно воспроизвести Пелопонесскую войну, восстание Спартака, Французскую буржуазную революцию или Октябрьскую социалистическую революцию, или какое-либо иное историческое событие прошлого, чтобы современный историк мог их наблюдать непосредственно и проверить посредством 14* 211
эксперимента и обществеппо-исторической практики, верпы или нет его утверждения об этих событиях, насколько они верны и насколько они неверны. Исторические события неповторимы и невозвратимы. Поэтому в ретроспективном историческом познании между объектом познания и субъектом познания нет непосредственного контакта. Историческое познапие является одной из наиболее опосредствованных форм человеческого познания. Историк добирается до объекта своего познания посредством следов, которые объект оставил после себя, посредством воздействия, которое он оказал на современную историческую действительность, и посредством его отражения в различных художественных произведениях и письменных документах прошлого. Источники исторического познания непрестанно увеличиваются, и вместе с тем расширяется и углубляется и само историческое познание. Но источники являются не самим историческим прошлым, а свидетельствами о нем, которые иногда оказываются очень скудными, содержат много пустот и не всегда содержат истину или всю истину о событии, к которому относятся. Отсюда и относительность исторического познания, на которую обращал внимание еще Энгельс. «Более того: если, в виде исключения, иногда и удается познать внутреннюю связь общественных и политических форм существования в известный исторический период, то это, по общему правилу, происходит тогда, когда эти формы уже пережили себя, когда они клонятся к упадку. Познание, следовательно, носит здесь по самой сути дела относительный характер, так как ограничивается выяснением связей и следствий известных общественных и государственных форм, существующих только в данное время и у данных народов и по своей природе преходящих. Поэтому, кто здесь погонится за окончательными истинами в последней инстанции, за подлинными, вообще неизменными истинами, тот немногим поживится,— разве только банальностями и общими местами худшего сорта, вроде того, что люди в общем не могут жить не трудясь, что они до сих пор делились большей частью на господствующих и подчиненных, что Наполеон умер 5 мая 1821 г. и т. д.» г. Более того, Энгельс подчеркивает, что «познание вещей... должно 1 Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 84. 212
павсегда остаться неполным и незаконченным уже вследствие недостаточности исторического материала, подобно космогонии, геологии и истории человечества» *. Поэтому едва ли есть другая наука, перед которой так властно и остро встают наиболее основные вопросы теории познания и на почве которой ведется такая острая борьба между материализмом и идеализмом, как историческая наука. Главными гносеологическими проблемами, по которым ныне ведется борьба между материализмом и идеализмом в этой области, являются следующие проблемы: существует ли историческое прошлое само по себе, вне и независимо от познающего субъекта? Возможно ли познание исторического прошлого и какова природа этого познания? Каковы пути и источники исторического познания и какова их достоверность? Возможна ли объективная истина в историческом познании и каковы критерии ее определения? Спекулируя специфическими особенностями предмета исторической науки и самого исторического познания, идеалисты — философы, социологи и философствующие историки — ведут настоящий поход против основных концепций марксистской и вообще материалистической теории познания, который фактически оказывается походом против самой истории как науки. МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ОТРАЖЕНИЯ И ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ «...В основе теории познания диалектического материализма лежит признание внешнего мира и отражения его в человеческой голове...»2 Внешний мир — это объективное реальное бытие, материальная действительность, которая существует вне и независимо от всякого сознания и познания. Внешний мир существует и тогда, когда никто его не сознает и не познает. Признание этого факта является отправной точ- 1 Там же, стр. 85. 1 В. И. Л е н и н, Соч., т. 14, стр. 3. 213
кой не только диалектико-материалистической, но и вся- кой действительно материалистической теории познания. Всякое познание, все наши идеи суть отражения, образы объективной реальности в человеческом сознании, в человеческом мозгу. Поэтому человеческое познание не имеет и не может иметь самостоятельного, независимого от объективной реальности, бытия. «...И понятно само собою, что отображение не может существовать без отображаемого, но отображаемое существует независимо от отображающего» г. С точки зрепия материалистической теории познания вопрос об объективной истине является вопросом о соответствии познавательного образа отражаемому им объекту. Наши познавательные образы — ощущения, воприятия, представления, понятия, интерпретации, гипотезы и теории — могут быть верными или неверными. Мы называем объективной истиной тот познавательный образ, который отражает верно, адекватно соответствующий объект познания. Но никакой познавательпый образ, как бы верно ни отражад он свой объект, не является и не может быть тождествен объекту познания: во-первых, потому что познавательный образ никогда не может отразить в себе все стороны, свойства и отношения объекта и, во-вторых, потому что он является именно образом объекта, а не самим объектом. Если бы познавательный образ и объект познания были тождественны, тогда следовало бы отрицать существование внешнего мира, возможность объективной истины, научного познания и принять все абсурдные выводы субъективного идеализма и солипсизма, которые неизбежно вытекают из подобного отождествления. Основой материалистической теории познания как отражения объективной действительности является «наивный реализм» всякого нормального и здравомыслящего человека, поднятый на уровень научно обоснованной философской теории. «Наивный реализм» всякого здорового человека, не побывавшего в сумасшедшем доме или в науке у философов идеалистов, состоит в том, что вещи, среда, мир существуют независимо от нашего ощущения, от нашего сознания, от нашего Я и от человека вообще. Тот самый опыт (не в махистском, а в человеческом смысле 1 В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 57. 214
слова), который создал в нас непреклонное убеждение, что существуют независимо от нас другие люди, а не простые комплексы моих ощущений... этот самый опыт создает наше убеждение в том, что вещи, мир, среда существуют независимо от нас» г. Этот материалистический взгляд на познание является естественнымj стихийным убеждением не только обыкновенного здравомыслящего человека. Сознательно или несознательно он предпосылается в качестве отправной точки всякой науке и всякому научному поиску. Всякий ученый, даже и тот, кто находится под влиянием субъективного идеализма, в своей научно-исследовательской практике относится к предмету своего исследования как к чему-то объективному, внешнему, что впоследствии следует познать, а не как к чему-то, что создано его сознанием и заключено в нем. Поэтому во многих случаях сознательные и непримиримые противники материалистической теории познания признают, что в качестве частнонаучного и особенно естественнонаучного метода она была единственной «плодотворной гипотезой», но в качестве философской теории познания и «метафизики» была несостоятельна. Материалистическая теория познания имеет значение как для познания природы, так и для познания человеческого общества и, в частности, для исторического познания. Больше того, она единственная дает научно обоснованный ответ на следующие важные вопросы: что представляет собой историческое познание, возможна ли и почему объективная истина в историческом познании, а вместе с тем и на вопрос, почему возможна история как наука — вопросы, на которые, по признанию Плама, «большинство» буржуазных философов никогда не могли ответить. Согласно диалектико-материалистической теории по- познания, «внешний мир, в свою очередь, есть или природа, или общество» 2. Общественное бытие, как и природное бытие, существует независимо от общественного сознания человечества, от сознания и познания познающего субъекта. «Сознание и там и тут есть только отражение бытия, в лучшем случае приблизительно верное (адекватное, идеально-точное) его отражение» 3. Это означает, что как в естественнонаучном, так 1 В. И. Л е н и н, Соч., т. 14, стр. 57. 2 Ф. Энгельс, Анти-Дюринг, стр. 317. 3 В. И. Л е н и н, Соч., т. 14, стр. 312. 215
и в историческом познании следует проводить строгое различие между объектом познания и познающим субъектом, между объектом познания и познанием объекта, между действительной историей и историческим познанием. Так как историческая действительность, за исключением современной истории, не является непосредственной действительностью, здесь наиболее ясно проявляется вся абсурдность концепции о тождестве объекта познания и познающего субъекта, объекта познания и познания объекта. Действительная история — это «последовательная смена отдельных поколений, каждое из которых использует материалы, капиталы, производительные силы, переданные ему всеми предшествующими поколениями» *, объективный процесс развития человеческого общества, «когда-либо совершавшийся или все еще совершающийся» 2. «Действительная история есть база, основа, бытие, за коим идет сознание» 3. Она является объективной «не в том смысле, что общество сознательных существ, людей, могло существовать и развиваться независимо от существования сознательных существ... а в том смысле, что общественное бытие независимо от общественного сознания людей. Из того, что вы живете и хозяйничаете, рожаете детей и производите продукты, обмениваете их, складывается объективно-необходимая цепь событий, цепь развития, независимая от вашего общественного сознания, не охватываемая им полностью никогда» 4. Она является объективной еще и в том смысле, что историческая действительность существовала до познающего субъекта, до его сознания и познания. История древних египтян, ассиро-вавилонцев, персов, греков, римлян и других, которая ныне служит объектом исследований современных историков, существовала тысячелетия, прежде чем появились эти историки и их познание. Последовательная смена общественных формаций, исторических эпох,* отдельных поколений, образующая реальную историю/является процессом, который совершался и совершается не в сознании познающего субъекта, а до него, 1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 44—45. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс, Избр. произв., т. I, стр. 333. 3 В. И. Л е н и н, Соч., т. 38, стр. 261. 4 Там же, т. 14, стр. 311. 216
вне и независимо от пего. Сам познающий субъект, взятый с его сознанием и познанием, является результатом и частицей этого объективного исторического процесса. Все это означает, что действительная история есть объективная реальность, которая именно является предметом исторической науки, что историческое познание может быть только отражением этой объективной реальности. Поэтому и здесь объективная истина не является и не может быть ничем иным, как соответствием познавательного образа объекту познания, объективным историческим фактам и процессам. Издесь познавательный образ никогда не может быть тождествен объекту познания. Это так не только потому, что по самой своей природе образ как образ отличается от изображаемого, но и потому, что многие звенья действительной цепи исторических фактов навсегда исчезли, другие еще неизвестны или недостаточно известны. Вот почему содержание исторического познания как познавательного образа неизмеримо беднее в сравнении с объективной исторической действительностью. Диалектико-материалистическая или, точнее, истори- ко-материалистическая теория исторического познания является единственной методологической основой, на которой история может развиваться и развивается как наука. Подобно материалистической теории познания вообще, она единственная соответствует «наивному реализму» обыкновенного человека со здравым разумом и фактически представляет стихийное убеждение всякого историка. «Люди верят, признают, что прошлое существовало,— пишет Дж. Плам,— всякий другой подход невозможен для действующих людей» *. И не только Плам. Даже буржуазные философы и философствующие историки, такие, как Кроче, Кол- лингвуд, Гейзинга, Kapp и многие другие, проповедующие субъективизм, релятивизм и агностицизм, признают, что на практике в своей научно-исследовательской деятельности огромное большинство историков руководствовалось и руководствуется этим материалистическим взглядом на историю и на историческое познание. Но в отличие от Плама они ставят перед собой в качестве главной 1 J. Н. Plumb, Crisis in the Humanities, Penguin Books, London, 1964, p. 30. 217
задачи не утверждение, а опровержение и уничтожение материалистического взгляда на историческое познание как отражение объективной, действительной истории. Во многих случаях борьба против материализма принимает форму открытой борьбы против историко-материа- листической теории познания как отражения. Чаще, однако, она ведется под флагом борьбы против «наивного исторического реализма», против «теории здравого разума» (Common-sense theory), против «эмпирической теории познания» . Так, например, Кроче ставит перед собой задачу «опровергнуть ошибочное мнение, согласно которому историография является или должна быть каким-то видом копии или подражанием действительности» г. «Как правило,—пишет Гейзинга,—считают, что история стремится дать рассказ о прошлом». Но «чтобы понять правильно форму и функцию явления «история», необходимо прежде всего освободиться от наивного исторического реализма» а. Признавая, что историки на практике руководствуются «теорией здравого разума» (Common-sense theory) в своей книге «Идея истории» Коллингвуд пишет: «Но я не уверен, что нам, историкам, всегда все ясно относительно последствий того, что мы делаем. В общем, когда мы размышляем над нашей собственной работой, мы, кажется, воспринимаем то, что