Author: Плавильщиков П.А.  

Tags: художественная литература   драматургия   русская литература   пьесы   собрание сочинений  

ISBN: 5-89332-052-2

Year: 2002

Similar

Записки современника. Воспоминания старого театрала. Том 2. Дневник чиновника

Крылов

И.А. Крылов. Жизнь и творчество

Стихотворная сказка (новелла) XVIII - начала XIX века

Text 
                    
Российская
Драматическая
Библиотека


САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ
ТЕАТРАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА

Петр Алексеевич
ПЛАВИЛЬЩИКОВ
СОБРАНИЕ
ДРАМАТИЧЕСКИХ
СОЧИНЕНИЙ

Издание подготовила
А. Ф. Некрылова

Санкт-Петер бург
«ГИПЕРИОН»
2002


ББК 84(2P){5}-6
П370

Федеральная программа книгоиздания России

Ответственный редактор серии
77. В. Дмитриев

П370

Плавильщиков Петр Алексеевич
Собрание драматических сочинений/ Сост., вступит, ст., коммент.
А. Ф. Некрыловой. — СПб.: Гиперион, 2002. — 640 с. (Российская дра­
матическая библиотека. II.)
ISBN 5-89332-052-2
Собрание драматических произведений Петра Алексеевича Пла­
вильщикова (1760-1812) — вторая книга серии «Российская драматическая
библиотека». В этот том вошли все дошедшие до нас драматические про­
изведения Плавильщикова, в том числе неопубликованные пьесы, списки
которых хранятся в собрании Санкт-Петербургской государственной Теат­
ральной библиотеки.
В приложение включена статья Плавильщикова «Театр», важная для
понимания его теоретических взглядов и сценической практики.
На фронтисписе воспроизведен гравированный портрет П. А. Пла­
вильщикова по рисунку П. Бореля.
ББК 84(2Р){5}-6

ISBN 5-89332-052-2

© Некрылова А. Ф., составление, вступит,
ст., коммент., 2002
© Миллер Л. Е., оформление, 2002
© Санкт-Петербургская государственная
Театральная библиотека, 2002
© Издательство «Гиперион», 2002


Пишущий актер,
или Играющий драматург?

Петр Алексеевич Плавильщиков. Имя — вовсе не известное совре­
менному читателю, да и далеко не каждый, увлекающийся театром, зна­
комый с блестящими страницами отечественной драматургии и сцени­
ческого искусства, сразу скажет, о ком идет речь.
Выдающийся актер, известный писатель и журналист, автор одного
из первых трактатов по вопросам драматургии и природы театрального
искусства был забыт едва ли не сразу после кончины. Не все произведе­
ния Плавильщикова были изданы и не все дошли до нас. Не существует
сведений о многих сыгранных им ролях, биография его пестрит белыми
пятнами и противоречивыми сведениями.
Причины такой ситуации назвать нетрудно: более яркие и талантли­
вые современники, затмившие славу Плавильщикова, и самое главное —
стремительное развитие литературы и театра, когда стили, направления, вку­
сы формировались и господствовали не на протяжении десятков, а то и
сотен лет, а буквально набегали друг на друга и сменялись, не успев отлиться
в классические формы и обрести традиционность. И все же П. А. Плавиль­
щиков оставил заметный след в русском театральном искусстве рубежа
XVIII-XIX вв. О нем вспоминали с уважением и благодарностью И. Дмит­
риев, Н. Греч, Н. Полевой, С. Жихарев, С. Аксаков; он был дружен с
И. Крыловым, И. Дмитревским, Н. Сандуновым; личность его привлека­
ла внимание А. Шаховского, И. Горбунова, Ф. Кони, С. Танеева и других.
Петр Алексеевич Плавильщиков родился 24 марта (4 апреля) 1760 года
в Москве. Отец его — состоятельный купец, владелец галунной фабрики —
был человеком незаурядным и мало походил на людей своего круга. Близ­
ким другом дома был Дмитрий Сергеевич Аничков — философ, матема­
тик, профессор Московского университета, человек передовых, незави­
симых взглядов, чья диссертация по богословию была осуждена Синодом
и все ее экземпляры сожжены на Лобном месте Красной площади.
Плавильщиков и его братья получили хорошее образование. К нача­
лу XIX в. Алексей и Василий становятся известными издателями. Осо­
бым уважением пользовался В. А. Плавильщиков — владелец Театраль­
ной типографии и библиотеки, печатавший драматические сочинения
русских и иностранных авторов, издания Публичной библиотеки, книги
по искусству. В 1817 г. в его типографии вышел знаменитый журнал «Вол­
шебный фонарь» с офортами А. Г. Венецианова1.

— III —


Старшего сына, Петра, отец хотел видеть медиком. По совету Анич­
кова юношу отдали в лучшее учебное заведение — гимназию при Москов­
ском университете. Преподавательский состав гимназии и университета
был очень сильный. Логику и метафизику читал Д. С. Аничков, россий­
скую словесность — известный языковед, профессор красноречия А. А. Бар­
сов; большим авторитетом пользовался профессор права С. Е. Десницкий.
Незадолго до Петра Плавильщикова или одновременно с ним учи­
лись многие будущие крупные ученые, писатели, государственные деятели.
В конце 1750 — начале 1760-х годов гимназию посещали Денис и Павел
Фонвизины, князь Ф. А. Козловский — друг Фонвизина, поэт, драматург,
вольнодумец, встречавшийся с Вольтером и произведший на него силь­
ное впечатление; Н. И. Новиков, четверть века будораживший Россию
сатирическими журналами; П. И. Страхов, с которым Плавильщиков
был особенно дружен, впоследствии известный ученый, профессор опыт­
ной физики и ректор Московского университета; А. Ф. Мерзляков — те­
оретик искусства, поэт, автор популярных песен, тоже преподаватель
Московского университета.
По окончании гимназии (в 1776 г.) Петр Плавильщиков поступил в
университет, выбрав философский факультет, видимо, не без влияния
Д. С. Аничкова. Начинающий студент занимался много и охотно, однако
довольно скоро выяснилось, что сфера главных его интересов лежит не в
метафизике, философии и логике, а в области литературы, истории, ино­
странных языков. Обладая большими способностями, Плавильщиков рано
обратил на себя внимание преподавателей. Много позже А. Ф. Мерзля­
ков говорил: «Не привяжись Петр Алексеевич к театру, далеко он бы
пошел: его видели бы мы в больших людях»2. Напрасные сетования —
Плавильщиков пошел далеко и числился в больших людях, только не на
том поприще, к которому его готовит^ университет.
В 1774 г. вышла последняя трагедия А. П. Сумарокова «Мстислав».
В Петербурге она была сыграна 16 мая того же года, дата премьеры в
Москве не установлена, и мы не знаем, видел ли гимназист Плавильщиков
«Мстислава» на сцене или только читал, но то, что трагедия произвела на
него сильнейшее впечатление, не подлежит сомнению. Он выучил от сло­
ва до слова роль главного героя и читал ее товарищам. Как пишет С. Тане­
ев, «триумф был полный и послужил искрой, брошенной в порох»3.
В студенческие годы увлечение театром усилилось. Плавильщиков
обрел и единомышленника в лице Петра Страхова. Друзья зачитывались
Сумароковым и Княжниным, посещали театр Урусова-Медокса и вместе
с другими студентами разыграли на сцене университетского театра сумароковского «Димитрия Самозванца». «Брате и тезко Петре, — обратился
Плавильщиков к другу после удачной премьеры, — бросим все эти физи­
ки и метафизики, восплещем и сотворим в Москве феатр, перегоним
англичан и немцев, догоним французов»4.
— IV —


Надо сказать, что театр для Московского университета не был но­
винкой. Уже первые студенты (с 1756 г.) под руководством поэта и дра­
матурга Μ. Μ. Хераскова давали представления, на которые являлось
высшее московское общество. Именно с этих студенческих любитель­
ских спектаклей, по существу, начался постоянный Московский театр: в
январе 1759 г. университетская труппа объединилась с труппой Локателли, в результате чего в Москве появился публичный театр. Через 18 лет
при самом активном участии Плавилыцикова и Страхова возобновились
спектакли на студенческой сцене: известно, что 25 апреля 1777 г. была
представлена трагедия Сумарокова «Синав и Трувор» и одноактная коме­
дия Ж.-Ф. Реньяра «Нечаянное возвращение»5.
Плавильщиков вышел из университета, владея в совершенстве не­
сколькими иностранными языками, прекрасно зная литературу, древнюю
и новую историю, разбираясь в тонкостях логики, риторики, философии.
И прямо из студентов попал в актеры. Поступок по тем временам ред­
кий и для 1779 года, пожалуй, единственный.
Плавильщиков покидает Москву, чтобы с 8 мая 1779 г. официально
стать на путь актерства (АДИТ. Вып. 1. Отд. III. С. 35). Если верить Я. Шушерину, то не последнюю роль в этом сыграл И. А. Дмитревский, кото­
рый, будучи в Москве, видел Плавилыцикова в одном из спектаклей,
оценил его и пригласил в труппу придворного театра6.
Принято считать, что Плавильщиков дебютировал в том же 1779 г.
в ролях Хорева в одноименной трагедии Сумарокова и Секста в «Титовом милосердии» Княжнина. На самом деле, в каких ролях дебютировал
Плавильщиков на казенной сцене, мы не знаем. Современники в каче­
стве таковых упоминали Хорева и Секста, однако еще Всеволодский-Гернгросс опроверг эти утверждения, поскольку «Титово милосердие» было
написано только в 1786 г., а «Хорев» в репертуарном календаре того вре­
мени не значился (ИРДТ T. 1. С. 375, 418-419). «Обладая превосходны­
ми внешними данными — величественной осанкой и красивой наружнос­
тью», пластичностью и звучным голосом, он сразу же занял амплуа первых
героев и любовников7.
Успешно сыгранные первые роли решили судьбу молодого актера, попу­
лярность его росла, и вскоре он вышел в число ведущих актеров столицы.
Первая половина 1780-х годов была для Плавилыцикова временем
плодотворной работы. Он много читал, репертуар его пополнялся разнооб­
разными ролями. Самым ярким эпизодом насыщенной актерской жизни
было участие в первой постановке «Недоросля». Премьера знаменитой
комедии состоялась 24 сентября 1782 г. в театре Книппера на Царицыном
лугу. Культурное и общественное значение «Недоросля» современники
понимали очень хорошо. Играть в комедии, где, по словам Н. В. Гоголя,
«раны и болезни нашего общества, тяжелые злоупотребления внутрен­
ние <...> выставлены в очевидности потрясающей»8, было почетно и вос­
—V—


принималось как смелый гражданский поступок. В работе над постанов­
кой принимали непосредственное участие Дмитревский и Фонвизин. Ав­
тор сам постоянно присутствовал на репетициях, выбирал исполнителей
и показывал, как следует читать ту или иную роль (делал он это, по при­
знанию современников, мастерски).
Несомненным свидетельством признания таланта Плавильщикова
было то, что с согласия Фонвизина ему доверили роль Правдина. Начи­
нающий актер оказался в окружении тогдашних звезд российского теат­
ра: в роли Стародума выступал сам И. Дмитревский, Митрофанушку
играл В. Черников, Простакову — А. Михайлова, Еремеевну — любимец
публики, лучший петербургский комик Яков Шумский, Скотинина —
талантливый актер и драматург И. Соколов. Успех спектакля превзошел
все ожидания: зрители, как сказано в Драматическом словаре, «аплоди­
ровали пьесу метанием кошельков»9.
Работа над «Недорослем» окончательно убедила Плавильщикова в
правильности выбранного пути. Больше того, страсть к театру оказалась
настолько всепоглощающей и неуемной, что только игрой на сцене Пла­
вильщиков уже не мог удовлетвориться. Хотелось создавать театр, де­
лать его своими руками и таким, каким он виделся в мечтах, в идеале.
Двадцатилетний актер пробует свои силы в драматургии. В 1783 г. изпод его пера выходит трагедия «Дружество», через два года — трагедия
«Тахмас Кулыхан» и комедия «Исправление». В то же время Плавильщи­
ков пытается овладеть другими литературными жанрами: известно, что
одно из его стихотворений — «Баталия» — было напечатано в журнале
Е. Р. Дашковой «Собеседник любителей российского слова».
Не без влияния Фонвизина и атмосферы, создавшейся вокруг «Не­
доросля», Плавильщиков берется за новое для себя дело: становится жур­
налистом и издателем. 3 мая 1782 г. он помещает в прибавлении к 35-му
номеру «Санкт-Петербургских Ведомостей» объявление такого содержа­
ния: «С майя месяца впредь на полгода начнется выходить по вторникам
журнал под названием “Утра”10, где печатаются всякого рода сочинения
и некоторые переводы; имеющие у себя билеты на сей журнал и желаю­
щие брать их с заплатою по 2 р., а также и те, кому угодно будет, чтоб
помещались их сочинения, благоволят присылать к переводчику Торно
в Луговой Миллионной в Позняковом доме под № 72».
Действительно, в мае вышел первый номер нового журнала, откры­
вающийся «предуведомлением» Плавильщикова: «Издавая сии листоч­
ки, имею намерение услужить моим друзьям, которые желают, чтобы
написанные ими штучки были напечатаны; я всевозможно буду старать­
ся исполнить их волю».
Обещание свое Плавильщиков сдержал. Страницы журнала были
предоставлены и маститым писателям, и начинающим, причем произве­
дения помещались без подписи, что как бы уравнивало всех в правах на

— VI —


публикацию и снимало многие неудобства, связанные с авторством. Для
нас, потомков Плавилыцикова, это создало немалые трудности, так как
далеко не для всех произведений удалось установить, кому они принад­
лежат. Среди «опознанных» — басни Сумарокова и В. Майкова, несколь­
ко ранних стихотворений И. И. Дмитриева, «Послание к российским
питомцам свободных художеств» Я. Б. Княжнина.
По мнению Μ. Б. Козьмина, подробно рассмотревшего этот журнал,
«Плавильщиков печатал не случайные “штучки” своих друзей, а доволь­
но тщательно подобранный материал сатирического и просветительско­
го характера»11. Об этом свидетельствуют стихи, открывающие журнал,
сатира «Стихотворец Нелюдим», близкая фонвизиновскому «Посланию
к слугам», сатирическая повесть «Путешествие турка Кара-Булата, быв­
шего секретаря посольства при турецком после в России» и др.
Особый интерес представляют заметки Плавилыцикова, в которых
он делится своими взглядами на театр, на задачи литературы, искусст­
ва, ратует за Просвещение. Благодаря им мы можем говорить не толь­
ко о развитии теоретической мысли Плавилыцикова, об изменениях с
течением времени его взглядов на театр, но и о состоянии русского те­
атра той поры.
Дебют Плавилыцикова-издателя оказался ярким и удачным, несмот­
ря на то, что 1782 год был вовсе не лучшим временем для отечествен­
ной журналистики, тем более оппозиционной или сатирической. Восемь
лет прошло с момента закрытия последнего петербургского журнала
Н. И. Новикова «Кошелек», многочисленные журналы 1780-х годов но­
сили в основном развлекательный характер и не посягали на серьезные
общественные и культурные проблемы.
Плавильщиков же позволял себе печатать (уже в первом номере)
такие, к примеру, строки:
Почто же естество часть смертных разделило,
Владыкам их рабов на службу покорило? <...>
На то, чтоб были все блаженными равно;
Пред троном божества пастух и царь одно.

В традициях эпохи Плавильщиков дает своему журналу говорящее
название, которое современники понимали и как метафору обновления,
зарождения чего-то нового, и как продолжение первого в России философ­
ского журнала Новикова «Утренний свет» (1777-1780), наконец, как про­
тивопоставление позиции масонской «Вечерней зари». Не случайно и со­
временные исследователи оценивают «Утра» как связующее звено «между
новиковскими журналами и сатирической журналистикой Крылова»12.
Воспитанный еще в студенческие годы на теории познания, опирав­
шейся на приоритет опыта, Плавильщиков вслед за своим учителем Анич­
ковым отвергает теорию врожденных идей:
— VII —


Родится человек во мраке погружен...
Рассудок в слепоте на ложе мрачном спит,
А мысль погружена во мгле густой лежит.

Естественным продолжением этой мысли явилось утверждение необ­
ходимости практического воспитания, овладения знаниями и умение при­
лагать их в реальной жизни. Эти проблемы и в дальнейшем будут глубоко
волновать Плавильщикова, найдя отражение и в его драматургии, и в пре­
подавательской деятельности. Пока же он помещает на последних лист­
ках журнала созвучную его мыслям повесть «Свой ум — царь в голове».
«Утра» затрагивали еще один вопрос, для XVIII века актуальный и
непростой. Россия с легкой руки Петра I начала усиленно приобщаться к
общеевропейскому опыту и естественное в начале века желание встать
на один уровень с передовыми государствами Европы породило к концу
столетия сложное сочетание понимания собственной отсталости (а ино­
гда и некоторой ущербности) со все более острым осознанием националь­
ного достоинства и верой в собственные силы и возможности. В журнале,
с одной стороны, печатается статья «Нечто о переводах», где доказывает­
ся, что русскому читателю необходимо познакомиться с «Илиадой» Гоме­
ра, произведениями Тассо и Мильтона, Софокла, Еврипида, романами Лесажа, Прево, Фильдинга, с трудами Декарта, Локка, Паскаля; публикуются
две сатирические басни Вольтера, первая сатира Буало, отрывок из «Пер­
сидских писем» Монтескье, статья Руссо «О поединке» и некоторые дру­
гие образцы европейской литературы и общественной мысли (и все — за
неполные полгода!). С другой стороны, журнал выступает против чрез­
мерного преклонения перед иностранным и ратует за развитие нацио­
нальной культуры. Рядом с великими иноземцами Плавильщиков ставит
имена Ломоносова, Сумарокова, Волкова. Издатель «Утр» убежден, что
для блага общества просвещенным должен быть каждый гражданин, в
том числе и монарх. Так, уже с начала литературной деятельности для
Плавильщикова встали рядом и оказались одинаково значимыми поня­
тия «любовь к Отечеству», «просвещение» и продуманное воспитание.
Предоставив страницы журнала авторам разных литературных тече­
ний, сам Плавильщиков (прежде всего в драматургии) в ту пору твердо
стоял на классицистских позициях, придерживаясь, правда, не столько
направления Буало, Корнеля, Расина, сколько классицизма в Вольтеров­
ском варианте. Об этом красноречиво свидетельствуют «Рассуждения о
зрелищах» — трактат, написанный молодым Плавилыциковым и поме­
щенный им на листках своего журнала. По сути, это первая попытка
создания теории драмы в России. Начинающий драматург и актер ставит
(а отчасти и решает со своих позиций) такие важнейшие проблемы, как
общественное значение театра, правдоподобие на сцене, понятие стиля,
правила построения произведений разных драматургических жанров,
секрет воздействия театральной игры на зрителя и пр.
— VIII —


Никакой крамолы в «Утрах» не было, однако вольнолюбивые вы­
сказывания, независимые суждения, разного рода колкости и политичес­
кие намеки, да и явно не проправительственная ориентация привели к
прекращению выпуска номеров журнала в сентябре, хотя подпиской из­
дание его обещалось до ноября.
1783 год начался с того, что 1 января И. Дмитревский заменил худо­
жественного руководителя и антрепренера Книппера и стал предприни­
мателем Вольного российского театра на Царицыном лугу. К сожале­
нию, Дмитревский возглавлял театр только три месяца. Уже в начале
1783 г. театр был передан правительственным указом в ведение Дирек­
ции Императорских театров. Воспользовавшись новым положением, Дмит­
ревский уже 30 января осуществил вторую постановку «Недоросля». Для
Плавильщикова после закрытия журнала это было радостным событием,
так же как и издание трагедии в пяти действиях «Дружество» — «первого
опыта упражнения в словесных науках», как оценил трагедию сам Пла­
вильщиков в посвящении ее Е. Р. Дашковой.
Еще очень несовершенная, подражательная пьеса, интересна, одна­
ко, тем, что в ней отразились поиски и сомнения Плавильщикова — дра­
матурга и теоретика театра. Это типично классицистское сочинение, где
соблюдены многие формальные требования, предъявляемые к трагедии
(условный историзм, говорящие имена, резкое противопоставление по­
рока и добродетели, единство времени и действия, наличие вестника и
пр.). Но тема и разработка характеров сближают пьесу с семейной дра­
мой: герой готов пожертвовать жизнью ради дружбы, а не во имя высо­
кого государственного долга, как полагалось в классической трагедии.
Отступлением от узаконенных правил было и написание «Дружества» не
стихами, а прозой, несоблюдение единства места, акцент на моральной
стороне конфликта.
Вторая трагедия — «Тахмас Кулыхан» — появилась в 1785 году. На сей
раз Плавильщиков демонстрирует иное соотношение правил и отступле­
ний от них. Трагедия написана александрийским стихом с большим коли­
чеством славянизмов (признак «высокого стиля»), с соблюдением единств
места и времени, с контрастным противопоставлением тирана и доброде­
тельного монарха, с борьбой обуревавших героя страстей и чувства долга.
Однако ориентир на реальную жизнь и забота о непосредственной
пользе — все, что провозглашал Плавильщиков в журнале, — заставило
его отойти от канонов «правильной» трагедии. Вопреки требованиям клас­
сицизма, разрешающим обращаться лишь к далеким, эпическим време­
нам, Плавильщиков сделал героем трагедии историческое лицо, почти
современника — иранского шаха Надира, умершего в 1747 г. В этом Пла­
вильщиков пошел дальше отца русского театра — Сумарокова, впервые
нарушившего данное правило в трагедии «Димитрий Самозванец», изоб­
разив события XVII века.
— IX —


В «Тахмасе Кулыхане» Плавильщиков пробует избавиться от на­
персников и вестников. Его актерский опыт подсказывал, что подоб­
ные персонажи, как правило, ослабляли зрительское внимание и за­
держивали действие, поскольку не имели к нему прямого отношения.
Но сразу отказаться от этого наследия античной трагедии и европей­
ской классики нового времени (в жанре классицистской трагедии) он
не смог и прибегнул к простому способу: передал функции вестника и
наперсника действующим лицам — военачальнику Тахмаса и брату
героини, которые и рассказывали о решающей битве, происходящей
за сценой.
В те же годы Плавильщиков пробует сочинять комедии. Первые
опыты в этой области не увенчались успехом: одноактная комедия «Па­
рики», написанная в 1784 г., увидела свет рампы всего дважды: 14 ноября
1784 г. и спустя четыре года (оба раза по инициативе самого автора);
«Исправление, или Добрые родственники» остается в рукописи и на сце­
не играется лишь один раз (вскоре после создания — в 1785 г.). Правда,
дирекция придворного театра, заинтересованная в расширении репертуара
и в собственном авторе, выдала Плавилыцикову за эту комедию 300 руб­
лей — сумму по-тогдашнему немалую.
Если пробы пера в качестве драматурга пока не приносят Плавильщикову заметного признания, то актерская его слава растет не по дням,
а по часам. В 1786 г. ему выплачивают двойное, по сравнению с рядовы­
ми актерами, жалованье — 450 рублей в год при казенной квартире и
дровах. Через несколько месяцев он получает уже 900 рублей и назнача­
ется инспектором русской труппы (с 1787 по 1793 год), заменив Дмитрев­
ского, вышедшего на пенсию.
В Архиве императорских театров сохранился документ от 29 ноября
1788 года, где говорится: «Инспектору российской труппы Петру Пла­
вилыцикову к получаемому им годовому окладу девятистам рублям в
год прибавить по триста рублей как за инспекторскую должность, кото­
рую исправлял он с давнего времени с надлежащею исправностию, так и
за то, что он с сего времени обязан играть на театрах в своем обычном
костюме, кроме ролей характерных и трагических, кои получать должен
из театрального гардероба; а на первый случай оставить ему у себя два
платья — черное бархатное и дикое с шитьем»13. В конце года Плавиль­
щиков получает от Екатерины II двести червонцев за сочиненную им
«Оду на взятие Очакова».
Личный успех и благополучие не вскружили голову Плавилыцико­
ву. Он слишком хорошо знал театр, чтобы обольщаться внешней сторо­
ной. Неустроенность, бесправие и бедность основной массы актеров до­
стигли в те годы своего предела, театральная касса была пуста, а хозяйство
пришло в полный упадок. Катастрофическое положение дел в театре
заставило Екатерину II собственноручно написать 6 февраля 1789 г. статс—X—


секретарю А. В. Храповицкому: «Долго ли быть подобной срамоте, что
феатральные люди не заплачены восьмой месяц <...> Прошу о сем наве­
даться подробно»14.
Пока длилось разбирательство с директором императорских теат­
ров С. Ф. Стрекаловым и Екатерина II подыскивала более подходящую
кандидатуру на этот пост, на придворном театре шла работа над новой
трагедией Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский». Пьеса захватила акте­
ров своей оппозиционностью, прежде всего к вышедшему в 1789 г. исто­
рическому представлению «Из жизни Рурика», написанному самой импе­
ратрицей и обозначенному ею как «подражание Шакеспиру». Высокая
«мятежная трагедия» Княжнина прославляла гражданскую свободу и ра­
венство, осуждала всякую монархию, даже в лице добродетельного само­
держца, каким предстает Рюрик. В трагедии Княжнина вычитывалась и
обида на народ, добровольно променявший вольность на наведенный
Рюриком порядок, на обещанную защиту от мятежных вельмож, что как
нельзя лучше отражало накаленную атмосферу кануна французской ре­
волюции. Сочинение Княжнина о непокорном новгородском посаднике
и соотечественниках, еще на заре истории российской
...утративших свободу
Во подлой робости согбенных пред царем
И лобызающих под скиптром свой ярем

звучало своевременно и чрезвычайно остро.
В театре начались репетиции. Шушерин должен был играть Рюрика,
Баранова — Рамиру. Плавильщиков получил роль Вадима и с необыкно­
венным воодушевлением произносил монологи своего героя, предвкушая,
какое оглушительное впечатление произведут они на премьере.
Однако трагедии не суждено было предстать пред зрителем XVIII сто­
летия. События во Франции и реакция на них в России заставили Княж­
нина забрать трагедию и прекратить репетиции.
Надо сказать, Екатерина II знала о пьесе и даже разрешила поста­
новку ее, как это случилось и несколькими годами ранее, когда, вопреки
предупреждениям Я. А. Брюса о «крамольных» стихах трагедии Η. П. Николева «Сорена и Замир», она заметила, что смысл стихов не имеет к ней
никакого отношения: «Автор восстает против самовластия тиранов, а
Екатерину вы называете матерью»15. Однако как только «для Европы
пробил роковой час» и «поколебались вековые основы ее областей» —
«все предположения и соображения ее политиков исчезли <...> Почита­
ли они себя распорядителями европейского мира, а проснувшись, увида­
ли, что им надо приниматься за новую азбуку. То же случилось и с Ека­
териною». Так оценил это время С. Н. Глинка16. О том же, похоже, думал
и Княжнин, забирая из театра свою пьесу. Оба оказались правы. По ре­
акции императрицы на появившееся год спустя «Путешествие из Петер­
— XI —


бурга в Москву» Радищева легко представить, что могло ожидать автора
«Вадима», а, может быть, и тех, кто участвовал в постановке, будь она
осуществлена.
Весной 1789 года о «Путешествии» еще не знали, но читающая пуб­
лика Петербурга была взбудоражена вышедшими друг за другом книгой
Радищева «Житие Феодора Васильевича Ушакова» и его же статьей «Бе­
седа о том, что есть сын Отечества». Огромный интерес вызвал и новый
журнал под безобидным названием «Почта духов, или ученая, нравствен­
ная и практическая переписка арабского философа Маликульмулька с
водяными, воздушными и подземными духами». Издателем и автором
всех писем был молодой поэт и драматург И. А. Крылов, с которым,
видимо, как раз в ту пору близко сошелся Петр Плавильщиков.
Знакомство быстро перешло в дружбу, подогревавшуюся общими
взглядами на театр, увлечением журналистикой и драматургией.
Роли, которые приходилось Плавилыцикову играть на театре, не
могли сравниться с тем, что давала не поставленная трагедия Княжнина
и снятый с репертуара «Недоросль», о чем, в мечтах о «настоящем отече­
ственном» театре, спорила, рассуждала творческая молодежь из окруже­
ния Крылова. И актер вновь берется за перо. За 1789 г. он создает две
одноактные комедии — «Мельник и Сбитенщик — соперники» и «Сговор
Кутейкина», обе — субъективные его реакции на самые популярные пье­
сы, полемика и/или солидарность с их создателями.
В первом случае Плавильщиков решил столкнуть героев двух коми­
ческих опер, пользовавшихся большим успехом: «Мельник — колдун,
обманщик и сват» А. О. Аблесимова и «Сбитенщик» Я. Б. Княжнина.
В комедии Плавилыцикова мельник и сбитенщик оказываются соперни­
ками за руку и сердце молодой «селянки», которая предпочитает им
«своего брата» — крестьянина. Комедия Плавилыцикова явилась и сво­
его рода защитой Аблесимова, опера которого имела противников глав­
ным образом среди приверженцев классицистского театра. Плавиль­
щиков считал, что произведение Аблесимова выше оперы Княжнина,
ибо национальный характер в ней выражен более отчетливо и верно, к
тому же это самостоятельное произведение, а не переделка западноев­
ропейского образца. Использовав метод В. И. Лукина, Княжнин взял
за основу «Фигаро» Бомарше, перенес французских героев в Россию,
дал им русские имена, занятия, костюмы, окружил русским бытом.
Плавильщиков предпочитал, уж если и заимствовать, то у своих авто­
ров, извлекая двойную пользу: пропагандируя произведения лучших
русских писателей и продлевая сценическую жизнь полюбившихся ге­
роев. Так обстоит дело с «Мельником и Сбитенщиком» Плавилыцикова
и с его же шуточным «Сговором Кутейкина», где зритель встречается с
четырьмя фонвизиновскими героями: Еремеевной, Кутейкиным, Цыфиркиным и Тарасом Скотининым.

— XII —


Плавильщиков, похоже, находил особое удовольствие в обыгрыва­
нии деталей, моментов, ситуаций произведений-первоисточников, в апелля­
ции к памяти и способности зрителя-читателя видеть и оценивать литера­
турные намеки и ассоциации. Кроме того, для Плавильщикова-драматурга
работа над этими небольшими пьесками была хорошей школой овладе­
ния комедийным жанром. Разбирая комические оперы Аблесимова и
Княжнина и сочиняя собственные продолжения, Плавильщиков пости­
гал драматургические правила комедии с ее специфическим конфлик­
том, ситуациями, построением диалогов, характерами и языком. Исполь­
зование знакомых героев давало возможность, не теряя времени на
подробные характеристики, сосредоточиться на действии, на разверты­
вании интриги.
Премьеры обеих комедий состоялись осенью 1789 г. в Петербурге.
Это было радостное обстоятельство, потому что все лето прошло в тре­
воге и волнениях: официальное сообщение о взятии Бастилии появилось
только 7 августа, около месяца Россия жила слухами, обраставшими са­
мыми невероятными подробностями и ужасами. Ожидали реакции пра­
вительства на события во Франции, и она не замедлила последовать —
был задержан августовский номер «Почты духов», и крыловский жур­
нал прекратил существование; в Москве Новикова лишили университет­
ской типографии. Следующий год был ознаменован выходом в свет «Пу­
тешествия из Петербурга в Москву», арестом и ссылкой Радищева. По
мере того как росла и разворачивалась революция во Франции, усили­
вались преследования и цензурные строгости в России. В 1791 г. в Пе­
тербурге умер Княжнин, и молва настойчиво обвиняла в этом Тайную
канцелярию. 13 апреля 1792 г. Екатерина II подписала указ об аресте
Новикова, а 10 мая — о заключении его в Шлиссельбургскую крепость.
12 мая полиция провела обыск в типографии «Крылов со товарыщи»,
допрашивала И. Дмитревского, П. Плавильщикова, А. Клушина, С. Санду­
нова. В том же году подвергся обыску брат Фонвизина Павел Иванович;
по обвинению в организации тайного общества арестован Федор Крече­
тов — публицист, сторонник равноправия всех граждан государства и
ограничения самодержавия. В 1793 г. Екатерина дает личное указание об
изъятии и сожжении всего тиража только что опубликованной Е. Даш­
ковой трагедии Княжнина «Вадим Новгородский».
На этом фоне особым образом воспринимались и меры по наведе­
нию порядка в театре. После смещения Стрекалова и неудачной попыт­
ки Храповицкого наладить театральные дела, власть над театром пере­
шла в руки князя Н. Б. Юсупова — талантливого дипломата, неоднократно
бывавшего в Европе и видевшего многие зарубежные труппы, знатока и
ценителя искусств, владельца одного из лучших крепостных театров Рос­
сии. Однако, как справедливо писала К. Ф. Куликова, императрица отли­
чила и повысила в чине Н. Б. Юсупова «не только за любовь к искусству.
— ΧΙΠ —


Ей нужен был человек энергичный, властный, сильный, даже безжа­
лостный в осуществлении тех предписаний, которыми она собиралась
его снабдить. И она не ошиблась. Князь Юсупов оказался именно таким
человеком»17.
Служить на придворном театре становилось все труднее. Плавиль­
щиков давно уже тяготился пребыванием в столице и бесперспективно­
стью работы в петербургском театре. Может быть, поэтому он еще в
1790 г. совершает поездку в Москву, где проводит декабрь и весь январь
следующего, 1791 года, присматриваясь к тамошним порядкам и пред­
ставляя себя московской публике.
Приезду Плавилыцикова в Москву предшествовал большой успех
его новой комедии «Бобыль», написанной вскоре после одноактных ко­
медий-шуток. Премьера «Бобыля» 7 апреля 1790 г. на придворной сцене
прошла очень удачно, была здесь повторена на следующий день, а на
сцене публичного театра шла в октябре и ноябре. После «Бобыля» о Пла­
вильщикове заговорили как о вполне сложившемся оригинальном писате­
ле, поборнике национального театра не только отстаивавшем эту идею в
теоретических статьях, но воплощавшем ее в собственной драматургии.
Комедия привлекала в первую очередь тем, что написана была талантли­
вой рукой человека, прекрасно знавшего законы сцены. Кроме того, дей­
ствие пьесы происходило в крестьянской среде и главным героем оказы­
вался тоже крестьянин — это было неожиданно, но интересно. Подкупал
и сочный, образный язык, какого привилегированная публика практи­
чески не знала и с помощью которого пред ней открывался богатый и
сложный мир крестьянина, воспринимаемый обычно очень упрощенно.
Плавильщиков был удивительно последовательным человеком. За­
думавшись однажды над каким-нибудь вопросом, он пытался рассмот­
реть его со всех сторон, возвращался к нему снова и снова. Так, тема
крестьянства занимала его еще в период издания журнала «Утра», когда
он утверждал право земледельца на уважение к нему как труженику —
кормильцу России и говорил об ответственности помещика за то, чтобы
жизнь «людей ему подвластных» не превращалась в «суровую нищету».
Поддержку своим мыслям Плавильщиков находил у Крылова, напри­
мер, в письме XXIV «Почты духов», где говорилось: «И самый низкий
хлебопашец, исполняющий рачительно должности своего состояния, бо­
лее заслуживает быть названным честным человеком, нежели гордый
вельможа и несмысленный судья»18.
В «Бобыле» также утверждается целесообразность всех сословий (кро­
ме, пожалуй, холопов, которых автор считает дармоедами) и более того —
доказывается, что по человеческим качествам и меркам крестьянин ра­
вен барину. Знаменитая фраза Лизы Н. Μ. Карамзина «И крестьянки
любить умеют!», по сути дела, есть видоизменение реплики Анюты в «Бо­
быле» — «У мужика такое же сердце, как у барина».
— XIV —


Плавильщиков опередил своих собратьев по перу и в том, что на­
стойчиво разрушал представления о недифференцированности кресть­
янской (а позднее и купеческой) среды. И дело не только в изображении
имущественного неравенства крестьян (что, кстати, тоже было ново для
современной ему литературы). Плавильщиков, разделяя руссоистскую
идею изначального равенства людей, делает акцент не на социальном
положении, а на моральном облике, доказывая, что в любой обществен­
ной группе есть умные и глупые, добрые и злые, честные и бессовестные,
потому человека следует судить не по принадлежности к тому или ино­
му сословию, а по его поступкам, уму, возможностям.
Вскоре после возвращения из Москвы Плавилыцикову в качестве
инспектора русской труппы пришлось входить в объяснения с новым на­
чальством. 12 февраля 1791 г. Н. Б. Юсупов возглавил дирекцию, управ­
ляющую театрами столицы. Выполняя наказ Екатерины II, князь начал
наводить порядок с сокращения расходов и ужесточения дисциплины.
Первым не выдержал Я. Е. Шушерин, он уволился в августе и уехал в
Москву. Сцена из любимого дела становилась сущим наказанием, и Пла­
вильщиков под любым предлогом сокращает количество своих выступле­
ний. Сделать это было невероятно трудно, ибо он нес на собственных пле­
чах едва ли не весь трагический репертуар придворного театра. Но именно
в эту пору он с головой уходит в педагогическую деятельность. В Горном
институте, Академии художеств и Шляхетском корпусе он читает само­
стоятельно разработанные курсы русской словесности (по «собственно­
му начертанию»), риторики и пиитики (поэтики).
Все свободное время (а его остается очень немного) Плавильщиков
посвящает драматургии. После «Бобыля» сразу же принимается за «Всеслава». История написания этой трагедии не совсем обычна, хотя и харак­
терна для эпохи конца XVIII века. По мнению большинства историков
театра, Плавильщиков создавал новую трагедию под непосредственным
влиянием «Вадима Новгородского» Княжнина. «Трагедия Плавильщико­
ва должна была заменить на сцене оказавшуюся неудобной для поста­
новки трагедию Княжнина», — пишет В. А. Бочкарев19. Еще более катего­
ричен В. Н. Всеволодский-Гернгросс: «Можно полагать, что она была
написана по желанию императрицы, которой было важно парализовать
впечатление от трагедии Княжнина. Пьеса Плавильщикова имела поле­
мический характер; она не была самостоятельной: сюжет ее повторял
сюжет «Вадима Новгородского», концепция была взята из хроники Ека­
терины II «Из жизни Рурика». При этом Вадим Плавильщикова стал
трагическим злодеем»20. Таким образом получается, что Плавильщи­
ков по настоянию Екатерины II или без оного (точных сведений на сей
счет нет) переделывает трагедию Княжнина, сознательно смягчая ее ти­
раноборческий пафос: идеализирует образ Рюрика, низводит Вадима до
завистника, жаждущего власти любой ценой, главными же виновниками
— XV —


выставляет вельмож. Однако и ослабив антимонархическую направлен­
ность произведения Княжнина, он не дотягивается до художественного
уровня последнего и не опускается до полного повторения концепции
императрицы.
Думается, дело обстояло несколько иначе. Во-первых, нельзя забы­
вать о том, что в XVIII веке по-другому относились к общим, известным
сюжетам: в то время не считалось зазорным использовать одно и то же
историческое событие, обращаться к одним и тем же источникам, заим­
ствовать сюжетную коллизию у кого-либо из собратьев по перу. Приме­
ров тому немало. И если Плавильщиков задумал написать пьесу о новго­
родских событиях IX столетия, то совсем не обязательно из побуждений
угодить Екатерине II или сделать полемический выпад против Княжнина.
Ему хотелось представить известный сюжет в своей трактовке, которая,
кстати говоря, если и не была столь дерзкой и мятежной, как у Княжни­
на, то воспринималась современниками как достаточно смелая и злобо­
дневная. Плавильщиков выступал защитником идеи просвещенного аб­
солютизма, долженствующего, по его глубокому убеждению, опираться
на единые для всех законы, не только провозглашать, но и воплощать на
деле гуманное отношение к любому человеку, ревностное служение Оте­
честву. Более двадцати лет тому назад об этом писала Г. Н. Моисеева,
заметив, что, выставляя в качестве главного зла вельмож, которые «го­
товы на любые преступления ради низких, своекорыстных интересов»,
Плавильщиков волей-неволей затрагивал феномен фаворитизма при дво­
ре Екатерины II (во всяком случае, у читателей и зрителей екатеринин­
ского времени нередко возникали такие ассоциации), «когда временщи­
ки во многом определяли внутреннюю политику императрицы», и в этом
свете позиция П. А. Плавилыцикова не могла быть признана «охрани­
тельной», напротив, она заслуживала уважения21.
Безусловно, различная идеологическая направленность произведений
на один и тот же сюжет объясняется и личностью авторов, и временем,
когда данные произведения создавались. Всего три года отделяют траге­
дию Княжнина от трагедии Плавилыцикова, но между ними пролегла
Великая французская революция и встала проблема «безначалия» и па­
губности мятежей, связанная в России с еще свежей памятью о пугачевс­
ком восстании и с корыстолюбием и стяжательством людей, многие из
которых находились на самых верхних ступенях власти. Об этом и пове­
ствует Плавильщиков устами своей героини — Пламиры:
Вельможи первенства со властию алкают,
Раздора яд в сердцах народа тем питают.
Вельможи рабствуют борющим им страстям,
Народ порабощен строптивым сим властям.
Везде славянами славянска кровь лиется:
Вот иго страшное, что вольностью зовется!

— XVI —


В 1791 г. И. А. Крылов вместе с Клушиным, Дмитревским и Плавилыциковым основывает на паях типографию «Крылов со товарыщи»,
а после ее закрытия, в конце года пытается получить разрешение на из­
дание журнала под названием «Зритель».
«Зритель» занимает особое место в истории русской журналистики.
О нем писали много, но сказано еще далеко не все. В крыловском журна­
ле Плавильщиков взял на себя одну из главных ролей. Пожалуй, он
воспринимал страницы журнала как своеобразные подмостки, а читате­
лей — теми же зрителями, которые пересажены из зрительного зала в
собственные апартаменты и потому воспринимают его слова не на слух,
а глазами. Во всяком случае, посещаемые в «Зрителе» статьи Плавильщикова чрезвычайно напоминают длинные монологи, они написаны так,
словно автор готовился произносить их на сцене у самой рампы.
Разумеется, помог и опыт работы, пусть небольшой, в собственном
журнале. Журналистика вновь полностью захватила Плавильщикова, он
напряженно работает над программными статьями «Нечто о врожден­
ных свойствах душ российских» и «Театр», печатая их с продолжениями
из номера в номер (журнал выходил в течение 1792 года).
Работа в «Зрителе» удерживала Плавильщикова в Петербурге. Ко­
гда же журнал запретили, оставаться в столице уже не имело смысла — и
28 июня 1793 г. он увольняется из театра, в июле уезжает в Москву и
поступает в Петровский театр. Быстрый отъезд был связан, по-видимому, и «с какими-то новыми неприятностями, угрожавшими бывшим из­
дателям «Зрителя», ибо в то же самое время Крылов уехал из Петербур­
га в деревню, а Клушин — в чужие края»22.
В Москве знаменитого столичного артиста встретили с распростер­
тыми объятиями. Его помнили по выступлениям зимой 1790/91 гг.; неза­
долго до приезда, 19 мая, с большим успехом здесь прошла премьера
«Бобыля», на 26 декабря была назначена премьера комедии «Мельник и
сбитенщик — соперники».
Со свойственным ему темпераментом Плавильщиков развернул в
Москве кипучую деятельность. Уже через месяц-другой после приезда
он руководит классом декламации в Благородном пансионе при родном
университете. «В то время владельцы крепостных театров спешат завер­
бовать его к себе. Он преподает у Η. П. Шереметева, а И. А. Дурасов и
князь П. Μ. Волконский предоставляют в его распоряжение свои крепо­
стные труппы для экспериментов в области сценического искусства»23.
Действительно, Плавильщиков использовал подмостки крепостных те­
атров для большой творческой работы, превратив их, говоря сегодняш­
ним языком, в студии, где сам выступал как режиссер-постановщик. По
словам Б. В. Варнеке, «на сценах этих частных театров Плавильщиков
пробовал ставить такие пьесы, которые нигде еще не были играны, и
затем, в случае успеха, переносил их на публичный театр. При таких
— XVII —


условиях были поставлены некоторые произведения Шиллера, Коце­
бу, Реньяра»24.
В родном городе игралось и дышалось несравненно легче. Москов­
ская труппа обладала гораздо «большей свободой огранизационно-творческого самоопределения, чем петербургская, имея право влиять на рас­
порядок работы, на репертуар и другие стороны жизни театра. В конце
века здесь утвердилась традиция коллегиального участия актеров в фор­
мировании репертуара и подготовке спектакля. Совещательный коми­
тет, составленный из числа ведущих актеров, принимал к постановке
пьесы. Артисты сами с общего согласия выбирали для себя роли, и то,
что “каждый артист являлся в своем характере, в роли, которая соответ­
ствовала его средствам и нравилась ему”, благотворно сказывалось на
ансамбле спектакля»2·5.
Плавильщиков щедро делился с москвичами своим актерским талан­
том. 9 февраля 1794 года он участвует в премьерном спектакле «Рюрик»;
19, 21 и 27 апреля играет вместе с великолепными актерами В. П. Поме­
ранцевым и Я. Е. Шушериным в «Отце семейства» H. Е. Сандунова, где
исполняет две роли — Чадолюбова и Добросердова, причем приятно удив­
ляет москвичей в непривычной для себя роли графа Добросердова —
«человека большого света, которому все наскучило — и дом, и жена, ко­
торый влюбляется оттого только, чтоб чем-нибудь наполнить пустоту
души своей, истощенной светскими забавами»26.
13 декабря в свой бенефис Плавильщиков играет Ярба в трагедии
Княжнина «Дидона». По мнению современников, это одна из лучших его
актерских работ.
«Дидона», написанная в 1769 г., на протяжении многих лет не сходила
со сцены российского театра, в ней выступали лучшие актеры и каждый
по-своему трактовал образ главного героя — Ярба. И. А. Дмитревский «мето­
дично, сцена за сценой, раскрывая зло, которое несла за собой лишенная
разума любовь, приводил зрителя к осуждению ее», Алексей Яковлев «за­
ставлял сочувствовать своему герою, противопоставившему себя богам»27.
Ярб Шушерина был высокомерным, презирающим всех и вся властолюб­
цем. В исполнении Плавилыцикова герой Княжнина напоминал «рыкающе­
го льва». Присутствовавший на представлении 16 ноября 1806 г. С. П. Жи­
харев записал в дневнике: «В некоторых местах роли, и особенно в конце
второго действия, он так был страшен, что даже у меня, привыкшего к
ощущениям театральным, невольно билось сердце и застывала кровь»28.
Пойду, как алчный тигр, против моих врагов,
Сражуся с смертными, пойду против богов:
Там в грудь пред алтарем Энею меч вонзая
И сердце яростной рукою извлекая,
Злодея наказав, Дидоне отомщу
И брачные свещи в надгробны превращу!29

— XVIII —


Декламируя этот текст, да и роль в целом, Плавильщиков, по словам
того же Жихарева, употреблял «все огромные средства своего органа и
груди и, конечно, производил на массу публики глубокое впечатление»30.
В 1794 г. из Петербурга в Москву переехал Сила Сандунов с женой.
Работа на московской сцене становилась все интересней, а спектакли при­
влекали все большее число зрителей.
Событием следующего, 1795 года, стала постановка драмы А. Коце­
бу «Сын любви», в которой были заняты Калиграфова, Померанцев, Пла­
вильщиков, Шушерин. Успеху во многом способствовало и прекрасное
исполнение Плавилыциковым роли пастора. Со времени представления
«Недоросля» было замечено, что Плавильщикову особенно удавались ре­
зонеры; благодаря великолепному владению искусством декламации,
актер, как свидетельствует «Вестник Европы», «оживлял эти сухие роли»31.
О том же, спустя много лет, вспоминал и С. Т. Аксаков: «Торжеством в
искусстве чтения были у Плавилыцикова роли Тита в «Титовом милосер­
дии» и особенно пастора в «Сыне любви». Исполнение этой последней роли
привело меня в совершенное изумление. Пастора играл в Казани преплохой актер Максим Гуляев, и это лицо в пьесе казалось мне и всей публи­
ке нестерпимо скучным, так что длинный монолог, который он читает
барону Нейгофу, был сокращен в несколько строк по общему желанию
зрителей. Плавильщиков восстановил во всей полноте это лицо и убил
им все остальные. И в самом деле он играл роль пастора превосходно»32.
5 ноября 1796 г. скончалась Екатерина II. Был объявлен траур, и
спектакли возобновились только через год, после коронации Павла I.
Театральная эра нового императора открылась драмой Коцебу «Нена­
висть к людям и раскаяние», сыгранной для двора в Гатчине. Затем пос­
ледовали мероприятия, долженствующие (в который уже раз!) улучшить
театральное дело и навести в нем порядок. Правда, Павел понимал поря­
док по-своему. Если Екатерина И, назначая Юсупова директором Импе­
раторских театров, требовала прежде всего наладить финансовую сторо­
ну и искоренить вольнодумство среди актеров, то Павел перевел театр
на военное положение (актерам и служащим вменялось в обязанность
носить мундиры, а некоторым и шпаги; билеты продавались так, чтобы
зрители рассаживались строго по ранжиру; за кулисами наблюдали за
дисциплиной два унтера и пр.). В одну ночь по приказу императора сне­
сено было здание Малого театра на Царицыном лугу. С такой же по­
спешностью Павел назначал и смещал руководителей театра: 14 февраля
1799 г. «главным над театральными зрелищами директором» утвержда­
ется граф Η. П. Шереметев (вместо Юсупова), а уже 28 марта его сменя­
ет А. Л. Нарышкин.
В Петербурге 3 января 1800 г. проводили на почетный отдых Дмитрев­
ского, выступившего на прощание в вольтеровском «Магомете». В Москве
кипели страсти вокруг Петровского театра: к началу века долги Μ. Е. Ме-

— XIX —


докса (тогдашнего антрепренера театра) выросли до таких размеров, что
ему пришлось объявить себя банкротом. «Предлагалось устроить торги
на театр, взять театр “в особое и точное смотрение” одному из опекунов
Воспитального дома. Актеры во главе с Сандуновым и Плавильщиковым
возбудили вопрос о передаче театра в ведение труппы. Но фактически
театр перешел в ведение главнокомандующего Москвы. Долги Медокса
были оплачены, а ему самому было выдано жалованье в размере трех
тысяч рублей»33.
Борьба вокруг театра не отменяла спектаклей, и Плавильщиков имел
удовольствие видеть свои пьесы на московской сцене и играть в них.
б февраля состоялась премьера «Тахмаса Кулыхана», 17 декабря — «Сго­
вора Кутейкина». В Петербурге была поставлена первая драма Плавиль­
щикова «Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность», написанная еще
в 1796 г. и уже игранная перед москвичами. Это был вольный перевод
драмы Г.-Ф. Мёллера с тем же названием. И название пьесы, и содер­
жание ее, и герои, по выражению Андрея Каратыгина, костюмирован­
ные «со всею исправностью, от мундира до форменной трости», и то,
что на подмостках (согласно режиссерским пометам на оригинале ру­
кописи) офицеры отдавали по всем правилам приказания, а солдаты
четко «делали на караул», что по ходу действия то и дело раздавались
пушечные выстрелы, барабаны били тревогу, и в полной офицерской
амуниции по сцене вышагивал храбрый граф Вальтрон, осужденный на
смерть за нарушение воинской субординации, — все это чрезвычайно
понравилось Павлу I.
Император увидел в пьесе то, что хотел увидеть. Плавильщиков, ра­
ботая над драмой, конечно же, не стремился угодить императору, он вкла­
дывал в это произведение иной смысл. Не прусские порядки и не субор­
динация сама по себе привлекли его внимание в оригинале (немецкой
пьесе), главным было желание донести до зрителя мысль о равенстве
всех без исключения перед лицом Закона, ведь «малейшее в них послаб­
ление бывает поводом к ужасным преступлениям и причиною незагладимых бедствий», — утверждает один из героев драмы, совершенно согла­
суясь с тем, что незадолго до того Плавильщиков вкладывал в уста героев
«Тахмаса Кулыхана». Благородный герой, Вальтрон, проповедовал культ
разума и ответственность за свои поступки: всемогущий Творец, созидая
душу, говорит он, «вложил в нее свободную волю и даровал ей разум,
дабы он всегда действовал в исправлении несовершенств наших».
Карамзинисты еще в 1780-х гг. утверждали, что классическая траге­
дия становится более фактом литературы, чем театра. И были правы.
Уже тогда Плавильщиков пытался теоретически оправдать некоторую
модернизацию классицистской трагедии, допуская чувствительность как
сильное средство воздействия на зрителя. На практике он шел гораздо
дальше, предпочитая играть в драмах и сочинять пьесы в духе «средне­
— XX —


го» жанра. Надо сказать правду: в «Графе Вальтроне» сочетание высо­
кой трагедии и слезной драмы оказалось неудачным, да и сама пьеса —
слабая, ходульная, откровенно декларативная. Не спасли ее ни отдель­
ные серьезные и достаточно смелые реплики, ни сюжетный ход — напря­
женная ситуация вокруг графа Вальтрона. Плавильщиков, что называет­
ся, перестарался в изображении страстей и благородства героев. Даже
привычным к сильным эмоциям и утрированному пафосу трагедий зрите­
лям конца XVIII в. казались совершенно неправдоподобными и чересчур
преувеличенными многие выспренние фразы героев Плавилыцикова и
изображение их чувств. Например, поведение фельдмаршала описывается
следующим образом: «Сказав сие, трепещущей рукою и с трепещущими
на глазах слезами, подписал <приказ о расстреле Вальтрона. — А. Н.>.
Перо из рук его упало. Он устремил неподвижно глаза свои на подписан­
ную бумагу <...> Тут слезы полились у него ручьями».
Вообще же в годы правления Павла I Плавильщиков пишет мало,
зато много выступает на сцене и ведет большую педагогическую работу,
особенно в крепостных театрах. В 1801 году деятельность театров пре­
рвалась почти на год: в ночь с 11 на 12 марта был убит Павел I и спектак­
ли смогли начаться только после окончания официального траура — в
апреле 1802 г.
Третий на веку Плавилыцикова государь, казалось, давал все осно­
вания для веры в реальность эпохи справедливости, которая может на­
ступить довольно скоро — надо только усовершенствовать государствен­
ную систему, за что рьяно брались учрежденные Александром I комитеты.
В прогрессивный характер правления нового императора верили многие
и не скупились на хвалы, не особенно задумываясь над тем, как вчераш­
ний отцеубийца, нарушивший одну из главных христианских заповедей,
может быть блюстителем законов гражданских.
Пока же В. А. Озеров работает над знаменитым своим «Эдипом» и
вкладывает в уста благородного государя Тезея слова, явно адресован­
ные Александру I и соотечественникам:
Где на законах власть царей установленна,
Сразить то общество не может и Вселенна!

Иван Иванович Дмитриев создает высокую «Песнь на день коронова­
ния», где Хор обращается к Всевышнему:
Даруй свой суд царю младому,
Да будет другом правды он;
Любезен добрым, грозен злому,
Дальнейшего услышит стон;
Народов разных повелитель,
Да будет гений-просветитель
Краса и честь своим странам!

— XXI —


Сам Гаврила Романович Державин уповает на то, что Александр
взошел на престол в марте, под знаком Овена, что обещает царство крот­
кое, мирное, «возрождение прежних благ», когда, наконец, «законы с
совестью поладят».
Петр Плавильщиков тоже сочиняет оду по случаю коронования го­
сударя и уверенно провозглашает:
Железный жезл, всегда ужасный,
Что ржею тайности покрыт,
Скрывающ власти гнев напрасный,
Во веки преломлен лежит.
<...>
Кто страх отторгнул ото власти?
Уже в суде не смеют страсти
Невинности коснуться слез34.

Полный веры в благородство и справедливость Александра I, Пла­
вильщиков вновь обращается к трагедии. Опять нарушая каноны, он за­
имствует сюжет из русского XVI века, и что совсем уж невозможно для
классицистской трагедии — делает героем не божественное или венце­
носное лицо, а разбойника. Заметим, что подобный герой станет типич­
ным для литературы эпохи романтизма.
Новое произведение называется «Ермак, покоритель Сибири».
Законченная в 1803 году, трагедия была сыграна в 1804 г. дважды в
Петербурге и три раза в Москве. В писательской судьбе автора «Ермак»
занимает видное место. В нем нашли «яркое выражение общественнополитические и эстетические взгляды зрелого Плавильщикова»35. Это
действительно лучшая трагедия Петра Алексеевича и для своего време­
ни произведение новаторское, пытающееся открыть новые пути и в обла­
сти драматургии, и в области театра. «Ермак», как неоднократно было
отмечено исследователями, более других пьес связан с теоретическими
высказываниями Плавильщикова и отражает его богатый актерский опыт.
Прежде всего здесь отчетливо прослеживаются его взгляды на историю
как таковую и на исторический сюжет в драматургии.
В новой трагедии Плавильщикова реализуется мысль, провозглашен­
ная в статьях на страницах «Утр» и «Зрителя», о том, что театр — лучший
способ возбудить интерес к героическому и трагическому (в любом слу­
чае — поучительному) прошлому, тем самым возвысить человека, при­
близить его к нравственному идеалу.
Плавильщиков остался верен себе и в том, что предпочел историю
отечественную самым ярким событиям и эпизодам из жизни других на­
родов, даже древних греков и римлян, что расходилось с традиционной
точкой зрения на историческую драматургию, но соответствовало ново­
му направлению исторической и литературной мысли, отвечало требова­
ниям читателей и зрителей эпохи первых наполеоновских войн, когда в

— XXII —


надежде построить новое общество все чаще обращались к прошлому и
пытались проникнуть в истинное содержание истории, познать ее зако­
номерности, а значит, объяснить день сегодняшний и получить возмож­
ность заглянуть в будущее.
Плавильщиков полагал, что предметом искусства должна быть при­
рода совершенная, возвышенная, прекрасная и при этом обязательно прав­
доподобная, допустимая человеческим разумом, поэтому он не стремил­
ся к соблюдению в художественном произведении исторической правды
в полном объеме, свободно распоряжался известным ему материалом в
угоду основной идее. Так, в трагедии «Ермак» Кучум становится любя­
щим отцом единственной дочери, в которую влюбляется Ермак. В источ­
никах же, которыми мог пользоваться Плавильщиков, «отсутствует даже
указание на то, что у Кучума была дочь. Не имеет, по-видимому, никако­
го исторического основания и ссора Ермака с казацким атаманом на поч­
ве пристрастия последнего к иностранцам. Имена действующих лиц, за
исключением имен самого Ермака и Кучума, тоже являются вымышлен­
ными». Да и сам Ермак «меньше всего походил на реального русского
казака второй половины XVI века»36.
Цель театра, как понимал ее Плавильщиков, не в точном перене­
сении истории на подмостки, а в пробуждении патриотических чувств,
в доведении до сознания некоей высшей, главной истины. «Зрителю, —
писал он в трактате «Театр», — нет нужды до того, во всей ли точности
сочинитель следовал истории, лишь бы трагедия произвела действие
над его сердцем». Нарушение исторической истины — включение в чис­
ло действующих лиц Ирты, дочери Кучума, вводит необходимую, с
точки зрения драматурга, любовную линию, а через нее — сентимен­
тально-романтический настрой, закручивает действие в тугую пружину
борьбы страстей и долга, позволяющую на протяжении всего сцени­
ческого времени держать зрителей в напряжении. Выдуманная ссора
с казачьим атаманом Согдаем дает возможность осудить столь раз­
дражавшее Плавилыцикова засилье иностранцев и оправдать раз­
бойничество Ермака, расценить это как вынужденный шаг истинного
патриота.
Наделив Ермака и Кучума, вопреки исторической правде, всеми при­
знаками традиционного трагического героя, Плавильщиков вновь про­
водит кажущееся ему очень важным противопоставление мудрого пра­
вителя дурным вельможам. Поэтому когда авторы «Истории русского
драматического театра» объясняют сценический неуспех трагедии Плавильщикова отсутствием «общественного содержания и всякого интереса
к истории, к исторической личности»37, они не правы. Интерес к истории
и к яркой исторической личности выражен здесь достаточно убедитель­
но, но, естественно, интерес не тот, какой проявляем к этому мы, люди
рубежа XX-XXI столетий.
— XXIII —


Выведение главным действующим лицом разбойника, пусть принесше­
го пользу и славу отечеству, критиками начала XVIII в. было встречено с
неодобрением. Один из них в статье, посвященной трагедии Плавилыцико­
ва, советовал оживить на сцене Донских, Годуновых, Пожарских, герои же
типа Ермака, с его точки зрения, не имеют общественного значения38.
Плавильщиков, стоя на перепутье классицизма, сентиментализма и
зарождающегося романтизма, интуитивно чувствовал силу и привлека­
тельность образа Ермака, однако выдержать этот образ в едином ключе,
сделать его целостным, драматургу не удалось. Половинчатость во всем —
в обрисовке героев, в языке, в сценических эффектах и построении со­
бытийного ряда — вылилась, с одной стороны, в аморфность, с другой, —
в излишнюю эмоциональность и рассудочность, что, конечно, не способ­
ствовало успеху драмы ни на сцене, ни у читателей.
Вообще творчество Плавилыцикова-драматурга напоминает опытную
лабораторию, занятую экспериментами, результаты которых будут обоб­
щены и обретут законченные формы позже и вне стен этой лаборато­
рии. Тот же «Ермак» во многом предвосхищает произведения романти­
ков, но пока не взрывает, а только подтачивает прочные стены жанровой
системы русского просветительского классицизма.
Источником и первопричиной поисков Плавилыцикова часто являл­
ся его актерский опыт, а также блестящая эрудиция и начитанность. Чутко
улавливая тенденции изменения читательских и зрительских интересов,
он, к примеру, настаивал на отказе от контрастного сопоставления дей­
ствующих лиц, перемещая эту контрастность в характеры героев. Скажем,
Ермак и Кучум не являются у него полностью отрицательными персона­
жами, им присуща смелость, благородство, способность искренне ненави­
деть и любить и пр. Разумеется, это еще далеко не «психологизм» и тем
более не сознательная установка на усложнение образов персонажей, что
пытались увидеть в драме некоторые исследователи39. Усложнение Пла­
вилыцикова было количественным расширением характеристик героев,
но никак не качественным изменением их, не переводом их в реалисти­
ческую или романтическую систему. По-видимому, наделяя своих героев
разноречивыми чертами и заставляя их метаться между противоречивы­
ми чувствами, Плавильщиков опирался и на собственные теоретические
рассуждения, и на собственный актерский опыт, подсказывавший, что
именно неоднозначные персонажи усиливали напряжение действия, уве­
личивали интерес к сюжету, усложняли интригу и давали возможность
актеру играть более темпераментно, разнообразно, эффектно переходя от
одного состояния к другому, от высшего накала страстей к побеждающе­
му их холодному чувству разума. Другое дело, что в увлечении подобны­
ми героями и в стремлении превратить любой спектакль в «мораль», Пла­
вильщиков невольно отказывался от отрицательных героев, тем самым
практически уничтожая трагический конфликт и низводя произведение
— XXIV —


(в духе классицистской трагедии) до бескровного словесного соревнова­
ния (поединка) героев друг перед другом в благородстве, что, закономер­
но привело к странному сходству Ермака, Кучума, Согдая и Ирты.
Вопрос о выборе Ермака в качестве главного героя интересен еще
одной стороной: выводя на сцену российского театра героя простого зва­
ния, Плавильщиков, во-первых, как бы продолжал начатый еще Ломоно­
совым разговор о «собственных Платонах и быстрых разумом Невтонах»,
во-вторых, «Ермак» сочинялся в атмосфере восхищение перед недавни­
ми подвигами в Италии русских «чудо-богатырей» во главе с Суворо­
вым. Может быть, и добродетельный царь, в справедливости и мудрости
которого не сомневаются герои трагедии, — это в какой-то мере отклик
на несправедливую опалу, какой подвергся Суворов по милости Павла I,
и урок новому царю в дни «прекрасного начала» его правления...
Как ни парадоксально, но по трактовке образа главного героя и по
стилю произведение Плавилыцикова напоминает «Ермака» И. И. Дмит­
риева, с одной стороны, и некоторые фольклорные тексты, с другой.
Идеализации Ермака Плавилыциковым исследователи посвятили не­
мало строк, видя в этом и попытку «демократизации содержания рус­
ской трагедии»40, и проповедь «примирительной тенденции, социального
мира» под властью единого царя российского41, и реализацию взглядов
самого Плавилыцикова на роль трагедии и истории в культуре обще­
ства, на что указывала Л. И. Кулакова, ссылаясь на статью «Театр», где,
между прочим, сказано: «На позорище всякое состояние и всякое свой­
ство является выше себя, не выходя однако ж из своего круга, дабы весь
нравственный смысл извлекать из него было можно»42. Кулакова же по­
ставила вопрос о вероятном использовании Плавилыциковым народных
исторических песен о Ермаке43. В действительности прямых аналогий с
этими песнями трагедия не имеет, и попытка установить несколько со­
впадений с текстом из сборника Кирши Данилова, предпринятая Бочка­
ревым44, выглядит большой натяжкой.
Однако было бы неверно на этом основании вовсе снимать вопрос о
некоторых чертах сходства трагедии Плавилыцикова с фольклорными
историческими песнями. Общими оказываются акцент на разбойниче­
стве, на благородстве Ермака, на государственной значимости его глав­
ного похода. Правда, тема благородного разбойника выходит далеко за
пределы песенного русского фольклора. Это типичная тема романтизма.
И первыми интерес к ней проявили чуткие деятели театра или близкие
ему люди. В 1793 г. Н. Сандунов переводит «Разбойников» Ф. Шиллера.
Политические аллюзии и бунтарские речи Карла Моора не позволили
сразу (даже в сокращенном переводе Сандунова) перенести драму на
русскую сцену, но в переделанном виде (с усилением приключенческой и
мелодраматической сторон) она множество раз с успехом шла на мос­
ковских театрах45, вызвав ряд подражаний.
— XXV —


Ермак становится (после трагедии Плавилыцикова) героем несколь­
ких пьес — Р. Μ. Зотова, А. А. Шаховского, А. С. Хомякова, Н. А. Полево­
го, позднее — чрезвычайно популярных лубочных картинок и романов.
Народные рассказы о Ермаке интересуют, к примеру, А. Е. Измайлова
(он включает их в серию «Были и небылицы) и служат основой для зна­
менитой «Думы» К. Рылеева.
Таким образом, Плавильщиков остановился на образе Ермака, со­
образуясь с запросами и вкусами современных ему зрителей и читателей,
а еще точнее — предвосхищая эти запросы и вкусы. В ногу со временем
он шагал и в отношении сценических эффектов, которыми удовлетво­
рял большинство зрителей, но вызывал нарекания со стороны критиков
и приверженцев «чистого стиля». Смелым и даже странным в этой сме­
лости казалось многим выведение на сцену во втором явлении 3-го акта
тени умершей жены Кучума — почти шекспировский прием, недопусти­
мый в классицистской исторической трагедии46. С 1830-х годов авторы и
постановщики пьес о Ермаке не только подхватят это начинание Пла­
вилыцикова, но безмерно усилят его введением в число действующих
лиц шаманов, юродивых и колдунов с их пророчествами и таинственно­
жуткими действами.
Безусловным новшеством было и введение массовых сцен, в пер­
вую очередь изображение на подмостках сцены сражения (казаков с
татарами). То, о чем обычно (по театральным правилам) рассказывалось,
Плавильщиков попробовал разыграть на сцене, дав пищу и воображе­
нию и глазам, реализуя свой тезис (из статьи «Театр») о том, что зре­
лищная сторона в театре не менее важна, чем содержательная, и более
того — если говорить о воспитательных целях театра, то достичь их
легче показом событий, чем рассказом о них, пусть даже очень красно­
речивым и ярким.
Плавильщиков продемонстрировал в «Ермаке» недюжинные знания
и талант в области режиссуры. Он использовал массовые сцены не в
качестве апофеоза с привлечением хора и балета, а как кульминацию
спектакля, представив настоящий бой. Он тщательно продумал и отра­
зил в ремарках размещение действующих лиц на сцене, его мизансцены
носят не статичный характер картинок, а являются мощным средством
усилить действие, они «кинетичны», т. е. учитывают передвижения акте­
ров по сцене, регулируют и (или) подчиняются темпоритму спектакля и
отдельных его частей. Особое внимание Плавилыциков-режиссер уделял
красоте («Все вообще должно учредиться в великолепной картине», —
замечает он по поводу центральной батальной сцены) и занимательно­
сти — отсюда смена мест действия (лагерь Ермака, роща, открытое поле,
капище с гробницей и пр.), световым и звуковым эффектам (блеск мол­
ний, раскаты грома, проваливающаяся гробница, пламя из-под земли,
звуки рукопашного сражения и т. д.).
— XXVI —


Все это было ново и непривычно для театра начала XIX века, но, как
мы сегодня понимаем, перспективно и в дальнейшем было востребовано
и развито обстановочными спектаклями балаганных театров (феериями,
арлекинадами, батальными представлениями), театральными постанов­
ками эпохи романтизма, а кое-что вообще стало азбукой режиссерской
профессии.
При массе положительных, новаторских моментов, трагедия Пла­
вильщикова не имела сценического успеха, ей не хватало того «маги­
ческого чуть-чуть», которое и делает произведение высоким искусством.
В верном и для рубежа XVIII-XIX вв. прогрессивном стремлении соеди­
нить чувственное удовольствие с разумной пользой, выразить истину и
мораль через зрелищность и занимательность, Плавилыцикову не уда­
лось сохранить чувство меры, а, стало быть, и добиться успеха в литера­
туре, особенно у последующих поколений.
И все же «Ермак» был очень важной вехой на творческом пути Пла­
вильщикова, да и в развитие русского театрального искусства он внес
свой посильный, заметный вклад.
1803 год для Плавильщикова оказался значительным и потому, что
кроме «Ермака» он сумел написать еще две большие комедии — «Братья
Своеладовы, или Неудача лучше удачи» и «Сиделец».
Первая построена на сложной, «запутанной интриге, которую ведет
некая кокетливая и коварная вдова Ветрана против двух братьев Своеладовых, в конце концов выходя за одного из них замуж»47.
Сценическая интрига для Плавильщикова никогда не была само­
целью, с ее помощью до сознания и чувства зрителей драматург пытался
довести то, что отстаивал в теории: порок необходимо назвать, показать,
осмеять или разоблачить, и — исправить (в пределах произведения). По­
этому на протяжении пьесы исправляется Крутон, а к финалу внезапно
перерождается и Ветрана.
Откровенная дидактичность комедии сковала сюжет, выявила его
надуманность в конкретных условиях России и отвратила большинство
зрителей своей философией оправдания существующего порядка с его
неравенством состояния: «Повелевать и повиноваться: вот одна разность
между человеками; но этот порядок самой природы не удаляет людей
друг от друга: он только утверждает равный путь к счастью, как тому,
кто повелевает, так и тому, кто повинуется».
Ни премьера (2 февраля 1805 г.), ни последующие редкие исполне­
ния не удовлетворяли ни зрителей, ни актеров. Как часто бывает в жиз­
ни, к собственному творению Плавильщиков относился некритически,
не замечал в нем недостатков драматургических, языковых, стилевых.
Жихарев вспоминал, что раздасадованный холодностью зрительного зала,
Плавильщиков винил во всем театр: комедия, по его мнению, «была худо
вырепетирована и разыграна»48.
— XXVII —


«Сиделец», писавшийся одновременно с «Братьями Своеладовыми»,
носил совершенно иной характер и обрел на сцене российского театра
иную — более счастливую судьбу.
Изображение купечества, которое Плавильщиков хорошо знал, в
среде которого вырос и с которым его многое связывало на протя­
жении всей жизни, впервые было предпринято драматургом в одно­
актной комедии «Сговор Кутейкина». Второй раз он обратился к это­
му материалу уже с намерениями написать настоящую полноценную
комедию.
«Сидельца» следует причислить к лучшим произведениям П. А. Плавилыцикова. Комедия в течение долгого времени справедливо занимала
первое место среди «купеческих» пьес, шедших на сценах российского
театра49. Некоторые историки не без основания считают «Сидельца»
прямым предшественником пьес А. Н. Островского, особенно комедии
«Бедность не порок»50. Среди предшественников Плавилыцикова (по
отношению к «Сидельцу») называют В. И. Лукина, Μ. А. Матинского,
В. П. Колычева, однако в первую очередь должен быть назван Д. И. Фон­
визин, без которого трудно было в «Сидельце» достигнуть такой силы
обобщения, правильнее сказать, типизации, которая выводит комедию
далеко за пределы сугубо развлекательных или нравоучительных пьес и
ставит в один ряд с большими произведениями просветительского класси­
цизма — с «Недорослем» и «Бригадиром» Фонвизина, с «Ябедой» В. В. Кап­
ниста, с «Трумфом» И. А. Крылова.
Показывая, что основой существования купечества является власть
капитала, что зачастую именно денежные отношения определяют поступ­
ки, мораль, стремления представителей этого сословия, Плавильщиков
не стал ради привлечения зрителей изображать яркие, незнакомые боль­
шой части публики черты жизненного уклада российских купцов — типа
красочных свадеб, святочных посиделок с подблюдными песнями и га­
даниями. Экзотикой оказывалась сама правда жизни в ее будничном, а
не праздничном обличье.
Следует напомнить, что главного героя — Андрея, Плавильщиков
представил не только жертвой невежества, корыстолюбия и жестоких
купеческих нравов, но и классической «страдающей невинностью» с длин­
ными «слезными» монологами, что, безусловно, отчасти переводило за­
думанную «злую комедию» в сентиментальную драму. Надо полагать,
для драматурга такой поворот был оправдан, поскольку главную задачу
он видел все же не в разоблачении темных сторон купеческой жизни, а в
изображении нового поколения молодых, образованных, честных людей
с добрым сердцем, которые смогут преодолеть обман и корысть невеже­
ственных отцов и принести ту пользу отечеству, о какой говорил Петр I,
понимавший значение грамотной, умной внешней и внутренней торговли
для процветания России.
— XXVIII —


После «Сидельца» Петр Алексеевич не создал ни одного крупного
или значительного произведения. В оставшиеся неполные десять лет, от­
веденные ему судьбой, он много играл и слава его как актера не умень­
шалась, хотя на небосклоне российского театра появились две звезды
огромной величины — Алексей Яковлев и Екатерина Семенова, актеры
другой школы, другого времени, другой драматургии, стремительно
завоевывавшие петербургскую сцену и зрителя. В Москве же по-преж­
нему царили Плавильщиков, С. Сандунов, С. Мочалов, В. Померанцев;
женская часть труппы была здесь слабее, но с обязанностями своими
справлялась, так что москвичи получали немало счастливых минут от
встреч с ними.
В 1804 году Плавильщиков несколько раз в течение сезона играет в
«Ермаке», заслуживает похвалы за постановку одноактной комедии
«Победа невинности» и за исполнение в ней роли Честнодума; выступа­
ет в роли купца Бота — главного героя комедии Эрнеста и Ж. Сервьера
«Бот, или Английский купец»; готовится к одной из лучших своих ак­
терских работ — к Эдипу в нашумевшей уже трагедии В. А. Озерова
«Эдин в Афинах». «Эдип» имел головокружительный успех 23 сен­
тября в Петербурге и сделал Ал. Яковлева кумиром столичной пуб­
лики. Плавильщиков выступил в роли Эдипа ровно через год — в сен­
тябре 1805 года.
Подробный рассказ об этом оставил все тот же С. П. Жихарев. «Я видел
Плавилыцикова в Москве в роли Эдипа в два первые представления этой
трагедии в 1805 году и был свидетелем, как он восхитил всех простотою
и величественною игрою своею; да и мог ли играть иначе единственный
в то время защитник простоты и естественности на театральной сцене?»
И в другом месте: «28 сентября 1805 г. Театр был полон, ни одного пусто­
го места, и восторг публики был единодушный. Плавильщиков, играв­
ший роль Эдипа, был большей частью хорош, а в некоторых сценах даже
превосходен. <...> Верхом совершенства игры его была сцена с Полиником, в которой он точно выказывал дарование необыкновенное и был
преимущественно превосходен:
Зри руки ты мои прошеньем утомленны,
Ты зри главу мою, лишенную волос:
Их иссушила скорбь и ветер их разнес.

или:
......................... Тебя земля не примет:
Из недр отторгнет труп, и смрад его обымет!

Я не мог хорошо запомнить стихов, потому что плакал, как и дру­
гие, и это случилось со мною первый раз в жизни, потому что русская
трагедия доселе к слезам не приучала»51.

— XXIX —


Правда, не все столь восторженно принимали игру Плавилыцикова.
Сам Жихарев, спустя годы, писал об «излишнем одушевлении, чтобы не
сказать горячности» в исполнении роли Эдипа, отдавая во многих эпизо­
дах предпочтение Яковлеву и Шушерину52.
Собственно, с Эдипа и началось явное соперничество двух трагичес­
ких актеров первой величины — Яковлева и Плавилыцикова, победу в
котором одержал все-таки Яковлев, не только в силу своего ярчайшего
таланта, но главным образом потому, что являл собой новый тип актера,
более созвучный времени и вкусам Петербурга.
Плавильщиков был блестящим представителем актера того направле­
ния, которое отстаивал в свое время Дидро, утверждая, что истинный ак­
тер должен уметь перевоплощаться, не теряя контроля над собой, т. е. не
переживать свою роль, а «точнейшим образом передавать внешние при­
знаки чувств», ибо искусство должно опираться на природу, но строить­
ся на строго обдуманном мастерстве·53. Талант Ал. Яковлева, при всем
его блестящем мастерстве, был стихийным и зачастую сметал и опрокиды­
вал все задуманные ранее ходы, что возмущало Плавилыцикова, не при­
нимавшего в молодом коллеге именно этих проявлений «актера нутра»,
как раз того, что импонировало эмоциональной, романтически настроен­
ной театральной молодежи столицы.
Провинция жила еще прежними идеалами, а во многих российских
городах с чудом театра только начинали по-настоящему знакомиться.
Отсюда понятно восхищение, испытанное С. Т. Аксаковым — студентом
Казанского университета: «Стихи Озерова были тогда пленительной но­
востью; они увлекали всех, и игра Плавилыцикова в роли Эдипа произве­
ла общий восторг. Яркий свет сценической истины, простоты, естествен­
ности тогда впервые озарил мою голову»54. Как и в случае с Жихаревым,
вспоминая об этом в зрелом возрасте, Аксаков счел нужным сделать к
приведенному месту сноску: «Несмотря на общее и мое собственное увле­
чение, я заметил, что Плавильщиков в “Эдипе” иногда сбивается с тону
своей роли и часто вместо дряхлого старика играет молодого и сильного
человека, что в некоторых местах оглушительный крик, кроме его неес­
тественности, лишает силы, мешает действию речей изнеможенного стар­
ца. Живость движений при отыскивании дочери казалась мне и многим
даже смешною»55. Очевидный пример корректировки собственных впе­
чатлений с высоты большего (и иного!) театрального опыта.
Возвращаясь к 1805 году, отметим, что он ознаменовался для Пла­
вилыцикова интересной, долгой, плодотворной поездкой в Казань, куда
его пригласил владелец крепостной труппы, отставной гвардии прапор­
щик Π. П. Есипов, по словам Ф. Ф. Вигеля, «один из тех русских дворян,
ушибленных театром, которые им же потом лечились»56.
Гастроли для провинции начала XIX столетия были большой редко­
стью, и для Казани приезд Плавилыцикова явился событием необы­
— XXX —


чайным, и помнили о нем долго. Актер играл «в пьесах “Димитрий Са­
мозванец” А. Сумарокова, “Эдип в Афинах” В. Озерова, “Росслав” и
“Титово милосердие” Я. Княжнина, “Магомет” Вольтера, “Отец семей­
ства” Н. Сандунова <...>. Некоторые спектакли с участием Плавилыцикова были повторены по два и по три раза»57.
Выступления эти произвели огромное впечатление на казанских сту­
дентов и послужили толчком к созданию любительского студенческого
театра, активными организаторами и актерами которого были С. Акса­
ков, А. Панаев, А. Княжевич и другие.
Осень так счастливо начатого года принесла много тревог и волне­
ний. 18 октября 1805 г. Жихарев записывает в дневнике: «Москва находит­
ся в каком-то волнении по случаю объявленной войны с французами.
В обществах об ней только и говорят, ожидают чего-то чрезвычайного»58.
И «нечто чрезвычайное» действительно произошло, правда, не там,
где его ожидали. В конце октября сгорел Петровский (Московский воль­
ный российский) театр — «кроме обгорелых стен ничего не осталось»59.
Театральный сезон едва начался, а актеры оказались без помещения, без
работы, без денег. Следствием пожара было и то, что перед самым Новым
годом московские театральные зрелища оказались переданы в ведение
государственной дирекции под управлением А. А. Нарышкина. 11 апре­
ля 1806 г. московские актеры, теперь уже в новом качестве актеров им­
ператорских вышли на сцену.
В создавшейся ситуации Плавильщиков был доволен затянувшими­
ся гастролями и пробыл в Казани до осени 1806 года.
Продолжающаяся война с Наполеоном, трагический Аустерлиц и па­
дение Вены вселяли тревожные мысли, но одновременно и способствова­
ли подъему патриотических чувств. На волне патриотизма вспыхнул
интерес к незначительной в общем-то драме Коцебу «Гусситы под Наумбургом», в которой с большим успехом выступал в Петербурге Ал. Яков­
лев. В Москве под сплошные рукоплескания шла трагедия Княжнина
«Титово милосердие», где в роли Тита блистал вернувшийся из Казани
Плавильщиков.
В глазах зрителей конца 1806 г. кроткий и милосердный Тит ассоци­
ировался с Александром I, а коварный изменник Секст, которого Тит
считал своим другом, — с Наполеоном. Поэтому так бурно реагировал
весь театр, от партера до райка, на прекрасную декламацию Петра Алек­
сеевича, особенно в том месте, «когда Тит, пораженный изменой друга
своего, требует от Секста искреннего признания и, открывая пред ним
расположение небесной души своей, надеется убедить его сими словами:
“Что Титу скажешь ты, поверь, того твой Кесарь не узнает”»60.
Кульминацией театрального патриотического возбуждения была, без
сомнения, постановка «Димитрия Донского» в Петербурге начала 1807 г.
с Яковлевым в главной роли.
— XXXI —


Слава А. Яковлева и Е. Семеновой достигла своей вершины, и моск­
вичи добились приезда в первопрестольную столичных звезд, желая
познакомиться со знаменитыми премьерами и стать свидетелями состя­
зания Яковлева с Плавильщиковым. Гастроли петербургской труппы
должны были начаться в декабре 1807 г., но состоялись лишь в январефеврале следующего, 1808 года. Дважды, в начале и в конце гастролей,
был сыгран «Димитрий Донской». И Яковлев — Дмитрий, и Семенова —
Ксения «играли с подъемом, несколько даже торжественно. Зрители,
не похожие на сдержанных, чопорных столичных, взволнованно от­
зывались на каждое слово, успех был особенный, по-московски горя­
чий и шумный, зал долго неистовствовал, не отпуская со сцены новых
кумиров»61.
Блестящие выступления петербургских артистов однако не поколе­
бали авторитета Плавильщикова, у которого среди москвичей остава­
лось множество поклонников и ценителей его таланта.
Через три года молодому Н. Полевому посчастливилось видеть пос­
ледние выступления Плавильщикова, по-прежнему считавшегося «глав­
ным персонажем драматической сцены <...> В Москве, — вспоминал мно­
го позднее Полевой, — его вообще предпочитали Яковлеву». По его словам,
пожилой актер «был превосходен в стариках. Когда играл он Эдипа, те­
атр бывал полон <...> В “Отце семейства” все плакали от его игры. Роста
он был невысокого, несмотря на старость, строен, и лицо его оживля­
лось благородною мимикою»62.
Так же высоко расценивал игру стареющего, но многоопытного Пла­
вильщикова и «Вестник Европы», сообщавший о том, что 7 декабря 1810 г.
актер «играл Едипа превосходно и доставил зрителям все то удоволь­
ствие, какого ожидать можно было от его таланта, сведений и опытнос­
ти. Роль Едипа принадлежит ему исключительно»63.
Отметив 50-летний юбилей, П. А. Плавильщиков не чувствовал при­
ближения старости. Он много играл, преподавал, занимался словесно­
стью. В последней области интересы его сосредоточились на истории и
теории драматического искусства. Когда в 1811 г. при Московском уни­
верситете было основано знаменитое Общество любителей российской
словесности, на одном из первых заседаний слово предоставили Плавильщикову, который выступил с пространным «Рассуждением о зре­
лищах древней Греции». За эту и предыдущие его работы («Нечто о
врожденном свойстве душ российских», «Театр» и др.) П. А. Плавиль­
щиков удостаивается высокой чести быть избранным в члены Обще­
ства. Так завершаются непростые отношения его с университетом: по­
дававший большие надежды студент, променявший карьеру ученого на
ненадежную судьбу актера, вернулся благодаря театру в альма-матер в
качестве ученого мужа, гордости не только российской сцены, но и род­
ного университета.

— XXXII —


В это время Плавильщиков готовит собрание своих сочинений, пере­
читывает созданное в разные годы, исправляет, уточняет и пр. Как писал
брат драматурга, издавший его сочинения в 1816 г., первая часть произ­
ведений была просмотрена самим Плавильщиковым «и в августе месяце
1812 года к напечатанию была изготовлена, но тогдашние смутные об­
стоятельства исполнить сего не допустили»64.
События Отечественной войны, особенно сдача Смоленска, исход
Бородина, настолько потрясли Петра Алексеевича, что он тяжело забо­
лел. Долго не соглашался он покинуть Москву и только при вступлении
в нее Наполеона, повинуясь общему чувству и «спасая жизнь свою и се­
мейства своего, выехал он из Москвы 1-го сентября того 1812 года ввече­
ру на Владимирскую дорогу. В продолжении пути жена его разрешилась
от бремени и рожденное дитя впоследствии по дороге же умерло. По
долгом странствовании прибыл он Тверской губернии Бежецкого уезда
в село Ханенево, где по долговременном страдании от болезни и от му­
чительной тоски о несчастии Отечества и семейства своего 18 числа ок­
тября того же 1812 года на 53 году жизни своей скончался, оставя мало­
летних сына и дочь, и погребен в том же селе»65.
Издавая том драматургии П. А. Плавилыцикова, мы надеемся вос­
становить его роль в историко-литературном и театральном процессе,
который переживала Россия на рубеже XVIII-XIX столетий. Эта эпоха
породила особый тип просвещенного актера-драматурга — Человека Те­
атра, и, быть может, в этом смысле Плавильщиков сравним с Мольером.
Во всяком случае без фигуры П. А. Плавилыцикова история отечествен­
ной театральной культуры будет далеко не полной и не объективной.
А. Ф. Некрылова

1 См.: Баренбаулл H. Е., Костылева Н. А. Книжный Петербург — Ленин­
град. Л., 1986. С. 84-86.
2 Цит. по: ИРДТ. T. 1. «От истоков до конца XVIII века» (Автор В. Н. Всеволодский-Гернгросс). С. 374. Список условных сокращений см. на с. 563-564
наст. изд.
3 Танеев С. Московский артистический родоначальник // Московские ведо­
мости. 1898. Na 213 от 5 авг.
4 Горбунов И. Ф. Первые русские придворные комедианты // Соч. в 2 т.
СПб., 6. г. С. 464.
5 ИРДТ. T. 1. С. 374.
6 Аксаков С. Т. Яков Емельянович Шушерин и современные ему театраль­
ные знаменитости // Собр. соч. в 4 т. Μ., 1955. Т. 2. С. 373.
2 Зак. 4334

— XXXIII —


7 Данилов. С. 105.
8 Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. Μ., 1952. Т. 8. С. 400.
9 Драматический словарь. Μ., 1787. С. 88.
10 На самом деле журнал имел длинное, по моде того времени, название:
«Утра — Еженедельное издание, или Собрание разного рода новейших сочине­
ний и некоторых переводов в стихах и прозе с приобщением известия о всех
выходящих вновь в Санкт-Петербурге российских книг».
11 Козьмин. С. 107.
12 Там же. С. 106; О том же см.: Берков. 1952. С. 148; Кулакова. С. 17; Оришин. С. 101-120.
13 А ДИТ. С. 35; Также см.: Горбунов И. Ф. Первые русские придй'орные
комедианты. С. 467.
14 АДИТ. С. 36; Горбунов И. Ф. Первые русские придворные комедианты.
С. 452-453.
15 Сын Отечества. 1817. Ч. 36. Nq 9. С. 96.
16 Глинка С. Н. Записки. СПб., 1895. С. 76.
17 Куликова К. Ф. Алексей Яковлев. Л., 1977. С. 26.
18 Крылов И. А. Сочинения в 2 т. Μ., 1955. T. 1. С. 180.
19 Бочкарев. С. 69.
20 ИРДТ. T. 1. С. 333-334.
21 Моисеева Г. Н. Древнерусская литература в художественном сознании и
исторической мысли России XVIII века. Л., 1980. С. 166.
22 Кулакова. С. 16.
23 Дымник Т. Крепостной театр. Μ.; Л., 1933. С. 73.
24 Варнеке Б. В. История русского театра. Одесса, 1913. С. 116.
25 ИРДТ. Т. 2 (Ч. 1, гл. 2 «Сценическое искусство», автор Т. Μ. Родина). С. 150.
26 Вестник Европы. 1815. N° 10. С. 158.
27 Куликова К. Ф. Алексей Яковлев. Л., 1977. С. 39.
Жихарев. T. 1. С. 350.
29 Сочинения Я. Б. Княжнина в 2 т. СПб., 1847. T. 1. С. 29-30.
30 Жихарев. Т. 2. С. 368.
31 Вестник Европы. 1815. Ne 10. С. 160.
32 Аксаков С. Т. Яков Емельянович Шушерин и современные ему театраль­
ные знаменитости // Соб. соч. в 4 т. Μ., 1955. Т. 2. С. 131.
33 ИРДТ. T. 1. С. 280.
34 Соч. 1816.Ύ.4. С. 174.
35 Бочкарев. С. 72.
36 Там же. С. 76, 73.
37 ИРДТ. Т. 2. С. 90.
38 Ив. Дм. [Иванов Дм.] Замечания на трагедию «Ермак» (письмо к изда­
телю) // Вестник Европы. 1807. Ne 5. С. 46-54.
39 Бочкарев. С. 79; Кулакова. С. 69.
40 ИРДТ. Т. 2. С. 91.
41 Бочкарев. С. 76.
42 Кулакова. С. 50.
43 Там же. С. 65-67.
44 Бочкарев. С. 77-78.

— XXXIV —


45 Елъницкая. T. 2. С. 513.
46 Ив. Дм. Замечания на трагедию «Ермак». С. 51; Победоносцев П. В. Воспо­
минания о Петре Алексеевиче Плавильщикове // Новый Пантеон отечествен­
ной и иностранной словесности. Μ., 1819. Ч. 4. С. 193.
47 ИРДТ. Т. 2. С. 61.
48 Жихарев. T. 1. С. 63.
49 Берков. 1977. С. 276.
50 ИРДТ. T. 1. С. 380; Ср.: Кулакова. С. 83, 90; Козьмин Μ. Б. Плавильщи­
ков П. А. //Русские писатели. Биобиблиографический словарь. Μ., 1971. С. 106.
51 Жихарев. Т. 2. С. 338-339; T. 1. С. 149-150.
52 Там же. Т. 2. С. 339.
53 Дидро Д. Парадокс об актере. Μ., 1992. С. 9.
54 Аксаков С. Т. Воспоминания. С. 131.
55 Там же.
56 Вигелъ Ф. Ф. Воспоминания. Μ., 1864. Ч. 2. С. 133-134.
57 Крути И. Русский театр в Казани. Μ., 1958. С. 31.
58 Жихарев. T. 1. С. 164.
59 Там же. С. 158.
00 Ильин Н. О Плавильщикове//Вестник Европы. 1815. Ч. 81. Ns 10. С. 159.
61 Бенъяш P. Μ. Катерина Семенова. Л., 1987. С. 86.
62 Полевой Н. Мои воспоминания о русском театре и русской драматургии
// Репертуар русского театра. СПб., 1840. Кн. 2. С. 5.
63 Московские записки. Театр // Вестник Европы. 1810. Ns 24, декабрь.
С. 311-312.
04 Плавильщиков А. Сведения о сочинителе // Соч. Ί8Ί6. T. 1. С. [IX].
65 Там же.


ТАХМАС КУЛЫХАН
РЮРИК

ГРАФ ВАЛЬТРОН,
или
ВОИНСКАЯ ПОДЧИНЕННОСТЬ

ЛЕНСА,
или
ДИКИЕ В АМЕРИКЕ
ЕРМАК, ПОКОРИТЕЛЬ СИБИРИ


ИСПРАВЛЕНИЕ

МЕЛЬНИК И СБИТЕНЩИК —
СОПЕРНИКИ
СГОВОР КУТЕЙКИНА
БОБЫЛЬ

БРАТЬЯ СВОЕЛАДОВЫ,
или
НЕУДАЧА ЛУЧШЕ УДАЧИ
СИДЕЛЕЦ


ДРУЖЕСТВО
Трагедия в пяти действиях


Ея Сиятельству
Ея Императорского Величества статс-даме,
Императорской Академии Наук Директору
и ордена Святыя Екатерины Кавалеру,
милостивейшей государыне княгине
Екатерине Романовне Дашковой

Милостивейшая государыня!
Ободренные Вашим покровительством Мусы
признают с восторгом осеняющее их щедротами
своими блаженство. Сама Минерва в Вашей особе
открывает им путь к достижению совершенства
знаний человеческих.
Восхищаясь красотами добродетельной души
Вашей, дерзаю я посвятить сей первый опыт уп­
ражнений моих в словесных науках Вашему Сия­
тельству. Удостойте, милостивейшая государы­
ня! благосклонным своим приятием ободрить
робкую Мусу; и позвольте мне прославлять гремя­
щее на Геликоне Имя Ваше: имею честь быть с
достодолжным высокопочитанием и со всеглубочайшею преданностию,

Милостивейшая государыня!
Вашего Сиятельства всенижайшим слугою
Петр Плавильщиков.


Действующие лица:

Владисан, князь киевский.
3 л о р а д, вельможа.
П л а м и р а, мнимая сестра его.
Милослав, вельможа.
Любочест, вельможа.
Начальник стражи.
Вестник.

Без речей:

Вождь печенежский.
Опричники Владисановы.
Вельможи киевские.
Пленные печенеги.
Воины киевские.
Воины Любочестовы.
Народ киевский.

Действие в Киеве, в княжеском доме.


Действие первое

Явление 1
Театр представляет княжескую галерею.
Пламира и Милослав.

П л а м и р а. Ты никогда столь смущен не был, или поражает тебя
открытие Злорадово, что он несправедливо назывался моим
братом? или противно тебе его дозволение увенчать любовь
нашу вечным союзом? Теперь-το я познаю горделивое твое серд­
це... Огорчение сие показывает ясно, что ты гнушаешься люб­
ви моей, презираешь сироту, не знающую своего родства...
Милослав. Пламира! твои слова умерщвляют меня... Знатность,
сия блестящая игра случая, не властна поколебать моего серд­
ца, сердца преданного тебе навеки... Ты для меня все на све­
те... Любить тебя и быть любимым тобою — вот верх моего
желания, но, увы!..
Пламира. Ты паче возмущен?
Милослав. Злосчастный!
Пламира. Ты злосчастен, Милослав! могу ли я без содрогания
видеть тебя в напасти? Открой мне, каким ударом судьба по­
ражает твое сердце, я почту себя довольно счастливою, когда
буду разделять твое злополучие.
Милослав. Что ты хочешь узнать, Пламира?
Пламира. Жестокосердый! и ты столько не чувствителен, что не
хочешь открыть злополучия своего той, которая живет для
тебя... Если бы страсть, владычествующая над моим рассуд­
ком, не соединяла твоего жребия с моим, ты бы не мог ожи­
дать от меня столь неотступной просьбы, и если бы ты, так, я
открою тебе все, что я чувствую, равномерною был воспламе­
нен ко мне горячностию, ты бы никогда не стал упорностию
своею терзать мое сердце.
Милослав. Нет; таковых укоризн я не достоин, угождая тебе,
открою вину смущения моего; но знай, что сие открытие вверг­
нет меня в лютейшею горесть.

—Ί—


Дружество

П л а м и р а. Престань делать толь страшные предупреждения; ими
только терзание мое умножается.
Милослав. Ты знаешь, каким священным союзом дружества
сердце мое сопряжено с Любочестом; то могу ли я быть столь
не чувствителен; да, я бы чудовище был, если бы с спокойным
духом мог взирать на его смерть.
П л а м и р а. Как! Любочест умер?
Милослав. Нет еще; но в сей злополучный день я лишуся друга,
друга, которого я люблю больше себя; но как и не любить,
если б не его десница отвратила трикратно удар, грозящий мне
смертию, я бы давно окончил бедственную мою жизнь, сража­
ясь с печенегами. Ах! почто я тогда не лишился ее? я бы не
чувствовал толиких напастей, какие обременяют теперь рассу­
док мой. Уже я вижу меч, взнесенный над главою моего друга
к прекращению дней его позорно.
П л а м и р а. Но кто уведомил тебя о злополучии Любочеста? Он в
отсутствии, и кто может осудить на смерть толь почтенную
при дворе княжеском особу, кроме самого Владисана?
Милослав. Любочест хотя преисполнен всеми добродетелями,
но не мог избегнуть лютой зависти, которая произвела в серд­
цах злобных адскую к нему ненависть. Сокрытые его злодеи
рассеяли гнусную клевету, что друг мой обще с повелителем
печенегов чинит заговор противу жизни нашего государя. Под­
купленный печенег представил вымышленную грамоту, в коей
мнимый их замысл утверждался. Суди, Пламира, сколь жесто­
ко огорчился Владисан, имея в руках своих доказательство,
чем друг мой обвинен. Тщетно Любочест искал способов к сво­
ему оправданию; они все отвержены, и он осужден к смерти...
Пламира. Любочест осужден к смерти? Сей защитник России,
сей храбрый муж?
Милослав. Так, Пламира! сие гибельное осуждение паче грома
поразило слух мой... Но, увы! сего еще не довольно... Судьба,
начавшая гнать Любочеста, мгновенно новым ударом поразила
обремененное печалию его сердце; он получил письмо, кото­
рое всю внутренность его поколебало. Лежащая на смертном
одре его супруга умирающим гласом призывает его в Искорест
для отдания последнего ей долга и для призрения несчастного
их сына, который сущий еще младенец.
—8—


Действие первое

Пламира. Ужасное злополучие!
Милослав. Столь горестные обстоятельства донесены были Владисану; но государь не иначе согласился отпустить друга моего
в Искорест, как на сем условии: что если кто равный ему до­
стоинством будет ответствовать жизнию своею в случае невоз­
вращения Любочестова в срок...
Пламира. Кто ж сие страшное обязательство принял на себя?
Милослав. Я сам.
Пламира. Ты столь отважно препоручил жизнь свою верности
друга? Что ж, если он сегодня не возвратится?
Милослав.Я умру и тем докажу, что я Любочесту верный друг.
Пламира. Ты умрешь, о ужас! Несчастная Пламира! Но, может
быть, твой друг возвратится.
Милослав. Хотя бы он и возвратился, то могу ли я, лишась его,
найти себе утешение, пламенная любовь моя к тебе сколь ни
велика, но я не знаю, будет ли она в состоянии заменить толь
важный для меня урон.
Пламира. Чувствования твои благородны, они умножают к тебе
любовь мою, ты желаешь умереть за друга; а меня оставляешь
для слез и страдания... Нет, пойду, может быть, слезы мои воз­
вратят тебе жизнь и спокойствие.

Явление 2

Милослав {один). Каким ударом мое сердце будет поражено,
когда Любочест возвратится сегодня; я лишусь его непремен­
но... Почто я не могу жертвовать своею жизнию для спасения
дней его... я лишуся друга: ах! одно воображение о сем паче
смерти терзает мою душу.
Явление 3
Милослав и Злорад.

Злорад. Любезный Милослав! я нахожу тебя в превеликой горе­
сти, могу ли знать причину оной?
Милослав. Ты ее давно знаешь.
Злорад. Ежели тебя тревожит любовь, воспрещаемая мною прежде
для весьма важных причин, то сие беспокойство уже миновалось.
—9—


Дружество

Милослав. Оно миновалось! нет, любовь, соединяющая мое серд­
це с Пламирою, еще паче умножает мое отчаяние.
Злорад. Но ты уверял меня, что твое блаженство состоит в получе­
нии Пламирина сердца; в сей день оно предается во власть твою.
Милослав. Когда я им владеть не могу. Веселись моим отчаяни­
ем; но что вещаю, твой слух уже привык без всякого сожале­
ния внимать мои страдания. Жестокосердый! в какое время
приемлю от тебя дар неоцененный, когда жизнь моя в отчая­
нии прекращается.
Злорад. Что я слышу? ты хочешь умереть?
Милослав. Я должен... или ты забываешь, что сегодня друг мой
Любочест...
Злорад (с насмешкою). Я удивляюсь, что ты столь мало уверен в
непоколебимости его дружества; суди сам, что ему драгоцен­
нее — собственная его жизнь или мечта дружества?.. Он послед­
нее, конечно, предпочтет.
Милослав. Если ты дружество почитаешь мечтою, то знай, что
я чту его за первое в свете благо.
Злорад. Сие мнение принесет тебе бессмертную славу; но произ­
ведение оного в действо отъемлет у тебя жизнь.
Милослав. Пускай я умру, смерть не властна переменить моих
чувствований.
Злорад. Прискорбно мне, что ты столь много ослепляешься, Лю­
бочест никому не бывал другом; и если прилеплен он к кому,
не искренность тому виной, но подлое корыстолюбие и жад­
ность ко злату; его обхождение наполнено презрительным лас­
кательством: добродетели им ненавидимы; они препятствуют
обогащаться, а дружество без сих столпов никак сооружено
быть не может. Надменность и честолюбие, коими душа его
преисполнена, не только от искренности его отвлекли; но и от
должного повиновения к своему монарху: он презрил власть,
посланную от небес россам для громкой славы, и дерзнул воз­
намериться, свергнув монарха, себе присвоить престол россий­
ский... Рассмотри, может ли сей вероломный клятвопреступ­
ник быть искренним кому-либо другом.
Милослав. Истину изрек ты о себе; и явственно образ свой ты
начертал. Довольно ли я молчал? довольно ли имел я крепо­
сти внимать яд из уст твоих, изливаемый на друга моего?
— 10 —


Действие первое

злодей! не ты ли еще и оклеветал его пред Владисаном, и
кому ж иному; возможно ли иметь столь подлую и гнусную
душу, чтоб Любочеста называть корыстолюбивым, веролом­
ным и клятвопреступником? Он превосходит в добродете­
лях всех смертных, оказав отечеству множество услуг; не он
ли спас от татар и печенегов российскую землю? не он ли
мужеством своим и геройскими подвигами привел в безо­
пасность корону Владисана, Итак, есть ли хотя малое вероя­
тие, чтоб Любочест, увенчав себя таковыми лаврами, захо­
тел вместо чести носить презрение и славу свою обратить в
поношение?
3 л о р а д. Соболезную, что ты умрешь, храня дружество к веро­
ломному.
Милослав. Доколе буду сносить от тебя такие ругательства! Вар­
вар! почто терзаешь мое на части и так уже раздробленное
сердце? Пусть друг мой мне изменит или уже изменил; но я
ему никогда... Что я говорю... Любочест мне изменит... это дело
невозможное; я в дружбе его совершенно уверен.

Явление 4
Те же и Пламира.
Пламира. Несчастный Милослав! увы! свершилась надо мною
вся злоба ожесточенного рока... ты погиб.
Милослав. Что сделалось... вещай.

Входят стражи.
Пламира. Или не видишь ты сию стражу?..
Начальник стражи. Владисан повелел тебя под стражу...
Милослав. Я повинуюсь...
Пламира. О, боги...
Милослав. Престань толь жестоко терзаться и помни, что лю­
бовь наша бессмертным не угодна... Прости.
Пламира (бросаясь к нему в руки}. Я разлучаюсь с тобою, дра­
жайший Милослав! и может быть, навеки...
Милослав. Преодолей грусть, тебя снедающую, прошу тебя...
не возмущай слезами своими души моей... О, коль пронзают
они мое сердце!.. Прости... и повинуйся определению небес.
— 11 —


Дружество

Пламира (до выпуская из рук\ Нет; когда любовь взаимно соеди­
няет наши сердца, то смерть не может их разлучить; я следую
за тобою и вместе с твоею жизнию и мою хочу окончать.
Милослав (к Злораду). Помоги мне... несчастная... увы, я иду.
Пламира. Помедли, Милослав! я не отстану от тебя... Он ушел!
о судьба! я умираю.

Явление 5
Злорад и Пламира.
Злорад. Несчастная! войди в себя и рассуди, сколь жестоко тер­
зается твоя душа; такое сильное движение делает жизнь твою
опасною.
Пламира. Что в жизни мне, когда лишаюсь я Милослава; но,
увы! его уж нет со мною, что сделалося с ним, сердце мое тре­
пещет... Злополучная Пламира!
Злорад. Еще раз говорю тебе, престань скорбеть о том, чего ты
уже никогда возвратить не можешь. Тщетен твой вопль, слезы
твои всуе проливаются, ты ими не можешь спасти жизнь пре­
ступника, тобою обожаемого.
Пламира. Кого ты у меня, свирепый рок, отьемлешь? Что мед­
лишь предо мною отверсти двери гроба? О смерть! отрада страж­
дущих и утешение судьбою пораженных, приди скорей ко мне
и затвори глаза мои; да не узрят они кончины Милославовой.
Злорад. Иступление твое меня оскорбляет, Пламира! Вообрази
себе, кому ты предала свое сердце? Тому, которого гнусные
дела восприимут достойную казнь сегодня. Кого ты страшишь­
ся потерять? Кто, может быть, никогда не чувствовал равно­
мерного пламени к тебе.
Пламира. Как твои уста не онемели, произнося слова сии; не
видел ли ты, с каким терзанием прощался он со мною? Не зрел
ли ты на лице его бледности? Не внимал ли ты вздохов, исхо­
дящих невольно из глубины его сердца? Вещай, от чего проис­
ходили такие страдания?
Злорад. Близкая смерть, угрызение совести и раскаяние в зло­
действах были причиною его мучения, но ты, ослепясь льсти­
выми его обманами и страстно на него взирая, не могла выразуметь всего... Ах! если бы в сии минуты рассуждение владело
— 12 —


Действие первое

тобою, ты бы, конечно, видела те мучения, которые мне при­
ключают твои прелести и твое состояние. Поверь мне, что ни­
кто не может так их обожать, как я... Я старался скрывать от
тебя тайные чувствования моего сердца; но теперь, когда уже
судьба разрывает союз вашего пламени и когда не осталось
уже ни малейшей надежды к увенчанию...
П л а м и р а. Тогда ты предприял паче уязвлять мое сердце, которое
предано Милославу навек и которое не изменит ему никогда.
3 л о р а д. Несчастная! что ты вещаешь? Не видишь ли ты горест­
ных следствий любви твоей и не чувствуешь ли ты, что все на
свете станет укорять тебя в безрассудном пламени... И самая
смерть твоя, знак верности к вероломному льстецу, преогорчена будет посмеянием рассудительных людей; но если твер­
дость узрят смертные во младости твоей, если ты предпочтешь
пламень наивернейшего тебе Злорада коварствам гнусного пре­
ступника; такое действие сплетет тебе венец славы, удивит и
самые геройские сердца и послужит хвальным примером любовию ослепляющимся девам.
П л а м и р а. Чтоб я могла когда-нибудь изменить Милославу и чтоб,
лишась его, я стала жизнь влачить, себе самой несносную? Нет;
сего не может быть. Иль мнишь ты льстивыми своими советами
учинить меня вероломною? Не льстися тем, чтоб я когда-нибудь
согласовала с подлостию твоей души; я вижу теперь ясно, сколь
напоена варварством твоя душа; ты знал, что Милослав должен
сегодня лишиться жизни, и ты для того только и престал сопро­
тивляться любви нашей, чтоб тем чувствительнее поразить наши
сердца... Ты успел в своем намерении... Торжествуй, варвар! и
рви на части мое сердце... Но что понудило тебя в лютости пре­
восходить самих тигров? Жестокосердый! почто ты не прекра­
тишь жизнь мою, когда отнял у меня все ее отрады? Оставь меня,
злодей! Твой взор наводит мне ужас и омерзение.
Явление 6
3 л о р а д {один}. Ее отчаяние поколебало мою душу; а совесть про­
изводит во мне страх; но чего ж я ужасаюсь? О, робкая душа!
Ты тогда трепещешь, когда несомненная победа готовит тебе
торжественное утешение... но упокоюсь ли я, погубив врага
— 13 —


Дружество

моему честолюбию и совместника пламенной любви? Не будет
ли совесть угрызать меня за злодеяния... А... надлежало бы
еще при начале истребить корень зол из моего сердца. Прочь,
воображении робкого духа... Могу ли я терпеть те похвалы,
которые возвышают достоинства Любочестовы... Нет, они по­
мрачают меня при всяком случае, должны мною истребиться.
Самые печенеги, возвысившие его славу, будут орудием к по­
гублению оной. Уже они мною предуведомлены и в день при­
бытия его в Искорест готовы осаждать его, и там Любочест
погибнет; а я употреблю случай сей к совершенному обвине­
нию Милослава, лютого врага моему сердцу, отъемлющего все
мои утехи... Но что ж? Буду ли я ощущать сладость торжества
моего, когда Пламира будет ежеминутно орошать слезами брач­
ный одр мой?.. Любовь и честолюбие! вы мои страсти, вам
жертвуя, иль все превозмогу или погибну сам.
Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Владисан и Злорад.
3 л о р а д. Не тщетно, государь, злость адской души стремится по­
колебать покой России... Злохищные печенеги...
Владисан. Они Любочеста презрят, еще у них в свежей памяти
громкие его над ними победы; еще живы те .вдовы, которых
мужи храбростию его лишены живота; еще существуют те мла­
денцы, коих родителям отверзал он врата смертные; еще кровь
дерзких печенегов, пролитая рукою Любочеста, дымится .на
полях древлянских... Они имя Любочестово произносят со тре­
петом; он был им враг... То можно ли...
Злорад. Чего нельзя произвести пронырствами?.злохитрая душа
побеждает всякую вражду своим коварством. Прости, госу­
дарь, что раб твой дерзает искренность являть перед тобою.
Я посвятил жизнь мою пользе отечества, истина повелевает
мне все вещать. Государь! тебе потребна осторожность тем
более, что народ российский почитает Любочеста., что пече­
неги узнали храбрость его плачевным опытом своих единоземцев... Я более скажу... Слух тайный носится, что Искорест
осажден уже печенегами и что враги твои, предводительству­
емы Любочестом, готовят тебе погибель... Позволь еще ска­
зать... и самый Милослав участвует в заговоре... А если небо
предоставило мне эту честь, чтоб разрушить мерзкий их ков,
облича изменников... Но скоро, может быть, узнаешь ты пагу­
бу свою... И вот чего я страшусь, чтоб ты не узнал своей на­
пасти уже поздно, которая подвергнет всю Россию наиужас­
нейшему бедствию.
Владисан. Злорад! когда ты вещаешь истину... Когда Любочест...
Злорад. Какое может быть еще сомнение? Государь! неужели
грамота, которую старейшина печенегов прислал к Любочесту... неужели и сие очевидное доказательство мерзких замыс­
лов не может тебя уверить...

— 15 —


Дружество

В лад ис ан. Сколько я сам себе укоряю... что отпустил врага сво­
его туда, где он совершит свою злобу, где сия лютая змея оте­
чества прольет яд свой на любезных чад моих. Кто б мог вооб­
ражать, чтоб Любочест, Любочест, подпора и хранитель
российского престола, учинился злодеем своему монарху?., и
Милослав его сообщник.

Явление 2
Те же и паж.
Паж. Государь! с пределов древлянских посланный с важным уве­
домлением прибыл сейчас в Киев...
В лад и с ан. Представь его... {Паж отходит.') Какое уведомление?..
О небо! если гнев твой алчет моей короны, то почто ты обре­
меняешь бедствиями подданных моих... [Вестник входит.) Ве­
щай, что сделалось в Искоресте?
Вестник. Он осажден печенегами.
Владисан. Что слышу, Искорест в осаде!..
Вестник. Как только прибыл к нам главный воевода своих ра­
тей Любочест, сие узнав, наутро печенеги приступили ко граду
великими толпами. Уже ярость сих злобных варваров готовится
обратить сей град в пепел... Одно только средство осталось
спасти Искорест, чтоб отдать им Любочеста, коего они требу­
ют. Градодержатель испросил у них времени на размышление
и при наступлении ночи повелел мне донести тебе сие извес­
тие, может быть, сего утра Искорест исторгнут из твоей дер­
жавы сими варварами, стремления коих стража удержать не в
силах. Спеши государь, на помощь граждан твоих; они, повергшися к стопам твоим, просят тебя через сию хартию.
Владисан [прочитавши). Какий лютый удар моему сердцу... Зло­
рад, иди устрой немедленно воинство... Я сам буду им предво­
дительствовать... Я сам пойду: или накажу печенегов за дер­
зость, или умру с мечом за отечество.
Злорад [отходя). Небо вспомоществует моему намерению.
Владисан. Милослава повели заключить в тяжкие оковы и пред­
ставить очам моим.

Злорад и Вестник отходят.
— 16 —


Действие второе

Явление 3
Владисан [один). Теперь познал я, чему с трудом могу по­
верить... Познал я к моему раскаянию верность ближних
вельмож моих... Теперь я вижу все пронырство гнусных
душ... Почто я отпустил Любочеста? Почто не мог я предви­
деть, что Милослав под видом священной дружбы есть под­
лый сообщник зловредных заговоров?.. Не для того ли Любочест стремился удалиться отсель, чтоб отвратить позорную
смерть свою погублением Владисана?.. А я из жалости к пре­
ступнику... Ах! я сам виною моего огорчения... сам я подал
средство к погибели многих, и может быть, и своей собствен­
ной... но что ж! Милослав в моих руках; его кровь пролью и
потом...

Явление 4
Владисан и Милослав.
Владисан. Не мысли, препагубный злодей, оправдаться в своих
богомерзких предприятиях! друг твой невинен?..
Милослав. Государь! Когда смерть неизбежная разверзает зев,
дабы поглотить меня, то бесполезно я буду защищать невин­
ность моего друга.
Владисан. Бесполезно!.. Дерзкий! Кому ты отвечаешь так? Но
познай меня, твои грубости не оскорбляют Владисана. Я еще
жалею о твоем заблуждении, отдавая справедливость важным
твоим заслугам к отечеству... Воспомни, Милослав! воспомни
дела, приносящие тебе бессмертную славу; ты одолжил ими
отечество; но чем же и оно остается тебе должным? Не был ли
ты взнесен над всеми высоким достоинством? Скажи мне, вар­
вар! что принудило тебя злодействовать Владисану, пред коим
не были забвенны твои подвиги никогда... И доколе ты был
сын отечества, чего недоставало тебе? Ты видишь, сколь при­
скорбно мне потерять достойного сына отечеству, каким ты
мог называться по всей справедливости... Войди в себя и от­
крой с раскаянием зловредный свой замысл; мне твое исправ­
ление будет приятно, и я вознесусь больше всех побед, когда
мои слова победят сердца испорченных людей и обратят их на
путь истинной добродетели.
— 17 —


Дружество

Милослав. О достойные слова великого монарха... Так, госу­
дарь! они пронзают чувствительность моей души и извлекают
радостные слезы, когда я вижу в монархе такое о мне сожале­
ние; но позволь, государь! позволь у ног твоих твоему недо­
стойному рабу доказать свою невинность.
Владисан. Ты невинен! и смеешь утверждать сие? Вижу ясно,
что ты окаменел в злодеяниях и что нет ни малейшего сред­
ства к отвращению тебя от них... Ты пренебрег мои увещания
и тем соделался недостойным моего сожаления... Тщетно друг
твой Любочест ищет помощи в печенегах, чтоб избавить тебя
и самого себя от праведного наказания, которое вы заслужили
уже давно.
Милослав. Ах, государь! колико горестно мне, что ты знаешь
меня и Любочеста мало, колико терзается душа моя, что ты
считаешь врагами своими вернейших тебе рабов... Имя Владисана было и будет всегда сердцам нашим драгоценно..,. Наша
кровь, наша жизнь и все посвящено служить тебе- Искреннее
обожение твоей особы сердца наши и тогда будут сохранять,
когда растерзанные трупы наши, плавая в крови своей, лишат­
ся сил душевных.
Владисан (в сторону). Он мыслит отвратить гнев мой сими сло­
вами, в коих кроется яд смертельный.
Милослав. Великодушный государь! если Милослав не истину
теперь говорит пред тобою, то пусть бессмертные поразят меня
страшным своим мщением... Я не страшуся смерти, когда ты­
сячу раз отваживал жизнь мою за тебя и за отечество, когда
среди сверкающих мечей над главою моею ежеминутно видал
ее, свирепствующую и готовую извлечь из меня дыхание...
Владисан. Докажи же мне теперь... Докажи, что ты любишь
Владисана...
Милослав (с восхищением). С радостию, государь! только пове­
ли, я на все готов... и нет ничего для меня приятнее, как угож­
дать тебе; какого опыта верности ты требуешь от меня? с вос­
торгом все исполню.
Владисан. Напиши грамоту к Аюбочесту, убеди его, как искрен­
ний друг, чтоб он оставил гнусный свой замысел без кровопро­
лития, прибегнул бы с раскаянием ко мне; я вам все прощу...
Милослав. В чем прощать! он невинен...

— 18 —


Действие второе

Владисан (<? ярости). Невинен! мерзкий человек! и ты не мыс­
лишь ли помощью своих сообщников удалиться в Искорест?
Злодей! знаю я все злохитрые твои замыслы; открыта мне, гнус­
ный и подлый предатель, вся мерзость ваших злодеяний. Пра­
восудие определяет вам достойную казнь; я прежде повелю
исторгнуть на площади мерзкую твою душу из презренного
твоего тела...
Милослав. Государь! мое тело... Вот оно... повели рвать его на
части, пусть коварством ожесточенная рука твоя, лиющая под­
данным щедроты, прольет кровь вернейших рабов твоих... Это
в твоей власти; но душа моя будет и тогда обожать тебя; сего
воспретить мне никто не властен; не властен никто переменить
чувствований моих. Взнесенный меч над главою моею будет
свидетелем священных уз крепчайшего дружества. Я приемлю
смерть с восторгом, когда кровь моя запечатлеет верность к
монарху и долг к моему другу.
Владисан. Умолкни, лютый враг! и ожидай свирепой казни;
злость ваша не может огорчить меня... Я жалею только о том,
что удостоил тебя говорить со мною. {Уходит.)

Явление 5

Милослав {один). Удостоил говорить... О, судьба! если для того
возвысила ты участь мою, чтоб сделать чувствительнее удар
моего падения, то я смеюсь твоим определениям; твое гоне­
ние не унижает Милослава... Истощай на меня все свои свире­
пости... Ты прежде оскудеешь в жестокостях, нежели устра­
шишь меня когда-нибудь смертию. Но Пламира!.. Пламира!..
На то ли ты существуешь, чтоб поколебать крепость сил
моих... Она страждет теперь... проливает о мне слезы; а вся­
кая капля, текущая из дражайших очей ее, пронзает как ост­
рая стрела грудь мою... А! Милослав! несчастный Милослав!
теперь превозмоги грусть свою... Побеждай любовь и пока­
жись твердым и великодушным... Ты, предавшись любви, не
познаешь себя... Вот что мучительно, быть малодушным, и
когда?

— 19 —


Дружество

Явление 6
Милослав и Злорад.

Милослав. Злорад! я погибаю... Скоро увидишь ты кровь мою,
пролитую на площади позорно... Скоро увидишь ты труп мой,
брошенный на поругание народа... Суди о моем смущении...
Суди о горести моей... А! коль жестоко терзается мое сердце,
когда воображаю, что Пламира... Праведные боги! укрепите
ее и подайте ей толико мужества, чтобы она могла снести ве­
ликодушно все те горести, кои ощутит она, лишась меня... Зло­
рад! ... о боги! до чего я дошел: уже и злодея своего умолять я
должен... Злорад! прошу тебя, употреби всю возможность не
допускать ее до отчаяния, впомоществуй ей советами своими
забыть несчастного Милослава.
Злорад. Верь мне, что столько ж утешительны ее спокойствие и
жизнь для меня, сколько они были лестны нежнейшей любви
твоей; но не желаешь ли, чтоб Пламира...
Милослав. Чтоб она была утешаема от меня самого?.. Но могу ли
я в сем состоянии подавать ей то, чему самому мне не достает, и,
увы! я лишен способа видеть ее и в последний раз сказать ей
прости. О, смерть! сколь ты мне в сей час мучительна! ты похи­
щаешь мою невинность; ты посрамляешь меня бесчестием и все
мои труды, понесенные к приобретению славы, все мои заслуги
к обожаемому мною отечеству обращаешь в ничто... Я умираю
позорно... Праведные боги! се ли предмет человеческого бытия,
чтоб утопать во глубине неисчерпаемой бездны напастей.
Злорад. Твое отчаяние разрывает чувствительную мою душу; кре­
пись и покажи смертию своею, что ты Милослав, тот мужествен­
ный Милослав, коего ничто на свете не устрашало; покажи смер­
тию своею всем пример своего великодушия и умри спокойно.
Милослав. Спокойно!.. Неужели ты думаешь, чтоб я мог с ужа­
сом взирать на смерть мою, если б не возмущала чувств моих
любовь моя?.. Нет, Злорад! я знаю, сколь чувствительно будет
Пламире взирать на казнь мою... Уже я слышу вопль ее... Вижу
растерзанную грудь ее в отчаянии... Слезы, текущие из прелест­
ных очей ее ,будут и в гробе возмущать прах мой и за предела­
ми самой смерти будут ежеминутно терзать мою душу.
Злорад. Но поможет ли тебе исступление сие? Ободрись, несчаст­
ный! наша жизнь есть единая мечта, прельщающая или отяго­
— 20 —


Действие второе

щающая мысли человеческие... Я трепещу от ужаса, когда не
увижу в тебе при смерти твоей Милослава.
Милослав. Пламира! дражайшая Пламира! вид возлюбленный
и прелестный самую добродетель изображающий, какое ред­
кое сокровище света, какий рай в тебе теряю.
3 л о р а д. Престань тщетно испускать жалобные стенания; но приими
полезный мой совет. Ты знаешь, сколь монарх наш милосерд.
Милослав. Знаю, знаю всю изящность души его; он и в гневе
своем являет кротость и снисхождение.
3 л о р а д. Упади к священным его стопам, пролей пред ним слезы
горестного раскаяния... он простит тебя, я в том уверен...
Милослав. Мне упасть к стопам монаршим, когда я невинен?
3 л о р а д. По крайней мере все почитают тебя винным.
Милослав. Пусть так, пусть все клевещут на меня, пусть все
алчут моей погибели... Не ужас смерти терзает мой рассудок;
но жалость к несчастной Пламире... Я слезы проливаю о том,
что Пламира злополучна, а не я... А! Злорад! если любовь оби­
тает в твоем сердце, питаемая взаимностью, то ради сего вели­
кого блага прошу тебя, сделай милость, дай мне случай уви­
деться с Пламирою, чтобы, простяся с душою моей души,
спокойно мог идти на смерть...
Злорад {подумав несколько). Ты требуешь от меня невозможного;
но я употреблю все способы удовлетворить желанию твоему...
Милослав. Ты обещаешь мне сие!.. А, сколько ты одолжишь меня.
Злорад. Нужно для сего, чтоб ты написал к ней письмо и уверил
ее о своих горестных чувствованиях; дабы она знала, что ты сам
мне поручил показать вам столь важную и опасную услугу; но
обстоятельства требуют, чтоб не было в нем имени Пламиры.
Милослав. Помедли здесь, в минуту исполню твое требование.
Явление 7

Злорад {один). Поди пиши свою погибель... А! сколько это для
меня приятно! счастие летит на крылах ко мне... Вот сколь утеши­
тельно быть коварным... Добродетель... Добродетель... Это одна
только мечта, к которой прилепляются все те, кои не хотят в
жизни своей наслаждаться утехами... Но какое это безумие —
бороться ежеминутно с желаниями своими и для чего ж? для
— 21 —


Дружество

одной пустой славы! Но Милослав превосходит все, предав жизнь
свою дружеству, и вместо ожидаемой им славы приносит себя в
жертву вечному бесчестию и посмеянию... Добродетельный че­
ловек! вот плоды достохвальных дел твоих... Ты умираешь от
всех презренным за то, что ты был слишком добродетелен.

Явление 8
Милослав и Злорад.

Милослав. Вот! вручи сие Пламире и уверь ее, что я умираю,
обожая ее прелести.
Злорад. Все изображу ей сходно с твоим желанием и употреблю
все способы успокоить ее.
Милослав. Прости, Злорад, и не забудь несчастного Милослава.
Злорад. Могу ль я быть таким чудовищем, чтоб я забыл тебя,
тебя, которого потеря для меня столь важна, что ничто не мо­
жет сравниться с тою чувствительностию, какую она произве­
дет в моем сердце... Прости, несчастный друг. (Отходя в сторо­
ну.) Победа в руках моих.

Явление 9

Милослав (один). Сколь ни стремится он утешать меня, но я не
желал бы отрад себе из рук его, душа моя против воли стре­
мится его ненавидеть. Странны такие мысли, и чему их припи­
сать? не знаю... Увы! что будет с Пламирою, когда услышит
она, что Милослав позорно на площади лишен жизни как зло­
дей? что будет тогда с нею? не пренесет она такой лютости
рока, умрет она... О, мысль мучительная! почто ты пронзаешь
мою душу? почто отъемлешь крепость сил моих?.. Судьба хощет к совершению жестокостей своих, излиянных на меня, и
час смерти моей сделать мучительнее, отняв у меня все вели­
кодушие, но, увы! я его уже не имею... Презрен от всех, лишен
всякой надежды, признан от Владисана преступником и злоде­
ем отечеству. Что ж еще мне осталось? одна невинность, кото­
рую принесу к престолу бессмертных.
Конец второго действия


Действие третье

Явление 1
Пламира и Злорад.
Пл а м и р а. Скажи, злобный тигр! где Милослав? где он? где он казнь
приимет? Но ты не отвечаешь? или ты хочешь моей смерти?
Злорад. Нет, Пламира! ты обижаешь меня, считая своим злоде­
ем, я оным быть не могу, и ежели я чего теперь желаю, так
одного твоего спокойствия...
Пламира. Спокойствия!.. Оно удалено от меня навеки... Оно уда­
лено от меня и тобою, жестокий! ты возбудил против меня ужас­
ную бурю горестей... Ты обременил сердце мое всеми напастьми... Не мнишь ли еще заставить меня любить тебя? Нет, варвар!
ты не успеешь в своем намерении... Душа моя всею мыслию
стремится обожать Милослава... Он несчастлив; он умирает
позорно; но сие рассудка моего нимало поколебать не может;
пусть злобная судьба похищает его у меня; пусть отъемлет в
нем все мое сокровище; но ее победа мала: она сердечных моих
чувств переменить не в состоянии... Дражайший Милослав,
обожаемый мною, внемли страждущей Пламиры твоей жалоб­
ный вопль! внемли и утешься тем, что моя любовь и за преде­
лами смерти к тебе не угаснет, потерпи, Милослав, я к тебе
скоро приду; последую за тобою и в самые подземные места...
Неужели и там любить нам друг друга будет не позволено... А!
Нет, там еще больше будет связывать нас любовь наша, и там
лютый Злорад не будет уже возмущать нашего пламени.
Злорад. Теперь должно приступить к намерению моему... Небла­
годарная!.. Видишь ли ты, как жестоко ругаешься мною, забыв
все мои о тебе попечения, которых я не щадил для доставления
тебе всего того, чтоб воспитание твое сделать достойным Умозорова племени; но теперь я узнал, что сим ничего, кроме пагу­
бы себе, не обретаю... Знаешь ли ты, кто был твой родитель? но
я к мучению твоему сокрою от тебя его имя, и пылающая к тебе
нежностию душа моя извинит тебя в таковой неблагодарности;
— 23 —


Дружество

скажи мне, жестокая! что тебя влечет обожать Милослава и
какую утеху ты можешь обрести, любя его?
Пламира. Ответствуя верности его равною горячностию, вкусить
без робости смерть.
Злорад. Но неужели и тогда будешь ты любить его, когда он
умирает, нимало не воображая о тебе.
Пламира. Еще ты не престаешь изливать на него яд клеветы
своей; еще не перестаешь умножать горесть Пламиры... Жесто­
косердый! что тебе сделал Милослав, что ты изыскиваешь все
способы помрачить его в моих мыслях? но пусть так, пусть
злоба твоя алчет его погибели, при вратах коей уже он нахо­
дится... Довольно ли сего... твоему успокоению довольно ли
того, что ты с радостию будешь взирать на поносную смерть
его; довольно ли того к насыщению адской души твоей; почто
еще ты стремишься и меня обесславить и сделать мою душу
столько ж злобною, какова твоя; почто стремишься учинить
меня изменницею и почто ищешь, чтоб я, истребя любовь мою
к нему, ежеминутно тревожила тень его во гробе?
Злорад. Еще раз внимаю я твои ругательства без всякого гнева и
оскорбления; но страшись, чтоб я не истребил терпения своего и
не показал всей за то тебе жестокости, которую ты заслуживаешь...
Да, неблагодарная! я не буду более сносить твоих грубостей; в
наказание твое обличу пред тобою вероломного твоего Милосла­
ва: знай, что знаки его любви суть подлое прикрытие зловредных
его замыслов, чтоб обмануть монарха и весь свет; тебе ли обла­
дать тем сердцем, которое княжеская дочь избрала для себя?..
Пламира. Мирада любит Милослава... не верю я сему... Мило­
слав изменник! Какая ложь...
3 л о р а д. В руках моих доказательство гнусных его поступков, вот
письмо, которое Милослав начертал к Мираде; но посланный
изменил ему и отдал его в руки Владисану, возьми и познай
свое заблуждение, познай чувствования гнусного человека,
коего ты обожаешь... Изменник сей не смел написать здесь
имени той, кого он посрамляет любовью своею, для того, что
тайный ужас, свойственный преступникам, угрызал нечестивую
его совесть; прочти, несчастная, ты его руку знаешь.
Пламира (читает}. «Дражайшая моя! Умерь тоску свою и пре­
стань ею разрывать огорченное мое сердце... Как бы кто обо мне
ни думал; но я ради тебя только одной презираю все... Владисан
— 24 —


Действие третье

осудил меня к смерти; но при всем том я, обожая тебя, буду тор­
жествовать, когда уже никто, кроме богов, не будет властен над
жребием твоего верного Милослава...» То ли я читаю?
3 л о р а д. Вымысел мой получил свое действие; и я несказанно тем
утешаюсь.
П л ам и р а. Сего только недоставало к совершению всех моих на­
пастей, чтоб презренная любовь страстным глазам моим во всем
мучительном своем виде представилась и поразило меня смер­
тельно. Боги! праведные боги! жизнь моя, несчастная жизнь моя,
есть первый ваш дар мне, вы властны и лишить меня оного, но
лишите скорее... Разрушьте существо мое, мне самой ненавист­
ное... Вы не внимаете слов моих; где ж ваше правосудие, коим
все творение существует?.. Иль для меня одной нет его в вас...
Что я говорю? дерзкий язык! что ты произносишь? Ты не стра­
шишься роптать на правителей небес... И ты, душа моя, не тре­
пещешь их гнева? Рази меня Перун, рази отец богов, тварь свою,
тебя оскорбить дерзнувшую... Бросай на меня гром свой... Сего
единого только я желаю... Но нет; ты лютейшую мне казнь
определяешь; ты повелеваешь мне жить для того только, чтоб
ощущать всю жестокость праведного твоего гнева.
Злорад. Успокойся, несчастная, исступление твое уязвляет мое
сердце, извлекает горестные слезы из очей моих; кто б мог,
видя твое терзание, быть нечувствительным? и самые каменные
сердца трогаются горестию твоею. Успокойся, говорю я, и пре­
зри тебя презревшего; он уже наказан за свои зверства и скоро
избавит землю от поносного пребывания своего на ней...
Пламира. Мне его презирать? Нет, он и презрения моего недо­
стоин; но ах! сердце мое изменяет моим чувствам; оно любит еще
сего изменника; оно страшится верить о его измене; оно ужаса­
ется считать его вероломным... Милослав!.. Милослав жестокий!
могла ли я уповать, чтоб ты за пламенную страсть мою платил
мне презрением? не мог ли б ты, жестокосердый, умереть и со­
крыть с собою во гроб лесть твою, которую мне коварный язык
твой толь часто повторял вместо истинной любви? страшись мес­
ти богов бессмертных; не думай, варвар! чтоб стон мой не поколе­
бал праха твоего... Нет, боги правосудны... И каждая слеза моя,
пролитая в несносном сем состоянии, будет ужасным подлой
душе твоей мучителем; капли, говорю я, из очей моих текущие,
будут ежечасно угрызать тень твою и будут у престола судеб

— 25 —


Дружество

просить тебе мучения наилютейшего... не скроешься от них ниг­
де. И тартар сам, вместилище всех зол, будет ими на тебя воз­
двигнут, и будет истощать все, чтоб возбудить твою совесть уг­
рызать тебя и делать страдания твои злее и мучительнее.
3 л о р а д. Вот какие мучения любовь тебе приключает... Забудь ея
отравы... и поручи себя Злораду, жизнь свою тебе поручающе­
му. Скажи; дражайшая! что ты хочешь предпринять?
Пламира (с негодованием). Оставь меня одну, хочу помыслить о
злой .моей участи.
3 л о р а д. Угождая тебе, все исполню... Ах, если б моя горячность
к тебе могла иметь участие в твоих размышлениях, сколько б
я был счастлив;

Явление 2

Пламир а. [одна). К чему прибегну я? злосчастная! (Вынимает
кинжал.) О, ты бедственный избавитель напастей! на то ли я
думала к тебе прибегнуть?.. Ты уже спасаешь меня от стыда, а
не от гонений зловредного рока... Минута лютая! почто я до­
ждалась тебя? (Хочет заколоться, но...) И самые чувства мои
мне изменяют; трепещущие руки не дерзают пронзить грудь
мою сим железом... Ужас объемлет все члены мои... Прони­
каю теперь тайну бессмертных: смерть не есть состояние, успокоивающее бремя бурливых напастей, но гибельное и ужасное
бодрствование... Почто я трачу время в сих размышлениях?
Быть презренной от того, кем жизнь моя питалась, ужаснее
самой смерти. Почто ж не спешу свергнуть с себя толь вели­
чайшую тягость. Что я слышу: и сердце мое против меня самой
вооружается, вероломное сердце! ты вопиешь, что Милослав
невинен!.. Нет; я гласу твоему не внемлю, противу всего опол­
ченная приступаю к смерти... Пусть сей кинжал...
Явление 3
Пламира и Милослав (в цепях).
Милослав. Что я вижу?! (Смотрят друг на друга в ужасе.) Несчаст­
ная! до какой крайности привело тебя отчаяние?..
Пламира. А, варвар! ты ли удерживаешь руку мою? ты ли препинаешь мне дорогу к смерти; а сам убийца мой... предмет ужас­
— 26 —


Действие третье

ный! сокройся от меня и дай вкусить мне смерть без трепета, в
коей все мое осталось утешение. {Уходит.)
Милослав. Пламира! жестокая!., ты ли бежишь от меня... По­
стой, немилосердая! она не внемлет гласу моему... Сии оковы
наводят ужас человечеству... Кажется, и сама природа преис­
полнена ко мне омерзения... О, состояние ужасное!

Явление 4
Владисан, Злорад, Милослав и воины.
Владисан. В темницу влеките сего варвара!., там гнусный сей
человек да ожидает казни.
Милослав. Я повинуюсь, государь, повинуюсь твоей власти...
О небо! если я осужден тобою умереть, то по крайней мере
оправдай Любочеста и сохрани жизнь его. {Уходит.)

Явление 5
Владисан и Злорад.
Владисан. В сию нощь решится определение разгневанной судь­
бины, или я побежду врагов моих...
Злорад. Врагов твоих, государь! твоих врагов... Я трепещу... Они...
Владисан. Вещай... Ты смущаешься... Бледнеешь... говори, от­
крой скорее!
Злорад. Они здесь, и в самых твоих чертогах обитают.
Владисан. В чертогах сих?..
Злорад. Так, государь! коварный замысел распространил ядови­
тый свой корень столь далеко, что и самая кровь твоя... Я не
дерзаю больше говорить... Смущенный мой язык не в состоя­
нии произнесть столь ужасного бедствия; но только скажу...
Государь!.. Прочти сие письмо; ты узнаешь, кто его начертал.
Владисан {читает). «Буду торжествовать, когда никто, кроме
богов, не будет властен над жребием твоего верного Милослава. Ты будешь торжествовать! Нет; адская душа! ты не будешь
ощущать сладость победы над Владисаном... Ты погибнешь на
площади как злодей...» Но скажи мне, любезный Злорад! ска­
жи, к кому сия грамота написана?
Злорад. Нет, государь! язык мой немеет открыть сию тайну; она
паче грома поразит твое сердце.
— 27 —


Дружество

Владисан. Не умножай моего смущения, я повелеваю... Или я
буду и тебя считать врагом моим...
Злорад. От сей укоризны мое сердце содрагается... Государь!
я твой враг? сколь горестно мне сие название! сим мучитель­
ным именем души моей принуждаешь меня все открыть тебе,
она писана...
Владисан. Говори...
Злорад. К Мираде.
Владисан. К моей дочери?
Злорад. Так, государь!.. Сию грамоту отдал мне сам Милослав и
просил неотступно вручить ее Мираде; но верность моя к мо­
нарху принудила меня нарушить сие обещание.
Владисан. Мирада участвует в моей погибели, что сего ужаснее!
праведные боги!., почто еще я существую? Гибельная весть!
почто ты ударяешь в слух мой?., сколько я злополучен!
Злорад. Сие злополучие можно предупредить, когда Милослав
погибнет.
Владисан. Так; он погибнет, погибнет непременно... погибнет при
глазах моих; я не могу быть спокоен, когда не увижу его казни...
но я еще должен спасать Искорест... Вот в каких ужасных обстоя­
тельствах находится мое состояние... Нужно сокрыть гнев мой
пред Мирадою... Должно ласкою испытать ее сердце... Правь
Киевом, вернейший раб, когда я отлучусь усмирить дерзость
врагов моих. Воинство уже готово следовать повелениям монар­
шим; и как скоро место казни будет уготовано, возвести мне.
Явление 6

Злорад [один). Все мои предприятия исполняются по желанию мо­
ему... Теперь должно отважиться и к совершению оных... Погубя Милослава, Любочеста и Мираду, погублю и самого Владисана. Киев теперь в моей власти; теперь очень мало остается мне
исполнить, чтоб учиниться монархом... Но если Владисан побе­
дит печенегов? Что ж?.. В воинстве есть мои друзья. Я предуве­
домлю их; они тайно умертвят его, а я под предлогом мщения за
смерть княжескую учинюсь народу любезным и овладею скипет­
ром... Пойду приуготовлять всем погибель, а себе блаженство.
Конец третьего действия


Действие четвертое

Явление 1
Театр представляет темницу.
Милослав [один]. Воображал, ли я, не щадя жизни моей за оте­
чество, ожидать позорной смерти в ужасном сем жилище?.. Сего
ли ожидал за мою верность к монарху и любовь к отечеству?..
Доволен ли ты теперь, свирепый рок?.. Насыть алчный свой
зев моею казнию; но жертва ненависти твоей скоро не будет
чувствовать твоих гонений, скоро предмет твоей лютости скро­
ется во мглу непроницаемой бездны... И ты будешь торже­
ствовать над единым бесчувственным прахом бренного моего
тела, а я к устыжению тебя увенчаю мою победу у престола
бессмертных...

Явление 2
Милослав и Пламира.

П л ам и р а. Изменник! а сколь гнусен он в глазах моих.
Милослав. Пламира! несчастная! почто ты здесь? или свире­
пая судьба посылает и тебя усугублять взором своим мучения
мои... Жестокая! Слезы, нежное твое лицо орошающие, до
конца поражают чувствительность моего сердца; отъемлют
всю крепость мою... Удались отселе... Но что я говорю... Ах,
дражайшая Пламира!
Пламира. Смеешь ли ты, варвар, так называть меня?
Милослав. Что я слышу! неужели все на свете существует для
умножения горести моей... Пламира, ты ли запрещаешь мне
произносить имя, сердцу моему драгоценное? Жестокая! и ты,
ты, для которой с ужасом взираю я на казнь мою, ты, которая
мне милее моей жизни, ты, которая нежностию всех дев пре­
восходишь, столь свирепою против меня учинилась, дабы тер­
зать меня в обремененном состоянии всеми напастями: чем я
заслужил от тебя такую лютость?
3 Зак. 4334

— 29 —


Дружество

П л а м и р а. Чем ты заслужил? тиран! чем ты заслужил? (Смягчасъ.}
А, Милослав! {Заплача.} Воображала ли я, чтоб ты столько был
злобен.
Милослав. Ты слезы проливаешь, Пламира! и называешь меня
злобным? Но скажи мне, что принуждает твое сердце Милослава
так именовать? Я вижу, что ты с великим нехотением произно­
сишь пронзающие меня наименования; смущенное лицо твое
показывает ясно, сколь мучительно душе твоей разуметь меня
тираном, ах! прошу тебя, дражайшая! объяви мне вину слов тво­
их; они меня поражают наичувствительнейшим образом!
Пламира. И ты еще вопрошаешь меня? Вероломный! спроси у
своей совести, ежели еще не заглушила ее ожесточенная в зло­
деяниях душа твоя, рассмотри, ежели имеешь, рассмотри без
содрогания гнусность дел своих, они тебе вместо меня изъяс­
нят причину мучения моего, в которое льстивое твое сердце
меня ввергает. Не думай, коварный человек! чтоб ты избег
где-нибудь от достойного тебя мучения... Теперь я узнала тебя,
Милослав! и, увы! узнала уже поздно, узнала я тебя, измен­
ник! к терзанию пораженной горестьми души моей. {Смягчасъ.}
Но скажи мне, жестокосердый! чем я виновата пред тобою,
что ты столь гнусно ругаешься нежностию моей; скажи, жесто­
кий, мне, за что ты злобнее самых лютых тигров уязвляешь
мое сердце? или за то, что любила тебя неограниченно, люби­
ла тебя более себя, более всего на свете, что я первым своим
блаженством поставляла разделять горестную судьбу твою, что
я ничего на свете не желала, как быть твоею. Так, Милослав!
я за счастие почитала с тобою вместе умереть; но, увы! все то,
что прежде мои мысли услаждало, теперь превратилось в смер­
тоносную отраву!..
Милослав (в сторону}. Каждая речь ее умножает мое смущение...
Помысли, Пламира! сколь мучительно мне внимать твои уко­
ризны, не зная прямой причины их. Не умножай во мне люто­
го мучения, открой смысл гибельного и ужасного сего упрекания... Жестокая! ты молчишь... Ах! сжалься над страждущим
Милославом. Ты трепещешь?.. Увы! Пламира! жалей несчаст­
ного, жалей... Или твое сердце истребило всю нежность ко мне...
Но по крайней мере тронись мучениями злосчастного любов­
ника, открой и объясни те лютые слова моему сердцу, которые
— 30 —


Действие четвертое

дражайшие уста твои произносили... Или уже более Милославов голос не производит ни малого в сердце твоем движения,
{на коленях) иль более любовь моя!..
Пламира. Любовь твоя! вероломный! Скажи лучше, что гнус­
ные твои ласкательства уж более не могут повелевать слабою
Пламирою. Так, варвар! я уже проникла во глубину сокровен­
ных твоих чувствований... Величайся теперь торжеством, надо
мною приобретенным... Величайся им, презренный человек! Ве­
личайся, взирая на достойную казнь свою, которую мерзость
дел твоих в воздаяние приемлет... Что вижу я? Ты трепещешь,
изменническое твое сердце содрогается!.. Или совесть угрызать
тебя начинает... Да, изменник!.. Она обличает тебя; но сего не­
довольно; я еще к лютейшему терзанию твоему присовокуплю
новое обличение, которое дерзкая рука твоя начертала, не ду­
май, чтоб гнусность души твоей сокрылась от меня; знай, вар­
вар, что грамота твоя к Мираде...
Милослав. Я писал к Мираде... Жестокая! можешь ли ты это
думать?..
Пламира. И ты еще упрекаешь меня, варвар! Злорад мне пока­
зывал ее.
Милослав. Злорад? Сколь я злополучен!.. Везде вижу вооружен­
ное против меня коварство... Со всех сторон адская злоба жаж­
дет погибели моей... Поверь страданиями изнуренному сердцу
моему; оно лгать не обыкло; это гнусное предательство Злорада... Он тебе известен... Он, воспользовавшись горестным моим
состоянием, привлек к себе мою доверенность, когда гнев Владисана все мне представлял несносным, самая жизнь моя каза­
лась адским для меня мучителем; ты одна в мыслях моих оби­
тала драгоценною; ты одна делала мне смерть мучительною...
Ты, которую утешать препоручил я гнусному Злораду, и пись­
мо сие... О, сколь я обманулся!
Пламира. Но скажи мне, Милослав, что принудило тебя начер­
тать его?..
Милослав. Любовь, владычествующая над моим рассудком, для
коей свет сей еще приятен мне... Горести твои разрывали всю
внутренность мою... Я просил Злорада, чтоб он доставил мне
случай сказать тебе в последний раз прости. Он сказал, что
нужно написать к тебе письмо, я не знаю, для чего он запретил
— 31 —


Дружество

начертать имя дражайшей? Ах! Конечно, для того, что намерен
был сделать из грамоты все то, чем только можно поколебать
сильнейшую любовь нашу? А, Пламира! не верь Злорадом соплетенным басням на пагубу нашу; взгляни на смущенного Милослава! Ты узришь, удобен ли я к измене; и ах! отдай справед­
ливость моим чувствованиям и при кончине дней моих не
отягчай размученого злым роком Милослава.
Пламира (заплакав). Ах, Милослав! мое сердце желало бы ве­
рить словам твоим... Несчастный! чем я могу быть уверена,
что нет в них коварства?
Милослав. Смертию обожаемого тебя любовника; я клянусь тебе,
дражайшая! что язык мой не привык изъяснять то, чего сердце
мое не ощущает, я гнушаюсь притворством, и к чему мне при­
творствовать при конце пагубной моей жизни?.. Но что, пусть
все мучения, в тартаре обитающие, меня постигнут! пусть фурии
ежеминутно будут терзать душу мою, ежели я с тех пор, как
прелестная Пламира представилась очам моим, не обожал ее...
Явление 3
Те же, Злоради воины.

3 лор ад (к воинам). По повелению Владисана отведите сего зло­
дея на казнь.
Пламира. Какое пронзительное уведомление!
Милослав. Не я злодей, это имя принадлежит Злораду.
3 л о р а д (воинам). Что медлите?
Милослав. Веселись, адская душа, погибелью моею... Я готов
умереть, и кровию своею увенчаю долг истинного дружества.
3 л о р а д. Поди, горделивая душа! Поди, казнь тебя ожидает, поди,
истинный друг Любочестов, торжествуй, плавая в крови сво­
ей, и величайся на площади непреоборимою твердостию бла­
городных чувств твоих, коим я учинил достойную награду.
Милослав. Сего только недоставало, чтоб мерзкие уста твои сами
мне то объявляли. Варвар! я узнал и без того всю гнусность
души твоей.
Пламира. Да, Милослав! Теперь-το познаю изящность благород­
ной души твоей... Поди, несчастный! умирай за друга своего...
Твоя смерть сделает имя твое бессмертным; но будь уверен, что
— 32 —


Действие четвертое

Пламира последует тебе, и за вратами смерти любить тебя не
престанет... (ТС Злораду.) А ты, злобный изверг рода человечес­
кого, не льстись обладать мною, я тебя презираю... Твои гнус­
ные вымыслы, чтоб истребить любовь нашу, ни к чему не послу­
жили; как разве к живому представлению подлости твоей...
Правда... Ты не мог лучше доказать всей гнусности своей души,
которая, может быть, злобою своею устрашит и самый тартар.
Злор ад (к воинам). Влеките отселе Милослава.

Воины берут Милослава.

Пламира. Постойте, варвары! или и вы хотите уподобляться
Злораду.
Милослав {влеком воинами). Пламира!.. Пламира!.. укрепись...
Увы! Пламира!.. Прости навек...

Явление 4
Пламира и Злорад.
Пламира. Зри, злодей, мучение мое, и веселись, нечестивая душа,
крушением моим; насыться, адская фурия, током горьких слез
моих... Тиран, ужасающий природу, тебя проклинающую...
Подлый и мерзкий губитель добродетели...
Злорад. Тщетно плодишь слова... Тебя ничто не может уже из­
бавить от рук моих... сам Владисан подтвердил союз мой с то­
бою... И ты...
Пламира. Бессилен Владисан повелеть мне жить, лишась Ми­
лослава. Теперь ничто уже меня ужасать не может и я в отчая­
нии все готова предприять... Познай себя, варвар! познай, лю­
тая змея! какие ты возбудил во мне чувствования. Душа моя
скорей согласится испытать все мучения, кои тартар приуго­
товляет самоубийцам, нежели хотя одну минуту быть твоею и
видеть себя в твоих объятиях... В объятиях того, кто сверг меня
в неизмеримую пучину страданий, кто уязвил мое сердце все­
ми наилютейшими напастями... Что ж медлишь еще? доверши
всю свою злобу, исторгни душу мою из бренного сего тела...
Обагри руку твою в крови неповинной...
Злорад. Ах! жестокая! могу ли я учинить сие? Твоя красота столь
сильно поразила мое сердце, что я ничего на свете не желаю,
— 33 —


Дружество

как только обладать тобою, тобою, которая паче всего меня не­
навидит! ты виною всех злодеяний, которые учинил Злорад, что­
бы обладать тобою. (Бросаясь на колени.) Смягчи, дражайшая,
суровство чувств твоих, услади кипящее любовию и зверством
мое сердце, престань воспламенять огнь страсти моей. (Встает.)
Или я все то исполню, что только может презренная любовь
произвесть злобного в моих мыслях... да... несчастная! я сделаю
все... все сделаю, что только в моей власти. Уже я достиг к окон­
чанию всех моих предприятий... Твой Милослав не может раз­
рушить соизволения монаршего... ты моя и будешь моею...
П л а м и р а. Никогда... Я проклинаю тебя, гнусный человек! я умру
и смертию моею избавлюсь от ига быть твоею... Твоею быть
для меня подло и мучительно.
Злорад. Так знай, что я все употреблю, чтоб удалить от тебя
последнюю твою отраду, которую ты полагаешь в смерти. Знай,
жестокая, что я буду обладать тобою, и ничто тебя не исторг­
нет от ига любви моей. Ты вместо нежности обратила на себя
всю мою злобу, злобу, которая не щадит ничего, чтоб насы­
титься. Я, не взирая ни на что, буду жертвовать ей всечасным
мучением моим, пронзительный твой вопль будет мне прият­
ным утешением, всечасно торжество мое увеличивающим; го­
рестные слезы твои будут сладостным прохлаждением моих
злодеяний... Пренебрегай... Теперь пренебрегай, когда можешь,
огорчение Злорада, все свои мысли устремляющего любить
тебя...... А!.. Сего еще мало...... Я тебя обожаю... И, увы! обо­
жаю к моей напасти, к моему отчаянию... Ты одна можешь об­
ратить злобу мою в добродетель, ты можешь учинить меня
всем полезным и благодеющим... или страшись более раздра­
жить меня... Я не удовольствуюсь, принеся на жертву любви и
честолюбию моему Милослава и Любочеста.
П ламир а. Что я слышу?.. Нет... от человека таковые лютости
произойти не могут... не глас ли злобных фурий пронзает мое
сердце?.. Варвар! ты превосходишь и тех в свирепости... Пра­
ведные боги! Кого ж постигнет гнев ваш, когда Злорада вы не
поражаете?.. Земля! почто ты не разверзнешь недр своих и не
поглощаешь сие чудовище, отяготившее тебя злодеяниями сво­
ими?.. Где я прибежище найду бедствиям моим?.. Где скроюсь
от нестерпимых страданий... (Став на колени.) Всесильный зиж­
— 34 —


Действие четвертое

дитель неба и земли, молю правосудие твое, ниспошли гром
свой на меня и истреби жизнь, мне данную на казни и мучения;
сего единого ищу к моей отраде... Или, о, праведный Перун,
забыл ты творение твое, обремененное всеми напастями, или
не внемлешь более гласа несчастных, к тебе прибегающих?
3 л о р а д. Сего ли я надеялся, пролив толь множество крови непо­
винной, которая ежеминутно, может быть, вопиет на небо и
готовит наижесточайшую мне казнь... Но чего ж мне и ожи­
дать от презирающей меня?.. Пусть иный стонет от несклоннос­
ти любовной; пусть под игом страсти своей в отчаянии и слезах
ищет себе облегчения. Величавый мой дух, которым возношусь
пред всеми, не создан утопать в слезах... Унижу я себя, когда
после твоих слов любить тебя стану; нет, ты не стоишь пламени
моего... Не стоишь ты того, чтоб я в красах твоих полагал все
мои утехи... Смотри на раздраженного тобою Злорада и числи
все мучения, которые тебе приуготовляет его злоба... бешен­
ство, ярость объемлют теперь весь мой ум, и я ничего не вни­
маю, кроме того, чтоб наказать тебя наичувствительнее за твою
несклонность; и ежели я хочу столь непреоборимо владеть то­
бою, то это для того, чтоб ежеминутно изыскивать тебе новые
мучения... О боги! что я говорю... Нет... я не могу быть твоим
мучителем... Прелестные глаза твои побеждают всю мою злобу,
и в самое то время, когда я хочу ненавидеть тебя, они делают
меня тебе подвластным... Ах! какое сердце устоять может противу стрел любовных. [Бросаясь на колени.) Не верь, прекрасная!
словам мучительной любви, я бы хотел быть твоим мучителем,
но увы! к несчастию моему признаюсь, что оным быть не могу.
Пламира. Встань, тиран! и скрой от меня взор свой, который
умерщвляет меня... Оставь, злобный тигр! меня в уединении и
дай свободу в токе горьких слез искать облегчения суровой
моей участи.
Злор ад [в совершенном бешенстве). Нет; адская фурия! когда ты
презираешь жар, палящий кровь мою, то страшись меня, тре­
пещи яростию дышущего Злорада...
Пламира. Ничто не страшно мне, и нет ничего на свете столь
ужасного, чем бы душа моя не была поражена... Ты трепещи
дел своих, тиран! не долго будет торжествовать гнусная душа
твоя, погубляя непорочность... Скоро... Скоро терпение богов
— 35 —


Дружество

пресечется, скоро страшный гром поразит тебя мщением ужас­
ного правосудия, скоро пожрет тебя огнь, разящий молний...
Скоро. Но что я говорю!.. Сей мучитель только ругается мои­
ми слезами... А, злополучная Пламира! {Уходит.)

Явление 5

3 л о р а д {один). Нигде не избегнешь злобы моей... Все будет гневу
моему порабощенно. Пусть гибнет все, лишь только б я торже­
ствовал. Но что я говорю? иль смерть добродетельным серд­
цам напасть? ах! нет, она приводит их к совершенному бла­
женству. А я... О, совесть! престань, престань живо мне
представлять все мои злодеяния... Я сам их ужасаюсь и сам
себя трепещу... Но се я вижу Милослава! он предстоит пред
лицом праведного Перуна, вопиет ему о мщении... Вижу отца
богов, подъемлющего гром свой и предающего меня адским
фуриям на растерзание... Они готовы исполнять его повеле­
ние... Что ж медлите... Возьмите... Примите... Вот ваша жерт­
ва... Или злоба моя производит и в вас ужас, вы трепещете,
взирая на меня... Жестокие! или предмет, обагренный кровию,
Любочест не укоряет вас, коего я умерщвил посредством пече­
негов?.. Или курящаяся кровь его, вопия на небо, не поощряет
вас растерзать меня?.. Увы! Теперь-το я познал к лютейшему
терзанию моему, что я, губя добродетель, не гублю ее, но про­
славляю... О, глас торжествующей правоты, глас, паче грома
поражающий слух мой! престань твердить душе моей, что я
злодеяниями моими приуготовляю только себе погибель...
Опомнися, Злорад... Истреби из мыслей своих устрашающие
мечты злодейскую твою душу... Заглуши совесть твою и сле­
дуй тобою обожаемым страстям. Да, я следую им, не взирая ни
на что... пусть тартар будет воздаянием дел моих... пусть сви­
репые фурии считают меня своею жертвою; но я все то прези­
раю... Иду против всего и заставлю всех трепетать меня и ужа­
саться раздражить мое сердце.
Конец четвертого действия


Действие пятое
Театр представляет площадь, в средине видна башня и возвы­
шенное место, воины наполняют театр, а начальники их окру­
жают Милослав а.
Явление 1
Милослав. Успокойтесь, любезные друзья, и престаньте возму­
щать меня своими слезами. Я любил вас и умираю с тою же к
вам горячностию. Кто следует добродетели, для того смерть —
приятный покой; он составляет мне торжественную отраду,
когда я теряю жизнь мою за друга...

Явление 2
Милослав и Пламира.

Милослав. О боги! кого я вижу?
Пламира. Несчастную и верную твою Пламиру, которая без тебя
жить не может и которая пришла умереть вместе с тобою.
Милослав. Что я слышу?.. Вот новая напасть! Дражайшая, что
ты предприемлешь? ты хочешь умереть?
Пламира. Я твердо предприяла, и ничто не в состоянии поко­
лебать меня.
Милослав. Но знаешь ли, что смерть твоя востревожит прах
мой? знаешь ли, что обагренная в крови грудь твоя не даст
мне нигде покою? Ах! несчастная! живи и забудь Мило­
слава, который тебя забыть не может. Богам любовь наша
противна, но можно ль сопротивляться их определению?..
Судьбы их неисповедимы; может быть, чрез сие они готовят
тебе блаженство, несравненно утешительнее и сладостнее,
нежели обладание моего сердца может подать тебе... После­
дуй их воле... Живи, прекрасная! может быть, ты наградишь
урон сей.
Пламира. Какий препагубный совет приемлю от тебя, Мило­
слав... Ах, не обижай меня... Или ты думаешь, что нет во мне
столько крепости, чтобы без робости приступить к гробу? Об­
манываешься, мне жизнь моя нужна была тогда, когда Милославу она драгоценна.
— 37 —


Дружество

Милослав. Она ему драгоценна и теперь и пребудет драгоцен­
ною навсегда.
П л а м и р а. Но его уже я навек лишаюсь, лишаюсь Милослава, и с
ним всего, о чем я помышляла завсегда... Вообрази себе, не
стократ ли для меня приятнее вкусить смерть, нежели всеминутно терзаться, напоминая о тебе? Представь, сколь несносно
помышлять о том, что я тебя лишилась, и, лишась тебя, буду
еще жить в противном мне свете... А! нет, дражайший Мило­
слав! я неспособна сносить сие... И для чего ты хочешь отвра­
тить меня от единого моего утешения? Для других оно горест­
но, но для меня приятно; сим одним средством избавлюсь я от
лютых напастей, и сим докажу пред всеми, сколько я люблю
тебя; или Пламира недостойна подражать Милославу, который,
жертвуя дружеству красотою дней своих, в цветущей младо­
сти приступает ко смерти.
Милослав. Но жизнь моя есть дар Любочестов... то могу ли я
отказать ему в том, что собственно принадлежит моему другу?
Это было бы гнусно, и я в противном случае был бы недостоин
назваться человеком; я был бы извергом смертных, устрашаю­
щим всю природу; но ты, дражайшая! когда не презришь слов
обожающего тебя Милослава, сохрани неоцененные дни свои
к удивлению сограждан, к славе и украшению всех дев россий­
ских, к отраде другинь твоих и к счастию того, кто будет обла­
дать твоим сердцем.
Пламира. Так разве ты снесешь сие без всякого оскорбления,
когда любострастные восторги Злорада, соединенные с моим
стоном, коснутся во гробе почивающего твоего праха... Разве
для того повелеваешь мне остаться в противном сем свете, чтоб
быть жертвою любви нечестивого Злорада... Помысли, Мило­
слав! к чему мне жизнь потребна, когда все то, что было для
меня в ней приятно и утешительно, алчная смерть у меня похи­
щает? А! не принуждай меня к тому, я, оставшись в свете сем,
помрачу свое имя и сделаюсь недостойною тебя.

— 38 —


Действие пятое

Явление 3
Те же и Злорад.
3 л о р а д. Зачем Пламира здесь?
П л а м и р а. Не спрашивай меня о том, увидишь из действия. Вар­
вар! довольно ли теперь злоба твоя насытилась? Вот Милослав,
взгляни на него и познай хотя в сей ужасный миг свою мерзкую
душу... Но не надейся, чтоб ты хотя одну минуту почувствовал
сладость торжества своего... Свирепый рок! зри свою жертву и
познай, на кого твое гонение изливалось. А ты, дражайший Мило­
слав! будешь оканчивать жизнь свою спокойно... Благословляю
тот час, в который я докажу, что я — Пламира, и что я достойна
Милослава. [Хочет заколоться, а Милослав ее удерживает.}
Милослав. Постой, жестокая! дай прежде мне окончить жизнь мою.
Пламира. И ты злодействуешь, ах! могла ли я ожидать сего.
Злорад. Удалите ее отсель... Да не увидят глаза мои ее мучения
(в сторону} или я сам себе сделаюсь изменником.
Пламира [влеколла с театра}. Варвар... Ах!..
Злорад. Сколько я злополучен! сердце мое побеждается ее сло­
вами.

Явление 4
Те же иВладисан (г вельможами и опричниками).
Владисан {народу}. Цари приемлют власть от богов бессмертных,
их правосудие — закон монархам. На то властители зиждутся
народам, чтоб утесненных защищали, чтоб любящих отечество
и трудящихся к пользе его достойно награждали; кичливых
же сограждан сами боги повелевают люте истреблять, подоб­
но плевелы и терния от прозябений нужных и полезных. Не
мни, народ российский, коего благополучию я сам себя посвя­
тил на жертву, чтоб я был враг добродетели, моя душа чтит
свято повеления бессмертных.
Се предстоит Милослав, тот самый Милослав, коего верностию и похвальными заслугами Россия преисполнена. Тот
Милослав, для коего бы Владисан не пощадил ничего, чтоб
увенчать его благоуспешные подвиги, Россию защищающие;
но, увы! все то, что его более украшало, теперь уже совсем
исчезло. Иройство его обратилось в гнусное коварство, жаж­
— 39 —


Дружество

дущее погибели своего монарха. Он под именем священных уз
дружества стремился вместе с Любочестом рушить покой сво­
его отечества и отягчить его междоусобными кровопролития­
ми. Зловредные России печенеги призваны ими к произведению
гнусных своих замыслов, и уже несчастный Искорест ощущает
бремя злобы их... Вот какие чудовища нашлись во области моей;
но да страшатся все ищущие терзать грудь Российскую! Вско­
ре узрят пример мести раздраженного монарха, учиненный над
Милославом. Свершится казнь его пред всеми к устрашению
ему подобных, когда они еще существуют. (Æ Мирославу.) А ты,
которого я любил несказанно, ты, который всех превышал со­
вершенствами своими; ты, в коем Россия истинного и достой­
ного сына обретала, хотя и раскаешься в своих мерзких делах,
но уже поздно... Да свершится казнь его и чрез то да очистятся
области мои от язвы отечества.

Воин подносит к Милославу белый платок,
но он его не приемлет.
Милослав. Одним преступникам, которые с трепетом приступа­
ют к достойной казни, нужно затворить глаза для уменьшения
их ужаса, но мне сие не потребно; я с тою же твердостию и
веселием иду на смерть, с каким принимал от монарха достой­
ные воздаяния заслуг моих... Отдайте сие Злораду, ему затво­
рите свет солнца, дабы он не ужасался коварств своих, взирая
на смерть мою... О ты, отец богов и человеков, прими дух мой
неповинным... Отечество, мною обожаемое, сии слезы — послед­
няя тебе жертва... иду.
3 л о р а д (в сторону). Не ложно торжествую.

Явление 5
Те же, Любочест, начальник печенегов (в оковах),
воины и пленные печенеги.

Любочест. Остановитесь!
Милослав. Любочест!
Любочест. Мой друг!
Владисан. Что я зрю?
3 л о р а д. Свирепый рок! все теперь погибло!
— 40 —


Действие пятое

Любочест (на коленях). Государь! друг мой жизнию своею
утвердил в твоих мыслях возвращение мое... Ты зришь, я воз­
вратился и сим освобождаю его от той жертвы, которую он
приносил истинному дружеству. Благодарю правителей небес,
что я возвратился в тот самый миг, когда друг мой еще жив.
Вот грудь, осужденная на казнь, повели пронзить ее.
Милослав (на коленях). Ах! государь! не внимай слов его; пусть
казнь моя совершится, лишь только пощади Любочеста.
Владисан (подъеллля их). Не мечта ли представляется очам моим?
едва верю сему.
Любочест. Государь! я никогда не страшился смерти, и теперь ее
нимало не страшуся, но вот что рождало ужас в моей душе,
чтоб, я отменись многими заслугами в моей жизни, не лишился
ее как злодей... Теперь, о счастливый рок! о благодеющая судь­
бина! какую могу воздать вам благодарность, что вы подали мне
случай при смерти моей оказать еще важную услугу моему оте­
честву и доказать моему монарху всеподданническую верность.
Се враги твои, о Владисан! се лютые печенеги, я их победил...
Ярость сих злобных варваров в приступе к Искоресту мгновен­
но обратилась в подлую робость, когда они услышали, что Лю­
бочест предводительствует защищающимися. Вот их главный
вождь, плененный мною, коего в оковах повергаю к стопам Ве­
личества твоего, и с ним главу мою, осужденную на смерть.
Владисан. Живи, истинный сын отечества! живи и наслаждайся всем
счастьем, коего я мнил лишить тебя... Храбрость твоя беспример­
на и достойна всякого воздаяния; но дружба ваша более всего
меня удивляет. Вот каких сокровищ лишал меня гнусный Злорад.
Любочест. От самой юности следуя всюду за родителем моим,
научился я побеждать врагов отечества. Алчный зев смерти погло­
тил в глазах моих даровавшего мне жизнь среди ужасного бою
с печенегами. Увы! урон сей для меня невозвратен. Я клялся жиз­
нию моею мстить за то варварам. И ах! что еще узнал я в Искоресте. Сии варвары, с трепетом бегущие от руки российской, обра­
щающей свое оружие к усмирению буйственных татар, на пути
умертвили Умозора, коего попечению оставлена сестра моя... Мо­
жет быть, или бедственно провождая дни свои в жестокой нево­
ле, клянет злосчастную судьбу свою... Я имею сестру... и не знал о
том до сих пор... Да и мог ли я, с младенчества будучи на войне.

— 41 —


Дружество

3 л о р а д. Да вострепещет смертных род, познав мерзость души
моей, когда скипетр остался в руках Владисановых, а не в моих;
когда оклеветанная мною добродетель торжествует, то смерть
одна прибежище мое. {Ударяет себя кинжалом.) Государь, дщерь
твоя невинна... Кляну злодейский ков... Я воздвиг печенегов к
погублению тебя... О боги... Любочест, твоя сестра живет...
Я спас ее... Познай в Пламире... Я умираю. {Умирает.)
Милослав и Любочест {вместе). Что я слышу?
Владисан. Возьмите отсель прочь тело его, оно мерзко пред оча­
ми моими.
Злорад уносится.

Явление последнее
Те же и Пламира.
П л а м и р а. Казнь, конечно, уже совершена. {Увидя Владисана, упа­
дает перед ним на колени.) Государь! Милослава нет. {Упадает в
руки Любочеста.)
Любочест. Сестра моя, о боги! она лишилась чувств.
Милослав. Пламира! познай своего Милослава... Познай Любо­
честа, твоего брата... Они живут и будут жить для тебя только...
Познай... Или не трогает тебя тот голос, который вместе с твоим
повторял любовные клятвы... Обрати ко мне наполненный неж­
ными прелестями взор свой, открой пламенем любви пылающие
глаза свои и зри у ног своих обожающего тебя Милослава.
Пламира. Чей я слышу голос? Милослав! ты жив.
Владисан. Обладай его сердцем, судьба награждает добродетель
вашу сердечным удовольствием... Пламира! ты видишь в Любочесте своего брата.
Пламира. Как!
Владисан. Он вручит тебя Милославу, счастие ваше — совер­
шенно и мое удовольствие неограниченное... Теперь-το я по­
знаю, сколь трудно судить людям в правду, и сколь счастлив
тот, кто умеет отличить ложь от истины; но несравненно бла­
гополучнее, кто имеет истинного друга.
Конец


ТАХМАС КУЛЫХАН
Трагедия в пяти действиях

Представлена была в Санкт-Петербурге
придворными актерами


Действующие лица:

Великий Могол.
Зальмира.
О с м а р, брат ее, вельможа Моголов.
Тахмас Кулы хан, персидский шах.
А р б е л а м, его военачальник.
Вельможи Моголовы.
Воины Моголовы.
Вельможи Тахмасовы.
Воины Тахмасовы.
Действие в Дели, столице Моголовой.


Действие первое
Театр представляет великолепный чертог великого Могола.

Явление 1

Тахмас и Зальмира.
Тахм ас

Всей Асии монарх среди гремящей славы,
Которого взвели до звезд пути кровавы,
Пленен Зальмириной небесной красотой.

Зальмира
Лишенная всего разгневанной судьбой,
Достойна ль пленница Тахмасова вниманья?
Мой жребий умереть, вкусивши все страданья.

Т ахм ас
Коль сердцем я твоим желаю обладать,
Не могут горести Зальмирин дух смущать.
Полсвета целого державный я владыка,
Со мной твоя судьба блестяща и велика;
Любовь моя с тобой разделит пышный трон,
Отколе я глашу всевластный мой закон.
Услышав для тебя толь лестное веленье,
Должна ты заслужить Тахмасово почтенье,
Явивши нежность всю мне сердца твоего.
Ты удостоена горячности того,
Чью власть и самый рок за свято почитает.
Зальмира

Горячность, власть твою Зальмира презирает.
Тиран! как смеешь ты вещать о страсти мне?
Иль бедство причиня Моголовой стране,
Поставил правилом в душе твоей презренной
Приобретать сердца рукой вооруженной?
— 45 —


Тахмас Кулыхан

Ответствуй мне, на что надеяться дерзал,
Когда ты быть любим Зальмирой возмечтал?
Отца ли, брата ль кровь, пролитая тобою,
Служила поводом воспламеняться мною?
Иль узы гнусные, темницы ль страшный мрак,
Несчастный где Могол печальный кроет зрак?
Могол, рожденный в свет предписывать законы,
Под игом хищника персидския короны
Стенет и варвара бессилен наказать!
Любовь, которой я привыкла дух питать,
К Моголу в сердце сем навеки впечатленна
И нежна страсть сия законом повеленна.
Твой гром, чем зданья ты преобращаешь в прах,
Победы, коими привел народы в страх,
И все свирепое твое гоненье миру,
Не может ужаснуть несчастную Зальмиру:
Коль не супругою владыки моего,
Я сниду в мрачный гроб любовницей его.
Не посрамляй меня своей ты страстью дерзкой,
И скрой от глаз моих свой взор противный, зверской.
Иль повели меня на части растерзать.
Тахмас

Тахмас, привыкнувши предерзостных карать,
Ответов таковых не внемлет без отмщенья,
Но от любви моей ты можешь ждать прощенья,
Однажды в жизнь могу я гнев мой укротить,
Но впредь брегись меня упорством раздражить.
Желаниям моим не знаю я препоны:
Свидетели — мой меч и побежденных стоны.
3 альмира

Пускай трепещет свет пред варваром своим,
Коль небо предало его рукам твоим;
Гони его, карай его и зверством разъяренный,
Сооруди престол, в крови весь потопленный.
Вельможи персские, имея дух строптив,
Гнушеньем будущих времен свой век покрыв,
— 46 —


Действие первое

Владыку предали твоей проклятой воле:
Несчастный шах погиб, разбойник на престоле.
Доволен ли своей ты счастливой судьбой?
Уж гнусные рабы, закон внимая твой,
Твоим неистовым влекомые стремленьем,
Повергли Индию во прах опустошеньем.
Коль нужен трон тебе плачевной сей страны:
Во власти он твоей, все права раздраны.
Так хочет грозный рок, его решенья святы,
Ничто не наградит ужасной сей утраты.
Ты всеми тронами и счастием владей,
Но сердца моего владыкой быть не смей;
Оно долг верности единой только платит,
Могол, утратив все, его лишь не утратит.
Колико рок ему в гонениях ни строг
В темнице ль, в узах ли, Могол — Зальмирин бог.
Тахмас

Я бога твоего решу в сей день судьбину:
Готовься зреть его мучительну кончину;
Пронзив перед тобой его противну грудь,
Я к сердцу твоему себе открою путь.
Я не рожден любви служить порабощеньем,
Но утешать себя противников мученьем.
Моголов твердый раб, один лишь твой отец,
Желая получить бессмертия венец,
Отечество свое прехрабро защитая,
Под сим мечом упал, живот окончивая:
В тебе против меня его бунтует кровь;
Но гнев готовит мой тебе каранье вновь.
Когда Тахмасову горячность ты отмещешь,
В раскаяньи своем смертельном вострепещешь:
Я кровью гордого Могола обагрен,
Для казни твоея с тобою сопряжен,
Дни жизни учиню тебе ужасней ада,
Мне в пламенной любви твой будет стон — прохлада:
Почувствуй лютость всю ужасной сей судьбы
И, мне покорствуя, исполни долг рабы.
— 47 —


Тахмас Кулыхан

Зальмира
Когда в супруги я Моголу нареченна,
Превыше многих я монархов вознесенна;
Но если гнусными коварствами дыша,
Взнесется на престол преподлая душа,
Владычеством гордясь, в нем рабство обретает;
Минута кажда ей паденьем угрожает.
Когда твоих злодейств низвергнется покров
И персы ощутят свой жребий толь суров,
Внутри отечества узрев кровавы реки,
Тебя проклятием подвергнут человеки:
Восстонет сам тогда, гнушаяся собой.
Вот рабство, в коем ты влачишь век гнусный твой.
Тахмас

Доколе дерзостям таким прощать я стану,
И лютой казнию в отмщении не гряну?
Зальмира

Рази, мне легче смерть от варвара принять,
Чем страсти твоея несносный глас внимать.
Тахмас

Увидишь, чем тебя накажет твой владыка;
Познай в жестокостях, коль власть моя велика.
Ничто не укротит свирепства моего.
Пойду и гнев, — постой, — за что ж сражу его?
Он, может быть, еще возможет дать мне средство
Зальмирой обладать. Вообразивши бедство,
Которо сердце в нем, как лютый змей, сосет,
И зря, что сим путем на трон опять взойдет,
Он сердце мне отдаст тиранки нестерпимой.
На время удержу мой гнев неукротимый.
Успеха должного в моей любови злой
Коль не найду щадя, то яростной рукой,
Чтоб сердца моего соделати свободу,
Во ужас приведу и самую природу.
{Уходит.}
— 48 —


Действие первое

Явление 2

Зальмира
(одна)
К отраве мне еще не достает того,
Чтоб жертвой страсти быть чудовища сего:
Колико бедственна твоя, Зальмира, доля!
Или в творении судеб всевластна воля
Надежду лишь дала страдающим в удел?
Но где ж гонениям судьбины злой предел?
Свирепство властвует, а честность угнетенна
И святость правоты, насильству покоренна,
Покрыта мраком зол, льет слезы лишь одне
И ждет отрад себе в грядущем только дне.
Но что ж? Когда тот день желаемый настанет?
Свирепство возрастет и новым громом грянет,
Во сердце горестно вольет лютейший яд.
Могол! в страданиях твоих Зальмирин ад.

Явление 3
Зальмира и Осмар.

Зальмира
О рок! не тень ли взор мой ныне обольщает?
Осмар! тебя ль сестра несчастна обретает?

Осмар
(бросаясь в ее объятия)
Живет еще твой брат, несчастием разим.
Зальмира

Отрада горестна стенаниям моим,
В которые судьбы низринули нас гневны.
Мой брат! иль грозный рок кончает дни плачевны?
Какую радость ты пришел мне возвестить?
Скажи, мой брат.
— 49 —


Тахмас Кулыхан

О см ар
Пришел я грудь твою пронзить:
Не допущу тебя в бесчестьи пресмыкаться;
Не допущу сестру с Тахмасом сочетаться.
Что нудило тебя мне сей соделать стыд,
Чтоб изверг, кровию родных твоих покрыт,
С тобою разделял сердечныя отрады?
И к совершению смертельныя досады
К лютейшей горести, ужаснейшей всех бед,
Которая во мне и дух и сердце рвет,
Я вольность получил сим способом презренным.
Моголу сердцем ты навек определенным
Как смеешь жертвовать, и стыд и честь забыв?
Иль робостью себя навеки помрачив,
Страшишься умереть, долг строгий сохраняя?
Иль гнусным действом сим его ты век спасая,
Дерзаешь унижать владыку своего,
Что он пожнет плоды с бесчестья твоего?
Ужасно для меня исчезни то блаженство,
Которо честности не зиждет совершенство.

3 альмира
Когда удобною меня к измене чтишь,
Тахмаса злобнее сестру свою разишь.
Ты ль в чувствиях моих поныне не уверен?
Хотя мой рок ко мне в гонениях чрезмерен,
Не прикоснется мне порока гнусный вид;
3альмира чувствия Зальмирины хранит.
Коль мало я еще зол тучей помраченна,
Что страсти гнусной глас внимати принужденна,
Докончи рока злость сомнением твоим:
Жестокий, веселись отчаяньем моим.
Познаешь, как душа Зальмирина велика,
Когда весь град, и ты, и мой драгий владыка,
Меня идущую узрят на грозну смерть
За то, что не могу тирана я терпеть:
Тогда познаешь ты, что я себя достойна;
Во твердости моей я сниду в гроб спокойна.

— 50 —


Действие первое

О см ар

Зальмиру познаю в достойных чувствах сих,
Коль счастлив я тобой и в горестях моих!
В темнице заключен, питаяся тоскою.
Сражен тирановой ужасной клеветою,
Когда обиду я сестре моей нанес,
Ты долг родства вини и грозный суд небес,
Всечастно новые напасти нам дающий.
Тиран, повсюду кровь в неистовстве лиющий,
Стремяся жертвовать всем зверству своему,
Рассеял гнусный яд по сердцу моему.
В преступке я моем все счастье обретаю.
Зальмира
Я гнев твой на меня хвалю и почитаю:
Незнанье лишь сестры во брате я виню.
Коль мнишь, что я души моей не сохраню,
Твой долг велит пронзить то сердце беззаконно,
Которо, бед страшась, к Тахмасу будет склонно.
И если б ты меня то сделать допустил,
Гнуснее бы тогда сего тирана был.
Оставь, любезный брат, смертельно огорченье,
И в горести моей соделай утешенье.
Не зрел ли ты, мой брат! монарха своего?
Открой мне горьку часть Могола моего,
Открой, как кровь его на сердце замерзает,
Когда на гнусные оковы он взирает:
Всю нестерпиму боль души его открой,
Которая уже весь дух пронзает мой.
Могол! твой стон одни темничны внемлют своды!
Лишенный скипетра, лишенный и свободы,
Что чаешь ты теперь? Когда бы грозный рок
Позволил зреть тебе Зальмиры слезный ток,
Ты им бы прохладил от вздохов грудь стесненну
И горесть лютую, со мною разделенну,
Удобнее бы мог сносить и разгонять.
Пусть смертною тоской нам должно дух питать,
Но ежели предмет, душею обожаем,
— 51 —


Тахмас Кулыхан

Всечасно взорами своими мы встречаем,
Тогда и в бездне зол найти возможем рай.

О см ар
Снедающу тебя печаль превозмогай;
О жребии рабам монарха не известно,
Но брак с Тахмасом твой гласится повсеместно,
Который, может быть, от уз его спасет.

3 альмир а
И новым мысль его ударом угнетет.
О небо! что сего ужасней может быти!
Ужель свершилось все, чем можешь ты разити?
Дай только мне узреть, в ком душу зрю мою:
Потом расторгни жизнь противную сию.

Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Тахмас, Арбелам, Осмар, вельможи Моголовы
и стража персидская.
Тахмас

Рабы, трепещущи величественна взора!
Минута грозная злой казни и позора
Преобращается во счастье ныне вам:
Зальмирою прельщен, готовлюсь в брачный храм;
Спасеньем вы должны во мне рожденной страсти.
Я не противлюся ее приятной власти,
Котору в вашей я пощаде познаю:
Но если вам я жизнь и волю отдаю,
Не льститеся, чтобы, покорствуя любови,
Не пролил вашей я в свирепстве лютом крови,
Когда дерзнете вы, Могола гласу вняв,
Помыслить что против Тахмасовых забав.
Любовью к пленным гнев лишь может уменьшиться:
Но ярость мстить врагам ничем не укротится.
Хоть вам владычицей Зальмира суждена,
Но я того хочу; моею быть должна.
(Ар белому. )

Ты персам объяви желанье их владыки,
Чтобы торжественны гремели в граде лики.
Представь Зальмиру мне.
(Арбелам уходит.)

— 53 —


Тахмас Кулыхан

Явление 2
Тахмас, Осмар, вельможи и воины.

О с м ар
Стремясь любовь венчать
Потребно наперед Зальмиры чувства знать.

Тахмас

Я знаю лишь, что мне на свете все подвластно:
Пусть сердце в ней с моим желаньем несогласно,
Моя ли то вина? Желать осталось мне;
А воле следуют успехи лишь одне,
К которым мне дает всеобщий трепет средство;
Зальмира отвратит собою ваше бедство.
Осмар

Коль должно сердцем ей пожертвовать на то,
Чтоб нашу жизнь спасти? спасать ее на что?
Мы к жертве сей ее отнюдь не принуждаем;
Тобой побеждены мы жизнию скучаем.
Спасти отечество когда лишились сил,
Не может уж наш век нам больше быти мил.
Коль нашей гибелью Зальмира устрашенна,
Решится столько быть душею униженна,
Чтоб стать пред алтарем торжественным с тобой:
Лютейших зол она всех будет нам виной,
Каких и смерть сама явити нам не может,
Но чтоб нас сим пронзить, судьбина изнеможет
И жребий сей на нас не упадет суров.
Дивися чувствиям Моголовых рабов.
И если их монарх персидский не имеет,
Достоин ли того, что ныне он владеет?
Душа сестры моей, я знаю, коль тверда,
Не изменит она Моголу никогда.
Умрем, друзья! Умрем, тирана презирая;
Без робости во гроб торжественно вступая,
Любви к владыке мы явим последний долг;
Чтоб нашу жизнь губя, Тахмас познать возмог,
— 54 —


Действие второе

Кто истинный монарх и кто злодей счастливый!
Пускай возносится до облак горделивый
Сей идол счастия, но мы собой явим
Всю цену торжества Моголова над ним;
Хотя пред смертию в мучениях восстонем;
Но жертвою любви души его не тронем.
Тахмас

Влеките всех на казнь.

Явление 3

Те же и Зальмира.
3 альмир а

На казнь! кого? Осмар!
Постой, тиран! на мне свершаючи удар,
Насыться зрением моей со братом казни;
Пронзенна горестьми, не чувствую боязни
И смерти от тебя как милости ищу,
Но видеть брата смерть! о рок! я трепещу.
Коль скоро протекла души моей отрада,
Узрела я того в стенах плачевна града,
Которого давно оплакиваю прах.
Почто ж увидела? Или чтоб новый страх
Позора лютого во сердце смертну рану
Стократ умножил мне? Угодно так тирану.
Тахмас

Известно уж тебе желание мое,
И казнь им или жизнь — решенье даст твое,
До тех пор кровию я их не обагряюсь
И для тебя одной прощати соглашаюсь.
Подите вы отсель.

— 55 —


Тахмас Кулыхан

Явление 4
Тахмас и Зальмира.
Тахмас

Ты видишь, до чего
Любовь владеет мной; я брата твоего,
Алкая растерзать, в угодность непокорной
Зальмиры, удержал от гибели позорной.
Увидев в первый раз, уже с того часа
Во сердце сем живет очей твоих краса,
Которая во мне свирепость побеждает,
И уж Тахмас себя с тех пор не узнавает.
Почувствовав в любви несклонность я твою,
Внезапности сея движений не таю:
Презрение твоей хотел омыти кровью
И вдруг пылал к тебе сильнейшею любовью;
Я знаю, коль тебе ужасным я кажусь,
И что тобой любим напрасно быть я льщусь;
Я прежде мнил и сам, что нет во мне приязни,
Что с именем моим встречают все боязни:
По звуку страшному Тахмаса знает свет —
Погибель, трепет, стон текут за мною вслед,
Но небо воплем, знать, несчастных умоленно
На жалость к страждущим в гоненьях преклоненно,
Чтоб жребий тьмы людей суровый усладить,
Судило гнев во мне тобою умягчить:
Покорствуй ты его уставам непреложным,
Не вижу ничего я ныне невозможным,
Чем только бы твою горячность мне привлечь.
Скажи, и вечно мой не обагрится меч.
Я знаю, что мой глас души твоей не тронет,
Твоя утеха в том, что победитель стонет:
Внемли хотя твоей прошению страны,
Котора лютостью раздавлена войны,
Отрады в горестях, отчаянна, не знает
И раны лишь свои, мной данны, исчисляет.

Зальмира
Стараяся склонить ты средством сим меня,
И в тот же самый миг свирепствуешь, гоня
— 56 —


Действие второе

Души Зальмириной единое питанье:
Ты брата осудил на смертное терзанье;
Но где Могол? В какой дни тратит он судьбе?
За что окован он? Что сделал он тебе?
Иль что отечества врагу сопротивлялся?
С тобою, как отец, за чад своих сражался:
Он иго приобрел, храня священный долг.

Тахмас

Я трон ему дарю любви моей в залог.
Зальмира

Чтоб узы снять с него, я б саму смерть вкусила,
Лишь смертию его от бед освободила;
Пускай бы он меня оплакивал одну;
Взирая на свою блаженну им страну,
Нашел бы, может быть, за благости в награду
И сердца своего достойную отраду,
Но смею ли, его любви себя отдав,
Нарушить верности необорим устав.
Я мыслю, чувствую, его покорна воле.
Когда ж освобожден, он сядет на престоле
Величья своего сияньем окружен,
И лютости твои, чем был он поражен,
Велит мне позабыть: я их тогда забуду,
Но склонною к тебе, пока жива, не буду.

Тахмас
Довольно ль я себя унизил перед ней,
Что медлю поразить ее рукой своей?

Зальмира
Почто ж в медлении твоем ты пребываешь
И жизнь мою пресечь почто не ускоряешь?
Смертельный сей удар какий отводит страх?
Омытый кровию твой меч в твоих руках.
И грудь виновная открыта пред тобою,
Рази.
— 57 —


Тахмас Кулыхан

Тахмас

Сих дерзких слов твоих я сам виною.

[Вынув меч, бросается на нее.)

Умри!

[Бросает меч.)
Что делаю? О рок! о грозный час!

[Став на колена.)
Услышь раскаянья смешенный с злобой глас,
Воззри у ног твоих на изверга вселенной;
Мой дух любови злой навек порабощенной
Отчаян ко всему стремится прибегать,
Чем страсти лишь своей успех возможет дать,
В оковах коея рассудок я теряю
И, все сражаючи, тобой пленен, страдаю.
Люблю тебя, и ах, себя кляну за то:
Победы, славы глас в душе моей ничто;
Я больше ничему, терзаяся, не внемлю,
На сердце рану лишь во торжествле приемлю.
Или для казни я сгораю сим огнем
За кровь, пролитую в неистовстве моем?

3 альмира

Свирепство, с низостью в тиране съединенно,
Пребудет навсегда в душе моей презренно;
Противна страсть твоя, мне взор противен твой,
Когда природа вся гнушается тобой.
[Уходит.)
Явление 5

Тахмас
[один)
Противясь гневу, страсть мне чувствия вселяет,
Которых разум мой совсем не постигает.
— 58 —


Действие второе

Тахмас! тебя на свет судьба произвела,
Чтоб смертных род казнить, чтоб кровь вокруг текла,
Где только стоп твоих следы ни появятся.
Всех в трепет приводя, ты ль должен ужасаться?
Ко стону ль не привык твой полный стоном слух?
Где делся яростный и мстительный твой дух?
Расторгни страсть твою, готовь Зальмире муки,
Но можно ль обагрить в крови дражайшей руки?
И что ж останется на свете мне потом?
Зальмиру поразив, меня сразит мой гром:
Могу ли сам себе толико быть противен?
Ах! нет; против себя восстати я бессилен.
Свирепствуй, люта страсть! во власти я твоей;
Коль казни в жизни сей не избежит злодей,
В тебе вся казнь моя, ниспосланная роком.
Но если небеса во гневе прежестоком
И купно с ними ад, разверзши страшный зев,
На мне в любови сей хотят свершить свой гнев:
Доколе дней моих теченье не прервется,
Тахмас их ярости лишь только посмеется.

Явление 6
Тахмас и Арбелам.

Арбелам
(г робким унижением)
Твой раб к ногам твоим дерзает припадать;
Позволь вещать.
Тахмас

Вещай.
Арбелам
(с твердостию)
Ты должен трепетать.
Персидско воинство твое единодушно
Веленью твоему является преслушно;
— 59 —


Тахмас Кулыхан

Его начальник я, бесстрашно предстою
И мщенью твоему себя я предаю.
Отмщай; но прежде глас внемли твоих героев,
Их верность видел ты среди кровавых боев;
Они и днесь к тебе почтением горят;
Но только лишь твою к Зальмире страсть винят,
Сей пламень к пленнице, в душе твоей рожденный,
В котором тратишь дни ты, славе посвященны.
Казни меня, коль глас тебе противен мой,
Избавь меня взирать, как страшный всем герой
У ног невольницы себя и все забудет:
Бесчестьем таковым мой дух смущен не будет,
Когда окончу жизнь.
Тахмас

Кто право дал рабам
Владыки своего устав давать делам?
Несчастный! знаешь ты, как дерзких я караю;
Пощады никому не знал и днесь не знаю,
Хоть ревности твоей я счастьем одолжен
И ею на престол персидский возведен,
Хотя в сражениях твой дух неутомимый
Причина славы всей, во мне превозносимой,
Не льстись заслугами Тахмаса укротить:
Ты должен кровью мне за дерзость заплатить.

Ар б елам

Свидетель сам Тахмас, как смерти я страшуся;
Но, государь! доколь я жизни не лишуся,
Исполню верного раба последний долг,
Потом спокойно я твой суд приемлю строг.
Монарх, которого трепещет вся вселенна,
На подвиги его взирая изумленна,
Что делает теперь в попранных им стенах?
Он славу пренебрег, в поносных он цепях,
Которы на него любви презренной сила
К несносному стыду всех персов наложила.
— 60 —


Действие второе

Едва о браке слух проникнул между войск,
Восколебался вдруг всех персов сонм геройск,
Единогласно все со плачем закричали:
«Тахмаса больше нет, его мы потеряли;
Наш храбрый государь, во славу облечен,
Очами пленницы стал ныне побежден:
О стыд! на то ль мы с ним, и смерть в ничто вменяя,
Разили сопостат, их громы презирая?
Прошед из края в край вселенную с мечом,
Мы славу обрести ласкались сим путем,
Что имя где одно Тахмаса назовется,
Там все от ужаса пред нами потрясется.
В подсолнечной гремящ победоносный глас
Владыками везде предвозвещает нас.
Когда нам все пути судьбиною открыты,
Всем светом обладать чрез подвиг знаменитый,
В монархе нашем сих восторгов лишены —
Всем жертвует красе единыя жены».
Ты знаешь, воинство твое неукротимо,
В котором лишь одно исканье славы зримо,
Закон его — лить кровь; а слава — побеждать:
Оно в спокойствии не может пребывать.
От уз любви яви ты сердце днесь свободно,
Под игом страсти быть с душей твоей несходно.
И если презришь ты стремленье войск твоих,
Куда прибегнешь ты, оставленный от них?
Вострепещи, сие представя время грозно,
Утратив власть, о ней восстонешь, но уж поздно.

Тахмас
Когда я гром бросать на смертных предприял,
К совету воинства призвать не помышлял;
Владыки своего услышав повеленье,
Рабов единый долг — слепое исполненье;
Когда ж усердие служить исчезло в них,
Тахмаса почитать заставит трепет их;
Твоею казнию пронзенны, потрясутся,
Преслушны воины падут и не спасутся.
4 Зак. 4334

— 61 —


Тахмас Кулыхан

Ар б ел ам

Ты смертью мне грозишь; но твой отмщенья меч
Не может к подлой лести меня отнюдь привлечь;
И вместо трепета тебе укоры новы,
Чтоб смерть мне заслужить, в душе моей готовы.
Из бурных своея возникни страсти волн,
И ежели твой дух геройским жаром полн,
Простри свой ныне взор на окрестны державы,
На коих должен ты соорудить храм славы.
Оставя Индию, к Египту обратись,
Под игом сарацин в стенании Мемфис
Тахмаса к своему спасенью призывает
И рабствовать тебе отрадою считает.
Прегордый Оттоман Стамбула во стенах
Мечтает обратить всю Персию во прах.
О стыд! в те дни, когда град пышный Константина
Могли бы мы попрать, когда сама судьбина
Поборствует тебе умножить тьму побед,
Которы в ужасе счисляет ныне свет.
Султан, познав, что ты от персов отлученный,
На персов устремил свой подвиг дерзновенный;
Уж воинство его багдадский весь округ,
Облегши пламенем, опустошило вдруг.
А ты не мстишь врагам, но здесь в любови тлеешь!
Или против срацин ты меч приять не смеешь?
Ты троны мог себе со славой покорить,
Почто ж отечество ты медлишь защитить?
Ты в лаврах в Индии, но персов ток кровавый
Мрачит гремящия твоей блистанье славы.
Лети, на дерзостных рассыпь свой страшный гром:
Повергнется султан у ног твоих рабом.
Сие твоей души достойно утешенье!
Увидя свет, твое отмщенно огорченье;
Но ты смущаешься и мрачный кажешь вид!
Иль мстить врагам твоя Зальмира не велит?
Иль смертных кровь лия в жару войны жестоком,
И на своих граждан безжалостным зришь оком?
— 62 —


Действие второе

Монарх, ища венцов и скипетров чужих,
Но если не радит о благе стран своих,
Он бич отечества и чад своих гонитель.
Пускай вселенный он будет победитель:
Растерзанных сынов стенанья страшный глас
Во сердце будет жить, его тягча всяк час.
Твой взор потупленный признак стыда являет!

[На коленах.)

В душе твоей еще геройство обитает.
Великий государь! о как я днесь блажен!
С восторгом смерть приму, тобою восхищен.
Пусть казнь моя любви узл пагубный развяжет:
Потом как действовать, Тахмасу слава скажет.
Тахмас

Живи и воинства волнение умерь,
Скажи, сколь страшен я ему явлюсь теперь.
Когда оно, моей не покоряясь власти,
Дерзнуло бунтовать против монаршей страсти,
Познает, коль жесток желания их след:
Пойду во все места искать себе побед,
Чтоб сердца моего отмстить ужасну жертву,
Или в отчаяньи пред ним мне пасти мертву
Свирепыя войны в пылающем огне.
Поди; но прежде ты представь Могола мне.

Явление 7
Т ахм ас
[один)

К чему я приведен? Уж ныне я прощаю!
На то ль к Зальмире страсть я в сердце ощущаю;
Но должно ль снисходить к лютейшему врагу?
Ах! нет; изгнать любви из сердца не могу.
Конец второго действия


Действие третье

Явление 1

Могол, Арбелам и воины.
Арбелам

Тахмас предстанет здесь и он повелевает.
Могол
Поди; пускай он сам мне все то возвещает.

{Арбелам уходит.')

Явление 2

Могол и стража.
Могол
Какое зрелище! мой лютый враг придет
Меня узреть; какий противный мне предмет!
Велений никаких Могол не знал до ныне:
А днесь, покорствуя свирепейшей судьбине,
Я должен власть внимать; нет, молния и гром,
Сражаючи меня, не сделают рабом.
Хоть я и чувствую ударов тяжко бремя,
Во мне моя душа, хотя и грозно время.
Но чем я заслужил смертельный сей позор?
Ты, небо! на меня бросая зол собор,
Почто мне видеть свет в сей час повелеваешь?
И с варваром вещать Могола унижаешь?
О день! величества и славы мрачный гроб,
Победу отнял ты, врага я жертва злоб.
Он робостью моих презренных войск прославлен,
А мне моя рука и твердый дух оставлен,

— 64 —


Действие третье

Но было б, может быть, довольно и сего,
О рок! без злобного гоненья твоего.
Уже ли ярости твоей ужасна сила
Всей лютостью своей меня обременила?
Чего же более ты хочешь от меня,
Закон мой, скипетр, власть и все искореня?
Когда на жизнь мою еще твой гнев пылает:
Возьми ее, возьми; Могол жить не желает.
О вы, с отечеством страдающи сыны!
Невинна жертва сей рушителя страны!
О вас лишь я стеню, ваш жребий мне ужасен;
Пред зверством варвара ваш горький вопль напрасен;
Без пользы я его, терзаяся, внемлю,
Хотя я вас равно с Зальмирою люблю.
И ты, Зальмира! днесь крушеньем растерзанна.
Кто знает, может быть, от наглости тирана;
Я трепещу, вот он сам.

Явление 3
Могол, Тахмас, вельможи персидские и стража.
Могол

Приступи, Тахмас!
Присутства моего что требует в сей час?
Толь долго в мрачном я страдавши заключенье,
Какое новое увижу огорченье,
Теперь увидев свет? Всю злость на мне сверши
Твоей неистовой и подлыя души;
Но помни то, что враг, который все карает,
Над честью торжества вовек не обретает.
Тахмас

Отмщати узнику за гордость не ищу,
Могу его сразить, коль только захощу:
И ежели к тебе я жалость ощущаю,
Сим чувством сам себя я ныне удивляю.
— 65 —


Тахмас Кулыхан

Могол
Жалей ты извергов, подобных лишь себе,
Себя жалей, тиран! что в счастливой судьбе
Забывши то, кто ты, в душе надменной
Несчастней и бедней всех жителей вселенной.

Тахмас

Умею укрощать я дерзновенных глас,
Который в жизнь мою внимаю в первый раз.
Во узах чту равно раба или Могола:
Вещаешь ты со мной не с высоты престола;
Твой жребий в слове лишь Тахмаса заключен:
Покорством может гнев мой быти укрощен:
От милости моей ты должен ждать пощады.
Мне чувства новы те, чтоб пленникам отрады
Во торжестве моем гремящем подавать
И слезы страждущих в напастях отирать,
Но если я себе то сделал принужденье,
Уж близок всякое казать я снисхожденье
И даже дружество мое тебе дарить:
Скажи, могу ль с тобой, как с другом, говорить?
Могол
Молчи.
Тахмас

Когда твой рок и я повелеваю...

Могол

Я власти над душой моей не признаваю:
Рок может все губить в свирепости своей,
Венчает и казнит державных он царей;
Но чувства пременить бессильна власть жестока:
И сердце и душа моя превыше рока.
Тахмас
Не раздражай еще владыки своего,
Иль все почувствуешь от гнева моего:
— 66 —


Действие третье

Для славы вечныя с тобою я сражался;
Уж громкий глас ея в концах земли промчался.
Оставя в Дели стоп моих кровавый след,
Здесь дале не хочу распространять побед:
В ины места мой гром я обратить намерен;
Стамбул почувствует удар его чрезмерен.
Пришел уж твоему страданию конец:
От воли твоея зависит твой венец;
Но чтоб его принять, ты должен покориться,
А я с 3альмирою навеки съединиться.

Могол

Что слышу? Свет померк от ужаса в глазах.
Или уже весь ад, вселяся в сих местах,
То сердце у меня в свирепстве похищает,
В котором вся моя отрада обитает?
Отъяти можешь трон, лютейший мой злодей.
Уже и отнял ты; в крови багрясь, владей,
Но чтоб мне скипетр приять, прервать стенящих бедство,
Моя рука и меч к тому едино средство;
Когда же я его к мучению лишен,
Ничем тебе вовек не буду одолжен.
А ты дерзаешь мнить, что я тебе подобен
И трону жертвовать душей моей удобен!
Объемля мыслию страдание граждан,
Терзаясь, зрю, в крови их плавает тиран,
Отечество мое в развалинах стенает,
Его пронзенну грудь отчаянье терзает:
На ранах Индии колико стонет чад,
Толико сердце стрел Могола их язвят.
Ужель насыщена твоей души вся злоба?
Зри состояние во мне ужасней гроба.
Одно сокровище в толь пагубны часы
Осталось мне еще — Зальмирины красы,
Которые любви единой лишь подвластны;
Ни меч, ни огнь, ни смерть, ни муки все ужасны
Расторгнуть верности вовек не могут в нас;
Мы увенчаем страсть кончины нашей в час.
— 67 —


Тахмас Кулыхан

Великих твердость душ ничто не потрясает,
О коей всяк тиран и мыслить не дерзает.
Тахмас
Тахмас единого покорства только ждал,
Которым бы Могол на троне возблистал,
Но твой враждебный дух достоин рабства части,
Познает в оной всю жестокость строгой власти.
Мечтая препинать восторг любви моей,
Ты узришь торжество и власть мою над ней.
Зальмира свято чтит, что только мне угодно.
Ответствуя любви...
Могол

В ней сердце благородно:
Известна мне ее душевна красота:
Мне мерзкой лжи твоей открыта срамота.
По чувствиям моим ее я чувства мерю;
Но подлыя души словам отнюдь не верю.

Явление 4
Те же и Зальмира.

3 альмира
(бросаясь к Моголу)
Что вижу! Государь!

Могол
(объеллля ее)
Зальмира! ты ль со мной?
Хоть бедствием граждан объят рассудок мой,
Объемлю я тебя, в сию одну минуту
Могу я позабыть мою судьбину люту.

3 альмира

Восторг души моей ты зришь в моих слезах,
Познай, о Государь! что ты и в сих цепях
— 68 —


Действие третье

Равно, колико был любезен мне в короне,
С тобой приятней смерть: как быть с другим на троне?

Т ахмас
Лобзайте тщетного восторга суету,
В яд злейший превращу вам лестную мечту.
Без пользы вас манит прибежище ужасно:
Вы смерти ищете, но ищете напрасно;
На жертву мщения мне ваша жизнь мала.
Уж злоба в сердце сем любовь превозмогла:
Ваш жребий — жизнь влачить и тяжкия оковы,
Вам каждый жизни миг откроет казни новы,
Питаючи в сердцах разлуки вечный яд,
Ваш век мучительный вам будет страшный ад.
Кляните вы свою, кляните грозну долю,
Коль кровожаждущу не умягчите волю,
Для коей ничего святого в мире нет.
Пускай в крови своей потонет целый свет,
Ту кровь пия, моих желаний я достигну
И на развалинах вселенной трон воздвигну.
Кипящий яростью Тахмас лишь повелит,
Оставшихся граждан кровь в Дели закипит.
Потом, мне нужды нет во чувствиях сердечных,
Моею будешь ты; в страданьях бесконечных
Отрады никакой от лютости моей
Не найдете отнюдь в природе вы во всей.

Могол
Ты, небо! зришь сего чудовища стремленье,
Кого ж твое уже постигнет пораженье,
Когда Тахмаса твой не ужасает гнев?
Иль на несчастных лишь зияет ада зев?
Иль смертных род казня, вселенныя Содетель
Судил искоренить и честь и добродетель,
Когда сей зверский дух на свет производил?
Тиранствуй; ты на то имеешь много сил.
Жизнь подданных всего дороже чтима мною
И, чтобы их спасти, я жертвую собою:
— 69 —


Тахмас Кулыхан

Моею жизнию их гибель замени
И сердце страждуще в сем теле истреби;
Ничем другим меня ты больше не погубишь:
Ты смертью лишь мое мученье усугубишь.
Там злейши горести душа моя найдет,
И вот стенящий здесь останется предмет,
Услышан плач ее в жилищах смерти темных,
Не даст покоя мне и в пропастях подземных,
Вот все, чем подданных могу я искупить;
А если ты дерзнешь меня оставить жить,
Страшися жизни сей, минет коль злоба рока.
Рази, доколь сия минута толь жестока
Не емлет из твоих меча тиранских рук,
Чтоб Асию извлечь из бездны страшных мук.
Или забыл ты то, в тиранстве погружаясь,
Что часто счастие злодеев, пременяясь,
Ввергает жребий их страдавшему во власть?
Рази и тем свою предупреди напасть.
3 альмира
С ним купно и меня карай, повергни мертву,
Пролей ты кровь мою свирепой мести в жертву:
Коль злобе твоея души нет в свете мер,
Познаешь, нас казня, величества пример,
Которо бедствием не может быть затменно.
А ты, кем сердце ввек Зальмирино плененно,
Несчастливый монарх! пределом вышних прав
На гибель осужден, зол лютость испытав,
В руках чудовища, кого сама природа
Трепещет, твоего внимая стон народа,
Удары все снося разгневанных небес,
Причина горьких сих отчаяния слез,
Коль можешь облегчить терзанья ими люты,
Услыши страсти глас в жестоки толь минуты:
Ни небо, ни земля, ни самый страшный ад
В душе моей любви к тебе не истребят.
Пусть все свирепствует, пусть косу смерть возносит,
Смерть нас соединит, коль наши дни подкосит;
— 70 —


Действие третье

Твоею вниду в гроб, он будет брачный храм,
Я горестям моим найду отраду там,
Тирана гнусного не буду там внимати,
Которого за злость свет должен проклинати.

Тахмас
Уж нет пощады вам, я мщением горю,
Я царь ваш, все должно покорствовать царю,
Коль жизнь его претит с тобой соединиться,
Враждебна жизнь сия в минуту истребится;
Коль ты любовь мою дерзаешь отметать,
Терзался, всегда ты станешь вспоминать
Тот час, как быть хотел Тахмас Моголу другом,
И из любовника свирепым стал супругом.
Волнуя кровь во мне, мой смертный страшный гнев
Моголу смерти злой разверз несытный зев.
Влеките, воины, на казнь сего злодея.

Могол

Иду; ужели, рок! ты, извергу радея,
Все ярости твоей удары совершил?
Ужель я испытал твоих все бремя сил?
Над прахом торжествуй бесчувственного тела,
Но душу власть твоя тронуть мою не смела.
Зальмира! лишь тобой мне смерти горек час,
Я стражду, но сие уже в последний раз.
Платя достойныя любви чистейшей дани,
Простри, дражайшая, к объятью нежны длани.
Прости! свершилось все; иду на смерть.

3 альмира
Постой!
Так мне и умереть тиран претит с тобой.

Могол
Спокойно преноси ты смерть мою жестоку,
Не дай торжествовать над нами злому року;
Прости!
— 71 —


Тахллас Кулыхан

Зальмира

Но можно ль мне ту твердость сохранить?
И ах! тебя во гроб спокойно проводить?
Могол
[вырвавшися из рук ее)
Оставь меня;

Зальмира
[Тахлласу)
Тиран! увидь мое мученье!

[Моголу.)
Прости; а я живу в толь люто разлученье.
Могол! в последний раз объемлю я тебя,
Любовию моей дражайший век губя.

[Могол, вырвавшись из рук, идет.)

Зальмира
Постой! я более над чувствами не властна.
Тиран, спаси его, твоею быть согласна.
Могол

Что слышу я, увы!
Тахмас

Я торжествую днесь.
Могол
Где я? Погибло все; я тартар вижу здесь.
Зальмира! ты меня так люто поражаешь?
Последних твердости отрад меня лишаешь.
Тирану покорен, судьбиною гоним,
Я все то презирал, тобою быв любим.
Разгневанных небес всю ярость испытуя,
Я мнил, что вниду в гроб, над роком торжествуя,
Что кровь моя, лиясь в местах печальных сих,
Заставит трепетать мучителей моих.

— 72 —


Действие третье

Как буду жизнь кончать в мучении жестоком?
Тиран на смерть мою воззрит завистным оком,
Чтобы в тот страшный миг он сам себя познал
И смерти бы себе он равной пожелал.
Чудясь величеству души со мною мертву
И рок бы освятил свою почтеньем жертву.
Уж он ослабевал от твердости моей,
Не могши властию разить меня своей;
А ты свершаешь все. Душой мне драгоценной
Я ныне приведен к напасти совершенной!
На толь спасаешь жизнь, в ужасной сей судьбе,
Чтоб все гнушалось мной, чтоб, мерзок став себе,
Я сам бы проклинал себя и всю природу,
И после б моему я стыд нанес народу,
Кончая подлу жизнь, мне данную тобой.

Тахмас

Страдай и рвись: сим дух утешен ныне мой.
Твой стон отчаянный мне сладкое питанье;
Сие души твоей ужасное терзанье
Явит в подсолнечной мою всесильну власть,
Пред коей все должно вострепетать и пасть.
Ты свет мнил изумить величества тщетою:
Питая горду мысль надменной пустотою,
К великодушию вотще ты прибегал,
Которого отнюдь ты, может быть, не знал.
А ежели и был ты тверд, великодушен,
Стократ я восхищен, что ныне мной разрушен
Неколебимости твоей блестящий вид.
Лишен подпоры сей, нося во сердце стыд,
Презрен, уничижен, со ужасом душевным,
Умри под казнью злой от всех людей презренным.
Могол
Хотя приводит страсть к отчаянью меня,
Хотя в сей грозный миг терзаюсь я, стеня,
Все чувствуя судьбы удары нестерпимы;
Все тот же дух во мне ничем не победимый,

— 73 —


Тахмас Кулыхан

Лишь сердце, прелестям покорствуя любви,
Рождает смертный хлад во всей моей крови.
Кончая дни мои, отнюдь не унижаюсь,
Когда я жизнию толь вредною гнушаюсь.
Коль слабость глас любви, я винен пред собой,
Тебя ж презреть могу и в слабости самой.

(Уходит.)

Явление 5

Тахмас и Зальмира.
Зальмира

Помедли здесь еще; судьбина все отъемлет;
Иль варвар ничему неистовый не внемлет?
(На коленах.)

Спаси мне жизнь его; я все могу стерпеть,
Лишь казнь Моголову ужасно мне узреть:
Я мыслью сей одной пронзенна, умираю.
Когда тебя, тиран, я ныне умоляю,
Что ж может описать ужасней скорбь мою,
Не слезы пред тобой терзаясь — кровь лию.
Мучитель! Содрогнись, внимая тяжки стоны,
Из сердца изжени жестокости законы.
Хотя однажды в жизнь ты жалость ощути
И кровожаждуще свирепство укроти.
Хотя однажды в жизнь явися человеком,
В потомках уменьши твоим гнушенье веком.
Или когда Могол приимет смертну казнь,
Почувствуешь и сам в душе твоей боязнь,
Увидишь мстящу тень всечасно пред собою,
Укорами тебя лишающу покою;
Кровавые везде обрящешь ты следы
И в трепете своем свирепств узришь плоды.
А я, коль грозный рок оставит дни суровы,
Всечасно навлеку тебе мученья новы.
— 74 —


Действие третье

Един мой тяжкий вздох, единая слеза —
Для сердца твоего ужасная гроза.
Ты мерзость всю души твоей из них увидишь
И сам себя за злость, тиран! возненавидишь.
Коль хочешь ты избыть от ужаса сего,
Во мне ты истреби злодея своего,
Вели повлечь меня на место казни лютой,
Соедини меня с ним смертною минутой.
Тахмас
Когда б я мог любви стремленье одолеть,
Я б с радостью тебя хотел под казнью зреть,
Но, ах! красы твоей проклято обольщенье
Дает душе моей противно повеленье.
Как ядом, страстию внутрь сердца днесь язвлюсь,
Алкая все сразить, тебя карать боюсь.

Зальмира
Боишься, а уже Могола поражаешь
И в нем разишь меня. Чудовище! ты знаешь,
Что мой век и его, Зальмире все равно,
Что чувствие сердец едино нам дано:
Ты можешь, злобный тигр, все в свете погубити,
Но чина естества не властен пременити.
Ах! что вещаю я? Кого тронуть хочу?
Врага природы всей стенаньем не смягчу.
Могол! уж нет тебя; зрю кровь твою текущу
Дымящусь к небесам, о мщеньи вопиющу.
Смыкает грозна смерть твоих зеницы глаз;
Сказать ты мне «прости» не мог в последний раз.
Природа, на твою зря грозну казнь, трепещет,
И тускло солнце к нам лучи багровы мещет,
И ад, содрогшися убийцею, мерзит.
Могол! зрю тень твою: какий ужасный вид!
Дражайша тень! лети в объятие Зальмиры.
Возьми, влеки с собой мой дух и сердце сиры.
Увы! все скрылося. Могол! я рвусь вотще.
Тиран! спаси его, коль время есть еще.

— 75 —


Тахмас Кулыхан

Тахмас
Отчаяньем твоим я ныне побежденный
Впервые чувствую страх в сердце сокровенный,
И некий тайны глас, смутив рассудок мой,
Могола удержать велит от казни злой:
Отри лиющися из глаз потоки слезны,
Могол живет.

3 альмир а

Живет? исчезли скорбей бездны.
(Уходит.)

Тахмас
(один)
Ты, рок! дая мне жизнь и чувствия мои,
Ты гласы поселил в душе почто сии,
Которы потрясать злодея в счастьи могут?
Но если их мои стремленья превозмогут,
Страшися ярости; я в свете все губя,
Заставлю трепетать и самого тебя.
Конец третьего действия


Действие четвертое

Явление 1

Могол и Тахмас,
В сем явлении начинается ночь.
Тахмас

На время от тебя смерть косу отвращает,
Тахмас еще тебя, еще спасти желает;
Твой гордый дух тебя ввергает днесь в напасть.
Могущу все попрать мою ты знаешь власть:
Ты сей уничижен, отвержен небесами,
Позорный век влачишь меж подлыми рабами.
Еще ль отвергнешь трон, который я дарю?
Отчаясь казнь приять прилично ли царю?
Могол
Царю прилично лишь вовек не унижаться.
Не ползать ни пред кем, тиранами гнушаться.
Ценою подлости я трона не куплю,
И ежели за честь мучения терплю,
Мученья сладки мне; пролитый ток кровавый
Превыше всякия тиранов гордых славы,
Но если б я на трон порочным вшел путем,
Гнуснее бы тебя явился я на нем,
Бесчестием грызом, как лютыми змеями,
В душе питал бы яд, услащенный льстецами.
Пускай бесчестия сего смердящий вид
Вселенной от очей возможет быть сокрыт.
Но где сокрыться нам от совести грызенья?
И к самому себе где скрыти омерзенье?
Свирепого меча отвергнул я закон;
Отца лишь праву вняв, в сердцах поставил трон,
Чтоб подданным была монарша власть приятна,
И слава лишь по их восторгам свету внятна:

— 77 —


Тахмас Кулыхан

Вот в чем величество, достойное царей.
Затмен тираном стал блеск царственных лучей.
А ты, о небо! путь пресекло мне ко гробу!
Земля! скрой в мрачную меня свою утробу:
Ужасну смерти дверь бесстрашно отворю,
Умру, но я ничем себя не укорю.
Тахмас

Ты раздражаешь лишь меня своим упорством;
Я рек; живи, но жизнь ты заслужи покорством,
Хотя не стоишь ты Тахмасовых щедрот.
Трепещет предо мной низвержен смертных род,
Тебя ль бессилен я заставить трепетати?
И если захочу надменного карати,
Напрасно льстить себе, ты слаб, ты человек:
Из сердца твоего я стон уже извлек.
Против желания сгорающ в нежной страсти
Стремлюся облегчить твоей суровство части.
Воспользуйся ты сим движением моим,
Поставлю я предел всем бедствиям твоим.
Не я тебя, не я к покорству привлекаю,
Я не щадить врага, терзать его алкаю,
Но слово дав, Тахмас то свято сохранит.
Спасись, Могол! тебе Зальмира так велит.

Могол
Зальмира! Ах, тиран! то имя драгоценно
От сердца моего навеки отвлеченно.
Ея веленья я за свято почитал,
Когда почтение душевно к ней питал;
В любви ея обресть я мыслил все блаженство,
Душевных прелестей в ней видя совершенство,
Достоинствам прямым достойный долг воздать:
Вот цель желаний всех Зальмирой обладать.
Но робостью души она меня сразила
И все мое к себе почтенье истребила.
Хоть сердцем и поднесь владеет нежна страсть,
Героя в рабство влечь бессильна всяка власть.

— 78 —


Действие четвертое

Хотя зияющ ад из пропастей подземных
Извергнет фурий всех, свирепством разъяренных,
Могол покорствовать не будет ни пред кем.
Что злого в свете есть, обремененный всем,
Коль вознесусь на трон, какая в том отрада,
Чтоб с жизнью ощущать мученье злее ада?
Не могши наказать изверга естества,
Возвысить блеск его я должен торжества,
В руках чудовища предмет драгий узрети,
Кому на жертву жить хотел я и умрети.
Нет, лютый рок! не зреть тебе победы сей.
Чтоб устрашить меня, ты в ярости своей
Сбери тиранов всех, которых свет трепещет,
Когда твой гнев чрез них на смертных громы мещет,
Отдай мне только меч, и сей природы страх
Не ужаснет меня, коль меч в моих руках.

Тахмас
Ты тщетно небесам отчаяньем скучаешь;
Не рок гонитель твой, почто к нему взываешь?
Над жребием твоим ты властен был днесь сам.
Прельщением разжен к Зальмириным красам,
Едва я не забыл меня зовущей славы,
Повергнуть пред собой вселенныя державы.
Я начинал щадить; ты в дерзости виной,
Что паки зверством дух наполнен ныне мой.
Хочу, и будет все моих желаний жертва.
Да будет жалость ввек в душе Тахмаса мертва.
Отныне стон един и повсеместный страх,
Рушение всего, что есть в моих глазах,
В душе моей закон пребудет неизбежный.
Не тронут мысль мою уж больше чувства нежны.
Владычица сердец, всесильная любовь
Не власть свою явить зажгла мою днесь кровь,
Но видеть лютости, каких доднесь не зрела,
И чтобы в сердце сем, содрогшись, онемела.
Во темноте нощной сокрытый солнца вид
Лишь только город сей лучами озарит,
— 79 —


Тахмас Кулыхан

Почувствует Могол Тахмасово отмщенье.
Не смерть одна, не смерть одна твое мученье,
Я дух твой растерзать отчаяньем хочу,
Которым смерти миг стократ преогорчу.
Тахмас с Зальмирою навеки сопряжется,
Потом Могол на казнь позорну повлечется.
Ты будешь торжество моей любови зреть,
Зальмире суждено твою увидеть смерть,
А мне взаимные страданья ваши люты.
Колико сладостны мне будут те минуты!
На верх отрад моих я ими возведен:
Доволен, кровию коль буду насыщен.

{Уходит.')

Явление 2

Могол
{один)

А ты без мщения, о небо! то внимаешь,
Иль варвара сразить, содрогшись, не дерзаешь?
Но ежели тебе несчастных внятен глас,
Молю, чтобы я зрел уже в последний раз
Чудовище сие, кому ты покоренно.
Соделай лишь сие, все будет мной забвенно.

Явление 3
Могол и Зальмира.

Зальмира
{входит на театр в беспорядке, имея в одной руке лампа­
ду, а в другой кубок, наполненный ядом; при слабом от
лампады свете подходит к столу и ставит все сие на него)

О, смерть! покровом я спасаюся твоим
От гнусных брака уз с чудовищем презлым.
Умру.
{В сие время Могол подходит к ней.)
— 80 —


Действие четвертое

Зальмира
[увидя его)
Могол! ты жив? тебя ль, несчастна, вижу?

Могол
Я жив, но жизнь мою кляну и ненавижу.
Позорна жизнь сия — твой пагубный мне дар;
Мне злее тартара любви явился жар.
Могол уже ничем, несчастный, не владеет
И над самим собой уж власти не имеет.
Твой голос некогда увеселял мой дух,
Сей глас, как страшный гром, разит теперь мой слух.
Какия предали врагу тебя боязни?
Не им, тобою я приемлю злейши казни.
Глаза твои, глаза, наполненные слез,
Свершивши кару мне разгневанных небес,
Как смеют на меня в сей страшный час взирати?
И от тебя презрен я должен умирати.
Зальмира! зри теперь, колико беден я.
Когда без ужаса возможет мысль твоя
Воображать союз с неистовым убийцей,
Владей всем светом с ним и буди кровопийцей,
А я, толь пламенно твои красы любя,
Стыжуся чувств моих, стыжусь и за тебя.
[Уходит.)

Явление 4

Зальмира
[одна)

Свершилось все: Могол Зальмиру презирает;
Укоров правых глас, как гром, мой слух пронзает.
Я, я виной тому, что изверг естества
Над твердостью его достигнул торжества.
О, сердце дерзкое! кого ты поразило?
Боясь терзатися, Могола казнь свершило.
— 81 —


Тахмас Кулыхан

Коль смерть его снести бессильна я была,
Почто ж я жизнь мою расторгнуть не могла?
Могол бы шел на казнь, Зальмиру вспоминая,
И кончил дни, как царь, величеством блистая.
А днесь, о небо! все мой томный дух разит.
Куда ни обращусь, неверность все твердит.
Кто? я неверности явилася причастна?
То сталося уже; Тахмасу я подвластна.
Сама рекла; о страх! почто ж еще живу?
Я с жизнью все мои мучения прерву.

{Берет кубок и содрагается.}
Я трепещу; чего ж? Но ужас мысль объемлет:
Из сердца глубины мой слух глас некий внемлет,
Удерживающий движение руки.
Скрепись, мой робкий дух, и ужас отвлеки,
И чувства истреби во мне необычайны.

{Хочет пить.}
Нет сил; дней будущих предвижу страшны тайны.
Позорну казнь прияв, из гроба восстает
Могола страшна тень, в крови ко мне идет,
Свирепым взором мысль 3альмиры устрашает,
И грозныя уста отверзши, так вещает:
«Не льстись убегнуть в гроб от мести моея,
Везде с укорами тебе предъиду я,
Воздвигну на тебя все тартара мученье».
Сокройся от меня, ужасное виденье.
Ах! нет; терзай меня, лишь только б быть с тобой,
И укоряющий мне глас приятен твой;
С Тахмасом свет мне ад, с тобой и ад отрада,
Расторгнись, жизни сей печальная преграда,
Увяньте предо мной все света красоты.

{Взяв кубок с твердостию.)
Могол! я шествую туда, где будешь ты.

— 82 —


Действие четвертое

Явление 5
Могол и Зальмира.
Могол
{вырвав кубок)
Постой!

3 альмир а
И ты против меня.
Могол
Сие стремленье
Слабейшия души последнее решенье.
Самоубийством кто низвергнет бремя бед,
Оставит по себе порока гнусный след.
Удары все снося, пребудь великодушна.

Зальмира
Велениям твоим всегда была послушна,
Но рок то счастие в отраву превратил,
Приемлешь смерть за то, что ты меня любил.

Могол
И днесь еще люблю, колико ни страдаю;
Тирана и судьбы гоненья презираю,
Тобой лишь я сражен, но, ах! сердечна страсть
Велит мне ощущать твою ед ину власть.
Несносну жизнь влачу я робостью твоею
На жертву ярости лютейшему злодею:
Он низостью твоей взнесен на верх отрад,
А я ношу в моей душе весь страшный ад.
Но пред тобой в сей час то бремя исчезает,
Несчастливый Могол неверность забывает.
Взирая на твою небесну красоту,
Я не со всем еще себя погибшим чту;
Объемлет горьку мысль отрада непонятна
И для тебя мне жизнь моя еще приятна.
Увы! в сей краткий миг, оставленный судьбой,
Зальмиру умолять язык дерзает мой:
Спаси ты честь свою, не покоряясь злобе,
Тирана устыди, лежащая во гробе.
— 83 —


Тахмас Кулыхан

3 альмира

Хотя отчаянье мой дух превозмогло
И слово с чувствами не сходно извлекло,
Которым поражен ты паче злого рока,
Зальмирина душа чужда всегда порока.
Я жизнь твою спасла, чтоб ею злый тиран
К отраде смертных всех достойно был попран,
Чтоб жизнь твоя его всечасно ужасала,
И чтобы смерть моя в нем душу растерзала.
Хотя намеренья и непорочен вид,
Но действие меня перед тобой винит.
Хоть ярость на тебя пределов злых велика,
Я помню, что Могол всей Индии владыка.
Ты страсти голосу нимало не внимай,
Изменницу во мне, рабу свою карай.
Я огорчения монархова виною,
Я недостойна жить. Но где ж тот стыд сокрою,
Что мерзкому врагу природы отдалась?
Сим твердая душа Могола потряслась.
Не умножай во мне грызения сердечна.
[На коленах.)

Пронзи ты грудь мою, да темнотой ночь вечна
Затмит в глазах моих драгий и страшный взор,
Который мне твердит души моей позор.
Могол
[подняв ее)
Ах! Что, дражайшая, ты мне повелеваешь?
Отчаяньем твоим мне сердце раздираешь.
Увы! мой страшен взор в Зальмириных очах.
Отвергни тщетный сей мучительный мне страх,
И зри пылающим во всей Могола страсти.
Среди гонений всех, средь грозныя напасти,
Последний жизни миг принадлежит тебе.
Ярящейся на нас отмстим мы злой судьбе,
Котора алчет в нас раздора яд вселити,
Чтоб горше ядом сим несчастных погубите.

— 84 —


Действие четвертое

Все горести мои, которые терплю,
В сей миг я позабыл, лишь помню, что люблю,
Что я любим тобой, что нежностью твоею
Наполнен, разлучусь я с жизнию моею.

3 альмира
Достойна ль я теперь Моголовой любви?

Могол
Достойна, коль в моей пылат огнь крови,
Когда Могол, твою десницу лобызая,
Счастливым чтит себя, удары презирая
Ревущих на него разгневанных небес,
Когда страшится лишь твоих единых слез.

Зальмира
Когда в любви еще находишь утешенье,
С восторгом я иду с тобой на все мученье.
Пойдем к тирану мы и вкусим грозну смерть,
Готова казни все я с мужеством терпеть;
Мне смерть веселие, когда умру с тобою.

Могол

Теперь доволен я моею стал судьбою.
Воззри, свирепый рок, на сей отрадный миг,
Почто его своим ударом не постиг?
Твои я претерпел все лютыя напасти,
А больше гнать меня ты не имеешь власти.
Пойдем сей пагубный расторгнута нам век:
Во гробе страждущий утешен человек.
Явление 6
Те же и Осмар.

О см ар
(приносит Моголу ллеч)
Персидско воинство внезапу возмущенно,
Не хочет больше быть Тахмасу покоренно,
— 85 —


Тахмас Кулыхан

Не внемля ничему, из града вон идет,
Любовь Тахмасову к сестре моей клянет:
Начальник Арбелам, колико ни стремится
Их к должности привлечь, но больше лишь ярится
Бунтующий их дух. Пренебрегая всем,
Ревет как бурный вихрь; в волненьи смутном сем
К спасенью твоему твой раб нашел днесь средство.
Спеши граждан твоих пресечь ужасно бедство.
От Агры воинство ко граду уж пришло
И тайно здесь в лесу ближайшем залегло;
Приемли мстящий меч в свои геройски персты;
Имеешь к воинству отселе путь отверзтый.
Спеши, чтоб солнца луч надежды не прервал;
Смятения Тахмас доколе не узнал,
Устрой взнесенный гром на пагубу тирана:
Утешься, зря его у ног твоих попранна.

Могол

Безмерну благость днесь я познаю небес,
Колико мне отрад ты, рок, теперь принес!
Злодея наказать я средства получаю,
Благодарю тебя, и суд твой обожаю.
А ты, о верный друг! спасая честь мою,
Увидишь, чем почту щедроту я твою;
В награду мало всех тебе сокровищ мира.
Пойдем отсель, пойдем; последуй нам, Зальмира.

Осмар
Когда с отечеством ты будешь мной спасен,
Я долг исполнил мой: уже я награжден.

Могол
Пойдем и поразим всей изверга природы,
От ига зверского освободим народы:
Докажем подданным монаршеску любовь
Или умрем, свою смешая с ними кровь.

Конец четвертого действия


Действие пятое

Явление 1

Т ахмас
(один)
Завесой мрачной ночь природу покрывает,
И смертных очеса сон сладостный смыкает;
Неведущи своей престрогия судьбы,
Не смея бодрствовать, покоятся рабы,
А я, владыка их, в одре моем встревожен:
Мечтами грозными во сердце страх умножен,
Который ныне я впервые ощутил.
По всей крови моей он хлад распространил.
Скорей исчезни, мрак, блистай, луч солнца ясный,
Затми терзающи меня мечты ужасны.
Глубока тишина страшнее грома мне.
Всем страшен я, а сам страшнее всех себе.
Куда ни обращусь, мою все кажет злобу,
Все в адскую меня ввергает днесь утробу.
Когда я был рабом, колико был блажен!
Был в малом жребии спокойный дух вмещен:
Не знав величества, не знал и злодеяний;
Не ожидал за злость достойных воздаяний.
Но что вещаю я? кому даю ответ
Я в действиях моих? Меня трепещет свет;
В моих руках теперь стенящих смертных доля,
Закон вещает им моя тиранска воля.
Но что я зрю? какий вид страшный мне грозит?
Сраженный мной монарх в крови здесь предстоит;
Исторгнуть жизнь мою стремится в гневе яром.
Уж мстящий меч взнесен, паду под сим ударом.
(На коленах.)
— 87 —


Тахмас Кулыхан

Казни, владыка мой, злодея своего,
Раба и хищника престола твоего.

(Встает, и по некотором молчании.)

Пред кем в смущении колена преклоняю?
Единый только мрак в чертоге обретаю.
Увы! со всех сторон ревущий слышу гром.
Постигла казнь меня Всевышнего судом
Убийцам мерзостным всегда определенна.
Земля, злодействами Тахмаса оскверненна,
Разверзлась поглотить чудовище свое.
Почто же ты, Творец, давал мне бытие?
О коль ужасная толпа ко мне стремится!
Здесь кровь кипящая в пару еще дымится.
Там кости двинутся погибших смертных мной.
Убийца! трепещи! Зрю пропасть под собой,
Ввергать меня в нее чудовищи готовы,
Мечи блистают здесь, несут ко мне оковы.
Прочь, дерзкие, отсель,
(вынув меч)

в руках моих сей меч
Еще возможет все расторгнуть и пресечь.

Явление 2
Тахмас и Арбелам.

Ар б ел ам

Предупреждай твое ужасное паденье,
Ты гибнешь, меч тебе единое спасенье.
Се мерзкия любви прегорькие плоды,
Познай плачевныя, познай ея следы:
Твоим прельщением все войско огорченно,
Оставить и тебя, и град сей устремленно,
Забыв к монарху долг, презревши власть твою,
Намеренье свое свершило в ночь сию.
Вселилась в души их бунтующа отрава;
Ни подвиги твои, ниже гремяща слава,
— 88 —


Действие пятое

Ни с именем твоим соединенный страх,
Не мог господствовать в их яростных сердцах.
Твой верный Арбелам их дерзость усмиряя,
Едва не кончил жизнь, Тахмаса честь спасая.
Ты сам, ты сам сея причиною измены.
Бунтующая рать уже текла за стены,
Мгновенно грозный крик пронзает войска слух,
Остановилося: заря со светом вдруг
Очам бунтующих оружий блеск открыла;
Моголов плен прервать идет престрашна сила;
Геройство персиян сердца объемлет всех,
Но в брани без тебя сомнителен успех.
Сошлися воинства, с обеих стран разятся
И с равным рвением друг на друга стремятся.
Умножь присутствием ты мужество в своих,
А с стражею народ сдержу в стенах я сих.

Тахмас
Предупредим грозу сперва во граде люту,
Могола умертвить вели в сию минуту.
Нося главу его на копие моем,
Мы все смятение мгновенно пресечем:
Рабы Моголовы, то видя, онемеют
И больше пратися с Тахмасом не посмеют.

Арбелам
Надежда тщетная; Могола в граде нет.

Тахмас
О страх! нет в граде! весть сия мне сердце рвет.

Арбелам
Смятенье войск твоих ему открыло средство,
Свое с Зальмирою расторгнуть ныне бедство.
Тахмас

Враги мои ушли; я жертв моих лишен.
Нет меры ярости, чем дух мой воспален;
— 89 —


Тахмас Кулыхан

Несытой злобы огнь всю внутренность снедает,
Ушли, о рок! Тахмас в свирепости стенает,
Что кровью их давно сей град не обагрил:
Кто знает; может быть, ты их на то щадил,
Чтобы величество и всю гремящу славу
Отъяти у меня в сию войну кроваву;
Чтоб ими я погиб, отмщенье отложив.
Зальмиры нет со мной. Могол ушел, он жив,
А может быть, еще достигнет и короны.
Нашел уже в рабах себе он обороны.
Неслыханны дела отчаянье творит.
Ах! ежели мой меч злодея не сразит...

Арбелам
Не словом, действием являй жестокость гнева,
Ступай и насыщай отверстье адска зева,
Победа ждет тебя, не трать ты сих минут.
В которы кровь враги твоих героев льют.
Тебя во брани нет: враги тем ободренны.

Т ахм ас
Смирится сим мечем упор их дерзновенный.
Я слышу шум; о рок! иду врагов карать,
Иль громом их сражен, я должен умирать.

Явление 3

Тахмас, Зальмира и воины.
Тахмас

Что зрю? Зальмира! ты судьбой мне возвращенна,
Чтоб над тобою месть моя была свершенна.
Тревоги страшной сей ты, дерзкая, виной,
Тахмас забыл себя, прельщен твоей красой.
Забвеньем сим мой блеск едва не помрачился;
Но знай, Тахмас еще престола не лишился.
Я жив еще, хотя Могол твой и спасен,
Но беглецом Тахмас еще не побежден;
— 90 —


Действие пятое

Хотя рабы мои против меня восстали
И к бегству гнусному вам ныне средство дали,
Не льстись торжествовать над страстию моей;
Падет под сим мечом лютейший мой злодей.

Зальмира
Хранящая меня часть войска побежденна.
Зальмира паки в плен тиранов заключенна,
Всех неба лютостей разит меня собор,
И злее мне всего, что твой я вижу взор;
Но горький жребий мой я сей благославляю:
Могола более в цепях не обретаю,
Уж в поле мой Могол, разит своих врагов,
Спасает подданных от варварских оков.

Тахмас
Хотя б ревущий гром в своей имел он длани,
Чтобы сразить меня среди свирепой брани,
Я грома не страшусь, имея меч в руках,
Стремленье сопостат рассыплю я, как прах.
Пусть небо, огнь и смерть и сама власть жестока
Против меня теперь бунтующего рока
Моголу твоему готовят днесь успех,
Я жив, я вырву лавр один у них у всех;
А что ты льстить себя надеждою дерзаешь —
Могола и свои тем муки умножаешь.
То сердце, что твоей достигнуло любви,
То сердце гордое в курящейся крови
Явлю очам твоим, чтоб больше ты рвалася,
Чтоб ад нося в душе, с Тахмасом сопряглася.

Зальмира
Нестрашны лютости Тахмаса больше мне:
Моголов меч дарит спокойство всей стране,
Уж бремя твоего гоненья низлагает
И кровожаждущих он персов побеждает.
А ты,· о подлый царь! сраженья в страшный миг
Угрозы девам лишь вещати приобык.
— 91 —


Тахмас Кулыхан

Гордясь, неустрашим с героями в неволе,
Не смеешь им предстать с мечом на ратном поле.
Страшитися всего — тиранов всех судьба.
Рабы сражаются за гнусного раба,
Лютейшу смерть твою своею предваряют;
Они тем славу лишь Могола умножают.
Хотя случаи злы благоприятны вам,
Над нами дали верх неистовым врагам.
Могола оскорбив, судьбины злость несыта
Явила изверга во свете знаменита,
Но славы своея хранить ты не умел,
Ты победителя достоинств не имел.
И само счастие, поруганно тобою,
Не хочет управлять разбойничьей судьбою.
Карайте, небеса, чудовища сего,
Избавьте землю вы неистовства его;
Отмщайте за себя, за страждущу вселенну,
За землю, кровию народной обагренну,
Пускай чудовища, что для него живут,
Единый стыд в свои жилища понесут!
А я пред извергом пускай повергнусь мертва
И буду лютости его последня жертва.

Явление 4

Те же и Арбелам.
Ар б елам

Могольско воинство, восставшее на нас,
Все обращенно в бег.
3 альмира
Увы! о злейший час!

Арбелам

Единый лишь Могол с немногими друзьями,
Как вихри бурные, с несытыми мечами
Крутятся в воинстве и персов кровь лиют,
— 92 —


Действие пятое

И совершенной нам победы не дают.
Противустать ничто их ярости не может,
Их храбрость все разит и персов превозможет,
Пред ними кто свою покажет только грудь,
Везде лишь кровию покрыт явится путь.
Ступай, о государь! твоя рука геройска
Нужна к спасению оторопевша войска.
Ах! может быть, в сей миг индейцы, устыдясь,
На подвиг зря царя, к геройству обратясь
И в ярость пременя во бегстве мысль унылу,
Умреть иль победить приемлют нову силу.
Не дай им времени почувствовать сей жар —
Могола победить лишь может твой удар.

Тахм ас
Иду и все свершу. А ты храни Зальмиру,
Для ней одной хочу всему быть страшен миру,
А если Арбелам нарушит мой закон,
Тахмасу будет враг, коль не погибнет он.

(Уходит.)
Явление 5
Арбелам и Зальмира.

Зальмира
Могола смерть иль плен должна я паки зрети:
О небо! для чего ж я не могу умрети.
О ты, тиранов раб! служитель зверских злоб!
Прерви ты жизнь мою, да мрачный ныне гроб
Те злейши ужасы от глаз моих сокроет,
Которые конец сражения откроет;
Пронзи стенящу грудь и ненавистну вам,
Ты мне отраду дашь и угодишь судьбам.
Коль с вами лютость их на землю ниспосланна,
Коль зверством вашим вся вселенна растерзанна,
Коль вы рожденны с тем, чтоб в свете все губить
Ты содрогаешься Зальмиру умертвить.
5 Зак. 4334

— 93 —


Тахмас Кулыхан

Монарха своего ты смерти не страшился,
Когда Тахмасу ты и с войском покорился.
Причиной смерти быв тьмы тысящей людей,
Не хощешь обагрен быть кровию моей.
Когда не варварство, ты что ж творить удобен?
Пощады не прошу, к пощаде ты не сроден.
Носить повсюду смерть — тиранских верх утех.
И в сем желании мне воспрещен успех.
Колико, небо! ты в своем свирепстве твердо!
Чтоб больше поразить, явилось милосердо,
Несносней смерти жизнь стараешься щадить.
Зальмира не должна твоих уставов чтить.
Не зря прибежища, со всех сторон гонима,
Жизнь пагубная мне уж больше не стерпима:
Я смерть найду сама.

{Вырвав меч Арбеламов, хочет заколоться.)

Ар б елам
{удерживая ее)
Хотя мне смерть твоя всех более нужна,
Я должен исполнять монархово веленье.

3 альмир а
Мучитель, исполняй его ожесточенье!
Стремитесь все губить: вам предан ныне свет.
Тиранство над самой судьбою верх берет.
Правитель естества, знать, не имеет власти
Невинность защищать от злобы и напасти.
Всеобщий вопль вдовиц, стенания сирот
И вопиющий весь под игом смертных род
Свирепство рока днесь бессильны утолити,
Тахмас на то живет, чтоб все, что есть, разити:
Я бедная одна потоком горьких слез
Могу ль смягчити злость разгневанных небес?
Я слышу звук цепей; увы! уж все свершилось;
Мученье тартара во сердце мне вселилось;
Мой брат!

{Падает к нему в руки.)
— 94 —


Действие пятое

Явление 6
Те же, О см ар (σ оковах) и несколько воинов.

О см ар
Все гибнет; мы вторично во плену,
Обезоружен я, в оковах, жизнь кляну.

3 альмир а

Удары злейшие я каждый миг встречаю;
Но где Могол? скажи, погиб иль жив?

О см ар

Не знаю;
Уже свирепая кипела всюду брань;
Бросала огнь и смерть Могола страшна длань;
Враги, колико нас тягчити не стремились,
Но пред Моголом все стремглав с коней валились:
Несется в войске весть, Могол ей вняв, о страх!
«Зальмира в вражеских плененная руках».
Забывши все и жизнь свою пренебрегая,
В средину он врагов вломился, все сражая;
Мы бросились за ним спасать его живот;
Пред нами вражеской разрушился оплот,
Но наши все полки вождей своих лишенны
Смешались в робости и в бегство обращенны.
В персидском воинстве победы слышен глас,
Но в миг он превращен стал в ужас им от нас.
Моголов меч везде, как молния блистает,
За войском гнатися врагов не допускает,
Лия повсюду кровь, их в бегство обратил,
Но без успеха он сраженье прекратил.
Хоть наше воинство на брань и обращенно,
Построясь, на врагов взирали лишь смущенно.
Могол притек к нему; бегущие враги
Избыв жестоко их разящий туги,
Мгновенно паки свой порядок восприяли,
Не смея в бой вступить, страшась, на нас взирали,
— 95 —


Тахмас Кулыхан

Тахмас их ободрил присутствием своим.
Все бросились, на нас рассвирепев, за ним;
Я первый, поразить злодейску грудь желая,
Ударил, мочь его ужасну презирая,
Но, ах! я свержен стал; оружия лишен,
В несносный паки плен врагами повлечен.
Бия во грудь свою, взирал на брань стократно.
Увы! я зрел, что мы погибли невозвратно.
Смешались воинства, оружий страшный треск,
Курящаяся кровь затмила солнца блеск.
В какую пропасть мы низвержены с тобою!
Когда б покрыла нас смерть вечной ныне тьмою.
Но нет; блаженства нам не зреть уже сего.
Омыть слезами прах владыки своего
Готовься днесь, сестра! и сей удар всех злее
Мгновенно нас сразит, возвысивши злодея.
3 альмира
Мой брат! владыка мой! моих не станет сил
Погибель зреть твою; рок лютый все сразил.
Осмар! лишась всего, почто нам размышляти?
Наш долг плачевну жизнь в мучениях кончати.
На копья, на мечи повергнемся, пойдем,
В отчаяньи своем мы смерть себе найдем.
(Слышан monom.)
Что слышу? Кровь во мне от страха замерзает.
Чей вопль, чей стон теперь мне сердце раздирает?

(Слышан звук оков.)
Где я? О небеса! зияет страшный ад.
Могол! опять на нем оковы днесь звучат;
Но здесь уж варвары, о рок! я все теряю.

(Упадает.)

— 96 —


Действие пятое

Явление последнее
Те же, Могол, Тахмас (в оковах),
вельможи и воины Моголовы.

Могол
Зальмира где? Увы, несчастный! что взираю?
Смертельной бледностью ее покрылся зрак,
Все прелести ея снедает смертный мрак.
На толь победу мне дала теперь судьбина?
Дары твои ничто; драгой моей кончина
Все света прелести с собой взяла во гроб.
О жертва горестна лютейших рока злоб!
Зальмира!

Зальмира
Голос сей!

[Увидя Тахмаса.)

Я зрю еще тирана;
Погибни свет в глазах.

Могол
Ты зришь его попранна.
3 альмира
[бросаясь к нему)

Могол! ты жив!

Могол
[объемля Залъмиру)
Живу, чтоб ты владела мной,
И чтобы подданным восставити покой;
Злодей мной побежден.

Тахмас

Где стыд сокрою ныне?
Какой подвержен стал ужасной я судьбине!
Достоин жизни сей, на свете все губя.
[На коленах.)
— 97 —


Тахмас Кулыхан

В последний умолять дерзаю я тебя,
Да жизнь мою прервет Моголово веленье.
Могол

Встань; жизнь тебе дарит Моголово презренье,
Познай, о рок! кого ты славою почтил.
Вот победитель, кто вселенную страшил!
Я славой суетной себя не омрачаю:
Я счастлив, подданных от варвара спасаю.
Злодей, когда вредить не может никому,
Не стоит, чтоб Могол отмщати стал ему.
Твой робкий дух смятен теперь и беспокоен
Являет, что Тахмас был счастья не достоен.
Хотя и побежден гонящею судьбой,
От победителей почтен всегда герой.
А ты, коль в счастьи горд, в напасти тако низок,
К падению тиран в своем блаженстве близок.
Престола гнусный тать и беззаконный раб!
Познай, колико ты передо мною слаб.
Отечество твое, тобою угнетенно,
Пускай казнит врага, которым оскорбленно.
Ему я предаю чудовище на суд.
Пусть воины тебя из стран сих извлекут:
Слабейшего карать, то слабому обычно,
А пленного прощать герою лишь прилично.
Конец трагедии


РЮРИК
Трагедия в пяти действиях

Сия трагедия
представлена была в С.-Петербурге
придворными актерами под названием «Всеслав»;
а ныне издается под тем названием,
под каким она сочинена


Действующие лица:

Рюрик, Великий князь русский.
Вадим, вельможа новогородский.
П л а м и р а, дочь его.
В е л ь м и р, вельможа и начальник стражи.
Вельможи, воины, народ всякого возраста.
Действие в Новегороде, в княжеском, доме.


Действие первое
Княжеский чертог.

Явление 1

Вадим и Вельмир.
В ельмир

Вадима в горести я ныне обретаю,
А горести твоей с тобой не разделяю!
Какий удар твой дух геройский днесь мятет?
Вельмир всю кровь свою за друга пролиет.
Вадим

Терзают грудь мою мученья нестерпимы,
И в сердце злобы огнь горит неукротимый.
Здесь Рюрик царствует; я в рабстве жизнь влачу;
Здесь Рюрик царствует: я стражду и молчу.
Покорствовать Вадим привык ли, ты то знаешь;
А горести моей причину вопрошаешь!
Вельмир

Владычество его...
В ад им

Мне самой смерти злей.
Славена смертию пресекся род князей,
Единодушие прияло вид короны,
Без скиптра чтили все славеновы законы:
Но время оборот всему дает иной;
Стал править Гостомысл народною судьбой;
Верховна власть его со мною разделялась,
И мне главой здесь быть надежда оставалась:
Но рок отъемлет все, я свержен в пропасть бед —
Зри гордых замыслов моих плачевный след:
— 101 —


Рюрик

Всеобщий глас хвалы, как гром, мой слух пронзает:
Он Гостомысла мне во всем предпочитает;
Пленяся кротостью, граждан моих сердца
В нем стали почитать отечества отца.
Я первый должен был народу в угожденье
Торжественно воздать ему сие почтенье.
Я сделал то: но скрыл во сердце злобы яд
И в мыслях положил противных свергнуть в ад.
Раздор посеял я, он тайной покрывался,
И страшный бунт потом во граде возгорался.
Отец сей, чад своих спасти лишенный сил,
Призваньем Рюрика ту бурю укротил.
Варягорусский князь уж нами обладает!
Славенским титлом он почтить себя дерзает.
Се хитрость адская, с судьбиной согласясь,
Рождает твердую с царем народа связь.
Вторично я сражен; но злейшим стал ударом.
Попрать стремлюся все сие во гневе яром.
Вельмир Вадиму друг; вверяюсь я тебе,
Будь спутником моим в толь горестной судьбе;
Расторгнем мы ее на нас ожесточенье;
Прославим гордые души моей стремленье.
Здесь Гостомысла нет; удобно время нам,
Пронзив грудь Рюрику, закон дать сим странам.
Вельмир
Что слышу я!

В ад им
Вельмир! твой вид теперь смущенный..

Вельмир

Пронзить грудь Рюрику, славяне кем блаженны!
К чему стремишься ты? к чему влечешь меня?
Я, дружества к тебе священный долг храня,
Всем жертвовать готов желаньям справедливым,
Чтобы Вадима зреть превыше всех счастливым.
— 102 —


Действие первое

Когда же к счастию ведет злодейства путь,
Ты лучше порази сию противну грудь;
Но друга в изверга не тщися претворити.
Кого стремишься ты так люто поразити?
Какий в сем действии найти возможешь плод?
Лишася Рюрика, восстонет весь народ,
Достигнет до небес вопль, с ужасом смешенный;
Единой местию всех души напоенны
Все казни злейшие убийце изрекут,
И сами боги нас на жертву предадут.
Пусть казни убежать злодей находит средство;
Но счастье ль трон тебе явит? ужасно бедство:
Страшася на тебе кровавого венца,
Порабощенные граждан твоих сердца
Врага отечества в тебе возненавидят.
Младенцы, ныне свет которы только видят,
Едва начнут вещать, и в тот же самый час
Проклятие тебя их будет первый глас.
Вадим
И ты прельщаешься раба его названьем?
Каким душа моя объемлется терзаньем,
Что сердца твоего доныне я не знал!
Геройский дух славян совсем уже упал.
Пред идолом своим на землю повергайтесь,
Владыки трепеща, вы в рабстве пресмыкайтесь;
Забудьте, что цари несли к славянам дань
И Александр не смел на них воздвигнуть брань.
А ты души моей стремленье благородно
Монарху возвести: рабу то чувство сродно.
Оставь изменника достойной казни ждать:
Сего единого я должен трепетать.
Вельмир, Пламириной прельщенный красотою,
Не смея возблистать душевной высотою,
Отца любовницы во смертный ров влечет.
Ее супругом быть в тебе достоинств нет.
Коль быти дочь моя рабыней согласится,
Вадимовой рукой мгновенно поразится.
— 103 —


Рюрик

Любовный огнь, в крови пылающий твоей,
Согласным начинал быть с волею моей:
Пламиры испытать лишь чувства оставалось,
Уж сердца твоего блаженство совершалось,
Но робостью своей ты сам отверг его.

В ельмир
Чтоб я лишил себя чувств сердца моего,
В которых жизнь моя питанье лишь находит!
Пылающая страсть все меры превосходит.
Пламирой обладать, нет блага больше мне!
Души возлюбленной ее красы одне
Превыше чту всего, что в мире есть прелестно;
Без ней понятье мне блаженства неизвестно.
Каких ты хочешь жертв? Вельмир на все готов,
Чтобы достойным быть мне брачных с ней оков.
Но если смертных рок, отрады не терпящий,
Все счастие славян расторгнута хотящий,
Отца их мне велит пролить дражайшу кровь
И, ею обагрясь, венчать мою любовь:
Пусть громы на меня ниспошлет власть жестока,
Не устрашуся я презреть веленье рока.

Явление 2
Те же и Пламира.
Пламира

В каком смятеньи зрю тебя, родитель мой!
Вадим
Души моей навек разрушился покой;
Пронзает грудь отца твой жребий ныне лютый,
Я с трепетом познал его в сии минуты.
Оплакивай меня, коль любишь ты отца,
И жди позорного ты дней моих конца.
Враги мои меня повсюду окружают
И плавать во крови Вадимовой алкают.

— 104 —


Действие первое

Поверя дружеству, в котором крылась лесть,
Мой подвиг, к коему влечет едина честь,
Я поздно уж познал, что нет друзей в сем мире.
Я сам себе злодей и враг моей Пламире.
К спасенью моему ни в чем не вижу средств,
Мне каждый миг грозит собором страшных бедств,
Но не страшит меня богов толь грозна воля;
Ужасней смерти мне твоя сурова доля.

Пламира

Трепещет дух во мне от слов ужасных сих!
Что может нарушать блаженство дней твоих,
Когда под сению кротчайшие державы
Вознесшийся на верх блистательные славы
Вкушает радости славянский весь народ?
На троне княжеском источник зрим щедрот,
Питающий сердца и души всех отрадой.
Восторги общества князь чтит одной наградой
За труд, которым наш покой восставил он,
Под скипетром его нигде не слышан стон;
Единогласно все славяне лишь взывают,
Что благодетеля в монархе обожают!
Князь другом чтит тебя, то знает весь народ,
И вот против врагов необорим оплот!
И если кто по сем врагом тебе быть смеет,
Ни сердца, ни души тот смертный не имеет.
В адим

Колико лесть его далеко превзошла;
Во всех сердцах себе поборников нашла.
Мне Рюрик лютый враг, когда он на престоле,
Вадим не властвует славянами уж боле.
В нем римских кесарей преславна кровь течет,
Что нужды до того: хочу, чтобы весь свет
От крови моея познал владык славенских,
Гремящих славою во всех краях вселенских.
Новград то ж в Севере, в Италии что Рим,
Столицей мира быв толико долго чтим,
— 105 —


Рюрик

Познал бы, может быть, из подвига кровава,
Кому принадлежит вселенные держава.
Но я забвен. В тебе моя померкнет кровь.

Пламир а
Ах! может быть, ко мне он, чувствуя любовь,
В чертог сей нас призвал открыти чувства страстны.
{В сторону.}

Иль сердца моего предчувствия напрасны?

Явление 3

Те же, Рюрик, вельможи и воины.
Рюрик
Народа храброго избранием призван
Приять верховну власть и скиптр славенских стран,
Единым только я в сем сане утешаюсь,
Коль к счастию граждан в порфиру облекаюсь.
Но чем уверюсь я о истине сего,
Хотя путь всем отверзт до трона моего?
Уж поздно жалобы стенящих нам внимати.
Хощу я помощью беды предупреждати.
Нередко человек, коль ввержется в напасть,
Смертельной в сердце яд уж никакая власть
Не может исцелить: сокровища вселенной
Отраду дать душе бессильны утомленной.
Порода, сан — вельмож непрекословный долг
Монарха наставлять, дабы монарх возмог
Чрез них взирать на все страны, ему подвластны,
И все то разрушать, чем могут быть несчастны
Отечества сыны. На верх взойду утех,
Когда желаньям сим последует успех.
Но я страшусь сего единого в короне,
Чтоб лесть, гнездящаясь при каждом в свете троне,
Не скрыла пред лицом моим народных бед;
Чем скромней вид ее, тем пагубнее след.
— 106 —


Действие первое

Хочу прелестного ее избегнуть яда;
И чтоб от ней была мне верная преграда,
Стремился сердце я достойное избрать,
С которым бы я мог сан пышный разделять.
Вельможи и народ мой выбор оправдают,
Когда предмет любви владыки их познают;
Но Рюрик смеет ли ласкаться счастьем сим,
Что сердце съединит свое Пламира с ним?

В ельмир
(в сторону)

О боги!
Пламира
[с восторгом, и удивлением)
Государь!
[Вадим делает сильное движение,
показывающее неудовольствие.)

Рюрик
Тобою восхищаюсь;
Чем больше зрю тебя, тем более прельщаюсь.
По добродетелям, владеющим тобой,
Измерь пылающий к тебе жар в сердце мой.
Люблю и страстию моею я горжуся;
Ах! если браком я с тобою сопрягуся,
Все благости богов тобой познаю я;
Блаженство утвердит славян душа твоя.
Пусть гордые цари считают то геройством,
Чтоб жертвуя своим и подданных спокойством,
Свирепостью меча вселенну устрашать
И властолюбия сим алчность насыщать.
Всегда врагов найдет себе война кровава,
С победой горький стон граждан разносит слава,
А я на трон взошел блюсти подвластных чад;
Спасти единого приятней мне сто крат,
Чем кровью их купить владычество вселенной.
Я добродетелью твоею подкрепленной

— 107 —


Рюрик

Законы кроткие отечеству подам,
Источник в них отрад пребудет всем сердцам.
Не меч нас оградит, прославят не победы,
Но дружба, кою в нас приобретут соседы.
Пламира! скиптр и трон во области моей
Есть слабый только дар мой красоте твоей;
Ты большее иметь достойна приношенье:
Душа моя тебе приносит обоженье.
Мой лавр и торжество, твоя над сердцем власть,
Порфира и венец, драгого сердца страсть.
(Æ Вадиму.)

Но должно нам внимать природы глас священный:
Вадим! твой ныне князь, Пламирой восхищенный,
Из уст твоих судьбы своей решенья ждет,
Которым в счастии всех смертных превзойдет:
И если мне владеть предписано судьбою
Ко счастью сограждан, к отраде и покою,
Коль сим достоин я славенских стран венца;
Так будь отцом, Вадим, граждан твоих отца.
В ад им

Я больше всех себя счастливым признаваю,
Коль счастье дочери достойно обретаю:
Свершится все, чего желать лишь я возмог;
Рука ее тебе явит достойный долг.
Пламира
Когда вниманием я Рюрика почтенна,
Превыше смертных всех сим счастьем вознесенна.
Тебя боготворит славенский весь народ,
Источник зря в тебе всех божеских щедрот;
Нет сердца в подданных, которо бы хоть мало
Твоим велениям противиться дерзало:
Желанье Рюрика есть первый наш закон,
Восторги сограждан твой составляют трон,
Пламире ли одной то чувствовать не сродно!
Все свято для меня, что Рюрику угодно.
— 108 —


Действие первое

Рюрик
Нет, Рюрик требовать не смеет ничего
Противу склонности, от сердца твоего.
Вещаешь: я достиг всеобща уваженья;
Но то единого предмет воображенья.
Величество и власть, блистательны мечты,
Не могут населить во сердце пустоты:
Всю цену счастие и прелести теряет,
Коль с нами счастия никто не разделяет.
Когда же страсть мою воспламеняет кровь,
Не жертву я в тебе стремлюсь обресть — любовь.
На троне отягчен единой похвалою,
Пример явлю я всем победой над собою.

Пламира
Почто ты прибегать к победе хочешь сей,
Когда ты властвуешь навек душой моей?
Почто в себе, почто так мало ты уверен?
Уж в сердце сем давно пылает огнь безмерен.
Не трон, наполненный блестящей суеты,
Пленили мысль мою твой взор, лица черты:
Сколь дух твой кротостью всех смертных превышает,
Столь власть любви в душе Пламиры возрастает:
Толикой твердости нельзя в природе быть,
Чтоб на тебя взирать и, видя, не любить.

Рюрик
Ах! что вещаешь ты? нет счастья в мире боле;
Я вижу рай в моей завидной смертным доле:
Отрадный внемля глас, восторгом упоен,
Я мню, что я богов в жилище вознесен,
Где прелести твои с бессмертными блистают
И их самих равно, как смертных, удивляют.
Славяне будут все отныне обожать
В тебе отечества возлюбленную мать.

Плами р а
Остави, государь, названья толь велики;
Познал весь смертных род и все земны владыки,
— 109 —


Рюрик

Что рай здесь насадить лишь можешь ты един;
Ты свету доказал, чем важен царский чин.
В душе твоей богов все благости вмещенны;
Тебе и мысль моя, и чувства покоренны;
Любима я тобой, блаженней что сего?
Ты царь души моей, бог сердца моего:
Вот радости моей безмерной совершенство!
Родитель сам нарек Пламирино блаженство.
(Уходит.)

Явление 4
Рюрик, Вадим, Вельмир, вельможи и воины.

Рюрик

Коль многи торжества мне небо подает!
Сей день отрады мне сугубы в сердце льет.
Доныне я стенал, подвигнут нуждой к брани,
Где алчна смерть себе берет напрасны дани.
Во буйной ярости враждебных сонм людей,
Безумству следуя и наглости своей,
Питая к счастию других несыту злобу,
Стремился в адскую низвергнуть нас утробу
И грудь отечества свирепо растерзать:
Я должен был врагов сих лютых наказать.
Покой граждан моих не может утвердиться,
Доколь разбойничье гнездо не истребится.
Герой наш Гостомысл попрал уж зверство их;
Остаток дерзостных врагов кичливых сих
Познал, что сам себе тот гибель устрояет,
Кто к гибели других все силы устремляет:
Трепещет в горести, терзаем сам собой,
Покрова ждет от нас, стеснен своей бедой.
Суровством угнетать бесчестно побежденных:
Потщуся усладить я жребий сих плененных;
Они уж не враги, когда пощады ждут.
Пусть в победителях они друзей найдут:
— ПО —


Действие первое

В число своих граждан и их я приобщаю;
Народу объяви, Вадим! что я вещаю,
Что тишины драгой простерся здесь покров,
Со славою трофей нам послан от богов;
Да торжествуют все, вкушая сладость мира,
Умножит радость их в венце со мной Пламира.
Теперь я познаю бессмертных благодать,
Что к счастию славян я послан обладать.
Когда Пламиру мне вы, боги, даровали,
Все благости свои к народу ниспослали.
Довольны будут мной граждане, небеса;
Восходит на престол божественна краса.
{Уходит.}

Явление 5
Вадим и Вельмир.

Вадим
Довольны! нет, постой, отвергни горды мысли,
Владетелем сердец себя еще не числи.
Еще твой лютый враг, еще Вадим живет,
Твоих стремлений всех успехи разорвет.
Напрасно в тишине ты славишь нам защиту:
Ты прежде испытай Вадима злость несыту.
Последовати мне Вельмир уже ль готов,
Иль жребий свой еще блаженным чтит суров?
Твой идол у тебя любезную отъемлет;
Еще ли льсти его Вельмир сраженный внемлет?
Иль сердца и души тебя не тронет глас?

Вельмир
С Пламирой потерял я жизнь мою сейчас.
О счастьи ль мыслить мне? кляну судьбу жестоку.
Пойдем, Вадим, пойдем; отмстим враждебну року;
Не помню сам себя и забываю долг,
Мне адом кажется сей пагубный чертог.
— 111 —


Рюрик

Иду во след тебе, отмщения алкая,
На жертву злой любви все в свете поражая;
Не страшен мне теперь с небес ревущий гром:
Я вижу с трепетом, коль тяжко быть рабом.

Вадим
Когда ты чувствуешь сие несносно бремя,
Свергай его скорей, уже не терпит время:
Прибывши Гостомысл во торжестве своем
Разрушить может все; скорей, скорей пойдем:
Повергнем князя мы, которым оскорбленны.
Начальству твоему все стражи покоренны;
Ты должен лишь держать в покорности их сей;
А Рюрика сразить оставь руке моей.

Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Вельмир и Пламира {выходят с разных сторон).

Пламира
Граждане в торжестве свой жребий прославляют:
Два сердца ныне лишь отрад не ощущают
Родитель мой и ты?

Вельмир
(в сторону)
О боги!
Пламира

Страшный гнев
Родитель кажет днесь, ко мне освирепев:
Он, лютой яростью волнуемый, трепещет
И только на меня сердиты взоры мещет,
Клянет природу всю, самих богов и ад;
И ты смущен, Вельмир! какий печали яд
В толь радостные дни в вас души растравляет:
Иль то противно вам, что Рюрик избирает
Супругою меня?

Вельмир
Коль знал бы так весь свет,
Что на престоле быть тебя достойней нет,
Как знаю я; давно б отрада всех — Пламира
Была владычицей всего пространна мира.
Но кто достоин быть всех выше предпочтен,
Тот без венца велик, без трона возвышен.
Славенский род не знал и имени короны;
Но многим скипетрам он подавал законы,
— 113 —


Рюрик

Господствующий дух с свободою в сердцах
Ужасными славян явил во всех странах.
Где есть какий народ, какая где держава,
Где б громкая славян не раздавалась слава?
Властители царей, властители судьбы,
Славяне стали днесь все Рюрика рабы.
Пламир а

Название раба всех смертных ужасает:
А рабство в вольности мечтательной прельщает.
Когда страшишься ты законну власть внимать,
Как можешь истину в свободе сохранять?
Где безначалье, там граждане ослепленны,
И сердцем, и умом, и пользой разделенны,
Текут, куда кого блестяще зло манит
Иль сильной гордости вельмож смиренный вид.
Вельможи первенства со властию алкают,
Раздора яд в сердцах народ тем питают.
Вельможи рабствуют борющим их страстям,
Народ порабощен строптивым сим властям.
Везде славянами славянска кровь лиется:
Вот иго страшное, что волностью зовется!
Когда ж с короною и сладка тишина
Здесь царствует везде; блаженна вся страна;
А ты дерзнул роптать, блаженство то вкушая.
Вельмир
Блаженство! где оно? моя судьбина злая
Отъемлет все, мой дух и сердце растерзав,
И самых чувств уже нарушен стал устав:
Без скиптра, без венца давно б Вельмир несчастный
Без трепета открыл Пламире чувства страстны,
И если бы весь мир любви твоей искал,
С восторгом и тогда б «люблю» тебе сказал;
А днесь уже я сим монарха прогневляю:
Но в пламени моем я чувствовать дерзаю,
Что если бы не блеск порфиры и венца,
Сплела бы, может быть, взаимна страсть сердца.
— 114 —


Действие второе

Пламира

Души великой кто достоинств не имеет,
Тот правды ощущать в душе своей не смеет.
Когда ты мнить дерзнул, что в гордости моей
Плененна властию, величием царей,
Почто ж не смел явить славянам обороны,
Спасти отечество, достойным быть короны?
Когда против славян вооружался рок,
Повсюду протекал граждан кровавый ток;
Повсюду алчна смерть в свирепстве преужасном
Погибель сеяла в народе пренесчастном;
Стон, ужас, плач и вопль, на лицах бледный страх
Всех души угнетал; отчаянье в сердцах
Ужасней смерти жизнь во граде сем являло;
Почто ж ты сокрушить не смел раздора жало?
Когда луч солнечный скрывался за леса
И черной ночи мрак всходил на небеса,
Кроваво зрелище сей тьмою покрывалось;
Но в темноте нощной убийство умножалось:
Лишь с блеском солнечным земли коснется жар,
Восходит от земли к нему кровавый пар.
Междуусобие, явившись в зверстве новом,
Все губит, все разит в неистовстве суровом.
Уже не смел никто на свет дневный взирать;
Но всякий должен был растерзан умирать.
Сын зрел врага в отце, отец врага зрел в сыне;
Брат брата умерщвлял: но в лютой все судьбине
Лишь только множили кроваву смерти дань.
Толпа, против чего творить не зная брань,
Все то, что встретилось, в ничто преобращала;
Другая оной в след, свирепствуя, бежала:
Достигнув, сокрушив, сама погибла вмиг,
Текущей вновь толпы удар ее достиг.
Такое страшное, кровавое волненье
И смертных на самих себя ожесточенье
Ты зрел: почто ж сей огнь, почто не погашал?
Что делал с вольностью своею? Трепетал.
— 115 —


Рюрик

Один лишь Гостомысл, покрытый сединами,
Сих дерзких усмирял, но усмирял словами.
Что сделают слова, где множество мечей?
Народ им не внимал в жестокости своей.
И сей великий муж из града удалился;
А с ним оставший нам надежды луч сокрылся:
Казалося, что все уж гибнет естество,
И град весь истребить подвиглось божество.
Зри, Рюрик к нам идет, на злобу громы мещет;
Все падает пред ним, и самый рок трепещет!
Едва вступил он в град, и укротился рок.
Вельмир! в глазах твоих я вижу слезный ток;
Познай достоинства ты своего владыки;
Примера нет, сколь все дела его велики!
Он, Гостомыслу вняв, из ада сделал рай,
Погибший воскресил полночный света край:
Какой же требовать от нас за то награды?
Чтобы вкушали мы им данные отрады.
Измерь ты кротость в нем и страшный злобы гром.
Чего достоин ты?

Вельмир
(пав на колена}
Быть Рюрику рабом,
И, падая к стопам, Пламире удивляться,
Что дерзость — страсть моя, стыдяся признаваться.

Пл амир а

Достойно ль я люблю? Вельмир то видит сам,
И трон ли в том виной!

Явление 2
Те же и Рюрик.
Вельмир, увидя Рюрика, встает поспешно.

Рюрик
Почто смущаться вам?
— 116 —


Действие второе

Не разрушать любовь над вами я владею;
Над склонностью сердец я права не имею.
Лишь с огорчением о том жалею я,
Что нежность вашу днесь тронула страсть моя:
Но если б предо мной своих вы чувств не скрыли,
Моею б горестью себя не огорчили.
В ельмир
Великая душа! восторгов сих виной
Благодарением наполненный ум мой.
В сем сердце лютыя любви вонзенно жало
Ужасного во мне преступна яд скрывало.
Я, страстью ослеплен, не смел о том и мнить,
Что тот достоин лишь ее боготворить,
Кто в подвигах богам возмог уподобляться,
В любви сей торжеством достойно украшаться
Прилично лишь тебе. Пламирина краса,
Какий бесценный дар! в котором небеса
Устроили тебе достойную награду
За счастье Севера, кой зрит в тебе отраду.
Вещая с ней, познал я ныне в первый раз,
Коль низок для нее моей любови глас.
Блистаньем дел твоих мне душу озарила,
И дерзку мысль к тебе в почтенье пременила;
Я пал к ее ногам; ты сердце зришь мое.
Перун! Вельмирово расторгни бытие,
Коль Рюрика я сим хоть мало прогневляю.

Пламира
Я Рюрика равно с Перуном обожаю.

В ельмир
Колико я теперь горжуся чувством сим,
Что цену днесь познал достоинствам твоим.
Горжусь, почтением горя к тебе неложным:
Блаженством ныне чту, для смертных всевозможным,
Названье заслужить я Рюрика раба.
С названьем сим моя блистательна судьба.
— 117 —


Рюрик

Рюрик
Раба? Вельмир! раба? их Рюрик не имеет;
Коль беден тот монарх, рабами кто владеет!
Рабов судьбина — страх, владыка их тиран;
Он ужасается названья сограждан:
Законы правоты, законы столь святые,
Во сердце у него удары громовые;
Единой лести яд, как сладость, он пиет;
С рабами где монарх, там правды, счастья нет.
Та ненавистна власть, что страхом огражденна,
Оградою самой должна быть истребленна.
Навек исчезни власть, могущая лить кровь;
Утеха царская есть подданных любовь:
Ее снискать стремлюсь всего на свете боле.
Коль подданны в сердцах, с весельем, в полной воле,
С единодушием монархов чтут закон:
Коль счастлив тот монарх! отрада всем сей трон!
Достойным кто меня своей любови ставит,
И слова тот «раба» слух Рюриков избавит.
Монархом быть хочу, каким бы зреть желал
Монарха сам, когда б в подданстве обитал.
Где истина видна, там счастье не превратно:
Мне дружбой подданных величество приятно.
Отвергнув рабство, ты наполнись дружбой сей,
Вещай: ты жертвуешь мне страстию своей,
И мнишь, что жертва та душе моей отрада?
Ах! нет; коль вашей я взаимности преграда,
Ничто не сделает, чтоб я себя забыл
И, сердцу следуя, душе бы изменил.
Как может подданный народ мне быть послушен,
Коль, страстью омрачен, я буду малодушен!

Вельмир
Когда б Вельмир в любви встречал взаимну страсть,
Не рушила б любви сей никакая власть.
Ты знаешь, государь! что в вольности рожденный,
Старейший в обществе правленья совмещенный,
Над чувствами терпеть владыки не привык,
Ни сердца чувств таить не может мой язык.
— 118 —


Действие второе

Когда б я был любим, ничто мне все препоны;
Ни власть монаршеска, ни света все короны,
Ни самый лютый рок не страшен бы мне был.
Пускай против меня он все б вооружил!
Он не разлуку бы увидел, только жертвы:
Взаимно грудь пронзив, мы пали б оба мертвы;
Соединил бы нас кровавый сей венец.
Смерть — страсти торжество, гонению конец:
Но ежели сей огнь, все наших душ блаженство,
В которой смертного в сей жизни совершенство,
К блаженству твоему в крови ее горит;
Знай, Рюрик, что в тебе Пламира душу зрит.
Взирая на нее с восторгом я душевным,
Подвигнуть должен ли тебя ко чувствам гневным?
Кто солнца красоты не станет обожать?
Не страсть, почтение в душе моей питать
Я начинаю к ней, и равное с тобою.

Пламира
Когда сердца к любви назначены судьбою,
Достоинство ль, краса ль возможет нас тронуть,
Или не знаю что воспламеняет грудь,
То можно ль в них сокрыть хоть мало принужденье?
Я Рюрику могла б соделать угожденье,
Открывши истину владыке моему;
Тревожить склонности не свойственно ему:
Герой и лютости судбины победитель
Не может быть сердец пылающих гонитель.
Ах! мне ль притворствовать! сей гнусный лести вид
Есть низость лишь души и мне нанес бы стыд.
О, вот что страшно мне: мог Рюрик быть уверен...

Рюрик
Чем более в крови пылает огнь безмерен,
Ужасней тем для нас и самые мечты;
Души Пламириной бессмертны красоты
Толико Рюрику блаженство представляют,
Отрады коего все в свете превышают.

— 119 —


Рюрик

Чем больше лыцуся я надеждой быть твоим,
Тем меньше верю я, что я тобой любим.
Пламира! не вини сомненье толь прелестно;
С безмерной радостью оно всегда совместно.

Пламир а

Но хладнокровие, с которым ты вещал,
С которым мниму страсть в Пламире ты прощал,
Монарха кроткого в очах моих являло:
А не любовника мне чувства изъявляло.
Рюрик
Пламира! ах, познай, колико страстен я!
В сей час, когда душа пронзенная моя
Долг строгой истины и важность царска сана
Стремилась сохранить, а люта в сердце рана
Почти лишала чувств, простерши хлад в крови!
Но должен ли монарх всем жертвовать любви?
Для счастья подданных себя всего лишает,
Отрада сограждан в нем все превозмогает;
Сколь благость всем являть его священный долг,
Толико должен быть к себе владетель строг.
Сей строгий долг, во мне ничем не нарушимый,
Еще вещает вам: взаимно коль любимы,
Вы разрушаете свою нежнейшу страсть,
Чтоб жертвой сей почтить самодержавну власть;
Сие не должное противу чувств почтенье
Вменяет ваш монарх в жестоко преступленье.
Когда разлука в вас хоть каплю слез прольет;
То горести моей ничто не превзойдет.
О боги! Рюрика жизнь лучше прекратите;
Но быть виною слез его не допустите.

Вельмир
Престань, о государь! ты благостью своей
Вельмира убивать.

Пламир а
Или в душе твоей

— 120 —


Действие второе

Считаешь, государь, Пламиру униженной,
Когда открыл любовь его глас дерзновенной?
Или не веришь мне, что я горю тобой,
Что ты всех чувств моих и мыслей всех виной?
Ах! если б я равно была тобой любима,
То страсть твоя ко мне, ничем не победима,
Не стала б в благости искать себе препон,
Чтоб тем навлечь себе и мне прегоркий стон!
Великодушие ль или мною страсть презренна
Совместника творит тобою побежденна?
В восторгах нежности не можно рассуждать:
Вот все, чтобы своим предметом обладать,
В котором жизнь души и жизни свет считаю.
В сем пламени венца и трона я не знаю:
Царь мира он иль раб, в глазах моих равно.

Рюрик
Я чувствие в душе питаю лишь одно,
Чтобы велениям твоим мне быть подвластну.
Пойдем во храм богам предати волю страстну
И обручением начнем мы связь сердец;
Да брачный вскоре бы покрыть нас мог венец.

Явление 3

В ельмир
{один)
А я против него дерзал вооружаться!
Я мог с его врагом ужасным соглашаться!
С врагом, кого наш князь всех паче превознес,
Кому он даровал все благости небес.
Вадим! колико ты в твоей гордыне злобен!
Но что вещаю я? Я сам ему подобен.
Ах! чувствую в душе грызущий некий глас,
Расскаяние! стыд! где скроюся от вас?
О страсть! какое ты исторгла обещанье!
Я слово дал снести дней люто окончанье,
— 121 —


Рюрик

Отца достойного бессмертных алтарей!
Любви в сем сердце нет, исчезло слово с ней.
Явление 4
Вельмир и Вадим.

В ад им
Спасай ты жизнь свою, спасай, Вельмир несчастный!
Коварством дышущий тиран наш преужасный
Под кровом благости скрывает злобы меч,
И скоро кровь твоя в отмщенье будет течь.
Уж Рюрик мщением к совместнику пылает
И тайно умертвить тебя повелевает.

Вельмир
Мне Рюрик смерть...

В ад им
В сей час он казнь тебе нарек.
Убийство мне вруча, он посрамил мой век.
Народу подавать властительны законы:
Вот права истины, блистательной короны.
Коль точно винен ты, перед лицом граждан
Преступнику удар быть должен смертный дан.
Коль Рюрик здесь монарх, законно здесь владеет,
Почто ж законами казнить тебя не смеет?
Чтоб в слепоте своей народ, прельщенный им,
И в казнях чувствовал, что князем он любим.
Вот хитрость адская, который мы сраженны!
Иль чести своея мы будем ввек лишенны?
Что медлим истребить мучительства следы?
Пойдем вкусить, пойдем, геройства мы плоды.
Пускай торжественно свершится обрученье:
Оно умножило мне смертно огорченье.
Заплатит жизнию за горесть Рюрик нам;
Не в одр тебя, во гроб проводит ныне храм;
Твой гроб мне к трону путь, достигну лишь порфиры,
Вельмира нареку супругом я Пламиры.
— 122 —


Действие второе

Вельмир

Кто Рюрик, знаю я; но верить не могу,
Чтоб в чувствах равен был он честности врагу;
Или, не знав до днесь коварства я и тени,
Напрасны, может быть, в душе внимаю пени:
Но я уж предприял, исполню чести долг.

Явление 5

Вадим
(один)
О властолюбие! души моей ты бог!
Я гласу твоему единому внимаю,
И для тебя на все злодействия дерзаю;
Не ставлю ничего священным в естестве,
Чтобы взойти на трон во славе, в торжестве.
Но ах! ни в ком не зрю я чувств, со мной согласных!
Я трачу дни мои лишь в замыслах напрасных.
Иль все гнушаются за гордость ныне мной!
Находит смертный всяк согласного с собой:
А я в сей самый час к коварству прибегая,
Коварно смертию Вельмира устрашая,
Хотя согласие я в нем и обретал;
Но на лице его противну мысль читал.
Пусть все против меня: повергну князя мертва,
Иль гордости моей сам буду ныне жертва.

Конец второго действия


Действие третье

Явление 1
Вадим и Пламира (в венце}.

В ад им

Блистаньем царского украшена венца,
В числе рабов своих днесь видишь ты отца.
С монархом разделя величество на троне,
Вадиму дочь его уже страшна в короне;
Мне взор твой, кажется, законы подает,
Меж князем и рабом отнюдь средины нет.
Не дерзость ли уже, что я предстать днесь смею
В чертогах княжеских пред дочерью моею!
Пламира

Какий ужасный глас родитель произнес!
Не гром ли слышу я разгневанных небес?
Тебе душа моя всегда была открыта;
Или на свете есть судбина знаменита,
Могуща истребить к родителям любовь?
Ты жизнь мне дал, твоя течет в Пламире кровь,
Тебе вся мысль моя природой покоренна;
Любить тебя душа Пламиры сотворенна:
Тебе покорствовать — вот верх отрад моих!
Несчастна дочь твоя в слезах у ног твоих
Со страхом вопрошать родителя дерзает:
Что нежности ее родительской лишает?
Скажи проступок мой иль грудь пронзи мою,
Когда престал любить Пламиру ты свою.
В ад им
О коль противно мне такое униженье!
Жесточе мне всего монарха уваженье!
— 124 —


Действие третье

В нем скрыта горестна и страшная судьба,
В нем вижу я в себе лишь важного раба:
Хоть раб я ныне твой, но раб сей — твой родитель;
Мне боги дали власть, и я твой повелитель;
Отъяти власть сию бессильна смертных мочь:
Скажи, исполнит ли отца веленье дочь?

Пламир а
Ах! разве я твоих велений недостойна?
Но нет; и в совести, родитель мой, спокойна;
Преступна низости до днесь не знаю я,
Закон души моей — едина власть твоя;
И ежели твои желанья мне священны,
Хоть мыслию в моей душе неутвержденны,
Пускай поглотит ад меня и сей мой стыд;
Страшнее ада мне сносить преступна вид.
Ах! нет; я льщусь, что я не столь себе ужасна,
Твой глас спасет меня от ужаса напрасна.
Лишь только скажешь ты, я верно знаю то,
Пламиру более уж не смутит ничто;
Едва в мой слух твое проникнет повеленье,
Пламиры радостной ты узришь исполненье.
Вадим

Прости, любезна дочь! я оскорбил тебя.
Размучен, всю мою надежду погубя,
В тебе лишь моего я зрю лучи блаженства,
Тобою всех моих желаний совершенства
Достигнуть я могу: коль хочешь, можешь ты
Соделать существом до днесь мои мечты.
Уже ты Рюрику в супруги обрученна,
Успехом стала вдруг надежда обновленна:
Тебе вручаю я сей опыт совершить,
Чтоб радости плоды тобой я мог вкусить:
Участницею став блистательной короны,
Со князем быть всегда торжественны законы
Пламире здесь велят; отверзты уж стези;
Прими ты сей кинжал, грудь Рюрику пронзи.
6 3ак.4334

— 125 —


Рюрик

Пламир а
О страх! что слышу я? Кровь в жилах замерзает!

В ад им
Пламира ли мое веленье отвергает.
И твой ли грудь мою разит строптивый взгляд?
Трепещешь ты! в тебе я вижу весь мой ад.
Чудовище, к моей погибели рожденно!
Так самым острием ты будешь пораженно,
Которым мне твоя преступная боязнь
Отвергла совершить врагу достойну казнь.
Гнев, ярость, мщение! я вам единый внемлю;
Умри, преступница! ах, что я предприемлю!
Пламира

Вот грудь моя! рази в свирепости твоей,
Отъемли жизнь, и кровь свою во мне пролей;
Пламира от тебя приемлет смерть бессловна:
Грудь Рюрику пронзить страшуся, в том виновна.
Ты мне отец, а он отец славянам всем:
Ты первый из сынов его во граде сем;
И если свет очей славянских помрачится,
Убийцу сам Вадим карать вооружится.
Вадим
Ты, к преступлению прибавя дерзку речь,
Не думай к жалости мой гордый дух привлечь;
Пусть, славу погубя, славяне те презренны,
Что пышным именем вельможи оглушенны,
С восторгом рабствуя, боготворят свой стыд:
Вадима чувствие толь низко не затмит.
Увидь, преступница, весь ужас страшной бездны,
Куда влекут мой род мечты толико лестны;
Почто бессилен стал в тебе природы глас,
Который лишь один одушевлял всех нас?
Почто Вадимово пред всеми возвышенье
Бывало чувств твоих и гордость, и прельщенье?
— 126 —


Действие третье

А днесь в душе твоей заемлет то иной,
Ни родом-отчеством не съединен с тобой?
Порфира, власть его ту сделала премену;
Оставь против себя толь гнусную измену.
Коль княжеский тебя прельщает столь венец:

(отдав ей кинжал]
Соделай, чтоб его носить мог твой отец.

Пламира
(приняв кинжал]
Какое лютое веление приемлю!
И чьею кровию должна багрить я землю?

Вадим
Врага Вадимова, врага славенских стран.

Пламира

Но кто сей враг? и кто отечества тиран?
Не тот ли, кто его отрады сокрушитель,
И кто самих богов всей благости рушитель
Прости! Смятение, со страхом съединясь,
Из глубины души исторгло дерзкий глас.
Влечет меня к нему доброт безмерных сила,
Представив Рюрика, все прочее забыла.
Сия рука должна, ах! что вещаю я!
Нет, нет! страшней всего едина мысль сия.
Кто! я дни Рюрика драгие всем скончаю?
Дни Рюрика, в ком жизнь и душу обретаю?
Прочь, люто острие! что зрю? страшишься ты
Всея вселенныя разрушить красоты;
В трепещущих руках и само ты трепещешь:
Согласно ты со мной смерть княжеску отмещешь,
Любезно острие! не обагрись вовек
Священной кровию отрады человек.
Внемли: о князе как взрыдают все народы.
Я слышу страшный вопль и самыя природы.
Весь тартар возмутив, стенящи небеса
Ждут с трепетом того кровавого часа,
— 127 —


Рюрик

В который и земля от страха содрогнется,
Когда кровь Рюрика на землю полиется;
Готова молния и громы уж висят,
Убийцу поразив, низвергнуть в вечный ад.
Убегнем мы отсель, несчастливый родитель!
Я слышу, весь народ — отчаянный нам мститель —
Бежит казнить врагов, узнавши умысл твой.
Сокроемся от них и скроем ужас свой.
[Пал на колени.)

Правители небес! Вы Рюрика спасите,
Полжизни у меня, всю жизнь мою возьмите
И, приложив ко дням владыки моего,
Для счастья сограждан умножьте век его.
Ах! я ль одна? о сем славяне все взывают,
Для жизни княжеской все жизни прилагают:
А я, пред алтарем свершив любви обряд,
Богами утвержден, для всех народов свят,
Души и сердца в нем блаженство обретала
И Рюрика назвать супругом я дерзала.
Так! Рюрик — мой супруг, вещали боги то;
Но если нет тебя — и боги мне ничто:
Коль век твой сохранить они бессильны будут,
Славяне сих богов ничтожных позабудут.
Ах! нет, мне все твердит: всесильно божество
Творений зрит своих во князе торжество.
Помыслить зло ему все смертны ужаснутся,
И омертвеет смерть, дерзнув ему коснуться.
Могу ль злодейством сим восстать против богов?
Вадим

Весь дух мой гневом стал от дерзостных сих слов:
Против богов? Скажи — против проклятой страсти:
Она против моей в тебе бунтует власти.
Тебе ль, преступница, богами мне грозить?
Твой Рюрик бог.
[Вырвав у ней кинжал.)
Я сам могу его сразить.

— 128 —


Действие третье

Увижу, в ком найдет от рук моих спасенье?
Ах! он нашел его: твоей души прельщенье
Всю сладость торжества отъемлет у меня;
И, может быть, в сей час, Вадима ты кленя,
Забыв отца, гордясь владычицы названьем,
Уж мнишь раба во мне подвергнуть наказаньям?
Прокляту мысль сию закрывши небесами,
Ты ужаснуть меня стремилася богами.
Что нужды в том богам: Вадим иль Рюрик князь?
Меж их величеством и нами что за связь?
Неизмеримостью вселенной управляя,
Приметна ли для них пылинка здешня края?
Властители, жрецы, для выгод лишь своих,
Иль благость, или гнев, народу славят их;
Во свете движет всем или корысть, иль слава,
Другого, кроме их, не знаю я устава.
Когда б на будущи случаи не взирал,
Без помощи б твоей я Рюрика попрал.
Толь грозных всем богов нимало не робею;
Но смерть врага купить я смертию моею
И помышлять о том нимало не хочу:
Я в гибели его отрад себе ищу.
Тобой сразить его могу я осторожно;
Убийцу скрыть от всех мне легче будет можно.
Все знают страсть твою, и подозренья нет,
Чтоб Рюрику могла навек затмить ты свет.
Я первый прах его горчайшими слезами
Пред всеми омочу народными глазами.
Он жив — мой лютый враг; умрет — бог будет мой;
Мой жребий рабствовать возьмет во гроб с собой.
Какий восторг души, сколь радость мне велика!
Вадим на трон взойдет, Вадим — славян владыка!
Пускай содрогнется в тот миг все естество;
Ты будешь мне тогда едино божество,
Которым я венца и власти достигаю.
(Становясь на колени.)
У ног твоих тебя, Пламира, умоляю.
— 129 —


Рюрик

Пламир а
(падает в кресло)
Чего я дождалась.

В ад им

Мой униженья стыд
Иль в чувствиях твоих премены не творит?
Скажи, я раб ли твой, или я твой родитель?

Пламира
Ты дней моих творец и ты же их рушитель.

Вадим
Прими ж достойну мзду злой склонности твоей.

(Хочет заколоть ее и видит входящего Рюрика.)

Явление 2
Те же и Рюрик.

Вадим
Мой князь, ты зришь души терзание моей,
Как громом, изумлен я дерзкими словами:
Пламира, стыд мой зрак покрыл теперь слезами,
Пламира лютыя измены кроет яд:
К Вельмиру страстию все чувства в ней горят.

Рюрик
О рок! что слышу я!

Пламира
Какое пораженье!

Вадим

Дерзнула мне открыть толь гнусно преступленье,
Презрев любовь твою, презрела и венец.
Того ли ждал ее при старости отец?
— 130 —


Действие третье

Не знаю, жив ли я от горести и гнева?
Страшись, преступница, страшися смерти зева!
Мне легче смерть твою безвременну стерпеть,
Чем чувства низкие в душе твоей узреть!
Кого презрела ты? богов и смертных друга!

Рюрик
Давно ль, Пламира, ты клялась любить супруга?
Давно ли Рюрика сим именем почтить
Желала и с ним трон славянский разделить?
Я завтра к алтарю тобой нес сердце пленно,
Чтоб было браком ввек с твоим соединенно;
Я в обручении зрел верх твоих отрад,
И радостью моей был радостен весь град.
Ах! то ли мне тогда твои вещали взоры,
Что правы от меня заслужишь ты укоры?
Приличен ли душе Пламириной обман,
Которым Рюрик твой толь злобно растерзан!
Я зрел у ног твоих счастливого Вельмира,
Но что вещала мне коварная Пламира?
Не я ль оправдывал сердец взаимну власть?
Не я ль соединял навеки вашу страсть?
За что ж наказывать того за легковерность,
Кто не дерзал любви поколебать в вас верность?
Почто свидетельми иметь себе богов,
В измене сказанных тобой пред ними слов?
Пламира! слезы я в глазах твоих встречаю,
Прости, коль я тебя укором огорчаю.
Я проникаю все сокрытия вину;
Препоной к правде зрю я власть мою одну;
Мне трон противен мой и титла все велики,
Коль правда кроется от имени владыки.
Я не далек от вас, я друг ваш и отец,
Я сам спрягаю ваш завидный жар сердец.

Пламира
Ужели то тебя, родитель мой, не тронет,
Что бедна дочь твоя терзается и стонет?
— 131 —


Рюрик

Вадим
Стени, я так хочу; всех зол достойна ты;
Низвергнися во ад с небесной высоты;
Проклятие мое неси туда с собою,
Да возгнушается и самый ад тобою;
Сокрой от глаз моих преступнический взор,
Любезный прежде мне, днесь мук моих собор.

(Пламира уходит.)
Яввление 3
Рюрик и Вадим.

Вадим
Какие лютые разят меня удары!
Всю внутренность мою воспламенил гнев ярый!
При воспитании за все мои труды,
Какие горестны вкушаю я плоды!
Надежда в старости мне дочь была едина;
А ею днесь моя унижена судьбина;
Ты сердце ей вручал, деля с ней пышный трон:
Но что же за любовь от ней приемлешь? стон.
Коль храмы во сердцах славян тебе готовы,
Как смеет чувствия питать к тебе суровы?
Каким стыдом Вадим стал вечным посрамлен:
Князь Рюрик дочерью моею оскорблен!

Рюрик
Коль подданных сердцам могу я дать отрады,
Уж Рюрик собственной не чувствует досады;
Коль не могу я быть Пламирою любим,
Могу ли в счастии препятствовать я им?
Пусть пламенем любви горят они сердечным,
Пусть наслаждаются они союзом вечным;
Пойдем; медлением своим не должно нам
Унылость приключать счастливым их сердцам.
Я радости граждан всечасно зреть желаю,
И, кроме сей, другой я радости не знаю.

— 132 —


Действие третье

Вадим
Ты благостью своей лишь гнев умножил мой:
Чего лишаюсь я, строптива дочь, тобой?
Ты препинаешь мне ко счастию дорогу,
Ты испытаешь всю мою горячность строгу,
Когда величество презреть дерзнула ты.

Рюрик
Все прелести его лишь ложные мечты:
Презренна лесть царей с бессмертными равняет;
Но смертен царь, как все, лишь более страдает
И лютую печаль, его что сердце рвет,
Он должен скрыть, чтобы ее не видел свет.
Ах, если подданны, любя его душевно,
Чело от горести узрят владыки гневно,
Чего не сделают, чтоб грусть смягчить ему?
Давно ль я жертву зрел смущенью моему?
Два сердца страсть свою передо мной сокрыли!
Два сердца для меня все горести вкусили.
Ты сам не для меня ль толико раздражен,
Противу дочери за князя воружен,
И гневом страждущу ее терзаешь душу?
Я устрашусь себя, коль их любовь разрушу.
На место строгости познай своих в них чад;
Родительской любви твоей нежнейший взгляд
Их души оживит. За их неоткровенье
Пускай накажет их Вадимово прощенье;
Твой просит князь о том.

Вадим

Помысли, государь!
Что клятвы внял твои божественный алтарь;
Пламира быть твоей клялася небесами,
Те клятвы приняты бессмертными богами.
Прости, коль смело так дерзаю я вещать;
Властны ли смертные богами презирать?
Пламира действом сим меня терзает боле:
Она противится богов всесильной воле.
— 133 —


Рюрик

Рюрик
Ко браку лишь стези открыла клятва та,
А брак не совершен; несчастная чета,
Друг друга рассмотрев, имеет то во власти
Предупредить свое супружество без страсти.
Сколь горестен бы был всех краткий смертных век,
Когда б сей вольности лишен был человек!
То правда, что богам произносят напрасно
Обеты клятвенны бесчестно и ужасно;
Но если благость их дала нам сей закон,
Виновен ли, что мной исполнен будет он?
Ты зришь, невольных клятв гнушаются и боги.
Не так, как смертные, они ко смертным строги;
Не стонами велит всесильна благодать
Зиждителей своих творенье познавать.
Блаженство наше в них творению причиной;
Приятна жертва им лишь в радости единой.
Коль нашим слабостям они благоволят,
Премену клятв они Пламириных простят.
Почто ж упорствует отец ей, столь любезный,
Прощеньем дочери отреть ее ток слезной?
Нам боги жизнь дают, а в жизни огнь любви:
Как можем погасить мы огнь сей во крови?
Вадим

Коль боги меньше бы давали нам свободы,
Не знали б, может быть, зол наглые народы!
Моя в Пламире кровь, а страсть ее — мой глас;
Противиться ему дерзнула в первый раз.
Я дерзость истребить хочу в ее начале:
Не допущу, чтобы на сем преступка жале
К погибели моей злы яды возросли.
Не защищай, мой князь, ты изверга земли:
Ей казни лютые моя готовит ярость,
Презренья в дочери моя не стерпит старость.
Рюрик
Коль просьбой не могу склонить Вадима я,
Чтоб радости в любви вкусила дочь твоя,
— 134 —


Действие третье

Когда отцу отец во гневе не внимает;
Так дочь простить тебе твой князь повелевает.
Осыплю благостьми Вельмира твоего:
Пламирой коль любим, достоин он всего.
Ты сам, узрев сие, доволен ими будешь,
И в их объятиях все скорби позабудешь.
Поди и оправдай у них, мой друг, меня,
Скажи, что счастлив я, на век их съединя.

Вадим

Я гласу твоему противиться не смею;
Коль князь мой повелел, я гнева не имею.
(Рюрик уходит.)

Явление 4
Вадим
(один)
Давно б к тебе любви в сем сердце храм пылал,
Когда б твой трон души моей не обольщал.

Конец третьего действия


Действие четвертое

Явление 1
Вадим и Вельмир.
Вадим
Еще ли сей удар удерживать мне должно?
Отчаянья сносить мне более не можно.
Владычеством мой век прославити спеша,
Отвергла крови глас прегордая душа.
О дочь несчастная, колико днесь страдаешь!
Но тени горестей моих не ощущаешь.
Внемли, от казни ты стал мною свобожден:
Но сим над бездною Вадим постановлен,
И способа уж нет избавиться напасти;
Исчезнуть должен я от Рюриковой власти.
Призналась дочь моя, что чувствует любовь,
Которую Вельмир зажег ее всю кровь;
Исчез вдруг кроткий князь и в ярости великой
Явился предо мной разгневанным владыкой;
Наполнясь ревностью, он мщеньем воскипел,
Не знает в ярости, где мщению предел!
Всей силой воружен мучительныя власти,
Он клялся ужасом торжествовать во страсти:
Уже я с дочерью в чертогах страшных сих,
Как пленник заключен, превратностей жду злых.
Сия ужасна ночь своим кровавым мраком
Иль гибели моей пребудет вечным знаком,
Иль вознесет меня превыше всех отрад;
Меня иль Рюрика ждет в жертву ныне ад.
Увидим, кто кого удачнее в коварстве,
Монарх иль раб его, алкающ быть на царстве?
Он спит в величестве, но бодрствует Вадим,
Смерть в одр к нему несет, отвагой предводим.

— 136 —


Действие четвертое

Свершив удар, народ я усмирить умею,
Когда короною и скиптром овладею.
Единый Гостомысл опасен мне по сем,
Но тайною рукой умрет в пути своем.
Я знаю, что мой век продлит не долго славу;
Но ты славянскую наследуешь державу,
Единой дочери монарховой супруг.

В ельм ир

Страшусь приять ее из обагренных рук,
И к царствию в себе даров не обретая,
Стать на чреде своей есть мысль моя прямая.
В ад им
Владычеством моим тебе пример подам;
Все трона прелести явлю твоим глазам
И научу алкать величества блистанья;
Взнесу я мысль твою превыше упованья.
Когда бы равенство меж нас доднесь цвело,
Никто б возвысити не смел свое чело;
Когда ж единожды владычество явилось,
Оно в душе моей и в сердце водворилось;
И ежели возмог быть Рюрик князем здесь,
Так может и Вадим прият корону днесь:
Почто же и тебе искать себе преграды
Достигнуть вышнего владычества отрады?
Ты должен лишь хотеть; вот все, чего хочу.
Мой жребий рабственный преобразить лечу;
Мгновенно протекут минуты мне несносны;
Минуты, коих ждет кинжал сей смертоносный,
Наполнят сладостью всю внутренность мою,
Скорей простри, о ночь, всю темноту твою,
Медлением твоим я только разрываюсь:
Не тьмы, я бледного лишь света ужасаюсь.
Останься здесь, простри в молчании свой взор,
На все отважности дерзая, буди скор.
Как час убийственный в полунощи настанет,
Противный Рюрик мне навеки мной увянет.

— 137 —


Рюрик

Устрой, чтобы везде хранилась тишина;
Сия лишь от тебя услуга мне нужна,
Дабы весь град среди покоя не встревожить:
К рассвету же Вадим возможет все умножить,
Чтоб безопасностью твердейшей огражден,
Явился к подданным в порфиру облечен.
{Уходит.}

Явление 2
Смеркается.
Вельмир и Пламира.

В ельмир

Предотвратить удар употреблю все силы.
Тебя ль, Пламира, взор встречает мой унылый!
Ты князя любишь ли? Беги скорей к нему,
Беги к дражайшему владыке моему
И возвести, что смерть уже ему готова:
Вадимова душа надменна и сурова
Спешит к нам в Рюрике попрать богов завет.
Чтоб отчество спасти, родству спасенья нет;
Спаси отца славян, пусть гибнет твой родитель,
Когда стремится быть всех лютых зол творитель.
Пламира

Коль замысл и тебе убийственный открыт,
Когда еще твой друг в Вадиме не забыт:
Мы лучше пременить потщимся злобу люту.
Способствуй мне упасть пред ним в сию минуту.
Воздвигнем мы в душе его попранный долг.
Вельмир
Когда глас совести он заглушить возмог,
Что может просьба в нем? Что может глас природы?
Он твердо предприял, чтоб северны народы
Дражайшей кровию владыки изумить,
— 138 —


Действие четвертое

И изумленных сих под иго покорить.
К убийствию рука изменой ополченна,
Злодейством в нем душа единым воспаленна;
Коварство новое с коварством съединя,
Вовлечь в кроваву сеть стремится и меня.
Гнуснейший тот злодей, кто сопричастен кову,
И зная то, молчит; стократно казнь сурову
Молчанию его достойно восприять;
Злодействие острит молчания печать.
С каким лицом пред свет покажемся мы дневный?
К нам каждый солнца луч, в своем блистаньи гневный,
С собою бездну мук неся, спадет с небес:
Отрем ли жизнью мы народных токи слез?
И в тартар князя суд на нас с тобой достигнет,
Неблагодарность там казнь нову нам воздвигнет.
Пламира! трепещи к родителю любви.

Пламир а
Природа царствует в Пламириной крови;
Преступном к ней душа моя не помрачится,
Родитель языком моим не обличится.
Мой князь и мой отец любезны мне равно:
Любовь, природа, долг вещают мне одно.
О боги! согласить подайте мне их средства!
Спасите князя век, родителя от бедства!
Снабдите силою вы вашею мой глас,
Чтоб чудо произвел достойное он вас;
Из сердца злость изгнав Вадима в гневе яра,
Чтоб возгнушался сам он своего удара
И ваши благости почувствовать возмог;
Не страхом, радостью б наполнил сей чертог,
И князя возлюбил и сердцем и душою,
Ему вручить меня счел славою своею.

В ельмир
Сие достойно их, Пламира, торжество;
Но часто злобу зрит спокойно божество,

— 139 —


Рюрик

Вверяет смертному ее исторгнуть жало.
Чтоб сердце трепетать Вельмирово престало,
Повсюду огражду стези кровава зла.
Не мышлю, чтобы злость подобна в ком была.
Иду я испытать сердца царя хранящих,
Под властию моей владыке их служащих,
Чтоб ими упредить славян смертельный стон;
Я ими огражду в ночи сей княжеск сон.

Явление 3

Пламир а
[одна)

Напрасно, страшна ночь, со мраком к нам стремишься!
И в самом мраке ты Пламирой устыдишься.
Родитель! тщетно ты направил к злобе путь;
Везде пред княжеской мою ты узришь грудь.
Я слышу томный шум! Или уж ад ска злоба
Отверзла Рюрику в сей час дверь мрачна гроба?

Явление 4
Рюрик и Пламира.

Рюрик
[в смущении)

Отдавши сладку сну все тяжести забот,
В объятиях любви спокоен смертных род.
Все смертны твоему, о ночь, должны покрову,
Что с утренней зарей воспримет всяк жизнь нову:
А я, о мрачна мгла, в объятия твои
Не сладкий сон несу, но жалобы мои,
Которы облегчат на сердце тяжко бремя:
Но только лишь пройдет мгновенно жалоб время,
Стократ сильнее дух воспламенит любовь,
И сердце раздирать она стремится вновь.
— 140 —


Действие четвертое

Порфира! трон! моей вы радости препоны!
Или трепещешь ты, о нежна страсть! короны?
Любовь! тобой познал, что лишь притворства вид
Царю величеством неимоверным льстит;
Снедати горести — вот жребий лишь владыки!
Вот почести его, вот титлы все велики!
Дела, с величеством соединенны, нам
Пролиться не дают в свободе и слезам,
Чтоб ими облегчить души стесненной тягость;
Чела померклого сама страшится благость:
Вот в чем равняться с ним не смеет человек!
А бог любви любовь лишь равенству нарек:
Какие ж радости вкушать отцу народа?
Любовью нежною живится вся природа,
Вкушает нову жизнь от ней безмолвна тварь;
Не смеет сердца ей отдать единый царь:
Так где же прелести блистательной короны,
Коль с ней сопряжены толь лютые законы!

(Садится в кресла и облокачивается на стол.)
Явление 5
Те же и Вадим.

Вадим
Кровавый час настал; желанна тишина!
Ты можешь мне успех подать теперь одна.

(Увидя Рюрика, идет тихо, озирается всюду, заносит
кинжал на Рюрика, Плаллира его удерживает.)

Пламира
Ах, что ты предприял!

Вадим
(испугавшись, уронил кинжал и, вдруг ополлнясъ)
Ужасно преступленье!
(Рюрик, пораженный криколл., встает.)
— 141 —


Рюрик

Вадим

На жизнь монархову проклятое стремленье!
Пламириной рукой кинжал сей вознесен;
Сим ужасом весь дух Вадимов поражен!
О ты, прегнусное страшилище вселенной!
Не содрогался в душе любовью пленной,
Как к действу приступить не содрогнулась ты!
Но боги в нем хранят небесны красоты:
Все муки смертные за подвиг сей суровый
Бессмертных и людей судом тебе готовы;
Вступите, стражи,
{страж<и> вход<ят>)
вы, храня владыки дни,
Которы благости богов льют к нам одни,
Вы так ли клятвы долг ко князю сохранили?
Почто убийцу вы в чертог сей допустили?
Возьмите дочь мою: она сей лютый враг;
Возьмите сей кинжал и скройте с ним мой страх!
Любовника ее, коварного Вельмира,
К убийству ныне кем привлечена Пламира,
Темницы страшныя повергните во мрак:
Вас только извинит усердия сей знак.

Пламира
[влекома воинами)

Разверзися, земля, и скрой меня скорее,
Мне жизнь моя всего ужаснее и злее!

Явление 6
Рюрик, Вадим и часть воинов.

Вадим
Земля и небеса со мною вопиют!
Пламире смертну казнь изрек уже мой суд;
— 142 —


Действие четвертое

Спасши сих извергов и Рюрик сам не властен.
И с ней погибнет тот, кто замыслу причастен;
Вот благости твоей ужасные плоды!
От ней родилися толь грозные беды.
Священной кровию багрить сии чертоги
Не допустили вы моей рукою, боги!
Прерван моей рукой славян всеобщий страх:
Но что я зрю? Лицо монаршее в слезах!

Рюрик

Я плачу, зря людей ужасно преступленье;
Ток горьких слез лиет к сим бедным сожаленье.
О боги! ежели кому какое зло
Владычество мое соделать возмогло,
Избавьте вы меня от века толь постыдна:
А если кротка власть во мне кому завидна,
Пускай увидит он: блаженство ль мне она?
Но если власть сия богами мне дана,
Злодейства истреблять велят мне их законы:
Преступкам надобны жестокие препоны.
Со всею благостью богов бессмертный дом
Бросает иногда на землю страшный гром,
И им противников их благости карает,
Наклонных смертных к злу, от зла тем отторгает:
И доброта должна под игом злобы пасть,
Коль злобу сокрушать не устремится власть,
Преступкам должно казнь; что я сказал, несчастный!
Казнь, трепещи, тиран свирепый и ужасный!
Кто власть безмерную толику дал тебе,
Чтобы исторгнуть жизнь подобному себе?
Бесчестно отнимать и то, что дать возможно,
А жизнь есть дар богов: ей благо непреложно
Устроивать всегда; вот власть одна царей!
Вадим

Но если нить прервать твоих стремятся дней,
Тогда отечество сей казнью долг исполнит
И ужасом сердца строптивые наполнит.
— 143 —


Рюрик

Ко разрушенью злых могущих быти мер
Потребен в обществе разительный пример.
И где подобие меж гнусными врагами
С царем, сравнившимся щедротами с богами?
Когда в преступок мог погрязнуть человек,
Он смертным яд, богам его противен век;
Его разрушить чту я должностью святою:
Народные беды ты чтишь своей бедою.
Оставь народу мстить за князя своего.

Рюрик
О месть! я имени страшуся твоего!
От власти твоея все страждут человеки:
Она не покорит души моей вовеки.
Хотя бог мщения гром мещет иногда:
Не узрит жертв моих бог мщенья никогда.
Отчаясь на меня, пускай ярится злоба,
Пусть адом на меня ее полна утроба,
Чтоб сердце Рюрика себе поработить:
Имею способы ей жало притупить.
Повергнет предо мной ее мое прощенье:
И вот достойное царей великих мщенье!
Единым тем хвались, о ты, свирепый рок!
Что благость ты мою поколебать возмог.
Преступок осуждать монарх во гневе скорый
Внимает совести, окончив суд, укоры;
Где оправдание найду против небес,
Что казнь когда-нибудь язык мой произнес?
Виновных обращать на путь с преступна правый
Властителю велят божественны уставы.
Но я виновными убийцев чту своих;
А что ж против меня вооружило их?
Не я ль невинно их в сию низвергнул бездну,
Их души огорчив, соделал жизнь их слезну?
И может, должен я прощения искать.
Монарх равно, как все, возможет погрешать.
— 144 —


Действие четвертое

Иль слабости своей признать ему невольно,
Коль сердце кем его быть может не довольно?
Порок в венце, граждан есть страшно бедство всех.
Почто ж я не могу достигнута утех,
Чтобы бесстрашно всяк вещал свои досады?
Я превратил бы их в сладчайшие отрады.
Готов признаться я всегда в моей вине,
Чтоб только был блажен народ, любезный мне.
Представь преступников: я с ними изъяснюся,
Друзьями будем мы потом; надеждой лыцуся:
Едва причину к злу откроет мне их глас,
Ее уж более не будет в тот же час.
Гражданам возвращу достойного Вельмира,
Достигнет прежния любви отца Пламира.
В ад им

Едина смертна казнь преступников судьба:
Кровь дочери, ее прельстившего раба
Нужна народу днесь: иду и всем открою,
Какая гибель днесь висела над тобою.
Сберу старейшин всех, престола в них оплот;
Да видят правый суд и боги, и народ.
Что скажут обо мне, как люту злость познают!
И если ты простишь, славяне растерзают
В неистовстве удар поднявших на тебя.
Возненавижу все тогда и сам себя,
Когда ко мне питать все будут подозренье;
Увижу я лишь всех к себе одно презренье;
Как буду возвещать твою народу власть!
Мне легче самому на месте казни пасть,
Чем жизнь потом влачить, толико мне поносну.
Увиди, государь, печаль мою несносну;
Позволь хоть горестну отраду мне вкусить,
Чтоб твердостью души народ весь удивить.
В душе моей живет престрога добродетель.
Ты сам, о государь! ты сам тому свидетель;
— 145 —


Рюрик

Безмолствует во мне родительска любовь,
И должности в душе не поколеблет кровь.
Я втайне пролию горчайших слез потоки,
Но злобы зверския каратель я жестокий.
Прощенья твоего отнюдь не преживу;
В глазах прощающих мой лютый век прерву.
Преступок дочери в моей крови омою.
Когда же в строгости народу я открою,
Коль свято для меня хранение венца,
Тогда весь мир простит рыдание отца;
И зря раскаянье проклятыя Пламиры,
Не знаю, может быть, мой дух пронзенный, сирый
К стопам монаршеским в отчаянье падет
И дочери своей прощенье извлечет.

Рюрик
Вадим! мой друг! равно и я с тобой страдаю
И гнева твоего движенья оправдаю.
Тебе я предаю убийц моих на суд;
Пускай законы им всю строгость изрекут;
Потом уж мне ничто не сделает преграды,
Чтоб жизнь спаслася их от моея пощады.
Вы, стражи, се ваш вождь! Вельмиров больше глас
Да не дерзнет взывать к монаршей службе вас.

Вадим
{отходя)
Что слышу! верить ли блаженству?

Рюрик
{один)
О судьбина!
Необходимость лишь заставила едина
На время горести двух подданных предать;
Им горесть равную сам буду ощущать.
Скорее протеки, о ты, несносно время!
И унеси с собой страданий тяжко бремя.
— 146 —


Действие четвертое

Как будет мне сладка минута в жизни та,
Когда передо мной несчастная чета
Не смерть, но радости должна вкушати будет,
И, увенчавши страсть, печали позабудет.

Конец четвертого действия


Действие пятое

Явление 1

Рюрик
{один}
От имени моя душа трепещет зла,
Коснулась сердцу страсть и зло произвела.
Отец, презревши дочь, отмщает за корону;
Он правосудия жестокому закону
В Пламире сам себя на жертву отдает.
Я должен видеть то, и сам виною; нет,
Дивлюся твердости жестокого Вадима;
Стерплю ль, чтоб голоса, судом произносима,
И винный и судья, страдая, дождались?
Стерплю ль, чтоб за меня и слезы полились,
Не только кровь граждан? Когда владыка я:
Страданья и беды изгнать рука моя
Из областей моих пребудет ополченна;
Не будет власть моя потомством обличенна,
Что правосудия умылся кровью меч.
Хочу с Пламирой здесь начать я кротку речь,
Из коей извлеку несчастной ей спасенье;
Сюда стремит ее монарше повеленье.
Я зрю ее, в глазах трепещут токи слез:
Я сам вострепетал от плачущих очес.

Явление 2
Рюрик и Пламира.
Рюрик
Прелестных от меня не отвращай ты взоров,
Не встретишь никогда от Рюрика укоров:

— 148 —


Действие пятое

Ах! разве только лишь любви несчастной глас
Ко слуху твоему придет в последний раз!
Но я не с тем о ней, стеная, вспоминаю,
Что склонность обрести взаимную желаю:
Не ты виновна в том, что прелести твои
Пленили сердце, мысль и чувствия мои.
К себе бы самому я потерял почтенье,
Когда бы уменьшил к Пламире обоженье;
Твой образ в сердце сем, разрушив мой покой,
Пребудет навсегда и в гроб пойдет со мной!
Я тем лишь познаю существованье мира,
Что существует в нем бог Рюриков — Пламира.
Но если так велят судьба и небеса,
Чтобы завидная богам твоя краса
Другому, а не мне, вселенну заменяла
И нежностью своей в нем душу оживляла,
Не смею я роптать, лишаяся тебя.
Но винен ли и я, несчастливо любя?
Единой от тебя прошу себе пощады:
Позволь мне быть творцом души твоей отрады
И отвратить удар, грозящий смертью вам,
И чтоб Вадим познал твою невинность сам.
Жилище нежности, душа твоя небесна;
Я знаю, что и тень ей злобы неизвестна;
Не верю, чтобы ты себя принебрегла
И грудь пронзить мою отважиться могла.
Убийственный кинжал и твой отец свидетель,
Что ты свою затмить хотела добродетель.
Уверь меня, что то была мечта, иль сон.
Почто ж твой горестный меня пронзает стон?
Ко уверению твое довольно слово,
И сердце уж мое спасти тебя готово.
Пламира
Когда к несчастию рожденна я на свет,
Несчастной мне ни в чем уже спасенья нет.
— 149 —


Рюрик

Рюрик
Спасенья нет ни в чем! и мне ты то вещаешь?
Ударом смертным грудь вторично мне пронзаешь;
Сугубу злость свою ты хочешь довершить;
Не хочешь жить, чтобы тем Рюрика мертвить,
И чтоб лютее смерть явилась предо мною,
Ты обличаешься убийствия виною.
Чтоб зрел я строгий суд и люту казнь, кому?
Почто, жестокая, влечешь меня к тому?
Ах! если б видела ты все мои страданья,
Как сердце рвет во мне лишь имя наказанья;
Хотя бы я твой был ужаснейший тиран,
Спасла бы и тогда меня от смертных ран.
В сем сердце каждая слеза людей виновных
Есть люто острие, вина потоков кровных.
Как! грозного суда смертельный приговор
Мой будет пробегать слезящий кровью взор!
Нет, лучше возвращу славянам я корону,
А ненавистному страшусь внимать закону,
Который скиптр и казнь, связав, вручил царям.
Еще прошу тебя, внемли моим словам:
Коль оправдать себя Пламире невозможно,
Скажи, невинна ты, хотя б то было ложно.

Пламир а

Когда бы, государь! ты все сие познал,
Чем злобствующий рок Пламиру наказал,
Ты сам бы мне велел отвергнуть все боязни,
Торжественно идти на все лютейши казни:
И если истину язык откроет мой,
Явлюсь чудовищем пред светом, пред тобой!
Хоть правой я, хотя преступницей кажуся,
Ничем от ужаса смертельна не спасуся.
В преступке я моем скрываю правоту:
Но в обвинении я добродетель чту,
Которой предала свою Пламира душу;
Вещая ж истину, ее устав разрушу.
— 150 —


Действие пятое

Коль от моих навек отнимется свет глаз,
Мой Рюрик - бог; скажу в последний в жизни раз:
Когда к преступному мгновенью приступала,
Спасати жизнь твою я только помышляла,
Жизнь, столь дражайшую, и столь несчастной мне,
Вот оправдание в ужасной сей вине!
Куда не обращусь, страшна моя судьбина;
От ней убежище мне, бедной, смерть едина.

Рюрик
О страх! что слышу? Смерть убежище твое!
Как смеешь на свое дерзать ты бытие?
Как может человек в плачевной жизни доле
Противудействовать небес всевышней воле?
Пренебрегаючи пределы естества,
Весь промысл отметать над нами божества?
Но в чем, жестокая, ты бедство жизни видишь?
Иль в том, что Рюрика смертельно ненавидишь?
Презренью жизни вот единая вина,
Что в крайности ко мне прибегнуть ты должна!
Иль сердце чтишь мое страшнее смертной бездны?
Вам, боги! Рюрика все чувствия известны!
Удобен ли в душе я лютости питать?
Нет, промысл ваш судил мне здесь повелевать.
Смерть люта, естества страшилище ужасно!
Во области моей ты ищешь жертв напрасно.
А если алчешь свой насытить жадный зев,
Меня ты поглоти; я жив, тебя презрев,
Из челюстей твоих исторгну я несчастных,
Заставлю жизнь любить граждан, себе подвластных.
Где скипетр мой закон народам подает,
Отчаянию там ни жертв, ни места нет.
Противу твоего отчаянья смертельна,
Хоть ненависть твоя ко мне и беспредельна,
Отверзто сердце все мое к твоей судьбе:
Иного не найдешь прибежища себе.
Отвергни горестных ты мыслей волнованья,
Поверь душе моей все тайные желанья,
— 151 —


Рюрик

Верховным благом я почту исполнить их,
Хотя б то стоило лишенья благ моих.
Спасая жизнь свою, свою спасая славу,
Назначь всех горестей мне лютую отраву,
Лишь только б я тебя из гибели исторг;
Все будет для меня отрада и восторг.
Пламир а

Чем больше, государь! мне благостей являешь,
Тем более мою ты душу раздираешь;
Нет больше от небес блаженства и наград,
Как Рюриковых быть виновницей отрад.
Иль мыслишь, менее твои мне дни священны:
Они в душе моей навеки впечатленны:
Все муки для тебя сносить — Пламире рай,
Сумнением о сем меня не унижай:
Сумненья твоего в ужасную минуту
Приемлю от тебя, жестокий, казнь я люту.
Свершилось все, и мой к тебе бессмертный жар
К ударам приобщил решительный удар;
Пламира пасть должна под гнусной казнью мертва.
Последний самый вздох тебе едина жертва:
Вот все, что Рюрику могу я принести;
Без трепета сказав: мой князь, супруг, прости.
Сие смертельное восторга полно слово
С сумнением твоим душе терзанье ново.
Преступок без вины, и смерть не для тебя,
Вот казнь души моей; и пламенно любя,
В измене жизнь иль смерть мне даст судбина гневна:
Суди, дражайший князь, коль часть моя плачевна.
Когда б удобна я к злодейству приступить,
То Рюрик мог ли бы тогда меня любить?
К отраде только лишь сие сказать дерзаю.
Не требуй более: коль слезы проливаю;
Ты почитай их, князь! прости навек.

Рюрик
Постой!
— 152 —


Действие пятое

Пламира
Мой князь!

Рюрик

Невинна ты, вещает дух то мой;
Хоть слово твоего отца меня смущало,
Но сердце никогда тебя не обвиняло.
Спокойна будь, твоей знать тайны не хощу;
От действа власти я верховной трепещу:
Виню в себе и долг вершить людей судбину;
Но им заставил я страдать тебя едину:
Пламира страждет мной; что сделал я? О страх!
Кто винной чтит тебя, богам и мне тот враг.
Пламира

Что слышу? О удар! открылось преступленье.
Беги, несчастная! и совести грызенье
Неси с собою в ад!
Рюрик
Помедли!

Пламира
Злобный рок!
Почто ты в смертный час мне паче стал жесток?
Иль лютостей твоих к Пламире было мало,
Что и по смерти мне свое вонзаешь жало?
Ни в гробе уж, ни здесь, гнущаяся собой,
Не скроюся с моей презлобнейшей судьбой;
Себя, природу я собою ужасаю;
Жила преступницей, злодейкой умираю.

{Уходит.}

— 153 —


Рюрик

Явление 3
Рюрик
(один)
Пламира! небеса! ее последня речь
Пронзила сердце, как молниеносный меч.
Так Рюрик умножать отчаянье удобен!
Еще ли мыслишь ты, что, Рюрик, ты незлобен.
Винна она иль нет, почто же размышлять;
Когда бы ты хотел несчастную спасать,
Какую тайну ты желал извлечь от ней?
Коль мог сказать, хочу, и вот спасенье ей.
Почто не мог вместить в свое ты вображенье,
Что слово иногда сильнее пораженья
Чувствительной душе, чем всенародна казнь!
Пламира! я твою умножил лишь боязнь.
Но ужас от чего? Зло в мысль ее не входит:
Но в оправдании всю тяжесть зла находит;
Уже ль Вадим? Но я, чтоб зло одно забыть,
Против себя ищу другого обвинить.
О боги! вот к чему я приведен в порфире!
Я гнев ваш заслужил, соделав грусть Пламире.
И если я сего исправить не могу —
Престол и самого себя пренебрегу.
Часы, где включено кому хоть мало бедство,
Из жизни исключить подайте вы мне средство.

Явление 4
Рюрик и Вадим
(с обнаженным мечом, еще опоясан мечом же).
В ад им

Владыку ль нахожу в чертоге пышном я,
Где скиптра прелестью объята мысль твоя?
Почто ты не в одре? Монарх лишен покоя,
Величью своему мечты велики строя!
Ты князь, я раб: но мы равно теперь не спим.
Ты занят властью, я рушением твоим.
— 154 —


Действие пятое

Где пышных титл твоих ужасная громада?
Где стража, твоего величества ограда?
Смотри, как предо мной в сии часы ты мал:
Сей меч твой век прервет за то, что ты дерзал
Вадима гордого считать между рабами.
Не вдруг сразит тебя смерть хладными руками;
Миг смерти скор, хотя тебе и будет лют:
Оставлю жить тебя я несколько минут;
Лютее смерти их моя соделав ярость
В мучениях твоих всю вкусит мести сладость;
Дабы никто потом помыслити не смел,
Что князю я за власть отмстити не умел.
Несчастна дочь к тебе проклятою любовью
Должна была омыть мой гнев своею кровью;
Я смертный нес удар; и ею ты спасен;
Но Рюрик праведный Вадимом уловлен.
Мне стражу суд вручил; все скипетра подпоры
Уже в моих руках; минуты смертны скоры.
Вельмир, твой верный раб, моею клеветой
За верность награжден оковами тобой;
Скажи, владел ли ты? И кто из нас двух боле?
Вадим тобой играл, твоей ругаясь воле;
А днесь, пронзив тебя, взойду на твой я трон;
Твоею омочен весь кровью будет он:
Вот всех торжеств моих пресладко совершенство!

Рюрик

Почто же медлишь ты свершить твое блаженство?
Достоин Рюрик смерть от рук твоих принять,
Когда коварств твоих не мог давно узнать
И дух терзатися заставил он невинно:
Вот в жизни мне пятно ужасно и постыдно!
Но ты передо мной, как раб, открыл его;
Рази: к спокойству мне довольно и сего.
В ад им
И в сей ужасный миг даешь мне повеленье!
Великодушия познай во мне движенье:
— 155 —


Рюрик

Я безоруженных сражати не привык.
Между славянами геройством я велик,
Я устыжуся сам блистательной короны,
Когда я умерщвлю врага без обороны.
В убийстве подлое я вижу торжество:
Разбойник в нем свое лишь славит суровство.
Я дочь мою прощу, что жизнь твою продлила;
Она Вадимову тем славу сохранила.
Прими оружие и храбрость испытай.
Рюрик

Себе подобным ту услугу предлагай:
Не осквернюсь, прияв из рук отцеубийцы.
Коль злобная душа врага и кровопийцы
Не содрогается, возревши на меня:
Спокойно смерть приму, величество храня.
Коль должно трепетать при виде мне подвластных,
Иль трепет мне вселять в граждан моих несчастных,
Когда взаимственных меж нами нет отрад:
Жизнь Рюрику сия страшней, чем самый яд.

Вадим

Когда мной данный меч к защите ты отмещешь,
Сей час в крови своей пронзенный вострепещешь.
{Вознес меч и вдруг остановился.)
О боги! взор его вселил мне ужас вдруг!
Я чувствую, что жар к убийствию потух.

{Слышен за театром топот, закрыв глаза полой шубы,
бросается на Рюрика.)
Умри, мой лютый враг!..

— 156 —


Действие пятое

Явление последнее
Те же, Пламира, Вельмир,
воины и народ всех возрастов.

Вельмир
(с народом вбежал скоро к Вадиму, который от ужаса
уронил меч и отбежал)
Граждане! ускоряйте,
В монархе жизнь свою отчаянны спасайте!

Рюрик

Остановитеся!

(Все стали.)
Ко мне ваш детский жар,
Подобно от небес благословенный дар;
Тем радостней его от вас я принимаю,
Что моего врага при вас теперь прощаю.

Вадим

Вадим гнушается в сей час прощеньем сим;
Жить больше не хочу, коль стал рабом твоим.
Владыки я не знал и днесь ему не внемлю:
(вынув кинжал)
Владыка я себе, сам жизнь мою отъемлю.

Рюрик
(вырвав кинжал)
Свирепый! удержись; иль гневным небесам
Отдаться смеешь ты толико нагло сам?
Иль мыслишь, обуяв, от божеского гнева
Укрыться в глубине неистой смерти зева?
Бессмертный трепет тот снести где сил возьмешь,
Когда пред Вышнего судище предстаешь?
Которого судьба и сама смерть страшится,
Пред Коим все падет, и все пред Ним смирится;
За смерть твою пред ним смерть будет отвечать:
А ты какий ответ, несчастный, можешь дать
7 Зак. 4334

— 157 —


Рюрик

За наглый подвиг сей, противъестествен, смелый?
Преобратятся все во огненные стрелы
Пролиты по тебе Пламирой капли слез.
Ах! удостой ее родительских очес:
Смири бунтующий против себя свой дух,
Забуди все теперь и Рюрику будь друг.
Не для того ль, в сии граждан послав чертоги,
Спасти обоих нас предускорили боги?
Иль хочешь презрить их благотворящу власть
И во грехе своем греховно хочешь пасть?
Тронись, жестокий! ты всех общими слезами
И примирись с собой, со мной и с небесами:
Коль надобен тебе, возьми, возьми мой трон,
Избавь меня внимать лишь только смертный стон.
Вадим
{помолчав')
Ты победил меня; свою я вижу бездну.
Владей; ты можешь дать славянам жизнь небесну.
В сей миг лишь начал я себя достойно чтить;
Но тем, что начал я тебя боготворить.
{На коленях.)

О Рюрик! зри мое коленопреклоненье!
Сие однажды зрел Перун мое почтенье!
Но чем заглажу я ужасну толь вину?
О гордость, мать злодейств! коль я тебя кляну!

Рюрик
{подымая его)
Восстань! я все забыл. Коль счастие велико,
Что может жизнь дарить, державствуя, владыко!

Конец трагедии


ГРАФ ВАЛЬТРОН,
ИЛИ

ВОИНСКАЯ ПОДЧИНЕННОСТЬ
Драма в пяти действиях

Содержание взято из немецкой драмы

В первый раз представлена была в Москве
на Петровском театре


Действующие лица:

Принц Карл.
Штаркфрейнд, полковник цесарской службы.
Граф Вальтрон, капитан его полку.
Графиня Евгения В аль тр он, жена его.
Вильгельм, маленький их сын.
Граф Кроненбург, фельдмаршал, командующий армиею.
Кроненбург, сын его, прапорщик Вальтроновой роты,
волонтер.
Вертер, поручик.
Бергстейн, поручик, друг Вальтронов.
Фон В у р м, майор.
Адъютант.
Сержант.
Офицеры и солдаты.
Действие происходит в лагере, на границах Турецких.


Действие первое
Театр представляет лагерь: в средине Полковничья ставка,
у коей караул.

Явление 1
Принц, полковник, Вальтрон, Кроненбург
и Бергстейн.
П р и н ц. Я никогда не наслаждался столь приятным сном, как ны­
нешнюю ночь.
Полковник. Государь! и никогда, может быть, не были столь
встревожены, как вчерашнего утра.
Принц. Господин полковник! с такими офицерами, каков ваш
граф Вальтрон...
Вальтрон. Государь! поверьте, что всякой на моем месте то же
бы самое сделал, как бы скоро оказался только к тому случай.
Я особливо счастлив тем, что освободил из плену вас. Но вам
известен более всех долг службы: он велит умирать друг за
друга; я бы сделал то же самое и для всякого офицера: мы все
товарищи в войне и служим одному монарху.
Принц. Друг мой! я готов перед ним засвидетельствовать храб­
рость твою. Наш государь и мой дражайший брат будет почи­
тать в тебе моего избавителя; тобою спасена жизнь моя. Желая
обозреть положение неприятеля, нечувствительно отдалился я
от нашей армии: толпа спагов внезапно на меня напала, многие
из сопровождающих меня заплатили жизнию за мою дерзкую
отважность. Я сам, будучи ранен, с оставшими повлечен был в
плен. Признаюсь: в эти минуты раздиралось сердце мое от го­
рести, воображая, каким жестоким ударом поразит сие извес­
тие моего брата и государя.
Полковник. И вся армия его пришла бы в совершенное уны­
ние, потеряв столь великодушного, храброго и любезного ей
принца.
Принц. Так, любезные товарищи! храбрость капитана Вальтрона возвращает его вам. Да обратится любовь всей армии к
моему избавителю! Он, окончав славно ему порученное дело,
возвращался уже к своему полку, встречается с нами и с ма­
— 161 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

лою своею командою разбил пленивших нас более двух ты­
сяч неприятелей и, вместо торжества их, привел самих в плен.
Да будут взятые им знамена всегдашним украшением его
дома!

Явление 2
Те же и Адъютант.

Адъютант. Государь! из главной квартиры прискакал сюда сам
фельдмаршал.
Принц. Граф Кроненбург?
Кроненбург. Батюшка сюда приехал? я побегу к нему навстре­
чу. А вот и он сам.

Явление 3
Те же и фельдмаршал.
Фельдмаршал. Государь! вас ли я вижу? вся армия в ужасном
движении. Я уведомлен, что вы попались в плен.
Принц {взяв графа Валътрона за руку). Вот мой избавитель!
Фельдмаршал {обнимая Валътрона, говорит сквозь слезы). Друг
мой! ты исправный служивый!
Вальтрон. Эта похвала для меня ни с чем несравненна.
Фельдмаршал. Принц! спешите скорей к государю, вашему бра­
ту, пока этот слух не дошел до ушей его. Вы знаете, как он
горячо вас любит. Он, он будет в отчаянии. Он позади главной
квартиры в двух милях. Я, услыша о вашем несчастии, скакал
во всю ночь. Я поклялся до тех пор не спать, пока вас не выру­
чу из плену, пока вас не увижу. Теперь я вас вижу, и радость
разогнала мой сон. Боже мой! Боже мой! Потеряв вас, что бы
мы стали, что бы мы стали?
Принц. Друзья мои! ваша радость о счастливом моем освобожде­
нии дает мне чувствовать всю цену моей жизни, и я за честь
себе поставляю посвятить ее всю единой благодарности. Вальт­
рон! друг мой! благодарная душа твоя, конечно, услаждается,
совершив геройский подвиг, но этого недовольно. Я почту дан­
ную тобою мне свободу несносным бременем, если судьба ли­
шит меня средств достойно наградить тебя.

— 162 —


Действие первое

Вальтрон. Государь! кто служит для наград, тот наемник, тот
неверен государю: одна честь быть истинным сыном отечества
есть главное во мне побуждение к службе. Вы брат нашего го­
сударя, вы брат отца отечества: оно чтит в особе вашей твер­
дую подпору своего блаженства. Я исполнил свою должность,
а это выше всех наград.
Фельдмаршал. Браво, друг мой! браво! Если офицер заслужит
почтение от равных и уважение от начальников — вот верный
аттестат его службы. Поверь мне, друг мой! Фельдмаршал граф
Кроненбург поставляет за честь носить с тобой один мундир.
Я, чтобы доказать тебе мое уважение, то от сей поры самых
опаснейших экспедиций никому, кроме тебя, не поверю.
Вальтрон. А я приложу все силы оправдать ваш выбор.
Полковник. Обойми меня, друг мой! час от часу более доволен
я собою, что сердце мое, избрав тебя, вручило тебе сестру мою;
она всегда имеет новую причину хвалиться своим супругом.
И хотя ты не мыслишь о наградах за свои похвальные подвиги,
но ее сердце и рука не иначе отданы тебе, как в награду благо­
родных твоих чувствований.
Вальтрон. Так, отец мой! ее любовь эта награда.
Принц. Благодарю вас, господин полковник, что вы об этом мне
вспомнили. {Вальтропу.} Я до тех пор не буду совершенно спо­
коен, пока не узнаю от самой графини Вальтрон, какое сама
она изберет награждение храброму своему супругу за герой­
ский его подвиг.
В альтрон. Государь! чрезмерная ваша милость...
Принц. Что же, граф! неужели вы лишите меня этого удоволь­
ствия? вы говорите, что меня любите, а хотите, чтоб я жил и умер
неблагодарным; вы исполнили свою должность, и я также хочу
исполнить свою. Прости, товарищ! мне должно поспешить. Про­
щайте, господин полковник! Граф Вальтрон, украшая ваш полк,
делает честь вашему выбору. — Друзья мои! товарищи! прощай­
те! мы увидимся на первом сражении: я постараюсь доказать, что
граф Вальтрон не напрасно возвратил вам вашего принца.
Фельдмаршал. Мы не сумневаемся.
Все. Когда ты с нами, неприятель нам не страшен.
Принц уходит, и все его провожают.

— 163 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Явление 4
Вертер, Бергстейн и майор фон Вурм.
В е р т е р. Я было думал, что принц или фельдмаршал, кто-нибудь
из них, тотчас поздравят Вальтрона майором.
Майор фон Вурм. Хотя я, будучи капитаном пятнадцать лет,
дослужился до майорского чину, и весьма бы мне было чув­
ствительно, что двулетний капитан поравняется со мною; од­
нако же храбрость Вальтрона может поравняться с двадцатью
годами службы.
Бергстейн. Господин майор! ваша похвала моему другу восхи­
щает мою душу: она тем лестнее для него, что происходит от
такого воина, который и сам от всех заслужил похвалу. Я вас
чувствительно благодарю за него, и горжусь тем, что Вальтрон даровал мне свою дружбу.
Вертер. Черт меня возьми! я вечно хочу служить поручиком в
его роте; ведь когда капитан в славе, так и рота его славна.
Хоть я и желаю ему быть майором, только не для того, чтоб
заступить его место: я знаю, что поручик Бергстейн старее Вер­
тера. Хоть я тебя и люблю, товарищ, а скажу напрямки, я на
правду черт, тебе против Вальтрона не бывать.
Бергстейн. Я сам это чувствую не меньше твоего.

Явление 5
Те же и Кроненбург.

Кроненбург. Господин майор! Полковник вас спрашивает. (Май­
ор уходит.} Ну, друзья мои! как вы думаете о графе Вальтроне?
Вертер. Ежели ты заслужишь, чтоб о тебе стали так думать,
то бы...
Кроненбург. О, это дело другое! мне и батюшка мой поставил
его в пример. Я думаю, что его пожаловали чином: я слышал,
что-то батюшка говорил с принцем о чине, и Вальтрон за чтото благодарил принца, как он садился на лошадь. В это время
принц на меня взглянул с благосклонною улыбкою.
Бергстейн. Что ж ты из этого заключаешь?
Кроненбург. То, что граф Вальтрон будет майором; а я буду
капитаном на его место.
— 164 —


Действие первое

Вертер. Я тотчас пойду в отставку; да уверен, что ни один пору­
чик не останется в нашем полку.
Кроненбург. Ваши слова не сбудутся, господин Вертер.
Вертер. Знай, молодой граф, что заслуженный и окуренный по­
рохом поручик Вертер никогда еще не говорил того, чего не
исполнял самым делом. Фельдмаршал может сделать своего
сынка капитаном, это правда: но чтоб быть командиром Вер­
теру, надобно это заслужить в огне.
Кроненбург. В огне? что ж ты думаешь, разве во мне нет отваж­
ности? В благородном сердце неустрашимость не дожидается
лет. Разве я виноват, что я родился тридцатью годами позже
тебя. Ой, мне эти старики! они и это считают за велико, что
поседели в мундире. Лишь бы мне попался неприятель, я дока­
жу тебе, что я туда на крылах долечу, куда ты едва доползешь.
Вертер. Мы еще не видали твоих крылатых полетов; а я на своих
ногах не один раз доходил до неприятельских батарей и всегда
оставлял их у себя за спиною.
Кроненбург. Сделав направо кругом и без топанья.
Вертер (осердясь]. Если б это мне сказал свой брат, старый слу­
живый...
Кроненбург. Опять старый служивый! эти слова: «старый слу­
живый», «окуренный порохом», уши дерут. Я удивляюсь, что
ты не считаешь и того за отменные свои подвиги, что от люби­
мого вашего табачного курева все палатки в лагере задохлись;
и я не понимаю, с чего вздумали эти старые офицеры, что буд­
то храбрость только и сидит в их набитых трубках. Мы то-то
сделали! ну, что ж, что сделали? Почему же мне нельзя быть
тебя храбрее? твоя храбрость давно уже сгорбилась, а моя толь­
ко что расправляется.
Бергстейн. Я не сумневаюсь, чтоб ты не имел отважности доб­
рого воина. Фельдмаршал, поручив тебя моему смотрению, так­
же не сумневается, что сын его докажет свою неустрашимость
не на словах, а на деле. Итак, господин храбрый прапорщик! по
молодости твоей ты не имел еще случая показать опытов, до­
стойных твоей породы, и следовательно капитанского чина еще
не заслужил.
Кроненбург. Ну так заслужу его, будучи капитаном.
Вертер. Да! Где-нибудь в резерве или при обозе.
— 165 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Кроненбург. В резерве? при обозе? я тебе докажу, что ты в
этом ошибся, и ты первый узнаешь, что я умею владеть шпа­
гою получше тебя, господин старый поручик! сейчас выходи.
{Хватается за шпагу, но Бергстейн его удерживает.}
Бергстейн. Что ты делаешь? храбрый витязь! если я сейчас пой­
ду к твоему батюшке.

Явление 6
Те же и Вальтрон.

Вальтрон (вошед, несколько попрежде}. А я сейчас отдам на па­
лочный караул вызывателя.
Кроненбург. Господин капитан! я обижен и никак не стерплю
моей обиды.
Вертер. Мальчик! мальчик! благодари присутствию капитана,
а то бы я тебя научил нашей военной азбуке.
Вальтрон. Государи мои! тотчас мир! {Кроненбургу.} Вы, сударь,
не успев сойти с рук вашего дядьки, начинаете уже вместо завт­
рака поединки. Не думаете ли вы, что, будучи сыном главноко­
мандующего, вы изъяты от строгости военных законов?
Кроненбург. Неужели батюшка мой прикажет мне сносить от
всех обиды? я пошутил, что буду его капитаном.
Вальтрон. Шутка ваша неуместна: он уж был в мундире, когда
вы еще были в пеленках. Правда, нам не переменить уже той
политики, которая введена единожды навсегда, в рассуждении
чинов. Всегда отцы будут иметь старание о своих детях, и сын
фельдмаршала, столько раз торжествовавшего над неприяте­
лем, заслуживает уже преимущество пред тем дворянином,
который только что дворянин. Вы видите, господин Вертер,
что в сыне награждают родителя; то и вам огорчаться не долж­
но, хотя бы это и случилось. Кому отечество вверило свою за­
щиту, и кто спасал его от врагов, тот должен быть уважен даже
и в своем потомстве. Миритесь же скорее, государи мои! в вой­
не нехорошо питать между собою вражду. Оказывайте гнев ваш
против врагов отечества, обращайте туда ваши шпаги; они на то
только вам и даны. Вообразите себе плачевные следствия по­
единков! самые удачные из них приносят прибыль только ле­
карю и профосу. Я вас прошу, одолжите меня и помиритесь.
— 166 —


Действие первое

Кроненбург. От всего сердца я готов. Простите меня, господин
Вертер.
Вертер. Нет, государь мой! меня простите, я виноват пред вами.
{Обнимаются.)
Бергстейн (к Валътрону). Благодарю вас, граф, что вы их помири­
ли. {К Кроненбургу.) Не забудьте того: чем более вас любит ваш
отец, тем строжее приказал мне надзирать над вами. Вы должны
государству заменить со временем вашего родителя. — Надобно,
чтоб его добродетели в вас обитали, и слава имени графа Кроненбурга должна вами быть не только поддержана, но и увеличена:
то пожалуйста, не доведите меня до выговора своею горячностию.
Вальтрон. Я вам за него ручаюсь. Ну, ежели бы фельдмаршал
застал вашу ссору? Он с полковником шел сюда, проводя прин­
ца. Хорошо еще, что присланные с передовых караулов рапор­
ты их удержали, и я пришел сюда прежде их.

Явление 7
Те же, фельдмаршал, полковник и свита.
Фельдмаршал. Господин полковник! исследуйте это со всею
прилежностию и строгостию; ваш полк всегда был первым во
всей армии.
Вальтрон (в сторону). Что это значит?
Полковник. Боже мой! до какого стыда я дожил, что бежали
двое часовых с пикету нашего полку!
Вальтрон. Боже мой! какое это несчастие! и надобно, что бы
это было в нашем полку!
Кроненбург. Я сожалею о том капитане, чьей роты беглецы.
Вертер. После этого, молодый граф! я думаю, что вы не захоти­
те так скоро быть капитаном.
Фельдмаршал. Слава Богу, что капитан на пикете был чело­
век осторожный; а то бы очень ловко нас посетил неприятель.
Хорошо, что он заблаговременно узнал. О, эта шутка стоила
бы нам многих храбрых голов! Господин полковник! исследуй­
те это, узнайте истинную причину их побега, и чтоб виноватые
были строго наказаны, а капитан за слабое смотрение своей
роты был арестован; и строго подтвердите всем ротным на­
чальникам о прилежнейшем наблюдении их должности.
— 167 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Вальтрон. Я уверен, что эти подлые беглецы не моей роты: я
знаю всех своих людей и за храбрость и верность их ответ­
ствую моею жизнию.
Полковник. Оставь горячность свою, Вальтрон! и так смело ни
за кого не ручайся. Весь полк скажет со мною одно, что ты
против неприятеля в сражении лев, а в службе аргус; я скорей
готов приписать этот случай несчастию твоему, нежели худо­
му смотрению.
Вальтрон. Худому смотрению! господин полковник! что вы этим
сказать хотите? худому смотрению! я служу из одной чести.
Полковник. Еще говорю вам, господин капитан! оставьте свою
горячность, я сам также служу из одной чести. Разве забыли вы,
что проступок каждого солдата падает на полковника и капи­
тана его роты? Эти беглецы...
Вальтрон. Господин полковник! я выхожу из терпения: эти
беглецы...
Полковник. Вальтроновой роты.
Вальтрон. Боже мой! что я слышу! нет, это неправда, я этому
никак поверить не могу!
Полковник. Ежели бы вы исправнее смотрели за вашим фельд­
фебелем, тогда бы вы не имели случая мне не верить. А я бы,
может быть, так же не имел неприятного случая при господи­
не фельдмаршале взыскивать должности с капитана моего
полку, а тем более, что этот капитан мой зять. Ему-то я мень­
ше всех прощу неисправность, и от него-то мне больнее всего
получить по службе пятно.
Вальтрон {грубо). Господин полковник! меня велено арестовать;
исполняйте, что вам приказано.
Полковник. Ты проступок в службе хочешь заместить дерзостию. Ты смеешь забывать долг подчиненности! Я не смею ду­
мать, чтоб ты возгордился услугою, которую ты оказал прин­
цу. Знай, что одна отважность не делает еще хорошего офицера.
Благородный человек, при точном исполнении своей должно­
сти, умеет повиноваться, а дерзость есть вывеска испорчен­
ной души.
Вальтрон. Кто смеет это сказать графу Вальтрону, тому вот мой
ответ. {Вынимает шпагу, но офицеры его удерживают.)
Полковник. Боже мой! что я вижу! {Падает в руки Адъютанту.)

— 168 —


Действие первое

Вертер. Мой капитан!
Бергстейн. Несчастный друг! что ты сделал над собою?
► [Вместе.]
Кроненбург. Ах! он погиб!
Фельдмаршал. Какое приключение!
Вальтрон [фельдмаршалу]. Участь моя решена. До сих пор эта
шпага была орудием моей чести и славы; я достоин был ее
носить до тех пор, пока ничто не помрачало моей службы; пер­
вый выговор сделал ее моим бесчестием, а горячность моя сде­
лала ее орудием моей смерти. [Бросает шпагу к ногам фельд­
маршала.]
Фельдмаршал. Что ты сделал с собою, граф? к какому ужас­
ному суду ты меня принудил? Если бы ты знал, что происхо­
дит теперь в моем сердце? слезы текут из глаз моих; человече­
ство страждет. Боже мой! и я должен... смерть твоя неизбежна.
Полковник [опомнясь]. Смерть! чья смерть! Вальтрон! ты ли
это? смерть твоя прекращает и мою жизнь. Несчастный! до
чего я дожил? [К офицерам.] Друзья мои, что такое здесь про­
изошло? Вальтрон! нет, я не переживу твоей погибели.
Фельдмаршал. Друг мой! я разделяю с тобою горесть твою.
Но что делать? долг службы, святость законов... он, он будет
расстрелян.
Полковник. Расстрелян!
Все офицеры показывают ужас.
Фельдмаршал [Адъютанту]. Извольте преступника содержать
под крепким караулом, пока приговор его совершится.

Адъютант хочет увести Вальтрона.
Полковник [бросаясь к нему]. Нет, я не отстану от тебя: пускай
смерть тебя постигнет в объятиях твоего друга.

Они обнимаются; офицеры участвуют в их горести; фельдмар­
шал плачет, и на сию горестную картину занавес опускается.

Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Полковник и Адъютант.
Полковник сидит, облокотись, у своей палатки,
в крайнем унынии.
Адъютант. Господин полковник! ваше безмолвное страдание раз­
рывает сердце мое. Прервите снедающее вас уныние. Служа в
вашем полку, я учился у вас великодушию и неустрашимости;
а теперь, милосердый Боже! как жалко его состояние! госпо­
дин полковник! господин полковник!
Полковник {опомнясь, вскакивает с ужасом). Что такое?
Адъютант. Не предавайтесь отчаянию, придите в себя! вы меня
ужасаете.
Полковник. Вальтрон! несчастный друг! ах! для чего я дожил
до этого ужасного дня! для чего тысяча неприятельских пуль
не пронзили моего сердца? сколько героев видел я вокруг
меня, со славою скончавших жизнь свою за отечество! сколь­
ко раз видел я, как ядры порывали юношей, исторгнутых из
объятий нежных матерей, которые всю свою надежду полага­
ли в том, что произвели их на свет! а я на что живу? каких бы
я сирот оставил? я проливал слезы, взирая на истекающие
остатки их крови: но не чувствовал, что сам предопределен к
жесточайшей судьбе. Сей страшный день отверз во внутрен­
ности моей смертельную язву, которую ни время, ни терпе­
ние исцелить не могут.
Адъютант. Ваше чувствительное сердце причиною таковых му­
чительных воображений; но они пройдут.
Полковник. Ах друг мой! неужели тебе неизвестно свойство
души моей, когда ты думаешь, что может время загладить
ужасное впечатление ее печали? знай, что никакое злополу­
чие, никакое страшное приключение не могло бы сразить меня,
как бы скоро все это падало на одного только меня: но малей­
шая скорбь всякого человека трогает меня до внутренности

— 170 —


Действие второе

сердца. Я сам имею одинакое свойство души с несчастным
моим зятем; несколько холодности, чем я преимуществую пред
ним, происходит от того, что я его старее. Я ощущаю прият­
ности жизни моей тогда только, когда могу сделать кому доб­
ро. Суди же, может ли быть что мучительнее, когда горест­
ная необходимость принуждает определять кому по законам
наказание? Творец милосердый! Ты вложил в меня чувстви­
тельное сердце, Ты знаешь, с каким душевным сокрушением
повинуюсь я моей должности, и с какою радостию сообщаю я
прощение.
Адъютант. Ваша строгая ревность к службе, соединенная с че­
ловеколюбием, приобрела вам от всего полку и от армии все­
общую любовь. Вас почитают, как правосудного начальника и
милостивого отца. Вы одною ласкою могли успеть во всем боль­
ше, нежели другие жестокостию. Участь рядовых солдат сде­
лалась приятною от вашего начальства. Офицеры, побуждае­
мые вашим примером, храня точный порядок подчинения,
находят важность своего чина в том, чтоб любить своих под­
чиненных: а они с радостию исполняют свою обязанность к
долгу службы.
Полковник. И такое счастливое состояние опровергает один
только несчастный миг и приготовляет меня к унылому про­
странству будущих лет. Подлый сержант приводит двух заслу­
женных человек к отчаянному предприятию и неожидаемым
от того следствием наносит совершенную погибель доброде­
тельнейшему человеку на свете.
Адъютант. Но неужели нет никакого средства спасти храброго
и несчастного Вальтрона?
Полковник. О, если бы это зависело от меня, то мог бы я ока­
зать важнейшую услугу самому себе! Но это бедствие случи­
лось в глазах фельдмаршала. Если еще тебе не совсем извест­
но скользкое дно нашего трудного пути, то узнаешь со временем
все горести, соединенные с оным. Сколь многих доживешь ты
ужасных явлений!
Адъютант. Я не думаю, чтоб сему подобное могло когданибудь случиться, однако ж я не теряю еще надежды в его
спасении. Может быть, вчерашний славный его подвиг будет
уважен.
— 171 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Полковник. Ах, друг мой! один проступок солдата уничтожа­
ет многие славные его дела. Если бы здесь был принц, я бы мог
иметь надежду.
Адъютант. Поручик Бергстейн сюда идет.
Полковник. Боже мой! сердце мое трепещет: судьба Вальтронова решилась.

Явление 2
Те же, майор и Бергстейн.

Полковник {Бергстейну}. Что, друг мой, какой успех? смерть
или жизнь ты мне приносишь? ну, я вижу, он погиб. {Падает
на стул.}
Бергстейн. Я сожалею о вас, о себе и о несчастии нашего полку.
Вы не могли возложить на меня горестнейшей должности, ка­
кова эта. Вальтрон мой друг, я люблю его столько же... нет, я
люблю его больше самого себя.
Полковник. Это самое и побудило меня избрать вас в сию по­
сылку: я надеялся, что дружество ваше к нему не упустит ни­
чего возможного к его спасению; о чем я, как родня, не мог бы
осмелиться.
Бергстейн. Что может произвести моя дружба, когда просьбы
всего генералитета остались тщетными? Вы не можете себе
представить этой плачевной картины! Как только приговор был
прочтен, все ужаснулись. Некоторые извиняли этот поступок
пылким свойством графа; иные к просьбам своим присовокуп­
ляли его заслуги; упоминали о принце, что он сам не приминет
благодарить фельдмаршала, когда пощажен будет его избави­
тель — и ни один из них без слез не произносил ни единого
слова. Фельдмаршал им ответствовал: «Друзья мои! неужели
вы могли подумать, что я меньше вас сожалею о Вальтроне и
его полковнике?» В это слово впал наш аншеф: «Выведите же
нас из горестного об этом сумнения, пусть прощение докажет
нам, что вы об нем жалеете; я уверен, — продолжал он, — что
сам государь оправдает человеколюбивый ваш поступок; тем
более что всем ему вернослужащим вы окажете чувствитель­
ное тем благодеяние. Не забудьте, что имя Вальтрона сдела­
лось страшным в неприятельской армии; если он будет расстре­
— 172 —


Действие второе

лян: какое будет торжество для неприятеля!» — «Знаю все, —
сказал фельдмаршал, — и при всем том не могу быть наруши­
телем законов: малейшее в них послабление бывает поводом к
ужасным преступлениям и причиною незагладимых бедствий.
Не столько пагубна бывает иногда и самая измена, как разру­
шение подчиненности: а тем более еще, кто дерзнет поднять
оружие на начальника. Я равно с вами плачу, и, омочая слеза­
ми приговор, подписываю ему смерть». Сказав сие, трепещу­
щею рукою и с трепещущими на глазах слезами подписал. Перо
из рук его упало. Он устремил неподвижно глаза свои на под­
писанную бумагу. Потом, пришед в себя и отдавая ее мне, ска­
зал: «Прощай, храбрый воин! вот награда славных твоих под­
вигов». Тут слезы полились у него ручьями. «Прости мою
строгость; я неповинен в крови твоей. Если бы сын мой сделал
подобный тебе проступок, и он бы от меня равное тебе полу­
чил военное правосудие. Отдайте этот приказ господину пол­
ковнику и скажите ему, что участь его тревожит мою душу», —
и с рыданием оставил нас всех.
Полковник {раскрыв бумагу). О, добродетельный муж, герой,
достойный неувядаемых лавров! правосудный судия и чувстви­
тельный человек! здесь вижу я начертание твоей сострадатель­
ной души; здесь вижу я драгоценные твои слезы, которые ты
проливал о судьбе несчастного, который к чести человечества
отличил себя громкими добродетелями. {Целуя бумагу, плачет.)
Соединитесь вы, свидетели моей скорби, с этим засохлым пер­
лом; а кто воззрит на сие с презрением, тот да почувствует все
болезни, терзающие душу мою. О друг мой, несчастный Вальт­
рон! {Офицерам.) Извините меня, государи мои, я не в силах
удержаться: горесть побеждает меня.
Бергстейн. Таковая скорбь умножает наше к вам почтение. Про­
клят бы этот был кафтан, когда бы он отгонял от нас челове­
чество: одни дикие варвары опорочат таковую чувствитель­
ность, а истинные воины никогда.
Полковник {отдавая приказ майору). Возьмите, исполните повеленное, господин Адъютант! совершите, что прикажет вам
господин майор.
Майор {отходя с Адъютантом). Я бы лучше желал идти в огонь
под картечи.
— 173 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Явление 3
Прежние, кроме майора и Адъютанта,
и Кроненбург.

Кроненбург. Господин полковник! Прапорщик — последний
класс офицера, который премудрому законодателю воинского
порядка угодно было украсить лестным долгом; он состоит в
том, чтобы ходатайствовать за несчастных преступников, убеж­
дать просьбою начальство к облегчению наказания. Нередко
наши монархи преклоняли благосклонный слух свой к проше­
нию прапорщиков: и чем меньше их степень, тем чаще бывали
они обрадованы, испрашивая пощаду и самое прощение осуж­
денным. Сколь завидна будет моя участь, когда первый откры­
вающийся случай к исполнению долга моего чина, столь сход­
ного с моим сердцем, увенчан будет успехом! Позвольте мне
со всеми прапорщиками нашего полку предстать пред фельд­
маршала. Мы упадем к его ногам. Небо внушит нам красноре­
чие. Он отец мой, а сердце родителя всегда бывает преклонно
к молениям сыновним; я надеюсь, что просьба наша не оста­
нется тщетною.
Бергстейн. Любезный граф! каким восторгом наполняешь ты
мою душу! я не смел тебе напоминать об этом, ожидая, что эта
похвальная мысль сама родится в душе твоей.
Полковник. Великодушный юноша, живый образ превосходно­
го своего родителя! позволь принести тебе чувствительную бла­
годарность за таковое чувствование. Хотя предвижу, что не
будет ничто иметь успеха; но удовольствуйте благородное ваше
желание: шествуйте и угадайте, что бы я, как человек, сказал,
и чего не могу, как полковник.
Явление 4
Те же и Адъютант.

Адъютант. Ах! господин полковник! сестрица ваша, графиня
Вальтрон приехала.
Полковник. Боже мой!
Ί
Б-ергстеин.
тг
“
-i случаи!
г (Вместе.}J v
Какой
'
Адъютант. Ободритесь, она уже входит.
Полковник. Какой громовый удар! государи мои! не оставьте меня.
— 174 —


Действие второе

Явление 5
Те ж и графиня.
Графиня (вбежав, радостно обнимает полковника). Любезный бра­
тец! вот и я здесь. Вы, верно, не ожидали меня: не правда ли?
вам хотелось без меня отслужить эту кампанию, да лих не уда­
лось! Вам одним хотелось делить лавры; будьте столь снисхо­
дительны, позвольте вашей сестре хоть только взглянуть на
них. (Офицерам.) Покорная ко услугам, государи мои!
Полковник (стараясь принять радостный вид). Ах, сестрица! в
самом деле я не чаял прежде зимы тебя видеть.
Графиня. Прежде зимы? да ведь до зимы-το остается еще не­
сколько месяцев. Да бишь, я и забыла, что вы в барабанном
шуму да в музыке ни о чем другом и не думаете, как о пушеч­
ном громе; он, оглушив слух ваш, не допускает вас и подумать
о своих родных; так зато ваши родные об вас помышляют и не
могут жить, не видав вас долго. (Сусмешкою.) По крайней мере,
любезный братец, хоть для одного виду обрадуйся, увидев свою
сестру.
Полковник. Ты очень весела, сестрица.
Графиня. Вот, право, смешно! я скакала сломя голову слишком
сто верст, чтоб увидеться с вами, а братец мой дивится, что я
весела. Разве у вас об этом плачут? так этой вашей новой моды
я перенимать не намерена; и ни для чего не оставлю веселого
своего нраву, а особливо здесь. Я нахожусь в лагере; воину
должно быть отважну и веселу. Ну, братец! с тобою я повида­
лась; теперь должно мне явиться к полковнику (указывая на
сердце) вот этого полку, он-то больше всего и причиною моего
сюда приезда! ба! и подлинно здесь я примечаю нечто новое!
бывало, он всегда бежал опрометью ко мне навстречу, а те­
перь я к нему иду. Право, это очень забавно! за это все жены
сделают мне строгий выговор; и я боюсь, чтоб они меня не от­
дали под суд. Разве тем только оправдаюсь пред ними, что муж
мой теперь на карауле; но я сменю его с часов. (Хочет идти.)
Полковник (испугавшись, старается это скрыть). Сестрица! ты
приехала напрасно: он очень рано командирован.
Графиня. Опять! да для чего ж бы так? это очень нехорошо. А! я
знаю: он повадился получать добычи, как недавно. Ну, как быть;
разве я не дождусь его здесь; о! я исполню оба мои намерения,

— 175 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Аля которых я сюда приехала: первое — тысячу раз расцело­
вать его за храбрость; а потом сделать ему строгий выговор.
Полковник. За что?
Графиня. Для чего он ко мне ни слова не пишет о своих победах?
Не думает ли этот герой, что он мне рапортовать не должен? я
и о вчерашнем его славном освобождении принца услышала,
подъезжая уже сюда. На дороге попался мне один курьер, о
котором я так же здесь узнала, что он отправлен с известием об
этом к государю. Погоди ты, милый горделивец! я тебя проучу.
Полковник. Он ничего не писал к тебе об этом, сестрица?
Графиня. Я кричала во все горло курьеру: нет ли писем от гра­
фа Вальтрона к графине? а этот грубиян, ни на секунду не
остановись, проревел, как бешеный: нет.
Бергстейн {печально}. О, великий муж!
Графиня. Что такое? у вас слезы на глазах! скажите мне, госуда­
ри мои! о чем вы сбираетесь плакать?
Кроненбург. О превосходном свойстве вашего супруга.
Графиня. Лестно видеть! От искреннего сердца благодарю вас,
государи мои! Ну, братец! ах, я ошиблась: надобно бы так ска­
зать {подходит к полковнику, лларшируя}·. Ваше высокородие,
господин полковник! где теперь обстоит налицо капитан Валь­
трон с своею командою? Так, я чаю, надлежит говорить по­
чтенному штабу почтенной обер-офицерше по вашему военно­
му обычаю.
Полковник {в сторону}. Что мне делать? нет сил воздержаться.
Я сам не знаю, сестрица, он выступил для некоторого тайного
предприятия, которое даже и от нас сокрыто, и неизвестно
никому, где он теперь.
Графиня. От чего ты, братец, в замешательстве? Ты запинаешься
в словах! да и вы, государи мои, что-то странны! со всею моею
радостию, сердце мое затрепетало. {Кроненбургу.} Граф! вы пла­
чете! что значат ваши слезы? я дрожу! муж мой командиро­
ван; а его полковник не знает куда? это мне подозрительно.
Кроненбург. Место, куда он послан, не совсем безопасно. Мы
опасаемся его храбрости, которая легко может его подверг­
нуть... да и вам, графиня, я советовал бы поскорее возвратить­
ся. Неприятель близко; мы с часу на час ожидаем сражения.
Вы сами рассудите, как опасно вам здесь медлить?
— 176 —


Действие второе

По л к о в н и к. Так, сестрица! поезжай поскорее назад: мы совсем
уже готовы к сражению.
Графиня. Братец! я вижу тебя в сильном смятении: сердце мое
замирает; оно ужасно трепещет. Вы все дрожите, отвращае­
тесь от меня! Боже мой! что это значит? для самого Бога... бра­
тец! ты бледнеешь! ах, его нет на свете!
Кроненбург. Нет, сударыня, он жив. Я ручаюсь вам в том моею
честию; но кто-то идет.

Явление 6
Те же, сержанты, капралы и рядовые.
Сержант. Ваше высокоблагородие, господин полковник! мы про­
сим от всей роты.
Полковник. Боже мой!
Кроненбург. Вон! вон! как вы осмелились?
Сержант. Умилосердитесь для самого Бога, помилуйте нашего
капитана. Мы все...
Кроненбург {гонит их). Подите отсюда, говорю я вам.
Сержант. Мы все за него лучше помрем; наградите нас жизнию
любезного нашего капитана.
Графиня [бежит с трепетом и берет Сержанта за руку). Стой! что
такое? скажи, какого капитана?
Сержант [радостно). Ах, матушка-капитанша наша! ангел наш!
не сам ли тебя Господь принес сюда! помоги нам просить за
нашего капитана Вальтрона.
Графиня [вужасе). Что?
Сержант. Его по военному суду хотят расстрелять.
Графиня [упадает; все бросились ей помогать). Боже! моего мужа!
Полковник. Ах сестрица! ] ._
Г>
Л
i
I
г [Вместе.)
Все прочие. Ах графиня! J
Полковник [Сержантам). Что вы наделали? бедные люди! не
довольно ли горесть моя и так меня убивает.
Сержант. Ах! господин полковник! отец наш! помилуй нашего
храброго капитана. Я с радостию дам себя расстрелять за него.
Капралы и рядовые [все вдруг). И я так же.
Кроненбург. Ах! друзья! вы сердце мое разрываете на части.
[Утирая слезы.) Господин полковник нам пособить не поможет.
— 177 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Это не в его воле, но я со всеми прапорщиками нашего полку
поспешу к фельдмаршалу, к дражайшему моему родителю; вы
следуйте за мною; с ним всякой говорить может; он любит вас,
как детей. Мы упадем к ногам его и до тех пор не встанем,
пока не испросим прощения несчастному, но любезному графу
Вальтрону. Прощайте, ваше высокоблагородие.
Полковник. Помоги тебе Господь! любезные товарищи! ваши
благородные чувствования исторгают из глубины сердца мое­
го слезы благодарности: примите ее, как от меня, так и от име­
ни вашего капитана.

Явление 7
Те же, кроме Кроненбурга, сержантов и капралов.

Бергстейн. Лучше графиню, положа в коляску, везти назад
домой, пока она еще не опомнилась. Зачем ей быть здесь? она
сама себя только надорвет и преогорчит последние минуты
бедного своего мужа. Ее вопль, отчаяние и слезы ему уж не
помогут.
Полковник. Делайте, что заблагорассудите, друзья мои! отве­
зите ее верст за двадцать и остановитесь в деревне, в вечеру я
сам туда буду.
Бергстейн. Мы это исполним. {Приподнимают ее, но она прихо­
дит в себя.}
Графиня {оглядывается вокруг себя и вдруг вздрагивает). Где я?
Полковник. Все тщетно! Боже милосердый! подкрепи ее и меня.
Графиня. Какая темнота! я ничего не вижу! ах! кто бы вы ни
были, сжальтесь над несчастною, скажите, где Вальтрон? где
муж мой? ведите меня к нему.
Бергстейн. Успокойтесь, милостивая государыня! вы увидитесь
с ним после; но теперь...
Графиня. После! после, когда грудь его будет прострелена! ко­
гда кровь его обагрит землю, покрытую его лаврами! нет; я
увижу его теперь; я посмотрю, кто меня удержит.
Бергстейн. Законы не позволяют.
Графиня. Законы! какие законы могут разлучить мужа с женою,
не разорвав их сердец? разве мои права пропали? мы по Бо­
жию закону принадлежим друг другу.
— 178 —


Действие второе

По л к о в н и к. Несчастная сестра! сжалься над собой и надо мной.
Графиня. Сестра! я твоя сестра! варвар! ты похищаешь у меня
супруга; отдай мне его, и тогда называйся моим братом.
Бергстейн. Пощадите сего добродетельного мужа; никто столь­
ко не страдает от несчастия моего друга, как нежная душа
вашего брата.
Графиня. Великий Боже! за что мне предопределена таковая не­
стерпимая болезнь? чем я заслужила столь ужасную судьбу?
какие пороки, помрачив мою душу, возбуждают праведный
гнев Твой? одна добродетель была основанием нашей любви и
нашего брака. Ни суета, ни корысть не смели коснуться сему
священному союзу; одно взаимное наше блаженство было жерт­
вою благодарных Тебе сердец наших. Какое же мне за то бла­
гословение? — Каждая минута моей с ним разлуки казалась
годом моему сердцу. Я лечу к нему; уж простираю радостные
объятия, чтоб прижать моего супруга к трепещущей груди, и
нахожу мертвый труп. Какое страшное зрелище! (Ожесточасъ.)
Где он? я хочу его видеть. Он умирает! мой супруг! сия гордость
отечества! кто дерзает проливать кровь его? оцепенеют руки
убийц его; и сама смерть, приступив к нему, вострепещет от
геройского вида. Вальтрон! неужели ты не слышишь голоса
твоей супруги? За что его осудили? какое преступление его?
Нет; наш герой не удобен к пороку. Все молчат; все онемели на
казнь мою. Я сама узнаю. (Хочет идти.)
Полковник. Сестрица! прошу тебя. Ί_
„
„
к,
!
г [Вместе.]
Бергстейн. Милостивая государыня! J
Графиня. Пустите меня: я хочу его видеть. Прочь, варвары! ни­
что на свете не удержит меня; я его увижу и умру с ним вместе.
(Убегает.)
Полковник (бежа за нею). Несчастная сестра! постой!
Бергстейн (бежа за нею так же). Милостивая государыня, по­
стойте!

Все уходят за нею вслед.
Конец второго действия


Действие третье

Явление 1
Вальтрон, Бергстейн, Вертер, майор, Адъютант
и стража.

Майор. Вы слышали приговор свой: вы сами знаете закон, ко­
торый почитает нарушения подчиненности самым жесточай­
шим преступлением; преступлением, разрушающим весь поря­
док службы. Я трепещу, объявляя вам судьбу вашу. Вы будете
расстреляны.
Вальтрон. Я приемлю приговор мой без роптания: я заслужи­
ваю тот смертный удар, который мне закон определяет; но
ежели позволено преступнику воспоминать прежние свои зас­
луги, если позволено в последние минуты горестной своей жизни
прибегать к той любви, которую удостоивали меня товарищи,
то могу ли я спросить последнего от полку себе снисхождения?
оно усладит мою смерть: могу ли я ласкаться, что мне позволено
будет один только час прожить, чтоб я мог приуготовить мою
душу к отшествию в вечность? я бы желал также в это крат­
кое время учредить домашние мои дела и уведомить письмом
несчастную жену мою о бедственной моей участи, и увы! про­
ститься с ней навсегда. Наконец, прошу вас, милостивые госу­
дари, убедить господина полковника, чтоб позволил мне пого­
ворить с собою: он брат моей жены и мне верный друг, несчастие
мое не может быть для него равнодушно.
Майор. Я бы желал, чтоб услуга, которую мы оказать вам мо­
жем, была лучшего роду, ваши редкие заслуги обещали вам не
такую судьбу. (Адъютанту.) Позволь господину арестанту
столько времени, сколько ему угодно для исправления его на­
добности: и потом уже объявите о времени исполнения приго­
вора; между тем донеси господину полковнику о просьбе гос­
подина капитана и принеси ему ответ.
Вальтрон. Эта милость наполняет всю душу мою благодарностию. Смерть лишает меня средств доказать вам оную. Итак,
— 180 —


Действие третье

примите изъявление сердечных моих ощущений наместо оной.
Я умираю; но умираю с тем сладостным утешением, что весь
полк обо мне сожалеет; что мне не отказано в последнем моем
желании: а это служит доказательством, что в самом проступ­
ке моем не лишен я награды за прежнюю мою службу, которая
не сделала бесславия моему полку.
Майор. Бесславия! ах! Вальтрон! Ах, мой друг! который полк мо­
жет хвалиться толь храбрым капитаном? который капитан во
всей армии мог столько приносить чести своему полку? и кто
столь бедственно окончивает столь славную свою жизнь? [Бро­
сается в его объятия.) Прости, господин капитан! Прости, истин­
ный пример геройства и неустрашимости! в тебе лишается наш
полк первой своей подпоры, а рота ваша — своего отца.
Вальтрон. Капли слез ваших, орошая лицо мое, проходят до
внутренности сердца моего.
Μ а й о р. В них вся душа моя изливается. Взгляните на своих това­
рищей: они равно со мною плачут! Ах! если бы наши слезы мог­
ли смыть ваш проступок, тогда бы не сожаление, но радость
их проливала. Боже! ты видишь сердца наши. Ты видишь, коликим пылают они желанием, получить прощение истинно лю­
бимого ими и в самом твоем проступке; но ах! мы все сотворе­
ны подвластными нашей должности; она оправдывает нас, и
мы в крови твоей неповинны. [Уходит.)

Явление 2
Вальтрон, Вертер и Бергстейн.

Вальтрон [по некотором молчании). Что так унылы, друзья мои!
неужли это явление кажется вам так необычайно? не первый я
погрешил противу закона, не первого меня и накажут.
Вертер. Муж толико редких достоинств, конечно, первый на све­
те впал в такое преступление.
Вальтрон [равнодушно). Что ж? капитан, который, впрочем, был
только что добрый солдат, умирает в пример другим для соблю­
дения подчиненности. Эта жестокая участь не поколебала бы
души моей, когда бы не было людей, со мной сопряженных.
Много еще потребно мне мужества; мой шурин! несчастная
жена моя! вот, что меня поражает! что мне писать к ней? чем
— 181 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

оправдать мою проклятую вспыльчивость? она ангел в тер­
пении! сколько раз уступала она горячему нраву моему? она
невинно наказывается со мною. А ты, невинное творение, не­
счастный мой сын! на то ли я дал тебе бытие, чтобы первые
понятия твоего существования встречены были казнию твое­
го отца? на то ли ты будешь жить, чтоб воспоминание об оной
отравляло все будущие дни твои? В то время, когда славные
подвиги предков будут озарять своим блистанием тебе рав­
ных, ты покрыт будешь единым стыдом преступления моего:
не будешь ли ты проклинать своего отца? Какая вечная казнь
душе моей!
Бергстейн. Отгони от себя столь ужасное воображение! Твой
проступок не покрывает бесславием не только твоего потом­
ства, ниже самого тебя.
Вальтрон. Хотя умираю я от рук моих товарищей; но смерть
моя есть знак наказания; а наказание есть следствие преступле­
ния, мало ль оно или велико.
Вертер. Небо! какое это будет зрелище! а мы, как истуканы, бу­
дем смотреть на оное. Для чего не во власти нашей спасти тебя?
как! Вальтрон умрет, а мы не истощим всех средств к отвраще­
нию роковых пуль от его груди? Вальтрон! друг ли ты нам?
Вальтрон. Неужели ты в этом сумневаешься?
Вертер. Сбрось эти цепи: никто тебя здесь не держит, беги отсю­
да прямо к государю, ты найдешь там принца: он за тебя будет
ходатайствовать — и государь...
Вальтрон. Он должен меня отвергнуть. Государь есть первый
блюститель законов. Кто дерзнул их преступить, тот сам на­
влекает на себя казнь. Сколь сладостно взирать на монарха с
чистым сердцем и непорочною душою, толико ужасна на лице
его и малая его улыбка преступнику! Ах, Вертер! какой па­
губный совет подает мне чрезмерность твоего обо мне сожа­
ления! неужли ты думаешь, что можно умножением проступ­
ков загладить вину мою? подлый беглец не заслужит ли
всеобщего к себе презрения? что будет с этими невинными
жертвами, стерегущими меня? Ах, Вертер! неужли ты был
способен помыслить, что Вальтрон посрамит последние ми­
нуты своей жизни еще новым и столь унизительным преступ­
лением?
— 182 —


Действие третье

Вертер. Я думал, что все то хорошо, в чем видел хотя тень на­
дежды к твоему избавлению.
Вальтрон. Одна моя надежда умрет без робости, но в том себя
уверить не могу, умирая преступником.
Бергстейн. Мы видели тебя, многократно презирающего смерть;
ты научил нас, как должно солдату умирать со славою; а теперь,
несчастный друг! и самое каменное сердце вострепещет; я не
могу выговорить, если бы ты ведал, что тебя ожидает.
Вальтрон. Что меня ожидает? разве что больше смерти? Боже!
кого я вижу!

Явление 3
Те же и графиня.

Графиня {вбежав, бросается в объятия Вальтропа]. Ах! Вальтрон!
Вальтрон. Несчастная супруга! что ты делаешь?
Графиня. О, варвары! Итак, вы его осудили! его, кто составлял
вашу честь и славу; он был велик для вас. Зависть и злоба его
погубляют. Правосудный Боже! как Ты можешь своим всемо­
гущим оком взирать на такое злодеяние?
Вальтрон. Удержись, несчастная! горесть твоя ослепляет меня.
Графиня. Цепи! знак бесчестия и ужаса отягчают твои храбрые
руки, руки, столько много раз приобретшие отечеству победы!
эти ли лавры венчают торжество твое? какие страшные приуготовления! ужасный вид! ты один умертвить можешь.
Вальтрон. О друзья мои! что вы сделали?
Графиня. Они друзья твои? эти злобные тигры, эти бесчеловеч­
ные чудовища! они стоят, как крокодилы; глаза их сверкают
лицемерством, и в зверских сердцах их обитает погибель.
Бергстейн. Ах! какое жестокое обвинение! если б вы знали...
Графиня. Мне ничего не осталось знать, кроме ужасного отчая­
ния и погибели! зачем вы меня не пускали к нему? зачем вы
меня удаляли?
Вальтрон. Что такое?
Бергстейн. Мы страшились вашего свидания в такое ужасное
время; мы под разными видами хотели удалить ее, чтоб изба­
вить вас обоих от горестной встречи; к этому побуждало нас
дружеское сожаление.
— 183 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Графиня. Сожаление! бесчеловечные! разлучить меня с супру­
гом в последние часы его жизни! вы боялись моего присутствия;
чтоб оно не исторгло из кровожаждущих ваших рук невин­
ную жертву.
Вальтрон. Воздержись, Евгения! Воздержись, несчастная супру­
га! что привело тебя сюда?
Графиня. Любовь и гордость. Я не могла дождаться, не могла
отложить нетерпеливого желания тебя видеть, облобызать
тебя. Какие прелестные воображения начертывала я в моих
мыслях! я представляла себе, что Вальтрон, увенчанный лав­
рами герой, проходит сквозь ряды воинства, сопровождаю­
щего радостными его восклицаниями, что приемлет он не­
лестные похвалы от всех почитателей истинных заслуг. Как
воздымалась грудь моя от тех восхитительных помышлений,
что этот герой, удивление своих собратий, возбудивший бла­
городную зависть в своих начальниках, этот герой — мой дра­
жайший супруг. Но где ж я его обретаю? Боже мой! на краю
гроба! Твое оружие, гибель и оцепенение врагов отечества,
простерто над главою твоею: оно устремлено на пролитие
крови твоей, крови, столь почтенной во всей Германии! ужас­
ная встреча! о смерть! разрушь бытие мое прежде, нежели
совершится пагубный сей удар.
Вальтрон. Дражайшая супруга! не умножай горестию своею моих
и так уже нестерпимых мучений. Те, коих осыпаешь ты страш­
ными укоризнами, истинные друзья мои, достойны всего твое­
го почтения: они сами страдают со мною, и с радостию бы по­
могли мне, если бы то им было возможно. Я сам изрыл себе
пропасть, из коей никто извлечь меня не в силах.
Графиня. Остановись, жестокой! ты пронзаешь мое сердце, ко­
торое бьется тобою только одним. Мне должно тебя лишить­
ся? нет, нет; это невозможно. Ах! Вальтрон, сжалься над своею
женою. Излей в грудь мою сладостную отраду надежды. И если
глас любви тебе не внятен, неужли не пронзит слуха твоего
вопль природы? Ты отец, отец сына, который едва только мо­
жет лепетать твое имя: надлежит ли ему проклятием бытия
своего начинать впервые отверзать свой голос? ты обязан пер­
венцу своему жизнию. Бог и природа повелевают тебе сохра­
нить себя. Кто будет подпорой единому плоду нашей любви?

— 184 —


Действие третье

не я ли несчастная, которую смерть твоя повергнет во гроб
с тобою.
Вальтрон. Евгения! любезная супруга! сжалься надо мною; из неж­
ности твоей ко мне пощади меня от толь горьких нападений; не
сделай меня твоими слезами и столь ужасными восклицаниями
малодушным: казнь за мое преступление есть несчастная необхо­
димость и охранительный пример для прочих. Когда бы умели
мы владеть собою, мы избегли бы многих злоключений: но час­
то человек, напыщенной ложными понятиями о чести, забывает
самого себя; не видит, что самолюбие влечет его к преступлениям.
Он погрешает; но не хочет стерпеть, чтоб его в том обличили;
пылкость его подстрекает почитать выговор за обиду. Таковые
злоупотребления и вредные неустройства побудили милосердо­
го монарха к сему строгому узаконению. Ах! Евгения! моя зло­
счастная вспыльчивость повергла меня; я погиб невозвратно.
Графиня [упадает в его объятия). Погиб! Ах, Вальтрон!
Вальтрон. Так, я погиб, и смерть моя неизбежна. Поздно уже
почувствовал я, что истинная честь состоит не в горячности;
но в строгом повиновении своему долгу, что дерзость не есть
доказательство невинности, что благороднее сохранять уваже­
ние к начальству, нежели предаваться бешеному исступлению,
за которым всегда последует достойная казнь.
Графиня [в ужасе). Казнь? кому? Вальтрону!
Вальтрон. О! дражайшая Евгения! уменьши скорбь души твоей:
она поражает меня более, нежели самая смерть.
Графиня. Нет, ты не можешь умереть за вину, которая происхо­
дит только от несчастного твоего сложения. Творец всего мира,
вдохнувший в твою душу это пламенное свойство, неужели к
погибели твоей...
Вальтрон. Удержись, дерзкая! Не смей роптать на провидение.
Мы должны познавать в нем милосердие всемогущего Творца
к своему созданию. Созидая душу, он вложил в нее свободную
волю и даровал ей разум, дабы он всегда действовал в исправле­
нии несовершенств наших.
Графиня. Неужли ничто не может спасти тебя? раскаяние, лю­
безный супруг! когда Бог Вседержитель неба и земли прикло­
няется раскаянием и прощает наши грехи: неужели человек,
сей презренный червь, не умягчится признанием вины твоей.

— 185 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Вальтрон. Она столь велика, что никакое раскаяние не может
ее загладить, а признание в ней не нужно; и уже бесполезно
унижать себя просьбою о прощении.
Графиня. Варвар! ты хочешь гордостию погубить жену и учи­
нить несчастною собственную кровь свою! ты не имеешь уже
более никаких прав над самим собою: ты отдал их мне и свое­
му сыну, нам, нам ты принадлежишь; ты отец, ты супруг: эти
имена должны умягчить тебя, когда не хочешь ты, чтоб свет
проклял твое бесчеловечие.
Бергстейн. Вы жестоко поступаете с своим супругом; вам со­
всем не звестны ни наше состояние, ни строгие военные зако­
ны: все желания его будут бесплодны.
Вертер. Бесплодны? почему знать; я думаю, право, это хорошо.
Графиня! ступайте сами: вы только можете избавить его.
Графиня (в совершенном восхищении). Я? ах! Ангел! утешитель!
говори, научи меня; облобызаю твои ноги, что могу я сде­
лать? если жизнь моя потребна за него: с восторгом лечу на
смерть.
Вертер. Бегите скорее к фельдмаршалу: слезы, горесть и отча­
яние прекрасной женщины более иногда делают чудес, неже­
ли все доводы разума. Спешите скорее; мы подкрепим вашу
просьбу. Черт меня возьми! надобно быть нашему фельдмар­
шалу крепче железа, когда вы не будете в состоянии смяг­
чить его сердце.
Вальтрон (с досадою). Вертер! какой совет! и ты хочешь...
Графиня (бросаясь к Вертеру; на коленях). О! добродетельный
человек! избавитель! отец мой! вечное благословение тебе от
Бога! (Встав поспешно и взяв его за руку, бежит.) Пойдем; время
дорого. (Вдруг останавливается и смотрит на него подозрительно.)
Но не искусный ли это обман, чтоб, удалив меня отсюда, уско­
рить его смертию.
Вертер. Нет, графиня! вы обижаете честь мою таковым подозрением.
Бергстейн. Я даю в залог мою голову, что приговор не будет
исполнен до вашего возвращения.
Графиня. Пойдем. (Устремив взор на Валътрона.) Моя жизнь,
спасение души моей в руках твоих. Если я тебя уже не найду,
отчаяние — жребий мой; ты меня разумеешь.

— 186 —


Действие третье

Вальтрон. Ах, Евгения! я заклинаю тебя, останься; ты умножишь
только скорбь свою.
Графиня (поцеловав мужа). Прощай; мне должно тебя избавить.
Боже! будь помощник мой! (Уходит с Вертером.)

Явление 4
Вальтрон и Бергстейн.

Вальтрон. Бедная супруга! сколько ты ужаснешься! я трепещу,
воображая отчаяние ее. Ты меня разумеешь: это слово необы­
чайный хлад распространило по всей крови моей. Какой-то
непонятный ужас вдруг объемлет все члены мои! Бергстейн!
друг мой! Боже мой! что со мною происходит.
Бергстейн. Вальтрон! черты лица твоего изменяются. Пролей в
сердце друга твоего, скажи, что такое необычайно вдруг тебя
поразило?
Вальтрон. Друг мой! на тебя вся моя надежда.
Бергстейн. Ты не обманулся в том.
Вальтрон. Ты не можешь себе представить, что сделать в состоя­
нии раздраженная женщина! я боюсь чрезмерности любви ее ко
мне: помыслит ли она о своей жизни? Бергстейн! поди, узнай,
не здесь ли мой сын? будь при нем безотлучно; разлучи его на
некоторое время с матерью. Я знаю, сколь это жестоко: но когда
он будет в твоих руках, тогда только я могу быть уверен; и
если можно, приведи его ко мне тайно от Евгении: сердце мое
говорит мне, что он здесь; дай мне эту отраду, чтоб я мог его
увидеть в последней раз и оросить его моими слезами.
Бергстейн. Графиня приехала одна.
Вальтрон. Одна! ты верно это знаешь?
Бергстейн. Возможно ли подвергнуть нежного младенца всем
опасностям дальней дороги?
Вальтрон. Так я не увижу его более? Боже милосердый! Что ж де­
лать; так и быть. Ну, теперь я спокоен. Оставь меня, любезный друг!
я хочу примириться со Всевышним судиею; чрез час приходи. (Об­
няв его, отходит с усмешкою.) Ободрись, друг мой! дело сделано.
Ты видишь (с сильным движением), ты видишь, что я спокоен.
Конец третьего действия


Действие четвертое

Явление 1
Вальтрон {один). Благодарю тебя, Творец милосердый! важней­
шее дело исполнено. Конечно, важнейшее: вручить душу Со­
здателю своему, единому начальнику всеобщего бытия. Ах!
почто мы в кратковременной жизни нашей иногда его забыва­
ем! ах! почто вся мысль наша не посвящает ему каждой мину­
ты бренного нашего существования! человек! какое ты небла­
годарное творение! когда превратное счастие осыпает тебя
своими дарами, воспоминаешь ли ты тогда первобытное веще­
ство свое? землю! часто не смеешь и помыслить, отторгнутся
от блистательного плена и возвысить мысль свою к безначаль­
ному Художнику, сотворившему тебя из земли; но Он не от­
вергает от милосердия своего ни единой твари; обратись к Нему,
принеси Ему единый вздох из глубины сердца; Он его примет,
и душевное спокойствие запечатлеет благодать Его. Так, Тво­
рец мой! в это последнее мгновение моей жизни ощутил я все
милосердие Твое: оно ободряет меня, и я бесстрашно предаю
Тебе дух мой: иду предстать перед судом Твоим с чистым сер­
дцем и успокоенною совестию; и когда смерть отверзает мне
врата в вечность, приими под кров свой рыдающую по мне
вдову и осиротевшего сына! будь им помощником, утешь их
страждущие сердца; да исполнятся их души единым прослав­
лением Твоего величия! и каждая мысль их да освятится бла­
годарением за Твое милосердие; пролей в души их ту сладость,
которую Ты даруешь мне в час мой смертный. Еще осталось
малое исполнить, и все кончено. {Вынув бумаги.) И вы столько
же действительны, как и молитва при смерти.
Явление 2
Вальтрон и Бергстейн.

Вальтрон. Истинный друг мой! раздели со мною мое спокой­
ствие; я не могу тебе принести другой благодарности за твою

— 188 —


Действие четвертое

дружбу, кроме того, чтоб быть уверенну в тебе, как в себе са­
мом. Я имею право располагать твоим сердцем, я имею теперь
важную до тебя просьбу.
Бергстейн. Возлагай на меня все, что ты заблагорассудишь, по­
велевай моим сердцем, оно тебе предано: твою последнюю волю
я уважу более, нежели самую жизнь мою. Ты хочешь говорить
о несчастной...
Вальтрон. О жене моей, ты думаешь? нет еще; о ней после, хотя
напечатление ее в сердце возьму я и в самую вечность; наши ду­
ши питались одною взаимною любовию; подкрепи ее своим дру­
жеством, чтобы она сохранила сиротствующее свое сердце для
моего сына, но теперь к делу. {Отдавая ему бумаги.) Вот несколько
строк! но никто да не опровергнет их: твердое свойство души тво­
ей удобно к исполнению их. Когда кровь моя прольется по зако­
нам, хотя уповал я пролить оную в другом месте, распечатайте
эти бумаги и исполните по них. Одну только особу не мог я вклю­
чить, не смея тем тронуть нежности, добродетели и дружества.
Бергстейн. Я угадываю твои мысли, достойный и редкой друг!
по своей собственной душе заключаешь ты и о душе твоего дру­
га. Сколь гордым учиняешь ты меня в сию минуту перед самим
собою. О Вальтрон! Вальтрон! заслужил ли ты судьбу свою?
Вальтрон. Сто злодеев у судей беспечных могут избавиться от
смерти, но сколько же чрез это постраждет невинных и добро­
детельных. Сила законов ограждает всеобщую безопасность и
приносит ей в жертву преступника; моя смерть не позорна, я
умру от рук моих товарищей: чем строже правосудие, тем реже
преступление; если бы слабое сожаление восторжествовало над
правосудием, тогда бы законы перестали быть священными:
казнь моя много учредит добра. А, мой друг! пример проще­
ния действует над возвышенными только душами, но, к не­
счастию, люди не все удобны чувствовать цену благости. Сам
Бог иногда ниспосылает казни, дабы очистить землю от поро­
ков. Но оставим это, мне осталось немного минут прожить: не
должно тратить их бесполезно. Я ожидаю моего шурина: он обе­
щал со мною говорить наедине. Мне должно прежде смерти
моей узнать, исполнит ли он желание мое?
Бергстейн. Так я не могу быть свидетелем вашего жалостного с
ним свидания? я удалюсь от сего ужасного зрелища и приду после.
8 Зак. 4334

— 189 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Вальтрон. Нет; останься, ему известно благородное твое серд­
це; ему известно неразрывное наше дружество: от тебя нет у
нас ничего сокрытого: не лиши меня дружеского твоего при­
сутствия в последние минуты моей жизни.

Явление 3
Те же и полковник.

Полковник (видяуходящего Бергстейна}. Останься, господин по­
ручик! ты лучший наш друг.
Вальтрон. Я это чувствую слишком.
Вальтрон (по некотором молчании). Вот минута, которая разлу­
чает нас навек. Итак, позволь другу своему открыть послед­
ние свои желания. Моя жена, нежная и добродетельная сестра
твоя, несчастнее теперь всех на свете, тебе вручаю я ее, храни
этот драгоценный залог; ты брат ее, будь ей вместо отца, когда
нет у нее супруга; ее чрезмеру чувствительная душа весьма при­
леплена к сему преступнику: она требует сильного и деятель­
ного утешения о моем падении.
Полковник. Могу ли я подавать утешение злосчастной сестре
моей, когда участь твоя самого меня сразила.
Вальтрон. Твое великодушное сердце найдет в себе столько
мужества, чтоб победить раздирающую его скорбь; но она
нежная и чувствительная женщина, она требует крепчайшей
подпоры. Мне известна пламенная любовь ее ко мне; без тво­
его утешительного подкрепления безотрадная горесть сокру­
шит ее, низвергнет во гроб безвременно; и тогда что будет с
бедным, оставленным сиротою, который не знал отца своего.
Ах! сей нежный залог счастливого брака теперь безмолвен;
а скоро будет и безроден. О безумный! скольких ты своею про­
клятою вспыльчивостию вовлек в неизмеримую пропасть зло­
ключения. И самая невинность должна страдать за твое пре­
ступление! какая горестная память для тебя, бедный сын!
отец твой умер казнию, учинил твою мать плачущею вдовою,
лишил ее преступлением своим принадлежащего ей имени
и состояния, отравил все дни твоей жизни ненавистным вос­
поминанием, он оставил тебе в наследство один стыд и по­
ношение.
— 190 —


Действие четвертое

Полковник. Разгони эти мучительные воображения; доброде­
тели и заслуги отца останутся сыну блистательным наследством.
Вальтрон. Чем блистательнее заслуги, тем преступок мрачнее,
который очерняет их. Слава в добродетелях скромна, а в поро­
ках неумолкна. Люди скорее всего забывают прошедшее пове­
дение чести, а настоящее пятно, которое обесславило всю жизнь
мою, остается неисходно в их памяти. Несчастный сын! ты бу­
дешь всегдашнею жертвою дерзких укоризн, которыми покры­
вает тебя имя твоего отца, и самое молчание будет раздирать
чувствительную твою душу; лучше бы было, если б отец твой
умер, не произведя тебя на свет! [Взяв Полковника за руку.} Тебе
вручаю я его: будь ему отцом, призри беспомощное сиротство
его. [Взяв Бергстейна за руку.} А ты будь ему таким же другом,
каким был мне, укротите заблаговременно его страсти, загасите
совокупно огнь его буйства, как скоро только приметна будет в
нем хотя малейшая искра; устремите к тому все свои силы, чтобы
не последовал со временем бедственной пожар: пусть несчаст­
ный и поразительный пример послужит ему в наставление.
Полковник. Каждая мысль в жизни моей посвятится сему мла­
денцу. Я уже, как солдат, исполнил свой долг мой к отечеству,
и если вместо добычи вынесу я жизнь из этой войны, то остав­
лю службу и буду провождать горестный остаток дней моих в
обществе сестры моей и воспитании твоего сына; всего себя
посвящу я сему упражнению; потщусь устроить твое подобие к
чести твоего имени, дабы сын, учинясь достойным добродетель­
ного отца, изгладил из памяти человеческой твое преступле­
ние, дабы самое злословие постыдилось, увидя в нем живый
образ геройских твоих подвигов.
Бергстейн. И я умножу собою это печальное общество и оставшие дни мои проведу в философическом успокоении души моей.
Я уже видел все опасности человеческой жизни, проходя сколь­
зкий путь нашего странствования: они далеко превосходят те
блестящие явления, которые без сопутствия слепого счастия и
самым величайшим трудом едва приобретаются; где часто са­
мые коварства торжествуют над добродетелию и заслугами.
Вальтрон. Друзья мои! я несомненно на вас надеюсь и эта на­
дежда совершенно теперь меня успокоила. Ну, главное совер­
шено; еще осталось нечто: я бы желал моего поручика на мое
— 191 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

место. Заслуги и добродетели его достойны его преимущества.
Рота к нему привыкла, любит его несказанно, и полк может
надеяться от него величайших подвигов. Затем прошу подкре­
пить, други, Бергстейна в исполнении ему порученного; я льщу
себя, что жена моя на то согласится; это малое напоминовение
обо мне, и сын мой от того не потерпит.
Полковник. О друг мой! какой урон! сколько несчастных теря­
ют в тебе свою подпору и благодетеля! вся рота твоя наполня­
ет рыданием воздух: никогда, может быть, дети не оплакивали
так потерю своего отца.
Вальтрон. Не разрушайте напоминовением о том моего успокое­
ния; я знаю, что рота меня любила; но я обесславил и ее моим пре­
ступлением. Теперь дела мои учреждены. Прощайте! {По болезнен­
ном молчании.) Укрепитесь, сетование ваше поколеблет меня:
удалитесь от сего слишком трогающего явления: оно жестоко по­
действует на ваши души. Моя супруга, я должен еще раз ее уви­
деть, но боюсь ее присутствия более, нежели самой смерти. Ах!
если б я мог поцеловать моего сына и подать ему родительское
благословение: но мне воспрещено это печальное удовольствие.
Полковник {тихо, Бергстейну). Берегись открыть ему, что он здесь.
Бергстейн {тихо, Полковнику). Но как удержать от того графиню?
Полковник {прижав Вальтрона к груди своей, с крайним прискор­
бием). О ты, несчастный и возлюбленный друг! прощай! Бог да
подкрепит тебя в последние часы тою неустрашимостью, кото­
рою ты блистал в опасностях отечества. Прощай! некогда мы
опять увидимся с тобою: небо, не задли сию минуту.

Явление 4
Те же, графиня и Вертер.

Графиня. Вот и я! и смерть со мною. Вальтрон! ты умрешь! нет
милости: они неумолимы; тираны! они могли плакать! о слезы
крокодиловы! они превосходят лютостию и сие чудовище: оно
умерщвляет только противника своего, грозящего ему самому
смертию, а здесь человек губит человека.
Вальтрон. Любезная супруга! ободрись, ответ твой я уже знал
наперед: меня спасти неможно; не порицай невинных; тебе не
известны...
— 192 —


Действие четвертое

Графиня {увидя уходящего полковника, схватывает его за руку).
Стой, мучитель, который братом моим назывался: я проклинаю
тебя и сие имя; мой брат убийца моего мужа! он был для тебя
превосходен; величие и блеск его заслуг оскорбили твое често­
любие и возбудили в надменном твоем сердце зависть: капитан
превзошел славою своего полковника; эта постыдная мысль при­
вела тебя к такой зверской кровожадности, отдай мне моего
супруга или ты умрешь от руки моей. {Хватается за его шпагу.)
Вальтрон {удержав ее). Что ты делаешь, безумная?
Полковник. Любезная сестра! ты свирепее моей лютой судьбины!
отчаяние твое извиняет тебя; пожалеешь ты обо мне столько же,
как и о самой себе: если бы ты могла видеть мое сердце, как бы
оно вострепетало от радости, когда бы я мог в сию минуту возвра­
тить супруга в твои объятия: но увы! мне ничего не осталось более,
как только разделять взаимно наши страдания и жестокую участь.
Вальтрон. Евгения! дражайшая супруга!
Графиня {в исступлении). Ты — мой супруг? прочь от глаз моих,
чудовище! я тебя не знаю. Мой супруг граф Вальтрон, коего
храбрость беспримерна, коего благородство души посрамило и
самую зависть: мой супруг — герой, который вырвал принца из
рук неприятельских; он теперь стоит пред государем и восприемлет от руки его достойные почести: а ты кто? оставь меня,
ужасный призрак! {Ухватясь за полковника, трепещущим голосом).
Ах братец! спаси меня от сего чудовища: оно зияет на меня, оно
хочет поглотить меня; Боже! Боже всемогущий! {Упадает.)
Полковник. Сестрица! сжалься над собою и над несчастным
своим мужем.
Бергстейн. Она лишилась чувств.
Вальтрон. Дражайшая Евгения! друзья мои! помогите ей.
Графиня {встав и смотря на всех быстро, потом, ослабев, облока­
чивается на Вальтрона и говорит томно). О сколь суетна была
моя гордость! Вальтрон! это ты? В каком состоянии я тебя вижу!
сердце мое чтило тебя божеством своим. Любовь моя находила
в тебе все мое блаженство: я не променяла бы одного твоего
объятия на всю вселенную; мне казалось, что сама природа гор­
дилась, произведя тебя на свет, а теперь я вижу тебя в поносных
оковах, умирающего казнию преступника, о Боже! колико Ты
меня смиряешь! неизмерима пропасть, в которую я низвержена.
Вальтрон. Дражайшая супруга! такое ли наше прощание.
— 193 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Графиня. Прощание! так ты хочешь умереть?
Вальтрон. Я должен.
Графиня. Ты должен? ты?
Вальтрон. Оскорбленные законы требуют моей крови.
Графиня (в исступлении). Нет; Вальтрон! нет, ты ошибаешься.
Поверь мне, любезный мой супруг! ты не умрешь; нет; мы про­
живем много лет в сладчайшем спокойствии. Пойдем со мною,
Вальтрон! пойдем скорее обнять нашего младенца: посмотри
на него, как он на тебя усмехнется, как он протянет ручонки к
своему отцу: невинная радость блистает на глазах его, как они
походят на твои — посмотри на него: он точное твое подобие, и
душа его так же будет с твоею сходна, возьми его к себе на
руки, прижми его к своему сердцу; он тянется к тебе, прыгает;
чего ты его боишься! возьми, возьми! (Ухватясь за цепь, прихо­
дит в себя.) Ах! этот звук умерщвляет меня.
В альтрон. Боже мой! этого уже много, Ты возлагаешь больше,
нежели возможно снести: я человек.
Бергстейн. Лютая скорбь лишила ее разума. Ах, графиня! опом­
нитесь.
Графиня (озираясь дико). Вы кто? а, убийцы! вы здесь еще? прочь!
вы василиски, умерщвляющие одним своим взглядом: защити
меня от них, Всемогущий Боже! возбудитесь от сна, перуны
небесные, размозжите сих чудовищ и низвергните их в ад.
Вальтрон. Я заклинаю тебя всем, что свято, твоею несчастною
любовию ко мне, родительскою нежностию к твоему сыну; не
огорчай последних минут моей жизни, приди в себя.
Графиня (схватив себя за голову). Какой огнь! (Упадает на грудь
Вальтрону.)
Бергстейн. Слава Богу! она опомнилась.
Полковник (плача). Великий Боже! до какого состояния я дожил!
Вальтрон. Дражайшая супруга! воззри на эти горькие слезы, от скор­
би и от стыда текущие больше для тебя, нежели для самого себя.
Графиня (опять впадает в исступление). Ты умрешь! ты, пред
которым враги отечества трепещут; где твоя неустрашимость?
неужли ты робеешь пред своими собственными злодеями? не­
ужели ты не можешь одним своим взором разогнать их! что
ты стал, как агнец? возьми оружие, извлеки свой страшный
меч: рази, они бегут: ах! нет; они стоят, исполнены коварной
радости; торжествуйте! злоба ваша удалась вам.
— 194 —


Действие четвертое

Вальтрон (с горестию и негодованием). Несчастная супруга! в по­
следний раз...
Графиня. Он закрыл вам солнце, отнял у вас свет, пусть он вас
озаряет. Я знаю, что делать; я воспламеню к его избавлению
все: я возбужу к отмщению насилия принца, самого государя,
когда благородная германских владык кровь течет в их жи­
лах; он услышит вопль рыдающей вдовы, упредит вашею казнию казнь избавителя своего брата; я самого праведного Бога
призову, сего Бога героев и сильных. [В совершенном бешенстве.)
Когда же никто не послушает отчаянного моего крика; я имею
сына: в его юную душу всею я смерть и мщение; это возрастет,
принесет зрелый плод, наполненный мрачною ненавистью, каж­
дое утро, каждый вечер, в темную полночь, с поднятою вверх
рукою будет он клясться о кровавом и лютом мщении, о кро­
вавой и гнусной погибели всем вам. [Бежит в бешенстве.)
Полковник [останавливая ее). Сестрица! для самого Бога.
Вальтрон. Дражайшая супруга, любезная Евгения!
Графиня. Не удерживай меня или я пронжу свое сердце, кровию моею обагрю путь к твоей смерти. [Слышен барабан; графиня
содрогнулась и, произнеся страшный крик, упадает в их руки.) А!
[томно) все погибло!
При звуке барабана все прочие содрогнулись.

Вальтрон [также содрогнувшись). Смерть! Итак, я уж вижу губитель­
ную твою косу; при воззрении на тебя содрогается сама приро­
да: ах! до сей минуты не ощущал я сего хладного трепетания; о
сколь нестерпимо проницает мраз его до самой души моей! Валь­
трон! чего страшишься ты? Смерть — единая цель человеков; пе­
реступи без робости сию черту и явись в объятиях вечности: но
жалостный крик бесприютного младенца! отчаянное рыдание
обожаемой супруги! Они, сопровождая меня во гроб, возмущают
всю внутренность мою; они укоряют меня моею смертию; они
укоряют меня своими по мне терзаниями; и будущая бездна их
злоключений терзает мое сердце; нежность утехи, любовь, все
то, что составляло блаженство дней моих, вдруг п рывают душу
мою всею своею блистательною живостию: они все вместе напа­
дают на меня; бесчисленные капли слез их, подобно огненному
дождю, сожигают все существо мое. [Устремя глаза на графиню.)
Это ты! это ты, милая моя Евгения! источник всех радостей моих!
— 195 — ·


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

ты бесчувственна по мне: это мгновение для тебя блаженно; сколь
болезненно будет пробуждение твое! не пробуждайся никогда;
да не узришь последних чувств несчастного твоего мужа.
Входят солдаты с одним офицером.
Полковник [содрогнувшись, отвращается от них.) Какое зрели­
ще! [Падает на стул.)
Вальтрон [целуя графиню). Прости, невинная жертва бешенства
мужа своего, прости! я знаю, ты не оскорбишь памяти его про­
клятием; брат твой тебе подпора и утешение. [Целует полков­
ника и Бергстейна, потом становится на колена.) Боже! укрепи
меня в последние минуты. [Отходит с солдатами.)

Явление 5
Те же, кроме Вальтрона.

Бергстейн. Для сего суждено мне пережить эту бедственную
минуту!
Полковник. Мой друг! превозможем себя; будем жить для не­
счастных, доколе грызущая тоска не прекратит горестной на­
шей жизни; будем страдать, снедаемы медленною смертию, вос­
поминая плачевную судьбу нашего друга. Бедная сестра моя!
Графиня [пришед в себя, с помощию их встает, озирается, везде
ищет глазами Вальтрона). Вальтрон! тебя уж нет со мною; где
ты? тебя уж нет! неужели смертный удар совершен? нет, нет;
это невозможно. О! чудовища! вы здесь? [Упав к ним на коле­
на.) Ах! сжальтесь над моим страданием, скажите, жив ли мой
супруг? никто не отвечает: все глухо! все немо! что я говорю!
мне надобно действовать: муж мой герой: во мне ли нет сил к
его спасению? Пылай, мстительная ярость в душе моей, отчая­
ние подает мне безмерные силы. [Вырвав у брата шпагу, бежит
с нею.) Все, что встретится со мною, падет под этим острием, и
я вырву моего супруга из челюстей смерти.
Полковник и Бергстейн [оба вместе бросаясь за нею). Оста­
новись, несчастная! куда тебя отчаяние твое влечет.

Занавес закрывается.
Конец четвертого действия


Действие пятое
Театр представляет открытое поле, и в левой стороне видна
часть лагеря.

Явление 1
Бергстейн, Вертер и еще два офицера.

Бергстейн [держа в руке письмо]. Если бы господин полковник
не распечатал этих бумаг, я бы прежде смерти графа не дерз­
нул этого сделать: но он не узнает о том; впрочем, и по испол­
нении его воли он запретил разглашать о своем великодушии;
его дружество и по смерти его столь для меня дорого, что я не
променяю его ни на какое сокровище: род благодеяния его от­
менный от обыкновенного.
Вертер. Дай мне увериться, чтоб я сообщил сердцу моему совсем
новое чувство. [Берет бумагу и целует.] О великодушный чело­
век! твое благодеяние все на свете превосходит. Не довольно,
что при жизни избрал ты нарочно в свою роту таких офицеров,
которые, кроме жалования и храбрости, ничего не имели, для
того, чтобы разделять с ними твое богатство: ты и по смерти о
них помышляешь. [Отдавая ему бумагу.] Глаза мои от слез ослеп­
ли. Друг! прочти нам это начертание нашего благодетеля.
Бергстейн [читает]. «Обоим поручикам моим и прапорщику
по тысячи талеров на память».
Вертер. Я бы хотел тысячу раз умереть вместо талеров.
Бергстейн [читает]. «Волонтера моей роты, графа Кроненбурга,
прошу принять табакерку с моим портретом; дабы он, смотря
на него, учился заблаговременно утушать горячность свою».
Вертер. Этот мальчик счастливее всей роты.
Бергстейн [читает]. «Каждому солдату моей роты по пяти, кап­
ралам по десяти, унтер-офицерам и сержантам по пятнадцати
талеров тотчас вручить после моей смерти из моей шкатулки;
палатки и экипаж поручику Вертеру; верховых лошадей раз­
делить офицерам моей роты».
Вертер [плача]. К какому черту мне на ней ехать.
Бергстейн [читает]. «Камердинеру моему все мое платье и пять­
десят червонных; каждому ездовому лошадь и за год жалованья».
— 197 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Я сам не могу более читать. [Вынув другие письма.) И вот тот
счет и полномочие: а это письмо к его супруге. Но каким обра­
зом покажусь я к ней? ее состояние! ты сам видел ее отчаяние.
Вертер. Волосы на мне встали дыбом: в таком отчаянии я еще не
видывал человека.
Бергстейн. Ежели бы она видела своего супруга, прекративше­
го жизнь от неприятельских ударов, жалоба и слезы ее были
бы рассудительны; но видеть умирающего, как преступника за­
конов, супруга, почитаемого от всех за породу, богатство, славу
и заслуги, и уже отца наследника его добродетелей. Нет; это
превозмочь выше сил человеческих.
Вертер. Да и это не человеческое дело, чтоб не тронуться ее сле­
зами, от которых и самые камни умягчились бы. Я видел, как
фельдмаршал сам разрывался от горести и мучения; сын его,
граф Кроненбург, просил, умолял и, стоя на коленах, смочил
слезами своими отцовские ноги; но ничто не помогло: только и
было, что фельдмаршал бил себя в грудь и кричал болезнен­
ным голосом: «Я не могу, я не могу!» Твой ученик, несмотря на
это, вышел из себя, заклинал отца всеми возможными убежде­
ниями, он даже укорял его жестокостию; потом пришла гра­
финя, этого уже я и пересказать не могу; только я уверен, что
фельдмаршал не менее нашего страдает: отроду в первый раз
я его вижу, что он плачет.
Бергстейн. Друг мой! есть преступки, которых нельзя омыть
слезами: я уверен, что и сам законодатель наш проливал сле­
зы, когда правосудие заставляло его начертывать сей закон.
Вертер [оглянувшись к лагерю). Ах! Боже мой! они идут уже.
Бергстейн. О бедный человек! это последний твой поход ко гробу.
Вертер. Посмотрите, как идет он неустрашимо, как бы парадом.

Явление 2
Те же и весь строй.
Солдаты выходят взводами, предводимы майором; между взво­
дов Вальтрон идет среди сомкнутых ружей, а по окончании
марша солдаты становятся в порядок.

Вальтрон [вышед из ружей). Итак, здесь смешается кровь моя
с землею! быть так: она возвратится в недра своей матери,
— 198 —


Действие пятое

из коей я произошел: я умираю прежде времени; рано иль
поздно, тому же быть. Прощайте, я готов; вы провожали меня:
благодарю вас за любовь ко мне. (Прощается с ними.) Прими­
те запечатление истинной дружбы, любезные и добродетель­
ные товарищи! вы доказали мне много любви вашей: мы вме­
сте служили, не лишите меня по смерти вашего дружеского
напоминания.
Вертер. Бедный друг! если б я мог пролить за тебя кровь мою,
Бог свидетель, я бы с радостию умер. Ты был украшение всего
нашего полку. Прощай! свет тебя не достоин; там лучше ува­
жают заслуги; мы скоро увидимся. (Целует его и отходит к сто­
роне.) Прощай!
Вальтрон (обняв Бергстейна). Друг мой! я разлучаюсь с тобою
не без горести: кажется, что души наши сплетены одна с дру­
гою, повторяю мою просьбу, будь покровителем несчастной
жене моей. Смерть моя; бедный мой сирота! отнеси к нему этот
последний поцелуй мой и мое благословение; напомни ему со
временем о злосчастном его отце, когда он в состоянии будет о
себе помышлять; отнеси мое последнее целование доброде­
тельному моему шурину, и когда душа моя оставит тело, отвези
оное, и присоедини гроб мой к гробницам моих прародителей:
отложи все суетные великолепия; ты можешь тем сделать по­
мощь многим бедным.
Бергстейн. Твои добродетели составляют величайшее торже­
ство при твоем погребении: они бессмертны пребудут в серд­
це каждого благородного, человеколюбивого и чувствитель­
ного создания: они будут тебе вместо надгробной надписи,
которая, переходя от отца к сыну, распространится до по­
зднего потомства и прославит память твою всеобщим сожа­
лением. О Вальтрон! твоя смерть есть неисчерпаемый источ­
ник вечных слез моих: еще повторяю тебе, что для пользы и
услуг твоей супруге и сыну твоему посвящу жизнь мою. Кля­
нусь в том Всемогущим Богом, честию моею и нашим дру­
жеством.
Вальтрон. Создатель да наградит тебя за то; все мое принадле­
жит тебе; я умираю спокоен: скажи моей Евгении, что я уми­
раю с сердцем, исполненным к ней чистейшей любви и неж­
ности, и прошу от всех благосклонного себе напоминовения:
— 199 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

объявляю всем, что я сам причиною моего несчастия, да не
упрекнет язык ее никого из нежности ко мне; да прекратит она
свою скорбь и напрасные жалобы. Я прошу у всего полку про­
щения за учиненный мною преступок и желаю, чтоб смерть
моя примирила меня со свеми. {Сняв перстень с руки.) Господин
майор, удостойте принять перстень сей на память обо мне. {Вру­
чает ему кошелек.) А это прошу разделить тем солдатам, кото­
рые по мне стрелять будут. {Подходит барабанщик с платком
для завязывания глаз.) На что это! я видал тысячи неприятель­
ских пуль, летящих на меня, а эти меня не испугают; солдат
должен умирать с открытыми глазами.
Майор. Повинуйтесь, господин капитан! так водится.
Вальтрон. Не инако, как по вашему повелению. {Отдает часы
барабанщику и хочет идти на место, но слышит крик графини.)
Графиня {за кулисами). Стой! стой!

Явление 3
Те же и графиня.

Графиня {вбегает с распущенными волосами, держа на руках ллладенца). Стойте, варвары! о Вальтрон! {Бросается к нему в объятия.)
Вальтрон. Боже! это мой сын! {Целует его, взяв на руки.)
Графиня. Супруг мой! ты хотел умереть без нас? жестокой! та­
кой ли знак любви твоей ко мне? чем мы заслужили такое
равнодушие твое? наша любовь к тебе несказанна, а ты не
хотел в последние поцеловать меня и подать благословение
твоему сыну.
Вальтрон. Вильгельм! я тебя вижу, я держу тебя на руках моих
и могу еще раз прижать тебя к моему сердцу: благодарю Тебя,
Всещедрой Творец! Ты благоволил усладить смертный мой час:
вот невинное Твое творение! вот дар мне твой, драгоценней­
ший самой жизни; прими его, милосердый Отец всея природы!
прими из рук умирающаго отца в недра своей благости; да пре­
будет на нем благословение Твое! {Отдает его матери.) Все те­
перь свершилось! Иду.
Графиня. Куда немилосердый? что будет с нами по смерти тво­
ей, когда жестокосердый брат мой в сию минуту хотел похи­
тить у меня сына; и прежде разлучения твоего с жизнию хо­

— 200 —


Действие пятое

тел разлучить меня с тобой и с сыном? он хотел и последнюю
отраду похитить в своей жизни. О, Вальтрон! так ли ты об
нас помышляешь.
Вальтрон. О, моя любезная Евгения! если б ты могла видеть
мое сердце; ты бы узрела в нем образ твой; для тебя только и
сына жизнь мне была драгоценна. Возлюбленная и несчастная
супруга! я тебя оставляю; и вот залог, для которого должна ты
хранить жизнь свою: прими с сим поцелуем душу мою в уста
твои, пусть она соединится с твоею: будь столько же нежною и
чувствительною матерью, сколько была несравненна супругою.
Невидимо буду я сопровождать следы ваши и вдыхать в вас
милость Создателя. Прощай, Евгения! в последний раз! [Вы­
рывается из ее объятий.}
Графиня. Ты оставляешь меня на сей земле, на земле, обагрен­
ной дражайшею нам твоею кровию, где ужас и отчаяние бу­
дет нашим жребием, где осиротевшие наши сердца будут пи­
таться одною только смертельною горестию: возьми нас с
собою; мы вместе предстанем пред Судиею Вышнего; твоя доб­
родетельная душа, твоя беспорочная жизнь предъидут пред
нами ко престолу Его; и там ничто уже нас разлучить не мо­
жет; ступайте, жаждущие нашей крови, умерщвляйте всех нас
вместе.
Вальтрон. Не огорчай последних минут моей жизни, Евгения,
взгляни на этого невинного младенца; он просит вместе со мною,
чтоб ты жила для его жизни.
Графиня. Для его жизни? неужли он должен жить без тебя? неужли я в моем отчаянии не найду столько любви к нему, нет;
несчастный сын! я не допущу тебя почувствовать все бедствия
твоей жизни, и чтоб ты, познав великость своего урона, стал
упрекать мать свою в малодушии: любовь моя не допустит тебя
до будущего страдания. [Вынув кинжал, хочет заколоть его.} Ты
должен предварить смерть твоего отца.
Вальтрон [бросаясь вдруг, отнимает у ней кинжал}. Что ты дела­
ешь? бесчеловечная! того ли я ожидал от любви твоей при кон­
це дней моих?
Бергстейн [в то же время отнимает Вильгельма, а у него другой
офицер, взяв, уносит его с театра}. Ах! Графиня! вы жесточае
самой смерти!
— 201 —


Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность

Графиня. Варвары! вы отнимаете у меня сына! Вильгельм! Виль­
гельм! отдайте мне его. {Схватывает мужа за руку, в которой у
него кинжал, чтоб его отнять.) А, немилосердый! отдай мне это
железо, единую мою отраду; на нем кровь сына и матери долж­
на соединиться. {Валътрон бросает кинжал далеко; майор его под­
нимает.)
Вальтрон. Нет; когда уж мой голос не имеет над тобою власти,
то я...
Графиня {майору, с жестокою улыбкою). Тебе надобен этот кин­
жал? Вальтрон умер, вы можете похищать у меня все; какой
огнь сожигает всю внутренность мою! {Упав на колена, говорит
всем самым жалостным и нежным голосом.) Друзья Вальтроновы! докажите в сию минуту, что вы его любили, сжальтесь
над несчастною его женою, пронзите грудь мою, чтоб она не
препятствовала излететь сердцу, чтоб кровь моя смешалась с
кровию моего супруга; неужели никто из вас не окажет мне
сего милосердия? нет! все отрицаются: скажите после этого,
человеки ли вы?
Вальтрон. Должно кончить. {Идет к месту казни.) Прощай!
Графиня {бросаясь к нему). Тщетно! я прилеплюсь к нему; прежде
разорвете вы меня на части, нежели с ним залучите: это одно
только средство умереть мне с ним вместе; ваши пули не про­
бьют его груди прежде моей.
Вальтрон {к офицерам). Друзья мои!
Все офицеры отвлекают ее к стороне; а она противится.
Графиня. Варвары! для чего вы не хотите поразить нас вместе?
Милосердый Боже! брось на нас губительный Твой огнь! Зем­
ля, разверзися под ними и поглоти чудовищ сих! пустите, му­
чители, умереть меня вместе с моим супругом! {Вырвавшись у
них, кричит в исступлении.) Вальтрон! Вальтрон! {Упадает, офи­
церы относят ее к стороне.)
Вальтрон {целует ее). Прости, дражайшая и несчастнейшая суп­
руга! Боже! прими дух мой!

Идет на место, становится на колена, ему завязывают глаза,
майор дает знак, Адъютант выводит трех солдат, кои по знаку
взводят курки; слышно за театром восклицание: «Стой! стой!»,
и белый платок летит со стороны лагеря к месту казни.
— 202 —


Действие пятое

Явление 4
Те же, Кроненбург и потом принц.
Кроненбург (вбегает без шляпы, запыхавшись, едва произносит).
Стой! (Становится между Вальтроном и солдатами; от сторо­
ны лагеря слышно.) Ура! ура! милость!
Все офицеры (на театре кричат). Принц! принц! прощение!

Принц в дорожном платье бросается к Вальтрону, срывает
платок и ведет его вперед театра.
Все (кричат, бросаясь к принцу). Награди тебя Боже, принц! да
здравствует наш государь! да здравствует брат его, принц Карл!
Принц. Ах! дайте мне отдохнуть. (Обнимает Валътрона.) Премуд­
рое Провидение! благодарю Тебя! я приспел в надлежащую пору.
Этот день будет вечно торжествовать, и в оный никакая кровь
не будет пролита законами; и это будет вечною памятию, что в
оный благороднейший муж едва не утратил драгоценную жизнь
свою. О Вальтрон! если бы я опоздал хотя минуту, Боже мой!
еще и теперь объемлет меня трепет. Когда бы я увидел тебя,
плавающего в крови, чтоб было со мной? наш государь, отече­
ство и я всем должны тебе; ты мой храбрый избавитель; нет;
отныне я не отпущу тебя ни на шаг от себя. (Всем офицерам.) Вы
видите, друзья мои, что само небо покровительствовало его за
прежние заслуги; удержитесь, смотря на этот пример, удержи­
тесь, чтоб горячность не завлекала никого в преступление. Под­
чиненность должна быть столько же священна, как и сами зако­
ны: без нее воинства будут неистовые орды разбойников, а
государства превратятся в поноснейшие скопища злодеев. Вальт­
рон сам это чувствует, и сам себя обвиняет. Если государь, мой
брат, спасает его от смерти прощением, он платит ему за меня.
Вальтрон. Государь! я не знаю, жена моя...
Принц. Что такое? (Усматривает ее.) Ах, она умерла! какой ужас!
Вальтрон (бросаясь к ней). Евгения! дражайшая Евгения! открой
свои глаза; ты увидишь...
Верстейн. Она пришла в себя: слава Богу!
Графиня (вставая, озирается). Зачем вы меня возбудили, мучи­
тели? его уж нет. (Увидя принца.) Ах! кого я вижу? (Бросается к
его ногам.) Государь! прости моего мужа, избавителя твоего,
принц! для Бога пощади, или умертви меня.
— 203 —


Граф Валътрон, или Воинская подчиненность

Принц. Графиня! Вот он: обоймите своего супруга, и живите мно­
жество лет благополучно.
Графиня (б восхищении}. Он прощен! Вальтрон! ты возвращен
мне! ах, государь! позвольте мне облобызать ваши руки, как
супруге, как матери, от имени безмолвного младенца. У ног ва­
ших благодарю за избавление отца его: жизнь его отныне по­
святится услугам вашим в признание благодарности. Вальтрон!
Вальтрон! ты возвращен моей любви!
Принц. Так, любезная графиня! он возвращен любви вашей, он
возвращен моей дружбе.
Вальтрон. О, государь! почувствуйте то, чего я выговорить не могу.
Принц. О, друг мой! я это чувствую. Господин майор! распустите
команду и приготовленные пули для умерщвления Вальтрона
поберегите для неприятелей отечества, и выслушайте: еще за
четыре дни до моего освобождения Его Величество Государь,
любезный брат мой, уважая Вальтроновы заслуги, взял его из
полку вашего; я сожалею о всех друзьях его; и сам чувствую,
как тяжело им лишиться столь любезного товарища! но что
делать? [Вынув бумагу.} Вот патент, которым жалует государь
графа Вальтрона виц-полковником моего кирасирского полку;
а я, с позволения Его Величества, избираю его первым моим
генерал-адъютантом.
Графиня. Государь! ваши милости сделали безгласным моего
мужа: удостойте принять от меня благодарность за него.

Граф и графиня становятся перед принцем на колена.
Принц [поднимая их}. Оставьте вашу благодарность; это малое
только признание истинных заслуг его.
Вальтрон [Кроненбургу}. Я вам обязан; вы не взирая на прошед­
шую нашу с вами размолвку, может быть, я и досадил вам?
Кроненбург. Вы напомнили мне о моей должности, и это было
из собливой любви вашей ко мне, которую поставляю величай­
шим себе награждением; счастие помогло моему желанию; по­
лучив горестный отказ от моего родителя, поскакал я прямо к
государю; я увидел его с принцем, объезжающих свой лагерь;
мое известие поразило их обоих; я ничего не видал и не слы­
хал, кроме твоей погибели; принц поскакал со мною вместе, и
мы опомнились уже здесь.
— 204 —


Действие пятое

Принц. Слава Богу, что я не опоздал; если бы одна минута толь­
ко... но предадимся нашей радости; господин Кроненбург! по­
здравляю вас моим адъютантом.
Кроненбург (бросаясь на колена). Ах, государь! я этого не за­
служиваю.
Принц (с важною улыбкою). Повинуйтесь, и теперь же вступите
в свою должность; поезжайте с известием к фельдмаршалу:
донесите ему о прощении Вальтроновом, скажите ему также,
что твердость его в исполнении законов похвальна, и что го­
сударь, прощая графа Вальтрона, оказал сердцу твоего роди­
теля благодеяние.
Кроненбург. Государь! какое радостное вступление в новую мою
должность!
Принц. Вальтрон! пойдем к твоему бывшему храброму полков­
нику, поспешим обрадовать его твоим прощением; завтра он и
все офицеры вашего полку обедают у меня. (Слышен пушечный
выстрел.) Что значит?
Бергстейн. Пушечный выстрел?
Вертер. Не работа ли? о! теперь мы все готовы. (Еще выстрел.)
Опять; мы себя покажем.
Бьют сбор в барабан.
Графиня. Ах, Вальтрон! я опять разлучаюсь с тобою, только что
нашла тебя.

Еще выстрел, и везде начинается тревога.
Явление последнее
Те же и Адъютант.

Адъютант. Неприятель показался, и армия выступает.
Вальтрон (с жаролл). Теперь-το мне жизнь дорога. Судьба дозво­
ляет мне заслужить мой проступок. Ежели я умру, то кровь
моя прольется за отечество, но когда останусь жив, то, не щадя
жизни моей, постараюсь доказать, что я достоин милости мое­
го государя и его великого брата, уважения моих начальников
и любви всех солдат. (Графине.) Прощай!
Графиня (так же с жаролл). Иди, сражайся за отечество. Если
ты будешь убит, я оплачу тебя, как героя, без отчаяния. Я по­
— 205 —


Граф Валътрон, или Воинская подчиненность

свящу всю жизнь мою тогда на воспитание нашего сына, дабы
ты ожил в нем. Но нет, ты возвратишься; небо сохранит тебя:
какая радость мне тогда!
Принц. Господин виц-полковник! полк вас дожидается. [Взяв
за руку.] Я вручаю его вам.
Вальтрон. Он победит ныне.
Все [кричат, отходя смятенно]. Да здравствует государь! да здрав­
ствует брат его принц Карл! он с нами, мы победим. Ура! ура!
Тревога продолжается, пальба из пушек и из ружей.

Занавес опускается.

Конец драмы


ЛЕНСА,
ИЛИ

ДИКИЕ В АМЕРИКЕ
Драма в двух действиях с хорами, в прозе

В первый раз представлена была в Москве,
на Петровском театре


Действующие лица:

Пугатан — кацик, или владелец апохезов.
Μ и с с и п — жрец Солнца.
К а т а г.
Старики апохезские.
Храбрецы апохезские.
Женщины апохезские.
Вестник.
Гранвиль, англичанин.
Ленса, англичанка.
Свита Гранвиля.
Несколько английских воинов.

Действие происходит в Америке, в стране,
занимаемой народом апохезов.


Действие первое
Театр представляет открытое поле; повсюду видны разбросан­
ные деревья, а вдали горы.

Явление 1
Пугатан и Миссип.

Μ и с с и п. Сын Солнца! Повелитель горы, извергающей неугаси­
мое пламя! Оно воскурилось, когда Солнце снизошло на зем­
лю, чтобы породить первого твоего праотца. С тех пор влады­
чествует пламя сего великого Бога Огня над людьми в стране
апохезов. Отец твой преселился в объятия Вечного Отца, дабы
с ним вместе согревать вселенную. Время плача твоего уже
прешло, и в сей день, принеся жертву Солнцу, начни владыче­
ствовать, радость должна оживлять пресветлое лицо твое; но
ты уныл. Какие тучи помрачают блистание пресветлого лица
твоего?
Пугатан. Служитель Солнца! Сердце владыки твоего при пер­
вом расцветании увядает; печаль иссушает влагу души моей:
пламенная любовь пожигает меня. Скажи мне, Ленса посвяще­
на ли Солнцу?
Миссип. Нет, государь!
Пугатан. Оживаю.
Миссип. Никогда не посвящаются ему пленницы. Твой отец по­
велел ее питать, чтобы принести на жертву Солнцу.
Пугатан. Нет, никогда того не будет. Моя любовь исторгнет ее
от сего приношения.
Миссип. Твоя любовь? Кацик! Ты властен располагать ее жреби­
ем, ты властен избрать себе супругу. Но, увы! Коликою горестию напоишь ты сердца дев апохезских, алчущих твоего супру­
жества. Они сокрушатся, когда пленница вознесется над ними.
Уверен ли ты, могущественный кацик, что по смерти твоей она
захочет огнем разрушить твое тело, дабы служить тебе в пала­
тах Солнца?
Пугатан. Оставь гадание о будущем. Я хочу наслаждаться на­
стоящим. Ленса будет женою твоего кацика. Или ты думаешь,
что Солнце менее печется об ней, нежели о тебе? Если б оно не
— 209 —


Ленса, или Дикие в Америке

хотело сего союза, отец бы ее не был с нею извергнут морем на
берег апохезов. Не ты ли спас ему жизнь, когда корабль его
сокрушился? Не ты ли питал его и приуготовил к закланию? Не
ты ли, принося его на жертву, изрек, что она благоприятна бо­
жеству нашему? Теперь плод жертвы сей стал дочерию Солнца.
Она принадлежит мне, и мое сердце готово принять ее в свои
объятия. Приготовь ее сердце, пусть ощутит оно цену сего оже­
релья: оно должно услаждать часы моей жизни, которые мне
остаются после служения Солнцу и управления апохезами.

Явление 2
Те же и Вестник.

Вестник. Посол из той страны моря возвещает прибытие свое.
П у г ат а н. Проводи его. (Жрецу.) А ты возвести совету мою волю,
чтобы готов был к принятию посла. Отошли к нему калумет
мира и стрелу; из того узнаю я, что должно мне говорить с ним.
Меж тем приведи ко мне Ленсу, я сам хочу испытать ее сердце.

Явление 3

П у г ат а н (один). Мир или войну должен я услышать? О Солнце,
тебя призываю я! Пришельцы от стран неведомых рассыпали
окрест владычества твоего ужас и страх. Если Бог их сильнее
тебя, то проси его о мире; если же ты его сильнее, не прими­
ряйся с ним. Оставь мне, сыну потомков твоих, поразить про­
тивное тебе племя. Я клянусь из голов их создать тебе храм и
в день победы из их рода закалать тебе сто жертв, доколе он
совсем не истребится пред лицом твоим.

Явление 4
Пугатан, Миссип и Ленса.

П у г ат а н (Ленсе). Десять раз обновляло Солнце вид земли, десять
раз земля жертвовала ему принесением плодов своих, десять
раз ты вкушала в стране апохезов новые плоды. Уже время
тебе забыть ту землю, в которой ты родилась. Всеозлащающее
Солнце приготовило тебе блистательное убежище во владычест­
— 210 —


Действие первое

ве своем: оно повелело сердцу моему возлюбить тебя, оно воз­
высило красоту твою и умножило твои прелести. При отце моем
взор мой везде следовал за тобою. Я видал при источнике: он
любовался тем, что вмещал в себя образ твой; ты удалялась от
меня, и мы плакали с ним вместе, чувствуя великую потерю.
Я встречал тебя на лугах: все цветы животворились от глаз тво­
их, чтоб их увеселять и ароматами своими питать твое обоня­
ние. Ты убегала от меня: все начинало блекнуть, и запах аро­
мат исчезал; мое сердце чувствовало некую пустоту и порывало
меня искать тебя. При восхождении Солнца, когда иду курить
благодарный калумет и тебя увижу, дым густ и Солнце ясно;
когда ж тебя не вижу — огонь гаснет и Солнце мрачно. По отце
моем во дни печали моей одно воображение о тебе прохлажда­
ло знойную горесть души моей, и грудь моя свободнее дышала.
Ленса! Теперь настало время, чтоб ты летела в мои объятия.
Сердце твое соединится с моим сердцем: ты будешь моя жена.
Это ожерелье запечатлеет славу твою. Прими его из рук твое­
го кацика и посвяти жизнь твою любви его.
Ленса [взяв ожерелье). Я посвящаю жизнь мою отмщению. Убий­
ца моего отца дерзает предлагать мне свое сердце, сердце, на­
поенное кровию моего отца! Для чего ты не принес и меня на
жертву проклятому и кровожаждущему божеству твоему?
П у г ат а н (хладнокровно). Ты не знаешь сама, что говоришь. Но я
хвалю тебя, что ты отца своего так чувствительно воспомина­
ешь, это подает мне надежду, что, став мне женою, будешь
любить меня страстно.
Ленса. Тебя любить? Чудовище! Каждое слово твое умножает
мою ненависть к тебе и отчаяние. Гартон, родитель мой! При­
ми клятву мою на этом ожерелье, что несчастная дочь твоя,
исторгнутая из твоих объятий проклятым повелителем людо­
едов, ни о чем другом не помышляет, кроме мщения. О, если
б я могла исторгнуть сердца их и обагрить кровью их тот
камень, который они называют жертвенником Солнца, тогда
бы я... Но нет, твоя кровь еще на нем дымится, кровь англи­
чанина никогда не смешается с проклятою кровию гнусней­
ших апохезов.
Пугатан (холодно). Ты видишь, что я все сношу и не показываю
ни малейшего огорчения. Я сохраняю свято обычай земли моей
— 211 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

и радуюсь, что ты узнала его совершенно. Невеста должна ис­
тощить все ругательства против жениха своего, и если он хотя
малейшее покажет огорчение, тогда будет ее недостоин и оста­
вит на себе неизгладимое пятно, что женщина могла рассер­
дить его. Мы можем только любить вас, а сердиться на вас
мужескому сердцу низко. Чем больше ты станешь раздражать
меня, тем больше приобретешь любви моей. А если бы ты
добровольно меня возлюбила, тогда бы ты любви моей была
недостойна.
Ленса (притворясъ хладнокровною). Хорошо, я хочу быть недостой­
ною любви твоей. Напрасно ты думаешь, что я хотела узнать
обычай земли твоей и ему последовать; я хочу тебя научить
обычаю моей земли, я принужу себя даже сказать тебе «люб­
лю», но для того только, чтоб растерзать твою душу. Посмот­
ри на это ожерелье, которым ты мыслил почтить меня. (Раз­
рывает его в ллелкие части.) Вот сколько я им уважаю. (Бросает
его и топчет.) Вот для чего приняла я его из рук твоих.

Пугатан делает сердитое движение. Миссип с ужасом удивляется.
Ленса. А, так я могла раздражить тебя? Теперь я радуюсь: отм­
щение мое приемлет свое начало. Я не жалею себя; если ты в
бешенстве своем умертвишь меня, знай, ты исполнишь только
мое желание; но не думай, чтобы ты возмог торжествовать над
несчастными жертвами ярости твоей. Знай, что отец мой в анг­
лийских селениях занимал важное место. Может быть, там уже
знают, с каким зверством умертвили вы его, и вооружились
уже наказать ваше неистовство. (Указав на изорванное ожерелье.)
Так будут они рвать на части кровоядные сердца ваши, так
будут они попирать ногами челюсти, ядущие подобных себе
человеков. Умертви меня, гнусное чудовище! Моя тень и тень
моего родителя будут предшествовать ополчению англичан,
дабы истребить от лица земли все племя ваше, противное Богу
и ненавистное человекам.
Миссип. Кацик! Повели мне раздробить ее голову.
Пугатан. Миссип! Ты знаешь, кому дал кацик свое ожерелье,
тот не может быть умерщвлен при его жизни. Я хочу отдать ее
на терзание женщинам, и буду веселиться, видя, как они ма­
лым мучением станут отдалять ее смерть.

— 212 —


Действие первое

Явление 5
Те же, старики, храбрецы и К ат а г.

Пу г ат ан. Старейшины семейств! Мне нужен ваш совет. Пойдем­
те в мое обиталище. Посол от англичан ко мне приходит, при­
мем его и будем готовы отвечать на все, о чем он ни предло­
жит нам. Если мир — мы воскурим калумет в честь Солнцу;
если же войну — никто из нас не будет толико презренным тру­
сом, чтоб не желал украсить свое жилище неприятельскими
волосами.
Храбрецы машут дубинами и делают разные движения.
Пугатан {отходя, Катагу]. Катаг, ты будь здесь и, храня Ленсу,
провождай ее всюду.
Катаг кланяется ему.

Явление 6
Ленса и Катаг.

Ленса (став на колена]. Не видя человеческого лица, осужденная
проливать вечные слезы, к Тебе прибегаю в горести моей, Тво­
рец милосердый! Пошли мне смерть скорее! (Встав.] Мщение
живит меня при виде убийц моего отца, но как только их не
вижу, чувствую, что сердце мое не сотворено для мщения. Отец
мой, умирая, прощал убийц своих. Творец небесный, он молил
Тебя за них. Я не знаю, что побуждало его к тому, может быть,
и я то же самое ощущать буду при смерти моей.
Катаг. При смерти? Начто ты хочешь умирать? Ты так молод,
лучше жить.
Ленса (горестно]. Ты так думаешь?
Катаг. Нет. Думают только наши старики, а мы ходим на войну
со зверями или с людьми. Старики думают, с кем воевать, а
драться все нас заставляют.
Ленса. Для чего ж вы деретесь?
Катаг. Для того, что мы не думаем: одному надобно одно чтонибудь — либо думать, либо делать. Не думай и ты. Кацик
тебя возьмет женою себе: он сам тебе готовил венец из луч­
ших раковин и красных перьев, а это у нас такая честь, какой
— 213 —


Ленса, или Дикие в Алмрике

ни одна девица не имела. Как мне было весело смотреть на
него, как он думал, где положить какую раковину и где какое
воткнуть перо. Он клал, перекладывал, переносил с места на
место, глядел, разглядывал, обглядывал и не велел никому
про это сказывать.
Ленса. На что ж ты мне про это сказываешь?
Катаг. Ты все плачешь, чем же мне тебя развеселить?
Ленса. Меня развеселить? Разве тебе велено?
Катаг. Нет, мне самому хочется, чтоб ты была весела. Я кормил
твоего отца, он был такий добрый, а все был печален так же,
как ты. Однажды мне удалось его рассмешить, авось, удастся
и тебя развеселить.
Ленса [горестно}. Ах, кроме горести и лютой смерти, ничего мне
не осталось!
Катаг. Как ничего? Эта земля, на которой ты стоишь: она твоя.
Все деревья, плоды на них, и на лугах цветы — это все твое. Все
звери в лесах и птицы — все твои. Да знаешь ли ты что? ведь и
я твой. При восхождении Солнца, когда кацик поздравлял его
курением калумета, он мне сказал: «Катаг! я тебя отдаю Ленсе».
Он так меня этим обрадовал, что я стал прыгать от радости.
Чего ты хочешь? только вели — я все сделаю. Какая тебе надобна
птица? Ни одна не улетит от моей стрелы. Я для тебя полезу
на самую верхушку самого большого дерева, чтоб достать тебе
самый спелый плод. Ни один зверь не спрячется от меня, если
тебе надобна будет его кожа. Старый кацик отнял меня на вой­
не, отдал меня жене своей: эта баба хотела меня съесть. Ста­
рый кацик отнял меня у нее и отдал своему сыну. Пугатан стал
кациком. Сердитый жрец Миссип хотел меня зарыть в могилу
старого кацика, молодой кацик отнял меня у Миссипа и отдал
тебе. Ты добрая, Ленса! ведь ты не съешь меня.
Ленса. Если ты мой, то пока я жива, и ты будешь жив.
Катаг. Жив-το я буду, да весел не буду.
Ленса. Для чего тебе не быть веселу?
Катаг. Для того, что ты не весела. Вот какая ты! Ты все-таки
плачешь? Знаешь ли ты, что и я, глядя на тебя, заплачу. А нам
плакать старики не велят, они думают, что мужчина, когда
плачет, так он трус. Ты видишь, я, глядя на тебя, плачу, а я не
трус. Коли ты велишь, я брошусь хоть в огонь, хоть в кучу пья— 214 —


Действие первое

них стариков, и готов драться за тебя со всеми храбрецами, и
прежде все они будут с разбитыми черепами, нежели Катаг
будет трусом. И это тебя не веселит? Ну, так плачь же, плачь;
я сяду против тебя, буду сидеть, на тебя глядеть, молчать и так
же, как и ты, плакать.

Явление 7
Те же, Гранвиль и несколько английских воинов.
Гранвиль {одному из них). Апохезы народ вероломный. Гранвиль
знает, как с ними поступать, и никакая осторожность не может
быть излишнею.
Ленса {увидя его). Боже мой! Я вижу здесь человека! {Подбегает к
нему и бросается на колена.) Ах! Кто бы ты ни был, если ты
англичанин, то познай во мне твою одноземку, которую безжа­
лостная судьба заставила влачить горестные дни между людо­
едами. Спаси несчастную и отмсти за твоего соотечественника.
Мой отец претерпел кораблекрушение, спасаясь со мною на
сих берегах от потопления. Апохезы нас приняли, питали, и
отец мой благословлял небо, что и дикие знают человечество
и подают покров злополучным. Но какое проклятое намере­
ние было сокрыто под видом странноприимства! Едва несчаст­
ный отец мой старанием их начал приходить в прежнее здоро­
вье, они его убили, и, ах! {Начинает трепетать.) Едва могу
выговорить: они его съели. {Упадает.)
Катаг {бросаясь к ней и стараясь привести ее в чувство). Вот так-то
она всегда: плачет, плачет, да и упадет.
Гранвиль. Какая это красота! Боже мой! Неужели лучшее тво­
рение Твое должно исчезнуть под бременем ужаснейшей судь­
бы? И нашлось в природе такое чудовище, которое не могло
сжалиться на ее слезы?
Катаг. Это Миссип, сердитый жрец Солнцев. Он уговорил старо­
го кацика принести на жертву ее отца. А Пугатан, молодой
кацик, этого жреца не всегда слушает.
Гранвиль. Принесен на жертву англичанин! Боже! Неужели это
Гартон, которого я так давно оплакиваю? Неужли предмет
почитания нашего и мой первый благодетель так мучительно
окончил жизнь свою? Гартон! Гартон!
— 215 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

Ленса {пришед в себя, с ужасом). Гартон! Гартон! Кто произнес
имя отца моего?
Гранвиль. Ленса! Это ты?
Ленса. Ленса! Так называл меня отец мой. Кто сказал тебе мое
имя?
Гранвиль. Мое сердце. Ленса! Это ты? Это ты? В каком ужас­
ном положении нахожу я тебя. Я воспитан был твоим отцом:
его дом был прибежищем сиротству моему; в младенчестве
моем лишась отца, я нашел его в Гартоне. Боже мой, кто б мог
вообразить, чтоб лучший из человеков лучшее свое намерение
окончал таким плачевным образом! Наше селение, которого
он был более отец, нежели начальник, начинало терпеть во
всем недостаток. Он хотел лично представить правительству
наши нужды и сам изъяснить пользы, какие получит оно, под­
крепляя нас. Он отправился на корабле в Англию; ты была
еще младенцем; я отнес тебя на руках своих на этот роковый
корабль. Едва Гартон уехал, селение наше осиротело и казалось
всем мрачною пустынею. Гартон достиг до своего предмета и
на трех кораблях спешил в нашу пристань, доставить нам по­
мощь и отраду. Два корабля его, разбитые бурею, едва достиг­
ли до нашего пристанища и привезли нам горестное известие,
что Гартон претерпел кораблекрушение. Ты видишь, Ленса,
что я тебя знаю; ты видишь, сколько я обязан твоему отцу.
Ленса! Открой мне, какое средство должен я употребить к тво­
ему спасению? Повели.
К ат аг. Я слуга ее, а не ты. Пускай она велит мне, только мне
одному; я всё для нее буду делать. Кацик отдал ей меня, а не
тебя, и я до тех пор не пущу никого служить ей, пока мне голо­
ву не раздробят.
Гранвиль. Служи ей, и знай, что это тебе более принесет чести,
нежели служба самому кацику апохезов.
К ат а г. Я это знаю. Она не ела ни одного пленника: так если она и
умрет, так меня не зароют в ее могиле, а кациковых слуг с ним
зарывают. Ленса! За что ты на меня сердита? Не вели ему, чтоб
он служил тебе.
Ленса. Хорошо: поди в лес и принеси мне самых спелых плодов.
К ат а г. Я полечу туда. {Гранвилю.) Видишь, она послала меня, а
не тебя. {Поклонясь ей в зелллю, вдруг вскакивает и убегает.)

— 216 —


Действие первое

Явление 8
Ленса, Гранвиль и его свита.

Гранвиль. Ленса! Ты очень хорошо сделала, что удалила его:
теперь я могу говорить с тобою свободнее.
Ленса. Если ты знаешь моего отца, то заклинаю тебя памятью
его, отмсти за него; если его любил когда-нибудь, то извлеки
меня из сего проклятого места, где кровь его дымится в глазах
моих; ступая по сей земле, мне кажется, что ноги мои утопают
в крови; на каждом шагу умирающий вид Гартона поражает
меня, и тень его, вопиющая на небо, везде за мною следует.
Могу ли я не гнушаться плодами, растущими на этой земле; а
кроме их я не могу иметь другой пищи; здесь и самое солнце
блещет для меня кровавыми лучами.
Гранвиль. Злополучия твои раздирают мое сердце, смерть Гар­
тона будет отмщена. И если кто другий, а не я это исполнит, то
я клянусь более не жить на свете. Должно уничтожить кровоядное племя, служащее Солнцу. Гартон — последняя ему жерт­
ва. Она искупит всех христиан: они найдут в местах ужаса и
омерзения надежное пристанище от бурь под властию короля
Британии. Кровь отца твоего очистила проклятую сию землю,
а кровь апохезов измоет и память их на земле. Ленса! Я прихо­
жу сюда требовать удовлетворения за обиды и грабеж, сделан­
ные апохезами вокруг одного из наших селений. Я несу к ним
мир или всеобщее истребление. Ты решила меня, что делать я
должен. Ах, для чего не велел я всему ополчению следовать за
мною? Я жалею, что несколько дней еще сии чудовища будут
тяготить землю своими злодеяниями. Но, Ленса, одно меня
страшит: я не знаю, как мне теперь отнять тебя у апохезов.
Я прибыл сюда с малым провождением, я боюсь, чтоб вместо
услуги не ввергнуть тебя в совершенную погибель. Потерпи
немного; я прежде испытаю, я потребую тебя от них и постав­
лю это первым предметом моего посольства. Может быть, это
средство мне удастся. Ах, Ленса! Если б ты знала, какие чув­
ствования возродила ты в моем сердце! Оно никаких опаснос­
тей не страшилось, а теперь я и сам не знаю, какую боязнь
чувствую за тебя. Я видел тебя и боюсь расстаться с тобою. Но
верь мне, что Гранвиль посвящает тебе всю жизнь свою; увидя
тебя, я почувствовал, что она привязана к судьбе твоей.
— 217 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

Ленса. Друг отца моего! Ты первый после него говоришь со мною
языком человеков. Ты враг апохезов, ты друг сердцу моему.
Я не хотела жить; я ждала смерти как первого блаженства
своего; а видя тебя, слыша слова твои, я хочу жить и хочу жить
для того, чтоб ты владел моею душою, как скоро ты отмстишь
за моего и твоего отца.
Гранвиль. И моего отца? Что я услышал? Ленса! Что ты сказа­
ла? Рано, рано еще душе моей упоеваться столь сладостным
восторгом: я недостоин еще такого счастья. Так, Ленса! От тебя
зависит, чтоб несчастный Гартон был отцом счастливого Гран­
виля. Ленса, если ты позволишь заслужить это, ничто не будет
равняться моему блаженству, ничто не превзойдет моей сла­
вы. Какою радостию оживится все наше селение, когда Гран­
виль принесет ему драгоценный остаток племени своего осно­
вателя, Гартона, коего имя священною памятью впечатлено во
всех сердцах! Каким пламенем воспылают к тебе благодарные
души всех твоих одноземцов, и с каким горестным чувствова­
нием оплачут они жалостную кончину своего благодетеля!
Память его толико нам любезна, что каждый младенец, едва
начинает говорить, уже произносит его имя. Ленса, почувствуй
цену имени его сына! Едва воображу, что ты еще живешь на
земле апохезов, вся кровь во мне замерзает, и что я не могу
тебя исторгнуть от них в сию минуту. Досада распаляет меня.
Жестокая крайность! Для чего я не могу перелететь расстоя­
ния, которое разделяет меня с моим воинством? Прости; я иду
требовать тебя от кацика.
Ленса. Постой, куда ты идешь? Ты не знаешь, какую ты гото­
вишь мне погибель.
Гранвиль. Тебе погибель? Скорее тысячу смертей поразят меня,
нежели я приключу тебе хотя малейшее неудовольствие.
Л е н с а. Я боюсь раздражить тебя еще более, когда все тебе открою.
Гранвиль. Говори, говори, какие еще новые злодейства тебе при­
уготовлены?
Ленса (глядя на него нежно, проливает слезы). Ах, друг отца мое­
го! (Трепещущим голосом.) Спаси меня! (Бросается к нему.)
Гранвиль (сужасом). Что значит эти слова?
Ленса (в бешенстве). Убийца моего отца требует моего сердца.
Кацик хочет, чтоб я была его женою.

— 218 —


Действие первое

Гранвиль. Где я? Какий гром поражает меня? Это чудовище
дерзнуло желать руки твоей? Он прав: видя тебя, нельзя не
любить. При взоре твоем и самые лютые звери потеряли бы
свою свирепость. Успокойся, может быть, небо сжалилось на
твои страдания, послало меня извлечь тебя из мест, ему про­
тивных. Если ты ощутила в юности своей все горести, превос­
ходящие всякое терпение, это для того, чтоб вся жизнь твоя
была непрерывным торжеством и отрадою. Отец твой теперь
в недрах вечного блаженства благословляет достойную его
Ленсу. Я употреблю всю возможную осторожность и поспеш­
ность, чтобы надежнее спасти тебя. Укрепись терпением и на­
деждою. Бог — защитник твой, Ему все возможно.

Явление 9
Те же, Катаг (с плодами), Μ и с с и п, храбрецы и женщины.

Катаг {вбегая). Идут, идут.
Миссип {пред ним идут храбрецы и несколько женщин). Посол от
стран далеких! Сын Солнца тебя ожидает. Здесь калумет мира
и стрела войны: избирай, что ты хочешь говорить кацику. Он
готов тебя слушать и тебе ответствовать.
Гранвиль. Я хочу мира, если вы будете его достойны. Пойдем.
Миссип {указывая на женщин). Ленса, иди с ними в твое обита­
лище и тамо ожидай воли кацика.
Ленса, взглянув на Гранвиля, уходит со вздохом.

Явление 10
Театр представляет внутренность кацикова жилища.
Пугатан сидит на своем месте; хор поет, а храбрецы пляшут.
Хор

Кто хочет с нами брань:
Вот стрелы, вот дубины.
В нас храбрость, силы львины.
Враг — Солнцу будет дань.
Кто хочет с нами мир:
Того не отвергаем,
— 219 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

И дружбе предлагаем
Мы калумет и пир.
Гранвиль со своими, Миссии так же.

Гранвиль {садится против Пугатана\ Кацик апохезов! Король
Великобритании, мой государь, повелел мне говорить с тобою:
король и народ наш покланяются единому Творцу вселенной,
Богу, коего мановению повинуется Солнце. И колико Бог силь­
нее солнца, толико король и народ наш сильнее тебя и твоего
народа. Твои апохезы произвели окрест селений короля, моего
государя, грабительства, умертвили спящих стражей стад на­
ших: темная ночь благоприятствовала их неприязненному по­
ступку. Король, мой государь, не хочет за преступления не­
многих истребить целый народ. Он требует чрез меня, чтобы
преступники были наказаны и мир снова учрежден был. Он
требует, чтоб впредь строго запрещены были таковые неистов­
ства, или целый народ будет ответствовать за толь наглые зло­
действа. Король гнушается пролитием крови и хочет, чтоб мир
снова утвержден был.
П у г а т а н. Народ мой храбростию живет и дышит войною, но мир
хранит свято. Я велю сыскать преступников и велю наказать
их. Станем курить калумет мира.
Гранвиль. Постой, надобно возвратить грабеж, и тогда мир
утвержден будет.
Пу г ат ан. Апохезы ничего не возвращают: всякая добыча при­
надлежит Солнцу. Вы сами, приплыв из неведомых земель,
поставили твердую ногу на землях наших; вы покорили мно­
гие народы, их земли стали вашею добычею, и вы никому
ничего не возвращаете. Какого же возврата ты требуешь от
меня?
Гранвиль. Мы приобрели не гнусным грабежом, но или добро­
вольным покорением народов или открытою войною; добыча
же, приобретенная войною, всегда принадлежит победителям.
Мы владеем землею народов, нами покоренных, но вместо того
мы наградили их познанием истинного Бога и вечным блажен­
ством; мы научили их кротости и человеколюбию, мы дали им
почувствовать цену их бытия, мы показали им превосходство
человека над зверями; мы заставили их возгнушаться богомерз­
— 220 —


Действие первое

кою пищею приносимых на жертву человеков. Одним словом,
мы сделали их из кровожаждущих зверей людьми. Они благо­
словляют час тот, в которой взята земля их во владение коро­
ля Великобритании: они теперь живут спокойно, питаются тру­
долюбием и хлебопашеством. Они, владея землею, были бедны
и не имели нужного, а теперь избытками своими удовлетворя­
ют и вашим нуждам.
Пугатан [со злобною насмешкою]. Если вы так богаты, то стоит
ли того несколько стад, отогнанных моими апохезами, чтоб ты
приходил сюда требовать их возврату?
Гранвиль. Сколько ни важен убыток похищенных стад, но зло­
дейское умерщвление стражи несравненно того важнее. Это
такое ужасное преступление, за которое никакая казнь до­
вольно строгою быть не может. Король, мой государь, о жиз­
ни подданных своих более печется, нежели о своей собствен­
ной, и никогда не прощает смертоубийства и пролития крови
человеческой.
Пугатан. А тебя прислал за тем, чтоб я умертвил моих апохезов, которые отогнали стада ваши? [Принял суровой вид.] Слу­
шай, вы похитили землю, на коей народы поклонялись Солн­
цу, вы отняли приносимые ему жертвы с самого порождения
им вселенной. Знай, я кацик апохезов; я сын Солнца; все его
владычество — мое наследие; все, что отнял у вас народ мой,
он взял свое. Убивать же ваше племя есть долг служения Солн­
цу. Мой отец был счастлив: он спас от кораблекрушения одно­
го из вашего племени и торжественно принес его на жертву
Солнцу. Дочь его и теперь у нас. Я дал ей свое ожерелье: она
будет мне женою, она будет видеть, сколько англичан принесу
я на жертву Солнцу. Теперь я избираю войну и преломляю
калумет мира. Возьми эту стрелу и покажи своему народу.
Пусть он предпринимает, что хочет. Целая ночь тебе остается
идти отселе, и если Солнце, восходя, осветит тебя на землях
моих, ты будешь первый принесен ему в жертву.
Гранвиль. От тебя зависело приобресть дружбу могуществен­
ного государя, но ты и народ твой ее недостойны. Угрозы твои
мне нестрашны. Если ты жаждешь крови, то, кроме апохезов,
ничья кровь не будет проливаться на земле твоей. [Взяв стре­
лу, уходит.]
9 Зак. 4334

— 221 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

Явление 11
Те же, кроме англичанина.
Пуг ат ан (встав со своего места}. Народ Солнцев! Последуйте за
мною; не будем ждать, пока он возвестит своему народу мое
решение. При наступлении ночи, едва он удалится из нашего
жилища и достигнет до реки Солнцевой рощи, там и упрежу
его с вами; тамо внезапным поражением умертвим его и всех
его спутников и принесем их на жертву восходу Солнца, сдела­
ем торжественный пир, а потом народ его неожидаемо увидит
нас у стен жилищ своих с оружием в руках. Мы все предадим
огню. Последуйте моему примеру. (Делает страшное движение.)
Песню мертвого!
Хор
(во время которого храбрецы делают ужасающие движения)

Зла смерть, огонь и яд,
Пред нашими стрелами
Летай, летай, летай.

Пред нашими врагами,
Огонь, везде пылай.
Пылай, пылай, пылай.

Покроем черепами
Поля чужих голов,
И стрелы все сердцами
Унижем мы врагов.
Зажжем и лес, и море
И превратим все в кровь.
Враги, вам горе! горе!

Всех вас повергнем в ад,
Чтоб там страдали вновь.
Враги! вам горе! горе!

Конец первого действия


Действие второе

Явление 1

Театр представляет прежнюю внутренность кацикова жилища.
Ночь.
Миссип, Ленса и женщины.
Миссип (женщинам). Эта ночь исполнена будет для нас славы.
Прогоните сон свой. Кацик сам не спит, он убивает пришле­
цов, он к восходу Солнца готовит победу и жертвы ему; он
будет курить калумет на трупах врагов и поздравит Солнце их
кровию, потом он возьмет жену себе. Ленса удостоена этой
чести, в руках ее уже было ожерелье кацика. Спешите укра­
шать брачный шатер цветами. Потом все мы пойдем навстре­
чу нашим победителям; каждая из вас возьмет звериную кожу,
каждая из вас при первом свидании с храбрецами постелет ее,
когда будут садиться победители отдыхать от трудов военных.
А ты, Ленса, неси кожу Оринака для самого кацика.

Явление 2
Те же и Катаг.

К ат аг (вбегает, как бешеный). О, горе! горе! о, беда! о, беда!
Миссип. Что такое, говори!
Катаг. Горе! беда! беда! горе! Плачьте, плачьте все. Горе! горе!
беда! беда! Солнце пропало, звезды исчезли, луна закатилась,
черная ночь покрыла глаза, печаль изъела душу, горесть из­
грызла все сердце. Горе! горе! беда! беда!
Миссип. О, Солнце! Неужли ты предало сына своего врагам.
Неужли Пугатан...
Катаг. Пугатан с храбрецами ждали людей в шляпах у реки за
горою. Пугатан велел мне навести их на эту дорогу. Я привел
их к горе, не к той горе, что бросает огонь, я оставил их тут, а
сам побежал на гору смотреть Пугатана. Пугатан не велел мне
ничего говорить людям в шляпах. Я им только сказал: «Вон
— 223 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

река, а за горою привязаны лодки». Я им это сказал и ушел на
гору. Слышу, Пугатан из своей засады кричит, храбрецы заре­
вели, люди в шляпах из дубин своих пустили огонь и загреме­
ли на кацика громом, тростник загорелся. Я видел, кидающие
огнь дубины гремели долго... наши храбрецы все упали; я ви­
дел — кацик бежал к реке. Тот, который говорил здесь с каци­
ком, пустил на него огонь из своей дубины; кацик упал в реку,
и волны его проглотили. Я это видел, видел сам. Горе! горе!
беда! беда! — люди в шляпах сели на лодки и поплыли на ту
сторону реки. Ах! И теперь этот гром стучит в ушах моих!
Горе! горе! беда! беда! [Упадает на землю.}
Ленса. Праведное небо! Наконец правосудие твое отмстило за
кровь неповинную.
Μ и с с и п. О, Солнце! Ты спишь, а сын твой поражен. Каким мрач­
ным стыдом покроется лицо твое, когда ты проглянешь на все­
ленную и Пугатана в ней не застанешь. Противная тебе вода
пожрала его тело. Уже не встретит тебя поздравительным ку­
рением сын твой. Лучше не пробуждайся, Солнце, не освещай
землю более! Ни один из сынов твоих не лишался погребения
на земле! О, горестная беда апохезам! Куда теперь пойдут слу­
ги Пугатана искать души его? Если ты, Солнце, прогневалось
на нас, если сын твой был тебе противен, то Миссип, верный
твой служитель и жрец, ничем не винен пред тобою. Эти руки
всегда бестрепетно закалали тебе жертву и ничем другим не
омывались, кроме человеческой крови. Я один теперь остался
из твоего отродия; я встречу твой приход пронзительным воп­
лем целого народа. Жены! Бегите отсель, возвестите всем му­
жьям горькую их долю. Да соберутся все на место священное
пред горою вечного пламени; тамо воспоем горькую песнь и
исполним обыкновенный обряд, которым апохезы почитают
всегда тень своих кациков. Бегите! [Женщины уходят.}

Явление 3
Миссип, Ленса и Катаг.

Миссип. Бедный и несчастный Пугатан! Ты начал первый день
владычества твоего сражением со врагами и кончил его смертию. Ты не успел еще вкусить сладостной утехи жития: уже
— 224 —


Действие второе

испил горькую чашу преселения. Глаза твои не успели открыть­
ся ко владычеству: уже и потускли черною мглою смерти. Серд­
це твое не успело воспламениться любовию и едва нарекло себе
супругу: уже теперь хладно и бесчувственно в груди твоей.
Ленса! Восплачь, восплачь горько о потере твоего сердца, восстени о потере твоего супруга.
Ленса. Моего супруга! Не помрачай сладостной отрады моей
этим именем; никогда мерзкое чудовище, ядущее человеков,
не будет супругом христианки. Познай в погибели твоего ка­
цика невидимую силу Всемогущего Бога, почувствуй правед­
ную казнь его за все ваши злодеяния и отвергни проклятый
закон, повелевающий питаться человеку человеком. И тигр не
поедает тигра.
Ми с сип. Женщина смеет говорить о законе! Вы созданы для
услуг и утех наших. Кацик, я и несколько старейшин удостое­
ны познать глубину нашего закона, а для женщин он — не­
проницаемая тайна. Они должны только повиноваться ему
слепо.
Л е н с а. Я не хочу ни знать вашего кровожадного закона, ни ему
повиноваться. Какое бы блаженство было для твоего кацика,
для тебя и для всего народа, если бы этого закона вы и сами не
знали. Горе тому, кто первый изобрел его! Горе и тому, кто не
хочет отвергать его!.. Твой кацик в неистовстве своем, попи­
рая все права, готовил смерть христианам, пришедшим к нему
с миром. Но может ли коварство и злодеяние торжествовать
над истинным геройством. Где сила вашего закона, где могу­
щественное заступление боготворимого вами солнца? Смеш­
ное титло сына его послужило более к поруганию, нежели к
чести; и ежели бы солнце имело жизнь и могущество Божие,
давно бы оно сокрушило и память мерзких своих служителей.
Земля давно уже стонет от тяжести осквернений ваших; мера
злодеяний ваших исполнена, и пришло уже время очистить
землю от них.
Μ и с с и п. Замолчи, женщина! ты жена кацика. Я первый остался
по нем властелин апохезов, но и я не могу лишить тебя этой
чести, хотя ты не заслуживаешь ее; но ты должна совершить
последний обряд во славу Пугатана.
— 225 —


Ленса, или Дикие в Алирике

Ленса. Гнусная слава его уже погибла, а рука моя никогда не
прикоснется к вашим обрядам, от коих содрогается сама
природа.
Μ и с с и п. Что нужды мне, содрогнешься ли ты или нет; я возве­
щаю тебе смерть.
Ленса (с ужасом}. Смерть!
Μ и с с и п. Ты должна сокрушить огнем свое тело, чтобы преселиться в палаты Солнца служить Пугатану; а слуги его будут
ввержены в море искать души его.
Ленса. Вот и предел несчастиям моим. Вот и конец злополучной
моей жизни. Я умираю, и смерть моя покроется срамом про­
клятого обряда апохезов. Я давно ожидала смерти; и чего дру­
гого надеяться в стране, посвященной единому злодеянию. Всяк,
кто только ступил на вашу землю, если не будет умерщвлен,
то сам умереть должен.
Μ и с с и п. Слова твои напрасны; здесь жена была бы посрамлена
лютейшим самой смерти презрением, если бы не захотела, сожигаясь, следовать за своим мужем, но еще таковых примеров
не бывало в земле апохезов. Сожигание по смерти мужей есть
первая добродетель женщин.
Л е н с а. В отечестве злодейств может ли быть другая добродетель,
кроме преступления и зверского убийства. Жены ваши, не видя
ничего перед глазами, кроме ужаса и смерти, воспалены отчая­
нием, бегут от ужаса жизни и повергаются в преступление смер­
ти. Но я, я христианка, вашим порокам я не причастна, отчая­
ние не коснется души моей и не повлечет меня к смерти.
Μ и с с и п. Если не хочешь добровольно сожигаться, мне нужды
нет в твоем согласии, ты должна это сделать. Кто может тебя
избавить?
Ленса. Бог, который поразил вашего кацика; Бог, истребивший
начальника злодейств, истребит и само злодейство.
Μ и с с и п. Кроме Солнца, иного бога я не знаю, я служитель его и
не допущу, чтоб закон его был кем-нибудь нарушен. Скоро вос­
пылает костер. Я иду устроить должный порядок. Катаг! Будь
здесь, стереги Ленсу, дабы, страшась огня, не предала сама себя
смерти.
Ленса. Мерзкое чудовище! Поди, готовь ужасную мне смерть, я
не страшусь ее; в ней одной осталось мое прибежище, я с ра-

— 226 —


Действие второе

достию желаю ее; но рука моя не отнимет моей жизни. Ваша
рыкающая лютость отравила все дни мои нестерпимым стра­
данием, вам и должно дать последний удар растерзанному
сердцу моему. Поди, ты будешь иметь адскую отраду, ты бу­
дешь видеть, как бедная Ленса мучительно окончит плачев­
ную свою жизнь.

Явление 4
Ленса и Катаг.
Ленса. Мучение! ты мой удел. Я долго страдала; несколько ча­
сов — это малость! Я испытала все терзания души и сердца,
теперь должна испытать, как будет огонь болезненно разру­
шать мое тело. Ах, боль душевная несравненно мучительнее!
Родитель мой! Ты ждешь меня к себе, прими в свои объятия
душу твоей Ленсы. Упроси Создателя, чтобы Он подкрепил
меня перенести последнее мучение. Пускай и самых варваров
удивит мое терпение, и самая смерть благословит неробкой мой
приход к себе. Иду. Постой! Кто меня удерживает? Какой вид
преграждает мне дорогу к смерти? Гранвиль, это ты, удались
от меня... не ослабляй души моей. Ты нейдешь от меня; а! так
спаси несчастную, исторгни ее из челюстей смерти. Что я гово­
рю и кого призываю? Чувствую необычайный трепет. Гранвиль!
Гранвиль!.. {Упадает.')
Катаг. Она умерла. Ах! проклятый Миссип с живого меня кожу
сдерет! Куда мне деваться? {Став на колена.) О, Солнце! сжаль­
ся надо мною! Оживи ее! Ведь ты траву и цветы оживляешь,
мудрено ли тебе оживить Ленсу. {Подходит к ней и щупает ее
руку.) В ней кровь уже перестала двигаться, жилы ее не бьют­
ся. Миссип колдун, он угадал, что она умрет. Солнце! оживи
ее, или я перестану тебе поклоняться! Видно, что ты не умеешь
оживлять людей.
Ленса {приходя в себя ллало-поллалу, озирается всюду). Его нет здесь,
куда же он скрылся? Гранвиль! что медлишь? Ленсу умерщв­
ляют, где ты? А, тиран! Ты для того только представился гла­
зам моим, чтоб заставить меня бояться смерти, чтоб заставить
меня {вздохнув тяжело) любить. Любить? Ленса! Разве есть что
для сердца твоего милее Гартона? Я вижу тень его. Любезная
— 227 —


Ленса, или Дикие в Америке

тень! лети на помощь к своей Ленсе, вырви ее из сего света!
{Нежно.} Гранвиль! если ты поразишь апохезов, приди на мес­
то, где Ленса предана огню, оплачь ее, твоя слеза прохладит
мою душу и за вратами смерти.

Явление 5
Те же и Миссип.
Μ и с с и п. Народ признал во мне племя Солнца и мне повинуется.
Ленса, не почитай меня нечувствительным к воплю стенящей
природы. Едва я принял власть, уже изобрел средство спасти
тебя от пламени и смерти.
Ленса. Ты! ты удобен был почувствовать сострадание к челове­
честву? Миссип! не обманывай меня.
Миссип. Нет, Ленса! Я могу спасти тебя. Я более скажу: от тебя
самой зависит избрать смерть или жизнь.
Ленса. От меня? Я избираю жизнь.
Миссип. Ты не хочешь называться супругою Пугатана?
Ленса. Не хочу.
Миссип. Знай, это одно спасти тебя может. Старейшины и народ
отдают мне власть над собою; они уже провозгласили меня
кациком; я вступаю во все его права и назначаю тебя своею
женою...
Ленса {с презрением отходит). Я избираю смерть.

Явление 6
Миссип и Катаг.
Миссип. Отродие, противное апохезам! Ты хочешь и умрешь.
Если ты пренебрегла сердце Миссипа, дорого тебе будет сто­
ить это пренебрежение. Я найду много дев, которые наградят
сердцу моему эту потерю. Вступите, женщины. {Женщины вхо­
дят.) Ленса, следуя закону Солнца, желает служить Пугатану: она готова разрушить огнем свое тело; идите к ней, одень­
те ее в одежду, приличную торжеству плачевному. {Женщины
уходят.) А ты, Катаг, собери старейшин; возвести им волю
мою, чтобы весь народ был вооружен к восходу Солнца. От­
давши последний долг Пугатану, я пойду отмщать за смерть

— 228 —


Действие второе

его. Эта рука, привыкши действовать жертвенным ножом,
довольно будет могущественна, чтоб раздробить головы вра­
гов своих. Пойду искать убийц Пугатана, и не прежде воз­
вращусь, пока ни один из рода пришлецов не останется под
Солнцем.

Явление 7
Ми с сип {один}. Еще не испытало сердце мое презрения от жен­
щин: будучи жрецом, обязан сам презирать их. Я чувствовал
некую пустоту, а теперь Ленса ее наполняет. Ленса! ты вселила в моем сердце некое биение, ты подала моим чувствам понятие
любви. Я прежде убивал людей хладнокровно, я смотрел на те­
кущую кровь без всякой жалости и ужаса, а теперь, осуждая
тебя на смерть, чувствую, что мое сердце вместе с твоим пожи­
раемо будет пламенем. Еще впервые душа моя стонет. Миссип!
Ленса гнушается тобою, умертви ее, но эта смерть будет жерт­
ва Пугатану. Пугатан! колико счастлив ты передо мною! тебе
ничто не препятствовало владеть Ленсою, а Миссип и в жерт­
ве сей будет только служителем торжества твоего.

Явление 8
Миссип, Ленса {в белой одежде} и женщины.

Миссип {Ленсе}. Готовься принять величайшую и последнюю
честь, которую только могло предоставить всесильное Солн­
це женщине; ты не посрамила бытия твоего отриновением,
{в сторону} но вечною стрелою пронзила мое сердце. Жены,
вам должно препровождать ее на место; там приуготовлю я
из священных соков последнее питие твердости, без коего че­
ловеческие силы не могут перенести болезни от палящего огня.
{Уходит.}
Явление 9
Ленса и женщины.
Ленса. Приближающаяся смерть рождает во мне новые чувство­
вания. Я думала прежде, что душа моя, питаясь единою горес— 229 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

тию, не причастна была пороку, я дышала мщением за смерть
моего отца, теперь мне сердце говорит, что чувство мщения
порочно. Ленса! оплачь грех свой и проси Бога, чтоб Он про­
стил тебе. Боже! Тебе открыта душа моя! прости вину мою,
прости, что чувствования природы порывали меня алкать мес­
ти за насильственную смерть Твоего творения. Я не ощущала
до сего часа, колико свято есть любить своих врагов, они рав­
но, как я, Твое творение. В любви к Тебе заключено блажен­
ство человека; а любя Тебя, нельзя ненавидеть дело рук Тво­
их. Еще молю Тебя, прости, что сердце мое ощутило некое
волнение при виде Гранвиля. Этого чувствования я не могу
истребить, и если оно преступление, то я умру преступницею.
Что я говорю? С этим мне умереть приятно. Вот что твердит
мне, что оно не есть преступление. Теперь свершилось все: пой­
дем, я готова.

Явление 10
Театр представляет огнедышущую гору, извергающую пламя,
пред нею готовый костер, вокруг его стоят апохезы. Миссип и
четыре жреца держат в большом тазу огонь.
Миссип. Великая тень владыки апохезов! Ты преселилась в не­
дра Бессмертного Отца, оставя нас на земле твоей в неутеш­
ной печали. Рано, рано оставил ты нас, могущий Пугатан!
Каждый шаг твоего владычества размерял ты любовию к сво­
ему народу. Ты только распростер повелительный взор свой
на апохезов, любовь народа текла упасть к стопам твоим; гла­
за твои закрылись, а любовь народа осталась у ног твоих: она
по смерти твоей превратилась в обожание к тебе, она знает,
что ты умножил собою число предстателей за нас в палатах
Солнца. Здесь возжен священный огонь. Прими первое куре­
ние благовонных трав от служителя Солнца и твоего преемни­
ка. [Миссип посыпает на огонь травы, а жрецы упадают головами
к огню.) Сей священный огонь зажжет первый калумет. [За­
жигает и, куря, пускает дым на все на четыре стороны.) И сей
же огонь воспламенит костер, на котором твоя Ленса испус­
тит дух свой в твои объятия. [Он берет сосуд с питием и дер­
жит его над огнем.)

— 230 —


Действие второе

Явление 11
Те же и Ленса (с женщинами идут плавно вокруг Миссипа).

Ленса. Осужденная мучительно окончить жизнь мою, к вам, му­
чители мои, в последний раз обращаю слова мои. Если мои
страдания приносят вам радость, радуйтесь, вы превзошли в
жестокостях всякое воображение. Если ваше блаженство со­
стоит в ужасе и бесчеловечии, вы наслаждаетесь им в самой
высшей степени, вы довели до непонятного совершенства на­
уку терзать человечество. Вы осудили на жертву лютости ва­
шей оставленную от всей природы несчастную сироту, лишен­
ную родства и отечества, а скоро, скоро вы лишите ее и жизни,
последнего удела, оставленного ей на земле. Бедные твари! Об
вас жалеет ваша жертва. Каким мрачным невежеством усып­
лены грубые ваши понятия. Бедные твари! Каким пронзитель­
ным воплем наполните вы землю, когда глас природы и чело­
вечества возбудит ваши души! Ленса вас прощает. Ленса молит
за вас Бога, чтобы Он светом истины озарил умы ваши, чтоб
вы его познали и, возлюбя его, научились бы любить подобных
себе человеков. Милосердный Боже! Вот мое последнее жела­
ние, с которым предаю Тебе дух мой.
Μ и с с и п. Прими последнее питие твое, оно отнимет у тебя всю
чувствительность, и ты не ощутишь болезненного терзания при
смерти твоей.
Ленса {с улыбкою). Благодарю за попечение твое. Но Ленса ни­
чего не примет из рук врага человеков, я надеюсь на Бога
моего. Всесильная Его десница подкрепит меня в час смер­
ти. Он поможет мне, и твердость моя удивит варварские серд­
ца, и содрогнутся души мучителей моих. Чья жизнь раст­
ворена была горестью и терзанием, тому смерть отрада и
веселие.
Миссип. Твердость твоя похвальна. Начинай обряд песнею
мертвого.
Ленса. Не помрачится чистая душа моя пред исходом своим не­
истовым пением вашего обряда. Невинная жертва пред вами,
костер готов, что же удерживает вас совершать убийство?
Миссип. Песня мертвого. Если голос твой изменяет твоей твер­
дости, это питие ободрит тебя и подаст силу твоему голосу.
{Подносит к ней.)

— 231 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

Ленса [взглянув нечаянно). Боже мой! Он наполнен кровию. [От­
ворачивается с ужасолл.)
Μ и с с и п. Соки трав, посвященных Солнцу, смешаны с кровию
человеческою над священным огнем. Испей сего состава и на­
чинай обряд песнею мертвого, или я принужу тебя пить, и кре­
пость пития сего заставит тебя петь...
Ленса. Жестокая необходимость! Удали от глаз моих это питие
ужаса и омерзения: я начинаю петь.
Слышен вдали глухой залп из ружей.

Μ и с с и п. Я слышу гром: это голос Солнца. Оно зовет в свои чер­
тоги Ленсу.
К ат а г [трепеща). Ах, это голос огненных дубин!
Μ и с с и п. Приступим к обряду служения, воспоем обычную песнь
в честь Солнца и Пугатана.
Женщины берут Ленсу и сажают на камень... во время хора
апохезы бегают кругом костра.
Хор
Красно солнце наше скрылось
И в чертогах водворилось
Вечного Отца.

Ты ступай к нему, супруга,
Там нужна ему услуга
От руки твоей.
Там его увеселяя
И ему приготовляя
Сладкий вечный пир,
Ты сама всю вкусишь радость,
Ощутишь веселья сладость
И забудешь мир.
Когда Ленса поет, все останавливаются в разных положениях,
чтоб слушать ее.

— 232 —


Действие второе

Ленса
Рецитатив
Свершилось все, я жизнь кончаю,
Всю злость несчастья претерпев,
И в смерти радость обретаю,
Отрады в жизни не имев.
На мне судьбы ужасной сила
Свою всю лютость истощила:
Бессильна более терзать,
Все ужасы собравши света,
В мои толико юны лета
Велела в муках умирать.
Ария
Спеши, душа моя,
К Создателю вселенной,
Оставя мир сей тленной,
Иду с восторгом я
За горести в награду
Небесную отраду
От Бога восприять.
Творцу вручая душу,
Я жизнь мою разрушу,
Чтоб на Творца взирать.

Ленса восходит на костер, становится на колена, подняв руки к
небу. Четыре жреца по знаку от Миссипа зажигают пламенники
свои, коими воспаляют костер со всех четырех сторон. В сие
время слышан громкой залп из ружей.
Явление последнее
Те же и Гранвиль с войском.
Гранвиль [за кулисами). Ленса! Ленса!
Ленса {на костре). Гранвиль!
Гранвиль {вбегая и увидев Ленсу, с ужасом). Боже! что я вижу!
{Вбегает поспешно на пылающий костер и сносит Ленсу. Она упа­
дает без чувств в его руки.) Что я видел! Ужас и отчаяние меня
окружают! Варвары! Какое зрелище вы мне приготовляли.
Ленса!.. Ленса!..
— 233 —


Ленса, или Дикие в Аллерике

Ленса {пришед в себя, быстро взглянув на Гранвиля}. Гранвиль!
Ты мой избавитель! {Бросается к неллу на шею.)
Гранвиль. Ленса!.. Боже!.. Если бы только одна минута, хлад­
ный трепет всю кровь мою застужает... Ленса, едва верю, что
ты жива. Повели, единым разом истребятся все мучители твои.
Ленса. Нет, Гранвиль! Твое геройство — прощать побежденных.
Ты покорил их твоему монарху, научи их познать истинного
Бога, сделай их людьми и достойными подданными нашего
государя.

Конец драмы


ЕРМАК,
ПОКОРИТЕЛЬ СИБИРИ
Трагедия в пяти действиях

Представлена в первый раз в Москве,
на Петровском театре,
1803 года, февраля 13 дня


АЛЕКСАНДРУ
ПЕРВОМУ

Всемилостивейший Государь!
Твой взор, объемля все пространство владыче­
ства Твоего, подобно солнцу, животворящему всю
природу и блистающему на самые малые расте­
ния, озарил сей слабый труд мой, Тебе посвящен­
ный. Где имя Твое, тамо забвения мрак не при­
коснется.

Всемилостивейший Государь!
Вашего Императорского Величества
верноподданнейший
Петр Плавильщиков.


Действующие лица:

Ку чум, царь Сибирский.
И р т а, дочь его.
Ермак, атаман.
Грубей, его есаул.
С о г д а й, сын казацкого гетмана.
<Т е н ь супруги Кучумовой>.
Хорунжий.
Казак.
Н а р с и м, мурза татарский.
Казаки.
Татары.

Действие происходит близ города Сибири.


Действие первое
Театр представляет разбросанные таборы Ермаковы;
назади за рекою гора, а на горе виден город Сибирь.

Явление 1
Ермак и Грубей.

Грубей. Ермак! Достойный повелитель преданных тебе людей!
Открой нам тайну великих твоих намерений. Мы разделяем с
тобою все опасности и по слову твоему летели на смерть без
всякого страха.
Ермак. Грубей! Давно ли ты считал мечтою все мои предприя­
тия? Гнусное имя разбойника затмевало в глазах твоих герой­
скую мою душу. Но я уже почти совершил великое дело: мой
меч покоряет царство Сибирское. Одна только столица его противустоит нашей храбрости, но вскоре Кучуг^ испытает могу­
щество руки нашей. Имя царя не защитит его столицы. Скоро
сей гордый властитель татар упадет к ногам победителя.
Грубей. И Ермак будет царем Сибири.
Ермак. Нет, Грубей! Не обольщайся тем. Престол Сибири для
меня ничто. Я чту добродетель выше всякого престола. Ты ди­
вишься? Дивись! Для разбойника непонятно, что подобный ему
разбойник умеет боготворить добродетель. Мщение привлек­
ло меня к злодеянию, а раскаяние к победам. Я сын отечества,
и хочу служить ему самым моим преступлением. Никогда, мо­
жет быть, ни одно отечество не видало столь ревностного сына,
каков Ермак и в самом своем злодеянии. Самая эта ревность
сделала меня злодеем. Ты знаешь, что Согдай коварствами
своими достиг верховного начальства над казаками. Я не ис­
кал сего начальства, но оно мне принадлежало. Я стерпел уни­
жение повиноваться недостойному, но не мог стерпеть презре­
ния к своим собратиям, не мог стерпеть прибеглых к Согдаю
иностранцев без имени и без достоинств. Согдай, не смея взи­
рать на достоинство, окружил себя этими подлыми пришле­
цами, вознес их, и эти бродяги довершили унижение коренных
казаков. Согдай способствовал пришлецам заграбить имуще­
ство наше и поработить почти всех нас нищете и презрению.
— 239 —


Ермак, покоритель Сибири

Я возроптал на сие, а Согдай оклеветал меня перед царем Мос­
ковским и подверг меня суду казацкого Сейма. Кто ж были
судии мои? Ни заслуги отца моего, неизвестные иноплеменным,
ни моя служба, ничто не уважено. Мое имение нужно было
Согдаю с его скопищем бродяг. Их большинство решило при­
говор мой к смерти. Я ушел, сделался разбойником. Ты зна­
ешь, умерщвлял ли я кого-нибудь, кроме сих пиявиц иностран­
ных, которые, подобно саранче, бегут поедать цветущее
отечество наше.
Грубей. Ты вооружен мщением, а мы оживлены твоею храбростию. Рассыплем остатки Кучумовых войск, соберем побежден­
ные орды: они всюду потекут за своими победителями. Явимся
страшными Согдаю, истребим имя его и очистим землю каза­
ков от ржавчины иностранной, и тогда, если царь не поставит
тебя начальником...
Ермак. Не договаривай! Лучше умертви меня, если не хочешь
слепо мне повиноваться. Я разбойник, но не бунтовщик, я не
могу оправдаться, но могу важною услугою загладить мое злоде­
яние: я хочу покорять народы моему государю.
Грубей. Но государь и тогда велит казнить тебя.
Ермак. Тогда я умру без роптания; умру, почитая священную его
волю. Но, ах, мой друг! Надежда питает меня. Мы получим
прощение. Нет! Этого мало. Государь за услугу мою выслуша­
ет меня. Я открою ему обман, которым вельможи, обольстя
его, подтачивают, как жадные черви, его царство. Если царь,
услыша голос правды, истребит льстецов и притупит жало зло­
употребительного начальства, пусть тогда казнит меня. Эта
казнь принесет мне больше торжества и славы, нежели все
победы.
Грубей. Что ж мы будем без тебя?
Ермак. Я один понесу наказание, а в прощении вы все участники
будете. Если ж я погибну, то погибну так, чтоб плодами побед
моих вы наслаждались.
Грубей. Не могу постигнуть тебя. Огорченный Согдаем, ты пока­
зал первый опыт храбрости своей над его сыном. Он выслал его
против тебя с толпою иностранцев. Ты разбил их в прах, младо­
го Согдая обезоружил и вместо оков содержишь сего пленника
в чести. Умертви сына врага твоего, он шел против тебя.
— 240 —


Действие первое

Ермак. Он исполнял свою должность, он сражался как храб­
рый казак. Пришлецы, возвышенные отцом его, при первом
ударе нашем утекли, оставили своего начальника. И чего дру­
гого ждать от презренной сволочи безотечественных бродяг?
Согдай один перестал повелевать, но не перестал сражаться.
Его неустрашимость меня удивила и наполнила душу мою по­
чтением к нему. Я сохраню его не отцу, но отечеству. Слав­
нее быть побежденным от героя, нежели рассыпать многие
полчища робкой сволочи. Поверь мне, если б имя разбойни­
ка не затмевало подвигов наших, то бы каждый шаг наш про­
славило потомство в грядущие веки. Но оставим рассуждать о
том. Человек не властен в будущем. Судьба решит мой жре­
бий... Ах, Грубей! Ты знаешь больше всех, что звук войны не
сотрясал моего сердца: я с бесстрастием летел на тысячу смер­
тей, а теперь...
Грубей. Что теперь?
Ермак. Познай слабость мою; познай и страшись обвинять ее.
Теперь воображение смерти ужасает меня.
Грубей. Разве тогда ты умрешь, когда мы все погибнем. Но что­
бы пробить эту грудь, мало Кучумовых войск. Ты знаешь, я
никогда не скажу того, чего не сделаю. С тобою окопы, сте­
ны, горы, рвы — для нас путь гладкий. Остановили ли нас
леса и реки? Нет, все упало перед нами. И Ермак страшится
смерти?..
Ермак. Так, я страшусь ее. Это чувствование ты возродил во мне.
Когда мы напали на стан Кучумов, где познали в первый раз,
что татары умеют сопротивляться, Кучумова рука едва не на­
несла мне решительный удар, но ты отразил летевшую на меня
смерть. Раны царевы даровали нам победу. Ты пленил весь стан
его и в то же самое время отдал в плен сердце твоего повелите­
ля: ты представил мне пленную девицу. Ужас на лице ее возбу­
дил во мне жалость, а слезы ее жесточае стрел татарских про­
били грудь мою. Я в первый раз почувствовал силу красоты и
в первый раз пожелал для нее жить. Я онемел перед нею и
готов был броситься к ногам своей пленницы. Палимая ог­
нем войны, душа моя алчет прохлады в любви. Так, мой друг!
Я люблю. Унылое молчание пленницы раздирает мое сердце,
и, кажется, в ее взгляде заключена судьба моя.
— 241 —


Ермак, покоритель Сибири

Грубей. Что ты сказал?.. Не верю словам твоим! Победоносный
Ермак, ужас целой Сибири, побежден! И кем?.. Глазами плен­
ницы!.. Стыдись... и благодари судьбу, что никто, кроме меня,
не слышит голоса твоей слабости. Подумай, что скажут твои
ратники?.. Каким унынием поразишь твердые наши груди!..
Если малейшая искра малодушия видна будет на глазах тво­
их, огонь нашей храбрости потухнет. Ты, приведя нас к тор­
жеству и славе, запинаешься ступить единый только и послед­
ний шаг! Пленяся красотою, о чем ты думаешь?.. Она в твоей
власти. Неужели умел ты покорить наши сердца для того,
чтобы после рвение наше к тебе посрамить твоим унижени­
ем?.. Ермак! Слава твоя дороже нам всего на свете. Скорый и
решительный шаг оторвет от сердца твоего все мучения...
Смерть пленницы...
Ермак. Смерть... Убийца недостойный! Или кровожадный твой
язык, кроме сего пагубного изречения, ничего произносить не
может? Знай, чудовище, что, если кто-нибудь вознесет руку
на несчастную пленницу, тот во мне будет иметь ужасного
мстителя. Ты дерзаешь напомнить мне о славе? Тебе ли чув­
ствовать ее восторги? Повиноваться мне — вот что ты удобен
ощущать. Твоя слава — исполнять мои повеления. Ступай,
служи пленнице владыки твоего, примечай ее мановения и
первым долгом поставляй исполнить их. Введи ее ко мне, и
если помыслишь хоть взором преступить к ней должное ува­
жение...
Грубей. Ермак!..
Ермак. Молчи и повинуйся! Или... ты меня знаешь; я умею заста­
вить уважать мои повеления.
Грубей {отходя). Он в трепет меня приводит... Я повинуюсь.

Явление 2

Ермак {один). Еще в первый раз слово «смерть» потрясает мою
душу! Какое новое чувство рождается во мне?.. Неужли это
любовь?.. Любовь!.. А разве может быть закрыто мое сердце к
ее ощущениям? Это чистое, верховное блаженство, которое
служит наградою добродетели, почему не может быть моим
чувствованием? Ермак! Ты добродетелен! Ты разбойник!.. Про­
— 242 —


Действие первое

клятое название! Оно похищает у тебя всю цену добрых дел
твоих. Если бы веление царя стремило тебя на подвиг сей, то
бы каждый шаг твой был знаменит, и ты бы возвращался в
твое отечество по добычам твоего мужества. Ах! Если бы ковар­
ство никогда не дерзало являться пред царями, сколько бы
отечество имело великих сынов! Но жребий брошен. Я не дол­
жен останавливаться на пути своем. Если б не я предводил ка­
заками, которых коварный Согдай заставил убежать, они бы
все погибли, погубив множество своих одноземцев; а теперь
ни одна капля крови не пролита ими; и те и другие мною спасе­
ны. Вот что услаждает мою душу! Я повергну пред царем зем­
ли, ему покоренные, повергну пред ногами его новое царство,
мною побежденное. Он рассмотрит дела разбойника и дела
гетмана. Он увидит в разбойнике истинного сына отечества, а
в гетмане истинного разбойника.

Явление 3
Ермак и Согдай.

Согдай. Ужели ты решил судьбу мою? Скоро ли перестанет сте­
нать в плену твоем сын твоего гетмана? Отними скорее жизнь
мою, она мне несносна, когда я не мог покорить тебя законной
власти отца моего. Когда жребий войны вырвал меч из рук
моих, должен ли ты ругаться мною? На то ли оставляешь мне
жизнь, чтобы всякое мгновение напоминало мне стыд мой...
стыд, что раб отца моего поработил меня своей воле?..
Ермак. Согдай! Юная твоя горячность увеличивает чрезмеру твою
гордость. Кто тебе сказал, что я должен быть рабом отца тво­
его? Коварство и клевета могут иногда преклонить на свою
сторону счастие, но коль скоро мужество покажет лицо свое
пред ним, то счастие улетает и оставляет коварство бездуш­
ным. Юноша! Научись терпению, взяв пример с меня. Если б
достоинство и добродетель Согдая отняли у меня право на гет­
манство, я бы первый был поборник твоего отца, и ты опытом
познал, коль страшна рука моя! Но я долго смирялся, терпел
наглость пронырством обретенной власти... Аты, ты сражался
с Ермаком как герой и достиг чести быть мною побежденным...
Это славнее для тебя, нежели гордиться гетманством и раб­
— 243 —


Ермак, покоритель Сибири

ствовать пришлецам иноплеменным. Отец твой, стыдясь свое­
го сана и не дерзая смотреть на истинных сынов отечества,
предал его безотечественной сволочи и в сем-то презренном
скопище принужден искать своей безопасности.Ты видел, как
тверда сия ограда. Юноша! Я хочу научить тебя любить свое
отечество... Твое геройство и неустрашимость могут некогда
послужить к его славе. Я согласен с тобою: горек опыт сей. Но
всякая горесть услаждается любовию к отечеству.
С о г д а й. Любовь к отечеству в устах разбойника!
Ермак. Разбойник покоряет ему царства, а гетман предает его в
руки чужеземцев.
С о г д а й. Кто поставил тебя судьею дел гетмана?
Ермак. Всеобщий стон коренных казаков. Отец твой, страшась,
чтобы он не до-стигнул до престола царского, хотел с жизнию
моею отнять и последнюю опору несчастных — но я жив еще...
С о г д а й. Если ты еще жив и если хочешь жить, то умертви меня;
я не могу сносить ни плена моего, ни слов твоих. Или сильный
разбойник не имеет в себе столько отваги, чтоб пронзить грудь
одного человека?
Ермак. Ермак умеет сражаться, умеет побеждать... Ермак раз­
бойник, но убийство ему неизвестно. Молодой человек! Научись
от меня, как должно почитать достоинство и человека. Ты в
плену, но здесь тебя уважают, здесь о тебе пекутся, здесь возда­
ют тебе почести, достойные твоей храбрости. Скажи мне, что
бы вы сделали, если б счастие предало вам в руки Ермака?..
С о г д а й. Рука палача отвечала бы тебе на твой вопрос, и пагуб­
ное Согдаю твое имя потонуло бы навеки в твоей крови. Чудо­
вище! Почто ты умножаешь только мое отчаяние? Неужли ты
страшишься умертвить меня? Неужели при взгляде на меня
глас совести в тебе пробуждается? Заглуши его моею кровию.
Смертельный мой стон усладит твою душу, и вид мой переста­
нет укорять тебя твоими преступлениями. Ты не знаешь, чего
должно тебе страшиться? Страшись оставить мне жизнь, стра­
шись иметь при себе так близко лютого врага своего... Если я
не мог поразить тебя в открытом сражении, так знай, что я все
употреблю, чем только возмогу остановить твои успехи. Ты дол­
жен не с одним сражаться Кучумом, ты должен сражаться с
моею ненавистью. Она изобильна в средствах низложить вра­

— 244 —


Действие первое

га своего... Знай, каждая победа твоя, каждое торжество твое
острее ножа моему сердцу. Я не пощажу себя в средствах, лишь
бы только...
Ермак. Угрозы — обыкновенное оружие слабых душ. Пылкость
твоя не произведет во мне ни малейшего движения. Знаешь ли
ты, молодой человек, сколь много страх владычествует надо
мною?.. Исполняй все свои замыслы, действуй всеми твоими
средствами против меня: я не удостою их даже и внимания
моего, не уменьшу данной тебе мною свободы, но еще увеличу
ее... Не хочешь ли ты возмутить казаков моих? Но знай, что
один мой взор в их душах сильнее всех твоих средств. Некое
сожаление меня привлекает к тебе. Ты имеешь храброе серд­
це, но душа твоя близка к разврату. Не хочу теперь пустить
тебя в дом твой, где коварства, злоухищрения и подлые про­
иски чужеземцев научат тебя угнетать презрением своих со­
братий и где ты сам погибнешь, если только помыслишь по­
кровительствовать своих соотечественников. Какое стадо
уцелеет там, где не разгоняют, но еще прикармливают хищ­
ных волков? А здесь, при всей твоей ненависти, ты ничего не
увидишь, кроме примеров храбрости, великодушия и право­
ты. Они невольно проникнут в твою душу. Может быть, судь­
ба возведет тебя на степень твоего отца, и ты почувствуешь,
сколь нужен был для тебя сей опыт... Ты отвращаешься!.. Не
отвращайся. Будь подобен пчеле, собирай отовсюду мед для
питания своих собратий.
С о г д а й. Ты можешь говорить все — я обезоружен.
Ермак. Рука моя лишила тебя оружия, она же и возвратит его
тебе, — но не прежде, как увидишь, что я совершу подвиг мой,
когда проложу себе путь столицу царя Сибирского, когда по­
корю его моему государю. Ты первый возвестишь отцу твоему
дела мои, неся в руках свое оружие. Он увидит его и почув­
ствует, как оно слабо передо мною; он почувствует, что рано
или поздно всякое коварство сокрушится, а истинное достоин­
ство восторжествует.
С о г д а й. Проклятый замысел! Ты не достигнешь до того, чтобы
сын Согдая возвещал торжество твое. Нет, он исторгнет из рук
твоих последнюю победу и преградит тебе путь к славе, кото­
рой ты недостоин.
— 245 —


Ермак, покоритель Сибири

Ермак. Слава — спутница великих дел, истина ее всегда торже­
ствует над счастием, и нет силы в поднебесной, которая могла
бы заградить ей путь... Но чего ты хочешь? Я сказал, что не
унижусь ограждать себя противу твоих замыслов. Если, смот­
ря на дела мои, не возвысится душа твоя до подражания их;
если сердце твое ничего не ощущает, кроме ненависти ко
мне, — живи, терзайся моими успехами... Я оставил тебе жизнь
из уважения к твоей храбрости, а теперь не отнимаю у тебя ее
из презрения к тебе. И какая мне нужда знать, считаешь ли ты
меня достойным славы или нет? Орла в парении не остановит
крик ночной птицы, он всегда верен в своей добыче.
С о г д а й (увидя Грубея, вводящего Ирту). Добыча, достойная тебя,
перед глазами твоими. Тщеславься перед нею твоим муже­
ством... Женщину скорее ты удивишь собою, если только гнус­
ная душа твоя не алчет растерзать ее сердце. (Уходит.)
Ермак бросает на него презрительный вид.

Явление 4
Ермак, Ирта и Грубей.
Ермак. Несчастная пленница! Я разделяю с тобою твое огорче­
ние, я оправдываю сам твою печаль... Я все употреблю, чтоб
усладить горесть твоего плена... Ты разлучена с твоими кров­
ными, неизвестность об их жизни умножает твою грусть... Вид
твой показывает, что ты знаменитой породы, но хотя бы сам
Кучу м...
Ирта (горестно). Ах!..
Ермак. Имя царя вашего извлекло горестный стон из сердца тво­
его. Сколь счастлив он, когда имя его столь любезно его под­
данным! Ты в плену, но это чувство рождает к тебе почтение в
победителе. Нет, этого мало. Ты зажгла в сердце моем искру
нежнейшего чувствования... Не видав тебя, я не знал пламени
любви... Он сожигает меня... Несчастная пленница! Почувствуй
торжество свое над победителем Кучума.
Ирта. Он побежден, а я живу!..
Ермак. Если бы он, подобно тебе, был в плену, он бы сам восхи­
тился твоими чувствами к нему и усладил бы плен свой, видя,
— 246 —


Действие первое

сколько победитель уважает подданных, которые обожают
своего государя и в самом его несчастии... Ты бы примирила
его с своим жребием, и любовь моя к тебе...
И р т а. Любовь! А Кучум!..
Ермак. Последнее усилие его сразиться со мною, может быть,
решит судьбу его.
И рта (с восторгом). Он жив! Он царь! Он повелевает и готовится
еще сражаться с тобою!.. Благодарю Пре<д>вечного... Он мо­
жет еще победить... Всемогущий! Возьми мою жизнь, лишь со­
храни его. [Упадает к ногам Ермака.) Вот жертва пред тобою!
Примирись моею кровию с царем Сибири, не исторгай скипет­
ра из рук его, когда счастие покорено тебе. [Вдруг встает.) Что
делаешь, несчастная? Он жив, он царь... Не унижай себя... Ты
падаешь к ногам победителя... Где скрыть мне стыд мой?.. Беги,
несчастная! И никогда не являйся взору человеков. [Уходит.)

Явление 5

Ермак [один). Постой... Эта гордость... не знаю... эта гордость
рождает во мне подозрение. Кто она?.. Она... Ах? Она влады­
чица души и сердца моего.
Конец первого действия


Действие второе
Месячная ночь.

Явление 1
Ермак [один). Мои казаки покоятся сладким сном, а повелитель
их не спит. Он не спит для того, чтоб доставить им совершен­
ный покой. Вот плоды начальства!.. Повелевать гораздо труд­
нее, нежели повиноваться. Но до сих пор бремя власти меня не
отягчало. Рачительно осмотрев сон людей моих, я всегда засы­
пал спокойно... а теперь всякий раз, проходя мимо шатра моей
пленницы, чувствую, что некий трепет проходит сквозь все мое
тело... Робею!..чего?..сам не знаю. Кажется, она стонет, и стон
ее отзывается в моем сердце... Сколь мучительна любовь!..
Стану ожидать восхода солнечного — здесь, вблизи предмета
всех моих желаний. И кому вверю стражу над ней, кроме само­
го себя?.. Утомленный долгом начальства, близ шатра ее сомк­
ну глаза мои... [Садится на траву.) Завтра она будет внимать
меня... завтра... завтра... любовь... надежда... [засыпает) надеж­
да. [Молчание.)

Явление 2
Ермак спит, а с другой стороны С о г д а й.
С о гд ай (с ллечолл). А! Я воскресаю!.. Оружие в моих руках! Я ис­
торг его из рук соглядатая... Может быть, он прибег из стана
татар умертвить врага Кучумова во мраке ночи... Он умрет
только от руки Согдая... Ермак! Может быть, ты избегнул бы
погибели и кто-нибудь другой пал бы вместо тебя, но рука
Согдая не сделает ошибки... Шатер и стража не защитят тебя...
Может быть, ты и во сне мечтаешь о славе и победах, но вмес­
то их... [Идет и, увидя спящего человека, останавливается.) Кто
здесь спит?.. Боже! Это сам Ермак! О счастье! Ты подаешь мне
случай отмстить за плен мой. [Во сие врелля является Ирта.)
Умертвя тайно врага моего, с оружием в руках я пролечу сквозь
цепь казаков. Смерть Ермака изумит их, и потом — пусть они

— 248 —


Действие второе

все погибнут!.. [Взносит на Ермака меч, но Ирта вырывает
его из рук.}

Явление 3
Те ж и Ирта.
Ирта. Стой, чудовище! Мерзкий убийца!
Ермак [вдруг проснувшись). Убийца!.. [Вскакивает.) Стражи!
Согдай!

Явление 4
Те ж и Грубей [со стражею окружает Согдая).
Ирта. Вот меч, который вознесен был на твою грудь, но я исторг­
ла его из рук злодейских.
Грубей. Разорвем на части гнусного злодея.
Ермак. Не троньте его.
Согдай. Так, ее благодари за спасение твоей жизни. Она, от­
няв меч, отняла у меня всю сладость бытия моего... Прокля­
тая судьба! До чего ты унизила Согдая!.. Женщина обезору­
жила его!
Ирта. Женщина умеет различать победителя с гнусным убийцею...
Я в плену его. Он враг наш — но он герой... Великодушие по­
чтенно и в самом враге, а измена во всяком человеке заслужи­
вает или казнь, или презрение.
Ермак. Кто ты, великодушная женщина! Женщина, достойная обо­
жания? Ты спасаешь жизнь мою — жизнь, тебе одной принад­
лежащую. Скажи, требуй от меня какой хочешь жертвы. Все
будет у ног твоих... Повелевай.
Ирта. Ты назвал меня великодушною и предлагаешь за мой под­
виг награду... Разве добродетель можно купить ценою?..
Грубей [упад на колени пред Иртою). Мы все у ног твоих... Ты
правду сказала: нет цены тому, что ты спасла нам нашу голо­
ву... Ермак! Грудь наша должна сберегать жизнь твою, а ты
был в опасности посреди нас. Этого стыда вся кровь наша не
смоет. [Встав.) А убийца твой еще жив! Он смотрит на нас, и
ядовитые взоры его ругаются нашим трепетом... Издохни, пре­
смыкающийся змей!
— 249 —


Ермак, покоритель Сибири

Со гд ай. Бешенство твое меня восхищает. Я давно жажду смер­
ти... Согдай не может жить, когда Ермак спасен...
Грубей [взяв его за руку). Мучительная казнь прервет твою
жизнь... Ведите его.
Ермак. Постойте! Или вы хотите, чтоб я был подобен ему, согласясь умертвить моего убийцу? Неудача в злодеянии — самое
ужасное наказание злодею. Согдай! Почувствуй, что ни сила,
ни коварство твои не могли погубить меня. Сам Промысл не­
бесный спасает жизнь мою. И тот же Промысл, вторично пре­
дав тебя в руки мои, не хочет отнять и у тебя жизни, которая,
может быть, нужна для будущих времен... Юноша! Покор­
ствуй всесильной Его воле, укроти слепое буйство дикой тво­
ей ненависти.
Согдай. Нет, кроме смерти, я ничего не желаю... И жду ее, как
последней щедроты от небес... Я проклинаю бытие мое, в кото­
ром, кроме противностей, стыда и отчаяния, ничего не нахо­
жу. Есть ли что злее в природе, как повиноваться рабу своему?
Есть ли что нестерпимее, как жить и чувствовать, что ты того
хочешь?
Ермак. Хочу... и ты будешь жить, будешь чувствовать цену жиз­
ни и раскаешься в злодеянии твоем.
Согдай. Нет, никогда! Если б я мог, теперь же исторгнул бы твою
душу и, пронзив грудь твою, насладился бы зрением смертно­
го трепетания твоего. О Если бы пламень чувств моих мог из­
лететь из груди моей, он бы сей же час превратил в пепел тебя
и все мерзкое твое скопище... Ах, нет! Он только сожигает внут­
ренность мою, а тебе безвреден... Умолкни, безумец! Смотри:
небо спокойно, земля не поглощает тебя, стихии молчат...
А враг твой злобно смеется твоему отчаянию. Адская фурия в
виде слабой пленницы исторгла из рук твоих железо... Вся мера
презрения на тебе свершилась.
Ермак. Не вся еще! Ермак больше употребит старания к спасе­
нию твоей жизни, нежели ты к его погублению. Грубей! И вы,
друзья мои! Вам поручаю сохранить его... Это нужно мне. Воз­
давайте ему те же почести, какие до сего вы ему оказывали по
моему повелению... [Ирте.) А ты, прелестное существо, при­
мер великих душ!.. Я не знаю, что больше наполняет мою душу:
— 250 —


Действие второе

благодарность к тебе или удивление... Ах, нет! Любовь, лю­
бовь одна заменяет все и только может сравниться с моим к
тебе почтением... Этот меч, знак благородного твоего подвига,
да будет залогом...
И рта (взяв меч, затрепетала). Боже мой!..
Ермак. Что значит трепет сей?
И рта. Этот меч!.. Несчастная!..
Ермак. Скажи мне...
И р т а. Моего отца.
Ермак. Твоего отца.
Ирта. Злодей умертвил его! (Упадает.)
Ермак. Она лишилась чувств! Она бездыханна! Боже! Возьми мою
жизнь, только оживи мне ее... Меня никто не внемлет... В ней я
лишился всего... Мои победы мне несносны, когда драгоценная
жизнь пленницы моей угасла... Ах, на то ли ты меня вырвала
из челюстей смерти, чтоб смертию своей растерзать пылаю­
щую к тебе грудь любовию... Так, я сказал, что этот меч будет
залогом моих к тебе чувствований. (Схватя меч.) Он соединит
меня с тобою. (Хочет заколоться.)
Грубей (удержав его). Что ты делаешь, безрассудный!
Ермак. Ты удерживаешь меня!.. Оживи ее, и тогда услуга твоя
все на свете превзойдет... Взгляни на нее, увидь бледность лица
ее, увидь померклые глаза ее. Последний шаг ее из света есть
торжество добродетели. Любовь к отцу прерывает нить ее
жизни, а любовь моя к ней должна окончить дни мои... (Упада­
ет к ней.)
Со гд ай. Он страждет... Я радуюсь тому: это прохлаждает огнь
моей ненависти.
Ирта (приходя в чувство). Отец мой! Тебя уж нет!.. Рука гнусного
убийцы прекратила жизнь твою... Ты погиб, не сражаясь... (Уви­
дя Согдая.) А, чудовище! Ты здесь, тать ночной!.. Удались!
Убийственные руки твои дымятся кровию... Нет, постой, пока­
жи мне место злодеяния твоего, я лечу туда, я упаду на безды­
ханное тело, я оживлю его теплотою бьющегося моего сердца
и потом исторгну мерзкую твою душу на жертву отмщения...
Нет, нет! Не опасайся... Будь моим проводником. Моя рука не
пронзит твоего сердца, дабы гнусная твоя кровь не смешалась
с кровию моего отца.
— 251 —


Ермак, покоритель Сибири

Явление 5
Те ж, Кучум и стража.

Ирта [увидев его). Что я вижу?.. Это он! [Бросаясь к нему.) Кучум!
Родитель мой!
Кучум. Дочь моя! Ирта! Ты еще жива?..
Ермак [в превеликом удивлении). Кучум!..
Грубей [удивясъ). Царь!..
Казак [пришедший с Кучумом). Мы, увидев его, скрытно идущего
в стан, привели к тебе.
Ирта. О радость, превышающая всякое воображение! Родитель
мой! Ты жив!.. Ирта тебя объемлет... [Молчание.) Но, ах!.. Мы
в плену!..
Кучум. В плену... Но ты жива... Я тебя вижу... Трепет о жизни
твоей не удручает более моего сердца. Дочь моя! Так это не
мечта! Ты жива!..
Ирта. Твой голос уверяет меня, что глаза мои видят тебя... Я це­
лую твою руку, прижимаю ее к моему сердцу... Родитель мой!
Ты слышишь — оно бьется... Оно хочет вырваться к тебе...
Если Небо предопределило нам смерть в плену, то я благо­
словляю сие предопределение... Смерть в твоих объятиях бу­
дет мне сладка. И если душа излетит из тела моего, когда буду
взирать на тебя, то последний миг жизни будет верховным тор­
жеством моим.
Кучум [содрогнувшись). Дочь моя! Ужас вдруг сотряс мою душу!
Что ты мне сказать хочешь?.. Говори.
Ермак. Царь! Я понимаю тебя и вместо ее буду тебе ответство­
вать. Я не мог вообразить, что моя пленница твоя дочь... Ваше
свидание открыло мне вас. Но пусть скажет она, нарушил ли
кто-нибудь к ней должное почтение. Она скрывала пред нами,
кто она такова, но великодушный ее поступок дал мне почув­
ствовать, что она достойна быть твоею дочерью. Царь, познай,
что добродетель заставляет уважать себя и самых победите­
лей... Дочь твоя в плену моем — я не знал ее, но со всем тем
употребил все, чтобы внимательное почтение к ее полу, сколь­
ко возможно, усладило горестное чувствование плена ее.
Ирта. Так, родитель мой! Одна мысль о тебе сокрушала мою душу!
Она одна напоминала мне, что я в неволе. Ты сам не мог бы
иметь обо мне более попечения, сколько я видала здесь.
— 252 —


Действие второе

Кучум. Великодушный победитель! Прости мне трепет мой...
Я теперь оживаю... (Дочери.) Так сбылось предсказание мате­
ри твоей. (Ермаку.) В ту страшную ночь, когда ты разбил меня
в стане моем, поражаемые воины увлекли меня с места сраже­
ния, и вопль их возвестил мне, что дочь моя погибла... В го­
рести, в отчаянии я искал ее между трупами убитых, но все
тщетно... Столь драгоценная утрата отняла у меня все чувства...
Я упал (Ирте) на гробе твоей матери... В бесчувствии моем
казалось мне, что прах ее поколебался... Она предстала пред
меня, укоряла меня, что я не умел спасти тебя от плена, закли­
нала меня, чтоб я никому не вверял искать тебя, чтоб я один
явился в стан врагов, в том заключена жизнь обоих нас... Я опом­
нился, но ее голос остался в моем сердце. Я скрыл мое пред­
приятие от моих подданных, пришел тайно известным мне путем
к стану победителя. Я преклонил колена, умоляя тень супруги
моей, да поможет она мне исполнить ее повеление. В тот миг я
почувствовал удар безоружного человека, который, пользуясь
изумлением моим, исторгает мой меч и мгновенно от меня убе­
гает... Между тем стража окружает, влечет меня... И я обре­
таю дочь мою...
Ермак (указывая на Согдая). Вот похититель твоего оружия. Но
дочь твоя им владеет.
И р т а. Твой меч, родитель мой, блистал в сражениях, но никогда
не обагрялся кровию безоружных. Оружие героя чистое я ис­
торгла из рук злодея.
Ермак. Удалите его отселе. Его взоры недостойны видеть дей­
ствие кровной любви.
Согдая уводят.

Явление 6
Т е ж, кроме Согдая.

Кучум. Я подвергся моему жребию. Ах! Какой отец не решится
на все, чтоб увидеть дочь свою, чтоб увериться в судьбе ее?
Я считал ее погибшею, луч надежды мне блеснул. Я полетел
на блеск его — и надежда меня не обманула. Я теперь в руках
твоих, ты властен делать со мною все...
10 Зак. 4334

— 253 —


Ермак, покоритель Сибири

Ермак. Я не властен ничего. Если бы сражение предало тебя в
мои руки, то по праву победителя я считал бы тебя военно­
пленным. Но действие родительской любви привело тебя ко
мне. Ты свободен возвратиться к своим подданным.
К у ч у м. А дочь моя?
Ермак. Она моя пленница.
Ирта. Родитель мой! Должна ли я разлучиться с тобою?
К у ч у м. Нет, я останусь здесь, моя жизнь с твоею судьбою нераз­
лучна. Я не хочу свободы. И на что мне она, когда кровь моя в
пленении?.. Захочу ли тебя вырвать из него оружием, когда
при виде неприятеля и на каждом шагу сражения буду трепе­
тать о твоей жизни... Ах! Легче бы мне было не знать, что ты
жива. Тогда бы мужество мое одушевлялось отмщением за
тебя — а теперь... Если жребий оружия и преклонится ко мне,
если я и восторжествую над неприятелем и в жару победы сре­
ди убитых найду труп твой бездыханный... Ах! Тогда кто меня
уверит, что не я твой убийца?..
Ирта. Вспомни, родитель мой, что дочь твоя ничто, когда царст­
во твое в тебе одном видит свою защиту! Должна ли я полагать
препону любви твоей к подданным твоим?.. Они осиротеют
без тебя.
К у ч у м. А царь их уже осиротел, лишась своей дочери.
Ермак. Нет! Ермак до того не допустит. Ты не хочешь свободы
без дочери своей?.. Отдаю тебе ее.
К у ч у м. Что я слышу?
Ирта. Возможно ли?..
Ермак. Не удивляйтесь... я должен это сделать. Отдавши дочь
царю, я не пленницу ему вручаю... Она спасла жизнь мою, а я
отниму ее у отца ее?.. Царь! Дочь твоя и в плену превзошла в
великодушии своего победителя... Но если б ты знал, что чув­
ствует мое сердце... Жребий войны всегда сомнителен. Я не
ослеплюсь моими победами над тобою... Пусть она примирит
нас... Признай царя Московского своим повелителем, согласись
на подданство ему, назначь сам дань, и ты будешь утвержден
им на твоем престоле.
Ку чум. Я принял бы предложение твое, но оно будет иметь вид
принуждения, а принужденное обещание не может быть твер­
до. Ты начал великодушием. Доверши его. Я и так уже много
— 254 —


Действие второе

потерял свободы, когда стал одолжен тебе моею свободою. Но,
будучи среди подданных моих, готов принять твои предложения
и, размысля в достоинстве моего сана, утвердить мир с твоим
государем.
Ермак. Ты прав, но ты испытал уже, что жребий оружия покор­
ствует великому царю моему... Размысли в свободе и почув­
ствуешь, что быть подданным его славнее, нежели царствовать
над рассеянными ордами дикого народа.
Кучум. Может быть, это и правда. Но кто рожден повелевать,
для того несносно повиноваться. Ты видишь, я не скрываю пред
тобою чувств моих. Какой владетель захочет признать чуждую
власть в своем царстве? Не истощит ли он прежде всех средств
к удержанию своего достояния?
Ермак. Но если они уже истощены?
Кучум. Слабая душа покоряется необходимости, а герой нахо­
дит себе пособие в смерти.
Ермак. Смерть — последнее убежище отчаяния, а геройство на
всякую крайность смотрит с бесстрашием. И если нужно тер­
петь, оно и в терпении непобедимо.
Кучум. Оставим Промыслу решить судьбу ироев. Святость сло­
ва твоего дает мне право требовать исполнения его... Я иду к
подданным моим, я понесу к ним удивление мое к великой душе
твоей... Я решу в совете моем, как должно будет нам окончить
наше дело. Мой посланный возвестит тебе мир или вражду...
Но знай: если рок велит сражаться — в руках моих будет меч
против тебя, а в душе моей почтение к тебе. Если ж мир истор­
гнет оружие из рук наших, то обожание тебя будет единствен­
ным питанием жизни моей... Пойдем, дочь моя!
Ирта. Я иду, неся в душе моей благодарность к великодушному
победителю.
Ермак. Ах! Я не знаю, кто больше заслужил ее... Царевна! Твой
плен прекратился, а мое сердце...
Ирта. Пойдем, родитель мой! Я боюсь услышать более... Прости,
великодушный победитель! И знай, что сердце мое ощущает к
тебе больше, нежели благодарность.
Ермак (делает движение радости). Как, Ирта!..
Ирта. Что я сказала? Пойдем, родитель мой! Ирта, кроме тебя,
ни о чем не должна помышлять.

— 255 —


Ермак, покоритель Сибири

у ч у м. Пойдем, ты должна открыть мне свои чувства на гробе
твоей матери... А здесь... я не хочу их проникать.
р м ак. Грубей, проводи их до последней цели... Что я услышал?
{Кучуму.) Я жду ответа и желаю мира.

Явление 7

рмак {один). Верить ли слуху моему?.. Ее сердце ощущает ко
мне больше, нежели благодарность... Это любовь!.. Это лю­
бовь!.. Ермак! Ты любим!.. О счастие! Ты превышаешь ожида­
ние мое!.. Счастие! Ты играешь участью людей! Будь ко мне
милосердо... подай мне мир. Пусть вместо гибельной брани
любовь утвердит мою славу... Любовь! Спаси жизнь множе­
ству смертных... И если ты восторжествуешь над оружием, то
Кучум покорится царю моему, в недрах покоя будет наслаж­
даться бытием своим и почувствует все блаженство в любви
нашей.
Конец второго действия


Действие третье
Театр представляет рощу, в коей курганы и гробницы царей Си­
бирских, а посредине курган супруги Кучумовой. Ночь продол­
жается, и луна светит.

Явление 1
Кучум и Ирта.
Ку чум. Здесь, дочь моя! Здесь гробница твоей матери!.. Скажи,
ответствуй мне, что значат слова твои: «Сердце мое ощущает
к тебе больше, нежели благодарность»?
Ирта. Так, родитель мой! Больше, нежели благодарность. Едва
только я произнесла сие, то вдруг огнь воспламенил лицо мое:
я внутренне устыдилась слов моих. И в то же мгновение усла­
дительный восторг оправдывал чувство моего сердца. Ты жизнь
мне дал, бытие мое принадлежит тебе... Изъясни мне сам — я
не могу постигнуть того, что ощущаю.
Кучум. А я боюсь постигнуть твои чувства и еще более боюсь
изъяснять их тебе... С каким восторгом, забыв себя, спешил я
искать дочь мою. Не мысля о престоле, о подданных, о величе­
стве царя, я шел ко врагу моему! Зачем? Чтоб узнать о участи
моей дочери, увидеть ее и заплатить за сие свидание вечным
своим пленом... Ты жива — и мы свободны!.. Радость или смерт­
ную горесть свобода сия мне приносит?.. Подданный незнаемо­
го нам царя пришел исторгнуть из рук моих державу... Все ему
покорствовало... Все покорилось его оружию! Неужли и дочь
моя готова поработить ему свое сердце... Несчастное творение!
Почто я питал тебя?.. Почто я полагал в тебе все мое утеше­
ние?.. Не для тебя ли я противустоял врагу могущему? Не для
тебя ли проливал кровь мою, защищая мое царство тебе в на­
следие?
Ирта. Я трепещу от слов твоих, родитель мой! Твоя дочь всегда
тебя достойна — и, кроме тебя, не существует в мыслях моих
ничто. Каждый шаг твоей храбрости обливает кровию мое серд­
це. Смертная горесть сопутствовала мне в пленении... Я услы­
шала твое имя, оно разогнало во мне мертвенное оцепенение
чувств моих. Я услышала, что ты жив, — и душа моя почувст­
вовала, что она еще живет... Ах! С какою бы радостию при­

— 257 —


Ермак, покоритель Сибири

несла я на жертву жизнь мою твоему покою и торжеству над
врагом твоим!.. Этого мало! Я услышала, сколь имя твое свя­
щенно в устах врага твоего. Могла ли я без радостного бие­
ния сердца сие слышать?.. В наших ордах кипение победите­
ля убивает побежденного больше, нежели самые победы.
Жалость и почтение к побежденному еще в первый раз кос­
нулись моему слуху, и это новое действие пленило мое серд­
це. Скажи, родитель мой, должна ли я это считать пороком?
Кротость победителя и раболепное внимание к жребию мое­
му не заслуживают ли благодарности? Не ты ли в мою душу
влил с воспитанием почтение к добродетели? Ермак дышит
ею — и дочь твоя...
Ку чум. Умолкни, несчастная! Вспомни, прах матери твоей здесь
почивает. Он содрогнется под тяжким курганом, если слова
твои коснутся до ее гроба... Я вижу, что твое сердце обольсти­
лось рушителем царства моего. Вижу, что ты алчешь на разва­
линах владычества моего создать храм любви и предаться на­
веки врагу моему!..
И р т а. Нет, рушение твоего владычества увлечет с собою и меня
во гроб... Я не хочу пережить твоей державы... Ты властен удер­
жать ее, ты властен прекратить войну...
Ку чум. Ты смеешь мне давать законы! Ты смеешь повелевать
моим действиям!.. Неужли страшишься смерти моего врага?..
Ирта. Страшусь...
Ку чум. Прочь, гнусное исчадие!.. Я проклинаю час, в который
бытие мое началось, проклинаю ту радость, которую я чувство­
вал при рождении твоем... О стыд, превышающий всякое пора­
жение!.. Дочь питает измену против отца!.. Кровь моя воору­
жается на меня самого... Еще ли мало удручала сердце мое
погибель моего народа? Села, юрты и города превращены в
прах лютым победителем... Все мое царство запустело, подоб­
но дикой степи! Из тысячей орд, мне подвластных, осталась
теперь одна слабая дружина защищать мою столипу! Вся ее
окружность напоена кровию моего народа... Довольно ли те­
бе, гордый пришлец?.. Нет, должно к совершению бедствия
моего похитить у меня сердце моей дочери — дочери, в коей
вся моя оставалась отрада!.. Вечное предопределение! Или Ты
бессильно защитить Кучума, первого почитателя богов сво­
— 258 —


Действие третье

их?.. Или боги, царствуя в солнце, забыли льдистую нашу зе­
млю?.. О ты, в чертогах Вышнего ликующая супруга Кучума,
почувствуй скорбь мою, преклони слух твой к воплю моему,
умоли Владыку мира, да расторгнется земное недро, да по­
глотит оно врагов моих, и тем избавится от поругания кровь
твоя... {Курган колеблется.) Видишь ли, недостойная дочь, тяж­
кий курган колеблется: прах матери твоей содрогнулся от гнус­
ной любви твоей.

Явление 2
На верху кургана является тень супруги Кучумовой.
Кучум и Ирта.

Тень. Не обвиняй дочь нашу... Судьба неисповедима... Ирта! Го­
лос твоего отца вызвал меня из мрака подземного... Мне повелено сказать тебе, что рука твоя может спасти отца и царство
его. {Тень исчезает.)
Кучум. Слышишь ли?.. Твоя рука может спасти отца и царство
его!.. О тень обожаемой мною супруги! Едва мелькнула ты
предо мною, уже и сокрылась... Знай, что дочь твоя отвергнет
голос твой. Она предала сердце врагу отца своего...
Ирта. Нет, родитель мой! Хотя сердце мое и будет трепетать, но
рука докажет, что дочь твоя тебя достойна. О тень священная
матери боготворимой! Услышь мои обеты! Я клянусь пред гро­
бом твоим, что повеления твои для меня святы. Я клянусь по­
следовать им во всем. Ты, некогда вооружась вместе с супру­
гом твоим, разила бунтующие орды... А дочь твоя или не будет
подражать тебе!.. Кучум, родитель мой! Пойдем открыть чер­
тог матери моей, я возьму там хранимое оружие ее, с ним по­
лечу с тобою во вражеские строи, им буду поражать врага без­
боязненно, с ним заглушу мужеством чувства благодарности в
сердце моем. Пусть каждый удар руки моей будет вместе с
врагом поражать и мое сердце. Когда Ирта должна спасать
отца и царство его, Ирта себя забывает.
Кучум. Я обретаю дочь мою — дочь, любезную сердцу моему...
Это пылающее мужеством лицо являет мне мать твою... Мы
победим врага, последнее усилие наше будет конечным его по­
ражением.
— 259 —


Ермак, покоритель Сибири

Явление 3
Те ж, Нарсим, стражи и татары.
Нарсим. Он здесь, друзья! Он здесь... он жив. [Вбегают и падают
пред Кучуллолл на колени.) Владыко наш! Еще мы тебя видим,
еще не совсем мы погибли!..
Кучум. Так, дети мои! Царь ваш с вами, он оживлен еще радостию, он нашел дочь свою... Смотрите, это Ирта! Ирта, всеми
вами обожаемая! Ирта, коей погибель рассеяла везде смертное
оцепенение. Но она жива... Царь ваш сам искал и нашел дочь
свою... О радость, превышающая все на свете!
Нарсим. Спеши, о государь, обрадовать воинов твоих, спеши взо­
ром твоим оживотворить народ твой... Когда мы не обрели тебя
в шатре твоем, все воссте-нало, все сердца твоих подданных оледе­
нели от ужаса, вся природа показалась нам мертвою... Воины не
смели взирать друг на друга, не смели произносить твоего име­
ни... Мы прервали сие мертвенное молчание рвением искать тебя
и клялись до тех пор не возвращаться, пока не обретем тебя. Дру­
зья! Сколь мы счастливы! Царь наш с нами!.. Бегите в стан и в
город — возвестите жизнь их, и кто первый из вас произнесет имя
Кучума, тот будет божеством всего народа... [Татары побежали.)
Стража останется со мною... Не отойдем ни на шаг от царя наше­
го: мы дорого заплатили за то, что не следовали по стезям его.
Кучум. Если б вы не ощутили сего страха, никогда бы не обрел
Кучум царевны вашей, никогда бы не почувствовал восторга
любви вашей к нему... Дети мои! Радость исторгает из очей
моих слезы... Надежда на вашу любовь воспламеняет муже­
ство мое... Мы несомненно победим и восторжествуем над храбростию и великодушием сильного врага.
Нарсим. Мы победим или все падем вокруг тебя.
Ирта. Вражеский меч прежде упьется моею кровию... А! Роди­
тель мой!..
Явление 4
Те ж и чиновники с кучею татар.

Все. Отец наш здесь... О радость! О восторг! [Окружают Кучулла.)
Кучум. Нет, я не перенесу этого... Сердце мое бьется... Я зады­
хаюсь от радостного восторга... Боже великий! Если царь на
— 260 —


Действие третье

земле носит образ Твой, то подай силы снести бремя радости...
Я боюсь восторга ее, он чрезмерною живостию своею прекра­
тит дни мои, кои все посвящены моему народу... Так, дети мои!
Я с вами. Решим сей же час судьбу нашу... Здесь сокрыт свя­
щенный прах царей Сибирских. Здесь моя супруга, ваша цари­
ца, и по смерти своей в чертогах богов наших печется об учас­
ти нашей. Враг наш предлагает мне мир, который должен я
купить ценою подданства моего царю Московскому... Скажи­
те, отдадим ли мы сии священные остатки предков наших чуж­
дому владычеству? Или будем спокойно смотреть, что неизве­
стный нам повелитель будет взимать тяжкую дань?.. Может
быть, он поругается нашими обычаями, правами и богами.
Может быть, на сих драгоценных остатках воздвигнет свои
законы и велит им повиноваться?
Нар сим. Государь! Твои подданные, кроме твоих, других пове­
лений не знают: они поклоняются богам, коих чтит Кучум. Твой
голос есть закон наш. Государь! Если разум твой избирает мир,
твое решение свято. Если ж должно защищать гробы предков
наших, твой престол, власть твою и богов наших, мы все летим
на смерть по слову твоему и прежде все погибнем с оружием в
руках, нежели враг поставит закон твоей воле. Если множество
рабов твоих погибло, сражаясь за тебя, земля, обагренная кровию их, есть залог верности нашей к тебе... Или мы уступим
им славу умереть за тебя?.. Нет! Число рабов твоих уменьши­
лось, но мужество наше возросло, оно готово презирать все
страхи, и чем ужаснее опасность, тем славнее победа.
Кучум. Если бы ваш царь хотя мало усомнился в храбрости и вер­
ности вашей, тогда бы совершилось все злополучие царства мо­
его. Я клянусь на гробах предков моих, клянусь на гробе супру­
ги моей не выпускать оружия, доколе гордый враг наш не падет
от руки нашей. И чем он храбрее, великодушнее и почтеннее в
глазах моих, тем достойнее сражаться со мною. Сей последний
удар наш или совершенно возвеличит нас, или смешает кровь
нашу с прахом великих предков наших. Мы погибнем так, чтоб
торжественные крики врага заглушались стонами умирающих
его воинов... Дочь моя разделит с нами славу сражения... Из
гроба вопиющий глас ее матери вооружает ее руку. А я отдаю
ее тому, кто принесет мне голову повелителя врагов наших.
— 261 —


Ермак, покоритель Сибири

И р т а. Что ты сказал, родитель мой? Рука царевны отдавалась то­
му, кого изберет ее сердце. Никто другой, кроме тебя, не похи­
тит у меня чести поразить Ермака... Полечу искать его в сраже­
нии... Еще, может быть, никогда не освещало солнце подобных
соперников. Может быть, в сем действии заключена тайна пре­
допределения, которая развяжет судьбу нашего царства. Сердца
наши горят друг к другу страстию... Я не скрываюсь пред то­
бой, родитель мой! Сердца наши бьются друг для друга... они
алчут соединиться... Так! Они соединятся одним ударом, прон­
зив друг друга, — и этот кровавый венец любви нашей спасет
царство твое от конечной погибели.
К у ч у м. Этого только недоставало к совершенному стыду моему!
Огорчение мое превзошло все пределы! Злополучный отец! Ты
уже лишился дочери... Этот удар отъемлет все мужество твое!
Противная мне, противная богам твоя страсть вселяет тайный
ужас в мое сердце... Некая робость приводит в оцепенение все
члены мои... Вот лютейший враг, убивающий меня совершен­
но!.. Промысл непостижимый! Рука Твоя постигла меня... От соб­
ственной крови моей возродилась лютая змея, угрызающая меня
прямо в сердце... Прочь от глаз моих, привидение моей дочери!
Она погибла в плену, а ты... Нет, законы естества не могут себе
столько противоречить. Как! Пришлец с малым числом ратни­
ков разрушает целое царство мое!.. Привыкшие к победам ге­
рои мои не могут противустоять малой толпе его! Стон и смерть
водворяется там, где ступит нога его. Имя его вселяет ужас и
смертное трепетание в тех, кто не подпал еще мечу его... Этого
не довольно. Дочь моя забывает все, и чувствует любовь при
первом на него взгляде, и не содрогается являть гнусность чувств
своих пред отцом и пред всем народом. Нет! Это могущество
сверхъестественно... Прочь от глаз моих, чародейством врага
составленное привидение дочери моей! Не умерщвляй меня
ядовитым своим взором... Ирта погибла в плену!
И рта. Нет, дочь твоя не погибла... Ирта еще живет, она слышит
грозный голос твой, раздирающий ее душу. Неужели отец мой
хочет, чтоб я скрывала пред ним свои чувства? Я не умею того
сделать. Если ощущения моего сердца — преступление, я не
стыжусь открыть его тебе. Дочь, которая дерзает таиться пред
отцом своим — вот истинное привидение, которым ты нарек
— 262 —


Действие третье

обожающую тебя Ирту!.. Когда душа моя тебе открыта, ты
волен располагать моими действиями. Не во власти моей пере­
менить ощущения сердца, но в моей власти им воспротивить­
ся. Скрываясь пред тобою, я не смела бы тебе обещать ничего.
Как могла бы я помыслить, что ты поверишь мне, когда я не
вверю тебе прежде моих чувств? Я клялась умереть с оружи­
ем в руках. {Указав на гроб матери.) Вот то божество, кото­
рое внимало клятвы мои... Вот то божество, которое воору­
жает меня на врагов твоих! Они уже и мои враги... Я не внимаю
голосу страсти, когда долг меня зовет. Пойдем сражаться: ты
увидишь, как страсть бессильна поколебать крепость руки
моей. Страсть еще более увеличит силу побеждать при виде
неприятеля.

Явление 5
Те ж и Согдай.
С о г д а й {пробиваясь сквозь толпу). Прочь! Пустите меня... А! Я вижу
здесь царя. Царь! Радуйся, победа твоя несомненна. Лютый враг
твой недолго будет торжествовать над тобою. Знаешь ли, что
предводитель казаков заслужил смертную казнь?.. Его воины
суть скопище преступников.
К у ч у м. Но ты кто?
Согдай. Отец мой, глава казаков, послал меня преследовать сих
разбойников, но противный случай предал меня в их руки.
До сего мгновения я стенал под игом неволи. Я нашел способ
прервать ее и ушел, чтоб соединиться с тобою к наказанию
злодеев.
Ку чум. Беглец из стана вражеского хочет соединиться с царем!
Согдай. Враги твои, изумленные побегом моим, уже вполовину
побеждены. Они испытали уже, сколь тяжка рука моя в сра­
жении, и, как скоро познают, что Согдай с тобою противу их,
ужас поразит их сердца, и они рассеются, как робкое стадо...
Царь! Судьба преклонилась на твою сторону, послав меня для
спасения тебя и твоего царства.
Ку чум. Беглец думает спасать меня и мое царство!
Согдай. Слава, что ты истребил злодеев, украсит твой венец. Дай
мне оружие, ты не можешь без меня победить Ермака. Способ
— 263 —


Ермак, покоритель Сибири

вашего нападения дает ему верх над вами. Ты не знаешь, где и
как должно поставлять препоны воинским их оборотам. Мне
совершенно известны все их движения.
К у ч у м. Для чего ж не он, а ты в плену?
С о гд ай. Робость моих воинов предала меня в руки его.
Ку чум. И ты с оружием в руках предался жив победителю.
С о г д а й. Эта минута была для меня ужаснее смерти. Огнь от­
мщения только поддерживает мою жизнь. Я существую на то
только, чтоб низложить врага моего. Я приношу тебе с собою
все средства к его погибели. Я ими подкреплю твое мужество.
Ку чум. Умолкни, подлый беглец! Кучум возгнушался бы собою,
если б долее стал внимать тебе. Никогда предатель не находил
убежища в моем царстве. Никогда слух мой не был приклонен
к голосу изменников... Возьмите его! [Стража берет его.) Нарсим! Ступай в стан неприятелей, начальник их ждет ответа.
Скажи ему, что я избираю сражение. Отдай ему беглеца сего,
окованного тяжкими железами. Скажи, что он предлагал мне
средства к победе, но я отвергнул их. Коварство и измена ни­
когда не осквернят моего оружия. Я не унижусь до того, чтоб
победа соделала мне стыд. Могущество руки моей, храбрость
и любовь народа моего всегда сопровождали меня на брань.
Вот средства к победам! Иначе торжествовать над неприяте­
лем постыдно.
С о г д а й. Где скрою омерзение к жестокой судьбе моей? Был ли
кто столько гоним ею, как несчастный Согдай? Боже! Боже!
Расторгни бытие мое!.. Или... если должно мне сносить, то пре­
врати мои мысли, сердце и разум в камень, дабы я не мог чув­
ствовать раскаленных стрел, меня поражающих... Царь! К тебе
прибегаю. Если ты не хочешь спокойствия на престоле твоем,
если не хочешь спасать подданных твоих, если пролитие крови
их тебя услаждает, если ты алчешь преклонить свою голову
под пяту гордого разбойника, не принимай меня, не давай мне
оружия, но не предавай меня в руки общего нашего врага. У ног
твоих прошу тебя... Почувствуй стыд мой, вели пронзить грудь
мою. Неужели нет в природе существа, кого бы я умолить мог
отнять у меня жизнь?
Кучум. Нарсим! Или ты забыл, что я два раза не привык пове­
левать?
— 264 —


Действие третье

Н а р с и м (взяв Согдая). Пойдем!
Согдай. Иду! (Сие произносит он без мыслей и без чувств и влечет­
ся с театра как окалленелый.)

Явление 6
Кучум, Ирта и свита их.
И р т а. Родитель мой! Пойдем, время проходит. Да не осветит
нас солнце, не готовых к сражению. Едва возвратится Нарсим,
ударим на врагов и быстротою действия сметем их. Может
быть, скрывающаяся от нас луна взойдет завтра на торжеству­
ющий горизонт наш... Что медлишь исполнить повеление ма­
тери моей?
Кучум. Умолим тень ее! Соединитесь со мною, да голос мой изразит общую нашу душу! (Все становятся на колени.) О ты, обита­
ющая в чертогах радости вечной душа супруги моей! Умоли
Всевышнего поборствовать за нас, да видимо предлетает тень
твоя пред нами, мы несумненны в победе! (Блеснула ллолния.)
Блеск молнии возвещает нам, что моление наше услышано.

Сильный гром ударяет. Курган с гробницею проваливается,
и из-под земли виден пыл огня. Кучум и все содрогаются.

Кучум. О страх!
Ирта. Погибло все...
Все падают в поразительной картине.

Занавес опускается.

Конец третьего действия


Действие четвертое
Театр представляет открытое поле и несколько холмов.

Явление 1

Ермак (один). Солнце взошло, но лучи его не освещают здесь
Ирты... Она сокрылась от меня, а душа моя летит вослед за
нею. Без ней все здесь запустело, и я чувствую, что оторва­
лась большая часть существа моего... Какую страшную пере­
мену встречают томные мои взоры!.. Кажется, все в унынии
твердит мне: ее уж нет!.. Нет?.. Кто сказал?.. Она живет... Она
в объятиях своего отца, она наслаждается радостным чувство­
ванием свободы... Ермак! Ты доставил ей эту радость: вот от­
рада томящейся душе твоей! Если ты не мог зажечь в сердце ее
искру любви, то голос признательности из уст ее разносит те­
перь твое имя.

Явление 2
Ермак, Грубей и казак (входя с видом мрачным).

Ермак. Грубей! Унылый твой вид меня ужасает. Скажи, что сде­
лалось?
Грубей. Не смею объявить тебе.
Ермак. Скорее говори!..
Грубей. Смотри на сего злодея и назначь ему казнь.
Ермак. Казнь! Неужли гнусная измена?..
Грубей. Нет, мерзость сего действия никогда не будет нам извест­
на, но слабость, слабость непростительная... И я должен об ней
возвещать тебе... Его страже поручен был Согдай...
Ермак. Что сталось с ним?
Грубей. Он ушел.
Ермак. Ушел?.. (Казак падает на колени.) Встань! Если б я мог
опасаться Согдая, ты бы жизнию заплатил за нерадение к долж­
ности своей... Впредь не вверяй ему никакой стражи, и да бу­
дет имя его поношением между казаками.
Грубей. Я назначил поиск...
— 266 —


Действие четвертое

Ермак. Нет, мы не станем его преследовать, это внушит ему
мысль, что я его уважаю. Пусть он скитается. Оставим ему
смутную радость, что он одного из моих казаков мог сделать
преступником.
Грубей. Ежели он ушел к царю... он может много сделать нам
вреда. Согдай, быв с нами и пользуясь всею возможною
вольностию, вызнал все наше положение, он может открыть
все царю.
Ермак. Грубей! Стыдись, что ты занимаешься ничтожным Согдаем. Какая нужда царю узнавать от беглеца наше положение,
когда ему знакомы все тропки вкруг его столицы? Число каза­
ков давно уже царю известно, оно не много больше было, ко­
гда мы решились напасть на бесчисленные орды его царства.
Ты не робел тогда... а теперь...
Грубей. Ермак! Робость сердцу моему не знакома, ты это испытал.

Явление 3
Те ж и Хорунжий.

Хорунжий. Посланный от царя...
Ермак. Приведи его. (Хорунжий уходит.) Вестник мира или войны
предстанет нам? Ах! Грубей! Сколько бы я желал, чтобы про­
литие крови прекратилось!
Грубей. Оно прежде не может прекратиться, пока мы не отни­
мем или жизни, или власти у Кучума. Привыкшие повиновать­
ся ему орды татар всегда будут смотреть на нас неприязнен­
ным оком. Сам царь под личиною дружбы будет искать
удобного случая свергнуть с себя иго принужденного мира.
Всегдашнее опасение ужаснее открытой брани. Часто острота
меча притупляется хитрым коварством и непобедимый герой
погибает в сетях злоумышления.
Ермак. Или мыслишь ты, что все люди на свете подобны Согдаю?
В здешних местах еще коварство не заразило грубых сердец
татарских. Когда Кучум безбоязненно шел к нам в стан один
искать своей дочери, он по своим чувствам рассуждал об нас.
Может ли что больше уважить нас в его мыслях, как сие дей­
ствие царево? А после того можно ль родиться в нас подозре­
нию, когда он будет просить мира?
— 267 —


Ермак, покоритель Сибири

Явление 4
Те ж, Хорунжий с казаками, Н а р с и м
и два татарина (ведут Согдая скованного).

Грубей. Согдай в оковах!
Ермак. Вот тот вред, которого ты ожидал от него!
Н а р с и м. Кучум, державный царь Сибири, возвещает тебе, по­
велителю орды казацкой, что он мира не приемлет и хочет
одним оружием сохранить твердость своего владычества.
Ермак. Скажи ему, что я об нем жалею и приемлю брань с сокру­
шением сердца. Я не пришел искоренить его царства, но при­
шел покорить его царю великому, коего могущество не отни­
мает власти у Кучума, но блеском величества озарит страну
унылую, и, подобно солнцу, оживотворит души в вас блажен­
ством, которое еще и в помышление ваше не входило. Скажи
ему, что он сам избирает погибель свою, мужество наше нико­
гда не изнеможет поражать противных. Или он хочет, чтоб я
покорил царю моему запустелые степи? Я предлагал ему мир
не от страха быть побежденным, но желая щадить кровь его
подданных и храня жизнь самого царя.
Н а р с и м. Кровь наша принадлежит царю. Не наше дело рассуждать
о том, что он велит, наше дело только исполнять — и мы гордим­
ся, проливая ее за царя... Видел ли ты меж нами хотя один при­
мер измены? А ты не можешь тем хвалиться!.. Вот подлый пре­
датель, который предлагал свои услуги Кучуму на погубление
тебя; но царь им возгнушался и предает тебе в руки беглеца. Ку­
чум не хочет, чтоб стыд твой сопутствовал ему в сражении.
Ермак. Благодарю царя... Возвратись к нему.
Нарсим уходит, оставляя Согдая в кругу казаков, которые все
злобно смотрят на Согдая, ожидая, что велит Ермак.

Явление 5
Те ж, кроме Нарсима.
Ермак. Итак, когда Кучум решился на сражение, я теряю всю на­
дежду обладать Иртою!.. Несчастная любовь! Ты пылаешь в серд­
це моем на то, чтоб я ощутил всю тягость гонящего меня рока. Ка­
кое ужасное испытание твердости моей... но оно не поколеблет
души моей... Ах, нет! Сердце мое слабо сопротивляется любви...
и почто ж сопротивляться ей? Она придает мне новую душу; она

— 268 —


Действие четвертое

живит храбрость мою — без ней, может быть, я изнемог бы от
тяжких сражений, и мужество мое мне бы изменило; а теперь я
чувствую неимоверную отвагу расторгнуть все препятствия. Сквозь
тысячи мечей пролечу к моей любезной. Судьба! Подай мне лишь
средство спасти отца ее, и тогда любовь украсит совершенно тор­
жество мое. {Встретясъ с Согдаем глазами.) Бедный человек! Уже
ли ты уверился, что злоба и коварство вредны только тому, кто
ими дышит? Кажется, не осталось более средств: ты истощил все,
и они обратились на главу твою. Ты так привык ненавидеть
соотечественников твоих, что лучше захотел быть в оковах в
стане иноплеменников, чем жить между нами в почтении... {Мол­
чание.) Цепи — этот позор человечества — не могут отягчать ни­
кого в глазах моих... Снимите с него оковы. {Отвращается.)

Казаки расковывают его, но бывший на страже казак ударяет
его кинжалом.
Казак. Я страдал за тебя... теперь не уйдешь.
Согдай [падая, произносит крик). Ах!
Ермак. Злодей! Что ты сделал?
Казак. Умертвил стыд твой, о коем говорил тебе посланный от царя.
Ермак. Дерзкий! Ты смел поднять руку на жизнь безоружного?
Ты дерзнул без моего повеления обнажать железо? Чудовище!
Гнусный разбойник! Ты не можешь быть терпим в моем вой­
ске. Смертная казнь будет возмездием за злодеяние. Грубей!
Сей час исполни мое повеление.
Казак. Легче принять мне казнь, нежели быть поношением меж­
ду казаками.
Ермак. Вели его вести...
Согдай (пришед в чувство). Постойте... Ермак! Смерть моя близ­
ка! Льющаяся кровь моя возвещает мне, что я недолго буду
тяготить собою землю. Поражен оковами от Кучума, я поте­
рял все чувства, и язык мой лишился употребления; но теку­
щая кровь прохладила во мне огнь исступления... Я говорю с
тобою в последний раз... Померкающий луч моей жизни живо
теперь представляет мне, что я не умел чувствовать твоих ко
мне благодеяний; пылкость юности моей изображала мне их в
оскорбительном виде... Не презри меня в сии минуты; молю
тебя, исполни мое прошение.
Ермак. Скажи мне волю твою и поверь моему слову.

— 269 —


Ермак, покоритель Сибири

Согдай. Верю... Дай вкусить мне отраду... прости моего убийцу.
Ты убьешь меня вторично, если не исполнишь моей просьбы.
Ермак. Боже мой!.. Чего ты хочешь?.. Чего бы я ни сделал для
тебя, если б только мог спасти жизнь твою?.. Но это злодеяние
беспримерно; дымящаяся кровь твоя вопиет о мщении.
Согдай. Так ты не хочешь усладить миг смерти моей? Жизнь
моя, тягостная всем и самому мне, прекращается... Увы! Когда
я желал смерти, я не думал, что она была столь горька. Ты все­
гда был великодушен; ты прощал мне все, а теперь не хочешь
простить мне моей смерти!.. Казнь моего убийцы поколеблет
во гробе прах мой... Ах, не делай памяти моей ненавистною.
Ермак. Нет, память твоя останется навсегда в душе моей, и я кля­
нусь пред Богом, что ненависть никогда не коснется твоему име­
ни... Ах, Согдай! Какой отрады лишает меня смерть твоя! Она
похищает у меня удовольствие обратить тебя ко всем доброде­
телям; я видел, что ты удобен вмещать всю их великость... Если
мои победы повергнут к стопам царя нашего все царства Азии —
это ничто, это обыкновенное действие неустрашимости; но спас­
ти отечеству сына, возродить в душе его великость его доброде­
телей, очистить сердце его от вредных впечатлений: вот достой­
ный подарок великому государю. Я лишился в тебе сего
сокровища... Видишь ли, слезы текут из глаз моих?.. Утешься
тем, что, кроме тебя, никто не исторгал их из моего сердца.
Грубей [Ермаку). Теперь и я чувствую, сколь велика наша по­
теря. Каменное сердце мое от слов твоих умягчается. [Согдаю.)
Я ненавидел тебя, прости мне.
Согдай. Никто не делал вам столько препон к славе, сколько я —
и последний постыдный опыт... [Схватываетрану и произносит
крик.) Ах!.. [Упадает в руки казаков.)
Ермак. Он умирает; смерть его раздирает мою душу... [Упав на
колени.) Боже всемогущий! Спаси жизнь сего несчастного; из­
бавь меня от гнусного названия убийцы. Тебе известно мое серд­
це. Тебе открыты все помышления людей... Ты видишь мои на­
мерения... Очернены ли они хотя тению порока? Не алчность к
пролитию крови человеческой влекла меня сюда; я не искал суе­
тной славы победителя; я ищу прославить Твое имя. Да озарит
оно величественным светом души, ослепленные служением идо­
лам бездушным! Покоряя их царю моему, я мыслил обратить
их к Тебе. Боже всемогущий! Если сие намерение прогневляет
— 270 —


Действие четвертое

Тебя, то пусть я понесу всю тягость наказующей меня Твоей дес­
ницы... [Встает.) Согдай! Согдай! Видеть смерть твою для меня
нестерпимо. Она все чувства мои восколебала; лютый мраз про­
никает всю внутренность мою. Согдай! Несчастливый Согдай!
Согдай [приходя в себя). Глаза мои открываются... я вижу еще
свет, вижу... и могу еще говорить. О Ермак! Дай мне руку, при­
ми меня в свои объятия... Горячая слеза твоя упала на мое лицо;
она послужит мне залогом, что ты исполнишь мое последнее
желание... Прости моего убийцу... Да проводит меня во гроб
эта усладительная мысль, что ты не будешь мстить за смерть
мою... Дай мне слово, и я умру спокойно.
Е р м а к. Я ни в чем не могу тебе отказать.
Согдай. Ах! Это слово облегчает болезнь мою... мне стало легко,
очень легко. Благодарю тебя... и если б возможно было, чтоб
жизнь моя продолжилась, ты бы увидел, что Согдай не одни­
ми словами умеет благодарить... По крайней мере я могу по­
желать, чтоб счастие везде тебя сопровождало. Ты возвратишь­
ся в отечество свое, украшенный лаврами, а я уже не увижу
его. Бедный мой отец! Кто утешит тебя в безотрадной твоей
горести, когда ты узнаешь злосчастную судьбу твоего сына?
Грубей. Видишь ли, как дорого купил он владычество над ка­
заками?
Ермак. Грубей! И ты в сию минуту можешь произносить упреки?
Жестокосердый человек! Неужли каменное твое сердце нико­
гда не удобно ощущать человечества? Я стыжусь за тебя... Со­
гдай! Кончина твоя примиряет меня с ним, я забываю все... Ах!
Сколько бы я был счастлив, если б мог возвратить ему тебя;
тогда бы я пролил слезы радости — а теперь...
Согдай. Теперь я умираю на руках его друга... да, друга! Ах! Для
чего я не мог почувствовать этого прежде?.. Теперь живо мне
представляются все попечения твои обо мне... Кровь моя оста­
навливается, язык мой немеет... Отведите меня, я лишаюсь
чувств. [Грубей с казаками отводят его.)
Явление 6
Ермак, Хорунжий и казаки.
Ермак. Лейтесь, лейтесь, горестные слезы! Вы прохлаждаете грудь
мою! Грудь, которая никогда не трогала жалость при виде тыся­

— 271 —


Ермак, покоритель Сибири

чи смертей... а теперь я дрожу... Согдай умирает... голос его...
какой ужасный голос! Он будет жить вечно в душе моей. {Встре­
чает глазами убийцу Согдая.} Это ты... ты, гнусное чудовище! Твоя
рука пронзила грудь собрата своего. Отвечай мне!.. С кем я
хочу говорить? Беги от глаз моих... земля трясется под тобою...
Удалите его... или нет! Стой передо мною, гнусный злодей!
Пронзай сердце мое проклятым твоим взором. (Отвращаясь от
него.} Ах! Я вижу на руке его запекшуюся кровь. Прочь, прочь,
мерзкий убийца! Не встречайся мне нигде... Я убью тебя одним
взглядом моим. (Хорунжий с казаками уводят его.}

Явление 7
Ермак (один, после долгого молчания}. Я один... никого нет со мною...
Какой ужасный бой со всех сторон ударяет в слух мой! Кто по­
слал тебя сражаться с татарами? Кто велел тебе покорять их ца­
рю твоему?.. Кто смеет меня спрашивать о том? Тысячи голосов
со всех сторон твердят одно и то же... Кто?., кто?., кто? Мщение!
Мщение!.. Я должен был спасать жизнь мою... Но разве в тыся­
чи смертях неведомых тебе народов включено спасение твоей
жизни? Может быть, и царь твой возгнушается твоими победа­
ми и будет проклинать победителя... О ужасная мысль! Куда я
скроюсь от тебя? Ты вселяешь внутрь меня вечный ад!.. Ермак!
Опомнись... обрати мысль свою к Богу... Нет под солнцем ниче­
го, что укрывалось бы от промысла Всевышнего... Может быть,
сим путем Он захотел очистить оскверненную идольскими жер­
твами землю... Боже всесильный! Ежели Ты избрал меня оруди­
ем Твоим... пощади людей Твоих... я всегда молил Тебя о том.

Явление 8
Ермак и Хорунжий.
Хорунжий. Ермак! Пред вражеским городом воздымается пыль,
и уже слышен бранный вой татар.
Ермак. Готовы ль все?
Хорунжий. Готовы.
Ермак. Пойдем!
Конец четвертого действия


Действие пятое
Театр представляет то ж, что и в четвертом действии.

Явление 1
Ермак в латах, Грубей и несколько казаков.

Ермак. Что ты думаешь, Грубей, об этом ложном движении та­
тар? Уж мы готовы были принять их, мужество закипело в
неустрашимых душах казацких. Я мерил глазами поле и ждал
того расстояния, чтобы вернее ударить на врага, как вдруг они
бросились назад и скрылись опять из глаз наших.
Грубей. Это сделали они в первый раз, и я хитрости их не по­
нимаю.
Ермак. А я понимаю ее. Им известнее все места, нежели нам.
Они желают заманить все наше внимание в ту сторону, где по­
казались, чтоб внезапно напасть на нас, отколе мы не ожи­
дали, но хитрость эта их самих обманет. Я повсюду крепкую
устроил оборону, а сам остался здесь, чтоб быть там, где опас­
ность будет больше. Ну, друзья мои! Это последнее сражение.
Если татары решились испытать его — они будут сражаться со
всем упорством отчаяния. Доселе мы разгоняли только их тол­
пы, и при блеске наших мечей они утекали. А теперь каждый
из них тогда перестанет сражаться, когда перестанет дышать...
Друзья! Теперь пришел час доказать нам, что мы храбрые рус­
ские казаки, и что наша отвага растет по мере сопротивления.
Но прежде предадим дух наш в руки всемогущего Бога... Ста­
нем просить у Него помощи и с именем Его, с именем царя
Московского или умрем, или победим славно. {Став на колени,
и все с ним.} Боже всемогущий! Ты оправдал над нами царство­
вать великого царя России. Прославь имя его в сем хладном
краю света; да покоренные ему народы приведет он к позна­
нию Тебя, и да согреет блаженство его державы замерзлую
природу. {Встает, и все с ним.}

— 273 —


Ермак, покоритель Сибири

Явление 2
Те ж, Хорунжий и Согдай.

Ермак (увидя Согдая). Согдай жив! Боже! Благодарим Тебя! Вот
залог милостей Твоих к нам! Друзья! Видите ли, рука Божия
явно поборает нам?
Согдай. Еще силы мои позволяют мне тебя видеть; язык мой
еще произносит твое имя. Некое спокойствие водворилось в
мою душу, как скоро сердце мое почувствовало всю цену тво­
их обо мне попечений. Уже я начинаю благословлять твои
подвиги. Ты простил моего убийцу и тем уврачевал смертель­
ную рану мою... Ступай, соверши последний подвиг твой.
Смерть отсрочила прервать дни мои, дабы я мог видеть тор­
жество, коего ты достоин, и чтоб ты закрыл глаза мои, нося
на челе своем лавры совершенной победы. Слеза твоя, кото­
рою ты почтишь прах мой, сравняет славу Согдая со славою
покорителя Сибири.
Ермак. Согдай! Благодарю судьбу... Я примирился уже с тобою...
Но, друг мой! Ты испытал над собою все ее превратности. По­
верь мне, что тот, кто мнит себя при дверях смерти, далее от­
стоит от нее, нежели тот, кто по виду страшиться ее не дол­
жен. Может быть, я скорее тебя встречусь с ней. Тебе вручаю
я последнее желание мое. Если роковой удар неприятельский
отнимет у меня дыхание — я знаю, казаки мои не перестанут
сражаться, пока не отмстят за меня. Собери их, будь начальни­
ком над ними, и возвратись с ними в отечество. Они равно, как
мне, будут тебе повиноваться. Заклинаю тебя кровию твоею
любить их.
Согдай. Нет, судьба пощадит тебя; она столько удручала жестокостию своего Согдая, что не поразит меня последним сим уда­
ром; она устыдится толико слабой жертвы. Надобно ли столь
жестокому быть удару, чтоб расторгнуть бытие мое, когда
малейшее мановение может отнять у меня жизнь.
Ермак. Если б судьба внимала желаниям нашим... то Ермак
никогда бы не вострепетал, видя приближение смерти... Ге­
рой, алкая победы, в час брани забывает о своей жизни... а я
какой ищу победы? Может быть, она растерзает мою душу.
Может быть, я проклинать буду миг торжества моего... Да!
Согдай! Я хочу открыть тебе мою душу. Ирта владеет всеми
— 274 —


Действие пятое

чувствами моими, и я обнажаю меч мой против отца ее! Если
он падет от руки моей — Ирта вострепещет при виде моем... и
душа ее излетит вослед даровавшему ей жизнь. Что тогда
будет со мною? Гром победы задушит осиротевшее мое серд­
це... а если погибнет Ирта... Прочь, прочь! Удались, ужасное
воображение! Ты весь ад вселяешь в грудь мою!.. Вот ужас­
ное препинание!
Слышен ясак.

Неприятель показался. Ну, друзья! По своим местам! Полетим
ему навстречу.
Все уходят в разные стороны.

Явление 3
Согдай и Хорунжий.

Хорунжий. Закипели сердца к сражению, закипела кровь ка­
зацкая... Один я не буду участником их славы.
Согдай. Нет, мой друг! Мы не лишимся участия в славе наших
ратников. Ты видишь, рука моя слаба владеть оружием...
Мы будем за них молиться. Бог услышит нас. {Становится
на колени.) Всемогущий Боже! Если глас умирающего может
достигнуть до выспренних стран Твоих, то прими в объятия
милосердия Твоего недостойную молитву мою: пощади во
брани славящих имя Твое людей. Я молил Тебя некогда в
безумии моем о их погибели; я призывал на них ярость Твою
и гнев; но гнев Твой постиг меня, и наказующая десница Твоя
простерла все Твое милосердие ко мне. Буйство мое исчез­
ло: я обрел в лютейшем враге моем истинного друга. Поща­
ди его, великий Боже! Если он когда-либо согрешил пред
Тобою, не помяни грехов его в час брани. {Встает и садит­
ся.) Кажется, силы мои получают некую крепость... Не слы­
шишь ли ты звука сражения?.. Взойди на пригорок сей...
обозри славу твоих соотечественников... Гонит ли врагов
Ермак? {Хорунжий уходит.) Кажется, все тихо, треск оружия
не ударяет в слух мой. Неужли враги при первом появлении
наших побежали?..
— 275 —


Ермак, покоритель Сибири

Хорунжий {входя). Я видел, видел, война горит со всею жестокостию. Ермак врезался в толпу врагов, и рать казаков закры­
ла его от глаз моих.
С о г д а й. Но с другой стороны мне слышится звук оружия.
Хорунжий. Он приближается. {Смотрит.) О ужас! Наши бегут.
{Вынув меч, бросается к ним.)
Несколько татар прогоняют казаков через театр.

Кучум {за кулисами). Отдайся, дерзкий враг! Ты побежден.
Грубей {за кулисами). Меч мой не выпал еще из рук моих.

Явление 4
С о г д а й {прислонясь к холму), Кучум и Грубей.

Кучум {сражаясь с Грубеем). Кровь твоя...
Грубей {уклоняясь от ударов). Омоет меч мой.
Кучум. Смерть ждет тебя.
Г р у б е й. Я пошлю тебя к ней...
Кучум {выбиваету него меч). Умри, враг лютый! {Замахнувшисъ,
не довершил удара.) Ты обезоружен!.. Это спасет твою жизнь.
Кучумова рука никогда не убивала побежденных... {С другой
стороны бегут татары.) Стойте, стойте! Царь ваш здесь...

Явление 5
Те ж и Нарсим.
Н а р с и м. Государь! Нет сил стоять... Ермак по трупам татар стре­
мится достигнуть тебя... Беги отсель!
Кучум. Бежать! Бежать навстречу неприятелю!.. Возьми сей меч.
{Нарсим поднимает Грубеев меч.) Он будет знаменем победы
нашей. {Другая толпа татар пробегает сквозь театр.) Стойте,
соберитесь вокруг меня. За мною! Пойдем! {Делает движение.)

Явление 6
Те ж и Ермак.

Ермак {вбегает, бросается на царя, выбивает его меч и опрокиды­
вает его). Ермак здесь, он остановит тебя. {Кучум упадает. Та­
— 276 —


Действие пятое

тары бросаются на Ермака.} Число врагов не страшно мне, я
привык сражаться с толпами. [В сие мгновение бегут казаки с
той стороны, откуда Ермак, сражаются и прогоняют татар.)
Ударим, победа в руках наших, спасайте только царя.

Явление 7
Кучум, Грубей и Согдай.

Грубей. Он исторгнул меч мой, а сам упал бездыханен. Ермак
велел его спасать... Промысл непостижимый!
Согдай. Грубей! Скорая помощь ему нужна. Кажется, он жив,
кровь не обагряет его.
Грубей. Он будет первый, который получит чувства после удара
руки Ермаковой. Но что я вижу? Его движение показывает,
что он жив. Должно помогать ему. (Подходит и приподнимает
голову Кучума на свое колено.)
Кучум (озираясь на все стороны). Я ничего не вижу... туман скры­
вает от глаз моих все предметы... страшный шум вокруг меня...
Нарсим! Что здесь происходит?.. Никто не отвечает!.. Скажите
мне, где я?., чья рука держит мою голову?., где мой меч? Я не
помню ничего. (Взяв руку Грубея.) Кто здесь?
Грубей. Это я.
Кучум. Этот голос! Кто ты?
Грубей. Я тобою побежден... ты выбил меч из рук моих, но не
хотел отнять жизни, лиша меня оружия... Судьба предала тебя
в мои руки, я должен пещись о твоей жизни.
Кучум. О стыд! Итак, я побежден... я в плену... царство мое по­
гибло! Небо! Пади на несчастного царя и подави меня с погиб­
шею Сибирью. Ужасный свет! Престань блистать в глазах
моих... Померкни, солнце!.. Пусть вечная тьма поглотит в не­
измеримой бездне своей все существо мое... Боги, бессильные
спасти мое царство! Я отрицаюсь от вас... Так, теперь я по­
знаю, что Бог, коему враг мой поклоняется, есть Бог, сильней­
ший вас. Он пред глазами моими низверг в пропасть всех ку­
миров, а я, безумный, дерзнул ополчиться противу Вышнего!..
Я думал, что рука моя в силах противиться русскому Богу...
Согдай. Благодари всесильную Его десницу и не предавайся отча­
янию. Он силен покарать тебя, но Он столько милосерд... по­
— 277 —


Ермак, покоритель Сибири

знай только Его. Он усладит жребий твой... Нет ничего на свете
отраднее и тверже, как возлагать всю свою надежду на Него.
Ку чум. Надежду! Я лишен всего. Одна моя надежда — смерть.
С о г д а й. Царь! Познай несчастного Согдая. Давно ли ты в тяжких
оковах предал меня тому, кого я считал злейшим своим врагом?
Но теперь я обрел в нем нелицемерную приязнь. Познай, как бла­
гость Всевышнего и самым гибельным путем приводит нас к счаст­
ливому пристанищу: она судила мне подавать тебе утешение.
Ку чум. Утешение! Разве может безотрадная горесть принимать
его? Разве палимая смертною тоскою душа моя может чем-ни­
будь прохладиться? Кучум! Ты повержен в прах... Грудь твою
терзает, как лютый вран, стыд и отчаяние! У тебя все отнято!
Победитель, как разъяренный лев, рыкает в бездушном твоем
царстве. Он ревом своим устрашает всю природу и обагренны­
ми кровию когтями раздирает свою добычу. Но где Ирта?.. где
дочь моя? Скажи мне, погибла она или еще жива?.. Нет, не
говори мне об ней ничего, я боюсь услышать об ее жребии...
Смотри, она рассечена на части, дымящаяся кровь ее обагряет
замерзлую землю... плотоядные волки пожирают ее тело...
Пожрите и меня с нею, разорвите меня на части, вырвите за­
пекшееся мое сердце. Ад, поглотивший супругу мою! Разлей
пламя свое по всему царству моему и пожги в нем все, что
имеет еще жизнь и дыхание.
Слышен за кулисами крик: Сдаемся!., пощади!

Явление последнее
Те ж, Ермак и Ирта (в латах).

Ермак (сражаясь с нею). Не избежишь смерти, дерзкий юноша!
Затрепещешь в крови своей. (Сражаются.) Ты замедлил толь­
ко победу мою. (Сражаются. Ермак опрокидывает ее ударом сво­
им, хочет наступить на нее ногою и вонзить меч, но при ее паде­
нии забрало и шлем с головы ее упадают. Ермак узнает Ирту.)
Что я вижу? Ирта!

Во сие время гонимые татары вбегают на театр и упадают перед
гонящими их казаками. Все вообще должно учредиться в вели­
колепной картине.
— 278 —


Действие пятое

Ку чу м. Дочь несчастная! И ты повержена у ног победителя?
И р т а [встав, бросается к Кучуму). Родитель мой! Ты обезоружен,
ты побежден, ты вместе со мною в плену!
Ермак. Боже мой! Как близка была моя погибель!.. Ирта сража­
лась со мною! Сколько раз наносил я смертельный удар...
кому?., кажется, сердце мое сказывало мне... оно трепетало в
самом жару сражения, оно ужасалось победы... Так, так! Если б
моя рука... если б только миг один... одна мысль о том приводит
меня в оцепенение. [Бросает меч свой.) Прочь, пагубное оружие!
Едва не сделало ты меня гнусным чудовищем самому себе. Ирта!
Это ты! Я оживаю... Бедственный миг исчез, ты жива... ты бу­
дешь торжествовать над своим победителем... Ирта! Вот отец
твой... Обоих вас обезоружила рука моя, а сердце мое летит к
вам... оно бьется от радости... и готово предаться вам навсегда.
[Упав на колени.) Ирта! Победитель у ног твоих... Один твой
взгляд наградит меня за все подвиги мои или...
Ирта. Не договаривай! Здесь отец мой... Благодарю Небо!.. Оно
не разлучило меня с ним в сию горькую минуту, мы вместе
осуждены испить горькую чашу погибели... Родитель мой! Ты
со мною. Ты истощил все, что в силах человеческих, дабы за­
щитить твое царство, гробы предков твоих и капища слабых
богов наших. Ты видел, что дочь твоя, презрев пылающую лю­
бовь в сердце своем, дышала пламенем войны и мужественно
сражалась... Я все совершила!..
Ку чум. И все наше царство погибло! Сильный Бог рукою сего
героя поразил нас. Перестанем стенать и покорим души наши
под крепкую Его десницу. Ермак! Торжествуй! Ты победил нас.
Этого мало: сердце дочери моей при первом на тебя взгляде
воспылало к тебе любовию... Так, дочь моя! Дав волю сердцу
твоему. Пламень твой не есть порок, но совершенство добро­
детели... он возжжен истинным героем.
Ермак. Отец мой! Могу ли сему поверить?
Ирта. Верь, верь. Души наши соединились.
Ермак. О счастие превыше всякого ожидания! Сотрудники мои!
Восторжествуйте вместе с побежденными мое блаженство. Да
истребится всякая вражда, и на место гибельной брани водво­
рится здесь радость неизреченная... Здесь нет врагов, здесь один
народ, подвластный единому царю российскому... Кучум! Про­
— 279 —


Ермак, покоритель Сибири

славь вместе с нами великое имя его. Под скипетром его покой
оградит твое царство, и ты со всем народом твоим вкусишь
всю сладость благотворящей власти его.
Ку чум. Так! Я покоряюсь ему, так! Я покоряюсь Богу, защит­
нику твоего царя. Он один всесилен... Научи меня познать Его:
я клянусь Им, и эта клятва будет залогом верности моей к царю
вашему и моему владыке... Научи меня познать Бога, Он бла­
гословит соединение твое с Иртою.
Ермак. Уже ты познаешь Его, когда чувствуешь, что Он примет
тебя в недра божественной своей веры... Согдай! Грубей! И вы,
верные сопутники мои! Видите ли сильную десницу Его? Она
указала нам путь к славе, она помогла нам совершить его, она
повергла кумиров, она обратила к себе души погибшие... Со­
единимся вместе все и, воздая хвалу всевышнему Богу, поко­
рившему новое царство нашему государю, провозгласим все:
«Да здравствует царь наш!»
Все. Да здравствует царь наш!
Е р м а к. И да торжествует Россия под скипетром его навеки!

Конец трагедии


ИСПРАВЛЕНИЕ
Комедия в трех действиях


Действующие лица:

Граф Сладоблеск.
П о с т а н.
Пламен, племянник его.
Д р а г и м а.
Камердинер графский.
Анисья, девка Драгимина.
Иван, слуга Пламенов.
Сержант
Ί σ
_ г
без речей.
гассылыцики I


Действие первое
Театр представляет комнату.

Явление 1
Пламен и Иван.

Иван {смотря на сидящего в задумчивости Пламена). Теперь заду­
мался, а прежде так и подступу не было... Кабы ты, барин!
хотя одинажды меня послушал...
Пламен. Драгима! Драгима!.. мог ли я думать, что твое нежное
сердце когда-нибудь мне изменит?
Иван. Не сердце ее вам изменило, а ваш кошелек опустел. На что
было так убытчиться? Я вам и прежде докладывал, эй, барин!
остерегитесь: пристало ли вам любить эдакую вертопрашку?
Теперь, как у ней по вашей милости всего стало много, а у вас
ничего; так она и любви вашей челом бьет... послушайте, су­
дарь, меня, отнимите у ней все назад.
Пламен. Твое скотское рассуждение меня бесит: уймись... или я
заставлю тебя молчать.
Иван. Ин, как угодно, сударь! Отдайте ей свою душу, коли она у
вас лишняя... а что, сударь, вы будете сегодня кушать?
Пламен. Ничего.
Иван. Да я поститься-то не привык! пожалуйте мне что-нибудь на
обед.
Пламен. Что я тебе дам? У меня нет ни полушки.
Иван. Да как же мне прикажете?
Пламен. Заложи что-нибудь.
Иван. Благодаря Бога нечего; у нас все чисто.
Пламен. Иван! не беси меня, или ты не видишь лютого моего
состояния.
Иван. Очень вижу! да скажите мне, сударь, что вы намерены те­
перь делать?
Пламен. Не знаю; я в отчаянии...
Иван. Долгу на вас с три пропасти, дядюшка ваш, господин Постан, выгнал вас из своего дома именно за то, что любовь ваша
— 283 —


Исправление

к Драгиме ему неприятна; а вы, чтоб больше его взбесить, на­
няли еще здесь себе и ей покои. Или вам хочется почаще ви­
деть, как вас обманывают.
Пламен. Иван! Отнеси к дядюшке от меня письмо.
Иван. Сами лучше подите к нему, он, может быть, и сжалится
над вами.
Пламен. Я не смею к нему и на глаза показаться; а притом он
уморит меня своими укоризнами.
Иван. Скажите ему, что вы опомнились, что вы уж больше о Дра­
гиме не думаете.
Пламен. Конечно, не думаю.
Иван. Полно, правда ли?..
Пламен. Я ее бросил...
Иван. С тех пор как у вас денег не стало...
П л а м е н. Я ее презираю...
Иван. Как она вам двери указала...
Пламен. Я ее видеть не хочу; да и ты не говори мне об ней ни
слова.
Иван. Этот приказ нетрудно исполнить.
Пламен. Иван.
Иван. Чего изволите, сударь!
Пламен. Да этот угрюмец, которого ты мне показывал, был у
ней вчерась?
И в а н. Я ее презираю; я ее видеть не хочу; не говори мне об ней;
ну, сударь! так вы уж больше не думаете об ней?.. Не живать
же вам в добре.

Явление 2
Те же и слуга.

Слуга. Вы, сударь, господин Пламен?
Пламен. Я; что тебе надобно?
Слуга. Вот, сударь! к вам письмо.
Пламен. От кого?
Слуга. Мне не приказано сказывать; вы узнаете после. {Уходит.}

— 284 —


Действие первое

Явление 3
Пламен и Иван.

Пламен. Этот дурак побежал сломя голову... поди, вороти его и
отдай ему назад: я от неизвестных людей писем не читаю.
Иван. Лучше, сударь, его прочесть: может быть, кто из ваших
приятелей предостерегает вас, тайно узнавши, что хотят вас
посадить в магистрат за долги.
Пламен. Что правда. {Увидя в письме ассигнации.) Что это такое?
Иван. Ба! ассигнации! читайте-ка, сударь! читайте, я бы всякую
минуту желал получать такие письма.
Пламен {читает). «Государь мой! Ваши обстоятельства мне из­
вестны, ваше доброе сердце и чрезмерная страсть тому причи­
ною, что вы теперь в крайности; я посылаю к вам пятьсот руб­
лей, вы должны принять их непременно, если не хотите
потерять навсегда моей к вам любви и дружбы».
Иван. Конечно, сударь! денежная дружба всего на свете вернее.
Пламен. Догони этого человека и отдай ему все назад.
Иван. Как? сударь! отдавать назад деньги?..
Пламен. Поди ж, я тебе говорю...
Иван. Да разве вы забыли, что у нас нет ни полушки...
Пламен. Это не твое дело, я тебе приказываю.
Иван. Ай — что-то у меня правая нога онемела... воля ваша, су­
дарь! лучше перечтите, все ли деньги-то?

Явление 4
Те же и Постан.

По стан {за кулисами). Пустое; этого я не хочу; а чего я хочу,
тому непременно быть должно.
Пламен {в смущении). Дядюшка!., ваше посещение... радость,
которую я чувствую, видя вас... Чему я должен приписать то
счастие?
Постан. Тому, что ты дурак; несносная твоя ветреность и ужас­
ное мотовство привели меня к тебе. Твои заимодавцы не дают
мне покою. Скажи мне, избавлюсь ли я когда-нибудь от этих
скучных лиц? Сегодня один купец взял на тебя сыскную, и хо­
чет засадить тебя в магистрат.
11 Зак. 4334

— 285 —


Исправление

Пламен. Что ж делать? Сударь!
П о ст а н. Как? Что делать? Надобно тебе образумиться и отстать
от любовного твоего бешенства. Оглянись-ка на себя, безрас­
судный! до какой крайности ты себя довел? и для кого решил­
ся ты потерять любовь мою, от которой зависит жизнь твоя... а
эта неблагодарная, увидевши, что уж не стало у тебя ничего...
Пламен. Это, сударь, до вас не принадлежит: ежели я извлек
Драгиму из нищенского состояния, ежели ужасная бедность
этой сиротки произвела во мне и жалость, и любовь, я не рас­
каиваюсь в моем поступке; пусть она будет счастлива. Я уте­
шусь среди горести моей, когда услышу, что она будет доволь­
на своим состоянием!
П о с т а н. Ежели ты во всю свою жизнь так будешь рассуждать, то
не думаю, чтоб ты когда-нибудь был счастлив. Но неужели
несчастный пример твоей матери не может научить тебя быть
осторожнее: она, прельстясь каким-то ветреным мальчишкою,
без согласия его родителей вступила с ним в тайный брак. Этот
дерзкий обманщик помчался черт знает куда, а ее бросил без
всякого призрения!.. Десять лет не имея об ней никакого из­
вестия, возвратился я из чужих краев, нашел ее, лежащую на
смертном одре: в каком она была тогда состоянии! Или ты за­
был тот ужас, который она чувствовала при своей смерти, или
истребил ты из памяти своей последние слова ее, которые впечатлелись даже и в моем сердце.
Пламен. Нет; сударь! ее приказания для меня священны.
П о с т а н. Да то ли ты делаешь, влюбясь Бог знает в кого; она бед­
на; а ты для нее в конец разорился.
Пламен. Разорение мое не так велико, как вам кажется.
По ст ан. О! Так ты богач! Дурак же я, что слишком о тебе ду­
маю. Куда бы я желал теперь воскресить сестру мою, она бы
тебя, как малого ребенка, от любви твоей розгами вылечила.
Пламен. Не унижайте ее столько, дядюшка! Нежность ее ко мне
была единственным средством к исполнению ее повелений.
Ах! если бы она увидела Драгиму, она сама бы оправдала
страсть мою.
П о ст а н. Повеса! Думаешь ли ты, что говоришь?
Пламен. Конечно, думаю, сударь! я любил предостойную деви­
цу; да и теперь еще люблю ее несмотря ни на что; ее прелести,
— 286 —


Действие первое

разум тронули бы и самое каменное сердце! Дядюшка! можно
ли мне было устоять противу ее зараз? я ее увидел: она погру­
жена была в слезах, горесть на лице ее была написана. Дядюш­
ка! вы не поверите, сколько был я поражен, когда услышал,
что бедность ее угнетает! Да и вы, вы сами, сударь, не могли
бы оставить ее без помощи. Какое ж я сделал злодеяние, пле­
нившись тою...
По ст ан. Спросился ли ты об том у своего дяди? или ты ослеп,
когда не видишь, что она тебя водит за нос, как дурака?
Пламен. Что делать? Сударь! не я один на свете сделался игра­
лищем любви; а, может быть, эта бесчеловечная сжалится надо
мною и наградит все мои мучения, отдав мне руку и сердце.
П о с т а н. А ты-таки надеешься?
Пламен. Надеюсь, сударь!
Пост ан. Безрассудный! этому не бывать. Знаешь ли ты, кто та­
ков граф Сладоблеск?
Пламен. Я думаю, нет человека во всем государстве, кто б не
знал сего знаменитого и великого мужа по его славе.
П о с т а н. Этот знатный человек, этот богач — любовник твоей Драгимы, я это узнал сегодня.
Пламен. Ежели это правда, то этот соперник для меня не опасен.
П о с т а н. Как! неужели ты думаешь, что молодая и незнатная де­
вушка пренебрежет для тебя то счастие, о котором ей и во сне
никогда не грезилось? Разве ты не испытал собою, что деньги
могут притягивать женскую горячность; а тут еще к деньгам и
знатность...
Пл а м е н. Я уверен, что знатность Сладоблеска не позволит ему
жениться на Драгиме; а она иначе никому любовницею быть
не может: ежели она прежде казалась чувствительною к моей
любви, то было, может быть, действие благодарного ее серд­
ца, а благодарность и любовь совсем различны между собою:
человека можно обязать благодеяниями; но склонности его
переменить нельзя ничем: ежели она меня не любит, то и я не
хочу сделать ее несчастною; а, может быть, она хочет испы­
тать, совершенно ли я ей предан? Она права, сударь! Я не могу
винить ее поступок. Такое сомнение внушает ей сам рассудок,
сама добродетель. Да что ж другое и делать ей должно, ко­
гда вы не соизволяете на любовь нашу? Я приметил, что она
— 287 —


Исправление

борется сама с собою, холодность ее ко мне принужденная...
так точно, она меня любит, но не смеет ласкаться быть моей
женою, и для того хочет научить себя повелевать своими чув­
ствами. Дядюшка! умилосердитесь над нами, перестаньте му­
чить влюбленные сердца: мне без Драгимы жизнь моя будет
противна.
П о с т а н. Ну, а когда же это так, как тебе кажется, делай что ты
хочешь. Да скажи мне, пожалуй, чем ваша милость будет
жить, женясь на своей любезной? на меня не надейся, я тебе
гроша не дам.
Пламен. Я от вас ничего не требую, мои обстоятельства не
так расстроены, чтоб я без помощи вашей поправить их не
мог. Я имею еще перстень, который стоит вдесятеро больше
всех моих долгов.
П о с т а н. Как? Он по сию пору еще не промотан?
Пламен. Нет, сударь! я никогда не расстанусь с ним: мать моя
повелела мне хранить его как неоцененное сокровище; этот пер­
стень был залогом любви моего родителя.
П о с т а н. А сколько на тебе долгу?
Пламен. Не более трех тысяч.
П о с т а н. Прощай.
Пламен. Смею ли я надеяться, что сие ваше посещение прекра­
тит гнев ваш на меня?
П о с т а н. Нет; я уж больше на тебя не сердит. (В сторону.} Посмот­
рю так ли ты слушаешь мать свою, как говоришь.
Пламен. Позвольте, сударь-дядюшка, проводить вас до кареты?
П о с т а н. Как хочешь.
Пламен (отдавая Ивану пакет с ассигнациями}. На, положи это в
мой кабинет.

Явление 4

Иван (один}. Тфу к черту! я их так заслушался, что и ум поте­
рял... Как ни думай, а дядя-το правду говорит, да и барин мой
не виноват. Какий дьявол устережется от женщин, а им что ни
пой, они все свое городят. Да полно, мы сами их избаловали,
как бы мы не так их величали, так бы и они не чванились. Сем­
ка я нахохлюсь перед Анисьей, авось она походит и за мной.
— 288 —


Действие первое

Явление 5
Анисья и Иван.

Анисья [вышед в половину речи). Ха-ха-ха! О, безмозглый дурак!
Иван. Чему ты зубы-το скалишь?
Анисья. Глупостям твоим... и ты думаешь, что можно влюбиться
в скверную твою харю? разве какая-нибудь подуруша, которая
трех перечесть не умеет...
Иван. Поверю, что вы с барышнею своею считать горазды, бари­
ну моему ввернули колток в шею ваши счеты, только этих пя­
тисот рублей, что у нас есть, не видать вам как ушей своих!
Анисья. Где твой барин?
Иван. Дома, да не велел сказываться.
Анисья. Как не велел сказываться? барышня хочет с ним го­
ворить.
Иван. Да он с нею не хочет.
Анисья. Давно ли эта рожа так заумничалась?
Иван. С тех пор, как Анисья вздумала об себе, что она красавица
и что может собою прельстить Ивана...
Пламен [за ширмами). Иван! подай мне трость и шляпу.
Иван. Тотчас, сударь! [Подходя к Анисье с щегольством.) Прощай,
жизнь моя.
Анисья. Дьявол тебя побери.
Явление 6
Драгима и Анисья.

Драгима. Видела ли ты его, Анисьюшка?
Анисья. Нет, сударыня! его дома нет.
Драгима. Да куда ж он пошел?
Анисья. Может быть, и туда, где ему приятнее быть, нежели с
вами.
Драгима. Ты завираешься, Анисья!
Анисья. Увидите, сударыня, вру ли я или нет! Вам клад Бог дает,
а вы им не умеете пользоваться. Что радости, сударыня, что вы
привязались? я вам сто раз говорила, бросьте его, а выдьте за
графа Сладоблеска: этот знатный человек вас обожает; вы бу­
дете графинею; все знатные барыни будут к вам ездить; искать
вашего знакомства; и всякая сочтет за особливое себе счастие,
— 289 —


Исправление

если вы только взглянете на нее. Какая нужда, что Пламен для
вас разорился? Об этом и говорить никто не посмеет; да у вас
же есть и оправдание: его дядя не допустил вас выйти за него.
Д р а г и м а. Если б ты знала, что это все значит, ты бы перестала
говорить такий вздор... Да Пламен... я уже начинаю беспоко­
иться... он теперь в крайности и думает, что я его разорила.
Анисья. И вы в то же время возьмете у племянника да отдаете
назад дяде, это всего хуже: у меня, что пришло ко мне, то мое,
громом никто этого не отобьет.
Д р а г и м а. Иное дело ты, иное дело я.
Анисья. Право? Сударыня! нонче и знатные господа не все так
разборчивы: что по воде плывет, все ловят. Отсеки ту руку по
локоть, которая добра себе не хочет.
Д р а г и м а. Они никогда истинным счастием не наслаждаются, но
пусть делают, что хотят: я не хочу следовать примеру разврат­
ных женщин; благодарность и любовь — вот мой закон. Богат­
ство и знатность ослепляют одно воображение, а сердцу не
приносят удовольствия. Пламенова горячность составляет все
мое счастие: в сердце его я нахожу сокровища целого света.
Анисья. Да он об вас не то думает; сперва, может быть, он вас и
любил...
Драгим а. А теперь не любит, почему ты это знаешь?
Анисья. А вот почему: догадались ли вы, для чего дядюшка
принуждает вас обирать своего племянничка до последней ко­
пейки?
Д р а г и м а. Для того, что я сама этого хотела. Осыпана будучи
благодеяниями этого молодого человека, восхищалась я благородными его чувствованиями. Любовь в сердце моем заме­
нила место благодарности; я приметила, что и он мною страс­
тен. С какою пленяющею нежностию открыл он мне мое
счастие. Вот минута, в которую я могла назвать себя блажен­
ною. Могла ли я тогда противиться его пламени? Но счастие
мое не долго продолжалось, сей пламень его по мне начал по­
тухать. Я трепетала, боясь счастливой соперницы. Часто при­
ходил он ко мне мрачен, задумчив, расстроен в мыслях и, не
сказав ни одного слова, оставлял меня. В лютой моей горести
не знала я, что делать. Его дядя, которого сама судьба послала
мне на помощь, открыл все причины моего беспокойствия.
— 290 —


Действие первое

Пламен вдался в игру. Сердце его разделилось между сею страстию и любовию. Он всегда проигрывал потому, что его обма­
нывали. Чем отвлечь его от сей пагубной страсти? Постан не
нашел другого способа, кроме сего. Я с удовольствием ему по­
виновалась...
Анисья. Да для чего ж вы, сударыня, принимаете его всегда хо­
лодно? А вчерась и совсем не велели к себе пускать. Между тем
дядя его всегда держит противную сторону в рассуждении люб­
ви вашей. Поверьте мне, сударыня, вас, право, обманывают.
Драгима. Ты говоришь для того, что, может быть, сама когонибудь обманывала. Постан меня любит; и это делает для того,
чтоб увериться совершенно в Пламеновой ко мне склонности.
Успех доказал, что он не обманулся в своих положениях.
Анисья. Да на что ж вы послали ему пятьсот-то рублей, да еще и
тихонько от дяди.
Драгима. Ах! я чувствую, что я не в состоянии выдержать всего
опыта. Я боюсь, чтобы его крайность... Анисья! как скоро он
придет домой...
Явление 7
Те же и Камердинер.

Камердинер. Его сиятельство, граф Сладоблеск приказал до­
нести вам нижайшее свое почтение.
Драгима (сухо). Благодари его.
Камердинер. Приказал вам отдать письмо...
Драгима (не приняв). Доложи его сиятельству, что я наблюдаю
к нему глубокое почтение; но слушать любовных предложе­
ний ни от самого его, ни через письма не хочу, и что я всепо­
корно его прошу оставить меня в покое. (Уходит.)

Явление 8
Анисья и Камердинер.

К а мердинер. Скажет же мой барин спасиба два за это: нет, он
не из тех, кому бы можно было нос приклеить... Анисьюшка! не
с ума ли сошла твоя барышня, знает ли она, с кем шутит?
А н и съ я. Ты сам видишь: я говорила, да меня не слушает.
— 291 —


Исправление

Камердинер. Да знает ли она, что ежели бы барин мой удосто­
ил любви своей кого из знатных госпож, так бы всякая от ра­
дости... [из первых госпож в государстве, так бы всякая от ра­
дости... пятьсот... молебнов отвела.]
Анисья. А добро бы для кого?
Камердинер. Как? неужели какий-нибудь щеголек осмеливает ­
ся быть соперником моему барину?
Анисья. Какий щеголек! ничего не бывало: один гольтепа, кото­
рый ничего не значит и ничего не стоит.
Камердинер. Да разве ему добрые-то дни надоели? Правда, ба­
рин мой, кроме добра, никому ничего не делает: однако ж и
его не серди: он всякого заставит о том сожалеть... у меня, я
чаю, тебя ничто не перебьет, Анисьюшка!., а?..
Анисья. Правда... только я...
Камердинер. Это что значит?
Анисья. Ничего... да ты... ты слишком много говоришь... а в са­
мой вещи...
Камердинер. Что такое? жизнь моя! скажи только мне.
Анисья. В добрых людях посмотришь, так все не так, а у меня...
Камердинер. Договаривай...
Анисья. Нет, я ни для чего не скажу. Ты подумаешь... да что ж
делать? Это мое несчастие, так и быть.
Камердинер. Я твоего языка не разумею.
Анисья. Барышня отпускала меня вчерась гулять в Летний сад...
Камердинер. Ну так что ж?..
А н и с ь я. Я там увидела Фирюлину девушку... Какое ж на ней было
прекрасное фуро!.. какая предорогая шляпка!
Камердинер. И тебе того ж захотелось?
Анисья. Как бы не хотеть?., да что! не думаешь ли ты мне пода­
рить? О нет, нет, выкинь, пожалуй, это из головы; я, право, не
из тех, кого бы можно было склонить подарками... Хотя все
это стоит двадцати пяти рублей, да что ж делать. Пусть я ни­
чего не имею; да по меньшей мере на счет моей чести никому
сказать ничего не удастся.
Камердинер. Правду сказать, я бы желал служить тебе, Ани­
сьюшка! охотно, ежели б...
Анисья. Что? Нет, голубчик мой, погоди, меня не подловишь...
правда, бывают на нас такие часы... однако я...
— 292 —


Действие первое

Камердинер. Послушай, моя душа! завтре я тебе...
Анисья. Завтре... вот, прямо искусный подлипало! завтре, завт­
ре... Я сказала тебе, что меня ничем не обманешь, и что я на
подарки не лакома.
Камердинер. Ну сделай же милость, я не хочу откладывать и
до завтре: со мною столько есть... я хочу, чтоб ты имела такое
ж фуро и шляпку... ты в этом наряде будешь ужесть как пре­
красна.
Анисья (взяв у него ассигнации). Ну-ну, коли уж нельзя от тебя
отвязаться.
Камердинер. Поцелуй же меня, плутовочка!
Анисья. Будет время еще нацелуемся.

Явление 9
Те же и вдали Иван.

Иван. Ба! Это что за гусь?
Анисья. Пора тебе идти домой, да скажи графу, чтобы он этого
голяка проучил.
Камердинер. Мне жаль этого бедняжку. Послушай, коли ты
его увидишь, так скажи ему из християнской любви, чтоб он за
добра ума убирался вон из города.
Анисья. Ах! да вот его слуга, уведомь его сам, так пусть он свое­
му барину все и перескажет. (Тихо.) Он хочет, чтоб я его лю­
била. (Уходит.)

Явление 10
Иван и Камердинер.

Камердинер (надев шляпу). Слушай-ка, брат, подойди ко мне
поближе.
Иван (надев шляпу). Ну, что изволишь приказать!
Камердинер. Знаешь ли ты, кто такой я?
Иван. Нет, не знаю.
Камердинер. Я камердинер его сиятельства графа Сладоблеска.
Иван. А я повар, конюх, камардин, казначей и советник моего
господина.
— 293 —


Исправление

Камердинер. Так скажи ж ему, что его сиятельство изволит
его жестоко наказать, если он не отстанет от Драгимы.
Иван. А моя милость крепкою рукою проучит ваше камердинство, если вы не изволите шествовать от Анисьи подале... поди
стращай дураков; а я трусу отроду не праздновал...
Камердинер [в сторону). Да он довольно в плечах широк: нет,
брат! Я пошутил — прощай.
Иван. Час тебе добрый, да смотри ж, будь своему слову господин.
Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Сладоблеск и Камердинер.

Сладоблеск. Так ты его не знаешь?
Камердинер. Нет, ваше сиятельство!
Сладоблеск. Не читать моего письма, пренебрегать мною... по­
смотрю, как-то она меня примет! Не так же ли, как и мое пись­
мо? Да неужели ты не мог выведать, кто он таков?
Камердинер. Я докладывал вашему сиятельству, что Анисья
мне ничего про то не сказала.
Сладоблеск. Ну, ежели он молод, мил, хорош, любезен... так
он имеет право над ее сердцем... Я знатен, он ничего... я богат,
он беден... нет, он не беден, когда его любит Драгима... а я
презрен... я пренесчастливый человек!.. Слушай ты, скажи мне
правду, ты знаешь, что я терпеть не могу, когда кто-нибудь
солжет... Анисья тебе сказывала, что я имею соперника?
Камердинер. Она, сударь!
Граф <Сладоблеск>. Да что у тебя за связь с этой девкою?..
Чего ж ты испугался? говори... только правду.
Камердинер. Ваше сиятельство!..
Г р а ф. Я без тебя знаю, что меня сиятельством величают. Говори,
о чем у тебя спрашивают... а я догадываюсь, ты, конечно, лю­
бишь эту Анисью.
Камердинер. Признаюсь, я люблю ее.
Граф. Ты ее любишь — ты любишь ее... да любит ли она тебя?
Камердинер. И она меня любит.
Г р а ф. А чем ты в том уверен?
Камердинер. Ее со мною обхождением и тою ласкою, с кото­
рою она принимает меня всегда.
Граф. Вот самое счастливое положение... Напрасно говорят, что
злополучен раб, а счастлив господин... Чувствуешь ли ты, что все
те врут, которые так рассуждают? Чувствуешь ли, что ты гораз­
до счастливее меня? Тебя любит твоя Анисья, а меня Драгима
— 295 —


Исправление

не любит... ну, тебе же лучше: женись на ней, и ты будешь совер­
шенно счастлив. {В сторону.) Я сам некогда внушал сладость
приятного супружества... {Дает ему кошелек с золотом.) На вот
тебе на свадьбу... Помни, что ты несравненно меня счастливее, и
не жалуйся на судьбу, что она определила тебе быть слугою.
Камердинер. Ах! Ваше сиятельство!..
Граф. Одно сиятельство да сиятельство, у этих дураков иных и
слов нет... Поди к своей Анисье и болтай с нею; а мне и рта не
разевай.

Явление 2

Граф {один). Как судьба искусно уравнивает жребий человечес­
кий... Черт ли в моей знатности и богатстве, когда сердце мое
терзается, любя несклонную. Суровость ее меня умерщвляет.
О, боже мой! Как она бесчеловечна!., да она любит... как за­
видна участь моего соперника.

Явление 3
Граф и Драгима.

Драгима {не видя графа). Несносное состояние! Что он должен
обо мне думать? Нет, не могу долее сносить сего принуждения.
Как хочет его дядя... а я откроюсь ему во всем.
Граф {про себя). Ах, как она прекрасна! Без содрогания сердечно­
го я смотреть на нее не могу... Сударыня!.. Драгима.
Драгима. Ах! Вы здесь?
Граф. Здесь я... да чего ж ты испугалась? Разве я страшен? Не ты,
да я тебя бояться должен. Прежде ничто на свете меня не сму­
щало: война, где я должен был драться со врагами моего оте­
чества, и где смерть каждую минуту готова была послать меня
на тот свет; суровый потом плен, продолжавшийся пятнадцать
лет, где ужас на меня опрокинулся со всею лютостию... все это
для меня было ничего. Я возвращен в отечество, награжден
всеми почестями, которые с собою принесли мне бесчисленное
богатство. Я тем только и утешался, что имел случай и спосо­
бы помогать несчастным извлекать страждущую добродетель
из состояния, ужасающего человечество, и доставлять ей счаст­
— 296 —


Действие второе

ливый жребий; но, увидя тебя, стал я сам не свой, везде мне скуч­
но; без тебя, кажется, все спит, все умерло... жестокая! и ты
отвергаешь любовь мою. Сражен твоею суровостию, в первый
раз почувствовал на сердце тайный страх и я начал бояться.
Драгима. Человек с вашими достоинствами может ли чего
бояться?
Граф. Того, чтоб презренная страсть моя не заставила меня пере­
менить тех правил, которые сделал я себе: добродетель — за­
кон души моей; правило мое — любить достойных людей и не
быть причиною ничьего бедствия. Я мыслил, что в тебе найду
себе отраду: твоя красота, разум, сердце и добродетель усла­
дили бы горестные остатки дней моих. Несчастный! в молодо­
сти моей я любил и сам имел счастие быть любимым: Евгения
моя была такая же сиротка, как и ты; знатность моих родите­
лей не позволяла мне на ней жениться; но тайный брак совер­
шил мое счастие, которым я не долго наслаждался: должность
защищать отечество разлучила меня с ней; она жила потом в
уединении, принуждена будучи скрывать свое состояние. Но
ужасное известие, что я попался в плен, лишило ее жизни и
оставило нашего сына на произвол судьбы: он о себе ничего не
знает, а я не знаю, где и как его найти... Вот сколько горестей
обременяют мое сердце; надобно еще, чтобы и ты меня мучи­
ла. Жестокая! пожалей обо мне: согласись быть моею женою,
право, ты не раскаешься.
Драгима. Граф! позвольте мне говорить с вами чистосердечно?
Граф. Того-то я и хочу, то-то мне и надобно.
Драгима. Состояние ваше меня трогает. Правда, вы несчастли­
вы; и если б я могла облегчить ваши горести: ах, с какою бы
радостию исполнила ваше желание; но жертва сия для меня
ужасна. Позвольте мне пользоваться свободою моего сердца:
оно ни малой склонности к вам не чувствует. Не думайте пре­
льстить меня вашею знатностию и богатством: эта игра случая
для меня неважна. Я привыкла жить в бедности: родитель мой
был самый убогий дворянин, он препроводил жизнь свою в
походах и, будучи весь изранен, получил отставку с пенсиею;
тут-то он доказал мне всю свою любовь, употребляя на мое
воспитание половину маленького своего дохода. Он умер, спу­
стя неделю мать моя за ним последовала: я все тогда потеряла.
— 297 —


Исправление

Чрезмерная моя горесть умножаема была ужасною бедностию;
все то я переносить умела; наконец судьба сжалилась над моим
состоянием, нашлись такие благородные сердца, которые об­
легчают лютость моих обстоятельств.
Граф. Не думаешь ли ты, что это продолжится сколько-нибудь?
Поверь мне, что все те, которые помогают несчастным, зара­
жены тщеславием, стараются только, чтобы об них заговори­
ли; ах, как тот-то великодушен! Ах, как та-то милостива! после
же того, хоть умри с голоду, на двор к себе не пустят: а что
всего сквернее, станут везде рассказывать с видом сожаления
«жаль мне этого человека, да что с ним делать? я ли ему не
делал благодеяния? да он ими пользоваться не умел, он самого
развратного поведения, и уже нет надежды, чтоб он исправил­
ся». Вот как дорого должно покупать малую помощь нынешних благотворителей. Истинное благотворение состоит в том,
чтобы одна рука давала, а другая и знать про то не должна.
Брось же, Драгима! Жизнь моя! брось эти пустяки, выдь за
меня: ты не будешь иметь нужды ни в чем... Прошу тебя, будь
столько милостива ко мне, сделай мое счастие... ты колеблешь­
ся... Перестань много размышлять, решись...
Драгима. Могу ли я решиться против моего сердца?
Граф. Боже мой! Сколько я злополучен! Да по крайней мере ска­
жи мне, для чего я кажусь тебе противным? или я так дурен,
что на меня и взглянуть нельзя? Да пусть так; узнай прежде
мою душу и после возненавидь меня.
Драгима. Мне вас ненавидеть! ах! Сударь! сколько душа моя вас
почитает!
Граф (с негодованием). Почитает... и при всем том не любит. Бесче­
ловечная! как ты меня тиранишь! или ты на то только и в свет
произведена, чтобы терзать страстное тобою мое сердце... Я знаю,
что ты любишь и предмет твой должен быть тебя достоин; а я,
увы! и проклинаю страсть мою, и ею восхищаюсь. Хладный ужас
объемлет все мои члены, когда воображу торжество моего со­
перника. Как мне снести, когда услышу, что ты отдала свою руку
другому, а не мне! Это известие будет мне стоить жизни. Свире­
пая красавица! тронись моим мучением; неужели не осталось
мне ни малейшего средства приобресть любовь твою? Скажи,
научи меня, повели, я все исполню, чтобы тебе понравиться.
— 298 —


Действие второе

Драгима. Если бы можно было учиться любить, я бы то же вам
сказала, видя в вас толь непреоборимое желание владеть мною;
но и вы так же не в состоянии научить меня чувствовать тот
пламень к вам, которым я горю к другому.
Граф. Время, может быть, победит твою нечувствительность. Дра­
гима! Божество мое! Станем вместе учиться тому, что состав­
ляет верх нашего блаженства.
Драгима. Успех в той только науке несомнителен, к которой
чувствуем мы склонность; а мое сердце совершенно уже чув­
ствует, что чувствовать его научила любовь.
Граф. Итак, вся моя надежда исчезла к счастию... Вижу я, что ты
хочешь моей смерти, (вынув шпагу) возьми это оружие, пронзи
ту грудь, которая наполнена к тебе обожанием...
Драгима (упав в кресла). Ах!
Граф. Боже мой! Драгима! Проклятая страсть моя лишает меня
рассудка... Драгима! не верь словам моим... жестокое отчаяние
их произносит. (Машет ее шляпою.) Как она прекрасна! (Бегает по
театру.) Кто-нибудь... (Ищет в карлл.анах.) Нет ничего со мною...
Драгима! Что тебе сделалось?
Драгима (ополлнясъ). Спрячьте, сударь, вашу шпагу, мне вид ее
ужасен.
Граф (вкладывая шпагу). Итак, Драгима! Ты меня не любишь и
не думаешь вечно любить.
Драгима. Подумайте, граф! Чего вы от меня требуете? Буду ли
я достойна любви вашей, когда изменю тому, кого любить
вечно я клялась, и, сделавшись одному вероломною, могу ли
быть верна другому?
Граф. Против этого слов нет. Ты права; не могу более противить­
ся ощущениям твоим. Но если мой соперник, увидя мое стра­
дание... вручит мне драгоценное твое сердце?..
Драгима. За кого же вы меня принимаете? И кто дал вам право
так обидно обо мне думать? Или вам кажется, что тот, кого я
люблю, может быть столько подл, чтоб раболепствовать вашей
знатности? Уверяю вас, что он скорей лишится жизни, нежели
меня, да и я, сударь, я сама не перенесу его вероломства; оно
будет причиною моей смерти.
Г р а ф. Я виноват, если только можно назвать виною чрезмерную
страсть мою к тебе... вижу к лютой горести моей, что я должен
— 299 —


Исправление

тебя лишиться... Да ты какое имеешь право запрещать мне
любить себя... Нет; жестокая! Этого никогда не будет. ...Я не
могу быть твоим мужем, так в досаду тебе хочу заступить ме­
сто твоего отца. Так... я это положил и ты должна согласиться.
[Заплакав.) Неужели ты мне и в том откажешь?
Драгима [на коленях). Ваше великодушие пронзает мое сердце...
Боже мой!., не могу говорить... повелевайте мною... ваши ми­
лости... избавьте меня от них, они меня убивают. [Уходит.)

Явление 4
Граф, камердинер и Анисья.

Граф. Она меня оставляет; а мое сердце летит за ней. [Увидя их.)
Это твоя Анисья?
Камердинер. Она, ваше сиятельство.
Граф. Хорошо; вели же карету... Девушка! Мне есть до тебя
нужда.
Анисья [жеманясь). Чего изволите приказать, ваше сиятельство?
Граф. Ежели ты мне скажешь правду, то получишь сто рублев.
Анисья [про себя). Сто рублев за такую безделицу? [С чванством.)
Ваше сиятельство! я чувствую и так ваши милости...
Граф. Какую должность отправляешь ты при Драгиме?
Анисья. Яу ней в горничных, служу ей усердно, за что она меня
жалует и удостаивает своей поверенности; у ней от меня нет
ничего скрытого.
Граф. Ты, без сомнения, знаешь того счастливого человека, ко­
торого она любит?
Анисья [в сторону). Вот самый прекрасный случай услужить и
графу, и барышне. [Вслух.) Знаю, сударь! Он здесь и живет, да
теперь его дома нет.
Граф. Скажи мне скорей, кто он таков?
Анисья. Это, как мне кажется, один гольтепа, который живет на
счет своего проворства: это один из тех ветреников, которые
стараются обольстить женщину, а потом, обобрав, бросить ее
всем на посмех.
Граф. И такая бестия обладает сердцем драгоценным! Сносно ли
это? Да ты чего смотришь? Ежели ты радеешь госпоже своей,
тебе должно ее предостерегать от тех сетей, в которые гнусная
— 300 —


Действие второе

эта душа ее поймать старалась. Она девочка невинная, свету
не видала! не знает еще, что в нем в виде самом прелестном
обитают великие скареды.
Анисья. Я все это делала, и за все была жестоко бранена. Я и
сегодня представляла барышне... да она вместо того, чтоб меня
слушать, продала все свои наряды за пятьсот рублев: эти день­
ги отдала ему.
Граф. Подлец! Ты не будешь более обманывать Драгиму. Или я
буду не я, ежели не накажу тебя за такое злодейство. Надобно
спасти эту несчастную сиротку... после, когда она узнает, будет
благодарить меня... вот дело, достойное меня! Как я утешусь,
когда удастся мне вырвать эту невинную жертву из когтей ад­
ского коварства!.. Как скоро он придет домой, пришли мне ска­
зать... вот тебе обещанные деньги. Спасибо, что ты меня обо
всем уведомила. Если же ты меня оболгала, то берегись... Драги­
ма! Драгима! Ах, как твое состояние ужасно... Честь твоя всего
на свете мне дороже... Этот мерзавец... я увижусь с тобою, бойся
этого свидания: оно тебе будет стоить жизни. [Уходит.)

Явление 5

Анисья [одна). Он так на него взбешен... боюсь я, чтоб и в под­
линную не вышло из того доброй каши... я налгала доволь­
но... да как же, граф хоть кого так прельстит. Хотя чувства
его несколько грубы, да в карманах ужесть какая нежность...
Пусть-ка он проучит хорошенько нашего щелкопера, авось
после того и барышня от него отстанет. А я буду камердинершей его сиятельства. Тут-то есть чем поживиться, а у Пламена
коего черта взять.

Явление 6
Пламен, Иван и Анисья.

Пламен. Что делает твоя барышня?
Анисья. По всему видно, что готовится идти замуж.
Пламен. За кого?
Анисья. За графа Сладоблеска.
Пламен. Как!
— 301 —


Исправление

Я не знаю, только граф теперь был у нее и, кажется,
что они обо всем условились, потому что граф был крайне
доволен...
Пламен. Ну, все теперь погибло... Несчастие мое совершилось...
Но нет; я этому не верю... Я сам узнаю все от Драгимы...
Анисья. Да лих ходить-то вам к ней не велит: граф и так на вас
сердит и хочет сегодня же с вами повидаться. Берегитесь
этого.
Иван. Ах! Сударь! ради Бога, уезжайте отсюда скорее... от этого
свиданья у меня кожу подирает.
Пламен. Чего ты боишься? Что он мне сделать может?., ах, он
уж много сделал; он похитил у меня Драгиму... Бесчеловеч­
ная!.. пойду к ней...
Анисья, Не ходите, я вам сказываю, она не приказала вас к себе
пускать. {Уходит и запирает дверь.}

Явление 7
Пламен и Иван.

Иван. Ну, сударь! правду ли я вам докладывал?
Пламен. Молчи.
Иван. Как изволите.
Пламен. Есть ли кто меня злополучнее?.. Иван...
Иван. Что прикажете, сударь?
Пламен. Ничего... Проклятое состояние!., надобно как можно ско­
рее оставить это несносное жилище.
Иван. Давно бы пора это сделать.
Пламен. Драгима! Сердце варварское!., но ты не стоишь того,
чтоб я сокрушался о тебе. Благодарю тебя, что ты вывела меня
из ослепления и возвращаешь прежнее мне спокойство... Иван!
видишь ли ты, что я уже теперь спокоен?
Иван. Радуюсь, сударь! и с тем вас поздравляю.
Пламен. Какая нежность! Какие прелести! Какие чувствования!.,
и под этими-то цветами скрывалась лютая змея... ах, она уяз­
вила своим жалом мое сердце... я не перенесу сего удара.
Иван. Это, сударь, на спокойство ничуть не похоже.
Пламен. Да перестанешь ли ты своим болтаньем меня мучить?
Молчи.
— 302 —


Действие второе

Иван. Пока не дали щелчка быть молчать. (В сторону.') Плохо
быть холопом, кажется, рассуждаешь как человек; а изволь
молчать как скот.
П ламен. Дядюшка мне правду говорил... ах! теперь-то все слова
его сбылись. Пойду упаду к его ногам; он меня не отвергнет:
забуду навек вероломную.
Иван. Прощай, Анисья.
Пламен. Собери все, чтоб сегодня отсюда переехать... Драгима!
Драгима!.. Иван! если ты увидишь ее девку... скажи ей, что я...
нет, не сказывай ей ничего... слышишь... постой... скажи, что я
Драгиму ненавижу...
Ив ан. Я не знаю, что мне делать надобно...
Пламен. Делай, что ты хочешь, только не говори обо мне ни
слова. [Уходит.)
Иван. Слышу, сударь! [Оглянувшись, увидев Постана.) Ба! Опять
суда пожаловал господин Постан... Это недаром, что-нибудь да
есть... побегу, скажу барину.

Явление 8

Постан [один). Надобно это исполнить... Драгима! твое добро­
сердечие и любовь преклонили на жалость к Пламену; а того
не знаешь, что твои пятьсот рублей больше приключили ему
вреда, нежели пользы... Чем больше рассматриваю эту деви­
цу, тем больше нахожу ее любви достойною. И если не она мне
помогла его исправить, то бы ветреность и своенравие довели
до погибели моего племянника.
Явление 9
Постан и Драгима.

Драгима. Вы видите, сударь, что племянник ваш теперь в край­
ности: я исполнила все, что мне любовь и должность повелели.
Постан. Нет, еще не все...
Драгима. Как? Неужели вы хотите еще умножить его смятение;
неужели я должна еще... или вы не видите его исправления?
Постан. Не столько, сколько должно. Да ты, мне кажется, уже и
огорчаешься, сделавши похвальное дело? Если б я меньше лю­
— 303 —


Исправление

бил моего племянника, и если б ты меньше была достойна ува­
жения, я бы оставил вас на произвол самим себе, и вы давно
бы уже были обвенчаны... Первый жар любви вашей не про­
должился бы и трех недель...
Д р а г и м а. Ах! Сударь! Как мало вы нас разумеете! Может ли то
исчезнуть до гроба, чем питается жизнь наша?
П о с т а н. Рассуждай как хочешь, только я не хочу оставить на
душе моей той укоризны, что я предал тебя в руки своенрав­
ному мальчишке. Не хочу жертвовать таким драгоценным
сокровищем за прометчивости моего племянника; не хочу так­
же, чтобы он и тебя потерял: я нарочно довожу его до край­
ности, чтобы самый опыт заставил его перемениться и сделаться
тебя достойным. Я было и получил желаемый успех; да ты,
сударыня, ты сама изволила поумничать, и пятьсот рублей,
которые вам угодно было пожаловать ему сегодня, испортили
все. Его непокорство...
Д р а г и м а. Но могу ли я видеть его в крайности, да еще и в то
самое время, когда он думает, что я его разорила? Он стал
смущен, грустит, задумывается, а вы хотите, чтоб я на все это
смотрела спокойно? Огорченное мое сердце довольно уже
растерзано и тем, что тот, кого я люблю смертельно и в ком
заключено все мое счастие, имеет справедливую причину на
меня досадовать.
По ст ан. Нимало, а когда узнает, с каким намерением все это
делано, он несравненно больше любить тебя станет. Истин­
ная любовь не терпит в предмете своем никакого порока. Все
средства истреблять их ей позволены; и тогда только достой­
на торжествовать, когда исправит она совершенно души влюб­
ленных. Мой племянник еще до того не дошел: сегодня на­
рочно был я здесь у него, нарочно описывал ему состояние
его ужасным, думая, что он прибегнет ко мне и отдастся в мою
волю... ничего не бывало. Матушкин перстень, твои пятьсот
рублей поддерживают еще его высокомерие. Драгима! Я тебя
прошу, и это в последний раз: помоги мне разрушить спесь
его, лиши последних оружий, которые подкрепляют его ду­
рачества.
Драгима. Что вы говорите? Какой ужасной жертвы требуете вы
от меня? Боже мой! За что я так несчастлива? Подумайте, су­
— 304 —


Действие второе

дарь, до чего вы меня доводите? Я раскаиваюсь, что и прежде
угождала вам в подобных случаях... Нет, сударь! Я не буду
больше причиною жестокого состояния вашего племянника. Он
уже и так страждет. Надобно быть вашему только сердцу, чтоб
над ним не сжалиться. Скажите мне, какое вы находите удо­
вольствие мучить нас обоих подобными вымыслами? Или вы
намерены этим сделать меня презренною в мыслях Пламена,
чтобы предать меня угрызению совести и лютому раскаянию?
Если вы удобны ощущать сие варварское удовольствие, для
чего ж вы прежде ласкали меня надеждою? Для чего не истре­
били вы любви нашей при ее начале? Я не ласкалась владеть
имением вашего племянника, которое было довольно велико и
которое все перешло к вам в руки посредством моего к вам
повиновения. Я не мыслила гордиться тем, что его состояние
возвышает мой жребий: одно его сердце меня восхитило, пле­
нило и зажгло любовию мое сердце. Хотя судьбина открывала
мне путь к самой завидной участи, но, ах! Пламен для меня
все, его горячность несравненно мне приятнее, нежели облада­
ние целого света.
П о ст а н. Так ты не хочешь исполнить моей просьбы, Драгима?
Д р а г и м а. Нет, сударь! Я вас прошу, заклинаю вас всем: оставьте
ваше намерение; совершите наше счастие; этим только вы мо­
жете заставить нас по гроб свой наблюдать к вам душевное
почтение; сердца наши будут вам преданы...
По ст ан. Все это хорошо, только я племянника больше люблю,
чем ты думаешь, сударыня! Когда ты не хочешь последовать
моей воле... что ж делать?.. К сожалению моему я вижу, что
ты не имеешь ко мне доверенности, и чрез то даешь и мне пра­
во не иметь к тебе доверенности. Сей же час я положу предел
любви вашей. Завтра уже не будет ни меня, ни Пламена здесь
в городе. Прощай, ты нас обоих вечно не увидишь.
Драгима. Ради Бога, сударь! Я... я исполню все, только отмените
сию ужасную разлуку... умилосердитесь, я лишу себя жизни...
П о с т а н. Лишать жизни себя не надобно, а должно лишить Пла­
мена перстня да денег.
Драгима. Когда вы этого требуете, и когда нет другого способа
доказать любви моей Пламену, я исполню ваше приказание;
но клянусь вам, что следствие сего меня ужасает.
— 305 —


Исправление

П о с т а н. Нет, Драгима! оно тебя ужаснуть не может; но напротив
того, обрадует. Имей ко мне всю доверенность; и если в любви
своей полагаешь все свое счастие, то оно скоро увенчает твою
добродетель.

Явление 10
Те же и Анисья.

Анисья. Сударыня! Уйдите в свои комнаты: Пламен, как шальный, прибежал на двор, я боюсь его: он с ума сошел.
По стан. Пускай он войдет сюда. (Анисье.) Ты не сказывай, что я
здесь. (Драгиме.) Позволь мне в твоем кабинете... (Уходит.)
Драгима (Анисье). Позови его ко мне.

Явление 11
Драгима, Пламен и Иван.

Драгима. Боже мой! Что я принуждена делать!
Пламен. Увидя ее, вся кровь во мне закипела... Здравствуйте,
сударыня!
Драгима. Здравствуйте, сударь!
Пламен. О, изменница!., все ли вы в добром здоровье?
Драгима. Слава Богу, сударь! а вы?
Пламен. Как видите, сударыня!., вероломная!
Иван. Начало изрядное, что-то будет вперед?
Пламен. Я уж давно, сударыня, не имел счастия вас видеть!
Драгима. Это от вас зависело.
Пламен. Коротко да ясно... несносное лукавство!.. Граф Сладоблеск все ли в добром здоровье?
Драгима. Коли вам знать это надобно, вы можете у него самого
спросить.
Пламен. Ругайся над моим простосердечием, бесчеловечная! Ко­
варный твой язык не может более прельщать меня. Прошло то
время, в которое ты делала из меня, что тебе было угодно. Вар­
варское сердце твое теперь уже открылось. Скажи мне, небла­
годарная! что тебя принудило умерщвлять меня ядом твоей не­
верности? Или знатность Сладоблескова вселилась в горделивую
твою душу? или богатство его ослепило корыстолюбивые гла­
— 306 —


Действие второе

за твои? Где же те клятвы, которыми ты обещалась любить
меня вечно? Где те благородные, где те нежные чувствования,
которыми ты умела пленить мое сердце? Изменница! Скажи
мне, неужели ты не чувствуешь внутреннего угрызения совес­
ти за бесчеловечные твои со мною поступки? Неужели стыд,
то драгоценное чувство, которое делает прекрасный пол со­
вершенно любезным и почтенным, навсегда тебя оставил?
Иван. Пошла баталия!.. Смотрите, сударь! не робейте.
Д р а г и м а. Государь мой! Слова ваши мне обидны... и я бы не снес­
ла их ни от кого другого... но любовь моя и наполненное к вам
благодарностию сердце заставляют меня молчать... Но когда...
П л а м е н. Право так, сударыня! Не думаешь ли ты, что я буду
столько глуп, что во всем тебе и поверю? Не угодно ли, чтоб я еще
и прощения попросил, что осмелился сказать тебе все, чего ты
достойна?.. Прочь, изменница! Пламен никогда уже не унизит
себя, чтоб думать об тебе столько, сколько я думал прежде... Кля­
нусь тебе, что я говорю с тобою в последний раз в моей жизни, и
то, чтоб показать тебе, как мало я тобою уважаю, чтоб дать тебе
почувствовать, сколь презренною ты кажешься в моих мыслях.
Ты, изменив мне, думала утешаться моим мучением... ты дума­
ла смотреть с восхищением, как я буду перед тобою изъяснять
грусть мою? Ты в том обманулась, сударыня! В досаду тебе ви­
дишь ты одно мое спокойствие. Я не хочу даже и укорить тебя
моими благодеяниями, но должна ли ты это забыть, немилосерд­
ная! что я сделал для тебя все, чем только можно было доказать
тебе любовь мою... Ну, сударыня! Что ты на это скажешь?
Д р а г и м а. Ничего.
Пламен. Для того, что в оправдание недостойных твоих поступ­
ков ты ничего сказать не можешь... Прости, немилосердая!
Знай, сколько я любил тебя прежде, столько теперь ненавижу:
проклинаю ту минуту, в которую я тебя увидел в первый раз...
прости... ты видишь меня уже в последний раз... Слышишь?
Сударыня!., я тебя оставил навсегда... ты будешь каяться... да
уж не воротишь... слышишь ли, неверная?
Д р а г и м а {сердито). Слышу, слышу, сударь!
Пламен {уходит и ворочается). Ась? Вы меня кличите? Вам до­
садно...
Д р а г и м а. Нет, сударь! Я вас не кличу.
— 307 —


Исправление

Пламен. Ну так я и вон пойду.
Д р а г и м а. Что мне делать?.. Пламен! Остановись на час...
Пламен. Ну, сударыня! что прикажете? а-а, вижу я, что мое хлад­
нокровие вам несносно... вижу я, что досада, смешенная с любочестием, трогает ваше сердце... да меня уж более ничто не
тронет... ничто уж более меня не преклонит... Боже мой! ты
плачешь!.. Прелестное лицо твое покрывается слезами... Ах!
Драгима! Эти слезы имеют власти много над моим сердцем.
Иван. Ой, мне эти слезы... видно, что дело-то пошло все не туда.
Драгима. Да; неблагодарный! Я плачу о моей участи... ах, для
чего я тебя столько люблю? Для чего ты, жестокий, облегчил
горестное мое состояние? Я была бедна, но спокойна, никто
тогда не смел меня ничем укорить... а твое бешенство...
Пламен. Оно тебя оскорбило?..
Драгима. Наичувствительнейшим образом... и ты достоин того,
чтоб тебя презирать. Знай, что богатство Сладоблесково для
меня ничего не значит, а знатность его не может касаться мое­
го сердца, которое занято одною к тебе любовию: она одна толь­
ко составляет все мое удовольствие.
Иван. Давно уж мы эти рассказы-το слыхали.
Драгима. Но могу ли я быть твоею, могу ли наслаждаться теми
нежными чувствованиями, в которых истинная любовь нахо­
дит свое блистание? Жестокий твой нрав разрушает все, твоя
вспыльчивость и грубости... словом сказать: я вижу в тебе сво­
его мучителя.
Пламен. Кто? я?., я твой мучитель? ах! Драгима! одно это назва­
ние пронзает меня... Нет, нельзя любить больше, как я тебя люб­
лю: ты одна составляешь жизнь мою, мое питание, мою душу...
я чувствую теперь, сколь мерзок должен я представляться глазам
твоим... ты... ты... можешь мне изменить? Нет; нежная душа твоя
неудобна ощущать вероломства... а я мог это заключить. {Став на
колени.) Взирай на то чудовище, которое дерзнуло огорчить тебя...
у ног твоих оно просит прощения. Клянусь тебе, что ужас поте­
рять тебя овладел моим сердцем; рассудок мой тогда меня оста­
вил, и одно только бешенство мною повелевало. Драгима! если не
удостоюсь я твоего прощения, если не возвратишь мне прежней
твоей горячности... то возьми жизнь мою; в ней без твоего серд­
ца не найду я ни малой отрады. Она ужасным мне будет адом...
— 308 —


Действие второе

Д р а г и м а. А, Пламен! Пламен! ты всегда торжествуешь над моим
сердцем.
Пламен. Драгима!.. я вне себя от радости... Драгима!.. ты меня
воскрешаешь.
Иван. Ну, теперь у них мировая... видно, пронюхала она, что у
него есть деньги.
Драгима. Надобно тебе, Пламен, надобно себя умерять... а ина­
че ты будешь всем в тягость. Прежде должно обо всем поря­
дочно рассудить и после производить в действо. К чему бе­
ситься тебе было? Виновата ли я, что граф в меня влюбился?
Однако ж он гораздо тебя порядочнее, увидя, что нет ему ни
малой надежды быть моим мужем, тронут будучи моим состо­
янием, моими доказательствами...
Пламен. Ради Бога, не упоминай ничего о прошедшем, я терза­
юсь раскаянием...
Драгима. Когда это тебе противно, я более не скажу ни слова.
[В сторону.} О, Боже мой! Как я начну то, чего требует от меня
Постан!..
Пламен. Ты опять смутилась, Драгима! Жизнь моя! Прошу тебя,
успокой огорченные свои мысли.
Драгима. Как я несчастлива!
Пламен. Умилосердись, перестань меня мучить... разве ты меня
не прощаешь?
Драгима. Совсем не то меня беспокоит, но я стыжусь тебе от­
крыться.
Пламен. Для чего ж? Или к сожалению моему ты находишь меня
недостойным твоей доверенности? Скажи мне, я все употреб­
лю, чтоб тебя успокоить.
Драгима. Это-то самое меня краснеться заставляет... Ты знаешь,
что я для тебя всем жертвую... Граф Сладоблеск предлагал
мне все свое имение, но я несмотря на мою крайность презрила
его предложением...
Пламен. Прелюбезная женщина!., ах! Скажи мне... ты, конечно,
имеешь нужду... Дурак и я, не мог по сию пору этого приме­
тить!.. для чего ж ты мне давно не открылась?., пощажу ли я
для тебя что-нибудь? Допущу ли я тебя терпеть нужду? Нет;
этого никогда не будет... Иван?..
Драгима (в сторону}. Ах! Как он слаб!
— 309 —


Исправление

Иван. Чего изволите, сударь?
Пламен. В моем кабинете лежат деньги, принеси их сюда.
Иван. Сердце слышало, что этому быть... боитесь ли вы Бога,
сударь?
Пламен. Негодная тварь! Я тебе приказываю.
Иван. Что будешь делать... да сколько прикажете?
Пламен. Все, сколько их там есть.
Иван. Слышу, сударь!.. Да ведь вы их давиче не считали?
Пламен. Что тебе до того нужды?..
Ив ан (в сторону). Так я их уполовиню. (Уходит.)
Пламен. Драгима! я тебя прошу, окончай мое мучение: скажи,
сама назначь тот день, который увенчает нашу любовь. Дядя
мой на то уже согласен.
Драгима. А когда он согласен, то чего ж ты от меня требуешь?
или еще осталось какое препятствие?
Пламен. Никакого... я ожидаю только твоего решения.
Иван (выносит пакет). Вот, сударь! деньги... я столько их там нашел.
Пламен. Их было больше. (Берет и считает.) Да тут только три­
ста рублей, где ж еще двести?
И в а н. Я не знаю.
Пламен. Поди посмотри там, не перемешались ли с моими бу­
магами?
Иван. Да чего, сударь, смотреть, вы и сами там ничего больше не
найдете.
Пламен. Иван! я тебе сказываю, не шути так со мною, эти двести
рублей сыщи мне, где ты хочешь.
Иван. Да где мне их сыскать?
Пламен. Хоть из земли вырой... а не то я с тобою...
Иван. Ну, сударь, когда вы сами себя не жалеете... о, проклятая
плутовка! (Вынув из кармана.) Возьмите, сударь! вот они... толь­
ко после на меня не пеняйте. (В сторону.) Заохаешь небось опять;
она тебя проучит.
Пламен. Вот возьми, Драгима! Тут пятьсот рублей, я весьма со­
жалею, что у меня нет больше.
Драгима. Мне совестно, Пламен! мне кажется, что это тебя
огорчает.
Пламен. Меня?., нимало, сударыня! напротив того, это первое
мое удовольствие.
— 310 —


Действие второе

Д р а г и м а. Однако ж со всем тем посмотри, как твой слуга бесится.
Пл а м е н {сердито). Иван!., я тебе покажу... Сударыня! что вы на это
смотрите, он скот... ради Бога, не мучьте меня вашим сомнени­
ем... знайте, сударыня, что я для вас не пощажу моей жизни... Вот,
сударыня! В этом перстне все осталось мое имение, но если бы
потребовали вы и его, я бы с превеликою радостию вам его отдал.
Драгим а. Я этому не верю.
Иван. Ах! Какая хитрая мошенница! она и это выманит у него.
Пламен. Не верите?., это мне досадно... а, Драгима! для чего ты
думаешь, что я в состоянии предпочесть эту безделицу бесцен­
ному твоему сердцу... На, сударыня, возьми... это все равно: у
меня ли будет этот перстень, или у тебя.
Иван (б сторону). Да-да: будет тебе равно.
Драгима. Но подумай, Пламен! я это сказала...
Пламен. С каким бы то ни было намерением, только я этого
хочу, прошу тебя...
Драгима {взяв). Я его приму, только не в подарок: я его сохра­
ню, и когда ты хочешь, можешь его взять.
Пламен. Как ты хочешь...

Явление 12
Те же и Постам.

По ст ан. Мотай, мотай, мой друг! Это тебе очень пристало.
Пламен. Дядюшка-сударь! как я рад, что вы здесь, сделайте ми­
лость, объявите Драгиме, что вы даете ваше согласие...
П о с т а н. Да-да... Оставь нас, Драгима! мне надобно с ним поговорить.
Драгима. Если вам угодно. {Уходит.)

Явление 13
Постам, Пламен и Иван.

По ст ан. Ну, господин благоразумный человек! где теперь твоя
надежда? Скажи мне, походит ли это хоть мало на дело? Ты
теперь ей отдал все так, что у тебя ничего не осталось.
Пламен. Напротив того, сударь! У меня осталось очень много: у
меня осталось ее сердце, которое заменяет все сокровища на
свете. В нем-то нахожу я все мое блаженство.
— 311 —


Исправление

П о ст а н. А если это сердце тебя презрит?., да и глупо оно будет,
если не так сделает.
Пламен. Сколько бы кто ни старался вселить в меня подозрения
к любви достойной этой девицы, он потратит напрасно время:
я уверен несомненно в ее ко мне любви. Поверьте мне, дядюш­
ка, что одна только добродетель ее меня восхищает: и когда
брак соединит нас вечными узами, то я буду наисчастливей­
ший человек в свете. {Уходит.}

Явление 14
Постай и Иван.

Иван. Умилосердитесь, сударь, над нами: барина моего эта лю­
бовь доведет до погибели... Возьмите его к себе, он от нее ли­
шился всего. Я боюсь, чтоб он не лишился и ума: у него кроме
этого ничего уже нет.
П о с т а н. Хорошо, я постараюсь об этом.
Иван. Ведь он, сударь, вам родный племянник.
П о с т а н. Я это знаю: мне приятно, что ты об нем так печешься,
положись во всем на меня.
Иван. Хорошо, сударь!

Явление 15

Иван {один}. Эх, барин! не боишься ты самого Создателя... горь­
ко моему сердцу смотреть на твое беспутное мотовство. Ты
пропал, да и я подле тебя... Пойти было да пообедать.
Конец второго действия


Действие третье

Явление 1

Ив а н {один). Бедный мой господин! я предвидел, что эта змея умо­
рит тебя. О, неслыханное злодейство! Обобрать кругом и пос­
ле оказывать явное ругательство своему благодетелю! Пусть
черт меня возьмет, если этот поступок недостоин виселицы.

Явление 2
Пламен и Иван.
Пламен выбегает на театр в предельной ярости,
в беспорядке и бросается на стол.

Иван. В каком он беспорядке! как же вид его стал безобразен...
он в преужасном бешенстве... Милостивый государь!
Пламен. Прочь поди...
Иван. В последние, сударь! Прошу вас, тронитесь слезами верно­
го вашего Ивана. Умилосердитесь надо мною, сжальтесь над
самими вами...
Пламен. Нет, когда все против меня вооружилось, когда небо,
ад, дьявол и все фурии на меня опрокинулись...
Иван. Ради самого Бога, сударь! ваша печаль... ваше жестокое
отчаяние...
Пламен. Оно одно теперь владеет мною: растерзанное адскою любовию мое сердце ничем на свете утешиться уже не может... Злоб­
ный этот тигр, эта адом изверженная на свет женщина, к коей
душа моя сгорала пламенем любви, лишив меня всего, пронзила
наконец грудь мою своею неверностию. Будучи упоен льстивым
языком ее, почитал я себя наисчастливейшим из смертных. Ее
согласие на брак наполняло сладким восторгом мою душу... но
вдруг... о проклятое счастие... теперь, идучи к ней, увидел я муж­
чину, закутанного в плащ: он опрометью бросился от меня в ее
покои, я побежал за ним... можно ли вообразить всю гнусность
мерзкого сего поступка?.. Двери заперты... в ярости моей хотел
— 313 —


Исправление

я их выбить... Драгима, эта фурия, запинаясь, кричит мне сквозь
дверь, чтоб я оставил ее в покое... я опомнился, узнал свою судьби­
ну, узнал то чудовище, которое зверством своим меня убивает.
Иван. Она, сударь, не стоит того, чтоб так об ней мучиться. На­
добно ее бросить...
Пламен. Надобно... надобно, чтоб ты пошел к черту. Дьяволь­
ский твой язык растравляет только мои раны... {Прошед несколь­
ко.) А я знаю, что теперь делать. {Уходит в свой кабинет.)

Явление 3
Иван {один). Зачем бы он пошел теперь в свой кабинет?., боюсь я,
чтобы он в бешенстве своем не положил на себя рук... Не надобно
его оставлять одного: однако ж я не смею войти теперь к нему...
Пусть немного поуспокоится... Посмотрю, что он там делает?

Явление 4
Пламен и Иван.

Пламен {не видя Ивана). Он ушел, тем лучше, я могу окончить
свое предприятие... рваться, мучиться, проклинать ее невер­
ность... стократно лучше умереть... безрассудный Пламен! ко­
гда судьба того хочет, когда не умел ты прежде властвовать
собою, когда не умел предвидеть пропасти, в которую ввергла
тебя эта тиранка. {Вынув пистолеты из кармана, кладет их на стол.)
Одна тебе сия осталась отрада... должно ли было выходить из
своего состояния... можно ли столько забывать себя?., кто я та­
ков?.. бедная, скитающаяся тварь, которая не имеет ни родства,
ни прибежища... О, ужасная истина! Тогда ли открываешь ты
мне глаза, когда я не смею на себя обратиться, когда я себя ужа­
саюсь, когда все на свете мне стало противно, и я сам себе стал
гнусен?.. {Подходит к столу и хочет браться за пистолет.)
Иван {во все то время робея, мгновенно бросается к нему на колени).
Милостивый государь!
Пламен. Чего ты от меня хочешь? Оставь меня.
Иван. Нет, сударь! ни под каким видом... Я вижу намерение ваше^..
эти пистолеты
Пламен. Что такое? Чего ты робеешь?
— 314 —


Действие третье

Иван. Если вы хотите, чтоб я ничего не боялся, то пожалуйте мне
их... ах! барин! подумайте о себе и о бедном вашем Иване...
правда, что вы обмануты, да что ж делать?., не печальтесь... у
вас нет денег... положитесь на меня... пожалуйте, сударь, мне
эти пистолеты...
Пл а м е н. На что они тебе?
Иван. Я их заложу либо продам, так у нас будут деньги...
Пламен. Оставь свои глупые рассуждении и поди отсюда вон.
Иван. Как вы изволите, браните меня, бейте, ежели вам угодно...
только я... А вот идет дядюшка ваш... ободритесь...
Пламен. О Боже мой! В каком состоянии он меня теперь видит.

Явление 5
Те же, Постан, Сержант и два рассыльных.

П о с т а н. Ну, мой друг! Ты не хотел прежде меня слушать: мое
старание воздерживать тебя от мотовства оставалось всегда тщет­
ным. Ты не думал никогда следовать советам твоего дяди, кото­
рый любил тебя, как сына, и который одним только тобою был
привязан к жизни. Все мои расположения производимы были
единственно для твоей пользы. Все мое богатство соблюдал я
только для тебя: ты не умел почувствовать моей к тебе горячно­
сти; и вместо искренности и чистосердечия, которых я от тебя
требовал в награду моих об тебе попечений, видел я в тебе одну
грубую непокорность; вместо умеренности и порядочного пове­
дения нашел я в тебе мота, игрока, ветреника и все то, чем могло
только огорчаться мое сердце. Видишь ли ты, какий плод твоих
поступков? Посмотри на этих людей, они пришли взять тебя
под караул: люди, которым ты должен, не хотят уже более пола­
гаться на твоих словах, требуют обратно вверенных тебе своих
денег; ты их удовольствовать не можешь, потому что жертво­
вал всем любви твоей. Думал ли ты когда-нибудь, что позорное
заключение тебя в тюрьме может уморить со стыда твоего дядю?
Иван во время этой речи подходит к столу и тихонько берет
пистолеты.

Пламен. Признаюсь, что я недостоин вашего сожаления, призна­
юсь, что я все потерял, лишась ваших милостей, чувствую, ах!
— 315 —


Исправление

чувствую уже поздно, что совесть, угрызая меня, вселяет ад в
мою душу. Будучи обманут со всех сторон и переходя из стра­
сти в страсть, из одной пропасти в другую, растерзан сам со­
бою, растерзан лютою моею любовию, не знаю, что начать и
куда прибегнуть?.. Неужели не трогает вас жалостное мое со­
стояние? Дядюшка! Спасите меня, спасите отверженного вами
племянника, внемлите моему чистосердечному раскаянию...
Неужели только одно ко мне презрение обитает в вашем серд­
це, в том сердце, которое сжалилось над моим сиротством и
беспомощное юношество мое держало под своим покровом?
В том сердце, которое некогда меня любило? Ах, вспомните
мать мою, вспомните последние слезы ее, которыми она умо­
ляла вас не оставить несчастного ее сына.
П о с т а н. Что ты осмелился произнесть, неблагодарный! или ты
забыл, что я не пропускал ничего, что могло тебе быть полез­
но. Я тебя любил и любил больше, нежели ты себе предста­
вить можешь; сносил все твои беспорядки; увещевал тебя лас­
кою; наконец принужден был потерять все терпение, выгнать
тебя из своего дома, а ты не хотел и тогда мне покориться...
Страсть твоя к картам разорила тебя до основания потому,
что ты, не смысля ничего, не умел разбирать ни игры, ни лю­
дей, с кем играть... а потом твоя любовь...
Пламен. Она истребила во мне смертельную охоту к игре...
П о с т а н. Да лишила тебя и последнего... теперь, когда ты раскаи­
ваешься, тому причина не чистосердечие, не тот драгоценный
страх, который ощущает человек к порокам, чтоб ими совер­
шенно возгнушаться, но крайность твоя, если бы у тебя было
что-нибудь, ты бы и по сие время не вздумал прийти в себя...
такое раскаяние не должно быть приемлемо... (К сержанту.)
Исполняйте, что вам приказано... {Они подходят.)
Пламен. Постойте; ну, сударь! когда ничто вас на жалость под­
вигнуть не может, и когда ничего мне не остается, кроме одно­
го стыда, который предводит моим отчаянием... Не перенесу я
ужасных тех минут, в которые повлекут меня как злодея под
стражу: я им не был никогда; ежели я вреден, то вреден толь­
ко сам себе: в сию же минуту и пред вашими глазами я и нака­
жу себя... Смотри, ежели можешь видеть смерть мою, если ты...
варвар!., скоро увидишь меня, плавающего в крови моей, и тогда
— 316 —


Действие третье

почувствуешь... Простите, сударь, меня... я лишаюся рассудка
и не знаю, что говорю; так, я достоин той участи, которая мне
определена... не хочу и не смею вас более утруждать... Одной
только прошу у вас милости... не оставьте бедную Драгиму:
она остается теперь без всякой помощи и без пристанища. Если
вы ее оставите, то скоро прежняя бедность ее состояние сдела­
ет ужасным. Это жестокое известие и в самой мрачной темни­
це не даст мне покою. Ради самого человечества, устройте ее
жребий. По крайней мере душа моя тем утешится, что я не
был причиною ее бедствия. Несмотря на всю свирепость из­
меннической души ее.
П о с т а н. Сам рассудок заставляет ее изменять тебе; какой радос­
ти ожидать ей в любви твоей? Правда: сердце твое имеет еще
искры добродетели, иногда чувствует оно, как должно; однако
же не надобно никогда полагаться на слова картежников: они
мыслят иногда так, как мыслить заставляют их карты. Что ж
бы иное и делать ей? Не беспокойся об участи ее. Граф Сладоблеск предлагает ей себя и все свое богатство. Она весьма ра­
зумно сделает, когда последует его воле, а от тебя разве того
ей дождаться, чтоб ты со временем и ее поставил на карту?
Пламен. Боже мой! сколь мерзким я кажуся в ваших мыслях!
Этого только недоставало к совершению всех мучений, которы­
ми я терзаюсь в сии минуты. Как могла родиться в вас сия уни­
жающая человечество мысль? Возможно ли, чтобы слабости
наши влекли за собою гнусное разрушение самой чести? Я под­
вержен был жестокому игу страстей, но никогда не был удобен
бесчестно мыслить. Ваши заключения терзают мою душу... Ко­
гда судьба хочет гнать меня, пускай она гонит, но совести моей
ничто на свете повредить не может. Я иду терзать себя за то,
что я обо всех сердцах рассуждал по своему сердцу...
Явление 6
Те же и Драгим а.
Д р а г и м а. Нет, никогда — ты рассуждал справедливо, ты должен
быть счастлив.
По стан. Какое нетерпение! надобно тебе...
Д р а г и м а. Напротив того, вам надобно иметь жалость.
12 Зак. 4334

— 317 —


Исправление

Пламен. Жалость... жалость... она говорит о жалости... Боже мой,
до чего лукавство женское достигнуть может?., жалость... а что я
буду делать с этой жалостью, сударыня! Да и на что вам сожалеть
обо мне? Ведь теперь у меня нет ничего, кроме тюрьмы, этого
мрачного жилища, где, может быть, я и жизнь мою окончу.
Д р а г и м а. Уверяю тебя, что этому никогда не бывать. (К сержан­
ту.') Тотчас мне скажи, сколько и кому он должен, и возьми
деньги.
Пламен. Тебе-то меньше всего и хочу быть должен моею свобо­
дою... крокодил обыкновенно съест человека и потом плачет
над его головою... оставь меня, сударыня! Я прошу тебя только
об одном, чтоб ты меня навсегда забыла. Теперешнее твое бла­
годеяние мне противно. Я не хочу быть обязан благодарностию вероломному сердцу, я гнушаюсь тем счастием, которое
истекает от души коварной. Сберегите ваши деньги для себя
самой: вам они нужны для поддержания вашей жизни... Да об
чем же вы плачете, неужели состояние мое вас трогает?
Д р а г и м а Достану). Вы видите...
По ст ан. Хорошо. {В сторону.) Он уже довольно наказан... Пла­
мен! наконец ты побеждаешь меня; ради слез почтения достой­
ной Драгимы я соглашаюсь прекратить твое мучение. Ты сво­
боден, все твои долги уже будут заплачены. [К сержанту.)
Подите, я за все ответствую.
Пламен. Ради слез ее... ради слез бесчеловечной женщины...
На что, сударыня, эти слезы, когда сердце ваше больше меня
не любит?
Д р а г и м а. Ты можешь это обо мне думать? Ты! Если б я тебя не
любила, то ты бы давно был жертвою непостоянного счастия.
Что, кроме любви, могло меня принудить претерпевать неснос­
ные твои укоризны? Что, кроме любви, принудило меня таким
ужасным средством вырвать тебя из пропасти, в которую тебя
ввергла непреоборимая страсть к игре? Что, кроме любви, заста­
вило меня отвергнуть то счастие, которым бы я могла наслаж­
даться, разделяя жребий графа Сладоблеска?.. Но должна ли
я уверять того, кому чувствования мои более известны, неже­
ли мне самой? Ты, неблагодарный! Ты сам заставил меня упот­
ребить эти способы, чтоб разорвать твое знакомство с людь­
ми, у которых нет другого правила, кроме разорения ближнего.
— 318 —


Действие третье

Вообрази себе, чего мне стоило это принуждение? Я должна
была с холодностию смотреть на твои страдания, терзаться тво­
им мучением и все это не только скрывать, но еще делаться сви­
репою тогда, когда любишь смертельно. Теперь все уже конче­
но — если ты столько же любишь, сколько я, то не осталось
уже ни малого препятствия быть нам счастливыми...
Пламен. Одно только и преужаснейшее...
Др аг им а. Какое? Или ты более меня не любишь? (Æ Постану.}
Вот, сударь! Что вы наделали?
Пламен. Нет, жестокая! совсем не то; если б я мог перестать лю­
бить тебя, сколько бы я был счастлив. Но, увы! этого сделать
нельзя потому, что я чувствую что-то такое, чего я сам не пони­
маю. Это движение моего сердца стремится к одной только
тебе: одна ты только в состоянии наполнить мой ум, который
никаким воображением без тебя доволен быть не может. Нет
блага, которое бы могло потушить это бессмертное во мне чув­
ствование. Но, увы! я уже лишен сей драгоценной привязанно­
сти, которою ты некогда меня оживотворяла. Погибло для меня
все, и не осталося во всей природе ничего, чтоб могло подать
мне отраду... Удивляйся сколько хочешь, но я с тех пор, как
твое бесстыдство позволило к себе за час перед сим и при моих
глазах свободный вход тому закутанному в плаще человеку...
П о с т а н. Для чего ж бы и не так? Потому, что это был я.
Пламен. Дядюшка! Вы?
П о с т а н. Конечно, я: и для того нарочно, чтоб тебя помучить, это
бы еще гораздо долее продолжилось... да вот она меня угово­
рила... Ну, Пламен! Я желаю, чтоб ты все это употребил себе в
пользу, что мы с нею над тобою делали. Обещаешься ли ты
никогда не играть в карты? Обещаешься ли истребить то не­
сносное высокомерие, которое делало тебя у всех смешным и
презрительным? Я возвращу ту горячность, которою наполне­
но к тебе всегда было мое сердце, а за нее я тебе ручаюсь: она,
право, тебя любит.
Пламен. Удивление мое чрезмерно.
Д р а г и м а. Вот ваш перстень... возьмите ваши деньги... и все ваше
имение, которое, если б я и ваш дядюшка не сохранили таким
образом, то бы оно, конечно, досталось в руки игроков... теперь
думайте, что я вас разорила, и обвиняйте меня в неверности.
— 319 —


Исправление

Пламен. Нет, ты того сделать неудобна. Я... я теперь вижу, что
ты меня больше любишь, нежели я достоин. [Как!., я мог поду­
мать, что ты меня можешь обманывать, когда ты мое благо
имела единственным своим предметом!.. Ты, которой доброде­
тель должна быть примером целому свету... Дядюшка! Позволь­
те мне доказать вам мою преданность. Позвольте представи­
те себе мое сердце, которое вы извлекли из ада? Благодарность
моя состоять будет в едином вам повиновении...] Бешенство
мое к игре совершенно уже исчезло, я гнушаюсь ею... А ты,
несравненная Драгима! Пред тобою я чрезмерно виноват.
Прости мне... и прими то сердце, которое ничем иным, кроме
тебя, занято быть не может: я тебя обожаю и умру у ног тво­
их, ежели...

Явление последнее
Те же и граф Сладоблеск.
Граф. Встань, дерзкий {обнажив шпагу), и прими достойное нака­
зание. {Увидев его в лицо.) О, Боже мой! Что я вижу? Это лицо...
Драгима {бросаясь к нему). Что ты делаешь? Варвар!
Пламен. Что вам надобно?., вы требуете, конечно, чтоб и я обна­
жил перед вами мою шпагу... Я вам сделаю удовольствие... и
если Драгима тому причиною, то прежде вселенная погибнет,
нежели — я позволю...
Граф. Тот же самый вид!.. То же произношение... о, Боже! обра­
дуй меня сим блаженством...
Пламен. Что ж вы мне не отвечаете?
Граф. Друг мой! говори... ах! Я чувствую необыкновенное биение
сердца... говори... я тебя прошу... заклинаю тебя, скажи мне,
кто ты таков?
Пламен. До этого вам нет ни малой нужды... Кто бы я ни был —
исполняйте, что начали; чего вы робеете?
Граф. [Ах! Возможно ли, чтобы в то же самое время, когда я не­
навидел его, он меня восхищал? {Увидяу него перстень на руке.)]
Боже! Я вне себя... сердце мое трепещет... Этот перстень... Ска­
жи мне, будь чистосердечен, где ты взял этот перстень... ради
Бога... или я лишу себя жизни...
П о с т а н. Разве он так важен?
— 320 —


Действие третье

Граф. Конечно, и если ты знаешь, то ради Бога открой мне это,
не лиши меня единой сей отрады, которой только может уте­
шиться душа моя. [Став на колени.) Прошу тебя, если ты ко­
гда-нибудь любил...
Постан и Пламен [подыллая его). Что вы делаете, граф!
Пламен. Если это столь вам нужно, то я вас удовольствую: этот
перстень получил я в наследство от матери моей.
Граф. От твоей матери!..
Постан. А она, обручаясь, получила его от своего мужа.
Граф. Так; все меня уверяет... Душа моя не может вместить в себя
толикой радости... Боже!., но я еще не смею предаться совер­
шенному восторгу... Так, мой друг! Я, может быть, знаю мать
твою... ее называли... трепещу и боюсь открыть им... она называ­
лась... нет; воздержусь немного... но знаешь ли ты своего отца?..
Пламен. Нет; это такая тайна, которая погребена вместе с ма­
терью моею...
Граф. Она называлась Евгения, дочь Постанова.
Постан. Это она... я ничего тут не понимаю.
Граф. Нечего уже более сомневаться... ты сын моей Евгении...
обойми своего отца...
Пламен [бросаясь к неллу). Как! ты родитель мой?
Граф. Никогда душа моя не ощущала такого утешения: наконец
я тебя нашел и держу в моих объятиях... Это лицо... лицо моей
Евгении, лицо, запечатленное в моем сердце... я нашел тебя...
все мои желания совершились... я тебя нашел... любезный сын!
обойми еще твоего отца... слезы мои тебя уверяют, каким вос­
хищением я наполнен! Скажите мне, истина ли это? Не мечта
ли обманывает меня?.. Приятная мечта! Останься навсегда со
мною... сын мой!..
Пламен. Ты мой отец? О судьба! Ожидал ли я такого счастия?
Родитель мой!
Постан. Видя такие восторги, могу ли удержаться, чтоб не про­
ливать радостных слез?
Пламен. Родитель мой! Ты, который лишал меня своего сердца и
имени до сего часа, ты, коего познание составляет верх душев­
ного удовольствия: дай прежде насладиться зрению моему дра­
гоценным сим видением... и потом прими пламень сыновней моей
любви, основанной на совершенном почтении ваших добродете­
— 321 —


Исправление

лей, и хотя судьба возносит мой жребий, [вам, вам я буду обя­
зан полезными правилами в жизни. Вы, предвидя совершенную
мою погибель, дали мне почувствовать всю ее тяжесть и тем
самым ее от меня удалили... Чрезмерная моя благодарность...
П о с т а н. Я исполнил долг истинного родственника, будь истин­
ный сын отечества... вот твоя благодарность.]
Граф. Хорошо. (Постану.) Друг мой! Драгима! Разделите с нами
удовольствие наше... ах, как бы оно увеличилось, если бы мать
твоя, если бы дражайшая Евгения моя теперь была жива... но я
обретаю ее в тебе, ты носишь на себе божественные черты ее...
радость наполнила теперь все мои чувства... и любви там нет
места... Ну, сударыня! радуйся теперь... твое желание исполни­
лось, я уже совсем перестал любить тебя... сын мой удостоен
твоей благосклонности: я ему повелеваю на тебе жениться.
Пламен. Какое приятное повеление! я еще ничем не заслужил
ваших милостей.
Граф. Ну, поскорее, давай ему руку.
Драгима. Я любила Пламена; он был беден. Увы! я боюсь, чтоб
знатность имени графа Сладоблеска не истребила из мыслей
его бедную сироту.
Граф. Пустое...
П л а м е н. А, Драгима! почто ты огорчаешь меня таким сомнением?
Неужели ты и по сие время не знаешь моего сердца. Знатность
должна существовать в чистейшей совести и в чувствах благород­
ных, а не в породе. Тот только знатен, кто имеет честную душу
и добродетельное сердце. Твоя душа всем пример, что и в убогой
хижине обитают сердца, достойные самой блестящей участи.
Граф. Я познаю моего сына... Так; он прав... Не упрямься же,
сударыня! Ты презрила меня, а теперь думаешь и с ним то же
сделать?.. Этому не бывать... я тебе сказал, что я буду твоим
отцом, то и сделалось... Соединитесь, любезные дети, вечными
узами... А я, смотря на ваши забавы и утешаясь вашим счасти­
ем, в дражайших объятиях ваших забуду прошедшие мои горе­
сти и спокойно окончу дни свои.
Конец комедии


МЕЛЬНИК И СБИТЕНЩИК СОПЕРНИКИ
Комедия в одном

действии


Действующие лица:

Филипп, староста.
Анюта, дочь его.
Матвей, ловчий, жених ее.
Мельник
I
„_
у соперники.
Сбитенщик


Явление 1
Театр представляет лес, вдали деревни, впереди по правую
сторону особенный куст.
Анюта и Матвей.

Анюта. Перестань же, я говорю, поди кричи на барских псарей, а
на меня тебе кричать не досталось.
Μ ат в е й. Я не кричу на тебя, да мне досадно: всякой, кто только
ни придет из города, с тобою разговаривает; а ты около его
как лиса вертишься. Этот проклятой сбитенщик с неделю как
проявился в нашем селе; я боюся.
Анюта. Чего?
Матвей. Чего? А вот чего: ты хороша; а у него денег много; а
деньги, черт знает, чего не делают. Мне будет очень досадно,
ежели чужак поймает зайчика, за которым я с год рыщу.
Анюта. Дурачок! Матвеюшка! Куда какой ты затейник! Ведь я не
немая; он со мною говорит, а мне разве пнем стоять?
Матвей. Пнем не пнем, да какая тебе нужда с ним разговари­
вать? Если ты охотница, так бы ты со мною говорила; я твой
жених.
Анюта. Глупенькой? Да и он хочет быть моим женихом. Он толь­
ко о том и ладит со мною.
Матвей. А ты после этого с ним можешь говорить?
Анюта. Да коли я с тобою говорю, для чего ж с ним не говорить:
ведь и ты мой жених.
Матвей. Я дело иное; я такой жених, за которого твой отец хочет
тебя выдать: со мною ты должна говорить, а с другими нет.
Анюта. Право! Вот еще какая диковинка! Я этого не знала; а по­
чему ты знаешь, что за тебя меня выдадут? Ты говорил обо
мне с батюшкой, да и он хочет о том же говорить. А сегодня
мне батюшка говорил, что будет к нам в деревню какой-то ста­
рой его друг, Гаврилыч-мельник, на мне свататься: вот тебе и
третий жених; за кого ж прикажешь мне выйти?
— 325 —


Мельник и Сбитенщик — соперники

Матвей. А! Самое тебя раздумье взяло?
Анюта. Нет, о чем тут думать; я выйду, за кого батюшка велит.
Матвей. Ну, а если Филипп скажет, чтоб ты сама выбрала себе
мужа.
Анюта. Ну, так я выберу сама.
Матвей. Кого ж?
Анюта. Не скажу.
Матвей. Анютушка! Душа моя! Сделай милость, пожалуйста
скажи.
Анюта. Я тебе сказала, что не скажу.
Матвей. А! Так я вижу, что ты надо мною смеешься; добро ж,
коли так; я и сам вперед буду умнее. Ты меня обманывала;
когда я тебя дарил, так и был твой миленький дружок; а те­
перь, видно, кто больше подарит, тот и милее: поди прочь от
меня, плутовка! Я не дам тебе больше над собою ругаться; да и
отец то твой хорош детина! Дал слово да и спятился: я-де су
староста, так как хочу, так и ворочу. Да я сам его не хуже:
знает ли он, что и староста-то он здесь по моей милости, я вы­
просил у барина ему это место.
Анюта. Так ты для того и выпросил, чтоб на мне жениться. Ну,
подлинно добрый человек: сделал добро, да и просит заплаты:
а уж Анюта за то и стала твоя крепостная, уж не смей другого
и говорить, как только кланяйся, я-де, сударь Матвей Аксентьич, должна тебя любить как душу. И! дурачок, дурачок!
Матвей. Да долго ли тебе будет меня побранивать? Что ты это
вздумала! Иного и слова нет, как дурачок, да дурачок: я под­
линно дурак, что к тебе привязался. {Уходит.)

Явление 2
Анюта {одна). Он и впрямь осердился; боюсь я, чтобы он меня
не разлюбил. Да зачем же он умничает некстати? А сегодня
еще и упрекнул меня, да ведь я сама в том виновата, я сама
до того довела; ежели он от меня откажется, мне жаль его
будет. Как же я глупа, тот час и испугалась; мужик сколько ни
сердись, а наша сестра лишь кивнет, так и все пропадет. Ах!
Да вот опять идет Матвей, да и батюшка с ним. Спрячусь и
послушаю. (Спряталасъ.)
— 326 —


Действие первое

Явление 3
Анюта вдали, Филипп и Матвей.

Матвей. Ведь ты сам обещал ее за меня выдать?
Филипп. Так, брат Матвей! Я и теперь в том стою.
Матвей. Да какой же мельник сегодня приедет к тебе на ней сва­
таться ?
Филипп. То-то брат Матюха, меня и крутит: он мекает на Анютушке жениться.
Матвей. Ты ему откажи.
Филипп. Отказал бы, парень, да боюсь.
Матвей. А чего?
Филипп. Он великий колдун, так сам знашь.
Матвей. Ага! Это тот-то, помнишь, как мы с барином-то травили.
Филипп. Да он.
Матвей. Плюнь же на его колдовство; он обманщик. Если он сюда
будет, я на него всю псарню выпущу; посмотрю, как-то он от
них отворожится. Этого колдуна я не струшу: он у меня прыт­
че зайца назад отсюда поскачет; да Анюта твоя...
Филипп. А что те сделала Анюта?
Матвей. Она все надо мною смеется; я чтобы к ней: а она от
меня, да вряд ли и пойдет за меня.
Филипп. А как ей нейти, коли я велю.
Матвей. Это хорошо, что ты велишь, да она под лад не дается,
что я ни говорю с ней, а она только меня дразнит.
Филипп [осердясь). Да смела ли бы она это.
Анюта [вдали).
диковинка, что я подразнила.
Матвей. Я называю ее миленькой, душенькой, а она меня дураком.
Анюта [талл же). Есть за что сердиться.
Филипп. Дураком! Да знает ли она, что я этого не люблю.
Матвей. Пожалуйста, Филипп! Покричи на нее, так она будет
смирнее.
Анюта [талл. же). Как не смирнее.
Филипп [осердясь). Добро, вот я ей дам погонку; что это она затея­
ла? Вот ты увидишь, как я на нее прикрикну. Нет, подлинно
девка-το у меня зазналась, надо ей дать острастку.
Матвей. Да и хорошенькую.
Филипп [сердясь). Лишь бы только мне ее увидеть; а то я с ней
покалякаю, я ей скажу, что это не годится.
— 327 —


Мельник и Сбитенщик — соперники

Матвей. Так точно.
Филипп (сердясь). Что девке надо быть тише воды, ниже травы,
а если она хоть пикнет передо мною, так я ей и виски остучу.
Матвей. Нет, нет, Филипп! Бога ради, не трогай ее.
Анюта (там. же). Ага, плутишка! «Не трогай ее».
Филипп. Не трогать? Ну ин я ее не трону.
Матвей. Ты только осердись, но не гораздо, а драться не моги.
Филипп. Небось, небось, я не стану драться.
Матвей. Ты ей покажи, что ты ее отец.
Ф и л и п п. А на что это, брат Матюха? Она ведь знает, что я ее отец.
Матвей. Этакой бестолковый; так говорится.
Филипп. Хорошо, хорошо, я скажу ей, что я ее отец.
Матвей. Да тут-то и напусти на нее.
Филипп. Уж изволь, напущу.
Матвей. И скажи ей, что ты непременно ее намерен выдать за
меня.
Филипп. Так, брат Матвей! Ладно.
Матвей. Что если она станет со мною браниться, то ты ее заста­
вишь молчать.
Филипп. Да, да, заставлю, подлинно заставлю, ведь ты будешь
ей муж, а жена мужа должна почитать, а не браниться с ним.
Ладно ведь этак, а? Да ведь как я рассержусь, так мне и черт
не брат: она еще меня не видала в красный день. Слышь ты,
она так трухнет, что и Боже упаси: вот я ей дам себя знать, за­
будет у меня перед тобой кобениться.
Матвей. Вот и она идет, смотри же, брат Филипп.
Филипп (сердито). Добро. Поди сюда. (Ласково.) Анютушка! Ведь
я твой отец.
Анюта. Знаю, сударь-батюшка.
Филипп (в восхищении). Сударь-батюшка! Милое дитя! (Матвею.)
Я те баял, что Анюта про то знает.
Матвей. Не о том дело, когда ж ты кричать-то на нее станешь?
Филипп. Да, да, тотчас.
Матвей. Да только посердитее.
Филипп. Хорошо; слушай, дочь! (Ласково.) Ты знаешь, что я твой
отец?
Анюта. Знаю, сударь-батюшка.
Филипп. Вишь, парень, знает.
— 328 —


Действие первое

Матвей. Этакий бестолковый! Да для чего ж она тебя не слушает?
Филипп. Да, да; для чего ты не слушаешь меня, Анютушка?
Анюта. Я, сударь-батюшка? Да в чем я не слушаюсь?
Филипп. Да, да, Матвей! В чем же она меня не слушает?
Матвей. В чем? В чем? Я с ума сойду от этой бестолковщины.
Забыл ли ты, как я приходил к тебе, кланялся и говорил: «От­
дай, брат Филипп, за меня Анютушку». Ты мне дал слово, да
ты же мне говорил, что тебе очень хочется, чтоб я был твоим
зятем; а я говорил, что мне очень хочется, чтоб ты был моим
тестем; а чего нам с тобою хотелось, того же и Анюта хотела:
я хотел быть ее мужем, а она хотела быть моею женою; а
теперь она отхотела для того, что меня в грош не ставит: то
смеется надо мною, то бранит меня, то бегает от меня, то,
встретяся со мною, плюет, да и черт знает, чего она со мною
не делает. Что? Разве это хорошо? Ты хотел за меня всту­
питься, да так ли вступаешься? Я от нее без ума стал; а ей и
нужды до того нет; и, пожалуй, хоть умри с тоски, так она
«ох» не молвит.
Филипп. Этакая негодница! Анютушка! Нет, брат Матвей, не уми­
рай: лучше женись на Анюте.
Анюта. Да как, сударь-батюшка, мне за него идти? Он такой сер­
дитый, бешеный! Уж ничего не видя, все на меня кричит; ни­
когда меня не приголубит. Неужли мне забегать ему в глаза?
Это не водится; да мне же и стыдно; свои сестры засмеют: я ли
в том виновата, что он сам плох, да еще и жаловаться на меня
вздумал.
Филипп. Видишь, брат Матвей! Анютушка-то дело говорит коли
сам плох, так на себя и пеняй.
Матвей. Я же и виноват; уж черт знает, чем ей угодить; я как
собачонка около ее ластился, а она как заяц прыгает.
Анюта. Молчи, дурак!
Матвей. Ну вот, Филипп! Слышь, при тебе, при тебе меня дура­
ком оплела.
Филипп. Как! При мне, при мне! Знаешь ли ты, негодная! (Лас­
кова.} Анютушка! не бранись, с Матюхой-то, он, право, парень
добрый. Лучше помирись с ним.
Анюта. Наперед пускай он обещается никогда не кричать на меня.
Филипп. И подлинно, брат Матвей, что прибыли на нее кричать.
— 329 —


Мельник и Сбитенщик — соперники

Матвей. Да что ж? Вы оба меня за дурака считаете?
Филипп. Нет, брат Матвей!
Матвей. Вижу, брат Филипп! Что ты свое слово очень любишь
держать; этак он подъезжает ко мне. Прощай брат, Бог с то­
бою, видно, твоя Анюта мне не суженая.
Филипп. Как не суженая?
Матвей. Так же, что ты не хочешь ее за меня выдать: дал слово,
да и спятился.
Ф и л и п п. Я спятился? Врешь, брат Матвей, я хоть сейчас так рад.
Анютушка! Не дразни Матвея-то; выдь за него.
Анюта. Коли вы, сударь-батюшка, велите, я готова.
Филипп. Видишь, Матвей, готова!
Анюта. Да как он, и женясь на мне, будет такой же бешеный?
Я боюсь его.
Матвей. Чего тебе бояться, Анютушка! Выдь только за меня; а
то сама увидишь, я на тебя «их» не молвлю.
Филипп. Так-то и надо, брат Матвей! Ты ведь не мужик; они с
женами дерутся; а ты, женясь на ней, полегоньку живи; она,
парень, право, милая девка. Нут-ка, благослови, Господи!
Рука в руку, поцелуйтесь, детушки. (Они целуются.') Ах, го­
лубчики мои! Как же они целуются ладно. Анютушка моя!
Милое дитя! Как же ты закраснелася. Матвеюшка, друг мой,
глянь ка на нее. А! Какова девка-το? А! Смотри ж брат, по­
жалуйста, ладненько живи, душа в душу, как я жил с по­
койницей моей бабой: не ссорься с нею; а ты слушай его во
всем, Анютушка! Слово-слово, как меня. Ну Матвей! Полно
ли с тебя?
Матвей. Я так рад, что вот сердце выпрыгнуть хочет от радости.
Анютушка! Филипп! А когда ж свадьба-το будет?
Филипп. Да что, брат! Ведь не пиво варить, не вино курить, чем
скорее, тем ладнее; сживай девку с шеи, девка не домашний
товар. По мне — когда хошь.
Матвей. Право так? Ай, брат Филипп! Не думал я от тебя этого:
нут ка, сегодня.
Анюта. Сегодня, так скоро?
Матвей. А за чем стало, Анютушка! В нашем селе все есть: пойдем-ка вместе к попу да вместе ему и покланяемся.
Анюта. Да дай хоть на голове оправить.
— 330 —


Действие первое

Филипп. И подлинно, подите-тка; а я побегу домой да велю бат­
раку отрыть в погребу бочку пива, да есть у меня, по милости
барской, кое с чем погребчик, я его раскупорю, так у нас свадьба-то будет люли. Подите, подите.

Явление 4
Филипп (один). Люли, давно не пивал; а сегодня уж курну да и
курну. Матвей детина хоть куды, крестьяне его любят, а ба­
рин, слышь ты вот, души в нем не слышит. Анютушка моя
сама за себя постоит, об чем же калякать; один другого сто­
ят; да это такая парочка, что и старикам не в память. Разла­
дили было они; да, слава Богу, опять поладили: да так-то по­
ладили, что и ввек не разладят. А это все я; ай, Филипп! Люли
детина.

Явление 5
Филипп и Сбитенщик.

Сбитенщик. Здорово, брат староста!
Филипп. Здорово, брат Степан, да и прощай.
Сбитенщик. Куда ты так бежишь? Остановись, мне до тебя
дело есть.
Филипп. Бай же, да поскорее, мне недосуг: надо в избу бежать.
Сбитенщик. Погоди немного, четверть часа раньше или позже,
беда не велика. Послушай меня.
Филипп. Слушаю.
Сбитенщик. С неделю место я живу у вас в селе.
Филипп. Есть уж с неделю.
Сбитенщик. Видел я здесь одну девочку.
Филипп. В селе у нас много девок.
Сбитенщик. Знаю, что много, да эта одна; она так хороша, что
я вздумал на ней жениться.
Филипп. На наших девках тебе нельзя жениться.
Сбитенщик. А для чего?
Филипп. Для того, что они барские: а ты отставной служивой.
Сбитенщик. Ежели только это? Так вздор. Я знаю как эту не­
возможность сделать возможностью, я заплачу барину вывод,
— 331 —


Мельник и Сбитенщик — соперники

так и все тут; девочка та мне так полюбилась, что я ста рублей
за нее не пожалею.
Филипп. Ну: коли этак, ин как хошь, поезжай в Москву к бари­
ну, да с ним и ладь. Да смотри, брат, у нас барин на деньги не
падок, надо наперед, чтоб девка та за тебя захотела, а там,
может быть, барин и так отдаст.
Сбитенщик. Девка-το уж плевое дело; надобно, чтоб ты захотел.
Филипп. А мне что за нужда мешать: мое дело сторона.
Сбитенщик. Когда ты мешать не будешь, так дело и сделано; я
женюсь на твоей Анюте и жить останусь у вас в селе.
Филипп. На моей Анюте? {В сторону.) Эк разохотились.
Сбитенщик. Да, да на твоей Анюте.
Филипп (в сторону). Эта птица далеко улетела. {Вслух.) Этакий
оховерный! Куда как ты зорок.
Сбитенщик. То-то же; мой глаз далеко видит. Да мы с тобою
здесь заживем так, что ну да на: ты здесь староста; я чаю, у
тебя копейка другая есть, а у меня и десятка два и поболе во­
дится. Здесь в селе бывает раза по два в год ярманка; я стану
здесь сбитень варить, мужики его станут пить, а на ярманках и
подавно. Ну так мы наколотим такую пропасть денег, что нас
мужики станут почитать за господ; а мой сбитень всем полю­
бится, лишь бы только заварить.

Явление 6
Те же и Мельник {вышел в средине речи <Сбитенщика>).

Мельник. Ая здесь мельницу поставлю: так мой хлеб будут крес­
тьяне есть вместо калача.
Филипп. А! Гаврилыч, друг сердечный! Добро жаловать!
Мельник. Многолетствовать, Филипп Панкратьевич!
Сбитенщик {в сторону). Этот мельник везде со мною встречается.
Мельник. Вот и я здесь по добру по здорову. Да что вы тут с ним
о сбитне-то калякаете? Уж не в родню ли он к тебе мекает?
Сбитенщик. А тебе какая нужда? У всякого свои дела.
Мельник. Тьфу к черту! Ведь я спросом-то тебя не смолол.
Филипп. Где ж ты пристал, Гаврилыч?
Мельник. Да у земского. Нут ка, брат Филипп, не забыл ли ты,
как был у нас на ярманке?
— 332 —


Действие первое

Филипп. Памятую, брат Гаврилыч!
Мельник. А коль тебе не взабыть стало, так я приехал на Анюте
твоей свататься.
Филипп (в сторону}. Что мне теперь делать?
1
х Ώ
t Г {Вместе.}
Соитенщик (в сторону}. Вот дьявол его подсунул! J
Мельник. Вот видишь, жених здесь налицо, подавай-ка нам невесту-то сюда.
Филипп. Да, да. Приходи ко мне сегодня пива пить, а мне недо­
суг теперь, я тороплюсь домой.
Мельник. Побегай, припасайся, мы к вашей милости тотчас бу­
дем. У тебя исстари бывало пиво хорошо, мы опробуем, да и
невесту посмотрим; а за пивом дело-то сладить веселее.

Явление 7
Мельник и Сбитенщик.

Сбитенщик (в сторону}. Он так прытко поговаривает, как и под­
линно Анютой завладел.
Мельник (в сторону}. Этот сбитенщик что-то здесь недаром.
Оба похаживают по театру и косятся друг на друга.

Мельник. Ты сюда пришел сбитень продавать, али девок под­
манивать?
Сбитенщик. А ты проявился здесь заколдовывать или прикол­
довывать?
Мельник. Я все, что хошь. А зачем здесь, ты слышал, коли не
оглох.
Сбитенщик. Конечно, не оглох и все слышал; только Анюты
тебе не видать как ушей своих.
Мельник. А скажи на милость, каким бы это побытом?
Сбитенщик. А таким-то побытом, что я здесь. Со мной, брат,
ведь не с деревенскими; я не приду к тебе спрашивать, найдут­
ся ли кони?
Мельник. Да ведь и здесь не в городе; я знаю, что ты городский
краснобай, самоварительнейший сбитень. А я деревенский
мельник.
Сбитенщик. Точи эти балясы кому хочешь, меня не проведешь.
Мельник. Да и меня не объедешь.
— 333 —


Мельник и Сбитенщик — соперники

Сбитенщик. Меня не заставишь на месяц смотреть и тем не уве­
ришь, что ты великий ворожища: знаю я все твои замашки: да
я насмехаюсь ими; я сам тертый калач.
Мельник. Да и я сам с усам; нечего тебе хорохориться-то; похло­
пать, похлопать глазами-το, да с тем же и пойдешь.
Сбитенщик. Чтоб я уступил тебе Анюту?
Мельник. Хошь не хошь, а уступишь.
Сбитенщик. Врешь ты, этому не бывать. Когда я умел обма­
нуть старого воробья на мякине; когда прошел в его вороты,
куды и червяка пускать не велели, да еще и провел туда мо­
лодчика; когда я умел из-за замков да и замков украсть его
вскормленицу; когда я умел посвятить в чистые дураки секре­
тарского сынка, да еще и взял с него, да бишь он мне ничего не
дал; ну, видишь, когда все это я спроворил да и чист отделал­
ся; а что пуще всего, когда при всем этом я уверил еще и поли­
цейских дозорных, что я честный человек: так можно ли это­
му статься, чтоб ты у меня перебил лафу? Кто ж? Мельник,
деревенской обманщик, который, как прослыл у всех цыганом,
так и черт ему не брат; нет, погоди, остойся, дедушка; пусть
кто хочет тебе верит, что у тебя черт в твоих вожжах; да меня
этой чепухой не озадачишь, меня чертом-то не испугаешь; я
ведь был солдат.
Мельник. Мы вашей милости и челом бьем: что ж ты так разорал­
ся? Не труслива, брат, косточка и у нас: знам, что ты, в городе­
то живучи, горазд стал раздобарывать, знам и то, что здесь,
брат, немного выторгуешь. Что ты хвастаешь? Я сам не менее
тебя умел спроворить: я помирил вздорну бабу с мужиком;
бабу-крестьянку, которая на дворянстве с ума сошла; я и тут
так стакал, что и муж и жена мне спасибо сказали; женил пар­
ня на девке: они и теперь живут так ладно, что люба с два да
диковинки с три. А в городе-то я и сам бывал: Москву-то не
меньше твоего знаю; ты там сбитнем торговал, а я прежде тебя
еще там муку продавал.
Сбитенщик. Это все пустяки: что ты обманул крестьян своих
колдовством, это дрянь: дураки тебе поверили, да еще и дураки-то деревенские. Нут-ка теперь со мной потягайся, ан и сде­
лаешь от ворот поворот, от чужого пива утрешь рыло и пой­
дешь, как не солоно похлебал.
— 334 —


Действие первое

Мельник. Как? Чтоб я тебя струсил? Чтоб я, умевши тридцать
лет все то делать, что хотел. Околесну брат, несешь, где я ни
бывал, все мужики меня встречали, бабы передо мною пляса­
ли, девки меня холстиной дарили; на свадьбах в передний угол
сажали; и все баяли, коли сват Гаврилыч в гостях на свадьбе,
так тут никто не шумаркай; я на своем роду не одну свадебку
сломал; и что я ни затевал, все слаживал; теперь отставной
бродяга вздумал надо мною прохлаждаться, да и не будь я ста­
рый мельник, не будь я мельник Гаврилыч, ежели я на своем
не поставлю.
Сбитенщик. Так знай же, что не бывать по-твоему, у меня карманы-то полнее твоих, я тебе покажу, что ты передо мною ни­
чего не стоишь.
Мельник. Нет, тпру, сбитенщик, погодь немного; чего стоит мель­
ник, о том все добрые люди скажут; не хорохорься, не хоро­
хорься; что ж ты расхвастался, что ты богат, что ли! Да кто те
знает, где ты взял? Может быть, ты и украл где. Притоманное
ли это твое? А я люблю своим родным хвастать.
Сбитенщик. Смотри ж и ты не храпи, я те челку-το собью.
Мельник. Нет, так врешь; да не роди меня мать на свете, ежели
сбитенщик грозит мельнику.
Сбитенщик. А меня пусть черт возьмет, если мельник выторгу­
ет у сбитенщика. Смотри ж, пикни у меня только; а то я ведь и
старину вспомню, тотчас напою медной брагой.
Мельник. Ага! Так ты неугомонен, коли так, так и у меня кула­
ки водятся.
Замахнувшись один на другого, вдруг останавливаются и смеются.

Мельник. Хе, хе, хе, смешно, ей Богу! Да об чем мы колотырим?
Сбитенщик. Тьфу, пропасть какая, стоило ль того, чтоб нам
спорить.
Мельник. Я раскалякался так, как будто и в подлинну боюсь
сбитенщика; ведь все знают, что я больше его стою.
Сбитенщик. Да и я разгорячился слово за слово; как будто уж
его мне и предпочли? А я уверен, что мельник предо мною
наплевать.
Мельник. То-то бают же, что живет и на старуху проруха; ну, об
чем я расшумелся; ха, ха, ха!
— 335 —


Мельник и Сбитенщик — соперники

Сбитенщик. Какая дрянь! Говорится же, что на всякого муд­
реца довольно простоты. Затеял я вздорить с мельником, ха,
ха, ха!
Оба смеются.

Сбитенщик. Ну, послушай, полно вздор молоть; мы с тобой тот­
час поладим; я только одно слово скажу.
Мельник. Посмотрим, что-то ты скажешь, коли на стать, так для
че не поладить, мы от миру не прочь.
Сбитенщик. Мы хоть сто лет будем браниться, из этого путно­
го ничего не выйдет.
Мельник. Чему путному быть.
Сбитенщик. Ты ведь хочешь жениться на Анюте.
Мельник. Хочу.
Сбитенщик. И я хочу жениться на Анюте, так кому ж она до­
станется?
Мельник. Мне.
Сбитенщик. Нет, мне.
Мельник. Ая баю, мне.
Сбитенщик. Ая говорю, мне. Да мы опять кричать начали.
Мельник. Да ты хоть горло раздери, крича, только Анюта бу­
дет моя.
Сбитенщик. А ты хоть лопни, только Анюта будет моя.
Мельник. А вот посмотрим, чья-то потянет.
Сбитенщик. Да мы сделаем вот как.
Мельник. А как?
Сбитенщик. Пускай Филипп при нас спросит у Анюты, за кого
она сама хочет, тот пускай на ней и женится.
Мельник. Да это ладно.
Сбитенщик. Ты на это согласен?
Мельник. Ладно, брат, ладно, пускай Филипп спросит.
Сбитенщик. Ну вот, об чем же мы шумели?
Мельник. И, ведомо, о пустом.
Сбитенщик. Тут и узнаем, кто чего стоит. (В сторону.) Она вер­
но выберет меня.
Мельник. Да вот тут и смекнем, кто сокол, кто ястреб.
(В сторону.) Девка-το верно за меня пойдет. Вот люблю, ладно
сказал.
— 336 —


Действие первое

Сбитенщик. То-то же.
Обнимаются.

Мельник. Это очень гоже вздумано.
Сбитенщик. Видишь, какой я угодник.
Мельник. Ба; да вот и Анюта.
Явление последнее
Те же, Анюта, Филипп и Матвей.

Сбитенщик. Да это что за гусь с нею?
Мельник. Филипп, брат, мы без тебя здесь спорили, спорили,
да, слышь ты, забрались было неведь куда.
Филипп. Об чем это? Гаврилыч!
Сбитенщик. Да вот здсь сошлись к Анюте твоей два жениха.
Филипп. К моей Анюте?
Матвей. Помолчи, Филипп.
Филипп. Добро.
Матвей. Да и я ее жених.
Мельник. Эка дрянь.
Ί
гл с
т,
г (Вместе.}
Сбитенщик. Еще не легче. I 4
'
Матвей. Так за кого ж ей идти: нас трое женихов, а невеста одна.
Сбитенщик. Мы уговорились, согласен ли ты будешь?
Μ ат в ей. Для чего не согласиться, коли уговор хорош.
Сбитенщик. И очень хорош; пускай она скажет, за кого она
сама пойдет.
Мельник. Пускай скажет.
Ί
у
\ {Вместе.}
Μ ат в е и. Пускай скажет.
I '
'
Филипп {см.еючисъ). Да, да, пускай скажет: Анютушка, скажи им.
Мельник {ей на ухо). Скажи — за меня; слышь ты, у меня на
мельнице всего много.
Сбитенщик {ей на ухо). Скажи, что за меня хочешь; у меня есть
пятьсот рублей денег.
Матвей. Ну, Анютушка! Говори, не робей.
Анюта. Мне кажется, что мне надо быть за тем, кто на мне те­
перь обвенчался. {Взяв Матвея за руку.) Вот мой муж.
Мельник. Как, к черту?
Ί
Сбитенщик. Что это такое? j <(-®л<гппе.)>
Остолбенев, смотрят друг на друга.
— 337 —


Мельник и СОитенщик — соперники

Матвей. Что, этого зайчика свои гончие поймали. (Поет Сби­
тенщику.}
Счастье строит все на свете,
Без него куда с умом.

Сбитенщик. Провались ты от меня к черту.
Матвей (Мельнику). Уж как шел старик с старухой из лесочку.
Мельник. Исчезни от меня, вражская сила.
Сбитенщик. Гаврилыч!
Мельник. Ась, Степан!
Сбитенщик. Видно, брат, нам обоим пришло взять ничего.
Мельник. Да чуть не так ли?
Сбитенщик. За что ж мы ссорились?
Мельник. Так, враг попутал.
Сбитенщик. Полно, брат, нам думать о женитьбе, а стану-ка я
стараться как можно лучше сбитень варить, чтоб больше его
народ любил; это гораздо прибыльнее.
Мельник. А я буду на мельнице колесы пускать плотнее, чтоб
мельче мука была: так у меня больше работы будет, и все меня
любить станут; а теперь с грусти:
(Оба, обнявшись, уходят и поют.)

Мы пойдем-ка в кабачок.
Тяпнем там винца крючок...
Конец


СГОВОР КУТЕЙКИНА
Комедия в одном действии


Действующие лица:

П р е с л е п.
Жена его, <С о л о м о н и д а>.
Парасковья, дочь их.
Еремеевы а, сваха.
Пимен, офицер и любовник Парасковьи.
Н е о X, отец его.
Скотинин.
Кутейкин.
Ц ы ф и р к и н, дружка.

Действие в Преслеповом доме.


Явление 1
Театр представляет комнату.
Преслеп, жена и Парасковья.

Жена. Помилуй, батюшка Преслеп Трифонович! Затеваешь ты
нынче сговор, ведь ты девку-το уморишь; разве она не дочь
тебе? Неужли, кроме дьячка Кутейкина, нельзя сыскать ей
жениха? Да ты же сам слово дал Неоха Тарасьевича сыну... Он
поехал ненадолго и сего дни сюда будет.
Преслеп. Какая нужда, что будет. Я ему откажу.
Жена. Да ведь они купцы не последние.
Преслеп. Последние ли, первые ли, только откажу.
Жена. Да хорошее ли дело не держать слова.
Преслеп. Хорошее ли, не хорошее ли, только откажу.
Жена. Бестолковый торопченин! Они друг друга полюбили. А Па­
раша этого дьячка видеть боится, да и Пимен Неохыч не стер­
пит твоего отказу.
Преслеп. Стерпит ли, не стерпит ли, только откажу.
Жена. Откажу да откажу; наладил, как сорока Якова... Параша и
так горюет: она умрет с тоски.
Преслеп. Умрет ли, не умрет ли, только откажу.
Ж е н а. Так не откажешь.
Преслеп. Вот откажу.
Жена. Не бывать по-твоему.
Пре слеп. Вот будет.
Жена. А вот не будет...
Преслеп. Соломонида! Не кочевряжься, а то я вмиг и виски
остучу...
Параша. Батюшка!
Жена. Что? Драться?.. Нет, муженек, погоди; я тебе прежде всю
бороду выщиплю, нежели ты меня щелчком тронешь.
Параша. Матушка!
— 341 —


Сговор Кутейкина

Жена. Когда тебе мил этот долгополый Кутейкин, так повесь его
себе на шею да и целуйся с ним! Ты бы еще радовался, отец
добрый, что за дочь сватается такой достойный жених.
П р е с л е п. Кто? Этот щелкопер, бусурман, который пьет табак да
волосы корчит? Параше за ним не бывать. Ты, проклятая, отдала
ее в Питер учиться, не бывать бы ей там, кабы меня бывший мой
хозяин не услал в Сибирь на Кяхту... Да зачем ты ее туда отда­
ла? Там она научилась болтать по-французски, а я этой тарабар­
щины не люблю. Нашим девкам и грамота-то не годится; она
мастачка лебезить кружева да петь заунывно — это на кой черт?
Да к тому ж еще она смыслит и полюбить. А ты, мать, потака­
ешь: она стала бусурманка, да и хочет за бусурмана же. Нет, друг
мой! Выдь-ка за благочестивого человека... Он самый христианин;
и его в школах-то учили, да вот в ком искра-το божия есть: как
дошел до какой-то риторики, а по-нашему ереси, так и уперся: не
хочу да не хочу. Что сделали? Лих отпустили: за то-то самое и
взял его к себе в село Тарас Федулович Скотинин и, слышь ты,
любит его без памяти. О, этот самый состоятельный человек! Он
тебя, Парасковьюшка, опять обратит в христианскую веру.
Параша. Я никогда ее не покидала.
П р е с л е п. Что? И ты со мной заспорила, а знаешь ли пословицу:
которая овца умнее отца, тое волк съест... Слышала ль?
Жена. Ты сам хуже бусурмана. Когда он такой благочестивый,
как ты говоришь, так возьмет ли он бусурманку?
П р е с л е п. Уж я знаю, что возьмет.
Же н а. А я знаю, что не возьмет. Уж я на то пошла, чтоб это ра­
зорвать, так верно разорву, во что бог ни поставит, а Кутейкину моей дочери не видать как ушей своих.
П р е с л е п. Разве твоему Пимену Неоховичу...
Жена. Он может тебя принудить сдержать слово.
Пре слеп. Право? Ай хозяйка! Попевай, не бойсь! Черт возьми
эдакого дьявола; не хочу я иметь зятя умницу; чего ждать от
него, подвоху разве? Когда это видано, чтоб наш брат купец и
приход и расход писал в книгу, да еще и говорит: тут можно-де
обо всем справиться яснее... Да о своей ли он голове? Да не
услышь, лукавый, лихова слова. Нет, я его боюсь как дьявола...
Провались он, окаянный! Молчите, дуры!.. Вот и Еремеевна,
дорогая свашенька... Смотрите ж вы...
— 342 —


Действие первое

Явление 2
Те же и Еремеевна.

Еремеевна. Здравствуй, батюшка Преслеп Трифонович!.. Соло­
монида Прохоровна! [Целуется.') Невеста красная! [Целуется.)
Преслеп. Здравствуй, дорогая гостейка, любезная свашенька!
Просим милости садиться! Хозяйка, кланяйся!
Еремеевна. Нет, ничего, мой батюшка! Я постою. Нынче, бла­
годаря бога, ноги-то у меня на месте; избавилась от поботух,
а то, бывало, Митрофан-то Терентьевич был сорвиголова,
везде за ним мычься, ног под собою не слышишь; а матушкато его то и знает, что меня пощечинами кормит, а ни за что
ни про что... Помаялась моя головушка... да, спасибо, сверну­
ли же и их. Митрофанушку в Питер погнали; у ней волю-то
отняли, чтоб не дралась, а то вся деревня от нее так в голос и
выла; а муж-το ее, прости господи, пресная душенька, так об
нем ни слова. А я ведь братца ее, Тараса Федуловича Скотинина — так меня к нему и послали. Нечего сказать, у него я
рай увидела, хожу себе в город всякой день, благо село-то
наше в трех верстах. Ну, хозяева! Ждали ли гостью? Скоро и
сами гости на двор.
Преслеп. Как не ждать, Василиса Еремеевна: мы тебе душевно
рады, а за гостей благодарны... Хозяйка, кланяйся.
Еремеевна. Жениху невеста приглянулась; как вам жених наш
кажется?
Преслеп. Я его всем сердцем полюбил, человек пречестный. Бла­
годарен, матушка Еремеевна, за твою милость. Хозяйка,
кланяйся.
Еремеевна. Нечего сказать, самый достойный: собою взрачен,
такой ражий. Не проходит дня, чтоб он не был у барина наше­
го, а батька-то этого не сподобится! Да он, мой батюшка, с ба­
рином — барин, с мужиками — мужик, с людьми — человек; а с
твоею милостью — как надо быть.
Преслеп. Какого сокола ты нам подрадела, Еремеевна! Хозяйка,
кланяйся!
Еремеевна. Да что ж, сожительница-то ваша больно туманна, а
у невесты и слезы на глазах?
Преслеп. Их такое дело: дочь плачет, что с матерью расстается,
а мать о дочери тужит, отдает дочь замуж...
— 343 —


Сговор Кутейкина

Жена. Я ничуть не отдаю ее за Кутейкина, а ты задумал коло­
бродить.
Преслеп. Хозяйка, молчи!
Еремеевна. Ах, моя матушка! Чем он ей не жених?
Жена. Старая хрычовка! Тебе ли знать, кто жених моей дочери?
Преслеп. Проклятая, рот зажми!
Еремеевна. Головушки моей долой, как меня остыдили. Про­
щай, Преслеп Трифонович.
Преслеп. Матушка Еремеевна, ради самого создателя... Жена...
Соломонида, помни ты это!
Жена. Что такое помнить? Берегись ты, чтоб после самому не
плакать, ведь у тебя одна и есть дочь. Каково тебе будет смот­
реть на ее горючи слезы? Жить с постылым мужем хуже
каторги.
Преслеп. Не приведи господи, кому навяжется на шею злая жена!
О, злая жена — прямая сатана! Да что? Хоть ты кричи, хоть
тресни или хоть сквозь землю провались, дочери моей бытьтаки, быть за Кутейкиным. Не прогневайся, матушка Василиса
Еремеевна, плюнь на нее: она у меня баба вздорная.
Еремеевна. Ин будь по-твоему. По мне светил бы месяц.
Преслеп. Ну, черт бы побрал этих дьяволов. Пойдем, матушка
Еремеевна, отсюда, видишь, гости незваные идут.

Явление 3
Те же, Неох и Пимен.

Пимен. Сей час только я приехал и не теряя времени...
Преслеп. Не взыщите, крайнее дело меня отзывает. Хозяйка, кла­
няйся, да попотчивай гостей-то.

Явление 4
Соломонида, Парасковья, Неох, Пимен.

Пимен. Сударыня! Что это значит? Этот странный прием ничего
доброго мне не предвещает.
Соломонида. Чему быть доброму! Сегодня отец хочет сгово­
рить Парашу за Кутейкина.
— 344 —


Действие первое

Пимен. Возможно ли?
Н е о X. За Кутейкина?.. О... подай мне стул. {Подали, он сел.) Ну,
теперь говорите, а я немного сосну.
Соломонида. Нет ли какого средства разорвать это? Пожалуй,
постарайся, если дочь моя тебе мила...
Пимен. Если она мне мила?
Парасковья. Да, если твои клятвы справедливы, докажи мне
теперь любовь твою; докажи, что я не напрасно склонилась
отдать тебе мое сердце.
Пимен. Потребуй жизни! С охотою буду жертвовать ею любви
моей.
Не ох {во сне). Врешь, дурак? Счет сыщи...
Пимен. Батюшка говорит во сне. Дайте ему выспаться... Скажите
мне, что я должен употребить, чтобы переменить мысли ваше­
го батюшки: если я лишусь тебя, я умру с печали.
Соломонида. Чем умирать, так лучше как-нибудь да пере­
иначить.
Пимен. Ах, сударыня! Какое средство дети могут употребить
против родителей? Они всегда имеют совершенное над нами
право. Могу ли я предложить что-нибудь моей любезной? Нет,
я столько уверен в ее чувствованиях, что и думать не смею,
чтоб она отважилась против воли родителя на что-нибудь
согласиться. Помогите нам, сударыня, убедить Преслепа Три­
фоновича нашею преданностию, почтением и неотступною
просьбою.
Соломонида. Тут пользы не будет.
Парасковья. Так что же делать, матушка?
Соломонида. Послушайте, я на то пошла, когда уж придет не­
минучая...
Пимен. Ну, сударыня?..
Соломонида. Уже к вечеру припаси коляску.
Парасковья. На что, матушка?
Соломонида. А на то-то, что с тобой уеду.
Н е о X {во сне). Я караул закричу.
Соломонида. Спи тут, сонный.
Н е о X {во сне). Расплатись да и поезжай.
Соломонида. Добро... я уеду к брату моему.
— 345 —


Сговор Кутейкина

Н е о X [во сне). А вот не уедешь! [Схватил сына.) Караул, в магист­
рат беглеца!
Пимен. Батюшка, проснитесь...
Не ох. А... ты тут, сын. А мне пригрезилось. [Зевает.) Ну, что вы
тут поговариваете; говорите, только полегоньку, мне спать по­
мешали. Пожалуйста, дайте заснуть, вот тут на стуле, я вам не
мешаю. [Засыпает.)
Соломонида. Твой батюшка для того только просыпается, чтоб
тотчас опять заснуть.
Пимен. Сударыня, он человек не молодой, а сверх того, в моло­
дости своей мало сыпал, чтоб нажить себе состояние.
Соломонида. Да хоть бы поугомоннее спал; он только поме­
шал нам... Слушай, ты приезжай также к брату, там мы и без
отца сделаем, что нам надо.
Пимен. Сударыня, подумайте!
Соломонида. Не тебе о том рассуждать. Я ей — мать, я ее роди­
ла, так я и отдам ее замуж. Ну, дочь! Я не хочу, чтоб ты была
за дьячком; ты меня послушаешься, поедешь со мною?
Парасковья. С вами, матушка, куда прикажете, всюду готова.
Соломонида [Пимену). Ну, поди ж теперь, друг мой, домой. Ко­
гда нужда в тебе будет, я пришлю; да смотри ж, изготовь, что
я говорила, а ежели нет, так сам будешь во всем виноват.
Пимен. Я повинуюсь вам во всем.
Соломонида. А батюшка твой пускай здесь поспит.

Явление 5
Парасковья и Соломонида.

Парасковья. Матушка, сколько я вам обязана!
Соломонида. Молчи, друг мой! Я поставлю на своем, ты увидишь.

Явление 6
Те же, Преслеп и Еремеевна.
Преслеп. Хозяйка, смотри ж — приехали, приехали! Встреть гостей-то здесь, а я побегу на крылец.
Еремеевна. Пойдем, батюшка Преслеп Трифонович, и мое дело
очесливое. [Оба уходят.)
— 346 —


Действие первое

Явление 7
Парасковья и Соломонида.

Парасковья. Матушка-сударыня! Когда уже вы приняли твер­
дое намерение, то теперь не надобно стыдить батюшку; я не
покажу и виду ему противного.
Соломонида. Дельно, дельно, на что им показывать. Ты толь­
ко будь, девушка, позастенчивее, да не худо и поплакать.

Явление 8
Те же, Скотинин, Кутейкин, Цыфиркин,
Преслеп и Еремеевна.

Преслеп {отворя дверь). Просим-сте жаловать, Тарас Федулович!
Скотинин входит, за ним сваха, за свахой жених,
а за женихом дружка.

Скотинин. Здравствуешь на здоровье! {Уставил глаза на невес­
ту.) Ба! Да невеста-то хороша, да и не по-купецки одета... Ай
брат да Сидорыч, выхватил девку!
Преслеп. Садиться милости просим, гости дорогие!.. Хозяйка,
кланяйся; пожалуйте. {Кланяется.)
Скотинин. Ну, вот я сел. Давай-ка, хозяин, выпить-то. {Увидя
Неоха.) Ба! Да это Неох, старый знакомый... Он все и спит, вид­
но, по-старому.
Преслеп {Кутейкину). Пожалуйте, прошу жаловать-сте... О саждении прошу! Хозяйка, кланяйся!
Цыфиркин. У нас в стары годы водилось, что жениха сажает
невеста.
Преслеп. Ив заподлинную-сте так. Хозяйка, кланяйся! Параша,
поклонись!
Парасковья. Сядьте, пожалуйте.
Цыфиркин. А жениху надо стоять до урочного времени.
Скотинин. Вот те на, садись добро. За вашими пустяками да
мне не подносят, садись, да и все садитесь.
Парасковья подносит рюмки, за ней с подносом мать,
на коем дары.

— 347 —


Сговор Кутейкина

Скотинин. Вот спасибо. Ай да невеста! {Пьет.} То-то добрая
сивуха!
П р е с л е п. Пенник, ваше благородие.
Скотинин. Это на что? Да ведь платком-то закусить нельзя!
П р е с л е п. Так водится, прошу о принятии. Хозяйка, кланяйся!
Скотинин. Ну, ин коли взять, так взять.
П р е с л е п. Всеуниженно благодарствуем! Хозяйка, кланяйся!
После чего всем тем же порядком подносят вино и дары.

Скотинин. Ну, вот мы все здесь сели, да и сидим. Ну-тка, брат
жених... Ба! Да ты мне сказывал, что невеста-то умнее тебя.
Кутейкин. Воистину так.
П р е с л е п. Болтает-сте на французском дилекте.
Скотинин. Бывало, я ученых умниц не любил; а нынче с тех
пор, как Сидорыч у меня в селе, я ученья полюбил, а пуще
всего, как он с соседним дьячком у меня спорит. Ну, вот, слышь
ты, забудешь и свиней, глядя на них.
Ц ы ф и р к и н. Ученье — свет, а неученье — тьма.
Скотинин. А я больше свиней ничего не люблю... Да, хозяин,
слышал я, что твоя дочь еще петь мастерица.
П р е с л е п. Преузорочно-сте поет, ваше высокородие.
Скотинин. То, брат, и жениха-το из десятка не выкинешь. Вот
как мы с ним да подопьем гораздо, я сяду под окно да велю
выпустить свиней; я на них любуюсь, а он запоет. А особливо
мастер: «во ржи береза», - сердце так и радуется. Он поет в
горнице, а на дворе свиньи визжат, — ну что твоя музыка.
Кутейкин. Вы, жалуя меня так, шутствовать соизволяете.
Скотинин. Хотел бы я теперь послушать, как тебе невеста ошибет крылья. Ну, поспорь-ка с ней — это не соседский дьячок.
Кутейкин. Что касается до ученья, не от дьявола ниспосланного
на землю, воистину ни пред кем не потрушу.
Преслеп. И покорно-сте просим поглядеть, больно у меня болит
сердце; а особливо, когда подумаю, в городе Питере учена, где
немец на немце, француз на французе, как не покривить пра­
вославием... Пожалуйте, сделайте апробацию с будущей вашей
супружницей, чему она горазда, а пуще всего не питает ли ере­
си какой, пожалуйте! Хозяйка, кланяйся!
— 348 —


Действие первое

Кутейкин. Воля дому владыки. Егда угодно, приступлю ко экза­
мену. Изучена ли латынскому языку?
Парасковья. Нет-с.
Кутейкин. Оный язык — всем языкам мать, о чем и говорить.
Вы до пиитики и до риторики не доходили?
Парасковья. Нет-с... а училась я между прочими упражнени­
ями словесных наук. Про пиитику я не слыхала, а о стихо­
творстве понятие имею; до риторики же не доходила, а учи­
лась ей.
Преслеп. Сердце слышало, что она эту ересь знает.
Кутейкин. Не ересь, но великая наука, умеете ли вы делать хрию...
Скотинин. Что за дурак! Умеет ли она делать хрю, разве она
свинья? Коли ваша риторика учит делать хрю, или хрюкать,
так мои свиньи — великие в ней мастера.
Кутейкин. Не хрю, но хрию.
Скотинин. Все один черт, что хрию, что хрю. Да, эта риторика
очень весела, я гораздо люблю слушать, как свиньи хрюкают.
Кутейкин. Не свиньи по риторике хрюкают, но люди компону­
ют хрию; сие называется: размножение данной пропозиции.
Скотинин. То дело другое — давно бы ты и говорил. Да не та ли
это диспозиция, как я, бывало, служивал в гвардии капралом:
там выгоняют нас на парадное место на ученье, да всему полку
и дадут диспозицию.
Кутейкин. Не диспозиция, но пропозиция, сиречь по-нашему —
предложение, а предложение из одной мысли состоит, к нему
же должно придать много единогласных других, к тому пригод­
ных, — и будет из того ексордиум, трактацио и конклюзия, —
тогда учинится хрия.
Скотинин. Этого я не знаю, это что-то мудрено.
Кутейкин. Мудреность побеждают наукою.
Еремеевна (Соломониде). Каков, моя матушка, жених-το, что ни
скажет, как соловушек свистнет. Батюшка ты мой, Сидорович,
как бы ты научил Митрофана Терентьевича своей премудрос­
ти. Велик бы уж он о сю пору был человек.
Соломонида. Повесься ты с ним на горькой осине.
Скотинин. Хозяин, диспозиция или, по Кутейкину, распозиция.
Поднеси-ка по хорошенькой — так веселее будет слушать.
13 Зак. 4334

— 349 —


Сговор Кутейкина

Пре слеп. Всенижайше больно радошен я тому. Не соизволите
ли по стопочке воронку? Преузорочный есть у меня, сам собил. Свашенька, дорогая, поднеси-ка, пожалуй!
Скотинин. Ха, ха, ха, Еремеевна! Ну-ка, поднеси, да смотри ж,
попроворнее: у сестры так ты летком летала.
Еремеевна (đ сие время приносит кумган со стопкой и наливает).
Ворога моего избавь, господи, от нее.
Преслеп. Во здравие, государь, прошу выкушать. Хозяйка, кла­
няйся!
Скотинин (смакуя). Ай да воронок! Ого, брат, да эта стопа так
заберет, что ну да на.
Преслеп. Что, осударь! Благодаря творца, вам на здравие пе­
нять невозможно.
В сие время всех обносят.

Скотинин. Ну, Кутейкин, теперь, как мы выпили, давай нам свою
пропозицию, да смотри ж, не ударь себя лицом в грязь. Я уж
вижу, что невеста-то вострой набойки.
Кутейкин. О, дево красная! По власти Всевышнего, то и по воле
родителя се будет предложение: избран быть мужем твоим я
един. Потребно риторически умножить.
Ц ы ф и р к и н. Что ты за аллилую несешь? Одиножды один — все
будет один. (Ему на ухо.) Черт ли в той жене, которая мужей
умножает.
Кутейкин. Не о том слово, хочу я ведать о себе: аще любовию
влекома, учинит умножение по тропам и фигурам.
Цы фиркин. Ну, скажет ли хитрая жена мужу-дураку про свои
фигуры?
Скотинин (охмелев). Что вы там, про какие фигуры врете? Слу­
шай-ка, невеста, плюнь на Кутейкина, он — свинья, болтает и
сам не знает что. Плюнь на его фигуры... ха, ха, ха, дурак за­
ставляет невесту по рито-ри-ке хрюкать; ты и сам, дурак, того
не смыслишь! Где тебе так похрюкать, как мои сударки сви­
ньи. Вот-вот ты, невеста! Пропой-ка что-нибудь, так я послу­
шаю; это и я смышлю, а то заврали и черт знает что!
Преслеп. Самую истину говорить вы изволите. Правду-матку ска­
зать, как Паша моя мелет по-тарабарски-то, больно мне это не
— 350 —


Действие первое

по нутру. А как запоет, так иногда, ваше благородие, прошу не
погневаться, хоть не хошь, да послушаешь... Параша, пожалуй,
того-воно прокурнычь что-нибудь.
Парасковья. У меня, батюшка, не знаю, что-то голос...
П р е с л е п. Пустое, дочка. Пой, когда велят.
Скотинин. Да для чего не петь? [Поет грубо.}
Удал добрый молодец!
Их, ах, ох,
Схватил чару зелена вина!
Ах, ох, их!
Каково?
Пре слеп. Ваше благородие, преузорочно и громогласно.

Явление 9
Те же и Пимен [вдали никем не видим}.

Скотинин. Ну же, невеста, пропой нам что-нибудь.
Парасковья [увидя Пимена, тихо матери}. Матушка, он
здесь!
П р е с л е п. Да, здесь я хочу, здесь пой.
Соломонида [дочери}. Эдакой! Зачем он пришел, то ли время
теперь.
П р е с л е п. Да теперь, либо пой, либо с маху дам туза.
Парасковья. Я буду петь. [Во время песни Скотинин, на стуле
заснувши, храпит.}
Полюбя тебя, смущаюсь и проч.

Преслеп. Усыпила его благородие песней-то...
Пимен [подошед}. Позвольте сказать вам, сударыня, вы привели
меня в такое восхищение вашим пением, что я не мог преодо­
леть стремление моей страсти, решился, несмотря ни на что,
просить батюшку вашего... Да, сударь, вы мне дали слово, чтоб
прекрасная дочь ваша была моею. Что вас принудило переме­
нить его? Знаете ли, сударь, что слово купца должно быть вер­
нее всякого письменного обязательства.
Преслеп. А не позволить ли вон, господин незваный гость; фер­
тиков таких видал я немалое число.
— 351 —


Сговор Кутейкина

Пимен. Не пойду я отсюда прежде, пока дочь ваша не скажет
мне, что я ей стал ныне противен. А если, как я и уповаю,
прежняя любовь ко мне еще в сердце ее пылает, то будьте
уверены...
Преслеп. А вы будьте уверены, что любовь ее не вексель, проте­
стовать невозможно; да и ко взысканию подать некуда: тако­
вых у нас и магистратов нет.
Пимен. Как, неужели вы только то исполняете, к чему вас прину­
дить можно судом? А совесть где?
Преслеп {в сторону, оробев). Совесть... вот на, я и забыл, что нын­
че учрежден совестный суд. {Вслух.) Совесть... и в совестном
суде скажут, что отец волен над дочерью: за кого хочет, за
того и отдаст ее замуж.
Пимен. Вы только об одних судах говорите, а не о совести вашей;
неужли не тронет вас горестное состояние дочери вашей, ког­
да вы отдадите ее против воли. Посмотрите: она проливает
слезы, — что это значит?
Преслеп. Это значит, что девки всегда на сговоре плачут, и она
то же делает... Ну, Феоклист Сидорович, пожалуй мне руку.
Параша, дай и ты мне свою!
Парасковья. На что, батюшка?
Преслеп. На то, чтоб отдать ее жениху.
Парасковья. Вы велели мне отдать руку Пимену Неохычу, я то
и сделала, — отдала с ней и сердце мое ему, то другой никто
руки моей не получит.
Пимен. Что я слышу!
Соломонида. Дельно, ладно.
Преслеп. Ах ты, проклятая собака!
Кутейкин. Посрамихся, окаянный!
► {Все вместе.)
Ц ы ф и р к и н. Эна, Сидорыч!..
Еремеевна. Стыд моей голове, да и только.
Пимен. А я клянусь вам, что по гроб мой питать буду к вам в
сердце моем сильнейший пламень.
Ц ы ф и р к и н. Кутейкин?.. Ась!
Кутейкин. Что сотворю?
Ц ы ф и р к и н. Да лучше за добра ума убраться; это будет глаже
давешней твоей хрии да фигур умножительных.
— 352 —


Действие первое

П р е с л е п. Хорошее ли дело-сте в чужом доме заводить такие дряз­
ги; надо дать хозяину покой, у меня дело свадьбишное, откач­
нитесь от меня! Не прогневайтесь, женишок дорогой! Сей че­
ловек с ума сошел.
Скотинин (во сне). Я с ума сошел? Врешь, дурак! Зашибу. (Раз­
махивается и просыпается.)
П р е с л е п. Да вступитесь, ваше благородие, отбивает дочь у меня.
Скотинин. Насильно? Кто? Кого? За что? Я здесь. (Вскоча, на­
ткнулся на пьяного Неоха, схватив его.)
Не ох (не образумясъ). Уф, ай-ай-ай! С нами сила крестная, отвя­
жись, наше место свято.
Пимен (бросясъ между ними, разнял). Господин Скотинин! Впредь
прошу так не бредить; а иначе за отца моего вступлюсь... Ба­
тюшка, не убил ли он вас? (Сажает его.)
Н е о X. Нет, к черту, помешал мне спать. Я испугался, думал, что
черт возится.
Скотинин. Да что у вас такое? О чем вы тут вздорите?
П р е с л е п. Вот сей фертик приступает ко мне, чтоб я отдал ему
дочь, ну, статейшное ли это дело, Тарас Федулович!
Скотинин. Вздор! Мы приехали на сговор, невеста наша.
Кутейкин. Воистину так, я не отступлю.
Цыфиркин. Смотри, брат, после того, что ты слышал (тихо), чтоб
она не размножила на лбу твоем вот этих риторических фи­
гур. (Показывает рога.)
Кутейкин. Что мне нужды; пусть так, у ней приданое все за­
менит.
Ц ы ф и р к и н. Так провались же ты к черту. Давно закаивался я с
тобой знаться. Смотрите, добрые люди! Эдакий жид! Для при­
бытку ему все ничего. Эк ныне корысть как людьми ворочает!
Только пускай черт будет твоим дружкой, а я не хочу. Про­
щай! (Уходит.)

Явление 10
Все, кроме Цыфиркина.

Преслеп. И помилуйте, Софрон Пафнутьевич, к чему в такие
сатисфакции вдаваться изволите!
— 353 —


Сговор Кутейкина

Скотинин. В нашем сватовстве, видно, не быть пути. Видишь,
брат Кутейкин, дружка ушел, а без дружки все не годится. Сем­
ка я сам на ней женюсь; а ты будь моим дружкой. Хозяин, нутка за меня.
П р е с л е п. Куда, сударь, нам не в свои сани садиться.
Соломонида. А Кутейкин-то разве свои сани?
П р е с л е п. Молчи, проклятая! Ты как рожон стала поперек, и от
тебя все стало, хоть брось.
Скотинин. Отдавай, что ли, за меня? Или не отдаешь? [Подхо­
дит к дочери, хочет взять за руку, а Пимен взглянул грозно;
Скотинин пугается.) Поди за меня, голубка?.. Да что ж, ведь
я не черт, что все от меня рожи воротят. Экое горе! Знать, от
чужих ворот пришло сделать поворот. Кутейкин, поедем! Ви­
дишь — не тяга. Вот стоит коршун, здешнему цыпленку быть в
его когтях. Кутейкин, весело, брат, попировали на твоей свадь­
бе; поедем!
Кутейкин. О горе мне!.. Отыду отселе.
Уходят, Скотинин толкает Неоха; он проснулся.

Явление 11
Неох, Пимен, Параша, Соломонида,
Еремеевна и Преслеп.

П р е с л е п [кричит вслед). Да что это, годится ли меня, бедного,
такими находить безделицами? За моей дочерью никакого
художества не находится; и к чему так остыдить ее середи
бела дня?
Пимен. Честному человеку никогда не стыдно, если недостойные
люди от него удаляются.
Преслеп. Да отвяжитесь-сте от меня.
Параша. Батюшка!
Преслеп. Что, проклятая!
Параша. Сделайте милость, решите судьбу мою.
Пимен. Сделайте меня счастливым навеки, дочь вашу я люблю
больше жизни.
Преслеп. Что ж, что ты любишь? Да Параша тебя-сте не любит.
Параша. Ах нет, батюшка, я его люблю больше, нежели себя!
— 354 —


Действие первое

П р е с л е п. Тьфу, пропасть какая! Нынче всякая овца умнее отца;
да Соломонида, жена моя, не хочет выдать за тебя.
Соломонида. Врешь, батька мой, обеими руками отдаю.
Преслеп. И что станешь делать? Грабят меня, да в моем доме.
Пожалуй себе наживайся, вот те и дочь моя — делай с ней, что
хочешь.
Пимен. Едва верю моему счастию.
Параша. Как я рада!
Преслеп. Разорился я, бедный. Свадебный пир пришло подымать.
Пимен. О том не беспокойтесь: я не разорять вас думаю. До сих
пор я вам не говорил ни слова, теперь могу открыться. Вы долж­
ны Правдинина отцу?
Преслеп (испугавшись, в сторону). Как чаял, что быть от него под­
воху. При кончине еще его мы разочлись, я и вексель мой по­
лучил обратно.
Пимен. Извините, это неправда; вскоре сгорел его дом, и все по­
чти там бумаги пропали; то думали вы, что и ваш вексель так­
же сгорел, однако ж вот он. Заплатить по нем не станет вашего
имения. Я получил его от сына в уплату, а ныне, входя в семей­
ство ваше, считаю его заплаченным (раздирает).
Преслеп. Ах, мой милостивец, благодетель, защитник, покрови­
тель! Хозяйка, дочь, кланяйтесь! Воскресил ты меня; погиб было
бедный человек, о корень было грянулся, и чем воздать за та­
кую благость? Хозяйка, Параша! Кланяйтесь!
Пимен. Как велика ваша привязанность к деньгам. Я не заслужи­
ваю благодарности. Если б я не был влюблен в вашу дочь, я бы
этого не сделал.
Преслеп. Бог до меня, окаянного, милосерд, что посылает тако­
го зятя. Душевно рад отдать дочь за вас.
Еремеевна. Побрести ж было мне; три версты — не близко, так
убраться лучше засветло.
Преслеп. Прости, Еремеевна, Бог с тобой.
Еремеевна. Прощай.
Соломонида. Прости, Еремеевна, да впредь сюда ни по ногу.
Еремеевна. И, моя матушка! Нет снегу, так нет и следу. (Про
себя.) Слава Богу, что не вытолкали еще в шею; эк меня занес­
ла нелегкая. (Уходит.)

— 355 —


Сговор Кутейкина

Явление последнее
Соломонида, Парасковья, Пимен,
Неох и Преслеп.

Соломонида. Видишь, муженек, вот каков бусурман-то! Ну, да
хорошо, что ты образумился. Поцелуемся со мной, — впредь
меня слушайся.
Преслеп. По гроб мой не выступлю из твоего слова.
Параша. Слышишь, как батюшка говорит.
Пимен. Я ничего не говорю наперед; только я всегда с великим
удовольствием смотрел на согласие мужа с женой и думаю,
что это согласие составляет совершенное счастие.
Неох. Правда, я жил с матерью твоей согласно. Женись, мой друг,
и живи так, как я. Да нельзя ли свадьбу отложить до завтра,
так бы я выспался хорошенько.
Конец


БОБЫЛЬ
Комедия в пяти действиях

Представлена в первый раз в Санкт-Петербурге
на придворном театре
апреля 7 дня 1790 года


Дейст вующие лица:

Ч е с т и н.
Евгения.
Хватов.
Анисья.
Влас, староста.
И с а в н а, жена его.
Анюта, дочь их.
Парамон.
А к с е н, сын его.
Матвей-бобыль.

Действие в селе, принадлежагцелл пополам Честину и Евгении.


Действие первое
Театр представляет лес, вдали деревня.

Явление 1
Влас и Исавна.

Влас. Жена! Исавна! поди-ка сюда!
Исавна. Иду; что те надо, Влас Потапьевич?
Влас. Где наша дочь Анюта?
Исавна. Пошла в лес за ягодами; слышь, сегодня барин будет,
так было бы с чем
Влас. Оно ладно; да смотри ж того-воно: барин-το барином, пус­
кай приезжат: я бы позевал на него, ведь я его не видывал...
да ведашь, сосед Парамон с Аксеном, сыном своим, хотел ко
мне щей хлебать загулять, так не худо бы открыть бочку бра­
ги, мужик-το богат; он нагдась приехал из Питера, и слышь
ты, зиму-το зимски расторговался, что казны-το привез и сме­
ты нет.
Исавна. Ведь его казной нам не владеть, пусть его богатеет; ему
же впрок.
Влас. Эка смышлена! ни на что у тя догадки нет: слышь ты, его
сынку Анюта приглянулась, так благословясь да и по рукам.
Исавна. Ну, да ведь барин будет к нам, так досуг ли бить по
рукам?
Влас. Ну, да барин-το барином; а по рукам так по рукам.
Исавна. Да ведь Парамон-то крестьянин вон той молодой по­
мещицы! А как барин-το не захочет в чужо поместье отдать
Анюту?
Влас. Эка ты жена недогадлива! Парамон вывод даст, так дело-то
и в шляпе; а как барин-το наш такой же милосливой, как по­
койница наша барыня, так и раздумывать незачем. То-то была
барыня! как жила у нас в селе, мужики-το рай от нее увидели:
она не пускала никого по пачпортам; а всем велела землю па­
хать. Правду сказать, мы и работам; зато у каждого крестья­
нина ажно житницы ломятся; а у крестьянина, коли хлебушка
есть, так он и сам барин, и шапки ни перед кем не ломает.
— 359 —


Бобыль

Исавна. То так, Потапыч! спросить бы надобе Анюту, ей полю­
бился ли Аксен-то Парамоныч?
Влас. Вот на! какой вздор болтать! спрашивай девку, полюбился
ли ей жених? Коли отцу да матери люб, так и все те тут. Ведь
у тя не спрашивали, как за меня выдавали?
Исавна. Да ты мало ль ходил за мною? Ты тогда и стал сватать­
ся, как я тя полюбила.
Влас. А почему знать, может, и Анюта полюбила Аксена?
Исавна. Кабы полюбила, так бы мне сказала.
Влас. Ну, вот! скажет дочь матери, кого полюбит. Парень-то
об этом скоре отца и матери проведат; ты сама это знашь,
жена!
Исавна. То неча сказать, проховый! куда ты хорош был тогда!
ну, вот быть и не быть за тобой; слышь ты, и во сне-το все ты
да ты: така одурь взяла!
Влас. Вот каково, Исавна! а нынче-то?
Исавна. И уж, батька мой! старость напала, куды нам к черту!
теперь пришла Анютина череда.
Влас. Для того-то я надо ее за добра человека отдать, пусть их
живут да веселятся: а мы, на них глядя, порадуемся.
Исавна. И подлинно, муженек! так с божьим благословеньем.
Влас. Ну, то-то же; ведь ладно я задумал? А богатиства-то, богатиства-то, что необъятна сила.
Исавна. Что и говорить уж, Влас Потапьевич! чему быть, так
быть.

Явление 2
Те же и Хватов.

Хватов. Эй! мужичок!
Влас. Что-ста те надо?
Хватов. Я ищу старосту.
Влас. А твоя милость кто таков?
Хватов. Моя милость? Игнат Хватов, камердинер, дворецкий,
управитель, советник, секретарь, парикмахер и наперсник его
высокородия Евлампия Васильевича Честина, здешнего села
барина: это, разумеется, когда барин в городе; а когда он за
городом, то я с ним всегда езжу на охоту. Птицу ли застре­
— 360 —


Действие первое

лить, на чучелах ли посидеть, зайца ли затравить, собак ли на
свору сомкнуть? Ничто от моих рук не ушло. Сказывай же мне
скорее, где староста?
Влас. Я-ста здесь староста; чего поволишь?
Хватов. Меня барин прислал сюда наперед осмотреть, прибра­
ны ли хоромы? Все ли у вас готово к приезду его? Псарня
какова? Можно ли ехать на охоту?.. Выспросить у тебя, есть
ли в лесах зайцы, лисицы? Летают ли здесь утки, гуси, тетеревы, рябцы, бекасы, дупелшнепы? Есть ли у вас быки, коро­
вы, телята, бараны, живность, чтоб было что барину кушать?
Запасены ли на погребу вина, портер, англицкое пиво? Все
это надобно мне узнать, обглядеть, проведать; ну, сказывай
мне обо всем, покажи мне все; да смотри ж, проворнее пово­
рачивайся.
Влас. У нас к барскому приезду все готово; хоромы прибраны и,
как скорлупочка, чисты; кушанья и питья про барина вдоволь
будет, чего душа его пожелат; а псов еще покойна матушка его
всех перевела: дичины у нас хоть не стреляй. Коли твоей мило­
сти надо глядеть боярской дом, пожалуй: я те везде поведу.
Барскому приезду все крестьяне ради, а твоей милости мы че­
лом бьем: я, староста Влас, и жена моя Исавна.
Хватов. Да какой там у вас есть старой барыни вскормленик Мат­
вей дворовый? Барин велел его сыскать.
Влас. Есть-ста у нас Матвей, бобыль, парень самой некошной; у
него ни двора, ни кола, ни огороды, пашни не пашет, земли не
орет. Покойна барыня при кончине пожаловала ему рублей
десятка с три, так пока они велись, так он приставал на бар­
ском дворе, в людской избе, да колотырил меж крестьян, а
теперь шатается, где день, где ночь. Да на что он барину? Уж
не в некруты ли хочет отдать? Туда бы-ста ему и дорога, чем с
миру трогать.
Хватов. Я чаю так.
Влас. Ай, милостивой барин! и матушка его. Бывало, все отдава­
ла бобылей: да нехудо Матюхе-то о том бы не сказывать, чтоб
не шарахнулся.
Хватов. На что сказывать; пойдем же на барской двор.
Влас. Пойдем-ста.

— 361 —


Бобыль

Явление 3
Исавна и Матвей.

Исавна. Экой верченой! на месте не постоит.
Матвей. Исавна! с кем староста пошел на барской двор?
Исавна. Видишь, приехал от барина, а как его зовут, не знаю. Он
насказал имен такую пропасть, что и не упомнишь. Да неужто
в городе-то зовут каждого многими именами? Так коли у холо­
па их с десяток; а у барина-το, верно, до сотни: как нам, бед­
ным, и звать-то будет его? Скоро ли вытвердишь?
Матвей. Полно, Исавна! везде и в городе и в деревне у каждого
имя, отечество да прозванье, больше ничего нет.
Исавна. Полно, батька! я слышала сама.
Матвей. Не всякому слуху верь; барские-το лакеи нас, деревен­
ских, за ничто ставят; так этот, видно, хотел вам пыль в глаза
пустить. Да сказал ли он, скоро ли барин будет?
Исавна. Скоро.
Матвей. Дай-το бог!
Исавна. А тебе что за радость, что барин будет?
Матвей. О! великая! как я его увижу, так верно буду счастлив.
Исавна (в сторону). Будет те радость, как лоб забреют; [ему) и ты
не боишься барина, Матвей?
Матвей. Чего барина бояться? Барин наш отец, так его надобно
любить, а не бояться. Я было бежал к нему навстречу, думал,
что уж и приехал. В перелеске попался мне Аксен Парамонов
сын, спрашивает Власа; на что вам эта чучела?
Исавна. Что ты, батька! какая чучела? он сын богатого отца.
Матвей. Так что ж?
Исавна. Ты б ему поклонился и проводил к нам.
Матвей. Чтоб я стал кланяться дураку?
Исавна. Пусть дурак, да богат, а ты и умен, да куда годен?
Матвей. Деньги без ума хуже грязи.
Исавна. А ум без денег, Матвеюшка! и того хуже.
Матвей. Вздор, Исавна! я никогда так весел не бываю, как когда
у меня денег нет. Больше денег, больше заботы. Что? Разве
богатой-то здоровее меня или больше проживет. Вот кабы мне
удалось проведать, любит ли меня одна девушка? Так бы что
твои деньги?
Исавна. Тебя любить девке? Да разве она с ума сошла?
— 362 —


Действие первое

Матвей. Право! да чем я не молодец? Уже не Аксену вашему
чета!
Исав на. Ну, кстате ли тебе, бобылю, верстаться с человеком?
У него есть дом, земля, деньги; а скотины-то, скотины-то!
Матвей. Да зато он сам скотина, так не замай его и живет со
скотиною: свой своему и по неволе друг. Да что мы заговорились
об Аксене, как будто о путном чем; пускай его теперь вязнет в
болоте.
И с а в н а. В каком болоте?
Матвей. Ну, вон что в перелеске; увяз, да и не выдерется; ревет
во все горло, да плачет. Правду сказать, я и толкнул его туда.
Исав на. Ах ты, окаянной! что ты наделал? Вот ужо тебя Потапыч!.. побежать же поскорее да вытащить его. Эдакой озор­
ник! что ты наделал?

Явление 4
Матвей [один). Пускай его барахтается: смешно, право, эдак она
полетела! — а кабы наш брат бедняк увяз, так и возле стоя
никто не поможет. Как посмотришь, что деньги на свете дела­
ют, так ахнешь, да и только; у старостихи откуда ноги взялись!
А, ча,й бара-το, в городах-то, для денег-το, как угорелые, суют­
ся, я слыхал, что там за деньги и любовь достают. Провались к
черту, как да нашему старосте экая ахинея в голову придет.
Не даром что-то Исавна побежала за Аксеном! Пропал я, коли
он на ней посватается. Пускай его посватается: то-то будет любо,
если я богача перетягаю! Да то беда, Анюту-то я люблю, да она
меня любит ли? Этого я не знаю. Попытаться было опросить у
нее? Уж давно я сбираюсь, да нечто робость и нападет; правда,
и она со мной все потупясь говорит, да кто узнает; кто испод­
лобья смотрит, тот черту брат; как бы мне легонько проведать?
А, да вот и Анюта бежит.

Явление 5
Матвей и Анюта.

Матвей. Здравствуй, Анютушка!
Анюта. Здорово, Матвеюшка!
— 363 —


Бобылъ

Матвей. Что у тебя в кузовочке-то?
Анюта. Земляника; я в лесу набрала, чтоб барину поклониться.
Матвей. Дай-ка мне отведать твоей земляники-то.
Анюта. Как бы не так; тебе-то и есть мою землянику?
Матвей. Что? Разве невидальщина твоя земляника? Молчи ж,
Анюта! будет и на моей улице праздник: ведь в барском огоро­
де смородина поспевает; тогда я буду Матюша. Бог, брат, с
тобой, Анюта! {Хочет взять из кузовка.)
Анюта (бьет его по руке). Перестань, Матвей! Эдакой нахал!
Матвей (в сторону). Дерется; это знак добрый. {Вслух.) Однако,
Анюта! можно бы и не драться.
Анюта. А ты не вольничай.
Матвей. Да что ж я такое сделал? Нешто, брат, ты, Анюта, заспесивела нынче: бывало, так и Матвей бывал миленьким
дружком.
Анюта. Пошел, ну, что за миленькой дружок?
Матвей. Так эдак-το нынче? Видно что у вас в доме-то все пере­
делано, так уж во мне и нужды не стало; а как тын городить,
да овец стричь, так Матвеюшка да Матвеюшка; а нынче так и
землянички горстки жаль; а я так не жалел и себя для вас:
всюду готов и в лес за дровами, и жать, и молотить, и косить, а
от вас видел ли я хоть полушку?
Анюта. Батюшка тебе за все за это заплатит.
Матвей. А за это чем он мне заплатит, что я убил волка, кото­
рый чуть было тебя не съел.
Анюта. За это тебе спасибо, Матвеюшка!
Матвей. Спасибо! только-то?
Анюта. Да что ж тебе болыпе-то?
Матвей. Я думал, что ты меня за это полюбишь, а отец твой за
меня выдаст тебя.
Анюта {с застенчивостью). О! ты многого хочешь, Матвей!
Матвей. Многого! не думал я, Анюта, чтоб ты была такая спесиха; а у меня вот такой обычай: либо все, либо ничего.
Анюта. Да ведь батюшка купил тебе шляпу, а я лентой подвяза­
ла; что тебе больше?
Матвей. Право! так шляпа-το у вас так дорога?
Анюта. А другой нет у тебя.
— 364 —


Действие первое

Матвей. Я лучше век стану ходить без шляпы, чем терпеть та­
кой попрек. [Сняв ленту, бросает перед ней шляпу.) На вот, отне­
си ее своему отцу и скажи ему, что я не хочу от него ничего;
пускай же мое за вами пропадает. Вы люди богатые; а я хоть
гол, да прав.
Анюта. Коли шляпы носить не хочешь, на что ж ленту снял? По­
дай ленту.
Матвей. Нет; многого хочешь, Анюта!
Анюта. Да на что тебе лента без шляпы?
Матвей. Я знаю на что. Всякой раз в посиделках, в хороводах,
где только завижу тебя, стану этой ленточкой потряхивать,
авось, взглянув на нее, покраснеешь, Анюта! да отчего ж ты
теперь вдруг покраснела и потупилась? Ага! видно совесть есть;
нет, Анюта! от совести-то никуда не уйдешь. Пускай она тебя
так же помучит, как любовь к тебе меня. Узнаешь, каково доб­
рых людей обижать; прощай, Бог с тобою.
Анюта. Да шляпу-το возьми.
Матвей. Не возьму.
Анюта. Да и я не возьму.
Матвей. Так пусть ее волк унесет.

Явление 6

Анюта [одна). Матвеюшка! Воротись, пожалуйста. Он ушел; вид­
но, на меня очень рассердился. Жаль мне его! куда бы как
мне хотелось сказать ему, что я его люблю; да боюсь это сде­
лать; мне сказывали, что мужчина до тех пор и хорош, пока
не услышит «люблю», тогда уж и пропала наша сестра; ну,
как я ему скажу, а он, ни слова не говоря, прочь пойдет. Ах!
как мне будет тогда стыдно! Уж полно, не обманули ли меня
в этом? Так и есть; верно, он которой-нибудь полюбился,
так нарочно, чтоб мне не достался, меня эдак и проводят.
Да это что такое? Как его нет со мной, так мне скучно и
грустно, так вот сердце-το к нему и выпрыгнуть хочет; а как
увижу его, так и стоит-то не так, и говорит-то не так, и смотрит-то не так. Однако мне все его жаль! он рассердился, и я
долго его не увижу, хоть вслед за ним погляжу, куда он по­
шел. А! да он недалеко отошел, сидит в лесу на камушке. Авось
— 365 —


Бобыль

придет сюда. Какая же я дура! он просил у меня землянички,
а я ему не дала, и за неволю рассердится; дам ему, пускай
отведает; да ведь землянику-το я брала для барина; вот, на! у
барина, я чаю, и без моей земляники ягод много; побегу к
Матвею; ну, да как он теперь уж не захочет. Э! высыплю ее в
эту шляпу. [Высыпает.) Кушай, Матвеюшка, на здоровье!
Кликну его, а сама спрячусь и послушаю, что он будет гово­
рить. А что ж я матушке скажу, как она спросит про земля­
нику? Э! я видела в лесу дурака Аксена; скажу, что он меня
испугал, я от него побежала и землянику всю просыпала.
Матвей! Матвей!
Матвей [за кулисами). Ась!
Анюта. Поди ко мне поскорей. [Спряталась за куст.)

Явление 7
Матвей и Анюта [за кустом).

Матвей [выбегая). На что я тебе? Да ее нет здесь, видно, мне
послышалось.
Анюта [за кустом). Я здесь, Матвеюшка!
Матвей [бежит на голос и увидел шляпу). Ба! да в шляпе-το ягоды!
а, плутовка! так она меня только что дразнила, давно бы так;
на де тебе, Матвеюшка! я бы и отведывать не стал.
Анюта. Ну, вот! правду мне сказали; что это я наделала?
Μ а т в е й. У меня словом не откажи, мне только и хотелось, а то я
бы и сам умел набрать.
Анюта. Сердце слышало, что мне правду сказали; он узнал, что я
его люблю.
Матвей. Люблю; это, верно, Анюта говорит.
Анюта. Не покажусь ему, лучше уйти, а то никуда от стыда пока­
заться нельзя будет...
Матвей [нашел ее). Ты здесь! сама же кличешь, да и прячешься
от меня.
Анюта. Я тебя не кликала.
Матвей. Ну, полно, Анютушка! я еще глух не бывал, я слышал...
Анюта. А что ты слышал?
Матвей. Разве ты ничего не говорила без меня?
Анюта. Говорила, так про себя.
— 366 —


Действие первое

Матв е й. Скажи в другой раз то же, так я тебе и скажу, где так,
где не так.
Анюта. Я уж позабыла, что говорила.
Матвей. Скоренько же. Вот какова девушкина память! ну, так я
тебе припомню; я слышал, люблю.
Анюта (с застенчивостью). Люблю!..
Матвей. Да-да; люблю. Точно твой был голос.
Анюта. Я говорила, что люблю есть ягоды.
Матвей. Пожалуй, ешь; вот они в шляпе.
Анюта. Да ведь шляпа-το твоя.
Матвей. Ну, так станем есть вместе.
Анюта (весело). Право вместе?
Матвей. Да, вместе; ты возьми горстку да мне дай; а там я возьму
горстку да тебе дам.
Анюта (дает ему ягод). Изволь.
Матвей (целует ее руку). Ну, вот, Анюта! мне этого и хотелось.
(Дает ей ягоды.) На же вот и тебе.
Анюта. Давай. (Оба едят.) Ну, дай же теперь ты мне.
Матвей (дав ягоды, целует ее руку). Изволь.
Анюта. А теперь за что целуешь, ведь ты мне дал.
Матвей. Ах! Анютушка! целовать твою руку мне гораздо прият­
нее, нежели есть землянику.
Анюта. Вот какой балагур!
Матвей. Если б еще ты меня поцеловала, это бы мне всего на
свете веселее было.
Анюта. Поцеловать! мне стыдно!..
Матвей. Почему стыдно целовать кого любишь?
Анюта. Любить-то я тебя люблю, да сказать-то тебе этого не
хочется.
Матвей. А для чего ж?
Анюта. Ты после этого меня любить перестанешь.
Матвей. Этому быть нельзя; я прежде умру, нежели тебя лю­
бить перестану.
Анюта. Да правду ль ты говоришь?
Матв ей. Что я тебе говорю правду, в том поклянусь у колодезя
перед часовней, и если не всегда я буду целовать руку твою,
так умру с тоски.
Анюта. Когда так, то изволь, я тебя поцелую.
— 367 —


Бобыль

Матвей. Анюта! я от радости и говорить что, не знаю. Ты меня
любишь, что этого лучше; теперь я счастлив и рад на вас рабо­
тать по век свой. Побегу к твоему отцу и матери, если они тебя
не отдадут за меня, так я и барина просить стану. Уж я на то
пойду, чтоб тебе быть за мной. [Хочет идти.')
Анюта. Что ж ты бежишь? Я тебя целовала, поцелуй же и ты
меня. Я не хочу, чтоб ты у меня остался в долгу.
Матвей [целует). Виноват, Анюта! я от радости забылся.
Анюта. То-то же! вперед не забывайся, я никогда тебе этого не
прощу.
Матвей. А вперед я постараюсь, чтоб всегда за тобою был мой
задаток.

Явление 8
Те же, Исавна и Аксен.
Исавна. Что это? Матвей с дочерью резвится! Анюта! что это
такое?
Анюта [смутясь). Матушка! [Указывая на Аксена.) Вот он испу­
гал меня в лесу у болота; я думала, что медведь; я, испугавшись,
прибежала сюда опрометью, да бежавши, здесь просыпала зем­
лянику; так Матвей пособлял подбирать ягоды.
Матвей. Да; я пособлял ей подбирать землянику.
Исавна. Не люблю я этого пособлянья, и у меня с молоду много
этаких пособлял бывало, да на уме-το у них не то; я те отучу
пособлять, Матвей! ты не очень у меня к дочери-то льни; уви­
дит Потапыч, так он тебе даст пособлянье. Еще как-то тебе
это с рук сойдет, что ты Аксена-то Парамоныча столкнул в
болото?
Аксен. Да, как-то тебе это с рук сойдет? этакой озорник! я иду по
дороге, и он идет, да и толкнул меня, он толкнул, а я и упал;
упал да и увяз; увяз да и барахтаюсь. Кабы не ты меня вытащи­
ла, сидеть бы мне и теперь там. Видишь, какой он озорник!
Матвей. Да ведь как на всех угодишь? Ты сердишься, что толк­
нул, а Исавна сердится, что пособил ягоды подбирать. Ну, а
как бы я схватил их, да съел, так бы тогда староста рассердился.
Аксен. Да толкаться-то за что? Староста-то и так рассердится; да
как бачка мой услышит...
— 368 —


Действие первое

Матвей. Так что он мне сделает?
А к с е н. Что сделат? А вот посмотришь.
Матвей. Было бы чего смотреть?
А к с е н. Было бы чего смотреть? Нет, ведь у меня бачка-το сердит.
Матвей. Сердит, да не силен...
Аксен. Не силен? Нет, бачка-το у меня силен: намнясь схватил
батрака за волосы, да как дал потаску, так насилу он у него
вырвался. Небось, и тебе то же будет.
Матвей. У меня и своих боков не унесет.
Исавна. Ах, ты, Матюшка, нахал! да смел ли бы ты это говорить?
Аксен. Да, смел ли бы ты это говорить?
Матвей. Я что говорю, то и сделаю; тронь меня только кто!
Исавна. Что ж ты так расхрабровался? Коли ты так храбер, так
по делам тебя хотят в некруты отдать.
Μ ат в е й. Меня в рекруты?
Ί
А
Т-,
, г {Вместе.}
Анюта. Его в рекруты отдать! I '
'
Аксен. По делам хотят тебя в некруты отдать.
Матвей. Без барина этого никто сделать не смеет.
Исавна. Да барин-το за тем и приехал сюда, чтоб тебя поймать.
Матвей. На что меня ловить? Коль барину угодно, для чего не
служить? Государю люди надобны. Я вмиг капралом буду, смот­
ри ж, Аксен! как нашему полку придет стоять в здешнем селе,
ведь я буду тогда с усами; берегись меня, ась!
Аксен (испугавшись). Ай! ай! ай! Исавна! я боюсь усатых солдат.
Матвей. Еще я не солдат. Слышь? Прощай.

Явление 9
Те ж е, кроме Μ ат в е я.
Анюта. Матушка! не впрям ли его в солдаты?
Исавна. А тебе какое дело?
Аксен. А тебе какое дело?
Исавна. Ты бы с женихом-то поздоровалась, девушка!
Анюта. С женихом?
Аксен. Да, с женихом. Я твой жених, а ты моя невеста.
Анюта. Ну уж не, глупая замарашка! Матушка! куда он годится?
Исавна. Молчи, ты сама негодная; чем он тебе не жених?
Аксен. Да, чем я тебе не жених?
— 369 —


Бобыль

И с а в н а. Чего у него нет?
А к с е н. Чего у меня нет?
И с а в н а. Дом, как полная чаша.
А к с е н. Дом да чаша.
И с а в н а. Какого ж ты хочешь жениха! уж не выдать ли тебя за
Матюху-бобыля? Пошла домой, негодяйка! (Аксену.) Пойдем в
избу, осушись да вымой грязь-το с лица.
Аксен. Грязь с лица! осушись! пойдем.

Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Влас и Анюта.

Влас. Ты не хошь идти за Аксена! а как бы ты смела не хотеть,
коли я велю?
Анюта. Велеть-то можно, да каково-то мне, батюшка?
Влас. А что такое? Дочка!
Анюта. Разве вы не видите, какой он дурак?
Влас. Что ж, что вижу? А тебе-таки все быть за ним. Дурочка! тебе
же лучше, коли муж дурак, ты будешь в доме-то сама большая.
Анюта. Да дураки-το, батюшка, хотят всегда быть сами большими.
Влас. А вот поперечь ты мне еще хоть словом, так вот увидишь,
как я тя заставлю меня слушать; ведь во всем околодке нашем
богаче Парамона нет.
Анюта. Вы сами, батюшка, часто говаривали, что через золото
слезы текут.
Влас. А ты зачем слушаешь, что я говорю.
Анюта. На то, батюшка, уши; да что это такое? Сердитесь, для чего
слушаю; а кричите, для чего не слушаю. Я не знаю, что и делать?
Влас. Идти за Аксена замуж, не говоря ни слова.
Анюта. Я буду на вас плакаться вечно.
Влас. Плачься, сколько хошь, а слезы вода. Вот идет Парамон с
сыном, смотри ж ты, хоть слово у меня пикнешь не ладно...

Явление 2
Те же, Парамон и Аксен.

Влас. А! Парамон Евсигнеич! здоровенько ль поживаешь?
Парамон. Здорово, ведашь ты, к вам барин приехал?
Влас. Приехал; и слышь ты, такой молодец, что загляденье!
Парамон. Так, ведашь ты, кстате бы и поклониться ему, о на­
шем-то деле-το. (Сыну.) Эка рохля! настоящий увалень! что ты
тут стоишь, разиня рот? Ты бы с невестой-то заигрывал.
— 371 —


Бобыль

А к с е н. Да, заигрывал! я в избе-το раза два подбегал, да и хотел
дать ей тумака, да как она взглянет на меня, ажно страх меня
взял; нет, бачка! заигрывай с ней сам, а я боюсь.
Парамон. Экой ты разиня! разве так заигрывают, ведашь ты, с
невестами?
А к с е н. А как же, бачка?
В л а с. И! молодой еще парень! войдет в леты, опознает все. Ведь и мы
с тобой смолоду-то не так смекать умели, как теперь; век пере­
жить, не поле перейти. Анюта! поклонись Парамону-то Евсигнеичу, да поцелуй будущего своего свекра; это уж дело сделано.
Парамон [утирает платком усы). Поцелуй-ка, поцелуй-ка меня,
нареченная невестка, ведашь ты!
Анюта. Мне тебя целовать? Не хочу.
Влас. Как не хошь, негодная! я тебе велю. Слышь ли?
Анюта. Ни с чего этого не сделаю, воля ваша, как хотите.
А к с е н. Бачка! ась! каково? А ты было и усы платком утер; нет,
вот она какова!
Парамон. Что ж ты, Анюта! ведашь ты, так чвановата? Нет, Влас
Потапьевич! дочка-то у тебя некстате востренька. Надо бы ее
взять, ведашь ты, в руки, да и в руки.
Влас. Добро, я с ней слажу; подь сюда.
Парамон. Не трогай ее, Потапыч! будет толковая, ведашь ты.
А к с е н. Будешь толковая, дай-ка мне на тебе жениться-то.
А н ю т а. А я за тебя идти не хочу.
Влас. Хошь не хошь, да пойдешь.
Парамон. И впрям, какая нужда до ее охоты, ведашь ты; отцы
стакались, так что тут и говорить, ведашь ты.
Анюта. А я его не люблю, да и любить никогда не буду. На что,
батюшка, меня отдавать за такого чучелу, с которым и гово­
рить нечего?
Влас. С ним тебе нечего говорить! а вот ты у меня с ним тотчас
заговоришь; говори.
Анюта. Да что я буду говорить?
Парамон. Он о чем у тя спросит, а ты ему ответь, ведашь ты.
Анюта. Я ничего не ведаю, так и отвечать не стану.
Парамон. Аксен! спрошай у нее что-нибудь, ведашь ты.
Аксен. Спрошать что-нибудь? Изволь, бачка! спрошаю.
Парамон. Спрошай, для ча она тя не любит, ведашь ты?
— 372 —


Действие второе

Аксен. Для ча она тя не любит? Да, для ча не любишь?
Анюта. Дураков никто не любит.
Аксен. Слышь бачка, дураков никто не любит.
Влас. Молчи, не пикни у меня.
Анюта. А теперь лишь кричали на меня, для чего я не говорю?
Влас. Ты говори, да только то, что надо и что я хочу; а из своейто башки пустяков-то не ври, и перед отцом-то не копытся: я
прыткости-то твоей посбавлю. Этак она раскудахталась! У меня
скоро запоешь не свое, а мое. Разве ты не знаешь, как я рассер­
жусь; моли Богу, что барин приехал, так для такой радости
сердиться-то неохота; а то я бы те дал себя знать. Да что много
пустого калякать; пойдем-ка, Парамон Евсигнеич, ко мне в избу,
да пивца посмакуем, да как делу-το быть, положим; а их оста­
вим здесь; авось, на одине-то они лучше поладят.
Парамон. Ведашь ты, в заправду пойдем-ка, теперь бы выпить-то
гораздо ловко; смотри ж, Аксен, поладь же с нею... ведашь ты.
Влас. А ты, дочь! из его воли ни на шаг.

Явление 3
Аксен и Анюта.

Аксен. Из его воли ни на шаг; вот вишь, Анюта, слышь ты, гово­
ри со мною, да ладно; скажи-ка мне, что ты любишь делать.
Анюта. Я люблю на дураков плевать.
Аксен. Эка ты! а я так люблю вороньи гнезды доставать. Уж у
меня ни одно гнездо не спрячется. Этта я на дереве приметил,
да и полез; лишь я к гнезду, а ворон-то слетелось такая про­
пасть, что и видимо и невидимо, и все надо мною летают да
каркают, а матка-то как меня долбанет в голову, чуть было я с
сосны не свалился, да лих на ее зло, гнездо-то как разорил, так
разорил. А! вот каков я! да нет ли у вас где вороньего гнезда?
Я вмиг его достану. Это мне игрушки.
Анюта. И игрушки-το самые дурацкие.
Аксен. Ну, коли ты этого не хошь, так станем играть в бабки; у
меня всегда полон карман казанков; да что ж ты на меня не
глядишь? Я ведь бачке скажу.
Анюта. Добро, ин я стану глядеть; ну, стань тут прямо.
Аксен. Стать тут прямо? Стою.
— 373 —


Бобыль

Анюта. Ну, таковская ли твоя харя, чтоб на нее глядеть? Загни
голову-то кверху, выше, выше, еще выше.
А к с е н {потеряв равновесие, упал). Ой! да этак спину ушибешь; ведь
больно! ну, подыми ж меня.
Анюта. Тебя поднимать?
Аксен. А если не подымешь, так я сам встану. {Встает.) Разве
тебе не упадать? Я сам тебя никогда не подыму. Добро, ты,
Анюта! ведь я .больно ушибся!
Анюта. Мне того-то и хотелось.
Аксен. За это я тебе вымещу, как буду твоим мужем.
А н ю т а. А я тебе наперед вымещу за то, что ты хочешь быть моим
мужем.
Аксен. Да разве я виноват, что хочу; ведь бачка велит.
Анюта. А ты его не слушайся.
Аксен. Не слушайся? Нет; он даст таку потасовку, что и глаза
выпялишь; у него, что велит, то и делай.
Анюта. Да почасту ли он тебя бьет?
Аксен. Почасту ли бьет? Да как попадет; оно в день-το то и дело
колотит, и за волосы-то, и в рожу-то, и в голову-то; а все ку­
лаками. Стань-ка попрямее, я укажу тебе, как он меня бьет?
Анюта. На что показывать? Я, верно, не ошибусь. Вот так. {Бьет его.)
Аксен. За что ж ты дерешься? Я тебе ничего не сделал.
Анюта. Простенькой! я не дерусь, а показываю, как отец тебя бьет.
Аксен. Как отец тебя бьет? Как бы не так; он гораздо больнее
дерется.
Анюта. Коли не так, так я и вдругорядь; авось, либо так будет?
Аксен. Да, как не так, ведь рожа-то моя! что ты это затеяла?
А вот я побегу да на тебя пожалуюсь. {Бежит и встречается с
Матвеем.)
Анюта. Беги, куда хочешь, лишь бы я тебя не видала.
Явление 4
Те же и Матвей.

Матвей. Постой, друг сердитый! куда ты бежишь?
Аксен. Куда бежишь? К бачке, пусти меня.
Матвей. Постой, старики-то, у ворот сидя на лавке, брагу пьют;
ведь тебе не поднесут.
— 374 —


Действие второе

А к с е н. Не поднесут; да и драться не станут, а она дерется.
Анюта. А если ты женишься на мне, то я тебя поминутно коло­
тить буду: отец тебя в щеку, а я в другую.
Матвей. Как? Он на тебе женится?
А к с е н. Да, мне бачка велел.
Матвей. И ты, Анюта, идешь за него?
Анюта. Черт с ним. Как идти за этакого дурака! да батюшка с
матушкой меня губят.
Матвей. Видно, у твоего отца да матери ни на полушку разуму нет.
Анюта. Только и слов у них, что он богат.
Матвей. Экая жадность к богатству! неужели для богатства на­
добно забыть, что ты им дочь.
Анюта. Они это очень помнят, да только для того, чтоб меня
насильно выдать за этого простофилю, которого я смертельно
ненавижу. Я уж и говорила, и кланялась, и плакала, да ничто
не помогает; одно у них, что Парамон богат.
А к с е н. Да, бачка-το у меня богат.
Матвей. Молчи, я вас и с отцом-то проучу; а не посмотрю на это,
что он богат как жид.
А к с е н. Как жид? Врешь ты, он не жид, а бачка мой.
Матвей. Забудет он у меня сватать за тебя Анюту. Пусть прежде
черт вас обоих возьмет, нежели Анюта будет за тобою. А ты у
меня, чучела дурацкая, скоро не захочешь на ней жениться.
А к с е н. Да я бы и рад не хотел, да бачка велит.
Матвей. Дай-ка барина-το увидеть: я ему припомню, как меня
покойная его матушка жаловала.
А к с е н. Да, жаловала, он тя упрячет в некруты, а я без тебя и
женюсь на Анюте. Уж тогда мне никто не помешает.
Матвей. А! так ты все одно смекаешь! дураки-το еще и упрямы,
так знай же, что я тебя переупрямлю: я ее люблю, и она меня
любит, так тут не твоей дурацкой харе мешаться.
А к с е н. Даром, что у меня харя-το дурацкая, это не один ты, и все
мне говорят, да староста-то лих ваш велел ей меня любить, а
об тебе и слова не было.
Матвей. О проклятое богатство! экое глупое счастье на свете!
кого наделяет деньгами? Редко их имеет тот, кто того стоит;
полно, дуракам-το без счастья-то пришло бы ведь с голоду ме­
реть; не даром пословица-то есть: «У богатого мужика уроди
— 375 —


Бобыль

Бог сына дурака». Да за что ж для одного богатого дурака долж­
ны быть несчастливы двое? Пускай бы, зарывшись, дураки в
своих деньгах сидели, как мыши в крупе; нет, так вот на зло,
дураку-το де все, а тебе, Матвей, ничего. Ничего? Да на что ж
дан и разум человеку?
Анюта. Матвеюшка! что нам делать?
Матвей. На Аксена наплевать и ни о чем не думать; и я затума­
нился напрасно, будто он уж и женился на тебе, а что не конче­
но, то еще не сделано. Умей-ка из ничего сделать все; вот что
славно! и весело! еще я ведь не отведывал счастья своего, авось
либо, и стариков уломаю; а не то, так посмотрю, не удастся ли
выдумать что? Молчи, Анюта! смалчивай не бойсь; видно, мне
Бог не дал денег для того, чтоб я был всему горазд; почему
знать, если б я был не сирота и богат, я бы, может быть, еще
был глупее Аксена. Тогда бы ты меня и не полюбила; а теперь
любишь, это гораздо больше стоит Аксеновых денег; а жениться
на тебе, это уж будет мое дело. Слушай ты, денежная гадина!
скажи своему бачке, что Анюта любит Матвея и что Матвей
вас обоих в три листа уберет, если вы не отстанете свататься
на ней; слышал ли ты, сноп стоячий!
А к с е н. Слышал, и скажу бачке: ты сноп стоячий. Да скажу, что
ты и в болото-то пихнул меня давича, что Анюта любит тебя,
что ты любишь Анюту, что вы учили меня бачки не слушаться,
что у кого нет всего, тот не сделает ничего, что жениться твое
дело, что это стоит Аксеновых денег, что наплевать на Аксена
и ничего не думать, что дураки сидят в крупах, как мыши в
деньгах, что дан тебе разум, что Анюта не бойсь смалчивай,
что один несчастлив для того, что два дурака богатых; все это
скажу бачке, уж он тебе даст за это.

Явление 5
Те же и Хватов.

Хватов. Эй, мужичье! что вы тут говорите? Не продают ли здесь
поблизку набойчатых платков, колец медных, перстней, лент,
всякого этакого вздору: барин приказал всего этого сыскать.
Вздумалось ему всех баб да девок передарить.
Матвей. Ай, да барин! для чего этого не сыскать?
— 376 —


Действие второе

А к с е н. У моего бачки все это есть: он много товаров из Питера
привез.
Хватов. А кто твой отец?
А к с е н. Здешнего села крестьянин.
Хватов. Барина моего?
А к с е н. Нет, вон той барыни, что на другом конце боярской дом.
Хватов. Так пойдем же скорей, укажи мне, я хочу все это закупить.
А к с е н. Да бачки дома нет, я сбегаю за ним, он у вашего старосты
в гостях.
Хватов. Так сбегай же, да поскорее.

Явление 6
Матвей, Анюта и Хватов.

Хватов. Это что за девочка? Да еще и хорошенькая?
Анюта. Я Старостина дочь Анюта.
Хватов. А ты кто такой? Да вы что-то друг на друга миленько
поглядываете ?
Μ а т в е й. А тебе какая нужда до того, как бы мы друг на друга ни
глядели?
Хватов. Что ж ты так прытко поговариваешь? Разве ты не зна­
ешь, кто я? Я сам собою привез страх и ужас всем деревенским
молодицам; у меня и в городе из горнишных ни одна красави­
ца не показывайся; деревенские же, увидя такого молодца, ка­
ков Хватов, все ахнут и все передо мною растают. Поцалуй
меня, красавица моя!
Анюта. Пошел прочь, дурак сумасшедший!
Хватов. Поцелуй же, упрямица! я говорю.
Анюта. А я говорю, прочь поди, и коли не перестанешь приста­
вать, то узнаешь, что деревенские красавицы городским молод­
цам так умеют щеки разрумянивать, что и не хочешь, да от­
станешь.

Явление 7
Матвей и Хватов.

Матвей. Ха, ха, ха! ай, Анюта! отделала молодца!
Хватов. Чему ж ты смеешься, неуч?
— 377 —


Бобылъ

Матвей. Мне от того весело, что все красавицы твои, на которую
ты ни взглянешь.
Хватов. Я тебя научу иным манером смеяться.
Матвей. Да я по-городскому-то смеяться не горазд: а у нас в де­
ревне все этак смеются.
Хватов. Ты ни к чему годной мужичонка! Смеешь ли ты насме­
хаться над барским егерем?
Матвей. Над барским гоголем? Вот тебе на еще! не смейся тому,
что смешно!
Хватов. Тебе бы надобно стоять передо мною без шляпы. Шля­
пу долой.
Матвей. Как бы да не долой! вот еще янька какой выехал! В поле,
в лесу, на улице я всегда хожу в шляпе; а скидаю ее для того,
кому хочу поклониться, а тебе нет.
Хватов. Ты должен мне кланяться.
Матвей. Для чего не кланяться, коли наперед ты мне покло­
нишься.
Хватов. Чтоб я стал кланяться мужику деревенскому? Да еще
и наперед? Да знаешь ли ты, что мне лучше тебя кланивались?
Матвей. Как тебе кланяются, я не видал, а как девки тебя жалу­
ют, лишь теперь видел.
Хватов. Добро же ты, деревенская дубина!
Матвей. Грози богатому, так денежку даст, а у меня взять тебе
нечего.
Хватов. Да знаешь ли ты, что я у барина-το первый человек? Что
барин без меня никуда? У него все я: и подай я, и прими я, и
одень я, и за ним и перед ним, все я.
Матвей. Ну, правду сказать, хитра работа! коли за тобой друго­
го ума нет, так много тебя и хлебом кормить; вот ты бы у нас
спросил, как я у покойной барыни служил еще мальчишкой,
на побегушках-то, это бывало между дел. У нас все дворовыето дома-то делай; да и пашня-το чтобы не стояла; да мы не
чванимся, а работаем. А я на пустой земле такой сад развел,
что теперь любо посмотреть; пускай-ка барин туда загуляет,
так не нарадуется. Чего там нет? Цветов-то ли? Ягод-то ли? Плодов-то ли каких? Чего изволит; а хлеба-το на барском-то дворе
запасено, что и видимо-не видимо; так первые-το люди у бари­
— 378 —


Действие второе

на мы да крестьяне; мы ему и хлеб достаем, и деньги даем, и
государеву подать платим; а вы холопья только, что бар-то
объедаете да обнашиваете. Что вы? — дармоеды, а чепышитесь;
да мы же бы все перед вами и без шляпы стояли? Да разве вам
надобно шляпу скидать перед нашим братом рабочим челове­
ком? Мы вас кормим.
Хватов. Так ты еще и поговаривать умеешь? Вмиг я усмирю твою
прыткость; эк он расхарахорился! да коли крестьянину не ра­
ботать, кому же и землю-το пахать? Ваше такое дело; кряхти,
да работай; а рассуждать-то бы ты еще и не смел.
Матвей. Право, я буду работать, а ты будешь рассуждать, да
мой хлеб есть? Крестьянин-то не для того работает, что велят,
а для того, что надобно. Баре-το для нас своего живота не жале­
ют; иные на войне неприятеля бьют, другие мирян судят. У нас
отец барин, а у бояр-то отец государь, так тут не тебе холопу
меня учить; трясись-ка ты у барина за каретой, как лихоманка:
вот твое дело! а я что знаю, о том и рассуждаю.
Хватов. Так я буду скоро рассуждать с твоею рожею, коли ты
еще хоть слово пикнешь; меня ведь зовут Хватов, так я вашу
братью так умею хватить, что в глазах затуманится.
Матвей. Послушай же ты, первый человек боярской! не очень у
меня прытко наскакивай, а то завоешь хуже крестьянской по­
следней бабы. Барин-το ведь не затем приехал в деревню, чтоб
ваша братья холопье здесь озорничали.
Хватов. Зачем барин приехал, это знает он да я.
Матвей. Коли так, ин прощай, первый человек боярской! коли
ты барские мысли знаешь, так нам и говорить с тобою не до­
сталось; только, смотри, брат, держи кулаки-το на привязи, а
то набредешь на зубастого парня, так и сам зубы оскалишь.

Явление 8
Хватов и после Анисья.

Хватов. Ага! струсил небось; только надобно мне всех крестьян
взять в свои руки. Пока барин здесь, так я из них сок-то повыжму; а то при старухе-то они все зажирели и рожи не уста­
вят... Ба! да это что за особа выступает? Она на крестьянку не
похожа.
— 379 —


Бобыль

Анисья. Друг мой! скажи мне... 6а! да это Хватов!
Хватов. Анисья! Это ты?
Анисья. Я думала, что тебя уж и в живых нет.
Хватов. Нет, Анисьюшка! Хватов на огне не горит, на воде не
тонет. Кабы ты все знала, какие чудеса я, будучи с барином в
походе, понаделал, то бы ты не так меня еще встретила. Пули,
ядры, картечи, сколько их ни летало мимо ушей моих, ничто
не могло ко мне прикоснуться: а я, напротив того, столько ви­
дел убитых, что и сметы нет.
Анисья. Неужто и ты воевал?
Хватов. А как же? В походе всякой воин. Так-то, Анисьюшка!
мы за вас души свои клали, а барышня твоя наперед сочла, что
нас убьют, и для того поскорее и замуж вышла.
Анисья. Кабы знали, каково ей было это замужество? Покойный
отец ее насильно выдал за знатного и дряхлого старика, кото­
рый уморил бы ее, наверное, ежеминутною и беспутною своею
ревностью, если б сам наперед не умер.
Хватов. Из этого видно, что ревность-то вреднее тому, кто рев­
нует. От сей поры век не буду ревновать; пускай моя жена де­
лает, что хочет. Лучше быть живу, хоть с прикрасой на лбу,
нежели умереть от одной только боязни.
Анисья. А разве ты женат?
Хватов. Нет, душа моя! да разве мне век не жениться? Мы не вы:
барин мой за неверность твоей барыни рассердился так на
любовь, что поклялся с нею никогда не знакомиться.
Анисья. И ты так же?
Хватов. Хотя и должен слуга барину подражать, да мне еще
никто и никакой неверности не показывал, так не для чего и
браниться с любовью.
Анисья. А почему ты знаешь?
Хватов. Как? Неужто и ты замужем?
Анисья. Нет, да тебе какое до меня дело?
Хватов. Какое дело? Разве ты забыла, что я тебя любил, люблю
и буду любить.
Анисья. Что ты любил, этого не помню; что любишь, не знаю; а
что будешь любить, это Бог знает.
Хватов. Мне надобно, чтоб ты это знала.
Анисья. Да какая тебе от того прибыль?
— 380 —


Действие второе

Хватов. О! великая; я бы после этого на тебе женился.
Анисья. Не узнав о моей к тебе склонности?
Хватов. О твоей-то склонности я уж знаю.
Анисья. Знаешь! не видав меня и не говоря со мной?
Хватов. Мне сегодня ты грезилась во сне.
Анисья. Сон твой соврал. Я тебя возненавидела с тех пор, как
барин твой, сватаясь на барышне моей и услыша, что выдают
ее насильно за покойного ее старого черта, вместо того, чтоб
это препятствие разрушить, поскакал в армию, а ты и про­
ститься со мною не пожаловал. С тех пор, говорю я, нимало я
о тебе не думала; однако скажи мне, что ж тебе сегодня виде­
лось во сне?
Хватов. Да ведь ты меня ненавидишь, так на что и спрашивать?
Анисья. Так, из одного любопытства.
Хватов. Из одного любопытства? Ну, так слушай же: я сплю и
вижу я, будто Анисья подошла ко мне и стала называть меня
сердечным дружком, голубчиком...
Анисья. Какой же это глупой сон!
Хватов. Да выслушай до конца: а я будто поглядел на тебя, рас­
смеялся и отворотился.
Анисья. Ах ты, скотина!
Хватов. Что ж ты так прогневалась? Ведь это было во сне.
Анисья. Я не хочу, чтоб ты и во сне от меня отворачивался.
Хватов. Право не хочешь? [В сторону.) Она меня возненавидела!
хочет обмануть старого воробья на мякине! Дослушай же: ты
будто за это на меня рассердилась, стала дуться, а я, как обык­
новенно женщин улещивают, стал перед тобою на колена.
Анисья. Насилу образумился.
Хватов. Да ведь и это было во сне же. Полно, Анисьюшка, чваниться-то, я чаю, ты и ушки свои продала, чтоб только хоть
услышать про меня. Ну, вот я здесь перед тобой! разогреем-ка
старую нашу дружбу; что было, то прошло; сердцем-το я все­
гда тебе был верен; если и ты мне сердцем же всегда была
верна, так мне больше и не надобно. От нынешней поры я весь
твой: неужто ты не захочешь быть моей? Скажи-ка мне, что
барыня твоя поделывает? Видишь, случай их свел в одно село,
так авось они, свидясь, и расстаться не захотят, а я слыхал не
сто раз, что старая любовь не ржавеет.
14 Зак. 4334

— 381 —


Бобылъ

Явление 9
Те же и Евгения, девка и два лакея.

Евгения. Ты здесь, Анисья! я тебя искала; разве ты не знаешь,
что я перед обедом обыкновенно прохаживаюсь.
Анисья (тихо, ей). Это камердинер, сударыня, Евлампии Ва­
сильевича.
Евгения. Как будто важность какую сказала на ухо.
Хватов. Смею ли, сударыня, засвидетельствовать вам нижайшее
мое почтение? Барин мой конечно, не изволит знать, что вы
изволите жить в здешнем селе, а то бы он, конечно, не преми­
нул иметь честь донести вам должное свое почтение.
Евгения. Я знаю, что он всегда был отменно учтив.
Хватов. А притом если б вы еще изволили знать, сколько он вас
любил? Услыша об вашем замужестве, он чуть-чуть не умер.
Он вздыхал, плакал, стенал. После того занемог отчаянно; к
этому несчастию присоединились доктора, которые из палат­
ки моего господина сделали латинскую кухню и заставили меня
с одним подлекарем стряпать на их же латинской манер бари­
ну питье и кушанье, которые не меньше вашего замужества
сделали вреда его здоровью.
Евгения. Он был очень болен? Как мне жаль.
Хватов. Он еще и теперь, хотя и здоров, однако не так-то, как
надобно совершенно; и мне кажется, сударыня, что, кроме вас,
никакой латинской кухмистер его не вылечит.
Евгения. Не слишком ли много ты говоришь?
Хватов. Нет, сударыня, я и сотой доли не могу того сказать, что
барин об вас говаривал в дороге и в армии.
Евгения. А что ж такое? Пожалуй, мне скажи.
Хватов. Что это письмо проклятое, которое вы к нему писали и
которое, говорит он, принудило его так поспешно от вас уехать;
что за эту неверность Бог вас накажет; что он бы хотел какуюто волю вашу исполнить, да не может. Это все он говаривал,
бывало, сидя, а там вдруг вскочит, побежит, затопает ногами.
«Как! мне забыть ее! мне забыть Евгению! разве в гробе я это
сделаю; нет, я и там...» Потом, сударыня, кликнет меня к себе,
станет целовать. «Голубчик мой, Хватов! говори мне, что меня
еще Евгения любит; обманывай меня, что она не выйдет замуж
за этого проклятого старого дьявола, который меня с нею раз­
— 382 —


Действие второе

лучает. Этот обман несколько льстит моему сердцу и горесть
мою хоть мало уменьшает». Да то ли еще он говаривал, где
мне все упомнить. Да вот, сударыня, он сам идет, так он вернее
перескажет.
Евгения. Боже мой! как я его увижу! я скроюсь лучше от него.

Явление 10
Те же и Честин.

Че стин. Вы бежите от меня; неужли мой вид столько вам не­
сносен?
Евгения (в смущении). Напротив, вы видите меня в таком по­
ложении...
Честин. В каком бы вы состоянии ни были, я думаю, что вы мне
позволите ласкаться приобресть вашу дружбу.
Евгения. Дружбу?
Честин. Вы увидите, что равное буду употреблять старание, как
снискать, так и сохранить ее навсегда. Смежность наших име­
ний и мое душевное к вам почтение к тому меня обязывают; я
лишился любезной и почтенной моей матери; эта потеря ни­
чем в сердце моем не загладима. Я должен теперь вступить в
правление деревень моих.
Евгения. Смерть мужа моего такими же меня обременяет труда­
ми и попечениями. За то, что я жертвовала ему собою, он сде­
лал меня наследницею всего своего имения.
Честин. Если б я мог надеяться, что мои посещения не будут вам
противны, то бы соболезнование друг о друге могло нас утешать.
Евгения. Утешать! что вы говорите? Этой только укоризны мне
не доставало! ах! отдайте справедливость моим чувствова­
ниям... Неужели ты не мог видеть, что письмо, которым я тебе
запрещала себя видеть и которым я отрекалась от моей к тебе
страсти... Неужели ты мог воображать, что это письмо я могла
писать непринужденно? Жестокость моего родителя была мне
ужаснее самой смерти, я проклинала бытие свое, но волю роди­
теля почитала за свято, и никогда не дерзнет язык мой оскорб­
лять прах его жалобами; я сделала все, судьба даровала мне
свободу... не разрушай ее. Все мои несчастия начались с тех
пор, как сердце мое преклонилось питать к тебе нежные чув­
— 383 —


Бобыль

ствования, я не могла сокрыть любовь мою перед тобою; ты
мог получить от меня признание, и едва излетело из уст моих
слово «люблю», я почувствовала некую тайную боязнь; я тре­
петала, чего — не зная, но трепет сей был основателен, и не­
счастие мое совершилось.
Ч е с т и н. Вы требуете справедливости, отдайте ж справедливость
и моим чувствованиям; можно ли, лишась вас, не чувствовать
смертельной горести тому, кто узнал о взаимной вашей склон­
ности? Неужели по сие время ваше зеркало не уверило вас,
каких прелестей лишила меня судьба? Но это ничто в срав­
нении с драгоценным вашим сердцем и превосходнейшей ду­
шою: каждый ваш шаг, каждое слово, каждое действие дока­
зывают, что одна добродетель составляет правило души вашей,
и самое ваше несчастие, которое поразило меня смертельным
ударом, увеличивают только ваши совершенства, умножают
мое почтение и, если смею сказать, любовь.
Евгения. Любовь?..
Ч е с т и н. Да, любовь! будьте столько свирепы, будьте столько не­
милосерды, запретите мне ее, но сердце мое повиноваться вам
никогда не будет... Я всегда буду обожать вас.
Евгения. Я вам не запрещаю, любовь ваша составляла всегда
верх моего благополучия.
Ч е с т и н [целуя ее руку). Ожидал ли я столь совершенного бла­
женства?
Евгения. Но горестной опыт заставляет меня и теперь трепетать:
не приготовила ли судьба мне нового и злейшего удара, когда
я дам волю сердцу моему признаться вам в жестоком моем
пламени. Я вас прошу не лишить меня вашего обхождения, в
котором я найду все приятности, но прошу вас, чтоб слово «лю­
бовь», если можно, не вмешивать в разговоры наши; это слово
всегда будет напоминать мне несчастную участь противного
супружества.
Ч е с т и н. Но оно миновалось.
Евгения. Но ужас об нем не миновался еще в моем сердце. Не­
ужели вы хотите умножать его ежеминутно? Много есть пред­
метов, чтоб занять наши мысли. Вы только что сюда приехали,
я считаю долгом угостить вас, и надеюсь, что вы мне в том не
откажете.
— 384 —


Действие второе

Ч е ст и н. Исполнять ваши повеления — мое первое правило.
Оба уходят.

Хватов. Барыня угощает барина, а ты должна меня.
Анисья. Хорошо, пойдем за ними.
Хватов. Только чтобы первое блюдо было: любовь твоя ко мне.
Анисья. Разве ты не слыхал, что барыня говорила?
Хватов. Да у бар и любовь барская, а мы холопе, так и любиться
будем по-холопски.
Конец второго действия


Действие третье

Явление 1
Влас, Исавна и Парамон.
Парамон [врасхллель). Ведашь ты, дело-то уж слажено, так до
завтря к барину-то.
Влас [врасхллель). До завтря, сват, до завтря. Утро вечера мудре­
нее; теперь, видишь, не болыпу толику... брага-το ведь со льду...
Уж для тебя, друга, свежу бочку открыл, да почал.
Парамон. Спасибо, спасибо, ведашь ты, прощай, сват! малу то­
лику сосну; прощай. [Целуются. ) Исавна! прощай.
Исавна. Прости, батюшка! отдохни.
Парамон. Прощай, Исавна! [Целуются.) Однако дочь-то твоя меня
не поцеловала. Ну, да быть так; она, ведашь ты, еще глупенька, молоденька; мне люба; ведь и Аксен-то мой, ведашь ты,
недального ума; да натореет еще.
Исавна. Дал бы Бог тебе, Евсигнеич, здоровья, а то около тебя
натрется, всему будет горазд.
Парамон. Как не быть горазду. Да вот, ведашь ты, алтынами
денег считать не умеет; ну, а в серебряных, так и совсем толку
не ведат; рубли-το кой-как я ему натолковал, а мелочи-то, ве­
дашь ты, никак не поймет.
Влас. Было бы денег-το вдоволь, а то смекнет, хоть по пальцам.
Исавна. Водились бы они за лишком, а счесть, как не счесть. Я вот
и сама, как за сорок алтын пойдет, так принесу гороху, да по
горошинам-то и лажу, да ведь живу же, в добрый час молвить, в
худый помолчать, двадцать лет с Потапьичем: а сколько, бишь,
раз мы с тобою бранивались? Не вспомнишь ли ты, Потапьич?
Влас. Где все упомнишь, Исавна!
Исавна. А драться! раза с два колотил ли, полно, ты меня По­
тапьич? вот как мы живем, Парамон Евсигнеич!
Парамон. Что и говорить, сват! я ведал, что не с худой семьей
породниться хочу. Ну, прощай же, сват! и ты, Исавна! помогай
вам Бог. [Все трое вллесте обнявшись, целуются.)
— 386 —


Действие третье

Явление 2
Те же и Матвей.

Матвей. Эк, наши старики расцеловались! Это не к добру, вер­
но, перед дождем.
Влас. Что те надо, Матвей!
Матвей. Мне бы надобно, Влас Потапьевич, поговорить с тобою
о своей нужде.
Влас. Вот, нашел время калякать о нужде! не слыхать, о какой?
Матвей. На тебя я работал, сам знаешь, сколько.
Влас. Ну, что ж, что знаю? Да теперь мне не до знанья твоего: мы
с Парамоном Евсигнеичем прощаемся, так не мешай нам.
Матвей. Да разве он опять в Питер едет?
Влас. Едет или пешком идет, в Питер или домой, не твое тут дело.
Парамон. Да, ведашь ты, мы разговаривам о своем, а не о твоем
деле, так ты бы и не мешался тут, ведашь ты.
Матвей [Власу). Фу! какая беда! разве мне уж и нельзя тебе
сказать?
Влас. Да слышь ты, я не хочу теперь ни про каку нужду слушать;
ты бы еще, бобыль, и не смел во всяко время к старосте-то лезть.
Матвей. Некстати, брат бы, Влас, завеличался! разве ты барин?
Разве староста не такой же мужик, как и Матвей.
Влас. Как, верстаться со мною, со старостою, бобылю? да не роди
меня мать на свете, если уж такой некошной парень это взду­
мал! чего ж мужикам-το глядеть? Только я тебя отважу от это­
го, Матвеюшка! ты нынче уж многонько затеваешь. Понакутил ты много, не пройдет тебе даром давишнее болото.
Парамон. Болото, ведашь ты, сын-το мой, дай-ка мне до баринато твоего добраться, а то забудешь ты толкаться.
Влас. Ты все ныне что-то очертя голову делаешь, смотри пожа­
луй, приверстай себя к старосте! этакой озорник праховой!
Матвей. Да ведь ты не для того у барина сделан старостою, чтоб
над нами ломаться, а нас слушать, да мирить, да в деревне по­
рядок вести.
Влас. Да коего черта мне у тебя слушать? Ну, болтай, что те на­
добно?
Матвей. Давно бы так; я пришел тебе покланяться.
Влас. Ну, зачем же дело стало? Ин кланяйся, я люблю, когда мне
кланяются.
— 387 —


Бобыль

Матвей. Кланяться-то я рад, лишь только сделай, о чем попрошу.
Влас. Да как ты не путного попросишь?
Матвей. А мне кажется, так очень путного; мне жениться хочет­
ся, Влас Потапьевич!
Влас. Жениться! да о своей ли ты голове? Да как тебе экая око­
лесная в голову пришла? Да чем тебе жену-το кормить?
Матвей. Уж это не твоя беда. Была бы голова на плечах, да
руки здоровы, с голоду не умрем. Еще у меня ничто из рук не
выпало, коли земли мне не отведете, так стану пестредь ткать,
а не то, так в дом пойду; ведь ты знаешь, что я работник не из
последних.
Влас. То так, Матюха! я знаю, что ты всему смышлен, да головато твоя забеглая! степени-то в тебе нет.
Матвей. Лишь благослови; а то увидишь, как я остепенюсь.
Влас. По мне пожалуй, коли ты сладил; да позови, брат, и нас на
свадьбу-το попировать.
Матвей. Да без тебя, Влас Потапьевич, и дело-то не сделается.
Влас. Ну, вот за это люблю; так, старосте надо везде быть перво­
му. Люблю, Матюха, что ты меня почиташь. За этако дело,
сват, простим ему, что он Аксена-то спехнул в болото.
Парамон. Коли простить, так простим; для тебя, сват, все изволь.
Влас. Да поведай нам, Матвей, невеста-то твоя кто? Я, чай, такая
же воструха, как и ты; Исавна, на котору бы мекнуться? Сем­
ка не угадам ли мы?
Исавна. Почем угадать, Потапыч! ведь полсела-то наши велики;
он же около всех девок трется.
Влас. Бай же поскорей, Матюха! за почтенье твое ко мне я сам за
тебя похлопочу; да еще и наделю тебя кое-чем: ты на меня доволь­
но поработал, и ты увидишь, что твоя работа за мной не пропала.
Матвей. Коли так, с сего часа меня хоть в воду пошли, я и туда
готов: пусть говорят, что худо людям служить, неправда; по­
служи — так слюбится после. {Кланяется в зелию.) Ты мне те­
перь, Влас Потапьевич, вместо отца родного. Батюшка! благо­
слови на Анюте.
Влас. Что? Что? на Анюте! на моей Анюте? Видно, Матвей, губато у тебя не дура.
Исавна. Нет, Матюшка! этот кусок для тебя жирен: обожрешься.
Влас. Да о своем ли ты уме? Поди-ка проспись, ты, видно, пьян.
— 388 —


Действие третье

Парамон. Оно и вподлинну, ведашь ты, видно, чрез край хватил.
И с а в н а. Эк, его куда нелегкое занесло!
Влас. Залетела ворона в высокие хоромы. Экого бог дал жениш­
ка! слышь ты, невидаль какая, что и Боже упаси; поди-ка, друг!
да прогуляй дурь-το; хе! хе! ну, такая ль ты животина, чтоб
тебе на дочери моей жениться?
И с а в н а. Я ее удавлю сперва.
Влас. Что ты, Исавна! взбесилась, что ли? Да разве Анюта вино­
вата, что Матюха с ума сошел? Экой женишок! ну; слышь ты,
как опознают добрые люди, так кишечки надорвут, смеясь,
глядя на твою глупость. Затевущ ты, Матвей, да полно, будешь
ли живущ? Ха, ха, ха!
Парамон. То-то и оно-то, Влас Потапьевич! эка втора! Матюха
отбивает у моего сына невесту! провались ты, окаянный! и мне
смешно, на тебя глядя. Ха, ха, ха!
Влас. Да с которой стороны ты на жениха-το похож! С головы-то
ты хоть брось: а о прочем-то и говорить неча. Аль лохмотья-то
твого не видали, что ли?.. А! да вот и невеста идет.

Явление 3
Те же и Анюта.

Влас. Поди-ка сюда, Анюта! Бог дал тебе жениха; взгляни на Матвея-то, огляди-ка его хорошенько, ведь детина хоть куда! вот,
вишь ты, пристает ко мне, чтоб ты его полюбила. Как ты смекашь об этом?
Анюта. Я? Батюшка! как вы хотите?
Влас. Ай, дочка! так и надо; как я хочу. Ну, видишь, и она над
дураком смеется; полюби его, Анюта! ха, ха, ха!
Исавна. Праховый Потапыч! как ты расшутился! а когда ты, бать­
ка мой, веселишься, так и мне смешно.
Влас. Ну, что ж, Анюта! ведь Матюха-то умрет с тоски, если ты
его не полюбишь?
Анюта. На что ему умирать. Он уж знает, что я его люблю.
Все захохотали, кроме Матвея и Анюты.

Влас. Вот так-то! Матвей! Да полно, добро, надо дело говорить:
выгонь это колобродство из беспутной головы твоей и вперед
— 389 —


Бобыль

у меня об Анюте не пикни, да и думать не смей, да и не сказы­
вай никому, что ты мне говорил; а если я услышу от кого, то
спина твоя не спина.
Анюта. Что это? Батюшка! да не теперь ли вы сами радовались
тому, что Матвей на мне сватается, и велели его полюбить?
Влас. Да это я его на смех поднимал.
Анюта. Воля ваша, батюшка! я не знаю, как и быть: вы только
что скажете, да тотчас и отпираетесь.
Влас. Да неужто ты, проклятая, и впрям его любишь?
Анюта. Ах, батюшка!
Влас. Ах, батюшка! что такое, матушка?
Анюта. Я люблю его.
Влас. Право?..
И с а в н а. Съела ты меня, непотребная!
Влас. Да как бы ты могла полюбить-то его? Так надо с тобою, доч­
ка, по-свойски поговорить; надо мне с твоею любовью поразведаться. Так Матюшка-то наперед стакался с тобою, да и начал
мне говорить, а мы, как дураки, и уши развесили; прочь с глаз
моих, негодная! смотри пожалуй, какую она чертовщину затея­
ла! да что ты это над моей головой затеваешь? Да ведь мне на
старости стыд глаза показать в добры люди. Да благо я узнал,
проучу я твою любовь. Исавна! смотри, это твое дело! выколоти
ты у меня эту одурь из ее башки, либо я примусь за вас обеих.
Исавна. Да я чем виновата, Влас Потапьевич? {Анюте.) Я тебя,
друг мой! ах ты, бесчинница! ты не дочь моя. Да к статью ли
тебе любить Матюшку-бобыля? Чем он тебе мил? Говори, про­
клятая!
Анюта. Воля ваша, браните, бейте меня, ежели захотите, я его
люблю и любить буду.
Влас. А вот не будешь, я те в том, что не будешь.
Анюта. Чем больше вы будете отбивать меня от него, тем силь­
нее я его любить стану. Я ни в чем из воли вашей не выступала,
а в этом, как вы хотите; я сама не знаю, отчего Матвей мне
полюбился; только если вы не отдадите меня за него, мне и
жизнь не взмилится. Разве вы хотите, чтоб я умерла?
Влас. Врешь, лебедь моя! будешь жива, да еще и замужем за Аксеном; что ты меня стращаешь? Это твои замыслы, Матвей Силуянович! да не на таковского, брат, наскочил; балы-το мы эти
— 390 —


Действие третье

слыхали не один раз в жизни. Видно, у тебя спина-το зачеса­
лась. Нет, ты меня за живое хватил, я те отделаю по-свойски.
А ты, дочка дорогая! забудешь пустое-то говорить; я тебя заса­
жу во мшеной чулан, где ты у меня зги божьей не увидишь до
тех пор, пока ехать с Аксеном под венец.
Парамон. Оно ладно, ведашь ты, засади-ка ее, так в потемках-то,
никого не видя, захочет и на моего Аксена посмотреть. А бобылю-то, ведашь ты, надо добрую качку задать, чтоб не в своите сани не садился.
Матвей. Ну, пусть староста говорил, что хотел; перед ним, хоть
смолчать, быть так: да ты что за особь статья? Иль ты за свои
деньги все сердца выкупил, что ли? Ну, виноват ли я, что твой
сын дурак и что ни одна девочка его не любит? Да еще как бы
ты смел кричать-то на меня? Да разве у меня барина нет? Мало
ли бы что и староста-то задумал, да лих вот выше лба уши не
растут; а тебе я утру рыло-то вмиг, и если на то пошло, так не
видать твоему сыну Анюты, как свинье неба, и коли Анюту не
отдадут за меня по честности, так я знаю, что делать.
Влас. Так ты еще грозить стал!
Матвей. Грозить, не грозить, да неужто тебе так вскружили го­
лову Аксеновы деньги, что тебе и дочь твоя, твоя кровь, не
взмилилась? Я уж о себе ни слова; честные люди так и чу­
жому безвременью не радуются. Эй, Влас! будешь после ути­
рать кулаком слезы, да уж пособить нечем; коли в тебе жало­
сти нет, так неужто ты Бога не боишься? Разве на то дети
отцам даны, чтоб они их мучили, да пили бы их слезы, как
сахарну сыту?
Влас. Да исчезни ты от меня, дьявольское наважденье! что тебе
нужды до слез моей дочери? Ничто ей! пускай ее плачет, зачем
отцу да матери не повинна. А поплачет, да такова же будет.
атв е й. Да неужто ты сам, не любя, женился на Исавне?
с а в н а. Черт тебя спрашивает. Я вышла за него, как надо,
а т в е й. Стало быть, тебя не принуждали, а ты сама захотела,
с а в н а. То я, а то она. Я ей мать.
атв ей. Для того-то и надобно по себе судить и о дочери. При­
мени-ка чужо-то горе к себе, так будешь и о других тужить.
Влас. Пересыпай из пустого-то в порожнее, только я тебе сказы­
ваю, что я сроду ни о ком не туживал и о путных людях; ну,
— 391 —


Бобыль

так стану ли я жалеть негодного бобыля? А твоей милой Аню­
те, а моей дорогой дочке, как отвешу полдесятка оплеух, так
всяка любовь из сердца ее неоглядкой побежит.
Матвей. Ах, ты, варвар бесчеловечной! ну, так знай же, когда
нет в тебе жалости ни к кому, так и мне тебя жалеть нечего!
Ведь мне все равно; я умру без Анюты, так не величаться же
ни тебе, ни Исавне, ни Парамону, ни Аксену надо мною. Анюта
меня любит, это я верно знаю, а любовь такие дела делает,
каких деньги еще не делали; еще доныне нет таких замков, изза которых бы любовь не выпрыгнула, а на это и живота свое­
го не жалею и Анюту со дна моря достану.
Влас. Так ты сбагрить ее у меня смекаешь?
Исавна. Да я тебе перва, окаянному, глаза выцарапаю, да я жива
быть не хочу; а ты, что стоишь, злодейка! вот до чего я дожи­
ла! Потапыч, принимай его: нас трое, а он один.
Анюта. Нет, Матвей, сколько я ни люблю тебя, только отнюдь не
надейся, чтоб я могла сделать, чего батюшка с матушкой не
велят; пусть я умру без тебя, только никогда не буду твоей
женой против их воли.
Матвей. Как, и ты против меня?
Анюта. У тебя нет ни отца, ни матери; так ты, верно, не знаешь,
как их надобно почитать; жизнь-το мне ведь они дали, так
как же мне их во всем не слушать? Если они меня погубят,
они в том и будут отвечать Богу, и коли они променяли день­
ги на человека, то, стало быть, им деньги милее дочери; пус­
кай же не говорят, что у дочери их есть кто-нибудь милее отца
и матери.
Матвей. Теперь-το я совсем пропал.
Влас. Вот, насилу ты заговорила, как надо.
Исавна. Не плачь, мое милое дитятко! я тебя ничем не трону,
лишь поди только за Аксена.
Парамон. Ахти, ведашь ты, да Анюта-то твоя хоть куды; я было
трухнул, как даве она про любовь-то болтала: ан, она из волито твоей не выходит, не как мой Аксенка, ну, слышь ты, осип­
нешь, крича, и коли полез на дерево за вороньим гнездом, так,
не разоря, не слезет, как ни грози.
Влас. Как женится, так забудет и вороньи гнезда, будет смекать,
как бы ему и свое согреть гнездышко.
— 392 —


Действие третье

Парамон. Так я уж, сват, верно на тебя надежен. Побреду ж я
домой: не худо бы теперь еще по ковшику пивца клюнуть. Ви­
дишь, Матюха-то так нас размурыжил, что я, ведашь ты, и сон
прогулял.
Влас. Ин, и впрям уж, не ходи домой-то, а воротимся-ка лучше ко
мне. Вишь, на дворе-то жарко, так и меня жажда взяла. Исавна! побегай-ка поскорей, да уцеди бадейку побольше.
И с а в н а. Изволь, изволь, батюшка Потапьевич! Анюта! пойдем
со мной. Да что ты на Матюху-то глазами-το поводишь?
Анюта {плача). Прости, Матвей!
Матвей. Прости, Анюта! я век тебя не забуду.
И с а в н а. Добро, помни, сколько хошь; пошла скорей, негодная.
Тут так и ног нет, а прежде так прытче зайца прыгала.

Явление 4
Парамон, Влас и Матвей.

Матвей. Вот каково на свете родиться бедным! Ах, матушка, ма­
тушка — покойная барыня! теперь-то я о тебе буду еще горче
плакать; на то ли ты меня воскормила? На то ли ты меня жало­
вала? Лучше бы было, как бы ты меня не брала в боярской двор,
где я, служа тебе, как сыр в масле у тебя катался; как вспомню
твои милости, слезы у меня польются; как вспомню твои слова,
сердце мое кровью обольется: «Матюшка — сиротинка, однако
ж я ему мать, и из этого мальчишки я сделаю человека, он будет
у меня верный слуга и мне и сыну». Эх, кабы льзя да можно;
душу бы свою отдал, чтобы тебя, моя сударыня, воскресить.
Проснись, моя барыня, мать ты моя родная, взгляни только, как
помнит твои милости Влас, твоей вотчины староста. Что тебе
барыня-το приказывала перед смертью, злодей! «Влас, говорила
она, служи моему сыну, как мне; дом мой и крестьян наблюдай,
как правое свое око; вы все мои дети; сын мой так же, как и я,
любить вас будет, и пока барин приедет из армии, не покинь
сиротинку Матвея; я на тебя, как на себя, надежна». А теперь я
вижу, что лучше бы мне было, как бы я сиротинкой без всякого
приюту с голоду и с холоду умер. Так-то ты исполняешь ее волю?
Бессовестной! что ты ей обещал? Видно, нынче правды на свете
не стало, а благодарности и не бывало.
— 393 —


Бобылъ

Влас. Вот те на! еще какую ахинею занес! как все то делать, что
обещаешь, так и дома не скажешься.
Матвей. Да ты мне сам не сто раз говаривал, что ты и сам был
гол как сокол, что тебя покойна барыня всем наделила, как ты
вздумал жениться.
В л а с. Так не дать ли тебе того, что мне барыня пожаловала? Вот
еще, с какими балясами подъехал! все у него затеи-то непут­
ные, и все у него слова-то на винтах да на шурупах. Что слово
скажет, то крюк; ан, вот он к чему и о благодарности-то запел!
что-то ты некстати смышлен! да выторговать-то тебе у меня
нечего; как бы барыня была жива, я бы обо всем и помнил, я бы
ей и кланялся, с поклонов-то бы у меня шея не повихнулась; да
что на него смотреть? У голяков-то всегда болясь нивись кон­
ца. Пойдем-ка лучше пиво пить, нежели с ним вздор молоть
день до вечера, а слушать-то нечего.

Явление 5

Матвей {один). Что ты станешь делать? Себя-то мне не жаль, да
Анютушка-то бедная с тоски пропадет. Полно, Матвей, тебе жить
на свете; да куда ж мне деваться? Пойду отсюда, куда глаза гля­
дят, а где я найду другую Анюту? Где я найду таких людей, ко­
торые жалость знают? Эх, проклятая злокоманная судьбина! или
мне на роду написано век свой горе мыкать? Знать, для того я и
узнал, что Анюта меня любит, чтоб тотчас на меня и все беды-то
обрушились и тем злее мое сердце защемили. Так и быть, скрепя сердце и зубы стиснув, буду терпеть; авось, не долго я буду
на земле, как стень, шататься! {Садится на траву.)

Явление 6
Матвей, Хватов и Аксен.
Аксен. Да что ты без бачки-то облапошить меня хошь, батракуто я не верю, ведь денег-το десять рублей шестьдесят алтын.
Хватов. Дурак, коли ты не смыслишь, так у людей спроси.
Аксен. Да, у людей спроси. Аюди-то все надо мной смеются,
а перстни-то, да кольцы, да платки ты услал, заплати мне
деньги-то!..
— 394 —


Действие третье

Хватов. Да разве я не заплатил? Ну, вот тебе империял.
А к с е н. Материал? а что мне в нем?
Хватов. Это золотой, это десять рублей; да вот еще восьмнадцать гривенников. Так и все одиннадцать рублей восемь
гривен.
А к с е н. Нет, врешь, не обманывай меня; мне восьми гривен не
надо, а дай мне десять рублей шестьдесят алтын.
Хватов. Ну, да оно так и есть, вот десять рублей.
А к с е н. Десять-то рублей ведь столько, сколько на руках у меня
пальцев; рубли-το я знаю, а это один желтый, а рубли-το бе­
лые, а там еще шестьдесят алтын, а не рубль восемь гривен.
Десять-то рублей отдай белых, а шестьдесят-то алтын отдай
алтынами.
Хватов. Да где взять про тебя алтынов? У нас такой и монеты нет.
А к с е н. Монеты нет? А что это такое монеты?
Хватов. Фу, какой осел вислоухий! не знаешь, что монета! этак
деньги называются.
А к с е н. Я эких и не слыхивал. Я монеты-то не хочу, а мне деньги
отдай.
Хватов {увидя Матвея). Да вот сидит мужик посторонний! сочти
этому дураку деньги, видишь, эта скотина счету не знает.
А к с е н. Хоть я счету-то не знаю, только не скотина; скотина, та с
рогами, а я еще нет.
Хватов. Ну, так будешь наверное.
А к с е н {Матвею). Сочти, брат, мне деньги-то.
Матвей. Пошел к черту от меня и с твоими деньгами.
Хватов. Для чего ты не хочешь считать деньги?
Матвей. Для того, что не хочу.
Хватов. Так я тебя заставлю счесть.
Матвей. Мне не до счетов ваших.
Хватов. Да для чего ж? Что ты молчишь? Говори, деревенщина!
Матвей. Для того, что я считать не умею, {в сторону) чтоб избыть
от них, пришло так сказать.
Хватов. Ты считать не умеешь?
Матвей. Ну, не умею; ведь не всем таким разумным быть, ка­
ков ты.
Хватов. Что это за бессчетная деревня!
А к с е н. Нет, он всему горазд, а считать-то не хочет, а умеет.
— 395 —


Бобыль

Хватов. Так ты умничаешь только, да знаешь ли, что я тебе ту­
зов за это надаю.
Матвей. Сунься-ка только ко мне; отойди, я говорю, а не то за­
шибу больно.
Хватов. Ах ты, каналья! вот я тебя... {Замахнулся.)

Явление 7
Те же, Честин, Евгения и Анисья и два лакея.

Ч е с т и н {Хватову). Что ты делаешь, дурак!
А к с е н {Евгении). Да вот, боярыня! он купил у меня колец, перстней да
платков на десять рублей на шестьдесят алтын, а дал мне вот что.
Евгения. Чего ж тебе больше? Тут все деньги.
А к с е н. А коли все, так я побегу их бачке отдать. Уж коли бояры­
ня сказала, что все, то мне тут как не поверить. {Уходит.)
Честин. Это ваш крестьянин?
Евгения. Мой; только такой дурак, какого я отроду не видывала.
Честин. А этот, кажется, малой хороший, и этот ваш же?
Евгения. Нет, этот ваш.
Хватов. Только такой, сударь, озорник, что сказать нельзя.
Честин. Да ты почему так скоро об этом узнал?
Хватов. Чего, сударь, чтоб отделаться от этого дурака крестья­
нина ее превосходительства, мы с ним просили его, чтоб он
деньги счел, а он этого и не сделал.
Честин. Так поэтому он и стал озорник?
Матвей {кланяясь). Вольно ему доносить вам на меня.
Честин. Не ударил ли он тебя?
Матвей {кланяясь). Нет, барин, только замахнулся.
Честин. Хватов, я не люблю этого! ты не смей у меня обижать
крестьян.
Матвей {кланяясь). Покорно благодарствуем.
Честин. Для чего ж ты, мужичок, не хотел ему счесть денег?
Хватов. Да еще и, смеючись надо мною, говорит, что он счету не
знает, а на взгляд кажется молодец.
Матвей. Где нам с вашею милостью тягаться?
Евгения. Да неужели ты вправду счету не знаешь?
Матвей {в сторону). Как им скажу, что знаю, так бы не осердил­
ся барин за слугу. Я бы рад, сударыня, знать, да как же быть.
— 396 —


Действие третье

Ч е с т и н. Ну, да скажи мне, гривна да пять копеек, сколько будет
вместе?
Матвей. Вместе-то, сударь, и будет гривна да пятак.
Хватов. Вот видите ли, сударь, он и с вами шутит.
Евгения. Хотите ли? Он будет у меня уметь считать, или я узнаю
наверное, если он не умеет.
Ч е с т и н. Извольте.
Евгения. Держи шляпу. [Матвей держит шляпу, Евгения высы­
пает из кошелька серебряные мелкие деньги.)
Ч е с т и н. На что это, сударыня?
Евгения. Не хочешь ли и ты положить, если у тебя есть мелкие?
Че ст ин. Когда вам угодно, извольте. [Кладет из кармана.)
Евгения. Видишь в шляпе деньги?
Матвей. Вижу, сударыня!
Евгения. Если ты сочтешь и скажешь, сколько их, и это будет
верно, эти деньги твои.
Матвей. Я вам, сударыня, и без счету верю; покорно благодар­
ствую. Вы, сударыня, уж верно меня не обочтете.
Хватов. Ах, деревенщина, смотри, пожалуй.
Анисья. Этакой шалун!
Евгения [смеясь). О, он. Верно, счет знает, и гораздо лучше, не­
жели мы.
Ч е с т и н [смеясь). Дурак, что ты это?
Евгения. Неужто назад взять? Эта шутка стоит того, чтоб эти
деньги были его, позволь ему взять.
Ч е ст и н. Да к чему так убытчиться, сударыня!
Евгения. Разве тебе жаль того, что ты положил?
Ч е с т и н. Сударыня, можно ли это? Если вам угодно. Ну, дружок,
деньги твои, кланяйся барыне.
Матвей. Земно кланяюсь, сударыня, дай вам Бог всего того, чего
вам хочется.
Евгения. Лучше этого пожелать нельзя.
Матвей [в сторону). Видно, счастье определено одним только ду­
ракам бессчетным. Я лишь только притворился таким, ан и
денег полна шляпа, а без того и запаху денежного не слыхать
бы было. Побегу к Власу, неужли он, и глядя на эти деньги, не
сжалится надо мною? [Уходит.)
Ч е с т и н. Этот малой от радости побежал без памяти.
— 397 —


Бобыль

Евгения. Ты не поверишь, душа моя, как приятно производить в
людях такую радость.
Ч е ст и н (вздыхая). Я бы поверил, если б я...
Евгения. Ах, я вас просила... вы знаете мое сердце... не напоми­
найте мне... я вас еще о том прошу... Благодарствую, что ко
мне пожаловали; вам нужен покой после дороги, я надеюсь
ввечеру с вами видеться. (Уходит.)
Ч е с т и н (целуя ее руку). Этот покой чрезвычайно для меня будет
беспокоен.

Явление 8
Честин и Хватов.

Ч е с т и н (ходит, несколько задумавшись). Что ты думаешь об Евгении?
Хватов. Ничего, сударь!
Честин. Что ты думаешь об этом запрещении говорить о любви?
Хватов. Я думаю, сударь, что это запрещение для того и сдела­
но, чтоб принудить вас почаще говорить. О, женщины великие
мастерицы, не веля, велеть.
Честин. Нет, совсем не то; я подозреваю, не скрывается ли тут ко
мне отвращение?
Хватов. Однако ж она вам перстенек подарила, да еще и доро­
гой цены; это на отвращение не похоже.
Честин. Что ей мешает теперь отдаться мне? Теперь нет ни отца
ее, ни мужа; это все доказывает мне ее холодность.
Хватов. А по перстню судя, так самую великую горячность.
Честин. Если она мне и теперь изменит, то я брошу этот пер­
стень, который получаю из рук неверных.
Хватов. Да бриллиянты-то в нем, сударь, очень верны и никогда
своей цены не потеряют.
Честин. Оставь свои глупые враки, а притом меня и то беспоко­
ит, она после мужа получила страшное богатство. Я хотя и сам
не беден, однако я буду должен жить по большей части жени­
ным имением; это меня тревожит. Я буду ежечасно бояться,
чтоб этим меня не укорили; почему я знаю, не для богатства
ли и покойник ею предпочтен был мне? Может быть, ее не при­
нуждали, а она сама мне изменила, а кто один раз изменил, тот
верен никогда быть не может.
— 398 —


Действие третье

Хватов. А многих ли знаете, кто бы никогда не изменял? Да не
измени, и верным быть нельзя. Поверьте мне, сударь, что ваша
философия никуда не годится. Кто с женщинами философ­
ствует, над тем они смеются. Дайте мне самого, самого строгого
философа, у которого бы сердце было крепче кремня, право, и
оно растает от женских глаз, и вы увидите, что любовь всякую
философию прогонит одним только взглядом. Нет ни одного на
свете умницы, которого бы любовь с пахвей не сшибла. Оставь­
те, сударь, ваши сумнения, подозрения, тревоги и боязни и не
начинайте ссориться с вашим сердцем; вы всегда проиграете.
Она не велит вам говорить про любовь, это-то и хорошо, сударь!
По мне любовь без помехи никуда не годится, а та любовь и
весела, где, что называется, как ни стать, да достать.
Че ст ин. Ты заврался; нашел ли ты Матвея, о котором матушка
ко мне еще в армию писала?
Хватов. Нет еще, сударь!
Ч е ст и н. А для чего ж? Ведь я тебе приказывал.
Хватов. Была маленькая помеха.
Ч е с т и н. Какая?
Хватов. Любовь, сударь!
Ч е с т и н. Любовь!
Хватов. Так, сударь, я нашел здесь Анисью, которую я прежде
так же любил, как вы ее барышню. Глядя на нее, я и сам себя
позабыл, как же вы изволите, чтоб я тогда не забыл вашего
приказания. Я виноват, только надеюсь, что для этой причины
вы мне простите.
Че ст ин [отходя). Я прощу тогда, когда ты приведешь ко мне
Матвея.
Хватов. Я вмиг это исполню, лишь бы только опять Анисья мне
не встретилась.
Конец третьего действия


Действие четвертое

Явление 1
Влас и Парамон.

Влас. По мне хоть бы теперь к венцу, да батька-то венчать не
станет без барской руки, а теперь к барину-το идти неловко.
Почем знаешь, может, он и почивает.
Парамон. Да, ведашь ты, его дело боярское. Я сам хоть не ба­
рин, да когда сплю, не люблю, чтоб меня будили.
Влас. Анюта-то что-то у меня больно пахмурна: ну как захворает,
так дело-то и пойдет в оттяжку.
Парамон. Где, к шатуну, захворать! девка-το, ведашь ты, ядре­
на, ее никака боль не возьмет, и коли взгрустнулось ей, так
пройдет: уж я те в том, ведашь ты, что пройдет. Аксенка мой,
бывало, взрыд рыдает, как его поколотишь хорошенько, да
погодя маленько, как встрепаной пойдет, а ты ведь только что
покричал на Анюту, а не дрался с ней.

Явление 2
Те же и Исавна.

Исавна [вбежав). Ахти! что будешь делать, Потапыч?
Влас. Что ты так всполошилась, Исавна! что такое сделалось?
Исавна. Девка-το у нас взбеленилась, так на стены и бросается,
воет да плачет; только что на себе волос не дерет.
Влас. Да ты бы ей образума два отвесила, так бы все и прошло.
Исавна. Нет, отец! нет, Потапыч! побоями не возьмешь; только
девку заколотишь, а пользы не будет.
Влас. Да как же быть-то мне с ней? Подумать было, как бы мож­
но было тут какой крюк ввернуть, чтоб ей Матюха опостылел;
подумай-ка, Исавна!
Исавна. И, батька мой! думать твое дело, а не мое.
Влас [подумав). Э! вспало мне на ум. Парамон Евсигнеич! хошь
рублей десяток истратить, так Анюта будет за Аксеном.
— 400 —


Действие четвертое

Парамон. За этако дело, ведашь ты, я и ста не пожалею.
Влас. Надобе убаять того прыткого лакея, что с барином при
ехал, чтоб на Матюху солгал, а холопя-то, ведашь, на все досу­
жи; а денежка мана, хоть кого свихнет она.
Парамон. Да как же? Ведашь ты, что ж солгать-то на Матюху-то?
Влас. Я всему научу. Смотри ж, Исавна! ты только не проврись,
так все будет по-нашему. Дай-же мне деньги-то, Парамон!
Парамон. Оно, ведашь ты, для чего не дать; ну, да как он не лад­
но солжет, так и деньги пропали, и Анюта закочевряжется тог­
да пуще. Пусть наперед дело сделает, тогда мне денег не жаль.
Влас. Да это мой убыток, не твой; коли не так пойдет, я тебе твои
деньги назад отдам.
Парамон. То дело иное, ведашь ты, на вот, возьми. [Дает ему
деньги.)
Влас. Ужо увидишь, как мы все поворотим по-своему! Она на Ма­
тюху и взглянуть не захочет; а мы тут свадебку-το и скрутим
поскорее, а замужем-το хоть и проведает, так нечто возьмет;
за неволю привыкнет к Аксену и будет жить на диковинку. А да
вот кстати и холоп-то идет к нам.

Явление 3
Те же и Хватов.

Хватов. Что за дьявольщина! нигде не могу найти этого
Влас [скинув шляпу, кланяется). Не поволишь ли-ста, милость твоя,
загулять к нам, деревенской бражки отведать?
Хватов. Спасибо, я, кроме портеру, ничего не пью.
Влас. А что это за пойло такое, портил?
Хватов. Это заморской напиток, которой привозят на кораблях.
Влас. Хоть бы понюхал его, чай, нивись как сладко; право бы, отведал.
Хватов. Где тебе отведывать, язык проглотишь.
Влас. Да как же он у твоей милости цел?
Хватов. Это оттого, что я не мужик, а егерь барской.
В л а с. То дело иное, а сметь ли-ста вам покучиться об нашей нужде?
Хватов. О какой? говори; если у барина попросить о чем, то, кро­
ме меня, никто ему не докладывает, а если и доложит кто, так
ничего не будет, а о чем я доложу, так все будет сделано, только
я даром не докладываю.
— 401 —


Бобыль

Влас. Не о докладе речь; помоги нам обмануть дочь мою, а уж мы
тебе слуги за это.
Хватов. Отец хочет обманывать дочь! Это я впервые отроду слы­
шу; да на кой тебе черт это? Вот как наша братья молодцы
красоток обманывают, это я часто видал и сам делывал; полю­
бить, обещать жениться и тем поймать за сердчишко, а после
бросить, это наше дело.
Влас. Ну, коли ты эки дела ломаешь, так наше-то тебе плевое де­
ло; а мы тебе за это кланяемся рубликов пять, шесть, десяток.
Хватов. Еще и деньги сулят; о, за десять рублей и не наш брат
солжет. Да где ж деньги-то?
Влас. Вот они.
Хватов (езяз). Давай сюда, сказывай только, что тебе надобно?
Ты увидишь, что Хватов так солжет, что иглы не заточишь.
Влас. Пойдем же, я все тебе растолкую, смотрите же, не пробол­
тайтесь; да я вижу Анюту, пойдем.

Явление 4
Парамон, Исавна и Анюта.

И с а в н а. Анютушка, друг мой! не грусти; ну, об чем ты взгоревалась? Как бы ты знала, как Парамон Евсигнеич тебя хвалит и
как Аксен Парамонович тебя любит! ну, слышь ты, души в тебе
не слышит. Подумай-ка, Анютушка! какой мы тебе к свадьбе
сарафан сошьем! какий я тебе подзатыльник вынижу из бисе­
ру да из стеклярусу, а подубрусник из пронизок.
Парамон. А я, ведашь ты, ниток восемь подарю тебе янтарей на шею.
Исавна. Подпояшу тебя золотым поясом и накрою фатой канаватной.
Анюта. Ах, матушка, мне ничего не надобно; мне белый свет не мил.

Явление 5
Те же, Влас, а потом и Хватов.

Исавна. Влас Потапьевич! посмотри, как Анюта горюет.
Анюта. Батюшка!
Влас. Что те надо? да говори без слез. (Парамону, тихо.') Мы уж
все сладили. (Анюте.) Ты все о Матюхе-то плачешь? Эка рева!
да перестань же, я этого не люблю.
— 402 —


Действие четвертое

Хватов. Что за деревня проклятая! с ног сбился, искав старосты,
да нигде его не вижу.
Влас [скинув шляпу). Я здесь, чего поволишь?
Хватов. Я ничего, да барин тебя часа два, как спрашивал.
Влас [будто испугавшись). Ахти! беда какая!
Хватов. То-то беда какая, как бы не я, было бы тебе от баринато! ты тут бражничаешь с гостями, а за тобою дело стоит. Какий у вас там есть Матвей!
Влас. Есть-ста у нас Матвей.
Хватов. Он валялся у барина в ногах, просил жениться, и барин
велел тебе его сегодня же женить, а мне велел быть отцом по­
саженым.
Анюта. Ах, я отдыхаю; это ангел, а не барин.
Влас. Мы от барского приказу не прочь.
Хватов. Да велел тебе все отпустить на свадьбу из барского по­
греба, только он долго смеялся, глядя на этого Матюху. Тьфу,
пропасть какая! мужик в сером кафтане, как будто путный
человек, знает любовь.
Анюта. У мужика такое же сердце, как у барина.
Хватов. Барин велел свадьбу играть в людской избе, смотри ж,
староста! развертывайся: ведь я на свадьбе-το буду, у меня из
барского-то погреба всего подавай, я хочу, чтоб было на этой
свадьбе разливанное море. Ха, ха, ха! как теперь гляжу на это­
го мужика, как он около барина ерзал, ревет да плачет. Поми­
луй, барин, я умру, если за меня не велишь выдать Маланью,
Викулову дочь...
Анюта. Ах, злодей! сгубил меня.
Хватов. Что этой девочке сделалось?
Анюта. Матвей любит Маланью, а меня обманывает.
Хватов. Ага! видно Матвей ее за сердчишко задел! полно, девоч­
ка, прокуратить-то; ты ведь не первая, которую обманывают.
Как на всех тех жениться, на кого мило поглядываешь, так
женами-το разве пруд прудить, а больше одной жены иметь
нельзя; так и пришло нашему брату, проворному парню, же­
ниться на той, которая всех тебе милее. Смотри ж, староста,
поворачивайся проворнее, у меня коли что не будет готово, то
я так поверну, что закрехтишь. [Власу, тихо.) Ну, видишь, мас­
тер ли я лгать.
— 403 —


Бобыль

Явление 6
Влас, Исавна, Анюта и Парамон.

Анюта. Матвей женится на Маланье! обманщик! того ли я ждала
от тебя? Ах, пропади жизнь моя! бедная, несчастная Анюта!
Влас. Вот, Анюта, ты видишь, какой мошенник Матюшка! уж отец
твой на взвей ветер слова не скажет. Недаром у меня к нему
сердце не лежало, а ведь сердце-το вещун человеку.
Исавна. Пропади он, проклятый, за все головы; да у него и душато плутовская. Как ты могла полюбить экого вора, Анюта?
Парамон. Да у него, ведашь ты, и все не по-людски; он того и
шнырит, окаянный, чтоб беды накутать, как басурман поганый,
кобенится, да ломается, и поступь-то у него, ведашь ты, самая
сатанинская.
Исавна. Чего и ждать доброго от злодея! полно, Анютушка, грустить-то, плюнь на экого скареда; не замай, Малашкина голова за
ним пропадет, поживут, да оголеют, да, как червяки, и угаснут.
Влас. Лихая трава из поля вон, туда им, окаянным, и дорога. А ты,
Анютушка, поверила бобылю! ну, станет ли правду говорить
запропалая животина. Как бы в нем было хоть на грош путно­
го, то бы хоть уж гунишка-то на нем была; у кого нет ничего,
тот, Верно, плохой человек. Знать, что у него душа-το крива,
так ни в чем ему и спорыньи нет. Дурочка, вот каково не слу­
шать отца да матери! что теперь слезами-το возьмешь? а Матюшка-то только что тебе ведь насмеялся.
Анюта {плача). Помилуйте, не надрывайте меня пуще, либо вы­
рвите из меня мое сердце, только не говорите мне больше о
Матвее, он мне теперь стал противнее всего.
Влас {Парамону). Вишь, каково я повернул. О, в ком есть ум, все
сделает.
Парамон {Власу). Вижу, ведашь ты, вижу, уж я теперь о деньгах-то ни слова.
Влас. Коли тебе Матвей противен, Анюта, так я не заикнусь об нем.
Примемся же мы теперь за Аксена, он не хуже твоего бобыля.
Анюта. Не хуже! это сердце мое заведает.
Исавна. Обману от него уж не жди, Анюта!
Парамон. Куды ему, ведашь ты, он и правды-το мало смыслит.
Влас. А если заберет в голову блажь какую, так Парамон вмиг
оттуда у него высадит.
— 404 —


Действие четвертое

И с а в н а. Ты будешь за ним, как красно солнышко, чего ни захо­
чешь, все у тебя будет: в красне-το ли, в хороше-то ли похо­
дить; кусу-το ли сладкого поесть, всем напитаешься, чего ду­
шенька твоя пожелает, а Матюшка с Малашкой, на твое житье
глядя, от зависти лопнут.
Влас. Так-то и надо. Пусть казнятся; не проводи добрых людей.
А ты, Анюта, на эту шерашь глядя, и взглянуть-то на них не
захочешь, ха, ха!
Парамон. Да только ли, что это, ведашь ты, я на зиму поеду в
Питер, да и Анюту с Аксеном с собой возьму, там-то она
наглядится всячины; уж не деревне нашей жбан! а чтоб еще
веселее было, так свожу их там в комедь; тут, ведашь ты,
бают, так трелюдятся, что, раз поглядя, и век не забудешь:
хе, хе, хе!
Влас. Ну-тка, Анюта, благословясь, да поди за Аксена-то.
И с а в н а. Поди за него, милое дитя! ну, скажи же мне; ведь не
будешь плакать, что мы тебя выдаем за Аксена?
Анюта. Какие безжалостные люди, батюшка!
Влас. Что, Анютушка, что? Ты хочешь мне сказать, что ты теперь
с радостью идешь за Аксена?
Анюта. Они меня до смерти замучат.
И с а в н а. Говори же, мое милое дитятко!
Анюта. Когда вам этого уж очень хочется, так делайте, что хоти­
те; выдавайте, не только за Аксена, хоть за черта; видно, что
уж нечем пособить моему горю.
И с а в н а. Ай, милое дитя! как я рада, что ты образумилась.
Влас. Мы сегодни же вас и обвенчаем.
Анюта {испугавшись). Сегодни же?
Влас. Не пугайся, не пугайся, ведь замуж выходить не страшно;
спроси у матери, она это знает.
И с а в н а. Знаю, дитятко, знаю; поверь же матери. Мать худу не
научит.
Влас. Пойдем же, Евсигнеич! приготовим, что надо. {Тихо, Пара­
мону.) Сладили, все стало по-нашему.
Парамон. Все ладно, ведашь ты, побежать же, чтоб Аксен-то
мой куда не запропастился. {Уходит.)
Влас. И ты, Исавна, попроворь же, а я пойду к барину, видишь,
надо дело делать. Боярин велел выдать из погреба.
— 405 —


Бобылъ

Явление 7
Анюта {одна). Насилу они меня оставили, я было совсем от них
задохлась. Ах, Матвей! погубил ты бедную Анюту. Куда дева­
лось это время, как мы с ним ели землянику. Теперь-το я узна­
ла, что мне правду говорили, чтоб девка парню никогда про
любовь не объявляла; да как утерпеть, когда любишь? Я все
забыла, слушая... Как бы я его увидела, я б так его разбранила,
чтоб на мир слова не оставила. А Малашку я бы по щекам
разбила, если бы она мне теперь попалась. Да она чем винова­
та, что Матвей ее больше меня любит? Нет, она-то и злодейкато моя. Она-то меня и съела. Без нее Матвей наверное был бы
моим мужем.
Явление 8
Анюта и Матвей.

Матвей {держа деньги в шляпе). Анютушка, душа моя! я тебя без
души стал, искавши.
Анюта {с досадою). Полно, меня ли ты искал?
Матвей. Да кого ж, Анюта?
Анюта. Спроси-ка себя, не забыл ли ты? Нет ли у тебя кого ми­
лее меня?
Матвей. Милее тебя? да ты шутишь или балагуришь?
Анюта. Где, сударь, мне шутить с вами? Вы, сударь, нынче у ба­
рина в милости, так бедной Анюте и говорить с вами не сметь.
Матвей {в сторону). Почему она узнала, что баре мне денег нада­
вали? {Ей.) Да разве я негоден стал от того, что барин ко мне
милостив? Мне кажется, я тот же Матвей. Вглядись-ка в меня
хорошенько, я нимало в лице не переменился.
Анюта. Лицо-то твое то ж, да сердце-το нет.
Матвей. Перекстись, Анюта! неужто льзя вынуть сердце, да на
место его другое вставить?
Анюта {с сердцем). Не другое вставить, обманщик! как будто не
понимает моих речей; полно душою-то кривить, я знаю все твои
дела, злодей! не прямись, как береста на огне. Да зачем же ты
улещал меня? Зачем ты приставал ко мне, чтоб я тебя люби­
ла? А узнав, ты меня покидаешь и женишься на другой.
Матвей. На другой? да кто тебе намолол этакого вздору?
— 406 —


Действие четвертое

Анюта. Тот, кому я верю больше тебя; поди к своей невесте и с
нею разговаривай, а со мною нечего тебе говорить, я лучше
хочу черта видеть, нежели тебя.
Матвей. Да ты взаправду разозлилась, Анюта! да что я тебе
сделал?
Анюта. Что он сделал? Моей мочи нет, не ты ли хотел на мне
жениться?
Матвей. Я и теперь хочу.
Анюта. Да я другой-то женой быть не хочу; ты, пожалуй, рад и
на трех жениться, кабы льзя тебе да можно было.
Матвей. Да о какой другой жене ты говоришь, я не знаю.
Анюта. Ты не знаешь, бедненькой, да я знаю! Знаю, Матвеюшка,
знаю все твои плутни, да хоть бы ты не ругался над моею голо­
вой. Что ты меня, как дуру, из ума выводишь? Что ты притво­
ряешься передо мною, будто ничего не знаешь? Ах, Малашка
проклятая! заела ты мою головушку. Чем она тебе лучше меня
показалась? Да я уж об этом ни слова не говорю; иногда пока­
жется и сова лучше ясного сокола, так ведай же и ты, что я
сама иду сегодня замуж за Аксена.
Матвей. А, так вот ты к чему и Малашку-то пригнала, чтоб чемнибудь да вывернуться, что на Аксеновы деньги у тебя душа
разгорелась! а я, как попест, смотрю да дивлюсь. Ан она свора­
чивает с больной головы да на здоровую... Эки она ко мне лясы
подпускает! Видно, ты с отцом-то из одной глинки вылеплена.
Видно, яблочко-то от яблонки не далеко пало.
Анюта. Ах ты, негодный! сам же ты виноват, да еще и шумишь
на меня? Только я тебе не дура досталась; твои промысла-то
с Малашкою на то и были, чтоб меня батюшка поколотил за
любовь к тебе. Это было надобно твоей Малашке, да лих не
удалось.
Матвей. Нет, врешь, Анюта, выдумай что-нибудь похитрее, а этим
от меня не отойдешь, совесть-то есть, так-то де неловко ото­
гнать, он-де на нас много работал, так добры люди осудят, а
так, де, этот крюк ввернем, так его же все будут бранить, а мы
свое взяли. Ай, Анюта! где ты научилась этому? За хорошее
ремесло принялась, нечего сказать.
Анюта. Да долго ли этого будет? Ты еще и дражнишься? Так вот на
зло тебе я за Аксена-то выйду, а Малашке не бывать за тобою.
— 407 —


Бобыль

Матвей. Да черт ее возьми и с твоим Аксеном.
Анюта. Не брани его, он честнее тебя.
Матвей. Знаю, что честнее, потому что у его отца денег много.
Анюта. Если б я лакома была до денег-το, я бы, ни слова не гово­
ря, за него вышла, да пока я думала, что ты честный человек, я
не смотрела ни на что, ни на брань батюшки с матушкой, хоте­
ла все стерпеть, все перенесть, мало ли они мне и грозили, и
бранились, и уговаривали, и улещали, ничто не помогло; я гру­
стила, тосковала, плакала и хотела на себя руки положить, если
за тебя не выдадут. Что ж привязало меня к тебе? Богатство
твое, что ли? Так у тебя, кроме этого кафтана, ничего нет, а ты
чем мне за это платишь? Поди от меня прочь и не говори со
мною ни слова, я буду век плакать, что я тебя любила и что
враг меня дернул это тебе сказать, ты теперь можешь насме­
хаться надо мною; я знаю, чем мне досаднее, тем тебе веселее,
и я бы не хотела показать моих слез, да что мне делать? Я их
унять не могу, на, смотри на них, пей их, коли они тебе сладки,
да и Малашке своей отнеси.
Матвей. Анютушка! сделай милость, скажи мне, кто тебе ска­
зывал?
Анюта. Не скажу.
Матвей. Так поэтому ты не хочешь выведать правды?
Анюта. Я уж ее выведала.
Матвей. Так я тебе говорю, что на меня солгали.
Анюта. Солгали?
Матвей. Вот те Бог, что солгали.
Анюта. Стань-ка прямо, я на тебя погляжу.
Матвей. Гляди сколько хочешь, а это сущая ложь.
Анюта. Ага, змей горыныч! глаза-το у тебя что-то часто заморга­
ли. Нет, злодей! душа-το твоя очень нечиста.
Матвей. Твоя разве, как сажа, вымарана, что ты меня против
солнца-то ставишь? Я бы хотел посмотреть, как бы ты, глядя
на него, не заморгала.
Анюта. Нет, коли бы ты был прав, так бы ты и на солнце глядел,
не смигнувши; правда-το ведь светлее солнца, да что ты тут
стал! я чаю, барские холопья ждут тебя, чай, все собрались на
твою свадьбу.
Матвей. На какую свадьбу? В уме ли ты, Анюта?
— 408 —


Действие четвертое

Анюта. Разве ты с ума сошел? Отвяжись от меня, черт с тобою!
Матвей. С тобою разве черт. Что ты черкаешься? Поди черкай
своего Аксена, видишь, он тебе очень мил стал.
Анюта. Что ж ты на меня раскричался? Ведь я не Малашка твоя.
Матвей. Да ведь и я не Аксен твой дурак.
Анюта {отвернувшись}. Я не хочу с тобою говорить.
Матвей {отвернувшись}. А я и глядеть-то на тебя не хочу.
Анюта {так же}. Я так зла, чтоб всего его искусала.
Матвей {так же}. Она что-то ворчит, только я ее не слухаю.
Анюта. Он, верно, на меня глядит, только я на него не взгляну.
{Украдкою оглядываются.}
Матвей. Я уйду, пусть ее бесится одна.
Анюта {обернувшись}. Куда ты идешь? К Малашке?
Матвей. Да, к Малашке, и вот понесу ей полну шляпу серебря­
ных денег.
Анюта. Понеси, понеси, она, увидя деньги-то, еще больше тебя
полюбит.
Матвей. Посылаешь ли ей челобитье?
Анюта. Черную немочь я ей посылаю.
Матвей. Ну, прощай же, Анюта! понести ж твою посылку к ней,
да только скажи, к которой Маланье? У нас в селе целых четы­
ре Маланьи.
Анюта. К твоей невесте, к Викуловой дочери.
Матвей ушел.

Анюта. Он пошел, а я ему глаз не выцарапала.
Матвей {воротясъ}. Анюта!
Анюта. Зачем же ты воротился?
Матвей. Да Викул-то с женою и с дочерью еще вчерась ввечеру
пошли в город с ягодами, так искать-то их далеко.
Анюта. Ахти! и впрямь так, уж не Парамон ли, согласясь с ба­
тюшкою...
Матвей. Да тебя и обманывают.
Анюта. Да как же мне сказывал барский холоп, что давиче меня
целовать хотел, что ты у барина выпросил и свадьбу в люд­
ской избе играть.
Матвей. Да я с барином о свадьбе ни слова не говорил.
Анюта. Да батюшка побежал в барский погреб.
— 409 —


Бобыль

Матвей. Верно, Анютушка, они сладились нас помутить, чтоб
ты, на меня осердясь, вышла за Аксена; ну, променяю ль я тебя
на кого-нибудь? Да я из всего околодка всех Малах не возьму
за тебя; то-то давиче старики-то, вместе обнявшись, и целова­
лись; ну, я отгадал, что не к добру, а с холопом-то мы после
тебя побранились, так он с сердцов-то на меня и наляпал. Экие
люди есть на свете!
Анюта. И мне что-то это кажется не так.
Матвей. Полно, Анюта, плюнь на это.
Анюта. Так; Викул еще не бывал и Маланьи в селе нет. Эк, было,
меня поддели? А батюшка-то с матушкой и горы было на тебя
понесли, а Парамон-то все им поддакивал.
Матвей. Так помиримся же, Анютушка!
Анюта. Ин, помиримся, Матвей!
Матвей. Я, было, бежал к тебе показать, смотри-ка, мне Бог дал
какую пропасть денег.
Анюта. И подлинно много.
Матвей. То-то же, голенькой ох, за голеньким Бог. Смотри-ка,
было, как нас поссорили, да добро, побежим-ка к старикам-то
твоим, они ахнут, увидя эти деньги, теперь и у меня есть кока с
соком, авось, хоть этим я приду старосте по сердцу.
Анюта. Уж теперь, Матвей, меня не обманут, чуть было я не по­
палась в чертовы лапы. Ведь эти деньги ты должен отдать мне?
Матвей. Кому ж, что не тебе. Я для того-то им и рад, пусть отецто твой хлопочет, как хочет, мне теперь и приданого за тобой
не надобно ни на полушку.
Анюта. Так подай же их сюда, я спрячу.
Матвей [высыпав в платок). На вот!..
Анюта. Пойдем же вместе к батюшке, что-то он мне скажет? Неужли и теперь будет говорить, что ты женишься на Маланье?
Матвей. А чего доброго?
Анюта. Пусть же говорят, что хотят, только уж меня больше не
проведут.
Конец четвертого действия


Действие пятое

Явление 1
Парамон и Аксен.

А к с е н. Да, вот какой! я бы тестера четыре снял. Ведь мы игралито в урывы; моя битка-то первая жохом легла. Теперь, чай,
ребята все мои бабки расхватали, да и кону-то тарах дали.
Парамон. Экой пострел! ведашь ты, черт ли теперь в бабки
играет?
Аксен. Да, как не черт? Все наши ребята играют; теперь где мне
бабок-то взять? Ведь ты не купишь?
Парамон. Дурак вислоухой!
Аксен. Да, вислоухой! хоть бы битки-то ты дал мне подобрать!
ведь битки-то у меня свинчатки.
Парамон. А вот я тебе такую отвешу свинчатку по уху, что ты у
меня растянешься на сырой земле, ведашь ты, я баю не о баб­
ках. Ступай-ка жениться. Анюту-то мы убаюкали.
Аксен. Да, убаюкали, а бобыль-то что? Он только и знает, что
кулаки вострит на меня, да так на меня поглядывает, как словно
ты на батраков, когда их таскать захочешь; да он говорит еще,
что Анюте плевать на Аксена, что ты, бачка, жид, что богатые
мыши сидят в крупах, как в деньгах; да и черт знает, где все
упомнишь. Смотри ж, бачка! ведь ты мне велел жениться-то
на Анюте, так пусть Матюха-то за то колтит тебя, а не меня.
Парамон. Не бойсь, дурак, не бойсь, уж мы Матюху-то отделали
на обе корки.
Аксен. Ой ли? Ай, бачка! так уж ты колотил Матюху-то?
Парамон. Вот, стану я руки марать об этаку животину! Вишь,
Анюта проведала, ведашь ты, что Матюха-то мошенник, так
теперь идет за тебя сама.
Аксен. Сама? так я и женюсь на ней?
Парамон. Уж нонче женишься, я те в том; ведь я те, проховый,
затем и сочил; ведь Анюта-то гораздо лучше твоих бабок, ве­
дашь ты.
— 411 —


Бобыль

А к с е н. Ведашь ты, Анюта лучше бабок! так, бачка, так!
Парамон. Смотри ж, ведашь ты, как женишься, так в бабки-то
уж не играй.
А к с е н. Ну, так я, как женюсь, буду только вороньи гнезда разорять.
Парамон. И того не надо, ведашь ты, это не годится.
Аксен. Так, женясь на Анюте, что ж мне делать-то, бачка?
Парамон. Уж она те научит, ведашь ты.
Аксен. Научит, бачка? да ты вот чему ни учишь меня, все де­
решься, ну, как и она так же меня учить будет? Я и от твоих
колотушек чуть не оглох, а как вдвоем-то будете колотить, так
я буду совсем глухая тетеря.
Парамон. Ты не глухая, а глупая тетеря, ведашь ты; она те бу­
дет беречь да лелеять.
Аксен {весело). Беречь да лелеять.
Парамон. Целовать да миловать.
Аксен {прыгая с радости). Целовать да миловать! ну же, бачка,
жени меня поскорее, а то ведь охота пройдет, я опять убегу в
бабки играть.
Парамон. Что ты будешь делать с разинею? Что ты ему ни бай,
а он все свое городит, вот толкуй ему, что хошь, ни на что у
него догадки нет.

Явление 2
Те же, Влас и Исавна.
Влас {Исавне). Да зачем же ты ее одну оставила? Вот теперь ее
ищи да свищи.
Исавна. Да я побежала в избу, сам же ты велел.
Влас. Велел, да разве у тебя у самой ума нет?
Исавна. Ум-το есть, Потапыч!
Влас {передразнивая). Ум-το есть, Потапьевна, да, видно, его на ту
пору черт съел. Смотри ж ты у меня, если Анюта встретится с
Матвеем, то ты у меня прощайся с своими боками. Смотри,
пожалуй, Парамон Евсигнеич! упусти из рук Анюту.
Парамон. Анюта твоя, ведашь ты, как клад не дается.
Исавна. Да вот как враг у меня на ту пору память отнял, чтоб ее
с собой взять.
Влас. Ворона разнокрылая, да для чего ж мы и ладили-то?
— 412 —


Действие пятое

И с а в н а. Что делать? На грех мастера нет.
Влас. Что ты станешь с этой бестолковой головой?
Парамон. В самом тебе ладу-το нет, ведашь ты.
Влас. Как? Во мне ладу нет? Да что ж мне делать-то?
Парамон. Тебе бы надобе, ведашь ты, самому не зевать, а на
Исавну надеяться нечего; жена умне мужа не бывает.
Влас. Послушай, Парамон! коли уж я мало для тебя ладил?
Парамон. Мало ли, много ли, только Анюта-то запсалась и Бог
знает куда, а ведь я дал деньги, ведашь ты, а черт те знат, уж
не нароком ли ты позабыл?
Влас. Что? Нароком? Парамон! курицу три деньги дать, да и у
той сердце есть.
Парамон. Да что ж ты задумал, ведашь ты, кочевряжиться, что
ли, надо мной? Так я те не чурка достался; смотри, пожалуй,
он же меня, как дурака, ведашь ты, за нос водит, да он же и
голову кверху поднимает. Я, брат, ведь деньги дал, так ты от
меня не отъедешь, ведашь ты.
Влас. Да разве я твоими деньгами-το покорыстовался, что ли? Ведь
одни деньги-то твои и вяжут меня, а без того, черт ли бы мне
велел отдать девку за такого неотесаного болвана, каков твой
сын. Что ни говори, а девка-το посмотрит, посмотрит на лешего-то, да за неволю вздурится, ведь золотое-то платье на гряд­
ке, а дурак-το на шее.
Парамон. Ан, оно так-то и есть, ведашь ты, так ты только что
меня морочишь да казокаешься, да деньги-то у меня вымани­
ваешь, аль разжихариться этим хоть?
Влас. Что ты же из полушки давишься, так и всех по себе мекаешь.
Парамон. Да где ж Анюта-то твоя, подавай нам ее сюда, а без
этого я не честью с тобой поступлю, ведашь ты.
Влас. Не честью? Да что ты это затеял? Что ты богат, так неужто
всему околодку тебе кланяться! да коли ты такий шустрый,
так не честью-то я и сам провожу, ажно хребет затрещит.
Парамон. А вот, ведашь ты, я те вмиг покажу, что я мастак вашу
братью и по усам гладить, коли ты зафоркал, то я так хвачу,
что скулы зазвенят.
И с а в н а {став между ними). Ах ты, наян провальной! да что ты у
меня на мужа-το наскакиваешь? Да разве у меня Бог отнял силу
в плечах, да я сама растянусь на месте, а мужа не выдам.
15 Зак. 4334

— 413 —


Бобыль

Парамон. Исавна! прочь поди, не твое дело, ведашь ты, зашибу.
Влас. Что? Жену мою трогать?
Исавна. Не мое дело, когда на мужа нападают? Какая жена мужа
выдаст, а я тебя чем ни попадя, я тебя всего искусаю за мужа,
коли сила не возьмет; откачнись без греха, а то быть тебе либо
без глаз, либо без бороды.
А к с е н. Что, бачка? Это не батраки, да не я; нас-то ты потаски­
ваешь по своей воле, а тут что взял?
Парамон {толкнул его). Пошел ты, негодная животина! я тебя...
А к с е н. Да что ж ты так больно толкаешься? Вишь, у них грыб
съел, так и хочешь все на мне выместить; разве я виноват, что
они тебе драться не даются.
Влас. Да об чем еще ты разорался так? Может, еще Анюта и не
видала Матвея, так дело-то и не испорчено.
Парамон. Да ведь ты сам, ведашь ты, говорил, так и я, на тебя
глядя, то ж подумал.
В л а с. Я подумал о своей дочери, так мне и подумать-то можно, я
крикнул на жену свою, так я ей муж, для чего мне не кричать
на нее? А тебе в чужи дела и мешаться-то бы не надобне; да
вот и Анюта идет, ахти, и Матюха с ней, да и холоп-то тут же;
пропали мы теперь, все перепорчено.
Парамон. Уж недаром, ведашь ты, меня сердце взяло.

Явление 3
Те же, Анюта, Матвей и Хватов.

Анюта {отцу). Что это, батюшка, годится ли вам меня, бедную,
обманывать и с Матвеем ссорить? Ему и во сне не грезилось
жениться на Маланье.
Влас {Хватову). Не выдай нас. {Вслух.) Да ведь вот он от барина
приходил, хошь у самого спроси.
Матвей. Да он-то и говорит, что вы на меня взвели эту небылицу.
Влас. Как-ста небылицу? Да ты ведь при Анюте прибег сюда, я
уж и в погреб сходил.
Хватов. Полноте, старики, пустошь-то городить. Разве не вы меня
научили все это сказать? Забыл ты, староста! ты еще и денег
мне дал.
Влас. Так подай же мои деньги назад.
— 414 —


Действие пятое

Хватов. Нет, право? Как не назад! я свое дело сделал, солгал
точно так, как тебе хотелось, а ведь я не рядился все лгать,
надобно когда-нибудь и правду сказать.
Парамон. Да разве они тебе за правду-το также заплатили?
Хватов. Нет, я лгу только за деньги, а правду говорю даром,
однако ж мне недосуг с вами вздор молоть; меня барин по­
слал, так надобно его приказ исполнить. [Уходит.)

Явление 4
Те же, кроме Хватова.

Влас. Вот, Исавна! ан, мои-то слова и сбылись, а все ты это про­
мигала.
Парамон. Кабы ты сам меньше мигал, ведашь ты, так бы не то
и было.
Анюта. Посмотри-ка, батюшка! как Матвей-то меня любит! ему
Бог дал денег, он их тотчас ко мне и принес; вон сколько.
Влас. Ахти! да все серебряные. Да где ты взял эку пропасть?
Матвей. Где ни взял, да взял; ну, что теперь скажешь? Есть ли
чем мне жену кормить?
Влас. Да где ты деньги-то взял? Я это знать хочу. Полно, не под­
тибрил ли ты где их?
Парамон. Да, ведашь ты, и взаболь так; памяташь ты, он похва­
лялся? Так, чтоб чем-нибудь да укусить меня; он, верно, это
меня обокрал.
Матвей. Не с ума ли ты сошел, старый пес?
Парамон. Да неча, старый пес! Я те знаю: ты хоть голо, да зло.
Влас. Да чуть ли не так, Парамон? и я теперь вспомнил, что он
похвалялся, а денег-το видишь какая охапка.
Матвей. И ты, староста, тут же! я сроду ничего не крадывал.
Влас. Крадывал ли ты, не крадывал ли, только, верно, ты Пара­
мона обокрал.
Анюта. Батюшка! как это думать?..
Влас. Молчи, негодная!
Исавна. Досталось было мне за тебя, да теперь ты у меня в ког­
тях; я тебя из рук не выпущу.
Парамон. Свяжем-ка его, ведашь ты, чтобы он не ушел.
Матвей. Меня связать?
— 415 —


Бобыль

Влас. Да, тебя связать, да и теперь же скажешь, не бойсь, где ты
деньги взял?
Парамон. Чего где взял, ведашь ты, где взять, коли не у меня?
Аксенка! сойми-ка с себя опояску-то.
А к с е н. Опояску снять! изволь, бачка!
Анюта. За что его вязать, батюшка?
Влас. За что его вязать? Матушка, уж и ты; не вместе ли с ним на
добыче-то была? Подай-ка сюда опояску-то. Парамон, пособи мне!
Парамон. Как не пособить, ведашь ты.
Матвей. Смотри, брат староста! чтоб не было озадков.
Влас. Не грози, Матвеюшка! я с твоих-то гроз вишь, каков взрос.
А вот я тебе, руки-το скрутя, да с понятыми в город отошлю.
Анюта. Чем в город, лучше к барину, у нас барин здесь.
Влас. А вот я языку-το твоему дам каши, забудет он у меня бол­
тать. [Вяжут Матвея.) Пока в город-то спровадим, в то время
и свадьбу сыграем. Так ли, Парамон Евсигнеевич?
Парамон. Дельно, ведашь ты, дельно, а как свадьбу сыграем, я
прощу ему эту покражу, а без того и не думай.
Влас. Покайся с доброй воли, так я и понятых сбирать не стану.
[Исавне.) А ты пошла домой, да наряжай Анюту к венцу.

Явление последнее
Те же, Честин, Евгения, Хватов и Анисья.

Че ст ин. Что это? Староста! за что вы его связали?
Парамон. Помилуйте, сударь! он обокрал меня; вот видите, сколь­
ко денег у него?
Евгения [Честину). Это те деньги, что мы ему дали. Не врешь
ли, полно, ты? Поймал ли ты его?
Парамон. Я не поймал, сударыня! ведашь ты, я еще и дома-то не
бывал, да уж верно знаю, что он меня обокрал.
В л а с. И я слышал, как он похвалялся.
Честин. Развяжите его. [Развязали.)
Евгения. Как же? Ты дома не был, а знаешь, что тебя покрали?
Парамон. Да, боярыня! кроме меня, ведашь ты, ни у кого в селе
серебряных денег нет.
Матвей. Да у бояр есть, это ваши деньги, что вы мне давича по­
жаловали.
Анюта. Баре Матвею деньги пожаловали!
— 416 —


Действие пятое

Че стин. Матвею! тебя Матвеем зовут?
Матвей [кланяясь). Так, сударь! покойница матушка ваша меня
жаловала, любила, как мать родная. Она меня взяла в дом си­
ротинкою, и я служил ей верою и правдою.
Ч е стин. Так это ты тот Матвей? Хорошо, что я тебя узнал, и я
тебя буду любить.
Матвей [кланяясь]. Благодарствую, барин.
Ч е сти н. Да с чего же староста подозревал тебя?
Μ а т в е й. Я люблю Анюту, его дочь. А он ее сватает за Парамоно­
ва сына; так оттого вся и беда-το на меня всклепана.
Ч е с т и н. Да Анюта-то любит ли тебя?
Анюта. Я давно его полюбила! да батюшка насильно меня выда­
ет за дурака Аксена, вот за этого. Он богат, а Матвей нет.
Ч е с т и н. Слушай, староста! если дочь твоя любит Матвея, а он ее,
так для чего их не женить?
Влас. Воля ваша! мне тут что говорить.
Ч е с т и н. Женитесь, я этого хочу.
Матвей и Анюта (упав к его ногам). Ай, барин! ты воскресил нас.
Влас [Параллону). Ну, Парамон! видишь сам.
Парамон. Как не видать! вижу, ведашь ты.
Евгения (Параллону). Ты у меня вперед никаких обид не делай.
С чего ты это всклепал покражу на человека, который нимало
не виноват? Дурак!
Ч е с т и н. Простите ему для счастья этих молодых людей. Я слы­
шал, ты охотник сад разводить. Ты будешь у меня здесь в селе
садовником, и я тебе дам жалованья вдвое против городского
моего садовника.
Анюта. Так, сударь! нас с ним двое, так и жалованья вдвое.
А к с е н. Вот, бачка! только ты меня даром от бабок-то оттащил, я
бы теперь так-то разве в кон щелкал, инда бы все ребята на
меня зарились.
Евгения [давая илл денег). Теперь вас женят, вот вам на свадьбу.
Ч е с т и н. Сударыня! мне совестно.
Евгения. Пожалуй, сударь, не мешай мне, посмотри, какая па­
рочка предорогая! прикажи им песенку спеть, да поплясать, а
мы на них посмотрим, пускай они при нас повеселятся.
Че стин. Слышите, вам барыня приказывает.
Петь песню русскую одной Анюте или обоим, как хотят
играющие. Плясать должно обоим.

— 417 —


Бобыль

Исав н а. Сокровище мое! как она поет, да и Матюха-то горазд,
собака.
В л а с. И мне, на них глядя, любо стало. Слушай-ка, Парамон! твой
Аксен ни попеть, ни поплясать, ни в дудочку поиграть, так,
видно, ему на роду написано не владеть Анютой. Исавна! семка и мы тряхнем на старости; бояра велят веселиться, так они
на нас не прогневаются.
Исавна. Так, ин, будь по-твоему.
Все поют и пляшут, кроме Парамона и Аксена.

Аксен. Бачка! поплясал бы и я, кабы умел.
Парамон. Чему ты горазд! твое дело не плясать, а отвсюду бе­
гать со стыдом.
Аксен. Ин, побегу ж я в бабки играть. [Уходит.)
Парамон [отходя). Провались ты к черту; деньги-то я только по­
терял, ни дай, ни вынеси.
Че стин [Евгении). Я очень рад, что их забава вам приятна. Ах,
неужели состояние господ столь бедственно, что надобно зави­
довать счастию крестьян своих? Сколь ни утешно делать дру­
гих счастливыми, но если сделанная нами отрада другим напо­
минает нам самим сердечную горесть и скуку, тогда...
Евгения. Ты победил меня; ты не будешь им завидовать, их ра­
дость не будет тебе напоминать, я с восторгом душевным от­
даю тебе мою руку.
Ч е с т и н [целуя ее руку). Ожидал ли я такого благополучия?
Хватов. Неужто мы с Анисьей только должны будем завидовать
и крестьянскому и барскому счастью?
Ч е с т и н. Чего вы хотите?
X в ат о в. Того же, сударь, чего и вам захотелось.
Евгения (Честину). Ведь ты согласишься?
Ч е с т и н. Без всякого сомнения.
X в ат о в. О, так и все дело сделано. [К зрителям.) Здесь женются ра­
зом барин, бобыль да слуга: прошу угадать, кто кого счастливее.
Конец колледии


БРАТЬЯ СВОЕЛАДОВЫ,
ИЛИ

НЕУДАЧА ЛУЧШЕ УДАЧИ
Комедия в пяти действиях

В первый раз представлена была в Москве
на Петровском театре


Действующие лица:

Своеладовы, братья:
Нестор Стратонович.
Крутон Стратонович.
В е т р а н а, молодая вдова.
Бедняков.
Евгения, дочь его.
Иван, слуга Несторов.
Анисья, служанка Ветраны.


Действие первое

Явление 1
Ветрана и Анисья.
Анисья. Видите, сударыня, все мои слова сбылись. Я давно ска­
зывала, что вы гораздо пригорюнитесь, как дело дойдет до за­
мужества.
Ветрана. С чего это тебе так показалось?
Анисья. Ведь все люди, сударыня, помня, что было, смекают и
о том, что будет. Вы за покойника барина выходили с вели­
кою радостию для того, что это было первое замужество; вы
думали вырваться от брюзгливой тетушки; женихом он вас
обожал, да и вам казался ангелом: а как мужем стал, то и
запер вас в четыре стены. Вот и вольность ваша — ревность
тотчас вселяется в голову тех мужей, коих жены любят воль­
ность. Вы ожглись на молочке, теперь дуете и на водицу; вы
вспомнили, что вы со скуки умирали, а супруг ваш лишал вас
всего, чем только можно молодой и прекрасной барыне уте­
шаться.
Ветрана. Я утешалась тем, что могла мужа бесить ежеминутно.
Анисья. У господ это утешение дешево с рук сходит; а у просто­
людинов, слыхала я, что от этого утешения отменно щеки бы­
вают румяны. Эх, сударыня, смерть покойника дала вам всю
свободу. Вы вдова, а при том еще молодая и прекрасная вдова.
Ах! Какое завидное ваше состояние! Я ужасно жалею, что я по
сию пору девка; куда как бы мне хотелось поскорее быть вдо­
вою! Жаль, что без замужества этому быть нельзя. Я бы пока­
зала себя; я бы всех стала пленять, а любить никого. Один бы
мой приятный взгляд всех их перессорил, и я бы находила в
этом ежедневно новые забавы; а в девках, все говорят, что это
стыдно.
Ветрана. А врать и того стыднее.
Анисья {весьма учтиво). Об этом всегда были любимые ваши со
мною разговоры. Так теперь, сударыня, Нестор Стратонович,
— 421 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

который отдал вам этот свой дом для житья и который над
всем на свете шутит, видно, пленил ваше сердце шутя, да и
взаправду хочет быть вашим супругом.
В е т р а н а. Да он... скучно мне.
Анисья. А давно ли, сударыня, любовь породнилась со скукою?
Любовью, сказывают, по сию пору никто еще не скучал. Прав­
да, в любви много мучения, досад и трудностей; да все это пус­
кай и вертится около мужчин; а женщине стыдно этим зани­
маться. Женщине стоит лишь захотеть, то от обожателей отбою
не будет.
В е т р а н а. Чем больше обожателей, тем больше скуки; отвяжись
ты от меня с твоими обожателями.
Анисья. Да здесь их нет ни одного, сударыня.
Ветрана. У меня один из мыслей не выходит, хотя мне и хочется
его не любить.
Анисья. Кто ж он таков?
Ветрана. Кто? Тот, от которого я из Петербурга уехала.
Анисья. А! Это бешеный майор Крутон Стратонович.
Ветрана. Да, он.
Анисья. Ахти! Уж не брат ли он нашему Нестору Стратоновичу? Точно так, и тот прозывается Своеладовым.
Ветрана. Дура! Какая мне нужда, пускай он будет брат ему.
Анисья. Так, сударыня, да ведь вы на него осердились и клялись
по гроб свой его презирать.
Ветрана. Я бы это и сделала, да...
Анисья. Что ж мешает?
Ветрана. То, что ты глупа. Ты думаешь, что любовь заставляет
меня о нем вспоминать? Нет, мщение. Он мне изменил; я
увидела, что он с одною прекрасною девочкою разговаривал
в саду.
Анисья. Вы мне тысячу раз это твердили.
Ветрана. Проклятый мой иск принудил меня скоро сюда уехать.
Я радовалась, что не увижу больше изменника. Ах! Ничто
так не убивает женщину, как стыд, что ее оставляют! По край­
ней мере здесь никто об этом не знал; да вчера в маскераде
одна моя приятельница отдала мне письмо. Он осмелился ко
мне писать!
Анисья. Да почему он знает, что вы в Москве?
— 422 —


Действие первое

В е т р а н а. Не знаю; только пишет, что в потерянии моего иска он
принимает участие; да черт ли мне в его участии? Видно, со­
перница моя его презрила. Ах! Как я этому рада! и чтоб дока­
зать ему, что я умею и могу прельщать, как бы я хотела, чтобы
он своими глазами увидел мою над ним победу. Человек, ко
всему на свете равнодушный, в меня влюблен, и его любовь
извлекла меня из крайней бедности.
Анисья. Так о чем же и думать?
Ветрана. Я таки и не думаю о Крутоне; да мне досадно, что я не
могу видеть, как он обо мне вздыхает, как он мучится этою
мыслию, что я его презрила.
Анисья. Да на что вам это видеть?
Ветрана. На то, чтоб восхищаться его мучением. Ты не пове­
ришь, как приятно видеть злодея своего в таком же бедствии,
какое он мне приготовил.
Анисья. Только чтоб этот злодей был не любовник, поверю, су­
дарыня; а то раскаяние его из сердца вашего выгонит мщение
и поселит жалость; из жалости родится прощение, а из проще­
ния вырастет любовь.
Ветрана. Любовь? {В сторону.) Она правду говорит.
Анисья. То-то же, сударыня! да вы обещались выйти за Нестора
Стратоновича.
Ветрана. Правда, я хотела; а теперь не хочу. Он не стоит моей
любви; его нельзя взбесить, да он же... не говори мне о нем.
Анисья. Так он сам будет говорить о себе; вот он.

Явление 2
Те же и Нестор.

Нестор. Здравствуйте, сударыня! {Целует у нее руку.) Каково здо­
ровье ваше?
Ветрана. Слава Богу! Я здорова, а вы, сударь?
Нестор. О!Я чуть не тресну от здоровья. Кто имеет счастие каж­
дое утро целовать эту прекрасную руку, тот всегда бывает ве­
сел; а веселье есть источник здоровья.
Ветрана. Я этого прежде не знала.
Нестор. Как вам этого не знать, что ваши глаза, ваша улыбка
и мертвого могут воскресить. Знаете ли, что, идучи к вам,
— 423 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

встретился мне случай сделать доброе дело. Скажу вам, что
я видел.
Ветрана. Что такое вы видели?
Нестор. Прекрасную девочку в прегорьких слезах; это меня тро­
нуло; я спросил, о чем она горюет... а девочка та собою пре­
красна! И подумайте, какой-то негодница посадил в тюрьму ее
отца за долг, а бедняжка сироточка осталась одна. Вы увиди­
те, что я из этого сделаю. А девочка та, как ангел, хороша!
Только это странно, что она не хотела идти со мною ни сюда,
ни к отцу, и даже не сказала, где живет.
Ветрана. Она очень умно сделала.
Нестор. Я не вижу, почему бы это было умно. Я бы хотел, чтоб
вы ее увидели; вы бы, право, ее полюбили; она такая прекрас­
ная девочка, что...
Ветрана. Ох! Сударь, если она прекрасна, тем для вас лучше.
Нестор. Для меня, а мне что нужды в том?
Ветрана. Да и мне также. Вы задушили меня похвалами этой
девочки.
Нестор. Да, когда она прекрасна, то неужли мне сказать, что она
дурна.
Ветрана. Дурна ли, хороша ли, вас никто об этом не спрашивает.
Нестор. Да вам нельзя и спрашивать, вы ее не видали.
Ветрана. Да разве нельзя, сударь, говорить вам со мною о другом?
Нестор. Очень можно. Ведь вы знаете, что я вас люблю; вы так­
же меня любите; вы сами это мне сказывали. Когда же свадьба
наша будет?
Ветрана. Вам бы об этом больше всего думать надобно.
Нестор. О чем об этом думать? Послать в церковь сказать,
что мы хотим венчаться; позвать гостей; поехать обвенчать­
ся, приехать домой, сесть за стол, гостей потчевать, кланять­
ся, как будут пить здоровье, встать из-за стола, танцевать, и
потом...
Ветрана. И потом... довольно, довольно, сударь, вы наговорили.
Нестор. Я лишнего ничего не сказал; везде обыкновенно так во­
дится при свадьбах. Да вы больше меня это знаете; вы уже
были раз замужем; а я еще в первый раз женюсь. Мне хочется
сегодня отыскать отца этой девочки. Как же я доволен буду,
если это сделаю.
— 424 —


Действие первое

В етр ан а. Боже мой! Да долго ли? Все эта девушка, да девушка.
Если вам так она нравится, то извольте думать здесь о ней на­
едине; а я ни об ней слышать, ни вас видеть не хочу. [Хочет
уйти, но Нестор ее останавливает.)
Нестор. Постойте, сударыня; мне кажется, вы, рассердись, бежи­
те от меня. Неужли вам досадно, что эта девочка прекрасна?
Я, право, не виноват, что она такова.
В е т р а н а. По крайней мере, сударь, я не так создана, чтоб можно
было шутить на мой счет. Я вам не мешаю смотреть на эту
девочку в оба глаза.
Нестор. Вот это хорошо; вы рассердились на меня за то, что я
увидел.
Ветрана. Я вас прошу, перестаньте меня бесить; или вы тотчас
раскаетесь.
Нестор. О! Сударыня, перед женщинами я великой трус, и отто­
го никогда не раскаиваюсь. Другой, увидя любовницу серди­
тую, тотчас без вины на колена; а я, вместо того, чтоб проще­
нья просить, лучше уйду.
Ветрана. Как! Ты от меня уйдешь? Нет; разве я это сделаю, чтоб
тебе показать, что все твои слова и ты сам для меня ничего не
значат.
Нестор. А как же, сударыня, вы хотите, чтоб я на вас женился.
Мужу надобно непременно что-нибудь значить. Сказать ли вам
правду? Нрав ваш, я не скажу, чтоб был несносен; однако ж,
если вы его не перемените, то, женясь на вас, буду я очень ча­
сто от вас бегать; а вы, чтоб показать, что я у вас ничего не
значу, еще чаще будете от меня бегать: то смею ли спросить,
когда ж мы вместе-то будем?
Ветрана. Никогда! [Уходит.)

Явление 3
Нестор и Иван.

Нестор. Никогда! То-то весело! Надобно думать, что она будет
самая модная жена. Никогда! Это, право, очень забавно! Моя
женитьба будет походить на совершенное вдовство.
Иван. Какой-то, сударь, майор хочет видеть вас.
Нестор. Кто он таков?
— 425 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Иван. Не сказывает, сударь, только я его очень испугался.
Нестор. Отчего?
Иван. Он как две капли воды похож на покойника вашего батюш­
ку. Что прикажете сказать этому майору?
Нестор. Не брат ли это мой, о котором только я слышу, а не знаю
где он, и не видывал его никогда?

Явление 4
Те же и Крутон.

Крутон. Сроду я ни у кого в передней не дожидался. Не прогне­
вайтесь, что я вошел смело.
Нестор. На меня не прогневайтесь, что я вас задержал там.
(В сторону.} Подлинно, он на батюшку моего совершенно по­
хож. (Æ Крутону.} Смею ли спросить, чем могу вам служить?
Крутон. Прежде, нежели я стану говорить с вами, человек, выдь
вон.
Нестор (видя, что Иван нейдет}. Что ж ты стал? Поди.
Иван (отходя в сторону}. Кой черт! Уж не бить ли он моего бари­
на сбирается; только лишь бы услышать, Боже оборони! По
клокам разорвем.

Явление 5
Нестор и Крутон.
Крутон. Вы видите во мне пренесчастнейшего человека; однако я
не с тем пришел, чтоб искать вашей помощи; я пришел вам ска­
зать то, чего бы, может быть, вы никогда не хотели слышать.
Нестор. Я, сударь?
Крутон. Да, вы. Счастливые богачи обыкновенно презирают не­
счастных бедняков; однако я несчастлив не потому, чтоб я не
мог быть благополучен; но, видно, что мне надобно быть не­
счастливым. В молодости моей отец мой почти выгнал меня в
службу для того, что мачеха моя видеть меня не хотела. С того
времени чего я ни перенес! Я служил; пусть все солдаты и на­
чальники скажут, каково я служил. Меня часто награждали,
да это все на воздух пошло; когда я себя беречь не привык, то
о деньгах и думать не хотел, и для того был всегда так же
— 426 —


Действие первое

беден, как теперь. Отец мой, не знаю, за что, запретил даже и
писать к себе; наконец, также не знаю, за что, по смерти своей
он лишил меня наследства и отдал все другому своему сыну,
который родился от мачехи моей...
Нестор (в сторону}. Это точно брат мой.
Крутон. Это известие меня поразило; я взбесился, взял отстав­
ку, поскакал сюда искать этого брата; да проклятая страсть
остановила меня в Петербурге. У меня были тогда и деньги.
Я увидел молодую вдову; она прекрасна, как ангел; но зла, как
дьявол. Она целый год меня, как дурака, за нос водила; и уви­
дя, что я прожился до последней копейки, уехала в Москву, за
что-то на меня взбесясь. Теперь я ничего не имею, кроме изра­
ненного тела и отчаянной души. Здесь я узнал, что какой-то
богач хочет жениться на моей любовнице. О состояние! О день­
ги! Если б я был богат, я был бы любим. Мой отец! Этот тиран,
отнимая у меня все, и по смерти своей меня гонит. Виноват ли
я в том, что смерть матери моей затмила в нем все чувства
родителя; он забыл закон природы. Знай же, что смерть его
затмила и во мне чувствования сына; я хочу отмстить ему в его
сыне; короче сказать, ты тот ненавистный брат, ты похититель
любви моего родителя, моей души, моего имения, ты должен
умереть, или меня умертвить, чтоб ты мог уже спокойно на­
слаждаться всем, что ты у меня отнял.
Нестор. Так ты тот мой брат, которого я давно желал видеть?
Правда, свиданье наше самое братское. Только я на тебя сер­
дит за то, что ты об отце нашем говоришь слишком горячо.
Оставь его и не трогай памяти его укоризнами: что он сделал,
все хорошо.
Крутон. Для тебя.
Нестор. И для тебя также. Он оставил сорок тысяч доходу; а я
уделил тебе из этого двадцать; дело и с концом.
Крутон. Ты еще насмехаешься надо мною?
Нестор. Нимало. Посмотри на эту бумагу; она всегда со мной;
я ее давно сделал; только не знал, как к тебе доставить.
Крутон (читает). Как, ты добровольно отдаешь мне половину?
Возможно ли этому статься? Ты мог это сделать? А! Любез­
ный брат, прости огорченному человеку; я не помню сам себя;
нет, ты не брат, ты отец мой! (Бросясъ к нему, обнимает его.)
— 427 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Нестор. Только этого отца ты чуть не удушил теперь.
Крутон. Благодарность моя.
Нестор. Не стыди меня; за что благодарить? Ты мне брат, и я,
кроме должного, ничего не сделал. Я уверен, что на моем мес­
те будучи, ты сделал бы то же самое. Обойми меня и поцелуй
как брата, который тебя, право, любит. С доходами мне де­
ваться было некуда; я рад, что ты у меня, взявши половину,
возьмешь также и хлопот половину.
Крутон. Нет, я ничего не беру; я хочу по гроб мой зависеть от
тебя, я хочу, чтоб ты мною располагал по своей воле.
Нестор. Нет, брат, этому-то не бывать, я твой брат, а не управи­
тель. Изволь у меня все с рук на руки принять, чисто на чисто.
Ну, послушай же, брат, не прогневайся; у меня одно дело не
меньше этого лежит на сердце. Пойдем, я тотчас назад буду; а
ты подожди меня в саду. (5 сторону.) Поскорей надобно отыс­
кать отца этой девочки; как же буду я этим доволен. Не надоб­
но медлить обрадовать несчастного человека.
Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Нестор и Бедняков.

Нестор. Вы в моем доме, хотя и не живу я в нем. Очень рад я
тому, что мог вам оказать услугу.
Бедняков. Какою благодарностию я вам обязан! Я бы никогда
не мог получить свободы. Бедность моя была столь велика,
что не было никакой надежды к поправлению моего состоя­
ния; я бы сносил ее терпеливо, если б дочь моя... не знаю, где
она теперь? Пустите меня к ней; вы знаете, каким страхом на­
полняется сердце отца? Я был захвачен; осталась шестнадца­
тилетняя девица одна; я приносил ей воду и огонь; она приго­
товляла скудную пищу, а теперь — простите слезам несчастного
отца; а теперь она без пищи. Может быть, прибегает сама не
зная к кому, ищет помощи и находит, может быть, смех и по­
ругание. Позвольте мне обрадовать сию несчастную и вместе с
нею упасть к ногам моего благодетеля.
Нестор. Если я нашел случай извлечь добродетель из крайней
бедности, я не тебе, да себе самому сделал благодеяние, я на­
жил друга. То-то бы я хорош был, если бы пропустил этот
случай. Да пожалуй скажи, неужли это тайна, кто твой заи­
модавец?
Бедняков. Не вините его; он так же беден, как и я, с тою толь­
ко разностию, что он заслуживает гораздо лучшую участь.
Я служил с ним в одном полку, которого он был совершен­
ным украшением; он храбростию своею превосходил всех.
В то время вверены были мне полковые деньги, я имел нера­
зумие по словесным приказаниям их тратить. Полковник наш
убит; другой начальник требовал от меня верного в них от­
чета; но я его на письме дать не мог, и это причтено мне в
преступление. Требовали, чтоб я непременно внес деньги; но
где было можно взять их мне, я кроме жалованья не имел
ничего... Капитан моей роты внес за меня деньги, взяв с меня
— 429 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

расписку; а я, как бы за небрежение, был отставлен; теперь
он сам не имеет ничего; как же не взыскивать ему принад­
лежащего себе? Он избавил меня тогда от беды, то властен
всегда...
Нестор. Да кто этот капитан?
Бедняков. Он теперь майор Крутон Стратонович Своеладов.
Нестор (в сторону). Это брат мой так изволил спроказить. [Бед­
някову.) Поезжай в моей карете к своей дочери, привези ее сюда;
а между тем я хочу тебя попросить...
Бедняков. Повелевайте мною. Одно только чувствование бес­
предельной благодарности могу представить вам в награду ва­
шего благодеяния.
Нестор. В награду? Кто служит ближнему, ожидая награды, тот
помрачил уже сделанное добро, поставя в душе своей ему цену.
Я гнушаюсь тем добром, которое может укорить меня воздая­
нием; и если я чего могу требовать от тебя, почтенный старик,
так это то, чтоб ты мне не отказал принять себе убежище в
моем доме. Будь другом мне; ты доставишь мне удовольствие,
если участь твоя будет успокоена мною. Иван! [Входит Иван.)
Покой, что на ту улицу, к его услугам; карета, стол и все, что
будет ему угодно. [Иван уходит.)
Бедняков. Государь мой!..
Нестор. Неужли ты мне откажешь? Но нет; ты не захочешь меня
так жестоко обидеть. И подлинно, дочь-то твоя, я чаю, очень
тужит; поезжай к ней поскорее.
Бедняков [отходя). Несчастный Бедняков! Мог ли ты сегодня
думать, что найдешь такого Ангела?

Явление 2
Нестор и Ветрана.
Нестор. Этот старик кажется мне весьма добрым человеком:
жаль только того, что добрые люди редко бывают богаты.
Ветрана. Что это, сударь, каждую минуту что-нибудь да есть у
тебя новенькое. Кто с вами приехал и тотчас отправился назад
в вашей карете?
Нестор. Это отец той девушки, за которую вы давиче рассер­
дились.
— 430 —


Действие второе

Ветрана (с злобною усмешкою). Вы таки не преминули исполнить
в досаду мне! Я, кажется, говорила вам ясными словами, что
ваша жаркая похвала этой девушке и ваше отменное попече­
ние об ее отце мне неприятны... Полно, вы любовник самый
отменный: вы утешаетесь, делая мне досады.
Нестор. Да мог ли я подумать, чтоб вас утешало страдание не­
счастных людей.
Ветрана. А что вам этот человек? Близкая родня или вы хотите,
чтоб он сделался вам роднею?
Нестор. Ни того, ни другого по сию пору нет.
Ветрана (весьма сердито). Так что ж, сударь, вас привязывает к
человеку, который вам совсем не знаком?
Нестор. Должность честного человека и сострадание к не­
счастным.
Ветрана (с злобною усмешкою). Ну, сударь, господин честный
человек и сострадатель несчастных! Вы увидели девочку пла­
чущую: как не помочь ее отцу? Девочка эта весьма прекрас­
на: как не броситься со всех ног в тюрьму, чтоб отыскать его?
Привести в своей карете в дом ко мне, зная, что и одне слова
ваши о том меня взбесили. И это ведь все по должности чест­
ного человека?
Нестор. Да, сударыня, хоть гневайтесь, хоть нет, я всегда оста­
нусь при одном чувствовании, которого ничто из сердца мое­
го вырвать не может: всякой человек мне брат. Он страждет:
не хочу, чтоб укорила меня совесть, что я мог ему помочь и
не помог.
Ветрана. Да, совесть ваша, конечно, всегда изволит противуречить любви? О! Я покорная услужница вашей предорогой сове­
сти; однако ж все совестные люди почитают за первое удоволь­
ствие исполнять даже и самые прихоти любимого человека.
Нестор. Я этакой мудреной прихоти и не слыхивал. Прихоть —
не чувствовать к ближнему ни любви, ни сожаления. Верьте
мне, что удовольствие причинять радость ближнему ни с чем
несравненно: это утешение не променяю я ни на что на свете.
Если вы меня любите, вы должны оправдывать во мне это чув­
ствование; оно послужит вам залогом в искренности моего серд­
ца. Поверьте ж мне, что вы сердитесь на меня для того, что
вам хочется сердиться; а внутренне вы мною довольны.
— 431 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

В е т р а н а. Нет, сударь, нет; я и внутренне» и наружно столько огор­
чена вами, что весьма буду рада, когда вы отсюда выйдете вон.
Нестор. Выйти вон! Добро, пойду.

Явление 3
Ветрана и потом Анисья.

В е т р а н а. Он ушел; он не имеет ни малейшего ко мне уважения.
Если бы не благодарность, я бы его проучила; это хладнокро­
вие в нем нестерпимо. Девка! Полно, после этого я ему не долж­
на ничем; но его любовь, его одолжения; это дань моей красо­
те; на что мне прощать ему. Девка!
Анисья. Что изволите, сударыня?
Ветрана. Знаешь ли ты, что я разобижена?
Анисья. Кем, сударыня?
Ветрана. Моим прелюбезным женишком. Подумай, я на него рас­
сердилась; я его выгнала вон; а он — что бы ты думала сделал он?
Анисья. Что ж такое?
Ветрана. И ушел.
Анисья. Ведь вы ему приказали.
Ветрана. Так что ж? Если б он меня любил, он бы видя мое
бешенство, мог и сам разгорячиться.
Анисья. Он вас любит, сударыня, это сущая правда.
Ветрана. Любит, любит; а никогда не разгорячается. Он совер­
шенно деревянный; хоть брани, хоть ласкай его, для него все
равно. Я бы посмотрела, как бы он мне сказал: «Поди вон», — я
бы ему за то глаза выцарапала.
Анисья. Неужли вам хочется, чтобы и он вам выцарапал?
Ветрана. Я бы это лучше снесла. Ведь когда он после образумится, то
будет просить прощения; а я буду иметь удовольствие его простить.
Анисья. Боже сохрани меня от подобного удовольствия.

Явление 4
Те же и Крутон.
Крутон выходит скоро, увидя Ветрану, отскакивает назад.

Ветрана {увидя его, испугалась). Ах! Боже мой! Это Крутон!
Крутон. Так, сударыня, это Крутон. Вам не очень приятно, что
вы меня увидели. А, неверная! Рад я очень этой встрече, рад я,
— 432 —


Действие второе

что могу пристыдить тебя. Скоропоспешен, сударыня, ваш
отъезд был из Петербурга. Может быть, для того, чтоб не ви­
дать противного вам предмета: да кто ж принуждал вас кля­
сться, что вы меня любите? Может быть, вы скажете мне, кто
принуждал меня вам верить? Так поэтому я виноват перед вами!
Кто б, видя эти прелестные глаза, не пленился ими? Кто б, видя
эту привлекательную улыбку, не растаял перед вами от пламен­
ной страсти? И кто б, услыша из пленяющих уст ваших увере­
ние в любви, мог в ней усумниться хотя одну минуту? И если бы
я не испытал тому противного, то и в эту самую минуту сердце
мое заставило бы меня упасть к ногам твоим. Но не думай,
жестокая, чтобы ты могла торжествовать над слабостию моею.
Ты для того меня пренебрегла, что увидела состояние мое по­
верженным в крайнюю бедность. Видно, что наши сердца на­
добны вам тогда, как карманы наши полны. Знай же, что я
богатее теперь индейского Могола; а сердце имею то же.
В е т р а н а. Какая мне нужда в твоем богатстве? Что ты так раскри­
чался, разве я тебе должна была давать отчет в моих делах?
Я уехала из Петербурга для того, что мне захотелось так. Вы
теперь богаты, а я совершенно бедна. Кто вам дал право наве­
дываться о моем состоянии? Как ты смел вздумать, что мне нуж­
но твое богатство? Я потеряла мой иск, я лишилась всего: какая
тебе в том нужда? И ты еще смеешь мне делать укоризны? Вспом­
ни, сударь, прогулку в саду; вспомни, с кем ты изволил гово­
рить, когда я, мимо прошед, ударила тебя опахалом. Прелести
той особы столько заняли вас, что вы даже не удостоили и взгля­
нуть на меня; то и гневайтесь на ту особу, которая заставила
меня противу воли моей презреть неблагодарного, который не
достоин моей нежности. Тебе душа моя была открыта. Ты знал
мое сердце; могло ли оно снесть такую обиду. Теперь не думай,
что я буду столь низка, что оставлю тебя без отмщения. Знай,
что я любима, и любима человеком, достойным моей любви.
Крутон. О сударыня! Я и не сумневаюсь, чтоб ты не была люби­
ма: сердечно рад тому; только желал бы повернее узнать, чем
вы могли уверить вашего любовника?
Ветрана (с досадою). Ты бы желал узнать повернее. Жалкой че­
ловек! Как смешно мне твое любопытство! {Смеется притворно
с злобою.)
— 433 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Крутон. Право, сударыня, вам смешно? Не подумайте, чтобы мог
трогать меня ваш смех! Я напротив того, сам смеюсь вашему
хвастовству. Вам можно в любви поверить? Ха, ха, ха! [Тот же
смех, как и у нее.)
В е т р а н а. Хотя бы вам этого и не хотелось; однако же сталось не
по-вашему. Вы думали найти меня в беспокойстве, в огорче­
нии; вы думали пристыдить меня или, может быть, обольстить
переменою вашего состояния, и заранее уже восхищались ва­
шим торжеством: а вышло, что посрамлен стал ты; как же это
весело! Как же это смешно! Ха, ха, ха!
Крутон. Это не так смешно, как вам кажется; еще ваше торже­
ство надо мною не совершилось. Отъезд твой уверил меня со­
вершенно в твоей неверности; ты думала вечно меня не уви­
деть; смущение твое доказывает, что твоя совесть неспокойна;
а притворный твой смех хочет уверить меня о противном; вот
что смешно. Если б я ничего для тебя не значил, на что ж те­
перешние твои укоризны и чванство о новой любви? Что, суда­
рыня, вы хотели возбудить во мне этим ревность? Ха, ха, ха!
Как это смешно! Что ж вы не смеетесь?
Ветрана. Я! Я смеюсь изо всей силы; и чтоб ты видел, что этот
смех непритворный, так я смеюсь еще и тому, что ты хочешь
показаться мне неревнивым; а внутренно хотел бы съесть сво­
его соперника, если бы его узнал. Ты хочешь уверить меня, что
ты спокоен, когда пламенные глаза твои сверкают, и ты с до­
сады едва говорить можешь. Полно, сударь! Отложи это мне­
ние; тебе ли обмануть меня, меня! Обмануть женщину! Как
тебе такая дерзость в мысль пришла? Ха, ха, ха! Что ж теперь
сам не смеешься?
Крутон. Из всей мочи я смеюсь: ха, ха, ха!
Во все сие время оба смеются притворно с досадою; но здесь
вдруг перестают и смотрят друг на друга быстро, и злобно.

Анисья [в сторону). Что-то будет, а смеяться-то они негоразды.
Крутон. Ах, жестокая! Думал ли я, что ты и по сию пору живешь
в моем сердце?
В е т р а н а. А, изменник! Наконец признался ты мне, наконец я взя­
ла верх над тобою. Теперь-το я чувствую совершенное удоволь­
— 434 —


Действие второе

ствие; теперь-то я могу наказать твое вероломство. Что сударь,
знать, моя соперница тебя презрила, и это презрение застави­
ло тебя опять искать моей любви? — А теперь я тебя презираю.
Ах, как сладка мне эта минута! Я могу сказать тебе все, что
гордость и мщение мне внушают; я вижу твое положение, и
радость моя все на свете превосходит. Почувствуй, как ты уни­
жен стал, думая меня унизить. Кто? Я могла иметь соперницу,
и соперницу, которую ты предпочел мне? Это превосходит вся­
кое злодейство; и чем более меня это убивало, тем совершен­
нее мое торжество.
Крутон. Не думал я, чтоб такая злость обитала в душе твоей.
Кого я предпочел тебе? Я кроме тебя никого не любил, и пусть
гром поразит меня теперь, если я говорю неправду. Тысяча
досад, которые ты за удовольствие почитаешь мне делать, дав­
но принуждали меня потушить пламень в моем сердце. Бе­
шеный твой нрав; желание противуречить мне всегда; всегдаш­
нее с намерением кокетство, чтоб меня мучить ревностию,
ежеминутное выискивание причин, чтоб нам поссориться, —
все это вооружалось против любви моей. Я знаю, что ты беше­
на, упряма, своенравна, веропрашна, зла; но один твой прият­
ной взгляд, одно твое милое слово заставляло меня все забы­
вать. Какому бы я не подвергся мучению, чтоб их приобресть;
я бы недостоин был жить на свете, если бы ты правильно меня
обвиняла.
Ветрана. Правильно ли, неправильно ли — между нами все кон­
чено. Поди вон; я не хочу тебя более видеть.
Крутон. Да по крайней мере позволь мне хотя оправдаться пе­
ред тобою.
Ветрана. Я ничего от вас слышать не хочу. Подите вон, я говорю.
Крутон. О проклятая страсть! Так я вон не пойду.
Ветрана. Как! В моем доме ты смеешь быть так дерзок?
Крутон. Дом этот моего брата: я пришел к нему.
Ветрана. Нестор брат тебе?
Крутон. Да, да, брат, брат! Я не пойду отсюда, разве он мне велит.
Ветрана. Здесь и он сам исполняет мои приказания: он на мне
женится.
Крутон. Так он любовник твой? Прощай, сударыня.
— 435 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Ветрана. Куда ты?
Крутон. Я бегу, чтоб никогда тебя не видать.
Ветрана. Постой, Крутон.
К р у т о н. Я не хочу слушать.
Ветрана. Ты не хочешь меня слушать? Ты не хочешь говорить с
твоею Ветраною?
Крутон. С моею Ветраною! Ах! Что ты мне говоришь?
Ветрана. Нет, ты не любишь меня более.
Крутон. Я не люблю тебя? Можно ли без ужаса мне и помыс­
лить о том? Одна смерть разве погасит во мне тот пламень,
которым душа моя к тебе сгорает; без тебя и жизнь мою я не­
навижу. Однако бегу от тебя, бегу, чтобы не быть мне неблаго­
дарным. Брат мой...
Ветрана. Он соперник твой, ты должен его ненавидеть.
Крутон. Мне ненавидеть моего благодетеля, моего отца? Он мне
даровал то, о чем я и думать никогда не смел; он умел
предупредить меня своими благодеяниями. Я умру, тебя лишась; но не хочу, чтоб он лишился тебя. Ах, оправдай мои
чувствования и позволь мне жизнь мою принесть на жертву
благодарности.
Ветрана. Я теперь совершенно познаю твое сердце. Ты мог
променять любовь на благодарность? Нет — страстная любовь
не смотрит ни на что; всем себе жертвуешь и в том одном
находишь свое блаженство. Если ты хочешь, чтоб я тебе по­
верила; если ты хочешь, чтоб я тебя любила, от тебя зависит
быть счастливым.
Крутон. Как? Я бы мог — что ты мне говоришь?.. (Став на коле­
ни.) У ног твоих клянусь быть по смерть твоим, и для тебя все
на свете забываю.

Явление 5
Те же и Нестор.

Нестор. Ай, брат! Наших? Люблю молодца; прямо по-солдатски!
Ветрана. Как это досадно! (Убегает и за ней Анисья.)
Крутон (в замешательстве). Я стыжусь и смотреть на него.
Нестор. Ха, ха, ха! Как же они перепугались! Право, ты, брат, —
самый смелый служивый. Если ты так проворно нападаешь на
— 436 —


Действие второе

неприятеля, так есть за что тебя полюбить солдатам; только
ведь Ветрана-то не крепость чужая, а наша сестра дворянка.
Крутон. Я так смущен, что и говорить не могу.

Явление 6
Те же, Бедняков и Евгения.

Бедняков (бросаясь к Нестору}. Примите, государь мой, вместо
искренней благодарности слезы обрадованного отца.
Крутон (в сторону}. Ах, Боже мой! Это несчастный Бедняков.
Бедняков (дочери). Евгения! Упади к ногам этого беспримерного
человека.
Евгения становится на колена.

Нестор (не допуская ее до того}. Что вы делаете?
Бедняков. Он возвращает тебе отца, он вырвал тебя из рук го­
нящей нас судьбины. Ужасное несчастие, нищета, голод, лише­
ние прибежища, лишение сострадания, твои лета, совершенная
во всем твоя безызвестность подвергали тебя страшному опы­
ту, в коем неминуемо тяжкая смерть была бы твоею участью.
Но вот спаситель твой! Сам Бог послал его отереть твои слезы!
Ах, государь мой, если бы вы видели, в каком состоянии я на­
шел ее! Бесчеловечный хозяин бедной хижины, где я жил, от­
дал ее в наем другим потому, что ему дороже дали за наем; а
Евгению выгонял уже из нее, не смотря ни на слезы, ни на
просьбы ее. В это время видит она несчастного отца: я выхожу
из вашей кареты; она бросается ко мне, радость и восхищение
не дают места словам; долгое время заключась в объятия, про­
ливали мы радостные слезы. Вот подвиг, достойный вашего
сердца! Хозяин, увидя меня в карете, вдруг стал уверять меня
в своем ко мне почтении; но я, оставя его, спешил исполнить
ваше приказание.
Нестор. Мудрено ли, что глупый сребролюбец, увидя честного
человека в карете, почувствовал к нему уважение; мне вот это
смешно, что в большом-то свете нередко уважают больше ка­
рету, нежели человека.
Крутон. И я был причиною его несчастия! Почтенный старец!
Прости своего злодея, который мог разлучить тебя с дочерью.
— 437 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Я тебя заключил в тюрьму; я был в отчаянии, я не мог владеть
сам собою. Брат! Ты вторично меня поражаешь своим благоде­
янием. Без тебя я был бы причиною вечного злополучия и по­
гибели двух добродетельных душ. Твой поступок достоин вся­
кого прославления; а я, что ни делаю, все покрывает меня одним
только стыдом.
Бедняков. Ах, нет! Вы имеете сердце доброе. Не вы ли изба­
вили меня от названия похитителя казны? Ваше благодея­
ние сохранило честь мою; ничто не может загладить его в
душе моей.
Крутон. Но последнее действие сделало меня совершенным зло­
деем. Я стыжусь и глядеть на вас, я уйду, пустите меня; уйду,
хотя несколько успокоить смущенные мысли мои.

Явление 7
Нестор, Бедняков и Евгения.

Евгения. Беспокойство братца вашего разрушает радость нашу;
пойдем, сударь, его успокоим.
Нестор. Оставьте его, прогуляется, будет весел. На что шалить
так. Экая беда! Мне досадно; так и надобно нападать на бес­
сильных. Нет на свете таких обстоятельств, которые бы могли
принудить забыть человечество; ну, да оставим это. Совсем ли
ты перебрался ко мне?
Бедняков. Я не смел не исполнить вашей воли.
Нестор {Евгении). Как бы я рад был, если бы в моем доме вам
понравилось.
Евгения. Можете ли вы иначе и подумать? Благодеяние ваше
рождает в сердце моем такое чувство, которого я никак вам
изъяснить не умею. До сих пор я не знала другого удоволь­
ствия, как только угождать моему батюшке, и не думала, что­
бы кто-нибудь имел больше его власти надо мною; а теперь...
Бедняков. А теперь она и я всем обязаны вам; вы властитель
нашего жребия; вы, вы для нас все.
Нестор. Оставь, добрый старик, говорить об этом; ты мне друг,
а вы, сударыня, будьте другом будущей жене моей. {В сторону.)
Черт знает, сделается ли еще это; я застал что-то мудреное у
моего братца с моею невестою.
— 438 —


Действие второе

Явление 8
Те же и Иван.

Иван. Кушанье поставлено.
Нестор. А дорогая моя невеста?
Иван. Изволила уехать со двора.
Нестор. Куда?
Иван. Не знаем, только изволила приказывать, что кушать не будет.
Нестор. Какая шалунья! А брат?
Иван. Он сидит на крыльце, задумавшись.
Нестор. Зови его; пойдем. Как я рад, что у меня сегодня за сто­
лом такие приятные гости.
Конец второго действия


Действие третье

Явление 1

Иван (один). Барин мой что-то заглядывается на эту красоточку!
Да где он этакую выкопал? Я с первого на нее взгляду желал
бы, чтоб она была наша барыня; а невеста баринова всем нам
не по нраву. Черт знает, что у ней за обычаи?.. Весела, когда не
надо; пасмурна, когда всем весело: да на нее и сам черт не уго­
дит. Думает, что и на свете нет ее краше; а что всего пуще-то,
она думает играть барином, как чуркою. Ну, право, бояре-то
мудреные люди; влюбляются для того, чтоб сбылась над ними
пословица: не было печали, да черти накачали. Я бы посмот­
рел, как бы моя Анисья фыркнула передо мною; нет, у меня
люби так, как я хочу; а не то, так убирайся, откуда пришла.
Женский народ таков: только присмирей, так вмиг обратает; а
подержи-ка перед ними наш брат брови козырем, так всякая
будет шелковая. А! Да вот и катит моя бралиянтовая.

Явление 2
Иван и Анисья.

Анисья. Иванушка, голубчик мой!
Иван. Голубчик! Вот как с нами поговаривают! Ну, что тебе на­
добно от твоего голубчика?
Анисья. Мне надобно узнать.
Иван. Узнать, а что бы такое, например?
Анисья. А вот что; коли ты мне скажешь правду, так я тебя за то
поцелую.
Иван. Ого! Поцелую. Иван! Держи брови козырем.
Анисья. Что ты тут ворчишь?
Иван. Так, ничего. Анисья Ивану дарит поцелуй. Ну, уж правду
сказать, не легко кушанье! Велика мне нужда в твоем поцелуе!
Анисья. Ах ты, дурак, негодный, невежа!.. О если бы мне не было
нужды в тебе, я бы тебя проучила.
— 440 —


Действие третье

Иван. То-то и есть; как в вас нужда, так вам и черт не брат. Те­
перь пришла моя очередь; узнаешь, что и мы себя лицом в
грязь не ударим. Однако я человек хотя горяч, да отходчив, и
для такой рожицы могу сделаться даже и снисходительным.
Говори, в чем состоит твоя просьба?
Анисья. Ах ты, скотина, скотина! Да что ты это расчуфарился! И если б не барыня мне приказала узнать, кто таков этот
старик с дочерью, да я бы с тобой, дураком, и говорить не
захотела.
Иван. Мало ли бы, кто с кем не хотел говорить; да вот нужда-то
не свой брат, приведет и волка к теленку.
Анисья. Ну, хорошо, только скажи мне.
Иван. Изволь, радость моя, изволь, ничего не потаю.
Анисья. Барыне очень хочется знать об этом старике, что он за
человек, давно ли он здесь в городе, зачем он сюда приехал и
что хочет с ним сделать твой барин, а особливо, что думает он
об его дочери?
Иван. Обо всем этом я могу тебе сказать.
Анисья. Ну, говори скорее.
Иван. Что я столько же знаю, сколько и ты.
Анисья (дает ему пощечину]. Так вот же тебе и награда за твою
искренность. (Уходит.]
Иван. Ах ты, негодная девка!

Явление 3
Нестор и Иван.

Нестор. Ха! ха! ха! Не любовное ли было объяснение? И кончи­
лось довольно счастливо.
Иван. Смешно вам, сударь; а того ведь вы не знаете, что эта по­
щечина мне досталась за вас.
Нестор. За меня?
Иван. Да, сударь, за вас: для чего я не знаю, где вы взяли ста­
рика с дочерью. Ну, сударь, как бы вы не вошли, то бы
Анисья...
Нестор. Ну, чтобы ты с нею сделал?
И в ан. Я бы простил ее.
Нестор. Какое же у тебя доброе сердце.
— 441 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Иван. Да ведь женщины-το тем и выиграли у нас, что они мало­
сильны; ну, а у нашего-то брата и руки не поднимутся на этот
скудельный сосуд.
Нестор. Правда, правда; сходи же ты к этому старику и попроси
его ко мне.
Иван. Слушаю, сударь. [Уходит.)

Явление 4
Нестор {один). Эта девушка не выходит у меня из головы; и ка­
жется, я начинаю чувствовать, что Ветрана — Ветрана быстра,
резва, великая шалунья. О! Она много имеет власти над моим
сердцем; жаль только, что она много бесится, мало рассужда­
ет, и я всегда у ней виноват. Да, полно, у которой женщины не
будешь виноват; влюбись только в нее. Однако ж эта милая
Евгения что ни скажет, все трогает мое сердце; она так любез­
на, что... да я дал слово Ветране; а слово честного человека
ничто переменить не может. Да, я застал брата перед нею на
коленях. — К черту! Уж не ревность ли это? — Да я поморю
всех со смеху, когда увидят меня ревнивым.

Явление 5
Нестор и Евгения.

Евгения. Вы присылали за батюшкою; не прогневайтесь, сударь,
беспокойство и радость так утомили его; он уснул теперь, и
мне жаль было разбудить его.
Нестор. Вы очень хорошо сделали; будить его не надобно, я не
знавши посылал.
Евгения. Я пришла вас попросить, не сказывайте ему, что я не
разбудила его; он будет на меня за то сердиться.
Нестор. О, конечно, не скажу; мне очень бы неприятно было,
если бы он на вас за то рассердился.
Евгения. Какое доброе у вас сердце! Вы не поверите, как мне
грустно бывает, когда батюшка чем-нибудь огорчится.
Нестор. Очень верю, и верю с сердечным удовольствием.
Евгения. Судите ж, какою благодарностию я вам должна. Он не бу­
дет уж более ничем огорчаться; ваши благодеяния успокоивают
— 442 —


Действие третье

его жизнь; он не будет грустить и мучиться, ища куска хлеба, чем
накормить себя и дочь свою; вообразите благополучие наше.
Всякое утро радостными восклицаниями к Богу мы будем благо­
словлять нашего благодетеля; всякой вечер мы будем за него
молиться, и приятный сон сомкнет глаза наши, чтоб, пробудясь,
оживились снова чувствования нашей благодарности. Вот свя­
щенная должность, которая одна будет занимать сердца наши!
Почувствуйте всю цену вашего благодеяния! Какое же утешение
должно ощущать сердце благотворителя, когда горестные чув­
ствования несчастных превращает он в радостные восторги!
Нестор. Конечно, приятно делать услуги, но ты, милое мое со­
кровище, слишком увеличиваешь то, что я для вас сделал; и
поверь мне, что за это удовольствие, которое я чувствую, сде­
лав доброе дело, я обязан тебе.
Евгения. Мне, сударь?
Нестор. Кому же? Если б я не встретился с тобою, если б твои
слезы не тронули меня, если б детская любовь твоя к несчастно­
му отцу не пронзила души моей, то бы нынешний день у меня
так же прошел, как и другие. По утру оделся, в вечеру разделся;
а между тем, сидя в карете, замучил бы лошадей, скакавши,
куда сам не знаешь. Везде бы побывал без всякой цели, без вся­
кого намерения, самому поскучать и других попотчивать ску­
кою. Вот как весело мы проводим наши дни! А нынешний день я
клад нашел, и он в моем календаре займет большое место. (Про
себя.} И если бы не давал слова на ней жениться. Право, мне
кажется, я влюбился; хочу сказать, и сам не знаю что: это в
жизни случилось со мною в первый раз; я всегда говорил, что
чувствовал; а теперь я чувствую, но чувствований моих сам себе
изъяснить не могу; и начинаю даже с робостию и глядеть на нее.
Подходит к ней, смотрит на нее, хочет что-то говорить
и останавливается. Молчание.

Евгения. Вы, конечно, хотите что-нибудь мне приказать?
Нестор. Приказать? Нет, сударыня, я этого никогда не сделаю.
Евгения. А я бы ничего так не желала, как быть достойною ва­
ших приказаний, я бы с радостью их исполняла.
Нестор. С радостью! Ну, вот, я опять смешался, ну, брат Нестор.
(Прижавруку к сердцу.} Оно трепещет; я никогда не имел такой
охоты говорить, как теперь, а говорить ничего не умею. Зна­
— 443 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

ешь ли что, любезная дочь добродетельного отца? Могу ли я
ласкаться приятною надеждою?
Евгения. Какою надеждою?
Нестор. Могу ли я надеяться, что я получу позволение?
Евгения. Какое позволение?
Нестор. Позволение любить тебя.
Евгения. Вы уже доказали, что вы батюшку и меня любите.
Нестор. Нет, Евгения, я еще этого ничем не доказал; а напротив
того, я боюсь, чтоб ты мне этого не запретила.
Евгения. Этого запретить невозможно; а если б вы не хотели
меня любить, то бы это было для меня горестно.
Нестор. Как, Евгения! Что ты сказала? Так знай же, с первого на
тебя взгляду ты столь меня пленила, что я тебе изъяснить не
могу; а если б я услышал, что и ты меня любишь.
Евгения. Вас любить мне велит благодарность, и могу ли я не
любить благодетеля.
Нестор. Пожалуй, оставь благодетеля, а скажи мне, ежели бы
этого не случилось, тогда...
Евгения. Тогда.
Нестор. Что тогда?
Евгения. Ах, сударь! Тогда бы, может быть, я вас и не видала...
Нестор (в сторону). Этот вздох льстит сердцу моему. Но может
быть, она совсем другое разумеет. (Æ Евгении.) Но скажи мне,
Евгения, позволишь ли ты, чтоб я сказал твоему родителю, что
ты меня любишь?
Евгения. Для чего ж ему не сказать, извольте.
Нестор. Как ты думаешь, что он мне на это скажет?
Евгения. Что он скажет? Он меня расцелует за это.
Нестор. Ах! Если бы это так было, сколько бы я был счастлив!

Явление 6
Те же и Ветрана.

Ветра на. Прекрасно, государь мой, прекрасно! Одни, и с глазку
на глазок. Смею ли вас поздравить с достойным вас предметом?
Этого я только и ожидала, чтоб совершенно тебя презреть.
Нестор (Евгении). Милая Евгения! Поди теперь к своему батюш­
ке, я после с ним поговорю.
— 444 —


Действие третье

Явление 7
Нестор и Ветрана.

Ветрана. Смею ли спросить, о чем вы намерены говорить с ее
отцом? Какие там у вас с ним министерские тайны? Ты уж их и
в этот дом перевез. Скажите, сударь, что бы это значило?
Нестор. Ничего.
Ветрана. Ничего, ничего: это ничего много, очень много значит.
Неверный, неблагодарный! Давича взбесил меня похвалами
этой девчонки; а теперь уж и один наедине, — и это также ни­
чего не значит?
Нестор. Изволь думать, что тебе угодно, так как и я думаю, что
хочу, заставши брата моего перед вами на коленях.
Ветрана. Разве я виновата, что он стал передо мною на колена;
я его об этом не просила.
Нестор. Да, увидя меня, для чего ж вы убежали? А я так и в
лице не переменился.
Ветрана. Ага! Так ты из ревности хочешь отмстить мне этой
девчонкой?
Нестор. Из ревности? Чтоб я стал ревновать; этого дурачества я
никогда не сделаю.
Ветрана. Ревновать ко мне ты называешь дурачеством; а вот я
тебя заставлю, во что бы мне это ни стало.
Нестор. Напрасной труд на себя берете. Кто чувствует себя
недостойным любви, кто дурен душою, тот, рассуждая по
себе и о других, пускай заражается ревнивостию: а я, ува­
жая самого себя, никогда не обижу любимого человека не­
достойным подозрением, и душа моя никогда не унизится до
ревности.
Ветрана. Так я с душою твоею намерена поступить иначе; спер­
ва выгоню отсюда этих бродяг нищих.
Нестор. Это, кажется, дело невозможное.
Ветрана. Невозможное! Я не знаю, чтоб могло быть для меня не
возможно; а особливо, когда дело идет о том, чтоб выгнать
отсюда ненавистных мне людей. Одно из двух: или чтоб их
здесь не было, или ты меня вечно не увидишь.
Нестор. Вечно не увидишь; разве вы забыли, что мы дали друг
другу слово?
16 Зак. 4334

— 445 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

В е т р а н а. Дали слово, дали слово; куда какая диковинка! Вы муж­
чины, вы рабы своего слова; а женщина всему госпожа; она
может вертеть словом своим, как хочет.
Нестор. Какой же прекрасный урок вы мне даете! Так знайте ж,
что я по-вашему, будучи раб своего слова, не позволю выгнать
из моего дома тех, кому я дал в нем убежище.
В е т р а н а. Ты не шутя это говоришь?
Нестор. Кажется, не шутя.
Ветрана. А когда так, ты увидишь, что я сделаю.
Нестор. Увижу.
Ветрана. Ты почувствуешь, что насмехаться над собою я нико­
му не позволяю.
Нестор. Почувствую.
Ветрана. Ты еще не знаешь, что может сделать раздраженная
женщина?
Нестор. Не знаю.
Ветрана. Презреть тебя — это малость! Нет, я ничего не поща­
жу, чтоб ты вечно меня помнил.
Нестор. Буду помнить.
Ветрана. Что, что, что, сударь?
Нестор. Ничего, ничего, ничего, сударыня.

Явление 8
Те же и Анисья.

Анисья {вбежав, на ухо Ветране]. Он, сударыня, тотчас сюда будет.
Нестор. Видите ли, как я почитаю ваши тайны; я тотчас иду вон,
как скоро шепчут вам на ухо; я бы все мог узнать от брата: но,
сидя с ним за столом, ни одного слова про вас не молвил. Прощай­
те, сударыня! Я пойду к этому почтенному старику, которого
чем больше вы будете ненавидеть, тем больше я буду любить.

Явление 9
Ветрана и Анисья.
Ветрана. Поди, поди; скоро я тебя заставлю раскаяться. О! Ты
увидишь то, что никак не воображаешь. Ну, что ж ты узнала?
Анисья. Никто не знает об нем, у кого я ни спрашивала.
— 446 —


Действие третье

В е т р а н а. Хорошо! Какие тайны у моего почтенного женишка по­
явились! Но я выведаю. Ну, что Крутон?
Анисья. Я вам докладывала, что он тотчас будет.
В е т р а н а. Ах! Как я мастерски отомщу этому Нестору!
Анисья. Да если он предпочел вам эту девчонку, так он и рад
будет.
В е т р а н а. О! Ты дура! Ты не знаешь ничего.
Анисья. Нет, сударыня, я бы на вашем месте знала, что де­
лать.
Ветрана. А что ж бы такое?
Анисья. Я бы порядочно вышла за Крутона.
Ветрана. Ая порядочно-то не хочу; надобно, чтоб моя свадьба
была странная. Признаться, это мой вкус: я люблю, чтоб все
делалось так, как я захочу.
Анисья. Да на что ж это, сударыня?
Ветрана. На что! Я и сама не знаю. О! Если б всякая наша сестра
рассуждала, для чего что делается, то бы совсем не было дура­
честв; я многих знаю, которые даже и мужьям своим изменя­
ли, а, право, не знают, для чего.
Анисья. Неужли вам это нравится.
Ветрана. Это ужесть как весело!
Анисья. Изменять мужьям!
Ветрана. Нет; весело видеть, как другие дурачатся: а меня со­
храни Боже!
Анисья. Ни за что ручаться нельзя.
Ветрана. Но я за себя ручаюсь. Однако полно врать пустое, что
ж Крутон?
Анисья. Вот он, сударыня!
Явление 10
Те же и Крутон.

Ветрана. Ну, сударь! Ты укорял меня, что я тебя любить пере­
стала; теперь я хочу тебе доказать, что мое сердце никогда к
тебе не переменялось.
Крутон. Ветрана! Что ты говоришь? Возможно ли?
Ветрана. Так от тебя зависит жениться на мне; хоть сего же дня
рука моя подтвердит согласие моего сердца.
— 447 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Крутон. Моя радость превосходит все на свете, восхищение от­
нимает у меня язык; какой для меня счастливый день. Я нашел
в брате благодетеля, отца; а в тебе рай души моей. Ветрана!
Дай мне опомниться; нынешний день слишком для меня счаст­
лив, чтоб я мог поверить.
Ветрана. Ты мне не веришь; это меня убивает. Ах, жестокий! Ко­
гда я всю мою надежду полагаю в тебе одном, когда я открываю
тебе мое сердце, когда судьбу мою отдаю в твои руки, когда ни
о ком, кроме тебя, не думаю; а ты еще можешь сомневаться?
Крутон. Нет, я нимало в тебе не сумневаюсь.
Ветрана. Но заставляешь меня сумневаться в себе. Скажи мне
откровенно, любишь ли ты меня?
Крутон. Разве я не доказал тебе этого?
Ветрана. Нет.
Крутон. Нет?
Ветрана. Нет, говорю я, и теперь я требую самого сильнейшего
доказательства любви твоей: посмотрю, исполнишь ли?
Крутон. Скажи только, я готов на все.
Ветрана. На все; этого уже и довольно. Скажи мне, кто этот ста­
рик с дочерью, которых брат твой привез сюда?
Крутон. Бедный, но честный дворянин.
Ветрана. Выгони его отсюда из дому так, чтоб брат твой этого
не знал.
Крутон. Ветрана!
Ветрана. Крутон!
Крутон. Ты хочешь?
Ветрана. Да, я хочу и требую этого.
Крутон. Я и так уже был причиною его несчастия; тяжкое это
бремя гнетет мою душу; а ты требуешь, чтоб я лишил его и послед­
него прибежища. Жестокая! Нет, я этого никогда не сделаю. Если
б ты любила меня, ты бы требовала от меня дел добродетель ­
ных, а не таких, которые покроют меня стыдом и бесчестием.
Ветрана. А! Теперь я прямо узнала твое сердце! Кто любит, тот
не рассуждает; довольно, я хочу; а ты смел рассуждать; ты смел
подумать, что можно мне противоречить, можно не исполнить
моего желания? Поди, я не хочу слушать презренных твоих
уверений в любви. Когда бы ты хотел владеть моим сердцем,
ты бы должен был пуститься на все средства, чтоб заслужить
— 448 —


Действие третье

мою любовь. Все то, что меня огорчает, должно огорчать и тебя.
Если б это даже только была моя прихоть, ты должен и ее ис­
полнить без размышления. Знай, неблагодарный! Я обижена.
Крутон (яростно). Кем?
Ветрана. Твоим братом, и я хочу ему отмстить.
Крутон. И выбираешь меня орудием твоего мщения?
Ветрана. Я думала, что ты того стоишь.
Крутон. Чудовище в виде прелестной женщины! Прочь от меня
с ядовитыми твоими взглядами, прочь от меня с проклятою
своею любовью! Я ужасаюсь ее; я буду оружием твоего мщения?
Я оскорблю моего брата? Я соединюсь с твоею злобою против
моего благодетеля? Нет, скорее умру, нежели помыслю чтонибудь против него. Что я вижу! Ты плачешь? Эти слезы про­
бивают насквозь грудь мою; сжалься надо мною; вырви лучше
из нее пылающее тобою мое сердце, только не завлекай меня в
ужасное преступление.
Ветрана. Я плачу, сделавшись жертвою твоего презрения. Мог­
ла ли я быть столько унижена, чтоб тот, кого я люблю, почел
преступлением отмстить за меня: теперь я совершенно познаю
мою ничтожность. Ах! Что может быть этого ужаснее? Я ду­
мала, что предпочтенная мне братом твоим девчонка будет
мерзка в глазах твоих; я думала, что ты, выгнав ее отсюда и с
отцом ее, уедешь и сам вместе со мною; что мы совершим брак
наш в неизвестном ему месте; что мы, торжествуя любовь нашу,
будем вместе смеяться над ним, воображая, как он завтра по
утру приедет в этот свой дом и не найдет ни меня, ни тебя, ни
своих нищих, которых он ставит выше всего. Какие приятные
мечты я созидала в моем воображении! Сперва он бы остолбе­
нел; потом, о!., он бы, конечно, взбесился и наделал множество
дурачеств; все бы стали над ним смеяться столько же, сколько
он смеивался над другими. Теперь этот мастерской план мой
разрушился, приятные мечты исчезли; вот до чего я доведена
тобою! Вот доказательство страстной любви твоей!
Крутон. Жестокая! Чего ты требуешь от меня? Ты хочешь истре­
бить во мне все чувствования благодарности, чувствования
человечества. Положим, чтобы я все это сделал; где ж я найду
убежище от угрызающей меня совести, когда она заставит меня
чувствовать отвращение к самому себе; где я тогда...
— 449 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

В етр ан а. Где? В моем сердце!
Крутон. И ты можешь любить изверга, чудовище?
В е т р а н а. Ах! Как ты будешь тогда мил сердцу моему; я умру от
восхищения, и умру в объятиях Крутона.
Крутон. Хорошо; я сделаю все, что тебе угодно; почувствуй, ка­
кую ты власть имеешь надо мною. Я уеду с тобою, чтоб увен­
чать любовь мою, ты желаешь, хорошо, я увезу тебя.

Явление 11
Те же и Нестор.

Нестор. На что увозить? Ты можешь жениться на ней, как во­
дится в добрых людях. За что ж меня лишать удовольствия
попировать на твоей свадьбе, любезный брат? — А вы, судары­
ня! Если его любите, отдайте ему при мне вашу руку. {Взял ее
за руку.) Брат, бери; а чтоб было тебе где жить с нею, вот и дом
готов; я дарю тебе его с радостью. {Ветране.) На что ж вырыва­
ете руку, сударыня? Слово мое более не существует; вы мне дали
отпускную, и я теперь вольный казак. От всего сердца благода­
рю вас за данную мне свободу; вот ваш рекрут, он будет всюду
маршировать по вашей команде, прощайте. Ха! ха! ха!

Явление 12
Крутон и Ветрана.
Крутон {по долгом молчании). Сударыня! Вы видите.
Ветрана. Я вижу, что ты дурак; а брат твой и тебя глупее. {Уходит.)
Крутон. Я онемел! Эта фурия, эта женщина, это сборище красо­
ты и адской злобы. Так, сударыня, так, ты правду сказала, я
дурак, я дурак совершенный, что не могу истребить из сердца
моего проклятых твоих прелестей.
Конец третьего действия


Действие четвертое

Явление 1
Нестор и Бедняков.

Бедняков. Сладкий сон, который вы мне доставили, ободрил
мою старость; я начинаю уже чувствовать всю цену вашего
благодеяния.
Нестор. Ты все твердишь одно и то же: я нарочно привел тебя в
эту комнату, чтоб поговорить с тобою без дочери твоей; она, ви­
дишь, от тебя не отходит; а нам с тобою надобно быть наедине.
Бедняков. Если вам угодно вверить мне какую тайну, ни самая
смерть не вырвет ее из моего сердца.
Нестор. Сохрани меня, Боже, от эдаких тайностей: напротив того,
что я намерен тебе сказать, так надобно, чтоб ты на то отвечал
мне прямо и как велит тебе твое сердце. Почтенный старик!
Я тебе откроюсь, я влюблен.
Бедняков. Я тут совсем посторонний; я слышал, что скоро бу­
дет ваша свадьба.
Нестор. Свадьба? Куда к черту! Свадьба моя разъехалась; и зна­
ешь ли, кто сшутил со мною эту приятную шутку? Братец мой.
Как же я ему за это благодарен.
Бедняков. Я вас не разумею; что вы мне сказать хотите?
Нестор. То, что Ветрана, бывшая моя невеста, в которую я, пра­
во, не был влюблен, собралась с братцем моим от меня бежать
и обвенчаться; а я давно сбирался от нее бежать, да не знал,
что мне делать. Она, проиграв свое дело, ничего не видала пе­
ред собою, кроме горестной нищеты; я видел ее несколько раз,
утопающую в слезах; это меня тронуло; я предложил ей себя и
мой достаток: она согласилась за меня выйти; но еще до свадь­
бы успела тысячу раз мне доказать, что она черт, а не женщи­
на, а я хочу, чтоб жена моя была ангел.
Бедняко в. Дай Бог, чтоб вы нашли такое сокровище.
Не стор. Я нашел его, почтенный старик! Я нашел его! Знаешь ли
ты, кто эта милая и любезная девушка?
— 451 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Бедняков. Почему мне знать?
Нестор. Это Евгения, твоя дочь.
Бедняков (удивясъ, с ужасом). Моя дочь!
Нестор. Да, да, твоя дочь. Этот ангел составит все блаженство
того человека, кого наградит сердцем и рукою. Сколь бы я
счастлив был, если б этот человек был я!
Бедняков. Я ужасаюсь.
Нестор. Чего?
Бедняков. Что такой почтенный и благотворительный человек
может шутить над бедным, несчастным стариком, который су­
ществует вашими милостями.
Нестор. Я никогда не шутил над несчастными и не начну с тебя.
Бедняков. А если вы не шутите, тем больнее моему сердцу. Рас­
судите — может ли несчастная сирота, не имеющая ничего, кро­
ме нищеты и дряхлого отца, показаться достойною в глазах
богатого и знатного человека? Вы подвергнете себя и ее презре­
нию всех ваших родственников: они в один голос закричат про­
тив этого брака, да и подлинно, неравенство состояний всегда
бывает первым источником раздоров в семействах. Если все­
общее осмеяние коснется вашего слуха, чем вы можете оправ­
дать ваш выбор? Что вы можете представить разборчивой и
ядовитой молве вашего круга? Ее простоту: она есть плод все­
гдашней бедности. Красоту лица: это ничтожное преимущество
умножит еще более ненависть к ней. Достоинства: какие? Да и
можно ли вам их приметить в один день? Нет, сударь, чем боль­
ше я обязан вам благодарностию, тем меньше я должен согла­
ситься на желание ваше.
Нестор. Если ты хочешь, я больше еще наговорю; что скажут
против такого брака; да я ни у кого спрашиваться не намерен,
как чувствовать и как мыслить. Неужели я должен почитать
за счастие то, что другим кажется таковым? Чистая душа, доб­
рое сердце и непорочная совесть — вот мое счастие! А молва,
круги — я никому не советую с ними знаться: закружишься так,
что и тени счастия не увидишь.
Бедняков. Вы говорите справедливо, однако же никогда не долж­
но презирать принятых в свете правил.
Нестор. Которые часто уничтожают природу и закон естествен­
ный. Однако ж неравенство состояний никогда не уничтожит
— 452 —


Действие четвертое

равенства человечества: принятые правила и обычаи не могут
отнять ни у кого права на счастие. Повелевать и повиноваться —
вот одна разность между человеками; но этот порядок самой
природы не удаляет людей друг от друга. Он только утверж­
дает равный путь к счастию, как тому, кто повелевает, так и
тому, кто повинуется. Величайший в свете государь имеет свои
горести: владея всеми сокровищами, обожаемый своими под­
данными, часто втайне проливает слезы; последний бедняк
имеет свои радости и утехи: вот жребий человеческий! На что
ж нам довольно порабощать себя обычаю и предрассудкам?
Неужли обычай и правила света могут быть сильнее сердца?
Нет; оно любит несмотря ни на обычай, ни на правила света.
Посмотри, как судьба уравнивает всем дары свои. Она не дала
тебе денег; но дала такое сокровище, которое выше всякого
богатства. Твоя дочь, это редкое, совершенное творение.
Бедняков. Редкое, совершенное творение! Вот язык людей вос­
питанных! Почему вы знаете ее совершенства? Вы не успели
еще приметить ее в лицо.
Нестор. Довольно одной минуты, чтоб оно впечатлелось в моем
сердце; довольно слез, пролитых при твоем бедствии, чтоб
узнать ее совершенства. Эта горесть, это отчаяние! А, мой
друг! Если б ты видел ее тогда! черт возьми обычай и прави­
ла света. Если сильная любовь к родителю не доказывает со­
вершенства души, так я — не я. Поверь мне, что есть в природе
что-то такое, чего я тебе изъяснить не могу. Два человека при
первой встрече почувствуют, что сердца их скликнулись лю­
бить друг друга.
Бедняков. А разве не бывает ошибки при первом впечатлении?
Нестор. Никогда.
Бедняков. Вы говорите сами против себя. Не было ли и сердце
ваше тронуто?
Нестор. Кем?
Бедняков. Вашею невестою.
Нестор. То-то нет. Она знатная вдова; а принятые в свете прави­
ла требуют, чтоб знатные были богаты. Эти-то правила чутьчуть было меня не съели; да слава Богу...
Бедняков. Моя дочь вам встретилась, и вы отказались от своего
слова.
— 453 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Нестор. Ты обижаешь меня, почтенный старик. Я никогда не на­
рушал моего слова; но если брат мой взял штурмом крепость,
которую стерегло мое слово, и вместе с комендантом этой кре­
пости выгнали вон из службы мое слово, так что ж мне тут
делать? Пришло взять его назад.
Бедняков. Итак, досада, огорчение приводит вас к моей дочери;
и если я соглашусь отдать вам ее, что вы сами подумаете обо
мне? Не заключите ли вы, что ваше благодеяние могло купить
ее любовь и мое согласие? — Положим, что богатство и бедность
не делают препоны к благополучному супружеству; положим,
что сходство нравов утверждает союз брачный; положим, что
знатность ваша и мрачность жребия моего одною взаимною
любовию могут опровергнуть принятые в свете правила — да и
разность меж нами не так велика — я так же, как и вы — дворя­
нин, хотя беден и несчастлив. Но любовь, сударь! Любовь то­
гда только бывает истинная, когда с обеих сторон воспламеня­
ет свободные сердца. Красота ли, нравы ли, добродетельные
ли качества души возжигают этот пламень, для страстных сер­
дец это все равно; но ни вы, ни дочь моя этой свободы не име­
ете. Вы благодетель наш, вы исторгли меня из тюрьмы, вы,
вместо лютой горести, даровали нам радостную свободу и успо­
коили наш жребий; этот добродетельный подвиг, будучи сам в
себе утешителен, вселил в вас некоторую склонность к тому
предмету, кто взыскан вашими благодеяниями, и подал вам
случай, творя добро, утешаться; и вы почитаете это любовью?
Если ж и дочь моя, в чем я и не сумневаюсь, предпочитает вас
всем на свете — это благодарность, это должность, это обязан­
ность. Итак, ваши сердца взаимно обманулись и приняли одни
чувствования за другие, а я бы никогда себе не простил, если б
только помыслил этим воспользоваться. Нет; лучше возврати­
те меня в ту же темницу, из которой щедрость ваша меня иску­
пила; я не меньше и тогда буду чувствовать ваши благодеяния,
когда буду оплакивать несчастный мой жребий в ужасном ее
мраке; не убивайте меня тем, что я должен умереть вам небла­
годарным, почувствуйте мое положение, размыслите об нем, и
вы сами меня оправдаете.
Нестор. Ты прав; да и я не виноват. Ты прав, думая, что я обма­
нываюсь в моих чувствованиях; а я не виноват, думая, что я
— 454 —


Действие четвертое

ничуть в них не обманываюсь. Если я сделал добро, и это меня
утешает, а что человека утешает, он, верно, то любит. Если
дочь твоя должна меня благодарить, хотя и не за что — какая
ж может быть благодарность лучше любви? Я люблю делать
добро; а лучше этого добра не знаю, как снискать любовь тво­
ей дочери. И если ты это разрушишь, ты будешь виною вечно­
го несчастия моего, ты затворишь в этом сердце стремление к
добру, и для меня все на свете будет равнодушно. Я не стану
терзаться; но самая нечувствительность моя ко всему будет
укорять тебя в жестокости ко мне, и я посмотрю, в состоянии
ли ты будешь вынести эту ужасную укоризну, что ты умерт­
вил сердце, наклонное к добродетели. Вот идет дочь твоя; вер­
но, сердце ее чувствовало, что мы говорили об ней.

Явление 2
Те же и Евгения.

Нестор. Кажется, вы скучаете, когда вы не вместе с батюшкою
вашим; но простите меня, я виноват; я имел нужду с ним гово­
рить наедине; позвольте ж мне вас оставить с ним; может быть,
и он имеет нужду говорить с вами также наедине.
Бедняков. Если я могу надеяться, что вы исполните мою прось­
бу, так останьтесь. Я при вас объявлю моей дочери ваше пред­
ложение и при вас решу его так, как велит честь благородно­
му человеку...
Нестор. Я останусь...
Евгения. Я трепещу, сама не зная от чего; в первый раз боюсь я
услышать, что такое скажет мне мой батюшка.
Бедняков. Евгения! Ты всегда была со мною чистосердечна; ма­
лейшее чувствование твое не было скрыто от меня, даже и то
мне сказывала, за что, думала, я сердиться на тебя буду.
Евгения. А разве вы приметили что-нибудь такое, что я утаила
от вас?
Бедняков. Нет, мой друг, до сих пор нет; но ты потупляешь гла­
за, ты краснеешь; ах, милый друг, верно, ты чувствуешь, что
ты передо мною виновата.
Евгения. Так, батюшка!.. Нет, я ничего не знаю. {Нестору.} Разве
вы ему сказали?..
— 455 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Бедняков. Боже мой! Евгения! Говори, что такое. Ах! Ты убива­
ешь дряхлого и несчастного отца.
Евгения {Нестору). Видите ли, как он огорчился; вы не хотели
ему сказывать, что присылали за ним, как он почивал, и что я
его не разбудила.
Нестор. Что скажешь, любезный друг!
Бедняков. Она сделала дурно, но, может быть, излишнее обо
мне ее попечение было тому причиною. Простите ее.
Нестор. Простить! В том, что меня восхищает! Видишь ли, как
ты любишь свою дочь! Для чего ж ты не хочешь иметь от руки
ее сына, который готов всем сердцем снискать твою любовь?
Евгения. Сына! Батюшка! У вас есть сын, и я должна привести
его к вам! {Нестору.) Скажите мне, скажите, где он? Я побегу к
нему. Батюшка, для чего вы мне по сию пору об нем не сказа­
ли? Для чего нет его с нами? Уж не прогневал ли он вас чем,
что вы его ни видеть, ни говорить об нем не хотели? Я думаю,
он умирает от грусти и отчаяния. Любезный брат! Не страшись,
беги в объятия твоего отца, слезы сестры твоей выпросят тебе
прощение, и сердце отца при первом на тебя взгляде вострепе­
щет от радости и любви к тебе.
Бедняков. Ты меня рассмешила, Евгения! Порывистая простота
твоя принимает одно за другое: у тебя нет брата, у тебя один
только престарелый, дряхлый отец, коего бедность составляет
весь твой удел.
Евгения {печально Нестору). Вы меня обманули.
Нестор. Я никого не обманывал, я сказал тебе правду.
Евгения {глядя на отца, тяжело вздыхает). Батюшка!..
Бедняков. Этот взгляд пронзает мое сердце. Милая Евгения! Ты
не поняла слов этого благодетельного человека. Доброта серд­
ца его выходит из пределов, и ты должна положить им прегра­
ду, этого требует сама благодарность наша. Он хочет...
Нестор. Так; я хочу быть сыном твоим. Евгения, это милое,
редкое творение природы соединит мой жребий с твоим.
Скажи, Евгения! Могу ли я ласкать себя надеждою, что твое
сердце...
Бедняков. Оно не может не любить вас, я это знаю.
Евгения. Батюшка правду сказал.
Нестор. Я счастлив; Евгения меня любит.
— 456 —


Действие четвертое

Бедняков. И по гроб свой любить будет как благодетеля, рас­
торгнувшего всю свирепость гонящего нас жребия; но никогда
не попущу я, чтоб минутный огонь страсти восторжествовал
над твердостию добродетелей ваших. Может быть, вы подума­
ете, что старик, изнуренный под игом несчастия, привык из
всего извлекать неприятные следствия; но пусть лучше падет
на меня нарекание, что я заставил вас несколько времени за­
няться неприятным испытанием ваших чувствований, нежели
согласием питать их ко вреду вашей славы и блистательного
жребия в свете. Позвольте нам оставить вас до тех пор, пока
вы, здраво размысля, почувствуете, что я прав; и пока достой­
ная вас супруга не будет украшать вашего дома, вы не увидите
ни меня, ни моей дочери...
Евгения. Батюшка!
Бедняков. Что ты хочешь сказать, Евгения?
Евгения. Вы не любите меня больше.
Бедняков [смотрит на нее быстро'). Не люблю? Ах! Как мгновенно
истребляет страсть из сердец детских всю доверенность к роди­
телям! Не люблю! Вот до чего я дожил; вот нож, которым прон­
заешь ты мое сердце! Не люблю! Из чего ты это заключить мог­
ла? Что моя опытность видит далее твоей простоты; что я боюсь
употребить во зло ослепление этого благородного человека. Для
чего прежде каждое мое слово было законом души твоей, для
чего прежде в каждом движении моем, даже в каждом моем
взгляде ты видела любовь мою к тебе? А теперь — знатный, бо­
гатый, добродетельный человек, благодетель твой, благодетель
отца твоего ищет руки твоей. Не восхитительно ли это для тво­
ей гордости? Бедная сирота занимает в сердце его первое место;
он жертвует ей предрассудками света; он пренебрегает для нее
всеми выгодами, которые бы мог получить от равного супруже­
ства; он не смотрит на то, что равные будут презирать тебя, род­
ные будут ненавидеть — и ты принимаешь эту жертву? Ты хо­
чешь быть причиною ненависти и презрения? Ты хочешь быть
орудием непримиримой вражды между родством кровным? Ты
согласишься ограбить детей его, которые без имущества матери
должны будут испытать жребий посредственности, а может быть,
и самой горестной бедности? Вот ужасная картина, на которую
всегда должны быть обращены глаза твои.
— 457 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Нестор. Знаешь ли ты, что это-то самое еще больше утверждает
любовь мою к твоей дочери, а к тебе почтение? Иной бы на
моем месте подумал, что ты с намерением противишься любви
моей, чтоб тем больше утвердить ее в моем сердце; но я никог­
да не помышлю о тебе столь низко; я отдаю всю справедли­
вость твоим правилам; они восхищают меня. Однако ж, мой
друг, и ты не должен отвергать провидения: может быть, оно
определило в этом союзе спокойствие твоей старости как на­
граду за беспорочную твою жизнь. Не лишай меня счастия со­
действовать жребию твоему столь приятным для меня обра­
зом, или я почту тебя самым упрямым человеком.
Бедняков. Лучше пусть все почтут меня упрямым, нежели...
Евгения. Ах, батюшка! Вы никогда не были упрямы; вы даже не
любили упрямых.
Бедняков. Так, дочь моя! Я вижу, что твое сердце отвергает
все мои справедливые причины; но скажи мне, понимаешь ли
ты то счастие, которое тебе предлагают? Да ты и вынести его
будешь не в состоянии. Место крайней твоей бедности засту­
пит неслыханное тобою богатство: оно ослепит воображение
твое, и разум твой совсем растеряется; между тем вдруг, и
без всякого навыка принуждена ты будешь переменить про­
стоту свою на какую-то светскую ловкость, которая состоит в
том, чтоб говорить и делать противное своим мыслям и чув­
ствованиям; а ты этого не умеешь и никогда уметь не будешь.
Положим, что, уважая твоего мужа, весь круг его знакомства
будет тебя терпеть и не окажет явно презрения, но что ж ты
будешь сама? Не зная, с кем и как себя вести, не умея кстати
ни взглянуть, ни сказать: всегда противу воли во всех твоих
поступках будет одна принужденность, а это из человека сде­
лает тебя куклою. Ослепленный страстию, муж твой сперва
на это не посмотрит; потом станет примечать твою неодушев­
ленную неловкость; она ему причинит много досад, которые
потушат огонь в его сердце, и место любви заступит в нем
холодность; а потом и самая ненависть. Вот неизбежимая твоя
участь! За мгновенное и необычайное счастие ты заплатишь
вечными слезами.
Нестор. Друг мой! Позволь тебе сказать, что и самые опытные
люди часто ошибаются в своих заключениях. Простое сердце,
— 458 —


Действие четвертое

кроткая и чувствительная душа твоей дочери, вдохнувши
страсть в душу мою, возлагают на меня священный долг сде­
лать участь ее счастливою. Взаимная любовь ее подаст мне
средства образовать ее столько, сколько нужно для света;
любовь научит ее усовершенствовать свои поступки; а это
самое составит неисчерпаемый для нас источник удовольствия.
Я увижу возрастающие в ней ежедневно совершенства; они,
подкрепляя любовь нашу ежечасно новыми наслаждениями,
будут наполнять сердца наши. Если бедность отняла у ее руки
способность бегать пальцами по струнам согласия музыкаль­
ного; зато ни один чужестранный наемник не сообщил душе
ее разногласия, презирающего свою родину, и рука ее нико­
гда не будет разнить с сердцем, чтоб составить блаженство
своего мужа. Бедность отняла у ног ее достоинство прыгать
экосезы; зато ни один прыгун, ни один скоморох не заставит
ее сделать скачок от своей должности, от своей породы и от
своих чувствований благородных. Бедность отняла у нее по­
знание чужих языков, она не будет картавить латандресов;
но твердым русским языком сказав «люблю», вечно сохранит
это чувствование в своем сердце. Скажи мне, променяешь
ли ты все это на ничтожные мелочи, чем ныне по большей
части блистают в свете. Евгения! Если сердце твое оправды­
вает мои чувствования, упади вместе со мною к ногам непре­
клонного твоего отца. {Оба становятся на колена, Бедняков
упадает на стул, закрывая свои слезы.) Ты плачешь, почтен­
ный старик! Твои слезы предстательствуют за нас; не закры­
вай сердца твоего от голоса природы. Скажи: сын ли твой у
ног твоих?
Бедняков. Милосердный Боже! Счастие и напасти в руках тво­
их. Ты видишь непорочность души моей, не накажи меня рас­
каянием за мое согласие! Тебе, владыка мира, предаю я детей
моих.
Нестор. Твоих детей! Евгения! Итак, я теперь принадлежу тебе.
Бедняков. Встаньте, дети мои! и примите мое благословение.
О Боже! Сколько неисповедимы судьбы Твои! — Нынешний
день начался самым поразительным для меня бедствием; мог
ли я думать, что и совершенное счастие в сей же день меня
постигнет. Так, совершенное счастие, если взаимная любовь
— 459 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

сделает союз ваш вечным. Если ж... но нет, я не хочу обидеть
вас даже и мыслию о противном. Сын мой, дочь моя, будьте
благополучны!
Евгения. Батюшка! Я совсем не понимаю, что я чувствую; но
только мне кажется, что приятнее этих минут во всю жизнь со
мною не бывало; {к Нестору) а это от того, что вы меня любите.
Но мне кажется, вам нельзя столько любить меня, сколько я
вас люблю.
Нестор. Почему же ты так думаешь? Нет, Евгения! Не сумневайся во мне, я не уступлю тебе в любви нимало.
Евгения. Это невозможно, я имею все причины вас любить. Если
б у вас был отец или мать, и я бы могла им заслужить то, что
вы сделали для моего батюшки, тогда бы и вы имели равные
причины.
Нестор. Так одна услуга вашему батюшке привлекает вас ко мне;
а я сам в глазах ваших ничего не значу?
Евгения. Нет! Ах, Боже мой! Нет; я только говорю, что, любя
вас, я должна и заслуживать любовь вашу, и что мне и то и
другое равно приятно; а вы, любя меня, ничем мне не обязаны.
Нестор. Кроме любви, Евгения! Эта обязанность всего на свете
больше: почти за ничтожную услугу ты награждаешь меня тво­
им сердцем. Его простота, невинные чувствования души, чув­
ствительность и нежность — вот прелести, ни с чем не сравнен­
ные! Не станем рассуждать о причинах, заставивших нас любить
друг друга; станем заниматься самою любовию. Отец мой! Так
называет тебя мое сердце; но должно, чтоб не одному сердцу
обязан был я этим наименованием; пойдем, учредим вместе все
к утверждению любви нашей священными узами брака. Я хо­
чу, чтоб моя невеста, как водится, имела приличное приданое.
У нее есть сорок тысяч денег; да покойная мать моя отказала
ей на столько же камней и жемчугу: вот что она имеет для
награждения перешептов нашего круга. Пойдем, надобно все
это сделать порядком.
Бедняков. Вы отнимаете у меня все чувства вашими благо­
деяниями.
Нестор. Чувство любви и отеческой горячности их заменят. Вы
согласились отдать мне свою дочь; так не мешайте ж мне при­
нять ее так, как мне хочется. Пойдем. {Уводит его.)
— 460 —


Действие четвертое

Явление 3

Евгения {одна). Я не понимаю, что со мною делается. Батюшка
мой никогда не говаривал при мне с такою горячностию. Ах!
Как бы мне было грустно, если бы он уговорил меня, чтоб я не
любила благодетеля нашего! Батюшка говорил о богатстве. Бо­
гатство, богатство! Оно не трогает души моей; и если б благо­
детель наш был столько же беден, как и мы, я бы столько же
его любила; а может быть, еще и больше. Нет, больше любить
нельзя. Его слова, голос, его глаза, лицо {указав на сердце) тут,
тут, и навеки. Ах! Я чувствую, что я бы умерла, если б кто
захотел вырвать их из сердца моего.

Явление 4
Евгения, Ветрана и Анисья.

В етр ана. Что ты здесь делаешь? Ах, Боже мой! Теперь я в нее
вгляделась; это она!
Анисья. Разве вы ее знаете, сударыня?
Ветрана. Как не знать? Это она, с которою Крутон говорил в Пе­
тербурге в саду. Это она, для которой я с ним поссорилась. Ах
ты, негодная девчонка! Ты и сюда пришла, чтоб расстроить меня.
Анисья. И, сударыня! Неужли этот ребенок в состоянии...
Ветрана. Зачем ты здесь? К кому пришла, и кто ты такова?
Евгения. Я дочь бедного, но честного человека.
Ветрана. У всякой нищей твари на языке: я дочь честного чело­
века; и она с таким уверительным видом говорит это, как буд­
то бы и в самом деле было так. Ну, может ли быть нищий и
честной человек вместе? Послушай, девчонка! Если ты с отцом
своим сего же дня не выйдешь из здешнего дома и если ты
подумаешь только увидеть Своеладова, то ты вечно будешь
разлучена с твоим отцом. Ты меня понимаешь?
Евгения. Нет, сударыня! Я вас не понимаю; чувствую только,
что вы на меня гневаетесь, хотя я вам и неподвластна: разлу­
чить меня с отцом моим никто не может.
Ветрана. Не может? Так я тебе это докажу. Нищие-το еще и
горды; я покажу тебе, кто я такова! Жить нельзя на свете, ко­
гда столь низкие душонки будут у нас похищать удовольствие,
— 461 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

играть сердцами мужчин; и если женщина не умеет отмстить
за себя: она стоит того, чтоб всякая тварь ее презирала; и если
я не в силах буду раздавить этого червяка, я сама себя лишу
жизни. Только нет; ты увидишь, глупая и гордая тварь, как
жестоко накажу я твою дерзость!
Евгения. Сударыня! Я перед вами ни в чем не виновата; а невин­
ность ничего в свете не страшится: я вижу вас сего дня в пер­
вый раз в жизни.
Ветрана. Ив последний! Неужли ты думаешь, что такой твари,
какова ты, видеть меня ничего не стоит? Ты дорого запла­
тишь за это счастие, что ты удостоилась меня видеть и гово­
рить со мною.
Евгения. Сударыня! Я тут никакого счастия не вижу.
Ветрана. Не видишь?
Евгения. Напротив того, если б я не удостоилась вас увидеть, я
бы не была столько огорчена, как теперь.
Ветрана. Огорчена, стало, ты чувствуешь свое ничтожество пе­
редо мною? Однако ж я этим не довольна; я хочу прежде, не­
жели обращу тебя в ничто, растерзать твою душу и сердце; я
хочу, чтоб одно воображение обо мне мертвило все твои чув­
ства. Неужли ты могла подумать, что тебя можно кому-нибудь
любить? Неужель ли ты смела вообразить, что твое подлое
сердчишко может привязать к себе кого-нибудь навеки? Знай,
что тебя хотят только обольстить и потом бросить в то же
ничтожество, где вечное раскаяние будет грызть твою душу за
дерзкую мысль, что тебя любят.
Евгения. Я совсем не понимаю ваших слов, ни того, чем я вас
озлобила. Слово «обольстить» для меня так ново, что я совсем
не знаю, что оно значит в наших мыслях; но если оно ввергает в
вечное раскаяние невинность, то я твердо надеюсь, что Бог, дав­
ший мне жизнь, подаст мне и силу спасти мою честь от искуше­
ния; и до тех пор, пока мой отец будет располагать моими чув­
ствованиями и жребием, я не боюсь, чтоб поступки мои нанесли
мне стыд; разлучить же меня с батюшкою иначе не можно, как
лиша меня жизни, и смерть избавит меня от злобы и порока.
Ветрана. Я не стану терять времени, слушая пустые твои слова.
Девка! Отведи ее в мой кабинет, и чтоб она была там заперта
до тех пор — ты меня понимаешь?
— 462 —


Действие четвертое

Анисья. Слышу, сударыня! Пойдем.
Евгения. Меня запереть? Какое вы право имеете?
В етр ан а. Мое мщение дает мне все право над тобою; ступай, и
если ты подумаешь только сопротивляться... {Тащит ее.)
Евгения. Боже мой, что со мною делают? Батюшка! Спаси не­
счастную дочь твою.
В е т р а н а. Кричи, сколько хочешь, я видела, что он уехал с лю­
безным моим женишком, и, возвратясь, не найдет тебя здесь.
{Анисья утащила ее.)

Явление 5

В е т р а н а {одна). А! Теперь она в моих руках. Я из этого сделаю
мастерское дело! Крутон колебался исполнить мою просьбу, я
этого ему никак не прощу; он почувствует, что я умею наказы­
вать: не довольно ли уже я и так унизила себя, что открыла ему
мое желание? Любовник должен угадывать его и исполнять
прежде, нежели вознамерятся о том ему сказать; такое прият­
ное предупреждение составляет верх нашего удовольствия; ты
не умел этим утешить Ветрану; так я и сама умею исполнить то,
что задумала. Эти братцы Своеладовы надолго разладят меж­
ду собою: они долго будут помнить Ветрану и дорого заплатят
за то, что смели раздражить меня. {Садится и пишет.) Какое
удовольствие всех перессорить. {Пишет. ) А, может быть, беше­
ный Крутон наделает столько дурачеств, что уже ничем посо­
бить нельзя; а я, я еще найду, кто заменит мне его сердце.

Явление 6
Ветрана и Анисья.

Анисья. Вот ключ, сударыня! Я заперла ее в мою горницу; там
подале, хоть горло раздерет, крича, так никто не услышит. Фу!
Да какая она сильная! Насилу я с нею сладила.
Ветрана. Хорошо; теперь я еду и приготовлю все, чтоб ночью нам
отсюда уехать: я увезу эту девчонку и далеко отсюда брошу ее; а
ты это письмо отдай твоему Ивану, чтоб завтра отдал его Крутону.
Анисья. Я было и встречаться не хотела с этим грубияном; ну,
да быть так. А если его дома нет?
— 463 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Ветрана. Так отдай кому-нибудь, чтоб завтра отдали Крутону.
Уже начинает смеркаться, время коротко, дожидайся меня и
будь со всем готова.
Анисья. Слышу, сударыня.

Явление 7
Анисья и потом Иван.

Анисья. Закутили мы! Чтоб самим нам не сломить своей головы:
барыня моя только и знает, что проказит, мучится, злобится,
выдумывает, бесится, для чего ж? Чтоб бесить других. Я не
могу понять, как мужчины так слепы, что исполняют все при­
хоти наши за один только приятный взгляд: а и то правда, для
чего ж нам и не дурить, когда есть ослы, на которых можно
навьючить все наши дурачества? Сам виноват, коли дал обратать себя; погоняй, не бойся, все вывезет, а спотыкнется да упа­
дет, так ему же больно.
Иван. И очень больно! От давишней твоей оплеухи и теперь у
меня щека свербит. Ну да уж добро, я не злопамятен; поми­
римся; дай-ка мне драчливую-το руку. Тфу, к черту! Мягка, как
хлопчатая бумага, а легла на щеку, как свинец.
Анисья. Это значит, коли женщине угодить, так она мягче вос­
ку, а коли пойдешь на перелом, так она крепче камня.
И в а н. У старого барина была шпага, железо рубила; а как ударил
по воде, так вдребезги разлетелась. Ведь не равен и наш брат:
иной и сам любит, как бы переупрямить. Старый барин гова­
ривал: чем крепче крепость, тем славнее брать ее; да я и сам
таков: чем круче со мною, тем и я упрямее, а вот растай передо
мною, так и я буду мягче калача.
Анисья. Ну, так возьми же, мякинький калач, это письмецо от
барыни моей и отдай его завтра по утру рано.
Иван. Кому, барину?
Анисья. Нет; бешеному его брату.
Иван. Завтра по утру? Для чего ж не сегодня?
Анисья. Опять ты умничать стал; так приказано, да ты же Кру­
тона сегодня и не увидишь.
Иван. Ну, коли не увижу, то дело другое.
Анисья. Прощай; исполни же, что велят.
— 464 —


Действие четвертое

Явление 8

Иван [один). Что велят; куда хорошо скакать на чужой лошади;
да еще отдай завтра по утру рано. Кой черт, что бы в этом
письме написано было? Ведь Ветрана — баринова невеста; так
надобно ей писать к нему, а не к Крутону. Да какая мне нужда
рассуждать; ведь у бояр все не по-нашему. Только чтоб это
письмо не наделало какой суматохи? С тех пор, как эта Ветра­
на вселилась в наш дом, то не проходит дня, чтоб она чегонибудь не начудесила, а что всего-то несноснее: сама набедоку­
рит, а ты тут и купайся.
Явление 9
Крутон и Иван.
Крутон. Не могу образумиться. Если б я мог выгнать страсть из
моего сердца, я бы пресчастливый человек был на свете. К брату
я не могу глаз показать, он убивает меня своими благодеяния­
ми; а Ветрана, а! Эта прелестная фурия! Нет — не хочу быть
неблагодарным, и не могу истребить любви. [Увидя Ивана.) Что
ты тут делаешь? Ты меня подслушиваешь; я этого не люблю.
Иван. Какая мне нужда, сударь, вас подслушивать; мне велено
вам отдать письмо.
Крутон. От брата?
Иван. Нет, сударь!
Крутон. От кого ж?
Иван. Ну, вот от невесты-то его.
Крутон [взяв письмо). Поди же вон отсюда.
Иван [про себя, отходя). Я и сам то же думал. Однако если тут на­
писано что-нибудь непутное, так не худо бы сказать и барину.

Явление 10

Крутон [один). Что бы такое она ко мне писала; неужли это пись­
мо лишает меня всей надежды? Сердце мое трепещет; я боюсь
читать его; несчастный! Если это... однако прочтем. [Читает.)
«Ты не хотел исполнить моего желания; несносное твое упрям­
ство довело меня до крайности; ты не хотел выгнать отсюда
нищих, зато брат твой выгнал меня; ну, теперь восхищайся сво­
ими благодарными чувствованиями; между тем как твоя не­
— 465 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

счастная Ветрана в горести, в стыде и отчаянии, оставя город,
едет и сама не знает куда, не имея даже и того утешения, чтоб
проститься с тобою...» Боже мой, что я прочел. Ветрана! Ветра­
на! Я лишаюсь тебя! Бесчеловечный брат! Так вот как дороги
твои благодеяния! Я отвергаю их. Этой смертельной обиды я
тебе не прощу никогда, и ты жизнию своею мне заплатишь.
Куда мне бежать, где искать ее? Ветрана! Я лишаюсь тебя. Нет —
куда бы ты ни скрылась, я везде тебя найду. Гонитель твой не
долго будет наслаждаться удовольствием... А! Я теперь вижу...
я ничего не хочу видеть... ничего не хочу мыслить и чувство­
вать, кроме мщения. Ярость, обида, любовь вооружают мою
руку... а! Я задыхаюсь; злоба и досада удушают меня; пойду
искать непримиримого врага моего, брата, убийцу моего серд­
ца... должно исторгнуть этот корень всех моих злоключений. —
Без него я бы не потерял отца, имения, любовницы. Злобная
душа! ненавистный брат! Если твое существование ничего, кро­
ме бед и отчаяния мне не приносит; радуйся, ты довел меня и
до самого преступления, отнять твою жизнь, и потом...
Явление 11
Крутон и Нестор.

К р у т о н. А! Чудовище! Говори, где Ветрана? Или тотчас ненавист­
ная твоя кровь обагрит отцовский дом.
Нестор. Брат, что тебе сделалось?
Крутон. Ты смеешь называть меня братом?.. Я спрашиваю, где
Ветрана?
Нестор. А кто ее знает, куда она ездит. Может быть, поехала
покупать себе подвенечное платье.
Крутон. Оставь свои шутки, они не у места; я заставлю тебя тот­
час иначе говорить со мною.
Нестор. Брат! Мне кажется, ты с ума сошел.
Крутон. Яс ума сошел! Я с ума сошел! Так, я подлинно сошел с
ума; но кто довел меня до такого состояния? Это ты, ты чудо­
вище, рожденное к моей погибели; от тебя терплю я все, что
только может сделать жизнь мою горестною; мера терпения
моего разрушилась. Я больше не хочу быть игралищем твоего
своенравия. {Вынимая шпагу, бросается на Нестора.) Эта шпага
пронзит твою надменную грудь.
— 466 —


Действие четвертое

Нестор {схватывая за руку Крутона, щупает пульс у него). Я прав­
ду сказал, брат! Ты в горячке, твой пульс необычайно как скор;
тебе надобно полечиться, и как можно скорее. {Крутон в преве­
ликом удивлении смотрит на Нестора.) Я не могу понять причи­
ны твоего бешенства.
Крутон. Ты выгнал Ветрану из своего дома.
Нестор. Право, ты в горячке бредишь; разве ты не слыхал, что я
дал вам всю свободу любить друг друга; я не только выгонять
из дому, да и дом этот отдал вам.
Крутон. Но вот ее письмо; она пишет.
Нестор {прочитав). «Ты не хотел исполнить моего желания» —
гм, гм, — «Ты не хотел отсюда выгнать нищих» — как, вы­
гнать нищих!.. — «зато брат твой выгнал меня...» {Читает
про себя.) А! Так это план какой-нибудь; да ты, не согласясь,
разрушил его, так она за то вздумала тебя наказать и поссо­
рить со мною; ну, понял ли ты теперь всю цель этой сума­
сбродной женщины?.. Заметь, что всякой человек, когда он
не имеет сил запутать другого в свои сети, так он станет его
пугать: это обыкновенная уловка женщин, которые думают
про себя, что они очень хитры, и беда нашему брату, если он
уверит подобную женщину, что страсть его к ней сильнее
всякой горячки; тогда она будет им играть, как захочет.
Я тебе, брат, от чистого сердца советую, полечись от этой
болезни.
Крутон {бросив шпагу, бросается на колена). Вылечи меня, брат, и
тогда я познаю всю цену твоих благодеяний. Ты меня так сме­
шал, что я не знаю, что и говорить. Ах! Я чувствую, что я не
могу быть без Ветраны; она уехала, куда? Я не знаю.
Нестор. Не опасайся, приедет домой, и скорее, чем ты думаешь:
она этого не оставит, чтоб не узнать, какое действие произвело
в тебе ее письмо; она, может быть, больше всех знает крутой
твой нрав, так надеялась...
Крутон. Что?
Нестор. Что ты меня убьешь...
Крутон. У меня волосы дыбом становятся от одного воображе­
ния о том.
Нестор. Однако ж от этого воображения подходило близко к
самому делу.
— 467 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Явление 12
Те же и Бедняков.

Бедняков. Евгения! Где ты? Где? Ее увезли, ее нет, бедный, не­
счастный отец!
Нестор. Что вы говорите?
Бедняков. Дочь моя! Ты разлучена со мною! Где ты? А! Как
рано я поверил судьбе, что она перестала гнать меня; ее улыб­
ка польстила мне только для того, чтоб после разить мою душу
последним и нестерпимым ударом. Я не нашел дочери в своих
покоях; все ваши люди не знают, куда она девалась; говорят
только, что Ветрана, садясь в карету, сказала: «Эта девчонка
больше мне мешать не будет». Темные эти слова слишком ясно
дают знать, что моя Евгения сделалась жертвою ее мщения.
Куда мне лететь к ее избавлению? Дряхлость моя не помешает
мне, отцовская горячность придаст мне крылья. Евгения, ми­
лая моя дочь! тебя похитили; сердце мое осиротело без тебя;
бедный несчастный старик умрет без тебя, и умрет, не зная,
какая горестная участь тебя постигла. (Ослабев, упадает на стул;
Нестор его поддерживает.)
Нестор. Брат! Видишь ли? (Беднякову.) Приди в себя, почтенный
старик! И будь уверен, что я не пожалею жизни своей, чтоб
исторгнуть твою дочь из рук адской фурии. Я найду ее, и лю­
бовь загладит это огорчение.
Бедняков. Надежда! Надежда! Я перестал уже тебе верить. (Упа­
дает.)
Крутон. Брат! О чем ты размышляешь? Бросимся во все места,
будем искать ее; не должно терять времени ни минуты; разо­
шли всех людей своих, и кто первый подаст известие, я запла­
чу ему и свободою и деньгами. Успокойся, старик!.. Пойдем,
может быть, я помирю тебя навсегда с надеждою.
Бедняков (коего оба брата отводят). Боже милосердый! Подай
бедному старику эту последнюю радость.
Конец четвертого действия


Действие пятое
Ночь.

Явление 1
Иван {один). Куда как бояре умом-то не расторопны! Броси­
лись ночью со двора искать девушки; а о том и не подумали:
ну, как она где-нибудь дома запрятана? Их теперь нет, а Ветрана домой прикатила. Видно, она их очень знает; и хватски
расположила во время этой суматохи спроворить делом. Она
прошла тихо в задние вороты и прокралась к маленькой
лесенке; только в том ошиблась: самый-то умный человек —
Иван — дома. Ну, право бы, бояре-то пропали, если б не было
у них умных слуг. Бояре горазды приказывать; а подумал ли
хотя один из них, каково бывает иногда слуге исполнять их
приказ. У них только и слов: я велел, я послал. Ну, да не мое
дело о том рассуждать; мое дело теперь отыскать пропажу;
и если она еще из дому не увезена, то моих рук не минует.
Задние вороты я запер; дверь на маленькую лесенку также:
и им нельзя миновать этой залы, а здесь-το я и стою на ча­
сах. Посмотрим: каким-то мелким бесом рассыплется пере­
до мною Анисья.

Явление 2
Анисья и Иван.
Анисья {выходит со свечою). Иван! Зачем ты здесь в эту пору?
Иван. Любовь меня приводит сюда... умираю боюсь, чтоб ты от
меня не ускользнула... только лишь барин лег почивать; а я и
сюда... ах! Анисьюшка! Никогда ты мне столько не кружила
головы, как теперь.
Анисья. Поди вон отсюда поскорее; барыня тотчас выйдет сюда
одеваться; она едет в маскарад...
Иван. И ты с нею поедешь?
Анисья. И я поеду...
— 469 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Иван. Да разве можно там быть служанке, где барыня?
Анисья. Дурак! Ведь мы будем в масках, так кто узнает барыню
с служанкой; а рубли-το одинакие за вход платят, что барыня,
что служанка.
Иван. Сходить было и мне туда...
Анисья. Ты заврался; я того и гляжу, что барыня выйдет. Пошел
вон, я говорю: думай не об маскараде; а отдай Крутону завтра
письмо, как скоро он проснется.
Иван. Ну, да уж не заботься, я свое дело знаю.
Анисья. Да ты не потеряй его; ведь ты рохля.
Иван. Как бы не так; ведь голова-то на мне.

Явление 3
Те же и Ветрана.

Ветрана. Что ты здесь делаешь, дура?
Анисья. Да вот, сударыня! Этого болвана не могу отсюда вы­
гнать.
Ветрана. Иван, зачем ты здесь?
Иван. Я, сударыня, хоть и слуга... да ведь такой же человек: у
всякого своя забота... и меня враг дернул влюбиться в Анисью;
вы изволите ехать в маскарад, и ее берете с собою.
Ветрана. В маскарад?
Анисья (ей, тихо). Да, сударыня! Я ему так сказала.
И в а н. А барин мой по этаким местам никогда не ездит; теперь он
почивает, так и мне захотелось; да видите, туда надобно рубли
платить.
Ветрана. На; вот тебе рубль, ступай и повеселись там.
Иван. Нижайше благодарю вас. (В сторону.) Я повеселюсь, да и
вас повеселю.
Ветрана (тихо, Анисье). Ты здесь завираешься; а теперь каждая
минута дорога.
Анисья (так же тихо). Да что ж делать, сударыня! Сам черт его
сюда принес.
Иван (во время разговора запер ту дверь, откуда вышла Ветрана).
Посидите у меня здесь и натанцуетесь прытче всякого маска­
рада. Пойду теперь шарить по всему дому; авось, найду пропа­
жу. (Уходит в середнюю дверь и ее запирает.)
— 470 —


Действие пятое

Явление 4
Ветрана и Анисья.
Анисья. Ни силу черт его унес.
Ветрана. Ну, что у тебя делает эта девчонка?
Анисья. Что ей делать? Плачет, воет, просит меня, чтоб ее выпу­
стить, обещает быть благодарною. На таковскую-то и напала;
а как я наотрез во всем ей отказала, так она упала на стул и
сидит как деревянная, ни слово не говорит; уставила глаза в
одно место, да так и теперь сидит. Кто же ее в карету-то выта­
щит? Нам двоим с ней не сладить.
Ветрана. Сбегай скорей по маленькой лесенке в задние ворота,
там моя карета, приведи моих лакеев; они ее снесут; я уж их
закупила.
Анисья {побежав к боковой двери). Тотчас, сударыня! Что это, как
вы крепко захлопнули дверь. {Толкнув крепче.) Ах, Боже мой!
Да эта дверь заперта.
Ветрана. Как заперта? {Бросаясь к двери, толкает ее.)
А н и с ь я. Да, заперта, сударыня; ну попались мы сами в клетку.
Ветрана. Обеги скорей через парадное крыльцо и...
Анисья {бросаясь к средней двери). Ах! Сударыня! И эта дверь за­
перта.
Ветрана. Как это можно?
Анисья. Ну, что мы станем делать! Это Ивановы шутки.
Ветрана. Запереть все двери! И это смел сделать слуга; а ты,
негодная! Чего смотрела, ведь ты была здесь?
Анисья. Да ведь и вы здесь были, и он все это сделал при глазах
ваших.
Ветрана. Да зачем ты, негодная, сюда входила?
Анисья. Как зачем, сударыня, сбираясь ехать, надобно везде по­
смотреть, чтоб не оставить чего надобного.
Ветрана. Умираю с досады и бешенства; стучи в дверь что есть
силы: авось, кто-нибудь услышит.
Анисья. Да ведь вы изволите знать, что прихожая очень далеко:
дневальный лакей, хоть расступись, так не услышит.
Ветрана. Это несносно! Все мои намерения, все мои предприя­
тия уничтожены мерзким слугою: я думала всех взбесить; я
расположила так хорошо; вышло все не то. Я сама сделалась
— 471 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

жертвою моего плана. Эту девчонку найдут; она будет ругать­
ся моим стыдом и мучением. Придет Нестор; его насмешливые
взгляды... его адская улыбка, это ножи... это ножи для моего
сердца. Где письмо мое к Крутону?
Анисья. Вы приказали его отдать Ивану, чтоб он завтра по утру
рано отдал Крутону; я и отдала его.
В е т р а н а. А! Теперь я понимаю... это письмо, конечно, прочтено.
Ах ты глупая тварь! Не могла этого в безмозглой своей голове
представить; да что я говорю, я сама глупа до крайности. Как я
могла себя уверить, чтоб служанка могла быть верна своей
госпоже? Это твои умыслы! Ты отдала письмо прежде, неже­
ли надобно; ты согласилась с бездельником Иваном, таким же
плутом, какова ты сама.
Анисья. Вы обижаете меня, сударыня, я всегда вам верна.
Beтрана. Верна... верна!.. Молчи... не смей выговорить слова...
Хорошо... хорошо меня поддели!.. Мастерская штучка!.. А при
всем том я заперта: я в состоянии выброситься в окно.
Анисья. Сударыня, подумайте, какая высота; вы убьетесь до
смерти.
В е т р а н а. Что мне в моей жизни, когда не могу так жить, как я
хочу — но что бы я теперь ни говорила, все это бесполезно:
одно воображение, что меня так поймали, меня убивает — куда
бежать? — что делать? — досада удушает. [Бегает в отчаянии
взад и вперед.} Я вижу, приходят сюда, смеются надо мною, и
сам бешеный Крутон, которым я играла, как хотела, стоит пе­
редо мною, смотрит на меня выпуча глаза... хохочет... его хо­
хот раздирает всю душу мою... а! я задыхаюсь... (Указав на
грудь.} Тут, жжет меня... жжет; дай воды, я умираю. [Упадает в
кресла.}
Анисья. Ах, Боже мой! Что мне делать? Ни спиртов здесь нет; ни
воды достать нельзя; мы кругом заперты; что я буду делать?
Барыня! Бедная барыня! [Слышен стук за дверьми.} Стучат, что
будет с нами.
Крутон [за театрол1}. Кто тут есть? Отопри.
Анисья. Нельзя, сударь! Мы заперты сами.
Крутон. Я выломлю дверь, ежели не отопрешь.
Анисья. Отодвиньте только задвижки; они с вашей стороны, вой­
дите и помогите — барыня моя умирает.
— 472 —


Действие пятое

Явление 5
Те же и Крутон.

Крутон {отбив дверъ}. А! Вы здесь; что я вижу? Это Ветрана?
Что с нею сделалось?
Анисья. Бездельник Иван нас запер; барыня так прогневалась,
что лишилась чувств.
Крутон. Если ты не скажешь мне, где Евгения...
Анисья. Какая, сударь, Евгения? Вы видите, в каком положении
барыня моя, не кричите и помогите привести ее в чувство.
Крутон. Мой крик скорее заставит ее образумиться, нежели вся­
кое попечение об ней. Где Евгения, говорю я! Куда скрыла ее
эта фурия, этот дьявол, который все свое утешение полагает в
том, чтобы мучить других.
Анисья. Я, сударь, никакой Евгении не знаю.
Крутон. Лжешь, мерзкая прислужница злоковарной госпожи!
Я бы тогда тебе поверил, если бы сумасбродная твоя барыня
не старалась и меня сделать участником гнусного своего кова.
Но ты не думай вывернуться у меня: ты мне все скажешь. Я от­
крою проклятый ваш умысел и после употреблю все силы, чтоб
ты и госпожа твоя были достойно наказаны.
Анисья. Делайте, что хотите, только ради Бога, помогите мне преж­
де привести госпожу мою в чувство; после я вам все скажу.
Крутон. Когда так, я готов помогать. {Взяв ее за руку.} Она еще
жива: пульс ее бьется. Боже мой! Она и в этом состоянии так
прекрасна, что приведи самого дьявола, и тот, глядя на нее,
почувствует жалость.
Ветрана {приходя в себя, слабым голосом}. Все меня оставило, все,
я уже не существую.
Крутон. Нет, к стыду своему, к мучению моему, ты еще суще­
ствуешь.
Ветрана. Крутон! Это ты! Перестань мертвить меня своим взо­
ром; я не могу его вынести: я и так уже убита; а твои взгляды
вторично меня умерщвляют. Ах! Мужчины безжалостливы.
Крутон. Если б ты имела хотя только одну тень чувствования,
которое я к тебе имею; ты бы вдруг из адской фурии преврати­
лась в прелюбезнейшего ангела. Видишь ли ты, как дорого тебе
стоят твои замыслы! Заставляя всех страдать, чувствуешь ли,
что всех мучения совокупно отзываются в одном твоем сердце.
— 473 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Если б ты видела, как истерзано прелестное лицо твое от тер­
заний души твоей; ты бы сама себя испугалась и не нашла бы
нигде места скрыться от самой себя. Если б мужчины были
безжалостливы, не было бы, может быть, женщин сумасброд­
ных. Но знай, что эта же жалость, которая потворствует всем
вашим прихотям, эта же жалость говорит моим языком: она
возбуждает во мне все, чтоб сделать тебя счастливою. Отгони
от себя ужасные правила ветренности светской, последуй только
своему сердцу; его чувствования необманчивы; ищи удоволь­
ствия своего в простоте, в чувствительности, в любви, оно ни­
когда не будет преследовано раскаянием. Дай почувствовать
мне эту радость, что я, исправляя жребий твой, исправил твое
сердце и нрав, и ты никому, кроме любви, тем обязана не бу­
дешь. Я все причины имею тебя ненавидеть, презирать, гну­
шаться тобою: но любовь моя повергает меня к ногам твоим.
{На коленях.) Почувствуй жалость к себе самой; разбуди в себе
чувствования добродетели, которые, черт знает, какая-то сво­
енравная веселость усыпила: отдай мне свое сердце, а брату
моему возврати Евгению, которую необузданная твоя опромет­
чивость хотела у него похитить.
В е т р а н а. Встаньте, я чувствую, что я недостойна любви вашей.
Крутон. И я это чувствую; но не могу выгнать тебя из моего
сердца.
Ветрана. Так что ж тебя привлекает во мне?
Крутон. То, что ты будешь превосходить красоту свою нежностию своего сердца и прелестным нравом своим. Этот жесто­
кий урок разольет на всю будущую жизнь твою совершенное к
прежним твоим поступкам омерзение; и ты, оглядываясь на
них, расположишь совсем напротив все будущие твои поступ­
ки. Надежда моя не обманчива; я сужу по себе; я сам был бе­
шен, упрям, зол; я чувствую, что я был всем несносен.
Ветрана. Так, как я теперь.
Крутон. Так, как ты теперь... но брат мой...
Ветрана. У меня нет брата.
Крутон. Но есть у тебя человек, который больше имеет внимания
к тебе, нежели к самому себе, и стоит только тебе отдать справед­
ливость его чувствованиям, чтоб сделать себя и его счастливым.
Ветрана. Это невозможно, это невозможно.
— 474 —


Действие пятое

Крутон. Невозможно! Почему? Неужли ты и теперь думаешь,
что могут твои злобные намерения совершиться.
В е т р а н а. Нет, они все разрушились, и я теперь вижу сама, сколь
бы они были пагубны для меня и для бедной Евгении: она бы
ежеминутно стала проклинать меня. Я готовила вечные слезы
невинной сироте; но теперь вижу, что вечное раскаяние будет
смертельно раздирать мою душу; вижу, что досады, которые
причиняла я тебе, обращаются все на меня; твое великодушие
меня убивает, и чем более ты мне его оказываешь, тем более я
чувствую всю безрассудность моих с тобою поступок... Ах! Ты
не можешь вообразить себе, как мучительно женщине, если
она сама принуждена будет возненавидеть свои поступки; это
ужасное бремя несравненно бывает тягостнее, когда неудача в
предприятии заставляет гнушаться теми намерениями, ис­
полнение которых обольщало воображение. И если этот слу­
чай заставил меня образумиться, отказаться от всех ветреных
затей, почувствовать цену твоего сердца; кто поверит мне, что
я говорю чистосердечно?
Крутон. Я. И поверь мне, что без малейшего сумнения я тебе по­
верю, и еще почту себя совершенно счастливым, когда мне уда­
стся уверить тебя, что ты можешь быть благополучна и мо­
жешь наслаждаться спокойствием и всеми приятностями жизни.

Явление 6
Те же и Бедняков [его ведут двое слуг).

В е т р а н а [увидя его). О Боже мой! Еще новая укоризна идет раз­
дирать мою душу.
Бедняков. Отдай мне дочь мою, отдай, бесчеловечная женщи­
на! Если надобна тебе жертва — вот грудь отца! порази ее, за­
крой глаза мои, чтоб они не видали пустоты в природе; они
отверсты, но не видят дочери; отними слух мой, он не нужен
мне; в него не ударяет голос моей Евгении; останови биение
этого сердца, оно одно трепещет, когда все чувства мои уже
умерли. Евгения! [Упадает на колена перед Ветраною.) Сжалься
над бедным' стариком, отдай мне дочь мою.
Евгения (за театролл). Батюшка!
Иван [отворяет боковую). Сюда, сударыня, поскорее.
— 475 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Явление 7
Те же, Евгения и Иван.

Евгения [вбегая, бросается к отцу}. Батюшка!
Бедняков. Милая дочь! [Упадает без чувств.}
Евгения. Он умер! Ах, несчастная! Что будет со мною? Батюш­
ка! Батюшка! [Целует его руки.} Он умер, сударь! Видите ли, он
умер! Батюшка! Не покидай твоей Евгении. Боже мой! Боже
мой! Куда мне прибегнуть! Где искать помощи? [Упав на коле­
ни.} Милосердный отец! Услышь отчаянный голос последнего
Твоего творения, подай отраду сироте беспомощной; не отни­
май у меня отца. Когда все в мире Твоем оставило меня; неужли и Ты меня, Творец милосердный, оставишь? [Встав, смот­
рит на отца печально.} Горестная жизнь! На что я тебя имею!
[Ветране.} Он умер! Все ли исполнилось, чего ты хотела? Ты
сказала, что вечные слезы будут моим жребием; ты обману­
лась; видишь ли ты, я не плачу — у меня нет слез; нет, говорю
я, но трепещи, когда они польются, каждая капля будет пла­
мень; пламень... он проникнет сквозь грудь твою и сожжет злоб­
ное твое сердце.
Крутон. Несчастная! Ты заставляешь меня плакать, а это я не
помню, чтоб когда случилось в моей жизни.
Евгения. Вы плачете; а я не могу. Может быть, горячая слеза
дочери, упав на грудь родителя, оживила бы его замерзлое серд­
це! А! Он открыл глаза; а! Он жив. Теперь я не бедная сирота;
радость проникает все чувства мои. Боже! Благодарю Тебя...
Ты услышал меня. [Бросаясь к отцу.}
Бедняков. Евгения! Это ты?
Евгения [в восторге}. Это я, батюшка! Это я.
Бедняков. Я тебя опять вижу, ты мне возвращена.
Евгения. Так, батюшка! И уже ничто меня не разлучит с тобою.
Бедняков. Боже милосердый! Так я еще не умер? Я еще могу
вкушать радость в моей жизни!.. Я держу в объятиях моих дочь;
я прижимаю к сердцу милую мою Евгению; я еще могу на нее
произносить мое благословение.
Евгения. Оно составляет верх моего блаженства; для него я толь­
ко хочу жить, хочу им одним дышать, и кроме его все на свете
мне не нужно. Радость! Радость! Оживляй все чувства моего
родителя. Радость! Тобою вся душа моя наполнена. Злоба, те­
— 476 —


Действие пятое

перь осмелься приступить ко мне с коварным насилием; один
радостный мой взгляд умертвит всю ядовитую твою силу.
[Встретясъ глазами с Ветраною.) Вы хотели, чтоб горесть и от­
чаяние сопровождали все следы мои; но вместо того, видите
ли, каким восторгом исполнили мою душу! Вдруг поражена
внезапным и жестоким насилием вашим, я потеряла все силы
к сопротивлению; я была разлучена с отцом моим. Я не знала,
не мыслила, не чувствовала ничего; в окаменении моем я жда­
ла всех ужасов, превышающих мое понятие. Первый удар у
дверей моей темницы ангела, моего спасителя, едва не умерт­
вил меня; но вот отец мой, я его вижу, и все вам прощаю. Ка­
жется, я уже не помню, была ли я вами оскорблена?
В е т р а н а. Эти слова отьемлют у меня все чувства.
Бедняков. Евгения! Какое утешение разливаешь ты по сердцу
моему. Так, любезная дочь! Прощать своих злодеев есть пер­
вая добродетель благородной души.
Крутон. Ах! Для чего эта добродетель так редка в свете. [Слы­
шен за кулисами топот бегающих людей.) Что за стук, что это
значит?

Явление последнее
Те же и Нестор. Несколько слуг со свечами.

Нестор [вбегая, увидел Евгению). Евгения! Ты нашлась — а! Те­
перь душа моя на своем месте... Любезный! Почтенный отец!
поверь сердцу моему, что я... [Увидя Ветрану.) А, сударыня!
Вы не изволили еще уехать? Как же? Вы писали, что я вас вы­
гнал из своего дома. Кажется, до вашего письма этого мне в
голову не входило; а теперь, если это вам не противно будет, я
бы желал, чтоб исполнилась самым делом ваша на меня клеве­
та. Но я даю вам время рассуждать об этом столько, сколько
вам заблагорассудится. А только позвольте мне спросить у вас:
какое вы имели намерение, похищая девицу, убивать почтен­
ного ее родителя, мертвить ее самое и смертельно огорчать
мое сердце. Вы хотели посеять раздор и непримиримую враж­
ду между братьями. Что, если б все это вам удалось? Если б
брат убил брата, если б отец лишился жизни, лишась дочери,
если б, наконец, эта невинная сирота...
17 Зак. 4334

— 477 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Евгения {прерывая его). Ради Бога, перестаньте. Видите ли, как
она страждет, а наши беспокойства все уже прошли.
Нестор. Видите ли, какую добрую душу стремилася поразить
ваша злоба! — Евгения! Ты час от часу более восхищаешь меня.
Отец мой! Простите мне, что неосторожность моя доставила вам
несколько горестных часов. Я все старание употреблю, чтоб в
объятиях любви и детской покорности вы их навсегда забыли.
Бедняков.Я увидел дочь мою, услышал ее голос и забыл всякое
огорчение.
Нестор. Ия также, видя вас, все забыл, кроме того, что я отдал
свое сердце Евгении, а она мне свое, и что согласие твое утвер­
дило взаимный наш обмен. Итак, все вместе будем благода­
рить Бога, что провидение Его не допустило совершиться зло­
деянию. {Ветране.) Признайте и вы благость Его: оно, разрушив
намерения ваши, избавило вас самих от совершенной погибели
и вечного раскаяния.
Крутон. Брат! Ты женишься на Евгении; этот добросердечный
старик будет наслаждаться тихою и спокойною старостию в
объятиях любезных детей своих. А я как был, так и останусь
навсегда сиротою: не нужен мне тот раздел, который ты доб­
ровольно сделал со мною, я отказываюсь от всего; возвращаю
тебе твое имение. Что мне в богатстве, когда нет у меня подру­
ги, с кем бы разделить его! Я бы и самую жизнь мою вознена­
видел, если б не имел приятных минут увидеть счастие.
Ветрана. Теперь-το я чувствую всю меру нестерпимой горести:
никогда так мучительно не отзывались в сердце моем слова твои,
как теперь. Великость вины моей дала мне почувствовать, сколь
много я тебя люблю; люблю и чувствую, что я недостойна лю­
бить тебя. Забудь навсегда ту, которая имела варварское утеше­
ние огорчить тебя: ветреность моя не давала мне времени раз­
мыслить, что ничто так не унижает женщину, как безрассудное
своенравие, и чем больше мыслит она играть любовником, тем
ужаснее будет ее жизнь, когда достойное презрение покроет
все дни ее жизни. Я испытываю теперь это горькое состояние;
я даже не могу надеяться, чтоб слезы мои когда-нибудь могли
потушить страсть мою и раскаяние; горесть, горесть будет веч­
ною спутницею моею. Мне ничего больше не осталось.
Крутон. Осталось еще у тебя сердце Крутона — оно любит тебя.
— 478 —


Действие пятое

В е т р а н а. А! Эти слова умерщвляют меня. Нет; я недостойна,
недостойна, говорю я. Ненависть, ненависть твоя может скольконибудь облегчить...
Крутон. Ненависть! Какая несносная участь моя! Вечно встре­
чаю я одни только препятствия; вечно все идет мне напротив.
Когда я искал любви твоей, когда я отдал бы жизнь мою за то,
чтоб услышать признание твое в любви ко мне, тогда ты меня
тиранила своею ветреностию; теперь, когда ветреность твоя
пошла к черту, а осталась одна только любовь твоя ко мне, —
ты сию минуту это мне сказала, — на что ж ты хочешь, чтоб я
тебя ненавидел? Но быть так, ты будешь мною довольна. Со­
гласись только отдать мне свое сердце; я столько тебя люблю,
что — хорошо! — я принужу себя, я ненавидеть тебя буду, буду.
Неужли и теперь не веришь, что я тебя люблю.
Евгения {Нестору}. Вы рождены благодетельствовать другим, вы
умеете вокруг себя рассыпать удовольствие и радость: сделай­
те еще доброе дело; убедите ее согласиться на желание вашего
братца, заставьте их обоих почувствовать свое счастие в любви.
Ветрана. И ты печешься о моем счастии? Ты, которую я столь
жестоко огорчила?
Нестор. Видите, все вами огорчены, и все хотят вашего счастия.
После этого упрямиться вам не должно: сделайтесь в первый
раз в жизни сговорчивою. {Взяв ее руку.} Брат! Вот тебе рука
бывшей моей невесты; а я, с согласия отца, получаю руку на­
стоящей моей невесты. Поздравим друг друга с благополуч­
ным окончанием наших желаний и будем жить счастливо.
Бедняков. Дай Боже, чтоб с сей минуты ничто не нарушало ва­
шего спокойствия.
Нестор. Евгения, и ты, Ветрана, обнимитесь!
Евгения. С превеликим удовольствием.
Ветрана. Оно блистает на лице твоем; а я не могу предаться ему,
чувствуя, что виновата перед тобою. {Обнимаются. Крутону.}
Я предаюсь судьбе моей и, отдавая тебе руку мою и сердце,
клянусь, что сколько прежде тебя огорчала, столько буду ста­
раться, чтоб все минуты жизни моей посвящены были твоему
спокойствию.
Крутон. Верю, верю, милый друг! Ветрана! Ты моя! Что прошло, то
умерло; мы все счастливы. Пусть черт возьмет все огорчения.
— 479 —


Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи

Нестор. Ия согласен с тобою отправить их к черту; но если б не
было на свете никаких огорчений, тогда б мы не знали цены
счастия и утех... теперь мы все наслаждаемся его отрадами, и
завтра пред алтарем утвердим сладостный союз супружеством.
И в а н. А про Ивана-то и забыли, сударь. Ведь и я Анисью простил
во всех ее каверзах, даже и про пощечину-то забыл; так не худо
бы и нам с нею под венец. Ну, что молчишь, плутовка! Уж я
вижу, что и тебе хочется быть моею, да молвить-то не смеешь.
Анисья. Как бы не сметь, если позволит барыня.
Крутон. Она позволит, я за это отвечаю.
Нестор. Ая отвечаю за ее приданое.
Иван {взяв Анисью за руку). Ну, сударь! Теперь и я скажу, что все
здесь счастливы.
Нестор. Этот день будет нам памятен навсегда, в который дет­
ская любовь и невинность восторжествовала над своенравием;
и ветреность, устыдясь себя, исторгла из сердца порок и почув­
ствовала, что нет на свете другого счастия, кроме исполнения
добродетели.
Конец


СИДЕЛЕЦ
Комедия в четырех действиях


Действующие лица:

Харитон Авдулович.
Мавра Трифоновна, жена его.
Параша, дочь их.
Викул Софронович, сампитерской купец.
Андрей, сиделец Харитонов.
Тарасьевна, работница Харитонова.
Праводелов, голова купецкой.
Бездушников
Плюгавцов
> купцы, рядские люди.
Неправдин
Действие в Харитоновом доме.


Действие первое
Театр представляет горницу.

Явление 1
Мавра, Тарасьевна и Андрей.
Мавра. Андрюшка! вымел ли ты крыльцо-то?
Андрей. Вымел, Мавра Трифоновна!
Μ а в р а. А ты, Тарасьевна, смотри же, как сам домой придет, ведь
с ним гость будет, так воды-то и поставь в печь; да скажи Пара­
ше, чтоб уколола сахарцу кусочков десяток; да погляди за нею,
чтоб сама-то не лакомилась.
Тарасьевна. Чтоб сама полакомилась?., скажу.
Мавра. Экая глушь! Слышала ль ты? чтоб не лакомилась.
Тарасьевна. Я чтоб не лакомилась? Куда мне лакомиться, да и
в таком ли доме живешь, здесь и хлеба в полсыть.
Мавра. Глухая чертовка! то ли я тебе говорю?
Тарасьевна. Нечто пить говорить, оглохнешь и не хотя с ва­
ших поботух; да некуда деваться: рада бы и сойти от вас, да
дело-то стало за привычку.
Мавра. Бестолковая! Лучше сама велю; а то наврет она. Позови
сюда дочь.
Тарасьевна. Парасковью-то Харитоновну к тебе позвать?
Мавра. Да, да, да.
Тарасьевна. Ну, так нечто, пойти позвать... А мне с ней прихо­
дить не надо?
Мавра. Нет; не надо.
Тарасьевна. Прасковьюшку звать не надо?
Мавра. Тетеря глухая! ее позови, а сама сюда не ходи; да сделай,
что я тебе велела, слышала ли?
Тарасьевна. Как не слыхать. [Пошла было, да и воротилась.) А что,
бишь, ты мне велела-то?
Мавра [выталкивая ее с сердцов). Как муж домой придет, воды на
чай согреть.
Т арасьевна. Согрею, согрею, не толкайся... не скажешь толком...
благо кулаки-το велики... ведь загорбок-то мой, как в подушку
колотишь.
— 483 —


Сиделец

Явление 2
Мавра и Андрей.
Мавра. А ты что тут стоишь, вылупя глаза?
Андрей. Жду, что делать мне велите.
Μ а в р а. А ты сам разве этого не знаешь? Везде тебя носом уткни.
Вычищены ли подсвешники?
Андрей. Вычистил.
Мавра. А стаканы-то перемыл ли?
Андрей. Вымыл.
Мавра. Принес ли воды?
Андрей. Ушатов восемь натаскал.
Мавра. А лошадь напоил ли?
Андрей. Напоил.
Мавра. А сена-το ей задал ли?
Андрей. Задал.
Мавра. А конюшня-то чиста ли?
Андрей. Вычистил.
Мавра. А в саду-το выполол ли ты гряды-το, что я тебе вчера
велела?
Андрей. Еще до свету все выполол.
Мавра. Эдакой пострел лентяй! что ему ни говори, он только
стоит как прикованной; попадешься ты самому под сердитой
час; он тебе буркалы-то выколупает, чтоб ты ими не хлопал.
Андрей. Хоть я и сиделец ваш, да в записи не написано, чтоб
хозяин мне глаза колупал.
Мавра. Еще помели, так я тебе еще до хозяина виски-το остучу...
Не думай, что ты у меня от рук отбился; нет, ведь я баба-то
сама у себя; ты в лавку-το ходить перестал; так тебе и сидеть
сложа ручки за готовым хлебом?

Явление 3
Те же и Параша.
Мавра. Параша! ты все-таки делаешь по-своему, я тебе давиче
говорила, чтоб ты воскресную душегрейку надела, да побелилась бы хорошенько.
Параша. Матушка! да на что белилами лицо портить?
— 484 —


Действие первое

Мавра. На то, что ты глупа, и ничего не смыслишь: то ли дело,
как прибелишься да прирумянишься; я постарее тебя, да без
того ни шагу со двора.
Параша. Да у вас все лицо в веснушках; а у меня их нет.
Μ а в р а. А как бы ты смела, негодница, эдак говорить про мать свою?
Параша. За что ж сердиться-то? ведь я говорю правду.
Мавра. А вот этой правдой я тебе голову разобью, так ты забу­
дешь у меня болтать ее. Коли я тебе велю, так слушайся меня.
Не могу прибить эту дуру, чтоб зубы чернила; а ты бы, негод­
ница, набелясь хорошенько, да карандашиком жилки провела.
Выросла как тетёха, а ничего не знает; еще по сию пору за тебя
ни один жених не сватается; стыдное дело!
Параша. Ая так этому рада, что никто не сватается.
Мавра. Эти песни пой, кому хочешь; а меня не обманешь; я в
твои лета сама была. Помню и теперь, как мне замуж хотелось.
Я была сговорена с месяц: насилу дождалась того дня, как ехать
под венец; уж и веры-το мне не нялось; и кабы матушка-покой­
ница не приказала мне плакать, я бы и под венцом-то стоя пры­
гала от радости: так уж тут не тебе меня учить. Дурочка! ра­
дуйся, сегодняшний гость не даром к нам будет; он отцу твоему
так, вскользь проговаривал; да ведь и мы не дураки; даром,
что он богат, а мы будто не разумеем. Смотри ж, если ты ему
не приглянешься; а это от того, что не белишься, так я тебя со
свету белого сгоню.
Параша. Как, матушка! Неужто он за тем сюда будет?
Мавра. Что ж ты вдруг заквакала, дочка! Викул Софронович —
купец хоть куда; да еще и сампитерской. Не думаешь ли ты,
что мы на тебя посмотрим? Аишь бы только он захотел: не в
твою ласоту за эдакого жениха с радостию пойдут; а ты что за
выскочка? у отца-то твоего лавчонки две, три, да и только; а у
него, по его сказкам, в Питере-то затворов десять.
Параша. Пускай же он и ищет себе невесты хоть с двадцатью
затворами; только бы мне за ним не быть.
Мавра. Тебе за ним не быть?.. Да как у тебя язык поворотился
это мне сказать?.. Андрюшка! сбегай в сад поскорее да нарежь
прутьев: вот ты у меня не пикнешь... Ну, что ж ты стал?
Андрей. За этим я шага не ступлю; работа слишком тяжела.
Мавра. Ах, ты сквернавец! ты меня не слушаешься?
— 485 —


Сиделец

Андрей. Я слушаться рад, когда мне велят дело делать; а это
хуже всякого безделья. Прасковья Харитоновна сказала вам
то, что у ней на сердце. Перед кем же ей открывать свои чув­
ства, когда мать родная за искренность ее бить хочет: неужто
ей лгать перед вами, первым своим другом?
Μ ав р а. Я первый друг дочери? Я — мать ее. Я разорву ее надвое,
если она в чем-нибудь только меня не послушает!
Андрей. Когда мать хочет от дочери безответного послушания,
то наперед должна иметь к ней родительскую нежность.
Мавра. Я-таки то и сделаю; как наколочусь досыта, так после
пускай ее нежится на мягкой постеле, пока боль пройдет. Да
ты что тут вступился? Кто тебя спрашивал разводить меня с
дочерью? Знаешь ли ты, что я возьму палку и за это до рук об
тебя изломаю.
Параша. Матушка! не бейте его; он вам ничего не сделал.
Μ а в р а. И ты рот разинула за него; так вы, видно, уговорились сто­
ять дружка за дружку... Да теперь уж не та пора. {Андрею.} Ты,
видно, и теперь думаешь, что твой отец жив; при нем держали мы
тебя как сына своего, так и теперь хочешь так же вольничать?
Да ведь вступиться-то за тебя некому. Ты знай-ка сверчок свой
шесток; ты не сын мой, а сиделец, так не все говори, что думаешь:
образину-то не выставляй, а гляди в землю; вот твое дело! {До­
чери.} А ты у меня, дочка, никшни, хоть бы я его в прах разбила.
Параша. За что на меня за это сердиться? Сама же поминутно
мне маленькой твердила, что его отец батюшку моего в люди
вывел, что батюшка мой им только и жил, а теперь...
Мавра. А теперь ты стала большая; так что говорено маленькой,
большая о том помнить не смей.
Параша. Да как же это? ведь батюшка мой от его отца много
добра видел, так разве мне за это не благодарить его сына?
Андрей. Отец мой помогал для того, что он был в состоянии
помогать, и всегда говаривал: кто может, да не хочет помо­
гать, тот дурной человек, а кто помогает для благодарности,
тот подобен ростовщику. Он всегда мне это твердил; и я, пока
жив, вечно буду помнить его наставления.
Мавра. Они врут; а я, разиня рот, их слушаю, и по сию пору ни­
кого не поколочу! Я тебе, мошеннику, зажму рот вот этим на­
ставлением. {Замахивается на него.}
— 486 —


Действие первое

Параша [удержав ее за руку). Матушка! не тронь его, я виновата
во всем, побей лучше меня.
Мавра. Ты этого хочешь? так вот я ж тебя... [Замахивается на
нее другою рукою.)
Андрей [удержав ее за руку). Неужто за мою вину вы дочь свою
тронете; коли надобно терпеть, так я вытерплю все.
Мавра. Да пустите руки мои... что вы меня, проклятые, распетляли... Разве я с ума сошла? Парашка! Андрюшка! Дайте мне са­
мого дождаться, не пройдет это вам даром... Да пустите ли вы
мои руки?.. Что вы это затеяли? Я тебе плутовскую-то харю...
[С этим словом вырвала у дочери руку, которая ушла; хочет уда­
рить Андрея; он увернулся и ушел, а она, промахнувшись, упала...)
Ай! ай! ай! убили меня злодеи! Дочь на меня руки поднимает...
Вот до чего я дожила... Треснуть пришло с досады.

Явление 4
Мавра и Тарасьевна.

Тарасьевна. Сам идет, сам идет... Ах! Матушка! что ты это на
полу валяешься? Встань, сударыня! я подниму тебя.
Мавра. Я и сама встану, старая чертовка! Кто тебя спрашивает.
[Встала проворно.)
Тарасьевна. Нет, матушка! еще ничего не спрашивает; он вряд
ли и на двор взошел. Я из топлюшки лишь взвидела его, то и
побегла тебе о том сказать.
Мавра. Вот еще глухой дьявол навязался на мою голову... Вон!
старая ведьма, отсюда... Параша! Параша!..

Явление 5
Харитон, Мавра, Параша и Викул.
Харитон [отворив дверь). Войдите, Викул Софронович! просим
пожаловать... Пожалуйте к нам в горницу погулять.
Викул. Оно вот что, Харитон Авдулович! крайне благодарю за
вашу милость.
Мавра [тихо, дочери). Моли Богу, что отец скоро пришел; я бы
тебе дала себя знать.
Викул [кланяясь Мавре). Кланяемся Мавре Трифоновне униженно.
— 487 —


Сиделец

Мавра. Благодарна, батюшка! очень благодарствую... пожалуйка, изволь присесть, вот здесь у стола-то... пожалуй, государь
мой, не откинь нашей хлеба-соли.
Вику л [садясь). Хлеб-соль дело велико; для чего нам не сесть,
дело приятельское, оно вот что!
Харитон [садясь]. А кабы не по приязни стало, так бы мы вашей
милости, Викул Софронович!.. Параша! Подай-ка нам на стол
закусить чего-нибудь ... жена, что у нас есть?
Мавра. И, батюшка! чем Бог послал, прошу не осудить, гость
дорогой, ватрушки пекла.
Викул. Благое дело, благое дело... мы в чужом доме не указ, оно
вот что!
Харитон. Параша! проворнее же. А ты хозяйка, налей-ка нам
по чарке!
Мавра пошла к поставцу наливать, а Прасковья ушла
за ватрушками.

Викул. Благолепный домик! Супруга и дочь во всяком у тебя
послушании... ей! ей! вчуже сердце радуется, когда увидишь
семейку православную... Москва город старинной, не как Пи­
тер, где и наша братья купечество все на дворянску стать, все в
стеклышко наливают да подносят; а серебреца редко где уви­
дишь, оно вот что.
Мавра приносит водку.

Харитон. Да так ли совесть-то у них чиста, как стекло... Ведь
сквозь стекло-то все видно; а мы, грешные, живем по старине,
со всячинкой, пьем из серебряных чарок: даром, что сквозь их
не видно, да они всегда своей цены стоят. Как карманы-το се­
ребристы, так и хорош, и пригож, и умен: а будь-ка чист, как
стеклышко, так вмиг разобьешься вдребезги; а битой-то хрус­
таль и в продажу мало куда идет... Пожалуй-ка, Викул Софро­
нович, прошу выкушать.
Викул. Харитону Авдуловичу.
Харитон. Не пригоже-ста мне начинать.
Викул. Хозяин, глава дому, покажите нам, какою манерою, а без
вас, право, не приму, оно вот что.
Мавра. Пожалуй, окажи нам милость... мы, право, душой вам
ради... примите... а Авдулович в свою очередь.
— 488 —


Действие первое

Харитон. Не уступим-ста, не уступим, будьте в том благонадеж­
ны. {Берут вместе и чарками чокаются.)
В и к у л. А Мавра Трифоновна? Прошу нижайше себя не обходить.
Параша приносит ватрушки.

Мавра. И, отец мой! право, ведь я пью, да изредка: меня прошу
не неволить. Пожалуйте, выкушайте.
Викул. Не стану без вас никоим побытом.
Мавра. Пожалуйте, не невольте меня; ей! ей! не могу, хмельноето мне не по нутру.
Викул. Харитон Авдулович! прикажи Мавре-το Трифоновне; а
то без нее в горло не польется: оно вот что!
Харитон. Хозяйка, выпей для гостей-то, добро, так уже и быть.
Видишь, право, Викул Софронович нас жалует любить.
Викул. Еже-ей! ей! Правда!
Мавра. Благодарствуем. {Налив себе и кланяясь.) Здоровье ваше!
Викул {кланяясь). Ваше здоровье.
Харитон {кланяясь). Ваше здоровье! {Викул хочет ставить чарку.)
Э! Викул Софронович! мы обо всей просим. Хозяйка, не бери!
Мавра {ставя поднос ребром). Мы об одной просим, пожалуйте.
Викул. Не по душе пришло.
Харитон. Пожалуйте, будто не мог отговориться; вот так. {Вы­
пив, обернул чарку на поднос.)
Викул. Нешто, пришло допить. {Выпив, кланяется и, обернув чар­
ку, ставит на поднос.)
Харитон. Прошу закушать; ведь ватрушки-то у меня дочь пекла.
Викул. Оно вот что! как не отведать из эдаких рук. Ах! кабы да
Бог благословил век из них принимать пищу и питие; я бы бла­
годетелю моему челом ударил.
Харитон. Что изволите шутить; все в Его святой воле. Хозяйка!
поди-ка, шевелите столом; а мы с приятелем-то кое о чем здесь
перемолвим.

Явление 6
Харитон и Викул.

Викул. Вот изволишь видеть; статимое ли дело нам шутить! Мы
бы за велики примеры почли, кабы Бог привел, и тебе, благоде­
телю, в мысль вошло... Право бы, гораздо подумали о дочке-то
— 489 —


Сиделец

вашей... Господь нас благословил копейкою, хотя не само вели­
кой; а, право, по чужим дворам не шатаемся, и сами живем во­
ротами на улицу; прокормили бы-ста, посильно дело, как водит­
ся в добрых людях. А чтоб достаточек возыметь, право, много
всячины со мною перебывало. Теперь бы к покою; молодые лета
проходят и гораздо теперь за тридцать: а человек я одинок...
желательно бы было кому и за домиком взглянуть: оно вот что!
Харитон. Мысли ваши самые дельные. На что ж и жить челове­
ку, когда не мыслить о житейском. Мы вашими поведенциями
гораздо довольны, видим вашу состоянцию: слово промолвить
есть с кем: дела, по-видимому, из рук у вас не выпали, все чест­
но, сохранно, благородно. Дал бы вам Бог союз да любовь: мы
на вашу взысканцию согласны. В нашем купецком быту то и че­
ловек, у кого капитал есть; тому мы и кланяемся. А как в кармане-то пусто, а в другом ничего; то как ни умен, ни взрачен — все
будешь шатун шатуном.
В и к у л. Да, сударь! со мною самим такие образцы сбылись. Пока я
жил у хозяина, так никто на меня и взглянуть не хотел; и я про­
слыл у всех мухортиком. Я служил хозяину рабски, но всем ему
добрил: хозяин-то мой, твоим пожалованием, изволишь видеть,
стал вступать в дела да в кредиты с большими боярами, да и стал
от того банкрутом, и как он стал колыхаться, я делом-то и смек­
нул... и этим-то побытом хлеб насущной и нажил: оно вот что!
Харитон. Разумной человек нигде своего прибытка не упустит; я
и сам грешной человек, кое-как, не все с правдою: инде и греха
укусишь... О! государь мой, достаточек нажить, еже-ей! ей! не
безделицей пахнет. Ко всему надо руки приложить, да и при­
ложишь; а то положись на честность-то, вмиг болтун будешь.
В и к у л. Не о честности слово, Харитон Авдулович! просим о на­
шем деле потолковать, да потом и к делу-το приступить было
бы вельми пригоже.
Харитон. Рад душевно, Викул Софронович; только надобе по­
думать, с чем бы и самому остаться; ведь я один душою с хо­
зяйкою. Ведаю, что Параша будет не в худых руках; ведаю,
что и приданое в потребу: я и сам при женитьбе имел о прида­
ном первой пункт. Не отягчи только меня этою манерою, а впро­
чем, будь воля Божия: станем кое-как по-старому век дожи­
вать, некуда деваться-сте.
— 490 —


Действие первое

Викул. Для чего не сделать понаровку; оно все возможное. Не
богатства ищем — человека: а с человеком и оно не в художе­
ство; ты сам человек статейной и купец столбовый; тебя не учить
стать. Оно вот что!
Харитон. Правда ваша, правда; я намерен был милости твоей
предложить: имеется у меня домик, тысяч десятка-другого и
побольше стоит; я бы-ста милости твоей за дочерью-то и от­
дал; а там хоть себя оборвать, сгоношил бы и платьецо кое-ка­
кое и жемчужку с товарищи. А из денег... сам изволишь знать,
торги ныне самые худые, новомодные гамазеи все у нас отби­
ли... ей! ей! не в состоянии.
Викул. Мы и тем крайне довольны, что жаловать изволит ваша
милость. Домик в двадцать тысяч... мы и в Москве жить мо­
жем, оно вот что!
Харитон. Правду молвить: в дом-то есть малу толику неболь­
шая зацепочка; да мы сделаем крепким манером, как быть,
как водится.
Викул. Да скажи-ка на милость, какая же это зацепочка?
Харитон. Так, самая безделя. Я уж поставлю его за собой. Дом
этот отца моего сидельца. Покойник-то был благодетель мой,
а по кончине и сына-το препоручил мне; да парень-το ротозей
такой; посадил я его в лавку... ну так как бы толку не знать... у
нас и отцу родному без векселя грешно поверить... роздал, кана­
лья, все в долги; да такой некорыстной щенок, и говорит, буд­
то по моему приказу. Рад я, что книги-το у него отобрал, где
моею рукою кое-что было записано; а без того вряд ли бы мне
и сладить с ним... Да, спасибо, у меня Параша провор на эд аки
дела: она из его рук вытевкала все, что мне было надо.
Викул (в восхищении). Сокровище, а не суженая! Посему в коммер­
ции и она смышление имеет?
Харитон. Так вот домик-то и приберем к нашим рукам: распис­
ки его в приеме товаров у меня налицо: да при том же и рядские люди все тянут на мою руку; я нароком и лавку-το считал
в воскресной день, и в свидетели-то позвал своих благоприятелей: дело-то пущено на хорошую дорогу. Уж сделано так, что
в лавке товару нет.
Викул. Так дом налицо; как тут не разделаться честным поряд­
ком? этим порядком скорей расторгуешься, оно вот что.
— 491 —


Сиделец

Харитон. Право, для дочери вступаю в такое дело; а то Боже
сохрани, стал ли бы я душою кривить: правда мне всего дороже.
Викул. За истинную, речь ваша вельми справедлива: начто мино­
вать того, что само в руки валится. Ин бы к домику-то и при­
ступить прямым делом... вся в мире житейская, оно вот что!
Харитон. Малое раздумье меня брало: голова наш купецкий часто
вступается за сирот, и коли захочет, так со дна моря правду
достанет; да, кажется, все обдумано. Дело-то мое, с которой
стороны ни поверни, так я все с домиком, хоть по бумагам,
хоть по свидетелям. А что у меня в голове, о том, кроме сове­
сти моей, кому знать... а ведь я сам себя не выдам.
Викул. Всему пособить можно... денежен ли голова-то ваш?
Харитон. Не от силы так очень зажиточен; а сверх того и с дво­
рянством крепко познакомился: самой новомодной фертик —
и волосы корчит, и табак пьет; в каретах разъезжает, и на коз­
лах у него сидит немец с усами.
Викул. Ну, так сотню-другую-третью золотца ему в зубы, так дело­
то и пойдет на стать: мы сами с тобою ведаем, что деньгами
деньги и добыть, оно вот что! Правда вельми пригожа; а де­
нежки, ей, ей! покрасивее правды... а чтоб еще повытнее сде­
лать, так ему же и дело-то разобрать покучься, так деньги-то
деньгами, а почесть-то почестью.
Харитон. Так; ум хорошо, а два лучше того; ай, зятюшка! ты,
прямо, состоятельной человек и столбовый купец: крайне бла­
годарен тебе, что меня надоумил; мне бы и в голову того не
пришло... вижу, что ты в Питере много перенял у иноземцов;
где нам их перехитрить: они все мыты и переводы знают. Иног­
да мало ли что вздумаешь, да ума-το не достанет, так и бро­
сишь. Не отстаньте от намерения вашего; а мы сердцем и ду­
шою к вам привязаны.
Викул. Так покамест не пускай же в огласку, что мы положили на
слове; мы и свидетелем по вас быть не отречемся; желательно бы
только было нам проведать, что невеста об нас мыслит; одно дело
другому не мешает, так бы я и остался в таком помышлении.
Харитон. Мы старины держимся: об эдаких делах почто девок
спрашивать — у меня же, что я да мать сказали, так дочь тут
уже не пикни. Неужто ей быть умнее нас? на что и вдаваться в
такие поведенции.
— 492 —


Действие первое

В и к у л. Да позвольте, Харитон Авдулович! и наше прошение при­
нять в рассуждение. Хотя нам и не нужны мысли вашей доче­
ри... ведаем довольно, как ей упрямиться пред волею вашею;
когда вы благословляете, так и размышлять более ни о чем не
осталось; а если бы могло и отрекание быть, то ни вы, ни я
смотреть на то не станем; да пришла мне в ум небольшая са­
тисфакция: крайне желается малу толику о своем малодечестве узнание возыметь; оно гораздо будет веселее приниматься
за дело, когда его досконально рассмотришь; я воистину чело­
век не занос, но милости вашей кланяюсь, не оставьте покор­
нейшей нашей просьбы; нам оно будет вельми в приятность,
оно вот что!
Харитон. Когда это вам за угодность стало, мы не прочь от того...
и подлинно спрошаем... ведь ей надо же знать своего сужено­
го. Хе, хе, хе! чай, девка-το закраснеет без помилования; а мы,
на то глядя, ин посмеемся гораздо; я сам, как сватался на Мавруше, так она часа с два на меня из запечки выглядывала...
после мы с ней, женясь, многократно о том хохотали, да и те­
перь, как вспомним, так смех проймет.
В и к у л. Оно вот что! как тому не смеяться, дал бы Бог мне только
жениться-то, а то и мы найдем, чему посмеяться и чем друг
друга позабавить. Друг другу расскажем, она о девичьих днях,
а я о холостых: то-то смеху-το будет. (Смеется.)

Явление 7
Те же и Параша.

Параша. Батюшка! извольте за стол.
В икул (Харитону). Вот бы теперь и пригодно манием замолвить.
Харитон. Твоим пожалованием, для чего не молвить. Пара­
ша! подойди-ка ко мне поближе. Викул Софронович, это ведь
дочь моя.
Викул. Без уведомления вашего мы уже о том известны, оно
вот что!
Харитон. Парашинька! ты ведь видела Викула-то Софроновича?
Параша (потупясь). Видала, батюшка!
Харитон. Вот я уж стар становлюсь; пора, того-воно, помышлять;
как бы тебя и замуж выдать... Как бы у меня сын был, так бы
— 493 —


Сиделец

мне и заботы не было; а дочь, да девка так на руках великая
забота... воспой, воскорми, да еще и приданое дай; у всех толь­
ко и речей, что ваша сестра, девка, и красна только приданым.
Параша. Если это правда, батюшка, как мы все несчастливы.
Харитон. Где тебе знать про несчастье... у отца спроси, Викул
Софронович! это мы одни знаем. Да о чем говорить, когда дочь
выдаешь, так тут главное дело жених; чем лучше жених, тем
более приданого дашь; а у кого больше приданого, та и невеста
лучше... вот как надо делу-το быть. Смотри же, Параша! я тебе
даю много, да только с тем: вот твой жених!
Викул. Всеуниженно, больно, радостно вам кланяемся.
Параша. Нет, шутишь, батюшка; полно-те надо мной смеяться.
Харитон (Викулу). Видишь, она так тому рада, что и веры-το ей
неймется.
Викул [Харитону). Это бы нам гораздо было не в обиду.
Харитон. Ну, Параша! ин я смеюсь; сватовство и все начинают
шутя, а женятся взаправду.
Викул. Эдаки поведенции часто бывают; оно вот что!
Параша. Батюшка!
Харитон. Ну, дочка, что скажешь?
Параша. Мне замуж-το не хочется.
Харитон. Девки всегда так говорят: а смотришь, так и спит и
видит все, кабы замуж; а иные, того-воно, есть такие плутовки,
как услышат про замужество, то как будто чего испугается, и
до самого венца, как к смерти приговорена. Посмотришь, на
другой день веселехонька-сте, и как будто гора с плеч свалила.
Параша, ну молви же проворнее?
Параша. Да что мне молвить-то, я не знаю?
Харитон. Аито правду молвить, почему ей знать; ведь милости
твоей я отдам ее в руки.
Параша. Ему в руки? меня? ничуть не дамся, посмотри, батюш­
ка, какие руки-το у него запачканные.
Викул. Дела торговые! сажи голландской партию продал, так сво­
ими руками сдавал; оно вот что!
Харитон. Пойдем-ка, Викул Софронович! чтобы щи-то не про­
стыли; уж я знаю, что Параша меня послушает; она будет твоя
жена. Так ли, Параша?
Параша. Когда, батюшка, хотите, мне тут и говорить нечего.
— 494 —


Действие первое

Харитон. А! Викул Софронович! вот и все, что надо милости
твоей; а женясь, ты только люби ее, а она тебе будет безответ­
на курочка-сте; не одному мне милость твоя приглянулася: ви­
дишь, и Параша тебя любит.
Параша. О! нет, батюшка! ведь ты велишь за него только замуж
идти; а любить его не люблю, да и не буду.
Харитон. Ах ты, негодница! я тебе и любить его велю.
Параша. Да этого нельзя; любят только хороших; ну, а он, по­
смотри, какой дурной, кто его любить станет, разве такая же
чернорылая, как он.
Харитон. Параша, зашибу, коли еще молоть станешь.
Викул. К чему гневить себя; теперь и взапрям я не приосамился;
а после, как и мы принарядимся, так на людей-таки похожи
будем: оно вот что! Лишь бы благословением вашим супруже­
ство учинить: а то как не прийти по сердцу; мало-помалу при­
выкнет — ведь и к медведю приглядеться можно; а мы-таки,
посильно дело, не совсем букой смотрим; оно вот что!
Параша. Я-таки раза два и смотрела на медвежью травлю — медведь-то только страшен; а ты-так не хорош. Неужто ты хочешь,
чтоб я тебя так же боялась, как медведя; так я и бояться-то
тебя не хочу.
Харитон. А вот я матери велю с тобою поразведаться, она с то­
бою хорошенько покалякает, забудешь ты у меня эдак болтать.
Параша. Ну, ведь сами ж велели говорить, я и говорю, что ду­
маю. Пожалуй, теперь от меня век слова не дождетесь.
Харитон. Давно бы ты закусила язык свой. Пожалуйте, прошу
жаловать, хозяйка ждет, за обедом поговорим еще, о чем надо.
Будьте благонадежны... все будет по воле нашей.
Викул. Милость ваша гораздо нас должит; прошу показать доро­
гу, некуда деваться, за вами же пойдем; оно вот что.
Уходят.
Конец первого действия


Действие второе

Явление 1
Андрей и Тарасьевна.

Тарасьевна. Вот, Андреюшка, каково мое житье-то! легко ли
место, чайник в печи стоит; а по сю пору воды не спрашивают;
после и поднимут содом, что полуда сошла. Прасковьюшка
велела тебе сказать...
Андрей. Что такое, Тарасьевна?
Тарасьевна. Ась! что ты говоришь, Андреюшка?
Андрей. Я спрашиваю у тебя, что мне сказать велели.
Тарасьевна. Нет; не хозяева, Прасковьюшка велела.
Андрей. Да что ж такое?
Тарасьевна. Что сказать-то велела?
Андрей. Да; скажи Бога ради поскорее.
Тарасьевна. То-то, Андреюшка, голубчик! я не дослышала, ви­
дишь, я на ухо-то крепка.
Андрей. Так лучше бы ты мне уж об этом и не говорила.
Тарасьевна. Нет; она говорила что-то; да ведь тихо; а я ведь
ничего не слышу: мне надо кричать, и тут не всякое слово услы­
шишь; а кричать-то нельзя, я это по домекам догадалась; сама
была близко, они ведь после обеда-то в сад пошли.
Андрей. Сделай милость, Тарасьевна-матушка!
Тарасьевна. Нет, с гостем-то сам ходит, а матушка-то ее мали­
ну щиплет, а Прасковьюшка-то тарелку держит... то уж хозяй­
ка добрая, того и пильнует, чтоб Прасковьюшка ни ягодкой не
пощечилась.
Андрей. Да выслушай меня, Тарасьевна!
Тарасьевна. Что делать? не слыхала, Андреюшка, так и быть.
А н д р е й. Я уж не об этом говорю... сделай мне милость: нельзя ли
тебе сказать Пашеньке, чтобы она на минуту из саду вышла.
Тарасьевна. Чтобы из саду вышла?
Андрей. Да, голубушка, Тарасьевна.
Тарасьевна. Хорошо, побегу ж я ей скажу.
— 496 —


Действие второе

Андрей. Да смотри ж, Тарасьевна! скажи ей это тихонько, чтоб
никто не слыхал.
Тарасьевна. Добро, скажу.
Андрей. Мне только одну минуту с ней поговорить.
Тарасьевна. Поговорить; тотчас я ее кликну. {Уходит.}

Явление 2

Андрей {один). Так; надобно мне открыться ей; ее хотят выдать
за Викула; Боже мой! что будет со мною? Если бы мой батюш­
ка был жив, то бы я мог надеяться; а теперь... как скоро забы­
ты его благодеяния! со мною здесь начали поступать бесчело­
вечно, накладывают на меня все тяжкие работы, я все сношу;
ах! всякая работа для меня приятна. Я вижу Пашеньку и забы­
ваю все огорчения, которые приключают мне ее родители! у
меня сняли лавку; они отобрали все книги... Не надобно ли
мне бояться чего-нибудь? Нет; книги взяла у меня Пашенька —
тут ничего не может быть для меня худого... да этот несносной
жених! сердце мое трепещет; если за него выдадут ее... я слы­
шу, кто-то идет, конечно, Пашенька.
Явление 3
Андрей, Мавра и Тарасьевна.

Мавра. Что такое сделалось? зачем ты велел Тарасьевне меня
позвать?
Андрей. Вас звать! у меня и в уме не было. {В сторону.) Что это
она наделала.
Мавра. Уж у тебя, страмца, ума спрашивай. Тарасьевна! зачем
ты меня кликала?
Тарасьевна. Да вот он, матушка, невесть как мне кучился.
Андрей. Когда, Тарасьевна? {В сторону.) И я не догадался, что
она сделает все не так.
Тарасьевна. Вот лишь теперь только ты мне говорил, так я отсю­
да прямо и побегла; хозяйка и сама сюда шла, так я ей и молвила.
Мавра. Ну, слышишь; говори, зачем? ты разве не знаешь меня? у
меня тотчас сорвешь оплеуху. Давиче тебе даром прошло, так
ты еще вздумал надо мною прохлажаться.
— 497 —


Сиделец

Андрей. Вольно вам кричать; если бы что надобно сделать, так
бы я и сам прибежал к вам в сад спроситься.
Мавра. Так ты, дура глухая, соврала. Сказывай, что он тебе гово­
рил, как посылал в сад?
Тарасьевна. Что он говорил-то, матушка?
Мавра. Да что ты мои слова-то переговариваешь? сказывай ско­
рее, что он говорил?
Т арасьевна. Говорил что-то; да я не слышала: видишь, глухота-то меня съела.
Мавра. Говори, мошенник! что ты с нею говорил? я ведь допыта­
юсь правды; дай-ка мне гостя-то со двора спустить: это уж тебе
даром не пройдет. Да смел ли бы ты меня звать? да смел ли бы
ты ее посылать за мною, озорник непотребной? я на тебя давно
уже зубы грызу; не отвертишься ты от меня.
Андрей. Мне уж от вас не в первой раз терпеть напраслину. Что
делать; так и быть: бранитесь, сколько вам хочется, когда вам
воля дана.
Мавра. А тебе бы хотелось, чтоб мне Харитон Авдулович воли
не давал? да ты что за указ в нашем доме? Чертенок! эдакие он
затеи поднимает! вот я это все теперь же самому скажу; мне и
гость не помешает! Ты на то и надеешься, что у меня сердце-то
отходчиво; а вот, благо, и они идут.

Явление 4
Те же, Харитон, Викул и Параша.

Мавра. Харитон Авдулович, долго ли мне будет терпеть от Анд­
рюшки? теперь, перед твоим приходом, нос передо мною
вздернул.
Харитон. Да где эдаки кондуиты бывают, прости меня Господи!
Андрей, да в твою ли ласоту, того как оно, вдаваться в такие
поведенции? Хозяйка! подай-ка мне трость; вот я ему ребра-то
перещупаю.
Параша (с горестию). Тарасьевна, за что его бить хотят?
Тарасьевна. Ась!., не слыхала, что говорит.
Харитон {дочери). А у тебя что за распросы? Видно, и тебе того
же захотелось? у меня теперь по ниточке ступай; я еще и давишнее не забыл.
— 498 —


Действие второе

А н д р е й. Я ничего не сделал; Мавра Трифоновна говорит напрасно.
Харитон. Не в красном я говорю... Что ж, хозяйка! подай мне
трость-то поскорее.
Андрей. Будет с вас и того, что я и брань вашу сношу, а драть­
ся... этого тебе не удастся! ты мой хозяин, больше ничего; я
сам такой же купец, как и ты.
Мавра. Вот видишь, Авдулович, что он и с тобой говорит.
Харитон. Ты такой же купец, как и я? Так ты при том еще и заносишка; я торгую сам собою, а ты мой сиделец, ты работник мой!
прости меня Господи, уж и такой враженок со мною плечо о
плечо. Ты меня обесчестил: я тебя поколотить-то поколочу, да
еще и судом с тобою справлюсь. Смотри пожалуй, Викул Софронович! прошу быть свидетелем. Он тронул кондуит мой: это дело
не статеишное, за что всему купечеству вступиться надобно.
Викул. И резонно; обиду вашу мы своими ушами слышали; оно
вот что!
Параша {в сторону). И эта скверная рожа туда же.
Мавра. Благодарны, батюшка, что ты не оставляешь нас своею
милостию.
Викул. Да и невозможно: у меня и у самого сидельцов много: эти
буйные головы и хозяина-то оседлают, спусти им только чтонибудь; оно вот что! У меня один резон с ними: взял орясину
после дяди Герасима, да и понес всякого со лбу на лоб стучать:
так усмиреют и не хотя: оно вот что! За вашу милость и меня
сердце взяло: и когда сам рук марать не хочешь, так ин мне
прикажи ему дать потасовку; я вмиг его сломаю, оно вот что!
{Идет к Андрею, замахнувшись.)
Андрей. Отойди, когда цел быть хочешь, я, пока жив, драться не
дамся, что ни будет после со мною; ты еще меня не знаешь!
Ежели я что снесу, так снесу перед хозяином; а ты и не думай
шуметь со мной, а не то худо тебе будет.
Параша. Хорошенько его, Андрюша! уж и этот чернорылой драть­
ся вздумал.
Харитон {бросясъ к ней). Ах ты, проклятая!
Мавра {бросясъ к Параше). Негодница; ты смеешь... куда ты бе­
жишь? поди сюда, поди, я говорю, поди, я тебя поколочу.
Параша. Да и он, матушка, затеял драться; его ли рукам бить
Андрюшу; эдакой урод, экой черт, экая харя! {Убегает.)
— 499 —


Сиделец

Явление 5
Те же, кроме Параши.
Харитон. Эдакая беда! дочь от рук отбилась! что ты станешь
делать! Трифоновна! хорошенько ее... Эка рамада! руки врозь,
да и только.
Мавра. В первой раз от роду эка втора случилась, ни думано ни
гадано: а это все от того, что при Андрюшкином отце они игра­
ли вместе; так и свыклись, он же ей, бывало, как сидел в лав­
ке, то и дело игрушки носил; а я сама знаю по себе, долго ли
девку игрушками к себе привадить.
Харитон. А для чего ты мне об этом давно не сказала? в этих
игрушках того и гляди, что выйдут шашни; глаза-το у тебя,
прости Господи, к черту провалились, что ли?
Мавра. Нет, кажется, глаза-το мои так же во лбу, как и твои: да
что ты на меня так вскинулся? ведь кажду игрушку тебе Па­
раша сама показывала, да ты тогда не бранился; тогда бы тебе
и шуметь: так от твоей повадки Андрюшка-то завольничал, а
не от моей.
Харитон. Да я не об Андрюшке говорю; Параша-το у тебя так
извольничалась, что и шва в ней, того-воно, не стало: это твоя
потачка! Смотри пожалуй, среди бела дни Викула Софроновича назови чернорылым; к статью ли это? водится ли это в чест­
ных людях? не взыщи, осударь мой! такая поведенция родясь
впервые случилась.
Викул. Дитя молодое! от резвости вдалась в такую сатисфакцию,
дело простительное, оно вот что.
Харитон. Стыд моей голове пред вами, да и только. Андрюшка
негодной! кланяйся Викулу Софроновичу, он человек милосер­
дой, прощения у него проси.
Викул. Для милости вашей на всякую простительность мы гото­
вы; оно вот что.
Мавра. Что ж ты стоишь, статуй с крухмальных ворот? в ноги
поскорее.
Андрей. В ноги! кому? я должен просить прощения в том, что
драться не дался?
Харитон. Не в том, да в этом, что Параша за тебя его милость
обидела.
Андрей. Она его не обижала, а сказала правду.
— 500 —


Действие второе

Харитон. Так ты все бурлишь по-прежнему; так ин, я тебя пере­
верну по-своему; ин того стани, с тобою мы сладим иным чере­
дом; коли поколотить тебя нельзя, так мы и судом с тобою разде­
лаемся, и во что Бог ни поставить, а тебе не живать в добре.
Андрей. Я это вижу по всему, что у таких добрых хозяев, как
вы, сидельцу нельзя добра ждать. Мой отец хотел, чтоб я был
у вас в опеке, и я все сношу для того только, чтоб совесть меня
не упрекнула, что я когда-нибудь осмелился роптать на его
волю, и для того еще, что эта воля его была последняя. Он
умирал спокойно, думая, что заменишь мне эту драгоценную
потерю. И когда отец мой не простирал власти своей до того,
чтоб меня бить, то как же тебе иметь надо мною больше вла­
сти моего отца? Ты суровым со мною обхождением потерял
все право на мое почтение; я имею еще столько смысла, чтоб
доказать, что я не невольник твой, и имею столько силы, чтоб
унять дерзость петербургского вашего гостя, которой осмелил­
ся на меня замахнуться. Если вы меня стращаете судом, то суд
страшен одним только преступникам, а честной человек ни­
когда суда не боится; суд есть защита невинности; и если я
боюсь суда, так боюсь его за тебя: я боюсь самого оправдания
моего, оно докажет, сколько отец мой ошибся, вверив судьбу
сына своего человеку, не стоющему не только его благодея­
ния, ниже доверенности: а это убьет меня больше, нежели все
твои жестокие со мною поступки. Не гневайся на меня, любез­
ная тень родителя, я и так много сказал; но если б я имел и
каменное сердце, и оно бы затрепетало от несчастного моего
жребия.
Харитон. Эдакую он ахинею сварганил; не разжалобить ли ты
меня хочешь? Смотри-ка, на полчаса пустил раздобаров-то.
Нам, грешным, где эдакую махину наговорить; мы народ тем­
ной, где нам с тобой возиться. Твоя милость, Андрюшка, и печат­
ные книги почитываешь, и грамоте-то тебя учил варкисецкий
скубент; а нас от Покрова дьячок Кутейкин. Посмотрим, чьято перетянет. Викул Софронович, памятуешь, что мы-сте с тобою-то говорили, дело будет статеишное; пусть еще что-нибудь
пожалчее, твоим пожалованием, выдумает; а уж мы не так его
разжалобим. Трифоновна! ты Параше-το дай трезвон самый за­
здравный; а с Андрюшкой-то я переведаюсь, как знаю.
— 501 —


Сиделец

Мавра. Да чем девка-το виновата? ведь это Андрюшка-вор ее все­
му научил.
Викул. И за истинную; когда он ее всему научил, так Прасковья
Харитоновна ни в чем не виновата и к наказанию не следует,
оно вот что!
Харитон. Да и ведомо; она не виновата.
Мавра. А коли не виновата, так за что ж и бить ее, Харитон Авдулович?
Харитон. Так, жена! и взаправду бить-то ее не за что: однако
все-таки лучше, как поколотишь.
Андрей. Какое злое сердце имеют отцы к детям.

Явление 6
Те же и Праводелов.

Харитон. Ах, милостивец мой! благодетель великий! какою мане­
рою, какими ветрами занес вас Господь к нам мизерным? на чем
зарубить, где посадить, чем потчевать гостя небывалого?
Праводелов. О, ты старинной хлебосол! однако не беспокойся.
Харитон. Как, государь мой! я от радости истинно, твоим пожа­
лованием... Хозяйка! поднеси чего-нибудь, да хорошенького;
ведь бы, твоим пожалованием, ждать не дождаться. Викул Соф­
ронович! это наш голова купецкий... истинно, сударь мой! все­
душно рад; пожалуйте, прошу жаловать, почтите нашу горни­
цу саждением. Хозяйка! поднеси по чарочке.
Праводелов. Не беспокойся, любезной друг; я ничего не пью.
Харитон. Сидор Лукьянович Праводелов пожаловал ко мне! гля­
жу на тебя, отец мой, и еже-ей! ей! от радости не верю. Что за
диво такое?
Праводелов. Тут нет дива никакого; я зашел к тебе по дороге:
у тебя есть ситцы новомодные, а мне они надобны.
Харитон. Преузорочные; по своей цене милости вашей отдам.
Праводелов. По своей цене? лжешь, приятель! нашему брату
купцу без барыша ничего продавать нельзя.
Харитон. Да барыш-το хорошо с дворян брать; а с милости ва­
шей без лишнего... да я было и нуждицу до вас имел.
Праводелов. Когда есть тебе нужда до меня, так верю, что от­
дашь по своей цене.
— 502 —


Действие второе

Харитон. Да вот изволите видеть сего парня?
Праводелов. Вижу.
Харитон. Он сын покойника Акима Космича Честина, батюшка
его был доброй человек.
Праводелов. Знаю, только меня обидел однажды, и я этого ввек
не забуду.
Викул (тихо, Харитону). Вот так, дело-то и на стать! Он на него
сердит уж и без нас; оно вот что!
Андрей. Если мой отец вас обидел, то, верно, без умыслу или
ошибкою.
Праводелов. О нет, и очень с умыслом. Смолоду я охотник был
бегать из лавки в трактир и там играть на билиарте; а он это и
приметил, да и привел моего отца туда. Как теперь помню, я
лишь было хотел сделать славной удар, уж прицелился, как
меня сзади дернет кто-то за тупей... смотрю, ан это мой отец!
Как мне было в ту пору досадно; а пуще всего, что за этот же
тупей меня и из трактира-то вон вывел.
Харитон. А сынок его мне не такую обиду сделал: я посадил его
в лавку; пришло время к счету, смотрю, ан в лавке-το вместо
товару и оставил мне аршин да ножницы.
Андрей. Как!
Харитон. Квак! нечего тут квакать, рядские люди были всему
свидетели. Взвыл я, бедной человек. А в лавке-το было тысяч
на десяток, на другой; у меня и роспись товарам за его рукою-сте в целости имеется... разорил меня до основания! По­
моги мне, отец родной; я вашей милости рабски слуга буду до
гроба.
Андрей. Что я слышу? И вы можете на меня это говорить?
Харитон. Да пришло говорить, коли это правда.
Мавра. Ах, Харитон Авдулович! и ты мне по сей час этого не
скажешь? куда нам голову, бедным, приклонить будет?
Харитон. Власть Создателя Господа с нами.
Андрей. Я окаменел! да есть ли в вас совесть; за что вы на меня
напали?
Праводелов. Неужли он на тебя все это всклепал?
Андрей. Это поклеп самый бесчеловечный. Пусть отдаст он мне
лавочные книги, вы увидите, что я прав. Разве не твоя там
рука?
— 503 —


Сиделец

Харитон. Никаких книг не ведаю, кроме товарной росписи, и ту
было он у меня выкрал! вступитесь в нашу беду, разберите нас:
он, сами видите, запирается.
Андрей. Как, разве не ты у меня все книги отобрал с тем, чтоб
посадить меня в другой ряд?
Харитон. Этот другой ряд, куда я тебя посажу, будет Магист­
рат... А чтоб ты не запирался, так я и документы все ему пока­
жу. Милостивец мой! прошу взять малое терпение... я во всем
на вас полагаюсь! Пожалуйте, рассмотрите нас; все ведают, что
вы души своей не покривите. Хозяйка! Викул Софронович! про­
шу на минуту со мною. {Уходит.}

Явление 7
Праводелов и Андрей.

Андрей. Что я теперь буду делать? хозяин меня хочет погубить.
Праводелов. То и ваша братья, сидельчики, часто заставляют
хозяев своих охать: почему я знаю, кто из вас прав, кто виноват?
А н д р е й. Я виноват тем одним, что во всем слушался моего хозяи­
на и отдал ему книги.
Праводелов. Этому быть нельзя; как отдать лавочные книги,
если в них вся очистка твоему торгу?
Андрей. Думал ли я, сударь, что тут кроется злое намерение, да
и кто бы мог подумать, чтоб тот, кто всем своим состоянием
одолжен моему отцу, мог разорить совершенно сына своего
благодетеля.
Праводелов. Отец твой мог быть благодетелем твоему хозяи­
ну; а ты от этого не меньше мог промотать его лавку.
А н д р е й. И вы думаете, что я способен промотать чужое имение?
Праводелов. Своего-то нет, так чье ж сидельцы-το и проматы­
вают? У вас, молодчиков, нынче вошло в моду не только хозя­
ев, да и отцов разорять; о торгах и помышлять забыли; и как
некоторым из них удалось вынырнуть в офицеры, так и ты,
брат, не смекаешь ли того же.
Андрей. Государь мой! вы не знаете ни поведения моего, ни мое­
го сердца; а уже заключаете обо мне худо.
Праводелов. Не горячись, дружок, не горячись! Я сам с молоду не меньше тебя прытковать умел, и лет-то в шестнадцать,
— 504 —


Действие второе

сидя в лавке, строил такие проказы, каких тебе вряд ли и вы­
думать удастся! При счетах и я говаривал, что меня обсчита­
ют: да как чего нет и что ушло по красавицам, того уж негде
взять; а ты, детина-то, брат, статной. Послушай-ка меня луч­
ше; хозяину-то поклон, так авось либо как-нибудь и помочь не
согласится ли?
Андрей. Боже мой! как я несчастлив! неужли правой человек
должен ползать и искать милости у своего грабителя. Вы меня
не знаете! Нет человека, кто бы послушнее был, когда требу­
ют того мои обязательства! и нет гордее меня, когда хотят со
мною поступить бесчеловечно. Я скорее соглашусь потерять
все мое наследство, нежели под видом милости подлым обра­
зом выплачивать себе справедливость. Я не хочу перед вами
выхвалять своего поведения, а скажу только, что я все силы
прилагал, чтоб его никто не мог опорочить. Если хозяин мой,
забывая совесть, хочет завладеть злодейски моим домом, он
это может сделать, выманив у меня книги. Я останусь в бедно­
сти; однако же в сердце моем останется право презирать ко­
рыстолюбивого бездушника. Я буду в бедности; но совесть моя
будет спокойна! Я буду жалеть о моем злополучии, буду ви­
нить мою неосмотрительность, но при всем том не упрекну
себя никогда, чтоб я обидел кого-нибудь. Поверьте, что я най­
ду в себе столько великодушия, чтоб стерпеть обиду и остать­
ся навсегда честным человеком. Для чего ж вы меня осужда­
ете? или молодость моя дала вам право подумать, что я могу
быть порочен. Вас все почитают человеком справедливым, да
иначе и быть нельзя, когда единогласное избрание всего купе­
чества поставило вас своим предводителем. Я знаю, что чест­
ный человек, каким я вас почитаю, должен при всяком слу­
чае твердостию души своей оправдывать столь знаменитый
выбор, и я не могу верить, чтоб вы точно так мыслили обо
мне, как теперь сказали. Вы сказали, что мой отец вас обидел;
пусть так; я твердо уверен, что ваше сердце не унизится мстить
его сыну. Я никогда не воображал переменить состояние купе­
ческое на воинскую службу. Хороший купец, поставив на чест­
ности торг свой, может столько же отечеству принести пользы,
сколько дворянин, проливая кровь свою для защиты, спокой­
ствия и славы. Если б купцы знали всю важность своего состоя— 505 —


Сиделец

ния; на что им надевать мундир? на то разве, чтоб краснеться,
не умея носить его. Кто рожден владеть аршином, тому шпага
неспоручна.

Явление 8
Те же и Харитон.
Харитон. Не взыщи, осударь! задержал я, твоим пожалованием,
милость твою!.. Чай, Андрюшка-то тебе нагородил балясов-те
с три короба. О! ведь он такой говорун, что и Господи упаси,
развесь кто передо ним только уши-το. (Андрею.) Пошел вон
отселе. (Андрейуходит.)

Явление 9
Праводелов и Харитон.

Харитон. Прости Господи, залет парень... Ведаете ли, милости­
вец! повадился читать печатные книги... Бывало, в воскресной
день, чем бы в доме что поработать, того враженок и пильнует, как бы уйти на сушило да книгу в руки... десятков пятьшесть у него этой дьявольщины: какой-то Телемак да истории,
да какое-то перемудрие... ан вот и перемудрил у меня лавчонку-то; ведь это, осударь, все денег стоит! Болтают рядские люди,
что он и в комедь ходит! Посмотрите пожалуйте, взглянуть не
на кого; а говорят, что всю мою лавчонку в ламбардеус стас­
кал. Мы вашей милости униженно кланяемся: нам, хозяевам,
от эдаких сидельчиков приходит до зла горя. Благоволите вой­
ти в разбирательство: а мы нижайше кланяемся милости ва­
шей двадцатью империальчиками за ваши труды в сем коше­
лечке! Не оставьте нашей мизерной просьбы.
Праводелов (взяв кошелек). Хорошо, мой друг! я возьму твой
подарок. Теперь я вижу ясно, что сиделец твой...
Харитон. Самой негодной парень! Желательно бы это дело по­
скорее привести к концу; всякому своего жаль; за дочь жених
сватается, так чем вы мне благоволите с Андрюшкой-то разде­
латься, то за ней и в приданое отдам.
Праводелов. Я и сам вижу, что это дело поскорее кончить
должно. Уже ввечеру пригласи тех, при ком ты считал лав­
— 506 —


Действие второе

ку; я к тебе буду; тут и положим, чему быть должно. А теперь
прощай.
Харитон. Прошу о прощении, благодетель наш! на тебя вся моя
надежда.
Прощается и провожает очень церемонно.

Праводелов [отходя). О! будь надежен.

Явление 10

Харитон [один). Ну, теперь Андрюшкин дом мой! Вот все кри­
чали, что Праводелов — голова-то, что Праводелова деньгами
не приманишь: ан, видно, он наш брат купец; кто от денег прочь?
деньги! это душа человеческая; а без денег всякая душа хоть
брось. Параша теперь с приданым, я с товаром, а Андрюшка
без дому. Полно, хорошо ли это? вот беда какая? то худо, где
барышей нет; а коли где барыши, тут все и радошно и благо­
лепно. [Уходит.)
Конец второго действия


Действие третье

Явление 1
Викул и Параша.

Викул. Чего бы ради так-ста, Прасковья Харитоновна! мы вам
пришли не в любовь? оно вот что!
Параша. Так; мне не хочется.
Викул. Да не возможно ли к тому хотение учинить? больно бы
мне радость была велика.
Параша. Что это за глупая радость, от которой больно.
Викул. Да не о том слово: дело идет о женитьбе нашей.
Параша. Ведь я сказала еще давиче, ну кто тебе мешает жениться?
Викул. Да без любви твоей не можно мне на тебе жениться, оно
вот что.
Параша. А когда нельзя без того, так тебе ввек ни на ком не
жениться; а мне, право, любить тебя очень не хочется.
Викул. Да оно пусть так; да ведь я жених-το вам гораздо на стать;
денег у меня нет, что ли? оно вот что!
Параша (с сердцем). А мне какая нужда до твоих денег; ведь меня
не прибудет от того, что у тебя деньги есть, ведь кого любишь,
с тем бы не расстался и поминутно бы говорил; а с деньгами-то
как можно говорить.
Викул. Как с деньгами не говорить? кому же и говорить, как не
нам, богачам... Молчать — это дело бедняков: всяка речь красна,
как деньги с ней побрякивают вместе: оно с деньгами гораздо
ко всему досуж будешь; деньги рождают и разум, и любовь.
Параша. Нет, меня не обманешь: у тебя деньги-то есть; а разумуто и любви не бывало.
Викул. У меня разуму нет? это мне обидно; я пожалуюсь родите­
лю на тебя; оно вот что!
Параша. Не сам ли ты сказал, что деньги рождают и разум, и лю­
бовь... ведь любить тебя нельзя, стало, и разуму-το у тебя нет.
Викул. А вот увидишь сама, что у меня разум есть: я на тебе
женюсь; а женясь, и любить меня будешь.
— 508 —


Действие третье

Параша. Нет; лжешь, голубчик мой! вот какой Питерской сахар
выехал, для чего ж ты в Питере-то не женился? Уж коли на
своей родине тебя никто не полюбил, так видно, что ты хорош
молодец. Что ты ко мне пристал с деньгами твоими; разве потвоему и любовь-то товар, так я своей любви не продам ни за
какие деньги.
Викул. Так яи ума не приложу, какою манерою согласить вас на
мое желание... разве не поволите ли, вышед за меня замуж,
переменить вашу душегрейку на модные наряды; я всем готов
вам угодить, оно вот что! Всякой месяц платья по два новых
вам достать обещаюсь, пудры и помады вдоволь будет. А коли
уж на то пойдет, так для вас и колухмастера француза най­
мем, оно вот что! Статимо ли дело-ста, пожалеем ли мы чего
для твоего веселья, лишь бы только узнать, что милости тво­
ей, Прасковья Харитоновна, будет в угоду.
Параша. Ты мне одним только угодить можешь.
Викул. Прикажите, летком полечу, хотя бы то стоило сотни дру­
гой рублев: оно вот что.
Параша. Ох, нет! ты по себе и обо мне думаешь... это тебе ни
полушки не стоит.
Викул. И того лучше, не потратя ни копейки, угодить красной
девице: это бы хотя и не нашему брату, так в пору, оно вот что.
Параша. Ну, да как ты этого не сделаешь, так теперь я не люблю
тебя только, а тогда буду как дьявола ненавидеть.
Викул. Да не имейте сумневательства во мне, неужто в том с меня
вексель брать?
П а р а ш а. Я не знаю ваших векселей, мне побожись.
Викул. За тем дело не стало... ну, пусть я буду проклятой сын, а
не Викул Софронов, коли просьбы твоей не исполню. (В сто­
рону.} А какова просьба? мне не впервой божбы не держать,
оно вот что.
Параша. Поди ж теперь к батюшке и скажи ему, что ты женить­
ся на мне отдумал.
Викул. Так оно вот что! какою манерою меня огрели. Право-ста,
хитры затеи; а я и божбу сотворил, только держать ее не наме­
рен, не погневись, пожалуй; ведь я не волчок, которого вертят,
чтоб он выл для забавы. У меня сперва сама завоешь, а позабавлюсь-то я на твое вытье, оно вот что.
18 Зак. 4334

— 509 —


Сиделец

Параша. А когда ты божбы своей не держишь, так душа-το твоя
хуже черной твоей хари. Я сказываю тебе: эй! не женись на
мне, быть худу: я с тобою во всю жизнь слова не молвлю и все
буду делать на перелом, точно так, как матушка, когда она
сердита на батюшку.
В и к у л. Не опасен я этого, поладим когда-нибудь, оно вот что!
Параша. Никогда; скорей умру, нежели буду в ладах с этаким
криводушником, которой и божбу ни во что ставит.
В и к у л. Да ведь родители твои не за тем велели мне одному погово­
рить с тобою, чтоб я услышал не то, что мне надо, оно вот что;
вот я пойду и все им расскажу, так они гораздо тебя за этаки
дела пощувают; а я уж положил твердо, да и твердо на тебе
жениться; и от этого намерения никто меня не отобьет. Спроси
обо мне в Питере, как Викул Софронов к которому подряду
пристанет, так всех отобьет, кто бы тут ни совался, оно вот что!
Параша. Чем больше я говорю с тобою, тем ты глупее мне кажешь­
ся: сменял жену с подрядом; этакой торгаш! (С огорчением.) Да
неужели для бедной Пашеньки людей на свете не стало? неужто
мне на роду написано быть женою черномазой скотины? Вот
тебе вся моя любовь! а лучше этого век от меня не дожидайся.
И коли тебе радость жениться на мне; так эта радость не долго
будет с тобою: за мои слезы заплачешь и ты... я умру... посмот­
рю, что-то тебе тогда скажет совесть твоя, что ты меня уморил.
Да полно, какой совести быть у того, кто клянется нарочно, чтоб
не сдержать божбы своей; всего лучше уйти от него. Поди, жа­
луйся батюшке, что я не хочу с тобою говорить; теперь разве на
веревке меня притащут к тебе, а сама не пойду. {Уходит.)

Явление 2

Викул {один). Она плачет! оно ладно, то-то нашему брату и на
руку; котора плачет, от той всего добра надейся; а котора идет
замуж да пляшет, так того и гляди, что мужа плясать заста­
вит. Видал я и у господ этаки свадьбы: неделя, друга, третья,
свои как свои, а там, как будто век друг друга не знавали...
женитьба эта мне гораздо на стать. Домик сидельцов; а там,
ведь дочка-то одна у батюшки... все в наши руки придет, толь­
ко пошли Бог поскорее по душу его, оно вот что!
— 510 —


Действие третье

Явление 3
Викул и Тарасьевна.

Тарасьевна. А Прасковьюшка где? мне обоих вас позвать велели.
Викул. Она ушла прежде еще зву.
Тарасьевна. Какому быть еще злу? и так хорошо! Прасковьюш­
ка вдруг стала пасмурна, хозяйка взбеленилась, а Андреюшку со света белого согнали; и теперь его мучкарят да бранят;
а он стоит себе, сердечушко, и ответу им не дает; а все твоя
милость набедокурила: такого провального гостя у нас сроду
не бывало.
Викул. Послушай, старушка божья! не всяку бы ты дрянь моло­
ла; за иные речи схватишь у меня и треуха в плечи.
Тарасьевна. И рада бы я терлась около печи, да видишь, тебя
Господь пожаловал, так и в погреб-то сбегай, и туда-то, и сюда;
уж ноженьки все отходила! видать ли бы, кабы тебя Господь
унес.
Викул. Уж таким делом не выживают ли меня из дому; видно,
моя невеста научила ее этакому череду, оно вот что!
Тарасьевна. Ну, что ж не идешь? там тебя дожидаются, ведь
не сто раз за тобою ходить.
Викул. Спрошать было у нее, нет ли у моей Прасковьи Харито­
новны другого опричь меня; что-то она ко мне не больно, так
сказать, приветлива. Старушка божья! послушай-ка меня.
Тарасьевна. Громче говори, ведь я не слышу.
Викул. Скажи-ка мне правду; я тебе алтына четыре дам на орехи.
Тарасьевна. И, батька мой! какие орехи! здесь их и слыхом не
слыхано. Однажды о святках купил сам Прасковьюшке на де­
нежку, да недели с три попрекал.
Викул. Она и взаболь худо слышит. {Вынув из кармана пятак.')
Вот деньги.
Тарасьевна [весело). На что?
Викул. Тебе.
Тарасьевна [с радостию). Мне?
Викул. Да, тебе.
Тарасьевна. Ну, спасибо.
Викул. Скажи мне всю правду.
Тарасьевна [сллеясь). Прямо питерской! за правду деньги дает;
я бы и даром тебе сказала; что тебе надо?
— 511 —


Сиделец

Викул. Мне надо узнать, не любит ли кого хозяйская дочь? оно
вот что!
Тарасьевна. Как не любить? любит; да и нивесь как; о, неча
греха таить, и гораздо любит.
В и к у л. Так оно вот что! от того-то я ей и не люб стал. А давно ли
она полюбила?
Тарасьевна. С самого малолетства.
Викул. Ахти! диковинка какая! Надобно этого парня оттереть.
Да кого бы она так крепко любила, скажи на милость?
Тарасьевна. Очень милость ее велика; ее милость очень любит
меня; а кабы не ее любовь ко мне, где бы мне здесь ужиться:
кусочка без меня не съест, неча сказать, дай ей, Господи, голу­
бушке моей, доброе здоровье.
Викул. Тьфу, рамада какая! прости Господи, а я было гораздо
приосамиться хотел. Не об этой любви я тебя спрашивал.
Тарасьевна. Ась! не слышу, говори громче.
Викул. Ты не то сказала, о чем я спрашивал.
Тарасьевна. Да об чем, бишь, ты меня спрашивал? я, знать, не
дослышала?
Викул. Кого любит хозяйская дочь?
Тарасьевна. Ну, я сказала ведь, что меня любит.
Викул. А больше никого?
Тарасьевна. Как никого! самое, да самого.
Викул. А еще кого?
Тарасьевна. Меня, слышал ли ты? этакой бестолковой, кажет­
ся, я тебе толком говорила. Да пойдешь ли ты к самим-то?
Викул. Так, она будет моя; она никого не любит... за что ж я пятак-то дал? Подай же мой пятак назад.
Тарасьевна. Ась! не слышу.
Викул. Пять копеек мои назад подай, слышишь, аль нет?
Тарасьевна (с досадою}. Слышу, слышу; да на что ж ты мне
давал его?
Викул. На то, чтоб ты мне сказала!
Тарасьевна. Я и так тебе все сказала, так пятак-то мой.
Викул. Нет, не твой; я за это тебе полушки не дам, что тебя лю­
бит хозяйская дочь.
Тарасьевна. Так ты за то давал, чтоб она не любила меня? да
что ты за обморок такой! всех в доме перебаламутил, уж и
— 512 —


Действие третье

мне, старухе грешной, позавидовал; провались ты, проклятой!
за все головы; на, вот твой пятак! (Бросила его.) Только что раз­
лакомил им меня; самой ты бес сольца; да пойдешь ли ты к
самим-то?
Вику л (подняв пятак). Что надобно, выведал; а пятачок в кар­
мане. (Уходит.)

Явление 4
Тарасьевна и Параша.

Параша. Тарасьевна, голубушка! постой тут за дверьми, и как
пойдут сюда, скажи Бога ради; я кликнула Андрюшу погово­
рить с ним одну минуту
Тарасьевна. Сказать, что ты кликнула Андрюшу на минуту?
скажу.
Параша. Эх! бестолковая! постой за дверьми; а как пойдут, так
нам скажи.
Тарасьевна. Как пойдут, так сказать? скажу. (Уходит.)

Явление 5
Пар аша и Андрей (сбежавшись, стоят несколь неподвижно).

Андрей (в сторону). Увидя ее, не могу сказать ей ни одного сло­
ва; я робею, и сам не знаю, от чего.
Параша. Андрюша! что ты вдруг остановился?
А н д р е й. Я, я хотел тебе сказать. (В сторону.) Не знаю, как бы на­
чать разговор. (Ей.) Кажется, тебе хотелось со мною поговорить?
Параша. Нет; мне не того хотелось, как я тебе мигала, мне хоте­
лось у тебя спросить.
Андрей. Спросить об чем, Прасковья Харитоновна?
Параша. Ох! не зови меня Прасковьей Харитоновной; а зови луч­
ше Пашенькой... ведь я тебя не зову Андрей Акимыч, а Анд­
рюша! этак, кажется, лучше да и милее.
Андрей. Милее! Пашенька; если б я мог надеяться, но нет, воз­
держу себя. О чем же хотела спрашивать?
Параша. А вот о чем! растолкуй мне, Андрюшенька, для чего
батюшке хочется выдать меня за этого гостя?
Андрей. Я не знаю, может быть, что он богат.
— 513 —


Сиделец

Параша. Неужли батюшка больше думает о богатстве, нежели
обо мне? мне кажется, всего лучше, когда я буду весела да
здорова; ну, а как богатства-то много, да радости-то нет.
Андрей. А ты думаешь, Пашенька, что тебе не будет радости,
когда ты за него выйдешь?
Параша. Это и без думанья знать можно; ну какой тут быть
радости?
Андрей. Может быть, не одной тебе горестно будет, когда ты
выйдешь замуж?
Параша. Ах! Андрюшенька! как ты мне мил: ты точно то же
думаешь, что и я. Научи ты меня, как это сделать, чтоб мне не
быть за Викулом: я бы тебя расцеловала за это... Ведь дурак-то
говорит, что мне неотменно любить его надобно, как он на мне
женится. Скажи мне, Андреюшка! неужли это правда?
Андрей. Ах, правда.
Параша. Ну, так сам рассуди, мне вот смерть не хочется любить
его! я и сама не знаю, что тому причиною; батюшка с матуш­
кой поминутно мне твердят: люби Викула Софроныча! Скажи
мне, Андрюшенька! ведь этот Софроныч ужасно как дурен!
я уж думала, не от того ли я его не люблю-το; ну, да ведь Та­
расьевна и его дурнее, а я ее люблю.
Андрей. Эта любовь совсем другая.
Параша. Неужли любовь-то не одна?
Андрей. Конечно; великая разность между любовью к мужу и
любовью...
Параша. Ты совсем меня с ума сбил; как же это, я батюшку
люблю любовью; а матушку другою; а Тарасьевну третьею...
я этого до сих пор и не знала, что у меня столько Любовей;
нет, Андрюша, ты шутишь надо мною; мне кажется, больше
одной любви нет. Скажи мне еще, это отчего: когда батюшка
тебя бранит, то это мне так же больно, как будто бы меня
побили?
Андрей. Это оттого, что ты имеешь жалостное сердце, и тебе
всякая несправедливость чувствительна.
Параша. Да ведь и Тарасьевну часто понапрасну бранят, да мне
ее не так жаль, как тебя: стало, я тебя больше ее люблю.
Андрей. Ты любишь меня; я вне себя от радости! нет, я не беден;
нет, я всех счастливее на свете.
— 514 —


Действие третье

Параша (с запальчивостью). Я и сама была бы счастлива так же, как
ты, если бы ты, Андрюшенька, любил меня так же, как я тебя.
Андрей. Не сомневайся в том; я люблю тебя больше самого себя;
ты мне дороже всего на свете. Я давно восхищался твоею про­
стотою; давно не имел других мыслей, кроме воображения о
тебе: твое участие обо мне чувствительно трогало мою душу.
Я думал, что это одно сожаление, которым нежная душа твоя
ко мне тревожилась: мог ли я представить, что я когда-ни­
будь заслужу твою любовь, и что приятно тебе будет услы­
шать о моей.
Параша. Очень приятно, когда ты меня любишь. Растолкуй же
мне теперь, Андрюшенька! которою ж любовию мы друг дру­
га любим? эта любовь мне приятнее всякой другой любви, и
мне кажется, что эта и есть настоящая любовь.
Андрей. Не спрашивай у меня о том, что говорит тебе твое сердце.
Параша. Нет, Андреюшка, сердце мое не говорит; оно только бьет­
ся, а особливо теперь, когда я услышала, что ты меня любишь.
Андрей. И мое сердце так же бьется, как и твое, и этот сердеч­
ной разговор изъясняет наши чувства; ах! Пашенька, я умру
прежде, нежели увижу тебя замужем за другим.
Параша. Ах, нет! Не умирай, я без памяти буду плакать об тебе;
кого ж без тебя любить мне будет? ты меня и теперь уж опеча­
лил. Я скажу батюшке и матушке, что, кроме тебя, никого
любить мне нельзя, так поэтому, кроме тебя, ни за кого и за­
муж идти нельзя.
А н д р е й. Так бы должно, Пашенька! но они на то никак не согла­
сятся; они меня ненавидят и всячески стараются погубить меня.
Знаешь ли, на что взяла ты у меня книги?
Параша. На что?
Андрей. Когда их нет у меня в руках, то я ничем не могу дока­
зать моей справедливости. Твой отец отнимает у меня мое на­
следство: он обвиняет меня, что я промотал его лавку.
Параша. Об этом не печалься, я взяла у тебя книги; я знаю, где
они спрятаны, и если батюшка тебе их не отдаст, я унесу их
тихонько.
Андрей. Нет, не делай этого; я не хочу, чтоб ты обличала своего
отца, хотя бы то было один наедине.
Параша. Так ты хочешь, чтоб ты от меня погибал?
— 515 —


Сиделец

Андрей. Бедность не погибель. Ты сделала то, что тебе велели отец
и мать. Не твое дело рассуждать об их намерении, твое дело
им повиноваться; в твоей воле сожалеть обо мне, сожалеть о
поступке твоих родителей: и твое сожаление утешит меня не­
сравненно более, нежели несправедливые нападки твоего отца
меня огорчают. Пашенька! ты не виновата в моем несчастии;
ты меня любишь, этого довольно, чтоб перенесть всякую на­
пасть терпеливо.
Параша. Так что ж выйдет из нашей любви? ведь мы не за тем
друг друга любим, чтоб нам только что вместе плакать. Ну, да
разве тебе нельзя жениться без наследства? оставь его у ба­
тюшки, коли оно ему так полюбилось: он будет жить вместе с
твоим наследством, а мы зато с тобою будем вместе.
Андрей. Может быть, для того-то у меня все и отнимают, чтоб
бедность моя отняла у меня всю надежду.
Параша. О! коли так, так что ты не говори, а я книги-το унесу.
Андрей. Нет, Пашенька! если ты меня любишь, так ты этого не
сделаешь: ты получишь себе нарекание ото всех: а это сделает
гораздо меня злополучнее. Дети никогда не должны быть против
родителей; бойся той любви, которая выводит детей из послушания.
Параша. Ну, теперь я не знаю, что мне и делать! так и в том
надобно послушаться батюшки, чтоб выйти замуж за дурака
Софроныча? Провал его возьми! что он за барин такой, чтоб
все делалось по его. Так пусть же он женится на мне.
Андрей. Боже мой! какой это для меня удар!
Параша. Не тужи, Андрюша! я ему за то отомщу: он только что
на мне женится, а любить-то я все-таки буду тебя, а не его.
Андрей. О невинность! сердце мое разрывается: на что я узнал
всю мою напасть? Прости, Пашенька.
Параша. Прости; да куда ж ты идешь, Андрюша! поговорим еще
что-нибудь со мною.
Андрей {помолчав). Ах, Пашенька! так я непременно должен тебя
лишиться; лучше б для меня было, если б я не родился.
Параша. Нет, Андрюша, лучше бы было, кабы твой батюшка
жив был.
Андрей {заплакал). Что ты мне напоминаешь?
Параша. Не плачь, Андрюшенька! я виновата; я никогда об этом
говорить с тобою не стану.
— 516 —


Действие третье

Андрей. Боже мой, до чего корысть людей доводит, что не сты­
дятся забывать для нее честь, усыпляют совесть и не страшат­
ся ее пробуждения; принимаются за всякое коварство и злоде­
яние, чтоб достигнуть мучительного удовольствия назвать себя
богатым: что ж пользы в этом богатстве, которое приобретено
беззаконно? Всякая копейка есть лютый упрек, который ни на
одну минуту не дает покою и всегда твердит, что она обмочена
слезами разоренного человека.
Параша. Ах! Андреюшка, право, не я этому причиной; право, я
не знала этого ничего; если бы льзя да можно, я бы последнюю
мою душегрейку отдала; кабы льзя да можно было, я бы вот и
душу-το мою с тобою разделила пополам.
Андрей. Что ты говоришь, Пашенька! я бы жизнь мою вознена­
видел, если бы мог о тебе подумать. Прости мне, что горесть
моя вырвала у меня слова, которыми ты огорчилась. Я знаю,
что душа твоя без всякого имения составила бы все мое богат­
ство; прости мне, прости огорченному моему сердцу: теряя тебя,
я все на свете потерял и ничего уж более желать не хочу. (Став
на колени.) Пашенька, дай мне свою руку, я поцелую ее в пер­
вые и в последние.
Параша. Пожалуй себе целуй, сколько тебе хочется.

Явление 6
Те же, Харитон, Мавра, Викул и Тарасьевна.

Харитон. Ба, ба, ба, мои ли глаза-те это видят?
Мавра. На коленях руку целует.
Викул. Оно вот что! ан вот какою манирою дело-то идет.
Тарасьевна (вбегая). Матушка, Прасковьюшка, не видала, как
они сюда пришли; а то как бы им про то не сказать, что ты
здесь с Андреюшкой, даром, что ты мне велела, да вот видишь,
меня пришибло, ноги-то я сего дни отходила: ну так вот, что
сяду, то и усну.
Мавра. Ан они и караульщика приставили, а ты, глушь негодная,
у них помощница, вот до чего я дожила, Харитон Авдулович!
Харитон. Голову мою срезали! Ай, Андрюшка! перепоясал ты
меня, ажно язык не ворочается; ай, дочка! уходила ты меня,
проклятая!
— 517 —


Сиделец

Андрей. Выслушайте меня.
Харитон. Поди, поди, голубчик родной! благодарен я тебе, крайне
доволен твоею милостию! по самое горлышко удружил ты мне.
(Вдруг ударил себя обеими руками в голову.) Да подымись весь
мой дом огнем, коли тебе это даром пройдет. Как! у меня! в
моем доме целовать мою дочь! кости живой в тебе не оставлю,
и сам с тобою, хоть в воду, так готов.
Андрей. Делай все со мною, к чему досада и гнев тебя приводит;
я все снесу безответно... Ты хочешь лишить меня принадлежа­
щего мне имения, это ничего, ты хочешь меня лишить доброго
имени, это меня убивает: лиши уже и жизни меня, лишив дра­
гоценного сердца твоей дочери! По крайней мере скажи мне,
за что ты меня ненавидишь? чем я заслужил, что ты, кроме зла,
ничего мне не желаешь; или благодеяния, которыми отец мой
осыпал тебя, дали тебе право изгонять несчастного и лишенно­
го всякой защиты его сына? Я радел о твоем добре больше само­
го тебя; твой дом не имел другого работника, кроме меня: я слу­
жил тебе до изнеможения сил моих, за что, кроме брани и
ругательства, ничего от тебя не видал, для чего ж ты хочешь,
чтоб и дочь твоя столь же сурово со мною поступала, как и ты?
Виновата ли она в том, что ты не дал ей своих жестоких чувств?
Неужели она могла оскорбить тебя сожалением о бедственной
моей участи? Ты столько на меня зол, что не боишься сделать
дочь свою вечно злосчастною для того только, чтобы сделать
мне совершенную погибель; ты хочешь до последней минуты
жизни твоей видеть беспрестанные слезы ее для того только,
чтоб несчастной Андрей вечно плакал, и для того, что прибудет
у тебя несколько ни на что не нужных тебе тысяч рублей. Ска­
жи мне, чем я могу смягчить твою ко мне жестокость? потре­
буй какого хочешь опыта, я все исполню. Знай, что суд людей,
может быть, по недостатку доказательств и обвинит меня, но ты
не почувствуешь удовольствия: суд совести твоей обличит твою
неправду! я не знаю сам, какое побуждение заставляет меня
искать твоего добра; если мой дом составить может твое счас­
тие, возьми его добровольно без всякой укоризны совести, лишь
только оставь при мне мое доброе имя; а для счастия дочери
твоей потребуй моей души, она готова для унятия слез ее.
Харитон. Трифоновна!
— 518 —


Действие третье

Мавра. Ась! Харитон Авдулович!
Харитон. Андрюшка-то вить разжалобил меня.
Мавра. И меня также искусил, проклятой.
Харитон. Что ж мы станем делать теперь?
Мавра. Сам ты, умная голова, рассуди; а я не знаю.
Харитон. Уж не выдать ли за него Парашу-то.
Мавра. А что ты думаешь? Харитон Авдулович!
Параша. Так, батюшка! за него, за него; Андрюша, кланяйся.
Андрей. Неужели я могу быть столько счастлив? в радости моей
почти не верю...
В икул. Ан оно вот что! ан в накладе-το я же остался.
Параша. Матушка, не слушайте этого Софроныча, прогоните его
со двора долой, чтоб он не помешал нам.
Мавра. Чтобы он не помешал вам! ой ты звезда! а давиче так не
хочу, да не хочу замуж; я тебе сказывала, что запрыгаешь от
радости, я что знаю, то знаю.
Андрей. Мавра Трифоновна! я не знаю, чем заслужить вашу ми­
лость. Ах! если б батюшка мой был жив теперь, как бы он был
доволен; не даром он мне велел почитать вас вместо себя; он
предвидел, что я сыном вашим буду. Как приятно мне это на­
звание! {Целуету ней руку.}
Тарасьевна. Да, целуй, целуй ее руку-το! погляди, через мину­
ту загорбок тебе наколотит.
Мавра. Молчи, глухая, пошла, стой на карауле-το; да опять не
прозевай; моли Богу, что тебе за это не наколотили загорбка,
вот какой часовой проявился!
В икул. Харитон Авдулович, так взаправду я ни с чем остаюсь?
это мне больно не по сердцу; оно вот что!
Харитон. Прости Господи, да что ж мне делать? видишь, Пара­
ша тебя не любит, неужто мне для твоей милости поморить
ребят-те? так ведь мы християне.
В и к у л. Да ты мне слово дал; оно вот что!
Харитон. Так что ж, что дал? ведь слово-то мое не вексель; оно
вот что!
В и к у л. Нет, государь мой, я не отстану; так обижать меня не го­
дится; я сам за себя постою; я купец первой гильдии, меня хоть
бы с сидельцом-то верстать было и непригоже; оно вот что; у
меня сух не выйдешь от меня; чего бы то ни стоило, а невесту я
— 519 —


Сиделец

за собой поставлю, оно вот что! Смотри пожалуй, мною, как
щепкою, поворачивают; да я, брат, зубаст: за этако дело хоть и
не тебя так сгрызу; оно вот что!
Харитон. Да что ж ты так, твоим пожалованием, нос-то поднял?
на кого так покрикиваешь? ведь я тебе на дочь-то записи не дал.
Андрей. Так; конечно, вы всегда вольны стараться о счастии ва­
шей дочери. Рассудите, в какую пропасть огорчения вы себя
введете, когда нарушите согласие сердец, отдадите дочь вашу
противу ее склонности одному богатству; вы не увидите ни в
своем, ни в ее доме ни малейшего удовольствия: всегдашние
досады, плачь и жалобы займут все ваше время; неутешные ее
слезы и ваше раскаяние ежечасно будут умножать печаль вашу;
вам опротивеет, без сумнения, и самое богатство, которое в
купеческом состоянии никогда не бывает верно: случай может
лишить всего, тогда что будет? бедность еще увеличит досады
и огорчения; погибель — вот участь неизбежная, которую до­
вершает презрение людей. Напротив того, взаимная любовь все
услаждает; всечасное веселие детей ваших будет составлять ду­
шевную вашу отраду; всякую минуту мы стараться будем пре­
дупреждать ваши желания, и чем больше будем угождать вам,
тем более находить будем удовольствия для себя самих: всякое
утро прибегут к вам с веселым лицом ваши дети; они будут це­
ловать ваши руки. Я возьму на себя весь труд торговли; а дочь
ваша все домашние попечения: вам останется только в покое
вкушать плоды трудов наших, повелевать нами и благословлять
послушных детей своих. Счастие их будет состоять в вашем удо­
вольствии, и сам Бог благословит нашу семью; скажите, могут
ли сравняться с нашим блаженством все сокровища на свете?
мы не будем иметь нужды искать великого богатства; наше бо­
гатство будет взаимная и ничем не поколебимая любовь.
Мавра. Ну, как Параше не полюбить его, и я растаяла от его слов.
Харитон. Дай Господи, Андрюшенька, чтобы это так было.
Андрей. Вы знаете мое сердце, вы знаете совершенно душу своей до­
чери, неужли вы можете в нас сомневаться; {на коленях) батюшка!
Параша {на коленях). Матушка.
Харитон. Ну, быть так; соблазнили вы меня.
Тарасьевна. И мне что-то радошно стало, хоть я ничего не слы­
хала, что они говорили.
— 520 —


Действие третье

В и к у л. Видно, приходит мне хозяину челом, да и со двора долой;
оно вот что!
Параша. Прощай, Викул Софронович; прощай! Тарасьевна, от­
воряй ему двери поскорей.
Тарасьевна. Двери затворить, матушка? да они и так затворены.
Викул. Да что ж вы меня так, Прасковья Харитоновна, середи
бела дни оборвали; еще от моих рук не уйдете; не больно ра­
дуйтесь; коли не так, ин я другою манирою поступлю: а всетаки на своем поставлю; оно вот что!
Харитон. Да что ты за охреян такой ввалился в мой дом, да и взду­
мал в нем поворачивать по-своему; я в доме-то хозяин, а не ты.
Викул. Нет, мой друг! ты слово мне дал.
Харитон. Да что ты меня словом-то поминутно по ушам хлещешь:
ну пусть я тебе его дал; да видишь, Андрей-то тебя умнее.
Викул. Что, парень ваш меня умнее? А вот посмотрим его ума-то;
жив быть не хочу, чтоб мне не жениться на вашей дочери.
Параша. Нет, погоди немножко, лучше тебя есть; вот какой же­
них черномазой! Вот Тарасьевна по тебе таковская, женись на
ней: она такая же дурная, как и ты. Тарасьевна, хочешь ли
замуж за этого Софроныча?
Тарасьевна. И, матушка, куда тебе замуж за этакова? Разве у
батюшки твоего с матушкой ума не стало?
Параша. Не я, ты хочешь ли за него замуж?
Тарасьевна. Замуж! провались ты, окаянной! Что в нем есть;
у меня родных пять копеек зажилил.
Викул. Да что ж вы меня, так сказать, со всех сторон пускаете в
ругательство? Да ведь как я и сам приосамлюсь, так вы все у
меня иным голосом запоете.
Харитон. Что? иным голосом запоем! да ведаешь ли ты, как неочесливых гостей со двора провожают?
Викул. Смотри, чтоб самому тебе в доме-то уцелеть!
Мавра. Ах ты, сурога питерской! да кто тебе волю ту дал над
нами? Я баба, да тебя не струшу; убирайся за добра ума со
двора долой.
В и к у л. А когда так, то я знаю одно дельце за вами. Пойду к голо­
ве вашему купецкому и все расскажу; уж я вас выведу на све­
жую воду; и об этом деле сегодня же все купечество узнает:
оно вот что!
— 521 —


Сиделец

Харитон. Ах, беда моя! съел ты меня!
В и к у л. Нет; коли ты таков, так я всем твоим кредиторам расскажу,
какова в тебе душа-το! а голова-то ваш в том мне свидетель. Не
сам ли ты мне сказывал, что сиделец твой все книги, да книги
читает, так велика ль сила, из какой-нибудь вытвердить; а ты и
уши развесил, да и честных людей на то променял, оно вот что!
Этот парнишка тебя как обморок осетил; а я, твоим пожалова­
нием, и стал как болван и достатки мои ни во что пошли.
Харитон [раздумав]. Ахти! чуть тако не обморочил ли меня Андрюшка-то?
Андрей. Боже мой! что он хочет делать? Батюшка!
Харитон. Поди прочь от меня.
Параша. Матушка! не слушайте его.
Мавра. Молчи, негодная!
Тарасьевна. Все кричат, а ничего у них не расслушаешь.
Харитон. Викул Софронович! да возьмите в рассуждение.
В и к у л. Не о рассуждении слово; не дорога коврига, да дорога
обида! у нас, в купецком быту, на делу не обидь, а после хоть
все возьми, оно вот что. Подумай-ка о слове-то: все скажут,
что дочь твоя с сидельцом слюбилась; и когда уж нечем посо­
бить, так пришло женить: а я сам всему очевидец и по обоим
пунктам не премину вас обесславить. Этою манирою все ска­
жут, что я сам отстал, а не вы мне отказали. Не хочу теперь этого
стыда: скорей все на вас упадет; а парню твоему надо мною не
смеяться, оно вот что!
Харитон. Викул Софронович, переложи гнев на милость! вижу
теперь и сам я, что было меня обморочили.
Андрей. Что вы говорите?
Харитон. Молчи, враженок.
Параша. Батюшка!
Харитон. С глаз моих долой! Трифоновна, тресни ее хорошень­
ко. Викул Софронович, помилуйте меня, возымейте прежнее
ваше намерение.
Мавра [дочери]. Ни пикни у меня.
Андрей. Вся моя надежда пропала: я погиб; одно отчаяние мне
осталось.
Харитон. Ах ты, наше место свято! в глаза было мне насмеялся;
подпустил ко мне лясы; вот я тебе дам любовь! купецкое ли
— 522 —


Действие третье

это дело, слушать про нее? Поди-ка, запряги мне одноколку;
так ты, стоя назади, протрясешься; поди, окаянной враг. Ну
же, проворнее поворачивайся.
Андрей [заплакал, отходя). Пашенька! ах, может ли быть что
жесточае нашей участи.
Параша [плача). Батюшка! Матушка! [Викулу с досадою.) Дьявол
чернорылой! [Уходит.)

Явление 7
Мавра, Харитон, Викул и Тарасьевна.

Мавра. Тарасьевна! беги за ней, да смотри, чтоб Андрюшка и не
глядел на нее. Запри ее в топлюшку и не выпускай оттуда.
Тарасьевна. Не пускать ее в топлюшку? [Уходит.)
Харитон. Да что ты разовралась с этою глухою! побегай за ней
сама; теперь надобен за нею твой глаз.
Мавра. И ведомо так. [Уходит.)

Явление 8
Харитон и Викул.

Викул. Вот так-то! Я, видишь, человек отходчив, как будто ниче­
го и не бывало.
Харитон. Я теперь съезжу по рядским людям; он так меня за­
болтал, я и забыл было, что голова-то будет ко мне. Затеяв
дело, как от него отстать.
Викул. Да мы вместе съездим, так вдвоем-то, ладнее сговоримся,
что кому надо говорить, оно вот что!
Харитон. И заведомо так; благодарен, государь мой! просим же
пожаловать вместе в одноколке.
Викул. Хорошо; смотри было, ты какой капитал упустил; а из
чего наш брат купец и бьется, оно вот что!
Харитон. Чуть было не опутал меня этот враженок: вот каковы
нынче молодые те люди.
Конец третьего действия


Действие четвертое

Явление 1
Параша и Тарасьевна.

Тарасьевна. Ах, матушка-Прасковьюшка! что у нас в доме-то
за беда такая стала: все пошло дым коромыслом. Мавра Три­
фоновна бегает, как слово угорелая; батюшка твой, поохав­
ши, что-то с ней говорил, а она, спустя его, и ключ у меня
взяла от погреба, побегла туда; я было хотела идти за нею:
так, слышь ты, моя матушка, чуть было за это меня не приби­
ла; ведь она там ничего не знает, где пиво стоит, где квас; пере­
будоражит у меня все; а после я ж буду виновата. Ась! не слы­
шу, говори громче; да о чем же ты, матушка, плачешь? Так
матушка! неча сказать, и не хочешь, да заплачешь, и меня горе
взяло: о! хо, хо, хо!
Параша. Ах! Тарасьевна! не мешай мне плакать.

Явление 2
Те же, Мавра, Харитон, Викул, Бездушников,
Плюгавцов и Неправдин.

Харитон. Прошу войти.
Мавра. Милости просим, гости дорогие! (Параше.) Пошла вон.
(Параша уходит.) Тарасьевна, поди с нею, пошла, пошла; я и
сама тотчас к вам буду. (Тарасьевна уходит.)
Харитон (тихо, Мавре). А о книгах-те, что я велел, прибрала ли ты?
Мавра. Прибрала; спрятала в укромонное местечко на погребицу.
Харитон. Так, карауль Парашу-το в топлюшке, и нам не мешай­
те; да пошли уцедить пивца, попотчевать гостей-то.
Мавра (уходя). Хорошо.
Харитон. Ну, господа! прошу теперь меня не оставить, а я вам
готов служить вековечно.
Бездушников. Готовы всячески на вашу руку тянуть, лишь по­
ручитесь по мне в подряде-то, которой я беру.
— 524 —


Действие четвертое

В и к у л. Для чего не так: и аз не отрекусь быть по вас в поруках,
оно вот что!
Плюгавцов. Мы нижайшие слуги вашей милости, только про­
сим отсрочку нам учинить по переводному-то-сте векселю.
Харитон. Посмотрим, для чего не сделать, лишь проценты по­
ложим купецкие.
Неправдин. Лавчонку бы-ста нам, в коей сидел ваш паренек, года
на два, малым делом по привычке, примером молвить, небольшу толику сладить; а там мы всему покажем толковитость.
Харитон. Да уж не возымейте сумнения, все будет слажено похристиански, не обидим-сте.

Явление 3
Харитон, Викул, Бездушников, Плюгавцов,
Неправдин, Праводелов и Андрей.

Праводелов. Ну вот! я свое слово сдержал.
Харитон. Крайне благодарен, государь мой, вот и все господа рядские люди, которые тут находились при счете моей лавчонки.
Прав о д е л о в. Хорошо, так разберем же мы это дело теперь,
чем его вдаль откладывать.
Харитон. Прошу милости всех садиться.
Садятся.

Праводелов. Ну, господа мои! хотя мы и полюбовно должны
этого господина хозяина рассмотреть дело с его сидельцем, вам
должно сказать всю правду; тот, кто из них виноват, найдет во
мне строгого взыскателя, а правой истинного ходатая; и если я
не найду средства к примирению, то не оставлю искать наказа­
ния в суде гражданском, где мое свидетельство будет иметь
свою важность. Господа, еще вам повторяю: говорите мне всю
правду; если ж ваше свидетельство будет ложное, не думайте
о том, что суд человеческий обличить вас не может, вы под­
вержены будете страшному ответу пред Богом; от вашего сло­
ва зависит судьба этого молодого человека; берегитесь, чтобы
совесть ваша не упрекнула вас его злополучием, берегитесь
также и потворствовать ему, чтоб не осталось порочное дело
без достойного наказания. Приступим же теперь к делу.
— 525 —


Сиделец

Харитон. Вот, государь мой милостивый, роспись товарам, в прие­
ме которых он своеручно расписался.
Праводелов. Она в порядке. И того на осьмнадцать тысяч де­
вятьсот три рубля и девяносто две копейки.
Харитон. Копейки те можно и с костей долой; это дело плевое!
Праводелов. Ты ведь не можешь отпереться от того, в чем ты
расписался?
Андрей. На что мне отпираться, это сущая правда.
Праводелов. Куда же эти товары девались?
Харитон. Я вам показал, что при счете остались аршин да нож­
ницы, в чем сии господа, Аверкий Климентыч Бездушников,
Артамон Сидорыч Плюгавцов и Анофрий Трифонович Неправдин, яко самовидцы, могут, не кривя души своей, заявить
перед вами.
Бездушников. Того-воно, так было заподлинно.
Плюгавцов. Греха укусить не хочу; а при моих глазах это было.
Неправдин. Оно, слышь ты, посильно дело, малу толику не в том
образе, как водится; я, кроме стен да прилавка, ничего не видал.
Праводелов. Ну, мой друг! видишь, трое тебя обвиняют.
Андрей. Большая часть товаров отпущены на ярманку в Ирбит
самим хозяином, а достальное он взял в ту лавку, в которой он
сам торгует в новом ряду; и на все была очистка его руки в
книгах, которые он у меня отобрал.
Харитон. Видите ли, что он все одну песенку поет. Вот здесь, благоприятель мой, еще сампитерской купец, Викул Софровович,
которому он и товары те продавал от меня тихонько; но как он
изволил сам со мною возыметь дело, так вдруг ничего в лавкето и не осталось: он-то меня и лавчонку-то счесть надоумил.
Праводелов. Правда ли это, государь мой!
Викул. Все сие заистинну так; оно вот что!’
Харитон. Может, он и посылал мои товары в Ирбит, только без
ведома моего. Не поволите ли спросить у него, с кем сии това­
ры поехали?
Праводелов. Да, дружок! тебе надобно знать, кому их отдал;
положим, что это было по приказу хозяйскому.
Андрей. Мне только было приказано скласть на возы; и я от из­
возчиков услышал, что повезут их в Ирбит, более о том ниче­
го не знаю.
— 526 —


Действие четвертое

Праводелов. Это так темно и мудрено; и я покушаюсь думать,
что тебя справедливо обвиняют.
Андрей. По этому свидетельству я и сам начинаю думать, что я
виноват.
Харитон. Видите, благодетель мой, чего больше, он сам призна­
ется во всем.
Праводелов. Так ты ничего не можешь представить к своему
оправданию?
Андрей. Вы видите, что простота моя и совершенная доверен­
ность к хозяину лишила меня всякого оправдания. Книг у меня
нет, свидетели, на которых я и должен сослаться, меня во всем
обвиняют: что я могу представить, кроме слез?
Праводелов. Слезы тебе в этом не помогут: надобно заплатить;
в состоянии ли ты?
Андрей. Все то, что я имею, в руках моего хозяина; я у него в
опеке: ему больше меня известно, могу ли я заплатить?
Харитон. Остался после родителя его каменной дом, около этой
цены стоит.
Праводелов. Если ты не докажешь своей правости, ты должен
будешь его лишиться.
Харитон {Викулу). Ай! приятель, ты сказал, как обрезал, вот что
сделали двести рубликов в кошелечке.
В ику л. Уж я на промах слова не молвлю; оно вот что!
Праводелов. Однако ж, это мне не понятно; как не быть чемунибудь с твоей стороны? пусть хозяин призывает кого хочет,
а я бы к счету лавки попросил и от себя кого-нибудь.
Андрей. А что бы я мог сделать, когда бы и с моей стороны сви­
детели стали держать сторону хозяйскую?
Праводелов. Этому быть нельзя. Ну, государи мои, ведь вы
мне всю правду сказали?
Свидетели. Всю правду.
Пра в о д е л о в. Лавка считана при вас?
Свидетели. При нас.
Праводелов. И нашлась без товару?
Свидетели. Без товару.
Праводелов {Андрею}. А ты против этого никакого свидетель­
ства не имеешь?
Андрей. Кроме слез моих, никакого.
— 527 —


Сиделец

Пр ав о д ело в. Вот этот кошелек твой свидетель.
Харитон (в сторону). Ах, злодей! съел ты меня.
Прав о д е л о в. Бесчестной человек! ты смел подумать, что мож­
но купить мою совесть? Если ты прав, на что тебе дарить меня?
А вы, подлые лжесвидетели, как вы могли передо мною гово­
рить неправду?
Харитон [труся и храбрясь). Что ты, государь мой, изволишь на
нас напирать; да этого у нас в купецком быту и слыхом не слы­
хано, чтоб кошельки принимать во свидетели.

Явление 4
Те же и Тарасьевна.

Тарасьевна. Я нашла на погребице эти книги: не знаю, не ведаю,
кто их туда занес; Боже сохрани, уж не надобные ли какие?
Харитон. Старая ведьма, что ты со мною сделала? Государь мой,
неча греха таить; я, проклятой, во всем поклепал Андреюшку,
вот к моей беде и книги-το, на которые он ссылается; каюсь в
моем злодействе, ведь и кошелек-то тебе поднести подбил меня
сей питерской обоюн; пропал я! что теперь будет со мною? осударь! Право, я не сам собою, но по его наветам.
Праводелов. Извинение хуже поступка. Для чего ж ты послу­
шался скорее злых наветов, нежели вспомнил, что злое дело
никогда без наказания не остается? для чего ты, забыв благоде­
яния отца, хотел погубить его сироту. Я знаю все, чем ты ему
обязан; и вот какою благодарностию хотел ты заплатить его сыну!
А вы, государь мой! какое право имели обижать меня? знайте,
что истинной купец поставляет честь и совесть выше всяких де­
нег. Я презираю твое обо мне мнение так, как и тебя самого.
[Андрею.) Мой друг! будь спокоен: я ходатай за тебя во всем; бездельство этих людей обличено, и ты получишь справедливое
удовлетворение; общая недоверенность накажет их жестоко.
Андрей. Нет; я этого не стерплю: оставьте меня виноватым; ос­
тавьте мне горестное чувствование моей бедности; оно мне бу­
дет стократно приятнее, нежели отданная справедливость, от
которой постраждет отец моей любезной; ему вручил меня мой
отец, приказал мне почитать в нем самого его, мое сердце не
позволит мне уклониться от сего священного приказания. Если
— 528 —


Действие четвертое

вы нашли меня правым, оставьте мне удовольствие, чтобы моя
обида осталась без отмщения. А! Харитон Авдулович, сколько
я несчастлив, что вы не знаете души моей.
Праводелов. Твое великодушие меня удивляет.
Харитон. Виноват я, Андрюшенька, перед тобою, прости меня.
Андрей. Кто, я тебя прощать должен? Боже мой, до чего я до­
жил; нет, не стыди меня этим, или я подлинно буду недостоин
любви твоей Пашеньки.
Харитон. Она твоя, возьми ее.
Андрей. Возможно ли? моя радость все на свете превышает.
Праводелов. Этот поступок загладил твое дурное намерение;
а вы должны благодарить того, кого вы хотели погубить лож­
ным своим свидетельством, что это я так оставляю; но при том
знайте, что пока я буду в Думе, никогда она вам не даст одоб­
рения ни к каким подрядам, и всякое ваше свидетельство объя­
вит подозрительным.
Свидетели уходят, поклонясь, гусем.

В ику л. Уж время и нам домой, оно вот что! прошу о прощении.
Праводелов. Ая вас прошу о честном поведении; да также и о
том, чтоб, не знав человека, в глаза не советовать никому под­
купать его деньгами. Не все так, как теперь, с рук сойдет.
В ику л. Женитьба доведет ко всему; а особливо, где приданое
льстит; оно вот что! {Уходит.}

Явление 5
Харитон, Праводелов, Андрей, Тарасьевна,
Мавра и Параша.

Параша {бросясь к Андрею}. Ах! Андрюшенька, это ты! как я это­
му рада!
Мавра. Что ты с нею сделаешь? дверь из топлюшки выломила.
{Увидя Праводелова, замолчала.}
Харитон. Ну, Мавруша! еще до меня Бог милосерд! кабы ты здесь
была, так бы ты сама сказала, что Андреюшка Параше суже­
ный; благословим их теперь, а Сидор Лукьянович по милости
своей не оставит нас сирых, и с его стороны удостоит быть от­
цом посаженым; дети, кланяйтесь.
— 529 —


Сиделец

Праводелов. Не откажусь; этот человек имеет право на мое
почтение.
Мавра. Так все-таки Параше быть за ним; ин пусть же их женят­
ся, когда тебе это, Харитон Авдулович, нравно. Параша! дай
ему руку.
Параша. Не только руку, и всю себя ему отдам. Андрюшенька!
теперь уж я твоя, а ты мой, и Софроныча нет у нас, теперь
никто этому не помешает.
Андрей. Нет, любезная! никто, и вот кому одолжены мы всем
нашим счастием.
Параша. Так вы меня за него выдаете? я вам за это очень благо­
дарна; да только упросите батюшку, чтоб Софроныч к нам
никогда не ходил; я боюсь, чтоб он и после Андрюшиной свадь­
бы на мне не женился.
Харитон. Нет, Пашенька! не бойся: никто тебя с Андрюшенькой
не разлучит.
Параша. Не разлучит! ах! как это будет весело, я всякой день за
вас буду молиться.
Андрей. Жизнь моя принадлежит тебе.
Параша. Нет, Андрюшенька! Жизнь-το твоя теперь стала моя,
а моя-то стала твоя, а кабы ты на мне не женился, я бы верно
умерла с печали.
Праводелов. Видишь ли, до чего ты доводил дочь свою; но
теперь уже нет места укоризнам. Я доволен собою, когда по­
дал случай к счастию детей твоих, а тебя отвлек от порочного
поступка.
Харитон. Век не забуду вашего благодеяния.
Мавра. Благодарны, отец мой, за великую твою милость.
Андрей. Вы доказали нам, что правду нельзя затмить пред глаза­
ми честного человека. Любовь наша увенчана вами, и наша бла­
годарность есть одно достойное воздаяние душе справедливой.
Конец комедии


ПРИЛОЖЕНИЕ


Театр

Кажется, что человек создан с непреодолимою склонностшо к утехам; нет
состояния, нет обстоятельств, нет жребия, в котором бы не находил он заба­
вы; она оживотворяет души и сердца и самую нашу жизнь питает. Напрасно
мрачные человеконенавидцы проповедуют нам всеминутную необходимость
оплакивать человеческое бытие. Я хотел бы спросить у них: отчего они сами
улыбаются иногда, пленяясь собственными своими мыслями? Отчего у стражду­
щих тяжкими болезнями приметна бывает иногда на лице улыбка, хотя том­
ная? Отчего наижесточайшие печали и тягота сердечная повествованием ужасно­
го своего жребия и пролиянием слез, хотя весьма мало, однако ж облегчаются?
Пусть докажет мне кто-нибудь сему противное, и сколько ни будет вооружен
красноречием, собственное сердце его не допустит противуречить сей истине;
оно уверит, что алчность к утехам неразлучна с человечеством.
Утверждают многие, что слава и корысть суть первые и единственные
побуждения всех деяний человеческих; ио без удовольствия сии побужде­
ния ничтожны. Если мы имеем какое-нибудь понятие о счастии, то оно по
мере приносимого удовольствия и увеселения кажется нам прелестным; са­
мое спокойствие души потому только усладительно, что в нем находится
основание к истинному увеселению и к чистейшим забавам. Один значи­
тельный сочинитель окончил свою оду к соседу весьма справедливо:
Но то веселье беспорочно,
Раскаянья за коим нет.

Следовательно, истинное увеселение есть забава душевная, которая тем
достойнее человека, чем более разум, сие отличающее свойство смертного
от всех творений, в оной участвует.
С самой отдаленной древности до нынешних времен все просвещенные
народы полагали зрелища на театре между первыми забавами, произведен­
ными разумом: величайшие умы алкали снискать славу свою сочинениями
театральными и гордились тем, чтобы взойти ими в храм бессмертия. Они
доказали всему свету, что забава, исправляющая нравы, есть славное изоб­
ретение одного просвещения. Ничто столь не возбуждает чувствительности
нашей, как та живая картина, где добродетель, сияющими красками изобра­
женная, пленяет чувства, а порок, выставленный во всей своей гнусности,
поражает всех и производит душевное к себе отвращение. Итак, зрелище
есть общественная забава, исправляющая нравы человеческие.
Всяк со мною согласится, что польза от зрелищ ощутительна; тут разум
все могущие быть в жизни человеческой приключения представляет пред
глазами случившимися. Мы то видим, достойное утверждаем рукоплескани­

— 533 —


ем, со страждущею добродетелию сами страждем, желаем наказания поро­
ку, боимся, чтобы он не восторжествовал (что нередко бывает в жизни), и
когда искусством сочинителя падает он ко стопам гонимой прежде доброде­
тели, мы восхищаемся, как бы собственно нам сие приключилось. С другой
стороны, выставленные на позорище дурачества людей в одно время и за­
бавляют общество, и предостерегают даже от самых слабостей.
Правительство имеет весьма важные причины ободрять сей род нравоучи­
тельной забавы; ибо сколько есть таких пороков, кои никакими спасительны­
ми законами истреблены быть не могут, поелику никакими доказательствами
изобличить нельзя того, что обитает внутри человеческого сердца. Зрелище в
вымышленном лице, не обижая никого, обнажает порок, показывает ужасные
его следствия, и в виде смешном или плачевном столько поражает, что зри­
тель, если узнает себя в сем зеркале, почувствует внутреннее сам к себе от­
вращение, и сей внутренний стыд доказывает, что он уже в пути исправления.
Доказательство сему неоспоримое есть то чувствование, которое обще­
ство российское изъявляло в театре непрестанным рукоплесканием тем сочи­
нениям, которые представлениями своими исцелили заразу суеумствования: в
них осмеян источник сей заразы; обольщенные устыдились своей слабости, и
обман исчез и не смел уже более опять появиться в России. Таковый смех и с
таковою соединенный пользою есть истинное и совершенное торжество теат­
ров. Итак, можно заключить без ошибки, что театральное сочинение по мере
извлекаемой из него толикой пользы, заслуживает свое уважение.
При всем том, какое поле для умов и какое ободрение для сочинителей!
Нигде скорее не может быть утверждена их слава, как на театре; ибо казис­
тое прочтение устами действователей соделывает весьма лестную похвалу
сочинению, к которой сочинители бывают чувствительны: всеобщее руко­
плескание есть награда за труды, ни с чем не сравненная. Сочинители, дабы
им быть удобопонятными и ясными, всегда заставляют свои лица говорить
языком, каждому свойственным, но языком чистейшим и выработанным по
правилам грамматики и риторики. Какое училище для языка и какая по­
мощь для всех училищ, учрежденных для языка! А сверх того нужно приме­
тить и то, что всяк идет в театр с удовольствием для забавы, а в училище
иногда родители принуждены бывают строгостию посылать детей своих.
Некогда в Москве был я учителем российской истории, я советовал це­
лую комнату обставить портретами наших государей, дабы дитя, смотря на
каждого из них, рассказало мне все его дела. Сие было исполнено, и в два
месяца восьмилетиее дитя, начиная от Гостомысла до нынешних времен,
могло рассказать сокращенную историю нашу без малейшей ошибки.
Я привык все на свете видеть со стороны полезной, и мне кажется, что
театр, если не большую, то по крайней мере равную принести может помощь
учащимся истории, а особливо древних времен. Герой — владыка или честный
человек, выведенный на театре в свойственном ему виде, кроме удовольствия,
рождает в юноше паилюбопытнейшие воспросы; родители, приехав из зрели­
ща, объяснят ему оные, покажут места отступления от дееписания, откроют
причины, для чего это сделано; сие самое открывает правила и самого сочи­

— 534 —


нения, и театральное впечатление остается в мыслях зрителя надолго неиз­
гладимым; а сверх того для сердца, преданного отечеству, нет ничего услади­
тельнее, как видеть давно умерших великих людей своего отечества как будто
воскресших и перед его глазами являющих древние свои добродетели. Жар­
кое рвение к соревнованию ощутится вместе с удовольствием: коль велика
похвала сочинителю, где не одни руки, но и сердца плещут!
Отечественность в театральном сочинении, кажется, должна быть пер­
вым предметом: что нужды россиянину, что какой-нибудь Чингиз-хан татар­
ский был завоевателем Китая и он там много наделал добрых дел? Гораздо
чувствительнее детям видеть, что их отец велик, нежели другой кто; доб­
рые дела везде любезны и привлекательны, но посторонние добрые дела
постороннее имеют и действие над сердцами, а притом не все то добро в
России, что добром почитается в других землях. Какая нам нужда видеть
какую-нибудь Дидону, тающую в любви к Энею, и беснующегося Ярба от
ревности? Что нам нужды до непримиримой вражды, какова изображена в
«Веронских гробницах»? Надобно наперед узнать, что происходило в нашем
отечестве. Кузьма Минин-купец есть лицо, достойнейшее прославления на
театре: его твердость, его любовь к отечеству, для коего жертвовал он всем,
что имел; непреодолимое мужество князя Пожарского и благородный его
поступок при возведении на царство законного наследника являли бы у всех
зрителей слезы, наполнили бы их души и сердца восхищением; и все сие
послужило бы совершенным училищем, как должно любить отечество.
Я не отрицаю, чтобы для перемены не нужно было вводить на явление
иностранные лица; но по любви к своим желал бы наперед видеть своих.
Император римский Тит по своему милосердию любезен и препохвален; но
он жаловал римлян; для чего бы не выправиться в нашей истории? Мы на­
шли бы, что не один был в России превосходящий Тита милосердием госу­
дарь, который миловал россиян. Признаться должно, что содержания, взя­
тые из нашей истории, весьма новы и требуют великого рассмотрения, дабы
сочинить хорошую драму, и от сего нового рода содержаний естественно
должен выйти и новый вкус сочинений; но как некоторые сочинители по
большей части удобнее принимаются за то, что прежде их обработано, то
гораздо для них легче перекроить по-своему и выдать чужое на свой обра­
зец, нежели самим пробивать трудную стезю на Парнас, дабы представить
себя Аполлоновым нимфам, и кажется, боятся предстать пред них без до­
клада; на сей конец и выбирают чужие сочинения, под покровительством
которых надеются снискать любовь сих богинь и похвалу от общества.
Французы следуют по большей части правилам Аристотеля; англичане
их отмещут; и те и другие думают, что они следуют природе. А мы начали
свои зрелища переводами, и многие думают даже доныне, что переводы доста­
точны и обогатить театр, и украсить его; сие самое и дает преимущество чуже­
странным театрам перед нашим, ибо игра слов в переводе всегда пропадает, а
притом и свойства лиц, нам неизвестные, нас не трогают. Например, «Фигарова женитьба» в переводе российском совершенно ничего не значит, ибо у нас
чинов никогда не продавали и не продают, следовательно, это для зрителя

— 535 —


тарабарская грамота; о варварском праве господ мы и понятия не имеем. Итак,
кроме скуки, до трех часов продолжающейся, ничего зритель российский в
сей комедии не почувствует. Хвалят французскую драму «Беглеца»; но в Рос­
сии бегал ли когда-нибудь солдат из армии? Не знаю. А чтобы офицер убе­
жал? О том, как стоит Россия, доныне еще не слыхано; следовательно, драма
«Беглец» со всею своею красотою ничего нам не скажет, как только то, что во
Франции бывают беглецы. Отчего опера «Мельник» со всеми слабостями со­
чинения и несоблюдением Аристотелевых правил более 200 полных представ­
лений выдержала и всегда с удовольствием принимается; а «Нелюдим», слав­
ная Мольерова комедия, никогда полного сбора не имела? Для того, что
«Мельник» наш, а «Нелюдим» чужой. Между переводом и сочинением точно
такая же разность, как между эстампом и картиною, если не более.
Многие старались поправить сей недостаток подражанием; оно хотя в
некотором отношении и полезно, но не производит однако ж истинного вку­
са, который неотменно существовать должен и в собственном русском своем
лице: мы не можем подражать слепо ни французам, ни англичанам; мы име­
ем свои нравы, свое свойство, и следовательно, должен быть свой вкус. Много
мы имеем комедий, переделанных на наши нравы по надписи, а в самой вещи
многие из них являются на позорище во французском уборе, и мы собствен­
ных лиц мало видим. Слуга, например, барину говорит остроты и колкости,
которых ни один крепостной человек не осмелится сказать ни в каком доме;
служанка на театре делает то же. И вот лица, которые больше всех смешат
в комедии, и которые меньше всех походят на правду!
Я не знаю, какое-то предубеждение затмевает некоторых большого све­
та особ, что будто все русское далеко отстоит от чужестранного, и ежели
судят о сочинениях российских, то судят о них по близости к чужестранным
творениям. А многие уверили себя, что российские зрелища не иначе и суще­
ствовать должны, как только по образцу французских. Сие предубеждение
распространилось вместе с язвою модного воспитания. Не спорю, что много
французских театральных сочинений бесподобных, но много также в них бес­
подобных и отступлений от природы. Славные писатели французские, выво­
дя азиятских героев, иногда по одежде только их являли на театр азиятцами, а образ мыслей и разговора давали им французский. Но как бы то ни
было, я спрашиваю: для чего в России не создать на театре вкуса, прилично­
го нашему свойству? И для чего не быть ему в своем роде совершенным?
Мы имеем свою собственную музыку, а музыка и словесность суть две
сестры родные; то почему ж одна ходит в своем наряде, а другая должна быть
в чужом? Неужели мы не умеем выдумать для себя забавы и увеселения?
И неужели мы должны спрашиваться у других, что нам должно быть приятно
и что противно? Неужели для всех народов на свете природа — мать, а для нас
одних — мачеха, которая не дала нам никакой собственности? Нет, сие преду­
беждение происходит от собственной нашей неосмотрительности и от какогото вредного влияния ненавидеть свое собственное. Имея наиприятнейшую свою
музыку, многие домы большого света повыписали к себе итальянцев, из коих
иные, ходя по Испании, с трудом выпевали себе на башмаки в неделю, а здесь,

— 536 —


разъезжая в каретах с гордым и презрительным видом к своим легковерным
благотворителям, делаются судьями российским талантам; и от их-то пристра­
стного решения зависит ободрение русскому; и после того говорят, что нет в
российской музыке ничего привлекательного тогда, когда и в той земле, кото­
рая превращается в нотную бумагу, и где жители, кроме слуха все чувства
умертвили, восхищаются русским напевом, и капельмейстер один всю славу
свою и первенство снискал, вмещая сии напевы в своих сочинениях.
Итак, если бы захотели вникнуть порядочно и с должным рассмотрени­
ем в свое собственное, нашли бы, чем пленяться; нашли бы, что ободрять;
нашли бы, чем удивить и самых чужестранцев. Нельзя отрицать подража­
ния в музыке, например, ноты итальянские — начто переменять их фигуру;
но начто слепо также следовать их мудрености и приторной сладости?
В сочинениях словесных для театра должна быть такая же существен­
ная разность, какая примечается в наших свойствах, во нравах, в обыкнове­
нии и в самом языке. Француз шутит по бедности языка своего двоезначениями; русский язык безмерно богат так, что едва слов десять найти можно,
которые могли бы означать более, нежели одно понятие, следовательно,
русский сочинитель едва ли может употреблять таковые шутки в комедии.
Француз блестит поддельным стеклом, русский богат алмазами, коих блеск
всегда должен затмевать поддельное. Француз едва имеет ли два-три наре­
чия, у нас всякое состояние говорит своим и особенным наречием. Вот сколько
красот собственных, которые все противоречат слепому подражанию и ко­
торые вопиют противу жестокого предубеждения!
Если рассеявшиеся по многим домам иностранные воспитатели стремятся
всеми силами отнять у нас собственные нравы и свойства, то сие происходит
от того, что они об них ни малейшего понятия не имеют; но то удивительно, как
русские, родясь в России, питаясь воздухом российским, могут к стыду своему
и в угождение пришлецам пренебрегать самих себя, гнушаясь ощущениями,
внушенными природою? Как можно до того унизиться, чтоб, будучи господами
своей собственности, видеть спокойно ее расхищаемую и попираемую ногами
иноплеменников, которые ругаются в глаза самим призвавшим их господам?
Вот камень претыкания для всех любомудрствующих! Как могли заставить
чужестранные русских искать в чужестранном одного хорошего, а в своем
одного худого? Если бы это не подавляло и не приводило в отчаяние дарова­
ний, то бы и заслуживало одно только осмеяние; но будучи толь губительно,
рождает ужас и горестное сожаление. Одни ли словесности и художества стра­
дают от сего предубеждения? Торговля, сей источник обогащения государств,
сим предубеждением российское купечество подрывает! С иностранными вос­
питателями явились здесь магазейны иностранные, и воспитатели запретили
своим домам покупать товары в другом месте, кроме сих магазейнов.
Некогда будучи в театре, сидел я в ложе с одною новосветскою бары­
нею: играли «Недоросля», аббат француз в то время проповедывал ей раз­
ные красоты французских театральных сочинений и развлек ее внимание
так, что она, приехав домой, спрашивала у меня, какая сегодня была пиеса в
театре. Чудное дело! В Петербурге, где нет ни одного монастыря католицкого,

— 537 —


а игумены станицею ходят. «Недоросль» комедия была у меня в кармане —
я подал ей книгу и сказал, что эту комедию представляли. «Где вы ее купи­
ли?» — спрашивала барыня; я отвечал: в Гостином дворе, в книжной лавке.
«Как не стыдно покупать, — закричала она, — в русской лавке! Верно, эта
книга никуда не годится. Для чего вы за пей не съездили во французский
или английский магазейн? Там все гораздо лучше, нежели у русских». Ко­
гда уже предубеждение до такой степени восходит, то какого ободрения
должно ожидать театру российскому, сочинениям и представлению от та­
ких домов, где приговор выходит из уст аббатов, а, может быть, еще и бег­
лых. Как же ожидать русского вкуса на театре?
Не смотря однако ж на сие, нашлись люди, которые возымели благо­
родную отважность бороться с предубеждением, и которые вооружились
твердою непоколебимостию победить его, и, хвала судьбе! нашлись также и
ободрители в сем препохвалыюм подвиге, и успех подтвердил предприятие.
Уже являются на театре свойства наши и возбуждают внимание, хотя до­
вольно большая часть большого света если не гнушается российским зрели­
щем, то по крайней мере по великодушию своему его презирает — да инако
и быть сие не может; воспитанные по моде чада российские по-русски ни
говорить, ни разуметь не умеют, а гувернеры и мадамы о том и думать им не
велят, то как им постигать красоты того языка, о которой они слыхали по­
наслышке только и то от слуг своих, ибо родители берегут своих детей от
российского языка, как от моровой язвы. Пусть любопытный пройдет мимо
театра во время французского представления — увидит площадь, заставлен­
ную шестернями; во время русского же — где-где увидит шестерню. Одни
пешеходы по большей части любят видеть свое, но сто пеших рукоплескателей противу двух цуговых не устоят. Будем ожидать с терпением, пока вре­
мя и сочинители, усердные к отечеству, истребят сей пагубный предрассу­
док; может быть, почувствуют устыжение и возгнушаются им те сами, кои
теперь ему покорены; истина рано или поздно всегда явится в своем виде.
Начинают, говорю я, некоторые сочинители открывать, в чем должен
состоять истинный вкус российских зрелищ, а, может быть, уже иные и по­
стигли его. Надлежит только проникнуть во время представления намере­
ние сочинителя. Представляются комедии, в которых нет никакого подра­
жания, кроме извлеченного из самой природы. Отчего блистают красоты,
русскому только свойству приличные, и великое имеют действие над рус­
ским сердцем? С вероятием утвердить можно, что престанут скоро стыдить­
ся, одобрят то, что сердце одобрило, престанут занимать чувства у других, а
предадутся собственному ощущению, отдадут справедливость сами себе, и
тогда возникнет торжественное совершенство истинного нашего вкуса, ко­
торый овнезапит удивлением и завистию иноплеменников. Но когда сие бла­
гословенное время настанет? О том сказать не можно.
Странно и непонятно, какое побуждение влечет умы российские изви­
нять недостатки в иностранных, и даже совсем их не видеть, а достоинства
уважать свыше меры. К своим же россиянам россияне совсем тому противное
чувствуют, и кажется, в словесностях и на театре нет врага российскому

— 538 —


таланту ужаснее россиянина. Француза не смеют охуждать для того, что
двадцать шатающихся каких-нибудь французов его хвалят; если же сносен
чужестранец, то хорош, а если хорош, то превозносят его до небес, и не было
еще доныне, об ком бы сказали единогласно, что оп худ. Русский же отмен­
ный талант с трудом терпим, а посредственный несносен. Еще непонятнее,
что многие почитают театр забавою, в свободные часы собираются и пред­
ставляют комедии по охоте и по большей части французские. Для чего они не
хотят этой чести сочинителям русским? Я слышал, что это делается для на­
учения себя чистому и хорошему выговору, ибо де стыдно человеку большого
света худо говорить по-французски. Боже мой! Для чего же не стыдятся худо
говорить по-русски? Это истина, что произношение актеров есть несравнен­
ное ни с чем училище хорошего чтения, и ничего на свете нет несноснее, как
слышать на театре дурное произношение. Для чего же терпят его?
Не смешная ли слава для российского дворянина выговаривать так пофранцузски, чтоб его не различили от природного француза? Где и в какой
должности поместит он французскую декламацию? Так на что ж и россий­
ская, а особливо еще и театральная? Ежели говорить выразительно есть пер­
вое искусство действователя, то какой человек может сказать, что ему сие
искусство не надобно? Дворянин часто бывает отправляем от наместниче­
ства к монаршему престолу изъявить признательную благодарность за мно­
гие тысячи благоденствующих людей; не умея говорить выразительно, он не
исполнит того, что возложили на него области; чувствования сердец, слабо
объясненные, оставят в сердце монарха сумнение, так ли счастлива та стра­
на, как монаршие попечения и спасительные законы счастливою ее видеть
желают. Судья, не умея говорить, может ли в рассуждениях приказных, по­
давая голос свой, дать истинное блистание правде? Военачальник, не умею­
щий говорить, может ли ободрить и возжечь огонь неустрашимости в под­
чиненном ему воинстве? А все сие делается на российском языке.
Итак, для чего бы российскому дворянству, по своей охоте представля­
ющему для забавы в своей беседе зрелища, не учиться предпочтительно пред
французским хорошему выговору российскому, видя, сколь сие необходимо?
От сего родилась бы и приверженность к своему, родилась бы охота в них
самих к сочинению и, следовательно, к обогащению словесных наук. Театр
российский увидел бы зрителей доброхотствующих и тем самым превзошел
бы всякое чаяние.
Неужели французский язык преимуществует пред нашим по собствен­
ной красоте своей? Какое ослепление! И к какому языку, на котором нет ни
разума, ни добродетели! Из чего можно извлечь понятие и о самом народе; а
хотя французы и называют разум и добродетель своим языком, но около да
кругом, и то в смысле метафорическом, то есть уподобленном, а точного име­
ни обеим сим безделицам у них нет. Их vertu может быть и в человеке и в
вине и в дереве; а наша «добродетель» обитает в одном только человеке.
Слыхал ли кто на свете, чтоб нищета была привлекательна? Все о ней
сожалеют, но нищим никто быть не хочет, почему ж бедный французский
язык так нам понравился, что мы для него свой наибогатейший презираем?

— 539 —


Выражения его неестественны: представим самое нежное понятие, каковое
впечатлевается в нас при слове «любовь», — французы ее называют l’amour,
последним слогом сего нежного изречения все на свете народы дразнят со­
бак — вот красота языка! а сверх того глухие выговоры да и в нос более бы
заставить должны брезговать сим языком, нежели пленяться им. Российский
же, напротив того, всякое понятие называет своим именем, произношение его
ясно, плавно, гордо и нежно; сопряжение его свободно и музыка в выговоре
приятна. Французское произношение столько различествует от российско­
го, сколько ночь от дня; знающие оба языка ощутительно видят, что россий­
ский требует ясного выговора каждой буквы, не ставя ни одной напрасно;
французский же, как бы сам стыдясь своего произношения, велит многие буквы
съедать; притом нельзя не чувствовать нам, россиянам, превосходства своего
языка, когда все то, что человеческое воображение представить себе может,
мы ясно выражаем, самотончайшие тени мыслей имеют у нас особливые и
свойственные названия; на все есть особливые слова и особливый слог, при­
личный содержанию; слова звоном своим близки к действию. Итак, еще по­
вторяю свое недоумение: отчего преимуществует в модном кругу француз­
ский язык перед своим? Неужели постыдное незнание отечественного языка,
внедренное модным воспитанием, есть истинная причина отвращению даже
и от свойств природных?.. То какого же ожидать ободрения театру россий­
скому от зрителей по моде? Чтобы определить цену сочинению, надобно
прочесть его со вниманием и с глубоким размышлением; но можно ли вни­
мать и размышлять о том, что писано на языке непонятном?
Ныне в моду вошло до того пренебрегать своим языком, что если бы
нужда случилась писать по-русски, выдумывают или пишут по-французски,
а потом переводят и после говорят, что нельзя многого по-русски выразить!
Удивительно при том, как употребляют перья русских гусей; но благодаря
модному просвещению нашлось средство в модных магазейнах облагоро­
дить русское перо французским чиненьем, и таковые чиненые перья доро­
же продаются многих российских печатных сочинений. Появились уже вы­
писные перья голландские — хоть что-нибудь, только бы не русское.
Итак, если кто думает по-французски, тому, конечно, русский язык не
ясен; но он выражает ясно понятия российские. Виноват ли язык наш в том,
что он различает пользу, выгоду, корысть, привлекательность и рост, а фран­
цузский все сие называет интересолг? Виноват ли российский язык, когда он
неудобен быть языком переводным, каковым модный свет сделать его хо­
чет, и каковым он вовеки не будет.
Язык и свойство народа столь тесно между собою соединены, что с пе­
ременою одного сопряжена перемена и другого. Не стало латинского языка
в Италии, не стало и римлян, или: не стало римлян, погиб язык латинский.
Когда же язык единоутробен со свойством, то и увеселения должны быть
таковы, а особливо зрелища; их содержания или расположения основывать­
ся должны на свойстве и обыкновениях, образ изъяснения — на свойстве
языка, и то и другое, соединяясь вместе, составляют истинный вкус, кото­
рый не уступит своим совершенством вкусу других народов.

— 540 —


Правила, принятые на всех театрах, в некотором отношении суть неопровергаемы; смешно им не следовать; правила же, в которых народ с на­
родом не соглашается, подлежат рассмотрению, но что лучшее, а притом и
близко к нашему свойству, для чего не употребить того в свою пользу? Сле­
пое же подражание и в сем случае вредно и постыдно.
Все театры ищут как в сочинении, так и в представлении естественнос­
ти, но также первый предмет театров есть представлять природу во всем ее
украшении, какое только искусство вообразить и произвесть может. Кажет­
ся, нет нужды приводить на то доказательств, когда всяк знает, что зрелище
есть приятное и нравоучительное подобие истинных происшествий; нужно
только всякому взглянуть на себя и вообразить, для чего он одевается, че­
шет волосы, и для чего наблюдает в том обычай.
Некогда видимы были на театрах представления в одно время на двух
или трех местах, или вмещающие в действии своем многие годы. Содержа­
ния таковых зрелищ требовали, чтоб по вскрытии завесы явилась взору пло­
щадь, преддверие храма, в стороне чертоги, а вдали поле и тому подобное, и
везде в одно и то же мгновение происходили разные действия, отчего глаза
зрителя, бегая во все места и смотря вдруг на многое, не видели ничего. Правилодатели театру против сего вооружились и утвердили единство места, от
чего театр потерял смутное великолепие для глаз, но выиграл чувство души и
сердца. Сие единство распространилось даже до того, что уже требуют, что­
бы все представление было в одном месте, и целое действие перенести из
комнаты на двор или в сад не позволяют; отчего сочинители принуждены
бывают'иногда прибегать к рассказам, которые, сколь бы прекрасны ни были,
никогда столько тронуть не могут, сколько самое действие. Это в природе
человеческой, что по выслушании рассказа остается любопытство видеть са­
мое дело. Справедливо утверждают, что представление тем совершеннее, чем
более повергнет оно зрителя в забвение, что он в театре, а уверит его, что он
видит самую истину; то как же, говорят, можно обмануть зрителя, сидящего
на одном месте, что будто он с действием переносится? А я думаю, что гораз­
до славнее для сочинителя и представляющих, если они всякой раз, когда
захотят, могут производить в зрителе такой приятный обман.
Не меньше того рассуждаемо было и о времени, сколько представле­
ние занимать долженствует, и не знаю, для каких причин решено, чтоб
зрелище включало в своем действии не более суток или 24 часов: великое
преступление сделает тот сочинитель, коего драме меньше 26 часов кон­
читься нельзя. Как же можно уверить тут зрителя о истине действия, ко­
гда по окончании каждого действия он взглядывает на часы? Если бы на
русские, так бы можно было подумать, что они неверны, а то на англий­
ские или на французские, у которых, сказывают, само солнце в ходу своем
наведывается о верности времени.
Когда же драмы, вмещающие в себе многие годы, месяцы или недели,
не удобны обмануть зрителя, сидящего в зрелище несколько часов только,
то почему же удобны 24 часа сжаться в два часа? А ежели искусный сочи­
нитель подобно месту может украсть у зрителя время и заставит его и в
19 Зак. 4334

— 541 —


том и в другом обмануться, то для чего ему втискивать обширное содержа­
ние в одни сутки ко вреду сочинения? Правда, чтоб ничто не развлекало
зрителя, для чего не привесть представление к тому, чтобы все его действия
были на одном месте и не более бы включали времени, сколько продолжает­
ся представление, если только содержание к тому будет удобно? Но если
дело идет о пожертвовании единству места и времени истинными красота­
ми, то тогда сочинитель погрешит сам против себя и противу зрителей,
представив им скуку по правилам. Есть сочинения во всех правилах, но
страждут недугом сухости; есть сочинения, перешагнувшие правила, но
полнотою своею привлекательны и действием своим производят действие
в сердцах и душе.
Не знаю, какая была тому причина, что как бы непреложным законом
определено зрелищу быть от одного до пяти действий, и как везде сему сле­
дуют, то сие неопровергаемо. Пусть только кто подумает сочинить драму в
шести действиях, тот сделает ужасное преступление и судим будет на Пар­
насе как злодей. Благодарить должно Аполлона, что его чада не узаконили,
сколько быть явлений в каждом действии! Но как бы то ни было, сему пос­
ледовать должно под опасением всеобщего осмеяния.
Известно всем, что письмо двояко: или в стихах, или в прозе. Никто и
никогда не разговаривает в стихах, но театральные разговоры нередко сочи­
няются стихами, и сим самым, кажется, театр удалился от правдоподобия.
Что ж? Когда терпимо на театре видеть 24 часа, сжатые в два часа, для чего
ж вместо прозы не слыхать и стихов, а тем более, когда первое достоинство
стихов — ясность и чистота языка.
Немецкие писатели все почти свои трагедии писали в прозе, дабы ни в
чем не отстать от природы обыкновенного разговора, а в комедиях стихо­
творство немецкое доныне весьма малое участие имело; многие, совершенно
знающие немецкий язык, требуют на российском театре подражения немец­
кому. Не все подражания — надобно иметь свое. У знакомого мне человека
сын красавец, и я говорю, что он прекрасен. Но мой сын мне любезен, и я об
нем пекусь больше чужого красавца... Русский же театр в своем вкусе мо­
жет щеголять не хуже всякого.
На позорище всякое состояние и всякое свойство является выше себя,
не выходя однако ж из своего круга, дабы весь нравственный смысл извле­
кать из него было можно, что по первому взгляду само себе противуречит;
но если подробнее рассмотреть, то сие легко и удобно. Представим себе со­
стояние слуги: отними у него все те дела, кои унижают слуг, и вмести все то,
что слуги делают хорошего — таковый слуга будет достоин почтения от всех
господ, и, следовательно, его состояние возвысится, но в своем круге.
Существо человеческое само по себе таково, что все обыкновенное или
мало нас привлекает к себе, или совсем никакого впечатления собою в нас
не производит: должно возбудить наше внимание новостью или новым и
отменным оборотом самого обыкновенного действия. Стихи имеют в себе
нечто отменное, их приятное течение, согласием своим ударяя в слух наш,
пленяет наши чувства, и в то же время сказанные хорошими стихами мысли
— 542 —


сильнее выражаются, нежели прозою, следовательно, глубже впечатлеваются в пашем понятии: вот причина, для чего стихи появились на театре и для
чего они снискали ободрение и от самой критики.
Немцы и англичане связывают свои представления из многих узлов,
приводя все к одному главному действию; французы стараются иметь един­
ственный узел, а многосложное действие отмещут, отчего приметно во фран­
цузских творениях больше искусства словесного, а в прочих больше дейст­
вия. Французы наблюдают единообразную правильность, а немцы и англичане
на сие не смотрят, лишь бы только произвесть то действие в зрителе, которое
предполагают в сочинении. Французы сочиняют для чести и славы сочини­
теля и мало или почти ничего не оставляют актерам, а у немцев и англичан
многое остается актерам доделывать игрою.
Россияне как человеки не могут не согласоваться во многом с подобными
себе, но как человеки же не могут не иметь и особливого и существенного
различия во нравах и обычаях в рассуждении других народов, следователь­
но, и в самих забавах. Мало трогают россиян многоглаголивые тонкости. —
Россияне требуют не слов, но дела: они хотят, чтоб мало сказано было, но
чтобы много замыкалось; любят замысловатое, но не терпят переслащенно­
го; любят порядок, но не терпят щирого педанства — словом, россияне хотят
совершенного, которое в подражании существовать не может, ибо всякое
подражание далеко отстоит от своего подлинника.
Правило прославлять на театре добродетель и уничижать порок свято и
всем родом человеческим признано неоспоримым; каким же образом сие произ­
водить должно? — в том все дело — и вот что основываться должно на вкусе
народном! Россияне питают в душах своих добродетели великие; но, чтобы тро­
нуть их, должно выдумать величайшее. Жестокие же злодеяния россиянам не
сродны; порок без усиленного начертания сам собою производит в сердцах
отвращение. Великая ли диковинка в России, что слуга разорившегося господи­
на своего не оставляет и служит ему так же, как служил богатому, хотя и от­
пущен им на волю, что в Детушевом «Расточителе» поставлено за великое не­
что. У нас слуга, отпущенный на волю, продал себя в рекруты, чтобы своего
бывшего барина выкупить за долг из тюрьмы. Генлей выставлен в «Безбожни­
ке» для показания, сколь злость человека может быть велика: у нас в России
никого нельзя уверить, что подобные люди существуют в природе.
Хотя нужно для показания блистательной добродетели противуположить
ей самый черный порок, однако ж, я думаю, что лицо порочное в своем роде
должно быть гораздо слабее добродетельного по двум причинам: во-первых,
жестокость порока хотя и производит жестокое к себе отвращение, но много­
кратно повторенное мерное действие мало-помалу приучает смотреть на себя
с меньшим уже чувствованием, а ежели к сему присовокупится и омерзение к
пороку, то или отвратит совсем зрителя от зрелища, или он станет на него
смотреть с негодованием. Во-вторых, сочинитель, изобретая и располагая доб­
родетельные действия, чем более удивит и тронет оными сердца, тем более
возбудит внимание к самому себе и выиграет хорошее мнение о своих чув­
ствованиях; изобретая же черноту порока и представляя ее положения в сте­

— 543 —


пени чрезвычайном, должен иметь весьма утвержденное всеобщее мнение о
добром своем свойстве, чтоб зритель не покусился подумать об нем худо и не
приписал счастливое изобретение порочных положений свойству сочините­
ля... Сим пренебрегать никак не должно. — Сказывают (может быть, это и
неправда), будто в Англии актера, сыгравшего отменно хорошо лицо Генлея,
народ на улице прибил каменьями — и будто никто не хотел верить, что он
был добрый человек. Правда, нельзя обвинять сочинителя в порочных мыс­
лях, кои он написал; равномерно нельзя приписывать и добродетельных свойств
душе сочинителя: легко случиться может у сочинителя с его произведением
противуположность; но это однако ж истина неоспоримая: что ближе к свой­
ству сочинителя, то глаже и чище ложится под пером его на бумагу. Читая же
сочинение, всяк читает мысли сочинителя; а иначе бы несправедливо было
заключение Стародума в «Недоросле»: «Кто написал “Телемака”, тот пером
своим нравов развращать не будет» (действие IV, явл. 2).
Для возбуждения чувствования потребно выводить на театре доброде­
тель страждущею, но искусство сочинителя представляет ее и в самом стра­
дании торжествующею; каждое слово добродетельного лица потрясает по­
рочное, которое, муча добродетель, само чувствует жесточайшее от того
мучение... и взаимное страдание весьма сильно возбудит в душе привержен­
ность к добродетели и отвращение к пороку. Есть зрелища, где к концу порок
не наказуется, как в Вольтеровой трагедии «Магомет»; но зритель проклина­
ет, выходя из театра, Магомета, а рыдает о жребии Зопира и его детей; в
трагедии «Димитрий Самозванец» хотя Димитрий погиб, но если бы лица
Шуйского, Ксении и Георгия были сильнее противуположены самозванцу, сия
трагедия была бы наисовершеннейшее российское творение. Трагедия «Семира» вся составлена из свойств добродетельных, кроме одного доносчика, по­
казавшегося на одну минуту на явление; но если бы хотел сочинитель, он бы и
сего избежать мог, заставя кого-нибудь из проницательных подданных Олега
произвесть по долгу сие объявление... Но со всем тем трагедия сия останется
навсегда венцом славы ее сочинителя и честию российского театра... тут нельзя
никого ненавидеть; все, кроме доносчика, о коем зритель забывает мгновенно,
все любезны; каждого добродетель привлекательна, и каждый раздирает
сердце зрителя. Слабость любовная Ростиславова не презрительна, он и в
слабости своей — герой; смерть Оскольдова хотя и поразительна, но слова
умирающего сего князя несколько успокаивают зрителя, который остается в
том мнении, что непреложный закон судьбы требовал сей развязки.
По моему мнению, весьма должно остерегаться, чтобы к развязке зре­
лища не оставался порок торжествующим; это право принадлежит единой
добродетели — и вот где нравственный смысл зрелища должен быть извле­
чен во всем своем блистании. Притом же зритель столько почтен в театре,
что никакой сочинитель не может осмелиться отпустить его из зрелища с
чувствованием унылым, а кольми паче еще с негодованием.
Некоторые говорили, что должен театр существовать для сердца и души,
а не для глаз; но слово «зрелище» само собою разрушает это положение. —
Должно тронуть душу и сердце, но никогда не должно забывать о глазах;

— 544 —


ибо лицо, идущее на театре, не растворяя рта, должно о себе дать знать
зрителю, какого оно свойства, а притом нужно необходимо так распоряжать
действия и все приличные свойства в нем, чтобы зритель не трудился в до­
гадках, а всегда бы только ожидал следствия от предыдущего; незнание чего
должно возбуждать наичувствительнейшее любопытство, а происшествие
внезапностию своею поражать чувства.
Зрелища, уподобляясь природе, где смешные и плачевные происшествия
бывают, естественно разделяются на плачевные и смех производящие, то есть
на трагедии и комедии (до ныне еще никто не потрудился назвать по-русски
все имена, принадлежащие к зрелищам). Плач, со смехом соединенный, назы­
вают драмою, где однако ж первым основанием есть плачевное действие, и не
знаю, для чего против сего рода зрелищ вооружался Вольтер и отец нашего
театра Сумароков. Но если рассудить по естеству вещей, то всяк со мною
согласится, что невозможно человеку провести сутки в одном рыдании и
плаче; и сколь бы он огорчен ни был, бывают минуты успокоения и самой
улыбки; равномерно нельзя также целые 24 часа хохотать во все горло или
хотя тихо смеяться; выйдет час важного препровождения времени. Итак,
кажется, не напрасно драмы названы почетными детьми театра; они ближе
трагедии к природе и производят улыбку благороднее и приятнее комичес­
кого смеха. В общем смысле драмою называется всякое театральное сочи­
нение. Опера или зрелище поющее может вмещать в себя и плач и смех.
Я приемлю теперь смелость о каждом роде зрелищ рассуждать порознь.

Трагедия
Сие плачевное зрелище разделяют на два рода: где действуют главные
лица монархов, просто называют «трагедиею», а где нет царей, то именуют
«мещанскою трагедиею». Предмет сего зрелища состоит в том, чтоб пока­
зать свету, что состояние государей, сколь оно ни блистательно, имеет свои
горести, и что всякий государь, возносясь жребием своим превыше всякого
состояния, вмещает в сердце своем иногда все скорби последнего своего
подданного. Кажется, что трагедия героев и владык осуждала плакать; в
них нет ни одного государя веселого, все они грустят на стихах и по боль­
шей части причиною их грусти была любовь на стихах же.
Если нельзя отметать стихов на театре, то нельзя также утвердить, чтоб все
трагедии непременно были писаны стихами. Французы пишут стихами, но если
рассмотреть, что такое их стихи, то много убавится удивления к их сочинени­
ям. У них рифмованная проза называется стихами, а о истинном стихотвор­
стве, сумнительно, какое имеют они понятие, да может быть и язык их к тому
неудобен. — Что я сказал? Теперь-το обрушится на меня туча проклятий. — Как?
Корнелий, Расин, Вольтер, сии великие стихотворцы, сии бессмертные траги­
ки — они писали не стихами? Дерзкий человек! Это сочинение бросить в печь!
Да и чего ожидать от русского? (Приметить должно, что это говорят русские.)
— Ах, сударыня! Бросьте эту тетрадку и берегитесь, чтоб ваша мадама
ее не видала; слава богу, что она не знает по-русски!
— 545 —


— Папинька! Мосье Плутсон, гувернер наш, не хочет у нас жить за то,
что эту пиесу мы читали. Он говорит, что это ужасный крим.
— Где служит этот писатель? Надобно, говорит он, просить, чтобы его
оставили; а без того он нас оставит (это говорено ломаным языком).
— Какой ужас! Но слава богу, меня никто не знает, а на кого пало подо­
зрение, могу за него побожиться, что это не он, а я — я слушаю, как меня
побранивают, пристаю к бранькам и браню себя с ними взапуски и вместе
смеюся. Но должно продолжать, что начато.
Под именем стихов должно разуметь не одно известное число слогов с
единогласным окончанием, по некоторое музыкальное согласие в произноше­
нии оных, хотя бы при концах каждой строки и рифм не было, в чем я ссыла­
юсь на все греческие и римские стихотворения, как на праотцев всех в свете
стихотворец: у них не по рифмам стихи познавались, но по приятному и соглас­
ному течению их стоп. Не одни мысли и образ выражения оных составляют
стихотворное витийство, но приятная сладость согласного ударения его оживо­
творяет. Теперь следует естественное заключение: все то, что труднее к пре­
одолению, славнее и большего достойно уважения; соблюсти все в стихотвор­
стве и пленить сладостию его несравненно труднее, нежели хорошо выражать
мысли без согласного ударения стоп с рифмами на конце строк. Отними риф­
мы у французских стихов, останутся прозаические строки; отними рифмы у
истинных стихов, они всегда останутся стихами. Греки и римляне без отяго­
щения рифменного сладостные стихи слагали. Российский язык по свойству
своему подвергся всем законам поэзии, а для щегольства не отметает и рифм:
Лире Ломоносова, «Россияда», «Дидона», «Семира» и «Душинька» — вот утвер­
дители неоспоримые сего мнения моего о российском стихотворстве.
Станут уверять меня, что французские трагедии лучше наших. Быть так:
на сей раз соглашусь; но никто меня не уверит, чтоб наши трагедии не могли
быть лучше французских, нужно только отрясти внимание от гнусного предрас­
судка и убедить себя внутренно, что россияне что-нибудь могут произвести...
Чем ободрятся дарования и все будет, начало же твердое давно положено.
Обычай, утвердившийся давно, повелел трагедии вмещать в себя дей­
ствия важные и плачевные; чему основание понять не трудно. Природа вли­
яла в сердце человеческое большее сострадание к тем, коим жребий выше
нашего: простой воин, убиенный на сражении, хотя всеми сожалеем, но
смерть военачальника пронзает до глубины сердец служащих под его пове­
лениями; несчастие простого поселянина огорчает только его семью и едва
трогает его знакомых; злополучие же монарха изливает смертную отраву
горести на всех его верноподданных. Отчего всякий сын отечества, не имея
ничего дороже жизни, за первую славу и удовольствие почитает жертвовать
ею для спасения жизни отца отечества? Итак, больше нежели одно обыкно­
вение и законы связывают монарха с подданными; семо всевышнее суще­
ство, премудрым своим созданием человека, в сущности души образовало
свое владычество в лице владыки земного: кто ж не восчувствует всей важ­
ности сего образования? И кто не излиет слез раздирающегося сердца свое­
го, взирая на страждущее подобие сего образования.

— 546 —


С другой стороны, блестящая наружность монархов ослепляет очи под­
данных до того, что многие из них почитают только государя, наслаждающе­
гося всеми благами земными, а о чрезмерных трудах правления нимало не
воображая, поставляют жребий государей завистнейшим; многие, ставя госу­
дарей выше человечества, покушались лестию своею уверить их, что они суть
самое божество, и, отвлекая их от долга правления, напояли сердца их ядом
гордости, чему пример подает история Александра Великого, который до тех
пор был велик, пока чувствовал, что он человек, или пока льстецы не увери­
ли его, что он выше человека. Трагедия, внутренность сердца их обнажая,
явственно дает чувствовать, что государи тоже человеки; их блистательное
состояние не ограждает их ни от печалей, ни от горестей; всякий гражданин
печалится при своем только несчастии, но государь страждет при несчастии
каждого своего подданного: труды отца отечества несравненно тягостнее
трудов последнего гражданина; бремя правления всякую работу превосхо­
дит. Всякое состояние имеет часы отдохновения, монарх никогда.
Присовокупить должно к тому, что пример государя весьма сильно дей­
ствует на нравы и склонности подданных. Великий преобразователь России
Петр, чтобы возродить страшное врагам воинство, прежде всего почтил сию
ограду отечества сам вступлением в рядовые воины. Вскоре почувствовал
враг российский из клубящейся крови своей, сколь ужасно ощущать тяжесть
ударов от руки российской, до того им презираемой.
Сии или подобные умствования побудили проповедывать добродетель
в трагедии устами монархов, дабы зритель, по свойству своему долженству­
ющий почитать венценосную главу, стократно увеличил свое почтение к
добродетели, украшающей боле владык земных, нежели блистательный ве­
нец, а притом не забывал бы также смиряться в сердце своем, взирая на
обремененной горестями величество.
Едва только присвоены трагедии столь почтенные лица, уже трагедия
присвоила действию своему важную материю и слог, далеко от обыкновен­
ного разговора возвышенный; красноречие же и стихотворство, яко родите­
ли его, тесно присоединились к трагедии; обыкновенные чувствования сде­
лались ниже трагедии, обыкновенные добродетели и пороки — действием
слабым; надобно тут восходить до самого совершенства, а упадать до дна
пропасти, и таковые две чрезвычайные противуположности оживляют важ­
ность трагедии. — Признаюсь, хотя закон не приемлю, что стихи гораздо
выразительнее и приличнее сему роду зрелищ, но если бы творческий дух,
обилующий замыслами трогающими, не находя однако ж в себе способнос­
ти к стихотворению, остановился произвесть за тем трагедию, он напрасно
лишит свет, может быть, прекраснейшего творения. Стихи и проза без мыс­
лей есть куча только слов.
Хотя противуположности делают явление виднее и свойства блистатель­
нее, однако ж нельзя требовать в каждом явлении противуположений: искус­
ный сочинитель может привлечь внимание, выставя свои лица одного свойства
и разговор соглашающийся; и слеза, капнувшая из очей зрителя, есть торже­
ственный венец зрелища. Убийства и насильственные смерти присвояют

— 547 —


сочинители трагедиям; не спорю, то такая сильная черта глубоко впечатлевается в сердцах и может ужасом наполнить души, но мне кажется, что зри­
телей должно привлекать, а не пугать. Если полезно извлекать слезы, то
пусть их проливает растроганное сердце нежностию действия, а чувствова­
ние великой добродетели да усладит сии перла, коими украшается жалость.
Таковые слезы, может быть, более приносят удовольствия чувствительному
сердцу, нежели иногда громкий смех. Народ оплакивает над гробницею Владисана, своего государя, почитая его мертвым; сей Владисан в лице бедного
странника внемлет нелестные похвалы сердец ему подвластных... восторг
извлекает у него слезы, и я с ним плачу, будучи побужден равным востор­
гом — я плачу и слезы мои мне приятны. В немецкой трагедии «Клавиго»
представлены похороны на театре; но сие действие так жалко, что я или
уходил от него или зажмуривал глаза, чтоб его не видеть.
Нельзя привести все содержания в трагедиях, чтобы они окончивались
счастливо; некто, писав правила театру, сказал, что счастливая развязка после
первого представления не производит уже в зрителе того трепетания, которое
он чувствовал, ибо знает уже он, что окончится счастливо; а когда он помнит,
что снискавшее его привязанность лицо погибнет, тогда он при втором пред­
ставлении больше еще содрогается: может быть, сие и справедливо, но если
бы Тита убил Секст, или бы Секста не простил Тит, я бы в другой раз не пошел
смотреть «Титова немилосердия». Я бы желал все трагедии развязывать счаст­
ливо, но если необходимость содержания того требует, то для чего ж и не
морить героев, хотя это и против моего сердца: по крайней мере, когда необ­
ходимо должно уморить кого-нибудь, то пускай бы умирали одни порочные
лица... а добродетель... нельзя и шутя без преступления мертвить ее. Как мне
жаль Хорева и Оснельду, что уморили... это была бы презавидная чета.
Многие полагали, что душа трагедии — страсть любовная, и кажется,
рассуждали так не без основания, поелику любовь есть душа всей природы,
она единосущна человечеству... Она на земли составить может наше бла­
женство, и она же причиняет все мучения: нет утехи сладостней той, кото­
рую вкушаем мы от любви чистейшей, и нет ужаснее огорчения, которое
рождает в нас упрямая любовь. Что ж может, кроме ее, действовать сильнее
в трагедии? Нельзя однако ж поставить непреложным правилом, чтобы тра­
гедия вмещала в себе одну только любовь. «Меропа» совсем другим чув­
ствованием подвигнет и каменное сердце к сожалению.
Что б такое ни было основанием трагического действия, только нужно,
чтобы оно касалось самого совершенства. Трагедия ничего посредственного
не терпит; малейшая слабость в ней чувствительна, а посредственность не­
сносна; все то, что близко к обыкновенному, в трагедии смех производит,
например: государь всякий день, равно как и подданный его, укрепляет тело
свое пищею и питием. Что ж бы это за действие было, если бы лицо в порфи­
ре и короне в трагедии приказало подать себе среди самого жаркого явле­
ния чашку чаю или стакан лимонаду? Или бы героиня села за уборный сто­
лик? Правда, в одной немецкой трагедии императору пускают кровь от испугу,
хотя и за театром; однако ж он выходит с завязанной рукою и от скуки игра­

— 548 —


ет в шашки... Вот действие, которое было бы совершенно в своем роде, гово­
рил мне один немец, если бы его величество приказал себе подать трубку
табаку. Я бы хотел спросить у сочинителя, когда первое действующее лицо
играет от скуки в шашки, что должны делать тогда зрители!..
Английские и немецкие трагики позволяли себе писать в трагедии вся­
кую смесь: Чекспер вмещал в своих трагедиях такие лица и действия, которые
унизили бы и самую простонародную комедию, и хотя он умел выкупать сии
грубые уподобления наиблагороднейшими трагическими красотами, однако
ж просвещенный вкус никогда не одобрял сих толико странных перемен в яв­
лениях. Чексперовы красоты подобны молнии, блистающей в темноте нощной;
всяк видит, сколь далеки они от блеску солнечного в средине ясного дня.
Кажется, весьма трудно согласить чрезвычайности действия и возвы­
шенность слога в трагедии с естественностью, однако же трагедия не долж­
на никак пыщиться перед природою: красоты трагические тогда только пре­
лестны, когда они естественны, а иначе трагедия походила бы на Езопову
лягушку, которая, раздуваясь, силилась сравниться величиною со слоном.
По важности материи хотя слог трагедии должен быть важен, однако ж
должен уступить эпической поэме, в которой чем сильнее вымыслы стихо­
творческие и чем блистательнее украшения риторические, тем больше слог
возвышенный возводит на степень совершенства поэму. В трагедии же воз­
вышенный слог должен быть в средине между украшением витийства и са­
мою простотою... Вот камень преткновения, о которой и самые великие люди
спотыкались!.. Сколь ни велик был наш Ломоносов, но он в своих трагедиях
не наблюдал сей средины... Везде в них виден великий стихотворец — и если
бы «Демофон», «Тамира и Селим» были меньше поэмы, тогда бы трагедии
сии были венцом российского театра, но как бы то ни было, я бы желал
когда-нибудь увидеть сии трагедии в представлении, дабы видеть, какое дей­
ствие может произвесть риторика на театре. Когда играют Цинну, то кажет­
ся, Демофонт может исторгнуть рукоплескание.
Я не знаю, отчего происходит у всех почти сочинителей как будто бы
общее соглашение выводить в трагедии наперсников и наперсниц, которые
ничего другого не делают, как только уговаривают героев и героинь, чтобы
одни не страдали, а другие не плакали, и тем самым только что поддразнива­
ют их к тому и другому; и кажется, как будто сочинители, считая себя отцами
своих сочинений, более истинных отцов имеют попечения, чтоб не пускать
своих героинь на театр без мамок, а героев без дядек, а сии мамки да дядьки
обыкновенно бывают самые плохие оттенки в трагической картине. Хотя с
содроганьем, чтоб не обидеть великих трагиков, покушаюсь однако ж при­
писать лица наперсников и наперсниц или их нерадивости в обработании
очертания или самому недостатку в расположении. Сочинители, убегая от
одноличных явлений, заставляют прекрасные чувствования первых лиц вы­
сказывать сим ничего не значущим по связи трагедии наперсникам и наперс­
ницам, кои до того иногда доуговаривают, что первое лицо упадет в обморок;
тут по крайней мере наперсничество нужно, чтоб было кому поддержать
ослабевшее от горести лицо; для чего бы подобные чувствования не высказать

— 549 —


взаимно двум героям представления? Или для чего бы не вмещать наперсни­
ков в действие так, чтобы они не оттесняли героев без излишества и без на­
тяжки и действовали бы сами, чтоб увеличить действие своих героев?
Вот еще недоумение, которого по слабости моего рассуждения сам со­
бою решить не могу — что за лица в трагедии вестники и какая в них может
быть нужда? Я уже изъяснил преимущество действия над рассказами, и ко­
гда повествование не удовлетворяет ожиданию зрителя, то может ли быть
ему приятен вестник, о коем во всей трагедии зритель слыхом не слыхал, и
коего явление на театр затем последовало, чтоб если не досадить зрителям,
по крайней мере отнять у них удовольствие видеть своими глазами развязку
тронувшего их действия.
Скажут мне, что нельзя многих содержаний развязать на театре и что
необходимость заставляет иногда развязать узел действия повестию, но я не
нашел невозможности Трувора умереть на театре; он бы мог заколоться,
если надобно колоться, и с Ильменою вместе при глазах Синава, коего ис­
ступление было бы несравненно сильнее, и тогда бы отец нашего театра,
сметливо убегнувший от наперсников и наперсниц в сей трагедии, стократ­
но большую бы стяжал себе похвалу, когда бы обошелся и без вестника,
сколь он прекрасно повествует в «Синаве».
После представления «Всеслава» обвиняли многие сочинителя в том,
для чего он употребил вымышленные имена, основав действие свое на исто­
рической истине. Но он в оправдание свое говорил: когда позволено траги­
кам к историческим именам присвоять действие вымышленное, и критика
против сего молчит, то он надеется, что критика не прогневается на него за
вымышление имен.
Зрителю нет нужды до того, во всей ли точности сочинитель следовал
истории, лишь бы трагедия произвела действие над его сердцем. Сочините­
лю не послужит оправданием история, когда трагедия его суха и скучна,
кольми паче, когда еще сочинитель подумает, что знание истории зрителей
долженствует объяснять его узел; надобно, чтобы трагедия везде сама себя
объясняла: часто случается, что слепое последование истории обезображи­
вает трагедию, поелико цель истории совершенно различествует от цели
трагедии. Историк ищет единой истины, а трагик пленительного действия,
для коего ему все позволено. История повествует, что славные герои и вла­
дыки часто сами кушанье стряпали; а в трагедии смешон бы был Ахиллес,
варящий кашицу. Трагедия ищет совершенства своего в благородстве вели­
чественном, и в простоте величественной же прилепляется к истории и в то
же время от нее убегает, гордится истиною дееписания и в то же время вы­
ставляет собственные свои прелести. Представим себе Мельпомену женщи­
ною, одаренной всеми совершенствами разума просвещенного, которая при
наружной красоте своей никогда не пренебрегает убранства, и умеет пре­
взойти всякую щеголиху своею разборчивостью и вкусом. В сем подобии
заключается, по-видимому, ясное понятие о трагедии.
Сколь же она быть должна разборчива в самых действователях, кото­
рые должны украшать собою прекрасное сочинение.

— 550 —


Представляющий героя должен, кроме чистого и ясного произношения
и приятного голоса, иметь наружность стройную, стан видный и красивый,
черты лица выразительные, дабы достойным быть обожателем такой богини,
какова Мельпомена. Что ж потребно для героини трагической? Правда, ис­
кусство может заменить недостатки природы, однако ж не всегда. Я не знаю,
какое-то впечатление рождается в нашем воображении о величестве наруж­
ном при величественных чувствованиях. — Пусть выйдет актер представлять
Александра Великого точно такого виду и росту, каким описывает нам исто­
рик сего славного завоевателя: все зрители вознегодуют и не примут в оправ­
дание, что историк сказал об Александре — corpore parvus, то есть малорос­
лый... Много надобно актеру искусства и дарований, чтоб первое невыгодное
для себя впечатление целого собрания переменить в свою пользу.
Не помню, в какой-то трагедии целые три действия ничего другого не
говорили, как описывали героя; любовница была заражена его красотою и
чувствованиями и для того не хотела отдать руки его сопернику, который
мучим был ревностию, посылал войски против счастливого солюбовника;
поминутно возвещали о его силе и неустрашимой храбрости. В четвертом
действии хитростию обезоруженный счастливый любовник ожидается все­
ми зрителями на явление, уже приход его возвещается, все воображают, что
покажется человек видный, рослый и красивый — но вместо того появился
маленький, сухинький, скорбнинький, который до самого конца трагедии,
то есть до самой своей смерти божился всеми клятвами, что это он, но ни­
кто из зрителей не поверил, и с тем разъехались, что не видали того героя,
на котором все действие трагедии было основано.
На что искать в истории: очевидные примера ясно уверяют нас, что не
все великие и славные герои и полководцы были великотелесны; однако ж
трагедия на то не смотрит. Сказывают, что Лекен французский и Гаррик
английский были малого росту, но умели казаться на театре великими сво­
им искусством. Но чего своими глазами не видал, того утверждать не смею.
Скажу только, что, как можно быть великому герою без стройного тела, то
равномерно можно великим искусством заставить зрителя позабыть о невы­
годном стане, и если должно выбирать искусство без стройности или строй­
ность без искусства, я буду на стороне первого, и всяк со мною согласится
предпочесть живого человека прекрасной кукле.
Великолепная пышность зрелища весьма прилична трагедии, нужно
только употреблять ее кстати, и чтобы она служила украшением действию,
и весьма надобно остерегаться, чтоб не затмить действия великолепием и
чтобы не забросать безгласною толпою гласных героев.
Мещанская или гражданская трагедия не меньшего требует внимания и
разборчивости в сочинении и в представлении, хотя лица в ней ниже траге­
дии героической и, следовательно, слог ближе к обыкновенному, отчего дей­
ствие оной скорее проникает в сердца зрителей, поелику состояния их сход­
ствуют с состоянием действия, и я думаю, что хорошую мещанскую трагедию
написать столь же трудно, если еще не более героической — в ней должно
возвышать чувства и страсти, а слог наблюдать обыкновенный. Чувствова­

— 551 —


ния царей, как бы они велики ни были и как бы они сильно ни были выраже­
ны, сочинитель никогда не превысит меры по великости особы, им изобража­
емой; он избирает слог и самый образ выражения, какой захочет. Но там, где
должно вывести на театр такие лица, которые ежечасно обращаются в глазах,
где из обыкновенного образа изъясняться, не можно выступить ни на одну
черту, где никаким почти великолепием нельзя украсить явления... а должно
возбудить душу, привлечь внимание и растрогать сердце, скорее может сочи­
нитель впасть в погрешности, которые легче приметить может. Я не знаю,
для чего различают мещанскую трагедию от драмы, я никакой разности не
вижу, кроме той, что в драме иногда вырвется слово или лицо, производя­
щее иногда улыбку или самый смех, который сочинители полагают с наме­
рением усугубить плач, как равно и в комедиях бывают явления, исторгаю­
щие слезы. Итак, кажется, можно осмелиться мещанскую трагедию смешать
с драмою и оставить на волю сочинителя: всю ли он напишет плачевною или
где-нибудь коснется и смеха; но приметить должно, что в драме смех как
некоторая отрада и отдохновение зрителей от чувствительности, и сей смех
или улыбка толико сладостные, весьма далеки от смеха комедии.

Комедия
Хотя комедия есть забавная картина приключений и хотя главная цель
ее — смешить зрителей действием своим, однако ж много есть и таких коме­
дий, которые извлекают и слезы и в которых приметно существенное разли­
чие от трагедии и драмы, как в свойствах, так и в самом роде письма, како­
вы, например, «Тщеславный», «Нанина» и тому подобные из переводных.
Сколько ни производит наш «Недоросль» смеху, но есть мгновение в чет­
вертом действии, в которое у зрителя выступит слеза. Так, кажется, я спра­
ведливо заметил, что в природе ни смех, ни плач не могут быть в одном
положении двадцать четыре часа.
Сколь много происшествий различных ежечасно обращается в наших
глазах, столь много является и содержаний для комедии, и сколь ни много­
различны сии содержания, но они так часты, что сочинителю потребно ве­
ликое искусство и труд возбудить внимание к тому, что всегда обращается
перед нами и обыкновенностию своею никакого в нас особенного впечатле­
ния не производят; а при том произвести такой смех, за который бы разум­
ный зритель не упрекал себя после, есть дело великого ума.
Итак, не всякий смех и не всякая шутка пристойны комедии: благопри­
стойность, ум и простота суть свойства Талии, которая в шутках своих столь
же разборчива, сколько Мельпомена в своем величестве. Талия осмеивает
пороки и шутит над слабостями, но не меньше Мельпомены стремится про­
славлять добродетель.
«Смешить без разума — дар подлые души», — сказал Сумароков, и сей
стих отца российского театра довольно силен, чтоб заградить уста тем кощун­
ствующим писателям, которые полагают первым достоинством в комедии
развратные двузначения или по-модному эквивоки. Как всякое состояние и

— 552 —


свойство прилично действию комедии, то равномерно всякое состояние, пол
и возраст забавляются представлением комедии. Я не понимаю, как можно
отважиться, чтоб зритель в полной надежде на благопристойность зрелища
мог услышать слова, коих самое прикрытие покроет лицо краскою! Мать
везет дочь свою в театр, отец — юного сына, дабы они видели действующее
училище благонравия, но если вместо того услышит юная невинность что-то
такое, чего она не понимает и чему отец их смеется с отвращением, а мать
закрывается опахалом, где убегут родители от раскаяния, что подали сами
случай детям ко вредному любопытству? С каким лицом примут вопросы
детей и с каким стыдом и замешательством откажут от истолкования того,
чего бы сами никогда слышать не хотели? Запрещенная тайна обыкновенно
подстрекает любопытство... Вот забава, которая надолго рождает досаду; а
может быть, и вредными сопровождаться будет следствиями; а комедия долж­
на забавлять и просвещать вместе... Смеша, говорить правду.
В выражении «смешить с разумом» замыкается обширное понятие; ибо
где нет благопристойности, там нет и разума; шутки разума никогда не про­
стираются до дерзости, разум полагает весьма великое различие между сло­
вами «осмеять» и «обругать». Первое действие, устыжая порочные действия
сердца и души, рождает раскаяние и твердую решительность убегать впредь
порока, а последнее ожесточает сердце и рождает злобу, которая обнаружи­
вается мщением как единственным своим последствием; всяк легко рассу­
дит: остановится ли разум, хотя на одно мгновение, в выборе первого; разум
и в самом осмеянии избирает способы, достойные себя. Всякая острота, если
она одобрена им, становится приятною, а единая колкость без благоразумия
не заслуживает быть помещаема в комедии.
Не мудрено выдумать смешное для простого народа, но трудно произ­
вести улыбку на лице просвещенном; не мудрено выдумать смешные поло­
жения, но мудрено в самом смехе показать блистательную нравственность.
Комедия «Жорж Дандин» со всем искусством Мольеровым, кроме одного
смеху и разврата, ничего не производит и кажется, будто сочинитель хотел
осмеять простодушного Дандина, давая всегда торжествовать беспутной его
жене... Мне все то не нравится, где порок торжествует.
Комедия, трогая забавою сердца зрителей, включает в свое действие от
вышнего и до нижнего состояния; она не осуждает к плачу монархов, как
трагедия, а показывает, что на престоле, в чертогах великолепных, а равно
и в хижине земледельца утехи существовать долженствуют; только по раз­
личности состояния различные свойства забав представляет. Она изобража­
ет нам, что законодатель, творя блаженными подданных своих, находит в
их любви свое собственное блаженство, и часы отрад его столь же приятны
его сынам, сколько труды его доставляют им отрад; земледелец, орошая
землю своим потом, с великою радостию пожинает плоды со вверенных ей
семян, он восхищается, обогащая себя и многим соотечественникам своим
доставляя пищу, разумеется за деньги; купец в обращении своей торговли
находит свое утешение; воин в победах; судья в правосудии. И так везде
комедия находит забаву и утешение. С другой стороны, входит она во все

— 553 —


изгибы сердец и во все тайные движения души, и где бы ни крылся порок
или слабость, она найдет и обнаружит забавным своим образом.
Слог ее должен быть равен с состоянием представляемых лиц: он есть
тот, который всегда употребляется в разговорах общежития, но при том,
сколько возможно, во всех правилах языка. Здесь-το отечественный вкус
должен явиться во всем своем блистании, поколику обыкновения россиян,
их нравы, их свойства и всегда случающиеся происшествия представляются
тем же самым россиянам, с которых действий срисованы действия комедии.
(Я исключаю те, где представляются чужестранные содержания.) И чем бли­
же комедия подходит к сим образцам, тем более сочинитель должен иметь
искусства, чтобы сочинение его не отозвалося личностию, что на театре не­
терпимо и достойно презрения, если не наказания. Свойство комедии сры­
вать маску с порока так, чтобы тот, кто увидит себя в сем забавном зеркале
нравоучения, во время представления смеялся бы сам над собою и возвра­
тился бы домой со впечатлением, возбуждающим в нем некоторый внутрен­
ний суд, за коим следует по стопам исправление.
Итак, вкус покажется в выборе содержания, в обставлении его свой­
ствами, усиливающими выгодность действия, в самом очертании сих свойств,
в выдержании постепенно умножающейся привязанности зрителей и, нако­
нец, в самом выражении, приличном каждому свойству. Исполни все сие,
сочинитель не совсем еще уверен в успехе своего сочинения; должно с вели­
ким рачением испытывать сердца зрителей и приноравливать к их вкусу
свой, дабы успеть произвести в них то самое действие, которое он предпола­
гает. Во всяком состоянии есть особенный прием, чем можно ему понравить­
ся, а познание сих приемов есть наука весьма трудная для сочинителя; пользо­
ваться же сим познанием и из сих частных приемов составить нечто общее,
которое бы могло всем нравиться... вот истинный вкус, в котором россий­
ская комедия найдет весь свой успех.
Удивительно мне показалось в напечатанной в прошедшем месяце кри­
тике, что сочинитель оной не нашел говорить ничего на театре слугам, а про
поселян наших сказал только, что они в дыму закоптели... Я о слугах буду
говорить в своем месте, а теперь мимоходом замечу то, что многие петербург­
ские жители в прогулках своих по набережной ежедневно летом видеть мо­
гут, когда сии простодушные поселяне обедают или ужинают на барках. Они,
сидя кружком около своей чаши, сперва отдают оброк своему желудку, и как
голод, подобно сердитому их старосте, ворчать на них перестанет, тогда они
вместо десерта начинают разговаривать весело. Так бы я желал, чтобы мой
критик послушал их разговоров: он бы нашел в их разговорах столько остроты
в своем роде, которая бы его удивила, а что более, сия острота всегда напол­
нена здравым смыслом; я много раз восхищался сим приятным зрелищем и с
удовольствием слушал, как они старались один другого сказать острее, и час­
то слыхал насмешки, когда кто-нибудь из них, думая замысловато да молвит
невпопад. Теперь я спрошу, кто образовал сию в них способность? Не спорю, что
их шутки грубы и просты, но где же она и не такова в поселянах... Дело вкуса
обработать и украсить сию природу, но отнюдь не выходить из ее круга.

— 554 —


Всякое состояние тогда только восхищается собою в комедии, когда оно
понимает, что это действие его собственное, но так украшено и такой имеет
прелестный вид, которым бы представляемое состояние с удовольствием само
себя украсить захотело или бы по крайней мере увидело того возможность...
Говорят, надобно Ивану русскому строить шалаш из миртов, которых со­
всем в России нет. Иван не осмелится и войти в подобный шалаш, а если он
увидит шалашик из березок или липочек, украшенный васильками, смело и
весело там сядет. Я видел по дороге от Могилева к Смоленску торжествен­
ные ворота, сделанные из сена и соломы и украшенные нашими цветами,
которые поражали взор всякого своим видом, а особливо в некотором отда­
лении... Вот что может сделать вкус из русских припасов!
Что собственное свое более нас к себе привязывает, нежели чужое, это
истина неоспоримая. Следовательно, российские содержания должны быть
украшаемы на театре и вкусом российским, а без того всегда будет успех
сомнителен, разумеется, в сердцах тех зрителей, которые сами себя любят,
любя свою отечественность, а не тех, кои по моде, забыв сами себя, думают,
что люди только иностранцы, а не они: то такого же успеха ожидать должно
от переводов, где сочинитель думал только о нравах и вкусе своей земли и
писал красотами своего языка, не помышляя ни о чем другом?
Комедия, например, «Тщеславный», лучшее творение Детушева ума, на
российском театре показывает безобразную смесь, противную нравам и за­
конам нашим. У нас законы запрещают жениться брату жены моей на моей
сестре, а равномерно и свадебные контракты, поелику не они составляют
существенную священность брачных уз, у нас не существуют; и хотя бы сто
контрактов было подписано, без венчания все они ничего не значат: нота­
риусы же наши учреждены для протеста или засвидетельствования долго­
вых, а не брачных обязательств. Сверх того и самые свойства, образованные
во нравах чужой земли, кажутся в России дики, от чего и самые наивеличай­
шие красоты теряют нечто из своих прелестей, уже не говорю, что красоты
словесные совершенно исчезают в переводе.
Некоторые переводчики предприняли было исправить сей недостаток
при переводах: они стали переводить комедии и переделывать их на русские
нравы; но всякая комедия, переделанная на русские нравы, в представлении
имела один только недостаток в русских обычаях.
Если уже должно непременно, чтобы в России на театре были подража­
ния, то в таком случае, я бы думал, удобнее всего подражать расположению
и красотам изобретения, нежели при буквальном переводе весьма не кстати
приклонять свойства чужие нашим нравам и не успевать ни в том, ни в дру­
гом. Это похоже на то, как бы кто хотел на женщину, наряженную в подка­
пок, надеть фуро с фатою. Мне кажется, гораздо лучше из кисеи или дымки
сшить душегрейку, но и тут будет несколько странно: наши простолюдинки
по слабоумию своему предпочитают для нарядных душегреек парчу ново­
модным полосатым атласам и тканому воздуху.
Правда, есть множество свойств таковых, которые общи всему роду чело­
веческому, и таковые комедии почти ничего не теряют в переводе в рассужде­

— 555 —


нии главного свойства; но и тут весьма много может встретиться несходства с
нашими обыкновениями, которое соображать весьма трудно или совсем невоз­
можно. А именно: главное свойство бывает обставлено другими необходимо
нужными, служащими ему оттенками, которые придают ему большую жи­
вость и яркость и которых взаимные отношения и самая связь всегда основы­
вается на нравах земли представляемого народа, откуда почерпается и самый
образ их изъяснения. Следовательно, и выходит чувствительная разность во
всем с нами. Но кто в состоянии все сие победить и так переделать комедию,
чтоб она показалась русским творением, тот, верно, с меньшим трудом может
сам сочинить, выбрав свое собственное содержание, а разность будет в том та
только, что творческие красоты всегда предпочтительны содержательным.
С самого начала российских зрелищ вошло в употребление во многих
наших комедиях называть действующие лица Клитандрами, Милонами, Эра­
стами, Драгимами и тому подобными, но у нас без нарушения учтивости
никогда назвать нельзя одним только именем или одним прозваньем. Ска­
жут, может быть: найдется кто-нибудь из зрителей того имени и отчества,
то чтобы он не счел себе обидою, когда порочное лицо будет ему тезка: но
когда можно выдумывать имена Милона, Честона, то для чего ж бы не быть
на театре и Милону Честоновичу; а притом, почему обидно честному, напри­
мер, Гавриле Николаевичу, если найдется какой-нибудь бездельник, которо­
го зовут тем же именем и отечеством? При имени-отечестве следует и про­
звание, которым у нас совершенно один от другого отменяется, а иначе не
было бы ни одного Якова в России для того только, что Яков Янсен изменил
Петру Великому под Азовом.
Я бы хотел узнать, что скажет благородная невеста своему жениху, ко­
гда он, пришед к ней, скажет: «София! Каково ваше здоровье?» Она скажет:
«Я здорова; а ты, Максим, здоров ли?» Побожиться можно, что после эта­
ких вопросов один другому скажет: «Ты не умеешь жить». ...И вряд ли свадьба
состоится. Но в комедиях это не почитается за неучтивость... Что ж тому
причиною? Мы, наглядевшись переводов, которые сделали в нас первое впе­
чатление на театре, с трудом осмеливаемся прибегнуть к истинному источ­
нику, то есть к самой природе и к своему обыкновению: осмелился один,
прием зрителей оправдал его смелость, и теперь начинают уже наблюдать
вежливость в названии именем и отчеством. Скажут мне, что это мелочи, не
стоющие замечания, но однако ж эти мелочи делают привычку, удаляющую
нас от наших обычаев; для чего жив самых мелочах им не следовать.
Теперь приступаю я к рассмотрению самых свойств, которые могут быть
в комедии, и к разобранию тех пороков и недостатков, которые осмеивать
имеет право комедия.
Осмеивать должно те одни недостатки, которые происходят от нашей
воли, а не от естества: от первых исправиться состоит в нашей же воле, а
последние не могут быть исправлены ничем, следовательно, смеяться над
ними значит оскорблять саму природу. Недостатки душевные, нравствен­
ные пороки и слабости подлежат комической шутке; испорченное сердце и
злая воля суть пища комической сатиры. Но как всякое состояние присвои­

— 556 —


ла себе комедия, то и должна она искать во всяком состоянии некоего благо­
родства, дабы не смешать забавы с отвращением. Между людьми бывают
как великие добродетели, так, напротив того, и подлые поступки, которые
при одном воображении об них гадки, следовательно, и театра недостойны;
бывают также и самые преступления, кои принадлежат до театра.
Сказано, что не одною сатирою занимается комедия, но употреблять ее
для того единственно, чтоб выставить в пример добродетель, явить столь сла­
достные утехи находит она сама в себе, а иногда показать, что человек, сколь
бы ни предан был сей строгой исполнительнице повелений разума, имеет
иногда свои преткновения; дело комедии открыть способы или избегнуть
сего преткновения или излечиться от оного. Из чего ясно видно, что сия толь
достойная человечества забава не должна ограничиваться одним намерением
смешить, а тем не менее всякий легко может рассудить, должна ли комедия
унижаться изображениями подлости, непристойности, буйства и дерзости?
Всякая природа в своем обнажении мало привлекательна; но вкус в украше­
нии, кажется, обновляет ее; итак, прежде всего сочинитель должен показать
его, выбрав содержание в замысловатом оного сплетении, оживленном вероя­
тием, без чего в комедии будет видно одно ребячество, чем изобилуют все
феические представления, если они не замыкают в себе ясного нравственного
иносказания. Притом весьма ясно из самого первого вступления обнаружить
должно главное намерение в сочинении, и оно-то есть точка, к которой все
действие устремляется. Благоразумный зритель, постигнув намерение, во-пер­
вых, сделает над ним свое суждение и, оправдая или обвиняя оное, ожидает
по сему продолжению действия одобрения от своего сердца и по тому судит о
частном намерении каждого явления, и таким образом сии частные намере­
ния служат к подкреплению главного... Вот, по моему мнению, каким обра­
зом должен сочинитель располагать очертание своей комедии, в чем успея,
он успел уже в целой половине своего предприятия. И как ничто не обязывает
сочинителя в рабском последовании своему очертанию, то он всегда властен
при первой встрече выгоднейшего воображения к поправлению своего плана
и к украшению его всеми цветами разума, но чтобы сии поправки и украшения
служили к приведению его к большему совершенству, а не к разрушению.
В сем случае благородство комическое состоит в том, чтобы не выбирать
происшествий площадных или подобных тому содержаний, которые имено­
вать запрещает благопристойность, и хотя порочные действия существуют
всегда в общежитии, и хотя комедия необходимо должна изображать оные
естественными красками, однако ж великая и существенная разность нахо­
дится между отвращением к пороку и отвращением к сочинению, а в сем-то
самом и замыкается все искусство сочинителя, чтобы успеть в первом и совер­
шенно избегнуть последнего. С происшествием связано совершенно место
представления, и сочинитель должен весьма остерегаться, чтоб не предста­
вить очам зрителя явления своего там, куда ни один порядочный человек не
пойдет; а равномерно и всякое соблазнительное стечение обстоятельств дей­
ствию комедий не пристойно. Какая польза выводить на позорище такие явле­
ния, которые законами наказуются и презрены добрыми нравами!

— 557 —


Не меньшая осмотрительность потребна в свойствах лиц, составляющих
действие. Лицо порочное терпимо, приятно видеть его страдание и самое нака­
зание по заслугам, а стократно приятнее видеть его исправление и средства к
тому побуждающие; но лицо позорное выводить на театр противно благочинию
здравомыслящих людей. Следовательно, благородство должно существовать
на всех чертах каждого свойства, нужного для составления комического дея­
ния: если бы, например, хотел сочинитель представить горького пьяницу во всей
его гнусности, я уверен, что бы зрители при появлении столь подлого лица
разъехались с сожалением и досадою, что посетили такое непристойное зрели­
ще... Напротив того, много видано в комедиях пьяных лиц, кои с осторожною
разборчивостью будучи сочинены, производили великий смех, а притом и
приятный; сочинитель умел найти и в сем положении некое благородство.
В образе изъяснения, яко в главнейшем выставлении вкуса сочинителева,
сие благородство или благопристойность должны являться в полном своем
виде, поелику всякое свойство, выражая свои чувствования, может или воз­
выситься или унизиться, а так всякого действователя устами говорит сочини­
тель и изъясняет собственные свои мысли и собственным своим слогом, хотя
и приноравливает его к наречию действующего свойства, то и должен упот­
реблять все внимание, сколько позволяет качество того лица, облагородить
его выражения, но которые отнюдь не должны удаляться от природы. Многие
сочинители, чувствуя нужду сего правила, подумали, что российский крепост­
ной слуга будет низок на театре и не заблагорассудили войти во внутренность
сего состояния и с прилежанием испытать, что можно извлечь из него, реши­
лись по образцу французских комедий выставлять наших слуг Криспинами и
уверили себя, что они правильно поступили, когда вложенные остроты в роли
сих слуг производили громкий смех в театре. Но я думаю о том совсем напро­
тив: я хочу видеть крепостного своего слугу в собственном его виде, возбуж­
дающего приятный смех; и со всем тем никогда не позволю ему говорить на
мой счет колкой остроты и мне в глаза; а тогда я в беседе с равными мне, то
никогда ему вмешаться в наш разговор также не позволю.
Итак, если главное стремление сочинителей комедий — избирать тако­
вые свойства, которые, не нарушая нимало благопристойности, в самом своем
основании смешны. Но как всякая вещь виднее при своем противуположении,
подобно белый цвет при черном, то нельзя поставить в порок комедии, вклю­
чающей в себя трогающее и самое плачевное нечто, хотя бы оное нечто было
и главным ее основанием; а притом искусство сочинителя может произвести в
зрителе совсем противное действию представляемому: часто на театре дей­
ствующие лица радуются, а зритель плачет; действователи плачут, а зритель
смеется, например, я видел в одной комедии отца и мать, обнимающих детей
своих со всею горячностию родительскою, детей, лобызающих руки даровав­
ших им жизнь, и в самое то время казалось, что сердца их спорили о превос­
ходстве в своем долге, любви и горячности; зритель не мог определить, кому
отдать преимущество — родительским ли попечениям о благое детей или дет­
ской любви и послушанию к родителям. И сия радующая семейственная кар­
тина извлекала у всех приятные слезы, и, кажется, всякий пожелал видеть у

— 558 —


себя дома подобное происшествие каждый день; в комедии же скупой Гарпа­
гон плачет о потерянии своих денег; но слезы его и жестокое исступление
преимлются от зрителей громким смехом.
Между тем как искусство писателя все может употреблять в свою пользу,
из смеха делать слезы, а из слез забаву, и во всем оном наблюдать предполо­
женную мету, всеобщее употребление составило непременные правила в
комедии, которые суть те же, что и в трагедии в рассуждении времени, мес­
та и числа действий; но, может быть, нравоучение комедии ближе к сердцу,
поелику оно трогает его и забавляет вместе.
Хотя театр есть зеркало обыкновений, но иногда, смотря на действие,
приметно бывает тому противное, что однако ж не делает ни малейшего
препятствия успеху. Например, мы видим на театре слугу всегда маленько­
го ростом, а боярина большого; всякий барин, однако ж, в общежитии оде­
вает в ливрею людей рослых и по крайней мере выше себя головою, и если
изо ста бояр и их слуг рассмотришь, то найдешь девяносто малорослых бояр,
а слуг высоких все сто. Для чего же на театре это показалось бы и дико и
странно? Это произошло оттого, что по сие время истинного русского слуги
на театре не видали, кроме Фоки Фалелеича: а хотя в некоторых комедиях
сочиненных и был слуга, но слуга, выкроенный из французских. Я не гово­
рю о таких слугах, которые входят на явление подать стул или доложить о
чем-нибудь; скажут мне, что в домах камердинеры и парикмахеры бывают
часто малорослы, но нынче у каждого почти барина в сих должностях фран­
цузы, о коих я говорить не намерен, а то они нажалуются на меня своим
господам... так и боже упаси!..
В мыслях человеческих есть какое-то предубеждение — с хорошим свой­
ством видеть человека и собою красивого и стройного: добродетельная душа
и нежные чувствования сами собой привлекательны, но хотят их видеть в
любовнице прекрасной и, кажется, обидно природе, чтобы служанка была
статнее и лучше госпожи своей. Странные же и смешные действия желают
видеть в странных и смешных осанках, отсюда происходит, кажется, и то,
что слуг не позволяют быть на театре ростом выше своего господина, кольми паче в чувствованиях.
Никто не сомневается, что комедия пленяет зрителей замысловатыми
истинами, выраженными с точностию и приятностию, где блистательное и
пылкое воображение движет сердце и обольщает душу всякого: шутка, благо­
разумной разборчивостью сопровожденная, если извлекает рукоплескание,
то оно есть достойное признание истинной красоты и прямо удовлетворяю­
щая ему похвала. Сколь приятно сочинителю, если по первом представле­
нии его комедии замечательные слова его останутся в целом городе надолго
пословицами или его действие будет служить примером добродетели, а по­
ложение театральное забавою в беседах.
Ничто не препятствует комедии в шутливом виде ее углубляться во внут­
ренность самой философии, коей рассуждения тем глубже впечатлеваются
в умах наших, чем более строгое чело любомудрия покрывается благород­
ною улыбкою.

— 559 —


Если в комедии не терпимы чувствования и свойства низкие, то несрав­
ненно более чувствует благоразумный зритель досады, когда актер или акт­
риса игрою своею мало уважают благопристойность, и хотя иногда руко­
плескания и довольно громкие ободряют сию игру, но сии плески не важны:
в Москве один актер, объявляя следующее зрелище, всегда встречается гро­
мом от ударения рук, и сей гром бывает ему за то, что он при объявлении
кобенится и ломается: как наше место свято!
Сказывают, будто в чужих краях уборы комедии служат ко введению
моды, но у нас этого еще нет, а особливо в Москве: я видел в комедии акте­
ра, представляющего пребогатого графа, и если бы он не клялся всеми божбами, что он имеет несметные богатства, я бы по одежде его подумал, что
он вышел на театр у зрителей милостинку просить. Мне сказали, что там не
смотрят на свойство роли, а на жалованье актера — который больше получа­
ет, того лучше и одевают, а этот граф, говорят, из последних актеров. Здесь,
в Петербурге, свойства ролей наблюдают, и кажется, что театр следует за
модами, а иначе что бы были модные магазейны. Знатность российская ни­
когда не согласится на подрыв оных... и если мода не будет жить в магазейнах, кто ж будет грабить наших бояр?
Итак, если комедия со своею благопристойностию, с действием живым и
правдоподобным, с хорошим расположением и выбранными свойствами укра­
шена будет тонкою и искусною игрою действователей, где язык чистый и при­
родный вкус блистают — вот забава, с которою ничто сравниться не может!
Опера или поющее зрелище, мне кажется, подлежит тем же правилам, и
по содержанию может быть или плачевное или забавное; но, как уверяют ита­
льянцы, в опере нет нужды ни в здравом смысле, ни в завязке, ни в порядоч­
ном расположении, а вся сила замыкается в одной музыке, то они от начала
до конца в своих операх поют без умолку. У нас же в России не введены еще,
благодаря здравому рассуждению, сии утомляющие рецитативы, а потому и
уверяют меня, что в России истинной оперы еще нет, хотя мы свою музыку и
отдали италиянцам в порабощение, но здравый рассудок никогда не порабо­
тится музыке. Русские зрители в опере хотят видеть драму правильную и при­
влекательную, не хотят разговоров по музыке, а слушают с удовольствием
кстати помещенные между естественным разговором пения.
Весьма несправедливо заключат, если подумают, что в сем моем рассуж­
дении о театре намеревался я предписывать правила сочинителям; нет, нико­
гда я столь дерзким не буду. Я, предлагая мои мысли суждению общества,
ласкался, что как, может быть, найдутся любители природного своего вкуса,
которые будут с моим мнением согласны, то я не напрасно его предал бумаге.
До сих пор еще ничего нет на российском языке, что бы до театра каса­
лось, и для того я почту себе за особливую честь и удовольствие, если благора­
зумному и просвещенному уму подам случай исправить недостатки мои и на­
писать полное рассуждение и самые правила театра и вкуса российского.


КОММЕНТАРИИ


Условные сокращения

Соч. 1816

— Сочинения Петра Плавильщиков а. СПб., 1816. Ч. 1-4.

СПб ТБ

— Санкт-Петербургская государственная Театральная
библиотека.

АДИТ

— Архив Дирекции императорских театров (1746-1801).
СПб., 1892. Вып. 1. Отд. 1-3.

Аксаков

— Аксаков С. Т. Воспоминания // Собр. соч. в 4 т. Μ.,
1955. Т. 2.

Асеев

— Асеев Б. Н. Русский драматический театр XVII-

Берков 1952

— Берков П. Н. История русской журналистики XVIII в.

XVIII вв. Μ., 1958.
Μ.; Л., 1952.

Берков 1977

— Берков П. Н. История русской комедии XVIII века.

Бочкарев

— Бочкарев В. А. Русская историческая драматургия

Л.: Наука, 1977.
начала XIX века (1800-1815) // Уч. зап. Куйбышев­
ского пединститута. Куйбышев, 1959. Вып. 25.

Горбунов

— Горбунов И. Ф. П. А. Плавильщиков // Русский вест­

Данилов

— Данилов С. С. Очерки по истории русского драмати­

ник, 1892. Кн. 3.

ческого театра. Μ.; Л.: Искусство, 1948.

Жихарев

— Жихарев С. П. Записки современника: В 2 т. Μ.; Л.,

ИРД

— История русской драматургии. XVII — первая поло­
вина XIX в. Л.: Наука, 1982.

ИРДТ

— История русского драматического театра: В 7 т.
Μ., 1977. Т. 1-3.

Елъницкая

— Репертуарная сводка (Сост. Т. Μ. Ельницкая) //Исто­
рия русского драматического театра: В 7 т. Μ., 1977.
Т. 1-2; Μ., 1978. Т. 3.

Киселева

— Киселева Л. Н. Загадки драматургии Крылова // Кры­

1934.

лов И. А. Полное собрание драматических сочине­
ний / Сост. Л. Н. Киселева. СПб.: Гиперион, 2001.
С. III-XXXV.
— 563 —


Козьмин

— Козьмин Μ. Б. Журнал «Утра» и его место в
русской журналистике XVIII века // XVIII век.
Л.: Наука, 1959. Сб. 4.

Крылов

— Крылов И. А. Полное собрание драматических
сочинений / Сост. Л. Н. Киселева. СПб.: Гипе­
рион, 2001.

Кукушкина

— Кукушкина Е. Д. Комическая опера XVIII в. // Ис­
тория русской драматургии. XVII — первая по­
ловина XIX в. Л., 1982. С. 163-180.

Кулакова

— Кулакова Л. Н. Петр Алексеевич Плавильщи­
ков. 1760-1812. Μ.; Л., 1952.

Музыкальный Петербург

— Музыкальный Петербург. Энциклопедический
словарь. Т. 1: XVIII век. СПб.: Композитор,
1996. Кн. 1; 1998. Кн. 2; 1999. Кн. 3.

Оришин

— Оришин А. Д. Из истории борьбы за националь­
ный русский театр и драматургию в XVIII веке
(П. А. Плавильщиков — как теоретик драматур­
гии и театра) // Уч. зап. Львовского гос. ун-та
им. И. Франко. Т. 24: Литературно-критичес­
кий сборник. 1953. Вып. 2.

Российский феатр

— Российский феатр, или Полное собрание всех
российских феатральных сочинений.

Русские драматурги

— Русские драматурги. XVIII-XIX вв. Монографи­
ческие очерки в трех томах. Т. 1: XVIII век.
Л.; Μ.: Искусство, 1959.

Русская комедия

— Русская комедия и комическая опера XVIII ве­
ка. Μ.; Л., 1950.

РЛ XVIII в.

— Русская литература — век XVIII. Μ., 1991.

РЛК

— Русская литературная критика XVIII века: Сб.
текстов / Сост., ред., вступ. статья и примеч.
В. И. Кулешова. Μ., 1978.

Стенник 1981

— Стенник Ю. В. Жанр трагедии в русской лите­

Стенник 1982

— Стенник Ю. В. Драматургия русского класси­

ратуре. Эпоха классицизма. Л., 1981.

цизма. Трагедия; Драматургия русского клас­
сицизма. Комедия //История русской драматур­
гии. XVII — начало XIX в. Л., 1982. С. 58-162.


В настоящее издание включены 12 драматических произведений
П. А. Плавильщикова: четыре трагедии, две драмы, шесть комедий, а так­
же теоретический трактат «Театр». Это основная часть творческого насле­
дия драматурга.
За исключением трагедии «Дружество» и двух комедий («Исправление,
или Добрые родственники» и «Братья Своеладовы, или Неудача лучше уда­
чи») все пьесы и статья «Театр» были опубликованы в четырех частях «Сочи­
нений П. А. Плавильщикова», изданных в Петербурге в 1816 г. Первый том
был подготовлен самим автором (туда вошли трагедии «Тахмас Кулыхан»,
«Рюрик» и «Ермак, покоритель Сибири»); последующие три тома подготовле­
ны к печати братом драматурга — книгопродавцом А. А. Плавилыциковым.
Некоторые произведения Плавильщикова выходили отдельными изда­
ниями при жизни автора vl/vima переиздавались после его смерти.
Комедия «Исправление» публикуется впервые, с рукописи, которая хра­
нится в Санкт-Петербургской государственной Театральной библиотеке (вто­
рой экземпляр находится в Рукописном отделе Санкт-Петербургской Нацио­
нальной библиотеки).
Известно, что перу Плавильщикова принадлежали также одноактные
комедии «Парики» и «Ненависть и природа», пародия «Митюха Валдайский»,
однако тексты их не обнаружены. Плавильщиков переводил пьесы иностран­
ных авторов, но они не были опубликованы и не дошли до нашего времени, за
исключением комедии «Добрый отец» (перевод с французского) Ж.-П. Фло­
риана (Le bon père, ou La suite du Bon ménage), рукопись которой находится в
библиотеке Малого театра (Москва) и оказалась нам недоступной.
Поскольку автографы пьес не сохранились, представленные в данном
томе произведения Плавильщикова сверены с прижизненными публикация­
ми. Наиболее существенные правки, изменения отмечены в комментариях к
соответствующим произведениям.
При подготовке настоящего издания мы придерживались следующих
текстологических принципов подачи текстов.
Исправлены явные описки, опечатки. Сохранена лексика, характерная
для литературного языка конца XVIII — начала XIX вв. (маскерад, обожение,
иройство, теятр, стклянка, провиянт, банкрут, сего дни, танцоватъ и т. п.),
отражающая разговорный язык, просторечные его формы и диалектизмы
(ярманка., испужатъся, нынече, боюся, табе, куды, того-воно и пр.), включая
морфологические особенности (падежные ударные окончания — такий чело­
век, глагольные окончания — любют, стяженные формы глаголов — бегат,

ведашъ, знашь).

— 565 —


В тексты внесен ряд изменений. Прежде всего это касается пунктуации,
которая приведена в соответствие с современными правилами: поставлены
вопросительные и восклицательные знаки в предложениях с явно вопроси­
тельной и эмоциональной интонацией; сняты лишние точки с запятыми, при­
менение которых в XVIII в. не было отрегулировано; выделены запятыми
причастные и деепричастные обороты, обращения, вводные слова. При этом
сохранены строчные буквы после восклицательных и вопросительных зна­
ков там, где автором специально подчеркивается, акцентируется обращение
(в прочих случаях за этими знаками слова пишутся с прописной буквы или
! и ? знаки заменены запятыми); сохранены тире в конце реплик и не соот­
ветствующее нынешним правилам употребление точки в запятой, если это
очевидно передает интонационные особенности текстов, связанные с прису­
щей тому времени манерой исполнения (декламацией).
К принятым на сегодняшний момент правилам орфографии приведены
окончания прилагательных, причастий, местоимений (вместо аго/яго — ого/его),
окончания прилагательных ж. р. на -ыя/ия заменены на -ые/ие, форма ея на
ее·, урегулировано написание звонкого и глухого согласного в приставках и
корнях слов (вместо изтязать, разсказыватъ, нисший, прозъба, женидьба — ис­
тязать, рассказывать, низший, просьба, женитьба ит. д.); обозначение звуков
ч, щ, ц в словах мужчина, извозчик, счастье, двадцать, солдатский и т. п., в
глагольных формах — драться, нравится, смеется и т. д.; написание слов с
непроизносимыми согласными. Сняты два -н в словах тиран, истина, замене­
но е на э в слове это и производных от него. Унифицировано написание со­
юзов если (вместо естъли, есть ли), нежели, неужели, неужли (вместо нежели, не
уж ли, неуже ли)·, частиц -то, -ка, не, ни, ли·, наречий {вверх, тотчас, наедине,
навсегда и др.), союзов и союзных слов {итак, почему, зачем и пр.). В соответ­
ствии с сегодняшними правилами дается написание о/е после шипящих.
В квадратные скобки заключены те части текста, которые оказались
вычеркнуты цензором или были сокращены при постановке на сцене.

Дружество
Трагедия в 5 действиях.
Публ.: СПб., 1783, тип. Имп. Академии наук; 2-е изд.: Российский Феатр.
Ч. 7. СПб., 1787. С. 75-174. Печатается по тексту этого издания, где более
последовательно употреблены знаки препинания, а также исправлены неко­
торые опечатки, допущенные в изд. 1783 г.
Нет сведений о том, чтобы пьеса ставилась на какой-либо сцене.
Посвящение Е. Р. Дашковой объясняется тем, что пьеса была напечатана в
типографии Академии наук, а президентом Российской Академии наук в
то время была Е. Дашкова.
«Дружество» — первая трагедия Плавильщикова, в основу ее содержания
положены моральные проблемы, коллизия между долгом и чувством, чес­
тью и честолюбием; причем именно проявление любви и дружбы раскрыва­
ет истинное лицо персонажа — положительного или отрицательного. Во мно­

— 566 —


гом близкая драматургии Сумарокова, трагедия Плавильщикова откровен­
но опирается на принятую русским классицизмом XVIII в. жанровую мо­
дель. Это: 1) условный историзм и привязка действия к далеким (эпичес­
ким) временам — события происходят в вымышленном г. Искорет, в доме
никогда не существовавшего киевского князя Владисана; налицо анахрониз­
мы, вроде названия воинов Владисана «опричниками», Киевская Русь здесь
именуется Россией, а приближенные Владисана — вельможами и т. п.; 2) в
основе сюжета — борьба между долгом и чувством, усиленная контрастным
изображением характеров, столкновением добра и зла; 3) изображение мо­
нарха, «волей которого определяются в конечном итоге судьбы подданных»
(Стенник 1982. С. 105), причем образ «великого князя русского» — полно­
стью положительный, он силой обстоятельств введен в заблуждение ко­
варным Злорадом; 4) говорящие, значимые имена — Злорад, Милослав,
Пламира, Любочест; 5) наличие среди действующих лиц Вестника.
В трагедии, однако, есть и отступления от норм классицизма. Прежде всего
не выдержано единство места: так, в 1-м д. — «театр представляет княжес­
кую галерею», в 4-м д. — «театр представляет темницу», 5-е д. развертыва­
ется на площади. Вопреки канону, трагедия написана прозой. Вообще по
сюжету и по характеру персонажей пьеса более тяготеет к жанру мещан­
ской драмы; «источник драматического конфликта заключен в столкнове­
нии полярных в моральном отношении сил: добродетельным героям про­
тивопоставлен Злорад — олицетворение низменной корысти, зависти,
честолюбия» (Стенник 1982. С. 105); на первое место выдвигается возвы­
шенная дружба двух патриотов, наконец, к испытанию дружбы (Любочест и
Милослав) добавляется и испытание любви в треугольнике Пламира — Зло­
рад — Милослав.
Именно эта тенденция (попытка увязать высокую трагедию с мещанской
драмой) будет в разной степени проявляться во всех последующих трагеди­
ях и драмах Плавильщикова.

С. 7

...равномерною был воспламенен ко мне горячностию — питал равные

С. 8
С. 15

Рассеять клевету — распространить, распустить клевету.
Мерзкий их ков — (от «ковать»), сговор, нечто скованное, соглашенное.

ко мне по силе чувства.

Тахмас Кулыхан
Трагедия в 5 действиях, в стихах. Написана в 1785 г.
Изд.: Соч. 1816. Ч. 1. С. 61-118. Печатается по тексту этого издания. Суще­
ствуют отдельные издания трагедии (в собрании СПб ТБ их три, без указа­
ния года и места) идентичные тексту изд. 1816 г.
Испол.: СПб., 1785, сент. 26; Μ., 1800, февр. 6.

Вторая трагедия Плавильщикова написана по всем правилам классицисти­
ческого канона, но допускает и некоторые вольности. Она имеет гораздо
больше точек соприкосновения с историей, чем «Дружество». Главный ге­

— 567 —


рой трагедии — лицо историческое, причем, в нарушение законов класси­
цизма, принадлежащее не отдаленным временам, а являющееся почти что
современником если не автора трагедии, то поколения его отцов. Под име­
нем Тахмаса Кулыхана изображен персидский военачальник Кулыхан, узур­
пировавший шахский престол и ставший главой Ирана — Надир-Шахом, с
которым правительство Анны Иоанновны заключило в 1734 г. договор о «веч­
ном мире». В 1739 г. войска Надир-Шаха заняли и разграбили столицу Ин­
дии — Дели (где и происходит действие трагедии Плавильщикова). Умер
Надир-Шах в 1747 г., оставшись в истории примером свирепого завоевателя
и тирана. Таким он и представлен в трагедии Плавильщикова.
Исследователи творчества Плавильщикова единодушны в том, что трагедия
создавалась под явным влиянием драматургии А. П. Сумарокова [Кулакова.
С. 59; Бочкарев. С. 68; Стенник 1982. С. 106). Так, Кулакова отмечает сход­
ство сцены молитвы Тахмаса с подобной сценой в сумароковском «Гамле­
те», наибольшее же количество совпадений, перекличек наблюдается с «Дмит­
рием Самозванцем» (в частности, в построении образов). «Тахмас Кулыхан,
как и сумароковский Самозванец — олицетворение порока. <...> Борьба между
Тахмасом и Моголом — поединок тирана, раба своих страстей, и доброде­
тельного монарха» [Кулакова. С. 59-60). По определению Стенника, траге­
дия Плавильщикова «в фабульном отношении представляла собой перели­
цовку сумароковской трагедии “Дмитрий Самозванец”». Бочкарев замечает,
что «уже в самом начале трагедии Тахмас Кулыхан с той откровенностью
злодея, которая свойственна сумароковскому Самозванцу, говорит о себе,
что его “возвели до звезд пути кровавы”».
Тираноборческий пафос произведения Плавильщикова включает его в «об­
щую линию гражданской драматургии 1780-х годов» [Кулакова. С. 60), ста­
вя рядом не то\353ько с трагедиями Сумарокова, но и с «Сореной и Замиром»
Η. П. Николева. По всей видимости, любовная коллизия «Тахмаса Кулыха­
на» была написана если не в подражание, то под сильнейшим воздействи­
ем именно трагедии Николева, созданной за год до трагедии Плавильщи­
кова и имевшей колоссальный успех у московской публики. Неистовая
страсть царя Мстислава к пленнице Сорене, которую он всячески стремит­
ся разлучить с мужем, половецким князем Замиром, очень похожа на та­
кое же проявление страсти Тахмаса Кулыхана тоже к пленнице — Зальмире, жене правителя Моголов, разбитого персидским шахом и взятого им в
плен. Основной вывод Николева (нельзя «полну власть присваивать царям»,
ибо «и цари потворствуют страстям») вполне созвучен трагедии Плавиль­
щикова. Однако различное завершение трагедий (у Николева Сорена и
Замир погибают, а Мстислав в результате тяжкой душевной борьбы одер­
живает внутреннюю победу над собой; у Плавильщикова Зальмира и Мо­
гол не только остаются живы, но побеждают тирана, одерживая над ним
верх в нравственном, политическом и военном смысле) свидетельствует о
различном понимании драматургами-современниками назначения и эсте­
тики трагедии.

С. 89

Пратися — от глагола «прать» — бить, колотить, т. е. биться, бороться.
— 568 —


Рюрик.
Трагедия в 5 действиях. Написана в начале 1790 г. (1791 г.?).
Публ.: Соч. 1816. Ч. 1. С. 1-59. Печатается по тексту этого издания.
Испол.: СПб., 1791 (?); Μ., 1794, февр. 9, 12; 1803, сент. 11, ноябрь 11.
Рукопись трагедии была подготовлена к печати самим автором в 1812 г.;
цензурное разрешение получено в 1814 г.
При подготовке текста к изданию исправлены явные описки и опечатки.
Напр.: Д. 2. Явление 1. Народ порабощен строптивым селл власялл. (властям).
Вадим заменен на Вельмира, поскольку Пламира разговаривает с Вельмиром.
Д. 2. Явление 4. «Мучительств и следы» заменено на «мучительства следы».
Сюжет трагедии восходит к летописному преданию о том, как новгородцы
призвали на княжение представителей варяжской знати, и о восстании в
древнем Новгороде против князя Рюрика. Есть основание полагать, что при
написании трагедии Плавильщиков опирался на труд Ф. Эмина «Российская
история жизни всех древних <...> государей <...>» (T. 1. СПб., 1767) и «Си­
нопсис» Иннокентия Гизеля (Киев, 1674). Что касается литературных произ­
ведений, безусловно повлиявших на обращение Плавилыцикова к этому эпи­
зоду из отечественной истории и выбор в нем главными действующими
лицами Рюрика и Вадима, то здесь следует назвать трагедию Сумарокова
«Синав и Трувор» и прежде всего драматические произведения Екатерины II
и Я. Б. Княжнина. Немаловажен тот факт, что Плавильщиков должен был
исполнять роль Вадима в трагедии Княжнина.
Екатерина впервые вывела образ Вадима — борца за вольность древнего
Новгорода — в пьесе «Историческое повествование без сохранения феатральных обыкновенных правил, из жизни Рюрика» (1787), которую опа опреде­
лила как «подражание Шакеспиру». Утверждая идею исконности и неоспо­
римости на Руси самодержавной власти («Залог благоденствия народа —
сильный монарх»), императрица изобразила Вадима как молодого завистли­
вого честолюбца, дерзнувшего выступить не только против законного кня­
зя, но и против своего родственника (в ее интерпретации Вадим — двоюрод­
ный брат Рюрика). Трагедия Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» (1789)
отстаивала идеалы патриотизма и ставила проблему республиканской воль­
ности в ее противопоставлении единовластию. У Княжнина Вадим — защит­
ник республиканских устоев древнего Новгорода, поднимающий бунт про­
тив Рюрика, лишившего новгородцев вольности. Сложность конфликта в
трагедии Княжнина состоит в том, что Рюрик — вовсе не тиран, а доброде­
тельный монарх, и пафос трагедии не в изобличении Рюрика, а в отрицании
любой формы самодержавной власти. Такое трагическое столкновение вза­
имоисключающих идеологических концепций предвосхищало карамзинскую
«Марфу Посадницу» (1803).
«Рюрик» Плавилыцикова может быть воспринят и как продолжение темы
сумароковской трагедии «Синав и Трувор» (1750) уже потому, что Рюрик —
старший брат Синава (Синеуса) и Трувора. У «отца русской трагедии» Си­
нав убивает младшего брата — Трувора — из-за Ильмены, дочери знатнейше— 569 —


го новгородского боярина Гостомысла (в трагедии Плавилыцикова Гостомысл не раз упоминается, хотя и не появляется на сцене). Ильмена, узнав о
гибели Трувора, кончает жизнь самоубийством. Рюрик Плавилыцикова —
прямая противоположность сумароковскому Синаву. Истинный монарх, го­
ворит он, выражая взгляд самого Плавилыцикова, «для счастья подданных
себя всего лишает». Герой Плавилыцикова демонстрирует это своим поведе­
нием и поступками, в отличие от брата своего в трагедии Сумарокова. Синав тоже «добродетельный, великий, достойный власти» князь, однако, под­
давшись любовной страсти, он становится тираном, от рук которого гибнут
самые близкие и дорогие ему люди. В этом смысле сумароковскому царютирану противопоставлен царь благородный, законопослушный; а конфликт
создается тем, что идеальному властителю противостоят корыстные вельмо­
жи, олицетворением которых является Вадим. Любовная тема, также пред­
ставляющая одну из основных сюжетных линий, развивается по-другому, но
явно отталкиваясь от сумароковского сюжета: Пламира (дочь Вадима) и
Рюрик — идеальная любовная пара, разлучить которую пытается тоже род­
ственник, но со стороны героини — ее отец. Образ Пламиры сложнее Ильмены, т. к. включает в себя не только верную любовь, но и долг дочери перед
отцом (закон крови). Главная интрига разворачивается вокруг трагической
ситуации, в которой оказывается героиня: она не предает отца даже ценой
потери любви дорогого человека и готовностью принять смерть за мнимое
злодеяние, и не подчиняется отцу, приказавшему убить Рюрика, чем навле­
кает на себя страшное родительское проклятье.
Характеры Рюрика и Вадима в трагедии Плавилыцикова в целом «соответ­
ствуют интерпретации их исторических прототипов Федором Эминым» (ком­
мент. Кукушкиной — РЛ XVIII в. С. 715), в труде которого сказано, что Рю­
рик «побуждал своих подданных к последованию добродетели <...> примером
своей доброй жизни, а не строгими наказаниями» (С. 94-95). Вадим же, «сей
гордый человек <...> желал сам владения и советовал своим согражданам
извергнуть то иго, которое на них тогда налагать начали» (С. 81). В разреше­
нии трагедийного конфликта Плавильщиков отступает от версии Эмина, по
которой Вадим с сообщниками был казнен Рюриком. Для драматурга важ­
нее было подчиниться логике созданного им образа, а не историческому
факту. В финале трагедии Вадим признает моральное превосходство Рюри­
ка и смиряется.
Смысл трагедии Плавилыцикова не исчерпывается нравственной проблема­
тикой, характерной для литературы XVIII века. Размышления персонажей
об отношениях личности и государства, личности и законов, о необходимых
пределах власти выводят трагедию за рамки исторического контекста (ком­
мент. Кукушкиной — РЛ XVIII в. С. 715).
Актуальная и болезненно переживаемая «думающими россиянами» тема
Вадима не раз еще поднималась в разных жанрах словесности, ее использо­
вали Пушкин, Рылеев, Лермонтов.
«Рюрик» принадлежит к высоким трагедиям классицизма. Он написан алек­
сандрийским стихом с соблюдением трех единств. Отступление от приня­
тых норм жанра Бочкарев видит только в отсутствии вестника и наперсников.
— 570 —


Авторы раздела в ИРДТ (T. 1. С. 334) расценивают по-другому жанровую
принадлежность «Рюрика»: «Поэтика трагедии не соответствует канонам
классицизма, приближается к жанру мелодрамы. Игра на контрастах, быст­
рая смена сценических положений, покушение на убийство и самоубийство,
чувствительность героев, гиперболизация характеров — все эти черты, и ра­
нее проникавшие в классическую трагедию, здесь в совокупности создали
новое качество».
До сих пор остается некоторой загадкой тот факт, что трагедия, сыгранная
в первый раз на сцене придворного театра в Петербурге, называлась «Всеслав» («Вшеслав»), Включенная в собрание сочинений, она предваряется сле­
дующим замечанием: «Сия трагедия представлена была в С.-Петербурге при­
дворными актерами под названием «Всеслав», а ныне издается под тем
названием, под каким она сочинена». Судя по всему, примечание это при­
надлежит не самому П. Плавилыцикову, а его брату — издателю, не сумев­
шему объяснить этот факт и ограничившемуся лишь констатацией его. Ос­
тается непонятным, почему трагедия писалась (сочинялась) про Рюрика, а
игралась, кажется, про Всеслава; выступал ли главный герой первоначаль­
ного (сценического) варианта под именем Всеслава, а не Рюрика; не выпал
ли по каким-то причинам Всеслав из списка действующих лиц при перера­
ботке трагедии? Большинство исследователей практически не задается эти­
ми вопросами, механически повторяя цитированную приписку к тексту тра­
гедии из собр. соч. 1816 г. «В собрание сочинений она [трагедия «Всеслав». —
А. 7/.] вошла под названием «“Рюрик”, что более соответствует содержанию»
{Кулакова. С. 62). Трагедия «Рюрик» «была написана в 1791 году и тогда же
была представлена на придворной сцене под названием “Всеслав”» {Бочка­
рев. С. 69). Всерьез задумалась над этим обстоятельством Г. Н. Моисеева,
высказав свою гипотезу: в период работы над статьей «Нечто о врожденных
свойствах душ российских» Плавилыцикова привлек образ полоцкого князя
Всеслава Брячиславича, исторические сведения о котором давали «глубоко
трагедийный материал о князе-оборотне», участнике многих междоусобных
сражений. Плавильщиков пишет трагедию «Всеслав». Подобно некоторым
другим его сочинениям, трагедия эта была утеряна, а позднее в глазах изда­
телей слилась с трагедией «Рюрик» {Моисеева Г. Н. Древнерусская литерату­
ра в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века.
Л., 1980. С. 162-166).

С. 102 Призваниелл. Рюрика ту бурю укротил — Новгород вел на протяжении
долгого времени войны со шведами, вокняжение Рюрика положило
конец этим войнам, как и «великим междоусобиям», которые, по
выражению автора «Синопсиса», держали во «многом нестроении
Российстии народы» (С. 22).
Славенскилл. титлолл он почтить себя дерзает — согласно «Повести вре­
менных лет», Рюрик был не из славян — варяг (норманн).
С. 103 Забудьте, что цари несли славяналл дань / И Александр не слил на них
воздвигнуть брань — По распространенной легенде, Александр Маке­
донский, придя в славянские земли с войной, увидел людей «храбро­

— 571 —


С. 105

С. 107

С.
С.
С.
С.

110
111
123
137

го сложения тел» и не отважился на бой, т. е. понял, что в битве со
славянами можно больше потерять, чем получить в добычу [Кукуш­
кина. С. 715 со ссылкой на Эмина. С. 10-12).
В нем римских кесарей преславна кровъ течет... — «Согласно “Синоп­
сису” Иннокентия (Гизеля), приглашенные в Новгород варяжские кня­
зья пришли “от немец”, что дает основание сумароковскому Гостомыслу говорить о породнении с “цесарским племенем”» (коммент.
Стенника — РЛ XVIII в. С. 695).
Хочу прелестного ее избегнуть ада — в XVIII «прелестный» напрямую
связывалось с «прельщать, льстить».
Покрова ждет от нас — т. е. покровительства, защиты.
Льсти... внемлет — внимает лести.
Внимаю пени — внимаю укорам, жалобам, стенаньям.
Стать на чреде своей — следовать своему предназначению [Кукушки­
на. С. 715).

Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность
Драма в 5 действиях.
Публ.: СПб., 1816, в тип. В. Плавильщикова (отд. изд); Соч. 1816. Ч. 3. С. 1-85.
Печатается по тексту этого издания.
Первые испол.: СПб., 1800, дек. 6, 16, 30; Μ., 1796, февр. 11, 18, 22.

В СПб ТБ хранятся два рукописных экземпляра пьесы, один предназначал­
ся для суфлера (1.21.2.58), другой содержит режиссерские пометы (1.2.1.64)
типа: «9 часовых у палатки» (л. 2), «Часовые. Прочь» (л. 14), «Стол. Стул.
Чернильница и бумага» (л. 14 об.), «Барабан» (л. 53), «Марш» (л. 57), «Слонка» (в конце каждого действия). Обе рукописи в целом идентичны публику­
емому тексту, но имеют значительные сокращения. «Суфлерский» экземп­
ляр, по-видимому, соотносился с «режиссерским», т. к. в нем чернилами
вычеркнуты те места, которые уже отсутствуют в беловой рукописи для по­
становщика. Похоже, сокращения производились и во время постановки
драмы на сцене придворного российского театра (эти куски текста вычерк­
нуты карандашом). Сокращения текста привели к незначительным передел­
кам реплик персонажей.
Пьеса явилась вольным переводом одной из немецких драм. Текст ее пред­
варяется фразой: «Содержание взято из немецкой драмы». В работах био­
графов и театроведов встречаются две версии: в качестве первоисточника
называется драма Г.-Ф. Мёллера «Der Graf von Waltron oder Die Subordina­
tion», либо драма Коцебу «Граф Вальтрон». Первое предположение зафикси­
ровано Ельницкой (T. 1. С. 444). Второе принадлежит С. Т. Аксакову (Т. 2.
С. 120), поддерживается Машинским в примечании к соответствующему
месту «Воспоминаний» писателя (С. 478), повторяется Кулаковой (С. 58) и
другими исследователями творчества Плавильщикова.
Все, писавшие о Плавильщикове-драматурге, отмечали заказной характер
данной пьесы, ее неестественность, слишком очевидную неправдоподоб­
— 572 —


ность сюжетных ситуаций, ходульность персонажей и чрезмерный ее ме­
лодраматизм. С другой стороны, изображая идиллические отношения меж­
ду военным начальством и подчиненными, вкладывая в уста героев не речи,
а лозунги, сделав главного героя не живым человеком, а рупором идей,
Плавильщиков прямо и четко проводил параллель между изображенной
им «правильной» иерархией в военной сфере с идеальными отношениями
в иерархии государственной и без полутонов, плакатно, утрированно про­
водил идею целесообразности и необходимости для государства благород­
ного, добродетельного, мудрого и в справедливости своей жесткого прави­
теля, подчиняющегося законам и требующего того же от всех подданных.
Интересно, что образ идеального начальника, представленный в монологе
Адъютанта, обращенного к полковнику, строится на коротких предложе­
ниях, напоминающих казенный язык приказов или объявлений официаль­
ной благодарности: «Ваша строгая ревность к службе, соединенная с чело­
веколюбием, приобрела вам от всего полку и от всей армии всеобщую
любовь. Вас почитают как правосудного начальника и милостивого отца.
Вы одною ласкою могли успеть во всем больше, нежели другие жестокостию. Участь рядовых солдат сделалась приятною от вашего начальства.
Офицеры, побуждаемые вашим примером, храня точный порядок под­
чинения, находят важность своего чина в том, чтобы любить своих подчи­
ненных: а они с радостию исполняют свою обязанность к долгу службы»
{Соч. 1816. Ч. 3. С. 21).
По наблюдению Беркова, «в первые три четверти XVIII века в русской ли­
тературе не делалось различия между понятиями “государь” и “отечество”»,
и только Фонвизин развел их {Берков 1977. С. 234). В «Недоросле» Милон
говорит об «истинно неустрашимом военачальнике»: «Он с холодною кро­
вью усматривает все степени опасности, принимает нужные меры, славу
свою предпочитает жизни; но что всего более — он для пользы и славы
отечества не устрашается забыть свою собственную славу» (д. 4, явл. 6).
Плавильщиков в «Графе Вальтроне» вроде бы идет прямо за этой фор­
мулировкой, кроме одного: в отличие от Фонвизина, он остается на тра­
диционной точке зрения, предельно четко сформулированной князем
Μ. Μ. Щербатовым: «государь и отечество, по-моему, едино есть» {Берков
1977. С. 234).
В пьесе заметно проявились две ипостаси Плавильщикова — драматурга и
теоретика, с одной стороны, и актера, с другой. Тема, идея, структура траге­
дии обдуманы и реализованы драматургом; языковая стилистика с сильным
мелодраматическим компонентом во многом обусловлена актерской прак­
тикой и актерскими пристрастиями Плавильщикова, который с успехом иг­
рал в пьесах модного в ту пору Коцебу и других западно-европейских дра­
матургов, пишущих в жанре «слезной» (мещанской) драмы.
Представленная в первый раз в Москве на Петровском театре 11 февраля
1796 г., драма ставилась изредка на протяжении 30 лет. Последняя поста­
новка состоялась в Москве 13 ноября 1829 г., в Петербурге — 8 июля 1823 г.
Всего Ельницкой зафиксирована 31 постановка с 1796 по 1829 гг. (T. 1. С. 444;
Т. 2. С. 467; Т. 3. С. 237).
20 Зак. 4334

— 573 —


Первые спектакли «Графа Вальтрона» проходили при большом стечении пуб­
лики, чему в немалой степени способствовало одобрение пьесы Павлом I и
игра в ней любимца петербургской публики — Алексея Яковлева. Как пишет
К. Ф. Куликова, «громкие рукоплескания раздавались по окончании каждо­
го действия. Слухи о «Графе Вальтроне» разносились по городу. Все стреми­
лись попасть на его представления. Яковлев в нем был так статен, так муже­
ственно красив, с такой пылкостью произносил монологи... Наружность его
не портил даже уродливый прусский мундир. Слава сопутствовала актеру и
в этой ничтожной пьесе. Не случайно одним из лучших изображений Яков­
лева считается писанный маслом и неоднократно воспроизводимый в гра­
вюрах его портрет в роли Вальтрона» [Куликова К. Ф. Алексей Яковлев.
Л., 1977. С. 58).

С. 161 Толпа спагов — выдуманные враги.
С. 192 Не задли — не продли.

Ленса, или Дикие в Америке
Драма в двух действиях с хорами и балетами. Написана в 1799 г. Музыка
К. Поцци.
Изд.: Соч. 1816. Ч. 3. С. 87-132. Печатается по этому изданию.
Испол.: Μ., 1799, дек. 19; 1803, ноябрь 30.

Ельницкая (Т. 2. С. 487) и Кукушкина (см.: Словарь русских писателей
XVIII века. Вып. 2. СПб., 1999. С. 441) относят пьесу к жанру лирической
трагедии. В ИРДТ приводится следующий вариант жанрового определения
пьесы: «Лирическая трагедия в 2-х д. П. А. Плавильщикова, с хорами и ба­
летами диких американцев» [Елъницкая. Т. 2. С. 487).
Не имевшая успеха драма Плавильщикова (исполнялась всего два раза; при
жизни автора не была напечатана) представляет собой немалый интерес и с
точки зрения эволюции взглядов самого Плавильщикова на произведения,
предназначенные для театра, и с точки зрения развития и состояния к концу
XVIII в. театрального и литературного искусства с его явными и подспудны­
ми течениями, спорами, соперничеством авторов, различным отношением к
популярным и актуальным темам, сюжетам, проблемам, к сценическому
языку драматургии.
Драма Плавильщикова должна быть поставлена в единую цепочку театраль­
но-драматургических акций, начало которой (на русской почве) — трагедия
Вольтера «Альзира, или Американцы» в переводе П. Μ. Карабанова, издан­
ная в 1786 г. Одним из первых откликов на этот перевод и собственно воль­
теровскую трагедию была комическая опера «Американцы», либретто кото­
рой (или словами издателя ее — А. И. Клушина, «основание оперы») написал
И. А. Крылов (сохранилась партитура 1788 г. с позднейшей правкой Крыло­
ва и редакция Клушина для издания 1800 г.). Заметным звеном в этой цепоч­
ке является драма Плавильщикова. Отчасти примыкает к этой группе про­
изведений и трагедия Николева «Сорена и Замир». С новой силой интерес к
— 574 —


«американской теме» проявился в эпоху романтизма и господства сентименталистского направления. К примеру, в «Вестнике Европы» (1807, Nq 2) печа­
талась повесть Ричардсона «Индейцы».
Просветители XVIII в. много внимания уделяли проблеме сопоставления,
столкновения культуры, нравов, традиций «диких народов» с цивилизацией
европейцев. Проблема рассматривалась в основном в двух аспектах: 1) жес­
токость европейцев, покорявших туземное население, стоявшее на низкой
ступени развития; 2) чистота, наивность, высокие душевные качества «детей
природы» по сравнению с развращенным, лживым миром «детей цивилиза­
ции». Ж.-Ж. Руссо прямо ставил неразвращенных цивилизацией индейцев
Америки в пример европейцам.
Как пишет Киселева, «по существу, “Американцы” Крылова — это своеоб­
разное травести “Альзиры”» Вольтера, и «борьба между чувством и долгом,
наперекор классицистской трагедии» решена Крыловым «в пользу чувства»
{Киселева. С. XV), которым в равной мере и одинаковом качестве наделены
как «цивилизованные» христиане-испанцы, так и «дикие» язычники-амери­
канцы. Пьеса Крылова, отчасти переходя в пародию, замешана на иронии,
которой обусловлена и предельная условность персонажей и места действия,
и финал комедии, вообще говоря, разрушающий руссоистскую идею об ис­
конной приверженности дикарей к свободе и неприятии ими благ цивилиза­
ции: герои-американцы легко меняют «дикую» свою родину на «развратную
блудницу» Европу, переселяясь в Испанию.
В противовес сложной и серьезной (в подтексте во всяком случае), при внеш­
ней шутливости и несерьезности, опере Крылова, драма Плавильщикова
предстает предельно простой и однозначной. Она в чем-то сродни поздней­
шему «жестокому» романсу и лубочным душераздирающим повествовани­
ям с эффектными страхами, ужасами, страстями, экзотикой диких нравов,
которым всегда противостоят благородство, решительность, бесстрашие
положительных героев. Правда, в отличие от них драма имеет благополуч­
ный финал.
Интересно, что и у Крылова, и у Плавильщикова имеются аллюзии с «Дон
Кихотом» Сервантеса. У Крылова, по верному замечанию Киселевой, это
образ шута Фолета — своеобразная «игровая перекличка» с Санчо Пансой,
лежащая на поверхности, легко обнаруживаемая начитанным зрителем-чи­
тателем. У Плавильщикова это сцена нападения на лагерь апохезов горстки
англичан ради спасения Ленсы, приуроченная к самому напряженному мо­
менту, когда Ленса уже возведена на жертвенный костер, что невольно вос­
крешает в памяти отнюдь не главный, но чрезвычайно красноречивый эпи­
зод из романа Сервантеса, где рассказывается о разыгрывании в присутствии
Дон Кихота в кукольном театре дона Педро средневекового народного пред­
ставления о спасении из маврского плена благородным рыцарем доном Гайферосом своей возлюбленной. Немудреное, динамичное, полное драматиз­
ма и «чистой театральности» кукольное действо, как мы помним, так увлекло
Дох Кихота, что он, перестав понимать разницу между театральным пред­
ставлением и реальностью, сам бросился спасать героиню и разгромил весь
кукольный театрик, едва не лишив жизни кукловода.
— 575 —


«Ленса», как уже было сказано, отразила и эволюцию взглядов Плавилыци­
кова на театр как кафедру и зрелище. Семнадцать лет назад, в журнале
«Утра» молодой драматург категорически отрицал возможность включения
музыки и танцев в драматическое (тем более серьезное) произведение. Пер­
вое отступление в пользу русской народной песни и пляски он допустил в
«Бобыле». Но еще долго придерживался высказанной когда-то им мысли о
ненужности и вредности для отечественного искусства насаждаемых приез­
жими иноземцами опер и балетов. Балеты, писал Плавильщиков, «никогда
не трогали моего сердца, поколику все их достоинство состоит в чистоте и
проворстве ног и в прекрасном телодвижении танцующих лиц. Сие немое
действие пленяет нас искусством и есть совершенная картина, которая одна­
ко ж ни вблизи, ни вдали не может зрения нашего обмануть и показаться
истинным событием» («Утра», 1782, август). Опера, которую Плавильщиков
традиционно рассматривал прежде всего как жанр драматического театра,
с его позиции, не должна быть перенасыщена музыкой («Есть такие удаль­
цы, которые слишком на полчаса пускают трели» — возмущался он в сатире
на итальянскую оперу и чрезмерное увлечение ею в обеих столицах, напеча­
танной в ноябрьском номере «Зрителя» за 1792 г.). И вот в «Ленсе», вопреки
собственным теоретическим и эстетическим установкам, драматург включа­
ет хоры и балеты, причем вовсе не русские, а воспроизводящие в его глазах
специфику «диких» песен и плясок кровожадных язычников-индейцев. Ак­
тер, постановщик, художник-экспериментатор вновь побеждают в Плавильщикове строгого теоретика и дидаскала (как в те времена называли учите­
ля, наставника).

Ермак., покоритель Сибири
Трагедия в 5 действиях. Написана в 1803 г.
Публ.: Μ., 1806; Μ.: Университет, тип., 1809; Соч. 1816. Ч. 1. С. 119-199.
Печатается по тексту этого издания.
Испол.: СПб., 1804, май 10, 24; Μ., 1804, янв. 18, 31, март 3; 1811, дек. 18.
Текст изд. 1816 г. мало отличается от изд. 1806 г. В первом московском
издании особенно наглядна пунктуация, рассчитанная на декламацию или
отражающая ее, ибо знаки препинания стоят именно там, где следует делать
паузы, причем характер паузы определяется тире или многоточием. В изд.
1816 г. пунктуация приведена в соответствие с тогдашними нормами грам­
матики. Изменения в тексте минимальные, видимо, связанные со сценичес­
кой жизнью пьесы (вместо «Нет, этого мало!» — «Нет, мало этого!»; вместо
«благодари судьбу» — «благослови судьбу» и т. п.). В изд. 1816 г. сняты неко­
торые фразы, явно лишние, повторявшие, дублирующие предшествовавшие.
В Соч. 1816 тексту трагедии предшествует посвящение Александру I (отсут­
ствовавшее в первом издании) и портрет Ермака в латах с подписью: «Ермо­
лай Тимофеевич, покоритель Сибири, известный под именем Ермака. В Си­
бирь вступил в 1579 году, жизнь кончил с 5 на 6 число августа 1584 года,
утонув в реке Иртыше от тяжести бывшей на нем кольчуги».
— 576 —


Данное произведение представляет особый интерес практически полным соот­
ветствием его тем взглядам на трагедию, какие были высказаны Плавилыциковым в статье «Театр» и которые явились итогом многолетних его исканий и
раздумий относительно ключевого для драматургии XVIII века жанра траге­
дии. Прежде всего Плавильщиков здесь «полностью отошел от классицисти­
ческого канона, создав на историческом материале новый вид драмы, тяготе­
ющей по своим художественным принципам к романтической драматургии»
(ИРД. T. 1. С. 606). Во-вторых, это идеализация образа Ермака, которую дра­
матург объяснял следующим образом: «На позорище всякое состояние и вся­
кое свойство является выше себя, не выходя однако ж из своего круга, дабы
весь нравственный смысл извлекать из него было можно». Наконец, в «Ерма­
ке» нарушены единства и проявлена большая забота о зрелищности.
Исследователи называют несколько возможных источников трагедии Плавилыцикова. Кулакова (С. 64) считает, что Плавильщиков воспользовался
«Описанием Сибирского царства» Г. Ф. Миллера и народными исторически­
ми песнями. Стенник (1982. С. 106-108) говорит о явных следах «воздей­
ствия знаменитой трагедии Ф. Шиллера “Разбойники”». Усматривали в «Ер­
маке» и повторение ситуации «Хорева» Сумарокова.
Из рецензий (немногочисленных) следует отметить одну: Дм. Ив. [Иванов Дм.]
Замечания на трагедию «Ермак» (письмо к издателю) //Вестник Европы. 1807.
Ne 5. С. 46-54. Рецензент, «отдавая полную справедливость дарованиям и
трудолюбию господина автора», позволяет себе сделать некоторые замеча­
ния. Он удивлен и раздражен, что в качестве героя отечественной истории
выбран разбойник Ермак, который к тому же объясняет вступление на путь
разбойничества исключительно желанием послужить отечеству: «Прекрас­
ная нравственность! Из любви к отечеству сделаться злодеем!» (С. 49). «Не
странная ли мысль представить нам Ермака образцом честности и великоду­
шия? Не странная ли мысль в исторической трагедии тронуть нас небыли­
цею?» (С. 49). Наибольшее осуждение вызывает поведение Кучума и Ерма­
ка, «превосходящее меру всякого вероятия» (С. 50). Оба, и Плавильщиков, и
автор рецензии, выступают за «естественность», за «правду», но наполняют
эти понятия разным содержанием. Если сцены «с привидением» (тень жены
Кучума) и проваливающейся гробницей кажутся Плавилыцикову вполне
уместными и естественными в трагедии, где господствуют сильные страсти
и сильные герои, то Дм. Иванову это не просто не нравится, он категоричес­
ки отрицает волшебства и привидения в исторической трагедии (С. 51).
На первой странице пьесы изд. 1806 г. сообщается: «Представлена в первый
раз в Москве, на Петровском театре, 1803 года февраля 13 дня». Ельницкой
(Т. 2. С. 474) этот спектакль не отмечен. Роли в нем распределялись следую­
щим образом: Кучум — Колпаков, Ирта — Караневичева, Ермак — Плавиль­
щиков, Грубей — Федотов, Согдай — Жебелев, Хорунжий — Николаев, Ка­
зак — Медведев, Нарсим — Мочалов.
«Ермак» не закрепился на сцене русских театров: в 1804 г. он шел только
дважды в Петербурге (10 и 24 мая) и три раза в Москве (18 и 31 января,
3 марта), и через несколько лет, в 1811 г., один раз (18 дек.) на сцене Театра
Медокса.

— 577 —


Плавильщиков поставил трагедию в Казани, в 1805-1806 гг. она игралась
там несколько раз, но, по словам Аксакова, не имела «никакого достоинства
и успеха». Видимо, так думал не один Аксаков, поскольку он приводит к
этой своей оценке сноску: «Какой-то проказник написал крупными буквами
углем на главном театральном подъезде:
Пиеса Ермака
Не стоит пятака.

Эта глупая острота, говорят, сильно оскорбила Плавилыцикова» (Акса­
ков. С. 131).
В Петербурге трагедия игралась во время гастролей московской труппы.
Роль Ирты исполняла молодая Е. Семенова, причем, по свидетельству Ка­
ратыгина, роль эту «она приготовляла при содействии самого автора» (Ка­
ратыгин П. А. Записки. T. 1. Л., 1929. С. 187). Успеха ни пьеса, ни Семено­
ва не имели.

С. 247 Не исторгай скипетра из рук его — не лишай царской власти, ибо ски­
петр — символ и знак государя, монарха.

Исправление, или Добрые родственники
Комедия в 3 действиях.
Печатается впервые по рукописи, хранящейся в СПб ТБ. Шифр — I.XIX.2.82.
Испол.: СПб., 1785.

Рукопись представляет собой небольшую тетрадку в твердой обложке с пол­
ным текстом комедии, переписанным набело. В двух местах имеются вычерк­
нутые куски: Д. 1, явл. 8 — зачеркнуто продолжение фразы Камердинера «Да
знает ли она, что ежели бы барин мой удостоил любви своей кого из знатных
госпож, так бы всякая от радости из первых госпож в государстве, так бы всякая
от радости... пятьсот... молебнов отвела», видимо, являющееся вариантом реп­
лики. Д. 3, явл. 7 — в завершающем явление монологе Пламена вычеркнут
кусок от слов «Как!., я мог подумать <...>» до «<...> в едином вам повинове­
нии». В финале комедии окончание реплики Пламена «Родитель мой! Ты, ко­
торый лишал меня <...> вам, вам я буду обязан полезными правилами в жизни.

Вы, предвидя совершенную мою погибель, дали мне почувствовать всю ее тяжесть
и тем самым ее от меня удалили... Чрезмерная моя благодарность...» и последу­
ющая фраза Постана «Я исполнил долг истинного родственника, будь сын
отечества... вот твоя благодарность», похоже, пропущенные при копировании,
написаны на отдельном листочке, приклеенном к странице.
Первая комедия Плавилыцикова, хотя внешне имеет вполне законченный
вид, производит впечатление незавершенной или, что точнее, написанной
рукой неопытного, начинающего драматурга. Не все сюжетные линии в
ней завершены или вовремя обозначены. Так, далеко не сразу выясняется,
что Пламен — азартный игрок. Если это специальный прием, долженству­
ющий заинтриговать зрителя странным поведением Постана и Драгимы,

— 578 —


направить его, так сказать, по ложному следу, то этот ход предполагает
эффектное открытие истинной причины, что Плавильщикову не удалось
сделать. Вообще тема азартной игры все время остается на периферии,
хотя она явилась причиной «опыта», поставленного над Пламеном Постаном и Драгимой, и, стало быть, главной пружиной действия, составляюще­
го сюжет комедии.
По сути, только намечена линия ухаживания двух слуг за Анисьей. Камер­
динер графа Сладоблеска пообещал купить ей наряды, и граф дает ему деньги
на подарок и на женитьбу. Но это ничем не завершается, также и попытка
Ивана поухаживать за Анисьей не имеет продолжения. Вопреки правилам
классической комедии, Иван не вознаграждается за верность хозяину и за­
боту о нем, Постан — за «умную» выучку Пламена. Действительно разрабо­
танными оказываются только линии, напрямую связанные с главными геро­
ями, все второстепенные ходы не завершены. Конец комедии вообще скомкан
и скорее представляет собой схему, канву, чем полноценный финал.
П. Н. Берков уделяет первой комедии Плавильщикова достаточно внима­
ния. Несмотря на то, что в пьесе заметно влияние эстетики классицизма
(«говорящие» имена, плоскостное, однолинейное построение образов, «вы­
ражающих только одну какую-нибудь черту человеческого характера»), это
«типичная слезная комедия», представляющая «характерное звено в разви­
тии русской “слезной драмы” и в формировании сентименталистского на­
правления» [Берков 1977. С. 316).
Комедия написана не без влияния пьесы П. С. Батурина «Игроки», имевшей
большой успех на сцене Вольного (Публичного) российского театра, содер­
жащегося И. А. Дмитревским и К. Книппером. Премьера спектакля состоя­
лась 26 дек. 1782 г., а за три месяца до того, 9 сент., была осуществлена на
той же сцене первая постановка «Недоросля», где Плавильщиков выступал,
в роли Правдина. Вполне вероятно, что начало репетиций над «Игроком»
совпало с концом репетиционного периода «Недоросля» и Плавильщиков
познакомился с пьесой Батурина задолго до премьерного спектакля. Как бы
там ни было, но перекличек «Исправления» с «Игроками» немало, начиная с
использования сговора как главного элемента интриги (у Батурина сговари­
ваются слуги и одурачивают глупого самонадеянного «картошного Патриар­
ха», сватавшегося к молодой героине; заметим, что комедия Батурина была
издана под названием «Сговор»; у Плавильщикова основу комедии состав­
ляет сговор Постана и Драгимы ради избавления Пламена от дурных увле­
чений и привычек); использования одного имени (Драгим у Батурина и Драгима у Правилыцикова); общего мотива получения слугами денег от
неудавшегося жениха (хотя драматурги по-разному реализуют этот мотив) и
т. д. Самое же главное — это объединяющая оба произведения тема азарт­
ной игры в карты, которая во времена Екатерины II стала буквально бичом
дворянского общества. Возможно, успех комедии Батурина подтолкнул Пла­
вильщикова к той же теме, тем более что она, во-первых, волновала его как
человека и гражданина, во-вторых, давала возможность «воспитывать» и
«поучать» общество, что Плавильщиков считал одной из главных задач дра­
матурга. На зримом, потому с точки зрения Плавильщикова, действенном

— 579 —


примере героев комедии можно было воочию показать вред, пагубность азарт­
ных игр, а также ввести любовную тему, которая должна была воздейство­
вать на чувства зрителя, растрогать публику, сделать сюжет не просто по­
учительным, но занимательным.
Тема азартной игры и игрока имела в России давнюю традицию, становясь
объектом внимания писателей задолго до Плавильщикова и после него (см.
об этом: Берков Ί977. С. 282). Идея «страсть благородная побеждает страсть
пагубную», воплощенная средствами жанра комедии, могла быть подсказа­
на Плавилыцикову знаменитой комедией В. И. Лукина «Мот, любовию ис­
правленный» (1765), где также господствовал нравоучительно-назидатель­
ный тон и важное место отводилось чувствительным сценам, борьбе чувства
и нравственного долга.

С. 283 Она и любви вашей челом бьет — народное выражение «бить челом»
(благодарить, просить с поклоном, ходатайствовать) употреблено
здесь в ироническом, прямо противоположном смысле.
С. 285 Взял на тебя сыскную и хочет засадить тебя в Магистрат — «сыск­
ная» — письменная повестка о явке к суду; Магистрат в XVIII в. —
выборное городское управление, ведавшее судебно-администра­
тивными и податными делами города.
С. 288 Я нахохлюсь перед Анисьей — приосанюсь, покрасуюсь; от «взбить хо­
хол», что в XVIII в. означало «сделать модную прическу»; ср.: «ту­
пейный художник» (от фр. тупей — взбитый хохол на голове) — па­
рикмахер, мастер делать модную высокую прическу.
С. 289 Какая-нибудь подуруша, которая трех перечесть не умеет — дурочка,
не умеющая считать до трех.
С. 291 Он не из тех, кому бы можно было нос приклеить — т. е. обмануть,
«оставить с носом», одурачить.
С. 292 Барыня отпускала меня вчерасъ гулять в Летний сад — традиционное в
Петербурге место прогулок, куда допускались все, одетые «в прилич­
ное платье» (ср.: пушкинские строки из «Евгения Онегина» о Monsieur
l’Abbé, который воспитанника своего «в Летний сад гулять водил»).
С. 293 За добра ума — подобру-поздорову.
Комардин — исковерканное камердинер.
С. 319 Делало тебя... презрительным — т. е. презираемым.

Мельник и Сбитенщик — соперники
Комедия с музыкой в 1 действии. Написана в 1789 г.
Публ.: СПб., 1793, тип. И. Крылов стоварыщи; СПб., 1815 (изд. 2-е); Соч. 1816.
Т. 3. С. 133-171. Печатается по тексту последнего прижизненного издания.
Первые испол.: СПб., 1789; Μ., 1793, дек. 26.
Комедию Плавильщикова невозможно воспринимать и оценивать вне
контекста театральной жизни 1770-1780-х гг., когда формировался новый
жанр — русская комическая опера. Первым значительным произведением в
— 580 —


этом жанре явилась «Анюта» Μ. Попова (первое испол. — 1772 г.). Востор­
женно принятая, она предопределила настоящее увлечение российских ав­
торов (драматургов, композиторов) комической оперой, бурный расцвет ее
и постоянное присутствие на русской сцене.
В 1789 г. в Петербурге трижды игралась комическая опера Я. Княжнина
«Сбитенщик» (муз. Бюлана), получившая через 6 лет после написания и спу­
стя 5 лет после первого пробного спектакля признание у широкой публики и
вскоре сравнявшаяся в популярности с комической оперой Аблесимова (муз.
Е. И. Фомина) «Мельник — колдун, обманщик и сват» (поставлена в 1779 г.),
не сходившей со сцены уже 10 лет. «Комедия с музыкой» Плавилыцикова —
своеобразный отклик на соперничество двух комических опер. В обраще­
нии к популярным драматическим произведениям и использовании их в но­
вых представлениях Плавильщиков не был одинок: продолжением «Сбитен­
щика» Княжнина явилась «Свадьба господина Болдырева» В. А. Левшина
(1793); на сюжет, близкий опере Аблесимова, созданы комические оперы
«Изобличенный колдун, или За безделку ссора» (1780), «Колдун, ворожея и
сваха» (Юкин, 1789), балет Огюста «Мельник» (1810) и др. Однако Плавиль­
щиков в этом ряду подражателей оказался самым оригинальным. Он пере­
нес соперничество комических опер на соперничество их центральных пер­
сонажей, которых столкнул в своей комедии в ситуации сватовства, и в духе
легкой безобидной шутки обвел их вокруг носа, отдав свою героиню третье­
му претенденту — крестьянину.
Успех одноактной комедии Плавилыцикова объясняется несколькими при­
чинами: 1) популярностью двух заглавных героев, умелыми отсылками к
текстам Княжнина и Аблесимова при помощи явных и скрытых цитат, на­
меков и обыгрывания определенных ситуаций; 2) тем, что это был «первый
образец комедии из крестьянского быта, изображение которого на сцене до
сего времени можно было встретить лишь в комических операх» [Кулакова.
С. 72); 3) удачным обращением к живой разговорной речи, заменившей ло­
маный псевдонародный язык, каким наделялись простонародные персона­
жи у предшествующих драматургов.
Выбрав в качестве главных действующих лиц героев двух популярных опер,
Плавильщиков не только развлекал зрителя, продолжая сценическую био­
графию полюбившихся персонажей, но — и это особенно важно — по-своему
защищал произведения Княжнина и Аблесимова, которые, хотя и имели
успех, систематически подвергались нападкам, и не только со стороны рев­
нителей строгой, «благопристойной» драматургии. Например, широкое хож­
дение имела сатира «Ода похвальная автору “Мельника”, сочиненная в Туле
в 1781 г.», по-видимому, принадлежащая перу сатирика князя Д. П. Горчако­
ва (Ежегодник ИРАН. 1979. С. 133). «Очень худой комической оперой» на­
звал «Мельника» Аблесимова Μ. Н. Муравьев. Η. П. Николев сознательно
противоставлял свою комическую оперу «Розанна и Любим» (1776) «Мель­
нику» Аблесимова. Плавильщиков же отдавал предпочтение именно Аблесимову: «Опера “Мельник”, сочинения г-на Аблесимова, с самого издания
его, столь много раз на всех театрах в России представляема была, что ни
одно подобное сочинение похвалиться тем не может. Покойный Яков Бори­

— 581 —


сович Княжнин написал оперу “Сбитенщик”, чтобы ею заменить “Мельника”;
и хотя “Сбитенщик” хорошо был на театре принят, однако ж “Мельника” не
уронил, и он остался навсегда в прежней славе своей и всегда с удовольстви­
ем смотрят его на театрах <...> Лица в «“Мельнике” естественны в действи­
ях своих и разговорах, но сквозь все искусство, с каковым опера “Сбитен­
щик” обработана, видно в ней заимствованное из иностранных сочинений».
Последнего, как известно, Плавильщиков не одобрял.
Комедия Плавилыцикова пользовалась большим успехом; на протяжении
трех десятков лет (с 1789 по 1822 г.) она ставилась на сценах Москвы и Пе­
тербурга около 50 раз (Ельницкая. T. 1. С. 451; Т. 2. С. 491). В предисловии к
комедии издатель (А. Плавильщиков) сообщал: «Сия малая комедия когда в
первый раз была играна на Эрмитажном театре, то столько понравилась Ека­
терине Второй, любившей и покровительствовавшей русскую словесность,
что с ряду четыре раза на оном была представлена, к неизъяснимому восхи­
щению сочинителя». По данным Т. А. Дынник, комедия ставилась на крепо­
стном театре А. Р. Воронцова в с. Андреевское Владимирской губ на рубеже
XVIII-XIX столетий. Комедия игралась также в крепостном театре, создан­
ном в 1815 г. в Орле гр. С. Μ. Каменским (ИРДТ. Т. 2. С. 421).
Откликов на комедию мало. Из первых — запись в «Журнале Дирекции им­
ператорских театров» от 20 февраля 1789 г.: «“Мельник и сбитенщик — со­
перники”, представляемая несколько раз на вольных театрах в пользу Ди­
рекции, была представлена троекратно в Эрмитаже, в присутствии ее
императорского величества, где в каждое представление принимаема была
с отменною похвалою и удовольствием и за сию пиесу, в поощрение, выдать
ему <Плавилыцикову. — А. Н.> сто рублей».

С. 327 Он великий колдун, ты салл знаешь — по народным представлениям,
мельник связан с нечистой силой, поэтому наделялся свойствами
колдуна. Это использовал в своей опере Аблесимов, позднее — Пуш­
кин в «Русалке».
С. 328 Я ей виски остучу — оттаскаю за волосы. Ср. выражение: «Одна осту­
да — виски отстукать», широко употребляемое в XVIII в.
В красный день — в лучшую пору.
С. 331 Они барские, а ты отставной служивый — Степан, главный герой ко­
мической оперы Княжнина, до того как стал сбитенщиком, отслу­
жил срок в солдатах.
С. 333 Я не приеду к тебе спрашивать, найдутся ли кони? — прямая отсылка к
опере Аблесимова: во 2 явл. 1 д. к Мельнику обращается Филимон,
потерявший коней: «Поворожи мне, найдутся ли мои кони».
С. 334 Меня не заставишь на месяц сллотретъ и тем не уверишь, что ты вели­
кий ворожища — Мельник Аблесимова по просьбе Анюты помогает
ей «видеть суженого», глядя на месяц (д. 2, явл. 7).

Когда я умел обмануть старого воробья на мякине. <...> уверил еще и
полицейских... — Пересказ роли Степана в опере Княжнина.
Мельник <...> как прослыл у всех цыганом, так и черт ему не брат —
отсылка к тексту Аблесимова (д. 1, явл. 1).

— 582 —


С. 334 Пусть кто хочет тебе верит, что у тебя черт в твоих вожжах — ср. у
Аблесимова: «Мельник. <...> Нам, ворожеям <...> когда ни захотим,
всегда святки: черт-от ведь в наших вожжах, и мы, когда хотим,
тогда и погоняем» (д. 2, явл. 7).
Меня чертолл-то не испугаешь, я ведь был солдат — по народным пред­
ставлениям, солдат умнее и хитрее черта (см. многочисленные сказ­
ки, где солдат дурачит и побеждает черта).

Я поллирил вздору бабу с ллужиколл., бабу-крестьянку, которая на дворян­
стве с улл.а сошла — отсылка к роли Мельника в опере Аблесимова.
С. 335 На свадьбах в передний угол сажали <...> Я на своел1 роду не одну свадь­
бу слоллал — по поверьям крестьян, мельник, будучи колдуном, мог
«сглазить», «сломать» свадьбу, если его не уважили и не пригласи­
ли почетным гостем; место почетного гостя — в переднем углу, под
иконами.
С. 338 «Счастье строит все на свете, Без него куда суллом» — ария Степана из
«Сбитенщика» Княжнина (д. 3, явл. 2).
«Уж как шел старик со старухой из лесочку...» — песня Мельника из
оперы Аблесимова (д. 3, явл. последнее).
Тяпнелл талл. винца крючок — крючок — чарка с ручкой в виде крючка;
в питейных заведениях такие чарки вешались на край ендовы — ог­
ромной посудины, наполненной вином, и каждый заплативший по­
ложенное зачерпывал крючком из общей посудины, выпив свою пор­
цию, вешал крючок на место.

Сговор Кутейкина
Комедия в 1 действии. Написана в 1789 г.
Публ.: СПб., 1799; СПб., 1821 (2-е изд.); Соч. 1816. Ч. 3. С. 172-203. Печата­
ется по тексту издания 1799 г.
Испол.: Μ., 1800, дек. 17; СПб., 1789, окт. 15; 1807, май 31.
В СПб ТБ имеется экземпляр издания 1799 г. с пометами цензора И. О. Тимковского (I. 21.1.28). На титульном листе его рукой написано: «Представлять
на театре позволено. 1807. Генв. 26». Все страницы этого экзепляра завизи­
рованы фразой «Просмотрено цензором Тимковским».
В текст 1816 г. по сравнению с 1799 г. внесены следующие изменения: Преслеп назван Власом Трифоновичем, причем уже в списке действующих лиц
точно обозначена социальная среда: «Влас Трифонович — купец торопчанин», т. е. из Торопца; Пимен, «офицер и любовник Парасковьи», переве­
ден в ту же купеческую среду и назван «Ераст Савельевич, купеческий
сын»; отец его — Неох в варианте 1816 г. только упоминается, но на сцену
не выходит и исключен из списка действующих лиц. Параша учится в Пи­
тере — «там она научилась болтать по-французски» (1799), в изд. 1816 г.
Петербург не назван, вместо французского языка — «научилась какой-то
грамматике да ергафии да всякому вздору», т. е. фраза подготавливает к
сцене экзамена, где Кутейкин будет экзаменовать ее как раз по грамматике

— 583 —


и географии. Выпущены эпизоды с заснувшим отцом Пимена = Эраста, в
изд. 1799 г. преследующие цель насмешить зрителя (временами просыпаясь,
он говорит все невпопад).
Одноактная комедия Плавилыцикова создана под непосредственным влияни­
ем «Недоросля» Фонвизина, в котором Плавильщиков выступал в роли Прав­
дина, начиная с первой постановки 1782 г. Пьеса Плавилыцикова — не един­
ственное «продолжение» фонвизиновской комедии. Сам Фонвизин переселил
своих героев в журнал «Друг честных людей, или Стародум», представляя их
сотрудниками журнала; Еремеевна-сваха попала в пьесу А. Д. Копиева «Обра­
щенный Мизантроп, или Лебедянская ярмонка» (1794). Действие пьесы Пла­
вилыцикова является как бы продолжением жизни четырех персонажей фон­
визиновской комедии: Еремеевны, Кутейкина, Цифиркина и Скотинина,
персонажей, как справедливо отмечалось, не столько идейных, сколько быто­
вых, «лишенных политического содержания» {Берков 1977. С. 251).
Видимо, пытаясь более приблизить комедию к жизни, Плавильщиков конк­
ретизирует обстановку, перенеся действие в хорошо известную ему купечес­
кую среду, для которой, с точки зрения драматурга, проблема образования
(настоящей образованности) стояла очень остро.
Наличие общих действующих лиц мало сближает произведение Плавильщикова с комедией Фонвизина: Плавильщиков, хотя и не изменил в целом
психологического облика фонвизиновских персонажей (только Еремеевна
стала более бойкой, т. к. выступает теперь в роли опытной свахи), но поста­
вил их в такую ситуацию, которая не способствует развитию или поддержа­
нию высокого сатирического, обличительного настроя «Недоросля». Это даже
не комедия, а «нравоописательные сцены из купеческого провинциального
быта с легким оттенком сатиры» {ИРД. 1. С. 151). Собственно, вся критика
нравов сведена к осуждению невежества учителей типа Кутейкина: экзамен,
который он устраивает Прасковье — зеркальное отражение экзамена Митро­
фанушки, где невеждой оказывается сам учитель, следующий принципу
бывшего своего ученика: «не хочу учиться, а хочу жениться» и терпящий на
этом поприще поражение. Косвенно, через Кутейкина, получают характери­
стику и все «взрослые» («отцы»), от которых «дети» выгодно отличаются,
что является, по мысли Плавилыцикова, залогом успеха в будущем процве­
тании купеческого сословия и торговли в целом.

С. 342 Бусурман, который пьет табак да волосы корчит — многие люди еще в
конце XVIII в. придерживались старинных воззрений, считая табак
сатанинским, «нерусским» зельем и осуждали употребление его; в
XVIII в. табак не курили, но жевали, нюхали и пили из него настой.
Мода завивать («корчить») волосы тоже связывалась в патриархаль­
ном сознании с дурным влиянием европейских «басурман».
В Сибирь на Кяхту — слобода Кяхта основана в 1727 году в Бурятии
как центр торговли с Китаем.
С. 344 Преслеп. <...> плюнь на нее <...> она у меня баба вздорная. Ереллеевна.
Ин будь по-твоему. По мне светил бы месяц — в русской традиционной
(фольклорной) символике «месяц» — хозяин в дому.

— 584 —


С. 348 Жениха-mo из десятка не выкинешь — хороший, завидный жених, один
из первых в списке возможных претендентов.
С. 350 Невеста-то вострой набойки — умная, бойкая, не даст себя в обиду.
С. 351 Либо пой, либо с маху дам туза — «дать кому туза» — ударить ку­
лаком.
«Полюбя тебя, смущаюся...» — стихи Μ. И. Попова, знаменитого
поэта-песенника второй пол. XVIII в., чьи песни были особенно по­
пулярны в 1790-е гг. Интересно, что Попов учился в Московском
университете и одно время был актером придворного театра в Пе­
тербурге.
С. 352 Совестный суд — губернский суд в России в 1775-1862 гг. Рассматри­
вал гражданские дела в порядке примирительной процедуры, а так­
же некоторые уголовные дела (напр., малолетних).
Девки всегда на сговоре плачут — в русской традиционной свадьбе не­
веста обязана была плакать в течение всего довенечного периода,
чтоб потом, «за мужем», не плакать.
С. 353 Магистрат — см. примеч. к с. 285.

Бобыль
Комедия в 5 действиях. Написана в 1790 г.
Публ.: СПб., 1792 (тип. И. Крылов со товарыщи); СПб., 1815 (тип. В. Плавильщикова); Соч. 18Ί6. Ч. 2. С. 121-256. Печатается по тексту этого издания.
Первое испол.: СПб., 1790, апр. 7, 8, окт. 20, нояб. 10, 12; Μ., 1793, май 19, 31,
авг. 16, 26, 30, сент. 8, окт. 19, нояб. 27.

Текст Соч. 1816, по сравнению с изд. 1792 г., выправлен в основном с точки
зрения орфографии и стиля: почти все окончания местоимений и прилага­
тельных м. р. ед. ч. им. п. на -ий заменены на -ой (такий — такой, барский —
барской, верченый — верченой и т. п.); вместо просторечных форм слов или
выражений даны более литературные (живучи у нас в селе — как жила у нас в
селе; милосливый — милостивой, попроворнее — поскорее, скида — скину и т. п.),
исправлены некоторые явные ошибки (боярком — барском).
«Бобыль» — вторая полновесная комедия Плавильщиков а, написанная через
пять лет после «Исправления». Действие в ней перенесено из дворянско-ме­
щанской среды в крестьянскую, которая изображена очень верно и художе­
ственно зрело. «Бобыль», определяемый как комедия, ближе «мещанской»
драме, где центральное место занимает традиционное для этого жанра «сра­
жение добродетелей» влюбленных, где соединены комическое и драмати­
ческое начала. На примере двух пар влюбленных (Матвей и Анюта, Честин
и Евгения) Плавильщиков доказывал, что «и господин, и крепостной это
люди, обладающие одними и теми же чувствами. И в этом отношении они
равны» (Козьмин. С. 110).
В комедии прослеживаются элементы пасторали, сентиментальные мотивы
(в отношениях Честина и Евгении), точно уловлены характерные черты де­
ревни конца XVIII столетия. Некоторая идеализация положительных типов
— 585 —


крестьян объясняется демократическими взглядами Плавильщикова, видев­
шего в крестьянах таких же людей с теми же чувствами, что и в других
социальных группах. Основной комической фигурой является Аксен, кото­
рый напоминает отчасти Митрофанушку, только глупость в нем доведена
«до идиотизма»; элемент драматизма присутствует в образе Матвея и в сва­
товстве Аксена к Анюте [Кулакова. С. 77).
В «Бобыле» зрителей и читателей привлекало достаточно правдивое изобра­
жение обыденной жизни, быта и нравов русской деревни со сложными отно­
шениями между людьми разного достатка, разных поколений (конфликт стар­
ших, «отцов» с младшими, «детьми»), различных морально-нравственных
принципов. Пьеса насыщена элементами подлинно этнографическими: сбор
земляники девушками, описание свадебного обряда, который обещает Исавна дочери, игра в бабки, песни и пляски в конце пьесы (см. об этом: Кула­
кова. С. 79-80).
Одним из главных достоинств комедии справедливо признается «исклю­
чительно интересный язык ее, изобилующей меткими, точными и образ­
ными словами и выражениями; в пьесе множество диалектных словечек и
фразеологических сочетаний, масса интересных пословиц...» [Берков 1977.
С. 320-321). Более того, здесь наблюдается удачное применение языковой
характеристики персонажей, в частности, дифференцированное употребле­
ние лексики, фразеологизмов, стилистических конструкций в речи разных
героев, принадлежащих разным социальным и возрастным группам. Хотя
это еще не индивидуализация речи персонажей, комедия Плавильщикова —
существенный шаг в этом направлении.
«Бобыль» интересен и тем, что Плавильщиков позволил себе ввести в коме­
дию (правда, лишь в финале) крестьянские песни и пляски, не указав ни
конкретные тексты, ни мелодии, ни тип танца и ограничившись (как это
часто делалось) следующей ремаркой: «Петь песню русскую одной Анюте
или обоим <т. е. Анюте и Матвею. — А. Н.>, как хотят играющие. Плясать
должно обоим». Данное обстоятельство — свидетельство изменений, произо­
шедших во взглядах драматурга на природу жанра и театральность пьес. На
заре своей творческой деятельности Плавильщиков отрицательно относил­
ся к включению музыки и танцев в ткань драматического произведения, не
считая это целесообразным. В статье «Рассуждение о зрелищах», помещен­
ной им на страницах августовского номера журнала «Утра» (1782), утверж­
далось: «Мусика всегда отвлекает зрителя от привязанности к завязке зре­
лища; да и самое изображение страсти тогда получает свою душу, когда
естественный тон его оживотворяет; а в мусике, как бы она близко не подхо­
дила к смыслу речей, всегда более видно искусство сочинителя и игрока,
нежели естественное выражение какого-нибудь чувствования», и в другом
месте: «Пение, перехитрив естество, ничего более не производит, как толь­
ко приятность для нашего уха» (С. 69-70). По-видимому, театральная прак­
тика и собственный актерский опыт заставили Плавильщикова отказаться
от столь категоричных и прямолинейных высказываний, изменить отноше­
ние к участию в спектаклях музыки и танцев. В статьях 1792, написанных
для журнала «Зритель» («Нечто о врожденном свойстве душ российских» и
— 586 —


«Театр»), Плавильщиков осторожно замечает: «и опера хорошо сделанная
имеет свою цену», и уже без всякого сомнения пишет о самобытности, цен­
ности российских народных (бытовых) песен, кои «не уступают в приятнос­
ти своей никаким на свете», и о том, что «пляски наши также по обстоятель­
ствам различны, и ни один на свете народ не имеет столь много изъясняющей
и почти говорящей пляски, как россияне» (С. 179). Основываясь на этом, он
и включает в финал «Бобыля» исполнение главными героями «коренной рос­
сийской музыки» в виде народной песни и пляски (см. подробнее об этом:
Музыкальный Петербург. Кн. 2. С. 372-373).
В Соч. 1816 на титульной странице, рядом с названием, указано: «Представ­
лена в первый раз придворными российскими актерами на Малом театре
апреля 7 дня 1790 года». Изд. 1792 г. содержит список действующих лиц с
первыми исполнителями:
Честин — Плавильщиков; Евгения — Софронова; Хватов — Шнидеров; Ани­
сья — А. Баранова; Влас, староста — Крутицкий; Исавна, жена его — Милев­
ская; Анюта, дочь их — К. Баранова; Парамон — Волков; Аксен, сын его —
Суслов; Матвей-бобыль — Петров.
«Бобыль» оказался самым долговечным произведением Плавильщикова, он
ставился до середины XIX в. Последнее представление зафиксировано в
Москве 27 февраля 1853 г. (Елъницкая. Т. 4. С. 295). Особенно часто играли
комедию в 1790-е годы.
В 1805-1806 гг. Плавильщиков ставил «Бобыля» в Казани, где спектакль,
по словам Аксакова, «имел большой успех» (Аксаков. С. 130). По свиде­
тельству Н. Полевого, в 1810-е годы в роли Аксена отличался актер Лиси­
цын — «любимый буфф москвичей» (Полевой Н. Мои воспоминания о рус­
ском театре и русской драматургии // Репертуар русского театра. СПб.,
1840. Кн. 2. С. 7). «Бобыль» разыгрывался и на подмостках крепостных
театров: напр., в 1813 г. кн. И. Μ. Долгорукий видел его в исполнении
крепостных кн. Н. Г. Шаховского в Нижнем Новгороде (Журнал путеше­
ствия из Москвы в Нижний кн. И. Μ. Долгорукого. Μ., 1870). По сведени­
ям Т. Дынник, «Бобыль» шел и в крепостном театре Воронцова (Дынник Т.
Крепостной театр. С. 258-259).
При том что комедия действительно много раз игралась на различных сце­
нах российского театра, мнения о ней высказывались разные. Известна, к
примеру, негативная оценка Н. И. Брусилова (1805): «Какую пользу, какое
удовольствие принесет благовоспитанному человеку или невинной девице
“Бобыль”?..» (Журнал российской словесности. 1805. Ч. 1. Ns 2. С. 69). Вос­
торженный отклик на постановку 1830 г. и на саму комедию находим в «Дам­
ском журнале» (1830. Т. 31. С. 76-77): «Русская комедия в пяти действиях
“Бобыль” соч. П. А. Плавильщикова, чрезвычайно приличная для сего те­
атра, доставила зрителям живейшее удовольствие. Смех почти не преры­
вался. Сия комедия и расположена, и написана с отменным искусством.
Сколько поучительных истин слышали мы от утесняемого старостою Бобы­
ля! Русский простонародный язык в устах крестьян, ее главных лиц — совер­
шенство, а сцена любовной ссоры могла бы украсить наилучшую высокую
комедию».

— 587 —


С. 376 В три листа уберет — «три листа» — название карточной игры, в ко­
торой умелый игрок может очень быстро выиграть.
С. 390 Врешь, лебедь моя — обращение к Анюте как к невесте (образ из на­
родной свадебной поэзии).
С. 395 Это один желтый, а рубли-mo белые — в XVIII в. империал, золотая
монета — «желтая», а рубль серебряный — «белый».
С. 402 Какой мы тебе к свадьбе сарафан сошьем <...> с фатой канаватной —
речь идет о традиционном свадебном наряде.
С. 410 Теперь у меня есть кока с соком — т. е. есть все, что хочется, и с из­
бытком.
С. 411 Мы играли-mo вурывы, моя-то битка-то первая жохом легла <...> мои
бабки расхватали, да и кону-то тарах дали. — «Урывы» — разновид­
ность игры в бабки, использованы игровые термины.
С. 413 Курицу три деньги дать — курица, цена которой три деньги (полторы
копейки).
С. 414 У них грыб съел, так и хочешь все на мне выместить — в образной
народной речи «съесть гриб» значит потерпеть неудачу, обмануться.

Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи
Комедия в 5 действиях. Написана в 1803 г.
Публ. по: Соч. 1816.
Испол.: Μ., 1805, февр. 2; 1808, дек. 10.

Последняя (или предпоследняя) комедия Плавильщикова как бы возвращает
драматурга к началу его литературной деятельности, напоминая первую коме­
дию «Дружество» и далеко отстоя от написанного в том же 1803 г. «Сидельца».
Исследователи справедливо видели в «Братьях Своеладовых» близость пе­
реводным пьесам или переделкам Лукина. Здесь нет «ничего русского, кро­
ме имен действующих лиц» [Кулакова. С. 81). Заметим, что и имена — не
подлинно русские, а типичные для произведений классицизма искусствен­
ные, говорящие.
Похоже, Плавильщиков в этом произведении во главу угла поставил не вер­
ность изображения бытового плана, а принципы драматургического решения
комедии (построение действия и изображение персонажей), сделав акцент
на проблеме, которую достаточно четко обозначил в своих теоретических
статьях, касаясь специфики разных драматических жанров. Если в траге­
дии главное — слово, прежде всего эмоциональные, патетические, обличаю­
щие и прочие монологи, то главное в комедии — действие, персонажи в ней
не говорят о поступках, а совершают их, раскрываются в поступках; даже
положительные герои не должны выступать резонерами — рупорами идей,
они обязаны быть участниками действия. Кроме того, по убеждению Пла­
вильщикова, комедия тем и отличается от сатиры, что в ней обязательно
наличие положительного примера, прославление добродетели, причем сила
комедии — не просто в выявлении, осмеянии и в финале наказании порока,
но в исправлении его (см. об этом: Кулакова. С. 81 и др.).
— 588 —


И если перерождение Крутона действительно показано более-менее удачно
(он постепенно исправляется), то, как справедливо пишет Кулакова (С. 82),
перелом Ветраны «наступает столь внезапно, и она столь решительно пре­
вращается в воплощение смирения, что едва ли самые наивные зрители мог­
ли поверить в ее исправление». Однако, видимо, именно на примере этого
персонажа Плавильщиков и стремился доказать, что даже самый закорене­
лый порок под воздействием добродетели отступает, что чем сильнее прояв­
лены отрицательные качества героя, тем убедительнее сила положительно­
го примера, бескорыстия и доброты. Вспомним ту же логику, лежащую в
основе европейского образа «великого грешника», чье раскаяние ценнее,
действеннее и «показательнее» раскаяния любого обыкновенного человека,
грешившего «по мелочам».
Слабость комедии в том, что Плавильщиков в очередной раз остановился
как бы на полпути между собственно бытовой комедией, основанной на за­
путанной интриге, и комедией-притчей, от которой — совершенно условный
сюжет, условные имена, вневременность.
Вообще в «Братьях Своеладовых» много противоречий и нестыковок. На­
пример, плохо увязываются между собой высказывания действующих лиц о
существующем неравенстве состояний. С одной стороны: «Повелевать и по­
виноваться: вот одна разность между человеками; но этот порядок самой
природы не удаляет людей друг от друга: он только утверждает равный путь
к счастью, как тому, кто повелевает, так и тому, кто повинуется». С другой:
«Бояре горазды приказывать; а подумал ли хотя один из них, каково бывает
иногда слуге исполнять их приказ. У них только и слов: “Я велел, я посы­
лал”». И то и другое высказывание остаются без какого-либо комментария,
«повисают в воздухе», нисколько не отражаясь на развертывании действия,
на судьбах героев.
«Братьев Своеладовых» Плавильщиков выбрал для своего бенефиса, на­
значенного на 1 февраля 1805 г. Присутствовавший на этом спектакле Жи­
харев, записывает в дневнике: «Чтоб судить о комедии. <...> надобно прежде
ее прочитать, а то я не очень ее понял. Мне показалось, что она не так-то
понравилась, хотя публика после и аплодировала, и особенно — горячие
друзья бенефицианта не сидели, поджав руки» (Жихарев. T. 1. С. 55). Разо­
чаровала и игра самого Плавильщикова, который, чувствуя холодность зри­
тельного зала, очевидно, пытался наверстать недостатки пьесы яркой эмо­
циональной игрой. «Жаль, — пишет далее Жихарев, — что и первый наш
трагик, наш Гаррик и Лекен, как называет его князь Михайло Александро­
вич <Долгоруков>, прибегает к паясническим средствам для привлечения
публики» (Там же. С. 55-56). Встретившись через некоторое время (20 фев­
раля) с Плавилыциковым на обеде у того же князя Долгорукого, Жихарев
слышал, как тот пытался оправдать неуспех комедии тем, что она «была
худо вырепетирована и разыграна и оттого не могла иметь успеха, но что в
следующий раз она пойдет лучше, тем более, что он сократит ее» (Там же.
С. 63-64). Увы, следующий раз предоставился только через три с лишним
года и оказался последним. Больше, по имеющимся данным, комедия не
игралась.
— 589 —


Сиделец
Комедия в 4 действиях. Написана в 1803 г.
Публ.: СПб., 1807; Соч. 1816. Печатается по: Соч. 1816.
Пьеса в первый раз была представлена 30 нояб. 1803 г. на сцене Петровского
театра в Москве. Затем несколько раз игралась в Петербурге:
1804 г. — 25 мая; 14 июня; 15 окт.; 11 нояб.
1806 — 17 мая; 4 дек.
1807 — 19 февр.; 3 июля.

«Сиделец» подвел итог купеческой теме XVIII в., завершив разработку ее и
самим Плавильщиковым.
В пьесе удачно воплощены две задачи, которые ставил перед собой Плавилыциков-драматург и теоретик театрального искусства: «следование при­
роде» и преподнесение «нравственного урока». Первая задача блестяще ре­
шена воспроизведением обстановки купеческой семьи среднего достатка,
нравов, обычаев, предрассудков, этики поведения — всего, что так близко
было Плавильщикову, что он великолепно знал, любил или ненавидел.
Будучи человеком своего времени, своих эстетических правил, Плавильщи­
ков понимал «следование природе» как правдоподобие, но ни в коем случае
не как копирование действительности, тем более, что изображение жизни
предпринималось им не ради самой достоверности, а для того, чтобы с по­
мощью усиленных (улучшенных или сниженных) образов и событий донес­
ти до зрителя «мораль», ради которой пьеса писалась и разыгрывалась. По­
этому для Плавильщикова Андрей — тот идеальный образ русского купца,
который воплощает в себе лучшие «врожденные качества душ российских»:
образованность, ум, трудолюбие, честность и доброту. Правда, реализовать
все эти черты «на деле» в пьесе не удается, герой только испытывается, и
пассивная его добродетельность выводит на чистую воду обманщиков и ко­
рыстолюбцев. Андрей — резонер, любимый тип Плавильщикова (не случай­
но, героев такого рода актер играл особенно вдохновенно, принимая близко
к сердцу их рассуждения).
В «Сидельце», как и в других пьесах Плавильщикова, сильно нравоучитель­
ное начало. Человек просвещения, Плавильщиков верил в силу слова, осо­
бенно произнесенного вслух, а еще лучше — представленного в поучительных
примерах на театре, что называется, воочию. Явно искусственная развязка, на
которую обращали внимание все исследователи, нужна была драматургу для
того, чтобы убедить зрителя в простой истине, в реальной жизни часто игно­
рируемой: «Злое дело никогда без наказания не остается».
В «Сидельце» Плавильщикову удалось предвосхитить ту тему, которая спу­
стя некоторое время всерьез займет русскую литературу и заставит заду­
маться не одного философа и писателя. Это власть денег. Не отдельные
недостатки, не конкретные пороки конкретных людей, а действие экономи­
ческих законов, толкающих слабых людей на определенные поступки, фор­
мирующие их характеры. Это, кстати, тоже давало право (логическое) Пла­
вильщикову на благополучный конец пьесы: ведь не люди сами по себе плохи,
но обстоятельства, невежество делает их таковыми.

— 590 —


С. 484 Параша. Матушка, да на что белилами лицо портить? Мавра. <... >
То ли дело, как прибелишъся да прирумянишъся!.. Не могу прибить эту
дуру, чтоб зубы чернила. — В эпизоде речь идет о старинном обычае —
особой косметике девушки-невесты или молодицы (свинцовыми бе­
лилами лицо белили, румянами или просто сандаловой краской ру­
мянили щеки, специальной краской подводили брови и чернили
зубы); к концу XVIII в. этот обычай практически вышел из моды. Не
могу прибить — не могу заставить, приучить, приохотить.
С. 485 Затворов десять — десять лавок (затворы — широкие двери лавок и
магазинов).
С. 488 Все в стеклышко наливают да подносят... а мы, грешные, живем по
старине... пьем из серебряных чарок. — В первой пол. XVIII в. резко
возросло употребление стекла, в быту дворян и зажиточной части
горожан появилась новая дорогая стеклянная посуда.
С. 492 Самый новомодный фертик — и волосы корчит, и табак пьет — см.
коммент, к с.
С. 500 Статуй с крухмалъных ворот — имеются в виду временные Триум­
фальные ворота (арки), которые, начиная с Петра I, сооружали по
случаю побед и других государственной важности событий; ворота
украшались аллегорическими фигурами — нарисованными и скульп­
турными.
С. 501 Ты, Параше-mo, дай трезвон самый заздравный. — Как следует нака­
жи, дай сильный нагоняй.
С. 504 Удалось вынырнуть в офицеры... — Молодые купцы, сидельцы уходи­
ли на военную службу и при хорошем стечении обстоятельств стано­
вились офицерами — так осуществлялась мечта многих представи­
телей третьего сословия выйти в дворяне.
С. 526 Копейки те можно и с костей долой — имеются в виду костяшки на
счетах.
На ярманку в Ирбит... — Ирбитская ярмарка — вторая после Нижего­
родской, проводилась с первой половины XVII в. на Урале в г. Ир­
бит. Торговля шла преимущественно хлебом, тканями, кожей, пуш­
ниной, чаем.
С. 529 Уходят, поклонясь, гусем — гуськом, друг за другом.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Театр
Статья печаталась сначала в журнале «Утра» (1782), затем, спустя 10 лет,
в более развернутом виде, в нескольких книжках «Зрителя»: 1792, июнь.
С. 121-145; август. С. 251-277; сентябрь. С. 25-63; октябрь. С. 113-137;
декабрь. С. 249-256. Помещена в Соч. 1816. Ч. 4. С. 24-85. Перепечатана
(с сокращениями) в сб. «Русская литературная критика: Сборник текстов».
— 591 —


Μ., 1978. С. 216-255 (здесь же воспроизведены «Возражение неизвестного
на предыдущую статью о театре» и «Ответ сочинителя на возражение не­
известного»).
Печатается по: Соч. 1816.

Справедливо считается, что статья (трактат) П. А. Плавилыцикова «Театр» —
самая значительная работа по театральному искусству и теории драмы из
написанного в России в XVIII столетии. Она развивает и подытоживает все,
что создано предшественниками (в частности, А. Сумароковым в «Эпистоле
о стихотворстве» и В. Лукиным в предисловиях к собственным пьесам), и зна­
чительно расширяет круг проблем, разрешая их достаточно смело и радикаль­
но. Многое из утверждаемого в «Театре» актуально и справедливо по сей день.
Безусловно, заслуживает внимания и тот факт, что свои теоретические воз­
зрения Плавильщиков стремился реализовать в собственной драматургии.
В какой-то мере все его пьесы — практическое осуществление теоретичес­
ких положений, сформулированных в статье «Театр» и уточненных в «Воз­
ражении неизвестного...» и «Ответе сочинителя...», помещенных в том же
«Зрителе», а затем опубликованным в последнем томе собрания 1816 г.

С. 535 Чингисхан — упоминание имени Чингисхана отсылает к трагедии Воль­
тера «Китайский сирота», переведенной в 1788 г. на русский язык,
где одним из основных персонажей является Чингисхан.
Гостомысл — легендарный предводитель новгородских словен, пер­
вый князь или посадник (1-я пол. IX в.).

Видеть какую-то Дидону, тающу в любви к Энею и беснующегося Ярба
от ревности... — Имеются в виду главные герои трагедии Я. Б. Княж­
нина «Дидона».

Веронские гробницы — пьеса Л.-С. Мерсье «Les Tombeaux de Veron»
(1782), являющаяся прозаическим переложением трагедии Шекс­
пира «Ромео и Джульетта». В переводе В. Померанцева с восста­
новленным названием «Ромео и Юлия» пьеса шла на сцене Москов­
ского театра. См. Собрание некоторых театральных сочинений, с
успехом представленных на Московском публичном театре (Μ.,
1790. Ч. 3).
Тит — Тит (39-81) — римский император с 79 г.; главный герой траге­
дии Я. Б. Княжнина «Титове милосердие» (изд. 1787), в ней много
раз Плавильщиков исполнял роль Тита.
Представить себя Аполлоновым нимфам... — Правильнее было бы ска­
зать о музах — девяти сестрах, богинях-покровительницах поэзии,
искусства и наук, которые выступают обычно под водительством бога
искусств Аполлона. Парнас — место обитания Аполлона и муз.
Фигарова женитьба — комедия Бомарше в переводе А. Ф. Аабзина
вышла в Москве в 1787 г. Исполнена была 15 января того же года в
Москве.
С. 536 О варварском праве господ — право первой ночи, о котором говорится
в комедии Бомарше.

— 592 —


С. 536 Хвалят французскую драму «Беглеца» — драма А.-С. Мерсье в переводе
Μ. В. Сушковой. Изд. — Μ., 1784; Испол. — 30 марта 1782 г. в Москве.
Опера «Мельник» — комическая опера А. О. Аблесимова «Мельник —
колдун, обманщик и сват», муз. Μ. Μ. Соколовского. Изд. — [Μ.,
1779]; исп. — Петербург, 3 февраля 1781 г.
«Нелюдим», славная Молъерова комедия — «Мизантроп» («Нелюдим»).
Комедия Ж.-Б. Мольера. Перевод И. П. Елагина — изд. Μ., 1788;
Испол. — Петербург, 1757 (?). Μ., 1783.
С. 537 Играли «Недоросля» — комедия Д. И. Фонвизина впервые была испол­
нена в Петербурге 24 сентября 1782 г., в Москве — 14 мая 1783 г.
С. 539 Vertu — фр. добродетель.
С. 543 В Детушевом «Расточителе» — комедия Ф. Детуша, переведена с
франц, в стихах P. Μ. Зотовым (1789). Не издавалась. Рукопись в
СПб ТБ. Испол. — СПб., 1817, 17 авг., 18 сент. Под названием «Мот»
переведена в конце 1760-х гг. H. Н. Трубецким (перевод не сохра­
нился). Вольным переложением «Расточителя» является «Мот, лю­
бовью исправленный» В. И. Лукина (1764).
Генлей выставлен в «Безбожнике» — Плавильщиков имел в виду траге­
дию И.-В. Браве «Безбожный». Изд. — СПб., 1771 (перевод Η. П. Ела­
гина); первые испол. — СПб., 1770, 28 сент.; Москва, 1791, 3 февраля.
С. 544 Заключение Стародума в «Недоросле» <... > кто написал «Телемака», тот пе­
ром своим нравов развращать не будет — цитата из «Недоросля» Д. И. Фон­
визина (д. 4, явл. 2); «Телемак» — политико-нравоучительный роман
французского писателя Ф. Фенелона «Приключения Телемака, сына
Улисса» (1699), в XVIII в. много раз переводился на русский язык.
«Димитрий Самозванец» — трагедия в стихах А. П. Сумарокова.
Изд. — СПб., 1771; Испол. — Μ., 1782, 9 мая (не в первый раз).
«Семира» — трагедия в стихах А. П. Сумарокова. Изд. — СПб., 1768;
Испол. — СПб., 1751, 21 дек.
С. 546 «Россияда» — эпическая поэма Μ. Μ. Хераскова (1779).
«Душинька» — поэма И. Ф. Богдановича (1778; полн. изд. 1783).
С. 547 Пример подает история Александра Великого — речь идет о жизни
Александра Македонского (356-323).
С. 548 Народ оплакивает над гробницею Владисана своего государя... — Эпизод
из трагедии Я. Б. Княжнина «Владисан». Изд. — СПб., 1787; Испол. —
СПБ., 1789, 6 сент.; Μ., 1789, 2 февр.
В немецкой трагедии «Клавиго» — трагедия И.-В. Гете. Переведена
О. П. Козодавлевым. Изд. — СПб., 1780; Испол. — Μ., 1782, 16 ноября.

Если бы Тита у бил Секст, или бы Секста не простил Тит, я бы в другой
раз не пошел смотреть «Титова немилосердия». — Называя ситуации,
противоположные тем, что имеются в трагедии Я. Б. Княжнина, Пла­
вильщиков намеренно изменяет и название ее (у Княжнина — «Титово милосердие».
Как мне жаль Хорева и Оснелъду — главные герои трагедии А. П. Су­
марокова «Хорев». Изд. — СПб., 1747 (вторая ред. 1768); Испол. —
СПб., 1750, 8 февр.; Μ., 1760, 16 и 30 июля.
— 593 —


С. 548 «Меропа» — трагедия Вольтера. Переведена В. Бибиковым, перело­
жена на стихи В. Майковым и опубликована в 1775 г. Существовал
также перевод С. Н. Марина начала XIX в. Испол. — СПб., 1811,
30 окт.; Μ., 1812, 3 янв.
С. 549 Чексперовы красоты подобны молнии, блистающей в темноте нощной... —
Вольное воспроизведение слов Вольтера из его оценки Шекспира в
трактате «Опыт об эпической поэзии». Эта оценка была приведена в
предисловии к русскому переводу пьесы Шекспира «Жизнь и смерть
Ричарда III» (СПб., 1787).
Езопова лягушка — имеется в виду басня Эзопа «Лягушка и вол».
«Демофон», «Тамира и Селим» — трагедии Μ. В. Ломоносова «Демофонт» (1752) и «Тамира и Селим» (1750).
Когда играют Цинну — трагедия П. Корнеля «Цинна». Нет сведений о
том, чтобы она ставилась в России. Была переведена Я. Б. Княжниным
в 1775 г. под названием «Цинна, или Августово милосердие» (изд. 1779 г.).
С. 550 Трувор, Илъмена, Синае — главные герои трагедии А. П. Сумарокова
«Синав и Трувор» (1751; вторая ред. 1768).
«Всеслав» — трагедия П. А. Плавильщиков а, изданная под названием
«Рюрик».
Смешон бы был Ахиллес, варящий кашицу — Ахилл (Ахиллес) — герой
гомеровской «Иллиады», один из храбрейших греческих воинов,
осаждавших Трою.
Мельпомена — муза трагедии.
С. 551 Александра Великого точно такого виду и росту, каким его описывает
нам историк сего славного завоевателя — Плутарх в «Жизнеописани­
ях» рисует Александра Македонского невысоким, тщеславным, час­
то предающимся разгулу и неумеренному потреблению вина, что
вовсе не зачеркивает, не умаляет, а напротив, по Плутарху, даже
подчеркивает его силу, неординарность, положительные качества.
Лекен французский — Лекен Анри Луи (1729-1778) — знаменитый фран­
цузский актер (в «Комеди Франсез» с 1750 г.), крупнейший предста­
витель просветительского классицизма; реформатор сценической
игры и театрального костюма.
Гаррик английский — Гаррик Дейвид (1717-1779) — великий англий­
ский актер, один из реформаторов сцены, основоположник просве­
тительского реализма в европейском театре. Прославился ролями в
пьесах В. Шекспира, особенно в «Гамлете» (роль Гамлета). Относи­
тельно Лекена и Гаррика, стоит сказать о том, что с обоими выдаю­
щимися актерами встречался И. А. Дмитревский во время своего
пребывания во Франции и Англии, он мог рассказать о своих впечат­
лениях Плавилыцикову.
С. 552 «Тщеславный» — комедия Ф. Детуша. Испол. — Μ., до 1787; 1802,
14 ноября и др.
«Нанина» — комедия Вольтера «Нанина, или Побежденное предрас­
суждение». Переведена И. Ф. Богдановичем. Изд. — СПб., 1766; Ис­
пол. — СПб., 1790, 25 июня (не в первый раз).
— 594 —


С. 552 Талия — муза комедии.

«Смешить без разума — дар подлыя души» — строка из «Эпистолы о сти­
хотворстве» А. П. Сумарокова (Поли. собр. всех сочинений. Μ., 1781.
T. 1. С. 340).
С. 553 «Смеша говорить правду» — фраза из трактата Горация «Послание к
Пизонам», вошедшего в историю под названием «Искусство (Наука)
поэзии».
«Жорж Дандин» — комедия Ж.-Б. Мольера «Жорж Дандин, или В смя­
тение приведенный муж». Переведена И. П. Чаадаевым. Изд. —
Μ., ок. 1760; Испол. — СПб., 1758, 24 сент.; Μ., 1760, 3 сент.
С. 557 Феическое представление — представление, где действуют феи.
С. 558 Решались по образцу французских комедий выставлять наших слуг Крис­
пинами... — На русский язык были переведены комедии А.-Р. Лесажа «Криспин — слуга, драгун, нотариус» и «Криспин — соперник сво­
его господина» в переводе А. А. Волкова, а также «Слуга-доктор»
(или «Криспин-доктор») Н. Отроша в переводе В. Μ. Черникова.
С. 559 Скупой Гарпагон — герой комедии Мольера «Скупой».


Словарь

Алкать — сильно желать.
Алтын — трехкопеечная серебряная монета.
Апробация — официальное одобрение; утверждение, основанное на про­
верке, испытании.
Аршин — русская мера длины, равная 0,711 м; линейка длиной в аршин.
Ахинея — вздор, чепуха.

Б а б к а — надкопытный сустав ноги животных; бабки — игра, заключающая­
ся в сбивании такой бабкой других бабок, расставленных в определен­
ном порядке.
Бачка — батюшка.
Баять — говорить.
Б ит а — предмет, которым бьют в играх (бабки, лапта и др.).
Буркалы — глаза.

В е л ь м и — очень, весьма.
Взаболь — в самом деле, взаправду.
Волчок — игрушка в виде круга или сплюснутого шарика на оси, которая
при быстром вращении удерживается в вертикальном положении, изда­
вая при этом иногда протяжное звучание.
Воронок — напиток из сотового меда, воды, дрожжей или хмеля, иногда с
пряностями.
Втора — беда, напасть, неудача, несчастье; эка втора! — эка диковина, чудо,
напасть.
Гамазея — магазин; первоначально — общественный хлебный амбар, хлеб­
ный магазин.
Гетман — начальник казацкого войска и верховный правитель.
Гольтепа — голытьба, беднота, оборванцы, нищие.
Гунишка — уменьшительное от «гуня» — старая, изношенная верхняя одеж­
да, рубище.

Десница — правая рука.
Другиня — подруга, товарка.
Душегрейка — старинная женская одежда в виде короткой сборчатой
кофты без рукавов.
Ексордиум — эксордиум, начало, введение.

— 596 —


Ж о X — тертый, бывалый, наглый плут; грубый мужлан, жулик, вахлак; одна
из сторон игральной карты.
Забеглый — быстрый, бойкий, даровитый; своенравный, непокорный.
Запсаться — запропаститься, затеряться.
Зафоркать — зафыркать.
Злокоманный (злохоманный) — злорадный, злокозненный.
Империял (империал) — русская золотая монета достоинством в
10 рублей.
Инде — местами, где-нибудь, в каком-нибудь месте.
Ирой — герой.

Канаватный (коноватный) — из канавата (конавата, коновата) —
восточной шелковой ткани, изготовлявшейся на подмосковных фаб­
риках.
Канифас — старинная плотная, преимущественно полосатая, бумажная
ткань.
Капище — языческий храм.
Козанок (казанок) — бабка, кость для игры в бабки.
Колток (колото к) — удар, толчок.
Колотырить — перебиваться, жить в нужде; сколачивать копейку, ба­
рышничать, приторговывать; ссориться и ссорить людей, сплетничать.
Кольми паче — тем более, особенно.
Кондуит — список, журнал с записями, первоначально о поведении и про­
ступках учащихся в учебных заведениях дореволюционной России.
Конклюзия — заключение, вывод.
Кочевряжиться — кривляться, ломаться, важничая или дурачась; упря­
миться, заставляя просить себя о чем-либо.
Курнуть — загулять, кутнуть, выпить.
К у м г а н — металлический кувшин с носиком, ручкой и крышкой; азиат­
ский рукомойник.
Кучиться — усиленно, неотступно, униженно просить о чем-либо; беспо­
коить просьбами; кланяться, умолять, докучать.
Ласкавец, ласкатель — подлипала, льстец, прихвостень.
Ласкательство — лесть, угодливость, униженное потворство.
Ласкаться — льстить себя надеждой; заискивать, стараться войти в лю­
бовь и милость нежностью и лестью.
Ласота — лесть, льстец; ласка, ласковость; лакомство, объедение.
Лафа — удача, везение.
Лебезить кружева — плести кружева тонкой работы, сложного узора.
Ловчей (ловчий) — ведающий псовой охотой, рыбной ловлей.
Любочестие — честолюбие, почитание; любочестный — достойный чести,
хвалы, уважения.

— 597 —


Мекать — предполагать, думать.
Мекнуться — подумать, смекнуть, догадаться.
Мирт — южное вечнозеленое дерево или кустарник с белыми душистыми
цветами.
Мухортик — малорослый, хилый человек.
Мухортиться — спесивиться, чваниться, зазнаваться.
Мучкарить — томить, изнурять, мучить, истязать.
Μ ш е н ы й — утепленный, законопаченный сухим мхом.
Μ ы т (м ы т о) — пошлина; мытарить — плутовать, обманывать, обходить пла­
ту, правила, требования.
Нагдась — намедни, недавно.
Наипаче — особенно, более всего.
Намнясь — на днях, недавно.
Наперсник — любимец, друг; доверенное лицо главного героя в драмати­
ческих произведениях классицизма.
Нароком — нарочно, с умыслом; в шутку, не всерьез.
Натяться — навязаться, привязаться, напасть на кого-либо.
Наян — назойливый и нахальный человек.
Некошной (некошный) — сварливый, недобрый, негодный, бессовест­
ный, чертов, дьявольский.
Ни [к] шни - замолчи!
Нравно — по нраву, нравится.
Н я т ь с я — браться, иметься.

О б а ю н — краснобай, льстец, плут.
Облеститься — обольститься, соблазниться.
Оплести — обозвать, оболгать, обмануть, обвести.
О п р и ч ь — кроме.
Орясина — жердь, дубина, толстая и длинная хворостина.
Оховерный — вовсе негодный, пройдоха и мошенник.
Очесливый — скромный, стыдливый.
Осамиться(обсамиться) — обособиться, получить самостоятельность.
П а X в ы (π о X в и) — подхвостный ремень у лошади; с похвей сбиться — сбить­
ся с толку.
Пенник — крепкое и несколько очищенное хлебное вино.
Пестрядь — грубая ткань, пестрая или полосатая.
Пиитика — поэтика, теория поэзии.
Пильновать — стеречь, беречь, блюсти.
Поботуха — громкая болтовня, трескотня, трезвон.
П о б ы т — обычай, манера; таким побытом — таким образом.
По в ытный — наделенный долей, паем, наделом; тяглый; долевой.
По вытнее — повыгоднее, с большей долей, прибылью.
Погонка — нагоняй, трёпка.

— 598 —


Погребица — погреб, сооружение над погребом.
Погребчик — дорожный ларец с чайным или столовым прибором или с
питиями.
Подзатыльник — старинный женский головной убор с бисером и стек­
лярусом; широкая оборка над кокошником, покрывающая затылок.
Подубрусник — легкая мягкая шапочка из цветной материи, под нее уби­
рали женщины заплетенные в две косы волосы.
Подуруша — дурочка, чудачка, придурок.
Подкапок — монашеская шапка; шапка с околышем, похожая на мона­
шескую.
Подлый — низший.
Подрадеть — радушно услужить.
Покучиться — попросить, покланяться, пожаловаться; умолять, упрашивать.
Позевать — посмотреть, полюбопытствовать.
Полушка — старинная медная монета достоинством в половину гроша или
в четверть копейки.
П о л ь г а — польза, льгота.
Π о п е с т — увалень, лентяй, шатун.
Портер — сорт темного пива.
Поставец — невысокий шкаф для посуды.
Пощечиться — поживиться чем-нибудь, попользоваться.
Прелестный — тот, кто (то, что) обольщает, прельщает, соблазняет, часто —
обманом, коварством, хитростью, всякими посулами и обещаниями.
Прее ту по к — проступок, преступление, нарушение.
Преузорочный — красивый, с узорами, хороший по своему качеству.
Приверстать — присоединить.
Приосамиться — приосаниться, привести себя в надлежащий вид.
Пр итоманный — истинный, истый, правый, настоящий, подлинный.
Провальный — гибельный, злой, худой, проклятый.
Прокуратить — прикидываться, притворяться.
Пронизка — бусина, бисерина, стеклярус, монетка, камешек для нанизы­
вания, для украшения, наряда.
Пропозиция — предложение, фраза.
Проховый (прахов ый) — непутевый, проклятый, шалопай.
Профос — искаженное провизор — аптекарь, фармацевт.

Радеть — заботиться, оказывать содействие, проявлять усердие.
Ражий — дюжий, дородный, крепкий, сильный.
Рамада (ромода) — толпа, шум, возня, суета.
Рахман ный — в одних местностях, говорах — глуповатый, скучный, вя­
лый, простоватый; в других — веселый, разгульный, хлебосольный, тароватый.
Риторика — ораторское искусство; название первого из трех (риторика,
философия, богословие) старших классов духовной семинарии.
Рядские люди — купцы, торговцы, имеющие лавки в торговых рядах.

— 599 —


С а м — хозяин, глава семьи.
Самовидец — свидетель, очевидец.
Сатисфакция — удовлетворение в форме поединка, дуэли, даваемое ос­
корбителем по требованию оскорбленного.
Сбитень — горячий напиток на меду с пряностями.
Сбитенщик — продавец сбитня.
Свинчатка — кость для игры, налитая свинцом.
Сбагрить — стащить, стянуть, украсть.
Сволочь — сброд, подлые люди.
Сгоношить — скопить, собрать исподволь, нажить по малости и при­
прятать.
Сем, сем-ка — а ну, ну-ка, а что если.
Сирый — сирота, бедный.
Скаред — скряга, скупец.
С о б и т ь — копить, собирать, припасать, наживать.
Совместник — соперник, соискатель, оспаривающий первенство, право.
Сожительница — супруга.
Сочить — цедить, выжимать (собирать) сок; насыщать соком.
Спорынья (споринья) — успех, удача, выгода, прибыль.
Спятиться — отступить, отречься, отказаться, уйти на попятную.
Стакать — решить, условиться, сговориться.
Статеишный (статейный) — правильный, стоющий, знатный.
Стень — тень; больной, изможденный человек.
Степень — степенство.
Столповой (столбовой) — древнего, знатного рода.
Сушило — хозяйственная постройка, располагавшаяся на других сооруже­
ниях относительно высоко, где держали сушеное и вяленое мясо, рыбу.
Сыта — сыченая медом вода, медовый взвар, разварной мед в воде.
Сытить — насыщать, послащать медом.

Талер — старинная немецкая серебряная монета в 3 марки.
Тетёха — грубоватая баба, бабища, неотесанная девка.
Тобола, тоболу (табалу) бить — праздно шататься, бить баклуши.
Топлюшка — отдельная кухонька.
Трактацио — рассмотрение.
Трелю диться — причудничать.
Треух — мужская теплая шапка с наушниками; оплеуха, заушина, пощечи­
на; схватить треуха — быть надранным за уши, получить оплеуху.
Трусу праздновать — робеть, бояться, страшиться.
Тупей — взбитый хохол на голове.
Убытчиться — нести убытки.

Ферт, фертик — самодовольный, развязный и франтоватый человек.
Ф у р о — легкое женское платье без каркаса.

— 600 —


Хорунжий — казачий офицерский чин.
X р и я — в школьной риторике — совокупность приемов для развития пред­
ложенной темы.
Чепыжиться — чваниться, важничать, щегольски одеваться.
Червовый - червонец, золотая монета в 5 или 10 рублей.
Черед — порядок, причуда, прихоть.
Шатун — бездельник, бродяга.
Шерашь (шерешь) — шваль, плохой, обнищалый люд.
Шумаркать — брюзжать, ворчать.

Щелкопёр — тот, кто своим писанием только портит бумагу; бездарный
писака.
Щ и р ы й — истинный, сущий, стоющий, подлинный.
Я н ь к а — бессовестный, нахальный человек; человек с большим само­
мнением.
Я с а к — подать, которую платили инородцы, большею частью пушным това­
ром; ясаком долгое время были обложены татары, черемисы, северные
народности.
Я (уж) тебе в том — ручаюсь в том.


Содержание

А. Ф. Некрылова
Пишущий актер, или Играющий драматург?
Ш

Дружество
Трагедия в пяти действиях

3
Тахмас Кулыхан
Трагедия в пяти действиях

43
Рюрик
Трагедия в пяти действиях

99

Граф Вальтрон, или Воинская подчиненность
Драма в пяти действиях

159
Ленса, или Дикие в Америке
Драма в двух действиях с хорами, в прозе

207

Ермак, покоритель Сибири
Трагедия в пяти действиях

235
Исправление
Комедия в трех действиях

281
Мельник и Сбитенщик — соперники
Комедия в одном действии

323


Сговор Кутейкина
Комедия в одном действии

339

Бобыль
Комедия в пяти действиях

357

Братья Своеладовы, или Неудача лучше удачи
Комедия в пяти действиях

419

Сиделец
Комедия в четырех действиях

481

Приложение
П. А. Плавильщиков

Театр
533
Комментарии
561

Словарь
596


Плавильщиков Петр Алексеевич
СОБРАНИЕ
ДРАМАТИЧЕСКИХ СОЧИНЕНИЙ

Ответственный редактор П. В. Дмитриев
Редактор Е. Г. Крупенина
Художник Л. Е. Миллер
Корректор В. И. Лобачевский
Компьютерная верстка А. Б. Левкина
Сдано в набор 10.02.2001. Подписано в печать 20.10.2001. Формат 70х100’/|6.
Бумага офсетная Nb 1. Печать офсетная. Усл. печ. л. 51,85.
Тираж 3000 экз. Заказ Nb 4334.

Лицензия ЛР Na 064324 от 23.11.1995
Издательство «Гиперион»,
199178, Санкт-Петербург, В. О., Большой пр., 55.

Отпечатано с готовых диапозитивов в Академической типографии «Наука» РАН.
Качество соответствует предоставленным оригиналам.
199034, Санкт-Петербург, В. О., 9 линия, 12.