И Н С Т И Т У Т М А Р К С А - Э Н Г Е Л Ь С А - Л Е Н И Н А при ЦК ВКП(б)
Пролетарии

всех стран,

соединяйтесь!

В. В. В О Р О В С К И М
/

СОЧИНЕНИЯ

том
I

П А Р Т И Й Н О Е
МОСКВА

И З Д А Т Е Л Ь С Т В О
.

1933

ИНСТИТУТ МАРКСА—ЭНГЕЛЬСА —ЛЕНИНА

( î

J

Пролетарии

«С

при Ц К В К П ( б )

всех стран,

соединяйтесь!

В. В. БОРОВСКИЙ
СОЧИНЕНИЯ
ТОМ

ПОД

I

РЕДАКЦИЕЙ

Я. С. ГАНЕЦКОГО, Н. "Л, МЕЩЕРЯКОВА
и М. А. САВЕЛЬЕВА

ПАРТИЙНОЕ
МОСКВА

ИЗДАТЕЛЬСТВО
J 933

2011147959

і КНИГА
к
а
5и

к
и
с
а
оэ

В перепл.
един, соедин.
№№ вып.

ИМЕЕТ
а
s
ч
о
а
H

а.
и
и
2
ч
4
5

a
о
<ѵ

*

•s
2
m

L
I* eg i

о
a

7/

1

8.4?

97УЗ — 10 ООО.

\)0
-Î

ОГ

РЕДАКЦИИ

Мысль об издании сборника статей В. В. Воровского явилась довольно давно. Еще в 1 9 2 2 г. т. Н . Л . Мещеряков, как
главный редактор Госиздата, послал Воровскому в Рим пись'мо
с этим предложением. Весной 1 9 2 3 г. был получен от него
ответ, который мы приводим здесь целиком.
Рим, 25 февраля

1923

года.

Дорогой Николай Леонидович!
Я уже, кажется, mfcäJ вам вкратце по поводу вашего
предложения издать кое-кйкие из моих старых литератур
ных статей. Я отнесся к э Л І і у с некоторым скептицизмом. Не
давно ко мне поступило такое же предложение со стороны
т. Фриче, от издательства при Московском совете. Это принимает уже угрожающий вид. Я невольно призадумался. Если
«все человечество» так жаждет сей пищи духовной, может
быть, и следует его осчастливить. Но тут два обстоятельства:
во-первых, я не могу дать и вам, и ему одну и ту же книгу,
следовательно хорошо было бы. чтобы вы с ним столковались.
Конечно. Госиздат имеет преимущество и по времени заявления раньше Фриче, и по родству с автором * ; во-вторых,
просто выбрать
несколько статей и перепечатать — мало
толку. Необходимо выбрать так, чтобы статьи в сумме иллюстрировали определенное теоретическое понимание ( а у меня,
ей-богу, было там таковое), к тому же, вероятно, пришлось
бы снабдить некоторым введением или вводной статьей, обобщающей сборник.
А для всего этого надо иметь эти мои
статьи (у меня ни одной нет), и надо иметь меня, чтобы разобраться в них и снабдить их чем надо. Последнее не так неисполнимо. ибо перед пасхой, во время ее или сейчас же после
я буду в Москве. А вог подобрать материал — это хужее.
В этом вам мог бы помочь сам Фриче, перечисляющий в
сво°м письме ряд моих статей ( в том числе некоторые, названия которых мне неизвестны; очевидно их писал кто-то
* Поровскнй намекает здесь на то, что он был первым заведующим
и первым председателем редакционной коллегии Госиздата.
*

другой), а кроме того Степан Саввич Кривцов, хорошо знающий марксистскую русскую литературу ц многое из писанного
мной. У него в библиотеке найдется, вероятно, тоже кое-что.
Наконец, помочь может вам и Мих. Ст. Ольминский со своим
Истпартом (к лику какого и вы, кажется, причислены). Т а к
вот. если бы вам удалось подобрать журналы, сборники и
прочее, где я печатался (или хотя бы установить, где таковые
можно просмотреть, когда я приеду), я охотно по приезде
займусь подбором, — надо же и о бессмертии своем подумать,
тем более, что неблагодарное потомство готово увековечить
мою память как великого дипломата, тогда как я всегда считал себя гениальным публицистом.
Ну вот, посмотрите, что можно сделать. А пока привет
вам, Ивану Ивановичу * и всему госиздательствующему дому.
В.

Боровский.

Воровскому не удалось, как Он предполагал, приехать в
Москву, ибо через два с половиной месяца после отправления
этого письма он был убит.
Н. Л . Мещеряков и В. М. Фриче немедленно приступили
после смерти Воровского к подготовке издания сборника коекаких его литературных статей. Сборник этот вышел под редакцией В. М. Фриче и под двойной издательской маркой — Госиздата и издательства «Новая Москва». В этот сборник вошли
только некоторые (далеко не все) литературные статьи Воровского. Но наряду с этим Госиздат решил выпустить другое,
более полное издание сочинений Воровского. Подбор « редактирование сборника были поручены Н. Л . Мещерякову.
Работа оказалась довольно трудной. Надо было подобрать
статьи Воровского, рассеянные по разным журналам, сборникам, по заграничным и старым провинциальным газетам. Толь
ко с переходом этого дела в руки б. Института Ленина, приступившего к подготовке и изданию сочинений соратников
В. И. Ленина, удалось в 1 9 2 9 г. собрать более или менее все,
написанное Воровским.
Настоящее издание не представляет полного собрания со
чинений Воровского. В нем пропущен ряд газетных статей, громадное большинство написанных им «маленьких фельетонов»
* Иван Иванович Скворцов, бывший членом редакционной коллегии
Госиздата еще при Воровском и после его ухода.

(только несколько таких «фельетонов даны во II томе), написанные Воровским главы книги о вологодской кооперации
и т. п. Ввиду этого мы не считали необходимым располагать
материал в строго хронологическом порядке, а предпочли порядок тематический, группируя статьи по вопросам, указанным в предисловии, и только внутри каждой группы сохраняя
по возможности хронологический порядок. Статьи по литературе мы выделили при этом в отдельный том ( I I том).
В настоящем томе помещаем вступительный очерк, включающий в себя и биографию В. В. Воровского.
Основное содержание настоящего первого тома, это раздел, посвященный Карлу Марксу и вопросам истории марк '
сизма. Новое издание этих статей о Марксе и марксизме одного из ближайших соратников В. И. Ленина Институт
Маркса-Энгельса-Ленина
посвящает памяти
пятидесятилетия со дня смерти К. Маркса. Популяризируя марксизм в среде пролетариата, трудящихся и угнетенных масс и борясь против попыток его опошления российским и международным оппортунизмом. В. В. Боровский делал большое революционное
дело. Ленинская партия, стойким членом которой был т. Боровский, в строительстве социалистического государства воплощает заветы Маркса.
В конце тома о каждой статье в примечаниях мы даем
дату ее напечатания.
Материалы I и III томов подобраны тт. С. С.
Кривцовым
и Н. Л.
Мещеряковым.
Указатели составлены т. / / . П. Унанянц.

В. В. В О Р О В С К И Й

ВАЦЛАВ ВАЦЛАВОВИЧ

БОРОВСКИЙ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК
I

Вацлав Вацлавович Боровский родился в Москве 15 ( 2 7 )
октября 1871 г.
в польской интеллигентской семье: его
отец был инженером путей сообщения. Семья жила заработком отца, который умер, когда Вацлаву Вацлавовичу было
всего полтора года. После его смерти семья осталась с очень
скудными средствами.
Уже восьми лет Воровский поступил учеником в гимназию
при лютеранской церкви Петра и Павла.
Преподавание в
этой гимназии велось на немецком языке. Это позволило Воровскому уже с детства хорошо ознакомиться с этим языком,
что впоследствии оказало ему очень большую услугу * * .
В статье «Раскол в «темном царстве»» Воровский пишет:
«Под влиянием окружающих ребенка явлений, понятий, взглядов,
вкусов, симпатий и антипатий рано начинает слагаться в его душе фундамент того, что со временем становится его душевным строем, его
«психологической формой», . . . в которой он будет воспринимать все
явления внешнего и своего внутреннего мира, тем психологическим
априори, от которого он уже не Отделается во всю жизнь, без которого
немыслим ни один реальный человек. Среда, окружающая ребенка, может быть, конечно, очень разнообразна: семья, школа, внешкольное общество, улица, соприкосновения с чуждыми ему группами, чтение и т. п.
Под перекрестным влиянием этих фактов и плюс еще природных
качеств индивида слагается психологический облик будущего гражданина, слагается и его обособленная, индивидуальная физиономия, и ее
видовой, общественный оттенок» * * *
»

Применим

эту

точку

зрения

к

самому

Воровскому и

* Биография В. В. Воровского была разработана т. Я. С. Ганецким
в его книжке «В. В. Воровский», изданной под редакцией Истпарта Государственным издательством ( 1 9 2 5 ) . Эта книжка, составленная на основании всех тех материалов (к сожалению, очень скудных), которые имеются в Истпарте. является до настоящего времени единственной биографией Воровского. З а истекшие годы количество этих материалов почти пе увеличилось.
* * Из иностранных языков Воровский свободно владел немецким,
французским, английским, польским, итальянским и шведским языками.
* * * См. Сочинения, т. II, стр. 7 5 5 — 7 5 6 .

посмотрим, в каких условиях протекало его детство и как эти
условия подействовали на его развитие.
Д в а обстоятельства уже с раннего детства оказали в этом
отношении сильное влияние на молодого Воровского.
Во-первых,
он вырос и был воспитан в обстановке культурной, хорошо образованной интеллигентской семьи. Его воспитательницей была умная, тонкая, нежная мать, «безумно
привязанная к своему сыну». В одной из своих статей («Отцы
и дети») Боровский приводит якобы рассказ одного своего
приятеля об условиях, в которых тот воспитывался. Этот
«приятель» — сам Боровский. Привожу этот рассказ, так как
он ярко рисует мать Воровского.
«Указанный приятель — назовем его В. — рос в самой обыкновенной
мелкобуржуазной с е м ь е . . . Единственным отличием от «норм» было
разве только то, что у него не было отца, а одна только мать.
Его мать, безумно привязанная к сыну, была интеллигентная, но
обыкновенная средняя женщина. Отличалась она от других матерей и
отцов только одним, но громадной важности, свойством: ее психика не
одервенела, не остановилась в развитии, не утратила гибкости.
Благодаря этой гибкости психики мать г. В. не только воспитывала
сына. . . но и сама воспитывалась с ним. Ее воспитание не ограничивалось тем, чтобы передать ребенку усвоенные сю понятия, воззрения,
верования; напротив, она постоянно критически относилась к своему
духовному багажу и постоянно нащупывала почву дальнейшего развития
и сына, и своего.
В своей исходной точке она сама вышла из чисто буржуазной
среды, она мечтала, конечно, повести сына таким путем, чтобы будущее
дало ему богатство, покой, сытую известность. Это — законная мечта
всех матерей, особенно, если им приходилось бороться с недостатком.
Но как только она заметила, что вкусы, наклонности, влечения
сына направлены совсем в другую сторону, она, не задумываясь, пошла
за ним, оставаясь до самой смерти его верным и преданным другом и
товарищем.
А это «воспитание» стоило ей не малого: оно стоило ей коренной
ломки своего старого «я», да на придачу многих моральных и физических мук. Ибо сын ее отведал прелести одиночества и дальних путешествий. А она всюду следовала за ним.
Думаете ли вы, что ей так-таки ничего не стоило изменить фарватер своей жизни? О, нет! Ей это дорого стоило. Но ее спасала безграничная вера в лучшее будущее и в здоровый инстинкт молодежи,
который сумеет пройти через все увлечения, даже уродливые, и найти
твердую почву к идеалу.
— Но скажите, — спросил я моего приятеля, — скажите по совести,
теперь, когда вы, в свои 4 0 лет, остаетесь на положении скитальца, не
имеющего «определенного местожительства и занятия», неужели теперь
у вас не бывает моментов, когда вы сомневаетесь в правильности вашего
воспитания?

— Поверьте, что нет, — свободно и искренно ответил он. — Из всех
моих воспоминаний, воспоминание о воспитании и о моей воспигательнице-матери — самое светлое и радостное. В этом я никогда не разочаруюсь и об этом никогда не пожалею» *.

Конечно, не воспитание Воровского, как бы хорошо оно ни
было, сделало его революционером. Это сделали исторические
условия 90-х годов, когда на арену революционной борьбы в
России выступил пролетариат как единственная могучая революционная сила, как единственный неисчерпаемый источник
революционной энергии, как единственный класс, способный
довести революционную борьбу до конца, до полной победы
над всем тем, что тяжелым гнетом нависло над страной и душило ее жизнь, как единственный класс, который, опираясь
на выводы науки, может безошибочно рассчитывать на окончательную победу. На путь революционной борьбы и в ряды
пролетариата Воровского толкнули исторические события,
историческая обстановка. Но обстановка воспитания молодого Воровского определила ту «психологическую форму, в
которой он воспринимал все явления внешнего и своего внутреннего мира, то психологическое априори, от которого он
уже не отделался во всю жизнь».
Во-вторых,
Воровский происходил из польской
семьи; в
польской
семье он вырос и воспитался. Среди поляков в
70-е годы были еще очень свежи традиции польского восстания 1 8 6 3 года. Семья Воровских через деда имела некоторое
отношение к повстанцам. Естественно, что с детства Вацлав
Вацлавович слышал много рассказов об этом восстании, о героической борьбе повстанцев, о жестокостях усмирения восстания, ,
о национальном угнетении, которому подвергались поляки в
царской России, о тяжелой жизни сосланных в Сибирь участников восстания. Эти разговоры сильно действовали на молодого Воровского, с детства воспитывали в нем ненависть к царизму и возбуждали стремления к протесту и революционной
борьбе.
Этот протест начал проявляться еще тогда, когда Воровский
учился в гимназии. Он начинал устраивать у себя на дому собрания товарищей, на которых с ненавистью клеймил насилие
и произвол царского правительства. Уже в то время Воровский, по свидетельству его тогдашних товарищей, обнаруживал

крупный ораторский талант. Этот талант, а с другой стороны — его природный ум и большая для его возраста начитанность повели к тому, что молодой Боровский пользовался
большим влиянием среди своих товарищей по гимназии. Один
из его родственников — Н. О. Е л е н с к и й — в своих воспоминаниях рассказывает, что гимназист Боровский производил
глубокое впечатление даже на студентов, когда ему приходилось с ними сталкиваться и вступать в споры.
В 1 8 9 0 г. Боровский окончил гимназию и поступил на физнко-математический факультет Московского университета,
но уже через год выдержал конкурсный экзамен и перешел в
Московское техническое училище.
И здесь Боровский продолжал свою работу среди моло(дежи. Конец 80-х годов был временем глубокой политической
и общественной реакции. «Народная воля» была разбита, а
социалдемократия в массовом рабочем движении еще не выступала. Только с начала 90-х годов начинается некоторое,
I сначала слабое, оживление. Среди учащейся молодежи университетских городов стали возникать в то время в значительном
количестве кружки самообразования. Вместе со своими товарищами Н. Н. Вашковым и Бриллингом Боровский образовал один из таких кружков, который вскоре вошел в студенческое объединение того времени, известное под именем
«Союза объединенных землячеств». Этот «Союз» играл в то
время крупную роль как организация, объединявшая все прогрессивные элементы московского студенчества.
Выросший в польской среде и под влиянием традиций
польского восстания 1 8 6 3 г., молодой Боровский был вначале настроен в значительной степени националистически. Это
вызывалось также и тем, что — как указано выше — революционное движение народничества было разбито, а революционное" рабочее движение еще слабо проявляло себя.
Но
узость националистических задач и идеалов скоро оттолкнула
Воровского, и он обратился к тому революционному движению пролетариата, которое открывало наиболее широкие и
светлые горизонты, которое одно было насквозь проникнуто
революционной непримиримостью, было полно несокрушимой
Е е р ы в победу и которое впоследствии оформилось под рѵковод
ством Ленина в движение большевизма. Это движение увлекло
глубокий пытливый ум юноши, воспитавшего в себе ненависть
ко всякому угнетению, произволу и эксплоатауии. Не малое

влияние оказала в этом отношении и начавшая появляться
в то время за границей и в России социалдемократическая
литература. Примкнув к революционной социалдемократии,
Воровский не отходил от нее всю свою жизнь.
Воровским стал искать связей с рабочими, скоро нашел их
и начал свою пропагандистскую работу среди московских рабочих. Это относилось к 1 8 9 5 году.
Полиция быстро обратила внимание на Воровского, но,
не имея вначале против него никаких серьезных данных, ограничилась тем, что весной 1 8 9 6 г. выслала его из Москвы на
три месяца в Вологодскую губернию на время торжеств, сопровождавших коронацию Николая II. Возвратившись вскоре
в Москву, Воровский снова принялся за свою революционную
работу, но 4 апреля 1 8 9 7 г. он был арестован и привлечен к
делу о социалдемократической пропаганде среди рабочих.
В тюрьме ему пришлось просидеть около двух лет. Воровский
прекрасно использовал это время для чтения и для изучения
английского языка. В январе 1 8 9 9 г. Воровский вышел из
тюрьмы, но только для того, чтобы отправиться на три года
(с зачетом предварительного заключения) в административную ссылку в г. Орлов Вятской губернии. По имени этого
города Вацлав Вацлавович и выбрал свой литературный псевдоним — фамилию Орловский.
В Орлове Воровскому удалось устроиться на работу в
качестве земского техника, что давало ему возможность добывать себе средства к жизни (в ссылку с ним поехали его мать
и жена). Свободное время он отдавал чтению. Из писем его
к А . Н. Потресову * видно, какие Еопросы тогда занимали и
волновали Воровского. Он с жадностью хватается за предложение Потресова начать литературную работу (письмо от
конца 1 8 9 9 года). Он смотрит на эту работу очень серьезно.
Прежде чем приняться за нее, он пробует свои силы. Он
пишет статью о Горьком (или, вернее, по поводу какого-то
рассказа Горького) и шлет ее Потресову. «Форма изложен и я , — пишет он, — имеет вид статьи, чтобы вы могли убедиться, в состоянии ли я изложить свои мысли в удовлетворительном виде».
а
«Социалдемократическое движение в России» (Государственное издательство). В этом сборнике опубликовано шесть писем Воровского к
Л. Н. Потресову. Все эти письма были написаны из Орлова. Мы перепечатываем эти интересные письма в нашем издании.

Выбор для опыта литературной темы показывает, что уже
в то время литература возбуждала в Воровском большой
интерес. К литературным вопросам он возвращается буквально во всех шести письмах, которые помещены в указанном сборнике: в первых трех он говорит о Горьком, а в последних— о Чехове, работу о котором он в то время начал, но
не довел до конца («мой Чехов застрял на первой т р е т и » —
пишет он в последнем письме). Эту работу о Чехове Воровский, как видно из его писем к Потресову, предназначал уже
для печати.
После смерти Воровского в его бумагах было найдено
несколько тетрадок. Некоторые из них, как указывают их
обложки, были приобретены в книжном складе Вятского губернского земства. Это позволяет предположить, что заключающиеся в этих тетрадках рукописи были написаны Воровским в Орлове.
Мы находим здесь прежде всего две тетрадки, представляющие перевод статьи польского социал-патриота Казимира
Келлер-Крауза (более известного под псевдонимом «Люсня»)
«Социологический закон ретроспекции». Эта работа в настоящее время не представляет никакого интереса.
Другая такая же синяя ученическая тетрадка заключав!
рукопись статьи «Раскол в «темном царстве»», посвященной
незадолго перед этим появившимся в печати произведениям —
«Дети Ванюшина» Найденова и «Мещане» М. Горького. При
жизни Воровского и эта статья в печати не появилась.
Ее
надо рассматривать как одно из первых (вероятно, «Письмо
в редакцию» «Жизни»» написано было немного раньше) сохранившихся литературных произведений Воровского. Мы помещаем ее во II томе нашего издания. В сохранившихся и
опубликованных письмах Воровского к Потресову об этой
статье не упоминается ни словом, но зато в этих письмах Во
ровский пишет довольно много о своей первой появившейся
в печати под псевдонимом Ю . Адамович 4 статье «Письмо
в редакцию» журнала «Жизнь»». Появление этой статьи в печати произвело на Воровского довольно сильное впечатление.
«Должен признаться, — пишет он в письме от 1 3 ( 2 6 )
февраля
1901 г., — что прочел себя с удовольствием и испытал ту же степень
удовлетворенности, как и при первом перечитывании рукописи.
Быть

может, действительно первый блин вышел не «комом», а может, просто
«прелесть новизны».

Приведем из этого же письма небольшой отрывок, в
котором Боровский рассказывает, как и с каким увлечением
он писал эту свою первую статью, предназначенную для
печати:
«Писал я «под наитием». Как-то беседуя о появившейся статье
Струве (о Лассалс), Ф . И. * высказался, что вот, мол, тема для публициста. Дня через два вечером сошло наитие — сел и написал. Т у т же в
полночь побежал к Ф . И. прочесть ему. Обсудили совместно — он сделал несколько существенных указаний.
На другой день с утра засел
снова и с тем же ускоренным пульсом строчил несколько часов. Статья
увеличилась в полтора раза. Опять прочли, одобрили и, не ожидая
реакции рассудочности, послал я ее в редакцию. При таком «неразумном» способе писания трудно и не проглядеть кое-чего * * . Думаю, некоторый навык и опыт дадут умение übersehen статью во всем ее целом,
пока пишешь, — пока же еще неспособен».

Появление в печати первой статьи произвело на Воровского такое сильное впечатление, что этой статье он посвящает
все цитированное нами письмо от 13 ( 2 6 ) февраля. Ему
страшно хочется продолжить свою литературную работу.
«Вы предполагаете, — пишет он, — что уязвленный лев |Струве|
будет защищаться. Только этого и жду. Задору у меня теперь пропасть».

Но, тем не менее, Боровский с самого начала, несмотря
на громадную тягу к литературной работе, относился к ней
очень строго. Ортодоксальных марксистских журналов в то
время не было, а «Жизнь» имела слишком путаный и ревизионистский характер. И Боровский не хочет поэтому работать в ней.
«Только при вызове со стороны обиженного моим неприличием |т. е.
Струве], — пишет он, — я могу позволить себе удовольствие «писнуть».
Писать вообще в «Жизнь» я не хочу, а писать теперь без вызова на какую-нибудь, хотя бы ругательную, тему, будет уже писать вообще.
Когда же он меня ругнет, я с наслаждением вцеплюсь в его ляжку. Что
же касается писания вообще, то я не открещиваюсь, но буду писать не
для «Жизни».
* Дан, Ф . И., отбывавший в то же время свою ссылку в Орлове.
** Эту свою манеру письма Воровский отмечает и в дрѵгом своем
письме, приписывая ее «неопытности в чернильном деле». «Пишу я, —
говорит он, — одним махом в моменты «наития». Каждая глава письма
не отрываясь, зараз — это мой порок; довольно упустить момент некоторого возбуждения, и весь интерес пропадает, становлюсь вялым и апатичным, каким вы меня, вероятно, не раз видели».

К тому же вопросу возвращается Воровский и в письме от
16 ( 2 9 ) апреля 1901 года:
«Вы, конечно, знаете, — пишет он, — что «обер-критик» [Струве ;
облил меня презрительным молчанием. Не теряю надежды еще уловить
основание, еще раз вцепиться ему в ляжку. . . А все-таки жалею, что не
случилось быть задетым Петром фон-Струве — а я, признаюсь по секрету, уже приготовил сюжетик, нечто о маленьких и великих людях,
и скандальные местечки подобрал из творений его, и заглавие наладил. . .
Ну, а пока что приходится «годить»».

Как ни тянула к себе литературная работа, строгое, целомудренное, принципиальное отношение Воровского к революционной и литературной деятельности заставило его категорически отказаться от участия не только в явно буржуазной
печати, но и в таких невыдержанных органах, как издававшиеся тогда «Жизнь» и «Научное Обозрение». И он твердо
выдерживал это решение. Извещая, что он продолжает работу над Чеховым («о вымирании хороших людей в драмах
Чехова»), он пишет:
«Вторая глава вчерне набросана; теперь уже не ради гордых мечтаний, а ради изложения возникших мыслей, с целью проверки их в более
благоприятных условиях».

Во время жизни Воровского в Орлове появилось известное
«Credo» Кусковой, представлявшее краткую формулировку
взглядов «экономизма», который начал развиваться в рядах
русской социалдемократии.
По инициативе В. И. Ленина
группа ссыльных социалдемократов ответила на это «Credo
написанной им статьей «Протест российских социалдемократов». Аналогичный «Протест» был Еыработан также группой
ссыльных Вятской губернии. Воровский был в числе вырабатывавших и подписавших этот «Протест».
Весной 1 9 0 2 г. окончился срок ссылки Воровского. Жительство в столицах и столичных губерниях было ему запрещено.
Воровского неудержимо потянуло за границу, чтобы сойтись
поближе с группой революционных марксистов, работавших в
«Искре». Хотелось, кроме того, закончить начатое, но прерванное арестом, тюрьмой и ссылкой, техническое образование. Поэтому, подлечив немного в Италии свое расшатанное
тюрьмой и ссылкой здоровье *, Воровский поселяется в Мюн* Вообще здоровье у Воровского было довольно слабое. «В физическом отношении ко мне применимы слова ученической песни «Чепуха»:

хене и поступает там в политехникум. И в это время он не
дает никаких печатных литературных работ.
В 1903 г. произошел II съезд Р С Д Р П . Н а этом съезде,
как известно, произошел раскол между большевиками и меньшевиками. Воровский немедленно и решительно стал на
сторону большевиков. В октябре 1 9 0 3 г. он переезжает в Женеву, примыкает к большевикам и принимает участие в их работе. Он начинает работать в «Искре», пока она- выходила
под редакцией Ленина и Плеханова, тогда еще не перешедшего
к меньшевикам. В январе 1 9 0 4 г. Воровский по предложению Ленина едет в Одессу, чтобы наладить там работу и
укрепить позиции большевиков на юге России. Революционную работу в это время он ведет под кличками «Шварц» и
«Жозефина». Работа в это время сильно затруднялась тем,
что помимо меньшевиков борьбу приходилось вести также и
против части большевиков — так называемых «примиренцев»,
которые в интересах примирения с меньшевиками шли на ряд
уступок последним и на деле проводили меньшевистскую тактику, использовывая для этого свое положение в ЦК партии.
При деятельном участии Воровского для борьбы с меньшевиками и примиренцами было организовано так называемое
«Южное бюро», которое должно было стать и действительно
стало для южной России опорным пунктом в кампании за
созыв III съезда партии. Бюро это было основано в Одессе в
феврале 1 9 0 4 года. Оно объединяло большевистские организации Одессы, Николаева и Екатеринослава. В Бюро входил
в качестве члена и Воровский, состоя в то же время также и
членом Одесского комитета. Бюро это с самого начала развило энергичную литературную деятельность, насколько это
позволяли условия нелегальной работы. Им была издана
брошюра «Доклад о II съезде и о положении дел в партии» —
коллективный труд нескольких товарищей, причем главную
роль при его составлении играл, повидимому, Воровский. В одном из писем в Одессу Н. К. Крупская писала после выхода
брошюры: «Брошюра ваша. . . хороша, живо написана». Этим
же Бюро была издана еще ранее брощюра «О податях и налогах». Ее автором был, повидимому, Воровский. И эта работа
получила одобрение большевистского центра за границей.
«тридцать лет уж умирает мальчик дряхлый и седой» — вероятно, с моим
«умиранием» доживу до самой смерти», — писал он в своей обычной
шутливой манере в одном из своих писем.

В сентябре 1 9 0 4 г. на юге России (повидимому, в Одессе)
была созвана конференция южных комитетов. Ее идейным
вдохновителем был Воровский. Эта конференция приняла
чисто большевистские резолюции.
В сентябре 1 9 0 4 г. Воровский по постановлению Большевистского центра возвращается в Женеву, где выступает
против меньшевиков на литературной арене. Работа Воровского уже в это время ценилась Лениным так высоко, чго ему
поручались такие ответственные дела, как переговоры с Каутским, Бебелем, Розой Люксембург. К этому времени относится его направленная против меньшевиков брошюра «Совет
против партии». В том же 1 9 0 4 г. Воровский помещает ряд
популярных статей в издававшемся т. В. Д . Бонч-Бруевичем
для пропаганды среди сектантов журнале «Рассвет».
В начале января 1 9 0 5 г. появляется орган большевиков
«Вперед». Воровский становится одним из членов его редакции и начинает в нем энергично сотрудничать. В том же
1 9 0 5 г. Воровский принимает участие с мандатом от Николаевской организации в подготовке III съезда и в его работах.
Н а этом съезде Воровский присутствовал в качестве делегата
от Николаевского комитета (имевшийся у него также мандат
от Одесского комитета он передал Ленину). Он принял деятельное участие в работах съезда. Он выступил в качестве
докладчика по вопросам об отношении к либералам и об отношении к национальным социалдемократическмм организациям. Крупные и интересные выступления были с его стороны
также по вопросу об интеллигентах и рабочих в партии, по вопросам о вооруженном восстании, о крестьянском движении,
по организационному вопросу. Съездом
Воровский
был
избран также одним из трех членов комиссии по редактированию протоколов съезда.
После съезда Воровский энергично работает как один из
редакторов и постоянный сотрудник в газете «Пролетарий»,
которая сменила газету «Вперед» и стала Центральным органом партии. В ноябре 1 9 0 5 г., когда Ленин, Ольминский и
др. члены редакции уехали в Россию, Воровский один остался
в Женеве, выпуская последний номер газеты. В этот заграничный период своей работы Воровский был одним из наиболее
энергичных сотрудников Ленина.
В конце 1 9 0 5 г., ликвидировав за границей дела, оставленные на него одного после отъезда в Россию Ленина и дру-

гих товарищей, Боровский получил возможность вернуться в
Россию. Он поселился в Петербурге.
Здесь он принялся
за революционную работу как в партийных организациях, так
и в области литературы. Весной 1 9 0 6 г. он принимает участие в работах Стокгольмского съезда. Он присутствовал на
нем в качестве делегата от Ц О партии. Он выступал несколько
раз на заседаниях съезда и был избран от большевиков членом комиссии по выработке резолюции об отношении к вооруженному восстанию и временному правительству.
Он был
также избран от большевиков членом комиссии по редактированию протоколов съезда. В июле того же года партия делегирует его своим представителем на V съезд Социалдемократии Польши и Литвы, происходивший в Галиции, в местечке
Закопане. Его речи на этом съезде, посвященные полемике
с меньшевиками, произвели на членов съезда сильное впечатление . Чрезвычайно энергичную работу вел в это время
Боровский в области литературы. Принимая деятельное участие в редактировании различных большевистских газет,
журналов и сборников, он помещал в них очень много статей
по различным тактическим и программным вопросам (выборы
в Государственную думу, тактика социалдемократии в Думе,
аграрный вопрос и т. п.). Вместе с тем он выступает на рабочих собраниях, когда требовалось выдвинуть оратора против
особенно крупного противника.
В апреле 1 9 0 7 г. Боровский переезжает в Одессу и здесь
сразу же заболевает, усталый и истощенный той работой,
которую он так энергично вел перед этим. Выздоровев, он нашел себе работу в качестве заведующего иностранной корреспонденцией в «Анонимном обществе товарных складов- в
Одессе».
Живя в Одессе, Боровский все время руководил революционной работой Одесского комитета, и партия высоко ценила
эту его работу. По словам т. Деготя, В. И. Ленин, давая ему
явку к Воровскому, сказал: «В Одессе вы имеете крупную сил у — т. Воровского... Это один из наших лучших литераторов»
Всякая его литературная статья, какой бы темы она ни
* После этого съезда Гышка, оценив Воровского как литературную
силу, пытался привлечь его к литературной работе для польской социалдемократии.
* * Я . Ганецкий. «В. В. Воровский», стр. 4 2 ,
В . В . Боровский т. I ,

Z

касалась, была всегда продиктована желанием осветить выбранный вопрос с точки зрения революционного движения, с точки
зрения партии, В статьях публицистических этот «утилитарнореволюционный» подход к делу ясен и очевиден. Но он достаточно ярко сказывается и в литературно-критических очерках
Воровского.
К одесскому периоду жизни Воровского относится ряд его
крупных статей (главным образом на литературные темы) в
различных издававшихся тогда большевистских сборниках.
В. В. Воровский представлял изумительное гармоничное
сочетание революционера-партийца и литератора. Он никогда
не прекращал революционную работу, никогда не замыкался в
рамки одной только литературы. Он старался использовать в
интересах революции все представлявшиеся тогда литературные легальные возможности.
»
Прежде всего он попытался использовать газету «Одесское
Обозрение»
Эта газета, возникшая в 1 8 9 6 г.'под названием
«Южное Обозрение», в течение десяти лет несколько раз
меняла своих редакторов и свое направление. В 1 9 0 7 г. газета
была закрыта администрацией, но скоро стала снова выходить
под названием «Одесское Обозрение». На этот раз в редакцию вошел ряд марксистов. Вошел в нее и Воровский и стал
играть в ней, конечно, руководящую роль. Газета привлекла
внимание рабочих, которые становились подписчиками и читателями газеты, а иногда и корреспондентами ее. Тираж
газеты сильно вырос и дошел до 1 0 0 0 0 экземпляров — цифра
крупная для провинциальной газеты того времени. Газета
сильно досаждала местной администрации.
Газету штрафовали, требовали от нее изменения направления и отказа от
сотрудничества Воровского. В 1 9 0 9 г. издатель ее умер, а
его наследники, испугавшись угроз администрации, решили
уступить ее требованиям. Тогда Воровский ушел из редакции, а следом за ним ушли и другие сотрудники марксисты.
Без них газета стала снова бесцветной и начала терять своих
подписчиков.
Свое сотрудничество в «Одесском Обозрении» Воровский
начал 4 декабря 1 9 0 7 г. и продолжал его до осени 1 9 0 9 года.
З а все время (т. е. менее, чем за два года) он поместил в га* Подробнее этот период литературной деятельности Воровского освещен в моей статье «Литературная деятельность В. В. Воровского в
Одессе» («Печать и Революция», 1 9 2 8 г., ,Ns 1 ) .

зете свыше 2 0 0 статей, причем некоторые из них были довольно крупными фельетонами.
В «Одесском Обозрении» Воровский писал не под своей
настоящей фамилией, а под псевдонимами.
Статьи, более
длинные, он подписывал псевдонимом «П. Орловский», а
«Маленькие фельетоны» — псевдонимом « Ф а в н » (первые
статьи за такой подписью встречаются уже в петербургских
газетах 1 9 0 6 года) . Большинство крупных статей Воровского
в «Одесском Обозрении» написано на литературные темы.
Видно, что литературная критика, которая начала привлекать
внимание Воровского еще в орловской ссылке, все более и
более притягивала его. К сожалению, все эти статьи остались
похороненными в старых, всеми забытых номерах «Одесского
Обозрения» и неизвестными для широких слоев читателей.
Мы перепечатываем все эти литературные статьи во II томе
нашего издания.
Другой характер носили «Маленькие фельетоны» Ф а в на — Воровского. Это были маленькие статьи на злобу дня.
Темы брались или из общерусской, или из одесской жизни.
Размер статей обыкновенно 7 0 — 9 0 строк. Все они насыщены иронией и остроумием. Гаких фельетонов в «Одесском
Обозрении» было помещено Воровским 1 74.
В начале 1 9 1 0 г. при аресте т. Деготя у него была найдена бумажка с надписью «Новорыбная, Абрам или Боровск .
Хотя Воровский никогда не жил на Новорыбной ул., у него
был произведен обыск 9 января 1 9 1 0 года. При этом, по словам жандармского протокола, у Воровского «наряду с компрометирующими его печатными изданиями были обнаружены
рукописи в тетрадях, приготовленные к печати, свидетельствующие о том, что автор их занят изучением социализма,
хорошо знаком с произведениями видных социалистических
писателей, владеет иностранными языками и занимается
издательством и переводом иностранных произведений на
русский язык». 10 июня у Воровского был произведен новый
обыск, после которого он был арестован.
Жандармы выдвинули против Воровского обвинение в том.
что он состоял членом Одесского комитета социалдемократической партии. Но так как доказательств у них не было, они
вынуждены были 15 июля 1 9 1 0 г. освободить его, передав
«под особый надзор полиции».

/

Свою работу в одесских газетах Воровский возобновил
осенью 191.1 года.
В это время в Одессе существовала маленькая газетка
«Ясная Заря». Газетка эта начала выходить в 1911 году. Газета была бесцветная, и дела ее шли очень плохо; она была накануне закрытия. 1 огда ее решила приобрести группа литераторов-большевиков. Во главе редакции стал Воровский. Из
других сотрудников можно назвать Л . Н . Крицмана и А. К.
Воронского. При новой редакции газета сразу оживилась и
стала пользоваться большим успехом; ею заинтересовались
рабочие; число подписчиков стало расти.
Администрация
забеспокоилась и начались преследования, которых газета не
вынесла и закрылась. Таким образом, этот период работы Воровского был очень непродолжителен: он начался с 7 октября і 911 г. и окончился 2 8 ®ктября того же года. Статей
за обыкновенной подписью Воровского — П. Орловский или
П. О. — мы в ней встречаем очень мало, но есть основания
думать, что им был написан ряд передовых статей газеты, напечатанных без подписи автора.
Это утверждает старый
одесский журналист А . Аовенгард, близко стоявший к «Ясной
Заре». Это подтверждает в своих воспоминаниях и т. А . К.
Воронский. О том же свидетельствует сходство стиля этих
статей со стилем Воровского. Но нет, конечно, полной уверенности в том, что все эти статьи действительно написаны
Воровским. Размером все эти статьи очень малы. Написаны
они чрезвычайно популярно.
Кроме этих статей Воровский и в «Ясной Заре» продолжал
свои «Маленькие фельетоны», подписывая их своим старым
псевдонимом — Ф а в н . Общее количество статей в «Ясной
Заре», явно принадлежащих Воровскому, — 2 8 .
Третью и последнюю попытку работы в одесских газетах
Воровский сделал в 1 9 1 2 году. Н а этот раз он попробовал
работать в газете «Одесские Новости».
Это была наиболее богатая, лучше других поставленная
одесская газета. Направление ее было либеральное. Воровский согласился сотрудничать в ней при условии, что редакция абсолютно не будет вмешиваться в его работу и обеспечит
ему полную свободу. Свою работу он начал 6 марта 1 9 1 2 г.
и окончил 8 июня того же 1 9 1 2 г. (работа была прервана
арестом Воровского). Всего за это время им было помещено

в газете 37 статей. Все статьи Воровского были подписаны:
П. Орловский, П. О. и « Ф а в н » .
Наконец, к этому же периоду относится очень остроумная
попытка Воровского использовать в целях пропаганды маленькую одесскую газету «Черноморский Портовый Вестник»,
бывшую до тех пор совершенно черносотенной газеткой. Вот
как была осуществлена эта попытка
Летом 1911 г. т . С . В. Малышев был направлен для работы в Одессу. Ему было указано на Воровского и вместе с
тем был дан наказ «беречь Воровского» как очень нужного
для партии человека. Приближались выборы в Государственную думу. Большевикам для агитации надо было получить
в свои руки какую-нибудь газету.
У Воровского в то время не было никаких связей с одесскими газетами.
В поисках газеты Воровскому пришло в голову использовать «Черноморский Портовый Вестник». Это была еженедельная маленькая газетка. Редактором ее был отставной
капитан Безнощенко — пьяница и черносотенец.
Впрочем,
ни политика, ни литература его не интересовали.
Газета
нужна была ему только потому, что через нее он получал
доход от объявлений. Газета печаталась в типографии некоего
Прищепова — махрового черносотенца и члена Союза Михаила
Архангела. Вот эту-то никуда не годную черносотенную
газету и решили использовать Воровский, Малышев и другие
товарищи.
Воровский на улице указал Безнощенко Малышеву. Малы
шев пошел за Безнощенко, сел на бульваре на одну скамейку
с пьяным капитаном, затеял с ним разговор и сообщил, что
он — газетный работник и приехал в Одессу, чтобы найти какую-нибудь работу в одесских газетах. «Ничего не выйдет, —
ответил ему капитан. — Там сидят одни только революцио
неры и жиды, и тебя, русского, не пустят. А вот у меня есть
своя газета. Если хочешь, поработай у меня». В результате
переговоров сговорились, что вся редакция газеты будет в руках у Малышева, который должен заботиться и о распространении газеты, и нести расходы по ее печатанию, получая за
* Цитирую с сокращениями рассказ об этом забавном эпизоде из
своей статьи «Из литературной деятельности Воровского в Одессе»,
напечатанной в № 7 «Красной
?

Нови»» за 1,929 год.

это всю выручку от продажи. Капитан же взял на себя сбор
объявлений, доход с которых весь поступал в его пользу. Обе
стороны остались довольны этой сделкой.
С величайшими трудами Воровскому и Малышеву удалось
собрать 4 2 рубля, необходимые для выпуска первого номера.
Фактическим редактором газеты был Воровский. Первый
номер газеты ( № 8 6 ) вышел 21 мая 1911 г.; следующие ном е р а — 2 9 мая, 5 июня и 12 июня.
Вся первая страница газеты и большая половина последней (а иногда и вся последняя) были заняты различными
объявлениями: очевидно, капитан времени не терял, и различные торговые и пароходные фирмы охотно давали ему, как
черносотенцу и старому знакомому, свои объявления. Будучи
доволен доходами от них, он не обращал никакого внимания
на содержание газеты. Цена отдельного номера газеты была
3 копейки. По манере изложения газета была приспособлена
для рабочих.
По словам С. В. Малышева, Воровский очень осторожно
вел первые номера газеты, желая сберечь ее от закрытия до
выборов в Государственную думу, но, конечно, долго это дело
тянуться не могло.
Одесские рабочие сразу почувствовали, что вчерашняя
черносотенная газета попала в настоящие большевистские
руки, и они стали усердными читателями и покупателями новой газеты. Правда, артель газетных разносчиков стала* бойкотировать газету: она запрещала разносчикам брать ее для
продажи. Но рабочие гнали из порта тех разносчиков, у которых не было «Черноморского Портового Вестника».
Поэтому разносчики тайком от начальства забегали к Малышеву
и брали у него газету.
В Одессе, в порту, назревала забастовка. Ф а к т появления
газеты подействовал на рабочих ободряющим образом и, попидимому, сильно способствовал возникновению и широкому
развитию вспыхнувшей забастовки.
В Одессе в то время градоначальником был известный
черносотенец Толмачев. Он вызвал к себе Безнощенко.
числившегося редактором и издателем газеты, и дал ему
жестокий нагоняй за то, что он связался с революционерами.
Капитан с горя запил сильнее обыкновенного и отказался,
конечно, иметь дальше какие-нибудь дела с т. Малышевым.
После разрыва с Безнощенко Воровский и Малышев попытались издавать газету «Черноморец», разрешение на которую

удалось получить одному рабочему. Мне не удалось добыть
этой газеты ни в Московской библиотеке имени Ленина, ни в
Ленинградской публичной библиотеке. По словам т. Малышева, вышел только первый номер этой газеты, которой Воровский, ввиду близких выборов в Думу, придал более открытый и яркий характер. Газета была немедленно закрыта
администрацией. В первом номере, по словам Малышева, были
напечатаны две статьи Воровского.
Х о т я жандармы, арестовав Воровского 10 нюня 1 9 1 0 г.,
и освободили его через месяц с небольшим ( 1 5 июля), тем
не менее они не оставили его в покое. В декабре того же
1 9 1 0 г. они передали дело о нем одесскому прокурору, который начал предварительное следствие по обвинению его в преступлении, предусмотренном ст. ст. 1 2 9 и 1 3 2 «Уголовного
уложения». 2 апреля 1 9 1 2 г. дело это слушалось в Одесской
судебной палате, но суд за недостатком улик должен был
оправдать Воровского. Прокурор опротестовал это постановление суда. Дело перешло в Сенат, который, рассмотрев его в
ноябре 1 9 1 2 г., решил потребовать дополнительных данных.
Но жандармы, не дожидаясь решения Сената, 8 июля 1 9 1 2 г.
снова арестовывают Воровского и высылают его административно на два года в Вологду.
В Вологде Воровский прожил до конца лета 1 9 1 3 г., работая в это время, с одной стороны, как инженер (постройка
здания женской гимназии), а с другой — изучая вологодскую
маслодельную кооперацию. Результатом этого изучения явилась довольно большая книга «Маслодельные артели в Вологодской губернии», написанная им совместнр с Б. Богдановым.
Воровским написаны в ней 1, 2, 3, 6, 7 и 11-я главы — всего
1 5 2 страницы из общего количества 3 3 1 . Это была интересная для своего времени работа. К периоду жизни Воровского
в Вологде относится также несколько его небольших статей в
большевистской газете «Звезда».
Окончив ссылку, Воровский в конце лета 1 9 1 3 г. вернулся
в Одессу, но, не будучи в состоянии там устроиться, перебрался в Москву (вернее говоря, жил он в это время в окрестностях Москвы — на электрической станции около Богородска). В конце 191 5 г. фирма «Сименс-Шуккерт» направила
его в Стокгольм.
Февральская революция 1 9 1 7 г. застала Воровского в
Стокгольме. В апреле 1 9 1 7 г. при проезде Ленина через

Стокгольм он предложил Воровскому войти в состав Заграничного бюро Ц К большевиков (другими членами этого Бюро
были тт. К. Радек и Я . Ганецкий).
Вот как в статье «Как мы встретили Октябрьский переворот в Швеции» Воровский описывает обстановку, создавшуюся в то время в Стокгольме.
«В те днн это был своего рода международный центр, где встречались, сталкивались, переплетались влияния германской группы и группы
стран Согласия, социал-патриоты и большевики, национальные тенденции
угнетенных народов и борьба за социализм в передовых странах. Довольно вспомнить, что идея «стокгольмской конференции» была у всех
на устах, причем гут подразумевалась и мирная конференция воюющих
наций, и соглашательская конференция социалистов. Стокгольм стал
мировым торжищем политики.
Во время брестских переговоров здесг
велись негласные, «побочные» переговоры между нами и немцами: все
то, чего немцы не могли или не хотели говорить в Бресте, передавалось
в Стокгольм и «через советника посольства Ридлера» доводилось до
моего сведения «для сообщения в Петроград»».

По словам т. Ганецкого, Воровский благодаря своему спокойному, уравновешенному темпераменту оказывал в то время
большие услуги делу революции и партии. Заграничное бюро
приступило после июльских дней 1 9 1 7 г. к изданию на немецком и французском языках гектографированного бюллетеня
под названием «Korrespondenz Prawda», целью которого было
правильно информировать редакции заграничных газет и
журналов о том, что делается в России, давая им возможность перепечатывать помещаемые в бюллетене статьи. С
15 сентября этот журнал стал выходить в печатном виде под
новым названием «Bote der russischen Revolution». Главным
сотрудником журнала был Радек. Воровский поместил в нем
в трех номерах статью по аграрному вопросу под названием
«Die Triebkräfte der russischen Revolution». Статья эта осталась
неоконченной.
После Октябрьского переворота находившийся в Стокгольме и успевший хорошо ознакомиться с скандинавскими
странами Воровский был назначен представителем советской
власти для скандинавских государств. Положение его в то
время было чрезвычайно трудным. С одной стороны, ему, никогда не занимавшемуся ни дипломатией, ни военными, ни
торговыми делами, приходилось вести переговоры по всем
этим делам. Вдобавок переговоры приходилось вести, часто
не имея из России никакой информации, никаких инструкций,

никаких средств. По словам т. Ганецкого, даже в середине
1 9 1 8 г. у Наркоминдела не было с Воровским хорошо налаженного шифра, а в первое время после Октябрьского переворота дело обстояло, конечно, еще хуже.
Гогда Воровский
был совершенно оторван от России. Вот отрывок из его письма
от 2 9 ноября 1 9 1 7 г. к т. В. Д . Бонч-Бруевичу, в котором он
со своей обычной иронией описывает свое положение:
. . . «Что касается меня, то в более глупом положении я еще не
бывал. В «Правде» было сообщено, что я назначен комиссаром с поручением Еести переговоры с интернационалистами. Сообщение это было
распространено по всем Европам, меня осаждают враги и друзья, хотят
сведений, запрашивают мнение и пр., а я, как дурак, сижу, ничего не
знаю, черпаю все сведения из тех же шведских газет. Ни одного слоза,
ни телеграммы, ни письма, ни сообщения о назначении меня, ни инструкции я не получал. . .
Я, правда, получил через Гапаранду телеграфное сообщение, что
назначен агентом телеграфного агентства, это — тоже курьез, С таким
же успехом можно было бы назначить меня префектом Парижа. Ведь
должны же наши друзья понимать, что, не имея ни инструкций, ни
материалов, ни главное — денег на постановку телеграфных сообщений в
Россию, я не могу ничего предпринимать. . .

Только летом 1 9 1 8 г. Воровскому удалось приехать на
короткое время в Россию. В августе 1 9 1 8 г. он принял участие, как председатель советской делегации, в происходивших в Берлине дипломатических переговорах с Финляндией.
Переговоры эти были чрезвычайно трудны благодаря требовательности финнов. Они были скоро прерваны, не приведя ни к каким положительным результатам. Воровский возвратился в Стокгольм. В Швеции в это время начала свою
работу организованная белогвардейцами «Лига убийц»; одной из задач, которые она ставила, было убийство Воровского.
Но так как это не удавалось, то лига направила свои удары
на некоторых других русских, проживавших в то время в
Стокгольме и посещавших время от времени Советское представительство. Гнусную работу этой лиги Воровский описал в своей брошюре «В мире мерзости запустения» и в помещенной в «Правде» статье «Жертвы стокгольмских бандитов».
Когда началась блокада Советской России, Швеция под
давлением Антанты приняла в ней участие, прервала с нами
все сношения, и Воровский в начале 1 9 1 9 г. должен был
уехать из Стокгольма в Москву.

В мае 1 9 1 9 г. было приступлено к организации Государственного издательства. Воровский был назначен его заведующим и председателем его редакционной коллегии
Работа Государственного издательства в то время была
невероятно трудна. Запасов бумаги не было. Бумажные фабрики едва работали и давали чрезвычайно плохую бумагу.
Дело доходило до того, что некоторые провинциальные газеты выходили на бумаге, предназначенной для обертки чая или
конфект. В стране царили холод и голод. Типографии стояли
или работали с большим трудом. Типографская краска была
чрезвычайно плохого качества. Многие специалисты издательского и типографского дела ушли от работы. Среди старой писательской интеллигенции царило настроение саботажа и нежелания работать с советской властью, а новых революционных
писателей было еще очень мало. В целях экономии бумаги и
типографских возможностей I осу дарственному издательству
было поручено не только издание литературных произведений в
тесном смысле этого слова, но и обслуживание в издательском
отношении всех ведомств,т. е. издание для них чисто ведомственной, специальной литературы, а также выдача разрешений на
получение бумаги тем немногочисленным частным, кооперативным и ведомственным издательствам, которые сохранились
рядом с Государственным издательством. Работа заведующего при таких условиях была работой не столько литератораредактора, сколько администратора и своеобразного хозяйственника. Воровский выполнял ее до лета 1 9 2 0 года. В июне
этого года он очень серьезно заболел брюшным тифом. Болезнь приняла очень опасное течение, так что врачи совершенно потеряли надежду, что он останется жив. Осложнившаяся болезнь тянулась до конца 1 9 2 0 года. В. И. Ленин,
очень любивший и высоко ценивший Воровского, посещал его
в больнице и просил врачей употребить все усилия, чтобы
спасти Воровского.
В начале 1921 г. Воровский был назначен на чрезвычайно
трудный и ответственный пост советского представителя в
Италии. Благодаря своему уму, блестящему образованию и редкой тактичности он заставил в конце концов итальянское фа* Кроме того, Воровским был избран членом президиума Социалистической академии (ныне — Коммунистическая академия) и вошел в
состав комиссии по изданию переводов классиков марксизма.

шистское правительство с надлежащим уважением относиться
и к нему самому, и к советской власти, представителем которой
он являлся. Помимо прямой дипломатической работы в Риме,
Воровский принимал энергичное и крупное участие в качестве
члена и секретаря советской делегации в работах Генуэзской
конференции. Энергичная и блестящая работа Воровского
во время Лозаннской конференции возбуждала
сильное
негодование империалистов Антанты. Со стороны белогвардейцев и швейцарских фашистов прямо раздавались угрозы
по адресу Воровского. Несмотря на это, швейцарское правительство не принимало никаких мер охраны. Ободренные
этим белогвардейцы и фашисты привели, наконец, СБОИ угрозы
в исполнение, и 10 мая 1 9 2 3 г. Воровский был убиг выстрелами русского белогвардейца Конради. Заграничная буржуазия восхваляла убийцу, а швейцарский суд оправдал его.
Тело Воровского было перевезено в Москву. Он был похоронен на Красной площади. Похороны его ознаменовались
грандиозными демонстрациями.
h
Когда читатель углубится в чтение произведений Воровского, он, может быть, скажет, что он уже знает большую
часть того, что он будет находить в этих статьях. Но пусть
он вспомнит тогда, что еще совсем недавно — каких-нибудь
2 0 — 25 лет тому назад — было время, когда всего этого
совершенно или почти совершенно не знало большинство наших русских марксистов. Пусть он примет также во внимание,
что очень многие из основных мыслей, заложенных в статьях
Воровского, легли в основу нашей партийной тактики. Пусть
он вспомнит, сколько груда пришлось положить Ленину, его товарищам и ученикам для того, чтобы внедрить эти идеи в сознание большинства революционеров. В этом-то и заслуга Воровского, который работал, главным образом как пропагандист-ли
тератор, что большая часть развивавшихся им идей не осталась
висящей в воздухе, а вошла в сознание партийной массы.
Именно поэтому изучение произведений Воровского поможет каждому, кто хочет узнать историю возникновения и
роста нашей партии.
Пусть читатель также примет во внимание, что очень многие статьи Воровского, помещенные в заграничных партийных
изданиях («Искра», «Вперед», «Пролетарий»), представляют

XXVIII

В. В. воровски

й

плоды не его индивидуальной, а коллективной работы. Часто
редактор статьи вставлял в нее не только отдельные слова и
фразы, а целые большие абзацы. Многие из статей Воровского этого периода были внушены ему Лениным и писались
часто после коллективного обсуждения вопроса. Многие из них
после этого подвергались редакционной правке Ленина. В
I V томе Сочинений Ленина, в приложениях, напечатана статья
Воровского «Плоды демагогии», причем отмечены все вставки
и дополнения, внесенные Лениным Т А такой правке подвергались, вероятно, все статьи этого периода. Поэтому статьи
Воровского, помещенные во «Вперед», в «Пролетарии» и в
Искре», приобретают особое значение и особый интерес.
С другой стороны, надо принять во внимание, что и Воровский в качестве редактора подвергал просматриваемые им
статьи других сотрудников такой же основательной правке.
Этого также не надо забывать для оценки литературной и революционной деятельности Воровского, а также и той роли,
которую он играл в деле выработки и пропаганды тех основ
большевистской тактики, которые вошли теперь в сознание
партии.
*

*

*

Из переписки Воровского видно, что еще со времен молодости его тянуло к литературной критике. Воровский охотно
ею занимался, когда у него для этого бывало свободное время
и возможность печататься. Но все-таки в общей массе написанного им статьи на литературные темы занимают не более
четверти.
В. В. Воровский был прежде всего революционером,
революционером-партийцем, революционером-ленинцем, бойцом за
диктатуру пролетариата, которая уничтожит всякую эксплоатацию человека человеком и обеспечит счастье и свободу всему
человечеству. Боец революции видение»каждой статье Воровского, на какую бы"гему она*І?иОфіла паписані?.
Одним из центральных, важнейших BonjbpçoEa "волновавших русских марксистов в конце 90-х Годов "ТірошЛого столетия и в первые годы текущего, был вопрос о «стихийности» и
«сознательности», т. е. вопрос о соотношении между Ьолитической партией пролетариата ( в го время таковой была социал-

ЮЦ Шіл]кц.<иллеіилпми іМСѵлоЦ
MV*/«**** ^с^а^Ь^т^^р^хуір^
k*

faUMvvutfbb,

U tyvjy
/

Ш&ЯЛ&ШѴ

Жлпош\M4< ,
(fjtyMwKuJ-tu
•-1
uwmV.
T^JLpv.*
Ii**.-иДлхсьш!
* " '

ІрАі^ілмД+г [У*

Ä

'ДЙ^*

ѴіллчЛ.ѵ«'^. J/rVUUvnW {і^ЛірХУ lu
Ьм^СХлт j*. ѴѴА-Л»^"
y.
vЦ
" t Ь ч
»Ju«« і/ил-уьчл , у
IO^IAX/UM - іим А
ѴЛ^**1 YWJ/IÄJ, ѵ^ѵЛѴ-J VVJj»
jj^rA».
ta+t
Vltxu^j-iu. Vi'WiVAAJ <л
K/jy-Jf Лѵ-ѵч
•'И.Лгѵш.иѵч
tj>
(іАлрЛЪ «Л-ил "^fJwÄA VvUljMJ«»^ tWjj/W/ V Л* ,
M. be M«»
ьХ w
i MM
ІМАІЧ-Лt.« «СѴѴАКК^ЧЛ X,
LwMV-Д- tiXwwr
'

ZT у

^у*

^ ^

—

ОТРЫВКИ ИЗ РУКОПИСЕЙ В. В. ВОРОВСКОГО, ПРАВЛЕННЫХ В. И. ЛЕНИНЫМ

демократия) и всей массой пролетариата. Освещение этого
вопроса составляло одну из главнейших тем книги Ленина
«Что делать?», вышедшей в 1 9 0 2 году. Книга эта была в то
время настольной книгой каждого марксиста и составляла
предмет страстных споров. Одна часть тогдашних русских социалдемократов утверждала, что всякое движение пролетариата социалистично, что «девиз рабочего движения—борьба
за экономическое положение, что стачечные кассы дороже для
движения, чем сотня других организаций», что «во главу угла
надо ставить не «сливки» рабочих, а «среднего» рабочего, что
всякое рабочее движение само собой вырабатывает социалистическую идеологию». Ленин в ответ на это указывал, что
в начале рабочего движения «социалдемократического сознания у рабочих и не могло быть. Оно могло быть принесено
только извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание трэд-юнионистское, т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу
с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или
иных необходимых для рабочих законов и т. п. Учение же социализма выросло из тех философских, исторических, экономических теорий, которые разрабатывались образованными
представителями имущих классов, интеллигенцией
«Всякое преклонение перед стихийностью рабочего движения, —
продолжает Ленин, — всякое умаление роли «сознательного
элемента», роли социалдемократии означает
тем самым. . .
усиление влияния буржуазной
идеологии на рабочих. Все, кто
толкует о «переоценке идеологии», о преувеличении роли сознательного элемента и т. п., воображают, что чисто-рабочее
движение само по себе может выработать и вырабатывает
себе самостоятельную идеологию, лишь бы только рабочие
«вырвали из рук руководителей свою судьбу». Но это глубокая ошибка»
Заметим, что все эти положения Ленина характеризуют
начальную стадию рабочего движения, то время, когда пролетариат не выработал еще себе ясного классового сознания,
еще не «конструировался в класс». Но как только пролетариат
превратится в класс, он начинает создавать свою классовую
* Ленин. Сочинения, т. I V , стр. 384.
* * Ленин. Сочинения, т. I V , стр. 390.

пролетарскую интеллигенцию. Тем не менее и для этого пери
ода нельзя смешивать партию, как наиболее сознательный авангард класса, со всей массой пролетариата. И в этот период перед партией пролетариата продолжает стоять громадная задача
внесения в среду всего пролетариата все большей сознатель
ности, т. е. задача все более высокого «конституирования его
в класс».
Вопрос о стихийности и сознательности рабочего движения, о соотношении между партией и классом был в начале
текущего столетия одним из центральных, основных вопросов
для русского марксизма. Этот вопрос глубоко захватил и Воровского. В решении его он стал на точку зрения Ленина.
Еще тогда, когда Воровский жил в ссылке в г. Орлове, его
сильно тянуло к литературной работе на литературные темы.
Он даже пробовал писать в этом направлении. Но, тем не менее, первой и единственной статьей, которую он напечатал в то
время, было — как мы выше указывали — «Письмо в редакцию» журнала «Жизнь»» — с т а т ь я , направленная против Петра
Струве по поводу его отхода от марксизма, ибо борьба против
извращения марксизма, а не критическая статья о Горьком
или о Чехове, требовалась тогда интересами раволюционного
марксизма и революционной борьбы пролетариата. И в "этой
своей первой напечатанной статье (она появилась в первой —
январской — книжке журнала «Жизнь» за 1901 г.) он писал
следующие строки:
«Бывают в жизни народа такие переходные моменты, когда новы,,
общественные отношения мало-по-малу Еытесняют старые установившиеся факты, а вместе с тем призывают к жизни и носителей новых попятив
и взглядов. Н а поверхности общества появляются тогда личности, которые иначе чувствуют, иначе мыслят, чем было принято до тех пор, но
чувствуют и мыслят, так сказать, стихийно, под давлением новых условий жизни, а не под влиянием каких-нибудь политических кли нравс зенных теорий. До теории они самостоятельно дойти не могут — это
средние, серые люди, составляющие основание общественных аггрегатов.
Чтобы объединить эти рассеянные одиночные сознания, необходимы
лица, способные формулировать их, обобщить и из хаоса единоличных
взглядов и мыслей создать коллективную мысль, выражающую настроение и интересы данного общественного аггрегата. Естественно поэтому,
какую важную роль играет работа интеллигентов-идеологов во всяком
общественном движении, какой чуткости требует от них их задача и
какую нравственную обязанность налагает она на них. Необходимо не
только дать чисто теоретическое обоснование известного мировоззрения,
а — что еще труднее и практически важнее — проникнуться настроением
того слоя, историческую роль и психологию которого приходится выяснять, понять его психологию не только в преходящем движении дан-

н о ю момента, но и в общем ходе исторического развития, единственно
гарантирующем научную постановку вопроса. Момент,
переживаемый
теперь Россией, как раз является таким переходным моментом».

Мысли выраженные здесь Воровским, хотя и не говорят
прямо о пролетариате, но подходят к тому, что, конечно, с
неизмеримо большей силой, энергией и ясностью выразил Ленин в таких работах как «Что такое друзья народа»?, «Задачи
русской социалдемократии», «Что делать?» и др. Во всяком
случае, этот отрывок показывает, что вопрос о соотношении
между стихийностью и сознательностью, вопрос о роли сознательного авангарда класса начал интересовать Воровского уже
давно и что он самостоятельно стал на правильную дорогу.
М ы не найдем у Воровского какой-нибудь одной статьи, в
которой он систематически изложил бы свои взгляды на вопрос о соотношении между сознательностью и стихийностью,
между партией и рабочей массой. Несмотря на сильное тяготение к литературной работе, Воровский никогда не брался за
работу, исходя из чисто теоретического, отвлеченного интереса.
Нет. Он брался всегда за нее потому, что жизнь, революционная борьба, потребности революционного движения, потребности партии требовали ответа на тот или иной вопрос. И за
вопрос о соотношении между стихийностью и сознательностью
он брался несколько раз и всякий раз в том разрезе, какого
требовала обстановка того момента, когда он брался за перо.
Но вообще мне кажется, что вопрос о соотношении между классом и партией, между сознательностью и стихийностью всегда
привлекал особенное внимание Воровского и является поэтому
одним из центральных пунктов его литературного творчества.
Прежде всего он посвящает этому вопросу статью «Плоды
демагогии», напечатанную в 1 9 0 5 г. в заграничном большевистском журнале «Вперед» ( № 1 1 ) , вкратце намечая здесь
всю ту аргументацию, которую он более подробно развил в
ряде последующих статей. Вторично он несколько раз касается
его в статье «Возникновение рабочего класса», написанной в
начале 1 9 0 6 года.
Изучая в немецком подлиннике «Коммунистический манифест», Воровский заметил, что в русском Переводе «Манифеста», сделанном Плехановым, имелись четыре грубые ошибки, совершенно искажавшие то правильное решение вопроса о
соотношении между сознательностью и стихийностью, которое
давал Маркс. Это обстоятельство, а равно и наличие ряда
П. В. Воровский, т. I

з

других менее значительных недочетов в переводе Плеханова,
побудило Воровского приняться за новый перевод «Манифеста». Этот перевод вышел в 1 9 0 6 г. в издании «Знания».
Рязанов, руководя Институтом К. Маркса и Ф . Энгельса,
совершенно не принял во внимание критики Воровского и сделанных им поправок к плехановскому переводу «Коммунистического манифеста» и все время выпускал его в переводе Плеханова, не исправляя даже тех грубых ошибок, которые были
указаны Воровским. Только после смены руководства Институтом было выпущено новое издание «Манифеста», в основу которого был положен перевод Воровского.
Статьи Воровского о «Коммунистическом манифесте \ о
соотношении между стихийностью и сознательностью и о роли
революционной партии пролетариата («коммунистов») в процессе превращения пролетариата в класс имеют большое значение и до настоящего времени.
В статье «Коммунистический манифест и его судьба в России» Воровский подвергает критике все имевшиеся в то время
переводы «Манифеста», а в частности перевод Плеханова.
«Весь «Манифест» проникнут весьма своеобразным учением о превращении пролетариата в класс, — говорит Воровский в этой статье. —
Эта мысль красной нитью проходит через все изложение: п первой
главе — очерке развития буржуазного общества в социалистическое —
эта идея выступает как содержание объективного исторического процесса;
во второй главе, трактующей об отношении коммунистов к пролетариям,
идеологов к классу, эта идея формулируется как задача коммунистов.
Две стороны единого исторического процесса — стихийное развитие пролетариата и эволюция развития коммунистических идей — сходятся на
этом положении: в ходе развития буржуазного общества разрозненная
масса пролетариата организуется в класс, превращается в общественную
группу, связанную единством материальных интересов, типичной псЮ
холегии и политических задач».

Я не буду повторять здесь всю аргументацию, развиваемую Воровским по этому вопросу. Читатель найдет ее в выше
указанных статьях. Приведу только краткую формулировку,
данную Воровским в статье «Социалдемократия и рабочая
масса», написанной в 1 9 0 6 г. и посвященной усердно выдвигавшемуся в то время очень многими меньшевиками вопросу
о созыве «Рабочего съезда».
«По учению «Манифеста», — говорит Воровский в этой статье, —
пролетариат не представляет какой-то определенной неизменной социальной величины; при своем возникновении он не представляет даже того,
что обыкновенно называется классом. Он только становится классом г

ходе развития капиталистического общества.
В «Нищете философии»
Маркс, развивая эту идею, отличает две стадии в развитии пролетариата
в класс: первая стадия, когда он сознает себя как класс по отношению
к капиталу; назовем это условно стадией экономического самосознания.
Вторая стадия, когда пролетариат путем борьбы конструируется как
класс но отношению к самому себе; это стадия политического самосознания».
«Манифест» устанавливает, — продолжает Воровский, — что процесс
организации пролетариата в класс сопровождается образованием политической партии как продукта этой организации и как ее орудия. Это
значит, что как только в дрде стихийного развития рабочей массы в
класс из нее начинает выделяться более сознательное, более передовое борющееся ядро, это ядро неизбежно превращается в политическую партию,
способствующую дальнейшему превращению пролетариата в класс».

Встречающаяся до сих пор путаница по вопросу о соотношении между классом (пролетариатом) и его партией тем более недопустима, что по этому вопросу неоднократно и совершенно определенно высказывались крупнейшие вожди нашей
партии. Не говоря уже о «Что делать?», вот что писал Ленин
по этому вопросу позднее:
«В эпоху капитализма, когда рабочие массы подвергаются беспрерывной эксплоатапии и не могут развивать своих человеческих способностей, наиболее характерным для рабочих политических партий является
именно то, что они могут охватывать лишь меньшинство своего класса.
I Іолитическая партия может объединить лишь меньшинство класса, так
же, как действительно сознательные рабочие во всяком капиталистическом обществе составляют лишь меньшинство всех рабочих. Поэтому
мы вынуждены признать, что лишь это сознательное меньшинство может
руководить широкими массами и вести их за собою ; .

А вот что писал по этому вопросу т. Сталин в «Вопросах
ленинизма»:
«Это, наконец, партия пролетариата, его авангард. Е е сила заключается в том, что она вбирает в себя всех лучших людей пролетариата
из всех его массовых организаций. Ее назначение состоит в том, чтобы
объединять
работу всех без исключения массовых организаций пролетариата и направлять их действия к одной цели, к цели освобождения
пролетариата. А объединять и направлять их по линии одной цели
абсолютно необходимо, ибо без этого невозможно единство борьбы
пролетариата, ибо без этого невозможно руководство пролетарскими
массами в их борьбе за власть, в' их борьбе за строительство социализма. Но обьедннять и направлять работу массовых организаций пролетариата способен лишь авангард пролетариата, его партия. Толвко партия
пролетариата, только партия коммунистов способна выполнить эту роль
основного руководителя в системе диктатуры пролетариата» * * .
* Ленин. Сочинения, т. X X V , стр. 347.
И. Сталин. «Вопросы ленинизма -, 1 9 3 2 г., стр. 2 0 4 .

Итак, для того, чтобы облегчить и ускорить превращение
пролетариата в класс, необходима революционная партия как
передовой
организованный
отряд
пролетариата,
нужна
«организация профессиональных революционеров», как говорил Ленин в «Что делать?». Из кого же она должна и может
состоять?
На этот вопрос Воровский отвечает следующим образом:
«Выделившиеся из широкой массы пролетариата сознательные элементы (да перешедшие на точку зрения пролетариата буржуа-идеологи)
образуют партию как руководящий коллектив — выразителя и носителя
классовой идеи, классовой сознательности. Стихийный процесс развития
пролетариата в класс выделяет из рабочей массы наиболее сознательные
элементы. . . Из этих элементов и состоит социалдемократическая (коммунистическая) партия».

Здесь Воровский отмечает, что в состав партии пролетариата — «организации профессиональных революционеров» —
входят выходцы из мелкой буржуазии, играющие роль идеологов. На первых ступенях образования и развития партии эти
элементы j революционной мелкобуржуазной интеллигенции
играли у нас крупную роль. Но какова будет роль этих
элементов позднее, когда партия окрепнет и примет массовый характер? Другими словами: может ли партия пролетариата и в то время рассчитывать, что в ее ряды все в таком
же большом количестве будут вливаться интеллигентские элементы? Этот вопрос остро встал в 1 9 0 4 — 1 9 0 5 гг., когда
революционное движение России окрепло и в него втянулись
широкие массы пролетариата. Н а этот, выдвинутый революционной борьбой вопрос Воровский отвечает в своей интересной статье «Представляет ли интеллигенция общественный
класс?», напечатанной в 1 9 0 4 г., т. е. до статей о «Коммунистическом манифесте» и о рабочем съезде *.
В этой статье Воровский исходит все из того же учения
Маркса о превращении пролетариата в класс.
Отметив крупную революционную роль русской интеллигенции в прошлом, Воровский продолжает:
«Памятуя роль интеллигенции в прошлом, невольно ставишь "себе
вопрос: будет ли русское общество и в будущем создавать такую же
народолюбивую интеллигенцию, обеспечена ли русскому народу. . . ее
помощь, или же ему придется собственными усилиями пробивать себе
дорогу?» * *
* Статья эта напечатана во II томе настоящего издания, сгр. 3.
" * Т а м же, стр. 15.

Постановка этого вопроса приводит Воровского к длинному ряду его литературных статей, вошедших во II том настоящего издания. В этих литературных статьях Воровского, как
революционера-борца, совершенно не интересуют вопросы
эстетики. Не до них было ' ему, когда так остро и настоятельно стояли задачи революционной борьбы и строительства партии. Постановка вопроса в критических статьях
Воровского чисто публицистическая. Его интересует не столько сам писатель, сколько те общественные типы, которые он
изображает в своих произведениях, а в этих типах — их общественная значимость, та роль, которую они, как вновь возникающие и эволюционирующие представители того или
иного общественного слоя (главным образом интеллигенции), играют или будут играть в происходящей или будущей
революционной борьбе пролетариата, будут ли они его союзниками или противниками.
В своих критических статьях Воровский констатирует отход
интеллигенции от революции, уход ее из лагеря борющихся
эксплоатируемых классов под влиянием роста капитализма,
предъявляющего сильный спрос на труд интеллигента, а с другой стороны под влиянием разгорающейся самостоятельной
классовой борьбы пролетариата.
«Неясный интеллигентский революционизм, неопределенная интеллигентская идеология могли безмятежно существовать, пока им не приходилось соприкасаться с классоььіми интересами в обществе; но лишь
только их коснулись эти классовые интересы, они, как бы под влиянием химического реактива, начали менять цвета, выдавая свою социальную неоднородность, проявляя свою классовую сущность. Элементы, не
согласные с классовой пролетарской идеологией и потому отпавшие от
революционной интеллигенции, начали быстро эволюционировать вправо.
Оторванные от сдерживающего влияния леЕЫх групп, предоставленные
на произвол своего логического внутреннего развития, они ускоренным
темпом начали достигать своей политической зрелости. О т «марксизма»
к «идеализму», от «идеализма» к «идеалистическому либерализму», от
этого последнего к «реальной политике», т. е. к откровенной защите интересов капитала — вот тот путь, который в короткий промежуток времени проделала эта часть интеллигенции».

Т а к резюмирует этот процесс Воровский в статье «Мятущиеся и мечущиеся». «Бегство мелкобуржуазной интеллигенции от пролетариата представляет исторически неизбежное
явление».
«В добрый час, господа! Жалеть о потере не приходится»—•
напутствует он этот отход в статье « В ночь на поле битвы».

Но вместе с тем Воровский отмечает в этих своих статьях
другой путь формирования революционной интеллигенции,
«это — нарастание интеллигенции из кадров самого класса
( т . е. пролетариата. H . М . ) , выделение самим классом и его
идеологов». Это — «появление интеллигентских сил из массы,
главным образом из городского пролетариата.
Этот новый
общественный класс начинает в своем восходящем движении
. выделять, подобно другим классам, свою классовую интеллигенцию».
Когда Воровский писал эти строки, процесс образования
новой революционной пролетарской интеллигенции только еще
начинался. Но Воровский предсказывал его в самом близком
будущем. Вот какими словами оканчивал он свою статью
«Лишние люди», написанную еще в 1 9 0 5 году:
•. Да, время пришло. Новое, молодое, здоровое время, с новыми,
великими задачами, с новыми, гигантскими запросами. И этому времени
нужны новые люди. Не жалкий, забитый, лишенный веры в себя и в
жизнь ноющий раб-человек, а сильное, гордое, могучее своей Е-ерон поколение совершит великую задачу обновления жизни. Новому времени
нужны новые люди. И они придут, они вырастут из земли, придут с
гордым, базаровским вызовом судьбе, с его жаждой борьбы» *.

Такой публицистический подход к литературному произведению должен быть жив и в настоящее время, а потому
внимательное изучение литературных статей ** Воровского
является полезным и в настоящее время. Конечно, в его статьях имеются отдельные, частные ошибки. Но не в них дело.
( Д е л о в том подходе к литературе с мерилом и вопросами революционного борца, которыми всюду проникнуты статьи Воровского. Дело в тесной связи работы литературного критика
с вопросами и запросами революционной борьбы. Дело в тесной связи революционной теории и революционной практики.
А всему этому можно и нужно до сих пор учиться у Воровского.
Когда пролетариат конституируется как класс по отношению к капиталу, он создает при этом профсоюзы для защиты
своих экономических интересов в борьбе с капиталом. Для
того, чтобы борьба пролетариата была успешной, необходимо
чтобы и профсоюзы, и политическая партия ( в то время
социалдемократия) вполне ясно и отчетливо сознавали сферу
* См. Сочинения, т. II, стр. 6 8 .
** Я не останавливаюсь более подробно на анализе литературных
статей Воровского, гак как этому вопросу посвящена во II томе настоящего издания статья т. А . В. Луначарского.

деятельности профсоюзов, те задачи, которые стоят перед ними
в каждый данный момент. Таким образом, все та же центральная идея Воровского (соотношение между партией и
классом) привела его к изучению ряда вопросов, относящихся к работе профсоюзов.
Вопросы эти были тем более важны и актуальны, что профсоюзы в России в то время еще только начали возникать, и,
следовательно, им приходилось начать вырабатывать свою
тактику; с другой стороны, возникновение профсоюзов происходило в эпоху начинающейся революции, вследствие чего
вся их деятельность была особенно важна, и притом в области
не только экономической, но и политической.
Находились социалдемократы, которые выступали сторонниками допустимости и даже полезности вступления социалдемократов в профсоюзы, которые пытались в 1 9 0 5 г. организовать либералы. Против этой мысли была направлена статья «Либеральные союзы и социалдемократия», написанная
Воровским и очень сильно исправленная Лениным.
Вопрос о профсоюзах вначале был ясен далеко не для всех.
В основе ошибок была та же неясность вопроса о соотношении
между партией и классом. Были отдельные большевики, которые высказывались за создание чисто партийных профсоюзов, суживая этим район их деятельности и мешая им охватить
широкую беспартийную массу. Сторонники идей рабочего
съезда, наоборот, думали растворить партию в классе, заменить партийную организацию организацией всего пролетариата, включая сюда и массы, не достигшие еще политического
сознания. Воровскому приходилось вести работу на два фронта,
против обоих этих, как мы сказали бы теперь, «уклонов».
Большая доля заслуги в установлении правильного понимания
профсоюзной работы падает на Воровского, который посвятил
вопросам профессионального движения очень много статей
Развитие революционного движения в эпоху революции
* «Либеральные союзы и социалдемократия», «Либеральные работодатели», «Борьба за право стачек», «Государственное страхование рабочих», П е р в ы е шаги профессионального движения»,
«Буржуазия и
стачки» (две статьи), «Профессиональное движение и социализм», «Экономические стачки в России». Сюда же надо отнести и упомянутую выше
статью «Социалдемократия и рабочая масса». Кроме того им был написан в журналах «Вперед» и «Пролетарий» ряд «иностранных обозрений», посвященных вопросам экономической борьбе и профессионального
движения за границей.

1 9 0 5 г. поставило перед партией вопрос об отношении к
крестьянству. Народнические партии того времени (эсеры,
народные социалисты, трудоЕики) старательно замазывали
вопрос о наличии среди крестьянства различных слоев (кулаки, середняки, беднота) и о противоречивости интересов этих
слоев. Партия пролетариата должна была выяснить и для
себя, и для широких масс вопрос о классовом расслоении деревни, выяснить, какие слои крестьянства могут действительно
стать союзниками пролетариата в ходе революции. Надо было
разоблачить лживость широковещательных аграрных программ
народников и либералов, выяснить действительную классовую
подоплеку аграрных программ этих партий. Воровский предпринял эту работу и дал ряд статей, посвященных критике
аграрных программ народников и каДетов. Эти статьи имели
в свое время большое значение; они сохранили свой интерес и
до сего времени. К этой же серии аграрных статей относится помещенная во II томе настоящего издания критическая
статья Воровского о романе Бунина «Мужики» и написанная летом 1 9 1 7 г. в Стокгольме и оставшаяся неоконченной
статья «Движущие силы русской революции».
К аграрным статьям относятся также две статьи по поводу
аграрной программы Р С Д Р П , принятой на Стокгольмском
съезде. Программа эта была, как известно, проведена меньшевиками. В статьях Воровского имеется дельная критика выдвинутой П. Масловым идеи «муниципализации». Но вместе
с тем в них есть две глубоко ошибочные мысли. Воровский
выступает в них с критикой идеи национализации земли, выдвинутой Лениным, и защищает идею раздела земель, сторонниками которой были в то время и некоторые другие большевики. Жизнь показала ошибочность этой идеи. Источник
ошибки в том, что Воровский, как и ряд других тогдашних
большевиков, сильно недооценивал в то время размах и перспективы нашей революции, не предполагал, что она так скоро
и так основательно перейдет целиком на рельсы пролетарской,
социалистической революции. Эти ошибки по вопросу о перерастании буржуазно-демократической революции в революцию
социалистическую имеются и в ряде других статей Воровского.
Читатель заметит, что в этих, а также в некоторых других,
статьях Воровского он развивает по поводу федерации взгляды, не согласные с тем, что говорит в настоящее время наша
программа и наша практика в области национального вопроса.

Воровский выступал противником федерации. Но такой взгляд
на федерацию разделяла в то время вся наша партия.
«В книге Ленина «Государство и революция» (август 1917 г.) партия
в лице Ленина делает первый серьезный шаг к признанию допустимости
федерации как переходной формы «к централистической республике»,
сопровождая, впрочем, это признание рядом серьезных оговорок», —
писал т. Сталин в своем предисловии к книге «На путях к Октябрю».
«Только после Октябрьского переворота становится партия твердо
:і определенно на точку зрения федерации, выдвигая ее как собственный
план государственного устройства советских республик на время переходного периода. Впервые эта точка зрения получила свое выражение визвестной «Декларации прав трудящегося и эксплоатируемого народа»
р. январе 1 9 1 8 г., писанной Лениным и одобренной Центральным комитетом партии. В этой декларации сказано: «Советская Российская Республика учреждается на основе свободного союза свободных наций как
федерация советских национальных республик». . .

«Чем объяснить эту эволюции^ взглядов нашей партии повопросу о федерации?» — продолжает Сталин. Ее можно объяснить тремя причинами.
«Во-первых, тем, что ко времени Октябрьского переворота целый
ряд национальностей оказался на деле в состоянии полного отделения и
полной оторванности друг от друга, ввиду чего федерация оказалась
шагом вперед от разрозненности трудящихся масс этих национальностей
к их сближению, к их объединению.
«Во-вторых, тем, что самые формы федерации, наметившиеся в ходе:
советского строительства, оказались далеко не столь противоречащими
целям экономического сближения трудящихся масс национальностей, как
это могло казаться раньше, или даже вовсе не противоречащими этим
целям, как показала дальнейшая практика.
«В-третьих, тем, что удельный вес национального движения оказался
гораздо более серьезным, а путь объединения ,наций — гораздо более
сложным, чем это могло казаться раньше, в период до войны или в
период до Октябрьской революции» *.

Все теми же потребностями революционной борьбы пролетариата был вызван ряд статей по вопросам организации
партии (главнейшая из них—брошюра «Совет против партии») и по вопросам об отношении к либеральным группировкам. 1 аковы статьи «Всероссийский съезд адвокатов», «Буржуазные соглашатели и пролетарские революционеры», «Буржуазия и монархия», «Две тактики», «Хотите помериться?».
«Игра в парламент» и ряд других. Сюда же относятся статьи
об ошибках соглашательской тактики в германской революции 1 8 4 8 г. и статьи о тактике большевистской партии в

Государственной думе («Что значит поддерживать либералов»,
«Кадеты в Думе», «Г. В, Плеханов и Государственная дума» и
д р . ) . С целью уяснения правильной тактики пролетариата при
выборах в Думу Воровский предпринимал довольно сложные
статистические работы относительно итогов этих выборов.
«На переломе 1 9 0 5 — 1 9 0 6 гг., — пишет он в статье «Некоторые
итоги первой Думы», — перед русскими политическими партиями находилось какое-то уравнение с большим числом неизвестных, и от способности предвидения зависело умение подставить в это уравнение хотя бы
часть корней. Теперь дело обстоит несколько иначе. Если и в настоящее
время нет еще возможности определенно и точно учесть настроение многомиллионной массь; — такой точный учет едва ли когда-нибудь будет
возможен, — все же минувшие выборы дают ответ на целый ряд вопросов и приближают нас на несколько шагов к правильному решению.
Задача политика — углубиться в раскрытие социального значения первых выборов и почерпнуть из них данные для дальнейших расчетов.
А итоги этих выборов дают богатый материал».

Эту работу и проделывает Воровский в статьях «Некоторые итоги первой Думы», «Государственная дума и рабочий
класс» и др.
Все теми же потребностями революционной борьбы был
вызван ряд статей пропагандистского характера, статей, популяризирующих идеи революционного марксизма. В эпоху революции 1 9 0 5 — 1 9 0 6 годов различными издательствами
(большею частью спекулятивного характера) было выпущено
громадное количество популярных книжек — переводных и
оригинальных, — авторы которых или по невежеству, или вполне сознательно искажали революционное учение марксизма, в
то время еще мало знакомое широким слоям читателей. Образчики такого сознательного искажения учения Маркса, а вместе
с тем и образчики спекулятивной халтуры, указывает Воров'ский в своей статье «Коммунистический манифест и его судьба
в России». В противовес такому искажению марксизма надо
было дать правильное его истолкование. Воровский делал это
ь ряде статей. Сюда относятся, между прочим, две статьи о
Марксе, статьи о «Коммунистическом манифесте», статьи о
революции 1 8 4 8 г. в Германии и ряд других.
К этой же группе пропагандистских статей нужно причислить статью «К истории марксизма в России», Статья эта
была написана в 1 9 0 8 г. и помещена в сборнике «Памяти
К. Маркса». Написана она была Воровским в Одессе, где, как
он говорит в позже написанном предисловии, «совершенно

нельзя было достать нашей нелегальной литературы». Поэтому соответствующие места написаны очень схематично. В то
ьремя статья эта давала очень много. Сборник переиздавался два
раза уже после Октябрьской революции, а статья Воровского была выпущена кроме того еще отдельной брошюрой, «Приходится
перепечатывать эту брошюру, исходя из предположения, что и в
таком виде она сможет быть полезной как схематический обзор
истории марксизма», — писал Воровский в предисловии к
брошюре.
«В наши дни, — писал Воровский в одной из своих статей, — русские
рабочие принимают социализм как готовое учение о задачах рабочего
класса и по большей части не знают, с каким трудом и какими путаными
путями это учение пробивало себе дорогу в их среду».

К этой статье-брошюре примыкает небольшая статья
Воровского об одном из первых русских пионеров марксизма —
Н. И. Зибере, — написанная в том же 1 9 0 8 году.
Из статей, написанных т. Воровским до революции 1 9 1 7 г.,
нужно отметить еще статью «О природе абсолютизма», посвященную критике книжки т. М . Александрова ( М . С. Ольминского) «Государство, бюрократия и абсолютизм в истории
России». Эта статья Воровского, написанная по прямому
предложению Ленина, была напечатана в № 3 — 4 большевистского журнала «Просвещение» за 1 9 1 2 год.
«Общий
и главный
вывод
из книги Александрова, — пишет в
своей статье Воровский — тот, что абсолютизм и бюрократия являются
в русской истории лишь теми формами, в которые добровольно и сознательно вылило свою центральную организацию дворянство ради лучшего
обеспечения своих прав и привилегий».

Воровский несогласен с таким пониманием абсолютизма
и бюрократии и их отношения к дворянству. По его мнению,
основная ошибка т. Александрова состоит в том, что «для
него дворянство — единый, цельный класс, ибо он рассматривает его только извне, только по отношению к другим классам, а не во внутренней его жизни». В действительности жз
среди дворянства есть группы с различными интересами.
«Это игнорирование групповых противоречий и привело Александрова в тупик. Ибо, если дворянство было едино и гармонично, то
понятно, что абсолютная власть не могла развиться в противоположность его желаниям».

Воровский в дворянстве различает дворянскую массу и
дворянскую верхушку, знать; между ними часто происходила
борьба, принимавшая подчас острые формы. Этой борьбой

пользовалась царская власть для увеличения своей независимости. В ходе истории «бояре начали превращаться в крупную сельскохозяйственную и промышленную буржуазию. . .
«Благородное» сословие превратилось частью в среднюю сельскохозяйственную буржуазию, частью в наемных служащих
государства, ставших по отношению к государству в положение приказчика относительно хозяина, и по мере того, как
росла внутренняя органическая связь • между отдельными
производителями, связанными торговыми и кредитными нитями, начали зарождаться и новые понятия о государстве, об
общественном контроле, о представительном правлении».
«Центральная
власть,—^резюмирует
Воровским
свои
мысли,—
являясь по отношению к самому дворянству
выразительницей интересов дворянской массы, выступала по отношению ко всему обществу как
центр дворянского класса, «общедворянской организации».

Интересно напомнить здесь отзыв В. И. Ленина о книге
т. Александрова. Он касается ее в двух статьях, напечатанных
в декабре 1911 года. В статье «О дипломатии Троцкого»
Ленин писал:
«Классовый характер царской монархии нисколько не устраняет
громадной независимости и самостоятельности царской власти и «бюрократии», от Николая II до любого урядника. Эту ошибку — забвение
самодержавия и монархии, сведение ее непосредственно
к «чистому»
господству верхних классов — делали отзовисты в 1 9 0 8 — 1 9 0 9 г о д у . . . ,
делал Ларин в 1 9 1 0 году, делают некоторые отдельные писатели (напр.
М. Александров), делает ушедший к ликвидаторам Н. Р-ков» *.

1 ого же вопроса касается Ленин в статье «Старое и новое».
В этой статье Ленин пишет:
«Вполне верно и чрезвычайно ценно подчеркивание Ник. Николиным связи «бюрократии» с верхами торгово-промышленной буржуазии.
Отрицать эту связь, отрицать буржуазный характер современной аграрной политики, отрицать вообще «шаг по пути превращения в буржуазную монархию» могут только люди, совершенно не вдумывавшиеся в то
новое, что принесено первым десятилетием X X века, совершенно не
понимающие взаимозависимости экономических и политических отношений в России и значения III Думы.
Но недостаточно признать связь, надо указать точно конкретный
характер этой связи.
Шаг по пути превращения в нечто* новое нисколько не устраняет старого, скажем, «бюрократического» строя с его
громадной самостоятельностью и независимостью, с его толмачсвскирейнботовским (и пр. и пр.) «своеобразием», с его финансовой бесконтрольностью. «Почерпая силы» от поддержки верхов буржуазии, бюрокра* Н. Л . Р о ж к о в . - - Л е н и н .

Сочинения, т. X V , стр. 3 0 4 .

тия рекрутируется не из них, а из старого, не только дореволюционного (до 1 9 0 5 г.), но и дореформенного (до 1861 г.) поместного и служилого дворянства. «Получац_ мотивы для своей деятельности» в значительной степени от верхов буржуазии, бюрократия дает чисто-крепостническое, исключительно крепостническое направление
и облик буржуазной
деятельности. . .
Забвение громадной самостоятельности и независимости «бюрократии» есть главная, коренная и роковая ошибка, например, Александрова
в его известной книжке»
..

ОчЛіь интересно сопоставить эти мысли Ленина с теми
строка\ги, которые я цитировал выше из статьи Воровского.
Вопроса о классовом характере царской монархии в России
и о «громадной независимости и самостоятельности царской
власти и бюрократии» (Ленин) Воровский касается и в небольшой статье «Полтавская годовщина», написанной еще в
1 9 0 9 году. Вот что мы в ней читаем:
«Россия в несколько других формах переживала те же моменты
борьбы внешней и внутренней, как и Западная Европа, борьбы, ведшей систематически к подавлению власти феодального дворянства и
укреплению самодержавия. И в этой-то борьбе с исторической необходимостью созревала главная опора монархии: военная и административная (бюрократическая) сила.
И вся история российского государства
со времени, скажем, Иоанна III и до Петра показывает эту определенную. все усиливающуюся тенденцию».

Наконец, вопроса о невозможности рассматривать русское
дворянство как единый слой с едиными интересами Воровский касается и в своих аграрных статьях, статьях о Государственной думе и, наконец, в небольшой газетной статейке
«19-е февраля», напечатанной в «Одесском Обозрении» в
1 9 0 8 году.
*

*

В статьях Воровского, относящихся к периоду революции
1 9 0 5 — 1 9 0 6 гг., можно найти ряд неточных и ошибочных
формулировок. Укажем кратко на некоторых из них.
В статье «Коммунистический манифест» Воровский пишет,
что «захват власти пролетариатом даст только демократию».
Какую демократию? М ы хорошо знаем, что это — пролетарская демокоатия, осуществляемая в форме диктатуры
пролетариата. И захват власти пролетариатом дает не «только
демократию», а строительство и победу социализма.'

В статье «Коммунистический манифест о буржуазной революции» Воровский пишет:
«То. что называется русской буржуазной революцией, есть пролетарско-крестьянская борьба за последовательно-демократический государственный порядок. Эта революция буржуазна, поскольку она еще не отменяет, а, напротив, укрепляет начала буржуазного общества (частную
собственность, куплю-продажу, подчинение труда капиталу). . . только в
такой форме революция может победить в России».

Здесь Воровский совершенно обходит вопрос о перерастании буржуазно-демократической революции эпохи империализма в революцию пролетарскую, социалистическую.
Эта ошибка представляет одну из крупнейши^ ошибок
Воровского, и не только ввиду важности вопроса, которого
она касается, но и потому, что уже в то время, когда Воровский писал свои статьи, он легко мог найти у Ленина совершенно другое понимание хода и характера революции 1 9 0 5 г..
Вот что, напр., писал Ленин еще в 1 9 0 5 году:
« О т революции демократической мы сейчас же начнем переходить
и как раз в меру нашей силы, силы сознательного и организованного
пролетариата, начнем переходить к социалистической революции. Мы
стоим за непр рывную революцию. Мы не остановимся на полпути» .

В статье «К истории марксизма в России», написанной в
1 9 0 8 году, Воровский говорил:
«В настоящее время прочно и резко обрисовалось деление партии на
два крыла — большевистское и меньшевистское, опирающиеся на различное теоретическое обоснование тактики. Программы оно не коснулось.
Мы можем считать первый период идейного самоопределения марксизма
законченным».

М ы знаем теперь, какие резкие и непримиримые разногласия существовали уже в то время между большевиками и
меньшевиками не только в области организации и тактики, но
и в основных вопросах теории, программы.
В своих статьях того времени Воровский часто обнаруживает чрезвычайно большой пиэтет по отношению ко многим
вождям II Интернационала, которые в настоящее время являются злейшк'.ми врагами социалистического строительства и
нашей партии.
В 1 9 0 7 г. Воровским была написана небольшая статья по
вопросу о всеобщей стачке по поводу обсуждения этого вопроса
на Маннгеймском партейтаге германской социалдемократии.

В этой статье Воровский подвергает правильной критике
анархистское понимание всеобщей стачки как единственного
и вполне достаточного орудия социальной революции. Этому
пониманию всеобщей стачки он противопоставляет социалдемократическое понимание ее «как оружия борьбы за те политические требования, которые уже назрели, которые вполне
совместимы с развитием производительных сил, но которые
искусственно, силой удерживаются буржуазией». По словам
Воровского, Россия всеобщей стачкой 1 9 0 5 г. «блестящим
образом подтвердила правильность постановки вопроса социалдемократами». Но Воровский не говорит здесь о том, что всеобщая стачка является таким политическим орудием только
тогда, когда она рассматривается не как самая высшая форма
борьбы пролетариата, а как массовое выступление, переходящее
в вооруженное восстание. Вот что писал по этому вопросу
Ленин уже в 1 9 0 6 году»:
«Всеобщая
политическая стачка должна быть рассматриваема
в
данный момент движения не столько как самостоятельное средстзо
борьбы, сколько как подсобное по отношению к восстанию; что, следовательно. выбор момента для такой стачки, выбор местности и областей
труда, которые она должна охватить, желательно подчинить моменту и
условиям главной формы борьбы — вооруженного восстания»

«Наряду с другими массовыми выступлениями, — говорится в тезисах к V I конгрессу Коминтерна, — всеобщая
стачка, как высшая форма массового стачечного движения,
является одним из важнейших орудий и, будучи переходом к
вооруженному восстанию, является стадией в превращении
империалистической войны в гражданскую». «К массовым выступлениям,— говорит программа Коминтерна, — относятся:
стачки, сочетания стачек с демонстрацией, сочетания стачек и
вооруженных демонстраций, наконец генеральная стачка совместно с вооруженным восстанием против государственной
власти буржуазии».
Воровскому была, конечно, известна вышеприведенная цитата из Ленина. Трудно представить, чтобы он, выступавший
на съездах от большевиков по вопросу о вооруженном восстании, не разделял этой основной уже в то время большевистской идеи. Вероятно, его умолчание о переходе всеобщей стачки в восстание объясняется просто тем, что брошюра
о Маннгеймскохм партейтаге вышла в 1 9 0 7 г. в легальной

печати, и цензурные соображения не позволяли говорить в
то время о вооруженном восстании.
Укажу еще одно'место в брошюре Воровского «Карл Маркс».
«Ученые душеприказчики, -— пишет он, — отнеслись с большим вниманием к наследию Маркса. Они издали все, мало-мальски заслуживающее внимания, что только было написано Марссом, и всякий, кому
интересно и важно заглянуть в умственную мастерскую великого учителя
рабочих, имеет теперь ключ к этой мастерской».

Мы знаем теперь, что дело с изданием наследства Маркса
и Энгельса обстояло совсем не так хорошо, мы знаем, как мало
было издано из этого наследства; не издавались чрезвычайно
важные работы Маркса и Энгельса, а многое из того, что издавалось, подвергалось оппортунистическим искажениям со стороны редакторов-оппортунистов, примером чего являются у
нас некоторые издания Рязанова.
*

*

*

Литературная деятельность Воровского после революции
1 9 1 7 г. была очень невелика. Ей мешало то обстоятельство,
что он жил за границей. В начале революции он жил в Стокгольме и был, следовательно, оторван от непосредственного
общения с революционной средой. Во весь период в восемь месяцев между Февральской и Октябрьской революциями им
была написана только одна, да и то неоконченная статья —
«Движущие силы русской революции». Эту статью Воровский
начал с рассмотрения аграрного вопроса. Октябрьская революция не дала ему возможности довести до конца даже эту часть.
Нужно сознаться, что, находясь вдали от кипевшего в России
революционного котла, Воровский в то время еще не понимал,
какие глубокие социальные сдвиги несет начавшаяся революция. Постановка вопроса о ходе революции и о задачах, которые ставит в ней пролетариат, в этой статье почти такая же,
какую он давал в своих аграрных статьях 1 9 0 6 года.
Весь 1 9 1 8 г. Воровский провел за границей, а потому и за
этот период мы не имееэд ни одной его статьи. Он начал
писать только в 1 9 1 9 году. Но и в это время им было написано немного. Мешала, с одной стороны, загруженность практической работой, главным образом по организации Государственного издательства, а с другой — то, что перед этим он
был долгое время оторван от России и мог наблюдать ход
революции только издалека и не мог войти близко в наши
дела. З а это время им был написан ряд статей главным об-

щ

\

разом в «Правде», в которых он рассказывал о хорошо ему
известных скандинавских делах. Сюда относятся статьи:
«Как мы встретили Октябрьский переворот в Швеции»,
«Нейтральная Дания», интересная статья «Жертвы стокгольмских бандитов» («Правда» № 1 9 5 от 4
сентября
1 9 1 9 г.) и вышедшая в том же 1 9 1 9 г. отдельной брошюрой
статья «В мире мерзости запустения». Обе эти статьи описывают деятельность образованной в 1 9 1 8 — 1 9 1 9 гг. в
Стокгольме русскими авантюристами и контрреволюционерами «Лиги убийц». Жертвой одного из членов аналогичной
белогвардейской Лиги убийц, действовавшей только не в
Стокгольме, а в Лозанне, и стал впоследствии Воровский.
В том же 1 9 1 9 и в 1 9 2 0 гг. Воровским был помещен в
Правде» еще ряд статей. Большая часть их говорит о заграничных делах. Из этих статей мы помещаем только одну — « Г и б е л ь
нации». В 1 9 2 0 г. им была написана и помещена в газете
Красноармеец небольшая характеристика В. И. Ленина.
Летом 1 9 2 0 г. Воровский надолго заболел.
После выздоровления он уехал в Италию. Все это снова оторвало его
от литературной работы. После этого ( в 1 9 2 2 г.) им была
написана только одна статья «Фашизм», напечатанная в
№ 2 3 журнала «Коммунистический Интернационал .
Я пересмотрел здесь почти все статьи Воровского.
Мы
видели при этом, что все эти статьи были продиктованы потребностью осветить тот или иной вопрос революционной
борьбы пролетариата. Вопросы литературы, истории, экономики, общественной жизни интересовали Воро"вского не сами
по себе, не с точки зрения «чистой науки», а только потому и
постольку, поскольку они связаны были с революционной
борьбой пролетариата, поскольку освещение их было необходимо или полезно для этой борьбы. Повсюду мы видим в
работе Воровского самую тесную, неразрывную связь между
его литературной работой и революционной работой партии.
Никакой литературщины. В этом отношении Воровский вполне
современен для настоящего времени, и .многие из наших современных литераторов должны в этом отношении многому
у него поучиться.
Н.
В. В . Воронений т. I,

Мещеряков4

L К ИСТОРИИ МАРКСИЗМА

КАРЛ
ОТ

БУРЖУАЗНОЙ

МАРКС

ДЕМОКРАТИИ

К

СОЦИАЛИЗМУ1

Карл Маркс родился 5 мая 1 8 1 8 г . в немецком городе
Трире, в области, вплотную прилегающей к границе Франции
и находившейся под французским влиянием. И в экономическом, и в культурном, и в политическом отношениях эта область Германии была одной из самых прогрессивных. Родился
Маркс в либеральной, интеллигентной еврейской семье. Но и
семья, и вся обстановка воспитания были чисто буржуазные.
С раннего детства Маркс проявлял выдающиеся способности;
он блестяще кончил гимназию в родном городе и поступил на
юридический факультет близлежащего Боннского университета. Здесь он вел бурную жизнь, ничем не отличаясь от
своих товарищей студентов, так что отец, недовольный таким
времяпровождением сына, заставил его скоро перевестись в
Берлинский университет, славившийся в то время расцветом
наук.
Этот переезд в Берлин был для Маркса крайне благотворным. В маленьком городишке Бонне богатые дарования
Маркса не находили приложения, а неугомонная бурная природа его могла проявляться только в кутежах, дуэлях и т. п.
развлечениях дюжинной буржуазной молодежи.
Напротив
того, в Берлине, где были хорошие профессора, серьезно работающие студенты и где сосредоточились тогда лучшие культурные силы Германии, Маркс сразу нашел поприще для своего пытливого ума и деятельного духа. Он с жаром набросился на изучение философии и права, писал громадные учебные сочинения, учился английскому и итальянскому языкам и
одно время думал даже об ученой карьере.
К этому времени Маркс сошелся с кружком «левых гегельянцев», т. е. молодых ученых, которые делали из философии
I егеля более смелые и решительные выводы, чем сам Гегель,
превратив ее в оружие политического освобождения буржуазии.
В то время передовые слои буржуазии начинали ту борьбу с
дворянско-самодержавиым прусским правительством, которая
в 1 8 4 8 г. привела к открытому восстанию. Философия Гегеля, изображавшая весь мир в непрерывном развитии,
*

обрекавшая все существующее на гибель, была сама по себе
революционной и являлась отражением интересов народившегося класса буржуазии, стремившейся к власти. Но сам Гегель
не делал из нее практических революционных выводов. Напротив, в последние годы своей деятельности, будучи профессором
Берлинского университета, он ухитрился даже оправдать при
помощи своей философии полицейско-феодальный строй Пруссии. Естественно, что революционно настроенная часть буржуазной интеллигенции не могла принять таких выводов, идущих
в разрез с интересами ее класса. Она образовала «левое», т. е.
революционное, крыло гегельянства, использовав учение Гегеля
для своей политической борьбы.
Сближение с этим кружком, во главе которого стояли
Бруно Бауэр, Карл Кеппен и другие, оказало большое влияние на Маркса. Боннский студент сразу превратился в политического мыслителя и борца, — правда, пока только в буржуазно-демократического мыслителя и борца. Э т о б ы л о е ю
первое
превращение.
Борьба с полицейской реакцией захватила бурную, деятельную природу Маркса, и, забросив свои
мечты об ученой карьере, он занялся публицистической деятельностью. Х о т я члены кружка «левых гегельянцев» были
значительно старше молодого Маркса, едва перевалившего
тогда за 2 0 лет, и занимали уже видное общественное положение, — выдающиеся дарования Маркса вскоре заставили их
признать его равным, — не учеником, а товарищем.
В 1841 г. Маркс закончил свое университетское образование, получив степень доктора прав. Теперь он мог целиком
отдаться политической работе. В 1 8 4 2 г. он становится сотрудником, а затем и редактором либеральной «Рейнской
Газеты». В составе сотрудников этой газеты мы встречаем
много замечательных людей того времени, как, напр., уже
известного нам Бруно Бауэра, Макса Штирнера, ставшего
впоследствии одним из теоретиков анархизма, Моисея Гесса.
видного деятеля революции 1 8 4 8 г., и др. Но и среди этого
блестящего кружка Маркс выдвинулся на первое место
благодаря своему уму, знаниям, публицистическому таланту и
неисчерпаемой энергии. Однако вскоре Марксу пришлось
пережить умственный перелом. В качестве главного публи
циста «Рейнской Газеты» он, естественно, должен был наткнуться на целый ряд экономических
вопросов,
и первым
таким вопросом явился для него спор о земле между мелкими

виноделами в Мозельской долине и крупными землевладельцами. Правда, в силу свойственного уже тогда Марксу демократизма, он принял сторону крестьян против землевладельцев, но он почувствовал большой пробел в своем образован и и , — отсутствие
серьезных
экономических
знаний.
Для
такого человека, как Маркс, из этого следовал один вывод:
надо засесть за изучение экономических наук и пополнить досадный пробел. Как раз к этому времени .«Рейнская Газета»
была закрыта, Маркс оказался не у дел и переселился в
Париж, где ревностно занялся изучением экономических вопросов и теорий.
М ы уже видели, что Маркс был по складу мыслей демократом. Демократизм был вообще присущ буржуазии в те
ранние годы ее борьбы с дворянством и самодержавием. Но
V Маркса этот_ демократизм был гораздо последовательнее.
Уму Маркса была вообще свойственна способность продумывать каждое положение до конца, не останавливаясь на полдороге, не сворачивая в сторону. Он не мог успокоиться, пока
не добирался до последней глубины вопроса, до его дна. И в
вопросе демократизма он тоже должен был притти к самому
крайнему выводу. Исходя из общих демократических положений, принимаемых всей прогрессивной буржуазией его времени, Маркс, путем размышлений, пришел к тому взгляду,
что демократизм может последовательно и вполне воплотиться
только в подлинной демократии, т. е. в н а р о д н ы х массах. Этим
делал он шаг от буржуазной демократии «левых гегельянцев»
к народной демократии, природа которой пока не была еще
для него вполне выяснена. Лишь когда он изучил хозяйственное строение современного общества, он понял окончательно,
что при капитализме
п о д л и н н о й и последовательной
демократией м о ж е т б ы т ь только
пролетариат.
По переезде в Париж Маркс начал издавать там, совместно
с буржуазным демократом Арнольдом Руге, журнал «Немецкофранцузские Ежегодники», в первом же номере которого он
поместил статью: «Введение в критику философии права
Геге ля». Здесь Маркс делает решительный шаг с неба на
землю, из области отвлеченной мысли в область материальной
борьбы. В то время, как революционная буржуазная интеллигенция ограничивалась одной критикой, как оружием, на
падая, по преимуществу, на религиозные верования, догматы
и учреждения. Маркс привлекал внимание общества к

политике, т. е. к борьбе за власть. Он указывал, что не только
критика является духовным оружием борьбы, но и, наоборот,
о р у ж и е может оказаться очень успешным средством для критики деятельности правительства. Этим он как бы предсказывал вооруженную борьбу 1 8 4 8 года. «Материальная сила
должна быть свергнута материальной же силой, — писал
Маркс в этой статье, — но и теория
становится
материальной
силой, когда она охватывает
массы».
Теория же, говорит он
дальше, «способна охватить массы, как только она становится
радикальной»,
— когда она отражает коренные, жизненные
интересы массы.
1 аким образом, еще в этот период своей жизни, до основательного изучения экономической природы общества и масс,
Маркс понял то, что подсказывалось всем развитием рабочей
демократии; демократия эта нуждалась в правильной
теории,
которая осветила бы ее значение и задачи в современном обществе, освободила бы ее от политического влияния либеральной буржуазии и, «охватив массы», толкнула бы их на самостоятельную классовую борьбу. Жизненной задачей самого
Маркса стала разработка
такой
теории.
Париж 40-х годов был средоточием политических учений и
политической борьбы. Классовая борьба между капиталистической буржуазией и пролетариатом была здесь особенно обострена. Она осложнялась политическими происками мелкой
буржуазии, стремившейся к власти. С одной стороны, усердно
разрабатывались буржуазно-экономические учения, с другой
стороны, появлялись все новые утопические системы «справедливого устройства» общества. Т у т гремел мелкобуржуазный
анархист Прудон; там шли тайные собрания и заговоры сторонников Бланки. Пролетариат Парижа глухо волновался,
предчувствуя близкую бурю. К тому же город кишел революционерами— выходцами
из
других
стран,;—немцами,
итальянцами, поляками и пр.
В Париже был богатый материал для изучения и наблюдения, особенно для такого ума, как Маркс. И он не терял времени даром. З а три года 1 8 4 4 — 1 8 4 6 он разработал в общих
чертах ту теорию, которую мы называем «"научным
социал и з м о м » . Это и есть теория
развития
рабочего
класса в капиталистическом
обществе.
Маркс пережил второй
и
последний
переворот:
из демократа он стал коммунистом) социалистом,
поборником и защитником рабочего класса.

Теперь оставалось только рассчитаться со старым миром —
с той самой буржуазной демократией, в рядах которой Маркс
работал до сих пор. Еще в 1844 г. он встретил в Париже
немецкого эмигранта, совершенно самостоятельно и другими
путями пришедшего к тем же выводам, что и Маркс. Это был
Фридрих Энгельс. Узнав в нем единомышленника, Маркс
сблизился с ним, и этот союз окреп на всю жизнь. Вместе работали они над созданием научного социализма и вместе же
вступили на новый путь — борьбы за пролетариат. В 1 8 4 5 г.
Маркс вместе с Энгельсом издал книгу «Святое семейство, или
критика критической критики», направленную против его бывшего друга Бруно Бауэра. Это был окончательный разрыв с
буржуазной демократией. А в 1 8 4 7 г. появилась его известная книга «Нищета философии» — резкая критика учения
Прудона. Этим порвал он с мелкобуржуазным социализмом.
Разделавшись, таким образом, с ближайшими политическими
соседями, Маркс окончательно освободился от чуждых пролетариату связей и учений. Но эти расчеты ему приходилось
делать уже в Брюсселе, так как 1 января 1 8 4 5 г. он был выслан из Парижа по настоянию прусского посланника.

«КОММУНИСТИЧЕСКИЙ
МАНИФЕСТ»
И 1848 Г О Д

Накануне бурного 1 8 4 8 г. почти повсюду в Западной
Европе наблюдалось сильное революционное брожение, особенно в демократических кругах—среди мелкой буржуазии в
рабочих. Возникали тайные союзы и общества, издавались
нелегальные» газеты, велась устная и печатная пропаганда.
Мы уже видели, что в Париже собралось много выходцев из
других стран, вынужденных бежать от преследований своих
правительств. Т о же самое наблюдалось и в Брюсселе, куда
Маркс переселился после высылки из Парижа. Здесь, между
прочим, имелось много немцев-эмигрантов, образовавших отдел «Союза справедливых», самой крупной подпольной организации в то время в Германии. Здесь же существовал и
немецкий рабочий союз. Когда Маркс жил еще в Париже, он
держался в стороне от «Союза справедливых», находя, что
«Союз» стоит на ложной дороге и придерживается ошибочных
мнений и программ. Но мало-по-малу в самом «Союзе»

произошли перемены, сближавшие его с точкой зрения Маркса.
Летом 1847 г. был созван первый съезд «Союза , на котором
он принял новое название—«.Союз коммунистов», отметиь
зтим переход от расплывчатого требования «справедливости
к социализму. В ноябре того же года состоялся второй съезд,
на котором Маркс изложил свое новое социалистическое миро воззрение. Оно было одобрено съездом, и Марксу с Энгельсом было поручено составить программу «Союзах. Гак возник знаменитый «Манифест Коммунистической партии», в
котором впервые были изложены основы современного научного социализма.
В противоположность социалистам-утопистам, которые считали, что достаточно придумать самое справедливое и разумное устройство общества, и человечество будет спасено от всех
зол, «Коммунистический манифест» выясняет те объективные,
т. е. не зависимые от воли и желания людей, условия, которыми определяются перемены в общественном устройстве.
Вся история человеческого общества есть история
борьбы
классов.
С тех пор, как возникли имущественные различия
между людьми, угнетаемые и эксплоатируемые классы ведут
беспрестанную, то затаенную, то открытую борьбу с классами
угнетающими и эксплоатирующими.
Но самое деление на
классы могло возникнуть только оттого, что в обществе утвердились такие производственные
отношения,
при которых одна
часть общества была обречена на работу для другой части
общества, а эта последняя получила возможность пользоваться
трудом первой части. Самые же производственные отношения
не явились плодом злой воли тех или других лиц, а создались
под влиянием роста производительных
сил.
Что такое производительные силы? Это—-совокупность
всего того, что необходимо для производства благ жизни.
Сюда входят, следовательно, и плодородие почвы, и двигательная сила рек, и изобретенные человеком технические средства, и самая сила рабочих масс. Производительные силы изменяются главным образом под влиянием человеческого
труда — напр., технические средства, ставшие самой крупной
из производительных сил в капиталистическом обществе. Но
измененные человеком производительные силы сами уже
определяют перемены в производственных отношениях, которые, в свою очередь, изменяют классовое строение общества, а
с ним и все общественные отношения вообще.

Когда почти единственными производительными силами
были плодородие земли и труд привязанного к ней человека,
тогда производственные отношения выражались во власти над
землей феодала и в закрепощении земле и феодалу непосредственного производителя — крестьянина. Были два класса —
господ и рабов, или землевладельцев и крепостных. Их классовая борьба заполняла собой историю того времени. Обрабатывающая промышленность — ремесло, мануфактура, фабрика — создала новые производительные силы, она выдвинула
на первое место технические изобретения; она заменила человеческий труд работой машины, оторвала непосредственного
производителя от орудий производства, передала эти орудия
производства предпринимателю в виде капитала и поставила
рабочего в экономическую зависимость от капиталиста.
На
одной стороне капитал, на другой голая рабочая сила — вот
формула производственных отношений нашего времени. Им
соответствуют два главных класса — б у р ж у а з и я и
пролетариат, и классовая борьба между ними составляет содержание
современной нам истории.
Но с торжеством буржуазии не прекратилось
развитие
производительных
сил. Напротив того, сама буржуазия,
чтобы существовать, вынуждена способствовать непрерывному
росту производительных сил. А между тем эти силы, нарастая и развиваясь, подготовляют в тиши новые отношения
производства, которые вызовут ноЕое классовое строение общества и подготовят гибель
б у р ж у а з и и . Производственные и
ввобще общественные отношения могут держаться только до
тех пор, пока они соответствуют
тому
состоянию
производительных
сил, п р и котором
они возникли.
Когда производительные силы изменяются, производственные отношения перестают им соответствовать. И чем дальше идет развитие производительных сил, чем больше уходят они от той ступени
своего развития, на которой создались данные производственные отношения, тем больше становится разлад между ними
и этими отношениями. Наконец, производительным силам
становится тесно в рамках созданных ими же производственных и общественных отношений; они рвут, разрушают, уничтожают эти отношения и создают новые. Это и есть
общественная (социальная)
революция.
I ак некогда погибли производственные отношения феодального (землевладельческого) общества, когда производительные

силы доросли до образования буржуазных
(капиталистических) производственных отношений. Точно так жЬ
погибнут
и производственные
о т н о ш е н и я б у р ж у а з н о г о общества,
когда
производительные силы разовьются до того, что станут' возможны и необходимы коллективистические
(
социалистические)
производственные
о т н о ш е н и я . Рост производительных
сил есть та стихийная сила, которая определяет и направляет
развитие общества, и человеческие усилия были до сих пор
бессильны сдержать или обуздать его.
Возникает вопрос: если производительные силы создаются,
в конце концов, людьми, если рост их происходит на глазах
людей, если производственные отношения являются отношениями между людьми же, — то неужели люди не в силах
упорядочить весь этот процесс, происходящий на их глазах и,
притом, с ними же? Ответ на этот вопрос могут нам дать
условия классовой борьбы.
М ы . у ж е видели, что при всех известных нам видах производственных отношений существовало деление общества на
классы, а следовательно и борьба классов. Если бы в какойнибудь момент могло остановиться или замедлиться на несколько сот лет развитие производительных сил, как это бывало в странах Востока, — классовая борьба, Еероятно, сохранилась бы в скрытой форме, редко прорываясь наружу, не развиваясь и не усиливаясь. Но там, где производительные силы
растут, они в ы р а щ и в а ю т и тот класс, который станет
господс т в у ю щ и м при новых производственных отношениях. Следовательно, на глазах господствующего в данное время класса
подрастает враждебный ему класс, стремящийся
низвергнуть
его и захватить
его власть. Понятно, что ни один класс не может отказаться от власти, данной ему или подготовляемой для
него развитием производительных сил. Следовательно, не может быть никакого упорядочения и регулирования развития
общества, не м о ж е т б ы т ь м и р н о г о соглашения
между
классами,
не м о ж е т б ы т ь безболезненного,
бескровного
развития.
Может
быть только непримиримая, беспощадная' борьба, пока враг не
будет ниспровергнут и уничтожен. И эта жестокая, звериная
борьба между людьми неизбежно будет существовать до тех
пор, пока состояние производительных сил будет обусловливать такие производственные отношения, при которых один
класс обязательно будет эксплоатировать другой. Только тогда, когда производительные силы достигнут такой высоты,

что сделают возможным социалистическое хозяйство, классы
исчезнут, создадутся производственные отношения, исключающие эксплоатацию трудящихся масс нетрудящимися, и все
общество перестроится на началах коллективизма, т. е. товарищеского сотрудничества.
Современное капиталистическое общество представляет пос л е д н ю ю ступень в развитии классовых
обществ.
Н а его долю
выпала задача увеличить и накопить настолько могущественные производительные силы, что час социалистической зрелости человечества приближается крупными шагами. Один X I X
век создал такие громадные силы, о каких даже не смела мечтать вся предыдущая история. Вместе с тем капитализм, разрушая экономический быт мелких производителей, превращает все общество в два крупных, враждебных класса — бурж у а з и ю и пролетариат.
1 аким образом, то самое развитие
производительных сил, которое прежде стремилось
расслоить
народные низы, Еыделяя из них новые классы эксплоататоров,
теперь, напротив, уравнивает
разнообразные слои современной
народной массы, превращая их в е д и н ы й класс —
пролетариат.
С падением буржуазии власть перейдет не к какойнибудь новой группе угнетателей и эксплоататоров, а ко всему
пролетариату,
т. е. ко всему обществу. Ибо пролетариату уже
не над кем будет властвовать, некого угнетать, некого
эксплоатировать. О н — в е р н е е все общество, уже единое, не разделенное на классы — явится и хозяином,
и
работником.
Таков путь истории, таков путь освобождения пролетариата, таков путь возрождения человечества к новой, свободной, братской жизни. И в этом деле главная задача падает
на плечи рабочего класса. А так как капитализм стал и все
более становится м е ж д у н а р о д н ы м , так как речь идет об освобождении всего человечества, а не одного народа, так как задача эта по плечу только пролетариату всех народностей, то и
«Манифест Коммунистической партии» заканчивался знаменитым призывом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
«Коммунистическим манифестом» была завершена одна из
крупнейших очередных задач времени — была дана
теория
развития
р а б о ч е ю класса в капиталистическом
обществе,
было
дано миросозерцание пролетариата, было точно и верно изложено его классовое самосознание, исторические задачи и стремления. И тут же была намечена вторая, уже практическая
очередная задача: объединение разрозненных рабочих движений отдельных стран в единое международное движение

*

пролетариата. Эта задача стала второй жизненной задачей
Маркса, но она осуществилась прочно только после его смерти.
«Коммунистический манифест» появился в свет в феврале
1 8 4 8 г., а через несколько дней в Париже вспыхнула революция, низвергшая короля Людовика-Филиппа и давшая власть
мелкой буржуазии. Французская революция дала знак соседним странам, и вслед за ней по всей Европе прокатилась волна
революций. Как только Париж освободился от монархии,
немецкие революционеры двинулись туда. Центральным комитетом «Союза коммунистов» было поручено Марксу отправиться в Париж и организовать там новый комитет, чтобы оттуда руководить деятельностью «Союза». Но Марксу удалось пробыть в Париже недолго. 1 8 марта разразилось уличное восстание в Берлине, революционеры завладели столицей,
войска были выведены из города, а король подписал созыв
учредительного собрания. При таком обороте дела не было
смысла оставаться в Париже. Маркс переселился в Кельн, в
свою родную Прирейнскую область, и стал во главе «Новой
Рейнской Газеты», начавшей выходить 1 июня 1 8 4 8 года.
Т у т же с ним были и Энгельс, и Вольф, и другие единомышленники.
Маркс был последовательным и непримиримым социалистом, но он понимал, что в Германии предстоит буржуазная
революция. Непосредственная политическая задача социалистов заключалась в том, чтобы повлиять на характер этой
революции, сделать ее наиболее демократической, создать в
результате ее условия, наиболее выгодные для пролетариата.
Ему рисовалась тогда возможность превратить буржуазнодемократическую революцию в непрерывную
революцию,
которая закончилась бы социалистическим
переворотом.
Для
этой цели надо было не отмежевываться от революционной демократии, а, напротив, стать во главе ее, указывать ей пути,
направлять ее деятельность, в то же время беспощадно разоблачая нерешительность и двуличность буржуазных руководителей. И «Новая Рейнская Газета» стала боевым органом
революционной демократии. Она следила шаг за шагом за
деятельностью прусского учредительного собрания и общеимперского сейма во Франкфурте, где представителями либеральной буржуазии проторговывались права и интересы демократии.
Маркс не ограничивался одной газетной деятельностью. Он

заседал и в Демократическом комитете Рейнского округа. К
ноябрю 1 8 4 8 г. реакция опять окрепла и разогнала Берлинское
учредительное собрание; в последнюю минуту собрание постановило отказать правительству в уплате налогов.
На этот
призыв буржуазного собрания откликнулись только двое — и
оба социалисты. В Дюссельдорфе Фердинанд Лассаль призвал население к вооруженному отпору проискам реакции.
В Кельне Маркс, совместно с социалистом Шаппером и демократом Шнейдером, напечатал такой же призыв. И Лассаль, и
Кельнский комитет были привлечены к суду. Маркс произнес
блестящую речь, в которой дал глубокий разбор сущности
революции 1 8 4 8 года. Он нарисовал картину борьбы нового
буржуазного общества со старым дворянско-самодержавным и
превратил свою защиту в обвинение правительства, нарушившего законы. Все обвиняемые были оправданы.
Реакция окончательно победила. Начались гонения и преследования. Энгельс принял участие в последней попытке отстоять свободу — в Баденском восстании. Маркс же, считавшийся со времени самовольного переезда в Париж в 1 8 4 5 г.
утратившим немецкое подданство, был выслан из пределов
I ермании. Он уехал в Париж. Но и там началась реакция.
Достигшая власти мелкая буржуазия расстреливала своих
союзников рабочих; на коммунистов были устроены гонения,
и Маркс снова был выслан из Парижа — на этот раз уже
«демократической республикой». Он уехал в Лондон. Здесь
он прожил почти безвыездно всю вторую половину своей
жизни. Родной страны он уже больше не видал.
ИНТЕРНАЦИОНАЛ

После крушения революции 1 8 4 8 г. Марксу стало ясно,
что теперь реакция восторжествует на более или менее продолжительное время. Политическая деятельность сильно сократилась, — и Маркс, засел за серьезную теоретическую работу. Здесь, в Лондоне, ему представилась, наконец, широкая возможность изучения экономических вопросов, несравненно более широкая, чем в Париже в середине 40-х годов. И
со свойственной ему энергией он принялся за работу, обдумывая и подготовляя свой главный научный труд «Капитал». Об
этой теоретической работе мы скажем ниже, здесь же остановимся на событиях, которые еще раз, на десять лет. увлекли

Маркса в практическую деятельность, отрывая его от кабинетного труда.
К концу 50-х и началу 60-х годов повсюду в Европе стало
заметно политическое оживление. Оно коснулось и буржуазной демократии, и рабочего класса. В Германии оно выразилось в расцвете агитационной деятельности Ф . Лассаля; во
Франции — в росте оппозиции правительству Наполеона III
и в стремлении рабочих к участию в политике. Желая разъединить буржуазную демократию и рабочих и отвлечь последних от политической деятельности, Наполеон пытался применить к рабочему классу ту политику покровительства и поощрения экономических интересов, которая в России известна
под названием «зубатовщины». Одним из первых шагов этой
политики была посылка в Лондон на всемирную выставку за
счет правительства группы рабочих делегатов. Делегаты были
выбраны рабочими, и подбор был очень хороший. В Лондоне
они встретились с рабочими других стран, и 5 августа 1 8 6 2 г.
на «празднике международного братства» было решено установить постоянную связь между рабочими разных национальностей.
В январе 1 8 6 3 г. вспыхнуло польское восстание; оно встретило большое сочувствие среди демократических слоев Западной Европы. 2 2 июля 1 8 6 3 г. делегаты французских рабочих снова встретились со своими иностранными товарищами в
Лондоне на митинге протеста в пользу Польши. От польских
дел перешли к нуждам рабочих, и английскими рабочими было
составлено обращение к французским рабочим, произведшее
сильное впечатление на парижский пролетариат. Это дало повод к новому «польскому митингу» 2 8 сентября того же года,
на котором французские делегаты прочли ответное обращение,
выставлявшее ряд требований пролетариата, в том числе объединение рабочих всех стран для борьбы против «деспотизма
капитала». И здесь, на этом памятном митинге, в зале
Св. Мартина, был избран комитет для выработки программы
Международного товарищества рабочих. В этот комитет вошел и Маркс. Т а к возник «Интернациогіал».
Казалось, Маркс увидел воплощение в жизнь своей излюбленной мысли. «Пролетарии всех стран», которых он звал шестнадцать лет тому назад к объединению, объединились, создали
свою международную организацию. По словам Энгельса,
заветным желанием Маркса было «создать рабочую ассоциа-

цию ( с о ю з ) , которая охватила бы самые передовые страны
Европы и Америки и в воплощенном, так сказать, виде показала бы международный характер социалистического движения как самим рабочим, так и буржуазии и правительствам.—
пролетариату в ободрение и укрепление, его врагам — на
страх».
Но как раз теперь-то и начались величайшие трудности.
Марксизм, т. е. правильное понимание роли и задач рабочего
класса, был еще слабо распространен В рабочей среде. Там все
еще преобладали другие учения, вроде английского трэдюнионизма (профессионального движения), замыкавшегося
в узко-профессиональную политику, или французского прудонизма , думавшего разрешить социальный вопрос взаимопомощью рабочих. Наряду с этими течениями существовали
и другие, как, напр., анархическое бунтарство, распространенное среди итальянского и испанского пролетариата.
Предстояла трудная задача. Надо было переубедить тех рабочих,
в которых возможно было путем убеждения пробудить классовое сознание и правильный взгляд на вещи. Надо было
очистить «Товарищество» от таких господ, которые развращали мысль рабочих шумихой анархистских выкриков и призывом к нелепому бунтарству. А в то же время надо было
бороться с враждебным буржуазным миром, который преследовал «красный интернационал» злобой, клеветой и полицейской травлей.
Через всю историю Международного товарищества и его
Главного совета красной нитью проходят эти две задачи: созидательная деятельность, выражавшаяся в насаждении среди
рабочих правильного пролетарского мировоззрения (марксизма), и разрушительная, состоявшая в устранении из организации анархических групп, мешавших своим бестолковым бунтарством здоровому развитию «Интернационала».
Первым шагом на пути к осуществлению первой из этих задач было принятие «вступительного
воззвания-»
(учредительного адреса) к рабочим всех стран. Этот документ был составлен Марксом. Были представлены два проекта «воззвания»; один—впоследствии принятый — был написан Марксом, другой — итальянским демократом-революционером Мадзини. В проекте Мадзини было много революционной шумихи
и мало дела, между тем как воззвание, предложенное Марксом. давало яркую картину положения рабочего класса и

капиталистическом обществе и указывало пути выхода из
этого тяжелого положения.
Обрисовав чудовищное развитие промышленности и рост
богатства буржуазии в Англии с 1 8 4 8 г. по 1 8 6 4 г., сопровождавшееся тем же нищенским положением пролетариата,
воззвание отмечает отрадный факт — установление английским законодательством 10-часового рабочего дня. Это было,
по словам воззвания, прямым вмешательством в великую
борьбу между слепою властью законов спроса и предложения,
составляющих политическую экономию буржуазии, и упорядочением общественного производства в интересах общества, составляющим содержание политической экономии рабочего
класса. «Билль о 10-часовом рабочем дне,—говорит воззвание, J — был не только большим практическим успехом, но и
победою
п р и н ц и п а : впервые при ярком свете дня политическая
экономия буржуазии потерпела
поражение
перед
политической
экономией
рабочего
класса».
Воззвание отмечает громадное значение первых опытов
рабочей
кооперации.
Эти опыты «доказали делом вместо
теоретических доводов, что производство в крупном размере
и согласно требованиям современной науки может происходить без существования
класса
п р е д п р и н и м а т е л е й , дающего
занятия классу рабочих; что для плодотворности орудий труда
нет надобности в м о н о п о л и з и р о в а н и и их как орудий эксплоатации трудящегося и господства над ним; что наемный труд,
подобно рабскому труду, подобно крепостной зависимости,
есть только п р е х о д я щ а я и подчиненная
ф о р м а , которая обречена на гибель и должна исчезнуть перед ассоциированным
трудом, охотно, бодро и радостно исполняющим свою тяжелую
задачу». Воззвание отмечает, что, конечно, единичные опыты
рабочей кооперации не в состоянии сломить силу капитала
Расширению же и торжеству кооперации собственники будут
препятствовать всей принадлежащей им экономической
и политической
властью.
Поэтому долг рабочего класса завоевать
политическую
власть.
«Одним элементом успеха, — говорит
воззвание, — рабочие располагают—числами; но числа лишь
тогда имеют надлежащий вес, когда они о б ъ е д и н е н ы с о ю з о м
и ведутся
к сознательной
иели». И воззвание заканчивалось уже
известным призывом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
На первых порах Международному товариществу предстояла трудная работа. 1 плько через два года после основания

і оварищества, в сентябре 1 8 6 6 г., ему удалось созвать свой
первый конгресс (съезд) в Женеве. Зато этим конгрессом
была завершена сложная организационная работа и утвержден устав Товарищества. Несмотря на наличность в Товариществе разнородных воззрений и борьбу между ними, Интернационал быстро развивался и к концу 60-х годов достиг громадного идейного влияния на рабочий класс передовых стран
Западной Европы. Но именно в разгар его деятельности в
нем образовался раскол, приведший его потом к гибели. Эта
печальная страничка истории Интернационала связана с именем русского революционера Михаила Бакунина.
Бакунин — некогда друг Белинского и Герцена — принимал участие в германской революции 1 8 4 8 г., был схвачен,
посажен в крепость, потом выдан русскому правительству, которое сослало его в Сибирь. Отсюда ему удалось в 1861 г.
бежать, и он опять очутился в Западной Европе. По складу
своей мысли Бакунин был бунтарем, анархистом,
не понимавшим того, что для устройства общества на социалистических
началах необходим определенный
уровень
развития
производ и т е л ь н ы х сил, что захват орудий производства и государственной власти в то время, как пролетариат еще не созрел и
недостаточно организован для коллективизма, повлек бы за
собой лишь к р у ш е н и е сил пролетариата
и надолго укрепил бы
власть буржуазии.
Бакунину, на всю жизнь остававшемуся идеалистом, т. е.
человеком, для которого м ы с л ь обладает
неограниченной
творческой способностью, казалось, что достаточно дружного
натиска пролетариата, и власть буржуазии будет свергнута,
рабочий класс сможет устроить всю жизнь по новому плану,
наиболее удобному и справедливому. Переустройство общества зависело, по его мнению, от одного желания свободных
людей — «вольная организация снизу вверх посредством вольных союзов». Для достижения же этого состояния он рекомендовал «разрушение всех государств, уничтожение буржуазной цивилизации» — социальную революцию.
Разумеется, такое упрощенное, бестолковое понимание и
социализма, и революции, и всего хода истории, шедшее в разрез с мировоззрением коммунистов, должно было возмущать
сторонников пролетарской борьбы, стремившихся не к анархическому погрому, а к о б о б щ е с т в л е н и ю о р у д и й
производства.
( появлением Бакунина ярко сказалась противоположность
В-

В,

Воронений, т.

J

'і

двух основных групп, входивших в состав Интернационала:
группы стран с быстро растущим капиталистическим производством и фабрично-заводским пролетариатом, как Англия,
Германия, Франция, и группы стран с преобладающей мелкой
промышленностью, как Французская Швейцария, Италия,
Испания.
Честолюбивый, неугомонный, вечно подвижной, Бакунин
нащупал эту трещину и, став во главе последней группы, повел атаку на Главный совет. Несмотря на упорную борьбу со
стороны Совета и большинства на съездах Международного
товарищества, Бакунину удалось внести полную дезорганизацию. Х о т я на съезде в Гааге в 1 8 7 2 г. Бакунин был исключен из Товарищества, само оно уже недолго просуществовало.
На том же съезде решено было перенести его Главный совет
в Америку, в Нью-Йорк,'после чего оно вскоре окончательно
распалось.
Эта борьба со стороны Бакунина была в значительной
мере направлена лично против Маркса, которого он обвинял в
честолюбивых происках, Б навязывании Главному совету своих
мнений и в других ужасах. По существу же Бакунин чувство
вал, что в лице Маркса он имеет самого непримиримого
теоретического врага. Он понимал, что пока Маркс сидит в Со
вете, все попытки увлечь рабочее движение на скользкий путь
бунтарства и авантюризма потерпят крушение. Ибо Маркс в
Интернационале был головою рабочего движения, хранителем
классового мировоззрения и правильной политики пролетариата. И это сознание заставляло Бакунина переносить свою политическую враждебность на личность Маркса, в которой
воплотилось ненавистное ему, социалдемократическое учение.
В разгар деятельности Интернационала произошли два
крупных исторических события, на которые не могла не отозваться международная организация рабочих. И оба выступления Интернационала опять связаны с именем Маркса.
Первым событием была франко-прусская война; вторым —
Парижская коммуна. Когда немецкая армия разбила войска
Наполеона III и вторглась в пределы Франции, Маркс напи
сал воззвание для немецких рабочих, изданное брауншвейгским комитетом, в котором было выставлено требование, чтобы
война сохраняла
о б о р о н и т е л ь н ы й характер
и не переходила в
наступление, и чтобы французам был предоставлен «честный
мир». Подобное воззвание, протестовавшее против присоеди-

Кения к Германии французских провинций Эльзаса и Лотарингии, было выпущено Генеральным советом Интернационала в сентябре 1 8 7 0 г. Брауншвейгское воззвание Маркса
повлекло за собой целый ряд арестов и судебных преследований со стороны прусских властей.
Вторым крупным фактом была Парижская коммуна. Когда
буржуазному французскому правительству удалось победить
силу і Іарижской комѵиуны и когда, захватив в свои руки
Париж, оно учинило кровавую расправу с революционерами, —
Главный созет издал манифест о Коммуне, составленный
Марксом и известный под названием «Гражданская война во
Франции».
После конгресса в Гааге в 1 8 7 2 г. Интернационал начал
быстро падать. От него откололись бакунинские, испанские,
итальянские и частью швейцарские организации. Но этот раскол сам по себе не был бы губительным для Товарищества;
он показал только, что развитие отколовшихся стран с л и ш к о м
отстало,
а потому пролетариату этих стран еще не под силу
столковаться и объединиться с пролетариатом стран
передовых, далеко ушедших в экономическом и общественном росте
а следовательно и в п о н и м а н и и своих классовых
интересов.
Но наряду с указанным расколом шло распадение и по другой линии; так, напр., уходила от Интернационала наиболее
промышленная страна — Англия. Английские профессиональные союзы (трэд-юнионы) тоже покинули Международное
товарищество рабочих.
Ясно было, что имеется какая-то более глубокая
причина,
подкапывающаяся под существование международной организации. Не следует упускать из виду, что в те годы капитализм в отдельных странах Западной Европы находился еще
на р а з л и ч н ы х ступенях
развития
и принимал в каждой стране
особые своеобразные формы, зависящие от местных условий.
Он носил пока н а ц и о н а л ь н ы й характер.
И рабочее движение,
тесно связанное с ростом капитала и зависимое от него, тоже
вынуждено было на первых порах приспособляться к этим
национальным рамкам. Местные условия быта и местные интересы пролетариата преобладали над международными интересами; частное,
национальное
было пока сильнее
общего,
международного.
Организованное под влиянием экономического и политического подъема Международное товарищество рабочих не

могло упрочить своего существования. Как И н т е р н а и и о Н а л , оно
было слабо, гораздо сильное было оно в своем влиянии на развитие рабочего движения отдельных
стран, — особенно сграп,
сравнительно недавно увлеченных на путь капиталистического
развития, как, напр., Германия. И когда Интернационал пал,
эти страны унаследовали от него все, что было в нем жизненного.
Международное движение пролетариата могло возродиться
только тогда, когда капитализм до известной степени
уравнял
формы эксплоатации, а с ними и положение рабочего класса
в р а з н ы х странах.
Когда местные, национальные, своеобразные особенности исчезли перед международной уравнительной
работой капитала, тогда сама собою опять возникла международная организация пролетариата. Хозяин и раб оказались
связанными одной цепью, и очень короткой цепью.
Новый Интернационал образовался в 1 8 8 9 г. в Париже
на выставке в память столетия Великой французской революции. Но Маркс не дожил до этого дня. Он умер 1 марта
1 8 8 3 года. Зато его дух, его учение, его мечты всецело воплотились в современном международном движении рабочих,
представляемом международными социалистическими конгрессами. Работа Маркса не пропала даром — классовая
борьба
м е ж д у н а р о д н о г о пролетариата
идет под знаменем
марксизма.
«КАПИТАЛ»

В затишье, наступившее после крушения революции
1 8 4 8 г., Маркс принялся за свои исследования в области политической экономии. Плодом этой работы явилась небольшая
книжка под заглавием «Критика некоторых положений политической экономии», вышедшая в свет в 1 8 5 9 году. Здесь
Маркс впервые дал точное изложение своих взглядов на самые основные вопросы экономической науки.
Учение Маркса стоит в тесной преемственной связи с так
называемой «классической», т. е. буржуазно-капиталистической, школой политической экономии. До того, как капитализм
овладел промышленностью, господствовало сельское хозяйство и связанная с ним добывающая промышленность. Все богатства считались тогда «даром природы», и человеку отводилась скромная задача — извлечь эти дары на свет божий.
Политическая экономия того времени преклонялась перед этой

. властью природы » (физиократы) и строила
на ней всю экономическую теорию и
политику.
Торжество буржуазии поставило на первое место обрабатывающую промышленность, где природе нечего было делать,
ибо все производилось здесь руками
человека
или сделанной
человеком м а ш и н о й . Естественно было, что политическая экономия буржуазии должна была притти к признанию
человеческого труда создателем ценности продуктов. И действительно, эта мысль стала краеугольным камнем классической экономии; особенно ярко была выражена она в трудах Давида
Рикардо.
Но даже самые умные и бесстрашные исследователи из
буржуазного лагеря не могли выйти за пределы понятий и
предрассудков своего класса. Классическая экономия дошла до
признания, что ценность товара определяется трудом рабочего. На вопрос же, какова ценность самого
труда
рабочего,
она могла ответить только одно: ценность труда, это — то,
что платят за труд, т. е. заработная
плата. Отсюда ясно было,
что рабочий, получая ту же ценность, которую он придает
продукту, получает полное
вознаграждение
за свой труд. Не
совершается никакой несправедливости, нет никакой эксплоатации, капиталистическое производство не обижает работника,
а следовательно оно справедливо и нравственно. Такой вывод
был вполне естественен, ибо буржуазные экономисты не могли
осудить буржуазный порядок, не перестав сами быть буржуазными экономистами.
То, чего не могли сделать ученые классической школы политической экономии, сделал Маркс. Разобрав смешение трех
понятии: ценности, создаваемой трудом, ценности труда и заработной платы, он доказал, что они далеко не совпадают.
Ценность товара создается т р у д о м рабочего:
она зависит
от общественно-необходимого количества этого труда; но самый труд не покупается и не имеет ценности, ибо он есть л и ш ь
деятельность
рабочего, лишь приложение его рабочей
силы.
Зато рабочая сила продается на рынке и имеет свою ценность.
Ее ценность определяется ценностью
того количества
продуктов (т. е. опять-таки общественно-необходимого труда), которое требуется для восстановления потраченной рабочей энергии и поддержания рода, т. е. для жизни рабочей семьи. Следовательно, ценность, создаваемая трудом рабочего, и ценность его рабочей силы—две р а з л и ч н ы е
величины.

Рабочим потребляет менее, чем он способен произвести,
»то было необходимым условием развития человечества: если
бы люди могли производить не более того, что необходимо для
их потребления, они бы никогда не вышли из дикого состояния. Поэтому понятно, что ценность,
создаваемая
т р у д о м рабочего, в ы ш е ценности
его рабочей
силы.
Другими словами:
рабочий больше дает капиталисту, чем капиталист платит рабочему. Получается разница в пользу капиталиста, называемая прибавочной
ценностью
и представляющая из себя нео п л а ч е н н ы й труд рабочего.
Чем больше эта разница по сравнению с заработной платой, тем сильнее эксплоатация рабочего.
Э т а и м е н н о разница,
эта прибавочная,
отнятая
у
рабочего
ценность
и составляет
всю основу
капиталистического
хозяйства. Она является доходом капиталиста, источником образования новых капиталов, а следовательно и власти буржуазии
над пролетариатом. В этой разнице, ускользнувшей от внимания буржуазных экономистов, и кроется разгадка
всей системы капитализма
и всей политической
экономии.
Теперь нам
понятно, почему не могла "открыть этого буржуазная политическая экономия: ведь такое объяснение сущности капитализма объявило всю капиталистическую систему узаконенным
грабежом, насилием над рабочим классом. А задача всякого
буржуазного ученого оправдать капитализм, доказать его
справедливость и законность. Естественно, что открытие, сделанное Марксом, не могло поместиться в кругозоре буржуа.
Оно было доступно тоЛько
социалисту.
Таким образом, исходя из работы, произведенной классической политической экономией, Маркс сделал из нее^логические выводы, продолжил ее основную мысль, и в результате
политическая
экономия
б у р ж у а з и и превратилась
в
политическую э к о н о м и ю рабочего
класса. Здесь произошло в области
теории то ж^ самое, что подготовляется в области практики
всем ходом общественно-экономического развития: пролетариат является п р е е м н и к о м и наследником
б у р ж у а з и и . Начатую ею в целях собственного обогащения организацию общественного производства он будет продолжать уже в интересах всего общества.
Теория ценности Маркса, первоначально изложенная им
в книжке «Критика некоторых положений политической экономии», была потом разработана и всесторонне освещена в его
главном труде «Капитал», первый том которого появился в

1 8 6 7 году. Здесь все главные положения экономической науки
были пересмотрены заново и освещены с совершенно
новой,
пролетарской
точки
зрения.
В «Капитале» Маркса политическая экономия рабочего
класса еще раз победила
политическую экономию буржуазии,
но на этот раз не в практической борьбе, как это было с биллем о десятичасовом рабочем дне в Англии, а в области
теоретической
м ы с л и . Пролетариату было дано свое освещение
сущности хозяйственной жизни капиталистического общества,
и этим он был в ы р в а н из-под
идейной
власти
буржуазной
науки.
Нечего прибавлять, что эта самая буржуазная наука
встретила крайне враждебно появление первого тома «Капитала», но она не нашла лучшего способа борьбы с ним, как
молчание:
она просто замолчала его, прекрасно понимая, что
при нападках на этот труд легко погибнуть от своего собственного оружия.
Издание I тома «Капитала» почти совпало с первым.
Женевским, конгрессом «Интернационала». Из-за этого отчасти Маркс не поехал на конгресс. «Хотя я посвещаю много
времени подготовительным работам к Женевскому конгрессу, — писал он одному из своих друзей, — я не могу, да и не
хочу присутствовать на нем, ибо продолжительный переоыв в
моей работе невозможен: то, что я делаю
своей работой,
помоему, гораздо
важнее
для рабочего
класса,
чем все, что я
лично мог бы сделать на каком бы то ни было конгрессе».
Действительность показала, насколько он был прав; работа
его на конгрессах Интернационала, да и самые конгрессы стали уже достоянием истории, а его научный труд, в особенности
его «Капитал», до сих пор является путеводной книгой международного пролетариата в его борьбе с буржуазией.
После падения Интернационала эта научная работа стала
для Маркса не только главной, но и единственной задачей.
Он работал теперь над дальнейшими томами «Капитала», но
ему не привелось выпустить их в свет. В 1 8 8 3 г. он умер, предоставив своему другу и сподвижнику Фридриху Энгельсу издать незаконченный трѵд. Энгельс положил не мало усилий
на подготовку к печати II, а за ним и III тома «Капитала», но
в 1 8 9 5 г. умер и Энгельс, и продолжение работы перешло к
Карлу Каутскому, который подготовил к печати и выпустил
в свет последние 'материалы, относящиеся к труду всей
жизни Маркса. Ученые душеприказчики отнеслись с большим

вниманием и к наследию Маркса, и к интересам марксистов.
Они издали все, мало-мальски заслуживающее внимания, что
только было написано Марксом, и всякий, кому интересно и
важно заглянуть в умственную мастерскую великого учителя
рабочих, имеет теперь ключ к этой мастерской.

ЛИЧНОСТЬ КАРЛА

МАРКСА

Карл Маркс умер 1 — 13 марта 1 8 8 3 года. Он не только
оставил блестящий след в науке и политике как теоретик и
общественный деятель, но и как личность он производил громадное впечатление на всех, кто с ним сталкивался, — и на
врагов, и на друзей. Враги ненавидели его, хотя и боялись,
а друзья боготворили; такова судьба всех выдающихся, ярко
выраженных личностей.
Вот как описывает Маркса его современник, наш соотечественник Аннеиков, человек совершенно другого склада мысслей и взглядов: «Маркс представлял из себя тип человека,
сложенного из энергии, воли и нееокрушимого убеждения, —
тип, крайне замечательный и по внешности. С густою, черною
шапкой волос на голове, с волосатыми руками, в пальто, застегнутом наискось, он имел однакоже ЕИД человека, имеющего
право и власть требовать уважения, каким бы ни явился перед вами и что бы ни делал. Все его движения были угловаты, но смелы и самонадеянны; все приемы шли наперекор
с принятыми обрядами в людских сношениях, но были горды
и как-то презрительны, а резкий голос, звучавший, как металл, удивительно шел к радикальным приговорам над лицами и предметами, которые он произносил. Маркс уже и не говорил иначе, как такими безапелляционными приговорами,
над которыми, впрочем, еще царствовала одна, до боли резкая нота, покрывавшая все, что он говорил. Нота выражала
твердое убеждение в своем призвании управлять умами, законодательствозать над ними и вести их за собой. Передо мною
стояла олицетворенная фигура демократического диктатора».
Маркс был человеком громадного ума и железной воли.
Блестяще научно-образованный, превосходивший своих современников и по знаниям, и по силе ума, ясно сознававший тс
обязанности, которые выпали на его долю как теоретика и
цождя рабочего класса, он был безжалостен и неумолим п

борьбе с врагами и ложными друзьями пролетарского движения. Презрительное отношение к лицам инакомыслящим —
па что жалуются многие его современники из среды буржуазной демократии — вытекало не из заносчивости честолюбца,
а из твердой
уверенности
в правоте
своих взглядов
и в ошибочности и вреде взглядов противника. Такой нетерпимостью
и должен был отличаться человек, к голосу которого прислушивались широкие круги рабочего класса и который понимал,
что всякая
уступка
м е щ а н с к и м предрассудкам
нанесет
громадн ы й вред самосознанию
пролетариата
и явится
т о р м о з о м в его
освободительной
борьбе.
В отзыве Анненкова мы как раз слышим голос половинчатого буржуа, которого «до боли» режет определенность и непримиримость пролетарского мировоззрения и боеЕого характера Маркса. Господа демократы во времена Маркса, как и в
наши дни, постоянно старались как-нибудь примирить классовую борьбу пролетариата со своими мелкобуржуазными понятиями, верованиями и навыками. А когда Маркс беспощадно бичевал их за такое сидение на двух стульях, они вопили
о деспотизме, о диктаторстве, о нетерпимости к чужим мнениям. Они никогда не могли его понять, зато он видел их насквозь
и не щ а д и л .
Но гам, где Маркс встречал преданность делу рабочего
класса, искреннее желание служить его интересам, без половинчатости, без двуличия, без задних мыслей, — там этот суровый, нетерпимый человек становился чутким товарищем и
нежным другом. Те, кому приходилось с ним работать рука
об руку долгие годы, были очарованы его личностью. Это был
не «страшный демократический диктатор», презрительно смотревший сверху вниз на простых смертных, а добрый, лохматый «мавр», как его называли дети, прекрасный товарищ, преданный друг, любящий отец и муж.
На его трудном жизненном пути, где его подкарауливали
злоба, зависть, клевета, материальная нужда и все враждебные силы, так хорошо знакомые вождям рабочего класса, у
него была верная и неизменная спутница — его жена. И когда
она умерла, он не надолго пережил ее, — он умер 1 5 месяцев
спустя. «Человечество стало ниже на целую голову», — писал
на другой день после его смерти Энгельс, — притом на с а м у ю
гениальную
из всех голов, какими оно располагало в последнее время».

МАРКСИЗМ В Р О С С И И

С тех пор/как в России укрепилось капиталистическое хозяйство, а с ним возник и пролетариат, Россия тоже была вовлечена в международное рабочее движение. В наши дни русские рабочие принимают социализм как готовое учение о задачах и потребностях рабочего класса и, по большей части, не
знают, с каким трудом и какими путаными путями это учение
і пробивало себе дорогу в их среду. Поэтому наш очерк о Карле
• Марксе полезно будет закончить короткой историей марксизма в России.
М ы уже видели, что в юные годы Маркс выступал политическим борцом буржуазной демократии. Такую же роль сыграло на первых порах его учение в России. Политическая
деятельность Маркса 40-х — 50-х годов совершенно не отразилась на направлении умов в России. Ведь в то время еще
господствовало у нас крепостное право, хозяйничало в стране
дворянство, буржуазия только нарождалась, а пролетариата
в современном значении слова совсем не было; его заменяли
крепостные рабы, приписанные к заводам, да деревенские кустари.
Только с уничтожением крепостного права, с проведением
реформ 60-х годов, стало возможно свободное развитие и буржуазии, и рабочего класса. Действительно, не прошло и 2 5
лет со дня освобождения крестьян, как русский пролетариат
заявил о своем существовании первой крупной стачкой в Орехове-Зуеве.
Пока образовывался рабочий класс, пока в нем складывалось самосознание, буржуазия, естественно, опередила его в
развитии. Она была старше рабочего класса. Ома зародилась
еще при дворянско-крепостном строе; ее потребностями объяснялось в значительной мере и падение крепостного права.
Кроме того, она обладала деньгами, знаниями, влиянием. Ей
легко было понять свои интересы, столковаться, сорганизоваться и выступить на борьбу с правительством в то время,
как рабочий класс еще бродил в потемках.
Как раз то обстоятельство, что русский пролетариат тогда
был слаб и несознателен, а потому еще не вел решительной
борьбы с капиталом, делало буржуазию более радикальной,
заставляло ее итти дальше в своих требованиях, говорить такие слова, которых она потом сама пугалась. Ведь рабочий

класс еще не был ей страшен. Она могла рассчитывать на него
скорей как на союзника, чем на врага.
И вот в это-то время спячки рабочего класса и оппозиционной борьбы либерализма с правительством
передовая
часть б у р ж у а з и и ухватилась
за учение М а р к с а как за о р у ж и е .
Это было в 70-е годы, т. е. вскоре после выхода в свет первого тома «Капитала». К этому, времени правительство начало
уже понемногу брать обратно те небольшие свободы и права,
которые были даны реформами 60-х годов. Борьба либерализма с правительством обострилась, и тут-то боевая теория
Маркса явилась очень кстати.
Как это ни странно, но экономическое учение Маркса,
разоблачавшее эксплоатацию рабочего класса капиталом, проложило себе путь на кафедры казенных университетов, излагалось профессорами, принадлежавшими к либеральной буржуазии, вошло в учебники, распространяемые в тысячах экземпляров. Положение Маркса, что прибыль капиталиста есть, в
конце концов, неоплаченный, т. е. похищенный, труд рабочего
и что, следовательно, все благосостояние
господствующих
классов основано на указанном грабеже, — признавалось и
распространялось учеными представителями этих самых господствующих классов.
Только те слои буржуазии, которые предпочитали выторговывать у правительства милости, а не бороться с ним, и их
ученые защитники сразу оценили всю опасность для кайитала
от революционной критики Маркса.
Между тем развивались производительные силы России,
падало помещичье хозяйство, разлагалось крестьянство, росло
число фабрик и заводов, увеличивался пролетариат. — Россия
переставала быть исключительно земледельческой страной,
капитал захватил промышленность, опутал землевладельческий класс, проник даже в деревню. Вместе с тем распадались
и прежние сословия старой России; на первое место стала протискиваться промышленная буржуазия, все большую роль начал играть пролетариат, и промежуточным слоям, особенно
мелкобуржуазной интеллигенции, приходилось решать вопрос:
с кем итти — с капиталистами или рабочими.
В 60-е и 70-е годы интеллигенция пошла на помощь освобожденному крестьянству. Но к 80-м годам стало ясно, что
крестьянство развивается далеко не тем путем, какой был дорор интеллигенции, что оно разлагается
выделяя, с одной

стороны, сельскую буржуазию, с другой — сельский пролетариат, что крестьянство стремится к мелкобуржуазному благосостоянию, а не к социализму, как мечтала интеллигенция. Это
оттолкнуло радикальную интеллигенцию от деревни, сблизило
ее с либерализмом, ведшим чисто политическую борьбу, и, в
конце концов, главная масса интеллигенции слилась с буржуазией. Лишь небольшие группы ее продолжали придерживаться народническо-социалистического знамени и вести борьбу
«за землю и волю».
В то время, как рост капитализма и его влияние на деревню
толкали массу интеллигенции в ряды буржуазии, оборотная
сторона этого процесса — именно рост пролетариата — отражалась на умах подрастающего поколения интеллигенции, подготовляя торжество социалдемократических идей. Еще Б 80-е
годы за ^границей, в Женеве, образовался небольшой кружок
бежавших из России интеллигентов, которые в ряде книг,
брошюр и журналов начали пропаганду учения Маркса. Это
была первая социалдемократическая Группа «Освобождение
труда». На первых порах она могла только заниматься распространением социалдемократического учения среди подраставшей интеллигенции и примыкавших к ней немногочисленных интеллигентных рабочих. Но вскоре случилось событие,
сразу двинувшее вперед дело развития рабочей мысли и распространения марксизма. Это был голод 1891 года.
Экономическое бедствие, постигшее Россию, как бы сбросило покрывало с действительного положения вещей. Сразу
обнаружилось то разложение нищающей деревни, которое было
вызвано в ней новыми отношениями, порожденными капитализмом. Стало ясно, что так называемые «народные трудовые
начала», община, артели, — все, на чем строило свои надежды
народничество. — бесповоротно рухнули. 1891 год отодвинул
на задний план деревню, поставил на первое место город с
буржуазией и пролетариатом, в корне подорвал народническое
мировоззрение и сделал марксизм главным течением демократической и революционной мысли.
События, следовавшие за 1891 г.. весьма замечательны в
истории марксизма. С одной стороны, началось сильное движение среди рабочих, потянувшихся к самообразованию, в
кружки, в организации. С другой стороны, это было время
расцвета .теоретической марксистской мысли в России. Практическое рабочее движение было еще слабо, рабочей партии еще

не существовало, а потому интеллигентные силы марксистов
были свободны, они могли быть направлены на изучение и изложение теоретических вопросов. Это было время решительной битвы марксизма с народничеством.
Против главных теоретиков народничества, людей почтенных, пользовавшихся уважением общества, имевших в своем
распоряжении несколько журналов и газет, выступила кучка,
еще никому неведомых, молодых марксистов, сразу напавших
на самые основы народнических учений и верований.
З а этой «дерзкой» молодежью стоял могучий союзник —
развитие производительных сил, которое в корне подрывало
прежние производственные и общественные отношения, прежние мировоззрения и идеалы. Народничество, при всем своем
внешнем блеске и влиянии, представляло уже живой труп,
державшийся
только благодаря политическому бесправию
русского общества. Когда марксисты пошли в атаку на народнические святыни, они под первыми же ударами начали падать одна за другой. Пяти лет было достаточно, чтобы влияние народнической мысли на демократию было в конец подорвано, и единственным выразителем демократических слоев
стал марксизм. И этой победой марксистская теория была обязана, конечно, прежде всего быстрому росту рабочего движения. Оно росло не по дням, а по часам.
Рабочие одиночки и рабочие кружки все больше соприкасались с массой; классовое самосознание переходило от отдельных, более интеллигентных рабочих к широким слоям, пропаганда превращалась в агитацию, и в 1 8 9 6 г. петербургские
рабочие заявили о своей зрелости небывало большой сіачкой,
сразу получившей политическое значение. Это был своего рода
манифест рабочего класса России. В течение ближайших лет
массовое движение охватило все промышленные центры России, а в конце привело к грандиозному взрыву в 1 9 0 5 году.
Выступление широких рабочих масс, их экономические
требования и политические действия сразу изменили отношение буржуазии и к ним, и к марксизму. Прежнее сочувствие
учению Маркса исчезло. Оно не только исчезло с университетских кафедр и из учебников, но даже в радикальной литературе, подчас близко примыкавшей к социалдемократии, началась усиленная «критика» Маркса.
Сначала оспаривались наиболее революционные положения марксизма, затем понемногу были отвергнуты все учения

Маркса, и кончилось тем, что прежние «ученики» Маркса
стали его ярыми гонителями и открытыми защитниками бурж у а з и и — П. Струве, Булгаков, Бердяев и многие другие.
Освободившееся от буржуазных влияний и ставшее на ноги
рабочее движение оттолкнуло всех лживых друзей пролетариата и тайных поборников капитала.
Теперь рабочее движение настолько окрепло, что стала
необходимой политическая организация.
Прошло то время,
когда пролетариат ограничивался разрозненными экономическими стачками; его выступления все более и более приобретали классовый и политический характер. Нужно было придать политической борьбе определенное содержание и определенную форму, надо было сделать ее не просто борьбой за политическую свободу, но именно борьбой за нее рабочего класса.
Еще в 1 8 9 8 г. собрался первый съезд социалдемократических организаций, положивший основание Российской социалдемократической рабочей партии. Однако решения этого
съезда остались на бумаге; ему не удалось на деле создать партию и объединить рабочее движение. Только через пять лет,
на втором съезде 1 9 0 3 г., была выработана подробная программа партии и ее устав. И с этого времени началось широкое влияние марксизма на рабочие массы.
Русское
рабочее
д в и ж е н и е стало
соииалдемократическим
д в и ж е н и е м . Это доказал 1 9 0 5 г., когда пролетариат повсюду
предъявлял соииал-политические требования; это доказали и
выборы во II, III и I V Государственные думы, когда по рабочей курии проходили сплошь депутаты социалдемократы.
З а последние 2 5 лет экономическое развитие России шло
настолько быстрыми шагами, что классовая борьба между
буржуазией и пролетаоиатом достигла такой же обостоенности, как и на Западе. Это особенно ярко сказалось в 1 9 0 5 г.,
когда пролетариат представлял самую крупную силу в обществе
и пытался воспользоваться этой силой для завоевания экономических уступок, главным образом 8-часового рабочего дня.
Покушение рабочих на долю прибавочной стоимости, получаемой капиталистами, окончательно оттолкнуло буржуазию
от пролетариата. Отношения между обоими главными классами буржуазного общества стали в России совершенно такими же, как и во всех других капиталистических странах. Россия рабски следовала по пятам своих старших собратий, и тот
разбор капиталистического хозяйства, который сделал Маркс

Относительно Англии, во всех основных чертах применим к
ней. Только России чужда политическая свобода Англии, широкая гласность внутренней политики и та честность, которую не раз отмечал Маркс в английских должностных лицах.
В 1 8 7 7 г. писатель-народник Н . К. Михайловский, взявшийся защитить учение Маркса от буржуазного экономиста
Ю . Жуковского, изобразил его учение в таком виде, будто, по
Марксу, всякая страна обязательно должна пройти через капиталистическое развитие, и марксистам остается только радоваться обезземелению крестьян и страданиям народной массы,
превращаемой капиталом в пролетариев.
Тогда же Маркс опроверг это нелепое толкование письмом
в редакцию журнала «Отечественные Записки». «Я пришел
к такому выводу, — писал он;—если Россия
будет
продолж а т ь итти путем, избраннным ею после 1861 г., она потеряет
один из самых удобных случаев, который когда-либо исторический ход вещей давал народу для м и н о в а н и я всех перипетий
капиталистического строя». Маркс допускал возможность, чтс
в момент освобождения крестьян господствующий класс, как
организатор народного хозяйства, сумеет построить это хозяйство, при новых условиях, на новых, однако не
капиталистических началах. Тогда Россия, быть может, избегла бы и капитализма, и пролетаризации населения.
Но в 1 8 7 7 г., когда он писал свое письмо, ему уже ясно
было, что эта возможность потеряна. «Если Россия стремится сделаться капиталистической страной наподобие Западной
Европы, — говорит он дальше в письме, — (а она в
последние
годы над этим довольно
потрудилась),
то ей не достичь этого
без предварительного превращения доброй части своих крестьян в пролетариев; после же этого, раз п о п а в ш и под я р м о
капиталистического
р е ж и м а , ей придется подчиниться неумолимым законам капитализма наравне с другими непосвященными нациями».
Таким образом, еще в 1 8 7 7 г., когда в России совершенно
не было настоящего марксизма, Маркс точно указал
путь, по
которому пойдет наше общественно-экономическое развитие.
Не надо забывать, что в то время лучшая часть русского общества была твердо уверена, что Россию минует чаша капитализма, что хозяйственные отношения сложатся на почве
«народных трудовых начал», вроде общины в земледелии и
артелей в промышленности.

Как же мог иностранец, едва научившийся читать по-русски и никогда не бывший в России, так верно, вернее всех
русских людей, предугадать будущее?
Он мог это сделать
потому, что обладал правильной
исторической
теорией.
Он
знал законы развития современного общества, знал, что, как
только увязнет хоть коготок страны в товарно-денежном хозяйстве, вся она будет втянута в капитализм.
Маркс блестяще выполнил задачу выработки теории развития рабочего класса в капиталистическом обществе. Лучшей
проверкой правильности его теории явилась Россия. 3 6 лет
тому назад, когда русская буржуазия копошилась еще где-то
на задворках, когда рабочих никто не замечал в общественной
жизни, когда в России не было ни одного социалдемократа,
Маркс наметил путь, по которому пойдет развитие русского
общества. Современная нам действительность подтвердила,
что он был прав. Такого блестящего испытания не выдержала
еще ни одна историческая теория.
Рабочий класс всего мира может смело полагаться на это
испытанное учение: оно поведет его по кратчайшему пути к прео б р а з о в а н и ю общества
на началах
коллективизации.
«Теория
становится материальной силой, когда она охватывает массы», — писал Маркс еще в 1 8 4 4 году. Рабочему классу дана
в руки могучая
теория;
от него зависит превратить ее в матер и а л ь н у ю силу для своего
освобождения.
ПИСЬМО И З Б Е Р Л И Н А ' 2
I
В день 1 марта вся Германия, а за ней и остальные страны
Европы, чествуют 25-ю годовщину смерти одного из Крупнейших ученых и общественных Деятелей X I X века — Карла
Маркса. С его именем связан замечательный переворот в общественной и экономической науке, открывший новое понимание сущности исторического процесса и новые перспективы
общественного творчества.
Весьма характерным для личности и деятельности Карла
Маркса является, если можно так выразиться, отсутствие биографии. Как будто у этого сильного, всесторонне развитого
человека не было личной жизни, —- до такой степени эта личная жизнь была закрыта научно-литературной и общественной деятельностью. Он был женат, у пего были дочери, но об

этом, о его семейной жизни, вы узнаете очень мало у его
биографов. 1 олько изредка в серьезное повествование о крупных событиях и ценных ученых трудах врывается какая-нибудь мелкая личная черточка, позволяющая украдкой заглянуть в тайники души этого замечательного человека.
Карл Генрих Маркс родился в 1 8 1 8 г. в Трире, в еврейской семье, которая вскоре перешла в христианство.
О его
юности мало известно. Учился он в Бонне и Берлине, главным образом занимаясь философией, и готовился к кафедре.
Н о после того, как его друг Бруно Бауэр был удален из университета, ему пришлось отказаться от этой мысли. Он обратился к журнальной деятельности, начав сотрудничать в
«Рейнской Газете» ( 1 8 4 2 г о д ) . В это время он женился на
подруге своего детства Женни фон-Вестфален, с которой прожил всю жизнь и вместе похоронен на Хайгетском кладбище
в Лондоне.
Н о молодого литератора, которого все вргмя преследовала
ненасытная жажда знания, тянуло в Париж, где острее всего
выступали «проклятые вопросы» нашего времени и где больше
всего затрачивалось ума и знаний на их разрешение. З д е с ь
еще в 1 8 4 1 г. издавал Арнольд Руге свой журнал «Немецкие
Ежегодники», в котором участвовали лучшие силы молодого
поколения. (Между прочим, здесь поместил М . Бакунин, под
псевдонимом Elysard, статью «Реакция в Германии, заметки
француза».) Теперь он начал издавать вместе с Марксом новый журнал «Немецко-французские Ежегодники», вышедший
только в единственном (двойном) выпуске ( в 1 8 4 4 г о д у ) .
Дальнейшему выходу помешало расхождение Маркса с Руге.
Расхождение это было неизбежно. Х о т я оба они исходили
из философии Гегеля, пути их скоро разошлись. Руге остался
ограниченным буржуазным демократом, Маркс же продолжал
логически развивать систему Гегеля там, где остановился сам
учитель. Плодом этой работы была статья «К критике философии права Гегеля», напечатанная в «Ежегодниках», где молодой ученый, все еще оставаясь на почве Гегеля, делает выводы. от котооых в ужасе отшатнулся бы королевско-прусский
профессор. Т о самое противоречие между д и н а м и к о й мышления, «диалектикой» и застойностью
системы Гегеля, которое
заставило «раскланяться с философским колпаком Ф е д о р а
Васильевича» такого человека, как Белинский, было разрешено
Марксом на почве опыта Западной Европы. Он увидел, что
13. в. Вороискпй, т. 1
3

философская задача в буржуазном обществе Может быть разрешена только одним классом — пролетариатом.
Теперь Марксу предстояло разделаться со своим философским наследием. Его дух сковывал не только I егель, но и молодое поколение гегельянцев, сделавшее Гегеля орудием политической борьбы буржуазной демократии. Эта задача была
облегчена ему встречей с Фридрихом Энгельсом, который сам
проделал сходную эволюцию, но, кроме этого, имел за собой
опыт капиталистических отношений Англии, где он работал
в манчестерских предприятиях. Марксу кстати пришлось покинуть Париж, он переехал в Брюссель, где совместно с Энгельсом написал и издал полемическое сочинение: «Святое
семейство или критика критической критики», направленное
против Бруно Бауэра и компании. Здесь он окончательно рассчитался с гегельянством.
Теперь Маркс мог отдаться тому вопросу, который сильно
занимал его в это время.
Еще в Париже ему пришлось в литературе и лично встретиться с самым популярным представителем мелкобуржуазной
политической экономии и мелкобуржуазного социализма —
Прудоном. Раскрыть социальную сущность его учения было
Марксу особенно важно потому, что Прудон был очень популярен среди французских рабочих. И вот в 1 8 4 6 г. Маркс пишет книжку «Нищета философии» — ответ на «Философию
нищеты» Прудона.
Эта книга имеет большое значение для биографа Маркса.
Отвергнутый им уже гегельянский идеализм замещен здесь
первой формулировкой того принадлежащего Марксу и Энгельсу социологического метода, который известен под названием «исторического или диалектического материализма».
С другой стороны, здесь даны уже многие элементы экономического учения, создавшего Марксу мировую известность.
Конец 40-х годов, вообще весьма богатый историческими
событиями, имел громадное значение для образования индивидуальной физиономии Маркса. Е г о живая, действенная личность быстро росла и крепла в этот бурный период истории.
Еще с 1 8 4 5 г., живя в Брюсселе, он сошелся с группой
немецких рабочих, которым он читал ряд лекций. Через два
года он был приглашен в «Союз», образовавшийся в то время
в Лондоне и поручивший ему вместе с Энгельсом разработать
программу. В результате появился известный «Манифест»,

напечатанный в начале 1 8 4 8 года. Здесь, уже в почти законченном виде, выступает учение Маркса об исторической эволюции человеческих обществ Еообще, капиталистического общества в частности. «Минифест» не только отмечает тенденцию развития буржуазного общества, не только выясняет,
какие общественные формы и какие силы идут на смену этой
исторической формации, но также подсказывает этим силам
образ действия, который с наименьшей растратой общественной энергии ведет к созиданию высших форм.
Самостоятельное существование «Союза» было парализовано (он просуществовал до 1 8 5 2 г.) тем широким общественным движением, которое началось в марте месяце 1 8 4 8 года.
Освободительная борьба нашла в лице Маркса одного из
самых искренних и последовательных поборников. Основанная им в Кельне «Новая Рейнская Газета» вела весьма энергичную кампанию во время заседаний франкфуртского парламента и прусского Национального собрания. Роспуск последнего и последовавшие события привели, между прочим,
Маркса на скамью подсудимых, но он был оправдан *.
Теперь наступило время долгого и тягостного затишья.
Маркс, сидя в Лондоне, углубился в изучение экономических наук, готовя тот громадный труд, с которым связано в
политической экономии его имя. В 1 8 5 9 г. появились в свсг
первые итоги его работ в виде небольшого выпуска, озаглавленного «К критике политической экономии» * * . Здесь Маркс
дал законченную обработку своей теории ценности. это г о краеугольного камня политической экономии. Только через 8 лет —
в 1 8 6 7 г. — ему удалось напечатать первый том своего фундаментального сочинения «Капитал». Последующие томы вышли
уже после смеоти. Второй и третий томы были подготовлены
его другом Энгельсом; до выхода в свет четвертого тома
Энгельс не дожил, и он был издан недавно К. Каутским.
Но даже в самый разгар научной работы Маркс не мог
уединиться от общественной жизни. Его деятельная натѵоа
не могла удовлетвориться одной научной работой; его всегда
* Историю и смысл борьбы 1 8 4 8 г. во Франции и Германии Маркс
изложил в целом ояде блестящих памфлетов: «18-е Боюмера Людовика
Бонапарта», «Классовая борьба во Франции», «Революция и контрреволюция в Германии».
* * В поеднсловии к ЭТОМУ сочинению дана была также формулировка
социологических взглядов Маркса, особенно его взгляда на зависимость
между экономической деятельностью и идеологией.

тянуло в гущу жизни. Начало 60-х годов открыло ему широкое поле деятельности. Всемирная лондонская выставка положила начало новому сближению трудящихся элементов Западной Европы, вылившемуся в 1 8 6 4 г. в форму известного
«Международного
товарищества».
Десятилетняя
история
этого Товарищества, с его пышным расцветом вначале, с его
ожесточенной внутренней борьбой и гибелью от разложения,
стоила не мало трудов и горя Марксу.
Последние годы своей жизни он посвятил всецело научным
исследованиям, причем особый интерес возбуждала в нем Россия с ее своеобразными поземельными отношениями. Именно
опытом России хотел он проверить и иллюстрировать одно из
важнейших положений экономики — учение о ренте. Маркс
специально для этого, изучил русский язык, а оставшаяся
после него библиотека ' русских экономистов свидетельствует,
насколько широко и серьезно занимался он этим вопросом.
1 ( 1 3 ) марта 1 8 8 3 г. Маркса не стало. В его лице сошла
в могилу не тольквЛ^упная научная сила, но и замечательная
личность. Это б ы . І ^ И І к о сильная и цельная натура. Для него
не существовало различия между «хочу» и «должен», между
личной жизнью и общественной, между мыслителем, политиком и человеком. В нем все эти черты слились в один тип
неумолимого борца, и такой же цельности и последовательности требовал он от всех. Самый симпатичный и добрый человек, вносящий, в силу своей половинчатости и бесхарактерности, путаницу в умы, был ему противнее открытых и последовательных врагов. Он беспощадно бичевал мещанских
социалистов Франции и Германии и в то же время высоко
ценил цельных идеологов буржуазии — ранних английских
экономистов.
Естественно, что эти черты характера, угнетающие всякую
половинчатую и безвольную натуру, создавали ему много врагов. Его ненавидели так же сильно, как и любили. Мало того,
его ненавидят еще и теперь, когда кости его давно истлели.
Особенно в этом отношении злопамятны, те русские идеологи
бѵржѵазни, которые имели несчастье когда-то увлекаться учением Маркса. Дух Маркса, насмешливый и беспощадный, преследует их уже больше десятилетия, и они никак не могут
отделаться от его кошмарной тяжести *.
* См., напр., недавно вышедшую брошюру проф. Булгакова:
Маркс как религиозный тип».

«Карл

II

Философия Гегеля увлекла Маркса в молодые годы своим
действенным характером. Гегель рассматривал всю вселенную
в развитии». как один грандиозный процесс. Но он учитывал
не только эту, эволюционную, сторону; он дал более широкую
формулу, охватывающую не только развитие, но и специфические его формы — именно развитие путем противоречий.
Этот—диалектический — взгляд имел громадное значение
для общественных наук, где пооцесс развития всегда сопровождался отложением определенных общественных форм, а следовательно и само развитие неизбежно приводит к противоречию между формами и изменяющимся содержанием.
Но для Гегеля диалектика была формой развития некоего
идеального начала, абсолюта, существующего до материального мира и только воплощающегося в нем. Маркс отверг эту
точку зрения. Он попробовал приложить метод диалектики
к миру материальному, и тут он убедился, что диалектика
стояла у Гегеля на голове и что ее необходимо поставить на
ноги. Основой всей мировой жизни он признал не идею, а
материю, не сознание, а бытие. Сознание же, мышление, идея,
явились лишь продуктом материального бытия, надстройкой
над материальным базисом.
Переходя к области обществоведения, он увидел, что в
жизни людей этим материальным базисом являются экономические отношения, борьба за жизнь, завоевание средств существования. Формы этого экономического бытия определяют
всю духовную жизнь общества: его социальные отношения,
правовые нормы, его наѵчны" знания, его верования и ноавы.
Вся эта область чувствований, сознания и знания обусловливается состоянием материальных средств общества и. в свою
очередь, приспособляется к этим соедствам. Экономика и идеология общества не случайными связаны нитями, а представляют органическое целое, сложившееся исторически как продукт единого диалектического поочесса.
Самой элементаоной и главной заботой человеческого общества является обесп°чечче физического существования без
чего общество не может жить, а следовательно и чувствовать,
и мыслить. Способ добывания этих средств к жизни каждый
раз зависит от наличности, состава, технического совершенства
и ловкости тех живых и мертвых орудий, при помощи

которых это добывание происходит, т. е. от состояния и уровня
развития производительных сил. На низшей стадии человеческого существования производительные силы сводятся всецело к голым, совершенно неумелым рукам людей, вооруженным палкой или кремневым топором. В наши дни эти производительные силы знают уже пар, электричество, железные
дороги, машины, пароходы, технологию, агрономию и пр. и
пр., перед которыми сила развитого, технически обученного
работника отступает на задний план. Эгот прогресс от дубины
до радия и жидкого воздуха и является материальной основой всей мировой истории.
Состояние производительных сил в каждый данный момент
определяет те формы сотрудничества, в которых должно общество, под страхом застоя и гибели, добывать блага жизни. Т а к
первобытные грубые орудия труда вызывают к жизни коллективную организацию труда, напр. земельную общину. Усовершенствованные ручные инстоументы создали, при натѵоальном хозяйстве в обществе, ремесленное (индивидуальное) производство. Машинное производство капиталистической эпохи
опять воскресило коллективный труд на фабрике, вызвав необходимость обобществления труда и т. д.
Но все эти поеобразования условий производства носят
не только общественно-технический характер; они касаются
самых глубоких отношений между людьми, имущественных
отношений. Со времени распадения первобытной общины все
дальнейшее развитие общества неизменно сопоовождалось
дифференциацией,
разделением
функций.
Соответственно
этомѵ общество распадалось на классы, из котооых одни поодолжали добывание непосредственных благ жизни, другие
же занимались непроизводственной деятельностью, присваивая себе долго общественного продукта. В самой основе
этого деления лежала противоположность интересов, усиливающаяся по мере развития. Пѵблично-правозая зависимость
(экономическая и политическая) трудящихся классов от господствующих при феодальном строе превоатилась в гражданско-правовую при капитализме, когда Г О С П О Д С Т В У Ю Щ И М И
классами стали промышленная буржуазия и землевладельцы,
ѵепевшие превратить землю в свою частную собственность.
Непосоедственный производитель оказался отделенным от
орудий тоѵда, превратившихся теп»оь в капитал; емѵ ничего
не оставалось, как пойти на службу к этому капиталу, пред-

ложив ему для продажи свои рабочие руки, со всеми экономическими и юридическими последствиями этого акта.
Итак, состояние производительных сил создает известные
общественные (производственные) отношения. В этих отношениях сталкиваются представители различных классов. Их
роль в производстве, их условия жизни, их потребности различны: и, соответственно этому, различны их понятия, чувствования, верования. Психология и идеология каждого класса
прикованы к тому способу хозяйства, при котором полнее всего
удовлетворяются его потребности. I ак мышление феодала порождено феодальным строем собственности и хозяйства, мышление крестьянина — мелким, независимым производством,
мышление буржуа — капиталистическим хозяйством, мышление пролетария — обобществлением производства.
И по мере того, как развитие производительных сил убивает одни методы хозяйства и подготовляет торжестьо других, гибнут или укрепляются и соответственные идеологии.
Там, где останавливается в бессилии идеология созревшего
и уже готового разлагаться класса, там подхватывает ее мысль
и развивает дальше молодой, восходящий класс, которому принадлежит будущее. . .
В этом смысле особенно интересна научная идеология, связанная обыкновенно формальной или материальной преемственностью. Подобно тому, как есть философия, экономия
или право феодального общества, мелкобуржуазного, капиталистического, так же может существовать наука, исходящая
из пролетарской идеологии. Э г а мысль заставила Маркса пересмотреть все экономическое учение так называемой классической (буржуазно-капиталистической) школы, которая к
тому времени исчерпала всю возможную с точки зрения ее
класса область экономического познания и пришла в тупик.
Классическая школа, в лице Ад. Смита, Рикардо и Д ж .
Ст. Милля, нащупала верную постановку основного вопроса
политической экономии — учения о ценности. Она знала, что
ценность продуктов определяется количеством затраченного на
их производство труда.
Но каков этот трѵд, какова его роль в производстве и как
создает он ценность — эти вопросы она не в силах была
решить, она запуталась в них. Признать труд источником
ценности было не трудно идеологам буржуазии (особенно
английской конца X V I I I — начала X I X веков).

Буржуазия еще помнила, что она сама провела молодость
в труде, и у нее уже складывалась легенда, что главная ее
сила — капитал — тоже продукт труда, и притом ее труда.
Но гораздо труднее было последовательно приложить учение о трудовой ценности к теории капитала.
Образование капитала происходило у всех на глазах. Собственник известной суммы денег приобретал на них машины,
сырье и рабочую силу, приводил все это в движение и полученный продукт опять превращал в деньги.
Но при этом получалось, что эта новая сумма денег больше
затраченной предварительно. Возникал вопрос: оікуда же берется это приращение?
Экономисты-классики пытались разобраться в этом вопросе. Продукт
производства, обмениваемый на деньги,
представлял определенную ценность. Ценность эта, по их учению, была создана трудом. Но труд был куплен на рынке, т. е.
тоже являлся. ценностью. В какой же зависимости стояли эти
обе ценности: ценность самого труда и ценность, произведенная трудом? По мнению этих экономистов, они должны быть
равны, ибо они не могли себе представить, что данная величина (ценность труда) вдруг могла превратиться в большую
величину (ценность продукта). Но когда они не могли выйти
из заколдованного круга в вопросе образования капитала, им
ничего не оставалось другого, как допустить мысль, что в образовании излишка ценности (прибыли) участвует и сам капитал.
М ы уже говорили, что идеология данного класса прикована к его экономике, она не может вырваться за границы потребностей класса и методов их удовлетворения. Разрешение
противоречия в вопросе о ценности связано с присутствием противоречия в самом образовании капитала, с признанием, что
капитал образуется из неоплаченного труда. Такое открытие
было бы гибелью для идеологии буржуазии, и она оказалась
не в силах подняться до него. Чтобы разрешить роковой вопрос о ценности и капитале, надо было подойти к нему с противоположной стороны: не сверху, а снизу, не с точки зрения
класса, владеющего капиталом, а с точки зрения класса, создающего капитал. Это и было сделано Марксом.
Он подхватил мысль экономистов-классиков там, где они
остановились в бессилии. Ценность создается трудом, утверждаете вы, — говорил он им, — а труд сам представляет ценность. Это верно, но не совсем. На рынке продается не труд,

а рабочая сила, способная трудиться. Эта рабочая сила представляет в капиталистическом обществе такой же товар, как и
все прочее. И в качестве товара она обладает ценностью, созданною трудом, затраченным на ее образование, т. е. трудом,
необходимым на создание средств содержания рабочего. Но
добывание средств существования (особенно при низком
уровне жизни пролетариата) поглощает не всю его рабочую
силу, а только ее долю. Другими словами, рабочий может произвести в день более ценностей, чем необходимо на поддержание его жизни и силы. А это значит, что ценность продукта,
созданного им на фабрике, больше ценности его рабочей силы
(заработной платы).
Если теперь это рассуждение перенести в формулу образования капитала, то мы увидим, что в то время, как сырье
и машины переносят на новый продукт всю или часть из своей ценности, рабочая сила вносит туда новую ценность, большую своей первоначальной ценности. Разница между суммой,
полученной от продажи продуктов, и суммой, затраченной на
производство, составляет некоторый излишек,
названный
Марксом прибавочной стоимостью.
Этот излишек, созданный всецело трудом, и притом трудом неоплаченным, безвозмездным, является элементом накопления капитала.
Это открытие Маркса, давшее толчок новому развитию
политической экономии, топтавшейся после Рикардо на месте,
показало вместе с тем в области теории исходную точку того
диалектического
перерождения
общественных
отношений,
которое было обосновано им социологически еще в «Манифесте». Исходя из теории ценности, Маркс пересмотрел с этой
новой точки зрения все положения политической экономии,
подкрепляя теоретические доводы богатыми историческими
иллюстрациями. Серьезное философское образование, глубокие самостоятельные исследования в области социологии, наконец, первостепенной важности открытия в экономической
науке — все это было связано у Маркса той цельностью и
тем единством, которое могло дать только глубокое проникновение в идеологию грядущего класса.
і:г
Учение Карла Маркса нашло, как известно, широкий отклик и в России. Еще в 1871 г., тотчас же по выходе в свет

русского перевода I тома «Капитала», появилась диссертация
проф. Н. И. Зибера под заглавием «Теория ценности и капитала Д . Рикардо».
Здесь впервые в русской литературе было изложено учение
Маркса в преемственной связи с учением английских экономистов-классиков. С тех пор Зибер стал энергичным поборником нового учения, которое он излагал и освещал в целом
ряде научных работ. Он выступал также против критиков теории Маркса, как, напр., Ю . Жуковского и В. Чичерина, усмотревших в учении о ценности только покушение на прибыль.
В полемической статье против последнего он указывает
между прочим на общественные (классовые) мотивы отвержения учения Маркса. «Спрашивается теперь, — говорит Зибер, — почему именно господину Чичерину пришло в голову
доказывать, в противность всем классическим экономистам,
что при найме рабочего оплачиваются не средства его существования, а одна только работа, прилагаемая им к делу? Это
произошло потому, что господин Чичерин не признает того
способа образования прибавочнбй ценности, который указывается Марксом». Т о отсутствие свободы научной мысли,
которое привело в тупик классических экономистов, заставило
господ Чичериных и пр. покинуть путь классиков и пойти за
так называемой вульгарной школой.
Однако сторонники этого течения далеко не были многочисленны в России. Напротив, лучшие наши научные силы
приняли экономическое учение Маркса. Один из современных профессоров, П. И. Георгиевский, противник теории
Маркса, должен был признать в 1 8 9 5 г., что господствующим
направлением в русской экономической литературе, повидимому, является направление Карла Маркса.
: l b учение Маркса постигла в Рпссии гтпднняя участь.
Оно было занесено сюда в то время Г7(*1-р гоц^Л^кгѵгля не
было у нас общественных элементов, с точки зрения которых
Маркс рассматривал всю общественную жизнь. Таким образом, люди, явившиеся защитниками нового учения, были
чужды психологических и идеологических предпосылок, необходимых для полного усвоения этого учения в целом. В результате получилось то, что они вырвали из цельной законченной
системы миропонимания одну отрасль—политическую экономию — и пристегнули ее к своему, совершенно особому взгляду
на жизнь. Это недоразумение, вполне объяснимое условиями

того времени, не могло не привести в конце концов к открытому краху. И этот крах наступил, когда созрели предпосылки
правильного всестороннего усвоения идей Маркса.
Это было в половине 90-х годов. Господствовавшее в то
время в литературе течение — народничество — пришло в
столкновение с молодым поколением сторонников не только
экономического, но и социологического учения Маркса. Возгорелась горячая борьба. Представители старого, однобокого
понимания марксизма искренне возмущались молодым поколением, называли его «марксистами буржуазного толка» ( В . В . ) ,
«апологетами власти денег» ( Н . — о н ) и т. п. Напротив, марксисты указывали народникам, что они всуе употребляют имя
Маркса.
«Вы признаете экономические взгляды Маркса, — писал
Н. Бельтов, — отрицая его историческую теорию, говорите вы.
Надо сознаться, что этим сказано очень много, а именно;
этим сказано, что вы не понимаете ни исторической его теории,
ни его экономических взглядов».
Старое народничество было разбито. Но марксизм ждали
новые невзгоды. В его среде начался раскол под знаком ревизионизма— пересмотра устаревшего якобы учения. В конце
90-х годов ревизионизм захватил довольно широкие слои общества, особенно мелкобуржуазной интеллигенции. Общественный смысл русского ревизионизма стал вполне ясен
только впоследствии, когда главные вожди ревизионистов открыто стали апологетами капитала. После этого учейие Маркса в России стало учением тех общественных элементов, которые создали его и на Западе.
Со дня смерти Карла Маркса прошло 25 лег. З а это
время многое изменилась в жизни старого и нового света. Капиталистическое развитие, закон которого изучал Маркс в
своих творениях, успело далеко шагнуть вперед, но оно не
сошло с пути, намеченного Марксом на основании действительности 40-х и 60-х годов. Жизнь разрушила некоторые иллюзии его, как практика, она сделала ненужным некоторые
из предлагавшихся им мероприятий, но зато она блестяще
оправдала его теоретические построения, подтвердив их целым
рядом замечательных фактов из жизни и господства капитала.
«Принципы, которые он развивает,—писал о «Манифесте»

недавно
К.
Каутский, —
метод,
которому
он
учиг,
характеристика современного способа производства, которую он
дает в сжатых нергах, остаются в настоящее время более, чем
когда-либо, в сил^. . . Мысль, что история всего предшествовавшего (цивилизованного) общества была историей классовой борьбы, приобрела в настоящее время более общее признание, чем когда бы то ни было, и никогда не было так ясно,
как теперь, чтр( великой двигательной силой нашего времени
является ^ассбваяЙюрьба между буржуазией и пролетариатом».
Но именно метод диалектического материализма и является
самой осью учения Маркса. Благодаря этому методу ему удалось дать анализ прошлого и существующего общества, а
также нарисовать положительные перспективы. Метод же этот
обеспечен от застойности и притупления, ибо прилагает также
и к самому себе мерило неуклонного развития, то самое мерило, которое великий поэт-диалектик определил словами:
ß

. . Alles, was entsteht.
Ist wert, dass es zu Grunde geht.

КАРЛ МАРКС ПЕРЕД СУДОМ
ПРИСЯЖНЫХ 3
Речь Карла Маркса, произнесенная им 9 февраля 1 8 4 9 г.
перед судом присяжных в Кельне, пользуется — совершенно
незаслуженно — очень малой известностъю~с-ред«_ц1усской публики. Предлагаемый нами перевод является п е р в ы м переводом на русский язык. Но и в немецком подлиннике эта речь
осталась, повидимому, мало известной русскому читателю; вы
услышите о ней разве только от лиц, специально изучающих
литературу предмета, вы едва ли встретите ссцілку на нее в
русской литературе. А между тем эта небольшая брошюра
представляет бесспорный интерес. В сжатой и яркой форме
излагает в ней автор внутренние причины германской революции, обнажает скрытые исторические силы, двигавшие общественными классами в их борьбе, выясняет истинный смысл
событий. С поверхности исторической сцены, на которой подвизаются разрумяненные и разряженные декламаторы, автор
переносит нас в подпольную мастерскую истории, где работают
тайные силы социальной эволюции, где создаются глубокие
общественные интересы, выражением которых являются ко-

стюмы и декламации актеров. С политики переносит Маркс
наше внимание на социально-экономическую подоплеку, с
борьбы мнений — на борьбу интересов, с л и ц — н а классы.
Но не только этот интерес представляет речь Маркса —
интерес социологического освещения событий 1 8 4 8 года. Она
имеет_ці_ідоА«е^общее значедцеШ.1редставляя образчик приложения историко-материалистического метода к объяснению
борьбы двух обществ — отживающего феодального и входящего в сиЛу — буржуазного, — ата речь выясняет пронсхождение и значение констщдцщнвиалнзма. В этом смысле она должна быть поставлена наряду с знаменитой брошюрой Лассаля
«Сущность конституции». Как Лассаль показывает в своей
брошюре, что действительной конституцией является не кусок
пергамента, скрепленный печатью, а та реальная сила определенных общественных классов, которая вынуждает дать этот
пергамент, — так и Маркс разрушает юридические фикции,
. выдвигая на их место действительные исторические силы,
интересами которых создаются юридические нормы. «Мы имеем
здесь дело с борьбой между двумя общественными силами, — •
говорит Маркс, — а спор между двумя силами может разрешить только сила». Он анализирует социально-экономические основы этих двух общественных сил и показывает, что
это борятся не две силы одного и того же общества, а два
различных общества, интересы которых непримиримы: «Итак,
нет мира между этими двумя обществами!»
Между этими
двумя обществами может быть только борьба на жизнь и
смерть, одно должно победить, другое—пасть. Это единственный возможный путь «соглашения» между обоими обществами. Но представители буржуазии не поняли тех высших задач, которые ставила перед ними история, они не в силах были
подняться до высоты этих задач, не в силах были отрешиться
от мелочных интересов дня. З а деревьями они не видели леса.
З а удачами мартовских дней, за политическим поражением
реакции, они не разглядели грандиозного общественного переворота и, вместо того, чтобы довести осуществление этого переворота до конца, они, с самодовольством филистеров, успокоились на фиктивном «национальном собрании», на парадах
национальной гвардии, на черно-красно-золотой национальной
кокарде. Но, как верно заметил Лассаль. «слуги правительства не краснобаи», и, под шумок либерального воркования,
реакция подготовила и успешно провела государственный

переворот, положивший конец этой революционной трагикомедии.
Для русского читателя кдометого речь Маркса имеет несомненный .злободневный интерес. «Страна, экономически более развитая, — говорит М з р к с в предисловии к «Капиталу», — показывает странам, следующим за нею в промышленном развитии, картину их будущего». Но аналогичные экономические перевороты создают аналогичные общественные силы
и вызывают аналогичные политические конфликты. Поэтому
оценка Марксом идеи народного суверенитета, теории «соглашения» и т. п. для нас и теперь еще не утратила насущного
интереса.
В первой половине X I X столетия Германия всецело еще
находилась в объятиях феодализма. Господствующей формой
национального производства было земледелие, и это земледелие велось главным образом еще на основе старых, феодально-крепостнических отношений. Землевладельцы, утратившие
в пользу монархии все свои политические права, сохранили
полностью свои права по отношению к крепостным крестьянам. И дворянский элемент играл в государстве самую крупную роль, являясь первым сословием, занимая все высшие
должности в армии и государственном управлении, задавая
тон во всей общественной жизни. Буржуазия в Германии и
в экономическом, и в политическом отношении далеко не
могла сравниться с буржуазией Англии или Франции. Крупная промышленность развивалась очень туго; отсутствие хороших путей сообщения и внутренние пошлины, отделявшие
друг от друга 3 6 независимых государств Германии, наконец
конкуренция более передовых стран — все это тормозило развитие крупного капиталистического производства, а вместе с
тем обрекало крупную буржуазию на второстепенную роль
в государстве. Громадная масса населения состояла из мелкобуржуазных элементов — торговцев, ремесленников, кустарей,
крестьян.
Ремесло было преобладающей формой производства, но ремесленники, производящие на определенный рынок,
были лично связаны с интересами этого рынка. А заказчиками, по крайней мере самыми выгодными и влиятельными заказчиками, были, особенно в мелких городах, дворяне, военные, чиновники, а также правительственные учреждения. Т а -

ким образом, эта многочисленная общественная группа, не
играя самостоятельной политической роли, колебалась между
двумя главными враждебными силами своего времени — феодализмом и буржуазией. Пока господствовала сильная феодальная власть, эта группа была оплотом филистерской благонамеренности. По мере роста силы буржуазии она переходила на
сторону либерализма.
При слабо развитой крупной промышленности, естественно, был слабо развит и промышленный пролетариат. В рассматриваемый период времени он только складывался и начинал делать первые, робкие шаги. «В промышленных округах,—
пишет Маркс, — где господствовал современный способ производства, благодаря ему и благодаря удобствам общения и
умственного развития, даваемым кочевой жизнью значительного числа рабочих, образовалось крепкое ядро рабочих, идеи
котооых насчет освобождения их класса были далеко яснее и
сообразнее с существующими фактами и исторической необходимостью; но их было меньшинство». Главная масса наемных рабочих состояла не из фабричных и заводских рабочих,
а из ремесленных подмастерьев. С тех пор, как исчезли старые
патриархальные отношения в ремесле и превращение подмастерья в самостоятельного мастера стало столь же невозможным, как в наши дни превращение рабочего в капиталиста, —
в среде ремесленного пролетариата началось самостоятельное
движение. К сороковым годам оно имело уже свою историю
и своего теоретика — известного портного Вильгельма Вейтлинга, твоопа своеобразного социализма ремесленных подмастерьев. Большая часть населения состояла, однако, из крестьян. Масса крестьянства находилась под гнетом феодальнокрепостнических отношений и страдала от множества всевозможных поборов и повинностей. Правда, еще в первых годах
X I X столетия, после поражения внешней политики Пруссии, были произведены кое-какие реформы, но в результате
их только незначительной части крупного, богатого крестьянства удалось выкупиться на волю. Главная же масса попрежнему была предоставлена на произвол помещиков. Таково
было соотношение сил в Германии накануне мартовской революции.
Однако, как ни казалось сонным это царство феодализма,
скрытые силы истории делали свое дело и подтачивали
его покой. Денежное хозяйство разъедало старые сословия

средневековой Германии, незаметно превращая их в новые классы надвигающегося буржуазного строя. Под влиянием рынка
не мало рыцарских поместий превратилось в промышленные заведения для производства хлеба, вина, шерсти, водки. Не мало
дворян превратилось в торговцев и вместе с буржуазным счетоводством усвоило себе и буржуазную психологию, променяв геральдические книги на гросбухи. С другой стороны, и
крупная буржуазия, как ни слаба была она, постепенно развивалась, принуждая правительство все более и более считаться с нею. И. как всегда бывает, первые уступки правительство
сделало в области экономических реформ. Т а к , в 1 8 1 8 г. был
введен в Пруссии в интересах промышленности покровительственный тариф, а в 1 8 2 7 г. было положено начало таможенному союзу. Таким образом, мы видим, что к началу X I X
столетия и часть помещиков-дворян, и крупная буржуазия
уперлись в необходимость серьезных общественных преобразований и, прежде всего, расширения прав общественных элементов. С другой стороны, феодальная и бюрократическая
опека тормозила на каждом шагу промышленную деятельность ремесленников, крестьян и рабочих, связывая ее по рукам и ногам и отдавая на произвол привилегированного класса.
И всеобщее недовольство выразилось в требовании народного
представительства.
Еще в 1 8 1 3 г., когда только самое широкое участие общественных сил могло освободить Германию от ярма Наполеона,
прусский король обратился к народу с известной прокламацией от 1 7 марта, в которой были обещаны «свобода и право
всех сословий подавать голос в государственных делах». Несколько точнее было формулировано это обещание в королевском указе от 2 2 мая 1 8 1 5 г., где говорилось о народном представительстве, образованном из областных сословий. Об°щание это было осуществлено Фридрихом Вильгельмом III в
1 8 2 3 г. путем учреждения областных ландтагов (сеймов) на
началах сословного представительства. Эти областные сеймы
состояли из четырех сословий: 1 ) высшего дворянства, бывших владетельных родоз Германии, представители которых
входили в сейм по праву рождения. 2 ) низшего дворянства
или рыцарства, 3 ) мещанства (представители гооодов) и
4 ) крестьянства и вообще мелких земельных собственников.
Представители старого общества — привилегированное дворянство обеих категорий, — естественно, преобладали в этих

сеймах. Но не того ждали передовые элементы Пруссии. Сословное
представительство — это характерное
учреждение
феодального строя — было выражением интересов пережитого
периода, реакционных интересов. Общество хотело конституционного парламента с его неизбежными спутниками — свободой слова, печати, собраний, союзов и т. д. Областные сословия никого не удовлетворили.
Как нередко бывает в подобных случаях, общественное
мнение перенесло свои желания на наследника престола, и все
были глубоко уверены, что с его воцарением начнется царство свободы. В 1 8 4 0 г. вступил на престол Фридрих Вильгельм I V , и все иллюзии разом развеялись. На приеме представителей сословий некоторых восточный областей новый
король заявил, что обещание отца не имеет для него обязательной силы, да кроме того реформа 1 8 2 3 г. дала все, что
следовало дать в смысле народного представительства.
Однако, независимо от воли и желаний короля, историческое развитие разрушало идиллию феодального строя. Решительным фактором явилось здесь, как это чаще всего бывает
в государственной жизни, финансовое положение Пруссии.
Государственная
казна,
опустошенная
расточительностью
двора, страдала хроническим безденежьем, потребности и расходы росли, росли и долги, и устарелая феодальная система
налогов не могла удовлетворить требованиям денежного хозяйства современного государства.
Приходилось прибегнуть
к займу, но на беду существовал закон 1 8 2 0 г., по которому
займы не могли быть действительными без согласия «будущего народного представительства». Но такого поедставительства не существовало, и Фридрих Вильгельм I V менее
всего был склонен создать его. Чтобы выйти из этого противоречия, прибегли к фикции представительства. От восьми
сословных областных сеймов были вызваны в Берлин комиссии, и этим комиссиям правительство предложило вотировать
заем. Но оно ошиблось в расчете. Соединенные комиссии заявили, что они не уполномочены действовать в качестве народных представителей и напомнили королю обещание его
отца. В том же духе, но уже гораздо резче высказались сами
областные сеймы в ближайшую сессию. Было ясно, что старое,
бесконтрольное государственное хозяйство противоречило уже
даже интересам значительной 'Насти привилегированных сословий, составлявших в этом сейме бесспорное большинство.
В.

В.

ВорооетПій, т,

I

I

Сословные сеймы перестали быть слепой опорой власти. Приходилось искать спасения с другой стороны.
Правительство
обратилось к Ротшильду, надеясь получить от него заем без
законной гарантии. Но, увы, и Ротшильд ответил той же стереотипной фразой, что без гарантии народного представительства он денег не даст. Положение прусского правительства
было безнадежно — при всем своем могуществе оно было бессильно перед законами денежного обращения.
Приходилось
уступать. И вот правительство потребовало еще раз спасти
старую власть, созвав народных представителей на старых
феодально-сословных началах. Указом 3 февраля 1 8 4 / г.
были созваны в Берлине все восемь областных сеймов под названием «Соединенного ландтага». Задачи этого ландтага сводились лишь к вотированию займа и увеличению налогов;
законодательной инициативы ему не предоставлялось, сроки
созыва зависели от правительства, по вопросам общего зако
нодательства он имел лишь совещательный голос. И, как бы
в подтверждение роконого «оставьте всякие надежды», король
вставил в свою тронную речь при открытии ландтага исторические слова: «Между нашим господом в небе и страной не
должен становиться лист бумаги, чтобы управлять своими
параграфами и заменить ими старую святую верность!»
Однако и эта попытка не имела успеха. Сумма не отреклась от своих слагаемых. Соединенный ландтаг повторил только слова восьми разрозненных сеймов и отказал в кредитах.
Все надежды на полюбовнѵю сделку со страной на началах
старого порядка рухнули. Приходилось либо уступить по всей
линии, либо рисковать вызвать насильственное столкновение
двух враждебных сил. Еще была возможность пойти навстречу
требованиям народа и предотвратить конфликт, но прусские
правители не поняли исторического значения переживаемого
ими момента и распустили ландтаг, не сделав никаких уступок.
Наступил 1 8 4 8 г. — «безѵмный гот». — заявивший себя
с самого начала всеобщим брожением. Однако толчок пришел
со стороны. Таким толчком явилась февральская революция
в Париже. Весть о парижской победе произвела на Германию
эффект искры, попавшей в пороховой погреб. Волна народного
восстания пронеслась от рейнских провинций через Баден,
Вюртемберг, Баварию, вплоть до Австрии.
13 марта Вена
очутилась в руках восставших, а 1 8 марта вспыхнула революция в Берлине. После упорной борьбы войска вынуждены

были оставить столицу Пруссии. Сила старой феодальной монархии была сломлена. Пришлось теперь делать те уступки,
в которых так долго и так упорно отказывали раньше. В конце
марта было назначено новое министерство, во главе которого
стояли Кампгаузен и I анземан — два вождя буржуазного либерализма. 2 апреля был еще раз — и в последний раз — созван Соединенный ландтаг для обсуждения закона о выборах
в «Национальное собрание». Он принял предложенный правительством проект ~ всеобщих, но двухстепенных выборов,
кроме того, «закон шести параграфов», гарантировавший свободу печати, совести, союзов и собраний, независимость судей,
а также обещание, что без согласия народных представителей
впредь не будут издаваться законы, утверждаться бюджеты
и взиматься подати. В заключение ландтаг вотировал, наконец, желанный заем в 4 0 миллионов марок.
«Национальное собрание», вышедшее из первых всеобщих выборов, носило чисто буржуазный характер: в него попало только 16 представителей дворянства. Всеобщее избирательное право, хотя и ослабленное косвенными выборами, доказало свою целесообразность. Правительство назвало это собрание «собрани'м, выбранным для соглашения с короной относительно конституции». И собрание, вместо того, чтобы объявить себя учредительным, сделало ошибку и приняло принцип
«соглашения». Это его погубило. Получались, как указывает Маркс, две суверенные власти в одном государстве —
собрание и король. Спор между этими властями могла разрешить только реальная сила, а между тем Национальное
собрание сделало все, что могло, чтобы отстранить от себя
все те общественные слои, которые составляли его силу. Руководясь исключительно желанием достигнуть соглашения с
правительством, т. е. с общественными группами, представлявшими «старый порядок», собрание, естественно, было вынуждено приносить в жертву принципу соглашения жизненные
интересы общественных классов, нормальному развитию которых препятствовал этот «старый порядок». Резче всего сказалось это непонимание задач нового времени при обсуждении
вопроса об отмене крестьянских платежей и повинностей,
сохранившихся как пережитки феодальной эпохи. Почтенные
Это и есть тот закон от 6 и 8 апреля, о котором говорится в речи
Маркса.

буржуа Национального собрания не решились покончить
раз навсегда с юридическими отношениями «старого порядка»
и ограничились очень скромным разрешением крестьянам
откупиться от своих крепостных обязанностей по добровольному соглашению с помещиками. Эта мера окончательно
оттолкнула от собрания массу крестьян, точно так же, как такие же полумеры оттолкнули от нее раньше массу городской
бедноты. Собрание оказалось отделенным от народа, чуждым
ему, ненужным. Собрание утратило вместе с симпатиями народа и свою реальную силу. В споре с короной ему не на кого
было опираться, оно не имело за собой никакой серьезной
общественной силы, а потому и исход спора не мог оставлять
места сомнениям.
1 ноября Вена была взята войсками Виндишгреца, и теперь события пошли ускоренным шагом. 2 ноября было смещено сравнительно либеральное министерство Пфюля и назначено реакционное министерство графа Бранденбурга, 9 ноября новое министерство объявило собранию королевский указ,
в силу которого заседания отсрочивались до 27 ноября, а с
этого числа возобновлялись уже не в Берлине, а в провинциальном городишке Бранденбурге.
В ответ на этот акт государственного переворота собрание
постановило протестовать путем «пассивного сопротивления»
и, успокоившись на этом, продолжало мирно заниматься текущими делами. Н а другой день в Берлин вступили войска,
12 ноября была разоружена и распущена гражданская
гвардия. Театр, где обыкновенно устраивались заседания, был
занят военной силой; архивы собрания были отданы на произвол солдатчине. А собрание все время оказывало «пассивное
сопротивление». Еще несколько дней собиралось оно в разных частных помещениях, пока, наконец, не было разогнано
штыками. И только в последнюю минуту, когда за дверями
собрания стояли уже солдаты, принято было постановление,
что «министерство графа Бранденбурга не имеет права взимать подати, пока собранию не будет предоставлена возможность беспрепятственно продолжать свои заседания в Берлине». И, приняв это постановление, собрание разошлось.
2 7 ноября депутаты собрались в Бранденбурге. Съехалось
достаточное число депутатов для открытия заседаний, но не
было председателя — пресловутого автора «пассивного сопротивления» — фон-Унру, на брошюру которого ссылается в

своей речи Маркс. Несколько дней продолжались бестолковые
прения, после чего часть депутатов уехала, и собрание, за недостаточным числом членов, утратило возможность принимать решения. Наконец, 5 декабря правительство окончательно распустило собрание, и одновременно была опубликована
пожалованная королем конституция, заключавшая в себе
двухпалатную систему народного представительства на основе
всеобщих выборов и гарантировавшая главнейшие демократические свободы
Т а к закончилась история этой «палаты
соглашателей».
Призыв к отказу в платеже податей всщетил очень слабое
сочувствие со стороны населения. Он приш^л^фАіііфсох^ поздно.
Однако в некоторых местностях насеуѵ##ие^<активно» отстаивало решение Национального собрания. Тепд Например, в Эрфурте произошло кровавое столкновение с войсками. В Дюссельдорфе Ф . Лассаль поддержал этот призыв и был приговорен к шестимесячному тюремному заключению. Наконец,
в Кельне демократический комитет напечатал в «Новой Рейнской Газете» от 1 9 ноября воззвание, давшее повод печатаемому нами судебному разбирательству.
В заключение несколько слов об упомянутом демократическом комитете. В 1 8 4 8 г. мелкобуржуазные и чисто рабочие
организации шли еще в значительной мере совместно. Их объединяли демократические съезды. Первый съезд происходил в
середине июня во Франкфурте н а Майне. На нем присутствовало более 2 0 0 делегаты от 8 8 демократических ооганизаций,
в том числе Молль и Шаппер — представители Союза коммунистов. На этом съезде был принят план организации в целях
пропаганды республиканско-демократических идей. Было намечено 12 округов, руководимых окружными комитетами. Во
главе всей организации стоял Центральный комитет из пяти
членов, заседавший в Берлине. Своими литературными органами съезд признал «Mannheimer Abend Zeitung» («Маннгеймскую Вечернюю Газету»). «Neue Rheinische Zeitung»
(«Новѵю Рейнскую Газету»), выходившую в Кельне, и Zeitungshalle («Читальню для газет»), выходившую в Берлине.
Однако все эти организации оказались мертворожденными.
* Несколько месяцев спустя эта конституция была так же легко
заменена другой, основанной на реакционной трехклассной системе выборов.

Второй съезд, происходивший в октябре в Берлине, доказал
полное распадение демократического союза. Из всех 12 округов только один развил энергичную деятельность — именно
кельнский, и мы на нем остановимся, так как эта деятельность
непосредственно касается нашей брошюры.
Кельнская демократия была организована в три большие
союза, насчитывавшие каждый по несколько тысяч человек
«Демократическое общество» находилось под руководством1*"
Маркса и адвоката Шнейдера; во главе «Рабочего союза»
стояли Молль и Шаппер; вождем «Союза работодателей и
рабочих» был Герман Ьеккер. После Франкфуртского съезда
эти три организации образовали центральную комиссию, в
которую вошли пять названных лиц. В августе комиссия созвала в Кельне съезд рейнских и вестфальских демократических союзов, который и признал центральную комиссию в
полном составе окружным демократическим комитетом для
Рейнской провинции и Вестфалии. Таким образом, в окружном
комитете заседали три члена Союза коммунистов —-Маркс,
Шаппер и Молль — и четвертый—Беккер — был фактически
очень близок к союзу. Это не замедлило отразиться на всей
деятельности кельнской демократии. Была развита самая широкая пропагандистская и агитационная деятельность, были
использованы до последней возможности свободы собраний и
печати. Устраивались громадные народные собрания, на которых выступали Энгельс, Шаппер, Вильгельм Вольф и молодой тогда еще Лассаль. Реакция старалась вызвать демократов на открытые противозаконные действия, чтобы иметь
предлог для репрессий. И действительно, 2 5 сентября удалось
вызвать столкновение, когда власти пытались арестовать Беккера, Шаппера, В. Вольфа и Молля. Первых двух удалось
арестовать, Вольфа не разыскали, а Молль был отбит толпой.
Президент полиции потребовал от гражданской гвардии,
чтобы она арестовала Молля и разогнала созванное на этот
день народное собрание. Но гвардия отказалась исполнить
приказ и заняла площадь, чтобы защищать народное собрание. Собрание действительно состоялось под председательством Вольфа, и Молль говорил на нем.
Это столкновение дало повод реакции провозгласить осадное положение. Были запрещены собрания и сходки, были закрыты четыре демократические газеты, в том числе и «Новая
Рейнская Газета», была распущена гражданская гвардия.

Правда, эти репрессивные меры просуществовали недолго.
Они вызвали бурные дебаты в Берлинском национальном
собрании, и министерство Пфюля поспешило снять осадное
положение. Однако и этот короткий разгром тяжело отразился на левом крыле рейнской демократии. Редакция «Новой
Рейнской Газеты» была дезорганизована; несколько человек
бежало за границу, напр. Дронке, Энгельс, Вольф. Финансов о е положение газеты, и без того печальное, было сильно
подорвано. Правда, в конце концов удалось*"осилить все препятствия, и 12 октября газета начала опять выходить, редакция была восстановлена и даже обогатилась новым членом —
поэтом Фрейлигратом. Но опыт не прошел даром: он показал,
что буржуазная демократия неспособна довести до конца работу, начатую 18-м марта, что итти пролетариату рядом с
буржуазией при таких условиях не приходится. Падение Вены
И нойбрьские события в Берлине на время отодвинули вопрос
о расколе демократической организации. Наступил бѵрный
момент государственного переворота, принудивший Национальное собрание отказать правительству в податях; рейнский
окружной комитет энергично поддержал это постановление
и был привлечен к суду, на котором Маркс произнес свою
блестящую защитительную речь. Но вопрос о расколе между
буржуазной и рабочей демократией назревал и выдвигался
все настоятельнее. 14 апреля 1 8 4 9 г. Маркс, Шаппер, Беккер и Аннеке, заместивший Молля, выступили из окружного
комитета. Вместе с тем и Кельнский рабочий союз выступил
из федерации рейнских демократических союзов. Первым шагом отколовшейся организации был созыв провинциального
съезда рабочих и других союзов, решительно примыкающих
к социальнс'й демократии, в целях объединения рейнсковестфальских рабочих союзов и выбора делегатов на общегерманский съезд рабочих организаций, созванный на июнь
в Лейпциге «Рабочим братством». Т а к молодое еще классовое
движение пролетариата делало первые шаги на пути самостоятельного существования и самостоятельной политики. Перед
ним открывались бесконечные, заманчивые перспективы, но
прежде чем оно успело окрепнуть, оно было раздавлено обломками того здания буржуазной революции, которое было
возведено его же руками. Р а з д а в л е н о — с тем. чтобы через
несколько десятков лет воспрянуть бодрым, могучим, непобедимым. . .

«КОММУНИСТИЧЕСКИЙ М А Н И Ф Е С Т »

4

ПО ПОВОДУ со-й г о д о в щ и н ы

w

«Теорет.:че:кіи
положения коммунистов не основываются вовсе на идеях, на
принципах, изобретенных или от рытых
тем или другим исцелителем мира. Они
являются лишь общим выражением действительных условий существующей классовой борьбы, совершаю цегося на наших
глазах исторического движения».
• Манифест

Коммунистической

партии

История знает не много таких документов, которые, подобно «Манифесту Коммунистической партии», пережив два поколения, не только не устарели бы, но, напротив, стали бы настольной книгой всякого мыслящего рабочего, воплотились бы
в программе громадных партий, явились бы своего рода евангелием нового учения. Когда писался «Манифест», еще не существовали многие из тех цивилизованных обществ, для которых он намечал пути развития, еще не было и в помине тех
рабочих масс молодых народов, на которые'он возлагал мировые задачи. Австрия и Германия только еще делали первые
попытки стряхнуть иго абсолютизма. Россия прозябала во
мраке крепостничества. Япония была известна только своими
чайными домиками, да писанными по шелку картинами. Вполне
развитые капиталистические отношения существовали только
в Англии; Франция все еще была страной преобладающей
мелкой промышленности: в остальной Европе царило главным
образом ремесло.
Но хотя даже самая передовая страна — Англия — не знала еще о том баснословном развитии производительных сил,
которого должна была достигнуть она, а за ней и другие
страны мира, через полвека, — все же гениальной наблюдательности творцов «Манифеста», подкрепленной могучей
теоретической мыслью, удалось по детским формам капитализма оценить его грядущую силу.
« З а время своего классового господства,—говорит «Маниф е с т » , — длящегося едва сто лет, буржуазия создала более
многочисленные и более могущественные производительные
силы, чем все предшествовавшие поколения вместе. Подчинение сил природы машине, применение химии к промышленности и земледелию, пароходства, железные дороги, электри-

ческие телеграфы, превращение в пашни целых частей света,
приспособление рек для судоходства, целые населения, как бы
вызванные
из-под земли, — какое из прежних
столетий
могло подозревать, что такие производительные силы дремлют
в лоне общественного труда».
И это писалось в начале 1 8 4 8 г., когда в большей части
Западной Европы еще господствовали ремесленная мастерская
и кустарная светелка, когда в Германии и Австрии крестьянский труд был еще наполовину закрепощен, когда по малочисленным железнодорожным путям континента медленно
тянулись редкие, неуклюжие поезда.
Картина буржуазного
строя, набросанщщ._<<Манифе£іош*-- на основании английского
опыта, представляет не столько .реальную-действихедь^о^ь
Европытой__ддохи, ГКГІДЪКП Г^НИЯЛЬЦПР нррдчцдение глубокого
ума, сумевшего проникнуть в сокровенное «лоно общественного труда», где дремлют исполинские производительные силы.
Е щ е замечательнее сказалось это гениальное предЕидешш—
в обрисовке упадка капитализма и торжества ..пролетариата,
В то время, когда капитализм в Европе только переходил из
детского возраста в юношество, авторы «Манифеста» предуказали ход_ЕЕА-развития и причину неизбежной гибели. Они
раскрыли в основе общества вцутреннее_противоречие между
производительными силами и установившимися имущественными отношениями, чреватое страшными потрясениями всего
общества. «Производительные силы, — говорят они, — находящиеся в его ( т е. общества) распоряжении, не служат более
развитию буржуазных имущественных отношений; напротив,
они слишком могучи для этих отношений; последние являются им преградой, и, как только они сносят эту преграду,
они приводят в беспорядок все буржуазное общество, угрожают существованию буржуазной собственности. Буржуазные
отношения стали слишком узкими, чтобы вместить созданные
ими богатства».
Эта растущая неустойчивость буржуазного общества сопровождается и растущей сознательностью, и организованностью
рабочих. «Прогресс промышленности, невольным и неспособным к сопротивлению носителем которого является буржуазия, ставит на место изолирования рабочих конкуренцией
революционное объединение их союзами. Таким образом, с
развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии
устраняется само основание, на котором она производит и

присваивает себе продукты. Она производит прежде всего
своего собственного могилбщика».
Только полвека спустя после выхода в свет «Манифеста»
самые «левые» элементы среди буржуазных ученых начали
смутно догадываться, что буржуазный строй вовсе не вечный
и не идеальный строй, каким он казался апологетам капитала,
что ему грозит неминуемая гибель и что на смену ему иде»
строй социалистический. І^акое_же ^уж^ю^ыло_глубокое понимание хода развцщя, ка"Кое проникновение в подземную
мастерскую общественных сил, чтобы раскрыть эти головокружительные перспективы европейскому обществу 40-х годов, привыкшему~смотреть на пролетария как наТкйлкого, беспомощного, забитого раба, а на буржуазное общество — как иа
лучшее, чего может жаждать свободолюбивый дух! Даже
самые искренние реформаторы — великие утописты — видели
в рабочем только объект воздействия добродетельных и мудрых людей, а не носителя переворота.
Но уже год появления в свет «Манифеста» заставил европейскую буржуазию изменить свой взгляд на рабочего. Коммуна окончательно развеяла иллюзию доброжелательного
реформизма, а в годы, последовавшие за франко-прусской
войной, вся европейская буржуазия — хотя и продолжала
иа словах возмущаться проповедью «классовой вражды» — заняла по отношению к пролетариату такую позицию, как будто
бы са'.ма прониклась учением «Манифеста» о классовой борьбе
и гибели капитализма и спешит отсрочить час своей гибели.
Громадным вкладом в развитие социалистической мысли
явилось данное «Манифестом» обоснование теории «действительными условиями существующей классовой б о р ь б ы » , — с
другой же стороны, освещение этой борьбы яркой теоретической мыслью. С редкой ясностью и образностью удал.ось авторам нарисовать гдщкщгпиую картину единства исторического
процесса, в котором все — и смелый порыв философской
мысли, и грубая повседневная борьба из-за куска хлеба, и
сухое творчество правовых норм, и художественная фантазия — являются составными частями какого-то величественного целого, сложными производными одной какой-то величины. Это целое — сама жизнь общества в ее бесконечно^!
разнообразии; эта величина — борьба общества, как целого,

за существование, знаменующая свое победоносное шествие
постоянным развитием производительных сил.
Каждая фаза этой борьбы за жизнь и процветание общества характеризовалась в истории определенным уровнем развития техники производства и организации общественных сил
в производственных целях; и каждой фазе развития производительных сил соответствовала определенная ооганизация
самого общества, его имущественных отношений. Общество не
просто боролось с силами поироды, оно боролось с ними посредством своей внутренней борьбы — борьбы между отдельными классами. Класс-победитель превращал побежденного в
орудие победы' над внеобщественным миром, окоашивая каждую эпоху общественного развития цветом своего господства,
а это значило — своей культуры, своего мышления, своего
верования. И в каждый данный момент все разнородные,
враждебные, борющиеся элементы общества были объединены
тесной, органической связью, тем единством исторического
бытия, которое создавалось единым первоисточником общественной жизни — вечным ростом производительных сил.
Великая теоретическая заслѵга авторов «Манифеста» чв
том. что они, вскоыв внутренние пружины современного капиталистического общества дали яокѵю картину единого процесса. связали в этом единстве практическую повседневную
бооьбѵ рабочего класса со столь далекой, казалось, от нее
научной идеологией. И борьба, и идеология оказались порождениями одного и того же процесса, как бы листьями и цветами одного и того же растения.
Развитие производительных сил, в ы о а ж а ю щ е т я в прогрессе техники и организации тоѵда, со стихийной неизбежностью создает Mâccy поолетаоиата. п о е в о а щ а е т в пролетариат
все новые, все более 'циоокиеслои населения, сплачив"аёт7"боГанизѵет их. Создается особы'Рнла£с, экономически и юридически подчиненный машине, но в то же воемя поиводягаий в
движение весь этот мир машин и фактически все более и более
захватывающий власть над производительными силами общества. Сама техника производства объединяет чуждых друг
другу р а ^ ч и х , сближает, благодаря железным дорогам, почте,
телеграфу, прессе, самые отдаленные углы страны, претворяет
массу отдельных рабочих в компактную рабочую массу, озаряет ее единым классовым сознанием, превращает ее в класс.

т. е. B-Социальную силу, сознаюшѵю себя и стремящуюся преобразовать общество, согласно своим классовым идеалам.
А в то же время тот же самый процесс развития производительных силщзасшахывает прочііосхь_іідеологии господствующе й^б^£жуазии» отрывает от нее более независимые, более
искренние и альтруистические элементы И толкает их навстречу
требованиям пролетариата. Они не только сами уходят из
буржуазной среды, они уносят с собой и все приобретения
буржуазной науки и искусств. Они несут их в рабочую массу.
Но они не просто передают их в их классовой односторонности, они подходят к ним с тем скептицизмом, которым заразил их рост пролетариата, они критикуют эти унаследованные
учения, делают из них выводы, перед которыми остановилась
буржуазная мысль, претворяют их из идеологии буржуазии
в идеологию пролетариата. Цавстречѵ пробуждающемуся в
массах сознанию идеологи несут Я С Н У Ю И конкретную формѵлировку классовыхпотребностейи задачпролетариата.
Н о это,сближени£_&і£рретических положений» с существующей классовой борьбой совершается медленно, постепенно,
рядом ошибок и промахов.
Первоначально слабое развитие рабочего класса соответствует и слабому разложению господствующего класса и его
идеологии. Единичные отщепенцы буржуазии, не захваченные
еще могучим дыханием сформировавшегося класса пролетариата, не в силах дать верную картину идеологии рабочего
класса.
Они сами, — а в значительной мере и рабочая
масса, — еще находятся в плену у буржуазного мышления, и
только искренняя жажда облегчить страдания масс отделяет
их от буржуазии. Но параллельно с ростом пролетариата
растет и разложение буржуазии, увеличивается общение между
массами и идеологами, уменьшается расстояние между теорией
и классовой борьбой, пока, наконец, обе сближающиеся линии
не сходятся в гармоническом объединении идеологии и практической борьбы. Етішугпг» Н | ; т о р д р г х п г л П £ О Ц С £ £ Д _ - В Ы Ступает
наглядно и ярко.
Но это единство не ограничивается слиянием бытия и мышления пролетариата в одно осмысленное бытие; оно охватывает всю жизнь общества. Параллельно с ростом численности,
организованности и сознательности рабочих идет постепенное
разложение буржуазного общества. Старые, до-бѵржуазные
классы гибнут или превращаются в новые классы, обостряется

различие между историческими классами капиталистического
периода, вымирают промежуточные классы. В то же время
капиталисты все более превращаются из организаторов и
руководителей производства в получателей дивиденда, их роль
в производстве Переходи г к наемным служащим; они становятся не нужны для производительной жизни общества. Вместе
с тем утрачивает общественный смысл и само их существование. При раскрытых классовых противоречиях буржуазная
наука, эстетика, религия не может более играть роль успокоителя и примирителя: им остается только стать открыто на защиту капитала. И господство буржуазии, лишенное всяких
идеологических прикрас, превращается в простое насилие.
А господство насилия перед лицом все растущей силы обречено на гибель.
Раскрыв материальные корни всей общественной жизни,
авторы «Манифеста» нашли прочный фундамент для построения картины единого, всеохватывающего исторического процесса. Благодаря этому их «теоретические положения» стоят
прочно на базисе «существующей классовой борьбы», а сама
эта борьба получает в освещении теории более глубокий смысл
могучего двигателя человеческого прогресса.
«Манифест Коммунистической партии» имел небывалый
успех. Всюду, куда проникает карихадидм, завоевывая себе
область деятельности, проникал,. Лсак_.проіиВ9В.ес ему, и
«Манифеста- пролетариев. Естественно, что этот документ,
разоблачающий сущность капитализма и призывающий рабочих организоваться для борьбы с буржуазией, пользовался
заслуженной ненавистью господствующих классов. Буржуазные «ученые» с первых же шагов объявили «Манифест» ненаучнюйд^дейіашгйческой книжонкой. Но когда это величественное презрение оказалось бессильным удержать хоть скольконибудь распространение идей «Манифеста», тогда стали искать
способов ослабить его влияние. И одним из этих способов
было провозглашение «Манифеста» плагиатом. Буржуазные
писатели, для которых покушение на право «авторской собственности» кажется уничтожающим аргументом, не в силах
были понять, что для массы важно поіучить здоровую умственную пищу, каковую и давал ей «Манифест», независимо
от того, в чьей кухне она приготовлена. Плагиатные аргументы

Антонов Менгеров и ему подобных не возымели ровно никакого действия, тем более, что социалдемократической критике
ничего не стоило разрушить карточный домик этой аргументации.
Впрочем, одно действие возымели эти аргументы. Они
поощрили некоторых анархистов^продолжать исследования в
том же духе. И вот со стороны этих господ выступил некий
Черкесов с новыми обвинениями в плагиате и — с таким же
успехом. QH лишний раз подтвердил только своей «критикой»,
что мышление__анаЬхл^гбв находится в кровной, связи с мышлением^ б у р ж у ^ ч т о первые вполне сходятся с последними в
своей ненависти к организованной борьбе пролетариата.
Однако недоброжелатели и «критики» «Манифеста» оказались не только в указанном лагере. Хакр.вые__нашлись и под
самым боком пролетариата _и_даже_щ рядах_его партии. Т а к ,
член германской социалдемократии Э. .БернштеиіГ «разнес» в
пух и прах положения «Манифеста», признавших «устарелой
легендой», плодом «бланкизма» и т. п. Несколько деликатнее
и мягче обошелся французский демократ Ш . Анддерг-написавший весьма сочувственный комментарий к «Манифесту». Он
не называет «Манифест» плагиатом, но путем исторических
сопоставлений старается доказать, что главнейшие положения
«Манифеста» уже раньше были высказаны французскими
демократами и социалистами.
Все эти враждебные—и дружественные попытки низвести
«Манифест» с занимаемого им в истории места оказались,
конечно, бесплодными и—напрасными. Сколько бы ни старались гг. комментаторы доказать, что то или другое положение
уже было высказано тем или другим мыслителем, их^критика
жалка_и_тщехца- пока они не докажут, что весь дух «Манифеста», все то грандиозное и цельное миоосозерцание. которое
он отражает, не есть продукт мысли.—Маркса—и Энгельса,
оплодотворенной «действительными условиями существующей
классовой борьбы».
Досужие «££щхш«-»—«-Манифестаv., рааумеется.уДаеглядели
его слабое место, его ахил "^согу " " т у В конпе_40.-Х годов,
когТГЗ^возник «Манифест», автооы его были убеждены, что
конец капиталистического строя близок, что дни его сочтены.
Им казалось, что буржуазно-демократический переворот в
Германии явится непосредственным начілом социалистического переворота. Впоследствии они.хами открыто сознались в

своем заблуждение Но оно отразилось на «Манифесте».
Отразилось оно и на характеристике гибели буржуазного общества, в конце первой главы, где ясно чувствуется, так сказать, злободневность для авторов этого вопроса. Отразилось
оно на^определёнйи мероприятий, которые сейчас же могут
быть введены для подготовления социалистического уклада
(конец второй главы). Отразилось и на взгляде на современное им положение дел в Германии.
Но так велика была теоретическая сила ума авторов
«Манифеста», что их заблуждения не отразились на правильности общих представлений о ходе и исходе развития капиталистического общества, о тенденциях буржуазного строя, о зада- >
чах и будущем пролетариата. В конкретной практической ^
оценке ГРГѴ rq нррмрым aR-гпры "« M а н и ф р г т я « ошиблись. НО
обжее, іепретичегкгѵ?—значение—-их—оценки, сохранилось полностью. Близкое падение капитализма не оправдалось, но
схема его падения пережила и ожидания, и самих авторов.
Рекомендованные ими мероприятия остались на бумаге, но
идея этих мероприятий, мысль, что захват власти пролетариатом даст только демократию и что социализм будет подготовлен рядом мер, направленных на ускорение развития производительных сил, — эта мысль и теперь сохранила громадный
теоретический интерес.
Редкий удел выпал на долю «Манифеста». При своем рож- 1
дении он встретил восторженный прием, он освещал путь
двум поколениям, пережил своих творцов и своих критиков, и
теперь—-60 лет спустя — он так же молод, свеж, жизнерадостен, так же зовет на борьбу, так же манит к счастью, так же
ярко светит блеском идеала!-*
Вот где—истинный «источник молодости»!

«КОММУНИСТИЧЕСКИЙ
МАНИФЕСТ»
О БУРЖУАЗНОЙ РЕВОЛЮЦИИ 5
!

Д в а враждебных друг другу класса капиталистического общ е с т в а — буржуазия и пролетариат—сталкиваются на заре
своего существования с общим противником — феодальносамодержавным строем. Уничтожение этого строя, свержение

власти отсталых, переживших свое время слоев общества
становится ближайшей задачей, объединяющей на время оба
антагонистических класса. Однако этой отрицательной задачей не исчерпывается содержание буржуазно-демократического
переворота; перед классами-победителями встает вопрос о
замене исчезнувшего правопорядка новым, вопрос о строит£льстде.
И здесь интересы обоих классов резко расходятся.
Буржуазия стремится создать строй, полнее всего обеспечивающий ее интересы и, по возможности, увековечивающий их
преобладание. Пролетариату же важно в самом этом процессе
строительства подорвать силу враждебного ему класса, заложить в фундаменте здания фермент, способный разрушить
это здание, создать условия, при.. которых пролехаршдт__мог
бы развиваться быстрее всего и быстрее всего, подготовить, пер е х о д а социалистическому строю, (Тсодясь, таким образом,
на общей задаче_разрушения «старого порядка», оба класса
расходятся_в вопросе о тех государственных формах, в какие
должен быть облечен новый строй.
Однако обе стороны этой борьбы нового общества со
старым — разрушительная и созидательная — трудно отделимы и в теории и, особенно, в практической политике. На
каждой пяди завоеванной территории уже создаются зародыши будущих учреждений, определяющие собой и весь уклад
подготовляемого строя. Мало того, интересы строительства,
т. е. тс положительные задачи, осуществления которых добивается тот или другой общественный слой, определяют собою
и характер разрушительной работы — размах борьбы и силу
натиска. Когда класс, стремящийся к господству, намерен возвести совершенно новое общественное здание, ничего общего
не имеющее со старым, тогда и размах разрушительной работы шире, сильнее, основательнее. Напротив, если историческая обстановка — например, уровень развития его союзникасоперника— такова, что ему выгоднее ограничиться перестройкой старого, обветшалого дома, тогда, конечно, и самая борьба
сводится к незначительным стычкам. Но как бы то ни было,
и в том, и в другом случае буржуазия, достигшая власти,
стремится приспособить весь общественный уклад исключительно к своим классовым потребностям. Таким образом, уже
в самом-нронееее-борьбы-с феодально-абсолютистским строем
создаются элементы политического закабаления пролетариата
буржуазией, а следовательно уже сама эта «освободительная»

бодьба_иёреплетается с классовой борьбой между обоими
союзниками. Вследствие этого особенно серьезное значение
приобретает вопрос о взаимоотношении обоих классов в борьбе
со «старым порядком», другими словами—вопрос о том,
какими мерами может пролетариат, еще в период войны с
абсолютизмом, обеспечить себе такое положение и такие политические условия, которые возможно больше облегчили бы ему
дальнейшую борьбу за свержение буржуазного строя.
Вопрос этот возник и мог вообще возникнуть лишь в тот
момент истории буржуазного общества, когда пролетариат, доразвившийся до первых проблесков своего классового самосознания, выделился из общей массы «третьего сословия» и
выдвинул свои особые интересы и особые требования. Английская революция X V I I века и Великая французская революция
не знают еще этого вопроса. Там своеобразные интересы
пролетариата (и то в неясной, туманной форме) начали
сказываться лишь после победы буржуазии, после падения
феодально-абсолютистского строя. В самом же процессе
борьбы буржуазного общества с феодальным вопрос о взаимоотношении пролетариата и буржуазии возникает впервые в
Германии конца 40-х годов, накануне революционного взрыва.
И он нашел свое выражение и правильную принципиальную
постановку в «Манифесте Коммунистической партии».
Манифест подходит к вопросу о тактике пролетариата в
буржуазной революции характерным для его авторов путем:
он рисует сначала процесс возникновения и развития рабочего
класса, его связь с буржуазией, его задачи и приемы борьбы.
Враждебная противоположность пролетариата буржуазии присуща пролетариату уже в силу его общественного положения.
«Его борьба против буржуазии начинается вместе с его существованием». Но эта борьба на ранней стадии развития не
носит еще классового, сознательного характера: единичные
вспышки гнева, сопровождаемые нередко актами насилия, единичные столкновения между рабочими и предпринимателями —
в общем стихийный, хаотический процесс. Разрозненность этих
действий и неоформленный характер самой рабочей массы —
на этой ступени развития она не является еще классом —
лишают пролетарскую борьбу значения классового натиска и
дают возможность буржуазии пользоваться ею для своих
целей. В своей борьбе с феодально-абсолютистским строем
буржуазии приходится опираться на «наоод», т. е. в конце
Il R. ПороОСКіШ. т. I.
5

концов на рабочие массы, как самый передовой по своему
положению слой народа. Буржуазия делает, таким образом,
первые шаги к объединению рабочих. «Если масса рабочих
держится вместе, это является пока не следствием их собственного объединения, а лишь следствием объединения буржуазии,
которая для достижения своих собственных политических
целей вынуждена — и пока еще в состоянии
— приводить в
движение весь пролетариат». «Пока еще в состоянии» — это
весьма важно помнить. Чем больше будет сплачиваться и
объединяться пролетариат, чем более будет расти его сознательность, тем труднее будет буржуазии «приводить его в
движение». Эта гегемония буржуазии «пока еще» дает ей все
непосредственные выгоды, пролетариату же она дает лишь
опыт, постоянно накопляющийся и обещающий реализоваться
лишь со временем. «На этой ступени пролетарии борются,
следовательно, не со своими врагами, а с врагами своих врагов — остатками абсолютной монархии, землевладельцами, непромышленными буржуа, мелкой буржуазией. Все историческое движение сосредоточивается, таким образом, в руках
буржуазии; каждая победа, одержанная этим путем, есть победа буржуазии».
Т а стадия развития пролетариата, которую имеет в виду
здесь «Манифест», соответствует низкому уровню промышленности. «Но с развитием промышленности. . . растет его
(пролетариата) сила, и он все более сознает ее». Из этого
сопоставления ясно, что отмеченная выше полная гегемония
буржуазии в борьбе со «старым порядком», полное подчинение пролетариата буржуазии и чисто буржуазный характер
каждой победы, является продуктом недоразвития и несознательности пролетариата. Пока еще пролетариат не освободился
от этих пут—буржуазия может приводить его в движение и
пользоваться плодами этого движения. При неразвитости
классовой сознательности пролетариата классовый антагонизм
между буржуазией и пролетариями стушевывается, затемняется
«общенациональными» задачами борьбы с пережитками старого строя.
Однако с развитием промышленности все сильнее и сильнее
выступает на первый план борьба между хозяевами и рабочими. ГІо мере того, как «растет сила» пролетариата и он «все
более сознает ее», усиливается и его борьба с капиталом. Он
начинает объединяться, но на этот раз уже не ради полити-

ческих целей буржуазии, а ради своих экономических задач,
т. е. для борьбы с той же буржуазией. «Пролетариат в
борьбе против буржуазии по необходимости объединяется в
класс». А этот крупный поворот в процессе развития пролетариата — его организация в класс — сразу видоизменяет его
отношение к буржуазии. По учению авторов «Манифеста»,
понятие класса включает в себе признак сознания не только
экономических, но и социальных и политических интересов.
Поэтому «всякая классовая борьба есть борьба политическая»,
т. е. борьба за господство. Как только пролетариат начинает
организовываться в класс, перед ним с логической неизбежностью начинает вырисовываться тот момент, к которому его
толкает общественное развитие, момент, когда он «посредством революции делается господствующим классом и, в качестве господствующего класса,
насильственно
уничтожает
старые производственные отношения». Но как только пролетариат понял свои классовые политические задачи, он по,необходимости будет оценивать всю современную ему действительн о с т ь — и в том числе и буржуазную революцию—с точки
зрения этих задач. Стремление к власти своего класса ради
уничтожения всякой классовой власти становится его основной
целью, и всякий его политический шаг должен служить приближению этой цели, способствовать ее достижению, сокращать путь к ней. И буржуазная революция представляется
ему положительным явлением, шагом вперед, лишь тогда и
лишь постольку, когда и поскольку она дает ему возможность
придвинуться при помощи ее к своей заветной цели. Раз
проложив себе путь к сознанию своих классовых интересов,
пролетариат уже не может итти за чужим руководством, уже
не может не выдвигать своих особых требований, враждебных
буржуазии и убийственных для нее. Но эта организация пролетариата в класс представляет длительный, медленный процесс; она «ежеминутно опять разрушается конкуренцией между самими рабочими». Однако сама же буржуазия волей-неволей вынуждена способствовать сплочению рабочих. «Столкновения внутри старого-общества разными способами поощряют
ход развития пролетариата. Буржуазия находится в постоянной борьбе: сначала против аристократии, позднее против тех
частей самой же буржуазии, интересы которых приходят в
противоречие с прогрессом промышленности; всегда против
буржуазии всех других стран. Во всех этих случаях борьбы
*

она вынуждена обращаться к пролетариату, призывать его на
помощь и таким образом вовлекать его в политическое движение. Она сама передает, следовательно, пролетариату элементы своего собственного образования, т. е. оружие против
самой себя». Таким образом, всякий раз, когда буржуазии
приходится бороться со своими «врагами справа» или со своими заграничными врагами, она вынуждена апеллировать к
«прогрессивности» или к «патриотизму» пролетариата. Но
всякий раз, когда она обращается к пролетариату, она встречает уже не тот пролетариат. И рост промышленности, и те
элементы политического воспитания, которые прививает рабочим сама буржуазия, и, наконец, внутреннее развитие рабочего
класса все более повышают силу, сознательность и независимость пролетариата. И, обращаясь к нему, буржуазия уже не
встречает прежнего, готового безропотно итти на борьбу пролетария; перед ней встает сознающий свою мощь общественный класс, предъявляющий требования на свою долю добычи.
Буржуазия уже не в силах по своему усмотрению «приводить
в движение весь пролетариат», и «каждая победа, одержанная
этим путем», уже не является безусловной победой буржуазии.
После каждой такой победы пролетариат не довольствуется
теми завоеваниями, которые удалось вырвать у общего врага,
он захватывает и долю добычи своего союзника, заставляя его
поступаться частицей своих интересов.
Прекрасной иллюстрацией этого постоянного изменения
взаимоотношения между пролетариатом и буржуазией в
борьбе за политическую свободу являются многочисленные
французские революции. Во время Великой революции пролет а р и а т — в то время слабый и несознательный — теряется в
рядах «третьего сословия», и хотя ему приходится выносить
самые тяжелые жертвы, он йе перестает быть слепым орудием
в руках борющейся буржуазии. В 1 8 3 0 г. повторная борьба
против феодализма, реставрированного иностранными войсками, опять толкает пролетариат на баррикады. Правда,
теперь среди рабочих существует уже довольно сильная социалистическая пропаганда, они уже косятся на буржуа, не доверяя их радикализму. Но все же социализм захватил лишь
ограниченный круг рабочих, да и самый этот социализм шаткий, слабо держащийся на глиняных ножках утопизма. Рабоч и е — еще неопытные политики; их обманывают; вместо
желанной республики провозглашают мещанское королевство

банкиров. Проходит 18 лет; страна шагнула далеко в своем
развитии. И спять рабочие дерутся на баррикадах, но на
этот раз они требовательнее и настойчивее в своих требованиях. Республика провозглашена, но этого мало, рабочие
хотят социальной
республики. Отделаться простым обманом
нельзя — прибегают к сложному обману: буржуазия, победившая с помощью рабочих «общего врага», провоцирует своих
вчерашних союзников на открытую битву и расстреливает их.
И еще раз мы видим, как пролетариат Парижа берется за
оружие, чтобы отстоять политическую свободу от реакционной
«деревенщины». По какая перемена! Куда девалась вся пресловутая либеральная буржуазия! Борцом за свободу выступает парижский пролетариат, его поддерживает мелкая буржуазия, а весь либерализм ушел в лагерь реакции. Буржуазным революциям наступил конец. Пролетариат слишком вырос, чтобы буржуазия могла еще быть революционной. Таким
образом, сам стихийный процесс развития буржуазно-капиталистического общества все более и более отчуждает пролетариат от буржуазии, независимо от того, тяготеет ли над ними
общий гнет абсолютизма. В силу объективных материальных
условий классовая борьба между трудом и капиталом становится необходимостью, несмотря на то, что и труду, и капиталу приходится бороться с общим врагом. Поэтому, как
только буржуазия намеревается привести «в движение весь
пролетариат», классовый инстинкт пролетариата невольно
сказывается тем сильнее и резче, чем выше ступень развития
промышленности и пролетариата в тот момент, когда разражается борьба со «старым порядком». Это — стихийно-неизбежный процесс.
и
Сознательные, планомерные действия пролетариата — или,
по крайней мере, его организованной части — рабочей партии—
всецело опираются на эти стихийно-объективные предпосылки. 1 актика пролетариата стремится целесообразно использовать в его интересах те преимущества, которые дает рабочему классу более высокий уровень его развития. Борясь в
данную минуту «с врагами своих врагов», пролетариат ни на
одно мгновение не может упускать из виду, что завтра же ему
придется всей своей силой обрушиться на своего сегодняшнего союзника и что эта борьба бесконечно осложнится и

затруднится, если он теперь же, в период совместных выступлений с буржуазией, не обеспечит себе возможно лучших условий завтрашней борьбы. Еще на сравнительно ранней ступени
своего развития пролетариат не упускает случая воспользоваться «столкновениями внутри старого общества», чтобы
урвать себе некоторые улучшения условий жизни и труда, а
следовательно и условий борьбы. «Организация пролетариев
в к л а с с . . . вынуждает признание в форме законов отдельных
интересов рабочих, пользуясь для этого расколом среди буржуазии». Но чем более растет сплоченность и сознательность
рабочего класса, тем более выступает он в роли борца за свои
собственные интересы, не довольствуясь теми уступками, которые перепадают ему от борьбы между классами старого общества. Он начинает бороться за почву
для своей
будущей
б о р ь б ы . Эта задача всецело определяет его тактику.
Классическая формулировка задач пролетариата в буржуазной революции дана в применении к германским условиям
1 8 4 8 г. в заключительной главе «Коммунистического манифеста». «В Германии коммунистическая партия борется совместно с буржуазией—как только
(sobald) б у р ж у а з и я
выступает
революционно—против
абсолютной монархии, феодального
землевладения и мелкого мещанства. Н о она ни на м и н у т у
не перестает
в ы р а б а т ы в а т ь у рабочих
в о з м о ж н о ясное
сознание
в р а ж д е б н о й противоположности
между буржуазией и
пролетариатом,
чтобы немецкие рабочие тотчас же могли обратить,
как о р у ж и е против
б у р ж у а з и и , те общественные и политические
условия, которые должно принести с собой господство буржуазии, чтобы тотчас же после падения реакционных классов
в Германии началась борьба против самой буржуазии». Эта
формула заключает в себе три основных положения: 1) пролетариат может бороться совместно
с буржуазией лишь постольку, поскольку сама буржуазия выступает р е в о л ю ц и о н н о ;
2 ) несмотря на совместную борьбу, необходимо «вырабатывать у рабочих возможно ясное сознание враждебной противоположности» их интересов интересам буржуазии; 3) общественные и политические условия, которые принесет с собой
господство буржуазии, должны явиться опорным базисом для
борьбы против
самой
ж е б у р ж у а з и и . Эти три положения исчерпывают задачи пролетарской тактики в буржуазной революции. Благодаря замечательно удачной, чисто диалектической формулировке это положение «Манифеста», относящееся

к определенному историческому моменту, приобретает значение алгебраической формулы, решение которой зависит всецело от подстановки в нее тех или других числовых величин.
Один корень этого уравнения — «борется совместно с буржуазией» — получает положительное или отрицательное значение в зависимости от характера другого корня — «как только
буржуазия выступает революционно». Если бы последнее положение свелось к нулю или даже к отрицательной величине,
соответственно этому получил бы нулевое или отрицательное
значение и вопрос о «совместной» борьбе. В такой же функциональной зависимости от революционности буржуазии находятся и два других положения: о выяснении враждебной
противоположности и об использовании условий, созданных
господством буржуазии. Однако здесь характер зависимости
обратный: очевидно, чем более революционна буржуазия (а
следовательно, чем дружнее совместная борьба), тем меньше
объективно-исторических предпосылок для понимания «враждебности» и для подготовки условий будущей борьбы с самой
буржуазией, — и обратно.
Диалектическая формулировка благодаря своей общности содержит целый ряд возможностей, а потому открывает
широкое поле для отвлеченных построений. Однако реальные
корни нашей формулы лежат в конкретной исторической обстановке, а так как общее положение нам важно как ключ к
решению вопросов практической политики, то мы и попробуем
перейти к решению нашей алгебраической задачи.
Мы уже видели, что тем независимым переменным, которое определяет собою искомые величины в нашей формуле,
является революционность буржуазии. Подставляя ее как
конкретное историческое данное, мы получим решение задачи,
дающее нам для данного момента ответ на вопросы о «враждебной противоположности» и об условиях,
облегчающих
борьбу пролетариата. Революционность же буржуазии представляет исторический факт, определяемый уровнем развития
промышленности и соотношением общественных сил. Она
является и продуктом, и показателем борьбы интересов внутри
общества.
Как только буржуазия сознает себя как класс, она начинает стремиться к власти, к захвату в свои руки политического
господства. Это ей нужно не для того, чтобы наслаждаться
сознанием своего могущества, а для того, чтобы при помощи

грандиозного государственного аппарата перестроить все общественные отношения применительно к ее классовым потребностям,. Она реорганизует общество по своему принципу, она
превращает его в буржуазное общество. И в этом своем стремлении она борется со всем, что пытается воспрепятствовать
этой работе, затруднить буржуазное строительство. З а «свое»
общество она готова бороться и направо, и налево. С феодально-абсолютистским строем она борется именно постольку,
поскольку он мешает осуществлению ее целей; и чем больше он
мешает, чем большие препятствия он ставит, тем энергичнее,
упорнее и беспощаднее борется с ним буржуазия. С другой
стороны, если в ее строительство вторгается слева вмешательство пролетариата, если он пытается при самой постройке ослабить, испортить здание буржуазного порядка, чтобы тем легче
было потом свалить его, она с той же энергией, с тем же упорством, с той же беспощадностью будет бороться и с ним. Но
сила сопротивления феодализма и сила натиска пролетариата
не являются произвольными величинами. Они зависят всецело от уровня развития производительных сил. Если открытая борьба буржуазии со «старым порядком» вспыхивает в
момент, когда материальная основа феодализма еще довольно
крепка, когда капиталистическое хозяйство не успело еще
расшатать его устоев, тогда и сопротивление феодалов, и абсолютной монархии несравненно сильнее, и, следовательно, самая
борьба буржуазии и идущих с нею слоев общества упорпее и
решительнее. Но при этом уровне развития производительных сил буржуазия еще недостаточно дифференцирована, она
еще по пояс вязнет в бесформенной массе «народа», пролетариат еще малочислен и слаб и в сознании его только изредка
вспыхивают проблески самостоятельной работы мысли. Борьба
с феодализмом на этой стадии развития общества характеризуется, с одной стороны, резким разделением между аристократией и буржуазией, громадной разностью между потребностями буржуазии и ее реальным положением в обществе; с
другой — лишь слабыми признаками классовой борьбы в среде «народа», «третьего сословия», и почти полным отсутствием
сознания
этой борьбы. При таких условиях буржуазия способна на решительную революционную борьбу; все враги ее,
вся опасность — только справа, слева же — самая 'энергичная и дружная поддержка. Такое соотношение сил мы встречаем в английской и в Великой французской революции.

Здесь как раз самыми решительными поборниками буржуазного полновластия были революционные мелкобуржуазные
слои и примыкавшие к ним слои пролетариата и полупролетариата. А против него выступали сплоченные силы аристократии, призывавшей к себе на помощь реакционные державы
Европы.
К. Каутский, давший в своем предисловии к «Коммунистическому манифесту» * весьма ценный комментарий к некоторым положениям его, придает решающее значение тому
факту, что буржуазия Англии X V I I века и Франции конца
X V I I I века вынуждена была вести упорную борьбу с феодальной реакцией. «Силой, выдвигавшей в ходе английской и
французской революций все более на первый план пролетариат и полупролетарские элементы
мещанства, — говорит
он, — и помогавшей им брать на время в свои руки политическую власть, была война,
война на жизнь и смерть, которую вынуждена была вести революция и в которой она могла
удержаться лишь благодаря тому, что, со свойственной пролетариату решительностью, она не считалась ни с жизнью
своих приверженцев, ни с собственностью имущих. В Англии
это была долголетняя война парламента против дворянского
войска Карла I, во Франции это была тоже долголетняя
война против союза монархической Европы». Весьма характерно, что, несмотря на такое энергичное участие в борьбе
пролетарских и полупролетарских слоев, более умеренные элементы буржуазии не ушли в ряды монархической реакции, а
только временно отстранились,
стушевались.
Буржуазная
реакция действительно наступила, но уже после того, как
была уничтожена реакция феодальная. Она пришла учесть в
свою пользу плоды победы, но она не боялась победы демократии, ибо пропасть между нею и старым строем была
слишком велика, чтобы возможно было соглашение, а пролетариат был слишком несознателен, чтобы он мог урезать в
свою пользу победу буржуазии. И действительно, слабые проявления самостоятельных требований пролетариата погибли
от своей собственной преждевременности. . «Первые попытки
пролетариата, — говорит
«Манифест», — осуществить непосредственно свои собственные классовые интересы во время
* См. «Манифест Коммунистической партии», изд. «Знание», Спб.,
1 9 0 6 год.

всеобщего возбуждения, в период низвержения феодального
общества, разбились по необходимости о неразвитое состояние самого пролетариата, а также об отсутствие материальных условий его освобождения, так как эти условия являются лишь продуктом буржуазной эпохи».
Но если столкновение между феодальным и буржуазным
строем происходит позднее, при более высоком развитии производительных сил, — картина меняется. Развитие производительных сил буржуазного общества разрушает основы старого, феодального общества, ослабляя этим и политическую
силу его защитников. В то же время оно усиливает пролетариат, увеличивая его количество, способствуя прояснению его
классового сознания и политическому воспитанию. Силы феодалов падают — силы рабочих растут. И чем более развиваются производительные силы буржуазного общества," тем
более падают силы феодалов и тем более растут силы рабочих. Буржуазии, желающей укрепить и увековечить свой
экономический и политический уклад, приходится бороться
не только с феодализмом, препятствующим этой задаче, но
и с пролетариатом, стремящимся подкопать прочность этого
строя. Но вместе с тем и самый характер борьбы изменяется.
При сколько-нибудь развитом капиталистическом производстве феодальное хозяйство не может удержаться в своем чистом виде, оно само пропитывается товарно-денежными отношениями. С другой стороны, и буржуазия — промышленная
буржуазия — вполне
определенно
выделяется
из
массы
«третьего сословия» и сама, в силу своего экономического
могущества, занимает влиятельное положение в обществе. Это
сближает оба класса, делая различие между ними менее значительным и менее заметным. Появление же пролетариата,
все резче заявляющего о своих особых интересах, заставляет
быть настороже и феодалов, и буржуа, так как этот молодой
класс грозит гибелью им обоим. При таких условиях буржуазия не решается итти на открытую, последовательную борьбу
с феодализмом. При натиске пролетариата падающий феодализм и абсолютизм становится менее опасным, чем подрастающий рабочий класс. Вместе с тем вовлекать пролетариат
в борьбу — это значит «вооружать его и, в конце концов,
мириться с его влиянием» (Каутский). Но чем сильнее и развитее пролетариат, тем опаснее для буржуазии это влияние.
Это заставляет буржуазию быть умеренной, избегать прямой

борьбы, предпочитать сделки и соглашения со старым строем.
И чем энергичнее и самостоятельнее выступает пролетариат,
тем умереннее и лойяльнее становится буржуазия.
Такого
рода отношения сложились в Германии в 1 8 4 8 г. — вопреки
ожиданию авторов «Манифеста», которые надеялись, что эта
буржуазная революция разгорится в пожар пролетарской
революции. «На Германию коммунисты обращают свое главное внимание, — писали они в заключительной главе «Манифеста»,— потому, что Германия стоит накануне буржуазной революции, и потому, что она совершит этот переворот
при более прогрессивных
условиях
европейской
цивилизации
вообще
и при наличности
гораздо
более
развитою
пролетариата, чем Англия в X V I I и Франция в X V I I I веке, а следовательно немецкая буржуазная революция м о ж е т б ы т ь л и ш ь
непосредственным
прологом
пролетарской
революции».
Это ожидание, как известно, не исполнилось, и не исполнилось, — как метко указывает Каутский, — именно потому,
что переворот 1 8 4 8 г. совершался «при более прогрессивных
условиях европейской цивилизации, чем революция, начавшаяся в 1 6 4 0 и 1 7 8 9 годах». Прежде всего революция
1 8 4 8 г. не вызвала войн. Правительства в Париже, Вене,
Берлине были легко свергнуты, иностранные государства не
вмешивались. «Но если феодально-абсолютистские противники
революции 1 8 4 8 г. были гораздо слабее, чем в X V I I I и X V I I
столетиях, — продолжает
Каутский, — то пролетариат был
гораздо сильнее. В февральские дни в Париже он тотчас же
приобрел господствующее положение. Вместо борьбы на
жизнь и на смерть против монархии и дворянства, борьбы,
в которой волей-неволей приходилось призывать пролетариат,
вооружать его и, в конце концов, мириться с его влиянием,
на этот раз для буржуазии выдвинулась с самого начала потребность б о р ь б ы на ж и з н ь и на смерть
с самим
пролетариатом, борьбы, к которой она призывала только что ниспровергнутую государственную власть с ее армией, чтобы, в конце
концов, опять подпасть под ее иго».
I ерманская революция 1 8 4 8 г. выродилась в ублюдочную
форму благодаря тому, что немецкая буржуазия уже утратила свою революционность. Эта революция как раз характерна для промежуточной, переходной стадии развития капиталистического общества. Феодализм был настолько расшатан, что не мог выдержать первого же напора; буржуазия

оказалась настолько робка и нереволюционна, что после первых же уступок отказалась от борьбы и, разоружаясь справа,
начала вооружаться против своего союзника слева; пролетариат же был еще слишком слаб, чтобы подхватить брошенное буржуазией знамя и довести переворот до исторически
возможных пределов. «Революция 1 8 4 8 г. принесла разочарование, — пишет Каутский, — она р а с к р ы л а
современные
классовые
противоречия.
Экономическое развитие все более
углубляло их и оттесняло этим промышленную буржуазию
и ее приверженцев из лагеря
демократии
в лагерь
реакции».
Революционность буржуазии исчерпалась 18-м марта и тотчас же потом перешла в соглашательство; выражаясь языком
цифр, она колебалась около нуля. Это дает в нашей формуле
близкое к нулю решение по вопросу о «совместной» борьбе.
И действительно.
Никакие призывы берлинского пролетариата не в силах были прибавить революционного жара охладевшему Национальному собранию «соглашателей». Рабочие,
лишенные возможности, в силу своей слабости, сами встать
во главе революционного движения, тщетно предлагали буржуазии свою «поддержку», тщетно взывали к «совместной
борьбе». Революционность буржуазии пала до нуля, до нуля
же должна была пасть и возможность «совместной борьбы».
Эта нулевая величина революционности буржуазии дает вместе с тем в нашей формуле решение, обязующее особенно
энергично разъяснить рабочим «враждебную противоположность между буржуазией и пролетариатом» и «обратить, как
оружие против буржуазии, те общественные и политические
условия, которые должно принести с собою господство буржуазии».

Щ

Мы видели выше, что накануне 1 8 4 8 г. Маркс и Энгельс
верили в революционность буржуазии.
События доказали
противное. Этот опыт заставил их внести соответствующую
поправку, и тактику пролетариата по отношению к буржуазии
они определили в известном «Обращении» Центрального комитета к Союзу коммунистов, изданном в марте 1 8 5 0 года.
В то время ожидали нового подъема революции, и, по мнению Центрального комитета, в этой революции «рабочая партия должна выступить возможно организованной, возможно

более единодушной и возможно более самостоятельной, если
она не хочет снова, как в 1 8 4 8 г., быть эксплоатируемой буржуазией и тащиться у нее на буксире».
«Мы говорили вам, братья, уже в 1 8 4 8 г., — пишет
дальше Центральный комитет, — что немецкие либеральные
буржуа скоро достигнут господства и свою новую добытую
власть сейчас же обратят против рабочих. Вы видели, как это
исполнилось. В самом деле, кто, как не буржуа, которые после
мартовского движения 1 8 4 8 г. сейчас же захватили в свое
обладание
государственную
власть, воспользовались этой
властью для того, чтобы немедленно снова ввергнуть рабочих,
их товарищей и союзников по борьбе, в прежнее угнетенное
положение». После победы контрреволюции часть буржуазии, именно крупная — «либеральная» — буржуазия успокоилась. Новое движение, от которого в описываемое время ждали революционного взрыва, шло под эгидой мелкой буржуазии. «Роль, которую немецкие либеральные буржуа 1 8 4 8 г.
играли по отношению к народу,—продолжает «Обращен и е » , — эта предательская роль перейдет в предстоящую
революцию к демократической мелкой буржуазии, которая
теперь занимает то же самое положение в оппозиции, как либеральные буржуа — до 1 8 4 8 года. Эта демократическая партия для рабочих гораздо опаснее, чем прежняя либеральная».
Весьма характерен состав этой партии. «Обращение» отмечает в ней три элемента: 1) прогрессивную часть крупной
буржуазии (прежние берлинские «соглашатели» 1 8 4 8 г., призывавшие к неплатежу податей) ; 2 ) конституционно-демократическую мелкую буржуазию; 3 ) республиканскую мелкую
буржуазию. И здесь, по отношению* к этой буржуазно-демократической партии, авторы «Обращения» повторяют слова
«Манифеста», только еще более определенно: «Отношение революционной рабочей партии к мелкобуржуазной демократии
таково: она идет вместе
с нею против фракции, низвержение
которой является ее целью; она выступает против Нее во всем
чем она хотела
б ы укрепить себя самое».
«Обращение» допускает, что, при дальнейшем развитии революции, мелкобуржуазная демократия получит на мгновение преобладающее влияние в Германии. Ввиду этого оно ставит три вопроса, касающиеся отношения рабочей партии к этой демократии: «Какова будет позиция пролетариата по отношению
к ней: 1) В течение всего времени сохранения теперешних

отношений, когда мелкобуржуазные демократы также угнет е н ы ? — 2 ) В ближайшую революционную борьбу, которая
даст им перевес? — 3 ) После этой борьбы, во время господства над угнетенными классами и пролетариатом?»
Отвечая на эти вопросы, «Обращение» между прочим говорит: «В настоящее время, когда демократическая мелкая
буржуазия повсюду подавлена, она проповедует пролетариату
общее единение и примирение. . . Она стремится. . . завлечь
рабочих в партийную организацию.. ., в которой определенные требования пролетариата не должны выдвигаться ради
дорогого мира. Такое соединение было бы исключительно к
ее выгоде и ко вреду пролетариата. I Іролетариат потерял бы
все свое самостоятельное, добытое с таким трудом положение
и опять опустился бы до роли придатка официально-буржуазной демократии. Поэтому такой союз должен быть отвергнут самым решительным образом.. . В случае борьбы
с каким-нибудь общим противником, нет надобности в особом союзе. Как только придется непосредственно бороться
против такого противника, интересы обеих партий в данный
момент совпадут и, как было до сих пор, так и в будущем,
сам собою возникнет союз, рассчитанный лишь на определенный момент... В о время
б о р ь б ы и после борьбы рабочие
должны, наряду с требованиями буржуазных демократов,
выдвигать п р и всякой
в о з м о ж н о с т и и свои собственные требования. Они должны требовать гарантий для рабочих, как
только демократические граждане вознамерятся взять управление в свои руки. Они должны. . . вообще заботиться о том,
чтобы связать новых правителей всеми возможными уступками и обращениями — л у ч ш е е средство
скомпрометировать
их. .. Одним словом, с первого мгновения победы недоверие
должно быть направлено уже не на побежденную реакционную партию, а на прежнего союзника, на партию, которая
хочет одна эксплоатировать общую победу». Указывая далее
на то, что «ближайшим следствием низвержения существующих правительств будут выборы в Национальное собрание»,
«Обращение» намечает желательную тактику в избирательной
кампании.
Оно рекомендует повсюду выставлять самостоятельные рабочие кандидатуры. «Даже там, где нет никаких
шансов на проведение их, рабочие должны выставлять собственных кандидатов, чтобы сохранить свою самостоятельность, подсчитать свои силы, чтобы публично выставить свою

революционную позицию и партийную точку зрения. Они
не должны при этом дать подкупить себя никаким демократическим фразам, как, напр., что этим раскалывается демократическая партия, и реакции открывается возможность
победы. При всех этих фразах дело сводится, в конце концов, к тому, что пролетариат оказывается
обманутым.
Успехи, которых должна достигнуть пролетарская партия путем такого независимого выступления, бесконечно важнее,
чем тот вред, который могло бы причинить присутствие нескольких реакционеров в представительном учреждении».
Цитируя отрывок из названного «Обращения», Каутский
прибавляет:
«Вот, следовательно, та форма общей борьбы
буржуазии и пролетариата против абсолютизма и феодализма, которую Маркс и Энгельс имели в виду при составлении
«Коммунистического манифеста»».
Надежды Центрального
комитета Союза коммунистов
так же мало оправдались, как и более ранние надежды авторов
«Манифеста». Их общая формулировка была верна, но они
ошиблись в учете той конкретной действительности, которую
необходимо было подставить в эту формулу. Революционизм
буржуазии был исчерпан 18-м марта, революционизм мелкобуржуазной демократии выдохся в период «кампании в
пользу имперской конституции». Никакого нового революционного взрыва не наступило, буржуазная революция не
явилась прологом революции пролетарской.
Последующие
события — особенно
быстрый
рост
капитализма — могли
толкать буржуазию только вправо, в ряды «правительственных партий», окончательно снимая с очереди вопрос о
буржуазной»
революции.
«Экономическое
развитие,—
пишет Каутский,— все более углубляло их (классовые противоречия) и оттесняло этим промышленную буржуазию
и приверженцев из лагеря демократов в лагерь реакции».
Что же касается пролетариата, который начал расти —
особенно после 1 8 7 0 — 1 8 7 1 г г . , — не по дням, а по часам,
то он был слишком сознателен, чтобы итти под пули ради
«буржуазной» свободы и слишком еще слаб, чтобы начинать
открытую борьбу за свое политическое господство. Абсолютизм так и остался не свергнутым, и Германия по сей день
является страной самодержавно-конституционной,

IV

Теоретические положения «Манифеста» весьма интересно
приложить к русской действительности, вставив в известную
нам алгебраическую формулу отношения пролетариата к буржуазии конкретную величину. Наша буржуазная революция
так запоздала, она совершается при таком высоком уровне
развития производительных сил, особенно в промышленности,
что к ней приложимо еще в большей мере то, что было
сказано о Германии 1 8 4 8 года. У нас имеются налицо, несомненно, еще «более прогрессивные условия европейской цивилизации и гораздо более развитой пролетариат», чем в Германии 1 8 4 8 года. Сближение буржуа и феодалов настолько
сильно, что абсолютистское правительство уже в течение десятилетий поощряет крупную буржуазию, ставшую одной из
опор реорганизованного «старого порядка».
Наша буржуазия не знает своего 1 8 марта. Ее 18-е марта, э т о — 17-е октяб р я — уступки, без ее участия и старания вырванные у самодержавия рабочей массой. Но и этих ничтожных уступок
достаточно было, чтобы вполне удовлетворить нашу — выражаясь языком «Обращения» — «либеральную буржуазию».
«Демократическая партия», правда, и в России занималась
соглашательством, и здесь она призывала к неплатежу податей, но она с редкой откровенностью заявила себя нереволюционной, контрреволюционной партией. «Русская буржуазия, — говорит по этому поводу Каутский. — поскольку она
вообще либеральна и ведет самостоятельную классовую политику, ненавидит, несомненно, абсолютизм; но она ненавидит
еще более р е в о л ю ц и ю , и ненавидит она абсолютизм главным
образом потому, что в нем видит коренную причину
революц и и ; и поскольку она хочет политической свободы, то хочет
она ее главным образом потому, что в ней видит единственное
средство п о л о ж и т ь конец
революции»". Наша буржуазия
контрреволюционна.
Если мы теперь подставим эту о т р и ц а т е л ь н у ю величину
в формулу «Коммунистического манифеста», как это мы делали выше, мы получим о т р и ц а т е л ь н ы й ответ по вопросу о «совместной борьбе». Вместе с тем, тем большее значение при* К. Каутский. «Движущие силы и перспективы русской революции».
Москва, 1 9 0 7 г., изд. «Новая' эпоха».

обретает задача выяснения «враждебной противоположности
между буржуазией и пролетариатом», чтобы «русские рабочие тотчас же могли обратить, как оружие против буржуазии,
те общественные и политические условия, которые должно
принести с собой господство буржуазии». Там, где буржуазия отказывается от революционной борьбы,
спекулируя
лишь на сделку со «старым порядком», там «совместная борьба» должна была бы свестись лишь к поддержке пролетариатом ее лозунгов, т. е. к его идейному подчинению буржуазии.
Но если уровень капиталистического развития страны, с
одной стороны, лишает буржуазию революционности, он, с
другой стороны, создает громадную революционную силу в
лице сплоченного и сознательного пролетариата. Эта сила не
может быть пассивной в революции; она еще не в состоянии
совершить социальный переворот, требуемый ее классовыми
интересами, но в то же время она не находит в лице буржуазии элемента, способного итти с нею вместе на борьбу. Она
озирается за союзником и находит его в крестьянстве, интересы которого совпадают в настоящий 'момент в России с
ближайшими интересами пролетариата. Поэтому то, что называется русской буржуазной революцией, есть пролетарско-крестьянская борьба за последовательно-демократический
государственный порядок. Эта революция буржуазна, поскольку она не отменяет, а, напротив, укрепляет начала буржуазного общества (частную собственность, куплю-продажу, подчинение труда капиталу). Но она сулит такой государственный
порядок, который с первых же шагов парализует политическую монополию крупной буржуазии народовластием.
1 олько в этой форме революция может победить в России
И эта победа знаменовала бы завоевание таких благоприятных условий для будущей борьбы против буржуазно-капиталистического строя, каких не видала ни одна из европейских
революций.
Таким образом, мы видим, что, подставляя в формулу
«Манифеста» отрицательное значение революционности буржуазии, мы получим три «корня»:
1 ) Совместная борьба возможна только с теми слоями
буржуазии, которые действительно революционны, т. е. с
крестьянством; по отношению к либеральной буржуазии эта
формула дает отрицательную величину — борьбу
против
контрреволюционных выходок этой буржуазии.
В. В. Воровский, т. I
в

2 ) Необходимость выяснения «враждебной противоположности между буржуазией и пролетариатом», другими словами
необходимость самостоятельной и независимой организации и
тактики пролетариата становится особенно настоятельной.
3 ) Завоевание
такого
политического и общественного
строя, при котором господство буржуазии было бы стеснено
целым рядом учреждений, облегчающих пролетариату дальнейшую борьбу с буржуазией, становится жизненной задачей
рабочего класса.
«Не во власти рабочих, — говорит цитированное уже
«Обращение» к Союзу коммунистов, — помешать мелкобуржуазным демократам лишить пролетариат плодов победы, но
в их власти затруднить им господство над вооруженным пролетариатом, продиктовать им такие условия, чтобы господство буржуазных демократов с самого начала носило в себе
зерно гибели и их последующее вытеснение пролетариатом
из господствующего положения было бы значительно облегчено». На большее не может рассчитывать и русский пролетариат даже при самом благоприятном исходе революции;
но, если он стоит на точке зрения «Манифеста Коммунистической партии», он должен приложить все усилия, чтобы добиться такого
исхода!
«КОММУНИСТИЧЕСКИЙ
МАНИФЕСТ
И Е Г О С У Д Ь Б А В РОССИИ »
1
«Манифест имел свою историю», — писал Ф . Энгельс в
1 8 9 0 г., отмечая роль, значение и распространение «Коммунистического манифеста» в Западной Европе. Если бы ветеран социалдемократии дожил до наших дней, он мог бы прибавить: «и одну из самых замечательных, но и самых странных страничек вписала в эту историю Россия». И сердце старика радовалось бы, глядя, как сотни тысяч рук протягиваются за духовной пищей научного социализма; но оно вместе
с тем обливалось бы кровью при виде той спекуляции, жертвой которой стало идейное достояние отцов современной со
циалдемократии.
Е д в а ли найдется другая книга, которая так полно и ярко
отразила бы на себе все сложные перипетии развития социалистической мысли в России.

Философия пролетарского движения, плод долгого развития социалистической мысли и конкретной борьбы рабочего
класса — «Коммунистический манифест» не мог быть понят
и оценен обществом, покоившимся на полукрепостном крестьянском труде, обществом, едва поднимавшимся на борьбу
против абсолютизма во имя политических требований капиталистического строя. Задача «превращения пролетариата в
класс» была чужда России 6 0 — 70-х годов, когда настоящего
пролетариата почти еще не было, когда самобытный социализм строил свои теории на интересах мелкого производителя-крестьянина, а на малочисленных промышленных рабочих смотрел как на болезненное выделение прихварывающего
общества. Поэтому не удивительно, что первый русский перевод «Коммунистического манифеста», сделанный М. Бакуниным в 60-х годах, не оказал сколько-нибудь заметного
влияния на ход развития социалистической мысли в России.
Он был понят и принят как блестящий памфлет против общества эксплоататоров, как критика этого общества.
Его
творческое, созидающее значение программы пролетариата,
борющегося за социализм, осталось чуждым и непонятным.
Бакунинский перевод должен представлять бесспорный
исторнчеркий интерес. Я говорю «должен», потому что, к сожалению, не мог с ним ознакомиться. В настоящее время это
издание является библиографической редкостью, недоступнон, особенно в России, простым смертным.
Бакунин 60-х
годов — это крайне характерный представитель раннего полуанархического периода русского социализма. В его голове
«Манифест» не мог не отразиться в преломленном, субъективном виде, соответствующем всему пониманию общественных отношений и, в частности, социализма современной ему
передовой интеллигенцией. Г. В. Плеханов указывал в 80-х
годах, что в перевод Бакунина «закралось несколько неточностей, мешавших правильному пониманию мыслей автора». Вот эти именно «неточности» и представляют в настоящее время самую ценную часть бакунинского перевода.
К сожалению, повторяю, приходится пока отказаться от их
разбора.
Насколько непонятен и чужд был «Манифест» русской
интеллигенции рассматриваемого периода, видно уже по тому,
что долгие годы бакунинский перевод находился в продаже,
встречая лишь ограниченный спрос. И новый русский перевод
*

«Манифеста», появившийся в Женеве в 1 8 8 2 г., был вызван
не тем, что разошелся первый, а тем, что явилась потребность
в социалдемократическом переводе, свободном от «неточностей, мешающих правильному пониманию мыслей автора .
Этот новый перевод принадлежал перу Г. Плеханова *.
Он был снабжен специально написанным предисловием
Маркса и Энгельса.
Однако и этот перевод, при выходе в свет, не встретил
богатой почвы, которая всосала бы семена пролетарского учения и дала обильные плоды. Рабочее движение в России 80-х
годов еще только складывалось под спудом, в подполье, подобно скрытым подземным силам. Оно прорвалось однажды
с дикой мощью в знаменитой морозовской стачке, в 1 8 8 5 г.,
вылившись в примитивные формы стихийной вспышки. И после этого оно опять ушло в подполье накоплять силы для
будущего грандиозного выступления. В свою очередь и интеллигентская мысль этой эпохи находилась всецело еще в
плену народнического учения. Народничество, — но упадающее, разлагающееся народничество в теории, народовольчество, — но тоже упадающее, обескровленное народовольчество
в практике — вот пристанище передовой интеллигенции 80-х
годов. 1 олько к концу десятилетия начали появляться первые
социалдемократы, и только с началом девяностых годов число
их быстро увеличилось, придав социалдемократизму (точ
нее — марксизму, ибо это было первоначально теоретическое
интеллигентское движение) черты крупного общественного
явления.
«Коммунистический манифест» превратился из «курьеза»—
употребляя выражение Энгельса — в необходимое руководство. Правда, преобладающий интерес к теории и толстым
книгам, свойственный этой чисто интеллигентской эпохе в
развитии социализма в России, вытеснял в значительной мере
«Манифест» «Капиталом» и другими более пространными руководствами. Все-таки потребность в «Манифесте» ощущалась весьма заметно. В это время (начало 90-х годов) вышло
в Женеве второе издание плехановского перевода. Однако
невозможность переиздания его в России и трудность до* Этот перевод ошибочно приписывался, между прочим и Энгельсом, В. Засулич. Впоследствии Г. Плеханов разъяснил, что перевод принадлежит ему.

ставки из-за границы ( в то время «техника» стояла еще очень
низко) создавали необходимость довольно широко пользоваться немецким подлинником, а также переводить его заново
и пускать по рукам в рукописном виде. Между тем рабочее
движение в России начало развиваться все ускоряющимся
темпом, кружково-пропагандистский период сменялся более
или менее широкой агитацией в массах, старые приемы распространения рукописных или гектографированных брошюр
стали уже недостаточны. Спрос на печатную литературу сильно Возрос, требовалось планомерное и более широкое издательство, необходим был правильный транспорт. Наряду с
прежней Группой «Освобождение труда» начали появляться
новые социалдемократические организации, и одной из главнейших задач их было издание и распространение литературы. Спрос на «Коммунистический манифест» увеличился,
старое издание его приходило к концу. Но вот наступил
1 8 9 8 г. — 50-я годовщина выхода в свет «Манифеста» — и
организация «Социалдемократ» приурочила к этому событию
новое — третье — издание «Манифеста» в переводе Г. Плеханова. Это издание было снабжено большим историческим
предисловием Г. Плеханова. Это издание отразило на себе
всецело своеобразные потребности движения. «Манифест» не
был еще настольной книгой рабочего; он вообще был доступен
только более развитому, передовому рабочему. И по своему
сильному, сжатому языку, и по той громаде мыслей, которая
заключается в двух листах маленького формата, «Манифест»
требует напряженной работы ума, другими словами — требует известной интеллектуальной подготовки. В силу этого сн
по необходимости оставался главным образом интеллигентской книжкой в тот период, когда из громадной волнующейся
рабочей массы выделялась только горсть сознательных, читающих личностей. Этой неподготовленностью массового читателя следует объяснить самый характер издания. Оно был^
отпечатано на хорошей бумаге (цена 1 фр. 5 0 сант.) и на простой бумаге (иена I фр.), т. е. рассчитано на платежеспособную интеллигентскую публику
Правда, одновременно (или вскоре после) вышло маленькое издание (без предисловия Г. Плеханова), но и оно по
* Теперь тот же «Манифест» с предисловием
продаже 2 0 и даже 15 копеек.

Плеханова

стоит

в

большей части разошлось среди учащейся молодежи. Д л я
массового распространения не было еще ни рынка, ни подходящего издательского аппарата.
Вскоре после выхода в свет третьего издания «Манифеста» в переводе Г. Плеханова за границей был издан Г. Куклиным новый перевод, сделанный В. Поссе. Необходимость
заново перевести «Коммунистический манифест» мотивировалась г. Поссе тем, что в перевод Плеханова тоже «закралось
много неточностей, мешавших правильному пониманию мыслей
коммунистической партии». И перевод свой В. Поссе снабдил
целым обвинительным актом против Плеханова. В дальней
шем мы еще вернемся к этому документу.
Рост читателей рабочих и улучшенные способы транспорта, дающие возможность более правильно доставлять в
Россию заграничные издания, скоро исчерпывают имеющееся
партийное издание «Манифеста» и требуют его повторения.
Правда, существует уже дешевое издание в переводе В. Поссе,
но оно не носит партийного характера, а полемическое предисловие переводчика затрудняет распространение его партийными организациями. В целях удовлетворения назревшей
потребности женевское издательство «Вперед» выпускает в
1 9 0 5 г. в свет четвертое издание «Манифеста» в переводе
I . Плеханова, — один текст без предисловия авторов и переводчика. Однако и эта маленькая брошюра еще стоит 5 0
сантимов ( 1 8 копеек).
Весной 1 9 0 5 г. появилось это — последнее «нелегальное»—
издание, а летом начали уже выходить в России «дозволенные цензурой» издания. Нам удалось установить шесть таких изданий. Они распределяются по времени разрешения
цензурой в следующем порядке: 1) первое издание Е . М .
Алексеевой (время разрешения не удалось установить — повидимому, конец мая). 2 ) Второе издание Е . М. Алексеевой,
разрешенное одесской цензурой 15 июня 1 9 0 5 г., под заглавием «Буржуазия, пролетариат и коммунизм». Перевод анонимный, к изданию приложено известное уже нам историческое предисловие Г. Плеханова. 3 ) 3 0 июня, тоже в Одессе,
разрешается издание «Молота», в переводе Г. Таубмана, под
заглавием «Философия истории». 4 ) В Одессе же 2 3 июля
«Буревестнику» дозволяется к печатанию «Манифест» в переводе и с тем же историческим предисловием Г. Плеханова
под заглавием «О коммунизме». 5) У виленской цензуры

фирма «Рассвет» получает 3 августа разрешение на печатание
«Манифеста» под заглавием «Общественные классы и коммунизм», автор перевода не обозначен, редакция Чапинского.
6 ) Наконец, издательство «Колокол» выпускает в свет «Манифест» под названием «Капитализм и коммунизм», разрешенный в Ростове-на-Дону 4 сентября 1 9 0 5 г; перевод тоже
анонимный. Этим перечнем, насколько мне известно, исчерпывается список переводов «Коммунистического манифеста»,
вышедших с разрешения предварительной цензуры. Таким
образом, за несколько месяцев, предшествовавших 1 7 октября,
на книжный рынок было выброшено шесть изданий «Манифеста», во много раз превышающих по количеству экземпляров все то, что дало в этом отношении предыдущее сорокалетие. Нам неизвестно точно это число экземпляров, но о
нем можно судить косвенно по продажным ценам. Толстые
книжки, снабженные предисловием Г. Плеханова (превосходящим самый «Манифест» более, чем в 1 1 / 2 раза), были выпущены по 1 5 коп. (Алексеева) и по 2 0 коп. («Буревестник»),
Маленькие же издания (без предисловия Г.. Плеханова) продавались по 6 коп. («Рассвет»), 5 коп. («Молот»)и даже по
3 коп. («Колокол»), Если к этомѵ прибавить, что издательства делают продавцам скидку в 3 0 — 40 п /„, тогда ясно станет, что количество экземпляров, выпущенных этими пятью
фирмами, должно исчисляться сотнями тысяч.
Но на этом история издательства «Коммунистического манифеста» не остановилась.
Фактическое уничтожение цензуры, явившееся следствием
октябрьских событий, упростило и облегчило издательское
дело. Появился первый полный перевод «Манифеста» — перепечатка заграничного издания перевода г. Поссе («Библиотека рабочего», №, 1 ) . В издательстве «Новый мир» был еще
раз перепечатан плехановский перевод «Манифеста» —-один
раз с историческим предисловием переводчика, другой раз —
без него. Н а этом временно новые издания приостановились.
В октябре текущего года выпущен в свет товариществом
«Знание» «Манифест» в моем переводе. В самом конце 1 9 0 6 г.
появился в свет перевод Вл. Шаха, под редакцией П. Берлина,
в издании Г. Ф . Львовича. Наконец еще один перевод обещан
журналом «Популярно-научная библиотека».
Таким образом, за полтора года так называемой «свободы» «Коммунистический манифест» был издан не менее,

как в десяти изданиях и восьми различных переводах. Если
же сюда прибавить и предыдущий нелегальный период, то
число переводов будет девять, число изданий — шестнадцать.
Можно с уверенностью сказать, что ни одна страна не поглотила за все сорокалетие такого количества экземпляров «Коммунистического манифеста». Ни на одном языке, наверное,
«Манифест» не продавался и по такой низкой цене. Одно из
самых дешевых (если не самое дешевое) изданий немецкой
партии стоит все-таки 15 пфеннигов ( 7 копеек). Между тем
как в России, как мы видели, ходовая цена — 5 коп., а есть
даже издание за 3 копейки.
Но если Россия опередила другие страны дешевизной и
количеством экземпляров «Манифеста», она страшно отстала от них в деле организации и характера издательства.
Резкий антагонизм между пролетариатом и буржуазией на
Западе давно уже монополизировал всю социалдемократическую литературу в руках партийных издательств. Таким образом, и «Коммунистический манифест» издается во всех европей- л
ских странах партийными предприятиями; поскольку он выходит в переводе, этот перевод является партийным, утвержденным, признанным. Сама брошюра издается тогда, там и таким
образом, когда, где и каким образом это требуется интересами партии. И перевод, и издательство не служат целям
частной спекуляции, не являются орудием эксплоатации доверчивого читателя рыночными воротилами. К сожалению,
у нас дела обстоят как раз наоборот. Партийный характер,
гарантировавший доброкачественность перевода, носили только
заграничные издания. С тех пор, как «свобода» открыла громадный рынок, жадно поглощавший все печатное, целый рои
предпринимателей бросился на издательство социалдемократической литературы. Люди, торговавшие прежде веревками и
N копытной мазью, начали издавать Маркса и Энгельса, Бебеля
и Каутского, авторитетно заявляя, что они издают только
социалдемократическую, только партийную литературу. Они
двинули коммивояжеров к первоисточникам этой литературы,
разыскивая авторов и переводчиков заграничных, нелегальных изданий, рекомендуясь им «товарищами», обещая отчи
сления в партийную кассу и пр. и пр. И действительно, целый
ряд хороших переводов и оригинальных произведений попал
в руки спекулянтов, успевших сделать быстрый и выгодный
оборот. Одновременно с этим в России засели за работу

целые полчища переводчиков, сплошь да рядом неопытных
людей, которые чуть не в 2 4 часа изготовляли переводы
труднейших вещей, шедшие на рынок без тщательной редакции, нередко в самом возмутительном внешнем виде. Эта
издательская неурядица отразилась и на переводах «Коммунистического манифеста». Новые переводы, изданные во второй
половине 1 9 0 5 г., носят на себе все следы своего происхождения. Разобраться в этих переводах, отделить лучшие от худших, дать им сравнительную оценку — вот задача настоящей
статьи. Но мы не ограничимся только последними переводами,
а рассмотрим также и два предыдущих — переводы т. Плеханова и г. Поссе.
к
Перевод Плеханова подвергся, как мы указывали, резкой
критике со стороны г. Поссе. Этой критике посвящена часть
предисловия г. Поссе к его переводу. Правда, в последнем легальном издании («Библиотека рабочего») это предисловие
сокращено, из него выброшены некоторые частности и некоторые резкости. В заграничном издании г. Поссе обвинял
I Ілеханова в пристрастии к крупной буржуазии и в недооценке
революционности мелкой буржуазии. В новом издании он
воздерживается от подобной квалификации, приводя примеры
неправильностей в плехановском переводе лишь как доказательство того, что новый перевод вполне оправдывается недостатками старого.
Посмотрим же, какого рода «неточности» нашел г. Поссе
у Плеханова. В «Библиотеке рабочего» он приводит пять цитат. Вот главнейшие из них. « В конце первого отдела, —
пишет г. Псссе, — «Манифест» говорит, что буржуазия является «безвольным и неспособным к сопротивлению носителем прогресса крупной промышленности» (Der Fortschritt der
Industrie, dessen willenloser und widerstandloser Träger die Bourgeoisie i s t . . . ) Плеханов же, выпуская
столь
нелестные
для
б у р ж у а з и и эпитеты,
заявляет, что носителем прогресса промышленности «не может быть буржуазия»
К этой же категории «неточностей» относится и то, что
I Ілеханов заменил слова: «бессовестная свобода торговли» —
* Курсив здесь н в дальнейших цитатах мой. Кстати, нападая на Плеханова за извращение текста, г. Поссе сам его извращает. Слово willenlos
не всегда значит безвольный, оно имеет еще значение невольный.

словами: «чуждая идеальных соображений». Г-н Поссе умозаключает отсюда, что Плеханов неравнодушен к крупной буржуазии и старается как-нибудь загладить неприятное впечатление от грубости Маркса.
Другое дело — мелкая буржуазия. Е е Плеханов не любит
и старается отнять у ней и ту долю революционности, которую признает за нею «Коммунистический манифест». Вот что
говорит г. Поссе по поводу соответствующего места брошюры.
« В точном переводе оно гласит: «Если они (средние сословия)
революционны, то это ввиду предстоящего им перехода в
пролетариат; таким образом, они защищают не свои современные, но свои будущие интересы, таким образом они оставляют
свою собственную точку зрения, чтобы стать на точку зрения пролетариата»; в переводе Плеханова: «Если они имеют
революционное значение, то лишь постольку, поскольку им
предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не современные, но будущие свои интересы, поскольку
они покидают свою точку зрения и становятся на точку зрения пролетариата». Быть «революционным» и «иметь революционное значение»,— прибавляет г. Поссе,— не одно и
то же, а, главное, замена слов «ввиду» и «таким образом» словами «постольку, поскольку» совершенно изменяет смысл положения, выставленного «Манифестом».
Действительно, указанные места переведены неточно. Но
толковать их в том смысле, что Плеханов стремится обелить
крупную буржуазию и очернить мелкую, — более чем наивно.
У Плеханова есть, напр., и такая «неточность»: слово Hintere
переведено «спина» — может, и это г. Посое поставит в счет
подмены «нелестных для буржуазии ( в данном случае для
»феодалов) эпитетов?» Если всмотреться внимательно в приведенные г. Поссе цитаты, мы увидим, что, несмотря на
несомненную неточность, они верно передают основную мысль
подлинника. И это характерная черта плехановского перевода
вообще. З а исключением нескольких мест, переданных им безИ здесь оно употребляется как раз в этом смысле. Маркс никогда не
считал буржуазию безвольной, т. е. бесхарактерной, не способной па
борьбу. Напротив, и здесь он указывает лишь объективную необходимость быть носителем прогресса помимо воли и вдобавок быть не в силах противиться этой необходимости. А г. Поссе придает этому месту
смысл субъективный, смысл обвинения буржуазии в моральной дряблости. Это — извращение текста.

условно неверно, о которых мы будем говорить дальше, — а
к числу их места, цитированные г. Поссе, не относятся, —
перевод Плеханова в общем очень верно передает мысли «Манифеста». И это несмотря на сравнительно вольное обращение с подлинником, делающее перевод, вообще говоря, неточным. Для примера приведем, как образец перевода, отрывок,
могущий характеризовать самый тип перевода, степень его
вольности.
У

Плеханова

«Чудеса ее искусства существенно отличаются от египетских пирамид,
римских
водопроводов и готических
соборов, ее завоевания не
имеют ничего общего с переселениями народов и крестовыми походами».

В

подлиннике *

«Она создала совершенно
иного рода чудеса искусства,
чем
египетские пирамиды,
римские водопроводы и готические соборы; она совершила совсем иные походы,
чем переселение народов и
крестовые походы».

Форма подлинника совершенно изменена, предложение построено иначе, и, тем не менее, мысль передана совершенно
правильно, гораздо правильнее, чем в .буквальном, а потому
весьма неуклюжем, переводе г. Поссе, где «чудеса искусства»
превратились просто в «чудеса»: «Она сотворила чудеса
совсем иные, чем египетские пирамиды и т. п. . . . Она совершила походы совсем другие, чем переселения и пр.». . .
Отдавая должное правильности передачи мыслей «Манифеста» Плехановым, можно все же критически отнестись' к форме перевода. «Коммунистический манифест» представляет документ, нередко ведутся споры из-за правильности толкования
того или другого его положения, а потому перевод должен
быть точен и возможно близок к тексту. Мерило, принимаемое для обыкновенных переводов, здесь недостаточно. Тем не
менее не следует забывать, что перевод Плеханова сделан
еще в 1 8 8 2 г., что это был п е р в ы й социалдемократический
* Ссылаясь на подлинник, я буду цитировать его по своему переводу (изданному «Знанием»), в котором я старался сочетать документальную точность с литературной формой. Насколько удовлетворительно
исполнил я эту задачу — судить читателю. Кстати, в это издание закралась досадная описка: на стр. 50, строка 17 снизу напечатано: «чистого
разума» вместо «практического разума».

t
;
[
»

перевод, что в то время «Манифест» еще не имел такого
живого практического значения для русских марксистов, —напротив, представлял скорее теоретическое оружие борьбы' с
не-',марксистскими учениями. Эти обстоятельства объясняют
самый тип перевода, его, так сказать, недокументальный характер. Правда, они не оправдывают его восироизведения в
наши дни без соответствующих поправок.
Г-н Поссе правильно отметил, что в перевод Плеханова
закрались «неточности», но комичнее всего, что действительных неточностей он не заметил; мало того, он сам перенял у
' Плеханова ряд неточных выражений, перенеся их живьем в
свой перевод. Т е места, которые привел г. Поссе в своей критике как пример искажения подлинника, представляют сравнительно незначительные неточности, они свидетельствут только
о великом желании критика вывести на чистую воду козни
«главы российской социалдемократии», обидевшего мелких
буржуа и возвеличившего крупных. Существенных же недочетов перевода, имеющих более серьезное и более глубокое
значение, г. Поссе в своем рвении не заметил. М ы не будем
останавливаться на мелких, частных неточностях, вроде отмеченных г. Поссе—ими, надо отдать справедливость, кишит
перевод Плеханова — перечислять их здесь было бы бесполезно и скучно
М ы перейдем к неправильностям, имеющим
более принципиальное значение.
* Здесь укажем только несколько выражении, переведенных Плехановым неточно и — но какой-то странности — совершенно
так же переведенных г. Поссе. Н а стр. 15 немецкого подлинника (изд. 1 9 0 4 г.) говорится, что рабочие начинают "^ідіібопеп gegen die Bourgeois zu bilden», т. с. вступать в соглашения (союзы) против буржуа. 1'ілеханон
переводит это неправильно: «устраивать стачки >. Т о же самое встречаем
мы и у г. Поссе. П4а стр. 18 говорится, что коммунисты не образуют
особой партии «gegenüber den andern Arbeiterparteien». Плеханов неправильно переводит это — «противостоящей другим рабочим партиям», понимая слово gegenüber в его первоначальном смысле «противоположности». Между тем это слово значит «по отношению к. . . » . И тѵ же
неправильность повторяет Поссе. На сто. 2 4 Плеханов, а за ним и Поссе,
совершенно неверно переводят слово Urbarmachang der Ländereien — возделывание земель. Т а м же слова öffentliche Gewalt—публичная (государственная)
власть — переводятся
Плехановым
неточным
термином
«»«общественная власть», и Поссе повторяет эту же неточность.
Слово
[/verschmähen в конце брошюры, означающее отвергать, не считать нужJ ным, переводится обоими переводчиками буквально, но неправильно,
t словом «считают позорным». И таких «совпадений» грехов г. Поссе с
" грехами Г. Плеханова можно было бы отыскать еще не мало.

Эти неправильности можно свести к трем типам. Bo-пер- I
вых, в 1 8 8 2 г., когда т. Плеханов делал свой перевод, русская
терминология марксизма не была еще прочно установлена.
I ермины, выражения, которые в наше время настолько прочно
укоренились, что трудно сделать ошибку, в то время еще
только складывались, отвоевывали себе право гражданства у
расплывчивой терминологии народнического периода. Этим
объясняется частое употребление Плехановым выражений,
теперь совершенно не употребляющихся в данном сочетании
марксистами. Так, напр., вместо вполне установившегося термина «рабочий» в переводе Плеханова систематически употребляется расплывчатое выражение «работник».
Arbeiterklasse переводится как «рабочее сословие»,
а вместо «средние
сословия» («Mittelstände») встречаем «средние слои» и т. д.
Сюда же относится и указанная передача слова
вом «стачка». Стачка — особенно в первоначальном смысле, от
глагола «стакнуться» — является, конечно, одним из видов
соглашении, но понятие коалиции не покрывается билее-узким—
понятием стачки. Все эти неточности вполне объясняются
исторической обстановкой перевода, неразвитостью марксистской терминологии.
Неправильности второго типа заключаются в неверном /
переводе отдельных выражений, благодаря чему извращаются J
мысли подлинника. Сюда нужно отнести следующее место |
(стр. 22 немецкого подлинника):
У

Плеханова

В

подлиннике

<• Стремясь прежде всего за«Будучи вынужден сначала
воевать политическое господ- завоевать себе политическую
ство, организоваться в один власть, подняться до полонациональный класс, устрожения национального класса,
иться в пределах нации, пропревратить себя самого в
летариат еще остается национацию (буквально: констинальным».
туировать себя как нацию),
пролетариат и т. д.».
Не говоря о том, что выражение «устроиться в пределах
нации» вообще очень неопределенно, оно безусловно извращает смысл цитаты, отклоняя читателя от основной мысли
Маркса. Мысль эта следующая: завоевание власти пролетариатом должно совершиться прежде всего в национальных

s

рамках. «Пролетариат каждой страны должен, конечно, прежде
всего покончить с своей собственной буржуазией», — говорит
«Манифест». Низвергая господство буржуазии, пролетариат
сначала сам превращается в господствующий класс, чтобы
реорганизовать всю хозяйственную и общественную жизнь
страны применительно к своим потребностям; являясь господствующим классом, и притом господствующим большинством, пролетариат сам становится выразителем и представителем нации, национальных интересов. Он конституируется
как нация, прежде чем уничтожить обособленное существование наций. Эта мысль совершенно затеряна в переводе Плеханова. Речь идет вовсе не о том, что пролетариат «стремится. . . устроиться в пределах нации», а о том, что ход развития
вынуждает его отождествить себя с нацией длд того, чтобы
перестроить общество на началах, отрицающих нации.
Другой ошибкой того же порядка является неверный перевод слова Urbarmachung, который в данном контексте ведет
к грубому извращению мысли автором. Слово это встречается
в «Манифесте» два раза. Первый раз на стр. 13 подлинника:
перечисляя громадные производительные силы, созданные
буржуазией, «Манифест» упоминает и Urbarmachung ganzer
Welttheile — расчистку под пашню, превращение в пашню целых частей света. Плеханов переводит это место: «эксплоатация
целых частей света». Это неточно. Манифест указывает, что
капитал сделал возможной
эксплоатацию, в этом его прогрессивная роль; он создал новые производительные силы, превратив в пашню леса, болота, девственную почву, не подчинявшуюся усилиям мелкого производителя. Эксплоатация не
создает новых производительных сил, — она только пользуется уже существующими. Неточность перевода затемняет
мысль подлинника, но она в данном сочетании не создает еще
грубого противоречия. Такое противоречие встречаем мы в
другом месте, именно в перечне тех практических мероприятий, которые должен осуществить пролетариат, завоевавший
политическую власть. В пункте 7-м говорится: «Увеличение
числа национальных фабрик, орудий производства, расчистка
под пашню и улучшение качества земель по общему плану»
(Vermehrung der Nationalfabriken, Produktionsinstrumente, Urbarmachung und Verbesserung der Ländereien nach einem gemeinschaftlichen Plan). В переводе Плеханова слова Urbarmachung
и дальнейшие переведены: «возделывание и улучшение нолей

по общему плану». Перевод Плеханова придает этому месту
тот смысл, что пролетариат, по достижении политической
власти, должен приступить к обработке земель по общему
плану, т. е. к введению социалистического хозяйства в земледелии. Между тем ничего подобного в «Манифесте» нет.
Десяти пунктам практических мероприятий предпосланы следующие строки, выясняющие цель и значение этих мероприятий»:
«Первый
шаг рабочей революции — это возвышение пролетариата до положения господствующего
класса, завоевание
демократии.
«Пролетариат воспользуется своей политической властью,
чтобы постепенно вырвать у буржуазии
капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е.
пролетариата, организованного
как господствующий
класс, и
возможно скорее увеличить массу производительных
сил».
Это еще не социализм, это только первые шаги к социализму, предпринимаемые пролетариатом, достигшим диктатуры. И самый характер мероприятий всецело определяется
упомянутой задачей постепенного обобществления средств
производства и умножения суммы производительных сил.
Гак, напр., рекомендуется конфискация имущества, но только
у эмигрантов и бунтовщиков; увеличение числа национальных
фабрик, но не экспроприация всех фабрик. Так и в агрономической области «Манифест» имеет в виду те мелиоративные
мероприятия, которые способствуют «увеличению массы производительных сил». Этим «Манифест» пока ограничивается.
Об отмене частного хозяйства в промышленности или земледелии и замене его социалистическим хозяйством эти мероприятия не говорят ни слова. Поэтому, характеризуя их, «Манифест» говорит, что они «с экономической точки зрения кажутся недостаточными и несостоятельными, но. . . в ходе развития идут дальше поставленной им цели». Таким образом,
неверный перевод слова Urbarmachen, которое буквально
значит «делать способным рождать (хлеб)», приводит к извращению всего хода мысли данного места «Манифеста»;
мероприятие, долженствующее облегчить переход к социализму, принимается за самый социализм.
Наконец, неправильность третьего типа сводится, собственно говоря, к одной большой неправильности.
Весь «Манифест» проникнут своеобразным и весьма интересным учением

^

I

1

о превращении пролетариата в класс. Эта мысль красной
нитью проходит через все изложение: в первой главе — очерке
развития буржуазного
общества в социалистическое — эта
идея выступает как содержание объективного исторического
процесса; во второй главе, трактующей об отношении коммунистов к пролетариям, идеологов к классу, эта идея формулируется как задача коммунистов. Две стороны единого исторического процесса — стихийное развитие пролетариата и эволюция коммунистических идей — сходятся на этом положении: в ходе развития капиталистического общества разрозненная масса пролетариата организуется в класс, превращается в общественную группу, связанную единством материальных интересов, типичной психологии и политических задач .
Эта мысль «Коммунистического манифеста» совершенно
ускользнула от внимания т. Плеханова. Потому ли, что в то
время ( 1 8 8 2 г.) т. Плеханов еще не проникся тем специфическим диалектическим мышлением, которое так характерно для
авторов «Манифеста», или, быть может, благодаря отрывочной формулировке, сводящейся к разрозненным штрихам, эта
мысль ускользнула от внимания переводчика, — факт тот, что
т. Плеханов систематически извращает соответствующие места
«Манифеста», изгоняя из них глубокий социологический
смысл, сводя их к простому констатированию конкретных явлений. Этих мест не так уж много — их всего четыре — и они
формулированы так кратко, что мы приведем их полностью,
чтобы не быть голословными.
На стр. 1 6 «Коммунистический манифест», отмечая, каким
образом процесс развития промышленности и путей сообщения сближает и объединяет рабочих, говорит: «Эта организация пролетариев в класс и тем самым в политическую партию
(Organisation der Proletarier zur Klasse und damit zur politischen
Partei) ежеминутно опять разрушается конкуренцией между
самими рабочими». Плеханов останавливается перед выражением «организация в класс». Оно ему неясно, он хочет придать ему более понятный смысл и прибавляет слово «отдельный»: «эта организация пролетариев в отдельный класс, а
вместе с тем и в политическую партию». Мысль «Манифеста»
* См. об этой идее Маркса мою статью в «Правде» (май 1904 г.)
«Представляет ли интеллигенция общественный класс?» (см. т. II настоящего издания, стр. 3 — 20.
Ред.).

получает совершенно другое, гораздо менее глубокое толкование. Марксу и Энгельсу важно, что масса пролетариев вообще
только на известной ступени развития превращается в класс —
аморфная масса кристаллизуется, если позволительны аналогии; тут не то важно, что это, будет «отдельный» класс, ибо
само понятие класса предполагает «отдельность» — т. е. существование других классов и различие их интересов. Прибавляя словечко «отдельный», Плеханов, во-первых, совершает
плеоназм, — а во-вторых, придает данному месту тот смысл,
будто речь идет об отделении, ограничении пролетариев на
известной ступени развития от остальных слоев общества, а
не о превращении их из массы разрозненных пролетариев в
класс — пролетариат. Цитированное нами место, быть может,
еще не совсем ясно показывает различие между идеей «Манифеста» и идеей Плеханова; это различие станет яснее из
других цитат.
В главе «Пролетарии и коммунисты» авторы «Манифеста»
формулируют задачи коммунистов: «Организация
пролетариата в класс, низвержение буржуазии, завоевание политической власти пролетариатом». Первая из этих задач выражена в подлиннике даже более резко: «Bildung des Proletariats
zur Klasse» — развитие пролетариата в класс, превращение пролетариата в класс. Речь идет о задачах рабочих партий, и
«Манифест» ставит перЕой задачей внесение в пролетариат сознательности, в целях превращения его в класс. Выше мы видели, что стихийный процесс создает
объективные условия
создания класса — объединение и сплочение пролетариев на
почве борьбы с буржуа; теперь указываются и функции сознательных элементов — идеологов: внесение сознательности
в пролетариат, развитие его до уровня класса. Но в переводе
I Ілеханова все исчезает. «Ближайшая цель коммунистов, —
пишет он, — та же, что и у других рабочих партий: организация рабочего
класса и т. д.». Организация рабочего класса-и
превращение пролетариев в класс — это две совершенно различные вещи. «Манифест» имеет в виду социальную роль идеологов по отношению к классу, Плеханов сводит вопрос к политической задаче организации рабочего класса. Идея «Манифеста» мельчает.
И эта подмена глубокого внутреннего процесса превращения
пролетариев в класс внешней организационной деятельностью
проводится Плехановым с поразительной последовательностью,
П. В. Воронений, т. I
7

чтобы не сказать — с упорством. В конце той же главы
«Манифест», резюмируя задачи пролетариата в его развитии от зачаточного состояния
до диктатуры,
говорит:
' «Когда пролетариат в борьбе против буржуазии по необходимости объединяется в класс и т. д. . . ». И здесь опять мы
встречаем у Плеханова то же отрицание диалектики: «Про' летариат, — пишет он, — в борьбе сЕоей против буржуазии
I объединяется как класс». . . Гам — объединение пролетариев,
делающее из них класс; здесь — объединение
пролетариев
внутри уже сложившегося класса. И еще раз встречаем мы ту
же ошибку в главе о «Критико-утопическом
социализме и
коммунизме». «Место постепенно складывающейся организации пролетариата в класс, — говорит « М а н и ф е с т » , — (должна занять) изобретенная ими самими организация общества». Плеханов переводит: «Место постепенно подвигающейся вперед классовой
огранизаиии
пролетириата». . . Но классовая организация пролетариата, это — пролетарская партия,
политический союз, представляющий интересы пролетариата
как класса, стремящийся к завоеванию его диктатуры. Классовая организация, следовательно, предполагает уже наличность сложившегося класса. «Манифест» же говорит о процессе
образования класса, создающем основу и для образования
партии. Подмена одной идеи другою означает лишь Verflachung
мыслей «Манифеста».
Итак, в переводе Гілеханоза действительно имеются «неточности, мешающие правильному пониманию мыслей автора». но эти неточности вовсе не там находятся, где их искал
г. Поссе. Строгий критик повылавливал из перевода всех букашек, мошек, таракашек, а слона — глубоких, серьезных, теоретических промахов — он не приметил.
ill
Мы остановились подробнее на переводе т. Плеханова по
двум причинам. Во-первых, это самый распространенный перевод и притом считающийся, благодаря авторитету т. Плеханова, самым авторитетным. Во-вторых, ошибки переводчика такого свойства, что дают возможность затронуть некоторые из
интереснейших вопросов теории. И разбор этого перевода показал нам его существеннейшие недостатки; в смысле точности передачи подлинника, а также в смысле правильности

передачи некоторых мест его, перевод Плеханова оставляет
желать многого. Правда, зато он обладает хорошей литературной формой; в смысле литературности это бесспорно лучший перевод.
Прямым антиподом его является перевод г. Поссе. Автор
задался целью дать возможно точный, даже буквальный, перевод «Коммунистического манифеста». Он совершенно отстранил соображения литературности, и перевод действительно местами кажется каким-то чудовищным. Стремление возможно близко держаться буквы подлинника приводит иногда
к самому плачевному результату — к безграмотному набору
слов. Если в перевод Плеханова «закралось много неточностей, мешавших правильному пониманию мыслей коммунистической партии», то в переводе г. Поссе есть места, мешающие,
по своей неуклюжести, вообще какому бы то ни было пониманию мыслей «Манифеста». Как на пример переводного стиля
г. Поссе приведем <следующее место:
Подлинник
«Sie bereitete so
die
Genugthuung
vor
Schmählieder
auf ihren ^icucn
Herrscher
singen
und mehr oder minder unheilschwangere Prophezeiungen ihm ins Ohr
raunen zu dürfen».

Перевод

Перевод
«Она
подготовила себе таким
образом то удовлетворение,
что
могла осыпать насмешками своего
нового властителя
'и шептать ему на
ухо "пророчества,
грозящие большими или меньшими
бедствиями».

г.

Поссе

«Она таким обра- \
зом
подготовила
себе удовлетворе-""1
кие
иметь
смелость
распевать
оскорбительные
песни на с в о е і т ѵ ^
нового владыку и
нашептывать ему
на ухо пророчества, чреватые бо- ѵ
лее или менее тяжелыми злополучиями».
,

\

Перевод у Поссе дословный, но извольте выговорить одним духом это «удовлетворение иметь смелость расгцвать!»
А приведенный едгрйвок весьма характгошТ4, ^ля перевода
г. Поссе и в смысле его буквальной Л с ш ^ т и , и в смысле
тяжеловесности стиля. Но, как мы уже указывали, эта погоня
за буквальной точностью не ограничивается
неуклюжестью
языка, а приводит нередко к затмению смысла. Как

M '

позволите, напр., понять такое место: «Собственность, при ее
современной форме, движется в противоположности капитала и
наемного труда». Это буквальный перевод с немецкого, а немецкий оригинал хочет сказать, что собственность в ее современной форме движется, вращается в рамках противоположности между трудом и капиталом, что она ограничена этими
рамками, не может из них выйти. Т о же затемнение мыслей
подлинника встречаем мы и в том месте, где «Манифест» отмечает общественный характер капитала. Указав, что капитал
является продуктом труда всего общества и может быть приведен в движение только этим коллективным трудом, «Манифест» говорит: «Итак, капитал — общественная, а не личная
сила. Следовательно, если капитал будет превращен в общую,
всем членам общества принадлежащую собественность, то при
этом не произойдет превращения личной собственности в общественную». Смысл этого предложения тот, что прежде чем
орудия производства станут собственностью социалистического общества, они, еще в качестве частного капитала, приобретают свойства общественной силы. Таким образом, обобществление капитала сводится лишь к изменению общественного
характера собственности, к превращению ее из орудия классового господства в средство освобождения общества и личности. А г. Поссе, переводя и здесь не смысл, a (^кву, пишет:
«Капитал, таким образом, не личная сила, он сила общественная. Если, таким образом, капитал превращается в общественную, всем членам общества принадлежащую собственность, то здесь нет превращения личной собственности в
общественную». Получается такой смысл, будто капитал, уже
в силу того, что он общественный продукт и приводится в
движение обществом, представляет и общественную собственность. Между тем речь идет о том изменении, которое произойдет, когда капитал будет превращен
в общественную собственность — т. е. будет экспроприирован. В связи с этим
местом стоит другое, которое в «Манифесте» гласит: «С того
мгновенья, когда труд не сможет более быть превращен в капитал^ деньги, земельную
ренту, короче гюворя — в общественную силу,. ^югущую быть монополизированной, т. е. с
того мгновенья, ^ с д м личная собственность не сможет более
превращаться в буржуазную, — с этого мгновенья, заявляете
вы, личность уничтожена». Г-н Поссе переводит это место следующим образом: «С того момента, как работа ( ? ) не может

более превращаться в капитал, деньги, поземельную ренту. . . ,
когда личная собственность не может более
перевернуться
(umschlagen) в буржуазию, с этого момента вы заявляете•„
будто личность уничтожена». Различие совершенно ясно: в
«Манифесте» говорится, что буржуазия уже теперь, в борьбе
с коммунизмом, кричит, что, когда личная собственность утратит возможность превращаться в буржузную, а вместо этого
будет превращаться в социалистическую, личность погибнет.
У г. Поссе эта мысль «перевернулась», и получилось такое /
толкование, будто буржуазия начинает вопить об уничтожении личности после того, как личная собственность утратила
указанное свойство. Если сопоставить два разобранных нами/
только что места, то получается своеобразное толкование од-*
ной из идей «Манифеста». Превращение капитала в общественную собственность, а вместе с тем и воображаемое уничтожение личности, по поводу которого плачет буржуазия, не
приурочиваются к моменту переворота, свержения господства
буржуазии и установления диктатуры пролетариата, как это
имеет в виду «Манифест», а изображаются как один из моментов нормального, эволюционного развития капиталистического общества. Получается как бы иллюстрация к учению о
постепенном врастании буржуазного общества в социалистическое — учению, совершенно чуждому «Коммунистическому
манифесту».
Погоня г. Поссе за буквальной точностью соединяется нередко с недостаточной внимательностью, и тогда получается
просто бессмыслица.
«Буржузия, — говорится
в
переводе
г.
Поссе,— создала более громадные, более колосальные
производительные силы». Читатель в недоумении, в чем же
тѵТ разйица—громадные и колоссальные; все различие только
в том, что одно слово русское, а другое иностранное. Суть в
том, что «Манифест» говорит о «более мнаірчисленных и болес могущественных производительных cHxax»Tmassenhahere
nnd kolossalere—буквально: «более массовые и колоссальііьіе»). 1 очно так же там, где «Манифест» говорит, что положения коммунистов основываются не на «идеях, нзобретениых или открытых (erfunden _oder^jentdeckt) ^юпелителями
мирд^у—^ г Пог.г^—сояттрй т с я об «идеях, выдуманных, или изобретсішых. . Выдуманные и изобретенные, это — ненужное
ПО^тбрёнжГодного и того же понятия; изобретенные и открытые, это — два пути образования идей. Не обходится и без

курьезов. Т а к слова «profane französische Litteratur» (светская
французская
литера-Рура) г. Ііоссе переводит: «литература
французских профанов»^ Это тем нелепее, что в нача~л?Тлавьі
товпршенно ясно говорится о_«социадистической и коммунистической литературе Франции», а «светской» называет ее
«Манифест» потому, что проводит параллель с духовной литературой — жизнеописаниями католяческих святых. Откуда
тут взялись профаны и что это за профаны — остается тайной г. Поссе. Совсем уже пикантно вышло у г. Поссе то место,
где говорится о разложении буржуазной семьи. «Наши буржуа, — говорит «Манифест», — находят величайшее удовольствие в том, чтобы соблазнять жен друг у друга». Г-н Поссе
переводит: «Наши буржуа находят главное удовольствие в
том, чтобы попеременно соблазнять своих законных жен». Не
говоря уже о том, что довольно трудно соблазнить свою жену,
да еще «законную», интересно знать, что значит «пбпеременно». По очереди, что ли? В оригинале стоит wechselseitig —
взаимно, т. е. друг у друга; но г. Поссе думает: wechseln —
менять, значит — попеременно»".
Мы, конечно, не исчерпали всех ошибок и промахов рассматриваемого перевода. Но и не в этом суть. Нам важно
было показать на примерах, что цель, которой задался г. Поссе, не достигнута, Он имел в виду дать документально точный
перевод «Коммунистического манифеста». Но в погоне за
буквальной точностью перевода он перешел ту грань, за которой кончается перевод мыслей и начинается перевод слов.
К тому же и перевод слов у него нередко сводится чуть не к
переводу слогов, да и тот подчас делается прямо неверно.
С другой стороны, он тоже не избежал своеобразного извращения мыслей «Манифеста», не говооя уже о том, что многие
ошибки плехановского перевода (Koalition — стачка; Urbarmachung— возделывание, öffentlich — общественный и т. п.),
* Такого рода курьезы, являющиеся следствием буквального персвода отдельных слов, встречаются довольно часто.
Гак, слово gleichmassig — в равной мере — г. Поссе переводит «разномерно», и получается
такая нелепость: «рабочие... равномерно
подвержены...
колебаниям
рынка». Der eintönigste Handgriff — самое однообразное (монотонное)
движение руки — переводится «самое однотонное движение». Durch den
gewaltsamen Sturz der Bourgeoisie — путем насильственного низвержения
буржуазии — переведено; «могуче низвергнув буржуазию». И таких
примеров множество.

целиком перешли и в перевод г. Поссе. Полное игнорирование
литературной формы мы уже'отмечали.
Из шести переводов, отмеченных нами Б начале статьи,
только два указанных— переводы Плеханова и Поссе — заслуживают серьезного внимания. Несмотря на все их ошибки
и недочеты, в них видно знание предмета, видны понимание
и старательная работа; у Плеханова, пожалуй, больше понимания, у Поссе — старательности. Вместе с тем, это бесспорно
оригинальная работа. Конечно, г. Поссе не мог не пользоваться переводом Плеханова и некоторые 'места переведены
им в плехановском духе. Но не в этом дело; для оригинальности важно самостоятельно
продумать
переводимую
вещь, и эта самостоятельность понимания весьма рельефно
сказывается на особо трудных местах. Перевод «Коммунистического манифеста» — не малая работа. Масса глубочайших
идей, вложенных в эту маленькую брошюрку, сжатая, строго
логическая форма изложения, наконец своеобразный, сильный и образный язык — характерный язык Маркса 40-х годов — все требует большой вдумчивости и усидчивости от
переводчика. Идеальным переводом был бы тот, который соединял бы с документальной точностью острый и сильный
язык подлинника. Два рассмотренных нами перевода не достигают этого совершенства. Не достигает его и перевод, изданный г. Львовичем. Еще дальше отстоят от него остальные
из перечисленных переводов: именно переводы, вышедшие в
издании Алексеевой, «Молота», «Рассвета» и «Колокола».
Эти последние издания «Манифеста»—особенно три последних — и по характеру
переводов, и по внешнему виду
относятся к изданиям «средней руки». Среди них сравнительно выделяется по тщательности и самостоятельности перевод,
изданный Е . М. Алексеевой
но и он остается посредственным. Правда, полноте и точности этих переводов сильно
мешали цензурные условия — они все вышли еще с предварительной цензурой. Так, напр., ни один из них не носит подлинного названия «Манифест коммунистической партии». Все
они изданы также без вступительной странички, введения,
начинающейся словами: «Призрак бродит по Европе. . .». Наконец, все они — или почти все—страдают теми или другими
* Такой же отзыв можно было бы дать и о переводе г. Таубмана,
если бы его не испортил издатель. Об этом ниже,

пропусками. Однако, сличив эти переводы, — а зсе оии
выходили при одинаково скверных условиях, — мы
увидим,
что их внешние недостатки в значительной мере происходят
также от небрежности переводчиков или издателей. И здесь
издание Алексеевой стоит выше других. В нем выпущено несколько предложений в самом конце «Манифеста» и введение
(«Призрак б р о д и т . . . » ) . Сокращению и переделке подверглось также третье предисловие авторов. Из него выброшена
вся часть, касающаяся России (предисловие к русскому изданию 1 8 8 2 г . ) , и кроме того сделаны «поправки», назначение
которых не совсем понятно. Самое название «Манифеста» из
этого перевода вытравлено, фамилии В. Засулич и Г. Плеханова обозначены только инициалами, хотя в то же время Плеханов полностью проставлен на обложке; слово социализм
заменено словом коллективизм, хотя дальше, в тексте, социализм упоминается неоднократно; выброшены и заключительные слова этого предисловия. Эти купюры тем страннее, что и
самьій текст «Манифеста» напечатан почти без изменений —
только слово революционный заменено словом прогрессивный.
1 Іолучается впечатление, будто это предисловие взято из какого-то другого, еще более «легального» издания. Гем не
менее данный перевод «Манифеста» самый полный и самый
тщательный из четырех указанных.
Х у ж е обстоит дело с переводом г.' Таубмана в издании
«Молота». Он издан вообще без всяких предисловий и без
введения. Заключительные слова тоже выброшены. Это, конечно, может быть объяснено желанием дать дешевое агитационное издание, а также цензурными соображении». Но
дальше идут уже пробелы, которые всецело должны быть
отнесены на счет неряшливости издания. Т а к , в конце II главы
выпущен целый абзац; на стр. 2 9 подстрочное примечание
попало в текст и притом в текст не той главы, к которой относится; на последней же странице прямо какой-то хаос. Глава
III неожиданно прерывается перед абзацем, начинающимся
словами:
«Значение критико-утопическоГо социализма. . .».
Т у т же вплотную, без всяких указаний, следует глава I V и
притом сразу с третьего абзаца. После слов «коммунисты
поддерживают повсюду Есякое революционное движение«
вдруг ставится точка, а продолжение этого предложения попадает в следующий абзац уже совершенно ни к селу, ни к
городу. После предложения: «Наконец, коммунисты сгре-

мятся повсюду к соединению и соглашению между демократическими партиями всех стран», в котором «демократические партии» заменяются почему-то «рабочими партиями»,
«Манифест» заканчивается. Чем объясняется подобное, более
чем странное обращение с историческим документом, понять
трудно. Может быть, с коммерческой точки зрения и выгоднее выбросить несколько гранок, чтобы уместить брошюру
на 3 2 страницах, но выпускать «Манифест» в подобном виде
на рынок — значит давать публике заведомо негодный товар.
Перевод, изданный «Рассветом»
под редакцией Чапинского, представляет еще одну ступень упрощения. Кроме предисловий. введения и заключительных слов, здесь выброшены
между прочим и все примечания. К чему, мол, лишние слова?
Насчет терминологии редакция г. Чапинского хромает. На
обложке написано: «Общественные классы и коммунизм». Во
II главе слово коммунизм заменяется словом коллективизм; в
III опять воскресает коммунизм. Повидимому, брошюру редактировало, по крайней мере, три гг. Чапинских.
Буквально то же самое нужно сказать и об анонимном переводе, изданном «Колоколом». Он тоже освободился ог всяких предисловий и примечаний и тоже не знает, что выбрать:
коммунизм или коллективизм.
Таким образом, издательская и редакционная внешность
этих четырех переводов, особенно трех последних, представляет очень печальную картину. Посмотрим же, какова внутренняя ценность самих переводов.
IV
Мы уже упоминали, что все эти переводы более или менее средней руки. Но из них мы должны выделить, как самостоятельные, перевод в издании Алексеевой и перевод
г. Таубмана.
Перевод, изданный Алексеевой (для краткости будем называть его переводом Алексеевой), передает мысли подлинника довольно свободно,
не придерживаясь близко текста,
совершенно не отражая своеобразного языка оригинала. В самых трудных местах он по большей части следует переводу
Плеханова. Но это не мешает ему вносить в свой перевод и
совершенно самостоятельные ошибки.
Приведем
несколько
образцов, характеризующих самый тип перевода.

Перевод

Алексеевой

«Старый способ производства не мог уже удовлетворять потребностям, которые
с открытием новых рынков
стали возрастать. Ремесло,
опутанное феодальными привилегиями,
уступило
свое
место мануфактуре. Мелкая
промышленная буржуазия вытеснила цеховых мастеров.
Разделение труда между отдельными цехами исчезло и
заменилось разделением труда внутри мастерской».

Подлинник
«Существовавший до тех
пор в промышленности феодальный или цеховой способ
производства был не в силах
удовлетворить потребности,
растущие вместе с новыми
рынками. Его место заняла
мануфактура. Цеховые мастера были вытеснены промышленным средним сословием; разделение труда между различными корпорациями исчезло перед разделением труда внутри одной
мастерской».

Этот вольный перевод местами переходит в простое переложение своими словами мыслей « Мани феста». Например:
Пере.аод

Алексеевой

« Французский
оригинал
служил у них надстройкой
на фундаменте их собственных философских бессмыслии».

t

Подлинник

«Они вписали свой философский вздор под французский оригинал».

Эти примеры показывают общий тип перевода. Из них
ясно, что напрасно искали бы мы в нем документальной точности, а тем более языка и настроения оригинала. Подобный
перевод годится для популяризации идей «Манифеста», но он
совершенно не пригоден для основательного изучения их. Не
подлежит сомнению, что перевод сделан вполне самостоятельно — нередко даже к сожалению самостоятельно, так как в
ущерб верности. Однако некоторые трудные места взяты у
Плеханова или переведены по Плеханову. Сюда относится,
прежде всего, та характеристика
революционности
мелкой
буржуазии (соедних сословий), из-за которой ополчился на
Плеханова г. Поссе. Читатель помнит еще, в чем заключалась
неправильность перевода Плеханова. Повторить ту же ію
правильность, не имея перед гладами этого перевода, невоэ-

можно. А между тем в переводе Алексеевой он повторен полностью, несмотря на изменения отдельных выражений.
Перевод
Алексеевой
«Если
их
деятельность
иногда получает
прогрессивное* значение,
то лишь постольку, поскольку им угрожает переход в ряды пролетариата, т. е. поскольку
они
защищают свои будущие интересы, а не настоящие, поскольку они оставляют свою
собственную точку зрения и
становятся на точку зрения
пролетариата».

Перевод
Плеханова
«Если они имеют революционное значение,
то лишь
постольку,
поскольку
им
предстоит переход в ряды
пролетариата, поскольку они
защищают не современные,
но будущие свои интересы,
поскольку они покидают свою
точку зрения и становятся на
точку зрения пролетариата »*.

Х о т я здесь изменено очень много отдельных выражений,
но конструкция перевода целиком плехановская. Следует заметить, что в подлиннике предложение построено иначе (см.
выше критику г. Поссе).
Другое
затруднительное
место,
представляющее особенные стилистические трудности, следующее: «Die Proletarier haben nichts von dem Ihrigen zu sichern, sie
haben alle bisherigen Privatsicherlieiten und Privatversicherungen zu
zerstören».
Перевести это место такой же сильной и сжатой фразой
крайне трудно. Оно значит: «У пролетариев нет своей собственности для обеспечения, они должны разрушить всякую
существовавшую до сих пор частную обеспеченность и все
прежние способы частного обеспечения». Bor как переведено
это место:
Перевод
Алексеевой
Пролетариям нечего упрочивать; они должны, напротив, разрушить все упрочившиеся способы частного обогащения и частного обеспечения ».

Перевод
Плеханова
«Пролетариям нечего упрочивать; они должны, напротив, разрушить все упрочившиеся способы частного обогащения и частного обеспечения».

* Читай: революционное. Слово
«прогрессивное» поставлено в утешение цензора.

* Подчеркнуты места, отмеченные г, Поссе у Плеханова как неправильные.

Случайное совпадение переводов такого трудного места,
конечно, немыслимо.
М ы не будем останавливаться на отдельных неточностях
и неправильностях этого перевода; пришлось бы писать об
этом целую брошюру е .
Д а это и не нужно. Местами отдельные выражения, которые Плехановым переведены неточно, встречаются здесь в
лучшей передаче. Так, напр., слово Urbarmachung в первом
случае переводится «вовлечение в обработку» целых частей
света. Это еще не совсем точно, но гораздо вернее, чем
«эксплоатация». Но зато в другом случае этот термин переводится вслед за Плехановым словом «обработка», и это
доказывает, что переводчик не вдумался в идею «мероприятий» победившего пролетариата. Т о же самое происходит и с
пресловутой «организацией пролетариата в класс». Один раз
соответствующее место переведено верно, но зато во втором
случае фигурирует уже «организация пролетариев в
классовую
п а р т и ю » , т. е. ясно, что переводчик не усвоил этой идеи, а
поскольку переводил верно, делал это случайно, исключительно благодаря тому, что строго придерживался в данном
месте оригинала. Если переводчик местами переводил неправильно или слишком вольно, то в одном он неповинен — он
не присочинил ничего к подлиннику. Но в конце он все же
не удержался и от этого греха. В последнем абзаце он выбросил ради цензуры следующее место: «Они (коммунисты)
открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь
путем насильственного низвержения всего существующего
общественного строя. Пусть господствующие классы дрожат
перед коммунистической революцией». Но когда он вычеркнул эти строки, ему стало жалко. И, ничто же сумняшеся,
ом присочинил вместо них: «Они обращаются с своим призывом к пролетариату»... Получилась холщевая заплата на
бархатном кафтане. Это уже от лукавого.
Перевод г. Таубмана, изданный «Молотом», в общем
подходит по типу к переводу Алексеевой. Если отвлечься от
операции, проделанной издателем над концом перевода, —
* Отмечу только один стилистический цветок: «немецкие социалисты нарядили пару своих вечных истин».
Пора бы переводчикам
усвоить себе, что по-русски пара означает роено два, а не несколько, как
на немецком или польском языке. Можно говорить поэтому о паре лошадей, о паре сапог, но не о парс истин».

Переводчик, вероятно, в этом мало повинен, — то придется
признать самый перевод не ниже среднего. Взятый в целом,
он, пожалуй, даже точнее алексеевского, но с отдельными,
более трудными местами он справляется хуже. Вот для примера отрывок, характеризующий степень точности и литературности перевода:
Перевод
7
аубмана
Современное буржуазное
общество с его буржуазной
формой производства и международных отношений, с его
буржуазными
имущественными отношениями,
общество, которое, словно по волшебству, создало столь грандиозные средства производства и сообщения, похоже на
чародея, не могущего более
справиться с теми подземными силами, которые он сам
вызвал своими заклинаниями .

Подлинник
-Буржуазные
отношения
производства и обращения,
буржуазные
имущественные
отношения, короче — современное буржуазное общество,
создавшее, как бы по волшебству, такие могучие средства производства и обращения, уподобляется тому волшебнику, который не в силах
более заворожить вызванные
им подземные силы >.

Такой перевод, конечно, нельзя назвать документально
точным, но он в общем правильно передает мысль оригинала
и притом в вполне удовлетворительной литературной форме.
Но в отдельных
местах встречаются грубые неправильности. «Открытие Америки. . . предоставило в распоряжение
буржуазии новые
земли», — пишет переводчик. Между тем
речь идет о создании нового поля деятельности (neues Terrain) . Знакомая на>м уже Urbarmachung переводится — вслед
за Плехановым — то «эксплоатацией», то «обработкой», что,
как мы видели уже, совершенно неверно. Весьма грубую
ошибку делает г. Таубман также в следующем месте: на стр.
1 3 немецкого оригинала говорится: « Н а известной ступени
развития этих средств производства и обращения условия,
в которых производило и обменивало феодальное общество,
феодальная организация земледелия и мануфактуры, одним
словом — феодальные имущественные отношения, перестали
соответствовать
развившимся
производительным
силам».
Г. Гаубман переставляет ход мысли авторов, и у него

іюлучается такое положение: «На известной ступени развития
»тих средств производства и сообщения окрепшие уже производительные силы не соответствовали более тем условиям,
в рамках которых совершался процесс производства и обмена
в феодальном обществе, феодальной организации земледелия
и мануфактуры, — словом, всем феодальным имущественным
отношениям».
Здесь все перевернуто ВБерх ногами. Марксизм учит, что
развивающиеся производительные силы создают определенные производительные и имущественные отношения; в дальнейшем развитии они перерастают эти отношения, «рынки»
перестают соответствовать
производительным
силам. По
Таубману же происходит совершенно наоборот: развитие
средств производства и обращения приводит к тому, что
«окрепшие» ( ? ) производительные силы не соответствуют
«более» ( ! ! ) имущественным отношениям. Получается марксизм наизнанку. Весьма упрощенно переведено в издании
«Молота» уже знакомое нам место, касающееся революционности мелкой буржуазии. Вот перевод его: «Революционны
из них только те, которые прониклись сознанием, что им
предстоит переход в ряды пролетариата, и в таком случае
они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы;
они оставляют свою собственную точку зрения и становятся
на точку зрения пролетариата».
Это совершенно неверно.
Во-первых, «Манифест» одинаково говорит о всех «средних
сословиях», не разделяя их на «тех» и «не тех»; во-вторых
г. Таубман подменивает объективный, стихийный процесс —
субъективным, сознательным. «Манифест» вовсе не говорит,
что они революционны, ибо прониклись сознанием и т. д.;
напротив, он утверждает, что они консервативны и даже
реакционны. Но если
они становятся на революционный
путь, то это возможно лишь потому, что развитие капитализма толкает их к пролетаризации; они не сознают — по
крайней мере не сознают как класс (или группа) — неизбежности гибели, но в них стихийно побеждают элементы
разложения, пролетаризации над элементами самосохранения, консерватизма, и они становятся революционерами. Следовательно, вся сложная задач сводится к тому, чтобы объяснить источник рсволюционости консервативного по существу
класса. Г. Таубман слишком упростил задачу, и никакого
объяснения не получилось. Ведь мелкие буржуа,
сознавшие

необходимость перехода в пролетариат, теряют тем самым характерные черты мелкобуржуазной психологии и приближаются к психологии пролетарской.
Что касается интересующего нас вопроса об «организации пролетариата в класс», то соответствующие места перевода правильны, хотя в начале II главы употреблено неопределенное выражение:
«сплочение пролетариата в класс».
Оно позволяет думать, что переводчик самой идеи все-таки
не усвоил. Ведь «организация в класс» имеет в виду не одно
механическое объединение, сплочение, не количественный момент, а момент качественный, преобразование суммы разрозненных единиц и высшую коллективную единицу.
Превращение не-класса в класс — это одна из иллюстраций диалектического превращения количества в качество.
Встречаются у г. Таубмана и курьезы.
Т а к , напр., он
пишет: «Они (реакционеры) размахивали, как знаменем,
пролетарской сумой в надежде привлечь на свою сторону
народ. Но при каждой попытке последовать за ними он, увидев на оборотной
стороне
этого знамени
старый феодальный
герб, разбегался с громким и непочтительным хохотом». На
самом же деле герб оказывается «на оборотной стороне»
не знамени, а самих феодалов — так-таки и сказано: auf ihrem
Hintern.
Перевод, изданный «Рассветом» под редакцией' г. Чапинского, производит сначала какое-то странное впечатление.
Его «вольность» доходит до простого пересказа. Например,
то место, которое мы приводили как образец
перевода
г. Таубмана, переведено или, правильнее, изложено так:
«Буржуазные условия производства и обращения, создавшие
такие могучие средства производства и обращения, походят
на волшебника, который не может справиться с вызванными
им самим подземными силами». И этот упрощенный перевод
кишит кроме того ошибками и пропусками.
Однако самостоятельное творчество г. Чапинского продолжается недолго.
Убедившись, повидимому, на первой главе в безуспешности
своего труда, переводчик предпочел в дальнейшем прямо
обратиться за помощью к существующим уже переводам. Но
взять, напр., перевод г. Поссе и просто переписать его переводчик и редактор считали, повидимому, неудобным. Поэтому они берут отдельные места из двух переводов —
Поссе и Алексеевой, переплетая их собственным творчеством.

Получается довольно забавная смесь.
рывок:

Bor для

примера от-

«Она (аристократия) таким образом находила себе удовлетворение
Е том, что сочиняла оскорбительные
куплеты на своего нового господина,
нашептывала ему на ухо пророчества о великих бедствиях».
Алексеева.
«Так возник феодальный социализм, эта смесь жалоб с пасквилями,
отголосков прошлого с лепетом будущего».
А л е к с е е в а в р е д а к ц и и Чан и некого.
«Если он иногда поражал
буржуазию в самое сердце едкой критикой, то всегда вызывал комическое впечатление своей полной неспособностью понять ход новейшей истории».
Смесь Алексеевой, Поссе и Ч а пи некого.
«Чтобы привлечь к себе народ, они выбирали себе знаменем нищенскую. суму. Но как только народ собирался следовать за ними, он
замечал, что у этих знаменосцев спины украшены старыми феодальными
гербами, и он тотчас же разбегался с громким и непочтительным смехом .
Алексеева.
«Лучше всего разыграли
мистов и Молодая Англия».

эту

комедию

часть

французских

легити-

Поссе.

Мы отметили курсивом те места, которые г. Чапинскиіі
изменил в тексте Алексеевой и Поссе. Как видит читатель,
редакторская работа не была очень обременительной. Впрочем, справедливость требует признать, что г. Чапинский внес
и кое-какую отсебятину, «углубив» Алексееву и Поссе, а
тем самым и «Манифест». Там, где говорится, что феодалы
«умеют менять свои рыцарские доблести, честь, любовь и
верность на овечью шерсть, свекловицу и водку», г. Чапинский скромно заменяет _«водкѵ» «сахаром».
Причина этого
непостижима: уж не принадлежит ли г. Чапинский к общег.тпу Tpe3{?r>ÇTf * ?
Если на разбор перевода «Коммунистического манифеста» в издании «Рассвета» потребовалось немного слов, то
еще меньше нужно их для характеристики издания «Коло* Совершенно то же проделывает и аноним из «Колокола». Это наводит на мысль, что г. Чапинский пользовался не прямо переводом
Алексеевой, а лишь его извращенным колоколовским изданием (об этом
смотри ниже). Но тогда непонятна одна хронологическая подробность:
издание Рассвета
дозволено
3 августа, издание «Колокола» только
4 сентября, т. е. на месяц позже. Или Чапинские из «Рассвета» сно
С яте я с Чапннскими из «Колокола путем внушения на расстоянии)

кола», ибо этот перевод представляет не что иное, как перепечатку перевода Алексеевой. Добро бы еще была это
простая, точная перепечатка. Времена были тогда свирепые,
захватные. Считаться с правами литературной собственности
не приходилось—дай бог живу остаться, а собственность
вообще уже упразднять собирались. Захватить чужой перевод и перепечатать было вполне в порядке вещей; экспроприированному переводчику оставалось хоть то моральное
утешение, что полезная книжка в его переводе двинется в количестве нескольких десятков или сотен тысяч экземпляров
на завоевание умов. Но переводчику алексеевского издания
«Манифеста » «Колокол» не оставил и этого утешения.
Он
подыскал себе тоже Чапинского, хотя и не решившегося выставить свою фамилию, и поручил ему «исправить» алексеевский перевод. И действительно, после каждых 4 — 5 страниц
буквальной перепечатки вы натыкаетесь вдруг на усердную и
неуклюжую руку «редактора». Начинается чистка.
Слово
«сноровка» заменяется «ловкостью», «заработная плата» —
«фабричной ( ? ) платой», «рантье», «мелким рантье» и т. д.
Иногда перестаЗТСІГются целые фрцзы: «Они направляют
свою борьбу не только против буржуазных отношений производства, но и против самих орудий производства» — совершенно правильно переводит Алексеева. Нет, думает себе «редактор» из «Колокола», не так надо сказать; надо сказать:
«стриганулся». И он пишет: «Они не довольствуются
борьбой против одного
только
буржуазного способа производства,
но и направляют свою борьбѵ против орудий производства».
Неправда ли, углубил? Борьба против способа производства
слишком узкая задача, рабочие расширяют ее и начинают
громить машины. И «выправив» таким образом перевод в
одном месте, «редактор» жарит дальше несколько страниц
дословно из «оригинала» — оригиналом для неГо~ является
перевод Алексеевой, ибо немецкого подлинника он, повидимому, и в глаза не видал, — и так до новой остановки, до новой «редакторской работы». Нечего прибавлять, что в результате средний по качеству перевод Алексеевой превращается в скверный перевод анонима из «Колокола».
Несколько особое место занимает перевод г. Шаха, изданный г. Львовичем. Это последний из вышедших переводов; он издан без помощи предварительной цензуры, а потому и принадлежит к числ> немногих безусловно полных
В. П. Воровский, т. I
8

переводов (пока, кроме него, полным является только издание «Знания», ибо перевод г. Поссе все-таки имеет один пропуск) . По своему характеру перевод этот стоит выше среднего, он ближе к переводам Плеханова и Поссе, чем к остальным. Он мог бы быть даже лучшим переводом, если бы
он не повторял ряда неточностей, ставших, повидимому,
традиционными, и если бы автор его не страдал потребностью комментировать текст, добавляя к нему отдельные
пояснительные или усиливающие эпитеты. А эти мелочные
придатки рассеяны так густо, что придают всему переводу
нежелательный колорит.
Т а к «призрак», появившийся в Европе, кажется г. Шаху
«страшным», хотя «Манифест» об этом умалчивает (впрочем, честь изобретения этого «страха» принадлежит еще Плеханов)') • «Естественные» начальники, о которых говорит
«Манифест» (стр. 2 8 изд. «Знания»), превращаются в людей, поставленных «волей божией», хотя это уж совсем противоестественно. Переводчик вообще страдает богословскими
наклонностями; так, знакомые уже нам «чудеса искусства»,
созданные буржуазией, у него выступают в качестве «много
чудес», причем это «много» — полнейшая отсебятина. Вместо
Тлов «бесконечным облегчшіиеуі сношений» (стр. 2 9 ) г. Шах
вставляет «пояснительный» текст — «созданием чрезвычайно_ удобных и доступных путей сообщения». «Лишь только
заканчивается эксплоатация рабочего фабрикантом», — пишет «Манифест», а г. Шах прибавляет: «совершенная этим
посл<уціш__ію__м£рс.__сил и умения». Эту бесспорную истину
переводчик нашел, во всяком случае, не в подлиннике, а в самом себе. «То, что вам понятно, — обращается «Манифест» к
буржуазии, — относительно античной и феодальной собственности, «становится вам удю непонятиьшж -квг-да -речь идет о
собственности. Буржуазной». Переводчику кажется слишком
слабым это «становится непонятным», и он заменяет его
страстным выкриком: «ЕЫ не смеете.' не решаетесь понять».
Нечего прибавлять, что это "Совершенно извращает смысл
«Манифеста»: там говорится об объективной неспособности
буржуазии приложить то же мерило к ее строю, какое она
прилагает к отжившему обществу, а г. Шах вкладывает чисто
субъективный смысл нежелания, боязни понять. Там, где
выдвигается требование «конфискации имуществ всех эмигрантов и мятежников , переводчик почему-то прибавляет:

«восставших против—переворота». Уж не опасается ли г. Шах,
что без его добавления конфискуют имущество революционеров, эмигрировавших до переворота?
Все это мелочи — частью курьезные, частью досадные, —
но они крайне характерны для данного перевода: они неотъемлемая индивидуальная особенность переводчика. Их такая
масса, они так густо рассеяны по всей книге, что нет страницы без таких «добавлений», «разъяснений» и «углублений».
И это значительно понижает ценность перевода.
Но, наряду с этими особенностями, г. Шах перенес в свой
перевод целый ряд традиционных извращений, настолько, повидимому, укоренившихся в переводной литературе «Коммунистического манифеста», что переводчикам даже в голову не
приходит возможность усомниться в правильности этой традиции. Так, мы встречаем здесь уже знакомую нам Urbarmachung. Один раз она переводится как вовлечение «в промышленный оборот целых частей света», что, конечно, не
имеет никакого отношения к созданию
производительных сил
в земледелии. Другой раз это слово переводится «разработка
пахотных земель»; это, как мы уже указали, совершенно неверно. Известный абзац с революционностью мелкой буржуазии переведен — с внешней стороны — как у Плеханова,
но по содержанию совершенно неверно: «Если же они и революционны,— переводит г. Ш а х , — т о лишь постольку, поскольку они понимают предстоящий им переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не нынешние, а будущие
свои интересы, поскольку они оставляют свою точку зрения,
чтобы стать на точку зрения пролетариата». Здесь революционность мелкой буржуазии изображена как субъективное
настроение, создающееся благодаря пониманию неизбежного
перехода в ряды пролетариата. Это чистейший вымысел переводчика. Мы уже отмечали выше, при разборе перевода
г. Таубмана, что «Манифест» говорит об объективных, общественных условиях революционизирования мелкой буржуазии, а не о субъективном психологическом моменте.
Мы не будем останавливаться на многочисленных мелких
неточностях, которыми пестрит этот перевод. Эти мелочи тем
и досадны, что портят работу, которая без них могла бы быть
поставлена на одно из первых мест. В литературном отношении это один из лучших переводов; серьезных, крупных ошибок в нем меньше, чем в любом из остальных; но все эти

мелкие вольности лишают
перевод
характера точного
документа, на который можно положиться и на который
можно ссылаться, не опасаясь попасть впросак.
Итоги нашего разбора получились довольно плачевные:
из семи рассмотренных переводов два приходится совершенно
отстранить, как рыночную макулатуру. Д в а других — переводы, изданные Алексеевой и «Молотом», — представляются
средними по достоинству ' ; они были бы вполне удовлетворительны, если бы речь шла о средней, обыкновенной брошюре. Но мы имеем дело с выдающимся произведением социалистической литературы, историческим документом, отдельные выражения которого цитируются в спорах, разбираются, комментируются. И средний тип перевода здесь неуместен. По той же причине приходится признать неудовлетворительными и два лучшие из перечисленных переводов —
перевод Плеханова и Поссе, а также перевод Вл. Шаха. Литературность первого, его глубокая, меткая передача отдельных
мест не может искупить грубых и крайне серьезных ошибок.
Недостатки второго — отдельные неправильности и передача
местами не смысла, а буквы подлинника — делают и его
мало пригодным для пользования при серьезном изучении
вопроса. Масса мелких неточностей заставляет призвать неудовлетворительным и третий перевод. 1 олько тщательная
выправка переводов Поссе и Шаха, да основательная переделка перевода Плеханова могли бы сделать из них переводы,
достойные подлинника.
К ИСТОРИИ МАРКСИЗМА

В

РОССИИ7

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящая брошюра была написана статьей в 1 9 0 8 г. для
сборника «Памяти К. Маркса», изданного впервые к 25-летию смерти Карла Маркса. Впоследствии этот сборник был
переиздан Петроградским советом в 1 9 1 8 г., в сотую годовщину рождения великого социалиста, а в 1 9 1 9 г. вышел уже
третьим изданием.
Моя статья была в свое время писана при очень нсблаго* К тому же перевод г. Таубмана превращен издателем в никуда
не годную вещь, а потому тоже должен быть отнесен в разряд макулатуры. Критика его имеет только литературный интерес.

приятных условиях, а именно в русской провинции, где совершенно нельзя было достать нашей нелегальной литературы. Поэтому главы вторая и пятая писаны на основании
очень скудного материала, а потому далеко не дают полной
картины. При последующих переизданиях этот пробел не мог
быть восполнен, так как это потребовало бы громадной работы, для которой в переживаемое нами время нет достаточного досуга. Приходится перепечатывать брошюру, как она
есть, исходя из предположения, что в таком виде она сможет
быть полезной как схематический обзор истории марксизма.
При писании настоящей статьи я руководился не столько
мыслью дать обильный исторический материал, сколько желанием осветить основные моменты развития марксизма в России, показать, как это идеологическое учение рабочего класса,
проникнув в Россию первоначально в виде научной теории,
подлежащей изучению в университетах, постепенно, по мере
развития
рабочего
д в и ж е н и я , уходило от либеральной бур-і
жуазии и радикальной мелкобуржуазной интеллигенции и
шло навстречу поднимавшемуся до классового сознания пролетариату. Пятый период в развитии марксизма, приведший
к революционному взрыву 1 9 0 5 г., тем и характерен, что в
течение его произошло очищение марксизма от посторонних
примесей и слияние его как теории с рабочим движением как
практикой, т. е. то, что объединялось понятием социалдемократии.
Довести изложение до этого момента значило исполнить
задачу. После того, как революционные годы 1 9 0 5 — 1 9 0 7
отмежевали от рабочего движения буржуазные элементы,
дальнейшая борьба внутри социалдемократии велась бы, как
и на Западе, между революционным и оппортунистическим
крылом партии. Оппортунизм в социалдемократии тесно связан с тем фактом, что рабочий класс не является еще законченным, обособленным от других классом, а постоянно пополняется деревней и городским мелким мещанством.
Таким
образом, классовая психология рабочей массы находится под
сильным влиянием самостоятельных мелких производителей,
какими являются крестьяне, кустари и ремесленники, а потому и классовое сознание ее, теоретически столь чуждое и
противоположное идеологии всех других классов буржуазного общества, на практике постоянно затемняется оппортунистическим мышлением мелкобуржуазных слоев, из которых

вербуется рабочий класс. А наличность в рабочей массе
оппортунистических тенденций питает
оппортунистическую
мелкобуржуазную интеллигенцию, которая охотно тянется в
ряды социалдемократии, тогда как она бежала бы из них без
оглядки, если бы рабочая масса усвоила непримиримую классовую идеологию пролетариата. Поэтому оппортунизм в социалдемократии, — особенно отсталых стран, — явление неизбежное и затяжное. Пока есть болото, будут и черти.
Однако последнее десятилетие показало, что моменты
острых общественных потрясений способствуют
ускорению
процесса очистки рабочей партии от сомнительных элементов с мелкобуржуазной идеологией. Таких моментов мы пережили два: войну и социальную революцию. Мировая война
поставила перед социалдемократией роковой вопрос: докажи,
что ты в самом деле интернациональна, докажи, что повторяемый тобою в течение семидесяти лет лозунг «Пролетарии
всех стран, соединяйтесь!» не просто декоративная фраза, а
действительно, программное требование, — докажи, что ты не
на словах только считаешь рабочих всех стран братьями друг
другу и врагами своей собственной и чужой буржуазии. Ma
этом экзамене мировая социалдемократии провалилась безнадежно. Классовой солидарности она противопоставила национальную солидарность, объединению рабочих вне границ отдельных стран — защиту «отечества», мировой борьбе труда
против капитала — избиение рабочих одной страны рабочими
другой страны в угоду национальному капиталу. Мещанский
социал-патриотизм отколол от социалистической
рабочей
массы целый ряд деятелей, в том числе виднейшего из основателей русского марксизма — Г. В. Плеханова.
Другим крупным фактом, заставившим
революционеров показать свою окраску и делами подтвердить свои слова,
явилась социальная революция, вспыхнувшая сперва в России, а потом в Германии. И здесь мещанские элементы социалдемократии отшатнулись от поставленной историей перед
пролетариатом задачи — взять власть в свои руки — и начали — в России интригами и заговорами, в Германии военной силой — бороться против диктатуры пролетариата, упорно
помогая восстановить политическое господство бужуазии.
Таким образом и война, и революция работали в том же
направлении: отделяли от рабочего класса и рабочего движения мелкобуржуазные слои, примкнувшие к нему по полити-

ческим причинам, но чуждые ему социально. В России, а по
примеру России и в других странах, революционные социалдемократы вынуждены были даже отказаться от прежнего
наименования своей партии и вернулись к старому, освященному памятью Маркса, названию партии—«коммунистиче-_
екая».
*

*

*

В настоящей статье мы имеем в виду наметить те пути,
которыми развивалась и слагалась марксистская мысль в России. Наша тема, следовательно, ограничивается теорией социалдемократического движения, начиная с ее первого появления в России и вплоть до того момента, когда она сложилась в прочное здание программы социалдемократической
партии, т. е. до второго съезда партии в июле — августе 1 9 0 3
года. Это событие совпадает с завершением теоретических
споров между ортодоксами и ревизионистами, имевших месго в период 1 8 9 8 — 1 9 0 3 годов. С принятием партийной
программы споры перенеслись в область тактики, а интенсивное рабочее движение после 1 9 0 3 г. придало всем разногласиям исключительно практический характер. Сюда же еле
дует отнести и споры по аграрному вопросу, происходившие
на Стокгольмском съезде, хотя они и вылились формально в
программные требования.
Историю марксизма за рассматриваемый период мы разделяем ниже на пять периодов, характеризующихся и внешними признаками, и внутренней цельностью:
П е р в ы й период:
Ранний теоретический 'марксизм, главным
образом захвативший область политической экономии (70-е
и 80-е годы).
Второй
период:
Группа «Освобождение Труда»
(80-е
годы).
Т р е т и й период:
Легальный марксизм 90-х годов.
Ч е т в е р т ы й период:
Ревизионизм в легальной литературе,
экономизм в практике (конец 90-х и нача\о 9 0 0 - х годов).
П я т ы й период:
Период «Зари». Борьба за ортодоксию.
Создание программы ( 1 9 0 0 — 1 9 0 3 годы).
R этой последовательности мы и будем вести изложение .
* Недостаток времени и невозможность в силу этого использовать многие важные материалы (осооенно для II и Y главы) делают настоящий

1
Быть может, нигде учение Маркса не переживало таких
своеобразных перипетий, как в России. Возникнув в Западной Европе как идеологическое выражение потребностей и
мышления определенного класса, пролетариата, оно было пер е н е с е н о в Россию 70-х годов, где пролетариат не только еще
не созрел для его понимания, но где даже идеологи «трудящихся классов» стояли еще всецело на точке зрения мелкой
буржуазии, мелких, самостоятельных производителей, а на
пролетариат смотрели лишь как на временное болезненное
новообразование, которое должно исчезнуть при свободном
развитии исконных начал народной жизни. «Россия — одна
из (таких) некапиталистических стран, — писал уже в 1 8 8 2 г.
г. В. В., — и надежда на изменение ее экономического строя
по западному образцу с каждым годом становится слабее» .
Таким образом, в России того времени не было социальных основ для восприятия учения Маркса как классового
учения. Оно было кастрировано. Из него удалили всю его социологическую ч а с т ь — е г о живую душу, оставив только экономическое учение, которое рассматривалось, оценивалось и
пришпѵуілось (или отвергалось) исключительно как «система
политической экономии», независимо от ее связи со всем
мировоззрением автора. Даже те лица, которые, казалось,
более всего имели основания сочувствовать социалистической
точке зрения Маркса, резко отделяли «научные» и «ненаучные» черты его учения. Т о т же г. В. В. писал в своей статье
«Русский марксизм»
«Ему (т. е. Марксу) поклоняются отщепенцы буржуазии
и представители пролетариата, но боятся его учения настоящие патентованные ученые. Нельзя не пожелать, чтобы этот
суеверный страх скорее рассеялся и чтобы люди научились
отделять доказанные положения системы Маркса от более
или менее вероятных или произвольных его гипотез». Под
последним же понимается «идея пролетариата», делающая
очерк весьма неполным. С другой стороны, большая сжатость статьи,
которой
отведено так мало места при обширности темы, превращает ее скорее Е план сочинения, чем в само сочинение. А потому я
ставил своей задачей главным образом наметить характерные черты каждого периода и общего развития всего течения, отказавшись от детального исторического изложения.
* «Очерки теоретической экономии», Спб., 1 8 9 5 г., стр. 206,
* * Там же, стр. 2 1 2 — 213.

политическую экономию Маркса «социалистической». По
если, с одной стороны, отвергается социологическая основа *
марксовой экономии, то с другой — сама эта экономия, главным образом теория ценности и капитала, принимается всей
оппозиционной» наукой — от народников до либеральных
профессоров. Недаром противник марксизма, проф. Георгиевский, писал в предисловии к своему курсу политической экономии в 1 8 9 6 г.: «Господствующим направлением в русской ^
экономической литературе, повидимому, является направление К. Маркса» s .
Идеология пролетариата явилась научным орудием борьбы либерализма с существующим порядком еще задолго до і/*
того, как сам пролетариат мог явиться политическим орудием
этого либерализма.
Влияние Маркса на русскую общественную мысль начинает сказываться весьма рано. Еще первые шаги его—именно издание единственного выпуска «Deutsch-Französische Jahrbücher» в 1 8 4 4 г.—обратили на себя внимание Белинского.
«Два дня я от нее (от тетрадки этого журнала. П . О . ) был
весел, — писал он Герцену 2 6 января 1 8 4 5 г., — и все тут.
Истину я взял себе» " .
Имя Маркса было, вероятно, известно друзьям Белинского и or Бакунина, который в
г. лично познакомился с
Марксом и Энгельсом в Париже, и от Герцена, оставившего
следы своего нерасположения к Марксу в «Былом и думах»
(глава «Немцы в эмиграции»)
Этим объясняется, повидимому, и тот интерес к Марксу,
который проявил П. В. Анненков, попав за границу
Впрочем, это знакомство с Марксом основано почти исключительно на письмах и личных впечатлениях, к тому же
большей частью лиц пристрастных. Ранние самостоятельные
работы Маркса конца 40-х годов не были известны в России.
Их, повидимому, не знали даже такие люди, как Чернышев«Политическая экономия», 4-е изд., Спб., 1 9 0 4 г., стр. X I V .
* * А . И. Пыпнн.
Белинский, его жизнь и переписка» изд. 2-е,
Спб.. 1 9 0 8 г., стр. 488.
* * * О М. Л . Бакунине и его отзывах о Маркс; см. биографию его, *
написанную членом «Интернационала»
Гильомом
(«Былое-,
август
1906 г.). О Герцене см. т. I l l «Сочинений», изд. Павленкова.
* * * * ГІ. В. Анненков. «Воспоминания», т. III. «Замечательное десятилетие», Спб., 1 8 8 2 г.

ский, так близко подошедший к Марксу в некоторых вопро
сах, или Зибер, посвятивший свою деятельность популяризации марксизма.
Более широкий и серьезный интерес к учению
Маркса
пробудился лишь по выходе в свет первого тома «Капитала».
Этот крупный факт тотчас же отмечен и доброжелательной, и враждебной критикой. Многочисленные отзывы о книге Маркса — от самых враждебных до самых
восторженных, — из которых мы приведем наиболее характерные, можно
расположить по степени убывающей враждебности следующим образом. Прежде всего идет группа апологетов капитализма и существующего порядка, набросившаяся на автора
«Капитала» с какой-то злобной ненавистью. Застрельщиком
явился г. Ю . Жуковский, тот самый, который писал некогда
«прекрасные», по выражению Н. Зибера, статьи с Рикардо.
Теперь он выступил против Маркса, пытаясь опровергнуть
его посылки цифровыми примерами и детальными возражениями. Своим классовым чутьем он понял, что «Капитал» устанавливает право рабочего на прибавочный продукт, и он
противопоставил ему право собственника. «Пользование (означенным) капиталом доставалось в руки тех, кто оказывался виновником его появления, т. е. организующих классов.
Работник же, ничего не изобретавший и ничего не организовавший, а только постоянно организуемый, не имеет никакого
основания заявлять на нее (т. е. на прибыль. //. О.) малейшие притязания, и, если сравнить в этом случае обоих, то, с
точки зрения права, класс капиталистов, — не в том ограниченном смысле, как понимает его Маркс, а как класс более
обширный, обнимающий собою как правительство, так и поземельных и денежных собственников, словом — весь класс
лиц, выдвинувшийся из рабочей массы в течение истории и
явившийся организатором коллективной работы в обществе,
как представитель психической работы общества за все прошлое вромя, — имеет, по крайней мере с внешней, формальной стороны, в отношении прибавочной стоимости и более
прав»
С той же точки зрения и теми же аргументами действует
* Карл Маркс и его книга о капитале» («Вестник Европы: , 1877 г.
сентябрь, стр. 101 — 1 0 2 ; см. возражение на эту статью Мнханлойского
и Зибера, «Отечественные Записки», 1877 г. ноябрь.

против Маркса и Б. Чичерин. Но, в качестве человека, причастного к философии, он считает нужным затронуть диалектический метод Маркса. И тут он приходит в недоумение,
весьма характерное и для его мышления и для его знакомства с философией. «Можно ожидать (после этого), — говорит он, — что диалектика Гегеля явится отрицанием действительности, а диалектика Маркса, напротив, восстановлением
действительности
Но выходит наоборот. Именно та диалектика, которая извращает или «ставит на голову» истинные отношения вещей, раскрывает положительную сторону существующего и выступает как его защитница; а та диалектика,
которая существующее берет за основание, становится к нему
в отрицательное отношение, указывает на необходимость погибели «каждой окрепшей формы в потоке движения», одним
словом — является по существу своему критическою и революционною» *. Больше догадливости проявил этот критик в
политической оценке учения Маркса. «Как видно, — говорит
он в конце статьи, — тут дело идет ни более, ни менее, как
о насильственном ниспровержении всего существующего общественного строя " * .
Т а же боязнь за существующий строй и частную собственность звучит в разборе учения Маркса H. X . Бунте. В качестве экономиста он, подобно г. Жуковскому, подробно
останавливается на критике чисто экономических положений
Маркса. Но и он не в силах сдержать порывов души и, в конце концов, прорывается такой характерной тирадой: «Скачок
из царства необходимости в царство свободы, возвещенный
марксистами, был б ы скачком из царства признания права,
труда, долга, совести, законности или в царство деспотизма
большинства и всеобщего рабства, или в царство анархии,
где ничто не сдерживает личного индивидуального произвола,
где человеку все позволено, чего он ни пожелает. . . Человек
с сердцем и с совестью призадумается над мыслью обратить
частную собственность в общественную при помощи захваченной
* Это потому, что первая — идеалистична, вторая — материалистична.
* * «Немецкие социалисты. M К. Маркс», «Сборник государственных
знаний» Бсзобразова. Спб.. 1878 год. Перепечатано в «Истории политических учений», ч. 5-я, М., 1 9 0 2 г.. стр. 156. См. возражения Зибера «Немецкие экономисты сквозь очки г. Б. Чичерина. II. К. Маркс», Собрание
сочинений, т. II, Спб.. 1 9 0 0 год.
* ' * Гам же, стр. 190,
,

силы на том только основании, что сила играла роль в
рождении человеческих обществ»
К этой же категории критиков-охранителей относится и
г. Слонимский, посвятивший экономическому учению Маркса
целую книгу — впрочем, с таким же успехом, как и статьи
предыдущих авторов. Г. Слонимский выгодно отличается от
остальных из указанных критиков признанием за «Капиталом» некоторых достоинств. «Далеко не все идеи Маркса признаются в ней (т. е. книжке автора. П . О . ) ложными»,—
заявляет он. А несколько выше говорит: «Знаменитая книга
Маркса о «Капитале» должна быть признана наиболее выдающимся и типическим продуктом соединения немецкой учености и диалектики с английскими промышленными идеями
и доктринами»
Это не совсем по-русски, но, повидимому, это комплимент.
Г. Чичерин, например, далеко не так благосклонен. По его
мнению, Маркс, «ни по силе ума, ни по таланту, ни по разнообразию сведений, ни по философскому смыслу, не может
сравняться с Лассалем»
'.
А . И. Тарасов, будущий профессор Московского университета, идет дальше и заявляет, что «Карл Маркс, при всех
бесспорных научных достоинствах его обширной монографии
о капитале, оказывается недостаточно объективным, и это,
между прочим, из-за завистливой ненависти к своему талантливому единомышленнику, еврею же Лассалю, у которого он
видит только лживые мечты и неправые надежды»** *.
Н а эти выходки остроумно заметил еще Зибер. что г. Чичерин превозносит Лассаля перед Марксом как менее
опасного
теоретического противника.
Но такое желчное, с личными выходками, отношение к
учению Маркса оказалось необязательным даже для противников этого учения. Многие ученые, не разделяющие экономических воззрений автора «Капитала», сумели отнестись к
нему объективно, не проявляя раздражения апологетов капитализма. Т а к ,
проф. Вреден, совершенна не разделяющий
Y
' -Очерки политико-экономической литературы. Карл Маркс», Спб.,
1895 г., стр. 156.
"
Экономическое учение К. Маркса . «Вестник Европы«, 1 8 9 6 —
1897. Отдельной книгой — Спб., 1 8 9 8 год.
ч
* * * Ц и т . статья, стр. 155.
* * * * О социализме», публичная лекция, Ярославль, 1 8 8 8 г., стр. 15

учения Маркса, указывает, что между теоретиками коммунизма, немецкими изгнанниками в Англии, «является с наибольшим обаянием Карл Маркс. Karl Marx унаследовал идеи
Оуэна, их убедительнее развивает вследствие большего научного образования. Истый последователь Гегеля по диалектике, обладающий
притом
выдающимися
способностями,
Маркс старается рельефно выделить стремления своей партии
из массы сродственных социалистических утопий» *.
В таком же спокойном и приличном тоне критикует учение
Маркса киевский профессор А . Антонович, совершенно правильно усматривающий преемственную связь его с учением
Рикардо. Отвергая учение Маркса, он последовательно отвергает и учение Рикардо о труде как мериле ценности
К этому же разряду критиков следует отнести проф. Георгиевского, по мнению которого «учение К. Маркса могло остаться и осталось «символом веры» партии, но для
знания,
для науки, несостоятельность положительной
стороны учения
уже обнаружилась с достаточной ясностью, так же точно,
как и весьма важное значение критической части этого уче* ла
ния.
Упомянем также автора многих учебников проф. Л . Ходского, находящего, подобно предыдущим, что «ошибочно считать
труд человека исключительным
источником
цен#

» * «

ности»
Но если учение Маркса встретило таких ярких противников, то, с другой стороны, оно встретило и горячих защитников. Однако и здесь необходимо все время помнить, что те
самые публицисты и ученые, которые принимали экономические теории Маркса, отвергали или обходили молчанием его
социологическое учение.
Одной из первых статей, отозвавшихся на появление в
свет «Капитала» в русском переводе, была рецензия г. И.
К — на в «Вестнике Европы». Это была деловая и дельная
заметка, автор которой сумел правильно понять сущность

" Курс политической вкономии». Спбі, 1 8 7 4 г.. стр. 125.
** «Теория ценности». Варшава, 1877 г.. стр. 183.
" * * Политическая экономия», 4-е изд., т. I, стр. X V , Спб., 1 9 0 4 год.
Это не мешает ему признавать учение Маркса «господствующим в русской экономической литературе. Значит — не совсем «обнаружилась .
* * ** «Политическая экономия в связи с финансами», изд. 2-е, Спб.,
1887 г., стр. 3 — 6, и прим. к стр. 3. СкК также стр. 8 3 — 8 4 и 5 2 0 —
522. Первое издание вышло в 1884 году.

работы Маркса. Он писал про «Капитал», что «его научная
цена заключается в выяснении тех частных законов, которым
подчиняется возникновение, существование, развитие и смерть
данного социального организма и заменение его другим, высшим. И эту цену, — прибавляет автор заметки, — действительно имеет книга Маркса» ".
Годом раньше вышла в свет диссертация Н. И. Зибера
«Теория ценности и капитала Давида Рикардо» **, в которой
значительная часть была отведена экономическому учению
К. Маркса. Этим трудом проф. Зибер начал длинный ряд
работ, посвященных
пропаганде научных идей марксизма.
Т а к , в 1 8 7 6 — 1 8 7 7 гг. он поместил в журнале «Знание»
ряд статей под общим заглавием «Экономическая теория
К. М а р к с а » * * * . В 1 8 8 2 г. он издал в приложении к «Сочинениям Д . Рикардо» * * * * главу из марксовой «Zur Kritik
der politischen Oekonomie», а в 1 8 8 5 г. переиздал в значительно
дополненном виде свою «Теорию ценности» под новым заглавием «Д. Рикардо и К. Маркс в их общественно-экономических исследованиях» " '"
где он дал обстоятельное и подробное изложение учения «Капитала». Но Зибер не ограничился чисто экономической областью. Он перенес некоторые
положения Маркса в область изучения первобытного права,
возникновения семьи и культуры. В целом ряде статей
а впоследствии в отдельном исследовании " * * * < " | , в о н с т а _
рается показать, как ранние общественные учреждения возникают из экономических потребностей общества и его методов хозяйства. В этой области, которой Зибер, повидимому.

И. Кауфман. «Точка зрения политико-экономической критики у
Карла Маркса», «Вестник Европы», 1 8 7 2 г., май.
* * Н. И. Зибер. «Теория ценности и капитала Д. Рикардо». Киев,
1871 год.
* * * «Знание». 1 8 7 6 г., № № 10, 12; 1877 г.. № 2. Продолжение в
«Слове», 1 8 7 8 г., № № 1. 3, 9. 12.
' * * * «Сочинения Д. Рикардо», пер. И. Зибера, Спб., 1 8 8 2 г., 2-е приложение, стр. 6 1 4 .
*«*»* «Д. Рикардо и К. Маркс в ил общественно-экономических исследованиях», Спб., 1 8 8 5 год.
* * * * * * Главнейшие из них перепечатаны в «Собрании сочинений»,
два тома, Спб., 1 9 0 0 год.
* * * * * * * «Очерки первобытной экономической культуры», Спб., 1 8 8 3
ГОД-

занимался с особой любовью, он проявил большую эрудицию и вдумчивость.
Зибер явился наиболее цельным и последовательным —
пожалуй, единственно последовательным — марксистом этой
эпохи. Он посвятил всю свою деятельность защите и развитию учения Маркса. И все же даже этот наиболее последовательный марксист был лишь однобоким марксистом. Он усвоил экономическое учение Маркса, а также его взгляд на
роль экономики в образовании общественных отношений, но
исторический метод марксизма оставался ему чужд и, повидимому, даже не был им понят. Его самостоятельные исследования носят, по собственному его признанию, средний характер
«между сравнительной и безотносительной оценкой» ". Историко-материалистической оценки мы у него не
встречаем. В этом отношении весьма интересна его неоконченная статья «К характеристике Е . Дюринга»
В сущности сама статья представляет голый, некритический пересказ «Анти-Дюринга» Энгельса, но в ней есть маленькое введение автора, в котором ои вкратце высказывается
о диалектическом методе. «Можно сказать, повидимому, без
преувеличения, — пишет здесь Н . Зибер, — что в первый раз
еще с тех пор, как существует так называемая диалектика, она
является глазам читателя в таком реальном освещении. Впрочем, мы, со своей стороны, воздержимся от суждения о годности этого метода в применении к различным областям знания, а также и о том, представляет ли он собою или не представляет, — насколько ему может быть придаваемо действительное значение, — простое видоизменеие или даже прототип
метода теории эволюции или всеобщего развития. Именно в
этом последнем смысле рассматривает его автор или, по меньшей мере, старается указать на подтверждение его при помощи этих истин, которые достигнуты эволюционною теорией, и нельзя не сознаться, что в некотором отношении здесь
открывается значительное сходство». Это весьма характерный отрывок. Зибер, подобно большинству его современников, был эволюционистом; он не понял той «критической и
революционной» стороны учения Маркса, которую подметил,
* «Теория ценности и капитала Д. Рикардо», Киев, 1871 г., предисловие.
** Напечатана в «Собрании сочинений, т. II. стр. 718.

например, Б. Чичерин. И диалектика была ему понятна,
лишь поскольку она совпадала с эволюцией.
В лице Н . И. Зибера экономическое учение Маркса
проложило себе путь на университетскую кафедру. Несмотря
на сопротивление «патентованных ученых», молодые профессора — и как
раз наиболее талантливые и популярные —
вводили марксово учение о ценности и капитале в свои университетские курсы. Это было время крайней оппозиционности
либеральной интеллигенции,
для
которой
существующий
строй был объектом отрицания, а грядущая буржуазия рисовалась в грубом образе Разуваезых. Защита существующего
строя со стороны официальной науки заставляла независимых
ученых противопоставлять ей учение социалиста Маркса, подрывающее не только существующий, но и ближайший грядущий строй. «Боязнь, что принятие этой теории поколеблет
право частной собственности, каким оно является в настоящее время, — совершенно верно указывал проф. Исаев, —
вот обстоятельство, окрыляющее многих экономистов при
их полемике с учением Р и к а р д о — М а р к с а »
Но, с другой стороны, несомненно, что либеральное учение могло принять эту теорию лишь потому, что политический гнет и вытекающий отсюда их политический радикализм преувеличивал их расхождение с экономическими основами существующего порядка и затушевывал противоречие
их интересов интересам и целям пролетариата.
Экономическое учение Маркса было принято Исаевым,
Ивашоковым * * , Чупровым *"*, впоследствии Яроцким * * " " ,
Скворцовым f ' и другими.
Среди публицистов и ученых, примкнувших в этот период
к экономическому учению Маркса, особенного внимания заслуживают народники и последователи субъективной школы.
* «Начала политической экономии», изд. 5-е, Спб., 1900 г., стр. 375.
* * «Политическая экономия», М., 1886 год.
* * * «Политическая экономия», М., 1 9 0 6 год. Впрочем, у Иванюкова
и Чупрова Маркс сплошь да рядом подменивается Миллем.
* * * * Относительно Яроцкого см. интеоесную полемику в «Политической экономии Георгиевского (пит. выше).
* * * * * «Основания политической экономии», Спб. 1 8 9 8 год. Особенно предисловие, где излагается его расхождение с теорией ренты и падения нормы прибыли Маркса.

Так, П. Л . Лавров называет Маркса «нашим великим учителем» ", Н. К. Михайловский выступает на защиту Маркса
против г. Ю . Жуковского, а единственным «научным марксистом» является, по уверению г. В. В., г. Николай—он.
Самым замечательным защитником Маркса среди этой
группы является Н. Михайловский. Он заслуживает нашего
внимания уже потому, что это один из немногих социологов,
обративших в то время внимание на книгу о капитале. В качестве социолога он не мог обойти молчанием социологического метода Маркса, как это делали экономисты. И действительно, в статье «Карл Маркс перед судом г. Жуковского»
Михайловский посвящает несколько страниц значению развития капитализма для России. «Идеал его (русского человека.
П . О.), — говорится в этой статье, — если он ученик Маркса,
состоит, между прочим, в совпадении труда и собственности,
в принадлежности рабочему земли и орудий и средств производства. Но в то же время, если он ученик Маркса со стороны философско-исторического взгляда последнего, он должен радоваться разлучению труда и собственности, расторжению связи между работником и условиями производства,
как первым шагом необходимого и в конце концов благодетельного процесса. Он должен, следовательно, приветствовать ниспровержение зачатков собственного идеала» " ' .
В указанной статье Н. К. Михайловский ограничился этой
(между прочим, совершенно ложной) постановкой вопроса;
она получила более полное развитие лишь впоследствии, в
90-х годах. Между прочим, характерно, что в то время Михайловский совершенно иначе относился, чем впоследствии, к
историческому материализму Маркса. «Если снять с «Капитала» тяжелую, неуклюжую и ненужную крышку гегелианской диалектики, то, независимо от других достоинств этого
сочинения, мы увидим в нем превосходно разработанный материал для решения общего вопроса об отношении форм к
материальным условиям их существования и превосходную постановку этого вопроса для частной области» * * * . А страницей
* Предисловие к русскому переводу «Введения в критику философии права Гегеля» Маркса.
* * «Отечественные Записки», 1877 год. Перепечатано в «Сочинениях», Спб., изд. 2-е, т. I V , стр. 172.
* * * Там же, стр. 186.

В. В. Воровский, т. X

9

ниже автор говорит: «Анализ отношений данной общественной формы к материальным условиям ее существования навсегда останется памятником логической силы и громадном
эрудиции автора». Но этот анализ и представляет не что иное,
как тот самый «экономический материализм», против которого впоследствии шла такая ожесточенная борьба со стороны Н . К. Михайловского и его сторонников.
Наряду с Н. К. Михайловским следует упомянуть экономиста г. Николая—она, печатавшего в 1 8 8 0 г. в «Отечественных -Записках» свои нашумевшие впоследствии «Очерки» *. Г. Николай —он
всецело принимает экономическое
учение Маркса, но старается видоизменить его в приложении
к России.
Или, как
говорил г. В. В., «труд г. Николая
—она. . . попытка мыслящего марксиста применить теорию капитализма к объяснению экономической эволюции в России»
90-е годы показали, как мало понимал дух марксизма
г. Николай —он, когда переводил его буквы с латинского
алфавита на русский.
Экономическую теорию Маркса приемлет и г. В. В., излагавший теорию ценности на страницах «Северного Вестника»
в 1 8 8 7 году
Зато он отвергает социологическое учение
марксизма и, разумеется, прежде всего отвергает приложи
мость корм капиталистического развития к России. При этих
условиях экономическая теория Маркса, выражающая 1 сущность законов капиталистического строя, утрачивает всякий
конкретный смысл и превращается в абстрактное книжное построение. Не удивительно, что г. В. В. мог после этого предлагать ее «патентованным ученым» как вещь безвредную.
Мы не будем останавливаться на других критиках, так
или иначе откликнувшихся на учение Маркса; все они подходят под какую-либо из рассмотренных категорий. В первой
половине 80-х годов начинает появляться на страницах прогрессивных журналов неизвестное пока имя Г. Валентинова,
под которым скрывается первый действительный марксист —
Г. В. Плеханов. Однако в эту эпоху он встречает только отдельных читателей, понимающих его и сочувствующих ему.
* Перепечатано отдельной книгой: «Очерки нашего пореформенного
общественного хозяйства», Спб., 1 8 9 3 год,
** «Очерки теоретической экономии», стр. 2 2 5 .
*** Перепечатано в «Очерках теоретической экономии».

Главная его деятельность развертывается в другой сфере —
в нелегальной заграничной работе Группы «Освобождение
труда»
и

'

Рабочее движение, которое неизменно сопутствовало образованию и развитию марксистских идей на З а п а д е " \ было
еще крайне слабо в 70-х годах в России. Оно проявлялось не
в формах массового движения, а лишь путем выделения отдельных более развитых лиц, групп, и выступало оно не в
качестве самостоятельного классового движения, а в качестве
левого крыла революционно-демократической армии. Таково
было значение, напр., «Северно-русского
рабочего союза».
Правда, классовый инстинкт рабочих не мог не сказываться,
особенно в такой чисто рабочей организации, и Г. Плеханов
правильно замечает, что «к 1 8 7 9 г. рабочее движение переросло народническое учение на целую голову». «В 70-х годах
требование политической свободы явилось прежде всего в рабочей программе», — говорит он д а л ь ш е * " " . «Это требование
сближало «Северно-русский рабочий союз» с западно-европейскими рабочими союзами, придавало ему социалдемократическую окраску. Говорю окраску, потому что Еполне социалдемократической программу союза признать было невозможно.
В нее вошла не малая доля народничества». Однако и эти
первые зародыши классового самосознания шли не столько
на внутреннюю работу поднятия сознания широких масс,
сколько на демократическую борьбу.
В конце 70-х годов произошел, как известно, раскол в
партии «Земля и Воля», значительное большинство которой
мало-по-малу дало увлечь себя чисто политической, к тому
* Некоторые из работ Плеханова за этот период перепечатаны в
книге Н. Бсльтова « З а 2 0 лет», Спб., 1 9 0 6 г. (2-е изд.). Характерно,
что за весь период до 1 8 9 0 г. в России были переведены только I том
Капитала» ( І 8 7 2 г.), глава из «Zur Kritik» ( 1 8 8 5 г.) и «Письмо
Маркса в редакцию Отечественных Записок» («Юридический Вестник»,
1888 г., кн. 10) Остальная марксистская литература была неизвестна.
** Первые труды теоретиков марксизма тесно связаны с рабочим
движением. «Положение рабочего класса в Англии» Ф . Энгельса указывает на это уже своим заглавием. < Нищета философии» Маркса вся проникнута борьбой французских рабочих. «Коммунистический манифест»
был рассмотрен и принят рабочим союзом.
* * * «Русский рабочий п революционном движении». (Переиздано в
России М. Малых, Спб., 1 9 0 6 год.)

же террористической, борьбе. Меньшинство же, отвергнувшее» принципиально этот род деятельности и основавшее организацию и орган «Черный передел», встало на путь, который
логически должен был привести его к марксизму. Оно прочно
держалось старого взгляда на необходимость опираться на
«народ», а практически это все более и более превращалось в
необходимость опираться на рабочих. По признанию Плеханова, им приходилось итти «к рабочим не то, чтобы против
воли, а, так сказать, против теории», ибо занятие с рабочими,
«при несравненно меньшей затрате сил, оказывалось несравненно более плодотворным, чем (наши) излюбленные «поселения в народе»
Учение Маркса, к которому, в конце концов, пришли наиболее видные чернопередельцы, не было чуждо им раньше.
Мы знаем из предыдущей главы, насколько широко были известны в России в 70-х годах идеи «Капитала». Но они принимались (поскольку принимались) крайне односторонне. Односторонне же принимал их и Г. Плеханов, проводивший некоторые положения марксизма в своих статьях в «Земле и Воле». Русский марксизм 70-х и начала 80-х годов наполнялся
действительно марксистским содержанием лишь по мере того,
как этого требозала сама жизнь, т. е. развитие рабочего класса.
А со времени раскола на воронежском съезде внешний и внутренний рост рабочего класса подсказывал все более и более
марксистских мыслей интеллигентам, не погрязшим окончательно в народнической догме (а таким и были чернопередельцы,
отрекшиеся от главного течения народнического социализма).
В 1 8 8 0 г. вышла в свет брошюра Я. Стефановича «Злоба
дня. — Действующим и готовым действовать сотоварищам
моим мое дружее послание»
Здесь крайне характерны тс
мысли, которые подсказала жизнь практику и которые заметно отклонялись от обычного в то время течения народоволъ* Полемизируя в новой «Искре» против «Что делать?» Ленина, Плеханов указывает на то, что и ему и Аксельроду приходилось заниматься
с рабочими; этим он хотел указать, что марксизм Группы «Освобождение труда» возник не зависимо от рабочего движения. Нам кажется
этот субъективный аргумент неубедительным. На наш взгляд гораздо
большую роль играли те скрытые стихийные влияния, которые создавались самим фактом образования пролетариата и толкали интеллигентов
к занятиям с рабочими.
U
** Цитирую по брошюре Ю. Стеклова
Историческое подготовление
русской социалдемократии», Спб.. 1 9 0 6 г., стр. 56 — 62.

чества в сторону марксизма. «Теперь, как и всегда, — говорится в этой брошюре, — нашей задачей должно быть создание партии из мужиков, из городских рабочих... Преимущественный напор наших усилий на городскую рабочую среду
получает значение экономии сил и скорейшего проникновения
революционной организации в село. . . Рабочие глубже нас
поймут необходимость вовлечения в дело революции и мужика. Они убедятся в этом не в силу народнических тенденций, а просто по соображениям практическим: успех революции прямо пропорционален квадрату революционных сил крестьянства». Исходя из этих общих положений, Стефанович
предлагал
и соответственные
практические мероприятия.
«Соединение рабочих в союзы, напр. на кассах самопомощи, — таков должен быть первый и необходимый приступ
к созданию революционной организации рабочих». «В такие
союзы,— излагает Ю . Стеклов мысли Стефановича,— революционерам следует провести «сознательно социалистическое
меньшинство», которое должно охватить эту организацию широкой «революционной идеей». . . При таком способе действия
революцио"ерм «попали бы как раз, что называется, в точку».
В то время, как Стефанович издавал свою брошюру, те
же мысли, но более определенно и последовательно, развивал «Черный передел». «В основе общества -—говорилось
здесь, — лежат главным образом отношения экономические,
которыми по преимуществу и определяются остальные отношения — государственные,
юридические,
нравственные
и
пр.».. . «В настоящее время уже немыслим возврат к ремесленному изолированному производству, единственно возможное решение рабочего вопроса заключается в экспроприации
капиталистов и организации коллективного владения орудиями труда. . .» «Техника современного производства, начавшись социализацией труда, логически-неизбежно ведет к социализации владения, т. е. практическому осуществлению
социалистических учений. Родившись на фабрике, рабочий
социализм проникает и в деревню»
* Ю . Стеклов. «История подготовления etc;, стр. 6 2 — 6 4 . Ср. дальнейшие страницы, где подробно излагается эволюция чернопередельства,
а также предисловие П. Аксельрода к первому изданию «Красного знамени» Мартова (перепечатано в «Борьбе социалистических и буржуазных тенденций в русском революционном движении», Спб., 1 9 0 7 г., стр.
33 и сл.).

Но хотя чернопередельцы подошли вплотную к экономическим и социологическим взглядам научного социализма, они
по отношению к России все еще сохранили много старых народнических предрассудков. Так, они придерживались старого отрицательного взгляда на политическую борьбу *.
После 1881 г. в этом вопросе произошла заметная эволюция.
В сентябре 1881 г. вышел последний, 4-й, номер «Черного
Передела». Маленькая группа не могла больше держаться в
России; еще в 1 8 8 0 г. Плеханову пришлось эмигрировать в
Швейцарию. Здесь, в Женеве, была сделана попытка привлечь
Плеханова в редакцию подготовлявшегося «Вестника Народной Воли». Однако это соглашение скоро расстроилось; следом его осталась рецензия Плеханова на книгу Аристова
о Щапове (напечатана в № 1 «Вестника Народной Воли»).
В это время произошел окончательный разрыв, и Плеханов,
вместе с Аксельродом, Засулич, Дейч м и Игнатовым, образовали Группу «Освобождение труда» * * .
Первым делом новой группы было отмежеваться от народовольчества, особенно в больном вопросе политики. И первым изданием явилась брошюра Плеханова «Социализм и политическая борьба». «Посмотрим, — говорилось в этой брошюре, — какое место отводит политической борьбе то учение,
которому даже буржуазные противники не отказывают в названии научного социализма». Обрисовав понимание политической борьбы предшествовавшими течениями, Г. Плеханов
писал: «Чтобы сделаться революционерами по существу, а не
по названию, русские анархисты, народники и бланкисты
должны были прежде всего революционизировать свои собственные головы, а для этого им нужно было научиться понимать ход исторического развития и стать во глазе его, а не
упрашивать старуху-историю потоптаться
на одном месте,
нока они проложат для нее новые, более прямые и торные
«»«
пути»
* Ср. ядовитый отзыв Маркса в «Письмах к Зорге и up », M..
1907 г., стр. 194.
** О деятельности Г. В. Плеханова см
биографический очерк
А . Ельницкого, «Образование», январь, 1 9 0 6 год.
* * * «Социализм и политическая борьба», Спб., 1 9 0 6 год. Более обстоятельное противопоставление марксизма старой революционной идеологии
дано было Плехановым в «Наших разногласиях» (перепечатано Спб.,
1 9 0 6 год).

В 1 8 8 5 г. Группа «Освобождение труда» выступила с
первой социалдемократической программой \
Изложив сначала общие программные положения международною социализма, программа переходит к особенностям
социально-экономического
положения России, «где трудящиеся массы находятся под двойным игом развивающегося
капитализма и отживающего патриархального хозяйства». На
всей программе лежит отпечаток этого недоразвития капитализма и подавляющего преобладания крестьянства. «Капитализм сделал в ней ( в России) громадные успехи со времени
отмены крепостного права, — говорит программа. — Старая
система натурального хозяйства уступает место товарному
производству. . . патриархальные общинные формы крестьянского землевладения быстро разлагаются. . . Разложение общины создает у нас новый класс промышленного пролетариата.
Более восприимчивый, подвижной и развитой, класс этот
легче отзывается на призыв революционеров, чем отсталое
земледельческое население. . . В лице этого класса народ наш
впервые попадает в экономические условия, общие всем цивилизованным народам». . . Программа все время имеет в видѵ
необходимость и желательность привлечения крестьян к революционной борьбе. Аграрная часть ее является чисто крестьянской программой и не идет дальше требования земельной
реформы. «Радикальный пересмотр аграрных отношений, т. е.
условий выкупа земли и наделения ею крестьянских обществ.
Предоставление права отказа от надела и выхода из общины
тем из крестьян, которые найдут это для себя удобным» —
вот ее содержание. Впоследствии, при комментариях к программе 1 9 0 2 г.
, Плеханов указывал, что такая постановка
аграрного вопроса, без ясно выраженных социалдемократических перспектив, была сделана во избежание «ожесточенных, бесконечных споров». В виде уступки «предрассудкам»
революционеров был введен и параграф о государственной
помощи производительным товариществам.
Итак, первая программа марксистов не смогла еще освободиться от некоторых пережитков народнической идеологии. Окончательное очищение и самоопределение марксизма
* Первоначально напечатана в 5-й кннжке «Вестника Народной
Воли», перепечатана у Лядова — «История Российской социалдемократической рабочей партии» Спб., 1 9 0 6 г., т, I, стр. 37 и сл.
* * «Заря» № 4.
)

совершилось несколько лет спустя в период «Социалдеадократа
Этот первый социалдемократический журнал сыграл крупную роль в деле подготовления марксистской мысли к той
практической работе, которая предстояла в ближайшем будущем. Уже в 1891 г., в эпоху голода и кризиса народнической
интеллигенции, Группе «Освобождение труда» пришлось дать
практические директивы ( Г . Плеханов. «О задачах социалистов в борьбе с голодом в Р о с с и и » * * ) . А года через два
начавший быстро расти в России легальный марксизм использовал весь опыт этой группы для борьбы с народничеством.
Однако деятельность Группы «Освобождение труда» нё
ограничивалась заграничным издательством.
В лице своих
теоретиков она принимала участие и в рабочем движении,
начавшем в то время складываться в России как самостоятельное явление. В 1 8 8 5 г. в Петербурге возникла первая
социалдемократическая группа, начавшая издавать
газету
«Рабочий». В этой газете принимали участие П. Аксельрод
и Г. Плеханов, поместивший в № 2 руководящую статью «Современные задачи русских рабочих»
Группа «Освобождение труда» просуществовала двадцать
лет. В 1 8 9 5 г. по ее инициативе был образован «Союз русских
социалдемократов», куда вошла и сама группа. Но в. начале
1 9 0 0 г., когда большинство союза явно стало на сторону «экономизма», группа вышла из него и вошла в новообразовавшуюся революционную организацию «Социалдемократ». Эта
организация не проявила жизнеспособности. В конце 1 9 0 0 г.
группа объединилась с новой группой «Искра». Окончательно
прекратила она существование на II съезде в 1 9 0 3 году.
Группа «Освобождение труда» сыграла крупную роль в
* Сборник и четыре номера журнала под этим названием вышли в
период 1 8 8 8 — 1891 годов Главнейшие статьи перепечатаны у Бельтова
( « З а 2 0 лет») и Засулич («Собрание сочинений»).
** Главнейшие сочинения Г. В. Плеханова за этот период были переизданы в России в 1 9 0 6 г. книгоиздательством М. Малых. Кроме упомянутых уже выше, сюда вошли: «Всероссийское разорение», «Еще раз
социализм и политическая борьба», «Новый защитник самодержавия
или горе г. Тихомирова».
* * * Статья перепечатана в книге Плеханова На два фронта», Женева.
1 9 0 5 год. Изложение ее у Лядова, т. I, стр. 4 9 и сл. Относительно «Рабочего» см. также примечание Кольцова к русскому переводу Туна —
«История революционного движения в России».

деле самоопределения марксистской мысли в России. Она воспитала поколение социалдемократов 90-х годов, которые и в
вопросах теории, и в тактических вопросах нашли в трудах
группы прочную опору, сослужившую им большую службу
сначала в борьбе с народничеством, а затем в борьбе с ревизионизмом и экономизмом. Десятилетняя работа группы,
обогатившей русскую социалистическую мысль опытом и
знаниями европейской социалдемократии, подготовила быстрое и энергичное освобождение русского марксизма от тягучего наследия народничества. Без этой предварительной
теоретической работы русский марксизм, быть может, долго
еще носил бы на себе след народнических утопий во вкусе
марксистов» типа г. В. В. или Николая —она.
III
Начало 9 0 X годов прошлого века знаменуется глубоким
поворотом в общественной мысли передовых кругов России.
Наступает — и притом весьма резко — кризис в господствопавшей до тех пор народнической идеологии. В деле разрушения старых верований сыграли решительную роль два фактора, имевшие общие корни в социально-экономическом развитии России предшествовавших десятилетий: с одной стороны, крупный рост промышленного пролетариата * и пролетаризация крестьянства, с другой — разочарование интеллигенции в спасительных свойствах «народного» производства,
после голода 1891 г. раскрывшего истинную картину деревенской жизни.
С этого времени начинают расти и умножаться марксистские к р у ж к и — и интеллигентские, и рабочие. Идет подготовительная работа к выступлениям — литературному 1 8 9 4 —
1 8 9 5 гг., боевому 1 8 9 6 года. Зарождение и постоянное неприятное присутствие в обществе нового, враждебного народничеству образа мыслей начинает все заметнее сказываться на
той нервозности, с которой, реагирует оно на — пока только
* Х о т я этот факт тогда отрицался народниками. Т а к , в 1 8 9 4 г.
г. Ник. —он полемизируя против г. П. Струве, утверждавшего в статье
в «Social-politisches Centratblatt», что «миссия капитализма» в России
переместить центр тяжести из крестьянства в пролетариат, писал, что
у нас за последнее время количество пролетариата относительно сократилось. Но обьективнпя действительность сильнее действовала на умы,
чем уверения народников,

возможно — выступление
марксизма.
Сдержанно-доброжелательное прежде отношение к марксизму, даже к его «произвольным гипотезам», превращается теперь в полемику, принимающую все более и более сердитый и обиженный тон.
Весьма характерно, что тяжелая артиллерия была двинута
против марксизма еще задолго до того, как начали появляться
в русской литературе печатные произведения марксистов
Первая схватка с молодым поколением марксистов в экономической области носила, так сказать, международный характер, ибо завязалась она из-за немецкой статьи г. Струве.
Собственно поворот к марксизму не произошел так неожиданно и вдруг, как могло бы казаться. Не говоря уже о систематическом влиянии литературы Группы «Освобождение
труда», особенно в конце 80-х годов и в период голода
1891 года, следует отметить ряд легальных проявлений марксизма в публицистике и науке. Статьи Г. Валентинова, о которых мы упоминаем в первой главе, статьи А . Скворцова,
появлявшиеся в 1 8 9 0 г., а также его книга «Влияние парового
транспорта на сельское хозяйство» — все это подготовляло
почву для дальнейших шагов марксизма *.
В номере берлинского журнала «Social-politisches Сепtralblatt» от 2 октября 1 8 9 3 г. появилась статья г. П. Струве
«Zur Beurtheilung der kapitalistischen Entwicklung Russlands»,
в которой он выступил главным образом против «Очерков
г. Николая —она. Задетый им попутно г. Кривенко поспешил
возразить в 12-й книжке «Русского Богатства» за тот же год
(«По поводу культурных одиночек»), В первых двух номерах
следующего 1 8 9 4 г. появились статьи Н . К. Михайловского
(«Литература и жизнь»), направленные против социологического учения Маркса. В первой статье разбирался вопрос
об экономической необходимости пролетаризации крестьянства
в России и развития капитализма, во второй речь шла о диалектике. В этих статьях была положена основа всей дальней* Н. К. Михайловский занял вполне боевую позицию (и сильно
расходящуюся с его позицией 1 8 7 7 г.) еще в январском и февральском
номерах «Русского Богатства» за 1 8 9 4 г., между тем как первая марксистская книжка — «Критические заметки» П. Струве — появилась в
свет к сентябрю того же года. Т о же самое проф. Кареев в своих многочисленных статьях против «экономического материализма».
* * В сущности г. А. Скворцова только условно можно назвать марксистом. Мы упоминаем его здесь лишь, поскольку он выступал против
иародничсской идеологии.

іхіей полемике против марксизма как со стороны самого
Михайловского, так и со стороны его единомышленников.
Здесь он более полно развил ту мысль, которую мы отметили
выше, в статье 1 8 7 7 г., именно, что последовательный марксист «должен радоваться разлучению труда и собственности»,
что марксизм заставляет русского человека способствовать
насаждению капитализма, а в лучшем случае обрекает его на
косность. Вместе с тем, к своему прежнему мнению, что гегелианство можно снять с марксизма, «как крышку», он прибавил теперь оговорку: исключая одного пункта. Именно необходимость перехода от капитализма к социализму у Маркса
доказывается-де только при помощи «триады» Гегеля.
В области экономики выступил против молодого, или, как
выражался Н. К. Михайловский, против неомарксизма, г. Николай —он. В июньской книжке «Русского Богатства» за тот
же год он напечатал большую статью об условиях развития
народного хозяйства в России. В своей двойной роли «истинного марксиста» и противника «неомарксистов» он одновременно выступил против г.Слонимского и, против г.Струве
(против его немецкой статьи). Весьма характерно, что против
г. Слонимского он выдвинул как раз предисловие к «Zur Kritik
der politischen Oekonomie», которое так усиленно оспаривалось
народниками, а также критическую заметку г. И. К — на из
«Вестника Европы», сильно расходящуюся с новой оценкой
Маркса г. Михайловским.
Но вот в сентябре 1 8 9 4 г. выходят в свет нашумевшие «Заметки» г. Струве . С их резкой критикой социологического и
экономического учения народничества, с их безапелляционным,
несколько утрированным разжалованием личности, эти «За•метки» явились для народнического течения тем же, чем
красная тряпка для быка
. Особенно пресловутые заключительные слова книги: «нет, признаем нашу некультурность
* «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России», Спб., 1 8 9 4 год.
* * Возражения на книгу г. Струве посыпались, как из рога изобилия.
В том же номере «Русского Богатства» была напечатана заметка (личная) г. Крнвенко. Н. К. Михайловский в «Литературе и жизни»
(октябрь, 1894 г . ) ; Н и к . — о н : Апология власти денег, как признак
времени» (январь — февраль 1 8 9 5 г . ) ; г. В. В. в «Неделе» ( № 47 — 49.
1 8 9 4 г.) и т. д., и т. д. Были и отдельные брошюры, напр.. И. Гофштеттера »доктринеры капитализма», Сиб., 1897 год

и пойдем на выучку к капитализму — вызвали бурю негодования.
Началась отчаянная борьба. Тотчас по выходе книги, в
октябрьском номере «Русского Богатства» появилась статья
Михайловского,
мелочные
придирки
и личные выпады
которой свидетельствовали, насколько больно била марксистская критика старое мировоззрение
Но книга г. П. Струве не только била народничество; она
таила в себе и элементы грядущего ревизионизма. В предисловии он вполне откровенно заявил, что, «примыкая по не
которым основным вопросам к совершенно определившимся в
литературе взглядам (т. е. марксизму, П . О . ) . — он нисколько
не считал себя связанным буквой и кодексом какой-нибудь
доктрины. Ортодоксией он яе заражен, если только под
ортодоксией не разуметь стремления к последовательному
мышлению»
Особенно рельефно сказалась эта свобода от
ортодоксии в критике народнической философии истории и
изложении марксистской. По мнению автора, «чисто философское обоснование
этого учения (т. е. экономического материализма) еще не дано»; это учение «еще не справилось с
тем огромным конкретным материалом, который представляет
всемирная история. Нужен, очевидно, пересмотр фактов с
точки зрения новой теории; нужна критика теории на фактах.
Быть может, многие односторонности и слишком поспешные
обобщения будут оставлены»
Однако сам г. Струве не обратился к тому «пересмотру»
(в Германии это называлось «ревизией») и к той «критике»,
которые считал «нужными». В своей книге он просто «дополнил» Маркса и Энгельса аргументами А . Риля и Г. Зиммеля.
С г. Струве повторилась та же история, что с «маркси
стами» первого периода: он тоже принял экономическое учение Маркса, не приняв или, вернее, не усвоив его социологического учения и — г л а в н о е — его метода мышления. Но за
спиной экономистов 70-х годов не стоял пробуждающийся
* В 1 8 9 4 г. была написана также работа В. И. Ленина «Что такое
«друзья народа» и как они воюют протие >.оциплдемократов?», но она
была в то время издана только в гектографированном виде; вероятно
поэтому она и ускользнула из поля зрения Воровского, он не упоминает
о ней. Возможно, что он и не знал о ней. Ред.
«Критические заметки», предисловие, стр. FX.
* * * Там же, стр. 46.

пролетариат, а потому их догматическое, профессорское отношение к экономике Маркса не могло принести большого
вреда. Формально оно являлось даже плюсом по сравнению
с господствовавшей школой, разжижавшей Ад. Смита учениями французских вульгарных экономистов. В совершенно
другом положении очутился г. Струве. Его книга, таившая
под личиной марксизма совершенно антимарксистское явление,
не могла не заражать ядом еще не окрепшую мысль подраставшего поколения социалдемократов.
Это обстоятельство заставляло революционных марксистов
отмежеваться Ьг г. Струве, хотя и приходилось вести с ним
рука об руку борьбу против господствовавшего народничества.
С определенной и резкой критикой струвизма выступил
К. Тулин ( Н . Ленин) в статье «Экономическое содержание
народничества и критика его в книге г. Струве» *.
«Основная черта рассуждений автора, — писал 1 улин, —
отмеченная с самого начала, это — его узкий объективизм,
ограничивающийся доказательством неизбежности и необходимости процесса и не стремящийся вскрывать в каждой конкретной стадии этого процесса присущую ему форму классового антагонизма, — объективизм, характеризующий процесс
вообще, а не те антагонистические классы в отдельности, из
борьбы которых складывается процесс»' "'. Исходя из этой
общей оценки, К. Тулин подверг критику г. Струве тщательному пересмотру, отмечая каждый шаг отступления от марксизма и противопоставляя его ошибочным положениям правильные положения «ортодоксии».
Менее определенную позицию занял другой представитель революционного крыла марксистов — Н. Бельтов. По
поводу книги г. Струве он в то время ясно не высказывался,
считая, повидимому. полемику неудобной. Однако по тем приемам, которыми он защищал
эту книгу от Михайловского
и др., видно, насколько для него была невозможна прямая
ее защита. По поводу пресловутой заключительной фразы
г. Струве Бельтов говорит, что «г. Струве все-таки очень неосторожно выразился». Но эта «неловкость», по его мнению,
* «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития»,
сборник, Спб., 1 8 9 5 год. Перепечатано у Вл. Ильина « З а 12 лет», Спб.,
1 9 0 8 год.
* * «За 12 лет», стр. 120. «Это — язык объективиста, а не марксиста» (материалиста), — говорит он в другом месте (стр. 4 8 ) .

«причинена
благородным увлечением западника»
(здесь
приводится пример из жизни Белинского). «Шуметь по ее
поводу, — продолжает Бельтов, — позволительно только тому,
кому нечего возражать, напр., на экономические доводы этого
писателя»
Эта ссылка на «экономические доводы» явно
прикрывает нежелание ссылаться на философские и социологические его доводы *. Не менее двусмысленно и то якобы
защитительное примечание, которое брошено в другой статье.
«Мы не говорим о книге г. П. Струве, — пишет здесь Бельтов, — потому, что она г. Николаю —ону неприятна. Но
напрасно Николай —он так решительно называет эту книгу
никуда негодной: в споре с г.Николаем—оном г. П. Струве
очень и очень постоит за себя»
С Однако сборник, в котором была напечатана статья Гулина и последняя цитированная статья Бельтова, был сожжен цензурой, и немногие уцелевшие экземпляры не могли стать достоянием широкой публики. А , с другой стороны, в легальной литературе продолжалось дружное сотрудничество г. Струве с Ильиным, Бельтовым и др., чем не мало подготовлялась почва для последующего ревизионистского шатания.
Крупным вкладом в молодую легальную марксистскую
литературу была вышедшая в начале следующего 1 8 9 5 г.
книга Н . Бельтова «К вопросу о развитии монистического
взгляда на историю,—ответ гг. Михайловскому, Карееву и
комп.». Здесь впервые в русской литературе были развиты
последовательным марксистом основные положения диалектического материализма, и был он резко отмежеван с одной
стороны—от диалектического идеализма, с другой — от метафизического материализма. Бельтов заговорил совсем другим
языком, чем Струве. «Действие, — писал он, — объясняет
материалисту-диалектику историческое развитие разума общественного человека. К действию же сводится вся его практи* «Еще раз г. Михайловский и еще раз «Триада». Приложение «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», изд. 2-е, Спб.,
1 9 0 5 г., стр. 2 4 9
* * Это умолчание о философском диссидентстве г. Струве со стороны Н. Бельтова было тотчас же замечено и использовано Н. К. Михайловским («Русское Богатство», январь, 1 8 9 5 , стр. 1 3 8 ) .
* * * «Несколько слов нашим противникам», первоначально под псевдонимом Утиса, в «Материалах к характеристике нашІѴо хозяйственного
развития». Перепечатано в приложении II ко 2-му изданию «К вопросу
о развитии монистического взгляда на историю etc.», стр. 281.

ческая философия.
Диалектический
материализм есть философия действия»
Вместе с тем Бельтов дал и более глубокую критику социологического метода субъективистов, вскрыв всю противоречивость их своеобразного марксизма. «Вы признаете экономические взгляды Маркса, — писал он, — отрицая его историческую теорию, говорите вы. Надо сознаться, этим сказано
очень много, а именно: этим сказано, что вы не понимаете ни
исторической его теории, ни его экономических
взглядов»
".
Книжка Бельтова, понятно, вызвала новую бурю протестов в народническом лагере " " . А так как ее выход в свег отделяли всего три-четыре месяца от появления книги г. Струве
и, следовательно противники не успели еще о ней вполне высказаться, то на первые месяцы 1 8 9 5 г. приходится наиболее
ожесточенная полемика. Это был кульминационный пункт
общей полемики, когда встали друг против друга во весь рост
две системы мировоззрения. Вся дальнейшая борьба сводилась уже главным образом к частичным атакам на отдельные
позиции. Мы не имеем возможности проследить здесь эту
полемику, растянувшуюся на целые годы и мало-по-малу
захватившую все прогрессивные журналы. Сосредоточенная
сперва почти исключительно в «Русском Богатстве», она переходит постепенно в «Русскую Мысль», в «Новое Слово», а
там и в «Мир Божий», и в «Научное Обозрение», не считая
других журналов, где 'рна\>%ажалась эпизодически или где
она была использована" в совершенно посторонних целях
(напр., в «Русском Вестнике» и т. п.).
Что касается специально марксистской литературы, то
последующий период был ею довольно беден. Кроме нескольких переводов (напр., «Происхождение семьи, частной
собственности и государства» Энгельса), следует отметить
статью Ушакова (Бельтова) в «Русской М ы с л и » " " и книжку.
Волгина против г. В. В.
* «К вопросу о развитии и пр.», 2-е изд., стр. 2 0 2 .
** Т а м же, стр. 183.
* * * Из критических статей отметим «Литература и жизнь» Н. К.
Михайловского (январь 1 8 9 5 г.), «Что же значит экономическая необходимость» Ник.—она
(март 1 8 9 5 г.), «На высотах объективной
истины» Н. Кудрина (март 1 8 9 5 года).
• »»« Несколько слов в зашитѵ экономического материализма» (открытое письмо к В. А Гольцеву). Перепечатано в « З а 2 0 лет», Спб., 1 9 0 6 г.,
изд. 2-е, стр. 4 0 3 .
* * * * * А. Волгин. «Обоснование народничества а трудах г. Воронцова
(В. В . ) » , Спб.. 1 8 9 6 год.

» Но это не значило, что исчерпались или исчезли силы
марксизма. От общей, первоначальной схватки предстояло
перейти к детальной очистке умов от верований, взглядов и
предрассудков народничества. Для этого нужен был орган,
что по тогдашним временам представляло большую трудность.
Только весной 1 8 9 7 г. марксистам удалось получить в свои
руки журнал «Новое Слово», служивший до тех пор народническому направлению "'. Здесь сосредоточились все силы
марксистов обоих поколений — и Группы «Освобождение
труда», и девятидесятников. Будущие ревизионисты, а впоследствии идеалисты, как г. Струве или г. Булгаков, выступали
здесь под бдительным контролем ортодоксов и «не портили
ансамбля». Журнал просуществовал только до конца года.
Декабрьская книжка его была конфискована, а журнал закрыт. Новая попытка создать свой орган удалась только
через год. С января 1 8 9 9 г. приступили к изданию журнала
«Начало», просуществовавшего лишь пять месяцев * * .
К этому времени начали все яснее сказываться ревизионистские тенденции, нашедшие себе место и на страницах
«Начала», от которого были фактически отстранены в силу
различных обстоятельств наиболее активные марксисты ортодоксального крыла "
Наступил кризис русского марксизма, затянувшийся на несколько лет и окончившийся полным разложением так называемого «легального» марксизма.
4 •
IV
Вторая половина 90-х годов в общественном развитии
России характеризуется пробуждением широких слоев рабочего класса. Рабочее движение, ограничивавшееся в предыдущий период почти только пропагандистскими кружками, вы* «Новое Слово» в марксистской редакции выходило с апреля по
декабрь 1897 года. Главнейшие статьи перепечатаны: Бельтова в «За
2 0 лет»; В. Ильина в «Экономических этюдах и статьях», Спб., 1 8 9 9 г.;
В. Засулич в «Собрании сочинений», Сгіб., 1 9 0 6 г.; П. Струве в «На
разные темы», Спб., 1901 г.; К. Булгакова в «От марксизма к идеализму», Спб.; Л . Потресова в «Этюдах о русской интеллигенции», Спб..
1 9 0 6 год.
* * Двойная книжка за январь — февраль, затем мартовская и майская книжка; апрельская была конфискована. Статьи некоторых авторов
вошли в указанные выше сочинения (см. предыдущее примечание).
* * * Провал петербургского «Союза борьбы» забросил главное ядро
социалдемократических литераторов ч в ссылку.

шло на улицу. Оно заявило себя первой массовой стачкой
петербургских ткачей летом 1 8 9 6 года. Это вторжение в общественную жизнь нового фактора, который до тех пор либо совсем не учитывали, либо учитывали как некоторую алгебраическую, а потому абстрактную величину, имело два крупных
последствия. С одной стороны, оно обескровило окончательно
народническую идеологию, разбитую теоретически марксистами. Теперь борьба против народничества, субъективизма и
пр. с каждым днем теряла значение; «критическая» работа
уступала место «органической» — созиданию
социалдемокрагического
мировоззрения
и организации. С другой стороны,
это же событие оказало сильное влияние на молодое поколение марксистов, сразу ставших лицом к лицу с широкой массой и в то же время недостаточно подготовленных и устойчивых теоретически, чтобы оплодотворить эту массу ее общими,
классовыми лозунгами, а не просто отражать ее конкретные
злободневные требования.
Два отмеченных факта — ослабление борьбы против наТ -)
родничества и соприкосновение молодого поколения марксистов с серой массой — имели крайне знаменательные последствия, наложившие свой отпечаток на весь этот период развития марксизма.
Упорное сопротивление народничества было той внешней
средой, давление которой сплачивало легальных марксистов в
единое и, казалось, единообразное целое. Борьба против народничества не позволяла пока проявиться антимарксистским
тенденциям этих легальных марксистов. «Наряду с заграничными и русскими социалдемократами, — пишет Вл. Ильин, —
эту борьбу вели такие люди, как гг. Струве, Булгаков, ТуганБарановский, Бердяев и т. п. Это были буржуазные демо- >•
краты. для которых разрыв с народничеством означал переход
от мещанского (или крестьянского) социализма не к пролетарскому социализму, как для нас, а к буржуазному либерализму»*.
И вот, когда сила народнического мировоззрения былаА
сломана, вместе с этим внешним давлением исчезла и созданная им внутренняя спайка легального марксизма. Правда,
переход от марксизма к либерализму совершился не сразу;
для этого понадобились годы. Ведь буржуазно-либеральное
содержание этого сорта марксизма не было известно самим
*
В.

«За
В,

12

лет»,

предисловие,

Воровский, т.

I

стр.

III.

носителям его. Они находили свою истинную сущность лишь
путем своеобразного развития. А это развитие шло последовательно от ортодоксального (более или менее) марксизма
к бернштейнианскому ревизионизму, от ревизионизма к идеализму и метафизике, от идеализма к либерализму. Это последнее превращение было лишь возвратом к откровенно
классовой позиции из сфер абстракции, в которой были проделаны все эволюции от пролетариата к буржуазии.
Мы уже указывали, что зачатки ревизионизма (главным
образом в философской области) были еще в первой книжке
г. П. Струве и были своевременно отмечены Н . Лениным.
Однако внешние условия (разгар борьбы с народниками) и
влияние кружка последовательных марксистов оказывали
слишком сильное противодействие внутренним тенденциям
этого писателя, и последующие работы его (в «Материалах к
характеристике etc.» и в «Новом Слове») не давали повода к
борьбе внутри течения *. Но с закрытием «Нового Слова»
положение дел несколько изменилось. К этому времени стала
все сильнее сказываться потребность высказаться начистоту
и размежеваться. Хорошим внешним поводом явилась книга
Э. Бернштейна. вышедшая как раз тогда отдельным изданием. Книжка Бернштейна сыграла громадную роль в жизни
русского ревизионизма. Все боевые вопросы русских «критиков»: учение о ценности, о тенденции развития капитализма,
об обострении классовой борьбы, противопоставление Марксу
Канта и в «гносеологии», и в « э т и к е » — в с е это было уже
затронуто Бернштейном. Несамостоятельность русских «критиков» в их методах борьбы с ортодоксией явилась отражением того факта, что по существу они были не мелкобуржуаз• ными ревизионистами (наподобие самого Бернштейна), а
идеологами буржуазного либерализма, не обретшими еще
самих себя. Свою истинную физиономию смогли они показать и себе, и другим только накануне и после 17 октября,
когда окончательно развеялся демократический туман, обволакивавший и социалистов, и либералов одной серой пеленой.
Первым вопросом, на котором началось трение между
обоими течениями марксизма, был вопрос о рынках, завещан* Свидетельством этого служит также текст «Манифеста» первого
социалдемократического съезда в начале 1 8 9 8 г., написанный г. Струве
и служивший впоследствии спорой ортодоксам в борьбе с экономистами.

л

йый еще народниками и живо занимавший умы в 1 8 9 8 —
1 8 9 9 годах. О рынках писал еще г. П. Струве в своих «Критических заметках», этого же вопроса касался и К. Тулин.
В 1 8 9 4 г. появилась книжка г. Туган-Барановского, основывавшая учение о кризисах на теории рынков *. Той же
теме посвящена и книжка г. С. Булгакова о рынках ". Журналы 1 8 9 8 — 1 8 9 9 гг. ведут оживленную полемику по этому
вопросу. Наконец, в 1 8 9 9 г. появляется книга В.\. Ильина о
развитии капитализма, носящая подзаголовок: «Процесс образования
внутреннего
рынка
для
крупной
ПрОМЫШЛеН^а О
ности»
Центральным местом начавшего определяться ревизионизма явился журнал «Жизнь», первый номер которого по- V
явился в январе I 8 9 9 года ' ' . Правда, первые месяцы на
страницах «Жизни» шла оживленная полемика (о рынках). не
позволявшая еще определить дальнейшей физиономии журнала, однако к концу года становилось все яснее, что Он превращается в орган ревизионизма. В февральском номере
1 9 0 0 г. г. Струве уже открыто выступил с критикой теории
ценности Маркса " " " . Эта статья знаменует решительный
поворот к ревизионизму. З а ней следовал целый ряд аналогичных статей. Одновременно с этим начался знаменитый поворот в сторону кантовой теории познания. Одним из первых
выступил с этим вопросом г. Б. К И С Т Я К О Б С К И Й на страницах
«Жизни». Первоначально ревизионисты ухватились только
за «Критику чистого разума», отмежевываясь от практического (этического) учения Канта. Однако эта неполнота скоро
начала сказываться, и постепенно детерминистическое учение
марксизма было вытеснено у «критиков» кантианским учением
* «Промышленные кризисы. Очерк из социальной -истории Англии»,
Спб., 1 8 9 4 год.
** С. Булгаков. «О рынках», Спб., 1 8 9 7 год.
* * * Вл. Ильин. «Развитие капитализма в России», Спб., 1899 г.,
2-е изд. 1 9 0 8 года.
* * * * Кроме «Жизни» в распоряжении марксистов (обоих толков) было тогда «Научное Обозрение», а в распоряжении г. Туган-Барановского
«Мир Божий», допустивший впоследствии на свои страницы и других
ревизионистов.
* * * * * См. критику этой статьи Карелиным в «Научном Обозрении»,
октябрь и ноябрь 1 9 0 0 года. Вместе с тем г. Струве выступил с немецкой статьей в «Архиве Брауна», т. X I V , вып. 5 — 6. Критику этой
статьи, а также статьи из «Жизни», см. у Бельтова: «Критика наших
критиков (первоначально в «Заре»).

(

о долге *. В смысле окончательного поворота от -материализма к идеализму знаменательной явилась небольшая
статья все того же г. Струве «Фердинанд Лассаль» и одновременно с ней появившееся предисловие к книжке г. Н . Бердяева о субъективизме и идеализме
Здесь окончательно
порывалась связь с прошлым и указывалось на метафизику,
как единственно верный путь познания высших истин. Этим
откровенным переходом на идеалистическую точку зрения
г. Струве окончательно порвал с марксизмом " ' * . З а г. Струве
быстро последовали остальные столпы ревизионизма: его соратник Туган-Барановский. переделавший применительно к
«критике» свою книгу о кризисах (см. издание 1 9 0 0 г . ) ,
Булгаков, совершивший ревизию марксизма в аграрном вопросе
г . Бердяев, г. Франк и пр. К 1 9 0 3 г. они уже все
разделались с марксизмом и заявили свой новый символ веры
в толстой книге о «Проблемах идеализма». Марксизм освободился от них окончательно.
"
Другой характер носило развитие ревизионизма в общественном подполье — среди социалдемократов-практиков. М ы
уже отметили, что в период 1 8 9 6 — 1 8 9 7 гг. молодому
поколению социалдемократов пришлось вперзыз встретиться
с широкой массой пролетариата. Период пропаганды в замкнутых кругах, доступных лишь сливкам рабочего класса, сменился взрывом накопившегося недовольства в широких слоях
рабочих-«средняков». Это движение, в значительной мере
вызванное деятельностью социалдемократических организаций
(«Союза борьбы за освобождение рабочего класса» — в
Петербурге, «Рабочего союза» — в Москве), носило все же,
* Здесь уместно напомнить и о книжке П. Нежданова «Нравственность», М., 1 8 9 8 . В то время она прошла незамеченной и скоро была
забыта. Ее идеи возродились в ! 9 0 0 и следующих годах.
** Статья о Лассале в «Мире Божьем», ноябрь 1 9 0 0 года. Возражение на нее Ю . Адамовича — «Жизнь», январь 1901 года. Книжка
Бердяева Субъективизм и идеализм в общественной философии» (критический этюд о Н. К. Михайловском), Спб., 1 9 0 0 год. Критика ее у
Ф . Берсенева — «Русская Мысль», июль 1901 года.
* * * Практическая связь г. Струве с марксистами была порвана приблизительно в то же время после неудачной попытки издавать совместно с ортодоксальными марксистами орган за границей. Вскоре после
этого г. Струве пошел «на выучку (и на службу) к капитализму»,
основав в Штутгарте либеральный журнал «Освобождение» ( 1 9 0 2 год).
*"•** С. Булгаков'. «Капитализм и земледелие», Спб., 1 9 0 0 год.

как и следовало ожидать, чисто стихийный характер. Содержание этого движения было чисто экономическое, ибо впервые
пробудившаяся масса несознательных рабочих не могла еще
выдвинуть политических требований *. И перед этим новым
движением, впервые представшим в натуральную величину
перед партийной интеллигенцией, эта последняя спасовала.
Из выразителя и носителя общих, классовых лозунгов она
стала регистратором саморазвивающейся мысли пролетариата.
Ярче всего эта беспомощная роль идеологов сказалась на петербургской газете «Рабочая Мысль». Поставив своей задачей осведомление о требованиях, зарождающихся в рабочей
среде, и о злоупотреблениях на фабриках, эта газета скоро
превратилась в какой-то листок фабричных происшествий,
крайне мелких и ничтожных. В довершение всего она попыталась возвести этот недостаток в принцип, поставив во
главу угла движения борьбу из-за кипятка и устранив политические требования социалдемократии из поля зрения рабочих. Своего апогея достигло это течение в приложении к
№ 7 «Рабочей Мысли», где дана была своеобразная теория
«экономизма», причем в лжесвидетели призывался даже
Н . Г. Чернышевский**.
Это антиполитическое движение было использовано мелкобуржуазно-демократическими элементами, в то время в большом количестве примыкавшими к марксизму. В конце 1 8 9 8
или начале 1 8 9 9 г. появилось в рукописи краткое изложение
взглядов крайнего экономизма, известное под названием
«Credo». Формулу «Рабочей Мысли», что рабочие должны
(по тому времени) вести только экономическую борьбу,
«Credo- — по-своему логично — дополняло формулой,
что
политическую борьбу следует предоставить либералам. В настоящее время известно, что автором «Credo» была г-жа
Е. Кускова, сотрудница «Товарища». «Разговоры о самостоятельной рабочей политической партии, — говорилось в этом
документе, — суть не что иное, как продукт переноса чужих
задач, чужих результатов па нашу почву». «Credo», — пишет
* Собственно говоря, июльская стачка в Петербурге явилась крупным
политическим фактом, но субъективно, для рабочих, она преследовала
экономические цели.
** Справедливость требует признать, что этот номер возмутил даже
многих экономистов и вызвал ту реакцию против умеренности, которую
встречаем мы в «Рабочеме Деле».

ISO

в. в. ВОРОВСКИМ

его а в т о р " , — самым решительным образом приглашало нй
тратить сил на игру в «самостоятельную рабочую партию»,
образование которой невозможно в русских политических уело
виях, и отдаться борьбе за политическую свободу, не
разъединяя
рабочий
класс
в этой борьбе
от других
борющихся
слоев
народа
В несколько смягченном виде теория «экономизма» развивалась журналом «Рабочее Дело», выходившим в Женеве в
1 8 9 0 — 1 9 0 2 годах. Руководящей идеей этого издания было,
что рабочие должны сами, путем опыта, притти к сознанию
необходимости
политической
борьбы;
что экономическая
борьба, в условиях русской действительности, сама приведет
к борьбе политической; что «политика всегда следует за
экономикой». Это учение, известное под названием «теории
стадий», представляло не что иное, как завершенное выражение того преклонения перед стихийным, самостоятельным, свободным от вмешательства «революционной бациллы» развитием рабочего класса, которое явилось плодом неспособности
интеллигенции объять теоретической мыслью конкретное движение пролетариата и вдохнуть в него классовое самосознание. Рост рабочего движения сам же способствовал и гибели
этого течения. С 1901 г. началось активное вмешательство
передовых слоев рабочего класса в политические события
(напр., в студенческие волнения).
Учение «экономизма»
потеряло почву, и критике «Искры» не трудно было его добить. В последнее время — после нового, небывалого еще,
движения широких масс в 1 9 0 5 — 1 9 0 6 гг. — преклонение
* «Былое», октябрь 1 9 0 6 г.. стр. 325, примечание. Г-жа Кускова
пытается ослабить значение «Credo» ссылкой на то, что это ее единоличное творение— бумаженка с наскоро набросанными для спора положениями». Но, к несчастью, значение свое «Credo» приобрело не от
г-жи Кусковой, а от тех экономистов, которые сочувствовали ему.
** «Credo», а также статья г. N. N. «Ответ на брошюру Аксельрода «К вопросу о современных задачах и тактике русских социалдемократов» и письмс г. M. M. ( Е . Кускова) к членам Группы «Освобождение труда» были изданы г. Плехановым отдельной брошюрой, под
заглавием «Vademecum • для редакции «Рабочего Дела». Женева, 1 9 0 0 г.
( ? ) . Рабочсдельцы открещивались от «Credo» — этого enfant terrible
экономизма, — оказавшего им поистине медвежью услугу. Кстати заметить, что это течение сказалось также и в легальной литературе; см.,
напр., книжку г. С. Прокоповича «Рабочее движение в Западной
Европе», Спб., 1 8 9 9 г., особенно предисловие, где автор исповедуется
в том, как растерял добрую половину посылок» марксизма.

перед стихийностью и самодеятельностью рабочих снова возродилось на правом крыле социалдемократии (профессионализм, рабочесъездовство), но оно уже не решалось игнорировать политики. Впрочем, это течение не могло развиться,
так как его корни были подрезаны правительственными репрессиями против профессиональных союзов и упадком настроения масс.
Ревизионизм и экономизм имели много общих корней — и
материальных, и идейных. Но у них были и существенные
различия социального свойства. Ревизионизм, в своем преобладающем течении, явился стадией развития буржуазной
интеллигенции, выступившей первоначально под флагом марксизма и поспешившей потом отступить на свою «естественную»
классовую позицию. Экономизм же был продуктом извращенного понимания марксизма со стороны части интеллигенции,
мелкобуржуазная психология которой мешала ей правильно
усвоить и проводить в жизнь теорию классовой борьбы пролетариата. По мере роста рабочего движения ревизионисты
бежали в идеализм, метафизику, конституционно-демократическую партию. Экономисты же приспособлялись к требованиям
пролетариата, хотя и делали это с оттяжками, упираясь, постоянно возвращаясь к прежним ошибкам. Первые сыграли
эпизодическую роль в истории марксизма, — вторые тесно
связаны с его судьбами, хотя, большей частью, в кач сгве
отрицательной величины.
V
К концу 90-х годрд революционный марксизм был выбит
из всех легальных позиций. Чисто марксистские журналы
были закрыты и исчезла всякая надежда на возможность
возобновления их; те же полумарксистские периодические издания, которые пока существовали, вполне определенно тяготели к ревизионизму. Этот же : ревизионизм владел умами
значительной части марксистской интеллигенции, выступая в
литературе под фирмой бернштейнианства, в партийной практ и к е — под фирмой экономизма. К этим общим явлениям следует прибавить, что лучшие теоретические и литературные
силы революционного марксизма были парализованы частью
в силу пребывания в ссылке, частью в силу отсутствия
органу.

А между тем все настоятельнее и настоятельнее чувствовалась потребность начать открытую борьбу против оппортунистического течения и в теории, и в практике. Первый съезд
социалдемократической партии, состоявшийся в 1 8 9 8 г., показал всю важность организационного и идейного единения
молодой партии. Необходимо было защищать складывавшуюся организацию от опошляющих учений всевозможных
«Credo», укрепившихся в некоторых организациях и располагавших такими органами, как «Рабочая Мысль» в Петербурге, а впоследствии «Рабочее Дело» за границей.
Первым выражением этой назревшей потребности защиты
ортодоксии явилось возобновление изданий Группы «Освобождение труда». В особом «объявлении» *, написанном
П. Б. Аксельродом и вышедшем в переломе 1 8 9 9 — 1 9 0 0 гг.,
задачей этого возобновления ставилась «решительная война
против циркулирующих у нас под нашим собственным флагом
идей и понятий, принципиально враждебных социалдемократии. Пока эти идеи являлись плодом «упрощенного понимания марксизма», они не представляли для движения серьезной опасности. «Но представители узкого и грубого экономизма в нашем движении, — говорится далее в объявлении, — ищут себе теоретической поддержки на Западе в воззрениях тех «критиков» марксизма, знаменосцем и глашатаем
которых выступил Бернштейн и которые, под видом «пересмотра научных основ социализма, программы и тактики рабочего движения», стремятся разрушить эти основы и превратить социалдемократию из революционной классовой организации пролетариата в партию полубуржуазную, либеральнодемократическую, с бледно-розовым социалистическим оттенком» * * .
Тем временем вернулись из ссылки некоторые влиятельные
социалдемократы, образовавшие группу «Искра» и приступившие, совместно с Группой «Освобождение труда», к изданию
газеты «Искра», первый номер которой вышел в декабре
1 9 0 0 года. Началась политическая кампания против экономизма. И еще ощутительнее стала необходимость вести параллельно теоретическую кампанию против ревизионизма. Не* Перепечатано в брошюре «Борьба социалистических и буржуазных
тенденций в русском революционном движении», Спб.. 1 9 0 7 год.
** Там же, стр. 118,

сколько разрозненных статей ортодоксальных марксистов в легальной печати, вынужденных для борьбы с ревизионизмом
искать убежища на страницах ревизионистской «Жизни» или
совсем чуждых марксизму органов, как «Русская Мысль», еще
яснее показали невозможность удержаться на легальной позиции и необходимость открыть свой свободный орган. Первый
номер его появился в апреле l9Q1_rj, это была «Заря» *. Глав*
ной своей задачей она ставила борьбу против теоретических
шатаний и выработку партийной программы, которая явилась
бы путеводной звездой практической деятельности.
« В программном, тактическом и организационном отношениях,— говорилось в проекте объявления о выходе «Зар и » * * , — русская социалдемократия находится в полнейшем
несоответствии с той исторической миссией, которая лежит на
ней и от выполнения которой зависит ее право на существование и жизнеспособность в тисках абсолютистского режима.
Этим определяется центральная задача русской социалдемократической прессы в настоящее время, поскольку последняя
считает своей обязанностью не только служить более или
менее пассивным отражением status quo движения, но и активно содействовать освобождению от всяких внутренних тормозов, мешающих его развитию и переходу в высший кризис».
А тормозов этих накопилось много. Не были еще сведены
литературные счеты с г. Струве, успевшим за это время эволюционировать через ревизионизм в метафизику. Не была еще
почти совершенно затронула позиция модного тогда Беряштейна, успевшего завоевать симпатии в довольно широких
кругах. Наконец, на очереди стоял аграрный ревизионизм,
усердно пропагандировавшийся гг. Булгаковыми и Черновыми при посредстве Герца, Давида и их собственных «исследований». Кампания была начата рядом статей Г. Плеханова под общим заголовком «Критика наших критиков» * * * ,
направленных главным образом против Э. Бернштейна и
* Всего вышло 4 номера за два года, из них 2-й и 3-й вместе,
одной книжкой. Многие из статей, появившихся в «Заре», напр. Плеханова, Засулич, Ленина, перепечатаны легально в упомянутых уже собраниях сочинений авторов.
** В свое ьремя напечатано не было. Впервые появилось в «Борьбе
социалистических и буржуазных тенденций etc.», стр. 122.
* * * Перепечатано в книжке Бсльтова «Критика наших критиков»,
Спб., 1 9 0 6 год.

г. Струве. Поворот последнего к либерализму был отмечен
статьей Ленина «Гонители земства и Аннибалы либерализма»
написанной по поводу записки Витте «Самодержавие и земство» и, особенно, предисловия к ней г. Р. Н . С.
(П. Струве). Против гг. Булгакова и Чернова была направлена статья Ленина «Аграрный вопрос и «критики Маркса» * * .
Но этой чисто теоретической критикой не исчерпывались
задачи революционных марксистов. Наряду с борьбой против
тенденций, подкапывавшихся под социалдемократическое учение извне, приходилось вести не менее энергичную борьбу
против ревизионистских тенденций внутри самой партии. Эти
последние, выступавшие первоначально на страницах петербургской «Рабочей Мысли» и нашедшие особо резкую формулировку в упомянутом выше «Credo», проводились за границей (хотя и не с такой последовательностью) в «Рабочем
Деле». «Представители так называемого экономического направления, — говорилось в «Объявлении об издании журнала
Зари», — возвели даже в систему, чуть не в доктрину, игнорирование общих политических интересов вплоть до того времени, когда наиболее отсталые рабочие массы стихийной
борьбой с предпринимателями не будут приведены к сознанию этих интересов» * * * .
«Рабочее Дело» приобрело «историческое», если хотите,
значение тем, что всего полнее, всего рельефнее выразило не
последовательный экономизм, а тот разброд и шатания, которые составили отличительную черту целого периода в
истории русской социалдемократии, — поэтому приобретает
значение и чрезмерно подробная, на первый взгляд, полемика
с «Рабочим Делом», ибо мы не можем итти вперед, если мы
окончательно не ликвидируем этого периода»
Против экономизма велась усиленная борьба на страницах
t «Искры» с первого же ее номера. Наряду с этим весной
1 9 0 2 г. была издана книжка Н . Ленина «Что делать?», под* Перепечатана в « З а 12 лет», стр. 153.
** Перепечатана у Вл. Ильина: «Аграрный вопрос», вып. I Спб.,
1 9 0 7 г., гл. I — X .
* * * См. П. Б. Аксельрода: «Борьба социалистических и буржуазных
тенденций etc.», стр. 123. См. там же характеристику экономизма н
«Письме в редакцию «Рабочего Дела»», стр. 9 7 и сл.
* * * * Ленин. «Что делать?», предисловие. Перепечатано в «За 12 лет»,

стр. 185.

вергшая доктрину экономизма детальной и резкой критике и
установившая ее преемственное родство с так называемым
легальным (оппортунистическим) марксизмом ".
Эта теоретическая, тактическая и организационная борьба
велась все время вокруг главной позиции—проекта программы
партии, которая должна была заменить устаревшую программу Группы «Освобождение труда» и «Манифест» первого
съезда. Этот проект программы был напечатан в № 21
«Искры» и в № 4 «Зари», где он сопровождался комментарием Г. Плеханова к общей части и специальным комментарием Ленина к аграрной программе. Появление этого документа, -—как это ни странно, — не вызвало сколько-нибудь
серьезного обмена мнений в печати * * .
Полемика между искровцами и экономистами по программным вопросам возникла только на II съезде (август 1 9 0 3 г . ) ,
когда обсуждался и был окончательно принят (с некоторыми
изменениями) проект «Искры»-«3ари»
Этим утверждением программы партии была пока завершена долголетняя борьба из-за идейного содержания марксизма. Ортодоксальное течение восторжествовало, а с ним и
последовательная точка зрения классовой борьбы, очищение
которой от непролетарских идеологий и составляло содержание всей истории марксизма предшествовавших периодов.
Наряду с указанными двумя течениями существовали в то
время за границей более мелкие группировки, не оказавшие
сколько-нибудь заметного влияния на ход и исход борьбы
за ортодоксию. Ближе всего стоявшая к «Искре»-«3аре»
группа «Борьба» не имела своего постоянного органа и прекратила свою деятельность после издания «Календаря» 1 9 0 2 г.
и нескольких брошюр. Столь же слабой и мало влиятельной
* Первоначально вышла в Штутгарте в 1 9 0 2 году. Перепечатана
в «За 12 лет». Впоследствии, после раскола на II съезде, «Что делать?»
подвергалась весьма резкой критике со стороны искровцев-меньшевиков.
Но в период появления в свет это была настольная книга всякого
искровца.
** Против проекта программы «Искры»-«3ари»
были написаны
книжка Н. Рязанова, изданная первоначально за границей и перепечатанная в 1 9 0 6 г. в России, и брошюра Невзорова «Наша прогоамма»
(Пооект программы группы «Борьба» и комментарий к ней), Женева,
1 9 0 2 г. См. также письмо X . об аграрной программе.
* * * См. речи Мартынова и Акимова о программе в «Протоколах II
съезда», Женева, 1 9 0 4 .

оказалась другая организация — «Социально-революционная
группа Свобода». Правда, у нее оказался маленький журнальчик, Но и тот был недолговечен; а ее идеи — смешение экономизма с терроризмом — не встретили сколько-нибудь заметного сочувствия .
Независимо от этих групп и вне всякого соприкосновения
с ними (даже полемического) возникла группа «Жизнь», перенесшая за границу издание закрытого в России журнала
«Жизнь». И характер возникновения этого издания (игнорируя существующие уже организации), и бернштейнианскис
традиции легальной « Ж и з н и » — в с е это мало располагала к
доверию социалдемократического читателя. После шести книжек издание прекратилось; сохранилось только издательство
книжек и брошюр, частью оригинальных, частью переводных,
которое просуществовало до 1 9 0 5 года
.
В то время, как главная борьба за чистоту марксистского
мировоззрения сосредоточилась за границей, — в России, в
легальной прессе, она не прекращалась, хотя сократились ее
размеры и изменился характер. Мы уже видели, что к началу
столетия столпы ревизионизма поворачивают к «идеализму».
Они объединяются со старыми идеалистами, никогда не соприкасавшимися с марксизмом,
Трубецкими, Новгородце( выми и пр.. издают коллективный труд «ПроблемьТ идеализма» (Спб., 1 9 0 3 г.) и завладевают остатками журнальной
' прессы. На борьбу с этим новым направлением, все еще делающим вид, что оно «исправляет» Маркса, выступило молодое течение «философских реалистов», ответивших тоже кол* «Свободы» вышло всего один или два номера. См. полемику с ней
у Ленина в «Что делать?». Редактор «Свободы» и душа всей группы
Л . Надеждин с 1902 г. перестал выступать в партийной печати. Он
умер в начале 1 9 0 6 года.
** Редактором заграничной «Жизни» был В. А. Поссе, издателем
Г. А. Куклин. После прекращения «Жизни» г. Поссе, никогда не бывший
ортодоксальным марксистом, начал все сильнее склоняться к анархизму,
создавая какое-то своеобразное анархо-социалистическое учение (см. его
• Какова должна быть программа русских пролетариев», Женева, 1 9 0 4 ) .
Куклин много работал над собиранием материалов по истории революционного движения в России, которые он издал частью в виде брошюр,
частью в сводных работах (см. его «Материалы к изучению истории
революционного движения в России», Женева, 1 9 0 5 г., и «Итоги революционного движения в России за 4 0 лет», Женева, 1 9 0 3 г. В 1 9 0 5 г.
Куклин примкнул к Р С Д Р П . Он умер 3 0 апреля 1 9 0 7 г. (см. некролог
в «Вестнике Жизни» № 7, сентябрь 1 9 0 7 года).

лективным трудом «Очерки реалистического мировоззрения»
(Спб., 1904 г . ) . Главной твердыней этой новой группы марксистов стал московский журнал «Правда» (начал выходить с
января 1 9 0 4 г., закрыт в феврале 1 9 0 6 года).
После 1 9 0 3 г. русским марксистам пришлось пережить
не мало моментов внутренней борьбы. II съезд положил начало новому расколу, которому суждено было оформиться
только после двух лет борьбы и развития. В настоящее
время прочно и резко обрисовалось деление партии на два
крыла: большевистское и меньшевистское, опирающиеся на
различное теоретическое обоснование тактики. Условия момента и запросы борьбы рабочих масс не позволяли разногласиям выйти из рамок тактики. Программы они не коснулись
Мы можем считать первый период идейного самоопределения марксизма законченным. Дальнейшие расхождения теоретического и программного свойства, которых едва ли избежит
российская социалдемократия, должны будут исходить уже из
этой, завоеванной, позиции.
История марксизма в России" является блестящей иллюстрацией его теории. Она показывает, какой неразрывной
связью соединена идеология данного класса с его бытием, с
его повседневной борьбой. Законченное пролетарское мировоззрение, разработанное на Западе в живой связи с классовой борьбой рабочих, остается пустоцветом на русской почве,
пока не назревает движение масс, оживляющее эту до тех пор
мертвую догму. Лишь по мере развития рабочего движения
формальный русский марксизм наполняется реальным содержанием. Мало того, те чуждые пролетариату элементы, которые на ранней стадии хватаются за марксизм в целях, посторонних классовой борьбе рабочих, вынуждены отказаться от
этого мировоззрения, как только пробуждающийся пролетариат начинает видеть в нем свое классовое мировоззрение.
Только с развитием рабочего движения русский марксизм перестал быть Тем своеобразным, ублюдочным явлением, каким
* Разногласие по поводу аграрной программы на Стокгольмском
съезде по существу было, как мы указывали вскользь, тактическим
разногласием. Даже аргументация сторонников -муниципализации не
исходила из теоретических положений, а учитывала исключительно практические моменты (см. «Протоколы объединительного съезда», Спб.,
1 9 0 6 год).

мы видели его в 70-х, 80-х и даже в 90-х годах в России, и
стал марксизмом в общеевропейском смысле, т. е. учением социалдемократии.
ПИСЬМО В Р Е Д А К Ц И Ю
«ЖИЗНЬ» 8

ЖУРНАЛА

Милостивый государь, господин редактор!
;
Вы, конечно, согласитесь со мной, что литературные явления тесно связаны со всей общественной жизнью и поэтому
лшеют громадное значение для широкого круга читателей.
Между тем читатель вынужден только пассивно
относиться
к подносимой ему литературной пище, хоть многие факты
подмывают его подать свой голос и возопить против тех
экспериментов, которые проделывают над его желудком. Не
откажите поэтому, милостивый государь, уделить несколько
страничек в вашем журнале для собеседования на злобу дня
с моими собратьями-профанами.
*

•

&

*

Бывают в жизни народов такие переходные моменты,
ко:да новые общественные отношения мало-по-малу вытесняют старые установившиеся формы, а вместе с тем призывают к жизни и носителей новых понятий и взглядов. На
поверхности общества появляются тогда личности, которые
иначе чувствуют, иначе мыслят, чем было принято до тех
пор, но чувствуют и мыслят, так сказать, стихийно, под давлением новых условий жизни, а не под влиянием каких-нибудь политических или нравственных теорий. До теорий они
самостоятельно дойти не могут — это средние, серые люди,
составляющие основание общественных аггрегатов. Чтобы объединить эти рассеянные единичные сознания, необходимы
лица, способные формулировать их, обобщить и из хаоса единичных взглядов и мыслей создать коллективную мысль, выражающую настроение и интересы данного ЬбщестЕенного аггрегата. Это будет, по выражению Тарда, переход от многосознательности к единосознательности через посредство сознания нескольких («passage de la multiconscience à l'uniconscience
par la plurlconscience»).
Естественно поэтому, какую важную роль играет работа
интеллигентов-идеологов во всяком общественном движении,

какой чуткости требует от них их задача и какую нравственную обязанность налагает она на них. Необходимо не только
дать чисто теоретическое обоснование известного мировоззрения, а — что еще труднее и практически важнее — проникнуться настроением того слоя, историческую роль и пси»
хологию которого приходится выяснять, понять его психологию не только в преходящем движении данного момента, по
в общем ходе исторического развития, т. е. при условии,
единственно гарантирующем научную постановку вопроса.
Момент, переживаемый теперь Россией, как раз является
таким переходным моментом. Das Alte stürzt; новые веяния
проникают во все скважины осевшего здания; старые понятия,
старая мораль не удовлетворяют новых запросов. Бессознательная, стихийная ломка, происходящая незаметно для глаза
в глубинах общества, отражается на его поверхности — в литературе и общественной жизни — расколом старых, установившихся взглядов на жизнь, появлением новых слоев,
столкновением между двумя поколениями, оживленной полемикой, — вообще тем сильным брожением, к которому вот
уже десять лет присматриваемся и прислушиваемся мы, профаны, рассеянные по лицу згмли родной. Интерес профана к
означенному брожению велик. Х о т я профан только профан,
но для него выводы науки имеют громадное, еще большее
значение, чем для жрецов ее. Жрец упивается часто одним
процессом мышления и исследования, для него возражения
г-ну N ответ г-ну X . или «Еще по поводу отношения с

—

все это дело, и важное дело, за которое живот стоит положить,
а для профана — известно профан — это китайская грамота,
к которой он, правда, по наивности, относится с величайшим
почтением, из почтения к жрецам, но которая не в состоянии
удовлетворить его. Для него весь вопрос о «выводах» не абстрактный, головной вопрос, а самый жизненный, самый насущный, скажу даже — извините за ненаучность выражения—
душевный вопрос.
К сожалению, в течение двух лет наше тоскливое ожидание
принуждено было выдержать большую пытку. Каждый номер
журнала приносил новую китайскую грамоту, — иногда по
несколько сразу, — а мы все ждали и ждали. Там, на верхах)
решались самые сложные вопросы: упразднялись, сокращались, отменялись целые теории, дополнялись «пробелы» в

!

творениях учителей, исправлялись «колоссальные ошибки»,
разоблачались «основные антиномии» и т. д. и т. д., а нам,
профанам, приходилось только переглядываться в недоумении и вздыхать — должно быть все это важно и нужно, — это
мы только профаны!
Вера профана в науку и ее жрецов велика, и тяжелое испытание не подорвало ее: профан с надеждой смотрел все вперед
на чуть мерцавший вдали огонек и верил, что все эти упразднения, сокращения, исправления в конце концов приблизят
его к желанному свету: он ждал только призыва.
И дождался.
В ноябрьской книжке журнала «Мир Божий», предназначенного для самообразования, — а следовательно для проф а н о в , — появился смелый призыв: «назад!» Призывал г. П.
Струве в статье, озаглавленной « Ф . Лассаль». Назад, назад,
назад! Назад к Лассалю, назад к Гегелю, назад к Фихте!
(почему же не дальше?) *
Новое откровение, с которым г. Струве подходит к читателю, содержит в себе указание на тот «духовный маяк», при
обращении к которому возможно «создание положительного
мировоззрения на новых, более широких, т. е. в сущности на
старых идеалистических основах». Каким образом «новые»
основы оказываются в сущности «старыми», это будет видно
из всего последующего, а пока постараемся уяснить себе по мере
сил смысл призывной статьи г. Струве. Уяснить его не легко
>* уже потому, что, помимо большой неясности изложения и терминологии, все откровение г. Струве поместилось на трех с половиною страничках, — остальныё заняты биографией Лассаля.
«Бернштейн, — пишет
г.
Струве, — недавно
закончил
свою, приобретшую такую широкую известность книгу призывом: «назад к Ланге!» М ы очень высоко ценим личность,
критический дух и исторические заслуги автора «Истории материализма». Но мы думаем, что возвращение или, вернее,
обращедие к нему может дать лишь очень мало для создания
п о л о ж и т е л ь н о ю миросозерцания
на новых
более
широких,
т. е. в сущности
на старых
идеалистических
основах
(курсив
г. С . ) . В поисках духовного маяка, достаточно высокого и
яркого, взор сторонников социального идеализма должен
* Прекрасная тема для карикатуриста: наивный профан рвется
упрямо «вперед», а г. Струве et consortes со всех сил тянут его за полы
«назад», припевая: «Назад без страха и сомненья!!»

естественно обратиться к последнему действительно крупному
представителю
философского идеализма, к Ф . Лассалю.
К «диалектическим» и иным убежденным «материалистам» мы
обратились бы поэтому с призывом: «назад к Лассалю!» Это
значит в известном смысле: «назад к Гегелю и — еще дальше
и больше — к Ф и х т е ! (Курсив г. С.) Но назад не к их диалектике, которую м о ж н о (курсив мой) ставить и «вверх ногами»,
которая м о ж е т быть сгибаема и на материалистический, и на
идеалистический лад, а к их строгому и несгибаемому
идеалистическому
существу.
(Везде курсив мой.) Каково оно — об
этом совершенно явственно и достаточно выразительно говорят
исторические фигуры Фихте и Лассаля».
Я прошу извинить меня, милостивый государь, за эту длинную выписку и за все последующие цитаты из обсуждаемой
статьи, но где такое огромное содержание уложено в столь немногих словах, там каждое слово имеет вес, и я боюсь изменить
оттенки смысла, передавая статью г. Струве своими словами.
Несколько раньше приведенной цитаты г. Струве устанавливает духовную родословную Лассаля: «Он не только побывал в школе Канта, Фихте, Гегеля, как Маркс и Энгельс,
которые прошли через идеалистическую философию,' но и
ушли из нее в материализм, — в Лассале до конца его яіркой и
бурной деятельности был жив дух великих немецких идеалистов, и т. д.». Известно, что основатели так называемого
«экономического материализма» — Маркс и Энгельс — прошли в свое время школу ортодоксального гегельянства, но
скоро, как говорит г. Струве, «ушли в материализм». В материализм внесли они основное методологическое положение гег е л ь я н с т в а — именно, что вое подлежит непреоборимым законам диалектики. Но, сохранив это положение, они отвергли
метафизическую мысль Гегеля о саморазвивающейся «идее»,
приняв, как основной факт общественного развития, развитие
производственных, т. е. материальных, отношений. Вот в этом
смысле они и поставили гегелевскую диалектику «вверх головой», говоря, что прежде она стояла «вверх ногами». Г-н
Струве язвит по этому поводу и даже острит, перефразируя
слова Энгельса, но зедь г. Струве должно быть известно то,
что знает каждый мало-мальски знакомый с историей профан,
именно, что в действительности
никто не ставил диалектику
и «вверх ногами», а то различное употребление, которое делали различные люди из диалектики Гегеля, зависело от их
В. В.

Воровский, т. I '

11

классовой
психологии, от основ их мировоззрения; у Гегеля
же искали они в силу преемственности философской мысли
методологического обоснования своей
философии, своей морали, одним словом — своей идеологии. Эту простую историческую истину в состоянии проглядеть только тот, кто безразлично м о ж е т ставить диалектику и «вверх ногами», может
по капризу сгибать ее «и на материалистический, и на идеалистический лад».
Материализм Маркса не дает покоя г. Струве. Он неоднократно делает упреки по адресу Маркса, что тот отрекся от
«духа философского идеализма», который, как мы уже видели,
так хорошо сохранился в Лассале; последователей же «диалектического материализма» г. Струве берется еще спасти и призывает их назад к Лассалю, Гегелю, Фихте, но не к «диалектике» их, а к их «несгибаемому идеалистическому существу».
Я уже упомянул, что в статье г. Струве господствует печальная неясность понятий. В самом деле, что значит «идеалистическое существо»? Слово «идеалистический» можно понимать
в двух смыслах: 1 ) производя его от слова «идея» и 2 ) npoifcводя от слова «идеал». М ы знаем, что термин «идея» играл
большую роль у немецких философов-идеалистов, но едва ли
в этом значении употребляет г. Струве прилагательное «идеалистический». Говорить об «идее» в историко-философском
смысле, отрицая в то же время «диалектику, т. е. условие
существования этой «идеи», было бы нелепо. Д а притом
применять определение «идеалистический» в этом смысле к
существу» «.исторических
ф и г у р Лассаля и Фихте» значило
бы лишить это выражение всякого смысла. Остается предположить, что под таинственным термином «идеалистическое
существо» кроется самая простая мысль о приверженности и
преданности известным «идеалам». На такое понимание слов
г.Струве указывают между прочим такие выражения: « . . . с
особенной яркостью выступает его (Лассаля) неумирающая
заслуга: тот идеалистический
Дух, в котором он понимал социальную проблему. . . » , или « . . .но это. . . понимание... государства может только по недоразумению противополагаться
идеалистическому
или этическому пониманию государства как
морально-общественного идеала».
Но если так, неужели для
спасения «идеалистического существа» необходимо отречься
от «диалектики» и «материализма»? Разве «диалектическое» и
в частности «материалистическое» понимание истории исклю-

чает возможность проникновения
известным
«моральнообщественным идеалом»? Разве оно препятствует образованию определенного настроения, обусловливающего «идеалистическое» отношение к явлениям жизни? Присмотримся к
общественному смыслу отвергаемого г. Струве учения, и,
быть может, тогда мы увидим, коренится ли это противоречие в самой теории или же только в голове ее критика.
По отношению к общественным явлениям можно установить в грубых чертах такую генетическую последовательность:
экономика — психология — наука. Появляется в силу известных общественных процессов новый социальный аггрегат со
своими характерными условиями существования, своими интересами, и вот под давлением этих характерных условий в уме
его
представителей
складывается
известное
психическое
настроение, — известные моральные, правовые и т. д. понятия.
Эта присущая ему «психологическая форма» является тем
фундаментом для группового самосознания, на котором это
самосознание возникает впоследствии при формулировке исторических задач и роли этого аггрегата. В этой «форме» заключаются уже элементы группового самосознания, но только в
скрытом, потенциальном состоянии. Является учение, стремящееся формулировать исторические потребности и задачи этой
группы, и — если оно верно
формулирует их — оно находит
в психологии членов данной группы полный отклик. Оно
входит в умы людей, усваивается или — как нечто несомненное и вполне понятное — представляется как бы пробуждением
дремавшего сознания. А раз только теория сольется с настроением, она теряет свой догматизм, теряет свой объективный
характер отношений, причинность, и, напротив, становится
субъективным — общественно-субъективным — выразителемпели. Но, повторяю, восприятие социологической теории, не
только как научного
факта,
но и как базиса
для
построения
«морально-общественного идеала»,
возможно только тогда,
когда эта теория является верным выразителем той общественной эволюции, которая создала известный общественный аггрегат, а вместе с ним его «психологическую форму», его настроение. Такая теория справедливо может быть названа, по
удачному выражению того же Лассаля, «идеей» известного
общественного аггрегата. И если в самом же Лассале был «до
конца его яркой и бурной деятельности жив дух великих немецких идеалистов», и если «этот дух с необыкновенной силой

отразился на его социально-философском миросозерцании»
или, выражаясь просто, если Лассаль с неутомимой энергией
боролся за свои, и не только лично свои, идеалы, то этим он в
такой же мере обязан определенному «диалектическому» взгляду на историю, выразившемуся в его «Программе», как и
личным качествам своей богатой натуры. Только благодаря
этому «диалектическому» толкованию хода истории, толкованию, которое в общих чертах соответствовало действительному направлению развития, Лассаль не был с первых же шагов вышиблен из колеи, нашел отзвук там, где искал, и не был
вынужден отдаваться печальному занятию сгибания диалектики, то «на материалистический», то «на идеалистический лад».
Теория экономического материализма, против которой вооружается г. Струве во имя идеалов, открывает, как известно, такие широкие перспективы для постановки определенных
исторических задач и целей, что приходится невольно удивляться, почему для «создания положительного миросозерцания» г. Струве приходится пятиться назад на целое столетие.
Экономический материализм старается дать прежде всего знание законов развития, а это развитие ведет к осуществлению
известных «идеалов» — правда не всех идеалов, которые
могут зарождаться в головах людей, особенно отрицающих
«диалектический» взгляд на ход событий, а только определенных идеалов; но ведь никогда, ни в один период истории
развитие не вело к осуществлению всех идеалов.
«Несгибаемое идеалистическое существо» или, переводя
опять на язык профанов, активная деятельность во имя Определенных идеалов не только вполне совместима с самым последовательным «диалектическим» и в частности «материалистическим» миросозерцанием, но даже только при наличности
его, т. е. при соответствии этих идеалов ходу общественного
развития, приобретает объективный (исторический) смысл и
придает последователям его ту неослабную энергию, котооач
делает их «идеалистическими существами» «par excellence». Но,
увы, г. Струве уже разочаровался в возможности такого «примирения». Для него стремление обосновать жизненную практику на науке является не более, как «утопией», в чем он сам
откровенно признается в своей статье в «Архиве Брауна» *.
* «Brauns Archive
В. X I V , S. 6 9 0 SO.

für

sociale

Gesetzgebung

und Statistik».

1899.

Не удивительно, что после такого разрыва «идеалистического существа» с наукой научная мысль г. Струве сразу почувствовала себя очень легко и вознеслась, как воздушный
шар, к небесам, где и витает благополучно вот -уже года два
«без руля и без ветрил». Ну, а что делало пока «идеалистическое существо»? Недаром же г. Струве забыл, где оставил его,
и пошел искать к. . . Фихте. Ну что же, Фихте, так Фихте,
последуем за ним и мы. В качестве профана я, конечно, не
знаток Фихте, как и 99°/ 0 читателей г. Струве и «Мира
Божьего», но прибегнем к посторонней помощи. «Я нашел
орган, — говорит Фихте в своем «Bestimmung des Menschen» *, — посредством которого человек может познать реальность. Это не разум,
ибо всякое знание предполагает некоторое высшее знание, служащее для него основой, и такому
восхождению не было бы конца. Это — вера, которая добровольно останавливается на естественно
представляющихся нам
взглядах, останавливается потому, что при помощи только
этих взглядов мы выполняем свое назначение. Вера эта рассматривает наше знание, объявляет его «пригодным» и обращает его в нечто несомненное — в убеждение.
Это — не знание, но решение воли принять данное знание. Не в одних
словах только сила такого определения: оно само по себе
истинно, глубоко, и из него вытекают следствия чрезвычайной важности. Я намерен держаться за него. Всякое мое
убеждение
есть только вера, и оно исходит из воли, а не из
разума. . . » и т. д.
Это называется субъективным идеализмом. Но, как говорят французы, il у a des fagots et des fagots — бывает субъективный идеализм и субъективный идеализм, опять-таки в зависимости от происхождения слова «идеализм» и от кое-чего другого. Если его производить от «идеи» — получится субъективный идеализм первого сорта, но он обязательно влечет за
собой известную «диалектику».
И у Фихте, величайшего
представителя этого «субъективного идеализма», есть своя
«диалектика». Если верить изложению Льюиса, она заключается в следующем: «Что такое эпоха, как не
воплощение
идеи?
Каждая эпоха имеет, следовательно, свою предсуществующую идею. Но эта идея определяется идеями эпох
предсуществующих и в свою очередь определяет идеи эпох
* Льюис. «История философии», Спб., 1 8 9 2 г., стр. 588.

последующих. Таким образом, в э в о л ю ц и и идей или в истории мира есть И З Е С С Т Н Ы Й план и т. д., и т. д.
Как видите, субъективный идеализм Фихте г. Струве не
подойдет. Не подойдет уже потому, что сам г. Струве призывает нас к «Фихте», но не к его «диалектике», — а тут «диалектика» неустранима. Не подойдет он нам с г. Струве еще
и по другой причине, о которой г. Струве почему-то умолчал, — вероятно, упустил из виду. Величественное
здание
идеалистической системы Фихте, которое, по мнению того же
Льюиса, при всей своей прелести противоречит «здравому
смыслу», т- е. здравому смыслу современного критика, имеет
один недостаток: оно представляет продукт определенной
исторической эпохи, носит на себе клеймо времени и места и
«за давностью лет» имеет теперь только историческое значение. Определенная историческая среда создала эту теорию,
создала и носителя
ее, самого Фихте, не физического Фихте,
конечно, а его «идеалистическое существо», и поэтому апеллировать теперь
к его философии или к его «существу» значит устранять историческую
перспективу
и отвлекать мысль
от реальных,
ж и з н е н н ы х условий
к метафизическому туману.
Т а к некогда заставляли нас с г. Струве восхищаться «идеалистическими существами» Леонида и Фемистокла, но там преследовали этим определенную цель, а здесь? . .
Человеческий ум имеет один неприятный недостаток: он
очень беден по части изобретения новых форм. Всякое новое
явление создает свои формы из элементов минувшего. Эту
особенность один польский социолог пытался формулировать
как общественный «закон ретроспекции» * .
Указания на этот факт имеются и у Маркса. Т а к , напр.,
он говорит: «Лютер переоделся апостолом Павлом, революция
1 7 8 9 — 1 8 1 4 гг. драпировалась по очереди: то как римская
республика, то как римская империя, а революция 1 8 4 8 г. не
нашла лучшего дела, как пародировать то 1 7 8 9 г., то революционную традицию 1 7 9 3 — 1 7 9 5 годов».
Если мы теперь применим этот закон к нашему случаю, то
увидим, что г. Струве поступает вполне «законно», когда делает ретроспективно глазки Фихте и «se taille des pourpoints
dans son manteau de roi».
* Льюис. «История философии», Спб., 1 8 9 2 г., стр. 6 0 0 , 6 0 1 .
* * К . Kranz. «Socjologiczne prawo retrospekcyi». Warszawa, 1 8 9 3 .

Но и мы, надеюсь, не погрешим против закона, если под
философской и исторической «фуфайкой» — «идеалистическим
существом» Фихте — будем искать реальное содержание.
Еще в 1 8 9 4 г. один автор
указывал на то, что кроме
«субъективного идеализма» Фихте существует еще «субъективный идеализм» другого сорта или, правильнее, пожалуй,
«второго» сорта, очень и очень разнящийся от первого. Название его ничего общего не имеет с названием системы
Фихте, а сущность — ничего общего с философией. «Субъективным» он называется потому, что критерий для оценки
исторических событий сторонники его находят в своих понятиях истины и справедливости, а не выводят из законов
общественного развития, т. е. отрицают всякую «диалектику», а тем паче «материалистическую»; «идеализмом» же
именуется он в силу признания определенного «морально-общественного идеала», нормированного теми же понятиями
истины и справедливости. А разве не того же алчет г.Струве?
Разве он не призывает «диалектических» и иных убежденных «материалистов» бросить «диалектику» и спасаться под
знамя «идеалистического духа»? Правда, г. Струве не употребляет выражений — истина и справедливость, так что,
может быть, «морально-общественный идеал» определяется у
него другими «объективными» моментами? Обратимся! к его
статье.
« . . . П о ч е м у же их (науки) должно сохранять?—сочувственно цитирует г. Струве Фихте,—очевидно лишь для
того, чтобы в надлежащее время устроить
всеобщую жизнь
и ввести человеческий (истинный и справедливый? Ю. А.)
порядок
в е щ е й . Это — конечная цель науки». Не менее сочувственно цитирует он и Лассаля: «На государстве лежит задача осуществить развитие
свободы,
развитие
человеческого
рода к свободе».
М ы не будем останавливаться над тем, откуда выводил Лассаль эту задачу
государства и насколько
преуспел он от «идеалистического» взгляда на него, а приведем подлинные слова г. Струве: «. . . историко-реалистическое понимание конкретного социального содержания государства, государства как исторического факта, может только
по н е д о р а з у м е н и ю противополагаться идеалистическому
или
* «Критические заметки по вопросу об
России», Спб., 1 8 9 4 г., стр. 4, примечание.

экономическом

развитии

этическому пониманию государства как
морально-общественного идеала *
Здесь уже ясно, какое отношение имеет государство «как
морально-общественный идеал» к государству «как историкореалистической» категории. Новый призыв г. Струве оказывается в сущности призывом к тому второсортному «субъективному идеализму», о котором мы только что говорили. Как
идеологическое построение слоя, лишенного реального общественного фундамента, учение это не пошло дальше провозглашения культа личности, индивидуальности, и чтобы спасти
эту личность от угрожающей ей якобы гибели со стороны общественного развития, оно решилось propter vitam vivendi
perdere causam отвергнуть цивилизованное общество, сведя общежитие людей до уровня недифференцированной орды ""*.
Как идеология отживающего (в историческом смысле) слоя,
это учение реакционно (по сравнению с учением более прогрессивных слоев), и нам теперь вполне понятно, каким образом
«создание положительного миросозерцания на новых,
более
широких основах» оказалось «в сущности» тождественным с
созданием его «на старых»
основах. И сюда-то тянет г. Струве
наивных профанов во имя «великого идеалистического духа
Лассаля, Гегеля, Фихте» !
По поводу того вывода, к которому мы пришли, позволю
себе припомнить Вам, милостивый государь, один диалог, происходивший ровно шесть лет тому назад между одним молодым и одним пожилым господином.
Молодой
господин.
«По вашему взгляду исторический
процесс «законосообразен», но в то же время не существует
непреодолимых исторических тенденций, которые, как таковые, должны служить, с одной стороны, и с х о д н ы м пунктом,
с
другой — обязательными границами для целесообразной деятельности личности и общественных групп».
* Интересно .знать, каким образом государство «как идеал» будет
осуществлять развитие свободы, т. е., повидимому, нечто очень реальное?
Здесь, вероятно, имеем мы дело с маленьким «lapsus», только уж не
«linguae».
Кстати сіедует заметить, что все приведенное замечание
с «недоразумением» представляет яркий» образчик столь милого для
г. Струве апеллирования от реальных, жизненных условии к метафизическому туману, долженствующему скрыть от зрителя наготу «идеалистического существа» автора.
** «Чем разнороднее общество, тем уже поле развития его членов и
тем они однороднее» (и обратно). Соч. Михайловского ( I V , стр. 5 1 ) .

П о ж и л о й господин.
Я думаю, что «живая личность со
вссми своими помыслами и чувствами становится деятелем
истории на свой собственный страх. Она, а не какая-нибудь
мистическая сила, ставит цели в истории
и движет к ним события сквозь строй препятствий, поставляемых ей стихийными
силами природы и исторических условий».
М о л о д о й господин.
А по-моему, — «личность просто социологически ничтожная величина. Только личность, как
представитель социальной группы, личность — как это ни кажется нелепой contradictio in adjecto — совершенно безличная,
есть основной элемент социологии, исходный пункт всякого
социологического рассуждения». Повторяю, «экономический
материализм просто игнорирует личность».
П о ж и л о й господин.
Великие люди, конечно, не с неба сваливаются на землю, а из земли растут к небесам; их создает
та же среда, которая выдвигает и толпу, только концентрируя
и воплощая в них разрозненно бродящие в толпе силы, чувства, инстинкты, мысли, желания.
М о л о д о й господин.
Напротив, именно «самый факт социального
происхождения трансцендентального (логического)
и нравственного сознания говорит в пользу устранения из
социологии личности в смысле индивидуальности. А что касается «активной
деятельности»,
то «деятельность идеалистов
не может создать ничего прочного
наперекор
тому, что выдвигается с т и х и й н ы м историческим
процессом.
Примкнув к последнему, идеалисты могут, повидимому, двигать горами, но
признавать их поэтому движущей силой значит впадать в
большую ошибку». Т а к учит экономический материализм.
П о ж и л о й господин.
Ну, знаете ли, «при всем уважении к
научным заслугам основателей теории экономического материализма, я принужден отвергнуть самую теорию, которая отнюдь не научна, а метафизична».
М о л о д о й господин.
Это не верно. «Экономический материализм, как попытка отыскать некоторую правильность в пестрой смене исторических событий, сам явился на смену философским построениям истории, искавшим и находившим за
реальными, психическими процессами, составляющими ее содержание, метафизического
деятеля,
которым оказывалась
всегда какая-нибудь идея, абстрагированная от той же самой
деятельности, которую она должна была объяснить... К а к
реакция
против
идеалистической
метафизики
в
исторической

ф и л о с о ф и и , экономический
материализм,
быть может, носит
на себе некоторую метафизическую внешность. Тем не менее
по существу ничего метафизического в нем нет». . . «Экономический материализм открывает очень широкие перспективы
человечеству». Я приведу вам мнение немецкого автора: «Законы их (людей) собственной общественной деятельности,
которые до сих пор являлись для людей чуждыми, господствующими над ними законами природы, с полным знанием
прилагаются теперь (т. е. по достижении известных целей)
людьми и подпадают под их господство. Собственное обобществление людей, которое являлось для них до сих пор чемто навязанным им природой и историей, становится теперь их
собственным свободным деянием. Объективные чуждые силы,
которые до сих пор господствовали над историей,
подчиняются
теперь
к о н т р о л ю л ю д е й . Только с этого момента люди
будут с полным сознанием сами делать
свою
историю,
только с этого момента приводимые ими в движение
общественн ы е п р и ч и н ы будут преимущественно и в растущей степени
иметь ж е л а т е л ь н ы е последствия. Таков прыжок человечества
из царства необходимости в царство свободы». Л и ч н о с т ь во
всем этом не п р и чем "!
Пожилой господин, отрицавший экономический материализм ради субъективного идеализма и защищавший личность,
был Н . К. Михайловский; собеседник его, так красноречиво
своими и чужими словами защищавший экономический материализм, громивший метафизический идеализм и отрицавший
значение личности для социологии — этот «убежденный диалектический материалист» — был Однофамилец г. Струве —
тоже П. Струве, автор «Критических заметок»""'.
Т о м у г. Струве, повидимому, не трудно было защищать
эту теорию, так как она тогда соответствовала его «психологической форме» " " * , теперь же, должно быть, tempora sunt
mutata. Г-н Струве успел в эти шесть лет превратиться в свою
* См. П. Струве. «Критические заметки». Спб., 1 8 9 4 г., стр. 63,
6 4 и др.. «Русское Богатство», 1 8 9 4 г., кн. X , стр. 4 5 sqq.
* * Я не могу его назвать иначе, как однофамильцем г. Струзе, так
как, выражаясь на любимом г. Струве философском языке, как явление
(феном"н) г. Струве 1 8 9 4 г. ничего не имеет общего с г. Струве 1 9 0 0 г..
а как Ding an sich г. Струве 1 8 9 4 г. имел «материалистическую сущность», а г. Струве 1 9 0 0 г. — «идеалистическую».
* * * Хотя, кажется, тоже больше «по недоразумению».

собственную противоположность, завершив благополучно полный цикл гегелевой триады. После таких перипетий поневоле
бросишь «диалектику» и займешься своим «несгибаемым идеалистическим существом». Но зачем понадобились г. Струве Лассаль, и Гегель, и Фихте — это я понять не берусь.
Но мне, как профану, кажется, что все эти имена он употребил
всуе и что для формулировки результата эволюции г. Струве
достаточно было бы сказать: «назад к . . . автору «Борьбы за
индивидуальность».
Эволюция г. Струве сама по себе не представляла бы
никакого интереса, если бы в ней не связывались два обстоятельства: это, во-первых, то, что г. Струве еще раньше создал
себе определенное имя и приобрел круг сторонников, для которых нередко является авторитетом; а во-вторых, что эта
эволюция сопровождается известным поворотом в общественном настроении, по крайней мере в известной части общества.
Роль, которую пришлось сыграть русской интеллигенции
в истории общественного движения за последние 5 0 лет, представляет богатейшую тему, дающую поле для очень интересных и поучительных выводов. Здесь, конечно, не место вдаваться в рассмотрение этого вопроса, и я позволю себе только
остановиться на одной из последних страниц этой истории.
80-е годы, годы гробового затишья в общественной жизни,
подготовили ликвидацию отжившего, а некогда всесильно господствовавшего мировоззрения — народничества. Ликвидация
происходила одновременно с двух концов: снизу и сверху.
Снизу сама жизнь разбивала шаг за шагом иллюзию и идеологические построения старой школы, доказывая неопровержимой логикой фактов, что это цельное и стройное на вид
миросозерцание не удовлетворяет более требованиям «усложнившейся» жизни, что жизнь выдвинула новые факторы,
новые «переменные», которые должны коренным образом изменить значение их «функций» — «формулы прогресса». В то
же время и на верхах — в области теоретической мысли, где
жизнь отражается уже преломленной в призме методологического исследования, — завязался оживленный спор о необходимости новых основ миросозерцания. Как реакция против
отжившего народничества, новое направление, увлеченное в то
же время запросами реальной жизни, выставило теорию,
успевшую уже на Западе завоевать себе прочное положение. Это был так называемый «экономический материализм».

Новое учение, как стройное целое, было продуктом внолне
определенных исторических условий, отражало настроние определенного общественного аггрегата. Как таковое, оно было
принято и новым направлением, но усвоено далеко не всеми
его элементами, а главным образом теми, настроению которых оно соответствовало. Это скрытое разногласие сначала
совершенно не обращало на себя внимания; проявляться начало оно только тогда, когда утих пыл оживленной борьбы,авторитет противника был сломлен и пришлось подвести
итоги пройденному и приобретенному. Т у т только оказалось,
что союзники считают на разных счетах, и начал обнаруживаться раскол.
Один из первых выразителей нового учения был г. Струве,
издавший в 1 8 9 4 г. свою книгу «Критические заметки по вопросу об экономическом развитии России» 0 .
Н а книге было проставлено «выпуск I», но, увы, дальнейших выпусков читатель не дождался. Союз, основанный на
почве о т р и ц а н и я старого учения, не мог удержаться, когда
нечего было больше отрицать; необходим был п о л о ж и т е л ь н ы й
базис, а его не было; непримиримое примирить нельзя было.
Несоответствие данной философской теории настроению известной части нового направления должно было необходимо
выразиться в неудовлетворенности этой теорией, ибо психология в конечном счете всегда берет верх над мертвой догмой.
Тогда началось «плодотворное внесение критицизма» в теорию, другими словами — повальное отречение от «экономического материализма». Как, напр., тот же г. Струве смотрит на
все эти упразднения, дополнения и исправления «колоссальных ошибок», «основных антиномий» и всего прочего, можем
судить по следующим словам Зомбарта, которые он! (т. е.
г. Струве) считает «совершенно правильными». «Можно радоваться той борьбе, которая возгорится как раз из-за марксизма, этой наиболее обстреливаемой позиции. Будет происходить веселая
свалка
( ? ! ) . Умы, пробужденные, наконец, or
спячки представителями теории «предельной полезности», резко
столкнутся друг с другом. Но ведь это именно и прекрасно
—
спорить ad majorem
scientiae gloriam!» **.
* Нельзя не признать, что уж тогда некоторые проницательные
люди (напр. г. Тулин) расслышали фальшивые ноты в трелях г. Струве.
* * II. Струве. «К критике некоторых основных проблем н положений
политической экономии», «Жизнь», 1 9 0 0 г., март, стр. 361.

Поздравляем г. Струве и комп. и советуем и впредь заниматься таким милым времяпрепровождением.
Но к чему
тогда вся эта статья о Лассале? К чему призыв к «идеалистическому существу» и т. д.?
М ы уже видели раньше, что в один из «критических» моментов г. Струве «дифференцировался»: теоретическая мысль
его отделилась от «идеалистического существа».
Благодаря
этому и получилась возможность для этой «освобожденной»
мысли проделывать разные «веселые» salti mortali на потеху
почтенной scientiae. И вот теперь, когда г. Струве зачем-то
опять понадобилось установить личность своего «идеалистического существа», он отправляется за н и м . . . в начало
X I X столетия!! А стоило только г. Струве опуститься с облаков на юдоль земную, и он увидел бы очень интересную
вещь: он увидел бы, что вокруг него мир кишит существами, которые, оставаясь «диалектическими материалистами»,
вполне реально и успешно проявляют свое «идеалистическое
существо» без помощи Фихте и Гегеля и даже без помощи
Лассаля. Тогда, быть может, г. Струве подумал бы, прежде
чем написать свой неустрашимый призыв «назад!» Но, увы,
для г. Струве, как «исторического факта», а не как «морально-общественного идеала», такой шаг психологически
невозможен,
невозможен именно потому, что за ним стоит такое же регрессивное общественное течение, против которого
он бессилен. Поэтому нам остается только выразить наше
искреннее сожаление и раскланяться с г. Струве. М ы оцениваем по заслугам первые шаги г. Струве, которыми он прокладывал дорогу новому миросозерцанию, но теперь, увы, мы
можем только сказать одно:
«Der Mohr hat seine Arbeit gethan — der Mohr kann gehen».
H . И. З И Б Е Р

9

ПО ПОВОДУ 20-ЛЕТИЯ ЕГО СМЕРТИ

I
2 4 апреля 1 8 8 8 г. сошел в могилу один из талантливейших русских ученых, первый в России последователь теории
исторического материализма, профессор Николай Иванович
Зибер.
Иностранное ли происхождение (его отец был швейцарец,

а мать — малороссианка) или вдумчивое изучение
западно-европейской действительности и истории сделали из Зибера такого западника по мышлению, но только он был первым в нашей передовой, научной литературе, который так
полно и глубоко впитал методы и результаты последних течений европейской (главным образом германской) мысли.
Посвятивши себя изучению политической экономии, он
обратил на себя внимание ученых и профанов своей перЕой
(магистерской) диссертацией «Теория ценности и капитала
Д . Рикардо», напечатанной первоначально в «Киевских университетских известиях» за 1871 год.
Эта теоретическая работа давала несравненно больше, чем
обещало ее заглавие. Она давала историко-теоретическое исследование учения о ценности всей классической школы экономистов, главным образом А д . Смита, Мальтуса, Д ж . Ст. Милля,
Д. Рикардо и . . . К. Маркса. Включение Маркса в ряд экономистов-классиков может показаться странным и его сторонникам, и его противникам. Но в том-то и дело, что
теория
трудовой
ценности,
основание которой было положено Ад.
Смитом (и даже некоторыми его предшественниками), получила свое окончательное завершение в учении о ценности
К. Маркса. Эволюция этой теории вполне соответствовала
эволюции производственных отношений капиталистического
общества. Эта идея была выражена в общих чертах самим
же Зибером. Вот как объясняет он возникновение понятия
трудовой
ценности.
«Мы видим в его ( А д . Смит) учении совершенно новую
и оригинальную черту — попытку ввести в ряд предметов,
обмениваемых друг на друга, т р у д и определить условия, от
которых зависит размер заработка в тесном смысле этого
слова. До тех пор, пока типом новой производственной формы
служила единственно заграничная
торговля (приобретшая,
правда, громадные размеры благодаря открытию Америки,
морского пути в Индию и т. д.) и поддерживаемая искусственными средствами промышленность (меры Сюлли, Кольбера, Навигационный акт Кромвеля и т. д . ) , — экономические писатели могли и даже почти поставлены были в необходимость опускать без внимания или слегка касаться вопроса
о том, какую роль играет труд не только в качестве элемента
и мерила ценности, но и в качестве самостоятельного продукта. Н о развитие различных отраслей индустрии, дости-

гающее во второй половине X V I I I века чрезвычайно высокой
степени, реформы в земледелии, промышленные изобретения
и открытия придали такие размеры труду в качестве товара,
формально меняемого на задельную плату, что игнорировать
эту роль его не оставалось более никакой возможности.
(«Теория ценности и капитала Д . Рикардо». 1871 г., стр.
72 — 73.)
К этой характеристике Зибер мог бы прибавить, что
дальнейшее развитие промышленности, вызвавшее громадное
обобществление труда, сделало «труд в качестве товара» не
только важнейшим элементом политической экономии, но и
тем отправным пунктом, исходя из которого только и можно
было правильно разрешить вопрос о ценности. Такое перемещение исходной точки и было сделано школой Маркса, и оно
открыло новые, более далекие перспективы экономической
мысли.
Этот первый труд Н . И. Зибера явился как бы программой его дальнейшей деятельности в области политической
экономии. В 1 8 8 5 г. он переиздал свою диссертацию, значительно дополнив и расширив ее. Он увеличил ее, по крайней
мере, вдвое, дав детальное изложение первого тома «Капитала». И заглавие книга было изменено, оно называлось теперь «Д. Рикардо и К. Маркс в их общественно-экономических исследованиях». Это была та самая книга, по которой
изучало марксизм молодое
поколение конца 80-х, начала
90-х годов, когда перевод «Капитала» (изд. 1 8 7 2 г.) стал
библиографической редкостью.
Кроме этого капитального труда, Н . И. Зибер излагал и
защищал дорогое ему учение в целом ряде журнальных статей.
Так, следует отметить ояд статей в журналах «Знание» и
«Слово» за 1 8 7 6 , 1 8 7 7 и 1 8 7 8 гг. под общим заголовком
«Экономическая теория К. Маокса». а также ряд статей в
«Отечественных Записках» 1 8 8 0 , 1881 и 1 8 8 2 гг., озаглавленных «Экономические эскизы». Эта последняя сеочя перепечатана в двухтомном «Собрании сочинений». Спб., 1 9 0 0 год.
Но, наряду с научными работами в политико-экономической области. Зибер много и успешно работал по части изучения первобытной культуры и пе.овобытных учоеж тений.
И здесь он является интересным и самостоятельным исследователем. С одной стороны, методологические положения марксизма, с другой — его специальность ученого экономиста

заставили его проверить громадный материал по истории культуры с точки зрения экономики. В целом ряде статей он показал, иллюстрируя свои положения богатым материалом,
как первобытные общественные учреждения складывались и
развивались под давлением и влиянием элементарных требований экономической жизни.
Не довольствуясь отдельными статьями, где он, по необходимости, освещал лишь одну сторону вопроса, ибо большинство этих статей являются разбором каких-нибудь книг, —
Зибер собрал результаты своих исследований в целую книгу,
озаглавленную им «Очерки первобытной экономической культуры». Здесь он широко и полно использовал накопленный
материал и получил возможность развить свои теоретические
взгляды.
Ii
Научные занятия не отрывали Зибера от насущных интересов общественной жизни. Теория исторического материализма совершенно правильно связывалась в его представлении с живыми потребностями повседневной жизни и с определенной общественной идеологией.
Он был не только сторонником известной экономической
доктрины, но и защитником тех общественных групп, которые
выдвинули в науке эту доктрину.
Эта, так сказать, практическая сторона вопроса ярче всего
сказалась в его полемических статьях, направленных против
апологетов авторитетных начал в государственности и общественности. Зибер трижды выступал на борьбу с представителями «патентованной» русской учености. Одна статья его
направлена против известного выпада г. Ю . Жуковского
и называется «Несколько замечаний по поводу статьи
г. Ю . Жуковского — «Карл Маокс и его книга о «капитале»
(«Отечественные Записки», 1 8 7 7 г., ноябрь). Кроме того, он
посвятил две статьи разбору очерков г. Б. Чичерина о Лассале и Марксе. Они перепечатаны в «Собрании сочинений»
под заглавием «Немецкие экономисты сквозь очки г. Чичерина: I. Ф . Лассаль, II. К. Маркс».
Разбивая здесь забавные возражения гг. Жуковских и
Чичериных на теорию трудовой ценности, Зибер совершенно
верно указывает на классовые черты, препятствующие им
усвоить логические выводы, которые они, казалось, принимали.

Спрашивая себя, почему «г. Чичерину пришло в голову доказывать, в противность всем классическим экономистам, что
при найме рабочего оплачиваются не средства его существования, а одна только работа, прилагаемая им к делу», — Зибер
отвечает: «Потому что г. Чичерин не признает того способа
образования прибавочной ценности, который указывается Марксом». Т . е.: классовая психология апологета капитализма заставляет его отвергать объективно верную, но невыгодную
его классу теорию, а с ней и все выводы и предпосылки.
Но хотя Н . И. Зибер был таким ревностным поборником
марксизма, все же в его понимании этого учения были серьезные пробелы. Эти пробелы вытекали из того обстоятельства,
что при жизни Зибера в России еще отсутствовали те живые
общественные силы, движение которых создало на Западе
разделявшееся Зибером учение. Само это учение носило
тогда в России несколько абстрактный, доктринерский характер. Если оно и связывалось в уме нашего автора с определенными "общественными элементами, то связывалось скорее
статически, а не в движении. Благодаря этому и вся концепция марксизма пропитана у Зибера в сильной степени отвлеченным догматизмом. Эволюцию экономических учений он
рассматривает главным образом как эволюцию научной истины, теряя нередко из виду ее относительный и общественный
характер.
Н . И. Зибер был эволюционист, но не диалектик. «Каждый истинный метод, — пишет он, — должен быть непременно
историческим, указывающим на генезис известных общественных явлений». Это совершенно верно, но это еще не все.
Такая предпосылка необходима, но она недостаточна. Генетическая точка зрения является в наше время элементарным
требованием всякого исследования, но она не дает еще ключа
к пониманию внутренних перипетий развития, скрытых сил и
тенденций его, она не дает еще возможности ввести отдельные
струи развития в концепцию единого процесса. Эволюционисты
(а с ними и Зибер) наблюдают превращения одной жизни в
другую, они видят внешний процесс развития, но они не замечают, что этот процесс внутренне идет путем противоречий.
Т а к , напр., совершенно правильно отмечая логическую преемственность между Рикардо и Марксом, Зибер за этой
эволюционной стороной не приметил глубокого исторического
противоречия между их учениями, отрицания учением Маркса
Р. В.

Воровгний, т.

I

учения Рикардо и всего строя отношений, породившего это
учение. З а эволюцией Зибер не разглядел диалектики.
Насколько чужда была Зиберу диалектическая точка зрения, столь характерная для марксизма, засвидетельствовал
он сам. Среди его работ, перепечатанных в «Собрании сочинений», есть неоконченная статья — «К характеристике Е . Д ю ринга». Это — не что иное, как изложение известной книги
Энгельса «Анти-Дюринг». Изложению Зибер предпослал
краткое введение, из которого мы заимствуем следующие характерные строки:
«Можно сказать, повидимому, без преувеличения, что в
первый раз еще с тех пор, как существует так называемая
диалектика, она является глазам читателя в таком реальном
освещении. Впрочем, мы, со своей стороны, воздержимся от
суждения о годности этого метода в применении к различным
областям знания, а также и о том, представляет ли он собой
или не представляет, — насколько ему может быть придаваемо действительное значение, — простое видоизменение или
даже прототип метода теории эволюции или всеобщего развития. Именно в этом последнем смысле рассматривает его
автор или, по меньшей мере, старается указать на подтверждение его при помощи тех истин, которые достигнуты эволюционной теорией, и нельзя не сознаться, что в некотором отношении здесь открывается значительное сходство».
Эти слова не оставляют места сомнениям. Диалектический
метод, даже теоретически, остался для Зибера книгой за
семью печатями. И это было исторически неизбежно. Там,
где нет еще сложившихся классов, которым выгодно и необходимо диалектическое мышление, там не может зародиться
и само это мышление.
Н. И. Зибер является в истории русской общественности переходным типом от буржуазного эволюционизма к диалектике.
По своему материальному содержанию его учение было марксистское, но по методу оно соприкасалось еще с господствовавшим
эволюционистским мышлением. Он, так сказать, пришел к
новой истине старым путем. И эту роль — пионера НОЕОГО учен и я — он исполнил с большим знанием и большой преданностью
науке. Молодому поколению есть за что помянуть этого первого русского последователя исторического материализма.

II. К ИСТОРИИ РОССИИ

ВОЗНИКНОВЕНИЕ

РАБОЧЕГО

КЛАССА10

Лет сто тому назад Россия представляла совсем другое
зрелище, чем теперь. Подавляющее большинство населения жило
земледелием и сельскохозяйственными промыслами. И главные сословия России были сословия земледельческие — дворяне и крестьяне. Дворяне были хозяевами всей страны, они
занимали все главные должности на военной службе и в государственном управлении, они владели всей землей, и своей,
и крестьянской, они могли распоряжаться судьбой крестьянина, его семейства и его имущества. Крестьянин был крепостным. Он составлял полную собственность своего господина —
«крещеную собственность», как тогда говаривали. Он должен
был работать на барина или платить оброк и сам же должен
был содержать себя, свою семью и скотину. Все, что нужно
было для жизни к для ведения хозяйства, производилось у
себя дома: хлеб, мясо, ткани, кожевенный товар и т. п. Покупали на стороне только то, чего нельзя было добыть у себя в
хозяйстве, или же предметы роскоши. Хозяйство было главным образом натуральное,
т. е. крестьяне сами же производили то, что потребляли. Деньги были редки. Они попадали
в хозяйство неправильно, от продажи избытков; шли они на
уплату податей, на покупку тех предметов, которых нельзя
было приготовить самому, либо прятались про черный день
в копилку.
Понятно, что при таком хозяйстве промышленность и
торговля могли развиваться очень туго. Еще торговля легче
могла существовать, ибо не мало предметов, изготовлявшихся
в избытке, шло на продажу и в самой стране, и за границу.
Помещики продавали хлеб, лен, веревки, сало, деготь и другой товар, чтобы на полученные деньги выписывать из-за
границы предметы искусства и роскоши, редкие ткани, дорогие вина и т. п. С промышленностью же дело обстояло хуже.
Ома могла развиваться только в тех отраслях производства,
которые были недоступны помещичье-крестьянскому хозяйству. Т а к , напр., одной из первых развилась железоделательная промышленность, рано начало развиваться также и
суконное производство, отчасти и шелковое. Дело в том, что

при полном господстве натурального хозяйства в России создался крупный внутренний рынок для промышленности в виде государственных учреждений, главным образом армии и
флота, требовавших громадных количеств железа, тканей и
других предметов. Этот массовый спрос поощрял и массовое
производство. С другой стороны, развивавшееся городское
население все более утрачивало связь с землей, а следовательно и с сельскохозяйственной промышленностью, создавало
рынок для крупного сбыта производств фабрик и заводов
(особенно такие населенные города, как Москва и С.-Петербург). Наконец, внешняя торговля (в 1801 г. она превышает
4 5 млн. рублей золотом) все более поощряла предприимчивых людей заводить фабрики и вести массовое производство
предметов вывоза.
Таким образом, мы видим, что уже в недрах старого сословно-земледельческого строя, основанного на крепостной неволе производителя и натуральном хозяйстве, возник зародыш фабрично-заводской промышленности. Однако положение этой промышленности было затруднительно. Д л я массового производства нужен был обеспеченный массовый сбыт,
а между тем рынок расширялся очень медленно. Заграничные товары, более совершенные и более дешевые, грозили
убить молодую промышленность. Главное же затруднение
представлял вопрос о рабочих. Свободных рабочих людей не
было. Из сословий, живущих трудом рук своих, мещане занимались ремеслом либо торговлей и не имели желания итги в
фабричную кабалу; крестьяне же составляли полную собственность своих господ. Они были закрепощены за государством или за помещиками и не могли располагать собою. При
таких условиях развитие и даже самое существование промышленности было бы невозможным, если бы на помощь ей
не пришло государство.
Мы уже видели, что государство являлось одним из главных и самых крупных покупателей фабрично-заводских изделий. Оно и поддерживало промышленность всеми мерами.
Еще со времен Петра I правительство оказывало промышленникам разные льготы. Им ссужали без процентов казенные,
т. е. народные, деньги, их освобождали от пошлин и повинностей, им разрешали беспошлинный привоз из-за границы
машин и инструментов, посылали на народные же деньги мастеров за границу обучаться ремеслам, наконец ввели тамо-

женные пошлины, чтобы оградить русские изделия от конкуренции более дешевых изделий заграничных. Но этим не ограничились заботы правительства о промышленниках. Главным больным местом промышленности был рабочий вопрос.
И вот правительство начало всеми средствами облегчать фабрикантам и заводчикам возможность заполучить рабочие руки. Так, напр., правительство предлагало брать на фабрики
в качестве учеников «убогих людей» или «бедных малолетних, которые ходят по городу и просят милостыню». Далее,
напр., одним из указов было предписано посылать на постоянные фабрики «баб и девок, которые, будучи на Москве из
приказов, также и из других губерний, по делам за вины свои
наказаны». Таким образом, мы видим, что одним из первых
источников, откуда буржуазия черпала рабочие силы, были
низшие слои городского пролетариата, нищие, преступники
и т. п. (то же было и на Западе). К этому присоединялся и
другой разряд пролетариев — беглые крепостные, скрывавшиеся от своих господ и находившие приют на фабриках и
заводах. Одним из указов запрещалось законным владельцам требовать обратно мастеров и учеников, «чьи бы они ни
были, хотя бы и беглые явятся».
Но, понятно, одних этих людей было недостаточно, чтобы
покрыть потребность в рабочих руках. Еще полтораста лет
тому назад число фабричных рабочих в России превышало
только 3 5 ООО. Нужно было позаботиться о более крупных
источниках рабочей силы. И вот правительство, с одной стороны, начало разрешать «купецким людям» покупать целые
деревни крестьян, с другой стороны, начало приписывать к
фабрикам и заводам государственных крестьян. Кромё того,
состав фабрично-заводских рабочих пополнялся теми мелкими
ремесленниками, которые не могли выдержать конкуренции с
крупной промышленностью и, разорившись, переходили в разряд наемных рабочих.
С другой стороны, и в земледелии стали совершаться перемены. Крепостное право не могло удержать крестьян от разделения на бедных и богатых. У бедного все из рук валится.
И сам он, и семья его малосильны, потому что недоедают,
недоедает и скотина, истощается и земля без навоза; в конце
концов, оказывается, что не может он управиться с хозяйством и с барщиной, и приходится ему проситься в город на
заработки за оброк барину. Переход иа оброк скоро стал

выгоден и самим помещикам, потому что оброчные крестьяне,
занимаясь в городе мастерством или работая на фабрике, были новым источником дохода для помещиков, снабжая их денежными средствами, тогда как, живя в деревне и занимаясь
земледелием, крепостной мог отбывать свою повинность только натурой. И потянулись толпы бесхозяйных крестьян в город на заработки, и многие из них попали на фабрики и заводы. Т а к хозяйственное развитие страны, порождая крупную фабричную и заводскую промышленность, создавало
необходимые для нее источники рабочей силы.
Развитие крупной промышленности, перемены в сельском
хозяйстве, на которые мы указывали, наконец все растущие
денежные потребности государства, которые не могли удовлетворяться при господстве натурально-крепостнического хозяйства, — все это привело к необходимости отмены крепостного
права и освобождения крестьян. Крестьяне оказались лично
свободными, по крайней мере свободными от власти помещиков. Их очень скудно наделили землею, обременив эту землю
высокими налогами и громадными выкупными платежами. С
другой стороны, промышленность была тоже освобождена ог
связывавших ее пут. Теперь открывать фабрики и заводы мог
всякий, у кого был капитал, наниматься на фабрику тоже мог
всякий, не спрашивая никаких помещиков, никаких господ.
Промышленность освободилась и начала быстро развиваться
и расти. А так называемое наделение крестьян землею произведено было таким образом, чтобы «освободилось» возможно
больше бесхозяйных и безземельных крестьян для надобности
промышленности. Уже вскоре после освобождения крестьян
оказалось, что прокормиться от земли всем крестьянам невозможно. Но чем дальше, тем было хуже. Платежи и налоги
поглощали львиную долю крестьянских доходов; приходилось
истощать и себя, и скотину, и землю. Но земля отвечала на
это целыми годами неурожаев; истощенная скотина падала, а
истощенному мужику оставалось только бросить голодную
землю и итти на фабрику. Промышленность быстро росла,
поглощая сотни тысяч рабочих рук и привлекая другие сотни
тысяч в запасную армию труда, а деревня спешила опередить требования промышленности, выгоняя крестьян целыми
толпами на фабрики, на заводы, на промыслы.
Многие из этих крестьян-рабочих уходят из деревень толь-

ко на время, на несколько месяцев работы, но многие уходят
навсегда, превращаются в постоянных, профессиональных рабочих. Таким образом зарождается особый разряд населения — рабочий класс.
В настоящее время, когда крупная промышленность существует в России уже целые десятилетия, имеется не мало
таких рабочих, которые и родились рабочими. Их отцы уже
были фабричными или заводскими рабочими, нередко и матери работали на фабрике. Сами они родились в рабочей
семье, с детства не видели полей и лесов, выросли в душной
рабочей казарме, воспитались под стук машины. Это уже настоящие дети рабочего класса, чистокровные рабочие; они
уже с детства сами работают на фабрике, уже с юных лет тянет из них барыши капитал. Но если мы присмотримся к тому, как создавался рабочий класс, из кого он составлялся в
то время, когда не было еще рабочих по рождению, то мы
увидим, что составлялся он из самых разнообразных слоев
населения: тут и потомки тех нищих и преступников, которых
в старое время палками загоняли на фабрики, тут и разорившиеся ремеслённики, тут и обезземеленные крестьяне, тут и
дворовая прислуга, оставшаяся без крова и заработка, тут и
бывшие крепостные мастеровые. Из разных слоев населения, из
разных сословий набираются лица, составляющие рабочий
класс, и, когда они сходятся вместе, у всех их есть только одно
общее свойство: все они лишены возможности самостоятельно
зарабатывать кусок хлеба, все они лишены тех орудий производства, без которых нельзя вести своего самостоятельного хозяйства. Ремесленник без мастерской, крестьянин без земли,
огородник без огорода — все они превращаются в
пролетариев.
Оставляя за порогом фабрики свое прошлое, они утрачивают
связь с теми' сословиями, из которых вышли, и образуют новый общественный слой — рабочий
класс, или
пролетариат.
Не имея ничего, кроме своей рабочей силы, которую он
вынужден продавать, чтобы иметь возможность прокормить
себя и семью, пролетарий является прямой противоположностью и прямым противником представителей буржуазии,
т. е. тех самых владельцев фабрик, заводов, рудников, железных дорог и т. д., которые собрали в своих руках почти все
средства производства и при их помощи добывают громадные
доходы из труда рабочих. Таким образом, рабочий класс, как
целое,
противостоит классу буржуазии, от которого его

отделяет непримиримая рознь интересов, и эта враждебность
по отношению к буржуазии является одним из могучих
средств сплочения пролетариата.
Однако не одна только враждебность к буржуазии объединяет отдельных рабочих в сплоченный класс. Борьба с капиталистами является той тяжелой школой жизни, в которой
пролетариат сплачивается в единую и однородную силу и вырабатывает свое особое пролетарское понимание всего общественного порядка и свои особые задачи и цели.
Сначала рабочие борются разрозненно, каждый за себя,
не доверяя друг другу, опасаясь каждый соперничества другого. Они идут вразброд и облегчают только возможность
своим врагам побеждать их и закабалять капиталу. Но, мало-по-малу, одинаковые условия труда и жизни затирают в
рабочих их прежние понятия, создают в них одинаковый
взгляд на вещи, а тем самым позволяют им понять общность
их интересов и задач. Рабочие начинают объединяться. Они
объединяются сначала по цехам, по профессиям, недоверчиво,
а то и враждебно посматривая на своих товарищей из других
цехов, объединяются ради борьбы за свои местные цеховые
нужды. Но в этой борьбе рабочие невольно вынуждены переходить от требований своего цеха к требованиям, касающимся всей фабрики или завода; с другой стороны, им невольно приходится переходить от своих местных требований
к требованиям, касающимся данного цеха во всем округе или
во всей стране. Так, напр., ткачи какой-нибудь фабрики, добиваясь сокращения рабочего дня, вынуждены вовлечь в эту
борьбу и прядильщиков, так как работы обоих цехов тесно
связаны и только общими усилиями можно добиться исполнения этого требования. Или, напр., те же ткачи на какой-нибудь фабрике в Москве могут успешно бороться за увеличение
заработной платы только тогда, когда столкуются с другими
московскими ткацкими рабочими, так как одному фабриканту
трудно повысить расценки, пока не будут вынуждены повысить их и другие фабриканты.
Чем чаще приходится сталкиваться между собою рабочим
различных цехов, различных фабрик, различных районов,
тем лучше начинают понимать рабочие общность своих интересов, тем яснее становится в них сознание, что все они принадлежат к одному великому классу. Сталкиваясь между собою,
рабочие разных профессий поневоле вынуждены оставлять в

стороне свои частные и местные нужды и вместо этого выдвигать нужды, общие всем рабочим. Этому объединению способствует и самое развитие промышленности. Благодаря усовершенствованию путей сообщения, особенно железных дорог,
десятки тысяч рабочих ежегодно передвигаются из одной
местности России в другую, сближая таким образом массы
рабочих, разбросанных на огромном расстоянии. Далее. Развитие промышленности создает совершенно новые промышленные города и села, привлекая туда рабочих со всех концов
страны и опять-таки сближая этим путем их между собою.
Наконец, не малую услугу делу объединения рабочего класса
оказывают и гонения фабрикантами сознательных рабочих.
Преследуя самых развитых и сознательных рабочих, капиталисты вынуждают их переезжать в другие местности, перенося
туда свое развитие и свою сознательность. С другой стороны,
сближение рабочих облегчается тем обстоятельством, что развитие машинного производства все более и более сокращает
необходимость в специальной выучке рабочего. Благодаря этому
масса рабочих в поисках за заработком вынуждена переходить
от одной специальности к другой, и, таким образом, в значительной мере стираются те грани обособленности, которые
так легко создаются при делении рабочих на профессии.
Итак, мы видим, что само хозяйственное развитие) страны, основные нужды промышленности вырывают из разных
слоев общества людей, утративших возможность вести свое
хозяйство, переваривают их в одном фабричном котле, срывают с них их старую шкуру и превращают их в совершенно
новый разряд людей — продавцов своей рабочей силы, —
пролетариев. Объединенные совместной работой, общими тяжелыми условиями жизни, общей нуждой и эксплоатацией,
рабочие вынуждены бороться за лучшие условия существования, и в этой борьбе они сближаются, постепенно объединяются и превращаются в однородный класс, осененный единою
мыслью и единою целью.
Развитие рабочего класса идет двумя путями. Рабочие отдельных предприятий или отдельных цехов борются со своими
хозяевами. Часто приходится бороться с ними за сокращение
рабочего дня, за повышение заработной платы, за лучшие условия труда, за человеческое обращение. Не бороться за это
они не могут. Рабочий, который весь день занят тяжелой работой и ночью либо в праздник еле успевает отдохнуть и

выспаться, обречен всю жизнь вести существование рабо іей скотины, если не отвоюет себе лучших условий труда. Поэтому
первым шагом к освобождению рабочего класса является завоевание права на отдых, права на досуг. Досуг — это значит возможность думать, читать, развиваться. Досуг — это
возможность сблизиться с товарищами вне работы, организоваться, участвовать в общественной жизни. Английские рабочие в своей борьбе выставляют требование трех восьмерок:
восемь часов труда, восемь часов сна и восемь часов досуга
для самообразования.
Но бороться за улучшение своего положения рабочие могут только сообща. Единичного рабочего за всякое недовольство просто-напросто рассчитают. А целую фабрику не так
просто рассчитать. Ну, а целый цех, где участвуют несколько
десятков, а то и сотен тысяч рабочих, и вовсе не рассчитаешь.
Рабочим приходится, следовательно, организоваться,
т. е.
устраивать свои рабочие
с о ю з ы . Союзы эти ставят своей задачей освобождение рабочего класса и борются за лучшие
условия труда на фабрике и за защиту труда со стороны государства. А так как в разных отраслях труда (цехах) условия работы разные, то рабочим необходимо объединиться по
цехам, т. е. в цеховые
или, как еще говорят, в
профессиональн ы е с о ю з ы . Так, напр., плотники, слесаря, кожевники, ткачи
и другие устраивают свои союзы, в которые входят все рабочие данного цеха в данном городе (местный профессиональный
союз) ; эти союзы объединяются по областям в областные
профессиональные союзы и, наконец, по всей стране — в общерусский профессиональный союз. Мало того, различные профессиональные союзы входят между собой в соглашение для
совместной защиты требований, общих рабочим разных профессий. Основываются союзы профессиональных союзов, местные, областные и, наконец, могучий всероссийский союз профессиональных союзов, куда входят все рабочие союзы, весь
рабочий класс. Конечно, создать такую организацию очень
не легко, для этого нужно положить много трудов; нужно
убедить самих же рабочих в выгоде для них такого объединения. Однако развитие рабочего класса само-толкает к такой
организации и заставляет примириться с ней даже самых отсталых рабочих.
Но одной профессиональной организацией не может ограничиться борьба рабочего класса. Пока борются отдельные

цехи против отдельных предпринимателей, профессиональные
союзы достаточны. Но когда весь класс рабочих выступает
против класса капиталистов, борьба становится уже политической, ибо когда пролетариат выступает как класс, он оставляет в стороне все частные, мелкие требования и выдвигает
требования, общие всему классу. А эти требования, в конце
концов, приводят к необходимости основного переустройства
всего общественного порядка на новых, более справедливых
началах. Интересы рабочего класса требуют освобождения
его от эксплоатации капиталом, уничтожения власти капитала над пролетариатом. По мере того, как рабочий класс приходит к самосознанию, он начинает понимать ту великую общественную несправедливость, которая вырвала у него, настоящего производителя всех благ и кормильца общества, все
орудия производства и отдала их классу буржуазии, ничего
не производящему, кормящемуся трудами рук пролетариата.
Он начинает понимать и ту великую истину, что сознательный пролетариат является действительным хозяином всего
производства, что ему не нужны никакие другие хозяева, что
он уже вырос из детского платья, что он уже сам может взять
в свои руки все хозяйство страны. Самосознание пролетариата как класса есть сознание социалистическое, сознание
необходимости и своевременности передачи всех средств производства в руки общества, т. е. в руки самих производителей.
А достижение этой цели возможно лишь посредством политической борьбы, которая передаст всю власть в государстве
в руки производителей, т. е. всего общества, освобожденного
от классового господства и гнета. И только сознательный, борющийся за свои исторические задачи пролетариат является
истинным «рабочим классом», единой сплоченной организацией, способной и готовой исполнить свою мировую задачу.
Т а к зарождается, развивается и растет рабочий класс.
О ПРИРОДЕ

АБСОЛЮТИЗМА11

ПО ПОВОДУ КНИГИ М. АЛЕКСАНДРОВА .ГОСУДАРСТВО, БЮРОКРАТИЯ II
АБСОЛЮТИЗМ В ИСТОРИИ Р О С С И И .

I

Русская марксистская литература весьма небогата самостоятельными исследованиями; еще беднее она исследованиями из

области истории. Поэтому всякая новая работа, стремящаяся
осветить вопросы истории с точки зрения марксизма, должна
бы возбуждать особенный интерес даже среди неспециалистов. К сожалению, наша критика отнеслась самым безучастным образом к книжке М. Александрова и, так сказать, прошла мимо нее к «порядку дня». Е д в а ли это можно объяснить разногласием со взглядами автора: ведь именно принципиальные разногласия явились отцом самых выдающихся работ теоретиков марксизма, а книга Александрова дает марксисту-историку богатый материал для возражений. Кажется,
вернее предположить, что в рядах марксистов-писателей слишком слаб интерес к вопросам истории, а это большой грех,
ибо история, особенно по нашему времени, заслуживает самого
серьезного внимания. К тому же и книга Александрова — хотя и трактует исторические темы — стоит в теснейшей связи
с нашими днями, порождена злободневными вопросами современности и служит как бы введением к тактике настоящего
момента. Все это делает ее скорее публицистической работой,
чем чисто исторической. А потому и публицисту не грешно
побеседовать о ней; к тому же интерес книги не утратил своей
злободневности, хотя она и вышла в свет около двух лет
тому назад.
«Представление о прошлом России, — говорит Александров в предисловии, — покоится на учении о трех китах: закрепощении всех сословий государству, господстве бюрократии, абсолютизме». И вот, обратившись за поверкой этих положений к истории, автор пришел к тому выводу, что «все
три кита — миф».
Закрепощения всех сословий в русской истории, по мнению
Александрова, не было, да и не могло быть уже потому, что
самим закрепостителем было сословие дворянское, господствующее и правящее. Смешно же предполагать, что дворянство закрепощало самого себя самому себе, — это просто абсурд. Что же касается обычных ссылок на закрепощение всех
сословий абсолютизмом и всесильной бюрократией, то это
тоже плод недомыслия, ибо самодержавная власть представ
ляет в истории России не более, как «центр» общедворянской
организации, так сказать «комитет», заведущий делами дворянства. Ну, а бюрократия, о которой так любят у нас кричать как о враге общества, представляет не что иное, как то
же дворянство, наряженное в вицмундиры. Пора понять, что

дворянство в истории России было господствующим, правящим, полноправным классом; что оно через свою центральную организацию (абсолютную власть) закрепостило себе
другие сословия, особенно крестьянское; что оно направляло
деятельность своего центра и, в случаях несогласия этого центра с его, дворянства, желаниями, просто смещало центр, т. е
монарха, и сажало на его место другого, более угодного.
Взгляните на два ряда царей: с одной стороны «умные, энергичные, сильные люди» — Борис Годунов, первый Самозванец,
Василий Шуйский, — все они быстро гибнут; с другой стор о н ы — безличные: Михаил, Алексей, Федор, Иоанн — все
благополучно царствуют до своей естественной кончины.
Именно дворянство заставляло правителей под угрозой устранения приспособляться к желаниям господствующего класс«.
Совершенно как в северных, аристократических провинциях
старой Германии: «Und der König absolut, wenn er unsern Willen tut» (Пусть будет абсолютный король, если он исполняет
нашу волю). Понятно, что при таком положении дел дворянству не было никакого расчета менять установившуюся исторически форму правление, самодержавную монархию. Представительное правление, цензовая конституция, парламентаризм были ему ненужны, так как его желания и без этого исполнялись. Напротив, именно сама центральная власть стремилась понудить дворян съезжаться для обсуждения государственных вопросов, но они были весьма неподатливы на это.
Итак, общий и главный вывод из книги Александрова тот,
что абсолютизм и бюрократия являются в русской истории
лишь теми формами, в которые добровольно и сознательно
вылило свою центральную организацию дворянство ради
лучшего обеспечения своих прав и привилегий. Этот вывод,
как и вся работа Александрова, подсказан отрицательной
оценкой политики и тактики всей оппозиции в минувшие бурные годы. По мнению автора, оппозиция, т. е. и либералы, и
революционеры, исходили одинаково из ошибочного взгляда
на сущность самодержавной власти как на организацию,
стоящую вне классов и над классами, закрепостившую себе
при помощи тоже внейлассовой бюрократии и армии все классы и сословия и творящую свою волю.
«Источник самообмана, — говорит автор, — неверное представление о политических и социальных отношениях старой
России. Чтобы отделить реальное от иллюзорного, первое

условие — пересмотреть заново основы мировоззрения». Пересмотреть основы
мировоззрения — это сказано очень смело,
хотя и неверно. Впрочем, сам Александров основ мировоззрения не трогает, напротив, он ограничивает свою роль проверкой по данным русской истории мифа о «трех китах». В этой
проверке автор грешит не теми или другими утверждениями,
не частностями, не толкованием отдельных фактов, а самой
постановкой вопроса, самыми основными своими положениями.
Поэтому бесполезно опровергать отдельные факты и отдельные мнения его: необходимо его толкованию возникновения и
сущности «трех китов» противопоставить свое толкование тех
же явлений русской истории. Из этого сопоставления и будет
видно, какое из двух толкований вернее отвечает и действительности, и «основам мировоззрения».
il
Зачатки самодержавия надо искать, как это делает и Александров, во тьме удельного периода. Т о было блаженное время
самостоятельности и независимости землевладельцев. Государство того времени слагалось из массы меньших и больших
замкнутых и самодовлеющих единиц-вотчин. Каждая вотчина,
независимо от ее размера, представляла обособленное целое —
малюсенькое «изолированное государство». Ее экономической основой было натуральное хозяйство, поставлявшее все
необходимое для жизни ее членов, так что со стороны приходилось брать лишь немногие исключительные предметы. Политически эта «мелкая единица» представлялась как бы независимым государством: отношения между ее государем-вотчинником и его подданными были преимущественно публичноправовые, и это одна из важнейших особенностей того периода («феодализма»). При господстве первобытных приемов в земледелии и при натуральном хозяйстве вотчинникам
не было ни расчета, ни надобности вести свое, по нашей терминологии, помещичье хозяйство и эксплоатировать своих
«подданных»: для их надобностей совершенно достаточно
было той «дани», которую уплачивали эти подданные. А при
таком публично-правовом характере отношений и при отсутствии хозяйственных функций ( в тесном смысле слова) вотчинник был свободен для своего главного ремесла — ратной
службы, составлявшей его обязанность, но в то же время да-

вавшей ему и почет, и доход (добыча), притом оправдывавшей его привилегированное положение в его собственных глазах и в глазах его «подданных».
Уже рано видим мы в истории фигуру «первого среди равных» — князя, старшего вотчинника, олицетворяющего собою
некое собирательное целое—примитивное государство. Так
как государство это не представляет чего-то внутренне, органически спаянного, а образуется простым суммированием
стольких-то вотчин, то не удивительно, что пределы государства постоянно колеблются, и вотчины без малейшего труда
переходят от одного князя к другому.
Князь, как мы уже отметили, есть лишь старший вотчинник. Основой его существования является его вотчинное хозяйство, — такое же, как и у прочих вотчинников. От того, что
он становится князем, или великим князем, или царем, еще
ничего не меняется в строе его жизни и его понятий. Государственного бюджета средневековье не знает: доходы государства, это — доходы государя, и наоборот. Имущество госуд а р с т в а — есть имущество государя, и обратно. Государство
выросло из вотчины государя, и государь смотрит на государство как на свою вотчину". Таким образом, мы приходим
к первому, весьма важному выводу; в то время, как хозяйство
частных вотчинников носит публично-правовой
характер, хозяйство князя-государя, т. е. государственное хозяйство, носи г
частно-правовой
характер.
По мере роста вотчинного, особенно — крупного хозяйства,
в том числе и княжеского, отношения внутри каждой вотчины
все более усложняются: прежние слуги превращаются в своего рода «министров», приближенных вотчинника (боярина).
То же самое и е вотчине князя: у него образуется целый
штат лиц, заведующих разными отраслями его хозяйства, а
следовательно и государственного
хозяйства. Образуется двор
(из прежней дворни). Чем больше растет само государство —
от княжества через великое княжество до царства, — тем
* «Государство родилось от вотчииы и сохранило ее черты, сохранило до некоторой степени даже в X V I I веке» (Александров, стр. 1 7 ) .
«Московский государь оставался тем же князем-вотчинником» (стр. 1 8 ) .
•Фактическому происхождению и социальному положению самодержца
соответствовали и московские представления о государстве. Государство
понималось как государево хозяйство, в состав которого входили, как
хозяйственные статьи, различные классы населения» (стр. 1 9 ) .
В.

В.

В е р о в а н и й , т.

I

13

крупнее и ответственнее становятся функции двора-дворни:
сами бывшие приближенные становятся уже вотчинниками,
кроме того они несут разные государственные обязанности,
становятся должностными лицами государства. 1 аким образом, из частно-правового положения государственной власти вытекают новые интересы княжьей вотчины: интересы самого
князя стремятся к расширению государства, что пока равносильно расширению его вотчинного хозяйства. Интересы e r j
дворни стремятся к обогащению за счет государства — путем
ли приобретения вотчин, путем ли получения почетных (а это
значит доходных) должностей. Отсюда второй важный вывод: княжья вотчина, другими словами — господствующая династия, в государственном деле преследует свои частные интересы. В самом начале эти частные интересы явно преобладают;
по мере роста государства общегосударственные нужды приобретают перевес, тем не менее частно-хозяйственная точка
зрения на государство как на свою вотчину и у князя, и у
его слуг, привыкших «кормиться» за счет этого государства,
сохраняется еще долго, в некоторых случаях даже до наших
дней. По мере укрепления власти князя извне начинается постепенно превращение механической смеси вотчин в органическое тело государства. Отнятие публичных нрав вотчинников,
превращение их из «государей» в подданных государя, из феодалов в простых землевладельцев идет постепенно, медленно,
но неуклонно. И то, что эти вотчинники так спокойно позволили обирать себя, не должно нас удивлять. Ибо как за вожделениями князей, так и за покладливостью вотчинников
стояло общее социально-экономическое развитие, поощрявшее
и то, и другое. Переход от удельного периода к московскому
знаменует
значительный
рост
хозяйственного
развития
страны, особенно рост торговли — внутренней и иностранной.
На русском рынке появляются деньги. Возможность сбыта
продуктов и получения за них «всеобщего эквивалента» поощряет производство. Интересы вотчинников начинают все
больше и больше обращаться к земле и отвращаться от прежней сферы их деятельности — функций «государя»-воина.
Частно-правовые интересы в сфере вотчинного хозяйства начинают перевешивать, и потеря публичных прав уже не кажется
потерей, а скорее освобождением от излишнего бремени.
Итак, за весь удельный период, вплоть до создания московского царства, различие между князем и самым мелким

вотчинником — только количественное: по образу жизни, по
интересам, по понятиям это люди одного слоя. Государство
есть государство вотчинников, землевладельческий класс еще
не дифференцировался качественно, и классовое единство государя и вотчинников еще ясно и очевидно. Война, бывшая
некогда средством самообороны, превратилась постепенно в
ремесло, притом довольно доходное (тем более, что дома кормили «свободные» крестьяне). Но когда начало складываться
московское царство, война уже перестала быть столь приятной и выгодной. Войны между князьями (особенно легкие и
выгодные) прекратились, войны с иностранными противниками
были более утомительны и сулили меньше; к тому же, при
мирном развитии, началась дифференцировка по имущественному признаку: внутренняя организация государства все больше и больше втискивала прежнего вотчинника в узкие рамки
частной деятельности. Но тут подоспело спасительное единство исторического процесса и обратило интересы вотчинника
в другую сторону.
ш
На меченный нами процесс вырабатывает новую форму,
закрепляется в новом учреждении в середине X V I I века. К
этому времени определенно сказывается выгодность и необходимость для вотчинников самим заняться сельскохозяйственным производством, самим за свой счет эксплоатировать и
землю, и рабочий труд. Т р е х п о л ь н а я система является для
них большим шагом вперед в смысле повышения производительности труда. З а к р е п о щ е н и е крестьян становится хозяйственной необходимостью для помещиков, и юридически свободный крестьянин превращается постепенно в хозяйственный
инвентарь помещика. Землевладелец — особенно средний и
мелкий — все более уходит в частную жизнь и в свое частное
хозяйство. Наступившая эпоха «смуты» создает ту благоприятную для всяких переворотов обстановку «мутной воды >,
в которой крепнут, с одной стороны, помещичье хозяйство, с
другой — новое государство, каким оно вышло из этой эпохи.
К этому времени были уже ликвидированы надежды и
упования бывших удельных князей на самостоятельность, и
господствующая (господская тож) Россия представляла следующий вид. Наверху был государь парь-вотчинннк, не

только сохранивший, но и сильно увеличивший свои публичные права; благодаря этому его частно-правовая точка зрения
на государство, как на свою вотчину, только усилилась.
В
сущности, в его представлении (да и вообще в представлении
людей того времени) частные и публичные функции и права
царя не разделялись: они причудливо перемешивались и этим
только укрепляли те частные, личные «династические» интересы, которые были с самого начала так сильны у государявотчинника и его дворни. Такому воззрению и самочувствию
много способствовала передача, так сказать, передоверие политических функций абсолютной власти со стороны помещичьей массы (о чем будем говорить ниже).
Под этой центральной группой, «кормившейся» от государства, стоял могущественный слой крупных землевладельцев — князей, бояр, — привыкших к влиятельной и почетной
роли в государственной жизни, алчных до высоких должностей, славы, доходных мест. Эта аристократия никогда не
могла примириться с потерей политического влияния при самодержавии, и все время, вплоть до X I X века, она стремилась захватить хоть часть власти. Крупное землевладение,
даже при эксплоатации земли самим землевладельцем, сводит
личное его участие в хозяйстве до минимальных размеров.
Крупное, сложное хозяйство требует целой иерархии управителей, оно не под силу самому хозяину, и роль хозяина, в
сущности, становится чем-то в роде роли акционера, получающего только свой доход. Эти черты крупного хозяйства в значительной мере характерны и для хозяйства тех времен. Личность крупного землевладельца — какого нибудь князя или
боярина — была свободна и после аграрного переворота, как
была свободна в доброе старое время, когда он был государем своей вотчины. Таким образом, не было хозяйственных
соображений, которые понуждали бы крупных землевладельцев уйти в частное хозяйство, отказаться от своих прежних
публичных прав и передоверить» эти права и функции самодержавной власти. Напротив, именно крупное землевладение,
силой лишенное своей суверенной роли, упорно стремилось
восстановить эту роль, если не в прежнем виде, что становилось, конечно, немыслимо, то, по крайней мере, в форме олигархии. И вот эта олигархическая оппозиция самовластью
царей московских тянется красной нитью через всю историю
московского периода и дальше до самого царствования Ека-

терины. Крупные землевладельцы были плохими вассалами
самодержавной власти
Другое дело среднее и мелкое землевладение. По мере того,
как хозяйство самого землевладельца становилось выгодным,
средние и мелкие землевладельцы-дворяне, как их начали называть, были все более заинтересованы в том, чтобы освободиться от публичных прав, рисовавшихся им теперь только
в форме обязанностей. Правда, это освобождение идет медленно и постепенно, как и самый хозяйственный процесс, обусловливающий его
Превращение вотчинника в помещика завершается окончательно в X V I I I веке. Не удивительно, что и освобождение
(«вольность») дворянства тоже осуществляется только к
этому времени*
Но уже рано сказывается одна характерная черта этого
дворянства — дворянской массы ( в противоположность боярству) . Она настроена крайне монархично, притом является
именно сторонницей абсолютной монархии. Чтобы понять это
* О попытках боярства ограничить самодержавие см. у Александрова стр. 21 и сл
** «Облегчение дворянской службы было процессом, хотя и медленным, но почти непрерывным», — говорит Александров.
«Случались,
правда, колебания; в 1 7 3 6 г дворяне назначили
себе (т. е. правительство назначило. П. О.) 25-летний срок службы, с поставкой рекрута при
отставке; но оказалось, что половина офицеров тотчас подала в отставку. . . и действие манифеста 1 7 3 6 г. тотчас было приостановлено».
Для самодержавия, конечно, идеалом было бы создать армию и бюрократию из надежных (т. е. дворянских) элементов, оторванных от хозяйственной жизни своего класса. Но для класса это грозило гибелью, и он
энергично протестовал против таких попыток.
* * * «До манифеста о вольности дворянство тяготится службой, старается уклониться от нес, бежит в деревню; а после манифеста, наоборот.
то же дворянство тянется из деревни в город, на государственную
службу» (стр. 1 0 1 ) . Александров объясняет это повышением жалованья,
введением пенсии, перспективами «воровства и взяточничества», что
стало особенно заманчиво для дворян вследствие укрепления денежного
хозяйства. Однако едва ли верно, что го же дворянство так переменило
свое отношение. Бежало в деревню дворянство ради своего хозяйства.
Тянулись же на службу — когда она стала выгодной—повидимому
элементы, свободные от хозяйственной ^деятельности.
Дворянская молодежь служит, пока хозяйство ведут «отцы», а потом «бежит в
деревню»; у небогатых дворян вторые и следующие сыновья охотно навсегда уходят на службу. Этим, вероятно, объясняется
одновременное
•стремление на службу и протесты против продолжительной обязательной
•службы.

явление, припомним блестящую характеристику монархизма
французского крестьянства, данную Марксом:
«Мелкие крестьяне образуют громадную массу, члены
которой живут в одинаковых условиях, не вступая, однако,
друг с другом в разнообразные отношения. Их способ производства изолирует
их друг от друга, вместо того, чтобы приводить к взаимным сношениям. . . Каждая крестьянская семья
почти полностью удовлетворяет себя, сама создает большую
часть предметов своего потребления и получает свой жизненный материал скорее из обмена с природой, чем из сношений
с обществом. Парцелла, крестьянин и семья; рядом другой
крестьянин, другая парцелла и другая семья. Куча таких единиц
образует деревню, куча таких деревень — департамент. Таким
образом, масса французской нации образуется простым сложением равнозначащих величин, как мешок картофеля образуется из картофелин, насыпанных в мешок. . . Они бессильны
защищать свои классовые интересы от своего имени
через парламент или через конвент. Они не могут представлять
себя.
они должны б ы т ь представлены.
Их представитель должен быть
вместе с тем их господином, казаться им авторитетом, неограниченной правительственной властью, которая з а щ и щ а е т их от
других
классов
и шлет им сверху дождь и вёдро. Политическое
влияние мелкого крестьянства находит свое последнее выражение в том, что исполнительная
власть подчиняет
себе
общество».
Но именно характерные черты этого крестьянства: изолированность и замкнутость хозяйства, обмен с природой, а не с
обществом, — находим мы и у среднего (а тем более мелкого)
землевладения того времени. Не удивительно, что сходные
экономические условия порождали и сходную политическую
идеологию. Дворянская масса в русской истории вплоть до
екатерининских времен выступает опорой и защитницей абсолютизма, борясь из-за этого с олигархами. Она, по самым
условиям своей жизни, не может «представлять себя» и вынуждена все свои помыслы и вожделения объективировать Е
ком-нибудь, кто «защищал бы их от других классов и давал
бы им вёдро и дождь». В союзе .с этой массой «исполнительная власть» и подчинила себе общество.
IV
Во всем изложенном выше почти совершенно не упоминается другие классы русского общества; мы говорили все

время только о дворянстве. И это не случайность, ибо с самого начала российское государство носило классозый, дворянский характер. В этом Александров совершенно прав.
Формы государственной жизни, как мы видели, складывались
из взаимных отношений трех групп: центральной вотчины
князя-великого, князя-царя, олигархического боярства и дворянской массы. Другие классы в этом деле участвовали, так
сказать, с отрицательной стороны: именно боязнь
эксплоатируемых классов толкала в сторону таких форм, которые «защищали бы» имущих и привилегированных от неимущих и
бесправных. И это играло не малую роль в укреплении самодержавной формы правления, ибо как раз в глазах крестьянской массы — по причинам, сходным с приведенными относительно дворянства — абсолютизм являлся наиболее справедливой и понятной государственной формой.
Русское самодержавное государство было дворянское государство. Оно держалось на сочувствии дворянской массы и
на доверии темной массы крестьянства. Но выросло и сложилось оно путем упорной борьбы с олигархами. Если бы крупное землевладение победило в этой борьбе, судьбы русской
истории были бы, вероятно, схожи с судьбами польской, где
восторжествовала олигархия *.
Но абсолютизм победил, — олигархический конституционализм был подавлен.
Иоанн Грозный хорошо понимал опасность олигархической
оппозиции для самодержавного строя и расправлялся с самыми опасными конкурентами по упрощенному способу абсолютизма. В его так называемых злодеяниях и безумствах была
трезвая логика развивающегося самодержавия; не удивительно, что его дела встречали сочувствие в монархически настроенных низах московского государства. Борис Годунов,
* История Польши вообще очень поучительна для исследователей
природы самодержавия. Благодаря концентрации земель в руках крупного землевладения там рано образовалась могущественная аристократия (можновладпы, по польской терминологии), отстранившая среднее
землевладение- от активного участия в судьбах государства и превратившая Польшу в олигархическую республику с королем-игрушкой
(что не мешало польскому государству оставаться «общедворянским»).
Крушение этой олигархии в конце X V I I I века вызвало опять на политическую арену среднее землевладение (дворянскую массу), которое,
вместе с верхами городского сословия, пыталось провести основную
реформу на почве наследственной
монархии.

200

в. в.

ВОРОВСКИЙ

первый Самозванец сразу постигли мудрость Грозного, ибо она
подсказывалась и обстановкой борьбы за власть, и интересами самих правителей. Т а к называемой смуте не мало способствовали оояре-олигархи, рассчитывавшие побороть самодержавные тенденции благодаря прекращению одной династии
и отсутствию новой. Когда же эта новая династия — Романовых — взошла на престол, олигархи воспользовались случаем,
чтобы ограничить ее. И царь Михаил «хотя самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делати ничего».
При его преемниках бояре не имели основания быть недовольными, дворянская же масса, с одной стороны, не ощущала надобности «защищать» царей от бояр, с другой стороны, она
не имела и возможности это сделать, — у нее не было своей
организации. Такую организацию дворянская масса приобретает при преемниках Петра в лице гвардии и армейского
офицерства, которые являются как бы постоянным центром
дворянской массы в столице. Не удивительно, что с тех пор
и борьба за самодержавие против олигархии бояр принимает
более интенсивные формы. К тому же в этот период завершается процесс закабаления крестьянства помещикам, чем
образуется более тесная, интимная связь между дворянской
массой и абсолютизмом (бояре, конечно, в этом гоже кровно
заинтересованы, но этого недостаточно, чтобы удовлетворить
их вполне).
После смерти Петра I наступает период дворцовых переворотов и частого смещения государей. И каждая новая смена
правителя вызывала новую борьбу двух партий: вельможи
систематически стремились добиться участия в управлении,
ограничить самодержавную власть; напротив, офицерство
(представители дворянской массы) систематически предлагает свои услуги для обуздания олигархов. Так, уже к Екатерине I — т. е. тотчас же по смерти Петра — явились офицеры гвардии с предложением поддержать ее кандидатуру, в
то время как вельможи собрались отдельно для обсуждения
вопроса о новом императоре. Т о же самсс" повторилось при
воцарении Анны Иоанновны, у которой вельможи успели сорвать подпись знаменитых «кондиций». Характерно, что эта
борьба массы с олигархами велась каждой партией в другой
плоскости: дворянская масса обыкновенно полагалась на свою
численность и военную организацию, а потому выступала с
оружием и барабанным боем. Напротив, олигархи, державшие

в своих руках все нити (ибо они занимали все высшие должности) , все-таки были бессильны в открытом бою и предпочитали путь интриг и придворных влияний. И все государи,
даже возведенные на престол штыками гвардии, немедленно
спешили мириться с вельможами*.
Это миролюбие объясняется тем, что, во-первых, вельможи
были, по существу, то же дворянство, стоявшее к тому же по
богатству и знатности ближе ко двору, чем какие-нибудь провинциальные дворянчики; серьезной, основной, классовой розни между ними и шляхетством не было. Не было социальной
борьбы за господство, была только политическая борьба за
преобладание. А, во-вторых, вельможи были все-таки большой силой и ссориться с ними серьезно не было расчета. Лучше было всегда приручать их почетными и доходными местами, чем иметь у себя под боком, в столице и даже при дворе,
враждебные элементы. Таким образом создались традиционные насиженные места вельмож: Сенат, Синод, Верховный
тайный совет и т. п. высшие учреждения. Только в моменты, когда олигархическая партия оказывалась побежденной,
эти учреждения теряли значение, их игнорировали; при обратном отношении было наоборот.
Елисавета Петровна, всегда верно выражавшая потребности дворянской массы, была весьма снисходительна к вельможам; то же самое, в сущности, и другие государи. Вообще,
те государи успешнее всего развивали идею самодержавия,
которые опирались
на дворянскую массу, откупаясь
в то
же время от вель'мож подачками. Самым блестящим образом осуществляла эту политику Екатерина II, укрепившая
Екатерина ( в т о р а я ) . . . очень осторожно действовала против Сената,
(стр. 1 2 1 ) . — «При Елисаілте. . . Сенат фактически становится властью
не только судебной и исполнительной, но и законодательной». См. также
о Екатерине I (стр. 128) и Анне Леопольдовне (стр. 1 4 8 ) .
** Александров любит иронизировать по поводу выражения
опирается». Помилуйте, центр «опирается» на свою периферию. Дело в том,
что Александров не вдумался в механизм взаимоотношений господствующего класса и служащего ему правительства. Только в странах
республиканских с строго проведенной парламентской системой возможно непосредственное влияние класса (через его представителей в
парламенте) на правительство. Напротив, в странах, где разбросанные
и разъединенные члены господствующего класса не имеют своих предстагитсльных органов (а именно в таких стоанах и царит абсолютизм),
центр только ощупью может применяться к коллективной воле класса,
может только «опираться» на него, а не осуществлять его веления.

абсолютную монархию настолько прочно, что понадобились совершенно иные социальные условия, чтобы подкопаться под
ее прочность. Т е же, кто не поняли этой «мудрой» политики,
падали жертвой своего недостаточного исторического образования. Так, регент Бирон, возмечтавший править при помощи
«внеклассовой» армии и вербовавший где-то на Украине новый гренадерский полк с офицерами иностранцами, конечно,
в конце концов, восстановил против себя весь господствующий класс, все дворянство, и вельмож, и массу. Нечто подобное произошло и с Петром III.
Борьба обеих дворянских партий показывает, что. хотя перевес силы и был на стороне дворянской массы (иначе давно
бы восторжествовала олигархия), однако этот перевес не был
настолько абсолютен и бесспорен, чтобы превратить вельмож
в не стоящую внимания величину. Нормально дворянская
масса всегда побеждала, но довольно было замешательства,
малейшей дезорганизации, чтобы олигархи с успехом подняли
голову. Гут сказались характерные черты обеих групп: олигархи были во всеоружии политического опыта и организации,
а потому всегда были готовы. Дворянская же масса, в лице
гвардии и офицерства, была организована искусственно, так
сказать, организована не сама по себе, а по отношению к комуто постороннему, — именно по отношению к центральной власти. Как только власть эта отсутствовала, организация слабела, и вельможи чувствовали свою силу.
V

Таким образом, на всем протяжении русской истории центральная власть неизменно носит классовый, дворянский характер, она является формой организации господства дворянства над другими классами общества. У нее не было даже того
момента, который сближал на Западе абсолютизм с третьим
сословием, вынуждая его по временам опираться на это сословие в борьбе с аристократией. Поэтому и борьба внутри
дворянства не носила никогда открытого, острого характера.
Весь спорный вопрос сводился к тому, править ли дворянским
верхам, олигархии, при помощи цензовой (и, само собою разумеется, сословной) конституции или же править дворянской
массе в лице абсолютного монарха, «посылающего ей сверху
вёдро и дождь . Масса победила, и п России установилась

форма абсолютной монархии. В X I X веке отношения заметно
сгладились. I оргово-промышленный характер, который все
более и более принимало сельское хозяйство, вызванная этим
усиленная эксплоатация крестьян, а следовательно и обостренная классовая борьба, наконец постепенное превращение «дворянства» в класс землевладельцев,— т. е. потеря кастовой
обособленности, традиций,— все это, наряду с прочно установившейся государственной формой, убило в конец олигархические замашки бывших бояр. Свое первородство продали они,
правда, не за чечевичную похлебку, но тоже за материальные
блага — земельные подачки, концессии, привилегии и прочие
выгодные предприятия буржуазного типа. «Бояре» начали
превращаться в крупную сельскохозяйственную и промышленную буржуазию. С другой стороны, традиция и ореол дворянства были сметены допущением в дворянское сословие всяких
парвеню, дослужившихся до известного чина. «Благородное»
сословие превратилось частью в среднюю сельскохозяйственную буржуазию, частью в наемных служащих государства,
ставших по отношению к государству в положение приказчика
относительно хозяина. Вся социальная подпочва государственных отношений переменилась. И по мере того, как росла внутренняя, органическая связь между отдельными производителями, связанными торговыми и кредитными нитями, начали
зарождаться и новые понятия о государстве, об общественном
контроле, о представительном правлении.
Центральная власть, являясь по о т н о ш е н и ю к самому дворянству,
выразительницей интересов дворянской массы,
выступала по о т н о ш е н и ю ко всему обществу
как центр дворянского
класса, «общедворянской организации», по выражению Александрова. Это различие Александров упускает из виду.
С другой стороны, желание выступить против тех историков,
которые, развивая идею «надклассового» государства, закрепостившего все и вся, забывали или умышленно замалчивали
его классовый, дворянский характер,—заставляет его перегибать палку. Отсюда основные ошибки Александрова. Налегая
на дворянский характер абсолютизма в противовес надклассовому его характеру, Александров проглядел внутридворянскую борьбу, хотя сам очень часто приводит примеры ее *.
* Цитируя взгляд на «кондиции» Анны Иоанновны как на «боярскую реакцию против демократического и бюрократического деспотизма

Для него дворянство — единый, цельный класс, ибо он рассматривает его только извне, только по отношению к другим
классам, а не во внутренней его жизни. «На рубеже X V I I и
X V I I I веков,— пишет он,— все землевладельческие элементы
сливаются воедино
— в шляхетство, потом переименованное в
дворянство». Это игнорирование групповых противоречий
внутри класса и привело Александрова в тупик. Ибо, если
дворянство было едино и гармонично, то понятно, что абсолютная власть не могла развиться в противоположность его
желаниям. Отсюда один неизбежный шаг до наивно-идеалистических взглядов, будто дворянство «предпочитало организацию иерархического типа» или «не видело для себя надобности реорганизоваться на выборном начале» и т. д., которыми пестрит книга Александрова.
Попробуйте приложить точку зрения о «государственной
власти как центре общедворянской организации» без конкретного анализа, напр. к господству буржуазии во Франции. Государство во Франции вот уже более 1 0 0 лет является бесспорнейшим центром господствующего класса — буржуазии.
Это несомненная истина, ставшая, по нашим временам, трюизмом. Но что сказали бы вы про историка, который вздумал
бы уверять вас, что эта «единая» буржуазия после июльской
революции «предпочла» сохранить организацию типа конституционной монархии, а в 1 8 4 8 г. «отдала предпочтение»
республиканской форме правления с тем, чтобы после декабрьского переворота снова «не увидеть для себя надобности»
заменить империю другой формой? Казалось бы, человек, знакомый с блестящим анализом внутриклассовой
борьбы буржуазии во Франции, данным в брошюре Маркса «Классовая
борьба во Франции в 1 8 4 8 г.», должен был приложить метод
Маркса к истории русского дворянства, а не итти в этом направлении назад по сравнению с буржуазной историографией.
петровской реформы», приводимый Милюковым в статье «Верховники
и шляхетство», Александров говорит: «Конституционная попытка была,
таким образом, направлена по форме — против абсолютизма, по существу
дела — против дворянской массы». Из этой верной мысли он не делает,
однако, вывода, что абсолютизм был «формой» господства дворянской
массы, а масса эта — социальным содержанием абсолютизма. Ссылки
на столкновение боярства и рядового дворянства на протяжении русской
истории повторяются у Александрова чуть не на каждой странице; но
как только дело доходит до центральной власти, перед нами вновь выплывет «едиьое» дворянство.

Между тем Александров именно делает шаг назад, когда рассматривает дворянство как единый класс, подменивая в анализе истории дворянского абсолютизма точку зрения борьбы
интересов точкой зрения гармонии. При этом он делается
жертвой игры понятиями. По отношению ко всему
обществу
абсолютная монархия являлась центром о б щ е дворянской организации, ибо она была выражением господства дворянства над
всем обществом. По отношению же к всему
дворянскому
классу
она была центром господствующей группы — дворянской массы. Один и тот же числитель (центр употребляется
здесь с разными знаменателями: один раз с большим — все
общество, другой раз с меньшим — дворянский класс). И, запутавшись в этих трех соснах, Александров, говоря о
внутридворянских
делах (закрепощение периферии центром) , бере г
числитель — понятие центра — в о б щ е н а ц и о н а л ь н о м
значении, т. е. с большим знаменателем, откѵда получается преуменьшенное
значение центра.
Конечно, буржуазная историография, умалчивающая о классовом характере абсолютизма в истории России, заслуживает
сугубых скорпионов, тем более, что ее умолчание подсказывается тоже классовыми рассчетами. Грешат и те марксисты,
которые (и поскольку) забывают этот дворянский характер абсолютизма. И напоминать об этом крайне необходимо и важно.
Но Александров слишком уж легко и просто отделался от
одной из труднейших задач русской истории, над которой
до сих пор ломают головы и специалисты, и не-специалисты.
1 очный научный анализ всех тех обстоятельств, которые создали в России сильную, централизованную
абсолютную
власть, получившую возможность громадного расширения
своих полномочий, ждет еще своего исследователя, быть может, целого ряда исследователей. И от этого сложнейшего
вопроса не отделаться о б щ и м местом,
каким является, в сущности, книга Александрова. То, что «государство есть форма
политической организации господствующего класса» и что в
классовом государстве всякая власть носит классовый характер, — это мы знаем из учебников марксизма, и эти общие
положения стали своего рода методологическими положениями, с которыми мы подходим к анализу всякого исторического
общества. Знаем мы также от буржуазных историков, что
Россия была страной, в которой господствовал класс дворян.
Довольно сочетания этих грех положений, чтобы получить

ьсе идейное содержание книги Александрова. Это не многй.
От марксиста, изучающего русскую историю, мы в праве
ждать: во-первых, приложения марксистской методологии к
материалу русской истории, во-вторых — конкретного
анализа этого материала и всех исторических отношений. В этом
завет Маркса. Между тем у Александрова мы совершенно не
видим конкретного анализа внутридворянских отношений
(а если и попадается местами попытка такого анализа, то она
остается без влияния на выводы), а что касается методологических положений, то они прикладываются, так сказать, в
сыром виде, не проникают в материал, а идут рядом с ним,
не сливаясь, как масло с водой. Не удивительно, что последняя страница книги Александрова не подвигается ни на шаг
против первой страницы: с чем вошел он в книгу, с тем же
багажом готовых
предвзятых
мнений и вышел. А вопрос попрежнему ждет своего решения.
ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

ФЕВРАЛЯ

,s

47 лет прошло со времени издания известного положения
об освобождении крестьян, подписанного в день 19 февраля
1861 года.
Этот акт безусловно представляет крупный исторический
интерес. Правящая власть страны, где господствующим классом было крепостническое землевладение, принуждена была,
вопреки непосредственным интересам преобладающей части
этого класса, провести освобождение крестьянина от власти
помещика.
Интересы государства, потерпевшего сильное поражение в
севастопольской кампании, требовали реорганизации армии,
управления и налоговой системы на европейских (т. е. капиталистических) началах, а это невозможно было, пока главная масса населения оставалась на положении рабов.
Землевладельческому классу значительной части России
(особенно центральной черноземной полосы) была невыгодна
такая ломка хозяйства. Она лишала их власти над рабочей
силой, без которой не могло итти хозяйство, и заменяла старые патриархальные отношения отношениями вольного найма.
И землевладельческое дворянство энергично противилось этой
реформе; освобождение крестьян было совершено в наиболее
выгодной для землевладельческого класса форме.

Уступка права собственности на личность крестьянина была весьма щедро награждена помещикам условиями освобождения. Крестьян освобождали с землей, но эту землю они
должны были выкупить, и оценка земли была такова, что
легко утешила владельцев, принесших такую непомерную
«жертву» на алтарь отечества.
Ко времени освобождения крестьян формы помещичьего
хозяйства сильно разнились в двух полосах центральной России: в черноземной и нечерноземной. В последней уже давно
начала преобладать оброчная система. Помещику важен
здесь был не самый труд крестьянина, приложенный к его,
помещика, земле, а продукты этого труда (деньгами или натурой), все равно, получались ли они от земледелия или промыслов. Понятно, что при этом и ценность земли в глазах
помещика отступала на второй план перед ценностью рабочей силы.
Но акт освобождения именно стремился освободить личность крестьянина, т. е. рабочую силу. Чтобы компенсировать
столь серьезную потерю, помещики ввели стоимость рабочей
силы крестьянина в оценку отчуждаемой ему земли. Вот почему в нечерноземной полосе выкупная оценка превосходила
вдвое рыночную цену на землю. Этим же объясняется и то,
что в этом районе при населении сравнительно мало было
отрезано в пользу помещиков от тех земель, которые до
1861 года находились в пользовании крестьян.
Совершенно иначе сложились отношения в черноземной
полосе, где, благодаря свойствам почвы и слабому развитию
промыслов, земля ценилась несравненно выше. Здесь господствовало чисто земледельческое, и притом барщинное, хозяйство.
Личность крестьянина гораздо в большей мере была привязана к земле, а земля являлась почти исключительным
источником питания. Личность крестьянина, как таковая, вне
земли не могла дать дохода, а потому не имела в глазах
владельца самостоятельной ценности. Если бы речь шла
об освобождении крестьян без земли, помещики этой полосы
едва ли стали бы спорить, ибо обезземеленный, юридически
свободный мужик был бы закабален экономически собственнику земли. Но речь шла об освобождении с землей, и помещикам надо было принять меры к обеспечению себя рабочими силами,

Эта задача была блестяще осуществлена посредством так
называемых отрезков. При размежевании земель в пользу помещиков было отрезано в среднем до 2 5 процентов (местами
до 5 0 процентов) той земли, которой да т га фактически
пользовались крестьяне, т. е. которая была необходима для
их хозяйства. Цельность крестьянского хозяйства была нарушена, у него была Еырвана из-под ног прочная материальная
основа, оно было поставлено экономически в зависимость от
помещичьей земли. Естественно, что при этом землевладельцам не приходилось дорожить личностью крестьянина. Она
была освобождена без выкупа. Оценка земли была здесь лишь
не многим выше рыночной цены.
Размеры наделения крестьян землею были недостаточны
уже в момент освобождения. Но она тут же была обременена
громадными выкупными платежами, а также целым рядом натуральных и денежных повинностей в пользу государства,
земств, волости и т. п. Крестьянский надел не мог выдержать
этого бремени, крестьянин вынужден был расширять свою
площадь хозяйства путем аренды помещичьей земли.
В то же время помещики, мирное крепостническое житье
которых было нарушено актом 1 9 февраля, всеми силами старались сохранить старые формы хозяйства. В силу этого
крестьянские аренды приняли у нас не капиталистические
(как напр., в Англии или Ирландии), а крепостнические
формы (аренда исполу, за отработки и т. п.). В то же время помещичье хозяйство велось на старых началах, земли
нередко обрабатывались крестьянским инвентарем.
Крестьянство, экономически закабаленное крупным землевладением, запертое в общину интересами фиска, разлагалось
и вырождалось, пока не пришло к повальному малоземелью,
голодовкам, упадку.
С другой стороны, землевладельческий класс, оказавшийся
неподготовленным и не способным к более прогрессивной, капиталистической форме хозяйства, шел также навстречу разложению и упадку. Выкупные свидетельства были прокучены, имения заложены и перезаложены, десятки тысяч десятин земли
ежегодно шли в продажу, сельское хозяйство пришло в тупик.
И в результате этого обоюдного разорения — роковой аграрный вопрос, зловещим призраком стоящий перед всеми
классами русского общества, вопрос, от разрешения которого
зависит участь России как цивилизованной европейской страны.

ПОЛТАВСКАЯ ГОДОВЩИНА

13

Сегодня начинается трехдневное празднование двухсотой
годовщины полтавской победы, — а с нею освобождения российского государства от влияния более сильных соседей и
И утверждения на деле самодовлеющей империи.
Естественно и понятно, что этот праздник официальной
государственности, этот крупный исторический момент, знаменовавший переход от обороны к нападению, от утверждения национального государства к завоевательной политике в
целях создания государства территориального, столь торжественно чествуется официальной государственностью.
Непонятным и неестественным кажется скорее то, что апологетами могучего оеформатора русской жизни, его чествователями par excellence являются политические староверы,
идейные потомки той реакционной старины, которую так беспощадно и безжалостно искоренял Петр I.
Однако, если присмотреться к конкретной политической
обстановке наших дней, эта странность покажется тоже естественной и понятной.
На долю Петра Великого выпала своеобразная, трудная
и социологически весьма интересная задача. Ему надлежало
«европеизировать» Р о с с и ю — п о крайней мере ее государственность.
Смешно, конечно, думать, что царь-плотник, побывав за
границей, так умилился иностранной культурой, что тотчас
же решил насадить ее и в своей стране. Таких фокусов история не знает. Реформа Петра была подготовлена и предопределена веками предыдущей жизни государства, и он, как все
реформаторы, только формулировал требования момента, облекши их в определенную правовую форму.
Уже с того момента, когда Русь сбросила иго монголов и
отмежевала себя от политической и идеологической зависимости Востока, она самым этим фактом была отброшена силой отдачи к Западу. Правда, на первое время это сказалось
только во гоаждебных столкновениях с Польшей, Ливонией,
Швецией. Но именно это и был кратчайший путь к европеизации России.
Неизвестно, сколько веков медленного проникновения западной культуры в полуазиатскую Россию понадобилось бы,
если бы не эта война с европейцами. Всякая победа невольно
В. В. Воровский, т. I,

J4

сближала Россию с европейской военной административной
техникой. Всякое поражение настоятельно требовало реформ
в духе европейской государственной культуры.
Борьба и жизненная необходимость побеждать, чтобы не
погибнуть, насильно толкала к реорганизации военных сил.
Эта реформа влекла за собой неизбежное приспособление
финансов, администрации, права.
Россия, в несколько других формах, переживала те же
моменты борьбы внешней и внутренней, как и Западная Е в ропа, борьбы, ведшей систематически к подавлению власти
феодального дворянства н укреплению самодержавия. И в
этой-то борьбе с исторической необходимостью созревала
главная опора старой монархии: военная и административная
(бюрократическая) сила. И вся история российского государства со времени, скажем, Иоанна III и до Петра показывает
эту определенную, все усиливающуюся тенденцию.
Если Петру I привелось сделать столь крупный и значительный, можно смело сказать — революционный шаг в этом
направлении, то решающую роль играл здесь переворот, происшедший на Западе.
Именно к этому времени относится окончательная победа
монархизма и установление так называемого «просвещенного
деспотизма» — своего рода исключительного положения по
отношению ко всем подданным, общественная и частная
жизнь которых регламентировалась самым назойливым образом. Установилось полицейское государство.
Существовавшую уже до него тенденцию российской государственности Петр развил именно в духе этого полицейского
государства. Усиливая до чудовищных размеров военные, административные, морские и прочие служебные государству
силы, правительство Петра беспощадно подавляло всякие старинные «вольности» и вторгалось в частную жизнь .обывателя, предписывая ему покрой платья и окраску его дома.
Невольно возникает вопрос: нужен ли, полезен ли России
этот переворот, знаменовал ли он шаг вперед или, напротив,
движение вспять?
Рассуждая абстрактно, можно, конечно, плакать над утерянными свободами, которыми средневековье было относительно богаче, чем новое время. Но историю судить надо не
с этой отвлеченной точки зрения.
) Іод страхом одичания, возврата в Азию, российское го-

Сударство должно было эволюционировать в сторону европейской культуры, хотя бы эта культура убивала свободные
формы самоуправления, заменяя
их
концентрированной
властью.
Старое, феодальное общество, опиравшееся на ряд замкнутых, неподвижных натуральных хозяйств, не могло из себя добыть движущие силы прогрессивного развития. Борьба
классов средневекового общества выдвинула монархию как
орудие культурно-технического и государственного прогресса. Это было неизбежно. Чтобы достичь высших форм государственности и общественности, Европа должна была пройти
через эту ступень. Чтобы выдержать борьбу с Европой, как
орудие развития, Россия должна была повторить тот же путь.
В эпоху Петра его реформа соответствовала вполне международной потребности российского государства, но она далеко не вполне оправдывалась внутренней жизнью России. Над
страной, прозябавшей в средневековьи, было сооружено здание европейской государственности. Т о , что на Западе рождалось снизу, создавалось естественно в результате столкновений активных общественных групп, то было насажено в
России силой авторитета власти и пассивности разобщенного
населения.
Этот прогресс сверху не мог, конечно, пройти безнаказанно, хотя и был в свое время необходим. Государственная машина, заимствованная из стран, переживавших молодость капитализма, не могла работать при натуральном хозяйстве, не
всасывая многих живительных соков. Громадный, дорогой военный бюрократический аппарат лег тяжелым бременем на
мало производительный труд крестьянина, денежная система
разлагала натуральное хозяйство, праздная жизнь сразу объединившихся бар растрачивала народное достояние и усиливала эксплоатацию труда, не повышая его производительности.
Все это сильно способствовало разложению старого общества, подготовляло почву для капитализма, но сам капитализм прививался медленнее, чем шло разложение, и массы
населения беднели. Наряду со слабым затяжным развитием
капитализма туго складывались и те общественные группировки, которые должны были оправдать и поддержать, как
социальные устои, все реформы в европейском духе. Не встречающая на своем пути крепкого класса-хозяина, оторванная от '
общественности, государственность, изменяясь количественно,

не изменялась качественно. Она продолжала покоиться на
принципах и методах «полицейского государства», давно
уже изжитых Западной Европой, перешедшей к представительному правлению. Д а иначе и быть не могло. В Европе
капиталистические классы определяли и направляли развитие
государственности, у нас — государство вскармливало и воспитывало капиталистические классы.
Таков отрицательный инвентарь Петрова наследия. И если
мы теперь видим, что современные приверженцы старины
поднимают на щите Петра I, — гонителя и бича старины, то
надо помнить, что не за его положительную, творческую работу славословят они его, а лишь за это отрицательное наследие. Не сильного духом, непреклонного, ломающего все
преграды прогрессиста-реформатора видят они в нем, а подозрительного, недоверчивого искоренителя «вольностей». И чтут
они не его действительную историческую работу, не его конкретную реформу начала X V I I I века, не его вечно кипучий
дух, а только буквальный текст его давно устаревших законов, которые они рады бы навязать напгему времени.
Какое дело могильному червю до того, что пережил, что
перечувствовал, что передумал, что перестрадал человек. Он
ценит только его разлагающееся тело, упивается только его
трупным запахом.
ПОТОМКИ М И Т Р О Ф А Н А

ПРОСТАКОВА114

Г-жа П ростакова.
Митрофанушка,
друг мой, коли ученье так опасно для
твоей головушки, так по мне перестань.
Митрофан.
А по мне и подавно.
Прибалт. Вральман.
Как путто пы
россиски тфорянпн ушь и не мог ф серете авансировать без россиской крамат!

Давно уже в России не было такой ясности отношений
между правящими и управляемыми, между «командующими»
классами и «народом». Теперь мы знаем — и знаем из самых
авторитетных источников — что государство российское существует ради пользы и удобства 1 3 0 ООО привилегированных благорожденных собственников; что для их удовольствия
светит солнце, поют птички, а главное — собираются народные деньги и содержится сонм солдат, пулеметов, пушек и

г-

прочих даров культуры. Непреложные законы природы выделили из всероссийского подойника наверх благородные
сливки, и этот естественно-исторический факт был закреплен
«конституцией 1 3 0 0 0 0 » , утвержденной 3 июня 1 9 0 7 г.
после Р. Христова.
Но не подумайте, что какие-нибудь низменные страсти,
или коварство, или насилие вознесли над народом сей командующий класс — о нет! Единственно, что поставило его во
главу угла российской государственности, что сделало его
солью земли, это — его высокая культурность.
Дворянство — исконный носитель культуры на Руси. Т а к
говорит, по крайней мере, господин Столыпин, представитель
правительственной власти, но так же говорит и представитель
«народной свободы» — депутат I Думы господин Бородин*.
А если российская культура держится на дворянах, то у
какого патриота пооернется язык для протеста против льгот,
субсидий, вспомоществований, поддержек, поощрений и прочих мер, коими заботливое о культурности народа правительство осыпало и осыпает это избранное сословие?
И мы не позволим себе протестовать. Мы только попытаемся присмотреться, в чем заключается эта особая культурность истинно русского дворянства, каково ее содержание, чтобы тем более укрепиться в уважении к первенствующему сословию, а следовательно и к охраняющему его правительству.
Культурность — понятие весьма широкое; но в основе его
лежит распространенность знаний,
а знания предполагают
образование.
И мы думаем, что близко подойдем к оценке
культурности нашего дворянства, если ознакомимся с его
образовательным уровнем. Материал для этого можно было
бы набрать из многих источников, но было бы верхом нелепости, если бы мы позволили себе пользоваться произведениями людей неблагомыслящих, охотно клевещущих на
благородное дворянство. Это было бы непатриотично, а мы
не хотим быть заподозрены в недостатке патриотизма. Нет,
мы будем считаться только с официальными документами, мы
воспользуемся исключительно материалами официальной переписи 1 8 9 7 г., именно двутомным «Общим сводом», изданным в С.-Петербурге в 1 9 0 5 г. под редакцией сенатора Тройницкого (лица вполне благонадежного) и напечатанным по
Государственная Дума в цифрах, Спб., 1 9 0 6 год.

распоряжению «господина министра внутренних дел» (лицЛ
абсолютно благонадежного).
Итак, к делу. Но сначала мы должны извиниться перед
уважаемыми дворянами земли русской — нам очень неловко,
но мы даже обязаны сделать сперва опрос по части. . . грамотности, простой элементарной грамотности (вплоть до умения расписаться в получении казенной субсидии). В указанном «Своде» имеется такая графа, и мы никак не можем
обойти ее. Таблица I X дает сведения по интересующему нас
вопросу, но, к сожалению, лица, составлявшие эту таблицу,
пожалели место (а может быть чувствовали некоторую неловкость) и слили в один разряд «дворян потомственных» и
«чиновников»
Эта подмесь чиновников весьма сбивает с толку и приводит
к тому, что процент грамотных в этой рубрике достигает 7 5 , 2
для мужчин и 6 9 , 1 7 для женщин. Чтобы разъединить эти две
совершенно разнородные в социальном отношении группы,
мы проделаем следующее вычисление. В таблице V I I I , где показано распределение населения по сословиям, потомственные
дворяне и чиновники сосчитаны отдельно. Это позволяет вычислить отношение между обеими группами. Прилагая данные к таблице І Х - а , говорящей об образовательном .уровне
разных сословий, мы сможем приблизительно разделить тех и
других. Трудность, в сущности, заключается в том, чтобы
распределить тех и других по возрастным группам, ибо таблица грамотности дает деление по десятилетиям. Зная из этой
таблицы число потомственных дворян и чиновников в каждой
возрастной группе, а также зная из таблицы V I I I общее
отношение между количеством первых и вторых в Европейской России, мы сможем, прилагая то же отношение к отдельным возрастным группам, разделить приблизительно потомственных дворян и чиновников. Это вычисление основано на
предположении, что семейный состав дворянства и чиновничества одинаков; это не совсем точно. Дворянство, особенно
в уездах (землевладельческое), более многодетно, чем чиновничество, среди которого большой процент холостой молодежи. Следовательно, наш рассчет преуменьшает семейный соВ эту графу входят, собственно говоря, «личные дворяне и чиновники не из дворян», но так как это все служилые люди, то мы и объединяем их в дальнейшем под общим названием «чиновников».

став у дворян и преувеличивает у чиновников; другими словами, что из общей суммы потомственных дворян больший процент приходится на малолетних, чем получится в нашем расчете. Количество взрослых потомственных дворян у нас несколько больше действительности; запомним это.
Итак, мы собираемся произвести анкету о грамотности
среди дворян — настоящих потомственных дворян. Прежде
всего, конечно, не следует забывать, что среди сего благородного сословия имеются дети, коим до известного возраста бесспорно полагается быть неграмотными. Принимая во внимание
исторические традиции — Митрофана ПросТакова и прочих—
мы устраним из наших расчетов детей обоего пола ниже 20летнего возраста. Далее, в этом сословии есть женщины. . .
pardon, дамы, — очень много дам. Было бы верхом неделикатности, если бы мы стали допытывать их относительно грамотности, да притом еще в связи с возрастом. Мы устраним
и их. Будем иметь дело только с мужчинами — с мужчинами
старше 2 0 лет.
Всего потомственных дворян и чиновников старше 2 0 лет
насчитывается в Европейской России 3 8 8 3 3 7 . Если мы распределим их на две группы, соответственно общему количественному отношению между обеими группами, получится:
Потомственных дворян
Чиновников

249 872
138 443

И вот официальная перепись утверждает, что среди этих
3 8 8 337 столпов отечества имеется не менее 3 8 5 6 4 человек
неграмотных,
т. е. совершенно-таки неграмотных. 10'1 /„ неграмотных. Гм! Но, позвольте, верно ли это, что только 10"/«?
Как распределить эти почти 4 0 ООО неграмотных между обеими группами. Мы, конечно, весьма невысокого мнения о
«грамотности» ( в переносном смысле) нашего чиновничества
от писца в полицейском участке до самых полных генералов;
но все же, думаем, элементарной грамотностью они обладают
П р а в д а , в группу чиновников входит не мало лиц, не состоящих на службе — родственников чиновников или просто
личных ДЕОрян. О д н а к о весьма вероятно предположение, что
* Исключение составляют немецкие бароны, но зато они грамотны
по-немецки и даже весьма успешно ругают Россию и русский народ в
немецких берлннскиг іваетах.

эти лица в подавляющем большинстве все же грамотны, ибо
даже последняя канцелярская чернильница в наше время
старается дать своим детям хоть самое элементарное образование. Во всяком случае процент неграмотных среди мужчин
старше 2 0 лет в этой группе самый ничтожный, и 3 8 ООО неграмотных всей своей тяжестью падают на соль земли — на
потомственное дворянство. А тогда процент неграмотных в
этой группе поднимается уже до 15,4. 15 процентов неграмотных среди привилегированного, благородного, командующего класса, — класса носителя культуры! Гм! Гм!
Однако нас могут упрекнуть в недобросовестности, в желании смешать в одну кучу разнородные элементы в ущерб самому подлинному дворянству. Помилуйте, — скажут, — разве
вы не знаете, что под именем потомственных дворян скрываются самые разношерстные общественные группы? Здесь и
деклассированная — некогда дворянская, ныне ставшая уже
совершенно разночинской—интеллигенция; здесь и крупное
чиновничество, получившее вместе с чином и звание потомственных дворян; здесь, наконец, вы найдете и «потомственных дворян», опустившихся до кабака и ночлежки. Неужели
всю эту публику думаете вы записать на счет истинного,
столбового, благородного, а главное, землевладельческого
дворянства? Посмотрите на то, что в городах
именуется потомственным дворянством, и вы увидите, что истинное дворянство, то самое, о котором ради его культурности так печется правительство, составляет ничтожный процент. Настоящее дворянство надо искать не здесь, а в деревне, в глубине
России, где оно широко раскинулось по необъятному простору, утопая ногами в заложенные-перезаложенные сто миллионов десятин, а руками в крестьянские карманы. Здесь ищите
дворянство, а не в растленных, развращенных западнической
гнилью городах. Здесь колыбель благородного сословия;
здесь колыбель русской культуры.
Это возражение бесспорно, и мы поспешим исправить
ошибку, исключив из нашего вычисления города. Тогда, по
данным переписи, получится у нас в уездах:
потомственных дворян
ЧИНОВНИКОВ

.4

130 828
32118

1 3 0 ООО истинных дворян — провиденциальное число! — а
среди этой благородной рати, не более, не менее, как 34 0 4 6

неграмотных (см. «Общий свод», т. I, стр. 1 9 0 ) ! Т . е. из
130 ООО самых достоверных дворян, получивших по «конституции 3 июня» больше власти, чем все остальное население,
26и/о совершенно неграмотно, т. е. абсолютно неграмотно.
И это все мужчины старше 2 0 лет. Но мы видели выше, что
при нашем способе вычисления число этих дворянских мужчин несколько преувеличено; следовательно, действительный
процент неграмотных еще больше, быть может достигает 3 0 *.
Ну что же, в семье не без урода! Набралось 26° 0 неграмотных из каких-нибудь захолустных диких помещиков. Нельзя же этого обобщать, нельзя из-за этого бросать тень на
все благородное, а, главное, — господствующее сословие! Быть
может, образовательный уровень остальных 7 4 % настолько
высок, что сторицей покроет недочет по части грамотности.
Это верно. Не будем же ни плакать, ни смеяться, а заглянем в рубрику образованности дворянства. Здесь, к сожалению, мы уже совершенно лишены возможности определить,
какая часть обучавшихся в средних или вбісших учебных заведениях принадлежи,- к числу потомственных дворян и какая часть — к числу
чиновников.
Это придется впоследствии
определить «на глаз». По данным переписи из общего числа
162 9 4 6 потомственных дворян и чиновников, живущих в
уездах, 13 112, т. е. 8" „, обучалось в высших учебных заведениях и 3 6 5 3 7 , т. е. 22,3" о, в средних учебных заведениях.
Здесь, правда, можно возразить, что высшие учебные заведения находятся в городах, а потому и учащаяся помещичья
молодежь была причислена во время переписи к городскому
населению. Пусть так. Возьмем тогда из рубрики «в городах»
все количество потомственных дворян и чиновников в возрасте от 2 0 до 2 9 лет, обучавшихся в высших учебных заведениях, и выделим отсюда часть, приходящуюся па уезды.
Чтобы определить эту часть, мы вычислим, в каком отношении приходятся потомственные дворяне и чиновники старше
30 лет в уездах и в городах. Отношение это равно одному
к четырем, т. е. уездное дворянстЕ.о составляет одну пятую
среди дворян с высшим образованием. Тогда на долю уездов
.
ѵ
* Дл:і сравнения довольно указать, что среди потомственных дворян в
уездах
арства Польского всего 3,1°/ 0 неграмотных. Правда, наши дворяне
могут утешать себя тем, что зато на Кавказе неграмотных дворян 51,'2%.
Что же, быть может «лицом повернемся к Обдорам»?

придется дополнительная цифра в 4 3 4 5 ; всего же лиц с высшим образованием получится 17 5 5 7 .
Но среди этих 1 7 ООО лиц с Е Ы С Ш И М образованием, а также среди 3 6 ООО, окончивших средние учебные заведения,
значительный процент приходится на чиновников. Определить точно этот процент мы не имеем возможности. Но если
мы предположим, что процент лиц с высшим и средним образованием среди чиновников вдвое выше, чем среди потомственных дворян, мы, думается, сделаем предположение, весьма благоприятное для последних. Тогда на долю потомственных дворян придется 3 5 9 9 6 лиц с высшим или средним
образованием, из них 11 6 3 8 с высшим (8,9",„) и 24 3 5 8 со
средним ( 1 8 , 6 " . , ) .
Этим заканчиваются наши сведения, но и эти сведения
достаточно красноречивы. Сведя их вместе, получим:
Среди потомственных дворян,
живущих в уезде:
Неграмотных
со средним образованием
с высшим образованием
остальных

Но что же это за «остальные». В былое время дворянских
детей воспитывали дома, нанимая им целый штат гувернеров
и педагогов; теперь эта мода вывелась, а если иной титулованный зубр и обучает сына дома, то лишь с тем, чтобы потом он сдал экзамен в какое-нибудь богоугодное заведение. Следовательно, среди лиц старше 20-летнего возраста
лишь некоторый процент, быть может, еще получает более
или менее серьезное образование дома. Главная же масса «остальных» удовлетворяется, повидимому, тем, что в наше время принято называть «домашним образованием», т. е. простой грамотой да начатками кое-каких несложных «наук»,
сдобренных, пожалуй, французско-нижегородским диалектом.
К этим же «остальным», разумеется, следует отнести всех тех
недорослей из дворян, кои за леность и полную неспособность
к наукам были удалены из 2-го, 3-го, редко из 4-го класса
гражданских и военных учебных заведений и докончили свое
образование на папенькином конном дворе.
Таким образом, благонамеренная официальная статистика
(а кто же заподозрит в благонамеренности сенатора Трон-

ницкого и «господина министра внутренних дел»?) дала безжалостно-объективные сведения об образованности — этой
основе культурности — господствующего сословия. Из каждых 1 0 0 членов потомственного землевладельческого дворянства, перешедших 20-летний возраст. 9 человек получили высшее образование, 1 9 — среднее, 4 6 получили «образование»
ниже среднего, а 2 6 совершенно неграмотно. А так как в настоящее время даже чисто формальным мерилом образованности является, по крайней мере, окончание среднего учебного заведения, то под это мерило подойдет только 28" „ потомственных дворян, а под понятие необразованных придется
подвести остальные 72" ,,, да еще с оговоркой, что из них
26",о не умеют читать и деловые бумаги подписывают «тремя
крестами». Не правда ли, высокая культура? По крайней мере, доподлинно русская культура, ибо всецело основанная на
безграмотности. Не удивительно, что это благородное сос\овие так крепко держится за старый порядок, идейной основой которого всегда являлось всеобщее, равное, но совершенно
явное невежество. Не удивительно, что и правительственная
власть, с своей стороны, холит и лелеет этих привилегированных дикарей, ибо в них одних видит оно социальную силу,
способную еще кое-как поддержать tro шатающееся благополучие.
Целые столетия катались, как сыр в масле, благородные
семейства Простаковых и Скотининых, целые столетия накопляли, они, при благосклонной помощи власти, громадные
богатства; они беспредельно господствовали в обществе, осыпаемые привилегиями и милостями, имея к своим услугам ясю
европейскую культуру. И что же? Теперь, -в X X веке, когда
даже самый бедный крестьянин норовит послать в школу своих
детей, когда чернорабочие учатся Друг у друга грамоте, — богатейшее, командующее «благородное» сословие, оказывается,
состоит наполовину из недоучек и на четверть из людей совершенно неграмотных. Можно ли после этого удивляться, что
на все запросы общественной жизни из рядов этого сословия
раздается только нечленораздельное мычание, напоминающее
правда, скотный двор, но мало говорящее о русской «культуре»? Можно ли удивляться, что, когда дело доходит до ответственной деятельности на высших государственных постах, благородное дворянство вынуждено принимать истинно русских
немцев из прибалтийских баронов, которые, правда, мало

думают о «культуре» russischer Ochsen, но зато побили рекорд
по части сдирания шкур с этих покорных волов. Когда же
благородному сословию волей-неволей приходится выдвинуть
своих доморощенных политиков, как это было во второй, а
будет еще и в третьей Думе, тогда, при всеобщем хохоте, на
сцену являются карикатурные гоголевские типы, вроде пре-.
словутого графа Бобринского из ФранДІосиски!

III. Н А П А Р Т И Й Н Ы Е

ТЕМЫ

•

j?
-

СОВЕТ ПРОТИВ ПАРТИИ

13

Российская социалдемократия, — как и всякая уважающая
себя партия, — привыкла руководиться в своей деятельности
своим теоретическим миросозерцанием и выдержанными тактическими взглядами. «Меньшинству принадлежит отрицательная заслуга обогащения нашего опыта новым методом мышления и действия: кооптационным. Кооптационные потребности
лежат в основе всей годовой истории «меньшинства» и они
определяют направление его политики, его тактики, его принципиальной позиции. Ради целей кооптации объявило оно бойкот
центров
устраивало скандальные сцены на съезде Лиги,
заподазривало соотвгтствиг решений съезда воле партии ",
глумилось над «божественностью» съезда
острило над «эксцентричностью Центрального комитета" " 0 Ради целей кооптации кричало оно о нарушении преемственности ЦО с
«Искрой», обещало продолжать вести «Искру» на тех же началах, что и до съезда, отстаивало независимость ЦК, клялось,
что не будет пользоваться своим перевесом в Совете для'
давления на ЦК, давало слово печатать «сейчас же» все решения организаций, сочувственные и протестующие * '
И в то
же время ради тех же целей кооперации оно систематически травило комитеты «большинства», отказывалось печатать заявления организаций и членов партии, затягивало на целые месяцы
опубликование резолюций за съезд, дезорганизовало практическую работу внесением раздора в местные организации, давило резолюциями Совета на ЦК в интересах кооптирования
«меньшинства», раскалывало партию путем «тайной организации» с собственной «техникой, транспортом и связями». Ради
целей кооптации, — уступая давлению сложившейся в конце
* По верному замечанию екатеринославских товарищей, своим отхавом от выборов ЦК «меньшинство» бойкотировало этот центр... прежде
чем он был выбран (см. письмо Екатеринославского комитета, приложение к № 73 — 74 «Искры»),
** «Еще раз в меньшинстве», — сноска относительно «большинства*.
* * * Фельетон Аксельрода в № 55 «Искры».
* * * * «Искра» № 57 — «Грустное недоразумение» Плеханова.
* * * * * См. «Письмо ЦО к комитетам*, Шахов. Борьба за съезд», стр.
14 — 19.

съезда коалиции с Мартыновым и Акимовым, — выстут/ло
оно с повторением давно осмеянных мартыновских фраз о якобинстве и буржуазно-демократическом направлении старой
«Искры»
оплевало ее идейную и практическую деятельность 0 ". Ради целей кооптации, наконец, вступило оно в заговор
против партии с несколькими членами ЦК', внесло в партию
развращающую атмосферу тайных сделок и закулисных соглашений, провело руками ЦК целый ряд репрессий против
отдельных лиц и организаций, имевших дерзость призывать
центры и отчету перед съездом** 0 .
В нашей брошюре мы намерены рассмотреть последние
решения Совета и письмо ЦК к комитетам и показать, как во
имя тех же кооптационных задач (теперь уже больше в смысле сохранения приобретенного) высшие учреждения партии
Бступили в заговор'
против нее в целях подавления оппозиции и борьбы против контроля над их деятельностью. Но
чтобы ярче выступила та искренность, последовательность и
правдивость, которые являются необходимым последствием
руководства, вместо принципов, кооптационными соображениями, мы припомним в общих чертах отношение «меньшинства»
к Совету.
Сейчас же после съезда «меньшинство» выдвинуло, как
один из пунктов «принципиальных» * * * * * разногласий по организационным вопросам», вопрос об образовании Совета. «Меньшинство» очень резко (судя по внешней форме, по крайней
мере) выступало против допущения перевеса Ц О над ЦК в
Совете, называя это на излюбленном «меньшинством» полицейском жаргоне — отдачей ЦК под надзор Ц О > > * * * * ° * . Этот
пункт «меньшинство» ставило во главу угла, ибо посредством
него якобы намеревался Ленин «командовать партией из Женевы», как это приснилось ПарБ.ѵсу. Тем интереснее проследить кооптационную эволюцию «меньшинства» по отношению
к этому пункту. Захватив в свои руки редакцию, «мягкие» под
* Троцкий. «Наши политические задачи» (изд. под ред. Искры»),
* * «Дрклад Амстердамскому конгрессу».
* * * Шахов. «Борьба за съезд», стр. 9 1 — 1 0 0 .
* * * * Официально это называется «договор».
««»m ц и т а ; ; -кооптационных».
* * * * * * «Доклад сибирских делегатов», «Еще раз в меньшинстве».
Ср. также Аксельрод. № 55 «Искры» (рассуждение о теократии), Мартоз — «Борьба с осадным положением», стр. 2 0 и 21 и др. Дан, там же.

свежим впечатлением легкой победы, проявили удивительное
великодушие. «Так называемое «меньшинство» может теперь
через Совет связать Ц К по рукам и по ногам в его политике
«твердого к у р с а » , — писала редакция Ц О в своем послании
к комитетам; и тут же прибавляла: «Мы отказываемся от
всякого пользования перевесом, который для редакции создан
в Совете для давления на Центральный комитет. Советом мы
будем пользоваться только
для о г р а ж д е н и я законных
прав
редакции".
Но не надолго хватило «великодушия» у «меньшинства», и
кооптационные требования скоро опять подняли голову. В декабре было составлено цитированное нами «письмо», а 2 8
января Совет уже принял тремя голосами против двух следующую резолюцию, внесенную т. Плехановым: «Совет партии,
сожалея о распрях, существующих теперь в Р С Д Р П , глубоко
убежден, 1 ) что существование этих распрей обусловливается
тем, что ЦК по своему составу представляет лишь одну часть
партии и 2 ) что для их устранения необходимо изменение его
состава путем
кооптации
лиц, принадлежащих к так называемому «меньшинству» партийного съезда или солидарных
с ним»**.
і
Да, «меньшинство» только «ограждало законные права
редакции». Правдивость и последовательность его начали выступать з настоящем свете.
Между тем «политическая диалектика» делала свое.
Сторонники «меньшинства», забросив работу в «своих»
комитетах (хотя обеспечив за собой формальные права), предприняли поход для завоевания комитетов или привлечения
на свою сторону периферии в тех городах, где руководящую
роль играло «большинство». Но их покой смущает опасение,
что ЦК, в интересах положительной работы, введет в их комитеты своею властью в качестве членов сторонников «большинства». И вот на помощь является Совет и «разъясняет»,
что комитеты не обязаны принимать в свой состав кандидатов, рекомендуемых Центральным комитетом. «Меньшинство»
* Ш а х о в . «Борьба за съезд g стр. 18. Справедливо говорит Астраханская резолюция по этому поводу, что центральные учреждения партии должны предоставлять из себя такую среду, где уверения в исполнении оримитивных правил порядочности не должны иметь места» (Шахов,
стр. 2 2 ) .
I
* * «Искра», № 5 8 .
В. В. Воровский, т. I

15

вздохнуло свободно. Совет опять «оградил законные права
редакции».
Пока Совет «ограждает», вытесненное из всех центров
«большинство» предпринимает издательство партийной литературы для защиты своей принципиальной позиции (БончБруевич и Ленин). Отечество в опасности, и вот на скорую
руку готовится резолюция, запрещается «большинству» пользоваться партийным заголовком. На этот раз Совет действительно «ограждал». . . если и не «законные права», то, по крайней мере, поползновения на монополию редакции.
Но Еот случается совершенно непредвиденный казус. Проваливается некий комитет, и от него остается единственный
член — «меньшевик». По присущему ему «кооптационному
сродству» он готовится привлечь «своих», как вдруг освобождается один из провалившихся, сторонник «большинства», и
заявляет свое право на участие в голосовании. Что тут делать?
Куда обратиться? Конечно, в Совет. И снова появляется
«принципиальная» резолюция Совета: товарищи, попавшие
в тюрьму (хотя бы они на другой день вышли на волю), перестают быть членами комитета
Совет и здесь «ограждает законные права редакции».
Это глумление над принципами, отдача их на службу кооптационным требованиям, проходят красной нитью через весь
годовой период новой «Искры». Ради этих требований «меньшинство» не постыдилось унизить высшее партийное учреждение до орудия мелочной борьбы, приспособляя его решения
к интересам данной минуты, данного конкретного случая, прикрывая авторитетом Совета безобразную наготу своей дезорганизаторской деятельности.
I. Б О Р Ь Б А С З А Г О Л О В К А М И

В № 73 «Искры» напечатано:
«Совет партии разъясняет товарищам, что партийной литературой является только такая, которая издана за ответствейностью и от имени одной из партийных организаций.
Поэтому и заголовок Р С Д Р П не может ставиться на изданиях, выпускаемых отдельными членами партии. Совет просит
всех товарищей, ввиду неоднократных уже нарушений этого
* Приложение к № 73 — 1 \ «Искры

само собой разумеющегося во всякой партии правила, принять
во внимание его решение». («Искра» № 7 3 . )
Нам интересно было бы знать, с каких это пор стало «само
собой разуметься», да еще «во всякой партии», указанное
«правило»? Всем известно, напр., что партийног
издательство Дитца ведется за его собственной ответственностью и от
его личного имени, а между тем никто никогда не оспаривал
«партийного» характера его. И если на издаваемых Дитцем
книгах и нет подзаголовка, соответствующего нашему Р С Д Р П ,
то только потому, что в немецкой партии вообще такого подзаголовка не существует.
И наша партийная практика, установившаяся после II съезда, совершенно противоречит решению Совета. А надо помнить, что это практикой мы обязаны главным образом тому
же «меньшинству», которое теперь устами Совета порицает
свое же прошлое.
Давно ли, напр., редкация «Искры» делала упрек т. Ленину, что он выпустил свою брошюру «Почему я вышел из
редакции «Искры»» без установленного заголовка? А между
тем на этой брошюре ни одним словом не было обозначено,
что она издана «за ответственностью и от имени» какой-либо
партийной организации. Давно ли т. Мартов отстаивал право
т. Троцкого проставлять на своем частном издании «Доклад
сибирских делегатов» заголовок Р С Д Р П («Искра» № 6 0 ) ?
Давно ли т. Дан, поощряемый т. Мартовым, призывал к
борьбе за «независимость партийной литературы» («Борьба
с осадным положением», стр. 9 6 ) ? А разве брошюры Акимова и Рязанова не выходили под тем же заголовком, и разве
кто-либо протестовал против этого?
Никто не протестовал и не мог протестовать, придерживаясь § 1 устава, как это мы покажем ниже.
Но и независимо от этих прецедентов приведенная резолюция Совета несостоятельна и формально, и по существу.
Что именно хочет сказать Совет? Вот его главное положение:
«заголовок Р С Д Р П не может ставиться на изданиях, выпускаемых отдельными членами партии», ибо такие издания не
суть партийные. Внутреннее противоречие этого положения
ясно: если я, по § 1 устава член партии- выпускаю настоящую
мою брошюру без заголовка Р С Д Р П , то этим самым я выступаю не как член партии, я сам снимаю с себя это звание и
отклоняю всякую ответственность перед партией, ибо брошюра
*

без заголовка
есть выражение мнения частного
лица,
а не члена партии. Именно для того, чтобы сохранить и осуществить свое право члена партии, я обязан
проставить заголовок, а так как я пишу мою брошюру как член партии, по
вопросам партийной
жизни и для членов
партии, то, чтобы
указать на это, я вдвойне
обязан
проставить заголовок и сделать таким образом мое издание п а р т и й н ы м .
Но — скажут — Совет и не думает отрицать права членов
партии высказываться по вопросам партийной жизни, он
только хочет упорядочить это право, поставив его в связь с
партийной организацией. Только через организацию, с ее ведома, «от ее имени и за ее ответственностью» имеет право
член партии высказываться вне ЦО, издавать свою п а р т и й н у ю
литературу. Вот тут-то и сказывается все противоречие решения Совета партийному уставу. Дело в том, что такая постановка вопроса была бы убедительна только тогда, когда бы всякий член партии
был в то же время и членом
организации,
ответственной за него и связывающей и его ответственностью.
Но у нас ничего подобного нет. По § 1 устава — и не кто иной,
как тт. Мартов, Аксельрод и пр., провели на съезде этот параграф — членом партии считается всякий, «принимающий ее
программу, поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное «содействие» под
руководством одной из партийных организаций». Таким образом, по существующему уставу, член партии является, так
сказать, вольнопрактикующим революционером, состоящим
только «под руководством» организации, связанным с ней
только одной стороной своей деятельности («руководство»),
а не живущим общей жизнью полноправных членов организации. Это независимое существование члена партии по необходимости предполагает и столь же независимое право на
самостоятельное выражение его «партийного» мнения. Чтобы
быть последовательным, Совет должен был признать одно
из двух: 1) или всякий
член партии имеет право издавать партийную литературу ( с «заголовком»), или 2 ) ни один член
партии не имеет права высказаться в печати вне контроля и
одобрения ЦО. Предоставление же членам партии права
высказываться только «от имени и за ответственностью» какой-нибудь
партийной организации — при существующей
формулировке § 1 устава — это — половинчатость, непоследовательность, плод кооптационной логики.

Нам кажется, что в этом решении Совета сказалось невольное
признание
неудовлетворительности формулировки
§ 1 устава. Но чтобы устранить это неудобство, чтобы изменить этот параграф, Совету пришлось бы созвать съезд, а
этого он боится пуще беззакония и потому предпочитает дать
половинчатое, противоречащее уставу решение вопроса.
Разрешить же последовательно вопрос в духе существующей формулировки § 1 Совет не может, ибо все его разъяснение вызвано практическими мотивами — борьбой с «большинством». И в том-то заключается несостоятельность разъяснения по существу, что оно имеет целью не толкование устава,
а преследование «большинства», сохранение за своим кружком
монополии идейного воздействия на партию, обеспечение таким путем за собой захваченной власти. И действительно.
Партийная практика, на которую мы указывали выше, была
допустима, пока фактически
монополия такого идейного влияния оставалась в руках «меньшинства». Но вот дело изменилось: открылось «партийное» издательство «большинства» «за
ответственностью и от имени» В. Бонч-Бруевича и Н. Ленина. В половине августа приблизительно вышла в этом
издании первая брошюра (Галерка. «Долой бонапартизм»), а
в № 73 «Искры» от 1 сентября появляется уже вышеприведенное «разъяснение» Совета. В угоду кружку, который так
боится независимого партийного мнения. Совет партии спешит предать анафеме новое издательство, изобретая, вопреки
здравому смыслу и практике других партий, новое — якобы
«само собой» разумеющееся — правило.
II. 16 V 4 =

АРИФМЕТИКА

НА

61,

СЛУЖБЕ У

ПРИМИРЕНЧЕСТВА

«К 1 сентября организации партии, имеющие право на
представительство на съезде и на решение вопроса о его созыве, представляли вместе 61 полноправный голос», следовательно, продолжает Совет, для созыва съезда «требуются 1 6
полноправных организаций» *.
Допустим, что цифра 61 верна. Каждая организация имеет два голоса; спрашивается, откуда могла получиться нечетная цифра 61 ? Очевидно от приложения голосов пятерых
* Приложение к № 73 — 7 4 «Искры».

членов Совета. Таким образом, при суммировании голосов
считаются все пять голосов членов Совета, а при делении на
организации о Совете благоразумно умалчивают и всю цифру
делят на два, превращая таким образом один Совет в 2 х /г
комитета и увеличивая, следовательно, число организаций на
1 Va, а при округлении чисел — на 2 *.
Чтобы наглядно представить результаты такого своеобразного подсчета, проделаем следующее вычисление. По расчету
Совета требуются голоса 16 комитетов. Возьмем цифру 61,
выделим голоса членов Совета ( 5 ) —остается 5 6 голосов,
т. е. 2 8 организаций; так как известно, что по крайней мере
один член Совета (т. Ленин) открыто высказался за съезд, то
очевидно из 5 6 голосов достаточно 30, чтобы Совет должен
был созвать съезд (1 -f- 3 0 против 4 + 2 6 ) ; а 3 0 голосов —
это 15 организаций. Благодаря ловкой арифметике Совет
ухитряется накинуть лишнюю организацию на счет части партии, апеллирующей к съезду. Нелепость подобного расчета
становится особенно ясной, если мы проделаем обратное —
проверочное — действие: 16 организаций — это 3 2 голоса,
необходимые, по мнению Совета, для созыва съезда; а так как
«Совет партии обязан созвать съезд, если этого требуют партийные организации, имеющие право на половину
голосов на
съезде (устав § 2 ) » , то всего в настоящий момент полноправных голосов 6 4 . А между тем сам Совет признается, что их
только 6 1 .
Выходит, что 1 6 X 4 =
61.
Заявляя, что всех голосов 61, наши противники съезда
в то же время фактически исчисляют число необходимых для
созыва съезда организаций, исходя из цифры 6 4 . Весь этот
арифметический фокус основан 1 ) на подмене числа голосов
числом организаций и 2 ) на «двойной бухгалтерии», по которой голоса Совета при суммировании считаются как индивидуальные голоса, а при делении — как голоса 2*/ г (при округлении 3 * * ) организаций. Упражнение занятое, но едва ли
* Двойные голоса комитетов нераздельны
и входят всегда попарно
во все расчеты. Превращая Совет в три комитета, «меньшинство» уничтожает индивидуальное
значение голосов членов Совета, связывая их попарно и таким образом лишая двух из пяти права голоса. R результате
голос Ленина исчезает.
* * В сущности даже 4 ибо на долю Совета при таком расчете приходится 8 голосов ( 6 4 — 5 6 ~ 8 ) Отсюда ясно, что, «заглушив» благо-

способное усилить доверие и уважение к высшему учреждению
партии!
Этот своеобразный подсчет невольно возбуждает вопрос:
верна ли сама цифра 6 1 . Сколько организаций имеют право
голосовать за съезд? Мы знаем, что на II съезде принимали
участие, кроме Заграничной Лиги, 19 комитетов и было признано право на участие Нижегородского комитета; но были
ли после этого утверждены новые комитеты, и если да, то какие, и когда истекает годичный срок, после которого они, согласно уставу, получают право представительства на съезде?
На все эти вопросы мы не находим ответа в партийной литературе. Центральный комитет и Ц О сделали из этого государственную тайну и держат партию в неведении относительно ее
действительного состава. Чтобы разобраться в этом деле, нам
необходимо совершить государственное преступление и заглянуть в протоколы Совета.
« М а р т о в (читает свою резолюцию в окончательном виде) :
«Совет партии, согласно § 2 устава, обязан созвать съезд,
если этого требуют партийные организации, имеющие вместе
право на '/а голосов на съезде. Согласно примечания 1 к § 3
устава правом представительства на съезде пользуются лишь
те организации, которые утверждены не позже, как за 1 год
до съезда.
I. Совет постановляет, что этот же срок со времени утверждения организации принимается для признания ее голоса
при исчислении количества организаций, высказавшихся за
созыв съезда. Организации, представленные на II съезде и
избранные им, считаются полноправными в этом отношении
с момента принятия партийного устава. Для организаций же,
на II съезде не представленных, моментом их утверждения
считается момент утверждения их Центральным комитетом.
II. В силу этого впредь до сентября 1 9 0 4 г. имеющими право на решение вопроса о созыве съезда считаются только:
1) ЦК, 2 ) ЦО, 3 ) Заграничная Лига, 4 — 2 0 ) Комитеты: Петербургский, Московский, Харьковский, Киевский, Одесский,
Николаевский, Донской, Екатеринославский,
Саратовский,
Уфимский (ныне Уральский), Северный, Тульский, Тверской, Нижегородский, Бакинский, Батумский, Тифлисский
даря хитрой арифметике голос Ленина, 4 члена Совета получили 8 голосов,
т. с. по 2 голоса каждый (всех организаций 2 8 ; за съезд необходимо
16 — остается 12 организаций и 8 голосов Совета: 32 и 3 2 ) .

(впредь до истечения годового срока с момента утверждения
Кавказского союза); 2 1 — 2 3 ) Союзы: Горнозаводский ( Д о нецкий), Сибирский и Крымский. При полноправности этих
организаций количество голосов на съезде, на которое они
имеют право, равно 4 6 . Вместе с 5 голосами, которые имеют
члены Совета, общее количество голосов на съезде равно 51
голосу, а для созыва его требуется, следовательно, 2 6 голосов,
т. е. голоса 1 3 полноправных организаций из числа здесь перечисленных. Центральному комитету предлагается представить в Совет даты утверждения им новых комитетов, появившихся после съезда».
Голосуется I часть резолюции Мартова — принята единогласно.
Ко II части резолюции Мартова Ленин вносит свою поправку и конец резолюции предлагает формулировать так:
« . . . т. е. 2 6 голосов, считая в том числе как голоса партийных организаций, так и голоса членов Совета, в отдельности
каждого».
Голосуется формулировка Мартова. З а нее 3 голоса (Мартов, Плеханов, Аксельрод). З а формулировку Ленина 2 голоса (Ленин и Глебов).
Принята II часть резолюции Мартова.
Таким образом до 1 сентября в партии имеется 51 полноправный голос. Откуда же взялась цифра 61 ? М ы далеки от
заподазривания Совета в самовольном «дополнении» числа
голосов, скорее в приложении к № № 7 3 — 7 4 «Искры» закралась ошибка и следует читать не к 1 сентября, а с 1 сентября. Дело в том, что, по заявлению одного из представителей ЦК, в Совете с сентября месяца получают право голоса 4 организации, утвержденные год тому назад: Астраханский, Орловско-Брянский, Самарский и Смоленский комитеты; кроме того, с этого же срока и Кавказский союз имеет
число голосов, утвержденное в его уставе Центральным Комитетом. Т а к как в решениях Совета обозначено 1 0 новых голосов, а 4 новых комитета имеют только 8, то, очевидно, 2 голоса принадлежат Кавказскому союзу, что, совместно с прежними 6 голосами Бакинского, Батумского и Тифлисского комитетов, составляет 8 голосов Кавказского союза *.
* Пользуемся случаем — во избежание новых «укрывательств» —
опубликовать, что по данным протоколов следующие комитеты приобре-

Посмотрим теперь, сколько из этих голосов высказалось
уже за съезд. По мнению Совета — 12, именно: «шесть полноправных организаций»: Тверской, Одесский, Екатеринославский, Московский и Петербургский комитеты и Сибирский союз. Кроме того, приняли резолюции за съезд: Тульский и Северный комитеты; но в первом резолюция «принята
всего при наличности одного члена в комитете (этот член в
настоящее время тоже высказался протиз съезда) », а второй
взял якобы свою резолюцию обратно, «ибо введен был в
заблуждение лицом, заявившим ему от имени ЦК, что последний считает съезд необходимым». Присмотримся к аргументам Совета. Тульский комитет принял резолюцию, когда
в нем был всего один член. Но разве это лишает резолюцию
формальной силы? Устав партии не предусматривает минимума числа членов, дающего правоспособность организации.
Д а разве не так же «единогласно» совершалась кооптация в
Ц О т. Плехановым, как принималась резолюция единственным членом Тульского комитета? Этот член потом высказался против съезда. Кто высказался: этот член комитета после кооптации в комитет других членов или этот комитет
в
прежнем составе своего единственного члена? Судя по словам
Совета, именно этот член, т. е. один из членов нового состава
комитета. Это обстоятельство нисколько не лишает силы
прежнюю резолюцию, пока новый комитет не примет новую
резолюцию, отменяющую прежнюю. Тов. Плеханов, в качестве
единственного редактора «Искры», напечатал, напр., в № 5 2
статью «Чего не делать». Если бы теперь т. Плеханов отрекся
от этой статьи, а его товарищи по редакции настаивали на
ней. в этом выразилась бы только непоследовательность
т. Плеханова, а статья осталась бы тем же документом, программной статьей новой «Искры». Таким образом, «лишение
прав» Тульского комитета совершенно незаконно. Что касается инцидента с лицом, «обманувшим» Северный комитет, то
он наглядно показывает, до чего может дойти так называемое
высшее учреждение партии, когда становится орудием борьбы
«меньшинства» против съезда. Центральный комитет поручил
«своему представителю расследовать»
этот случай; это показывает, как мало был осведомлен сам ЦК относительно характера
тают полноправие в следующие сроки: январь 1 9 0 5 г.—Воронежский
(Касса борьбы). Рижский, Курский; апрель 1 9 0 5 г. — Полесский Северо-Западный, Уральский (Уфимский тож).

инцидента (недоразумение или «злая в о л я » ? ) . Он даже не
решился опубликовать это свое постановление; между тем
Совет — как
орган
«меньшинства»,
борющийся
против
съезда, — спешит использовать нерасследованное
е щ е дело в
интересах борьбы, и, предваряя результаты расследования,
квалифицирует поступок «лица» как «обман». Эта недостойная выходка, рассчитанная на дискредитирование «большинства», в конце концов дискредетирует только самый Совет, разоблачая его истинную роль. (Ср. в приложении письмо т. П.)
Кроме того, нам известно от члена Северного комитета,
что резолюции своей этот последний и не думал брать обратно *. Пусть же подумает Совет, кто кого здесь «обманывает».
Но главное, на что мы должны обратить внимание товарищей, это следующее обстоятельство. Просмотрев номера
«Искры», мы нашли в них напечатанными следующие резрлюции за съезд: Одесского комитета — в приложении к № 6 4 ;
Кавказского союза — там же; Екатеринославского комитет а — там же; Т в е р с к о г о — в № 66, Сибирского союза — в
приложении к № 7 0 ; Петербургского комитета — в приложении к № 7 3 — 7 4 . Но где же резолюции Московского, Тульского и Северного комитетов, о которых говорит Совет?
Очевидно,
все эти р е з о л ю ц и и б ы л и у к р ы т ы от
партии,
чтобы она не могла следить за ходом агитации за съезд, чтобы она не имела возможности контролировать поведение центров в этом вопросе. Такая неразборчивость в средствах при
отстаивании своей кружковой политики дает нам основание
подозревать, что точно так же были скрыты * * и резолюции,
которые б ы л и п р и н я т ы , по н а ш и м 'сведениям,
Николаевским,
Саратовским,
и Н и ж е г о р о д с к и м комитетами.
Смысл такого
укрывательства и произвольного оспаривания резолюций
Тульского и Северного комитетов тем более понятен, что при
наличности резолюций всех указанных организаций съезд
уже
д о л ж е н б ы т ь созван. Считайте: Одесский, Екатеринославский,
Тверской, Московский, Петербургский, Тульский, Северный,
Николаевский, Саратовский, Нижегородский комитеты и Сибирский союз — всего 11 организаций с 2 голосами каждая —
22 голоса; Кавказский союз с 8 голосами и 1 голос из Совета
* Это подтверждается также отсутствием резолюции
комитета в которой он «берет назад» свое прежнее решение.
** Или «затерялись при пересылке.

Северного

(Ленин) — в с е г о 31 голос, т. е. больше половины всех ( 6 1 )
голосов. I аким образом, съезд должен быть уже созван, но
кружковая политика укрывательства и подтасовки фактов
систематически подделывает партийное общественное мнение
и искусственно отдаляет день отчета перед партией. К каким приемам прибегает Совет, видно, напр., из следующего.
В приложении к № 7 3 — 7 4 ни словом не упоминается резолюция Кавказского союза. Между тем в Совете Мартов буквально заявил: «Кавказский союз у ж е высказался
за съезд и
определять после этого число принадлежащих ему голосов —
неудобно». Весь вопрос был сведен к чисто техническому вопросу, на сколько голосов имеет право Кавказский союз, и
Совет поручил представителю Ц К узнать, сколько голосов
признано за союзом его уставом, утвержденным Центральным
комитетом. Голосов получилось 8 — это невыгодно, и вот Совет, внося Кавказский союз в список полноправных организаций с 8 голосами, в то же время вычеркивает его из чисел высказавшихся за съезд *.
В литературе «большинства» неоднократно уже указывалось, насколько неприлично голосование и агитация
против
съезда со стороны Ц О и ЦК — учреждений, обязанных перед
съездом отчетом и уклоняющихся таким путем от партийного
контроля. Но еще более неуместно и несовместимо с духом
нашего устава участие в голосовании по этому вопросу партийного Совета. В деле созыва съезда наш устав выделяет
Совет и противопоставляет его партии. Совет или самостоятельно может созвать съезд, или является исполнительным
органом партии, когда последняя требует созыва его. Такая
роль Совета исключает его участие в голосовании о созыве
съезда наряду с другими организациями. Кроме того, все члены Совета уже голосуют в других организациях — Ц О или
Ц К " * ; таким образом, полосование по тому же вопросу второй
раз в Совете представляет самый яркий образец того «злоупотребления, когда одни и те же товарищи в разное время***
* В последнее время Кавказским союзом вновь принята резолюция
за съезд, конечно, не напечатанная в ЦО. См. Шахов. «Борьба за
съезд», стр. 101.
* * Члены Ц О сверх того могут голосовать еще раз в Заграничной
лиге.
* * * Члены Совета вотируют притом «в одно и то же время» и здесь, и

там.

вотируют в разных комитетах за одни и те же, по содержанию, резолюции» (Решения Совета, § 3.) Т а к , напр., члены
ЦО, заседающие в Совете, имеют в обоих учреждениях большинство; голосуя вместе, они получают 5 голосов вместо 2-х,
принадлежащих ЦО, и таким образом 3 лица дарят своим
сторонникам 3 лишних (а всего 5 ) голоса! Явная несообразность! Голоса Совета по вопросу о созыве съезда совершенно
не должны приниматься в расчет. Но, как любит говорить
т. Плеханов, нельзя говорить да — да, нет — нет; то, что нелогично при нормальных условиях, становится логичным, когда приходится отстаивать существование своего кружка. Т у т
и 1 6 X 4 равно 6 1 , тут и «единогласное» кооптирование, то
бишь, принятие резолюции незаконно, тут и множественные
воты допустимы... Насколько этот страх перед съездом поглощает все внимание нашей меньшинско-примиренской коалиции, видно хотя бы по тому, что вся деятельность высшего
партийного учреждения — насколько о ней узнают члены парт и и — сводится к травле большинства*. Довольно взглянуть
на все эти решения Совета:
Слишком часты случаи, — жалуется Совет — что комитеты принимают прямо противоположные резолюции по одному и тому же вопросу, причем это является следствием случайного изменения в составе комитета. Действительно? Мы
просмотрели все резолюции по вопросу о съезде, напечатанные
в Ц О партии, и не встретили
ни одного
случая
таких прямо
противоположных резолюций. О чем же говорит Совет? Если
у него есть секретные данные, то пусть он сперва опубликует
их, а потом уже ссылается на них. Нам же известен только
единственный случай, когда партийная организация приняла
в течение 3 — 4 месяцев две прямо противоположные резолюции по одному и тому же вопросу, причем второе решение
было принято при совершенно «случайном» и даже искусственно подобранном составе. Вопрос этот касался оценки
новой «Искры», а организацией этой был Центральный
комитет**.
* Характерная подробность: Совет в своих резолюциях старается
быть «объективным», формулируя их так, как будто он имеет в виду
обе части партии. Но в заключительном выводе он не выдерживает роли,
обрушивается своим гневом на «агитацию за съезд» и тем выдает свою
«меньшинскую» природу.
* ' Участники второго собрания ЦК составляли большинство в пер-

И какой реальный смысл имеет указание Совета? Хочет
ли он сказать, что ослабленный провалом комитет теряет
право, впредь до новой кооптации, высказываться по вопросам
партийной жизни? А если, за недостатком сил, кооптация
окажется невозможной в течение целых месяцев, как это нередко бывает? Да, наконец, разве сам Совет не говорит несколько ниже, что решения одного состава комитета не имеют
обязательной силы для изменившегося состава? Все это
«разъяснение» Совета имело бы значение безвредной формалистики, если бы за ним не скрывалась тенденция закрепить
решения враждебных съезду комитетов на случай провала
меньшинства.
Т а к же голословно и другое утверждение Совета, будто
агитация за съезд «побуждает некоторых товарищей, забросив положительную работу, кочевать из одного комитета в
другой, вступая в комитет лишь на очень короткий срок и
выходя из него, как только комитетом принята определенная
резолюция». Мы почтительнейше просим Совет указать хоть
один случай такого кочевания с формальным вступлением в
комитет. Нам известны случаи объезда комитетов в целях
агитации, причем «кочующие» таким образом товарищи, естественно, принимали очень живое участие в обсуждении вопроса о съезде. Нам известны также случаи, когда «одни и те
же товарищи в разное время вотировали в разных комитетах
за одни и те же, по содержанию, резолюции». Но вотировали
они потому, что работали в этих комитетах, потому, что полицейские условия гоняли их из комитета в комитет. Исполняя
партийную работу в данном комитете, они не подозревали,
что кто-нибудь может усомниться в их праве голосовать за
резолюцию данного комитета. Ведь если последовательно проводить точку зрения Совета, то получится, что лицо, голосовавшее в июле за общерусскую демонстрацию в Киевском комитете, не имеет права голосовать в августе по тому же вопросу в Саратовском комитете, иначе это будет «злоупотребление». Совет, зарвавшись в борьбе против «большинства»,
ошибся адресом. Это как раз его агенты (или Ц О — что одно
и то же), «забросив положительную работу» в Донском, Горнозаводском, Харьковском и Крымском районах (где совсем
вом собрании, так что те же три члена приняли совершенно противоположные решения!

не было людей, а «большинства» в комитеты не пускали), кочевали в Петербург, Москву, Одессу, Николаев и пр. в целях
захвата комитетов и борьбы против съезда. Совет свалил с
больной головы на здоровую. Не удивительно, что из нелепого обвинения получился нелепый вывод: Совет просит отныне при резолюциях сообщать число и конспиративные подписи голосовавших. Практически эта мера лишена всякого
смысла, ибо ни число, ни состав комитета — раз этот состав
кооптирован согласно уставу — не могут лишить законной
силы резолюцию. Отменять формально законное решение комитета значит присваивать себе власть, уставом не предусмотренную, значит законодательствовать, а «законодательствовать, — как верно заметил в Совете т. Мартов, — Совет не
может». Таким образом, практически мера Совета лишена
смысла, но. . . она может дать преинтересный список «неблагонадежных» элементов партии.
Далее Совет констатирует, что «почти повсеместно резолюции за съезд и против него» принимались комитетами без
опроса мнений « п е р и ф е р и и » . Что касается резолюций
против
съезда,
то это — очень ценное признание со стороны «меньшинства»; кому же, как не Совету ( Ц О тож), знать, как их
сторонники составляют резолюции? Относительно же резолюций за съезд мы опять должны спросить: где факты? Назовите города, тут нет ничего конспиративного. Совет сам чувствует неловкость и в доказательство «почти повсеместного»
игнорирования «периферий» ссылается
на Петербург и
Одессу. Относительно Петербурга мы, к сожалению, ничего
положительного по этому вопросу не знаем'.
Когда петербургские товарищи получат отдельное приложение к № 7 3 — 7 4 «Искры», — конечно, если получат,—
они, вероятно, выяснят этот вопрос. Ну, а про Одессу у нас
имеются вполне ясные сведения. Ниже мы печатаем письма
трех товарищей, работавших — один в комитете и двое в
районе—как раз во время составления одесской резолюции за
* А то, что знаем, мало говорит в пользу Совета. Мы имеем в
виду «Письмо к товарищу по Петербургскому комитету»
(Шахов.
«Борьба за съезд», стр. 1 0 8 ) , где сторонник «меньшинства», «бывший
организатор Выборгского района» (т. е. одного из семи районов Петербурга), уверяет от имени «всего перифериального элемента», что его
район резолюции за съезд не принимал. Это совсем «по-меньшински»,
но и совсем неубедительно.

съезд. Из этих писем видно, что резолюция была принята и
одобрена сознательными рабочими воех трех районов и что
расхождения между районами и комитетом по вопросам внутрипартийной борьбы вовсе не существовало. Шутник, «пролетарское слово» которого приняли «в сурьез» наши идейные
руководители, жестоко посмеялся над ними.
Эта ссылка на «периферию» — особенно в вопросах, касающихся созыва съезда, — представляет не что иное, как софизм, как увертку от прямого ответа на вопрос. При существующем типе организации съезд состоит из представителей
комитетов. От них, от этих представителей комитетов, а не от
«периферии»,
получили свои полномочия центральные учреждения, в том числе и Совет. Этим же представителям комитетов обязаны они отчетом, а не «перифериям», а потому апелляция к «периферии» по вопросу о созыве съезда есть не что
иное, как вилянье, попытка уклониться от отчета, недостойная увертка, прикрытая демагогическими фразами. Это то же
самое, как если бы я взял у X деньги взаймы и на его требование возвратить их отвечал, что пока я не увижу, что X
предъявляет свое требование в согласии со всеми братьями,
сестрами и пр. родней, я не считаю себя обязанным уплатить
ему долг.
Но, быть может, это не есть уклонение от отчета, а совершенно искреннее демократическое требование Совета, вытекающее из новой — акимовской — приниципиальной позиции
«новой Искры»? Но если это так, то Совет не может не понимать, что тогда необходимо перестроить всю нашу партию, все
комитеты на этих «новых» началах; а для того необходимо:
1 ) открыть дискуссию по данному вопросу на страницах Ц О
и 2 ) созвать съезд, который компетентен в деле изменения
нашего устава. Пока же съезд не реорганизовал партию по новому акимовско-аксельродовскому типу, Совет не имеет права
отменять устав и, вместо
отчета перед учреждениями, давшими ему полномочия, апеллировать к «общественному мнению» «периферии». Такой прием — не что иное, как один из
методов — и притом неблаговидных — кооптационной борьбы
«меньшинства».
Если мы сопоставим решения Совета, получитсй очень выразительная картина. Центральный комитет признает агитацию за съезд «вредной»; поэтому он раскассировывает зависящие от него формально лица и учреждения, смеющие иметь

«свое суждение»; Ц О старательно укрывает от партии резолюции за съезд пользуясь самыми детскими оговорками, а то и
прямо без оных; Совет подтасовывает голоса, необходимые для
созыва съезда, клеймит как «злоупотребление», когда товарищи, переехав в другой город, голосуют так за резолюцию, аналогичную той, которую они приняли в месте прежней работы;
оспаривает, на основании более чем сомнительных данных, резолюции комитетов, а те, которые оспорить невозможно, заподазривает, в глазах партии, что они приняты при случайном
составе после провала, что принимали их одни и те же товарищи в разных городах, что они приняты вопреки мнению
«всей местной организации». А под шумок этих «принципиальных разъяснений» распространяются резолюции Ц О и ЦК
против съезда, сторонники «меньшинства», заперев на ключ
«свои» комитеты, проникают в «периферию» большинских комитетов и восстановляют эту «периферию» против комитета,
агенты ЦК, «забросив положительную работу», кочуют по
России и за границу, усиленно агитируя против съезда и обещая дать партии мир и все блага земные, только бы она не
требовала съезда.
Чтобы убедить партию окончательно в нецелесообразности
съезда, Совет старается показать, что он вполне может заменить съезд и присваивает себе функции последнего, начин а е т — вопреки т. Мартову—«законодательствовать».
Так
напр., он объявляет заранее «недействительными» мандаты тех
товарищей, которых выбрали бы теперь комитеты, высказавшиеся за съезд. Как известно, функция признания мандатов
всецело принадлежит съезду, и со стороны Совета явное беззаконие вторгаться в его права. Т а к же произвольно и беззаконно требование, чтобы комитеты, «высказавшиеся за съезд
и не желающие, чтобы их прежний вот был оспорен, представили к 1 ноября подтверждение своей резолюции» *.
Прежде всего Совет не может не знать, что листок, где
напечатано это требование, попадет во все комитеты не ранее,
как после III съезда, так как ЦК, поглощенному делом «примирения», некогда поставить правильный транспорт. В № 6 7
* По породу просьбы Совета «все резолюции направлять непосредственно через ЦК или Ц О » мы должны заметить, что в «Искре» до сих
пор были напечатаны только те резолюции за съезд, которые были направлены через сторонников «большинства» за границей и ими переданы
в редакцию.

«Искры» напечатан, напр., отчет ЦК, по которому он в
апреле
распространял № № 54 и 55 «Искры»; из них последний, как
известно, вышел 75 декабря.
Таким образом, для доставки
№ 5 5 «Искры» понадобилось 4 месяца,
а Совет хочет, чтобы
в два месяца комитеты получили номер с его решениями и ответили ему, иначе их вот может быть оспорен. Это — одно издевательство. Но это издевательство усугубляется полнейшим
беззаконием этой меры. Решения комитетов могут быть отменены только противоположными решениями тех же комитетов,
и никакой Совет не имеет права «оспаривать» эти решения,
раз они формально правильны
Такое право принадлежит
только
съезду.
Издевательством же звучит и заключительный призыв Совета прекратить «те явления, сопровождающие агитацию за
съезд, которые, подрывая доверие к решениям организаций,
могут внести деморализацию в партийную среду и дезорганизовать партию». И это говорят люди, в течение целого года
не упускавшие случая подорвать доверие к большей части
партии, в течение года развращавшие партийную среду клеветой в печати и дезорганизацией положительной работы на местах, доведшие партию до полного разложения. И воздвигнув
на этом разврате свою эфемерную власть, они лицемерно кивают на «большинство», прекрасно сознавая в душе, что оно
стремится к съезду ради коренного исцеления партии от этого
разврата.
III. П О Д В И Г И

МЕНЬШИНСТВА» В АМСТЕРДАМЕ

Характерным образчиком той тенденции зажимать рот
несогласномыслящим, которая всегда следует за всякой узурпацией. является инцидент на Амстердамском конгрессе, излагаемый Советом в том же листке.
Совет партии постановил, «в согласии с предложением
т. Ленина», что сам Совет организует представительство партии на Амстердамском конгрессе.
* Только вопросы кооптации могут быть перенесены на решение
Совета, и то Совет не имеет здесь права инициативы. Требование
Советом «подтверждения резолюций», составляющее первый шаг к предстоящему «оспариванию вотов», есть опять узурпация прерогатив съезда
и вместе с тем новая мера уклонения от ответственности перед партией
(съездом).
В- В- Воровский, т. I

16

Прежде всего ссылка на Ленина тут совершенно неправильна. Его предложение говорило вполне определенно, что
партию представляет Совет и только
Совет.
Далее. « З а неделю
до конгресса» Плеханов и Мартов обращаются письменно к остальным членам Совета, предлагая
образовать делегацию на конгресс из всего состава Совета и
кроме того тт. Дана, Дейча, Засулич. Ленин отвечает «всего за
несколько
дней до конгресса», что выборы должны происходить в собрании, а не за самоварным столом, и что произве.денные выборы он признает неправильными. Делегаты, как
оказывается, уже уехали в это время в Амстердам. Таким образом, Ленина оповещали в тот момент, когда делегаты уже
собирались в путь; оповещали его только ради соблюдения
формы, ибо вопрос был уже наперед решен. Совет, как официальное учреждение, упразднялся и превращался в семейный
кружок старых приятелей. Можно с уверенностью сказать,
что в будущем ему незачем будет собираться официально и
вряд ли впредь «понадобится» вести протоколы.
В ответном письме Ленин указывает, что он, по болезни,
не может поехать в Амстердам и передоверяет свой мандат
тт. Лядову и Павловичу. На это секретарь Совета отвечает,
намекая Ленину, что «ни устав Р С Д Р П , ни правила международных конгрессов не предусматривают
такого личною
заместительства
Что касается устава нашей партии, то он вовсе не затрагивает этого вопроса: во всех наших учреждениях, в том числе
и на съезде, представительство носит л и ч н ы й характер (недо
пушение императивных мандатов) ; передача мандата, таким
образом, вполне укладывается в полномочия делегата; это
подтверждается и партийной практикой: не кто иной, как член
того же Совета т. Мартов, имея на II съезд мандат от Лиги,
передал его Ленину. Таким образом, всуе ссылался на устав
Р С Д Р П секретарь Совета. Еще более произвольной оказалась
ссылка на «правила международных конгрессов». Встретив
протест со стороны ^секретаря Совета и зная, что вопрос о
* Т а к сказано в решениях Совета. В подлинном же ответе т. Мартова ни слова не говорится об уставе Р С Д Р П , зато категорически заявляется: «по правилам международных конгрессов, такие заместители
не будут признаны
законными делегатами». Наш секретарь Совета
решает дела не только за Совет, за съезд и за всю партию, но и за
международный конгресс.

передоверии всецело зависит от Международного бюро, т. Ленин обратился с запросом в бюро. Бюро, признав, вопреки
«сомнениям» т. Плеханова, принципиально допустимым передоверие мандата, предложило делегации Р С Д Р П уладить этот
инцидент полюбовно, заявив, между прочим, тт. Лядову и Павловичу, что в случае непризнания их мандатов делегацией они
могут
обратиться
вторично
и у ж е непосредственно
ь бюро.
.Ввиду этого «меньшинство», при всем своем желании провалить передоверенные Лениным мандаты, не могло не понимать, что Международное бюро не так легко поверит «на честное пролетарское слово» т. Плеханова, как «меньшинство»
привыкло верить своим добровольным корреспондентам, и
что в случае неразрешения этого вопроса делегацией бюро
само его разрешит в пользу Ленина.
Вот почему так называемая партийная делегация вынуждена была «во избежание скандала» ( т. е. из страха
оскандалить себя разоблачением
своей к р у ж к о в о й п о л и т и к и ) принять
«в свою среду» тт. Лядова и Павловича. Обида от неудавшегося вышибания «большинства» целиком вылилась на страницах приложения к «Искре».
«. . . Обращение т. Л е н и н а , — говорится в «протоколе» делегации, — компрометирует Р С Д Р П в глазах остальной международной социалдемократии. . . Заявление т. Лядова. . . * могло
лишь компрометировать партию в глазах бюро. . . Споры по
поводу мандатов могли бы повредить престижу партии в глазах конгресса. . .» Удивительная щепетильность! Вносить в
партию раскол и деморализацию, дезорганизовать положительную работу, дважды в месяц обливать помоями партийное большинство, превратить высшие партийные учреждения
в орудие мелочной кружковой борьбы — это не компрометирует партию! Подтасовывать представительство партии на
международном конгрессе, вышибать из рядов делегации несогласномыслящих, лицемерно изображать перед европейскими товарищами образец единения — это не компрометирует
партии, это не роняет ее престижа! Но горе тому, кто дерзнет
сорвать маску с этого лицемерного благополучия, кто осмелится намекнуть, что делегация Р С Д Р П — обман, что в ней есть
* Тов. Лядов заявил, что если мандаты его и Павловича не будут
утверждены, в делегации Р С Д Р П будет представлено всего одно из направлений, имеющихся в партии.

•

все, кроме представительства рабочего движения, что такой
недостойный маскарад — позор для уважающей себя политической партии! Горе ему! Его, правда, «во избежание скандала» примут в «свою среду», но зато вся желчь центральных
учреждений выльется потоком на человека, «скомпрометировавшего» партию, «подорвавшего ее престиж». И характернее
всего, что о компрометировании партии перед международной
социалдемократией кричат те люди, которые сами приложили
все усилия, чтобы «Европа» узнала, какой изверг Ленин и как
они спасают свою партию от этого изверга. Само же меньшинство мобилизовало против партии такие силы, как Парвуса,
Каутского, Люксембург, и оно же теперь возмущается, когда,
вместо интимной, сомнительного свойства, переписки с частными лицами, апеллируют открыто к представителям международного пролетариата *.
Итак, меньшинство вынуждено было принять в делегацию
тт. Лядова и Павловича и на самом конгрессе ограничилось
лишь «составлением протокола». Вернувшись с конгресса,
оно — уже в составе Совета — обрушилось, конечно, прежде
всего на Ленина. «Совет констатирует, что, апеллируя к Международному бюро против собственной партии и делегации,
образованной на основании его собственного предложения,
т. Ленин фигурировал в роли представителя ЦК партии, в
качестве такого требовал для себя права быть представленным двумя лицами и делал это в то время, когда уже находился в антагонизме с Ц К и накануне своего прямого выступления
против ЦК, законность состава которого он оспаривает».
Здесь что ни слово, то неправда. Апеллировал Ленин не против партии, с которой он более солидарен, чем кое-кто другой,
а против заграничного кружка, бесконтрольно хозяйничающего в партии. И даже не против «собственной делегации»
апеллировал он, составленной, как мы уже видели, вопреки его
предложению, а не на основании его. Антагонизм с этой делегацией возник лишь с того момента, когда она хотела не до* Для характеристики «искренности» воплей о «компрометировании»
партии перед «представителями
международного
пролетариата»
не
мешает сравнить решение Совета с киванием по адресу «кое-каких товарищей». . . пытающихся опровергнуть суждения представителей международного социализма о российской социалдемократии ссылками на недостаточное якобы знание ими русских условий» («Искра» № 72,
«Амстердамский конгресс»).

пустить до представительства делегатов «большинства». Неверно, будто Ленин «фигурировал в роли представителя
Центрального комитета». Совет не является собранием представителей Ц О и ЦК, а самостоятельным высшим учреждением партии; каждый член Совета совершенно независимо и
«единолично» представляет интересы всей партии, а не пославшего его центра. Императивных мандатов у нас нет, и члены
Совета могут быть, правда, отозваны, но не могут быть связаны волей тех учреждений, которыми они делегированы; это
тем более немыслимо, что, в противном случае, права членов
Совета были бы неравны, ибо пятый член, выбранный съездом, ни от кого (кроме съезда) независим, четверо же остальных были бы постоянно связаны мнением низшей коллегии,
что привело бы к нелепости *.
Неверно и указание на «антагонизм» Ленина с ЦК,
ибо он находится в «антагонизме» только с частью
ЦК, самозванно распоряжающейся всеми делами и требует проверки состава всего Центрального комитета. Ленин отрицает
законность определенного, искусственно подобранного собрания ЦК, принявшего очень важные решения, в том числе
и решение относительно представительства за границей и
в Совете. Ленин требует проверки состава Ц К и до такой проверки считает недопустимым участие представителей ЦК в
Совете**.
Вместо того, чтобы способствовать этой проверке и тем
разрешить кризис в ЦК, Совет собственной властью решает
вопрос, постановляя, что оба представителя ЦК имеют право
заседать в Совете. Конечно, для «меньшинства» невыгодно
проверять законность состава ЦК, вынесшего благоприятные
для него резолюции, но ведь должен понимать Совет, что такими недостойными проделками он только унижает себя в глазах партии. И какое жалкое впечатление производят эти нарекания Совета, сквозь которые проглядывает бессильная злоба
«меньшинства». Ленин присвоил «Себе право полученными им от
партии полномочиями распоряжаться по своему усмотрению».
* Доказательством того, что члены Совета не являются просто
представителями пославших их учреждений, служит, напр., факт, что
один из представителей ЦК голосовал против права ЦК вводить членов
в местные комитеты, т. е. против интересов пославшего его учреждения
(3-я резолюция Совета, № 6 8 «Искры»).
** Ср. Шахов. «Борьба за съезд», стр. 9 5 и сл.

Какой ужас! А как же он должен был поступать? Или, получив полномочие от партии,
он должен был руководиться
интересами м е н ь ш и н с т в а партии,
преобладающего в Совете?
А как же решаются у нас в партии все вопросы во всех учреждениях от комитета до съезда, если не по «своему усмотрению»? Злоба затуманила, видно, мыслительные способности
наших «вождей». Лядов и Павлович, — жалуется дальше Совет, — явились «на конгресс представителей рабочих
партий
в качестве «доверенных» одного лица». Лядов и Павлович
явились с мандатом, переданным им Лениным, мандатом, полученным им, — по слова самого же Совета, — «от партии».
Чтобы оспаривать их пригодность в качестве представителей
партии, надо доказать, что они использовали этот мандат иначе, чем это сделал бы сам Ленин, а не отмахиваться жалкими,
бессодержательными фразами. А вот чьими «доверенными»
являлись вы, товарищи? Т а к называемая «делегация партии»
была составлена большинством Совета; большинство Совет а — Плеханов, Аксельрод, Мартов — это переодетый Ц О ;
Ц О — Плеханов, Аксельрод, Мартов, Старовер и Засулич,—
ничего не имеющий общего с «полномочиями от партии»,—
существует благодаря единоличной воле т. Плеханова («единогласная» кооптация по § 1 2 ! ) Таким образом, вы-то товарищи, и были настоящими представителями одного
лица
—
т. Плеханова. К чему же тогда шум? Все ваше поведение
на конгрессе и до и после него свидетельствует только
о нечистой совести узурпаторов. И разве не сущая комедия
этот постоянный маскарад «меньшинства»? В качестве Совета
(Плеханов, Аксельрод, Мартов) оно назначает своих излюбленных людей «представлять партию» на конгрессе; в качестве «делегации Р С Д Р П » (Плеханов, Аксельрод, Засулич,
Дейч и Д а н ) оно старается вышибить оттуда сторонников
«большинства», и, потерпев неудачу, составляет протокол и жалобу в Совет; в качестве Совета само же разбирает оно эту
жалобу и, конечно, выносит обвинительный приговор «большинству». И после этого вы ждете доверия и уважения от
партии?
Начав на конгрессе скандал из-за опасения допустить
представителей «большинства» в партийную делегацию, из-за
упорного желания о д н и м представлять партию, показать конгрессу, что они единственные — а следовательно и законные —
ее представители и таким путем получить от международного

конгресса ту санкцию , в которой отказывает им партия, наши
вожди «меньшинства»,
вернувшись домой,
использовали
этот скандал, чтобы окатить Ленина целым ушатом заведомо
ложных обвинений. Как ни кинь — все клин. Что бы ни делало
«меньшинство», какие бы меры «в интересах пролетариата»
оно ни принимало, о каких бы отвлеченных вопросах ни говорило * ".всегда приходит оно к неизменному выводу—катоновскому
Caeterum censeo: «большинство подлежит сугубому вышибанию».
IV. З А В О Е В А Н И Е Б А К И Н С К О Г О

КОМИТЕТА

Роль Совета как оружия в руках «меньшинства», посредством которого оно оказывает давление на партию, нагляднее всего сказалась в инциденте с Бакинским комитетом. Ф а к тическая сторона этого инцидента изложена в следующем
письме из Баку, которое мы печатаем почти целиком:
«В месяце. . . приблизительно пришлось почти поголовно
всему комитету устранится от дел. Часть его успела благополучно уехать, а часть была арестована. Из старых работников
осталось только четыре человека, относительно которых также
было решено, что они должны при первой возможности устраниться. Люди поэтому были страшно нужны. Один из представителей ЦК предложил в местный комитет некоего М., которого ему рекомендовали как человека, хотя и принадлежащего к «меньшинству», но настолько преданного делу, что
ждать с его стороны каких-либо подвохов нельзя. . . Старые
местные работники уступили, и М. был принят в члены местного комитета. Два из оставшихся членов комитета скоро были
взяты, и, следовательно, остался только один из старых членов и М. Представитель ЦК предложил поэтому в члены
•местного комитета одного из местных работников, работавшего
* В этом отношении наше «меньшинство» похоже на социалистовреволюционеров. Как те, не уверенные в своем праве на звание социалистов, искали оправдания этого звания в факте допущения их на
конгресс, вместо того, чтобы доказать свое право жизненностью своих
принципов и энергией работы, так и наши «вожди» стараются опереться
на формальное одобрение европейских авторитетов, вместо того, чтобы
укрепить свою позицию признанием и утверждением ее самой партией
на съезде.
** Ср. передовицу в № 75, где торжественное изложение совершенно
неожиданно обрывается и начинают сыпаться «советники Ивановы»,
«Держиморды», «круглое невежество» и пр. привычные эпитетьі,

до тех пор полусамостоятельно. Со вступлением его в члены
комитета, последний состоял к концу.. . из трех лиц.
Представителем ЦК указаны были М. еще два лица, находившиеся в это время уже в городе и известные ЦК как дельные
работники, давно работающие уже в русских организациях.
Кроме того, ему было заявлено, что приняты все меры к тому,
чтобы в местный комитет привлечь еще несколько лиц из
России». По вопросу о праздновании 1 мая между М . и двумя
другими членами комитета возникли серьезные разногласия.
При помощи так называемых районных комитетов М . удалось
провести
свой проект, окончившийся на практике полной
неудачей и скандалом. «Один из членов комитета после этого
заявил, что комитет опозорился, что он выходит из состава;
другой заявил, что он, вероятно, скоро уедет. Вследствие
этого представители Ц К и К[авказского I с [ о ю з а ] еще раз
предложили М . переговорить с указанными раньше товарищами. В первых ч и с л а х . . . представитель К кавказского] с Союза J уехал на съезд и, вернувшись, случайно узнал от М.,
что комитет уже пополнен кооптацией трех лиц, приглашенных самим М. Из дальнейших расспросов выяснилось, что с
одним из указанных ему товарищей, N.. он вел переговоры, но
они окончились ничем, причем, по словам М., этот товарищ
отказался от работы; N. уже заявил, что М. предлагал ему
только одну определенную функцию, за которую N. стеснялся
взяться, но что затем он соглашался на все условия, но М. прекратил переговоры. С другим же из указанных ЦК товарищей М. совсем переговоров не вел. На вопрос, кто такие кооптированные члены, М. ответил, что один из них местный житель, которого ему рекомендовала его, М., знакомая, ни в какой организации не участвующая. Кроме того, он имел случай
с ним познакомиться на совместной работе в течение двух-трех
недель. Остальные двое — приезжие, рекомендованные двумя
лицами, состоящими в организации. Позже, во время дальнейших переговоров, JVI. заявил, что рекомендацию этих двух
лиц можно рассматривать как рекомендацию организации, так
как фактически она состоит только из этих двух лиц. Представители ЦК и К [авказского] с [ о ю з а ] заявили, что они не могут признать комитета, кооптированного столь необыкновен* В Бакинском комитете сохранились еще следы «демократизма», и
«районы» легко могут парализовать решение комитета. П. О.

ным способом, и официально ( М . все время настаивал на
официальности) заявляют М. следующее: пополнение всего
состава комитета одним случайно оставшимся в нем лицом
можно признать нормальным только при том условии, что не
было другого исхода, чего в данном случае не было; если бы
имелись в виду только интересы дела и не преследовались никакие посторонние политические цели, то естественнее всего
было бы М. обратиться за советом: во-первых, к старым членам, бывшим в городе, хотя, по конспиративным соображениям, они и не принимали активного участия; во-вторых, к
членам Ц К и К а в к а з с к о г о ] с [ о ю з а ] , тем более, что М. является в этом городе человеком совершенно новым, работает
только с. . . , все же перечисленные лица — люди, живущие
здесь много лет и принимающие участие в движении с самого его
зарождения. Ничем иным, кроме политики *, нельзя также
объяснить упорное нежелание вести переговоры с двумя указанными ЦК лицами в момент наиболее интенсивной нужды
в людях. Кроме того, неправильно М . поступил и с формальной стороны: члены ЦК и К[авказского] с [ о ю з а ] по уставу
участвуют в заседаниях местного комитета с правом решающего голоса, следовательно, раз они были в городе, они должны были участвовать, в решении вопроса о пополнении комитета. Поэтому они предложили М. приступить совместно с
членами ЦК и К [авказского J с[оюза | к образованию комитета, кооптированных же им членов считать кандидатами до
тех пор, пока о них не будут даны рекомендации какой-либо
из существующих социалдемократических организаций. М. от
имени образованного им комитета заявил, что комитет попол-~"
нен вполне законно, так как по уставу комитет автономен и
сам себя пополняет, хотя бы он состоял из одного лица, чему
уже был прецедент (кооптация редакции), предложение же
ЦК и К [авказского] с [ о ю з а ] считает проявлением формализма, бюрократизма, деспотизма и пр., мешающих полезной
работе. В конце концов члены ЦК и К[авказского] с [ о ю з а ]
предлагали М., чтобы он сообщил настоящие имена (а не
клички* 4 ") принятых им членов или ту организацию, которая
4 Т . е. политики кружка, дезорганизующего партию. П. О.
** «Всякая партийная организация обязана доставлять и Ц К , и
редакции Ц О все средства к ознакомлению со всей ее деятельностью и
веем се личным составом» (Устав § 1 1 ) . П. О.

их рекомендовала, так как, может быть, они окажутся уже
известными ЦК, и тогда вопрос сам собою разрешится. М. отказался и от того, и от другого. Д в а старых члена (вышедший из тюрьмы и по конспиративным соображениям не принимавший активного участия, и тот, который собирался уезж а т ь ) , узнав о происшедшем, заявили свой протест, так как
ни один, ни другой не заявляли о своем выходе из комитета.
Н а это М. ответил, что протесты эти не могут быть приняты
во внимание, так как один из протестантов сидел в тюрьме,
следовательно перестал быть членом комитета, другой же заявлял о своем предстоящем уходе. Словом, переговоры не привели ни к чему, и К[авказский] Д о ю з ] объявил, что образует комитет (совместно с Ц К ) , которому и предлагает передать все дела. Фактически ликвидация этого комитета не
представит, вероятно, труда, так как у стариков много связей,
и, повидимому, «меньшинство» упорствовало, только рассчитывая на скандал».
3. h — а.
Из этого письма очевидно, насколько неправильно было
и по существу, и формально поведение бакинского «меньшинства». Заведомо опытные полезные работники, рекомендуемые
ЦК и С[оюзным] к[омитетом], бойкотируются, а вместо них
комитет наводняется какими-то никому не известными лицами, рекомендованными какой-то сторонней девицей и какойто таинственной «организацией из двух лиц». С формальной
же стороны лишать прав товарища потому, что он «сидел в
тюрьме, следовательно перестал быть членом .комитета» —
значит становиться на полицейскую точку зрения, значит
унижаться до негодных средств в целях проведения в комитет
«своих человечков». Проводить взгляд на членство в комитете как на ненумерованное место в театре, право на которое
теряется с уходом — в самом буквальном
и физическом
смысле — значит принижать комитетскую работу до выживания и подсиживания, сводить ее к грызне из-за мест. Правда, от людей, вся политика которых проникнута кооптационным принципом, трудно было ожидать чего-либо другого, и
мы не удивляемся, что партийный Совет «меньшинства» поспешил оправдать своих единомышленников. Решение Совета напечатано в том же приложении к № 73 — 74 «Искры»;
рассмотрим его по пунктам.

1 ) «Кооптация новых членов в комитеты зависит всецело
от данного состава комитета, хотя бы он был сведен арестами
до одного человека *, и только Совету предоставлено право
вмешиваться в дело кооптации в комитеты». М ы уже видели
из приведенного письма, что формально (а Совет может рассматривать все конфликты только с формальной стороны) в
комитете был не один, а три члена; таким образом, Совет совершенно не разбирает данного конкретного случая, а пытается только прикрыть общим положением свое пристрастное решение в пользу «меньшинства». Говоря о своем праве
вмешиваться
в дело кооптации — что предполагает право инициативы (пс/мимо апелляции)—Совет, с нарушением устава*
незаконно расширяет рамки своей компетенции. Зачем понадобилось установление этого права вмешательства, мы увидим ниже.
2 ) «Товарищи, которые в силу ареста или других причин
(напр., переезда в другой город) лишены возможности участвовать в работе данного комитета, должны считаться выбывшими из комитета». Это разъяснение и нелепо, и незаконно.
Поскольку оно законно — оно нелепо, поскольку оно имеет
смысл — оно незаконно. Если его соответственно этому расчленить, оно примет такой вид: «Товарищи, которые лишены
возможности работать в комитете, не работают в комитете.
Товарищи, которые не работают в комитете, не должны носить звания членов комитета». Первая часть — прутковский
афоризм; вторая — вторжение в компетенцию комитетов. Комитеты, и только комитеты, могут решать, имеет ли право
данный товарищ носить звание члена комитета, если он не
исполняет никакой функции. Комитет может сам устранить
от работы по конспиративным соображениям какого-нибудь
товарища и в то же время сохранить за ним все права члена, чтобы пользоваться его советами; комитет может целые месяцы
сохранять права члена за арестованным товарищем и. путем сношений, столковываться с ним; комитет может командировать
куда-нибудь, хотя бы даже за границу, своего члена и на

Сравни с кивком Совета по адресу Тульского комитета, принявшего
резолюцию за съезд в составе одного члена. Что значит дочь и падчерица!
** «На постановление организаций о кооптации или исключении
членов допускается апелляция в Совет партии». (Устав, § 12.)

долгое время сохранить за ним все права *. Все это зависит
всецело от самого комитета, и «вмешиваться» в эти дела Совет
не имеет ни малейшего права. Таким образом, «разъяснение»
Совета есть совершенно противозаконное вторжение в ту самую автономию комитетов, которую он так недавно и так
торжественно провозгласил** (см. № 6 8 «Искры»),
3 ) «Предоставляя комитетам право соединяться в областные союзы, устав партии не дает им права в устав этих союзов вводить такие пункты, которые отменяли бы действие
устава партии».
Это «разъяснение» настолько затемняет смысл нашего
устава, что мы невольно должны справиться с этим первоисточником. Совет, повидимому, хочет сказать, что Союзный
комитет, распустивший Бакинский комитет, сделал это на
основании устава Кавказского союза и что этот поступок и
соответствующие положения устава Союза незаконны.
Нам
уже приходилось однажды упоминать, что устав Кавказского
союза был утвержден ЦК вскоре после съезда. Если Союзный комитет поступал согласно своему уставу — как это можно
судить по разъяснению Совета, — то он поступал совершенно
законно. Если в этом уставе есть положения, противоречащие уставу партии, то за это следует привлечь к ответу
ЦК, ибо он утвердил этот устав, а ЦК, как известно, «огранизует союзы комитетов» (следовательно, и утверждает их
уставы), и постановления его безапелляционны * * * . Это «разъяснение» Совета невольно припоминает другое решение Совета — ныне усердно замалчиваемое — резолюцию по поводу
скандалов в Лиге
Тогда совет одобрил действия представителя ЦК, протестовавшего против внесения в устав Лиги
* Весьма характерно, что то самое «меньшинство», которое теперь
лишает прав товарищей, посидевших в тюрьме или уезжавших в другой
город, провело в уставе Заграничной лиги параграф, по которому всякий член Лиги, уехавший в Россию, сохраняет право, возвратясь за границу, вступить в Лигу без баллотировки. Т а к меняются принципы соответственно кооптационным требованиям.
** Т а м он защищал автономию против права Ц К на ввод членов
в комитеты, здесь же он отрицает автономию в пользу «вывода» членов — сторонников «большинства» — из комитетов.
*** «Центральный комитет организует комитеты, союзы комитетов и
все другие учреждения партии...» (Устав, § 6 ) . «Все постановления ЦК
обязательны для всех партийных организаций. . .» (Устав, § 9 ) .
*»** Напечатана в «Комментариях
к протоколам
съезда
Лиги»,
стр. 2 2 .

пунктов, противоречащих партийному уставу. И «меньшинство» разражалось по этому поводу благородным негодованием против бонапартизма, бюрократизма и пр., и пр., а теперь? Теперь это же «меньшинство» принимает совершенно
аналогичную резолюцию. . . только против утвержденного
ЦК, а потому, вероятно *, «законного» устава. Как меняются
времена, положения, а за ними настроения и . . . принципы!
Только один т. Плеханов, с удивительным для диалектика
постоянством, остается при том же мнении по этому вопросу.
М ы указали ряд вопиющих нарушений устава в приведенных разъяснениях Совета. Но интереснее всего, что Совет
вообще не имел права рассматривать этот вопрос, ибо он не
входит в его компетенцию. Совет представил его как вопрос
кооптационный; между тем кооптация тут не при чем. Кооптация состоялась. На нее могли подать апелляцию в Совет
только те два члена комитета, права которых были при этом
нарушены. По этому же формальному поводу мог, пожалуй,
апеллировать и Союзный комитет (если это предусмотрено
его уставом). Но ни первые, ни второй не апеллировали.
Союзный комитет распустил организацию не за формальное
нарушение правил кооптации, а за допущение в комитет лиц,
которым не могло быть доверено руководство рабочим движением. Представитель ЦК должен был сделать это, сверх того,
вследствие отказа Бакинского комитета ознакомить ЦК с личным составом его ( § 1 1 устава). Бакинский комитет был, таким образом, распущен 1 ) на основании устава Кавказского
союза, утвержденного ЦК, а стало быть законного; 2 ) на
основании § 9 устава партии, по которому «все постановления
ЦК обязательны для всех партийных организаций». Против
первого основания Бакинский комитет мог апеллировать
только в ЦК, ибо, по уставу, ЦК «разбирает конфликты как
между различными учреждениями партии, так и внутри их»;
против второго основания существует только апелляция к
съезду. Совет же разбирает только ( в апелляционном порядке
конечно) вопросы кооптации и исключения членов
(§12
устава). Все это ясно, как божий день. Но — для милого
* Говорю, «вероятно», ибо с уставом Кавказского союза не знаком.
Но трудно предположить, чтобы ЦК уступил часть своих прав Кавказскому союзу.

дружка и сережка из ушка, а тем более несколько мизерных
параграфов устава (они ведь не формалисты!). Вот почему
Совет воспользовался словом
кооптация и «вмешался» в это
дело; вот почему ему понадобилось расширить свою собственную компетенцию и признать за собою право инициативы
такого вмешательства, хотя формально никто не апеллировал
к нему по вопросу о кооптации. Таким образом, Совет ухитрился на нескольких печатных строчках: лишить прав двух
членов комитета, присвоить себе право «вмешательства», ограничить автономию комитета, отменить устав Кавказского
союза, нарушить права ЦК (организация союзов), опять нарушить права ЦК (разбор конфликтов), еще раз нарушить
права ЦК (обязательность его постановлений) и в результате всего этого наскандалившее «меньшинство» представить
ангелами доброты и невинности.

V. Ц Е Н Т Р А Л Ь Н Ы Й К О М И Т Е Т В С Т У П А Е Т В « Т А Й Н У Ю
ОРГАНИЗАЦИЮ» «МЕНЬШИНСТВА»

Нам прислано из России следующее пастырское послание
ЦК, которое было разослано им по комитетам:
«Дорогие товарищи! Ввиду массы распространяемых слухов относительно переговоров ЦК, происходящих за границей, слухов в большинстве случаев ложных, мы считаем нужным предупредить вас о необходимости относиться к ним с
большей осторожностью. Переговоры закончатся в самом ближайшим будущем (максимум недели через две), а пока что
можем сообщить, что 1 ) Ц К никакого меньшинства в свой
состав не кооптировал (на этот счет ходит кем-то пущенная
сплетня) ; 2 ) собрание ЦК, выработавшее резолюцию, безусловно формально законно. Что касается протеста одного его
бывшего члена, то в случае если он (этот член) будет продолжать настаивать на нем, то ЦК обратится для разбора этого
конфликта в Международное социалде'мокрагическое ( ? ) бюро,
которое по постановлению Амстердамского конгресса предлагает в настоящее время свои услуги для разбора внутрипартийных недоразумений; 3 ) переговоры с меньшинством ведутся в том же духе, в каком докладывал вам В., т. е., если
говорить об уступках, то они могут быть только со стороны
меньшинства и должны заключаться в отказе от фракцион-

ной полемики в ЦО, в распущении тайной организации меньшинства, в отказе от кооптации членов в ЦК, в передаче всех
предприятий (техник?., транспорт, связи) Центральному комитету. Только при этих условиях возможно восстановление
мира в партии. Есть основание надеяться, что так это и случится. Во всяком случае, если теперь меньшинство обнаружит
желание продолжать свою старую политику, то ЦК немедленно прекратит переговоры и приступит к созыву экстренного съезда».
Что -то жалкое слышится в тоне этого письма. Центральный комитет так мало уверен в доверии к нему партии, что
боится, как бы какие-то «ложные слухи», «сплетни», таинственные «протесты» каких-то «бывших членов», которых он не
решается даже назвать, не подорвали окончательно этого доверия. Он спешит оправдаться, трусливо грозит «меньшинству» съездом, а смутьянам — «бывшим членам» — Международным бюро. Во всем этом чувствуется растерянность запутавшихся людей, сознающих, что они стали пешками в руках «меньшинства», но все еще пытающихся поддержать «престиж фирмы», приобрести путем соглашения с «меньшинством»
капитал и сохранить в глазах партии невинность. Рассмотрим
же это послание по пунктам.
В брошюре Шахова «Борьба за съезд» товарищи найдут
документальные данные, касаюшиеся «законности» собрания
ЦК, выработавшего декларацию, помешенную в № 7 2
«Искры». Законность этого собрания была опротестована,
между прочим, Лениным, предложившим проверить состав
Центрального комитета. Такая проверка была нравственной
и юридической обязанностью ЦК, и его наивная ссылка на
Международное бюро * есть не что иное, как жалкая увертка.

К сведению Центрального комитета. Из резолюции Амстердамского конгресса: «. . . Необходимо, чтобы во всякой стране буржуазным партиям противостояла одна социалистическая партия... Все товарищи и все
социалистические организации безусловно обязаны прилагать все усилия
чтобы добиться этого единства партии. . . Для достижения этой цели и
Международное социалистическое бюро, и все партии тех стран, где существует такое единство, охотно предложат свои услуги». Таким образом, дело
касается объединения разных социалистических партий (напр., жоресистов и гэдистов), и только невежество ЦК в вопросах международного
социализма превратило бюро в третейское судилище для разбора конфликтов внутри российского Центрального комитета.

Пока не состоялось такой проверки и пока результаты этой
проверки не опубликованы, никто не поверит голословному
заявлению, что собрание было законно. Поэтому мы ограничимся несколькими вопросами по адресу Центрального комитета.
а) Был ли проверен состав Ц К соответственно требованию Ленина и «бывшего члена»?
б) Принято ли настоящее письмо, подтверждающее законность состава того собрания, теми же самыми лицами, которые участвовали в том собрании?
в ) Известно ли ЦК, что Лениным был тоже заявлен протест против законности того собрания и тогда же передан заграничному представителю Центрального комитета?
Итак, «меньшинство» должно отказаться от фракционной
полемики в ЦО, распустить тайную организацию, отказаться
от кооптации членов * в ЦК, передать все предприятия (технику, транспорт, связи) Центральному комитету. Бедное
«меньшинство»! И что же оно получит в обмен за все эти лишения и жертвы? Оно получит. . . «восстановление мира в
партии»1 И, предлагая такой выгодный обмен вещественного
на невещественное, ЦК, с трудом сдерживая улыбку авгура, говорит к партии: «Есть основание надеяться, что так это и
случится». Хитрый дипломат наш ЦК, такой хитрый, что мы,
зная наивность и доверчивость «меньшинства», вынуждены
основательно взвесить условия торга.
ОТКАЗ ОТ ФРАКЦИОННОЙ ПОЛЕМИКИ

Но чем же вы заполните «Искру», в которой, вне этой полемики, было лишь шатание и путаница? И разве может ЦО
социалдемократической партии отказаться от полемики против течения, проявившего метафизическое мышление в теории,
буржуазно-демократические тенденции в политике, якобинско-заговорщический утопизм в организационных вопросах?
Ц О обязан разоблачать всю эту ересь и ограждать партию
от буржуазной демагогии. А тут вдруг прекращение полемики! Или может Ц К имеет сведения, что все это говорится
и пишется не «в сурьез», а так себе, ради кооптационных со* Вероятно «представителей (или сторонников) меньшинства»; Ц К
выражается не совсем грамотно, но ведь он только «практический»
цінтрі

ображений? Ему, конечно, лучше это знать, но дело в том,
что «Искра» — при той позиции, которую она заняла в «Докладе Амстердамскому конгрессу» и брошюре «Наши политические задачи», — не может отказаться от полемики с
«искризмом, т. е. с доминирующим в партии течением, не
разоблачив всей фальши и всего лицемерия своей политики.
И факты подтверждают это. В № 72 «Искры» напечатана
декларация ЦК, которую тут же привествует ' «меньшинство»,
и, несмотря на это, следует ряд статей
содержащих в себе
самый скверный сорт полемики—скрытую полемику, протиз
которой предупреждал Каутский.
РАСПУІЦЕНИЕ ТАЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ

Когда в начале года представители ЦК в Совете заявили,
что у «меньшинства» есть своя тайная организация, «меньшинство» протестовало против этого. Теперь же заявление ЦК
и брошюра «Наши политические задачи» подтверждают этот
факт. Тайная организация существует, и ЦК требует ее распущения. Т а к ли это? Нет ли здесь какого «недоразумения»?
Прежде всего, что значит «распустить тайную организацию»?
В том-то и заключается ее «тайна», что она не поддается ни
контролю, ни распущению. Где она; эта организация? Кто в
нее входит? В чем ее сущность? Как вы узнаете, распустилась
она или нет? Распустить тайную организацию так же невозможно, как запретить дома говорить на каком-нибудь языке
или запретить думать заключенному. Поскольку данное действие ускользает от контроля, постольку его нельзя запретить. Распустить тайную организацию — то же самое, что
объять необъятное.
Но это еще не самое существенное. Важнее гораздо тог
факт, что тайной организации, пожалуй, и не существует.
«Меньшинство» действительно начало свою борьбу против
партии посредством создания «тайной организации». Но эта
организация частью «распустилась» 2 6 ноября, заполнив собой Ц О и большинство Совета, частью «распустилась», получив от Совета, т. е. от себя же, право посылать агентов по
* См. послесловие к заявлению «уполномоченных
меньшинства»,
Л*8 7 2 «Искры».
* * «Амстердамский конгресс» ( № 7 2 ) , «Новейшая политика Бунда»
( № 7 3 ) , «Международное товарищество рабочих» (Me 7 5 ) .
В.

В.

Воровски!!,

г.

1

И

комитетам и забирать в неограниченном количестве литературу из партийной экспедиции (что означает молчаливое разрешение своего транспорта), частью «распустилась» она, обеспечив
себе через Совет доступ в комитеты; и только не пристроившиеся остатки этой «тайной организации» ждут, когда ЦК
предоставит им, наконец, возможность «распуститься» в его
среде и в его агентуре. . . Где же тут, в сущности, тайная организация? Члены этой организации монопольно владеют на
наследственном праве Ц О партии, они задают тон в Совете,
они представляют партию на международном конгрессе. Это
такая же тайная организация, какой был кружок заговорщиков 2 декабря на другой день после переворота. Чтобы распустить ее, необходимо распустить Ц О и Совет. Но дело в том,
что ЦК и не думает серьезно о распущении фактической организации фракции «меньшинства». Тайная организация была
одной из стадий в развитии «меньшинства»; теперь она уже
отжила свой век, она сдана в архив, от нее осталась только
кличка. Зная враждебное отношение партии к заговору
«меньшинства», ЦК грозно требует распущения этой заговорщической организации; но авгуры понимают друг друга с
одного взгляда: вместо распущепия фактической
организации
«меньшинства», партии торжественно обещают распущение
фиктивной, уже не существующей организации. И мы еще
увидим, вероятно, величественное зрелище: из старого хлама
будет извлечена «тайная организация» и торжественно сожжена на глазах доверчивой партии; Троцкий будет бить себя
в грудь и кричать: «ныне отпущаеши!», а Ц О и ЦК будут потирать руки и смеяться в к у л а к . . .
В действительности же не «тайная организация» «меньшинства» распускается, а сам Ц К вступает в заговор с меньшинством, присоединяется к их «тайной организации».
Новый заграничный представитель нового ЦК систематически голосует в Совете с «меньшинством» против своего коллеги Ленина, единственного выразителя мнений большинства
партии в высших учреждениях; ЦК рассыпается в комплиментах перед «меньшинством» по поводу «неоспоримой высоты
ЦО»
и предлагает сторонникам
«меньшинства»
всякие
«функции» в «практической организационной работе Центрального комитета». В то же время последовательные сторонники «большинства» оттесняются от всяких функций совершенно независимо от их «социалдемократической работоспо-

собности» (экспедиция, касса, Южное бюро и пр.)
Центральный комитет, изображая перед партией самого верного
хранителя ** заветов II съезда, фактически переходит на сторону «меньшинства» и вступает с ним в заговор против партии. На промежуточной, болотной позиции нельзя удержаться,
как это'еще раньше доказал пример первого примиренца партии — т. Плеханова. Борьба против съезда, т. е. против отчета перед партией, окончательно сплотила заговорщиков. И после этого нас хотят уверить, что «меньшинство» распускает
свою «тайную организацию»! Да, совершенно верно, ибо со
вступлением в нее ЦК она окончательно перестает быть
«тайной».
Но если «меньшинство» распустило свою особую тайную
организацию,
оно все-таки сохранило сущность тайного
союза
и в центральных учреждениях: смысл прежней тайной организации был — борьба против партии, борьба против съезда;
одно из основных средств в этой борьбе — укрывательство,
замалчивание фактов, говорящих в пользу съезда. И эту
задачу и это средство «меньшинство» целикрм перенесло
в официальные учреждения. Место «тайной организации»
группы членов партии занял заговор центров против партии.
И «распустить» эту «тайную организацию» ближайшая задача
съезда.
ОТКАЗ О Г КООПТАЦИИ В ЦЕНТРАЛ НЫЙ К О М И "

T

Ниже нам приходится говорить о тех требованиях «меньшинства», которые скрываются за этим отказом от кооптации;
здесь скажем только несколько слов о детски-наивной формулировке этого, с позволения сказать, требования. Право кооптации в ЦК принадлежит исключительно Центральному комитету. Никто не имеет права притязать на прием его в члены
Центрального комитета. Если «меньшинство» и выступало с
подобными притязаниями, то над ними довольно было посмеяться. Между тем ЦК требует торжественного отказа
«меньшинства» от таких притязаний, как будто «меньшинство»
обладает юридической или фактической возможностью осуществить такую кооптацию без согласия самого Центрального.
* См. Шахов. «Борьба за съезд».
О т слова «хоронить» — вероятно...

комитета. Это было бы только наивно, если бы за этой наивностью не скрывалась попытка рекламировать миролюбие и
уступчивость «меньшинства» путем введения в пресловутые
«уступки» отказа от таких прав, которыми «меньшинство»
никогда не обладало. Отказ от кооптации — такая же дутая
уступка, как и распущение тайной организации.
ПЕРЕДАЧА ВСЕХ ПРЕДПРИЯТИЙ

Итак, «меньшинство» совершенно без всяких «эквивалентов» передает Ц К технику, транспорт, связи? Исключительно ради «восстановления мира в партии»? А не явится ли
и эта «уступка» дутой, фиктивной? Не произойдет ли так,
что, напр., в годовщину 2 6 ноября т. X . , заведующий транспортом, передаст ЦК границу, а 27 числа Ц К в благодарность за заслуги т. X . назначит его заведующим транспортом? И то же самое с техникой и со связями? Сомнения такого
рода основаны у нас не на голых предположениях и опасениях. В том же № 7 2 «Искры», где напечатаны резолюции
ЦК, помещено заявление «уполномоченных» «меньшинства».
Из этого длинного и довольно несуразного заявления совершенно недвусмысленно вытекают требования «меньшинства»:
1. Регулярное распространение Ц О со стороны Центрального комитета.
2. Издание популярного органа, причем ЦК берет на себя
техническую сторону, а Ц О организует редакцию *.
3. Разрешение самостоятельных технических групп под
общим контролем Центрального комитета.
4. Образование при ЦК особой агитационной группы.
Если к этому прибавить общее пожелание, чтобы ЦК
сгруппировал «вокруг себя наиболее зрелые силы»** и «фактически стал руководителем работы в местных организациях»,
то станет совершен/Яо ясно, чего добивается «меньшинство».
Передать все СЕГѴИ частные связи и предприятия, получить
взамен э т о ^ официальные связи и влияние в качестве агитаторов. организаторов, пропагандистов и пр. агентов при ЦК,
держать таким образом в своих руках, с одной стороны, самый
ЦК, с другой — комитеты и при .благосклонном руководстве
4 Это, повидимому, платеж по векселю «Южного Рабочего».
** «Меньшинство» неоднократно указывало в «Искре» что
является «самой зрелой частью партии».

оно

ЦО и давлении Совета захватить партию в свои руки. С точки
зрения требований «уполномоченных меньшинства» совершенно изменяется значение пресловутых «уступок», о которых оповещает партию Центральный комитет. И самые уступки приобретают, наконец, логический смысл. Вот как можно
формулировать взаимоотношение договаривающихся сторон:
1. Центральный комитет фактически присоединяется к
тайной организации «меньшинства», которая таким образом
становится явной; за это:
2. Остатки тайной организации «меньшинства» распускаются и переименовываются в агентов Центрального комитета.
3. Центральный комитет распространяет в России новую
«Искру»; за это:
4. Центральный орган преобразовывает фракционную полемику в скрытую полемику.
5. Центральный комитет предоставляет «меньшинству» популярный орган и технические грѵппы; за это:
6. «Меньшинство» сдает в ЦК свою технику, транспорт
и связи.
В таком виде договор действительно приобретает смысл.
Но только напрасно ЦК «надеется», что «при этих условиях
возможно восстановление мира в партии». Ну, а что касается
фразы, что «если «меньшинство» обнаружит желание продолжать свою старую политику, то ЦК немедленно прекратит
разговоры и приступит к созыву экстренного съезда», то мы
прекрасно понимаем, что она готовится только так, для
порядка, чтобы отвести глаза комитетам и хот:- на время поддержать в них доверие к Центральному комитету. Центральный комитет чувствует, что болотная почва, на которой ©н
рассчитывает построить партийное благополучие, колеблется
под ним и толкает его в объятия «меньшинства». Имея перед
собой два политически честных пути: или проводить политику, намеченную большинством II съезда, или выйти в отставку, он выбирает. . . третий и вступает в заговор с меньшинством против партии.
Характер политики ЦК. вполне определенно сказавшийся
в резолюциях ( № 72 «Искры») и в рассмотренном нами
письме, и характер политики Совета, еще более определенно
выступающий в его решениях (приложение к № 7 3 — 74

«Искры»), не оставляют места никаким сомнениям. Заговор
высших учреждений против партии, поставивших себе задачей не допустить созыва съезда, имеется налицо, и заговорщики, повидимому, не будут стесняться средствами для достижения этой цели. Товарищи, сочувствующие идее съезда,
будут удаляться со всех должностей, где они могли бы пользоваться влиянием *, по малейшему формальному поводу
будут изгоняться сторонники «большинства» из комитетов
(случай в Б а к у ) , будет подверггуься сомнению правоспособность комитетов, будут скрываться или оспариваться уже
принятые резолюции, будут подтасовываться голоса, будуг
ставиться комитетам незаконные и неисполнимые требования,
вроде повторения резолюций и представления их к 1 ноября.
И всеми правдами и неправдами заговорщики будут оттягивать время. Подойдет, наконец, срок III очередного съезда,
но этим еще не разрешится вопрос. В уставе нашем сказано,
что съезд «созывается по возможности
не реже одного раза
в два года», и мы должны быть готовы, что весной появится
резолюция Совета, утверждающая, что созыв очередного
съезда в 1 9 0 5 г. «несвоевременен», так как он отвлек бы массу
лучших сил от работы в такой важный политический момент
и притом, ввиду внутрипартийных разногласий, мог бы привести к расколу. Ко всему нужно быть готовым. Нужно быть
готовым и к тому, что к моменту созыва съезда будет создана
целая сеть «полноправных» фиктивных комитетов, «гнилых
местечек»> никому не известных, откуда явится целый ряд
чересчур хорошо известных делегатов. Нужно быть готЬвым
и к тому, что путем насильственной кооптации через Совет
будет введен ряд заговорщиков в комитеты, и представитель4 Здесь кстати ответить иа вопрос: имеет ли ЦК право раскассировать подведомственные ему учреждения, как это он сделал с Заграничной экспедицией, Южным бюро и др. агентами? Возьмите пример из
той среды, где дисциплина доведена до крайних пределов. Имеет ли
право генерал наказать солдата? Безусловно. Он имеет право наказать
его, даже убить (мы говорим о военном уставе,' конечно), но в одном
случае он бесправен: именно, когда солдат обращается к
парламенту.
Преследование за такое обращение — есть злоупотребение, нарушение
конституции, бонапартизм. Точно так же и наш ЦК имеет право «раскассирования» за всякие провинности, исключая
случаи
апелляции
к
съезду.
За это раскассировать — значит тоже совершить злоупотребление, нарушение (партийной) конституции, бонапартизм. А ЦК. как
известно, раскассировал как раз за апелляцию
к съезду.

СОВЕТ ПРОТИВ

ПАРТИИ

ство партии на съезде будет искусствено подтасовано, как
это имело место на Амстердамском конгрессе.
В основу нашей политики легло теперь, в силу обстоятельств, недоверие
к центральным учреждениям. Недоверие
это, давно уже вполне определенно высказанное по отношению
к деятельности так называемого Центрального органа партии, было распространено и на ЦК после его июльской декларации ( № 7 2 «Искры»). В этом смысле высказались уже:
Кавказский союз совместно с Тифлисским комитетом. Московский, Одесский, Рижский, Петербургский, Екатеринославский комитеты и Женевская группа «большинства» *.
И в силу этого недоверия мы должны сами отстаивать
неприкосновенность наших прав, сами заботиться об осуществлении наших интересов, сами контролировать исполнение
наших требований. Для ограждения себя от узурпации, для
восстановления разрушенного политиками единства партии,
для Осуществления честного мира в партии на съезде мы
должны:
1. Охранять комитеты против всяких злоупотреблений со
стороны ЦК, Ц О или Совета.
2. Вести агитацию за принципы «большинства» (декларация 2 2 - х ) , разоблачая истинный характер «примиренства»;
агитировать за сплочение комитетов «большинства» и за принятие резолюций в пользу экстренного съезда.
3. При отправке резолюций в центральные учреждения
обязательно сообщать их заграничным сторонникам «большинства» для правильного контроля за созывом съезда.
4. Знакомиться с характером и деятельностью вновь
утверждаемых комитетов, чтобы препятствовать возможности
создания фиктивных представительств.
Теперь, когда заговор высших учреждений против партии
не подлежит больше сомнению, когда «большинство», вытеснено из всех центров, когда оно лишено возможности участвовать в идейной и практической деятельности учреждений,
созданных им же и от него получивших полномочия на
II съезде, — теперь «большинству» остается одно: объединиться открыто для борьбы за свою программу и свою последовательную политическую линию.
Мы хотим, чтобы идейное руководство партии опиралось
* См. Шахов. «Борьба за съезд», стр. 1 0 0 ц сл.

на прочные устои нашей социалдемократической программы,
а не было плодом шатания мысли и приспособления к преходящим запросам минуты.
Мы хотим, чтобы партийная тактика определялась директивами, данными съездом в виде резолюций, а не случайными
интересами кружка, выдумывающего задним числом «принципиальные разногласия».
Мы хотим, чтобы организационные нормы, выраженные
в уставе, принятом на съезде, были в равной мере обязательны
для всех членов и всех организаций партии, независимо от
их роли в партии или заслуг перед социалдемократией.
М ы хотим, чтобы высшие учреждения, выбранные съездом и получившие от него полномочия, вели честную и открытую политику в духе постановлений съезда, а не занимались
кружковым политиканством и не уклонялись от отчета перед
съездом.
И за осуществление этих требований мы должны и будем
бороться. На путь такой борьбы уже отчасти стало и продолжает все решительнее становиться партийное большинство.
Программа этой борьбы, выраженная в «резолюции 22-х».
уже одобрена и принята Рижским, Московским, Одесским и
Николаевским комитетами, Кавказским союзом, совместно с
Тифлисским комитетом и Женевской группой «большинства».
Ради целей этой борьбы «большинством» предпринято издательство партийной литературы, уже успевшее навлечь на
себя неудовольствие Совета.
«Выступая с этой программой борьбы за единство партии,
мы приглашаем представителей всех других оттенков и все
партийные организации определенно высказаться по вопросу
об их программах, чтобы создать возможность серьезной и
последовательной, сознательной и планомерной подготовки
к съезду. Для партии решается вопрос жизни, вопрос чести
и достоинства — существует ли она как идейная и реальная
сила, способная разумно организовать себя настолько, чтобы
выступить действительной руководительницей революционного рабочего движения нашей страны?» *
И этот вопрос может быть решен только путем открытой
и честной борьбы мнений и в партийной литературе, и на
съезде, а не посредством заговоров, раскассирований и под* Резолюция 22-х, см. Шахов, стр.

79.

тасовки общественного мнения партии. И к открытым и честным приемам борьбы призываем мы всех, кто искренно хочет
вывести партию из современного состояния дезорганизации,
взаимного недоверия, дрязг и политиканства.
Приложение

I

Брошюра наша была уже закончена, когда мы получили
преинтересный документ, вполне подтверждающий
нашу
мысль, что Совет будет всеми правдами и неправдами оспаривать и заподозревать резолюции за съезд. Документ этот
представляет ответ секретаря Совета одному товарищу, переславшему в Совет, по поручению Николаевского комитета,
резолюцию последнего в пользу съезда. Мы тем охотнее печатаем этот документ, что самим автором он предназначен для
печати и обработан так, что не оставляет места сомнениям.
РЕЗОЛЮЦИЯ НИКОЛАЕВСКОГО

КОМИТЕТА

Вполне присоединяемся в резолюции Одесского комитета
по поводу декларации ЦК, снова * подтверждаем свое решение о необходимости созыва в самом ближайшем будущем
III партийного съезда. В этом смысле Николаевский комитет
приветствует выдвинутый 2 2 товарищами лозунг борьбы и
попытку выразить программу требований «большинства» на
съезде. Мы призываем все комитеты «большинства» объединиться в этих целях и поддержать эту попытку, положить ее
в основание выработки цельной законченной программы
взглядов и требований «большинства» на съезде, что докажет
политическую зрелость представителей нашего течения.
ОТВЕТ СЕКРЕТАРЯ

СОВЕТА

»

У. Т . В последнее время очень часто от Вас лично поступали в редакцию «Искры» бумаги, аналогичные с резолюцией
Николаевского комитета, которая ныне поступила в редакцию
без всякого указания на то, от кого она исходит * * . Поэтому
* Это подтверждает наше сведение, что Николаевским комитетом
была уже принята резолюция за съезд, «пропавшая без вести», ср.
стр. 13. П. О.
** Загадка для «идейных руководителей»: от кою исходит революция Николаевского
комитета? П. О.

я считаю нужным переслать бумагу Вам, рассчитывая, что во
всяком случае найдете, кому ее передать по принадлежности.
В настоящем своем виде этот документ не может быть принят
редакцией по следующим соображениям:
1. Н а резолюции нет даты, когда она принята.
Между
тем ЦК и Ц О точно известно, что до самого последнего времени никакого комитета в Николаеве не существовало, к великому огорчению местного пролетариата, и личности, позволяющие себе говорить от имени Николаевского комитета, самым несомненным образом совершали самозванство.
2. Вопреки указанию Совета, который несколько раз был
вводим в заблуждение недобросовестными лицами, не указано в резолюции ни число членов, ее принимавших, ни конспиративных их псевдонимов, ни отношения к резолюции всех
членов местной организации;
3. Вопреки указанию Совета, подлинник резолюции не
направлен ни в ЦК, ни в ЦО, что является прямо необходимым в интересах ограждения партии от проделок мошенников,
занимающихся фабрикацией фальшивых партийных документов. Желая, наконец, положить конец пошлой комедии с фабрикованными резолюциями, я покорнейше прошу Вас сообщить личностям, передающим Вам «политические» документы известного сорта, что впредь я в качестве секретаря
Совета отказываюсь прилагать свои руки к делу «фабрикации» партийного мнения, хотя бы только пассивной передачей в Совет и в редакцию документов сомнительного качества.
При ныне так развившейся любви к гласности я рассчитываю,
что мое письмо будет опубликовано вместе с так называемой
«Николаевской резолюцией» в той из «галерочных» брошюр,
которая выйдет в ближайшем будущем.
С социалдемократическим почтением
Секретарь Совета Л . М а р т о в .
Женева, 6 ноября

1 9 0 4 г.

Если отвлечься от полемических красот этого письма, то
суть Еопррса предстанет в очень простом виде: раз Ц О и Ц К
«точно известно», что в Николаеве нет комитета и какие-то
«самозванцы» мистифицируют партию, то следует произвести расследование и изобличить виновных. Только таким
путем можно оградить партию от «мошенников» и вернуть

покой секретарю Совета. А сердиться, портить себе кровь
и браниться по неизвестному адресу — право, нет ни малейшего основания.
Чтобы облегчить труд расследования происхождения «Николаевской резолюции», мы назовем инициалы кличек членов комитета, участвовавших в ее выработке: Е . . . с. . ., М . . .
к. . . , С. . . и. . . и Г . . . и. . . Если соединенным усилием Ц О и
ЦК не удастся, при всей их осведомленности, узнать по инициалам клички, а по кличкам лица, мы всегда готовы сообщить им более полные сведения и указать товарищей, лично
знающих членов Николаевского комитета
По поводу полемического тона письма т. Мартова не лишне
вспомнить, что уже не первый раз пользуется он в трудн>ю
минуту такими «товарищескими» приемами полемики, причем в конце концов всегда оказывалось, что чем менее прав
был т. Мартов, тем большими дозами «задушевных слов» обдавал он своих противников. Вспомните кооптационную речь
его на съезде Лиги, где слова «интриганство», «предательство», «солггуі». «обманул партию», направленные прямо или
косвенно против т. Ленина, сыпались, как из рога изобилия.
И что же? 2 6 ноября состоялась кооптация, а 29-го т. Мартов взял свои обвинения назад, заявив, что они «Язляются
результатом недоразумения»
Или вот второй случай. Возникает конфликт и третейский суд между гт. Гусевым и Дейчем. Гусев сказал, что на II съезде слышал от Дейча перечень кандидатов «меньшинства» в ЦК — так называемый
«фальшивый список». Дейч, на этом основании, привлек Гусева к третейскому суду по обвинению «в умышленной клевете и в распространении заведомо ложных слухов с целью
опорочить политическую репутацию Дейча». По поводу этого
дела т. Мартов выпускает брошюру, где изливает целый ушат
обвинений. Гусев-де «подделал» в целях политической борьбы
этот список, Ленин использовал его на съезде, чтобы дискредитировать «меньшинство» и т. д., Мартову мерещится по
этому поводу «нечаевщина», а за ней он видит надвигающуюся «дегаевщину» и пр., и пр. А что было на самом деле?
4 Центральный комитет может дать секретарю Совета полезные указания, особенно тот член его, который месяца два тому назад был в Николаеве и беседовал с комитетом.
** См. «Комментарии к протоколам съезда Лиги», стр. 15.

Третейский суд признал, что «сообщение Гусева, будто Дейч
передал ему список, л и ш е н о всякого
основания
*.
И только.
Совершенно такое же значение имеет и приведенное нами
письмо секретаря Совета. В то время, как он изливает свое
благородное негодование на своем особенном публицистическом жаргоне, Николаевский комитет живет себе и работает,
ничего не подозревая. Но в том-то и дело, что, чем ближе возможность съезда, тем сильнее кооптационное давление, и ради
ослабления его (т. е. отдаления съезда) т. Мартов разражается моральным потоком. И в этом потоке он старается
утопить два голоса в пользу съезда. «Моральная чуткость»
т. Мартова — как это уже показал т. Рядовой " — оказывается очень выгодной.
В дополнение к нашей брошюре необходимо указать на
практический смысл письма секретаря Совета. Согласно его заявлению, впредь не будут приниматься те резолюции, которые:
1 ) Не имеют даты — ибо тогда возникает сомнение в существовании комитета.
2 ) Не имеют указания на:
а) число членов комитета, принявших ее;
б) их конспиративные псевдонимы;
в ) отношение к резолюции всех членов
местной
организации, — ибо недобросовестные лица обманывают Совет.
3 ) Не направлены комитетом непосредственно
в Ц О или
ЦК, — ибо «мошенники подделывают партийные документы».
Смысл
этих совершенно произвольных и незаконных
условий ясен: ни одна организация не может дать сведений
об отношении к ее решению всех членов местной организации.
Следовательно, ни одна резолюция за съезд впредь не будет
принята ' " * . На это должны обратить внимание все партийные организации, чтобы не строить иллюзий относительно
истинного характера Совета. Чем хуже будут дела «меньшинства», тем более нелепые меры будет принимать оно для сохранения за собою власти. Кого Юпитер хочет погубить, у
того отнимет разум: по степени «разумности» письма секретаря Совета можно судить, как близки они к гибели.
* Л . Мартов. «Об одном недостойном поступке», стр. 1 и 15.
* * «Наши недоразумения», стр. 4 1 .
* * * Резолюции против съезда принимаются на льготных условиях.

Приложение
а) К И Н Ц И Д Е Н Т У С « Л И Ц О М

11

ОБМАНУВШИМ»

ИЗ ПИСЬМА П. К Л Е Н И Н У

Д . т.! Вы мне сообщаете, что ЦК в июне месяце принял
следующее постановление:
§ 2 1 . «Поручить т. В. расследовать дело о выступлении
т. П. в Северном комитете как представителя ЦК без уполномочия на то коллегии Центрального комитета».
Отвечаю Вам на это, что обвинение представляет из себя
голую неправду. Я опровергну фактически это обвинение,
когда ЦК будет иметь мужество привести в исполнение свое
постановление (если только он не усвоил себе судебных принципов турецкой юстиции). Конечно, принимая постановление
о производстве следствия над товарищем и не извещая его
в течение четырех месяцев о висящем над ним обвинении, ЦК
совершает вопиющее беззаконие; но как квалифицировать
поступок высшего учреждения партии, возвещающего публично о факте обмана Северного комитета на основании тайного, — тайного даже для обвиняемого, — постановления ЦК
о производстве следствия?
Вникните хорошенько в суть этого дела: на страницах
партийной печати за подписью высшего учреждения партии
циркулирует обвинение или хотя бы даже предположение об
обмане, причем не было не только следствия, но обвиняемый
не был даже извещен об обвинении и лишен был средств
защиты. Неужели в социалдемократической партии допустимо,
чтобы, в целях политической борьбы, в целях эскамотированіия съезда, кружковщина доходила до таких приемов, которые недопустимы даже при турецком судопроизводстве?
П.
б) К В О П Р О С У О Р А С Х О Ж Д Е Н И И
КОМИТЕТОМ

ПЕРИФЕРИИ

С

1 ) «...Комитет принял резолюцию о созыве III съезда
и распространил ее. одновременно с «докладом о II съезде».
Эта резолюция была принята с согласия организационной
комиссии и районных собраний. Затем эта резолюция обсуждалась на собраниях организованных рабочих, и везде
большинство сознательных рабочих выразило свое полное согла-

сие с комитетом. Из периферии только пять человек, из них
дЕое интеллигента, заявили себя сознательными сторонниками
меньшинства». ( И з письма одесской пропагандистки.)
2) ПИСЬМО ОРГАНИЗАТОРА

«Как работавший в Одесской организации в период времени с августа 1 9 0 3 по май 1 9 0 4 г., я хочу указать некоторые факты из борьбы «большинства» с «меньшинством» в
данном городе. Резолюция Одесского комитета о III съезде
была прочитана и принята во II районе на двух собраниях,
где присутствовали все организованные рабочие района, не
исключая и середняков. Относительно того, как проводилась резолюция в городском районе, ничего не могу сказать,
но вот вам факты: во время борьбы в центральных кружках
городского района было 16 человек ( 9 работниц, 1 интеллигентка, 6 рабочих), из них 5 ( 3 работницы, интеллигентка и
1 рабочий) считали себя «меньшинством» и 11 остальных —
«большинством». Из Д — аго района было на дискуссии с
«меньшинством» 4 человека, из них 3 примкнули к «большинству». В районе же резолюция не была проведена благодаря
козням ответственного организатора
(скрытое «меньшинство») ; когда же он был уличен и отставлен, пришлось перестраивать всю работу в районе, дезорганизованную им.
Л.
3) ПИСЬМО ЧЛЕНА ОДЕССКОГО КОМИТЕТА

Когда были получены материалы, освещающие возникновение и развитие расхождения между «большинством» и
«меньшинством», Одесский комитет организовал в каждом из
районов собрание передовых рабочих, перед которым был
прочитан доклад о 11 съезде. Доклады вызвали оживленные
прения, тем более, что некоторые рабочие были уже «осведомлены» в духе «меньшинства». По желанию рабочих были
устроены также две дискуссии с представителем «меньшинства» т. П. И доклады, и, особенно, дискуссии привлекли подавляющее число организованных рабочих на сторону «большинства» и укрепили связь между периферией и комитетом.
Потерпев поражение на дискуссии, т. П. — один из видных
«вождей» «меньшинства» — устроил собрание массовых рабочих и упражнялся перед ними в демагогии.

Когда Одесский комитет проводил через районы свои резолюции за съезд, то громадное большинство высказало свою
солидарность с ним. О каком расхождении с периферией говорит Совет, — довольно трудно понять. Или, может быть,
Совет принял за факт то желание
«меньшинства» «развести»
Одесский комитет с периферией, желание, осуществить которое пытались некоторые недобросовестные лица, примыкавшие к «меньшинству» и п р и т в о р я в ш и е с я перед комитетом
«большинством»? Этим лицам — напр., некому Ст. И * , или
М., — впоследствии р а з о б л а ч е н н ы м и у д а л е н н ы м из организации, действительно удавалось, благодаря доверию к ним со
стороны комитета, путем двуличной политики временно возбуждать рабочих отдельных районов против комитета и даже
расстраивать серьезные предприятия (напр., демонстрацию
против войны). Но и эта дезорганизаторская деятельность
не достигла своей цели: комитету всегда удавалось восстановить прежнюю тесную связь с периферией.
Бывший член Одесского
в) К

ИНЦИДЕНТУ

НА

комитета

АМСТЕРДАМСКОМ

Ж.
КОНГРЕССЕ.

ПИСЬМО ТТ. ЛЯДОВА И ПАВЛОВИЧА

Незадолго перед Амстердамским конгрессом т. Ленин, не
имея возможности по болезни поехать лично, обратился к
нам с просьбой заменить его на конгрессе в качестве представителей того течения в партии, которое представлял он в
ЦК я Совете. Но возможно ли заместительство одного делегата другим, этот вопрос ни для Ленина, ни для нас не был
ясен; не дал на него, в сущности, удовлетворительного ответа и Мартов в ответном письме Ленинѵ, где он говорит, что
вопрос этот не предусмотрен уставами. Оставалось обратиться
за разъяснением к Международному бюро. Посылается
телеграмма с запросом относительно возможности заместительства, но до утра 13 августа нет никакого ответа. Как
могла сия телеграмма быть принята за «поздравительную»,—
длиннейшая телеграмма, ставящая определенные вопросы
это ведает, вероятно, так называемая «делегация Р С Д Р П »
(один из членов ее был членом Международного бюро).
" Удивительное совпадение инициалов с одесским
корреспондентом «Искры»!

«добровольным»

Оставалось ехать и решить вопрос в Амстердаме, что мы и
сделали. М ы приехали с опозданием иа день (благодаря
ожиданию ответа бюро) и не были при составлении русской
секции. Прежде всего мы обратились с мандатом, написанным Лениным на имя бюро, к Плеханову, с целью узнать от
него как его личное мнение о действительности мандата, так
и о тех порядках утверждения мандатов на международных
съездах, которые он, казалось нам, должен был знать лучше
нас. Плеханов заявил нам, что мандаты признаются по секциям, но относительно нашего необходимо решение бюро, так
как вопрос о заместительстве, по его мнению, может решить
только бюро. По существу же, заявил Плеханов, ничего против
нашего мандата лично он не имеет. Тогда только мы обратились в бюро съезда.
Н а поставленное Плехановым в бюро предложение решить принципиально вопрос о праве заместительства одного
делегата другим бюро ответило отказом и решило передать
вопрос в русскую секцию, не стесняя ее никакими постановлениями о заместительстве. «Решите его в своей секции, а рассматривать формальный вопрос о заместительстве теперь, до
решения его в секции по существу, нам вовсе не нужно. Если
не столкуетесь, то можете снова перенести вопрос в бюро».
Вот смысл того, что сказало нам бюро устами Ван-Коля.
Таким решением бюро Лядов и Павлович остались довольны, что и высказали тут же, перед бюро, на вопрос председателя. Итак, русской секции приходилось волей-неволей
решать вопрос. Как же они решили? Не позвав нас ни разу
в секцию, не имея с нами решительно никаких объяснений по
существу вопроса (мы разговаривали, как уже сказано, лишь
с Плехановым), нас пригласили принять участие эвентуально, до решения секции, в работах съезда. Мы тут же были
выбраны в комиссии: эмиграционную и по вопросу о страховании. Через сутки только нам объявили, что мы утверждены
делегатами съезда, причем нам вручили бумажку на имя Совета, как нам объяснили, «для сведения». Из .этой только бумажки мы узнали о том, что совершили целый ряд ужаснейших
преступлений, но что секция берет признание наших мандатов
на свою ответственность.
Преступления эти следующие:
1 ) Захворав, Ленин послал телеграмму, которая была
принята (кем?) за поздравительную.

2 ) Лядов заявил, что в русской секции находятся лишь
представители «меньшинства», а что Лядов и Павлович представляют большинство партии.
3 ) Ленин, имея право сам участвовать на конгрессе, просьбой заменить его по болезни Лядовым и Павловичем нарушил порядок организации представительства рабочей партии,
установленный Советом.
4 ) Ф а к т существования в партии «большинства» и «меньшинства» компрометирует Р С Д Р П в глазах международной
социалдемократии.
5 ) Были какие-то споры (нам о них не было сообщено)
о мандатах в русской секции, и многие члены конгресса выражали неудовольствие по этому поводу.
6 ) На свете существуют Бунд и социалисты-революционеры, и положение делегации Р С Д Р П почему-то затруднительно.
7 ) Делегация, благодаря всем этим нашим преступлениям,
превысила свои полномочия.
Обвинительный акт составлен, высокая коллегия вопиет
о мщении. Подать сюда Ленина, главного виновника и подстрекателя! Но подстрекатель написал в ответ на грозный
зов четыре строчки и жив остался. Однако справедливость
требует возмездия. Помилуйте, российские работники, члены
каких-то там комитетов, представляют партию на международном конгрессе, когда это право с испокон веков было привилегией заграничных литераторов и эмигрантов, — это ли не чудовищное самомнение, от которого придет в содрогание вся
международная социалдемократия! И уже секретарь Совета
заготовил приговор, но. . . но бумажка так и осталась неподмахнутой: Лядов и Павлович оставлены в живых с целью их
большего наказания, чтобы они, «стеня и трясыйся», изнемогали под тяжестью совершенного ими преступления, называемого «представительством лица вместо представительства
принципа или организации». Чтобы пойти навстречу Немезиде,
воплощенной в Совете, чтобы преступление наше нам было
так же ясно, как и жестокому, но справедливому Совету, '.мы
осмеливаемся просить некоторых дополнительных разъяснеший:
1 ) Нам не ясно, до какой степени можно, как это делает
Совет, итти в различении представительства- организации от
представительства принципа; разрешается ли, напр., быть
представителем беспринципной коллегии?
Р, В. ВорорекиС, т- 1

18

2 ) Почему наши преступления отягчены принципиальным
заявлением Лядова о представительстве одного «меньшинства» на международном конгрессе?
3 ) Может ли член российского комитета в глазах международной социал-демократии считаться представителем рабочей партии, если смотреть по существу, независимо от канцелярских доводов Совета?
4 ) Не намекает ли приветственная резолюция борющимся в России товарищам (при отсутствии намека на резолюцию, приветствующую эмигрантскую борьбу), вынесенная на
одном из заседаний конгресса, на присутствие у всех
делегатов понимания разницы между борьбой в Женеве против
партии и борьбой социалдемократов в России с капитализмом и самодержавием?
5) В порыве раскаяния мы спрашиваем: не совершили ли
мы преступления перед международной социалдемократией,
не оспаривая мандатов Дейча. Засулич и Дана, имея на это
не только формальные основания?
Л ядов.
Павлович.
ПЛОДЫ ДЕМАГОГИИ

16

Раскол партии, начатый меньшевиками [после второго
съезда J "', вылился в своеобразные формы в Нижнем-Иовгороде. Нами получен листок, озаглавленный: «Программа
комитета сормовских и нижегородских рабочих социалдемократов», в котором принципиальные мотивы раскола характеризуются следующим образом: «Твердо убежденные в истинности теории научного социализма, из которых следует, что
в силу особенностей экономического положения пролетариата
только «его» движение есть истинно социалистически-революционное движение, способное освободить все угнетенное и
эксплоатируемое капиталом человечество, — мы не можем согласиться с утверждением т. Ленина, что, во-первых, будто
рабочее движение, развивающееся самостоятельно, неминуемо
ведет к трэд-юнионизму, т. е. к чисто экономической борьбе,
и, во-вторых, что «роль пролетариата в истории определяется
интеллигенцией того или другого образа мыслей, а собственВ квадратные скобки включены дополнения и поправки,
ные В. И. Лениным. Ред.

написан-

ных стремлений, порождаемых особенностями его «собственто» экономического положения, у этого несчастного класса
нет» («Искры» № 71, статья Плеханова). Между тем такие
взгляды т. Ленина легли в основу деятельности многих комитетов Р С Д Р П и привели к очень плохим результатам. С целью устранения .для рабочего движения опасности
увлечься одним крохоборством, а также буржуазной идеологией, сторонники Ленина пришли к мысли создать из революционной интеллигенции «кадр охранителей», который, опекая пролетариат, охранял бы его от «ложных» шагов. Охранительные тенденции привели к централизму в партии, который, в бзою очередь, породил бюрократизм в комитетах со всеми его специфическими особенностями: халатностью, отсутствием инициативы, недоверием к собственным силам пролетариата и стремление сделать все «самим», хотя бы в ущерб делу, и с явной невозможностью «своими» интеллигентными
силами справиться со всей колоссальной работой. Идея «охранителей», породив ложный страх перед буржуазными идеями разных «Шульце-Деличей», породила его и вообще перед
«экономической борьбой». После длинного ряда нападок на
Нижегородский комитет и изложения задач вновь образовавшегося комитета, программа предъявляет к ближайшему
съезду два характерных требования: 1 ) «чтобы съезд точно
И определенно высказался: признает ли он верным утверждение т. Ленина, что рабочее движение, развивающееся самостоятельно, неминуемо ведет к трэд-юнионизму, борьбе чисто
экономической (т. е. что рабочий класс в таких случаях способен борогься только за .пятачок, но не за общемировые идеи
политической свободы и социализма)... особенно в применении к русскому рабочему движению в данный исторический
момент политического бесправия и _экономического упадка
страны, страдающей от хронического промышленного кризиса; 2 ) чтобы съезд вполне ясно резюмировал вопрос о тенденциях мелочного ( ? ? ) централизма в партии, логически
вытекающих из стремления охранять при помощи радикальной ( ? ? ) интеллигенции рабочий класс от разных «ложных»
шагов, потому что такой централизм, в широких размерах
организуя недоверие к пролетариату, не только парализует
всякую инициативу и живое отношение к делу, но и совершенно извращает великий принцип отца нашего ( ? ? ) Маркса и
Придает

ему

нежелательную

форму:

освобождение

рабочих

«

должно быть делом самих рабочих, но иод опекой радикальной интеллигенции». . . «Нам нечего ждать толчка со стороны, — говорят в конце авторы программы, — мы и без того
слишком долго спали, пора, наконец, самим взяться за свое
собственное дело. Пролетарская интеллигенция поможет нам
в трудной борьбе, поделившись своими знаниями и огромным
революционным опытом, приобретенным ею иа протяжении
ее многострадальной истории».
Старая погудка на новый лад! Давно, давно слышали мы
эти медовые речи о «самодеятельности» пролетариата, о прелестях стихийного развития, о необходимости взять, «наконец»,
свое дело в свои руки и т. д. С этой ХЕОСТИСТСКОЙ демагогией
боролась старая «Искра» и в первых рядах ее — Плеханов.
Поэтому какой-то горькой насмешкой звучит сопоставление
этой отрыжки рабочедельчества со ссылкой на Плеханова,
вывод хвостистских лозунгов из его статей. Демагогия принесла свои плоды. Сормовская группа наивно уверовала в
фельетоны Плеханова, так уверовала, что даже с положениями
Ленина она знакомится не по его брошюре, а по карикатурному изложению Плеханова. Ввиду этого лучше всего
обратиться к самой книжке «Что делать?» и посмотреть,
насколько основательна доверчивость сормовских [«рабочих» ( ? ) , заговоривших слогом искровских передовиц].
Еще на съезде партии Плеханов, з а щ и щ а я в то время Ленина и его брошюру «Что делать?», совершенно верно заметил: «Ленин писал не трактат по философии истории, а полемическую статью против экономистов, которые говорили:
мы должны ждать, к чему придет рабочий класс сам, без помощи «революционной бациллы». Эти слова совершенно верно
определяют смысл и значение ленинской брошюры, и если
Плеханов теперь говорит, что он с самого начала был несогласен с ее теоретическими положениями, то это только доказы
вает, насколько правильно умел он оценить действительно:значение брошюры, когда не было надобности выдумывать
«принципиальные разногласия» с Лениным. Действительно.
«Что делать?» было полемической брошюрой, [целиком посвященной критике хвостистского крыла в тогдашней социалдемократии, указанию и опровержению специальных
ошибок этого крыла]. Было бы смешно, если бы в брошюре,
трактующей о «наболевших вопросах нашего движения», Ленин стал доказывать, что развитие идей, в частности науч-

ного социализма, происходило и происходит в тесной исторической связи с развитием производительных сил, [в тесной
связи с ростом рабочего движения вообще]. Для него важно
было установить факт, что нигде еще рабочий класс не доработался самостоятельно до социалистической идеологии, что
эта идеология, [учение научного социализма], вносилась всегда социалдемократией, [что поэтому людям, принижавшим
значение нашей сознательности, нашей догмы (именно рабочедельцам), необходимо было напоминать о долге социалиста
вносить сознание извне. До какой степени ясно понимал эту
нехитрую вещь Плеханов до кооптации, когда ему не было
надобности пускаться в литературное наездничество, это всего лучше видно из следующих его слов] на партийном съезде
против Мартынова (ныне ближайшего его сотрудника) и
Акимова. Здесь Плеханов высказался очень определенно. «Революционной бацилле запрещено было говорить что-либо рабочим, — говорил он по поводу экономистов, — именно потому, что она — революционная бацилла, т. е. что у нее есть
теоретическое сознание. Н о если в ы устраните
бациллу,
то остается одна бессознательная
масса, в к о т о р у ю сознание
должно
б ы т ь внесено
извне.
Если бы вы хотели быть
справедливы
к Ленину и внимательно
прочитали бы всю его книгу, то вы
увидели бы, что он именно
это и говорит
(Протоколы съезда,
стр. 1 2 3 ) » . Прекрасный совет, и можно только пожалеть, что
Плеханов сам им не воспользовался. Но и раньше, еще задолго до съезда, Плеханов признал и скрепил ту же ленинскую мысль в проекте программы партии, проекте, как он теперь говорит, писанном не Лениным (т. е. Плехановым?) *.
* Этим подчеркиванием того, что проект программы писан не мною,
Плеханов первый выносит на публику в виде намека, попрека и упрека
наши споры о проекте программа. К сожалению, он не рассказывает об
этих спорах, а ограничивается сплетней, т. е. утверждением пикантным,
но неясным и непроверенным. Я должен поэтому добавить к статье
моего коллеги против Плеханова, что у меня есть документальные данные о спорах наших при обсуждении проекта программы, и эти данные я
при случае опубликую. Читатели увидят тогда: 1) что совершенная
неправда утверждение Плеханова, будто бы охлаждение отношений у нас
было из-за «Что делать?» Оно было из-за деления шестерки пополам
при спорах о программе; 2 ) что я отстаивал и отстоял включение в программу тезиса с вытеснении мелкого производства крупным. Плеханов
хотел ограничиться расплывчатым выражением в духе знаменитого
«более или менее»; 3) что я отстаивал и отстоял замену термина «тру-

«Социалдемократия, — говорится
в
программе. — организует его (пролетариат) в самостоятельную политическую
партию... , руководит всеми проявлениями его классовой
борьбы. . . и выясняет ему историческое значение и необходимые условия предстоящей социальной революции». Итак, не
пролетариат сам слагается в политическую партию, не «самодеятельность» пролетариата руководит его классовой борьбой, не пролетариат сам доходит до сознания необходимости
социальной революции, а, наоборот, все элементы сознательности вносятся в его среду социалдемократией — этой выразительницей сознательности рабочего класса (пресловутая глава в «Что делать?» так и называется: «Стихийность масс и
сознательность социалдемократии»). Плеханов и не мог не
подписаться под этой программой после того, как он с первых
же номеров «Искры» впал в «ленинскую ересь». Действительно, что такое, как не соль преступной брошюры Ленина,
заключает в себе следующее место в программной статье JV 1
«Искры»: «Социалдемократия» есть соединение рабочего
движения с социализмом, ее задача — не пассивное служение рабочему движению на каждой его отдельной стадии, а
представительство интересов всего движения в целом,
указание этому
д в и ж е н и ю его конечной
цели, его политических
задач, охрана
(о, ужас!) его политической
и идейной
самостоятельности.
О т о р в а н н о е от социалдемократии
рабочее
движение мельчает
и необходимо
впадает
в буржуазность».
. . А несколько дальше в этой же статье говорится: «Отсюда сама
собой вытекает та задача, которую призвана осуществить русская социалдемократия: внедрить
социалистические
идеи
и
политическое
самосознание
в массу
пролетариата
и организовать революционную партию, неразрывно связанную со стихийным рабочим движением». И программная статья № 1 -го
не с неба свалилась, она была пбдготозлена извещением обиздании «Искры». Вот что писала редакция в этом листке:
«Кто понимает социалдемократию как организацию, служащую исключительно стихийной борьбе пролетариата, тот
лящаяся и эксплуатируемая масса» термином «пролетариата» в том месте,
где речь шла о классовом характере нашей партии; 4 ) что Плеханов,
когда я и мои сторонники в шестерке упрекали его за недостаточно выраженный пролетарский характер партии в его проекте программы, защищался контр-обвинепием, что я понима л пролетарский характер партии
по-мартыновски. /7римсчание
Ленина,

\

может удовлетвориться только местной агитацией и «чисто
рабочей» литературой. М ы не так понимаем
социалдемок р а т и ю » . Мы уже видели, как понимала редакция социалдемократию. А вот несколько строк, направленных не в
бровь, а в глаз новоявленному сормовскому комитету: «узкий практицизм, оторванный от теоретического освещения
движения в его целом, грозит совратить
движение на л о ж н у ю
дорогу».
1 ак писал и позволял писать Плеханов в тот светлый период старой «Искры», когда он, как никогда дотоле, находился в тесном общении с массовым движением пролетариата.
Так писал Плеханов, да он и не мог писать иначе уже потому,
что все приведенные ужасные «ленинские ереси» представляют лишь переложение мыслей главнейших теоретиков социализма и, прежде всего, самого Маркса. Вот, что говорят творцы научного социализма в «Коммунистическом манифесте»:
«Коммунисты (т. е. социалдемократы, т. е. носители сознательности) отличаются от других рабочих партий только тем,
ч т о . . . на различных стадиях развития, через которые проходит борьба пролетариев против буржуазии, они всегда защищают общие интересы движения в его целом. Таким образом,
коммунисты на практике представляют собою самую решительную, всегда вперед стремящуюся часть рабочих партий
всех стран, а в теоретическом отношении они имеют перед
остальной массой пролетариата то преимущество, что понимают условия, ход и общие результаты рабочего движения»
(перевод Плеханова, стр. 1 7 ) . «Ближайшая цель коммунистов та же, что и других рабочих партий: превращение
пролетариата
в класс ", свержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти». По поводу отмеченного курсивом места кстати заметим, что Маркс считает
пролетариат классом, лишь поскольку он приходит к классовому самосознанию. Вот сжатая, но в высшей степени содержательная формулировка его взгляда, данная в «Нищете философии»: «Экономические отношения превратили массу населения в рабочих. Господство капитала создало одинаковость положения для этой массы, одинаковость интересов.
* Bildung des Proletariats zur Klasse. Это место переведено Плехановым неправильно: «Организация рабочего класса». Может быть, уже
тогда Плеханов был «несогласен» с Лениным и углубил Маркса, преуменьшив роль «сознательности»?

Таким образом, эта масса стала классом по отношению к капиталу, но не классом в себе (für sich). В очерченной нами
борьбе эта масса объединяется, конституируется как класс в
себе. Защищаемые ею интересы становятся классовыми интересами». В «Коммунистическом манифесте» Маркс довольно
подробно останавливается на этой борьбе, в процессе которой
совершается «организация пролетариев в класс и тем самым
(damit) и в политическую партию» *. И вот эту-то громадную историческую задачу — превращение пролетариата в
класс, превращение его из разрозненной, бессознательной
массы в сознательную, организованную силу, — эту задачу
Маркс считает ближайшей целью социалдемократии. Говоря
о практических задачах партии, о «наболевших вопросах движения», Маркс естественно учитывает медленный стихийный
рост массы и [противопоставляет этой стихийности] сознательность социалдемократии. Это, конечно, нисколько не мешает Марксу правильно оценивать значение самостоятельного развития пролетариата в класс, перехода стихийности в
сознательность. Точно так же и чисто практически — и, как мы
видели, чисто марксистская — постановка вопроса в «Что делать?» нисколько не противоречит самому ортодоксальному
пониманию научного социализма. Недаром же Плеханов писал больше чем через год после прочтения ленинской брошюры, что Ленин « т о в а р и щ - е д и н о м ы ш л е н н и к » , нисколько не хуже нас понимавший великое значение правильной теории в
нашем деле» («Искра» № 4 1 ) . И, если впоследствии, в
№ № 7 0 и 71 «Искры», Плеханов старается убедить читателя, что он всегда считал Ленина «неспособным к диалектическому мышлению», то всякий легко заметит, что [у Плеханова] «умысел другой тут «был». Каков этот умысел — легко
догадаться, если вспомнить, что между № № 41 и 71 «Искры»
лежит как раз момент кооптации меньшинства в редакцию и
расхождение из-за этого Плеханова с Лениным. Как во всей
кооптационной кампании меньшинства, так и в этом частном
случае пришлось для приукрашивания позиции выдумывать
* Кстати, и это место [не точно] переведено Плехановым: «организация пролетариев в отдельный класс, а вместе с тем и политическую
партию» (стр. 1 2 ) . Суть дела вовсе не в том, что пролетариат отделяется от других классов, а в том, что он из аморфной массы превра.
щается в класс или, по терминологии Маркса, из «класса по отношению
К капиталу» превращается в «класс в себе».

несуществующие разногласия, писать демагогические фельетоны. Что пресловутые плехановские фельетоны, нисколько
не разъясняя принципов (ибо о том, как следует понимать
отношение сознательности к стихийности, говорится лишь
вскользь и очень туманно), оказывают лишь демагогическое
влияние, — лучше всего свидетельствует цитированный выше
листок сормовских социалдемократов. Исходя из фельетонов
Плеханова, они пришли к таким выводам, как отвержение
социалдемократической интеллигенции, именуемой ими «радикальной», как провозглашение (рабочедельского (если не
зубатовского) лозунга] «самодеятельности», как отрицание
централизма. Конечно, Плеханов сам бы отшатнулся от таких
выводов его не в меру усердных последователей, как недавно
Аксельрод отнекивался от выводов, сделанных из его демагогических статей «Рабочим». Но в том-то и суть всякой демагогии, что она обращается не к «сознательности», а к
«стихийности», не к разуму, а к инстинкту, и потому сплошь
да рядом приводит к таким последствиям, которым не рады и
сами демагоги. На культе стихийности строили всю свою хвостистскую тактику рабочедельцы; это был их принцип. Наши
новые рабочедельцы — новоискровцы — повторяют теперь те
же слова, те же термины, а между тем, по свидетельству упомянутого аксельродовского «Рабочего», они нигде на практике не осуществили никакого нового принципа: работа у них
поставлена так же, как в комитетах большинства, и такое же
у них отношение интеллигенции к рабочим. И мы предложили
бы всем товарищам-рабочим, для которых отношение стихийности и сознательности является таким жгучи»м, таким
насущным вопросом, прочтя листок сормовских социалдемократов, подумать над следующими вопросами: Почему провозглашение [рабовладельческой фразы] о «самодеятельности»
пролетариата не привело 'меньшевистов к выработке нового
организационного начала, более демократического? Почему
«радикальная интеллигенция» вдруг превращается в «пролетарскую интеллигенцию», лишь только она переходит в ряды
меньшинства? Почему централизм сразу перестает быть «мелочным» и вообще вредным, лишь только центры фактически
попадают в руки меньшевиков? Разрешить эти вопросы — значит очистить свой ум от посторонних «умыслов» и подготовить его к правильному пониманию вопроса о стихийности и
сознательности-

НОВОЕ

ФИЛИАЛЬНОЕ

ОТДЕЛЕНИЕ

БУНДА

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ *

Когда возникла последняя война с Китаем и начали мобилизовать Сибирь, а отчасти и прилегающую Вятскую губернию, один вятский Сысойка спрашивал: «Под кем же мы
теперь будем: под русским императором или под китайским»? Прочитав резолюцию V съезда Бунда, я тоже невольно спрашиваю: «Под кем же мы теперь: под Бундом или
под Р С Д Р П ? »
Согласно резолюции Бунда, мы имеем перед собою две
вполне независимые организации с самостоятельными центральными учреждениями, самостоятельными съездами, стоящие друг к другу в федеративных отношениях. Признание
Бунда федеративной частью
Р С Д Р П само по себе еще не
определяет взаимной зависимости «частей». Чтобы понять эту
зависимость, чтобы разобрать, где тут часть, а где целое,
нужно изучить те права и те функции, которые предоставлены
каждой из сторон: чьи права и функции окажутся более широкими, более общими, тот и окажется фактическим представителем «целого», хотя бы номинально и называл себя
«частью». Права же и функции контр-агенгов лучше всего
определить, во-первых, по сфере их влияния и, во-вторых, по
отношению их к посторонним элементам (организациям и
пр.) Сфера влияния организации обыкновенно определяется
районными условиями, при вмешательстве же национальных
различий — и условиями языка (как внешнего выразителя
этих различий). Посмотрим же, какие права предоставляет
в этом отношении Бунд себе и Р С Д Р П .
Бунд, являясь организацией только еврейского пролетариата, не связан никакими районными рамками (§ 2 ) , — с л е довательно, может иметь свои комитеты или агентов где
угодно. В то же время Р С Д Р П имеет право выступать от
имени всего пролетариата в тех местах, где имеются агенты
Бунда, лишь с согласия Бунда, хотя бы это были коренные
русские местности, где еврейский пролетариат составляет ничтожный процент. Далее. Бунд имеет право обращаться к пролетариату другой национальности «лишь с согласия на то органов соответственных Частей партии». Это значит: в тех
* «Искры».

Ред.

местностях, которые еще не охвачены деятельностью партии,
Бунд имеет полную свободу действий по отношению ко всему
пролетариату,
ибо не у кого спрашивать согласия; Российская
же С.ДРП не имеет права ни в коем случае обращаться к еврейскому пролетариату без резрешения Бунда даже там, где
о Бунде никто и не слыхал (вспомните случай в Екатеринославе!). Т а к гласит § 8 и примечание. На основании того же
параграфа Р С Д Р П воспрещается без позволения Бунда издавать что бы то ни было на еврейском языке, ибо это уже будет «обращение к еврейскому пролетариату», и в то же время
«Бунд имеет право на беспрепятственное издание, кроме литературы на еврейском языке, и литературы на других языках».
Го же характерное распределение ролей и прав замечается
и по вопросу о сношениях с другими организациями. Х о т я
Бунд любезно обращается к Центральному комитету Р С Д Р П
за разрешением вступать в постоянные
сношения с не входящими в партию социалдемократическим.и
организациями
(случай, едва ли имеющий практическое значение), в то же
время он сохраняет за собой право заводить в р е м е н н ы е сношения того же рода, — что, понятно, чаще случается и поэтому гораздо важнее, — ограничиваясь лишь «доведением до
сведения» ЦК партии о каждом таком соглашении. А теперь
сопоставьте с этим § 11 : «В случаях необходимости ЦК партии имеет право вступать в сношения с отдельными частями
Бунда, но л и ш ь с согласия
Ц К Б у н д а » . Другими словами:
Бунду предоставляются гораздо большие права по отношению
к совершенно чуждым организациям, чем Р С Д Р П по отношению к одной из составных частей ее. «Часть», хотя бы и федеративная, оказывается полноправнее «целого». Где же тогда
«часть», где «целое»? Кого правильнее назвать «целым»: ту
ли организацию, которая в своей деятельности не связана ни
районными рамками, ни рамками языка, которая свободна в
своих внешних сношениях с посторонними партии организациями, или же ту, которая и в вопросах района деятельности,
и в вопросах языка, и в вопросах сношения с своей же составной частью, и даже в своем элементарном праве выступать от
имени Российский
С Д Р П , т. е. от имени «всего пролетариата»
данной местности, по рукам и ногам связана согласием Бунда?
Если считаться с законами логики — пока еще не отмененными резолюцией Бунда, — то «целым» нужно считать более
Цінрокое. общее, и тогда вполне оправдывается мое недоумение:

под кем же мы состоим: под Бундом или Р С Д Р П ? Бунд ли
часть Р С Д Р П или она только филиальное отделение Бунда?

П И С Ь М А В. В. В О Р О В С К О Г О
КОМИТЕТУ18

ОДЕССКОМУ

1
ОСИПУ
[Первая половина сентября 1904 г. Женева] *

Положение дел здесь в настоящее время таково: мало-помалу наших повышибали из всех учреждений, Ленин висит на
волоске и не сегодня-завтра тоже будет вышиблен. Это нам
значительно развязывает руки. Новый период борьбы уже начался. Появилась рижская декларация 22-х, выражающая
взгляды и политику большинства. Необходимо присоединяться к ней и принимать соответствующие резолюции. Наднях пошлем и вам. Пришлите обязательно резолюцию Южного бюро о конференции (посылайте письма пока только по
английскому адресу). Пришлите кроме того брошюру о налогах и доклад о съезде и разногласиях в 3-х экз. каждое. Наша
резолюция была получена на Амстердамском конгрессе.
В
брошюре о ней надо исправить: конгресс заседал с 1/14 по
8/21 августа. По поводу распущения Южного бюро обязательно надо принять резолюцию. Ниже предлагаю вам образец; если вы не хотите изменить, то известите, и мы ее опубликуем. Сегодня должна выйти одна полемическая брошюра: Гал е р к а — «Долой бонапартизм!», которой начинается издательство большинства. Фирму взял Бонч-Бруевич. Издательство
это предполагается поставить очень широко, а потому необходима и материальная, и моральная поддержка России. Для
Поддержки очень важно наладить связи между нашими (и
даже не нашими) комитетами, чтобы обеспечить распространение, а этим путем и завоевание комитетов. Поэтому очень
важна конференция. Она даст нам организацию, необходимую
* Печатается с черновика, написанного В. Воровским.
Наверху
письма в рукописи имеется надпись карандашом рукой Н. К. Крѵпской
следующего содержания: «Напис-ать по адресу Эпщтейн, шифр Жоржа,
адрес внизу письма».
Ред.

для дела. На конференции нет надобности уже основывать
литературную группу, а достаточно поручить от имени такихто комитетов т. Бонч-Бруевичу издание партийной литературы. Между прочим желательно, чтобы меня не считали выбывшим из комитета, а только в отпуску, скажем месяца на
два. Конференция может, конечно, поручить организацию литературного дела в издательстве Бонч-Бруевича также члену
Одесского комитета Жозефине. Немедленно надо организовать правильные корреспонденции из комитетов и организаций нашего района. Желательно для начала дать сжатый
очерк деятельности каждого комитета или организации за
истекший год, а потом правильно сообщать сведения. Надписывать корреспонденции: «т. Б.-Б. для издательства большинства». Свяжите Заграницу с Екатеринославом и Николаевом. Пришлите обязательно тот заграничный паспорт, как
было условлено. Отнесите теперь же. (Пришлите адрес для
посылки альбомов и пр.) Вот некоторые пункты, которые желательно обсудить на конференции:
а) 1 ) . Декларация 22-х (напечатанная в Риге). Свободная группировка единомышленников в пределах партии. Отнюдь не особая организация.
б) 2 ) Резолюция Центрального комитета. Их незаконность
(ср. с документами):
1)
3)
4)
5)

договор Глебова с Лениным, 2 ) отставка Осипова.
Их лицемерие. Узурпация (ср. брошюру Галерки).
Смысл резолюций: подделка
съезда.
Недоверие к новому Центральному комитету.

в) 6 ) «Уполномоченные» меньшинства (см. «Искру», 7 2 ) .
Издевательство над съездом и партией со стороны кружка (популярный орган, транспорт, кооптация).
г) 7 ) Борьба против бонапартизма за съезд.
Негодность
и фальшь в ЦК и Центральном органе.
д) 8 ) Объединение в борьбе за съезд для агитации против
бонапартистов. Свобода агитации. Бюро для агитации.
е) 9 ) Литературная группа. Поручение литературной деятельности в издательстве Бонч-Бруевнча т. Жозефине (или
еще кому). Обсуждение возможных преград со стороны ЦК.
Отстаивание права всякого члена партии на издание партийной литературы.

1 0 ) Протоколы Совета. Требование их опубликования.
Узурпация Советом прав съезда.
Резолюции Южного бюро ( А )
Жозефина
И
ДЭРОГИЕ

ТОВАРИЩИ!10

Спешу сообщить вам, что наконец-то и мы дождались внимания к нам Центрального комитета. Оно выразилось не более, не менее, как в раскассировании Южного бюро. Вам известна в общих чертах роль и деятельность нашего Бюро. Оно
было основано в начале февраля ЦК и снабжено довольно
широкими и довольно неопределенными полномочиями («поезжайте и делайте все, что нужно, моим именем»). Однако практические требования скоро сами определили направление и
характер нашей работы. Полное отсутствие связей Ю г а с ЦК
и полное игнорирование им нашего района вынудило нас сплотить комитеты, выразившие готовность к такому сплочению
вокруг Бюро. Работа закипела. Пришлось наладить паспортное дело, так как постоянно сказывалась необходимость в перемещении работающих товарищей, пришлось привлекать новых людей для замещения в случаях провалов — к прискорбию, слишком частых. Отсутствие общепартийной литературы
страшно тормозило дело; приходилось довольствоваться суррогатами в виде прокламаций или брошюр местного происхождения. Однако, несмотря на эти трудности, нам удалось
объединить три более крупных комитета и целый ряд организаций; установились живые связи и частое товарищеское
общение, значительно облегчавшие работу на местах.
З а все это время мы стояли вне .всякой связи с Центральным комитетом. Наша попытка сноситься с ЦК через единственного члена его, к которому мы имели фактический доступ,
потерпела неудачу. Этот член сам стоял в стороне от дела,,
и связаться через него не удалось. Приходилось действовать,
на свой страх и риск. О ЦК не была ни слуху, ни духу.
Правда, за это время приехало от ЦК несколько товарищей
с довольно странным поручением, — организовать на юге
* В н и . у письма Ворорский приписал следующее:
адресу: Одесса. Розничный магазин фирмы Сегал и
щтейн». Ред

Отослать по
К", г-же Эп-

агентуру ЦК, — но, ознакомившись на месте с Южным бюро
и его работой, они отказались от данных им поручений.
Таким образом просуществовали мы до половины августа,
конца нашей деятельности *, и вот тут сразу пахнуло на нас
дыханием нового Центрального комитета. Сперва приехал один
агент из ЦК с извещением, что ЦК постановил водворить мир
в партии, а вскоре явился другой, более компетентный товарищ, и, как первый акт мира, объявил нам о распущении
нашего Бюро Центральным комитетом. Причина распущения —
наша агитация за III съезд. До сих пор мы думали, что всякий член социалдемократической партии, какой бы пост он
ни занимал, имеет право «свое суждение иметь» и защищать
это суждение перед каждым товарищем и всей партией. I еперь нам разъяснено ЦК, что лицо, являющееся агентом ЦК,
должно во всем разделять его мнение и не смеет высказывать
мнений противных. Агенты ЦК являются, таким образом,
правительственными чиновниками, присягающими на «верность» и обязанными руководиться в своих мнениях и деятельности взглядами начальства. Идеалом такого социалдемократического деятеля должен быть, повидимому, чеховский
учитель, который сбрил усы, потому что директор обрился.
Такого рода грубое («бюрократическое») отношение ЦК
к партийной работе, в силу которого требуется не служение
интересам партии, а служба личному составу ЦК, должно вызвать негодование всякого уважающего себя и свое дело революционера. Но это усугубляется еще более грубым издевательством над элементарными правами партийных учреждений.
Южное бюро было распущено потому, что оно высказалось
за съезд в то время, как ЦК принял решение против съезда и
«против
агитации
(!) за этот съезд».
Между тем, по уставу
съезд может быть созван по требованию определенного числа
комитетов. Для этого необходима агитация
за съезд, следовательно агитация является элементарным правом всякого комитета. И вот ЦК высказывается против агитации, т. е. самовольно отменяет параграф устава и лишает неотъемлемого права комитеты; приняв это незаконное решение, он, на о'сновании
его, раскассировывает Южное бюро. Т у т все, что угодно, и
* Сначала пронеслись неопределенные слухи о перемене состава Ц К ;
вскоре стало достоверно известно, что и состав, и направление нашего
практического центра потерпели серьезные перемены.

топтание устава, и издевательство над основными понятиями ре
волюционной деятельности, и обуздание несогласно мыслящих, а все вместе—плохое подпольное переиздание системы
маленького Наполеона.
Цель и политика ЦК ясна. Решив quand même проделать
комедию примирения, ему необходимо зажать рот всем несогласно мыслящим, чтобы ни один звук диссонанса не вторгнулся в примиренческий гимн торжествующего лицемерия
А наш долг, если принципы большинства и достоинства партии
не пустой звук, сорвать маску с примиряющихся тартюфов и самым решительным образом протестовать против водворения в
партии официального благополучия и лицемерного единения.
В беседе с представителем ЦК мы заявили, что никто так
не желает мира, как мы, сторонники «большинства». Но мы
хотим честного и открытого мира, а не казенной комедии примирения, не официальной лжи. Если ЦК хочет встать на путь
«предупреждения и пресечения», намеченный актом распущения нашего Бюро, то пусть он помнит, что м ы не так легко
играем принципами и мнениями, как апостолы примирения,
и что за наши принципы мы будем бороться до конца.
С товарищеским приветом,
Член Южного бюро И.

А.

С О Ц И А Л Д Е М О К Р А Т И Я И Р А Б О Ч А Я М А С С А 20
I
В последнее время в рядах Российской социал-демократической партии ведется усиленная агитация в пользу созыва
так называемого рабочего съезда. Цель, назначение, характер
этого съезда до сих пор, повидимому, неясны самим его инициаторам; каждый из них иначе определяет их, но у них у всех
одна руководящая мысль: искать средства исцеления партийных недугов вне партии, апеллировать от партии к классу,
«повернуться спиною к партии» — по словам одних, «протянуть руку пролетариату через голову партии» — по словам других. Один более прямолинейный сторонник рабочего съезда
даже прямо заявляет: «Лучше организованная масса без социалдемократии, чем социалдемократия без массы»
Неудовлетворительность работы социалдемокрагической партии — или,
* Щегло. «О рабочем съезде» Спб., 1 9 0 6 год.

правильнее, невозможность для нее удовлетворить гигантские потребности рабочей массы — факт, никем не отрицаемый. Несомненно также, что партия переживает тяжелый кризис, — кризис, обусловливаемый частью внешними условиями,
частью ее внутренним неустройством. Изучать недостатки партии, указывать ее ошибки, намечать пути и средства более
благоприятного р а з в и т и я — э т о не только право, но и обязанность всякого члена партии. Однако в проектах спасения партии путем ее уничтожения или, по меньшей мере, подчинения
менее сознательным элементам пролетариата кроется такой
странный принцип врачевания, что подчас не верится в серьезность этих проектов. Убить — чтобы в ы л е ч и т ь , — е д в а ли
какой-нибудь врач признает такой принцип. Убить или искалечить душу класса — чтобы вылечить его т е л о , — е д в а ли с
этим согласится социолог, стоящий на точке зрения марксизма.
А между тем положение: «лучше организованная масса без
социалдемократии, чем социалдемократия без массы» — представляет как раз этот принцип: обеспечить рост тела, хотя бы
пришлось ради этого вытравить из него дух жив, — propter
vitam vivendi perdere causam. И этот принцип, так откровенно
формулированный Щегло, поражает прежде всего своим глубочайшим презрением к марксистской
теории,
к теоретическому обоснованию отношения между социалдемократией и
массой, между партией и классом.
Такое теоретическое обоснование было дано еще 6 0 лет
тому назад в первой социалдемократической программе — в
«Коммунистическом манифесте». По учению «Манифеста»,
пролетариат не представляет какой-то определенной, неизменной социальной величины; при своем возникновении он не
представляет даже того, что обыкновенно называется
классом.
Он только становится
классом в ходе развития капиталистического общества. В другом месте ' Маркс развивает эту идею,
отмечая две стадии в развитии пролетариата в класс: первая
стадия, когда он сознает себя как класс по отношению к капиталу; назовем это условие стадией экономического самосознания. Вторая стадия, когда пролетариат — путем борьбы —
конституируется как класс по отношению к самому себе; -это —
стадия политического самосознания * * .
* «Das Elend der Philosophie», Berlin, 1 8 9 5 г., стр. 1 6 2 .
* * См. подробнее мою статью в «Правде», май, 1 9 0 4
ставляет ли интеллигенция общественный класс?»
В . В. Воровски«, т. I

г. — «Пред19

На ранней ступени капитализма «рабочие образуют массу,
рассеянную по всей стране и раздробленную конкуренцией».
Если эта масса проявляет способность к солидарным действиям, то это «является пока не следствием их собственного
объединения, а лишь следствием объединения буржуазии, которая для достижения своих собственных политических целей
вынуждена и пока еще в состоянии приводить в движение весь
пролетариат». Таким образом, на этой ступени развития рабочие играют еще роль орудия в руках буржуазии, так как их
раздробленность и несознательность лишает их возможности
вести свою классовую политику. «Но с развитием промышленности пролетариат не только увеличивается; он скучивается в
больших массах, растет его сила и он все более сознает ее».
Авторы «Манифеста» прекрасно понимали, насколько медленно и туго подвигается это сознание пролетариатом собственной силы. Но эта несознательность и представляет не что иное,
как неспособность правильно понимать свои же интересы, интересы своего класса. Лассаль в 60-х годах указывал, что германские рабочие настолько забиты, чго сами не сознают своей
забитости. И авторы «Манифеста» не мало изумились бы,
если бы прочли такую модную фразу: «Съезду (рабочему)
придется разрешить целый ряд задач, связанных с современным положением дел в стране и им продиктованных. И с какой ж е иной точки зрения
могут быть разрешены эти задачи,
как не с точки зрения
интересов
рабочих
масс (курсив мой),
проникнутых интенсивным стремлением к самостоятельной
организации для защиты этих интересов, хотя бы они субъективно и не становились на почву последовательной социалдемократической программы?!» * О каких интересах рабочих
масс говорится здесь? Какая организация имеется в виду? Т а
ли организация, которая ставит целью защиту
непосредственн ы х — более понятных даже серому рабочему—(главным
образом, экономических) интересов рабочих масс, организация, о которой Каутский писал, что в ней подчас проявляется
«тенденция к кастовой обособленности, к одностороннему преследовжіию только более узких профессиональных интересов,
не считаясь с общими интересами всех рабочих?» " Или автор
М. Панин. Рабочий съезд к его противники» («Отголоски \ сборник I V . Спб., 1 9 0 7 г., стр. 24.
** Das Erfurter Programm», Berlin, 1903 г., Стр. 2 1 2 .

имеет в виду как раз эти «общие интересы всех рабочих» и ту
организацию, которая превращает разрозненную массу рабочих в класс? Но тогда теоретически совершенно неверно, что
«рабочий съезд» может разрешить все задачи только с точки
зрения этих интересов. Ибо широкое понимание интересов
класса предполагает уже тот высокий уровень классовой сознательности, достижение которого и составляет ближайшую задачу рабочего движения.
«Действительным результатом их (т. с. рабочих) боріьбы, — говорит дальше «Манифест», — является не непосредственный успех, а все шире распространяющееся объединение
рабочих... Достаточно. . . соприкосновения, чтобы многочисленные и повсюду одинаковые проявления борьбы в отдельных
местностях были централизованы в национальную, в классовую борьбу». Казалось бы, это говорит прямо в пользу
рабочего съезда, — ведь он и явился бы этим «соприкосновением». Но читайте дальше: «Эта организация пролетариев в
класс и тем самым (damit) в политическую партию ежеминутно опять разрушается конкуренцией между самими рабочими». Здесь мы сразу наталкиваемся на два положения, совершенно подрывающие идею рабочего съезда как инстанции,
способной двинуть вперед развитие партии. Во-первых, '.мы
узнаем, что «конкуренция между рабочими» ежеминутно разрушает их организацию в класс, а это значит, что рабочая
масса, даже в процессе превращения в класс, т. е. в сплоченный единым сознанием коллектив, далеко еще не дает гарантии
правильного понимания «общих интересов всех рабочих».
Она может даже итти против этих интересов. Во-вторых, «Манифест» устанавливает, что процесс «организации пролетариев в класс» сопровождается образованием политической партии как продукта этой организации и как ее орудия. Это значит, что как только в ходе стихийного развития рабочей массы
в класс из нее начинает выделяться более сознательное, более
передовое борющеся ядро, это ядро неизбежно превращается
в политическую партию, способствующую дальнейшему превращению пролетариата в класс.
Роль этой партии, объединяющей, формулирующей общеклассовые интересы пролетариата, должен был играть в 40-х
годах «Союз коммунистов».
Вот как определяются задачи
этого союза в его «Манифесте»: «У них (коммунистов) нет
интересов, обособленных от интересов всего пролетариата.

ѵ

Коммунисты отличаются от остальных пролетарских партий
лишь тем, что, с одной стороны, в борьбе пролетариев различных национальностей они выдвигают и отстаивают общие, не
зависящие от национальностей, интересы всего пролетариата,
с другой стороны — тем, что на различных ступенях развития
борьбы пролетариата с буржуазией они всегда представляют
интересы движения в целом. . . Ближайшая цель коммунистов
та же, чго и всех остальных пролетарских партий — организация пролетариата в класс. . .» Здесь мы встречаем, так сказать, оборотную сторону медали: выделившиеся из широкой
массы пролетариата- сознательные элементы (да перешедшие
на точку зрения пролетариата буржуа-идеологи) образуют
партию как руководящий коллектив — выразителя и носителя
классовой идеи, классовой сознательности.
Стихийный процесс развития пролетариата в класс выделяет из рабочей
массы наиболее сознательные элементы, порождая в них субъективную потребность прививать массам свою классовую сознательность. Из этих элементов и состоит социалдемократическая (коммунистическая) партия. Поскольку сторонники
«рабочего съезда» и других подобных «широких» начинаний
ведут фактически партию к растворению в несознательной и
полусознательной массе, они совершают регрессивную
работу,
совлекая класс с пути интенсивного развития политического
самосознания (класс по отношению к самому себе!) обратно
па путь экстенсивного расширения экономического самосознания. И рост массового рабочего движения, и развитие «идеи
четвертого сословия» — социализма как науки — является продуктом одного и того же общественного процесса — вечной
эволюции производительных сил. Как рабочее движение выступает в истории в роли носителя и воплотителя идеи социализма, так и социализм, в свою очередь, представляет выражение исторических потребностей пролетариата как класса.
Так определяет «Коммунистический манифест» отношение
между стихийностью и сознательностью, между классом и
партией.
Взгляды авторов «Манифеста» все.цело воплотились в
программе Германской социалдемократической партии, принятой на съезде в Эрфурте. «Социалдемократия — соединение
социализма с рабочим движением . — говорит эта программа.
Таким образом Германская социалдемок'ратнческая партия,—
а что она действительно рабочая и действительно массозая

партия, до сих пор еще никто не оспаривал, — не удовлетворилась одним упованием, что рабочее движение само из себя, как
наук паутину, выснует и классовую сознательность, и социалистическую идеологию.
Напротив, она исходила скорее,
употребляя выражение М. Панина, «из той куценькой мысли»,
что рабочий класс «сам, собственными силами не может выбраться на путь», предопределенный ему историей, законами
развития капиталистического общества»
И официальный
комментатор Эрфѵртской программы К. Каутский так определяет назначение социалдемократической партии:
«Сделать
классовую борьбу пролетариата возможно сознательной и целесообразной — вот задача социалдемократии».
Из
этого
ясно, что теоретики научного социализма считали существование и деятельность социалдемок^тии (коммунистов) необходимым условием наиболее быстрого и выгодного превращения пролетариев в класс, вернейшим органом развития классового самосознания пролетариата, обобщения его требований,
объединения его борьбы. И едва ли бы кому-нибудь из них
могло притти в голову, что найдется под луною страна, ігде
сами социалдемократы будут искать способов, как бы избавиться от своей партии, как бы растворить ее в менее сознательной массе, как бы разжижить социализм потребностями
несоциалистического пролетариата.
Но каково же конкретное отношение социалдемократии к
пролетарской массе? Н а этот вопрос Каутский дает исчерпывающий ответ, раз навсегда кончающий праздные толки об
организации всей пролетарской массы и о широко-массовом
характере партии. Обрисовав тяжелый и медленный путь
развития пролетариата и его возвышения из жалкото полунищенского существования до положения борца, он говорит:
«Так образуется постепенно из квалифицированных и неквалифицированных рабочих слой находящегося
в д в и ж е н и и рабочего класса — рабочее
движение.
Это — часть
пролетариата,
борющегося за общие интересы своего класса, его ecclesia
* Не говоря уже о том, что те же «законы развития капиталистического общества «предопределяли» совершенно различные «пути» германского и английского пролетариата, довольно указать, что последняя
Фраза: «рабочий класс сам может выбраться» и пр. представляет пустой
набор слов, ибо весь ее глубокий смысл сводится к тому, что то, что
предопределено историей, все равно должно совершиться, другими словами — что закономерное есть закономерное.

militans (воинстзующая церковь)» (курсив мой). Но это еще
не социалдемократия. Это только тот сырой материал, из
которого делаются соцналдемократы. «Но борющийся пролетар и а т , — продолжает Каутский, — самая важная и самая богатая область для социалдемократической
вербовки.
Социалдемократии в сущности не что иное, как сознавшая
свои
цели
часть б о р ю щ е г о с я пролетариата»
(курсив мой). Т у т нбт места
сомнениям: из громадной многомиллионной массы пролетариата выделяется его «борющаяся часть»; из этой части вербуется социалдемократия. Если масса еще сера и несознательна, то борющаяся часть се уже сознала общность классовых интересов и необходимость борьбы за них (достигла
экономического самосознания). Но она не сознала еще тенденций развития общества и исторических задач пролетариата
(не обладает политическим самосознанием). Ее классовое сознание еще не превратилось в сознание социалистическое. Лишь
путем такого переворота рабочий познает
условия, ход и
общие результаты пролетарскою движения», т. е. становится
социалдемократом. И это пишет в 1 9 0 5 г. идейный вождь
германской рабочей партии, пережившей уже 4 0 лет своей
организационной жизни и готовящейся к 60-летнему юбилею
своей программы.
Такого же спокойствия и выдержки следует пожелать и
нашим товарищам, готовым «повернуться спиной к партии»
< за то, что за четыре года существования нашей программы
и за три года более или менее широкого воздействия на рабочую массу у нас оказалось только 1 5 0 ООО организованных
социалдемократов! Увеличить число членов партии, усилить
ее организационное и идейное влияние на всю «борющуюся
часть» российского пролетариата, увлечь за нею незатронутые — и, увы, самые широкие — массы — это желание вполне
законное и должно составлять цель и задачу всей деятельности социалдемократии вообще, каждого социалдемократа
в частности. Но для того, чтобы говорить, что социалдемократия неспособна на роль вождя и руководителя, что истинно
пролетарское движение можно создать, только потопив социалдемократию в рабочей массе или, по крайней мере, в «борющейся части» пролетариата, — чтобы говорить это, надо доказать одно из двух: или то, что российская социалдемократия
в своей программе и тактике сошла с пути защиты и осуществления классовых задач пролетариата, а потому іге может

исполнить своей исторической миссии; — или же, что развитие
буржуазного общества в России идет иными путями, ставит другие задачи пролетариату, а потому и социалдемократия с ее теорией, построенной на анализе западно-европейского капитализма, висит в воздухе, безжизненна, ненужна.
Только доказав одно из этих положений, можно апеллировать от партии к классу или, точнее, к другой партии, более
соответствующей стоящим перед пролетариатом задачам.
И
Идея созыва рабочего съезда — наиболее распространенное
средство исцеления партии. При помощи ее рассчитывают и
расширить рамки партии, и сделать партию истинно пролетарской, и разрешить споры «большевиков» с «меньшевиками»,
и — даже — воссоединить социалистов-революционеров. Однако, несмотря на груды бумаги, отведенной под защиту этой
идеи, мы нигде не имеем ясного и определенного изложения
того, что должен представлять этот съезд, какова его задача
и компетенция, каков состав и т. д. Многие защитники предлагают критикам «справиться у первоисточника,
у автора и
инициатора идеи рабочего с ъ е з д а — П . Б. Аксельрода
Но
тут же мы узнаем, что автор развивал свои взгляды «на собраниях», на которые, кстати, пропускалась только избранная публика. Таким образом доподлинные взгляды автора и инициатора составляют пока монополию тесного кружка, а потому мы
и лишены возможности иметь дело с первоисточником. Что же
касается «вторых рук», то здесь, очевидно, сколько голов,
столько умов — каждый понял «идею» по-своему и сделал
из нее то употребление, которое ему казалось особенно важным. Среди этого пестрого хора можно отметить — в общих
чертах — три течения.
Первое течение, которое, повидимому, ближе всего находится к «первоисточнику», видит «центр тяжести в работе по
подготовке съезда, а не в самом съезде». По словам М. Панина, примыкающего к этому течению, рабочий съезд нужен
«из-за наличности того огромного и важного политического
дела, которое пролетариату нужно совершить в ходе русской
революции». «1 воря это дело, пролетариату нужно выступить
сплоченно, как самостоятельной политической силе, как классу
* М. Панин, 1. е., стр. 25.

со своими особыми интересами». Это положение, — продолжает автор, — опирающееся на другое основное положение:
освобождение рабочего класса есть дело самих рабочих, должно быть взято в основу «подготовки и агитации за рабочий
съезд». Излагая эту точку зрения, т. Панин сам не замечает,
что становится жертвой комического недоразумения. Ведь как
раз все то, что он приводит в доказательство необходимости
рабочего съезда, всегда приводилось в доказательство необходимости самостоятельной политической партии пролетариата
и ее самостоятельной тактики. Вместе с тем и специфические
задачи, выдвигаемые русской революцией перед русским пролетариатом, нисколько не изменяют положения дела, ибо они
не умаляют необходимости самостоятельного сплочения и выступления. Таким образом, с первых же шагов своей аргументации сторонник съезда упирается в недоказанное (а на
наш взгляд и недоказуемое) положение, что существующая
социалдемократическая партия неспособна быть представительницей пролетариата «как класса со своими особыми интересами». А пока он не докажет этого положения, вся его аргументация будет только укреплять позицию сторонников партии, а не сторонников съезда.
«Ровно в той мере, — продолжает т. М. Панин, — в какой
эта агитация будет успешна, будет успешен и самый съезд.
Чего-нибудь нового, чего не было бы в подготовке, на съезде
«создано» быть не может. Съезд — только заключительный
момент в этой подготовке, средство коллективного учета достигнутой в агитации степени политической сознательности пролетариата». В этих словах кроется крупное недоразумение.
Все рассуждение автора основано на том предположении, что
досъездовская агитация создаст определенное настроение в
рабочих массах, и это настроение только будет подытожено на съезде. Но если дело представляется автору так
просто, если съезд должен сыграть роль предлога для агитации, то подобную же агитацию партия могла бы развить по
более серьезному и содержательному поводу — напр., по поводу выборов в Думу. Партия действительно пыталась развить такую агитацию, — правда, не достаточно широкую и
глубокую, но едва ли агитация за рабочий съезд, которому
суждено ничего не «создать», получится шире и глубже *.
* Мы здесь совершенно устраняем вопрос о легальной возможности
и съезда и агитации
Нас интересует сейчас только принципиальная

Показали ли выборы в Думу «степень политической сознательности пролетариата»? Да. Показали Alf они степень его классовой (социалистической) сознательности? Нет или, по крайней мере, очень слабо. Эти выборы показали только, какую
богатую почву для социалдемократической агитации и пропаганды представляет рабочий класс и какая громадная
работа предстоит еще партии. Они выдвинули и подчеркнули
еще раз «идею партии», но не «идею рабочего съезда». И если
начать агитацию за рабочий съезд по проекту т. М. Панина, она
в лучшем случае (если все пойдет по Панину) докажет еще
раз необходимость направить все силы на укрепление партии
и социалдемократии, а не на отвлечение этих сил и внимания массы на стоящие вне партии и фиктивные, по признанию
самих сторонников, организаторские предприятия.
Однако возможен исход менее простой, чем представляется
т. Панину. Гораздо более вероятно, что при сколько-нибудь
широкой постановке дела рабочие делегаты не захотят ограничиваться «коллективным учетом», а предпочтут «создать»
нечто реальное, закрепить работу съезда определенной организацией. И так как «идея съезда»
противопоставляется
«идее партии», то понятно, что и «созданная» съездом организация явится организацией, противостоящей
партии в деле
пробуждения классового сознания массы. Если на съезд не
явятся в качестве представителей массы все те же организованные рабочие-социалдемократы (тогда бы дело свелось к
простому водевилю с переодеванием), а явятся рабочие, стоявшие до тех пор вне партии, тогда мы будем иметь съезд
ire социалдемократов, а в лучшем случае — представителей
тон «борющейся части» пролетариата, о которой говорил
Каутский; в худшем случае — это были бы представители
серых рабочих. Спрашивается, какую же организацию мог бы
создать такой съезд? Т о т же М. Панин пишет (забыв, что
только что отрицал возможность «создания» чего-либо на
съезде) : «Этот съезд может положить начало, если не массовой социалдемократической
партии, то классовой
организации
сторона вопроса. Однако нельзя не отметить.' что те самые товарищи,
которые так сурово критикуют партию за ее неспособность стать (при
наличности военно-полевого режима!!) широкой легальной партией (а не
скрываться в подполье), усердно закрывают глаза на легальную возможность сколько-нибудь серьезных предприятий, основанных на «самодеятельности» рабочих масс.

рабочих масс, и явиться, таким образом, важнейшим звеном в процессах их организации s самостоятельную
политическую
силу».
Другими словами, на съезде может быть
«создана» только партия полусознательной «борющейся части»
пролетариата, но не его сознательной, социалистической части.
Последняя должна либо раствориться в менее сознательной массе, понизив этим уровень своей собственной сознательности и возможность планомерной организации пролетариата
в класс, либо охранять свою организацию (социалдемокрагическую партию) и бороться с новой партией, внося раскол и
разброд в рабочую среду. Конечно, на эти соображения можно
возразить
хлесткой фразой о социалдемократах, которые
«боятся» рабочей массы, но подвинет ли такая фраза нас хоть
на шаг в деле взаимного понимания?
Мы остановились несколько долее на этом течении, так как
оно крепче других держится за социалдемократическую партию и думает — хотя напрасно — связать «идею съезда» с
«идеей партии». Другие течения пошли гораздо дальше, поэтому к ним в еще большей мере применено все сказанное выше.
Одно из них — представителем его можно назвать т. Череванина — хочет воспользоватьсз съездом, чтобы вынести на суд
пролетариата все внутренние неурядицы партии. «Раз партия
бессильна действовать в пролетариате как единое целое, —
пишет ЧереЕанин, — и в то же время бессильна расколоться
на самостоятельные части, апелляция ко всему
пролетариату
в лице рабочего съезда становится естественным выходом ".
После сказанного выше нечего прибавлять: тут серьезнейшие разногласия по вопросам политики социалистического
пролетариата выносятся на суд широкой массы, в большинстве своем не имеющей понятия о социализме. Более яркого
показателя интеллигентского бессилия и более откровенного
пренебрежения к теории нельзя себе представить.
Впрочем, по части беззаботности насчет теории превзошел
Череванина представитель третьего течения — Ю . Ларин ' .
По его проекту, рабочий съезд должен создать партию,
составляющую какой-то винегрет из профессиональных союзов, представителей фабрик и заводов, социалдемократов,
* «Политическое положение и тактические проблемы», Москва,
1907 г., стр. 153.
** «Широкая рабочая партия и рабочий съезд», Спб., 1907 год,

социалистов-революционеров, беспартийных и т. п. Попросту
говоря, та борьба, которая ведется на пространстве рабочей
России, должна быть введена в рамки «единой» партии. Что
должно объединять этот пестрый состав? Исключительно принадлежность к рабочему классу; эта принадлежность, по мнению автора, гарантирует, что, в конце концов, перемелется —
мука будет. Зато число членов партии он обещает сразу
увеличить до 9 0 0 тысяч! Здесь не место вдаваться в разбор
этой фантазии, тем более, что она уже встретила достойный
отпор в литературе; нам важно только отметить, что у этого
защитника «идеи съезда» отпадает уже всякая тень марксистской теории; судьба пролетариата предоставляется стихии и
непогрешимым законам истории».
«Идея рабочего съезда» является не единственной идеей,
выдвигаемой социалдемократами, недовольными своею партией. Мы отметим здесь вкратце еще два течения, наметившиеся за последний год; это — профессионализм и синдикализм. Здесь замечается то же самое стремление выйти за пределы партии, ограниченные социалдемократической программой, и уйти непосредственно в рабочую массу. Профессиональные союзы, как способные привлечь и сплотить более широкие (хотя и менее сознательные) слои пролетариата, чем партия, показались многим как раз удобным средством освежить
и оживить партию, и, по слухам, местами делались попытки
заменить партийные организации профессиональными. К сожалению, у нас нет точных данных об этих попытках, и мы
лишены возможности рассмотреть их как конкретное явление.
По существу же всякая подмена партии профессиональной
организацией сводится все к тому же отмеченному выше факту:
к перенесению центра тяжести руководящей и организующей
работы из социалдемократии в «борющуюся часть» пролетариата, к подмене социалистического сознания расплывчатым
экономическим самосознанием, а это составляет, как мы уже
отметили, шаг назад в развитии пролетариата в класс.
Профессиональные организации представляют незаменимое средство организации и вовлечения в борьбу широких
малосознательных масс пролетариата. В них рабочие приучаются к свободному сотрудничеству, к товарищескому общению и единению на почве защиты ближайших, понятных всем
интересов. Наконец, на высшей ступени развития профессиональные организации являются превосходной школой.

подготовляющей рабочих к тому коллективному ведению дел и
самостоятельному управлению товариществом, которое будет
необходимо при переходе от капиталистического хозяйства к
социалистическому. Профессиональные организации, играющие
такую громадную роль в деле развития экономического самосознания рабочих, представляют, таким образом, необходимое дополнение политической партии
Но было бы величайшей ошибкой переоценивать их роль и значение. Было бы
ошибкой приписывать им такие функции, которых они, по
самому своему характеру, не в силах выполнить. Профессиональные союзы, по самой организации своей, подчеркивают
и закрепляют то, что разделяет
отдельные цехи рабочих (частные, профессиональные интересы); партия подчеркивает и
закрепляет то, что объединяет
всех рабочих без различия профессий (общие, классовые интересы). А насколько, при благоприятных условиях, могут упрочиться разъединяющие тенденции—можете видеть на примере Англии; насколько могут
упрочиться они даже там, где сильны политические партии,
видно на примере Германии. Должны ли мы изучать ошибки
и недочеты западно-европейского движения, чтобы избегать
повторения их, или мы должны закрывать на них глаза, веруя
во всеспасающий разум «законов развития капиталистического
общества» ?
•
Другое, параллельное течение, стремящееся перенести политическую работу класса непосредственно в самую массу, примыкает к так называемому в романских странах революционному синдикализму. Синдикализм возник у себя на родине
(во Франции, в Италии) как протест против увлечения парламентской политикой, вырождающейся подчас в политиканство, и встретил широкое сочувствие в среде рабочих, которых
это парламентское политиканство совершенно отстраняло от
активного участия в политической жизни и превращало в
«голосующую скотину». Поскольку синдикализм протестует
* Это не значит, что профессиональные союзы должны
заниматься
только экономическими вопросами, а не политикой- Вопрос об отношении союзов к политике и, в частности, к партии, другими словами—вопрос
0 нейтральности или партийности профессиональных союзов решается с
точки зрения развития рабочего класса; нейтральность или партийность,
это
отдельные моменты развития, определяемые исторической
ситуацией. Более детальное разъяснение завело бы нас слишком далеко.
1 ермин экономическое самосознание употреблен в указанном выше смысле
как стадия развития классового сознания.

против этой вредной крайности, он, бесспорно, носит в себе
здоровое ядро. Но в своем протесте против несомненной
ошибки он перегибает палку и делает другую несомненную
ошибку, подменяя роль партии, как ее понимает научный социализм, федеративным союзом самостоятельных синдикатов,
противопоставляя
«мозолистый кулак» творческой работе
теоретической мысли, давая чисто анархическую оценку государства. Т а к и русский синдикализм — пока еще крайне слабый — таит в себе здоровую мысль — привлечение рабочих
масс к активному участию в политической жизни, но и он облекает эту мысль в такую неверную и нелепую оправу, что
верная идея, по существу своему марксистская, превращается
в анархическое отрицание марксизма. Массы должны быть
вовлечены в активную политическую борьбу, но это вовлечение только тогда будет совершаться в интересах классового
просветления и сплочения масс, только тогда явится для них
действительной школой политической жизни, когда будет освещено правильно теорией, а эту задачу может выполнить социалдемократия как носительница теории развития рабочего
класса.
Все три отмеченных течения — «идея рабочего съезда»,
профессионализм и синдикализм, — несмотря на различные
организационные формы, кроют в себе одну и ту же основную
мысль и исходят из одного и того же желания. Это — желание слиться с широкой рабочей массой, хотя бы ценою отказа
от существующей партии; это — мысль, что пролетарская стихия даст то удовлетворение, которого не дал организационный
авангард рабочего класса. И поскольку все эти попытки теоретически несостоятельны, они вполне объясняются психологически.
В 1905 г. пролетарская стихия всколыхнулась и пронеслась могучим ураганом над землей русской, показав и врагам,
и друзьям, какая гигантская сила кроется в ее недрах. Как
волны половодья, подхватила эта стихия партию, вынесла ее
наверх, вписала в ее историю несколько блестящих страниц,
с тем, чтобы потом опять улечься, если не до прежнего низкого уровня, то-все же до уровня, несравненно более низкого,
чем во время октябрьского половодья. Однако этот стремительный, кратковременный подъем заразил многих партийных работников родом недуга, который можно было бы
назвать тоской по массе. Т а к величественна, так 'могуча была

картина пролетарского движения, она показала, как в калейдоскопе, чем могли бы быть и партия, и рабочий класс при Других условиях, она вскрыла такие глубины жизни и потребностей массы, что расстаться с этим плодом познания, лезть
снова в подполье (куда опять загнала партию реакция), впрягаться в скучную лямку кропотливой полулегальной работы
было крайне тягостно. Отведав сладкого, кто захочет горького? А туг еще с каждым днем становилось вое очевиднее,
что период подъема пробудил в рабочей массе тысячи новых
запросов и что партия, при данных политических условиях, не
в силах удовлетворить всех этих запросов. Фактическая сила
и роль партии оказывались ниже потребностей рабочей массы,
а этого было для многих достаточно, чтобы провозгласить
партию никуда не годной, а массу окружить орелом идеализации. Со свойственной искони российскому интеллигенту
потребностью в самобичевании начали покосить партию и
изобретать способы воздействия на массу помимо партии, вместо того, чтобы изучать недостатки партии и бороться и с
этими недостатками, и с тяжелыми внешними условиями.
К тому же «критика» и избирательство представляли более
легкий труд. Они лежали на линии наименьшего сопротивления, и все недовольные устремились на этот путь, спеша наперегонки «повернуться спиною к партии». Сознательность
части партийных работников попала в плен к стихийности рабочей массы.
Iii
Когда Каутский делит рабочий класс на три части: на éro
социалистический авангард (социалдемократию), на его «борющуюся часть», т. е. слой, достигший пролетарского
но
еще не социалистического, сознания, и на несознательную
массу, — он вовсе не хочет этим сказать, что эти три части
составляют самостоятельные, обособленные группы. Как анатом с научной целью расчленяет единое тело, так и социологу
в целях анализа приходится давать группировки более резкие,
чем они существуют на деле. Всякий по опыту знает, что границы между социалдемократией и «борющейся частью» едва
ли поддаются точному определению. Малейший подъем революционного настроения, малейшее послабление полицейского
• * Класс по отношению к капиталу.

гнета, — и партийные организации наполняются, как жилы
кровью, новым материалом. И, наоборот, число членов партии падает вместе с падением политического барометра. Еще
труднее наметить границу между «борющейся частью» и массой: здесь совершается такой постепенный переход тонов, что
всякие попытки провести определенную грань были бы бесплодны. Д а это и не нужно. Квалификация, данная Каутским,
указывает на совершающийся процесс развития пролетариата
в класс; три группы — это только три стадии в этом непрерывном процессе, происходящем по всей линии с различной
быстротой, с различной интенсивностью. И если несознательная масса, — а это значит масса, пропитанная еще мелкобуржуазной идеологией, — представляет прошлое пролетариата,
то социалистический авангард представляет его будущее, зародыш будущего общества. И как един и непрерывен процесс
превращения пролетария (вчерашнего мелкого буржуа) в социалиста, так непрерывен и незаметен переход от одной части
рабочего класса к другой. Но социалистический пролетариат—
пока он в меньшинстве — бессилен осуществить свои идеалы,
он не может приложить свои творческие силы к внешней
жизни, он может их приложить только к жизни внутренней,
к жизни своего класса. Его роль сводится пока всецело к
тому, чтобы облегчить остальной массе пролетариев превращение в социалистов. Отсюда основная задача социалдемократической партии: находиться в теснейшей связи с пролетарской массой, служить воспитателем пролетариата, превращать
всякий шаг стихийного рабочего движения в акт классовой
борьбы. Но борьба пролетариата приобретает все более определенный классовый характер только по мере того, как «многочисленные и повсюду одинаковые проявления борьбы в отдельных местностях» централизируются «в национальную
борьбу», т. е. по мере того, как рабочие переходят от местных
и частных нужд к общенациональным, классовым, т. е. политическим. нуждам. Отсюда вторая основная задача социалдемократии: вовлекать пролетариат в эту политическую
борьбу, связывать частные проявления его борьбы с потребностями всего класса.
Социалдемократии должна связать свою деятельность и
свою судьбу со всей жизнью и судьбою рабочего класса. Являясь сознательным авангардом его, она в то же время не
может ограничить круг СЕоей деятельности и ответственности

лишь планомерно организованными актами рабочей массы. Несознательность и неорганизованность этой массы служит —
как реальная действительность-!—предпосылкой деятельности
социалдемократии. По меткому указанию Антонио Лабриола,
«именно страстные эксцессы пролетариата (т. е. несознательные и неорганизованные акты. П . О . ) разоблачают отрицательную природу существующего общественного строя, жертв о й — и в то же время позоро'м—которого является пролетариат»
Если социалдемократия хочет действительно сыграть ту великую роль, которая выпадает на ее долю, она
должна уметь связать дело социализма с туманными, смутными стремлениями и мечтами пробуждающегося пролетариата, хотя бы это были подчас ошибочные и вредные стремления. Она должна еще более чутко и внимательно прислушиваться к этим ошибочным и вредным стремлениям, ибо
они являются, как никак, первыми судорожными движениями
пробуждающегося сознания. Только тогда рабочая масса увидит м признает в социалдемократии свою
партию, только
тогда социалдемократия сможет действительно явиться вождем и руководителем этой массы и перековать ее ошибки и
промахи в могучее орудие планомерной классовой борьбы.
Чтобы пояснить эту мысль, я позволю себе привести один
крайне характерный эпизод из истории итальянского социализма. В 1 8 9 3 г. в Сицилии возникло грандиозное рабочее
движение, подготовленное партией, но вылившееся, против
воли партии, в открытое возмущение. Стихийное движение
прорвало все рамки правильной организации, уничтожило методическую пропаганду и разразилось вулканом. Этот неожиданный исход смутил очень многих социалистов и поставил
на очередь вопрос: может ли партия связывать себя с этим
ошибочным и вредным для правильного развития классовой
борьбы шагом рабочей массы? Тогда выступил Антонио Лабриола с письмом к центральному социалистическому комитету, в котором ярко и выпукло обрисовал задачи и обязанности партии'**.
«Возьмете ли вы, — спрашивал он, — бы, организаторы и
инициаторы социалистического движения, всю ответственность
за положение дел, которое, не будучи преднамеренно подго* Antonio Labriola. «Scritti varii», Bari, 1906, стр 388.
* * Antonio Labriola «Scritti varii», стр. 3 8 6 — 387.

товлено вами и не отвечая вашим желаниям, все-таки, в значительной мере, является, — и еще больше покажется, — последствием вашей деятельности, хотя последствием невольным и непредвиденным?» И он обрисовал комитету смысл и
значение отрицательного и положительного ответа на этот вопрос.
I
«Просто-напросто отказаться принять такую ответственность значило бы сказать, что нам, социалистам, выгодно отделиться от пролетариата всякий раз, когда он, восставая,
ударяется в крайности, т. е. вносит в игру свои собственные
страсти, разоблачая свое настроение. Такой образ действия,
не говоря уже о том, что он явился бы признаком малодушия,
позволил бы сделать тот неприятный вывод, что хваленый
социализм пропагандистов висит в воздухе, вне всякой связи
с исторической и социальной действительностью момента;
или же — что он является модернизированной формой радикального
спорта.
Мы знаем много бравых представителей
этого спорта, поклонников «мадонны-эволюции», бегущих, как
от заразы, от слова «революция»; любители социальных турниров пользуются впоследствии этим, чтобы вежливым образом подыскать посредством философских фраз alibi собственной подлости».
«Но, с другой стороны, — пишет Лабриола, — связать или
даже отождествить себя исключительно с данным, неожиданным возмущением означало бы как бы желание обратить
в ничто всякую идею правильной организации пролетарских
сил и подмену ее принципом политической борьбы, а это, другими словами, сводится к непониманию путей и средств пролетарской
революции».
Партия должна найти верный путь, не уклоняясь ни в одну •
из двух отмеченных крайностей; это задача нелегкая, приходится итти «по острию бритвы», как Лабриола и озаглавил свое
письмо. Но. только разрешив эту трудную задачу, социалистическая партия сможет стать тем, чем она должна быть —
партией-руководительницей пролетарской массы. «Ваше решение, — говорит автор письма дальше, — окажет либо большую помощь, либо большой вред всей итальянской социалистической партии, которая только недавно освободилась от
стеснявшей ее неуверенности, разноголосицы и непоследовательности и которая впредь сможет жить, усиливаться и процветать только при условии:
и

В. Воронений, т. 1

20

если она не увлечется анархистской бессмыслицей;
если она не сосредоточится на нелепой идее парламентского
легалитаризма, который в будущем может легко превратиться
в новую погоню за «голосующей скотиной».
Если она всегда будет, захочет и сможет руководиться
принципом практической и прогрессирующей революции, применяя не предрешенные, а испытанные методы организации
и такие формы пропаганды, которые требуются условиями
страны и темпераментом народа.
Вне этого — либо безумие, либо подлость; по ту сторону
этой линии может зародиться и прозябать секта, замкнутое
сообщество, кружок, но не может возникнуть и жить партия».
Путь «по острию бритвы», намеченный Ант. Лабриола для
социалистической партии по поводу сицилийских событий, может быть обобщен как задача социалдемократической партии
вообще го отношению к массам. Найти верный путь партия
сможет только тогда, когда она, с одной стороны, опираясь на теорию научного социализма, устоит против искушения увлечься широким стихийным движением, формы которого сплошь да рядом не облегчают, а затрудняют «организацию пролетариата как класс», с другой стороны, когда
она своей непосредственной близостью к массам, своим постоянным вмешательством во все проявления жизни масс
оградит себя от опасности оторваться от массы, замкнуться
в ограниченном кругу единомышленников. Такую опасность
представляет в особенности увлечение парламентаризмом. Но
подобная тенденция пока чужда российской социалдемократии. Лабриола указывает далее, что этот правильный путь
может быть обеспечен только здоровой, реалистичной постановкой всей работы, приспособлением организации и пропаганды к исторической обстановке страны. Революция совершается, говорит он, она совершается практически, т. е. в
повседневной конкретной жизни, и этого достаточно, чтобы
на этой «практической и прогрессирующей революции» построить работу воздействия партии на массу, работу возвышения пролетариата до уровня класса \
* Между прочим «идея рабочего съезда не представляет такого
конкретного факта «практической революции». «Идея» эта высижена
в тиши кабинета, и только путем самовнушения можно уверять себя и
других, будто «идея рабочего съезда» «пропитывает чувства и сознание
рабочих масс». Между тем в погоне за этой «идеей» был упущен целый

Российская социалдемократия находится в исключительно
благоприятных условиях. Ни одна рабочая партия не складывалась и не вступала в борьбу при наличности такого высокого уровня сознательности пролетариата. Если другим рабочим партиям приходилось выковывать классовое сознание
пролетариата путем долгих, упорных, нередко безуспешных
ударов по холодному металлу, — наша социалдемократия работает над раскаленным железом, легко принимающим желанную форму. У нас еще нет исторической традиции рабочего движения, которая часто является громадным тормозом
в развитии, у нас вся традиция, это — горячая вера в евангелие социализма и ненасытная жажда знания и борьбы. А с
этими данными можно совершить чудеса. Но для этого необходимо, чтобы социалдемократия, ни на шаг не поступаясь
своей теоретической позицией и своей ролью организатора и
руководителя, связала себя теснейшим образом с повседневной жизнью масс, с их повседневной «практической революцией». Богатый опыт Западной Европы — притом отрицательный опыт еще больше, чем положительный, — показывает социалдемократии, чего она должна опасаться, чего
должна избегать. С этим опытом в руках и с тем на редкость
благоприятным материалом, какой представляет
рабочая
масса в России, партия может и должна — в момент общего
переустройства — заложить
фундамент здоровой классовой
организации, с первых же шагов наметить нормальные, т. е.
наиболее выгодные для борьбы за социализм, отношения
между партией и классом, между политической организацией
и профессиональной, между парламентаризмом и массовым
движением. Создать гармоническое взаимоотношение между
отдельными проявлениями жизни и борьбы рабочего класса,
избежать крайностей «безумия» и «подлости», превратить
тонкое острие бритвы в прочный путь прогрессивного развития — да это задача, о которой в таком объеме и такой обстановке не могла мечтать ни одна социалистическая партия
Западной Европы
И теперь, когда перед партией открывается богатейшее
ряд конкретных фактов, как выборы в Думу, локауты и пр., которых
партия, как таковая, не использовала в должной мере.
Л Здесь, конечно, не место намечать конкретные формы (организационные и др.). посредством которых партия могла бы связать себя с
массой. Мы можем наметить только принцип.

поле творческой работы в интересах рабочего класса, для
блага рабочего класса, — теперь нам говорят, что партия
бессильна для этой работы, что она должна передать ее из
рук социалистов в руки несоциалистической массы. Теперь,
когда наступило время воплотить в жизнь теоретические
труды двух поколений, нам предлагают растворить это сокровище мысли в классовом инстинкте стихийного движения.
Идемте в массу, — говорят нам, — доверимся ее здоровому
классовому чутью! Да, мы пойдем в 'массу, но пойдем как
партия, как организованный социалистический авангард. Да,
мы доверяем классовому чутью масс, но мы знаем, что несознательная масса имеет не только рассудок, но и предрассудки;
и с ними мы будем бороться. Мы будем всеми силами отстаивать и партию, и чистоту наших принципов — будем отстаивать даже против самой массы, если она посягнет на них, мы
будем делать это ради ее же интересов. Партия, работающая
в са.\/ой гуще пролетарской массы, кость от кости и плоть от
плоти этой массы, живущая ее радостями и страданиями.
Партия — просветитель и организатор этой массы, вечно
впитывающая ее лучшие соки, но впитывающая с тем, чтобы
тотчас же отдавать их массе. Партия — классовый фермент, как
дрожжи, вызывающая классовое брожение и дающая исход
этому брожению в организованной борьбе за социализм. Партия, наконец, в которой рабочая масса видела бы своего
признанного вождя и руководителя, свою партию, свое лучшее
будущее — вот те задачи, которые мы ставим социалдемократии. И вы хотите, чтобы мы «повернулись к партии спиной? >
Никогда!
\

IV. О Б А Г Р А Р Н Ы Х

ПРОГРАММАХ

ВОПРОС О НАЦИОНАЛИЗАЦИИ З Е М Л И
О Б Ъ Е Д И Н И Т Е Л Ь Н О М С Ъ Е З Д Е РСДРП

НА
31

Еще год тому назад, накануне III съезда Р С Д Р П в газете
«Вперед» была помещена статья, выдвигавшая вопрос о национализации земли при условиях полной демократизации государственных и общественных отношений. Эта же точка зрения легла в основу и проекта программы, изданного * Лениным и предложенного им I V (Объединительному) съезду.
О с н о в н а я идея
этого
проекта с л е д у ю щ а я :
аграрный
переворот является одним из существеннейших условий и
орудий демократизации политического строя Р о с с и и ; самый
факт земельного з а х в а т а побуждает крестьян, в интересах
закрепления экспроприации помещичьего з е м л е в л а д е н и я , добиваться полного т о р ж е с т в а демократического начала в государственной ж и з н и . « Л и б о б у р ж у а з и я , окрепнув после демократического переворота, отньыет все з а в о е в а н и я и рабочих
и крестьянской массы, — пишет Л е н и н в СЕоей брошюре, —
либо пролетариат и крестьянская масса пробьют себе путь
вперед. . . А это з н а ч и т : при условии з а в о е в а н и я республики

национализация
всей
жуазно-демократического

земли,
как в о з м о ж н ы й м а к с и м у м бурпереворота,
как естественный и не-

обходимый ш а г вперед от победы б у р ж у а з н о г о д е м о к р а т и з м а
к началу настоящей борьбы з а с о ц и а л и з м »
(курсив мой).
Т а к и м образом, проект распадается на две основные части:
во-первых,
в период аграрного
переворота
поддерживать
крестьянство вплоть до конфискации; во-вторых, в случае
т о р ж е с т в а последовательного д е м о к р а т и з м а в ы д в и г а т ь требование национализации
всей з е м л и . П е р в а я часть" проекта
является приспособлением тактики социалдемократии к требованиям демократического переворота, вторая — приспособлением действительности к требованиям борьбы з а с о ц и а л и з м .
П е р в а я часть проекта не предрешает способа распределения
з е м л и в момент з а х в а т а , она становится всецело на почву
реального соотношения сил и непосредственных
интересов
к р е с т ь я н с т в а ; это з н а ч и т — о н а вполне допускает р а з д е л з е м л и в
4
Н. Ленин.
1 9 0 6 год.

Пересмотр аграрной программы рабочей партии», Спб.,

частную собственность. Вторая часть проекта, напротив, намечает ту позицию социалдемократии, которую последняя должна
занять, по мнению автора, в дальнейшем, т. е. в Учредительном
собрании или в последующих законодательных собраниях,
поскольку в них будет возбуждаться земельный вопрос.
Проект национализации в формулировке Ленина подвергся на съезде резким нападкам со стороны одного из влиятельных теоретиков русской социалдемократии. Если очистить
эти нападки от толстого слоя фракционной полемики и демагогической пыли, то суть их сведется к следующему. Победой
демократизма дело еще не кончится, ибо за этой победой неминуемо придет попытка реставрации. И если мы, отстаивая
национализацию земли, сосредоточим в руках центральной
власти такую громадную материальную силу, как национализированный земельный фонд, мы даем возможность реакционным силам, в случае победы контр-революции, укрепиться
при помощи этого фонда. Национализация земли подготовляет, таким образом, материальную основу для реставрации.
Другое возражение, выдвинутое тем же оппонентом, заключалось в том, что после завершения демократического переворота аграрный вопрос и вопрос о национализации в частности
исчезнут из поря зрения социалдемократии. При этом он указывал на Англию и Америку, где национализация земли выдвигалась буржуазными экономистами, а Гайндман и американские социалисты боролись против этой национализации.
Последнее возражение основано на игре слов. И Гайндман,
и американские социалисты боролисьепротив национализации
земли, проповедуемой Генри Джорджем и его последователями, потому что эта национализация выставлялась ими как
панацея, способная исцелить все общественные язвы. С введением национализации, по их словам, должна исчезнуть бедность, а следовательно и все бедствия, по|тождаемые ею.
В такой постановке национализация превращалась во вредную
утопию, способную только дурачить беднейшие слои населения., Но национализация земли, как мера демократическая,
как средство уничтожения ненужного, паразического общественного класса и передачи ренты в собственность демократического государства, ничего общего с той постановкой вопроса не имеет. И ссылка на Гайндмана поэтому лишена
всякого серьезного содержания.
Гораздо основательнее, конечно, другой аргумент — ука-

зание на опасность реставрации. Такая опасность, вообще
говоря, вероятна, и учитывать ее при обсуждении вопроса о
национализации вполне целесообразно. Детальная критика
этого аргумента отвлекла бы нас слишком далеко от основной
темы настоящей статьи; поэтому мы ограничимся только указанием главнейших элементов этой критики. Во-первых, ленинский проект национализации предполагает обязательными такие
условия демократизации, при которых создается реальная сила,
способная дать отпор реставрации (милиция вместо войска,
выборность чиновников и т. п.). Во-вторых, реставрация дворянская едва ли мыслима на почве национализированного земельного фонда. Национализация не отнимает земли у ее фактических владельцев; она переносит только право собственности на государство в форме специального налога или других
платежей. В момент реставрации реакционная власть получает
в свои руки громадный источник дохода, которым она может
озолотить экспроприированных помещиков, но она не имеет
возможности приобщить этих помещиков к хозяйственной жизни страны, не может создать из них прочного общественного
класса, каким они были раньше в силу непосредственной
связи с земельной собственностью. Таким образом может быть
создан только новый класс — что-то вроде чиновников на
пенсии или придворных. В третьих, опасность крупнобур-'
жуазной реставрации очень мало общего имеет с национализацией земли.' В капиталистическом обществе, — а национализация земли его нисколько не уничтожает, — сила буржуазии
основывается не на государственных имуществах, а прежде
всего на владении капиталом. А этой силы ни один из предложенных способов разрешения аграрного вопроса не уничтожает. И если передача земельной ренты центральному правительству и даст, конечно, в руки господствующего класса добавочное орудие господства, то в такой же мере даст ему это
орудие и всякая система передачи земельного фонда общественным учреждениям (муниципализация, провинциализация и
пр.) . Противопоставлять местное управление центральному при
господстве крупной буржуазии — значит играть словами. От
передачи национализированной земельной ренты в руки реставрации может спасти только одно средство — раздел земель
в частную собственность крестьян.
Здесь мы вплотную подходим к той ошибочной позиции,
которую занял указанный оппонент по отношению к проекту

Ленина. Национализации он противопоставил масловскую 'муниципализацию. Если даже — говорит он — в центральном
правительстве будет реставрирована старая власть, то она
встретит отпор со стороны муниципий, представляющих своего рода маленькие республики. Этот аргумент бьет совершенно мимо цели. Передача земельного фонда во владение
самоуправляющихся местных единиц действительно будет способствовать созданию — не республик, конечно, а замкнутых
областей. И никакие бумажные постановления не смогут предупредить того, что эти самоуправляющиеся единицы будут
складываться на почве социально-экономических и культурных
особенностей отдельных областей. Муниципализация ведет,
таким образом, к укреплению федеративного начала. И реакция, захватившая центральную власть, сможет без особого
труда сломить сопротивление этих обособленных «республик»,
так как федерация неизбежно приводит к обособленности и
нарушению органической связи с целым. Муниципализация,
следовательно, никакой гарантии против реставрации не дает.
Зато она дает бесспорные гарантии против объединения, организации и борьбы рабочего класса. Укрепляя путем муниципализации местные особенности, мы приурочиваем к этим особенностям и требования борьбы пролетариата, т. е. разъединяем
его, сильно затрудняя создание действительно единой, централизованной партии. Гарантией против реставрации может
быть — кроме организации самого государственного строя на
началах полного демократизма — только такая мера, которая
связала бы непосредственные материальные интересы широких
слоев народа с неприкосновенностью этого демократического
строя. Ни национализация, ни тем менее муниципализация
этого не делают. И та, и другая система предполагают передачу ренты в руки государства или 'местных самоуправлений.
Земля остается в пользовании производителя. При. таких
условиях реставрированному правительству достаточно присвоить себе и своим друзьям эту ренту, не нарушая условий
землепользования и хозяйства, и ни один крестьянин не
шевельнет пальцем, чтобы сбросить с своих плеч эту реставрацию. Его хозяйственное положение остается то же, будет ли
он платить свой налог муниципальному сборщику или правительственному чиновнику. И если реставрированное правительство догадается хотя бы на первое время понизить этот налог,
оно создаст себе прочную общественную опору. Для то~о. чтобы

подобный исход был невозможен, необходимо, чтобы интересы
землепользования, землевладения и демократизации государства были связаны теснейшим образом. И это может быть достигнуто только путем раздела. При разделе земля становится частной собственностью крестьянина; демократическое государство закрепляет за ним эту собственность, связывая раздел с
демократией круговой порукой. Для реставрации
старой
власти, для создания общественного класса, на который она
могла бы опереться, остается один выход—отнятие захваченных земель. Но, делая этот шаг, реакция поднимает крестьянское восстание на защиту новоприобретенной собственности. С
другой стороны, демократический строй так тесно связан с
этой крестьянской собственностью, что всякое покушение на
него заставит опасаться за неприкосновенность землевладения
и опять, следовательно, поднимет крестьянские массы.
Эта точка зрения входит в ленинский проект программы,
именно — в первую его часть
И эта часть его проекта в гораздо большей мере соответствует и реальным условиям аграрного переворота, и интересам пролетариата в эпоху такого переворота, чем проект Маслова или чем тот неудобоваримый
винегрет, который был принят на съезде под названием аграрной программы. Серьезные возражения вызывает только вторая часть его проекта — именно вопрос о национализации, но
и эти возражения лежат в совершенно другой плоскости, чем
возражения указанного выше оппонента.
Защищая национализацию земли на съезде, Ленин указывал, что эта мера не только не противоречит буржуазнокапиталистическим отношениям, но, напротив", является логическим выводом из развития капитализма. Именно полное
развитие капиталистического хозяйства, выделяя землевладельцев в особый класс непроизводителей, владельцев ренты,
логически приводит к экспроприации ренты в пользу нации.
Вместе с тем нельзя отрицать, что устранение этого ненужного
и по самой природе свей реакционного класса расчистит дорогу для борьбы за социализм. Таким образом, национали- *
зация земли, являясь мерой не более как демократической,
выгодна в то же время и пролетариату. В проекте аграрной
программы Ленин ограничивает эту постановку вопроса еще
* Эта точка зрения была развита
цельнее в докладе Борисова.

на съезде гораздо детальнее н

тем условием, что считает национализацию допустимой лишь
в случае полной победы крестьянско-пролетарской революции.
Роль национализации в программе Р С Д Р П определяется
по проекту Ленина таким образом. На другой день после
аграрного переворота (и раздела земель, которым он несомненно будет сопровождаться) социалдемократия должна выдвигать в Учредительном собрании и других учреждениях,
где будет решаться земельный вопрос, идею передачи всех
земель в собственность демократического государства. Эга
идея должна служить в дальнейшем руководящей нитью для
социалдемократов при решении аграрных вопросов. И не
только социалдемократы будут выдвигать эту идею; по мнению Ленина, и сами крестьяне придут к ней в результате захвата помещичьих земель. В самом деле: «Коренная мера уничтожения помещичьего землевладения,—пишет Ленин на
стр. 21 своей брошюры, — немыслима без того, чтобы «народная» и крестьянская мысль, требующая уничтожения крупнейшей разновидности частной поземельной собственности, не
восставала против частной собственности на землю вообще».
Этой же точкой зрения объясняется, повидимому, и тот факт,
что Ленин внес в свою программу поправку, названную вариантом А . Он усматривает в ней только вариант, а между тем
здесь имеются две совершенно различные постановки вопроса.
В основном тексте сказано: «Если решительная победа. . .
обеспечит полностью самодержавие народа. . . . то партия
будет добиваться
отмены частной собственности на землю и
передачи всех земель в общую собственность всего народа».
В варианте А эта мысль заменена таким образом: «. . .то партия будет
п о д д е р ж и в а т ь стремление
революционного крестьянства к отмене частной собственности на землю и добиваться
передачи всех земель в собственность государства». Рассматривать это как два варианта, т. е. дре различных редакции одной
и той же мысли, можно только в тем случае, если предполагается что как требования социалдемократии, так и интересы
крестьян сходятся на признании национализации. Между тем
это предположение совершенно ошибочно.
Крестьянская мысль вовсе не работает* в направлении национализации, напротив, она все время вертится около идеи
частной собственности. Уже давно указывалось на собственнические инстинкты крестьянина, и эти инстинкты вполне уживаются с отрицанием права собственности за крупным землевла-

дением. Землю крестьянин считает божьей, но подразумевает
при этом помещичью землю. И аграрный переворот безусловно вызовет немедленный раздел помещичьих земель и закрепление их в частную собственность крестьян. Расчеты на национализаторские чувства крестьянина более чем неосновательны.
Но остается другой вопрос — о национализации земли
как логическом выводе из развития капиталистических отношений. Может быть, в такой постановке эта мера приемлема
для социалдемократии? Классической страной, где развитие
капитализма поставило на очередь вопрос о национализации,
является Англия и, в частности, Ирландия. Здесь создался
особый класс землевладельцев, вся деятельность которых сводится к получению земельной ренты. Этот класс не нужен
даже с точки зрения интересов буржуазного общества, и требование экспроприации этого класса в пользу нации вышло
здесь из рядов самой буржуазии. Возможен ли такой же ход
развития и в русском обществе? Чтобы решить этот вопрос,
необходимо уяснить себе те экономические и социально-психологические предпосылки, которые могут выдвинуть на очередь дня национализацию земли. Для того, чтобы интересы
развития и общественное мнение привели к требованию передачи земельной ренты государству, необходимо, чтобы эта
рента выделилась в особый разряд общественного дохода,
обусловливающий существование особого — с точки зрения
производственных отношений паразитического — класса: Рента
должна стать исключительным (или преобладающим) достоянием одного класса, и самый класс должен стать в глазах
всего общества символом паразитизма. В обществе, где
основными, «законными» факторами производства являются
труд и капитал, поземельная рента, основанная на монополии
особого класса, постепенно принимает облик «несправедливого» дохода. Поднимается вопрос о передаче ее государству.
Но так ли намечается ход развития в России? Ведь Ленин
исходит из аграрного переворота, из передачи помещичьих земель крестьянам. Этим переворотом сметается старый паразитический класс — паразитический, поскольку он не в состоянии был поставить капиталистического производства в
сельском хозяйстве и ограничивался сбором ренты в форме
аренды, половничества и пр. Новый тип землевладения будет
демократическая частная собственность. Все социалдемократы
согласны в том, что этот переворот не только не затормозит,

но, напротив, разовьет классовую борьбу в деревне, а следовательно и капитализм. Таким образом на почве аграрного
переворота создастся новый тип торгового, капиталистического
сельского хозяйства. Роли землевладельца и промышленника
в этом хозяйстве неотделимы одна от другой. Доход на капитал и земельная рента могут быть выделены лишь путем
сложных бухгалтерских выкладок. Рента здесь переплетается
с капиталистическим доходом, она не выделяется в особый вид
национального дохода; над ней не создается особого общественного класса рентовладельцев, класса, в котором символизировалась бы нелепость частного землевладения в развитом капиталистическом обществе, на котором сосредоточилась бы вся общественнная ненависть против земельной монополии. И как далеко ни заглядывали бы мы в будущее России, мы не усмотрим в нем причин, которые изменили бы этот
ход развития, выделили бы ренту в особую экономическую
категорию, создали бы социально-психологические
предпосылки для борьбы за ее национализацию. Развитие капитализма в сельском хозяйстве, концентрация капитала, пролетаризация мелких собственников будут, правда, приближать
момент, когда частная собственность на землю станет нелепостью, но они будут приближать его по совершенно другому
пути. Не национализация земли станет лозунгом борьбы за
прогресс, а ее обобществление, социализм. Для национализации, как переходной ступени к социализму, в намеченной
наши схеме развития нет места, а Еедь Ленин исходит из той
же схемы — по крайней мере из ее предпосылок. Вывод, к которому он приходит, кажется нам отвлеченно-теоретическим
построением, пришитым белыми нитками к правильной оценке
аграрного переворота. И потому мы считаем его ошибочным.
Таким образом, два мотива, выдвинутые в пользу национализации — желание самих крестьян и соответствие национализации интересам капиталистического развития — кажутся нам необоснованными. После завершения аграрного
переворота еряд ли даже возникнет земельный гопрос в Учредительном собрании или где бы то ни было. А если бы он и
возник, то идея национализации совершенно не отвечала бы
потребностям и настроению масс населения. Она была бы
для них неприемлема и неосуществима. На это можно возразить словами Ленина, что «неосуществимость не может считаться аргументом». Это бесспорно, но раз мы согласны вы-

ставлять неосуществимые требования, то лучше выставим социалистическое требование обобществления, которое тоже «неосуществимо», но вокруг которого уже теперь возможно сплочение сельского пролетариата.
НОВАЯ А Г Р А Р Н А Я ПРОГРАММА РСДРП

22

Народная пословица очень скептически относится к ребенку, у которого семь нянек. Новая аграрная программа российской социалдемократии имела на минувшем съезде не менее семи нянек, и скептицизм пословицы
на ней всецело
оправдался. Пять официальных докладчиков защищало свои
проекты: Джон, Ленин, Плеханов, Шмидт и Борисов; кроме
того, неофициально, в ходе прений, один товарищ защищал
точку зрения Рожкова (хотя с оговорками) и, наконец, была
довольно значительная группа, высказывавшаяся вообще против аграрной программы «социалдемократии». Из борьбы
этих семи течений получилось то странное существо — «ни
мышенок, ни лягушка, а какая-то зверюшка», — которое отныне называется аграрной программой российской социалдемократии. Чтобы понять, как могла возникнуть эта нестройная смесь национализации, муниципализации и разделенства,
необходимо проследить ход борьбы на съезде.
Из рядов додминировавшего на съезде течения («меньшевики») был выдвинут проект аграрной программы Маслова
(защищал его на съезде т. Джон) в том виде, как он был
напечатан автором *.
Но дело в том, что в среде самих «меньшевиков» далеко не
было единогласия по этому вопросу. Проект Маслова в чистом
виде никого, кроме самого автора, не мог удовлетворить. В самом деле. В чем заключались основные черты этого проекта?
Они сводились к двум положениям:
1) Церковные, монастырские и удельные земли подлежат
конфискации и передаче во владение демократического государства.
2 ) Частновладельческие земли (крупное землевладение)
поступают во владение самоуправляющихся крупных областных организаций.
В первом случае мы имели дело с национализацией
(передача
* См. П. МаслоЬ.

Критика аграрных программ.. Москва, 1903

год.

в руки демократического государства). Сюда же относятся, вероятно, и государственные земли; умолчание о них
в проекте Маслова можно объяснить только чисто формальным соображением, что земли, уже принадлежащие государству, нельзя конфисковать для передачи государству. А в таком случае мы имеем в § 1 земельный фонд, составляющий в
одной Европейской России около 1 7 0 млн. десятин, а вместе
с Сибирью до 1 3 7 0 млн. десятин. Все это, по проекту Маслова,
национализируется.
В пункте втором мы имеем муниципализацию (передача
самоуправляющимся
крупным
областным
организациям).
Она касается только крупного землевладения. Если даже считать, что конфискованы будут все земельные участки свыше
10 десятин, то получится муниципализованный фонд в 9 3 'млн.
десятин. Наконец, в руках крестьян и прочих мелких собственников останется фонд в 1 3 2 с лишним миллиона десятин.
Процентное отношение между этими тремя категориями
таково: 8 6 % националгізируется, 6 % муниципализируется
и 8 % 'остается в частном (или общинном) владении. Из этих
цифр видно, что пресловутая, муниципализация есть лишь
недоговоренная половинчатая национализация *.
Это обстоятельство делало муниципализацию неприемлемой для всех противников национализации. Мало того, если
бы противникам национализации пришлось выбирать между
муниципализацией и национализацией, они скорее бы подали
голос за последнюю, как за систему более цельную и выдержанную. Поэтому и все те возражения, которые приводил
против национализации земли Плеханов, пугая призраком
реставрации * , в еще большей мере относились к'масловскому
проекту муниципализации. Именно этот проект отдавал в
рукй центральной государственной власти громадный земельный фонд, не оговаривая при этом условий самой передачи,
4 Здесь
могут возразить, что указанные б"/» муннципализованной земли составляют большую часть всех обрабатываемых
земель.
Такое возражение было бы наивно и близоруко. Речь идет о том
фонде, который передается в руки демократического государства, а национальное сельское хозяйство не исчерпывается хлебопашеством. Национализация (или муниципализация) дала бы могучий толчок эксплоатации громадных лесных и прочих угодий, лежащх теперь втуне.
44
См. мою статью № 5 «Вестника Жизни»-—«Вопрос о национализации земли на Объединительном съезде Р С Д Р П |В настоящем томе
стр. 311. Ред.\.

как это делал Ленин (выборности чиновников, уничтожения
постоянной армии и т. п.).
Главный аргумент, который приводит Маслов против национализации,
это — интересы
национальностей.
«Проект
национализации земли, — пишет он, — утопичен вследствие. . .
тенденции к автономии многих областей». К этому следует
примечание: «Можно с уверенностью сказать, что демократические элементы Польши, Литвы, Прибалтийского края, З а кавказья на «национализацию» посмотрят как на
посягательство на национальность».
Отсюда совершенно ясно, что «тенденция к автономии» при муниципализации^земли превратится в «тенденцию к федерации», ибо «отдельные самоуправляющиеся области» превратятся в замкнутые единицы, и эта
замкнутость и независимость от целого будет еще больше поощрять и культивировать дух федерализма. Это было прекрасно понятно на съезде, и когда принималась по пунктам новая
аграрная программа, была внесена и принята поправка, заменяющая слово
самоуправляющиеся крупные организации» словами «крупные органы 'местного самоуправления». Этой поправкой — как мы увидим дальше, совершенно неудачно — пытались
устранить возможность создания или укрепления националистических тенденций, т. е. как раз того, что приводит Маслов
как главный довод в пользу муниципализации. И эта тенденция к укреплению национальной обособленности отталкивала
or проекта Маслова всех сторонников централизации.
Наконец, в среде «меньшевиков» существовало довольно
сильное течение в пользу раздела земель в частную собственность. Не говоря уже об отдельных делегатах из отдельных
местностей, за раздел высказывались кавказские делегаты, представлявшие в рядах «меньшинства» довольно крупную силу.
Они ссылались на настроения крестьян и указывали, что идея
раздела более соответствует интересам и желаниям последних.
Эти три течения столкнулись на проекте Маслова, и каждое внесло в него кусочек своего понимания аграрной программы. Под давлением противников национализации демократическому государству
решено
было передать только
«'земли, необходимые для переселенческого фонда, а также
леса и воды, имеющие общегосударственное значение». Под
давлением противников национализации была сделана, как мы
уже указывали, замена одного мало удачного выражения другим, менее удачным. Наконец, под давлением сторонников
и. н, Ворот-ип», т. 1
21

раздела к масловскому проекту был приделан придаток в
форме резолюции, включающий в себе и возможность раздела земель в частную собственность. Это, повидимому, примирило расходящиеся течения, и проект программы в его
окончательном виде был принят. Вот его текст * :
В целях устранения остатков крепостного порядка, которые тяжелым
гнетом лежат непосредственно на крестьянах, и в интересах свободного
развития классовой борьбы в деревне Р С Д Р П требует:
1 ) Отмены всех сословных стеснений личности и собственности
крестьян.
2 ) Отмены всех платежей и повинностей, связанных а сословной
обособленностью крестьян, и уничтожения долговых обязательств, имеющих кабальный характер.
3 ) Конфискации церковных, монастырских, удельных и кабинетских
земель и передачи их, а равно и казенных земель крупным органам
местного самоуправления, объединяющих городские и сельские округа,
причем земли, необходимые для переселенческого фонда, а также леса и
воды, имеющие общегосударственное значение, передаются во владение
демократического государства.
4 ) -Конфискация частновладельческих земель, кроме мелкого землевладения, и передачи их в распоряжение выбранных на демократических
началах крупных органов местного самоуправления, причем минимальный
размер подлежащих конфискации земельных участков определяется крупными органами местного самоуправления.
Поддерживая
революционные
выступления крестьянства вплоть
до конфискации помещичьих земель, Р С Д Р П всегда и неизменно будет
противодействовать всяким попыткам задерживать ход экономического
развития. Стремясь при победоносном развитии революции передать
конфискованные земли во владение демократических учреждений местного самоуправления, Р С Д Р П , в случае неблагоприятных для этого условий, выскажется за раздел между крестьянами тех помещичьих земель,
на которых фактически ведется мелкое хозяйство или которые составляют необходимые для его округления угодия. При этом партия во
всех случаях и при всяком положении демократически-аграрных преобра-

* В № 5 «Невской Газеты» текст программы напечатан неправильно: первая часть, кончая пунктом 4-м, в виде программы, а последующий
абзац в качестве «тактической резолюции». Го же неправильное деление
проводится и в «Извещении ЦК» о съезде («Невская Газета» № 1 0 ) .
Н а съезде специально поднимался вопрос об отделении двух частей программы с превращением второй части в резолюцию. Это
предложение
было отвергнуто.
Больше всего против него ратовал Плеханов, уверявший, что отделить одну часть от другой так же невозможно, как отделить голову от туловища. Теперь же «Невская Газета» и ЦК не стесняются этой операцией. Не говоря уже о формальной недопустимости изменять таким образом постановления съезда, нам важно отметить, что
у детища тт. Джона и Плеханова голова не так уж прочно связана с
туловищем, как они хотели уверить нас на съезде.

зованиіі ставит своей задачей неуклонно стремиться к самостоятельной
классовой организации сельского пролетариата, разъяснять ему непримиримую противоположность его интересов интересам крестьянской буржуазии, предостерегать его от обольщения системой мелкого хозяйства, которая никогда при существовании товарного производства не в состоянии уничтожить нищеты масс, и, наконец, указывать на необходимость
полного социалистического переворота, как единственного средства уничтожить всякую нищету и всякую эксплоатацию.

Программа партии должна давать ясные и определенные
директивы. Дает ли их новая аграрная программа? Присмотримся к ее главнейшим положениям.
М ы видели уже, что она вынесла на себе ожесточенную
борьбу против национализации.
Национализации, следовательно, в этой программе нет. Берем пункт 3-й, говорящий о
передаче во владение демократического государства (а это и
есть национализация) земель, необходимых для переселенческого фонда, а также лесов и вод, имеющих общегосударственное значение. О «водах» мы пока говорить не будем,
хотя они могут стать крупным источником дохода и усиления
центральной власти. А вот посмотрим на леса. Какие леса
имеют общегосударственное значение? Т е ли, которые необходимы для правильного питания рек, для укрепления почв,
для охраны зверя, вообще говоря, леса, именуемые заповедными? Или же сюда следует относить и все леса, не подвергающиеся хозяйственной эксплоатации? Это совершенно неясно. Но по аналогии с землями, составляющими переселенческий фонд, мы думаем, что программа имеет в виду именно леса, не эксплуатируемые. А в таком случае в руки центрального правительства, которого так боялись на съезде,
передается громадный лесной фонд, охватывающий почти
целиком северные губернии и лесную полосу Сибири.
Но это еще не все. В те же руки передается и переселенческий фонд. Что такое переселенческий фонд? Это
едва ли может возбудить споры. Сюда относятся все
земли, не принадлежащие крестьянам или вообще мелким
собственникам, а также не представляющие из себя угодий,
непосредственно необходимых для местного населения. Переселенческий фонд не ограничивается, таким образом, громадными незаселенными пространствами в Сибири или Средней
Азии. Он охватывает казенные и частновладельческие земли
в Европейской России и на Кавказе. Возьмите такой пример.
Площадь удобных (облагаемых) земель в Полтавской губ.

равна 4 183 тысячам десятин; наличное население—2 7 9 5 тысяч. Приходится на наличную душу 1,5 десятины. Между
тем в Оренбургской губ. 8 2 3 6 тысяч десятин приходится на
1 6 0 9 тысяч населения, т. е. по 5 десятин на наличную душу.
В Пермской таким же путем получается более 8 десятин на
душу и т. д. Эта неравномерность распределения населения
указывает на то, что если земельный переворот будет совершаться снизу, т. е. самой демократической массой крестьянства, он непременно вызовет, по крайней мере на первых порах, внутреннее переселение. И тут возникает вопрос: в чьи
руки должен перейти этот фонд, необходимый для внутреннего переселения? По точному смыслу программы и по тем
задачам, которые преследуются регулированием переселенческого дела, и эти земли должны бы перейти в руки демократического государства. А между тем нельзя отрицать, что на
этом вопросе неизбежна постоянная борьба-местных интересов
с национальными, и новая программа создает гючву для этой
борьбы благодаря введению двойственного принципа: муниципализации и национализации. С другой стороны, тот земельный фонд, который передается демократическо'му государству
в качестве «лесов и вод», а также «земель, необходимых для
переселения», настолько велик, что все опасения съездовских
ораторов, относившиеся к ленинской национализации, остаются
с силе. Маслов в своей брошюре боится, что национализация
усилит власть буржуазии. Плеханов грозит, что национализация создаст почву для реставрации: но разве национализация
половины
всех земель, да притом еще половины, не находящейся в пользовании частных лиц, не сделает Столь же возможными все эти страсти, если они вообще возможны? ! Ясно,
что эта часть принятой на съезде программы резко противоречит всему тому, что говорилось сторонниками 'муниципализации.
Не лучше обстоит дело и с другим больным местом муниципализации — с тенденцией ее поощрять национализм. Мы
уже видели, что Маслов приводил это свойство своего
проекта как аргумент в его пользу. Съезд отверг эту точку
зрения. Но он не нашел другого исхода, как заменить слова
«самоуправляющиеся крупные областные- организации» словами: крупные органы местного самоуправления». «Местное
самоуправление противопоставляется только центральному,
оно нисколько не исключает понятия «национальное»; напротив, объедините Прибалтийский край в одно целое, соз-

дайте вместо трех органов один общий орган самоуправления,
и у вас получится не только местное самоуправление в противоположность центральному, но национальное в противоположность российскому (или, может быть, русскому). Одно
совершенно не исключает другое. Еще меньше гарантий даст
слово «крупное». Какой орган назвать крупным?
Волость
является крупной по сравнению с селением, уезд — по сравнению с волостью, губерния — по сравнению с уездом и т. Д.
Если мы остановимся на губернской норме, то какое мы имеем
основание признавать крупным органом Костромскую губернию с ее 7 195 тысячами десятин, а не признавать Прибалтийский край, имеющий 6 8 7 0 тысяч десятин земли? Признавать
таким органом Пермскую губернию (поверхность-—-290 168
кв. верст) и не признавать Царства Польского (поверхн о с т ь — 1 1 1 553 кв. верст)? Понятие крупного, так же,
как и понятие местното, нисколько не препятствует образованию замкнутых национальных организаций со всеми их недостатками. Зато самая идея передачи части земельного
фонда в руки местных самоуправлений в сильнейшей степени
поощряет этот национализм. В самом деле, местные самоуправления будут естественно слагаться не на почве ныне
существующих административных единиц, а в силу естественного тяготения смежных местностей. Естественные и хозяйственные условия, исторические и культурные традиции, национальность и язык
все это явится сильнейшим фактором образования новых единиц. Насильственное перечисление
части какой-нибудь губернии к соседней в силу соображений
высшей государственной мудрости какого-нибудь столоначальника станет невозможным; зато начнется сплочение на
почве естественного тяготения. И выдвигать в такой момент
принцип муниципализации земли значит подвести под слабое
строение национализма прочный материальный фундамент.
Национализм, опирающийся на пышные фразы о культурном
самоопределении и «высших духовных интересах нации», легко устраняется самой жизнью. Национализм, опирающийся на
национализированную в пределах данной нации землю, пускает
в эту землю прочные корни. И муниципализация земли означает для инородческих областей усиление националистических
тенденций, а с ними и национальной розни, препятствие
единству, культурного развития всей России, дробление сил
пролетариата. Следовательно, и этой задачи—противодействия

националистическим тенденциям — новая аграрная программа
не выполняет.
Но, быть может, эти недостатки программы искупаются
ее положительными директивами? К сожалению, и этого сказать нельзя. Центр программы заключается в муниципализации казенных, удельных, помещичьих и пр. земель. «Стремясь
при победоносном
развитии
р е в о л ю ц и и , — г о в о р и т с я в заключительной
части
программы, — передать
конфискованные
земли во владение
демократических учреждений местного
самоуправления, Р С Д Р П , в случае
неблагоприятных
для
этого условий,
выскажется за раздел между крестьянами тех
помещичьих земель, на которых фактически ведется мелкое
хозяйство или которые составляют необходимые для его округления угодья».
Здесь с первого же взгляда странно поражает, что программа партии не определяет принципиальной позиции, а дает
два решения на два случая. При благоприятных условиях —
одно; при неблагоприятных — другое. Это совершенно не мирится с понятием программы. Но что же такое в конце концов
эти благоприятные и неблагоприятные условия? Точный
смысл программы не дает на это ответа. Здесь возможны
два толкования. Во-первых, выражение «неблагоприятные
условия» можно противопоставлять выражению «при победоносном развитии революции». Тогда получится такая альтернатива: если революция победит, партия будет добиваться
муниципализации; если революция не победит (напр., остановится на полупобеде), партия выскажется за раздел части
земель. Если это место нужно понимать таким образом, тогда
возникает вопрос, может ли вообще при неполной победе революции итти речь о «конфискации» земель? Ведь для того,
чтобы распоряжаться землей (делить ее или муниципализировать), необходимо взять ее и — г л а в н о е — удержать. А для
этого нужна полная победа. Полупобеда могла бы, конечно,
дать кое-какие прирезки, но не об этом говорит программа,
ибо по точному смыслу определенные земли делятся, а прочие
все-таки, повидимому, передаются самоуправлениям.
Но понятию «неблагоприятных

условий» можно дать и

* В пункте 4-м программы говорится о передаче конфискованных
земель «в распоряжение••> муниципий. Что же в конце концов — владение
или распоряжение? H кто признается собственником?

другое толкование. Можно говорить об условиях, неблагоприятных для передачи земли во владение (или распоряжен и е ? — это в конце концов совершенно неясно) самоуправлений, несмотря на «победоносное развитие революции». Какие
же могут быть здесь препятствия? Очевидно, главнейшее
препятствие подобной передачи составит воля самого населения. Само население устами демократического выбранного
самоуправления может высказаться за раздел. И вот мы
узнаем, что в подобном случае партия глубокомысленно
«выскажется» за раздел. Это, конечно, очень благоразумно,
но все же непонятны те ограничения, которыми программа
обставляет этот раздел. По ее словам, разделу подлежат
только земли, «на которых фактически ведется мелкое хозяйство или которые составляют необходимые для его округления угодья». Следовательно, партия будет поддерживать
раздел в частную собственность тех земель, которые необходимы наличнрму земледельческому населению для ведения
мелкого хозяйства. Но тогда возникает ряд сомнений. Возможно, что наличное население (часть которого выгоняется
теперь из деревни малоземельем) не удовлетворится той
долей земель, на которой «фактически» велось до тех пор
«мелкое хозяйство ; возможно, что население вынуждено будет разделить в частную собственность и необрабатывавшиеся
земли (их не мало, особенно в крупных имениях) и земли,
на которых велось крупное
хозяйство. Как должен поступить
в данном случае социалдемократ? Мы не сомневаемся, что
сами составители аграрной программы никогда бы не решились противодействовать такому стремлению муниципий, но
программа ему противодействует: она ставит такие ограничительные условия, которые делают ее на практике неприменимой, а следовательно лишают смысла.
Но допустим, что случайно раздел произведен в рамках,
предусмотренных программой: разделены земли определенных категорий. Что же делать с остальными землями? Очевидно, муниципализировать. Но что это за земли? Какое
имеют они значение? Это земли, оставшиеся после удовлетворения местных нужд, следовательно такие земли должны
быть предоставлены земледельцам не из местного населения, а пришлым, переселенцам. Эти земли составляют, таким
образом, переселенческий фонд и, как таковые, подлежат, по
программе, национализации. Или соииалдемократы выскажутся

против такого переселения, выдвинут лозунг: Тульская губерния для гуляков? Этого, конечно, не будет а будет невообразимая программная путаница вследствие постоянного перекрещивания принципов национализации, муниципализации и
раздела.
В России серьезный аграрный переворот — мало того,
даже сколько нибудь серьезная аграрная реформа — не может не вызвать необходимости расселения, а потому и переселенческий фонд в сущности ничем не отличается от того
фонда
для
непосредственного
землепользования,
какой
должны образовать, согласно программе, конфискованные
земли. Разделять эти две категории можно только искусственным, чисто кабинетным приемом. Они обе должны быть в
одних руках, но они обе не могут находиться в руках муниципий, так как переселение есть общенациональная задача,
непосильная для местных самоуправлений. Отдавая же часть
земель в руки государства, часть в руки самоуправлений и
руководствуясь при этом чисто формальным признаком,
программа вносит невероятную путаницу. С другой стороны,
разделяя чисто доктринерским путем земли, подлежащие «в
случае неблагоприятных условий» разделу, и земли, ни в коем
случае разделу не подлежащие, программа еще больше усугубляет эту путаницу. Партийная программа должна давать
ясные и определенные директивы. Она должна наметить
общий принцип, достаточно широкий, чтобы под него подошли возможные частные отклонения, достаточно гибкий, чтобы он мог быть прк-менен к изменяющимся конъюнктурам, достаточно точный, чтобы он не мог дать повода ошибочным
толкованиям. Новая аграрная программа не обладает этими
свойствами. Она не знает единого принципа, ибо ее задача была — примирить три принципа. Она недостаточно широка, так
как с самого начала она разбила единый великий вопрос аграрной революции на отдельные клеточки; она недостаточно
гибка, ибо вращается только в тесных рамках этих клеточек;
она, наконец, вдается в чрезмерную детализацию, стесняя свободный размах революционного творчества. Такая программа
не может отражать интересов и задач социалдемократии я
аграрном перевороте, она ничего не даег массе партийных работников и, в лучшем случае, останется мертворожденным бумажным документом, образчиком того, как не следует писать
партийную программу.

АГРАРНЫЕ

ПРОГРАММЫ И
• ИНТЕРЕСЫ2:1

СОЦИАЛЬНЫЕ

ПРОЕКТ КАДЕТСКОЙ ПАРТИИ

4 2 кадета внесли в Государственную думу аграрный законопроект, заключающий программные требования их партии.
I Ірограммы партий всегда выражают в конечном счете
социальные потребности определенных классов. Правда, в современной России партии — по крайней '.мере буржуазные
партии — еще не настолько дифференцировались, не настолько
обособились и сложились, чтобы представлять чисто классовые организации. По большей части они стремятся привлечь
возможно широкие слои общества, объединить разнородные
элементы, не редко с резко расходящимися классовыми интересами. Конечно, такое объединение возможно лишь постольку,
поскольку те или другие группы общества не доросли еще до
ясного сознания своих классовых интересов, но оно, тем не
менее, сказывается на характере программ, придавая им известную расплывчатость, неясность, лишая их яркой классовой
окраски, привнося в них чуждые, нередко противоречивые элементы.
И все-таки в каждой партии есть свое основное, руководящее классовое ядро, в каждой программе есть свое классовое
основание. Необходимо выделить из программы те положения,
которые несомненно носят характер уступки примыкающим
элементам со стороны основного ядра, и таким образом
можно более или менее близко подойти к классовой сущности
и программы, и самой партии. М ы попробуем разобрать с
этой точки зрения аграрный законопроект кадетов, чтобы
выяснить, какие социальные интересы скрыты за этим проектом, какая общественная группа оказала преобладающее влияние при его разработке. Такой разбор позволит нам правильно
понять и учесть те общественные силы, которые выступают в
переживаемом общественном движении под флагом кадетской
партии.
Кадетский проект 42-Х носит на себе несомненные признаки расплывчатости, скрывающей его классовую сущность.
И это вполне понятно. Партия кадетов включает в себе, как
известно, очень разнообразные элементы, между прочим,
очень много либеральной интеллигенции. Чтобы дощупаться

до классового ядра этой партии, нам необходимо присмотреться, какая часть аграрного проекта является основной,
существенной, включающей цельную, законченную систему мероприятий, соответствующую определенному кругу социальноэкономических интересов, и какая часть представляет нечто
наносное, поправки к основному проекту. Для такого определения у нас есть два средства: во-первых, данные относительно
происхождения проекта и, во-вторых, сопоставление отдельных
пунктов самого проекта.
В статье «Аграрный вопрос на III съезде кадетской партии» * г. Черненков, сам принимавший деятельное участие в
разработке проекта, отмечает, что на съезде проект подвергся
«продолжительной и иногда довольно резкой» критике. Но
эта критика исходила не со стороны более «правых элементов
партии (как предполагалось многими, стоящими вне партии
и склонными рассматривать последнюю как в значительной
мере /«землевладельческую» по своему составу), а со стороны
более «левых» элементов». В этой критике указывалось на отсутствие в проекте «принципиальной договоренности», «определенного и формального «провозглашения» известного руководящего начала или идеала, причем большинством говоривших
в этом смысле выставлялся принцип национализации земли и
уничтожения частной собственности на землю». Таким образом, в кадетской партии существуют «правая» и «левая»:
«правая» — «землевладельческая», хотя она и не в силах придать всей партии преобладающе-землевладельческий характер;
«левая» — стоит за принцип уничтожения частной собственности на землю и национализацию земли. С одной стороны —
реальные интересы землевладельческой буржуазии, с другой—«руководящий принцип», позволящий думать, что носителем
его является кадетская интеллигенция. Но, как мы слышали
от г. Черненкова, «левая» оказалась недовольна тем, что проект не провозгласил открыто этого руководящего принципа,
что он остановился на «принципиальной недогоЕоренности».
Следовательно, проект не удовлетворил всецело желаний «левой»; он подошел к ним лишь настолько близко, насколько
позволяли интересы «правой». С другой стороны, землевладельческие интересы настолько полно обеспечены в этом проекте
(на этом мы остановимся ниже), настолько доминируют в
*

Вестник Партии Народной Свободы

N" 10,

нем, что руководящая роль их при составлении проекта не
подлежит сомнению. Эти обстоятельства указывают на то,
что исторически проект исходил из интересов «правой», т. е.
землевладельческого крыла, и пожелания «левой» вносились
лишь как поправки, дающие возможность этой «левой» подписаться под проектом. Основой проекта, его ядром, являются,
стало быть, интересы кадетской землевладельческой буржуазии.
К тому же выводу придем мы, если рассмотрим проект
42-х с чисто формальной, внешней стороны. Д в а принципа —
принцип сохранения и укрепления буржуазного землевладения
и принцип уничтожения права собственности на землю, поскольку последний вообще отразился на проекте, — сшиты
здесь белыми нитками. В самом деле, уступка «левой» сказалась только в двух местах проекта: во-первых, в 5-м абзаце,
где говорится: «Признавая руководящим началом земельной
политики передачу земли в руки трудящихся. . .», и в пункте
6-м: «Земли из государственного земельного запаса» * передаются в долгосрочное
пользование
на срок, установленный
подлежащими учреждениями без права переуступки». Вот те
крохи, к которым сведен «руководящий принцип» уничтожения права собственности на землю. Не говоря уже о том, что
указанные пункты нисколько не нарушают интересов землевладельческой буржуазии
( в противоположность крепостникам), они вообще очень мало изменяют характер крестьянского хозяйства; по существу это не социальная реформа, а
социальная филантропия, так как здесь устраняются только
некоторые отрицательные стороны сельскохозяйственных отношений. Эта безобидная поправка вставлена для удовольствия
«левой». Попробуйте выбросить ее, и вы увидите, что проект
нисколько не изменится, он только выиграет в цельности, так
как место игрушечной национализации «левой» займет совершенно ясный принцип дополнительного наделения землей в
частную собственность. Это чисто механическое сопоставление
двух «принципов», вложенных в проект, показывает, что сущность проекта, его ядро и основу составляют интересы землевладельческой «правой».
При поверхностном чтении проекта может показаться, что
проект действительно пропитан заботой о благе народа, что
* Сама идея «земельного запаса» еще не означает отмены частной
собственности, так как из запаса можно прирезывать земли в собственность.

кадетские аграрии сумели подняться выше узких интересов
своего класса, выдвинуть даже требование принудительного
отчуждения частновладельческих земель. В проекте есть, конечно, элементы, указывающие на боязнь крестьянского самосуда, на желание предупредить аграрную революцию путем
либеральной аграрной реформы. Но эти элементы играют
второстепенную, подчиненную роль. Напротив, приходится
удивляться, что, несмотря на висящую над головой аграрную
революцию, кадеты в сущности так мало уступили крестьянам — из своего
добра почти ничего не уступили — и так
стройно и логично разработали программу требований капиталистического землевладения.
Кадетское землевладение не простое землевладение, а особого свойства. Это — землевладение прогрессивное, капиталистическое; помещик-кадет ведет свое хозяйство, своими орудиями и своим инвентарем, ведет с возможной степенью интенсивности,'пользуясь всевозможными техническими улучшениями,
сам продает свой хлеб и непосредственно заинтересован в рынке
и Есем торговом хозяйстве страны
Но торговое хозяйство
России находится в бесконтрольном распоряжении кучки людей, именуемых правительством. Вся внешняя политика, торговые договоры, железнодорожные тарифы, постройка путей сообщения, регулирование передвижения сельскохозяйственных
рабочих, уровень их развития (народное образование)—словом, все материальные и интеллектуальные общественные факторы сельскохозяйственного производства зависят всецело от
этой кучки лиц и регулируются канцелярской мудростью и
произволом всевозможных «чинов». Это тормозит свободное
развитие прогрессивного хозяйства, и наш помещик становится
либералом, врагом существующего политического строя и сторонником конституции, которая гарантировала <]ы ему косвенное (а то и прямое) участие в законодательстве страны.
Но, присматриваясь к тем, кто вершит все дела, наш помещик узнает на министерских и прочих местах своих соседейпомещиков, но иного толка. Рядом с ним существует другой тип
* Мы говорим, конечно, о среднем, типичном явлении, нисколько не
отрицая, что отдельные кадеты, может быть, ведут самое отсталое хозяйство, раздавая земли в аренду и пр. С другой стороны, и в рядах
реакционеров найдутся образцовые хозяева, ведущие образцовые хозяйства. Но и это не опровергает того факта, что в общем реакция опирается на отсталое, крепостническое землевладение.

землевладения, достигающий нередко чудовищных размеров,
таких размеров, при которых обработка становится невозможной, ибо она уже не выгодна. Эти громадные поместья большею частью сдаются в аренду крестьянам, частью лежат втуне,
так что хозяева их превращаются в простых получателей
ренты. Другие поместья обрабатываются крестьянским инвентарем или сдаются крестьянам из доли и т. д. Хозяйство ведется здесь ветхозаветными способами, земля истощается,
землевладельцы или их управляющие стараются по возможности прижать крестьян, делая из потрав, ссуды семян и т. п.
доходные статьи. Нашему просвещенному, прогрессивному помещику такие отношения кажутся скверными, несправедливыми, безнравственными, непатриотичгскими. Он видит, что
люди из этого круга управляют страной, что из этих хозяйственных отношений выносят они свои дикие крепостнические
взгляды, что на этих отношениях, как на прочном социальном базисе, держится старый порядок, и он становится врагом отсталых форм сельского хозяйства.
Но непосредственный опыт учит его, что само это отсталое землевладение с его кабально-крепостническими формами
эксплоатации труда возможно лишь на почве вопиющего обнищания крестьянской массы, на почве малоземелья и необходимости закабалять себя, чтобы не умереть с голоду.
Крестьянское безземелье питает еще до сих пор формы землевладения и земледелия, унаследованные со времен крепостного права. И наш помещик становится врагом крестьянского малоземелья, он отстаивает дополнительную прирезку
земли.
Эти либеральные требования нашего помещика тем милее
ему, что их выгода подтверждается повседневной практикой.
Как продавцу сельскохозяйственных продуктов, ему постоянно
приходится сталкиваться на рынке с отрицательными сторонами отсталого кабального хозяйства. Непомерная эксплоатация крестьянского труда нарушает устойчивость цен и препятствует их планомерному регулированию; скверное качество
хлеба, получаемого при таких условиях хозяйства, и недобросовестность скупщиков и перекупщиков подрывает за границей доверие к русскому хлебу вообще, отражаясь и на хозяйстве нашего помещика. С другой стороны, обнищавшая крестьянская масса является плохим покупателем и тех специфических продуктов, которые поставляет капиталистическое

сельское хозяйство, и продуктов промышленности, развитие которой представляется очень желательным нашему помещику.
Все эти обстоятельства * делают нашего помещика либералом и гуманистом в крестьянском вопросе. Он становится стороником поднятия крестьянского хозяйства и благосостояния,
поддерживает проекты округления крестьянских владений,
уничтожения чересполосицы, вообще стоит за создание крепкого «трудового» крестьянства, — особенно, если этим путем
можно убить и другого зайца — подорвать силу крепостнического землевладения.
Этой точкой зрения проникнут весь аграрный проект 42-х.
Задача проектируемого преобразования изложена в пункте I
следующим образом: «Увеличение площади землепользования
населения, обрабатывающего землю личным трудом, как-то:
безземельных' и малоземельных крестьян и других разрядов
земледельцев». Для каждой местности предполагается установление определенной потребительной нормы землевладения, т. е.
нормы, которая давала бы возможность крестьянину покрыть
средние потребности в продовольствии, жилище, одежда, а также нести повинности. Крестьяне, имеющие земли менее данной
нормы, получают право на дополнительный надел. Уже в этом
пункте проекта есть маленькие оговорки, кроющие в себе очень
крупные последствия. Именно, указанная норма определяется,
«принимая в расчет прочие промысловые доходы», т. е. чем
больше возможности «промыслового дохода», тем ниже будет
земельная продовольственная норма. Является ли заработок
о
экономиях
таким промысловым доходом? Несомненно, а следовательно там, где имеются капиталистические сельскохозяйственные предприятия (кадетские имения), продовольственная
норма малоземельных и безземельных крестьян должна быть
понижена на весь размер среднего заработка в экономии. Это
совершенно ясно и логически вытекает из законопроекта. Во
время оно прусские аграрии сумели создать таким образом необходимый контингент рабочих рук, связав окружных крестьян
карликовым землевладением, превращавшим их в послушных
рабов крупного землевладения. Эта мысль прельщает, повиди* Мы отнюдь не хотим сказать, что нашему помещику недоступны этические мотивы. Ничего подобного; но здесь нас интересует
вопрос, в какой мерс материальные интересы поощряют эти этические
соображения. Ибо в конечном счете этические мотивы,
противоречащие
классовым интересам, уживаются у личностей, но не у класса.

мому, и наших прожектеров. Они прекрасно понимают, что
признание права на надел за «классом батраков» не может еще
уничтожить этого класса. Чтобы из батрака превратиться в
хозяина, недостаточно земли — нужны и скот, ц орудия производства, и усадьба. Этого взять негде, и придется ограничиться карликовым хозяйством — плохонькой избой, картофельным полем, коровой. А это и есть идеал всей земельной
буржуазии на Западе: создать армию прикованного к месту
пролетариата, готового продавать свои рабочие руки по «справедливой» расценке и поденно, и на сезон — лишь бы получить
этот «промысловый доход». 1 ак создается столь необходимый
для «прогрессивных» помещиков класс сельскохозяйственных
рабочих при помощи одной простой оговорки, при помощи простого понижения продовольственной нормы земли как раз на
стоимость труда, необходимого нашему помещику.
Обеспечив таким образом свои интересы, наши просвещенные помещики идут на штурм против отсталого землевладения.
Правда, для удовлетворения земельной нужды крестьян они в
первую голову рекомендуют употребить
государственные,
удельные, кабинетские, монастырские и церковные земли. Но
они знают, что этих земель нехватит, тем более, что есть местности, где эти земли имеются в ничтожном количестве. Следо-1
вательно, наделить крестьян землей, не трогая частного землевладения, немыслимо. И вот кадетский проект высказывается
за обязательные отчуждения частновладельческих земель. Какие же земли предполагается отчуждаіъ?
«Без всяких
ограниченна
подлежат отчуждению все земли,
о б ы ч н о сдававшиеся
до 1 января в аренду
за дёньги,
из доли
или за отработки,
а также земли, обрабатывающиеся преимущественно крестьянским
инвентарем,
и земли втуне
лежащие,
но признанные годными для обработки». Мы знаем уже, что
это за земли; это как раз то кабально-крепостническое землевладение, которое так тормозит и экономическое, и политическое развитие России. И прогрессивное землевладение, нашедшее свое выражение в законопроекте либералов, надеется разрешить аграрный вопрос за счет этих отсталых хозяйственных
форм. «Для каждой местности, — говорится дальше в проект е , — закон должен определить в ы с ш и й размер
землевладения
при условии веденид собственного хозяйства (своим скотом и
орудиями, т. с. определить, больше чего никто не может владеть землею, и все, что окажется больше этого размера, также

подлежит отчуждению без каких-либо
о г р а н и ч е н и й » . На пер
вый взгляд это требование может смутить. Что это? Эсеровщина? Покушение на крупное землевладение? Ничего подобного. Это борьба с латифундиями, с громадными поместьями,
лежащими наполовину втуне и принадлежащими главным столпам старого порядка. Еще Каутский указывал в «Аграрном вопросе», что концентрация в сельском хозяйстве ( в пределах
одного имения) ограничена довольно узкими рамками, так как
при дальнейшем расширении производство становится относительно менее выгодным. Вот об этой торговой норме капитали
стического землевладения и говорится в проекте. Все, что превосходит эту норму, а следовательно не оправдывается коммерческой моралью буржуа, должно быть усечено в целях наделения малоземельных крестьян.
Правда, законопроект не отрицает права отчуждать для надобностей крестьян и другие помещичьи земли, хотя бы хозяй
ство Ее лось самим помещиком. Но, во-первых, при той убогой
норме, которую устанавливает законопроект, едва ли дойдет до
этого дело, а во-вторых, если бы так и случилось, то, как мы
сейчас увидели, помещик получит по «справедливой» оценке
«нормальную» стоимость земли, т. е. полную действительную
ее стоимость, ибо «нормальная» доходность определяется как
раз по этому типу имений. Зато особо интенсивные культуры
(напр., виноградники, хмельники) и образцовые имения вообще
отчуждению не подлежат.
Принудительное отчуждение вовсе не отрицает частной собственности, как это померещилось г. Горемыкину. 1 акое отчуждение давно и широко практикуется в современном государстве
при постройке железных дорог, проведении улиц и т. п. Оно,
конечно, предполагает выкуп, и кадетский проект тоже предполагает выкуп. Но и тут достается крепостникам. Отчуждение
предполагается «с вознаграждением нынешних владельцев но
справедливой
оценке, т. е. сообразно с н о р м а л ь н о й для данной
местности доходностью, при условии самостоятельного
ведения
хозяйства,
не принимая во внимание а р е н д н ы х иен,
созданных
земельной
н у ж д о й » . Это значит: за норму оценки, за норму
«справедливого» дохода, дающего право на вознаграждение,
признается доход с самостоятельно ведущегося хозяйства, т. с.
с того типа хозяйства, который является социальной опорой
кадетской партии. Здесь с кристаллической ясностью сказыва
етс.я чисто буржуазный принцип; справедливой, законной, нрав-

ч
ственной считается только норма прибыли, типичная для среднего капиталистического сельскохозяйственного предприятия,
т. е. полнее всего отвечающая классовым интересам сельскохозяйственной буржуазии. 1 аким образом, создается формула,
охраняющая «справедливые» интересы помещика-капиталиста и
урезывающая «несправедливые», «безнравственные» барыши
крепостника. Буржуазная мораль поднялась до протеста против грубых, отсталых форм эксплоатации голодного крестьянина, но сама не хочет видеть, что ее «прогрессивное» хозяйство покоится на такой же эксплоатации нашего рабочего "'.
Рассматриваемый законопроект является, таким образом,
очень ярким и стройным выражением интересов капиталистического
землевладения, — сельскохозяйственной
буржуазии,
борющейся с самодержавием, — в политике, с его опорой - крепостническим землевладением — в общественной жизни. И
эти интересы в такой мере заполняют собой все содержание
законопроекта 42-х, оставляя идеалистической «левой» несколько строк для ее «принципов», что разоблачает на этом
кардинальном вопросе и действительное классовое ядро кадетской партии: это — землевладельческая буржуазия, разукрашенная, как пасхальный кулич, сахарными фигурками либеральной интеллигенции.
Кадетский законопроект очень ясно и верно определяет интересы прогрессивного землевладения. Появись он несколько
лет тому назад, в эпоху «мирного» развития, он имел бы громадное общественное и политическое значение, сыграл бы крупную роль как прогрессивный фактор. Теперь же, в разгар
революции, когда на очередь выдвинут вопрос о коренной демокраіЧзации всего землевладения и всего политического
строя, этот проект является лишь запоздалой попыткой задержать ход событий, откупиться от революционного крестьянства
обесцененной монетой.
* Еще одна характерная черта буржуазной мысли: по точному
смыслу проекта кабинетские, удельные, монастырские
и
церковные
земли отчуждаются без вознаграждения. Очевидно кадеты уже доросли
до понимания справедливости такой постановки вопроса. Мы» думаем,
что только робость мысли, отсутствие революционности мешает им признать справедливость» конфискации (отчуждение без выкупа) кабальных земель; принципиально это вполне совместимо с буржуазной идеологией. Неприемлемой для них является лишь конфискация всех помещичьих земель, т. е. главным образом земель, находящихся в руках
их класса.

11. И. Воронении. Т. 1*

Место общественной
деятельности
должка занять их личная изобретательная деятельность, место исторических условий освобождения — фантастические условия, место постепенно складывающейся организации пролетариата в класс — изобретенная имн
самими организация общества.

• Коммунистический манифе т» б утопистах.
1
Жизнь современного общества слишком сложна, слишком
разнообразна; пестрая сеть противоречивых интересов переплетается запутанными узорами, взаимные влияния и трения отдельных групп нагромождают целые напластования чуждых
друг другу элементов, нарушая ясную связь между идеологией
того иди другого класса и его материальными интересами. Получается «смесь одежд и лиц»; отдельные люди, а подчас и целые группы, наряжаются в несвойственные им костюмы и нередко, сами того не замечая, выражают интересы и стремления
V своего класса при помощи заимствованной на стороне фразеологии. И чем отдаленнее прямая, органическая связь между
самим классом и его идеологами, чем более эта идеология
вносится «извне», создается за пределами непосредственной
повседневной жизни и борьбы, тем более драпируется она в
чуждые костюмы, тем более элементы политического реализма
замещаются в ней элемента-ми фантастики.
Политические программы, радикальные проекты, картина
переустройства общества на более справедливых н а ч а л а х — в с е
эти идеологические построения только тогда приобретают ка^ кой-нибудь смысл, когда они отражают — хотя бы в идеализированном, искаженном виде — реальные интересы какого-нибудь общественного слоя. Вне этого условия—они не более,
как «пленной мысли раздраженье». Но и те идеологические построения, которые находят себе почву в общественной среде,
не всегда верно И точно отражают интересы определенного
слоя. Они нередко заключают в себе, наряду с элементами
определенной и ясной классовой идеологии, также элементы
социальной фантастики, т. е. таких теоретических требований,
которые не являются продуктом жизненной деятельности
данного слоя, а отражают лишь групповую интеллигентскую

идеологию непосредственных творцов этого построения. Эти
элементы фантастики вытекают из самого характера отношений между идеологами и общественным классом. Под влияг
нием жизни и развития данного класса, так сказать, в его атмосфере, идеолог вырабатывает известные схемы, являющиеся
или долженствующие являться социологической и политической формулировкой задач и интересов этого класса. И чем
оторваннее идеолог (или группа идеологов) от'повседневной
жизни самого класса, тем больше субъективизма вносит он в
свое построение, тем меньше в нем элементов реализма, тем
больше элементов фантастики.
По удачному выражению
А . Потресова, интеллигент-идеолог ищет среду, в которую он
мог бы объективировать свои идеалы. Правда, самые эти
идеалы не с неба свалились, они сложились под косвенным
влиянием быта данного класса, но конкретные, реальные интересы класса вошли в них в виде канвы, иа которой «сводная»
интеллигентская мысль расписала прихотливые узоры фантастического творчества.
Весьма интересно отношение обеих сторон — идеологов и
практиков — к этим теоретическим построениям. Идеолог любит в них то, что он внес от себя — их нарядное убранство, их
красивые гармоничные архитектурные линии, их художественную цельность. Грубый материальный остов, который был дан
идеологу материальными интересами класса и на котором он
построил всю законченную систему миропонимания, ускользает
от его взгляда, отступает на второй план перед личным творением. Напротив, практики, масса, те, кто создал этот остов,
отдают ему первенство, ставят его во главу угла. Идеологические построения имеют в их глазах значение очень важных,
почтенных, мудрых, но отвлеченных, теоретических истин. Они
мало входят в критическую оценку этих истин, они охотно принимают их, раз эти истины обеспечивают своим моральным авторитетом их '.материальные интересы. В таком отношении масс
к идеологии заключается причина приемлемости для них чисто утопических учений. Массовый человек вносит в утопические системы свое особое понимание, особый смысл. Он видит в
них и берет из них только то, что выгодно его классовым интересам, что поощряет эти интересы, способствует охранению и
развитию их. Утопические же элементы вполне совмещаются
с недоразвитостью его классовой сознательности. Чем ниже понимание человеческой связи мировых и общественных явлениий,

чем слабее его власть над этой связью, тем легче склонен он
принимать фантастическое толкование ее, утопическое мировоззрение. Пока этот утопизм не противоречит практике его но
вседневной жизни, он охотно воспринимает его; мало того, на
данной ступени развития утопизм, при всей своей запутаійіостн
и несбыточности, кажется ему более ясной теорией, чем самое
реалистическое учение. Но пусть только утопия придет в противоречие с материальными интересами данного класса, пусть она
стеснит их свободное развитие — раз это развитие выгодно для
класса, — и мысль массового человека проясняется, утопия превращается в праздную фантастику, человек становится реалистом. И классы, способные к развитию, рано или поздно сбра
сывают с себя фантастический наряд утопизма, которым они
увлекались в период несознательного отрочества.
Однако не всякий класс способен к развитию. Не всякий
класс поставлен в такие общественные условия, чтобы само
развитие общества усиливало его численность и значение, поз
воляло развивать и укреплять характерные для него черты, методы хозяйства и мышления. Многие классы, завещанные старым обществом, лишены возможности развития, обречены на
гибель, на разложение, и все усилия 'могут лишь продлить муки
их вымирания, поддержать их более или менее продолжи тельное время в состоянии агонии. Их удел — гибель, лучшее, на
что они могут рассчитывать, — застой. Такие классы и их
идеологи особенно склонны к утопическому взгляду на жизнь.
Сравнительная оценка фактов действительности совершается в голове идеологов такого класса навыворот: крупное, закономерное, длительное обесценивается, бледнеет, теряет свои
размеры и значение; мелкое, случайное, преходящее приобретает особую важность и ценность, кладется в основу всего понимания событии, принимается за фундамент при постройке миросозерцания. Место реальных движущих сил общественного
развития заступают идеальные, фантастические силы; действительный ход развития общества подменивается желательным —
с точки зрения данного класса — ходом развития. Вся идеология становится утопической.
Раскрыть материальные классовые интересы в утопической
системе, показать общественные источники самого утопизма —
задача весьма поучительная и благодарная. В настоящей статье мы рассмотрим с этой точки зрения одну из многочисленных попыток разрешить социальный вопрос в России путем

аграрного преобразования. Мы имеем в виду «Проект основного закона о земле», изданный под редакцией гг. Дедова,
Максимова, Нечетного и Рудина и представляющий из себя,
но мнению авторов, «опыт подробной и систематической разработки вопросах в духе учения социалистов-революционеров.
Этот проект в высокой степени обладает теми чертами отвлеченного идеологизма и утопизма, на которые мы уже указывали. А потому и разбор его представляет интересную задачу.
M
«Проект основного закона о земле» знаком уже нам по отчетам заседаний Государственной думы. Именно, в 23-м заседании Думы, 8 июня т. г., был внесен, в качестве «материала
по аграрному вопросу», «Проект основного земельного закона»
или, короче, проект 33-х, так как под ним подписалось 33 депутата. Рассматриваемая нами брошюра представляет лишь
развитие этого проекта 33-х в длинную сеть законодательных
постановлений, разрешений и запрещений — целый лес статей,
глав, параграфов, способных повергнуть в уныние самого ярого
сторонника точной регламентации общественных отношений*.
Однако эта детализация, практически излишняя и ненужная, теоретически представляет интересный материал, так как
она многое договаривает до конца, ставит точки над многими і.
Рассматривая проект закона о земле, следует точно разделить мероприятия, касающиеся землевладения и землепользования. Право собственности на главнейшее орудие производства
в земледелии — на землю — носит несколько другой характер
и имеет несколько другое значение, чем право собственности на
орудия производства в обрабатывающей промышленности. В капиталистической промышленности право неограниченной собственности является необходимой предпосылкой производства.
При товарном обращении, при производстве на рынок, при эксплоатации наемного труда право собственности является необходимым общественным институтом для обеспечения приложения
Для курьеза приводим маленькую «статистику»: «Проект» состоит из 4 отделов, 10 частей, 5 0 статей, распадающихся более чем на
1 0 0 параграфов, к ним 31 примечание. Кроме того, ймеется «отдельное
пояснение», состоящее из трех параграфов, и примерная карта нового
административного деления России. Такая детальная регламентация уместна лишь со стороны органа, обладающего уже властью для проведения
реформ. В нашем же случае она является плодом утопической интеллигентской мысли, упражняющейся в досужих построениях.

капитала к промышленности, т. с. для обеспечения «священности» прибавочной стоимости. Другое дело — земледелие.
Для приложения капитала к земле, для обеспечения за капиталистом права эксплоатировать чужой труд, присваивать «по
закону» неоплаченный труд рабочего, нет надобности, чтобы
земля составляла частную собственность капиталиста, нет даже
необходимости, чтобы она составляла вообще частную собственность. Лучшим доказательством этому служит институт
фермерства. Фермер — капиталист, вкладывающий свой капитал в чужую землю и добывающий из нее прибыль путем эксплоатации наемного труда. Собственник земли, не имеющий никакого отношения к процессу производства, получает за уступленное капиталисту право пользования арендную плату (ренту) . Предположим, что земля изъята из частной собственности,
что она передана в руки общественной власти. Какая перемена
произойдет от этого? Только та, что класс землевладельцев,
получателей ренты, исчезнет, арендатор будет платить арендную плату уже не частному лицу, а в государственное (или
общественное) казначейство, процесс же производства сельскохозяйственных продуктов от этого не нарушится. Поэтому-то
отмена частной собственности на землю еще не означает уничтожения земледельческого капитализма. И когда мы читаем в
статье первой первого отдела «основного закона о земле», что
«всякая частная собственность на землю в пределах Российского государства совершенно и навсегда уничтожается», мы
еще ничего не знаем о том характере поземельных отношений,
который предполагает ввести этот закон.
О типе землепользования узнаем мы из статьи 2-й 2-го отдела. «Никто не имеет права пользоваться землей в размере
большем, чем может, при средних в данной '.местности условиях
хозяйства, обработать сам или рабочими силами своей семьи,
т. е. не выше трудовой нормы» (стр. 8 ) . Этот пункт сразу разрешает коренной вопрос о праве на землю. Он уничтожает
крупное частное* хозяйство в земледелии. Вместо него создается
новый тип мелкого «трудового» хозяйства, г. е. такого хозяйства, которое ведется самим земледельцем при помощи его
семьи, без участия наемных рабочих. Мы видим, следовательно,
* Ниже мы увидим, что крупное хозяйство определенного типа
остается, но переходит в заведыванис общественного самоуправления для
общественных целен.

что «основной закон» враждебно относится к индивидуальному
крупному хозяйству, пользующемуся силой наемных рабочих.
Он враждебен институту найма рабочей силы частными капиталистами. Он стоит, следовательно, либо на точке зрения самих
наемных рабочих, ограждая их от эксплоатации, либо же на
точке зрения таких слоев мелких земледельцев, которые обходятся без найма рабочих рук, которые не нуждаются в таком
найме, которые сами враждебны институту найма. Но мы
знаем, что класс мелкого (точнее — среднего) «трудового» крестьянства и класс сельских наемных рабочих резко различаются между собою. Первый представляет из себя тип мелкого
собственника, мелкого индивидуального производителя, хозяйчика, с характерной мелкобуржуазной психологией. Весь хозяйственный строй его жизни основывается на индивидуальном
обладании собственными орудиями производства, и психология
его, это — психология индивидуалиста, цепко держащегося за
свое 'маленькое хозяйство. Как бы бедно он ни жил, он считает
себя несравненно выше наемного рабочего, лишенного собственности, смотрит на него сверху, как на пария. Напротив, наемный рабочий, утративший собственные орудия производства, а
вместе с тем и всякую надежду приобрести их вновь, утрачивает постепенно и собственнические инстинкты мелкого хозяйчика, его культ своего клочка земли, его узкий кругозор. И материальные интересы, и политические расчеты их различны.
Мелкий собственник, поскольку он не стремится стать крупным
собственником, ждет улучшения своего положения от государственной охраны своей собственности, от мероприятий, направленных к поддержанию его в борьбе за существование: от мелкого кредита, страхований, агрономической помощи и т. п.
Наемный рабочий, по мере того как он начинает сознательно
относиться к своему положению, перестает ждать помощи от
восстановления прошлого, от наделения его вновь орудиями
производства; его взоры обращаются вперед, к идее общественной организации производства на началах сотрудничества
и эксплоатации машин, а в повседневной своей борьбе за будущий строй он ищет опоры в организации, в совместной
борьбе с товарищами по работе и бедствиям.
Естественно, что объединить экономические и общественные
интересы мелких собственников и наемных рабочих довольно
трудно. Их можно было бы объединить либо на почве сведения
мелких собственников к положению пролетариев (и сама жизнь

занимается подобным объединением), либо путем поднятия наемных рабочих до положения мелких собственников, т. е. наделения их землей и орудиями производства. Но это объединение
возможно лишь в том случае, если хватит земли и орудий для
всех, при условии равного наделения всего населения без различия и поддержки более слабых постоянной помощью со стс
роны общества*. Но наделение всех по «трудовой» норме, особенно при неравномерности распределения угодий и населения,
невозможно, по крайней мере невозможно без широко поставленного переселенческого дела. И тут творцам «основного
закона» предстоит трудное испытание: какой из двух элементов должен нести большие жертвы — мелкий хозяин или пролетарий (и полупролетарий) ? З а кем должно быть признано
право первенства, кто должен примириться со всеми неудобствами малоземелья, переселения и т. п. — мелкий ли хозяин
или безземельный пролетарий? Решение этого вопроса должно
показать нам, чьи выгоды заботливее охраняет основной закон, каким интересам полней всего соответствует предложенное ими преобразование, на какой слой рассчитывают больше
всего творцы этого закона, идеологами какой общественной
группы они являются? Чтобы выяснить это, посмотрим, каким
путем думают авторы осуществить положения своего проекта?
Статья 3-я I части 4-го. отдела гласит: «Все земли, владеемые кем бы то ни было сверх трудовой нормы, передаются
немедленно в распоряжение верховной народной власти и
земств; остальные, по желанию, оставляются в бессрочное пользование теперешних владельцев» (стр. 3 4 ) . Все сверх «трудовой нормы» отчуждается; впредь остается только землевладение не свыше «трудовой нормы». Конкретно это значит, что
остаются пока (впредь до распределения отчужденной земли)
два типа землевладения (вернее — землепользования): «трудовой» тип, состоящий из хозяйств, оставшихся у бывших крупных владельцев (крестьян и помещиков), а также существовавший раньше у средних крестьян, обрабатывавших землю
своим трудом, и малоземельный тип — бывшие малоземельные
и безземельные, вообще — деревенская беднота. Казалось бы,
теперь авторам закона остается только ввести параграф, в силу
* Г. е общественной помощи в случае неурожаи, падежа скота,
смерти или болезней в семье и т. и. бедствий, делающих условия существования неравными.

которого вся отчужденная земля прирезывается деревенской
бедноте до размеров «трудовой нормы». Однако дело не так.
Н а стр. 7-й мы читаем: Все граждане и гражданки не моложе
2 0 лет имеют ираио на получение в пользование для сельскохозяйственного промысла земли в размере, по местным условиям достаточном
для п о д д е р ж а н и я ж и з н и и здоровья
их и их
семей, т. е. не ниже потребительной нормы» (курсив здесь и
дальше мой). Попросту говоря: малоземельное и безземельное
население получает право только на «потребительную норму»,
т. е., употребляя картинное выражение проекта, в размере, «достаточном для поддержания жизни и здоровья», — достаточном, чтобы не умереть и не расхвораться с голоду. Но и эта
норма, стоящая на краю голодания, не даетей безоговорочно.
Из примечания 1 мы узнаем, что «прирезка земли производится лишь в том размере, в каком вненадельный доход
нехватает до потребительной нормы». Т . е. право на землю получают
лишь те малоземельные и безземельные, сторонний заработок
которых - недостаточен для поддержания жизни и здоровья их
и их семей», и получают в таких пределах, чтобы сделать этот
заработок достаточным для означенной цели. Земельная реформа превращается для беднейшей части населения в филантропию. Уравнительный принцип подменяется для нее богадельным принципом. Для деревенской бедноты проект закона
оказывается суровой мачехой.
Но зато он добрая мать для имущего крестьянства. Правда, он отнимает излишки земли у богатых крестьян, оставляя
им только «трудовую норму», — но именно «трудовую», т. е.
максимальную для предполагаемого строя, а не минимальную,
не «потребительную». У средних же крестьян, уже теперь «трудовых», он ничего не отнимает. Таким образом, максимальный
надел в новом обществе получают слои крестьянства, принадлежащие и в теперешнем обществе к зажиточным. Бедные же
получают минимальный надел и то лишь применительно к сторонним заработкам. Мало того, бывшие владельцы (зажигоч
ные) , у которых отрезаются земли, получают привилегию выбирать сами тот участвк, который они желают сохранить, т. е. они
получают не только наибольшую пользу, но и наилучшую землю.
Эти пункты показывают, что проект этот выгоднее всего
среднему, имущему крестьянству, мелким хозяевам, уже теперь
* Вероятие, вненадельногэ дохода.

приближающимся к типу «трудовых». Интересы этого слоя
полнее всего ограждаются предполагаемым преобразованием
землевладения и землепользования, а потому и экономический
остов проекта основного закона лучше всего выражает интересы этого общественного класса. Правовая идеология основного закона (являющаяся лишь частным выражением общей
идеологии социалистов-революционеров) представляет по своему социальному содержанию идеологию мелкого индивидуального производителя, мелкого буржуа.
С этим первоначальным выводом в руках мы подойдем к
остальным положениям проекта и посмотрим, подтверждаю,
или опровергают они этот вывод.
in '

Мелкое—«трудовое»—землевладение представляет из себя
промежуточный экономический тип в обществе товаропроизводителей, И как все среднее, промежуточное, этот тип неустойчив. Являясь исключительно сельским хозяином (трудовая
норма, это—размер, позволяющий приложить к земле весь труд
производителя и его семьи), мелкий землевладелец вместе с тем
производит в значительной мере для продажи, т. с. он вовлечен
в водоворот торговых отношений и подвержен всем отрицательным влияниям рынка. Пожары, градобитие, падеж скота, болезни или смерть в семье влекут за собой непредвиденные
издержки, подрывая экономическую силу хозяйства. Агрономическая рутина, недостаток знаний, плохое удобрение почвы,
отсутствие '.мелиораций — все это заставляет мелкого хозяина
топтаться в экономическом смысле на одном месте, затрудняет
улучшение хозяйства, а при прогрессивном истощении почвы
ведет даже к его падению. Мелкому хозяйству нужны меры,
способствующие ограждению прочности его владения и обеспечению его от бедствий.
И проект закона о земле идет навстречу этим требованиям.
Строгим регламентом обеспечивает он за производителем его
право на пользование землей. «Никто не имеет права пользоваться землей в размере, большем трудовой нормы». Земля не
должна быть орудием эксплоатации, ее размер не должен выходить -из рамок того, что может обработать сам производитель с своей семьей; поэтому специальные пункты препятствуют скоплению земли в одних руках. «Сдача земли в аренду
совершенно прекращается». Земля, которую не в состоянии

обработать сам землевладелец, поступает обратно в народный
фонд. Вместе с тем исчезновение крупного частного землевладения устраняет неприятную конкуренцию и предоставляет
рынок во власть мелких производителей. Мелкое индивидуальное хозяйство становится (хотя бы на первое время) нормальным, господствующим, общественно-необходимым типом производства. Оно нормирует и производительную деятельность,
и рыночные отношения.
С другой стороны, проект обещает мелкому производителю
целый ряд мер помощи и поощрения. В первую очередь выдвигается «дешевый общественный кредит» для приобретения скота, орудий, семян и пр. З а кредитом идет страхование орудий
производства и урожаев; далее, дешевая, а то и даровая ссуда
на улучшение угодий — одним словом, крестьянское государство (верховная народная власть) даст мелкому производителю все то, чего ему нехватает теперь, чтобы сделать его существование из неустойчивого устойчивым. Понятно, что все
эти меры лишь в слабой степени доступны беднейшей части
населения, обреченной на «потребительную норму». Как бы ни
был дешев кредит, он все же кредит, т. е. предполагает возвращение основного долга и уплату (дешевых) процентов. А с чего
платить, когда весь надел только «достаточен для поддержания
жизни и здоровья» земледельца и его семьи? Конечно, улучшения, произведенные при помощи этого кредита, позволят
увеличить производительность почвы, но ведь прежде всяких
улучшений безземельный или малоземельный должен получить
кредит, чтобы вообще обзавестись инвентарем для использования своей потребительной нормы. А что будет делать со «всякого рода» скотом и «всевозможными» орудиями тот полупролетарий, который получил парцеллу как дополнение к «вненаделыюму доходу»? Какой дренаж заложит он на своем картофельном поле, какой урожай застрахует он? Ясно, что вся эта
общественная помощь имеет значение только для полного —
«трудового»—хозяина, владеющего максимальным наделом.
В еще большей мере касается это таких видов общественной
помощи, как «бесплатные советы агрономов» или «бесплатное
обучение сельскому хозяйству при государственных и земских
имениях». Полупролетарию, сидящему на «потребительном», а
тем более на «дополнительном к потребительной норме» наделе, мало толку от того, что общественная помощь превратила
дом «трудовика» в полную чашу. Иа этом пиру для него места

не оказалось. Здесь мелкий производитель, мелкий буржуа,
достигший власти в государстве (верховная народная власть),
реорганизует хозяйственные и общественные отношения применительно к своим классовым потребностям и пользуется доставшейся ему властью, чтобы укрепить и увековечить экономическое положение и политическое господство своего класса.
Поощрение интересов мелкой буржуазии не ограничивается
областью земледелия; оно последовательно проводится и в про
мышленности. Правда, закон о земле лишь отчасти, вскользь,
мимоходом отмечает эту сторону вопроса. Он касается ее главным образом, поскольку промышленная деятельность имеет отношение к землевладению. Так, напр., право занимать землю
под жилые постройки или промышленные заведения определяется тоже в зависимости от «трудовой нормы». Земля под
постройки, строительный материал, топливо, вода для питья
или промышленных целей — все это предоставляется бесплатно
или по заготовительной стоимости (плюс небольшая прибыль),
если это предназначается для личного потребления или для
промышленной деятельности семьи производителя. Точно также на этих льготных условиях разрешается право охоты и рыбной ловли, собирания ягод и грибов, пользования минеральными богатствами. Но все эти льготы прекращаются, как только
земля, материалы, топливо и пр. требуются для промышленных
заведений с наемным трудом. I о же самое видим мы и в сфере
обложения. Зсм\и под промышленными заведениями, эк'енлоатирующими наемный труд, должны облагаться выше, чем земли, имеющие «потребительно-трудовое значение» для их хозяев .
Весьма характерно для общества мелких производителей,
" В проекте здесь какое-то недоразумение. Статья 3-я II части 2-го
отдела говорит: «Обложение земли под постройками основывается на
двух началах: а) за усадьбы потребительно-трудового характера уплачи
вастся лишь повышенный против земледельческой площади налог на зем
лю; б) все остальные, имеющие не потрсбнтсльно-трудовос значение для
их хозяев, а приносящие им доход, оцениваются и облагаются соразмерно
этому доходу и тем большим процентом, чем больше доход (т. е. при
грсссивно-подоходным
налогом)».
Итак, заведения, осцованные на экс
плоатации труда, облагаются прогрессивно-подоходным налогом. А из
7-й статьи I части 2-го отдела мы знаем, что каждый, пользующийся
землей, обязан уплачивать за нее налог, причем процент обложения повышается соответственно се чистой доходности (т. е. устанавливается на
началах прогрессивно-подоходного
обложения)».
Наконец, нз пункта и
предыдущей цитаты мы видим, что за потребитсльно-трудовые постройки
взимается повышенный земельный налог, т. с. прогрессивно подоходный

предполагаемого проектом закона, отношение этого закона к
капиталу. Это отношение, как и следовало ожидать, двойственное. С одной стороны, мелкий производитель враждебен крупному капиталу, с которым он конкурирует, с другой стороны,
в основе предполагаемого общества лежат интересы «трудовых»
земледельцев, а они — после того, как уничтожен капитализм в
земледелии — относятся к промышленному капиталу, по меньшей мере, нейтрально. Мелкие земледельцы, как класс, борются, собственно, не против капитала как такового, а против
превращения земли в капитал, против концентрации ее в одних
руках и превращения из орудия труда в орудие эксплоатации.
I Іоэтому в первую голову они выступают против землевладения,
требуют передачи всей земли труженикам, действительно обрабатывающим ее. Для оправдания этой классовой необходимости создается особое идеологическое представление, что «земл я — ничья», «земля — божья», «земля — народная». Право
на землю признается за народом; отчуждение крупновладельческой земли считается явлением вполне законным, даже отчуждение без выкупа остановит лишь самых робких. Другое дело
капитал. Он обращен к мелкому производителю-собственнику прежде всего своей положительной стороной — как орудие
производства, ибо отрицательная сторона его — орудие эксплоатации—«трудового» крестьянина непосредственно не затрагивает. А для мелкого производителя право на орудия производства неприкосновенно, этот вид собственности священен.
Пролетарий иначе посмотрел бы на дело, но мелкий собственник сам еще владеет-орудиями труда на правах собственности и
не заинтересован пока в экспроприации капитала. Поэтому и его
идеологи, составляя основной закон, признали возможным
экспроприировать без выкупа всю частновладельческую землю
и в то же время не решились посягнуть на капитал. Все виды капитала—здания, машины, орудия, гипотеки, даже капитал, вложенный в землю, подлежат выкупу. Капиталистический способ
производства в промышленности остается неприкосновенным;
налог, только еще повышенный. Но ведь доходность земли под промысловыми постройками в обществе предполагаемого типа и есть доходность самого промысла, т. с. должна оцениваться так же. как и в пункте 6.
Л в таком случае потребительно-трудовыс предприятия окажутся обложенными выше, чем капиталистические. Очевидно, здесь какая-то путаница, ибо цель авторов как раз обратная. Но они, повидимому, сами
запутались в своих ста параграфах.

только легкими, едва заметными штрихами намечается в
перспективе возможность его выкупа. Мало того, даже зародыши капиталистического начала в кооперативных предприятиях, начала, столь опасного для этих предприятий, —
даже Они не встречают отпора со стороны «трудового» общества, а, напротив, как бы поощрение. Вот, напр., что говорится
в пункте е статьи 1-й II части 3-го отдела: «Товарищества, образующиеся для совместного ведения сельского хозяйства, свободны в выборе оснований для распределения продуктов, както: затраченного каждым капитала
или труда и т. д.» Уважение перед капиталом доходит даже до признания «справедливого вознаграждения» капитала. В самом деле. Отдел 2-іі,
часть II, статья 7-я, примечание 2-е гласит: «Повышение обложения может устанавливаться лишь после того, как повысилась
доходность, с таким расчетом, чтобы произведенные каждым
хозяйством затраты труда и капитала
и улучшения системы хозяйства успели справедливо
вознаградиться».
Однако наряду с этой нежностью к капиталу мы встречаем
и враждебное к нему отношение. М ы видим, что всюду, где капитал применяется в целях эксплоатации наемного труда, он облагается усиленным налогом. Материалы, необходимые для
промышленности, вода и топливо, рыбные и звериные промыслы — все это отпускается и разрешается промышленникам
лишь по повышенной расценке, лишь па «коммерческих началах» (стр. 1 4 ) , лишь «соображаясь со спросом и предложением» * (стр. 1 3 ) . Присматриваясь внимательно к этому двоякому отношению к капиталу, мы заметим, что, в сущности, речь
идет о двух разных капиталах. В последнем случае речь идет
действительно о капитале, т. е. об орудиях производства, служащих собственникам средствами добывания прибыли из живой рабочей силы. В первом же случае говорится об известных,
незначительных пока накоплениях, являющихся капиталом (зародышем капитала) лишь постольку, поскольку они служат
средством эксплоатации одних членов семьи или товарищества
другими. Создается с самого начала молодой мелкобуржуазный
* Кстати, еще одна странность. Речь идет о строительных материалах. Н а стр. 3 8 и 4 0 мы узнаем, что все леса, кроме необходимых общинам для собственных надобностей, и вся добыча камней для поделок
переходят к верховной власти. Она будет, следовательно, пользоваться
правом монополии. «Спрос» установят потребители, а кто же установит
«предложение», раз предлагающий — монополист?

капитал, который кажется мелкому производителю и его идеологу таким невинным и справедливым — ведь он тоже «трудового» происхождени. В «трудовое», якобы «уравнительное» общество с первых же дней вводится контрабандой фермент,
отрицающий самые основы «уравнительности», подготовляющий почву для нового класса капиталистов, вырастающего из
крестьянского чернозема. Интеллигентская мысль так красиво
разделала фасад здания «под социализацию», а собственническая природа мелкого буржуа, изгнанная в дверь, открыла
себе беспрепятственный доступ в окно с заднего двора.
IV

М ы видели, каким материальным интересам соответствует
правовая идеология «основного закона». Но «закон» не ограничивается выражением этих интересов, не довольствуется переустройством общества на началах, полнее всего отвечающих
этим интересам. Он старается наметить и предрешить пути будущего общества. И здесь творческой мысли идеологов предстоит новое испытание.
Однако, всматриваясь в «проект закона о земле», мы видим,
что пути будущего развития намечаются вовсе не на основании
анализа сил предполагаемого общества, а привносятся из совершенно другой области. Общественному состоянию, соответствующему в главных чертах интересам определенного класса,
предписываются пути развития, вовсе не вытекающие из этих
интересов. Общество индивидуальных мелких производителей,
как таковое, неспособно к развитию. Пределы его совершенствования — при сохранении его экономических основ — очень
узки, и они намечены и исчерпаны проектом. Повышение интенсивности труда, повышение производительности почвы и
орудий бесспорно воз-можны, но они возможны лишь в пределах физических сил индивида (или семьи) и технического совершенства мелких орудий, доступных индивидуальному производителю. Применение орудий высокой производительности,
выгодных лишь на большой рабочей площади, а тем более замена мускульной силы механическими двигателями, мелкому
хозяйству недоступны. Пока формой землепользования остается
обособленное мелкое хозяйство, никакая общественная помощь
не сможет способствовать его развитию дальше его естественных и очень узких пределов. Общество мелких производителей

может развиваться лишь путем отказа от своей экономической основы, лишь по мере разложения частного мелкого
землепользования, по мере замены его высшими формами общественной организации труда. Мелкое хозяйство должно выродиться в крупное, коллективное хозяйство или оно грозиѵ обществу застоем.
«Вот именно, —- говорят авторы проекта, — поэтому мы и
намечаем эти высшие формы коллективной организации труда.»
И они действительно подходят к попытке насаждения коллективных форм труда с двух сторон. Присмотримся к этим попыткам. Один путь, это — путь обобществления крупнокапиталистических предприятий в сельском хозяйстве. « В непосредственное распоряжение верховной народной власти, — читаем мы на
стр.36,—или через нее областным земствам поступают все особенно ценные угодья, как парки, сады, виноградники и т. п.; также оставляются в общественном управлении для устройства. . .
государственных и земских хозяйств, учебных и ученых учреждений и т. п. все благоустроенные частновладельческие
имения, ведшие хозяйство собственным инвентарем». Итак,
сразу все действительно капиталистические сельскохозяйственные предприятия поступают в заведывание общественных учреждений *. Но они не превращаются в товарищеские предприятия, в которых рабочие являлись бы хозяевами. Нет, хозяйство
в них ведется на капиталистических основаниях. I ак, на стр. 27
'мы узнаем, что верховная власть устанавливает «максимум и
минимум норм прибыли народно-общественных хозяйств», т. е.
предприятия основаны на эксплоатации наемного труда, неоплаченный прибавочный труд создает прибыль, поступающую в общественную кассу, из которой выдаются ссуды, пособия и т. п.
мелким производителям. Эта же верховная власть устанавли
вает «минимум заработных плат, максимум и минимум участия
* Еще один курьез. В административном отношении страна делится,
согласно проекту, на 1)
верховную народную власть , 2) областные
земства, 3 ) окружные земства, и 4 ) уездные земства. И вот мы узнаем,
что в распоряжение верховной власти поступают имения более 10 0 0 0
дсс., в распоряжение областного земства — от 1 0 0 0 до 10 0 0 0 дес.,
окружного — ниже 100 (1 0 0 0 ? ) , уездное совсем ничего не получает.
Это педантское разделение по ступеням напоминает рассказ про кардинала Ришелье, который очень любил кошек и для свободного передвижения их велел сделать в дверях два отверстия: большое для больших
кошек, маленькое для маленьких. Кардинал упустил из виду, что маленькая кошка свободно пролезет в большую дыру.

всех работающих в прибылях». Капиталистический характер
эксплоатации «народно-общественных хозяйств» несомненен.
К тому же эти хозяйства ведутся не только в целях поднятия
уровня культуры; наряду с образцовыми хозяйствами, служащими этой цели, общественные учреждения сами ведут производства «специальные или новые, особенно крупные, соединенные с крупными обрабатывающими производствами, каковы:
винокурение, пивоварение, виноделие, сахароварение, крахмальные заводы и т. п.» Если к этому прибавить, что общество монополизирует добывание «руды металлов и самых металлов,
ценных и драгоценных камней, нефти и ее продуктов (керосина
и пр.), соли, минеральных удобрений, минеральных вод, глины
для поделок и т. п.», то социальный характер этого «народнообщественного» хозяйства станет ясен: общество мелких производителей эксплоатирует наемный труд рабочего в интересах
мелкого производителя. Прибыль, добываемая из этих капиталистических предприятий, поглощается главным образом этим
господствующим классом
Итак, значительная часть добывающей и обрабатывающей промышленности
организована
как капиталистическое предприятие в руках класса мелких индивидуальных производителей.
Другой путь насаждения коллективного труда, это — путь
организации товариществ индивидуальных производителей. Гакие товарищества пользуются всеми льготами мелких «трудовых» хозяев. Насколько можно судить, схема развития этого
общества рисуется авторам законопроекта приблизительно следующим образом. Мелкие производители, культурный уровень
которых будет поднят целым рядом экономических и образовательных мероприятий, поймут все выгоды для общества коллективного производства в крупных размерах, как оно представлено в «народно-общественных» предприятиях. Они начнут
тогда объединяться в товарищества, пользуясь кредитом и
льготами со стороны общественных учреждений, они поднимут
уровень хозяйственной культуры, переходя от мелкого индивидуального хозяйства к крупному коллективному. И когда все
общество (или преобладающая часть его) будет перестроено на
этих новых началах, тогда и эксплоатация наемного груда в
* Припомним, что мелкие производители
(мелкая
буржуазия)
пользуются дешевой,
а во многих случаях и даровой
помощью со стороны государства, что им отпускаются продукты по заготовительной
цене,
что их предприятия облагаются ниже и т. д.
В.

В.

Воронений, т. 1

Л

общественных предприятиях отпадет, рабочие превратятся ö
хозяев, капиталистическое общество — в товарищеское. Общество перейдет к социализму безболезненно, без потрясений,
путем мирной победы принципа общественности над принципом индивидуализма.
Эта заманчивая картина разоблачает тот идеалистический
и утопический путь мышления, который привел социал-революционную интеллигенцию к подобному построению общественного развития. Весь этот ход развития к социализму, белыми
нитками пришитый к обществу мелких производителей, исходит из одной предпосылки: что можно изменить общественный
строй путем одной лишь пропаганды хороших идей, что можно
убедить широкие массы в чем-то, что не вытекает с необходимостью Из их положения, что не подсказывается их реальными
интересами. Успех всякой пропаганды, всякого идейного воздействия обеспечен лишь постольку, поскольку материальные
условця данного класса подготовляют почву для восприятия
этих идей. Между тем, какой строй мысли может сложиться на
почве тех общественных отношений, которые предполагаются
«основным законом»? На почве мелкого индивидуального хозяйства может сложиться только психология мелкого хозяйчика индивидуалиста, психология мелкого собственника. Нужды нет, что земля будет изъята из частной собственности. Мы
уже видели, что право частной собственности на землю не является необходимым условием для буржуазного типа землепользования. Разве массы мелких арендаторов в Англии, Ирландии, Бельгии и т. д. не проникнуты типичнейшей психологией
мелких собственников, хотя и лишены собственной земли. В капиталистическом обществе, состоящем из товаропроизводителей, решающую роль играет обладание орудиями производства,
характер производственных отношений. И сколько бы мы ни
национализировали,
муниципализировали,
социализировали
землю, пока капитал и наемный труд будут существовать в земледелии, будут существовать и бороться буржуазная и пролетарская психология; пока будет существовать мелкое индивидуальное хозяйство, будет существовать и мелкобуржуазная
психология. Поэтому и переворот, предполагаемый проектом закона о земле, нисколько не устранит материальных предпосы
лок мелкобуржуазной психологии, а следовательно и ее самой.
Напротив, превращая массу населения в мелких производителей, он насаждает эту психологию. Он укрепляет ее, противопо-

ставляя ей, с одной стороны, капиталистическую эксплоатацию
наемного труда в интересах мелких производителей, с другой — полупролетарское существование владельцев «потребительных» наделов. При новом делении на классы, положенном
в основу этого общества, привилегированное положение господствующего класса мелких хозяев должно побуждать их не к
уничтожению этого выгодного для них неравенства, а, напротив, к укреплению его, к увековечению его. Переход от столь
благоприятного положения господствующего класса к социализму, т. е. к отказу от этого положения и слиянию с массой
малоимущих («потребительная норма») и неимущих (наемные рабочие) в общем братском труде на началах социализма—
такой переход предполагает не среднюю, «нормальную» психчлогию производителя, борющегося за свое существование и за
власть
своего
класса,
а
психологию
народолюбивого
интеллигента,
руководствующегося
лишь
соображениями
«истины и справедливости». Предпосылка, положенная авторами закона в основу неизбежности (или возможности) социалистического развития «трудового» общества, не выдерживает критики. Вся постановка вопроса чисто утопическая.
Х о д развития, действительно вытекающий из учета всех
сил в этом предполагаемом обществе, — если уже допустить реальность самого этого общества, — совершенно другой. Это —
общество мелких товаропроизводителей. В обществе, где обрабатывающая промышленность отделена от добывающей, где общественные повинности и платежи несутся не натурой, а деньгами, всякий производитель есть товаропроизводитель, а следовательно подвержен всем случайностям и колебаниям рынка,
падению цен, кризисам и пр. Никакие мероприятия не в силах
оградить частного производителя от опасности со стороны
рынка. Тогда и расслоение населения — или, говоря языком
проекта, переход многих с «трудовой» нормы на «потребительную» — явится логической и исторической необходимостью.
Более приспособленные единицы, выживающие в этой борьбе,
образуют постепенно господствующую мелкобуржуазную аристократию; они смогут путем общественной помощи и товариществ (не производительных, а потребительных и торговых)
укрепить на время свою позицию. Но дальнейшим шагом развития неизбежно явится отмена ограничения размеров землепользования. После того, как процесс превратит «трудовую»,
т. е. привилегированную
часть
производителей во все
«

уменьшающуюся часть общества, принцип ограничения землепользования утратит свой социальный смысл. Мелкий капитал
в земледелии, к которому с такой предупредительностью относится проект закона, будет рваться на волю, искать себе свободы приложения и рано или поздно вырвется. Начнет создаваться новое общество, основанное на новых классах и новых
классовых противоположностях, общество чисто буржуазное,
демократическое, разделавшееся с остатками старого строя
привилегий. Социальный смысл всего переворота сведется к
ликвидации старых отношений и расчистке почвы для успешного развития прозводительных сил.
Мы все время предполагаем реальность того строя, который
имеется в виду проектом закона. Организация общества на началах «уравнительности», — хотя бы и той двуликой уравнительности, которую мы отметили выше, — предполагает переход власти в руки того общественного слоя, который заинтересован в'этом преобразовании, т. е. среднего «трудового» крестьянства. Н о это крестьянство не является руководящим элементом в аграрной революции. Рядом с ним выступает менее
многочисленное, но более крепкое, богатое крестьянство; с
другой стороны, идет масса деревенской бедноты, интеоесы которой лишь отчасти совпадают с интересами «трудового» крестьянства. Наконец, рядом с крестьянством идет несравненно
более сознательный и развитой промышленный пролетариат и
тяготеющий к нему пролетариат сельскохозяйственный. Игра
этих разнообразных сил и определит итоги переворота, и, во
всяком случае, можно утверждать, что равнодействующая этих
сил пойдет не по линии интересов «трудового» крестьянства.
Мы уже отмечали, что это крестьянство представляет промежуточный, неѵстойчивый слой. И психология его шаткая, неустойчивая. Интересы его требуют охранительных мер, обеспечения характерного для него способа производства — мелкого
индивидуального производства. И психологии его чужды завоевательные, творческие элементы, потребность реогранизации общества на началах высшей, более прогрессивной организации труда. А такая шаткая, охранительная психология непригодна для гегемонии в период переворота. Вот почему принцип «уравнительности», т. е. закрепления типа землепользования, выгодного данному слою крестьянства, не и-меет шансов
на успех. Пестрые интересы союзников по борлбе приведут только к общему требованию, поддающемуся вынесению за скоб-

ки, — к передаче земли в руки трудящегося населения. Характер же распределения з;мли и землепользования сложится, конечно. различно в разных местностях. Наиболее же вероятный
исход, это — раздел в частную собственность. И то самое «трудовое» крестьянство которое ГОТОРО теперь видеть в « - 0 " и а і и зации» действительное осуществление своих интересов, само
ухватится за более надежное право частной собственности.
Мысль создать такой общественный строй, в котором мелкое индивидуальное хозяйство могло бы существовать, не опасаясь ни рынка, ни пасти капитализма, сама по себе утопична.
Но эта утопия не является только п«очом отвлеченной идеологии. Она соответствует реальному положению данного класса—
положению мелкого производителя в капиталистическом обществе. Класс обреченный на вымирание самым ходом развития, класс, который может развиваться, лишь разрушаясь, не
находит в реальной действительности средств ограждения себя
от гибели. Всякая попытка создать условия, обеспечивающие
спокойное существование этого класса, должна оп°рировать
фантастическими, утопическими элементами. Реальное положение класса мелких производителей обусловливает утопическую
идеологию.
Но народолюбиы-идсологи громоздят на эту утопию другую утопию, не имеющую ѵже ничего общего с реальными интересами данного класса. Из утопического царства благоденствия мелкого производителя они пытаются пеоекинѵть утопический мост в царство социализма. Социалистическая совесть
народолюбивой интеллигенции не может примириться с мелкобуржуазным равновесием.— она стаоается узоеть в нем преддверие социализма. Получается та картина, которую мы наметили в начале статьи: отвлеченная интеллигентская мысль ~азѵкрасила материальный остов интеоегов мелкой буржуазии социалистическими оонаментами и. любѵясь ими. наивно верит, что
в этих оонаментах вся суть, что они-то и составляют сущность
дела. А практичные «трудовики»-производители ценят во всей
постройке только свое материальное жилье, видя в орнаментации лишь нарядную и занятнѵю безделушку. В итоге напряженных усилий интеллигентской мысли получаются все те же
ограниченны* интеоесы мелкого бѵожча.
Wie
Der
Mit
Und

nur dnm Kopf ni-ht Hie H-v ff o4ng schwindet,
immerfort am sch*b" Zeuge kbbt.
gierVer Hand nach Schätzen gräbt.
froh ist, wenn er Regenwürwer findet.

АГРАРНЫЕ ПРОГРАММЫ И СОЦИАЛЬНЫЕ
И Н Т Е Р Е С Ы 35
ПРОЕКТ Т Р У Д О В О Й ГРУППЫ

Рассматривая аграрный законопрект, разработанный думской трудовой группой, нельзя обойти молчанием того решающего влияния, которое имела на этот законопроект программа
партии социал-революционеров. Сравнивая основные положения проекта трудовиков с положениями аграрной программы социал-революционеров, мы должны констатировать почти полное
тождество. Это весьма знаменательно. Это показывает, что реальные интересы тех общественных слоев, представители которых
давали тон в трудовой группе, совпали с идеологическими построениями группы интеллигенции, составлявшей социал-революционеровскую программу. Такое совпадение позволяет нам
проследить, каким, в сущности, материальным интересам соответствует идеология социал-революционеров.
Партия
социал-революционеров чисто интеллигентского
происхождения. Она унаследовала от прежнего народничества
свой основной взгляд на общество, свои представления о «народе», о буржуазии и крестьянстве, о капитализме и «трудовом» начале. На этих элементах она построила целое учение,
согласно которому капитализм является ненормальным, болезненным наростом на народном теле, питаемым лишь искусственными мерами самодержавной власти. Народная масса,
крестьянство, крепко держится за унаследованные ею «общинные и трудовые воззрения, традиции и формы жизни»; она
убеждена, «что земля ничья и что право на пользование ею
дает лишь труд». Исходя из этих воззрений, партия социал-революционеров, борясь «против буржуазно-собственнических начал», стремится к социализации земли, т. е. к изъятию ее из товарного оборота и обращению из частной собственности в общенародное достояние. «Пользование землей должно быть уравнительно-трудовым, т. е. обеспечивать трудовую норму на основании приложения собственного труда, единоличного или в
товариществе; рента, путем специального обложения, должна
быть обращена на общественные нужды»... Вот те основные требования, к которым пришло своеобразное течение социалистической мысли, воплотившееся в партии социал-революционеров. В
свое время это течение было характеризовано в социалдемо-

кратической печати как мелкобуржуазное. Сопоставление программы партии социал-революционеров с требованиями трудовиков позволит нам определить социальную подпочву этою течения и проверить, насколько правильна была характеристика,
данная ему социалдемократами.
Основная тенденция аграрного проекта трудовой группы
та же, что и в проекте социал-революционеров: изъять землю
из торгового обращения, превратить ее из товара и орудия эксплоатации в свободное•общественное благо и орудие труда.
Для достижения этой главной цели проект предлагает две
меры: отчуждение земель, принадлежащих учреждениям и
частным лицам, в «общенародный земельный фонд» и упорядочение землепользования таким образом, чтобы «предотвратить
скопление земли в одних руках». Присмотримся к этим мероприятиям.
Первое требование — отчуждение земель в общенародный
фонд — различно ставится в проекте трудовиков и в программе социал-революционеров; и это различие особенно характерно, так как в нем резко сказывается различие двух психологических типов — социал-революционера и трудовика,—сблизившихся на общих конкретных требованиях. Социалистическая
интеллигенция из партии социал-революционеров ставит вопрос
резко, со свойственным революционной интеллигенции радикализмом. Программа социал-революционеров стоит за социализацию земли» (всей земли!); «все земли (следовательно, и
крестьянские и, в частности, надельные. П . О.), — говорится в
ней, — поступают в заведывание центральных и местных органов народного самоуправления». С другой стороны, «земля обращается в общенародное достояние без выкупа»; лица, пострадавшие от этого переворота, имеют право лишь на временную поддержку, пока не приспособятся к новым условиям.
Иначе решают вопрос деятели трудовой группы. Идея «социализации», как переходной ступени к социализму, не укладывается в их проект. По этому проекту в «общенародный
фонд» отчуждаются, кроме казенных, удельных, кабинетских,
монастырских и церковных земель, только те частновладельческие земли которые превышают «трудовую норму». Земли же надельные и частновладельческие в пределах «трудовой» нормы остаются за теперешними их владельцами. Но теперешние владельцы пользуются этими землями на правах собственности,
и проект пи словом не оговаривает необходимости

или
желательности
передачи
права
собственности
на
эти земли обществу с предоставлением нынешним владельцам
лишь права пользования.
1 аким образом, существующее в
настоящее
время
мелкое
землевладение
(в
размерах
«трудовой» нормы) сохраняется в виде собственности. Касаясь
далее вопроса о распоряжении этой землей, проект говорит:
«Наследование по закону или обычному праву должно быть
для этих земель также ограничено, чтобы предотвратить скопление земли в одних руках». Право наследования ограничивается, Но не отменяется. Личная собственность превращается
в наследственную себственность, связанную лишь тем условием,
чтобы она не выходила из рамок «трудовой» нормы. Трудовики, — гораздо более «реальные политики», чем теоретики социал-революционной партии, — поняли все агитационное значение неприкосновенности мелкой крестьянской собственности;
они поняли, что речи о «божьей земле» являются лишь туманно-отвлеченным аргументом в пользу отчуждения земли-капитала и превращения ее в орудие производства индивидуального
труженика. Якобы-социалистические мечтания мелкого крестьянина о том, что земля ничья, что право на нее дает только труд,
представляют лишь идеологическую надстройку над реальными
интересами мелкого собственника. И трудовики внесли в социал-революционеровскую программу свои поправки, перевернувшие всю эту программу вверх ногами. I Ірактические-мер^приятия
социал-революционеров, намеченные ими «в интересах социализма и борьбы против буржуазно-собственнических начал»,
превращаются в руках трудовой группы в мероприятия к сохранению и ограждению мелкого индивидуального землевладения.
1 аким образом, по проекту трудовиков, громадная часть земель остается частной собственностью. Как же поступает
проект с остальными землями, отчуждаемыми в «общенародный земельный фонд»? Эти земли передаются желающим
участками в размерах «трудовой» нормы для мелкого пользования. Законопроект ни слова не говорит о том, сохраняется ли
для этой земли право наследования. Однако есть основания
предполагать, что сохраняется. Во-первых, законопроект поощряет агрономические улучшения *, а отсутствие права насле* При возвращении земли в фонд уплачивается за счет государства
вознаграждение за все произведенные на ней и неиспользованные улучшения (§ 1 3 ) .

дования явилось бы крупным препятствием для серьезной и
радикальной мелиорации. Во-вторых, § 13 предусматривает
-возврат земли в фонд в случае прекращения хозяйства или
уменьшения его размеров, но ни словом не оговаривает возвращение земли в случае смерти «пользователя». Наконец,
при наличности по соседству наследственного землевладения, мало вероятно, чтобы отсутствовало праЕО наследования участков, полученных из общенародного фонда. А в таком случае мы получим в стране два существующих параллельно типа землепользования: очень широко распространенная
частная собственность, ограниченная известными размерами,
и наследственное пользование общественной землей — с тем
же ограничением. Т а к как проект предполагает товарно-денежное хозяйство, денежную податную систему и т. д., то при
этих условиях рекомендуемая трудовиками форма землевладения приведет к однсму из двух результатов: либо наследственное землепользование с течением времени превратится в частную собственность, либо оно утвердится в форме обычной долгосрочной (и даже бессрочной) наследственной аренды, которая по своему социальному содержанию ничем существенным
не отличается от частной собственности. Во всяком случае
психология такого арендатора ничем не разнится от психологии собственника, — раз право пользования землей у того и
у другого одинаково обеспечено и только повинности одного
называются поземельным налогом, а другого —• арендной платой. Поэтому мы можем, не делая ошибки по существу, определить предлагаемую трудовиками форму землевладения как
частную собственность, поставленную под контроль закона
и ограниченную им определенными размерами — «трудовой»
нормой. Проект трудовиков стремится создать класс мелк и х — «трудовых»—землевладельцев, обеспеченных, как мы
увидим ниже, от концентрации земли справа, от пролетаризации слева. А это и есть вполне определенный тип мелкого буржуа.
Таким образом, мы видим, что социалистическая по своей
формулировке
программа
социал-революционеров
превращается при соприкосновении с действительностью — с реальными интересами «трудового» крестьянства — в стремление
насадить мелкое индивидуальное землевладение. Такая же
печальная судьба постигает и требование отчуждения без

выкупа. Трудовая группа, отстаивающая интересы мелких собственников, не решается посягнуть на частную собственность
и уничтожить навсегда класс праздных рантье. Ее аграрный
проект предполагает выкуй частновладельческой земли. Выкуп
производится за счет государства, но это нисколько не меняет
сущности дела.
Весь проект трудовой группы, — являющейся в своих конкретных требованиях лишь повторением аграрной программы
социал-революционеров, — приноровлен к защите интересов
того слоя крестьянства, который принято называть в последнее время «трудовым». Представителем этого слоя является
крестьянин, управляющийся со своим хозяйством без помощи
наемного труда. «Идеальное», так сказать, состояние этого
крестьянина
предполагает такой земельный надел, при
котором
он,
во-первых,
не
нуждается
в
стороннем
заработке,
в
продаже своей рабочей силы, с другой
стороны — обходится трудом своей семьи, не принимает
бйтраков,
не
эксплоатирует
наемного
труда.
Вот
этот
максимальный
надел, который может обработать
своим трудом средняя крестьянская семья, и является
«трудовой» нормой. Норма эта сильно колеблется в отдельных местностях; она зависит от свойств почвы и климата, от
орудий производства, от уровня интенсивности культуры. Но
она всегда выше продовольственной нормы, т. е. того количества земли, дохода с которого хватает только на прокормление крестьянской семьи. Разница между продуктом с трудовой
и с потребительной площади земли и составляет доход крестьянина, идущий на уплату податей, на улучшение хозяйства,
на культурные потребности.
Как видно из этого, «трудовое» крестьянство в его развитом виде представляет Яромежуточный, средний слой крестьянства, соприкасающийся слева с безземельным сельским
пролетариатом, справа — с многоземельной деревенской буржуазией. И правое, и левое крыло растут и увеличиваются за
счет этой промежуточной массы. Развитие товарно-денежных
отношений в деревне, вовлечение крестьянского хозяйства в
круговорот мирового рынка, гнет податной системы и повинностей, а ко всему этому необеспеченность от стихийных и
общественных бедствий — неурожаев, кризисов и т. п. — все
это делает положение среднего крестьянства крайне неустойчивым. Каждое новое потрясение, каждое новое бедствие об-

АГРАРНЫЕЦПРОГРАММЫ
Легчает нескольким лицам переход в разряд богатеев, но зато
толкает сотни или тысячи крестьян в ряды пролетариата.
А каждый новый кулак в деревне является фактором, разъедающим старые отношения, каждый лишний батрак подрывает
цену иа рабочие руки и нарушает неустойчивое равновесие
мелкого крестьянского хозяйства. И с каждым днем все сильнее сказывается для него необходимость бороться направо и
налево, оградить свое существование. И если отдельным членам этого слоя крестьянства доступны надежды и стремление
выбиться в ряды богатеев, то весь класс этого мелкого, «трудового» крестьянства вынужден ограничиться охраной своего
положения, чисто консервативной задачей сохранить искусственными мерами свое неустойчивое существование. И эту
задачу ставят себе как программа социал-революционеров, так
и проект трудовой группы.
Д в е крайности пугают «трудового» крестьянина — обезземеление и концентрация земли в одних руках. И против этого
направлены все предлагаемые им меры. Все землевладение
должно быть перестроено; только участки, не превышающие
«трудовой» нормы, должны быть оставлены владельцам, ос-тальная земля поступает в «общенародный земельный фонд»,
делится на «трудовые» участки и раздается всем, желающим
лично обрабатывать ее. Но здесь угрожает опасность, что
путем наследования, переуступки, продажи, браков и т. п.
ряд участков может очутиться в одних руках. И эта опасность предупреждается точными ограничениями. «Переуступка
общенародной земли вовсе не должна быть допускаема»
( § 1 3 ) . Мало того, закон вторгается в имущественные отношения собственников, и их земли тоже «не могут быть переуступаемы другим лицам путем продажи, дарения, завещания, залога или долгосрочной аренды» ( § 3 ) . Даже право наследования, как мы видим, ограничивается. Однако есть еще
опасность: с течением времени, при повышении интенсивгости культуры, участки, не превышающие теперь «трудовой»
нормы, могут превратиться в небольшие экономии, эксплоатирующие труд наемных рабочих. И эта возможность предупреждена. < В случае изменения хозяйственных условий местности, — говорится в § 12, — установленная для нее трудовая
норма может быть пересмотрена и изменена, после чего оказавшиеся у отдельных домохозяев излишки подлежат отчуждению».

Обеспечив себя путем такой регламентации от опасности
«скопления земли в одних » руках», «трудовое» крестьянство
обращается налево и принимает меры против пролетаризации.
Деревенская беднота очень неприятный сосед для «трудового»
крестьянства. Ее присутствие всегда побуждает к попыткам
капиталистического производства, т. е. к нарушению трудового принципа землепользования. Уже основное положение
проекта трудовиков предоставляет всем желающим получить
участки земли. Однако возможно, что в даньой местности
земли на всех ыехватит. Н а этот случай проект предусматривает переселение: «если земли для наделения нехватит, то
все, имеющие менее продовольственной нормы, получают право
на переселение за счет государства в те местности империи,
где в земле имеется избыток» ( § 1 1 ) ' . Но авторы проекта понимают, что для хозяйства нужна не только земля, а также
живой и мертвый инвентарь. И вот § 1 5 предусматривает в
подобном случае «помощь за счет государства в форме ссуд
и пособий». 1 аким образом, мероприятия проекта трудовой
группы направлены к тому, чтобы создать однородный тип
полунатурального, полуторгового мелкого, «трудового» землевладения, оградив его путем строгой регламентации и организации переселения от возможного (и необходимого) распадения под давлением капитализма.
Говоря о мерах наделения землей, нельзя не отметить одной черточки, характеризующей классовый характер проекта.
И не только классовый характер, но и специфическую особенность данного класса мелких крестьян-собственников, страдающих, в силу своей разрозненности, партикуляризмом. При раздаче земель, законопроект указывает, что «местному
населению
отдается преимущество перед пришлым и земледельческому
перед неземледельческим» (курсив мой. П . О . ) . Мелкие собственники спешат оградить себя от вторжения безземельных
(«менее продовольственной нор-мы»!) пришельцев из других
мест и особенно от нашествия городского пролетариата. И
понимая всю «откровенность» этого параграфа, проект оправдывается такой нелепой оговоркой: «Во всяком случае, каждый трудящийся имеет право на усадебную оседлость в той
* Страьно, почему это право дастся только тем, у кого «менее
продовольственной нормы»; а если более «продовольственной», но менее
трудовой»?

АГРАРНЫЕ

ПРОГРАММЫ

36b

местности, в которой он живет, и право на надел в той местности, где имеется свободная земля». Оригинальный план!
Усадьба в Полтавской губернии, а пахотная земля в Оренбургской.
Попытки ввести принцип «уравнительного землепользования», изобретенный программой социал-революционеров, в
конкретные требования законопроекта, потерпели у трудовиков полную неудачу. Го, что казалось так ясным и простым
социально-революционной интеллигенции, превратилось в руках практиков-трудовиков в неуклюжую, мелочную, докучли
вую регламентацию землепользования, едва прикрывающую
страх мелкого собственника перед разрушительной силой капитализма. Стремление сдержать разлагающее действие товарно-денежного хозяйства, сохраняя денежно-государственное
хозяйство, а следовательно и товарное общественное хозяйство, — это стремление представляет самую наивную утопию,
настолько наивную, что приходится удивляться, как могла она
возникнуть при современном высоком уровне экономической
науки. Однако эта утопия, которая, конечно, исчезнет перед
действительностью, как утренний туман перед лучами солнца,
представляет громадный интерес для социолога и политика;
для социолога — потому, что она позволяет поставить на очную ставку определенную идеологию с реальными интересами
определенной общественной группы; для политика — потому,
что она окончательно устанавливает идеологическую связь
между программой партии социалистов-революционеров и политическими требованиями м е л к о б у р ж у а з н о г о
крестьянства.
Отвлеченное программное построение народолюбивой интеллигенции встретилось, наконец, лицом к лицу с практическими
требованиями столь излюбленного ею «трудового» народа, и
народ «исправил» программу, он устранил из нее те «крайности», то «пленной мысли раздраженье», которое внесла туда несвязанная материальными расчетами интеллигентская мысль,
и красивые теоретические построения он заменил более осязаемыми требованиями мелкого буржуа.
Поскольку проект трудовой группы пытается в современном обществе спасти мелкого самостоятельного производит е л я , — он — утопичен; поскольку он намерен воспользоваться
силой государственного механизма для искусственного насаждения и закрепления «трудового» полунатурального крестьянства, он — реакционен.

НАРОДНО-СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ
И Ч Е Л О В Е Ч Е С К А Я Л И Ч Н О С Т Ь 2в
«Для нас нет ничего выше и дороже человеческой лич'
ности». Чем-то старым-старым, давно знакомым и частью позабытым пахнуло на нас от этих строк, поставленных в начале
программы так называемой «трудовой» или «народно-социалистической» партии. Вспомнились Миртов и Михайловский,
конец 80-х и начало 90-х годов, «формула прогресса» и
«борьба за индивидуальность». Словно открыли дверь в заколоченный зал старого барского дома, где десятки лет стояли
и тлели старинная мебель, картины, книги. . . В лицо пахнуло
сыростью, пылью, мертвенным запахом нежилого помещения.
«Для нас нет ничего выше и дороже человеческой личности». Сколько копий было сломано из-за этой человеческой,
истинно человеческой, абсолютно-человеческой личности. Казалось, эта личность давно погребена, ее могила придавлена
тяжелщм камнем капиталистического века, и только трубы ангельские смогут разбудить ее в светлый праздник социалистического переворота. 1ак казалось. . . Но вот распахнулись червоточные двери старого барского дома, заскрипели ржавые
петли, свежий ветер -качнул изъеденные молью портьеры,
стая крыс разбежалась, в ужасе, опрокидывая почерневшие подсвечники, — а из залы вместе с запахом сырости и тления
выползли, как привидения, человеческие личности в образе
гг. Анненского, Елпатьевского, Мякотина, Пешехонова, Т а на. . . Бледные, худые, обросшие, одетые в старомодное платье
80-х годов, с томами «Борьбы за индивидуальность» под
мышкой, вышли человеческие личности и гробовым голосом
возвестили: «Для нас нет ничего выше и дороже человеческой •личности!»
Бедные! Они просидели в старом доме целое поколение и
готовы снова начать спор о давно решенных вопросах. Они
не знают еще, что человеческой личности уже нет на свете,
что она давно разменялась на личности предпринимателя и
рабочего, землевладельца и батрака, торговца и крестьянина,
интеллигента и полицейского. «Идея» человеческой личности
воплотилась в реальные очертания общественных классов,
и каждый из этих классов по-своему понимает задачи личности,
по-своему отстаивает ее интересы, по-своему стремится обеспечить ее будущее. Когда мы видим, как либеральная бур-

жуазия, у нас и на Западе, борется за право «человеческой
личности», мы прекрасно понимаем, что речь идет о правах товаровладельческой личности, о правах личности, владеющей
капиталом, и личности, владеющей рабочей силой. Освобождение обеих этих личностей в интересах свободного развития
капитала — это и есть для современного буржуа освобождение священной человеческой личности. Во имя культуры, т. е.
свободного развития капитализма, и наши кадеты требуют
освобождения человеческой личности от угнетающей опеки
крепостнического землевладения и полицейского государства.
Такая защита интересов человеческой личности ясна и понятна.
Ясна и понятна также политика социал-революционеров и
трудовиков, когда они вступаются за права личности «трудового» крестьянина, т. е. личности мелкого индивидуального
производителя, мелкого буржуа. Эта конкретная личность подвергается в капиталистическом обществе большим притеснениям. Капитал покушается на самое дорогое, что только есть у
этой человеческой личности, отнимая у нее орудия производства, экспроприируя ее, толкая ее в ряды пролетариата. Личность мелкого буржуа страдает, она цепляется за обломки
своего существования, она барахтается и борется, она измышляет фантастические проекты такого переустройства общества,
при котором ее орудия производства были бы неотчуждаемы,
охранялись бы государством. Она отождествляет свои горести с
общественными горестями, с человеческими горестями. И свою
мелкобуржуазную личность мелкий производитель охотно отождествляет с человеческой личностью. Но подув крепче на туманную оболочку человеческой личности, вы увидите под ней
коренастую фигуру «трудового» мужичка, мечтающего о приумножении своего хозяйства.
Понятно также, когда социалдемократы выступают защитниками человеческой личности. Для них весь ход развития —
и его стихийно-неизбежное движение, и его сознательно-творческий элемент—приводит к освобождению человека из-под
власти производительных сил и господствующих классов. С
уничтожением классов исчезает противопоставление личности
пролетария личности буржуа; с переложением все большей
доли труда с человека на стихийные силы природы частичный
человек капиталистической эпохи замещается цельным человеком. Разрозненные классовые личности сливаются в одну

человеческую личность. А так как ячейкой социалистической
общества является пролетарское общество нашего времени, общество непосредственных производителей, то и зародышем человеческой личности является личность пролетария. И социалдемократы, стремясь к обеспечению прав человеческой личности, сосредоточивают свое внимание и свои надежды на пролетарской личности.
Но кого же подразумевают 17 граждан, составившие программу новой партии, под человеческой личностью? Какую
конкретную — общественную, а не человеческую — личность
имеют они в виду, какие конкретные интересы намерены они
отстаивать? Другими словами, становятся ли они на определенную классовую точку зрения, как другие партии? Прямых
указаний на это мы в программе не находим. Она все время
гертится вокруг человеческой личности без дальнейших прилагательных.
Вот как строится весь остов программы:
«Длр нас нет ничего выше и дороже человеческой личности»',
«Все люди имеют одинаковые права на жизнь и развитие».
«Только при всеобщем труде могут быть обеспечены права
каждой человеческой личности».
« З а личностью должны быть признаны ее неотъемлемые
права».
«Государство. . . должно обеспечить не только правовые, но
и все другие интересы личности».
«Нужно сделать труд всеобщим, продуктивным и целесообразным. Только таким путем можно обеспечить каждой
личности все необходимое ей для жизни».
«Необходимо не только производство, но и потребление
сделать общественным. . . 1 огда только труд, вместо угнетения личности, будет служить ее развитию».
«В сторону. . . идеала социализма. . . направляют историю
и стихийный процесс общественного развития, и сознательная
мысль человечества, и жизненные интересы трудящихся масс,
и идеалы высоко развитой личности».
«Следуя властным велениям разума и совести, наиболее
развитые личности отдают свои силы борьбе за переустройство общества на трудовом начале».
" Вероятно, имеется в виду распределение, а не потребление.

«Собрать. . . все способные встать на защиту трудящейся
личности силы — такова задача нашей партии».
Этот ряд выписок свидетельствует об абстрактном, чисто
идеалистическом методе построения программы. Исходя из
интересов человеческой личности — отвлеченного
понятия,
строится целая система, долженствующая создать все условия
для гармонического развития этой абстрактной личности. Однако и в этом построении есть элементы, способствующие
уяснению социального значения программы и социального характера этой человеческой личности. Но мы сперва подойдем
к вопросу с другой стороны.
В программе имеется такое положение: «Нам
одинаково
близки
и дороги
интересы пролетариата и трудового крестьянства, чернорабочего * и интеллигентного труженика». Итак,
из всей массы современного общества авторы программы выделяют три категории, как наиболее «близкие и дорогие»
и м , — пролетариат, трудовое крестьянство и интеллигентных
тружеников. «Из этого само собой следует, — продолжает
программа, •— что интересы каждого отдельного класса мы
считаем возможным отстаивать лишь постольку, поскольку
они не идут в разрез с интересами всех трудящихся». Это относится непосредственно к остальным классам общества,
кроме трех перечисленных. Однако возможно, что интересы
трех излюбленных групп тоже разойдутся — кому же тогда
отдавать предпочтение? И не только возможно это, но рано
или поздно это неизбежно.
Интересы трудового крестьянства, это — интересы мелких
самостоятельных индивидуальных производителей, владеющих
собственными орудиями производства. Сейчас, в период ликвидации полицейско-крепостнического строя, эти интересы
рвутся на волю, они стремятся упрочить свое хозяйство на началах независимости. Их лозунг «земля и воля», и в этом
они не расходятся с интересами пролетариата и интеллигентных тружеников. Но по достижении желанной земли и необходимой дозы свободы это трудовое крестьянство превратится
в мелких собственников, в хозяйчиков, цепко хватающихся за
свои участки и враждебных всяким попыткам обобществления.
* Чернорабочий, как известно, тоже принадлежит к пролетариату.
Выделение его объясняется, вероятно, погоней за эффектной фразой:
там—чернорабочий, грязный, загрубелый, полуграмотный, а тут—«мы»,
«наиболее—развитые личности».

р В. Воронений, у t

24

Напротив, пролетариат только по достижении того переворота, который у нас идет под знаменем «земли и воли»,
получает возможность развернуть крылья и начать свое дело.
Там, где заканчивается линия самостоятельного классового
движения мелкого, «трудового» крестьянства, там только начинается линия самостоятельного классового движения пролетариата. С этого момента их интересы коренным образом расходятся, приводя подчас к враждебным столкновениям.
Ну, а интеллигентные труженики? Они не составляют особого класса с особыми интересами. Громадная и все растущая
масса интеллигенции распределяется по разным классам, идет
на службу к разным слоям общества. Она заполняет чиновничьи места, отдавая свои силы, а нередко и свои помыслы,
интересам реакции; она ютится в норах крупнббуржуазного общества, защищая — в качестве юристов, профессоров,
инженеров, служащих—интересы капитала; она держится,
как туман над болотом, над разряженными элементами мелкой
буржуазии, питаясь ее скудными соками, но претворяя их в
воздушную, утопическую идеологию; она спускается, наконец,
в подвальные помещения общественного здания, неся свои
знания, свой опыт, организующую энергию подрастающему
пролетариату. Мы уже видели из приведенных выписок, что
программа имеет в виду «высоко развитую личность», «наиболее развитую личность», которая отдает «свои силы борьбе
за переустройство общества на трудовом начале». Речь идет,
следовательно, о социалистической интеллигенции.
Но есть социалистическая интеллигенция и социалистическая интеллигенция. Т е интеллигенты-социалисты, которые
идут на службу пролетариату, которые воспринимают пролетарское миропонимание, не отделяют себя от пролетариата, не
имеют интересов и целей, особых от интересов и целей рабо
чего класса. Они сливаются с ним. Не о них, конечно, говорит программа, когда выделяет «наиболее развитую личностьинтеллигентного труженика в особую общественную категорию, сопоставляет ее с трудовым крестьянином и пролетарием
и стремится объединить всех трех общей программой. Такой
интеллигент-пролетарий не подходит для этого треугольника.
Речь идет о социалистической интеллигенции, следующей не
интересам рабочего класса, а «властным велениям разума и
совести», строющей «формулу прогресса» не на исторически-необходимом развитии общества, а на «сознательном вмеша-

тельстве организованных общественных сил в стихийный
процесс общественного развития», речь идет, следовательно,
о той интеллигенции, которая мнит себя стоящей выше интересов отдельных слоев «народа», которая хочет объединить
эти интересы, прививая народу свои идеалы, идеалы просветления человеческой личности «трудовым началом», — о мелкобуржуазной утопиетской интеллигенции. Эта интеллигенция
действительно имеет свои особые интересы или, точнее, свою
особую идеологию, которую она всеми правдами и неправдами
старается навязать трудящимся классам населения.
Мы имеем перед собой три общественных слоя, ближайшие
интересы которых сходятся, но дальнейшие, конечные, расходятся самым резким образом. Чьи же интересы «ближе всего
и дороже всего» авторам программы? Каким целям дают они
предпочтение? По какой из трех расходящихся линий намерены
они итти в будущем?
Чтобы осветить этот вопрос, необходимо сопоставить конкретные требования программы с интересами этих трех общественных элементов. Начнем с пролетариата. Мы видели уже,
что с точки зрения его классовых интересов конечные цели,
программа-максимум, является самым существенным. Им
подчинены все ближайшие, минимальные задачи. Как же относится к этим интересам рабочего класса программа «народносоциалистической партии»? Мы видели, что эта партия сулит
«переустройство общества на трудовом начале», что она признает своим идеалом социализм. Все как будто в порядке... Но
то, о чем умалчивает программа, договаривает один из творцов
се — г. Пешехонов — в «Русском Богатстве». Конечная цель,
социализм, по его мнению, это — «уходящая в даль перспектива». Этого достаточно. I о, что для рабочего класса является
самым существенным, главной задачей, — для «народных социалистов» представляется красивой перспективой, уходящей
в даль, — чем-то вроде заманчивых театральных декораций,
рисующих бесконечный простор дали. Нет, такими перспективами рабочего не соблазнишь, размалеванным холстом его не
заманишь...
Ну, а крестьянство, трудовое крестьянство? Быть может
именно его-то интересы удовлетворяются вполне этой программой? Ведь мы видели, что крестьянин чужд социализма, что на
переломе от минимальных требований пролетариата к максимальным он останавливается, -может даже превратиться во врага

прогрессивного движения. Как же обстоит дело с крестья
нином? 1 рудовому крестьянину прежде всего нужна земля и
воля. Земля нужна ему в количестве, достаточном для хозяйства, т. е. классу мелких крестьян нужна вся земля; кроме того,
земля ему нужна без выкупа.
Как же разрешает эту задачу
программа? Мы узнаем, что партия «считает необходимым
добиваться национализации земли, что земля должна отдаваться в пользование лишь тем, кто «будет обрабатывать ее
своим личным трудом». Но вместе с тем нам упорно повторяют",
что речь идет о «земельной реформе» и что «обстоятельства,
при которых будет происходить земельная реформа», определят собою и вопрос о вознаграждении за частновладельческие
земли. Самый этот вопрос «партия считает п о д ч и н е н н ы м вопросу о национализации». Это значит, что партия будет «добиваться» мирным путем «земельной реформы», а так как
«мирным путем» возможна лишь добровольная, запродажная
сделка, то переход земли в руки крестьян возможен лишь путем
выкупа. Заглядываем в комментарий г. Псшехонова. «Было бы
целесообразно, — пишет он, — линию «земли» не
доводить
до конца в платформе». . . «Представляется о п а с н ы м д а ж е возб у ж д а т ь в настоящее время вопрос о всеобщем поравнении» и
т. п. Кажется ясно. Насущные интересы малоимущей крестьянской массы даже в рамках совершающегося буржуазно-демократического переворота ничего общего не имеют с прожектерством гг. «народных социалистов».
Итак, ни интересы пролетариата, ни интересы трудового
крестьянства не удовлетворяются программой новой партии.
И те, и другие являются для этой партии вспомогательным орудием, так сказать, побочным промыслом. Остается предполо•жить, что главной опорой этой партии являются интеллигентные труженики, что их интересы полнее всего удовлетворяются
программой. Посмотрим, оправдывается ли это предположение
фактами.
Мелкобуржуазная — «трудовая» — интеллигенция представляет общественный слой, не обладающий признаками класса,
но отличающийся известными специфическими — профессиональными— особенностями. Слабое развитие мелкой буржуазии как общественного класса, ее неспособность вести самостоятельную политику, наконец ее общественная неустойчивость —
все это отрывает мелкобуржуазную интеллигенцию от своего
класса, делает из нее своеобразный, как бы надклассовый (но

не неклассовый) слой. Часть этой интеллигенции уходит,конечно, в другие классы, та же часть, которая остается в атмосфере
своего класса, встречает в этом классе слишком мало жизненных, прогрессивных элементов, а потому вынуждена создавать
отвлеченную, утопическую идеологию. Противоположность между положением этой интеллигенции, живущей свободными профессиями, а потому чуждой материальных интересов своего
класса, и этими интересами класса вынуждает идеологов, ищущих почвы для своих идей, связывать, примирять отождествлять эти идеи с интересами класса. Но хотя ядро идей интеллигенции создалось под влиянием классовых потребностей, оно
все же окутано толстой оболочкой специфических интересов самой интеллигенции и прикрыто флером утопической идеологии.
Однако в отдельных идеологических системах соотношение этих
элементов различно. Мы уже видели, что в программе «народно-социалистической» партии преобладает чисто-интеллигентский культ «человеческой личности». С другой стороны, мы отмечаем, что интересы пролетариата и крестьянства не являются
центром этой программы, а служат лишь ее придатком, выделяя
таким образом желание авторов использовать эти два слоя как
средство достижения своих целей. Наконец, мы видели, что
главное содержание программы сводится к требованию чисто
политической свободы; земельный переворот притупляется, социализм отодвигается в темную даль. Все же свидетельствует,
что основные интересы программы, это—интересы прогрессивной интеллигенции, страдающей от пут полицейского государства. Остальные требования, это — лишь требования, способные привлечь к партии элементы пролетариата и крестьянства.
Из трех слоев, на которые указывает программа, — пролетариата, трудового крестьянства и интеллигентных тружеников, — этот последний стоит в центре интересов партии. Его
потребности удовлетворяются полнее всего; интересы остальных классов учитываются лишь «поскольку не идут в рдзрез»
с его интересами, т. е. поскольку необходимо это для привлечения «народа» к партии. Социальный характер партии и социальный смысл ее программы становится ясен. «Народно-социалистическая партия», это — партия прогрессивной мелкобуржуазной интеллигенции, стремящейся опереться в своей
бЬрьбе на пролетариат и трудовое крестьянство. Человеческая
личность оказалась личностью мелкобуржуазного интеллигента.

О ТРУДОВОЙ И ПОТРЕБИТЕЛЬНОЙ
Н О Р М Е 27
Социалисты-революционеры называют предлагаемый ими
способ землепользования «уравнительным». Это значит, что
земля будет поровну и на равных правах распределяться между
всеми, кто желает обрабатывать ее своими руками. Никто не
будет обижен, никто не получит предпочтения. Не будет крестьянской бедноты, не будет крестьян-богатеев. Вое крестьяне
превратятся в равных «трудовых» земледельцев. Счастье и довольство наступит на земле. Гак говорят о своей «социализации» социалисты-революционеры. Посмотрим, верно ли это?
Социалисты-революционеры издали недавно книжку под
заглавием: «Проект основного закона о земле», или «Что нужно крестьянам?» Что же, по-ихнему, нужно крестьянам? Вот
как говорят социалисты-революционеры в этой книжке: «Все
земли, владеемые кем бы то ни было сверх трудовой
нормы,
передаются немедленно в распоряжение верховной народной
власти и земств; остальные по желанию оставляются в бессрочное пользование теперешних владельцев» (стр. 3 4 ) . Что же
это за «трудовая норма»? Это то количество земли, которое
может обработать крестьянин своим трудом или рабочими силами своей семьи. Следовательно, когда земли будут отниматься в общенародную собственность, то те участки, которые
крестьяне могут обработать своими силами, останутся за ними.
К р у п н ы е крестьяне потеряют
часть земли и сохранят ее тольк і
в размерах «трудовой нормы». С р е д н и е крестьяне, те, что и
теперь управляются силами своей семьи, не нанимая батраков
и сами не нанимаясь на работу, сохранят
свои участки. М е л ких крестьян, у которых земли меньше «трудовой нормы», и
безземельных
это отнятие земли не коснется. Отнять у них нечего; им нужно дать землю.
Вот тут-то приходят социалисты-революционеры и говорят.
«Все граждане и гражданки имеют право на получение земли
в размере, достаточном для поддержания жизни и здоровья
и их семей, т. е. не н и ж е потребительной
н о р м ы » (стр. 7 ) .
Все малоземельные и безземельные получат прирезку земли
в размере «потребительной нормы», т. е. столько, чтобы хлеба
с этой земли хватило на пропитание
крестьянина
и его семьи.
Вместе с тем в книжке говорится, что «никто не имеет права
пользоваться землей в размере выше «трудовой нормы»».

Таким образом, «социализация», предложенная социалистами-революционерами, сводится к следующему: крупное землевладение уничтожается. Вся земля переходит в руки всенародной власти. Создается два разряда земледельцев: во-первых, те, у кого прежде была земля в размере «трудовой нормы»
или больше того, сохраняют и впредь «трудовую норму». Т е ,
у кого земли было меньше или совсем не было, получают надел
или дополнительную прирезку так, чтобы получилась «потребительная норма».
Всякий крестьянин легко поймет эту разницу. «Трудовая
норма» гораздо больше «потребительной нормы». Крестьянин,
у которого столько земли, что он может приложить к ней всю
рабочую силу свою, своей семьи и своего скота, не только прокормится с этой земли, но и продаст еще избытки и заработает
хорошие деньги. А с «потребительной нормы», как ни старайся,
ничего, кроме корма для семьи, не получишь. Значит уже при
самом введении «социализации» крестьян делят на два разряда: крупные и средние крестьяне получают «трудовой» надел, превращаются в «трудовых» крестьян. Мелкие и безземельные крестьяне получают только «потребительный» надел,
превращаются в «потребительных» крестьян. Попросту говоря,
кто прежде был богат или жил в достатках, того и при «социализации» не обидят: живи всласть и копи денежку. А кто
прежде голодал да холодал, тот получит потребительный надел. На нем хоть и не разживешься, да и с голоду не помрешь.
Вот тебе и «социализация»!
Я уже говорил, что на книжке, где эта «социализация» из
ложена, написано: «Что нужно крестьянам»? Мы и спросим
теперь: это ли нужно крестьянам? Даст ли такое решение вопроса счастье и довольство крестьянам? Все дело в том, что разные есть крестьяне. Одно выгодно богатому крестьянину, другое среднему и третье бедному. Мы уж видели, что при всей
этой «социализации» меньше всего изменилось положение
средних
крестьян, которые уже теперь имеют «трудовую норму». Это — мелкие
хозяйчики,
как правильно говорит товарищ
Минин в своих письмах. Средний крестьянин уже теперь живет своим трудом да трудом своей семьи. Разбогатеть у него мало надежд. А вот разориться при нынешнем положении ему очень
легко. Град ли побьет хлеб, падет ли скотина, помрет ли кто
в семье, работника ли возьмут в солдаты, — глядишь, а хозяйство уже трещит по швам. Приходится входить в долги, брать

деньги у богатого соседа, а богатый мужик прижимист, как
ростовщик. Обеднеть среднему крестьянину-хозяйчику очень
легко. Жизнь его в настоящее ^ремя не сладкая. А ему хотелось бы ее сделать сладкой. Он и думает: как бы оградить
себя от гибели, как бы сберечь свое маленькое хозяйство от
разорения? Если бы не бояться, что землю продадут, либо
отнимут за долги, если бы получить пособие от общества или
достать за маленькие проценты денег взаймы, тогда бы можно
было жить хорошо. Точно так же думают и говорят и социалисты-революционеры. Они обещают мелкому хозяйчику все эти
блага, как будто в их власти исполнить это. В письмах Минина уже показано, почему нельзя удержать равенства между
крестьянами. Он уже показал, что тут ни доброе сердце, ни
усилия социалистов-революционеров не помогут.
Мелкий крестьянин живет и трудится в глухой деревне,
редко бывает в городе, а про чужие страны ничего не знает.
Посеял хлеб, сжал, смолотил и продал купцу. Продал и удивляется. отчего хлеб так дешев стал, отчего за него так мало
платить стали? А иена на крестьянский хлеб устанавливается
на далеком рынке, за тысячи верст; она зависит от того, много
ли хлеба поступило на продажу. Из разных стран свозят хлеб
на продажу, и всякий норовит продать свой хлеб раньше других и для этого понижает цену. Есть страны, где земля плодороднее, где она родит вдвое или втрое больше, чем у русского
крестьянина. Хлеб там, следовательно, дешевле. И этот дешевый Хлеб приезжает издалека и сбивает цену на наш хлеб.
А русский крестьянин не знает про это и только удивляется,
почему за его хлеб так мало дают.
Итак, цена на хлеб зависит не от трудолюбия земледельца,
а устанавливается положением дел на рынке. Самый старательный и трудолюбивый крестьянин может понести убытки,
если цена будет низкая. Ясно, что пока земледелец вынужден
будет продавать хлеб, до rex пор он не может оградить своего
хозяйства от убытков, а значит и от разорения. Если бы крестьянин растил хлеб и скот только для себя, для собственного
питания, тогда бы рыночные цены ему были бы не страшны.
Но крестьянин должен платить налоги, покупать многие предметы для хозяйства и для семьи, а на это нужны наличные
деньги. Деньги же он может получить только от продажи поо<
дуктов, либо от найма на работы. Как ни кинь, все клин. К р с
стьянин должен продавать хлеб, и. значит, его хозяйство дол-

жно зависеть от рыночных цен. И никакие
«социализации»
ту г не помогут. Сколько бы мы ни старались разделить земли
уравнительно, неравенство опять возникнет. Например, у одного крестьянина ь семье больше работников, а меньше едоков, земля у него лучше обработана и родит лучше, за скотом
лучший уход и скот здоровее; такому крестьянину легче пережить тяжелый год или выждать лучших цен. Он и разбогатеет скорее. А друюй крестьянин многосемейный — ему трудно управиться и с землей и со скотом, и он и жена выбиваются из сил, хозяйство идет плохо, деньги нужны дозарезу,
хлеб приходится продавать чуть не на корню. Такому крестьянину неминуемо разориться. И от уравнительного землепользования ничего не остается. Уравнять крепкого и плохого
работника можно только тогда, когда много разных работников трудятся вместе в одном хозяйстве. Например, на фабрике. 1 ам сотни, а то и тысячи рабочих трудятся вместе при
помощи машин. Кто же разберет, который из них сильнее,
который слабее? Все уравниваются в общем труде. А если бы
каждый из них вздумал вести свое маленькое хозяйство (как,
напр., ремесленники), многие из них скоро бы разорились
и опять захотели бы на фабрику. Вот когда и в земледелии
будет введен, как на фабрике, общий труд сотен и тысяч
крестьян, тогда действительно труд уравнится, различия исчезнут. Поэтому всякий, кому дорого счастье народное, должен указывать крестьянам, что ни «социализация», ни «уравнительное землепользование» не спасут мелкого хозяйчика от
гибели. Действительно спокойное и счастливое житье настанет для крестьян только тогда, когда вместо маленьких обособленных хозяйств они устроят большие земледельческие
предприятия, вроде фабрик, где сотни и тысячи будут совместно трудиться. 1 олько эти предприятия должны принадлежать не помещикам, не купцам, а самим же труженикам. И
рабочие на фабриках, заводах, рудниках тоже добиваются
того, чтобы эти заведения перешли из рук хозяев в руки самих же трудящихся, в руки общества.
Мелкие крестьяне не понимают причины своей гибели, не
знают, какие силы разоряют их. Они думают, что довольно
ввести «уравнительный» передел, и они будут ограждены ог
беды. Л социалисты-революционеры потакают крестьянскому
неведению и расписывают им всякие «социализации».
Итак, значит, хваленая «социализация», «уравнительное

землепользование» приноровлены к потребностям средних,
зажиточных крестьян, мелких хозяйчиков. Д а и то «социализация» нравится этим хозяйчикам потому, что они сами не
понимают, откуда им грозит беда. Каждый из них думает:
авось я вывернусь, авось я как раз разбогатею, а разорятся
мои соседи. Ну, а деревенской бедноте от «социализации»
мало прибыли. Она получит свой «потребительный надел»,
т. е. столько, чтобы можно было прокормиться с семьей. Оно,
конечно, лучше получить хоть такой надел, чем совсем без
земли сидеть. Но разве такую задачу ставит «социализация»?
Она ведь хочет прекратить бедность и неравенство, сделать
людей довольными и счастливыми. А между тем с самого начала вводит неравенство: одним — хозяйчикам — дают земли,
сколько сможешь обработать, другим — бедноте—дают только, чтобы с голода не померли. Где же тут равенство, где же
тут справедливость? 1 ак и живи и сам, и семья, и дети, и
внуки. А когда «трудовые» крестьяне разбогатеют, «социализация^ станет им невыгодна, захочется земли прикупить, и
они отменят опять «социализацию» и разберут землю в частную собственность. Тогда недолго продержится и «потребительная» норма. Бедный крестьянин опять сделается бедным
и пойдет служить батраком у богатого.
Вот теперь и подумайте, не прав ли т. С. Минин, говоря,
что социалисты-революционеры защищают интересы мелких
хозяев?
ДВИЖУЩИЕ СИЛЫ РУССКОЙ

РЕВОЛЮЦИИ

АГРАРНЫЙ ВОПРОС

I
Русская революция — это могучее восстание производительных сил против устарелых, гнилых общественных отношений — для свержения царского режима объединила ряд различных общественных сил, преследующих каждая свою собственную, иногда прямо противоположную цель. Некоторые
из этих сил, — напр. либеральная буржуазия и рабочий
класс — уже за короткое время революции вошли в противоречие друг с другом. Чем больше развертываются внутренние
силы революции и чем яснее массы понимают, что в этом перевороте им надо разрешить не только узкие политические за-

дачи, не только таскать из огня каштаны для других, но по
мере исторической возможности осуществить свои собственные классовые цели, т. е. дать политической революции социальное содержание, — тем более растет внутренний раскол
между революционными союзниками, классовая борьба выступает на первый план, и глубочайшие внутренние причины
всего движения проявляются в ясном свете.
В дальнейшем мы ближе познакомимся с главнейшими революционными классами и проанализируем их интересы, цели
и средства борьбы.
Самым большим и одновременно важнейшим из них является крестьянство. Важнейшим оно является не потому только,
что оно самый многочисленный слой русского населения, не
потому, что его жизненные интересы образуют главнейшую
хозяйственую и социальную основу русской революции.
В то время, как либеральная буржуазия и рабочий класс
хотят устранить препятствия, стоящие на пути их свободного
развития и борьбы за их жизненные интересы, — у крестьянства дело идет о большем: об отмене феодального
землевладения, о захвате земли, т. е. объективно о социальном перевороте (революции) в аграрных отношениях.
Должна возникнуть не только новая конституция, должен
одновременно образоваться в деревне новый общественный
класс — класс свободных земледельцев.
Россия — эта аграрная страна по преимуществу — больше
всего отстала именно в сельскохозяйственном отношении.
Кроме некоторых районов, где развилось новое капиталистическое производство, на остальной территории аграрные отношения остаются почти на той же ступени, как и до реформы
1861 года. Там господствуют старые, отсталые методы эксплоатации, более свойственные ростовщическому,
чем
производственному
капиталу, — сдача земли в аренду крестьянам, причем они платят за аренду в большинстве случаев не деньгами,
а половиной (или другой частью) урожая или обрабатывают
поля помещика своим собственным инвентарем. Таковы же
условия аренды при сдаче выгонов, за право пользования лесом и т. д. В сущности, это — старое крепостное право, с той
только разницей, что место правовой зависимости заняла экономическая. Разумеется, было еще одно отличие: крестьянин,
не желавший умереть с голода на своем клочке земли, был
«свободен» ее оставить и продавать свою рабочую силу как

батрак или как фабричный рабочий, и он часто пользовался
этим новоприобретенным правом.
В России в деревне противостоят друг другу две крупные
хозяйственные группы: частная земельная
собственность,
принадлежащая до сих пор преимущественно дворянству, и
крестьянская общинная земля, поделенная бывшими крепостными, среди которых в течение последних почти 6 0 лет произошла значительная экономическая дифференциация. Следующие статистические данные показывают, как делится земля
между различными группами.
Согласно «Статистике землевладения за 1 9 0 5 год» в Европейской России находилось:
а) в частной собственности
б) в общинном владении

. . . 101,1 млн. десятин* земли
138,8
»
»
»

Из первой категории 8 5 , 9 млн. дес. принадлежат частным владельцам, а 1 5 , 8 млн. — обществам и товариществам;
из них 11,3 млн. дес. — крестьянским товариществам (следовательно мелкое землевладение) и 3,7 млн. дес — промышленным обществам.
Это количество земли в 3,7 млн. дес. принадлежит 1 0 4 2
обществам, т. е. в среднем 3 5 5 0 дес. на общество. В действительности жа картина значительно яснее, так как из этих
1 0 4 2 обществ 2 7 2 владеют площадью в 3,6 млн. дес., т. е.
каждое имеет свыше 1 3 0 0 0 десятин. В Пермской губ., нппр.,
9 обществ владеют почти 1,5 млн десятин. Это — латифундии старых фабрик, получивших от правительства при своем
возникновении колоссальные угодья с крепостными крестьянами и при помощи этих земель прикрепляющие теперь к себе
необходимую им и, разумеется, дешевую рабочую силу.
Эти промышленные предприятия очень мало заняты сельскохозяйственным производством; напротив, они показывают,
пожалуй, еще резче, чем само сельское хозяйство, как монополия на з-.'млю в руках общественных групп, которые сами не
занимаются крупным сельским хозяйством, становится средством докапиталистической эксплоатации рабочих.
Посмотрим теперь, как распределяется частное единоличное
землевладение:
* Десятина — 1,09 гектара.

Частные
владении

Группы

абсолютн.

До

Десятин
земли

%

абсолютн.

10 дес

409

54,5

1 625

»

10—50 д е с . . .

2 0 9 1 1 9

27,7

4 8 9 1 0 3 1

»

50—500 „

105

065

14,1

21
5

»

. .

500—2 ООО дес.

» 2 000—10 0 0 ; »
св. 10 С00 дес.. . .

854

228

Десятин
на 1 в л а -

Деся-'

Т 11

О/о

»/о

1,9

3,9

5,7

23,4
163,1

17 2 2 6

495

20,2

748

2,9 20 590

708

24,0

386

0,7 20 602

09

24,0

699

0,1 2 0 7 9 8

504

752 881

100,0 85 834

82,2

'1

14,1

20,2

3,7

72,2

947,0
3

825,0

24,2 29

754,0

073 100,0

;

114,0

100,0 100,с !

Более половины частных земельных собственников состоит
из мелких собственников, имеющих менее 1 0 дес. в среднем
3 , 9 дес. земли. Четверть должна удовлетворяться 2 3 дес., т. е.
при
трехполье — наделом.
едва
хватающим для мелкого
крестьянского хозяйства. Далее идет следующая группа с 5 0 —
5 0 0 дес. на двор. Это большей частью зажиточные крестьяне
и частью помещики-дворяне. Наконец, идут крупные землев л а д е л ь ц ы — группа, составляющая 3,7°/о всего числа частных земельных собственников, которой принадлежат почти
три четверти всех частновладельческих земель. И часть этой
группы, образующая только 0 , 1 ° " из общего числа, имеет в
своих руках 24° '« всей частной собственности, причем каждое
хозяйство этой небольшой группы имеет в среднем почти
3 0 0 0 0 десятин.
М ы видим из вышеприведенной таблицы, что первая
группа (до 1 0 дес.) и частично вторая состоят из крестьян,
владеющих землею на правах частных собственников.
Это
участки земли, купленные крестьянами частным путем. Абсолютное число этих владельцев, примерно полмиллиона, теряется по сравнению с числом крестьян, владеющих землею на
правах так называемого общинного владения. Поэтому мы
должны наметить, как распределяются между различными
крестьянскими группами 1 3 8 . 8 млн. дес. общинной земли. В ы шеупомянутый статистический обзор дает нам подробные данные касательно 1 3 6 . 9 млн. десятин. Эта земельная площадь
распределяется следующим образом:

Ч а с т н ы е владения

Десятин ае.мли

Десят.

Г р у п п ы
абсолютн.

До 5
дес
»
5- 8 » . .
»
8-15 » .
» 25 30 » .
Свыше 30
» *

. .
. . .
. . .
. . .

2 857
3 317
3 932
1 551
617

650
601
485
904
715

12 277 355

»/0

%

абсолютн.

°/о

23,3
27,0
32,0
12,7
5,0

9
21
42
31
32

333
550
923
922
510

6,6
15,9
30,8
22,8
23,9

3,1
6,5
10,7
20,1
52,9

100,0 j 139 887 238

100,0

1 ид

030
706
182
271
695

Половина всех крестьянских дворов в Европейской России
владеет самое большее 8 дес., в среднем 4 , 8 дес., и ведет ж а л кос
полупролетарское
существование.
Почти треть общегочисла довольствуется в среднем 10,7 дес. на хозяйство — следовательно, ведет мелкое, убогое крестьянское существование.
Одна восьмая часть дворов образует мелкую деревенскую буржуазию (от 1 5 до 3 0 дес.) и только 5°/0 всего числа общинных земельных собственников стоят на ступени зажиточного
крупного крестьянства. При этом последним двум группам
принадлежит почти половина ( 4 6 , 7 ° „) всей общинной земли.
Если 'мы примем во внимание отсталую сельскохозяйственную технику русского крестьянина, мы легко поймем, что три
первые группы вышеприведенной таблицы не имеют достаточного количества земли, чтобы вести свое собственное хозяйство
и хотя бы частично не продавать свою рабочую силу.
Если мы сведем эти пять групп до трех, то получим следующую таблицу:
i
Г

р

у

п

До 15
дес
» 15 — 30 »

п

ы

в »/о

З е м е л е н , владения
в "/о

Десятин

12,7
5,0

53,?
22,В
23,9

7,2
20,1
52,9

Частные владения

100,0

.

100,0

о/о

ИД

* Из них 2 6 6 9 2 9 дворов принадлежат казакам.
В Европейсхэй
России имеется всего 2 7 8 6 5 0 казацких дворов, из которых, следовательно. 9 6 % имеют свыше 3 0 дес, земли на двор. Следовательно, это

Эта маленькая таблица показывает жалкое состояние сельского крестьянского населения России. Более чем четырем пятым крестьянских дворов не остается другого выхода, как искать себе тех или иных побочных источников дохода, чтобы
не умирать с голода. А какие же источники побочного дохода
имеются в деревне? Прежде всего работа у помещика или же
исход в город. Но русская промышленность не может поглощать громадного излишка крестьянских рабочих сил; поэтому масса населения вынуждена все-таки оставаться в деревне и продаваться помещику.
Может, разумеется, возникнуть сомнение, соответствует ли
действительно убогому земельному владению убогое крестьянское хозяйство?
Ведь можно вести хозяйство с громадным
успехом и на арендованном участке. В России дело обстоит не
гак. Это доказывает следующая таблица, показывающая
группировку дворов по числу лошадей — этой важнейшей рабочей силы в земледелии.
Крестьянских
Г

р

у

п

п

0
абсолютн.

Безлошадных
с 1 лошадью
» 2 лошадьми
» 3

•4

»

»

дворов

ы

2 765
2 885
2 240
1 070
1 154

°/о

970
192
574
250
674

27.4
28.5
22,1
10.6
11,4

1 0 1 1 6 650

100,0

1
j
1
I

55,9
32,7
11,4
100,0

Из этих чисел ясно, что не только землевладение, но и обработка земли показывает в русской деревне крайне печальную картину. Если более чем четверть крестьянских хозяйств
вообще не имеет лошадей, а другая четверть довольствуется
одной лошадью, то это не крестьянское хозяйство, а лишь полупролетарское прозябание. Ни пашни, ни рабочего скота,
это — картина положения половины русского крестьянского
населения.
деревенская буржуазия, чем и объясняется хорошо известная
ская роль этого общественного слоя.

политиче-

Возьмем еще раз обе наши таблицы, касающиеся распре
деления частного и общинного землевладения, л попробуем
составить одну обі/ую таблицу землевладения.
Группировки
обеих таблиц различны.
Из таблицы общинного землевладения возьмем группы
1) до 15 дес., 2 ) от 1 5 до 3 0 дес., 3 ) свыше 3 0 десятин.
Соответственно этому Еторую грудпу Т о б л и ц ы
землевладения мы д о л ж н ы р а з б и т ь на три части.

частного

Мы сделаем это примерно следующим образом:
Г р у п п ы

Владений

До 1.5 дес
» 16 — 30 дес
» 30 — 5 ООО дес

Земли

Vi

1 s

%
1 «

1

»

Одновременно уточним третью группу, которая теперь
вместо «свыше 3 0 дес.» будет называться «от 3 0 до 5 0 0 дес».
и прибавим еще четвертую «свыше 5 0 0 десятин».
Если мы сложим соответственные числа, то получим комбинированную таблицу:
Число владений

Д е с я . н и всмли

Г р у п п ы
абсолю-fti.
-

До 15
дес
» 15—30 » . . . .
» 30—500 » . . . .
свыше 500 » . . . .

' '

%

абсол. в мхл.

°/о

10 622 160
1 630 324
74 919
27 833

81,5
12,5
5,8
0,2

75,7
32,5
52,5
62,0

34,4
14,1
23,6
27,9

13 030 216

100,0

222,7

100,0

Десятин
на 1 владение

7
20
78
22,23
17

і

Если мы не будем принимать в расчет относительно малые группы мелкой буржуазии — 1 5 до- 5 0 0 дес., — то мы будем иметь две большие сельскохозяйственные группы, которым
вместе принадлежит почти
общего количества земли, находящиеся в резком экономическом противоречии одна с другой:
8 1 , 5 % общего числа владельцев, из которых каждый имеет по
7 дес. земли, и 0 , 2 % владельцев, из которых каждый имеет по

1 2 2 8 де<'. Теперь нам ясна причина социальной борьбы в деревне. С зд-юй стороны, земельный голод и излишнее население, а с другой — избыток земли. Земля* является там средством. экономической эксплоатации и политического гнета.
Как политически отразились эти социальные противоречия
в России и какие формы приняла борьба за землю, — об
этом мы скажем в л*.дующей главе.
и
В предыдущей главе мы изобразили объективные противоречия. существующие между маленькой группой крупных
землевладельцев и громадной массой мелкого крестьянства,
насчитывающей свыше 7 млн. хозяев. Это противоречие достаточно для того, чтобы объяснить историческую борьбу между
помещиками и крестьянами, которая красной нитью тянется со
времени так называемого
освобождения крестьян», т. е. с
1861 г., через всю внутреннюю историю России, а с 1 9 0 3 г.
приняла вид настоящей крестьянской войны. Но если нам ясны
стали объективные основания этой классовой борьбы, то мы
еще не знаем, какие формы принимает эта борьба, каковы цели
борющихся, каковы их общ-, гвенные идеалы. Чтобы разрешить этот вопрос, мы должны ближе изучить хозяйственные и
психологические предпосылки этой борьбы.
Земельный голод, сопровождающийся концентрацией земли
в руках класса, который сам землю не обрабатывает, причем
тот, кто действительно трудится на земле, землей не владеет
или владеет только ничтожной парцеллой, это —явление, которое свойственно и Западной Европе в такой же, а может
быть, и в еще большей степени.
И, однако, там из подобного положения дел не вырастает
никакой крестьянской
программы, никакой
крестьянской
войны. Западная Европа знает только два серьезных требования: или требование национализации земли и ее недр, или
требование применения в аграрной сфере той социалистической программы, которая выставлена по отношению к индустрии. Ни в Западной Европе, ни в Северной Америке было
бы невозможно выставление аграрной программы, которая
требовала бы передачи земли из рук крупных собственников
мелкому крестьянству. Ибо для каждого ясно, что там подобное требование есть шаг назад по пути понижения производиЬ.

В.

Воровский, т.

i

25

телыюсти труда, а следовательно понижения производитель
ных сил земли. В России же положение дел совершенно иное.
В 1861 г. русское дворянство имело возможность мрсобря
зовать свое сельское хозяйство по лучшим образцам. При осво
бождении крестьян оно сохранило за собой лучшие земли
Оно имело в сво м распоряжении многочисленную дешевук
рабочую силу, находящуюся тут же в деревне, ибо крестьян
ство с самого начала должно было прибегать к посторонни;,
заработкам. Наконец last but not least — оно получило круп
ные денежные средства за землю, полученную крестьянами
Таким образом, у него были в руках все необходимые условіп
для рациональной постановки сельского хозяйства. Но раз
вращеннсе, ленивое, расточительное русское дворянство про
мотало полученные деньги, и вместо того, чтобы организоваті
рационально сельское хозяйство, оно предпочло хищнически,*
способом эксплоатировать своих бывших крепостных. Н;
огромной площади земель, которые остались в руках дворянства
возникли, как редкие оазисы в пустыне, отдельные рациональ
но поставленные хозяйства, и притом их можно было ветре
тить только в отдаленных губерниях, как, напр., Херсонской
Таврической и т. п.
I ипичной хозяйственной формой, особенно для густо пасе
ленной Центральной России, стало так называемое «кабальноі
хозяйство» («кабала» означает средневековое холопство). Еі
характерным принципом является то, что нужда крестьян і
земле, а особенно нужда в пастбищах, лугах и лесах, — исполь
зовывалась для непомерного повышения арендной платы.
Уже при освобождении крестьян подобные важные для хо
зяйства угодья были оставлены помещиками в своем владении
Поэтому у крестьян уже с самых первых дней после освобож
дения появилась необходимость арендовать подобные угодьг
за какую бы то ни было высокую цену; что же касается на
хотной земли, то она сдавалась мелким крестьянам на совер
шенно невероятных условиях.
Статистика показывает, что для одной и той же местности
для земель одинакового качества арендная плата была тем
выше, чем меньше арендуемый участок земли.
Т а к как мелкие крестьяне употребляли собранный имі
урожай прежде всего на удовлетворение своих собственны*
потребностей и не 'могли рассчитывать на продажу и получе-,
пне при этом денег, то многие помещики предпочитали получаті

арендную плату «натурой», причем арендующий должен был
отдавать помещику половину урожая или обработать своим инвентарем бесплатно известное количество земли помещика
и т. п.
Благородное дворянство было при этом чрезвычайно сообразительно. В результате получилась система, которая вела
к полному упадку сельского хозяйства и притом не давала никакой надежды на улучшение, пока насквозь прогнившее дворянство не будет сменено в его общественных функциях другим классом.
Все эти обстоятельства имеют решающее значение для
психологии русского крестьянства. Не надо забывать, что еще
при освобождении крестьян у народных масс было убеждение — и справедливое, — что у них отбирают их собственную
землю. Ведь они не получили даже всей той земли, которую
обрабатывали прежде для своего пропитания.
Народная теория гласила: вся земля наша; помещик, как
землевладелец,. имеет право на определенную работу или денежную плату; поэтому с освобождением земля должна была
окончательно перейти к крестьянину, обрабатывающему эту
землю. Официальная теория отвечала на это: нет, вся земля
принадлежит помещику, и вы принадлежите тоже ему. Государство, т. е. царь-батюшка, добилось того, что вы освобождаетесь без выкупа, но за землю, которую вы сейчас получаете, вы должны-помещику заплатить (земля была оценена
значительно выше рыночной цены).
Итак, мы видим, что от реформы, которая должна была
осчастливить крестьян, у крестьян создалось впечатление, что
их собственную землю у них отнимают и что так называемая
помещичья земля тоже должна принадлежать им.
К этому прибавилось еще то обстоятельство, что крестьяне
получили землю не в частное, а в общинное владение. Первоначально предполагалось, что каждая крестьянская община
через определенное количество лет будет производить передел
своей земли. Этим путем хотели избежать образования пролетариата, неприличное поведение которого в Западной Европе
было уже известно составителям реформы. Но не так-то легко
пересилить историю
и это требование осталось на бумаге:
новые переделы земли еще происходили первое время в отдельных местах, но скоро о них совершенно забыли, земля
сконцентрировалась фактически в руках деревенской буржуазии;

крестьянский пролетариат устремился в города, и мысль о
повсеместном, основательном новом переделе земли осталась
лишь в головах у нескольких мечтателей и социалистов-народников, которые пытались использовать ее в целях пропаганды.
Но все же кое-что от этого псендокоммунистического начинания осталось в крестьянских головах. Осталась неясная
мысль — она жива и до сих пор, — что земля вообще не
должна быть частной собственностью, что она «ничья», что она
«божья». И, во-вторых, западно-европейское индивидуалистическое понятие частной собственности на землю осталось не
вполне ясным для крестьянских умов.
Обобщим все изложенное. Прежде всего, недостаток в
земле, который время от времени подтверждался настоящим
голодом; потом, с одной стороны, убеждение, что помещичья
земля, которую крестьянин арендует за высокую плату, по
существу — его, крестьянина, собственность; с другой стороны, тот факт, что помеіци"к сам землю не • обрабатывает,
своего хозяйства не ведет, а отнятую у крестьянина землю отдает в аренду тому же крестьянину. Суммируем все это, и нам
станет ясно, по какому пути пришла мысль русского крестьянина к той аграрной программе, которую он навязал почти
всем прогрессивным партиям. Ибо как бы ни различались
аграрные программы разных политических партий, вс^ они
проникнуты одной мыслью: если мы хотим', чтобы крестьянские массы были с нами, а не против нас, мы должны согласиться на передачу всей земли крестьянам.
Крестьянское движение проделало долгий и трудный путь.
Уже во время крестьянской реформы 1861 г. вспыхивали отдельные крестьянские восстания; то та'м, то здесь крестьяне
пытались противиться разделению земли, происходили кровавые столкновения, которые, конечно, подавлялись вооруженной силой. Потом на долгие годы наступило затишье. И даже
когда пропагандисты-народники пришли в деревню, чтобы собрать революционный, как предполагалось, народ под знамя
«Земли и Воли», — их работа оказалась чрезвычайно трудной, и все движение окончилось, оставив глубокое недоверие
в народных массах и безнадежный пессимизм в народолюбивой интеллигенции.
Причина этой неудачи была в том, что в 6 0 — 7 0 - х и 80-х
годах в крестьянстве происходил глубокий процесс расслое-

ния и дифференциации. Крестьянство, которое во время реформы казалось однородным, распалось на различные экономические группы: деревенскую буржуазию — кулаки, крестьянесередняки и деревенский пролетариат или полупролетариат.
Этот процесс, начавшийся еще задолго до крестьянской реформы и заторможенный и скрытый крепостным правом, развивался теперь свободно и беспрепятственно. Его можно легко
проследить в произведениях таких писателей, как Слепцов,
Глеб Успенский, Левитов, Решетников и др. И все же этот
процесс расслоения, выделявший новые элементы из крестьянской массы, оставался все еще неясным для исследователя.
Нужна была цстряска, которая кристаллизовала бы долголетний процесс и извлекла бы на поверхность происшедшее
внутри. И эта встряска пришла. Это был голод 1891 года.
Это событие служит пограничным столбом между двумя
эпохами в новейшей (т. е. пореформенной) истории России.
Интеллигенции стало ясно, что там, внизу, в народе господствуют совсем другие отношения и совсем другие мысли,
чем ей думалось: вместо прирожденного коммуниста, мечтающего о социальной революции, увидели голодную, нищую
массу, даже не пролетаризированную, а совершенно пауперизированную, стонущую под двойным гнетом лихоимства и
казны.
Десять лет шла подготовительная работа; в 1 9 0 3 г. начались большие крестьянские восстания на юге России. В стране
началось брожение: рабочие демонстрации и массовые забастовки вспыхивали то там, то здесь. Студенческие беспорядки
и либеральные протесты повторялись все чаще; затем началось самое опасное—крестьянские восстания; правительство
подавляло их с величайшей жестокостью: казаки грабили деревни, убивали мужчин, насиловали женщин, — совсем как в
побежденной стране где-нибудь на персидской границе. И все
стихло. Правда — только на два года: в красном 1 9 0 5 г.,
году первой революции, все началось снова и в гораздо больших размерах. Почти по всей России прошла волна крестьянских восстаний: поджигались помещичьи усадьбы, уводился
скот, делились запасы зерна, конфисковалась земля. Часты
были кровавые стычки, жестокие насилия, потому что на арену борьбы вышли с нуждой и страданиями своими не «лучшие хозяева», а столетиями угнетаемые рабы, знавшие только
одно средство протеста и борьбы — то же грубое и жестокое

насилие, которое с давних пор употреблялось против них самих.
Они боролись со своими угнетателями таким же способом,
какими те боролись с ними. Эта масса могла бы сказать словами Вильгельма Телля: « Т ы приучил меня к чудовищному».
Течение и подробности этой крестьянской революции
1 9 0 5 г. известны и еще настолько свежи, что было бы излишним их описывать.
Но нужно отметить несколько обстоятельств, характерных для этого периода крестьянского движения.
Прежде всего целью и содержанием всего движения былаземля. Не политический переворот, не какие-нибудь социалистические идеалы, а просто стремление добыть землю.
Во-вторых, достойно внимания то, что движение там, где
оно происходило, охватывало всех крестьян. Вряд ли можно
утверждать, что в этой борьбе приняли участие только беднейшие. А в выступлениях представителей и идеологов крестьянства не слышно было голосов, которые обосновывали бы
тем или иным образом ясное требование передачи земли крестьянам. Обычно сход решал завладеть землей помещика; это
протоколировалось, и решение проводилось в жизнь. Кроме
того, не надо упускать из виду того обстоятельства, что крестьянские волнения 1 9 0 5 г. никогда не охватывали всю Россию, а вспыхивали лишь в известных областях, притом спорадически, неорганизованно.
Одним словом, крестьянство в 1 9 0 5 г. выступило не как
сословие, имеющее определенные общие социальные и политические интересы, и в выступлении своем оно не обнаружило
резких классовых противоречий внутри себя. Это надо принять во внимание, так как теперешнее движение обнаруживает
в этом отношении значительные отличия,
Hl Аграрный вопрос, вернее крестьянский вопрос, стал со времени «великой реформы» 1861 г. той осью, вокруг которой
вертелись социальные и политические чаяния народолюбивой
интеллигенции. Короче можно было бы сказать, что социальным вопросом в России, примерно с 1 8 9 0 г., был крестьянский вопрос. Но пока дело ограничивалось тем, что деклассированная буржуазная интеллигенция возлагала свои мечты и
надежды на народ, сам же народ молчал и даже часто побивав

камнями своих пророков, — правительстве* и буржуазия могли
спать спокойно.
Mo вот настал 1 9 0 3 г. с первыми крупными крестьянскими
волнениями; чувствовалось уже приближение 1 9 0 5 года. Т у т
правящие классы проснулись и стали изыскивать средства для
разрешения крестьянского вопроса. Среди многочисленных
программ многочисленных политических партий, возникших
во время первой русской революции, нет ни одной, которая не
содержала бы специальной «аграрной программы». Даже черносотенный «Союз русского народа» — эти герои погрома, —
даже они имели свою аграрную программу.
Мы бы слишком отвлеклись (да и вряд ли это стоит труда) , если бы стали здесь подробно излагать все эти программы. Ограничимся тем, что выдвинем главные признаки
этих программ, характерные с социальной и политической
точки зрения. Это лучше всего сделать, сгруппировав эти программы по тем целям, которые соответствующие партии ставят себе в своих программах. По этому признаку мы имеем
три главнейшие группы:
1. Партии, которые хотят своими аграрными требованиями
предупредить страшную крестьянскую революцию, т. е. удовлетворить крестьянство настолько, чтобы оно молчало и не
препятствовало бы осуществлению классовых целей этих партий. К этой группе принадлежат все явно выраженные буржуазные партии, от так называемых «кадетов» до крайних революционеров. Их средства, конечно, паллиативны, так как интересы всех этих классов, тесно связанных с землевладением,
не могут никоим образом допустить радикального разрешения земельного вопроса.
2. Ко второй группе принадлежат партии, которые — теоретически или практически — представляли интересы крестьянства. Некоторые из них, как напр., эсеры или народные социалисты, исходили в своих теоретических построениях всегда из
интересов крестьянства и думали — правильно или ошибочно,
это дело другое, — что отображают в своих программах идеологию русского крестьянства. Другие, как, напр., трудовики,
сами возникли из этого самопроизвольного крестьянского движения. Эти партии не имеют иных целей, кроме целей, выдвигаемых самим крестьянским движением, хотя первая из этих
партий сулит социализм, с которым русская крестьянская революция, понятію, не имеет ничего общего.

3. Наконец, партии, которые, исходя из своей ирограммыминимум, поддерживают крестьянское движение, но в своих
основных целях идут значительно дальше, чем крестьянство.
Таковы социалдемократические партии. Их интересы лежат
собственно говоря, вне интересов крестьянского движения;
оно ими обсуждается с точки зрения развития производи
тельных сил. Социалдемократы поддерживали требования
крестьянства, потому что в России, в силу обстоятельств, которые мы уже разъяснили, передача земли крестьянам означает освобождение крестьянина как производительной силы, и,
следовательно, этот переворот дает сильный толчок развитию
производительных сил в деревне.
Итак, мы видим, что из этих трех больших групп средняя
более или менее точно представляет интересы крестьянства.
Из двух других первая враждебна стремлениям крестьянства,
но должна делать вид, что благожелательна к ним, и стараться как можно меньше потерять на этом деле. Другая же
крестьянского движения не боится, но она далека и от того,
чтобы его идеализировать. Она поддерживает крестьянскую
революцию, но идет при этом по своему собственному пути и
пытается в этой демократической революции провести свои
классовые задачи и проложить путь для социализма.
Из этих трех групп первая наиболее разнородна. Другие
не обнаруживают резких противоположностей. Рассмотрим
несколько ближе каждую из этих групп.
I. Наша первая группа состоит из буржуазных партий, из
которых главнейшие: а) конституционно-демократическая партия (кадеты), которая вербует своих членов по преимуществу
из двух слоев — из либеральных землевладельцев и из буржуазной интеллигенции (адвокаты, врачи, чиновники и т. д . ) ,
б) партия 17 октября, представляющая частью тоже землевладение, частью крупную промышленность и высшее чиновничество, и в) Союз русского народа, где смешаны реакционные
крупные помещики, реакционная мелкая буржуазия и крестьяне из областей, где экономические противоречия между крестьянином и помещиком переходят в противоречия национальные, потому что первый из них русский, а второй — поляк
(Подолия, ВолЪінь, Украина). Характерно, что помещиков мы
встречаем во всех трех партиях: мы имеем не просто крупных
землевладельцев, а либеральных, «умеренных» и реакционных
землевладельцев. Это происходит потому, что при разнообра-

зии хозяйственных взаимоотношений и при слабом развитии
политической жизни социальная дифференциация до бих пор
происходила впотьмах и не могла принять таких классических
форм, как, напр., в Англии или Германии. Русское крупное
землевладение по своему социальному характеру еще очень
разнообразно: владельцы технически отсталых хозяйств, обремененные долгами и закладными, почти лишь номинальные собственники своих поместий, были бы совершенно разорены,
если бы не сумели добывать себе при помощи связей и родни
при дворе, в высшем чиновничестве и т. д. доходных синекур.
Само собой разумеется, что эти крупные помещики в высшей
степени лойяльны и консервативны. На противоположном
полюсе мы находим совсем иных помещиков, которые не только
не заинтересованы в отсталых методах эксплоатации, но и сами
терпят от них, потому что старая государственная система препятствовала развитию торгового хозяйства, а также и созданию интеллигентного слоя квалифицированных рабочих в деревне. Такие помещики должны были быть прогрессивными
в своих собственных интересах.
Все партии, принадлежащие к этой группе, обнародовали
в 1 9 0 5 г. свои аграрные программы. Программы октябристов
и реакционеров ограничивались такими требованиями, которые могли привести лишь к незначительным увеличениям крестьянских наделов, причем это увеличение должно было произойти не за счет владений дворянства, а преимущественно
путем рационального переселения излишка
населения
в
Сибирь.
Иначе обстоит дело с аграрной программой либеральных
партий — кадетов. Они составили две программы: в 1 9 0 5 г.,
т. е. во время крестьянского восстания, эти господа дошли до
того, что согласились на отказ от всякой земельной собственности, даже от собственности частных владельцев. В то время
им ничего и не оставалось, как возвести необходимость в
добродетель. Однако крестьянское движение не оправдало
опасений. И через несколько месяцев появилась новая, исправленная аграрная программа, согласно которой право конфискации совершенно лишалось силы благодаря целому ряду исключений. Если мы рассмотрим длинные параграфы этой программы с точки зрения их социального содержания, то придем к
заключению, что — по их мнению — можно спокойно конфисковать и раздать крестьянам все имения отсталЧях, т. е.

„

политически реакционных, помещиков, имения же, в которых
хозяйство ведется по-новому, т. е. имения либералов, должны
остаться в руках их владельцев. Конечно, за конфискованные
земли должно было быть уплочено «по справедливой оценке».
Т у т мы видим классический пример классовой программы: интересы имущих классов в целом охраняются выкупом, интересы
либеральной группы защищены от всяких нападений. Либеральная буржуазия готова очистить землю от реакционного
хозяйствования настолько, насколько это нужно для ее собственного развития. Но принцип священной собственности
должен остаться неприкосновенным.
II. Другой точки зрения придерживаются народнические
партии эсеров и трудовиков. Первая из этих партий, собственно- говоря, организация теоретиков. Это — интеллигенция, которая долгие годы стояла вдали от массового движения,
но пыталась в своей программе выразить идеологию крестьянских масс. Конечно, это было их собственное мировоззрение,
в котором самостоятельно развивающееся крестьянское движение отражалось в более или менее искаженном виде. Это —
чисто утопическая программа; она не базируется на фактах
развития в России современного капитализма и не принимает
во внимание условий мирового рынка, а исходит из абстрактного предположения, что крестьянство, освобожденное от гнета
и рабства, по собственному побуждению создаст своеобразную,
специфически русскую систему крестьянского социализма;
будет проведена «социализация земли», и каждый, кто хочег
обрабатывать землю собственными руками, получит соответствующий надел. Капитал и буржуазия не будут мешать крестьянам, и Россия сразу попадет в царство социализма. Через
розовые очки этой утопии видны два реальных факта: требование крестьянами земли и борьба против деревенской буржуазии.
Трудовики более трезвы. Они очень мало мечтали о социализме; на первом плане у них стоит фактический захват
земли; они стояли ближе к крестьянству, что вполне естественно, так как эта партия возникла только при I Государственной думе, когда со всей страны сошлись многочисленные
крестьянские депутаты, не обнаруживавшие особенного пристрастия к фантастике эсеров. Эта крестьянская партия решительно требует передачи всей земли крестьянам и без выкупа.
Но и в программе трудовиков есть утопические элементы. Они
пытаются ограничением величины надела и хозяйства преду-

предать возможную концентрацию земли и защитить мелкое
хозяйство от капитала. Это типично крестьянские мечтания.
Их боязнь перед гнетом капитала так велика, что они охотно
пойдут за любым шарлатаном, если он их убедит, что его
система гарантирует их совершенно от этого зла. Отсюда и
популярность этого наивного уравнительного социализма с его
«трудовыми нормами» землевладения, с его идеализацией
артелей и с особыми путями развития России.
Самое важное заключается в том, что крестьянство в своем
стремлении к земле разрешает исторически необходимую и
объективно прогрессивную задачу. Только кажется, что эта
масса тоскует об уравнительном социализме: ей нужна только
земля, и неравенство, дифференциация, которые издавна существуют в деревне, не исчезнут, они будут прокладывать себе
путь, если бы в момент расцвета революции и было введено
полное равенство в землевладении.
Подобно тому, как из различных зерен на том же поле вырастают различные растения, так и неравенство, пустившее
глубокие корни благодаря денежному хозяйству, будет порождать новые экономические и общественные неравенства.
III. Социалдемократия — партия рабочего класса; она
непосредственно не связана с крестьянским движением; она в
нем заинтересована только постольку, поскольку, во-первых,
городской рабочий класс России еще тысячью нитей связан с
деревней и, во-вторых, поскольку крестьянское движение затрагивает всю общественную жизнь, а поэтому и развитие производительных сил. Последнее обстоятельство особенно важно.
Если бы объективная тенденция крестьянской революции в
России была препятствием для развития производительных
сил и вследствие этого для социального прогресса и социалдемократии, партия рабочих должна была бы выступить против этого движения как реакционного. На деле это не так.
Крестьянское движение делает большую прогрессивную работу: оно вдребезги разбивает гнилое здание устарелого землевладения и сельскохозяйственных отношений, оно выравнивает почву для построения нового общественного порядка —
правда, не социалистического, а чисто буржуазного, но который ставит всю общественную борьбу на почву классовой
борьбы между буржуазией и пролетариатом, т. е. на ту почву,
на которой только и может современный рабочий класс бо-<
роться за свои интересы и добиться своей победы.

Эта историческая необходимость и полезная работа кре
стьянского движения уже издавна побуждают русскую социалдемократию поддерживать требования крестьянства. При этом
социалдемократическая партия не создавала себе никаких
иллюзий в отношении субъектных целей и социального содержания крестьянских требований. Никогда не пыталась она
навязать этому движению какие-нибудь другие, чуждые ему
цели или лозунги. Для нее существовал только один вопрос:
какие реальные, т. е. неутопические, мероприятия партия должна рекомендовать и включать в программу, мероприятия, которые могли бы углубить историческую задачу аграрного переворота и расширить его объем? Соответственно этому мы
имеем три основных требования социалдемократии: 1) уничтожение частной собственности на землю
2 ) передача земли
крестьянам без выкупа и 3 ) упорядочение аграрных отношений местными комитетами, которые выбираются демократически/т. е. на основе всеобщего избирательного права.
Социально-политический смысл этих требований можно
коротко сформулировать так: а) . уничтожение отсталого
хозяйственно и политически класса эксплоататоров, препятствующего свободному развитию страны, б) отказ от всякого
обременения крестьян или государственной казны выкупами,
что одновременно имело бы следствием хозяйственное восстановление другим путем только что уничтоженного класса;
в) упорядочение взаимоотношений соответственно местным
условиям и требованиям без давления со стороны центральных учреждений.
История аграрной программы русской социалдемократии
тоже прошла несколько стадий, на которых мы не можем
здесь подробнее остановиться.
Целью этой статьи было выяснить социально экономическое
значение и политические цели аграрных программ важнейших
партий и именно в исторический период русской революции.
О том, как с тех пор передвинулись социальные силы и
какую позицию в отношении этого вопроса заняли партии в
1 9 1 7 г., — об этом мы будем говорить tf следующих статьях.
* О практических способах разрешения этого вопроса в русской
социалдемократии существуют различные мнения. Д в а главных требования, это — национализация земли (Ленин) и муниципализация (Маслов). Подробнее мы не можем здесь говорить об этом.

ПРИЛОЖЕНИЯ

П И С Ь М А В. В. В О Р О В С К О Г О К А . Н . П О Т Р Е С О В У
В. В. В О Р О В С К И Й -

А. Н. П О Т Р Е С О В У
Конец 1899 г.

Я писал вам тот раз, чго хотел бы поделиться с вами некоторыми мыслями, на которые навело меня чтение Горького.
Еще когда вышли первые два тома «Очерков» и особенно,
когда печатался «Фсма Гордеев», я заметил, как многие из
«наших» восхищаются и увлекаются излюбленными автором
«сильными натурами». Не отрицая известной притягательности подобных титансв, думал я все же, что это восхищение
как-то не мирится с общим мировоззрением этих людей или,
точнее, что оно стоит совершенно вне круга этого мировоззрения — вроде как предмет роскоши, не входящий в список предметов домашнего обихода. Отвлекаясь от этих частных наблюдений к тому, что можно усмотреть в современной литературе,
мне опять ярко бросилась в глаза расплывчатость современного нашего марксизма. С одной стороны, — если можно так
сказать сверху, — марксизм стал такой же модной теорией,
как некогда женский вопрос, естественно-историческая теория
и прочие культурные достояния так называемого «общества».
Модная теория у всех всегда перед глазами, о ней все всегда
говорят, все с ней считаются, все относят свои взгляды и вкусы к ней, как высоты к уровню моря: пример — статья Шулятикова в «Русских Ведомостях», где сопоставляется марксизм
с. . . ницшеанством — да и постоянное фигурирование того же
марксизма во всех докладах и дебатах, ничего общего с ним
не имеющих. С другой стороны — снизу — указанное вами
демократическое наводнение, в котором разжижается марксизм, и уж не только теоретический марксизм, а — хуже того — и соииалдемократическое движение. Все эти несчастненькие и обездоленные, которых обыкновенно ласкает демократия,
смешиваются в один серый фон, стираются все классовые групповые различия, а с тем вместе утрачивается понимание классовой, политической роли пролетариата. Плодом такого же
смешения
понятий,
и притом плодом, способствующим

дальнейшему смешению, является, по моему мнению, идеализация персонажей Горького как общественных типов (а не только
как психологических обликов). А такую идеализацию усматриваю я между прочим в известном вам посвящении «Чукотских рассказов» Горькому "'. Отождествление этих героев с
теми людьми, которым суждено привести праздник на «нашу»
улицу, равнозначаще отождествлению грядущей созидающей
силы пролетариата с разлагающим ферментом, отбросом,
осужденным на гибель вместе с создавшим его обществом. А такое смешение может повести к очень нежелательным результатам. Психология пролетария совсем другая, чем босяка, она
гораздо менее эф({>ектна и трескуча, в ней нет столь заманчивого демонизма, а потому увлечение сильными натурами может создать ненормальное отношение к той силе, которая для
нас-то всего важнее.
Все эти размышления заставили меня присмотреться к героям іГорького, и те выводы, к которым я пришел, изложены
в прилагаемой тетрадке. Я не касался ни художественного
творчества, ни личных идеалов автора, которые мне, впрочем,
неизвестны. Исходил я из следующего тезиса: автор облюбовал известный психологический тип и ищет его в. обществе. Он
встречает этот тип в определенных кругах, и вот моя задача
показать, в каких именно кругах развился этот тип, как он
развился и какая социальная нить связывает эти различные
круги с столь сходной психологией. Насколько мне удалось
выяснить это и насколько удалось избежать односторонности
и предвзятости — это я хотел бы услышать от вас. Форма изложения имеет вид статьи, но это единственно для того, чтобы
вы могли убедиться, в состоянии ли я изложить свои мысли в
удовлетворительном виде: это относится к нашему разговору
в Вятке и вашему предложению.
С тем всем жму вашу руку.

В. в. в.

С меня снят интердикт и я «свободно» получаю корреспонденцию.
* Кстати, воображаю, как приятно щекотали художественный слух
Горького эти милые выражения слопать», «по темени отхлопать». Я думаю, что давно бы пора сдать в архив всех этих кудрявых, разудалых
молодцов в шитых кафтанах и с запахом fleur de kwasl

В.

В. В О Р О В С К И Й — А . Н. П О Т Р Е С О В У
1 января 1900 г.

Сегодня получил я ваше письмо и спешу ответить несколько слов pro domo suo
благо есть настроение подходящее.
В общем я вполне разделяю ваши возражения, особенно поскольку они касаются схематичности изложения и одностороннего изображения босяка. Но мне кажется, что главнейшие пункты, на которые вы возражаете, являются неизбежным результатом той точки зрения, с которой я трактую предмет, и той задачи, которую я себе поставил. Прежде всего
считаю нужным оговориться, что я не имел в виду рассматривать горьковского босяка ни с точки зрения художественной или психологической критики, ни с точки зрения общественной (публицистической). Я даже вообще не занимаюсь босяком как токовым. Несомненно по моей вТіне происходит недоразумение, так как я часто употребляю слово «босяк» там,
где следовало бы сказать «сильная натура» — это своего рода
lapsus ""', происходящий от неопытности в чернильном деле и
писания одним махом в моменты «наития». (Каждая глава
писана не отрываясь, зараз — это мой порок: довольно упустить момент некоторого возбуждения, и весь интерес пропадает, становлюсь вялым и апатичным, каким вы меня, вероятно, не раз видели.)
Задача, которую я себе поставил, — в том, чтобы показать
общественное значение тех сильных личностей, которым Горький посвящает преимущественное внимание, показать притом
с известной точки зрения — условный субъективизм (объективный субъективизм! Правда, это пахнет кружком Станкев и ч а ? ! ) , — с точки зрения тех интересов, которые нас больше
всего занимают. Являются ли эти натуры элементами прогрессивными, созидающими, и, если да, то в какой мере и каково
должно быть наше отношение к ним, а для этого надо проследить, — благо автор дает обильный материал, — какие условия создали этот (или эти) тип и что связывает разных
общественных представителей этого психологического типа.
Гак что я не иду дальше сильных натур, а следовательно как
в босяцкой, так и в кулаческой среде беру только один—может
*

по личному лелу.
ошибка. Ред.

Ред.

даже наименьший слой. Представителями этого слоя считаю я, с одной стороны, Челкаша и Промтова, с другой —
Маякина и Щурова. Несомненно, что от Челкаша можно бы
воздвигнуть целую лестницу до самого порядочного увриера
[ р а б о ч е г о ] — т о г о же Краснощекова, * например, — и, как ни
громадна эта лестница, ступени на ней расположатся очень
густо и без заметных пробелов; несомненен также очень разнообразный состав этого слоя: ведь босяки не составляют однородного класса
в социально-экономическом значении — они
скорее аггломерат, сплоченный внешними условиями по «производному» признаку, как и «интеллигенция», но, мне кажется, это не противоречит моему изложению. Как я уже указал,
я беру только известный тип босяка — носителя сильной натуры, — от прочих же схватываю только те черты, которые
кажутся мне уже характерными для такого «чистого» типа.
Отсутствие известных черт и наличность других значительно
отдаляет Коноваловых, Орловых и др. от Челкашей, располагает их на разных ступенях босяцкой иерархии, но некоторые
черты у них общи, и этими чертами я пользуюсь, чтобы пополнить облик «сильной натуры». I о же самое и на другом
полюсе. Между Маякиным, Щуровым и Игнатом Гордеевым
есть разница, хотя все они в своем роде «сильные натуры»,
«герои» истории, и притом того же периода ее; поэтому приходится для моей цели конструировать своего рода «идеального» Маякина и «идеального» Челкаша. Это, конечно, догматично, но, мне кажется, как метод, более отвечает цели, чем
если бы я рассматривал эти типы в их историческом образовании. Последний метод, впрочем, был бы необходим, если бы
я расширил задачу до указываемых вами рамок, т. е. рассматривал всю босяцкую среду и указывал на значение тех или
других ее элементов для дела прогресса. Здесь, кстати, подхожу я к другому важному возражению. Вы указываете на то,
что вся «правая» бо«яцкого слоя является в сущности тем же
увриером, только не нашедшим смысла жизни, и можно сказать даже в известном смысле лучшим из увриеров. Этого я не
^отрицаю. . . Но мне кажется, что ваше замечание о воссоединении этого елок с увриерами при изменении среды более благоприятным образом в сущности есть выделение в самостоятельный вопрос того, что implicite
высказано и у меня. Моя
Кажется. так называется елѵціий \ читься в
— неясно. Ред.

Фоме Гордеевс

1

мысль такова: Босяк (т. с. «идеальный» босяк — сильная натура ) есть продукт буржуазного строя, его детище и его
отброс, так сказать, его оборотная сторона. Пока существует
этот строй, поощряющий борьбу за жизнь, а следовательно
вызывающий на арену все более или менее самостоятельное,
сильное, но дающий ход только определенным талантам и наклонностям, — пока, говорю, будет существовать этот строй,
до тех пор Маякины будут выбиваться на вершины, за ними
их присные, а все неудачники будут отходить в тот же босяцкий отброс. Только что самые — если можно так выразитьс я — буржуазные, самые хищные элементы займут крайние
места Челкашей и Промтовых — станут пройдохами, паразитами, а другие элементы, по мере удаления их идеологии от
маякинской, займут ступени босяцкой иерархии вплоть до соприкосновения с самыми увриерскими из увриеров. Несомненно, что от Орлова до Челкаша — целая пропасть, но все же
Орлов не находит в теперешней жизни себе места, и Горький
выказал большое чутье правды, заставив его уйти в конце концов в босяцкую среду. Особенно правдиво сопоставление Орлова с его женой, суме'зшей найти себе применение и при современных условиях жизни. Но пусть изменятся условия, пусть
Орловы, Коноваловы найдут чем дышать, тогда пропадет и
весь слой босяков, потому что в той атмосфере задохнутся
Челкаши и Компания. Однако эта же атмосфера несовместима
и с Маякиными. Одним ходом на общественной доске дан будет шах и Маякину, и Челкашу, а тем самым и мат тому строю,
который их создал. А эту-то духовную связь двух носителей
демонического начала и их общую почву и требовалось доказать. Задача очень узкая, согласен, но она была обусловлена
не менее узким желанием показать значение «сильных натур •>
I орького для известного течения.
Если расширить тему, как вы говорите, тогда придется
внести очень много нового; во-первых, рассмотреть, весь босяцкий слой и, главное, его очень сложную и неоднородную психологию; далее — указать на те общественные и психологические причины, которые образуют ближайшие увриерам круги
этого слоя, — а тем самым показать и его общественное значение в настоящем и будущем; наконец, пришлось бы шире
захватить -и купеческую среду, чтобы рельефней очертить
* I Іо это же справедливо и для босяка вообще.

H. H, pcijnipciijil), I, I

Фому и сына Щурова, — а это была бы задача не по плечу,
не говоря уж о том, что сама тома совсем изменилась бы. I Іришлось бы писать на тему:
«общественно-психологические
условия возникновения и гибели босяков по сочинениям Горького».
Однако ставлю точку: и так расписался. Сегодня посылаю
прошение об отпуске в Вятку; если пустят, приеду числа 1 0 —
11 ; тогда лучше будет побеседовать устно.
Кстати поздравляем вас с новым годом. У нас вчера колония встречала его сообща, только нам, к сожалению, не удалось быть.
Жму вашу руку.
В. В. В О Р О В С К И Й

А. Н. П О Т Р Е С О В У
Орлов, 5 [января 1900 г J

Х о т я я недавно послал вам длиннейшую эпистолу, тем не
менее не могу удержаться, чтобы не прибавить несколько слов
по поводу письма, привезенного К. Н. В том письме я старался защищать соответствие изложения с поставлсннЬй темой, так сказать литературную его состоятельность — здесь
же хочу поговорить о «скрытом» смысле моего писания, так
как и ваше последнее письмо налегает главным образом на
эту сторону.
Вы очень метко, на мой взгляд, указали, что эта симпатия к неудовлетворенным типам из народа, в частности из босяцкой среды, ищущим «своей точки», является выражением
собственной неудовлетворенности интеллигента, тоже не нашедшего пути. ( О б аналогии интеллигентных и пролетарских
déclassés * говорить не буду, потому что эту аналогию я признал уж в том письме.) Исходя из этого вашего определения
я набросаю общими штрихами мою мысль.
Русский интеллигент с самого начала своего общественного бытия'искал того «товарища», который мог бы поддержать его идеологические мечтания более реальными средствами. Вся его история до 90-х годов характеризуется кривой линией шатания, на которой он то приближался к линии
этого товарища, то удалялся от нее, — периоды подъема и
упадка идеологии, но ему ни разу не удалось привести обе линии в соприкосновение. Только в 90-х годах идеология интсл*

дсглдссиропапкых.

,

лигента нашла отзвук в абстрактных интересах этого ожидаемого товарища. Благодаря этому знакомству русский интеллигент получил два козыря: 1) он встал, наконец, на твердый
материк и 2 ) его идеология приобрела от этого особую силу—
силу общественной идеологии. Выражая собою теперь идеологию
прогрессивного
движения реальных общественных
сил, она открыла двери всем «ищущим» интеллигентам, устранила необходимость шатания мысли в поисках за новыми путями. I еперь такое шатание является выражением вымирающей идеологии или идеологии обойдейных новым течением —
и то, и другое не прогрессивно, не имеет будущности. Как
еще недавно «страстные порывы» интеллигенции — тот же
прометеев вопль Надсона — были выражением передовой
мысли, так теперь они указывали бы на отсталость, что мы и
видим, если и не на поэтах — поэтов что-то не видно, — то на
других идеологах.
Этот поворот общественной жизни и мысли отнял у интеллигента «субъективное» основание его симпатий к неудачникам из толпы — созвучие известных душевных струн. Остается только объективная сторона явления: показатель неудовлетворенности известных слоев, необходимости интеллигенции отплатить товарищу за свой душевный покой установлением его душевного покоя. А в этой задаче интеллигенту придется все же исходить, не от искалеченных, неудовлетворенных натур, а от того среднего «нормального» человека, который один может служить операционным базисом. Поэтому
я думаю, что психология этого среднего человека и есть та
положительная величина, которую может вносить в свои расчеты интеллигенция, и что неудовлетворенные натуры расплывутся в этом море, а сильно выраженная индивидуальность их имеет (с общественной точки зрения) значение
именно показателя, а не положительной стороны, чуть не
сказал силы, могущей порождать какие-либо надежды. Историческую роль эти Орловы и прочие сыграют постольку, поскольку отрешатся от своей босяцкой физиономии и разовьют
пролетарскую. О крайних типах (Челкашах), о которых собственно и речь была в моей тетрадке, повторяться не буду.
Что касается исторического
взгляда на босяка в связи с анархизмом, как на представителя брожения в отсталых странах, — вполне с вами согласен.
Остальное при свидании.
Ваш В. В.

В. В. В О Р О В С К И Й — А . Н.
Орлов,

ПОТРЕСОВУ
13/26

февраля

1901

г.

Дорогой Александр Николаевич!
Ваше письмо внушило мне непомерную гордость и самомнение, и я теперь «форшу» перед Ф . И. Х о т я Михайловский
в январской «Литературе и жизни» и говорит, что это
плохой признак, когда автор вскоре после написания статьи
доволен ею, но я — magis amicus Veritas ' — должен признаться, что прочел себя напечатанным с удовольствием и испытал ту же степень удовлетворенности, как и при первом перечитывании рукописи. Быть может, действительно, первый
блин вышел не «комом», а может просто «прелесть новизны»?
Что касается ваших замечаний, то я должен сказать следующее: основная тема моей статьи такова: ход общественного
развития вызвал известный раскол среди передовой интеллигенции. «Молодая» часть, заняв оппозиционное положение
относительно «старой», приняла самое сильное из имевшихся
под рукой оружий — марксово учение. Но учение это соответствовало «психологической форме» определенного класса и
определенной части среди «молодой» группы, — части, усвоившей себе увриерскую психологию ( в смысле ваших «журнальных заметок»). Когда «отрицательная» работа была окончена, неоднородность состава группы «молодых» сказалась
при попытке перейти к «положительной» работе: одни двинули дальше «экономический материализм», другие ударились в критицизм и пр. Как видите, цель моя — показать,
что группа Струве et consortes 4 0 повернула слева направо,
и, — чтобы читатель постиг всю суть этого акта, — желательно представить
этот поворот в возможно
выпуклой
форме. Поэтому я из «дидактических» соображений делаю,
как истый католик, маленькую reservatio mentalis
и умалчиваю или, верней, недостаточно упоминаю о том филистерском, «психологическом априори», которое было у Струве еще
в 9 4 году. Такое «субъективное» распределение теней при изображении Струве 9 4 года и теперешнего, было бы, конечно,
одной натяжкой, если бы оно не имело оправдания в действительном факте. А факт этот таков — когда вышла книга
* — по дружбе. Ред.
** — и братия. Ред.
— умолчание. Ред.

ИисьмА

В. В. ВОРОВСКОГО « А. Н. ПОТРЕСОВУ

Струве ( 1 8 9 4 г . ) , только немногие посвященные раскусили в
ней укрытый в ней зародыш разложения — масса же читающей марксистски настроенной публики видела в ней только
то, что искала, — выражение истинных взглядов марксизма.
Это я испытал и на себе (тогда еще в стадии марксистского
лягушенка с народническим хвостом) и на многих, подобных
мне лицах. В ней видели мы торжество своих идей, а полемика
народников с одной стороны, Бельтов, взявший Струве под
свою защиту — с другой, довершали наше ослепление. Оппозиционная уния «молодых» заражала всех дальтонизмом. I улин, сравнительно мало доступный, не открывал тогда глаз верующим. Ввиду этих соображений мне кажется, что в моем
слишком резком противопоставлении есть некоторая «субъективная», но субъективная в широком, групповом смысле,
правда, по крайней мере достаточная, чтобы оправдать это
противопоставление как публицистический прием.
Что касается 2-го замечания, то вы действительно немножко не так меня поняли, хотя, перечитав после вашего замечания это место, я должен признаться, что подал (ІкУзод к
такому пониманию. Мысль, которую я хотел здесь высказать,
слишком сложна, чтобы можно было ее втиснуть в несколько
строк без ущерба ясности. Несколько выше цитируемого вами
места я называю этот «слой» «лишенным реального общественного фундамента». Я лично менее, чем кто другой, предрасположен отрицать значение «интеллигенции» в общественном развитии, но силу ее, да и вообще исторический смысл *,
вижу в деятельности на почве реального общественного фундамента. В этом смысле я противополагаю nous autres " тому
слою (пожалуй даже можно говорить «поколению»), который
не имеет под собой этого фундамента. Далее прямо говорится
«по сравнению с более прогрессивными слоями». Но признаю,
что это не совсем ясно. Д а и вообще все это место перед собеседованием Струве с Михайловским слишком скомкано и
вследствие этого и неясно по смыслу, и неточно по своим определениям. Это результат самой техники писания. Писал я «под
наитием». Как-то, беседуя о появившейся статье Струве (о
Лассале), Ф . И. [ Д а н ] высказался, что вот, мол, тема для
публициста. Дня через два вечером сошло наитиё — сел и на5 Теперь, конечно.
* * — нас остальных. Ред.

M

писал. 1 ут же в полночь побежал к Ф . И. прочесть ему. Оосудили совместно - он сделал несколько существенных указаний. На другой день с утра засел я снова и с тем же ускоренным пульсом строчил несколько часов. Статья увеличилась в
полтора раза. Опять прочли, одобрили и, не ожидая реакции
рассудочности, послал я ее в редакцию. При таком «неразумном» способе писания трудно не проглядеть кое-чего. Думаю
некоторый навык и опыт даст умение übersehen * статью во
всем ее целом, пока пишешь, — пока же еще неспособен.
Секрет анонима Адамович известен только вам, Ф . И. и
нашим женам, конечно. Остальная публика и колония в частности ничего не подозревают. Первым прочел ее Мих. Ник. и
поведал нам о новинке. Отнесся он одобрительно, но оказался
настолько толстокожим, что даже тень подозрения не возникла в нем, несмотря на прозрачный псевдоним, несмотря на
то, что у него же брал я и «Жизнь», и Braun's Archiv для цитат \и самый вопрос обсуждался многократно. Впрочем, через несколько дней он нашел, что Адамович несколько туманен, и спросил мое мнение; я вполне согласился.
Вы предполагаете, что уязвленный лев [П. Б. Струве] будет защищаться. Только этого и жду. Задору у меня теперь
пропасть, больше, чем у вашего бывшего Орловского оппонента ex professo * * . Притом же только при вывозе со стороны
обиженного моим «неприличием» я могу себе позволить удовольствие «писнуть». Писать в о о б щ е в «Жизнь» я не хочу, а пис а т ь теперь без вызова на какую-нибудь, хотя бы ругательную,
тему будет уже писать вообще.
Когда же он меня ругнет, я с
наслаждением вцеплюсь в его ляжку. Что касается писания воо б щ е , то я не открещиваюсь, но буду писать не для «Жизни».
Моя личная жизнь вскоре будет поставлена в довольно печальные условия. 11 марта уедут Ф . И. и М. Н., и тогда мы
(т. е. я и жена) останемся, как оазис в пустыне, ибо абсолютно ни с кем не сошлись и уже едва ли сойдемся. От 2 3
февраля мне остается еще 1 0 месяцев, в том числе лето, которое обыкновенно веселей зимы. Думаю, что запас общительности, который я накачиваю теперь в себя, даст мне дожить до
конца дней моих в духовном смысле, в материальном же у
меня в самом скором времени начнутся работы (я теперь
* — обозревать. Ред.
по профессии. Ред.

3

,

risum teneati * — з а н и м а ю должность земского техника!) и
продлятся до конца сентября. Это даст мне «материю», т. е.
100 целковых в месяц, а так как материальный базис всегда
и везде и т. д., то и надстройкам жить будет легче. В физическом же отношении ко мне применимы слова ученической
песни: «Чепуха»: «тридцать лет уж умирает мальчик дряхлый
и седой» — вероятно с моим «умиранием» проживу до самой
смерти. Жму вам руку. Юля вам кланяется.
Ваш Ваил.
В. Б. В О Р О В С К И Й — А. Н.

В.

ПОТРЕСОВѴ
1 6 / 2 9 февраля

1901

г.

Всего два дня назад писал я вам, дорогой
Александр
Николаевич, письмо, а теперь приходится писать опять, но
уже по чужому делу. Мой вятский коллега получил такое
письмо: (выдержки) «. . .Среди жизненных бурь, аналогичных тем, которые определили собой ваш теперешний адрес,
я, продолжая начатое, года полтора работал над одной философской (точнее методологической)работой. В наш век эклектического мышления, догматической критики и всяческого
сумбура мысль невольно обращается к основным вопросам
науки — к вопросам метода. Имея еще сравнительно недостаточный материал, я пытался изложить свои воззрения на логическое единство научных методов в научной работе «Основные элементы исторического взгляда на природу». Теперь
я занялся вопросом о развитии познания — с точки зрения
того же метода. Естественно, что работа вышла не только положительного, но — отчасти — и полемического характера,
ибо модная в России компания философских «критицистов»
стоит почти всецело на почве методологического эклектизма.
Я довольно давно закончил эту работу, но издателя у меня
нет и не будет. Не говоря уже о том, что почти все «компетентиые лица», к которым обращаются издатели по поводу предлагаемой
работы,
принадлежат к
«катедер-критицистам»
разных оттенков, что обеспечивает неблагоприятный отзыв
для моей работы, не говоря о том, что полное отсутствие свободы передвижения л и ш и л о меня возможности вести скольконибудь обстоятельные переговоры, — не говоря о том, что ори' — не улыбайтесь.

Ред.

гинальные методологические работы без предисловия Струве
не 'зстречают a priori спроса со стороны издателей, — не говоря о всем этом, для моей работы существуют специальные
неблагоприятные условия, предупреждающие против нее издателей, — относительный успех моей первой (экономической)
работы и безотносительный неуспех второй (методологической) . В результате путешествия рукописи по трем издателям
не успели изменить даже формы банта, которым она была завязана. — Я стал искать способов издать ее лично, ибо одобрение знакомых заставило меня 'верить в полезность дела. Мне
обеспечили заем бумаги, но остается вся сумма расходов печат а н и я — 3 5 0 или 4 0 0 рублей. Я надеялся добыть и это; но —
быть может, под влиянием экономического кризиса — гг. капиталисты приходят в раздражение от одного слова «кредит»,
и самые любезные из них дали отрицательный ответ (менее
любезные предпочли не отвечать). Теперь я отправляюсь в
Вологодскую губернию, где мне предстоит провести три года,
и тем самым устраняется возможность дальнейших попыток с
уважаемыми гг. капиталистами и рантьерами. . .» Ввиду всего
этого Богданов ( А . Малиновский) обращается к известному
вам моему толстому коллеге с просьбой ссудить ему целостью
или частью нужную сумму. Но этот шаг был verfehlt
Толстый коллега. . . недавно женился на жене бывшего слобожанина Алексеева. . . и ему нехватает 2 ООО годового жалованья (земского техника по Вятскому уезду). Он и переслал
письмо мне. Мне казалось бы, что, как говорит Carlo Moor,
dem armen Menschen muss geholfen werden
Только дело в том, что я сам располагаю немногими аржанами (я теперь только ввожусь в небольшое наследство, оставшееся после матери) и могу взять на себя рублей 1 50, maximum 175, т. е. полсуммы. Если вы можете достать ( у себя
или кого другого) остающуюся сумму, то сообщите. Только
не стесняйтесь, об этом просит и сам Богданов в письме. . .
Кстати, я теперь занимаюсь одним всіпросцем, о «вымирании хороших людей» в драмах Чехова; как вы думаете, удобно
ли цитировать гг. А . П. и А . К — р — й,-не указывая источника? Писать думаю откровенно.
Ваш W. W.
— неудачен.
Клрл Моор. бедному человеку необходимо помочь.

Ред.

ПИСЬМА

В. В. ВОРОВСКОГО « Л. И. ПОТРЕСОВУ

В. В. В О Р О В С К И Й — А. Н.

409

ПОТРЕСОВУ
16/29 апрелч 1901

г.

Дорогой Александр Николаевич!
Вот уже два месяца, как ничего не ответил на ваше последнее письмо, хотя такая аккуратность мне, как азиату, по
чину полагается. Сначала я все рассчитывал послать вам «собственной эстафетой» более чем письмо, между прочим несколько мыслей о Чехове, как я вам прежде писал, но, увы.
dieu dispose — Чехов мой застрял на первой трети. Эту треть,
положим, я демонстрировал Ф . И. |Дану], и он, — надо отдать
справедливость, — отнесся очень благосклонно. . . к
стилю. К сожалению, содержание, т. е. выставляемые положения, вызвали с его стороны массу возражений, возникли горячие дебаты, «дружеская беседа затянулась далеко за полночь н т. д. Как-никак, а в результате этого «прения» был
ряд сомнений и колебаний. Постановка вопроса действительно такова, что для разрешения оного необходимо живо
восстановить эпоху, сорок лет уже покоящуюся в могиле. Вы
удивитесь, как она попала к Чехову? Это вам может объяснить очевидец. Горе мое в том, что для добросовестной разработки этой темы нет совсем здесь материала. Ограничиваться
же выводами, сделанными из имеющегося, — очень рискованно, что заметил тот же очевидец. Тем не менее я помаленьку продолжаю его
: вторая глава вчерне набросана; теперь уже не ради гордых мечтаний, а ради изложения возникших мыслей, с целью проверки их в более благоприятных
условиях. Но, увы, теперь, т. е. летом, дело идет очень туго,
і Іриходится много ездить и бегать, это совсем сбивает ход
мыслей и портит настроение. Думаю, что раньше осени серьезно заняться ничем не удастся.
Вы, конечно, знаете, что «обер-критик» [Струве] облил
меня презрительным молчанием. Не теряю надежды еще уловить основание, еще раз вцепиться ему в ляжку. Кстати, вы
слыхали, что его ляжка пострадала на Казанской площади?
Не знаю, насколько серьезно, но, кажется, это обстоятельство
несколько реабилитировало его: интерес, возбужденный его
участием, довольно велик, если судить по той быстроте, с
° — бог располагает. Ред.
** т. е. Чехова, а не очевидца.

какой весть об его судьбе прошла по всей Руси великой, и по
той массе толков, которая сопровождает его casus . 1 ут было
и сломанное ребро и нога, и какой-то таинственный consilium
врачей и пр. и пр. Одна наша общая знакомая энтузиастка,
проживающая ныне в г. Вятке, указывала уже мне, что Струве
доказал теперь, что рано, мол, с ним вздумали раскланиваться. Это, конечно, мило своей наивностью, но, вероятно,
и здесь она повторяет чужое мнение, так что слава идет.
Кстати, не знаете ли вы, насколько вероятен скандальный
слух относительно совета его максвельским рабочим подать
прошение на специальной бумаге после обвинительного приговора? Не верится, а все же на всякого мудреца довольно
простоты. . . Вы, должно быть, читали обещание нового мастодонта «Русского Богатства» потолковать о моем письме? Это
не особенно приятный собеседник. Судя по его полемике с
«Новым Временем» и «Московскими Ведомостями», этот госг
подин компрометирует «Русское Богатство»; притом же он
при всей своей самоуверенности сильно бездарен: посмотрите
эту шаблонно-тупоумную критику « 1 роих» 1 орького. Х о т ь
и противник, а стыдно становится — только с Андреевичем
]Е. СоловьевымI и грызться ему. Вот уж убили бобра. Сидел
человек 3 0 лет и 3 года сиднем и ни о чем не помышлял; пришел «сам Христос — Николай Константинович | Михайловский] — и два апостола» и убёдили его, что в нем сила богатырская, и пошел он громить Андреевичей-разбойников. . .
Просто чорт знает что такое! . . А все-таки жалею, что не
случилось быть задетым Петром фон Струве — а я, признаюсь по секрету, уже приготовил сюжетик, нечто о маленьких
и великих людях, и скандальные местечки подобрал из творений его, и заглавие наладил — например: «Первый русский
Übermensch
(еще по поводу г-на Струве). Письмо в редакцию». Эффектно? Не правда ли?
Ну, а пока что приходится «годить».
Жму крепко вашу руку — знакомым поклон.
Ваш W.

IV.

Дело Богданова таково: нужно будет ему только 100 рублей к июню. Если у вас будут, можно списаться через меня.
. '
W.
* — случай. Ред.
" " —сверхчеловек.

Ред.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Статья
Карл Маркс» издана отдельной брошюрой за подписью
П. Ор-ский- в 1917 г. издательством Московского подрайонного комитета печатников Р С Д Р П .
~ Статья <• Письмо из Берлина»
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от I — 2 марта 1908 года. «Одесское Обозрение — ежедневная политико-литературная газета, издавалась в Одессе с 1 8 9 6 г. по
1 9 0 4 г. под названием Южное Обозрение». В 1907 г. газета была закрыта, после чего стала выходить под названием - Одесское Обозрение >.
С 4 декабря 1 9 0 7 г. по сентябрь 1 9 0 9 г. она выходила при ближайшем участии В. В. Воровского.
3 Статья
Карл Маркс перед судом прѵ.сяжных» напечатана за подписью «П. Орловский» в виде объяснительного введения к переведенной
В. В. Воровским брошюре под тем же названием, изданной в 1 9 0 6 г. в
Петербурге 1 оварищсством «Знание».
I Статья
Коммунистический
манифест» (По поводу 60-й годовщины) напечатана за подписью «П. Орловский» в сборнике «О веяниях
времени . Спб. 1 9 0 8 год. О веяниях времени —литературный сборник,
вышел в Петербурге с участием Ленина. В. Воровского. М. Покровского,
Н. Рожкова, Г. Цнперовича, Ю . Каменева и др. Сборник вскоре был
конфискован.
5 Статья
Коммунистический
манифест» о буржуазной
революции»
помещена за подписью
П. Орловский» в журнале «Вестник Жизни
№ 2, февраль 1 9 0 7 г., Спб. Вестник Жизни - — большевистский еженедельный научный и политический журнал, выходил в Петербурге
с 1 9 0 6 года. В журнале участвовали: Ленин. М. Ольминский, В. Воровский, Б. Авилов', В. Базаров, Алексинский, Л . Клейнборт, Ю . Каменев, А . Богданов, Л . Луначарский. В. Румянцев, А . Свидерский,
А . Серафимович, И. Степанов. П. Тучапский и др.
" Статья Коммунистический
манифест и его судьба в России» напечатана в журнале Образование» №' 4, 1 9 0 7 г., за подписью «П. Орловский».
' Статья
К истории марксизма в России» напечатана за подписью
П. Орловским
в сборнике «Памяти К. Маокса», изданном в Петербурге в 1 9 0 8 г., стр. 351 — 3 8 6 .
" Письмо в редакцию
журнала
«Жизнь»
напечатано в журнале
Жизнь \ т. I, январь 1901 г., за подписью «П. Орловский».
" Статья «II. И. Зибер»
помещена в газете «Одесское Обозрение
от 2 4 — 25 апреля 1 9 0 8 г. за подписью «П. Орловский».
Статья
Возникновение
рабочего
класса»
напечатана за подписью
П. Орловский» в № 1 «Библиотеки наших читателей», Спб.,
изд. Дело . 1906 г., стр. 1 9 — 3 0 .
II
Статья «О природе
абсолютизма»
была напечатана в журнале
Просвещение» № 3, 4. ф е в р а л ь — м а р т 1 9 1 2 г., за подписью «Орловским . «Просвещение» — большевистский общественно-литературный ежемесячный журнал, издавался легально в Петербурге. № 1 вышел в
декабре 1911 Г-, последний ( № 6 ) — в 1914 году.

15 Статья
«Девятнадцатое
февраля»
напечатана в газете «Одесское
Обозрение» от 19 февраля 1 9 0 8 г. за подписью «П. Орловский».
1
Статья «Полтавская годовщина»
напечатана в газете «Одесское
Обозрение» от 27 июня 1 9 0 9 г. за подписью «Орловский».
" Статья «Потомки Митрофана
Простакова»
напечатана в сборнике «О веяниях времени», 1 9 0 8 г., стр. 1 6 7 — 174, за подписью
«П. Орловский».
1 5 Брошюра
«Совет против партии», вышла за подписью «Орловский» в 1 9 0 4 г. в Женеве. Выпущена была большевистским «Издательством социалдемократической партийной литературы В. Бонч-Бруевича
и Н. Ленина». Брошюра переиздана Истпартком ЦК В К П ( б ) ) в 1 9 2 5 г.
в сборнике «Как рождалась партия большевиков», литературная полемика 1 9 0 3 — 1 9 0 4 гг., стр. 3 6 5 — 4 1 1 .
18 Статья
« П л о д ы демагогии»
напечатана без подписи в газете
«Вперед» № 11 за 1 9 0 5 год. При редактировании этой статьи Ленин
внес в нее ряд поправок и значительных дополнений; все они отмечены
в* тексте квадратными скобками. (Ленин. Соч. т. I V , стр. 5 4 6 — 5 4 7 ) .
17 Статья
< Н о в о е филиальное
отделение
Бун.іа»
напечатана в
газете «Искра» № 4 8 от 15 сентября 1 9 0 3 г. за подписью «П. Орловский». «Искра
социалдемократическая
газета,
руководящий орган
российской социалдемократии в период 1 9 0 0 — 1 9 0 3 годов. Основана
по инициативе Ленина, которому в газете принадлежала роль идейного
руководителя и организатора; редактировалась Лениным, Г. В. Плехановым, Ю . Мартовым, П. Аксельродом, А . Н. Потресовым и В. И.
Засулич.
18
«Письмо Осипу» впервые напечатано за подписью Жозефина з
«Ленинском Сборнике» X V , стр. 175 — 177.
1 9 Письмо
«Дорогие
товарищи»
впервые напечатано в брошюр»
Шахова «Борьба за съезд- (Женева. 1 9 0 4 г.) и оттуда перепечатано в
сборнике Истпарта ЦК В К П ( б ) «Как рождалась партия большевиков»,
стр. 341 — - 3 4 3 . Письмо написано по поводу роспуска примиренческим Ц К Южного бюро. Кампания большевистских комитетов за
созыв III съезда встретила отчаянное сопротивление со стороны новой
«Искры», Совета партии и примиренческого Центрального комитета.
Меньшевистские руководители не сомневались, что съезд партии громадным большинством выскажется против них и закрепит позипию большевиков. Поэтому они решили не допускать съезда. Борьба тянулась целый
год. Южное бюро высказалось за съезд, за что и было распущено при
миренческим Центральным комитетом.
7 0 Статья
«Социалдемократия
и рабочая
масса
была напечатана в
журнале «Вестник Жизни» № 4 . . март 1 9 0 7 г., стр. 8 2 — 1 0 2 , за подписью «П. Орловский».
71 Статья
« В о п р о с о национализации
земли на
Объединительном
съезде
РСДРП
напечатана за подписью «П. Орловский» в журнале
«Вестник Жизни № 5, 1 9 0 6 год.
7 7 Статья
«Новая
аграрная
программа
РСДРП»
помещена в журнале «Вестник Жизни» № 6. 1 9 0 6 г., за подписью «П. Орловский».
73
Статья «Аграрные
программы
и социальные
интересы
(Проект
кадетской партии)» напечатана за подписью «П. Орловский» в журнале
-Вестник Жизни» № 8, 1 9 0 6 год.

ПРИМЕЧАНИЯ

413

24 Статья
«Мелкобуржуазная
утопия» была
напечатана в журнале «Образование», октябрь 1 9 0 6 г., за подписью «П. Орловский».
Статья «Аграрные
программы
и социальные
интересы
(Проект
трудовой
группы)»
напечатана в журнале - Вестник Жизни» № 12,
1 9 0 6 г., за подписью «П. Орловский».
н
Статья «Народно-социалистическая партия и человеческая
личность» напечатана в журнале «Вестник Жизни» № 13, 1 9 0 6 г. за подписью < П. Орловский».
"" Статья «О трудовой и потребительной
норме» была помещена в
книге С. Минина «Письма к пролетарию.» в виде приложения за подписью «П. О.».
гв
Статья «Движущие
силы русской революции»
напечатана в немецком журнале «Bote der russischen Revolution» издававшимся заграничным Бюро Ц К Р С Д Р П (б) в Стокгольме в' 1917 году. Статья осталась
незаконченной, так как после Октябрьской революции издание этого
журнала-бюллотеня прекратилось.
г" «Письма
В. В. Воровского
к А. Н. Потресову»
впервые напеччтаны в сборнике
Социалдемократическое движение в России», материалы под редакцией А . Н . Потресова и Б .И. Николаевского, т. I. Гнз.
1 9 2 8 год.

УКАЗАТЕЛЬ
А
Адамович Ю . см. Воровский.
Акимов —207, 224, 22"?, 277.
Аксельрод П . — ' 8 4 , 1 Ч 5, 186,
204. 206, 223, 224, 228, 232,
281, 295.
Алексеев — 408.
Алексеева Е. М. —86, 87, 103.
105, 106. 107, 108, 111, 112,
116, 138, 139, 155, 156, 157,
159, 164, 165, 168.
Андлер Ш . —62.
Андреевич (Соловьев) —410.

Аннск0

ИМЕН

Б у л г а к о в — 3 0 , 36, 196,
200. 205. 206.
Бунге H. X . —123, 175.
188,
246,
104,
ИЗ,
158,

55,

Анненков П . — 2 4 , 25, 121, 173.
Анненский, —366.
Антонов-Менгеров —62.
Антонович А. —125, 177.
Аристов. — 186. ,
Б
Бакунин М . — 1 7 , 18, 33, 83, 121,
135, 173.
Барановский —196.
Бауэр Бруно - 4 , 7, 33, 34.
Бебель -88.
Безобразов
175.
Беккср Герман
54, 55.
Белинский
17, 33 121, 173, 193.
Бельтов Н.
см. Плеханов.
Б е р д я е в — 3 0 , 196, 200.
Берлин П. 87, 139.
Бернштейн Э. - 62, 198, 204, 205.
Берсенев Ф .
200.
Бланки
6.
Бобринский граф
220.
Богданов (Малиновский).
408, 410.
Бонч-Бруепич
226,
229,
284.
285.
Борисов
315, 319.
Бородин
213.
рранденбург граф -52.

197,

199,

В
В. В. - 1 2 0 , 172, 180, 182, 189, 191,
195.
Валентинов Г. — см. Плеханов.
Ван-Коль
272.
Вейтлинг Влль е л ь м — 4 7 .
Вестфален-фон Жени и 33.
Виндишгреп
52.
Витте
206.
Волгин —195.
Вольф Вильгс.ѵ м 54, 55.
Воровский В. В.
192, 200, 284, 286,
397, 402, 404, 407, 409.
Воргнцев В. П. — см. В. В.
Вреден
124, 176.
Г
Гайдман
312.
Гегель
3, 4. 33, 34, 37, 123, 175,
191.
Ганземан
51.
Гендри Джордж
312.
Георгиевский II. И . — 4 2 , 121, 125,
173, 177, 180.
Герц
205.
Герцен
17. 121, 173.
Гесс М.
4.
Гильом
173.
Глебов
232, 285.
Гольцев
195.
Горемыкин - 3 3 6 .
Горький
396, 401, 402, 410.
Гофштеттер —191
Гусев
267

д
Давил
205.
Дан
221,227.
405, 406,

242,

246,274,404,

Дедов
341.
Дейч - 1 8 7 , 242, 246, 267, 268, 274.
Дитц - 2 2 7 .
Джон 319.
Дронке —55.
Дюринг Е. —179.

Е
Елпатьевский
366.
Ельницкий
186.
Ж
Жозефина
см. Воровский.
Жуковский Ю.
31, 42, 122, 123,
174. 175, 180, 181.

3
Засулич В.
104, 136, 156.
186,
187, 196, 205, 242, 246, 274.
Зибер Н. И. — 42, 122, 123, 126,
127, 128. 174. 175, 176, 178, 179.
Зиммель
192.
И

Л
Лабриола Антонио — 304, 305,
Лавров П. Л .
150.
Ларин
10, 298.
Лассаль Ф .
13. 14, 45, 54,
176, 200, 290, 405.
Левитов
389.
Ленин - 1 8 4 , 192, 193, 194,
197, 198, 199, 205, 206, 207,
224, 226, 227, 229, 230, 231,
235, 2 4 , 242, 243, 244, 245,
247, 256, 258, 267, 271, 272,
274, 275, 276, 277, 278, 279,
284, 285, 311, 312, 314, 315,
317, 318, 319, 321, 396, 405.
Львович Г. Ф . — 8 7 , 103, 139,
165.
Людовик-Филипп — 1 2 .
Люксембург
294.
Лядов
186, 188, 242, 243, 244,
271, 272, 273, 274.

306.
124.
196,
208,
232,
246,
273,
280.
316,
155,

246, -

M

Мадзини
15.
Инанюкоп
128, 180.
Максимов
341.
Игнатьев
186.
Мальтус — 213.
Ильин
см. Леннн.
Малых М.
184, 188.
Иоанн Ш .
210.
Маркс К.
3, 4, 5, 6, 7, 8, 12, 13,
Исаев
128, 180.
14, 15, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24,
25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33,
К
34, 35, 36, 37, 39, 40, 41, 42, 43,
Кампгау.ен
51.
44, 45, 46, 47, 51, 52, 54, 55, 62.
Кант
198, 199.
76, 79, 84, 88, 93, 97, 103, 116.
Кареев
190, 191.
120, 121. 122, 123, 124, 125, 126,
Карелин
189.
127, 128, 131, 136, 140, 142, 145,
Карл 1 — 73.
149, 155, 168, 171, 172, 173, 174,
Каутский Карл
23, 35, 44, 73 74
175, 176, 177, 178, 179, 180, 181.
75. 76. 79, 80, 88, 131. 132, 140]
182, 183, 184, 185, 190, 191, 192,
244, 257, 290, 293, 294 297 ^02
195, 198, 208, 275, 279, 280, 289.
303, 336.
• Мартов — 1 8 5 , 224, 227, 228, 231.
Кауфман И.
178.
232, 235, 238, 240, 242, 246, 266,
Kennen Карл
4.
267, 268, 271.
Кистяковский
199.
Мартынов
207, 224, 277.
Кольцов — 188
Маслов — 3 1 5 , 319, 320, 321, 324,
Кривенко — 190.
396.
Куклнн — 8 6 , 208.
Милль Дж. Ст.
39, 213.
Кукнов 1 138.
Минин — 375, 376, 378.
Кускова Е.
201, 202.
Миртов — 366.

Михайловский Н- К31, 122 (в
сноске), 174, 180, 181, 182. 190,
191, 193, 194, 195, 200, 366, 404,
405, 410.
Mo: ль — 5 3 , 54, 55.
Мякотин — 366.

Потресов — 1 9 6 , 339, 397, 402, 404,
407, 409.
Прокопович С. — 202.
Прудон — 6, 7, 34.
Пыпин А. Н. — 1 7 3 .
Пфюль — 52, 54.

H

Р

Надеждин — 208.
Надсон — 403.
Наполеон — 48, 288.
Наполеон III — 14, 18.
Невзоров — 207.
Нежданов — 200.
Нечетный — 341.
Николай - о н — 1 8 0 , 182, 189, 191,
194.

Решетников — 3 8 9 .
Рикардо Д . — 2 1 , 39, 122, 125, 128,
174, 177, 178, 179, 180.
Рилль А. — 1 9 2 .
Ротшильд — 49.
Руге Арнольд — 5, 33.
Рудин — 3 4 1 .
Рядовой — 268.
Рязанов - 2 0 7 , 227.

О
Осипов — 2 8 5 .
Оуэн — 1 2 5 .
П
Павленков —173.
Панин М. — 290, 293, 294, 295, 296,
297.
Павлович — 242, 243, 244, 2 4 6 , 2 7 1 ,
272, 273, 274.
Парвус — 2 2 4 , 244.
Петр 1 — 209, 210, 211, 212.
Пешехонов — 366, 371, 372.
Плеханов Г. В. — 4 3 , 83, 84, 8 5 , 8 6 ,
87, «9, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96,
97, 98, 99, 103, 101, 105, 106,
107, 108, 114, 115, 116, 118, 135.
136, 137, 138, 139, 141, 142, LH,
141, 145, 146, 147, 148, 149, 150,
151, 155, 155, 157, 158, 159, 160,
161, 166, 167, 168, 170, 1 8 2 , 1 8 3 ,
184, 186, 187, 188, 190, 193. 191,
195, 199, 202, 205, 207, 223, 225,
232, 233, 235, 236, 242, 243, 246,
253, 259, 272, 275, 276, 277, 278,
279, 280, 281, 319, 320, 405.
Поссе — 86, 87, 89, 90, 91. 92, 98,
99, 100, 101. 102, 103, 106, 107,
111, 112, 114, 116, 138, 139, 141,
142, 144, 150, 151, 152, 153, 154,
155, 158, 159, 163, 164, 166, 168,

208.

С
Сегал. - 285.
Скворцов - 1 2 8 , 180, 190.
Слепцов — 389.
Слонимский Г.
124, 176,
Смит А, — 3 9 , 192, 213.
Старовер — 246.
Стеклов Ю . — 1 8 4 , 185.
Стефанович — 1 8 4 , ІН5.
Столыпин —-213.
Струве П. — 3 0 , 189, 190,
193, 194, 195, 196, 197,
200, 205, 206, 404, 405,
409, 410.

191.

191, 192.
198, 199,
406, 408,

Т
Тан — 366.
Тарасов А. И. — 124, 176.
Таубман Г. — 86, 104, 105, 108, 109,
110, 111, 115, 138, 155, 1 5 6 , 1 5 7 ,
160, 161, 162, 16 <, 167, 168.
Тройницкий - 213.
1роцкни — 224, 227, 258.
Трубецкой — 203.
Тугаи
Барановский — 197,
199,

200.

Тулин К. — см. Ленин.
У
Успенский Г . - - 3 8 9 .
Ушаков
см. Плеханов.

Ф

Ш

Ф . И.
см. Дан.
Ф р а н к — 2 СО.
Фрейлиграт. — 55
Фридрих Вильгельм III — 48.
Фридрих Вильгельм I V — 49.
X
Ходский Л.

125, 177.
Ч

Чапинский - 8 7 , 105, И ' . , 122, ИЗ,
139, 157, 163, 164, 165.
Череаанин — 298.
Черепков — 2 3 0 .
Черкесов
62.
Черников - 2 3 0 .
Чернов - 2 0 5 , 206.
Чернышевский Н.
122, 173. 201.
'чехов — 408, 409.
Чичерин В. — 1 2 3 . 128. 174. 175,
179.
Чичерин В. — 42.
Чичерин Г. - 1 2 4 , 176.
Ч у п р о в — 128, 180.

В.

В.

Воронений,

I. I

Шаппер
13, 53, 54, 55.
Шах
87, ИЗ, 114, 115, 116,
165, 166, 167, 1 8.
Шахов — 2 2 3 , 224, 225, 235,
245, 255. 259, 263, 264.
Шмидт- 319.
Шнейдер — 1 3 , 54.
Штирнер М.
4.
Щул ьце-Делич. -275.
Шулятиков
396.

139,
238,

щ
Щапов — 1 8 6 .
Щегло - 288, 289.
Э
Энгельс -Ф. - 7, 8 , 13, 14, 2 3 , 2 4 ,
34, 35, 54, 55, 62, 76, 79, 82, 84,
88. 97, 121, 127. 131. 134, 136,
140, 149, 173, 179, 183, 192, 195.
Эпштейн
286.

s

Я
Яроцкпй — 1 2 8 , 150.

«27

СОДЕРЖАНИЕ
От редакции
Вацлав Вацлавович Воровский — Биографический
рякова

I. К И С Т О Р И И

Стр.
очерк Н.

III
XLIX

МАРКСИЗМА

Карл Маркс
От буржуазной демократии к социализму
«Коммунистический манифест» и 1848 год
Интернационал
.
Капитал»
Личность Каола Маркса
Марксизм в России
Письмо из Берлина
I
II
II I
Карл Маркс перед судом присяжных
Коммунистический манифест». По поводу
60-й годовщины
Коммунистический манифест» о буржуазной революции •
I
II
III . . . г
IV
«Коммунистический манифест» и его судьба в России
I
II
II I
IV
К истории марксизма в России
1 Іредисловие

Г

МещеVII

II
II I
IV
V
Письмо в редакцию журнала «Жизнь»
Н. И. Зибер. По поводу
20-летия ею смерти
I .
II

3 - 32
3
7
13
20
24
26
32 44
32
37
41
44
. . . .
55
63 - 8 2
63
69
76
80
82
116
82
«9
98
105
116-158
116

120

131
137
144
151
158
173 178
173
176

II. К И С Т О Р И И Р О С С И И

С т р

Возникновение рабочего класса
181
О природе абсолютизма. По поводу книги М. Александрова
«Государство, бюрократия
и абсолютизм
в истории России
189 206
I
189
II
192
II I
195
IV
198 4
V
202
Девятнадцатое февраля
206
Полтавская годовщина
•
209
Потомки Митрофана Простакова
212
III. НА ПАРТИЙНЫЕ ТЕМЫ
Совет против партии
223—265
1. Борьба с заголовками
226
II. Арифметика на службе у примиренчества
229
III. Подвиги меньшинства в Амстердаме
241
IV. Завоевание Бакинского комитета
247
V. Центральный комитет вступает в «тайную организацию»
-меньшинства
254
Приложение I
Резолюция Николаевского комитета
О т в е т секретаря Совета

265
—

Приложение 11
al К инциденту с «лицом обманувшим»
б) |< вопросу о расхождении периферии с комитетом
в) К инциденту на Амстердамском конгрессе
. .
ГІлоды демагогии
Новое филиальное отделение Бунда. Письмо в редакцию
Письма В. В. Воровского Одесскому комитету
I. Осипу . . .
П. Дорогие товарищи!
Социалдемократия и рабочая масса . . . . . /
I
II
III . . .
IV. О Б А Г Р А Р Н Ы Х

.

269

• •

281 288
Г*Г* 284
. . 286
288-308
. . 288
. . 295
. . 302

ПРОГРАММАХ

Вопрос о национализации земли на Объединительном съезде
РСДРП
д..
m
Новая аграрная программа Р С Д Р П
319
Аграрные программы и социальные интересы. Проект
кадетской
"'Ч
партии
329

V

Стр.
Мелкобуржуазная утопия
338—357
I
338
II
341
'
Ш
346
IV
351
Аграрные программы и социальные интересы. Проект
трудовой
группы
35S
Народно-социал-.еотичесга.я пь тпя и человеческая личность
366
, О трудовой и потребительной норма
374
"Ѵ Движущие силы ••ѵгской революции. Аграрный
вопрос
378 -396
А . . . . . '
Г
378
' И
381
ІЧ
390
ПРИЛОЖЕНИЯ
Письма В . В. Воровского
В. В. Воровски;',
В. 3 . Воровский
В. і:. Воровски fi
В. В. Воровский
1901 •
В. В. Воровски и
В. В. Воровский
Примечания
Указатель
имен

к Л Н. Потрессв
39;
410
А. Н. Л о т р с с о .. Конец 1899 г. .
3°.
/•. Н. 1 Іотресову. 1 января
1900 г.. . .
399'
Л. Н. ГІотресову. Орлов, ' і яндсщяйШ)
t.; 402
А. Н. Погрссовѵ. О алое, 13 26
февраля
.404
Ä. Н. Пбтресогу, 16 2> февраля
1901г. • 40/
А. '. Потресор.у 16 '29 апреля
1901г.
. 409
411—41?
414
ИЛЛЮСТРАЦИИ

Б. В. Воровский . . .
^
между V I
V!
Отрывки из рукописей В. В. Воровского, правленных В. И. Лениным X X I X

Ответственный. редактор Н. . М Е Щ Е Р Я К О В .
Т е х н и ч . ред. A. E B T E F . B , I i . Г А Л А К Т И О Н О В .
Книга сдана г набо). !і/IV 1932 г .
П о д п и с а н а к печати
4,'II 1 9 J 3
П а р т н з д а г .V і 160 м . Т и р а ж 10379. Л е н г о р . і и т . 4 484. З а к а з ,\з 8 7 .
Б у м а г а 82,5 X Ш
с м . 29 г » »• л . <194304 тип. з н . н а 1 0 .
я.\
Б ѵ м . л. 7 s / » .
В ы ш л а » с в е т — ф е в р а л ь 1933 г .
Типография » П е ч а т н ы й Д в о р " . Л е н и н г р а д ; Г а т ч и н с к а я , 25.