ИНСТИТУТ

ЛЕНИНА

ПРИ
Пролетарии

О
В.

Ц К В К П (Б;
всех стран,

I!

соединяетесь!

•

В О Р О В С К И И
СОЧИНЕНИЯ

т о м

II

.I
я

,

а

И Н С Т И Т У Т

^

л

.>

щ

/1
В.

Л Е Н И Н А

В.

Пролетарии
L

''

ПРИ

ЦК

ВКП

всех стран,

(Б)

соединяйтесь!

h

®

/

Б О Р О В С К И Й
СОЧИНЕНИЯ^
том
ПОД

II

Р Е Д А К Ц И Е Й

Я. С. Г А Н Е Ц К О Г О , С. С. К Р И В Ц О В А ,
А. В. Л У Н А Ч А Р С К О Г О , Н. Л. М Е Щ Е Р Я КОВА, М. С. ОЛЬМИНСКОГО, М. А. САВ Е Л Ь Е В А и П. Г. С Е Н Н И К О В С К О Г О

/
П О Д Г О Т О В И Л И К ПЕЧАТИ

А. В. Л У Н А Ч А Р С К И Й и-Н. Л. М Е Щ Е Р Я К О В

\

А

t
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
С О Ц И А Л Ь Н О - Э К О Н О М И Ч Е С К О Е ИЗДАТЕЛЬСТВС /
1931

г

2011147960

Огиз M 517. Cou. 6 - 6 5 .
Л е н и н г р а д с к и й О б л а с т л н т M 787.
З Ѵ / , л. Т и р а ж lüOüO. З а к . Л» 746. 5. II. 31.

<?**/.

/cfcf
К Н И Г А

н
о
н
и
s
с;

Ъ%

M
U
В

3
со

I

13 перепл.
един, соедин.
№№ вып.

И М Е Е Т

я
s
ч
о
я
Н

ь
CL
а
Stf

о
S

LI
77

vfc?

97/3 -

10 000

S

У

ОТ

РЕДАКЦИИ

Приступая, по поручению Института Ленина, к изданию
Сочинений В. В. Воровского, как одного из лучших партийных литераторов и одного из ближайших сотрудников В. И.
Ленина, редакция, собрав все литературные работы Воровского и внимательно изучив их, пришла к выводу, что не следует издавать полного
собрания его Сочинений. Многие из
них были написаны на злобу дня и сейчас утратили всякое
значение. Редакция включает в Сочинения наиболее значительные произведения, а также все те его статьи, которые
представляют интерес и в настоящее время.
Издание предполагается в 3 томах, общим размером 9 0 —
100 листов.
Согласно принятого редакцией плана литературные статьи
Воровского должны войти во II том его Сочинений. Однако редакция выпускает этот том раньше других, считаясь как с тем,
что он уже является подготовленным к печати, так и с тем, что
в настоящий период ожесточенных литературных споров эти
статьи представляют особый интерес. Первый том выйдет последним, чтобы редакция могла во вступительном очерке дать
не только биографию В. В. Воровского, но и подвести общие
итоги тем оценкам, которые будут даны во вступительных статьях каждого тома.
Во второй том мы включаем все литературные статьи Воровского, которые нам удалось найти как в ранее выпускавшихся сборниках его статей, так и в различных провинциальных газетах.
Этот второй том выпускается под редакцией А. В.
Луначарского
и H. Л. Мещерякова.
Первым написана
вступительная статья этого тома, а вторым сделан подбор материала и произведена редакционная работа этого тома.
Примечания и именной указатель составлены В. А. Гсбель.

В А Ц Л А В ВАЦЛАВОВИЧ БОРОВСКИЙ
КАК Л И Т Е Р А Т У Р Н Ы Й КРИТИК
ГЛАВА I

В длинной серии громадных исторических фигур, потерянных нашей революцией за славные годы ее руководства страной, одной из обаятельнейших является фигура Вацлава Вацлавовича Воровского.
Мы не преследуем цели дать в этой статье его биографию
или хотя бы просто его социально-психологический портрет.
Это будет сделано в настоящем издании в другом месте. Здесь
же для того, чтобы понятнее был облик Воровского-критика,
остановимся лишь на некоторых моментах развития его личности.
По своему происхождению и воспитанию Боровский был
подлинным интеллигентом. Именно такого рода интеллигентами пресловутая общественная группа, столь склонная к некоторому чванству и к расценке себя, как «соли земли»,
могла бы действительно гордиться. Но как раз этот интеллигент, обладавший широчайшим образованием, прекрасно говоривший на четырех или пяти языках, с умом тонким, чувством подвижным и богатым, смелой волей, соединявший в
себе подлинный героизм и отвращение ко всякому пафосу и
фразе, с улыбкой и шуткой рисковавший собой ради общего
дела, сам не только не гордился своим интеллигентством, но
самым решительным образом порвал связи, соединявшие его
с интеллигенцией, и бесповоротно ушел в другой лагерь, —
лагерь пролетариата, которому скромно, но беззаветно принес
в дар свою высокоразвитую личность, богатство своего ѵма и
знаний.
В одной из своих статей, как бы мимоходом, Вацлав Вацлавович рассказывает о себе в третьем лице, как о «приятеле»
и его отношениях с матерыо.
«Приятель» Воровского решил идти по тернистому пути
революционера. Материнское сердце трепетно сжалось, оно
предвидело сколько испытаний, сколько страданий лежит на
этом пути. Но, тем не менее, мать не воспротивилась желанию сына. Она поняла его высокие побуждения, Она сделалась

его лучшим товарищем. Она всячески стремилась облегчить
самоотверженную революционную работу сына. Благодаря
этому никакого разрыва между двумя поколениями не оказалось. Оказалась, наоборот, самая интимная дрѵжба.
Вацлав Вацлавович говорил здесь о себе. Именно так развивался он.
Очень рано ощутил он необходимость революционного
протеста против ужасающего гнета, который испытывал на
себе вдвойне, — как всякий бесправный гражданин царской
России и как поляк. Но Вацлав Вацлавович революционно
развивался в такое время, когда уже ясно становилось для
более проницательных умов, что «революция в России будет
рабочая или ее не будет вовсе». Это заставило Воровского
изучать марксизм, изучать быт рабочего класса, его революционные возможности, войти в организации, обслуживавшие
еще начальные шаги политического развития этого класса.
Вступив на эту дорогу, Боровский очень скоро понял, что
дело далеко не в том, — и даже вовсе не в том, — чтобы
как-то использовать силы рабочего класса для революции, необходимой всем угнетенным царизмом и, в первую очередь,
интеллигенции. Совсем другие перспективы открылись пер<*д
ним. Революция оказалась необходимой во всем мире, —
столь же необходимой в самых демократических республиках,
как и в зверином царстве Романовых. Рабочий класс оказался
не пособником для освобождения, но великим классом-освободителем. который, освобождая себя, вводит в новую жизнь
все человечество.
Гигантские, светлые перспективы социализма возникли перед молодым Вацлавом: учение Маркса, такое кристалльнопрозрачное, такое незыблемое и, для неослепленного классовыми предрассудками человека, величайшее достижение человеческой мысли, стало основой его мышления. Вацлав Вацлавович сделался марксистом-революционером, сделался большевиком, прожил блестящую жизнь революционного борца,
был соредактором одного из зарубежных революционных журналов. сыграл значительную роль в истории нашей партии, и
после победы революции в нашей стране был одним из первых
руководителей своей издательской работой, а также блестящим
дипломатом, рядом с которым редко кого можем мы постарить в цащей дипломатической практике и которому мало

кого может противопоставить буржуазия. И он прожил эту
жизнь, чтобы пасть жертвой исполнения своего долга, пасть
как воин от пули врага.
Все это нужно знать и помнить, чтобы оценить В. В. Воровского как критика. Это совсем не писатель, который пописывает для того, чтобы читатель почитывал. Это не просто
влюбленный в литературу человек, которому хочется дать
одно из своих суждений. Это — не ученый муж, для которого
подобно, например, профессору Переверзеву (несмотря на его
«марксизм») литература то же, что цветы для ботаника, засушиваемые и распределяемые им по разным рубрикам.
Боровский — это страстный политический деятель и борец. Н а свою литературную работу и в частности на свои
критические статьи он смотрит как на существенный элемент
своей общественно-революционной деятельности.
Надо принять во внимание, что свою литературную деятельность Воровский развивал главным образом в окрестностях, так сказать, революции 1 9 0 5 г., — до и после ее.
В предыдущие подъемы революционного настроения в нашей стране, в эпоху напряженной борьбы передового дворянства с самодержавием, в эпоху великих усилий интеллигентов-разночинцев, мы всегда видели поразительное развитие
именно литературной критики. Явление это, конечно, не случайное. Белинский, Добролюбов, в еще большей мере Чернышевский и Писарев, да и еще десятки других крупных людей,
являвшихся корифеями русской публицистики, вовсе не были
литературными критиками по призванию. Они брались за
литературную критику потому, что это был наиболее легкий,
в цензурном отношении, способ высказать свои затаенные
смелые революционные мысли, не встретив несокрушимых
преград. К прямой публицистике отношение цензора было гораздо более свирепым.
Надо сказать, что и сама литература соответствующих
эпох по той же причине, т. е. по отсутствию возможности
прямо выразить накопившееся негодование, возникшие надежды и т. д., была также насыщена, более или менее скрытым внешне, соком общественной
мысли, — политической
даже мысли. Поэтому критика часто должна была развернуть
и истолковать то, что писатель, сам общественно чувствующий, вложил, как оппозиционный заряд своего класса, в данное литературное произведение.

Но если бы даже этого не было, если бы писатели сами не
пользовались зачастую романом, повестью, стихотворением
для политических целей, если бы они просто «пели, как
птицы», то и тогда литература являлась бы таким цветком
общественности, который определяется целиком почвой, его
породившей, и критик и в этом случае мог бы, совершенно
независимо от цензурных соображений, пользоваться именно
беллетристическим материалом, как примером, как сгущенными кусками жизни и, разбираясь, в чем это произведение
отражает действительность и в чем ее искажает, давать яркие
общественные выводы.
Роза Люксембург в своей известной статье о Короленко,
давая общий отзыв об основном характере русской литературы, подчеркивала ее глубокую общественность. В свое
время и Германия жила тоже общественной жизнью, при которой литература оказалась главным каналом прогрессивной
мысли. Но к тому времени, как начала складываться и окончательно сложилась социалдемократия, обстоятельства изменились. Политика заняла главную роль, классовая борьба велась оружием широкой публицистической прессы, пропаганды,
избирательной кампании, парламентских выборов, массовых
стачек и т. д., и как раз это обстоятельство помешало развернуться и самостоятельной пролетарской поэзии и, в особенности, самостоятельной пролетарской критике. В германской
социалдемократической литературе мы имеем почти только
одного Меринга, — фигуру симпатичную и вдумчивую, — если
брать его имя как литературного критика, подарившего нас
интересной, хотя и небезукоризненной книгой статей и во
многих отношениях превосходной «Легендой о Лессинге». В
этом смысле наша литературная критика, даже в ^го время,
когда самостоятельной пролетарской литературы мы еще не
имели, занимала гораздо более видную роль. Конечно, и наша
пролетарская критика не может похвастаться числом. Как бы
мы ни собирали значительные критические имена дореволюционной нашей литературной критики, мы вряд ли набрали
бы много больше десятка, и при этом в этот десяток придется
включить имена безусловно второстепенные. Если мы тем не
менее можем с гордостью сказать, что уже в дореволюционное время нами созданы крупнейшие ценности в области литературной критики по сравнению с европейской ветвью пролетарского движения, то в этом мы в значительной мере обя-

заны Плеханову и Воровскому. Критиков, подобных им по
ясности и художественности изложения, по глубокому марксистскому анализу мы в европейской пролетарской литературе не встречали.
Конечно, прочитывая статьи Воровского, можно. — так же,
как и у Плеханова, — убедиться в том. что он далеко не равнодушен к литературе, как к искусству, что он очень хорошо
понимает особенности ее языка, и что этот язык, язык образов. далеко не чужд складу его сознания. Он — тонко понимающий и восторженный читатель, он—любитель литературы
в самом лучшем смысле этого слова. И это, конечно, вносит
свою ноту в его — в первую очередь — все-таки социальнополитическую критику.
Задачу критики, как он ее понимал. Боровский сам определил в одной из своих статей, посвященных иностранной литературе. в этюде «Ева и Джиоконда»:
«Критика не может ограничиться одними субъективными впечатлениями: ее задача произвести объективную оценку данного художественного произведения, отнести его к накопленным сокровищам человеческого творчества и указать место среди них. Всякое художественное —
истинно художественное — произведение представляет некоторую сумму
творческой энергии, аккумулированной в определенной форме и способнон в будущем служить источником эстетических эмоций, выполнять ту
функцию в эстетическом и этическом воспитании общества, которая
выпадает на долю искусства. Поэтому относительно нового художественного произведения мы должны выяснить, является ли оно действительно вкладом в сокровищницу человеческого духа. т. е. стоит ли оно
на должной художественной высоте, и если да, то действительно ли обогащает эту сокровищницу, т. е. даст ли что-нибудь новое, или если не
новое, то в новом освещении, в новой форме.—одним словом, нечто
способное вызвать новый ряд художественных представлений, новый
комплекс эстетических эмоций. Если да, то мы должны приветствовать
этот вклад, как ценное приобретение, если же нет. если новое произведение является лишь повторением, подражанием, пережевыванием старого или даже худшим выражением уже созданного, тогда мы должны
отвергнуть такой дар и указать ему надлежащее место — среди суррогатов искусства.
Истинно
художественные произведения
обладают
большой живучестью и силой внушения. Они переживают все мимолетные настроения и веяния данной исторической минуты и «сквозь
тьму веков» покоряют своей силой грядущие поколения. Не такие произведения редки и их замещают обыкновенно бесчисленные суррогаты.
При недостатке эстетического, а нередко даже и общего образования
нашего общества, задача критики выделять жемчужные зерна из массы
суррогатов и отсылать читателя, слушателя, зрителя от преходящего, суррогатного. к вечному и подлинному. . . Таким образом. чтобы~ оценить
данное художественное произведение, нам необходимо приложить к немѵ
обе мерки: во-первых, отвечает ли оно требованиям худогпестренцости,

т. е. является ли оио вообще истинно художественным произведением, и.
во-вторых, дает ли оно что-нибудь новое и высшее и что именно нового,
чем обогащает оно литературную сокровищницу».

В этих блестящих формулировках дана и правильная оценка
критики и правильная оценка самого литературного искусства.
Из этой цитаты можно видеть с ясностью, что вообще Боровский придерживается тех же воззрений на искусство, каких
придерживался Белинский, Чернышевский и Плеханов.
Конечно, между тремя великими критиками имеются известные различия в нюансах, но главное остается для всех их
одинаковым: во-первых, все они, даже наиболее в этом отношении резко публицистически и утилитарно настроенный Чернышевский, прекрасно понимали, что художественное произведение должно быть художественным прежде всего, и что
насыщенность лучшими идеалами, самыми лучшими намерениями не имеет никакой цены, если литературное произведение не живет жизнью своих образов, не захватывает ими
читателя. В этом случае лучшие идеи, лучшие намерения могут только заставить критика сказать художнику-литератору:
«Зачем же вы имеющиеся у вас ценности портите безнадежно, придавая им форму, на которую вы неспособны, и которая понижает вашу
силу, искажает ваши мысли, надоедает читателю и служит службу как
раз обратную той, на которую вы рассчитывали».

Откидывая произведения, в которых нет ни художественной прелести, ни интересного идейного содержания, можно
спросить себя, как отнесся бы Боровский к произведению
формально виртуозному и даже способному производить эстетическое впечатление, — может быть, не увлекать (увлечь
без идейного содержания никакое произведение не может), но
привлекать внимание, развлекать читателя? Конечно, Боровский отнесся бы к нему с таким же осуждением, с каким отнесся бы и Плеханов, наименее, из трех перечисленных великих критиков, утилитарный.
Плеханов в статье, посвященной выставке картин в Италии, правильно утверждал, что жизнерадостная картина, в
которой
нет никакого содержания,
кроме
возбуждения
восторга и любви по отношению к красоте природы, сохраняет свою ценность для пролетарского зрителя, но именно
потому, что она заражена этой любовью к природе, утверждением жизни, что вовсе не есть отсутствие идей, а выражение
идеи вовсе нам не чуждой.

Но если даже самая напряженная идейная критика признает известное достоинство за произведением искусства, которое призывает к повышению жизненности, к расцвету здоровья, к ощущению счастья жить на свете, нисколько не удаляясь этим от основного своего суждения, ибо такая художественная проповедь жизнерадостности сродни пролетариату
и его социалистическому строительству (гораздо менее сродни
ему аскетизм 1 олстого), то тем не менее, такое искусство
«телячьего восторга» — к нему ведь и сводится просто жизнерадостность, не имеющая более близкого определения, — ставится этой критикой на относительно низкую ступень. Сразу
поднимается такое жизнерадостное произведение искусства, —
если оно к тому же действительно художественное и сильно
захватывает своим бодрым настроением, — на ступень чрезвычайно высокую, когда оно получает свое классовое определение.
Это маленькое размышление привел я здесь, будучи совершенно уверен, что оно в духе Боровского, для выявления
с еще большей точностью его отношения к искусству и литературной критике.
Боровский продолжает линию великих критиков истории
нашей общественной мысли, которая с Плеханова получила
свое марксистское определение. После Плеханова всякий критик, который хотел быть учеником Белинского, Чернышевского, Добролюбова и отстранял от себя марксизм, отнюдь не
мог считаться действительным продолжателем этой великой
династии. I ірипомним к тому же, что Белинский был левым
гегелианцем, почти полностью усвоившим себе фейербаховский материализм (правда, в последние годы своей жизни),
что Чернышевский был великолепным знатоком и учеником
Гегеля, притом уже прямо через Фейербаха, и что Плеханов,
так же точно необычайно высоко ставя сделанное ими в области теории искусства, смог работать уже при ослепительном
свете диалектического материализма, представленного Марксом и Энгельсом. I ут действительно имеется полная неразрывность, обозначавшая движение лучшей части русской интеллигенции навстречу пролетариату и его идеям.
Здесь полностью оправдывается мысль Маркса: «Философия без масс бессильна, массы без философии — слепы».
Белинский был бессилен, Чернышевский трагически погиб,
потому что масс около них не было. Плеханов уже видел, где
именно сформировались эти массы, и звал к тому, чтобы

поскорее дать им, по существу, их собственную философию,
доктрину рабочего класса—марксизм. Боровский был одним из
великих маршалов Ленина, был свидетелем и работником того
момента, когда встретились масса и марксизм, когда вместо
темноты получилось яркое сознание, вместо бессилия оторванных мыслителей — мощь руководящих вождей, когда на
перекрестке встречи зажегся ослепительный огонь Октября.
Естественно, что в своих критических статьях Боровский
очень близок к Плеханову. Расхождения между ними редки,
они скорее дополняют друг друга, — причем, конечно, надо
признать, что Плеханов дал более основные, более теоретически определяющие работы, по отношению к которым его
критические этюды играют второстепенную роль. Боровский
же редко выдвигал основные теоретические мысли марксистского искусствоведения, а больше прилагал их на практике
к определенным литературным произведениям или к определенным кускам литературного процесса. Этим не отрицается
самостоятельность и ценность роли Воровского в нашей марксистской критике, его безусловное право занять место классика в этой области марксизма.
Значение Воровского как литературного критика следует
рассматривать двояко: с точки зрения той роли, которую он
сыграл в самое время появления его критических статей, и с
точки зрения той ценности, которую имеют и должны иметь
его статьи в настоящее время поскольку — как мы уверены — с появлением полного собрания этих его статей, он сделается еще более активным нашим современником, чем был до
сих пор.
Значение появления статей Воровского в журнале «Правда»
и в различных газетах трудно преувеличить. Сейчас молодежь
не представляет себе тогдашнего положения, когда довольно
уже многочисленные кружки перешедшей к пролетариату интеллигенции или рабочей интеллигенции, выдвинутой самим
пролетариатом, были разбросаны по всей стране, в значительной части в ее окраинах, в ссыльных колониях.
Жадно занимались тогда марксистским самообразованием.
Дело выработки своего миросозерцания, дело помощи в этой
выработке младшим, менее опытным товарищам имело существеннейшее значение. Из всего вышесказанного уже понятно,
что эти круги читали много произведений художественной ли
тературы и интересовались литературной критикой, как одним

В. В ЛВОPO век ий

Х111

из средств познания окружающей жизни, как материалом,
который должен был ответить на потребность осветить по-своему явления искусства и научиться правильно воспринимать
голос литературы в первую очередь и уметь делать нужные
классовые выводы из свидетельств различнейших писателей,
представлявших, разумеется, разные общественные группы.
У кого можно было этому научиться? Ни у кого. Довольно большое влияние в кругах интеллигенции, более или
менее радикально настроенной, имел Овсянико-Куликовский,
половинчатость и неопределенность которого бросалась в
глаза марксистам и даже той молодежи, которая еще не чувствовала себя вполне марксистской, но росла в эту сторону и
жадно ловила развертывающееся учение марксизма. Еще менее могла удовлетворить в этом отношении народническая
критика, потерявшая свои теоретические предпосылки под
ударами первых таранов марксизма, обрушившихся на экономические и социально-философские их теории. Если преподносились отдельные марксистские или полумарксистские работы, то они были крайне редки, не ярки, не победоносны на
фоне общей, достаточно, впрочем, тусклой журналистики.
Нельзя удивляться поэтому, что на нас, на всех тогдашних
марксистов статьи Воровского сразу произвели впечатление)
каких-то ярко развернувшихся красных цветов на фогіе довольно чахлой литературной критики. Пришел человек с сильной волей, с крепкой мыслью, человек, который, исходя из
в высшей степени определенной и могучей теории, сумел посвоему, по-новому, как никто из нас, работать в специальной
области научного и общественного анализа явлений литературно» критики. И так как Боровский к тому же брал самые
жгучие темы, — а главной стержневой темой считал историю
возникновения, развития и падения интеллигенции, предсказывая полную смену ее, как главного голоса в хоре общественных сил, новым могучим голосом пролетариата, — то критические статьи Воровского воспринимались, впитывались как сладостный дождь в засуху. Боровский создавал рядом с основными твердынями завоевывавшего все большее и большее влияние марксизма новые бастионы, занимал новые командные
высоты в до тех пор неосвещенной области. Повторяем, что собственно критических статей Плеханов и вообще-то не очень
много писал и появлялись они редко, частью же после статей
Воровского.

Однако, последующая история нашей критики не продолжила ее блестящего начала. Ведь и сам Боровский позднее
отошел от литературно-критических статей, целиком захваченный политической борьбой. На смену ему крупных критиков
не явилось. Более или менее значащие имена марксистской литературной критики мы находим уже только после Октября.
Конечно, Воровского как литературного критика в некоторой степени знают, более или менее читают и в наше время.
Однако, исчерпывающих разборов этой части наследия Воровского мы не имеем.
Дело ограничивается небольшими статьями т. Фриче и
т. Мещерякова. Сейчас в области литературоведения кипят
бои, ставятся сложнейшие вопросы; пусть некоторые из этих
вопросов ставятся в областях, не интересовавших Воровского,
таких, до которых он еще не дошел, но многое, наоборот,
крепко переплетается с установками Воровского. Научиться
можно многому, необъятно многому, больше всего, пожалуй,
на практике: с необыкновенной художественностью, изяществом мысли, широкой общедоступностью давать подлинные
примеры применения марксистских принципов к живому литературному материалу. И даже те разногласия, в которые мы
могли теперь впасть с Воровским, поскольку существует грань
времени и некоторые законы эволюции или вернее диалектического развития литературы повернулись перед нами новой
стороной, явятся для нас колоссально полезными и поучительными.
ГЛАВА 11

Наше время резко отличается от того времени, когда расцветали первые звенья указанной нами цепи критиков. В іе
времена литература, как мы уже сказали, была единственной
отдушиной, через которую могла высказываться задавленная
революционная общественная мысль; ныне же эта революционная мысль является господствующей; она может пользоваться самыми могучими методами воздействия на массы,
формирования всей жизни страны в ее базах, начиная с полной перестройки хозяйства и т. д. Следует ли из этого, что
теперь вопросы литературы могут быть поставлены далеко,
на задний план? В самом деле, разве не писал Чернышевский
достаточно откровенно и много раз, что он не стал бы заниматься литературой, тем менее стал бы сам пробовать силу

беллетристического аера в своих публицистических руках,
еслиб в стране открывались возможности иной, более прямой
политической деятельности.
Итак, может быть, в наше время самым правильным
является отдаться только политически-хозяйственному творчеству, реорганизации человеческого быта на базе расширенного
просвещения, притом в революционно-марксистском духе?
Дело, однако, в том. что сейчас литература и литературная критика превратились в необходимую часть, — правда,
только часть, но часть необходимую. — великого дела строительства социализма в нашей стране. Художественная литература является одним из способов особенно яоко. Ш И Р О К О И
глубоко (рядом с театром, кино и т. д.) внедрять в массы,
укреплять в них новое миросозерцание, новую манеру жить.
Ведь страна наша по своему существу в огромном большинстве мелкобуржуазная, и мелкобуржуазность эта, как отмечал неоднократно Ленин, глубоко забралась и в ряды пролетариата. а подчас даже в сознание самого его авангарда.
Ленин призывал к борьбе с этим мещанством и указывал, что
борьба с ним труднее даже борьбы с крупным капиталом, так
как враг тут бесформеннее, враг тут, в известной степени,
внутри.
Литературно-критическая деятельность Воровского относится к той эпохе, когда мы еще не могли быть властными в
литературной политике. Но время это было настолько политически серьезным и насыщенным, что мы должны были иметь
партийную литературную политику. Боровский уже должен
был считаться с различными зародышами наших «требований»
в области литературы. И с этой точки зрения Боровский особенно свеж и нужен для нашего времени.
Воспроизводя статьи Воровского, мы отнюдь не восстанавливаем просто один из моментов в истории развития нашей
литературно-критической мысли. Мы хотим, чтобы Боровский, живой среди живых, помогал нам в нашей трудной
задаче построения нового человека и нового быта. В этом томе
сочинений мы даем почти полностью, — за вычетом мелочей,
в сущности не относящихся к литературной критике (некоторых фельетонов Ф а в н а ) — все его литературно-критические
произведения. Мы даем их впервые с точно проверенным
текстом и со всеми необходимыми для читателя нашего времени комментариями.

ГЛАВА M

Нельзя быть литературным критиком, не установивши для
себя общих принципов теории искусства. Конечно, у Воровского такая установка была. Но надо сказать, что по общей
теории искусства он писал, в отличие от Плеханова, сравнительно мало. У него можно найти только отдельные замечания,
вкрапленные в критические статьи. В этом смысле теоретический захват в области искусствоведения у Воровского уже, чем
у Плеханова, что однако в значительной мере компенсируется
преимуществом непосредственного применения этих принципов
к литературному материалу. В своей характеристике Воровского покойный Фриче говорит:
«Как марксист т. В. В. Воровским прекрасно понимал, что центральная, в области исследования литературных явлений, задача состоит в том, чтобы показать, как созданный писателем художественный мир со всеми его особенностями, со всеми его подробностями вырастает из недр творческой психики, социально предопределенной, или
иначе в том, чтобы показать, как свойственные писателю, как представителю известной социальной группы, черты предопределяют все его
творчество, начиная от тем и образов и кончая его литературной манеpoji, его стилем. «Творчество писателя, — говорит он в одной из статей, — определяется всегда с одной стороны общественной действительностью. служащей для него материалом, а с другой — его психикой,
являющейся также продуктом общественных условий», или — в другой
статье образнее и вместе точнее: «Как цветное стекло пропускает только
лучи определенной окраски, так и авторская психика пропускает только
соответствующие ей понятия и
образы».

Очевидно, что эти законы и общественно-марксистские положения, на которых всегда твердо настаивал Боровский, касались не только литературы, но и всего искусства вообще,
а стало быть они являются для Воровского известными, как
для всякого марксистского искусствоведа.
Надо подчеркнуть однако, что в замечательной статье
В. В. Воровского «Еще о Горьком» имеется несколько глубоко
содержательных страниц, в которых высказаны важные положения, некоторая обобщающая марксистская теория литературы (и искусства).
Х о т я мы и вынуждены делать в некоторых местах оговорку
и отметить частные разногласия по поводу идей, изложенных
в этих блестящих страницах, посвященных творческим процессам, но мы полагаем, что эта серия идей является одним из
значительнейших фактов нашей марксистской искусствоведческой мысли, что многое в утверждениях Воровского является

неподражаемым и сохраняет для нас всю свежесть, а что те его
мысли, с которыми мы решаемся не согласиться, заслуживают
во всяком случае внимательнейшего рассмотрения.
Я прошу извинения у читателя, что приведу здесь почти
целиком эти замечательные страницы, чтобы иметь возможность тут же сопроводить их достаточно подробным комментарием, подчеркивающим их значение для нашего времени и
их место в наших нынешних проблемах и спорах.
Боровский говорит:
«Художник в своей творческой деятельности находится под перекрестным влиянием других факторов. * С одной стороны, перед ним
имеется определенный реальный
материал, который он не может изменить, не погрешая против жизненной правды, а тем самым и против художественной правды. «Ничего нельзя выдумать и — не надо выдумывать». . . говорит Горький устами того же Мастакова.
Именно
нельзя
выдумать, потому что как только вы начинаете выдумывать
в художественном творчестве, у вас получается неизбежная фальшь. Вы можете
брать любой жизненный материал, тот, который вам будет «дорог и
близок», но вы не можете присочинить этот материал. Он должен отвечать и правде внешней и правде внутренней, т. е. правде вашего
творческого сознания».
«И тут мы подходим ко второму фактору. Художник связан не
только реальностью внешней жизни, но и реальностью своей психики.
Творческая психика отличается своеобразными чертами. Как желудок
должен переработать определенным образом пищу, чтобы ее мог усвоить
организм, так — да простится это «грубое» сравнение — и творческая
психика должна, согласно своим законам, переварить впечатления внешней (и внутренней) жизни, чтобы они стали материалом для художественного творчества. А для этого прежде всего нужен определенный
склад психики, нужно, чтобы психика художника была в
состоянии
воспринимать и творчески перерабатывать определенный жизненный
материал. И тут ярко сказывается различие между научной и художественной идеологией. Многие явления жизни, которые уже воспринимает и усваивает наша научная мысль, еще не могут быть нами усвоены
как явления художественного порядка, еще не дают пищи нашему творческому воображению.
«Если в нашей духовной иерархии художественные эмоции кажутся
более элементарными, ибо они доступны даже людям, плохо воспринимающим многие явления рассудком, то совсем иначе дело обстоит с художественным творчеством. Этот вид умственной деятельности принадлежит к наиболее сложным, стоит на самых верхах духовной пирамиды.
Не говоря уже о том, что он доступен вообще лишь немногим, одаренным специальными талантами, он и у этих избранников является лишь
в узко очерченных рамках, лишь в строгом соответствии с специальным
психическим предрасположением».
* Вероятно, это опечатка. По смыслу следует сказать
Трров». Ред,

«двух (рак*

Нельзя достаточно высоко оценить эти мысли. Нельзя не
подчеркнуть всячески отмечаемые Воровским условия художественной работы, в которые он вводит понятие одаренности
специальным талантом.
Когда Брюсов, организуя свой первый в мире литературнохудожественный вуз, высказывал мнение, что «писатели не
рождаются, а делаются», то он прекрасно развивал его, сейчас
же дополняя другой мыслью: в общественно-научную и литературно-техническую обработку надо брать только людей несомненно одаренных, которые сразу показывают свою выдающуюся способность. В нашем великом, пробужденном революцией народе таятся огромные силы, как часто повторял это
Ленин; найдутся, конечно, и на художественную функцию настоящие дарования в достаточном количестве.
Но вот при наличии дарования представляется совершенно
устаревшим взгляд, будто его достаточно или будто оно развивается самой жизнью. То, что уже ясно всякому музыканту
или всякому изохудожнику, т. е. необходимость серьезнейшей школы технического порядка, до сих пор еще неясно для
некоторых староверов в деле литературы; притом для тех, для
других и для третьих пока неясно, что в наше время нельзя
быть художником, идущим в ногу с нами, не пройдя серьезнейшей школы диалектического материализма и марксистского
обществоведения. Вот с этой точки зрения мы должны всегда
настаивать на том, что «художники делаются».
^Ітак, художники и рождаются и желаются. I Іадо отбирать
тех, кто действительно способен к ліггёратурному творчеству, и
затем работать над ними, помогать. им приобрести достаточное вооружение для своей дальнейшей деятельности. »
Дальше, однако, Боровский развивает идею отставания
искусства от жизни, которая кажется нам спорной. Он говорит:
«Характерно, — и сейчас для нас это особенно важно, — что в
ходе общественного развития рост творческой психики отстает от умственного прогресса. Т с явления — новые явления, — которые регистрируются и классифицируются нашим мышлением, еще не воздействуют
на нашу художественную психику, не толкают се к реагированию на это
новое.
Если присмотреться к ходу политической, научной и художественной эволюции человечества, придется признать, что на всех стадиях развития общества, т. е. при движении любого класса от небытия
к господству, раньше всего складывалась политическая (практическая)
идеология, затем ѵжс следовало научное формулирование нужд класса,
а уже позади, с большим опозданием, шло художественное отражение
жизни и борьбы этого класса. Конечно, я говорю о действительно
ху-

дожественном творчестве, а не о тех младенческих попытках излагать
лозунги класса в стихах и прозе, которые нередко предшествуют логической формулировке их».

У внимательного читателя, при рассмотрении этих утверждений Воровского, сейчас же возникают две мысли. С одной
стороны, все построения совершенно правильны. Надо, чтобы
художник вжился в новые явления, чтобы он был, так сказать,
насыщен ими, чтобы эти явления охватили всю его природу,
а не только его голову. Говоря несколько устаревшими, но
всем понятными словами, — недостаточно понять свое время,
надо его почувствовать для того, чтобы его художественно
изобразить.
Понять время легче, — это требует менее сложных процессов; поэтому часто в литературе нового класса головные
произведения, с сильным оттенком рационализма и публицистики, предшествуют таким, в которых мы имеем уже говорящий за самого себя образ, т. е. той стадии художественной
зрелости, в которой искусство действует особенно на массы и
которую справедливо считают стадией подлинного искусства и
Белинский и I Ілсханов.
Но, с другой стороны, невольно возникает некоторое опасение: если новый класс, подобно нашему пролетариату произведший величайшую мировую революцию, новый класс, ставший во главе строящегося мира, будет рассуждать слишком
осторожно, с точки зрения создания своей подлинной литературы, — то не получится ли от э гого либо неверие в свои
силы и чересчур пренебрежительное отношение к своей еще
незрелой, но, быть может, социально крайне полезной литературе, либо даже вывод о необходимости «подождать» с этой
вершиной пирамиды, что означало бы обезоружить пролетариат на довольно долгий период времени.
Прислушаемся дальше к Воровскому:
«Отставание художественной идеологии от научной может найти
объяснение в самом характере той или другой, в их основных элементах. В то время, как наука строит свои положения преимущественно индуктивно, пользуясь данными дробного анализа, разлагая единичные
явления, обобщая их и строя из их элементов типичные явления и законы их взаимоотношений и развития, — художественное творчество
идет скорее как раз обратным путем. Творческая психика нечувствительна для бесконечно-малых. Она восприимчива лишь на целые и цельные, законченные образы, из которых она строит идеальное или реальное, но обязательно художественное отражение жизни. Ее элементами
являются образы и типы, сваливающиеся как бы готовыми».

Все это правильно и должно быть хорошенько усвоено
теми, кто иногда, много разговаривая о спецнфикуме литературы, не очень-то ясно представляет себе, в чем он заключается.
Далее Боровский продолжает еще более блестяще:
«Тот процесс, благодаря которому в мозгу художника появляются
эти типы и образы, т. е. самый процесс типизации их, — а по существу
этот процесс ничем не должен отличаться от научного образования типичных представлений и понятий, — проходит вне сферы сознания, и художник не властен повлиять на него или предписать ему другое направление. Вот почему художник является здесь рабом жизни и своей психики, подготовленной той же жизнью».

У нас часто боятся слова «интуиция». И напрасно. Ф а к т
остается фактом — в человеке происходят бессознательные
процессы, т. е. процессы, которые никак не отражаются сознанием до тех пор, пока не дают некоего законченного плода.
В сознании таким образом является уже совершенно готовый
\ образ.
Это реже бывает с мыслью. Хотя зафиксирован целый ряд
случаев, свидетельствующих о том, что даже математические
задачи решаются иногда путем внутренних процессов (не
сумевший разрешить задачу ученый ложится спать с мыслью
о ней и, проснувшись, вдруг находит решение готовым), — все
же весь процесс мышления протекает, в огромном большинстве
случаев, в сфере сознания, и мы отдаем себе отчет в нем и
в той затрате труда, которая для него требуется.
Не то с образом. Всякий художник знает, — и можно было
бы найти этому тысячу подтверждений в их признаниях, — что
творчество, которое происходит при свете сознания в самой
первой своей части, т. е. в создании образных элементов целого, — является мучительным и бесплодным. Это почти то же
самое, что во время бессоницы придумывать себе сны.
Наоборот, необычайно радостное и бодрое чувство (которое привело к рождению нелепой басни о «вдохновении») получается у человека тогда, когда в его сознание обильно поступают результаты его наблюдения над жизнью и переживаний
жизни и, так сказать, сами даются ему в руки.
Эти процессы не могут быть отвергаемы марксистской критикой как факт. Марксист вообще ни в коем случае не может
отвергать фактов. Ни в коем случае нельзя допускать того,
чтобы критик, лишенный художественной творческой жилки,
не имеющий в своем опыте подобных явлений, свой, иногда
в высшей степени сухо рационалистический, схематический

способ мышления выдавал за единственно материалистический. Это поведет к полному разрыву языка между критиком
и художником.
Но подчеркивая это достоинство утверждения Воровского,
мы опять-таки должны сделать одно предварительное замечание, прежде чем встретимся с утверждениями, на наш взгляд
прямо неверными.
I Іо Воровскому выходит так, будто возникшие в подсознательном образы, поступая в сознание, встречают здесь какогото пассивного хозяина, который, в лучшем случае, рассаживает
своих гостей в известном порядке. Но это далеко не так.
После стадии интуитивного творчества наступает сложнейшее
и ответственнейшее дело самокритики — композиции полученных образов, — и в этом отношении утверждение Воровского,
будто бы художник является рабом жизни, совершенно неверно.
Разумеется, если тенденциозный художник захочет материал жизни заменить выдумкой или явным образом исказить
в духе своей тенденции, то получится фальшь, — это бесспорно.
Но ведь это будет значить, что мы имеем перед собой художника, психика которого не идет параллельно с жизнью, а в таком положении может оказаться только художник отвергнутого жизнью класса. Пролетарская философия является потому истинной философией, что пролетариат есть класс завтрашнего дня, так же точно и пролетарское искусство, если
оно подлинно, всегда будет отражать самые передовые позиции и самые жизненные тенденции действительности.
Но в подсознательном материале и даже просто в сыром
материале, даваемом жизнью, могут оказаться отсталые черты,
может оказаться не типичный материал и т. д. Развитое классовое чутье писателя дает ему возможность хозяйничать здесь,
как он хочет.
1 о, насколько роскошным садом является творчество данного художника, зависит действительно от сил самой почвы,
от, так сказать, всего климата данной индивидуальности; но
такой роскошный сад может быть запущенным, в нем иногда
не найдешь тропинок, самые прекрасные уголки остаются недоступными, бурьян растет рядом с розами и часто заглушает их.
Художником является лишь тот, у кого есть такая буйная
растительность в его творческом саду, но который вместе с тем
является сознательным садовником, упорядочивающим свой
сад по определенному плану. Только это соединение полного

такта, пластичности, никогда не уходящей от органичности,
критического творчества с творчеством интуитивным дает нам
подлинного художника.
В тех случаях, когда растительность сада скудна, но способности садовника у художника велики, мы имеем перед собой
значительное количество порядка и очень мало величия и обил и я — м ы имеем худосочие и головное творчество.
1 олько диалектическое соединение, сливающее в единстве
богатую интуицию и светлый диалектический ум, может дать
крупного художника.
Когда Боровский говорит, что художник является рабом
своей психики, он тоже вряд ли целиком прав. Само собой разумеется, если понимать это в том общем детерминистическом
смысле, что «я никогда никуда не могу уйти от себя самого», —
то это верно. Но это, как мы знаем, пустая тавтология. Быть
свободным, а не рабом! Это значит именно полностью выразить свою психику.
Рабом своей психики художник был бы в том случае, если
бы он не мог с этих светлых вершин своего «я» контролировать темные ее стороны, воздействовать на них и менять их.
1 Іоложение, будто бы под психикой понимается лишь иррациональное и будто бы всякое привнесение разума в это нррацио
нальное есть измена искусству, привело бы к действительному
рабству писателя, как классово-сознательного человека, перед
писателем, как интуитивным, бессознательным голосом, быть
может, совершенно случайной общественности (т. е. голосом,
порожденным данными индивидуальными условиями жизни).
Это повело бы нас несомненно к описательному оппортунизму.
На такие положения скорее всего могли бы опереться, например, «перевальцы».
Гак же точно нельзя согласиться со следующим утверждением Воровского:
«В то время, как смелая мысль ученого позволяет ему рисовать более
или менее вероятные картины будущего, у художника — этого властелина фантазии — опускаются бессильно руки перед подобной задачей:
в его творческом арсенале нет элементов этого будущего, ибо их нет в
настоящем, а его психика подготовлена только для восприятия настоящего. Возьмите любой «роман», изображающий будущее общество. —
разве это не беспомощная и жалкая подделка под научный прогноз?

Я думаю, что такое отрицание утопического романа прежде
всего вообще неверно. Многие утопические романы Уэллса,

каноны бы они ни были с точки зрения их вероятия, никак не
могут быть названы «беспомощной и жалкой подделкой под
научное произведение». Напротив, в большинстве случаев ученые скажут вам прямо, что для разрешения, например, задачи
о том, как будет выглядеть земля через сто лет, у них нет никаких данных, и им не представляется даже нисколько желательным заглядывать так далеко, так как они-де точные ученые и должны иметь под ногами твердую почву. Такой ученый
даже может вам сказать: для этого надо полететь туда на
крыльях фантазии. Конечно, фантазия может во многом обмануть нас, но она во всяком случае имеет свое большое значение
для современников, ибо приоткрывает хотя бы гадательное
будущее, как эти современники его себе представляют.
Когда Плеханов хвалил Чернышевского за его «Сны Веры
Павловны», в которых ей рисовались будущие фаланстеры,
он был глубоко прав, и я знаю многих читателей, которые не
могут и сейчас читать без волнения эти поистине чудесные
страницы романа «Что делать».
Теперь, когда социализм, в сущности, совсем не нуждается
для своего изображения в утопических романах, а только в,
так сказать, плановых романах, когда он приблизился к нам
на расстояние лет или, в худшем случае, немногих десятков
лет. мы можем требовать от художников попыток нарисовать
нам яркие картины этого будущего и таким образом вложить
экстаз в строителей и борцов за это будущее. Обескураживать наших романистов, давать им право отгораживаться от
одной из их обязанностей — именно, освещать нам будущее —
не следует.
При правильном понимании, марксистском понимании сущности нашего общества, при знакомстве с тенденциями его развития подлинный художник может написать такой «утопический роман». В нашем социальном заказе мы склонны требовать от пролетарской и близкой к ней литературы разрешения
подобных задач. Для того, чтобы разрешать такие задачи,
нужны плодотворные и воспитывающие самих художников
усилия, и если роман такой будет мало-мальски удачен, он окажется важным фактором в нашем строительстве.
Далее Боровский переходит прямо к задачам пролетарской
литературы и разрешает жгучую для нашего времени проблему, которая была, конечно, в его время менее жгучей и более теоретической.

«Для того, чтобы быть действительно
пролетарской,
поэзия иг
должна обязательно черпать свои темы из жизни пролетариата. Здесь
не в теме суть, а в самом духе творчества, в доминирующем настроении, а настроение, как известно, никакими усилиями мысли и воли не
создашь. Для того, чтобы появилась настоящая пролетарская поэзия,
необходимо, чтобы психика художника была не только творческой, по и
пролетарской».

Положение в высшей степени правильное, с той оговоркой,
что пролетарскую психику может приобрести, — быть может,
в сравнительно редких случаях, — и интеллигент, если он, так
сказать, усыновлен пролетариатом, представляет собой, например, преданного борца коммунистической партии.
Далее Боровский говорит:
«Разве может сложиться такая психика в обществе, где пролетариат представляет пока лишь незначительную культурную силу, где в
среде самого пролетариата еще не созрела творческая
пролетарская
психика, — не в области поэзии, а в области реальной жизни. Ведь в
жизни класса существует определенная градация: сначала складываются самые элементарные — экономические — отношения, а с ними и
понятия; после долгой внутренней работы появляется объединяющее
политическое сознание: только сложившись в самостоятельное целое,
класс вырабатывает свою научную идеологию, и много, много пути
приходится сделать ему, пока он выдвинет собственных идеологов в
области искусства. Большой вопрос, дорос ли еще европейский пролетариат до этого уровня; о русском же пока и говорить не приходится.
И если бы у нас появился вдруг крупный, чнсго-пролетарский талант,
это был бы очень интересный феномен».
«Вот почему все, даже самые искренние и благожелательные попытки создать пролетарскую поэзию оказываются в конце концов лишенными художественности, ибо в них под формой художественного
произведения скрывается в сущности чисто-рассудочный
анализ или
синтез».

Допустим, что мы согласимся со всеми этими положениями
Воровского. Не возникнет ли у нас опять тревожный предварительный вопрос — а что же сейчас? Пролетариат сделал
свою революцию. Конечно, не весь класс во всем целом проникнут уже марксизмом, но очень большой численно авангард его владеет этой замечательной научной идеологией. Оказывается, ему еще нужно сделать много и много опытов, пока
он выдвинет собственных идеологов в области искусства. Если
советский пролетариат является все еще в массе своей отсталым, то в отношении политическом, в отношении своей творческой власти над огромной страной он неизмеримо обогнал
ерропецекий пролетариат, — и мы поэтому уже сейчас конста-

тируем факт широкого развития его пролетарской литературы
и зачатков пролетарского искусства в других областях.
Должны ли мы прогноз Воровского считать в этом смысле
превзойденной ступенью и сказать, что это относилось только
к пролетариату прошлого, или же мы должны полагать, что и
в настоящее время печать недозрелости должна обязательно
лежать на пролетарском творчестве?
В третьей главе многосодержательной статьи «Еще о Горьком» Боровский очень близко подходит к разрешению именно
этого важного для нас вопроса. Приводя известные стихи Некрасова «Мне борьба мешала быть поэтом, песни мне мешали
быть борцом», Боровский комментирует это двустишие таким
образом:
«Для поэтического творчества нужна известная уравновешенность,
известный покой. А разве борьба дает покой? Не даром самые талантливые представители борьбы в области поэзии, т. е. идеологи борющихся
классов, появились в момент наибольшего затишья в жизни этих классов (Байрон, Шиллер)».

Вот это утверждение вряд ли можно принять целиком.
Если бы это было так, то мы, конечно, не могли бы иметь
поэтов в настоящее время, ибо никогда еще борьба не кипела
так, как сейчас; но мы в высокой степени сомневаемся в правильности заявления Некрасова, что «борьба ему мешала быть
поэтом». Мы думаем, что борьба в высочайшей мере помогла
ему быть поэтом. Если бы Некрасов жил в период затишья,
он, может быть, писал бы хорошие стихи сентиментально-поэтического характера. Однако мы знаем, что, когда он пробовал себя в области этого чистого искусства, выходило не оченьто важно.
Если Чернышевский в своем замечательном письме к Некрасову хвалит его не только за гражданское мужество, но и
за чисто-лирические стихи, то надо сказать, что на этих лирических стихах лежит печать той могучей техники, блещущей
своей новизной и разнообразием, которую развернул Некрасов, как поэт политический, и даже личные переживания Некрасова приобретают свой горький, но глубоко волнующий
привкус значительности именно от общей, выросшей в борьбе,
психики поэта.
Неправильно, конечно, сказать, что песни мешали Некрасову быть борцом. Мы еще и сейчас чувствуем в Некрасове
могучего союзника. Мы охотно прощаем Некрасову даже те

его срывы, которые он сделал под влиянием желания спасти
свой журнал от когтей цензуры. Даже такой вид оппортунизма
не повредил остроте жгучей некрасовской сатиры и мощи его
призывов.
Конечно, для творчества нужен известный покой, но это
очень относительно. Что значит «известный покой»? Значит
ли это, что поэту нужно уйти в комнату, где было бы поменьше
шума, и там подумать и записать? 1 ехнически, конечно, в высшей степени трудно творить среди боя или непосредственно на
стройке. Но мы категорически отвергаем заявление, что под
таким покоем нужно разуметь застойность времени, приостановку его движения вперед. Пример Байрона и Шиллера совершенно правильно приведенный здесь т. Воровским, говорит
против него. Свои лучшие, наиболее жгучие и в сущности наиболее вечные вещи Шиллер написал, когда он пламенел революционными порывами, когда его молодая жизнь освещалась
заревом Французской революции. По сравнению с ними идеалистические, либеральные позднейшие произведения Шиллера
кажутся холодными, и часто зрелый Шиллер (еще более Гете —
вспомним его характеристику, данную Энгельсом) являет собой
как бы одомашненное животное. «Покоя» у них было слишком
много, и если Шиллер и Гете, тем не менее, кажутся нам гигантами, то именно потому, что они мучительно тосковали в этом
покое и, каждый по-своему, рвались из него, потому, что вся
их деятельность есть своеобразный страдальческий процесс
приспособления крупных вождей буржуазии, которые должны
были бы вольными путями вести ее до пределов ее развития,
если бы внезапно наступивший застой надолго не задержал
развитие этого класса.
Не странно ли говорить о том, что Байрон появился в момент наибольшего затишья? Байрон жил в момент колоссальных разочарований после разгрома Французской революции,
но он-то являл собой выражение именно таких нетерпеливых сил, которые рвались в оковах реакции. Надо помнить,
что вся жизнь его пресекалась постоянно новыми и новыми
революциями, к которым он старался по возможности быть
более близким (особенно, например, к итальянским карбонариям) и что Байрон умер в качестве революционного вождя
восставших греков в Миссолунги.
Боровский хочет пояснить свою идею на примере крупнейшего пролетарского писателя Максима Горького. Он отмечает

\

желание Горького «помогать своему классу», т. с. писать вещи,
сознательно направленные к определенной общественной цели.
Но, говорит он,
«в душе этого человека безустанно борются две силы: художник и
гражданин. И если данный человек, подобно Горькому, одарен большим
общественным темпераментом, он не может отрешиться от некрасовского:
«гражданином быть обязан». Люди другого толка, те, кто давно спасовали перед суровостью общественной борьбы, сдали свое «гражданство^
в архив (а то в ломбард) и стали мирными пиитами, воспевающими нежную любовь Дафниса и Хлои.
Горький слишком искренний художник и к тому же вообще слишком художник, чтобы эта отдача искусства на пожранне гражданственности ему ничего не стоила».

Нас невольно смущает такое заявление. Итак, гражданские
вопросы вообще — табу для художника. Быть гражданином
значит оказаться проклятым художественным бесплодием.
Утверждение крайне опасное. По мнению Воровского, Горький
нашел, что именно публицистический художник нам нужнее
всего, и отсюда он делает вывод о слабости последних произведений Горького (последних для того времени).
И, в известном отчаянии. Боровский восклицает:
«Куда ни кинь, всюду клин!» — и продолжает дальше: «Пожалуй,
ни одна литература не знает такого количества так называемых «тенденциозных» авторов, как русская; и опыт показал нам, что все это тенденциозное творчество, которое как раз выдвигает то, что «мне дорого,
близко», за счет всего, что «не нужно мне», стояло в художественном
отношении ниже всякой критики».

Нельзя не возразить здесь высоко нами уважаемому критику. Как раз Роза Люксембург восхваляла ( в своей статье
о Короленко) русскую литературу за этого рода тенденциозность. как раз она говорила, что идейная сущность русской
литературы, которая порождалась классом, боровшимся этим
оружием против господствующей силы, придавала нашей литературе ее огромную силу даже в глазах Запада.
Как мы узнаем дальше, Боровский считал Тургенева, Достоевского, Толстого нетенденциозными писателями. Допустим
на одну минуту (только на одну минуту), что он прав. Неужели можно сказать, что Некрасов стоит ниже всякой критики? Неужели ниже всякой критики стоят Успенский.
Щедрин?
Но к тому же Боровский делает ошибку в оценке упомянутых якобы «чистых» писателей, и это яснее всего видно на

примере Толстого. Т у т же, на следующей странице, читатель
найдет такое утверждение:
«Не случайность, разумеется, что в нашей литературе лучшим в художественном отношении является как раз то, в чем жизнь изображена
не в подкрашенном виде, не с отбором одного «дорогого и близкого», и
не случайность, что именно за тенденциозное творчество у нас брались
по преимуществу люди в художественном отношении мало талантливые,
хотя они оказывались подчас весьма даровитыми в других областях.
«С отвлеченной точки зрения вряд ли можно сомневаться: разве
«Анна Каренина» или «Война и мир» не стоят недосягаемо выше всего
того, что писалось Л. Толстым уже под влиянием его евангелизма. как
служение «дорогому и близкому»?

Сейчас мы уже знаем, что «Война и мир» и «Анна Каренина» являют собой типичнейшие тенденциозные романы, что
они написаны как раз с отбором одного «дорогого и близкого», что Толстой прямо заявлял, что он откинул из картины
1 8 1 2 г. крепостное право, что он сознательно искажал исторические факты. Мы можем проследить даже этапы состояния
классов, вернее классовых групп, которые определяли Толстого от одного романа до другого.
Мы знаем, что «Война и мир» были, в сущности говоря,
полемикой против Чернышевского и его группы. Теперь это
для нас яснее ясного, и мы можем прямо поставить перед собою вопрос: почему же даже такие люди, как Боровский, со
всей их марксистской проницательностью, принимали толстовский «объективизм», толстовскую «верность правде» за чистую
монету?
Дело совсем не в том, что Толстой или Тургенев были
«чистыми» писателями, а в том, что они, во-первых, владели
великолепной формой, задачей которой, между прочим,
является убедительность излагаемого, а. во-вторых, что свою
классовую тенденцию они действительно не только (может
быть, даже не столько) понимали головой, а прочувствовали
всем своим существом; именно такая степень жизненного слияния со своей тенденцией, с формами окружающей жизни и
процессов, которые в ней происходят, делает настоящего
художника при наличии, конечно, таланта. И Боровский
признает, что отсутствие художественности ( с нашей точки зрения, мнимое) не мешало многим из тенденциозных произведений сыграть огромную педагогическую роль, воспитав целые
поколения деятелей.
Мы могли бы, опираясь на это признание, спросить себя;

что лучше — произведение искусства, которое полно художественной прелести, но не воспитывает читателя, не ведет его
вверх, или такое, которое делает это. несмотря на то, что оно
будто бы «ниже всякой критики»? Мы заявляем определенно:
художественное произведение, стоящее ниже всякой критики,
никого воспитывать не может. Т у т Боровский несомненно впал
в заблуждение. Конечно, известную полезность может иметь
и неудачное произведение, но полезность эта тем меньше, чем
меньше в нем художественности, — но только не надо выкидывать здесь из понятия художественности элементов пропаганды
и агитации, если они облечены в художественном произведении
в образы или если даже они выступают помимо образов в виде
пламенной лирики, подкупающего своею искренностью признания, призыва, проповеди.
•
Поэтому мы полагаем, что, если Боровский вполне прав,
предостерегая нас от незаконного разочарования по поводу того
обстоятельства, что пролетариату не сразу удается создать законченные шедевры, то тем не менее его доводы и выводы, относящиеся сюда, вряд ли можно считать обязательными для
нас. В революционных боях пролетариат значительно созрел.
Относительный покой у нас есть, физически писать можно, а
сделанные нами наблюдения, пережитое нами уже оплодотворило фантазию наших писателей. Они. так сказать, не могут
не рожать и они обязаны рожать.
Конечно, пролетарская литература идет к своей зрелости,
крупнейшие этапы у нее впереди; но она пойдет по этой лестнице о громадных ступенях весьма ускоренным темпом.
Возьмем другой пример. Боровский посвятил прекрасные
страницы исследованию творчества Андреева. Он заметил в
нем известный интеллектуализм, он правильно нашел, что в
этом сказывается интеллигентская (мелкобуржуазная интеллигентская) сущность Андреева. Но разве тот факт, что Андреев
приходил не к надеждам, а к кошмарам, объясняется в нем
интеллектуализмом? Если бы Андреев был представителем той
части интеллигенции, которая слилась с пролетариатом, то.
конечно, ничто подобное в нем не было бы возможно. Андреев
представляет собой именно интеллигентскую обывательшину
испуганную революцией, не любящую реиптпции, hp верящую
в возможность исхода из той жиаиш. тшхорая .выпа^\а на долю
мещанства и которая для интелдигентов-мещан стала ясной во
всей своей позорной скудости и бессмыслице. Поняв, в какой

яме они сидят, и убедившись, что из ямы этой вылезти нельзя,
они проклинают того, кто бросает им «красную веревку». Эта
интеллигенция не могла не выставить в качестве своего трубача Андреева с его действительно полузверскими проклятиями.
ГЛАВА IV

Мы не пишем здесь этюда о Воровском как критике, а предпосылаем предисловие к его книге, которую читатель сейчас
со всем должным вниманием прочтет, — поэтому нам незачем
излагать ее содержание. Нам нужно только отметить ее значительность и несколько прокомментировать ее там, где мы считаем это полезным, в особенности для широкого читателя, пока
еще А всегда достаточно подготовленного для ориентировки
без перебоев и недоумений в довольно сложных вопросах.
Вот почему мы не излагаем здесь статей Воровского, в которых он дал блестящую теорию и историю интеллигенции.
Кающееся дворянство, амальгама его с поднимающимся разночинством и существование обоих этих типов, вначале растущая,
потом падающая волна переживаний интеллигенции во время
кульминации 6 0 — 70-х гг., появление пролетариата, переход
большей части интеллигенции на его сторону, обездушенность
оставшейся части интеллигенции, служба капитализму в большей ее части, растерянность, неприкаянность в другой ее части,
разительная траектория от Базарова к Санину — все это нашло
в Воровском блестящего бытописателя.
Боровский сам был одним из представителей интеллигенции, ушедших от нее, отряхнувлних прах ее от своих ног. Когда
он бичует интеллигенцию, он делает это, во-первых, для того,
чтобы отгородиться от нее со всеми ее болезнями, отгородить
от нее и свой класс. Вместе с меньшевиками и эсерами интеллигенция нанесла много сора в русло революционного потока.
Зловоние от разложения интеллигенции, которое многим могло
показаться утонченнейшим запахом, могло заражать дыхание
новой России, которая уже развертывалась в подпольи и на
заводах. С другой стороны, Боровский понимал, что спасение
отдельных личностей и прослоек из рядов интеллигенции, помощь им для того, чтобы они выбрались на нашу дорогу, возможна была только на пути суровой критики их предрассудков, в том числе предрассудков и их «выразителей».
Сейчас, конечно, вопрос поставлен совершенно ясно. Про-

Аетариат — хозяин страны. Ленин ускорил понимание пролетариатом роли специалистов, которых мы унаследовали от про
шлого. Влияние пролетариата колоссально выросло, выросла
его притягательная сила. Но, конечно, одновременно с этим
выросла ненависть к нему, отталкивающая сила в той части
интеллигенции, которая до мозга костей проникнута буржуазным ядом.
В те дни, когда появляется это предисловие и выйдет эта
книга, особенно ярким стал процесс поляризации интеллигенции. Острый химический распад под влиянием социального катода и анода происходит сейчас в интеллигентской массе: одни
все более определяются как безоговорочные друзья, другие
как скрытые враги. Но и в этой совершенно изменившейся ситуации история интеллигенции, как она дана Воровским, прозвучит в высшей степени своевременно.
В предлагаемой книге читатель найдет множество отдельных характеристик. Они в большинстве случаев совершенно
верны. Касаются ли они писателей или критиков — они не нуждаются ни в каких комментариях. Отмечу только, что, быть
может, остается несколько спорным вопрос о Герцене. Если читатель даст себе труд прочесть после статьи Воровского статью
о Герцене Плеханова, то он увидит некоторую разницу в оценке
этого великого деятеля.
Не надо думать, однако, что разница здесь глубоко принципиальная. Самая личность Герцена двойственна, и оценка в
значительной степени зависит от того, с какого фасада мы подойдем к величественному зданию его произведений или к оригинальным явлениям его личности.
Мне кажется, что в тех случаях, когда мы хотим доказать,
что Герцен все-таки гораздо скорее наш предшественник, чем
выразитель чистого либерализма, мы можем выдвинуть для
этого определенные доводы. Но если проявление тенденции
предшественника переоценивают и забывают либерально-народнический привкус, который в такой огромной мере был ему
присущ, тогда приходится отмечать отрицательные исторические черты Герцена.
Ведь надо помнить, что по отношению к этим переходным
типам (в их числе даже к таким гигантам, как Белинский или
Чернышевский, еще более того — Писарев) не может быть однозначного суждения. Приходится только констатировать, что

качественных черт в их произведениях, отмечаемых нами знаком
плюса, т. е. действительно подготовлявших революцию, больше,
но в силу того исторического времени, когда они жили, яти
черты были слиты органически с чертами отрицательными.
Литературно-критические статьи в собственном смысле
слова посвящены Горькому, Андрееву, Сергееву-Ценскому, Чирикову, Юшкевичу. Многие из этих писателей сейчас уже очень
мало читаются, тем не менее критические статьи Воровского
дают образец общественного анализа и имеют несомненно большое историческое значение для характеристики непосредственно
предшествовавших нам десятилетий.
Подчеркиваем, что в статье об Андрееве Боровский делает
очень счастливую экскурсию в область социального анализа
самой писательской манеры Андреева.
В этот том включены некоторые художественно-публицистические очерки Воровского, вроде его язвительной статьи «I Іетр
Бернгардович и Гамзей Гамзеевич», а также часть газетного
материала — только часть. Я не знаю, не приходится ли жалеть об этом, но редакция полагает, что не следует загружать
книгу большим количеством статей, мелких по размеру и отражавших злобу дня. Включение их потребовало бы значительного расширения нашего и без того довольно обширного комментирующего аппарата.
Но читатель, который прочтет десятки блестящих мелких
фельетонов «Фавна», наверно получит наслаждение, которое,
быть может, заставит его пожалеть о нашей скудости.
«Фавн» — это прозвище Боровский взял себе еще в 1 9 0 6
году. Кто помнит его личность, вообще очень гармонирующую
со всем им написанным, тот знает, что рядом с глубинной
серьезностью в Воровском всегда жил какой-то блестящий смех.
В этом отношении он был похож на горьковское море, которое
на своей солнечной поверхности золотится сияющими улыбками, но под ними таит глубокие пучины.
Смех Воровского часто был ласков, и друзья обожали
его за его изящную шутливость, за его мягкий юмор. Но,
пожалуй, чаще смех Воровского превращался в сарказм. Остроумие его было неисчерпаемо. Своим юмором и сарказмом он
помогал себе переживать самые тяжелые времена, он отбивался
этим сверкающим оружием от наступления всяческой тьмы.
Даже в личной жизни, вернее в истории связавшей его тело
болезни, в истории наступления на него смерти, мы встречаем

ту же победоносную, поистине аполлоновскѵю улыбку. С какойто необыкновенной легкостью подымался Боровский над своими
физическими страданиями и острил над своими недугами.
Было время, когда он лежал при смерти, и врачи Кремлевской больницы не рассчитывали уже на то, что он встанет. И
сам Боровский полагал, что приходят последние дни. С совершенным изумлением сидел я у ног больного и слушал нескончаемый град шуток, — причем шутил он над собой, над своими,
быть может, последними вздохами, над всяким страхом смерти,
над всяким бредом о бессмертии. Спокойная шутка и необычайно веселая улыбка Ф а в н а на этом исхудавшем лице с печатью наступающего конца показались мне каким-то победным гимном, похожим на некоторые звучания симфонии Скрябина. Я вышел тогда из больницы совершенно потрясенным,
и тогда же пришла мне в голову мысль, что такая победа над
смертью возможна только для бессмертных людей. Я вспомнил
рассуждения английского писателя Ренсома, писавшего о Ленине. Я не имею под руками этой книги и вместо цитаты привожу здесь вольное по форме, но точное по содержанию изложение. Репсом говорит:
Ленин постоянно смеется; первое, что поражает в н е м , — это сто
искрящаяся веселость. Она не покидает его даже тогда, когда он говорит
о величайших трудностях революции. Я думаю, что это происходит в
результате его твердой социологической, философской, марксистской уверенности в неизбежности победы того дела, которому он служит. Как несравненно сильнейший игрок в шахматы встречает даже самый серьезный
ход противника веселом усмешкой, так усмехается п .Ленин в своей титанической борьбе».

Боровский был верным сподвижником и маршалом Ленина.
Он был ленинцем по всему типу своего психического строения.
Он тоже самыми неразрывными узами прикреплен был к пролетариату, сросся с ним. знал, что дело пролетариата абсолютно бессмертно. Он знал, что по мере возможности служил
и послужил этому делу. I Іоэтому он не боялся смерти.
Если бы ему дано было после злодейского выстрела прожить еще несколько часов, я убежден, что он еще высказал бы
несколько едких шуток по адресу бессилия врага, стреляющего
нз-за угла — шуток, в которых сказалась бы вся мощь бессмертия того социального «духа», который в нем жил. Это—••
сила сильного, это—уверенность в правоте своей позиции.
Отсюда спокойствие суждений власть имущего, отсюда юмор
сверху вниз.
В . В . Ворпвский, т . И

III

Все эти победоносные черты лежат и на статьях Воровского, включенных в предлагаемый вниманию читателей том.
Мы отметили в нашем предисловии несколько мыслей Воровского, с которыми мы не согласны. Нам не было надобности
отмечать то огромное количество мыслей, которое мы полностью приемлем. Но в этих последних строках предисловия я
хотел бы отметить, что даже ошибочные утверждения Воровского об особенной сущности художественных произведений не
должны быть пропускаемы мимо ушей. Я считал своим долгом
возразить против некоторых утверждений Воровского и указать на полную возможность подлинной, несмотря на свою яркую тенденциозность, художественности и на чрезвычайную
ценность подобного искусства, но я знаю, что в нынешний момент многие скорее грешат в обратную сторону, слишком легко
принимают за художество едва-едва помазанную красками публицистику, слишком легко склоняются к предъявлению художнику требования — дать прежде всего правильный с идеолотической точки зрения костяк, слишком легко пренебрегают
самим художественным стилем, которым этот костяк должен
обрасти. И поэтому я считаю, что даже в ошибках своих, т. с.
там, где Боровский придает несколько преувеличенное значение
эстетической стороне, он очень полезен для нашего времени.
Редакция убеждена, что, проделав серьезную работу над
собиранием, проверкой и комментированием текста II тома Сочинений Воровского, она сделала хорошее дело и внесла в нашу
литературу ценный вклад, нисколько не теряющий, а скорее
выигрывающий от того, что он относится к протекшим десятилетиям.
Отметим, что Боровский очень мало писал как раз в те
годы новой революции, когда только еще развертывались, были
в зачатке явления нынешней стадии развития литературы. Об
этом нельзя не пожалеть, но таких произведений у Воровского
действительно нет. Когда призыв революции грянул в Октябре, Боровский отложил в сторону перо и целиком отдался
активной борьбе. Он продолжал служить литературе, но
в качестве заведующего Госиздатом. Он продолжал необыкновенно умело служить революции и тогда, когда был блестящим
советским дипломатом.
Нам приходится освещать послереволюционную литературу
без Воровского, как и без Плеханова, тоже замолчавшего ее

эти знаменательные годы, но совсем иначе, совсем по другим
причинам. Это не должно нас обескураживать. Как у Плеханова, так и у Воровского мы будем еще долго черпать помощь
в освещении прошедшего десятилетия и каждого нового великого года десятилетия грядущего, поскольку дело пойдет об их
литературном отражении.
А.

Луначарский.

I. СТАТЬИ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Воронений,

т.

II.

ПРЕДСТАВЛЯЕТ

ЛИ

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

Р В Ш Е С Т В Е Н Н Ы Й КЛАСС?

1

В январской книжке «Мира Божьего» 2 за 1 9 0 4 г. помещена
небольшая статья г. Туган-Барановского 3 под заглавием: «Что
такое общественный клаС^.?». В статье этой автор ставит и
пытается решцдь-два весьма интересных и волнующих умы
русской интеллигенции вопроса: какими признаками опредеяется понятие обіцйЪтвенного класса, и подходит ли псд эти
'ризнаки понятие интеллигенции, т. е. является ли она обіцетвенным классом в этом смысле. Попутно с этим последним
опросом автор намечает, правда, только несколькими штрихами, связь известных слоев интеллигенции с народными
массами. Мы сказали, что поставленные автором вопросы
очень интересны; к сожалению, г. Гуган-Барановсхий посмотрел на них с такой неинтересной точки зрения, что его попытка
разрешить их вряд-ли удовлетворит кого-нибудь; напротив,
она обязательно достигнет совершенно противоположной цели:
возбудит сильную неудовлетворенность и потребность за сьой
счет перерешить эти животрепещущие вопросы. Вот этой потребности перерешения мы и намерены способствовать настоящей статьей.
Уже при самом вопросе, что такое общественный класс —
мысль невольно обращается к тем великим социологам, котопые хпервые точно формулировали и применили к исследова;ню общественных явлений так называемую теорию классового
строения общества. И вот, обращаясь к ним, г. Туган-Барановский с грустью замечает, что они нигде не дали точного
предел;.шя понятия «общественный класс»; мало того, оказыается, что сам Маркс употреблял выражение «класс» очень
неопределенно, противореча сам себе, то применяя его к определенной общественной категории, напр., — мелкому крестьіству, то нет. Г. Гуган-Бароновский приводит целый ряд
ких противоречий. «Мелкая буржуазия и
крестьянство
тоянно рассматриваются нашим автором, как самостольные классы, — говорит он, — что касается крестьянского
іасса, то Маркс приписывает ему решающую роль в деэрьском перевороте, приведшем к восстановлению империи».
>

і t. [
Г /

*

В доказательство г. Гуган-Барановский цитирует следующие
слова из«18брюмера Людовика Бонапарта». «Бонапарт является
представителем особого общественного класса, и к тому же
многочисленнейшего класса французского общества, «мелкого
крестьянства». И вот, после такого категорического заявления
мы узнаем, — да еще из той же брошюры, — что, выражаясь
словами г. 1 уган-Барановского, «крестьянство. . . вовсе не
класс. «Мелкие крестьяне (Parzellenbauern),—пишет Маркс
там же,'—образуют собой огромную массу, члены которой живут в одинаковых условиях, но не вступают в разнообразные
отношения друг с другом. Их способ производства ведет к
разобщению, а не к взаимным сношениям производителей. . .
Клочок земли, крестьянин и семья; рядом другой клочок земли, другой крестьянин и другая семья. Куча семей образуют
деревню, куча деревень — департамент.
Таким
образом,
составляется главная масса французского народа, как из
картофеля, набитого в мешок, составляется мешок с картофелем. . . Поскольку между мелкими крестьянами существует
лишь связь того же местожительства, а тождественность их
интересов не вызывает никакой сознательной общности и
никакой политической организации крестьян, постольку мелкис крестьяне не образуют класса». Уличив, таким образом.
Маркса в противоречии, г. 1 уган-Барановский впадает в пессимистическое раздумье. Ведь если «крестьянство» не класс,
то можно ли считать классом мелкую буржуазию? Положим,
Маркс называет ее совсем недвусмысленно классом, но ведь
и крестьянство он также называл, а оказалось совсем не то.
«Немецкая
мелкая буржуазия была, очевидно, также неспособна в 1 8 4 8 г. к сплочению в особую политическую партию, рассуждает наш автор и заключает: «Следовательно и
мелкую буржуазию
мы не имеем права считать самостоя
тельным общественным классом». После этого невольно
задает себе роковой вопрос: позвольте, да уж класс ли наемные рабочие, тот самый пролетариат, относительно которого,
казалось, никаких не может быть сомнений? И тут г. I уганБарановский должен
разрушить
наши иллюзии, — хотя,
правда, более осторожно и с оговоркой. «Действительно, —
заявляет он, — мы не имеем никакого основания признавать
немецких рабочих 40-х годов особым общественным классом»^
Это подтверждается свидетельством самих Маркса и Энгельсе:
которые в своем обращении в 1 8 4 7 г. к рабочим всего мир

говорят, «что ближайшей целью их партии является превращение пролетариата в класс». Если бы немецкий пролетариат
того времени представлял уже общественный класс, резонно
рассуждает Гуган-Барановский, тогда бы цитированные слова
утратили всякий смысл.
Здесь необходимо маленькое отступление, которое объяснит
некоторые недостатки аргументации г-на Туган-Барановского.
С нашей стороны это может показаться дерзостью, но мы
вынуждены заметить dem gelehrten Herrn. 4 что хотя «Мир
Божий» — журнал популярно-научный, предназначенный для
самообразования и хотя статья нашего автора тоже, — не
скажу популярно научная, — но, во всяком случае, популярная,
все же автору не следовало переходить от популяризации
к вульгаризации, не следовало так небрежно обращаться
с терминами и словами. Может быть, г. Туган-Барановский,
подобно Фаусту, «слово» ценит очень невысоко, — все же ему
надлежало считаться с тем, что от хорошей популяризации
неотделимо самое строгое употребление терминов и самое
точное определение понятий. Это азбучная истина педагогии.
Между тем, г. Туган-Барановский, цитируя Маркса, в своих
пояснениях к его словам систематически заменяет его термины
своими, имеющими более широкое значение;
благодаря
этому получается такая нелепость: г. Туган-Барановский
берет какое-нибудь положение Маркса, заменяет в нем подлежащее понятием более широким и получает обобщенную
формулу, от которой Маркс наверное бы отказался. Впрочем,
справедливость требует признать, что то же самое он проделывает и над своими собственными положениями, так что здесь
очевидно не злой умысел, а просто органический недостач ^к.
Вот примеры из приведенных уже нами цитат.
Маркс. Бонапарт является представителем мелкого
крестьянства.
Г-н Туган-Барановский.
Что касается крестьянского
класса,
то Маркс приписывает ему решающую роль в декабрьском
перевороте. Или:
M арке. Поскольку между мелкими крестьянами существует
лишь связь того же местожительства. . . поскольку мелкие
крестьяне не образуют класса.
/ -н 7 уган-Барановский.
Читатель не может не быть поражен. узнав от того же Маркса, что крестьянство. . . вовсе не
класс.

Мелкие крестьяне, как известно, составляют часть крестьянства. Крестьянство, как таковое, Маркс не мог считать
классом, что видно из таких, например, слов самого же г. 1 уган-Барановского: «Германский народ в эпоху этого движения
(т. е. в 1 8 4 8 г.) состоял из следующих классов: феодального
дворянства, буржуазии, мелкой буржуазии, крупного и среднего крестьянства, мелкого свободного
крестьянства,
несвободного крестьянства, находящегося в феодальной зависимости от
помещиков, земледельческих рабочих и. наконец, промышленных рабочих — всего насчитывается Марксом не менее 8 общественных классов». Таким образом. Маркс видел в среде «крестьянства» четыре отдельных класса. Кажется, дело ясно.
Т а к же искажает г. Туган-Барановский и самого себя. Вот,
например, Немецкая мелкая буржуазия была. . .
неспособна
в 1 8 4 8 г. к сплочению.. . следовательно, и мелкую
буржуазию
(всегда и везде?) мы не имеем права считать самостоятельным общественным классом? Эта небрежность и игра словами очень характерно отражаются на всей аргументации
нашего автора. А теперь вернемся к Марксу.
Показав противоречия в понимании Марксом общественного класса, г. Туган-Барановский спешит реабилитировать
своего бывшего учителя, заявляя, что причина этой непоследовательности лежит не в недостатке логики у него (у Маркса,
конечно), а в диалектическом методе Гегеля, " которого, как известно, придерживался Маркс. Все, мол знают, какую роль
играли «противоречия» в гегелианстве.
В доказательство
этой мысли наш автор приводит следующее место из Нищеты
философии». «Экономические отношения превратили массу
населения в рабочих. Господство капитала создало одинаковость положения для этой массы, одинаковость интересов.
Таким образом, эта масса стала классом по отношению к капиталу, но не классом в себе (für sich). В очерченной нами борьбе
эта масса объединяется, конституируется, как класс в себе. Защищаемые ею интересы становятся классовыми интересами».
Вот видите, говорит г. Туган-Барановский. это образец чистейшего гегелианства. Чистое бытие переходит через свое отрицание К бытию по отношению к другому (класс по отношению к
капиталу) и через отрицание отрицания—проделав всю геге* Г-н Туган-Барановский понимает гегелианство. невидимому, так,
что достаточно противоречит самому себе, чтобы мыслить «но Гегелю».

леву тираду — к бытию в себе (класс für sich). Есть и тезис, и
антитезис, и синтсзис. А так как г. I уган-Барановский, как
известно, диалектического метода не придерживается, то ясно,
что все здание Марксова определения класса, как построенное
на зыбкой почве гегелианства, — для него ценности не имеет.
Жупелом гегелианства автор думает пришибить доверчивого
читателя.
Что Маркс был гегелианцем, хотя «крайним левым» гегелианцем, что он, к счастью, мыслил диалектически, и, благодаря
этому, двинул далеко вперед ту самую науку, которую тщетно
силятся оттащить назад гг. Туган-Барановские, — все это совершенно верно, но, прибавим, вовсе не так страшно, как
может показаться иному читателю, принявшему чересчур сильную дозу «критицизма». Маркс, действительно, нередко иллюстрировал свои доводы стройной схемой гегелевой тирады, но.
что он никогда ничего не пытался доказать при помощи ее, об
этом говорилось н писалось и печаталось тысячи раз, в то
(жизнерадостное) время, когда сам же г. 1 уган-Барановский
отстаивал—не всегда, правда, удачно—учение Маркса. Об этом
совершенно недвусмысленно говорит сам Маркс в предисловии
к I тому «Капитала», где он указывает на то, что в сочинении
своем местами кокетничает терминологией того великого философа, которого современное Марксу ученое филистерство третировало, как «дохлую собаку». Поймите, г. Туган-Барановский.
именно кокетничает, т. е. дразнит сердитого филистера, который за этим насмешливым примером не разглядел и до наши.,
дней не может разглядеть строго логическую аргументацию по
всем правилам науки о мышлении. Но, повторяем, Маркс
мыслит диалектически; для него познать какое-нибудь явле
н и е — значит исследовать его развитие, изучить закон этого
развития, а не определить его, как неизменную логическую
категорию. Л в своем развитии явления проходят различные «противоречивые стадии: то, что вчера было гусеницей,
сегодня уже куколка, а завтра будет бабочкой, как этого н
отрицает и г. Гуган-Барановский. Вопрос, стало быть, сводится на то, каким образом определить понятие какого-нибудь
развивающегося явления, как замкнуть в постоянную формулу
переменное явление. Для этого существуют два способ... 1 Іли
формула сама является диалектической (динамической) формулой, какие дает нам высшая математика, т. е. формулой с
двумя переменными, или же явление определяется по одному

моменту, именно моменту своего наивысшего, полного развития. Первый прием, по существу математический, почти неприменим к неточным наукам, а в том числе и к наукам общественным, поэтому обыкновенно применяют второй. Так, например, и куколки, и гусеницы, и бабочки объединяются общим понятием бабочки («стадия развития бабочки»), потому
что фаза «бабочки» — стадия наивысшего и конечного развития организма, после которого он погибает. Точно также в
применении к общественным наукам, очень характерны слова
Маркса, что при изложении законов капиталистического общества он вынужден был предположить вполне развитые капиталистические отношения, каких в действительности нет и, мои. т
быть, даже во всем объеме и не будет. Но важно заметить,
что эта стадия высшего развития постулируется на основании
изучения хода и законов этого развития, а не изображается
путем отвлеченно-логических построений. Известно, какому
глубокому и всестороннему изучению подверг Маркс историю
возникновения и развития капитализма, прежде, чем он нарисовал картину развитого капиталистического строя. 1 от же самый — по существу диалектический — метод применяет Маркс
и при определении понятия общественного класса. «Экономические отношения, — говорит он, — превратили массу населения в рабочих. Господство капитала создало одинаковое положение для этой массы, одинаковость интересов. 1 аким образом, эта масса стала классом по отношению к капиталу, но не
классом в себе». Это значит, что масса, достигшая данной
стадии развития, является уже классом в экономическом отношении, классом, как хозяйственной категорией. Но можно ли
ее признать классом в общественном значении? Можно ли по
этому ее признаку определить понятие общественного класса?
Маркс категорически отрицает это, отрицает именно потому,
что это еще не есть та точка наивысшего развития, после которой начнется обратный процесс разложения и упадка. В нескольких строчках у Маркса наглядно представлен весь грандиозный процесс возникновения пролетариата. Вы видите, как
из недр старого общества из самых разнообразных слоев его
выделяются одиночки или целые группы людей, очутившихся
в новом положении, обреченных на продажу своей рабочей
силы. Вся эта разношерстная толпа, вышедшая—кто из крестьян, кто из ремесленников, кто из торговцев, кто из кустарей, кто из лакеев, мало-по-малу утрачивает свои первоначаль-

ные привычки, понятия, взгляды и под давлением новых условий жизни — условий наемного труда в капиталистическом производстве — приобретает новый психологический облик, где
нивелируются прежние различия и вырабатывается особая
типичная психология. Но мы уже видели, что эта масса еще
не обладает некоторыми характерными чертами общественного
класса. Она еще тот мешок с картофелем, к которому Маркс
приравнивал французских мелких крестьян. Чтобы превратиться в класс, чтобы достигнуть высшей стадии развития, эта
толпа должна быть одухотворена, связана классовым самосознанием, сознанием своих интересов, как целого, как класса,
в противоположность интересам других классов. До сих пор
в этой массе существовало только индивидуальное или, многомного, групповое самосознание: отдельные лица или группы
сознавали противоположность их интересов интересам предпринимателей, но они, наверно, сознавали также антагонизм
конкуренции в своей же среде, и этот разъединяющий момент
пересиливал чувство солидарности, способное преобразовать
аморфную массу в общественный класс, сознающий свои интересы. В процессе развития этого самосознания «эта масса, —
говоря словами Маркса,—объединяется, конституируется, как
класс в себе (für sich). Защищаемые ею интересы становятся
классовыми интересами». Когда Маркс писал эти строки,
вопрос о превращении массы немецких рабочих в класс представлял еще неразрешенную задачу; недаром же говорилось в
воззвании Маркса и Энгельса, что «ближайшей целью их
партии является превращение пролетариата в класс». Зато он
мог иллюстрировать этот вопрос примером буржуазии, завершившей к тому времени (во Франции) свое классовое развитие. Он различает в нем те же два фазиса: «Фазис, в течение
которого буржуазия только конституировалась под господством
феодализма и абсолютной монархии, и тот, когда буржуазия,
как уже конституированный класс, опрокинула старый порядок
и превратила общество в буржуазное общество». «Первый из
этих фазисов, — добавляет Маркс, — был продолжительнее и
требовал больших усилий». В первом фазисе своего развития
находилось во времена Маркса и то французское мелкое крестьянство, которое он сравнивал с мешком картофеля; некоторые общественные группы могут так и остаться на этой стадии
развития, недоразвившись до класса. Эти примеры наглядно
показывают, где лежит центр тяжести в определении Марксом

понятия общественного класса: этот центр тяжести — в элементе общественности в классовом сомосозианин. как психологической предпосылке активной классовой жизни, лежащей в
основе всего общественного развития дифференцированных народов. Этот момент общественности, момент общественнопсихологический, существенно важен для точного разделения
понятий класса и группы (как части класса). Отдельные общественные группы могут вырабатывать только формы узкого,
группового, так сказать, профессионального самосознания.
Широкое же гражданское самосознание может вырабатывать
только класс. Например, группа банкиров в классе буржуазии
имеет вполне определенные, самостоятельные экономические
интересы капиталистов-заемщиков; однако, баикиры никогда не
могли бы выработать самостоятельной политической (классовой) идеологии, а как только касались такой идеологии, она
всегда оказывалась идеологией, общей всей крупной буржуазии,
т. е. всему классу. Т о же самое можно сказать и обо всех общественных классах и входящих в их состав группах. Мало того,
общественные группы, которым ходом исторического развития
суждено современем превратиться в класс, группы, следовательно, в социологическом смысле самостоятельные, подолгу
бывают не в силах подняться выше чисто экономической, труп
повой ступени самосознания и заимствуют элементы чуждой
идеологии, под влиянием которой они находятся до развития
собственного классового самосознания, до превращения в
общественный класс. В таком положении находился, напр.,
рабочий класс в Германии во времена Лассаля:
он представлял, по терминологии Маркса, класс по отношению к капиталу, т. е. класс, как категорию экономическую, а не класс в
себе, не класс в общественном смысле. Он не дорос ещ: до
классового самосознания и шел на поводу у буржуазии.
Таким образом, тот же остов класса, как хозяйственной
категории, превращается в живой организм класса
общественною,
как только вдохнут в него душу живую самосознания. Это
применение Марксом метода диалектического мышления к определению понятия общественного класса аналогично такому же
приему, употребляемому им при определении понятия капитала. Грандиознейший завод, оборудованный по последнему
слову науки, останется мертвой коллекцией орудий
производства, пока он не будет обращен на добывание прибавочной

ценности из живой человеческой силы; тогда только он превращается в капитал.
Если нужна та определенная формулировка понятия класса,
которой г. 1 уган-Барановский не нашел у Маркса, то эта формулировка теперь ясна и напрашивается сама собой. Мы
могли бы изложить ее, напр., так: классом называем мы общественную группу, связанную тождественностью хозяйственных интересов, сознанием общности основных жизненных задач ее членов, задач не только «экономических», и — что отсюда вытекает — реальным объединением для защиты этих
задач и интересов.
Посмотрим же теперь, какое определение
понятия
общественный класс» дает г. 1 уган-Барановский.
Вот его слова: «Мы можем определить социальный класс, как
общественную группу, члены которой находятся в одинаковом
экономическом положении но отношению к общественному
процессу присвоения одними общественными группами прибавочного труда других групп и, вследствие этого, имеют общие
экономические интересы и общих антагонистов в процессе общественного хозяйства. При первом же взгляде на эту формулу
обращает на себя внимание характерная черта антидиалектического — Энгельс сказал бы метафизического — метода мышления нашего автора. Определение строится путем чисто
умозрительной комбинации «имманентных^ признаков понятия «класс». «В чем же заключается источник противоположности интересов в современном обществе, основанном на присвоении одними общественными группами прибавочного труда
других групп?» — спрашивает г. Туган-Барановский и тут же
дает ответ: «Очевидно не в чем ином, как в этом самом экономическом отношении, лежащем в корне данного социального
устройства». Заметим, en passant, ь что «в корне — смотреть «в
корень» надо тоже умеючи — социального устройства лежат не
экономические отношения присвоения»,
а экономические отношения производства,
но это так, между прочим. Прибавочная
стоимость, рассуждает, повидимому, г. Туган-Барановский,—
распределяется по известным законам между известными общественными группами; но так как сумма этой прибавочной стоимости для каждого данного момента величина постоянная,
* Это почти буквальное повторение формулировки, данной Марксом
в цитате с мешком картофеля в условной форме: поскольку, постольку.
* * Не «труда», г. I уган-Барановский. а прибавочного продукта или,
точнее прибавочной стоимости.

то, очевидно, доля какой-нибудь группы может у в е л и ч и в а т ь с я
только з а счет долей д р у г и х групп. В атом процессе распределения
интересы всех групп в з а и м н о антагонистичны, а этим
антагонизмом интересов х а р а к т е р и з у е т с я основной признак
р а з д е л е н и я на общественные к л а с с ы .
1 аким образом, получается, что понятие общественного к л а с с а
характеризуется
о б щ н о с т ь ю интересов его членов, по отношению к процессу
распределения прибавочной стоимости в обществе.

В этом рассуждении и построенной на нем формулировке
мы узнаем знакомые нам уже определения класса, как экономической категории, — того самого мешка с картофелем, о кото
ром говорилось в приведенных выше выписках из Маркса.
Благодаря своему антидиалектическому мышлению, г. ТуганБарановский дал определение общественного класса, соответствующее одной из низших стадий в процессе образования
классов, а потому не удовлетворительное и не исчерпывающее
сущности понятия. По формулировке г. Гуган-Барановского.
всякая общественная группа, интересы которой противоположны интересам других групп, является тем самым уже классом. Эта мысль высказывается им вполне определенно: «антагонистическое экономическое отношение присвоения обще
ственного прибавочного труда неработающими группами, — говорит ои,—лежащее в корне капиталистического общества, придает антагонистический характер всем экономически обособленным группам, из которых это общество слагается, и делает
из последних не просто экономические группы, а социальные
классы». Такое толкование лишает понятие общественного
класса всякой определенности, так как, в конечном счете, современное общество дробится в бесчисленное множество групп и
группок, ближайшие экономические интересы которых взаимно
противоположны, особенно если их отнести к процессу распределения. Характерно, между прочим, что по формулировке нашего автора под понятие класса подходят как раз тс самые
«неспособные к сплочению» немецкие мелкие буржуа 1 8 4 8 г..
* Весьма характерно для всех полумарксистов, критицистов и пр. и пр.,
что общественные вопросы они сводят охотнее всего к производному фактору распределения, вместо того, чтобы углубляться до анализа основного процесса производства. Это своего рода testimonium paupcrtatis, ' свидетельствующее о неспособности всех этих гг. «критиков» справиться с
основными позициями марксизма: учением о производстве, об образовании прибавочной ценности.

а также немецкий рабочий 40-х гг., которых Маркс и Энгельс
по недомыслию старались превратить в класс; и те, и другие
находились «в одинаковом экономическом положении по отношению к общественному процессу присвоения одними общественными группами прибавочного труда других групп».
Как видите, гони диалектику в дверь, она влетит в окно, и
г. 1 уга-н-Барановскнй, благодаря своему антидиалектическому
мышлению, попал в самое «диалектическое» ( в кавычках) положение. Он должен в конце статьи, на основании полученной
формулировки, признать то, что отрицал в начале статьи.
Логика неумолима и жестоко карает за всякие шалости.
Определение понятия общественного класса служит г. 1 уган-Барановскому базисом для решения вопроса, представляет
ли интеллигенция самостоятельный общественный класс. Наш
автор дает на этот вопрос отрицательный ответ, хотя формулирует его как бы с оговоркой. По его мнению, «интеллигенция
есть общественная группа с неопределенным классовым характером». Эта оговорка — «с неопределенным классовым характером», затемняющая совершенно ясный смысл слов самого
г. Туган-Барановского, что «интеллигенция не составляет
самостоятельного класса и что она «может примыкать к самым разнообразным общественным классам», — эта оговорка
может создать неверное и ошибочное представление. У нас
довольно широко распространено мнение, что интеллигенция
связана общностью интересов, главным образом, идеологических, но отчасти и экономических, и что, таким образом, она.
стоя вне и выше существующих общественных классов, образует
как бы самостоятельный класс.
Это мнение — безусловно ложное на наш взгляд — может
только поддерживаться такими двусмысленными определениями, как указанная формула г. Гуган-Барановского, а потому мы позволим себе остановиться на этом вопросе.
Интеллигенция, как группа безусловно, не имеет «тождественных хозяйственных интересов , а также лишена «сознания
общности задач» ( в силу отсутствия общности таких задач).
Напротив, как раз по этим двум вопросам ведется самая отчаянная классовая борьба внутри интеллигенции, где имеются
страстные защитники и противники земельной ренты, прибыли
на капитал, обобществления орудий производства и т. п.,
а также сторонники самых различных политических течений.
Ошибка приверженцев интеллигенции класса заключается в

том, что они понимают слово «интеллигенция» в том узком и
условном смысле, какой установился у нас еще в 60-х годах.
Под интеллигенцией понимали тогда, главным образом, то, что
теперь можно бы характеризовать термином «передовая интеллигенция». Тогда это, в известной мере, соответствовало
действительности. Оба понятия близко сходились (хотя у
и тогда далеко не покрывались) ; два вида интеллигенции того
времени — дворянская
и разночинская — представляли en
masse элементы прогрессивные и народолюбивые. Эта их симпатия к общественному слою, к которому они по своему происхождению не принадлежали, создало представление о вн классовом и надклассовом характере интеллигенции, об общнос и
ее идеологических интересов, образующей из нее самое,оятельный общественный класс. Но по мере того, как рост капитализма перестраивал русское общество на новых началах, свойственных буржуазно-капиталистическим обществам, дифференцировалась и интеллигенция, все определеннее и резче распадаясь на группы, тесно связанные но происхождению и по
идеологии с отдельными общественными классами. По мере
того как определялся антагонистический характер новых классов русского общества, определялся и принципиальный aurai о
низм интеллигентских групп. Но так как сферой деятельности
интеллигенции является умственный и идейный труд и ей приходится в силу этого формулировать в виде идеологических
требований насущные общественные запросы соответственных
групп и классов, то эта формальная общность создаст фикцию
реальной общности интересов всей интеллигенции или значительной ее части. Зато, когда сталкиваются противоположные
интересы антагонистических классов, сталкиваются на принципиальной почве и требования соответственных групп интеллигенции. Интеллигенция, таким образом, скорее похожа найденный парламент, где представители разных классов входят во
всевозможные группировки, соответственно тому, как группируются интересы пославших их классов, і оворить поэтому о
классовых чертах интеллигенции, как целого, нет никакого
основания, так как истина классовой черты в ее среде, т. е.
черты, различающие интеллигенцию, как группу, преобладаю!
над групповыми чертами, т. е. чертами, объединяющими ее общими всем ее членам.
Резюмируем сказанное: а) интеллигенция как целое представляет пеструю группу, состоящую из представителей и иде-

ологов разных общественных классов, и б) интеллигенцию или
отдельные силы ее постольку объединяют общие интересы,
поскольку соответственные интересы объединяют в данный
исторический момент и те классы, к которым она примыкает.
Заблуждение в рассматриваемом вопросе основывается, как
мы сказали, на том, что слово интеллигенция понимается в
узком смысле передовой интеллигенции, и игнорируется вся
реакционная, консервативная, безразличная и пр. группы в ее
среде. Мы позволим себе, однако, воспользоваться этим узким
пониманием, так как оно нам понадобится для рассмотрения
еще одного интересного вопроса, затронутого нашим автором,—
вопроса о связи интеллигенции с народом. I Ітак. в дальнейшем под интеллигенцией мы будем условно понимать более
узкую группу, передовую интеллигенцию. Эта интеллигенция
являлась в России в течение полувека. — если не считать ранних представителей ее замкнутых в тесную сферу влияния, —
носителем и проводником идей прогресса и демократии: ее деяния проходят красной нитью через новейшую историю и потому
уже заслуживают самого серьезного изучения. Но этого мало:
памятуя роль интеллигенции в прошлом, невольно ставишь
себе вопрос: будет ли русское общество и в будущем создавать
такую же народолюбивую интеллигенцию, обеспечена ли русскому народу и в будущем ее помощь, или же ему придется
собственными усилиями пробивать себе дорогу. Чтобы уяснить себе этот вопрос, необходимо исследовать, какие исторические причины создали ту характерную интеллигенцию, чем
вызывалось ее народолюбие, какие нити связывали ее с народом. Решив эти вопросы, мы будет в состоянии выяснить себе,
какие перспективы сулит будущее.
Затронув интересующий нас вопрос, г. Гуган-Барановский
бросает мимоходом такую мысль:
Груд интеллигентного работника оплачивается публикой, народной массой, в которой
неимущие классы (включая сюда как наемных рабочих, так
и крестьян и других мелких хозяев) численно поеобладают.
на этой почве возникает экономическая связь между интеллигенцией и неимущими классами». Мы должны заметить
г. Т'уган-Барановскому, что на «этой почве» ровно ничего не
возникает, и его понимание указанной связи до наивности
элементарно. Не говоря уже о том, что и прибыль капиталиста
и рента землевладельца о г\.'чаются также народной массой,
г. Туган-Барановскому достаточно было вспомнить, что труд

всякого интеллигентного работника оплачивается народной
массой, а, между тем, на «этой почве» устанавливается связь
только между определенным
слоем интеллигенции и неимущими классами. Наконец, что значит самое выражение «возникает экономическая связь». Значит ли это, что интеллигенция служит народу, потому что он ее оплачивает, как наем
ник служит нанимателю? Тогда это толкование во всяком
случае неприложимо к «передовой» русской интеллигенции.
Или же г. 1 уган-Барановский этими словами хотел раскрыть
внутренние общественно-экономические нити, указать стихийную, бессознательную связь, заставлявшую интеллигенцию
развивать и отстаивать идеологию масс? Тогда эта связь
представлена г. Туган-Барановским слишком примитивно и
поверхностно. Хозяйственные нити, связывающие неимущие
массы с интеллигенцией, лежат гораздо глубже, самая связь
гораздо сложнее и труднее поддается точному анализу, чем это
кажется нашему автору. Мы не можем, конечно, вдаваться
здесь в подробное развитие нашей мысли, но попробуем, хотя
бы в общих чертах, разобраться в этом сложном вопросе.
Существует два пути образования интеллигенции, как идеологической группы, примыкающей к какому-нибудь общественному классу или слою. Один путь — это нарастание интеллигенции из недр самого класса, выделение самим классом его
идеологов, этот процесс наблюдается обыкновенно у так на
зываемых «командующих» классов, предъявляющих большой
спрос на интеллигентные силы, выделяющих их в большом
числе из своей среды и даже присасывающих по мере возможности из других общественных слоев. Второй путь — это
образование интеллигенции, примыкающей к данному классу,
из элементов другого класса, отрекшихся от прежнего родства
и связанной с ним идеологии. Такая «отщепенская» интеллигенция является отколком «командующих классов \ примыкающим к идеологии тех или иных слоев неимущей массы.
Таким образом, этот второй процесс характерен именно для
неимущих классов.
Если же мы посмотрим шире, охватив оба процесса в их
* Не всякий «отщепенец» идет непременно на службу низшим классам. Разлагающиеся классы выделяют в гораздо большей мере элементы,
которые примыкают к классам, входящим в силу, вытесняющим их родной класс с исторической арены. Но нас тут интересует более ограниченная тема, и мы не можем охватить процесс во всей его широте.

историческом развитии, то мы увидим, что первый процесс
свойствен классам, достигшим или достигающим полного развития (приближающимся к понятию «класса в себе»), второй
же — классам, лишь зарождающимся, молодым, являющимся
классами только в потенциальном значении. По мере того как
эти последние поднимаются все выше и выше по лестнице развития, они также начинают выделять непосредственно свою
интеллигенцию. Зато, с другой стороны, как только развитой
класс, достигший апогея и власти в обществе, начинает разлагаться, падать и уступать влиянию нового подрастающего
класса, из его недр начинают все сильнее и сильнее выделяться
«отщепенцы», отряхивающие его прах с своих ног и идущие
в качестве идеологов навстречу новым классам, нарождаю
щимся из хаоса народной массы.
Этот круговорот интеллигентных сил продолжается неизменно внутри общества и красной нитью проходит через историю. В жизни русского общества это явление оставило свой отпечаток и на изящной литературе. «Отщепенцы» дворянства шли навстречу подраставшей буржуазии, противопоставляя дворянским Обломовым s
гип буржуазного дельца Соломина; когда же с 60-х гг. буржуазия стала развиваться во всю свою мощь (усиливая этим
процесс разложения дворянства), отколки дворянства — «кающиеся» и разночинская интеллигенция, детище мелко-буржуазной среды, — пошли навстречу крестьянской массе, в которой они чаяли найти спасение от буржуазного порядка. Но
крестьянство жестоко обмануло их; оно само пошло в сторону
буржуазного уклада. В то же время мало-по-малу перестраивались все отношения в русском обществе. Капиталистическое
производство, овладев промышленностью, потянуло в деревню,
в сельское хозяйство, упорно пробиваясь во все закоулки земли
русской. Куда оно не могло проникнуть в форме капиталистической технике, туда проскальзывало в виде капиталистической эксплоатации в ее самой грубой, примитивной, уродливой
форме — и форме, напр.. кулачества. Прежнее поместное дворянство экономически распалось в буржуазном строе отношений. Вместо старорусских бар, получились производители сельскохозяйственных продуктов или земельные собственники,
сдающие участки в аренду; дворянин-помещик превратился
* Этот же процесс «отщепенства» наблюдается также в среде общественных групп, неспособных доразвиться до роли самостоятельного класса,
как, напр., мелкая буржуазия в России.
В . Воровский. т. I I .

%

в сельского хозяина, в того же буржуа, только в области
сельского хозяйства, и прежняя идеология заменилась или замутилась новой буржуазной идеологией. Т а к , незаметно, шаг
за шагом вытеснялись формы и сущность старого дворянского
строя отношений н мыслей, а где еще сохранилась форма,
там уже от прежней сущности не оставалось и следа. Вместе
с тем сильная перемена произошла и в низах общества. Дифференцировалась крестьянская масса, из которой начали выделяться и отлагаться разнородные элементы: с одной стороны —
крупное, крепкое хозяйство (кулаки, богатеи), зародыш сельской буржуазии, с другой — деревенский пролетариат и полупролетариат в виде бесхозяйных, безлошадных и т. п. Между
этим крайними группами осталась масса средних хозяйствен
ных крестьян, охотно принимающих, в случае надобности, стоящую по левую руку бедноту, с завистью и вздохом посматривающих направо, типичных мелких буржуа с характерной психологией собственника. Н а ряду с этими преобразованиями в
обществе возник и быстро стал расти новый общественный
класс — промышленный пролетариат.
Дифференциация общества и его перестройка на новых буржуазных началах, соответствующих требованиям капитализма,
видоизменила и обмен интеллигентских сил в обществе. Громадный рост капитализма и буржуазии предъявил громадный
спрос и на интеллигенцию. Буржуазный класс и реорганизованный класс землевладельцев стали сами поглощать выделяемые ими интеллигентные силы. Мало того, могучий рост
буржуазии увлекал немало интеллигентных сил из мелкобуржуазных слоев и даже отчасти тех, пока немногочисленных
одиночек, которые появлялись из глубины народных масс.
Благодаря этому значительно сократился приток интеллигенции к неимущим классам из других общественных групп, но
зато начал мало-по-малу замечаться другой процесс: появление интеллигентных сил из массы, главным образом, из городского пролетариата. Этот новый общественный класс начинает
в своем восходящем движении выделять, подобно другим классам, свою классовую интеллигенцию, хотя пока еще в слабых
размерах. Главные идеологические силы этого класса все еще
пополняются из рядов «командующих» классов путем «отщепенства». Вот в общих чертах тот процесс, посредством которого устанавливается общественная — бессознательная — связь
между интеллигенцией и неимущ,ей массой. А сознательная

связь?—спросит читатель. Сознательная связь есть отражение
того процесса в психологии «отщепенца». Надо иметь в Еиду,
что процесс «отщепенства . являющийся в социальном смысле
следствием разложения (или неустойчивого равновесия) данного класса, психологически отражается в мозгу индивида, как
неудовлетворенность идеологией этого класса, как скептическое и критическое к ней отношение, как потребность «ревизии этой идеологии. Характер этой ревизии, ее глубина и
результаты, к которым может придти индивид (или группа их),
зависят, главным образом, от степени разложения данной
психологии (а, следовательно, и самого класса) и от соотношения сил в обществе в данный момент. Т у т мы могли бы в общих чертах наметить два пункта: 1) чем глубже разлад в психологии отщепенца», тем дальше уйдет он от идеологии родной группы, к той более крайней группе он уйдет, примкнет и
тем полнее проникнется ее типичной психологией; 2 ) чем менее
резко выражена дифференциация общества, чем менее определенно сказывается антагонизм интересов разных групп, тем
\егче «отщепенцу» стать народолюбцем, тем скорее и полнее
усваивает он идеологию неимущих масс, идеологию в той обыкновенно неясной форме, в какой он может выработаться в
мало дифференцированном обществе.
Мы старались схематически наметить тот путь, посредством которого устанавливается общественная и психологическая связь между интеллигенцией и народом, и думаем, что это
схематическое изложение покажет какую сложную и трудную
задачу представляет затронутый нами вопрос. И от этого
капитального вопроса г. Туган-Барановский думал отмахнуться
поверхностной и лишенной всякого смысла фразой. Мы думаем,
что лучше было бы совсем не трогать этого вопроса, чем, затронув, дать такого сорта ответ, — хотя бы даже в «популярной» статье. Впрочем, это, может быть, не есть плод легкомысленного отношения к читателю, а просто неудачная экскурсия
в чуждую область. Примеры этому видит история. Г-н ТуганБарановский нам известен как экономист, но еще прежде —
будучи марксистом, — если не ошибаюсь, в 1 8 9 6 г. он проделал на страницах того же «Мира Божьего» 9 такую же экскурсию в область социологии и с таким же успехом. 1 огда марксистам приходилось открещиваться от всей той «марксятины»,
которую нагородил г. Туган-Барановский. I еперь было бы то
же самое, если бы наш автор оставался верен своим прежним

взглядам. Сейчас же нам за него, *<іцечно, отвечать не приходится, но все-таки в интересах читателей перестаньте, г. ТуганБарановский, захаживать в социологию, право лучше не надо. . .
Studiate la matematica elaseiate ei donne. 10

«МЯТУЩИЕСЯ» И «МЕЧУЩИЕСЯ» "
Так называемые «идеалисты» ° любят помянуть нежным
словом «мятущуюся» русскую интеллигенцию, «смелую, своеобразную, взбиравшуюся на самые вершины европейской мысли»,
они охотно ссылаются на нее в оправдание своей позиции и очень
не прочь выдавать себя за ее духовных преемников, выводить
свою родословную от Белинского 75 и Добролюбова, 87 как китайский богдыхан выводит свою от солнца. Беспокойное искательство истины, редкая чуткость и отзывчивость на человеческое горе и страдание, горячая любовь к угнетенным и обездоленным, страстная вера в лучшее будущее, дух мятежа и протеста
против всякой неправды, всякой несправедливости — все эти
качества революционной русской интеллигенции дают так
много ощущений нашим эстетам, что они, волнуясь и горячась,
торопятся закрепить за собой право на это ценное наследие,
грозно обрушиваясь на общественные группы, которые они
заподозревают в более близком родстве с великими покойниками. «Кто хочет рационализировать всю жизнь, — вопрошают
они, 0 — у б и т ь внутреннюю тревогу духа, искание смысла жизни,
кто самодовольно отрицает вечный трагизм, охраняющий от
всякого окончательного «удобства»? Конечно, уже не мистики,
метафизики и эстетики, не Толстой и Достоевский, не мятущиеся интеллигенты и не идеалистические либералы,
а позитивисты, социал-демократы, провозвестники рационалистической
религии человеческого устроения». В этой фразе есть очень
ценное признание. Года 3 — 4 тому назад г. Бердяев едва ли
решился бы вставить в перечень поэтических имен такую про
заическую, режущую ухо кличку, как «либералы». Эта кличка,
даже со смягчающим придатком «идеалистические», так мало
гармонирует с мистиками, метафизиками, эстетиками» и даже
с «мятущимися интеллигентами», как если бы в торжественный
гимн красоте вставили бы цены на рогатый скот или зерновой
" О т слова «идеал» — как «lucus» от «non lucere».
H. Бердяев,
«Революция и Культура», «Полярная Звезда» № 2.

хлеб. Но такова уже логика жизни — и нам останется только
приветствовать искренность г. Бердяева, — что в перечне идейных течении никак не обойдешь «либерала», как только отношение к красоте становится неотделимо от цен на рогатый
скот и зерновой хлеб. Берядев сделал только чистосердечное
признание, он подтвердил, что та общественная группа, к которой следует отнести наших «идеалистов» (а следовательно и
самого г. Бердяева), есть — выражаясь на грубом политическом жаргоне — либеральная буржуазия. Но, делая это признание, он тут же спешит сопоставить «идеалистических либералов» с «мятущейся интеллигенцией» и, таким образом, пытается установить ту духовную преемственность, которую так
усердно изобретают теперь «мистики, метафизики и эстетики»
из I Іолярной З в е з д ы » . " Существует ли такая преемственность,
основываются ли претензии «идеалистических либералов» на
реальных правах, или же они, подобно мещанским выскочкам,
стараются украсить свои гостиные портретами «предков»,
купленными на аукционе у разорившейся аристократии? А вот
посмотрим.
Две общественные струи выносили из недр русского общества на его историческую поверхность те идеалистические элементы. которые можно обобщить именем народолюбивой, «мятущейся» интеллигенции. С одной стороны, из рядов господствующего класса, дворянства, бежали лучшие умы, задыхавшиеся в тесном кругу пошлости, ограниченности и грубого
классового эгоизма рабовладельцев, бежали, ища путей к лучшему строю, неся сострадание и помощь угнетенным массам.
С другой стороны, из недр непривилегированных, «податных»
сословий выделялись люди, неспособные примириться с Трошевыми интересами мещанской среды, рвущиеся на широкий
простор, бегущие от «рыбацких малых парусов» к «кораблям».
Оба эти течения — и «кающееся» дворянство и революционное разночинство — сходились на отрицании существующего
строя, на сознании необходимости перестроить нелепые, несправедливые общественные отношения. Бороться против социального зла и неправды, нести свет знания и сознания в
угнетенные народные массы, поднять эти массы до высоты просвещения и культуры и дать им возможность самим свободно
создавать лучший строй отношений — вот те мечты, которые
наполняли головы «мятущейся» интеллигенции.
Н а фоне этой интеллигенции, давшей десятки блестящих

талантов и сотни выдающихся деятелей, с особенной реальностью вырисовывается одна фигура, являющаяся как бы символом и воплощением всего этого течения. Это — Белинский.
Стоя на пороге между поколением культурного дворянства и
нарождавшимся тогда типом разночинца-отрицателя, сам
разночинец и по происхождению и по складу всей своей психики, но в то же время и хранитель культурных заветов идеалистов 30-х гг., Белинский гармонически совмещает в себе оба
идейные течения русской интеллигенции. История как бы нарочно создала этого крупного человека в гот момент, когда
традиционная струя русского культурно-дворянского идеализма начала вливаться в новое русло — русло революционно-разночинской мысли. Чтобы ликвидировать период Радищева 14 и Герцена,
чтобы передать их наследие новым преемн и к а м — Добролюбовым и Чернышевским — нужен был душеприказчик, умеющй совместить в себе и западнический культ
европейской цивилизации и революционный дух грядущего поколения. Нужен был Белинский.
«Что такое Белинский как тип?»—спрашивает один из
интереснейших и симпатичнейших «мятущихся». Э т о — « а л ч у щая правды, вечно страдающая, вечно рвущаяся к свету ни
пава ни ворона. . . Он родился между воронами, в вороньей обстановке, родился впечатлительным, сердечным, добрым и
сразу стал чувствовать себя неладно в вороньей среде. Он задыхается, ищет воздуха. А там, у подножья божества, спокойно расположилась пава.. . Неотъемлемая особенность его
характера — неудовлетворенность и стремление к идеалу. Ни
вороны ни павы этого не испытывают. У первых ничего подобного не зарождалось в голове, а вторые успокоились на лоне
какой-нибудь до того широкой (или узкой) идеи или на таком
громадном запасе силы, что перед нею все сомнения, терзания — нуль. Белинскому завидно это олимпийское спокойствие.
Он так энергично рвется к богине, что, наконец, может достать
до нее рукой и с восторгом смотрит вниз на громадный вороний мир, копошащийся там далеко. Но тут-то оказывается,
что павой ему никогда не бывать, не потому, чтобы его общипали, а просто потому, что в нем самом много вороньего: он
страстно любит в о р о н . . . Вот и начинает чудить Белинский.
Он протягивает руку вниз, зовет ворон, несмотря на то, что
павам, это, может быть, вовсе нежелательно; потом, видя, что
вороны не обнаруживают ни малейшего поползновения летать

так высоко, он схватывает богиню за подол платья и тянет ее
вниз, к воронам; когда и эти желанья ни к чему не приводят,
он, больной, измученный, проклинает и божество и ворон и
умирает... ни павой, ни вороной».
Грагизм «мятущейся» интеллигенции в том и заключался,
что она обречена была судьбой на эту вечную, безнадежную
борьбу и с нахохлившимися павами, и с равнодушно смотрящими на нее воронами. 16 7 рагизм «мятущейся» интеллигенции
был, действительно, глубоким социальным трагизмом — трагизмом идеологов, гибнущих от недоразвитости массы, трагизмом первых ласточек, замерзающих от запоздалых морозов.
Народолюбивая интеллигенция была по своему социальному происхождению отщепенцем. Происходила ли она из привилегированной дворянской среды или из бесправных народных масс, она одинаково порывала с породившей ее средой,
уходила из нее, утрачивала непосредственное общение с нею.
Она утрачивала вместе с тем и мировоззрение этой среды,
освобождалась от ее характерной психологии. У нее складывался новый, своеобразный строй психики, ей приходилось вырабатывать новое миропонимание. И основной, доминирующей
чертой в этой психике были ее народолюбие, ее страстная
жажда принести счастье обездоленному народу. В этом народолюбии сказывалась и тесная субъективная связь с народом —
одни сами вышли из народа, другие чувствовали вековую вину
перед народом,—и объективная необходимость для нового
общественного слоя найти себе прочную социальную опору
в прочных общественных кругах. Народолюбие интеллигенции,
ее отрицание существующего строя всецело определяли то направление, в котором должно было сложиться мировоззрение
новой группы. Некоторый рационализм, присущий интеллигенции вообще, особенно же интеллигенции, оторванной от
широких общественных слоев, естественно толкал «мятущихся» к идеологическим построениям, не оправдываемым
реальным соотношением сил в обществе, не отвечающим
уровню общественного развития. Жизненной задачей революционной интеллигенции стало то самое «человеческое устроение», от которого так презрительно открещиваются претендующие на наследство Бердяевы.
Трагическая судьба «мятущейся» интеллигенции и ее начинаний известна. Тысячи молодых жизней, долгие годы героической борьбы, неимоверных лишений и страданий ушли

на безнадежную попытку увлечь ворон на высоты, где восседает богиня. Вороны не обнаруживали поползновения летать
так высоко. Чуждое политической жизни и политическим интересам крестьянство с недоумением смотрело на народолюбивую интеллигенцию, не понимая ее речей, не доверяя ее советам. Мечты и мысли этого крестьянства, только что освобожденного от крепостничества и не изведавшего еще на себе
экономической «свободы» буржуазного строя, были направлены в совершенно другую сторону, чем мечты и мысли интеллигенции. Не о богине, возвышающейся на пьедестале, думали
упрямые крестьянские головы, а о той земле, которую орошали
они своим потом и которой было так мало. Не народная воля
мерещилась им, не красоты социалистического строя снились
им в долгие зимние ночи, а тихое мещанское счастье мелкого
собственника, спокойного за завтрашний день. И чем больше
уходила деревня от страшных воспоминаний крепостного права,
чем более развивались в ней новые начала, внесенные новым
строем свободной купли-продажи, тем дальше была она от
идеалов «человеческого устроения» терявшей головы «мятущейся» интеллигенции. Пути интеллигенции и народа все более
расходились.
Убедившись в невозможности поднять ворон к подножию
богини, революционная интеллигенция решилась на отчаянное
средство. Страстно веря, что под непроницаемой оболочкой
деревенской некультурности кроется все же та самая идея социализма, которая была так дорога самой интеллигенции, эта
последняя решилась схватить богиню за подол платья и стянуть ее вниз, к воронам. Она решилась собственными силами,
путем отчаянных средств, добыть свободу, захватить власть и
эту власть отдать народу, глубоко уповая, что народная воля
употребит эту власть для «человеческого устроения» по желаемому для интеллигенции образцу. Революционной интеллигенции не суждено было увидеть крушение всех ее идей, не пришлось пережить того горького убийственного разочарования,
которое принесла бы ей в то время власть в руках «народа».
Не достигнув этой своей цели, она пала жертвой борьбы, завершив этим блестящий период — период
«мятущегося»
духа — в истории русской общественности.
Наступили сумерки 80-х гг., полные грусти и уныния, торжества мрачных сил и гибели «народолюбивон» интеллигенции. В это безвременье медленно уходили в могилу последние

представители «мятущихся», гибнувшие в безнадежных поисках той общественной силы, которая могла бы осуществить
их идеалы.
Но среди кладбищенской тишины этого периода зрели в
недрах общества великие события; бесконечно малые преобразования и изменения, накопившиеся годами и десятилетиями,
суммировались в крупные факторы общественного переворота,
пока внешний толчок — неурожай и голод 1891 г. — не раскрыл всей грандиозной картины совершившегося перелома.
Россия вдруг изменилась. Как прикосновение руки к истлевшему от времени, но все еще держащемуся предмету в один
миг превращает его в груду мусора, так под напором стихийного бедствия сразу рухнуло и рассыпалось все здание пресловутого прочного крестьянского хозяйства и крестьянского
мировоззрения. Деревня оказалась совершенно другой, чем она
представлялась стороннему наблюдателю. Внутренняя материальная и духовная связь, соединявшая якобы старую общину, куда-то исчезла, вскрылись глубокие классовые деления
и противоречия, цельное крестьянское миропонимание оказалось подорванным. Гот процесс дифференциации, который
медленно и постепенно совершался в недрах крестьянства, не
выплывая наружу, неприметный для глаз народолюбивой интеллигенции, обнаружился сразу во всем своем размере, окончательно подорвав утопическое представление о едином крестьянстве, мечтающем о равенстве и братстве в социалистической общине. Период народнических иллюзий был ликвидирован.
Но параллельно с разложением крестьянства начал развиваться и расти другой общественный слой, не игравший до
тех пор серьезной роли в жизни русского общества, — пролетариат. Этот класс развивался и складывался так же тихо и неприметно, как тихо и неприметно разлагалось долгое время
крестьянство. Правда, от времени до времени из его молчаливой, загадочной среды выбрасывались отдельные личности, новые могучие, небывалые еще на Руси люди—Алексеевы, Х а л турины; 1(1 правда, более проницательные и чуткие из революционной интеллигенции увидели в этом признак грядущей
новой силы, — но все же главная масса пролетариата жила и
развивалась под поверхностью жизни, накопляя в себе энергию для будущего открытого вмешательства в социальную
борьбу. И признаки этого вмешательства начали проявляться

уже с самого начала 90-х гг. (не говоря уже о спорадических
выступлениях рабочих в 80-е годы). Все быстрее и в большем
количестве начали выделяться из рабочей массы более передовые элементы, стремясь к развитию и знанию, ища соприкосновения с носительницей этого звания — революционной
интеллигенцией. Уже в 1 8 9 6 г. громадная стачка петербургских ткачей раскрыла всему обществу, какая новая сила сложилась в его недрах, а с началом 9 0 0 - х гг. эта сила уже начала
открыто выступать и вмешиваться во все крупные проявления
общественной жизни.
Старый тип «мятущейся» русской интеллигенции вымирал
в 80-х гг., его лучшие представители гибли под ударами судьбы
или ударами врага, его менее стойкие и последовательные представители обезличивались, опускались, перерождались в тип
«лишних людей». Новое поколение народолюбивой интеллигенции, подраставшее п это время, выступившее на арену общественной деятельности к началу 90-х гг., бессознательно впитывало в свою психологию элементы совершавшихся изменений, и это создавало в его психологии предпосылки не только
критики существующего общественно-политического строя, но
и критики иллюзий и ошибок предшествовавшего поколения.
В миропонимание молодого поколения вошло, как слагаемое,
сознание наличности такого общественного слоя, который в
силах понять и осуществить идеалы погибших борцов старшего
поколения.
И этот факт, это сознание революционной интеллигенции
нового типа, что под ногами у нее есть твердая социальная
почва, что она опирается в своих идеологических построениях
не на голые пожелания, а на исторические потребности могучего общественного класса, придали самим этим идеологическим построениям более реальный, более жизненный характер,
очистили их от иллюзий, подменили в них интеллигентские
желания классовыми интересами пролетариата. Го, что было
недоступно «мятущейся» интеллигенции прежнего времени —
единение с широкими массами, обоснование своих требований
и своей борьбы на сильном общественном элементе, одухотво
ренис массы великими идеями социализма—все это стало
осуществимым и стало осуществляться ири новом соотношении
сил. Жизнь разрешила задачу революционной интеллигенции:
вороны охотно пошли за призывом и потянулись к пьедесталу
богини, богиня сама пошла им навстречу, покинув свои вы-

соты. Великая идея, составлявшая прежде достояние лишь немногих, начала воплощаться в массы. Интеллигенция давала
этому новому «народу» свои знания, свое миропонимание, свои
идеалы, «народ» давал этой интеллигенции свою мощь, свой
здоровый, верный инстинкт, свою боевую энергию и жажду
творчества. Трагизм старой интеллигенции был разрешен. Она
обрела то. что искала, перед ней разверзлись заветные двери.
Ее мысль, оторванная прежде от здорового, могучего дыхания
земли, беспомощно метавшаяся в поисках истины, в безнадежной борьбе с равнодушием того самого народа, ради которого
она только и существовала, вышла теперь на широкий путь
исследования и творчества. Интеллигенция перестала быть
«мятущейся».
По мере того как революционная интеллигенция входила
во все более прочную и тесную связь с пролетариатом, по мере
того как она уходила из области голых идеологических построешй в живую работу над проведением в жизнь этих построений,
в живую работу «человеческого устроения», от нее начали
отделяться элементы, для которых представляли интерес
упражнения отвлеченной мысли, но не представляла интереса
эта живая работа. Вместе с ростом пролетариата все более приходил к самосознанию и его антипод-буржуазия. Буржуазная
мысль прояснялась, очищалась от всевозможных внеклассовых
наслоений, принимала все более чистый облик классовой идеологии. И этот процесс размежевания не мог не отразиться и
на народолюбивой интеллигенции. По мере того, как все резче
и определеннее вырисовывались в ней революционные элементы. сливавшиеся идейно :і организационно с пролетариатом,
от нее начали отпадать элементы, для которых казалась неприемлемой классовая точка зрения — или. правильнее, — эта
классовая точка зрения. Неясный интеллигентский революционизм, неопределенная интеллигентская идеология могли
безмятежно существовать, пока им не приходилось соприкасаться с классовыми интересами г. обществе; но лишь только
их коснулись эти классовые интересы, они как бы под влиянием
химического реактива начали менять цвета, выдавая свою социальную неоднородность, проявляя свою классовую сущность.
Элементы, несогласные с классовой пролетарской идеологией,
а потому отпавшие от революционной интеллигенции, начали
быстро эволюционировать вправо. Оторванные от сдерживающего влияния левых групп, предоставленные на произвол

своего логического внутреннего развития, они ускоренным темпом начали достигать своей политической зрелости. От «марксизма» к «идеализму», от «идеализма» к «идеалистическому
либерализму», от этого последнего к «реальной политике . т. е.
к откровенной защите интересов капитала — вот тот путь, который в короткий промежуток времени проделала эта часть
интеллигенции.
Этот переход от народолюбивых традиций «мятущейся»
интеллигенции к их прямой противоположности совершился,
конечно, не без некоторых «душевных переживаний». Стихийная неизбежность такого перехода, заставлявшая этих интеллигентов делать каждый новый шаг полусознательно, не понимая его реального общественного значения, проходить указанные этапы, главным образом, в области мысли, шагать по облакам, не замечая (да и не стараясь замечать), что этому поднебесному движению соответствует и земное движение от экватора к полюсу, уживалась нередко с самым горячим и искренним протестом против того земного направления, которое всецело соответствовало их небесным путям. Область идеологии,
особенно идеологии, оторванной от ясной классовой сущности,
чревата самыми комическими недоразумениями. Она является
таким сложным искаженным отражением действительности,
что в ней можно вполне искренне двигаться в каком-нибудь
направлении, не подозревая, что она является отрицанием
прямо противоположного направления в действительности. И
эта несообразность, это новое «метание» неизбежно до rex
пор, пока дифференциация реальных интересов не обусловит
такой же дифференциации интересов идеальных и не поставит
мир идей в тесную, непосредственную связь с миром классовых
интересов. Между этим несоответствием идеологии действительности и тем, которое мы отметили у старой «мятущейся»
интеллигенции, — целая пропасть. Там преждевременное развитие идейных требований и построений столкнулось с отсутствием такой общественной силы, которая взяла бы на себя
воплощение в жизнь этих требований и построений; там мысль
опередила развитие реальных общественных сил и погибла
в трагическом социальном конфликте. Здесь — как раз противоположное. Здесь «идеалистическая» мысль, не поспевшая
за быстрым развитием общественной дифференциации, не поняла, где находится ее классовый фундамент. Она запуталась
в сотканной ею же самой паутине метафизических и этических

украшении, а деловая практика успела уити, не дожидаясь ее,
вперед к ясному и прямому классовому мировоззрению. И беспомощная «идеалистическая» мысль спешит вдогонку, сердясь
на себя и других, браня и своего хозяина и в тысячу раз более
своего ненавистного вчерашнего союзника. Этот комический
конфликт интеллигента с его классом не приводит ни к каким
трагическим развязкам; в результате его получается только
постепенная и безболезненная утрата всех идеалистических
прикрас и побрякушек. Гам была великая, «мятущаяся», трагическая интеллигенция. Здесь — мелочная, «мечущаяся», комическая группа интеллигентов, все еще никак не могущая «познать самое себя», несмотря на мудрые советы ее собратьев —
практиков.
В 18 брюмера Людовика Бонапарта» Маркс делает замечание, что все великие события повторяются дважды: один рал
в трагической форме, другой раз — в комической; один раз —
как крупное историческое явление, другой раз — как пародия.
Это замечание вполне применимо и к нашим «идеалистическим
либералам». «Мятущаяся» интеллигенция сыграла когда-то
блестящую, величественную роль в истории русского общества.
Великий трагизм ее «мятущегося» духа, трагизм ее гибели
ярким пятном выступает на фоне нашей бледной общественности. Но, чтобы резче отметить все величие этого прошлого,
история повторила его в каррнкатѵрном виде, создав маленьких людей, бесполезно «мечущихся» между «вечными критериями истины, красоты и справедливости» и привлечением голосов в пользу конституционно-демократической партии, между
культом «искания истины» и боязнью «человеческого устроения», предпринятого пролетариатом. И чем мельче эти «идеалистические» идеологи мещанского строя, чем ничтожнее они
но сравнению с великими «мятущимися» умами прошлого, тем
охотнее рядятся они в их костюмы, тем охотнее повторяют их
слова, ставшие в их устах фразами, тем охотнее приписываются
к их родству.

ЛИШНИЕ ЛЮДИ "
Nur der verdicnl sich Freiheil
wie das Leben,
Der (aglich sie erobern muss.
i aast. II Theil. 'S

1
Могучим потоком движется жизнь все «вперед и выше»,
вперед и выше, увлекая за собой все живое и жизнеспособное,
заражая бодрым, радостным настроением, суля бесконечные
перспективы. «Пусть сильнее грянет буря» — льется песнь
буревестника, и эта песня наполняет душу не страхом перед
стихией, а мужеством и жаждой жизни, сознанием силы, переливающейся «живчиком по жилочкам» и рвущейся к делу. И
среди этого могучего хора пробуждающейся весны жалким
диссонансом звучат заунывные голоса отмирающего поколения,
пережившего своі^мечты и желания. Грустной веоеницей проходят бесславные потомки некогда славных отцов перед на
шими глазами И^тьесах А . П. Чехова. Без веры, без воли, без
желаний коротают они свой печальный век, — эти «лишние
люди».
л
Лишние люди! . . Какое нелепое, какое уродливое сочетание
понятий. Для людей, провозгласивших человека царем творения, поставивших его на первое место среди всего сущего, казалось бы, может быть «лишним все, что угодно, только не
сам человек. А между тем, несмотря на торжественные гимны
человеку со стороны идеалистов и менее высокопарное, но
более глубокое уважение к нему со стороны реалистов, жизнь
немилосердно коверкает людей и ставит их нередко в такие
условия, где они оказываются совсем лишними.
— Я умираю от стыда при мысли,— жалуется И в а н о в , —
что я, здоровый, сильный человек, обратился не то в Гамлета,
не то в Манфреда, 1 9 не то в лишние люди. . .
Этот «здоровый, сильный», но лишний человек такими
мрачными красками рисует свое душевное состояние:
— С тяжелой головой, с ленивой душой, утомленный, надорванный, надломленный, без яеры, без любви, без цели, как
тень, слоняюсь я среди людей и не знаю: кто я, зачем живу,
чего хочу?
А за ним мрачными рядами проходят другие, такие же
«лишние люди» — Астровы, дяди Вана, Тузенбахи, злополуч-

ные сестры», несчастные «чайки», владельцы «вишневых садов», и много их, и все они угрюмые, измученные мелкими, но
безысходными страданиями и жалкие этой мелочностью своих
страданий. Сквозь дымку идеализации — или вернее поэтической жалости и сострадания, которыми окружил своих героев
автор, проглядывает все ничтожество этой серенькой, туманной жизни, грустной и отталкивающей, как дождливый осенний день.
— l e , которые будут жиіь через сто, двест.: лет после
нас, — справедливо замечае: Астров, — будут презирать нас
за то, что мы прожили наши жизни так глупо и так безвкусно. — М ы стали такими же пошляками, как и все — признается он ниже.
А между тем автор не задавался целью изображать и
поэтизировать пошлых, ничтожных людишек. Напротив, он
довольно ясно дает понять, что все это были когда-то умные,
деятельные люди, своего рода лучшие люди данного общественного круга. Правда, этот общественный круг не был предназначен историей для свершения великих дел, мировых подвигов;
правда, задачи этого круга—узко групповые, редко охватывающие интересы более широких слоев общества, не открывали широких горизонтов, не давали места смелым порывам общественного творчества. . . Неудивительно, что и величина героев этого
круга и размах их деятельности так незначительны.
Русская литература недалекого прошлого, особенно 60-х и
70-х гг., приучила нас к типам, представляющим более крупный общественный интерес. . . Литературные герои этой эпохи
искали подвигов, ставили себе широкие общественные задачи,
а потому неудивит: \ьно. если размах «дерзаний» какого-нибудь
Иванова, — напр., его «подвиг» женитьбы на еврейке или его
«необыкновенные школы», — вызывает только добродушную
улыбку.
Входя в круг чеховских пьес, мы входим в мирное обывательское болото, где самодовольно квакают лягушки и чинно
плавают жирны: утки со своим многочисленным потомством.
И когда какой-нибудь юный утеныш, увлеченный примером,
пролетающих диких уток, вздумает подняться в поднебесье,
нам нечего удивляться, если он, долетев до ближнего ивового
куста, грузно шлепнется в воду и станет горько жаловаться,
что взвалил себе на спину непосильную ношу. И старые утки
,с облегчением вздохнут : будут утешать его. причитая: и мы

были молоды и мы рвались к идеалу, да что делать, лбом стены
не прошибешь, не перешибешь обуха плетыо и т. д.
Было время, когда Иванов — «единственный во всем уезде
путевый малый» — был живым и жизнерадостным человеком.
«Был я молодым, горячим, искренним, неглупым, — рассказы- '
вает он про себя, — любил, ненавидел и верил не так, как все.
работал и надеялся за десятерых, сражался с мельницами, <Н
бился лбом о стены».
Но, когда мы от этих эффектных заявлений перейдем к
реальному содержанию его работы и борьбы «с мельницами»,
мы сразу же увидим, как в сущности мелко плавает наш герой.
Судить о том, во что он верил и из-за чего бился лбом о стену,
мы можем по его назидательным советам врачу Львову. «Не
женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих
чулках. . . не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь
с мельницами и не бейтесь лбом о стену. . . Д а хранит вас бог
от всевозможных рациональных
хозяйств,
необыкновенных
школ, горячих
речей...».
Программа, как видите, не особенно страшная, тем более,
что из родственной общественной среды в наши дни выдвигаются более крупные задачи, осуществление которых требует
несравненно больших сил и гражданских доблестей. Неудивительно поэтому, что нас мало трогает, когда Ивано старается
объяснить свой упадок:
— Не соразмерив своих сил, не рассуждая, не зная жизни,
я взвалил на себя ношу, от которой сразу захрустела спина и
натянулись жилы. . . И вот, как жестоко мстит мне жизнь, с
которой я боролся.
Еще тусклее и мелочнее anamnesis другого героя, трогающего своей судьбой многие нежные сердца, — дяди Вани.
Этот — некогда «светлая личность», по уверению его матери, — всю свою жизнь ухлопал на служение профессору
эстетики, казавшемуся ему гением. В конце концов гений оказался ничтожеством.
— Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика —
жалуется дядя Ваня, — я работал на него, как в о л ! . . Я гордился им и его наукой, я жил и дышал им! Все, что он писал '
и изрекал, казалось мне гениальным... И я обманут... Вижу —
глупо обманут. . .
И, когда он понял наконец, что обманут, его охватило такое
же отчаяние, как Иванова. Но ему было уже под пятьдеся '

ЛИШНИЕ ЛЮДИ

зз

г, у него уже не могло найтись энергии, чтобы покончить
тошлой жизнью, и он начал ныть:
— Что мне делать, что мне делать? . . начать новую
изнь.. . 1 Іодскажи мне, как начать. . . с чего начать. . . — На
о Астров отвечает вполне резонно:
— Э, ну тебя! Какая еще там новая жизнь! Наше положе. іе. твое и мое—безнадежно!
И, если мы присмотримся к жизни и идеалам всех прочих
лишних люден», изображенных Чеховым, и кружка «Трех
сестер» и обитателей Вишневого сада», мы всюду увидим ту
же черту: мелочность идеалов и жизненных задач и большое
горе и страдание, когда эти идеалы и задачи разрушают жизнь.
И эта противоположность и несоответствие между желанием и
страданием от неосуществившегося желания, делающее на первый взгляд жалким и смешным само страдание, при ближайшем изучении приобретает более глубокий и, так сказать, исторический смысл.
Чеховские герои являются эпигонами поколений, сыгравших в свое время крупную историческую роль, их гибель — это
заключительный эпизод в жизни целого общественного течения. В качестве эпигонов, в качестве представителей вымирающего, неспособного к самостоятельной жизни направления, они,
посколько не переходят на точку зрения других, более жизненных течений, по необходимости обезличиваются, выцветают,
спускаются от общественного до личного, от действенной энергии до апатии и разочарования,
Все, что среди них способно еще ожить в лучших условиях,
способно еще пустить новые корчи и зацвесть к новой жизн и . — все эти элементы бегут из родной среды, как это делает
Аня со своим студентом («Вишневый с а д » ) . Сама эта среда
разлагается, разрушаются связывавшие ее единство интересов
I :арактерная групповая психология, совершается постепенное
1 аспадение и индивидуализация.
Индивидуальные задачи, с которыми выступают отдельные
члі-ны этой общественной группы, являются и по историческому значению самой группы и по их индивидуальному харак1. у мелочными по сравнению со всем грандиозным общественным процессом и выдвигаемыми им мировыми или хотя бы
только национальными задачами, жизнь всей среды и отдель
и. л ее членов становится тусклой и бесцветной, замолкают и
з
ірают все общественные альтруистические инстинкты, а
В. ВоровекиВ. т. II.
3

место их занимает беспредельно господствующая мещанская
пошлость.
Эта жизнь обреченного на гибель общественного слоя —
а ее именно и рисует в своих пьесах А . П. Чехов — не может
дать пищи для творчества художника.
И мы действительно видим, что во всех своих пьесах наш
автор изображает только один момент из жизни «лишних
людей» — именно их гибель.
«Еще года нет, как был здоров и силен» и т. д., говорит
про себя Иванов; дядя Ваня «до прошлого еще года» верил
в своего профессора, действие в « 1 рех сестрах» начинается
«через год» после смерти их отца, изменившей весь строй их
жизни.
Точно так же и пьеса «Вишневый сад» рисует нам процесс
гибели владельцев этого сада. И это, коне-чно, не случайность.
Поскольку жизнь «лишних людей» представляется мелочной и пошлой, постольку их гибель имеет крупный, общественный интерес, ибо с ними ликвидируется целый период нашей
общественности, гибнет окончательно целый общественный
слой, имеющий свою длинную историю, сыгравший в сво ч
время крупную роль в развитии самосознания русского общества.
Условия общественного быга обрекают данную группу на
гибель, и это крупный факт, стоящий великого плача «лишних
людей», идеалы же и борьба их мелочны, ничтожны и по справедливости теряются во мраке anamnesis а.
Отсюда понятно, что автор имел достаточное основание
использовать для художественных целей гибель и горе «лишних людей», отделавшись от их положительного
содержания
короткими намеками.
Присмотримся теперь к этому общественному процессу, который породил «лишних людей» и обрек их на бесславную
гибель.
II.

Современные цивилизованные общества — общества дифференцированные — разложились в процессе развития на определенные классы и группы, с определенными хозяйственными,
общественными и правовыми интересами и идеалами. Эти интересы, вытекающие из условий существования и роли данной
группы в процессе общественного производства благ жизни, —

другими словами, из производственных отношений общества —
далеко не солидарны между собой, нередко даже прямо противоположны. Эта несолидарность интересов отдельных общественных групп естественно вызывает трения и столкновения
между ними и понятное стремление каждой группы занять доминирующее положение в обществе. Надо заметить, что как
целые общественные классы, так и отдельные группы являются
н° только выразителями данных интересов в данный момент,
но также выразителями этих интересов в будущем, в процессе
развития общества. Только рассматривая общественные группы
в этом процессе, мы можем ясно понять их значение и роль з
обществе.
Историческое развитие, уровень и состав производительных
сил общества, характер его технической культуры создают условия, наиболее благоприятные для отдельной общественной
группы, и тот же процесс, который создал эти объективные
ѵсловия, создаст одновременно и условия субъективные, считая
субъектом данную коллективную единицу, — именно, сознание
необходимости и готовность добиваться тех благ, которые делают доступными в данный момент объективный процесс. Стихийный процесс выдвигает из масс данного общества сознательного выразителя преобладающих интересов в обществе или. что
то же, выразителя интересов преобладающей (по значению)
части общества. Это единство исторического процесса, в силу
которого одновременно и теми же причинами создаются и материальные, объективные условия для данной роли определенной группы в обществе и психологические субъективные условия, толкающие эту группу именно к этой роли, является одним
из самых интересных и основных вопросов социологии. Только
уяснив себе единство обеих сторон исторического процесса — и
материальной и духовной, и стихийной и сознательной —
можем мы вполне постичь так называемую закономерность общественного развития.
^Общественный класс или группа, выдвинутый ходом событии на первое место и, таким образом, доминирующий в обществе, естественно осуществляет свою «историческую идею».
Стоя во главе общественного процесса производства и
являясь таким образом его хозяином и организатором, этот
класс стремится, естественно, реорганизовать на тех же началах и все общественные отношения, приспособляя их к наиполнеишему удовлетворению своих классовых потребностей.

\ в качестве доминирующего класса в обществе он считает себя
представителем и выразителем интересов всего общества, а по
тому стремится свои правовые, научные, моральные понятия
фиксировать в обязательных нормах, как правовые, научные,
моральные понятия всего общества.
Конечно, другие классы, занимающие иное положение в про
изводственном процессе страны, а потому имеющие другие .\о
зяйственные интересы, другие правовые и моральные понятия,
только в силу необходимости мирятся с фиксированными нормами. Довольно вспомнить, как французское «третье сословие»
в течение многих столетий боролось с теми нормами, которые
были установлены господствовавшими сословиями феодального общества. В философии, в этике, в праве старалось оно
формулировать свою идеологию, нашедшую полное выражение
в эпоху, предшествовавшую 1 7 8 9 году. Но это полное выра
женис идеологии подраставшей буржуазии могло сложиться
только тогда, когда объективный процесс развития производительных сил пропел отходную феодальному строю хозяйств ••> и
господства и подготовил период власти буржуазии. Роль, ко
торую данный общественный класс (или группа внутри класса)
играет в хозяйственной жизни страны, определяет и ту роль,
которую он в силах сыграть в общественной жизни. Если хозяйственной роли класса суждено процессом развития крупное
будущее, то и в общественной жизни он проявит силу, энергию, боевую бодрость; если же его функция в производственном процессе обречена на гибель, то и в общественной жизни
этот класс (или группа) будет чахнуть, терять свое значение,
разлагаться; другие, более счастливые общественные элементы
будут отнимать от него позицию за позицией, все жизнеспо
собное будет бежать от него в другие слои общества, а сам о.і
в политическам отношении поплетется в хвосте какого-нибудь
примыкающего и более жизненного класса, пока совсем не растворится в обществе.
Когда в процессе общественного развития происходит замена одного класса другим в роли доминирующего общественного элемента, — как это пережили в течение минувшего века
все европейские государства при переходе от феодальных к буржуазно-капиталистическим отношениям. — тогда весь строй хозяйственных и общественных отношений претерпевает серьезные изменения.
Новый доминирующий класс — это новый организатор хо-

зяйс гвенного, а за ним и общественного порядка страны. 11 он
стремится, как было указано выше, приспособить весь строп
жизни общества к своим историческим потребностям.
Правда, в момент расцвета этого класса уже хозяйственная
жизнь в значительной '.мере приспособлена к этим потребностям, ибо появление этого класса то главе общества само по
себе является результатом и показателем переворота, совершившегося в недрах общества; иначе данный класс не мог бы
занять первенствующего положенп«.
Но в том-то и дело, что хозяйственная жизнь страны пока
только в значительной мерс приспособлена к потребностям нового доминирующего класса. Как он является лишь преобладающим (по значению) -элементом общества, так и его специфические формы хозяйств, являются преобладающими во всем
хозяйственном строе страны.
Исторической задачей нового хозяина жизни становится:
преобразовать всю экономическую жизнь, все производственные отношения в духе характерного для него способа произвол
ства. В этом, да и в аналогичном преобразовании в области
общественных отношений и -включается тенденция данного
класса реорганизовать жизнь страны в интересах наиполнейшего удовлетворения своих классовых потребностей.
Во Франции, напр., накануне переворота ! 7 6 9 г. капиталистические отношения — особенно в промышленности — находились еще на очень невысокой ступени развития. Но зато,
когда буржуазия достигла власти, она целым рядом мер — от
секуляризации монастырских земель до гражданского уложения — начала способствовать насаждению и росту капитализма. начала приспособлять жизнь страны к удовлетворению
своих классовых потребностей.
*
В этом процессе приспособления совершается коренная и
нередко очень болезненная ломка. Целым общественным группам, втянутым в круговорот экономической жизни нового общества, приходится реорганизовать весь строй их хозяйства,
основанный на совсем других отношениях, приспособленный к
совсем другим трс ованиям.
А такую ломку в силах вынести не всякая группа: для этого
нужна наличность многих материальных п моральных услов: я.
( определенными хозяйственными отношениями сживаются
и своеобразные представления, понятия, навыки. Известные
способы производства и основанные на них хозяйственные

взаимоотношения людей требуют вполне определенных умственных и моральных свойств. Если полу-натуральное крепостническое хозяйство способствовало некоторой барской халатности и
распущенности, если оно развивало барские качества — обломовщину, нерадивость, мотовство, но зато нередко и великодушие, бескорыстие, то совсем иные свойства требуются при
капиталистическом хозяйстве.
Деловитость, расчетливость, бережливость, с одной стороны, эгоизм, черствость, с другой — вот те душевные качества,
которые поощряют развитие капитала и которыми это развитие в свою очередь поощряется.
Естественно поэтому, что переход от феодализма к капитализму не совершается простым переходом от стародворянских
производственных отношений к буржуазным, от крепост.юго к
вольнонаемному труду. Напротив, этот переход представляет
медленное и продолжительное перерождение старого обществ»,
в новое, постепенное приспособление старых методов хозяйства к новым потребностям, постепенное зарождение и рост в
недрах старого общества элементов нового. Но когда новые
начала становятся господствующими началами в обществе,
когда они диктуют свои требования всей общественной экономической жизни, тогда перед общественными группами, сохранившими еще старые формы хозяйства, встает роковой вопрос:
либо сразу приспособиться к новым требованиям, либо погибнуть.
И тут-то замечается, что целые группы общества оказываются, благодаря своей хозяйственной и психологической отстало :ти. неспособными к достаточно полному и достаточно
быстрому приспособлению. Начинается процесс упадка, оскудения, гибели. Процесс медленный, ибо и группы и отдельные
особи борются за свое существование, приспособляясь в тех или
других частностях, и нужны долгие годы, пока жизнь сотрет
с лица земли отживающие, но цепкие формы.
В этом процессе упадка, обусловленном неспособностью дан
ной группы примениться к новым обстоятельствам, происходят
и упадок, и вырождение всей той общественно-психологической
надстройки, носительницей которой являлась эта группа, г. е.
ее идеалов, мировоззрения и ее специфических настроений.
Утратив свое прежнее значение и не приобретя нового, наша
группа совсем перестает играть в обществе роль самостоятельного элемента. Внутренняя связь ее ослабевает, групповая пси-

хология затирается, между самой группой и ее идеологами начинается все растущий разлад, более живые силы уходят и?
родной среды, идут на службу к новым хозяевам жизни или
опускаются к народным массам, и в том и в другом случае отрекаясь от психологии породившей их группы.
Но горе тем идейным представителям этой группы, которые
не в силах порвать психологически со своей средой, не в силах
усвоить чужой психологии. Они обречены на жалкое существование, на бесплодную борьбу с опошлевшей и опустившейся средой. Идеалы их ничтожны, силы для борьбы малы, — ведь, это
те элементы, которые остались после ухода лучших сил, — и
вот, они после недолгих усилий надрываются, разочаровываются, обессиливают.
Погрузиться в чисто зоологическое существование, как большинство их собратьев, они не могут; сознание болезненно работает и казнит их; бороться дальше не хватает энергии, и они
становятся «лишними людьми».
Hl
В половине прошлого века Россия пережила замечательнейший перелом. М ы имеем в виду не законодательные реформы
60-х гг., а тот глубокий внутренний переворот, преобразовавший старую, барскую, сословную Русь в молодую, классовую
или, как принято говорить, гражданскую Россию.
Этот знаменательный факт, вызванный потребностями нараставшего капиталистического хозяйства, сразу стер прежние
строгие границы сословий, смешал вместе барские и мещанские
понятия, и из этого хаоса выдвинул новый класс, которому
суждено было сыграть в будущем доминирующую роль, — промышленную буржуазию.
В эпоху крепостного права русское общество делилось на
две крупные, резко очерченные части, отстоящие одна ст другой на целые столетия культурного развития — на привилегированную и непривилегированную Русь. В то время как последняя вела исключительно зоологическое существование и не поднималось в своих вожделениях выше скромного желания упорядочения гражданско-правовых отношений, первая пользовалась
всеми благами европейской культуры, имела довольно широкую
возможность «погружаться в искусства, науки, предаваться
страстям и мечтам». И она, по крайней мере самые крупные

элементы ее, погружалась, соответствен по запросам времени и
моды, то во французский рационализм, то в немецкую философию. И оттуда выносила она те «страсти и мечты», когоры,
рано выдвинули в передовых слоях российского дворянства запросы публично-правового характера.
Таким образом, прогрессивное дворянство в эпоху крепостного права стало историческим носителем западно-европейски;
идей государственности. Эпоха освобождении крестьян и
гих крупных реформ, ослабившая в значительной мере сословные перегородки, разрушившая китайскую стену, ограждав
шую российское третье сословие», — эта эпоха создала тог
хаос, из которого родилась современная буржуазия, и в этом
хаосе переходного времени погибла преемственная нить, долженствовавшая соединять передовые элементы господствующих
классов староіі и новой Руси. Новый организатор общества —
буржуазия, явившаяся законным наследником исчезнувшего
крепостнического дворянства, зародилась и вышла на общественную арену при таких условиях, при которых она не
могла — по крайней мере в первое время — унаследовать правовые лозунги прогрессивного дворянства.
Воспитанная в эпоху крепостных отношений, стеснявших и
тормозивших развитие и последовательное проведение г
жизнь начал неограниченной, бессословной частной собственности. молодая буржуазия, естественно, сосредоточила свои desiderata '" на осуществлении этих гражданско-правовых начал;
получив свое гражданское равноправие из рук господствующей
власти, как добровольный дар этой последней, она не могл?.
увлечься идеями своего предшественника, не могла стать душеприказчиком его политического завещания.
По историческим условиям своего возникновения русская
буржуазия принесла с собой только ограниченный багаж чисгоэкономического самосознания, по уровню своего развития она
находилась еще на той стадии, когда класс определяется «способом от противного», лишь в противопоставлении другим общественным классам, и чужд еще того внутреннего самосознания, которое толкает его дальше чисто-экономических требова
ний. При такой отсталости она не могла подхватить и прясть
дальше преемственную нить, выпавшую из рук отжившего поколения.
Эпоха реформ подорвала в корне и хозяйственное и общественное значение тех уютных, утопавших в «вишневых садах»

дворянских гнезд, где столетние книжные шкафы «навевали
идеалы добра и общественного самосознания» («Вишневый
сад», стр. 4 6 ) . Но она не могла порвать и разрушить в живущих поколениях самых этих идеалов «добра и общественного
самосознания . передававшихся по традиции от дедов к отцам,
от отцов к сыновьям. И ряд поколений умирающего в общественном значении слоя обречен был на трагедию контраста
этих идеалов со все уменьшающейся общественной силой самою
слоя. И когда эта сила дошла, наконец, до нуля, тогда потуск
пели идеалы, пошатнулась вера в них, расслабла воля, желания сменились апатией, тоска — скукой, и сложился знакомый
нам тип «лишних людей».
Процесс разложения, охвативший какой-нибудь класс (или
группу), прежде всего сказывается в ослаблении внутренней
связи, в неустойчивости характерной для этого класса психологии. Более живые, т. е. более чуткие, более отзывчивые силы
перестают удовлетворяться господствующим в их среде мировоззрением, ищут новых идеалов на стороне и в результате —
уходят из своей среды в другие общественные слои.
В интересующем нас процессе дифференциации прогрессивного дворянства особенно характерно одно течение, сыгравшее
крупную общественную роль, так называемое кающееся дворянство. В поисках за новыми идеалами кающиеся элементы
дворянства обращались к народной массе, к крестьянству, в
полной уверенности, что их новые взгляды представляют верное выражение заветных мечтаний этой массы.
«Михаил Михайлович не мог подозревать, — пишет Глеб
Успенский ' — что такое существо, как крестьянин, бедный, измученный. забитый, испытавший и переживший бог знает какие невзгоды, несущий на своих плечах опыт тысячелетних трудов — должен, непременно должен питать ненасытную жажду
устроить жизнь по-новому; у него в горле пересохло от этой
жажды, он ждет не дождется, он страстно хочет вздохнуть полной грудыо». *
Для кающегося дворянина естественна была мысль, что
именно он, законный наследник поколений, взвалиЕших на
плечи крестьянина эти тысячелетние труды, что он-то и должен
нтти теперь к крестьянину и помочь ему «строить жизнь по-нопому», вздохнуть полной грудью.
* «Чудак барин», Соч., т

II, стр. 189,

В этом своем стремлении кающийся дворянин столкнулся
с другим типом, выросшим из общественных низов и сошедшимся с ним на понимании практических задач времени —
именно с разночинцем. Разночинец не имел за собой такого
прошлого, как его невольный спутник; разночинцу, как это
справедливо указывал еще Н . К. Михайловский 0 2 не в чем
было каяться.
Происходя из той пестрой среды, которую в Западной Европе обобщают понятием мелкой буржуазии — мелкого духовенства, купечества, крестьянства, разночинец вынес сильно
выраженное демократическое настроение, приведшее его к психологии, отрицающей буржуазность. И эта психология невольно толкала его по тому же пути, по которому шел и кающийся
дворянин.
«Странное существо человек, — рассуждает типичный разночинец Базаров. — Как посмотришь этак сбоку, да издали
на глупую жизнь, которую ведут здесь «отцы», кажется: чего
л^чше? Ешь, пей и знай, что поступаешь самым правильным,
самым разумным манером. — Ан нет; тоска одолевает. . . Хочется с людьми возиться, хотя ругать их, да возиться. * Разночинец является иделоголом par excellence; 23 в качестве такого
он ищет подходящую, прочную почву и таковую, как ему кажется, находит в народной массе.
Разночинец чувствует свое бессилие в качестве самостоятельного общественного слоя, он ищет поэтому точку опоры
для своих заветных целей, ищет ее в низинах, где так же страдают, как и он; он становится «народол^обив».
Таковы, на наш
взгляд, основные психологические черты «разночинца» : они непосредственно вытекают из его социального положения».
( Л . П. Журнальные заметки) . 24 **
В первое десятилетие жизни обновленной России и кающиеся дворяне и разночинец шли дружно в народную среду;
первые — «чтобы уплачивать старинный, мучительный долг»,
* «Отцы и дети», стр. 1 34, изд. Маркса.
* В интересной статье, из которой приведена эта выдержка, понятием разночинца автор охватывает также и кающееся дворянство, как
это видно из другого места, где состав разночинского лагеря определяется
следующим образом: «Дети ошеломленного крестьянской реформой оскудевающего дворянства, провинциального духовенства, чиновничества и
всякого служилого люда, мелкого мещанства и даже крестьянства. . .»
Для нашей цели необходимо разделить оба типа: разночинца и кающегося.
4

по выражению А. О. Новодворского, 25 вторые — «чтобы возиться с людьми». Правильнее даже сказать, что кающиеся
шли за разночинцем, ибо этот молодой жизнерадостный элемент с первых же шагов взял в руки дирижерскую палочку и
на все движение наложил свой характерный отпечаток. Но недолго продолжалось это единомыслие.
При первых неблагоприятных обстоятельствах качалось расхождение обоих течений, и рельефно сказалось различие двух
психологий: разночинец начал приспособлять обстоятельства к
своим задачам, кающийся дворянин начал приспособлять свои
задачи к этим обстоятельствам. И чем дальше, тем больше расходились их пути; бодрый, полный надежды разночинец пошел
своей дорогой, а кающиеся элементы оказались не в силах
жить самостоятельной жизнью: их дальнейшее шествие было
постепенным падением. Мы и остановимся на истории этого падения, так как судьба разночинца не входит в рамки нашего
очерка. Но прежде, чем перейти к этой печальной истории, мы
должны сделать одно замечание.
Два типа, разночинец и кающийся дворянин, являются в
нашем дальнейшем изложении, главным образом,
психологическими типами. Чем дальше от момента освобождения крестьян,
тем больше затушевывается классовый характер обоих типов;
состав обоих лагерей становится все более пестрым, но эта характерная психология, которую внесли в свое течение, с одной
стороны, разночинец, с другой — разлагающееся прогрессивное
дворянство, — эта психология продолжает налагать свой яркий
отпечаток на оба течения.
Течение кающегося дворянства, которое можно было бы по
его внутреннему содержанию назвать также культурно-народническиад, являлось в рассматриваемый нами период идеологическим выражением настроений и взглядов той промежуточной,
средне-дворянской, чиновничьей и интеллигентской среды, которая не успела еще дифференцироваться и раствориться в новых классах капиталистического общества.
ІѴ
«Роман интеллигенции с народом» основывался, как мы
видели, на том предположении, что освобожденный от крепостной зависимости народ должен мыслить, желать и развиваться
так же, как и освободившаяся от своей прежней сословной

психологии дворянская или разночинская интеллигенция. Из
этой утопической предпосылки вытекала для сознания этой
интеллигенции историческая возможность и моральная необходимость «идти в народ», слиться с ним. опроститься .
« M ы идем слиться с народом, — говорит Серпороев, —
мы бросаем себя в землю, как бросают зерно, чтобы зерно это
взсшло и уродило от сам-пять до сам-сто, как египетская пшеница».
«Вот где теперь потечет моя жизнь, — рассуждает другой
герой того же романа, Караманов. — Вести беседу с этой тегкон, жить жизнью, сердцем и мыслью батрака, войти в батрацкие интересы, отрешиться от всего мира, который вне батрачс
ства, убить в себе потребности, которые развивают в человеке
образование, богатство, знани
из крупного землевладельца,
кандидата прав и литератора выродиться в поденщика, и уз
ними интересами поденщика заглушить в себе все высокие человеческие интересы — одним словом, буквально влезть в шкуру народа, чтобы понять этот народ, и слиться с ним, отдать
барское, белое, изнеженное тело посконной рубахе и сермяге,
облечь узкую дворянскую ногу в онучу и лапоть, чтобы ид себе
самом почувствовать всю прелесть онучи и силу лаптя».
С такими идеалистическими и альтруистически'.«!и мамер?
ниями пошла народолюбивая интеллигенция в деревню «рабо
гагь и думать с народом». ! Іо ее понятие о народе оказалось
столь же наивным и фантастическим, как и представление о
«прелестях онучи» и «силе лаптя». Народ действительный,
реальный, а не водевильный народ старых сентиментальных романов оказался великим материалистом и эгоистом. Н а р о д , —
как это справедливо предполагал Михаил Михайлович, 57 —действительно, питал «ненасытную жажду» устроить жизнь" по-новому; действительно хотел «вздохнуть полной грудью. . .» Но
он жаждал устроить новую жизнь хозяйственного мужичка,
жаждал материального благополучия мелкого буржуа, хотел
вздохнуть полной грудью свободного собственника. Идеа\истические порывы молодежи наталкивались на материалиста
ческие желания: «Землицы бы»; ее альтруистическая проповедь не в силах была устранить эксплоатацию батрака его же
односельчанином.

"

Мордовцев, «Знамение времени», стр. 31 2.
Там же, стр. 270.

28

<Мы идем в народ, в курные избы, — мечтала народолюбнвая интеллигенция, — и будем там жить, будем там пахать
и сеять не современные идеи, а просто рожь, ячмень и пшеницу, а после уже и идеи, если достаточно удобрим почву, унавозим ее».
А между тем, действительность с каждым днем все яснее
доказывала, что, чем успешнее унаваживалась земля «под рожь,
ячмень и пшеницу», тем менее поддавалась почва унаваживанию под «современные идеи».
Объективный процесс развития деревни все резче и резче
расходился с идеологической схемой народолюбивой интеллигенции.
Но на почве этого объективного, стихийного процесса, подготовлявшего жестокое разочарование, возникали и субъективные сознательные факторы, противодействовавшие культурной
деятельности молодежи. С одной стороны, над темным крестьянством тяготело мрачное привидение только что усопшею крепостного права со всеми его ужасами, а, следовательно, и инстинктивное недоверие ко всякому «барину», ко всякому человеку не из деревни, как бы он ни наряжался в мужицкое платье;
с другой стороны, на другой же день после падения старого
порядка доминирующую роль в деревенской жизни начал
играть новый человек — человек, не «ради идеи» носивший поддевку и сапоги бутылками, кость от кости той же деревни, близкий ей по психологии, а, главное, сильный своей пронырливостью и превосходным знанием этой деревенской психологии.
Человеком этим был кулак. Кабатчик, лавочник или другая подобная личность, вообще человек с капитальцем, а, следовательно, и с весом, заправлял всем миром и мирским хозяйством,
задавал тон не только в вопросах сельской политики, но и по
части этики и поведения отдельных мирян. Его сторону тянули,
в силу сродства интересов, все денежные и хозяйственные мужички, в его руках — все волостное правление, старшина —
кум, писарь — друг-приятель и т. д.
Эта-то новая сила скоро почуяла всю опасность, которая
угрожает ее бесконтрольному владычеству и хозяйничанию от
присутствия в деревне интеллигентных и альтруистических элементов в лице народолюбивой молодежи. Неудивительно, что
она поспешила пустить в ход все свои силы, связи и влияние,
4

Мордовцев, «Знамение времени», стр.

311.

чтобы оградить свою паству от нежелательного и невыгодного
соприкосновения с пришельцами. Началась безобразнейшая
травля всех интеллигентных тружеников в деревне: фельдшериц, учителей, учительниц и т. д. Всем этим лицам приходилось слышать один возглас: «Пошел вон, не суйся! Испортишь!
Изгадишь!». Зато те самые «подстриженные рыжие бородки»,
которые гнали интеллигенцию из деревни, сами своими средствами удовлетворяли всем потребностям этой деревни.
«Безграмотный человек все подваливает и подваливает! —
писал Успенский. — Он улучшает нравы и финансы, он умиротворяет, укрепляет народные идеалы, оздоровляет села и города, проповедует гигиену, водворяет науку и т. д. и т. д., и все
это без разговоров, все в одну минуту и все за три копейки.
Стоит только сказать этому расторопному человеку: «Оздорови
деревню, прекрати неправду, развивай бытовые начала, улучшай нравы, вот тебе два целковых на расходы!». Расторопный
человек ответит только одно неизменное «слушаю-с», хлопнет
нагайкой по лошади, и след простыл. Глядишь — все исполнил
и даже сдачи представил с двух рублей, за всеми расходами,
семьдесят пять копеек».*
Но на заре идеалистического увлечения даже эта «расторопность» всяких рыжих подстриженных бородок и их неизменное «не суйся» не могли удержать народолюбивую интеллигенцию в ее стремлении к культурной деятельности среди крестьянской массы. Как жилось ей в деревне, об этом полны
скорбных воспоминаний страіжіцы русской истории и литературы. Нужна была великая вера в свое дело, великая любовь и
надежда по отношению к этому недоброжелательному, нередко
жестокому народу, великая сила воли, чтобы перенести все лишения и страдания, чтобы не разочароваться, не пасть духом с
первых же шагов.
«Сначала ей крутенько было, — описывается судьба учительницы в цитированном нами романе Мордовцева. — Стали
дьячки ей пакостить, мальчишек на нее напущали, ворота дегтем мазали, на заборе у ее ворот мелом всякую скверну писали,
так что срам было мимо пройти. Натерпелась-таки, голубушка,
а на своем поставила, под конец все обошлось к благополучию,
только извелась ни на что, бедная». **
Сочинения Г. Усненского. т. II, стр. 263.
* * «Знамение времени», стр. 39.

Но и это сомнительное «благополучие», приобретавшееся
ценой крови и нервов, не всегда бывало возможным. Сколько
раз дело кончалось так, как оно изображено в полном трагизма
рассказе Новодворского «Сувенир»: герой — сельский учитель— попадает за тридевять земель, а героиня — фельдшерица — лишает себя жизни. И все эти драмы и трагедии разыгрывались на глазах у тех самых масс народных, ради которых
народолюбивая интеллигенция жертвовала своим покоем, счастьем, нередко и жизнью; и массы эти — в лучшем случае —
держались пассивно и безразлично. А между тем, так сильно
было обаяние этой культурной миссии, так высоко было напряжение действенной энергии народолюбивой интеллигенции,
что понадобились годы опыта и сотни, может быть, тысячи
напрасных бесполезных жертв, пока зародилось в ней сомнение и относительно самой задачи и относительно путей к ее
осуществлению.
Однако, в конце концов, весь этот опыт и все эти жертвы
привели к разочарованию, к «сомнениям и колебаниям». Это
было первое разочарование в романе интеллигенции с народом.
Оно пало, как камень, на пути народолюбивого потока, и, разбившись об этот камень, поток поплыл дальше двумя все более и более расходящимися струями.
Вот как отразился указанный нами перелом в середине
70-х гг. в настроении одного из самых характерных представителей этой эпохи:
«Голод! когда ты оставишь меня? вечный, физический или
душевный голод! Д а будь хоть семи пядей во лбу, а если тебя
бросить в бездонное болото, ты так же прекрасно потонешь,
как самый слабый смертный! Мне теперь очень тяжело. Я ясно
чувствую, что я теперь дальше от народа, чем когда бы то ни
было; что я теперь не только не могу быть чернорабочим, как
мечтал когда-то, но даже положение народного учителя едва
ли было бы мне под силу. Дело ясно: мне опротивела та обстановка бесприютности, которою пахнет при слове «мужик»,
опротивела потому, что я слабею, тогда как он не переменяется, потому что я измучился, устал от нравственных мучений (каковы бы они ни были, они не всегда бывают глупы),
которые ему меньше знакомы. . . А между тем, я себя воспитываю, чтобы слиться с народом! Д а это просто насмешка! Насмешка над логикой с моей стороны и горькая ирония обстоятельств надо мной!»,

Так писал в феврале 1 8 7 6 г. в своем дневнике очень чуткий и наблюдательный человек — А. О. Новодворскнй. * И
это пессимистическое настроение не было личной особенностью
автора. Он вндел его и в других своих современниках, видел
и фиксировал в своих рассказах.
«Когда он (Печерица) вечером засядет за книги, — пишет
он же в рассказе «Эпизод из жизни ни павы ни вороны», —
и через несколько минут зашагает в волнении по крошечной
площадке пола, то в его тревожном, беспокойном взоре я ясно
вижу ни павы, ни вороньи сомнения и колебания; если в эту
минуту войдет кто-нибудь посторонний, и Печерица начнет с
ним разговор, толковый, разумный разговор, твердым голосом
и с видом человека, власть имеющего, то я прекрасно знаю, что
на сердце у него скребут кошки. Вся разница '.между ним и
мною только та, что я, так сказать, постепенно спускался с вершин Кавказа, тогда как ои вырастал из земли». *
Но если спускавшиеся с вершин Кавказа кающиеся элементы и выраставшие из земли разночинские и сходились в
данный момент в общем настроении «сомнений и колебаний .
тем не менее уже в этом, и как раз в этом, настроении лежала
исходная точка их последующего расхождения. «Сомнения и
колебания» оказались тем общественным реактивом, который
разложил разношерстную массу народолюбивой интеллигенции
на два основных элемента: один из них преодолел свое временное настроение и сумел отрешиться от него; другой -не осилил думы жестокой», и временное настроение одолело егс, стало
доминирующим его настроением. Вот как характеризуется
встреча обоих элементов — восходящего разночинского и отживающего дворянско-культурнического — в рассказе Новодворского «Накануне ликвидации»:
«Этому молодому человеку я не достоин развязать ремень
у обуви . . — рассказывает дворянский сын Попутков про
своего «духовного сына. — То, что у меня было только отвлеченной теорией, принадлежностью заветной клеточки мозга, которой я не открывал вне интимного кружка, у него сделалось
общим, исключительным настроением. . . Сколько в нем силы!.
Он и мне протягивал руку. . .

* А. Осипович ( Л . О. Новодворским). «Собрание сочинении», Спб.
1 8 9 7 г., предисловие,

— Ах вы. . . голубчик мой! И что же. вы того. . . оттолкнули эту руку? .
— Да, потому что в сущности ни на что не способен». *
Но если Попутков так искренно признает свою неспособность на что-нибудь путное, то нельзя сказать, чтобы его направление было столь же откровенно. Напротив, оно — как мы
увидим ниже — со свойственным всякому отживающему течению непониманием старалось объяснить исключительно неблагоприятными внешними условиями свою неспособность сыграть
самостоятельную общественную роль.
Ни павы, ни вороньи сомнения и колебания должны были
вскоре разрешиться для Печерицы и его друзей в виде преодоления временного пессимистического настроения. Несмотря на
высказываемый автором страх потонуть в болоте, потонуть они
не могли, хотя бы уже потому, что как говорит несколько
дальше Печерица, «если в башке у человека зародилось коечто, чему по законам человеческого прогресса положено развиваться, то такой человек не умирает».
Зато нельзя того же сказать про другое крыло народолюбивой интеллигенции. То, что все определеннее зарождалось в
«башках» этих элементов, лишь идеологически отражало разлагающиеся условия быта породившей их общественной группы;
как эта группа, так и ее идеологи, были обречены историей на
гибель. Гибель «вишневых садов», как определенной, самостоятельной хозяйственной категории, гибель того красивого мировоззрения и тех тонких настроений, которые вырастали в нежной атмосфере этих «вишневых садов», отражались в умах кающихся в форме мирового пессимизма.
Освободившись от идейной гегемонии разночинцев, культурническое течение пришло окончательно к самосознанию, и
это самосознание было бесплодно, как песок пустыни.
V

Выделившись из общей массы народолюбивой интеллигенции, культурно-народническое течение все резче и резче начало
приобретать те характерные черты отживающего в историческом смысле общественного слоя, которые затушевывались
прежде благодаря гегемонии разночинской идеологии.
А. Осипович ( А .
Спб. 1 8 9 7 г.. стр. 3 4 8 .
И. В . Перовский, т. I I .

О.

Новодворский).

«Собрание

сочинений».
4

Только после этого расхождения начали складываться и
рельефно выступать оба указанные нами типичные настроения:
жизнерадостное, оптимистическое, бодрое — разночинца и
мрачное, пессимистическое, угнетенное — кающихся элементов. Вокруг этих двух настроений группировались оба течения народолюбивой интеллигенции, определяясь нередко в гораздо большей мере указанными психологическими факторами,
чем социальным происхождением и положением. Дело в том,
что и разночинец и кающийся дворянин не имели под собой
той прочной классовой подпочвы, которая властно определяет
и направляет развитие взглядов, вкусов, понятий данной общественной группы; оба они происходили из отживающей, неспособной к самостоятельной общественной жизни среды. Разночинец. как это видно из самого названия, являлся продуктом разложения, отбросом разных социальных групп. Происходил ли
он из разлагающегося как сословие крестьянства, или из недоразвившейся в России до самостоятельной роли мелкой буржуазии, или же из неустойчивых групп, как духовенство и мелкое
чиновничёство — всегда в основе его психологии лежал разрыв
с родной средой. Являясь по отношению к этой среде как бы
«избыточным населением», колонистом, ищущий счастья вне
родных условий, он отрицает и экономические условия ее
жизни, и ее социальную роль, и ее типичную психологию. Конечно, в зависимости от силы этого отрицания и от степени
проникновения его психологии элементами мещанства определяется и та среда, в которой он будет объектировать свою
новую идеологию, среда, к которой на службу он пойдет.
Нельзя не отметить, что теперь, когда капиталистические
отношения и соответствующая им степень дифференциации
общества приняли в России вполне определенные формы, громадный процент разночинцев растворяется в буржуазной
среде; но в половине 70-х гг., в период еще слабой дифференциации, разночинец был по преимуществу народолюбив и в
народной среде искал осуществления своих идеалов.
Несколько иной, хотя не менее неустойчивой, была социальная подпочва другого течения — кающегося дворянства. Происходя из тех слоев землевладельческого дворянства, которые,
в силу экономического и социального характера своего быта,
не могли приспособиться к новым буржуазно-капиталистическим методам хозяйства и мышления, это течение явилось, таким образом, продуктом оскудевающей, разлагающейся, обре-

ценной на гибель общественной группы. Из родной среды оно
вынесло отрицание этой среды, отрицание ее греховного прошлого и в то же время враждеоное отношение к новому нарождающемуся буржуазному порядку.
Психология этого течения определялась желанием сохранить поэзию «вишневых садов» при необузданном товарном
обращении, определялась переходными условиями между крепостным и капиталистическим хозяйством. Неудивительно, что
кающихся потянуло в деревню, уже освобожденную or крепостной зависимости и еще не вовлеченную в торговый оборот
буржуазного хозяйства. Гаким образом, психология кающегося дворянина также характеризуется отрицанием родной
среды, но это отрицание — в противоположность разночинскому— нерешительное и половинчатое. Т е единичные лица и
группы, которые в силах были преодолеть эту половинчатость,
уходили окончательно в ряды разночинцев.
Указанный нами выше раскол в рядах народолюбивой интеллигенции не только резко разделил ее на две группы, характеризуемые принадлежностью к тому или другому психоло
гическому типу, но вместе с тем дал возможность самостоятельно развиваться каждому из этих типов и принять ту форму, которая полнее всего выражала его сущность. В освобожденной психологии культурно-народнического течения сразу
же выступили на первый план унылые, пессимистические нотки — отражение общественного вырождения и упадка, — и эти
нотки «сомнения и колебания» стали играть в ней доминирующую роль. Спустившиеся с вершины Кавказа кающиеся элементы были ядром и вождем этого течения, и печать своей
типичной психологии они наложили на все течение.
Сколько раз мы опускали руки.
Сколько раз бросали бурный спор
И опять с отвагой шли на муки,
На борьбу за свет и за простор... , *

пело одно течение устами П. Я.

28

Неволя колыбель мою качала,
Бессилие могилу роет мне. . . ,

отвечало другое словами Фруга. 2,1
Дон-кихотизму разночинцев культурно-народническое
чение противопоставляло гамлетизм.
t

те-

* П. Я. «Стихотворения», т. I, стр. 9.
*

«I оворят, что беспощадный анализ — мѵчение, — писал в
і 8 7 7 г. I 4-леіниіі Надсон в своем дневнике. — Я, наоборот,
нахожу в нем какое-то особенное наслаждение, особенное удовольствие. . .».
1 Іоколение, певцом которого суждено было стать Надсону, 3 0
влагало в самую основу своего настроения разлагающий и расслабляющий анализ. Общественное течение, обреченное на гибель, общественное течение, которому суждено было выродиться в «лишних людей», с характерной близорукостью
искало причин своего пессимизма не в собственном бессилии
как общественной группы, а во внешних условиях, в пошлости
людей, в несовершенстве мира.
Положительные стороны человеческой природы, как бодрое,
жизнерадостное настроение, вера в будущее, жажда борьбы,
стали считаться символом пошлости, отрицательные же черты,
свойственные всякому погибающему течению, — бессилие, неудовлетворенность, неверие, пессимизм — возводились в норму, удостаивались какого-то культа. Неудивительно поэтому,
что другой властитель дум рассматриваемого нами поколения — Вс. Гаршин 31 — писал в письме к Фаусеку следующие
язвительные строки:
«Все люди, которых я знал, разделяются на два разряда
или, вернее, распределяются между двумя крайностями: одни
обладают хорошим, так сказать, самочувствием, а другие —
скверным. Один живет и наслаждается всякими ощущениями:
ест он — радуется, на небо с м о т р и т — радуется. Даже низшие физиологические отправления совершает с видимым удовольствием. Придет из ватерклозета и говорит: ну, брат, да и
хорошо же я — и проч.».
Эти ядовитые слова очень ярко выражают характерный для
падающего общественного слоя культ унылого, страдальческого
настроения. Эта инстинктивная неприязнь ко всему жизнерадостному сказалась очень реально также впоследствии, в
90-х гг., когда эпигоны некогда прогрессивного течения, поседевшие в гражданской скорби, с враждебным недоумением
смотрели на молодое поколение, которое «чему-то радуется».
Вся история русской интеллигенции дает яркую характеристику этой смены настроений и наглядно доказывает, что вне
пснхи.югических
делений людей на Гамлетов и Дон-Кихотов, 32
* «Памяти Гаршина» (сборник), Спб.. 1 8 8 9 г., стр. 48.

на лиц с хорошим и со скверным» самочувствием и т. п.,
существуют такие же социологические деления, когда условия
общественного развития придают настроению той или иной
группы оптимистический или пессимистический оттенок.
Гак и настроение Гаршина и всей культурнической струи и
прогрессивного направления было продуктом не индивидуального устройства, как казалось самому Гаршину, а той роли
этой струи в общественной жизни, которая осуждала ее на
жизнь «без дела и без отдыха», по выражению Гл. Успенского.
Мы видели уже выше, что в качестве субъективного элемента психологии кающегося дворянства входила в нее и моральная потребность уплатить «старинный мучительный долг».
Ради этой потребности интеллигенция надевала зипун и лапти
и шла унавоживать почву под современные идеи. Мы видели
также, как она разочаровалась в этом предприятии, как у нее
возникли сомнения и колебания» и как эти сомнения и колебания привели к расколу, к разделению потока народолюбивой
интеллигенции на два течения. Перед лицом этого разочарования культурно-народническое течение попыталось, посредством характерного для него ириема приспособления своих потребностей к внешним условиям, удержаться в народной массе.
« Гут ли не найти себе места и дела, — говорило оно, —
особливо человеку, знающему цену своим силам и готовому помириться с какими угодно микроскопическими размерами поприща, лишь бы оно только имело связь с добропорядочностью
дела (непременно) на пользу ближнего». 4
Но и это самокастрирование, этот переход от «современных
идей» к микроскопическим» делам не спас народолюбцев от
грозного крнка: «Не суйся!». Не имея собственных, ярко выраженных классовых интересов, не будучи в силах встать целиком на точку зрения какого-нибуді другого класса, лишенное,
наконец, внешней возможности уйти беспрепятственно в чисто
культурническое, филантропическое дело, культурно-народническое течение обречено было на медленную, тяжелую агонию,
положение его стало безнадежным.
«Много в ту пору сгибло пароду, — пишет Гл. Успенский, —
не знаю, как я цел остался, каким образом не очутился в Неве,
не помешался. Я помшо только целые годы какого-то смертоноснеишего угара. I олько, бывало, и видишь: вот-вот человек
1 л. Успенскнй. Сочинения, т. II, «Малые ребята», стр.

263.

сойдет г ѵма, делает что-то, мечется, смотрит какими-то ужасными глазами; и точно: через день, через два — рассказывают — повезли в сумасшедший дом! Или придет кто-нибудь
и извещает, что он только что с одиннадцатой версты — просидел десять месяцев. В то же время в обществе, жившем без
дела и без отдыха, утомленным этим невозможным нравственным состоянием, стала распространяться какая-то мертвящая
ханжеская доктрина, проповедывавшая кротость и простоту
сердца, требовавшая какого-то умиления почти перед голой пустотой и ровно ни к чему, ни доброму, ни худому, не обязывавшая человека. *
Из этой характеристики Успенского уже ясно намечается
процесс разложения культурно-народнического течения: с
одной стороны, выделяется группа — самая инертная в своем
общественном значении, — которая развивает и проводит в
жизнь одну часть старой формулы кающегося дворянства: покаянный морализм. Это направление, успокоившееся на удовлетворении чисто субъективной потребности морального равновесия, этического самосовершенствования, легко, конечно,
разрешило «проклятые вопросы» во всевозможных интеллигентских поселках, культурнических начинаниях и т. п.
Другое же направление, для которого в прежней формуле
гораздо важнее была другая часть, именно уплата мучительного долга, т. е. не нравственная обязанность по отношению
к своему я, а общественная обязанность перед народом, лишенное возможности уплатить этот долг в той форме, на какую
оно только и было способно, — осуждено было на жизнь «без
дела и без отдыха», т. е. на бездеятельность, на самоанализ,
приводящий к самому мрачному пессимизму, на самобичевание
и безнадежное нытье. И каждый шаг такого анализа приводил
все в большие и большие дебри пессимизма.
«Получил письмо от Alex. Heard. Esq — re из London'a, —
пишет Гаршин еще в 1 8 7 6 г. Дрентельну. — Гоже тоскует.
Господи, куда же деваться! Разве в самом деле удариться в
гартмановщину или еще в какую-нибудь ерундищу? Не ударишься ни во что подобное; мозги все-таки так положительно
устроены, что Гартман не соблазняет».
Гартман — пессимистическая философия Эд. Гартмана —
конечно, не мог соблазнять Гаршина и других людей этого
* Гл. Успенский. Сочинения, т. II, «Малые ребята», стр.

265.

типа. «Удариться в гартмановщину», т. е. возвести свой
социальный пессимизм в философский принцип, в мировой
закон — для этого и мозги были слишком положительно
устроены, да подобной «ерундищей» занимались уже другие,
дошедшие до «умиления почти перед голой пустотой». Для
«положительных мозгов» нужна была положительная работа.
А на этот счет дело было безнадежно. . .
И вот, начало возникать сомнение: нужна ли эта положительная работа? И на этот вопрос слышался ответ Надсона:
Я боюсь, что мы горько ошиблись, когда
Так наивно, так страстно мечтали,
Что призванье людей — жизнь борьбы и труда.
Беззаветной любви и печали. . .
Ведь природа ошибок чужда, а она
Нас к открытой могиле толкает. 3 3

Но, «если жизнь борьбы и труда» — не призванье людей,
а простой мираж, плод фантазии, то что же остается делать
человеку перед лицом суровой жизни? Если не бороться — то,
значит, страдать. Страданье и горе выступают, как основное
настроение неспособных на борьбу людей. Выше мы видели,
как бодрое и жизнерадостное настроение отождествлялось с
пошлостью, теперь делается шаг дальше и провозглашается
культ горя и страдания.
Кто крест однажды взялся несть.
Т о т распинаем будет вечно.
И если в жертве счастье есть.
Он будет счастлив бесконечно.

Счастье жертвы! Как далеко ушла прогрессивная часть
общества от Базаровского: «Мы драться хотим». Но, если у
г. Минского 84 мысль сказана еще в условной форме (если.. .
есть), то у Надсона счастье жертв возведено уже на пьедестал:
Ведь сердце твое — это сердце больное.
Заглохнет без горя, как нива без гроз:
Оно не отдаст за блаженство покоя
Креста благодатных страданий и слез. 3 6

Но что же тогда эта самая жизнь, которая еще так недавно
сулила борьбу и труд, а теперь, вблизи, дает только страданья
и слезы. Жизнь эта — обманчивое марево:
* Н. Минский. «Гсфсиманский

сад*.

Веяна, как нищая, и. как рабыня, лжива.
В лохмотья яркие пестро наряжена.
Жизнь только издали нарядна и красива.
И только издали манит к себе она ( 1 8 8 2 г.) '1"

Но, если жизнь вблизи не нарядна и не красива, быть может, она все-таки даст хоть какую-нибудь возможность сделать
ее хоть сколько-нибудь нарядной и красивой?
Увы! Разочарование поэта толкает его по наклонной плоскости отрицания, и он видит уже, что жизнь не только не нарядна и не красива, но что она и бесплодна:
И скорбно я глядел потухшими очами,
Как жизнь, еще вчера сиявшая красой,
Жизнь — этот пышный сад, пестреющий цветами —
Нагон пустынею лежала предо мной ( 1 8 8 3 у.)

Ж изнь — бесплодная пустыня, а в пустыне не только борьба
и труд, но и горе и страдание теряют всякий смысл:
Для чего и жертвы и страданья. . .
Для чего так поздно понял я.
Что в борьбе и смуте мирозданья
Цель одна — покой небытия? ( 1 8 8 4

г.)

34

I ак жизненное бессилие разлагающегося общественного
слоя привело последовательно его идеологов к отрицанию всякого смысла в мировом и общественном процессе. Несоответствие этого процесса интересам данного слоя заставляло признать бессмысленным и бесцельным самый процесс: нелепое,
с ограниченной точки зрения обитателей «Вишневого сада»,
казалось им нелепым с точки зрения целей мирового процесса.
Таким же мрачным пессимизмом проникнуто и настроение
I аршина. Особенно резко это сказалось в его рассказе «Attalca
princeps». Рассказ этот слишком известен, чтобы излагать его;
приведем лишь несколько строк из конца его:
«Была глубокая осень, когда Attalea выпрямила свою вершину в пробитое отверстие. Моросил мелкий дождик пополам
со снегом, ветер низко гнал серые клочковатые тучи. . . —
Только-то, — думала она — и это все, из-за чего я томилась и
страдала так долго? И этого-то достигнуть было для меня
высочайшей целью?»
Характерная черта всякого отживающего течения — его
неприспособленность к господствующему строю отношений,
его, если можно так выразиться, тепличная психология. И эта
неприспособленность, эта тепличность целиком отразилась на
злоключениях и рассуждениях пальмы.

Attalea princeps росла в деревянной бадье, питалась искусственным воздухом оранжереи. Если бы она пустила корни
в здоровую почву и притом так же глубоко, как растущая вне
стен оранжереи сосна, если бы она, подобно этой сосне, росла
в обычных для данной широты условиях, ее бы, наверное, не
смутила ни осенняя сырость, ни зимняя стужа, она бы не впала
в пессимизм, не усомнилась бы в смысле исторического процесса. В данном процессе упадка и разложения интересующего
нас общественного течения, от него отлагались и уходили в
другие группы все сколько-нибудь живые, сколько-нибудь способные ожнгь элементы. Поскольку же они по той или другой
причине не в силах были отделиться и уйти, они гибли под
гнетом безысходного пессимизма. Этот отбор лучших элементов, естественно, понизил уровень всего течения и свел его
к тому пошлому водотолчению, которое характеризует рассматриваемую нами общественную группу в конце 80-х годов.
Вот какую картину рисует тот же Гаршин: * «6 были мы
вместе с Васей у X . ; собралось на именины человек 13 молодых учителей, адъюнктов, лаборантов и пр. ученой братии. Нехорошее я вынес впечатление. Разговоры об единицах, решение
геометрических курьезов, разговоры о трихлорметилбензоломилоидном окисле какой-то чертовщины (я. конечно, наврал
в этом названии, как дикарь, но se non é vero é ben trovato) 39 —
это часть первая. Гнуснейшие, в полном смысле слова, анекдоты, соединение ужасной чепухи с бесцельной и неостроумной
похабщиной (какая-то турецкая или ташкентская) — это второе. Основательная выпивка — третье. И больше ничего. Ни
одного не только разумного, но хоть сколько-нибудь интересного слова. Право, какое-то одичание».
Эта картинка вводит нас прямо в то царство пошлости, в
котором выросли, действовали и погрязли герои чеховских
пьес—«лишние люди».
VI

Вполне законченный тип «лишних людей» сложился, как мы
уже видели, к концу 80-х годов. Последующее развитие общественных отношений, особенно новый подъем, которым ознаменовались 90-е гг., еще ярче подчеркнул те отрицательные чер ты
рассматриваемого нами типа, которые так характерны для
* Письмо к Латкиму, декабрь, 1 8 8 3 год.

падающего, отживающего свой век течения. Как старая, полусгнившая баржа, занесенная песком и тиной, неподвижно лежит на дне реки, в то время как над ней проносится благодатный поток весеннего половодья, — так и наши эпигоны культурно-народнического типа не в силах были подняться из засосавшей их тины, когда над их головами зашумели волны
нового весеннего разлива. И жизнь прошла мимо них.
^ Типичная психология «лишних людей», являясь, как мы
указывали-выціе, «надстройкой» над их общсственно-экономическим бытом — бытом вымирающего общественного типа, по
необходимости окрашена в мрачный пессимистический цвет; и
как сквозь черное стекло нельзя воспринять всей яркой жизнерадостной красоты майского утра, так и сквозь оболочку пессимистического настроения «лишних людей» не могли проникнуть
бодрые голоса весны. Положение становилось безнадежно.
Дальше идти было некуда. «Лишние люди» могли только или
прозябать и гибнуть или перерождаться в другие общественные типы, т. е. опять-таки гибнуть как течение, как общественный слой. И оба эти явления — перерождение и гибель — можем мы наблюдать в среде чеховских героев.
Основная психологическая черта «лишних людей» — это
разлад сознания и воли. Эта черта характерна для представителей всякого отмирающего, сходящего со сцены общественного
течения. Если какая-нибудь социальная группа осуждена объективными историческими условиями на гибель, она становится
уже неспособна смотреть вперед, задаваться далекими целями,
ставить себе прогрессивные задачи. Ее роль по существу —
консервативная. Не могут выдвигать жизненных задач и отдельные представители такой группы, поскольку они остаются
на почве интересов и характерной психологин данной группы,
поскольку они не впадают в отщепенство. Неудивительно поэтому, что у наших героев разлад сознания и воли сказывается прежде всего в неспособности ставить себе цели, в отсутствии идейных жизненных задач.
— Когда идешь темной ночью по лесу, — признается
Астров, — и если в это время вдали светит огонек, то и не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые
бьют тебя по лицу. Я работаю, как никто в уезде. . . но у меня
вдали нет огонька. . .
Это отсутствие огонька, отсутствие руководящей цели не
может, в свою очередь, не парализовать действенной энергии,

не может не вызывать полного упадка воли. Нет цели в жизни,
нет воли работать, нет желания не только делать что-нибудь
для ближнего, но даже любить этого ближнего. Апатия одолевает человека, осмысленная жизнь утрачивает всякую прелесть.
— С тяжелой головой, с ленивой душой, утомленный, надорванный, надломленный, без веры, без любви, без цели, как
тень, слоняюсь я среди людей и не знаю: кто я, зачем живу,
чего хочу? — жалуется Иванов.
— Не слушаются ни мозг, ни руки, ни ноги, — продолжает
он. — Ничего я не жду. ничего не жаль, душа дрожит от
страха перед завтрашним днем. — Почти теми же словами выражает свое настроение и Астров:
— Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не
люблю.
Но эта атрофия воли не сопровождается притупленностью
сознания: напротив, сознание работает и работает, подчеркивая и клеймя нравственное бессилие и нравственную негодность лишнего человека.
— День и ночь болит моя совесть, — говорит тот же Иванов, — я чувствую, что глѵбоко виноват, но в чем. собственно,
моя вина, не понимаю. . . Я умираю от стыда при мысли, что я.
здоровый, сильный человек, обратился.. . в лишние люди. Это
возмущает мою гордость, стыд гнетет меня, и я страдаю.
Настоящее признание очень характерно. Иванов чувствует,
что он виноват, но не знает, чем. Сознание говорит ему, что
его бездеятельность, безвольность, его паразитное существование — преступление перед обществом, но ему недоступно познание тех объективных причин, которые сделали его никуда
негодным человеком. . . И он бьется, как рыба об лед. в тщетных поисках ответа на терзающий его вопрос: «В двадцать лет
мы все уже герои. . . и к тридцати уже утомляемся, никуда не
годимся. Чем. чем ты объяснишь такую утомляемость? Почему
русский интеллигент «с женой замучился, с домом замучился,
с именьем замучился, с лошадьми замучился!» — вторит ему
Вершинин.
«Отчего мы. едва начавши жить, становимся скучны, стары, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны. . .» — плачется Андрей Прозоров. И все они — жалкие,
беспомощные, лишние — обращаются к жизни со своим роковым «почему?» Но действительных, глубоких причин им не

fl.i^o познать и они вынуждены вращаться на поверхности
«жизни, довольствуясь наивными ответами.
Не соразмерив своих сил. не рассуждая, не зная жизни. —
говорит И в а н о в , — я взвалил на себя ношу, ог которой сразу
захрустела спина и натянулись жилы. . . Вот, как жестоко
мстит мне жизнь, с которой я боролся».
Это объяснение, равно как и пресловутая ссылка на среду», которая «заела», конечно, не дает ответа на вопрос, откуда эта «утомляемость» «лишних людей . Почему же другие
не утомляются, почему другие не надрывают спин, почему их
не может заесть среда? История дает нам тысячи примеров
того, какую исполинскую работу способны выносить целые
общественные группы и их отдельные представители, раз этим
группам самой жизнью суждено крупное будущее. Вера в нді алы, страстная жажда их осуществления, гигантская энергия г>
борьбе за эти идеалы — все это лишь функции той основной
величины, которая определяет собой и положение данной
группы в обществе, и содержание ее идеалов, и осуществкмості
их в историческом развитии. Но ограниченная групповая психология наших героев не позволяет им понять глубоких объек
тинных причин их мелочных субъективных страданий.
Правда, эта же психология, благодаря своей поверхностности, позволяет им утешаться близорукими элементарными
толкованиями. Познание истины, познание всей безпадежностн
их положения означало бы для них смерть. Объясн пие «утомляемости», данное Ивановым, напротив, приводит их к B»f
водам, позволяющим оправдывать жизнь.
А выводы эти очень простые и ясные: если Ивановых губит то, что они взвалили непосильную ношу, то ясно, что. раз
они страдают такой «утомляемостью», следует поберечь спину
и поуменьшить ношу.
— Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни
на синих чулках, — назидательно советует Иванов, — а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок,
без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону.
Чем серее и монотоннее фон, тем лучше. Голубчик, но воюйте
вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, но
бейтесь лбом о стены. . . Запритесь себе в свою раковину и
делайте свое маленькое, богом данное дело. . . Это теплее, чегт
нее и здоровее. . .
Ответ найден, разрешена жизненная задача «лишних лю-

деіі . Стройте жизнь по мещанскому шаблону, и ваша душа не
будет утомляться, ваша совесть не будет болеть, вы перестанете быть лишним человеком. Классовый инстинкт подсказывает ге самые практические правила жизни, которые с таким
пафосом были отвергнуты в их теоретической формулировке.
Анафема принципам буржуазного общества, и да здравствует
мещанское благополучие в личной жизни! Чтобы спасти свое
существование, чтобы перестать быть «лишними», «лишние
люди» должны сбросить с себя так утомляющий их идеалистический наряд и стать мирными буржуа, как это им полагается по законам истории.
Но. найдя разрешение практической задачи, найдя правила жизни, наши герои не могут еще на этом успокоиться:
нужно еще осмыслить эту жизнь, нужно осветить ее отблеском
того огонька — каков бы ни был этот огонек, — на отсутствие
которого так жаловался Астров.
— Или же знать, для чего живешь, или же все пустяки,
трын-трава, — говорит одна из трех сестер — Маша. Но какой же смысл, какую более или менее возвышенную цель
можно внести в «серенькую, заурядную» жизнь, построенную
по шаблону»? Т у т на помощь является дядя Ваня.
— Когда нет настоящей жизни, то живут миражами —
говорит он. Все-таки лучше, чем ничего. — И вот. таким миражем. долженствующим украсить жизнь, является особая, своеобразная теория счастья будущих поколений, ради которого
мы живем, ради которого мы должны жить. «Счастья у нас
нет и не бывает, мы только желаем его». Счастье — это удел
далеких будущих поколений, для которых «мы» подготавливаем его своим существованием и трудом.
— Через двести, триста, наконец, тысячу лет — дело не
' а сроке — настанет новая, счастливая жизнь, — говорит Вершинин. — Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно,
но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и. если хотите,
наше счастье. И как бы мне хотелось доказать Вам. — прибавляет он,—.что счастья нет, не должно быть, не будет для
н а с . . . Мы должны только работать и работать, а счастье —
это удел наших далеких потомков. Не я. то хоть потомки потомков моих.
На той же точке зрения стоит и Астров. Спасая от порубки леса, насаждая новые, он питается надеждой, что, «если

через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко
буду виноват и я». Эта же мысль скрашивает и безнадежно
печальное существование трех сестер.
— Пройдет время. . . — говорят они, — страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье
и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь.
Правда, неисправимый скептик Астров позволяет себе
иногда высказывать сомнения насчет благодарности будущих
поколений. «Те. которые будут жить через сто-двести лет после
нас и для которых мы теперь пробиваем дорогу, — размышляет
он, —помянут ли нас добрым словом? Ведь не помянут!».
Но против этого маловерия выступает Маша со своим категорическим императивом: «Человек должен быть верующим
или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста». J
Эта обязательность веры является очень характерной чертой психологии «лишних людей», но вместе с тем она с логической неизбежностью вытекает из всей их позиции. У здоровых,
бодрых поколений вера в будущее является неотъемлемой, органической частицей того общего настроения, которое толкает
их на борьбу и заставляет выдвигать в борьбе известные цели
и лозунги. Для этих поколений, по меткому выражению Базарова, 40 принципов не существует, а есть только ощущения. Их
цельные натуры не знают противоречий между задачами и
средствами их выполнения, не знают разлада между сознанием
h волей, между убеждением и верой. Они и мыслят, и верят, и
действуют под влиянием единого настроения, единой цели отцу
щений. Не то — падающие, отмирающие течения.
Их половинчатость и раздвоенность по необходимости противопоставляет принципы и ощущения, долг и желания. И
долг, в силу этого, является чем-то чуждым, внесенным извне,
каким-то холодным, бездушным императивом, тяготеющим над
человечеством, как злой рок. Он не вытекает органически из
цельной психологии субъекта в полном соответствии с его волей. с его общим настроением, а является каким-то внешним,
суровым законом, навязанным человеку какой-то высшей силой. И человек-раб страдает под гнетом этого закона, но, понятно. подчиняется ему, ибо чувствует, что только в этой рабской атмосфере может прозябать его рабская душа. Он уже
раскололся: между его сознанием и волей целая пропасть, Со

знание твердит: ты должен работать для счастья будущих
поколений; воля отвечает: не желаю, не верю.
И вот, над человеком-рабом грозно встает скрижаль долга:
ты должен верить, иначе ты погибнешь. И раб бросается в разные идеализмы, строит безобидные фикции счастья человечества, ради которого он, якобы, живет и всячески старается приукрасить свое неприглядное существование. Потому что ведь
«надо жить», как неоднократно подчеркивают чеховские герои.
«Человек должен быть верующим», — и разочарованный
«лишний человек», которому подстать было пустить себе пулю
в лоб, находит сразу в этой философии достаточное оправдание пошлости, оправдание своего зоологического существования.
— Что же делать, надо жить, — вздыхает он вместе с Соней и продолжает жить за счет будущих поколений.
VII

Примирение с житейской пошлостью — потому что «надо
жить»; скрашивание этой пошлой жизни фикцией счастья будущих поколений — потому что «для нас счастья не должно
быть»; обязательность идеалистической формулы: «человек
должен быть верующим» — вот те положения, которыми защищает свое право на существование рассматриваемое нами
вымирающее течение. Правда, отвлеченные моральные формулы не могут заглушить голос больной совести, но они прекрасно могут оправдать пошлое мещанское существование. Они
не могут заполнить пропасти между сознанием и волей, но они
могут замаскировать эту пропасть в глазах нетребовательного
к себе человека-раба. И при наличности этих примирительных
формул не раз, конечно, будет бунтоваться больная совесть
неопошлевшего еще окончательно «лишнего человека». Не раз
будет он, после долгих разговоров о счастье «потомков наших
потомков», биться головой о стену и с отчаянием восклицать:
«Зачем мы живем, зачем страдаем? Если бы знать, если бы
знать!» Не раз еще дядя Ваня оторвется от своих счетов и
будет с воплем восклицать: «Как я проживу эти тринадцать
лет? Что буду делать, чем наполню их?».
Но если примирительные формулы не удовлетворят иного
скептика или пессимиста, они удовлетворят десятки и сотни
обезличившихся Ионычей или Андреев Прозоровых, которые

*

разве в большие праздники, и то под секретом, будут вздыхать: «Я вижу свободу ( в «будущем» — конечно), я вижу, как
я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от
гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства».
И с полной верой в то (ведь «человек должен быть верующим!»), что некое «будущее» само позаботится о том, чтобы
освободить «лишних людей» от их праздности и тунеядства,
т. е. от них же самих, Прозоровы погрязают в болоте, барахтаются в самой тине мещанского благополучия, окруженные
своими достойными женами, гусем с капустой, такими же, как
они, сослуживцами и оравой подлежащего освобождению потомства. И они правы, действительно, в одном: будущее устранит «противное настоящее». Будущее, т. е. развитие общества,
освободит не «лишних людей» от гуся с капустой, конечно,
а все общество от «лишних людей», этого пережитка, держащегося еще лишь благодаря нездоровой, тепличной атмосфере.
«Лишние люди», как общественная группа, уже теперь
исчезают, частью вымирая, частью переходя в другие общественные группы. Это бегство из родной группы намечается,
хотя очень слабыми чертами, и у Чехова. У героев его пьес оно
выражается в некотором привнесении в их характерную психологию таких черт, которые, развиваясь и пуская корни, способны занять первое место, наложить на всю психологию свой
отпечаток и придать ей своеобразную окраску, характерную
для другой общественной группы. Таких разлагающих черт
можно отметить в общем три, и они дают начало трем различным направлениям, в которых идет их развитие и разложение
основной психологии. Повторяем, у Чехова этот процесс только
намечен, и нам приходится освещать его аналогиями, взятыми
из литературы и наблюдений над жизнью.
Мир «лишних людей» — это мир бездеятельного прозябания, мир праздности и тунеядства. Естественно, что как реакция против этой пассивности и апатии выдвигается принцип
активности, входящий как разлагающее начало в среду и
психологию «лишних людей». Но этот принцип выступает в
грех видах: художественное творчество, производительный
труд, общественная деятельность.
Еще задолго до того, как Чехов дал свои типы «лишних
людей», в русском обществе начал замечаться интересный процесс в среде так называемого прогрессивного слоя общества —
процесс, вызванный и обусловленный всеми изложенными выше

перипетиями русской общественной жизни. Обнаружилось
бегство разочарованных, становившихся' уже ^лишними», людей от общественных идеалов и общественного служения к эстетическим идеалам и служению «чистому» искусству. Процесс
этот, не зарегистрированный, конечно, никакой статистикой,
не поддающийся учету во всем его объеме, можно было тем не
менее ясно наблюдать по самому чуткому указателю — литературе. Писатели, заявившие себя в 70-х гг. «тенденциозными», «с направлением», т. е., попросту говоря, писатели —
общественные деятели, начали мало-по-малу перестраивать свои
лиры для более «неземных», более «возвышенных» и — надо
признать — в большинстве случаев менее художественных песен. Всем памятны, конечно, характерные метаморфозы, происшедшие в 80-е гг. с такими писателями, как, напр., г. Минский и ему подобные. Общественная атмосфера подготовляла
почву для таких поворотов, и нет ничего удивительного, что
элементы, мало устойчивые в общественном отношении, шли
по этой «линии наименьшего сопр >тирлення». Нет, конечно,
ничего удивительного и в том, что подрастающие поколения,
выросшие в среде «лишних людей» и неспособные сбросить с
себя гнет этой нездоровой обстановки, естественно влеклись
в сторону того же эстетизма, в то время как страна, казалось,
требовала наибольшего притока сил как-раз к другим отраслям
деятельности.
Это тяготение известной части народолюбивой некогда интеллигенции отмечено и у Чехова, хотя, надо признаться, лишь
легкими штрихами. Культ красоты остается единственным
увлечением врача Астрова, после того как он растерял все свои
идеалы, «огоньки», надежды. «Я никого не люблю и уже не
полюблю, — признается он. — Что меня еще захватывает, так
это красота. Неравнодушен я к ней». Это почти буквальное
повторение слов г. Минского, певшего — когда он тоже очутился в положении Астрова, — что «нет на свете любви, нет
на свете добра, только есть красота. . . » . Т а же эстетическая
подкладка проглядывает и сквозь любимое дело Астрова —
лесоводство. «Русские леса трещат под топором, — жалуется
он, — исчезают безвозвратно чудные пейзажи. . . Надо быть
безрассудным варваром, чтобы жечь в своей печке эту красоту. . . С каждым днем земля становится все беднее и безобразнее. . .». Еще полнее высказывает эстетическую жизненную философию Астрова Соня, передающая его слова:
В В. Воронений, т. Ii.

-

*

В странах, где мягкий климат, мягче и нежнее человек;
•іам люди красивы, гибки, легко возбудимы, речь их изящна,
движения грациозны. У йих процветают науки и искусства, философия их не мрачна, отношения к женщине полны изящного
благородства».
Но если у Астрова, как бывшего общественного человека,
проскальзывают иногда, как отголосок прошлого, мысли о
благе и счастье людей, хотя бы только отдаленных поколений,
то уже совсем свободны от этих сомнений и колебаний» молодые герои «Чайки», вкладывающие всю свою жизнь в увлечение искусством и бегущие от общественных запросов в художественное творчество. Это второе поколение окончательно
разделывается с «иллюзиями» отцов и окончательно уходит
из того мира мечтаний о благе человечества, в котором «лишние люди» пережили столько надежд и столько разочарований.
Но если художественное творчество, по самому своему характеру, доступно лишь ограниченному кругу, лишь немногим
избранным» из многих «званных», то несравненно ниже по
своей доступности другая дорога—дорога, выводящая из
•^среды «лишних людей» через производительный труд. I руд
в самом буквальном и физическом значении становится какимто идеалом, какой-то панацеей от всех бед. Работать, рабо
т а т ь ! — т в е р д я т размагниченные интеллигенты, чувствующие,
что у них есть еще маленькая надежда выбиться из всезасасывающего омута пошлости и избегнуть участи «лишних людей».
«Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы придти
вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть
тотчас же, — мечтает Гузенбах. — Рабочие, должно быть, спят
крепко!». К несчастью для нашего героя, он так далек от настоящей жизни настоящего рабочего, что рисует себе как
идеал такие условия жизни, из которых всеми силами старается
вырваться всякий мало-мальски сознательный рабочий. Но
пропасть, образовавшаяся с течением времени между «интеллигенцией» и «наоодом», заставляет дряблую, опустившуюся
интеллигенцию предо.авлять себе быт передовых слоев современного «народа» à каких-то заманчивых, фантастических
очертаниях.
До какой наивности доходит фантазия измотавшихся «без
дела и без отдыха» «лишних людей», лучше всего показывают
мечты Ирины: «Человек должен трудиться, работать в поте
лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и

цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть
рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или
пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом
на железной дороге. . . Боже мой, не то, что человеком, лучше
быть волом, лучше быть простой лошадью, только бы работать, чем молодою женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается. . . о, как это ужасно!». Что касается последних слов,
это — бесспорная истина. Действительно, лучше быть полезным животным, чем бесполезным человеком, но прелести труда
Ирина изображает вполне с точки зрения упомянутой «молодой женщины». Едва ли особенные восторги испытывает рабочий от того, что он чуть свет встает и весь день бьет камни на
мостовой. Д а и «смысл» жизни представляется ему, вероятно,
не в одном лишь разбивании камней днем и крепком сне
ночью. . . Младенческое представление Ирины о груде весьма
характерно для психологии, цепляющейся за труд как за спасение от бессмысленной жизни. «В жаркую погоду так иногда
хочется пить, — говорит Ирина, — как мне захотелось р а б ^
тать». Вот именно: для нее труд то же, что стакан воды в . м Я
нюю жару. Это не нормальная, повседневная потребность и . т
необходимость, а исключительное средство против исключительного состояния. Труд вовсе не «счастье» и не «восторг», —
по крайней мере для тех, кто вынужден трудиться. Нормально,
труд — необходимость и необходимость прежде всего экономического свойства. Искать поэтому в труде поэзию может только
тог, кто материально может существовать и без этого труда.
Поэтому нас нисколько не удивляет, что Ирина, после первого
опыта с «трудом», впадает в уныние. «Надо поискать другую
должность, — плачется она, — а эта не по мне. . . Чего я так
хотела, о чем мечтала, того-то именно в ней и нет. Труд без
поэзии, без мыслей. . .». Да, поэзия, мысли плохо мирятся с
трудом: труд, попавший в обстановку мысли и поэзии, чахнет
и вырождается; мысль и поэзия, попав в среду труда, разъедают эту среду и восстанавливают носителя труда против его
ноши. Поэтому естественно, что попытка «лишних людей» спастись трудом приводит их к разочарованию, заставляет либо
отказаться от груда, либо отказаться от поэзии и мысли, т. е.
погрязнуть в том мещанском болоте, на илистой почве которого расцвела пышным цветом сказка о поэзии груда (чужого,
конечно).
*

Но есть еще третий выход из среды «лишних людей», выход, правда, тоже лишь в общих контурах набросанный Чеховым. И на пути к этому выходу стоят странный, полукарикатурный «вечный студент» и Аня («Вишневый сад»). Этот выход самый верный, но и самый трудный, невозможный для какого-нибудь дяди Вани или Иванова, однако, возможный для
молодых поколений, выросших в этой гнилой среде, но еще не
заеденных ею. У порога этого выхода нужно сжечь свои корабли, как некогда сжигали их герои рассказов Новодворского.
нужно разлюбить вишневые сады и. вырвав поэзию и мысль из
очаровывающей обстановки этих молоком облитых» вишневых
садов, нести ее в обстановку груда как спасительный фермент.
Г руден этот шаг, ибо это значит отколоться безвозвратно от
родной среды, отряхнуть навсегда ее прах с своих ног.
«Если у вас есть ключи от хозяйства, то бросьте их в колодезь и уходите. Будьте свободны, как ветер». И только тог.
кто окажется в силах исполнить этот совет Трофимова, сможет
вырваться из заколдованного круга ираздности, бессилия, тунеядства.
L

к

Пришло время, — говорит
I узенбах, — надвигается на
всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая
идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку». Да, время при
шло. Новое, молодое, здоровое время, с новыми, великими за
дачами, с новыми, гигантскими запросами. И этому времени
нужны новые люди. Не жалкий, забитый, лишенный веры в
себя и в жизнь, ноющий раб-человек, а сильное, гордое, могучее своей верой поколение совершит великую задачу обновления жизни. Новому времени нужны новые люди. И они придут, они вырастут из земли, придут с гордым базаровским вызовом судьбе, с его жаждой борьбы.
А лишние люди»? Общественная волна безжалостно будет сметать их, поскольку они не сумеют во время ожить к
новой жизни. И уносимые бурным потоком, они будут, конечно. цепляться за жизнь, за пошлую, животную жизнь — их
единственное сокровище. Но все эти дяди Вани, все эти
«сестры» с их кругом, все эти владельцы вишневых садов .
осужденные судьбой на гибель, — все они с их мелочными желаниями, с их бесстрастными порывами, с их ничтожными
мыслишками, с их жалкими страданиями не вызовут жалости

или сочувствия в людях, поставивших своим девизом: вперед И
выше! И когда такие жалкие существа, цепляясь за жизнь,
стараются оправдаться словами Сони: «Что же делать, надо
жить!- мы можем возразить мм только вместе с Ницше: " почему надо»?
ОТЦЫ

И ДЕТИ

Недавно на страницах «Русского Слова» ' был возбужден
г. П. Боборыкиным J l " интересный и весьма злободневный вопрос об отношении между «отцами» и «детьми» или вернее —
в постановке автора — об отношении «детей» к «отцам».
I олько с такой стороны рассматривает г. Боборыкин этот
больной вопрос.
«Трагедия, которая разыгрывается теперь на всем пространстве русской земли, это — странное, обидное, невыносимое
отношение детей к родителям. Какое-то пренебрежительное
высокомерное отношение.
— Чем мы заслужили такое отношение к нам наших
детей? — спрашивает один из «отцов» в письме к г. Боборыкину. — Разве мы невежды, самодуры и деспоты, какие
бывали прежде в русской жизни? Мы сами выстрадали все,
что в нас есть хорошего, с чем мы и умрем. Мы воспитывали
детей в уважении к их детской душе, к их свободе. И что же
мы видим в них? Не только полное нравственное отчуждение
от нас, но и невозможный тон с нами, точно мы не отцы, а
какая-то тошная прислуга, какие-то выжившие из ума приживальщики!
— В награду за любовь, заботы, всевозможную помощь,— говорит г. Боборыкин, — дети платят грубостью,
оскорблениями. Отношения к родителям сплошь пропитаны
каким-то не то обиженно-недовольным, не то злобно-злорадным тоном. Какая-то «кислота» царит в семье, как только
сойдется молодое поколение со старым.
— А между тем, — продолжает автор. — везде: в столицах, провинции, в усадьбах, в захолустных городишках —
нынешние родители разоряются на воспитание детей. Чиновники, трудовые люди всяких профессий должны две трети

своего бюджета отдавать на то. чтобы «провести» сына или
дочь через мытарства гимназии, а потом выбиваются из сил.
чтобы поддержать их в университете, в высшем специальном
заведении, на женских курсах.
В награду же, если отец попросит дочь выполоскать стакан,
чтобы напиться чаю с молоком, он встречает либо упрямую
грубость, либо величественное игнорирование.
I -н Боборыкин находит, что по этой части мы побили рекорд по всей L::oone. Х о т я и во Франции существует отвратительный тон у избалованных детей, все же нет такой эпидемии семейных разладов, равнодушия, отчужденности и высокомерного пренебрежения к отцам и матерям, и как раз с
эпохи, когда родители всю свою душу стали полагать на детей
и разоряться на них.
Фельетоны г. Боборыкина вызвали на страницах того же
«Русского Слова» возражения со стороны г. Никиты К . 4 4
Признавая несомненность факта указанных отношений и
всю безотрадность этой картины, он не довольствуется простым констатированием этого и бесплодными жалобами и старается доискаться корня этого явления.
— Необходимо доискаться до корня, — говорит он, — разобрать причины, почему растет разобщение между детьми и
отцами. Нельзя же допустить, что резкий тон, та грубость,
на которую жалуются отцы, явились ни с того ни с сего, так,
сами по себе. Что-нибудь да породило их. Что именно?
И на этот вопрос он решительно отвечает: «Породили сами
отцы».
— Все, на что вы жалуетесь, господа «отцы», — говорит
он — есть результат невоспитанности. А невоспитанность детей
является следствием того, что вы их не воспитываете, а только
дрессируете — «шаркни ножкой», «сиди смирно», «не ковырян
в носу» и т. д. Никакого воспитания в этом нет.
«I оспода почтенные, родители, дело воспитания детей, дело
серьезное, и отчуждение детей от нас — горе не личное только.
Жалобами здесь беде не поможешь. Д а и на кого жаловаться?
Не на детей, каковы бы они ни были, жалуйтесь, жалуйтесь на себя, что такими вырастили детей. Не дети ведь ва»
растили, воспитывали, а вы — детей. Детей вам не подкинули.
Детей вы породили у себя дома, при вас они росли, ну и
получайте, каковы они есть».

и
Г-н Никита К. несомненно прав. Но он прав только наполовину, ибо дает только половину истины.
Все, что он говорит о воспитании и его последствии —
воспитанности, является в значительной мере возражением
г. Боборыкину, но оно не исчерпывает вопроса. И г. Боборыкин
и г. К. в сущности не идут дальше вопроса о «тоне», о благовоспитанности в тесном, чисто формальном значении.
Но ведь «тон», воспитанность является лишь внешним
выражением некоего внутреннего разлада, какого-то духовного
разрыва, который не позволяет «отцам» заглянуть в самую
глубь психики «детей», а «детей» толкает на грубости и прочие демонстрации.
Я думаю, что даже самое тщательное и внимательное воспитание не смогло бы предотвратить этого взаимного непонимания. Не спорю — действительное воспитание
вероятно
устранило бы эти обидные, грубые, ненужные, внешние формы
разрыва. Но оно не смогло бы помешать возникновению самого этого разрыва, ибо корни его гораздо глубже.
Если вы внимательно присмотритесь к развитию нашей
общественности, вы заметите, что вопрос об «отцах» и «детях»
возникает у нас правильно, от времени до времени, в моменты
жизни общества, которые Сен-Симон 4" назвал бы «критиче- •
скими».
Когда известная форма общественности отживает и нарастает нечто новое, тогда носителями этого нового обыкновенно
являются «дети». Конечно, не всегда они бывают разумными
носителями нового, нередко они приносят в здоровый прогресс
уродливые, ненужные примеси. Правда и то, что не всякое
«новое» есть шаг вперед. Бывает и реакционное новое. Так.
«новшества» восьмидесятников-карьеристов были шагом назад
по сравнению со стариной шестидесятников. Такой же реакцией являются и новшества современных Сологубов 1,11 и Арцыбашевых г'" с их свитой «санинистов» обоего пола.
Все это бесспорно. Но сейчас нам важно отметить, что
корень разлада между «отцами» и «детьми» лежит не только
а воспитании, но и в самих общественных отношениях.
И вот здесь-то сталкиваются два начала, носителями которых
являются «отцы» и «дети». «Отцы», даже самые либеральные,

просвещенные, благожелательные, выступают в роли представителей консервативного начала.
Они—хранители установившихся, хотя бы только в их
мировоззрении, взглядов, понятий, привычек. И эти, ценные
для них, воззрения и привычки они проводят в жизнь и
стараются прививать своим детям.
Но «дети», по самому своему положению, забегают несколько вперед.
Новшества (хорошие или дурные — мы сейчас в это не
входим), которые отскакивают, как мяч от стены, от вполне
сложившейся психики «отцов», находят легко доступ в душу
«детей». Душа молодежи начинает рано воспринимать те элементы, которых не приемлет душа родителей. И это различие
неизбежно превращается в отталкивание. А при несомненном
отсутствии воспитанности, такта, это отталкивание становится
враждебным отталкиванием, домашней войной.
Но как же быть? Как преодолеть это противоречие, лежащее, повидимому, в самой сущности человеческой психики?
Не место в газетном фельетоне разрешать этот громадный
вопрос во всем его объеме. Но чтобы наметить те перспективы,
которые мне рисуются, я позволю себе привести рассказ
одного приятеля, человека уже не первой молодости о том, как
его воспитывали. Это будет тем простительнее, что и начал я
статью частными письмами г. Боборыкина.
Ш

Указанный приятель — назовем его В. — рос в самой
обыкновенной мелкобуржуазной семье, как и большинство лиц,
о которых у нас говорилось. Единственным отклонением от
«норм» было разве только то, что у него не было отца, а одна
только мать.
Его мать, безумно привязанная к сыну, была интеллигентная, но обыкновенная средняя женщина. Отличалась
она от других матерей и отцов только одним, но громадной
важности, свойством: ее психика не одеревенела, не остано
вилась в развитии, не утратила гибкости.
Благодаря этой гибкости психики, мать г. В. не только
воспитывала сына, как этого хотят гг. Боборыкин и Никита К., но и сама воспитывалась с ним. Ее воспитание не
ограничивалось тем, чтобы передать ребенку усвоенные ею

понятия, воззрения, верования; напротив, она постоянно критически относилась к своему духовному багажу и постоянно
нащупывала почву дальнейшего развития и сына и своего.
В своей исходной точке она сама вышла из чисто буржуазной среды, она мечтала, конечно, повести сына таким путем,
чтобы будущее дало ему богатство, покой, сытую известность.
Это — законная мечта всех матерей, особенно, если им приходилось бороться с недостатками.
Но как только она заметила, что вкусы, наклонности,
влечения сына направлены совсем в другую сторону, она, не
задумываясь, пошла за ним, оставаясь до самой смерти своей
его верным и преданным другом и товарищем.
А это «воспитание» стоило ей не малого: оно стоило ей
коренной ломки своего старого «я», да на придачу многих
моральных и физических мук. Ибо сын ее отведал прелести
одиночества и дальних путешествий. А она всюду следовала
за ним.
Думаете ли вы, что ей так-таки ничего не стоило изменить
фарватер своей жизни? О, нет! Ей это дорого стоило. Но ее
спасла безграничная вера в лучшее будущее и в здоровыіі
инстинкт молодежи, который сумеет пройти через все увлечения, даже уродливые, и найти твердую почву к идеалу.
— Но скажите, — спросил я моего приятеля, — скажите
по совести, теперь, когда вы, в свои 4 0 лет, остаетесь на
положении скитальца, не имеющего «определенного местожительства и занятия», неужели теперь у вас не бывает моментов, когда вы сомневаетесь в правильности вашего воспитания?
— Поверьте, что нет, — свободно искренно ответил он. —
Из всех моих воспоминаний, воспоминание о воспитании и о
моей воспитательнице-матери — самое светлое и радостное. В
этом я никогда не разочаруюсь и об этом никогда не пожалею.
Не находите ли, что пример моего приятеля наводит на
серьезные размышления?
Уже не в том ли. действительно, корень трагедии «отцов»
и «детей», что даже самые лучшие «отцы» стараются только
передать «детям» накопленное добро, тогда как «дети» рвутся
на поиски новых ценностей? Уж не потому ли возникают эти
тяжелые разлады, что «отцы» старались развивать «детей»,
сами утратя святую способность к развитию?
Загляните в свою душу, отцы!

БАЗАРОВ И САНИН "
ДВА

НИГИЛИЗМА

Около—50 лет тому назад И. С. Тургенев подметил поднимавшийся на поверхность русского общества из неведомых
глубин новый тип — Базарова — и занес его на страницы художественной летописи под ярлыком «нигилиста». Слово пришлось ко двору, ибо самый тип не замедлил занять видное
и влиятельное место в жизни русского, так наз. интеллигентного, общества. С тех пор нигилист стал популярной кличкой — почтенной в глазах сторонников Базарова, позорной в
устах охранителей.
Появление «Отцов и детей- 4 ' вызвало целую бурю. Давно
уже литературные характеристики не удостаивались такого
внимания. И причина этого была та, что чуткая рука художника нащупала больное место общества, обнажила явление,
бессознательно волновав ,•.«-« в<:г : но еще никем не формулирован!.«.). ясно. Пусть Тургенев неверно изобразил Базарова
в тех или других деталях, пусть он — в силу психической
чуждости этому типу — утрировал в нем как раз отрицательные черты, — одно несомненно: в основу характеристики нигилиста он положил действительные черты реального общественного типа, развернувшегося вскоре пышным цветом и заполнившего своей проповедью рационализма и индивидуализма целое десятилетие.
Тургенев принадлежал к поколению «отцов-Кирсановых»,
хотя и понимал все их недостатки. Эти-то недостатки он
изобразил в своем романе, противопоставив им соответственные добродетели, которыми он снабдил Базарова. В этом
смысле прав проф. Овсянико-Куликовскііп 41 говоря, что Базаров построен по «способу от противного», как носитель
черт, противоположных отрицательным чертам Кирсановых.
В этом смысле прав и сам Тургенев, когда уверяет, что «за
исключением воззрений на художества» разделяет «почти вес
убеждения» Базарова.
Базаров был списан с живого лица, д-ра Д., «поразившей»
Тургенева личности. «В этом замечательном человеке, — пишет он,—воплотилось, на моих глазах, то едва народившееся,
еще бродившее начало, которое потом получило название ни
гилизма». В д-ре Д . Тургенева поразили не только те поло-

жительные черты, которые он придал Базарову, но и ряд отрицательных, особенно неприятных баричу-эстету, каким был
Тургенев. «Я придал ему (Базарову) резкость и бесцеремонность гона. . . вследствие наблюдений над моим знакомцем,
д-ром Д., и подобными ему лицами». Однако, благодаря неизбежному субъективизму чувствований, 1 ургенев должен был
особенно неприятно-остро воспринимать как раз эту «резкость
и бесцеремонность тона» д-ра Д., в силу чего в изображении
Базарова «резкость и бесцеремонность» занимают преувеличенно много места. Это побочное обстоятельство немало способствовало ложному пониманию самого типа и затемнению
вопроса о природе нигилизма.
Если Базаров карикатура, — говорит 1 Іисарев,
становясь в положение публики, — то объясните и представьте нам
в настоящем свете то явление жизни, которое вызвало эту
карикатуру, и покажите нам еще раз ту идею, которая породила это явление». 4 9 И он сам взялся за эту задачу, стараясь
нарисовать «реалиста» Базарова, как положительный тип.
Но если ему, в силу психического сродства, удалось очистить
тип нигилиста от шарж^, привнесенного 1 ургеневым, и если
ему удалось дать догматическое изложение базаровского ми
ровоззрения, го он все же оказался бессилен объяснить исторически происхождение, роль и задачи этого типа.
Кем был Базаров? Что породило его и создало его своеобразную психологию? Что дало ему ту непоколебимую сил.,
воли и ' самоуве^ённость, столь поразившие Іургенева? Какую, наконец, роль сыграл коллективный Базаров в развитии
русского общества? — в о т вопросы, ждущие до сих пор исчерпывающего ответа. Не претендуя на такой ответ, мы постараемся в дальнейшем коснуться этих вопросов в рамках поставленной настоящей статьей задачи. «
Мы упомянули вскользь, что базаровский нигилизм заполнил собою целое десятилетие. Действительно, с начала—Югt
годов, Базаровы исчезают из жизни русского общества, их за- і
меняют новые люди, и самому же Тургеневу пришлось впоследствии дать характеристику (правда, далеко не удачную)
такого нового человека в романе «Новь» (Нежданов). Нигилизм надолго сходит со сцены, пока наконец не возрождается
через полстолетия « совершенно другой обстановке
на совершенно другой еоци ал..но-психологп ческой подпочве. Этот

новый нигилизм ярче всего сказался в романе «Санин
Арцыбашева.
По поводу этого романа гоже необохдимо сделать ряд
оговорок. Г-н Арцыбашсв как художник не может идти к
сравнение с Тургеневым и, конечно, не претендует на это.
Различие талантов, несомненно, сказывается на яркости и художественности образов. Но это же различие отразилось и
на силе творческого обобщения. Тургенев писал портрет поразившего его человека с возможной объективностью; Базаров
заинтересовал его, побудил к творчеству, но не вызвал в
нем родственных, сочувственных отзвуков. «Вот образ молодого поколения с его плюсами и минусами, — говорил Тургенев читателю. Не так относится к Санину г. Арцыбашев. Его
симпатия к герою романа несомненна, он идеализирует его.
Он не просто изображает существующий тип, он еще наделяет
его желательными для него, автора, чертами. «Вот каким
должно быть молодое поколение, — хочет сказать он. Вследствие этого Санин «сочинен», тогда как Базаров списан с натуры; Санин едва выдерживает свою роль и то лишь благодаря доброте автора, позаботившегося о наиболее благоприятной для героя обстановке (физическая сила героя, тупость и
пошлость контр-агентов), Базаров же движется свободно и
остается последовательным в силу внутренней логики; Санин
социально иррационален и относится к типу ненужных, лишних людей, Базаров же необходим и понятен в экономии общественного P ' J B H T H •.
И все-таки в основу сзнинского типа автором положено
то же реальное явление — черты, проявившиеся в последние
годы в среде интеллигенции и успевшие сказаться в целом
ряде литературных и общественных фактов. Шум, поднятый
вокруг Санина, его редкий успех, заинтересовавший даже целомудренную цензуру, имеют свои достаточные основания.
Если противники санинизма правы, упрекая автора в идеализации этого отрицательного типа, то сторонники его, хотя
и неправы, но имеют веские данные усматривать в Санине
обобщение своих тайных желаний, чувств и стремлений. Са* Санина и его автора много — и вполне заслуженно — ругали.
Однако, полагая, что ему уже отпущена вся причитающаяся порция негодования, я рассматриваю в своей статье этот роман совершенно объективно, допуская, что автор — в рамках указываемых мною ограничений —
использовал реальные черты происходящего на наших глазах движения.

inn является выразителем современного нигилизма как
реакции против политических и этических норм, властвовавших над интеллигенцией в предыдущий период, — точно так
же, как нигилизм Базарова был реакцией против мышления,
чувствований и действования общества Кирсановых. Но ценность нигилизма не абсолютна, она определяется только путем сопоставления с конкретными условиями времени и места;
и то, что в один исторический момент может быть полезным,
прогрессивным, желательным, может в другой момент оказаться нежелательным, реакционным, вредным. Сопоставить
нигилизмы Базарова и Санина с этой исторической точки зрения, посмотреть, не соединяет ли их внутренняя связь,
вскрыть эту связь, а вместе с тем дать оценку каждому из
этих явлений — вот задача, которая интересует нас в этой
статье. А так как наиболее подходящим мы считаем метод
социально-психологического анализа общественных формаций
в их последовательной исторической смене, то нам придется
остановиться на следующих трех вопросах:
1) Кем был Базаров?
2 ) Как развивалась интеллигенция от Базарова до Санина?
3 ) Кто такой Санин?
Это сопоставление Санина с Базаровым тем более интересно, что у них наблюдаются многие тождественные привычки, навыки, вкусы и взгляды, чего, конечно, нельзя объяснить простым подражанием. Очевидно, имеются какие-то
общие, вернее сходные причины, вызвавшие к жизни тогда —
Базарова, теперь — Санина. Посмотрим.

1. К Е М Б Ы Л

БАЗАРОВ.

«Мой дед землю н а х а л » , — не без гордости заявляет Базаров. Его дед был дьячком, его отец — уездный .лекарь, — а
последние в то барское время не пользовались уваженнм со
стороны родовитых господ. «Лекарский сын», — фыркает на
него Кирсанов-дядя. Когда он знакомится с отцом Аркадия,
он протягивает «обнаженную, красную руку» — перчатки, повидимому, не принадлежали к обычным аттрибутам его
туалета. Лицо его было «длинное и худое, с широким
лбом, кверху плоским, книзу заостренным носом, большими

зеленоватыми глазами и висячими бакенбардами песочного
цвета, оно оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и ум . I онкие губы . Ленивый, мужественный
голос». Белокурые волосы, длинные и густые, не скрывали
крупных выпуклостей просторного черепа». Из этих штрихов
перед вами обрисовывается вдумчивое лицо человека умного,
одаренного энергией и волей. Но вы напрасно искали бы хоть
одной черточки, свойственной человеку холеной расы, аристократу или просто детищу сытой, обеспеченной жизни.
Базаров—парвеню, Базаров — человек из низших, «податных» сословий, Базаров — разночинец.
Это сразу почувствовали родственные ему по происхождению люди — «слуги привязались к нему, хотя он над ними
подтрунивал; они чувствовали, что он все-таки свой брат, не
барин». Лакей Петр «ухмылялся и светлел, как только Базаров обращал на него свое внимание; дворовые мальчики бегали за «дохтуром», как собачонки. 1 олько старый вышколенный дворовый, «аристократ» Прокофьич — более крепостник,
чем все бары вместе, не выносил его.
Таким образом, Базаррв не только был демократом по
происхождению, но и демократом по навыкам, вкусам, замашкам. Это сказывалось даже в его манере говорить, столь раздражавшей Павла Петровича. «Он отвечал отрывисто и неохотно и в звуке его голоса было что-то грубое, почти
дерзкое».
«Личность человека, беспощадно и с полным убеждением
отрицающего все, что другие признают высоким и прекрасным, — говорит по поводу «грубости» Базарова Писарев, —
[Всего чаще вырабатывается при серой обстановке трудовой
жизни; от сурового труда грубеют руки, грубеют манеры,
грубеют чувства; человек крепнет и прогоняет юношескую
мечтательность, избавляется от слезливой чувствительности».
Базарову и вообще лицам этого типа приходилось проходить
тяжелую школу жизни. Они выходили из непривилегированных классов — из мещанской, духовной, нередко крестьянской среды, вообще из малоимущей бесправной мелкой буржуазии. Они росли в обстановке труда и лишений, где некому и некогда было воспитывать их и обучать манерам. Благодаря отсутствию этих воспитательных влияний Базаровым
приходилось воспитываться на сыром материале жизни, и эта
тяжелая школа самовоспитания развивала в них самостоя

гельность, верѵ в свои силы, энергию и волю. Всякий человек сам себя воспитать должен.— горделиво заявляет Базаров, — ну, хоть, как я, например».
В воспитании человека обыкновенно скрещиваются два
фактора или влияния: с одной стороны, традиция, передаваемая непосредственными воспитателями в виде готовых понятий и суждений, с другой — прямое «эмпирическое влияние
окружающей среды, < улицы». Первый фактор, естественно,
является охранительным, ибо он старается передать и увековечить миропонимание прошлых поколений; второй же фактор, в противоположность первому, можно 'назвать
разрушительным. ибо непосредственное воздействие самой жизни неизбежно ведет к гибели всякой традиции. Оба фактора связ а н ^ обратной зависимостью: там, где искусственное воспитание (т. е. планомерное и целесообразное)
преобладает,
обыкновенно (хотя это логически и не обязательно) фактически устраняется влияние «улицы»; напротив, где это влияние сильно, там по большей части о воспитании в указанном
выше смысле и говорить не приходится.
С
Д в а поколения, сопоставленные Тургеневым в его романе,
расходились не столько потому, что одни были «отцами», другие — «детьми», сколько потому, что были представителями
двух различных социальных положений, столкнувшихся впервые; роль «отцов» или «детей» только обостряла их антагонизм. Кирсановы выросли в такой среде, где охранительные
факторы — воспитание, традиции, сословные привилегии и
предрассудки — играли громадную роль в жизни молодого
поколения. Сословные перегородки отделяли эту среду от
действительной жизни народных масс, и все изменения, происходящие в этой жизни, оставались незаметны, чужды и непонятны Кирсановым.
Совсем иначе росли Базаровы. В их среде тоже былй
много предрассудков, завещанных бедностью, невежеством,
некультурностью, но эти предрассудки легко рассеивались прр
первом столкновении со знанием, а для Базаровых характерно
было бегство из своей среды в погоне за знанием. Зато у ниЧ
не было никакой традиции, предаваемой путем воспитания;
у них н» было вообще никакого воспитания. И>; щ-.ц.хикгрі ре доставлял a ПОЧТиЛаЬиІа tasa. Гі' нд кптпрпй жши*-эавішат.\а nLi,
слсднце свои истины. Вот почему Базаровы были более восприимчивы к требованиям времени, вот почему на их психике

не тяготели призраки прошлого. «Что касается до времени. —
гордо заявляет Базаров, — отчего я от него зависеть буду?
Пускай же лучше оно зависит от меня . И оно, действительно,
зависело от них, ибо они знали только настоящее время, а
требования настоящего времени и их потребности были понятия равнозначащие: текущая жизнь говорила их устами,
они прокладывали пути этой текущей жизни. И в споре с
Кирсановым-дядей Базаров был прав, когда говорил: «Вы
порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне
случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во
имя которого вы так ратуете?». Если Кирсановы, были продуктом веков, то Базаровы были порождением последних десятилетий, а потому вернее и тоньше отмечали те перемены,
которые произошли за эти десятилетия в народных низах.
Т о обстоятельство, что Базаров был homo novus, r'" человек
без прошлого, без «биографии», обусловливало еще одну характерную психическую черту, легшую в основу базаровской
этики. Кирсановы, всасывавшие путем воспитания известные
традиции, получали уже готовыми от своих «отцов» некоторые моральные положения, общепринятые, освященные временем, обязательные. Это — пресловутые принципы
или
«принсипы»
Павла Петровича. Этические положения обладают одним неудобством: рождаясь из определенной общественной потребности, в определенной обстановке времени и
места, они быстро превращаются в правила нормы, «принсипы»; утрачивается представление об их генезисе, нередко
теряется понимание их смысла и цели, но они продолжают
передаваться по традиции из поколения в поколение.
Базаров избежал этой традиции. Правда, и он, вероятно,
слыхивал в детстве, что честность есть почтенная добродетель,
которая. . . и пр., но суть в том, что он уже в юношеские годы
должен был отряхнуть прах родной среды от ног своих и воспитывать сам себя. Вместе с невежеством, мещанством, предрассудками этой среды он сбросил и ее мораль, ее «принсипы». Ему пришлось самостоятельно вырабатывать для себя
руководящие положения, и он начал с того, что стал критически проверять все и всякие принципы. Но. принципы пс выдерживают объективной критики, ибо они преТ'жД}юг на
абсолютную обязательность, а критика вскрывает их относительную ценность. И всгКБазаров стал нигилистом, т. е. человеком.
который не склоняется ни перед какими анторите-

тами. который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип».
Из этой школы груда и лишений Базаров вышел чело-4
веком сильным и суровым. — говорит Писарев, — прослушанный им курс естественных и медицинских наук развил его
природный ум и отучил его принимать на веру какие бы то
ни было понятия и убеждения: он сделался чистым эмпириком; опыт сделался для него единственным и последним убедительным доказательством». Базаров находился в стадии
образования этических понятий; они у него не могли еще
расходиться с его потребностями, с его ощущениями; они еще
не могли вылиться в форму принципов, отделявшихся от живого человека с его живыми нуждами и тяготеющих над ним>
как неумолимый и властный долг. В этом отношении весьма
поучителен диалог между Базаровым и Аркадием Кирсановым, показывающий, насколько недалеко ушел последний от/
традиционных воззрений «отцов».
— Т ы говоришь, как твой дядя, — сказал Базаров. —
Принципов вообще пег — т ы об этом не догадался до сих пор!
й есть ощущения. Все от них зависит.
— Как т а к ? — с п р о с и л Аркадий.
— Да так же. Например я: придерживаюсь отрицательного направления — в силу ощущения. Мне приятно отри
цать, мой мозг так устроен — и баста! Отчего мне нравится
химия? Отчего ты любишь яблоки? —тоже в силу ощущения.
Это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут. Не
всякий тебе это скажет, да и в другой раз я тебе этого не
скажу.
— Что ж и честность — ощущение?
— Еще бы!
Базаров забыл только прибавить в пояснение Аркадию,
что сам:; эти ощущения, в силу которых он любит химию и
вообще является тем. что он есть, сложились в н»м под давлением жизни, что они этичны именно потому и постольку, поскольку не расходятся с направлениями и запросами врсмсни.ьѲта психическая черта обусловливает ту цельность Ба
за pop а, которая не могла не поражать людей другого типа.
Базаров — прирожденный монист, ибо единственным руково
дящим началом его мышления и деятельности являются его
ощущения. И в этой борьбе за право следовать за своими
ощущениями закалилась его голи. и создался тип борца.
Н.

В,

Вврппг.гфІІ,

т.

H

<і

Естественно, что это сильный, умный и деловой человек
должен был с глубочайшим презрением взирать иа мир Кирсановых — безвольных, изнеженных трутней, питавшихся в
силу привилегий трудом тех самых масс, из которых вышел
он, Базаров.
— «Пролетарий-труженик, — комментирует это отношение
Писарев, — самым процессом своей жизни, независимо от процесса размышления, доходил до практического реализма, он
за недосугом отучается мечтать, гоняться за идеалом, стремиться в идее к недостижимо высокой цели. Развивая в труJ женике энергию, труд приучает его сближать дело с мыслью,
акт воли с актом ума. Человек, привыкший надеяться на себя
и на свои собственные силы, привыкший осуществлять сегодня
то, что задумано было вчера, начинает смотреть с более или
менее явным пренебрежением на тех людей, которые, мечтая
о любви, о полезной деятельности, о счастье всего человеческого рода, не умеют шевельнуть пальцем, чтобы хоть
сколько-нибудь улучшить свое собственное в высшей степени
неудобное положение.
Эта черта, совершенно правильно указанная Писаревым,
по крайней мере относительно поколения Базаровых, объясняет весьма многое в истории нашей общественности, между
прочим тот разрыв между разночинцами 60-х гг. и либералами 40-х гг., жертвой которого сделался и сам Тургенев.
Мелко-мещанская среда, из которой выходили Базаровы,
отличалась одним, весьма характерным свойством: она была
неживучей, разлагающейся, обреченной на гибель средой.
Ютясь сначала между землевладельческим дворянством и
крестьянством, сжатая впоследствии, с третьей стороны, народившейся крупной буржуазией, она не имела никаких перспектив, не имела простора для роста. В ней систематически
образовывалось «избыточное население», которое должно было
искать приложения для своих сил и пропитания на стороне.
Но долгое время для идущего разночинца были открыты
лишь священство да невысокие должности на государственной службе. Крепостническая, дореформенная Россия пропускала его только в эти щели. Лишь отдельные талантливые
личности пробивали себе путь в литературу или общественную деятельность.
Но к середине прошлого века, накануне пережитого русской общественносіью кризиса, в среде разночинцев прояви-

лось новое течение: «избыточное население потянуло к знанию. к образованию, в университеты. Предчувствие грядущего
перелома подсказало разночинцу, что только на этом пути он
может подняться выше стоячего болота мещанства, что только
в этой области он может с успехом проявить свои силы. Экономия общественной жизни настоятельно требовала притока
интеллигентских сил, а личное положение бездомного разночинца толкало его на путь интеллигентного труда. Разночинец обручился со знанием. Он стал интеллигентом par excellence.
Но выіідя из суровой школы бедности и труда, воспитав себя на отрицании господствовавших в обществе гуманитарных наук и эстетики, он выдвинул в противовес им пользу,
полезное знание, понимая под последним естественно-исторические науки. Он стал реалистом. Вот как определяет этот
тип Писарев:
Реалист — мыслящий работник, с любовью занимающийся
трудом. Из этого определения читатель видит ясно, что реалистами могут быть в настоящее время только представители
умственного труда».
Гакнм образом, в лице разночинцев-реалисхов впервые
выступила на общественную арену интеллигенция как массовое явление. Она принесла с собой те характерные психические черты, которые неизменно сопутствовали ей, пока она выступала в роли самостоятельной общественной силы. Образовавшись путем отщепенства, отречения от родной среды, она
принесла с собой иллюзию внеклассового и надклассового бытия. Выйдя из среды, из которой она не могла вынести никаких традиций, предоставленная своим собственным силам,
обязанная всем своим положением только своим дарованиям
и своему труду, она неизбежно должна была придать своей
психике ярко-индивидуалііс.пшескую окраску. Мысль, благодаря которой разночинская интеллигенция только и могла
проложить себе путь на поверхность общественной жизни и
держаться на этой поверхности, естественно, стала ей казаться какой-то абсолютной, всеразрешающей силой. Разно
чинсц-интеллигент стал ярым индивидуалистом
и
рационалистом. Сильнее всего "сказались эти черты в первый период его
деятельности, в 60-е гг., к которым и относится господство базаровского типа.
Базаров появился на общественной арене еще до отмены
крепостного права (у Тургенева он действует в 1 8 5 9 году).

О

Что же застал он? С одной стороны, он видел «дрянь, аристократишек», с другой — он убеждался, что «грубейшее суеверие
нас душит», что «все наши акционерные общества лопаются
единственно от того, что оказывается недостаток в честных
людях . что «самая свобода, о которой хлопочет правительство,
едва ли пойдет нам в прок, потому что мужик наш рад самого
себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке».
Базаров, как видите, мало расположен идеализировать мужика; этому препятствуют основные черты его психики — его
эмпиризм, который не заглядывает в будущее, а живет только
ближайшим днем, и его преклонение перед силой мысли, которое мешает ему учесть стихийную силу материальных интересов.
— Т ы сегодня сказал, — говорит он Аркадию, — проходя
мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная,
белая — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства,
когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать.. . А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо
не скажет. . . да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить
в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?
Базаров хочет жить за свой счет, а не за счет Филиппа
или Сидора, либеральная маниловщина Аркадия во вкусе
Генриха I V его ничуть не соблазняет. Его рационалистическая
голова воспринимает образ мужика лишь в виде забитого, невежественного,
пьяного
существа.
Какую
роль
можно
предоставить этому мужику там, где речь идет о вершинах
знания. Мужику, рядом с Базаровым, приходится только «годить». Вот как смотрит на массы alter ego Г|" Базарова — Писарев:
«При теперешнем устройстве материального труда, при
теперешнем положении чернорабочего класса во всем образованном мире эти люди не что иное, как машины, отличаю
щиеся от деревянных или железных машин невыгодными способностями чувствовать утомление, голод, боль. В настоящее
время эти люди совершенно справедливо ненавидят свои труд
и совсем не занимаются размышлениями. Они составляют
пассивный материал, над которым друзьям человечества приходится много работать, но который сам помогает им очень
мало и не принимает до сих пор никакой определенной формы.

Это туманное пятно, из коюрого выработаются новые миры,
но о котором до сих пор решительно нечего говорить. . . Самый реальный груд, приносящий самую осязательную и неоспоримую пользу, остается вне области реализма, вне области практического разума в тех подвалах общественного знания, куда не проникает ни один луч общечеловеческой іуусли.
Что же нам делать с этими подьалами? Покуда приходится
оставить их в покое и обратиться к явлениям умственного
груда, который только в том случае может считаться позволительным и полезным, когда прямо или косвенно клонится к
созданию новых миров из первобытного тумана, наполняю
щего грязные подвалы».
А сам Базаров прибавляет к этому своим лениво-небрежным тоном:
— Странное существ - іеловек. Как посмотреть этак сбоку
да издали на глухую жизнь, какую ведут здесь «отцы», кажется: чего лучше? Ешь, пен и знай, что поступаешь самым
правильным, самым разумным манером. Ан нет; тоска одолевает. Хочется с лю/іоми возиться, хоть ругать их, да возиться
с ними.
_
JL
Если в д у ѵ т ь с я в эти цитаты, в них можно прочесть скрытые зачатки всего того грандиозного движения русской интеллигенции которое, развиваясь и растя, ушло, казалось, так
далеко .• нигилизма. И все же оно находится в органической
связи с базаровщиной, хотя некоторые черты этой последней
прямо противоположны характерным чертам позднейшего «народолюбия». Базаровский индивидуализм, как видно из приведенных цитат, не был эгоистичным, он был пропитан общественными интересами («общая польза» Писарева). Б1о в обстановке конца J>0-x и начала 60-х гг. Базаровы, как мы видим, были отрезаны от массы и обречены на деятельность
среди интеллигенции. К этому поощряла их безграничная вера
в силу интеллекта й в спасающее значение знания. Они, по
необходимости, стали просветителями.
— Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным, — промолвил Базаров. — В теперешнее время полезнее
всего отрицание - мы отрицаем. . .
— Все?
— В-е.
— Как? Не тс^ько искусство, поэзию... но и. . страшно
вымолвит ь. .

— В с е , — с невыразимым спокойствием повторил Базаров.
— Однако, позвольте, — заговорил Павел Петрович. — Вы
все отрицаете или, выражаясь точнее, вы все разрушаете. . . Да
ведь надобно же и строить.
— Это уж не кэше дело. . . Сперва нужно место расчистить.
— Мы ничего не проповедуем, это не в наших привычках, -^говорит в другом месте тот же Базаров.
— Как же проявляют себя нигилисты? Какими путями
воздействуют они на окружающее общество? На это дает ответ Писарей; -Пусть каждый человек, способный мыслить и
желающий служить обществу, действует собственным примером и своим непосредственным влиянием в том самом кружке,
в котором он живет постоянно, и на тех самых людей, с которыми он находЬтля в ежедневных сношениях». Дальше этого
базаровщина не пошла. В конституционной, свободной стране
она создала бы радикальное мелкобуржуазное течение; у нас
же она была отброшена в сторону социализма, и мирное, просветительное направление быстро вытеснено новым направлением, родственным ему в смысле социального генезиса, но
скоро покончившим с его только-просвеічтельством. Тургенев
уверял в письме к Случевскому, что Базаров — революционер.
Это верно лишь in potentia, лишь постольку, п<_ -кольку русская
действительность" заггяТйЧТХа Базарова превратиться в революционера.
Подводя итог, мы можем сказать, что Б ааров был ранним
представителем разночинской (мелкобуржуазной) интеллигенции того периода, когда она во всеоружии мысли и воли го
това была силой знания создать новые миры из туманности
народной массы.
2. О Т Б А З А Р О В А Д О

у

САНИНА

Итак, Базаров — просветитель; но Базаров и — революционер. Это противоречие разрешается диалектически, ходом
развития жизни. Возможность развития просветителя в общественного деятеля была намечена еще Писаревым в его известной статье о Базарове:
«Из Базаровых, — пишет он здесь,—пои известных обстоятельствах вырабатываются великие исторические деятели ;
такие люди долго остаются молодыми, сильными и годными
на всякую работу. . . Когда жизнь серьезю шевельнет их моз

говые нервы, тогда они бросят микроскоп и скальпель, тогда
они оставят недописанным какое-нибудь ученейшее исследование о костях или перепонках. . . Базаров — человек жизни, человек дела, но возьмется он за дело только тогда, когда увидит
возможность действовать не машинально. Его не подкупят
обманчивые формы, внешние усовершенствования не победят
его упорного скептицизма; он не примет случайной оттепели
за наступление весны и проведет всю жизнь в своей лаборатории, если в сознании нашего общества не произойдет существенных изменений. Если же в сознании, а следовательно и
в жизни общества произойдут желаемые изменения, тогда
люди, подобные Базарову, окажутся готовыми, потому что постоянный труд мысли не даст им залениться, залежаться и заржаветь, а постоянно бодрствующий скептицизм не позволит
им сделаться фанатиками специальности или вялыми последователями посторонней доктрины».
«Кто решится отгадывать будущее и бросать на ветер гип о т е з ы ? — спрашивает Писарев. — Кто решится дорисовать
такой тип, который только что начинает складываться и обозначаться и который может быть дорисован только временем
и событиями?».
Писарев, как и Базаров, был рационалистом. Ему казалось, что излюбленный им базаровский тип представляет собою прочное общественное явление и что ближайшему будущему останется только закончить, «дорисовать» его образ. На
самом же деле. Базаров был лишь ранней, преходящей фазой
в развитии разночинской" интеллигенции. После короткого периода чистой базаровщины, разночинская интеллигенция зынуждена была эволюционировать. Исхцдным пунктом этой
эволюции явились два «ощущения», чтобы не сказать принципа, Базарова: «общая польза» и потребность «возиться с
людьми». Эти два момента, в приложении к русской действительности, очень скоро заставили разночинца бросить лягушек и заняться политикой. Мы не можем здесь подробно останавливаться на длинной смене поколений и настроений от Базарова до Санина — это нас завело бы слишком далеко. Ограничимся лишь краткой схемой этого развития.
Базаровы могли утверждать, что они «ничего не проповедуют». лишь до тех пор, пока их было «всего четыре человека
с половиной», по словам Павла Петровича. Сам Базаров мог
на это ядовитое замечание лишь скромно ответить: Нас не

так мало, как вы полагаете». Но когда интеллигент-разночиіісц хлынул большой массой на общественную арену, когда он
заполнил собою университеты, литературу, журналистику,
когда он стал, благодаря своей молодости, честности и искренности. самой крупной интеллектуальной силой в обществе,
наконец, когда он почувствовал, что на него с надеждою взирают тысячи и тысячи подрастающих разночинцев, — тогда
ему трудно уже было замыкаться в своем личном «я».
«Хочется с людьми возиться, хоть ругать их. да возиться»,— еще сильнее, чем Базаров, почувствовал теперь разночинец. И он начал «возиться», хотя, верный заветам Писарева, сначала не выходил за пределы «представителей умственного труда». Но тут ему тотчас же пришлось наткнуться
на внешние препоны, «тащившие» его назад и «не пущавшие»
к знанию. Каждая попытка выбиться самому и помочь другому выбиться из невежества, создать себе миропонимание
не по установленным прописям, подойти с критической
мыслью к существующим установлениям вызывала бешеный
вопль со стороны реакционных элементов и «меры предупреждения и пресечения» со стороны власти. Интеллигент-разн
чинец -скоро убедился, что ему и шагу не ступить, не сломив
стесняющей его преграды.
Но — индивидуалист по самочувствию и рационалист по
мышлению — он не мог, разумеется, объективно исследовать
скрытые пружины развития общества, наметить направление
этого развития, учесть двигающие его силы и опереть на них
свою борьбу. Да и сама жизнь не помогала в этом разночинцу. Ему оставалось чисто-рационалистическим путем составить алгебраическое уравнение, в которое он подставил,
по мере своего разумения, пригодные для его цели величины.
А такими величинами были: забитость и бедность крестьян
ских масс, торжество имущих классов, общее политическое
бесправие. Неудивительно, что решение этого уравнения приводило к анархическим формам протеста и борьбы (нечаевщина, бунтарство и т. д . ) . Оторванная от народных масс,
самодовлеющая разночинская интеллигенция, берущаяся на
свой страх перестроить общество, только к могла придти
к такому решению.
Крушение этих приемов борьбы привело интеллигенцию
к сознанию своего бессилия и -своей беспомощности. Она
поняла, чго своими силами ей не перестроить общества, что

для этой цели необходимо пробудить и просветить громадную массу крестьянства, которую главным образом и должен
был осчастливить переворот. Не малую роль играла здесь
реакция против предыдущего периода, толкнувшая интеллигенцию от непосредственной политической борьбы к мирной
пропаганде среди масс.
История этого «хождения в UflCQ-' » достаточно известна.
После доброго десятилетия она закончилась полным разочарованием: более последовательная и революционно мыслящая часть интеллигенции бросилась в рискованную террористическую борьбу, возвратись таким образом к прежним
приемам, значительная же часть успевшей обесцветиться
интеллигентской массы отреклась от политики, ушла в «культурную» работу, приведшую ее к полному опошлению (восьмидесятые годы, толстовщина, чеховщина).
Мы не будем останавливаться на частностях этого развития; отметим только некоторые социально-психологические
черты, имеющие важное значение. Разночинская (мелкобуржуазная) интеллигенция встретилась в своем развитии с другим течением, шедшим с ней по пути и к той же цели, но из
другого источника. Это было так называемое «кающееся дворянством, Это течение, шедшее нередко, особенно в первое
время на поводу у разночинства (напр., Арк. Кирсанов у;
Базарова), принесло в среду революционной интеллигенции
некоторые своеобразные психические черты, которыми оно
было обязано своему происхождению. Освободившись логически от воззрений и понятий дворянства, «кающиеся» не
могли психологически освободиться от некоторых отрицательных черт родной среды. Слабость воли, склонность
к идеализации и иллюзиям, расплывчатое, альтруистическое
«прекраснодушие», тяготение к морали, к императиву долга,
наконец, несколько барская мягкость и жалостливость чувств,—
вот гот отрицательный багаж, который внесли «кающиеся
в интеллигентское движение. И хотя разночинец противопоставил им сильную волю, холодный реализм, жестокую,
беспощадную критику и суровую деловитость, все же они не
замедлили подкрасить все течение и своими тонами.
Борьба этих двух союзных психологий красной нитью
проходит через всю историю русской интеллигенции. В моменты особенного подъема и обострения борьбы разночинская
психология брала верх и легко подчиняла себе неустойчивую

психологию «кающихся». Но стоило только понизиться напряженности борьбы, стоило только наступить моменту затишья или хотя бы заминки — и дряблая психология «кающихся» отчетливо выступала вперед, как проступает в осеннее время сырость на стенах дома.
К началу восьмидесятых годов — времени крушения революционного разночинства — различие между обоими указанными течениями значительно сгладилось. Наиболее яркие
представители разночинства систематически выхватывались
из рядов борцов, неудачи и поражения разочаровывали мнот
гих, заражая их пессимизмом и апатией, свойственными другому течению. По мере упадка движения разночинная и «кающаяся» интеллигенция уходили от тех угнетенных масс,
с именем которых они связывали свою деятельность, и замыкались в личн о жизнь, служа этим косвенно буржуазии.
В этот период ci » \ наглядно сказываться мелкобуржуазный
характер этого течения. Нечего прибавлять, что все растущие
кадры интеллигенции шли открыто на службу к господствующим классам.
С другой стороны, и сама мелкобуржуазная среда перестала уже вырабатывать цельных, несгибаемых Базаровых.
С течением времени русское общество волей-неволей демократизировалось. Различия между общественными классами
в правовом отношении стали меньше, интеллигенция, в ряды
которой шло «избыточное население» мелкой буржуазии, уже
не представляла того чудовища, о котором Кирсановы пренебрежительно спрашивали: «Кто сей?», а напротив занимала
почетное положение в обществе, і егіерь уменьшились в значительной степени те противоречия, которые обусловливали
резкость и цельность базаровских черт. Разночинцу нечем
было питать свою непримиримость и социальную ненависть.
У нас еще не создалось перепроизводства интеллигентов, как
на Запад; перед интеллигентом была открыта широкая дорога. Чтобы всосать в свою психику элемент непримиримости
и социальной ненависти, разночинец-интеллигент должен был
брать их из другой среды — из среды угнетенных и обездоленных классов. Он должен был любить л ненавидеть, страдать и радоваться, бороться и торжествовать не за свой счет,
не за счет породившей его среды, а за счет совершенно пост
роннего ему класса.
Из этого условия логически вытекало два положени:

во-1-х. сколько-нибудь широкое участие интеллигенции в
жизни, страданиях и борьбе такого постороннего класса зависело от того, в какой мере ее личные интересы — например,
политические — совпадали с аналогичными интересами этого
класса; во-2-х, полный переход интеллигентов на сторону такого класса, независимо от такого совпадения интересов предполагал полное отречение их от идеологии, психологии и интересов той среды, из которой они выходили. А это, разумеется,
могло быть количественно лишь ограниченным явлением.
Когда в начале девяностых годов на общественную арену
выступил новый класс — пролетариат, выдвинувший наряду
со своими социальными требованиями и требование политической свободы, он встретил з среде интеллигенции самый
сочувственный прием. Увлечение идеологией пролетариата —
марксизмом — быстро росло, побеждая старые интеллигентские кумиры, и могло казаться, что марксизм выражает интересы не рабочего класса, а как раз этой интеллигенции.
Только систематическое отпадение от марксизма отдельных
влиятельных лиц или групп (ревизионизм, идеализм) указывало на то, что под флагом марксизма провозится и контрабандный товар.
Наиболее ярким подтверждением нашего первого вывода
было повальное увлечение социалдемократией (на этот раз
даже не марксизмом, а прямо социалдемократией) нашей радикальной интеллигенции в первый год революционного движения. Политическая борьба, шедшая под знаком пролетариата, жажда политической свободы и кажущаяся близость ее
осуществления ощущались так интенсивно что интеллигенция
готова была пойти за кем угодно, хоть за босяками (ведь был
же период увлечения интеллигенции босячеством!), если бы
только они подавали надежду на победу. Практическое совпадение интересов (политических) интеллигенции и пролетариата казалось ей настолько полным, что она охотно рядилась в тогу социалдемократизма.
Но пролетариат не оправдал ее надежд. Он не дал ей политической свободы. Этим он потерял в ее глазах весь свой
ореол, и она с негодованием и презрением отверну лась от него.
И чем неудержимее было увлеченно в момент подъема, тем беззастенчивее стало отречение в момент упадка. Опамятовавшись
после революционного угара, интеллигенция предала анафеме
не только социалдемократию, не только революцию, но и

политику вообще, ту самую политику, которая составляет один
из существеннейших ее интересов. Вместе с водой выплеснула
она из ванны и ребенка.
Этот период политической реакции в среде интеллигенции
мы еще переживаем и в настоящее время. Он весьма ярко и
характерно сказался в любимой области интеллигенции —
литературе. И одним из наиболее ярких и характерных выразителей его двился г. Арцыбашев в своем романе «Санин» —
и это потому, что в образе своего героя он дал квинтэссенцию
этих реакционных настроений среди интеллигенции, нарисовал
этот образ гораздо более сгущенными красками, чем дает действительность. Роман от этого потерял в художественном отношении, но зато он дал публицисту богатую пищу. После
полувековых скитаний разночинец-интеллигент, говорят нам.
стал Саниным. «Как дошел он до жизни такой», — это мы
видели. Посмотрим же теперь, что это за «такая» жизнь.
3. К Т О Т А К О Й

САНИН

Что за тип представляет собою Санин? В нашем разборе
мы постараемся по возможности проводить параллель между
Саниным и Базаровым, так как эта параллель после всего сказанного нами крайне поучительна.
Подобно Базарову Санин не знал никаких воспитательных
влияний; он гоже «воспитывал сам себя».
« Т о самое важное в жизни время. — говорится в романе
г. Арцыбашева. — когда под влиянием первых столкновений
с людьми и природой слагается характер, Владимир Санин прожил вне семьи. Никто не следил за ним, ничья рука не гнула
его, и душа этого человека сложилась свободно
и
своеобразно,
как дерево в поле». 4
Мы видим, таким образом, что г. Арцыбашев ставит себе
ту же психологическую и эстетическую задачу, что и Тургенев: нарисовать тип человека, свободного от традиций, от
предрассудков, от установленной морали, вообще, от «принципов» существующего общества — тип отрицателя, сошедшего в это общество как бы извне. Но сразу же обнаруживается разница в постановке вопроса у обоих авторов. Оторванность Базарова, его «внешнее» происхождение было несо* Курсив, как и в дальнейшем, мой.

Аатор.

мненным историческим фактом. В лице Базарова в существующее общество вступил действительно извне», из совершенно
другой среды новый тип—разночинец-интеллигент. В то же
время этот тип вырос в такой обстановке, где действительно
о воспитании не могло быть и речи, где он на самом деле сам
себя воспитывал.
Не то Санин. З а спиною героя арцыбашегского романа не
стоит никакой новый общественный слой с своеобразными,
чуждыми
господствующим
классам
общества
условиями •
жизни.* Из романа мы видим, что Санин происходит из
интеллигентно^ семьи, и, если в этой семье небрежно или
плохо воспитывали детей, то это индивидуальный факт, а не
сколько-нибудь широкое общественное явление. Самовоспитание Санина — простая случайность, привнесенная автором для
более легкого доказательства своих мыслей.
Базаров — живая историческая личность; Санин — плод
художественной фантазии автора. Вот первое сходство и первое различие между двумя героями.
Подобно Базарову Санину пришлось тоже немало биться
в годы юности, перед тем. как мы встречаемся с ним в романе.
Он рассказывает матери и сестре, «как жизнь бросала его из
стороны в сторону, как много приходилось ему голодать, бродить. . .». Жил он, где придется, делал что придется, то работал, то слонялся без цели, повидимому, любил пить и много
знал женщин... — узнаем мы в другом месте.—Общей идеи
в его жизни не было, никого он не ненавидел и ни за кого не
страдал».
И здесь, несмотря на сходную внешность скитальческом
жизни, проскальзывает коренное различие между ним и Базаровым. Вся жизнь Базарова проникнута потребностью труда
и жаждой знания. Мы уже отметили выше, что Базаров, как
и его защитник Писарев, были фанатиками знания. Знание
давало им лично наивысшее наслаждение, знание же было той
панацеей, которая должна возродить и перестроить человеческое общество. Напротив, для Санина весьма характерно, чтеца протяжении всего романа автор только один раз заставляет
его взять в руки книгу — и что бы вы думали? — «рассказ о том.
как трагически одиноко умирал старый архиерей, окруженный
* Предшествовавшая
эпоха,
напротив.
уравняла
образованные
классы, увеличив пропасть между ними и трудящейся массой.

людьми, поклонением и кадильным дымом, облаченный в золотые ризы, бриллиантовые кресты и в всеобщее уважение».
Правда, на ряду с Саниным г-н Арцыбашев выводит дополнительный тип нигилиста-начетчика, Ивана, который якобы про
чел «массу книг -, но и этот начитанный санинист пришел
только к отрицанию знания. На всякую ссылку на новую теорию > него есть только один презрительно-пессимистический
ответ: «Слыхали!». Базаров некогда посоветовал Аркадию
дать старику Кирсанову для чтения «Силу и материю» Бюхнера; Писарев признавал популяризацию научных знаний
главной задачей молодого поколения. Сравните с этим следующий диалог между Саниным и Юрием Сварожичем:
— Неужели вы думаете серьезно, что по каким бы то ни
было книгам можно выработать себе какое-то миросозерцание?
— Конечно, — удивленно посмотрел на него Юрий.
— Напрасно, — возразил Санин: — если бы это было так,
то можно было бы все человечество преобразовать по одному
типу, давая ему читать книги только одного направления.
Эта полная противоположность во взглядах Базарова и
Санина весьма характерна, как начало и конец известного про*
цесса, пережитого на протяжении полустолетия разночинской
интеллигенцией. Вступая на поприще общественной деятельности, эта интеллигенция принесла с собою неограниченную
веру в силу мысли, и эта вера в течение долгих лет питала ее
жіпнь и борьбу. Но, изверившись со временем во всеразрешающей силе мысли, она с той же прямолинейностью рационализма развенчала свой кумир, бросившись из одной крайности в другую.
Санин отрицает влияние книг, он отвергает всякие гипотезы, считая, что «глупо па основании их строить свою жизнь,
он живет без «общей цели». Мало того, он вообще отрицает
всякие «конечные цели» и всякие средства к их достижению.
«Золотого века никогда не может быть, — говорит он. — Если
бы жизнь и люди могли улучшиться мгновенно, это было бы
золотое счастье, но этого быть не может!» Так же пессимистично смотрит он и на попытки перестроить человеческие
отношения. Его мнение по этому вопросу весьма недвусмысленно и безапелляционно:
— Человек стоит на вечном пути. — доказывает он, — и
мостить путь к счастью — все равно что к бесконечному числу
присчитывать новые единицы.

— Значит, все пустота? Значит, «ничего» нету?
— Я думаю: ничего.
При таком мировоззрении Санин естественно не может
обладать с о ш ш л ш і ь а м и -инстинктами. Он индивидуалист pur
sang. ' Базаров гоже был индивидуалистом, но мы уже отметили, что его индивидуализм опирался на признание и преследование «общей пользы». Напротив, индивидуализм Санина
чисто эгоистического характера. Оба они высказывают сходные слова по поводу мотивов своей деятельности и критерия
своих жизненных оценок; но за этими сходными словами
кроется неизмеримое различие. Базаров действовал «в силу
ощущений», отвергая «принципы». Санин гоже пренебрежительно относится к принципам. «Моя жизнь, — говорит он, —
это мои ощущения приятного и неприятного, а что за пределами—чорт с ним!»
Вся сущность различия между обоими типами и заключается как раз в реальном содержании
и в направлении их
ощущений. И Тургенев и Арцыбашев стремились дать типы
людей безусловно
искренних, а потому их поступки, равные их
ощущениям, являются лучшим показателем того, какова психика обоих героев, а следовательно и каковы те социальные
условия, которые создали эту психику. Санин в одном месте
делает довольно характерное замечание: «Миросозерцание —
не теория жизни, а только настроение отдельной человеческой
личности, и притом до тех пор изменяющееся, пока у человека
еще жива д у ш а . . . А следовательно, — умозаключает о н , — и
вообще не может быть того определенного, миросозерцания, о
котором вы так хлопочете. . .».
Эта софистическая фраза весьма интересна в смысле вы
яснения санинской психологии. Что в основу миросозерцания,
т. е. логического объяснения мирового процесса, ложится настроение, понимая под последним психику, это несомненно. Но
соль в том, что у ^известных общественных образований (а
также у отдельных личностей, входящих в них) данное настрое
ние является длительным, постоянным. У других же, и особенно в известные исторические моменты, настроение весьма
неустойчиво, быстро меняется под влиянием внешних фактов,
а потому и приводит к быстрой и легкой перемене миросозерцания. Причины устойчивости или неустойчивости настроений
и миросозерцаний кроются в глубоких основах человеческого
общежития. Психика лиц и групп определяется всем складом

их жизни и быта, а в составе последних доминирующую рол:,
нграют в большинстве случаев материальные интересы, cm
собы приобретения благ жизни. Прочность н устойчив'
/ этих интересов определяют прочность и устойчивость психи.«
Vi а тем самым прочность и устойчивость миросозерцани
" ' £1оэтоЦ|' .вполне естественно, что наименьшей ус ійси
востью настроений и миросозерцания отлучаются те обще
ственные группы, коѵарые не „связаны непосредственными
прочными интересами с процессом общественного цроизвод
гіва которые работают в области «надстроек», не создают
материальных благ жизни, кормшхд. or доходов друпГх""Клас
совТ 1 акими качествами' отличается как раз га группа, которая
известна под собирательным названием интеллигенции'.
Мы проследили выше развитие нашей р А 3 н бчйнСКОЙ">НІЛеЛ•
лигенции от Базарова до революционного периода;зата.дінтеллигенция была бессильна сложиться в самостоятельный кла<
со своими определенными интересами,"' она последователь!
переходила от защиты интересов одного класса к защите инте
ресов другого, от одного миросозерцания к другому. Накануне революции мы видели ее апатичной, пессимистичной, проникнутой чеховским настроением. Оживившееся общественное
движение снова как будто бодрит ее. Она начинает принимать
деятельное участие в политической борьбе, организуется, горячится, шумит. Наступает бурный 1 9 0 5 ц.од. Разночинская интеллигенция с нервозностью, свойственной группам, не связанным прочными производственными интересами, бросилась,
очертя голову, в водоворот борьбы вплоть до политических
забастовок, вплоть до участия подчас в баррикадной борьбе. . .
и это лишь для того, чтобы после первых же неудач бежать
с ішля брани, отречься от собственных увлечений, предать
анафеме те самые «эксцессы», о которых она кричала прежде с
наибольшим жаром.
Началась реакция против «крайностей», против «револю\J ционизма», против партийности вообще, против политики. Растерявши за эти годы весь свой поношенный багаж, инте \
лигенция вдруг захотела зажить полной жизнью, вкусить от
наслаждений мира сего. Обязательному альтруизму предіие
* Похождения нашей интеллигенции в период 1 9 0 4 — 1907 г., се
расслоение, ее крайности весьма поучительны для социологического знакомства с характером итого слоя. < Doch steht's in einem andren Buch und ist ein
sonderbar Kapitel» " r З д е с ь наше внимание сосредоточено на другой теме

ствовавших поколений противопоставили «естесгв£діш»»---вгочзм; их социализму-—индивидуализм; их понятию долга —
свободу личности; их идее общественного блага—личное
істье. В этой атмосфере реакции против служения обездоленным классам возникли те взгляды, запросы, понятия, которые
ноле іены в основу санинского типа.
Из отрывочных сведений относительно биографии Санина
мы узнаем, что и он пережил не мало превращений. «Было
время, — рассказывает он, — когда я сам серьезно мечтал об
идеале христианского жития». Это был период увлечения
толстовцем Ланде (в истории русской интеллигенции тоже
есть такой период). Однако, Санин, по его словам, зскоре
«стал яснее смотреть на его жизнь и увидел, что она страшно
несчастна и бедна!». В другом месте мы узнаем, что он «принимал рискованное участие в политической борьбе»; но и это
увлечение миновало, и он «бросил это дело, когда оно ему надоело». И тогда Санин стал тем «естественным» человеком,
каким он себе кажется.
К а к ^ б ы ^ ш 6ыли «естественны» в смысле самобытности и
самовоспитания Базардр и Санин их ощущения далеко не
произвольны, а зависят от вполне определенных причин, а потому и сами вполне определенного порядка. Подобно тому, как
музыкальный человек особенно восприимчив к звуковым ощущениям, а человек с притуплённым слухом, напр. гаршинский
«Глухарь», почти совсем лишен возможности воспринимать эти
ощущения, так и каждый из рассматриваемых нами типов
легче всего воспринимает и фиксирует те ощущения, к которым
он предрасположен или по отношению к которым не притуплены его чувства. Другими словами, в самую основу наших
восприятий положено все то же «настроение», психика, а следовательно и вся та социальная подоплека психики, о которой мы
говорили. Субъективно человек сознает своп ощущения свободными и произвольными, объективно же они определяются всей
erq жизненной обстановкой.
Базаров воспитал себя на противопоставлении груда и знания барскому безделью и эстетике. Его психика сложилась'
так, что в нем не возникало ощущений, характерных для «отцов»; его ощущения были нового порядка—они, как мы видели,
подсказывались потребностями нового демократического общества. Таковым было его ощущение, вызывавшее характерное
для Базарова действенное отрицание, таковым же было и то
13. В . В о р о в с к и І І ,

г.

И,

7

ощущение, в силу которого ему хотелось «с людьми возитвСя
Базаров представлял молодость разночинской интеллигенции,
его задор происходил от полноты и избытка сил, перед ниі^і открывалась бесконечная перспектива плодотворного тру^а. Он
был родоначальником самостоятельного интеллигентского движения.
Иначе складывалась психика Санина и другим ощущениям
открывала она простор. Санин, в противоположность Базарову, появился на свет после целого ряда интеллигентских
поколений, как продукт длинной истории интеллигенции, поящихся в момент разочарования этой интеллигенции во всей ее
полувеков0й"деятсЛЬНо'С1Тг;''в момент бегства от общественного
служения в~личную~жнзнь. В основу его настроения.Д££ло это
отрицание прошлого, сделав его ДУШУ...способной переживать
д только эгоистические ощущения, сузив ее отзывчивость и емIкёсть до тесных пределов личного довольства.
— Я знаю одно,—говорит он,—я вижу и хочу, чтобы жизнь
не была для меня мучением. Для этого надо прежде всего удовлетворять свои естественные желания. . . Желание это все:
когда в человеке умирают желания — умирает и его жизнь, а
когда он убивает желания — убивает себя!
— Но желания могут быть злыми?
— Может быть.
— 1 огда как?
— Т а к же, — ласково ответил Санин и посмотрел в лицо
Юрия светлыми, немигающими глазами.
И в этом ответе, сопровождаемом «немигающим» взглядом,
опять сказывается неизмеримое различие между Саниным и
Базаровым. «И честность — ощущение?»—спрашивал Аркадий
Базарова. «Еще б ы ! » — о т в е т и л Базаров. Т о же самое ответил
бы и Санин, но дело в том, что Базаров в силу своих ощущений
мог быть только честным, санинские же ощущения не различают честности И бесчестья. Честность ю общественных отношен и я х — э т о соображение «общей пользы», а мы знаем, что оно
играло решающую роль в утилитарной морали Базарова. Мораль же Санина основывается на личной пользе (вернее наслаждении) , а перед этим критерием различие между честностью и бесчестием утрачивает всякий смысл. Поэтому Санин
вполне последовательно приходит к тому выводу, что «естественным», т. е. свободным от предрассудков человеком может
быть только нравственно или физически невменяемая личность.

«По-моему, — говорит он в одном месте, — только пьяный
человек и живет, как следует. . . пьяный делает только тс, что
ему хочется... хочется ему петь—поет, хочется танцовать—танцует, и не стыдится своей радости и веселья». В другом месте
Санин так же сочувственно высказывается про мерзавцев.
«Он (мерзавец) делает то, что для человека совершенно
естественно. Он видит вещь, которая ему не принадлежит, но
которая хороша, — он ее берет; видит прекрасную женщину,
которая ему не отдается, он ее возьмет силой или обманом. И
это вполне естественно, потому что потребность и понимание наслаждений и есть одна из немногих черт, которыми естественный человек отличается от животного. Животные, чем больше
они — животные, не понимают наслаждений и не способны их
добиваться. Они только отправляют потребности. Мы все согласны с тем, что человек не создан для страданий, и не страдания же идеал человеческих стремлений. . . Человеку от природы и« свойственно воздержание, и самые искренние люди
это — люди, не скрывающие своих вожделений, т. е. те, которых в общежитии называют мерзавцами».
Если бы Базаров выслушал эту тираду, он вероятнее всего
повернулся бы спиной к говорящему и пошел бы резать лягушек. А если бы и снизошел до беседы с Саниным, то объяснил бы ему, ВО-1-Х, что он невежда, ибо животные не хуже его
• понимают наслаждение», а он не лучше животных «отправляет потребности», а во-2-х, что интеллектуальная деятельность способна давать не менее высокое наслаждение, чем
прикарманивание чужих вещей или насилование красавиц.
Кроме того Базаров мог бы указать Санину, что можно отстаивать свою свободу и беречь святость своей личности, вовсе не
сводя своей деятельности к одним элементарным физиологическим отправлениям и не базируя этой индивидуальности на
гаком случайном факторе, как физическая сила.
В самом деле, если вы внимательно прочитаете роман г. Арцыбашева, вы увидите, что СйіЦЩ. .много ест, еще больше пьет,
говоритj^g мало по большей части совершенно ненужных грубостей, больно дерется и артистически соблазняет красивых женшин. Дальше этих запросов он не идет, и даже те радужные перспективы. которые ему грезятся в будущем (Санин достаточно
непоследователен, чтобы, вопреки своим же словам, рисовать
себе «золотой век»). не ведут к расширению его потребностей.
«Мне все грезится счастливое время, — говорит он, —

когда между человеком и счастьем не будет ничего, когда человек свободно и бесстрашно будет отдаваться всем доступным
ему наслаждениям.. . Т а эпоха, когда люди жили только животом, была варварски грубой и бедной, — наша, когда тело подчинено духу и сведено на задний двор, бессмысленно слаба. Но
человечество жило не даром: оно выработает новые условия
жизни, в которых не будет места ни зверству ни аскетизму»
Психология и этика Санина, думается, достаточно ясна из
приведенных цитат. Теперь посмотрим, чем является Санин
как общественный тип и какова его роль в процессе превращений общества.
Мы уже указывали вскольз. что Санин не есть живой реальный тип, он, так сказать, тип конструктивный, какими изобилует тенденциозная литература. Автор собрал воедино ряд
черт, характерных для «происходящего в среде интеллигенции
поворота, и, суммируя их, создал тип, который в таком виде в
действительности не встречается. Сумма же санинскдх черт
означает отказг от Тюлувексвой традиции разночинской
интеллигенции и щАежде всего отказ от служения угнетенным классам — в общественной жизни, отказ от императива долга —
в личной. У массы этой интеллигенции давно уже «принципы»
разошлись с «ощущениями», ее давно тяготила традиционная
общественная и личная мораль. На короткий миг эти противоречия, казалось, стерлись под влиянием общественного подъема, но лишь с тем, чтобы потом снова вспыхнуть еще резче,
на этот раз, повидимому, бесповоротно — и привести к окончательной ликвидации. Открещиваясь от своего прошлого, эта
интеллигенция окончательно уходит от трудящихся масс, с которыми она — фактически или формально — была связана в
течение десятилетий. Но в капиталистическом обществе, каковым уже стало и с каждым днем все больше становится русское общество, уход от трудящихся классов неизбежно
приводит в объятия классов господствующих,
буржуазии.
И как
бы радикальными ни казались Саниным их воззрения, сколько
бы ни рядились они в тогу анархизма, какие бы крепкие словечки ни метали по адресу того, что «жило чужой кровью», их
появление в конце концов означает лишь новый шаг разночинской интеллигенции в сторону буржуазии.
Сейчас это кое-кому
может показаться парадоксальным, но пусть уляжется волнующаяся стихия переживаемого момента, и сегодняшний парадокс станет очевидным для всех фактом.

Б Ы Л ЛИ Г Е Р Ц Е Н С О Ц И А Л И С Т О М ?

"

I
В известном письме к Александру II от 10 марта 1 8 5 5 г.
Герцен " называл себя «неисправимым социалистом». Эта репутация социалиста довольно прочно укоренилась за ним в
истории русской общественности, причем отдельные авторы
расходятся только в характеристике герценозского социализма: Г. В. Плеханов считает его социалистом-утопистом,
Иванов-Разумник и народническая группа—родоначальником
народнического социализма, а Кирик Левин находит у Герцена-утописта определенный уклон к научному социализму.
Однако, на ряду с этими мнениями, сходными в существенном,
высказываются и мнения прямо противоположные,—например. М. Н. Покровским. 58 Очевидно, вопрос о социализме Герцена нельзя считать окончательно решенным.
Характеристика общественного деятеля не может основываться на его словах и мнениях, а должна определяться той
общественной ролью, которую играло данное лицо, и тем общественным, т. е. объективно-историческим значением, которое
имела его деятельность. История учит нас, что даже крупнейшие из деятелей не всегда правильно понимают свою историческую роль и не всегда правильно характеризуют самих
себя. Для того, чтобы подойти с этой объективной меркой к
Герцену, мы постараемся ответить на три вопроса:
а) как отражались социалистические учения на общественной деятельности Герцена, иначе говоря, в какой мере «социалистическое» слово становилось у него «делом»;
б) как относился Герцен к тем течениям, организациям и
отдельным лицам, социалистичность которых ни в ком не возбуждает сомнений;
в) какие исторические события полнее всего и глубже
всего захватили Герцена, т. е. с какой полосой общественного
движения он теснее всего связал свое имя.
Рассмотрим эти вопросы по порядку.
Еще на университетской скамье Герцен и его друзья увлекались сен-симонизмом. « Т ы прав», — писал Герцен 1 9 июля
1 8 3 3 г. Огареву, — сен-симонизм имеет право нас занять. Мы
чувствуем, что мир ждет обновления, что революция 1 7 8 9 г. ломала — и только, но надобно создать новое, полигенезическое

время, надо новые основания положить обществам Европы:
более права, более нравственности,
более просвещения.
Вот
опыт — это Сен-Симон». Сен-симонизм, одна из утопических
систем X I X века, возникшая в период спячки рабочего движения, представляла собою наиболее аристократическую и
наиболее интеллигентскую из систем социализма. Она была
вполне приемлема для друзей Герцена, вп отколовшихся духовно
от своего класса, брезгливо отвергавших западно-европейскую
буржуазию, не нашедших ни в каком другом классе пристанища для своего мятущегося духа, а потому легко набрасывавшихся на всякие заманчивые идеологические построения.
Но уже из выделенных нами слов в письме к Огареву видно,
как поверхностно и наивно понимал в то время Герцен суть
сен-симонизма.
Как-никак Герцен считал себя последователем Сен-Симона,
когда в январе 1 8 4 7 г. покинул Россию. З а границей пережил
он Февральскую революцию, июньские дни, переворот Наполеона III. Что же делал он за это время и как отнесся к историческому движению, в котором крупную роль играли социалисты и пролетариат? Герцен остался здесь посторонним зрителем ( в отличие от своего приятеля М. Бакунина.
который
активно участвовал в революции 1 8 4 8 года). Как человек
впечатлительный и нскренне сочувствующий угнетенной массе,
он тяжело переживал расстрелы рабочих, сам бежал из Парижа, где был связан со многими скомпрометированными
лицами (буржуазными демократами) и не щадил огненных
слов, чтобы заклеймить Кавеньяка и Бонапарта. . . "" Но крушение революции повергло его в такое уныние, что он сразу
утратил всю свою веру в Запад и западную культуру, начал
проповедывать гибель этой культуры, а революционеров
1 8 4 8 г. осыпал насмешками и упреками, почти столь же
едкими, как и врагов революции. Анархист Прудон, единственный «свободный француз», по словам Герцена, вынужден
был даже послать совет его друзьям: «Утешьте его, посоветуйте ему не делаться сообщником
контрреволюции,
проповедуя какое-то смешное: «Совершилось».
Революция 1 8 4 8 г. и ее крушение О Т Т О Л К Н У Л И Герцена от
социализма, как реального движения'; в дальнейшем мы встречаем у него только социалистическую фразеологию, направленную против ненавистного ему «мещанства». Но постепенно в
нем происходит внутренний перелом. Из-под коры западни-

'іества все более и более выступает «ветхий Адам» —• русский
человек с определенным уклоном к славянофильству. Европейский социализм ликвидируется, а на его месте появляется идеализация русского крестьянства и крестьянской общины, как зародыша социалистического строя. Это — второй период «социализма» Герцена, тот самый, который дает основание считать
его родоначальником народнического социализма в России.
Ниже мы подробнее остановимся на объективном историческом значении народнического социализма у Герцена, здесь
же мы отметим только, что «слова» о социализме, носителем
которого является якобы русский крестьянин, далеко не совпадали у Герцена с его «делами», т. е. с его практической общественно-литературной работой в период борьбы за освобождение крестьян. Программа Герцена в этой кампании, в общем
крайне умеренная, являлась программой прогрессивного
дворянства. Единственный пункт, который формально можно
было бы связать с народническим социализмом, это требование сохранения за крестьянами земли, а с нею и общины. Однако не следует упускать из виду, что революционеры-народники, считая крестьянскую общину зародышем социалистической организации труда, рассчитывали на развитие этого
зародыша революционным
путем, путем насильственного свержения царизма и помещичьего класса. Герцен же, органически
не допуская революционных средств, тем самым не шел дальше
отвлеченных рассуждений на тему о социализме. «Слова» у
него были подчас народника-социалиста, а «дела» либерального дворянина.
Переходя ко второму из поставленных нами вопросов, мы
еще больше убеждаемся, что Герцен, по всему своему душевному укладу, был далек от того, что принято называть социализмом, т. е. от борьбы за освобождение трудящихся и угнетенных классов от порабощения и эксплоатации. Герцен вращался
исключительно в кругу буржуазной демократии. Его друзьями
и ближайшими единомышленниками были эмигранты разных
национальностей, принимавшие участие в борьбе за демократизацию или за национальное
освобождение своих отечеств —
итальянцы, поляки, немцы, испанцы, и пр. 68 Вся эта публика никакого отношения к социализму не имела или же приспосабливала социализм к задачам буржуазных реформ, как это в
сущности делал сам Герцен. Поневоле удивляешься, до чего
мало внимания уделяет «социалист» Герцен социалистическому

движению и социалистическим партиям своего времени. 1 ак, он
совершенно не оценил такого крупного факта, как образование
Союза коммунистов и издание ими в начале 1 8 4 8 г. Мани
феста коммунистической партии», мимо него прошло и образование Международного товарищества в 1864 году. Учение
К. Маркса осталось для него книгой за семью печатями, а сам
Маркс был оценен им, как «поджигатель» и т. д. Конечно,
меньше всего можно было ожидать, чтобы русский выходец из
дворян сделался в 40-е или 50-е гг. «марксистом», однако
быть социалистом и пройти мимо зарождения величайшей социалистической системы современности, мимо первых движений
пробуждающегося и тянущегося к социализму рабочего класса
мог только человек, для которого социализм не являлся основным мировоззрением, а лишь одной из хороших теорий, принятых некритически в обиход.
Такое же непонимание и отталкивание проявил Герцен и
по отношению к русским социалистам из «Современника». 84
Когда в 50-е гг. на арене русской общественной жизни появились первые социалисты не из бар, а из разночинской демократии как Чернышевский, 85 Добролюбов, Серно-Соловьевичи и
др., — они были встречены Герценом враждебно, как «желчевики», вносящие в «обновляющуюся Россию» какую-то тле
гворную струю», «разврат мысли». Этот разлад Герцена с
«молодыми» увеличивался до самой его смерти и в последние
годы перешел в ожесточенную свалку со взаимными обличениями и бранью. Весьма характерно для понимания общественного значения этого раскола, что он не носил признаков едино
личного расхождения Герцена с молодыми революционерами,
а был расколом между «отцами» и «детьми», между прогрессивным дворянством 40-х гг. и революционным разночинцем
60-х годов. В этом расколе Герцен оказался вместе с Тургеневыми и Гончаровыми 80 и пр. гонителями «нигилизма» против
первых социалистов-народников. Таким образом, если считать
Герцена духовным отцом революционного народничества, то
придется признать его довольно странным отцом, ибо своей
деятельностью он осуждал и подрывал в общественном мнении
первые шаги революционной мысли и работы на русской почве.
Герцен, будучи публицистом в тесном смысле слова, всю
свою жизнь служил определенной политической задаче, и влияние его на практическую политическую деятельность должно
было сказаться с большей или меньшей силой в тот или другой

историческим момент. Априорно можно сказать, что это влияние
должно было полнее всего сказаться в тот момент, когда направление и характер общественного развития ближе всего
подходили к объективному содержанию всего социального
мировоззрения и всех стремлений Герцена. Если мы сопоставим отдельные периоды деятельности Герцена с ходом общественного развития в России, мы увидим, что, до поражения
России в Крымской кампании и смерти Николая I, он стоял
совершенно одиноко, будучи связан лишь немногими, преимущественно личными, связями с Россией. Так, до открытия
Вольной русской типографии в Лондоне 67 он больше работал
по ознакомлению Западной Европы с Россией и лишь немного
сотрудничал в русской печати. Русскую типографию открыл
он, конечно, специально для воздействия на русское общественное мнение, но то, что она издавала, попадало лишь в
верхний слой интеллигенции. Д а и там ко всей затее Герцена
относились далеко недоброжелательно (разговор с М. С. Щепкиным) . 08
Но вот умирает Николай, оживает настроение либерального общества, на очередь ставятся реформы, в частности освобождение крестьян, и Герцен выдвигает 13 апреля 1 8 5 7 г. в
извещении об здании «Колокола» 09 свою программу:
«освобождение слова от цензуры,
освобождение крестьян от помещиков,
освобождение податного состояния от побоев».
Это была программа прогрессивного дворянства. Даже
когда Герцен прибавил к требованию освобождения крестьян
слово: «с землей», он ни на шаг не ушел от той же прогрессивно-дворянской точки зрения. Социалистического даже в смысле
раннего народнического социализма здесь не было ничего.
Программе Герцена соответствовала и его тактика: мы уже
указывали, как насмешливо и враждебно относился он к революционным методам. Теперь он пошел дальше: со свойственной ему способностью увлекаться событиями и лицами, он не
только возвел Александра II в «освободители», не только возложил на этого царя все свои упования, но договорился даже
до какой-то «самодержавной революции», которая-де могла
«вести Россию к великому развитию всех ее неистощимых сил,
неведомых возможностей, ие проливши ни одной капли крови. , .» и т . д.
В этот период своей жизни и деятельности Герцен б ш

самым популярным человеком в России, а его Колокол», хотя
и издавшийся в Лондоне, был самым популярным органом.
Герцен был идейным вождем так называемого «освободительного движения», т. е. политического движения прогрессивного
дворянства и примыкающих к нему кругов из либерального
чиновничества и вновь складывавшейся торгово-гіромышленной буржуазии. Именно в этот период конца 50-х гг. Герцен
разошелся с представителями молодой революционной демократии. Никто не заподозрит Герцена, что ради достижения
возможного он подлаживался под требования либерализма;
нет, он был вполне самим собою, быть может, более самим собою, чем в другие периоды своей жизни, когда, оторванный от
родной земли и родной социальной почвы, он, под влиянием
книг, людей и событий, окрашивал свои взгляды социалистической краской, — вполне искренно увлекаясь, но наперекор
основному укладу своей психологии. Теперь, в короткий
период расцвета «Колокола», он, как Антей, 70 коснулся опять
земли, его силы удесятерились, он стал во весь свой рост, но
вместе с тем обнаружил, из какой почвы он вырос и какими
соками питался. Даже, когда куцый, по признанию самого Герцена, неудовлетворительный манифест об освобождении крестьян был опубликован, Герцен приветствовал его в «Колоколе», 71 наградил Александра за него званием «освободителя»
и устроил у себя в доме международный праздник в честь этого
события. Но этот своеобразный «праздник» был, по признанию Герцена, «омрачен» полученным сведением о расстреле
манифестантов в Варшаве.
Оторванный от России и, в частности, от хозяйственных и
политических интересов «либерального общества», Герцен
отнесся к польскому вопросу, как интеллигент 30-х гг. — отвлеченно и романтично. Между тем те самые либералы, с
которыми он шел рука об руку в период «реформы», были
очень мало расположены к романтизму; они более или менее
столковались с правительством в вопросах реформ, ждали
преобразования внутреннего управления, суда, законов о
печати, а польский вопрос некстати врывался в их «культурную» работу. Неудивительно, что общественное мнение господствующих классов в России встало на сторону правительства
против поляков. Этого Герцен не понял и остался опять в
одиночестве. Возникни польское восстание в другое время,
когда общественное мнение было в разладе с правительством.

вероятно либералы иначе отнеслись бы к требованиям поляков, и Герцен не утратил бы своего влияния на их мысль.
Теперь же он был отвержен, быстро забыт и объявлен врагом
отечества, его место занял «презрительный I ерсит»—Катков. 1 "
Наступил последний, самый тяжелый период жизни Герцена,
период мелкой, бессмысленной борьбы против молодого поколения революционеров, противопоставлявших «прошлому» 1 ерцена свое историческое «будущее», период медленного умирания — политического и физического.
Подводя итоги сказанному, мы видим, что Герцен как в
своей литературно-общественной деятельности, так и в личных отношениях стоял в стороне от социалистических движений и организаций Западной Европы, что социализм был для
него своего рода идеологической приправой к его основному
мировоззрению, что в единственный период, когда он действительно соприкасался с широким общественным движением в
России, он выступал не как социалист, не как революционер и
даже не всегда как последовательный демократ, а как прогрессивный дворянский интеллигент.
и
Однако, в вышеизложенном мы лишь кратко коснулись
отношения Герцена к народническому социализму, который он
развивал в своих сочинениях неоднократно и пространно. На
этом вопросе мы и остановимся в заключение.
Герцен, по происхождению и по воспитанию, принадлежал
к богатому дворянству. Благодаря ряду частных обстоятельств его жизни, он рос и его психология складывалась вне
дворянского
круга, под влиянием радикально настроенных
воспитателей, общения с дворней, книг и политических событий. Отсюда его деклассированная психология. Он вышел в
свет раздвоенным человеком: барином по навыкам, вкусам и
многим понятиям, демократом и революционером по мышлению и по темпераменту. Именно такие люди выступали
всегда в эпохи переломов носителями нового строя, искусственно задерживаемого стоящими у власти элементами. Иди
в России развитие мирным, эволюционным путем, не препятствуй правительство и класс крепостников приспособлению
общественных отношений к потребностям развившихся производительных сил, — Герцен был бы, вероятно, прогрессивным помещиком, крупным либеральным деятелем. Но развитие

силой задерживалось; отсталые крепостнические элементы спрудили его бег, накопляя неудовлетворенность потребностей и
чувство протеста. Задержанные в развитии хозяйственные
отношения застаивались, что, в свою очередь, отражалось на
психологии групп, заинтересованных в этом развитии, в виде
разложения их типичной классовой психологи. Особеннно среди
элементов идеологических, интеллигентских, это разложение
принимало более резкие формы. В результате умы революционизировались и, как подтверждается опытом всех революций, в своей теоретической революционной работе выходили
за рамки узких интересов своего класса, обобщая их с интересами других, так или иначе заинтересованных в этом развитии классов. Поэтому идеалы революционно-настроенных классов шли всегда много дальше их реальных интересов.
Революционно-настроенные имущие классы вынуждены
теоретически или практически вовлекать в свою борьбу и те
неимущие классы, которые связаны с ними производственными интересами. Буржуазия не может достигнуть господства,
не призывая за собой и не освобождая от прежней власти
пролетариат; точно так же прогрессивное, т. е. переходящее
к капиталистическому хозяйству, дворянство не могло не освобождать от крепостников крестьян. Помещик и крестьянин —
два антипода, тесно связанные друг с другом. Напротив, мещанин, буржуа — третье лицо в сельском хозяйстве, — кажется помещику посторонним, ненужным, навязчивым хищником. Отсюда ненависть дворянских идеологов к буржуазии, в которой они чувствуют своего могильщика. Характерна
в этом отношении западно-европейская, в частности, польская
дворянская литература, где рука об руку с враждой к «мещанству» рисуется идиллическое общение дворянства с крестьянами, для которых их «господа» являются «отцами». В
обществе, где господствует поместное дворянство, мысль революционно-настроенной дворянской интеллигенции, т. е. интеллигенции, пережившей глубокий психологический надкол,
неизбежно должна направляться в сторону крестьянства, а не
того мещанства, которое исторически идет на смену дворянству. Отсюда — своеобразное барское народничество. Оно
таит в себе все следы своего происхождения: «Благодетельствование» мужика, которого спасают без его участия, идеализация деревни и сельского труда; консерватизм, т. е. желание сохранить мужика мужиком, не допуская его иролетари-

зации и ухода из деревни; боязнь революционных средств
и т. д. Впоследствии после освобождения крестьян, когда деклассированные барские элементы пошли «в народ», они получили название «кающихся дворян». Они встретились на
своем пути с другим элементом — с разночинцем, вышедшим
из демократии и несшим революцию в деревню, не как «кающийся», искупающий старинный долг, а как бунтарь, призывавший к социальному перевороту. Первые, по удачному выражению А . О. Новодворского, 7 3 «спускались с вершин Кавказа», и искали, к какой среде приложить свои идеалы; второй «вырастал из земли», а потому среды ему искать не приходилось.
В другом рассказе того же Новодворского дворянский сын Попутков так характеризует своего «духовного сына» — разночинца: «То, что у меня было только отвлеченной
теорией, принадлежностью заветной клеточки мозга. . . , — у
него сделалось общим, исключительным
настроением».
Таким предтечей кающегося дворянства, «спустившимся с ,
вершин Кавказа» человеком, у которого социализм был не
более, как «отвлеченной теорией», и был, в сущности, Герцен.
Он несомненно был революционером в смысле грядущего буржуазного переворота, и долгое пребывание за границей, вне
переменчивых влияний русской действительности облегчило
ему сохранение духа революционности. Однако, его революционность не была социалистической. Социализм, как чисто
теоретическое построение, вошел в его миросозерцание в результате вопиющего противоречия между потребностями передовых слоев русского общества и гнусной действительностью николаевских времен: чем шире пропасть, тем более смелой и размашистой будет конструкция перекидываемого через нее моста. Однако, этот отвлеченный, словесный социализм был лишен всякой революционности и с революционностью самого Герцена никогда не смешивался в одно органическое целое. Быть может, кое-кого возмутит характеристика
Герцена, ненавидевшего буржуазию, как идеолога грядущего
буржуазного
переворота. Но пусть не забывают, что в России
этот переворот назревал прежде всего в области сельского
хозяйства, подготовлял освобождение производительных сил
в деревне, носителем его являлось прогрессивное дворянство,
которому предстояло превратиться из крепостных бар в производителей хлеба и скота. Этим объясняется чисто-дворянская ненависть Герцена к «мещанству».

Историческая попытка деклассированных элементов дворянства найти себе опору в крестьянском социализме, как известно, окончилась полным крахом и разочарованием. Социалисты из бывших бар после ряда мытарств пришли к тому, с
чего им по законам истории следовало бы начать: они пошли
на службу новому буржуазному обществу. Вряд ли кому-либо
придет в голову считать их на самом деле социалистами, основываясь только на трагическом факте их юношеских увлечений. Герцен не дожил до момента этого сближения «дворянских сынов» с народом. По если бы он дожил до него и пережил вместе с ними разочарование в мужике, оказавшемся на
практике чистой воды мелким собственником, «мещанином», он
несомненно так же бежал бы от него, как в 1 8 4 8 г. бежал от
революционного Запада, предав анафеме и буржуазию, и революционеров — «вечных женихов Пенелопы».
Народнический социализм, т. е. учение, считавшее, что в
крестьянской стране, как Россия, сохранившей общинное владение землей и ряд форм раннего коллективизма, переход к
социалистическому хозяйству осуществим легче и проще, чем
в буржуазных странах, ведет свое начало не от Герцена, а от
революционеров-разночинцев 50-х и 60-х гг., от «желчевиков .
Они были первыми в этом демократическом движении, они
были зачинателями,
тогда как Герцен и народники-дворяне
были последними в отмиравшем ряду дворян-революционеров,
которых неудачи чисто либерально-дворянской революции
толкнули далеко влево — по ту сторону буржуазного конституционализма — и заставили говорить несвойственными им
терминами социализма. Здесь конец одного исторического процесса перекрывается началом другого, и на стыке стоит крупнейшая, блестящая личность, творившая объективно работу
обуржуазения России, но на словах проповедывавшая какой-то
ублюдочный, барски-мужицкий социализм. Должны ли мы оценивать исторического человека по его словам, по его «отвлеченным теориям» или же по той реальной роли, которую он играл
в жизни? Думаю, что правильнее последнее. И смешно было
бы усматривать какое-либо умаление личности Герцена в том,
что мы считаем его не социалистом, а буржуазным революционером; социалист из него получился бы очень маленький, непоследовательный и путанный; как идеолог и провозвестник
исторического переворота, происшедшего в России во второй половине X I X века, он является самым крупным, самым блестя-

щим, самым замечательным деятелем эпохи. Мы имеем больше
основания преклоняться пред Герценом-буржуазным революционером. чем пред Герценом-псевдо-социалистом.

ПАМЯТИ «НЕИСТОВОГО ВИССАРИОНА»

74

Вчера минуло 6 0 лет с того дня, когда передовая Россия
опустила в могилу слабое, измученное тело одного из величайших своих мыслителей и борцов — В. Г. Белинского. 75
Словно какая-то пророческая рука поставила на грани двух
эпох эту могучую фигуру, так ярко отражавшую все чаяния и
надежды, все горести и страдания подраставшей «безымянной Рѵси».
Вал ился старый строй крепостничества и безначалия, уже
сочтены были его дни, и только последние усилия его адептов кое-как сдерживали расшатанное строение. На смену старой России крепостного права и властного произвола, России
феодальной шла новая Россия «гражданского» или «правового» порядка. Россия буржуазная.
Но подобно тому, как в недрах старой, феодальной России
зародился и окреп отрицающий фактор — Россия либеральнобуржуазная, так и в лоне этой последней уже начала зарождаться еще более молодая Россия, та «безымянная Русь»,
которая потом так ярко окрасила нашу общественность, в
цвета демократизма и народолюбия.
И как бы для того, чтоб резче подчеркнуть духовную глубину и силу этого нового, только нарождавшегося слоя, в кружок «идеалистов» 30-х гг. попал Белинский.
Парвеню среди' дворян, нищий среди богатых людей, самоучка среди образованных и воспитанных, он явился как бы
представителем и выразителем той неведомой еще в то время
массы, которую отделяли от общества» ее «черная кость»,
ее бесправие, ее социально-политическое небытие.
И как бесконечно разнился этот «неистовый Виссарион»
от своих привилегированных друзей!
Какими уравновешенными и самодовольными кажутся все
эти холеные обеспеченные люди перед этим тщедушным, некрасивым замарашкой, не раз голодавшим под боком у своих
богатых «друзей».

Сравните бестолковое метание М. Бакунина 01 с этим беспокойным исканием истины, сравните салонный блеск ума Герцена 63 с шероховатой пытливостью Белинского, сравните спокойный барско-красивый язык Тургенева 102 со страстным волнующим языком «неистового» — и вы поймете всю громадную
разницу между ними.
Грановский был патентованным ученым, Станкевич. "" Бакунин, Тургенев, Герцен много и основательно изучали философию, все они прекрасно владели языками, а потому могли
пользоваться первоисточниками, все они бывали за границей,
где слышали выдающихся философов.
Белинский же был самоучкой, языков он не знал. Он знакомился с западно-европейской мыслью по изложению своих
друзей, по их рассказам и их толкованиям. И все-таки его
громадный, гибкий и пытливый ум сумел по этим обрывкам
постичь сущность современных ему философских учений
(Фихте и Гегеля) и приложить их к исканию истины. И в то
время, как научные труды его образованных, блестящих талантливых друзей быстро забылись, на трудах этого самоучки
воспиталось несколько поколений.
Натура цельная и непосредственная, Белинский не мог
взирать на философские вопросы с той созерцательной зысоты, с какой обыкновенно на них смотрят. Для него мыслить значило жить: эти две области у него так же мало раэд \ялись, как общественное и личное. А потому вся жизнь его
была беспрерывным исканием философской истины.
Первой системой, с которой познакомился Белинский,
была система Фихте. , а Это совпало с героическим периодом в
жизни Белинского. Он увлекался тогда ранними драмами
Шиллера периода Sturm und Drang, 77 и на эту восторженно
взрыхленную душевную почву пало зерно идеалистической
системы Фихте. Что могло казаться тогда естественнее, как
признать единственно действительным, реальным мир идеалов, а саму действительность низвести до роли призрака?
И Белинский жадно ухватился за это учение и, со свойственной ему последовательностью, начал прилагать его к оценке
всей жизни.
Н о он недолго мог удержаться на этой точке зрения. Она,
правда, очень подходила к его героическому настроении? той

эпохи, к его, как он называл, «абстрактному героизму». Но
самое это настроение было преходящим, временным, не характерным для Белинского.
Белинский, как и следовавшее за ним поколение, был до
мозга костей «земным», он был детищем той черной земли,
которая рождала столько действительного горя. И надолго
никакая система не могла заставить его уверовать в призрачность этого горя. И героизм Белинского — а в нем было
много героического — был героизмом не отвлеченного мыслителя, а борца, был по существу не «абстрактным», а политическим героизмом.
Неудивительно, что как только Белинский ознакомился с
другой системой, возвращавшей его к действительности, он отрекся от Фихте и обеими руками ухватился за новое откровение.
Этим откровением была система Гегеля, с которой он познакомился тоже через своих друзей.
Гегельянство поразило Белинского своей грандиозностью,
своей всеобъемлющей полнотой. Признать действительность
действительностью, указать закономерность ее развития, ее
«разумность», перекинуть мост через роковое противоречие
между сущным и должным, между миром действительности и
миром идеала — да это и значило дать то, чего так жаждала
ищущая душа Белинского.
Но гегельянство не только открыло глаза Белинскому, оно
на первых порах придавило его своей тяжестью. Гегель 5 не
только дал метод к изучению и познанию мира, он пристегк'Пл
к нему еще свое учение об абсолютной истине, которое ограничивало и парализовало размах диалектической мысли. Самого Гегеля это учение привело к примирению с действительностью, к провозглашению прусской государственности идеальной. Нечто подобное случилось и с Белинским. Его первое знакомство с гегельянством привело его к признанию действительного разумным не в диалектическом смысле, а в метафизическом смысле утверждения существующего. Этот период
его развития отмечен известными статьями о Бородине и о
Менцеле.
Эта степень развития в жизни Белинского явилась прямым отрицанием предыдущей. От признания действительности призрачной он пришел к признанию ее разумной, отвечающей целям абсолюта. Но и это мировоззрение не могло
Р, р, pf}p<jp*Biift. т. И-

8

укрепиться в беспокойном, вечно ищущем истины уме Белинского. Какое отношение к истине и разумности могла иметь
русская действительность его времени?
Белинский скоро отделался от этой застойной стороны
учения Гегеля. Он раскланялся «с философским колпаком
Егора Федоровича», сохранив от его системы только здоровое,
прогрессивное ядро ее — диалектическое мышление. И это
мышление привело его туда, куда неизбежно должно было привести этого пытливого разночинца, — к увлечению французским социализмом.
Белинский тяжелой внутренней борьбой завоевал себе то
мировоззрение, которое сделало его учителем таких людей, как
Добролюбов 87 или Чернышевский. " 5 Он проделал полный цикл
диалектического развития и наконец обрел самого себя. Существует весьма распространенная легенда, связывающая имя
Белинского неразрывно с именами Грановского, Бакунина,
Герцена, Тургенева и др. Но если и была такая связь, то это
была связь чисто внешняя. Белинского и его кружок объединяли общие идейные и политические интересы, вернее, общая
борьба, не дававшая им резко оформить их мировоззрение, а
следовательно и различия в них.
Но по духу, по мышлению, по доминирующему настроению между ними и Белинским лежала бездна. Они были последними дворянами, в лучшем значении культурных традиций, он был первым разночинцем. Их психика была принесена из уютных усадеб, где европейское образование питалось
крепостническим варварством, его психика сложилась на
улице среди таких же разночинцев, среди забот о куске хлеба
и сознания своего бесправия. Они несли из своей привилегированной среды протест против устарелой государственности,
желание самим участвовать в судьбах страны, он нес крест
тысячелетнего рабства, жажду вырваться на волю и вздохнуть свободной грудью
Современники и либеральные потомки не видели или не
хотели видеть громадной разницы между внутренним миром
Белинского и его ч<кружка», лучше их поняла эту разницу
серая масса подраставшего поколения разночинцев, которые
зачитывались Белинским, ибо чуяли в его писаниях что-то
свое, родное. Еще заметнее стала рознь между либеральными
дворянами из кружка Бслмнского и его прямыми духовными
наследниками через 2 0 лет после его смерти,

К этому времен.1 сбылись уже многие ожидания людей
сороковых годов. Крепостное право пало, шли реформы. « Т ы
победил, галилеянин», : s — восторженно писал J ерцен по поводу акта 19 февраля, того самого акта, над которым грустно
качали головой разночинцы из «Современника».
Известный разрыв
1 ургенева с редакцией «Современника», "4 еще более характерный разрыв Герцена с «молодыми»,
безуспешная поездка Чернышевского для соглашения в Лондон, — все это ознаменовало разрыв радикального разночинства с либеральным барством, '"" аа все это ознаменовало
разрыв Белинского с его «кружком».
Либералы-идеалисты 3 0 — 40-х гг. дожили только до вожделенных реформ. После этого из них выветрилось все социальное содержание. Разночинцы, напротив, только с этого
времени и начали выступать на общественную арену.
Белинский не дожил до того момента, когда появились
вскормленные им борцы. Он не дожил и до разрыва со своими
друзьями, но это внешнее единение не должно обманывать
вдумчивого читателя насчет социального типа Белинского. Это
был первый круиныйа разночинец. Он явился духовным, отцом
всего громадного движения, которое, пройдя через Базаровскин индивидуализм, бросилось на поиски соответствующей
массы, пережило страдания и мытарства, встретилось с желанной массой в новейшее время в течении, объединившем
мыслящего и трудящегося пролетария.

В. Г. Б Е Л И Н С К И Й
Образованная Россия празднует в эти дни столетие дня
рождения одного из талантливейших своих детей — Виссариона Григорьевича Белинского. "' Но не одни образованные
люди имеют право и обязанность помянуть теплым словом
память этого замечательного человека. 1 Іожалуй, в еще большей степени память его дорога громадной массе необразованной бедноты, в частности рабочему люду. Ибо как по происхождению своему, так особенно по своим взглядам и привязанностям Белинский был костью от кости и плотью от плоти
низов русского общества.
Жить и действовать Белинскому привелось в такие
*

времена, когда образование, знания, возможность работать на
общественном поприще составляли исключительное достояние
своего рода монополию привилегированного дворянского сословия. Единственным классом, пользовавшимся для этого
необходимыми правами, средствами и досугом, было дворянство, да тесно примыкавшее к нему крупное чиновничество.
Неудивительно, что всякая крупная личность, жаждавшая широкой общественной деятельности, но происходившая из беснравных низов, должна была сама «одворяниться», т. е. путем выслуги, чинов и орденов быть принятой в господствующее сословие. Жестокое то было время: либо становись дворянином, хозяином жизни, рабовладельцем, либо нет тебе ходу.
И вот в этой-то жестокой обстановке Белинский сумел сделаться одной из замечательнейших личностей России X I X
века, оставаясь и по положению своему и по мировоззрению
разночинцем.
Что же такое разночинец? В дворянском обществе, где
принадлежность к привилегированному сословию дает не
только почет, права, но и богатство, так что труд для заработка является ненужным и считается позорным, в гаком
обществе
разночинец,
живущий
литературным
трудом,
является интеллигентным пролетарием. Как у фабричного рабочего наших дней, так и у пролетария-интеллигента нет ничего кроме своей рабочей силы, которую он вынужден продавать разным предпринимателям, чтобы было на что жить. Белинский, написавший за свою короткую жизнь двенадцать
громадных томов, жил полунищим и умер полунищим — точь
в точь как любой пролетарий, который после годов труда и
муки оставляет семью без куска хлеба.
Сходные условия создают и сходные мысли. Неудивительно, что пролетарий Белинский во многом думал так, как
думают теперь миллионы пролетариев в разных концах мира.
Правда, в те времена еще и в Западной Европе рабочее движение было в младенческом состоянии, и теория этого дви
жения еще путалась в тумане так называемой утопии. И к
этому-то «утопическому социализму», как его принято называть, тянулась жадная мысль Белинского. А ведь не забывайте, что это было в 30-х и 40-х гг. прошлого века в крепостнической России.
Но если пролетарская душа Белинского так чутко прислушивалась к биению великого сердца трудящихся масс Ев-

ропы, то жить-то ему все-таки приходилось в старой дореформенной России, и лучшие люди, с которыми он мог сойтись
в то время, были родовитыми дворянами. 8 0 Даже наиболее
крайние по своим убеждениям друзья Белинского, как напр.,
Герцен
и Бакунин, 111 происходили из богатых и знатных кругов. Каковы же были отношения его к этим аристократическим
друзьям? Чтобы понять это, надо присмотреться к двум сторонам вопроса.
Личные отношения Белинского с передовой дворянской
интеллигенцией были близкие и хорошие. В области мысли
многие из его друзей шли с ним рука об руку, разделяли многие его взгляды, и разве только в частностях можно было
подметить, что это люди с разными складами умов. К тому же,
по тому времени, вся практическая деятельность и Белинского
и его друзей была сведена на-нет и дальше подцензурноіі журнальной работы да дружеских споров идти не могла. Таким
образом, различие между Белинским и его друзьями-дворянами можно проследить только на старательном изучении его
произведений.
В жизни эти различия могли сказаться только много позднее. Когда уже Белинского Д З Е Н О не было в живых, пришло
новое время, и вместо одиночек-разночинцев в русскую общественную жизнь хлынули т о и ы людей без роду и племени,
дети крестьян, мещан, мелких канцелярских служащих, мелкого сельского духовенства. Они вошли в общественную жизнь
без громких имен и без имущества; все достояние их заключалось лишь в их вере в будущее, любви к своему народу, да
жажде своими руками приблиз.пь это лучшее будущее. Разночинцы заполнили собою все закоулки общественной жизни,
отовсюду вытесняя прежнюю дворянскую интеллигенцию. Они
захватили науку, искусство, литературу, накладывая на все
печать интеллигентного пролетария. И тут-то сказалось, в
чем была разница между Белинским и его привилегированными друзьями.
Друзья Белинского, так называемые люди 40-х гг., были
образованными, либеральными, благородными людьми, лучшими людьми своего времени. Они жестоко осуждали современный им общественный строй, требовали отмены крепостного права, мечтали о конституции, тяготели к свободным
учреждениям Западной Европы. И все-таки их отрицание
было лишь половинчатым, частичным, поверхностным. Ибо по

существу они сами, и по стремлениям своим н по мышлению,
стояли на точке зрения имущих классов. Они отрицали только
современное им политическое устройство да некоторые явления социальной жизни (главным образом, крепостное право).
Самые же существенные социальные основы — имущественное неравенство, эксплоатацию одних классов другими, частную собственность и т. п. — они сохраняли и даже укрепляли.
Одним словом, либеральные друзья Белинского критиковали
дворянское общество с точки зрения буржуазного общества.
Но Белинский не останавливался на этом. Он шел в своем
протесте дальше. Его критика современного ему общества исходила из чисто пролетарской позиции. Правда, при тогдашних
неразвитых экономических отношениях Белинский не мог на
практике'проявить своих социальных взглядов. Они только
проскальзывают в его работах. Но эти взгляды были прекрасно поняты и оценены преемниками Белинского, деятелями
60-х гг. — Добролюбовым, " Чернышевским 05 и др. Они первые установили духовное родство Белинского с • безымянной
Русью», с народолюбивой разночинной интеллигенцией, и показали, что у Белинского была только внешняя связь с дворянами 40-х гг., внутренне же он был предтечей того интеллигентского пролетарского движения, которое заполняет общественную жизнь России с 60-х по 80-е годы. 8 1
Без широкого движения масс Белинский был, конечно, обречен на роль утописта. Но современный читатель-пролетарий
легко разберется в невольных промахах великого критика, сочинения которого сохранили свежесть и интерес, в то время
как критические труды его современников давно сданы в архив.

Н. А . Д О Б Р О Л Ю Б О В
1911 -

17 Н О Я Б Р Я -

88

1861

I

«Передовые люди» 30-х и 40-х гг. — все эти Онегины, Печорины, Бельтовы, Рудины, Лаврецкие и т. д . 8 3 — проснувшись
в одно прекрасное утро, с негодованием узнали, что они все не
более, как Обломовы, 84 что появилось на свет божий какое-то
«молодое поколение», которое признало их «негодными к
службе», сдало в архив, и само принялось за то «обществен-

ное дело», о котором, в силу традиции, полагалось до сих пор
говорить только «передовым людям».
Это было нарушением всех приличий. Но хуже всего было
то, что среди «молодого поколения» появился некий «желчный
бес», отвергавший, по своей невоспитанности, все светские приличия и поднимавший на смех те святыни, о которых «старое
поколение» говорило не иначе, как в приподнятом тоне и со
слезой на глазах.
I

Весь наш прогресс, всю нашу гласность,
Гром обличительных статей
И публицистов наших страстность,
11 даже самый «Атеней» — 8 3
Все жертвой грубого глумленья
Соделал желчный этот бес,
Бес отрицанья, бес сомненья.
Вес, отвергающий прогресс. 48

Этим желчным бесом» был не кто иной, как Николай Александрович Добролюбов. 8 7
С ним вместе в русскую общественность и в русскую литературу хлынула целая рать «молодых людей», полных энергии, жажды дела, веры в светлое будущее, любви ко всем
угнетенным и обездоленным. Это были выходцы из низов общества — дети мещан, мелкого духовенства, маленьких чиновников, а подчас и крестьян. — все люди, с детства приученные
к лишениям и труду, к нужде и борьбе за жизнь. Отсюда
характеры их были закалены и суровы, полны настойчивости и
упорства в начатом деле, чужды барского фразерства и либеральной болтовни, вечно стремящиеся от слов перейти к
делу, — одним словом полная противоположность «передовым
людям» дворянского происхождения.
Т е выросли на готовых хлебах, доставляемых трудом крепостных. С детства не знали ни труда, ни забот, ни лишений.
Воспитывались мамками да няньками, да гувернерами. Все желания их исполнялись, как по мановению волшебного жезла.
Богатство, культурные удобства, знание, знакомство с прошлым и настоящим человечества, соблазны мира и сокровенные глубины философской мысли — все давалось им играючи,
все падало для них с неба.
Эти лишь упорным трудом отвоевывали себе каждую пядь
земли, каждый клочок, знания, каждую крупнику радости. Для
них не было ничего приуготовано предками: BCÇ надо было

вырывать из когтей враждебного мира. Неудивительно, что,
вооружившись, наконец, европейским знанием, сравнявшись в
этой сфере с «передовыми людьми», они не могли не презирать
разнеженного безвольного барства, утопавшего в потоках слащавых слов. Вот как рисуют люди «молодого поколения» старичков устами своего представителя — Добролюбова:
«Люди того поколения были проникнуты высокими, но несколько отвлеченными стремлениями. Они стремились к истине,
желали добра, их пленяло все прекрасное. Но выше всего был
для них принцип. Принципом же называли общую философскую идею, которую признавали основанием всей своей логики
и морали. Страшной мукой сомнения и отрицания купили они
свой принцип и никогда не могли освободиться or его давящего. мертвящего влияния. Отвлекшись таким образом от действительной жизни и обрекши себя на служение принципу, они
не умели верно рассчитать свои силы и взяли на себя гораздо
больше, чем сколько могли сделать. Немногие только умели.
подобно Белинскому. 76 слить самих себя со своим принципом и
таким образом придать ему жизненность. *
Отсюда вечно фальшивое положение, вечное недовольство
собою, вечное ободрение и расшевеливание себя громкими фразами и вечные неудачи в практической деятельности». ""
Основной чертой психики «старого поколения» была раздвоенность;
«принцип» был сам по себе, а практическая деятельность сама по себе, «принцип» был велик и хорош, а воля
и энергия — плохие и малюсенькие. «Принцип» разбивался
о характерное безволие, воспитанное крепостнической обстановкой жизни.
Не то было с «молодым поколением .

І

Лишь тот достоин жизни и свободы.
Кто каждый день их должен добывать.

говорит Гёте. А ведь «молодые люди» именно изо-дня в день
должны были бороться за жизнь и свободу. Поэтому и пси •
хика их была другого типа.
«Отвлеченные понятия заменились у них живыми предста* Добролюбов справедливо выделяет Белинского среди его современников, говоря, «Белинский был передовой из передовых, дальше его
не пошел никто из его сверстников». Разночинцы конца 50-х и начала
60-х г г . «разу узнали в Белинском перрохо выдающегося
рвлночкчкв.

влениями. . . — говорит Добролюбов. — Люди нового времени
не только поняли, но и прочувствовали, что абсолютного в
мире ничего нет, а все имеет только относительное значение. . .
Сознание кровного, живого родства с человечеством, полное
разумение солидарности всех человеческих отношений между
собою — вот те внутренние возбудители, которые занимают
у них место принципа. . . Не те события обращают на себя
особое их внимание, которые имеют характер грандиозный или
патетический, а те, которые сколько-нибудь подвинули благосостояние масс человечества. . . Они хотят вести правильную,
серьезную игру. . . и потому подвигаются понемножку, заранее
обдумав план атаки и беспрестанно следя за всеми движениями противника... Признавая неизменные законы исторического развития, люди нынешнего поколения не возлагают
на себя несбыточных надежд, не думают, что могут по произволу переделать историю. . . Они смотрят на себя, как на одно
из колес машины, как на одно из обстоятельств, управляющих ходом мировых событий. . . » .
Разночинец был новым человеком; это значит, что он не
вынес из родной среды никаких воспоминаний, никаких традиций. Его психология была относительно свободна: она слагалась всецело под влиянием новых условий жизни, назревавших потребностей, нараставших интересов. Ни в мыслях, ни в
делах егсѵне смущали «бесполезные воспоминания и бесплодная борьба». Его общественные и нравственные идеалы сложились под влиянием тех же причин, что и его характер, вкусы,
желания и личные интересы. Поэтому он отличался той редкой цельностью, какую удается наблюдать только в людях
бурного, переломного периода, характеризуемого выступлением
на общественное поприще новых классов или групп.
«У Белинского, — говорит Добролюбов, — отвлеченный
принцип превратился в его внутреннюю жизненную потребность: проповедывать свои идеи было для него столько же
необходимо, как есть и пить. Но немногие могли дойти до такого слияния своей личности с философским принципом». Эта
цельность нравственной личности разночинца, в противовес
характерной раздвоенности
людей
«старого
поколения»,
является и в дальнейшей истории нашей общественности мерилом общественной ценности деятеля; общественные идеалы,
бывшие для одних только «отвлеченной теорией», явились
для людей добролюбовского типа «общим исключительным

настроением: (выражения А. О. Новодворского). Для них,
действительно, общественная работа явилась такой же неустранимой, органической потребностью, как еда и питье.
Напротив, в людях «старого поколения» эта раздвоенность
была весьма характерной чертой. Большая часть этих людей
«осталась только при рассудочном понимании принципа и потому вечно насиловала себя на такие вещи, которые были им
вовсе не по натуре и не по нраву. . . Принцип, витая в высших
сферах духовного разумения, остался превыше всех обид и неудач; страсть же негодования ограничилась низшею сферою
житейских отношений, до которых они почти никогда не умели
проводить своих философских начал». Отсюда вечный разлад
между интеллектуальной и нравственно-волевой стороной их
душевной Жизни. Самое маленькое дело терялось в болоте
фраз, самые искренние желания вырождались в «надрывание себя», самые разумные планы распыливались в слащавое
мечтательство. Получался тип непригодных к делу людей,
«лишних людей» — тот самый тип, который полвека спустя,
когда на поверхность русской общественности
вышел
новый
класс, пролетариат, — снова сделался господствующим среди
«лучших» людей «старого поколения» (см. Чехова).
Гаковы были две наиболее передовые общественные
группы, встретившиеся, столкнувшиеся и враждебно разошедшиеся в середине прошлого столетия. Они говориліф нередко
одни и те же слова, но смысл этих слов был различен, ибо за
«передовыми» стремлениями этих двух групп стояла не только
разница их психологий, но и разница социальная.
Первые
были либеральным дворянством, тяготевшим к буржуазноконституционным порядкам, вторые были радикальным разночинством, стремившимся к освобождению народной массы от
всякой эксплоатации, т. е. к социализму. Одни с исполинским размахом подскакивали к реформагм, другие медленным
шагом подходили к революции. Какие же это попутчики?!

«Одно из колес машины» как-никак имело ведь свои собственные взгляды на историю и свои собственные идеалы, осуществления которых оно ждало.от истории. Откуда же у этого
«колеса» была уверенность, что история идет в направлении
его идеалов, что оно, «колесико», своими усилиями способствует

именно осуществлению этих идеалов, а не идеалов Ноздрева
или Скалозуба?
Источником такой уверенности могла быть у
Добролюбова только своя, строго продуманная, философия
истории, которая убедила бы его, что направление его мысли и
^эда истории совпадают. Теория эта приблизительно такова.
С тех пор, как нам известна история человечества, в ней
всегда видим мы неравенство между людьми. Какая-нибудь
группа данного общества ухитряется подчинить себе весь народ и эксплоатировать в свою пользу. Но дело в том, что в
человеке крепко живет одно «естественное стремление» — избегать лишений, удовлетворять материальную и моральную
нужду, добиваться такого положения, чтобы ему было хорошо.
Поэтому на протяжении всей истории мы видим вечную
борьбу народной массы с командующей группой. В конце концов народ побеждает, но как только сказываются плоды победы, от массы народа отрывается опять небольшая группа,
которая примыкает к прежде господствовавшей группе и делится с нею властью и привилегиями за счет все той же народной массы. Обманутый народ снова начинает борьбу и. конечно. с таким же исходом. По крайней мере так было до сих
пор. Но борьба, несмотря на многократные неудачи народных
масс, не может прекратиться и должна продолжаться до тех
пор, пока есть еще угнетаемые и эксплоатируемые слои народа.
Ибо пока не осуществлены «естественные стремления» самых
широких масс (или. как Добролюбов говорит в приведенной
выше выписке: человечества),
до тех пор имеется в наличности материал для борьбы. «Лишениями не остановишь требований, а только раздражишь, — говорит он: — только при
нятие пищи может утолить голод. До сих пор поэтому борьба
не кончена; естественные стремления, то как бы заглушаясь,
то появляясь сильнее, все ищут своего удовлетворения. В этом
состоит сущность истории». Ясно, что источник борьбы иссякнет только тогда, когда будут удовлетворены потребности всею
народа или, захватывая шире, всего человечества. А так как
во главу угла этих потребностей ставится уничтожение всякой
эксплоатации человека человеком (как явления противоестественного) , то такое состояние и есть не что иное, как социалистический строй или, по терминологии Добролюбова, «чтобы
всем было хорошо».
Такова философия истории Добролюбова. Нечего прибавлять, что верная, по существу, мысль выражена в ней в

утопической форме. «Единственного стремления» эксплоатируемых масс к тому, чтобы всем было хорошо, еще не достаточно;
надо, чтобы и объективное развитие хозяйственных отношений
также шло к такому устройству всех «по-хорошему». А это
может быть узнано только из анализа экономических оти®
шений и закона их развития. Эта работа по тому времени
была до такой степени сложна и непосильна даже самым передовым уздам, что только Марксу и Энгельсу, ушедшим с головой в изучение экономических отношений на Западе, да и то
благодаря их близкому участию в рабочем движении того времени, удалось открыть законы движения капиталистического
общества. Ужф по этому можно судить, каким умом и талантом облддал Добролюбов, если, при столь неблагоприятных
/ условиях сумел верно нащупать хотя бы верхушки историче
/ ского процесса. Мало того, он не только постиг суть истории
Запада, как борьбы классов, но понял, что и России предстоит
та же судьба. Обрисовав постоянную борьбу общественных
групп из-за вл^сѴи в Западной Европе, вплоть до торжества
«мещанства», он прибавляет: «Что и мы должны пройти тем
же путем. — это несомненно и даже нисколько не прискорбно
для нас. Что и '.мы на пути своего будущего развития не совершенно избегнем ошибок и уклонений, — в этом тоже сомневаться нечего. Но все-таки наш путь облегчен; все-таки
наше гражданское развитие может несколько скорее перейти те
фазисы, которые так медленно переходило оно в Западной
Европе. А главное — мы можем и доАжны итти решительнее
и тверже, потому что вооружены уже опытом и знанием».
Но если Добролюбову удалось постичь верно хоть внешнюю сторону исторического процесса, то этим он обязан своему
правильному взгляду на взаимоотношения между «бытием и
•мышлением». Здесь он был последовательным материалистом
и детерминистом. Всё мышление, вся идейная жизнь есть лишь
прямое порождение «обстоятельств»; всякое новое явление в
умственной жизни — не более, как показатель назревших новых «обстоятельств», ищущих выражения для того, чтобы
претвориться в сознательные действия. «Идеи и их постепенное развитие только потому и имеют свое значение, — говорит
он, — что они, рождаясь из существующих уже фактов, всегда
предшествуют изменениям в самой действительности. Известное положение дел создает в обществе потребность, потребность эта сознается, вслед за общим сознанием ее должна

явиться фактическая перемена в пользу удовлетворения сознанной всеми потребности». Этим-то взглядом на отношение
между «бытием» и «мышлением» и пользуется Добролюбов
для изучения русской действительности.
М ы уже видели, как он выводил идеологию «старого поколения» из его крепостнического быта и на этом основании
подвел все «поколение» под тип «обломовщины». Совершенно
так ж увидел он у «передовых людей» своего времени «частный», узкий, классовый характер всех их громких «вопросов»
и предал их «грубому глумлению». Тем же путем определил
сн духовную ценность «молодого поколения» разночинцс-в, вышедших из трудящейся и бедной среды. Наконец, тот же метод проверки исторической ценности желаний и требований
земного слоя его экономическим положением применял он и к •
народу, т. е. по тому времени, крестьянству.
Требования, которые назрели во времена Добролюбова в
среде закрепощенного крестьянства, сводились к очень короткой формуле: правовое и экономическое освобождение. Это. конечно, было еще очень далеко от такого состояния, при котором
«всем хорошо», но это был необходимый ближайший этап.
Чтобы проверить, насколько крестьянство пригодно для самостоятельной жизни и для открывающейся перед ним исторической роли, Добролюбов анализирует условия его быта и сложившуюся в этих условиях психологию. Он очень далек от
идеализации крестьянства, он. напротив, приветствует «муже- ственное, прямое и строгое воззрение на простой народ» в
противовес «приторному любезничанию и насильной идеализации». При господстве крепостного права в народе должны
были развиться «пороки и слабости, неизбежно соединенные
с рабским или крепостным, вообще угнетенным состоянием», —
лесть, обман, подличанье, продажность, лень, воровство и чр.
Однако, сопоставляя эти пороки с другими фактами крестьянской жизни, Добролюбов находит, что «народ не замер,
не опустился, источники жизни не иссякли в нем», нужно
только поставить его на естественный путь развития. А так
как «природные требования всегда сохраняют известную долю
силы над человеком, то всегда есть надежда навести
бедняка
на правильную точку зрения. А как скоро он на эту точку
станет, он ее применит к делу; в этой практичности состоит
особенность
крестьянской
мысли и в этом заключается ее
сила».

Таким образом, плодом и показателем назревших новых
обстоятельств русской действительности явились: с одной стороны, новые потребности крестьянства, с другой — идеи и
жажда деятельности «молодых людей». Сочетанием этих двух
элементов мысль бедняка будет наведена на правильную точку,
а крестьянская «практичность» гарантирует дальнейшее развитие в духе «естественных стремлений*.
Hl
«Как скоро общество или народ очнется и почувствует
хотя смутно свои естественные нужды, станет искать удовлетворения своим потребностям, — и литература тотчас является
служительницей его интересов». Это положение Добролюбова
указывает место литературы в «естественных стремлениях» человечества. Как известно, он придавал литературе только
«служебное» значение; как и вообще идеи, литература, по его
мнению, в состоянии только оформливать то. что уже назрело в жизни. Гак, например, появление Елены с ее новыми
исканиями («Накануне» Тургенева) есть показатель изменившихся обстоятельств жизни; воплощение же ее художником
в типичный образ свидетельствует, что и в жизни такие
Елены — не случайное единичное явление. Однако, вне созданного жизнью литература не может создать ничего своего. Любой жизненный факт может оказаться успешнее всякой литературы. «Действительный факт, отразившись в практической
жизни деятельного рабочего человека, породит тоже действительный факт, тогда как книжные теории и предположения
образованных людей, может быть, так и останутся только теоретическими предположениями». Но помимо этого литература
вообще имеет смысл и значение только тогда, когда она идет
в ногу с «естественными стремлениями» народа. До сих пор, за
небольшими исключениями, и наука и изящная литература
служили интересам «кружка, более или менее значительного»
(т. е. носили классовый характер). Это умаляет их ценность.
Поэтому-то и/«мерою достоинства писателя или отдельного
произведения мы принимаем то, насколько служат они выражением естественных стремлений известного времени и народа».
Добролюбов вовсе не требует от художника, чтобы оч,
наперекор своим внутренним потребностям, старался присно-

собиться к известным требованиям времени, искусственно воспевал известные идеи. Напротив, он решительный противник
так называемого «тенденциозного искусства. Но как человек,
насквозь проникнутый общественными интересами, он очень
невысоко ставит поэта, воспевающего листочки и ручейки,
предпочитая ему художника, изучающего человеческую душу.
Он находит, что поэт, по самой сущности своего таланта, не
может не чувствовать того, что Добролюбов называет «естественным стремлением». «Талант есть принадлежность натуры
человека, — говорит он, — и потому он несомненно гарантирует нам известную силу и широту естественных стремлений
в том. кого мы признаем талантливым. Следовательно, и произведения его должны создаваться под влиянием этих естественных правильных потребностей натуры; сознание нормального порядка вещей должно быть в нем ясно и живо, идеал его
прост и разумен, и он не отдает себя на служение неправде и
бессмыслице не потому, чтобы не хотел, а просто потому, что
не может, — не выйдет у него ничего хорошего, если он вздумает понасиловать свой талант». И в пример он приводит
бедные и трескучие заказные стихотворения Пушкина» и
жалкие аскетические попытки Гоголя», т. е. творческая потребность художника есть такое же проявление «естественных
стремлений» народа, как и жизненная потребность масс. Э т о —
две стороны единого процесса.
Итак, настоящий талант волей-неволей будет действовать
в направлении прогрессивного развития общества. В сущности,
талант есть «уменье чувствовать и изображать жизненную
правду явлений».
Эта сторона дела и должна только занимать художника.
Он интересуется не «идеями», а «живыми образами» и может в
них «даже неприметно для самого себя уловить и выразить их
внутренний смысл гораздо прежде, нежели определить их рассудком». Нередко бывает, что художник сам неверно понимает
внутренний смысл создаваемых им образов: иногда он в отвлеченных понятиях высказывает суждения, прямо противоположные тем идеям, которые вытекают из его образов. Поэтому вполне понятно, что художник «может быть какихугодно мнений, лишь бы талант его был чуток к жизненной
правде». Художник должен творить, что называется, не рассуждая, а уже дело критики осветить те идеи, которые логически
выплывают из его писаний. Идеи же эти имеются в скрытом

виде в произведении художника не потому, что он «задался
ими при своей работе», а потому, что он жизненно, правдиво
изобразил те факты, из которых эти идеи следуют сами собою.
Вообще, над одними и теми же фактами могут работать н художник и мыслитель.
«Существенной разницы между истинным знанием и истинной поэзией быть не может», — говорит по этому поводу
Добролюбов. — Мыслящая сила и творческая способность
одинаково имеются и у философа и у поэта: но порядок работы и ее результаты другие. И поэт, и мыслитель должны
при взгляде на предмет суметь сразу отличить его существенные, характерные черты от случайных, правильно организовать
их в сознании и овладеть ими так, чтобы быть в состоянии
свободно вызывать их для всевозможных комбинаций. Mo художник, обладающий более живым воображением, «сильно
поражается» первым фактом известного порядка и, не вдаваясь в его логическое объяснение, сразу сознает, что в нем
есть «что-то примечательное». Он носит этот факт в себе, лелеет его, потом подходит с ним к другим аналогичным фактам
и создает, таким образом, типичный факт или типичный образ,
соединяющий в себе все существенные черты всех частных
явлений. Мыслитель же, не отличаясь такой впечатлительностью, обыкновенно мало обращает внимания на единичный
факт и только при постоянной повторяемости подобных фактов составляет на основании их «общее понятие» и переносит
этот факт из «живой действительности в отвлеченную сферу
рассудка». Первый мыслит «конкретно, никогда не теряя из
виду частных явлений и образов», второй «стремится все обобщить, слить частные признаки в общей формуле». Мыслительный метод позволяет по немногим данным умозаключать
о фактах, которые должны только наступить в будущем, между
тем как поэтический метод способен оперировать только с уже
назревшими или назревающими событиями. Однако, Добролюбов признает, что немногим гениальным художникам, как,
например, Шекспиру, 01 удавалось, путем поэтического метода,
достигать таких типов и образов, которые далеко опережали
их эпоху.
Из задач, которые Добролюбов ставит художникам, и из
сферы их деятельности следует, что одна изящная литература
без критики, еще не полна. Ибо литература только отражает
жизнь, а объяснять ее приходится уже критике. Чисто «эсте-

ской критике» Добролюбов не придает существенного зная, считая ее уделом «барышень». Он останавливается,
главным образом, на критике общественного характера. Мы
уже видели, что он требует от произведения безусловной жизненной правды. Но этого недостаточно., «Правда есть необходимое условие, — говорит он, — а еще не достоинство произведения». О достоинстве же произведения мы можем судить «по
широте взгляда автора, верности понимания и живости изображения»^ Это определение Добролюбов развивает в другом
месте, говоря о писателях, у которых «художественное чутье
направлено здраво, в которых не только верно отражаются
явления жизни, но которым доступен более или менее и общий
таинственный смысл ее. Такие писатели становятся замечательными художниками, если их восприимчивость многообъемлюща, если жизнь открывается им не в отдельных
только явлениях, а во всем своем стройном течении, если чутки
они не к одной только внешней стороне явлений, но и к их внутренней связи и последовательности».
IV

Миросозерцание Добролюбова отличается замечательной
стройностью и цельностью: оно все проникнуто тем единством,
без которого немыслимо научное миропонимание. И стихийный
процесс нарастания новых потребностей и новой психологии и
сознательная идейная деятельность объясняются им одинаково
одной причиной — развитием «естественных стремлений» человечества. Самые же эти «стремления» он объясняет переменой «обстоятельств». В основе всего процесса лежит следовательно рост материального обеспечения и материальных потребностей народных масс. Неудовлетворенность этих потребностей является психическим двигателем борьбы масс. Н а известной ступени этой борьбы, — именно тогда, когда трудящиеся массы получают относительную свободу и возможность
бороться уже только за свои интересы (а не таскать каштаны
из огня для других), появляется (как знамение времени) народная литература, осмысливающая процесс борьбы и вскрывающая в нем действительно народные, т. е. соответствующие
«естественным стремлениям» народа элементы. Так, путем
борьбы и самосознания народ придет, наконец, к такому состоянию, при котором «всем будет хорошо». '
В.

В . В о р о в с к и Ii. т .

II.

9

В этой схеме, как мы уже сказали, самым слабым пунктом
была неясность того, как и почему «обстоятельства» (теперь
бы мы сказали: развитие производительных сил) развиваются именно в направлении, «чтобы всем было хорошо». Эту
неясность чувствовал, повидимому, и Добролюбов и объяснял
тенденцию объективного развития чисто субъективным моментом, «естественными стремлениями», присущими самой «натуре» человека. Это была субъективно-утопическая заплата на
объективной системе. Но, повторяем, при тогдашнем состоянии экономического развития и экономической науки в России (а в значительной мере и на Западе), Добролюбов не мог
научно объяснить этот пробел. Ему доступно было объяснение
общественного развития материальными причинами, доступно
было и диалектическое мышление; но ему не были еще доступны законы развития экономических форм, в частности капитализма. Это ошибка эпохи, а не Добролюбова.
После изложенного выше должно показаться странным,
что Добролюбов считается в нашей истории общественности
родоначальником и духовным отцом так называемого «народничества». Ведь народничество все время твердило, что Россия
пойдет своими путями развития, что капиталистическая эра
для нее не обязательна; а Добролюбов ни на минуту не сомневался, что мы проделаем тот же путь, что и Западная
Европа. Народничество придавало громадное значение умѵ,
знанию, литературе, Добролюбов же, как мы видели, считал
идеи, литературу лишь подсобниками, лишь служанками «фактического» развития. Народники высоко ставили «критическую» или «мыслящую» личность, ожидая от нее решительных
действий в смысле направления хода истории; Добролюбов ж.'
писал о «ничтожестве личности перед общим ходом истории»
и считал личность не более как искрой, которая вызывает пожар, если имеется в наличности горючий материал, но тухнет,
попав на камень. А «материал всегда подготовляется обстоятельствами исторического развития народа, и вследствие исторических-то обстоятельств и являются личности». Народничество упорно отворачивалось от объективизма в истории, предпочитая утешать себя «субъективно-этическими» фантазиями.
Добролюбов же последовательно проводил точку зрения объективного изучения истории. Таким образом, по всем основным
ѵ */пунктам своих мировоззрений Добролюбов и народники расходились самым недвусмысленным образом. В чем же тогда

преемственная связь между ними, что «унаследовали» народники от Добролюбова? Связь эта сводится исключительно к
отношению к народной массе, на которую Добролюбов первый
указал, как на носителя «естественных стремлений», и как на
объект воздействия для интеллигенции. Но мы сейчас увидим,
что и эта связь только условна.
Во времена Добролюбова в России под трудящимся и эксплоатирусмым народом можно было понимать только крестьянство. Крестьянство это представлялось тогда, под игом крепостничества. цельной, единой массой. И когда Добролюбов
возлагал своп надежды на крестьянство, он считался с ним
именно как с той эксплоатирѵемой массой, которая в данный
момент одна может явиться носительницей «естественных
стремлений». Он вовсе не считал, что крестьянство не распадется в свою очередь, что оно навсегда останется выразителем
этих стремлений. Об этом можно судить из того, что, говоря о
положении дел на Западе, где дело дошло до борьбы между
господствующими классами и рабочим классом, он прибавляет:
В рабочих классах накипает новое недовольство, глухо готовится новая борьба, в которой могут повториться все
явления
прежней». Т . е. даже в ушедшей вперед Европе он допускал
возможность, что из среды «рабочих классов» оторвутся новые
грѵппы и примкнут к эксплоатирующим классам. Как же должен был он смотреть ira отсталую Россию, которая только готовилась вступить на путь западно-европейского развития! Мог
ли он надеяться, что на этом новом пути почему-то уцелеет
крестьянство и явится каким-то избранным носителем «естественных стремлений человечества? Такой мессианизм был
чѵжд всему складу мышления Добролюбова.
А между тем народники, жившие и работавшие уже после
смерти Добролюбова, собственными глазами видевшие расслоение деревни и «мещанские» идеалы более крепкого крестьянства. продолжали ждать чудес от пресловутых «народных начал». «Приторное любезничание с народом и насильная идеализация» — на одном конце, знаменитый «трех-ходовс-й мат», вместо серьезной, медленной работы, завещанной
Добролюбовым — на другом — вот чем прикрывала народническая интеллигенция зияющую трещину между фактическими
идеалами крестьянства и «естественными стремлениями» человечества. Где же здесь добролтобовское наследие?
Нет, Добролюбов неповинен в шалостях позднейшего

народничества. Молодые люди», выступившие на поприще общественной деятельности после Добролюбова, никогда не
исповедмвали и не применяли к жизни полностью его взглядов. У них были другие кумиры. Т о Писарев, 08 то Бакунин " и
Ткачев, то Лавров, то Михайловский и даже (о, ужас!) В. В. 92
Было только одно течение в этом хоре, верное заветам «Со
временника-, но оно не было из самых влиятельных. Оно
возродилось потом опять в конце 70-х гг. в «Черном ПереV деле»* и по преемственности вновь воскресало и окончательно
укрепилось в 90-е гг. в марксизме. Конечно, марксизм подвел
под шаткую систему Добролюбова прочное основание учения
о развитии производительных сил и, сообразно времени и но
вому «горючему материалу», сделал другие тактические вьщ
воды. Но по духу своего учения, по методу мышления, по глѵ-/
бине анализа Добролюбов ближе к современному марксизму (
у
чем к своим якобы преемникам 70-х и 80-х годов.

Д. И. П И С А Р Е В

84

К 40-ЛЕТИЮ ЕГО СМЕРТИ
I

Крупная фигура Дм. Ив. Писарева, 95 промелькнувшая, как
метеор, в 60-е гг. и вызвавшая целую бурю в современной
ему критике, до сих пор еще мало освещена.
Борьба, которую пришлось. ему вести з а свою короткую,
едва семилетнюю деятельность, значительно способствовала
неизбежному субъективизму суждений и надолго окружила его
фигуру пеленою предвзятых мнений.
Для людей, стоявших правее его, он навсегда, кажется
останется «опасным нигилистом», подлежащим сугубому преследованию. Для людей, стоявших левее его, ои не более, как
«просветитель». С этим титулом просветителя он до сих пор
значится в истории русской критики.
Просветитель! Да, конечно, Писарев был просветителем.
Его мировоззрение, его понимание задач момента, его практические цели не шли дальше просветительства, популяризации
и распространения реальных — а это значило для него — естественно-исторических знаний. Рост знания, развитие мысли для

него были альфой и омегой прогресса, панацеей от всех общественных зол.
«Я и теперь и прежде всегда был глубоко убежден в том, —
писал он, — что мысль, и только мысль, может переделать и
обновить весь строй человеческой жизни».
— И все-таки слово «просветитель» говорит очень мало.
Оно не разъясняет нам, каково отношение Писарева к различным общественным слоям и течениям его времени, как зародилось и сложилось мировоззрение Писарева, каково его место
в развитии общественной мысли и жизни. Назвав Писарева
просветителем, мы еще ни на йоту не подвинемся в понимании,
того, почему, с одной стороны, он подвергался таким нападкам
слева, наприм., со страниц «Современника», 84 с другой стороны,
почему он пользовался такой широкой и искренней популярностью среди молодежи, популярностью, на много лет пережившей его самого.
Только ответив на эти два вопроса, только поняв, чем был
и чему учил Писарев, за что принимала его и чему училась
у него молодежь, мы сможем отвести Писареву надлежащее
место в истории нашей общественности.
Но скажем несколько слов о личности Писарева.
Этот «нигилист», это страшилище охранителей 60-х гг..
был изящным, превосходно воспитанным молодым человеком
с мягкими, женственными манерами, типичным баричем, первенцем, маменькиным сынком.
Происходя из старой дворянской семьи, когда-то богатой,
но при жизни его уже окончательно разорившейся, он был
воспитан матерью очень тщательно по тому времени, но и с
соблюдением всех установленных предрассудков: покорность и
послушание старшим, уважение ко всякому начальству, довольство существующим порядком.
Только попав в университет, Писарев увидел, что жизнь
шире, чем горизонт барского поместья в Знаменском, а личные
неудачи заставили его скоро усомниться в святости авторитетов и поднять против них знамя бунта.
Началась борьба за личное счастье, а с нею и за личность
вообще. Освобождение личности стало на ряду с торжеством
знания лозунгом всей деятельности Писарева.
Атмосфера 60-х годов, могучий ум и неудачи личной жизни
быстро переработали потомка крепостников в «мыслящего
пролетария», типичного интеллигента с его неизбежными

чертами: индивидуализмом
мышления.

самосознания

и

рационализмом

11
Понять миросозерцание Писарева без его биографии довольно трудно. В этой сильной, оригинальной личности все
исходило, так сказать, извнутри. Обобщения, носнвшие социальный характер, зарождались в нем обыкновенно на почве
известных личных переживаний. Пресловутое базаровское отрицание, легшее в основу его реализма, было подготовлено личной необходимостью отрицать весь строй семейной жизни, душившей его своими традиционными авторитетами.
Писарев на своей жизни испытал всю тяжесть этих авторитетов, вторгнувшихся в его душу, пытавшихся расстроить его
женитьбу на любимой девушке, оттолкнувших его. когда он
посмел выработать свои собственные убеждения. И обобщая
этот моральный и физический гнет внутри общества, он писал:
«Те условия, при которых живет масса нашего общества,
так неестественны и нелепы, что человек, желающий прожить
свою жизнь дельно и приятно, должен совершенно оторваться
от них, не давать им над собой никакого влияния, не аелать им
ни малейшей уступки».
Оторваться от условий, это значит прийти в себя, развивать лишь в себе свое «я». И Писарев последовательно проповедывал идею «эгоизма».
«Эгоизм, т. е. любовь к собственной личности, — писал
о н , — с т а в и т целью жизни наслаждение, но не ограничивает
выбора наслаждения тем или иным кругом предметов. . .
Эгоист — человек свободный в самом широком смысле этого
слова, он делает только то, что ему приятно, ему приятно то.
что ему хочется, следовательно он делает только то, чего ему
хочется, или, другими словами, остается самим собой во всякую данную минуту и не насилует себя ни из угождения к
окружающему обществу, ни из благоговения перед призраком
нравственного долга».
Но Писарев был слишком умен, чтобы не понимать, что идея
эгоизма, последовательно развитая, признает право на эгоизм,
т. е. на жизнь, знание и наслаждение, за каждой личностью.
И он не закрывал глаза на то, что «позади нас есть миллионы других людей, которые имеют одинаковое право на человеческую жизнь, образование и социальное усовершенствование».

Но не следует забывать, кем был Писарев. Эти «миллионы
іругик людей» — народ — оставались для него книгой за
семью печатями.
ГІравда. вы найдете у него и такую решительную фразу:
«Конечная цель всего нашего мышления и всей деятельности
каждого честного человека состоит все-таки в том, чтоб разрешить навсегда неизбежный вопрос о голодных и раздетых людях, вне этого вопроса нет ничего, о чем бы стоило заботиться,
размышлять и хлопотать».
Но не торопитесь на основании этой фразы причислить
Писарева к социалистам. Не забывайте, что для него «великой
задачей нашего времени является умственная эмансипация
масс, через которую предвидится им исход к лучшему положению. не только их самих, но и всего общества».
Спой взгляд на «вопрос о голодных и раздетых» Писарев
выразил однажды кратко, но вразумительно:
«Если естествознание обогатит наше общество мыслящими
людьми, если наши агрономы, фабриканты и всякого рода капиталисты выучатся мыслить, то эти люди вместе с тем выучатся понимать как свою собственную пользу, так и потребности того мира, который их окружает, тогда они поймут, что
эта польза и эти потребности совершенно сливаются между
собой, поймут, что выгоднее и приятнее увеличивать общее
богатство страны, чем выманивать или выдавливать последние
гроши из худых карманов производителей и потребителей. . .
Если псе наши капиталы, если все умственные силы наших
образованных людей обратятся на те отрасли производства,
которые полезны для общего дела, тогда, разумеется, деятельность нашего народа усилится чрезвычайно, богатство его будет возрастать постоянно и качество его мозга будет улучшаться с каждым десятилетием.
А если народ будет деятелен, богат и умен, то что можег
помешать ему сделаться счастливым во всех отношениях».
Это характерное место как бы живьем взято из какого-нибудь учебника по политической экономии английской либерально-буржуазной школы.
ill
Такой фритредерский взгляд на эмансипацию масс народа,
естественно вытекавший из теории эгоизма, резко расходился

с народническими воззрениями «Современника» и последующих поколений.
Но из этих взглядов вытекала на первых порах одна необходимость и потребность: способствовать тому, чтоб народ
был «деятелен, богат и умен». Как Базаров говорил, что «хочется возиться с людьми; хоть ругать их, да возиться», так и
теоретик базаровщины, 1 Іисарев, сознавал необходимость работать для совершенствования людей.
«Есть в человечестве только одно зло — невежество, —
писал он, — против этого зла есть только одно лекарство —
наука, но это лекарство надо принимать не гомеопатическими
дозами, а сорокаведерными бочками».
Но если единственное зло — невежество, и единственное
средство против него — знание, то, естественно, на первый
план выступают тс элементы общества, которые обладают званиями и готовы бороться с невежеством. Это — интеллигенции.
И действительно Писарев, со свойственной ему прямотой и
искренностью, предложил сосредоточить все силы и все внимание на интеллигенции.
«Реалист,— говорит он, — мыслящий работник, с любовью
занимается трудом. Из этого определения читатель видит ясно,
что реалистами могут быть в настоящее время только представители умственного труда. При теперешнем устройстве материального труда, при теперешнем положении чернорабочего
класса во всем образованном мире, эти люди не что иное, как
машины, отличающиеся от деревянных и железных машин невыгодными способностями чувствовать утомление, голод,
боль...
«Таким образом, самый реальный труд, приносящий самую
осязательную и неоспоримую пользу, остается вне области
реализма, вне области практического разума, в тех подвалах
общественного здания, куда не проникает ни один луч общечеловеческой мысли. Что ж вам делать с этими подвалами?
Покуда приходится оставить их в покое и обратиться к
явлениям умственного труда, который только в том случае
признается позволительным и полезным, когда он прямо или
косвенно клонится к созиданию новых миров из первобытного
тумана, наполняющего грязные подвалы».
Откладывая, таким образом, непосредственное воздействие
на «грязные подвалы» ad calendas graecas, 08 Писарев ограничивает свою деятельность одной интеллигенцией. Он становится

писателем для интеллигенции, ее учителем, выразителем ее
потребностей, ее идеологом.
Интеллигенция должна освободить свою личность от всяких пережитков прошлого, вооружить ее положительным знанием, и тогда, самым фактом своего существования, интеллигентные люди заставят делать других то же самое, заразят их
жаждой знания и развития.
«Умная и развитая личность, — говорит по этому поводу
Писарев, — сама того не замечая, действует на все, что к ней
прикасается. Ее мысли, ее занятия, ее гуманное обращение, ее
спокойная т в е р д о с т ь — в с е это шевелит вокруг нее стоячую
воду человеческой рутины; кто уже не в силах развиваться,
тот, по крайней мере, уважает в умной и развитой личности
хорошего человека, а людям очень полезно уважать то, что
действительно заслуживает уважения, но кто молод, кто спо
собен любить идею, кто ищет возможности развернуть силы
своего свежего ума, тот, сблизившись с умной и развитой личностью, может быть, начнет новую жизнь, полную обаятельного труда и неистощимого наслаждения».
Так представлялся Писареву путь к совершенствованию и
счастью человечества.
IV

Если взять мысли Писарева вне знакомства с его личностью и с историческим моментом, когда он писал, можно 'подумать, что мы имеем дело с либералом чистейшей воды. Защита индивидуальности, чрезмерная роль, отводимая знанию,
просвещенный эгоизм, наконец фритредерский взгляд на экономический прогресс — все это как-будто взято из багажа
умного английского либерала, поклонника Ад. Смита и Рикардо. 87
Но нам придется значительно изменить эту оценку, если
мы сопоставим взгляд Писарева с его внутренним развитием
и поместим их в верную историческую перспективу.
Хорошим критерием должен явиться для нас тот факт, что
широкие слои молодежи зачитывались Писаревым и считали
его выразителем своих стремлений. Писарев не изобрел писарсвщины, он только красиво и ярко формулировал мысли и
потребности целого течения.
Тип Базарова, поднятый Писаревым на щит, был еще
до Писарева подмечен и изображен Тургеневым. Этот тип

действительно существовал и был, пожалуй, доминирующим в
конце 50-х и в 60-х годах.
В это время на общественную арену выступил новый слой —
разночинцы, другими словами, мелкая буржуазия, сдавленная
до тех пор дореформенным строем. Типичным представителем
этого слоя явился пресловутый семинарист. Было вполне естественно, что духовенство, наиболее образованная часть мелкой
буржуазии, поставляло идейных борцов для этого слоя. Но
не следует забывать, что на ряду с бурсаками здесь были дети
мещан, мелких служащих, купцов и даже крестьян.
Мелкая буржуазия как общественный слой ниюгда не
играла в русской истории заметной роли. Она ютилась где-то
в щели между дворянством, забитая, неразвитая, погрязшая
в болоте. Ее молодые побеги не могли найти себе шкакого
питания в родной почве, они всегда стремились на сторону. Но
при старых дореформенных порядках им некуда было деться.
Они расползались по канцеляриям и деревенским приходам,
теряясь в общественном подпольи.
Но эпоха реформы толкнула массу накопившихся избыточных сил на открытую арену. Молодежь бросилась учиться она
заполняла университеты, она создала свою, новую демократическую прессу, она заняла видное место в общественной жизни.
Эта разночинская интеллигенция выступила на первых порах
с могучим сознанием своих молодых сил, готовясь за свой счет
перевернуть землю.
В течение столетий этот слой был угнетен и бесправен и,
воскреснув, он почувствовал в себе исполинские силы: в течение веков он жил и трудился для хозяев жизни и во г теперь
он хотел пожить для себя, хотел сам насладиться жизнью. В
течение веков держали его во тьме и невежестве, и теперь он
хотел упиться знанием, охватить всю науку.
Это он, а не Писарев, принес индивидуализм, эгоиг.м, увлечение знанием. Писарев лишь формулировал его настроение,
он дал лишь ему теоретическое обоснование.
Базаров самонадеян, он полагается только на свои :илы, он
верит только в силу мысли, он не знает «принципов», знает
только «ощущения», он слегка презирает массу за ее нев;жество,
но в то же время советует ей читать Фогта, Молешотга, БюхОЯ

нера
и резать лягушек.
Базаров прожил недолго. Разночинец скоро убедился, что
его мощь
плод его личной иллюзии. Он начал искать опоры

на стороне, он мало-по-малу пошел туда, куда указывали ему
Добролюбов^' и Чернышевский — о н пошел «в народ», в крестьянскую массу. Руководители «Современника» оказались
правы-—они были на целую голову выше современного им
поколения. Писарев же не был выше его: он был только умнее
и талантливее Базарова.
И вэт за эти черты, которые Писарев подметил в молодом
поколении и возвел в теорию, это поколение так ценило и любило его.
М ы уже видели, что Писарев происходил совершенно из
другой среды, что он был баричем, дворянским сыном. Но он
в личнсй жизни пережил эволюцию, сходную с той, которую
пережили разночинцы в общественной жизни.
I Іод тление личности в семье толкало его к культу индивидуальности, постоянное самоурезывание в пользу авторитарного принципа подсказывало ему теорию эгоизма, ложное воспитание и невежество родной среды заставляло преувеличивать си\у знания. Все это подготовило в нем почву для восприятий той идеологии протеста, которая так типична для первой стадии в развитии разночннства и которая захватила молодое поколение в 60-е годы.
Учения народничества, проиоведывавшиеся уже в зачаточном виде группой «Современника», были чужды ему, как был
чужд н сам народ. Он не знал этого народа, не видал его никогда; « голодные и раздетые» были для него скорее теоретической величиной. Т а кровная связь, которая существовала
между разночинцем и народом и которая, в конце концов,
сблизила разночинца с народом, Писареву была чужда. И этото отчуждение от народа восстановляло против Писарева руководителей «Современника».
Разночинцы не представляли собой определенного класса,
это была интеллигенция, оторвавшаяся от класса, так сказать,
штаб без армии. 1 акая оторванность от живого общественного
организма, долженствующего регулировать мышление и действия интеллигенции, страшно способствовала развитию рационализма. Никогда, быть может, рационализм мышления не
сказывался так ярко в русской общественности, как в период
базаровщины и, в частности, у Писарева.
Черт ы, которые принес с собой разночинец, Писарев развил до крайних пределов. Принцип общественной пользы он
довел до отрицания эстетики; принцип индивидуализма он

довел до крайнего эгоизма, принцип освобождения нравственной
личности он довел до отрицания всякого долга, всякой морали.
Правда, его учение не было безнравственным, ибо оно предполагало «умную, развитую личность», т. е. личность с очень
высокой внутренней моралью. Но именно в этом преломлении,
в этом чисто метафизическом отрешении от действительности
лишний раз сказывался весь рационализм его мышления.
Писарев, как и Базаров, умер очень молодым. Что было бы,
если бы он дожил до 70-х гг., до эпохи народничества? Этот
вопрос встает сам собой.
Внутренняя эволюция Писарева дает некоторый материал
для его решения. «Для меня, — писал он приблизительно в
1Ö60 г. — каждый человек существует настолько, насколько
он приносит мне удовольствия». Этот примитивный эгоизм
19-летнего юноши начал, однако, скоро уступать место более
здоровым понятиям; уже в 1865 г. он пишет матери: «Я начал
любить людей вообще, а прежде, и даже очень недавно, мне
до них не было никакого дела». Несомненно, что дальнейшее
развитие и новые веяния времени заставили бы его сделать
еще один шаг и возлюбить не «людей вообще», а лишь тех,
деятельная любовь к которым является условием прогресса.
Уже тот факт, что Писарев после закрытия «Русского Слова» '"
перешел в «Отечественные Записки», 1и0 где сосредоточивались
хранители традиций «Современника», указывает на вероятный ход его дальнейшего развития. Несколько лет совместной
работы могли значительно изменить его физиономию, ибо
переход от его утопического эгоизма к утопическому социализму «Отечественных Записок» не так уж труден.
Но Писарев не дожил до такого превращения. Он умер
в разгар базаровщины. И оценивать его необходимо под этим
углом. А оценивая его, приходится признать, что в социальном отношении он был лишь идеологом мелкобуржуазной
интеллигенции в первой стадии ее развития.
Этой ролью, конечно, не исчерпывается деятельность и значение Писарева. Его борьба с принципами авторитетности, его
отстаивание прав личности пережили надолго ту эпоху, выразителем которой он явился. Его крупный критический талант 1
и до сих пор не утратил своей свежести и своего обаяния. Но |
эти стороны его деятельности прочно признаны в литературе,
а потому мы и не считали нужным на них останавливаться.

И. С. Т У Р Г Е Н Е В К А К О Б Щ Е С Т В Е Н Н Ы Й
Д Е Я Т Е Л Ь 101
В юношеские годы И. С. 1 ургенев 1 дал «Аннибалову
клятву» — бороться с величайшим злом своего времени —
крепостным правом.
.
Эта задача составляла, так сказать, остов всей общественной деятельности не только одного I ургенева, но и всех свободомыслящих людей его поколения.
От умеренного, профессорски педантичного Грановского в 0
до «неисправимого социалиста» (по его словам) Герцена т —всю
передовую интеллигенцию захватила всецело эта задача.
Ибо она была центральным пунктом в жизни просвещенного и либерального дворянства. Освобождение крестьян н
ряд публично-правовых реформ, осуществленных частью впо
следствии в 60-е гг., — вот альфа и омега дворянского либерализма 40-х гг., одним из ярких представителен которого был
1 ургенев.
Социальные преобразования, экономическое освобождение
народных масс, вопросы труда — все, что явилось краеугольным камнем публицистики 60-х и 70-х гг., все это лежало вне
поля зрения 1 ургенева и его единомышленников. Ибо при
всем своем свободомыслии они были детищами своей средэі,
были выразителями интересов и потребностей наиболее р< звитой части дворянства.
Правда, эти интересы стояли неизмеримо выше интересов
крепостнического дворянства. Правда, эти потребности включали всю западно-европейскую культуру их времени. Однако
это были интересы и потребности не народного большинства
(с последними они совпадали лишь отчасти), а привилегированного меньшинства — прогрессивного дворянства, превращавшегося в землевладельческий класс европейского образца.
Поэтому запросы этих слоев общества не шли дальше освобождения общества от публично-правовых стеснений. Поэтому
так обесцветилось содержание этих слоев, и так пало напряжение их деятельности после осуществления главнейших реформ. Поэтому, наконец, встретили они так враждебно требования разночинцев 60-х и 70-х гг., поднимавших на поверхность глубоко лежавшие социально-экономические вопросы.
Публицистическая деятельность Тургенева
естественно

распадается на два крупных периода: до эпохи реформ и после
нее. Если в первый период он всецело отдается проірессивной
задаче исполнения своей «Аннибаловой клятвы», то второй
период, напротив, носит характер охранительный — по отношению к либеральной программе, конечно.
Естественно, что большой ум и могучий талант I ургенева
полнее всего сказались именно в первый период. Здесь он ра
ботаег над изображением среды, в которой он вырос, которую
он знал, которая затрагивала все струны его души.
Весь ужас старого, дореформенного строя, вся поэзия угнетенной души, рвущейся к свободе, свет и тени «вишневых сад о в » — да это и было то царство, с которым глубоко сжился
Тургенев.
И он выступил перед русским обществом властным художником— борцом, «тенденциозным» в лучшем значении слова,
и сразу стал певцом своего поколения.
Наступила эпоха реформ. Пошла коренная ломка. Расшатались межсословные стенки. Смешались и люди и понятия.
В общественную жизнь и литературу хлынули новые люди,
без роду — без племени — «безымянная Русь».
Но это обновление России, эта демократизация ее, теоретически желанная и симпатичная корифеям предыдущего поколения, была встречена ими враждебно, когда предстала во
очию, реально, конкретно, в плотской осязательности.
Длинноволосый семинарист, отрицавший Рафаэля 10: и коверкавший иностранные языки, был органически чужд и неприятен холеному, изящному барству людей 40-х годов. Но
еще более чуждым и неприятным было его стремление внести
в общественную среду новые социальные интересы, с виду
симпатичные, но в сущности подкапывавшиеся под понятия,
вкусы, стремления, интересы дворянского либерализма.
И в этой борьбе старых и молодых, отцов и детей Тургенев
оказался детищем своей среды, неспособным понять и оценить молодое поколение.
Прежде чем он столкнулся с молодыми в литературе, он
разошелся с ними в жизни. Еще в 1 8 6 0 г., за два года до появления в свет «Отцов и детей», он порвал с редакцией «Современника», показавшейся ему «слишком крайней». «Отцы и
дети» были напечатаны уже в Катковском «Русском Вестнике». 1 " 4

Это был боевой роман. Т а к его поняло все общество. Консервативные круги приветствовали с восторгом изображение
Базарова, в котором они увидели развенчание «нигилистов».
Радикальные критики приняли роман, как злостный пасквиль
на молодое поколение.
Конечно, ни те ни другие не были вполне правы. Тургенев
оправдывался, указывая, что он умышленно изобразил «отцов»
хуже действительности, Базарова же окружил авторским уважением. Но эта защита никого не переубедила.
1 ургенев безусловно сильно погрешил против молодежи.
Ослепленный идеологией своего класса, он усмотрел в молодом поколении только черты разрушения, совершенно проглядев, что оно несло в себе могучие творческие элементы. И в Базарове он собрал только эти черты отрицания и разрушения,
чем придал ему однобокий, почти каррикатурный характер.
Базаровский тип — и то с известными поправками — был
подхвачен Писаревым и его кругом. Но действительность показала, что отрицатель базаровского вида был лишь частичным, преходящим явлением русской общественности. Это была
личинка разночинца.
Классовая психология мешает оценке творческих сил другого класса, ибо каждый класс, естественно, считает только свое
творчество хорошим, нужным, разумным. Зато чувство самосохранения заставляет его слишком остро подмечать все разрушительные силы другого класса. Этому классовому дальтонизму подпал и Тургенев, рисуя своего Базарова.
Столь же неудачными были и другие его попытки обрисовать молодое течение второго периода его деятельности.
В литературе принято объяснять это его слабым знаком- '
ством с русской действительностью, благодаря постоянному
проживанию за границей. Но это лишь второстепенный фактор. Гораздо важнее здесь та классовая психология, которая
невольно ограничивала круг понимания этого сильного ума.
Но было бы ошибкой думать, что Тургенев не в силах
был переступить за черту дворянских, хотя бы и прогрессивнодворянских интересов.
Насколько сильно рвалась его творческая мысль за пределы этой черты и насколько верно наметила она путь преемственного развития «командующих» классов России, показывает тип Соломина ( « Н о в ь » ) .

Соломин недооценен русской критикой. Критика народнического лагеря считала этот тип надуманным, неестественным,
ибо он не подходил к ее схеме. Какой это представитель н о вой» России, «молодого» поколения!? А между тем Соломин — подлинный представитель новой и молодой России, но
России буржуазной, торгово-промышленной. Это — зарождавшийся в то время тип просвещенного коммерсанта, и Тургенев
тонким чутьем уловил в нем прогрессивную силу, идущую на
смену оскудевающему барству.
Профессор Овсянико-Куликовский
указывает в своей
книжке о Тургеневе 105 на метод построения художественных
типов «от противного». По его мнению, подменяя отрицательные
черты Рудиньіх и Кирсановых положительными, Тургенев по
лучил тип Базарова. Это верно, но на половину. Таким путем
мог получиться только Соломин. Ибо то отрицание», которое
может дать указанный метод, может иметь жизненный и худо
жественный смысл лишь как диалектическое отрицание, как
отрицание, стоящее в преемственной связи с исходным типом
(положением), составляющее с ним звенья одной развивающейся цепи. А таким отрицанием Рудина является именно
Соломин, отвергающий его устарелые черты и подхватывающий его прогрессивную идею.
Тип Соломина показывает, что классовая психология Тургенева описывала достаточно широкий круг, чтобы охватить
не только дворянскую Россию, но и буржуазную. Россия же
за-бурмуазная, ранней выразительницей которой явилась «безымянная» Русь», осталась для него книгой за семью печатями.
АЛЕКСЕЙ

ВАСИЛЬЕВИЧ

КОЛЬЦОВ

108

! 8 0 9 — 1909

Я недоросль, я не мудрец.
И мне нужнее знать немного.
Шероховатою дорогой
Иду шажком я. как слепец;
С смешным сойдусь ли —
Посмеюсь,
С прекрасным встречусь — им
Пленюсь,
С несчастным—от души поплачу
— И не стараюсь знать, что

А. В.

Кольцов,107

Кольцов 108 не старался знать, что он значит, — и он был
прав. Не поэта дело определять свое значение для литературы
и для общественной жизни. Его дело — творить свободно, как
подсказывает ему его непосредственное чувство, а критика
пусть уж судит, что он значит.
Значение А. В. Кольцова для литературы было исчер
пывающе определено еще Белинским.Д^В известном своем критическом предисловии к посмертному изданию стихотворений
Кольцова ( 1 8 4 6 ) Белинский отметил оригинальные черты его
творчества, указал его беспомощность в подражании современным ему поэтам и характеризовал его, как лирика по преимуществу, удивительно чутко схватившего строй народной
поэзии и возведшего его в своем творчестве на художественную высоту.
Да, Кольцов лирик по преимуществу. Можно даже сказать — чистокровный лирик, ибо его нелирические стихотворения в большинстве слабы и технически и по художественному содержанию. И лирика его интимная, задушевная, мягкая и грустная по настроению, проникнутая любовью к природе и такой же тихой нежной любовью к женщине. Безотрадно тяжелая обстановка жизни не озлобила его сердца,
даже не внесла в него горечи и иронии. Эти элементы редко
проскальзывают в поэзии Кольцова и носят наносный характер. Месть, убийство соперника, кровь и кинжал всего два-три
раза фигурируют в его стихах, да и то сразу чувствуется их
фальшь. «И зачем это, милый Алексей Васильевич», хочется
спросить злосчастного прасола.
Но если с литературной стороны поэзия Кольцова до
стойно оценена была еще с полвека назад, то с общественной
стороны она еще не выяснена в достаточной мере. Белинский
считал Кольцова выразителем дум русского поселянина.
Кольцов, — писал он, — знал и любил крестьянский быт так.
как он есть на самом деле, не украшая и не поэтизируя его. . .
и потому в его песни смело вошли и лапти, и рваные кафтаны,
и всклокоченные бороды, и старые онучи — вся эта грязь превратилась у него в чистое золото поэзии. Любовь играет в его
песнях большую, но далеко ие исключительную роль: нет, в них
вошли и другие, может быть еще более общие элементы, из которых слагается русский простонародный быт. Мотив многих
его песен составляет то нужда, то бедность, то борьба из-за
копейки, то прожитое счастье, то жалоба на судьбѵ-мачеху».
В . В . ВорояскнП, т. I I .

10

Это мнение — другое в то время едва ли можно было бы
себе составить—нуждается в наши дни в значительных по
правках. Бесспорно, что основой крестьянских песен Кольцова
было реальное наблюдение, а не сентиментальная риторика,
бесспорно и то, что «грязь» он сумел претворить в «золото*
поэзии. Но далеко не прав был Белинский, когда преувеличивал образы нищеты в поэзии Кольцова.
Прежде rfcero в поэзии Кольцова совершенно отсутствует
горе и нужда трудящегося и бьющегося крестьянства. Из томика почти в 1 5 0 стихотворений едва несколько говорят вообще о горе, нужде, онучах и т. п. И какие? «Раздумье селянина» жалуется на тягость одинокой жизни молодца, у которого нет молодой жены, друга верного, золотой казны, угла
теплого, бороны-сохи, коня-пахаря. «Горькая доля» опять-таки
оплакивает судьбу молодца, который «без любви, без счастья
по миру скитается». Лихач Кудрявин, прокутивший все свое
добро, говорит про себя:
Старые лаптишки
Без онуч обуешь,
Кафтанмшко рваный
На плечи натянешь.

В «Тоске по воле» говорится, что «тяжело жить дома с
бедностью, даром хлеб сбирать под окнами»; но и здесь нужда
наступила после того, «как крылья быстрые судьба злая мне
подрезала». «Судьба-мачеха» фигурирует в стихотворении
«Дума сокола», с явно личным мотивом, где «молодец» плачется:
Долго-ль буду я
Сиднем дома жить,
Мою молодость
Ни за что губить?

В «Доле бедняка» опять слышится жалоба одинокого мо
лодца, едящего «горек хлеб» у «чужих людей». Даже знаме
нитый «мужичек», который спит без просыпу, повинен только
леностью, ибо у него «в полях, сиротою, хлеб не скошен стоит».
Где ж тут хоть намеки на то безысходное горе народное,
которое лет двадцать спустя ворвалось могучим стоном в русскую поэзию, заполнив ее на долгие годы? Нет, тихая, идил-

лическая поэзия Кольцова не замечала действительно бедного, недоедающего, тянущего тяжелую лямку крестьянства. Не поразительно ли уже одно то, что у него, сталкивавшегося всю
жизнь с деревней, нет и намека на ужас его времени — крепостное право, волновавшее умы «господ» со времени Радищева?
Нет, мужички Кольцова — это богатые, сытые, домовитые
мужички, быть может, те самые, у которых он и его отец скупали волов и баранов, — живописные, декоративные мужички,
так хорошо гармонировавшие с широкой хлебородной степью,
жирными стадами, румяным закатом и тем радостным поксем.
которого голытьба, увы, не замечает. Алексей Васильевич,
несмотря на то, что шесть дней в неделю купался в житейской
грязи, в седьмой день, когда творил, видел только сытые, довольные лица, новые тесовые избы, толстобрюхих лошадок,
здоровенных молодцов и красивых чернобровых девиц.
Вот читаете вы заголовок — «Молодая жница». Вам рисуется страда, адский труд под палящим солнцем, истощенное
этим трудом тело, жажда свалиться, как сноп, и заснуть. Но
нет; поэт обходит эту «грязь». Жнице «нет охоты жать колосистой ржіу>, но исключительно потому, что она вчера повстречала добра-молодца, который посмотрел на нее жалобно, и т. д.
Или вот стихотворение «Косарь». Не ищите здесь реального труженика-косца. Нет, это горе парня, полюбившего дочь
богача и не могущего жениться на ней. И горе это разрешается
просто: косарь идет к «Черному морю», работает, получает за
это «золоту казну» и, возвратившись домой, добивается руки
возлюбленной.
Белинский был прав, говоря, что у Кольцова нет риторики
барчуков, радеющих о народе, но он не мог заметить по тому
времени, что у Кольцова имеется своя риторика: риторика
лирического поэта, берущего из жизни только то, что гармонирует с излюбленным пейзажем, и тем искажающего изображаемую им жизнь. В качестве сына и главного приказчика богатого мещанина, Кольцов много сталкивался с крестьянами,
но он никогда не подходил к ним ради них самих, тем более
к бедным крестьянам. И действительный быт крепостной деревни ничем не отразился в его насквозь субъективной поэзии.
Из народа Кольцов вынес только его поэтический дар, он
выжал этот дар из народной жизни и далее мало интересовался, что представлял выжатый им народ. Нужно было

другое время и другие люди, чтобы подойти к народной массе
ради нее самой и, забыв упоение заката и птичек, и былинки, и
листву, создать новую и страшную песню горя и страдания.
Это сделали другие и — увы — не дети народа. Кольцов же
остался эстетом, и насколько велико его значение, как своеобразного художника, настолько малозначителен он с общественной точки зрения. Деревня и ее быт, если бы кто-либо
вздумал рисовать их «по Кольцову», представили бы такую
идиллическую картину, что оставалось бы только обрушить
громы на последующие поколения народников, ' пришедшие
разрушать эту идиллию.

А . Н. П Л Е Щ Е Е В " "
ПО ПОВОДУ 1 5 - Л Е Т И Я СО ДНЯ ЕГО СМЕРТИ

К концу первой половины прошлого века, ко времени разложения старого дворянства, в передовых по образованию
кругах русского общества сложился новый тип гуманных, просвещенных людей несколько барского типа, облагородивших
вынесенные из дворянской среды навыки нежным участием к
обездоленным, любовью к свету и культуре, ненавистью к
крепостническому укладу.
Эти люди, воспитанные на эстетике и умевшие пропитать
красотой свою деятельность, свой облик, нередко и свою
жизнь, резко отличались от последующего поколения общественных деятелей — демократов до мозга костей, непримиримых, резких, ставивших пользу выше красоты.
Их слова и жесты были гармоничны и мягки, их радость
и горе, восторги и скорбь выступали всегда в поэтическом
ореоле, чарующие и трогающие, чуждые острых, резких граней, свободные от диссонансов.
Но зато за этой красотой борьбы и страданий не чувствовалось той бездны горя и мук, какая чудилась в простых
горьких речах разночинцев, ибо источник страданий гуманного барства находился вне их личности, был лишь отраженным светом социального ада, тогда как у разночинца этот ад
горел в самых недрах души.
К этому типу лучших представителей отмиравшего барства принадлежал А . Н. Плещеев. 111

Нежный лирик, одухотворенный альтруистическими чувствами и гуманными идеями, свойственными передовым людям его поколения, он выступил сразу борцом «за свет и за
простор».
Предчувствуя «зарю святого искупления», он звал молодое поколение в ряды борцов:
. . . дадим друг другу руки
и смело двинемся вперед,
и пусть под знаменем науки
союз наш крепнет и растет.
Жрецов греха н лжи мы будем j
Глаголом истины карать,
И спящих мы от сна разбудим
И поведем на битву рать. . . 112

И Плещеев не был лишь одним глашатаем, подобно большинству единомышленных ему поэтов. Он лично примкнул к
организации, стремившейся в то время к переустройству
общества на лучших началах, — к кружку петрашевцев.
Но это сломило его. В 164У он был арестован, заключен
в Петропавловскую крепость, приговорен к расстрелянию, но
помилован и сослан рядовым в Оренбургский край, где и
пробыл до 1Ö5Ö года.
Этот период был роковым в его жизни, роковым и по внутреннему перелому и по тем внешним переменам, которые произошли после смерти Николая 1.
Плещеев вернулся в литературу накануне освобождения
крестьян, связанного с другими реформами, т. е. накануне
осуществления значительной доли того, о чем мечтало его
поколение. Старая борьба исчерпывалась, но зато возгоралась новая борьба, более глубокая и острая, для которой
нужны были другие средства и другие люди.
Плещееву, старому гуманисту и лирику, трудно было
найти себе место в этой борьбе. Его муза любви и скорби
была вытеснена музой мести и печали. И он остался чуждым
новым веяниям, остался не у дел.
Но и внутреннее состояние его не соответствовало более
требованиям борьбы. I яжелые условия ссылки, жизнь солдата, походы, потом канцелярская служба, такие чуждые его
мягкой, нежной душе, подорвали в корне его душевные силы.
И у того самого Плещеева, который за десять лет перед тем
говорил любящей девушке:

Мне все суждено ненавидеть,
Что рабски привыкла ты чтить!

113

теперь находим только унылые слова разочаровании и жалоб:
Как скоро светлые рассеклись мечты,
Морозы ранние безжалостно побили
Беспечной юности любимые цветы.

С этих пор лира Плещеева звучит уже только аккордами
личной печали и самобичевания. Гут поэтический пессимизм,
который в 80-е гг. окрасил творчество Надсона, пропитал еще
задолго до него поэзию Плещеева этого второго периода его
жизни. Но только у Надсона пессимизм был чисто общественного происхождения, тогда как у Плещеева он покоился
на почве личного безволия и бессилия.
О. если б знали вы, друзья моей вссны,
I ірекрасньіх грез моих, порывов благородных,
Какой мучительной тоской отравлены
Проходят дни мои в сомнениях бесплодных!
Былое предо мноіі, как призрак, восстает.
И тайный голос мне твердит укор правдивый:
Чего не мог убить суровой жизни гнет.
Зарыл я в землю сам, зарыл, как раб ленивый.
Я заключал не раз со злом постыдный мир,
Я пренебрег труда спасительной дорогой.
Не простирал руки тому, кто наг и сир,
И оставался глух к призывам правды строгой.

Но это чисто личное настроение, слабо отражавшее горести и радости общества, мало удовлетворяло современное ему
поколение. И когда он умер, в нем оплакивали больше старого Плещеева, звавшего вперед, чем нового, ушедшего и самоанализ и самобичевание.

РАСКОЛ

В «ТЕМНОМ

ЦАРСТВЕ»

114

Когда вы читаете произведения Островского,
когда вы
всматриваетесь в изображаемое им «темное_щарство», вы невольно подмечаете одну характерную черту: есть нечто объединяющее всю эту массу типов, нечто общее н добрым и

злым среди них, и бедным и богатым, и глупым и умным.
Как бы они ни разнились по индивидуальным вкусам, положениям, способностям и наклонностям, как бы ни смотрели
в частном случае на тот или иной вопрос, всех их объединяет
одна общая, психологическая печать. Богатый Кит Китыч и
бедный сирота племянник, конечно, очень различно оценивают одни и те же общественные явления, но все их разногласия во взглядах и вкусах покоятся на общей психологической
подпочве, на «типичной психологии» * данного сословия.различия отдельных групп этого сословия еще не н істолько
обострились и индивидуализировались, чтобы выработать самостоятельную, характерную психологию, — одним словом,
они Шіприобрели еще резко выраженных классовых черт, а
остаюіТя отдельными группами того же замкнутого круга,
того же «темного царства». Бедный племянник, случайно разбогатев, очень скоро утратит взгляды времен бедности, ассимилируется с своими богатыми собратьями, станет тем же Кит
Кнтычем и по отношению к ним, и по отношению к своим же
бедным племянникам. Точно также и Кит Китыч, разорившись и обеднев, не утратит своей типичной групповой психологии. Одним словом, среди различных представителей этою
«темного царства», как бы ни разнились они по внешним
условиям, нет принципиальных противоречий в их миропонимании, они говорят еще понятным им всем языком^ хотя, конечно, одни громче, другие тише.
Эта характерная черта героев произведений Островского,
или вернее, того общественного слоя, к которому они принадлежат, еще ярче выступает, если мы сопоставим их с характеристикой другого общественного слоя в ту же эпоху и в той
же стране—именно с характеристикой дворянства в повестях
Тургенева. В то время как герои Островского живут, радуется и горюют, борются, страдают и гибнут ^..замкнутом
кругу, как бы за какой-то китайской стеной сословной огражденное™, у, Тургенева мы попадаем в самую середину пресловутого спора «отцов» и «детей», — спора, вынесенного на
широко открытую ар.еиу общественной жизни, хватившего
далеко за тесные пределы дворянской среды, ставшего крупным общественным явлением. Дворянские отцы и дети той
эпохи расходились не только во взглядах на тот или иной
* Выражение проф. Овсянико-Куликовского.

частный вопрос, их разделяло не преходящее различие возраста, способностей, взаимной зависимости, а коренное противоречие «типичной психологии». От основного ядра дореформенного. крепостнического дворянства еще за много десятилетий до эпохи освобождения начали отделяться, частью
направо, частью налево, протестующие элементы, сначала пооднночно, потом все большими и большими группами; процесс
этот, сдерживаемый в значительной мере неблагоприятными
внешними условиями, не дававшими исхода вновь нарождавшимся силам, продолжался и рос в скрытом виде и к концу
50-х гг. достиг такого напряжения, что первый внешний толчок превратил всю накопившуюся энергию в широкое общественное движение, направив правую часть на общественное
преобразование, известное под названием «великих реформ»,
левую же — кающееся дворянство — толкнув в ряды «безымянной Руси».
Если вы проследите жизнь и борьбу этих двѵх направлений между собой, а равно и с породившей их главной массой
старого дворянства, и проследите от первых зачатков раскола
до наших дней, когда эта борьба все еще не улеглась, — вы
увидите, что в процессе этого распадения однородного прежде
первого сословия в государстве, в процессе этой борьбы отцов
и детей, а точнее, может быть, отцов, детей и пасынков, в
каждом из вновь образовавшихся слоев развивалась и складывалась особая, характерная психология, отличная по существу от психологии отцов, а во многом прямо противоположная и враждебная ей.
Если мы теперь сопоставим сказанное о героях произведений Островского и Тургенева, то невольно возникает вопрос:
чем же объясняется столь различное положение обоих сословии — отпорность и замкнутость одного, внутренняя неустойчивость и слабость другого? Лежит ли причина этого во внутреннем строе, в каких-либо особых качествах, присущих
каждому из них, или же ее следует искать в более или менее
благоприятных внешних условиях? Относительно последнего
мы знаем, что внешние условия вообще более благоприятствовали дворянству, предоставляли ему больше возможности и
власти обеспечить прочность своего существования, и тем не
менее это же дворянство. — представлявшее прежде такое же
замкнутое солидарное целое, — не могло уберечься от раскола.
Но мы также знаем, что внутренний строй какого-нибудь об-

щественного слоя только до тех пор представляется крепкой
стеной, пока удовлетворяет самосознанию этого слоя, т. е.
«типичной психологии» его членов. Но лишь только в его
кругу возникают потребности и запросы, ^»противоречащие
этой «типичнои психологии», замкнутый круг лопнет, солидарность исчезает. Таким образом мы должны исследовать,
какие силы сдерживают цельность «типичной психологии»
данного общественного слоя и какие влияния в силах нарушить эту цельность, вызывать распадение этой психологии.
Из такой постановки вопроса следует наше основное положение: существуют известные общественные процессы и явления, обусловливающие ту или другую «типичную психологию», существуют условия, при которых психология эта глубоко проникает в данные общественные круги, царя в них безраздельно и безапелляционно; существуют, наконец, условия,
которые подкапывают устои этой психологии, выдвигая противоположное ей миропонимание, разрушая существующий
общественный слой и создавая новые. Если это положение
верно, то и д^я^ «^емного царства» может придти момент, когда
отцы и дети "перестанут понимать друг друга, когда между
ними непроницаемой стеной станет различие их «типичных
психологий». Й ^ т о т момент, повидимому, подошел. Литература, изучающая и характеризующая быт и нравьі «темного
царства», развившаяся с легкой руки Островского и составляющая теперь уже целую библиотеку, — обогатилась в последнее время двумя произведениями, разбирающими в той же
форме — драматической — наболевший, повидимому, вопрос:
столкновение отцов и детей в среде «темного царства». Одно
«Дети Ванюшина» г. Найденова, 119 д р у г о е . — «Мещанег. МТТорького. 1 1 7 Постараемся же присмотреться к тем условиям, которые могли вызвать это столкновение, и проверим
наши выводы по наблюдениям гг. Найденова и Горького.
Положим, что мы имеем перед собой какую-нибудь общественную группу: напр., купеческое сословие времен Островского. Группа эта возникла и сложилась в историческом
ходе по основному закону — закону приспособляемости психологии к общественно-экономическим условиям и потребностям. Люди, живущие в тех же общественно-экономических формах, снискивающие себе существование тем же родом занятия, приобретают по необходимости те же характерные психологические черты, выражающиеся в тождественных

моральных и правовых понятиях, в аналогичных взглядах,
вкусах, потребностях, в сходственном мировоззрении. Эта
«типичная психология» данной группы находится, таким
образом, в полном соответствии с .ее обществснно-экономическим бытом, является его производной, и, со своей стороны,
обусловливает все активные проявления группы: ее стремления, идеалы, ее роль в обществе и отношения к другим группам. Конечно, эта приспособленность психологии к хозяйственным потребностям группы возникает не сразу, не с первого дня зарождения самой группы, а слагается путем медленного, тяжелого, подчас очень мучительного, полного борьбы,
процесса. Более или менее полная приспособленность наблюдается лишь на ступени полного развития, когда первоначальный процесс образования можно считать законченным.
Это, если можно так выразиться, момент внутренней гармонии данного общественного аггрегата, момент группового самосознания, насколько * такое самосознание может развиться
на почве взаимоотношений разных групп в данном обществе
в данный исторический момент. Гаким образом, мы видим,
что это групповое самосознание, эта «типичная психология»
является сложной функцией общественно-экономических потребностей данной группы и вне групповых влияний на нее
остального общества. Это значит, что при изменении какойлибо из этих переменных должна меняться и их функция,
т. е. сама психология группы; а мы знаем, что с течением времени меняется весь ход эволюции, весь общественный строй,
меняются, стало быть, и те элементы его, которые составляют
общественно-экономический фундамент нашей группы, меняются и те, которые через посредЬтво других групп так или
иначе воздействовали на психологический уклад ее. Но наряду с этим активным фактором истории действует и пассивный фактор — общественная инерция. Эта инерция выражается в том, что как отдельная личность, так в еще большей
степени общественные группы неспособны воспринимать и
привносить в свою психологию все мелкие, постепенные изменения в жизни общества. Объективный ход развития в его
* Нередко исторические условия не позволяют данной группе развиться и индивидѵалняоваться до выработки своего группового самосознания и активной борьбы за свое миросозерцание: так было со «средним сословием» в шляхетской Польше, так же было и с «мелкой буржуазией» на Руси.

бесконечно м а л ы х приращениях, бесчисленный ряд мелких
изменений, в х о д я щ и х в ж и з н ь , как частью сознательный,
частью неосознанный р е з у л ь т а т
индивидуальной
борьбы и
работы, недоступны во всех своих подробностях коллективному с о з н а н и ю . Т о л ь к о когда целый р я д их суммируется в
боліе крупную величину, становятся они фактором, способным
в л и я т ь на психологию групп. Н а ряду с этим фактом общественной инерции не менее в а ж н у ю роль играет способность
в с я ю й общественной группы видеть и п о з н а в а т ь общественные
явления л и ш ь с к в о з ь п р и з м у своей «типичной п с и х о л о г и и » ;
как цветное стекло пропускает л и ш ь
лучи
определенного
цвета, поглощая все прочие, так и эта психология пропускает
в сознание людей л и ш ь те элементы внешней ж и з н и , которые
так или иначе у к л а д ы в а ю т с я в рамки этой психологии. Ясно,
что в обоих с л у ч а я х более чуткой j e общественным изменениям. более о б ъ е к т И Р И " " в их оценке, более прогрессивной
является личность, так или иначе стоящая вне группы, вне
влияния ее «типичной психологии», т. е. личность, у ш е д ш а я
из данной общественной группы или же еще не совсем вошедшая в нее. В первом случае мы имеем дело с так н а з ы в а е м ы м и
продуктами р а з л о ж е н и я , о чем ниже будет еще речь, во втором — с молодым поколением, еще не у с в о и в ш и м вполне психологию отцов и не обретшим прочной опоры в участии в хозяйственной ж и з н и своей группы. В силу этого накопившиеся
изменения легче о к а з ы в а ю т действие на молодые,
несложиЕШиеся умы, чем на з а в е р ш и в ш и е свое р а з в и т и е , остановив пиеся на определенном о б р а з е м ы ш л е н и я ; другими словами, молодые поколения легче у с в а и в а ю т новые потребности
и новые веяния и внутренний перелом в ж и з н и общественных
групп по преимуществу в ы р а ж а е т с я
в форме
столкновения
отцов и детей.

Присмотримся ближе к этому процессу. Под влиянием
окружающих ребенка явлений, понятий, взглядов, вкусов,
симпатий и антипатий рано начинает слагаться в его душе
фундамент того, что со временем становится его душевным
стрэем. его «психологической формой» (тоже выражение
проф. Овсянико-Кулнковского), в которой он будет воспринимать все явления внешнего и своего внутреннего мира, тем
психологическим априори, от которого он уже не отделается
во «сю жизнь, без которого немыслим ни один реальный человек. Среда, окружающая ребенка, может быть, конечно, очень

разнообразна: семья, школа, внешкольное общество, улица,
соприкосновения с чужими ему группами, чтение и т. п. Под
перекрестным влиянием этих факторов и плюс еще природных качеств индивида слагается психологический облик будущего гражданина, слагается и его обособленная, индивидуальная физиономия, и ее видовой, общественный оттенок. Влияния эти, вообще говоря, бывают очень сложны и очень различной силы и нередко кажутся случайными. Вопрос о закономерности их и об исторической и психологической необходимости преобладания тех или других — очень сложный вопрос и здесь, конечно, не место браться за решение его, но
мы попробуем наметить некоторые существенные пункты, которые укажут нам на существование известной закономерности в группировке факторов и в их влиянии на душевный
уклад человека.
Всю совокупность указанных выше влияний мы можем
разделить на две большие группы: в первую зачислим сумму
всех тех явлений и влияний, какого бы характера они ни
были, которые способствуют сохранению в ребенке черт, присущих душевному укладу его родителей и той общественной
группы, к которой они принадлежат. Эти влияния назовем
охранительными факторами. Ко Еторой группе отнесем псе тс
влияния, которые стремятся ослабить или уничтожить дей
ствие факторов охранительных и внести в психологию подрастающего человека новые черты, чуждые, нередко даже враждебные миросозерцанию породившей его группы. Это —
факторы разрушительные. Столкновение и борьба этих двух
групп факторов определяют направление, в котором сложится
психология данной личности. Здесь перед нами целая гамма
оттенков в зависимости от величины того или другого слагаемого. Личность может получиться точным портретом своих
отцов, но может в другом крайнем положении почти ничего
не иметь с ними общего. И подобные примеоы отщепенцев от
своей общественной группы мы можем найти всегда и всюду.
Но ^тобы это явление утратило свои индивидуальный, случайный характер и стало общественным фактом, необходимо,
чтобы причины, вызывающие его. носили широкий общественный характер. — другими словами, чтобы преобладающие
факторы, преобладающие влияния обусловливались историческими, общественными причинами и воздействовали на широкие общественные круги и. таким образом, были не индгпи-

дуального, а общественного свойства. Для этого нам придется
вышеизложенное взаимодействие двух групп факторов, так
сказать, поставить на общественную почву; тогда мы увидим,
что соотношение их определяется сочетанием двух исторических моментов: ролью данной общественной группы в жизни
всего общества и ступенью исторического развития этой
группы. Между этими двумя явлениями существует известная внутренняя зависимость, ко мы не будем входить в ее
рассмотрение, так как это только усложнит дело, нисколько не
способствуя его ясности.
Всякая группа,—т. е. общественный аггрегат, связанный
единством материальных и общественных интересов, — самым
фактом своего существования поставлен в необходимость
борьбы. В борьбе этой и состоит_ее_ развитие, а в развитии
этом можно отметить три крупных этапа: борьба за самосознание. борьба за правовое обеспечение, борьба за власть. Как
иллюстрацию, можем привести историю рабочего класса в
Германии за последние полвека. Деятельность Лассаля, 2 4 8
утверждавшего, что немецкий рабочий так жалок, что он даже
сам этого не замечает, была первой стадией этой борьбы.
Нужно было людям разъяснять их же положение, их же классовые интересы. Вторая стадия—борьба за право — вылилась в современном парламентаризме. Третья стадия составляет пока, главным образом, предмет теоретических споров.
Но такое плавное развитие у казанного класса возможно было
только благодаря громадному значению самого класса и благоприятным общественно-правовым условиям. Обыкновенно
же ход развития осложняется столкновениями и борьбой с
другими общественными классами, стремящимися тем же
путем к той же конечной цели. Так, напр., мы знаем уже.
что старое русское купечество, достигнув только правового
обеспечения своих материальных интересов, замерло на этой
ступени, и для дальнейшего развития пришлось ему путем
тяжелого процесса разложения преобразоваться
и приспособиться к изменившимся требованиям жизни. Поэтому для
уяснения себе общественных условий, влияющих на уклад
«типичной психологии» групп и личностей, необходимо принять во внимание взаимоотношение обоих указанных исторических моментов: общественной роли данной группы и ступени ее развития. Относительно этих двух моментов можно
установить следующие общие положения: во-первых, чем

более крупную роль играет известный общественный слой в
жизни страны, т. е. чем сильнее и могущественнее он, — тем
сильнее сказывается группа охранительных факторов, тем
отпорнее данный общественный аггрегат на чужие влияния,
тем прочнее сохраняется и передается в нем традиция, тем
полнее, стало быть, перенимают и усваивают молодые поколения миросозерцание отцов. И наоборот, чем слабее данная
общественная группа, чем ничтожнее ее роль в жизни общества, тем более поддается она внешним, чуждым влияниям,
тем сильнее оказывают свое действие на молодое поколение
разрушительные факторы, тем легче отпадают от этой группы
более даровитые и активные члены, тем больше она подвержена процессу диффузии — взаимного обмена с другими
группами.
Т о же самое можно сказать и о втором историческом моменте. Зарождающиеся общественные группы страдают обыкновенно всеми недостатками слабых общественных групп. Но
по мере того как группа растет, усиливается, она начинает приобретать известные специфические черты, а вместе с тем в ней
развивается и крепнет групповое .самосознание. С этого момента она начинает заявлять о своем мировоззрении, ставить
свои требования, одним словом — играть определенную общественную роль. С этого же момента начинает расти се внутренняя солидарность и сила, развивается ее ценность и отпорность в сохранении своих видовых черт и устранении
чужих влияний, — иначе говоря, охранительные факторы берут безусловный верх над разрушительными. И это продолжается до тех пор, пока, она не достигнет кульминационной
точки в своем развитии. Т7о общественная группа не может
вечно покоиться на лаврах, направляя свою боевую энергию
на заботу о сохранении приобретенных благ; как бы ни старалась она «психологически» изолировать себя от всего общества. она не может так же изолировать область своей эконо
мической деятельности, составляющей только часть хозяйственной жизни общества. И эта хозяйственная жизнь в постоянном развитии вовлекает в это развитие и хозяйственные
интересы нашей группы, внося этим разлад между ее психологией и изменяющимися потребностями. Л лишь только
наступил этот момент, тотчас же проявляется в данной группе
внутреннее разложение, равновесие сил нарушено — « ЩЦ)1>У~
щительные факторы начинают все более и более преобладать

над охранительными. Возникает разлад между отцами и
детьми, дети бегут, и всю общественную группу охватывает
указанный выше процесс диффузии. Но в дифференцированном обществе, где "существование личности, вообще говоря,
невозможно вне групповых делений, разложение общественной группы должно сопровождаться или образованием новых
групп, или проникновёнием отложившихся элементов в существующие уже группы. И действительно в истории наблюдаются оба эти явления. С одной стороны, возникновение общественных новообразований, с другой — поглощение продуктов разложения данной группы другими существующими
группами или вновь возникающими. Но, разумеется, этот
факт перераспределения элементов распадающихся групп, свидетельствующий о несомненной закономерности и о единстве
этого процесса, проявляется только тогда, когда самый этот
процесс принимает широкий общественный характер. Общественные законы считаются только с крупными массами, безжалостно давя личности. Группы разлагаются не сразу: десятки, сотни одиночек, «лишних людей.», гибнут, прежде чем
подготовится почва для работы таких же, как они, прежде
чем найдутся для них место и работа в общественной машине.
Итак сочетание двух исторических моментов — роли данной группы в обществе и ступени ее развития — создает общественную почву, на которой то или другое сочетание указанных выше факторов, та или другая равнодействующая их,
приобретает широкое общественное значение, обусловливая
собою целые направления или течения в общественной жизни.
I Іойдет эта равнодействующая ближе к направлению охранительных факторов, — и человек выйдет верным сыном своих
отцрв, в противном случае он может совсем выродиться и
отречься от родной группы. Между этими крайними типами
очевидно существует целый ряд переходных типов, тяготеющих к тому или другому полюсу. Д л я последующего изложения нам интересно будет остановиться на среднем типе, т. е.
на таком, в котором и охранительные и разрушительные факторы вошли очень крупными слагаемыми. Очевидно, что таким образом не может выработаться цельный общественный
тип, и мы имеем здесь перед собой очень интересный образчик раздвоенной психологии. Принимая в себя элементы двух
чуждых и непримиримых мировоззрений, этот тип не может
найти в своем уме единой исходной точки, с которой весь мир

представлялся бы в правильной перспективе. У него таких
точек две. И он бессознательно прилагает к одному ряду
явлений одну точку зрения, к другому — другую, в зависимости от того, какие явления в процессе его развития обыкновенно сочетались с влияниями охранительных и какие с влияниями разрушительных факторов. Особенно резко сказывается эта психологическая двойственность при сопоставлении общественной и личной жизни людей.
От этого среднего типа переход к крайним определяется
перевесом того или другого слагаемого. Если мы еще немного
остановимся на изображенной нами механической схеме, то
можем заметить, что почти немыслимо, чтобы охранительные
факторы превратились в нуль, а следовательно невозможно
и равнодействующей превратиться в другое слагаемое: это
значит, что лвдности почти невозможно всецело отрешиться
от влияний той общественной группы, из которой она вышла.
Иначе говоря: как бы цельно и полно ни усвоила себе данная
личность психологию и миросозерцание новой группы, в ней
сплошь да рядом сохранятся, хотя бы в зачаточном состоянии,
элементы «типичной психологии» породившей ее группы.
Т а мещанско-купеческая среда, которую приходилось наблюдать и"изучать Островскому, представляла законченный
и вполне сложившийся общественный организм, приспособленный к определенным условиям' жизни. Условиями
этими Выли, с одной стороны, хозяйственный строй дореформенной Руси и роль торгового класса в этих хозяйственных
отношениях, с другой — социальная роль этого класса и то
место в обществе, которое было отведено ему другими классами. Политическая энергия класса, не найдя себе применения
извне, оёрдхцлась внутрь, уйдя вся на создание той замкнутости, цельности и внутренней дисциплины, — сплошь да
рядом нечеловечно-жестокой, — которую мы встречаем в картинах, рисуемых Островским. В этих картинах перед нами
встает крупная общественная группа, вполне сложившаяся и
достигнувшая высокой степени развития, с сильно развитым
самосознанием, резко выраженной «психологической формой»,
очень цепкая и отпорная. Самым важным явлением быта дореформенной Руси было взаимоотношение двух главных общественных классов — поместного дворянства и крестьянства, — взаимоотношение, выразившееся в крепостном праве.
Оно определяло весь хозяйственный строй страны, а следова-

тельно — и тот уклад торговых отношений, какой мог сложиться при отсутствии свободного труда, а следовательно —
и широко развитой промышленности, при полунатуральном
хозяйстве, отсутствии транспортных средств и т. п. Психология «темного царства» должна была приспособиться к этим
условиям хозяйственного быта, а фиксация сложившихся общественных классов в формы сословий придала особую силу
внутренней дисциплине группы, обеспечив надолго преобладание охранительных факторов. Быт «темного царства» пришлось изучать Островскому накануне эпохи реформы, т. е.
накануне крупного переворота во всей русской жизни. Каковы бы ни были реальные условия, вызвавшие акт__Ці—фев(рдля, несомненно, что в производственных отношениях и во
всем хозяйственном укладе страны многое уже переменилось,
назрели элементы новой жизни и так или иначе отзывались
на психологии отдельных групп общества. Эти изменяющиеся
условия необходимо должны были влиять и на хозяйственный
быт «темного царства», порождая там новые потребности, интересы и в связи с этим новые понятия, взгляды, вкусы. Эти
новые черточки в психологии некоторых элементов не могли
проявляться наружу в силу того гнета сословной атмосферы,
который насильственно сдавливал все до уровня общепринятых сословных понятий. Но они существовали, существовали
в скрытом, потенциальном состоянии. ТТни ждали только
того толчка, который освободит их от пут, двинув все «темное
царство» на путь развития или разложения. И действительно,
как ни стеснительны были для развития всего общества, в том
числе и мещанско-купеческого класса, внешние условия жизни
дореформенной Руси, — класс этот настолько приспособился
к этим условиям, что довольно было устранения их, довольно
было предоставить возможность свободного развития, — и
внутреннее разложение началось. Такую решающую роль по
отношению к «темному царству» сыграли известные реформы
60-х_годов. Они открыли широко двери новому хозяйственному порядку, пахнув свежим воздухом и в затхлую атмосферу царства Кит Китычей, а вместе с тем выволокли самих Кит Китычей из их темных углов на- свет, выволокли и
вовлекли в сутолоку широкой общественной жизни. Новая
жизнь быстро начала проникать в замкнутую среду, вызывая
новые мысли, создавая новых людей. Но, конечно, легче всего
поддались новым веяниям те более живые и восприимчивые
В . В . Воровские, т. I I .

11

элементы, о которых мы только что упоминали, психология которых созрела уже на почве изменившихся условий: доминирующее течение в «темном царстве» налагало свой отпечаток на
всю группу, подавляя до поры до времени все несоответствия
и противоречия. Но как только внешние и внутренние условия подорвали авторитет доминирующего течения, — все эти
скрытые несоответствия и противоречия прорвались и резко
выступили наружу. Но чтобы разъедающее начало, которое
вносит развитие во всякий разлагающийся организм, проникло
в самое сердце «темного царства», нужно было время. Время
это шло, и в настоящий момент мы имеем возможность присутствовать при самом_процессе разложения — том историческом
процессе, который в л a t> о р a торТіЪі X условиях показывают нам
гг. Найденов
и Горький 123 в своих драмах.
Процессы разложения показывают они нам на общественной ячейке — семье, относя его к тому критическому моменту раскола — столкновению отцов и детей, — который,
как мы указывали, является самым характерным в этом процессе. Старое поколение представлено двумя родительскими
парами — супругами Ванюшиными и Бессеменовыми. В обоих
произведениях старики так схожи по типу, что нам нет надобности разбираться в тонкостях различий их характеров.
Надо заметить, что фигуры стариков несравненно рельефнее
и полнее обрисованы обоими авторами, чем молодежь. И это
вполне понятно. «Дети» находятся еще im Werden, 118 — трудно
с точностью указать, к чему они придут, да и было бы большим прегрешением против художественной правды, если бы
авторы вздумали рельефнее подчеркнуть те характерные
черты их, которые еще только складываются и формируются.
! 1е то «отцы». Гам жизнь выработала вполне законченные
типы, все черты их характера отчетливы и резки, как морщины на их лицах, и какими бы грубыми мазками вы ни
вздумали писать их, они невольно будут выделяться как
рельефы. Перед нами высятся две мощные фигуры отживающего мира — со всеми их пороками и добродетелями, с их силой и ничтожеством, с их преступлениями. Авторы сумели
ярко оттенить и выдвинуть на первый план известные положительные стороны их характеров, так что все отрицательное,
дурное, пошлое в них представляется нам в известном отдалении, смягчающем контуры и тени. Не в атмосфере любви и
добродетели, конечно, делали свое состояние эти отцы, когда

они, по выражению одного из них, «жили. . . работали. . . грешили. . . может быть, много грешили...». Но именно в том,
что при данном конфликте отцов и детей авторы подчеркнули
положительные
стороны
отцов,
много
художественной
правды; ибо в »том конфликте важно отметить бессознательную, стихийную необходимость раскола, его историческое значение, отметить, что новое побеждает старое помимо его положительных сторон, мало того, что дурное новое неизбежно
побеждает хорошее старое, ибо Vernûnft становится Unsinn. 110
ибо «две правды», как говорит Татьяна. А что побеждающее
начало далеко от идеала добра, это мы сейчас увидим. Несколько выше, говоря об условиях разложения общественных
групп, мы указали на то, что процесс разложения идет в разных направлениях, создает целый ряд новообразований. Под
влиянием различных сочетаний охранительных и разрушительных факторов могут получаться самые разнородные продукты того же процесса разложения. Представители «детей»
в рассматриваемых нами драмах дают довольно богатый материал для анализа указанного процесса с этой точки зрения.
Чтобы разобраться в этом разнообразии, мы сперва выделим
и рассмотрим два типа этих продуктов разложецря: о^ин
тип, который, являясь отрицанием, породившей erQ.j-рудцы« г
то же время удерживает основные элементы ее .«типичной
психологии». Он утрачивает многие черты психологин отцов,
от^ряш8 г аех-весь.. внешний уклад их жизни, их вкусы, привычки. понятия, но сохраняет их основную, классовую идею.
Отбрасывает, если можно так выразиться, всю преходящую*
форму этой идеи, сохраняя ее содержание, для которого он
I создает новую форму, лучше отвечающую новым условиям
жизни. Этот тип только наружно отрицает ту группу, из которой вышел, — в сущности он являете^ ее продолжатедем и
преемником.
Другой тип, о котором мы будем говорить, — это тот, который дальше всего ушел от отцов. Его психологию характеризует минимум охранительных элементов и максимум разрушительных.
Итак мы имеем два типа: с одной стороны, непонятный
отцам новатор, но кость от кости и плоть от плоти отцов,
с другой — отщепенец.. , порьщающш—нее.. связи -с. родной
группой. Представителем первого типа является Константин («Дети Ващршина»). представителем второго — Нил

(«Мещане») . Прежде чем говорить о типах, выведенных г. Найденовым, нам необходимо оговориться. Основной недостаток
всей драмы г. Найденова, особенно сильно сказавшийся на
обрисовке молодого поколения, — это слабая_ типнзащтж Герои «Детей Ванюшина» являются по большей части недостаточно типичными, слишком индивидуальными, точно так же,
как недостаточно типичны и все обстоятельства драмы и сама
I ее развязка. В основе художественнтТграмаі ического творчес т в а лежит воплощение в индивидуальных характерах общеІсгвенно-психологических типов, — именно то, что можно на7 звать типизацией действительности. Этого-то в произведе1 нии Найденова слишком мало, благодаря чему вся драма производит скорее впечатление артистической фотографии, чем
художественного произведения. Поэтому при разборе созданных г. Найденовым типов нам придется самим несколько расширять и обобщать их.
Константин Ванюшин представляет интересный тип уже
тем, что в нем, так сказать, бессознательно отражаются и сказываются новые потребности. Он вовсе не «идеолог» своего
класса, он вообще неумен и малосодержателен, притом поря
дочный байбак. Но в то же время вы видите, что он, хотя и
без общего плана, без ясно сознанной цели, идет по тому направлению, по которому — может быть, несколько скорее и
разумнее — пошел бы самый умный и сознательный представитель его направления. С самого детства обстоятельства
складывались для него благоприятно. Несмотря на все домостройские замашки стариков, в дом проникли кое-какие новшества — проникли через прислугу, приживалов и т. п. Гак
мы узнаем, что такой сильный охранительный фактор, как
воспитание, совершенно отошел от родителей и преобразился
во враждебный ему разрушительный фактор. «Вы рождали
нас и отправляли наверх, — упрекает другой сын Ванюшина
старика-отцэ — Редко мы спускались к вам вниз, если не хотелось пить и есть, а вы поднимались к мам только тогда,
когда находили необходимым ругать нас и бить». При этом
мы узнаем, что с этого «верху» дети нередко по крышам убегали из дому. Конечно, и в былое время случалось то же, но
" В задачѵ настоящей статьи не входит художественный разбор обеих
драм, ни психологический разбор созданных автором типов. Поэтому мы
остановимся над этими последними, лишь поскольку это необходимо для
иллюстрации высказанного раньше.

теперь многое изменилось вне дома. Убегать из дома значило
подпадать под чуждые влияния, значило уходить из-под
охранительных влияний под разрушительные. Но дальше —
еще хуже. Наступает школа. « З а людьми лез, дураков слуш а л , — учил . . — жалуется старик, — научил на свою голову». Школа, конечно, еще сильнее повлияла если не на
мысли и убеждения, то на вкусы, привычки, взгляды молодого
Ванюшина. По окончании гимназии он собирается даже в
университет, но, повидимому, без особого труда отказывается
от него, чтобы принять участие в делах отца. Отец его всю
жизнь, подобно своим огцам, следовал старому купеческому
принципу, что хозяйский глаз и хозяйская рука должны входить во всякую мелочь. Молодой Ванюшин едва ли уяснил
себе новые принципы, — но его уже нисколько не занимаю г
горчанье в лавке и личный надзор за каждой копейкой : он
чувствует, что новое время тянет его на более широкое поприще, что близка новая постановка дела, — с разделением
труда, с вовлечением хозяйственной деятельности в круговорот широкой общественной, точнее — политической — жизни.
Отец, конечно, далек от понимания этих новых требований и
новой психологии: для него сын кажется просто лентяем. «Не
выйдет из него проку, — жалуется он, — ничего не знает, ничем не интересуется». Но не думайте, что Константину чужды
интересы наживы: когда отец в пылу ссоры произносит слово
разорение», в молодом Ванюшине сразу пробуждается будущий делец. «Разорения во всяком случае не допущу, —
авторитетно заявляет он. — Вам все равно, а у меня еще целая жизнь впереди». И вы можете быть уверены, что легкомысленно он не разорится, и если случится такой грех, то
скорей вследствие рискованной операции, сулившей хороший
барыш. Не думайте также, что высшие мотивы благородства
побуждают его с гордостью отвергнуть брак на купчихе Распоповой. Он, конечно, смотрит иначе на семью, чем его родители, и в конце концов сватается за особу, к которой чувствует
несомненное влечение. Но помимо этого не простая случайность, что его неЕеста генеральская дочь. Неуверенно, полусознательно, но он идет по верному пути. Для его новых понятий и вкусов нужно и новое поле деятельности. Ему недостаточно переменить обстановку квартиры, — ему нужно
известное общество, нужны связи, а этого он может достигнуть только женясь на особе со связями и с положением в

обществе. Что он в этой среде нашел девушку, которая возбудила в нем искреннее чувство, — это явление случайное, это,
так сказать, индивидуальная черточка в общественном факте.
Если бы он не нашел невесты по сердцу, он, быть может,
дважды подумал бы. прежде чем жениться, но в конце концов, вероятно, таки женился бы на «связях». Т е же черты
реорганнзованного"Тлешанства руководят им и в повседневной мелочной жизни. Его претит от мещанского крохоборства
родителей, от экономии на масле и сыре и т. п., цд. в то же
время его возмущают те черты старого купечества, которые
до известной степени являлись положительными сторонами
его: благотворительность по отношению к бедным родственникам-прнживалам и известные отношения равенства между
хозяевами и заслуженной прислугой. Его претит от всей этой
патриархальности. В его современно-мещанской голове рисуется другой тип домостроя: отделение работника от нанимателя, освобождение бюджета от «лишних ртов», улучшение
культурных условий своей личной жизни.
Нужно заметить, что Константин Ванюшин — тип._дереходщяй и поэтому страдает неопределенностью и противоречивостью переходных - тйпов. но уже по отмеченным чертам
можно судить как и куда пойдет вполне завершившийся, аналогичный ему тип. Такой завершившийся т и п — н е новость в
русской литературе, как не новость и в русской жизни. Его
неоднократно фотографировал и рекомендовал публике, например. г. Боборыкин.
Второй отмеченный нами тип, представителем которого
мы назвали Ни \а («Мещане), требует некоторых оговорок.
По существу' своему он является отколком. «отщепенцем» от
той общественной группы, нз которой он вышел В то время
как предыдущий тип представляет высшую форму, дальней
шую стадию в развитии известной общественной группы.
этот тип является лишь птГ.рпгпм п процргге ахого—развития.
Из этого мы можем делать выводы, что возникновение этого
типа представляет количественно менее крупное общественно? явление и что легче всего в этот тип должны переходить
те элементы данной группы, которые слабее всего проникнуты
ее «типичной психологией». Так, мы знаем, что в 50 —
60-х гг.. в момент внутреннего перелома в дворянстве, от него
отделилось немало элементов этого второго типа, известных
в литературе под названием «кающихся», и это течение без-

условно количественно было значительно меньше, например,
того, которое создало первый тип. М ы могли бы здесь показать, что при теперешнем разложении мещанско-купеческой
среды этот процесс должен быть слабее, чем он был в аналогичных условиях в дворянстве. К сожалению, это слишком
отклонило бы нас от темы, — поэтому укажем только на два
фактора, лежащие в основе этого различия. Во-первых, историческая обстановка разложения купечества совсем другая.
ГІри разложении дворянства был громадный спрос на интеллигенцию во всех сферах жизни. Существовали почти исключительно интеллигентские течения, вроде «безымянной Руси»,
которые поглощали массу этих общественных отбросов. В настоящее время условия другие: та же «безымянная Русь
комбинируется из других элементов; спрос на интеллигенцию
хотя и не уменьшился, а даже сильно возрос, зато иначе распределяется, причем главная масса ее идет в промышленные,
административные и тому подобные сферы. Во-вторых, раскол в «темном царстве» происходит иначе и по характеру
своему, так сказать, по темпу. Он развивается медленно, постепенно, нормально. В дворянстве же в свое время проявление происшедшего уже разлада тормозилось внешними условиями. Благодаря этому он принял после Крымской войны
очень резкий характер настоящего переворота. Этот болезненный темп сказался и на количестве «отбросов» и на их распределении в обществе.
Итак мы не должны ожидать, что ь рассматриваемом нами
процессе разложения «темного царства» сильно проявится
(выразится) возникновение второго типа — отщепенца. Колиз
чественно этот процесс окажется слабее. Зато тем резче должен выступить второй признак этого процесса, указанный
нами выше, — именно сильное влияние разложения на эле
менты, менее всего проникнутые «хшшщюй психологией <
группы. Этим, на наш взгляд, объясняется то, чтсГгіредставителем указанного второго типа в драме г. Горького является
Н и л _ — н е сын. а-приемыш Бессеменова. Попал он в дом
своего приемного отца уже десяти лет от роду, — быть может,
уже с известным запасом впечатлений, мало располагающих к
мещанскому складу мысли. Х о т я в доме он принят как родной, но все-таки ему приходится чувствовать, что он не сын.
В то время как родные дети Бессеменова получают образование,
ему рано приходится тянуть трудовую лямку, зарабатывать

и нести заработок в дом. Этот личным тяжелый труд со всеми
его отрицательными сторонами, общество таких же тружеников, ежедневные столкновения с капиталом на службе, с семейным авторитетом дома — все это обладает такой чудовищной воспитательной силой, перед которой пасуют все охранительные влияния домашней обстановки. Не думайте, однако,
что Бессеменов смотрит на Нила как на чужого и эксплоагирует его только как рабочую силу. Нет, он готов для него создать такое же мещанское счастье, как и для своих детей, —
быть может, несколько меньше, но качественно такое же. 1 ак,
он хочет женить его на богатой невесте, вероятно, готов оыл
бы пристроить его к делу; кто знает, может быть, он согласился бы и на его брак с Татьяной, если бы он сам захотел.
Нил для него далеко не чужой, к тому же старик умеет ценить цельность и силу характера приемыша. Но таковы уж
условия переходного времени, что домашние воспитательные
влияния бессильны против разрушительной мощи внешних
факторов. И вот в этом юноше, воспитанном в затхлой мещанской среде, складывается жизнерадостная, боевая психология. «Интересная штука — жизнь», «Большое удовольствие
жить ча земле». Его цельная натура доступна всему богатству внешних впечатлений, он жадно хватает их и наслаждается ими. Но он знает, что в жизни много темного, дурного, несправедливого. Он слишком близко стоит к жизни,
чтобы проглядеть это. И вот на ряду с его жизнерадостностью
развивается в нем другая черта — потребность борьбы. Пусть
жизнь старается, сколько хочет, сковать и обуздать человека,
стремящегося к счастью, — напрасно! «Я заставлю ее ответить
так, как захочу!». «Наша возьмет. И на все средства души
моей удовлетворю мое желание вмешаться в самую гущу
жизни. . . месить се и так, и этак, тому — помешать, этому —
' помочь. . . вот в чем радость жизни». В личности Нила для
нас особенно ценно то, что это не книжный человек, что его
взгляды и суждения вынесены не из учебников политической
экономии и других руководств, а возникли в нем под давлением окружающей жизни. Д а и вряд ли можно говорить об
его взглядах и суждениях: если таковые у него имеются, так и
то лишь в самом отрывочном, необобщенном виде. Гораздо
ценнее и интереснее то настроение, которое не позволяет ему
примириться с жизнью и толкает его вперед. Как бы ни было
ничтожно содержание мыслей Нила, одно уж это настроение

ручается, что он сумеет его обогатить, сумеет осмыслить свою
неудовлетворенность, сумеет найти цель в жизни, ибо. как говорит Лука ( « Н а дне»), «кто и щ е т — н а й д е т . . . Кто крепко I
хочет — найдет». Но для нас интересно еще одно совпаде- (
ние — совпадение, имеющее широкий общественный смысл: в
речах Нила, — речах, повторяем не вычитанных из книжек, а ,
органически вытекающих из груди верно подмеченного художником типа, — в этих речах мы_сдышим знакомые нотки того
гимна жизни, который лет десять тому запели"по"Руси люди, '
«че?о-то"смеявшиеся, чему-то радовавшиеся», по выражению их !
«отцов». Отголоски этого жизнерадостного гимна далеко пронеслись. захватывая неслыхавших его с колыбели людей, за- |
ражая своим бодрым настроением совсем чуждые ему элементы. вдохновляя поэтов, художников и много-много самых !
простых незаметных людей на творчество, на борьбу, на
жизнь. Как призыв обновления, звучит этот гимн в устах
Нила, неся всём благовест возрождения из душных, пропитанных плесенью и деревянным маслом домов Бессеменовых и
Ванюшиных, призывая всех на свет, на воздух, на простор. И
Нил, обращаясь к другим Нилам. вправе будет сказать, как
он говорит Елене: «Вы меня поймете. Я пел сейчас славу
жизни. Ну. говорите: жизнь — удовольствие», ибо
j L - i - i i т»7
« м х у к И » н сДу®^* î
Nur der verdient sich Freiheit, wie das Leben,
Der täglich sie erobern muss! "

1
i
'

Мы остановились прежде всего на этих двух крайних типах, во-первых — потому, что они являются 'самьІМН П'ЯдаюТцимися, самыми характерными представителями нового поколения, вырастающего из разлагающейся массы «темного царства», а во-вторых — потому, что они. эти крайние типы, выходят на жизненную арену более всего приспособленными.
V них-. болы»е^.всего шансов выжить в общественной борьбе,
им принадлежит'будущее. Остальные, промежуточные типы
или погибают, или влачат бесцветное существование, или же
идут в конце концов на поводу у одного их этих двух крайних типов.
Для иллюстрации остановимся на некоторых из этих ]
промежуточных типов. Вот, напр., дети Бессеменова: Петр
и Татьяна. Они представляют характерные образчики той 1
раздвоенной психологии, на которую мы указывали выше.

\

Элементы мещанства перемешались в них с теми специфическими чертами отживающего старого интеллигентского типа,
который мы встречаем в драмах г. Чехова. В выработке душевного уклада детей Бессеменова одинаково сильно сказывались и охранительные и разрушительные факторы. Но характерно то, чт*В~Ъ то время шГк первые производили известную
положительную работу, создавая в них несколько смягченную мещанскую психологию, — вторые действовали исключительно отрицательно, развивая в них критическое отношение к окружающей действительности, ненависть к мещанскому укладу жизни. Ни учительство Татьяны, ни студенческая жизнь Петра не могут увлечь их надолго: это было лишь
похмелье в чущом пиру. Но едва хмель прошел, их охватила
безотрадная тоска. Широкая, немещанская общественная деятельность чужда их мещанской психологии, жизнь для наживы и накопления — противна их интеллигентскому чутью.
Остается жить лишь для личного счастья. —' но и здесь тихое
мещанское счастье претит своим мещанством, а для полной,
разносторонней, богатой впечатлениями жизни у них нет ни
широты полета, ни силы воли, ни даже силы желания. В
этом — проклятие половинчатых, раздвоенных психологин.
Весьма возможно, что Петр сумеет отделаться от навеянных ему мнений и вкусов интеллигентской среды и вернется к
своему естественному облику, т. е. станет опять «мещанином,
бывшим гражданином полчаса», — но он уже никогда не отделается от своей психологической раздвоенности и, какой бы
деятельностью ни занялся, неминуемо будет идти на поводу
хотя бы того же Константина Ванюшина. Ну, а Татьяна и
этого удовольствия лишена; она уже теперь—человек погибший, — и, хотя бы прожила еще 4 0 лет, жизнь ее — пѵстой
призрак. Несколько иной тип представляет младший Ванюшин — Алексей. Все его воспитание характеризуется, между
прочим, тем, что, разрушая все традиционное, унаследованное, мещанское, что могло запасть в его душу, оно не внесло
в нее ничего положительного. Вся нравственная сила, которая
удерживает его от окончательной гибели и толкает к лучшей
жизни, покоится на тех немногих понятиях общеморалыюге
свойства, которые запали ему в душу помимо усилий его воспитателей и нашли благоприятную почву в положительных
чертах его характера. Впрочем, и испорченность Алексея
представляет больше внешнюю распущенность, чем нрав-

ственную развращенность. Первые положительные влияния
он встречает уже в Петербурге. Автор ничего не говорит нам
о дальнейшей судьбе Алексея. Нам даже недостаточно ясен
характер этих влияний. Направление их, оставаясь все время
антимещанским, может быть очень различно. Ограничиваясь
только двумя струями, наблюдаемыми в современной жизни,
мы можем указать на течение, близко подходящее к настроению Нила, и другое, отрицающее мещанство с точки зрения
эстетического и этического индивидуализма. Какое из этих
течений влияет в I Іетербурге на Алексея мы не знаем. При
известной интенсивности и направлении этих новых влиянии
могут в значительной мере затеряться вынесенные из дому
черты, и Алексей может подойти близко к типу Нила или
другому, только что указанному, но весьма возможно, что
отцовские черты сильно скажутся на складе его «типичной
психологии» — и он останется неопределенным типом, с неясно выраженной общественной физиономией. В этом случае
он, конечно, не сыграет общественной роли и осужден в лучшем случае прозябать безвестно.
Все эти типы, равно как и два вышерассмотренные, инте-1
ресны не только как герои данной драмы, судьбой которых
сумел заинтересовать нас автор, но именно как обществен- !
ные типы, как продукты общественного процесса. По всей
России происходит тот же исторический процесс разложения старосветской мещанско-купеческой среды, и всюду приводит он к более или менее сходным результатам, ибо тождественна разлагающаяся среда, тождественны и внешние условия и внутренние факторы разложения. Благодаря этому то- |
ждеству процесса появляющиеся в результате его типы представляют общественные типы, которые тотчас же в силу \
общественного тяготения стремятся к группировке, к уясне- ^
нию общих им потребностей, понятий, вкусов, одним словом — к формулировке своего мировоззрения, своего группо- \
вого самосознания на почве общей им психологии, их «типичной психологии». Процесс разрушения неизбежно вызывает
процесс созидания. Неутомимо снует челнок на станке истории \
и ткет «бессмертное платье» божества.

О М. Г О Р Ь К О М
і
Тяжела подчас бывает доля руководителей «солидного»
органа, рассчитанного на читателей из «порядочного» общества. Жизнь вращается по своим собственным законам, не
всегда согласным с формулой «солидных» органов, и поворачивается к читателям их нередко такой стороной, что «солидные» органы только руками разводят от недоумения. А
наивный читатель с навязчивостью enfant terrible'a 121 пристает
с вопросами: «ГІапа, а это что?». Волей-неволей приходится допускать на страницах органа обсуждение таких вопросов, о
которых и думать бы не хотелось... В такое тяжелое положение был недавно поставлен самый «солидный» из наших
журналов — «Вестник Европы».
Вот уже около 1 0 лет, как в русской художественной литературе появилась новая личность и заняла в ней прочное положение. Сначала в провинциальных изданиях, йотом и в
столичных, сперва изредка, потом все чаще, начали появляться рассказы, подписанные скромным
псевдонимом
M. 1 орький». 12 Обаяние этих рассказов, дышавших свежестью весны, усиленное еще исключительными обстоятельствами
жизни автора, завоезало для него прочные симпатии читаю
щей публики и поставило его на ряду с первоклассными литературными силами современности. Постоянное сотрудничество автора в периодической печати, а также четыре издания его рассказов, последовавшие в короткий промежуток
последнего трехлетия, — все это давно определило отношение
к автору разных групп русского общества и их органов.
Только один орган, пользующийся известным авторитетом,
упорно молчал до сих пор о новом явлении: это был «Вестник
Европы».
Но где же кроется причина такого пренебрежительного
отношения? Читатели, знающие литературную и общественную физиономию «Вестника Европы», легко поймут секрет
нерасположения его к г. Горькому, если представят себе, что
такое наш автор и его герои, — по крайней мере, что такое они
с точки зрения «Вестника Европы». В приличный, коррект
ный салом «Вестника Европы» г. Горький впустил «особый
мир героев силы и смелости, вернее наглости, натур реши

тельных и цельных, не знающих противоречий теории и
практики жизни. И сам по себе М . Горький представляет
эффектную фигуру, не стыдясь, а скорее гордясь своим прошлым уличного бродяги, торговца яблоками и квасом баварским. Еще вчера сам отверженный от общества, он ввел с собой целую армию таких же отверженных, но притом отверженных бесповоротно, — воров, убийц, профессиональных
разбойников и грабителей, развратников, неисправимых пьяниц, отъявленных наглецов, и не только не выразил при этом
чувства брезгливости
или отвращения,
но с увлекательною
художественностью, даже с упоением, начал рассказывать о
той грязи, в которой они живут, и о том, что творится у них
в уме и сердце от этой преступной и смрадной во всех смыслах жизни». *
Не правда ли, ясно? Нельзя же требовать от охранителей
устоев порядка, чтобы они вводили в общество своих подписчиков весь этот сброд, или хотя бы автора его, который представляется корректному журналу лишь primus inter pares 12,1 среди
этого сброда. Действительно, представьте себе нашего автора
рассказывающим в избранном обществе читателей «Вестника
Европы» «скверные анекдоты» из той эпохи своей жизни,
когда он был «уЛичным бродягой» и торговал «яблоками и
квасом баварским»!!
Однако трудно бороться с течением. «Легкомысленность»
публики давно отметила автора Есех этих «убийц, воров
и пр.» н «вознесла» его даже на высоту, «еще, быть может,
далеко им не заслуженную», по словам г. Ляцкого (стр.
2 7 4 ) . Пока он стоит на этой высоте, он слишком заметен,
даже для читателей «Вестника Европы», — заметен, несмотря
на упорную попытку закрыть его молчанием, тридцатишестнлетнего «солидного» органа. Волей-неволен приходится faire
la bonne mine au mauvais jeu 125 и заговорить о неприятном человеке. И вот неблагодарная и трудная задача, — представить
г. Горького и его «сброд» читателям «Вестника Европы» —
выпадает на долю г. Ляцкого. Г. Ляцкий, ничто же сумняшеся, берется за этот искус н выполняет его, надо признаться,
блистательно.
Сколько неприятностей пришлось перенести почтенному
* «Вестник
стр. 286.

Европы»,

ноябрь,

'901

г., Евг.

Ляцкий, М. Горький,

критику, читатель легко себе представит. «Все эти Челкаши,
Объедки,
Кувалды,
Кубари,
Тяпы,
Пиляи, — жалуется
г. Ляцкий, — пришли с М. Горьким и без всякого смущения
расселились в гостиных и кабинетах «мыслящих» и «читающих» интеллигентов (т. е. у г. Ляцкого), нимало не заботясь о
принесенном с собой запахе трущоб и винного перегара»
(стр. 2 8 7 ) . Г. Ляцкий, собственно говоря, ничего не имеет
против этих бедных людей. Он даже любит народ. I Іравда,
он любит тот народ, который «создал замечательную народШую поэзию, эпос с его идеалами свободной, но гуманной
силы, сказки и пословицы, проникнутые идеей торжества
правды и добра на земле, и т. д.» (стр. 2 9 2 ) ; но он гуманен,
потому что человеку, «причастному к литературе Пушкина,
1 ургенева, Льва
Толстого»,
нельзя
быть
негуманным
(стр. 2 8 5 ) , он готов снизойти к этим пролетариям, он даже
в состоянии «невольно залюбоваться ими, раскинувшись в
комфортабельном кресле своего кабинета» (стр. 2 9 3 , но —
увы — не мольбой .об участии и подаянии зазвучали их речи,
но гордостью независимости, едкой насмешкой людей, проІшеДШих огоньі воду и медные трубы». После такого афронта
оставалось только отбросить всякуіЪ сентиментальность и
'взяться за дело. И г. Ляцкий взялся очень просто. Он вырезал своего рода морально-общественный шаблон, руководствуясь формулой, что для развития нашего самопросветления» «нужным и важным деятелем» является только
писатель-гуманист» (стр. 2 8 5 ) ; объяснение же слова «гуманист» смотри "в моральных прописях. Под эту моральнообщественную марку г. Ляцкий подводит по очереди всех
своих посетителей из «сброда» г. Горького и тут же сортирует
их: подошел — хорошо, .становись направо; не подошел — с
богом. Благодаря этой сортировке число допущенных в порядочное общество героев г. Горького сошло почти на-нет. По
имеющимся у нас двум спискам (стр. 2 8 9 и 3 0 0 ) кроме автора допущены: Кирилка, с у п р у т Ю р л о в ы , Мальва со своими
поклонниками, пекаря из «Двадцать шесть и одна» и Наташа
из 07(нажды осенью». Они составляют, так сказать, издание
М. Горького для благородных девиц.
Но и отверженных не оставил г. Ляцкий на произвол судьбы.
Он подзывает Коновалова и Тихона (из рассказа « Т о с к а » ) ,
Инстинктом Коновалов чувствует, — говорит он, — в чем заключается эта «штука», которой у него, бедного нет, и он

тянется к ней, как утопающий к берегу, еле видному за туманом. В знании, в грамоте «штука» эта для всех Коноваловых. . .»* восклицает г. Ляцкий, перефразируя известную пословицу об учении-свете из того же сборника прописей. После
этого он отпускает всех забракованных, снабдив их на дорогу
изданиями «Посредника». В добрый час, г. Ляцкий, им это
хоть на папироски пригодится!
Отпустив неприятных посетителей, г. Ляцкий отворяет
дверь в залу, где уже собрались читатели «Вестника Европы», и начинает публичный суд над главным виновником —
г. Горьким. У г. Ляцкого сильны прокурорские наклонности, и
он прибегает к самым разнообразным средствам, чтобы вызвать раскаяние у подсудимого. В первую минуту он хочет
огорошить его и, что называется, сразу берет быка за рога:
— А помните ли, г. Горький, как вы однажды осенью воровали с голодной проституткой хлеб из ларя? — начинает/
г. Ляцкий «с поразительной откровенностью» (стр. 2 8 7 —
2 8 8 ) . Скомпрометировав сразу нашего автора в глазах своей
аудитории обвинением в подкапывании главного устоя —
собственности, г. Ляцкий переходит к другим пунктам:
— Вы подрывали великий принцип свободы,
смешивая его
с понятием бродяжеской, беспаспортной жизни. Вы ставили
задачей людей жить для свободы вместо свободно жить
(стр. 2 9 4 — 2 9 5 ) . Д а и вообще не понимаю, зачем вы говорили вашим босякам о свободе? «Где свобода есть на самом
деле, там о ней не говорят, не замечают ее. как не замечают
чистого воздуха люди со здоровыми легкими» (стр. 2 9 5 ) .
Гак о чем же тут толковать?
— Вы подрывали великий принцип труда, заставляя
Орлова уйти в конце концов в босяки, вместо того, чтобы
честно работать сапоги на порядочных людей. Для нас это и
психологически нелепо. «Кто прозрел, тот не пойдет в босяки,
да еще с ремеслом в руках и привычкой к труду.
Вы унизили деревню и народ — эти основы всякого благоустроенного общества. Конечно, обстоятельства вашей жизни
«не дали вам возможности узнать деревню и, если не полюбить, то хоть понять ее, — оттого вам в деревне «невыносимо
тошно и г р у с т н о » . . . Но ваши герои — «это народ особый,
отверженный или, точнее, сам себя отвергнувший (sic!) ** от
'
ло

Просто и ясно, и нечего голову ломать!
Что -то вроде гоголевской ѵнтср-офицершиі

своих собратьев, хищный, озлобленный бессмысленной злобой голодного волка, по-волчьи рассуждающий и думающий ( ? ) , и потому миросозерцание его стало волчьим по существу и, как таковое, не может быть сравниваемо без ущерба
для здравого смысла с истинно-народным, в котором темною мыслью руководит глубоко-человеческое
чувство».
J ' Поскольку вы, г. Горький, признаете себя «солидарным с миI росозерцанием своих героев, постольку вы. если можно так выразиться,
антинароден».
После этого рода тяжких обвинений г. Ляцкий несколько
смягчает голос и начинает говорить с укором:
— Вы совершенно непозволительно отнеслись к нам, к
интеллигенции. . . В детстве и юности, «в то время, как ваши
товарищи только ( ! ) "
воровали, пили, безобразничали»
и т. д.. вы (между прочим?) «читали разные книжки и
т. п.»; а кто писал эти книжки.? Мы. интеллигенция! Впоследствии мы с восторгом раскрыли вам свои объятия, а вы
отнеслись к нам высокомерно. Мы приняли вас в свой
круг, — вы назвали нас, интеллигенцию, дряблой, эгоистичной. фальшивой. Ведь мы же помогли вам «путем бесед с
интеллигентными людьми и книжек, созданных ими же, выделиться из среды босяков и сознать своеобразные черты их
внешнего и внутреннего быта — черты, которых вы, наверное
бы, не заметили, если бы жили одной с ними жизнью ( ! ) .
Словом, интеллигенции, после вашего таланта, вы обязаны
своим образованием — интеллигента художника» (стр. 2 9 7 ) .
А вы. . . нехорошо, нехорошо, г. Горький!
Разжалобив и себя и публику, а, вероятно, и подсудимого этим пунктом обвинительной речи, г. Ляцкий продолжает ѵже совсем мягко, с оттенком интимной фамильярности:
— Ведь мы знаем, г. Горький, что вы по натуре — не босяк, а художник-гуманист. Ваше босяцкое состояние было
временным и наносным. Если собрать те отрывки ваших сочинений, где вы так искренно говорите от своего лица, то не
останется никакого сомнения, что в ы — н а т у р а мягкая, и любящая, отзывчивая на людское страдание и горе, но болезненно раздражительная и нервная. Помните отзыв о вас
* Как видите, не одного г. Горького, но и весь мир г. Ляцкий
оценивает с точки зрения прописной морали.
* * Это наивное «только» переходит все границы литературных
приличий-

Коновалова: «Как все это жалостливо у тебя. Слабый ты,
видно, на сердце-то!». Кто же прав: Коновалов, утверждающий, что вы «слабы на сердце» и «жалостливы», или вы сами
с вашим якобы преклонением перед силой и дерзостью хищных зверей? И может ли человек жалостливый и любящий,
человек книжный и рассудительный (sic) не фальшиво спеть
песню о том, что «безумство храбрых — вот мудрость
жизни»? (стр. 3 0 0 ) . И что за охота вам «принимать эффектные позы, драпироваться необыкновенными чувствами и
громкими фразами»? Кого вы морочите? Ведь знаем мы,
что ваша истинная мораль — чисто-«народная мораль, христианская по существу и нужная и важная для жизни». А то
вдруг эта гадость, эта так называемая «Песня о соколе». * Что
за «галиматья»! «Безумству храбрых поем мы песню!»
Стыдитесь таких бездарных вещей, г. Горький! Что вы шепчете? Вы. кажется, сказали: «Рожденный ползать летать не
может»? Нет? Я. может, ослышался. . . Объявляю перерыв.
После перерыва г. Ляцкий, убедившись наконец, что
публика восприняла г. Горького в исправленном и единственно «нужном и важном виде», предлагает подсудимому
подписать следующий акт отречения:
«Я, нижеподписавшийся, М. Горький, признаю, что мой
жанр — одна много две человеческие фигуры, мирный пейзаж, море, солнце и воздух. Здесь я у себя дома, здесь я —
тонкий эстетик и не менее тонкий психолог, стоящий в раздумьи над вечными сумерками духа, вечными проблемами
человеческого бытия, которые становятся тем глубже, чем
напряженнее добиваешься их разгадки».

II

Среди целого ряда конфликтов и противоречий, выдвигаемых процессом развития общественной жизни, есть одно
весьма существенное, хотя и не бросающееся резко в глаза, —
именно противоречие между содержанием жизни и вырабатываемой ею формой. Содержание жизни несравненно богаче и разнообразнее, чем те формы, в которые старается она
* Рекомендую всем прочесть этот замечательный «разбор» г. Ляцкнм «Песни о соколе». Здесь он, подобно птице Сирину, «сам себя позабывает».
В . В . Воровски», т. I I .

12

втиснуть это содержание в ходе исторического развития. С самым жестоким ригоризмом укладывает она бесконечное богатство жизненных явлений на прокрустово ложе сложившихся общественных форм и безжалостно уродует все, что не хочет поместиться в этих тесных рамках. И, все-таки, как ни старается
рутина общественной жизни свести всю совокупность общественных явлений к немногим, выработанным ею рубрикам,
есть в самом процессе жизни фактор, вечно протестующий
против этого ригоризма: фактор этот дифференциация. Она
настойчиво стремится разлагать установившиеся отношения,
разрушать сложившиеся общественные организмы, выделяя из
них элементы, всплывающие наподобие пены или шлаков на
поверхность общественной жизни. Представляют ли эти шлаки
ненужный отброс в процессе развития или же в них кроются
ценные частицы — и в этом и в другом случае свидетельствуют
они, что в этом процессе не все обстоит благополучно, что
сам этот процесс вмещает не все силы и способности, а, стало
быть, удовлетворяет не все потребности и нужды. И чем
больше таких шлаков скопляется на поверхности жизни, и
чем большую ценность заключают в себе они, — ценность,
конечно, «не общественную, не положительную, а отрицательную, указывающую, чем они не были, но могли быть, —
тем меньше, значит, существующий строй отношений удовлетворяет запросам всей жизни во всем ее богатстве и разнообразии. Но такова судьба всякого стихийного, бессознательного, в том числе ^^ исторического процесса, что раз начавшееся развитие должно итти до того предела, пока не
превратится в нелепость, а следовательно в сознанный факт,
или пока постороннее влияние не изменит его хода. Таким
образом, и тот общественный процесс, который заставил вдавливать жизнь в тиски определенных общественных форм,
идет и развивается, не считаясь с тем. что жизнь движется
совсем иным путем, что она все более и более усложняется и
разнообразится. Благодаря этому основному противоречию
формы и содержания все больше и больше сил выбрасывается
за борт, благодаря этому становится «тесно и душно» людям
на свете, несмотря на то, что чуть не с каждым днем завоевываются все большие и большие области в физическом и духовном мире.
Я указал на то, что жизнь становится все богаче, все разнообразнее. Но чем более осложняется она, чем более эле-

ментов входит в нее в виде слагаемых, тем больше возможности для новых сочетаний, тем больше новых типов создает
она. И каждый новый тип — индивидуальный или коллективный — предъявляет свои требования, ищет занять свое
место на жизненном пиру, получить свою долю в общем богатстве. Но жизнь не одинаково относится к своим детям:
для одних она — мать, для других — злая мачеха. Современная жизнь — жизнь общественная — не знает человека вообще; чтобы получить в пей права гражданства, нужно предъявить своего рода паспорт, установить свою общественную
физиономию.
В вечной борьбе за существование, которую пришлось
вести человеку, в борьбе с природой, с одной стороны, в
борьбе с человеком же за первенство и господство — с другой, выработались те формы общежития, вызванные потребностью разделения труда и организации производительных
сил общества, которые являются столь характерными для
цивилизованных народов. Формы эти — классовая группировка общества. Общественное производство, общественная
эксплоатацня природных богатств и производительных сил,
превратила общество в своего рода механизм, где отдельные )
классы и группы поставлены друг к другу в отношения,
наивыгоднейшие при данных исторических условиях для до- '
стижения основной цели — общественного производства.
Главным же руководителем и регулятором этого механизма
является та общественная группа, которую ход исторического
развития поставил во главе общества. Имея в своих руках
власть организовать и регулировать строй общественных
отношений, она организует его применительно к наиполнейшему удовлетворению своих потребностей. В интересах этой
группы, конечно, обеспечить, по возможности, санкционированный ею порядок вещей, как наиболее соответствующий ее
потребности. Благодаря этому она всеми силами старается
сохранить те групповые деления, на которые разбилось общество в процессе общественного производства. Дробясь в
интересах этого производства на целый ряд больших или
меньших групп, общество представляет очень пеструю картину. Каждая такая группа образуется на почве общности
материальных интересов, на тождестве способов добывания
средств к жизни. Эти одинаковые экономические условия
порождают одинаковую психологию у членов данной группы,

одинаковые правовые и нравственные понятия. Экономически
необходимое становится психологически необходимым, нравственным, законным. Создается, таким образом, свои мирок
понятий и взглядов, мнрок, хотя и подчиняющийся некоторым воззрениям доминирующей группы, гак называемым понятием — всего общества, — но в то время свято охраняющий и свое специфическое миропонимание.
I аким образом современное общество представляет ряд
отдельных мирков со своими более или менее мелкими интересами, и нужно непременно принадлежать к одному из этих
мирков, чтобы получить права гражданства в обществе.
«Жить» при современных условиях — значит поддерживать
свое существование определенным родом труда или дохода.
Физиологическое понятие замещается экономическим. Но
чтобы «жить» в этом смысле слова, необходимо приспособиться и по общественному положению, и по своему мировоззрению к определенной общественной форме. Общественноэкономическое положение современного человека и его классовая психология — это две стороны одной и той же медали.
I ам же, где замечается разлад между этими явлениями, —
мы имеем дело с разлагающимся типом. К нему теперь я и
постараюсь перейти.
Я уже имел случай указать, что жизнь в ее стихийном
проявлении оесконечно богаче, чем историческая, общественная форма организации ее. И как ни стараются люди
втиснуть в эти тесные рамки весь комплекс общественных
явлений, — это им не удается. Процесс дифференциации постоянно разнообразит сложившиеся типы, и у одной и той ж-.:
пары родителей появляется ряд потомков, далеко не сходственных между собой. Одни из них по своему психологическому типу вполне подходят к какой-нибудь существующей
общественной группе, другие не вполне, — им приходится
принуждать себя, делать уступки, итти на компромиссы. Им
случается нередко разыграть роль «титанов», прежде чем
превратиться в «простых филистеров». " Но найдутся и такие
крайние типы в этом ряду потомков, которые не подходят по
своему духовному складу ни к какой общественной группе,
* Выражен»: тоже одного из сотрудников «Вестника Европы
г. Спасовича в речи в защиту Кузнецова Н<* пряртч \н, • -.рактераое
выражение?

или гіо меньшей мере к своей. Нужна коренная ломка характера, а не простой компромисс, чтобы приспособить их
к какой-либо из установленных форм жизни. Среди этих
крайних представителей можно отметить два типа, родственные по происхождению, но играющие совершенно различные
роли в общественной жизни. Первый тип — тип глубоко общественный — апеллирует от мертвящей обстановки своей родной группы к обществу, но к обществу не существующему, не
слепому механизму, не стремящемуся со стихийной силой к
неведомой ему цели, а к обществу высшего порядка, опирающемуся на сознательной творческой деятельности. Этот тип
воплощает по преимуществу интеллектуальный, идеалистический, альтруистический протест против житейской пошлости.
Второй тип — резко индивидуалистический,
больно чувствующий свою отверженность от общества и за это презирающий
и ненавидящий его, как своего рода тюрьму, ставящий своим
идеалом не общее благо, а лишь свободу и простор для лично-,
сти і _ г г прежде всего, конечно, для своей личности. Этот
тип, — антиобщественный, анархический по своему психическому укладу, — вырождается в жизненной практике в еще
большую крайность.
В рамки настоящего письма не входит рассмотрение первого из названных типов. Я позволю себе поэтому остановиться только на втором, именно на том, из среды которого
появляются герои «босяцких» рассказов г. Горького.
Чтобы понять такие «волчьи» натуры, как Челкаша, Промтова и др., необходимо присмотреться, как дошли они до
такого положения; для этого следует изучить ту среду, из
которой они вышли, и те промежуточные ступени, по которым им пришлось проходить. Рассказы г. Горького дают
целую галерею типов, рисующих нам самые разнообразные
оттенки босяцкой психологии и довольно ясно выраженную
эволюцию вида «босяк». От Уповающего в рассказе «Дружки», не отрешившегося еще от крестьянской психологии до
Челкаша, представляющего уже вполне сложившийся тип хищника, — целая лестница промежуточных ступеней. Чтобы разобраться в этой галерее, необходимо по возможности обобщить
личности героев в определенные психологические типы, т. е.
отбросить все индивидуальные, случайныечё^ты и выделить
все общее, характерное для типа.
Выше я заметил, что основным толчком, который вышибает

людей из строя, гонит их в подонки общества, является неприспособленность их психологии к формам общежития, выработанным жизнью. В современной жизни трудно найти
место цельному человеку, живущему всеми способностями и
і чувствами. Жизнь не дает поля приложения для этих способностей,— и они чахнут. Общественные потребности, постоянная борьба за жизнь развивают в человеке и выдвигают
на первый план только известные, черты исихики, придавая
им житейский, будничный характер; остальные uepjbi играют
для него роль как бы роскоши, праздничного наряда. У натур
же неприспособленных сильнее выражены черты не необходимые, «праздничные»,— к «будничным» иге чувствуют они
полное презрение. Эта неприспособленность их психики к
условиям жизни вытесняет их мало-по-малу из общества, деклассирует, развивая этим еще более характерные «антиобщественные» черты.
« Я человек, которому в жизни тесно, — говорит Промтов
(«Проходимец»). — Жизнь узка, а я — ш и р о к . . . Может, это
неверно. Но на свете есть особый сорт людей, родившихся,
должно быть, от Вечного жида. Особенность их в том, что
они никак не могут найти себе на земле места и прикрепиться
к нему. Внутри них живет тревожный зуд желания чего-то
нового. . . Гаких людей в жизни не любят — они дерзновенны
и неуживчивы. Ведь большинство людей — пятачки, ходовая
монета... и вся разница между ними — в годах чеканки.
Этот — стерт, этот — поновее, но цена им одна, материал их
одинаков, и во всем они тошнотворно схожи друг с другом.
А я вот не пятачок... хотя, может быть, я семишник». Слова
эти преисполнены гордого самомнения и даже культа этой
исключительности, этого «не как все». Но такова основная
черта вполне сформировавшегося босяка, а Промтов как раз
является одним из резких представителей цельного, завершившегося типа. Как и всякий завершенный тип, он приобрел
некоторую твердость, окостенелость, попал гоже в своего рода
общественную форму. ° ' Гораздо интереснее и поучительнее те
из героев рассказов г. Горького, которые не дошли еще до этой
крайней ступени развития. 1 аким, например, представляется
' М. Горький. Рассказы, Спб., 1901 г., т. I l l , «Проходимец,, стр. 200.
" * Х о т я она может быть названа общественной лишь как выросший
на обществе паразит.

Коновалов. Его роли переходного типа " соответствует и
неясная, колеблющаяся психология. Коновалов еще тесно связан с обществом; он живет, поскольку может, ремеслом, он
не оторвался еще от среды, породившей его, и потому исходная точка его мышления лежит в психологии этой среды. Он
уже чувствует подобно Орлову («Супруги Орловы»), что
«жизнь — яма», но, решая по-своему общественный вопрос, он
исходит не из отрицания общества, а, напротив, из чисто социальной точки зрения. «Нужно такую жизнь, чтобы в ней
всем было просторно и никто никому не мешал», заявляет
он. Или: «Кто должен строить жизнь?» — спрашивает он и,
не запинаясь, решает: « М ы ! сами мы!»
Подойдя к этому
решению, он начинает философствовать на тему: «Что такое
мы?» И оказывается, что он — лишний человек. «Живу и
тоскую, — бичует он себя. — Вроде того со мной, как бы
меня мать на свет родила без чего-то такого, что у всех другие
людей есть и что человеку прежде всего нужно» (стр. 2 0 ) ,
т. с. именно без «будничных», «практичных» черт. «И не один
я, — продолжает он, — много нас этаких. Особливые мы будем люди. . . и ни в какой порядок не включаемся. Особый
нам счет н у ж е н . . . и законы особые... очень строгие зак о н ы — чтобы нас искоренять из жизни» (стр. 2 2 ) . Это
странное заключение относится всецело к личной психологии
Коновалова. Коновалов — большой субъективист; мы видели,
что к общественному вопросу он подходит со стороны своего
«я», и в оценке своей личности руководится он тем же началом. Он находит, что у него внутри нет такой «точки», на
которую он мог опереться; отсюда он заключает о своей непригодности. В этом его коренная ошибка. Отсутствие
«точки» — это только субъективное отражение неприспособленности его к установившейся форме общежития. Им,
Коноваловым, действительно нужны «особые законы», чтобы
они могли быть полезными членами общества. Нужна такая
общественная организация, при которой их потребности, их
психические черты были бы не придатком к другой психологии, а господствующим «будничным» настроениям. При таких
* Это не значит, что Коновалов как личность может со временен
превратиться в Челкаша или ему подобных. Переходным он является при
рассмотрении вида «босяк», принимая Челкаша. Промтова и им подобных за готовый, конечный тип.
0 0
М. Горький. Рассказы, т. II, стр. 32.

благоприятных условиях приспособленности эти люди с их
неясной жаждой чего-то, с их упорством и силой характера
могли бы сыграть крупную роль, могли бы подняться до героизма. Мы знаем, что в критические моменты в жизни европейских обществ так называемые поддонки общества выст а
вляли нередко кадры самоотверженных деятелей, что давало
повод противникам смешивать само движение с шайкой воров и бродяг. Психологическая возможность для Коноваловых подняться до подвига прекрасно представлена г. Горьким
на личности Орлова («Супруги Орловы»). На этом рассказе,
как самом замечательном с публицистической точки зрения,
я позволю себе остановиться дольше, чтобы иллюстрировать
развиваемую мысль.
Григорий Орлов по профессии сапожник; человек он
сметливый, знает мастерство; он женат и любит свою
жену, — казалось бы, имеются все элементы, чтобы создать
скромное мещанское счастье. «Другие живут — не жалуются,
а копят денежки, да свои мастерские на них заводят и живут
потом уже сами-то, как господа». * А Орлов не может примириться со своей жизнью. «Научился я мастерства.. . —
рассуждает он, — это вот зачем? Али, кроме меня, мало сапожников? Ну, ладно, сапожник, а дальше что? Какое в этом
для меня удовольствие? . . Сижу в яме и шью. . . потом
помру. . . И зачем это нужно, чтобы я жил. шил и помер?»
(стр. 9 0 ) . И вот с горя и тоски от такой жизни Орлов стал
запивать; периодически, от времени до времени, на него нападали приступы беспричинной злобы, во время которых он
безжалостно избивал жену и напивался в кабаке в веселой
компании. Приступы эти начали повторяться все чаще, и
Орлов бесповоротно шел по наклонной плоскости, внизу которой ожидала его печальная участь босяка. Но і.ока он еще
держался в положении ремесленника и, подобно Коновалову,
старался объяснить свое несчастье с точки зрения личной
неприспособленности. Впоследствии, дойдя-таки до положения
босяка, он иначе посмотрит на вещи, и, как подобает истинному босяку, будет винить общество в своих неудачах. Пока
же, не порвав еще связи с этим, обществом, он считает его
нормальным, правильным,, себя же — непригодной единицей.!
«Я родился, видно, с беспокойством в сердце, — рассуждает'
*

Расскавы, т. II, «Супруги Орловы», стр. 9 0 — слова жаны

Орлова.

он. — Характер у меня такой. У хохла
он — как палка, а
у меня — как пружина; нажмешь на него — д р о ж и т . . .
Выйду я, к примеру, на улицу, вижу то, другое, третье, а у
меня ничего нет. Это мне обидно. Хохлу — тому ничего не
надо, а мне и то обидно, что он, усатый чорт, ничего не хочет, а я. . . и не знаю даже, чего хочу...
всего. Н - д а . . . я сижу
вот в яме и все работаю, и ничего нет у меня» (стр. 9 2 ) . Сознавая свою неприспособленность к установившимся формам
жизни, Орлов нисколько не сомневается в том, что его место
в среде «босой команды». «В босяки бы лучше уйти, — говорит он. — Там хоть голодно, да свободно» (стр. 9 3 ) . И эта
участь постигла бы его гораздо раньше, если бы не вмешательство совсем постороннего случая.
В городе появляется холера и начинается самоотверженная борьба с ней. Среди опасностей заразы, среди недоверия,
почти враждебного отношения со стороны темной массы населения, борьба с эпидемией возвышается до подвига, до
самопожертвования. Я упомянул выше, что неприспособленные к данной среде личности могут, при более благоприят-і
ных условиях, подняться до героизма. Таким условием!
является для Орлова холерная кампания с ее лихорадочной
деятельностью, ежеминутной опасностью и ореолом подвижничества. Он поступает санитаром. Самоотверженность медицинского персонала, сознание, что «из-за денег так работать;
нельзя», увлекают Орлова, и он идеализирует свою роль, пеУ
ренося героические элементы с личности на самое дело. Такое
чуждое всякой поэзии явление, как зараза, принимает в его
воображении художественный облик былинного характера.
«I орит у меня душа, — признается с восторгом Орлов
жене. — Хочется ей простора, чтоб мог я развернуться во всю
мою с и л у . . . Эхма! силу я в себе чувствую — необоримѵю!
Т о -есть, если б эта, напр., холера да преобразилась в человека. . . в богатыря.. . хоть в самого Илью Муромца, —
сцепился бы с ней. Иди на смертный бой! Т ы сила — и я,
Гришка Орлов, сила, — ну, кто кого? И придушил бы я ее и
сам бы лег. . . Крест надо мной в поле и надпись: «Григорий Андреев Орлов. . . Освободил Россию от холеры». Больше
ничего не надо» (сгр. 1 2 7 ) . Эта фантазия Орлова очень характерна для психологии неприспособленного типа. Он может
* Жилец на одном дворе с Орловыми.

подняться до героизма, но не может устоять на уровне планомерной, постоянной работы, как бы" высоко он ее ни ставил.
Отрицатель одной общественной формы, он, как крайний
индивидуалист, не может примириться С другой формой, а
всякая планомерная работа предполагает" определенную общественную форму, определенный порядок. Если бы по
щучьему велению изменились в одну ночь существующие
общественные формы, и изменились в пользу неприспособленных, — они устранили бы возможность появления в будущем
Орловых, Коноваловых и пр.. но живых, сложившихся Орловых они не исправили б, самое большее — они увлекли бы их
в первую минуту.
И действительно, после некоторого времени Орлов начинает задумываться. «Петр Иванович говорит: все люди равны
друг другу, а я разве не человек, как все? Но, однако, доктор Ващенко получше меня, и Петр Иванович получше, и
(многие д р у г и е . . . Значит, они мне не р а в н ы . . . и я им неровня, я это чувствую» (стр. 1 3 1 ) . . . Освоившись со своим
новым кругом и новой работой, Орлов замечает, что это тоже
своего рода «будни», среди которых стынет его «праздничный» энтузиазм. Он столько времени с такой жадностью карабкался по крутой скале на это плоскогорие—и вот теперь
видит, что здесь так же живут, так же пасутся стада, так же
светит солнце и дует ветер, как и на равнине. Здесь, в среде
санитаров и врачей, он нашел тоже вполне определенные общественные формы и скоро почувствовал, что к этим формам,
к психологии их представителей он так же не приспособлен,
как и к оставленной внизу форме. Он оказался им неровня —
и задумался... А тут случилось маленькое обстоятельство. В
барак принесли Сеньку Чижика — мальчика с одного двора
с Орловым. К вечеру Сенька умер. Смерть эта сильно повлияла на подготовленную уже к сомнению мысль Орлова.
Умолкнувшие на время в его душе «проклятые вопросы» подняли голову, с деятельности его начала спадать завеса героизма, обнажая ее «будничную» сторону. «Его охватило расі слабляющее сознание своего"'бессилия перед смертью и непонимание ее. Сколько он ни хлопотал около Чижика, как ревностно ни трудились над ним доктора. . . умер мальчик. Это
обидно. . . Вот и его, Орлова, схватит однажды и скрючит. . .
И кончено» (стр. 1 3 5 ) . . . Семя сомнения запало. Напрасно
Орлов думает, что его мысль может облегчить разговор с

умным человеком — такими же мечтами утешает себя и Коновалов,— это одна иллюзия, желание, хоть несколько заглушить внутреннюю неудовлетворенность и тоску. Интересную
противоположность Орлову представляет его жена, Матрена.
Вместе, в одинаковых условиях застаем мы ее с ним в подвале,
где она помогает мужу шить сапоги, вместе поступают они в
барак. Но везде Матрена является спокойной, уравновешенной, любящей женщиной, резко отличаясь от своего неугомонного мужа. В бараке, попав впервые в условия приличной
мещанской обстановки, она сознает, как плохо жила прежде, и
у ней является желание обеспечить за собой это тихое, чистое
существование на будущее время. И когда муж ее начинает
опять прежние пороки, она решительно отказывается от пего
и устраивается мастерицей гірн школе. Натура, вполне приспособленная к своей среде, она находит, наконец, удовлетворение)
и счастье в тихой, серенькой деятельности в этой среде. Не то
ее муж. Уже скоро после смерти Чижика в нем пробуждается
прежняя тоска. «Так мне тошно! — жалуется он. — Так мне
тесно на земле! Ведь разве это жизнь? Ну, скажем, холерн ы е — что они? Разве они мне поддержка? Одни помрѵт,
другие выздоровеют. . . а я опять должен буду жить. Как
жить? Не жизнь — одни судороги... Разве не обидно это?
Водь я все понимаю, только мне трудно сказать, что я не могу
так жить. . . а как мне надо — не знаю. Их, вон. лечат, и всякое им внимание. . . а я здоровый, но ежели у меня душа болит, разве я их дешевле? Т ы подумай — ведь я хуже холерного. . . у меня в сердце судороги — вот в чем гвоздь»
(стр.

144).

Итак Орлов опять возвращается к своему прежнему душевному настроению; но все. что в нем притихло и укрылось
в глубине души за время его увлечения санитарной деятельностью, разражается теперь с большей силою: он делает решительный шаг — идет в босяки. В конце рассказу мы встречаем его уже в подозрительном кабачке, развивающим чисто
босяцкую философию. «И по сю пору, — признается он, —
хочется мне отличиться на чем-нибудь. . . Раздробить
бы всю
землю в пыль или собрать шайку товарищей и жидов перебить. . . 4 всех до одного. Или вообще что-нибудь этакое,
чтоб стать выше всех людей и плюнуть в них с высоты. . .
* Сравните с холерой — Ильей Муромцем.

И сказать им: ах, вы, гады! Зачем живете? Как живете? Жулье
вы лицемерное, больше ничего! И потом — вниз тормашками
с высоты. . . и вдребезги» (стр. 1 5 1 ) .
В рассказах г. Горького можно найти еще очень много
более или менее выпуклых характеристик, над которыми '
стоило бы остановиться. Но я ограничусь рассмотренными
типами, не имея в виду вдаваться в подробную критику про- 1
изведений нашего автора. Цель настоящего письма—выяснить определенную точку зрения, установить критерий для
публицистической ' оценки произведений г. Горького в про
тивоположность той прописной морали, из которой рекомендует исходить критик «Вестника Европы».
Теперь я позволю себе несколькими штрихами отметить '
отношение автора к его героям, ввиду всего, что свалил на его
голову г. Ляцкий.
Изучив своих героев в жизни, по непосредственному личному знакомству, г. Горький подметил печальный для нашего
общества факт, что за грубой оболочкой «волчьей» морали,
или, вернее, практики жизни, в них кроются нередко такие
жемчужины нравственных качеств, к которым тщетно апеллируют современные писатели и мыслители. Т а сила личности,
хотя бы на практике и дурно направленная, та вечная неудовлетворенность серой посредственностью, ненасытная жажда
чего-то лучшего, сосущая тоска по необыденном, по «безумстве храбрых», — все эти симптомы протеста против установившегося склада общественных отношений —• разве это не
есть живое воплощение тех идеальных порывов, к которым
тянутся лучшие силы современного общества, которых они не
находят в своей среде? Разве не эта потребность создала
славу и популярность Ибсена, 180 Ницше, 41 да и самого г. Горького? А между тем не поразительный ли это признак, что тс
самые качества, по которым тоскуют лучшие силы общества,
систематически вытесняются из него самым строем жизни,
неутомимо выбрасываются за борт, как ненужные, чтобы не
сказать — вредные. Видно, что-то неладное творится в самом
обществе, если жемчужину его нравственного уклада надо
искать на задворках, в навозных кучах. И наш автор выкопал
" Что касается художественной оценки творчества г. Горького,
могу только подписаться обеими руками под благосклонным приговором
г. Ляцкогр,

такую жемчужину и показал ее обществу. С этих пор он стал
певцом этой жемчужины, певцом тех нравственных качеств,
которых нет в нашем обществе, но которые неизбежны, чтобы
подняться до высшего уровня. Для автора герои его представляют не реальную, общественную ценность, а так сказать
ібстрактную ценность, как носители известных общественных
сачеств. Отношение автора к босякам, как живым личностям, не
оставляет ни малейшего сомнения, и нужно удивляться только
беззастенчивости некоторых господ, приписывающих ему не
только взгляды и мораль, но и поступки боодяг и воров. "
С нравственными качествами, которые г. Горький встретил
в среде отверженных, он, как с мерилом, подходит к разным
слоям общества. Но в одних — напр., в торгово-промышленном классе — если и проявляются некоторые из этих качеств, то лишь как выгодное орудие в борьбе за барыш и
власть ( « Ф о м а Гордеев»), в других—низшем городском
или сельском -— он увидел лишь мелочную борьбу за неприглядную действительность; и если там и встречались личности, одаренные этими качествами, то и те бежали «на
полю», т. е. в босяки. Наконец, с большими надеждами подо
шел автор к более всего обещавшему слою — интеллигенции.
Что он нашел в ней, — неоднократно и вполне определенно
выражено во многих рассказах. Отношение г. Горького к интеллигенции — это тема для целой статьи. Я не могу на ней
останавливаться. — и без того это письмо разрослось до размеров целого очерка. Позволю себе только, чтобы обратить
внимание на отрицательное отношение г. Горького к интеллигенции, указать на такие рассказы, как «Озорник», «Варенька Олесопа». «Мужик», «Фома Гордеев».
Итак, г. Горький не нашел, или, по крайней мере, не
изобразил в своих рассказах такой общественной силы, которая могла бы воплотить излюбленные им нравственные качества. Причина этого на мой взгляд та. что сила эта только
нарождается. Из пор общества медленно, но неуклонно выделяются элементы со своеобразной психологией, с недовольством
сущим, с. тоской по будущему и с культом силы, необходимой
* Против этого протестует и сам автор в письме в редакцию «С.-Петербургских Ведомостей» от 22 ноября. Говоря по поводу вышедшей недавно книги «М. Горький. Афоризмы и парадоксы», он указывает на нелепость того, что «состапнтель книги приписал ему взгляды и мнения его
героев». " т

для этого будущего. Такие безымянные личности проскальзывают иногда в рассказах г. Горького, но в неопределенных контурах. Самый факт популярности идей г. Горького на ряду
с распространенностью аналогичных учений, хотя бы и исходящих из другого мировоззрения, например, Ницше подтверждает высказанную мысль: очевидно в недрах общества нарождаются элементы будущего, на долю которых выпадает
реорганизовать жизнь так, чтобы она больше не была «ямой».

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

128

1
Господа, если к правде святой
Мир дорогу найти не сумеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой. I ï e

Таким безумцем, пожелавшим навеять человечеству золотой сон о святой правде, явился сам Максим Горький. " " В те
грустные дни. когда на всей нашей общественности еще лежал
тяжелый покров реакции восьмого десятилетия, когда на поверхности жизни уныло бродили вялые, полинявшие чеховские типы, а то новое, бодрое, сильное, что уже народилось
где-то в глубине, еще скрывалось в недрах общества. — в эти
грустные дни М . Горький выступил дерзким глашатаем
безумства храбрых. И с тех пор вся деятельность М. Горького — и как художншм и как п^лііщиста -— представляет
одно сплошное искание П £ а в д ы , — т о г о нравственного начала,
которое осмыслило бы человеческое общежитие и сделало бы
жизнь людей разумной и счастливой.
По содержанию своего творчества М . Горький явился отрицателем и вместе с тем преемником А . Чехова. Н а долю
Чехова выпало изобразить русское интеллигентское общество
в худшую эпоху его опошления и упадка. И он рисовал это
общество с горькой, страдальческой улыбкой врача, пишущего историю болезни неисцелимого больного. Чехов хорошо
знал опошлившуюся душу своего современника, но он сам не
видел исхода, он не верил в те силы, которые одни могли обновить
русское
общество. Правда, Чехову приписывают

слова, что «через десять лет у нас будет конституция»;
правда, ч ю в последних произведениях он уже предсказывал
бегство свежих, молодых элементов от гнусной действительности в новую жизнь. Но это было лишь робкое, неуверенное предчувствие пеэта. Первые побеги новой жизни, начавшие пробивать себе путь на поверхность общественности к половине 90-х гг. прошлого столетия, были так новы и чужды
психике старого интеллигента, а в том числе и самого Чехова, чго понять и оценить их, а, тем более, поверить им они
не могли. I олько впоследствии, когда эти побеги окрепли ч
стали могучим деревом, «отцы» интеллигенции оценили их;
но понять нх и поверить их правде они и тогда не смогли.
Чтобы услышать слабый еще голос зарождавшейся новой
жизни, надо было в те годы внутреннего обновления быгь
самому молодым душою. Для этой миссии надо было специально родиться. И такой художник родился: это был —
Максим Горький. Он появился в момент начинавшейся великой ломки нашей общественности, став, таким образом, на грани двух поколений: он протянул руку жизнеспособным элементам вчерашнего дня — тем самым беглецам чеховского общества — и показал им перспективы занимавшегося зав ; рашнего дня — радужные, яркие, быть может, преувеличенно
яркие, перспективы. Ибо на его долю выпало быть вестником
назревавшей бури.
С половины ТЮ-х гг. в русской общественности начал обнаруживаться давно подготовлявшийся Ц£С£АЩ» Это был переход от земледельческой, деревенской,
барско-крестьянской
Руси к Руси промышленной, городской, буржуазной. Экономический переворот постепенно выдвинул на видное место новый общественный класс — пролетариат, занявший сразѵ характерное для него обособленное и самостоятельное место в
капиталистическом обществе. С первых же дней своего выступления на историческую арену этот класс провозгласил
себя носителем революционного начала и в социальной и в политической жизни. В воздухе запахло грядущей бурей.
Эти глубокие социально-экономические превращения, в
свою очередь, воздействовали на умы тех слоев, которые более или менее тесно связали свою судьбу с судьбой рабочего
класса. И прежде всего они отразились на революционной
части интеллигенции. Начала складываться характерная идеология пролетарского движения.

Но если политическая
идеология приняла вполне определенные формы, точно соответствующие смыслу, направлению
и задачам рабочего движения (марксизм), то нельзя того же
сказать про эстетическую идеологию. Эта область человеческого творчества, по самому свойству своему поэтического
отображения жизни, менее всего точно отражает действительность и более всего запаздывает с этим отражением. Художественное творчество, носящее определенные классовые черты,
складывается лишь тогда, когда сам класс уже значительно
оформился и сознал свою самостоятельность. На заре движения, когда только начинают формироваться первые кадры будущего боевого класса, и умы охватывает еще неясная, расплывчатая, хаотическая идея борьбы, эстетическая идеология
проникнута лишь неоформленными, радостными предчувствиями и чаяниями, преисполнена сознания избытка накопляющихся сил и жажды дать исход этим силам.
Не чувствуя еще под собой прочной, реальной общественной
почвы, эта эстетическая идеология сама чужда реализма.
Исходя из предчувствия назревающего будущего, она окрашена элементами фантастики, она романтична. Как тонко замечает в одном месте К. Маркс, «в период, когда пролетариат
еще очень неразвит, а, следовательно, и сам еще представляет
свое положение фантастически, — фантастическое изображение будущего общества возникает из первого, полного предчувствий, стремления пролетариата к совершенному преобразованию общества». Эта наклонность к фантастике — в сфере
ли политического или художественного строительства — проявляется в искусстве как наклонность к романтике. Неудивительно, что М. Горький, явившийся выразителем еще слабо
дифференцированной пролетарской массы, выступил иод фла
гом романтизма. И хотя за семнадцать лет, протекавших со
времен «Макара Чудры», быстрое развитие пролетариата ко
ренным образом изменило содержание
творчества М. Горького, превратив его в открытого идеолога рабочего класса, —
все же налет романтизма сохранился в его поэзии и по сей
день.
Поэт-романтик не просто воспринимает в художественных
образах окружающий его мир, а воспринимает его в преувеличенных линиях, в- сгущенных красках, в по^ещщрованных
формах. И воспроизводит он эти эстетические образы и эмо?"
ции не так, как воспринял их, а в свою очередь фантастически

преувеличенно. "Iаким образом, творческая работа романтика
сопровождается двукратным потенцированием линий, форм,
красок, свето-теней, перспективы. Отсюда обради романтической литературы необычно выпуклы, ярки, красочны, легко
подкупают своей несбыточностью, вызывают более сильные
эмоции, чем реалистические образы, хотя последние сопровождаются более спокойными и более глубокими переживаниями.
Таким романтиком и вступил в литературу М. Горький.
.Вместо грубой реалистической правды, он принес с собой «зо' лотой сон», — такой безумный золотой сон, что от цего закружилась голова у интеллигенции. И когда, наконец, и сама
жизнь и тот же М. Горький напомнили интеллигенции о реальной правде, она все еще не могла отряхнуться от волшебного сна.
Литературную деятельность М. Горького можно разбить
на три периода. Первый — это период так называемых «Моряцких» рассказов; сюда же следует причислить и его первые
опыты больших романов ( « Ф о м а Гордеев», «Трое»), так как
основная психология их та же, что и в первых рассказах. Здесь
красной нитыо проходит протест личности против неправоты,
неустройства, нелепости существующего общественного уклада
(формула:'«Жизнь узка, а я широк»). Человеческая личность
для автора — все, между тем одрой современного общества
стесняет ее, гнетет, губит. Автор, естественно, идет на
поиски той силы, которая могла бы способствовать устроению жизни и освобождению личности. Он не находит этой
силы ни в среде отверженных — босяков, ни в среде буржуазии ( « Ф о м а Гордеев»). Его взгляд обращается к интеллигенции — это второй период его творчества — но тоже напрасно. И он беспощадно бичует безвольную, жалкую, неспособную на смелый порыв интеллигенцию, не понимающую
даже того народа, о котором она якобы печется. Этот второй
период охватывает, главным образом, драматические произведения автора до пьесы «Враги», с которой наблюдается поворот, особенно ярко сказавшийся потом в романах «Мать» и
«Исповедь». Это — третий период: автор обрел строителя
жизни в рабочем классе. Iакова схема развития творчества
М. Горького, неутомимого искателя правды. На детальном
разборе мы ознакомимся ближе с его исканиями.
13. В .

Воровским.

т.

II.

13

и
Первые рассказы, с которыми предстал перед публикой
М. Горький, немало способствовали неправильному взгляду
на истинную психологию автора. Рисуя ряд сильных, гордых,
безжалостных людей, умеющих отстаивать жизнь и наслаждаться жизнью, изображая могучие чувства, сильные
страсти, смелые порывы, М. Горький скоро приобрел ошибочную репутацию какого-то певца сверхчеловечества. Далекая
от этих романтнчески-сильных страстей, но жадная до них, читающая публика усмотрела в рассказах Горького идеализацию не самой этой гордой свободолюбивой силы. а_нд^ителей ее ^ ^ і о с я к о в . Читателю не по плечу были эти могучие
гіереживания сами по себе, он мог воспринять их только как
чужие переживания, ослабленные расстоянием, т. е. брать их
вместе с предполагаемыми носителями их. В результате — неудержимый культ босяков.
Между тем, подобная оценка М . Горького, как идеализатора босдцкшю-пролетариата, глубоко ошибочна. Указанные
нами выше социальные условия породили в душе М. Горького
те смелые, сильные, свободные чувства и мысли, которые неизбежно сопутствуют всякому революционному перевороту,
без которых психологически немыслима сама революция.
Правда, революционная психология М. Горького в то время
была еще мало оформлена, неупорядочена стройным мировоззрением, недисциплинирована, анархична. Но основное настроение его было ярким знамением назревавшей революции.
— ••
Как художник М. Горький стремился воплотить свои переживания в живые образы, а для этого ему необходим был
реальный, конкретный материал, который нельзя сочинить,
который дает сама жизнь. С своими личными чувствами и
мыслями подходил он, как с мерилом, к различным общественным слоям, с которыми встречался в своей жизни, ища
повсюду носителей, .этих мыслей и настроений. И здесь весьма
важно отметить, что в реальной жизни он таких носителей
нигде не нашел. Он нашел только, что в презираемой всеми
среде отверженных можно встретить — на ряду с пороками и
преступлениями — такие ценные моральные черты, которые
РЫ напрасно искали бы в так называемом культурном обществе, имеющем в своем распоряжении богатство, науку, воспитательные учреждения и даже полицию.

Вот перед вами хищник и вдр, пропойца и в любой момент
возможный убийца, Челкаш, — а взгляните, какая у него
гордость, какое презрение к деньгам, к тем самым деньгам,
из-за которых «образованные», «интеллигентные» люди перегрызают друг другу горло. Или возьмите старуху Изергиль, — какое богатство переживаний, какая глубина чувства у этой женщины, имеющей право с презрением взглянуть на бесстрастную, худосочную любовь «культурных» людей. Т о же Мальва, то же Марька из «На плотах». Присмотритесь к бродяге Промтову («Проходимец»), даже этот
паразит может гордиться тем, что он, хоть может быть и
«семишник», зато не «пятак», как все. Т е духовные черты, которые должны бы явиться украшением человека, — смелость
и гордость, свободолюбие и презрение к власти денег, сильные чувства и искренние порывы — все это растеряно и забыто образованным обществом. К позору культурного мира
эти черты можно встретить лишь среди отбросов общества.
Правда, эти черты — разрозненные и нередко парализуемые пороком — не делают из босяков и хулиганов достойных
представителей вида «человек», но характерно уже то, что эти
ценные черты встречаются только в их среде.
уГакова точка зрения М. Горького в этих рассказах первого
периода. Но было бы ошибкой, и мы получили бы неправильное представление о психологическом облике автора, если бы
подумали, что только те черты, которые выражают силу, гордость, смелость, презрение и ненависть к мещанскому благополучию, одним словом, черты мощных хищников, дороги ему и
только их умеет он находить в среде своих героев-босяков. Напротив, эти черты вскрывает он. так сказать, по побуждениям
объективного, общественного характера, его же субъективные, интимные симпатии тянут его к другим психологическим
чертам: именно к проявлениям доброты, альтруизма, мягкости,
гуманности. Ибо М. Горький до мозга костей гуманист.
С какой любовью отмечает он благородные/гуманные
черты у своих отверженных. Возьмите, например, его отношение к Емельяну ГІиляю. «Знаешь, — признается этот закоренелый бродяга, рассказав о том, как однажды спас от самоубийства девушку, — лучше этого у меня в жизни-тс за все
47 лет ничего не было». Вспомните трогательный рассказ
«Однажды осенью» или «Дело с застежками», Вдумайтесь в

отношение автора в «Зазубрине» и к тупой компании из рассказа «Скуки ради».
Если вы распределите на две серии рассказы М. Горького: с одной стороны — те, в которых преобладает гсрдое,
дерзкое, смелое, с другой — те, где изображено доброе, мягкое человечное, — только тогда вы получите ясное впечатление о самом авторе. В авторской психологии явно преобладают эти гуманные черты, и если их так плохо подметила читающая интеллигенция, увлекшаяся «демоничностью» босяков, то это потому, что они слишком близки и знакомы ей, а
те, другие, слишком заманчиво новы и ярки. «Зачем же мне
направлять человека по другому пути, — спрашивает чабан в
рассказе «Мой спутник», — уж лучше я его по тому пошлю,
которым сам иду. Может быть еще встретимся, так уже знакомы будем. Часом помочь друг другу придется». — «Я был
в восхищении от старого чабана и его жизненной мора \и», —
прибавляет от себя рассказчик, за которым чувствуется сам
автор. Эта жизненная мораль гораздо роднее М. Горькому,
чем та вычурная, полубутафорская, антиобщественная мораль
Челкашей, которой так увлекались наши доморощенныё~сНёрхчеловеки и которую пытались они навязать автору.
Однако самый факт, что М. Горькому приходилось воплощать свои настроения в босяцкий мир. не мог не отраштьсл
на психологии автора и ее развитии. С одной стороны, указанная нами некоторая анархичность мышления, с другой —
эта творческая связь с анархической босяцкой средой образовали какой-то порочный круг, из которого не скоро выбиралась
мысль М. Гор ького. Правда, нельзя отрицать, что благодаря
этому между художественными переживаниями автора и
изображаемой им средой установилась прочная гармония,
позволившая М. Горькому подняться на такую художественную высоту, какой он больше не достигал в своих позднейших
произведениях, нередко более глубоких по замыслу и более
интересных в социологическом отношении.
Весь рассматриваемый нами период деятельности M Горького окрашен в цвет анархического индивидуализма. Формула: «Жизнь узка, а яТшГрок», разрешается 1[утем"вбСстаиия
личности против общества, в защиту своей же личности и
разрешается она большей частью жаждой дикого разрушения.
Вот философия этого протеста в изложении Гришки Орлова:
«Раздробить бы всю землю в пыль или собрать шайку товарищей и жидов перебить. , . всех до одного. Или вообще что-

кибудь этакое, чтобы стать выше всех людей и плюнуть на
них с высоты. . . И сказать им: ах, вы, гады! Зачем живете?
Как живете? Жулье вы лицемерное и больше ничего». В этом
примитивном анархизме нет элементов общественного протеста против общества или хотя бы личного, но во имя широких общественных интересов, нет также элементоз переустройства общества на лучших началах. Переход от анархического бунта к более вдумчивому анализу совершается лишь
постепенно к концу названного периода. Заметнее всего сказывается он в романе «Фома Гордеев», где уже имеются попытки разобраться в различных типах_ буржуазного общес і в а — о т хищников первоначального накопления, вроде Иг
ната Гордеева или Анания Щурова, до европейского буржуа
Тараса Маякина и от пропойц-босяков до передовых рабочих. Но и здесь искания Фомы разрешаются анархическим
отталкиванием от общественного протеста и общественной работы. Тем не менее за это время мысль автора постепенно
эволюционировала, и прежнее романтическое представление о
мире босяков сглаживалось, принимало более реалистические
тона. В результате этой эволюции явилась пьеса «На дне»,
где прежние герои — «бывшие люди» — оказываются бессчастными, жалкими, выбитыми из колеи и сломанными
жизнью людьми. «На дне» — это окончательная ликвидация
первого_діщшвда_^гво£чества M. i ojïbKoro^ Здесь сказано последнее слово
ческого протеста против
общества^ здесь Полнее всего формулированы искания автора
этого периода, здесь же заложены элементы второго периода
его деятельности.
Пьеса «На дне» — одно из самых значительных произведений М. Горького — играет очень важную роль в развитии
самого автора. С одной стороны, она подводит итог^всему
периоду ^босяпких рассказов, но не простой механический
итога а ту моральную и общественную,оценку, к которой автор пришел в результате этого периода. Ко времени появления «На дне» автор уже сказал свое «дерзкое» слово культурному обществу, романтические босяки сыграли этим свою
роль. Можда было снять с_нндхат-ра-лвпыв ^остюмы, — а
тогда оставались они т^іѵцчембыли в реальной жизни: жалкими, несчастными исковерканными людьми. 1 еперь, после
того, как они бросили обществу свою — вернее авторскую —
(«правду», стало ясно, что они сами нуждаются в словах

правды, но не той жестокой, реальной правды, которая ѵбила
бы в них последнюю надежду. Им необходима исцеляющая
правда жизни. И автор подсылает к ним Луку — этого шар-/
латана гуманности, бессмертный тип лживого успокоителя]
страдающих, жаждущих забвения во лжи.
И тут перед нами открывается д р у г а я , в е с ь м а в а ж н а я сторона пьесы « Н а д н е » : это — то искание правды, котпрп^ птныне становится в центре литературной деятельности М . Г о р ь кого. ОбеЗд&тенявпй и отвёржёТПТБіхгТГесет он с л о в а м и Л у к и
п р и з р а ч н у ю п р а в д у ф а н т а з и и , противопоставляет ее реальной
правде ж и з н и :
. . . Если к правде святой
Мир дорогу найти не сумеет.
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой.

Это евангелие миражей, которое со времени Христа несли
обездоленным массам все реформаторы, проскальзывает у
М. Горького с самого начала его деятельности. Еще в рассказе «О чиже, который лгал, и о дятле — любителе истины»
( 1 8 9 2 г.) чиж говорит: «Я солгал, да, я солгал, потому что
мне неизвестно, что там за рощей, но ведь верить и надеяться
так хорошо. . . Я же только и хотел пробудить веру и надежду — и вот почему я солгал. . . Он, дятел, может быть, и
прав, но на что его правда, когда она камнем ложится на
крылья и не позволяет высоко взлетать в небеса». Теми же
словами десять лет спустя говорит Клещ ( « Н а д н е » ) : «Какая правда? Где правда? (трясет руками лохмотья на себе).
Вот — правда! Работы нет, силы нет! Вот — правда! Пристанища. . . пристанища нет! издыхать н а д о . . . вот она,
правда! Дьявол! На. . . на что мне она. . . правда?». Это {jerство£тнещщглядной^щйишительности: сильных — в~небеса
(«Песня о соколе»), слабых — в "царство фантазии, и есть
единственный выход и вместе с тем примирение с жизнью, какие дает М . Горький в первый период своей деятельности,
m
Цщантическое настроение, легшее в основу этого отношения М. Горького к безнадежно погибшим .пасынкам современного общества, рано или поздно должно было привести его во
враждеСПое"столкновение с типичной русской интеллигенцией
того времени, чуждой фантастических голетов и срве^>ш,енно

не тяготевшей к «безумству храбрых». И действительно, через все рассказы Горького красной нитью проходит недоброжелательное о т н о ш е п не _к_JH_H т £ лл и г е н ц и и. В «Озорнике» он
зло бичует лицемерие газетных либералов, в «Вареньке Олесовой» обнажает поганую душонку некоего приват-доцента, в
О черте» рисует тупость интеллигентной публики в ее отношениях к «любимому» писателю, даже в чисто босяцких рассказах босяки из интеллигентов оказываются гораздо пошлее,
гаже, жесточе, чем их собратья из простонародья.
Это недоброе чувство к .интеллигенции стало доминирующим и на время заняло первое место после того, как М. Горький разделался в «На дне» с босяками. Его критика интеллигенции заполняет собой второй, собственно говоря, переходный период. В целом ряде пы».г — «іу|рніане», «ЛачнцкйУі/'
«Варвары», «Дети щлнца»—он изображает буржуазно-интехлигентскую среду, подчеркивая ее < ~ку ц ц у", ""щдуто, никому
ненужную ж и з I і_щ_Д а ж е те из них, которые искренне желают
блага народу, настолько далеки от него, настолько не понимают его и чужды его жизни, что своей благотворительностью
только оскорбляют и отталкивают его. Однако не следует забывать, что действительно альтруистические, полные готовности самопожертвования порывы молодежи, вышедшей из
той же буржуазно-интеллигентской среды, М. Горький умел
и тогда ценить и окружал нежной любовью (см. типы из
«Врагов»).
Го же отрицательное отношение к интеллигенции выразилось и в нашумевших в свое время статьях «О. мещанстве»,
печатавшихся в конце 1 9 0 5 г. в «Новой Жизни», 131 в которых
М. Горький обвинил в мещанстве всю русскую литературу, не
исключая общепризнанных корифеев ее, не исключая «даже»
Достоевского, что вызвало особенный вопль наших доморощенных жрецов богочеловечества. Конечно, в статьях М. Горького многое было построено на недоразумении, ибо русское
слово «мещанство» не совпадает с европейским «буржуазность», а носит еще привкус пошлого, ограниченного, тупого,
в чем едва ли хотел обвинить русскую литературу М. Горький.
Но тот вопль, который подняли по этому поводу защитники
культуры», упрекавшие М. Горького в хулиганстве, показывает, что удар был направлен метко.
В основе этой вражды М. Горького к интеллигенции лежит,
конечно, неформальное различие между романтикой автора

«Песни о соколе» и исконным реализмом русской интеллигенции. Причина ее гораздо глубже. Сам выйдя из того ада,
который называется у нас жизнью народной, пройдя все
девять кругов мытарств и страданий, полагающихся по законам нашего общества на долю среднего пролетария, М. Горький вынес оттуда крик бездонного горя и жгучую ненависть к
виновникам этого горя. И тут-то, на благоустроенной поверхности жизни с негодованием заметил он, что между страдающими низами и торжествующими верхами стоит плотной толпой особый слой — пресловутая интеллигенция, — успевший к
тому времени опуститься, разжиреть, опошлиться и устроить
себе сытое мещанское благополучие. И хотя этот слой сохранил еще старую привычку говорить но воскресным и праздничным дням о «бедном народе» и о своей «больной совести»,
зато шесть дней в неделю он усердно помогал своей работой
«верхам» держать «низы» в кабале и увековечивать их без\ мерное страдание. И с ненавистью бросил он дерзкие слова
\этой интеллигенции, продавшей свое почетное социальное
'первородство за чечевичную похлебку материальных благ.
^Это враждебное отношение М. Горького к интеллигенции заставило его также особенно подчеркивать босяцкий вопрос;
после ликвидации этого вопроса он непосредственно обратился
против интеллигенции в указанном ряде пьес, пока назревающие события общественно-политической жизни и последовательное развитие мысли самого автора не приведл-ако к пони» манию, что единственным носителем началустроения общества
I и уничтожения безвыходного горя угнетенных масс является
\ пролетариат. С искренностью, характерной для этого цельного
человека и художника, М . Горький открыто стал на сторону
рабочего класса и социалдемократии.
Представители рабочего мира проскальзывают и в ранних
рассказах М. Горького. Например, в рассказе «Озорник»,
или в романе «Фома Гордеев», или в пьесе «На дне» ( К л е щ ) .
Но все эти лица не являются носителями специфической психологии и идеологии; они ближе все к тем же босякам, чем к
доподлинному рабочему пролетариату. Более определенные
психические черты пролетария проявляет уже Нил в «Мещанах». Здесь больше нет бессильной анархической жажды разрушения, нет. «На все средства души моей, — говорит Нил, —
удовлетворю мое желание вмешаться в самую гущу жизни. . . .
месить ее и так и этак, тому помешать, этому помочь. . . ,вот

в чем радость жизни». Однако, впервые настоящие промышленные рабочие выступают у М . Горького в пьесе «Враги».
Это начало третьего периода.
Самыми значительными трудами М. Горького этого периода являются повести «Мать» и «Исповедь», знаменующие
в свою очередь две стадии в развитии мысли автора и заслуживающие особого внимания. Первая повесть ярче всего отражает перелом в жизни и мышлении М. Горького, в силу которого сн примкнул к рабочему движению; вторая знаменует
новый поворот в сторону так называемого богоискательства.
Здесь мы наблюдаем обычное отставание художественного
мышления от научного: еще в 1 9 0 5 г. М. Горький примкнул
к рабочему движению и работал в социалдемократической
прессе, но только в 1 9 0 7 г. оформились и сложились в повесть
из жизни рабочих его новые переживания. И здесь же сказались характерные особенности индивидуального автора. Желая нарисовать широкую картину пробуждедия самосознания
среди рабочих и нарастания рабочего движения, М. Горький
выделил несколько типичных фигур, на истории развития которых показывает он все перипетии борьбы современного сознательного пролетария с предпринимателями, с стоящей на
стороне последних властью, наконец, с своими же несознательными товарищами. Действующим, лицом повести является не
рабочая масса, а Павел Власов, хохол, Рыбин. Весовщиков и
прежде всего мать Власова, Ниловна. Рабочая слободка, так
же как и в других эпизодах деревни, является лишь декоративным фоном, правда, усиливающим и оттеняющим действия отдельных лиц. Даже в массовой сцене рабочей манифестации и толпа обесцвечена по сравнению с кучкой отдельных
личностей. Прежний индивидуализм автора сказался и здесь
на характере построения повести.
Весьма замечательной чертой этой повести является то,
что главным действующим лицом в ней автор сделал ::е самих
непосредственных активных деятеіей движения — Власова,
Весовщикова и пр., а мать Власова. Художнику, особенно худолжнику, не успевшему еще вполне отделаться от недавнего
романтического увлечения, более интересной, более поэтической фигурой должна была казаться старуха-мать, воскресающая силой любви из забитого состояния, берущая на себя
тяжелое бремя проповеди сыновнего учения, идущая на склоне
лет на такие жертвы, которые сломали уже не одну молодую и

сильную натуру. В домике Власовых на стене картина Христа,
идущего после воскресения в Эммаус. Насколько поэтичнее,
заманчивее образ матери, воскресшей ради мученика-сына,
чтобы разделить с ним трудное бремя проповеди благой вести?
Однако такое построение повести, при котором героем является мать, — при всей поэтичности основного образа—страдает крупными недостатками, весьма существенно отразившимися на художественных достоинствах повести.
Возрождение Ниловны и вся ее деятельность определяют-.я всецело и исключительно любовью к сыну. Правда,
мало-по-малу она проникается верой в дело сына, одцако_дви^_
жущим
у нее остается все-таки любовь к нему; любовь же /к дщлу^=иаомент вторичный, пооизводньІЙѴ—Когда
сына- арестуют, она продолжает делать его дело — именно его
дело, а не общественное. Даже в заключительной сцене повести, когда она на глазах пришедших арестовать ее жандармов
разбрасывает прокламации, она разбрасывает не что иное, как
речь сына на суде.
]
Влагодаря этому центр внимания переносится с действи/ тельных непосредственных деятелей на деятеля посредствсн( ного. Психологическим двигателем в развитии повести является не активная, борющаяся во/я рабочих, а материнская
любочъ матери одного из них, поб}ждающая ее действовать
заодно с ними. С середины повести главнейшие действующие
лица --^Власов, хохол, Весовщиков, а потом и Рыбин — надолго сходят со сцены, и героем повести всецело делается мать.
Благодаря этому повесть в значительной мере перестает} быть
повестью о помыслах, чувствах и делах пробуждающихся к сознанию рабочих и превращается в првесть материнского
«сердца. Общественный элемент подчиняется личному.
В этом, йбнечно, нет ничего недопустимого или противохудожественного. Напротив, такая постановка вопроса принесла
бы даже некоторый лирический момент в повесть. Минусы заключаются не в этом. Главным недостатком повести является
то, что, хотя и можно себе представить такую мать, но таких
матерей, вообще говоря, не бывает. Они могут существовать
как индивидуальные явления, но не как типичные. Они не характерны для данной среды и данного времени. И это обстоятельство значительно обесценивает образ матери. Задавшись
целью нарисовать образ идеальной матери, М. Горький вынужден был выбросить из этого образа все мелкое, пошлое, смет-

ное, чему не чужд всякий человек, чему, наверное, не чужда
реальная Ниловна. Эта операция наложила дальнейшие обязательства: для единства колорита пришлось также удалить все
мелочное и пошлое из характеров Павла Власова, хохла, Николая Ивановича, Рыбина, Наташи и др., которые являются носителями «правды». Этот ряд последовательных ограничений
привел к тому идеализированному изображению, сказавшемуся, между прочим, и на языке, которое лишило повесть здоровой реальной красочности. М. Горький впал здесь снова Bn
один из грехов романтизма. Романтики отличались способно-'
стью наделять своих героев таким подбором положительных
или отрицательных черт, что, хотя каждая из них в отдельности
была вполне возможной и вероятной, в совокупности они делали носителей их какими-то чудовищами добродетели или
порока.
1 аким образом, выбрав сначала весьма выгодную в художественном отношении перспективу, автор заполнил ее не живыми реальными лицами, а ликами, написанными в условном
иератическом письме. Неудивительно, что при этом наиболее
интересными и художественными являются отрицательные персонажи повести, написанные ярко, выпукло, сочно. Правда,
благодаря своей идеализированной односторонности (некогда
говорили: тенденциозности), повесть является хорошим материалом для пропаганды; но пропагандистские достоинства не
могут еще служить аттестатом художественному произведению.
IV

Быть может, было бы правильнее признать третий период
творчества М. Горького законченным повестью «Мать», и появившуюся вслед за ней повесть «Исповедь» считать началом
нового поворота, ибо по тенденции и по настроению она значительно уклоняется от прямой, намеченной вехами: «Враги»—
«Мать». Но мы не хотим торопиться с подобной оценкой.
Есть много оснований считать, что автор субъективно смотрит
на «Исповедь», как на продолжение этой линии. Объективное
отклонение для нас несомненно, но будет ли оно только отклонением или разломом — покажет будущее.
«Исповедь» подходит к социальному вопросу совершенно с
другой стороны, чем «Мать». Если Б первой повести в центре
стояла борьба рабочих за материальное и правовое положение,

201

В. В. ВОРОВСКИМ

то здесь поднимается вопрос о кризисе религиозного сознания. «Исповедь» — это рассказ об исканиях человека,
утратившего своего старого бога и обретшего нового бога.
Чтобы разобраться в общественном значении этой повести, необходимо, до известной степени, загтянуть в душу художника,
.в его творческую лабораторию., Дело не в том, чтобы доискиваться тождества воззрений автора н его героев; для полно-ы
картины духовного развития М . Горького нам важно только
установить, какая разница в основном настроении двух последних повестей.
Несомненно, что автор не просто объективно рисует типы
богоискателей и богостроителей. Он относится к ним с явным
сочувствием. Как некогда Лука п «На дне» был выразителем
симпатичной автору этики, так здесь такими близкими автору лицами являются Иона и Михайла. Богостроительные
теории их, повидимому, не чужды самому М. Горькому. С другой стороны, появление «Исповеди» вскоре после «Матери» и
самый факт перенесения очага богостроительства на завод,
т. е. в рабочий центр, указывает на желание ввести богостроительские учения в круг идейного движения рабочего класса.
И здесь весьма характерно отметить, как жизненная
правда, необходимая основа художественной правды, заставила художника взять для воплощения своей мысли определенный общественный материал, ограничиться определенными
элементами и в конце концов, ради жизненной правды, подорвать силу той самой идеологической правды богостроительства, которая составляет душу повести.
Прежде всего автор вынужден был избрать героем повести
не рабочего, а крестьянина (Матвей) ; он не мог заставить типичного рабочего проделать подобную эволюцию. К тому же
крестьянин этот подкидыш, бездомный, т. е. оторванный от
хозяйственного уклада крестьянской жизни. Он служит в конторе имения, входит в семью кулака-приказчика из экономии,
женится на его дочери, сам становится одно время таким же
кулаком. Таким образом, строго говоря, это даже не крестьянин, а скорее мелкий мещанин. С детства в нем глубоко внедрилась религиозность и желание жить «по-божески». Но и
личная хищническая жизнь под давлением тестя и наблюдение над окружающей обстановкой, в которой он не находит
места богу, сделали его душевное состояние невыносимым. Т о гда автор делает еще один благоприятный для развития по-

вести ход: он заставляет умереть сначала жену Матвея, затем
его ребенка, так что герой повести вновь становится бобылем.
И тут "начинаются его скитания и чскания.
Длинная йДдссея его мытарств — в поисках за правдой
был у попа, у протопопа, в монастыре — приводит его в близкое соприкосновение с массой бродячей Руси. «Идут, идут
старые и молодые, женщины и дети, словно всех один голос
позвал, и чувствую я в этом прохождении земли насквозь по
всем ее путям некую силу, — захватывает она меня, тревожит,
словно обещает что-то открыть душе.. . Как будто сама земля
отрывает человека от груди своей, и. отталкивая, повелительно
внушает ему: иди, спроси, узнай».
И Матвей сам начинает странствовать. Здесь-то он встречается с Ионой, этим Лукой новейшего периода творчества
М. Горького","богоискателем и богостроителем. Прежде всего
характерно, что Иона опять не рабочий,
а бывший поп.
И здесь жизненная правда заставляет автора искать носителя
своих новых идей вне рабочей среды. Иона—своеобразный
тип нового религиозного народника. Носителем его богостроительских взглядов является не пролетариат, а народ, «весь рабочий народ». И это опять весьма характерная уступка жизненной правде. Вместо прежнего лозунга: рабочий класс и знание, которым проникнута повесть «Мать», здесь выдвигается
новый лозунг: народушко и вера.
— Один человек сказал мне, что вера — выдумка, а ты
что скажешь? — спрашивает Матвей.
«Скажу, — отвечает Иона, — что не знал человек, о чем
говорит, ибо вера — великое чувство и созидающее. А родится она от избытка в человеке жизненной силы его; силк
эта огромна суть и всегда тревожит юный разум человеческий,
побуждая его к деянию. Но связан и стеснен человек в деяниях своих, извне препятствуют ему всячески, — все хотят,
чтобы он хлеб и железо добывал, а не живые сокровища из
недр духа своего. И не привык еще, не умеет он пользоваться
всеми своими, пугается мятежей духа своего, создает чудовища и боится отражения неосторожной души своей, ие понимая сущности ее; поклоняется формам веры своей — тени
своей, говорю».
Но, несмотря на преграды, по мнению Ионы, «живы и
бессмертны богостроители; ныне они снова тайно и усердно
\творят бога нового, того именно, о котором ты (т. е. Матвей)

мыслишь, — бога красоты и разума, справедливости и любви.
Кто же эти богостроители?
«Богостроители — это суть народушко. Неисчислимый мировой народ. Великомученик велий, чем все, церковью прославленные — сей бо еси бог, творяй чудеса. Народушко бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни, единое и несомненное: он отец всех богов бывших
и будущих».
Т у же теорию, только более интеллигентским языком,
развивает и учитель на Исетском заводе, Михайло Иванович.
Семена эти глубоко западают в душу Матвея и мало-по-малу
он становится ярым адептом богостроительского учения. И это
не случайность. Душе мелкого мещанина, в корне религиозного, разочаровавшегося в старом, казенном вероучении, должна была, в конце концов, прийтись по вкусу эта новая демократическая идея, влитая в старые мехи религии. До сих пор
автор показывал нам все время именно такие мещанские типы:
Матвея, бывшего попа Иону, учителя Михайлу, странников
и странниц, крестьян. И пока эта теория богостроительства
бродит среди этих элементов, она кажется понятной и близкой им.
Картина меняется, когда автор приводит на очную ставку
с этой теорией настоящих рабочих, особенно сознательных.
Все та же безжалостная жизненная правда заставляет автора
разрушать
богостроительское учение руками сознательного
пролетария — Петра.
«Вопрос о боге был постоянною причиной споров Михайлы с дядей своим (Петром). Как только Михайло скажет
«бог» —дядя Петр сердится.
— Начал. Т ы в это не верь, Матвей. Это он от матери заразился.
— Погоди, дядя, бог для Матвея — коренной вопрос.
— Не ври, Мишка. Т ы пошли его к чорту, Матвей. Никаких богов. Это — темный лес: религия, церковь и все подобн о е — темный лес, и в нем разбойники наши, обман».
А несколько ниже тот же дядя Петр высказывает с такой
ясностью, которая разбивает в прах все богостроительские
фантазии Ионы и Михайлы.
— «Ты, Мишка, нахватался церковных мыслей, как огурцов с чужого огорода наворовал, и смущаешь людей. Коли говоришь, что рабочий народ вызван жизнь обновлять — об-

новляй, а не подбирай то, что попами до дыр заношено, да и
брошено».
/
Насколько прав был Петр, предупреждая Матвея против увлечения «изношенными попами» формами обновления
жизни, лучше всего показывает заключительная сцена повести, где Матвей принимает старое массовое религиозное
увлечение людей, запутанных в тенета поповщины, за новый
массовый богостроительский подъем (ср. эту сцену с заключительной сценой пьесы «Савва» Л . Андреева).
Социальный смысл повести и ее значение в развитии
мысли автора несколько двойственные. Если ее рассматривать с позиции повести «Мать», приходится признать ее ярким изображением ошибочных идеологий непролетарских и
несознательных масс; если ж е — к чему нас более склоняет
основное настроение повести — усматривать в ней новое направление мысли автора, сочувственное богостроительству,
тогда, опираясь на показания Петра, следует констатировать
удаление М. Горького с идейной позиции рабочего класса. Является ли это новое настроение автора прочным и длительным,
или оно лишь переходная ступень к какому-нибудь новому
повороту мысли, или же, наконец, М. Горький, столько лет
искавший человека
и обретший его было в творце будущей
жизни — сознательном рабочем, отбросит богоискательскую
схоластику и от гипотетического творца вернется к действительному творцу, — на эти интересные вопросы сможет ответить
только будущее.
Таков идейный мир М. Горького. Теперь скажем не
сколько слов о его манере композиции и письма. В первых
же рассказах М. Горький дал образец своего характерного
стиля—сочного, красочного, всегда с любовно вырисованным
фоном природы, всегда с выпуклыми, яркими, характерными
фигурами. Природа, действующие лица и самый язык изложения всегда гармонируют у М. Горького и всегда настроены в
тоне происходящего действия. Индивидуалист и субъективист, М. Горький подчиняет все эти элементы своему осноѴг
ному настроению. Неудивительно, что при том романтическом настроении, которым был охвачен он в период своих первых рассказов, картины природы получались у него весьма
далекима__от реализма. Самая манера описания у М. Горького несколько импрессионистская: она вся построена на передаче непосредственно переживаемых в данный момент живых

впечатлений, без размышления о том, соответствуют ли эти
образы объективной действительности. В картинах природы
М. Горького тянет к морю, воздуху, солнцу, простору...
К концу первого периода он несколько меняет стиль. Переходя от рассказа к драме, М. Горький не создает своей манеры, а пользуется выработанной А . Чеховым формой: те же
сцены настроадий, те же звуковые эффекты, разговоры вместо
действия, толпа равноценных персонажей вместо отдельных
героев. Возвратясь после пьесы «Враги» снова к по.вести,
М . Горький придал своему прежнему описательному стилю
новый оттенок, соответствующий его внутренней эволюции:
язык и композиция тоже стали какими-то искателями правды.
Нет прежней неудержной жизнерадостности с яркой, обманной игрой света, с беззаботной, заливной песней, с жаждой непосредственного, «животного» счастья «без размышлений,. без
тоски, без думы роковой». Язык стал сосредоточенный, вдумчивый, ищущий.
С чисто-художественной точки зрения выше всего стоят
первые «босяцкие» рассказы. Большая повесть вообще плохо
ідается M. Горькому; «Фома Гордеев», «Трое», да и « М а т ь » —
I растянуты, неуклюжи, как бы суммированы из многих эпизодов; художественная сторона здесь явно приносится в жертву
публицистике. Хороши только отдельные сцены. Драматическая форма тоже не принадлежит к особенно удачным у
М. Горького. З а исключением «На дне» — вещи художественно цельной и сильной — остальные пьесы не производят
того впечатления, на какое должен был рассчитывать автор,
избирая именно драматическую форму. Возможно, что здесь
автору вредит чеховская манера композиции: она пригодна
только для определенного материала, для изображения застойной жизни. I ам же, где выступают лица и группы, способные к активному историческому действию, вряд ли можно
вместить их жизнь в специфическую форму, «без действия».
Но, помимо вопроса о неудачности формы, следует отметить,
что с тех пор, как М. Горький перестал только живописать и
начал ставить своему творчеству определенные социальные
задачи на разрешение, художественная форма у него все
больше и больше уходила на задний план перед социальным
содержанием. Он стал публицистом в искусстве.
Мы проследили идейную эволюцию М. Горького по всем
і|іазам ее развития. Мы видели, что, собственно, с первых же

шагов на его литературном поприще он явился искателем
«правды», которая могла бы озарить теплым светом пути
исстрадавшихся масс. В ранний предреволюционный момент,
когда только смутно чувствовалось назревание великих событий, когда еще не обрисовывалась определенно политическая
физиономия промышленного пролетариата, М. Горький выдвинул против общества, основанного на эксплоатации и привилегиях, слои, наиболее отверженные этим обществом. По
мере того как все более и более ясной становилась будущая
роль рабочего класса, М. Горький разделался со своей идеализацией босячества и стал буревестником пролетарской революции.
И во всей 1 7-летней литературной деятельности М. Горького, в многообразной, живой смене настроений этого впечатлительного и вдумчивого художника замечаются некоторые
постоянные элементы, характерные для его психологии. I ума.чнсіе, нежное отношение к человеку, которое мы уже подчеркнули выше, потребность понять другого человека, войти в
его положение и мышление, глубокая вера в конечное торжество правды, а потому упорное искание этой правды, хотя бы
и менялось содержание ее, неизменная преданность всем угнетенным и непримиримая ненависть ко всем угнетателям — все
эти черты красной нитью проходят через многолетнюю деятельность М. Горького, и от этого его художественный облик
становится близким и родным самым широким кругам. Таким
выступил он в своих первых рассказах, таким остался и по
сей день.

ДВЕ МАТЕРИ

132

Года четыре тому назад 133 М. Горький 123 дал образ пролетарской матери-старухи, Ниловны, преобразившейся силою материнской любви из забитой деревенской бабы в сознательную,
толковую помощницу сыну на его трудном пути борьбы за
дело рабочих. Правда, образ Ниловны был необычен, идеализирован, походил скорее на то, что могло бы быть, а не на то.
что бывает в повседневной жизни; а потому и Ниловна, борющаяся бок-о-бок с сыном, представляет тип надуманный,
маловероятный. Но зато в ней ярко и выпукло изображена
В . В . Поровекий, т. I I ,

H

мать — любящая, болеющая за свое детище, мать — «мученица великая».
И как бы желая противопоставить ей и этим противопоставлением дополнить образ матери, М. Горький изобразил
нам теперь другую м а т ь — м а т ь буржуазную и притом на самой неприглядной ступени развития капиталистической семьи,
на ступени «первоначального накопления». Это — Васса Железнова. 134 Это тоже любящая и болеющая душой за своих детей мать. « Т ы — мать, помни. . . — говорит она своей дочери.
Для детей — ничего не стыдно, — вот что помни! И не
грешно! так и знай: не грешно!». Точно так же рассуждает
или, точнее, поступает и Ниловна, которой ничего не стыдно
и ничего не грешно для сына, ибо и внешним критерием
(стыдно) и внутренним (грешно) для нее является благо ее
детища.
Вот эта общая основа психики и этики двух матерен облегчает сравнение их, а вместе с тем и оценку их материнских
чувств с общественной и нравственной точки зрения. Тем более, что у них не мало и чисто внешних общих черт: обе они
почти из того же общественного круга, а потому и первоначальные предпосылки их психики те же. Н и л о в н а — ж е н а рабочего на заводе, расположенном в деревне; Васса — жена
фабриканта, предприятие которого тоже в деревне и который
сам начал из «ничего», т. е. вначале был таким же рабочим,
как и муж Ниловны.
Но, если они в молодости и росли в сходной обстановке, в
дальнейшем их пути разошлись. Муж Ниловны оказался человеком «не приспособленным»: фабрика сломила его, он
спился и умер. Карьера Ниловны и ее семьи на этом, естественно, остановилась. Не то Васса. Ее мужу «повезло», т. е. он
оказался достаточно ловким и наглым хищником и скоро построил на спинах своих же собратьев свое житейское благополучие. Они стали богаты; вовлекли в дело и брата Железнова,
который вложил туда сто тысяч. Из «ничего» (читай: из недоплаченных грошей) образовалось крупное состояние и на
нем «почтенная» и «добродетельная» купеческая семья. Так
ведь делаются все крупные состояния.
Если Ниловна, обреченная, пока не возмужает сын, на полуголодное состояние бедной вдовы, была далека от всяких
мечтаний о больших деньгах, о капиталах и обо всем, что с
ними связано: о зависти, подсиживании, сживании со света.

подлогах и преступлениях; если ее нищенская жизнь была чистой и безгрешной, то именно потому, что она бездействовала
вдали от главного источника «греха» нашего времени — денег.
Напротив, Васса постепенно впитывала рубль за рублем всю
отраву золота: жажду накопления, власти, господства над зависящими от нее. Сознание, что золото единственная и самая
могучая сила, с которой в руках можно осчастливить всех тех,
кого она как мать больше всего и прежде всего любила, хотя
эта любовь и таилась незримо где-то под грудами кредиток и
золота. И Вассса задачей жизни своей ставит накопление, захват всего состояния семьи в свои руки, ибо никому, кроме себя,
не может доверить она счастья детей, а на капиталистическом
жаргоне это значит — богатства детей.
Но «с трудов праведных не наживешь палат каменных», и
путь к богатству ведет Вассу Железнову через дебри греха и
преступлений. Муж ее безнадежно болен, при смерти. Надо
прежде всего заставить его подписать завещание в ее пользу,
а если он не сможет или не захочет, можно и «за него» подписать, на то есть верный человек, Михайло, связанный с Вассой темными делами, на то есть и «свидетели» — поп, который
«согласен» за пятьсот, и «известный вам» Антип Степанов
Муходеев, и помещик Рыжов. Но этого мало. В деле лежит
сто тысяч дяди и, если их взять о т т у д а , — а дядя как раз собирается это сделать, — все может рухнуть. Следовательно,
надо, чтобы не брал этих денег. А при его враждебном отношении к семье этого можно достигнуть только, устранив самого дядю из жизненного обихода. И вот сначала его
травят, а когда это не удается, подстраивают дикую сцену
между ним и пьяным племянником, и дядя отправляется на
тот свет.
На этом преступном пути Васса часто приостанавливается,
оглядывается, спрашивает себя: «Для чего все? Для кого?
Сыновья все какие-то «никудышники. . . бездельники». Отдать собранное ценой греха богатство в их руки, все равно,
что свиньям бросить. И нет у Вассы того радостного удовлетворения и утешения среднего буржуа, что его сытый достаток будут со вкусом пожирать сытые, холеные детки его. Ее
дети никудышники. Но так сильна власть денег в ее глазах,
гак сильна жажда этой власти, что она все-таки, хоть и никудышники они, упрямо идет своим путем, не останавливаясь ни
перед каким преступлением, не допуская к себе мысли, что

лучше было бы бросить, если нет детей, достойных этого наследия.
Напротив, именно тут-то, в этой обстановке, наиболее неблагоприятной для оправдания накопления, ярче всего сказывается власть денег над умами тех, кто считает себя их властителями. Богатство становится самоцелью, абсолютной жизненной задачей, независимо от того, есть ли кому передать
его, или же оно пойдет потом прахом. И к этой формуле богатства ради богатства подгоняются и притягиваются за волосы те человеческие отношения, которыми стараются оправдать и осмыслить такое накопление. Не материнская любовь
руководит, в конце концов, этим стремлением Вассы к деньгам, а само это стремление приводит ее к необходимости сделаться матерью, т. е. иметь «законных» наследников. Свои
дети никудышники, и вот она подыскивает себе детей-наследников к готовому состоянию. «Со мной живи, — говорит она
совершенно чужой ей Людмиле. Найди хорошего человека —
замуж выдам. Т ы — найдешь. Детей народи, а я их внуками
сосчитаю... И ты, Анна, переезжай ко мне, — обращается
она к дочери. — детей вези. Не удались сыновья, внуками
жить буду. . .».
Здесь обе матери—Ниловна и Васса — уже стоят на разных полюсах. Благодаря своей безнадежной бедности, Ниловна не привязана к вещам, ибо их у нее нет, вещи не имеют
над нею власти, не повелевают ею, она не сидит у них в кабале. Она — свободный человек. И ее чувства свободны. Ее
материнская любовь может безбоязненно итти по всем опасным путям ее сына, ибо она не рискует встать в противоречие
с какой-либо силой, которой она добровольно закабалила
себя. Единственная сила, становящаяся поперек этого пути, —
внешний гнет, но пути ее сына как-раз умышленно идут в сторону этой силы для борьбы с нею.
Напротив, Васса продала свою волю, своіі ум, свои силы
дьяволу золота, ц все ее чувства и действия отныне подчинены
воле этого хозяина. Вещи, деньги — вот настоящие хозяева й
доме Железновых, они внушают все мысли обитателям этого
дома, они предписывают им действия и подсказывают слоза.
И горе тому, кто пойдет против их воли.
«Матери — все удивительны, — говорит Васса, — великие
грешницы, а и мученицы великие. Страшен будет им господен
суд. . . а людям не покаюсь». Ниловна тоже не кается лю-

дям, напротив она сознательно идет наперекор установленному
людскому порядку. Но ей не страшен «господен суд», ибо она
мученица, но не грешница. Материнская любовь делает обеих
матерей мученицами, а то, как они направляют свою материнскую любовь, какие цели ей ставят, делает из одной — святую,
из другой — грешницу великую. Материнская любовь Ниловны толкает ее на путь самопожертвования, работы на благо
всех страждущих, на благо всего человечества, в конце концов.
Материнская же любовь Вассы замыкает ее в тесный круг эгоистической, звериной привязанности к своей «никудышной»
семье и толкает на преступление и грех. Первая—своими руками разрушает тихий уют узенького семейного очага и тем
самым способствует созиданию большого, необъятного человеческого счастья. Вторая — всю жизнь строит и строит хоромы благополучия для своей семьи, а в результате является
жестокой разрушительницей, разлагающим ферментом и своей
семьи и своего общества.
Две матери, вышедшие из той же среды, вынесшие сходные
душевные задатки, проникнутые тем же чувством материнской
любви, попав в различные общественные обстановки, стали
противоположностями друг к другу, вечными и неумолимыми
врагами. Они стоят, как добрый и злой гений,—что строит
одна, разрушает другая, что любит одна, ненавидит другая,
чему поклоняется одна, низвергает другая. И нет мира между
ними, и нет конца их беспощадной борьбе, пока существуют
те общественные условия, которые с железной неумолимостью
делают матерей либо мученицами, либо грешницами.

Е Щ Е О ГОРЬКОМ

135

«Мне кажется, Лена, что все люди
все вокруг нас с тобой живут вторые,
третьи жизни, они родятся стариками н
жить им — лень! Стариками они родятс«,
а я родился впервые ребенком, я счаст•
лив тем, что молод. . . и безгранично
^ - л ю б л ю все это. . . все живое».
»

!

М. Горькиіі

— -Чудаки».

«Мне просто до боли жалко людей, которые не видят в
жизни хорошего, красивого, не верят в завтрашний день. .

Я ведь вижу грязь, пошлость, жестокость, вижу глупость людей — все это не нужно мне! Это возбуждает во мне отвращение. . . но я же не сатирик. Есть еще что-то — робкие побеги
нового, истинно-человеческого, красивого — это мне
дорого,
близко. . . Имею я право указывать людям на то, что я люблю,
во что верю? Разве это ложь? Разве хорошее менее реально,
чем дурное?».
Т а к формулирует свою точку зрения на искусство писатель Мастаков в новой пьесе М. Горького 1г " «Чудаки». И за
этим «верую» романтика, как его называют в пьесе, не трудно
услышать голос самого автора, который за последние годы настойчиво рисует то, что ему «дорого, близко», игнорируя все,
что ему «не нужно». Именно Горькому бросали за это слова
упрека, которыми опустившийся интеллигент Потехин возражает на романтическую сказку Мастакова: «Обманываете вы
читателей, да, да! Вы не хлеб насущный даете нам, а сладкие
пряники. . .».
f
Эта новая манера письма особенно заметна стала у М. Горь;кого, начиная с большой повести «Мать». Правда, архитектурно
большие повести никогда не удавались Горькому: его жанр —
короткий рассказ или «сцены». Но не в одном этом дело. В
прежних повестях он все-таки старался давать, по возможности, все разнообразие
жизни, окружающей его героев; у
него не было «нужного» и «ненужного» в жизни, — все было
одинаково жизненно, а потому одинаково важно. Теперь же
он начал это разнообразие жизни просеивать сквозь особое
сито, задерживающее все, что, по его мнению, «не нужно», и
пропускающее то, что «дорого и близко». В результате —
новые произведения Горького почти сплошь наводнены только
положительными
типами, теми типами, которые пригодны
для преследуемой им цели. Но и это не все: ведь самые положительные типы, как и все реальное, не чужды мелочных,
смешных, вообще не «героических» черт. У Горького они очищены от всего, способного умалить их положительное, педагогическое значение.
Слова Мастакова, приведенные в начале статьи, совершенно ясно показывают, что это просеивание совершается не
бессознательно, не невольно, в силу тех или других особенностей психики автора (как, напр., происходит отбор специфических типов у какого-нибудь символиста или у прерафаэлита),
а умышленно, с полным убеждением, что отрицательные явле-

ния жизни, которые азтор прекрасно подмечает, — «грязь,
• пошлость, жестокость, глупость», — не стоит, не следует изо; бражать. «Мне нравится, — говорит он устами Мастакова, —
f указывать людям на светлое, доброе в жизни, в человеке. . .
Я говорю: в жизни есть прекрасное, оно растет, давайте любовно поможем росту человеческого,
нашего».
Это авторское признание раз навсегда устраняет все избитые толки о «гибели Горького», об «упадке таланта», о которых
поспешила поведать миру газетная критика. 136 Упадок таланта
прежде всего сказывается в потере способности образного изображения, художественного письма, а у Горького даже в самых неудачных вещах последнего времени вы найдете такие художественные образы и такие яркие типы, которые заставляют
вспоминать лучшие дни так называемого «расцвета» его дарования. Далее: для упадающего таланта характерно исчезновение самостоятельности, творческой воли, подлаживание под
вкусы публики, ибо падающий талант, теряя чутье, теряет и
веру в себя. «Веры а . .себя нет — таланта нет» — совершенно
правильно сопоставляет актер й з * « Н а дне». Однако, Горького
последнего времени никто не решится заподозрить в недостатке
веры в себя, в правоту своих взглядов, в свои силы; напротив, он переживает чисто апостольское настроение. Нет, из
признаний Мастакова совершенно очевидно, что новое, якобы
«упадочное» направление в деятельности Горького есть плод
сознательного,
зрело обдуманного решения автора.
Но если исключить всю «грязь, пошлость, жестокость,
глупость», то возникает, естественно, вопрос, явится ли оставшееся «светлое, доброе» правдивым,
возможным?
На это
Горький отвечает вполне в духе своих ранних произведений,
в духе романтизма (ср. рассказ «О чиже» или «На дне»).
«Правда?—спрашивает
Мастаков. — Порой
она
такая
дрянь. . . точно летучая мышь, кружится над твоей головой,
серенькая, противная. . . Зачем они нужны, эти маленькие
правды, чему они служат? Никогда я не понимал их значения. . . Ну, вот моя старуха (героиня его рассказа. П. О . ) , —
это ложь, скажут мне, уж я знаю, что скажут! Таких старух;
нет, будут кричать. Но, Лена, сегодня нет. а завтра будут. . .
Т ы веришь — будут?
— Да. Помоги им быть, и они будут, — отвечает Елена.
А когда Мастаков, рассказав жене поступок своей романтической старухи, спрашивает: «Это хорошо, Лена?» и слышит

ответ: «Да, хорошо!» — он невольно задает другой вопрос:
«И возможно?»,
на что Елена отвечает весьма характерно:
«Да. Нужно, чтобы это было возможно
в жизни. И это будет возможно. . ..утверждай это».
Действительным (реальная «правда») и возможным (идеальная «правда») для М. Горького является не все то, что
в самом деле имеется в современной ему жизни и современных
ему представлениях, а только сумма тех положительных
черт,
которые способствуют развитию общества в сторону «человечности». А если такова жизненная
правда, то неудивительно,
что художественная
правда заключается в том, чтобы из этих
положительных черт строить идеальный
образ той жизни,
которая должна быть и будет, ибо нужно, чтобы она была.
II

Художник в своей творческой деятельности находится под
перекрестным влиянием других факторов. С одной стороны,
перед ним имеется определенный реальный
материал, который он может изменить, не погрешая против жизненной
правды, а тем самым и против художественной правды. «Ничего нельзя выдумать и не надо выдумывать. . . » — говорит
Горький устами того же Мастакова. Именно нельзя выдумать, потому что, как только вы начинаете выдумывать в художественном творчестве, у вас получается
неизбежная
фальшь. Вы можете брать любой жизненный материал, тог,
который вам будет «дорог и близок», но вы не можете присочинить этот материал. Он должен отвечать и правде внешней
•т £ и правде внутренней, т. е. правде вашего творческого сознания.
И тут мы подходим ко второму фактору. Художник связан
не только реальностью внешней жизни, но и реальностью
своей психики. Творческая психика отличается своеобразными
чертами. Как желудок должен переработать определенным
образом пищу, чтобы ее мог усвоить организм, так — да простится это «грубое» сравнение — и творческая психика должна, согласно своим законам, переварить впечатления внешней
(и внутренней) жизни, чтобы они стали материалом для художественного творчества. А для этого прежде всего нужен
определенный склад психики, нужно, чтобы психика художника была в состоянии воспринимать и творчески перерабатывать определенный жизненный материал. И тут ярко сказы• ваегся различие между научной и художественной идеологией.

Многие явления жизни, которые уже воспринимает и усваивает наша научная мысль, еще не могут быть нами усвоены,
как явления художественного порядка еще не дают пищи нашему творческому воображению.
Если в нашей духовной иерархии художественные эмоции
кажутся более элементарными, ибо они доступны даже людям,
плохо воспринимающим многие явления рассудком, то совсем
иначе дело обстоит с художественным творчеством. Этот вид
умственной деятельности принадлежит к наиболее сложным,
стоит на самых верхах духовной пирамиды. Не говоря уже о
том, что он доступен вообще лишь немногим, одаренным специальными талантами, он и у этих избранников является
лишь в узко очерченных рамках, лишь в строгом соответствии
с специальным психическим предрасположением.
Это дает/
повод относить поэзию к категории «бессознательного» твор-|
чества. В сущности, это вполне сознательное творчество, но
его подготовительные пути, образование его элементов ускользает от контроля нашего сознания.
Для художественного творчества характерно не только то,
что оно принадлежит к наиболее сложным явлениям душевной жизни человека; характерно, — и сейчас для нас это особенно важно, — что в ходе общественного развития рост творческой психики отстает от умственного прогресса. Т е явления — новые явления, которые регистрируются и классифицируются нашим мышлением, еще не воздействуют на нашу
художественную психику, не толкают ее к реагированию на это
новое. Если присмотреться к ходу политической, научной и
художественной эволюции человечества, придется признать,
что на всех стадиях развития общества, т. е. при движении
любого класса от небытия к господству, раньше всего складывалась политическая (практическая) идеология, затем уже
следовало научное формулирование нужд класса, а уже позади, с большим опозданием, шло художественное отражение
жизни и борьбы этого класса. Конечно, я говорю о действительно художественном творчестве, а не о тех младенческих
попытках излагать лозунги класса в стихах и прозе, которые
нередко предшествуют логической формулировке их. Как
поздно, напр., было отражено мещанство в искусстве идеологами этого же мещанства. Сколько веков жило в боролось
оно, пока дождалось своего Мольера или Шиллера, Гогарта
или Грёза. 137

Подобное отставание художественной идеологии от научной может найти объяснение в самом характере той или другой, в их основных элементах. В то время, как наука строит
свои положения преимущественно индуктивно, пользуясь данными дробного анализа, разлагая единичные явления, обобщая их и строя из их элементов типичные явления и законы
их взаимоотношений и развития, — художественное творчество идет скорее как раз обратным путем. Творческая психика нечувствительна для «бесконечно-малых». Она восприимчива лишь на целые и цельные, законченные образы, из которых она строит идеальное или реальное, но обязательно
художественное отражение жизни. Ее элементами являются
образы и типы, сваливающиеся как бы готовыми. Т о т процесс, благодаря которому в мозгу художника появляются эти
і типы и образы, т. е. самый процесс типизации их, — а по существу этот процесс ничем не должен отличаться от научного
образования типичных представлений и понятий, — проходит вне сферы сознания, и художник не властен повлиять на
него или предписать ему другое направление. Вот почему художник является здесь рабом жизни и своей психики, подготовленной той же жизнью. И в то время, как смелая мысль
ученого позволяет ему рисовать более или менее вероятные
картины будущего, у художника — этого властелина фантаз и и — опускаются бессильно руки перед подобной задачей: в
его творческом арсенале нет элементов этого будущего, ибо их
.нет в настоящем, atero психика подготовлена только для восприятия настоящего* Возьмите любой «роман», изображающий будущее общество, — разве это не беспомощная и жалкая подделка под научный прогноз.
В наше время в этом печальном положении находятся те
художники, которые идейно (т. е. умом) примкнули к интересам и движению рабочего класса. Их мысль работает над
бытом рабочих масс, они хотят отразить этот быт в искусстве, они говорят словами Елены Мастаковой: «Нужно, чтобы
это было возможно». А в результате все-таки получаются более или менее удачные рассказы «из рабочего быта» и только.
Ведь для того, чтобы быть действительно пролетарской,
поэзия не должна обязательно черпать свои темы из жизни пролетариата. Здесь не в теме суть, а в самом духе творчества, в
доминирующем настроении, а настроения, как известно, никакими усилиями мысли и воли не создашь. Для того, чтобы по-

явилась настоящая пролетарская поэзия, необходимо, чтобы
психика художника была не только творческой, но и пролетарской. А разве может сложиться такая психика в обществе,
где пролетариат представляет пока лишь незначительную
культурную силу, где в среде самого пролетариата еще не созрела творческая пролетарская психика, — не в области поэ- ^
зии, а в области реальной жизни. Ведь в жизни класса существует определенная градация; сначала складываются самые
элементарные экономические отношения, а с ними и понятия;
после долгой внутренней работы появляется объединяющее
политическое сознание; только сложившись в самостоятельное
целое, класс вырабатывает свою научную идеологию, и много,
много пути приходится сделать ему, пока он выдвинет собственных идеологов в области искусства. Большой вопрос, дорос ли еще европейский пролетариат до этого уровня; о русском же пока говорить не приходится. И если бы у нас появился вдруг крупный, чисто-пролетарский талант, это был бы
очень интересный феномен.
Вот почему все, даже самые искренние и благожелательные попытки создать пролетарскую поэзию оказываются в
конце концов лишенными художественности, ибо в них под
формой художественного произведения скрываются в сущности чисто рассудочный анализ или синтез.
III

Некрасов

138

когда-то писал:

Мне борьба мешала быть поэтом,
I Песни мне мешали быть борцом. 1 3 9

В этом двустишии очень удачно выражеца та мысль, что
борец-поэт немыслим, что в то время, когда нужны борцы,
трудно быть поэтом, а когда уже можно стать поэтом, в сущности уже миновало время борцов. И сам Некрасов, бывший
по таланту своему крупным поэтом, в действительности дал I
лишь долю той поэзии, которая таилась в нем. Борьба ме-і
шала. Для поэтического творчества нужна известная уравно-і
вешенность, известный покой. А разве борьба дает покой?;
Не даром самые талантливые представители борьбы в области поэзии, т. е. идеологи борющихся классов, появлялись в
моменты наибольшего затишья в жизни этих классов (Байрон, 140 Ш и л л е р ) . 1 3 7

М. Горький — несомненный поэт. О том, как его влечет
подчас к поэзии, свидетельствуют удивительные картины
природы, которые нет-нет да вырываются из-под его вооружившегося на борьбу пера. Но, как (мы видели, он поставил
себе задачу «указывать людям на светлое, доброе в жизни»,
а это уже значит перейти от поэзии к борьбе. И здесь-то его
поджидает «враг».
С одной стороны выступает законное и разумное желание
человека, постигшего смысл «человеческого», воплощать это
«человеческое- в жизнь, способствовать его росту, помогать
его борьбе, — и все это он естественно старается делать в той
области, которая ближе всего, роднее всего ему, именно в
изящной литературе. С другой стороны поднимаются против
него неумолимые законы художественного творчества и говорят: стой, эта сфера под запретом, это «табу», и если ты
коснешься ее, на твои произведения ляжет проклятье нехудожественности. В душе этого человека безустанно борются
две силы: художник и гражданин. И если данный человек,
"эдобно Горькому, одарен большим общественным темперас
ентом, он не может отрешиться от пушкинского: «гражданиJ ном быть обязан». Люди другого толкаГ~те, что давно спасо; вали
перед суровостью общественной борьбы, сдали свое
w «гражданство» в архив (а то в ломбард)
и стали мирными
' пиитами, воспевающими нежную любовь Дафниса и Хлои.
Горький слишком искренний художник и к тому же вообще слишком художник, чтобы эта отдача искусства на пожирание гражданственности могла ему ничего не стоить. Напротив, из реплик Мастакова видно, что он не мало думал над
этим, ибо он не просто поступает, как находит нужным, а старается доказать, что поступает правильно.
« — Я верю, что победит светлое, радостное, человеческое, — говорит Мастаков. — Я ищу вокруг себя этих явлений. . . жизнь щедра, она их мне дает.
« — Дает? Грошики, копеечки, а? — спрашивает старый
скептик Вукол.
« — Мне нравится указывать людям на светлое, доброе в
жизни, в человеке. . . Я говорю: в жизни есть прекрасное, оно
растет, давайте любовно поможем росту человеческого, нашего».
Правда, эти доказательства не отличаются большой логической убедительностью. Против «верю» спорить трудно, но

убедиться этим доводом может только желающий убедиться.
Да самый факт подобного самооправдания устами героя
пьесы заставляет подозревать, что и самого автора эта аргументация логически не очень убеждает. Но для нас сейчас
важно одно: Горький находит, что именно это теперь нужнее
всего, что гораздо важнее писать нехудожественные вещи, в
которых проводишь свободно и настойчиво свои взгляды, чем
давать бесспорные произведения искусства, в которых не
имеешь возможности высказать самое дорогое и близкое. А
если те критики и читатели, которые не одобряют этого поведения (и, главным образом, потому, что не одобряют его теперешних взглядов), скажут, что это не художественно, что
это бездарно, он, конечно, ответит им, что писал вовсе не для
них и отошлет их к Валерию Брюсову 141 или подальше.
Как ни кинь, все клин! Пожалуй, ни одна литература не
знает такого количества так называемых «тенденциозных» авторов, как русская, — и опыт показал нам, что все это тенденциозное творчество, т. е. как раз выдвигание того, что «мне
дорого, близко», за счет всего того, что «не нужно мне», стояло
в художественном отношении ниже всякой критики. Это, конечно, не мешало многим из этих произведений сыграть громадную педагогическую роль, врспитав целые поколения деятелей. Не случайность, разумеется, что в нашей литературе
лучшим в художественном отношении является как раз то, в
чем жизнь и з о б р а ж е н а в подкрашенном виде, не с отбором
одного «дорогого и близкого», и не случайность, что именно '
за тенденциозное творчество у нас брались по преимуществу
люди в художественном отношении мало талантливые, хотя онш
оказывались подчас весьма даровитыми в других областях. Все
это неизбежно и неразрывно связано с законами художественного творчества.
Сложный и спорный вопрос, что важнее для общества и
притом не в данный момент, а с точки зрения длительных
интересов: подобный отказ от чисто художественного творчества и служение нуждам данного политического момента или
же, напротив, бряцание рассеянной рукой на лире вдохновенной, служение искусству и только искусству, не ставя себе каких-либо практических задач в данный момент? С отвлеченной точки зрения вряд ли можно сомневаться: разве «Анна
Каренина» или «Война и мир» не стоят недосягаемо выше
всего того, что писалось Л. Толстым уже под влиянием его

евангелизма, как служение «дорогому и близкому»?
Разве
«босяцкие» рассказы того же М. Горького не будут читаться
и читаться в то время, коФда от «Матери» или «Городка Окурова» останутся только имена в каталогах?
Но автор — живой человек, а наш автор — живее многих.
А живому человеку нельзя диктовать правила поведения применительно к пользам и нуждам седьмого колена. «Ну, будут
зачитываться моими «художественными» рассказами через
столько-то лет, — может возразить Горький в духе Базарова, — а из меня лопух будет расти». Ведь нечего скрывать,
что в основе спокойного, уравновешенного, чисто художественного творчества, не возмущаемого никакими «практическими» интересами и задачами, в сущности лежит полное примирение авторов с действительностью, косное довольство существующим. . ., какие бунтовские слова ни выводили бы подчас эти авторы на бумаге.
А если так, если живую авторскую личность нельзя заставить хотеть, чувствовать и творить по законам эстетики, тогда
М. Горький может, подобно Мартину Лютеру, 142 сказать в свое
оправдание только одно: «Здесь стою я, иначе не могу, да поможет мне бог».

ЛЕОНИД АНДРЕЕВ

143

I
Если вы попросите современного интеллигентного русского
читателя назвать наиболее талантливых авторов наших дней,
он, наверное, на одно из первых мест — если не на первое —
поставит Леонида Андреева. 144 И тем не менее этот самый читатель прочитывает каждую новую вещь Андреева с неудовлетворенным чувством: «Нет, это не то; эта вещь автору не
удалась». И почти все, что дал литературе Л . Андреев, сводится, в конце концов, к длинному ряду таких неудавшихся
произведений.
Итак, с одной стороны — общепризнанный крупный талант, с другой — вечно неудающиеся произведения. И этот суд
«толпы» в общих чертах совпадает с судом критики. Очевидно,
в самой основе творчества Л . Андреева заложено какое-то противоречие, и это противоречие мешает автору успешно осуществлять задуманные им планы, воплощать в художественные

произведения преследующие его идеи и образы; это противсц
речие нарушает цельность, а с нею и силу е. о п. онззедений,
оставляя их какими-то недоделанными. Вот-вот, кажется, наткнулись вы у автора на новую, яркую, интересную мысль; вы
хватаетесь за нее, идете за извилинами ее хода и вдруг — эта
смелая, оригинальная мысль шлепается на землю и неуклюже
волочится нелепыми, ненужными толчками. Развеивается обаяние, и с досадой откладываете вы книгу: «Нет, это не то!».
Редкий писатель порождал столько надежд и упований у
интеллигентного читателя, как Л . Андреев. Каждая новая
вещь его при самом появлении в свет встречала уже подготовленный интерес, подхватывалась, читалась и даже, не удовлетворив читателя, оставляла надежду, что вот следующая вещь
непременно скажет то самое нужное и важное, чего ждет не
дождеется — и ждет именно от Л . Андреева — измотавшаяся
душа русского интеллигента. Приходил рассказ за рассказом,
драма за драмой, а читатель все ждал, и ждет до сих пор, нового откровения.
В чем же заключается указанное противоречие. Быть может, разобравшись в нем, поняв его, мы сможем понять и особенности таланта и причины неудачливости Л . Андреева.
Если вы просмотрите все произведения Л . Андреева за минувшие одиннадцать лет, вы увидите, что — за небольшими
исключениями—он затрогивает по преимуществу
сошіальные
темы. Это стало о&обённо заметно в последние годы. «Красный
смех», «К звездам», «Савва», «Тьма», «Проклятие зверя»,
«Семь повешенных», «Мои записки», «Дни нашей жизни»,
«Анатэма», — довольно назвать эти крупнейшие из вещей
А. Андреева, чтобы оценить, насколько привязана мысль его
к вопросам общественной жизни.
Но и в ранних произведениях его, а также в тех из позднейших, где темой является личная психология, вы все время
чувствуете, что личность здесь бьется о преграды, поставленные социальными условиями, и сама психология личности —
особенно в ее отклонении от нормы — является непосредственным порождением этих же социальных условий.
Но социальный и социально-психологические вопросы, раз
будучи подняты, нуждаются в известном положительном разрешении или, по меньшей мерё, освещении. Как освещает или
разрешает их автор — глубоко или поверхностно, верно или
» ашбочно, серьезно или путем остроумного парадокса. — это

сейчас для нас вопрос второстепенный. Но нельзя ни оазрешить, ни осветить вопросов жизни, когда отрицаешь самую
жизнь, когда не веришь в жизнь, когда оцениваешь быгие,
исходя из апологии небытия. Можно отрицать данную жизнь
во имя другой лучшей жизни; и тогда творчеству художника
открываются необозримые горизонты, ибо такое отрицание
чревато неисчерпаемым богатством. Но отрицать вместе с
данной жизнью, жизнь вообще, подчинять жизнь—смерти,
свет — тьме, разум — безумию, т. е. идейно разрушать и в то
же время творить—это противоречие, которое не может ужиться
в одной душе, не раскалывая ее на непримиримо-враждебные
половинки. Художественное творчество при таких условиях
носит в самом себе разъедающую ложь, и как бы ни маскировал автор эту ложь умелыми приемами письма, она будет отталкивать читателя своей непосредственной психологической
неприемлемостью.
Леонид Андреев именно противопоставляет всем многообразным вопросам жизни общества н личности лишь шшэ-І
( менные: смерть, безумие и тьму, т. е. физическую, интеллектуальную и нравственную смерть. Это его ответ на все наши
запросы. Словно перед пытливои душой автора поставили черное стекло, поглотившее все яркие, жизнерадостные, красочные лучи, и грустный флер закрывает от него весь многоцветный мир. Что для него жизнь человека, с ее радостями и восторгами, с ее борьбой, победой и падениями, когда там в глубине сцены стоит загадочный Некто в сером и отмечает таяние воска в свече жизни? Все суета-сует — мрачно вещает
Л . Андреев. Могучая мысль, самоотверженный порыв превращаются в безумие помешанного или идиота, нежную душу
юноши или горячую веру борца топчет в грязь нога проститутки, а все — великое и пошлое, прекрасное и уродливое,
героическое и жалкое — одинаково поглотит смерть. И в предчувствии ее автор созерцает вселенную зловещим взглядом
Елеазара, посылающим гибель и тление всему сущему.
Л . Андреев унаследовал от предшествовавших поколений
русских художников-интеллигентов две противоречивых наклонности: болезненное тяготение к вопросам общественности
и безнадежный пессимизм в оценке их. Это все то же основное противоречие андреевского творчества. Такое сочетание
общественного инстинкта с общественным пессимизмом не
было противоречивым, пока ицш автор ограничивался расска-

зами из реальной жизни, хотя и окрашенными характерным
для него настроением. Ибо в реальной жизни слишком много
грустного, болезненного и гадкого, и специфически окрашенный талант художника всегда найдет живой материал для своего наблюдения и творчества. Но жизнь в целом — а крупные
вопросы бытия человека и общества так или иначе захватывают всю совокупность ж и з н и — н е может быть понята или
разрешена умом, отрицающим жизнь, не видящим впереди
ничего, кроме смерти, безумия и тьмы. А потому по мере того,
как Андреев начал переходить от бытописания к разрешению
художественными средствами социальных вопросов, характерное для него противоречие начало сказываться все ярче и ярче, і
ибо для доказательства своей мысли, для измерения необозримых вопросов жизни скудным мерилом своего мрачного отщіцан+нь ему приходилось подгонять реальный материал жизни''
к своим целям, уродовать"живую' жизнь по нужному ему шаб- '
лону, а этим насилием над жизненной правдой губил он худо- *
жественную правду своих произведений.
Для критика-публициста Л . Андреев представляет великолепный объект наблюдения. Ибо в редком писателе так рельефно и ярко сказываются характерные для его психики черты,
и редкий писатель, особенно из современников, способен в такой мере подчинять чисто художественные задачи — задачам
публицистическим.
В развитиц. мысли Л . Андреева определенно намечаются
три фазы, которым, как мы увидим ниже, соответствуют и три
фазы развития художественной формы его письма. Сначала
перед читающей публикой явился уудпжннр-раа-иигт с несколько грустным, пессимистическим настроением, но именно
художник, прежде всего художник. Это был период первых
рассказов, собранных в первом томе. Здесь автор давал картины действительной жизни, преломленные сквозь его авторскую индивидуальность — красивые, гармоничные картины, за
которыми чуялась мысль автора, но которые не были подчинены этой мысли. Худшке^щшная^задача стояла здесь на первом месте, идеи же автора, его тенденции проникали в сознание читателя незаметно, естественно и ненавязчиво вместе с художественными образами. А между тем не следует забывать,
что уже тогда, в этих первых рассказах были даны в зародыше
все последующие мысли Л. Андреева — и ужас жизни, и тщета
разума, и власть тьмы.
И, Н. ІіоропскпіІ, т. II,
15

Но хюстепеНно художественный талант автора становится
рабом его публицистической мысли. Если в первом периоде
он живо писал те стороны жизни, которые сильнее всего поражали его воображение, то во втором периоде он канинает подчинять свое творческое воображение запросам мысли и подыТкивает" темы для воплощеІппГэтой" мьіслп. ijaчилаетеи-Фвндспциозное творчеств£п__Таковы его рассказы:
Мысль>\ «В туNiaHé», «Жизнь Василия Фивейского» и т. п., а также первые
драмы: «К звездам», «Савва». И по мере того, как он все
более Удалялся' от чисто художественных задач и все более
уходил в публицистику, определенно начала выступать ограниченность идейного кругозора автора, бессилие его понять и
решить громадные, сложные вопросы общественности. Л . Андреев оказался без необходимого критерия. Перед лицом
"многообразной общественной борьбы с ее подъемами и падениями, с ее восторгами и ужасами автор был не в силах дать
какую-либо оценку, кроме примитивного «суета-сует» и не
менее примитивного «голого человека на голой земле». Публицистические . ресурсы выдающегося художника оказались, на
поверку, скандально малы.
Человек создан для счастья, ему дана могучая мысль, в
него вложены благодатные этические порывы, он прекрасен в
своей юношеской целомудренности.. . — но перед ним воздвигнута высокая, толстая стена, о которую тщетно бьется он.
Эта стена — все, что враждебно свободному развитию личноI сти: и природа, и человеческое общество, и власть, давящая
своей тупой, непреоборимой силой, и грубость, дикость, и предрассудки человека, и даже культурный прогресс, ведущий к
обезличению человека. И борьба человека с этой стеной без\надежна. В этом его трагедия. Трагедия добра и красоты, которые поглощает страшная, неумолимая тьма, трагедия разума,
который ждет безумие или преступление, трагедия, наконец,
самой жизни, обреченной на смерть и обесцененной смертью.
1 акова моральная философия Л . Андреева.
Эта философия приняла вполне законченную форму в гретьем^периоде его развития, совпавшем — и это особенно характерно'"-^ эпохой революции. Тот пессимизм, который после
первых поражений революции быстро охватил наименее устойчивые слои интеллигенции, толкнул и Л . Андреева к завершению его философии отрицания. Если в еще богатый революционным настроением 1 9 0 6 г. он мог написать такую вещь.

как К звездам», где исходом социальной борьбы является
идиотизм "TTtnoro борца — Николая и опошление другого —
Маши, то неудивительно, что после подавления революции он
бросил энтузиазм революционера к ногам Тьмы, могучую
мысль заставил подчиниться формуле железной решотки,
а жизнь человека объявил пустой, жалкой игрушкой некой
серой силы.
I рандиозные мировые и общественные вопросы не под силу
односторонней, узкой мысли Л. Андреева. Он захотел поднять
большую тяжесть и надорвался. И эта надорваннбсть, этот
противоречивый разлом красной нитью проходят через всю его
деятельность. Душу большого художника тянет к вопросам
огромной важности, но публицистическая мысль его, стесненная ограниченными формулами, подсказанными узким взглядом на жизнь, бессильна перед величием этих вопросов.
А потому и трагедия мысли, трагедия добра, трагедия жизни, в которые автор втискивает всю свою оценку «проклятых»
вопросов, является объективно лишь одной траг. дней автора,
не осилившего громадных вопросов разума, нра?стіеннэ:ти.
бытия.
11
Посмотрим теперь, откуда у Л. Андреева эта ограниченность и узость общественного кругозора, делающая талантливого художника бессильным перед выдвигаемыми им громадными задачами. Для этого нам придется проследить идеологическую родословную нашего писателя.
У нас довольно распространен взгляд, что Л . Андреев более, чем кто-либо другой, индивидуален, что его творчество
ярко отражает своеобразную личность автора. Это, конечно,
верно, но только условно. Творчество всякого талантливого
автора обязательно отражает его личность, ибо в том-то и заключается художественное творчество, что внешний объективный материал перерабатывается вполне индивидуально психикой художника. Однако творчество даже самого оригинального в своей индивидуальности писателя полно общественных
элементов. Эти элементы вторгаются в его работу двумя путями: с одной стороны, в качестве объективного материала,
который как раз у автора, столь отзывчивого на общественные вопросы, как Л. Андреев, играет крупную роль. С другой стороны, через психику автора, которая, при всех своих

особенностях, все же является продуктом общественного процесса и носит на себе сильный отпечаток общественности, условий времени н места.
і
Даже такая, казалось бы, оторванная от земли сфера, как
чистая эстетика, например лирическая поэзия, определяется в
значительной мере общественными условиями. Поэт, как дитя
своего времени, разделяет художественные чувства и понятия
своего поколения. И если даже он идет против доминирующего
течения, он всегда отражает настроения известных групп.
В гораздо большей мере сказывается эта зависимость поэта от
«толпы» там, где поэту приходится высказывать свои суждения— прямо или косвенно. Взгляды, понятия, предрассудки
оценки, вообще, мировоззрение автора — непосредственным
плод той среды, из которой он вышел и с которой он живет
одной духовной жизнью. Художественная ..форма, в которую
облекает автор свои идеи, — это его личное достояние; драмые
же идеи — не формулировка, а сущность и х — в з я т ы им от
эщедтвв.
" " '
~
весьма интересно проследить именно на Л. Андрееве социальное происхождение и социальный смысл его взглядов,
ибо, по господствующему представлению, как раз авторы вроде
Л . Андреева стоят одиноко и свободны от общественных влияний. Между тем на подобных индивидуальных, якобы совершенно свободных от доминирующих симпатий, художниках ярче
всего заметно, как мало индивидуальны они в своих взглядах
и как мало свободны в своих оценках.
Психология А. Анлрева как художника, его взгляды, его
мрачный пессимизм, его неверие в будущее, его апология
смерти и тьмы — все это характерные черты типичной русской
интеллигенции, заполнившей своими мечтами и стремлениями
более полувека русской общественности и литературы, а ныне
окончательно вырождающейся. И не только это: самая неуверенность и неустойчивость автора в своих собственных взгля
дах, частые противоречия, затемняющие ясность его основной
мысли, наконец, та поспешность и легкость, с которой он реагирует на злободневные темы, — вря эта неустойчивость и нервозность тоже от этой иЧ^ллпгенции. Но, что,бы уяснить
связь Л . Андреева с класбйческой интеллигенцией^ и erb ме*то
в развитии этой интеллигенции, необходимое бросить беглый
взгляд назад на ее историю.
Лица свободных профессий, вышедшие из самых раэлич-

ных классов и вынесшие оттуда самые разнообразные предрасположения, образовали у нас какой-то особый общественный слой, объединенный сходством положения, целым рядом
совпадающих интересов и многими весьма сходными психическими чертами. В России, где господствующей дворянской
культуре не противостояла крепкая культура мещанства, интеллигенция явилась носителем прогресса par excellence. "я
Правда, в ее рядах вы могли встретить все оттенки мнений,
от самых умеренных до самых крайних, тем не менее с ее именем неизменно связывалось понятие прогрессивности.
И, если
говорят просто об интеллигенции, то обязательно подразумевают прогрессивную интеллигенцию.
Но на Д0Ліа...ахай интеллигенции выпала незавидная роль.
Она лишена была возможности практически влиять на общественную жизнь, так сказать, творить историю. Доступ к
творческой работе был ей прегражден. Ей осхавадасьЗІілько
ггічр^тят-;g ^рдтімміпггь И в о т Э Т О искусственное О Ф А Н И чение жизнедеятельности Целого общественного слоя, притом
крайне чуткого и впитавшего в себя европейскую культуру, не
могло не заразить его пессимизмом. Исключительно аналитическое отношение к общественіфстп, без практического прило
жения сил и знаний, только и способно породить самый мрачный пессимизм. И этот вечный анализ охватил не только публицистов интеллигенции, но и ее поэтов. Еще 14 лет от роду
писал С . Я. Надсон 80 в своем дневнике, что он находит особую
прелесть в мучительном
самоанализе.
Чуждое старой дворянской беллетристике, а также нашим
парнасцам, это настроение рано начало сказываться в той части русской литературы, которая полнее всего и вернее всего
отражает злоключения русской интеллигенции. Уже в поэзич
Некрасова 189 лежат зародыши пессимизма, хотя их прикрывает
кипевшая еще в то время борьба, полная веры в народ и надежды на победу. Но с середины 70-х гг. пессимистические
мотивы берут верх. Муза «мести и печали» становится музой
печали и отчаяния. Очень ярко сказывается этот поворот на
Гл. Успенском 21 и особенно на А . О. Новодворском 25 пережившем резкий и тяжелый перелом «ни павы, ни вороны» от
жизнерадостной бодрости до разочарования и пессимизма.
Этот пессимизм, ростя и ширясь, достиг своего апогея в
первой половине 80-х гг. у С . Я. Надсона и Вс. М . Гаршина,
У этих художников пессимизм из внешней ркраски

претворился в самую основу их художественного настроения и
творчества. Гаршин дошел до безотрадного деления людей на
две категории: с хорошим и дурным самочувствием, и первых
он хлестал в своих письмах беспощадной иронией. Надсон воспевал горе, как элемент счастья:
Ведь сердце таое — это сердце больное
Заглохнет без горя, как нива без гроз.
Оно не отдаст за блаженство покоя
Креста благодатных
страданий и слез.

140

После Гаршина и Надсона русская интеллигенция пережила крупный перелом. Н д с ц е н у выступили новые, враждебные друг другу общественные клаіГСБГ, в' чпсле их и класс, интересы которого представляла (или думала, что представляет)
интеллигенция, — именно пролетариат. Теперь он самостоятельно и открыто заявил о'св5Й\*'П0требностях и нуждах, которые он намерен отстаивать упорной, беспощадной борьбой.
Интеллигенция, как самостоятельный слой, потеряла raison
d'être, 148 ей оставалось или примкнуть к тому, либо другому из
этих новых классов, либо исчезнуть. И действительно, началось движение в этом смысле. Значительная часть интеллигенции пошла открыто или тайно на службу захватившей господство буржуазии, незначительное меньшинство ее примкнуло к
движению пролетариата. Т а же часть, которая хотела оставаться самой собой, упорно веря в свое «сверхклассовое» бытие
и спасительную миссию, начала медленно гибнуть и рЛзлагаться. Первая фаза ее разложения, шедшая при обстановке
мирного развития общества, может быть охарактеризована
словом «опошление». Ее навеки запечатлел в литературе А . П.
Чехов. Вторая фаза, когда вокруг подготовлялась, а потом разразилась "рёвол'юИйонная буоя, полнее всего отражается в творчестве Леонида Андреева. Но, если Чехов был объективным
изобразителенТІТбНущей интеллигенции, давал ее образ, отраженный своей художественной индивидуальностью, то Л. Андреев является ее прямым выразителем, рисующим ее субъективное настроение, лишь преломленное
сквозь его индивидуальность.
Мы уже указывали выше, как постепенно изменялась мысль
Л . Андреева со времени первых его рассказов до наших днеи^;
эти изменения его шли рука об руку с превращениями той
интеллигенции, настроение которой он отражает. Не только

ЛѢбНЙД

AHAPEÉB

Ш

иощйе переходы его настроений, но и отдельные моменты, отдельные вопросы, затрогиваемые им, свидетельствуют о-тесной gHYTP p "" p "
этой разлагающейся интелдигснцнщ н ее
поэта.
'
Интеллигенция, как особая социальная группа, не имеет
своих особых, глубоких общественных задач; она выдвигает
либо общие всем прогрессивным классам культурные задачи,
либо обособленные задачи того или другого класса. У__нее нет
. определенной социально-политической физиономии. И у Леонида Андреева вы напрасно искали бы такую физиономию.
Его общественный облик расплывчат. Вы встретите у него те
или другие симпатии, найдете у него много искреннего, горячего чувства, но не найдете сколько-нибудь ясного представления о его мировоззрении, о его идеалах.
Тем не менее, как мы уже видели, Л . Андреев, подобно
этой интеллигенции, насквозь пропитан публицистикой. Интеллигенция искони считала публицистику своей стихией. Со
времен Белинского 75 она вносила ее в критику, в искусство, в
науку. Поэтому она не создала ни мощного искусства («борьба
мешала быть поэтом»), ни чисто-художественной критики. Она
и мыслит и творит публицистически.
И Леонид Андреев до
конца ногтей публицист.
Но недостатком этой публицистики является особый метод
, мышления самой интеллигенции: она мыслит
рационалистически. Она склонна к ._ЩІгоІІщщю\і.у, прямолинейному суждению, между тем как реальная действительность относительна
и сложна. Но относительное, конкретное, диалектическое мышление доступно только классу, который са.и развивается.
Интеллигенция же, как таковая, не развивается, ей развитие ничего не может дать кроме гибели, ибо в будущем ей предстоит
лишь растворение в складывающихся и крепнущих классах
буржуазного общества. Ее мышление, как и ее бытие, неизменно, статично. Вместе с тем интеллигенция после того, как
утратила положение единственного выразителя народных интересов, потеряла свой прежний широкий общественный критерий. Ее специфические интересы, ее кругозор, ее оценка жизненных явлений стали уже, чем у молодых общественных классов, например пролетариата. Прежде эта интеллигенция обладала в русском обществе наиболее широким и наиболее внутренне-свободным критерием. Теперь развивающиеся классы,
которым принадлежит будущее, опередили ее, и ее кругозор

В. в.

ВОРоВсКий

стал узким и ограниченным.
Е ю овладел характерный социальный дальтонизм разлагающейся общественной группы. И эти
свои недостатки она заботливо передала своему идеологу —
Л . Андрееву.
Но Л . Андреев взял от интеллигенции не только ее мышление, интересы и вкусы, он перенял и ее^ндсдщцрцце.
С конца 9 0 - х гг., когда начал иисать Л . Андреев, русская интеллигенция рассматриваемого типа оказала.ь м жду
молотом и наковальней. С одной стороны, стояла древняя сила,
всегда пугавшая и удручавшая интеллигенцию, с другой^стороны — выросла новая сила, рабочий класс, в котором интеллигенция рада была бы (и когда-то рассчитывала) усмотреть
носителя ее желаний, но с которым она разошлась, как только
этот класс стал действительной «силой». Ибо, как только пролетариат, о котором пеклась прежде интеллигенция, почувствовал себя силой, он пошел своим путем, оставив интеллигенцию
на мели. И тем грознее стар для нее ужас кошмарной
действительности.
Но те причины, которые огорвалі^интеллигенциіо от низов,
не позволив ей итти за ними, мешалиФй воспринять ЕГТѴТСТОЛЬІ"
борьбы этих слоев за новое общество. Верная своему рационализму, она хотела единым ударом рассечь вековой гордиев
узел, уверенная, что перестроить реальный мир так же легко,
как создать в голове план этой перестройки. Рационализм
мышления логически привел к анархизму.
Эти черты: отвлеченный рационализм, односторонний ужас
перед жизнью, не дающий видеть в абсурде современности зачатки завтрашней разумности, и кулщ_разрушения — голый
человек на голой земле — вместо диалектического культивирования жизнеспособных социальных начал, — эти черты богато
выражены Л . Андреевым в его трагедии разума, трагедии
добра и трагедии жизни. И здесь бард интеллигенции живет
в унисон со своей средой.
in
Лрагсдия^ШіІсли. «Из всего удивительного, непостижимого,
чем богата жизнь, самое удивительное и непостижимое — это
человеческая
мысль. В ней — божественность, в ней залог бесговоРил
смертия и могучая сила, не знающая__П£&Ш£ёІ' •
доктор 4£ерж£нцев в рассказе «Мысль».
Этот куЯБт-тігеТСли, разума крайне характерен для интел-

лигента-рационалиста. для которого мысль является главным
орудием производства, питающим его и материально и нрав
ственно, орудием, к коте;, пму приспособлена вся жизнь интеллигента и — х о т ь это и похоже на каламбур — его мышление.
Признание человеческой мысли «божественной» и «могучей
силой, не знающей преград», красной нитью проходит через
всю историю науки. Это возвеличение мысли очень близко
знакомо и нам из историй Tîattreâ.юбщесаш^нностиТНВедь целые
школы, сменяя одна другую в истории русской интеллигенции,
неизменно проповедывали творческую устроительную силу
разума: реалисты Писарева, 95 народники П. Л. Лаврова, субъективисты Н. К. Михайловского 9 " — все они были убежденными рационалистами, и всем им служили девизом слова греческого философа: «P^wyij-—ѵхтроитель всего»>.
Но не следует забывать. что~ЛГ~Андр^ев стоит вг конце
пути рационалистической интеллигенции, "там. где она уже изверилась во всем, сомневается во всем, ставит на всем крест.
И его задача — не возвеличеТШР" -»гостгодгша -великого разума»,
а, напротив, провозглашение его банкротом. И вот, доктор
Керженцев, который больше всего гордился своей безошибочной мыслыо. приходит,- в конце концов, к такому выводу. «Вообразите себе пьяную змею, да, да, именно пьяную змею: она
сохранила свою злость; ловкость и быстрота ее еще усилились,
а зубы гак же все остры и ядовиты. . . Такова была моя мысль,
та самая, в которую я верил и в остроте и ядовитости зубов
которой я видел спасение и защиту». Мысль рационалиста
обратилась против себя самой; из оружия защиты она стала
оружием гибели. И этот поворот мысли — и у Керженцева и
у самого Л . Андреева — от культа разума к низвержению
разума дает лишний образчик того самого рационализма, который так характерен для интеллигенции. Ибо
диалектическое
отрицание самодовлеющего разума привело бы к признанию
его относительности, его роли одного из орудий — хотя и важнейшего орудия—культурной работы человечества. Отрицание же разума, низвергающее его, оспаривающее всякую достоверность его показаний на том основании, что он не дает
абсолютной правды, есть отрицание рационалистическое.
а потомѴ~б^аілодное.
В пьесе «К звездам» Николай — этот во всех отношениях
идеальный юноша"— лцщается, после крушения революции,
рассудка. В минуту безумия он говорит; «Я не могу понять

железной решотки. Что такое железная решотки? — она
между мною и небом». После крушения русской революции
тот же вопрос поставил сам jaB rop в рассказе «Мои записки .
Здесь герой рассказа, посаженный в тюрьму по подозрению
в убийстве, приходит к признанию «философии железной решотки» наиболее разумной и справедливой. Заметив однажды,
что голубое небо особенно красиво сквозь решотку, он говорит: « Н е есть ли это действие эстетического закона контрастов, по которому голубое чувствуется особенно сильно на ряду
с черным?
или не есть ли это проявление иного высшего
- которому безграничное
постигается человеческим
епременном условий введения его в границы,
на• •I
W
пример заключения в квадрат».
Этими словами Л . Андреев бессознательно сказал горькую
правду о психологии вырождающейся интеллигенции, а тем
самым, косвенно, о своей психологии. Ибо за печальным рассказом о человеке, постигшем формулу железной решотки,
кроется еще более печальный рассказ о трагедии современного
интеллигента, отколотого от обществаГ" одинокого со своей
сверлящей мыслью. Мир для него стал_ тюрьмой. Вселенную
он в силах постнгнуТьТппнь при Помощи" убогого рационалистического критерия, лишь в рамках железной решотки, и он
приходит в негодование, когда «хаос» не хочет считаться с его
логическими формулами, когда он предпочитает свою житейскую «ложь» его рационалистической «правде». Трагедия разума есть трагедия крушения рационализма — в" том числе и
авторского.
Трагедия
добра.
Когда Николай ( « К звездам») сходит
с ума, его н е в е с т а М а ш а проклинает жизнь. «Зачем жить, —
восклицает она, — когда лучіиие погибают, когда разбита прекрасная форма! Нет оправдания жизни, нет ей оправдания».
Казалось бы единственным оправданием жизни Маши после
этого была бы беспощадная борьба за такие условия, при которых лучшие не гибли бы. Но андреевская героиня должна
творить волю пославшего ее автора, и мысль ее делает совершенно неожиданный поворот. «Я построю город, — говорит
она, — и поселю в нем всех старых, всех убогих, калек, сумасшедших, слепых. Т а м будут глухонемые от рожденья и идиоты, там будут изъеденные язвами, разбитые параличом. Гам
будут убийцы. . . Т а м будут предатели и лжецы и существа,
подобные людям, но более ужасные, чем звери. И дома будут

такие же, как жители: кривые, горбатые, слепые, изъязвленные; дома—убийцы, предатели. Они будут падать на головы
тех, кто в них поселится, они будут мять и душить мягко. И у
нас будут постоянные убийства, голод и плач; и царем города
я поставлю Иуду и назову город «К звездам!»
Это—чисто андреевский поворот мысли: в нем нет обязательной логики, в нем есть лишь своеобразная психологическая
обязательность, весьма характерная для автора, а потому сейчас интересная и ценная для нас. Если я не могу обеспечить
неприкосновенность прекрасной формы, если_я_не_могу обеспеЧИТЬ, чтобы мир свободно ЗДССДЯЛСЯ- лучшими ич ічлдгм
пусть же ничего не будет, пусть мир заполнят кал^кщщтрокаженныеГ уЬиицы. Ли6о~Тюлное торжсство добра — либо топчите добро в грязь.
ЭгЪГ парадоксальный вывод еще ярче и откровеннее сделан
Л. Андреевым в позднейшем рассказе~«Тьма», где он противопоставил две силы: НОГИТРЛЯ «свету»^- молодсіго революцию,
нера-террориста и носительницу «дъмы» —проститутку. И при
столкновении "этих двух «правд» побеждаёт~прЗвда~публичного
дома. И вчерашний революционер провозглашает дикий тост:
«7773а всех слепых от рождения. Зрячие! выколем себе глаза,
ибо стыдно зрячим смотреть на слепых от рождения. Если нашими фонариками не можем осветить всю тьму, так погасим
же огни и все полезем в тьму. Если нет рая для всех, то и для
меня его не надо — это уже не рай, девицы, а просто-на-просто
свинство. Выпьем за то, девицы, чтобы все огни погасли. Пей,
темнота!».
»>
В истории русской общественности искони борются два течения: одно — активное, боевое, творческое, жаждущее создать новый мир путем глубокого переворота, другое — пассивное, безвольное, созерцающее, мнящее спасти мир путем покаяния, опрощения, страдания. Последнее из этих течений и
есть то, которое привело к «трагедиям» Л. Андреева. Неожиданный поворот мысли у Маши или революционера из «Тьмы»
есть поворот, характерный не для этих борцов, какими они
изображены, а для самого автора, не верящего в победу, политически безвольного, предпочитающего борьбе искупление путем страдания.
/ рагедия жизни. Для человека, мыслящего националистически, жизнь современного общества должна казаться нелепой, иррациональной. Вот, напр., люди три раза в неделю

собирались играть в винт, а когда один из них за игрой умер,
оказалось, что никто даже не знал"ни его адреса, ни его'лич^
ной жизни («Большой шлем»). Уже первым этим рассказом
автор с недоумением остановился перед загадкой жизни: что
ты и, главное, к чему ты? И почти в каждом своем рассказе
заглядывал он в тот или иной уголок жизни человеческого
общества и всюду видел нелепость и бессмыслицу, зло и насилие. «Превратили землю в помойную яму, — говорит Савва, — в бойню, в жилище рабов, грызут друг друга. . . Блудили себе потихоньку. . . Лгали, бесстыдствовали, кривлялись
перед своими алтариками и бессильным богом.. .». А доктор
Керженцев в том же смысле говорит о земле, «у которой так
много богов и цет единого вечного 6oja».
Эта жизнь без единого бога, т. е. без нравственного начала,
превратившаяся в помойную яму лжи и насилия, изображена
Л . Андреевым с наиболее трагической стороны — именно со
стороны своей повседневности — в пьесе_ «Жизнь человека».
В лице человека обобщена здесь жизнь среднего
буржуазного
интеллигента нашего времени. И это опять крайне характерно:
ЛТ"253Щ>есвг рисуя жизнь человека, просто-на-просто отбросил
всю громадную жизнь трудящихся с л о е в ^ крестьян, рабочих,
мелких мещан. Неудивительно, что равнодействующая человека прошла но линии зажиточною
интеллигента. Некто в сером, говорящий в прологе от имени автора, заявляет, что герой
пьесы «во всем станет подобен другим людям, уже живущим
на земле. И их жестока я судьба станет его судьбой, и его жестокая судьба станет судьбой всех людей». «Неудержимо
влекомый временем, — поясняется далее смысл жизни человека,—
он непреложно
пройдет все ступени человеческой жизни от
низу до верху, от верху до низу. Ограниченный
зрением, он
никогда не будет видеть следующей ступени, на которую уже
поднимается нетвердая нога его; ограниченный
знаниями, он
никогда не будет знать, что несет ему грядущий день, грядущий час — минута. И в слепом неведении своем, томимый предчувствиями, волнуемый надеждами и страхом, он покорно совершит круг железного предназначения». После всего, что нами
было сказано о характерной психологии вырождающейся, пассивной, неспособной на самостоятельную историческую роль
интеллигенции, едва ли надо пояснять, что тот человек, о котором говорит в таком пессимистическом тоне Некто в сером,
есть не кто иной, как хорошо знакомый нам интеллигент ука-

занного типа. Трагедия жизни есть трагедия интеллигента,\
отставшего от Передовых, демократических классов общества, [
упорно не желающего пойти на службу хозяевам жизни, твердящего о своей надклассовой сущности и вздыхающего по
утраченном значении в общественной жизни. Это трагедия
бывшего идейного вождя, превратившегося постепенно в простого приказчика при буржуа-хозяине, но упрямо воображающего, что еще может «поблестеть мечами, позвенеть щитами».
Впрочем, было бы ошибочно заключать, что Л . Андреев
проповедует примирение с «помойной ямой», непротивление
злу ища£иліцо. Его моральная философия враждебна разуму
и добру лишь постольку, поскольку эти разум и добро составляют достояние некоторых, а не всех. .ОіГотрицает их ^ п р о тивопоставляет им торжество безумия и тьмы, потому что
безумие и тьма — общбё благо, а разум и добро —
привилегия.
Но "в своем пессимизме он знает один исход—- это бунтг: именно — бунт, стихийный, бесформенньш7~как~сама тьма, протест
против привилегированного мира. Этот ультра-анархический
исход крайне характерен для психики Л . Андреева и родственной ему интеллигенции; дикий, всеразрушающий бунт, как
ответ на социальную несправедливость — вспомните И. Ткачева 92 и Нечаева! 147 — красной нитью проходит через все
творчество Л . Андреева.
«Человеку мешает глупость, которой за эти тысячи лет накопилась целая гора, — говорит Савва. — Терепеиіние
умные
хотят строить на этой горе, но, конечно, кроме продолжения
горы не выходит. Нижно срыть ее j\o основания — до
голой
земли. . . Уиичт.ожить все; старые дома, старые города, старую
литературу, старое искусство. . . ГІужно, чтобы
теперешний.
человак-Зп/,ѵі"
остался на голой земл£<--1 огДа он устроит новую жизнь»? Такой же анархический исход предлагает и доктор Керженцев: «Я найду взрывчатое
вещество, сильнее динамита, сильнее нитроглицерина, сильнее самой мысли о нем. И
когда я найду его — я взорву
на воздух
вашу
проклятую
землю».
Однако, ярче всего изобразил Л . Андреев анархическую
картину в «Ц'аре-Голоде». Здесь как равнозначащие величины выдвинуты и фабричные рабочие ті подонки общества —
хулиганы, проститутки, воры. И лозунг им дается по существу
один и тот же: бессмысленное разрушение. «К бунту, дети
мои, — говорит Царь-Голод рабочим. — На улицы! Ломайте

машины, режьте ремни, заливайте котлы!». А хулиганам говорит он: «Черными тенями легонько крадьтесь средь народа —
и насилуйте, убивайте, крадьте и смейтесь, смейтесь!». И действительно, когда наступает «ночь великого бунта», «они, т. е.
мятежники, чернь, одним словом, рабочие плюс хулиганы, разрушают все». «Они убивают друг 'друга. Они убивают детей.
Они сожгли большой дом, полный спасавшихся женщин и детей». Эта картина бунта скорее напоминает подвиги ч рно'і
сотни в Твери, Томске, Одессе и т. п., чем какие-либо эпизоды
революции. И автор сознательно рисует такую картину; не даром на чей-то голос: «Это революция», один из персонажей
отвечает: « Н е оскорбляйте революции. Это бунт».
В среде революционной демократии нашего времени есть
два взаимноотталкивающихся течения: одно опирается на рабочий класс, видя в нем первооснову производства и всей культуры, а тем самым и будущего устроителя жизни, оно руководится научной теорией, оно проповедует сознательную борьбу
всех эксплуатируемых с целью завоевать господство и перестроить общество на началах коллективной собственности и
коллективного труда. Другое течение стремится опереться на
всех голодных и недовольных, в том числе на босяцкий пролетариат больших городов. Теорию заменяет ему голая ненависть к богатым, а целью борьбы ставит оно разрушение всякой государственности и общественности и освобождение личности от всякой зависимости — материальной и моральной: голый человек на голой земле.
Это последнее течение и наложило свой отпечаток на психологию Л. Андреева. Но в то время, как на Западе это анархическое течение стало боевым
течением, осуществляющим
свои теории на деле, в практике, у нас оно явилось не более,
как литературным выражением пассивного
анархизма упадочной интеллигенции. На .отвлеченном теоретическом характере
этого течения примирились у нас разрушительная
тенденция
анархизма и безволие
интеллигенции. Ее грозный протест напоминает, по удачному выражению А. Куприна. 172 «безумную
влюбленность кастрата».
IV

Подобно тому, как эволюционировала мысль Л . Андреева
в унисон с идейными перипетиями интеллигенции, эволюционировала и его художественная манера творчества и письма.

Ибо художественная форма и стиль тесно связаны с мыслью
автора и неизбежно должны следовать всем ее изменениям.
В смысле приемов творчества у Л . Андреева определенно намечаются те же три периода: первый период чисто реалистической трактовки тем; он простирается "приблизительно до
рассказов «Мысль»_и «В тумане»). Второй период
захват ыв а е т"П осле дующие рассказы и драмы («
звёздам» и
«Савва»). Здесь " T ^ J ' J ' J ' J / J Г" д "iLLill'1 сказывается в определенном подборе и подчеркивании ббра'йов и оборотов с явным намерением одностороннего воздействия на психику читателя. Наконец, третий период — это период так называемой стилизации или. вернее, схематизации. Он начинается
«Жизнью человека» и тянется до настоящего времени. Правда,
Л. Андреев не особенно придерживается определенной манеры. Так, после «Царя-Годада» он дал чисто реалистическую,,
вещь «Дни нашей_ жизни». Реалистичен по существу и «Рассказ о семи повешенных», хотя здесь стилизация наложила,
свои отпечаток.
Л . Андреев обратил на себя внимание еще первой книжкой
своих рассказов, вышедшей в 1 9 0 2 году. Перед публикой предстал тогда молодой писатель, вполне сложившийся, выработавший свою художественную форму и свой образный язык.
Только позднее, уже в 1 9 0 6 г., вышел третий том. в котором собраны рассказы приблизительно того же периода, позволяющие судить о том. как вырабатывался
Андреев — художник.
Прежде всего надо заметить, что большая часть этих рассказов третьего тома крайне слабы и натянуты. Автор, очевидно,
ощупью искал путь, на котором свободнее всего могло бы развиться его дарование.
Сначала подпадает он под влияние этико-гуманистического
течения, так удачно выразившегося в рассказах В. Короленко 181
и отчасти — хотя в другой сфере — нашедшее себе место и у
М. Горького. 123 Рассказы «Бергамот и Гараська»,
жизни
шт.-кап. Каблукова», «Гостинец» и др. показывают явное желание вскрыть «чувства добрые» под грубой оболочкой опустившегося человека-—именно то, что так удавалось М. Горькому. Но этот жанр настолько чужд Л. Андрееву, что получились только слабые, натянутые, нехудожественные вещицы.
1 акже не повезло нашему автору и в другой попытке — усвоить
характерную манеру А . П. Чехова. Этот"нёуДачный опыт дал
ряд рассказов: «Первый гонорар», «Кусака», «Книга», «Город»

и особенно «Оригинальный человек». Из этих тем покойный
А . П. Чехов сделал бы маленькие перлы поэзии, у Л . Андреева же опять получилась надуманность, искусственность,
нехудожественность. Очевидно, лишь путем долгих неудачных
опытов удалось начинавшему свою карьеру Андрееву найти
тот жанр, который так цельно и законченно представлен в первой книге его рассказов. Но и этот, свой собственный жанр
дался ему не сразу. В третьей книге есть, например, рассказ
«Праздник», который, повидимому, является первоначальным
этюдом к позднейшему «В тумане». Правда. « В тумане» написано уже в другом, чисто андреевском жанре, и сама тема
изменена, но, несомненно, рассказ «Праздник» явился первой
неуклюжей попыткой подойти к психологии юноши.
В первой книге рассказов Л . Андреева уже заложены
основы того своеобразного развития, которое предстояло проделать автору. Разработанные здесь темы, как было указано,
нашли впоследствии чудовищно-уродливое развитие, но в первой книге рассказов они еще облечены в кровь и плоть, вложены в жизненную обстановку живых людей, трактованы
вполне реалистично. Попадаются здесь, правда, уже чисто
андреевские темы: напр., излюбленный им впоследствии «Смех»
или характерный для него рассказ «Ложь», или символическая
«Стена». Но даже в этих специфических рассказах только слабо
намечается и чувствуется будущий Андреев.
Но ко второму периоду и художественные образы и самый
язык довольно резко меняются. И меняются они оригинальным способом. Художник — реалист, каким был первоначально
Андреев, воплощал свои мысли в образы реальной жизни,
в полные картины жизни, где на ряду с важным и существенным дано и второстепенное, где соблюдена перспектива великого и малого, трагического и смешного, вечного и преходя; щего. И вот, постепенно из этой полной картины реальной
жизни Л . (Дндреев начал вырезывать
и выбрасывать
все, что
казалось ему второстепенным, неважным, ненужным для ясности его мысли и что, на самом деле, составляло эту полноту и
реальность образа. Сводя, таким образом, содержание художественного произведения до самых необходимых для развития мысли и действия положений, он вместе с тем потенцирует
эти положения, подчеркивая и выделяя их и придавая им значение более крупное, чем они имеют в реальной жизни. Этим
двойным путем Л. Андреев создал особую мацеду_ццсьма —

очень выпуклую и яркую, гнетуще-яркую, но неестественную,
гиперболизированную, вычурную. И этой вычурнрсхи.. образов
необходим был -и вычурный язык. Путем подбора взаимноусиливающих одно другое выражений в сгущенные предложения, где образ нагроможден на образ, он достигает особого
эффекта вколачивания
своих мыслей в голову читателя. Возьмите хоть такие примеры:
« . . . И все были женщины, их тела, лишенные души, отвратительные, как липкая грязь задних дворов,
и странно обаятельные в своей нескрываемой
грязи и доступности» ( « В тумане») .
« . . . И такая тишина стояла, словно никто и никогда не
смеялся в этой комнате, и с разбросанных подушек, с перевернутых стульев, таких страшных, когда смотреть на них снизу.
с тяжелого комода, неуклюже стоящего на необычном месте, —
отовсюду глядело на нее голодное ожидание какой-то странной
беды, каких-то неведомых
ужасов,
доселе неиспытанных еще
человеком» («Жизнь Василия Фивейского»).
«Схватившись хищными пальцами за края гроба, слегка
приподняв уродливую
голову, он искоса смотрит на попа прищуренными глазами — и вокруг вывернутых
ноздрей, вокруг
огромного сомкнутого рта вьется молчаливый,
зарождающийся
смех. Молчит и смотрит и медленно высовывается
из гроба —
несказанно
ужасный в непостижимом слиянии вечной жизни
и вечной смерти» («Жизнь Василия Фивейского»).
«...
Все поле, залитое неподвижным
красным отсветом пожаров, закопошилось,
точно живое, загорелось
громкими криками. воплями, проклятиями и стонами. Эти темные бугорки
копошились и ползали, как сонные раки, выпущенные
из корзины, раскоряченные,
странные, едва ли похожие на людей в
своих оборванных,
смутных движениях
и тяжелой н?подвижности» («Красный смех»).
Здесь образ громоздится на образ, один выпуклее и вычурнее другого, получается какая-то тяжелая гнетущая гипертрофия кошмарных образов. — тогда как части этих образов
достаточно для создания яркой картины. Указанные отрывки
взяты наудачу — у Андреева в этом стиле написаны целые
страницы.
Этот стиль «безумдя_>4—Jѵчиоеатг;—выработанный, очевидно,
не без влияния рассказов Эд£ард_Ло, ы " подчеркивается, с
Другой"стороны, усвоением характерной для Л. Н. Толстого
Pj Р. нргоагкии, т, П.
Ц

евангельской простоты изложения. «И пол нею оасстилалось
поле ржи и было оно совсем белое, и оттого, что оно было такое
белое среди тьмы, когда ни откуда не падало света, рождался
непонятный и мистический страх» ( « В тумане»), «И потому
что она молчала и думала, и потому что она не смотрела на
него, и потому что у нее только одной был вид порядочной
женщины — он выбрал ее» ( « Т ь м а » ) ,
Но стиль этот пригоден только для повествования, и он
сохранился у Л . Андреева по сей день. Между тем ç 1 9 0 6 г.
наш автор серьезно занялся драматической литературой, и
тут ему понадобилось выработать особый стиль. Первые драматические опыты е г о — « К звездам» и «£_авва»—не представляют в смысле письма чего-либо рриринальноЕР. С!вой особмй стиль в драматургии Л . Андреев выказал впервые В
«ЖнЗш»^н£ловека»^с каковой и начинается третий период в его
развитии.
Как прежде он отвлекался от конкретных, реальных подробностей жизни, оставляя лишь то, что ему казалось важным, так и теперь начинает он абстрагировать от всего конкретного и реального в характерах и обстановке людей. Вместо
живой личности он подставляет
какую-то
сумму нужных и важных, с его точки зрения, черт; ам££Г0 полноты драматического действия он дает ряд сопоставлений
и
движений — схематичных, случайных, — но опять-таки, только
тех, какие, по его мнению, нужны и важны. Так, героями
«Жизни человека» являются не живые, конкретные лица, а
«человек», «жена человека», старухи, пьяницы и т. п. симЩ І Л Ы . В «Царе-Голоде» герои — либо фантастические фигуры
Смерти, Времени, Царя-Голода, либо безличные типы рабочих, хулиганов, буржуа, судей, победителей. Точно так же
отдельные акты Д І £ _ Я В Л Я Ю Т С Я частями преемственно развивающегося целого, а отрывочными эщідодвяме. связанными не внутренней связью, а внешней зависимостью от цели автора. И
действие в этих эпизодах тоже лишь схематическое, рассчитанное на одностороннее, зато тем более сильное впечатление на
слушателя. Реплики действующих лиц составляются автором
так, чтобы по содержанию и по созвучию слов давали то картину пошлости, то ужаса, то гнета, то радости, то падения
и т. д. Самые действующие лица изображены тоже лишь с
одной определенной стороны. Т а к напр., у друзей Человека
«благородные липа, открытые, высокие лбы, честные глаза.

Выступают они, гордо выпячивал грудь, ставя ноги уверенно и
твердо, и по сторонам смотрят снисходительно, с легкой насмешливостью». Напротив, у врагов Человека «коварные подлые лица, низкие придавленные лбы, длинные обезьяньи руки.
Идут они беспокойно, толкаясь, горбясь, прячась друг за Друга, и исподлобья бросают по сторонам острые, коварные, завистливые взгляды». Рабочие в «Царе-Голоде» только трех
типов. Геркулес «со слабо развитой головой и низким лбом»,
чахоточный рабочий, «харкающий кровью и смотрящий в
небо», и сухой бесцветный старик. У хулиганов и проституток
«почти полное отсутствие лба, уродливое развитие черепа, широкие челюсти, что-то скотское или звериное в походке». У судей и зрителей на суде «все свойства, как толщина, так и худоба, как красота, так и безобразие, достигают крайнего
развития». Инженер — «низенький, лысый, грязновато
одетый. . .
Некрасив — хорош только большой, выпуклый лоб. . . Вынимает грязный носовой платок и громко сморкается» и т. д.
I аким образом, получается схематизация фигур, схематизация действий. Эффект от_этого искусственно усиливается, но
зато и легко переходит в карикатуру, как, например, в сцене
бала у Человека или почти во всем «Царе-Голоде». Эта схематизация — в том числе и злополучные «старухи» — заимствована автором у М. Метерлинка, 1Г'° но только Метерлинк сам
создал этот стиль, как выражение своего своеобразного лирикодраматического творчества, Л . Андреев перенял манеру и
утрировал ее, доведя до манерности. Правда, справедливость
требует признать, что после «Царя-Голода» он не применял
этой манеры письма в таких резких формах. И реалистические
«Дни нашей жизни» и даже кошмарно-символические «Черные маски» писаны в более жизненных тонах. Т о же самое
новейшие пьесы «Анатэма» и «Анфиса». Но зато «старухи»,
символизирующие какие-то сверхземные силы, упорно сохраняются автором и в такой реалистической по содержанию
пьесе, как «Анфиса».
В общем манера композиции и стиль Андреева — хоть и
создавались под многообразными влияниями — приспособились к основному настроению автора; как само это настроение,
так и приемы творчества у него болезненны, вычурны, неустойчивы, с резкими скачками от яркого реализма к дикой фантастике, от трагического к карикатуре, от богатства образами
к тощей искусственной схематизации.
*

Не мешает отметить также пристрастие к некоторым образам, бесконечно повторяющимся у А. Андреева. Гак, он очень
любит греметь против «города». Достается городу и в специальном рассказе этого названия, и в «Савве», и в «Проклятии зверя». А в то же время Л . Андреев невероятно скуп на
описания деревенской природы, и вообще трудно себе представить, как бы он стал изображать ее. Чувствует он пристрастие и к «смеху». Уже в первом томике был оассказ «Смех».
Страшным смехом смеется идиот в «Вас. Фивейском». Затем
идет «Красный смех». Далее зловещий смех Тюхи в «Савве»;
смех старух в «Жизни человека» и т. д. Но особенную слабость
чувствует Л . Андреев к сумасшествию: «Мысль», идиот «Вас.
Фивейского», сумасшедшие в «Красном смехе», безумие Николая ( « К звездам»), «Мои записки», «Черные маски» и т. п.
Письмо Л, Андреева угловатое, острое, с резкими гранями,
местами вдруг переходящее в красивую образную лирику.
Именно в рассказах любит он длинные, округленные периоды,
в которых умеет смелой, размашистой кистью дать подчас захватывающий образ (вспомните свист Цыганка в «Повешенных» или превращение героя «Тьмы»: « . . . И диким простором, безграничностью дремучих л е с о в » . . . и т. д . ) . Чего СО;
вердіепыо нет у Л . Андреева, так это юмора; как и большинство русских интеллигентов-писателей; при попытке к юмору
он впадает в карикатуру, в шарж. Его сатира тоже сильно
утрирована, карикатурна. Можно было бы .сказать, что Л . А н дреев прекрасный стилист, боящийся красоть| су^ля и усиленно делающий èro угловатым и тревожащим. И в этом чувствуется отголосок публицистики. Выбор злободневных, животрепещущих тем, трактовка их в тревожащих, дергающих
нервы тонах, надорванное, болезненно реагирующее перо — все
эти качества свойственны скорее публицисту и, будя сейчас непомерный интерес к произведениям Л. Андреева, уменьшают
их прочную, длительную, художественную
ценность. Искусство
ревниво и тяжко карает всякую измену.

В НОЧЬ ПОСЛЕ БИТВЫ

1М

I
Когда ночь опускает свой покров на иоле битвы и разделяет борющихся, — наступает момент учета итогов дня.

определения потерь и завоеваний. Тогда разбитый противник
спешит отступить под прикрытием темноты, а победители, не
рискуя преследовать во мраке, предаются торжеству и радости.
На поле битвы остаются только трупы и раненые, — и вот
среди них начинают появляться темные фигуры мародеров,
шарящие по карманам, снимающие кольца с рук, образки
с груди. Ибо ночь после битвы принадлежит мародерам.
Вчера еще они прятались от опасности боя по рвам и
оврагам, многие еще вчера состояли — а больше числились —
в рядах побежденной теперь армии, но темнота ночи сделала
их храбрыми, и они спешат обобрать с доспехов и ценностей
тех, кому вчера до хрипоты кричали «ура». Ибо мародеры суть
мародеры, — их дело воодушевляться больше всех в случае
победы и обшаривать карманы павших товарищей в случае
поражения.
Роль таких мародеров сыграла в русской революции так
называемая интеллигенция, т. е. средняя и мелкая буржуазия
свободных профессий, либеральная и радикальная, кадетская
и беспартийная, политическая и беллетристическая, что, впрочем, у нее мало различается.
Едва победа начала заметно склоняться на сторону «по- .
рядка», т. е. реакции, как из «единой освободительной армии»
выскочил г. Струве 1г'2 с своей знаменитой «дезорганизацией народного хозяйства посредством стачек» — тех самых стачек,
на которых гг. кадеты вышли в люди. От него не отстал,
конечно, г. Изгоев, 10а обративший все свои слабые познания по
марксизму против социалдемократии. И пошла писать губерния! Еще у всех свежи в памяти мародерские похождения
г. Милюкова 164 с «красной тряпкой» и «ослами».
Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. По мере того,
как сгущались сумерки ночи, начали выходить на мародерские
промыслы и так называющиеся «левые» с «Товарищем». 106
«Столичным Ухром» и пр. во главе. Сначала они обнііфивахи
только—огббльшевиков» в надежде, что этим обманут общественное мнение революционных слоев. Это им отчасти удалось.
Даже некоторые из социалдемократов поддались сему обману
и помогали мародерам из «Товарища», придерживая за руки
упорствующих «большевиков». Но когда ночь настолько стала
черной, что трудно было отличать «бе» от «ме», — проворные
руки мародеров нырнули с таким же успехом и в «меньшевистские» карманы.

Как некогда слишком яркий свет слепил нашу интеллигенцию и вызвал в ней головокружение, так темнота ночи
вызвала в ней мародерские наклонности и толкнула на путь
«пошаливания».
Своеобразные формы приняло это мародерское «пошаливание» у интеллегенции беллетристической. Она тоже начала
запускать руки в карманы вчерашних борцов, но тут наметились два течения. Не знаю — темперамент ли тут виноват,
психологические различия или просто «соображения», —
только часть ударилась в мрачную переоценку ценностей,
апеллируя от сознательной, созидательной борьбы к дикой
разнузданности разрушительных, анархических сил, другая же
часть, напротив, начала искать утешения и услады в женских
(а то и мужских) телесах, углубляясь в «тайну пола». Тощие
брюнеты стали поссимистами, жирные блондины — гедонистами.
Характерными выразителями этих двух течений явились
Леонид Андреев 1 " и Федор СологуЬ. " l J как они представлены
в третьей книжке Альманахов «Шиповника». Они оба выступают здесь в типичной роли мародеров. Только костюмы у
них разные и разный грим. Оба они залезают мародерскими
дланями в политику, в жизнь и дела революционеров, героев
вчерашней битвы, и, когда они уходят со страниц книги, вы
видите, что на «обработанных» борцах не осталось ни одного
ценного предмета. Только мрачный брюнет Леонид Андреев
делает это с подобающим брюнету демоническим взглядом,
а жизнерадостный блондин Федор Сологуб — беззаботно посвистывая и подплясывая матчиш.
По «нонешним» временам упрек в мародерстве является
для известных кругов, пожалуй, высшей похвалой. Но так
как, кроме мародерствующих брюнетов и блондинов, есть еще
и ни в чем не повинные читатели, которым не мешает разобраться в ценности мародерской литературы, то, из уважения
к этим читателям, мы не ограничимся простым упреком по
адресу указанных двух беллетристов, а постараемся доказать
их мародерство на основании их собственных сочинений, а
именно: рассказа Леонида Андреева «Тьма» 151 и начала (будем надеятьсяСчт'о опо япитСй и концом) романа Федора Сологуба «Навьи чары». При этом оговариваемся вперед, что мы
будем касаться исключительно публицистической стороны этих
произведений, их жизненной правды, а не их эстетической

стороны, не их художественной правды, и это по той простой
причине, что последней в сих произведениях совершенно не
имеется.
и

Леонид Андреев — типичный выразитель неустойчивых
настроений оскудевающей русской интеллигенции. Эта интеллигенция когда-то — в эпоху реформ 60-х гг. — ожила и
приготовилась
жить
хорошей,
благообразной,
полезной
жизнью, творя альтруистическое дело. Но ее «благие порывы»
так и остались порывами — ее быстро облили холодной водой.
Как только началась реакция тотчас же после реформы, интеллигенция эта встала на путь постепенного падения. На упорную, серьезную борьбу она была неспособна. У нее никогда не
было революционного темперамента, у нее были только культурные потребности. Зато ей больше других доставалось от
реакции. Со всех культурных постов ее выживали «рыжие
подстриженные бородки», кричавшие неизменное «не суйся».
Она была, связана по рукам и ногам, а потому у нее и не
могло быть другого настроения, как пессимистического.
Литературная история русской интеллигенции с конца
70-х гг. состоит сплошь из постоянно сгущающейся окраски
пессимизма. А . О. Новодворский, 25 еще стоящий одной ногой
в царстве воодушевления и долга, другой уже переступает
в мрак отчаяния, беспомощности и пессимизма. Еще резче
отражается это отчаяние в культурно-интеллигентских типах
1 л. Успенского. 21 Т у т сознание ненужности не ограничивается
уже пределами реакционных гонений, а отражает и реакционное настроение натравленных на интеллигенцию масс. Это был
самый тяжелый перелом. «Много в то время народу погибло»,
говорит Успенский. «Бывало мечется, мечется человек — глядишь, на одиннадцатую версту отвезли».
Певцом пережившего этот кризис поколения явился
Вс. Гар шин. " Доминирующим тоном его творчества является
полное отчаяние. Всякое чувство радости, наслаждения ему
противно и вызывает в нем только ядовитые насмешки. Для
него нет лучшего и за стенами той громадной тюрьмы, какой
стала тогда Россия. Пальма, вырвавшаяся на волю, видит, что
сделала это напрасно. Лучшего нет, не стоит жить.
После Гаршина оскудевающая интеллигенция пережила еще
несколько фаз своего падения. Она окончательно отрешилась

от того ореола страдания и отчаяния, который бросило на
нее творчество Гаршнна и Надсона. 30 Она освободилась от
него и окончательно опошлилась. Ь гаком виде застал и изобразил ее Чехов. Казалось, что он пишет ее предсмертный
портрет, ТГТГего преемник, если таковой будет, сможет описать
ее только в гробу. Но оскудевающая интеллигенция оказалась
живучее, чем можно было предполагать; она оказалась столь
же живучей, как и тот строй, который ее породил. Умер
дядя Ваня, застрелился Иванов, — но около них народились
и подросли новые интеллиген+ы, такие же безвольные, такие
'же неспособные на дело. Росли они уже в несколько другой
обстановке: они впитывали дыхание пробуждающейся к новой
жизни массы, они видели, как назревают элементы какой-то
титанической борьбы и. "колеблясь между надеждой и недоверием, они бессильные, сами неспособные на борьбу — исры, тывалн какой-то внутренний ужас. Y ^ a c стал их доминирующим настроением, как некогда пессимизм. Ужас к той пробуждающейся массе, которая крыла в себе нечто неведомое,
быть может, стихию дикого разрушения; ужас к той грубой
господствующей силе, которая, ощетинясь миллионом стальных игл, готовила своим слепым упорством какую-то страшную
катастрофу; ужас к самим себе — безвольным и беспомощным,
способным охватить мыслью такие бездны и неспособным своей
волей отклонить течение даже жалкого ручейка; ужас, наконец,
ко всей жизни, где все так неведомо и дико, где разум меркнет перед разгулом темных страстей, где царит произвол бессмысленного случая.
И певцом этого ужаса явился Леонид Андреев.
ЕГЛс'воёобразных, каких-то болезненно изощренных формах
дал он образ нашей жизни, как она преломляется в мысли и
чувствах этой интеллигенции, жизни, насквозь пропитанной
беспомощностью всего светлого, доброго и неизменным торжеством мрака, тьмы, грязи и насилия. Еще задолго до того,
как он дал своеобразную апологию «тьмы» ч рассказе этого
наименования, он во всех своих произведениях проводил ту
мысль, что тцма побеждает и засасывает свет. Вспомните его
рассказы: «Бездна», «В тумане», «Стена». Крайне ярко проведена та же идея в «Савве», где человек, борющийся против
тьмы, гибнет от этой тьмы, искусно направляемой хищными
руками. Кроется та же мысль и в «Иуде» (хотя тут она отодвинута на задний план). Умньій, страстный, искренний

Иуда жалко гибнет, и плоды всего великого дела достаются
тупым, ограниченным ремесленникам апостольства. И разве не
поглощает страшная тьма небытия, воплощенная в «Элеазаре»,
всякого, кто входит в общение с этим сыном смерти.
Эта идея господства на земле тьмы, в борьбе с которой
неминуемо гибнет все сильное, смелое и прекрасное, звучит,
как похоронный звон, во всем творчестве Андреева. Но
совершенно новую постановку, или вернее, новое разрешение
находит эта идея в рассказе « I ьма», помещенном в третьей
книжке «Шиповника». И не только новое, но и весьма странное,
ибо здесь эта идея поступает на службу мародерству.
Hi
И оскудевающая интеллигенция и ее певец никогда не
относились к русской революции активно; в качестве ли зрителей, в качестве ли участников они всегда занимали пассивное положение. Интеллигенция давала себя увлекать в горячие моменты в водоворот событий и с таким же успехом
позволяла себя выбрасывать в часы отлива на берег вместе
с илом и щепками. Только в первом случае она пела бравурные гимны, а во втором—ныла: «На реках вавилонских...».
1 Іравда, водоворот революционной борьбы не вдохновил Леонида Андреева к художественному творчеству, не увлек в нем
художника: в момент первых крупных вспышек народного
движения он тянулся к «звездам». Зато он очень ярко, слишком ярко отразил настроение разочарования и банкротства,
охватившее интеллигенцию после того, как выяснилось, что
для одоления тьмы нужно гораздо большее напряжение сил.
Рассказ «Тьма» очень резко порывает с периодом надежд
и ув'леЧений; он не только констатирует торжество тьмы, как
в прежних произведениях г. Андреева, он идет дальше и дает
апологию этой тьмы. Правда, он апологйзируеТ не ту политическую тьму, с которой никогда не мирилась интеллигенция.
Он прибегает к помощи Достоевского и восстановляет идеализированную тьму униженных и оскорбленных, ошибочно думая, что эта тьма является антиподом, а не оборотной стороной той, ненавистной, тьмы. «Правде» революционера, которая
кажется ему жалкой, «маленькой ігневітненькой честностью»,
он противопоставляет правду тьмы — «дикую и темную, как
голос самой черной земли». Менаду этими двумя правдами происходит борьба, и последняя правда побеждает" первую.

Если бы Леонид Андреев был каким-нибудь прорицателей
Или сказителем, он мог бы ограничиться этим образным противопоставлением двух правд, сдобрив, их иносказательной
апокрифической легендой. Но он художник, ему необходимо
воплотить свои правды в живых людей, поставить этих людей
в определенные отношения, заставить их жить и двигаться.
А в этом он сам подчинен еще высшей правде —именно художественной правде, которая является лишь эстетически претворенной жизненной правдой. Здесь он больше не хозяин:
раз сотворив своих героев (а герои эти тоже должны быть
правдивы), он может заставить их действовать только согласно законам их психики; исход определяется созданными
им характерами и их жизненной обстановкой.
Посмотрим же сначала, каковы эти две правды, столкнувшиеся в комнате проститутки из-за души революционера.
Гу правду, которую исповедывал он до перелома, представляла «крохотная горсточка людей, страшно молодых, лишенных отца и матери, безнадежно враждебных и тому миру, с
которым борются, и тому, за который борются они. Ушедшие
мечтой в далекое будущее к людям, братьям, которые еще не
родились, свою короткую жизнь они проходят бледными,
окровавленными тенями, призраками, которыми люди пугают
друг друга. И безумно
коротка их жизнь: каждого из них
ждет виселица, или каторга, или сумасшествие; больше
нечего
ждать — каторга, виселица, сумасшествие». *
А вот другая, новая правда, на которую революционер
г. Андреев променял свою вчерашнюю правду. Она выражена
в его тосте: « З а нашу братью! З а подлецов, за мерзавцев, за
трусов, за раздавленных жизнью. З а тех, кто умирает от
сифилиса. З а всех слепых от рождения. Зрячие! Выколем
себе глаза, ибо стыдно зрячим смотреть на слепых от рождения. Если нашими фонариками не сможем осветить всю
тьму, так погасим же огни и все полезем в тьму. Если нет
рая для всех, то и для меня его не надо — это уже не рай,
девицы, а просто-на-просто свинство. Выпьем за то, девицы,
чтобы все огни погасли. Пей, темнота!» (курсив
мой).
И эта вторая правда победила первую. Революционер,
* Курсивные слова наглядно показывают своеобразный прием автора: путем утрировки, доходящей до извращения фактов, он по существу
обесценивает
роль и значение революционной борьбы, формально
венчан
ее ореолом героизма.

готовившийся через день совершить какой-то важный террористический акт, вдруг отрекается от своей правды, воспринимает правду публичного дома, становится возлюбленным проститутки. Для того, чтобы оправдать психологически этот
невероятный и скоропалительный поворот, Леонид Андреев
старается подготовить, читателя, наделяя своего революционера особыми душевными качествами. Здесь, в сущности, ахиллесова пята рассказа. От психологического уклада революционера зависит вероятность всего действия и его исхода. И соответствие этой психики жизненной правде решает вопрос о
ценности всего рассказа. Здесь кстати заметить, что в своем
Алексее автор дает не какой-то индивидуальный характер, а
выраЗТТТеля определенной правды — революционера, как тип.
Поэтому действительны в нем могут быть только типичные
черты, только характерные для революционной психики вообще.
Прежде всего мы узнаем от автора, что его герой, «скуластый, крепкоголовый, знающий только да и нет», отличается
особым складом мысли. «Его мысль в обычное время была
туга и медленна; но, потревоженная однажды, она начинала
работать с силой и неуклонностью, почти механически, становилась чем-то вроде гидравлического пресса, который, опускаясь медленно, дробит камни, выгибает железные балки,
давит людей, если они попадут под него, равнодушно, медленно и неотвратимо. Не оглядываясь ни направо, ни налево,
равнодушный к софизмам, полуответам и намекам, он двигал
свою мысль тяжело, даже жестоко, пока не распылится она
или не дойдет до того крайнего логического предела, за которым пустота и тайна». Такая прямолинейность и метафизичность, конечно, совершенно не • характерна для революционного мышления. Но она необходима Леониду Андрееву для
его задачи, ибо без нее станет исихолргически непонятным,
почему революцирнер должен был принять всю правду проститутки, после того как пошатнулась в нем уверенность в
своей правде.
Далее. В той др.айде, которой служил революционер
г-на Андреева, он искал прежде всего личного морального
* Можно подумать, что автор двет только одну разновидность революционного типа, напр.. максималиста. Но »то неверно; по крайней мере,
из рассказа этого не видно. Напротив, самая постановка вопроса о двух
Правдах позволяет думать, что речь идет о революционной правде вообще.

удовлетворения. Не дело само по себе, не объективные результаты работы, не определенные общественные интересы воодушевляли его на борьбу, а сознание, что вот, мол, какой он хороший. И когда проститутка уверила его, что «стыдно быть
хорошим»,— «вдруг с тоской, с ужасом, с невыносимой болью
он почувствовал, что та жизнь кончена для него навсегда, что
уже не может он быть хорошим. Только этим и жил, что хороший, только это и противопоставлял и жизни и смерти, — и
этого нет, и нет ничего». Возможно, что среди революционеров
попадаются такие несчастные самовлюбленные экземпляры,
особенно из породы «облезлых бар», но опять-таки_аіа совершенно не типично для революционного самосознания. Но и
эта черта необходима была автору, ибо революционер, вдохновляющийся делом,, а не собственной душевной прелестью, не
поддался бы так легко моральным доводам проститутки.
Но это еще не все. Г-н Андреев решил подковать своего
героя на все четыре ноги, чтобы тем убедительнее была скоропалительность его падения. Д л я этого он раскрывает нам
недры его души, так сказать, его психическую подпочву.
«Словно с каждой выпитой рюмкой он возвращался к какомуто первоначалу своему — к деду, к прадеду, к тем стихийным
первобытным бунтарям, для которых бунт был религией и
р е л и г и я — бунтом. *
Как линючая краска под горячей водой, смывалась и
блекла книжная чуждая мудрость, а на место ее вставало свое,
собственное, дикое и темное, как голос самой черной земли.
И диким простором, безграничностью дремучих лесов, безбрежностью полей веяло от этой последней темной мудрости
его; в ней слышался смятенный крик колоколов, в ней виделось кровавое зарево пожаров, и звон железных кандалов, и
исступленная молитва, и сатанинский хохот тысяч исполинских
глоток, и черный купол неба над непокрытой головой».
Сопоставьте эти три черты нашего героя, и вы увидите,
что. по замыслу Леонида Андреева. іш.лше_дуЩИ_его кроется
грубая, дикая, стихийно-разрушительная сила неорганизованного бунтарства, едва прикрытая сверху налетом «книжной,
чуждой мудрости»; двигательная энергия этой силы направляется в определенную сторону неповоротливой, тяжеловес* Кстати: эта красивая фраза совершенно лишена содержания, ибо
история не знает таких «первобытных бунтарей»; но это между прочим.

ной мыслью, вдохновляемой сознанием своей хорошести. Т а кой тип как раз и нужен был автору для его превращений;
в этом типе уже даны в скрытом виде все элементы будущего
возлюбленного проститутки, апологета тьмы. Нужен только
один толчок, чтобы эти элементы встрепенулись, сбросили с
себя чуждый налет, осознали себя. И посмотрите, какая психическая сила производит этот толчок.
«И строго, с зловещей убедительностью, за которой чувствовались миллионы раздавленных жизней, и моря горьких
слез, и огненный непрерывный бунт возмущенной справедливости,— она спросила:
— «Какое ты имеешь право быть хорошим, когда я —
плохая?».
— «Что?» — не понял он сразу, вдруг ужаснувшись пропасти, которая у самых ног его раскрыла свой черный зев».
Вы видите, что здесь психика проститутки очерчена совершенно так же, почти теми же словами, как и психическая подпочва революционера — пресловутое «первоначало» его. И если
он после слов проститутки «вдруг ужаснулся пропасти», то
именно потому, что его истинное — дикое, бесяцкое, если хотите, «я» было только слабо прикрыто налетом влюбленности
в собственную, вычитанную из книг, хорошесть.
7jucaü..революционер, сконструированный для нужд рассказа г. Андреевым, мог, конечно, пережить аналогичный
перелом; быть может, не так стремительно, не при такой обстановке,— но мог. Вся беда только в том, что самый этот
революционер — плод фантазии автора — состряпан им для
специальных надобностей. Он весьма напоминает тех злополучных собеседников, которых изобретают писатели, любящие доказывать свои мысли в форме диалога. У него есть все достоинства такого собеседника, он удивительно метко и правильно
реагирует на все вопросы автора; один только недостаток —
его вовсе не существует на свете.
Тип, представленный Леонидом Андреевым во «Тьме»,
вовсе не революционер, с 14 лет скитающийся по тюрьмам, а
родной брат нашего старого знакомого сапожника Орлова,
описанного некогда М. Горьким. Только Андреевский Орлов
не имеет за собою периода пьянства и драки, этот период
его истории проделан «дедом или прадедом», он же прямо
рождается ко второму акту — к самопожертвованию во время
эпидемии (здесь революции). И если бы Леонид Андреев

изобразил не фантастического революционера, а реального
бунтаря, чуть покрытого «книжной мудростью», его рассказ
только выиграл бы.
Но Леонид Андреев — не просто Леонид Андреев, а выразитель настроений оскудевающей интеллигенции — и писал он
рассказ свой в такой момент, когда эта интеллигенция переживала разочарование в правде революционной, и единственно,
что могла она противопоставить торжествующей силе, это —
бунт разрушительной стихии. ВІЬІ ведете страну к гибели, вот
ужо придет анархия, она вас. . . — грозит эта интеллигенция
победителям в политике. А в художественном творчестве ее
поэт изображает победу тьмы над революционной правдой,
превозносит бунт стихии, как высшую форму над сознательной, организованной борьбой, видит в ней разрешение задачи.
Эго ли не мародерство?
IV

Но если мародерство Леонида Андреева окрашено в мрачно-пессимистический цвет и носит следы глубоких пережипа
ний неустойчивой интеллигентской психики, то мародерство
Федора Сологуба, напротив, весьма развязного и игривого
свойства. — как и подобает неунывающему блондину. З а
Андреевым стоят люди, разочаровавшиеся в разумной политической борьбе и посылающие революционеров на покаяние
к Соне Мармсладовой, * 1 5 8 за Сологубом — люди, для которых
сама эта борьба была не более, как захватывающим спортом,
и которые, свалившись с лошади, едут в публичный дом развлечься после неудачи. А потому и мародерство их различного сорта: если Леонид Андреев срывает с павших революционеров их святыни. Федор Сологуб, мало интересуясь такими ценностями, учиняет над ними, так сказать, моральное
труположество.
Г-н Сологуб относит содержание своего романа, повидимому, к эпохе разгара освободительного движения — к 1 9 0 5 г.
или около этого. Но пишет-то он его в конце 1 9 0 7 г., и
это сказывается на его беззастенчивой манере трактовать предмет. Такой развязности мародеры набираются лишь после
битвы. Раньше только г. Арцыбашев рискнул однажды ( в
* Замечательно характерна в этом отношении статья г. Горнфсльда
о «Тьме», напечатанная в «Товарище».

своем «Санине») поставить вопрос на эту почву, да и то дело
окончилось скандалом, — хотя все это происходило не так
давно — в начале 1 9 0 7 года. К концу года настроение «улучшилось», и «Санин» мог свободно появиться отдельным изданием; одновременно выступил и г. Сологуб.
Он сдедад. - попытку написать п о р н о гр а ф и ч ее к о - по лихи ческцй роман, пропитать порнографию духом революционного
движения (и не иначе, как социалдемократического), а революцию просалить порнографией. Получился социалдемокраТическии свальный грех. Правда, порнографическая цельность
романа от этого не выиграла, но зато социалдемократия оказалась загаженной, — а на большее, вероятно, честолюбие нашего" мародера и не претендовало.
Эта претенциозная, бездарная во всех смыслах «Творимая
Ерунда» не заслуживала бы ни малейшего внимания, если бы
она не являлась характерным показателем общественной гнилости "
Уже тот факт, что такие вещи могут писаться, а тем более
печататься, а еще паче — читаться публикой, стоит того, чтобы
на нем остановиться. Г-н Сологуб не из тех писателей, которые твердо и неизменно проводят свои мысли и взгляды. Он
умеет писать в «Русской Мысли» 1 8 0 реалистические вещи, а на
страницах альманахов «Шиповника» 1 6 1 — декадентские. Он вообще представляет тип вечно начинающего писателя, ибо, при
всяком повороте общественных вкусов, он меняет свой вкус и
начинает писать в новом жанре. Такие писатели-флюгера
весьма ценны, как показатели общественных ветровТ вот почему мы оказываем данному произведению г. Сологуба внимание, не заслуженное ни его художественной, ни идейной ценностью.
Содержание романа Федора Сологуба мы передавать не
станем; да его и нет. Есть ряд эпизодов, есть какие-то таинственные, нелепые события и намеки, граничащие с прямым
издевательством над публикой, но содержания нет. Мы приведем только некоторые типы и эпизоды, достаточно ярко указывающие на мародерский характер и цели этого романа.
TjMQOAQB, Георгий Сергеевич, социалдемократ. «Вы знаете.
* С ней приходится отчасти считаться и потому, что она преподносится издательством «Шиповник», составившим себе во время оно репутацию большой разборчивости и лучшего вкуса.

я не очень партийный», — говорит он про себя. Прошлое егб
темное: anamnesis уголовный, с намеками на садизм, хотя он
делает вид, что отрицает. Когда ему пришлось устроить у себя
ночлег для приезжего агитатора, «приятное ощущение творимой тайны наполнило его радостью». Посещает массовки. По
«женскому вопросу» — специалист, причем разрешает его по
Щедрину, «с точки зрения Фонарного переулка». Вдовец — в
жену был влюблен, теперь
«любил смотреть на портрет
жены». Ухаживает за Елизаветой (см. ниже), в то же время
находится в случайной (от времени до времени) связи с учительницей гимназии Алкиной (см. ниже). Каковы его отношения к учительнице Надежде, которой он говорит «ты», покрыто мраком неизвестности. Т о же самое и относительно
многочисленных «бледных, тихих мальчиков». Устроил у себя
в доме нечто в роде «Паноптикума». Таинственная призма.
Зеркала, от вида которых становишься стариком, и жидкости,
возвращающие снова молодость. Ходит на «навью ( ? ! ! ? )
тропу», где вызывает духов. Одно слово
ерциалдемократ.
Щемилов,
Алексей Макарович, рабочий, слесарь, социалдемократ. Деятельность его протекает за сценой, а потому
точно неизвестна. В рассказе же участвует в беседе с почтенными буржуа, где весьма правильно излагает некоторые
пункты программы. Кроме того, проводит следующую сцену:
«Щемилов любовался ее стройными ногами (ногами Елизаветы, которая пришла к нему в костюме мальчика, ибо «так
скучна однолинейность нашей жизни», по мнению автора) ; так
красиво двигались на икрах мускулы под загорелою кожею.
Сказал голосом, звонким от радостного восторга:
— Какая вы стройная, Елизавета! Как статуя! Я никогда
не видел таких рук и таких ног».
Елизавета засмеялась. Сказала:
— «Мне, право, стыдно, товарищ Алексей. Вы меня хвалите в глаза, точно хорошенькую вещичку».
Щемилов вдруг покраснел и смутился, что было так неожиданно, так противоречило его всегдашней самоуверенности.
Задышал тяжело. Сказал смущенно, запинаясь:
— «Товарищ Елизавета, вы — славный человек. Вы не
обижайтесь на мои слова, я вас люблю. Я знаю, что для вас
социальное неравенство — вздор, а вы знаете, что для меня
деньги ваши — ерунда. Если бы я был вам не противен. . .»
и т. д.

Товарищ
Елизавета.
Дочь богатого помещика, социалдемократка. Участвует в организации, говорит на массовке.
Любит одеваться мальчиком. Но еще больше раздеваться.
Доказательством сего служит следующая сцена:
«Елизавета разделась. Подошла к зеркалу. Зажгла свечу.
Залюбовалась собою в холодном, мертвом, равнодушном
стекле.
«Были жемчужные лунные отсветы на линиях ее стройного тела.
« 1 репетны были белые девственные груди, увенчанные
двумя рубинами.
« 1 акое плотское, страстное тело, пламенеющее, трепещущее, странно белое в успокоенных светах неживой луны!
«Слегка изогнутые линии живота и ног были четки и тонки.
Кожа, натянутая на коленях, намекала на таящуюся под ней
упругую энергию.
«И так упруги и энергичны были изгибы голеней и стон.
«Пламенела всем телом, словно огонь пронизал всю сладкую, всю чувственную плоть.
«Хотела, хотела приникнуть, прильнуть, обнять.
«Если бы он пришел!» и т. д., и т. д.
Алкина,
Екатерина Николаевна, учительница гимназии,
социалдемократка, «холодная, спокойная». Имеет сына, работает в организации. Дама без предрассудков, о чем свидетельствует такая сцена:
«Вздрогнула. Встала. И вдруг перестала волноваться. И
на ее бледном лице, казалось, живы были только губы, яркие,
медленно говорящие.
«Спросила спокойно:
— «Георгий Сергеевич, вы меня приласкаете?».
Триродов улыбнулся. Он сидел спокойно в кресле, смотрел на нее прямо и спокойно и немного замедлил ответом.
И Алкина спросила опять с печалью и кроткою покорностью:
— «Может быть вам некогда? Или не хочется?
— «Нет, Катя, я рад вам, — спокойно ответил ТрироДов. — Там будет вам удобно, — сказал он, показывая глазами на открытую дверь в маленькую соседнюю комнату, из
которой уже не было другого выхода.
— «Если позволите, я лучше здесь разденусь, — сказала
Алкина, слегка краснея. — Мне радостно, чтобі.. вы на меня
долго смотрели».
В. В. Воровсквй, т. II.

17

Далее:
«Проворно и ловко разделась. Нагая, стала перед 1 риродовым, подняла руки — и была вся длинная, гибкая, как белая
змея. Сжала, скрестив, пальцы вытянутых вверх рук и потянулась всем телом, такая стройная и гибкая, что казалось, вотвот совьется белым кольцом».
Далее:
— «Катя, белизна вашего тела — не гипс. Это мрамор,
слегка розовый. Это — молоко, влитое в алый хрустальный сосуд. Это — горный снег, озаренный догорающею зарею. Это —
белая мечта, пронизанная розовым желанием.
« — Сегодня вы опять сделаете с меня сколько-нибудь сним
ков, да? Иначе я буду плакать о том, что я такая некрасивая,
такая худая, что вы не хотите вспомнить иногда о моем лице
и о моем теле.
« — Да,- — сказал Триродов, — у меня есть несколько приготовленных пластинок.
Алкина засмеялась радостно. Сказала:
« — С н а ч а л а поцелуйте меня».
Далее:
— «Я читала недавно кое-что о садизме и мазохизме. Это,
должно быть, может увлечь. Мой муж был такой корректный.
Злой и вежливый. Не бил меня, — что же, не даром же он
интеллигентный человек, — и даже не говорил очень грубых
слов. Х о т ь бы дурой когда назвал. Теперь мне кажется, что я
не ушла бы от него, если бы наши ссоры не протекали так тихо,
если бы он меня бил, таскал за косы, хлестал бы чем-нибудь».
Далее:
«Алкина взглянула на него быстрым взглядом. Улыбнулась и сказала:
« — Точно делом занимаемся. Скучно же так, без всяких
фиотур.
« — Чего же вы хотите?—спросил Триродов.
« — То, что мы делаем, в сущности, очень добродетельно,
говорила Алкина. — Меня бы порадовал хотя бы самый легкий налет извращенности».
Ну, довольно о героях. А вот вам жанровая сценка.
«Были студенты и курсистки.
«Так радостно взволнованы были юные! Гак волновались
все собравшиеся! Так сладко были взволнованы мечтой осво
бождения, так нежно и страстно были в нее влюблены!

«И не одно здесь было юное сердце, в котором девственная
страсть сочеталась с мечтою освобождения, и в восторге освобождения пламенели юная, жаркая любовь, — освобождение и
любовь, восстание и жертва, вино и кровь, — сладостная мистерия любви жаждущей и отдающейся! И не одни загорались
очи, увидев милый образ, и не одни шептали уста:
— И он здесь!
— И она здесь!
И в тени за поляной, где не видят нескромные взоры,
нетерпеливые уста в робкий и быстрый сливались поцелуй.
И отпрянули друг от друга.
— Мы не опоздали, товарищ?
— Нет, товарищ Наталья, еще не опоздали.
Сказано сладкое имя.
— Пойдемте однако туда, товарищ Валентин.
Сладкое сказано имя.
Вы думаете, это друзья г. Сологуба собрались на веселую вакханалию—подальше от взоров полиции? Нет, это.
видите ли. должно изображать социалдемократическую массовку. Занятная штука, эта социалдемократия!
Из таких порнографических элементов составлен «социалдемократический» роман Федора Сологуба. И эта суздальская
мазия преподносится с развязным заявлением «Беру кусок
жизни, грубой и бедной и творю из него сладостную легенду,
ибо я - — поэт». Было бы правильнее написать: «Беру кусок
бумаги, гладкой и белой, и пишу на ней, что взбредет в голову, ибо есть еще неразборчивые издатели, которые платят за
это деньги, и наивные читатели, которые принимают меня
всерьез».
Г-н Сологуб, как видно, очень внимательно изучал социалдемократов и особенно социалдемократок. Но в силу психологической неизбежности он воспринял только то, что было доступно его пониманию. Как жаль, что члены социалдемократической фракции II Думы, представ перед судом, не вызвали
г.Сологуба в качестве эксперта; тогда бы ясно стало, что
соцналдемократическая партия — не «преступное сообщество,
имеющее целью и пр.», а просто незарегистрированный кружок поощрения всесторонних половых сношений. И вместо
каторги депутаты приобрели бы чистр-сологубовскую популярность,
*

Как ни различны по настроению, по тону, по характеру
переживаний рассказ Леонида Андреева и роман Федора
Сологуба, — они растут из одного корня, они — плод одного
и того же настроения. Это — своеобразная ликвидация революции, идущая параллельно, хотя и враждебная оффициальной ликвидации. Оскудевающая интеллигенция, которая всегда
не прочь была поговорить о пользе свободы, возлагала большие надежды на революцию, на ее двигателя — пролетариат
и на его руководителя — социалдемократию. Когда же ее надежды не сбылись, она начала развенчивать своих вчерашних
кумиров. Пошло повальное мародерство: клеветать на революционеров вообще, на социалдемократию в частности, стало признаком хорошего тона среди якобы-демократической интеллигенции. Последняя стала добровольным в силу своей ограниченности пособником религии.
Бегство мелкобуржуазной интеллигенции от пролетариата
представляет исторически неизбежное явление. После неудачных революционных взрывов оно сказывается особенно резко.
Но русская интеллигенция и это дело не могла обставить
сколько-нибудь прилично: она делает его в наиболее унизительной форме — в форме мародерства. И, в конце концов, совершенно безразлично, что бы ни противопоставляли «правде»
борцов вчерашнего дня: «разумную» ли умеренность «реальных политиков», анархическое ли торжество «тьмы», разгул ли
обезумевшей плоти, — ибо здесь только разница темпераментов, а смысл один и тот же: бегство неустойчивых, безвольных
общественных элементов от упорной, последовательной, неослабной борьбы.
В добрый час, господа. Жалеть о потере не приходится. Но
скажите— в интересах вашего же самоуважения, скажите —
неужели вы не можете совершить своего отступления без мародерства, без отравления воздуха миазмами тления?
« П Р А В Д А » ИЛИ «ЛОЖЬ» *
ЛЕОНИД АНДРЕЕВ

102

МОИ ЗАПИСКИ», АЛЬМАНАХ »ШИПОВНИК», КН. Л
I

Несколько месяцев тому назад Леонид Андреев 144 напечатал рассказ «Тьма» 102 в котором сознательность, воля, разум
* « Т ы видишь мертвые истины, чуждые народу, ты видишь вселенную в порошке, в каждом блеске звезд, — тебе неведомы живые истины — ты не узришь чуда. Имей сердце и смотри в сердце».

человека были растоптаны и поглощены бессмысленным хаосом мрачной стихии. «Правда» героя этого рассказа столкну- .
лась с «ложью» отверженных обитателей публичного дома и )
пала перед нею в прах.
Теперь мыслью автора овладела противоположная зад а ч а — показать, к чему придет могучий, самодовлеющий разум, подкрепленный силой воли, если обстоятельства позволят
ему низвергнуть все внешние и внутренние преграды, если
правда» этого разума восторжествует над «ложью» буднич
ного, иррационального мира. И эта задача выполнена им в
Моих записках».
Мир в действительности неразумен, с точки зрения последовательной логики, он неправдив — с точки зрения абстрактной правды. В этом мире не может появиться во всей чистоте «правда», не может восторжествовать разум.
Для достижения своей цели, автор вынужден был создать
искусственную обстановку для героя своего рассказа: он посадил его в тюрьму.
«Это был почти юноша 27 лет, — рассказывает про себя
герой записок, — нрава несдержанного, порывистого, способного к резким уклонениям. Некоторая мечтательность, свойственная возрасту, самолюбие, легко оскорбляемое и становящееся на дыбы при каждом ничтожном поводе, задорная стремительность в решении мировых проблем, припадки меланхолии, чередующиеся с такими же дикими припадками ве
селья, — все это придавало юному математику характер крайней неустойчивости, печальной и резкой дисгармоничности».
Такой подвижной нервный ум не мог, конечно, явиться
носителем отвлеченного всепоглощающего разума, каков необходим для целей автора. Чтобы претворить его в того носителя абстрактной правды, которого мы встречаем в дальнейшем ходе рассказа, необходимо было его устранить из-под
влияния всего разнообразия окружающей среды и создать обстановку, в которой определенные задатки его развились бы
пышным цветом. Как в рассказе «Тьма» необходимо было
толкнуть героя в публичный дом для того, чтобы проснулось
в кем «свое собственное дикое и темное, как голос самой черной земли», так и героя «Записок» необходимо было запереть
в порьму для того, чтобы всем существом его овладел «господин великий разум».
По подозрению в убийстве отца, брата и сестры с целью

получения наследства, герой пожизненно попадает в тюрьму.
И первое наблюдение, которое он делает, раздумывая над
своим несчастием, это то, что «не правдой, а только ложью мог
бы он установить и утвердить истину своей невиновности».
Вдумываясь в ход судебного дела; он убедился, что всякий
непредубежденный судья должен был признать его виновным,
и только путем лжи мог бы он доказать свою невиновность,
т. е. правду. «Говоря правду, — рассуждал он, — я привожу
людей к ошибке и тем обманываю их, утверждая ложь, привожу их наоборот к истине и познанию».
Но открытие этого, как он впоследствии убедился, «великого закона, на котором зиждется вся история человеческой
мысли», не утешила его на первых порах.
Ему пришлось переживать тяжелые дни отчаяния и безумия, когда он бился головой о стену, отказывался от пиши,
кричал о своей невиновности. Д а и во внешнем мире, с кото
рым он был тесно связан, совершались факты, способные
потрясти его психику.
Сначала изменила ему его невеста и вышла замуж за другого. Потом потерла его мать, не верившая в его невиновность. Мало-по-малу покинули его друзья, посещавшие его сначала в тюрьме. Т а к печально прожил он в тюрьме пять или
шесть лет.
Но после этого срока он еще не сразу успокоился и постиг
великий разум явлений жизни». Его умом овладела новая
мысль — побег. Тщательно изучая стены, окно, дверь, решетку,
он в конце концов все-таки убедился, что бегство нз тюрьмы
для него немыслимо. «Погасив все надежды, сознание невозможности бегства раз и навсегда погасило и мучительную тревогу и освободило от работы мой ум, уже и тогда склонный к
возвышенному созерцанию и радостям математики».
С этого момента начинается новая внутренняя эволюция, которая сделала героя «Записок» носителем «разума» и «правды .
Однажды, гуляя по камере, он заметил, что небо особенно
красиво сквозь решетку.
«Не есть ли это действие эстетического закона контрастов, — спрашивал он себя,—по которому голубое
чувствуется
особенно сильным на ряду с черным? Или, не есть ли это про
явление иного высшего закона, но которому безграничное
постигается человеческим умом лишь при непременном условии
введения его в границы, напр. включения его в квадрат»,

И раздумывая над этими положениями, он вскоре «пришел к чрезвычайно ценному выводу, что вся наша тюрьма построена по крайне целесообразному
плану, вызывающему восторг своей законченностью».
1 еперь Рубикон был перейден. Постигнув целесообразность железной решетки, герой записок сразу приобрел душевный покой и вместе с тем нашел задачу для своего математического ума: служение этой целесообразности решетки. Так, он
изобретает окошечки в дверях камер, по его совету изменяют
форму кандалов, о н — п р а в а я рука начальника, он — хранитель правил и заветов тюрьмы.
«Сколько людей слабых погибло бы на моем месте жертвой безумия, отчаяния, тоски, — а я победил все! — говорит
он. — Я перевернул мир, моей душе я придал ту форму, какую
пожелала моя мысль, в пустыне, работая один, изнемогая от
усталости, я воздвиг стройное здание, в котором живу ныне
радостно н покойно, как царь. Разрушьте его — и завтра же я
начну новое и, обливаясь кровавым потом, построю его! Ибо я
должен жить/».
п
Этого человека, «свободными глазами взглянувшего на
мир сквозь решетчатое окно своей темницы и открывшего в
мире великую целесообразность, гармонию и красоту», Л. Андреев подвергает ряду искушений.
В тюрьму попал молодой художник К., с которым нашему
герою, по предложению начальника, пришлось вести успокоительные разговоры. Художнику разрешали в тюрьме пользоваться только аспидной доской и грифелем. Сделав рисунок,
он должен был стереть его, чтобы иметь возможность приняться за другой.
«Вы не можете себе представить, что это значит, — жаловался он, — пока рисую, я, знаете, совсем забываю, что это
бесцельно, бываю очень весел и даже что-то там такое свищу.
А вот когда кончу. . . нет, даже только когда подхожу к концу,
тут наступает такое ужасное, что хочется вырвать из головы
свой мозг и топтать его ногами. . . Уже последние штрихи я
провожу с такой болыо, с такой тоской и безнадежностью, как
будто навсегда прощаюсь с самым любимым человеком».
И эта тоска по творчеству настолько томила художника,
что он испещрил целый угол камеры рисунками, пользуясь для

этого своей кровью и тщательно завешивая их платьем от
бдительного взора.
Герой «Записок», желая успокоить душевную тревогу художника и этим путем внушить ему философию железной решетки; выхлопатывает для него право рисовать портреты — начальника, его жены, его помощника и т. д. Это средство какбудто достигает пели, как вдруг, в один прекрасный день художник лишает себя жизни, оставив герою «Записок» на прощание
«пугающей простоты» фразу: «Я ухожу из нашей тюрьмы».
Этот шаг на минуту поколебал в нем веру в целесообразность железной решетки. Итак, из тюрьмы есть выход?
И, под влиянием этого сомнения, он приготовил из полотенца мертвую петлю и накинул себе на шею. Но даже в эту
минуту его не покинула привычная наклонность к мышлению
«Но куда же иду я? —спрашивал он себя. Ответ бы\: «Я иду
на смерть. А , что такое смерть? — И ответ был: «Не знаю».
Этого было достаточно, чтобы сила разума снова восторжествовала над малодушием чувств. «Кто сказал вам, — мысленно обращался он к погибшему художнику, — что наша
тюрьма кончается здесь, что из одной тюрьмы вы не попали в
другую, откуда вам уже едва ли придется бежать! Как над
тем, что вы зовете жизнью и бытием, так и над тем, что вы на
зываете небытием и смертью, одинаково царит всесильный
закон».
Сидя в тюрьме, наш заключенный пользовался особой при
вилегией устраивать собеседования. К нему стекались слушатели, главным образом женщины, перед которыми он развивал
свою философию. «Ваша душа темна, поражена несчастиями,
ослеплена хаосом, обескрылена сомнениями, — говорил он
своим слушателям, — отдайте же ее мне и я направлю ее к
свету, к порядку и разуму. Я знаю истину! Я постиг мир! Я
открыл великое начало целесообразности! Я разгадал священную формулу железной решетки!» И он заставлял своих слу
шателей исповедываться перед ним, раскрывать тайники своего сердца, и в полной обнаженности вставала перед ним таинственная душа человека. «Я видел, как изо дня в день, из
часа в час боролись в ней изначальный страшный хаос с жадным стремлением к гармонии и порядку, как в кровавой борьбе
извечной лжи и с бессмертной правдой непостижимыми путями
ло.кь переходила в правду, и правда становилась ложью». Его
слушатели были в восторге от него, хотя уже тогда он созна-

вал, что «перед милыми слушательницами моими я не столько
мудрец, открывший тайну железной решетки, сколько великий
страдалец за не совсем им понятное, но правое дело». И когда
его выпустили из тюрьмы, он был встречен обществом и
печатью с единодушным восторгом. Но скоро он убедился,
что и эти восторги были одним из проявлений царящей в мире
лжи. Как только он захотел проводить в жизнь принцип целесообразности железной решетки, от него начали отделываться
всякими правдами и неправдами. « К а ж е т с я , — говорил он им
вскоре по выходе на волю, — вся их жизнь на так называемой
свободе есть сплошной самообман и ложь».
Но тут новое искушение обрушилось на нашего мудреца.
К нему явилась та же самая г-жа. . ., которая некогда была
его невестой, но потом изменила ему и вышла за другого и
о которой не переставал он думать, занимаясь в тюрьме «тайным пороком». Ей удалось сломить холодное бесстрастие философа железной решетки и привести его к «грехопадению». Она
уверяла его, что она всю жизнь любила только его. что чужды
ей муж и дети, что она уйдет к нему и будет жить только им.
Но когда она ушла домой, ум восторжествовал в герое «Записок» и чтоб восстановить нарушенную этой минутой слабости целесообразность, он уехал из города, не оставив адреса.
Г-жа. . . вскоре умерла, и газеты намекали на самоубийство. «Я
сильно, однако, сомневаюсь, — писал бесстрастный мудрец, —
чтобы здесь, действительно, имело место самоубийство, для
которого я не вижу достаточно оснований. . . Несомненно,
г-жа. . . лгала, уверяя, что не любит мужа, от которого имеет
полдюжины детей, а любит меня».
Все эти искушения и вызванные ими разочарования в собственной последовательности убедили героя «Записок» в том,
что спасительное начало железной решетки, а, следовательно,
торжество целесообразности и разума может быть фактически
осуществлено лишь в обстановке одиночного заключения.
Не имея возможности опять попасть в тюрьму, он купил домик, построил в нем камеру по образцу тюремной, нанял для
надзора за собою опытного тюремного надзирателя и, ведя
строжайший тюремный режим, решил здесь доживать свои дни.
m
Что же такое эта священная формула железной решетки?
Вот как объясняет ее герой «Записок»: решетка, э т о — т а

схема, в которой расположены управляющие миром законы,
упраздняющие хаос и на месте его В О С С І анавливающие забытый людьми железный, ненарушимый порядок».
Люди забыли строгий разумный порядок, они утратили
чувство целесообразности в мире, они разошлись с правдой.
Их душа стала поприщем борьбы лжи с правдой. Душа человеческая хранит неведомые богатства, которые ждут только,
чтобы разум подчинил их порядку и осмыслил их существование. «О, если б хоть раз ты заглянул в человеческую душу! —
восклицает герой «Записок». — Какие сокровища нежности,
любви, кроткой веры открыл бы ты там!».
И вот перед ним рисуется соблазнительная задача проникнуть в человеческую душу, вырвать из нее ложь и дать победу
правде, целесообразности, разуму. «Именно из трясины суеверий, из глубокого омута предрассудков и необоснованных
верований хочу я извлечь их заблудившуюся мысль и поставить ее на строгие основы логического мышления».
« Т ы хочешь знать, зачем говорю я правду?
Затем, что я
ненавижу ложь и предаю ее вечному проклятию! Затем, что
роковая судьба сделала меня жертвой несправедливости и. как
жертва, как гот, кто принял на себя великий грех мира и его
великие страдания, я хочу указать людям путь. Жалкий
эгоист, ты только знаешь себя и свое несчастное искусство, а я
люблю людей».
«Правда- для героя «Записок», лто — соответствие неуклонным мировым законам, и когда он видит, что художник
К. бросает портрет начальницы и снова берется за рисунки на
грифельной доске, видит, что мысль его уклоняется от логики
целесообразности, управляющей вселенной и тюрьмой, он
совершает то, к чему обязывал его толг, — сильными ударами
разбивает грифельную доску на куски. Вместе с доской разбивается и жизнь художника. Но какое дело до этого пророку
разума и правды, когда этим путем торжествует целесообразность?
Тому же началу целесообразности железной решетки подчинена и его этика. В этом смысле характерно его отношение
к христу. Он заявляет, что «его мысль, воспитанная в законе
строгого научного мышления, не может признать ни чудес, ни
божественности того, кто справедливо именуется спасителем
мира». Но помимо этой стороны вопроса, в жизни христа ему
кое-что ненонятно. «Не думаете ли вы,
спрашивает он ху-

дожника, — что когда дьявол искушал его в пустыне, то он не
отрекся от него, как потом рассказывал, а согласился, продал
с е б я — н е отрекся, а продал, понимаете? Не кажется ли вам
это место в Евангелии сомнительным?». И когда художник в
ужасе спрашивает: зачем? он поясняет: «А чтобы люди, дитя
мое, чтобы люди поверили в него». Ибо великий мировой закон, открытый им, гласит, что, говоря ложь, мы приводим
людей к истине и познанию; и понять это место Евангелия
герой «Записок» может только с указанной поправкой. Вообще
Евангелие тянет его к себе, но представляет для него много
загадок. Когда он снова закрывается в добровольную одиночку, он читает только одно Евангелие, заставляя его открыть ему свой истинный, сокровенный смысл. «Но сопротивление, которое оказывает книга, поразительно сильно . . .
слова молчат и за жесткой скорлупой, разбитой с таким трудом, я нахожу странную и несомненно лживую пустоту».
Однажды, сидя еще в настоящей тюрьме перед лицом своего портрета, сделанного художником К., и распятия, он заставил портрет так беседовать с ликом христа:
«Я укоряю его. Иисус! Иисус! Зачем так чист, так благостен твой лик? Только на краю человеческих страданий, как
но берегу пучины прошел ты, и только пена кровавых грязных
волн коснулась тебя — мне ли человеку велишь ты погрузиться
в черную глубину? Велика твоя голгофа, Иисус, но слишком
почтенна и радостна она, и нет в ней одного маленького, но
очень интересного штришка: ужаса бесцельности!»
И в ответ на эту речь он заставляет ответить распятие:
«Кто знает тайны Иисусова сердца?».
Да, тайны Иисусова сердца нельзя постигнуть, подойдя к
ним лишь с мерилом железной решетки. А тогда нельзя с
этим мерилом в руках понять смысл Евангелия, нельзя понять
и «бесцельности конкретного мира и хаоса человеческой души»,
ибо обладатель священной формулы железной решетки знает
лишь те «мертвые истины», о которых говорит стих Мицкевича, приведенный нами в эпиграфе. «Живые» же истины живой человеческой души остались для него книгой за семью
печатями.
Этот носитель «мертвых истин» был странен среди людей,
как мертвец среди живых. Его душевному складу соответствовало только одно состояние — одиночество. Не даром же
он возводит одиночество в идеал. «Во что превратилась бы

жизнь, — восклицает он, — если бы отнять у человека его
право, его обязанность быть одиноким?». Этот одинокий, заживо мертвый человек, подчинивший своей воле все «злые
силы» жизни: одиночество, тюрьму, измену и ложь, купил
равновесие дорогой ценой «Вы показались мне сначала очень
странным, — признается ему художник К., — лицо у вас такое
почтенное, а в г л а з а х . . . Вы никого не убивали?». Когда же
этот художник сделал его портрет, он не признавал в нем
самого себя. «С поразительным сходством передав нижнюю
часть моего лица, — рассказывает он, — где столь гармонически сочетаются равнодушие с выражением авторитетности и
спокойное достоинство, г. К. несомненно перенес в мои глаза
свою собственную муку и даже ужас. Их остановившийся,
застывший взгляд, мерцающее где-то в глубине безумие, мучительное красноречие души, бездонно и беспредельно одинокой,— все это не мое».
«Да разве это я? — восклицает со смехом герой рассказа,
а погодя «с улыбкой» спрашивает автора портрета:
«Ну, как же по-вашему, г. художник, убийца я или нет?
И художник имел бы полное право ответить ему:
«Да, вы убийца, ибо убили в себе
человека».
IV

В этом рассказе мы опять встречаем характерные для
творчества Л . Андреева черты. Как и всегда, его волновали
значительные и интересные мысли, он пытался ответить на
важные вопросы человеческой жизни.
Он хотел показать, что голая, вырванная из житейского
хаоса мысль обречена на движение по наклонной плоскости к
тому пределу, где разум становится нелепостью, логика — безумием.
Он хотел показать, что абстрактная правда, оторванная от
условий времени и места, в которых она родилась, становится
ложью, что она из орудия возрождения и освобождения чело
века становится орудием его гибели.
Он хотел сказать, что метафизическая
целесообразность,
которой подгоняется вся жизнь общества и которой можно оправдать все — даже этику и эстетику железной решетки, —
что такая высшая целесообразность есть высшая бессмыслица
и высшее зло.
Он хотел сказать, что для познания жизни и направления

ее на путь к благу и счастию нужно понимание не мертвых
истин, чуждых человеческим массам, а истин живых, творящих
чудо человеческого преображения.
Но не только это хотел сказать, повидимому, Андреев.
Невольно думается, что за печальным рассказом о человеке, постигшем формулу железной решетки, кроется другой, '
еще более печальный рассказ: это трагедия современного
интеллигента, отколотого от общества, одинокого со своей
сверлящей мыслью. Мир для него стал тюрьмой. Вселенную
он в силах постигать лишь в рамках железной решетки и он
приходит в негодование, когда «хаос» жизни не хочет постигнуть его логических формул, когда он предпочитает свою
ложь его «правде».
Думал ли, составляя свои «Записки», Л. Андреев об этом
несчастном, граничащем подчас с безумием, человеке, утратившем непосредственность и невинность массы и застрявшем в
твердой решетке своих логических формул? Не знаю. Но
что — сознательно или бессознательно — многое взято им от
этого интеллигента и вложено в его обитателя тюрьмы, это
кажется весьма вероятным.
Но если в новом рассказе есть много верных положений и
интересных наблюдений, то в нем немало обычных у автора
«ложек дегтя».
Человек голой мысли, абстрактного разума, метафизической правды, каким изображает Л . Андреев своего героя, вовсе
не должен быть правой рукой и подобострастным прислужником «г. Начальника». Его свободомыслие в науке, религии,
половых отношениях — в конкретных исторических условиях —
не только не вяжется с этой ролью, но даже противоречит ей.
Это ненужное привнесение «усердия» только затупляет положение, вредя художественной цельности. Быть может, автору
вспомнился Гегель 5 с его «разумностью всего действительного», но исторически эта черта неверна.
Непоследовательно проведен абсолютный рационализм по
отношению к человеческой душе. Человеку логических формул, «мертвых истин» реальная человеческая душа должна
казаться нелепой, ибо она иррационально «лжива». Он должен
выделять в человеке только ум, только мыслительные способности, относясь к царству чувств с тем же презрением, что и к
искусству. Герой же «Записок», как мы видели, оказывается
в этом вопросе более «фантастом», чем художник К. Правда,

2J0

в. в.

ваковский

некоторая непоследовательность в этом и других случаях может свидетельствовать о тех колебаниях, которые переживал
герой рассказа. Не даром же в заключительной главе он сам
сознается, что «очень много лгал в этих бесцельных и наивных записках».
Но Л . Андреев хотел показать не только суету абсолютного разума, но и душевные муки носителя его. Мы видели,
какие страдания переживал заключенный, добиваясь решения
формул железной решетки. Он достиг этого дорогой ценой:
он подошел вплотную к безумию. Страшная — тем более
страшная, что скрытая — трагедия не даром превратила его
лицо в маску ужаса. И вот тут-то Л . Андреев сделал громадную художественную ошибку, внеся в эту роль элемент комизма и даже хуже того — шаржа.
Чисто трагическая трактовка психики героя, несомненно,
значительно углубила бы мысль и образы «Записок». Об этом
свидетельствуют такие сильные места, как разговор с распятием или сцена с художником, когда безумный мудрец говорит
о предательстве христа. Здесь чувствуется Достоевский. И
вдруг рядом с этим — подхалимские беседы с начальниками,
восторг по поводу приглашения на чашку чая и т. п. Трагедия
подменивается комедией, безумец — блаженником.
Да, это не случайность. У Л . Андреева слишком часто
шарж врывается в трагедию и. . . портит ее и самое произведение. Лучший пример — «Царь-Голод».
Синтетическая задача рассказа — гармоническое соединение внешней победы разума, так сказать пафоса разума, с внутренней трагедией обеспложенной этой победой души — не
разрешена автором. А это самый остов рассказа. Остов
вынут, и рассказ распался на ряд эпизодов, как бы отдельных
рассказиков, трактующих и освещающих разрозненные части
несложившегося целого. Вот почему «Мои записки» не прои з в о д я т — кроме отдельных мест — непосредственного художественного впечатления. Настроение, создающееся в один момент, разрушается или ослабляется негармонирующим с ним
настроением следующего момента. И над новым рассказом при«
ходится с горечью повторить старый приговор: еще одна разбитая ваза.

СЫН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

184

В драматической литературе имеется особый жанр веселых
комедий и фарсов, в которых герой — обыкновенно взбесившийся от скуки мелкий обыватель, либо чиновник — вдруг
начинает проявлять невероятное поползновение.
Т о ему вздумается войти в клетку с дикими зверями, то —
вроде чириковского героя — захочет полететь на воздушном
шаре.
И вот вокруг чудачеств подобного господина образуется
атмосфера из страха, насмешек, непонимания, соблазна, горя
и веселия, которую автор более или менее ловко разрабатывает в 3, 4 или 5-актовую комедию.
Подобное впечатление производит
и новый
рассказ
Л. Андреева 144 «Сын человеческий». 180
Представьте себе такую тему: некий сельский священник,
лет 60, человек не из добрых, вдруг начинает «шалить».
Сперва он досаждает начальству прошениями, в которых
добивается перемены фамилии, ибо, по его мнению, фамилия
Богоявленский представляет «неподходящий знак».
Когда эти попытки окончились неудачей, он бросается на
другое. Покупает граммофон и заставляет его играть какие-то
еврейские молитвопения.
В результате щенок, которого он начинял этой музыкой,
«сошел с ума» и «покончил самоубийством» (sic!).
Но и эта затея надоедает. Тогда отец Иван заявляет, что
на основании указа о веротерпимости намерен перейти в
магометанство. Поднимается вопль и скрежет, и в конце концов чиновник на тройке увозит злополучного священника в
город для вразумления.
И все. Теперь подумайте, что можно сделать из подобной
фабулы.
Можно, во-первых, дать ей серьезную трактовку, изобразить отца Ивана человеком ненормальным или отрицателем
той самой религии, которой он служит, — нечто вроде антитезы отцу Василию Фивейскому. 488
Можно эту тему трактовать и юмористически, воспользовавшись странностями героя для сатирической обрисовки
окружающих.
Но Л . Андреев не остановился ни на том, ни на другом

методе. Он смешал их в одно. О. Богоявленского он освещает
каким-то чуть не трагическим светом борца и мученика, окружающую же среду живописует в комических тонах. Получается от этого несоразмерность перспективы, и потому вся
картина двоится и не оставляет никакого впечатления.
Скорее можно сказать, что неправильное освещение автора
произвело совершенно обратный его желанию эффект. Выпуклые места кажутся углубленными и наоборот.
Так, центральная фигура самого о. Ивана, несмотря на все
потуги автора, представляется скорее комической, чем трагической. «Граммофонный» протест его, оканчивающийся «самоубийством» щенка, носит чисто каррикатурный характер.
Точно так же упорное желание перейти в магометанство, о
котором он не имеет понятия, и гордый вид мученика, когда
его везут в город, весьма смахивают на комедии указанного
выше жанра.
Нет, никакого «сына человеческого» у Л . Андреева не
получилось, а получился просто психопат, т. е. величина, ничего не доказывающая.
Но, быть может, автору удалось охарактеризовать обстановку, дать яркие типы?
И этого нельзя сказать. Правда, вы найдете ряд штрихов,
свидетельствующих о талантливой руке, писавшей их, но и
эти штрихи блекнут перед богатой литературой «из поповского быта».
«Сын человеческий» — безусловно неудачная вещь, и лучше
было бы, если б автор оставил ее у себя в письменном столе.
Но велик, очевидно, соблазн печататься, когда всякая вещь,
подписанная известным именем, имеет обеспеченное помещение.
Но неудачный рассказ имеет свою относительно хорошую
сторону: в нем резче бросаются в глаза те вычурные, манерные формы письма, которые усвоил в последние годы
Л. Андреев.
Например: «За оконцами нерушимо и злобно
лежала
ночь», «щенок начинал кружиться и двигался по неправильным полным ужаса кругам», «беззубый, зловеще веселый смех
младенца» и т. п. Здесь все эти «страсти» производят только
впечатление дешевой бутафории.

Н Е Ч Т О О Г. С Е Р Г Е Е В Е - Ц Е Н С К О М

187

Крупные таланты обладают одним большим недостатком:
они создают подражателей.
А так как подражают либо просто бездарные люди, либо
такие, которые никак не могут найти для своего небольшого
таланта хоть простой, но своей формы, — то подражания по
большей части производят очень скверное впечатление, нечто
вроде неприятной отрыжки после приятного обеда.
Таким большим недостатком Леонида Андреева
является
г. Сергеев-Ценский. 108
Г-н Сергеев-Ценский, бесспорно, не бездарность. Но он
относится к категории тех несчастных талантов, которые
вместо того, чтобы найти свое творческое «я», свое содержание и свою форму, цепляются за клочок чужого «я» и стараются выкроить себе из него литературный костюмчик.
Вместо удобного, просторного, хотя и сшитого не у первоклассного портного, своего костюма они предпочитают щеголять в неудобном, всюду жмущем наряде с чужого плеча, но
зато сшитом весьма по моде.
Г-н Сергеев-Ценский мог бы найти свою форму, свой язык,
отвечающий вполне содержанию его творчества, а потому гармонический и художественный.
Но на пути его внутреннего развития встала крупная фигура Леонида Андреева, которая соблазнила его, но которой
он «не осилил».
Изучить Леонида Андреева, понять его, понять, почему
из его болезненной, раз навсегда оскорбленной психики должен был родиться болезненный, доходящий до истеричности,
стиль, — это задача крайне полезная и поучительная для
молодого художника.
Ибо, проникнув в творческую лабораторию Андреева, он
постигнет самое верное и ценное в его творчестве — то общечеловеческое, что создает его главную силу и позволяет ему так
волновать сердца читателей — так волновать, что даже не
соглашаясь с ним, борясь с ним, не можешь не жить его мыслями, его чувствами.
Но другое дело прилепиться только к его внешним чертам,
к оборотам речи, к резким торчащим граням языка, к эпилептическим видениям, к тревожащей, раздражающей болезненности образов.
П.

П.

Порочений,

т.

II.

Все это — величины производные. Все это—внешние частности, вытекающие из внутреннего «я» Андреева, частности,
бесспорно неизбежные, тесно связанные с его внутренним обли
ком. но такие же второстепенные, как покрой его сюртука, прическа волос, цвет перчаток.
Это только «феномены» художника, а не его «ноумен».
И вот г. Сергеев-Ценский постиг только эту внешнюю сторону андреевского творчества, только частное, индивидуальное, второстепенное, а не главное, существенное, делающее из
определенного лица Леонида Андреева человека и художника.
Постиг и, как изобретательный, но не вдумчивый человек,
начал кроить из этого клочка свое собственное платье.
Но вышла маленькая «перепутаница». Между психическим
укладом Леонида Андреева и Сергеева-Ценского «дистанция
огромного размера».
Искусственность, болезненность, вычурность у Андреева
совершенно другого порядка, чем у Сергеева-Ценского.
Леонид Андреев — человек, снедаемый неотступной, громадной, кошмарной мыслью. Его, как Ганса Гольбейна, как
Арнольда Беклина. неотступно сопровождает костлявый призрак смерти, закрывающий от его глаз все яркое, живое,
жизнерадостное, даже все телесно прекрасное и показывающий лишь бездны и туманы жизни, лишь ужас и кровавый
смех.
Конечно, пессимизм Леонида Андреева другого порядка,
чем Гольбейна или Беклина.
У тех это был здоровый философский пессимизм, пантеистический пессимизм, не отравляющий жизни, а ускоряющий ее пульс. У Андреева это — пессимизм поколения, задыхающегося под свинцовой крышей, откуда сквозь маленькое решетчатое окно видны лишь ряды
виселиц.
Из этого доминирующего настроения, терзающего Андреева, как неотвязная лихорадка, рождаются его изломанные,
больные типы, его кошмарные образы, его резкий, сверлящий
стиль — то вычурный, манерный, то неудержимо рвущийся в
какие-то выси, то манерно-простой и притворно-спокойный.
Он весь здесь. Его горячечная психика неудержно сказывается
и в содержании, и в форме, и в глубоком проникновении, и в
поверхностной деланности, и в надуманности, и в искренности.
Не то г. Сергеев-Ценский. Его раздраженность и издерганность не вытекает из какой-то громадной внутренней боли.

По крайней мере вы не видите, не чувствуете этого. В то время,
как вычурность Леонида Андреева болезненно теребит ваши
больные нервы (а у кого из нас они не больны!), вычурность
Сергеева-Ценского оставляет вас внутренне спокойными. Она
вызывает не раздражение болезненных эмоций, а раздражение досады, как, напр., скверная проселочная дорога с кочками
и рытвинами.
— Пощади! — кричит нервный читатель Леониду Андрееву.
— О т с т а н ь ! — с к а ж е т он Сергееву-Ценскому.
Сергеев-Ценский подхватил одну особенность андреевского
стиля: его болезненный надлом, е г о — д а позволено будет так
выразиться — дисгармоничность. Но дисгармоничность Андреева гармонирует с его, ясным для читателя, настроением.
А у Сергеева-Ценского получается просто режущий диссонанс.
Подхваченную черту андреевского стиля г. Сергеев-Ценский развил по-своему: то, что у Андреева было одним из
средств, подсобным орудием творчества, у Сергеева-Ценского
стало главным, чуть не единственным средством. Это особенно
сказывается в его последних произведениях и резче всего,
пожалуй, в рассказе «Береговое» (Шиповник, № 5 ) .
Здесь эта вычурная, деланная манера доведена до крайних
пределов — до крайних, ибо она уже здесь привела к абсурду.
Местами, читая, не знаешь, имеешь ли дело с больным человеком или просто с шутником, решившим посмеяться над публикой. Вот полюбуйтесь:
«У него было лицо, как широкая захолустная улица днем,
летом». Дальше идет на 17 строках описание такой улицы:
ныльно, мягко ноге, кривые столбики, бродят куры, роются
поросята, идет ватага подгулявших рабочих и т. д. Прочтите
эту в общем очень милую картину и попробуйте представить
себе такое лиио человека!
«У нее лицо было, как сеть узких тупиков и переулков,
где-нибудь на окраинах большого города, где любят тесниться». И опять идет длинное описание внешности и жизни
такого закоулка.
Можно подумать, что это не художник писал, а постовой
городовой или околоточный надзиратель, для которых весь
запас впечатлений исчерпывается образом охраняемой сети
улицы.
«У него тело было, как туман весною где-нибудь около
леса или болотной реки».

«У нее тело было, как туман летом над лугами, где мягки
и сини небольшие круглые озера».
«Голос у него был, как у реки во время ледохода. .
«Голос у нее был, как у лесного ручья ночью. . .».
«Лицо у него стало, как колокольный звон, когда тихо,
осень, а церковь далеко в лесу, только крест видно».
И так далее на протяжении всего рассказа.
В смысле изобретательности все это очень удачно. Но в
том-то и дело, что суть художественного творчества не в изобретательности.
Разбить какое-нибудь художественное целое на длинный ряд
неожиданных эффектов, сюрпризов вовсе еще не значит эстетически действовать на воображение читателя. Такое же сюрпризное творчество не поэзии сродни, а фейерверкам, фокусам,
иллюзионам и тому подобным увеселительным эффектам.
Путем сергеевских приемов можно, конечно, поразить читателя, особенно не привыкшего относиться критически, но
дать ему художественную пищу вы все-таки не дадите, ибо
эстетическое впечатление от целого исчезнет за рядом пара
доксальных блестков и фейерверочных эффектов.
— Ну, и здорово!—скажет по прочтении о б ы в а т е л ь , —
вот мастак. Этакого еще ни Горький, ни Андреев еще не придумали!
Именно не придумали. Ибо у г. Сергеева-Ценского не творческая (мыслительная) деятельность определяет форму, а
форма, стиль владеет им всецело, определяя судьбу творческого замысла автора в зависимости от эффектного оборота
речи.
Я упомянул, что в рассказе «Береговое» l7u г. Сергеев-Ценский дошел до апогея. Если это так, то это хорошо, ибо в
дальнейшем ему придется искать нового пути или. . . выветриться.
Талант у г. Сергеева-Ценского несомненно имеется. Но
чтоб показать его нам, а главное самому себе, ему следовало
бы попробовать писать просто, без выдумок, без ужимок, без
вывертов. 1 олько тогда можно будет судить о размерах его
таланта. А его теперешняя манера вовсе не художественная,
а ремесленная. Не трудно выработать такую манеру, это многие в наше время делают, а еще легче скрывать за нею свое
действительное содержание.
У нас часто можно встретить лиц с превосходным почер-

ком, но не умеющих писать грамотно. Читая г. Сергеева-Ценского, невольно хочешь сказать:
Все это очень мило, а умеете ли вы писать просто?».

А . И. К У П Р И Н
И В моменты внутреннего перолбма жизни общества, а, следовательно, и перелома в литературных вкусах и формах по- j
являются часто крупные художники, настолько новые и настолько разнообразные в своей новизне, что после них целое
поколение идет указанными ими путями и разрабатывает намеченные ими формы. На грани 80-х и 90-х гг. таким много-1
сторонним новатором явился у нас .А. П. Чехов.
До сих пор еще недостаточно оценено его громадное значение в истории нашей новейшей литературы и влияние его на
поколение писателей 90-х годов. Благодаря своей удивительной скромности и боязни всякой рекламы, А . П. Чехов как бы
умышленно стушевывался и старался уменьшить свою роль,
а публика, крайне несамостоятельная в суждениях, привыкшая
руководиться крикливой указкой, и в самом деле поверила, что
это — серый, дюжинный, средней руки писатель.
Здесь не место давать оценку роли и значения А. П. Чехова в русской литературе. Достаточно указать, что он создал ,
ту «мопассановскую» форму короткого рассказа, которая стала
теперь чуть не господствующей, он создал ту своеобразную
форму драмы без действия, которая надолго укоренилась в нашей литературе.
Но не только художественные формы завещал А . П. Чехов; он оставил также характерное идейное наследие: насмешливое, но в то же время сострадательное отношение к людям,
забитым и опошленным кошмарной действительностью, отно- ,
шение, чуждое политической окраски, но насквозь пропитанное
верой в то, что «лет через 2 0 0 — 3 0 0 » жизнь станет прекрасной.
Если другие переняли у Чехова его художественную форму,
то идейное настроение его большей частью унаследовал А. И.
Куприн.,
У А. И. Куприна другой темперамент, другой литературный

жанр, чем У А . П . Чехова. Прежде всего К У П Р И Н никогда не
смеется. Чехов широко пользовался смехом как художественным орудием: его юмористические рассказы, ^очень часто писанные в тоне шаржа, быть может, больше всего способствовали его популярности. Собственно, герои Чехова не смешливы.
/Они действуют и творят пошлости серьезно; автор же бьет
(их карающим смехом. Напротив, герои Куприна мастера
смеяться — то беззаботным, жизнерадостным, то злым насмешливым смехом. Зато сам автор всегда серьезен в изображении жизни. Единственные опыты его в шутливом жанре —
гак называемые «шутки». Пародии на И. Бунина, Скитальца
М. Горького 1 '" написаны с большим остроумием, но исключи
гельно, как «шутки» — без каких-либо притязаний.
В смысле формы письма характерно также, что до сих нор
Куприн ни разу не пользовался драматической
формой. Он
написал всего небольшой, одноактный очерк Клоун», да и тот
крайне не характерен для него. Между тем, Чехов в последние годы почти исключительно пользовался этой формой. По
словам Куприна, он даже говорил, что «каждый писатель
должен написать, по крайней мере, четыре пьесы». Драматический жанр Куприну чужд. Отчасти это объясняется характерной для него сташчиаАХью мышления: он всегда изображает картины жизни, момент, эпизод; редко"встретите у него
длительно, последовательно развивающееся действие; а, если
и встретите, то это действие обыкновенно слабее описании и
характеристик. Отчасти же объясняется это, вероятно, и тем.
что Куприн не мыслит внешней жизни без картин природы.
У него природа играет важную и, главное, самостоятельную
роль. Это не фон, усиливающий настроение картины, как в
рассказах М. Г орького, а самостоятельный деятель рассказа.
Природа у Куприна живет своей жизнью, не считаясь с чело. веком, скорее человек подчиняет ей свои настроення. Страстный поклонник красоты природы, охотник, рыболов, бродяга,
одним словом, верный любовник природы — Куприн счел бы
святотатством подчинить ее настроению людей, превратить
в бутафорский аксессуар действия.
Чехов тоже умел понимать и любить природу (вспомните
его «Степь», его Астрова и др.), но у него природа и люди
были как-то разграничены — либо то, либо другое. Там, где
он предавался созерцанию природы, человек становился у
него маленьким, маленьким, стушевывался, терялся. Напро-

тив, в его «человеческих; рассказах вы редко найдете отголоски этих впечатлений от природы.
Естественно, что Куприн должен любить и животных —
это одно с другим неразрывно. Его рассказ «Собачье счастье»
показывает большую наблюдательность и любовь к собакам,
а «Изумруд» — прямо восторженный гимн красивой, изящной, молодой лошади. В pendant 1 , 4 к нему просится другой
его рассказ: «Суламифь»—такой же гимн женской красоте
и молодости. Лошадь и женщина — это сопоставление, несколько восточного характера, может возмутить многих. Но
для Куприна такое сопоставление не будет парадоксальным,
ибо он подходит к явлениям жизни прежде всего с критерием
телесной красоты. И здесь тоже замечается характерная связь
Куприна с Чеховым. В произведениях Чехова вы почти не
заметите культа телесной красоты, ему как будто чуждо это
настроение; зато некоторые герои его, за репликами которых
определенно чувствуется автор, уже выдвигают этот эстетический критерий. «Что меня еще захватывает, — говорит
Астров ( « Д я д я В а н я » ) , — так это красота», — при этом он
имеет в виду женскую красоту. В характерном для воззрений
Куприна рассказе «Тост», где действие происходит в «всемирном анархическом союзе свободных людей», притом в 2 9 0 6 г..
оратор говорит: «Слава вечно юной, прекрасной, неисчерпаемой жизни. Слава единственному богу на земле — человеку.
Воздадим хвалу всем радостям его тела. . . Любовь наша, освобожденная от всех цепей рабства и пошлости—подобна «любви
цветов»: так она свободна и прекрасна». «Любовь цветов» —
это более красивый оборот; по существу с таким же правом
можно подставить в эту формулу «любовь животных». Ибо
смысл этой моральной философии — освобождение отношений между полами от всей лживости, безнравственности, пош-,
лости, навязанной современным бракам и блюдущим его лицемерным обществом. «Изменить старому мужу, которого терпеть не можешь, — возмущается Дядя Ваня. — это безнравственно; стараться же заглушить в себе бедную молодость и
живое чувство — это не безнравственно».
Куприн договорил в этом вопросе то, что осталось недоговоренным у Чехова; он сделал логические выводы из его
посылок. Эта жажда освобождения человеческого чувства от
«цепей рабства и пошлости» возникла и у Чехова и у Куприна
на почве протеста против жалкой и гнусной действительности,

которую они наблюдали вокруг себя. Жизнь маленького, среднего, серого человека — вот тот материал, над которым работал
и Чехов и Куприн. Не герои, не крупные, интересные, умные
личности, с которыми приходилось им встречаться, привлекали внимание художников, а именно те никому неведомые,
безыменные люди, которые образуют массу общества и на которых особенно рельефно сказывается вся бессмысленность их
существования. Люди живут в серой, нудной, пошлой обстановке, убивают все свои силы на какую-то неинтересную и ненужную работу, всю жизнь бьются и материально и морально,
как рыба об лед — без тени надежды, без проблеска веры
в лучшее будущее — и для чего. Для того только, чтобы наплодить таких же серых, нудных, пошлых двуногих, которых
ждет та же серая, нудная, пошлая жизнь.
Этот ужас бессмысленности жизни и составляет основной,
исходный материал у обоих писателен. От него отправляются
они и в изображении современной действительности и в построении будущих перспектив. Только манера трактовки у них
несколько другая: Чехов реагирует более нервно и отвечает на
пошлость ударом сарказма. Куприн же спокойнее — и самую
мерзостную пошлость описывает сдержанно, чисто-эпически.
И Чехов и Куприн — индивидуалисты, но индивидуализм
их несколько особого свойства. Они стремятся не к тому, чтобы
обособить во всем личность одного человека от личности другого, как это наблюдается у Андреева и многих так называемых «модернистов». Они стремятся только к обеспечению за
личностью права индивидуально переживать и наслаждаться.
Это — по аналогии с разновидностями коммунизма — индивидуализм потребления, а не производства.
Эта черта переносит у обоих авторов центр внимания с
внешней жизни человека на внутреннюю: поэтому у них и
порабощение и освобождение человека трактуется с внутренней, духовной, эстетической стороны, а не с внешней, материальной, политической. Q6a они аполитики, политические интересы и политические симпатии у них имеются — особенно
у Куприна, живущего в более боевое время, — но они не вносят их в свое творчество, а, главное, не подчиняют им своих
чисто эстетических задач, как это делают, например, М. Горький и Л. Андреев. Еще у Куприна скорее прорывается активное отношение к политическим вопросам, напр., в рассказах
«Демир Кая», «Бред». «Искусство», «Тост»; но и тут оно обле-

чено в расплывчатую художественную форму. Благодаря этому
произведения их свободны от элементов публицистики — они
чисто художественны.
Среди плеяды писателей, начавших работать в 90-е гг.,
А. И. Куприн, пожалуй, единственный, не увлекшийся политическими вопросами и оставшийся чистопробным художником.
В то время, как художники-публицисты проявляют свои публицистические симпатии уже в самом выборе материала, который
они к тому же освещают и трактуют сообразно своим убеждениям, Куприн берег всегда из действительности живым тот"
материал, который поражает его художественное
воображение,
и, обрабатывая его сообразно своей авторской индивидуальности, тем самым уже невольно привносит в него определенную окраску и оценку. Возьмите, напр., его рассказ «Обида»,
в которой профессиональные воры просят не смешивать их
с погромщиками. В основу взято «истинное происшествие».
Автор описывает его, руководясь чисто художественными мотивами — и в то же *время весь рассказ проникнут боевым настроением 1 9 0 5 г., с характерным для этого времени ростом
чувства человеческого достоинства, уважением к общественному мнению, нравственным оздоровлением всей атмосферы,
которое дала революция. Автор ни словом не заикается об
оценке происходящего, а между тем его симпатии всем ясны.
И то же самое во всех его произведениях. Вы напрасно искали бы где-нибудь у Куприна проявления политических взглядов автора за исключением, пожалуй, рассказа «Тост», а
между тем по этим произведениям, и только по ним, вы знаете,
что Кудрин всей душой сочувствует борьбе угнетенных классов за освобождение от гнета.
В рассказе «Тост», где, как мы указывали, изображен в
некотором роде идеальный строй, оратор говорит: «Вот гляжу
я на вас, гордые, смелые, ровные, веселые. . .» Именно таким
ровным является сам Куприн — ровным в своих настроениях,
не позволяющих ему увлекаться и разбрасываться под минутными впечатлениями, ровным в своем гармоническом спокойном творчестве, ровным и в красивой, образной, эпической
речи.
II
«I Іорочные, грязные, зараженные болезнями, уродливые,
трусливые — они были похожи
на омерзительных гадов,

запертых в узкую клетку. Один крал у другого кусок хлеба,
уносил его в темный угол и ложился на него животом, чтобы
не увидал третий. Они отнимали друг у друга жилища, леса,
воду, землю и воздух. Кучи обжор и развратников, подкрепленные ханжами, обманщиками, ворами, насильниками, натравляли одну толпу пьяных рабов на другую толпу дрожащих идиотов и жили паразитами на гное общественного раз/. ложения. И земля, такая обширная и прекрасная,
была тесна
п для людей, как темница, и душна, как склеп».
Такими словами характеризует наше время известный уже
нам оратор 2 9 0 6 года в рассказе «Тост». Здесь даны два положения: обширная и прекрасная земля, могущая служить
раем, и порочные люди, населяющие ее. В этих двух положениях заключается вкратце квинтэссенция почти всею творчества Куприна: описание печальной действительности и предчувствия прекрасного будущего.
Свою молодость Куприн провел в армии: неудивительно,
что военная среда оставила в нем не мало сильных впечатлений, давших ему материал для целого ряда работ. В известном
смысле эта среда представляет богатое поле для изучения
«порочности» и «уродства» современного нам общества, ибо
здесь на ограниченном пространстве сосредоточена длинная вереница иерархических ступеней — от крестьян и рабочих до
властвующих верхов, и все это, поставленное в специфические
условия скученности, безделья, самомнений и духовной ограниченности, особенно резко подчеркивает недостатки господствующих классов и бесправие угнетаемых классов нашего общества.
«Я падаю, я падаю, — думал с отвращением и со скукой
герой «Поединка» Ромашев. — Что за жизнь! Что-то тесное,
серое и грязное. . . Эта развратная и ненужная связь (с женой одного офицера), пьянство, тоска, убийственное однообразие службы и хоть бы одно живое слово, хоть бы один момент
чистой радости. Книги, музыка, наука, где все это?».
И люди, обреченные на жизнь в этой среде, опускаются,
опошляются. Лучшие из них либо спиваются, как Нозанский,
либо становятся чудаками, вроде Рафальского, превратившего
свою холостую квартиру в зверинец. А сколько-нибудь често• любивые напрягают все силы, чтобы попасть в академию и.
если оставаться военным, то, по крайней мере, делать блестящую карьеру. Эта ограниченность и пошлость жизни армей-

ского офицера где-нибудь в захолустье ярко и сильно изображена Куприным также в рассказе «^Свадьба». «Мы все, все
позабыли, — говорит Ромашев. — что есть другая жизнь. Гдето, я не знаю где, живут совсем, совсем другие люди, и жизнь
у них такая полная, такая радостная, такая настоящая. Где-то
люди борются, страдают, любят широко и сильно. . . Как мы
живем! Как мы живем!». Но тоска по хорошей жизни Ромашевых — еще свежих, не заеденных пошлостью людей — не
находит отклика в среде их сотоварищей. На его речь другой
офицер, Веткин, вяло отвечает: «Н-да, брат, что уж тут говорить, жизнь. Но. вообще. . . это, брат, одна натурфилософия и энергетика. Послушай, голубчик, что т-такое за штука
энергетика?».
В «трудовые» часы они бьют «морды» солдатам, приговаривают к «экзекуциям», т. е. порке («дознание»), в часы «отдыха» пьянствуют, бесчинствуют в домах терпимости, издеваются над «шпаками». В минуты сентиментальности либо соблазняют деревенских девушек («Ночлег»), либо мечтают о
чувствительных романах с аристократками («Прапорщик армейский»). «Судьба ежедневно и тесно сталкивает его (Ромашева) с сотнями этих серых Хлебниковых (забитый, жалкий
солдат), из которых каждый болеет своим горем и радуется
своими радостями, но все они обезличены и придавлены собственным невежеством, общим рабством, начальническим равнодушием. произволом и насилием. И ужаснее всего была
мысль, что ни один из офицеров. . . даже и не подозревает, что
серые Хлебниковы с. их однообразно-покорными и обессмысленными лицами — на самом деле живые люди, а не механические величины, называемые ротой, батальоном, полком»
(«Поединок»).
Ida военной среде Куприн имел широкую возможность обрисовать ^порочностью и «уродство» так называемых коман-|*
дующих классов и вне. военных рассказов он редко касается
этих классов. К тому же мы знаем, что он не политик; изображение господствующего общества с целью публицистического освещения чуждо его авторской индивидуальности, изображение же его ради чисто-эстетического интереса не менее
чуждо Куприну, ибо это общество такого интереса в нем не
пробуждает. Буржуазное общество в его столкновении с трудящимися классами Куприн характеризовал только однажды
в своем рассказе Мцлцх», отчасти еще в рассказе «Корь».

хотя там буржуазная семья изображена скорее в своей внутренней жизни.
Поскольку у Куприна изображаются картины современной «порочной и уродливой» жизни, его внимание больше
всего цривлекает мир людей, стоящих в силу ли своего образа
жизни, в силу ли своих антиобщественных инстинктов вне
общества. С одной стороны, это — счастливые дети природы,—
счастливые, ибо у них есть та свобода и та детская близость
к природе, о которой так мечтают утомленные культурными
узами современные художники — страстные охотники («Лесная глушь», «На глухарей», «Олеся»^, живущие одной
жизнью с природой, рыбаки («Листригоны»). С другой стороны, это — отверженные мира сего: подонки, собирающиеся
в кабачке «Гамбринус», профессиональные воры с их своеобразной «этикой» («Обида»), конокрады, контрабандисты,
шулера («Ученик»), проститутки ( « Я м а » ) . Сюда же относится и другой вид о т в е р ж е н н ы х — ц и р к о в ы е и убогие провинциальные театральные парии ( « В цирке», «Клоун», «Как
я был актером»). Эта пестрая и полубродячая среда, жизнь
которой связана с тысячами опасностей, уловок, авантюр, обладает подобно рыбакам и охотникам одной ценной чертой,
которая, повидимому, более всего привлекает к ним внимание
художника: это — отсутствие мещанского благополучия, вечный риск, который, по пословице, является «благородным де'лом». Необеспеченная, скитальческая, обставленная опасностями жизнь этих людей, не знающих, что принесет и-м завтрашний день, придает им особую красочность, развивает в
них оригинальную индивидуальность, дарит их «звериной красотой» (выражение Куприна). Этот интерес автора к среде
со слабо развитыми общественными инстинктами носит бесспорно несколько авантюристический характер, но в нем имеются те же элементы, что в босяцких симпатиях М. Горького,
— именно протест против тупости чувств и мыслей обретшего благополучие и покой мещанина. Но для М. Горького босяки были ступенью в его внутреннем развитии, для
Куприна они — самостоятельно интересный материал. Он не
идеализирует этот материал, теневое значение его ясно Куприну, но он как бы говорит культурному обществу: господа,
вы все гак безличны, безвкусны, скучны и шаблонны, что не

на чем остановиться вниманию художника; я изображу вам
мир отверженных вами и вы увидите, что, если в вашем обществе еще есть что-либо интересного и оригинального, так это
именно то, что вы гоните от себя. Я буду рисовать тени жизни,
и по этим теням вам ясно обозначится весь неприглядный
контур вашего современного общества.
Кого редко встретите вы в произведениях Куприна, так
это типичного русского интеллигента, фигурирующего обыч
но — в той или другой обстановке — у всех наших писателей.
Есть, впрочем, один рассказ, в котором в пошлую, грязную
мелко-мещанскую среду Куприн умышленно, ради контраста,
вставил одинокую фигуру такого интеллигента. Это жилец в
номерах в рассказе «ÇeKa жизни». Безвольный, дряблый русский интеллигент нарисован здесь в чисто чеховских тонах.
«Я больше смерти боюсь, — пишет он в своем предсмертном
письме, — этих деревянных людей, жестоко застывших в своем
миросозерцании, глупо-самоуверенных, не знающих колебаний. . . Ненавижу и боюсь всех определенных, самодовольных,
шаблонных, трезвых людей, знающих все наперед — кружковых ораторов, старых волосатых румяных профессоров, кокетничающих невинным либерализмом, внушительных и елейных
соборных протопопов, жандармских полковников, радикальных
женщин-врачей, твердящих впопыхах куски из прокламаций,
но с душой холодной, жестокой и плоской, как мраморная
доска». И вот на этого «размагниченного интеллигента» повеяло «новыми, молодыми словами, буйными мечтами, свободными. пламенными мыслями». Но увы, они оказались ему не
под силу. «Мой ум с жадностью развернулся им навстречу, —
говорит он, — но моя душа была уже навеки опустошена,
мертва и опозорена». И, поняв весь ужас своего положения и
полную невозможность переродиться, он решает покончить расчеты с жизнью. «Ну. и к чорту нас, — восклицает он. — Мы
в уме презирали рабство, но сами росли трусливыми рабами.
Наша ненависть была глубока, страстна, но бесплодна, и была
она похожа на безумную влюбленность кастрата».
Мы уже раньше указали на характерную для Куприна
объективность письма: он старается рисовать явления так, как
они есть, так, чтобы оценка подсказывалась самими явлениями,
своей же авторской оценки он старается не давать. Но есть в
этом отношении два исключения. Одно — это актерская среда,
пороки которой он бичует с необычайной у него страстностью.

«Сцену заняли просто-на-иросто бесстыдник
и бесстыдница, — говорится в рассказе «Как я был актером». — Все они
были бессердечны, предатели и завистники друг к другу, без
малейшего уважения к красоте и силе творчества, — прямо
какие-то хамские, дубленые души. И вдобавок люди поражающего невежества и глубокого равнодушия, притворщики, истерически-холодные лжецы с бутафорскими слезами и театральными рыданьями, упорно-отсталые рабы, готовые всегда радостно пресмыкаться перед начальством и перед меценатами. .
В этой характеристике есть, конечно, много верного, но то, что
в ней верно, одинаково относится ко всем профессиям, соединяющим видное общественное положение с низким интеллектуальным цензом. Именно Куприн должен бы иметь в виду
аналогию в этом смысле актерской среды с хорошо знакомой
ему военной. Между прочим, характерно, что в среде писателей вообще довольно часто наблюдается какая-то вражда к
актерской среде.
,
Другая среда, которую Куприн изображает с необычайным
у него субъективизмом, хотя на этот раз уже сочувственным, это — проститутки ( « Я м а » ) , Пока приходится воздерживаться от определенной оценки и этого произведения и отношения автора к описываемой среде, так как повесть «Яма» еще
не закончена. Но то, что из нее стало достоянием публики,
носит чуждый Куприну характер идеализации, и самый стиль
последней его повести пропитан чуждой ему слащавостью. Оче
видно, мир падших женщин до сих пор остается для русского
интеллигента специфическим объектом покаянных настроений,
каким он был для длинного ряда литературных поколений.
Это — камень преткновения даже у самых последовательных
реалистов. Образ проститутки как бы впитал в себя в глазах
интеллигента все несправедливости, все обиды, все насилия,
совершенные в течение веков над человеческой личностью, и
стал своего рода святыней. И об этот образ разбивается и
скептический пессимизм Л . Андреева, и романтический идеализм М. Горького, и реализм Куприна.
ill
Что же противопоставляет А. Куприн этой порочной и
уродливой» жизни современного общества? Есть ли у него
какой-либо идеал или намек на идеал, и каким путем, думает
он. будет достигнут этот идеал. Таких вопросов не ставит Куп-

рин в своих произведениях, и прямых ответов на эти вопросы
мы у него не найдем. Но зато мы найдем косвенные указания.
В повести «Поединок» Ромашев, мало-по-малу понявший
весь ужас и бессмыслицу окружавшей его жизни, задумывается
над задачами человека. «И все яснее и яснее становилась для
него мысль, что существуют только три гордых призвания чело-,
века: наука, искусство и свободный физический труд». Эти три
элемента — наука, искусство и свободный физический труд соединяются, в известном нам уже рассказе «Тост», для создания
чудовищной земно-магнитной системы, которая «привела в движение все фабрики, заводы, земледельческие машины, железные
дороги и пароходы; осветила все улицы и все дома и обогрела
все жилые помещения; сделала ненужным дальнейшее употребление каменного угля, залежи которого уж давно иссякли;
стерла с лица земли безобразные дымовые трубы, отравлявшие воздух; избавила цветы, травы и деревья — эту истинную
радость земди — от грозившего им вымирания и истребления;
дала, наконец, неслыханные результаты в земледелии, подняв
повсеместно производительность почвы почти в четыре раза».
Все это было достигнуто тремя указанными элементами.
Но мы знаем, что во времена Ромашева наука была связана
и приписана к определенному министерству, искусство прозябало и зависело от сановных меценатов, наконец, физический
труд был, как раб, скован по рукам и ногам и запродан капиталу. 1 де же отправная точка, исходя из которой можно было
бы придти к блаженному состоянию 2 9 0 6 года? Где необходимое первое усилие, первый толчок?
Этот толчок, как узнаем мы из тоста знакомого нам уже
оратора, был дан «нетерпеливыми, гордыми людьми, героями
с пламенными душами», которые «выходили на площади и на
перекрестки и кричали: «Да здравствует свобода». «И они обагряли своей праведной горячей кровью плиты тротуаров. Они
сходили с ума в каменных мешках. Они умирали на виселицах
и под расстрелами. Они отрекались добровольно от всех радостей жизни, кроме одной радости — умереть за
свободную
жизнь грядущего
человечества». — «Друзья мои, — говорит
дальше оратор, — разве вы не видите этого моста из
человеческих трупов, который соединяет наше сияющее настоящее с
ужасным, темным прошлым. Разве вы не чувствуете той кровавой реки, которая вынесла все человечество в просторное
сияющее море всемирного счастья?».

Итак, первоначальным двигателем, вырвавшим человеческое общество из ужаса и бессмысленности, явилось самопожертвование
героев.
Благодаря альтруизму гордых, свободо1 > юбивых людей стало возможным освобождение человечества.
Эта идеалистическая
точка зрения весьма характерна для апо• литицизма Куприна: он не останавливается над вопросом о
том, что это за люди, почему они появляются и откуда появляются. «Как они рождались в тот подлый, боязливый век,—
говорит оратор, — я не могу понять этого». В борьбе с насилием побеждает, таким образом, не материальная, а моральная сила.
Когда оратор кончил свой тост, «женщина
необычайной
красоты, сидевшая рядом с оратором, вдруг прижалась головой к его груди, и беззвучно заплакала. И на вопрос о причине слез, она ответила едва слышно:
— А все-таки. . . как бы я хотела жить в то время. . . с
ними. . . с ними. . .».
Это характерное место дает довольно ясную картину взгляда Куприна на происходящую революционную борьбу. Этот
взгляд — чисто эстетический. То, что именно женщина так
реагировала на воспоминание о героической борьбе, то, что
это женщина необычайной красоты, и то, что ее прельщает
как раз картина самопожертвования, — все это крайне типично
для Куприна. Элемент самопожертвования бесспорно играет
по сей день крупную роль в революционной борьбе, но с тех
пор, как активными деятелями революции стали не одиночки,
не «герои», а массы, «толпа», — этот элемент отошел на второй план, стал красивым придатком серой, повседневной
борьбы, лишенной внешних эффектов. Самопожертвование в
этой борьбе стало будничной чертой и перестало быть добродетелью. Дерется теперь и побеждает не эта добродетель, не
самопожертвование, покоряющее сердца своей моральной силой, а сплоченное усилие безымянных масс — моральная сила,
опирающаяся на материальную силу. Подмечать только самопожертвование отдельных героев, не замечая работы этих безымянных средних величин, значит то же самое, что — да позволено будет сделать грубое сравнение — собирать цветы картофеля, не подозревая о существовании в его корнях питательного плода. Фактическим героем нашего времени стал собирательный деятель, и никакие «поэтические соображения» не
могут оправдать игнорирование его.

Конечно, не художника дело вскрывать социологические
элементы происходящей борьбы, объяснять общественный ,
смысл этой борьбы. Он воспроизводит только в художественных образах те явления, которые наблюдает в жизни или, правильнее, те явления, которые поражают его творческое воображение. Воспроизводить картины новой социальной борьбы, со- >
вершающейся на глазах у Куприна, мешает ему не то, что он j
художник, а то, что его аполитическая психология чужда жизни
тех слоев народа, которые выносят на своих плечах эту грандиозную борьбу и мостят своими телами путь к тому счастливому состоянию 2 9 0 6 г., о котором с такой любовью говорит
Куприн.» Куприн ходит по периферии жизни, он обводит
только ее контуры. Правда, он сочувствует реальной борьбе и
борющимся, но эта борьба затрагивает в нем только человека,
а не художника. Ибо его творческая психика не имеет органов
для восприятия своеобразной эстетики воскресающих к новой
жизни масс. Его эстетика
индивидуалистична.
Вот почему красота титанической борьбы символизируется
у Куприна в образе одинокой, необычайно прекрасной женщины, плачущей от тоски по самопожертвованию. Если говорить в терминах довольно распространенного противопоставления мужского и женского начала, то самопожертвование, действительно, будет женской чертой, тогда как борьба за
власть — мужской. Героизм, торжествующий физическим путем победы, воплощается в образе мужчины; героизм, торжествующий морально путем самопожертвования, воплощается в
образе женщины. Поэтому-то наша старая революционная
борьба (особенно 70-х гг.), которая дала прямо сказочные образцы самопожертвования, носит отпечаток, если можно так
выразиться, женской красоты; это именно «женщина необычайной красоты». Современная же борьба пролетарских масс
с ее несколько угловатой, суровой эстетикой напоминает скорее мужскую красоту тяжелых мускулистых фигур Родэна или
МеньеГ*™
Из_этого видно, насколько Куприн психологически принадлежит к старому поколению нашей интеллигенции, хотя
по возрасту он дев яти десятник. Но та психология интеллигенции, которая гак высоко ставила эстетику героического самопожертвования, складывалась и господствовала в эпоху,
когда это самопожертвование было главным и наиболее ценным фактом в общественной борьбе. Во времена же Куприна
в.

В.

Воуовсіый,

т.

II.

)9

действуют, как уже сказано, другие силы, выдвигающие другие средства борьбы и вырабатывающие другие эстетические
мерила. Быть з эпоху массового героизма эстетом индивидуальных героических усилий самопожертвования — значит
разойтись с действительностью на целое поколение, стать старосветским помещиком литературы, утратить чутье самого животрепещущего, что сейчас происходит. Tde отсюда ли отмеченный нами объективизм Куприна?
Нам кажется, что именно отсюда. Нам кажется, что этот
объективизм основывается на известной художественной бесстрастности, происходящей оттого, что Куприн, в силу своего
психологического склада, как художник, не способен•реагировать на самоновейшие явления в общественной жизни, что он,
подмечая, как умный и талантливый наблюдатель, многое и
многое, в то же время органически не может духовно слиться
^ t той или иной общественной группой, с ее помыслами, с ее
интересами. Он одинок в нашей жизни. Одинок, как бывает
одиноким холостяк, утративший способность любить. И как
художник он бесстрастен в вопросах политики. От социальной борьбы его мысль рвется в лесную глушь, на морской
простор. И превыше всей этой борьбы, раздирающей народы и
классы, он готов поставить единое вечное — женскую любовь.
«Были царства и пари, и от них не осталось и следа, как
от ветра, пробежавшего над пустыней. Были длинные, беспощадные войны, после которых имена полководцев сияли в веках, точно кровавые звезды; но время стерло даже старую память о них».
«Любовь же бедной девушки из виноградника и великого
царя никогда не пройдет и не забудется, потому что крепка,
как смерть, любовь, потому что каждая женщина, которая люб и т , — иарииа, потому что любовь прекрасна»
('Суламифь»).

И. А . Б У Н И Н . 1 7 4
Среди вороха беллетристических произведений, вышедших
в свет в текущем сезоне, весьма выгодно выделяется повесть
И. А . Б у н и н а . 1 , «Деревня», напечатанная сначала в «Современном мире», а теперь появившаяся отдельным изданием. 174
Это — в некотором роде «неожиданное» произведение. Кто
бы мог подумать, что утонченный поэт, увлекавшийся в по-

леднее время столь далекими от нашей современности экзотическими картинами Индии, черпавший свое вдохновение гдеугодно, только не из родного навоза, поэт вообще несколько
<не от мира сего», по крайней мере, не от болящего мира наших дней, — за что, вероятно, и удостоился академических лавров, — и вдруг чтобы этот поэт написал такую архи-реальную,
«грубую» на вкус «утонченных» господ, пахнущую перегноем и
прелыми лаптями вещь, как «Деревня». Это поистине пассаж
совершенно неожиданный.
«Деревня» привлекает прежде всего своей талант швостъю.
Это именно талантливая, т. е. действительно внутренне пережитая и искренне написанная талантливым художником повесть. О Бунине вообще, о его творчестве, о значении и роли
этого творчества можно быть разного 'мнения, но едва ли
кто-либо станет отрицать, что это — даровитый художник, обладающий тонким чутьем. Всякому известно также, что в
смысле общественных настроений Бунин, хотя внешним образом связан был с «прогрессивной группой- М. Горького, 128
внутренне все же стоял от этой группы особо, одиноко, не подходя к ней ни по своему аполитическому мировоззрению, ни по
своим, несколько барским, вкусам. Тем интереснее посмотреть,
какою кажется деревня в наши дни «поэту мирному», чуждому
политических интересов, партий, программ, но чуткому, наблюдательному, а, главное, искреннему.
Подобно большинству «молодых» литераторов, Бунин перенял кое-какое наследство от отца молодых — А . П. Чехова.
Это — то утонченно-упадочное настроение интеллигенции из
средне-помещичьего, «культурного» дворянства, обитателей
«вишневых садов», которым пропитано творчество Чехова в
последний период его работы (особенно его пьесы). Бунин
тоже детище «вишневого сада». А это значит, что его психике
присущи: и нежная лирика любви к природе, и идеализация
уютной, красивой жизни «культурных* дворянских гнезд, и
горесть разрушения этого рая, и — что для нас сейчас особенно интересно — разочарование в нынешнем» мужике, том
мужике, который, выйдя из-под отеческой опеки «культурного»
барина, опустился, обнищал, озверел.
А . П. Чехов жесткими, беспощадными штрихами рисовал деревню. Он не только не ощущал желания подкрашивать и прихорашивать жизнь «свободного» мужика, как это делали облезлые потомки народников, но не чувствовал даже потребности

изучить и понять деревню, постигнуть причины, смысл и тенденции ее современного «упадка». Мужик стал кулаком, —
следовательно, мужик утратил симпатии интеллигента. Гаков
смысл чеховского отношения к деревне. Приблизительно так
же смотрит на деревню и Бунин.
«Грязь на дорогах, — размышляет один из героев его повести. Кузьма, — синеватая, жирная, зелень деревьев, трав,
огородов — темная, густая, и на всем — этот синеватый тон
чернозема и туч. Но избы глиняные, маленькие, с навозными
крышами. Возле изб — рассохшиеся водовозки. Вода в них,
конечно, с головастиками. . . Вот богатый двор. . . Но грязь
кругом по колено, на крыльце лежит свинья, и по пей, качаясь
и взмахивая крылышками, ходит желтенький цыпленок. Окош е ч к и — крохотные, и в жилой пологине избы, небось, темнота, вечная теснота: полати, ткацкий стан, здоровенная печь,
лохань с помоями. . . А семья большая, детей много, зимо.і —
ягнята, телята. . . И сырость, угар такой, что зеленый пар
стоит. А дети хнычут и орут, получая подзатыльники; невестки ругаются — «чтобы тебя громом расшибло, сука подворотная», желают друг другу «подавиться куском на велик
день»; старушонка — свекровь поминутно швыряет ухваты,
миски, кидается на невесток, засучивая темные, жилистые
руки, надрывается от визгливой брани, брызжет слюною к
проклятиями то на одну, то на другую. . . Зол, болен и старик, изнурил всех наставлениями и хвастовством. Дерет за
волосы женатых сыновей, и они порою противно, по-мужицки,
плачут. . . » .
Эта безотрадная обстановка жизни богатой крестьянской
семьи (о бедной уж и говорить нечего) язляется в глазах автора как бы концентрированным изображением быта всей деревни. Мрак и грязь — и в физической, и в умственной, и в
нравственной жизни, — вот все, что видит Бунин в современной деревне.
Вот, например, лежит при смерти старик. Еще он жав, а
уже в сенцах гроб стоит сосновый, уже невестка разваливает
тесто для пирогов. И вдруг старик выздоровел. «Куда было
девать гроб? Чем оправдать траты? Лукьяна лет пять проклинали потом за них. сжили попреками со свету, изморили
•голодом, стравили вшами и грязью».
А то вот каотиика супружеской идиллии: «Закоренелый
мужик. При браге живет, землею, двором сообча владеет с ним,

но только все-таки вроде как заместо дурачка, а жена от него,
конечно, уж сбежала: а отчего сбежала — как раз от этого
самого: сторгозался с Панковым за пятиалтынный, чтобы пустить его, заместо себя, ночью в клеть — и пустил».
Или еще извольте: «В ночь под рождество, в лютую метель, мужики из Колодезей удавили в Курасовском лесу караульщика с тем, чтобы разделить для каких-то колдовских
целей веревку, снятую с мертвого».
А вот из области «политики»: « А не знаешь, зачем суд
приехал?
— Депутата с у д и т ь . . . Говорят, реку хотел отравить.
— Депутата? Дурак, да разве депутаты этим занимаются?
— А чума их з н а е т . . . » .
Но что особенно поражало Кузьму, так это то, что деревня
сама же- не верит тому, что делает. Вот удавили человека из-за
веревки, — «но верили ли они в эту веревку? Ой, слабо! Это
нелепое и страшное дело совершено было с беспощадной жестокостью. но без веры, без твердости. . . Д а у них и ни во что
нет веры .
Все выродилось...» — прибавляет он грустно.
И не только коренное крестьянское население выступает в
повести Бунина детьми «тьмы», но и те, кто, казалось бы, приставлен, чтобы поднилАть нравственный и умственный уровень этих детей гьмы, не лучше опекаемых ими. Так, к Кузьме
заезжа т духовный пастырь», о. Петр, и первый взгляд этого
газонного учителя жизни падает на стол с угощениями: «Самоварчик? Отлично! Вы. : вижу, не чета братцу — не тароваты
на угощенье». А когда Кузьма распространяется на тему, что
страх — не вера, и не вашему богу крещусь я», о. Петр не
находит у себя аргументов для возражения и благоразумно
отделывается словами: «Ara! Ага! Д а это еще что! Вот попался бы ты о. Звереву из Казакова — вот это ум».
Еще печальнее представляется деревенский насадитель просвещения, местный учитель, какой-то отставной унтер. «Бьет
не судом, да зато у него и прилажено уж все. Заехали мы както с Тихоном Ильичем (брат Кузьмы, местный кулак.
П. О.), — как выскочут все разом, да как гаркнут: «Здравия
желаем, ва-ша високо-бла-го-ро-дия».
Когда-то, даже в самый разгар народнического подрумянивания мужичка, были художники-реалисты, не закрывавшие
глаза на темные, отрицательные стороны жизни деревни,
умевшие и имевшие смелость отмечать элементы тьмы в той

самой народной массе, с которой тогда принято было носиться,
как с писанной торбой. Не говоря уже о Слепцове или
Н. Успенском. 1 ' довольно указать такую крупную силу, как
Глеб Успенский, 21 который, при всей своей мучительной любви
к народу, все же не скрывал от себя темных сторон его жизни
и психики.
Но то был мужик-раб, только что освобожденный крепостной, пришибленный, обесчеловеченный веками рабства. С
тех пор прошло много десятилетий. Д в а поколения сменилось.
Нынешний, мужик родился уже на воле, рос в новой обстановке, жил «свободным трудом». Казалось бы, он должен был
коренным образо.и измениться. К тому же подошли бурные
годы, захватившие крестьянство в общий поток порыва к свободе и возрождению. Неужели же и это могучее движение не
оставило следа на «дурновцах», под которыми надо понимать
вообще русских крестьян? А вот посмотрим.
Сначала пришла русско-японская война. «Слухи о войне
начались, конечно, бахвальством: казак желтую-то шкуру
скоро спустит, брат». Однако, героическое настроение сменилось очень скоро другим. «Своей земли девать некуда, —
строгим хозяйственным тоном говорил Тихон Ильич, кажется.
впервые за свою жизнь рассуждая нею дурновской, а о всей
русской земле. — Не война-с, а прямо бессмыслица». И это
недовольство войной, отнимавшей у крестьянина лучшие рабочие силы и тянувшей его трудовые гроши на чуждые ему затеи, быстро перешло в злорадное ликование по поводу побед
японцев. Ух, здорово! — говорили на деревне. — Т а к их, мать
их так!». И под этим «их» подразумевалось, конечно, свое же
христолюбивое воинство.
(
Этот первый опыт рассуждения «не о дурновской, а о всей
русской земле» явился превосходным введением к последую' щим событиям. Когда началось открытое революционное движение, деревня с большим интересом следила за ним. Прежде
всего поражала «загадочная осведомленность» деревни о всех
событиях общегосударственной жизни.
— Д а ты в іазетах это. что ли, читал? — спросил однажды Тихон Ильич заику Кобыляя.
— В ггазетах? — удивился Кобыляй. — А ккто их. . . нам
ддавал. . .
И правда, никто не давал. Но знали дурновцы прямо-таки
«всю подноготную».

«Как дал этому самому министру под жилу, — злорадствовал тог же Тихон Ильич, — как дал — праху от него не осталось». Но если чисто-политические акты и встречались с каким-то торжеством всей деревней, то настроение ее изменилось, так сказать, расщепилось, когда речь коснулась вопросов социально-экономических.
Особенно жгучим явился, конечно, земельный вопрос и тут-то сказалась, с одной стороны,
рознь между имущим и неимущим крестьянством, с другой
стороны характерная мужицкая двойственность по отношению
к своей и к «барской» собственности. Для хозяйственного прогресса России экономически нужен переход земли из рук выродившегося в хозяйственном отношении дворянства в руки
более приспособленного и более живучего в этом отношении
крестьянства. И эта необходимость естественно сказывалась в
признании права на захват помещичьей земли, при строгом
охранении неприкосновенности крестьянского
землевладения.
— «Нет, это ты, Ильич, не толкун, — рассуждает средний
дурновский 'мужик. — По справедливой оценке — это можно,
взять-то ее. А так — нет, не хорошо.. .».
А Тихон Ильич — деревенский кулак — «улыбается и отвечает»:
— Толкушкаі А если он не хозяин, а бродяга.
— Кто? Барин-то?
— Нет, — задница!
— Ну, это дело особое. У такого-то и со всеми потрохами
отнять не грех. . .».
Но зато гот же Тихон Ильич совершенно иначе отнесся к
слухам об отчуждении не-барской
земли. «Как только заговорили о земле, стала просыпаться злоба к «социалисту». «Все
жиды работают. Все жиды-с, да вот еще лохмачи эти — студенты». И когда доходили слухи, что «будут и меньше пятисот брать», т. с. принудительно отчуждать владения менее пятисот десятин, — «овладевала душою рассеянность, подозрительность, придирчивость». Другой «собиратель земли», Яков,
когда пошли разговоры о бунтах, поджогах, отчуждении земли,
«только молчал •— от той подколодной скрытности, затаенности, что всосали с молоком матери тысячи его предков. Д а
и дыхание перехватило бы у него, если бы он заговорил».
Наэлектризованная деревенская беднота ждала какого-то
«распоряжения». С тревогою ждал его и Тихон Ильич: «Эх,
взять бы несколько казаков с плетьми», — думал он. Но,

«распоряжение»-таки «вышло». В один и тот же день и час
взбунтовались мужики чуть ли не по всему уезду. Взбунтовалась и Дурновка. Тихон Ильич узнал, что в Дурновке — сход,
вырабатывается план наступления на усадьбу (которою владел он). «С злобно-радостными глазами, с ощущением необычной силы дерзости, с готовностью «самому чорту рога сломать»
поехал Тихон Ильич в свою усадьбу. «Вдруг взгляд его упал
на пары возле усадьбы, густо усеянные желтым донником: на
нарах пасся мужицкий табун, а помчавшись дальше, во двор, он
оторопел еще более: двор был пуст — хоть шаром покати». Потом «толпа, показавшаяся огромной, повалила, завидя его, чеI рез овраг, к усадьбе, наполнила двор галдой и бранью, сгруди
лась у крыльца и прижала его к двери. В руке у него был
только кнут. И он махал им, то отступая, то отчаянно кидаясь
в толпу. Но еще шире и смелее махал палкой наступавший шорн и к — злой, поджарый, с провалившимся животом, востроносый, в сапогах и в лиловой ситцевой рубахе. Он от лица всей
толпы орал, что вышло распоряжение «пошабашить • это дело—
пошабашить в один и тот же день и час по всей губернии: согнать из всех усадеб и экономий посторонних батраков, засту. пить на их работу местным — по целковому в день! — а хозяев
турить в три шеи, куда их глаза глядят».
Однако этот взрыв по чьему-то «распоряжению», сопровождавшийся невероятной путаницей понятий, так же скоро
улегся, как и разразился. Дурновцы опять затихли, и тот же
шорник «как ни в чем не бывало» опять стал появляться в
лавке Тихона и почтительно снимать шапку на пороге, «точно
не замечая, что Тихон Ильич в лице темнеет от злобы при его
появлении». И сам Тихон, в первую минуту носившийся с дикими проектами мести, собиравшийся то «сжечь до тла всю
Дурновку», то «отравить воду в дурновских прудах», успокоился и опять отдался своей основной «заботе о наживе». Деревня вошла в свою обычную колею.
Это «успокоение» деревни не замедлило отразиться и на
всей жизни страны. Городские события, не встречая ответа со
стороны деревни, сразу утратили значительную долю своего
напряжения, город тоже начал «успокаиваться» — «привыкать
к чудовищному», как сказал бы Шиллер.
«Распустили Думу, но это не нарушило однообразия жарких длинных дней. Ждали великого деревенского бунта, но
никто и бровыо не повел, когда не произошло ровно ничего
/

великого. Устраивались новые сказочно-свирепые избиения
евреев, изо-дня в день шли казни, расстрелы, но город даже
интересоваться перестал ими. В уезде, по усадьбам побаивались, — но что за дело городу до уезда. Казаков прислали
еще сотню: их проклинали в один голос, но терпели. Местную
газетку закрывали три раза и, наконец, доканали, продажу столичных запретили».
Один из героев повести, Кузьма, самоучка-мещанин, брат
Тихона- Ильича, болевший душою о всех зверствах совершавшегося на его глазах «победного шествия», с грустью видел,
что в беспредельной, тоскливой глуши полей расплывается, теряется, глохнет все то, что летит отзвуком туда с арены общественной борьбы.
«В городе, в вагонах, по деревням, по селам — всюду чувствовалось что-то необычайное, отзвуки какого-то большого
праздника, какой-то большой победы и больших ожиданий. Но
уже в слободе понял Кузьма, что, чем дальше в эти беспредельные поля, под холодное сумрачное небо, тем все глуше, нелепее и тоскливее становятся эти отзвуки. Вот отъехали — и
уже опять стали жалкими крики, игра и топот в толпе у кабака. Там праздник, пытаются «гулять», а впереди — будни,
серые и равнодушные; впереди -г— опять огороды, лозняки, два
ряда курных изб, водовозки с вонючей прудовкой, а в конце
улицы — поля, синева холодной дали, темный лесок на горизонте, низкие тучи».
Безотрадна картина жизни деревни, которую рисует Бунин, безотрадна психика мужика, даже в моменты наивысшего
подъема общественной борьбы, безотрадны и пер.аіе^тдвьі будущего среди этих мертвых полей, перекрытых свинцовыми тучами. Мужик, на котором держится и физическая и финансовая мощь одной из крупнейших европейских держав, оказывается по изображению нашего автора грубым, некультурным
дикарем, каким-то полуживотным, живущим одной жизнью и
чуть ли не одними интересами с домашним скотом, тупым, жадным, грязным и забитым. Жирная почва русской земли словно
цепкими щупальцами захватила мужика, превратила его в какое-то орудие, в придаток, осужденный вечно ковырять ее,
бессильный поднять голову и стряхнуть это рабство, эту
«власть земли», ставшую «властью тьмы». Пресловутый «идиотизм деревенской жизни», отмеченный более полувека тому
назад Марксом, тесно связан с самым укладом деревенской

жизни, с деревенским трудом, с тесным кругозором, с изолированностью и замкнутостью интересов и быта деревни. Вырванный из этой отупляющей обстановки, крестьянин превращается в городе в совершенно другой тип, в городского рабочего, способного стать на высоте общечеловеческих задач
своего времени.
Такова деревня в изображении Бунина.
Однако несмотря на залантлцвос письмо, несмотря на несомненное глубокое проникновение в жизнь деревни, на большое
знание этой жизни и тонкую наблюдательность автора, несмотря на все это, невольно возникает вопрос: верно ли все-таки
изобразил Бунин деревню, полную ли картину ее дал он, не
нарисовал ли он односторонний образ ее, который, именно благодаря своей односторонности, приближается^ ІІ кайфцкатуре?
Пять лет тому назад сонная, застоявшаяся деревня была
раскачана революционным шквалом. Она всколыхнулась, хлынула из берегов и раскрыла перед всеми свои сокровенные
глубины. Мы все читали знаменитые «резолюции» сельских
сходов, следили за выборами в Думу, видали этих крестьянских депутатов, особенно во II Д у м е , — и все это вовсе не породило на ту картину тупой ограниченности, дикого суеверия,
скотского эгоизма, которые рисует нам Бунин.
«Новая» деревня не свалилась, как снег на голову, в один
день, она начала складываться еще за несколько лет до революции, а в разгар ее она показала себя, так сказать, в натуральную величину. Эга новая деревня нашла себе отзвук и в
литературе: из целой кучи беллетристических, публицистических и публицистически-беллетристических описаний ее достаточно указать хотя бы на «Новое крестьянство» Тана или на
«Лето» М. Горького. і,ѵ° Очевидно, это новое крестьянство уже
f существует,
уже заявляет о себе. Очевидно, Бунин дал нам
[не всю «деревню», обрисовал ее не со всех сторон, заглянул
^не во все ее уголки. Но если так, то каким образом 'могло это
произойти и какую ценность имеет то, что изобразил Бунин.
Художник может воспроизвести только то, что в состоянии воспринять его творческая психика, к восприятию чего она
подготовлена. Бунин, как я указал выше, принадлежит к типу
вырождающейся «барской» интеллигенции. К оценке жизни
деревни он, естественно, подходит с некоторым предвзятым
(хотя, может быть, и бессознательно предвзятым) критерием.
Новая деревня, — т. е., собственно говоря, та переходная

форма деревенского оыта, которая существует сейчас, нечто
промежуточное между разрушающейся старой крепостнической
деревней и складывающейся будущей, буржуазной, — совершенно не прельщает людей с родственной Бунину психикой.
Она чужда им, неприятна, антипатична. Они видят в ней
только упадок и вырождение, не замечая элементов
новой
жизни. Наблюдая" разложение старых нравов, падение господствовавшей морали, крушение прежних, установившихся поня-і
тий, т. е. отрицательные явления, они не в состоянии, с своей
точки зрения, увидеть и оценить зародыши нового уклада
деревенской жизни, новой этики, новой идеологии. Вернее, они
замечают это новое, но только у той части деревни, которая в
своем развитии приближается к их, т. е. буржуазному, обществу. Ведь I ихон Ильич тоже новый человек: его кулацкий
быт, его психику, вообще весь его духовный облик автор рисует с полным пониманием и большой наблюдательностью: ибо
этот тип уже определенно сложился и проявил себя ярко и
характерно. Другая же часть деревни, та, на которой строится
благополучие 1ихонов Ильичей, пока еще находится в стадии
брожения и не так легко поддается наблюдению художника,
особенно же художника с бунинской психикой.
Не в том дело, что в деревне нет новых людей, тех, что
писали «резолюции», шли в Думу, говорили неслыханные до
сих пор слова. Они есть, это бесспорно. Но они не попадают
в поле зрения нашего автора — и в силу его специфической
психики и в силу того, что сами они еще слишком новы и
слишком индивидуальны.
Как цветное стекло пропускает
только лучи определенной окраски, так и авторская психика
пропускает только соответствующие ей понятия и образы.
I аким образом приходится признать, что Бунин, давая нам
неполную картину, а тем самым одностороннюю
картину
жизни деревни, не подмечая того нового, что нарастает в ней
нередко в несуразных, уродливых формах, усматривая в разложении старого только упадок, только гниение, дал свидетельство узости своей собственной психики, неспособности воспринимать наблюдаемое явление в формах его движения,
его
развития. Благодаря укладу его психики он смог воспринять
и художественно переработать лишь часть процесса, лишь его
первую половину — именно разложение старого, в то время,
как нарождение нового, т. с. неразрывно связанная вторая
половина процесса, ускользала из поля его художественного

,

зрения. Но зато в той части, которою он ограничил свой рассказ, он дал яркую и правдивую картину быта падающей, нищающей деревни, старой деревни. Ибо здесь духовно господствует еще старая, хотя уже сдвинутая с места, надорванная
деревня.
Именно все то, над чем бьется и тоскует Кузьма: апатия,
сменяющая всякий взрыв, примирение с грубой и грязной
действительностью, безразличие ко всему, что лежит за пределами родной околицы — одним словом, все то, что могучую
народную силу превращает в опору существующего порядка
вместо того, чтобы сделать ее основой совсем другого
поряд- ка, — именно это доказывается самым неопровержимым обра
зом, как слаба еще «молодая деревня», по сравнению со старой,
какою каплей в море является она пока среди сотни миллиоиов
покорно изнывающих иод притупляющей «властью земли».
Правда, в иные моменты этой капли довольно, чтобы при
вести в брожение все это море: но в будни жизни эта капля
теряется настолько бесследно, что ее не в силах различить
глаз художника-наблюдателя. «Идиотизм деревенской жизни
объясняет многое и многое. Он дает ключ к пониманию самых
ярких неудач пресловутого «бурного года»: о него разбились
многие надежды, он свел на-нет не один выигрышный момент
в борьбе. 1 Іоэтому и повесть Бунина, помимо чисто художественного интереса, является важным «человеческим документом», своего рода исследованием о причинах памятны . неудач.
К этому выводу приходит и геоой повести, Кузьма, когда с
горем и отчаянием вынужден признаться: «Да, да, яриться
тут нечего! Все идет, как по писанному. . . По Сеньке и
шапка. . .».
В самом деле, разве не знаменательна эга картина: «Косо
неслась белая крупа, падая на черную, нищую деревушку, на
ухабистые, грязные дороги, на конский навоз, лед и поду; сумеречный туман скрывал бесконечные поля, всю эту великую
пустыню с ее снегами, лесами, селениями и городами, — царство голода и смерти. ..»
С. Ю Ш К Е В И Ч .

181

1
Новой пьесе С. Юшкевича 182 не повезло на театральных
подмостках.
Но вот теперь Miserere» появилось в печати, 184

•л мы можем судить о нем, как о чисто-литературном явлении.
И надо отдать справедливость, в чтении эта «лирическая
драма» много выигрывает.
Недостаточно написать художественное произведение в
разговорной форме, чтобы иметь право ставить его на сцене;
для этого нужно нечто другое, — нужно, чтобы центр тяжести пьесы лежал во внешнем, видимом, а не в скрытых
внутренних переживаниях. Ибо в театре публика имеет перед
собою не книгу, над которой может, по желанию, часами размышлять и наслаждаться, а личины живых людей, изображающие лишь внешние
проявления внутренних
процессов.
1 ам, где эти внешние проявления незначительны, несущественны, неважны, по сравнению с самими душевными переживаниями, — а это как раз характерно для
лирических
д р а м , — там, собственно говоря, нечего и незачем ставить на
сцене. 1 акие пьесы пишутся для чтения, а не для постановки.
Ярким примером может служить крупнейший представитель
лир ческой драмы наших дней — ІѴІ. Метерлинк, oU пьесы ко
горою до енх нор не удалось поставить сколько-нибудь удо
влетворительно даже самым передовым сценам.
Подобная участь постигла и «Miserere» С. Юшкевича.
Пьеса эта задумана,
несомненно, как лирическая.
Самое су- /
ществекное в ней, ее доминирующее настроение, это — не-і
исцелимая скорбь гибнущих и не могущих спастись от неминуемой гибели, т. е. как раз то глубокое внутреннее переживание, которое менее всего высказывается словами и менее
всего выражается действиями. Неудивительно, что носители
этой скорби оказываются неподходящими к роли героев
драмы; замкнутые, сосредоточенные в себе, бездействующие,
они молчаливо теряются среди остальных персонажей —
уравновешенных, здоровых, подвижных, чуждых всякой лирики. Характерно, что в пьесе, носящей заглавие «Сжалься»
(«Miserere»), как раз те, над кем зовет автор «сжалиться», за
нимают меньше всего места. Их выходы, их реплики составляют ничтожную долю пьесы. О них гораздо больше говорят, чем они сами. И только заставляя фактически действующих лиц постоянно говорить об этих бездействующих моральных героях драмы, автор достигает того, что читатель
или зритель не забывает о ком, в сущности, идет речь в
пьесе.
\ Возьмите, напр.. Тину, ту самую Тину, которая кажется

душою всей драмы. У нее всего три коротеньких выхода: н
конце 2 картины, в 6 картине и в / картине (танец), к кроме
того единственная сцена, которую проводит она почти целиком, это — 4 картина. Она появляется на мгновения, как
призрак или мечта, и ее настоящее «действие» протекает не на
сцене, а в сердцах тем, кто тянется к ней и жаждет ее. Или
возьмите Марьим. Ведь она-то и есть действительная руководительница всего этого ищущего смерти поколения. А , между
тем, она все время молча сидит на окне, не видя, не слыша
ничего вокруг себя, только в 6 картине (на кладбище) она
начинает «действовать», и ее действие есть самоубийство. Но
зато на протяжении всей драмы мы слышим про нее:
Марьим сказала , «Марьим знает , «Я обещал М а р ь и м . . .
Т о же и другие обреченные на гибель. Соня, Нахмаи,
Израиль — играют лишь эпизодические роли. Остальные
жертвы безвременья — эти истинные герои драмы — вообще
не появляются иа сцене; мы узнаем от других, что «Меер
повесился, Семка — застрелился,
Мейта — выпила серной
кислоты». От нищих на кладбище мы слышим, что «не хотят
люди жить», что вчера похоронили столько-то, третьего дня
столько-то, сегодня столько-то, — и все молодежь, юношей и
девушек. Драматическая
форма как раз свела на-нет фактическое участие в пьесе тех, кто внес в нее лирический
элемент. Шла какая-то подпольная борьба между лирикой и драмой. И хотя последняя, с помощью автора, формально победила, приспособив пьесу к сцене, лирика все-таки одержала
моральную победу, сделав из драмы — слабую драму, слабую
и для чтения и для постановки.
Для понимания «Miserere» необходимо также внести некоторые исторические поправки. Как-то в беседе с корреспондентом какой-то газеты но поводу неудачи драмы в Художественном театре Юшкевич назвал свою пьесу «еврейской- •
Это совершенно верно. Не только по сюжету и по выведенным
в пьесе типам, но главным образом по основному настроению,
по самой психологии действующих лиц «Miserere» — еврейская пьеса. Психологически она непонятна, если не учесть
характерные черты мелко-мещанской еврейской среды, где молодежь так близка к типичному заводскому пролетариату, а
«отцы» являются типичными хозяйчиками. Здесь характерная
неустойчивость разлагающегося мелкого мещанства переплетается с. характерными национальными чертами — подвижно-

стью, впечатлительностью, склонностью к увлечениям, крайнею
нервозностью. В другой среде, в другой национальности немыслимы эти мгновенные вспышки, эти идеалистические порывы и
это падение из одной крайности в другую, с высоты слепой веры
и героизма в бездну отчаяния и разочарования. Другой вопрос,
так ли, в таких ли размерах и формах произошел этот трагический перелом от веры в победу к угнетению и апатии, —
не преувеличила ли здесь фантазия художника, не слишком
ли поспешно обобщила она случайное, нехарактерное. Н а этот
вопрос могла бы удовлетворительно ответить только социальная статистика; критике же приходится, по известному правилу Шиллера, считаться с вероятностью, как основой художественности. И здесь надо признать, что эстетическими
средствами автор эту вероятность устанавливает. Вы чувствуете в его драме ту искренность творчества, которая никогда не обманывает и которую нельзя подделать.
Эта искренность говорит нам, что автор действительно
пережил, перечувствовал, переболел эту трагедию молодых
жизней, верящих уже только в смерть; что он глубоко состраждет им, а не просто ловит интересную злободневную
тему, как это, увы, слишком часто делается нынешними писателями. Пусть в пьесе слишком сгущены краски, пусть она
страдает неправильной перспективой, пусть в поле зрения
автора не вошло самое важное, именно — живущие и не перестававшие жить и верить элементы, — все это касается частностей композиции и письма, объясняемых своими причинами, — но в основе, в самом существенном, автор все же
остается «честным с собою»; и вот это-то и создает художественное значение пьесы и служит достаточным основанием,
чтобы уделить ей серьезное внимание, несмотря на ее недостатки.
П

Были годы великого подъема, когда многие мечты казались так близкими к осуществлению, когда могучая волна
поднялась высоко-высоко, так высоко, что не у одного пловца
закружилась голова и невозможное казалось и близким и
вероятным. Тогда жизнь была такою полною, такою богатою,
такою щедрою. И было «весело жить в такое время». Человеческая личность стала на первом плане; она выпрямилась
во всю свою величину, ту величину, которая подобает ей, —

затих и притаился насильник, раб почувствовал себя челове
ком, свободным, равноправным и полноправным существом
Не диво, что в такое время и забитый, загнанный, бесправный еврейский народ воспрянул, ожил, гордо поднял го\ову и громко заявил о своих человеческих правах. Не старики, не те, что десятилетиями приучались молчать, лицемерить, таить в себе любовь и ненависть. — а молодежь, свежая. бодрая, еще не очерствелая, не научившаяся молчать и
скрывать свои чувства. Эта молодежь бросилась самоотверженно в водоворот новой жизни, неся свои силы и свои восторги на общее дело освобождения. Ибо «молодежь живет
во имя человечества и евреев, во имя евреев и человечества».
У еврейской молодежи нет ничего «своего», обособленного,
замкнутого, чуждого и противостоящего общему той стра ы.
где она живет. Замкнутое, обособленное в еврействе есть старое, отсталое, еврейско-реакцнонное, — то самое, что так охотно
поддерживают и культивируют все реакционные силы, душа
щие возрождение еврейства. А это возрождение, молодые по
рывы к свету, ко благу, к счастью, связаны у еврейства с обще
человеческими идеалами. Отсюда такое деятельное, самоотверженное участие евреев во всех мировых движениях под знаменем человечества, отсюда и захлебывающаяся ненависть всех
тех, кто жаждет человеческое потопить в национальном, чтобы
из человека сделать одинокого раба.
Да, молодежь жила «во имя человечества и евреев, во имя
евреев и человечества».
«Вы шли, высоко подняв голову,—
говорит сумасшедший Шлойма, опустившийся молодым.—
Вера была в вашем сердце, воля была в вашей крови». Да,
была вера, была вол<н . . Но пришла сила, ломающая солому, — «силачи» легли в братской могиле, а тс, что пережили, — пали духом. Насколько высоко поднималась прежде
их мысль и их воля, настолько же низко пала она теперь в
бездну разочарования и апатии. «Когда-то мы были другими. . . — жалуется Симон, — мы же чего-то хотели, мы же
верили. . .». А теперь в каком-то угарном истерическом по
рыве эта же молодежь бросилась в водозорот чувственной
жизни, в пьянство, в разврат. «Теперь девушки взяли верх
над нами, вино взяло верх над нами, всякие глупости. . . .
Сумасшедший Шлойма, единственный
по всей пьесе, не
утративший веры и не перестающий звать, укоряет эту молодежь: «Левка, ты когда-то был самым главным, самым

смелым. Т ы громче всех звал. Почему ты теперь молчишь? . .
Почему ты потѵх? . Отчего же отошел дух гнева от тебя, от
молодежи? . . Левка, все кончено? Каждый вечер я спрашиваю: все кончено?». И Левка — некогда самый главный, самый сильный — отвечает: «Все кончено, и прошу тебя, оставь
меня. Милый Шлойма, не трогай меня». А другой разочарованный подтверждает: «Все глупости, Шлойма, все глупости!
Стучи руками по столу, как я, подтягивай: Иса, Иса, Иса. . . .
Итак, все кончено. Ничего уже нет и не будет.
Ждать/
больше нечего. И вот против недалекого, казавшегося таким!
светлым, прошлого начинается реакция. « Н а с обманули, будь
они прокляты!» — восклицает Левка. « Т а м нет о б м а н а » , — говорит Марьим, когда Израиль кончает самоубийством. Первым инстинктивным движением идейной реакции является
обвинение кого-то в обмане. Кто-то обманул, вовлек в невыгодную сделку, наобещал и обманул и бросил.
Эта общественная реакция, гораздо основательнее «успокоившая» известные слои, чем все генерал-губернаторы вместе,
идет по всей линии. Прежде всего, конечно, торжествуют хозяева. «Все смирились. . . — радостно заявляет Лейбович. — В
мастеоской у меня тихо, ай. как тихо. У Неймана тоже тихо.
У Абрамовича тоже тихо». Радуются и старики, которые с самого начала озирались боязливо и недоверчиво на поведение
молодежи. (Молодежь становится старше, глупости проходят, — рассуждает дедушка Шая. — Я им говорил: молодые,
придете к нам». — «Теперь смирятся эти горячие, — подтверждает и дедушка Абрам. — Ого. конец книжкам, разговорам. . .
Сиди г женой, работай тихо. . .».
Но если эта часть еврейства встречает наступившую реакпию с тайным или явным злорадством, то совсем иначе отражается та же реакция на молодежи. И тут намечаются два
теченья: одно открещивается от всего прошлого, ударяется в
личную жизнь, в погоню за материальным благополучием,
другое, напротив, слишком гордое, чтобы примириться на мещанском благополучии, уходит из жизни.
ni
Д \я непримиримых, вместе с прежней красивой жизнью,
исчезла, обесценилась всякая жизнь. Они слишком глубоко
переживали праздничный подъем, слишком тесно слили с ним
свою личную жизнь, чтобы после этого спокойно войти в
В,

П.

ВоропскпП,

т.

II,

70

будни, вернуться к повседневной работе, вспоминая лишь по
вечером в погребке о славном былом. «Я жил только для
этого. И больше оно не вернется, — отчаивается Израиль,
один из «самых смелых». — Я создан только для борьбы.
Душа у меня смелая, дайте мне работу или -убейте меня. . . Я
один! Никто меня не понимает. . . Зачем мне жить? . . Не
лучше ли всем нам умереть?». И он действительно убивает
себя.
Душою этого течения, не видяіцего впереди ничего, кроме
смерти, его вдохновителем и, так сказать, теоретиком является
Марьим. Крушение всех надежд убило ее дѵшу. «Марьим я
совсем не понимаю, — жалуется ее мать. — Все сидит у окна,
молчит, молчит. . .». И действительно Марьим сама признается, что ей «ничего не нужно. Ничего, я ничего не хочу.
Ничего. . .». Эта девушка, «младшенькая» в семье, впитавшая
в свою душу отраву смерти, развивает целую философию самоубийства. «Дали человеку жизнь, — рассуждает о н а , — и
думают, что ему все далк, а молодые говорят: не хотим. Дали
жизнь, а что это за жизнь?».
В сущности, ничего нет; вот
написано: бог создал небо и землю: «Зачем? к чемѵ?»
«А я сижу и думаю: тебя нет, мамы нет, домов нет,
никого н е т . . . Я — одна». И бога нет. Когда Маоьим
замечает, что мать молится, она негодует: « Т ы ѵже опять
молишься? Некому! Не надо. . . Некому». Но если здешний
мир пуст, если он наполнен лишь какими-то призраками, боедовыми видениями, тогда жизнь — сплошной ужас. «Юноши
и девушки, разве вы не чувствуете, как здесь
страшно?
Юноши и девушки, праздник жизни кончился») Здесь нечего
больше ждать, ибо здесь есть только страдания. Единственное, чего еще можно желать, это — сбросить эти страдания,
освободиться от них. А для этого существует только одно
средство: смерть. «Если я умру, все перестанут страдать, потому что и я перестану страдать». Что же делать? Убивать
себя. «Мы все хотим туда». Израиль, имевший мужество покончить с собою, «теперь спокоен. Не знает он ни высокого,
ни низкого, ни злого, ни доброго, нет обмана. . .».
«Не хотят люди жить», — говорит старик нищий.
Марьим кончает самоубийством. Она увлекает за собою
целый очд близких ей лиц: и брата Эли, и подругу Соню, и
Тину. Мало того, Тиму она не только увлекает в могилу, но
и делает ее орудием своей пропаганды самоубийства. Благо-

даря этой роли Тина, являющаяся собственно величиной
производной, ибо она повторяет только слова Марьим, фактически выдвигается на первый план, становится центральной фигурой. Сочетая в сеое физическую красоту, т. е. притягательную силу здешнею, земного мира с жаждой смерти,
со стремлением к тому миру, она является идеальной пропагандисткой самоубийства.
Фигура і ины в общем нарисована так неясно и схематически, что дает повод к самым противоречивым толкованиям.
Что она т а к о е ? — Ж и в о е реальное лицо или символ?
Общее впечатление от 1 ины хорошо выражает Нахман:
« Гина, — говорит он, — никого не любит. Бот так и проходишь мимо нее, ни о чем не думаешь, — и вдруг она опалит
т е б я . . . навсегда.
Она — странная девушка... Нет, она, как
сладкий сон. . . Нет, 1 ину никто не может понять, и я жито
не Ьуду. . .». Когда старуха Отель на это возражает: «Не любите ее», она слышит ответ: «Мы не хожем, мы все околдованы». Даже девушки, подруги и, в некотором роде, соперницы ее, признают, что « 1 ина самая красивая», что «как это
солнце она сияет», что «пусть 1 ина тряпки наденет, все же
она будет красива, как .жемчуг». I Іритягивая к себе всю мо юдежь, терявшую от нее голову, 1 ина холодна и недоступна.
«Мужчина должен стоять на коленях перед девушкой, —
говорит она, — а девушка должна отвернуться». Когда Нахман, влюбленный в нее и пьянствующий от безнадежной
любви, просит ее: « і ина, я иду куда-то с горы вниз. . . Скажи
мне: остановись», она безжалостно отвечает: «Иди с горы
вниз». И даже Левке, которого она втайне любит, когда он
грозит: «Я уйду и больше не вернусь», она отвечает: «Лучше
не вернись».
Но эта і ина, такая холодная, стойкая и неумолимая перед
лицом гибнущей из-за нее молодежи, далеко не проявляет
тон же твердости перед лицом смерти. «М завидую Израилю,
он уже там. . . — говорит она в сцене на кладбище. — L ак
трудно решиться, Марьим, так страшно.
Но подожди,
Марьим, скоро и я сделаю». Эта нерешительность, эта робость указывают, что автор не хотел дать в лице і ины голый
символ, каким в значительной мере является Марьим, а, напротив, старался рисовать живой тип. Свое душевное состояние 1 ина довольно определенно рисует в сцене объяснения
с Левкой. «Может быть, любовь убивает. . . — говорит она. —

Она делает человека меньше. 1 ак говорит Марьим. . . Разве я
тебе отказываю? Я себе отказываю. Когда наступит мое время,
я убью себя, клянусь тебе». А дальше она прямо признается,
что любит его. «Я так люблю тебя, что жизни не пожалела .
будь я другой. Но я другая, Левка, другая. У меня есть что-то
лучшее, чем любовь. . . Марьим знает. Оно такое, что не иліссі
имени, такое что гонит меня все дальше, такое, что любовь
перед ним кажется простым стеклышком, только простым
стеклышком.. .».
Здесь перед нами раскрывается живая, реальная душа человека, который не может жить личной жизнью и личным
счастьем, когда погибла жизнь и счастье общества. Это одна
из тех сильных, глубоких натур—правда, натур не активных, — которые, раз отдав свою душу тому «лучшему, чем
любовь», уже не изменят, не разменяют свою небесную любовь на любовь земную, а скорее сами погибнут. 1 ина любиі
Левку, но она не может принадлежать ему в жизни, она мо
жет соединиться с ним только в смерти. Левка этого не понял,
пока не понял. Он идет от I ины к покинутой и ожидающей
его Зинке, чтобы тоже женигьсч, наплодить детей, стать хозяином и т. п. Но не даром .Левка «когда-то был самым главным, самым смелым», не даром он «громче всех звал». И
теперь еще у него глубокая, искренняя привязанность может
быть только к 1 ине, а не к земной мещаночке Зинке. И уже
на свадьбе, когда он закабалил себя земной любви, увидев
Тину, он вновь оживает: «Тина, я никогда не покорюсь. Никогда! Мы встретимся еще раз». И, кружась с нею в каком-то
предсмертном танце, он твердит: «Мы встрстимс . Один раз
я прижму тебя к себе. Один раз я поцелую тебя. Один раз я
вдохну твое дыхание. Один раз ты скажешь мне: люблю тебя,
Левка». — «IIо только один раз», — говорит Тина. — «Один
раз, — соглашается Левка. — И сделаю осе, что ІЫ скажешь
Гак на свадьбе своей с Зинкой Левка обручился на смерть
с Гиной. Он не мог жить без нес, она не могла жить с ним:
и они примирились на том, что решили вместе умереть.
Когда «Miserere» готовилась к постановке на сцене Московского Художественного театра, С. Юшкевич дал такое
толкование пьесы в беседе с сотрудником одной одесской газеты:
«Miserere» — это последняя молитва замученного, истерзанного, уставшего в борьбе народа. И слова молитвы: «Ты,

господи, можешь помочь нам > способны, мне кажется, передать ощущения и настроения этого народа. Отсюда уже вытекает вся поэзия, вся философия, вся лирика пьесы. С одной
стороны, опоэтизирование
смерти, тяготение к ней, устремление к ней, как результат этого настроения, иллюстрируемого
словами: « і ы один, господи, можешь помочь нам». і~іа этом
стремлении вырастает почти вся пьеса. И смерть по пьесе может быть трактована либо как простой переход от физического бытия к небытию, либо как стремление к воскрешению
духа через смерть, как устремление через смерть к прекрасному, светлому, свободному. На этом зиждется бытие и переход от пессимизма к оптимизму через любовь. Эрос, изображаемый и олицетворяемый і иной. Но и выход через смерть,
как и через любовь, не есть нечто активное, это не действительный акт, a «Miserere»; это делается, как мольба, как молитва. Во имя «Miserere».
В этой передаче, конечно, много путаницы, объясняемой
обычной безграмотностью всяких «интервьюеров». Но за безграмотностью репортера все-таки чувствуется и чисто-авторская путаница; ибо та же путаница, та же неясность идеи
пьесы и изображаемых символов замечается и в самой пьесе.
Художники обыкновенно оказываются очень плохими истолкователями своих собственных произведений. Это может показаться парадоксом, но это бесспорный факт. Художник
наблюдает, положим, какое-нибудь жизненное явление, которое поражает его творческую психику, претворяется в нем
в ряд образов, складывается в цельную картину, побуждает
его перенести, реализовать эту картину словом, резцом,
кистью, звуками. Самую картину он, допустим, схватил очень
талантливо (а это уже значит — верно) и передал ее столь же
талантливо. Но художник не автомат, а живой мыслящий
человек, и, на ряду с чисто художественным восприятием поразившего его явления, в нем складывается также определенное понимание, т. е. логическое объяснение того же явления. И здесь-то характерно, что художник, эстетически
верно схвативший (благодаря своим специфическим дарованиям) данное явление, сплошь да рядом совершенно неверно
понимает историческое, социальное значение того же явления.
Вот в таком же положении очутился, на мой взгляд, и
Юшкевич. Самос явление он изображает в поэтической форме
и художественно верно (в пределах охваченного им круга);

но толкует он и это явление и свое же изображение его далеко
не верно. Прежде всего надо помнить, что автор изображает
«ощущения и настроения» не всего еврейского народа, а лишь
более чуткой части его — молодежи. Ведь, мы видели, что
евреи-хозяева, евреи-старики, евреи — несознательные политически совершенно чужды этих «ощущении и настроений»,
напротив, чувствуют себя весьма довольными и спешат спекулировать на этих самых «ощущениях и настроениях» действительно «истерзанной, уставшей в борьбе» ча„ти своих соотечественников. И те, что устали, те, что ищут смерти, вовсе
не тянутся к богу с молитвой: « Т ы один, господи, можешь
помочь нам». Во-первых, потому не тянутся, что, как мы уже
знаем, «некому молиться», а во-вторых, потому, что автор
стал жертвой лингвистической ошибки. Слово miserere вовсе
не значит: « Т ы один, господи, можешь помочь нам», а значит нечто совершенно другое, именно: «Сжалься». Ибо не они
ищут помощи, им уже «ничего не надо», они могут только
возбуждать
жалость («милость к падшим»). Это совершенно
изменяет философию
пьесы. ІІо беседе с корреспондентом
выходит, будто еврейский народ, «замученный, истерзанный,
уставший в борьбе», потерял все земные надежды и взывает
к богу «помоги хоть ты». (Это фактически, конечно, посвоему верно, но к пьесе это отношения не имеет.) Между
тем, по пьесе выходит, что часть еврейской молодежи, разбитой физически и нравственно поражением в борьбе за «человечество и евреев», потерявшая последнюю веру и последнюю надежду, уходит из жизни, ибо ни откуда уже не ждет
«помощи». Именно «сжалься», «пожалей», а не «помоги».
А потому и «трактовка смерти», как «стремления» к воскрешению духа через смерть и т. д. — есть чистейшая «отсебятина», привнесенная автором (если только не сочинителем-интервьюером) и совершенно не оправдываемая ходом
пьесы. Ведь «там» нет «ни высокого, ни низкого, ни злого,
ни доброго». Где же тут «устремление к прекрасному, светлому?». Смерть в пьесе есть только переход от бытия к небытию, к «покою» от «страданий» (вспомните Марьим).
Не менее странны и толкования роли I ины, как «Эроса».
Прежде всего аналогия не исключает логики. Эрос не есть
тот, которого любят, а напротив, существо, разжигающее любовь к кому-то третьему. А потом не надо забывать, что любовь к Тине, которой страдают окружающие ее, не есть та

возбуждающая, зовущая на жизнь любовь, которая толкаетна подвиги, которая может вести «от пессимизма к оптимизму». Ведь, мы видели только-что, что «устремление через
смерть к прекрасному, светлому, свободному» есть чистейшая
выдумка, не оправдываемая самой пьесой, а потому и весь
образ, в котором Тина-Эрос является проводником от пессимизма-жизни к оптимизму-небытию через смерть, представляет нечто надуманное, совершенно чуждое пьесе. Здесь художник-реалист, Семей Юшкевич, писавший драму, проявил гораздо больше понимания, вкуса и чутья, чем критикдекадент, тоже Семен Юшкевич, пытавшийся испортить эту
драму какой-то вычурной символистикой. Уж если говорить
о Тине, как о символе, — а к этому вынуждает некоторая
тенденция символизировать ее в пьесе, — то я бы понял ее,
как символ той духовной, «небесной» красоты, которая не
позволяет живому человеку примириться с мещанской пошлостью будничной жизни и заставляет его предпочесть ей
смерть. «У меня есть что-то лучшее, чем любовь», говорит
Тина. А это значит: вот я стою перед вами, юноши, я, воплотившая в себя ту неземную красоту, которой вы так недавно
отдавали и свою жизнь и свою душу; если в вас есть искра
божия, если вы еще умеете пенить эту красоту, тогда вы пой
мете, что есть нечто лучшее, чем земные блага, чем девушки
и вино, чем семья и своя мастерская. А так как, по философии пьесы, жить ради этого лучшего уже нельзя (борьба
отвергается, ибо «оно — не вернется»), то надо умереть, пока
это лучшее теплится в груди.
Таким представляется действительный смысл пьесы, если
не выходить из очерченного ею круга. Но если выйти за пределы этого круга на широкий простор жизни, тогда придется
прежде всего признать, что Юшкевич, как этим грешит большинство художников, особенно в нашу расколотою эпоху, дал
не всю правду, дал только частицу правды. Мы знаем, что
за пределами пьесы еще живы те, от которых не отошел «дух
гнева», еще не перевелись «смелые и сильные» среди еврейской
молодежи, еще идеи о «человечестве и евреях» не умерли
среди нее. Почему же Юшкевич «пропустил», «просмотрел»
это? А вот почему.
Если художник по своей психике ближе к тем, что охва- \/
чены разочарованием и печалью, он и сам переживает
лирическое настроение
гибели.
И когда в нем созревает идея

-художественного произведения, она прежде всего складывается
в виде некоторого лирического
ядра, основного настроения
будущего произведения; и этим основным настроением окрашивается все это будущее произведение, вся работа над ним.
Сквозь сито этого настроения сортируются факты, типы,
образы, коллизии, ибо творческая психика не может ппопустить ничего, не гармонирующего с этим настроением. Получается некоторый искусственный
отбор — искусственный по
отношению к богатству и разнообразию жизни, но психологически совершенно естественный для творящего ума художника. Эго и есть то единство и та цельность настроения, без
которых художественное произведение превратилось бы в
крайне нехудожественный винегрет.
И когда у Юшкевича зародился в голове первоначальный
маленький клубок, имя которого «Miserere», этим уже определилось все: и то, что это будет песня большой скорби, и то.
что придется опоэтизировать смерть, и то, что лучшими в
этом кругу будут те, что жаждут смерти, и то, что в этот
круг не поместятся все те, что не утратили веры, что хотят
жить и бсроться, что одинаково далеки и от моральной и от
физической гибели. Это психологически
последовательно
и
неизбежно.
Нельзя упрекать Юшкевича, почему он не изобразил более здоровых элементов той же среды, ибо эти элементы не укладывались в ту атмосферу, в которой создавалась его драма. Но можно, конечно, спросить: почему у
Ю т к е в и ч а сложилось именно это настроение? Это вопрос интересный. но он отвлек бы нас слишком в сторону.

В КРУГУ И В Н Е КРУГА *
ЖЕНСКИЕ

1,8

НАСТРОЕНИЯ
!

Е\ена Сергеевна Галич вышла из круга. . .**
«Ей вдруг представилось, что все люди, сколько их есть
в мире, взявшись за руки, образовали большой круг, опоясалч
Первые две неизданные статьи В. В. B o p o i w o r o : ' О M. Горьком»
и «Распад в темном царстве» были напечатаны в № 4 «Красной Нови».
1 ам же см. предисловие т. Н. Мещерякова. Ред.
* * Семен Юшкевич. Вышла из круга. «Земля», сборник X .

всю землю и играют в какую-то игру.. . И вот она опустила
руки, вышла из круга, — и цепь замкнулась перед нею. Все
кружатся, играют, а она стоит в стороне, уже свободная от
их законов, идеалов, мечты».
С того момента, как она покинула круг людей, она стала
добычей какого-то особого закона — слепого, неумолимого
закона, — который заставил ее перейти через ряд испытаний,
через падение, через тяжелую жертву и привел к самоубийству.
Но все эти испытания — и ее падение, и самая смерть — были
только праздной игрой судьбы с безжизненным телом, ибо
Елена «умерла давно уже — с той минуты, как отвернулась
от людей, ушла из их круга. . . » .
Итак, уйти из круга людей значило для Елены Галич у.мереть, и физическая смерть [была] лишь увенчала то, что уже
давно совершилось в душе этой женщины.
Но почему же Елене понадобилось покинуть круг людей?
И почему, однажды покинув этот круг, она умерла, перестала
существовать, как будто только в этом людском кругу и возможна была для нее жизнь?
М ы знакомимся с Еленой в апогее ее жизненного благополучия. Она в расцвете сил и красоты, ею восхищаются, ей завидуют, ее окружают поклонением и лестью, и на этом фоне
тем ярче рисуется ее вечно юная, не стареющая любовь к
мужу. У Галичем уже двенадцатилетний сын-гимназист, а они
влюблены друг в друга, как в «утро любви». И эта любовь, для
ннх все: она заполняет их жизнь, она заслоняет собою все
житейские заботы, заслоняет друзей, и знакомых и даже родных детей. 1 акая любовь в наше время большая редкость.
Жизнь интеллигентных кругов стала неураЕновешена. нервна;
люди стали более впечатлительны, легче воспламеняются и
увлекаются, но зато чувства их менее глубоки и менее прочны.
Еще I ургенев сказал про Рудина, что легче всего увлекаются
люди бесстрастные. Бесстрастие стало характерной чертой
«героев нашего времени». Резко и быстро реагируют на впечатления, но так же быстро утомляются, впечатлительность
притупляется, является жажда нового, свежего, более острого.
Быстро загораются и быстро тухнут, как электрические лампочки, при свете которых они чувствуют и мыслят. И современные отношения между полами стали непрочны, неустойчивы. Гам, где побочные соображения не вынуждают супругов жить вместе, — хотя бы у потухшего очага, — где люди

руководятся только чувствами, а не «заповедями» или «общественным мнением», — там старый, «пожизненный» брак наших праотцев давно стала легендой. А там, где в угоду обветшалым кумирам—общественному мнению, ложно понятой
нравственности, положению в обществе и т. д. — люди насильно связывают друг друга, — там за внешним благополучием таятся глубокие трагедии, разбитые иллюзии, горькие
разочарования, тоска и неудовлетворенность, или же — озлобленность, скрытая вражда, измена и самый пошлый, самый
шаблонный адюльтер.
И не в «распущенности нашего века» здесь причина, и не
в «тлетворном» влиянии новой литературы, которая, в конце
концов, сама только рабски передает то, что творится в жизни.
Распущенность бывала во все времена, случается она и теперь,
может быть даже чаще, чем прежде; новая литература — нечего греха таить — весьма плохонькая и носится без руля и
без ветрил по воле неустойчивых общественных настроений;
но не от них пошла беда. Мы живем в эпоху внутреннего переворота, в революционную эпоху, хотя у нас внешне царит
покой кладбища. Идет большая ломка, тем более болезненная
и тем сильнее уродующая лики общества, чем упорнее темные
силы противятся и препятствуют родам нового.
Переворотные моменты всегда отличаются хаосом и смешением нравственных понятий. Новое общество не рождается
из старого совсем готовым, чистеньким и хорошеньким, как
бабочка, выскочившая из куколки. Глубокие материальные
основы грядущего наталкиваются на отсталый, противоречащий им строй идеологии, особенно моральных понятий, господствующих в обществе.'Они подтачивают их, как внешние
воды подтачивают снег. Но пока новые моральные и вообще
идеологические
представления,
соответствующие
новому
строю жизни, твердо оформятся и установятся, — царит хаос,
смесь старого бурелома и новых побегов, нет твердых нравственных начал, нет того внутреннего критерия добра и зла,
который руководил бы деятельностью личностей и масс. Если
нет бога, тогда все можно, — говорил Иван Карамазов. Почти
теми же словами рассуждает и Елена Галич: «Если человечество создало мораль, чтобы ввести порядок в жизнь, то ей
до этого нет дела, потому что в человеческих законах она не
чувствует божественного, а только человеческое, мелкое человеческое, его выгоду. . . Не ради бога, а для выгоды». Страх

перед карающей десницей закона, «человеческого» закона, может удержать только мелкую душонку, как удерживает он
илн заставляет прятаться воришку или взламывателя. Для
настоящего человека выше этого внешнего пугала стоит его
собственное нравственное сознание, его внутренний бог, говорящий ему, что добро и что зло. Ради этого сознания человек,
не колеблясь, переступает закон, и его мало трогает, что на его
голову падут все бичи и скорпионы человеческих кодексов.
Но в моменты перелома средний массовый человек
двоится. Он уже потерял своего старого бога, спутал некогда
ясные и твердые границы добра и зла. А нового бога не обрел,
не выработал в себе нового нравственного сознания, столь же
твердого и бесспорного, столь же «категорического», как некогда было старое. И в этой раздвоенности он теряет себя,
мечется, ищет бога, строит бога, * хватается за внешние
нормы, забывая, что нужна только одна единственная норма — внутреннее самосознание.
Естественно и понятно, что эта раздвоенность и эта внутренняя борьба резче всего и глубже всего захватывают натуры эмоциональные, привыкшие руководиться по преиму
ществу чувством, не развившие в себе контроля дисциплинированного ума H сдерживающего аппарата воли. А такими
натурами являются прежде всего женщины и юношество.
Неудивительно, что в этой среде процесс разрушения старых
моральных основ идет особенно бурно и безудержно. Вчерашние кумиры оплевываются и низвергаются, недавняя горячая
вера осмеивается, отвергаются все устои нравственности —
той, старой, нравственности, хотя новой на ее место не выдвигается, — даже ценность самой жизни ставится под сомнением и нередко отрицается бесповоротно. Одним словом, наступает то состояние нравственной анархии, которое обычно
прорывается в революционные моменты, когда на арену выступают широкие массы, выбитые из колеи старой жизни
и не поставленные еще на рельсы новой. И сколько бы ни
вопили охранители — люди очень твердых, очень старых и
очень скверных принципов, — сколько бы ни кричали они о
* Современное богоискательство
и богостроительство в русской
жизни имеют своим источником эту самую жажду заполнить новым
нравственным содержанием пустоту, образовавшуюся после разрушения
старой этики.

,

316

В. В. ВОРОВСКИ •

распущенности, безнравственности, хулиганстве и вырождении, — именно в твердости и устойчивости их принципов и
кроется одна из причин этого хулиганства».
Н о Иван и Елена Галичи не повинны в этическом «хулиганстве». О н и — о т ч а я н н ы е консерваторы в супружеской
любви. Вся их жизнь вращается около нее, как земля вокруг
оси.
«Что важно для их жизни? Важно, чтобы завод Ивана
хорошо работал; важно, чтобы кругом них все было налажено и не беспокоило, чтобы старшин, двенадцатилстний.
мальчик и младший, шестилетний, были веселы и здоровы,
чтобы старики, отец и мать Ивана, ни в чем не нуждались,
чтобы прислуга не менялась и не нарушался привычный покой,
а еще важно, важнее всего этого — их любовь».
Д в е самодовлеющие величины — Иван и Елена — заперлись в этом эгоистическом и самодовольном чувстве, и весь
мир для них не более, как придаток к их жизни, к их любви,
к их потребностям. «Я никого и ничего не люблю, — говорит
Галич жене. — ничем не интересуюсь, кроме тебя. В жизни
я, как хорошая машина, работаю исправно, но и равнодушен
я ко всему, как машина. Для меня весь мир, — это я и ты, и
никого в нем, кроме нас, не существует». И они создали для
себя гнездо на высокой скале, вдали от людского г хаза, приют
счастья и радости.
Все. чего могла бы желать Елена, у нее есть. Она достаточно богата, т. е. имеет широкую возможность ходить по маI газинам и тратить деньги, а для дамы из общества это одно
[из самых важных условий благополѵчня. Мѵж для пес не
простой «сожитель» и отец детей, а близкий друг, который
делится с нею своими мыслями и самыми интимными переживаниями. Он развивает перед нею свои философские
взгляды, — плоды этого мы увидим впоследствии, — а она
передает ему свои настроения звуками Моцарта: для этого
она даже рояль в спальню поставила, чтобы иметь его го всякий момент под руками. Утром, прямо с постели, в одной рубашке, она часто садится за рояль и уходит в мечтах куда-то
в неведомые мчоы. Наконец у нее есть дети, которых она
очень любит. Правда, ее материнская любовь несколько особого свойства, — это любовь светской женщины, любящей
детей, как она любит свой рояль, свою болонку, свой японский сервиз и прочие дорогие для нее предметы, делающие

жизнь приятной и разнообразной. Дети, конечно, всецело
находятся на руках наемных рабов, и когда матери иной раз
вздумается побеседовать с любимым ребенком, она с отчаяньем думает про себя: «Как я холодна к детям, как мне
неинтересно с ними. . . Отчего же это? Я ведь люблю их, я
страстно люблю и х . . . » . Но вне этих минут горечи — быстро
проходящих, конечно, — она имеет все основания быть довольной своею жизнью. Чего ей еще желать? Птичьего молока? К а ж е т с я , — е ш ь , пей и наслаждайся жизнью, как говорил Базаров. А между тем — между тем Елена вышла из
круга и погибла. Почему же?
Очевидно, не помогло ей, что она скрылась на высокой
скале в башне из слоновой кости, оградившись от всего мира.
Очевидно, злое поветрие, опустошившее души ее современников, проникло через все запоры и поразило и ее душу. Очевидно, нельзя безнаказанно жить во время развала и переворота, нельзя отворачиваться от «проклятых вопросов»,
нельзя скрыться от них за крепкими стенами и массивными
дверями, — эти вопросы в той или другой форме ворвутся в
лонце концов в ваше святая святых, как вихрь, опрокинут
аккуратно и красиво расставленные фигурки в вашей кумирне и заразят вас ядом сомнения и разумья — этого начала всякой новой жизни, но вместе с тем и конца всякого по;оя. благополучия и уютного счастья. И тем опаснее и гибельнее эти сомнение и раздумье, чем больше досуга имеет человек,
чтобы копаться в своей душе, чем восприимчивее он к новым
впечатлениям, чем слабее в нем сдерживающие силы ума и воли.
и
Все эти условия, так благоприятствующие ращению семян
сомнения и раздумья, имеются в Елене Галич налицо. Ее
жизнь — жизнь
праздной
женщины.
Благодаря
заводу
Ивана, — т. е. людям, вынужденным работать на его заводе, — Елена окружена комфортом. Ей нечего делать, — за
нес все делают другие. Имеются наемные люди, которые ведут хозяйство, подают в определенное время обед, чай, ужин;
есть наемные люди, которые заботятся о детях. — умывают,
одевают, кормят, учат, укладывают спать; есть наемные люди,
которые доставляют Елене нарядные туалеты, модные шляпы,
изящное Оелье и обувь; все за нее делают наемные люди,
ибо она имела счастье родиться в эпоху капиталистического

хозяйства, и притом совершенно исключительное счастье стать
женою не рабочего, трудящегося на заводе Ивана, а самого
этого Ивана, владельца завода, предпринимателя, капиталиста. Этим положением определена ее роль в «национальном
хозяйстве».
Это, конечно, не личная вина Елены, это беда всех дам из
общества — из буржуазного общества. — хотя редкие из них
сознают эту беду, — что им совершенно нечего делать на
свете. Есть два стимула работы в широком смысле слова,
это — нужда, печальная необходимость трудиться для заработка. то пооклятие трѵда, которое было возложено на семя
Адамово, обреченное в поте лица своего есть свой хлеб насущный. И есть другой стимул: жажда интеоесной, приятной, захватывающей работы — работы, дающей внутреннее удовлетворение. Такой работой «по душе» обыкновенно является
твооческая оабота в самом широком значении. Женщине обеспеченного буржуазного крѵга чужды оба эти стимула. Работать по нужде ей. конечно, не приходится. Работа же творческая ей недоступна. Попадаются, конечно, и в этой среде талантливые единицы, но это не изменяет общего правила. Вот
возьмите хотя бы Елену: она прекрасная музыкантша, но
разве это может заполнить и осмыслить ее жизніА Профессионально М У З Ы К О Й она не занимается — и все по той же причине: для заработка ей это не Н У Ж Н О , а творческих элементоз
в ее музыкальности нет, ибо она, как почти все женщинымузыкантши. не исключая и профессионалок, способны только
воспооизводить чѵжое творчество, но не твооить сама.
В среде зажиточной буржуазии и крупной буржуазной интеллигенции вы встретите немало способных, У М Н Ы Х , интересных женщин, но жизнь их в конне концов ухояит на пустяки,
на искусственное заполнение пустоты жизни. Они читают, рисуют, играют, поют, даже думают. — но все это остается и
узких рамках более или менее приятного препровождения времени. все это обесценивается свой собственной бесцельностью.
К чему все это? Л ля того чтобы развить цельнѵю, гармоническую личность. Поекоасно, но ведь для этого нужно Быть
прежде всего свободной личностью, а не придатком к мѵжу,
не частицей квартирной обстановки. А разве может быть свободна женщина, когда она на каждом шагу связана с мужем,
с его материальным и служебным положением, с его денежными и карьерными соображениями, когда она, не разры-

вая по существу семейной жизни, не может устроить
свою личную жизнь гак, как подсказывает ее внутреннее стремление? Она может свободно распоряжаться убранством квартиры, расставлять мебель по своему вкусу, менять обивку кресел, подбирать под стиль сервировку, — но как только вопрос
коснется ее свободы распоряжаться своей собственной личностью, она больно чувствует цепь, крепко приковывающую
ее к жизни мужа. Какая же личность может выражаться с таких условиях, кроме личности изящной игрушки, служащей
предметом развлечения для мужа и украшением его гостиной?
Жизнь зажиточных слоев в доброе старое время требовала других качеств от жены. 1 огда было сложное хозяйство,
нуждавшееся в бдительном надзоре и руководстве хозяйки.
При куче слуг, даже при рабском труде дворовых, хозяйки
всегда должны были много работать и много знать. Этой
устойчивой, крепкой жизни отвечала столь же устойчивая и
крепкая нравственность, — простые, ясные, незатейливые правила, «заповеди», дававшие готовые ответы на все случаи
жизни.
При современном строе эта хозяйственная деятельность
женщины сохранилась только в среде мещанства да старозаветного купечества, до сих пор тяготеющего к идеалу «дома —
полной чаши». Женщине интеллигентного зажиточного круга
она стала чужда. Какая может быть хозяйственная деятельность, когда повар или повариха лучше вас знают, что делать,
когда кладовая и погреб помещаются в большом магазине,
откуда вы по телефону заказываете каждый раз все, что вам
нужно, когда всякая вещь покупается готовой или заказывается мастеру, а дома ничего не производят, а только потребляют? Что тут делать хозяйке? Ей остается только
изыскивать способы, как заполнить день.
Этим новым—нелепым и нездоровым — условиям жизни
женщины соответствует и новая психика се. Сознание женщины
приспосабливается к ее бесполезности. Она сама смотрит на
себя как на игрушку, украшение, предмет роскоши. Ее положение кажется ей вполне нормальным и разумным, — мало
того, она готова возвести себя в перл создания. «Всякий сказал бы, что люди работают для людей, а Елена знает, что —
только для нее. Весь мир и существует для того, чтобы удовлетворить все ее желания. . . Даже солнце работает на нее,
согревает землю, освещает улицы, а вот она ничего не делает

и лишь бесстрастно принимает». И только в силу этой гармонии внутреннего мира женщины с ее внешним положением
может она спокойно жить, наслаждаться жизнью и не чувствовать ее убийственной пустоты, бессмысленности и унизительности. Только пока чуждо ей сомнение, пока спит в ней
раздумье, и возможна эта жизнь. 1 Іравда, в силу всех условий
воспитания и жизни женщины-игрушки редким из них доступно сомнение и раздумье; быть может, одна на тысячу появляется — как урод в семье — с мыслью, способной к движению, с чувством, способным к подъемам, с волей, способной
к действию. «Среди лукавых, малодушных, шальных, балованных детей» такие глубокие натуры бывают только исключением. Д а и они подчиняются влиянию круга, живут общен
жизнью, поклоняются общим кумирам и довольствуются пустотой и бессмысленностью такого существования. Но довольно, чтобы какое-нибудь — нередко пустяшнос — обстоятельство вывело из равновесия такую женщину, встряхнуло
ее бездеятельную душу, и червь сомнения и раздумья начнет
грызть ее мозг и сердце. И тогда — горе ей — он не остановится в "своей разъедающей работе, не оставит своей жертны,
пока не доведет ее до гибели или возрождения. Такими моральными толчками для спящей женской души является нередко любовь; но в эпохи глубоких общественных переломов
душа женщины способна проснуться и от ярких событий социальной жизни. Вспомните тургеневских женщин, живших
в годы переворота 5 0 — 6 0 гг. и сумевших подняться так высоко над своим кругом.
Елена Галич тоже жила прежде спокойной, уравновешенной, самодовольной жизнью. «Все человеческое имело для нее
ценность. Она верила в бога, знала, что хорошо, что дурно,
что нужно и что ничтожно». Она вела ту же праздную, пустую жизнь, и ни над чем не задумывалась, ничем не смущалась — выезжала, принимала у себя, а в минуты лирических
настроений призывал на помощь Моцарта и Бетховена. ' '' Но
лет пять тому назад произошел переворот. Под влиянием философских разговоров с мужем, вследствие чтения книг, благодаря размышлениям, — Елена постепенно растеряла свои
прежние этические устои. Убедилась, что бога нет, изверилась
в человечестве, утратила критерий добра и зла. «Какую роль
можно отвести добру и злу, исканиям и вере среди ужаса этих
квадриллионов лет и биллионов верст, и во что ей верить,

если она все это знает; знает, что непременно умрет, как комарик какой-нибудь, как василек?». Это разрушение прежней
косной, рабьей психологии Елены имело, конечно, свою положительную сторону. Оно пробудило в ней сомнение и раздумье.
Но вместе с тем оно таило в себе серьезное жало, зародыш гибели. Есть духовные ценности, без которых не может существовать человек, по крайней мере обыкновенный, средний
человек. К ним в первую голову принадлежит нравственная
мирооценка. Если вы отнимаете у человека его этический критерий, не давая ему нового, — вы погружаете его в мрак, вы
толкаете его, слепого, на бездорожье, готовите ему гибель. А
философия Ивана — очень поверхностная и банальная, но
исключительно разрушительная, бесплодная, как камень, —
могла только вытравить прежние этические ценности из души
Елены, но не могла дать ей ничего нового. Появись на пути
Елены другой человек, с бодрой душой, с верой в будущее, с
смелым полетом мысли, — и он увлек бы ее на вершины, огнем
своей души вытравил бы ее старую, истлевшую веру, зажег
новое пламя в ее сердце и повел бы ее — правда, прочь от
мужа, от сытого довольства и покоя,— но к новой богатой,
деятельной жизни. Но ее учителем был ее муж, представитель
поколения, упершегося в тупик, видящего перед собою единственную перспективу — смерть. Он возвел смерть в оправдание жизни, сделал ее ключом бытия, целью и смыслом земного существования человека. И этим трупным ядом он заразил душу Елены. Она осталась в своей пошлой, скучной светской обстановке с опустошенной душой и в то же время с сомнением и раздумьем.
«В чем смысл моей жизни?—размышляла она. — Когда
я думаю о себе и оглядываюсь на свою жизнь, то вижу, что
я всегда была паразитом. . . Какой же тут смысл? Я ничего
не принесла ни людям, ни миру, никому ничего не дала, ни
Для кого ничего не сделала, не приносила жертвы, не трудилась; не творила добра, ни зла, не знала радости усилия, ни
восторга достижения — какой же смысл в моем существовании и для чего я явилась на свет?».
Когда человек задает себе этот вопрос: для чего я суще•кРую — именно я, живая, конкретная, данная личность, а не
щ ^ І р е к вообще, — тогда вы можете быть уверены, что этот
рИ^овек — нравственный банкрот. Каждый человек, нашедший
-вое место в обществу — даже самый маленький — твердо знает
В.

В.

ВороискиП.

т.

іт.

21

цель своего существования, знает, даже ни разу в жизни не
задумавшись над этим вопросом. Какова бы ни была эта
цель — осуществление идеала, карьера, научная работа, чин
действительного статского советника, воспитание детей и т. д. —
она осмысливает жизнь, вкладывает в нее содержание, делает
ее разумной и нужной.
Но горе человеку, перед которым встает вопрос: зачем я
существую? Значит, жизнь его потеряла смысл, лишилась
разумного содержания, стала ненужной. Т а к стала ненужной
и бессмысленной и жизнь Елены Галич, после того как она
потеряла своего прежнего бога и не нашла никакой новой путеводной звезды в жизни. Жить той жизнью, бессодержательной и праздной, стало немыслимо: сомнение и раздумье
делали свое дело. Создать новую жизнь? Но какую? На чем
построить ее? Чем осмыслить? Все тот же безысходный вопрос: «В чем смысл моей жизни?» у нее все есть.. . и вот оттого, что все есть и ничего не нужно, — ей плохо. Она не несчастна, она счастлива, и это хуже всякого несчастья. . . «Сиди
перед зеркалом, разглядывай себя со всех сторон, улыбайся,
плачь, если хочешь, а душа спит, замерла». У нее все есть,
кроме одного — цели жизни.

Когда жизнь человека теряет смысл, становится ненужной для него или для других — ибо есть люди, которые находят цель своей жизни в служении другим, а это далеко не
худшие среди нас, — тогда человеку остается только умерегь.
Бабушка Елены давно стала ненужной, она живет только по
инерции, как истлевшие от ветхости предметы держатся в
прежнем виде и ждут случайного толчка, чтобы рассыпаться
в пепел. Но она уже мертвая, и на все вопросы отвечает коротким «я ушла». И с того момента, как Елена утратила естественный, бессознательный интерес к жизни, с тех пор, как
она поставила трагический вопрос: «В чем смысл моей
жизни?» — она тоже «ушла», — вышла из круга, умерла духом. Жить ей было больше незачем. Оставалось только умереть. Но молодая, здоровая женщина, окруженная всем, что
люди называют счастьем, не может так просто отказаться от
жизни. Нужно пройти через ряд испытаний; нужно отрезать|
себя от этого счастья; нужно сделать возврат к нему н е м < в
можным, — и только тогда смерть явится желанным д р у г а ^ И
избавителем.

m
Тот разъедающий анализ, которым заразил Елену ее муж,
опустошил и его душу. «Разве в моей душе все спокойно? —
раздумывает он. — Для чего мы живем? Зачем явились иа
землю? Может быть, смерть — самое важное? Ведь кто понял
ее власть, для того уже ничего не существует, нет ценного, ни
великого, ни малого, ни призрачного, ни безобразного,
ни доброго, ни злого. . . А
я понял». Но, если вы
сопоставите эту формулу Ивана с размышлениями Елены в
смысле ее жизни, вам сразу бросится в глаза коренное различие в самой постановке вопроса. Елену интересует смысл ее
жизни, для нее это личный вопрос, ибо именно перед нею, Еленою Галич, разверзлась бездна, грозящая ей гибелью. Напротив, у ее мужа вопрос ставится в общей, не личной форме, —
«для чего мы живем», мы, люди, человечество, род людской.
Такой вопрос может ставить всякий человек, даже совершенно
ясно сознающий цель и смысл своей личной жизни. И в этом
различии между «я» Елены и «мы» Ивана кроется коренное
противоречие женской и мужской психики в современном обществе. Пессимистическая философия Ивана нисколько не мешает ему ездить каждое утро на завод, коммерчески хорошо
вести дела; мысли о «квадриллионах лет и биллионах верст»
не заставят его ошибиться и на десяток рублей при приеме заказа; ради неизбежной гибели миров он не упустит случая
вкусно поесть, повеселиться в кругу друзей и уединиться с женой в спальне. «Не думай ни о чем, — утешает он себя: —
люди, мир, вселенная, это — ничтожное. Правда в ней, в
Елене, в этом маленьком, отграниченном от природы существе; правда в ее теплоте, в твоей любви к ней, в ее розовых
руках». Такова его практическая поправка к теоретической
формуле мирового пессимизма. И понятно, Ивану и в голову
не придет кончать жизнь самоубийством из-за этических противоречий. Делец-практик, — а таким является всякий человек. прокладывающий себе путь в людской толпе, — по необходимости оппортунист, его деловая жизнь — сплошной компромисс между принципами и выгодой, а такие условия неизбежно создают и оппортунистическую, двуличную психику, для
которой вопросы остаются вопросами, а практическая жизнь —
•.практической жизнью. Делу время, а потехе час. Одно другому
не мешает.
Но Елена — женщина, а женщины не участвуют в деловой
*

жизни, а потому не обладают этой своеобразной диалектикой
дельцов, умеющих примирять непримиримое и объять необъятное. Женщины — надо отдать им справедливость — редко
задумываются над вопросами бытия и долженствования, но
когда что-либо выводит их мысль из косности, они мыслят
абсолютно, прямолинейно, с бесстрашной последовательностью,
без оговорок и без корыстных расчетов. Д а — да, нет —
нет, а прочее от лукавого. Поэтому так беспомощны они в
теории, но зато они часто оказываются более правы и более
честны в вопросах практической морали. Не случайность,
что в нашей литературе женские типы стоят неизмеримо
выше мужских в вопросах этической последовательности;
характерно, что эти женские типы более ценны и в художественном отношении. Это лучшее доказательство, что литература верно отразила жизнь. В то время как Иван приходит в
результате своих размышлений к культу «теплоты» и «розовых
рук», жена, Елена, исходя из тех же посылок, доходит до
отрицания всякой этики, всякой общественности, до отрицания
смысла жизни, и, в частности, своей жизни. И от слова она
последовательно идет к делу.
Когда человек теряет руководивший им нравственный критерий. он тем ниже свергает вчерашние кумиры, чем выше
ставил их в своей оценке. Самое дорогое вчера подвергается
наибольшему оплеванию. Ренегаты обыкновенно не ограничиваются простым отречением от прежней веры, а со злобою преследуют и топчут в грязь ее учения. Т о же самое случилось и
с Еленой. Утратив ту прочную веру, которая позволяла ставить ее любовь к мужу во главу угла ее жизни, она должна
была неизбежно подвергнуть эту любовь самым тяжким испытаниям, предать ее поруганию, чтобы сжечь корабли и сделать практический вывод из того учения, в которое на свою
голову посвятил ее Иван.
Любовь в жизни женщины играет громадную, центральнук роль. Как бы сильно и пылко ни любил мужчина, он изза этого не перестанет ходить на службу, добросовестно и
внимательно заниматься делом, исполнять самым корректным
образом все свои обязанности. Внутренние перевороты не нарушат внешнего течения его жизни. Напротив, в жизни женщины любовь производит целую революцию — и не только в
ее сокровенных переживаниях, но и в ее внешних навыках и
образе жизни. Из-за любви женщина может забросить свои

дела, может отречься от веры и может бросить отца и мать,
может забыть даже родных детей. Вся жизнь современной
женщины — а тем более женщины зажиточного круга —
складывается таким образом, что сфера сексуальных отношений выходит далеко за пределы, положенные ей законами
природы, и налагает на всю ее жизнь свой характерный отпечаток. Неудивительно, что на этом поле происходят почти
битвы, испытания, победы и поражения женщины. Здесь же
нередко решается и се гибель.
Когда было нарушено нравственное равновесие Елены,
это сразу отразилось на ее сексуальной жизни. У нее появились новые, небывалые мысли.
— « А тебе не странно, что я только тебе принадлежу?» —
спрашивает она однажды мужа.
— « Я не понимаю», — ответил Иван.
— «Но я ведь не виновата, что у меня такие мысли! Порой мне хочется чего-нибудь деятельного. Чем мне заполнить
день? Иногда мне жаль, что я так умру, не узнав всего, что
есть в мире. Я не обманываю себя. Наша жизнь не совершенство. и ты не совершенство, и бывают минуты, когда мне
хочется подойти к окну, открыть форточку и высунуть из нее
голову».
Вы видите, как в этих словах положительные элементы
сомнения и раздумья нелепо переплетаются с самыми скверными мыслями. Елене хочется «чего-нибудь деятельного»;
вто очень хорошо. Она уже считает их жизнь несовершенной;
это большой шаг вперед. Ей хочется подойти к окну и открыть форточку; и это прекрасно, и не только форточку, все
окно следует открыть и впустить в затхлую атмосферу бездеятельного семейного счастья свежего воздуха. Все это пока
здоровые зерна самого анализа, выведшего ѵже не одного человека из тупика эгоистического бытия на широкую дорогу
человеческой жизни. Но на ваших глазах эти здоровые семена
падают на нездоровую почвѵ — на
гипертрофированную
сферу половых переживаний. И вместо здоровой любознательности к человеческой жизни эти семена порождают нездоровое сексуальное любопытство. Любовь к мужу у нее осталась и нисколько не уменьшилась, но вместе с облагоражипавшим ее нравственным критерием ушла и та целомудренность,
Девственность, которую сохраняет женщина, знавшая только
одного мужчину. После вечера, проведенного в обществе ухажи-

вающих за нею мужчин, Елена сознается, что «ей было интересно с ними. . .Она даже не сумела бы сказать, что именно.
В действительности стыдно, нехорошо и ненужно, — каждое
слово Глинского и Болохова, если понять прямо, оскорбительно,
но оттого, что оскорбительно, оттого, что стыдно, она испытывала какое-то особенное, незнакомое удовольствие, очень странное и волнующее». Здесь ясна борьба прежней целомудренности, которую оскорбляют пошлые ухаживания салонных львов,
с новым любопытством, жадно поглощающим эти «странные и
волнующие» впечатления. Трагедия Елены и всякой женщины ее
положения в том, что. когда она хочет открыть форточку и просунуть голову, оказывается, что форточка выходит на тесный
закоулок пошлости и грязи. Не широкий простор жизни человеческой — богатой, разнообразной, захватывающей — виднеется
из окна ее гостиной, а все тот же узкий мирок праздных,
пошлых, развращенных людей; не свежим воздухом пахнет
на нее через открытую форточку, а все тем одуряющим запахом крепких духов, от которого кружится у нее голова на
всех балах; не бодрый говор разноголосой толпы услышит
она через открытое окно, а все те же затасканные банальные комплименты, которые тысячи мужчин тысячи раз
повторяли на разные лады тысячам женщин и которые все же
женщины выслушивали с удовольствием, как нечто «странное
и волнующее». Положение Елены безысходно: она обречена
жить в этом обществе, она не в силах выйти из него, — выходя из этого круга, она выходит из круга людей вообще. И
раз потеряв равновесие, ей остается только катиться вниз по
наклонной плоскости.
А тут еще является как бы логическое обоснование этого
«странного и волнующего», что так приятно возбуждает любопытство Елены. Ее приятельница Люба Малиновская бросила любимого прежде мужа и сошлась с другим, и вот как
она объясняет свой поступок:
«Если одна любовь делает жизнь прекрасной, то почему
останавливаться на одной? Другая любовь должна сделать
жизнь еще прекраснее, интереснее, богаче. . . Важно не то.
сколько раз любить, а важна правда. Каждая новая любовь
раскрывает душу глубже, делает ее и разностороннее, и радостнее, и солнечнее.. . Пока я любила только мужа, я была
точно девушка, а вот теперь, полюбив другого, мне открылось
новое. Прежде я была в цепях заповедей, в цепях человече-

ской выдумки, а когда я цепи порвала и вырвалась на волю,
то увидела, что исповедывала ложь и жила в неправде. Я не
хочу подчиняться человеческим заповедям,— моя душа — моя
заповедь. Указанная Спасителем любовь, закрывающая душе
все выходы, это — ужас, каторга. . . » .
Эта своеобразная логика должна казаться весьма убедительной Елене, уже утратившей свою целомудренную неприступность и зараженной сексуальным любопытством. На самом деле, как просто: если одна конфета вкусна, то две вдвое
вкуснее: если одна любовь — радость, то две — двойная радость, а три — тройная. Про мужчину сказано в Евангелиѵі:
кто смотрел на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Про женщину можно сказать
еще более ограничительно: если женщина только в мыслях
своих вожделела греха, она уже совершила прелюбодеяние в
сердце своем. Правда, не каждая женщина в состоянии шагнуть
от этого мысленного прелюбодеяния к физическому падению.
Редкая женщина не знает греховных мечтаний и соблазнов;
если бы можно было заглянуть в тайники мысли самой целомудренной женщины, она могла бы показаться испорченнее
мужчины. Но у женщины сильны некоторые задерживающие
моменты, прежде всего страх — страх решительного шага,
страх перед мужем, страх перед физической близостью с «чужим» мужчиной, страх перед общественным мнением, страх за
свой покой, и много других страхов. Мы уже видели, что у
Елены нет возражений этического свойства: если бога нет,
все можно, — а у нее нет бога. Но у нее есть другой задерживающий элемент — ее девственность, ее чисто-девичий страх
перед «чужим» мужчиной (не-мужем). «Я представляю себе
чужого на твоем месте», — говорит она мужу. . . «Страшно, —
она даже закрыла глаза, — ужасно с т р а ш н о ! . . Не м о г у ! . . » .
Девушки
испытывают
безотчетный
страх перед близостью с мужчиной. Физическая любовь сама по себе кажется
им чем-то скверным, грязным, омерзительным.. . И только
сильное чувство, горячая, идеальная любовь парализует эту
боязнь, заставляет их принимать как естественное и должное
то, что вне идеальной любви казалось абсолютно неприемлемым. В сходном положении находятся и женщины, знавшие
одного мужчину, — разумеется, если этот мужчина не успел
развратить их. Приняв любовь физическую как естественное
последствие и дополнение любви духовной, они сохраняют

свойственную девушкам целомудренность мысли. В их представления физика и психика любви нераздельны, — это две
стороны одного и того же явления. Попробуйте искусственно
разделить их, и вы изуродуете душу женщины. Ограничьтесь
одной психикой, — и платоническая любовь породит неудовлетворенность, наводнит мысль «странными и волнующими»
образами, заставит женщину «прелюбодействовать в сердце
своем», загрязнит ее душу. Прогоните психику любви, дайте
самодовлеющее существование физике, — и любовь превратится в игру, в спорт, в рискованное развлечение, при котором сам собою возникает вопрос Любы Малиновской: если
одна любовь — хорошо, то две — лучше, а три и того лучше.
Есть вещи, которые нельзя расчленить, не изменив коренным
образом их природы, и среди них на первом месте стоит единая, цельная любовь.
,
Люба Малиновская — женщина, повидимому, решительная — бросила мужа, с которым чувствовала себя девушкой,
и сошлась с Елецким. Ей кажется, что она обогатила свою
душу, но это самообман. Она обогатила только свой жизненный опыт, приобрела материал, а с ним и интерес к сравнительному мужчиноведению; будет только естественно, если
она через год бросит Елецкого и займется изучением нового
материала. Но душа ее ровно настолько же обеднела. Ибо на
стоящая, подлинная любовь есть всеобъемлющее, безграничное чувство; ее пределы только в емкости человеческой
души — могущий вместить, вмещает. Поэтому прибавить к ней
ничего нельзя, обогатить, увеличить ею душу нельзя, как
нельзя увеличить бесконечность прибавлением к ней хотя бы
десяти новых бесконечностей. И по мере того как Люба Малиновская подменивает это огромное чувство любви сексуальным любопытством, поисками «более прекрасного, интересного, богатого» (каковое есть результат, а не цель любви),
она ощипывает, умаляет, кастрирует свою любовь. Люба Малиновская не только мирится с такою жизнью, но находит в
ней особую прелесть и интерес. Елена Галич не могла бы
пойги по этому пути; это натура более глубокая и цельная.
Встающие перед нею вопросы она должна доводить до окончательного решения. Либо ее жизнь, вся целиком — с любовью к мужу и детям, Моцартом и Куно-Фишером, 1 8 7 с балами у любимыми духами — имеет смысл и оправдание; либо
она бессмысленна и бесплодна, и тогда ее не оправдывают ни

любовь к Ивану, ни Моцарт, ни дети, ни духи. В душе Елены
царит хаос: она утратила свои прежние ясные и определенные
нравственные устои, и ей все можно; но она сильно любит
мужа, и это служит как бы направляющей ее жизни: ее
мысль изъязвлена сексуальным любопытством, но она еще
слишком целомудренна, чтобы без отвращения принимать
ласки Глинского. А между тем она уже выведена из равновесия, в подпольной лаборатории за пределами ее сознания уже
решаются ее судьбы, и какая-то стихийная сила предуказывает ей путь падения: ты потеряла мерило добра и зла, ты
изверилась в смысле своей жизни, ты вышла из круга, вне
которого для тебя нет бытия, — ты должна погибнуть; тебя
манит соблазн жизни, ты хотела бы «узнать все, что есть в
м и р е » — т ы отведаешь греха, и он убьет в тебе жажду жизни;
тебя привязывают к этому миру любовь к мужу и детям, —
ты оттолкнешь их, ты втопчешь в грязь эту любовь и будешь
свободна. И когда ты пройдешь через эти испытания, и ничто
уже не будет тебя приковывать к этой жизни, — ты умрешь,
и даже рада будешь умереть.
"IV

Первым опытом «выглядывания через открытую форточку» явилось для Елены ухаживание Глинского. Это было
худшей формой испытания. Глинский — здоровый, упитанный самец, соблазнитель неумных и ждущих падения салонных красавиц,—представляет наиболее отрицательный, с
точки зрения истинной любви, образец мужчины. Это один
из тех распространенных типов, которым при слове «любовь»
рисуется красивое женское тело, способное удовлетворить похоть. Правда, ухаживание Глинского, грубое и наглое, возбуждает в Елене одно отвращение, но от этой грязи кое-что
прилипает к ее душе. Форточка оказалась открытой на самый
омерзительный уголок мужской души; через эту форточку
Елена впервые ясно и четко увидела, на чем покоится интерес мужчин ее круга к женщине, что лежит в основе их «рыцарства», ухаживания и поклонения. И ей стало противно.
Но так как открытая ею черта была общим достоянием всех
мужчин, с которыми ей приходилось встречаться, то она вдруг
увидела в них всех что-то общее — гнусное общее. Когда пришел уславливаться относительно занятий новый репетитор и.

заинтересовавшись изящной барынькой, стал ее разглядывать, она и здесь заметила то же общее, мужское. «Как
странно, — думала она, — когда он посмотрел на меня, то
сделался похожим на Глинского и Ивана. Я узнала что-то
новое, чего раньше не знала. Я как будто открыла ту дверь,
к которой мне было запрещено подходить».
Казалось бы, после этого печального опыта Елене следовало захлопнуть форточку, уйти вглубь своей квартиры и
спасаться около Ивана, детей и Моцарта. Еще могло спасти
ее какое-либо потрясение, которое заставило бы -ее сменить
праздную жизнь «жизнью деятельной, полной забот и тревог», и утраченную маленькую правду заместить маленькой
практической правдой, годной для повседневного употребления. И такой момент был. Захворал Иван. «В один миг перестали существовать и непонятное, и греховное, рождавшие
страдание мысли и совести, уничтожилась ее связь с бесконечным, с миллионами верст, с вечностью, и затерся, заглох
в душе образ Глинского». Но прошло лето. Иван выздоровел,
жизнь вернулась в прежние рамки, и Елена очутилась опять у
той же форточки, от которой не было отступления к старому
покою. Ведь у Ивана Галича есть друзья — кроме Глинского есть Болохов, кроме Болохова есть Савицкий, и еще, и
еще. И каждый из них за честь почтет совратить женѵ
приятеля: уж так устроен этот нравственный мир господ
жизни. В Елене есть некоторая доля отпорности, и она борется с засасывающей ее тиной. Своей — вернее мужниной —
философией, смутным стремлением к «открытой форточке»,
сексуальным любопытством, всем тем хаосом, который образовался в ее душе, после того как она вышла из круга, — она
загипнотизировала себя, внушила себе, что изведать неведомое, достичь того неоформленного, что волнует ее мысль, она
может только через любовь. Любовью,
или суррогатом
любви, может она освободиться от невыносимой раздвоенности. Но с этим неясным, инстинктивным стремлением встречается, складывается последний запас ее отпорной силы, и получается неожиданная равнодействующая: Елена отдается
Савицкому. Савицкий—уже немолодой, обрюзгший, опустившийся человек, с седеющими усами и мешками под глазами, — самый неподходящий любовник. Но он — мягкий,
нежный, сентиментально влюбленный в Елену; его любовь
кажется ей менее тягостной, менее наглой, менее обидной, во-

обще меньшим злом. Ведь эта любовь для нее не радость, а
неизбежное испытание, последняя жертва. Свою любовь к
Ивану, свою любовь к детям она должна бросить в ту трещину, которая образовалась в ее душе и с которой она не может жить. И это испытание Савицкий сделает более легким,
чем кто-либо другой, эту жертву он сделает менее тяжелой и
оскорбительной.
Гак, больные женщины нередко охотнее
обращаются к посредственному, но доброму и сердечному
врачу, чем к врачу хорошему, но суровому. Ласка нужна женI щине, как солнце цветку.
Елена полюбила Савицкого: «Она ни в чем ему не призналась, ни разу не проронила слова о своих чувствах, и все-таки
он знал, что она полюбила. . . » . Когда он попросил ее придти
к нему, она ничего не ответила, только кивнула головой. Этим
кивком она бесповоротно решила вопрос.
Вот она у Савицкого, — «лицо ее, бледное, без кровинки,
суровое, почти монашеское, выражало покорность. 1 очно она
пришла сюда не ради любви, а принести последнюю жертву,
можег быть, поставить последний вопрос. . .». Елена все время
ведет себя как загипнотизированная. Словно она дала кому-то
обет совершить роковой шаг, вымолила себе наименее тяжелые условия и теперь добросовестно, честно исполняет свое
обещание. Нет больше ни Савицкого, ни любви — есть только
необходимость принести себя в жертву. «Она ясно слышит
торжественные, спокойные звуки Моцартовой
фантазии:
трали-там-там, я сделала непоправимое, трали-там, непоправимое. . . И опять то же, но уже очень грустно и глубоко:
трали-там, непоправимое. . .». И, сделав непоправимое, она лежит на кровати, устремив взгляд в одну точку, и беззвучно
плачет.
Савицкий, конечно, ничего не понял в происшедшем. С отсутствием чуткости, обычным у мужчин, привыкших переходить от женщины к женщине, не останавливаясь над их психикой, не задумываясь над их сложными движениями, он с
первого же момента не понял значения любви Елены. Он понял только, что Елена «необыкновенная» женщина, этим
отличил ее от десятков других женщин, прошедших через
объятия, — и успокоился. Он слишком жаждал ее тогда,
чтобы догадаться заглянуть в ее душу, — ведь женская
Душа для мужчины этого круга «потребительной ценности» не имеет. Теперь, после ее жертвы, он почувствовал

В. h. ВОРОВСКИМ
фальшь, но все-таки ничего не понимает. «Он ходит от дверей
к окну и обратно и думает о том, как все вышло гадко, нехорошо, точно с девушкой.
Вместо восторгов забытья, упоения
было мучительно и грустно. Все время она молча плакала и,
уже принадлежа ему, была такая же далекая, незнакомая, необыкновенная, как всегда». «Необыкновенная» — в этом С авицкий, бесспорно, прав. «Обыкновенные» женщины его круга
не делают трагедий из того, что потеряли веру в бога и критерий добра и зла, не ставят себе вопросов о смысле жизни,
не кончают жизни самоубийством из-за душевного разлома,
а либо живут «верными супругами и добродетельными матерями», либо заводят любовников и осмысливают этим свое
бессмысленное существование.
Когда Елена, одетая, стояла уже в передней, ей хотелось
сказать Савицкому: «Скорее, скорее отсюда! Всего один час
прошел, как я здесь, а мне кажется, что я перешагнула вечность. . . Миллионы верст отделяют меня от прошлого». Ведь
собственно это посещение Савицкого и было роковым переходом
через грань вечности. После этого умереть было легко и даже
радостно. Н о этот шаг был самым трудным, самым мучительным. Если бы она смогла умереть, не сделав этого шага, ей и
тогда смерть казалась бы легче, чем такая жертва. 1 огда бы
даже из петли — если бы ее случайно спасли — был бы еще
возврат к жизни. Но от ее жертвы есть только один путь —
к смерти. Быть может перед лицом смерти эта жертва ценна,
ибо через нее она «поняла что-то, чего никто понять не хочет,
и перестала нуждаться в любви, в людях». Но перед лицом
жизни Елена очутилась бы — останься она жить — живым
трупом, человеком с мертвой душой. « Т а к же спокойно, как
пошла она к Савицкому, подчинившись неизбежности и нужному, так же спокойно пошла она к смерти и, как там, беззвучно заплакала, увидев ее».
«Вот шла она, беззаботно
играя, шаля, и вдруг потеряла
самое ценное, без чего человек не может жить — его правду.. •
Как это случилось? Шла, играла и незаметно уронила. То,
что потом было с нею — и ее старания отдаться детям, и
мысль о том, что ей все можно, и Глинский, и мечты о больших преступлениях, жизнь козявки у моря, чувство к Савицкому, жертва своей любовью к Ивану, — все она делала
только для того, чтобы закрыться от бездны, вернуть себе
прежнюю правду».

«Играя и шаля», уронила она правду. Но с правдою не
играют, с правдою не шалят. Она слишком дорогой предмет,
чтобы превращать ее в игрушку, и, раз упав на землю, она
превращается в камень, о который больно ушибается уронивший; вернуть потерянную правду немыслимо. Потеряв одну
правду, можно, пожалуй, — не всегда — найти другую правду,
но для этого нужно выйти из своею круга, — не из круга людей вообще, а из круга тех людей, которые выдумали ту, потерянную правду. Этого Елена не в силах была сделать.
Она и родилась и выросла в своем тесном кругу, там прошла
ее жизнь, да вряд ли она и знала о существовании других
кругов и других правд. Для нее ее кругом покрывался круг
всего человечества, а потому выйти из этого родного круга
значило то же, что выйти из круга людей. Перед ней было два
пути: либо следуй рабски заповедям, ничего не спрашивай,
ничего не допытывайся; либо отбрось завещанную тебе правду
и бросайся, очертя голову, в анархию мирового хаоса. Если
бы она была послушной и ходила во тьме осторожно, как
учили пророки и учителя жизни, она бы не оступилась. —
Такой итог подводит она своей жизни. — А она не послушалась, на минуту вышла из круга людей, и — погибла.
«Я увидела свет, — утешает она себя перед смертью, — и
разбилась об этот свет, и я рада, — рада потому, что мне не
нужно мое благополучие, потому что я не хочу ходить во
т ь м е . . . я так безмерно
счастлива...».
Человек редко бывает вполне искренен даже с собою,
даже в минуту смерти. У него всегда есть некоторый «возвышающий» самообман, а в глубине души чуть слышен голос
беспощадной правды. Неудивительно, что после этого самооправдания Елена на минуту дает волю тому внутреннему
голосу: «почему же я плачу». И конечная правда слышится
в ответе на этот вопрос.
«И еще о том она плакала, что так дурно сложилась
ее
жизнь. . .».
•

«ЛЕГЕНДА СТАРОГО ЗАМКА»

182

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НАБРОСКИ

В стране свирепствует моровая язва, именуемая Красной
Смертью. Народ тысячами гибнет под ударами страшной

болезни; некому работать, некому обрабатывать поля, сеять,
жать; некому вести торговлю. И к мору прибавляется голод.
Люди дошли до отчаяния, озверели; кто мог, бежал в горы и
леса и там ютился в пещерах, укрываясь от своих же собратий,
выходя лишь по ночам, как дикий зверь.
Властители страны, князья, дворяне, сановники — мужчины и дамы — собрались в замке принца, свезли туда запасы
на целый год и, заперев ворота замка, огородив себя от народа
мечами наемников, предаются безумному разврату. Каждую
ночь гремит в стороне замка музыка, льется рекою вино, и
обезумевшие от страха смерти сильные мира изощряются в
изобретении все новых и новых наслаждений.
А за стенами замка бродят, как волки, голодные, преследуемые Красной смертью, люди, и, когда они слишком близко
подходят к стенам замка и начинают беспокоить «господ», их
расстреливают с башен стражники. По временам изголодавшаяся «чернь» решается на отчаянные поступки. Она вооружается дрекольем и идет на приступ замка, она бросается в
глубокие рвы, окружающие замок, она карабкается на неприступные стены, ожесточенная, исступленная, гонимая голодом,
отчаяньем, призраком смерти. Тогда «верная» стража, руководимая кровожадным начальником, осыпает несчастных градом стрел, избивает их еще беспощаднее, чем Красная смерть.
А когда израненные обессиленные рабы срываются со стен и
падают в ров, ров быстро наполняют водой, топя в ней и живых и мертвых. Но некому убирать трупы. И они лежат на
полях, плавают во рву, разлагаясь, гния, заражая зловонным
смрадом воздух. И смрад этот по временам проникает в замок,
возбуждая беспокойство в его обитателях.
Таков фон «драматической фантазии» Е . Чирикова, 188 напечатанной в X V сборнике «Знания. 180
На этом фоне расписана самая драма, очень простая и несложная по замыслу. В замке живет шут Ф р о г (ни один замок не может* обойтись без шутов) и карлик Буль. У шута
имеется сестра — красавица Зоргетта, о существовании кото
рой почти никто из сановных обитателей замка не знает. У
Зоргетты есть жених Габрио, но он живет вне замка, и Зоргетта ходит к нему на свидания, так как в замок никого не
пускают. Но вот в один прекрасный день отдается приказ не
выпускать никого из замка. Зоргетта в отчаянии, но ее утешает карлик Буль, влюбленный в нее любовью ребенка; он

знает пролом в стене, через который можно проникнуть на
волю. Это тем более кстати, что над головой Зоргетты собираются грозовые тучи. Принц, узнавший о ее существовании,
решил взять ее себе, но, чтобы доставить новое развлечение
гостям, он велел сначала обвенчать ее с карликом, связав это
венчание с целой серией развратных торжеств.
Зоргетта проникает на волю и тайно приводит в замок
Габрио. Они должны в эту ночь бежать вместе в горы. Все
готово. И вдруг оказывается, что Габрио зачумлен, у него
начинаются все признаки моровой заразы, и он умирает на
руках шута. Шут в ужасе. Его бедствие осложняется тем, что
каждую минуту труп может быть обнаружен, и тогда ему грозит смерть. И здесь ему приходит в голову мысль осуществить
давно уже зревшую в нем месть. Он прячет труп Габрио во
дворце, по соседству с залами, где предполагается торжество.
Быстро разлагающийся труп распространяет заразу, и, когда
все гости в сборе, их поражает невыносимый смрад, наполняющий залы, а вслед за смрадом среди гостей появляется призрак Красной смерти, убивающей их своим прикосновением.
Пьеса была очень интересно задумана автором, и тем обиднее, что она выполнена весьма неудовлетворительно. Его «фан-!
тазия» — произведение насквозь символическое, а символическое произведение, которое неизбежно сочиняет реальную обстановку для воплощения известной идеи, должно воплощать
эту идею наиболее ярко и последовательно. Художник-реалист
имеет дело с независящей от его воли действительностью; а
так как действительность слишком часто бывает логически
непоследовательной, то и внутренний смысл (а с ним и ценность) художественного произведения оценивается по его психологической вероятности. В символическом же произведении
автор подыскивает произвольную (в смысле исторических
условий) обстановку для воплощения своих идей, а потому он
и должен выбирать такую обстановку, которая (не отступая
от требований правдоподобия) позволяла бы возможно полнее воплотить эти его идеи. Он должен выбрать не только соответствующее время и место действия, но и ввести в игру
такие характеры и создать между ними такое взаимоотношение (коллизию), чтобы задуманная им мысль осуществилась
возможно рельефнее.
Г-ну Чирикову это не удалось. Он удачно наметил внешнюю обстановку и. пожалуй, характеры (хотя они уже

затасканы в литературе). Но он создал между ними такое отношение, при котором развязка драмы могла явиться только
случайным исходом. В самом деле, представьте, что Габрио
попал бы в замок еще не зараженным (его зараженность совершенно случайный момент), что тогда вышло бы из всей
драмы? Ровно ничего. Габрио и Зоргетта благополучно бежали бы, и, если бы Ф р о г взял на себя задачу отомстить за
горе сервов (на что имеются слабые намеки), он совершенно
изменил бы всю драму. Для того, чтобы развязка драмы последовательно вытекала из ее завязки, необходимо, чтобы внесение заразы в замок явилось бы целесообразным
актом, как,
например, в балладе «Альпухара» Мицкевича. 1 9 1
Эта подмена целесообразного и необходимого случайным
отражается не только на художественном достоинстве пьесы,
но и на моральной ценности вложенной в нее идеи. Серв
1 Габрио, умышленно проникающий в замок с целью отомстить
за горе и бедствия народа, Габрио, быть может, нарочно заразившийся ради этой цели, — это цельный, сильный, яркий
тип. Габрио же, пробравшийся в замок на свидание к невесте
и там случайно умирающий, причем только труп его — и то
в силу печальной необходимости — является невольным орудием отмщения, — такой Габрио только вводный персонаж.
С ним вся идея сводится к куцой мысли, что от судьбы ни за
какими стенами не укроешься. И неудивительно, что при таком непоследовательном и логически необязательном построении драмы, автору пришлось в конце концов выводить на
сцену бутафорский образ Красной смерти, каким его могла
видеть народная фантазия, но каким его не мог видеть полный
зал сеньеров и дам. Логика художественного творчества жестоко наказала автора за игнорирование ее законов.
А между тем, какую эффектную и какую близкую и понятную русскому читателю картину мог нарисовать автор,
если бы он развязку своей драмы вырвал из рук слепой случайности и отдал в руки сознательной воле борца!
В ЗАГНИВШЕМ ОМУТЕ
I

1,3

Т а к называемый «инцидент с Е . Чириковым», 1 9 3 в течение
двух недель усердно замалчивавшийся и теперь прорвавшийся
наружу, наводит на весьма интересные размышления,

Интересно, конечно, не то, что литератор, считающийся прогрессивным и гуманным, написавший трогательную пьесу из
еврейского быта, вдруг разражается филиппикой против евреев,
заполнивших якобы-русскую литературу и критику.
И не то интересно, что эту неумную и грубую выходку поддержал другой литератор, человек, правда, с не столь определенным именем, однако, любящий изображать себя рыцарем
демократии.
Все эти подробности имеют только интерес скандала, и мы
предоставим их любителям литературных сплетен.
В чириковском инциденте достойно внимания как раз то,
что носит не личный, а общий характер.
Если писатель, который тут же заявляет, что сочувственно
относится к еврейской рабочей массе, решается открыто вопить
о евреях, захвативших русскую литературу и критику, то из
этого следует для нас очень характерный вывод.
Очевидно литературная деятельность еврейских писателей
и критиков-евреев в каком-то отношении стала неприятной,
нежелательной, невыносимой для известного типа русских литераторов, говорящих в данном случае устами г. Чирикова.
Мы отмечаем здесь два момента: самый факт такого столкновения и то, что оно наступило как-раз теперь, а не 2 — 3
года раньше, хотя сравнительно широкое участие евреев в
русской литературе началось не со вчерашнего числа.
Посмотрим сначала, какого рода это недовольство гг. Чириковых, в каком отношении им так неприятно еврейское вторжение?
По отрывочным сведениям о пресловутом вечере у Ходотова можно судить, что весь сыр-бор загорелся из-за «быта».
Евреи, видите ли, аргументировал Чириков, поддерживают в
литературе еврейский быт, а русский хотят уничтожить. По
отношению к русской литературе у них лозунг: долой быт, по
отношению к еврейской: да здравствует быт!
Если эта детская аргументация, действительно, была пущена в ход г. Чириковым, то, конечно, она не делает чести его
логической силе, но зато тем более заставляет она думать, что
не в быте тут дело, что злополучный быт явился только внешним прикрытием чего-то совсем другого.
В самом деле. Если гг. Чириковы находят, что бытовую
Драму необходимо отстаивать,— то, пожалуйста, отстаивайте,
пишите бытовые пьесы, ставьте их, организуйте специальные
й, й . йоровсквп, т. и ,

22

труппы для игры бытовых драм, образуйте общества и лиги
для защиты быта.
Но нет. Они предпочитают образовать лигу для борьбы
с евреями писателями и критиками.
И этот странный поворот мысли заставляет думать, что вся
соль не в бытовых или небытовых пьесах, а в тех, кто эти
пьесы пишет. А так как г. Чириков, со свойственной всем лицам его нынешнего настроения однобокостью, отождествляет
гибель русской бытовой драмы с еврейской интригой, то, понятно, вопрос сводится на авторов-евреев.
Авторы-евреи — литераторы и критики — не дают спагь
гг. Чириковым.
Почему? На это есть свои причины.
Если бы вопрос сводился к «личным мотивам», как заявляет «Раннее Утро», желая этим, повидимому, смягчить скандал, — о, тогда бы не о чем было говорить. К гг. Чириковым и
Арабажиным довольно было бы применить слова Данте: 2 , 0
«Non ragionam di lor, ma guarda e passa! не станем говорить
о них, взгляни и проходи мимо». Но дело не так просто.
То, что вырвалось в припадке раздражения у г. Чирикова
и поддержавшего его Арабажина, то молчаливо таится еще
в душе очень многих более дипломатичных и сдержанных русских литераторов. Несомненно, что устами опростоволосившегося автора «Евреев» говорит целая группа, целое течение,
начавшее чувствовать на себе неудобство еврейского литературного соседства, а потому и начавшее реагировать на него.
Не сегодня-завтра мы можем стать очевидцами совершенно
нового для нас явления: объединения русских производителей
литературного товара для борьбы с еврейской конкуренцией.
Вот оно это слово: конкуренция. Оно может шокировать
нежный слух тех, кто привык с понятием литературы сочетать
представление о вдохновении, пафосе, горних полетах. Да. Но
литературное произведение вместе с тем представляет товар,
оцениваемый во столько-то рублей за строку или лист.
Не продается вдохновенье.
Но можно рукопись продать.

И если рядом с вами некто продает свои рукописи дешевле
и выгоднее, понижая тем цену вашей рукописи, а следовательно
и ваши доходы, — вы будете смотреть на него, как на конкурента,

Вопрос о мотивах вражды к евреям в литературе очень тонкий и сложный. Но, с одной стороны, у тонких идейных явлений имеется весьма грубая материальная подкладка; с другой же стороны, если вы наблюдаете весьма характерный параллелизм между эволюцией грубого материального соперничества авторских заработков и эволюцией тонких идейных настроений этих авторов, вам невольно придется поставить последнюю эволюцию в генетическую связь с первой.
il
Отношение христианского населения к еврейскому — не
только русского, но и других национальностей, не только в Рос
сии, но и во всей Европе — очень сложно и не может быть
определено одной формулой.
Если в западно-европейских, чисто капиталистических странах в основе антисемитизма лежит совершенно явная конкуренция— конкуренция крупных капиталов, ремесла, либеральных профессий — то не столь ясна картина в странах экономически отсталых, как Россия.
Д а и на Западе одна экономическая конкуренция не объясняет исчерпывающим образом всей картины вражды к евреям. Ведь конкурируют между собой и христиане, а между
тем их борьба не носит тех человеконенавистнических элементов, как борьба христиан с евреями. В последней борьбе
имеется специальный националистический привкус.
Национальное предубеждение христиан к евреям старше,
чем экономическая борьба между ними, оно шире распространено, чем сфера этой борьбы, и благодаря этому оно является
лишним орудием этой борьбы, облегчающим буржуа устранение с рынка по крайней мере одной группы конкурентов.
У нас подобный чисто-экономический антагонизм между
христианами и евреями существует уже довольно давно, главным образом в сфере мелкого ремесленного и торгового хозяйства; в последнее время замечается уже столкновение и крупных капиталов. Но сейчас нас интересует не этот вид антисемитизма.
В связи с чириковским инцидентом стоит остановиться на
том антисемитском предубеждении, которое, за единичными
исключениями, свойственно всякому — русскому, поляку, немцу и т. д., обитающему в России.
Сторонники «расовых» теорий охотно разъясняют эту чуть
*

ли не инстинктивную вражду непримиримостью расовых отличий. При всей недоказуемости и произвольности подобных
толкований, эти экскурсии в область таинственных атрибутов
крови совершенно не нужны для понимания самого явления.
В течение долгих веков целый ряд поколений воспитывался
на презрительном отношении к бесправному, забитому, беспомощному народу. Великоросс, особенно воспитавшийся в деревне, быть может и в глаза-то ни одного еврея не видал, но
с детства он слышал, что евреи — грязный, несимпатичный
народ, что они жадны, навязчивы, наглы, что они всюду стараются пролезть, все захватить, что они едят чеснок, от которого так скверно пахнет, что у них неприятные горбатые носы
и скверный гортанный говор и прочие страсти.
И под впечатлением этих вечных разговоров, традиционно
унаследованных от времен дикого средневекового человеконенавистничества, ребенок впитывает органическое отвращение
к еврейскому племени.
Ребенок вырастает. Из него выходит, быть может, Антон
Чехов, а то даже Лев Толстой, и, при всей гуманности и
любви к людям, в его речах сквозит большей частью несознанное пренебрежение к презренному племени. З а что? . . Почему? . . — он не отдает себе отчета. Он чувствует только, что
еврей ему чужд — более чужд, чем поляк, немец, армянин, что
ему неприятен его тип, его речь. Для него еврей навсегда
остается тем жалким «еврейчиком», «жидком», каким откровенно нарисовал Соловейчика Арцыбашев в «Санине». ь п
И если вы спросите «хорошего» русского интеллигента, чем
не угодили ему евреи, он, во-первых, обидится, что вы сочли
его за антисемита, а затем начнет разводить обычную аргументацию: я — друг еврейской массы, но еврейская буржуазия — это, знаете ли.. . Или — я отношусь хорошо к евреям,
но вы понимаете, что народ наш их ненавидит. . . Или — я готов все сделать для евреев, но пусть они займутся честным
трудом, ведь они ростовщики, и т. п.
Этот бессознательный антисемитизм, глубоко
коренящийся даже в наиболее интеллигентных русских, является ядовитым плодом нашего некультурного воспитания. В этом отношении евреи разделяют участь всех угнетенных и униженных. Когда мальчик не хочет учиться, ему говорят, что отдадут его к слесарю или сапожнику, — слесарь и сапожник, видите ли, презренные парии, и отдача к ним мальчика из хоро-

шего дома — позор. Если ребенок бьет няньку, гуманные и
просвещенные родители угрожают ему, что велят в «наказание» целовать у няньки руку. Ведь нянька — жалкий раб, и
целование ее руки — стыд для барского дитяти. Другое дело,
когда ребенок целует руку у богатого дяди. . .
I ак барские предрассудки рано впитывают в душу ребенка
презрение ко всем бесправным и в первую голову — к евреям.
О, чего-чего, а барства мы набрались сколько-угодно. И комичнее всего, что настоящего барства — независимого, культурного, дорожащего своим достоинством — у нас нет, да по
правде никогда и не было. Зато каждая чернильница, получающая оклад, позволяющий держать «черную» кухарку, считает себя уже барином, каждая салопница — барыня.
Эта мания барства, охватившая у нас широкие круги маломальски обеспеченного населения, внесла не мало отвратительных элементов в наше воспитание, внушив антиобщественное
чувство пренебрежения к малоимущим классам и к униженным народностям.
На эту подготовленную скверной традицией почву пало
зерно нового человеконенавистничества, вызванного соперничеством на экономической почве. . . Сначала оно проявилось
в области мелкой торговли и ремесла, где раньше всего сталкиваются конкуренты христиане и евреи в отсталых странах. Вторым этапом была борьба крупных капиталов.
Загляните в уставы наших акционерных обществ, где ограничено число членов правлений-евреев, присмотритесь к характеру антисемитизма октябристов 104 — этой классовой организации крупных капиталистов, — и вы увидите, какие размеры принимает борьба с евреями в этой области.
И вот теперь перед нами встает вопрос о борьбе с еврейской конкуренцией в сфере свободных профессий. И это новейшее явление удобнее всего изучить на инциденте с автором
«Евреев». К нему мы и перейдем.
1П
Выходка Е . Чирикова по адресу евреев-писателей крайн?
характерна не только своим непосредственным содержанием,
но и той своеобразной логикой, которую он проявил в данном случае, особенно же в своем оправдательном письме в
«Новой Руси». Логика человека обыкновенно определяется

всей его позицией, и ложная позиция неизбежно создает ложную логику.
«Если вы, евреи, подчеркиваете: я — еврей, то и мы, русские, вынуждены противопоставить этому: я—русский».
«Если вы говорите, что русские не понимают еврейского
быта, то нам, русским, ничего не остается, как пожалеть, что
о русской литературе высказываются евреи-критики».
Эта логика достопримечательна.
Русская читающая публика всего только два года как получила возможность хоть частью познакомиться с еврейской литературой— не с «Евреями»- Чирикова или Юшкевича, 1 8 2 а с
доподлинной еврейской литературой. 185 Хороша ли, плоха ли
эта литература — это дело свободного суждения всякого. Но
несомненно, что она отражает реальную жизнь еврейства —
хотя бы только еврейского мещанства.
Критикуйте ее с этой стороны, указывайте ее недостаточность, ее идейную отсталость, ее реакционный провинциализм.
Но вместо этого приходит «прогрессивный» писатель и говорит: а, вы, вот как: вы подчеркиваете — мы евреи. Хорошо
же — а мы скажем вам: мы — русские, русская литература для
русских, с русского коня еврея среди грязи долой!
Повторяю: эта неожиданная логика весьма достопримечательна.
Чтобы понять причины ее извращения, мы можем прибегнуть только к указанному выше приему сопоставления положения известной группы русских писателей на литературном рынке и их понятий и логических несуразностей. Возьмем
для этого самого г. Чирикова, понимая под ним не его одного,
а определенную группу, и во всяком случае не его индивидуальную личность.
Здесь не лицо, а только литератор!
Е . Чириков — талантливый фельетонист и средней руки
беллетрист— выдвинулся и создал себе имя в то переходное
время, когда Россия оскудела талантами, хотя и жаждала их.
Лев Толстой молчал, Короленко 1 4 8 ушел в публицистику, Чехов на склоне дней своих писал свои пьесы, которые волновали,
яо не удовлетворяли молодое поколение. «Декадентов»
еще
не было видно на горизонте.
И в этот-то момент выступила в литературе довольно значительная группа, во главе которой стоял М . Горький, определяя собой ее облик и ее общественное значение. 1 8 , Из этой

группы, кроме самого Горького, 123 выдвинулся впоследствии
только Л . Андреев, 144 но зато все остальные, особыми талантами не отличающиеся, приобрели известность, далеко превосходящую их дарования.
Они стали модными писателями, любимцами своего поколения. К ним прислушивались, с ними считались, а, главное —
их много читали, покупали, и труд их оплачивался лучше, чем
у многих корифеев нашей литературы.
f
Но время шло. Сменилось поколение людей, пришли бурные дни, породившие новые — не всегда, правда, хорошие и
полезные для общества — литературные требования, возникли
новые течения, и вчерашние любимцы были оттеснены на задний план. М. Горький и Л . Андреев отделились от своей
группы и пошли каждый своим путем.*
У
На почве новых настроений выросли два течения, два вкуса
у читающей публики. Вычурно разросся модернизм, 198 отвергнувший «быт» и насадивший всевозможные разновидности
«небытовой поэзии». Это течение имело больлюй, шумнйй,
хотя и неглубокий, успех у публики, затмившийтрежний успех
бытовиков. Модернизм, провозгласивший «смерть быту»,
удачно отбивал публику у сторонников б£іта.
Но на ряду с этим возник довольно крупный интерес читателя к еврейской — преимущественно бытовой — литературе.
Начали переводить неведомых прежде русской публике авторов, мало т о г о — с а м и еврейские авторы начали специально
писать для русских журналов и издательств, став таким образом гражданами русской литературы. И получилось, что еврейские бытовики отбивали публику у русских сторонников быта.
Конечно, успех и модернистов и еврейских писателей объ- ,
яснялся исключительно тем, что они дали публике нечт<#более-/
яркое и новое, чем малоталантливые бытовику; кормившие читателя бледными, скучными образами.
Как бы то ни было, модернизм и еврейский быт одинаково
вытесняли русских бытовых писателей иа' поля внимания публики и с литературного рынка. Началась борьба. Разумеется —
в области высоких идей. Боролись не литераторы, а их художественные взгляды — у г. Чирикова вырвалась в минуту раздражения откровенная нотка: вы, евреи, противопоставляете
себя нам — русским. Так и мы противопоставим себя вам. Конкуренция— так конкуренция, борьба — так борьба.
Е. Чириков жалуется, что его «оклеветали» в данном

инциденте, изобразив антисемитом. Я не хочу «клеветать» на
бедного автора и охотно допускаю, что его антисемитизм бессознателен, что он сам не ведает, что творит, и не отдает себе
отчета в истинном источнике этого озлобления против еврейских бытовиков и бытоборцев.
Но дело от этого ничуть не улучшается и не облагораживается. Пожалуй, даже еще хуже наталкиваться на прогрессиста, поступающего не лучше обычного юдофоба, чем на убежденного антисемита. Одна из наших основных бед это — некультурность в широком смысле слова. И величайшим грехом
этой некультурности является некритическое отношение к воспитанным в нас чувствам и предрассудкам, к нашим переживаниям и вожделениям.
Если бы «хороший» русский интеллигент подошел к своим
душевным переживаниям и к своим повседневным поступкам с
объективным мерилом, заимствованным из его же теоретического миросозерцания, он ужаснулся бы и устыдился бы, ибо
увидел бы, что его будническая практическая этика немногим
выше презираемых им соседей, лишенных, по его мнению, этических элементов.
Хорошо было бы, если бы чириковский инцидент заставил
кое-кого призадуматься и критически отнестись к самому себе.
Судя по сердитому оправдательному письму самого г. Чирикова, для его внутренней самопроверки этот инцидент, увы.
прошел бесследно.
Тем хуже для него.

СПОР О М А К А Р Е

190

Бедный российский Макар, известный также под поэтическими названиями «многострадального» и «сермяжного», а
также под прозаической, но вразумительной кличкой «си», —
этот бедный Макар искони отличался двумя незаменимыми
с государственной точки зрения свойствами: во-первых, на
него охотно валились все шишки, и, во-вторых, он гонял своих
телят в такие места, дальше которых бывали только бывшие
члены Государственных Дум, да лица, оказавшиеся не по чину
умными.
Это последнее свойство Макара вытекает из священного

права собственности, распределенной рукой провидения таким
образом, что Макару остается искать для своих телят пастбища
в таких географических широтах и долготах, где он может
встретить только лиц указанных категорий (бывших депута
тов и т. п.), ибо местное население уже вымерло естественным
образом, оказавшись менее приспособленным к культурной
государственной жизни, чем телята Макара и бывшие депутаты.
Что же касается отношения к шишкам или, вернее, шишек
к нему, то этим благодетельным свойством Макар обязан покойному Исааку Ньютону, не тому Ньютону, которого или,
вернее, которых с тяжелой руки Ломоносова 208 так обильно
рождает российская земля, а другому — старому, английскому
Ньютону, имевшему неосторожность открыть закон тяготения.
Когда этот Ньютон лежал, говорят, однажды под деревом,
на него упало зрелое яблоко. Ньютон сначала доискался причины этого афронта, открыл тут же на месте закон мирового
тяготения, а потом съел преступное яблоко и, как уверяют ученые, с большим аппетитом.
К сожалению, наш Макар лежит не под обремененной плодами яблоней, а под вечнозеленой елью, с которой падают на
него несъедобные, но зато сугубо колючие плоды.
Отсюда вытекают два следствия: во-первых, Макар отказывается их есть, хотя это весьма рекомендуется ему отечественными политико-экономами и гигиенистами; во-вторых,
от недостаточного (вследствие этого странного отказа) питания, он совершенно не проявляет наклонности изучать вопрос
о законах падения шишек исключительно на него, Макара.
З а эту непростительную неподвижность ума и сердца Макар удостоился от г. Мих. Энгельгардта 201 прозвища «фефела».
Впрочем, вы, может быть, не знаете г. Мих. Энгельгардта?
О, тогда вы многого не знаетеі
Г-н Энгельгардт — это необходимое дополнение к Макару,
так сказать, отрицательное дополнение. Вроде, как крьіловская муха является дополнением к волу; вол тащил поклажу,
а муха сидела в рогах его и громко жужжала. Вол застрял в
болоте и ни с места. Он предложил мухе впречься в телегу и
вместе тащить. Но муха перелетела на какой-то понедельничный цветок и, обтирая лапкой пот, начала причитать:
— И что я за несчастная. И зачем я с этим фефелой связалась. Вот теперь сиди и жди, пока этот большой идиот

наберется сил, и мы сможем поехать дальше. Д а и сможем ли?
И т. д.
Гак говорил г. Энгельгардт, с ненавистью глядя на запы
хавшегося Макара. А Макар покорно и виновато молчал,
пыхтя надсаженной грудью.
Тогда за Макара вступился г. Плеханов в недавней статье
«Заметки публициста». 20 " Он старался убедить г. Энгельгардта, что он напрасно считает Макара созданным для вытаскивания его, Энгельгардта, из болота.
Здесь гг. Энгельгардты проявляют психологию, сходную
с психологией еловых шишек. Шишки думали, что Макар
только и существует для того, чтобы им было мягко падать:
гг. Энгельгардты думают, что природа создала Макара
исключительно для того, чтобы он вытаскивал их из болота.
Оно, конечно, если вол вылезет из грязи, он этим и муху
вытащит. Но для того, чтобы вол успешней мог вылезти,
нужно не на рогах сидеть, не приписывать волу мушыо психику, а делать нечто другое. Нужно помочь волу вытащить
телегу, да так помочь, чтобы вол ясно почувствовал вашу помощь, тогда его силы удесятерятся, и его работа осмыслится.
И это возражение было верно. Оно было верно, поскольку
было направлено против гг. Энгельгардгов. Но оно стало, на
мой личный взгляд, неверным, когда Бельтов распространил
его на всю интеллигенцию, даже на ту, которая напряженно
работала и билась над застрявшей в грязи телегой. ГІо его
словам так выходило, что виновником злополучного крушения
телеги в болоте явилась «интеллигентщина», т. е. наклонность
всякой интеллигенции приписывать Макару свои мысли, чувства и вожделения. Мы не будем останавливаться здесь на
«интеллигентщине» и виновности интеллигентов не-энгельгардтовского типа, они сами за себя поспорят с автором «Заметок», нам же не охота прежде времени знакомиться с телятами
Макара. Лучше обратимся к гг. Энгельгардтам, которые
больше на виду.
_
На «Заметки публициста» откликнулась. . . г-жа 3 . Гиппиус. 20S Это тоже Энгельгардт, но Энгельгардт навыворот,
Настоящий Энгельгардт — позитивист, реалист народнического
толка (что не мешает ему ставить себе и Макару утопические
цели). Поэтому его «народ», т. е. народ, каким он ему нужен
и каким его Энгельгардт себе представляет, отличается теми
же солидными свойствами: он должен совершить некое мате-

риальное деяние согласно программе г. Энгельгардта. Но
г-жа 3 . Гиппиус-Энгельгардт навыворот, она враг позитивизма, она мистичка, идеалистка, декадентка, все что угодно.
И «народ» ее такой же, ибо он ведь будет осуществлять ее
правду, точнее правду ее, Мережковского и Философова. 2 0 4
«В русском народе — пишет г-жа Гиппиус в «Слове» — есть
нечто, ему присущее, его индивидуально от другого народа и
от «не народа» отличающее, и притом такое основное, что оно
дает свою окраску всем другим качествам и недостаткам этого
народа, такое основное, что, если бы чудом было оно из него
вынуто, не осталось бы русского народа, не о чем было бы
спорить и говорить. Этого стержня, этой основы интеллигенция не понимает и понять не может, поскольку она заражена
«интеллигентщиной».
Сущность народная невидима для зараженного интеллигента. а потому народ для него непостижим и недостижим. Народ,
конкретный, человеческий, русский народ, с его темнотой и
светом, с его ложью и правдой — шире «интеллигентщины».
Все, что есть у народа, все, чем он живет и умирает, от чего
встанет или падет окончательно, все это выросло у него в иных
плоскостях, движется и решается другими законами, экономика и политика для него окрашены в иной цвет и могут быть
освещены лучами иной правды. В круг полуидей догматического материализма народ не втиснешь. . .».
А г а ! Вот где зарыта собака. Короткий смысл долгой речи
г-жи Гиппиус тот, что русский народ противник материализма,
что для него не писан закон истории. Он, видите ли, — идеалист, он — мистик, он — Гиппиус.
Радуйся, Макар! Наконец-то ты вышел в люди! Сколько
столетий сыпались на тебя только еловые шишки, не считавшие тебя даже человеком, сколько самых материальных синяков понасаживали они тебе — и вдруг оказалось, что в тебе
кроется мистическое «нечто». Т ы — не просто человек, как все
люди, как немцы, французы, турки, купцы, дворяне, интеллигенты, нет, ты — сосуд мистики.
Когда ты мечтаешь о «землице», то помни, что это не о материальной земле ты мечтаешь, а о мистйческой земле. Когда
ты весной берешь в ссуду хлеб за отработки, то это не материальный хлеб, а труд твой с ростовщическими процентами
будет мистическим трудом. Когда ты платишь подати, когда
отдаешь сына в солдаты, когда пропиваешь с горя одежду —

все это явления не материального порядка. А когда іы голодаешь до бреда, тогда уже бесспорно ты находишься в мистическом экстазе.
Радуйся же. глупый Макар и смотри, не утрать этих блаженных свойств своих. Тогда будут с тобой и Гиппиус, и Мережковский, и Философов. Но если ты, паче чаяния, уклонишься от этого мистического общения с потусторонним миром, если ты погрязнешь в материализме, буржуазности и прочей мерзости, если ты, вместо манны небесной, духовных благ,
возмечтаешь о грубых материальных б л а г а х , — о . тогда...
тогда они отвернутся от тебя с негодованием и скажут, что ты
не Макар, а. . . интеллигент!

О БУРЖУАЗНОСТИ МОДЕРНИСТОВ

205

I
Когда спала волна общественного движения, так высоко
поднимавшаяся в последние годы, общественное внимание
было поглощено явлением совершенно другого порядка. На
сцену выступила изящная литература и литературная критика.
Но это была своеобразная литература и своеобразная критика. Они носили яркий отпечаток утомленности и издерганной нервной системы, погони за сильными потрясающими впечатлениями, которые уравновесили бы и заглушили незатертые еще впечатления недавнего времени.
В противовес общественности эта литература выдвинула на
первый план личность. В противовес благу всех — индиви• дуальное счастье. В противовес идейности — плотские наслаждения. В противовес потребностям мысли — вожделения
пола.
Создалась та новейшая школа, которая сейчас еще властвует в литературе, вытеснив с художественного рынка
Л . Толстого, Короленко, Горького. 128 Путем приспособления
писателя к читателю быстро, невероятно быстро создалось целое направление, поставившее задачей своего творчества исследование и изображение половой жизни, причем от усердия
того или другого писателя зависело, получится ли у него произведение искусства или порнография. И своеобразная, не ме-

нее «модернистская» критика шла рука об руку с этой литературой.
Но характернее всего, что в этом сугубом восхвалении естественных и противоестественных половых отношений эти господа мнили себя какнми-то новаторами, борцами за будущее,
пионерами «свободы», «революционерами». Они, видите ли,
«разрушали» устарелые предрассудки, ветхие понятия, путы
свободной жизни! Они «освобождали» человечество для
новых форм бытия и, главным образом, любви, воспевая стихами и прозой прелести всевозможных извращенностей.
Эта вакханалия пошлости разыгрывалась совершенно беспрепятственно. Литература указанного рода захватила центр
общественной арены, «дружественная» критика, особенно типа
«понедельничных» газет, делала ей бурную рекламу, это течение захватило и толстые журналы, где постепенно укрепилась
определенного сорта беллетристика, а за ней и критика. Круговая порука взаимной солидарности и рекламы обеспечивали
мирное житие.
И вот явились люди, дерзнувшие нарушить его гармонию.
Появился на свете коитический сборник под заглавием «Литературный распад». 208 Здесь группа лиц, стоящих на точке зрения исторического материализма, подвергла суровой критике
нашу новейшую литературу, с ее шатаниями то в сторону порнографии. то в мистику, то в анархизм.
Вторжение этих непрошенных критиков в мирную идиллию
литературного самоуслаждения вызвало, естественно, взрыв негодования. С пеной у рта набросился на авторов «Распада»
«понедельничный» Петр Пильский, получивший в этом сборнике достойную, но далеко не снисходительную характеристику. Этого господина, так устроившегося в роли «критика», возмущает появление каких-то вдруг «эстетов», которые позволяют себе высказывать мнение там, где по этикету трактира
«Вена» полагается лишь говорить гг. Пильским и прочим
Вьенпупульским.
о
oJ
«Помилуйте,—восклицает критик «Свободных мыслей». 20 —
над живыми всходами настоящего самозванные (это и есть самое страшное! П. О.) попы кадят могильным ладаном из своих
недоделанных кадил. . . — во имя туманного, словесного журавля в невидимом бутафорском небе пустых фраз^ у нас
отнимают то единственное, чем мы горды и богаты сейчас, то

единственное революционное, что есть русская литература, и
бунт ее сердец, и пламя, и гнев ее души и умов».
Если в этой тираде отбросить набор трескучих слов, останется одно: новейшая литература Арцыбашевых, 50 Кузьминых 208 и Сологубов , 5 в есть «единственно революционное». Это
мы запомним.
Однако, на авторов «Распада» обиделись не только Нильские, обиделся на них и г. И. из «Русских Ведомостей». '"
Г-н И. обиделся больше всего на то, что эта новейшая литература и критика характеризуется как «буржуазная», «мещанская». Соединяя эти обе обиды, и г. Пильского и г. И., мы можем сказать, что главный недостаток «Литературного распада»,
по мнению обиженных, в следующем: он разнес новейшее течение в русской литературе как «буржуазное», между тем как оно
не «буржуазное», а «революционное». А так как слово «революционный» в устах Пильских не более, как трескучий этикет,
то мы заменим его более спокойным и уместным словом «прогрессивный». Хорошо уже будет, если литература данного типа
окажется «только» прогрессивной.
и
Итак, новейшая русская литература не буржуазна.
Чтобы разобраться в этом положении, необходимо сначала
условиться относительно понимания самого термина «буржуазный». У нас еще с давних народнических времен привилось
совершенно неправильное толкование этого слова — противопоставляли буржуазному народный или крестьянский. Теперь
ему любят противопоставлять интеллигенцию, модернизм, декадентство и т. п., повндимому, на том только основании, что
эти последние весьма крепко ругают буржуазию. Но ведь мелкий канцелярский чиновник тоже ругает своего столоначальника; значит ли это, что он «отрицает» и «разрушает» чиновничество?
Буржуазный уклад, а с ним и буржуазная психика представляют вполне определенную социальную категорию. Они
являются порождением определенных отношении между людьми
в борьбе за жизнь, и как раз именно в буржуазном обществе
эти отношения настолько отчетливы и ясны, что здесь трудно
надолго укрыться за туманными идеями и фразами. Мышление,
сохраняющее буржуазный порядок, хотя бы оно и стремилось
реформировать его, и мышление, в корне подрывающее его

основы, вот две силы, сталкивающиеся и в политике, и в науке,
и в художественном творчестве.
К какой из этих сил действительно примыкает данное литературное или иное течение, об этом нужно судить не по пышным и трескучим фразам разных гг. Пильских, а по действительному содержанию, настроению и тенденции этого течения.
И достаточно даже самого легкого знакомства с новейшей
русской литературой, чтоб заметить, что она целиком вращается в узком круге идей, понятий и вожделений части нашей
интеллигенции. Не аристократы Толстого и Тургенева 102 говорят вам со страниц новейшей литературы, не купцы и мещане
Островского, 115 Боборыкина 210 или Найденова, 110 не босяки и
не рабочие Горького, 123 даже не мелкое мещанство Успенского 21 или Потапенко. 211 Нет, это сплошь вольнонаемная
интеллигенция нашего времени: адвокаты, офицеры, чиновники,
литераторы, да их куколки-студенты.
И это весьма характерно. Наше общественное развитие создало за последние 4 0 лет громадные кадры этой деклассированной интеллигенции.
Вышедшая из мелкой буржуазии (разночинцы), получившая среднее или высшее образование, а тем самым порвавшая
фактически с породившей ее средой, она образовала своеобразный общественный слой. По своему материальному положению
она стоит на уровне той же мелкой буржуазии, по своему развитию она находится на высоте современной буржуазной
(крупнобуржуазной) культуры.
Из этого противоречия вытекает ее двойственность: с одной
стороны, ее жажда испить до конца всю чашу современных
(т. е. опять-таки буржуазных) культурных благ, с другой, —
ненависть и презрение к богатой буржуазии, такой ограниченной и тупой, а в то же время пользующейся всеми этими
благами.
Интеллигенция новейшей формации * ненавидит приобретающую и захватывающую буржуазию; в этой ненависти она
охотно делает глазки пролетариату и пугает им буржуазию.
Но она совершенно чужда стремлениям этого пролетариата,
она не верит в них, мало того, она в сущности (хотя и не
всегда сознательно) враждебна им. Ее «идея»—не разрушение
* Речь идет только о новейшей интеллигенции, как она сложилась
последние годы, особенно после политического кризиса.

буржуазного мира, а завоевание его для себя, устройство в нем
уютного для себя уголка. Ибо эта интеллигенция сама есть
детище буржуазного строя и погибнет вместе с ним.
Инстинктивное чувство самосохранения заставляет ее
устраиваться в этом мире поудобнее, приспособляясь к нему,
при всем ее богемском презрении к «буржуазии» (сиречь
крупной буржуазии — производящей и торгующей).
Внешняя и внутренняя жизнь этой мелкобуржуазной интеллигенции и нашла свое отражение в новейшей литературе.
Если вы возьмете любое из произведений этой школы, даже
самое большое из них, «Санина», и постараетесь выделить из
него положительное содержание, вы увидите, что оно не идет
дальше проповеди «освобождения чувств» и притом исключительно полового чувства.
Освобождение этого чувства от всех «предрассудков», и в результате этого повальное «сотворение прелюбы» во всех видах
и разновидностях — вот весь «аквизит» новейшей литературы.
Может быть это очень прогрессивно, но это всецело в духе
«буржуазного мира». Не только санинские многочисленные
«прелюбы», но и сологубовское кровосмесительство, и кузьминская однополая любовь, и многое другое, до чего еще не додумались наши мудрецы, — все это давно практиковалось развращенными и извращенными элементами буржуазии, все это
не только совместимо с буржуазностью, но и необходимо вытекает из всего того уклада безделья, изнеженности, пресыщения и повышенной чувственности, которые обыкновенно сопутствуют нетрудовому накоплению.
Нет, господа модернисты, ваша новейшая литература —
доподлинный плод буржуазного общества, его гнилой плод,
порожденный им и нужный ему для самоуслаждения.
Ш
Однако, можно быть буржуазным и в то же время прогрессивным.
История знает буржуазию, не только энергично двигавшую
вперед общественное развитие, но и безжалостно ломавшую в
бурном порыве отживавший старый порядок.
Д а и наша литература с середины прошлого века, особенно
так называемая «классическая», была насквозь буржуазна.
Х о т я большинство наших художников вышло из дворянской

среды, их стремление к оздоровлению крепостнического уклада
рисовало воображению такой порядок и таких людей, которые были по существу буржуазны. И в этом своем стремлении
эна сыграла большую прогрессивную роль; она ознаменовала
несомненный шаг вперед в развитии общественного самосознания.
Посмотрим же теперь, что дает в этом направлении наша
новейшая литература, в чем выражается ее прогрессивность, а
по словам г. Пильского — даже «революционность»?
«Прогрессивность», «революционность» в литературе может иметь двойной смысл. Можно иметь в виду борьбу с отсталостью, шаблонностью, казенщиной в самой же литературе.
Гак, например, романтики боролись с ложным классицизмом,
реалисты боролись с романтиками, каждая новая школа отстаивала свое право на существование от господствующей
школы.
Но у нас в России говорить о такого рода прогрессивности,
а то и революционности не приходится. После Пушкина у нас
не создалось ни одной «школы». Наша литература всегда была
реалистична, она всегда имела внутреннюю свободу развития,
ее читатель всегда был поразительно терпим и разносторонен.
Редкая страна может похвалиться таким благосклонным читателем. Он с жадностью хватает всякое мало-мальски искреннее и талантливое слово. Вы найдете у него на полке и могучего, стихийного Л . Толстого, и тепличного, манерного Бальмонта, 212 и непримиримого общественника Салтыкова, 213 и
поэта чистой красоты В. Брюсова, 141 и больного пессимиста
Л. Андреева, 144 и восторженного оптимиста М. Горького. 12
Нет, нашей новейшей литературе не приходится — быть
может, к сожалению не приходится — бороться за свое существование.
Но возможно понимать прогрессивность литературы в том
смысле, как она у нас всегда понималась, именно в смысле борьбы с общественной отсталостью, косностью, застоем. Является
ЛИ новейшая литература прогрессивной с этой точки зрения?
Ни для кого не тайна, что эта литература явилась реакцией
против предшествовавшего периода. Конечно, реакция может
оказаться громадным шагом вперед, если она противопоставляется отрицательному явлению. Но реакция против прогрессивного явления уже ни в коем случае не может оказаться прогрессивной.
П. Г.орпві-кпіі, 1. II.
"I

А литература предшествовавшего периода была именно
прогрессивной. Она была таковой не только по личному желанию авторов (а иногда и иомимо его), но главным образом
потому, что отражала потребности и настроения громадного
большинства общества, а эти потребности и настроения были
прогрессивны.
Потребности общества с тех пор не изменились — им не
от чего было изменяться. Но настроение части общества —
именно мелкобуржуазной интеллигенции — сильно изменилось.
Это настроение разошлось с потребностями общества. И
литература, так крикливо заполнившая собой и своей рекламой общественную авансцену, явилась выразительницей какраз этой «разочаровавшейся» и «уставшей» части интеллигенции. Таким образом, по самому происхождению своему она
явилась реакцией на прогрессивный факт, т. е. реакционным
фактом.
А теперь присмотритесь к ее содержанию. Оно все проникнуто одним призывом: бегите от общественной деятельно
сти, от политики, от догм, программ и всевозможных «нут» —
к индивидуальной жизни, к торжеству плоти, к свободе от
всякой обязательной морали и даже логики. И характерная
вещь: этот призыв не идет дальше самых элементарных физических отправлений. Ведь личная жизнь человека не ограничивается одними этими отправлениями; есть же у него и мыслительные функции, есть способность эстетических восприятии
(и притом не только женского тела), есть и творческий дар
Но об этом упорно молчат модные писатели. Они знают и
призывают одну только свободу: свободу половых отношений
от условностей современной жизни.
Борьба с окаменелой, отсталой моралью, выродившейся в
сплошное лицемерие, является бесспорно важным и нужным
делом. Но эта борьба может вестись только во имя каких
нибудь новых отношений новой же морали. Ибо мораль есть
общественное
регулирование
отношений
между
людьми,
ускользающих из сферы права. Если нет такой морали (она
может быть, конечно, весьма широка и свободна), немыслимы
и сколько-нибудь упорядоченные отношения, ибо тогда решает
только право сильного и наглого.
Этот-то аморализм, санкционирующий право сильного и
наглого, и проповедует в своем «Санине» г. Арцыбашев. Но
подобная проповедь не есть прогресс по той же причине, что

такой аморализм с торжеством хищнической силы и составлял
фактическое содержание «старого порядка». Мораль этого
порядка, некогда вероятно полезная и сдерживающая, ныне
уже выветрилась и превратилась в затасканный трафарет. На
деле господствовал аморализм сильного и наглого. И когда
Санин возводит его в правило жизни, он лишь бессмысленно
повторяет действительные правила жизни старых хищников
бессмысленно, ибо те были достаточно умны, чтобы, поступая
«морально, держать все-таки высоко знамя своей выдохшейся
морали для других.
Новейшая литература только выбалтывает с наивностью
желторотого птенца практические, правила заматерелых хищников. Литературная реакция умеет только вторить идеям
общественой реакции.
И в этом гг. Пильские усматривают «единственно рееолю
ционное»! Да, они правы, это «революционно» лишь в одном
смысле: это контрреволюционно.
ІУ
В заключение мне хочется остановиться еще на одном вопросе. При всякой общественной реакции, сопровождавшейся V
литературной реакцией (так было в 80-е гг., так и теперь).
новейшее течение упрекало предшествовавшее в «тенденциозности». Фактически получалось, что литература тенденциозна
тогда, когда сквозь художественное произведение просвечивает
какая-либо общественная идея. Не тенденциозна же она, т. е.
чисто художественна, тогда, когда она свободна от всяких
общественных интересов и идей.
Едва ли нужно говорить, что это деление нелепо. Тургенев
был бесспорный художник, а между тем он был весьма тенденциозен. Е д в а ли есть в нашей литер? суре более тенден
Циозный писатель, чем Достоевский. А Лев Толстой? Тенденциозность живет не в романе, а в самом писателе. И если у него
есть за душой хоть малейший интерес к общественности — он
уже тенденциозен. Другое дело, если беллетристическая форма
применяется для популяризации идеи и программы, как, напр..
У Омулевского, 314 Мордовцева 29 и др. Но здесь мы имеем дело
просто с нехудожественной литературой.
Художник претворяет в своем произведении кусок жизни
действительной или воображаемой, и его личное «я», которое
*

является канвой творчества, окрашивает все произведение в тот
субъективный цвет, который и указывает «тенденцию» автора.
У одного эта тенденция общественная, у другого — антиобщественная. У одного она прогрессивная, у другого — реакционная. Но если данное произведение действительно является продуктом глубоких художественных эмоций, если оно сотворено,
а не просто сочинено, тогда эта тенденция действует как некая
скрытая, нематериальная сила.
Но бывает, что художники, даже весьма талантливые, увлекаются охватившей их тенденцией, спешат провозгласить сочиненные ими новые идеи и в результате бросают в свет непереваренные, неизжитые образы — искусственные, нехудожественные продукты торопливой мысли. Тогда действительно тенденция— грубая, кричащая, навязчивая — выступает на первый план, и только из-за ее спины можно разглядеть проблески
действительного таланта.
Эта нехудожественная тенденциозность присуща, к сожалению, значительной части новейшей нашей литературы. Отвернувшись с презрением от общественной тенденции предшествовавшего периода, эта литература не обрела покоя художественного творчества, хотя бы и объятого антиобщественной тенденцией. Она навязчиво начала пропагандировать эту
свою тенденцию, подгоняя к целям пропаганды образы, типы,
положения. Наивное признание г. Сологуба, что он творит легенду, 215 ибо он поэт, можно отнести ко всему этому направлению. Оно все творит легенду, а не претворяет действительную жизнь, и притом легенду злостную и вредную. Ибо в основе его настроения лежит скверная тенденция побороть и
уничтожить общественные стремления ближайшего прошлого.
Под впечатлением этого настроения новейшая литература вся
пропиталась
худшего вида тенденциозностью — антиобщественной и в то же время нехудожественной.
И если будущему историку литературы придется характеризовать нашу теперешнюю модную беллетристику и критику
ему придется указать, что этот больной цветок родился на 1
почве общественной реакции среди части интеллигенции, разо
чаровавшейся в общественных вопросах, бросившейся, очертя
голову, в личные, вернее, физические наслаждения, но не могущей простить неразочарованным своего прежнего очарования.

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЕЛКА

716

Если когда-либо русскую изящную литературу можно
было сравнить с нарядной рождественской елкой, так это как
раз в наши дни.
Яркий, блестящий праздник на день — стеклышки, бусы,
мишура, золоченые орехи и пряники, и все это эффектно освещенное ловко развешенными восковыми свечами, да разве-ж
не ту же картину являет литература наших дней.
Вынесите зажженную елку на яркий солнечный свет — и
перед вами будет жалкое деревцо, нелепо и обидно увешенное
грошевой бутафорией.
Вынесите и нашу современную литературу на свет дня,
т. е. дайте перечитать ее человеку, не зараженному миазмами
переживаемого нашим обществом психоза, — и результат получится тот же.
И как в случае с елкой в ясный день вам невольно придет в голову «трезвый» вопрос, как может человечество расточать свои силы на производство всей этой елочной ерунды,
завтра же выбрасываемой в помойную яму, так и в случае
с литературой трудно отделаться от мысли: как могут взрослые, талантливые люди тратить свои силы на тот вздор, который производится теперь по преимуществу?
Разве не золочением гнилых орехов занимается умный,
даровитый художник Куприн, 172 когда пишет свою «Морскую болезнь 217 — для кого, для чего? Для разукрашения
сегодняшней елки?
Разве не завертывает в золоченую бумагу дешевые тульские пряники интересный, талантливый Леонид Андреев, 144
когда сочиняет бутафорского «Царя-Голода» 2 1 8 — тоже своего
рода украшение на сегодняшнюю елку?
Таковы лучшие, а что-ж говорить про других?
Но было бы несправедливо обвинять тех, кто изготовляет
украшения на елку, раз елка изобретена и приобрела права
гражданства.
Как обыватель (публика то-ж) выдумал бутафорскую
°лку для окрашивания скуки своих буден, так же выдумал он
и литературную
бутафорию для окрашивания буден своего
Духа.
Жизнь обывателя сера и скучна. Если бы не было традиционных рождественских праздников с елками, ряжениями и

пр., чем отличил бы он свое человеческое существование от
своего машинного бытия?
Но, когда обыватель хочет почувствовать себя человеком,
он вспоминает литературу. В живое, яркое, солнечное время
он вносит в эту литературу здоровое зерно здоровых помыслов и чувств.
Когда же жизнь его опошляется и сереет, когда солнце прячется и наступает бесформенная тьма, о, тогда у него нет более здоровых помыслов и чувств. Тогда ему нужен кричащи»,
пестрый и искусственный свет вроде того, что на фронтонах
«иллюзионов», тогда ему нужна пестрая, бьющая в глаза, литературная елка.
А художник — безвольное дитя своего общества, т. е. того
же обывателя, — начинает клеить бонбоньерки,
золотчгь
орехи, нанизывать стеклышки на нитки.
И все довольны. Доволен художник, что его так цениг и
любит публика. Довольна публика, что художник так попадает ей в тон. Общее довольство.
Мрак рождает кошмары. Но и кошмары рождают мрак.
Бедная публика, бедные художники, бедное время!
Бедная и ты. несчастная елка!
Г-н В Л А Д И М И Р Ж.
В РОЛИ «ЛИКВИДАТОРА»-ДОБРОВОЛЬЦА

210

Куда конь с копытом, туда и рак с клешней.
Народная поговорка.

«Пора вслух признать одну грустную вещь: мы действительно пережили весну, какая редко выпадала на долю странам и народам, но в воспоминании об этой весне есть сильный
отталкивающий привкус.. . Больно, что мы умудрились са.ш
себе накрошить горькой редьки в ту чашу вина, которую пьня
один только раз в жизни» (курсив мой, П. О . ) .
Т а к пишет хорошо известный одесской публике г. Влагимир Ж. 220 в одной из петербургских газет. 2 2 1 Печатая его
статью «Диктатура молодежи», газета оговаривается, что не
совсем разделяет взгляд автора. Зато
«Приднепровский
Край», 222 окрашенный в серо-дождливый цвет октября ме
сяца, перепечатывая эту статью, прибавляет:

«Настоящая прекрасная
статья заимствована нами из петербургской газеты. Теперь хотя и пришла пора оглянуться на
недавнее прошлое нашего освободительного движения, но всетаки честь и хвала почтенному автору, что он вооружился гражданским мужеством, чтобы сказать ту правду, которой до него
никто не пытался высказать из какой-то лжебоязни» (курсив
мой, П. О . ) .
Но в чем же дело? Чего так обрадовались господа правые
из «Приднепровского Края» и поспешили провозгласить Владимира Ж. пионером какой-то новой правды?
Дело в том, что Владимир Ж. нашел весьма удобную для
этих господ формулу принижения «недавнего прошлого», обесценения его крупного исторического смысіа. До сих пор светлые воспоминания всех сторонников октября, и только октября, отравлялись «сильным отталкивающим привкусом», внесенным в эти воспоминания синими просаленными блузами и
смазными сапогами. Получалось то же самое, что с разбогатевшим Разуваевым, ставшим коммерции советником и стремящимся изгнать «отталкивающие» реминисценции уголовного периода своей биографии.
И вот к такому только октябристу является «почтенный автор», Владимир Ж., и уверяет его, что никаких синих блуз и
смазных сапогов и не было. «Пролетариат оказался действительно не при чем, — пишет он. — Над общественной психологией свирепствовала не диктатура пролетариата, а диктатура. . . молодежи». Что касается пролетариата, то он, видите
ли, «приходил на митинги, слушал внимательно или восторженно, видимо впитывал в себя новые слова, но весьма неохотно и редко совался на трибуну, не кричал и не потрясал
кулаками. Он вообще предпочитал сидеть у себя на окраине,
не суетясь и не жестикулируя, солидно и серьезно, как великая настоящая сила. Он не заползал во все щели, он не носился только в воздухе, он не наполнял улиц непрерывным
гвалтом своего имени * верный своему социальному характеру,
он выступал только тогда, когда можно было действовать в
большом масштабе, «оптом», и розничным распространением
славы своей не занимался». Таков, изволите видеть, был про
летариат.
* Н е напоминает ли эта характеристика некоторые »пнводы последней избирательной кампании в Одессе?

Когда-то Ал. Толстой писал про мужика:
. . . Есть мужик и мужик.
Коли он не пропьет урожая,
Я того мужика уважаю. 2 3 3

Для дворянина помещика Толстого это был критерий
«солидности и серьезности» мужика. Для современного либерального буржуа гоже есть пролетарий и пролетарий. Коли он
«предпочитает сидеть у себя на окраине», тогда он «солидный
и серьезный», и его «уважают» и «Приднепровские Края» и
господа Владимиры всех степеней. Такой пролетарий первой
половины октября желателен и нужен для воспоминания этих
господ. Поэтому они и вносят его таким в эти воспоминания.
Однако, прочтя этот хвалебный гимн пролетариату, читатель впадает в недоумение. Он невольно вспоминает другого
послеоктябрьского пролетария, никоим образом не заслуживающего уважения его и г. Ж. В его голове проходят какие-то
отрывки слов и мысли: советы депутатов, митинги, прохоровская мануфактура, выборы в I Думу и пр. и пр. И хотя для
читателя «Приднепровского Края» все это имеет «сильно отталкивающий привкус», он все-таки не может выбросить факт
из истории.
Но тут на помощь является опять г. Владимир Ж. и успокаивает своего друга-читателя:
«Речь идет не о политической арене. Можно так или иначе
оценивать роль и вес пролетариата в событиях, разыгравшихся на этой ар:не, но что он на ней был и выступал—это
странно было бы отрицать, речь у нас только о психологии
так называемого «ибщества» в эпоху пережитой масляницьі.
В этой психологии не последнюю роль играло обаяние пролетариата, и не было такого собрания, где бы имя его не склонялось по всем падежам... И между тем, самый пролетариат
в этом славословии почти не участвует».
Ну, слава богу! М ы кое-как добрались до исходной точки
рассуждения г. Владимира Ж. О пролетариате же он, повидимому, заговорил исключительно для того, чтобы доказать,
что пролетариат не есть так называемое «общество», а так называемое «общество» — не пролетариат. С этим мы вполне
согласны. Итак, речь будет идти не об освободительном движении вообще, а о так называемом движении так называемого «общества» и о «диктатуре молодежи» над этим «обще-

ством». «Пролетариат же, по словам г. Ж., в этой операции
ни краем пальца не участвует», его «не было и днем с огнем
нельзя было его найти».
Посмотрим же, что это за «молодежь»? Здесь нам придется скитаться по всем столбцам «прекрасной статьи» г. Владимира Ж., пока мы не поймем, в чем дело.
Так, в начале статьи мы узнаем, что «в те месяцы» «пролетарским языком заговорили не только люди, имевшие на
это право, и даже не только люди, считавшие, будто они
имеют на это право. Всевозможные посторонние лица — адвокаты, инженеры, хроникеры, фельетонисты, комивояжеры,
маклера, банкиры, столоначальники и нотариусы — усвоили
этот новый факт. Т . е. вполне усвоить его им не удалось — это
не так легко с непривычки, и в их речи попрежнему густо преобладают мелкобуржуазные ноты. Но перечисленные здесь
лица свободных профессий и составляют то. что обыкновенно
называется «обществом», т. е. промежуточный слой между
классами, живущими физическим трудом, и классами, живущими нетрудовыми доходами. Следовательно,
по словам
г. Владимира Ж., само же «общество» «заговорило пролетар
ским языком». * Но несколькими столбцами дальше мы
узнаем, что дело гораздо сложнее. «Чуть ли не с первых дней
масляницы было сделано все возможное для того, чтобы отпугнуть важнейший политический фактор момента — буржуазную демократию». «Буржуазная демократия»? Д а разве
это не есть то же самое так называемое «общество»? Выходит,
чго общество само себя «отпугивало».
Нет, говорит г. Владимир Ж., в «обществе» есть «отцы» и
«дети». «Отцы» искушены жизнью и рассуждают по правилу:
«Для общественного дела сколько-угодно симпатий, но никаких жертв». «Дети» же еще низки и не доросли «до ясного понимания этой горькой и жестокой истины, что в этом волчьем
море человеку прежде всего надо беречь свои силы для себя».
И вот эти-то «дети», не доросшие еще до волчьей истины
г. Владимира Ж., и надели на своих «отцов» ярмо «диктатуры
молодежи». «Сплошной комариный гул оскорблений, унижений,
* В списке г. Ж. совершенно напрасно помещены «банкиры», принадлежащие не к мелкой, а к крупной буржуазии. Зато отсутствует тот самый «аптекарь, не то патриот», и * пристрастие которого к представительству интересов народа возмущало когда-то другого «почтенного» автора —
гр- А. Толстого.

насмешек, заподозреваний, обвинений, пинков и плевков именем
рабочего народа производила неисчислимая, как мошки над болотом, юркая, вертлявая, вездесущая армия молодежи», — так
жалуется на «детей» наш «почтенный» автор.
И еще раз, слава богу. Мы сделали, не без труда, еще один
шаг вперед и приблизились к сокровенной мысли г. Владимира Ж. Итак, дело не в пролетариате и не в «адвокатах,
инженерах и проч.», а в той «молодежи» из «общества», которая никак не может понять, чго свои силы надо беречь только
для себя.
У этой моледежи, по мнению автора, есть «одно громадное
достоинство и один громадный недостаток». Достоинство заключается в повышенной обществе ;ноі. жергвоспособно л и,
недостаток — в наивной прямолинейности. «Было время, —
говорит г. Владимир Ж., — когда мы * благословляли эту наивность. Мы тогда понимали, что ее обладатели ео ipso 228 не
годятся в рулевые общественного корабля, ибо рулевому-то
как раз наивности не полагается; но молодежь играла роль
чуткой компасной стрелки, и мы, указывая на нее, предостерегающе говорили по адресу некоторых третьих лиц: да, не
стрелка правит кораблем, но горе тому кораблю, который не
ориентируется по указаниям стрелки! Совершенно другая картина развернулась перед нами, когда настала масляница. Стрелка выскочила из своей стеклянной коробки и захватила место у
р у л я . . . И тут мы ее благословлять не станем. Неоценимая в
подготовительной стадии всякого движения роль молодежи
явилась нам в ином освещении в момент реализации».
Вот смысл всей философии «почтенного автора». Оставим
теперь эти пикантные цитаты из «прекрасной статьи» и попробуем перевести мысли г. Владимира Ж. на общепонятный
язык.
Еще полвека тому назад был отмечен Тургеневым 102 разлад
между «отцами» и «детьми». Глупые—виноват, «наивные» —
«дети» никак не могли усвоить «волчьей» философии и упорно
искали случая проявить свою «жертвоспособность». Это тянулось десятилетиями. Либеральные «отцы» делали огорченнолицемерные рожицы, а в душе сугубо радовались и были даже
* Это «мы» очень характерно. Г-н Владимир Ж., очевидно, причисляет себя к «отцам». Насколько нам известно, он принадлежит скорее
к «детям» и притом младшего возраста. Если он и одержим старостью,
те разве тальке «собачьей старостью».

причастны к некоторым грехам «молодежи», В свое время Катков
уличал эти «волчьи» аппетиты либеральных «отцов» насчет «жертвоспособности детей», когда влагал им в уста известные слова, обращенные к третьим лицам: «Дайте нам что-нибудь, а не то они. . .» Наивность «детей» была очень выгодна
умным «отцам», ибо это была «подготовительная стадия».
I ак тянулось дело до тех пор, пока либеральные «отцы»
получили свое «что-нибудь». * 1 огда все были хороши: пролетариат был «серьезен и солиден, как настоящая сила», а «наивность молодежи» была «неоценима». Ибо они работали на
пользу и преуспеяние «отцов».
Но тут приключился пассаж. «Компасная стрелка», которой волей судьбы было положено вечно сидеть под стеклом и
грозно указывать «третьим лицам» возможное «горе», эта
наивная стрелка вдруг выскочила на палубу, подвесилась намагниченным концом к рулю и вообразила себя чуть не Владимиром Ж. Т у т уж нельзя было «благословлять» ее, ее эксцессы грозили «волчьим» интересам «отцов». «Отцы» приготовились вкусить от плодов «победы». Ведь это была, по выражению г. Владимира Ж., «масляница». Приготовлены были
блины, — а тут «сказались все слабые стороны молодости,
все ее недостатки, все то, что есть в ней еще неотстоявшегося
(читай: не волчьего. П. О . ) , еще неприятного на вкус и не
годного для питания. Специфическая терпкость, отличающая
незрелые плоды, пропитала всю нашу атмосферу до того, что
минутами хотелось выйти на свежий воздух».
I ак, «юркая, вертлявая, вездесущая армия молодежи»
испортила почтенным «отцам» их праздник. Блины пропали,
и «волчьи» аппетиты остались неудовлетворенными.
Правда, последовавший пост принес зато нравственное
удовлетворение «отцам». Г-ну Владимиру Ж. не пришлось выходить «на свежий воздух». Во всех окнах появилось столько
отверстий, что у него, как у д-ра Штокмана, 2"" оказалось «достаточно кислорода». А для назойливых «мошек» были разложены листы такой цепкой « 1 angle-foot» — бумаги, что они
теперь и «прекрасных статей» г. Владимира Ж. не слышат. . .
В так называемом «обществе» началось вполне определенное течение вспять. Эта социально-психологическая реакция
была создана теми самыми «отцами», которые не могли
* Когда создавалось это «что-нибудь».

простить «детям» испорченных блинов и искали спасения от
своеволия компасной стрелки в волосатом кулаке портового
лоцмана. Эта реакция внутри самого общества началась тотчас же после 1 7 октября. * И весьма крупную, хотя незавидную роль играла в этой реакции та самая буржуазная демократия, которая так охотно мнит себя «важнейшим политическим фактором». И весь поход г. Владимира Ж. против «детей» представляет не что иное, как один из рефлексов этой
самой общественной реакции, прикрытой истинно-буржуазнодемократическим фразерством. Это лучше всех чувствуют те
элементы, на чью мельницу льют воду рацеи г. Владимиров Ж., и не даром они поют «честь и хвалу» «гражданскому
мужеству» «почтенного автора».
ПЕТР БЕРНГАРДОВИЧ И ГАМЗЕЙ
ГАМЗЕЕВИЧ227
Когда, с неделю тому назад, я писал по поводу чириковского «инцидента», 228 что в среде «прогрессивной» русской интеллигенции назревает скверное отношение к евреям, как плод
взаимовлияния воспитательных традиций и самоновейшей
конкуренции, я, признаюсь, призадумался.
Действительно ли это так? Не увлекся ли я чисто субъективными впечатлениями (ибо других, объективных данных
пока еще крайне мало) ? Не впал ли я в соблазн, сделав чересчур поспешное и чересчур огульное обобщение из ограниченного личного опыта?
Однако, сознание, что это подмеченное в среде русской
интеллигенции явление, особенно в среде литературной, представляется знаменательным и характерным признаком новых
веяний, пересилило, и я решил, что своевременно, нужно и полезно высказаться до конца.
И вот действительность превзошла все мои ожидания.
В № 7 3 2 «Слова» появилась статья 228 пресловутого Петра
Бернгардовича Струве, 152 в которой не только подтверждается
факт «духовного отталкивания» русской национальности от
* Уверяя, что до г. Владимира Ж. «никто не пытался» высказывать
аналогичные мысли, «Приднепровский Край» доказывает только полное
незнакомство с историей «недавнего прошлого».

еврейской, но вдобавок этот факт возводится в какую-то национальную теорию, выставляется как национально-этическая
норма.
Г-н Струве всегда отличался двумя неоценимыми достоинствами настоящего enfant terrible 230 — он доводил защищаемую
им теорию до абсурда, а затем выбалтывал то, что обыкновенно тщательно скрывалось его единомышленниками. Вероятно поэтому г. Струве приобрел репутацию человека очень
«искреннего».
И в «Чириковском инциденте» он остался верен себе. Т о
едва назревающее, еще несознанное, глухое чувство неприязни
к евреям, которое начинает только бродить в душе русской
интеллигенции, — его, как мы знаем из писем Чирикова и
Арабажина, 231 пытаются пока отрицать, — г. Струве поспешил
логически продолжать до «духовного отталкивания» как имманентного свойства «русского национального лица».
И в то время, как напр., «Наша Газета» стыдливо замалчивает подобно секретной болезни весь казус Чирикова,
ссылаясь на «неприкосновенность частного жилища» г. Ходотова, 232 4 г. Струве не обинуясь развивает свою новую теорию
«национального лица».
«Нечто поднялось в умах, проснулось и не успокоится», —
пишет он.
«Это проснувшееся требует, чтоб с ним считались и посчитались. Это нечто есть национальное лицо».
«Есть Российская империя и есть русский народ», — глубокомысленно прибавляет он.
И этот русский народ отличается, между прочим, тем, что
чувствует какую-то мистическую «силу отталкивания» от всего
еврейского.
* Ничего нет противнее этого лицемерного увиливания при помощи ссылки на то, что беседа велась в частном кругу, в частной квартире. По этой высоко-либеральной этике выходит, что сделать мерзость
в частном кружке, шито-крыто, без доступа воздуха — можно, а публично — боже избави. Очевидно, эти либеральные публицисты считают допустимыми, а главное нечодлежащимн огласке частные беседы в целях
подготовки государственных переворотов, заговора против народа, измены и прочих прелестей. Пора бы научиться отличать частную жизнь,
хотя бы эпизоды ее происходили на улице, и общественную
деятельность, хотя бы она совершалась в частной квартире. Литературная деятельность писателя, его политические и социальные воззрения есть общественный элемент, а следовательно достояние критики.

«Сила отталкивания от еврейства в самых различных слоях
русского населения фактически очень велика»,— поясняет
г. Струве.
А г. В. С. Голубев, "*** который, пожалуй, менее «искренен .
но зато более прямолинеен и прост, прибавляет к этому, что
«мы», мол, не просто русская народность, а «державная рус
екая народность», г. е. народность, господствующая над прочими населяющими Россию, а потому «нам» уже никоим образом не пристало «прятать паше лицо», т. е., попросту говоря,
скрывать «наше враждебное отношение к евреям».
«Притяжения и отталкивания принадлежат нам, — с редкой откровенностью заявляет г. Струве, — они — наше
собственное достояние, в котором мы вольны, мы все, в ком есть
органическое чувство национальности, какова бы она ни была.
И я не вижу ни малейших оснований для того, чтобы отказываться от этого достояния в угоду кому-либо и чему-либо».
Это место из статьи г. Струве весьма характерно и важно.
Отталкивание от евреев, переводя на простой язык: органическое отвращение, презрение, ненависть, вражда, вообще весь
мерзкий арсенал антисемитизма — это отталкивание есть, по
словам г. Струве, «достояние» русского человека, а потому и
достоинство.
В этом достоянии «мы вольны», т. е. «мы» могли бы, если
бы захотели, и отказаться от этого сомнительного сорта достояния искоренить в себе антиеврейские отталкивания и
сблизиться с евреями как с гражданами одной страны, как с
людьми вообще.
Но" г. Струве «не видит ни малейших оснований» для подобного отречения «от своего национального лица».
Эта точка зрения чревата богатейшими выводами.
Ведь сам автор этой замечательной статьи утверждает, что
отталкивание велико «в самых различных слоях русского населения». И по смыслу его слов он не видит «ни малейшего
основания» освобождать какие-либо слои русского населения
от этой добродетельной черты. «Ergo» — г. Струве, принимая
эту посылку, должен принять и вытекающие из нее выводы.
А одним из первых выводов будет тот, что, признавая необхо
димой и желательной чертой «национального лица» это отталкивание от еврейства, нельзя не признать за этим лицом
права — продолжая образ г. Струве — обругать, оплевать ев-

рейство, раз культурный уровень самого лица не умеет реаги
ровать иным путем.
А ведь любуясь «национальным» антиеврейским «лицом»
самых «различных слоев», г. Струве наткнется неизбежно и
на столь приятную физиономию Гамзея Гамзеевича — того
самого Гамзея Гамзеевича, 2 , 4 который свое «национальное ду
ховное отталкивание» проявляет при помощи резины, ножа,
камня и прочих культурных орудий.
Г-н Струве, если б он с высоты «великой России» удостоил
внимания сии строки, счел бы подобное сопоставление грубой
полемической выходкой. А между тем этот вывод неизбежен.
Если вы, напр., авторитетно утверждаете, что пьяного можно
протрезвлять при помощи легкой трепки, то вы не можете не
предвидеть, что в известных «слоях» этот прием выразится в
сокрушении ребер. Точно так же, если вы несете «самым различным слоям русского населения» благую весть, что лучшим
украшением их «национального лица» является отталкивание
от еврейства, то вы точно так же обязаны предвидеть, что в
известных слоях это неизбежно будет воспринято как призыв
к «действиям».
Гамзей Гамзеевич как коллективная личность — не обязательно прирожденный преступник. Это — просто грубое, некультурное существо, которое испытывает, в силу ли скверной
воспитательной традиции, в силу ли столкновения интересов,
тоже очень энергичное отталкивание от «жида». Его «национальное лицо» рассуждает подобно г. Струве: «Мое отталкивание от жида есть мое достояние, я не вижу ни малейших осно
ьаний отказываться от него в угоду кому-либо или чему-либо».
Основное настроение и исходная точка у них одна и та же.
Разница лишь в реальном воплощении их — в зависимости от
различия культурного уровня. Г-н Струве напишет статью,
где докажет мистическое взаимоотталкивание русского духа
от еврейского и прнзонет к «утверждению» русского национального лица.
А Гамзей Гамзеевич, по безграмотности, пойдет в «чайную», расскажет про то, как жиды христианского младенца в
мацу зарезали, и призовет тоже к «утверждению» национального лица — путем сокрушения лица еврейского.
Разница только в аргументах, исходные же точки и социальный смысл «национального» настроения и Петра Бернгардовича и Гамзея Гамзеевича — одни и те же.

Конечно, г. Струве скажет, что ценит только ту форму
отталкивания, которая заставляет русскую народность заглянуть в себя, утвердить свое национальное самосознание, поднять и облагородить этим путем «национальное лицо». Но такие оговорки будут пустыми оговорками. «Отталкивание» на
ций — даже простое обособление их — ведет неизбежно, по
мимо воли идеологов этого отталкивания, к противопоставлению одной национальности другой, а на почве экономического соперничества, являющегося одним из руководящих мотивов жизни масс, — к враждебному противопоставлению.
Сказать: «Я русский», как это сделал г. Чириков, не значит сказать что-нибудь скверное. Ибо это определение еще не
означает борьбы с еврейством или другими нациями. Но сказать «я русский, а потому должен отстаивать мое достояние
от евреев», это значит: русские люди, объединитесь на защиту
вашего достояния or духовно враждебного вам еврейства. Россия для русских.
И этот лозунг «Россия для русских» сквозит из каждой
строки статьи г. Струве. Если вы даже захотите понять призыв г. Струве в самом благоприятном смысле, и тогда вы увидите, что он зовет оградить русскую культуру, культурную
Россию от еврейства. Но ведь он апеллирует к «различным
слоям» русского народа, т. е. к тем слоям, которые в состоянии отстаивать русскую культуру (как они ее понимают) лишь
по способу Гамзея Гамзеевича.
«Когда указываешь цель, указывай и средства, — говорит
Лассаль, 2 4 8 — ибо другие средства предполагают и другую
цель». Если бы г. С~руве во имя облагорожения «национального лица» указал на истинно культурные средства, на подъем
материального и духовного культурного уровня масс, на очищение идеологии русского общества от человеконенавистничества, грубости, хамства, шовинизма, преклонения перед богатством и властью, высокомерия г.о отношению к угнетенным и
слабым, если бы он призвал русскую народность к благородному соперничеству в области культуры, этики, эстетики,
если бы он говорил о своем народе так, как говорил некогда
А. Мицкевич 287 о своем: . . .
Chee go podniesc, uszczés liwic,
Chce nini caty Swiat sadziwiê...

;— Я хочу его подия I ь. сделать счастливым, хочу удивить

им весь мир, — о, тогда бь; каждый из нас протянул бы такому националисту руку.
Но он не указывает средств. Он знает только одну цель:
выставление напоказ «национального лица», изуродованного
страшной гримасой «отталкивания» от еврейства. — бледной
маски Гамзея Гамзеевича. . .
Эту органическую связь между отталкивающим еврейство
национализмом г. Струве и громящим еврейство национализмом Гамзея Гамзеевича понимает и сам автор теории отталкивания. Недаром говорит он в своем ответе на ст. П. Милюкова: 154
«К национальным вопросам в настоящее время прикрепляются сильные, подчас бурные чувства. Чувства эти. поскольку они являются выражением сознания своей национальной личности, вполне законны, и принципиальное их подавление и угашение есть глубокая ошибка и великое уродство. Т а кое угашение загоняет эти чувства внутрь, и они могут тогда
вырываться наружу действительно в искаженном и изуродованном виде и производить настоящие опустошения».
Только он ошибается, утверждая, что «опустошения» пооисходили вследствие «угашения» «сильных, подчас бурных
чувств». Как-раз напротив. Чрезмерный простор, предоставленный этим бурным чувствам, привел к «великому уродству». И передергивая эти еще свежие факты, г. Струве только
еще лишний раз сближает свое «национальное лицо» с лицом
Гамзея...
Да, действительно, «нечто поднялось в умах, проснулось и
не успокоится». И эго поднявшееся под влиянием «Чнриковского инцидента» — гадкая муть, накопляющаяся в душе русского интеллигента сначала под впечатлением старого бессознательного юдофобскогэ воспитания, затем под разлагающим влиянием реакционных листков, в последнее время под
давлением борьбы за жизнь, где всякое отличие, способное
устранить конкурента — вплоть до горбатого носа и картавого
«р» — полезно и желательно.
Эта муть не успокоится, это верно. Не успокоится потому,
что искренне человеколюбивые люди, те, кому человечность и
человечество дороже всяких «лиц», вынуждены будут пересмотреть многое в своем багаже чувств и настроении и выбросить оттуда все лживое, мерзкое, пошлое. Т е же, кому
эти новые «лица» будут очень кстати, ибо явятся удобной
Р П RopoBCKBfl. т. II.

31

маской в их борьбе за место на пиру буржуазного общества, —
те господа переработают эту поднявшуюся муть в органическую ткань своей души.
Бывают случаи, когда гнойное вещество нарыва перерож
дается в клетчатку. Подобный случай имеем мы и с гг. Струве.
Голубевыми et tutti quanti. 2 3 5
Их долго питали ненавистничеством по отношению к евреям, на их душе появлялись гнойные чирья. Но прошло
время, и это отвратительное содержимое их нарывов стало самой тканью их души, и с плеч бывшего марксиста, идеалиста,
метафизика и прочее, чего изволите — Петра Бернгардовича
Струве, взглянуло на русское общество познавшее себя «лицо»
Гамзея Гамзеевича.
Никто не станет отвергать призыва к национальному самоопределению и самоуважению, отвергать во что бы то ни
стало, из одной ненависти ко всему националистическому.
Общечеловеческое остается пока еще абстракцией, конкретнонациональное; тип Weltbürger'a 236 — гражданина мира — еще
не создан, еще только начинает образовываться. Над созданием этого нового типа только работает людская мысль.
Пусть национальности добывают из недр своих те богач
ства, которые еще спят в них, пусть извлекают на свет культуры все, что способно облегчить, скрасить, осмыслить, придвинуть к будущему человеческую жизнь. В этой великой работе созидания культурного человечества из культурного н.ционализма всякий друг прогресса протянет руку националисту.
Но если господа, вроде Струве и Голубева, заглянут в
мрачные недра нации для того, чтобы извлечь из них оседающий постепенно ил человеконенавистничества (под какой бы
то ни было фирмой), тогда они приведут только к тому, что
в сознании лучшей части общества убьют самую идею национальности, захватанную и запачканную их руками. Мы не мо
жем перепрыгнуть через свое время; мы не изжили еще национальности, она в известном смысле еще необходима для самой
же идеи общечеловеческого. Но если националист будет
смотреть на нас мрачным ликом Гамзея Гамзеевича, тогда слуга покорный — предпочитаю видеть на месте «национального лица» лист белой бумаги, чем это schrekliche* Gesicht

SCLAVUS

SALTANS

Есть хороший обычай подводить в начале года итог минувшему году и таким образом проверять пройденную ступень
развития. . . или упадка.
И, следуя этому хорошему обычаю, я хочу сегодня пригласить читателя обратить внимание на одну черту, весьма ярко
характеризующую минувший год.
Эта черта — смех.
Если отмечать в человеке или в каком-нибудь обществе,
так сказать, историю его смеха — как он смеется, над чем
смеется, когда смеется — мы получим богатейший материал
для изучения его психологии.
На этот раз мы ограничимся одной сферой смеха — литературной.
Нам, благочестивым россиянам, немного литературного
смеха досталось на долю. Сатира и каррикатура никогда не
могли у нас хорошо развиваться «по причинам, от редакции
не зависящим».
Короткий период 60-х гг., когда чуть-было не укрепились в
литературе сатира и каррикатура, миновал слишком быстро. 2 3 8
Единственным сатириком у нас был и остался Салтыков. 212
Не лучше повезло и юмору. Лучшие юмористы — Гоголь,
Новодворский, Чехов — так смеются (особенно последние
два), что от их смеха плакать хочется.
Мы не знали и до сих пор не знаем здорового искреннего
смеха над ответственным за себя уродством, ибо наше уродство
всегда выражало чужую волю и не могло отвечать за себя.
Положение дел, казалось, изменилось три года тому
назад. , 2 в
Пышным цветом распустилась юмористическая и сатирическая пресса, и в ней впервые зазвучали нотки искреннего,
свободного смеха.
Чувствовалось, что люди получили не только возможность,
но и желание хохотать «над тем, что кажется смешно».
Однако, и этот порыв к смеху был короток. Журналы
начали скоропостижно умирать, а с тем и смех.
Но осталось одно литературное наследие от этого периода.
Потребность в смехе породила спрос на смех, такой же рыночный спрос, какой бывает на яркие материи или модные меха.
Под влиянием этого спроса создалась целая профессия

смеющихся и смешащих литераторов, именуемых обыкновенно
маленькими фельетонистами.
Каждая «уважающая себя» газета обязательно начала обзаводиться такими смехунами; которые побогаче — держали по
два, по три. Наконец, создалась специальная понедельничная
газета, которая давала только смех.
После недели политики, литературы, науки и скуки читателя обдавали целым номером смеха.
Но смех есть лишь определенное отношение к какому-нибудь объекту. Необходимы были объекты, на которых можно
было бы изощрять свой смех.
В теориях словесности обыкновенно разъясняется, что
комичное создается тогда, если делать глупое, дурное, вредное
с искренним сознанием, что это умно, хорошо и полезно. Ну,
а вся наша общественная жизнь сложилась с этой точки зрения крайне комично, так что недостатка в объектах, казалось
бы, не должно было быть.
Но, к сожалению, авторы комичного в жизни обладали
волшебной силой недопускания комичного в литературу. Размах смеха был сужен, круг его ограничен.
Но смех как профессия не перестал существовать. Была
целая каста лиц, которые приспособились и привыкли выражать смехом все свои эмоции: радость и горе, негодование и
восторг, веселье и слезы. Они были такие же профессионалы
смеха, как их коллеги были- профессионалами политики, театра,
литературной критики. Они жили этим и ни к чему другому
не были приспособлены.
На все их сомнения и недоумения им отвечали одно:
«Смейся, паяц!» sclavus saltans!
И приходилось смеяться. Кругом царил мрак и уныние,
а они смеялись. Общественная мысль была загнана в узкий
круг, где кроме литературы и искусства ей ничего не оставили,
а они все смеялись.
И когда им не над чем было больше смеяться, они набросились на изящную литературу и начали смеяться над ней.
Писали пародии, шаржи, каррикатуры. И на то, что заслуживало смеха, и на то, что стоило слез. И над претенциозными потугами модничающих гениев и над кровью сердца
страдающего художника.
Ибо нужно было жить, а чтоб жить — нужно было работать, а работать они могли только смехом.

Sclavus saltans.
И эта жалкая картина пляшущего раба, когда кругом его
царит мерзость запустения, особенно ярко резала глаза в
истекшем году.
— Каков будет этот год, мы не знаем, едва ли будет хорош ;
но чго из минувших последний был наиболее мрачным — это
бесспорно. И среди этого мрака, быть может, наиболее мрачным пятном благодаря своей ненужной крикливости, был этот
смех над самим собой.
Вероятно, многие из этих пляшущих рабов сознают, что
творят это лишь в силу печальной необходимости. Но, кажется, есть и такие, которые серьезно воображают, что делают
умное, хорошее и полезное дело.
К ним тоже был бы применим критерий комичного, если бы
они не были просто жалки.
О, если б ушло в вечность вместе со старым годом это
грустное наследие его!

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «КРИВОМ З Е Р К А Л Е »

/(

249

Успех, который встретил труппу «Кривого Зермь,\а»
у нас в Одессе, вернее — успешные сборы, которою он/^елает,
являются плохим предзнаменованием. Это — своедіб рода; предупреждение, memento mori 242 устроителям театра.у
: й
Мысль, положенная в основу этого театра —Ѵщва j ^ a или
не нова, это несущественно, — весьма интересная и'плодотворная. «Исправляй нравы смехом», — говорит древний моралист. 243 Инициаторы гастролирующего театра делают это еще
проще и остроумнее, они заставляют публику смеяться над
самой собой, давая несколько утрированное отражение ее по
нятий, вкусов, цветов, предрассудков в кривом зеркале.
Перед участниками этого предприятия необозримое поле
деятельности, т. е. осмеяния; ибо едва ли многое найдется в
нашей жизни, не исключая даже так называемых «святых»
чувств, что не давало бы пищи сатире и не заслуживало бы ее.
Пока — и это не малая ошибка — «Кривое Зеркало» ограничивается почти исключительно одной сферой театра и сатиры на театр. Поскольку это является неизбежным, как первый шаг, начинающийся с ближайшего, наиболее осязаемого.

а для артистов и драматургов таковым является театр, это
простительно и понятно. Но есть основание опасаться, что в
силу личных вкусов ближайших участников «Кривое Зеркало»
не выберется в открытое море общежитейской сатиры, а будет
кружиться в тесной проруби театрально-литературного мирка.
Дело в том, что за последние годы, после ряда неудач в
области политической и социальной жизни, те литературные и
вообще интеллигентные круги, из которых вышло новое предприятие, утратили вкус и чутье к общественным вопросам.
Литература, искусство, театр, являющиеся лишь выражением
и жизненным органом общественного развития, стали для их
жрецов каким-то самодовлеющим делом, выше, благороднее,
ценнее общественной работы.
И это отчуждение, «неприятие» суеты повседневной жизни
заметно сказывается на репертуаре «Кривого Зеркала». Конечно, «Вампука» — остроумная, злая, сильная сатира на
пошлость оперного искусства. «Загадка и разгадка» беспощадно высмеивает ремесленничество нашей драмы, особенно
провинциальной, «Жак Нуар» и «Анри Заверни» ядовито
шаржируют мещанскую мелодраму. Но все это идет по верхам, задевает макушки эстетической жизни, не заглядывая в
глубину^ социальной жизни, порождающей такую убогость
эстетимскиХ вкусов, требований и выполнений. Единственным
исклю«^* 1 6 ^!} намеком на общественные тенденции является
эпизоі с пасгіортом в пьесе «Жак Нуар», хотя и он весь покрыт
насмеіУками Лад внешней, сценической стороной драмы.
Правда, іфши условия мало благоприятствуют развитию
политической сатиры, хотя и дают ей обильную пищу, но сатира на общественные нравы возможна и у нас, а она, несомненно, богаче материалом, чем шарж на произведения искусства.
Но если, с одной стороны, «Кривому Зеркалу» грозит опасность выродиться в общество взаимного остроумия литераторов и артистов, то, с другой стороны, существует другая, еще
большая опасность, грозящая от успеха предприятия.
Наша широкая публика, увы, еще не доросла до тонкой
сатиры. Если она смеется на представлениях «Кривого Зеркала», то, главным образом, благодаря внешним смешным положениям. Она хохочет над забавным изображением уродств
жизни, а не над самыми этими уродствами, остроумно подмеченными и выведенными на сцене. Одним словом, она

сіѵлется над действиями актера, а не над самой собой, изображаемой этими актерами. И это понятно. Ибо постигни она что
там на сцене смеются в сущности над нею. широкой публикой,
она с негодованием ушла бы из такого неприличного театра.
Но чем поверхностнее и пошлее отношение публики к художественной сатире, тем поверхностнее и пошлее должна быть
сатира, чтобы нравиться публике, вызывать ее смех, развязывать ее кошелек. Характерно уж то, что публике больше всего
нравится «Вампука» — вещь остроумная и ядовитая, но не
идущая дальше осмеяния внешних условностей оперной сцены.
В «Жак Нуаре» публика менее всего подмечает более глубокую общественную сатиру, останавливаясь тоже только на
внешностях драмы. А «Загадка и Разгадка», где едко осмеяно
все провинциальное драматическое искусство, остается для
большинства публики загадкой без разгадки.
Но театр — кроме счастливцев, имеющих меценатов, вынужден считаться с публикой и сборами, чтобы не погибнуть от
недостатка средств. И тут-то лежит подводный камень. Ибо
хорошие сборы à la longue требуют приспособления ко вкусам
и требованиям публики. А это значит — опошление художественного значения сатиры и переход от «Кривого Зеркала»
просто к театру увеселений. По этой наклонной плоскости скатились уже западные cabarets, превратившиеся из убежищ
художественной сатиры в простые кафе-шантаны.
Молодое дело «Кривого Зеркала» стоит перед двумя опаси
У
244
°
ностями: с одной стороны, Сцилла
—замкнутый кружок
без серьезного значения, с другой — Харибда — опошление
применительно ко вкусам публики. Найдется ли Одиссей,
который проведет сей корабль благополучно в открытое море?

II. С Т А Т Ь И

О Б

И Н О С Т Р А Н Н О Й

Л И Т Е Р А Т У Р Е

ВОЗЛЮБЛЕННАЯ ФЕРДИНАНДА

ЛАССАЛЯ

Недели две тому назад минуло 4 5 лет со дня смерти на
дуэли Ф . Лассаля. ~1е С этой годовщиной совпал (а может
быть к ней приурочен?) выход в свет книжки воспоминаний
той самой Елены Денннчес, из-за злосчастной любви к которой пал этот крупный деятель.
Еще тогда же, под свежим впечатлением смерти Лассаля.
а еще более вызванных ею толков, не особенно лестных для
репутации этой дамы, вышедшей, как известно, замуж за
убийцу Лассаля — Янко Раковица, Елена Денничес издала
небольшую брошюрку под заглавием: «Мои отношения к
Фердинанду Лассалю». Написанная со специальной целью
реабилитации ее авторши, книжка эта не произвела впечатления правдивой и едва ли укрепила пошатнувшуюся репутацию.
Теперь, чуть не полвека спустя, появляется новая книжка
той же Елены Раковиц: «О других и обо мне». И хотя она
опять старается обелить себя и свалить свои пороки на головы родителей, якобы плохо воспитавших ее, все же книжка
во многих отношениях весьма откровенна и дает материал для
суждения о личности героини.
Елена Денничес принадлежала, как известно, к знатной
семье, близкой к баварскому двору. Отец ее — либерал, бывший профессор, и мать — дочь весьма образованного евргябанкира, были люди, выделявшиеся из своего круга, и умели
окружить дочь хорошими воспитателями.
Девочкой Елена росла вместе с наследником баварского
престола, позднейшим королем Людовиком II. Правда, эти
совместные игры продолжались только до тех пор, пока дети,
поссорившись из-за книжки с картинками, вцепились друг
Другу в волосы и учинили скандал. Х о т я королева-мать
отнеслась к этому «событию» с шутливой простотой, однако
лойяльный папаша Денничес лишил дочь права играть с наследником. мотивируя тем, что «своего будущего короля не
бьют! Т ы не достойна столь избранного общества!».
Уже с детства Елена обращала на себя внимание красотой
и ранней (физической зрелостью.
Ее любопытство в области половых вопросов, легшее

тяжелым пятном на всю ее жизнь, нашло полное удовлетворение в рассказах ее 19-летней подруги, графини К., только
что тогда вышедшей замуж. И в разговорах с этой подругой
сказалась натура едва 10-летней Елены.
Молодую новобрачную удручало сознание, что ее муж уже
любил женщин до нее и жил с ними.
«Отчего же ты не поступаешь так?» удивилась Елена.
(Женщина не смеет этого делать, ее проклянут», был ответ.
«Хотела бы я видеть, кто посмел бы мне это сделать», возразила девочка. И когда ее подруга призналась, что она не
прочь бы согрешить, но только тайно, Елена напротив заявила, что будет действовать открыто, у всех на виду, ибо считает это своим правом.
К сожалению, эта откровенность и искренность не всегда
проводилась ею в жизнь.
12-летней девочкой она уже была обручена с каким-то
богатым итальянским офицером. Четыре года тянулась эта
история. Нареченный — раза в три с половиной старше невесты — изводил ее своей грубой ревностью, пока в дело не
вмешалась бабушка с материнской стороны и не настояла на
разрыве.
После этих перипетий молоденькая девушка вступает в
жизнь и сразу окунается в нее со всей страстностью своей
необузданной натуры.
Случай сводит ее с неким русским бароном Павлом фонКрузенштейн. Этот пылкий юноша быстро увлекается красавицей и увлекает ее. Через своего отца просит он ее руки, но
родители Елены, проведав кое-что об ограниченности его денежных средств, находят партию неподходящей и отказывают.
Однако, не так отнеслась к делу Елена. Повинуясь только
своему влечению, она отдалась молодому барону, и так сильно,
очевидно, было ее чувство, что теперь, полвека спустя. 66-летняя старуха пишет:
«Никогда и на одно мгновение не раскаялась я, что отдалась тогда, в тени пахучих цветов, под пение соловья и ро
кот залитого луной серебристого моря, в ту сладкую, голубую,
летнюю ночь. Ничего более красивого, более знойного не
видела никогда эта старая луна, не видел этот старый мир.
А потому еще раз: да будет благословенна душистая ночь!»
Молодой Крузенштейн вскоре проигрался в карты и отправился в полярную экспедицию, во время которой заболел

и умер. На сердечном горизонте Елены появились новые герои, в числе их Ф . Лассаль. Такова была та женщина, за
которую Лассаль отдал свою жизнь.
Отношения Елены Денничес к Ф . Лассалю в общем достаточно известны. После первого сближения и даже тайного
обручения Лассаль пропал на долгие месяцы, увлеченный
политической борьбой, и Елена не имела от него известий.
В общем Елена вела двойную, весьма «себе на уме» игру.
Ее новая книжка проливает в этом отношении более яркий
свет на ее роман с Лассалем, чем ее первая самозащита.
Почти одновременно с тайной помолвкой Лассаля с Еленой, последней был представлен Янко Раковица, богатый румынский свиновод.
Старики Денничес ввели его в свой круг в качестве жениха
Елены, и она не протестовала. «Моя мысль была, — пишет
она теперь, — либо выйти за Лассаля, либо если он не пожелает этого при своих политических заботах, — за Янко. Все.
что угодно, — прибавляет она в оправдание себя, — только бы
не оставаться дома с бессердечной матерью». Увлекающаяся
девица была в достаточной мере расчетливой.
Родители Елены, как известно, были противниками ее
брака с Лассалем.
Последний предлагал ей в Берлине
«увезти» ее, но она не согласилась. Теперь во время несколькомесячной разлуки, узнав, что Лассаль отдыхает на Риги, она
устраивает со своими приятельницами-англичанками экскурсию на эту гору, специально мимо отеля, где жил Лассаль, и
нарочно вызывает его на свидание. Было ясно, что Елена
инсценировала все ради восстановления прежних отношений,
заглохших, повидимому, в месяцы разлуки.
И Лассаль опять запутался в романе с этой женщиной.
На всякого мудреца довольно простоты. Как большинство
честолюбивых людей, Лассаль страдал некоторой мелочностью
и смешным преклонением перед блеском. Идея торжественно,
по всем правилам хорошего тона, обвенчаться с Еленой Денничес, которую он ошибочно считал представительницей старой
католической аристократии, льстила его самолюбию. И только
этим можно объяснить его дальнейшие шаги после того, как
Целыми месяцами разлуки и молчания он доказал не особенную глубину и прочность своей любви.
Он начинает энергично добиваться ввода в дом Денничес.
обращается ради этого к католическому епископу Кеттелеру,

обещая даже принять католичество. Но пока емл это нг
удается.
Тем временем назревали события. Елена призналась рэ
дителям в своей любви к Лассалю, на что последние ответила
гневом и оскорблениями. Тогда она бросает отчий дом и идет
в гостиницу к Лассалю. Момент благоприятный, можно осуществить его прежнюю мысль об «умыкании». Но, увы, Лас
саль хочет получить невесту «по-хорошему», из рук родителей.
Несмотря на ее уверения, что они никогда не отдадут ее
ему, он лично отводит ее домой и сдает на руки матери.
Теперь наступает кризис. Дома Елену третируют, ка военнопленную. Ее усиленно обрабатывают в пользу браки
с Раковица. С другой стороны — как оправдывается оні
теперь — в Женеву явилась излестная приятельница Лассаля.
графиня фон-Гаутфельд, и письменно предложила ей якобы
разрыв отношений с Лассалем. Как бы то там ни было. Елена
согласилась выйти за Янко.
Взбешенный Лассаль написал папаше Денничес и Раковице оскорбительные письма, в ответ на каковые Денничес
вызвал его на дуэль, а Раковица встал к барьеру за своего
тестя.
Исход дуэли не предвещал ничего доброго родителю Елены
С одной стороны, хилый, чахоточный Раковица, не умевший
держать в руках пистолета, с другой — превосходный стрелок
Лассаль. Но судьба посмеялась над последним. Прежде чем
он успел спустить курок, Янко выстрелил почти наобум, и Лассаль пал смертельно раненый.
Елена вышла замуж за Янко, но не надолго; он прожил
только пять месяцев. Дальнейшая судьба Елены только под
тверждает, что мы имеем перед собой обыкновенную авантю
ристку, жадную до ощущений и приключений. Ее пр восходно
раскусили почтенные отцы иезуиты и иезуит наизнанку —
Бисмарк, ибо и те и другой пытались сделать красивую аваи
тюристку орудием своих политических происков. В Париж'
поклонялись ей художники, в том числе живописец Эннер
скульптор Капо, вылепивший с нее головку гения на портал4
Большой Оперы.
З а пластическим искусством пришел театр. Елена начала
готовиться на сцечу. В результате—ее брак с артистом Зиг
вартом Фридманом, окончившийся пять лет спустя разрывом
Теперь оставалась еще литература. И вот на горизонте Елены

появляется опять русский из немецких баронов, некто Сергей
Шевич, с которым она окончательно связывает свою жизнь.
Описания ее мытарств по Америке мало интересны, они ничего не прибавляют к ее характеристике. Характеристики
Ш е в и ч а — е е теперешнего друга жизни полны слащавых прикрас и скучны. Их можно оставить в стороне.
Знакомясь с этой авантюристкой по ее же подкрашенным
описаниям, трудно отделаться от горького чувства, что из-за
этой ничтожной красавицы должна была погибнуть жизнь
одного из замечательнейших людей нового времени, несшего
гак много миру и павшего так бесславно.

ДУХ

МЯТЕЖНЫЙ

Редкая доля выпала Гейне 218 — завидная, славная доля. Он
не только при жизни был бельмом на глазу для всех сильных и глупых мира сего — тем же остался он и после смерти
шлоть до наших дней.
Поистине редкая доля!
Сколько великих поэтов, борцов за счастье человечества,
гибло от официального поколения.
Бурный
Шиллер, 187
неистовый
Байрон, 148
ядовитый
Гете, 248 мятежный Пушкин — все, в конце концов, кто при
жизни, кто после смерти, были унижены и опошлены официальным признанием и поклонением мещанства.
Только Гейне выпал завидный жребий даже теперь, много
лет после смерти, дразнить «представителей порядка» и
«добродетели», портить настроение и пищеварение упитанным
и самодовольным, одним видом своим поднимать в них желчь
и расстраивать нервы.
Когда Гейне жил, он был bête noire 2 6 8 буржуазного мира
и его кумиров. 1 еперь таковым является его изображение.
Среди высших сфер случайно нашлось лицо, любившее и
ценившее гений Гейне. Это была несчастная императрица
австрийская Елисавета. Желая увековечить память своего любимого поэта, она поставила ему памятник — единственный
памятник, поставленный славе Германии немецкими руками.
Но и этот памятник она могла воздвигнуть только в своей

частной вилле «Архилейон», на о. Корфу. Только гам могла
императрица Австрии любоваться изображением поэта.
Но вот злой рок подтолкнул руку убийцы. Елисавета
пала жертвой бессмысленного, нелепого покушения. Ее вилла
на Корфу перешла в руки Вильгельма.
И вот кумир промышленно-милитаристской
Германии
встретился с изваянием певца весны немецкого народа.
Понятно, что им двоим слишком тесно на земном шаре.
Гордая, смелая песня Гейне грозила притупить когти прусского медведя, жаждавшего захватить все в свои ненасытные
объятия.
В поле зрения Вильгельма помещаются только памятники
сомнительной славы. Грубые, смешные статуи его допотопных
предков, каррикатурная Sieges Allee, прославившая его имя по
всему земному шару.
И вдруг Генрих Гейне!
Этого было слишком.
Памятник был немедленно убран. И только обязательное
почтение к покойной Елисавете не позволило Вильгельму поставить на место Гейне свою собственную статую. Он воздвиг
там памятник Елисавете.
Дальний родственник Гейне, гамбургский книгопродавец
Кампе, узнав о выселении Гейне из виллы «Архилейон», попросил уступить памятник ему. Это было с удовольствием
исполнено.
Тогда Кампе предложил подарить памятник городу 1 амбургу, прося отвести для него место и беря на себя все расходы.
Но рыцарям обмера и обвеса столь же невыносимо присутствие насмешника — певца, как и новому владельцу виллы
«Архилейон». И они отказались от дара Кампе. Отказались
без всякой мотивировки!
В Германии нет места для певца свободной души немецкого народа. Это место он найдет только в самой народной
душе.
Счастливый Гейне! Сколько гениев с завистью смотрят
на твой терновый венец, когда их память порочат своими похвалами всякие казенные профессора и сановные покровители
и ценители. От этой горькой доли тебя спас твой вечно мятежный дух.

Ф А К Е Л ПОД МЕРОЙ

251

«
perché mille pensieri insieme non hanno il peso d'un pensiero
solo, quando ê solo?».
D'Annunzio:
«La
fiaccola sotto i]
moggio».

Древнегреческая трагедия знает один ш п , — тип глубскотрагический и полный поэзии, соединяющий в себе нежную
женственную душу с силой воли и упорством борца. Это —
Электра. 25 Дочь могущественного отца, предательски убитого
своею женою, она выкрадывает маленького брата — Ореста —
и отправляет его с верным человеком в чужую страну, чтобы
из него вырос мститель. И с этого момента начинается для
нее бесконечный период борьбы и терзаний, сомнений и надежд. Долгие годы живет она в стенах дома, обагренного
кровью отца, среди его убийц, тая в душе жажду мести и надежду на подрастающего где-то далеко мстителя, скрывая свои
чувства от окружающих, одинокая, замкнутая, не находящая
отзвука своим мыслям даже в душе родной сестры. Долгие
годы длится эта тихая трагедия. Уходит быстро время молодости, с ним уходят и все надежды на личное счастье, и только
одна мысль, мысль одинокая и, благодаря этому одиночеству,
более гнетущая, чем тысячи мыслей, преследует', как кошмар,
душу девушки. И все силы этой души — и нежность дочери,
и любовь женщины, и жажда счастья, и могучая воля — слились в одно стремление, в одну цель, в одну задачу жизни:
отомстить за гибель великого Атрида, смыть позор с его рол .
Естественно было, что эта интересная натура, полная ка
кой-то первобытной поэтическоіі мощи, обратила на себя внимание художника, с особой любовью изучающего и воспроизводящего силу богатой женской природы. Естественно было,
что Габриэль д'Аннунцио, 2 М после галереи таких типов, как
Джиоконда, дочь Иорио и др., остановил свое внимание и на
Электре. Новая трагедия его, носящая загадочное на первый
взгляд заглавие: «Факел под мерой» — «La fiaccola sotto il
moggio» — дает нам как раз воскрешенный тип Электры, но,
конечно, в другой обстановке, более сложной и более разнообразной, как более сложна и разнообразна наша жизнь по
В. В . ГоропскпІІ. т. II.

25

сравнению с жизнью древнего грека. * Трагедия Софокла, с
ее типами и положениями, ясными и прямыми, как фасад дорийского храма, слишком непосредственна, слишком наивна
для современного человека. Ее герои — здоровые, цельные,
прозрачные люди, мыслят, чувствуют и действуют слишком
просто, слишком ясно, слишком определенно, чтобы быть
близкими современным людям, с их раздвоенной, путанной,
разъеденной анализом психологией.
И героиня трагедии
д'Аннунцио, Джильола, — эта современная Электра — тип
более сложный, более утонченный, но зато менее цельный,
менее сильный, менее яркий, чем ее греческий прототип.
В творчестве д'Аннунцио есть одна характерная черта,
красной нитью проходящая через все его произведения, —
черта, в которой сказался весь д'Аннунцио, со всеми особенностями, достоинствами и недостатками своего таланта. Ее
можно было бы назвать пластичностью, эту своеобразную способность воспринимать весь мир в виде художественных образов и воплощать свои переживания в творческие формы художественных образов. Д'Аннунцио не видит мира, — он видит
лишь ряд художественных картин; д'Аннунцио не изображает
мира, — он рисует перед вами ряд художественных картим.
Можно подумать, что не ряд понятий проходит в его мысли,
логически цепляясь друг за друга, а вереницы образов, связы
ваемых творческим даром художника, заменяют ему все логи
ческие посылки и приводят его этим своеобразным путем к
надлежащим выводам. Нужно быть сыном этой дивной земли,
где бесконечные поколения в течение тысячелетий так успешно
состязались в творчестве с самой природой — и притом, тем
любящим сыном, каким мы знаем д'Аннунцио, — нужно
родиться, как он, на волнах Адриатического моря в виду
озолоченной осенним закатом Венеции, чтобы приобрести такой дар поэтически мыслить, чувствовать и творить.
И действительно, возьмите любое произведение д'Аннунцио — роман или трагедию, — вы увидите, что в основу всякого из них положен какой-нибудь художественный образ,
с его характерным пейзажем, освещением, настроением. Можно
* Собственно говоря, действие в пьесе д'Аннунцио происходит во
времена короля Фердинанда I бурбонского, но это только декоративная
особенность, развязывающая руки художнику и оправдывающая романтическую обстановку трагедии. По существу же действующие лица представляют психологические типы, очень близкие нашему времени.

сказать, что всякое его произведение есть лишь развитие
какого-нибудь художественного образа, подобно тому, как
музыкальная пьеса является развитием той или иной музыкальной фразы. И как после музыкальной пье:ы остается
живее всего общее художественное настроение, а частности и
детали стушевываются, так и от произведений д'Аннунцио
остается то же впечатление художественного образа, где типы
и события, мысли и страсти гармонически сливаются, как красочные пятна одной картины.
И новая трагедия д'Аннунцио исходит из художественного
образа, на фоне которого развивается тяжелая драма, мрачная
и гнетущая, как сам этот образ.
Рушится старый замок барского рода де-Сангро, где поколения за поколениями накладывали свою печать, отмечая
свое богатство, могущество, славу. Осыпаются выветрившиеся
камни, оседают стены на ослабевшем фундаменте, падают из
ниш статуи знаменитых предков. Упадок и запустение царят
в полузаброшенных покоях, дух тления наполняет пронизывающим холодом мрачные залы. Напрасно десятки мастеров
работают около дома, стуча молотками и пытаясь связать распадающийся остов, работают и днем, при лучах солнца, и
ночью, при свете факелов — напрасно. Ни искусство зодчего,
ни усилия строителей не спасут старого дома. Не одна лишь
сырость и плесень разъела его ветхие стены: еще больше, чем
сырость и плесень, разъела их нравственная зараза вырождающегося обессилевшего рода. Д у х предательства и недоверия, дух разложения и разврата поселился в этом доме, и призраки преступления прячутся по темным углам опустевших
зал. Рушится старый дом. осыпаются его ветхие стены, крошатся статуи предков, и тщетно десятки мастеров день и ночь
стараются связать разваливающийся остов.
Эта мрачная картина бесславной гибели и разрушения
является основным образом, той трагической обстановкой, в
которой зарождается, развивается и разрешается не менее
мрачная фабула пьесы. В этой атмосфере порока и тления нет
места сильным, чистым, великодушным людям. Как воплощение упадка, рисуется на этом темном фоне дряблая, согбенная
фигура владельца замка — Тнбальдо-де-Сангро. Рожденный
стариком-отцом, унаследовал он и пороки всесильных и грешных предков, и старческую дряхлость отца, и все бремя, завещанное ему вырождающимися поколениями. Бессильный и

телом и духом, напрасно борется он с надвигающейся гибелью.
Рядом с ним и как бы в противоположность ему выступает
мещанская фигура его жены, его второй жены — «женщины
из Луко», бывшей кухарки, окрутившей бессильного Тибальдо и держащей его в своих руках. Она внесла в этот разрушающийся дом атмосферу преступления и разврата. 1 аинственная смерть первой жены 1 ибальдо, его женитьба на этой
женщине, ее двусмысленные отношения к родственнику мужа—
Бертрандо, ее ненависть к детям мужа — все это ложится
гармоническим пятном на фоне упадка и растления.
Перед нами проходят фигуры матери Гибальдо, старухи,
доживающей свой век, его сына Симонетто, больного юноши,
все время борющегося со смертью за жалкое существование
калеки, отца жены Тибальдо, добродушного наивного укротителя змей из Луко, и, наконец, Джильолы, дочери Гибальдо.
нашей Электры.
Наступает канун троицына дня—годовщина смерти матери. Страшное подозрение, давно уже закравшееся в душу
Джильолы, начинает все больше и больше овладевать ею.
С ясновидением человека, поглощенного одной навязчивой
мыслью, воссоздает она картину гнусного преступления, ^ н а
видит, как «женщина из Луко», служанка матери, снедаемая
ненавистью и завистью, роется в сундуке, ища чего-то по
поручению своей госпожи. Она не может найти нужного предмета; она зовет госпожу. Искренняя, доверчивая, приходит
мать, не подозревая ловушки; она нагибается к сундуку, она
начинает искать в нем, не обращая внимания на служанку.
В это время предательская рука «женщины из Луко» захлопывает над ее головой крышку сундука и душит госпожу.
Напрасно бьется она в предсмертных усилиях, ища спасения, —
сильные руки безжалостно сдавили горло, и она умирает, не
издав звука.
Страшное видение преследует Джильолу, и, терзаемая
бесконечными страданиями, тщетно ищет она покоя.
Бродит по замка безконсчным залам.
Бродит сегодня, как вчера, как вечно
Будет бродить, и тяжелое горе
Стан ее стройный согнуло. Не знает
Душа покоя, тело утомленья.
Бродит она в дверь из двери,
В дверь войдет, за собою ее запирает.

Вверх по лестнице входит, спускается снова,
I іовернет в проход, пройдет по коридору.
Заглянет в галерею,
ГІо двору проходит.
Исчезнет в темном ходе,
И опять идет, то вверх, то вниз, и вечно
Нет ей покоя, и все ищет, ищет, ищет,
И не находит. . .

И в этом одиночестве зреет в ней сознание, что преступление должно быть наказано, что смерть матери, душа которой
не знает покоя, должна быть искуплена. И, чем ближе подходит день годовщины ее смерти, чем больше убеждается
Джнльола, что за этой смертью кроется гнусное преступление,
тем более овладевает ею мысль, что искупительная жертва
должна быть принесена в эту годовщину, что ночь под троицу
должна быть ночью возмездия и искупления.
Еще день, один только день, а потом.. .
Бабушка, завтра день святой троицы.
Сегодня ночью праздник
Огненных языков.
Если дух сойдет на меня.
Я, молчавшая вечно, начну говорить.

Мысль, так долго зревшая в душе Джильолы, жаждет
излиться наружу. Она рвется из тайников души, она хочет
воплотиться в слово, и муки невысказанной мысли терзают
девушку, не давая ей покоя. Но лишь только мысль выльется
в слово, она с неумолимой последовательностью толкает к
делу, к дальнейшему воплощению слова в деяние. Джнльола
понимает, что, раз высказав свою тайну, раз поведав ее другим, она окончательно порывает с периодом внутренней
борьбы и терзаний, с периодом сомнений и колебаний, что она
неминуемо должна перейти от мысли к делу. И она готовится
к этому.
В эту ночь мастера
Будут работать при факелов свете.
И у меня, и у меня там где-то
Есть красный факел,
Укрытый далеко под мерой,
Укрытый под старою мерой.
Что не в силах ѵж? мернть
Ни ячменя, ни пшеницы:
В ржавых обручах железных

Еле держатся доски.
Этот факел я держать буду высоко,
Освещая ночную работу
Вокруг развалин.
И, если рушится здание,
Я знаю, чіо одна могила
Уцелеет нерушимо и прочно.
Я обещаю это.

Желание Джильолы исполняется: огненный язык нисходит
на нее, и она, вечно молчаливая, начинает говорить. Она говорит и заставляет «женщину из Луко» признаться в преступлении. Ослепленная ненавистью и злобой, сознается она в
убийстве своей госпожи и соучастником своим называет самого
Тибальдо. Напрасно этот слабый, порочный человек старается
очистить свою совесть, упрекая злобную женщину во лжи, —
тень преступления ложится темным пятном, на его душу.
Теперь жребий брошен. Нет больше сомнений. Мысль,
перешедшая в слово, толкает к делу. Очистительная жертва
должна быть принесена. Но жертва только тогда достигнет
цели, если она принесена чистыми руками. Напрасно Джильола пытается пробудить к мести душу юного Симонетто.
Больной мальчик в отчаянии должен признаться, что он бессилен, что этот подвиг ему не по-плечу.
Торжественно серьезно, как к священнодействию, готовится девушка к делу искупления. Жребий брошен. Возврата
нет. Она должна сжечь за собой все мосты. Купить покой
души матери она должна ценой гибели своего тела. Надгробный камень материнской могилы, этого священного места в
домашней часовне, — вот ее ложе, вот приют для ее измученного тела. Она зажигает все огни в часовне и, отправляясь
на дело искупления, отравляет себя укусами ядовитых
змей - - змей, которых подарил ей добрый старик из Луко,
отец мачехи.
Но в ужасе возвращается Джильола из спальни ненавистной женщины. Злой рок вырвал из ее чистых рук ее жертву.
Кто-то предупредил ее. «Женщина из Луко» была мертва.
Отчаяние овладевает девушкой, когда она узнает, что убийца,
мачехи — ее отец.
Т ы не мог, не должен был. Обет
Одна давала я. З а жертву — жертва.
Т ы лишил меня святого права.

«7 вой руки не были чисты для этой жертвы, — с упреком
восклицает она. — Т ы убил свою тайну в обвинявших тебя
устах!».
Итак, все усилия ее были напрасны. Нечистые руки, направляемые нечистой совестью, не могли искупить смерти
матери. Факел, укрытый под старой мерой, погас, а в это
время искупительная жертва стала жертвой нового преступления,— порок
громоздился на порок, и обремененные
грехами стены грозили, обрушившись, засыпать дорогую
могилу. Но свершилось. Мосты сожжены. Возврата нет.
Джильоле остается только умереть с сознанием собственного
бессилия, с сознанием неисполненного долга.
Горе тебе, возжегший
Огни, теперь опять туши их!
Пусть будет мрак, один лишь мрак
Над тем, кто не сумел исполнить
О б е т свой. . . Погасите
Эти факелы, о люди.
Опрокиньте, погасите
Их в траве вы. Моего
Удержать в моих руках
Не сумела я. Напрасно
Было все. . . прощайте!

1 ак explicit tragoedia.
В древнегреческой трагедии мечты и усилия Электры венчаются успехом. Над миром греков царила неумолимая, но
справедливая аѵаухг) — судьба, необходимость. Она руководила людьми, направляла их действия, карала грешных,
награждала праведных. Над миром современного человека
царит насмешливая «свободная
воля» — та
же avxyxrj
переодетая в костюм самомнения.
Аѵсгухт) разрушает старые дома, пропитанные пороком и бессилием, она окружает
героя атмосферой тления, расслабляя его энергию и решимость, а потом толкает его «свободную волю» на распутье, и
горе ему, если он допустит ошибку, если он не исполнит своего долга. Его ждут муки совести и гибель.
Имел ли д'Аннунцио в виду обобщить свою трагедию —
образ, дать ей более широкое, общественное значение? Едва
ли. Как эстет, как пластик, который, по словам одного из его
героев, лепит тела, а не души, он вряд ли сознательно идет
дальше своих конкретных образов. Но в том-то секрет истинно-

художественного творчества, что оно в конкретные образы
вкладывает такой обобщающий смысл, который дает место выводам, идущим далеко за рамки намерений автора. Обобщенный образ — это символ, в котором, в скрытом виде, заключаются все самые широкие возможности. А потому и трагедия
д'Аннунцио наводит на многие обобщающие мысли.
Рушится старый дом под бременем вековых грехов и преступлений, крошатся и осыпаются разъеденные сыростью
стены, валятся из ниш статуи знаменитых предков — памятник прожитой славы, падают подгнившие потолки. Напрасно
искусные мастера день и ночь работают вокруг валящегося
здания, стараясь скрепить его стены, замазать трещины, восстановить разрушенное. Все усилия их тщетны, как тщетны
бессильная злоба и отчаяние обитателей обреченного на
гибель дома. Как спасти от гибели дорогие могилы, с которыми так много связано воспоминаний, как сберечь их от разрушения, как перенести их в новый дом, новый светлый дом,
манящий к жизни и творчеству? Или ради них сохранить
старые, рушащиеся стены, где смерть и тление свили себе
гнезда, употребить все силы, чтобы не дать старому дому превратиться в груду развалин? Ради них присоединить свой факел к факелам, освещающим ночную работу вокруг дома, осветить своим чистым светильником ночную работу темных сил.
стремящихся восстановить полуистлевший труп на гибель
всему живому? Т а к думала Джильола, и жизнь жестоко покарала ее за эту ошибку.
Горе тому, кто прячет свой светильник под мерой, под
старой, рассохшейся мерой, негодной уже мерить зерно! Горе
тому, кто не сумеет удержать в руках свой факел! I ope тому,
кто для спасения святого и дорогого безрассудно помогает сохранять и поддерживать господство порока, рушащееся, обреченное на гибель! Душам великих предков тесно в сырых
стенах мрачного здания, где из всех углов ползут, как змеи,
порок и преступление, им тесно там, как тесно и молодым,
жизнерадостным поколениям, рвущимся на свет и на простор. И нет другого средства купить покой этих душ, нет
другого средства искупить старые преступления, как разрушить до основания самый дом — это гнездо зла. Факела
Джильолы достаточно было, чтобы обратить старый замок
в груду пепла, но она безрассудно хотела им послужить злому
делу укрепления порока. И она погибла, а старый дом, укреп-

ленный усилиями наемных мастеров, остался стоять еще на
долгие годы, заражая все вокруг тлением и развратом. Пройдут годы, и заботливые руки мрачных сил осторожно разберут
по частям старый дом и из тех же пропитанных сыростью и
грехом камней воздвигнут новое здание, где новый цемент
скрепит надолго вместе со старыми плитами и старые пороки
и преступления.
Горе, горе тебе, Джнльола, почему ты не испепелила своим
факелом этот очаг мерзости и тления!

«МЕРТВЫЙ ГОРОД»

255

ГІО ПОВОДУ СЕГОДНЯШНЕЙ ПОСТАНОВКИ НА СЦЕНЕ
ГОРОДСКОГО ТЕАТРА

В романе д'Аннунцио «Огонь» есть одно место, где герой
рисуег своей возлюбленной фантастическую картину открытия микенских гробниц. Это был период знаменитых раскопок
Шлимана, 267 и воображению поэта рисовалось, как смелый исследователь проникает в забытые в течение двух с половиною
тысячелетий катакомбы, как на минуту перед ним открывается небывало величественное зрелище сохранившихся среди
золота и драгоценностей трупов и как на его же глазах эти
трупы рассыпаются в прах под легким натиском проникшего
в них воздуха.
Э ю т образ, мелькнувший тогда в уме Габриэли д'Аннунцио, и вложенный им в героя романа, постепенно сложился в
фон целой трагедии, появившейся под названием «Мертвого
города».
Для д'Аннунцио характерно вообще это вложение в основу
драматических произведений определенного
художественного
образа, который определяет обстановку действия, настроение
действующих лиц, завязку и развязку драмы. Доминирующим
у него всегда является пластическое
начало, на котором
строится все психическое развитие пьесы.
— Jo non scolpisco anime — я не леплю д у ш ! — г о в о р и т
I. ильвио Сеттала в «Джиоконде».
И это «не леплю душ», т. е. леплю только тела, только
пластически прекрасное, может быть отнесено ко всей деятельности д'Аннунцио.

Вы не встретите у него того тяготения к абстракции, к символу, того углубления в отвлеченную, оторванную от живого
человека психологию, как, напр., у Метерлинка. 160 В этом отношении они антиподы. Метерлинковских героев можно свободно
лишить тела, можно заменить их марионетками, китайскими
тенями — любьгм символом. Не то д'Аннунцио. У него тело
неотделимо от души, и душа неотделима от тела. Он слишком
южанин, слишком итальянец, чтоб хоть на минуту забыть о
красоте материального мира.
Вот почему он исходит не от души, а от тела, не от психики,
а от пластического образа. И это особенно важно иметь в виду
при сценической постановке его пьес. Ландшафт заднего полотна, подробности и мелочи обстановки, так тщательно выписываемые им, не являются у него простой бутафорией, а важными факторами понимания и объяснения действия. Добрая
доля действия и развития пьесы лежит в ЭТСУМ мертвом инвентаре сцены, и пренебрежение его точностью и выразительностью — уже шаг к провалу всей постановки.
Разрушается обрисовавшийся перед автором образ — и вся
идея его произведения, весь его смысл падает, получается лишь
ряд более или менее удачно прочитанных реплик.
В основу «Мертвого города» положен указанный уже образ
из «Огня». Вот как рисует эту величественную картину Леонардо, которого автор заставляет разрывать могилы микенских царей:
«Ряд гробниц, пятнадцать нетронутых трупов, один около
другого, уложенных на золоте, с золотыми масками на лицах,
с золотыми венцами на челе, с обвитой золотом грудью. И
повсюду: на их телах, около них, у их ног, повсюду бездна золотых вещей, бесчисленных как листья, опавшие в сказочном
лесу; неописуемое великолепие, самое блестящее сокровище,
какое когда-либо скопила Смерть в течение столетий, даже
тысячелетий во тьме земли».
И тут же на его глазах происходит роковое разрушение.
«Как развеивающееся дыхание, как расплывающаяся пена,
как разлетающаяся пыль, как нечто несказуемо непрочное, летучее, распались все они в своем глубоком молчании. Словно
мгновенно были поглощены они тем самым зловещим молчанием, которое окутало всю блестящую безжизненность их».
Какую же паутину трагических моментов свивает из этого
образа гений поэта!?

«МЕРТВЫЙ ГОРОД»

395

Знаменитый род Атридов, прославленный «Илиадой», J o 8 погиб от нравственного тления. Пятнадцать трупов были предательски убиты женой Агамемнона и ее возлюбленными. Убийство, предательство, кровосмесительство наполняли собой воздух Микен, витали около этих трупов, были погребены с ними.
Сама почва Микен напиталась преступлениями.
И вот через две с лишним тысячи лет приходит безумец
науки и разворачивает греховные недра этой земли. Киркой
и лопатой взрыхляет он пропитанную кровью и пороком почву,
и вокруг него поднимается «красноватая пыль, словно горящая
на солнце».
«Бедный друг! — говорит ему Алессандро. — Уже два
года, два долгих года живешь ты в этой стране жажды, у
подножья этой оголенной горы, обвеянной волшебством Мертвого города. Ужасные призраки у тебя перед глазами, а ты
роешь и исследуешь землю среди раскаленного песка. . . Уже
два года вдыхаешь ты убийственные испарения этих скрытых
могил, под неустанным влиянием ужаса, который внушает эта
страшная судьба, не имеющая равной в роде человеческом».
И он прибавляет:
«Ни один человек не может безнаказанно рыться в могилах и смотреть в лица мертвых — и каких мертвых!».
Атмосфера разложения, вырвавшаяся из разрытых могил,
хватает самого Леонардо: им овладевает преступная страсть
к сестре.
В мучительной борьбе, которую ведет он с этой страстью,
усугубленной еще тем, что сама сестра ничего не подозревает
и не сдерживает своих родственных ласк, сгорает его дух и
тело, и он бьется, не видя исхода.
Но атмосфера разложения захватила не только его. Уединенные в этой «стране жажды», ушедшие мыслью вглубь веков, в мир сильных страстей, обитатели дома сами становятся
жертвой этих вырванных из мрака страстей. Алессандро, муж
слепой Анны, и Бианка-Мария, сестра Леонардо, начинают любить друг друга, и чуткая к душевным движениям слепая жена
постигает все происходящее раньше, чеш оно становится ясным
самим участникам.
Замкнутая в этот безвыходный порочный круг жизнь четырех людей становится невыносимой и немыслимой. Целое
море трагедий охватывает их со всех сторон, подготовляя еще
неведомый никому, но страшный конец. Должен наступить

момент, когда вдруг все они ясно поймут все случившееся. Этот
момент наступает: Леонардо рассекает Гордиев узел трагедии — убивает сестру.
Эта трагедия д'Аннунцио, столь легкая и захватывающая
в чтении, представляет при постановке громадные трудности.
В ней почти нет внешнего действия, в ней совсем нет внешних
эффектов. Ее герои — люди без крика, ее действие совершается
скрыто, в глубине душ и проявить его в игре — задача нелегкая для артиста. Но и это еще не все: действие д'Аннунцио
органически захватывает всех четверых. Это одно действие,
одна собирательная жизнь. Сыграть эту или другую роль хорошо — еще не значит хорошо сыграть пьесу: все должны одинаково вынести на своих плечах возложенную на них автором
задачу.
И главное — образ. Я старался вкратце показать, как из
этого величественного и кошмарного образа вырастала психика
героев, осложнялись
их взаимоотношения,
складывались
страсти, пока развитие действия не привело к трагическому
тупику. И если вы хотите, действительно, дать д'Аннунцио.
вам необходимо дать на сцене художественный синтез внешней
акции и той сложной обстановки, которая связывает современность с истлевшими веками, прививает старые преступления новым людям, заставляет дух тления разрушать молодую, цветущую жизнь.
Справится ли с этой задачей труппа нашего театра? Увидим сегодня вечером.

ЕВА И ДЖИОКОНДА

268

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ

Среди писателей-модернистов, — у нас их обыкновенно ни
зывают декадентами, — которыми все больше и больше начинает интересоваться русская читающая публика, выдающееся
место занял в последнее время польский беллетрист Станислав Пшибышевский 208 Из немногих произведений его переведенных на русский язык, особенно повезло драме «Снег», вышедшей в нескольких переводах и обошедшей чуть не все доступные новым веяниям сцены. Болезненно чуткая душа, оригинальный взгляд на жизнь, крупный художественный та-

лант — все это захватывало читателя, очаровывало его, а потому неудивительно, что польская драма нашего автора была
встречена с восторгом и приобрела популярность у публики.
Но критика не может ограничиться одними субъективными 9
впечатлениями: ее задача произвести объективную оценку данного художественного произведения, отнести его к накопленным сокровищам человеческого творчества и указать место
среди них. Всякое художественное — истинно художественное—
произведение представляет некоторую сумму творческой энергии, аккумулированной в определенной форме и способной в
будущем служить источником эстетических эмоций, выполнять
ту функцию в эстетическом и этическом воспитании общества,
которая выпадает на долю искусства. Поэтому относительно
нового художественного произведения мы должны выяснить,
является ли оно действительно вкладом в сокровищницу человеческого духа, т. е. стоит ли оно на должной художественной
высоте, и если да, то действительно ли обогащает эту сокровищницу, т. е. дает ли что-нибудь новое, или если не новое, то
в новом освещении, в новой форме, — одним словом, нечто способное вызвать новый ряд художественных представлений, новый комплекс эстетических эмоций. Если да, то мы должны
приветствовать этот вклад, как ценное приобретение; если же
нет, если новое произведение является лишь повторением, подражанием, пережевыванием старого, или даже худшим выражением уже созданного, — тогда мы должны отвергнуть такой
удар и указать ему надлежащее место — среди суррогатов искусства. Истинно-художественное произведение обладает большой живучестью и силой внушения. Они переживают все мимолетные настроения и веяния данной исторической минуты и
«сквозь тьму веков» покоряют своей силой грядущие поколения. Но такие произведения редки, и их замещают обыкновенно бесчисленные суррогаты. При недостатке эстетического,
а нередко даже и общего, образования нашего общества задача
критики выделять жемчужные зерна из массы суррогатов и
отсылать читателя, слушателя, зрителя от преходящего, суррогатного к вечному и подлинному.
Великий поэт-лирик, — говорит проф. Овсянико-Куликов*
скии, — н е меньше великого художника образов, не меньше
великого мыслителя и ученого, является
аккумулятором^
«Вопросы психологии и творчества», Спб., 1 9 0 2 г., стр. 168.

ѵ(психической) силы, трата которой по мелочам образует сущность психической жизни в обширном смысле — обыденной,
частной, общественной, политической и т. д. И не только великий художник, но и великий истинный художник является
таким аккумулятором, ибо разница между ними — между
Пушкиным и Чеховым, напр. — только количественная. И эта
роль аккумуляторов психической силы, источников «благотворного, освежающего, живописного» действия на душу побуждает к строго критическому отношению, к отделению плевел
от питательного зерна, к очищению этих источников.
Таким образом, чтобы оценить данное художественное произведение, нам необходимо приложить к нему обе мерки: вопервых, отвечает ли оно требованиям художественности, т. е.
является ли оно вообще истинно художественным произведением и, во-вторых, дает ли оно что-нибудь новое и высшее, и
что именно нового, чем обогащает оно литературную сокроV вищницу. С этих двух точек зрения нам и придется оценить
«Снег» Пшибышевского.
Исходной точкой художественной критики должно быть
определение сущности данного рода поэзии, и надо признаться,
в этом отношении царит теперь полный хаос. В старое доброе
время различали три основных разновидности: эпос, лирику
и драму. В новое время эпос давно уже умер и погребен, и
место его заняли роман, повесть и новелла. В драматические
формы вопреки всем правилам вторгнулась лирика (Метерлинк, Чехов), появились драмы без действия — contradictio in
adjecto, 2 6 1 — так называемые драматические сцены, картины и
пр. (Горький). Ввиду этого хаоса и полного крушения старых
рамок поэтического творчества—крушения, заметим, знаменующего сильное развитие поэзии, а не анархию — критике приходится апеллировать к какому-нибудь принципу. И этим принципом, на наш взгляд, является определение по сущности, независимо от формы. Как ни перепутались взгляды и понятия
о родах и формах поэзии, у критики осталось нечто более прочное, ибо зависящее от способности эстетического переживания — именно формы эстетического восприятия. И этих форм
мы знаем три: образы, настроения, типы, которым соответствуют повествовательная поэзия, лирика, драма. В каком бы
сочетании ни находились эти элементарные формы в данном
произведении, доминирующая среди них всегда определит род
поэзии. И внешняя драматическая форма не помешает нам

отнести пьесы Метерлинка к " к лирике, лирический флер в
пьесах Чехова не изменит их характера драм, дающих резко
выраженные типы. Подходя с этим мерилом к «Снегу», мы
должны констатировать, что это произведение никоим образом
нельзя отнести к лирическим, как, напр., «Аглавену и Селисетти», 2 6 2 — кстати говоря, очень родственную ей. По всей концепции пьесы, по желанию воплотить общечеловеческие черты
(«обнаженную душу ) в реальные общественные типы, «Снег»
Пшибышевского представляет несомненное драматическое произведение. И это определение вместе с тем указывает, где
кроются существенные недостатки пьесы. Как только мы перейдем к оценке изображенных в ней типов, пред нами сразу же
предстанут вся слабость и неудовлетворительность ее. Но,
чтобы рельефнее подчеркнуть эту сторону вопроса, мы сравним
«Снег» с другой, ранней пьесой автора, представляющей действительно художественное произведение, именно с драмой
«Для счастья». Фабула и драматический конфликт обеих пьес
до мелочей те же, но в то время как в раннем произведении
выведены живые, типичные люди, и развязка проведена с высоко художественным, можно сказать, даже беспощадным реализмом, — так в позднейшем произведении все подернуто символическим туманом, живые люди превращены в силуэты, драматический момент [так] смягчен и подслащен, чтобы не
шокировал нервы эстетических гурманов, и вся пьеса написана
в том мертвенном тоне школы «вырождения», для которой посиневшие трупы и кровавые лужи представляются лишь интересными красочными пятнами на данном фоне.
В пьесе «Для счастья» мы имели «eine alte Geschichte», 268
которая вечно «neu bleibt». 204 Карстен любил Грету и жил с ней
два года. После этого он встретил Ольгу — grande coquette 2 8 0 —
и увлекся ею. И ради Ольги он бросил Грету и даже стал уверять свою новую возлюбленную и самого себя, что Греты он
никогда не любил. Но Грета из тех натур, которых любовь
пробуждается только раз в жизни — и на всю жизнь. Одиночество после жизни с Карстеном для нее смерть, и она лишает
себя жизни. В этой драме троих есть еще и четвертый — Бек.
Он — бывший возлюбленный Ольги, жаждущий отомстить ей
и любящий Грету. Всеми силами старается он расстроить связь
Карстена с Ольгой, но когда это ему не удается, он отравляет
эту связь призраком мертвой Греты. Эту простенькую повседневную историю, в которой фигурируют живые, обыденные

люди, автор сумел развить в высоко художественное произведение. Но. видно, впоследствии оно перестало удовлетворять его. Эволюция автора от художника к философу мистикосексуального направления убила, повидимому, в нем здоровое
художественное чутье и заставила переработать прежнюю тему
уже в духе новых взглядов. И эта переработка дала художественно несостоятельный продукт.
И з живой, глубокой натуры, какой была Грета — натуры
страдающей,
борющейся.
колеблющейся
между
жаждой
счастья и чувством гордости. — получилась Бронка, бесцветное,
сентиментальное существо, с овечьей покорной психологией.
Бронка неспособна бороться за счастье, она может только при
носить себя в жертву и, даже уходя от жизни, старается не
тревожить покой и счастье своего мужа с Евой. Не менее безжизненным и сентиментальным стал и прежний Бек, превратившийся в Казимира, и утративший вместе с переменой общественного положения и свои характерные черты живого человека. Получился какой-то рыцарь печального образа. Н о самую резкую и отрицательную эволюцию проделали остальные
два персонажа: Карстен и Ольга. Автор поставил их на ходу л»
и придал им какой-то таинственный демонический облик, выбросив из них при этом все реальное, жизненное содержание.
Получились две схематические фигуры — Тадеуш и Е в а . К
этим фигурам следует присмотреться: « Т ы рожден для борьбы,
ты мечтал быть вождем, создать новые миры, останавливаться
только затем, чтобы среди трупов и дымящихся развалин, сняв
с головы шлем, отереть знойное чело». Такой эффектной фразой характеризует Г адеуша Е в а . Но о какой борьбе идет речь,
какие миры призван он создавать, вождем каких сил следует
ему быть, — об этом мы ни слова не узнали. « Т ы последний
из великого, прекрасного рода конквистадоров, которым тесен
глупый угол, называемый Европой». И это тоже не более, как
эффектная фраза. Н е говоря уже о том. что исторические
конквистадоры были далеко не велики и не прекрасны и, во всяком случае, много глупее угла, «называемого Европой», притом руково .ились не какой-то тоской по идеалу, а просто аппетитом к американскому золоту и рабам, — помимо всего этого
опять возникает вопрос, что же завоевывал он. герой «Снега»?
К сожалению, из всей пьесы мы узнаем только, что он некогда
«завоевал» довольно неприступное сердце Е в ы , да кроме того,
что в момент рассказа он «охотится, ездит по соседям, тор-

гѵеіся с евреями о ценах на хлеб» и торгуется, повидимому, прекрасно, как настоящий современный «конквистадор», судя по
тому, что немощный брат поручает ему приведение в порядок
его дел. Занятия, как видите, самые мирные и самые мещанские, во всяком случае, довольно далеко отстоящие от «завоевания новых миров». Вся напыщенная характеристика, данная
автором герою, не подтверждается никакими деяниями его ни
в течение самой пьесы, ни в предшествующей жизни, поскольку
она явствует из пьесы. Автор просто хочет, чтобы ему на-слово
поверили, что Тадеуш — это сильная, прекрасная личность,
временно остановившаяся «среди трупов и дымящихся развалин», чтобы «отереть знойное чело». И такой прием убеждения
мы должны безусловно отвергнуть, как нехудожественный, и
самый тип признать бессодержательным схематическим построением. Наибольший интерес пробудила в русской публике,
поскольку нам удалось заметить. Ева. Вечно тоскующая по
идеалу, эта публика усмотрела в Еве символическое воплощение такой тоски; вечно страдающая от слабости и дряблости,
она увидела в ней сильную личность. Эти две функции Е в ы
нам и придется разобрать. Что такое Ева в нашей драме?
Была ли та женщина (именно Е в а ) зла, легкомысленна? —
спрашивает Казимир. — Нет, напротив! Она только утратила
способность жить. Она терзала себя и других, ею овладевала
какая-то безумная жажда уничтожения». Такова она была в
прежний период любви Тадеуша. И любовь эта была больная. «Ах, как я страдал!» — восклицает он, вспоминая это
время. Но в нашей драме ее роль другая. «При тебе пробуждается тоска и желания, до того незнакомые, — говорит ей
Вронка, — ты можешь приковать и увлечь за собой человека.
Даже и не подозревая, что он идет вслед за тобой, и он идет,
не зная, куда увлечет его твое очарование». Итак, Е в а пробуждает в людях тоску, но каков же смысл этой тоски? Есть
тоска — и тоска. Есть тоска, глубокая и плодотворная, вызываемая отсутствием известных элементов, необходимых для гармонического развития человека. Эта тоска возвышает и облагораживает личность, она представляет бессознательное стремление к этому недостающему лучшему, стремление, всегда
способное перейти в сознательный акт, подвинуть человека на
борьбу. Но есть другая тоска,—тоска от пресыщения, тоска
бесплодная. Одаренные всеми благами земными, пресыщенные материальными и духовными дарами культуры, люди,
В. В . lioponcituft, т. IJ

2(3

неспособные к альтруистическим порывам, легко поддаются
специфической тоске по бесплотным и бесплодным призракам
идеализма. З а мишурной идеалистической оболочкой этой
тоски скрывается самая прозаическая жажда новых ощущений,
новых более утонченных наслаждений. И этим видом тоски
одержима ніша героиня. Весьма характерен в этом отношении
следующий диалог, характерен и для нее и для нашего конквистадора-Тадеуша.
Тадеуш. Гм. . . Т ы так уверена, что я создан завоевателем
новых миров? Зачем?
Ева. Чтобы сделать жизнь красивой (чью жизнь и для
кого красивой? — Ю . А.) и быть красивым.
Тадеуш. А если я не сумею завоевать их?
Ева. Т а к пади — и в этом своя красота.
Тадеуш. А если это все пустая трата сил? Бессмысленное
уничтожение себя и всего окружающего?
Ева. И в этом красота. Человек, рвущийся куда-то и жаждущий чего-то, хотя бы и недостижимой цели, — все же прекрасен.
Тадеуш. А если он ничего не жаждет, кроме покоя, тихого
уголка, теплого камина?
Ева. Это хорошо для Казимира.
Тадеуш. А для меня?
Ева (с улыбкой смотрит на него долгим взором). Для тебя?
Я, только я, — одна я. . .
Вот на что сводится тоска и пробуждение тоски нашей героини. «Нужно прежде всего море усмирить, — говорит она: —
разрыть горы, нужно пройти через горнило всех мук и наслаждений, чтобы новый мир открылся взору».
И в конце концов этим «новым миром» оказывается «я,
только я, — одна я», и цель, недостижимая на первый взгляд
для человека, рвущегося куда-то, жаждущего чего-то, оказывается очень близкой и очень достижимой. Трагедия тоски свелась к обычному любовному конфликту с той лишь разницей,
что герои встали на ходули и начали говорить высокопарным
языком героических трагедий.
Е в а обманула русского читателя. Вместо тоски пробуждающейся личности, рвущейся из пут всезасасывающего мещанства,
она дала тоску того самого мещанства, — только мещанства,
возлежащего на верхах культуры, пресыщенного и скучающего.
Но и в другом отношении она обманула читателя. Она хотела

сыграть перед ним роль сильной личности, роль резко выраженной индивидуальности, а оказалась и здесь вороной в павлиньих перьях.
Вот послушайте ее откровенное признание:
Тадеуиі. Почему же ты оттолкнула меня, когда я все слагал
у твоих ног, когда я мог с тобою и при тебе завоевать те новые
миры, о которых ты теперь говоришь? Зачем ты меня оттолкнула?
Ева. Потому что ты не сумел стать моим
господином.
Это весьма ценное признание. Оно выдвигает из глубины
души нашей героини на свет божий те рабские, мещанские
черты, против которых борется пробуждающееся самосознание
современной женщины.
«Заветным желанием вашей жизни было связать и увлечь
человека, который с неугасимой тоской слепо следовал за
вами?» — спрашивает ее Казимир, и она категорически утверждает: «Да». В этих двух последних цитатах весь смысл и
содержание характера Е в ы . Увлечь человека, которого она любит, и. . . стать его рабой. Скажите, какая мещанка влагает
меньший смысл в свое крохотное существование? Отбросьте
все декорации, бутафорию, ходули, пышные фразы, демонические улыбки, — и вы получите старую, как мир, легенду женского сердца, только пересказанную хуже, чем это делали другие, чем это сделал сам автор в драме «Для счастья».
А между тем новое время создало тип новой женщины,
сильной, гордой своим человеческим достоинством, чуждой мещанства. Этот тип способен служить не «господину», а тем
идеалам, которые дороги и ей, и любимому ею человеку, способен даже свою любовь подчинить этому идеалу и принести
и ее, и себя ему в жертвы. Для противопоставления Е в ы мы
укажем на один тип, очень интересный и высоко художественный тип, где автор сумел воплотить в живом человеке целый
ряд отвлеченных психологических черт нарождающейся женщины-человека. Мы имеем в виду тип Джиоконды в драме того
же названия Г. д'Аннунцио. ~'л
Скульптор Луччио Сеттала женат на прекраснейшей женщине Сильвии, типа Бронки или, точнее, Греты. «Это неоценимо высокая душа, перед которой я падаю ниц и благоговею», — говорит о ней муж. Но, увы, он художник и «не лепит
душ». Он встречает Джиоконду, образец пластической красоты.
<Когда она предстала предо мной, — говорит он, — я увидел

пред собой все глыбы мрамора, заключенные в самых далеких
каменоломнях, и в них я хотел бы заключить каждый жест ее».
Художник и идеальная натурщица естественно сближаются, и
любовь причудливо переплетается со служением искусству. Из
этой связи возникает шедевр — статуя Сфинкса, вызывающая
всеобщие восторги и удивление. Однако семейная драма, ставшая душевной драмой Люччио, терзает его, и, не находя выхода, он пытается покончить самоубийством. Самоотверженный
уход жены спасает ему жизнь, и, возрожденный, он думает сначала, что исцелился от прежней страсти. Однако пробуждающаяся потребность творчества идет рука об руку с тоской по
Джиоконде, сотруднице в творчестве и побудительнице к творчеству. И несмотря на все отчаянные попытки Сильвии, кончающиеся для нее трагически, он, возвращаясь к работе, возвращается и к Джиоконде. «Я, — говорит Джиоконда, —
была горячо любима и возвышенной любовью. Я не принизила, — нет, я вдохновила могучую жизнь». «Когда он (Люччио) входил сюда (в мастерскую), где я ждала его, как ждут
творящее божество, он перерождался. Пред своей работой он
снова обретал силу, радость, веру. Да, лихорадочное возбуждение горело в его крови, поддерживаемое мною (и в этом вся
моя гордость) ; но в огне этого возбуждения он выковал свою
лучшую работу». «Во мне нет ничего безжалостного, — возражает она на упрек жены Люччио, — но я сама подчинена
силе, которая, быть может, безжалостна». «Природа послала
меня ему навстречу, чтобы нести ему весть и служить ему.
Если б он теперь вошел, он мог бы начать свою прерванную
работу, которая уже оживала под его пальцами». Вы видите,
что здесь человек служит человеку не как раб господину, а как
жрец «творящему божеству». Здесь перед вами не служба, а
служение, служение идеалу, и в этом служении и художник и
натурщица одинаково велики, одинаково свободны, одинаково
горды. А вот смотрите, как любит Джиоконда и как умеет она
свое чувство отдать на служение той же идее. «Находясь под
запретом, вдали и в одиночестве (когда Люччио лежал больной после попытки самоубийства), я могла только всей силой
моей воли собрать и влить все мое страдание в одну мольбу
Моя вера была равна вашей (т. е. жены Люччио) ; несомненно,
она сливалась с вашей в борьбе со смертью. Последней творческой искре, родившейся из его гения, из божественного пламени, горевшего в нем, я не дала потухнуть, — я поддержи-

вала ее живой с религиозной и непрерывной бдительностью».
И в то время как Люччио возвращался к жизни под нежным
прикосновением «прекрасных рук» Сильвии, Джиоконда, далекая и страдающая от этой дали, прилагала все старания и
усилия, чтобы сохранить и спасти от гибели новую работу, начатую им перед смертью. Лишенная возможности помочь
творцу, она оберегала его творение, руководимая своей любовью
и верой в свое призвание. И потому вполне понятно, что, когда
Сильвия, пробуя спасти свое счастье, ложно заявляет ей, что
Люччио ее забыл и прекращает с ней всякие отношения, Джиоконда с негодованием обрушивается не столько на обманутую
любовь, сколько на обманутую веру в гений художника. «Теперь он уничтожен, его дело кончено, он — бесполезная тряпка.
О, теперь я понимаю! Бедный он, бедный! Почему он лучше
не помер, чем пережить свою душу?». И в порыве возмущения
она пытается не отомстить ему, как сделала бы любая мещанка,
а уничтожить ту начатую реботу, которую он мог создать
только с ней и только благодаря ей. И эта идейная
последовательность чувства, даже в минуту сильного возбуждения, указывает на глубокое проникновение этой идеей всей психики
Джиоконды, на действительную силу и величие ее души. И такой тип новой женщины, хотя несколько чужд нам по конкретному содержанию — наша жизнь не позволяет нам роскошь
служения искусству, — тем не менее очень близок и дорог нам
по своему основному настроению, по высокой степени человеческого самосознания и самоуважения, по отсутствию пошлых мещанских элементов. Если нам нужно художественное воплощение женщины-человека и искреннего, действительного отношения к идеалу, то такое воплощение мы скорее найдем в живой,
реальной личности Джиоконды, чем в туманном символе Евы,
в которой за шумихой трескучих фраз кроется самое обыденное тяготение одного пола к другому. Некоторые черты нашей
общественной жизни создают особую складку в психологии, в
силу которой такие чувства, как тоска по идеалу, грезы о лучшей жизни и г. п., находят легко отклик в наших душах. Но
непростительная доверчивость и неразборчивость заставляет
нас нередко принимать без проверки за выражение наших
чувств формально сходные чувства, особенно если последние
преподносятся под красивой (что еще не означает художественной) оболочкой. Хороша картина мягкого пушистого снега,
пригревающего сироты-семена и охраняющего их от гибели. Но

раскопайте этот снег, в ы н ы е семя — и вы сплошь да рядом
увидите, что не питательный злак вырастет из него, а сорная
трава или бесплодный злак.

СИГИЗМУНД

КРАСИНСКИЙ268

ПО ПОВОДУ 100-ЛЕТИЯ ДНЯ Еі О РОЖДЕНИЯ

I
30-е и 40-е гг. в истории Польши отличаются замечательным расцветом поэзии. Знаменитое созвездие Мицкевича, 26,
Красинского и Словацкого затемняет собою целую плеяду менее крупных, однако весьма талантливых поэтов, и эта эпоха
политического упадка страны является, как бы на зло недоброжелателям, эпохой богатейшего роста культурных сил. Чтобы
понять до некоторой степени это явление, а также весьма характерное для того времени мировоззрение, объединявшее некоторыми общими чертами и «правых» и «левых», необходимо
отвлечься назад на несколько десятилетий и заглянуть в
жизнь польского народа в эпоху разделов.
Т а Польша, которую мы застаем в конце X V I I I века, так
сказать, историческая или оффициальная Польша, наделавшая
немало бед польскому народу и справедливо накликавшая на
свою панскую голову не одно проклятие, сложилась в общих
чертах еще в X V I столетии. Замечательным явлением той
эпохи была чудовищная концентрация земель в руках богатейших родов (магнатов), повлекшая за собою пролетаризацию
мелкого дворянства. Получилось тройное деление: сверху—владельцы латифундий, посредине — уцелевшее среднее шляхетство, внизу — безземельный дворянский пролетариат, владевший только голосами на сейме да саблями (надо помнить, что
«историческая» Польша на этом кончалась: все, что не шляхта,
в расчет не входило). Понятно, что безземельному шляхетству
ничего не оставалось, как идти к крупным папам и нести им и
голоса и сабли. Создалось положение, при котором среднее
дворянство было фактически отстранено от общественной
жизни, ушло в себя, а на сеймиках и сеймах верховодили магнаты с шайками своих клевретов, готовых за панское угощение
сорвать сейм и разнести на саблях всякого «врага» (внутреннего, конечно, — в этом исконная храбрость всех наем-

ников). Выборная королевская власть, установленная после
смерти последнего Ягеллона, стала игрушкой в руках партий,
и прежняя республика шляхетского равенства превратилась в
комедию олигархического господства.
«Беспорядком держится Польша», — говорили загнанные
в угол патриоты. — «От беспорядка должна будет и упасть».
И действительно, весь X V I I I век был веком падения. Бесконтрольная власть и своеволие развращают: неудивительно, что
накануне падения Польши олигархи дошли до такой степени
разврата, что влиятельнейшие из них состояли на жалованьи
у русского двора. И когда, наконец, стала явной надвигающаяся гибель страны, и средние — до тех пор молчавшие —
слои шляхетства подняли голову, аристократия открыто перешла на сторону врагов, призвав иноземные войска против
своих же сограждан.
Однако первый раздел ( 1 7 7 2 г.) не остановил начавшегося возрождения польского общества. Напротив, он дал новый толчок. Более здоровые элементы дворянства объединились с городским мещанством (к тому времени как-раз вспыхнула революция в Париже), и 3 мая 1791 г. была принята
новая конституция Польши, делавшая громадный скачок вперед от старой неурядицы. Нравственный и политический крах
аристократии вызвал к жизни средние слои общества и показал, что в польском народе есть еще масса живительных соков, что он далеко еще не прогнил. Но, конечно, этот подъем
совершенно не входил в планы противников. Были двинуты
войска, поляки с Косцюшкой во главе, выступившие на защиту страны, были раздавлены, Польша была захвачена
тремя соседними государствами.
Но военное положение и навалившаяся масса трех врагов
не могли, конечно, придушить «духа жива» в польском народе.
И вот началось замечательное и единственное в истории движение: под зорким глазом русско-прусско-австрийских кордонов, под страхом смерти и потери имущества десятки тысяч
польской молодежи прокрадывались за границу, на поля далекой Ломбардии, где французский генерал Бонапарте разрешил двум польским генералам Домбровскому и Князевичу
организовать польские легионы. И началась для польского
народа романтическая эпопея, какой-то новый «исход» в поисках за утраченной отчизной. В Испании, в Египте, на СанДоминго, всюду, куда шли наполеоновские орлы, встречаем

мы польских легионистов, боготворивших Наполеона, но мечтавших только о родине.
Но пал Наполеон, не осуществив надежд поляков. Собрался Венский конгресс. Польша, как известно, получила
самоуправление и свое войско. Легионы — увы, уже остатки
легионов — вернулись с оружием и знаменами на родную
землю. Но не об этом мечтали они, не ради этого проливали
свою кровь и душили свободу чужих народов. «Автономная:
Польша получила сверх автономии еще и наместника в лице
вел. князя Константина, очень скоро сумевшего рассеять все
иллюзии. И едва прошло пятнадцать лет, как вспыхнуло восстание ( 1 8 3 0 г . ) , опять подавленное военной силой. Таковы
в общих чертах внешние события этой эпохи. Но нас интересует здесь больше всего один факт: политическая жизнь
Польши была прервана в момент ее внутреннего возрождения,
в момент, когда прогнившая аристократия потерпела крах и
должна была уступить место более здоровым общественным
силам. Отсюда тот громадный запас жизненной энергии, который был развит в эпоху 1 7 9 4 — 1 8 3 1 годов. Отсюда, наконец, и тот культурный подъем, который сказался сильнее
всего в росте поэзии.
Неудивительно, что этот насильственный конец в момент
духовного расцвета нации отразился на том, что можно бы
назвать национальной идеологией: на совокупности тех понятий, верований, чаяний, которые складываются у всех слоев
угнетенных национальностей, тогда как у наций свободных вы
встретите подобную идеологию только в известных сферах.
В круг этой национальной идеологии входит, главным образом, идеализация прошлого, национальная обособленность,
объяснение гибели родины исключительно внешним насилием,
игнорируя внутренние причины, и, наконец, вера в непременное возрождение независимости. А в ту эпоху, еще насквозь
проникнутую религиозностью, сюда прибавлялось и признание
какого-то мистического смысла происшедшего факта. Если бог
допустил Польшу до падения, то, очевидно, это входило в его
намерения, и этим он хотел только тем более возвеличить ее
впоследствии. Эти основные черты вы встретите у поэтов,
сильно расходящихся друг с другом в остальных вопросах,
у бурнопламенного демократа Словацкого, и у аристократа
Красинского, и у «любившего весь народ» Мицкевича вы найдете те же общие элементы: это элементы эпохи.

Но как раз эти черты национальной идеологии весьма характерны для романтизма вообще. Неудивительно поэтому,
что эпоха, создавшая такую политическую идеологию, создала
в поэзии романтизм. Все поэты рассматриваемой эпохи — чистокровные романтики с сильным налетом мистицизма. И Мицкевич и Словацкий были мистиками; Красинский, правда, не
совсем подходит под понятие мистика, но зато насквозь пропитан религиозной идеологией: вся его философская система,
как увидим, есть философское обоснование его религиозных
верований.
- .
Іакова была историческая среда, в которой появился Сагизмунд Красинский. Теперь посмотрим, в какой личной обстановке он вырос и воспитался.
Когда польские легионы возвращались из Франции на родину, среди главарей их был наполеоновский генерал Викентий
Красинский. В новой обстановке «Царства Польского» он
скоро выдвинулся и дослужился до самых высоких должно
стей, — но не в силу особых талантов или заслуг перед стра
ною, а исключительно в силу своей «благонамеренности». Это
был верный слуга русского правительства на службе польского общества. Неудивительно, что все честное и живое совершенно искренне ненавидело этого своеобразного патриота.
Викентий Красинский представлял собой яркий тип старого
польского аристократа из тех, что немало поработали над
гибелью I Іольши. Холодный, чопорный, деспотически-властный реакционер, поклонник лже-классической литературы, пропитанный крепостническими понятиями по отношению к общественной и к частной жизни, вообще человек менее всего способный понимать новые настроения и новые стремления польского общества.
У этого-то аристократа-реакционера, еще в бытность etc
в Париже, родился 6 ( 1 9 ) февраля 1 8 1 2 г. сын Сигизмунд.
Будущий поэт — одаренный большим умом, могучим чувством, богатым воображением — сразу попала в обстановку,
резко противоречащую его выдающимся способностям, и этим
определилась вся трагедия его личной жизни. Воспитанный в
строгих правилах ветхозаветного повиновения и послушания,
горячо любящий — не за страх, а за совесть — своего отца, молодой Красинский навсегда остался в.о внешних отношениях
каким-то малолетком, покорно исполняющим все предписания

отца-самодура, изуродовавшего его жизнь и сделавшего его
одним из несчастнейших людей на свете. Еще на студенческой
скамье, отказавшись по приказу отца от патриотической манифестации, которой он лично сочувствовал, и выступив, таким
образом, против всех товарищей, Красинскнй был оскорблен
ими и выгнан из стен университета. Тогда отец отправил его
за границу. Когда вспыхнуло восстание 1 8 3 0 г., Красинскнй
рвался на родину, но и здесь деспот-отец встал поперек дороги, приказав ему смирно сидеть за границей. После окончания войны 1831 г. отец пошел дальше: он вызвал сына в
Петербург и представил его при дворе; и это испытание покорно перенес патриот Красинскнй. Как злой дух, преследовал отец его не только во всех общественных делах, но и в
личной жизни, разрушая его сердечные привязанности, раз
•они не соответствовали аристократическим видам старого генерала, и кончил тем, что женил его на графине Браницкой.
И когда, наконец, этот злой гений поэта умер, оставив ему громадное майоратное имущество и разбитые осколки жизни, —
освобожденный от опеки Красинскнй уже не мог воспользоваться этой свободой. Он скончался три месяца спустя —
11 ( 2 3 ) февраля 1 8 5 9 года. Т а к прошла эта жизнь, лишенная всяких внешних эффектов, а внутри полная страданий и
несчастий.
То, что дано было Красинскому его воспитанием, и то, что
вынес он, вопреки этому воспитанию, из событий эпохи или
пробудил в себе своим большим талантом, странно-уродливо
переплелось и перемешалось, создав какую-то раздвоенную,
противоречивую, болезненную психологию. По своим основным понятиям Красинскнй был типичным феодалом. Дворянская польская республика была для него идеальным строем,
по крайней мере, в прошлом. Она-де была защитница всех
низших классов, давая им возможность жить, расти и преуспевать; она же обороняла весь мир от восточного варварства; она одна хранила единственно истинное христианство —
католичество, не подчиняя его государственности и не превращая его в государство. И красной нитью через все мировоззрение Красинского проходит эта идеализация старой польской дворянско-католической свободы — республики. Это —
основной общественный фон всей его психологии. Неудивительно, что, подойдя с этим критерием к современному ему
обществу, особенно западно-европейскому, он должен был ре-

шительно отвергнуть это общество. «Мир превратился ныне в
лужу размягшей грязи», — говорит он в стихотворении «На
перенесение праха Наполеона, —- «а в ней валяется их бог —
золотой телец. 1 Іовсюду скопище купцов, повсюду род торгашей. самое жалкое из всех племен. . .». Мы еще увидим, с
какой ненавистью и с каким презрением говорит он о современной ему буржуазии. Но это отвержение существующего
мира имело непосредственным следствием уход из мира, уединение, замкнутость. Красинский всю жизнь был м алек ог
общества, он жил в тесном кружке немногих друзей избегая
людей чужих. «Для людей я был ничем, — пишет он, — ибо
я презирал их. Никогда не сел я за стол их пиршеств. То,
что занимало этот мир, во мне возбуждало лишь отвращение».
И он страдал от этого одиночества. «Пусто в бесконечности,
как в могиле. . . — говорит он. — Я один среди глубин вселенной».
Мы ѵже видели, что жизнь жестоко посмеялась над слабым, безвольным поэтом, разрушая перед ним все зародыши
счастья или нравственного удовлетворения. А между тем ему
страстно хотелось этого счастья. И эта раздвоенность между
желанием и бессилием осуществить желание провела резкую
борозду в его психологии. Она немало повлияла на образование его философии (о ней мы будем говорить ниже), согласно которой в пределах земного бытия мысль оказывается
отделенной от материи, и примирение их возможно только в
«царстве божнем». Еще 25-летний Красинский жалуется, что
«дух постоянно распадается на две части: сам к себе взывает
он с вершин, и сам себе грустно отвечает из бездны; вечно
разорванный, витает он мыслью в небе, а сердцем все ниже
падает в ад». При такой вечной раздвоенности неизбежно и
вечное страдание. И, действительно, земное страдание, как
обязанность и личностей и народов, входит непременным
слагаемым в философию Красинского. Весьма характерны
следующие строки, вкладываемые им в уста св. Терезы: «Я
люблю тебя (Христа) за то, что ты был несчастен. Что перестрадал ты здесь все страдания, что перенес все, что может
унизить, — ты — бог в цепях телесной неволи, ты — бог, палачами ведомый на крест. . .».
Итак, мы встречаем у Красинского, с одной стороны, ярко
выраженное католическо-шляхетское миросозерцание с идеализацией прошлого Польши и болезненную любовь к оодноіТ

стране; с другой стороны, как чисто личные качества, замкнутость, отчужденность от действительности, безволие и раздвоенность, культ страдания и веру в избавление «по ту сторону». С этими психическими предпосылками вступил Красинский в литературу.
После этого нас не удивит, что Красинский был «тенденциозным писателем» чистейшей воды З а исключением нескольких лирических стихотворений да романов в духе Вальтер Скотта, " 98 с которых он начал, все, что он написал, пропитано яркой тенденцией — националистической и философскорелигиозной. Но в этом он схож со всеми своими современниками. Однако в то время, как Мицкевич и Словацкий навсегда остались художниками, в деятельности Красинского наблюдаем мы два резко отличающихся периода: до 40-х гг.
поэт берет верх над философом; с 40-х гг. интересы искусства приносятся в жертву требованиям мысли, и вся поэтическая деятельность Красинского принимает характер пропаганды идей. И понадобился весь большой талант Красинского, чтобы его поздние поэтические произведения не превратились в жалкую рифмованную прозу.
То, что больше всего поражает в творчестве Красинского,
»то — редкая — особенно для крупного поэта — односторонность его мышления и работы. Возьмите в хронологическом
порядке все, им написанное, — и у вас получится непрерывная цепь одной и той же. постоянно развивающейся, мысли.
О чем бы он ни писал, с чего бы ни начинал, — его занимает
только одна-единственная мысль: мировая задача Польши.
В этом он доходит до мономании. Он какой-то однолюб мысли.
Ничто его не интересует на свете кроме этой мысли. И поэтому-то ему так тяжело было, что на всей его жизни тяготела одна мысль.
Скажи мне, отчего
одна мысль тяжелей,
чем мыслей тысячи — когда она одна. *

Когда он рисует картины социальной революции («Небожественная комедия») или раскрывает жизнь Рима времен
упадка («Иридион»), — вы все время чувствуете, что не Западная Европа и не Рим ему важны, а важна Польша, важно
* «Факел под спудом». Г. д'Аннунцио.

то, что Польша должна сделать, как преемница и Рима и Запада. Даже его чисто любовная лирика, — а он много, правда
несчастно, любил, — редко позволяет ему хоть на минуту забыть о своей роковой мысли. Личный элемент у него как-то
цельно и естественно переплетается с элементом общественным, сливается в одно. Его самая прочная любовь — Дельфина Потоцкая — превращается в его воображении в Беатриче ( Д а н т е ) , всюду сопутствующую ему и являющуюся как
бы его добрым гением. Тень этой Беатриче виднеется повсюду до самых последних произведений Красинского. Личная жизнь его была так бедна и несчастна, а жизнь его мощного духа так богата и велика, что последняя невольно поглощала первую, объекты реальной любви претворяла в поэтические образы, самую любовь подчиняла власти воображения.
Ибо воображение у Красинского было все. Это был чародей
фантастического творчества. Замкнутый, уединенный, отгороженный от действительного мира и его забот, как улитка в
своей раковинке, творил он силой своего поэтического гения
целые миры. Поэтому-то, несмотря на свое реакционное мировоззрение, Красинский в своем творчестве поднялся до такой
высоты, которая обеспечила за ним место среди первых светил польской литературы.
Кстати о Беатриче. В. Спасович 2 8 в находит, что у Красинского было много сходного с Д а н т е . 2 7 0 Это очень верное замечание. И в судьбе, и в мировоззрении, и в характере дарований этих двух поэтов есть родственные черты. Между прочим
сам Красинский был большим поклонником Данте. Сравнение своей судьбы с судьбой Данте, подражание Данте, ссылки
на него найдете вы во все периоды творчества Красинского.
Несомненно, что родственность художественных натур рано
заставила Красинского углубиться в изучение Данте и полюбить его, и это на всю жизнь наложило отпечаток на его
творчество. И свою земную любовь, превратившуюся в любовь неземную. — Дельфину — Красинский всегда называл
своей Беатриче.
Некоторые критики — в том числе и Спасович — полагают, что Красинский имеет значение мирового поэта, что его
место на ряду с теми избранниками, которые стали уже достоянием всего культурного человечества. С этой мыслью едва ли
можно согласиться. Х о т я основная идея Красинского — в ее
конечном достижении — есть идея всечеловеческая, тем не

менее она остается такою только в абстракции; конкретно
же — а конкретное и есть сфера художества — Красинскнй
остается певцом своего народа и притом в момент его
наибольшего национального обособления, ухода в себя, направления всех сил внутрь, т. е. в момент, когда польский
народ менее всего тяготел к слиянию с человечеством. Это
обстоятельство наложило неизгладимую печать на все творчество Красинского. А между тем мировым писателем может
быть только тот, кто или совершенно может отрешиться от
частного, национального или же берет элементы национального в их прямом развитии к общечеловеческому. Национализм же Красинского в конкретной действительности фактически отрицает человеческое, ибо делает его монополией своей
нации, предоставляя другим народам ждать, пока Польша
поможет им перейти в человечество.
Таков был Красинскнй как личность и как художник. Теперь перейдем к его творчеству.
Ii
1 8 3 0 и 1831 гг. имели громадное значение в жизни Красинского. Во-первых, это были годы восстания, от которого
он был насильственно отстранен. Во-вторых, в эти годы он
познакомился и сблизился с Мицкевичем, что имело на
него огромное влияние; наконец, в эти годы он видел
Рим-—двойной Рим: античный и папский,— и это тоже
крепко запечатлелось в его воображении. И в юноше, еще не
достигшем 2 0 лет, зародились сразу два крупнейших его произведения, охватившие громадную эпоху от древнего Рима до
последних дней современной ему Европы и намечавшие весь
круг его мыслей, настоящих и будущих, и весь путь его дальнейшего творчества. Это были: «Небожественная комедия» и
«Иридион».
Данте написал «Божественную комедию», в которой изобразил дела божеские — загробный, неземной мир. По аналогии Красинский, изображая земной и даже безбожный мир,
назвал свою вещь «Небожественной комедией». Это была по
форме драма, а вернее драматическая поэма, в которой он свел
два мира: отживающий мир аристократии и новый мир демократии; свел их в решительной борьбе и в последней стадия
этой борьбы, когда торжествующая демократия берет с бою
последний оплот аристократов. Действие происходит в неиэ-

вестной стране, даже попадал/,сл умышленно непольские фалилии: Христофор из Вольсагуна или Александр из Годальберга; но тут же и чисто польское имя — Владислав из Черноляса. Тем не менее вы чувствуете, что здесь господствует польский дух. I ак, граф Генрих — несомненный поляк, то же его
слуга Яков и его крестьяне. I олько самый исторический момент чужд польской действительности: демократия и ее победа
представляют поэтические образы, навеянные западно-европейской историей: великой революцией во Франции, учением
сен-симонистов, восстанием лионских ткачей (в 1 8 3 0 году).
В этом смешении западно-европейской исторической обстановки с руководящей ролью польской шляхты уже намечена,
пока только слабо, будущая мысль Красинского о гегемонии
Польши в освобождении человечества.
Что касается самого характера изображаемой резолюции,
то он весьма неясен. По некоторым признакам можно судить,
что это социалистическая революция, ибо в ней все время
фигурируют беднейшие классы: крестьяне, ремесленники, прислуга; раздаются даже возгласы: «Смерть купцам»; кроме того
вождь демократов, говоря после победы о необходимых работах, упоминает наделение каждого землей. Все это как будто
намекает на революцию низов. Но, с другой стороны, характерно, что в стане аристократии мы не встречаем крупной буржуазии. Там есть князья, графы, бароны, простое дворянство и банкиры. Банкиры, как известно, по праву принадлежат
к феодальной аристократии. Но куда же девается настоящая
буржуазия — купеческая и промышленная? Очевидно, она
все-таки в стане демократов. На это есть н косвенные указания. Во-первых, странный хор «выкрестов»; евреи у Красинского вообще фигурируют как представители купечества. Во
вторых, маленькая, но многозначительная сценка. Когда граф
Генрих, переодетый, осматривает лагерь демократов, он замечает умирающего от истощения ремесленника, который проклинает «купцов, директоров фабрик» за то, что лучшие годы
просидел над станком и теперь погибает. И граф Генрих спрашивает выкреста: «Куда же денете вы теперь ваши слова, ваши
обещания — равенство, совершенство и счастье рода человеческого?». Такой вопрос имел смысл только тогда, если «купцы
и директора фабрик» находятся в одном стане с демократами.
Очевидно, в образе демократии у Красинского смешивается
Демократия Великой Французской революции, т. е. третье

сословие, с новеишими фактами классовой борьбы 1 8 3 0 года.
В «Небожественной комедии» противостоят друг Другу
два мира — старый и новый — в лице двух крупных личностей: графа Генриха и ііанкратия, за которыми стоят более
или менее безличные массы. Автор чужд обоим лагерям: и,
тот и другой очерчены у него пессимистическими штрихами.
Вот, напр., аристократия. Это — тунеядная, развращенная
толпа, едущая в крепость св. троицы с запасами вин, толпа,
утратившая доблести предков, дрожащая за жизнь, плюющая
на «идею», готовая на самые унизительные сделки с врагом.
«Они утратили телесные силы в наслаждениях, умственные
силы — в безделки», — говорит про них Панкратин. Граф
Генрих и сам знает цену своим соратникам. «Спросите ваших
отцов, зачем они угнетали и властвовали? — обращается он
к ним. — Зачем ты давил своих крепостных? — упрекает он
одного. — А ты зачем провел молодость за картами и в путешествиях вдали от отечества? А ты пресмыкался перед высшими и презирал низших? Почему ты не воспитала себе защитников, рыцарей в детях?». К этим укорам прибавляются
еще укоры крестьян попавшемуся в их руки помещику: «Верни
Мне все дни барщины. — Воскреси, барин, мне моего сына изпод казацких нагаек. — Вампир сосал кровь нашу и пот». «Его
презираю, а вас ненавижу», — говорит граф Генрих, видящий
эту сцену. — Поэзия когда-нибудь покроет все это позолотой». С другой стороны, демократии, которой Красинский,
конечно, не может сочувствовать, он не отказывает в известных положительных чертах. Ее главный грех, по его мнению,
в том, что она жаждет только «хлеба, хлеба и хлеба»; этот
«материализм» противен идеалисту Красинскому. «Мир плоти
тебе принадлежит, — говорит граф Генрих Панкратию, — откармливай его едой, обливай кровью и вином — но дальше
не заходи. . .». Дальше это значит в сферу духа. И сам Панкратий, изображенный, кстати, натурой гениальной, не высокого мнения о своей партии. «Рабское стадо подражателей», —
говорит он про вожаков демократов. — «Понял ли хоть один
мои м ы с л и ? — П о н я л ли конец пути, у начала которого он
шумит?». В духе времени Красинский уснащает действия демократов — этого «красного призрака» — разными кровожадными фантастическими образами: какая-то черная месса на
развалинах «последнего храма», освящение кинжалов для
убийств и т. п. Все это из области легенд, ходивших в то

время по Европе, которым, к стыду своему, верили даже умные люди, не знакомые, обыкновенно, с сущностью тайных
учений.
Н а фоне этих двух армий вырисовываются крупные фигуры вожаков: графа Генриха и ііанкратия. Панкратий, это —
«человек без имени, без предков, без ангела-хранителя, человек, который вышел из ничего и, быть может, начинает новую
эпоху». Вот как описывает его сам автор: «Голос его медленный, резкий, выразительный — различишь, поймешь каждое
слово/ движения его спокойные, легкие, вторят словам, как
музыка песне, лоб высокий, большой, ни одного волоса нет на
черепе, все выпали, сброшенные мыслями, кожа присохла к
черепу, к лицу, желтыми линиями врезывается меж костей и
мышц, а с висков опоясывает лицо венком черная борода —
никогда на лице ни кровинки, никогда перемены краски, глаза
неподвижные, уставленные в слушателей, — не подметишь ни
минуты сомнения, смущенья». Вообще это человек громадной
умственной силы; но романтики выше ума ставили сердце.
А потому и тип Панкратия неприятен Красинскому, чужд ему.
Для і Іанкратия его мысль — все. «Стон, вырванный отчаяньем
и болью у тысячей тысяч, голод ремесленников, нищета крестьян, позор их жен и дочерей, упадок человечества, порабощенного предрассудками, колебанием и скотской привычкой —
вот моя вера, мой бог на сегодня, эго моя мысль, это мощь
моя, которая дает им на веки хлеб и честь». Но Красинский
был слишком умным человеком и крупным художником,
чтобы изображать противников в каррикатурном виде. К тому
же ему хорошо были знакомы философские учения, на которые ссылались сторонники демократии. И тут он не ограничивается изображением Панкратия в виде грубого демагога,
стремящегося только к тому, чтобы властвовать, заткнув
глотку своему стаду куском хлеба. Нет, цели и стремления
Панкратия гораздо шире и глубже. Вот как излагает он свою
общественную философию графу Генриху: «Мой мир еще не
окреп — я согласен, — из него еще не вырос великан, до сих
пор еще жаждет он хлеба и удобства, но придет время, когда
он поймет себя и скажет о себе: « А з есмь. . .». Из поколения,
которое рощу я силою воли моей, родится племя, последнее,
самое высшее, самое дельное. — Земля еще не видала таких
мужей. — Они — свободные люди, хозяева ее от самого полюса. — Она — сплошь цветущий город, сплошь счастливый
В . В . Воровской, т. И

Л

дом, сплошь мастерская богатств и промышленности. 1 ам
есть бог, которому уже не будет смерти. — Бог, трудом и мукою времен освобожденный от завесов, обретенный на небесах
своими же детьми, которых он некогда разбросал по земле,
а они теперь прозрели и добыли истину, — бог человечества
явился им». Это, конечно, уже далеко не грубая философия
«хлеба, хлеба и хлеба», а философия богоискательства и богостроительства. Но Красинский отвергал ее, ибо в ней не было
живого
бога, личного
бога; он был врагом пантеистических
религий. Поэтому и граф Генрих, выражающий мировоззрение
автора, отвечает Панкратию ссылкой на крест в Колизее, у
ног которого лежат в прахе более могучие силы, чем армия
демократов. Но, когда граф Генрих смотрит на непримиримый, упрямый лоб Панкратия, он и не догадывается, что за
этим лысым черепом живут сомнения. «Мысль моя, — говорит
Панкратий, оставшись наедине с собою, — неужели ты не
сможешь обманывать себя, как обманываешь других? Стыдись, ведь ты знаешь свою цель, ведь ты мысль — властительница народа, в тебе сосредоточилась воля и могущество
всех, и что для других преступление, для тебя — слава, людям подлым, неизвестным ты дала имена, людям без чувства
ты дала веру, мир по своему подобию — новый мир создала
ты вокруг себя, а сама блуждаешь и не ведаешь, что ты такое? . .». Это сомнение и колебание исторически, конечно, неверно; деятели демократии того времени чужды были таких
слабостей. Но, во-первых, Красинский не мог себе представить, чтобы в человеке, тем более сильном и умном, могло не
вызывать колебаний и сомнений это отсутствие живого бога;
а, во-вторых, это сомнение необходимо и для развязки драмы.
Противник Панкратия, граф Генрих, человек совсем другого типа. Это — аристократ, преданный всем предрассудкам
и традициям прошлого, но как личность, это — эгоистическая,
себялюбивая натура, стремящаяся лишь к сильным переживаниям, к блеску, к славе. У него нет пороков его собратий
аристократов, о которых мы говорили, но у него отсутствует
и та необходимая основная черта, без которой нет подвига,
нет великого действия, — самоотдающаяся
любовь.
Все, что
он делает, он делает для себя. К тому же надо заметить, что
граф Генрих — поэт. Это подробность, как будто и лишняя
для развития характера и действия, но которой автор придавал большое значение. Красинский сам много страдал от того,

что не мог лично участвовать в той борьбе, о которой мечтал
всю жизнь. В этой слабости он винил, как можно судить,
поэзию, вероятно потому, что поэзия являлась его утешительницей в такие минуты. Поэтому имя поэта обыкновенно связано в его писаниях с каким-то эгоистическим бережением
себя. «Воистину умер ты, умер навеки, — говорит он в
стихотворении «Поэт», — имя твое уже никогда не пробудится. А за то умер ты, что не посмел броситься во всей силе
своей жизни в бездну вечности; ты устранился от бессмертия, ибо ты не хотел на мгновение положить голову в могилу.
Испуганный, дрожащий у края пропасти — ты менее чем человек, а мог быть богом». 4 И во введении к «Нсбожественной
комедии», т. е. уже в прямой связи с фигурой Генриха, он говорит: «Благословен тот, в котором ты (поэзия) живешь,
как бог в мире, невидимый, неслышный, проявляющийся в
каждой части его, великий, господь, перед которым склоняются
все творения и говорят: «Он здесь». — Т о т будет носить тебя,
как звезду на челе своем, и не отделится от любви твоей пропастью слова. — Он будет любить людей и выступит как муж
среди братьев своих».
Но Генрих не принадлежит к таким «благословенным»
поэтам. И в видении его сына, больного мальчика-поэта (во
многом напоминающего самого Красинского) слышится хор
голосов: « З а то, что ты ничего не любил, ничего не почитал,
кроме себя, себя и своих мыслей, ты осужден — осужден навеки». И как бы в виде пролога к настоящей «Небожественной комедии» Красинский рисует сперва личную жизнь Генриха. Талант без любви — «от лукавого», и вот хор злых
духов выпускает три соблазна для нашего героя: призрак
«умершей вчера наложницы, возлюбленной поэта»; славу, т. е.
чучело старого орла, набитое в аду, и подкрашенную картину
Эдема кисти Вельзевула, изображающую мать-природу.
Генрих женится. Но вскоре после женитьбы к нему является призрак возлюбленной, и он покидает семью и дом.
В его отсутствии родится ребенок, которого мать во время
крещения заклинает быть поэтом, чтобы его «любил отец».
" Невольно
борцом». 5 7 1 Сам
того ангельского
бы я владел им,
стихотворец».

вспоминается некрасовское: «Песни мне мешали быть
Красинский писал о себе еще в 1 8 3 6 г.: «Бог не дал мне
чувства меры, без которого поэт не нужен людям; если
я украсил бы мир чарами, но нет его у меня, и я — лишь

Тем временем Генрих скитается в горах, среди вельзевулского
пейзажа, вдали от мира людей, в котором он презрительно
предоставляет «каждому муравью бегать и забавляться своей
былинкой». На краю гибели его спасает ангел-хранитель и
ведет домой, где он застает жену в лечебнице для душевнобольных, а ребенка — уже будущим поэтом. Жена у него на
руках умирает. Генрих один. «Я много лет работал над открытием последнего конца всех знаний, наслаждений и мыслей,
и я открыл могильную пустоту в моем сердце, я знаю по имени
все чувства, но никакого желания, никакой веры, никакой
любви нет во мне, — лишь несколько предчувствий кружится
в этой пустоте, что сын мой ослепнет, что общество, в котором я вырос, разрушится, — и я страдаю так же, как бог вкушает счастье, — сам в себе, сам для себя». И тут выступает на
сцену третья приманка злых духов — орел славы, который
манит Генриха к борьбе «за честь и мощь» отцов. И он идет
за этой славой, не считаясь с тем, что ложь или правду, — победу или погибель несет ему ее вестник. Его предчувствия
исполняются: сын слепнет, его общество гибнет в борьбе с
демократией.
Вот столкнулись обе враждебные силы, последний штурм
крепости св. троицы. Сын Генриха убит пулей. На его глазах
падает его верный слуга, Яков, проклиная его в последнюю
минуту. Когда все потеряно, Генрих бросается в пропасть со
словами: «Поэзия, будь проклята, как я сам буду проклят навеки». Но победой демократии Красинский не мог закончить
поэмы. Это было бы противно его верованиям, было бы с его
точки зрения неэтично. Ведь демократия шла ложным, безбожным путем; ее победа может быть только такой же плотской, физической, как и ее бытие; нравственная победа не за
ней. «Мир идет к своим целям», — это надо запечатлеть. И вот
в последнюю минуту полной победы Панкратию (вспомните
его сомнения) является видение: Христос, каким он обещан
быть писанием, опирающийся обеими руками на крест, как на
меч, — мститель. И Панкратий умирает с криком: « Т ы победил, галилеянин».
Этим разрешением поэмы — разрешением, кстати сказать,
вытекающим не из развития действия, а из развития мысли
автора, Красинский создал идейный переход к другой поэме,
изданной два года спустя, к «Иридиону» ( 1 8 3 4 год). «Небожественная комедия» кончается отрицанием современной

автору действительности. Последнее слово ее в том, что развитие мира пойдет мимо обанкротившейся европейской аристократии и мимо «материалистов» — демократов. Теперь надо
было ждать указания, какими путями пойдет это развитие.
И «Иридион» намечает эти пути, пока робко, чисто образно,
без аргументов, лишь начерчивая общую линию этого развития.
Иридион — грек, вернее, сын грека и жрицы Одина. Он
страстно любит свою родину, Грецию, порабощенную Римом;
его мечта уничтожить ненавистный Рим. Он проникает к императору Гелиогабалу, становится его фаворитом и советчиком
и подсовывает ему мысль разрушить Рим, как некогда Нерон
сжег его, и перенести столицу империи на восток. Вместе с тем
он сносится со всеми элементами, недовольными Римом: с
гладиаторами, с варварами, с христианами. Он проникает в
катакомбы, сам становится христианином, овладевает сердцем
одной из самых влиятельных христианок — Корнелии и при
ее помощи убеждает часть христиан, особенно молодежь, примкнуть к восстанию. Однако, в последнюю минуту его планы
расстраивает епископ Виктор. Тем временем в Риме начинается
борьба, поднятая Александром Севером. Иридион со своими
слугами несколько дней борется с новым императором, торжество которого есть новое торжество ненавистного Рима, и
когда все потеряно, он кидается на костер, где горит тело его
сестры. Но тут как раз начинается символическое действие. На
костре появляется полу-призрак, полу-человек, таинственная
фигура друга его отца и его воспитателя, — Массинисса, который уносит его на холм в окрестностях Рима. Этот Массинисса является чем-то вроде выразителя целей мирового развития. «О, город моего сердца, — говорит он в одном месте,—
благословляю тебя. О, Рим, под защитой этих рук будь спокоен. Т ы спасен ради твоей подлости. Т ы спасен ради твоей
жестокости. Живи и угнетай, чтобы плоть разложилась в мучениях, а дух усомнился в боге». Массинисса — противник
Христа, он представитель той стадии развития, когда властвует плоть, когда она еще не одухотворена мыслью, сознанием. Себя ои называет богом, «бессмертным врагом бессмертного врага» (т. е. христа). На холме, где происходит последняя сцена поэмы, Массииисса рисует Иридиону будущие
судьбы Рима: придут северные люди, распашут Италию на
кровавые борозды, сорвут пурпур с цезарей, но этот пурпур
подхватит назарянин, «и в нем неизгладимым наследием жить

будет предательство сената и жестокость народа, — волос его
белый и сердце неумолимое, как у первого Катона, только речь
его временами женственная и сладкая, у ног его детьми станут мужи севера, и он вторично обожествит Рим перед народами мира». И когда Иридион с отчаянием видит, что "енавистному городу предстоит новое величие и новый подъем
Массинисса утешает его: «Придет время, когда сень креста
жаром покажется народам, и напрасно будет он напрягать
свои руки, чтобы прижать к груди уходящих. — Одни за другими поднимутся и скажут: «мы больше не служим». Тогда у
всех ворот города послышатся жалобы и упреки, тогда гений
Рима опять закроет лик свой, и бесконечным будет плач его,
ибо на Форуме останется только прах, в цирке — только развалины, на Капитолии — только позор, и я буду гулять по
этим лугам среди одичалых стад и бледных пастухов, последних жителей Рима, — и борьба моя на земле приблизится к
концу». И Массинисса обещает показать Иридиону этот позор
его врага, если он ему за это отдаст свою душу.
Иридион спит в гроте, и вот много веков спустя, в дни величайшего упадка Рима — в первой половине прошлого
в е к а — Массинисса приходит и будит его. У подножия^креста,
стоящего на арене Колизея, происходит борьба стихий из-за
Иридиона. Массинисса считает его своим, но небесные силы и
дух Корнелии борются за него. «Встань, сын Греции. — слышится голос. — Представительством Корнелии, молитвой Корнелии ты спасен, ибо ты любил Грецию». Здесь побеждает
тот элемент, отсутствие которого не дало победы в «Небожественной комедии» графу Генриху и лишило победы Панкратия, — любовь. «Благословен среди творений тот, у кого есть
сердце, он еще может быть спасен», — говорит ангел-хранитель в «Небожественной комедии».
Но одно спасение Иридиона не ввело бы нас вполне, в круг
мысли Красинского. Не личная драма героя, не удовлетворение его чувства мести важны ему. * А потому спасенному ^Иридиону дается миссия, сразу ставящая всю поэму в теснейшую
связь с «Небожественной комедией» и со всем творчеством
Красинского: «Иди на север во имя христа», иди и не оста* Красинскому вообще чуждо чувство мести; в этом он делает решительный шаг вперед по сравнению с «валле,нродизмом> молодого Мицкевича. «Не в крови, которую проливает месть, кроется Польши цель», —
іеворит Красинский в «Псалме скорби».

навливайся, пока не придешь в землю могил и крестов; ты
узнаешь ее по молчанию мужей и по печали малых детей, по
сгоревшим избам бедняков и по разрушенным дворцам изгнанников, узнаешь ее по стонам моих ангелов, пролетающих
ночью. Иди и поселись среди братьев, которых я даю тебе, —
гам второе твое испытание: второй раз увидишь свою любовь
пронзенную, умирающую, а сам не сможешь умереть, и муки
тысячей воплотятся в одно твое сердце. А после долгого мученичества я разолью зарю над вами, одарю вас, чем ангелов
моих одарил века тому назад—счастьем и тем, что обещал я
людям на вершине Голгофы, — свободой. Иди и делай, хотя
бы сердце твое иссохло в груди твоей, хотя бы ты усомнился в братьях твоих, хотя бы отчаялся во мне самом, —
действуй постоянно и без отдыха, и ты переживешь ничтожных, счастливых и блестящих и B O C K p e ç H e u i b уже не от сна,
как прежде, а от векового труда и станешь свободным сыном
небес».
Гут переброшен мост от старого мира к Польше, на которую автор возлагает задачу снискания для человечества счастья и свободы. От отрицания в «Небожественной комедии»
Красинский переходит к утверждению, к положительным задачам, к вскрытию тех путей, которыми идет мир помимо доброй
или злой воли людей. Сейчас эти пути откроются перед нами;
пока же мы получили, как идейный итог, следующие положения: цель мирового развития — счастье и свобода человечества; средства — любовь и самопожертвование; носителем
этого стремления, так сказать, мировой жертвой явится страдающая Польша.
m
После «Иридиона» Красинский в течение нескольких лет
иичего, кроме немногих лирических стихотворений, не писал.
Это были годы упорной внутренней работы выяснения своего
«я», разработки мыслей, чувствований, желаний в стройное
миросозерцание. Как бы подготовительной работой явились
в 1 8 4 0 году «Три мысли Лигензы» — еще неясное, к тому же
затемненное образным языком выражение складывавшейся в
нем философии. Первая мысль: титан, сын мрака, выброшенный из тьмы неведомой силой, превращается в человека, т. е.
озаряется мыслью, а в дальнейшем, силою любви, поднимается до бога, создает «вечное небо в небе». Вторая мысль

возвращается к его любимой теме о самопожертвовании ради
умершей (т. е. Польши), ибо есть воскресение. «А как же воскреснут умершие сердца, если их не возлюбят живые и не отдадут им половину своей крови?». Наконец, третья мысль говорит о превращении христианской церкви из церкви Пегрі в
церковь Иоанна, т. е. из властвующей иерархической папской
церкви, церкви-учреждения в свободную церковь братской
любви; и здесь является группа поляков (и, характерно, польской шляхты), которая гибнет под развалинами базилики
св. Петра вместе с последним папой, чтобы самопожертвованием искупить человечество.
Однако, полное изложение своей философии Красинский
дал уже не в художественном произведении, а в отдельной
статье, озаглавленной: «О троице в боге и о троице в человеке».
Создание человека явилось милостью бога, ибо оно было
беспричинно, а то, что делается по доброй воле, без всякого
обязательства, мы называем милостью. Эта милость дала нам
бытие, выражением которого является наша плоть, т. е. наше
физическое существование. Божий разум (мысль) дает нам
сознание нашего бытия, знание его неизбежных условий, прав
и целей, т. е. душу. Ибо душа есть именно мысль и знание.
А о чем может быть мысль наша, если не о нашем бытии?
Наконец, божья любовь приводит нас к полному гармоническому слиянию бытия и мысли, делая из нас живых
духов,
бессмертных, готовых для ангельского состояния и всех возможных преображений в будущем. Из этих трех элементов
возникает троица, в которой первое лицо соответствует Есебытию, второе—всемысли и третье — всежизни или вседуху,
признаком которого является вселюбовь. Конечно, Бее три
лица троицы едины и нераздельны: мы не можем даже вообразить их одно без другого. Но в истории, в развитии они воплощаются в указанной последовательности: век Иеговы, век
Христа и век св. духа. Собственно, правильнее даже смотреть
как на выразителя всей троицы, на св. духа, на всежизнь или
вседуха, который в истории раскладывается на всебытие и всемысль и выступает сперва в первой, а потом во второй ипостаси. Ибо вседух, являясь синтезом двух остальных, как бы
включает их и выражает более высокую, конечную, ступень.
Всебытие представляет собой телесный плотский мир, так
сказать, звериное существование. Всемысль же является зна-

нием бога о самом себе, методом, способом, законом, которым
живет и руководится бог, а потому им должны жить и руководиться и люди на его подобие. Всемысль — Христос —
Логос — указывает нам «на труд и заслугу, на образование
и прогрессивное развитие», как на логический, необходимый, единственный путь к небу. Проникновение человека
мыслью есть познание законов и целей бытия. Основной,
извечный закон, общий и вседуху и всем сотворенным духам, заключается в постоянном отдавании себя другим. Бог, сотворив мир и творя его постоянно, отдает часть себя, во всей природе царит тот же закон отдавания себя другим — закон обмена. Среди людей общественный строй, освящение и возвышение которого является целью человечества, тоже покоится
на этом отдавании себя друг другу. В низших кругах бытия
это отдавание себя часто бывает страданием, в высших же оно
является самопожертвованием, жертвой, наконец и смертью.
Отдаться другим на земле означает иногда как будто потерять себя, уменьшиться, исчезнуть; но это только так кажется: на деле же живой дух растет и приобретает бесконечность от этого отдавания себя. Наивысший пример такого отдавания себя, это — самопожертвование Христа.
Именно поэтому каждое человеческое существо должно
обязательно пройти через Христа. Христос дал мысль человеку; эта мысль борется с плотским, звериным бытием, достигая в этой борьбе синтеза, гармонии, но гармония эта немыслима вне Христа, вне божеского закона, им данного. Прохождение через христа может быть различно: или это вторичный (даже многократный) возврат после смерти к земной
жизни, пока человек не постигнет христа. или же это какое-то
промежуточное, преходящее загробное существование, нечто
вроде католического чистилища, где души (мысль), оторванные от плоти, от бытия и приобретая этим перевес над бытием,
получают познание прошлого и будущего, но, не имея бытия,
не могут достигнуть гармонии духа и не могут проявлять
никаких действий. Для Красинского не существует смерти.
С м е р т ь — э т о временное прекращение земного бытия, особое
состояние души, после которого, когда человек созреет для состояния духа, должно наступить преображение, наподобие
преображения Христа на горе Фаворе: души (мысль), пришедшие в гармонию с бытием, получат новую, ангельскую
форму бытия, станут духами, ибо совершенно без бытия мысль

не может существовать. Это и будет то царство небесное, та
вечная жизнь, которая была обещана. Сейчас же нет перерыва между царством живых и мертвых, все это — одно человечество, стремящееся постигнуть всемысль Христа, преодолеть второй период своей истории, период Логоса. Бог проявляет себя созданием совершенных и живых дел; людям
же надлежит доказать самим себе во всей природе, в жизни и
смерти, во всех сферах мысли и во всех обществах необходимость христова закона. Тогда Христос будет объяснен: тогда
уже не слепая вера, а точное знание постигнет его и, так постигнув, осуществит.
Царство всебытия, т. е. плотский мир, мы постигаем чувством; царство всемысли, т. е. мир знания, мы постигаем
мыслью; чем же мы постигаем мир всежизни, мир духа святого? М ы не можем постичь его никакими органами, мы можем только «вжиться» в него, а это значит проникнуть в него
путем творчества, нашими делами, сливаясь ими с первичным
делом, каковым явилось создание мира. Ибо дело является
признаком жизни; жизнь проявляется в делах. Что же значит
делать, творить? Уже теперь мы, как ни жалко наше существование, творим; но мы часто заблуждаемся, часто творим
зло. Нам дана свободная воля в творчестве, но только то и
только тогда творим мы хорошо, когда наша свободная воля
совпадает с волей бога, когда мы действуем согласно закону
развития мира. Чем больше мы постигаем эти законы, тем
ближе подходим мы к синтезу бытия и мысли, т. е. к торжеству духа, к слиянию его расколотых половинок. Но и здесь,
по отношению к человеку и человеческому обществу надо по
мнить то, что было сказано о боге: троицы нельзя разорвать:
ни бытие, ни мысль не могут существовать совершенно независимо друг от друга; оторванное бытие и оторванная мысль
ведут на ложные пути, т. е. не к жизни, а к смерти; " между
тем мир живет и развивается, и это доказывает, что полной
раздельности нет. Бывает только дисгармоническое преобладание одного над другим.
Когда будет достигнут полный синтез бытия и мысли в
* Во имя этого синтеза бытия и мышления Красинский отвергал
французский материализм, как исходящий из одного «бытия» (материи), и немецкий идеализм, как исходящий из одной только «мысли»,
тогда как истинная философия заключается в гармонии обеих половинок «духа».

духе, развитие не остановится; напротив, перспективы развития бесконечны. Ведь дух раскладывается на бытие и мысль;
как только достигнуто ангельское состояние духа (вечная
жизнь), самый дух этот явится бытием по отношению к
мысли, и тотчас же начнется новое восходящее движение в
высшей жизни, новое потенцирование духа; и т. д. до
бесконечности. Пределом этого движения явится лишь то, что
люди или духи никогда не смогут стать богом, хотя смогут
стать богами, т. е. достигнуть такой близости к богу, что будут
безошибочно понимать свое подобие и свое различие от него.
Змей в раю и не подозревал, что верно предсказал людям
цель их пути.
Т е же положения, которые сейчас были приложены к человеческой личности, Красинский применяет и к человеческому обществу. Человечество состоит из личностей, и его
развитие от бытия через мысль к духу, т. е. к вечной жизни,
совершается через подобное же развитие личностей. Однако,
в процессе истории складываются посредствующие органы,
особые коллективы, способствующие развитию идеи человечества, это — национальности. Нацией
Красинский признает
только такое человеческое общество, которое уже постигло
идею человечества и поняло свою задачу в стремлении к нему.
1 аким образом, нация не соответствует простому бытию, а
иосит уже признаки мысли, познающие бытие. Н а основании
этого определения он отрицает существование нации в древнем мире, за исключением евреев, которым не чужда была
идея человечества и их миссии по отношению к человечеству.
Но евреи в своих верованиях были язычниками навыворот:
последние обоготворили природу, первые оторвали бога ст
природы, поставили его вне ее.
Настоящая мысль, сознание
* Красинский разделяет понятия «нация» (narôd) и «народ» (lud),
понимая под первой всю данную народность, под вторым — только непривилегированные (трудящиеся) классы (в противовес классам господствующим). Классовая точка зрения ему чужда и ненавистна, и коллективной единицей он признает только всю нацию, а не ту или другую
часть ос. « Т ы повторяешь все «народ, народ», а никогда не скажешь
«нация», — укоряет Алигср (авторское лицо) демократа Панкратия.
Гем не менее сам Красинский все время подменяет или, точнее, отождествлят понятие «нация» с понятием «шляхта», ибо по барской привычке считает бесправные массы пассивными, бездеятельными.
* " Евреи, по мнертию Красинского, отвергнув Христа, так и остались в исговистической, т. е. плотской, «звериной» стадии развития. З а это
Красинский считает их прирожденными купцами, поклонниками золотого

было и з д е с ь принесено Христом. Средние века п р е д с т а в л я ю т
д л и т е л ь н ы й , болезненный процесс приспособления мысли и
б ы т и я ; самой
яркой
иллюстрацией
этого
приспособления
с л у ж и т борьба папства с императорами,
борьба
христовой
мысли ( д у х о в н о й в л а с т и ) с бытием
(светской в л а с т ь ю ) , в
которой к а ж д а я и з сторон стремилась подавить д р у г у ю , не
умея с о з д а т ь гармонического синтеза. З а все время средних
веков п о д г о т о в л я л а с ь
постепенно
идея
национальности; в
наше время эта идея воплощается в ж и з н ь , нации начинают
с о з н а в а т ь себя, с о з н а в а т ь свою и н д и в и д у а л ь н о с т ь .
Коллективные духи — нации и человечества — я в л я ю т с я подготовительной школой д л я личностей, г о т о в я щ и х с я к вечной ж и з н и .
Н о , подобно тому, как д л я личностей, несмотря на тысячелетия их бытия,
понадобилось пришествие Христа, чтобы дать
им сознание их с в я з и с богом и знание путей в о з в р а т а к нему,
так и д л я к о л л е к т и в о в - наций необходима одна избранная
нация, нация — Христос, которая п о с л у ж и л а бы образцом,
в о ж д е м , основой б у д у щ е г о у с т р о й с т в а человечества,
нация,
которая первая в этом мире воплотила бы хоть отчасти христову м ы с л ь в общественные отношения. К а к о в а же д о л ж н а
быть эта нация?

Во-первых, такая нация должна носить печать преследования и мученичества, ибо для перехода к высшему бытию, к
духу необходимы смерть и воскресение. Во-вторых, эта нация
должна иметь за собой многовековую историю, по\ную деяний, которые бы поставили ее в ряду самых блестящих наций
других племен и во главе всех народов ее племени. В-третьих,
эта нация должна с самого начала, т. е. еще до пробуждения
в ней сознания, уже обладать выдающимися чертами: делами
самопожертвования, храбрости, благородства; она должна
быть чужда вероломной политики, равно как грабежа и захвата чужих владений; повсюду должна она выступать защитницей угнетенных и слабых, а, следовательно, и защитницей
христианства от язычества; расти она должна не путем завоеваний и насилия, а лишь путем добровольных союзов, привлекая к себе преимуществами своего общественного уклада,
мягкостью законов, свободными установлениями; она должна
тельца, а, следовательно, врагами христова стремления к человечеству.
Отсюда его враждебность к евреям (см. сцену с «выкрестами» в «Небожественной комедии»).

явиться проводником духовного тепла и света среди передовых, но недоразвившихся еще членов человечества. В-четвертых, она должна отличаться любовью к небесной религии и
любовью к земной свободе, причем оба эти чувства должны
быть гармонически спаяны; в-пятых, она должна принадлежать к той церкви, которая одна стремилась к всеобщности, к
прообразу будущего единого человечества, т. е. к католической
церкви, но эта нация должна быть свободна от крайностей и
злоупотреблений этой церкви в других странах. Наконец, эта
нация должна быть в братском общении с другими нациями,
а потому даже в самом географическом и физическом очертании занимаемой ею страны не должно быть ничего разъединяющего, отталкивающего (вроде гор или морей), напротив,
оно должно символизировать сближение и слияние.
Эта нация должна претерпеть политическую смерть в момент, когда в ней пробуждается мысль, сознание. Она не должна погибнуть до получения сознания, ибо это была бы
смерть без воскресения; она не может погибнуть и при торжестве мысли, ибо тогда она будет уже в стадии духа, а
это — начало бессмертия. Н о будучи физически убита в момент пробуждения сознания, т. е. будучи лишена бытия, она
развивает особенно интенсивную работу мысли и самосознания. Здесь, конечно, она подвергается возможности многих
ошибок и заблуждений, ибо «в состоянии смерти труднее
всего оценка действительности и возврат к ней, всякая конечная, идеальная цель постигается гораздо легче». Однако путем ошибок, страданий и размышлений национальная душа
достигнет, наконец, возможности возврата бытия или создания себе на земле нового, безупречного тела. Т о г д а осуществится национальный
дух,
соответствующий
идеальной
правде и служащий образцом всем нациям на их пути к человечеству. Как хрисгос для личностей, так эта нация для народов перенесла муки, умерла, воскресла и принесла слово
спасения. Кто же эта нация? Красинский находит, что под
все проведенные требования подходит только одна нация —
польская. М ы не будем останавливаться на его исторических
доказательствах, нас интересует здесь только его мировоззрение в общих чертах.
* Взгляд на Польшу, как на какое-то добродетельное государство,
чуждое завоеваний и насилий, был тогда весьма распространен; он отно-

В философской системе Красинского с первого же взгляда
можно различать три разнородных элемента: гегельянскую
философию, христианскую теологию и своеобразную национальную этику. С этой последней и надо начинать, ибо чувства даже у самых крупных умов направляют ход логических
рассуждений. Красинский был патриот-идеалист. Он свято
верил, что Польша должна воскреснуть, мало того — воскресить и другие народы к высшей жизни, к человеческой солидарности. Такое отношение к своей национальности было тогда в Польше господствующим. Мицкевич писал о своем народе: « Я хочу поднять его, осчастливить, хочу удивить им целый мир». Даже ученые придумывали какие-то особые исторические «миссии» польского народа. Неудивительно, что эта
миссия стала навязчивой идеей Красинского — человека, жившего прежде всего своим могучим воображением. С другой
стороны, Красинский познакомился с философией Гегеля, 8 а
это, как известно, мало для кого проходило
безнаказанно.
И хотя он формально отвергал гегельянство (как прежде спинозизм) , тем не менее много из него пронес контрабандой. 1 ак,
даже самый взгляд на бога, проявляющегося в трех лицах по
мере развития истории, заимствован нашим католиком о г Гегеля. И знаменитая «триада», по которой идет развитие, и «законы», которым подчинен сам бог, и диалектическое отрицание бытия мыслью, а мысли духом (по крайней мере с формальной стороны, — все это заимствовано им у гегелианства. Но, невольно беря Гегеля, Красинский все-таки переделал его по-своему. Во-первых, он приложил гегелианскую
схему к прочно сидевшему в нем христианскому богословскому учению о троице, подогнав ее под триаду, а триаду
приспособив к католической ортодоксии. Во-вторых же — и
это самое важное, — он изгнал из гегелианства его революционный дух. Схема Красинского — чисто - эволюционистская. Ступени развития у него по существу не вытекают одна
из другой, а привносятся извне, не отрицают одна другую, не
являются противоположностями, а представляют одна дополнение другой, эволюционное суммирование. Каждая новая
стадия сама уже является примирением предыдущей: мысль
не отрицает бытия, а прикладывается к ней, точно так же, как
сится, конечно, к детскому периоду польской историографии, а потому
нет надобности останавливаться на исторических доводах Красинского.

впоследствии дух прикладывается к бытию и мысли, ибо они все
три суть слагаемые одной суммы. У Гегеля из противоречий и
их разрешения вытекает закон развития; у Красинского закон
дан сам по себе, а противоречия — результат недостаточного
знания закона людьми, как бы уродство в развитии. Именно
эволюционный,
антиреволюционный,
характер
воззрений
Красинского скоро выяснился в споре из-за духа со Словацким,
что мы увидим ниже.
Несомненно, однако, что философия Красинского, в смысле ее человечности и перспектив бесконечного развития рода
человеческого, стояла выше многого, что давала его современность. И католическое христианство и национальную идею он
сумел поставить на идеальную высоту, облагородить их, придать им действительно культурный и широкий гуманный характер. Этот аристократ, католик и патриот был в своих идеальных стремлениях гораздо большим гуманистом и космополитом чем многие патентованные «друзья человечества». Национализм корифеев польской поэзии того времени вообще
был чужд звериных черт, в то время ему, действите \ьно, были
чужды всякие завоевательные планы, он носил характер законной и справедливой самообороны, поэтому и отличительными чертами его были идеализм и гуманность. Этими тенденциями современной ему Польши и объясняется возвышенный, альтруистический характер мировоззрения Красинского.
Теперь Красинский закончил внутреннюю работу самоопределения: найдена была формула, все его верования и надежды нашли свое место в его философской системе. Оставалось активно проводить в жизнь обретенное евангелие.
И, действительно, с этого времени начинается второй период
его творчества, ярко отличающийся пропагандистским характером. В первом периоде на переднем плане стояли художественные интересы: «Небожественная комедия» и «Иридион»
были прежде всего поэтические произведения; «тенденция»
не шла в ущерб их художественной ценности. Теперь первое
место занимает пропаганда идей, поэзия является только служанкой философии и политики.
Первым плодом возобновленного творчества явилась поэма
в стихах «Рассвет» ( 1 8 4 3 г . ) , с предисловием, излагающим,
в духе статьи о троице, историческую миссию Польши. Здесь
некоторые положения высказываются еще резче. Три государства, разделившие Польшу, называются государствами, вырос-

шими «не согласно божественным законам». «Одно из двух, —
говорит Красинский, — или святая будущность человечества
пропадет или же условием ее осуществления является жизнь
Польши».
Сама поэма, в которой образы большой поэтической
силы перемежаются стихотворными рассуждениями, представляет ряд видений, явившихся Красинскомѵ и его Беатриче
на лодке на одном из итальянских озер (Комо). Призраки
павших польских рыцарей окружают поэта, и от них узнает он,
что они «старыми путями шли туда же, куда идете теперь вы.
молодые». Потом картина меняется: среди разных народов
идет Польша, перед которой склоняются «духи-народы», и
сверху слышен
голос, поручающий Польше землю: «твое
имя — все человечество, и ты должна вести его по пути действий, пока племена его не сделаются единым творением
духа». Поэму эту Красинский заканчивает словами: «Что бы
ни было, что бы ни свершилось, пусть даже песнь не поймут
насмешники, мы высказали в ней уже все сердце, здесь расстаемся мы со словом. Пусть еще напевают невинные дети, —
я уже никогда, никогда не настрою арфу. Другие пути открыты перед нами: погибните, мои песни, — восстаньте мои
дела!».
Однако, скоро Красинскому пришлось настроить-—и уже
не арфу нежную, а громовую трубу. В 40-х гг. во всей Западной Европе сильно было революционное брожение; оно захватило и польскую эмиграцию. 1 8 4 6 г. был свидетелем неудачной попытки восстания, превратившегося в австрийской
Польше в резню шляхты крестьянами по наущению австрийских агентов. Самая агитация, предшествовавшая восстанию,
велась, не в пример прежним национальным движениям, главным образом среди демократических элементов. Конечно,
Красинский, не бывший противником национального восстания вообще, но бывший решительным врагом возбуждения
классовой розни между крестьянами и помещиками, не мог
спокойно следить за действиями эмигрантских кругов. Со
своей аристократической точки зрения Красинский всегда находил, что борьба есть дело людей благородных, шляхты, а
мещане, крестьяне и проч. непривилегированные должны заниматься своим делом под охраной вооруженного, воинственного
дворянства. И вот, накануне 1 8 4 6 г. он издал три «Псалма
будущности». «Псалом веры» повторяет ту же триаду, «бы-

тия — мысли — жизни» и христову миссию Польши; «Псалом
надежды» рисует момент воскресенья Польши — духа и начала
«дел». «Довольно уже, довольно звенела на струнах скорбь
пророков. Пора ударить в другие струны — в сталь действий».
И вот, наконец, перед нами знаменитый третий «Псалом
любви», в сущности псалом ненависти, ибо весь пропитан гневом и враждой к «демократам».
«Поднять саблю против ада, — начинается этот псалом, —
бить черный род сатаны, рассечь мечом кровавый кнут варварских орд, но не соблазнять польский народ, чтобы он кес
убийство польской шляхте. . . Резня детей не есть дело,
истребление не есть дело. Одна только божественная, действенная правда, это — преображение через любовь. Одно
только — одно чудо: с польской шляхтой польский народ...».
«Кто умеет вести этот народ? — спрашивает поэт д а л ь ш е , —
шляхта Польши Руси, * Литвы. . . Народ один мертв. . . Без
шляхты нет народа. . . Кто хочет не одворянить весь народ, а
сорвать славу со шляхты. . . может быть, омужичит или низвергнет братьев, но не поднимет выше народ». «Откуда эти
черные мысли противников?» — спрашивает поэт: «Они растут
там, где кандалы. Увы, неволя выделяет ад, который разлагает уклад духов. Ничто Сибирь, ничто кнуты и телесные
пытки, но отрава духа нации — вот боль болей». «Бросьте гайдамацкие ножи», — неоднократно повторяет поэт и приглашает
выждать время — «время жатвы», когда можно будет пойти
с саблями, серпами, косами на врага и когда «смотрящий
сверху бог не отвратит лица».
Этот псалом не остался без ответа. В печати появилось
стихотверение анонимного автора: «Ответ на псалмы будущности», поразившее всех своей красотой и силой — «одно из
чудес польского языка», по признанию самого Красинского.
Автором этого ответа оказался Юлий Словацкий. «Потвоему, мой шляхтич, — писал он, — наша добродете\ь в том,
чтобы переносить неволю? Земную долю превращаешь ты а
житие духа на л у н е . . . Т ы кричишь: дела, д е л а , — а когда
ты взглянул в глаза народа, ты завопил, что оттуда выскочит резня! А кто сейчас есть кроме простого народа?. . Т ы не
думай, что божья мысль приходит только с ангелами; иногда
* Русью в польской литературе
винции бывшей Польши.
В. В . Воровски«, т . II

называются

малороссийские
28

про-

бог рождает ее в крови, иногда посылает через монголов. . .
Кто и где пригрозил тебе ножом? Может быть, какие-нибудь призраки почудились тебе, а ты испугался, шляхетский
сын! . . Но, бойся, ибо дух проникает всюду и подкапывает
твердыни. Т ы говоришь, слабый выбирает резню, — а знаешь
ли ты, что он выбирает? Может быть, он принес нам гибель
народов, вихри ко»мет и огня; и никто не использует могил,
кроме того, кто поднял движение, вечного, революционера
духа, лежащего под мучающимися телами. . .». «Но если ты
и твои единомышленники, — заканчивает Словацкий свою блестящую отповедь, — и впредь станете камнем на пути «вихря,
звезд и огня», который несет народ и свергает вас. тогда «мы
святые, мы молодые зорями и молниями, мы встанем поперек
пути твоей Хароновой ладье, полной трупов».
Красинский не оставался в долгу: он ответил «псалмом
скорби», и центральным местом ею ответа был, конечно, вопрос о духе. «Итак, твой дух только чистая мысль, а не истинная, подлинная жизнь? Только революционер он, только Робеспьер? Философия — но без сердца? Скелет — но без
кожи?». « Т ы клеветник духа, — продолжает он, — святой
д у х — « о н плывет, но не делает скачков, он восходит, но не падает». «Верь польской шляхте и могуществу господа», — восклицает обидевшийся поэт, — ибо когда завтра польские паны
встанут на богатырский бой, этих наместников Польши вырежет твой народ за несколько серебренников».
Однако моральная победа осталась за противниками
Красинского. Его сила была в абстрактных образах, в смелости и яркости воображения, но когда он пытался применить
свои отвлеченные мысли к действительности дня, он становился «меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней» и не отличался от любого крупного помещика-шляхтича.
Все конкретное развитие было против него: Польша, наподобие всей Европы, быстро демократизировалась, поднимала
голову буржуазия, значение дворянства падало; труд и капитал выдвигались на первый план, вытесняя родовитость и
так называемые исторические заслуги. К тому же в реальной
действительности польская шляхта была весьма далека от
того идеала, который создала д.антазия Красинского. И Красинский понял, что в этом споре он побежден, и это сознание отразилось на его психике самым удручающим образом.
Правда, еще некоторое время он продолжает свою пропаган-

дистскую работу: он написал еще пятый псалом «доброй
воли», где опять просит бога: «Позволь нам, господи, святыми делами. . . воскресить самих себя». Написал он, как бы
в утешение себе, крайне слабую вещь: «Сегодняшний день»,
где выводит представителей всех польских течений (конечно,
в отрицательном свете) и ставит их лицом к лицу с призраком Беатриче, после чего все они сознают свои заблуждения
и становятся последователями автора. Написал он также небольшую поэму — «Последний», в которой еще раз ярко блеснул его поэтический талант,— да несколько стихотворений.
Но наиболее характерной является в этом периоде его попытка переделать «Небожественную комедию» применительно
к обретенной им философии. Здесь граф Генрих уже не поэг;
он изображен юношей, из которого, под руководством полусимволического Алигера (невидимому, от Алигиери — т. е
Данте), развивается тот тип идеального шляхтича-патриота,
который лелеял в своем воображении Красинский.
Эта
поэма - драма не окончена. Она прерывается на сцене в венецианских подземельях, где Алигер вводит молодого Генриха в тайное сообщество людей, сознавших христов закон.
Здесь Генрих сталкивается с знакомыми уже нам Панкратием, который, после бурной речи против шляхты, выходит со
своими сторонниками из этого союза. З а исключением некоторых небольших сцен, поэма эта не представляет художественного интереса. Особенно сцены в подземельях писаны в
слащавом, иконописном жанре. Но есть одна часть в этой
поэме, заслуживающая большого внимания. Это — описание
современного ада. Современный а д — н е что иное, как буржуазный строй, царство купцов, купивших за деньги все на
земле. Красинский, как и большинство писателей с феодальным складом мысли, глубоко ненавидел мещанство, и здесь он
дал, действительно, яркую, образную, выпуклую картину, напоминающую по силе экспрессии и по мрачному гону Дантов
ад. И по форме Красинский следует здесь Данте: именно тень
Данте обводит молодого Генриха по аду и чистилищу.
Поэтическая деятельность Красинского все падала и падала: уже только редкие стихотворения выходили из-под его
пера. В 1Ö48 г. — «безумном», а потому ненавистном Красинскому году — он писал: « Т ы спрашиваешь, почему замолкли
мои песни и стон вырывается часто из моей груди? Потому,
что ничего доброго не вижу в моих снах. Страшное предчувст*

вие рождается в душе, все ломается, расстраивается, рвется, —
не вели мне петь в гоне отчаяния. . . Над кровью, проливаемой убийством, а не в бою, не умеет звучать несчастная арфа;
молчание — единственный лад ее». Каждая строфа заканчивается припевом: «И соловей поет только до св. Вита». После
этого Красинский жил еще одиннадцать лет. Это была не
жизнь, а сплошное страданье. Разбитый физически и нравственно, почти слепой, сознавший бесполезность песен среди
грохота пушек он только изредка еще брал в руки перо. В мае
1 8 5 7 г. он еще раз подтвердил свою глубокую веру: «Что бы
там ни было, что бы ни случилось, — писал он в последнем
почти своем стихотворении, — одно только я знаю: будет справедливость; одно только я знаю: воскреснет Польша; одно
только я знаю: на протяжении истории наша могила преобразится в лучезарное здание жизни; одно только я знаю: мы
воскликнем от всего сердца: «Будь вечно прославлен, святый
боже».
А 2 3 февраля 1 8 5 9 г. Красинского уже не было в живых. С ним сошел в могилу крупный талант, большой ум
и редкий в истории образец человека, который сумел в области мысли подняться над узким кругом воспитанных в нем
отсталых понятий до великой идеи всечеловеческого счастья
и свободы. Как личность, он был близоруким консерватором,
бессильным обуздать свои предрассудки и предубеждения,
как поэт и мыслитель оа стоял в ряду величайших умов своей
эпохи: к конечным выводам своей философии он шел ложными, сбивчивыми путями, но самый вывод этот — единение
человечества, свободного и счастливого, и беспредельные перспективы его развития и совершенствования — были громадным завоеванием мысли. И этим завоеванием Красинский
был обязан самому себе; именно на нем оправдалась его триада: получив от предков материальное, безыдейное «бытие»
аристократа-землевладельца, он силою могучей «мысли» выработал из себя свободного общечеловеческого «духа» — стал,
по предсказанию змия, «богом». И, если его земные собратий — старые польские аристократы — давно осуждены историей и забыты жизнью, он один из этого рода, подобно его
Иридиону, спасен заступничеством Беатриче, ибо он любил
человечество.

ПОЛЬСКИЙ Д А Н Т Е

2,2

К 100-ЛЕТИЮ ДНЯ РОЖДЕНИЯ С. КРАСИНСКОГО

И я, как Данте, видел ад при жизни.
Но и мне руку подала святая,
Перед которой дрожит злая сила;
И мне спасителем был ангел рая,
И мне свой лик Беатриче явила.
•Рассвет

Сто лет тому назад-—7 (.19) февраля 1 8 1 2 г . — в семье
наполеоновского генерала, поляка Викентия Красинского, родился в Париже мальчик. Сигизмунд. У его колыбели сошлись, как вокруг спящей красавицы, все добрые феи, неся
ему богатство, почести, историческое имя, крупный талант —
все, чего мог бы жаждать даже самый честолюбивый человек.
Но забыли пригласить, как и в сказке, злую фею. Она пришла без зова и принесла новорожденному проклятие поэтического дара.
«Своей песней творишь ты непонятные чужому слуху наслаждения.— Как венок, вьешь ты и расплетаешь сердца —
эту игрушку в твоих руках, выжимаешь слезы, осушаешь их
улыбкой и опять гонишь с уст улыбку на мгновение, на несколько мгновений, подчас на век. Но сам ты что чувствуешь?
Сам что творишь ты? Что думаешь? Через тебя течет ручей
красоты, но ты сам не красота. Горе тебе, горе! Дитя, что плачет на лоне кормилицы, — полевой цветок, что не знает о своем
аромате, большие имеет заслуги перед господом, чем ты».
Гак писал на 21 году своей жизни Красинский о поэте,
успев к тому времени изведать всю муку проклятий злой феи.
И действительно, поэзия дала ему минуты неизмеримого наслаждения, открыла ему самые сокровенные глубины, вознесла его на такие высоты, о существовании которых даже не
подозревают миллиарды людей, — но она же заставила его пережить невыразимые муки разлада между действительностью
и миром грез, она заставила его пройти заживо все девять
кругов Дантова ада, она сделала его несчастнейшим человеком
на земле. И когда современники с завистью смотрели на его
большой талант, он мог сказать им словами Мицкевича: 2(17 «Как
много на этом свете несчастий, которые могли бы составить
мое счастье».

Нельзя себе представить более нелепых противоречия,
чем те, в какие был поставлен поэт всеми условиями личной
и общественной жизни. В эпоху, когда не только Польша, но
и вся Европа определенно шла по пути демократизации и вымирания старого феодального барства, е.му довелось как-раз
родиться и воспитаться в архибарской, старокатолической,
аристократической семье. И его понятия, взгляды, вся его
психология получились католическо - феодальные. Несчастия
родины, ее ранняя насильственная политическая смерть развивают в нем страстную любовь к ней, какую-то болезненную
нежность к отчизне. И тут-то он сталкивается с родным отцом, ставшим после 1815 г. ревностным служакой русского
правительства. В довершение несчастия и сам поэт и его отец
безумно любят друг друга и, любя, причиняют один другому
безграничные муки. Отец — деспот, лже-патрнот, поклонник
лже-классицизма в литературе; сын — мягкий, нежный, но
упорный в своих святых чувствах, патриот, романтик. Отец
давит на волю сына всей силой своего внешнего авторитета.
Сын покоряется в жизни воле отца, но зато в поэзии ниспровергает и эту волю, и авторитет, и все миропонимание отца —
«угодовца». Но и в своих патриотических чувствах, в том, что
для него было самым дорогим, Красинский попадает в неразрешимые противоречия: его аристократические и католические идеалы идут в разрез с идеалами других патриотов, прогрессистов, демократов, революционеров. Мало того, в борьбе
с ними он приобретает репутацию неисправимого ретрограда,
чуть не врага отечества, и даже — это было бы для него самое ужасное — господа вроде Спасовича или краковского про
фессора Тарновского (польское издание того же Спасовича)
провозглашают его поборником своеобразного «непротивления
злу», примирения с действительностью, чуть лн не сынком
своего папаши. Правда, Красинский не дожил до сомнительных похвал Спасовичей, но и при жизни он запутался в таких
противоречиях с действительностью, что задолго до смерти
бросил перо и ушел с общественной арены.
Когда был раскрыт заговор декабристов, оказалось, что
в сношениях с декабристами было польское тайное общество, именовавшееся «Национальным патриотическим товариществом». Новосильцев, бывший тогда комиссаром при

наместнике Царства Польского, потребовал предания членов
этого общества военному суду. Однако, согласно конституции,
они были отданы под сеймовый суд и обвинены не в государственном преступлении, а в принадлежности к тайному обществу. Приговор был очень мягкий. Это произошло в 1 8 2 7 году.
А два года спустя умер председательствовавший на этом суде
Белинский. Естественно, что похороны его превратились в
грандиозную патриотическую манифестацию, в которой принял участие и варшавский университет.
В это время студентом университета состоял и 17-летний
Сигизмунд Красинский. И это было его первое испытание.
Понятно, что юноша-патриот рвался на манифестацию, чо тѵг
явилась злополучная воля огца и заставила его — единственного из всех студентов — отправиться в этот день в университет. Легко себе представить, какие нравственные муки переносил он в пустых стенах университета. С этими муками
не могло сравниться и то оскорбление, которому он подвергся
за это со стороны товарищей, вышвырнувших его из дверей
храма науки. Впечатлительный юноша первый раз пострадал за вины отцов. Он и не подозревал тогда, что вскоре вся
жизнь его превратится в одно сплошное страданье за те же
чужие грехи.
Отец вынужден был послать его за границу. Здесь молодой
поэт как будто нашел некоторую награду за свое страдание.
В Женеве он встретился с Мицкевичем. С ним и еще с одним
поэтом, А . Э. Одынцом. 2 7 3 совершил он путешествие по Швейцарии, и это тесное общение с первым светилом польской поэзии могло, конечно, заставить позабыть не одну муку. Вскоре
явилось и другое утешение. Красинский влюбился в Женеве в
•молодую англичанку, мисс Генриетту Уиллен. Казалось, злая
(рея потеряла из виду свою жертву.
Но это только так казалось. Едва отец узнал об «английской» любви сына, он тотчас же поспешил расторгнуть эту
связь. Молодое чувство было безжалостно задушено рукой
старого генерала, для которого имя, родовая честь, связи,
гербы и прочая бутафория были важнее сердца родного сына.
А тут подоспело и новое испытание. В 1 8 3 0 г. вспыхнуло в
Польше восстание. Красинский бросился туда, но и здесь холодная старческая рука отца придушила его благородный юношеский порыв. Отец запретил сыну ехать в Польшу; и безвольный Красинский послушал отца. Вместо борющейся родины

отец послал сына на юг, в Италию, в Рим. И это имело крупное влияние на его творчество.
До 1 8 3 0 г. Красинский мало занимался литературой.
Правда, еще юношей, до отъезда за границу, он писал исторические повести в подражание Вальтер Скотту, 288 * но они представляют мало интереса и не имеют ничего общего с типичным
для него творчеством. Переезд за границу, впервые столкнувший его барские понятия с жизнью Западной Европы, заставил
его много передумать. Демократизация европейской общественной жизни, материальное и. особенно, нравственное падение и
вырождение потомков феодалов, совершенно новые явления социальной борьбы, напр., знаменитая стачка лионских ткачей, —
все это подсказывало ему ряд новых мыслей, все это заставляло работать мозг молодого поэта в непривычном для него
направлении. Следы этой работы мысли видны в его переписке
с его женевским другом, англичанином, лордом Генри Ривом.
Результаты этих размышлений находим мы в его первой крупной и вместе с тем, пожалуй, самой значительной работе, в
поэме-драме «Небожественная комедия», вышедшей в свет в
1 8 3 4 г. во Франкфурте-на-Майне.
Данте 2 7 0 написал «Божественную комедию», в которой людские дела рассматриваются сквозь призму божеского правосудия. Красинский пишет «Небожественную комедию», изображая людскую борьбу без участия божеского начала, так сказать, безбожную сторону дел человеческих. Д в а мира — аристократия и демократия — встречаются здесь на поле решительной борьбы, — один из них должен погибнуть. Но поэт
не сочувствует ни тому ни другому. Мы знаем, что по своим
взглядам Красинский был феодалом, но он ясно видел пороки
и вырождение своего класса и далеко не идеализировал его.
Поэтому аристократия в «Небожественной комедии» изображена весьма мрачными красками. С другой стороны, демократия была ему чужда и антипатична, он усматривал в ней господство грубых, чисто материальных интересов, игнорирование высших идеалов. Вождем демократов выступает человек
" Эти романы из польской жизни опровергают ошибочное мнение
Спасовича, будто Красинский, не в пример другим поэтам, начал свое
творчество с общечеловеческих вопросов и потом перешел к вопросам
национальным.

гениального ума, но холодный, трезвый, без чувства, без
сердца. Вождь аристократов — поэт, но поэт, влюбленный в
себя, тщеславный, ищущий наслаждений и славы, но не любящий человечества. Это отсутствие любви — главный порок в
главах романтика. Не даром Мицкевич говорил: «Имей сердце
и смотри в сердце». И Красинский повторяет то же: «Благословен среди творений тот, у кого есть сердце, — он еще может
быть спасен».
Понятно, что в этой борьбе ни одна сторона не может одержать нравственную победу. Материальная победа принадлежит
демократам — это исторически верно, но нравственной победы
в глазах автора не достоин ни один из борющихся. Действительным победителем является христос. Когда демократы побеждают, их вождю является видение христа, и он умирает с
возгласом: « Т ы победил, галилеянин». «Стыдитесь, стыдитесь,
все малые и великие, — говорит Красинский, — мимо вас, мимо — ибо вы посредственны и жалки, без сердца и мозга, —
мир стремится к своим целям, увлекает за собой, гонит перед собой, играет вами, перебрасывает, отбрасывает вас. . .». У мира
есть свои законы развития — Красинский еще познакомит нас
с ними — и эти-то законы приводят к торжеству Христа.
Через два года после «Небожественной комедии» Красинский напечатал вторую свою поэму-драму «Иридион», задуманную на развал'инах языческого и папского Рима. Герой поэмы,
грек Иридион, ненавидящий Рим за порабощение Греции, жаждет уничтожить ненавистный город. Он сносится с рабами,
гладиаторами, христианами, варварами — со всеми недовольными Римом, проникает к императору Гелиогабалу и подговаривает его разрушить Рим и перенести столицу на восток. Но
планы Иридиона не удаются. Новый император Александр Север, свергнувший Гелиогабала, уничтожает отряды Иридиона
а сам Иридион бросается на костер, где горит тело его сестры.
Но здесь спасает и уносит его символическая фигура — Массинисса, друг его отца и его воспитатель. Он заключает с ним
мефистофельский договор и берется, в обмен за душу Иридиона, показать ему позор и падение Рима. Действительно, он
будит усыпленного Иридиона во дни Красинского и показывает ему мерзость запустения, имя коему Рі:м. У подножия
креста, стоящего в Колизее, идет борьба небесных сил с Массиниссой из-за души Иридиона. Иридион спасен, ибо «он любил
Грецию», и ему дается поручение: итти на север, в «страну

могил и крестов», т. е. в Польшу, и там пережить вторично
страдания, гибель и воскресение для достижения счастья и свободы. Таким образом намечается путь дальнейшей мысли Красинского: мы уже видим, что с Западной Европы и с Рима наше
внимание будет перенесено на Польшу, и что, вместо борьбы
социальной или жажды мести, будет дан новый лозунг — страдание и смерть ради национального воскресения.
Уже в обеих указанных поэмах весьма характерно присутствие яркой тенденции, мыслительного элемента, делающего
из Красинского поэта-мыслителя, а не художника по преимуществу. В дальнейшем эти элементы растут и усиливаются, поглощая художественную сторону творчества поэта. После «Иридиона» Красинский долго ничего, кроме отдельных лирических
стихотворений, не пишет. Он переживает период ломки. Многое из старого рушится в нем и отпадает, привходят новые
факторы, обостряется одно, притупляется другое, — вообще
складывается новый строй мысли. Красинский знако»мится с
философией Спинозы 274 и, особенно, Гегеля 5 и, хотя отрицает
формально обе системы, все же не может отделаться от их влияния. К этому присоединяются и личные переживания — про
грессирующая болезнь глаз и новая, весьма несчастная любовь
к Иоанне Пиотровицкой.
Наконец, в 1 8 4 0 г. Красинский формулирует свои новые
взгляды: сначала в художественной форме ( « Т р и мысли Лигензы»), а затем в отдельной статье « О тройце в боге и о
тройце в человеке». * «Человечество, — говорит он, — переживает в своем развитии три стадии: первая — стадия «бытия» — представляет плотское, звериное, материальное существование, не озаренное еще сознанием. Это — иеговистическая стадия «всебытия». Христос своим пришествием принес
людям «мысль», «разум», т. е. сознание смысла и целей развития, ибо божеская мысль есть не что иное, как знание законов,
управляющих вселенной. Таким образом, наступила вторая
стадия — христова стадия «всемысли», — задача которой
примирить бытие с мыслью, первый период со вторым. И когда
это примирение окончательно наступит, тогда придет третий
* Эта малоизвестная статья имеет очень важное значение для понимания мировоззрения Красинского. Из нее видно, что его философия
была не пессимистическая, как многим казалось, а, напротив, оптимистическая.

период — святого духа или «вседуха». Тогда люди станут духами, т. е. высшими существами, знающими добро и зло. понимающими смысл мирового развития. Это состояние не будет
какой-то точкой замерзания; напротив, как только челозечество
дойдет до такого состояния, называемого Красинским «вссжизнью», сама эта всежизнь станет «бытием» по отношению
к «мысли», и начнется новое восходящее движение. И так до
бесконечности, пока люди не станут богами (но не богом),
т. е. существами, совершенно точно знающими и понимающими
свое сходство и свое различие с богом.
Гот же процесс развития проделывают и коллективные единицы — народности, нации. В древнем мире не было народностей, кроме одной — еврейской, ибо народностью можно назвать только такой коллектив, который постиг уже цели своего
развития и единение с человечеством. Таким образом, древний
мир соответствует стадии «бытия». Средние века представляют
характерную борьбу «бытия» с христовой «мыслью», борьбу,
во время которой (она ведь не закончилась и до наших дней)
сложились и окрепли нации. Дальнейшее развитие должно
идти в сторону претворения национальности в человечество.
По подобно тому, как для спасения индивидуумов, для показания им примера должен был явиться, дать себя распять, убить,
а потом воскреснуть Христос, так должна выделиться одна нация — нация Христос, которая принесет себя в жертву и своей
смертью искупит все народности, толкнув их на путь человечества. Такой нацией Красинский считает польскую — страдающую, умирающую и готовую воскреснуть — как ему казалось —
ради человечества.
Гаково было в общих чертах то новое мировоззрение, которое сложилось в Красинском в период 1 8 3 6 — 1 8 4 0 годов.
Он не замедлил перенести его в свое поэтическое творчество.
I Іервым таким опытом явилась поэма «Рассвет», в которой всечеловеческая миссия Польши рисуется, как исконная историческая задача польского народа. «Мы туда шли по-старому, вы
туда же идете теперь по-молодому», — говорит тень старого
гетмана X V I I века.
Однако, это новое, так красиво и стройно разработанное,
миропонимание Красинского вскоре наткнулось на внушительное препятствие. В своих отвлеченных расчетах он упустил из

виду одно маленькое обстоятельство — реальную действительность современного ему польского общества. Для него Польша
была единой цельной нацией, во главе которой стоит благородное шляхетское сословие, защищающее своей кровью страну и
ее мирных обитателей, — одним словом, это была гармоническая идиллия во вкусе старого феодализма. А в реальной действительности существовала землевладельческая шляхта, дравшая безжалостно шкуру с мужиков, была ожесточенная классовая борьба с убийствами, поджогами и прочими аттрибутами
аграрной гармонии. И были в Париже революционные кружки,
которые рассчитывали на возрождение Польши уже не от шляхетских сабель, а от крестьянских кос, а потому, естественно,
перенесли свою политическую агитацию в деревню, т. е. фактически против панов.
Все это было дико, чуждо, ненавистно Красинскому, все
это нарушало архимедовы круги его стройной системы. Поэтому, как только дошли до него толки о готовящемся восстании в австрийской и прусской Польше, он выступил с знаменитыми «Псалмами будущности». Т у т было три псалма: веры,
надежды и любви, и самым главным был последний: он был
непосредственно направлен против «молодой Польши». С места
в карьер Красинский выдвигал больной для него вопрос:
Против ада вынуть меч,
Сатанинских бить детей,
Кнут кровавый дикарей
Саблей польскою рассечь;
Но — не соблазнять народ
На резню своих господ. *

«Бросьте гайдамацкие мечи», — восклицает он:
Чудо пусть одно придет:
С шляхтой польскою народ.

Но эти возгласы, запоздавшие по вине его же титулованных собратий, по крайней мере на столетие, были гласом во* В другом месте Красинский говорит: «Когда ударит гром, в пору
жатвы, тогда вперед во имя господа. Хватайте сабли-серпы-косы. . . И
вечно смотрящий сверху бог не отвратит своего лица». Красинский, как
видим, вовсе не был противником вооруженной борьбы, освобождения
путем «насилия». Он только восставал против классовой борьбы внутри
нации. Говоря его терминами, он был сторонником «сабли» (т. е. открытого боя), а не «ножа» (т. е. тайного убийства). «Кровь льется не в
бою, а убийством», — с горечью пишет он по поводу событий 1 8 4 8 года.

пиющего в пустыне. Некому было на них сочувственно отозваться. Молодая Польша ушла далеко вперед. Но зато этот
призыв встретил дружный враждебный отпор. И первым, кто
выступил против Красинского, был его друг — поэт Юлий
Словацкий. Он напечатал «Ответ автору трех псалмов» —
блестящее поэтическое произведение, окончательно убившее
Красинского в глазах молодого поколения.
В сущности, Красинский был не так виноват, как казалось
его современникам. Его «реакционность» происходила не от
его аристократических взглядов, не от его примирения с действительностью, а от его оторванности от жизни, от фантастичности его мировоззрения. Его идеи крайне интересны и
замечательны, как философское построение, как показатель
того, до каких высот могла дойти мысль этого крупного художника. Но в применении к жизни цена им была нуль. На деле
же Красинский был не меньшим, если не большим патриотом,
чем те, что осудили его. Любовь к родине, жажда освобождения ее, т. е. все то, к чему, в конце концов, сводились все помыслы «демократов» — была для него всем. Как лермонтовский Мцыри —
Он знал одной лишь думы власть,
Одну, но пламенную страсть.

И эта страсть была любовь к Польше.
В судьбе, в характере, в творчестве Красинского много черт,
сближающих его с Данте. Как Данте был последним могиканом средневековья накануне власти купцов Возрождения, гак
и Красинский был последним аристократом накануне демократизации Польши. И тот и другой были одиноки, чужды в
своей партии и противной; и тот и другой были изгнаны из
отечества и всю жизнь тосковали по нем. И тот и другой были
несчастны в жизни и несчастны в любви; были женаты на
чуждых им женщинах и всю жизнь любили идеальной любовью своих Беатриче. И эти сходные условия наложили печать сходства и на их психологию и на их творчество. Как
характерны эти мрачные краски, которыми оба рисуют свою
современность, и как нежно относятся оба к истинному чувству, к власти сердца. Красинский особенно близко подходит к
Данте в прекрасной главе, переработанной им «Небожественной

комедии», озаглавленной в отдельном издании «Сон». Это —
чисто Дантовское блуждание по современному аду — царству
купцов.
После столкновения с молодым поколением Красинский жил
еще долго. Он умер в 1 8 5 9 году. Но уже почти не писал,
замкнулся в себе, покинутый, одинокий, больной. Как политик, он был окончательно разбит и уничтожен. А вместе с политиком с общественной арены был сброшен и поэт. И понадобились годы, чтобы забылось старое, уже умершее, чтобы
от трупа политика отделили живого поэта и оценили его не по
злобе дня, а по длительной ценности его крупного таланта. И
надо признать, что эта оценка до сих пор еще не произведена.
Имя друга Мицкевича и Словацкого повторяется, правда, с
казенными одобрениями во всех учебниках, но мало кто из хвалящих знает, за что он хвалит. Такова злосчастная судьба
польского Данте, которому злая фея мстит за грехи отцов
даже через полвека после его смерти.

ИОСИФ ИГНАТИЙ

КРАШЕВСКИЙ

275

Сегодня истекает 2 5 лет со дня смерти плодовитейшего
польского беллетриста И. И. Крашевского. Через три дня будет
сотая годовщина со дня его рождения, — таким образом текущий год собрал конец и начало этого 75-летия трудовой,
упорной жизни, сыгравшей крупную роль в истории польской
литературы и общественности.
Сотни томов — романы, повести, стихи, критические статьи,
исторические монографии — вот богатый вклад Крашевского
в польскую литературу. Но главные его заслуги две: вытеснение из обывательского обихода французского романа и введе, ние в художественное творчество героев из непривилегированной среды.
Еще в одном из первых своих романов Крашевский спрашивает: «Почему никто из авторов не пишет для низших классов людей?». И он сам начинает писать так, чтобы сделаться
доступным этим низшим классам. Его ранние повести, например, «Большой свет маленького местечка» или «Дважды два —
четыре» кишат мещанами, ремесленниками, безродной интеллигенцией. Шляхта, привилегированная часть общества, перестает быть монопольным объектом романиста, а потому и

самый роман делается доступнее и ближе непривилегированным слоям. И это общение писателя с среднемещанским слоем
остается прочным на всю его жизнь. Сколько ни колебался он
в своих политических взглядах, сколько ни делал ошибок в
своих шагах ка общественном поирище, здесь, в литературе,
у себя дома, он был последовательным проводником того гуманизма, который так свойственен эпохам «органического
труда», когда каждый человек оценивается по его трудоспособности и полезности, и всякие кастовые перегородки, основанные только на родовитости, на привилегиях рождения или родства, кажутся вредными и подлежащими уничтожению. И Крашевский всю жизнь, и чем дальше, тем энергичнее, боролся с
непроизводительными, тунеядными классами польского общества. Разложение и вырождение аристократии, упадок шляхетства, противопоставление им трудового мещанства и крестьянства — вот вечно повторяющаяся тема его повестей. Естественно было, что по мере разложения старого общества — а
при жизни Крашевского польское общество успело коренным
образом переродиться — жизнь давала все более яркий материал д / я обличительного творчества писателя.
На ряду с художественной деятельностью, Крашевский все
время не переставал заниматься и деятельностью общественной, то как сотрудник политической газеты, то как редактор
или издатель, то даже как «земец». В непрекращающейся
борьбе двух течений: реакционно-шляхетского и демократически-прогрессивного, Крашевский старался занять «золотую середину». Это ему не всегда удавалось. Постоянно боясь «крайностей» демократов, он невольно попадал в лапы реакционеров. 1 ; к, он сближается к началу 40-х гг. с реакционером
Г. Ржсвусским, с католиком М. Грабовским, Головинским
и др. и основывает журнал «Атеней». Но по своим основным
взглядам Крашевский не мог прочно связаться с мертвецами
сгаро-шляхетской Польши. Уже в 1 8 4 4 г. он рвет с реакционной компанией и, хотя в 1 8 4 9 г. встречается с Ржевусским в
«Петербургском Еженедельнике», но уже в 1 8 5 0 г. опять уходит из этой газеты.
Когда со вступлением на престол Александра II поднят был
крестьянский вопрос, Крашевский в качестве волынского помещика представил Волынскому комитету свою докладную записку. Она очень характерна для умеренно-мещанского мировоззрения его. Он разделяет два вопроса: о личном освобождении

крестьян и о наделении их землей. Первый вопрос он считает бесспорным, но советует производить освобождение осторожно, постепенно, не выпуская крестьянина из-под опеки
«ради его собственного блага». По второму вопросу он находит, что «земля есть собственность помещика, а крестьянин
есть свободный работник на ней». Если бы не хватило работников на земле, шляхта погибла бы, а с ней и цивилизация, ибо
она — единственная носительница цивилизации. Ему неясно
еще, следует ли наделить крестьян только усадебной землей
или же дать им в аренду также и часть пахоты, несомненно
только, что то, что им отрежут, должно сделаться их бесспорной собственностью после нескольких или нескольких десятков
лет опеки и надзора. При этом он рекомендует учредить для
крестьян «принудительный прием» на работу. «Крестьянину
немного надо, — говорил он, — но необходимо религиозное
просвещение, христианское образование, проникновение духом
любви, труда и самопожертвования» Это типичная точка зрения новомодного помещика, жаждущего от «великой реформы»
получить и землю и дешевые рабочие руки. Но характерно, что
волынским зубрам записка Крашевского показалась чересчур
либеральной.
Накануне восстания 1 8 6 3 г. Крашевский жил в Варшаве,
где редактировал «Польскую Газету». В период манифестаций,
предшествовавших восстанию, он опять попал в критическое
положение человека «золотой середины». К счастью для него
в январе 1 8 6 3 г., т. е. за несколько дней до открытой борьбы,
правительство Велепольского частным образом посоветовало
ему уехать за границу. Он уехал в расчете на путешествие в
несколько месяцев, но уже больше не вернулся на родину.
Крашевский поселился в Дрездене. События в 1 8 6 4 г. еще
больше разочаровали его в жизнеспособности дворянства, и он
все сильнее склонялся в своих симпатиях к средним классам.
Вместе с тем чисто моральная тенденция захватила его полке
и стала доминирующей в его повестях. На ряду с целым рядом
новых романов, он занялся громадной работой — изображением в повестях всей истории Польши, от Пяста до X V I I I
века. Но эта работа имела меньше успеха. Принижение исторических личностей, которое вытекало из всего его миропонимания, и мрачные краски, которыми он рисует прошлое, не соответствовали настроению польского общества, только вынесшего

поражение в борьбе и склонного к «нас возвышающему обману».
В 1 8 7 9 г. Крашевский пережил то, что выпадает в удел
редкому писателю — по крайней мере, при жизни. Польское
общество праздновало его золотую свадьбу с литературой. Это
торжество наглядно показало, насколько близок был Крашевский «массе» общества, именно «среднему классу», тому мещанству, которое народилось из развалин шляхетства и новообразований капитализма. Апофеоз певца «золотой середины» был
инсценирован в Кракове, в историческом зале «суконных рядов». Но, увы, совершенно неожиданно «кончился пир бедою».
Когда Крашевский, утомленный чествованиями, пробыл \ечебный сезон во Франции и возвращался оттуда к себе в Дрезден,
он был в Берлине арестован и заключен в тюрьму Моабит. Против него было возбуждено следствие по обвинению в государ
ственной измене. Это известие ошеломило польское общество.
Дело было в следующем: Крашевский, очень далеко стоящий от военного «мира, попал в руки шантажиста, некоего Адлера, который доставлял через него военные корреспонденции
во французские газеты. Когда Крашевскому объяснили, что
5то предприятие может быть истолковано превратно, было уже
поздно. Тот же Адлер донес на него, и Крашевский был отдан
под суд, который приговорил его к трем с половиной годам
крепости. Хлопоты влиятельных лиц, даже итальянского короля Гумберта, не могли смягчить участи 72-летнего старика.
Только в 1 8 8 6 г. удалось получить, под залог в 2 2 тыс. марок,
6-месячный «отпуск» Крашевскому для поправления здоровья.
Но готовые уже разрешения протянули с мая до октября, а
19 марта 1 8 8 7 г. Крашевский умер в Женеве. Гакатистская 270
политика Бисмарка не могла обойтись без этого удара ослиным
копытом по больному, умирающему старику.
Крашевский не был гением, не был и выдающимся, пламенным талантом. Это был умный, способный, даровитый писатель-труженик, распахивавший, в меру сил своих, тяжелую
новь польского романа. Своей работой он подготовил в ѵмах
почву для течения, которое под именем «органического труда»
развилось особенно сильно после 1 8 6 4 г., — течения, вызванного явной победой капитализма в польском хозяйстве.
Конечно, для нашего времени и мировоззрение Крашевского
В,

В.

Боровский,

т.

И

20

и его творчество утратили большую долю своего значения и интереса. Но для своей эпохи он был большой величиной: попробуйте вынуть эту фигуру из истории польской общественности и литературы — и вы увидите, какая громадная
дыра останется там.

АЛЕКСАНДР СВЕНТОХОВСКИЙ

277

ПО ПОВОДУ 40-ЛЕТИЯ ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОЙ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Польское общество чествует сорокалетие общественной и
литературной деятельности одного из самых выдающихся своих
публицистов — Александра Свентоховского. Человек большого
образования и крупного литературного таланта, он явился выразителем и провозвестником целого периода польской общественности, провозгласившего в философии — позитивизм, в
практике — так называемый «органический труд». Явившись
реакцией против утопической романтики старой политики, это
новое «органическое» направление сыграло бесспорно заметную прогрессивную роль в развитии польского общества, главным же образом в деле освобождения его от устарелых, отживших форм мышления. И если теперь это направление выродилось — перед лицом других, более прогрессивных — в политический оппортунизм, то в этом отношении оно повторило лишь
историю сходных течений в Западной Европе.
1 8 6 3 / 6 4 г. явился критическим в жизни Польши. Доминировавший в то время элемент — мелкое сельское дворянство (шляхта) — сделал неудачную попытку низвергнуть го
сподство России и создать независимую Польшу. Этот общественный слой, ведший еще в значительной мере натуральное
хозяйство, а потому не связанный внутренними узами с русским и мировым рынком, сохранил, в силу этой замкнутости,
все старые, уже к тому времени устаревшие традиции. И одноь
из этих традиций было независимое польское государство
Живя, главным образом, внутренним рынком, сосредоточивая
свое социальное и политическое внимание на формах взаимоотношений внутри страны, видя в иностранных государствах
лишь дружественные или враждебные идее освобождения державы, мелкая шляхта и не могла представить себе другого
А\

ыхода из тяжелого положения, как основание силой оружия
амостоятельного государства.
Восстание было подавлено, а с ним пал и поднявший его
бщественный слой. Экономическое состояние мелкого дворянтва было подорвано, его политическая гегемония рушилась.
В то же время начала все более и более поднимать голову
овая сила — промышленная буржуазия, сложившаяся и окрепгая еще в предыдущее десятилетие. Но этот слой исходил из
овершенно других интересов и смотрел на положение дел сосем другими глазами. Польская капиталистическая промышенность очень скоро начала вывозить на русский рынок, ей
еобходимо было не отчуждение Польши от России, а, наобоют, снесение всех преград — таможенных пошлин, неравноіерных тарифов и пр. Ее интерес толкал к мирному сближеню обеих стран, к единению промышленников. Эти новые поребности нового господствующего класса, ставшие, как всегда,
ютребностями общества, не могли не отразиться на промежуточном слое, весьма сильно развившемся в это время, — на
іелкой буржуазной интеллигенции. Разорение дворянства
(следствие политической катастрофы, разорение мещанства
од давлением крупного капитала, выделение из крестьянской
реды ( кстати, освобожденной от крепостной зависимости еще
і начале X I X века) отдельных развитых личностей * — все
(то создало к рассматриваемому времени крупный слой интелѵигенции.
Основные интересы интеллигенции — интеллект, как оруіие труда, связанность с новым обществом (старое в ней очень
яало нуждалось), демократизм как следствие деклассированюсти — все это обуславливало два характерных для нее момента: ее прогрессивность, т. е. приверженность новым потребностям, и ее народолюбие, т. е. стремление нести свой труд
низшим классам общества.
Конкретно, настроения, потребности и стремления этой интеллигенции определялись еще реакцией против старого поколения. Эта реакция ярко выразилась в знаменитом манифесте
Свентоховского, напечатанном в 1871 г. в «Еженедельном Обозрении».
«Мы видим, что силы покинули вас, — говорил он здесь
Интеллигенция из крестьян составляет в Польше гераздо
распространенное явление, чем в России,

более
*

«старикам», — вы обессилены трудом и годами, ваш взор утратил способность воспринимать новые виды, ваши чувства утратили понимание новых потребностей, ленивая мысль, лишенная жизни, вращается лишь в круге старых целей и бессильна
постигнуть новые. Все несчастие в том, что, продлив слишком
долго свою профессию, вы, понеся утраты, приобрели скверный порок — руководительство другими. Т а к уйдите же с дороги вы все, которые в состоянии только загромождать ее. другие догоняйте тех, что бегут быстрее вас».
Фантазерству и романтике стариков Свентоховский противопоставил труд, органический труд, их застойной приверженности к старине — прогресс,
их патриархальному невежеству — знание.
С этой программой А . Свентоховский выступил на поприще
общественной деятельности и остался верен себе в течение всех
сорока лет.
Дарование и деятельность Свентоховского были крайне
разнообразны. Он выступал в качестве беллетриста и, в частности, драматурга (под псевдонимом Оконьского), он затрагивал вопросы философии (напр., трактат «О возникновении нравственных законов»), он касался вопросов политики
(напр., брошюра «О правах меньшинства»). Наконец, он посвятил большую часть своей деятельности журналистике, печатая за подписью «Вестника Правды» фельетоны, озаглавленные Liberum veto. Но какого бы вопроса он ни касался, в какой бы форме он его ни затрагивал, он всегда и везде был
публицистом. Его художественные произведения, отличающиеся по большей части крупными литературными достоинствами, оставались тем не менее публицистическими.
Когда интеллигенция выступает как самостоятельная сила,
решающая за свой счет «проклятые вопросы», она обыкновенно проявляет характерную черту своего мышления: статичность, рационализм. Эту же черту легко заметить и у Свентоховского. Явившись сам продуктом и глашатаем своего рода
мирной революции, а следовательно, развития, он не избег
искушения вогнать свои требования в твердые рамки, в абсолютные формулы. И главное — из этих формул явилось метафизическое искание «правды».
Реальная жизнь не знает абсолютной «правды», как таковой. Она знает только относительную правду момента, т. е.
то понятие правды, которое исповедует в данный момент

руководящий класс. Из борьбы различных противоречивых
правд вытекает эволюция правды как отвлеченного понятия,
но всякая конкретная правда — лишь «рыцарь на час», как и
несущая ее общественная группа.
Но Свентоховский — ярый отрицатель классовой теории,
он видел перед собой только общество, стремящееся и долженствующее слиться с человечеством на почве культуры и цивилизации под знаменем правды. Сам принадлежа к слою деклассированных, не имеющему прочных материальных интересов, он, естественно, мысленно объединял в такой же слой
все общество. «Неужели же в культурном мире нет в наше
время людей, — с горечью восклицал он, — которые не представляли бы и не защищали никаких интересов, а ставили бы
целью своих стремлений и поступков создание и увеличение известных идеальных благ, введение в жизнь известных побуждений и принципов?».
«Все общественно-политические партии, стремящиеся к
власти, — говорит он в другом месте, — ради этой выгоды
жертвуют другими соображениями, т. е. все более или менее
развращены».
И он был врагом политики в тесном смысле, хотя вся его
публицистическая деятельность питала и подготовляла определенную политику.
Как сторонник широкого просвещения, безусловного прогресса, торжества правды и справедливости, освобождения личности, Свентоховский не мог стать идеологом верховодящих
классов, какими являлись в то время пережившие кризис землевладельческая аристократия и новоиспеченная буржуазия. Е г о
идеалы складывались под влиянием пробуждения громадной
массы мелких собственников, главным образом крестьянства.
Но крестьянство в Польше ближе подходит по своему быту и
мышлению к западно-европейскому, чем к русскому, а потому
и идеология его защитников сложилась совсем иначе, чем у
наших народников. Идеалы коллективного владения и труда,
столь характерные для русского народничества, там совсем отсутствуют. Их место занимает та политика поддержки и просвещения мелкого собственника, которая нашла такое широкое
применение в странах мелкой крестьянской собственности, как
Дания, Южная Германия и т. п.
Вот характерное место, свидетельствующее и о здоровом
реализме у Свентоховского, не позволяющем ему удовольство-

ваться просветительством в узком смысле слова, и об ограниченности его программы.
«Если наш народ научится правильно владеть книгой и
пером, он еще не станет от этого культурным. Он должен
кроме того нравственно облагородиться, достигнуть того
уровня благосостояния, который является необходимой основой потребностей и стремлений высшего порядка, должен почувствовать тяготение к коллективному образованию мастерских и насаждению очагов демократизма. Если он будет даже
ходить в костел с молитвенникам, a в конторе нотариуса сможет собственноручно подписать свою фамилию, все же, пока он
живет в сырой землянке с неоткрывающимися окнами, вместе
со свиньями, пока он питается почти исключительно картофелем и моется только волей-неволей во время дождя, пока только страх наказания удерживает его от краж и убийства, пока
он с недоверием смотрит на всякую новинку, а всякое общество
считает коварной ловушкой, пока он пускается во всякие хитрости, чтоб уклониться от обязанностей исправлять дороги,
пока у него нет ни кооперативов, ни ссудосберегательных касс,
ни клубов для развлечений, ни театральных зрелищ, пока соединяется он с общественным развитием лишь так, как прибрежный ил соединяется с течением реки, — до тех пор немного поможет ему знание печатных и писанных букв».
Необходимость этого экономического и интеллектуального
подъема народной массы являлась для Свентоховского основой всего культурного прогресса общества.
«Мечты о приобретении внешней независимости должны
сейчас
уступить усилиям достигнуть внутренней
независимости».
Эта же независимость может явиться лишь плодом усиления умственных и материальных сил, всестороннего национального развития, соединенного с общим прогрессом, а также демократизации общества, призывающей к деятельности неразбуженные и незрелые его элементы. Т а к а я сила, такое постоянное напряжение энергии, такое прогрессивное движение —
одни способны поддержать жизненность нации и обеспечить
ее рост.
Естественно, что при этом духовном единении с массой
мелких собственников, вовлечение которой в деятельную политическую жизнь ставил своей задачей Свентоховский, он по
Необходимости должен был явиться противником социализма.

^

Являясь сторонником социальных реформ по отношению
к рабочему классу, он — решительный противник классовых
стремлений пролетариата, столь противоречащих его идее гармонии общества. Повторяя обычный самообман людей его положения и образа мысли, он не замечает, что под фирмой
«человека и гражданина», под которыми он понимает все общество, он на самом деле защищает интересы определенного
класса.
В силу особенностей социально-политического положения
Польши, а также в силу своих индивидуальных качеств —
большого ясного ума, неуклонного благородного характера,
преданности общественным интересам, Свентоховский во всей
сорокалетней деятельности сохранил ту моральную и интеллектуальную независимость, которая позволяет идеологу определенного класса выделять и защищать лишь те интересы этого
класса, которые имеют широкое социальное значение, — лишь
положительные, прогрессивные, альтруистические, а не отрицательные, реакционные, эгоистические интересы класса. И
прав, в известном смысле, один из современных критиков, сказавший о нем, что это был «древний грек, забредший в нашу
эпоху; ясная, прозрачная, неподдающаяся никаким иллюзиям
мысль, беспредельное спокойствие, глубокая любовь к красоте
простоты, наклонность к абстрактности — все это соединяет
Свентоховского с передовыми интеллектуальными типами древней Эллады».
Прибавим к этому: вечная погоня за правдой, ненасытная жажда общественного блага, глубокая вера в торжество
прогресса и культуры и, если заблуждение, то искреннее заблуждение борца, бескорыстно посвятившего свою жизнь идее
блага народа.

М А Л Е Н Ь К И Е

Ф Е Л Ь Е Т О Н Ы

ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

278

От великого до смешного — один шаг. От трагедии до
пошлости и того меньше.
Трагедии за последнее время родятся на Руси обильнее,
чем хлеба, а пошлость входит, высоко задрав голову, со сладостным сознанием собственной ограниченности.
Вот перед вами маленький факт — один из тех бесчисленных маленьких фактов, из которых слагается печальная русская действительность.
Воспитанница епархиального училища в Екатеринославе
выбросилась из окна.
Какая мрачная бездна открылась в этой юной, едва распускавшейся душе и заставила ее предпочесть ужас и неизвестность смерти возможности жить, мыслить и б о р о т ь с я ? . .
Казалось бы, всякому человеку мало-мальски чуткому, маломальски способному задумываться над тем, что происходит
вокруг него, подобный ужасающий факт должен вбиться, как
гвоздь, в мозг и не давать покоя, пока он не разрешит кровавой загадки этой гибели 'молодой жизни. А тем более, если
этот человек по самому своему положению поставлен воспитателем юношества, формовщиком душ.
И чем — думаете вы — ответила на эту трагедию начальница епархиального училища?
Она велела «заделать все окна решетками» и «прекратить
воспитанницам выдачу книг»!
Счастливая женщина! Она даже не понимает собственной
ограниченности.
Вставила решетки, заперла на ключ библиотеку, написала
соответствующее число «отношений» за такими-то номерами
«исходящих» — и ест и спит и, быть может, безмятежно целует
невиннйе головки своих детей или внуков.
Для ее души не существует трагедий. . .
Самоубийства среди учащихся приняли в последнее время
характер какой-то страшной эпидемии. Ко всем ужасам пережитого, успевшим одеревянить душу обывателя, прибавился
еще этот кошмар — самоубиение молодежи.

Во что Превратилась жизнь, если она не имеет никакой
цены в глазах тех, кому, казалось бы, она должна быть всего
пеннее, ибо они еще не изведали ее, еще не прикасались к ее
грязи, еще не успели разочароваться в ней?
Видно, что-то дикое, противоестественное творится в недрах общества, видно, что-то оборвалось внутри общественного
организма, который заживо разлагается, отравляя своим трупным ядом свои собственные молодые побеги. Если этой лучшей — ибо наиболее искренней и чуткой — молодежи «жить
нельзя», то кому же вообще жить?
А в ответ на все эти трагедии у нас есть лишь одно старое,
освященное веками средство: «Заделать решеткой окна, запечатать книги». И что бы ни совершалось, в каких бы судорогах
ни извивался общественный организм, какие бы бездны ни открывались у нас под ногами, — мы знаем только одно: решетки
в ок;.а, замок на книги. Т а к делали отцы и деды, и крепка
этим была Русь.
Обрешетили все — не осталось, кажется, ни одного просвета без рокового железа: книги гниют в подвалах, а душа
человеческая все так же бьется в корчах и счастлива, когда может вырваться из оков жизни и ринуться в ничто. . .
Что же дальше ? . .
ПРОПАВШАЯ СКРИПКА

I

279

Ну, и скандал!
Приехал в Петербург концертировать знаменитый скрипач
Исайе. — нарочно выписали его из-за тридевяти земель — и
вдруг, — извольте радоваться, — украли у него скрипку!
Д а какая скрипка! Работа Страдивариуса из Кремоны —
3 0 0 лет от роду! Это в десять раз старше, чем дворянство
Пуришкевича!
Взволнованный таким истинно русским приемом, Исайе
бросился к тому, к другому. . .
— Помилуйте, — говорит, — всю Европу изъездил и ничего подобного. Мало того: в Азии был — скрипку берегли,
как пупок Будды, — на белом слоне возили. В Америке был —
особый вагон скрипке предоставили. В Африке был — дикари
ей, как божеству, поклонялись, грех готтентотов в честь ее
зарезали. . . А приехал в Россию, в страну образованную, кон-

ституционную, в страну Крушеванов и Пуришкевичей 280 — и
вот тебе. . . украли! Как я теперь без нее жить буду!
— А вы обратитесь в союз русского народа, — посоветовал
кто-то. И пошел Исайе к Дубровину. 2 8 1 Встретил тот его недоверчиво, прочел визитную карточку, нахмурился, покачал головой.
— Исайе. . . Исайе. . . Вы, что же это, жид что ли будете?
Но оказалось — не жид, а бельгиец, и лицо Дубровина
просияло.
— А . . . знаю, знаю! Как же! Мне Пеликан писал. . . Бельгиец. . . Д а ! Л е г о д е . . . Фоке. . . трамвай. . . Бухштаб.. . Да,
да, да!
И вождь «русского народа» сразу стал разговорчив, любезен, доверчив.
— Скрипка, говорите вы; э, батенька, что та'м скрипка,
у нас целые вагоны исчезают, целые поезда неведомо где затериваются. . . Т у т не Запад, не Европа, не конституционный
разврат. Т у т Россия.
Мы покончили с революциями, мы возвращаемся теперь
к исконным русским началам, к русской правде.
Вам, господам европейцам, не понять русского духа. У
вас там все аккуратно, разложено по полочкам, — то мое, то
твое, моя скрипка, твои часы. Все у вас эгоистично, узко, буржуазно — собственность, да собственность. В государстве, в
муниципалитетах, в обществах, — везде формалистика, отчетность, контроль; не прикоснись, не позаимствуй, не распоряжайся по своему разумению. Дрожат над каждой копеечкой, над каждой вещью, — мертвые сухие люди! Нет, Россия
не то! Если нужно для блага родины, мы отбрасываем всякую
формалистику; отечество выше всего. Пусть революционеры
кричат о растрате, о расхищении общественных капиталов, о
казноедсгве. . . Это они все из зависти. Нет! тысячу лег
жила Россия без контроля, без отчетности, без гласности и
крепка была, вознеслась над всем миром. Покорила под нози
всех врагов и супостатов — и немецкого царя Наполеона и
японскую республику...
Вы вот все скрипка, скрипка. . . Что такое скрипка? Пустая
забава, увеселительный предмет. . . У меня у самого мальчонка
на балалайке играет. . . А вы вот подумайте, такой факт: у
меня из запертого сундука исчезли все документы по делу Пуришкевича. Я их опубликовать собирался, а они исчезли! Вот

как! И знаю, кто их стянул. . . а вот ведь молчу, не жалуюсь,
не бегаю по городу. А потому, что отечество мне дороже всего!
А вы все скрипка, скрипка. . . Оно, конечно, без инструмента
какой же вы работник. . . Н у , да не горюйте, вы всегда в Одессе
место на конке получите. . . Я вам, пожалуй, письмецо в управу
дам.
И скрипач ушел от Дубровина, радостный, просветленный,
благословляя истинно-русскую культуру и истинно-русскую
правду.

МАРЬЯ ИВАНОВНА

2,2

ПЬЕСА В 4-х ДЕЙСТВИЯХ Е . ЧИРИКОВА
Действие 3

Примсчание.
Глубоко-нравственная и высоко-талантливая пьеса Е. Чирикова «Марья Ивановна», шедшая в Городском театре в 1 раз 1 января
сего года, состоит в сущности не из 4, а из 5 действий. Однако, в виду
тревожного времени, дирекция отказалась от постановки 5 действия, которое производит на зрителя потрясающее впечатление силой своего нравственного негодования и глубиной морального проникновения. Но общественные недуги опасно исцелять такими сильными средствами.
(Сцена изображает буфет на железнодорожном вокзале.
сндит за столом, перед ним стоит официант.)

Актер

Орлов

О р л о в . Дайте мне. . . дайте мне. . . ну, прежде всего
водки. Конечно, это мне напомнит море. . . А х , море, как я
рвусь к твоей голубой беспредельности. . .
(задумывается).
Д а , потом дайте мне маслин — моя мать гречанка, дайте
'маслин. . . потом поджарьте котлетку. . . это мне- напомнит тот
чудный день у Марьи Ивановны. . . помните.. . в 1 действии.
О ф и ц и а н т . Как же-с. п о м н ю . . . Я все вр:мя смотрел,
потому что у меня от управы входной билет за кулисы.. . Я,
ваше благородие, в союзе состою и. . . искусство это самое
весьма уважаю.
(Дверь быстро отворяется и вбегает Марья Ивановна в одном платке.)

М а р ь я И в а н о в н а . Нет, это невыносимо, это жестоко,
это у ж а с н о . . . я полюбила искусство — разве я виновата?
Разве в этом есть что-нибудь безнравственное! Это они своей
мещанской моралью толкают меня на путь безнравственности.

Ну, пускай! Я решилась: о, гений, я еду с вами, еду в Севастополь (кидается в его
объятия).
О р л о в . О, я вижу — вы любите искусство бескорыстно...
(Одной рукой обнимает ее, другой незаметно раскрывает кошелек и
смотрит в него с ужасом и отчаянием.)
(Дверь столь же быстро распахивается и вбегают: мѵж и отец, потом кухарка, несколько поздней акушерка.)

М у ж . Проклятья! Она целует чужого мужчину! Я 1 5 лет
служу казначеем и никогда не целовал чужого мужчину!
О т е ц . Нехорошо и даже весьма непохвально. Надо послать за жандармом. А вы. сударь (к актеру) — социалист и
анархист!
(Актер бледнеет и делается вдвое меньше.)

К у х а р к а (вбегает
запыхавшись).
Батюшки-свет! Я
что нашла! Поглядите, что я нашла. Дура — а нашла.

то

(Вынимает нечто из-под фартука.)

М у ж . Цветочки с Володенькиной могилы!!!
М а р ь я И в а н о в н а . Володенькины волосики!!!
В с е ( в том числе официант, подоспевшие жандарм и акушерка). Чудо! Чудо! Чудо!!! (все молча плачут в течение
11 минут, публика
тоже).
М у ж . Маня!
Марья Ивановна.
Ваня!
(Актер зеленеет, делается все меньше, исчезает,
остается только билет 3 класса до Севастополя.)

и на его месте

О т е ц (указывая
на билет). Вот — злонравия достойные
плоды! Жена должна заниматься хозяйством и штопать носки
мужу!
М у ж . Спектакли, актеры, Севастополь — все мираж. Действительно только семейное счастье: вместе обедать, вместе
чай пить. .. (на сторону), кажется я это уже где-то говорил—
не в «Хорошенькой» ли Найденова?
К у х а р к а . Чтобы стакан, чашка и два человека, чтобы
две подушки и тоже два человека.
А к у ш е р к а . Слава богу, будет мне, кажется, работа!
(Все выходят обнявшись, просветленные. Жандарм отдает честь, официант за неоплаченную водку забирает билет до Севастополя. Сверху
слышен хор херувимов.)

Хор

херувимов:
Мораль победила
В правде своей
Женѵ возвратила.
Счастлив казначей.
Муж и супруга
Навек сужены.
Х о т ь бейте друг друга —
Жить вместе должны.
Спектакли, актеры —
Разврата очаг,
Несет лишь раздоры
Без деточек брак. . .

(Занавес медленно опускается. В публике волнение. Дам выносят
в истерике. Соблазнители и совратители извиваются в судорогах вокруг
ножек кресел. Отцы семейств поднимают руки кверху и присоединяются
к хору. Требуют автора, но оказывается, что автор и есть сам благородный муж — кассир казначейства. Все умилены, особенно присутствующие в единственном числе члены театральной комиссии.)

ЭКСПРОПРИАЦИЯ

СОВЕСТИ

283

Жил-был в Варшаве еврей-фельдшер Видершаль. У него
была дочь Франя 1 5 лет
Жил он тихо и скромно, никому не мешая, не посягая ни
на чье благополучие.
В один прекрасный день девочка не вернулась из школы.
Обеспокоенный отец, после долгих тщетных поисков, узнал,
наконец, что она доставлена в местечко Вилаков подле Варшавы в «Сиротский приют», находящийся в заведывании некоей благочестивой «сестры» Людвики.
Долго добивался несчастный отец если не возвращения дочери, то хоть свидания с ней, обращался к адвокату, получил
даже письмо от одного ксендза — ничего не помогало. ПоП-е
всех этих мытарств ему вынесли из «приюта» записку его дочери, в которой она, очевидно под диктовку, пишет, что «по
собственной воле переходит в католическую веру».
Т а к просто и быстро лишился еврей Видершаль своей дочери, а католическая церковь приобрела верующую душу.
И этот дикий, средневековый факт совершается в конце

1 9 0 7 г. в Варшаве, совершается открыто, с ведома и попустительства всех, в том числе и общественного мнения.
Гнусная роль, роль этого общественного мнения особенно
замечательна. З а исключением прогрессивной (Новой Газеты»
вся пресса обошла этот факт скромным молчанием.
Еврейство искони служило предметом душеспасительных
упражнений всевозможных религиозных изуверов. Особенно
еврейские дети обращали на себя благосклонное внимание господ, алчущих спасти свою грешную душу за чужой счет.
В доброе старое время, напр. в Испании времен инквизиции, дело устраивалось просто: родителей евреев сжигали на
костре, а детей насильно воспитывали в господствующей вере,
стараясь по возможности сделать из них палачей еврейства.
Теперь считается неловким сжигать людей, даже , евреев;
их предпочтительно подкалывают. Но насильственное похищение еврейских детей в целях насильственного обращения их
осталось во всем своем средневековом безобразии.
В ы подумайте только, что за религиозное хулиганство!
Если бы к той же Фране Видершаль подошла где-нибудь
в укромном уголке та же благочестивая «сестра» Людвика и
медовыми речами выманила у нее кошелек, она была бы признана экспроприаторшей. судилась бы и пошла по меньшей
мере на поселение. А если бы она с целью получения этого кошелька заманила девочку или увезла насильно в свой «сиротский ( ? ! ) приют» — то, пожалуй, дело окончилось бы и каторгой.
Выманить же у пятнадцатилетней девочки легкомысленное
согласие примкнуть к «единоспасающей» католической церкви,
совершить эту экспроприацию совести ребенка, употребить для
этого явный соблазн или насилие — о, это великая заслуга
перед богом и Римом, и лицемерной польской буржуазии
остается только благодарить «сестру» экспроприаторшу, что
она вырвала греховную душу из объятий дьявола! . .
Фарисеи! Почему же вы кричали на всю Европу, почему
вы околачивали все пороги, когда, в силу той же логики нетерпимости, закрывали ваши монастыри и церкви, прогоняли ваших монахов, обращали ваших детей от смешанного брака в
господствующую религию?
Ничего нет гнуснее и противнее, как бесправная народность или религия, выступающая в роли палача другой, еще
В.

В.

ВрровскиП.

т.

іт

30

более бесправной, народности или религии. Как кулак-мироед,
вышедший из крестьянской среды, психологически в тысячу
раз отвратительнее, чем прирожденный буржуа, как еврей черносотенец в тысячу раз омерзительнее Гамзей Гамзеевича, 2 , 4
т ак и католичка «сестра» Людовика в тысячу раз противнее,
чем профессиональные инквизиторы.
И когда христолюбивая польская буржуазия справедливо
жалуется на национальное и религиозное угнетение, ей можно
ответить одно: врачу, исцелися сам! Сбрось позорное средневековое человеконенавистничество, очисть свою совесть от
скверны, в которой обвиняешь других, заслужи себе нравственное право протестовать против гнета!

АЛГЕБРАИЧЕСКАЯ ЗАДАЧА

284

На днях открылся в Петербурге некий съезд. 288
Дано:
1 ) Жалобы на то. что «евреи захватили торговлю, финансы
ч печать».
2 ) Ходатайство о казенной субсидии.
3) Пожелание использовать в патриотических целях продовольственные капиталы.
4 ) Текст телеграммы П. А . Столыпину, 288 выражающей
«недоумение» по поводу его «невмешательства».
5) Оскорбление во время прений некоего «князя» 187 общеизвестным иноком.
6 ) Желание узнать, куда девались 333 ООО, ассигнованные
на выборную кампанию.
7 ) Удаление всех корреспондентов.
По этим данным требуется решить, что за съезд и зачем
он собрался.
В ГОСТЯХ У ЗВЕРЕЙ

289

В качестве «замиренного» обывателя, я все время чувствовал духовное сродство с «укрощенными» зверями г. Саваде.
Наконец, не выдержал и пошел вчера с ними познакомиться.
Это очень интересно. Интересно наблюдать, как один че-

лсвек держит в своей власти целую орару хищников, из которых каждый в отдельности мог бы, без всякого усилия и уж
вероятно без зазрения совести, поужинать своим властелином.
И, однако, вместо того, чтобы превратить его в бутерброд,
они покорно подчиняются его воле — хотя в них и кипит
злоба и жажда мести.
Но помимо этого обаяния интеллигентной силы человека,
интересны и сами звери как «личности».
Вот выходит на арену пара небольших черных медвежат.
Они идут важно на задних лапах — настоящая пара одесских
банкиров — и так похожи друг на друга, как близнецы.
Однако, всмотритесь, и вы увидите, что у каждого своя индивидуальность.
Один идет прямо, высоко подняв глупую, смешную мордочку, расставив опущенные вниз передние лапки. Это, повидимому, простодушный, несколько хвастливый, недалекий, но
бесхитростный субъект.
Другой, напротив, идет несколько сгорбившись, рожица у
него лукавая и лицемерная, лапки сложены молитвенно, шажки
он делает маленькие. Вы всматриваетесь в эту иезуитскую
фигурку и вдруг вспоминаете: да ведь это Иудушка Мень291»

шиков.
Да, это он. У зверей есть тоже свои Иудушки. Когда его
сосед и собрат нечаянно столкнул его с табурета, он так завопил, словно его лишили места фельетониста в «Новом Времени 2,11 и оклада в 4 0 ООО руб.!
А вот вам совершенная противоположность — два больших белых медведя.
Это — высокие, жеманные, молодящиеся субъекты, складывающие губки бантиком, держащие ручки «comme il faut»,
ходящие мелкой рассыпчатой походкой мышиных жеребчиков.
Посмотрите на их бесцветные, глупые, самодовольные, совершенно невыразительные лица. Им только нехватает монокля в глаз, модного галстука, ярких перчаток и тоненькой
тросточки.
Темперамента у них ни на грош. Сейчас видно, что родились они где-то на льдине Ледовитого океана, прожили свой
век в холодной воде, питались одной рыбой.
Они послушно и как бы с наслаждением исполняют все
свои номера, всегда заслуживая благоволения хозяина, и

возвращаются на место с самодовольным видом непроходимой
ограниченности.
А теперь посмотрите на настоящих хищников.
Перед вами два льва и целая куча тигров обоего пола. И
какое различие темпераментов и характеров!
Один лев, примирившийся, повидимому, и окончательно
опустившийся, сидит мирно, дремлет, весь какой-то апатичный.
Когда рядом с ним начинают сердиться и протестовать тигры,
он благоразумно отворачивается и делает вид, что ничего не
замечает. Он не желает попасть в свидетели. Нос у него подозрительной окраски — должно быть страдает запоем или по
крайней мере болезнью печени. Когда он тихо дремлет, вы
ясно видите, что сны его не идут дальше куска конины, брошенной хозяйской рукой.
Другой тип — второй лев. Он моложе, живее. Он тоже
покорился, но не утратил благородства. Он замкнулся в своей
скорби и не будет, подобно своему коллеге, унизительно просить — «подайте что-нибудь потомку королей!» Когда он минутами задумывается и, подняв гордо голову, направляет взор
куда-то в пространство, вы ясно видите, как в его зрачках
отражается далекая голая пустыня, красный закат, запоздалый караван и безграничный простор свободы. . .
Лев горд. Даже побежденный, он не унизится до жалкого
бессильного протеста. Совсем другая психика тигра. Их тут
много — кажется, шесть. Кошачья природа коварна, а потому
неукротима. Можно победить силу, храбрость, гордость, благородство, но коварство победить нельзя, ибо оно неуловимо.
Уже целые тысячелетия приручена кошка (еще в древнем
Египте она была священным животным), а, смотрите, читатель, завтра она перегрызет вам во сне горло.
Тигры злятся, они рычат, когда их заставляют показывать
фокусы, т. е. власть человека. Они не повинуются. Приходится
пускать в ход и угрозу и ласку. Они каждую минуту готовы
броситься на своего господина. И все-таки, в конце концов,
они покоряются и, ворча, огрызаясь, лезут на гумбу, лестницы
и т. п.
Есть в труппе еще два интересных типа: это — доги, единственный представитель человеческого общества.
И когда звери рычат и злятся, доги настораживаются и
зорко поглядывают.
Т а к и чуется: бросится тигр на г. Саваде, и эти псы схва-

тят его за шиворот и потащат в участок. В них несомненно
живет душа Держиморды, душа закабаленного существа, обращенного в орудие закабаления других.
Когда вы смотрите на г. Саваде, как он распоряжается
своими зверями, у вас на миг исчезает сознание действительности. Вам начинает казаться, что это немецкий Schullehrer, "
находящийся в кругу школьников, среди которых есть и ласковые, как белые медведи, и лицемерные, как медвежонок Иудушка, и спокойно выдержанные, как львы, и некоторые «испорченные», как тигры, и подлизы — «академисты», как доги.
И он обращается с ними, как с учениками: кого погладит, кого
стегнет хлыстом, кому даст сахару, а кому придвинет к носу
страшную черную палку.
Как удивительно эти звери похожи на людей!
В ПОДЗЕМНОМ

ЦАРСТВЕ294

Мрак подземного царства озаряется кровавыми огнями светильников, в которых горит человеческий жир.
З а длинным столом, обтянутым кожей левых депутатов,
сидят странные судьи Аида: Минос, Радаман и Эак.
Справа от них прокурор — advocatus diaboli 290 — кровожадный Цербер.
У него три головы: одна голова — Пуришкевича, 2 8 0 другая — Буренина, 297 третья — Меньшикова. 2 9 0
Тело у него короткое и жирное, как у черноземного помещика, а хвост похож на нагайку.
Пуришкевичевская голова все время беспокойно вертится,
но временам извергает ругательства или показывает язык.
Буренинская голова старчески трясется, беспрерывно ворчит и брызжет слюной.
Меньшиковская голова слегка приподнята и молитвенно наклонена на бок, глаза закачены, губы шевелятся, что-то шепчут, а из угла рта беспрерывно течет какая-то зеленая жидкость.
Налево от стола судей — место защитников.
И — о, дьявольское навождение! — здесь тоже Меньшиков. 1 от самый Меньшиков, с молитвенно-лицемерно-предательской рожицей. Сидит, перебирает четки, и губы его так же
тихо шевелятся, нашептывая не то молитву, не то донос.

Два молодца с резинами за поясом, отмеченные клеймом,
вводят подсудимого.
Это известный им по наслышке еретик, продавшийся антихристу, какой-то гр. Лев Толстой из Ясной Поляны.
— Господа судьи и адский народ, — сказал торжественным голосом Минос, — в виду восьмидесятилетия подсудимого
мы должны взвесить на весах правосудия. . .
— Военного! — крикнула голова Пуришкевича.
— Конечно. . . конечно, — поправился Минос.
А в глубине раздалось рукоплескание трех миллионов
пар рук.
— Итак, — продолжал Минос, — мы должны взвесить на
весах военного правосудия добродетели и пороки подсудимого,
дабы решить, введем ли мы его в национальный пантеон.
В глубине крики негодования, свист, угрозы, щелкание
взводимых курков.
— . . . Или же отдадим на растерзание Смердякову.
Гром аплодисментов. Цербер кланяется всеми тремя головами.
Встает на задние лапы Цербер и начинает обвинительную
речь головою Буренина.
— Неисчислимы, как число членов нашей партии, грехи и
преступления сего человека. Но один великий грех покрывает
все: это измена отечеству в горестную минуту победоносной
войны с Японией.
— Распни его, распни (три миллиона голосов).
— В тот момент, когда расстроенные ряды японской армии
в беспорядке бежали от Порт-Артура к Гирину, он — этот
человек, продавший отечество космополитической идее мира. . .
— Вы говорите, надеюсь, не об идее мира проф. Мартенса.
— О, конечно, нет. Я говорю об идее мира, стремящейся
уничтожить войну. — Итак, этот человек находился в дружеской переписке с японским писателем Изоабе. Благодаря этому
мы лишены были возможности присоединить всю Японию и
должны были удовлетвориться только северной половиной
острова Сахалина. Я ограничиваюсь лишь этим пунктом обвинения и требую для виновного отдачи его пожизненно в собственность Пуришкевичу. . . В качестве вещественных доказательств представляю номер газеты «Свет» 2 8 8 от 15 марта и
подлинную личность японца Изоабе, плененного нами при взятии Порт-Артура и подаренного ген. Стесселем вместе с двумя

коровами и пробитым пулями генеральским мундиром портартурскому музею.
Гром аплодисментов. Эксперты осматривают японца и подтверждают его подлинность.
Но вот встает защитник — Меньшиков.
И тотчас же голова Меньшикова-Цербера обращается к
нему и начинает повторять р.сю его мимику.
— Справедливые и неподкупные, как я, судьи, — говорит
он. — Велик грех этого старца. Что может быть ужаснее, как
сговариваться с японцем о мире, когда наша победоносная армия завтракает у ворот Токио? И язык патриота не повернется на защиту этой измены. Но, братие! иногда одна ложка
дегтю может испортить бочку меду, одна гнусность может загадить многолетнее безгрешное житье. И я хочу привести одну
ложку дегтя в защиту бочки меда преступлений этого человека. Братие! когда я однажды плакал в умилении крокодиловыми слезами над березками Нестерова, из которых сотни поколений вязали веники розог, этот старец пришел и братски
облобызал меня. j . слезы душат м е н я . . . я не могу говорить. . .
Он плачет. Плачет и другой Меньшиков.
Три миллиона пар глаз не знают, плакать ли им или бить.
Судьи шепчутся — совещаются.
Потом встает Минос и говорит:
— О. милые исчадия адовы! Д а будем милостивы. З а этот
евангельский поцелуй отпущаем мы старца с миром. Но творения его предаем сожжению. Все, что написал он со дня зачатия своего, да погибнет в огне адовом. Только одно письмо к
Меньшикову да уцелеет. И это письмо отпечатать с портретом
Иудушки в 125 млн. экземпляров, чтобы получили его всяк
муж, и всяка жена, и всяко детище!
Крик, вопль, рев восторга.
Старца бросают в вулкан, извергающий его на землю.
Меньшикова целуют три миллиона губ (после каждых ста поцелуев его ведут в баню). Со всех концов сносят груды сочинений Л . Толстого, которые бросают в костер. Вокруг костра
начинается свистопляска. Церберу скармливают трех евреев,
уличенных в неимении права жительства в аду. Братья Пате
торопятся воспринять это на ленту кинематографа.

ТОЛСТОЙ И БЕЛОГЛАВЕК

30

В австрийской палате депутатов некий Белоглавек (антнсемит) заявил, что Лев Толстой — болван.
Он заявил это сначала в комиссии, потом в пленарном заседании и попросил даже огласить в газетах.
Так, говорит, и напишите, что я, Белоглавек, кайзерлихер
и кениглихер депутиртер, назвал Льва Толстого болваном.
Это очень кстати, ибо приближающееся чествование 30 " великого писателя грозило остаться без подобающего для полноты картины ослиного копыта г. Белоглавека.
Г-н Белоглавек — не просто австрийскцй депутат, он представитель и выразитель целого течения и не только австрийского течения, а, так сказать, общечеловеческого.
Он представляет всесветный союз ограниченности и пошлости. чувствующий себя господином, а потому наглый.
По законам человеческой глупости этим добродетелям
искони полагалось господствовать в благоустроенном обществе,
и они неизменно задавали тон, налагая на все печать своего
торжествующего кретинизма.
Во всех странах, у всех народов и во все времена все светлое, крупное, даровитое, поднимающееся над уровнем установленной пошлости, наталкивалось на мудрые осуждения и
вечно сжатый кулак Белоглавеков.
Белоглавеку не нужны все эти светлые, даровитые личности. Они только раздражают, нарушают покой, мешают правильному пищеварению.
Белоглавеку нужны поэты, воспевающие его глупые добродетели, ему нужны ученые, доказывающие правильность и
справедливость взимаемого им процента, ему нужны художники, рисующие его. Белоглавека, в парадном платье, с медалью, перстнем, украшенным большим бриллиантом.
Но поэты, художники, ученые, которые лезут куда-то за
пределы этой счастливой жизни Белоглавеков, — о нет, таких
им не нужно. Это — болваны.
Появляется ли на свет Байрон ' 4 0 и начинает будить человеческие сердца к богатой и захватывающей жизни — глядишь:
уже тысячи Белоглавеков протягивают к нему свои грязные
лапы, зажатые в кулаки.
Его травят, преследуют, вторгаются в его личную жизнь,

гадят ему на душу, пока он не погибает где-то далеко от родины.
А разве не та же судьба постигла Пушкина? Разве у него
не было своего Белоглавека?
Правда, он назывался Дуббельтом или Бенкендорфом, носил весьма симпатичной окраски мундир.
Но он не перестал от этого быть Белоглавеком.
Напротив, его положение только удесятерило пошлость,
ограниченность и наглое самодовольство этого субъекта.
Белоглавек восторжествовал. Великий дух поэта был втоптан в грязь, был протянут сквозь все помойные ямы белоглавекского домостроя.
И зато как радовался этот герой, когда замечал на творениях поэта следы отбросов собственных задворкоз.
И Толстого всю жизнь преследовал свой Белоглавек. Еще
задолго до того, как он объявил художника болваном, он
отравлял его жизнь своей глупостью и подлостью.
Целыми десятилетиями дышит он на него своими ядовитыми испарениями, и, если он не смог ослабить чуткости поэта,
(му все же удалось извратить мысль человека.
Но ему было этого недостаточно. Ничтожество органически
не переваривает величия. Само присутствие гиганта поэзии
страшно Белоглавеку, даже если этот гигант проповедует примирение с жизнью. . .
Белоглавек не верит этой проповеди. Он боится ее. Он
инстинктивно чувствует, что даже эта проповедь не в силах парализовать опасную творческую деятельность Толстого-художника. И он преследует его, он изгоняет его из своей среды.
Но гигант остается гигантом, а пигмеи Белоглавек — пигмеем. И чтоб ободрить себя и утешить, он провозглашает великого писателя болваном.
На трибуне австрийского рейхсрата пошлость возвела Толстого в Белоглавека. Ей остается только возвести Белоглавека
в Толстого. Не произойдет ли это в нашей Думе?

В «КРИВОМ З Е Р К А Л Е »

801

I
Прочтя вчера новые утешительные известия из Константинополя, я поспешил к Фанкони. 302

У меня была тайная мысль порадоьать моего приятеля
Павла Крокодилуса, убежденного младотурка, который обыкновенно выпивал в это время свою чашку кофе.
Но каково было мое удивление, когда я увидел его на обычном месте бледным, осунувшимся, со следами слез на лице.
Сигара его потухла. Даже бородка куда-то исчезла.
Я окаменел, газета с радостным известием выпала из моих
рук.
— Что с тобой, Крокодилус? Сожгли твою виллу на Босфоре? Перерезали твоих жен? Лишили тебя казенной субсидии?
— Ч ю виллы! что жены! что субсидии' — голосом отчаяния воскликнул мой приятель. — Красота гибнет! Понимаешь? Красота!
И, махнув рукой, он застонал:
— Прощай, город-сказка!
Я все еще не понимал.
— Помилуй, Крокодилус, что ты говоришь: ведь твои
младотурки победили. Повсюду идут реформы. Рушится старая гниль. Очищается Турция от грязи, варварства, от дичи.
Читал ты, например, что пытки отменены.
— Пытки, пытки! Тебе бы только громкие, либеральные
слова! — возмущался он.
А помолчав, начал говорить иритишенным, таинственным
голосом:
— Т ы должен это понять, ты ведь любишь искусство, красоту. . . Подумай только — человек вздернут на кол. . . Это
жестоко, дико, конечно. Но какая линия тела! какая игра
мышц! . . И все это пропадает!
— Крокодилус! Крокодилус! — с ужасом завопил я, —
да ты людоедом стал! Но он не слушал меня и продолжал,
весь поглощенный своими мыслями:
— Помню, бывало, едешь лунной ночью по Босфору на
легко-м ялике. Тишина, блаженство, сказка. . . Вдруг мимо гебя
промчится большая ладья с какими-то мрачными фигурами.
Вот она замедлила ход. Исполинский евнух поднимает со дна
какую-то ношу, бросает с размаха в море. . . Это какой-нибудь
паша казнит вероломную жену. . .
— Ну, брат, это уж ты, кажется, из Байроновского 140
«Дон Жуана» хватил . . .
г
Но Крокодилус говорил дальше как бы в забытьи:

— А то идешь по улицам Истамбуиа. Яркое солнце заливает все расплавленным золотом. Какая игра тонов и красок!
Какие дивные красочные пятна! Эти рыжие, тощие собаки на
кучах мусора, эти сомнительные подтеки на домах. . . и все это
на солнце, на жгучем, ярком, божественном солнце!
Крокодилус грустно поник головой.
— А теперь, — продолжал он после минутного молчания,—
теперь придет «правовой» строй и начнет все нивелировать
под один ранжир. Пойдут дома на подобие тюрем-сотов. Пойдут городовые, судебные следователи, обязательные постановления. Распустят гаремы, исчезнут евнухи, вырубят сады, разрушат виллы, а на их место построят отели для американцев.
Перестреляют славных рыжих собак, очистят улицы, выбелят
дома и на каждом выступе напишут:
«Здесь останавливаться воспрещается».
— Эх, прощай, город-сказка!—с отчаянием воскликнул
он и замолчал.
И вдруг я понял.
— Послушай, Крокодилус, — закричал я с ужасом. — Да
ты. кажется, старотурком стал!
Крокодилус сконфуженно опустил голову и замолчал. Потом он посмотрел мне в глаза и ударил себя кулаком в грудь.
— Друг мой, — сказал он, — я был верен молодой Турции. Я и сейчас сочувствую ее политической программе. Но
когда я увидел, что она посягает на самое святое для меня, что
она стремится превратить живописную грязь в нежнвописную
чистоту, романтического евнуха просто в человека, а гаремную
женщину в добрую жену и мать семейства. . . Нет, нет! Пусть
лучше все бѵдет по-старому, лишь бы жила удивительная красота старой Турции!
п
«I олос Правды» 803 дает свое объяснение попытке известного миллионера Рябушинского покончить с собой.
По мнению этой газеты, Рябушинский сделался жертвой
декадентской богемы, которая присосалась к его миллионам и,
ради лучшего эксплоатирования богача, уверила его, что он
сам «талант».
И Рябушинский якобы — поддался этому внушению, учился
рисовать, проделывал все, что советовали ему эти господа,
пока, наконец, в момент просветления не пустил себе пулю
в лоб.

Есть ли во всем этом крупица правды или это не более,
как сказка догадливой газеты — не знаем. Однако — si non è
vero è ben trovato.
Связь между декадентом 106 и богатым купцом давно уже
отмечена в нашей публицистике. И не только в нашей. Она
весьма картинно изображена Кнутом Гамсуном 1и4 в его романс
«Новь». Повидимому, в Норвегии обстоятельства сложились
так же, как и в России.
Так называемое декадентство родилось на Западе, главным образом во Франции, как самостоятельное, сильное и
живое течение. Можно не соглашаться с его теоретическими
доводами, можно не восторгаться его произведениями, но
нельзя не признать, что оно насчитывает в своих рядах не
мало крупных талантов, что в нем живет оригинальная мысль
и своеобразная сила.
Ничего подобного наше декадентство не представляет.
Возникшее на почве подражания Западу, чуждое русскому
обществу, даже наиболее интеллигентной его части, отвергнутое и осмеянное им за претенциозность и бездарность, оно
быстро погибло бы голодной смертью, если бы. . . если бы не
купец.
Русский купец свято блюдет одну наследственную черту,
завещанную еще Титами Титычами времен Островского. 115 Он
никак не может отделаться от свойственного ему «самодурства».
«Чего моя нога хочет» — было лозунгом долгополого купчины, оно же осталось лозунгом энглизированного «коммерсанта».
Прежде «чего моя нога хочет» выражалось в издевательстве над своими «молодцами», над женой, над семьей, в потехе над каким-нибудь спившимся чинушей, изображающем
ради двугривенного скомороха.
Теперь — теперь мы просветились, и «чего моя нога хочет»
потребовало деликатных предметов — эстетики. А эстетика по
типу «чего моя нога хочет» может быть в современной Москве
только ультра-декадентская.
И вот свора доморощенных декадентов alias бездарностей
пера и кисти, коим место на скромных третьестепенных ролях
в литературе и искусстве, бросилась к Титу Титычу, присосалась своими щупальцами к его мешку, и пошла писать губерния,

— Тит Титыч, вам необходимо большой декадентский журнал открыть.
— Ну?
— Непременно. Такой, чтоб в нос било и с ног сшибало.
Чтобы вашего конкурента Разуваева с досады розарвало.
— Во-во! Именно, чтоб розарвало! Чтоб с ног сшибало!
И основывается богатый журнал, при котором жирно
кормится вся честная компания, но который имеет не более
5 0 платных подписчиков.
Тит Титыч вздыхает, стонет, чешет затылок, когда ему
приходится выбрасывать на улицу десятки тысяч, а те утешают его:
— Смотрите, Тит Титыч. какой отзыв о нашем журнале
в «Вечернем прохвосте». — Прочтите. Тит Титыч, как о вас
пишут в «Понедельничном хулигане» и т. д.
И при этом умалчивают, что отзывы сочинены ими же
или их собутыльниками за приличное угощение, оплаченное
тем же Титом Титычем.
А с другой стороны приходят такие же проходимцы кисти
и начинают убеждать Тит Титыча «поддержать святое искусство».
— Посмотрите, Тит Титыч, какая удивительная картина!
Какие краски, какой смелый мазок! Д а это эпоха в истории
живописи!
— А что здесь изображено? — робко спрашивает Тит Титыч. — Я что-то понять не могу.
— Что вы, что вы, Тит Титыч: Ишь какой хитрый, хочет
нас поймать. Д а ведь это «Луч солнца в луже крови». Вы
только присмотритесь к этим удивительным рефлексам.
И I ит 7 итыч присматривается, покупает, выбрасывает из
зала портреты длиннобородых и длиннополых предков и вешает
«Лучи солнца в луже крови» и прочую бессмысленную мазню.
— Гит 1 итыч, да отчего вам не начать писать? У вас
безусловно есть талант и вкус. Начните работать, мы все вам
будем учителями.
И бедный Тит 7 итыч часами просиживает над холстом и
палитрой, пыхтит, потеет, мажет какую-то тошнотворную чепуху, а его учителя с серьезным видом рассматривают ее сквозь
сложенную трубкой оуку и поощряют его:
— Очень хорошо. Превосходно! Колоссальный успех!

— Вы посмотрите только это сочетание красок! Какая
сила и какая смелость!
— Это прямо поразительно; техника еще несколько хромает, но здесь есть прямо проблески гениальности!
И злополучный Т н т Титыч, счастливый и сияющий, опять
пыхтит и потеет, а главное — угощает и платит, платит и
угощает.
А там его ждут музыканты, сочиняющие кто кантату в
честь Т и т а Титыча, кто симфонию в самоновейшем стиле, кто
оперу по невиданному еще плану.
З а ними идут архитектора, предлагающие рисунок дома в
небывало декадентском стиле и пр. и пр.
И Т и т Т и т ы ч всех принимает, всех поощряет, всех угощает,
всем открывает свой кошель. Пока, наконец, в один прекрасный день не увидит, что завтра он банкрот.
Не знаю, так ли было у г. Рябушинского, но что так
часто бывает с нашими Т и т Титычами, обладающими только
деньгами, но не обладающими ни знанием, ни талантом, ни
вкусом для роли меценатов — это, к прискорбию, всем хорошо известно.
m
В вышедшей на-днях в свет в издании «Шиповника» 8 0 5
пьесе Метерлинка 1 5 0 «Синяя птица» пропущена почему-то целая
сцена, которую мы и воспроизводим с рукописи, присланной
нам автором.
Сцена представляет:
ГОРОДСКОЙ питомник В ОДЕССЕ
(Входят Тильтиль, Митиль. Пес и Кот.)

Тилътилъ. Ба, да мы, кажется, попали в царство г. Паржиха!
Митиль. А х , какие удивительные цветы! Здесь, наверное,
скрывается синяя птица!
Кот (подобострастно). О, да! Наверное она здесь!
Пес (скептически). Я чувствую запах Нагорского, но запаха Синей птицы нет и следа.
(Тильтиль поворачивает алмаз на своей шапочке.
Мгновенно из
всех деревьев и цветов выходят их души и начинают оживленно разговаривать.)

Душа акаихіи. Что за чудо, что нас высвободили из наших
тел? Уж не конституция ли какая-нибудь объявлена?

Душа
тополя.
А х , нет, что за вздор.
(Поправляет
монокль.) Сегодня, кажется, национальный праздник по поводу именин директора трамвая.
Душа бука (ворчливо). Все вы вздор говорите. Сегодня просто будет ревизия питомника, и нам придется давать показания.
Душа сирени. Как это неприятно! Ведь это опять скандалом пахнет! 1 ерпеть не могу скандалов.
Душа хризантемы.
Ф и ! Опять разбирательство! (Брезгливо морщится.) Я на-днях попала на пренеприятнейшее дело
какого-то доктора с персидским консулом! (Поворачиваясь к
сирени.) В ы извините, что я касаюсь представителя вашего
отечества...
Душа сирени. А х , сделайте одолжение! Я , по правде говоря, даже не персидская, а истинно-отечественная с и р е н ь . . .
Душа кактуса. Это в последнее время то же самое.
Душа сирени (обидчиво). Пожалуйста, без дерзостей!
Душа маслины. Не надо ссориться! Позалуста! Н э нады!
Душа
тополя
(развязно стараясь замять неловкость).
Но я не понимаю, коллега, кого же и что ревизовать будут?
Душа бука. Д а вот, говорят, что неправильно у нас велись
метрические книги. Новорожденных-де не записывали, а потом подкидывали по дачам.. .
Душа акации. Но я не понимаю, в чем же тут преступление? Ведь в нашем питомнике руководящим принципом является санинизм. Я не вижу нарушения этого принципа.
Душа маслины. Мылоцка, тут нэ прынцып насего самоуправлэния нарусен, а так называемое Улозение о наказаниях.
Души цветов ( с р а з у ) . А что это такое, дядя?
Душа маслины. А это, мылоцки, вот цто: если, например,
вас купят или воспитают за сцет городской управы, а нас непосредственный нацальник, Парзих, снесет вас — ну сказем,
на дацу Нагорского — и там посадит в землю, то это называется нарусением улозения о наказаниях.
Душа
акации.
Это странно! Ведь г. Нагорский — сам
член управы! Т а к почему же ему не взять цветы, принадлежащие управе?
Душа сирени. Я тоже не понимаю. Не все ли равно в таком случае, его ли, Нагорского, это цветы или управы?
Душа хризантемы. Я вот вчера слыхала, что управа берет
у Казаринова его 1 1 7 ООО руб. Отчего-ж Нагорскому не взять
у управы ее цветы и ее Паржиха?

Душа маслины (смущенно). Признаться, я и сама нэ могу
в этом вопросе разобраться. Н о у людей на этот счет какие-то
дыкие взгляды. . . Они выдумали какую-то собственную собственность и говорят, цто нельзя к ней прикасаться.
Душа кактуса (не отрываясь от г а з е т ы ) . А сами запускают в нее руки по локоть.
Душа плюща. Господа, вы не правы по отношению к нашим благодетелям.. .
Души цветов. Что? К а к ? Слушайте, слушайте!
Душа кактуса (не отрываясь от г а з е т ы ) . Х а м !
Душа плюща ( в сторону кактуса). Невежа! (Остальным.)
Нет, вы не правы, я всегда вьюсь около людей, я и у Нагорского свой человек. Наш благодетель Паржих сажал у него
цветы не как Паржих, а просто как человек, — это и наши
строгие законы признают. Д а и цветы он сажал только проросшие. . .
Души цветов (фыркают дружным смехом).
Душа плюща (обиженно). Чего вы смеетесь? Д а , проросшие. ( С о слезами в голосе.) Вы сами знаете, что проросшие,
которые уже нельзя было продавать людям (плачет).
Митиль. 7 ильтиль, о чем они говорят? Почему она плачет? Я ничего не понимаю!
Тильтиль. Т ы сейчас все поймешь. Синей Птицы здесь не
может быть. Е е уже «пересадили».
Митиль. Как пересадили? Куда пересадили? Где же теперь Синяя Птица?
Тильтиль. Пойдем искать ее. . . на дачу Нагорского!
Пес (радостно прыгая). Пойдем, господин; пойдем, мой
повелитель; пойдем, мой хозяин! ( Н а радости хватает ко га за
хвост.)
Кот ( ф ы р к а я ) . Пффф. . . (принимая серьезный вид, кисло).
Н у , что ж пойдем!
О ильтиль опять поворачивает алмаз. Д у ш и растений быстро прячутся в свои стволы и стебли. Вдали появляется фигура помощника городского контролера.)
ЗАНАВЕС.

1 Статья В. Воровского
П рсдставляст ли интеллигенция
общественный к.,асе?» была напечатана в журнале «Правда», 1904 г. № 5.
«Правда» — ежемесячный марксистский журнал искусства, литературы и общественной жизни; легально выходил в Москве с января
1904 г. по апрель 1906 г.; был закрыт правительством. Редакция состояла из А. Богданова, Н. Рожкова, П. Румянцева, А . Лунца и И. Бунина. В журнале широкое участие принимали марксисты — В. Фрнче,
М. Ольминский, В. Воровскнй и др.
Статья В. Воровского «Представляет ли интеллигенция общественный класс?» вошла в сборник статей В. Воровского «Русская интеллнгенин и русская литература», изд. «Пролетарий», Харьков, 1923 год.
Мир Божий
( 1 8 9 2 — 1 9 0 6 ) — ежемесячный литературный и научно-политический журнал, выходил в Петербурге; с 1892 г. по 1 9 0 2 г.
под ред. В. П. Острогорского. С середины 90-х гг. в журнале сотрудничают легальные марксисты —- Струве,
Гуган-Барановский и др.
С
1903 по 1906 — редактор Ф . Д. Батюшков. В конце 90-х гг. принимал
постоянное участие в журнале А. Богданович, который в периодических
чітературно-критических заметках придерживался марксистского направления. В 1 9 0 6 г. «Мир Божий» приостановлен правительством. Вместо
него стал выходить «Современный Мир».
3 Гуган-Барановекий
М. И. ( 1 8 6 5 — 1 9 1 9 ) — э к о н о м и с т . В 90-е гг.
один из видных представителей легального марксизма. Вступив на путь
ревизионизма, выступил в качестве критика марксизма, построил теорию промышленных кризисов, получившую признание среди многих
буржуазных экономистов России и Западной Европы, а затем перешел
в лагерь либеральной буржуазии. Наиболее характерные статьи ТуганБарановского, обозначающие переход от марксизма к идеализму, были
домощены в журнале «М.чр Божий с конца 90-х годов. Основные работы Гѵгаи-Барановского «Промышленные кризисы в современной Ан;лии, их причины и влияние на народную жизнь», 1 8 9 4 г., «Русская фабрика в прошлом и настоящем . 1 8 9 8 год.
' dem gelehrten Herrn — ученому господину.
3 Гегель
Георг
Вильгельм
Фридрих
( 1 7 7 0 — 1 8 3 1 ) , знаменитый
немецкий философ. Создал систему «абсолютного идеализма». Диалектический метод Гегеля был переработан Марксом и Энгельсом в духе
материализма, лег в основу диалектического материализма.
Cor .асно
идеалистическому учению Гегеля, все существующее как в мире природы,
так и в мире духовном, есть развитие и проявление объективно существующей абсолютной идеи; ее движение совершается диалектическим
путем тезиса (положения), антитезиса (противопоставления) и синтеза
(объединения на высшей ступени). Рассмотрение абсолютной идеи в
процессе се развития, открывает возможность изучения общественного
развития, как законообразного исторического процесса.
" en passant — мимоходом,
testimonium paupertatis — свидетельство о бедности.
8 Обломов — литературный герой из романа И. Гончарова «Обломов .

И. В. ВогопскпІІ, т. П

31

Соломин — одно из действующих лиц в романс И. Тургенева «Новь».
" Речь идет, повидимому. о статьях Туган-Барановского «Экономические факторы и идеи» («Мир Божий», 1896 г., апрель), «Значение
экономического фактора в истории» («Мир Божий , 1 8 9 5 . декабрь).
1 9 Studiate la matematica е lasciate le dome — изучайте
математику —
оставьте женщин (итал.).
1 1 Статья В. Воровского „«Мятущиеся»
и «мечущиеся»''
была напечатана в журнале «Образование», № 4, 1906 год.
«Образование»
( 1 8 8 2 — 1908)—ежемесячный литературно-политический и научный журнал марксистского направления, издавался в Петербурге, с 1 8 9 3 г. по 1 9 0 8 г., редактор-издатель А . Я. Острогорскин.
В журнале в период 1 9 0 6 — 1 9 0 7 гг. сотрудничали В. Д . Бонч-Бруевич,
А . Луначарский. П. Орловский (В. Боровский), М. С. Ольминский,
И. И. Степанов-Скворцов, В. Фриче и др. Н а книге V в 1 9 0 9 г. издание журнала «Образование- гшекратилось.
Статья В. Воровского „«Мятущиеся» и «мечущиеся»" вошла в сборник статей В. Воровского «Русская интеллигенция и русская литература»,
нзд. «Пролетарий», Харьков, 1 9 2 3 год.
Н. Бердяев «Революция и Культура . в журнале «Полярная Звезда», № 2, от 4 января 1 9 0 6 г. ( 2 2 декабря 1 9 0 5 года).
Бердяев
Н. А. (род. 1 8 7 4 г.)—философ-публицист. В своей первой работе «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии» Бердяев подверг критике субъективный метод в социологии народников ( Н . К. Михайловский).
Перейдя затем на точку зрения идеализма, Бердяев выдвинул принцип «духовной аристократизации общества одновременно с ее социальной демократизацией». Бердяев вел ожесточенную борь бу против марксизма и в особенности материалистического понимания истории. После революции 1 9 0 5 г. Бердяев, один из
участников сборника «Вехи», перешел целиком на сторону реакции, защищая в то же время философский мистицизм.
Ныне в эмиграции
Основные работы Бердяева «Борьба за идеализм», «Новое средневековье» (написано и издано за границей, переведено на немецкий язык и
высоко ценится немецкими реакционерами).
1а
«Полярная
Звезда» — общественно-политический и культурив-фъл-»софский журнал идеалистического направления, под редакцией П. Струве.
В журнале постоянное участие принимали ренегаты марксизма (П. Б
Струве, Изгоев и др.) н идеалисты-мистики ( Н . А. Бердяев, Д. Мережковский).
" Радищев
А. Н. ( 1 7 4 9 — 1 8 0 2 ) , писатель, один из первых представителей оппозиционного дворянского движения конца X V I I I веки.
В своем знаменитом произведении «Путешествие из Петербурга в Mo
скву» решительно восстает против крепостного права и тех социальнополитических явлений, которые им обусловлены. Обсуждая тяжелое положение крестьянства, Радищев говорит, что свобода для них придет
«не от великих вотчинников», которые «свободе поборствуют», но от
самой тяжести порабощения, т. с. от революционного действия самих
крестьянских масс. Екатерина усмотрела в Радищеве опасного якобинца,
защитника идей французской революции. Радищев был отдан под суд.
который вынес ему смертный приговор. Казнь была заменена десятилетней ссылкой ь Сибирь. Возвращенный из ссылки, Радищев работал

при Александре 1 в комиссии по составлению законов, снова предлагал
отмену крепостного права, уравнение всех сословий перед законом и другие реформы.
Проекты Радищева были признаны незаслуживающими
внимания.
18 « . . . Борьба и с нахохлившимися павами, и с равнодушно смотрящими на нее воронами» — образ из повести А. Осиповича (Новодворского) «Эпизод из жизни ни павы, ни вороны».
" Алексеев
П. А. ( 1 8 4 9 — 1 8 9 1 ) , рабочий-революционер, организатор кружков ткачей и рабочих железнодорожных мастерских. Был привлечен к «процессу 50-ти» и приговорен к 10 годам каторги. Н а суде
произнес знаменитую речь о свержении самодержавия рабочим классом.
Был ѵбит грабителями в Якутии.
Халтурин С. Н. ( 1 8 5 7 — 1 8 8 2 ) , рабочий — столяр, основатель и
организатор «Северо-русского рабочего союза»,
ставившего
задачей
борьбу с царским самодержавием за освобождение рабочего класса. По
поручению Исполнительного комитета «Народной воли» Халтурин 5 февраля 1 8 8 0 г. с целью убийства царя, произвел взрыв под столовой Зимнего дворца, но покушение это оказалось неудачным. В 1 8 8 2 г. вместе
с Желваковым убивает ярого врага рабочих, одесского прокурора Стрельникова. Был арестован и вместе с Желваковым повешен.
' ' Статья В. В. Воровского «Лишние
люди»
была напечатана в
журнале «Правда», 1 9 0 5 г., кннга 7, за подписью Ю . Адамович. Статья
«Лишние люди» вошла в сборники статей В. Воровского «Русская интеллигенция и русская литература», изд. «Пролетарий», Харьков, 1923 г.
и «Литературные очерки», «Новая Москва», 1 9 2 3 год.
1 8 «Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день их должен добывать».
(Из II части «Фауста» Гете.)
№ 1 амлет и Манфред — литературные герои двух крупнейших произведений Шекспира и Байрона «Гамлет и «Манфред».
3 0 desiderata — пожелания.
71 Успенский
Г. И. ( 1 8 4 0 — 1 9 0 2 ) . талантливый писатель-народник.
Литературную деятельность начал в 60-х гг. очерками «Нравы Растс-ГГйевон улицы», в которых изобразил жизнь мелких ремесленников, с работой до одурения, нищетой и кабаком. В 70-х гг. в очерках «Из деревенского дневника» выступает Успенский-народник.
Задача интеллигенции — идти в народ. Но уже в эпоху преклонения перед вековыми народными устоями, Успенский в своей «Власти земли» дает яркую картину
разложения крестьянского быта, и разложения деревни. См. статью Г. В.
Плеханова «Гл. И. Успенский». Г. В. Плеханов, сочинения под ред. Д. Рязанова. т. X .
3 3 В. Воровским цитирует везде сочинения Глеба Успенского по изданию Павленкова ( 1 8 8 9 — 1 8 9 1 ) .
3 3 par excellence — по преимуществу.
" А. П. — инициалы Александра Погресова. Потресов А. Н. (Старовер).
род. в 1 8 6 9 г. — видный социалдсмократ. публицист, позднее
лидер меньшевиков. В период ссылки ( 1 8 9 8 — 1 9 0 0 ) в г. Орле близко
сходился с В. Воровским, который в дальнейшем ведет с ним переписку
по вопросам литературы. В эти же годы сотрудничает в марксистских
журналах «Новое Слово» и «Начало». В 1 9 0 0 г. — эмигрирует за границу, где был одним из основателей и членов редакции газеты «Искра».

После II съезда Р С Д Р П ( 1 9 0 3 г.) один из лидеров меньшевизма; руководил меньшевистскими органами печати «Наша Заря». «Дело». С
1926 г.—эмигрант.
«Журнальные заметки», на которые ссылается В. Боровский, подзаголовок статей А. Н. Потресова ( А . Н . ) , напечатанных в конфискованном номере журнала «Начало» ( 1 8 9 9 год).
Приводимая В. Воровским цитата вошла в статью А. Потресова о
«Наследстве» и «наследниках», стр. 9 1 — 9 2 .
А . Н. Потресов «Этюды
о русской интеллигенции», Спб., 1 9 0 6 год.
25 Новодворские
(А.
Осипович).
А . О. ( 1 8 3 3 — 1 8 8 2 ) . беллетрист. А. Новодворский вышел из семьи мелкого шляхтича, занимался
учительством, вел жизнь интеллигентного пролетария, обреченного безработицей на полуголодное существование. Литературную деятельность
начал наиболее известным произведением «Эпизод из жизни ни павы, ни
вороны», в котором нашли выражение знаменательные для той эпохи
настроения народнической интеллигенции. Рассказы Новодворского очень
интересны с точки зрения изучения истории развития русской интеллигенции.
- 8 В. Боровский цитирует Мордовцева «Знаменье времени» по изданию М. Д . Орехова. П.. 1 9 1 0 гол.
Мордовцев
Д. Л. ( 1 8 3 0 — 1 8 7 2 ) , историк и автор романов па исторические темы: «Самозванцы», «Гайдамачина» и др. Широкую популярность получил его роман «Знаменье времени», в котором он дал ряд типов народнической интеллигенции 6 0 — 70-х годов.
" Михаил Михайлович из очерка «Чудак-барин» Глеба Успенского
(обшее название серии очерков «Непорванные связи»),
2 8 Из стихотворения Мельшина-Якубовича (П. Я.) «Пловцы . П Якубович ( 1 8 6 0 — 1 9 1 1 ) — п с е в д о н и м Л. Мельшин, Ромшнн, Гриневцч.
П. Я. Якубович, выходец из дворянской семьи, принимал активное участие в деятельности «Народной воли». Был арестован и присужден к
смертной казни, замененной каторгой. Стихи начал печатать в периодических изданиях, в начале 90-х годов. В 1 8 9 5 — 1 8 9 8 гг. в «Русском
Богатстве» вышли его очерки «В мире отверженных», рисуювдне жизнь
каторги. Одновременно за подписью П. Я . поместил в журнале « Р у с с а м
Богатство» ряд стихотворений, проникнутых грустью народничества периода упадка.
ѵ
2,1 Фруг
С Г. ( 1 8 6 0 — 1 9 1 6 ) , родился в семье еврея-колониста Лсрсонской губ., поэт. Творчество Ф р у г а характерно для настроений топимых еврейских масс в эпоху 8 0 — 9 0 - х годов.
Национально-еврейские
мотивы тесно сплетены с мотивами общечеловеческого освобождения,
хотя и последнее представлялось Ф р у г у весьма туманно. Фруг_ мечтает
о том времени, когда «песня пахаря на воле отрадой светлой зазвучит», когда «придет пора, исчезнет злоба, одной ликующей семьей, под
знамя света и свободы стекутся мирные народы». Ф р у г написал ряд
очерков и легенд из древне-еврейского быта.
30 Иадсон
С. Я. ( 1 8 6 2 — 1 8 8 7 ) — п о э т . В своем творчестве явился
выразителем упадочных настроений народничества 80-х годов. На ряду
с субъективной лирикой, в творчестве Надсона значительное место занимали мотивы «гражданской скорби». Печать глубокого пессимизма окрашивает творчество Надсона. Его стихи имели значительный успех в сред«
интеллигенции 8 0 — 90-х гг.; выдержали 17 издании.

31 і аршин
В. M. ( 1 8 5 5 — 1 8 8 8 ) — т а л а н т л и в ы й , рано умерший писатель. Его творчество с ярко выявленными следами надлома и глубокой
психологической растерянности явилось крайним, хотя и характерным,
выражением для настроения мелкобуржуазной интеллигенции конца
70-х и начала 80-х годов. Основная тема творчества Гаршина — социальное зло, символически воплощенное в его «Красном цветке» ( 1 8 8 3 г . ) ;
Четыре дня- ( 1 8 7 7 г.); «Денщик и офицер» (IÖ6Ü г . ) ; «Из воспоминаний рядового Иванова» ( 1 8 8 3 г.) и др. рассказы о войне; «Происшествие» ( 1 8 7 8 г . ) ; «Надежда Николаевна» ( 1 8 8 3 г.), — о проституции; «Художники» — об отношении к искусству. «Attaiea princeps» (латинское название одной из пород пальм) ( 1 8 8 0 г.), — в образе рвущейся
через стеклянную крышку теплицы и гибнущей пальмы — Гаршин символически показал бессилие и гибель революционной интеллигенции того
времени.
32 В.
Боровский имеет в виду этюд И. Тургенева «Гамлет и ДонКихот . По мнению Тургенева, Дон-Кихот и Гамлет — два основные че\овеческие типа. «Что выражает собою Дон-Кихот? Веру, прежде всего,
веру в нечто вечное, незыблемое, в истину». «Что же представляет собой
Гамлет? Анализ, прежде всего, и эгоизм, а потому безверие». «Нам показалось. что все люди принадлежат более или менее к одному нз этих
типов, что почти каждый из нас сбивается либо на Дон-Кихота, либо на
Гамлета».
3 3 Из
стихотворения Надсона «Позабытые шумным их кругом —
вдвоем...» ( 1 8 8 0 год).
14 Минский, литературный псевдоним Вил.нкина
H. M. (p. 1853 г.),
I поэт-философ, принадлежал к старшей школе символистов. Литератур? ную деятельность начал с 1 8 7 6 г. стихотворениями, проникнутыми граI кданскими мотивами, отошел в конце 80-х гг. к мистицизму и крайнем;,
индивидуализму. В период подъема революции 1 9 0 5 г. Минский пытался
- принять участие в социалдемократии. После поражения
революции
I 9 0 5 г. Минский решительно повернул к философскому мистицизму.
Эмигрировал за границу, где проживает до настоящего времени.
3 3 Из
стихотворения Надсона «Томясь и страдая во мраке не• маёУья •> ( 1 8 8 0 год).
3 " Из
стихотворения Надсона «Завеса сброшена. . .».
''• Из стихотворения Надсона «Я не щадил себя: мучительным со' мненьем...» ( 1 8 8 3 год).
4 Из стихотворения Надсона «Грядущее»
( 1 8 8 4 год).
" Se non é vero é ben trovato — если и не правда, то все же хорошо
I придумано.
111 Назаров — литературный тип «нигилиста
из произведения И. Тур' генева «Отцы и дети».
11 Нищие
Фридрих
( 1 8 4 4 — 1 9 0 0 ) , немецкий философ-мыслитель.
, наиболее яркий представитель философии аристократизма и крайнего
I индивидуализма. Ницше призывает к безграничной свободе личности.
і провозглашает культ сверх-человека, стоящего по ту сторону добра и
зла.
Его антидемократическая философия утверждала мораль господ.
Мир должен принадлежать сильным, власть — избранным. С их стороны Ницше требует бессердечия, высокомерия и равнодушия к большинству. Основная работа Ницше — «Так говорил Заратустра».
43 Статья
В. В. Воровского , Отцы и дети» была напечатана в

газете «Одесское Обозрение» от 2 3 марта 1 9 0 8 г. за подписью П. Орловский.
«Одесское Обозрение» — ежедневная политико-литературная газета,
издавалась в Одессе с 1 8 9 6 г. до 1 9 0 4 г. под названием «Южное Обозрение». Редактор-издатель Н. П. Цакни. С 1 9 0 4 г. во главе газеты,
принимавшей все более либеральный характер, стоял Бсйленсон, а с
1 9 0 6 г. редактор-издатель Исакович.
Возобновленная после закрытия
под названием «Новое Обозрение», она приняла уже открыто либеральное направление. В 1 9 0 7 г. была закрыта и выходила под новым названием -Одесское Обозрение-. В газете принимали постоянное участие
марксисты, в частности с 4 декабря 1907 г. по сентябрь 1 9 0 9 г. она
выходила при самом ближайшем участии В. В. Воровского, поместившего
за период своего сотрудничества до 207 статей на литературные и политические темы. Газета была очень популярна среди одесских рабочих.
Ее тираж доходил до 10 0 0 0 экземпляров. С другой стороны, она была
под постоянным надзором царской администрации, подвергавшей ее штрафам и требовавшей отказа от сотрудничества В. В. Воровского и изменения направления. В 1 9 0 9 г. Воровский. а за ним и другие сотрудники
марксисты принуждены были уйти из газеты. В 1912 г. се место заняла
либеральная газетка «Южная Мысль».
" Речь идет о статье П. Боборыкина «Жа\обы отцов», напечатанной в газете «Русское Слово» от 23 февраля 1 9 0 3 года. Статья Боборыкина была вызвана откликами читателей на его небольшой рассказ «Чай
с лимоном» («Русское Слово», 18 января 1 9 0 8 г ) , посвященный той же
теме «Отцов и детей». «Отец pater familias просит дочь после первого
стакана чая со сливками сполоснуть его стакан. . . под второй с лимоном.
Это была, можно сказать, его единственная привилегия, и вдруг ему бросают: «Выпьете и так». И выпил эту самую бурду, выпил с ломтиком лимона. Разве этот стакан не есть великий символ за всеобщую казнь
отцов, обреченных на питье чайной бурды с лимоном».
" В «Русском Слове» от 27 февраля за 1 9 0 8 г. Никита К. поместил
небольшую статейку под тем же названием «Жалобы отцов».
«Русское
Слово»
( 1 8 9 5 — 1918)—общественно-политическая
газета, умеренно-либерально-буржуазного направления, издавалась » -Москве Сытиным.
" Сен-Симон Анри де ( 1 7 6 0 — 1 8 2 5 ) , извгетный французский мыслитель социалист-утопист.
В своих произведениях «Трактат о собственности», «Письма женевского жителя» — сознавал революционную
роль индустрии, но не видел противоположности между интересами
труда и капитала. В «Новом христианстве» показал картину будущего
бесклассового общества, но со строгой иерархией, с подчинением меньшинству и новой религией. Сен-симонизм имел огромное влияние на передовую интеллигенцию первой половины X I X века.
, 0 Статья
В. В. Воровского « Б а з а р о в и Санин. Два
нигилизма
напечатана в сборнике «Литературный распад», ч. II, 1 9 0 9 г. за подписью П. Орловский.
Статья «Базаров и Сэнин» вошла в сборники
статей В. В. Воровского «Литературные очерки», «Новая
Москва»,
1 9 2 3 г. и «Русская интеллигенция и русская литература», изд. «Пролетарий», Харьков, 1 9 2 3 год.
*7 Роман «Отцы и дети» И. Тургенева написан в 1861 году. Напечатан был в журнале «Русский Вестник», № 1, 1 8 6 2 год.

® Д. Овсянико-Куликовский «Этюды о творчестве И. С. Тургенева», 1 9 0 4 год.
, в В. В. Боровский цитирует здесь и в дальнейшем статью Писарева
Базаров», полное Собрание сочинений Д. Писарева, т. II, 1 8 9 4 год.
5 0 «Санин» Арцыбашсва. «Современный Мир», 1 — I X
1907 года.
Арцыбашев
М. П. ( 1 8 7 8 — 1 9 2 7 ) — - п и с а т е л ь . Арцыбашев вышел
из мелкопоместной дворянской семьи. Литературную деятельность в
большой прессе начал рассказом «Паша Туманов»
(«Русское Богатство», 1901 год). Произведения раннего периода проникнуты индивидуалистичсско-протестующими мотивами — «Куприян», «Бунт», «Рабочий Шевырев» и др. На революцию 1905 г. откликнулся рассказами
«Кровавое пятно», «На белом снегу», «Человечья волна». Видную роль
в творчестве Арцыбашсва сыграла проблема пола, трактуемая автором
настойчиво в эротико-сексуальных тонах («Санин»). Наиболее крупные
произведения «Санин», «У последней черты», «Смерть Ланде», рисующие настроения буржуазной интеллигенции, отходившей от революции.
После Октября Арцыбашев эмигрировал за границу; писал пасквили
(«Чиж» и др.) на революцию.
tabula rasa — чистый лист.
6 2 homo novus — новый человек.
44 alter ego — «другое я»
(заместитель).
м
pur sang — чистокровный.
5 3 «Doch
stehtes in einem andren Buch und ist ein sonderbar
Kapit e l » . — Но все-таки это стоит в другой книжке и составляет оригинальную главу.
б " Статья В. В. Воровского «Был
ли Герцен социалистом?»
напечатана в журнале «Творчество», № 1, 1 9 2 0 г., за подписью П. Орловский.
«Творчество( 1 9 1 8 — 1 9 2 2 ) — марксистский иллюстрированный
журнал литературы и искусства, выходил в Москве в 1 9 2 0 г. под ред.
И. Ангорского, И. Ежова, В. Фриче; Издательство отдела печати Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов. № 1 журнала
Творчества», в котором напечатана статья В. Воровского «Был ли
Герцен социалистом?», посвящен целиком Герцену ко дню 5^-лети я со
. лцтч смерти Герцена.
47 Гсриен
I /
А. И. (литературный псевдоним Искандер) ( 1 8 1 2 —
І 8 7 0 ) — знаменнтый публицист, один из наиболее крупных деятелей
русского революционного движения. Герцен сын богатого барина, владельца крупных крепостных поместий и московских домов, поддерживающего связи с аристократическими верхами, и немки Луизы Гааг,
увезенной из Вюртсмберга. Первоначальное воспитание Герцен получил под руководством иностранных учителей, в лице француза Бушо,
поклонника французской революции, и преподавателя русской словесности И. Е. Протопопова, познакомившего Герцена с революционными
рукописными стихами Пушкина и Рылеева, и затем в обширной библиотеке помещичьего дома. В 1 8 2 5 г. происходит знакомство с Огаревым, вместе с которым Герцен поступает в Московский университет
Здесь вокруг Герцена формируется студенческий кружок, воспитывающий своих членов на образах декабристов и французской революции и
вселяющий ненависть «к всякому насилию, к всякому произволу». Герцен был арестован и отправлен в ссылку (Вятка — Пермь — Владимир).

После второй ссылки ( 1 8 4 1 — 1 8 4 2 ) Герцен посвящает себя литературной деятельности; печатает свой известный роман «Кто виноват» и ряд
философско-политическнх статей в «Отечественных Записках, и «Современнике
Миросозерцание Герцена развивается под знаком левого
гегельянства и французского утопического социализма.
На этой почве
и происходят знаменитые споры сначала со славянофилами, затем с
кружком Станкевича, в частности с Белинским.
Споры содействовали
серьезному изучению философии Гегеля, в которой Герцен увидел
«алгебру революции» и от нее стал склоняться к Фейербаху; последовательным марксистом никогда не был. В 1847 г. Герцен уезжает за границу и остается там эмигрантом. Неудавшаяся буржуазная революция
во Франции и яростная реакция во всей Европе порождают у Герцена
разочарование не только в буржуазной революции, но и во всем революционном движении на Западе. Результатом этих настроеннй явилась
книга Герцена «С того берега», в которой Герцен дал беспощадный
анализ буржуазной культуры.
В эти годы написаны его знаменитые
мемуары «Былое и Думы». Оплот социализма Герцен пытается теперь
найти в крестьянской общине, в исконном нраве крестьян на землю.
Герцен выдвигает свою умеренно-либеральную программу освобождения крестьян с землей на выкуп, которая должна быть осуществлена не
через революцию, а через усвоение ее правительством. В 1 8 5 3 г. Герцен
открывает первую русскую типографию в Лондоне. Издает «Полярную
Звезду» и «Колокол» ( 1 8 5 7 — 1 8 6 7 ) .
Последний в свое время имел
громадный успех среди либеральной интеллигенции. До 1 9 0 5 г. сочинения Герцена были конфискованы.
"" Г. Плеханов, «Герцен и крепостное право», «Современный Мир .
Х І - 1 9 1 1 г.; Х І І - 1 9 1 1 г.; «Философские взгляды Герцена», «Современный Мир»,
Ш - 1 9 1 2 г.; I V - 1 9 1 2 г. «Герцен —эмигрант,
«История
русской литературы в X I X веке», изд. т-во «Мир», т. III. ИвановРазѵмник, «А. Герцен», изд. «Колос», П.
К. Левин, «Национализм и социализм I ерцела», «Просвещение .
V —VII
1912. М. Н. Покровский. «Русская история», т. V , изд. т-ва
«Мир». М.. 1 9 1 2 г.. стр. 1 2 6 — 1 5 1 .
м
ОіЗрев
Н. П. ( 1 8 1 3 — 1 8 7 7 ) , поэт и публицист. Близким друг
и сотрудник Л И. Герцена. Огарев вышел из старой дворянской семьи;
вместе с Герценом поступил в Московский университет, где играл ВИДНУЮ роль в студенческом кружке «идеалистов 39-х годов*. «за Участие
«'студенческой истории был исключен и выслан. В 1 8 3 4 г. был снова
арестован совместно с Герценом. Обвинен в чтении запрещенных книг
французских соцналистов-У.ОШІС.ов и выслан ( І 8 3 э — ItHV? В пензенское имение отца. В 1 8 5 8 г. эмигрировал за границу. Принимал участие
в издаваемом Герценом «Колоколе» и стоял во главе журнала «Вече».
«" Боровский имеет в виду М. А . Бакунина, В. II. Боткина, г г . И
Огарева, Т . Н. Грановского, Н. В . Станкевича и др.
Боткин В П. ( 1 8 1 0 — 1 8 6 9 ) —литературный критик, автор известных «Писем об Испании», гегслнансц.
По политическим взглядам —
' % 2 Z : T T . Я б е Р ( 1 8 1 3 - 1 8 5 5 ) _ профессор всеобщей истории в
Московском университете.
В 40-х гг. X I X века пользовался большой
популярностью среди слушателей. Грановским — западник, один из видных гегельянцев. По политическим взглядам — умеренный либерал.
K P

Станкевич / / . В. ( 1 8 1 3 — 1 8 4 0 ) , писатель, организатор и вдохновитель московских кружков «идеалистов 30-х голов». Станкевич пользовался огромной популярностью среди передовой интеллигенции.
61 Бакунин
М.
А.
( 1 8 1 4 — 1 8 7 6 ) — знаменитый
революционеранархист, идеолог мелкой буржуазии. Бакунин вышел из родовитой помещичьей семьи, в 30-х гг. был участником гегельянского кружка Станкевича. В 1 8 4 0 г. Бакунин уехал за границу, где принимал активное участие в революционном движении: за что саксонским правительством
был приговорен к смертной казни, но затем выдан русскому правительству. Добившись взамен тюремного заключения — поселения в Сибирь,
Бакунин бежал за границу, где вскоре занял выдающееся место в социалистическом революционном движении. Бакунин принимал деятельное участие в герценовском «Колоколе», в подготовке польского восстания. Позднее участвовал в работе I Интернационала, пытаясь организовать Международный альянс (союз) — с анархической программой.
В своей основной работе «Государство и анархия» Бакунин выдвигал
максимально анархическую программу, — немедленного уничтожения государственной организации — немедленной всемирной революции.
92
Кавеньнк Л.-Э. ( 1 8 0 2 — 1 8 5 7 ) , французский генерал. Сын члена
конвента, брат одного из вождей республиканской партии в эпоху
июльской монархии, Годефруа Кавеньяка, военный министр Временного
правительства в 1 8 4 8 г. В июньские дни 1 8 4 8 г. со страшной жестокостью разгромил восстание парижских рабочих. Был президентом Совета министров ( 1 8 4 9 г.) и неудачным соперником Луи-Бонапарта при
выборах президента республики.
Бонапарт Луи (Наполеон
III)
( 1 8 0 8 — 1873) —племянник Наполеона I. 10 декабря 1 8 4 8 г. был избран президентом республики. 2 декабря 1852 г. произвел государственный переворот и провозгласил себя
диктатором.
Вызывающая внешняя политика Наполеона III привела
Францию к разгрому. Наполеон III в 1 8 7 0 г. был изгнан из Франции;
его приемник Наполеон I V .
0:1 Речь
идет о друзьях и единомышленниках Геоцена из среды
буржуазной демократической эмиграции, с которыми Герцен поддерживал отношения в Лондоне: Прудон ГІьер Жозеф ( 1 8 0 9 — 1 8 6 5 ) — ф р а н цузский социалист, один из теоретиков анархизма. Идеолог мелкой ремесленной буржуазии и крестьянства. Выдвинул утопическую систему
организации взаимного беспроцентного кредита и обмена продуктов для
борьбы с капиталом. При сотрудничестве и материальной помощи Герцена издавал орган «Народ» ( 1 8 4 8 — 1 8 4 9 ) , «Голос народа» ( 1 8 4 5 —
1 8 5 0 ) . Коиіут. Людовнг ( 1 8 0 2 — 1 8 9 4 ) , венгерский политический де :
тель. один ив вождей революционного движения Венгрии 1 8 4 8 года.
Стоял во главе борьбы за независимость Венгрии от Австрии.
ЛсдрюРоллен ( 1 8 0 7 — 1 8 7 4 ) , французский политический деятель. Буржуазным демократ, при июльской монархии вел борьбу против правительственной партии в палате депутатов, защищая интересы мелкой буржуазии. В 1 8 4 8 г. член Временного правительства. Участник попытки восстания в 1 8 4 9 г., был принужден бежать в Лондон. Мадзини Д^ ( 1 8 0 5 - 1 8 7 2 ) — и т а л ь я н с к и й революционный деятель. Организатор тайного республиканского общества «Молодая Италия», эмигрировал в Лондон. По
своим взглядам придерживался буржуазно-радикального республиканизма
с примесью религиозно-окрашенного идеализма. Бдан
Луи
(1811 —
1 8 8 2 ) — ф р а н ц у з с к и й мелкобуржуазный социалист. Создал теорию пере-

хода к социалистическому обществу, путем организации производительных кооперативов, поддерживаемых государством. После восстания в
июне 1 8 4 8 г. бежал в Лондон. /Сине Эдгар
(18СЗ — 1 8 7 5 ) , французский историк, буржуазный демократ. После государственного переворота 1 8 5 2 г жил в изгнании. Леру
Пьер ( 1 7 9 8 — 1 8 7 1 ) — французский публицист, утопический социалист. В революцию 1848 г. член
Учредительного собрания, где находился в рядах крайней левой.
В
1 8 5 0 г. эмигрировал в Англию.
04 «Современник»
— общественно - политике - литературный журнал,
в 60-х гг. являлся центральным руководящим органом демократическореволюционного поколения «разночинцев-шестидесятников».
Во главе
журнала стояли Чернышевский и Добролюбов. Благодаря их руководству «Современник» ( 1 8 5 5 — 1 8 6 5 ) занимал первое место в русской
журналистике и группировал вокруг себя лучшие литературные силы.
С 1 8 5 9 г. по 1 8 6 5 г. к «Современнику» выходило приложение «Свисток» — сатирическое издание.
В5 Чернышевский
Н.
Г.
( 1 8 2 8 — 1 8 8 9 ) — знаменитый
критикпублицист, вождь революционного движения 60-х юдов. Сотрудничал и
руководил влиятельным органом «Современник»
( 1 8 5 4 — 1862).
В
1862 г. Чернышевский был арестован и заключен в Петропавловскую
крепость. После двухлетнего пребывания в крепости (за этот период
Чернышевский написал свой известный роман «Что делать» и ряд литературно-экономических работ) был приговорен к каторжным работам н
поселению в Сибирь ( 1 8 6 4 — 1 8 8 3 ) .
Добролюбов
(см. прим. 8 7 ) .
Серно-Соловьевичи
А. А. ( 1 8 3 8 — 1 8 6 9 ) и Н. А. ( 1 8 3 2 — 1 8 6 6 ) —
два брата, революционные деятели 60-х годов.
Эмигрировали за границу, где примкнули к левому крылу революционной демократии. Н. А .
написал в 1 8 6 4 г. брошюру по крестьянскому вопросу «Критика реформы 19 февраля». В 1 8 6 2 г. участвовал в оріанизации «Земли и
воли». А. А . известный пропагандист, принимал участие в работе
I Интернационала.
В основе расхождений Герцена и разночинцев — Чернышевского,
Добролюбова и др. лежала классовая рознь между умеренно-либерадь
ным дворянством, с одной стороны, и революционно-разночинной демократией — с другой. Умеренная программа Герцена в крестьянском вопросе, его апелляция к правительству — были чужды демократам-рсволюпионерам типа Чернышевского, а для Герцена далека политическая
программа их крестьянской революции. Герцен, на протяжении своей
публицистической деятельности, жестоко нападал на Чернышевского н
Добролюбова за их отрицательное отношение к либеральному дворянству — к «Людям сороковых годов». Выход печатного органа «разночинцев» — «Современника» и приложение к нем> «Свистка» — вызвал
жестокую атаку со стороны Герцена. В 1 8 5 9 г. в «Колоколе» Герцен
напечатал свою статью «Very Dangeres» (очень опасно), в которой обрушился на направление «Современника». «В последнее время в нашей
журналистике попахивает какой-то тлетворной струей, каким-то развратом мыслей». По поводу этой статьи, в июне 1 8 5 9 г. Черньішевскии
поехал в Лондон объясняться с редактором «Кохокола», но разногласия были принципиального характера и не привели к положительных,
результатам Почти через год, 15 октября 1 8 6 0 г., Герцен написал в
«Колоколе» вторую статью «Лишние люди и желчевики», в которои

защищал «Людей сороковых годов» от нападков «жслчсвиков и «Современника».
Еще более глубокие расхождения были у Герцена с молодым поколением и революционной демократией, к которой принадлежали СерноСоловьевнчи.
А. Серно-Соловьевич в эмигрантский период вел решительную борьбу с Герценом, а в брошюре «Наши домашние дела» от
имени революционного поколения дал резкую критику Герцена, противопоставив ему Чернышевского. В свою очередь Герцен по поводу брошюры Серно-Соловьевмча писал Бакунину: «Он наглый и сумасшедший,
но страшно то, что большинство молодежи такое же, и что мы все помогли ему стать таким» и т. д.
8 " Тургенева
и Гончарова отделяла от Добролюбова и Чернышевского та же классовая рознь, которая приняла обостренный характер
литературной борьбы и привела к разрыву Тургенева с «разночинским» журналом «Сомремснник». Ближайшим поводом к разрыву послужила оценка Добролюбовым романа «Накануне»,
появившегося
уже не в «Современнике», а в «Русском Вестнике», в который с 1 8 6 3 г.
Тургенев перешел как постоянный сотрудник. Гончаров в своем романе «Обрыв» выявил положительное отношение к постепеновцу Т у шину и резко отриц ітельное отношение к нигилизму в лице Марка
Волхова. Впоследствии этот же взгляд нашел подкрепление в статье
Лучше поздно, чем никогда», явившейся ответом на критику «Обрыва» со стороны «шестидесятников», увидевших в нигилисте Марке Волхове злобную клевету на молодое поколение. В статье «Лучше поздно
чем никогда» Гончаров писал: «Вторгнулось в общество новое явление, так называемый нигилизм, явление сложное, и заглушило на
время, конечно, чистый вкус, здоровые понятия в искусстве, примешав
к нему бог знает что. И критика, как и само искусство, от крупного
мыслящего и осмысливающего синтеза перешла к мелкому анализу».
1,7 Вольная русская типография основана Герценом в Лондоне в мае
1853 года.
04 В
статье «Михаил Семенович Щепкин» Гериен писал о своен
беседе с приехавшим в 1 8 5 3 г. в Лондон М. С. Щепкиным относительно эмигрантской деятельности, в частности лондонской типографии. Беседа выявила отрицательное отношение либерального дворянства к зарубежной работе Герцена в 60-е годы. «Какая может быть
польза от вашего печатания — говорил Щепкин.
Одним или двумя
листами, которые проскользнут, вы ничего не сделаете. А Третье отделение будет все читать, да подмечать, и сгубите бездну народа, сгубите ваших друзей»,
« . . . Я видел ясно — писал Герцен — что это не только личное мнение Щепкина. Если б это было так, в его словах не было бы императивного тона. Разговор этот для меня очень заме«чатслен, в нем слышны
первые звуки московского консерватизма, не в круге князя Сергея Михайловича Голицына, праздных помещиков, праздных чиновников, а в
крѵге образованных людей — либералов, артистов, профессоров».
Щепкин
М. С. ( 1 7 8 8 — 1 8 6 3 ) — з н а м е н и т ы й
московский
актер,
поднял на огромную высоту русский театр; пользовался широкой
известностью в 3 0 — 60-е годы. По политическим взглядам Щепкин
был близок к либеральным московским кругам; впоследствии сделался
консерватором.

69 «Колокол»
— газета, издаваемая Герценом ( 1 8 5 7 — 1 8 6 7 ) в Лондоне, в Женеве. В «Колоколе» Герцен дал блестящую критику крепостнического монархического режима, выдвигая умеренную программу освобождения крестьян с землей. В 60-е гг., особенно после польского восстания, сторону которого принял Герцен, и с участием в газете анархиста
Бакунина, популярность «Колокола: в либерально-дворянских кругах, на
которые был рассчитан «Колокол», начала падать. Демократически-революционно настроенным шестидесятникам программа Герцена в крестьян
ском вопросе и его практический оппортунизм были чужды. Утратив
популярность. «Колокол» прекратил существование.
7 0 Антей — в
греческой мифологии, великан, сын богини земли,
обладавший громадной силой до тех пор, пока не отрывался от земли.
71 Приветствие
манифесту («Манифест») опубликовано в «Колоколе» № 25. 1861 год.
72 Катков
M. Н. ( 1 8 1 8 — 1 8 8 7 ) — публицист, идеолог дворянства
и крупных землевладельцев. В студенческие годы был несколько близок
Герцену, Бакунину и др. Вначале либерал. С 60-х гг. выразитель интересов крайней дворянско-монархической реакции. Редактор официального органа дворянской бюрократии «Московские Ведомости»; резко
выступал против малейших уступок либеральной буржуазии. После польского восстания 1 8 6 3 г. Катков на страницах «Московских Ведомостей
оправдывал всю жестокую усмирительную политику царского правительства в Польше.
7 3 Из повести А . О. Новодворского «Эпизод из жизни ни павы, ни
вороны».
7 4 Статья
В. В. Воровского «Памяти «неистового
Виссариона
•
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 27 мая 1 9 0 8 г. за подписью П. Орловский, ко дню шестидесятилетня со дня смерти В. Белинского 2 6 мая 1 8 4 8 — 2 6 мая 1908.
75 Белинский
В. Г. ( 1 8 1 0 — 1 8 4 8 ) — знаменитый критик и п
блицист, оказавший огромное влияние на развитие русской общественности. Белинский один из первых представителей революционно-разночинской интеллигенции. Вышел из семьи лекаря. Учился в Пензенской
гимназии, затем в Московском университете. В 1831 г. Белинский вошел в кружок Н. В. Станкевича, который ставил целью знакомство
членов с идеалистической немецкой философией и романтической литературой (Шиллер, Гофман и др.). В университете Белинский написал
трагедию с пламенными тирадами против крепостного права, что привело к исключению его из университета.
Первая критическая статья
Белинского «Литературные мечтания» была напечатана в журнале
«Молва» ( 1 8 3 4 год). В 30-х гг. с помощью Бакунина Белинский знакомится с философией Гегеля. Сотрудничал в «Московском Наблюдателе». В конце 1 8 3 9 г. с переездом в Петербург взял на себя критический отдел «Отечественных Записок». Журнал с его участием становится одним из влиятельных органов, ведет борьбу с московскими славянофилами.
С 1 8 4 7 г. Белинский постоянный сотрудник «Современника», основанного Панаевым и Некрасовым. В своей критической дстельности Белинский
прошел длинный путь философского развнтіы
Первый период--художественные
произведения рассматриваются состороны вонл«- -ния абстрактных высших идей («Литературные мечтания», -Нравственная философия Дроздова»), От Шеллинга через

Фихте Белинский пришел к философии Гегеля. Неправильно воспринятая философия Гегеля привела Белинского к оправданию существовавших в России порядков («Бородинская годовщина.-, «Менцель —
критик Гете» и др.). Но вскоре Белинский понял свою ошибку и отошел от правого гегельянства.
Затем у него начинается период утопического социализма, после которого Белинский приблизился к философии фейсрбаховского материализма («Взгляд на русскую литературу
1846 г.» и др.).
70
Фихте И. Г. ( 1 7 6 2 — 1 8 1 4 ) — з н а м е н и т ы й немецкий философидеалист. Создал систему субъективного идеализма. В своем сочинении
«Замкнутое торговое государство», развил своеобразную теорию государственного социализма. В эпоху господства Наполеона выступил в защиту идеи национального объединения Германии.
77 Sturm
und Drang — эпоха «бури и натиска». Общественно-литературное течение в немецкой литературе второй половины X V I I I века.
В ранних произведениях Шиллера («Разбойники», «Коварство и любовь») нашел яркое выражение протест молодой буржуазии против
враждебной ей социально-бытовой действительности — феодально-дворянского строя, во имя «свободной личности».
7В «Ты
победил, галилеянин» — эпиграф к статье Герцена «Через
три года», которая была напечатана в «Колоколе» ( 1 5 февраля 1 8 5 8
года).
В статье «Через три года», посвященной приближающемуся
освобождению крестьян от крепостной зависимости «по воле Александра II», Герцен писал: «Но с того дня, как Александр II подписал
первый акт, всенародно высказавший, что он со стороны освобождения крестьян, что он его хочет, с тех пор наше положение к нему изменилось. Мы имеем дело уже не с случайным преемником Николая, с
мощным деятелем, открывающим новую эру для России. Он работает
с нами—-для великого будущего».
74 Статья
В. В. Воровского
В. Г. Белинский
была напечатана
в «Черноморском Портовом Вестнике» № 88, 5 нюня 1911 г., за подписью Павел Орлов. Статья была написана к столетию со дня рождения В. Белинского ( 3 0 / V - 1 8 1 0 — 3 0 / V - 1 9 1 0 ) .
«Черноморский
Портовый
Вестник» — еженедельная газета. Выходила в Одессе под редакцией черносотенца Безнощенко.
Черносотенный «Черноморский Портовый Вестник» был использован большевиками (Воровским, С. Малышевым и др.) летом 1911 г. с целью агитации в период выборов в Государственную Думу. Путем искусных переговоров Малышева с Безнощенко (см. статью Н. Л. Мещерякова «Красная Новь», № 7, 1 9 2 9 г.), большевистской группе удалось взять редакцию в свои руки. «Черноморский Портовый Вестник», из черносотенной газеты стал рупором большевистской агитации во главе с В. Воровским, фактическим редактором газеты. Первый номер новой еженедельной газеты «Черноморский Портовый Всстннк» ( № 8 6 )
вышел
21 мая 191 1 года. Газета пользовалась большой популярностью среди
рабочих масс и сыграла значительную роль в подготовке к забастовке
рабочих в Одесском порту, вследствие чего и была закрыта.
С участием В. Воровского вышло четыре номера газеты. 1 Іоследний номер —
12 июля 1911 года.
e u Речь
идет о М. А. Бакунине, А. И. Герцене, Г. Н. Грановском,
П. В. Станкевиче, В. П. Боткине (см. прим. 6 0 ) .
81 Преемственность
Белинского. Чернышевского, Добролюбова была

подмечена прежде всего вождями «разночинцев»-. Чернышевский впервые
дал оценку Белинского в работе «Очерки Гоголевского периода в русской литературе». Добролюбов в заметке «В. Г. Белинский писал: «В Белинском наши лучшие идеалы; в Берлинском же история нашего общественного развития».
8 3 Статья В. В. Воровского «Н.
А. Добролюбовѵ
напечатана в журнале «Просвещение», 1 9 1 2 г., П., за подписью П. Орловский.
«Просвещение»
— большевистский общественно-лнтературный журнал-ежемесячник, издавался легально в Петербурге.
«Просвещение»
явился продолжением закрытого в 1911 г. большевистского журнала
«Мысль». № 1 «Просвещения» вышел в декабре 1911 г.. последний
№ 6 — в 1 9 1 4 году. Ответственным редактором «Просвещения» были
по очереди С. Ю . Дальгенм, А. Федоров, Е. Г. Смиттен и др. Но действительное руководство журналом осуществлялось заграничной группой большевиков RO главе с В. И. Лениным. В журнале принимали
участие М. Горький (вел художественный отдел журнала), М. А. Савельев, М. С. Ольминский, В. В. Боровский и др.
Статья «Н. А . Добролюбов» вошла в сборник статей В. В. Воровского «Литературные очерки», «Новая Москва», 1 9 2 3 год.
8 3 Онегины,
Печорины, Бельтовьі, Рудины, Лаврецкне — это литературные герои, представители «лишних людей» в дворянской литературе
30 — 60-х годов. Онегин из «Евгения Онегина» Пушкина, Печорин — из
«Героя нашего времени Лермонтова. Бельтов из «Кто виноват» Герцена.
Рудин и Лаврецкий — из «Руднна и «Дворянского гнезда» Тургенева
8 1 Обломов — литературный
герой из романа Гончарова «Обломов»
8 6 «Атеней» — журнал литсратѵрьі и истории, умеренно-либерального
направления, выходил с 1 8 5 8 г. в Москве. Вышло 8 номеров журнала.
8 0 Из сатирического стихотворения
«Наш демон» («Будущее стихотворение»), Напечатано в «Свистке» (приложение к журналу «Современник») под псевдонимом Добролюбова — Конрад Лилиеншвагср.
87 Добролюбов
П. А. ( 1 8 3 6 — 1 8 6 1 ) —знаменитый критик, оказавший огромное влияние на развитие русского революционного движения. Добролюбов вышел из среды разночинцев (сын священника), учился
в Нижегородской духовной семинарии, затем на исторнко-филологнч, ском факультете Педагогического института в Петербурге. Сотрудничал
в «Современнике», являясь одним из его руководителей, был создателем
сатирического приложения «Свистка». З а четырехлетнюю литературную деятельность Добролюбов писал по вопросам литературы, политики,
педагогики. В «Современнике» и особенно в «Свистке» безжалостно бичевал старый режим, а также осмеивал либеральную восторженную умеренность и беззубую «гласность». Литературу, как и науку, представлял
служебной силой; выдвигал «реальную критику», задача которой в разъяснении явлений действительности.
. . . „ „ а ,„„„ »гатью
8 8 В.
В. Боровский цитирует здесь как и в дальнейшем статью
Н . Добролюбова «Литературные мелочи прошлого года» ( 1 8 5 9 г.). Ѵ-обрание сочинений H. А Добролюбова, т. II, изд. П. П. Соикина, Спб.
8 " Из II ч. «Фауста» Гете.
8 8 Ноздрев и Скалозуб первый из поэмы Гоголя «Мертвые души»,,
второй — и з комедии Грибоедова «Горе от ума».
воама.
Шекспир
В.
(1 5 6 4 - 1 6 1 6 ) - гениальны« а.п лииск.ш драма
тург, автор ряда трагедий и комедий: «Комедия ошибок». «Укрощение

строптивой» ( 1 5 8 7 — 1 5 9 4 ) . «Ромео и Джѵльета», «Сон в летнюю ночь».
• ІІІейлок» ( 1 5 9 5 — 1 6 0 1 ) , «Гамлет», «Отелло», «Макбет» и «Король
Лир - и Др. Глубокий психологический анализ в обрисовке характеров, высокое мастерство выполнения создали Шекспиру мировую известность.
Вопрос об авторстве Шекспира до сего времени оспаривается.
92 Ткачев
П. Н. ( 1 8 4 4 — 1 8 8 5 ) — известный критик и публицист
60-х годов. На литературное поприще вступил после окончания ссылки в
связи с Карлкозовским делом. Сотрудничал под разными псевдонимами
в журналах, особенно в журнале «Дело». В связи с участием в Нечаезском деле принужден был эмигрировать за границу, где редактировал
орган русских бланкистов «Набат», отстаивавший захват политической
власти путем восстания или заговора для немедленного осуществления
революции.
Лавров
П. Л. ( 1 8 2 3 — 1 9 0 0 ) — философ, социолог, крупнейший
теоретик революционного народничества. Литературная деятельность Лаврова началась с конца 50-х годов. В 1 8 7 0 г. эмигрировал за границу, где
издавал журнал «Вперед» ( 1 8 7 3 — 1 8 7 6 ) , в котором агитировал за необходимость длительного перевоспитания народных масс в духе социалистического учения, в противовес Бакунину, считавшему их подготовленными для восстания. Его знаменитые исторические письма оказали
огромное влияние на русскую революционную интеллигенцию. Позднее
Лавров примкнул к «Народной воле» и вместе с Л . Тихомировым редактировал заграничный «Вестник Народной Воли».
Михайловский
Н. К. ( 1 8 4 2 — 1 8 9 4 ) — известный публицист и теоретик народничества. Активный участник, а с 1 8 7 7 г. один из редакторов «Отечественных Записок». С 1 8 9 2 г. Михайловский стал во главе
народнического журнала «Русское Богатство» и повел решительную
борьбу с марксизмом. В многочисленных работах историко-соцнологиче( кого характера («Что такое прогресс», «Герой и толпа», «Научные
письма». «Вольница и подвижники» и др.) отстаивал систему своей
субъективной социологии. Как литературный критик Михайловский пользовался большим влиянием. Основные его работы в области критики —
«Жестокий талант», «Салтыков-Щедрин» и другие.
В. В. — псевдоним Воронцова
В. П. ( I 847 — 1 9 1 7 ) — о д и н из теоретиков правого народничества. Сотрудничал с 1879 г. в журналах «Отечественные записки», «Русское Богатство» и др. Основные работы В. В.
«Судьба капитализма в России - ( 1 8 8 2 г.), «Наши направления». «Очерки
теоретической экономии» и др.
«Черный
передел»—народническая
организация,
возникла
в
1 8 7 9 г. в результате раскола «Земли и воли» на две самостоятельных
организации — «Народная воля» н «Черный передел» на почве разногласий по вопросу о терроре, который начал практиковаться землевольцами. Большинство членов «Земли и воли» вступило на путь террора,
как средства политической борьбы («Народная воля»). Меньшинство
(«Черный передел») осталось на старой народнической платформе. Под
влиянием развития капитализма, расслоения и разложения крестьянского
хозяйства, с одной стороны, и роста революционного рабочего движения, — многие чернопередельцы освобождались от народнического багажа.
«Чернопередельцы превратились в революционных марксистов, убедившись, что революционное движение может победить в России только как
движение рабочего класса
(Плеханов). Во главе «Черного передела

стояли Плеханов, Засулич. Дейч, Стефанович и др., организовавшие за
границей марксистскую Группу «Освобождение труда .
Черным передел» существовал в период 1 8 7 9 — 1 8 8 3 годов.
9 4 Статья В. В. Воровского «Д.
И. Писаосп
была напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 4 — 3 июля 1 9 0 8 г.. за подписью
Орловский, к сорокалетию со дня смерти Д . И. Писарева (4 V I I — 1 8 6 8 —
4 VII — 1908).
95 Писарев
Д. И. ( 1 8 4 0 — 1 8 6 8 ) — известный критик и публицист.
Писарев родился в дворянской семье. В 1 8 5 6 г. поступил на филологический факультет Петербургского университета. Здесь примкнул к студенческому кружку, участвовал в студенческом сборнике. В 1861 г. после
окончания университета целиком посвятил себя литературной работе, со
трѵдничал в «Русском Слове», вскоре занял руководящую роль в журнале. В 6 0 - х гг. между «Русским Словом и Современником» разгорелась полемика. «Русское Слово» в лице Писарева выдвинуло на первый
план интересы и руководящую роль критически мыслящей личности, ин
теллигенции, явившись выразителем левого крыла радикальной мелкой
буржуазии. В 1 8 6 2 г. Писарев был заключен на 4 года в Петропавловскую крепость за напечатанье запрещенной цензурой статьи в подпольной типографии, где им были написаны наиболее известные статьи «Наш.
университетская наука», «Реалисты» и др. После закрытия журнала Писарев сблизился с «Отечественными Записками». Собрание сочинений
Писарева до 1 9 0 5 г. было в чксле книг, запрещенных к обращению в
публичных библиотеках.
ы ' Ad
caiendas graecas — никогда.
97
Адам Смит ( 1 7 2 3 — 1 7 9 0 ) и Рикардо (1 7 7 2 — 1 8 2 3 ) — знаменитые основатели классической буржуазной школы политэкономии.
98
Молешотт Я ( 1 8 2 2 — 1 8 9 3 ) . вместе с Фогтом К. ( 1 8 1 7 — 1 8 9 > )
и Бюхнером
Л. ( 1 8 2 4 — 1 8 9 9 ) — представители так называемого вульгарного материализма. Их материалистическая система пользовалась в
6 0 - х гг. больвюй популярностью.
99
Русское
Слово»
( 1 8 5 9 — 1 8 6 6 ) —ежемесячный
литературнокритический журнал. С 1 8 5 4 г. по 1 8 6 2 г. выходил под ред. Л . Кушелева-Безбородко. С 1 8 6 2 г. по 1 8 6 6 г. под ред. Г. Е. Благосвстлова и
И А Благовещенского. «Русское Слово» благодаря участию Писарева
пользовалось громадным влиянием. В «Русском Слове» сотрудничали
Д Писарев, В. Зайцев. Н. Шелгунов. А. Щапов, Н . Соколов и др.
"»«Отечественные
Записки»
(1 81 8 _ 1 8 8 4 1 политики - обще;
ственный и литературный журнал. Основан в 1 8 1 8 г. в Петербурге. С
1 8 3 9 г «Отечественные Записки» перешли к А . Краевскому и с участием В. Белинского стали играть большую роль в литературно-общественной жизни, группируя вокруг себя лучшие писательские силы.
1 8 6 8 г. «Отечественные Записки» под руководством Н. А . Некрасова.
Г 3
Елисеева. M . Е . Салтыкова-Щедрина и Н. К. Михайловского
стали органом народничества и оказывали огромное влияние на передовую русскую интеллигенцию. В журнале с о т р у д н и ч а л и 11. А . Лавров.
С H Кривенко, Г. И. Успенский, П. Н. Златовратскии. А . И. Левитов, Осипович-Новодворский, Гаршин и др.
191 Статья
В. В. Воровского «И. С. Гургенсв
как
общественный
деятель» была напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 23 августа
1 9 0 8 г. за подписью П. Орловский.

\
Тургенев
И. С. ( 1 8 1 8 — 1 8 8 3 ) — з н а м е н и т ы й писатель. Тургенев
вышел из помещичьей семьи; в 1 8 3 4 г. поступил в Московский, затем и
Петербургский университет. В 1 8 3 8 г. Тургенев сошелся с Грановским.
Станкевичем. Бакуниным. Герценом и стал одним из убежденных западников. По своим общественно-политическим взглядам Тургенев анти: репостннк, но сторонник умеренной программы политических реформ
н отрицательно относился к разночинско-демократнческой интеллигенции. На литературное поприще Тургенев вступил в 1 8 4 3 г. поэмой «Параша», затем «Записками Охотника», выдвинувшими Тургенева на одно
из первых мест в русской литературе. В 50-х и 60-х гг. появились романы Тургенева «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы н
дети», в которых Тургенев, с одной стороны, вывел тип «лишних людей»,
неудовлетворенных обстановкой дворянско-помещичьего быта, подорванного распадом крепостного хозяйства и развитием революционного движении разночинской интеллигенции, с другой стороны — представителей люден 60-х гг.. «разночинцев», в критическом отношении к которым
сказалась классовая принадлежность Тургенева.
103
Рафаэль
Санио ( 1 4 8 3 — 1 5 2 0 ) — величайший итальянский хуожник. был такж» выдающимся архитектором н скульптором. Его картины, главным образом на религиозные темы, отличались характерным
для эпохи Возрождения гармоническим сочетанием исключительной полноты чувств с совершенством формы. Наибольшую известность получили
произведения
Преображение», «Святое Семейство», «Сикстинская Мадонна» (в Дрездене) и др.
" " «Русский Вестник —общественно - литературный журнал, основан М. Н. Катковым ( 1 8 5 6 г.) в Москве. Вначале был органом умеренного либерализма, затем открыто реакционно-монархического направления. В период польского восстания являлся апологетом усмирительной
политики царского правительства. В «Русском Вестнике» печатались отдельные произведения Л. Толстого, И. Тургенева.
1 < в Проф. Д. И. Овсянико-Кулнковскнй
«Этюды о творчестве И. С.
Тургенева» ( 1 9 0 4 год).
" " Статья В. В Воровского
Алексей Васильевич
Кольцов»
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 4 октября 1 9 0 9 г. за подписью
П. Орловский.
1 0 7 Из стихотворения А
Кольцова Что значу я» ( 1 8 3 0 год).
103 Кольцов
А.
В.
( 1 8 0 8 — 1 8 4 2 ) — поэт - самоучка. Родился в
семье воронежского скотопромышленника - прасола, торговые обороты которого исчислялись десятками тысяч рублей. 1 0 лет поступил в уездное училище, где пробыл 2 года, а затем был взят отцом для предстоящей торговой деятельности. В свободное время занимался чтением литературы, начиная с лубочных изданий. Первой попыткой Кольцова попробовать силы было стихотворение «Три видения» — весьма неудачное.
К концу 20-х гг. Кольцов приобрел известность в Воронеже как «поэгпрасол». В 30-х гг. происходит знакомство Кольцова с Н. Станкевичем,
который ввел его в литературный кружок, где Кольцов познакомился с
Белинским, в будущем почти единственным его руководителем на литературном поприще. В 1 8 3 5 г. на средства, собранные членами кружка
Станкевича, была издана первая книга стихотворений Кольцова, заключающая восемнадцать его стихотворений, в которые входили его лучшие произведения, доставившие Кольцову известность. С этого времени
,0!

и. В

Воровски«, т. II

32

ПРИМЕЧАНИЯ/
Кольцов выдвигается как народный «крестьянским» поэт. Народная
поэтика, форма, ритм и образы народной поэзии действительно занимают
доминирующее положение в творчестве Кольцова. Поэтому некоторая переоценка «крестьянского» элемента у современников Кольцова вполне
естественна и только марксистская критика, в частности статья В. В. Воровского внесли необходимые коррективы в социологическую оценку
творчества Кольцова.
109 Народничество
(народники) — широкое
социально-общественное
течение, возникшее в среде интеллигенции и характерное для второй
половины X I X века. Народники полагали, что развитие России в силу
особых форм общинного хозяйства пойдет иным путем, чем в Западной
Европе и, минуя капиталистическую фазу развития, Россия перейдет к
социалистическому обществу. Главную опору общественного развития народники видели в исконном «носителе социализма» — в крестьянстве.
Идеологами народничества являлись Н. К. Михайловский, П. А. Лавров,
в литературе Г. И. Успенский, Н. И. Златовратский, Н. И. Наумов и др.
1 1 0 Статья В. В. Воровского «А.
Н. Плещеев
была напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 2 6 сентября 1 9 0 8 г. за подписью П. Орловский.
111 Плещеев
А. Н. ( 1 8 2 5 — 1 8 9 3 ) — п о э т и беллетрист. Плещеев
вышел из старой дворянской семьи. Литературную деятельность начал в
конце 40-х годов. В 1 8 4 9 г. Плещеев был арестован по делу петрашевцев. Кружок петрашевцев, по имени организатора М. В. Петрашевского (П. Буташевича), примыкал к социально-утопическим идеям Фурье
и стремился к проведению в России ряда реформ: освобождение крестьян,
свобода печатного слова, гласный суд и др. Плещеев, вместе с остальными членами кружка петрашевцев, был приговорен к расстрелу, замененному ссылкой рядовым в Оренбургский край. Первый период творчества
Плещеева (связь с петрашевцами) характеризуется восторженными бравурными стихами, в которых поэт призывает к борьбе во имя идеалов
истины и справедливости. С 1 8 5 8 г., после возвращения из ссылки, Плещеев целиком посвятил себя литературной деятельности, участвовал в составе редакций «Отечественных Записок» и «Северного Вестника», сотрудничал в др. периодических изданиях. Однако, творчество Плещеева (стихи
и проза) утрачивало характер революционной романтики, присущей раннему периоду, и характеризовалось мотивами пессимизма, разочарования.
Плещеев заведывал стихотворным отделом в «Отечественных Записках»
с 1 8 7 0 г. и отделом беллетристики в «Северном Вестнике» в 80-х годах.
112 Из
стихотворения «Вперед, без страха н сомненья на подвиг
доблестный, друзья».
1 1 3 Из стихотворения
«Ответ» «Мы близки друг другу».
114
Статья В. В. Воровского «Раскол в «темном царстве»» не была
опубликована автором. По времени написания статья относится к периоду
1 9 0 2 — 1 9 0 3 годов. Впервые статья В. Воровского «Раскол в «темном
царстве»» опубликована Н. Л. Мещеряковым в журнале «Красная Новь
1 9 2 9 г., книга 4.
115 Островский
А. Н. ( 1 8 2 3 — 1 8 8 6 ) — известный писатель - драматург, выразитель настроения торговой буржуазии в эпохѵ ее распвета.
Островский вышел из купеческой семьи. После окончания Московского
университета посвятил себя литературно-театральной деятельности (основатель общества русских драматических писателей и оперных композиторов).

Первым его дебютом явилась комедия
Картины семейного счастья»
( 1 8 4 7 год). Через три года появилась одна из лучших комедий «Свои
люди сочтемся», а за ней многочисленные комедии преимущественно из
купеческого быта («Бедность не порок», «Горячее сердце» и пр.). Развертывая жизнь купечества подчас в весьма непривлекательных тонах, обличая ее домостроевщину, невежество, самодурство, Островский не сомневался в «здоровом ядре» этого поднимающегося класса торговой буржуазии. Островский вошел в литературу и театр как лучший бытописатель
купеческого быта.
" " «Дети Ванюшина Найденова появились в 1 9 0 2 году
Найденов С. ( 1 8 6 9 — 1 9 2 2 ) — псевдоним Алексеева С. А. — драматург и беллетрист. Найденов вышел из купеческой семьи. Н а литературное поприще вступил в 90-х гг. как бытописатель купеческой
жизни. Наиболее крупная вещь, создавшая писателю известность —
Дети Ванюшина» — вышла в 1902 г. (вариант 4 акта «Дети Ванюшина»— в 1911 году). Из других произведений наиболее обращает внимание «Блудный сын», «Богатый человек», «Авдотьина жизнь» — печатались преимущественно в горьковских сборниках «Знание». Первый том
вышел в издании «Знание» в 1904 г., второй — в 1911 году.
117 «Мещане»
Горького, Спб., 1901 год.
1 1 8 Im Werden — в процессе становления,
образования.
1 1 9 «Vernunft — становится
Unsinn» — разумное
становится
нелепостью (фраза из «Фауста» Гете).
1 5 9 Статья В. В. Воровского «О Л/. Горьком»
автором не была опубликована. впервые опубликована Н. Л. Мещеряковым в Красной Нови».
1 9 2 9 г., книга 4. Статья В. Воровского относится к концу 1902 г. и повидимому одна из первых его критико-литературных статей. Найдена
была без заглавия. Поводом для написания ее послужила статья Ляцкого о Горьком.
191 Enfant
terrible — «ужасный ребенок».
''-"-' Вестник Европы
(1866—1918)—общественно-политико-литературный журнал (с 1 8 6 8 г. ежемесячный). Редактор М. Стасюлевич.
«Вестник Европы» отражал взгляды умеренно-либеральной части русского общества, среди которой был очень популярным.
153 Горький
М. ( 1 8 6 9 ) — п с е в д о н и м известного писателя Алексея
Максимовича Пешкова. Горький вышел из семьи нижегородского обойщика. Переменил ряд самых разнородных профессий, пройдя тяжелую
школу труда и борьбы за существование.
После неудачной попытки
попасть в казанское учебное заведение, работал булочником, поденщиком, на пристанях, письмоводителем и т. д. и в поисках работы колесил
по России. В 1 8 8 8 г. происходит первое знакомство с революционными
народниками; в 1 8 8 9 г. Горький арестован за сношение с поднадзорными. Литературную деятельность начал при поддержке Короленко.
Первый рассказ «Макар Чудра» был напечатан в 1 8 9 2 г. в газете «Кавказ». Несколько мелких произведений — в казанских и нижегородских
газетах. Ранний период творчества Горького протекал в марксистском
органе «Самарская Газета» ( 1 8 9 5 — 1 8 9 6 г . ) — « С т а р у х а Изергиль»,
-Песня о Соколе» и др. Здесь же Горький периодически вел фельетон
под псевдонимом Иегудиил Хламида. Большинство произведений I орький печатал в «Новом Слове
( 1 8 9 5 — 1 8 9 6 ) («Іоска»,
«Ошибка»,
Коновалов» и др.). в «Русском Богатстве» ( 1 8 9 5 — 1 8 9 7 ) («Челкаш».

«Супруги
Орловы»), в «Северном
Вестнике»
(1897)
(«Озорник»,
Мальва»), в «Жизни» ( 1 8 9 9 ) («О черте», «t-щс о черте», «Кирилка .
Фома Гордеев» и др.). в «Северных Записках> ( 1 8 9 8 ) («Варенька Олі
сова» и Др.). В 1892 г. вышли два томика его рассказов. В 1902 г. вы
шла пьеса «На дне». В период первом революции 1 9 0 5 г. Горький примкнул к большевикам, подвергался репрессиям со стороны правительства
и эмигрировал за границу. Затем участвовал в подготовке легальной газеты «Новая Жизнь», а с 1904 г. стал руководителем сборников «Знание», где были напечатаны «Дети Солнца» (сборник V I I — 1 9 0 5 г.),
«Мать» (сборник X V I — X X I — 1 9 0 7 — 1 9 0 8 ) , «Исповедь» (сборник
X X I I I — 1 9 0 8 г.) и др. В 1 9 0 7 — 1 9 1 2 гг. Горький напечатал «Лето
( 1 9 1 0 г.), «Городок Окуров» ( 1 9 1 0 г.), «Андрей Кожемякин» (1911 г.),
«Сказки» (1911 — 1 9 1 2 г. ) и др. После революции 1917 г. Горький
временно отходит от большевизма и по болезни легких уезжает в Италию на о. Капри, откуда внимательно следит за развертыванием социалистического строительства Советского Союза. В 1 9 2 9 г. приезжает в
Советский Союз, принимает горячее участие в социалистическом строительстве, редактирует журнал «Наши Достижения». Крупные произведения пореволюционного периода — «Мои университеты», «Дело Артамоновых», «Жизнь Клима Смагина».
1 8 4 Primus inter pares — первый
между равными.
1 2 5 Faire la bonne mine au mauvais jeu — делать
приятное лицо при
плохой игре.
т
Ибсен Генрик
( 1 8 2 8 — 1 9 0 6 ) — знаменитый норвежский драматург. выразитель мелкобуржуазного интеллигентского индивидуализма.
Сатирическая «Комедия любви», одно из первых произведений Ибсена,
вызвала бурю негодования со стороны буржуазно-мещанского общества
и побудила Ибсена покинуть Норвегию. Для творчества Ибсена центральным является вопрос независимо-человеческой личности в процессе
се борьбы с пошлостью окружающей действительности.
Творчество
Ибсена от «Бранта» ( 1 8 6 1 г.) до «Доктора Штокмана» ( 1 8 8 2 г.)—воплощение протестующего, необузданного индивидуалиста. Его драмы получили мировую известность и обошли большинство европейских театров.
, 2 7 Письмо в редакцию М. Горького, напечатанное в газете
«С.-Петербургские Ведомости» от 2 2 ноября, относится к 1 9 0 7 г. ( № 3 2 1 ) .
1 2 8 Статья
В. В. Воровского
Максим
Горький» — первая глава
статьи из «Истории новейшего романа» в сборнике «Из истории новейшей русской литературы», изд. «Звено», 1 9 1 0 г., за подписью П. Орловский. Статья «Максим Горький» вошла в сборник статей В. В. Воровского «Литературные очерки», «Новая Москва», 1 9 2 3 г. и «Русская
интеллигенция и русская литература», изд. «Пролетарий», Харьков.
1 9 2 3 год.
,,
1 2 9 Четверостишие из песни П. Беранже «Безумцы» в переводе В. С.
Курочкина. Это же четверостишие приведено в драме Горького «На дне».
1 3 0 См. прим. 123.
2 3 1 «Заметки о мещанстве»
М. Горького напечатаны в газете «Новая Жизнь», 1 9 0 5 г., № I от 9 ноября ( 2 7 октября), № 4. от 12 ноября ( 3 0 октября), № 12 от 26 ноября ( 1 3 ноября), № 18 от 3 декабря ( 2 0 ноября).
Под
доморощенными
жрецами
богочеловечества,
защитниками
«культуры», упрекавшими Горького в хулиганстве, В. В. Боровский

имеет в виду Н. А. Бердяева, которым в статье «Революция и культура»
(. Полярная Звезда», № 2 от 4 января 1 9 0 6 г.) писал: «Я не могу назвать статьи Горького иначе как хулиганством в самом подлинном и
глубоком значении этого слова. Это поднимающаяся сила хамства, оскорбляющая вечную эстетику и вечную этику» (стр. 1 4 8 — 1 4 9 ) .
«Новая
Жизнь» — политико-литературная газета, легальный орган
большевиков, выходила ежедневно в Петербурге с 9 ноября по 16 декабря 1 9 0 5 года. Издателем «Новой жизни» являлась артистка M Ф .
Андреева. В газете сотрудничали марксисты В. И. Ленин, В. В. Воровский, А . В. Луначарский, М. Горький. На № 2 8 газета «Новая Жизнь
была закрыта полицией.
132 Статья
В. Ь. Воровского «Две матери» была напечатана в газете «Звезда» ( 1 9 1 0 , № 4, от 6 января), за подписью П. Орловский.
Звезда» — общественно-политнко-литературная
газета,
легальный
орган большевиков. Выходила в Петербурге с конца 1 9 1 0 г. по апрель
1912 г. ( № 6 8 ) . Руководство газетой лежало на В. И. Ленине, Г. Зиновьеве и Л. Каменеве, находящихся за границей. В газете принимали
участие видные большевики.
Статья «Две матери» вошла в сборник статей В. В. Воровского «Литературные очерки», «Новая Москва», 1 9 2 3 год.
" «Мать
М. Горького появилась в сборнике «Знание» ( X V I —
X X I 1907—1908).
і " ' Васса Железиова из пьесы того же названия
(1911 год).
135 Статья В. В.
Воровского «Еще о Горьком> была напечатана в
журнале «Мысль» (1911 II) за подписью П. Орловский.
Мысль» — большевистский журнал общественно-философского характера, издавался легально в Москве. № I вышел в декабре 1 9 1 0 г..
№ 5. последний, в 1911 г.. после чего журнал был конфискован и закрыт. Руководство журналом осуществлялось группой марксистов-большевиков во главе с В. И. Лениным.
Статья под заголовком «Еще о Горьком» вошла в сборник статей
В. В. Воровского «Литературные очерки», «Новая Москва», 1 9 2 3 год.
не р с ч ь идет о статье Д. В. Фнлософова иод заголовком «Гибйль
Горького», напечатанной в журнале «Русская Мысль» за апрель 1 9 0 7
года. Д. Философов, основываясь на творчестве Горького в период его
перехода от босяцко-романтического к реалистическому периоду («Враги», «Варвара», «В Америку», «Мои интервью» и др.), приходит к самым пессимистическим выводам. Горький-художник погиб и едва ли возродится. По мнению Фнлософова, две причины определили гибель Горьк о г о — успех и непродуманный социализм. Горький социалдемохрат искалечил Горького-художника.
137 Мольер
Жан-Баптист ( 1 6 2 2 — 1 6 7 3 ) — знаменитый французский драматург, автор многочисленных комедий и фарсов. Его сатирические комедии, высмеивающие дворянские нравы современной ему эпохи,
имели огромное общественное значение и создали ему непримиримых
врагов среди дворянства и духовенства. Лучшие его пьесы «1 артюф».
«Мизантроп», «Скупой», «Мещанин во дворянстве», получили мировую
известность. Пьесы Мольера ставились при жизни его иод его личным
руководством и с его участием.
Шиллер
Фридрих
( 1 7 5 9 — 1 8 0 5 ) — знаменитый немецкий поэт и
драматург, яркий представитель молодого буржуазного романтизма в

Германии в период борьбы с феодальным дворянством. В 1781 г. написал
первую свою трагедию «Разбойники», в которой во имя свободы выразил крайний протест человеческой личности против дворянского общества
и обусловленного последним ряда социально-бытовых аномалий. Главны.'
его трагедии «Коварство и любовь», «Дон-Карлос», «Трилогия Валленштейн», «Мария Стюарт», «Вильгельм Телль» и др. Шиллером написан
также ряд стихотворений, баллад и т. д.
Гоіарт В. ( 1 6 9 7 — 1 7 6 4 ) — а н г л и й с к и й живописец и гравер, прославился сатирическими гравюрами и картинами, в которых пародировал
современные нравы буржуазно-аристократического общества.
Грев Жан-Баптист ( 1 7 2 5 — 1 8 0 5 ) —французский живописец, один
из представителей сентиментально-реалистического жанра. Большинство
его картин посвящено жизни средних слоев буржуазного общества. Наибольшую известность получил как художник-портретист.
138 Некрасов
Н.
А. ( 1 8 2 1 — 1878)—поэт-народник,
виднейший
представитель социальной поэзии, известный редактор-издатель «Современника» ( 1 8 4 6 — 1 8 6 6 ) , «Отечественных Записок» ( 1 8 6 8 — 1 8 7 7 ) . Некрасов выступил на литературное поприще как выразитель настроений
«кающегося дворянства».
Преобладающими в его творчестве явились
гражданско-этичсские мотивы покаяния, сознания своего долга и т. д.
В 60-х гг. Некрасов примкнул к «разночинцам», обратился в своем творчестве к злободневным темам общественно-политической жизни.
Со
страстью поэта-борца Некрасов обрушился на угнетателей эксплоатируемого народа, деятелей «первоначального накопления», дал яркую картину тяжелой жизни порабощенного крестьянства. Лучшие произведения
Некрасова «Размышления у парадного подъезда», «Кому на Руси жить
хорошо», «Русские женщины» и т. д. Его творчество «музы мести и печали» сыграло значительную роль в революционно-общественном движении 60-х годов.
1 8 9 Из
стихотворения Некрасова «7 ы еще на жизнь имеешь право,
быстро я иду к закату дней».
148 Байрон
Д. I.
( 1 7 8 8 — 1 8 2 4 ) — в е л и ч а й ш и й английский поэт,
оказавший огромное влияние на русскую литературу 2 0 — 3 0 - х гг. X I X
века. Байрон был выходцем из аристократической родовитой среды. Разочарование и пессимизм одновременно с культом личности, свободы — характерны для творчества Байрона. Его герои — одинокие скитальцы, величайшие протестанты, глашатаи идей национальной свободы («Дон
Жуан», «Манфред», «Канн», «Чайльд-Гарольд»), В последние свои годы
Байрон принимал личное) участие в политической
борьбе
Италии
( 1 8 2 1 г.), Греции ( 1 8 2 3 г.) за их национальное освобождение.
141 Брюсов
В. Я. ( 1 8 7 4 — 1 9 2 4 ) — п о э т , вождь и теоретик русского символизма. Брюсов выступил под знаменем символической школы
как поэт яркого антиобщественного индивидуализма, ознаменовавшего
свой отход от современности культивированием «чистого эстетства».
Впоследствии примкнул к Октябрьской революции и посвятил ей ряд
революционных стихотворении. Брюсову принадлежат многочисленные
переводы, ряд научно-исследовательских работ о Пушкине и др.
142 Лютер
М. ( 1 4 8 3 — 1 5 4 6 ) —германский реформатор, основатель
лютеранства — разновидности христианства, — первоначально представлявшей идеологию средней и мелкой буржуазии в противовес феодалам.

защищавшим католичество. Лютер выступал с резкой критикой против
злоупотреблений католической церкви. Был отлучен папой от церкви.
1 , 1 Статья В. В. Воровского «Леонид
Андреев» — третья глава статьи
«Из истории новейшего русского романа;, за подписью П. Орловский,
была напечатана в сборнике «Из истории новейшей русской литературы»,
изд. «Звено», 1 9 1 0 год. Позднее вошла в сборник статей В. Воровского
«Литературные очерки», «Новая Москва», 1923 г. и «Русская интеллигенция», изд. «Пролетарий», Харьков, 1923 год.
144 Андреев
Л. Н. (1871 — 1 9 1 9 ) — известный беллетрист. Андреев
вышел из чиновничьей семьи, учился на юридическом факультете Московского университета. С 1 8 9 9 г. Андреев занимался адвокатской практикой и сотрудничал в периодической прессе. В период подъема 1 9 0 5 г.
сочувствовал революции, предоставляя свою квартиру для партийных
собраний. Однако, вскоре он отошел от революционной общественности.
В годы реакции стал во главе сборников «Шиповник». Первые рассказы
Баргамот и Гарасъка» ( 1 8 9 8 г.), «Молодежь», «Друг» и др. близки к
горьковскому творчеству.
В последующие годы Андреев проникается
глубоким пессимизмом, ужасом перед жизнью. Наиболее крупные произведения Андреева «Тьма» ( 1 9 0 5 г.), «Жизнь отца Василия Фивейского» ( 1 9 0 4 г.), «Мысль», «Красный смех» ( 1 9 0 5 г.), «Рассказ о семи
повешенных» ( 1 9 0 7 г.) и драмы — «Савва
( 1 9 0 5 г.), «Дни нашей жизни», «Царь-голод» ( 1 9 0 8 г.), «Анатема» ( 1 9 1 0 год). После Октябрьской революции Андреев эмигрировал в Финляндию, выступал против
революции и большевиков произведениями «Спасите наши души, спасите» и «Дневник сатаны». Умер в Финляндии.
1 , 3 Из стихотворения С. Я.
Надсона « 1 омясь и страдая во мраке
ненастья» ( 1 8 8 0 год).
и " Raison d'être — причина, основание.
147 Нечаев
С. 1. ( 1 8 4 7 — 1882)—революционер,
анархист, начала 70-х годов. Эмигрировал в Швейцарию. Во имя революции, которую воспринимал как анархист-бунтарь,
отстаивал
террористические
акты и не останавливался ни перед какими средствами для ее достижения. Возвратившись в Россию, вел агитацию в духе анархизма и организовал убийство студента Иванова. Убийство Иванова послужило к раскрытию в I 8 6 9 г. нечаевской организации (нечасвское дело). Сам Нечаев
приговорен к 10 годам каторги и заключен в Петропавловскую крепость,
где пробыл десять лет.
,4в
Короленко
В. Г. ( I 8 5 3 — 1 9 2 1 ) — известный беллетрист и публицист. Уже с первых шагов литературной деятельности примкнул к народническим традициям семидесятников. Вместе с тем Короленко много
работал в области публицистики и был одним из редакторов журнала
«Русское Богатство».
148 /7о
Эдгар
( 1 8 0 9 — 1 8 4 9 ) —известный американский писатель,
представитель поэзии «кошмара и ужаса». В его творчестве (стихи и
проза) в качестве основной темы явились убийство, безумие, смерть и
т. д. Эдгар По как представитель «кошмарного жанра» и мастер новеллы оказал значительное влияние на литературу, в частности на русскую (Л. Андреев).
180 Мсгерлинк
М.
( 1 8 6 2 г.) —известный бельгийский
писатель,
основатель символического направления в литературе.
Литературную
деятельность начал с 1 8 9 6 г. сборником лирических стихотворений, за

которыми последовали так называемые драмы настроений». В них главной невидимой силой являлась судьба, управляющая миром. В «трагедии
повседневности» М. Метерлинк раскрывал
настроения», предшествующие приближению «бесконечного —смерти («Втируша», Т а м внутри
«Снег» и др.). В творчестве последнего периода острота пессимизма стушевалась («Синяя борода», «Монна Ванна , «Синяя птица»),
151 Статья
В. В. Воровского «.В ночь после битвы
напечатана в
сборнике «О веяниях времени ( 1 9 0 8 г.), за подписью П. Орловский.
«О веяниях времени» — литературный
сборник, с участием
Вл.
Ильина (В. Ленина), Ю. Каменева, П. Орловского, М. Покровского.
Н. Рожкова, Г. Цыперовича и др. Сборник вышел в Петербурге в
1 9 0 8 г. и вскоре был конфискован. Появление большевистского марксистского сборника вызвало бурю негодования со стороны либерально-буржуазной критики.
1 5 2 Струве 11. Б. ( 1 8 7 0 г.) —публицист-экономист. В 90-х гг. проше»
школу марксизма, автор выпущенного после I съезда манифеста Р С Д Р П .
Однако, от легального марксизма через буржуазную организацию «Союз
освобождения» дошел до буржуазного лагеря, а затем, продолжая эволюцию вправо, докатился до идеализма и черносотенного национализма. Пол
видом критической проверки Маркса заменил революционную сущность
его учения идеями мирного сотрудничества классов, мирной эволюции,
определяющей путь к социализму. После революции 1 9 0 5 г. участник и
редактор кадетского журнала «Полярная Звезда» и член кадетской партии. После Октябрьской революции Струве эмигрирует за границу и
становится монархистом.
133 Изгоев
(А. С. Ланде)
( 1 8 7 2 г.)—публицист-экономист, прошел вместе с П. Струве все этапы политической эволюции от социалдемократа через «Союз освобождения» до кадетов; от представителя легального марксизма в 90-х гг. до идеализма. После революции 1 9 0 5 г.
Изгоев — один из лидеров общественной реакции, участвовал в ряде кадетских журналов; редактировал кадеггекие «Южные Записки», вел отдел «Русской жизни» в газете «Речь». Участвовал в сборнике «Вехи», в
«Русской Мысли», где печатал «Записки публициста», и ряд статен на
тему об интеллигенции.
104 Милюков
П. Н. ( 1 8 5 9 г.)—публицист-историк, лидер русское
либеральной буржуазии. В 90-х гг. эмигрирует за границу, принимает
участие в «Союзе освобождения». В 1 9 0 5 г. вождь либерального движения, организатор кадетской партии. В империалистическую войну сторонник «борьбы до победного конца». В Февральскую революцию (министр иностранных дел) отстаивает монархию; вдохновитель всевозможных контрреволюционных выступлений. В последнее время за границей
редактирует кадетскую газету «Последние Новости».
153 «Товарищ,»—ежедневная
газета, с 28 марта по 1 5 июня 1906 г.,
возобновленная 17 августа 1 9 0 6 г. до 1 9 0 8 г. в Петербурге. Основана
экономистом профессором Л . В. Ходским. В состав редакции входили:
С. И. Гірокопович, Е. Д. Кускова, В. Я. Богучарский, И. П. Португалов. Газета «Товарищ», хотя и не предполагала, по ее заявлению, быть
«газетой какой-либо общественной группы или партии», в действительности же колебалась между меньшевиками и кадетами.
«Столичное Утро —ежедневная общественно-политическая газета —
орган кадетов, издавалась в Москве, в 1907 году.

1,6
Федор
Сологуб
( 1 8 6 3 — 1 9 2 7 ) — псевдоним Федора
Константиновича Гетерникова.
Сологуб писатель-декадент, принадлежал к школе
оусских символистов, один из типичных выразителей разочарованной в
>еволіоцин мелкобуржуазной интеллигенции. На литературное поприще
іступил с начала 90-х годов. Сологуб сотрудничал в журнале «Северный
Вестник», «Новый Гіуть», «Золотое Руно», «Весы». В творчестве Сологуба (стихи и проза), чрезвычайно характерным для эпохи литературнообщественной реакции, преобладающими мотивами являлись мистицизм,
гимны смерти, искания «непостижимого и вечного». Сологубовский мистицизм тесно переплетается с элементами эротики и порнографии.
В
1896 г. вышла 1 книга стихов. Наиболее крупные произведения «Мелкип бес 1. в котором Сологуб рисует безотрадную картину предреволюционной России.
«Тьма» повесть Л. Андреева и «Навьи чары» Сологуба, первая
ігсть романа «Творимая легенда» напечатана в третьем сборнике «Шиповник», 1907 год.
1 8 8 Соня
Мармеладова из романа «Преступление и наказание» Дотосвского.
I " Статья
Горнфельда О тьме» Л. Андреева напечатана в газете
Товарищ», № 139 от 2 ( 1 5 ) декабря 1907 года.
Горнфельд
А. Г. ( 1 8 6 7 г.)—литературовед, критик, продолжатель
психологической школы Потсбни.
Методологическая установка Горнфельда по существу идеалистична. Центральное место занимает проблема
творческой индивидуальной психологии. В литературных беседах («Товарищ», 1 9 0 6 — 1 9 0 7 ) Горнфельд вскрыл и осудил упадочность современной литературы: «Санин» Арцыбашева, «Нелотьікомка» Сологуба и
мн. др., хотя и не вскрыл социальную природу этих литературных
явлений.

В «Русской Мысли» в период 1 9 0 7 — 1908 гг. Сологуб напечатал ряд стихотворений и небольшие прозаические произведения «Перина», «Ночные пляски» (драматическая сказка) и некоторые др.
Русская
Мысль —ежемесячный журнал, выходивший с 1 ö ö 0 года.
В 90-е гг. «Русская Мысль», орган либерально-народнической интеллигенции. ударившейся в национализм и мистицизм. Редактором «Русской
Мысли» был П. Струве.
" " В альманахе «Шиповник» Ф . Сологѵб напечатал свой роман
Навьи чары» (г. III, V I I . X I I I , X V I I I ) .
«Шиповник» — художественный альманах ( 1 9 0 7 — 1 9 1 6 ) , изд. т-ва
«Шиповник».
II
Статья В. В. Воровского « П р а в д а » или «ложь» напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 12 октября 1908 г., за подписью П. Орловский.
" а Рассказ Л. Андреева «Тьма» напечатан в альманахе «Шиповник» 1907 г., III, ноябрь.
1 0 1 Статья
В. В. Воровского «Сын человеческий»
напечатан в газете
Одесское Обозрение» от 14 мая 1 9 0 9 г., за подписью П. Орловский.
1 И Рассказ «Сын человеческий» Л . Андреева напечатан в 1 9 0 9
году.
«Василий Финейский» — повесть Л. Андреева.
1,17 Статья В. В. Воровского «Нечто
о г. Сергеепе-Ценском»
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 16 мая 1 9 0 8 года.
108 Сергеев-Ценский
С. Н. ( 1 8 7 6 г . ) — п и с а т е л ь . Родился в 1 8 7 6 г.

в средне-дворянской семье. С 1 9 0 6 г. занимался литературой. Дебютировал стихотворениями, сборник которых «Думы и грезы вышел в 1 9 0 6
году. Первый период творчества характеризуется сильным влиянием
Леонида Андреева — рассказ «Тундра», «Маска», «Умру
я скоро»,
«Скука», «Дифтерит» и др. В последующие годы Сергесв-Ценскнн отходит от Л. Андреева, являясь представителем так называемого «нового
реализма». Мрачному андреевскому восприятию окружающего СергеевЦенский противопоставляет радостные гимны жнзни. После революции
в творчестве Сергеева-Ценского заметно стремление к психологическом*
бытовизму, печатается Сергеев-Ценский в современных периодических
изданиях.
169 Беклин
А.
(1827 — 1901)—известный
немецкий
художник
живописец.
Автор символических картин, отличающихся своеобразной
фантастичностью «Убийца, преследуемый фуриями», «Автопортрет со
смертью», «Скачки со смертью» и пейзажей с нимфами, фавнами и т. д.
Гольбейн — семья немецких живописцев эпохи Возрождения. Гольбейн Ганс младший ( 1 4 9 7 — 1 5 4 3 ) — о д и н из главнейших мастеров немецкой школы. Получил известность сатирическими рисунками к «Похвале глупости» — Эразма, картинами на религиозные темы и рисунками
для гравюр на дереве, из последних «Пляска смерти» и др. отличались
большим драматизмом и представляли яркие образы политической и религиозной сатиры.
1 7 0 «Береговое - ( Шиповник»,
№ 5. 1907 год).
1 7 1 Статья В. В. Воровского « А . И. Куприн»,
2-я глава статьи «Из
истории новейшего русского романа», за подписью П. Орловский, была
напечатана в сборнике «Из истории новейшей русской литературы», изд.
«Звено», 1 9 1 0 год. Вошла в сборники статей В. В. Воровского «Литературные очерки», «Новая Москва», 1923 г. и «Русская интеллигенция и
русская литература», изд. «Пролетарий», Харьков. 1 9 2 3 год.
172 Куприн
А. И. ( 1 8 7 0 — 1 9 2 4 ) '-^беллетрист. Куприн родился »
Пензенской губернии. Отец был мелким чиновником, мать из старинной
родовитой семьи. Образование получил в пансионе, затем в юнкерском
училище в Москве, по окончании которого перешел на военную службу.
В 90-х гг. Куприн был постоянным участником журнала «Мир Божий».
Здесь напечатаны рассказы Куприна «Корь», «Конокрады», «Штабс-капитан Рыбников», «Ночная смена» и др. С 1904 г. Куприн принимал
участие в горьковских сборниках «Знание», где напечатал наниолее значительную в социально-художественном отношении повесть „Поединок
(сборник «Знание», 6. 1 9 0 5 г.), создавшую писателю известность. (
выходом альманаха «Шиповник Куприн печатал в них свои мелкие рассказы «Гамбринус»,
Осенние цветы», «Сентиментальный роман», «На
глухарей», «Изумруд», и др. После Октябрьской революции эмигрирует
за границу, где редактирует белогвардейские газеты. В последние годы
Куприн как художник был мертв и дошел до последней ступени политического паден;:>.
1 1 Пародии
-Шутки» Куприна:
Пироги с груздями
на творчество И. Бунина: пародия на известное стихотворение «Колокбльчикн»
Скитальца — «Я колокол, я пламя, я таран»; пародия «Дружочки» —
ша рассказ М. Горького «Челкаш».
171 В pendant —
в пару.

175 Родэн
О. ( 1 8 4 0 — 1 9 1 7 ) — ф р а н ц у з с к и й скульптор. Его работы
отличались смелым реализмом, энергичностью характеристики.
Менье К. ( 1 8 3 1 — 1 9 0 5 ) — бельгийский скульптор и живописец.
Его работы, посвященные, главным образом, труду и быту рабочих рудокопов, отличаются твердостью и смелостью исполнения, характерными
для реалистического стиля. Труд как основной мотив его произведений
нашел четкое завершение в огромном рельефе, изображающем промышленность (в Дрездене).
176 Статья В.
В. Воровского «Литературные
наброски»
(И. А. Бунин) напечатана в журнале «Мысль 1911 г.. II. за подписью П. Орловский. Вошла в сборник статей В. Воровского «Литературные очерки».
Новая Москва», 1 9 2 3 год. » r i
' Бунин И. А. ( 1 8 7 ф г.) — один из последних представителей поместного дворянства в русской литературе, завершитель классического
периода дворянского реализма. Б у н и н — в ы х о д е ц из разорившейся дворянско-помещичьей семьи. Воронежской губернии. По окончании Елецкой гимназии поступил статистиком в Полтавское губернское земство.
Стихотворения (пейзажная лирика), в которых Бунин является продолжателем классического пушкинского письма, стали появляться в печати с
1887 г. в иллюстрированных изданиях, затем в толстых журналах. Отдельным изданием стихотворения Бунина вышли в 1901 г. За переводы
Лонгфелло «Песнь о Гайавате» и байроновскнх трагедий, получил в
1903 г. Пушкинскую премию. В 1 9 0 4 г. с повестью «Чернозем» выступает в сборнике «Знание», редактируемом М. Горьким, хотя со «знаньевиами» Бунина связывали только традиции реалистическо-бытового письма.
В небольших по размеру произведениях Бунина, составивших ему известность как мастера новеллы, Бунин показал гибель дворянско-усадебной культуры, обнаруживая свою теснейшую связь с уходящим дворянством. После революции 1 9 0 5 г. вышла повесть Бунина «Деревня», в
1907 г. в .«Современном Мире» печатает экзотические стихотворения из
чикла «Восток», в 1 9 0 9 г. Бунин избран почетным академиком. После
Октябрьской революции Бунин — непримиримый враг большевизма, эмигрирует за границу. Произведения зарубежного периода «Митина любовь», «Жизнь Арсеньева», «Дело корнета Елагина» — носят черты
исторически обреченного и погибающего класса.
1 7 8 Повесть
И. А. Бунина «Деревня» напечатана в «Современном
Мире», 1 9 1 0 . № № 3. 10. 11.
«Деревня» — в отдельном издании, «Московское книгоиздательство».
М., 1 9 1 0 год.
Слепцов
В. А. (1836 — 1 8 7 8 ) — б е л л е т р и с т , выходец из дворянской поместной среды. Печататься начал в умеренно-либеральных изданиях «Русской речи», «Атенее» и затем в «Отечественных Записках».
Вскоре примкнул к разночинской интеллигенции, принимал активное участие в так называемом вопросе эмансипации женщины. С этой цель»
организовал в Петербурге «коммуну» на принципе коллективного труда.
В «Современнике» печатал свои «Письма об Осташкове», «Заметки пешехода», «По железной дороге», «Рыбаки», «Мертвое дело» и др. Наиболее крупная повесть Слепцова «Трудное время», посвященная «новым
людям», пользовалась большой популярностью в 60-х годах.
Успенский
Н.
В.
( 1 8 3 7 — 1889) —беллетрист-разночинец.
На
литературное поприще вступил напечатанными в «Современнике» очер-

ками из народного быта: «Поросенок», «Хорошее житье», «Грушка >,
«Змеи», в которых с характерной для разночинца решительностью показал процесс разложения деревни, темные стороны крестьянского быта
К концу 60-х гг. как художник Успенский сходит со сцены, позднее в
силу ряда неудач, страшной нищеты, кончил жизнь самоубийством.
, s o «Новое крестьянство», очерки деревенских настроений. М. 1 9 0 6 го :.
Тан ( 1 8 6 4 г.) — псевдоним Богораза
В. Г. — писатель этнографисследователь. Принимал участие в революционном движении после марта
1881 г.; сослан в Сибирь на 10 лет. После возвращения печатался в различных журналах. В творчестве Гана использован богатый краеведческий
материал («Чукотские рассказы» и др.). У Тана имеется ряд ценных этнографических работ.
«Лето» М. Горького (в 1 9 1 0 году).
181 Статья
В. В. Воровского «С. Юшкевич
напечатана в журнале
Современный Мир», 1 9 1 1 , III, за подписью П. Орловский.
«Современный
Мир» — ежемесячный лнтсратурно-научный журнал,
выходил в Петербурге с 1 9 0 6 г., продолжение закрытого в том же годужурнала «Мир Божий». «Современный Мир» под ред. Л . Ватсон и особенно с 1 9 0 9 г. под ред. Н. Иорданского, являлся органом меньшевистского направления. В журнале «Современный Мир» сотрудничали марксисты Г. В. Плеханов и др. и близкие к марксизму М. Невсдомскип,
В. Львов-Рогачевский.
182 Юшкевич
С. С. ( 1 8 6 8 г.) — писатель. Вышел из буржуазной
еврейской семьи в Одессе, получил медицинское образование в Париже,
но врачебной практикой почти не занимался. Литературную деятельность
начал в конце 90-х гг. рассказом «Портной» в журнале «Русское Богатство» ( 1 8 9 7 год). С 1904 г. с выходом сборников «Знание» под ред
М. Горького, принимает в них участие, поместив там наиболее крупную
вещь «Евреи». Рассказы и повести печатал в журналах «Мир Божий»,
«Журнал для Всех», «Образование» и др. В 1 9 0 6 г. в издании
Знание
вышли два тома его рассказов. Собрание сочинений в издании «Просвещение» ( 1 9 1 0 — 1 9 1 1 ) и продолжение в издании «Жизнь и Знание
(1914 — 1918).
Статья «С. Юшкевич» вошла в сборник статей В. В. Воровского
«Литературные очерки», «Новая Москва», 1 9 2 3 год.
183 Пьеса С
Юшкевича «Miserere» псовый раз шла н Художественном театре 16 ( 2 9 ) декабря 1 9 1 0 года. Постановка В. Ив. НемировичаДанченко.
184 Пьеса «Miserere» появилась
в печати в сборнике «Знание», V !
в 1911 году.
1 8 6 Статья
В. В. Воровского
В кругу и вне круга» принадлежит
к неизданным литературным работам В. В. Воровского. Время ее написания повндимому относится к 1 9 1 2 году. Статья написана по поводу
повести С. Юшкевича «Вышла из круга», напечатанной в № 10 сборника «Знание» ( 1 9 1 2 год). Впервые статья В. В. Воровского «В кругу
и вне круга» опубликована Н. Л . Мещеряковым в журнале «Красная
Новь», № 6, 1 9 2 9 год.
180 Моиарт
В. ( 1 7 5 6 — 1 7 9 1 ) — в е л и к и й нсмецкнй композитор.
Бетховен Л. ( 1 7 7 0 — 1 8 2 7 ) — гениальный немецкий композитор,
отразил в своих произведениях настроения и идеи Великой Французской
революции.

;
1
•
г

•
!

q

...

, , г Фишер
К. ( 1 8 2 4 — 1 9 0 7 ) — немецкий философ. Основная работа
История новой философии».
Статья В . В. Воровского
Легенда
старого
замка»
напечатана
в газете «Наше эхо», № 7, 1 9 0 7 г. (1 апреля). Статья шла в сборник
Свиток № 4 литературного общества «Никитинские субботники», M .
1926 г. с послесловием Н. К. Пиксанова «Забытая критическая стать»
В . В. Воровского «Легенда старого замка»».
«Наше эхо» — ежедневная политико-литературная марксистская газета выходила в Петербурге в 1 9 0 7 году.
ise
Чириков
Е. Н.
( 1 8 6 4 г . ) — п и с а т е л ь . Вышел из дворянской
семьи. Получил образование в гимназии, затем в университете на юридическом и математическом факультетах. Был близок к революционному движению. По обвинению в организации студенческих беспорядков выслан
в 1 8 8 8 г. в Астрахань, где работал в газете «Вестник». Литературную
деятельность начал в провинциальных газетах. Первый рассказ «Рыжий» — в 1 8 8 8 г. в «Волжской Газете». Примыкал к кружку марксистов,
сгруппировавшихся вокруг газеты «Самарский Вестник». Многочисленные
рассказы Чирикова посвящены, главным образом, засасывающему и обезличивающему влиянию провинциальной мещанской жизни — «темному
омуту : рассказы «Роман в клетке», « Ф а у с т » , «Контузия» и др. В творчестве Чирикова нашли отражение острые вопросы современности: «Блудныи сын», « Н а позиции» и др. — тема «отцов» и «детей», «Инвалид»,
направленный против народничества, вызвавший полемику со стороны
Русского Богатства». «Евреи» — посвященные еврейскому вопросу и т. д.
В последующие годы Чириков отошел от общественных тем в своем творчестве, писал романы мемуарного характера «Юность», «Изгнание». После
Октябрьской революции Чириков — эмигрант, превратился в мракобеса
и мистика; один из самых злобных врагов революции и большевизма,
пишет злостные пасквили на Советский Союз.

«Легенда старого замка
драма Е . Чирикова, напечатана в
( 9 0 7 г. <~Зпаі"Ге , ~ Х Ѵ ) . - - >
,
1 0 1 Баллада
«Альпухара» из поэмы Мицкевича «Конрад
Валленрод». См. прим. 2 6 7 .
m
Статья В . В. Воровского « ß загнившем
омуте» напечатана в rail зете «Одесское Обозрение» от 4, 5, 6 марта 1 9 0 9 г. за подписью П О р ловский.
1 8 3 Инцидент с Чириковым
заключался в следующем. Н а квартире
у артиста Ходотова в Петербурге присутствовала группа русских и еврейских писателей и журналистов. Читалась новая пьеса еврейского пи;* сатсля Шолома Аша «Белая кость». Во время прений, в ответ на реплику
автора: «Все русские плохо знают еврейский быт», выступил Чириков с
заявлением, что все евреи неспособны понимать и чувствовать русский
быт, что ему остается пожалеть, что его критикуют не русские, т. к. большинство критиков евреи и г. д. Выступление Чирикова поддержал другой
литератор (на которого ссылается В. В. Боровский), К. Арабажнн,
заявив, что Чириков в основном высказал те мысли, которые разделяют
большинство русских писателей. Этот инцидент был квалифицирован еврейской газетой «Дер Ф р а й н д » ( № 4 7 , 1 9 0 9 г.) как «знаменательный
факт-, как антисемитское выступление русских писателей. В ответ Чириков написал оправдательное письмо «Благодарю, не ожидал», в котором отрицал антисемитский характер своего выступления. Письмо было

напечатано в газетах «Новая Русь» ( № 6 1 9 0 9 г., 4 марта), < Раннее
Утро» ( № 4 7 , от 4 марта), «Наша Газета» (от 8 марта) и др. К протесту Чирикова присоединился К. Арабажин длинным письмом в редакцию под названием «Возмутительная история» (перепечатано в журнале «Рассвет» ( 9 марта), «Наша газета» (8 марта).
К Арабажину
присоединилась группа присутствовавших на вечере русских писателей — письмом в редакцию за подписью А. Санина. С. Найденова.
Л . Н. Доринова. В. А. Рыжкова. А . С. Рославлева, А. К. Якушевой,
С. В. Брагина, Дм. Цензора. Инцидент с Чириковым стал достоянием
печати, особенно после оправдательного письма Чирикова в редакции
газет. Однако, на инцидент с Чириковым пресса реагировала различна.
Характерна позиция журнала «Рассвет» ( № 9 — 1 0 , март), определизшаяся статьей «Дезертиры и хозяева», Владимира Жаботинского (сторонник сионизма—буржуазно-национального движения среди еврееві.
в которой Ж. писал: «Когда евреи массами кинулись творить русскую
политику, мы предсказывали, что ничего доброго отсюда не выйдет ни
для русской политики, ни для еврейства, и жизнь доказала нашу правоту. Теперь евреи ринулцсь делать русскую литературную прессу и
театр, и мы с самого начала с математической точностью предсказали
и на этом поприще крах». Петербургская так называемая «прогрессивная
пресса пыталась замолчать инцидент с Чириковым. Так напр.. «Речь»
и «Наша Газета» и даже столь быстрые на сенсацию «Биржевые Ведомости» старались замять эту историю. Для черносотенной Же прессы
(«Новое Время» 5 марта 1 9 0 9 г.), «Россия» (5 марта 1 9 0 9 г.) инцидент «с Чириковым» послужил удобным поводом к ярому антисемитскому выступлению (см. прим. 1 8 9 ) .
m
Октябристы или «Союз 17 октября» организовался после ою
тября 1 9 0 5 года. Октябристы явились выразителями интересов крупной
землевладельческой и промышленной буржуазии. По отношению к еврейскому вопросу октябристы заняли антисемитскую позицию, продиктованную интересами крупного заводчества. сосредоточившего в своих руках «всю отечественную промышленность и нсдопускающего дележа барышей с еврейскими капиталистами.
1 , 5 Речь
идет о рассказах писателя Л . Айзмана.
Рассказы, т. 1.
изд. «Знание», Спб., 1 9 0 6 г., повести «В новом русле» Ан-ского (Рапопорт), о еврейском сборнике «Новое веяние», рассказах (т. I) Шолома
Аша в изд. «Шиповник», «Альманахе молодой еврейской литературы
с участием Переца, Шолома Аша, Пинского, Спб., изд. «Современная
Мысль» и др.
Декадентство («упадочничество»), ранняя ступень символизма^,
литературное течение, характерное для всех европейских стран последней
четверти X I X века. В России под знаменем декадентства выступила в
1 8 9 5 г. группа писателей: Коневскон. Л . Добролюбов. В. Брюсов. Ф . -ол о п б , Зинаида Гиппиус, Бальмонт и др., основавшие «Мир искусства»
( 1 8 9 5 — 1 9 0 4 ) и с 1904 г. «Весы . Однако, закрепление декадентства в
литературе относится ко времени после первой революции 1 9 0 5 годе
Декадентство несло с собой глубочайшее презрение к современности, во
литике и общественности, борьбу против бытового реализма во имя мистицизма, крайнего индивидуализма, «свободного искусства» эстетизма.
197 Речь идет о группе писателей реалистов-общественников
(1 арии.
Телешов, Серафимович^ Вересаев, Чириков, Гѵссв-Оренбургский и др )

К этой же группе примыкали вначале Л. Андреев и И. Бунин, которые
во главе с Максимом Горьким объединились в 90-х гг. вокруг сборника
«Знание». В 1 9 0 4 г. вышел под ред. Максима Горького первый сборник
«Знание» с участием Горького, Бунина, Телешева, Вересаева. «Знаньевцы»
с их оптимистической проповедью «борьбы за жизнь», «за человека» сыграли значительную роль в развитии литературно-общественной жизни
начала X X века. Сборники «Знание» с тридцатнтысячным тиражем пользовались большой популярностью, особенно в первое десятилетие издания, являлись собирателями молодых писательских сил, из которых многие получили через «Знание; свою известность. Вышло 4 0 сборников
«Знание» за период 1904 — 1 9 1 3 годов.
1 9 8 Модернизм
(от «модерн; — новый), общий термин, употреблявшийся для обозначения антнрсалистических течений в литературе и искусстве последней четверти X I X и начала X X веков. В России в литературно-бытовом обиходе модернизм был вытеснен более распространенным
понятием декадентство (см. прим. 1 9 6 ) .
1 9 9 Статья В. В. Воровского
«Спор о Макаре» напечатана в газете
Одесское Обозрение» от 16 апреля 1 9 0 8 года.
500 Ломоносов
М. В. (1711 — 1 7 6 5 ) — з н а м е н и т ы й ученый и поэт;
сын архангельского крестьянина. 17 лет бежал в Москву, где поступил
в Славяно-Латинскую академию, был командирован за границу для усо-зсфшенствования в науках. По возвращении был профессором Академии,
написал грамматику русского языка. Был одним из создателей нового
литературного языка, ввел тоническое стихосложение.
-U1 M. Эніелыардт—
публицист, эсер максималист в і 9 0 5 году. Речь
идет о его статье в понедельничной газете «Свободные Мысли» от
7 января 1 9 0 8 года.
2 , 4 «Заметки
публициста» Г. Плеханова напечатаны в газете «Голос социалдемократа», № 1 — 2 , 1 9 0 8 год.
3 . Гиппиус в газете «Слово» от 6 апреля, № 4 2 5 , 1909 г. помечтала .< гатью- -«ИУпт-іѵлигенііципа". Статья Гиппиус шла с примечаниями
от редакции, что последняя, «не разделяя точки зрения автора, дает место
статье 3 . Гиппиус как интересной попытке коснуться одного из самых
жгучих общих вопросов русской жизни». По этому вопросу — добавляло
«Слово» — «помещена будет в одном из ближайших номеров статья
П. Струве». Таким образом, редакция солидаризировалась с позицией
П. Б. Струве.
«Слово» — ежедневная газета, издававшаяся в 1 9 0 4 — 1 9 0 9 гг. в
Петербурге. С декабря 1 9 0 6 г. являлась органом «конституционного
центра».
204 Гиппиус
3. /7. (Мережковская) ( 1 8 6 7 г.)—писательница, критик, представительница декадентства. В своем творчестве провозгласила
приоритет мистицизма, эстетизма в противовес реалистическому мировоззрению. Собрание стихов ( 1 8 8 9 — 1 9 0 3 ) . М. изд. «Скорпион», 1904 год.
«Литературный дневник» (критические статьи под псевдонимом А. Крайний) и др. Рассказы 6 т. 1 8 9 6 — 1 9 1 2 годы. В настоящее время в эмиграции.
Мережковский
Д. С. ( 1 8 6 6 г.)—беллетрист, поэт, драматург, критик.
Один из основоположников декадентства. Автор трилогии «Христос и антихрист», «Павел I», «Александр I», «Николай I», изд. Полное Собрание
сочинений, 17 т.. изд. Вольфа. 1911 — 1 9 1 3 годов. После Октябрьской

революции эмигрировал за границу, где в реакционной прессе занимал;»
изображением мистико-религиозных настроений белой эмиграции и наступал против СССР.
Философов
Д. В. — критик, писатель—выступал в защиту мисти: орелнгиозного мировоззрения. Являлся одним из реакционных публицистов. Философов сотрудничал в левой кадетской газете «Товарищ», написал ряд критических статей о современной литературе, в частности,
о «Гибели Горького» («Русская Мысль», 1907 год).
•ли с т а 1 Ь Я ß ß Воровского «О буржуазности
модернистов
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 10 — 11 мая 1 9 0 8 года.
*н" - Литературный распад
— критический сборник статей Ю. Стс;\ова, П. Юшкевича, А . Луначарского, Троицкого, В. Базарова, М. Горікого, М. Фриче, В. Шулятикова. ч. 1. 1908, Спб., ч. 11, 1 9 0 9 г., Спб.
•^7 В. В. Воровский имеет в виду политико-общественную литергтѵрную, понедельничную газету «Свободные Мысли», в которой сотрудничал критик-декадент Петр Нильский.
"'°ч Кузьмин
V. А. ( 1 8 7 7 г.) — ннсатель-декадент. На литературное поприще выступил в 1 9 0 5 году. Первая книга стихов появилась г
1 9 0 8 г.; рассказы т. I, II — 1 9 1 0 год. Наибольшей известностью пользовалась книга его стихов «Куранты любви».
.о» уі —.псевдоним И. Н. Игнатова
( 1 8 5 8 г . ) — к р и т и к , публи»
цист. С 1 8 9 3 г. состоял литературным критиком «Русских Ведомостей».
«Русские
Ведомости»
( 1 8 6 3 — 1 9 1 8 ) — общественно-политическая
газета, издавалась в Москве, группировала вокруг себя либерально-буржуазные и профессорские круги, а с 1905 г. являлась органом правого
крыла кадетов.
В «Русских Ведомостях» от 23 апреля 1 9 0 8 г. была напечатана
статья «Литературные отголоски» за нолщісыо И. (Игнатова), направленная. против сборников «Литературный распад», «О веяниях времени
Автор статьи обрушивается на современную литературу (имеет н виду
марксистскую критику) за употребление последней «разрушающего средства«, которое заключается в словах .(буржуазный» и «мещанский».
210 Боборыкин
17. Д. ( 1 8 3 6 — 1 9 2 1 ) — известный беллетрист. Выходец из поместной среды Чрезвычайно плодовитый писатель. В многочисленных романах и повестях дал картину развития русской промышленной буржуазии и смену настроений русской интеллигенции. Вопрос о растущей роли капитала и его влиянии на социально-бытовую жизнь явился
центральным для серии романов «Китай-город», «Василий
Горкин»,
«Тяга». Вопросу об эволюции общества к 7 0 — 8 0 - х гг. посвящен роман
•Перевал». В романе «По другому» Боборыкин пытался дать картину
споров между марксистами и народниками. По споим писательским приемам был носчедователем французских натуралистов ( З о л я ) .
'•"' Потапенко
И. Н. ( 1 8 5 6 г . ) - - п и с а т е л ь .
F.ro многочисленны
бытовые рассказы и повести, преимущественно из жизни духовенства,
пользовались в конце 90-х гг. значительной популярностью. З а преобладание в его творчестве бодрых, жизнерадостных настроений, за проповедь
«живой работы» Потапенко называли «бодрым талантом». Наиболее и?иес'пь.мн явились произведения Потапенко: «На действительной службе
( 1 8 9 0 .). «Генеральская дочка» (1891 г.) и некоторые др. Потапенко продолжал свое творчество и после Октябрьской революции.

212 Бальмонт К.
Д. (1867 г.)—поэт-декадент, сторонник так называемого чистого искусства. Первые литературные сборники «Под северным небом» (1894 г.), «Ь безбрежности» (.'IÖ97 г.), окрашены налетом пессимизма. С 1900 г. творческий путь Бальмонта выражается
резким отходом от действительности, стремлением поэта к крайнему индивидуализму и эротико-эстетизму : сборники «Будем, как солнце», «Горящее здание» и др. В 1905 — 1917 гг. в творчестве Бальмонта зазвучали
кратковременные вспышки «гражданских» мотивов. После Октябрьской
революции Бальмонт эмигрировал за границу.
213 Салтыков-Щедрин
М. Е. ( 1 8 д о — 1 б 8 9 ) — (псевдоним H. Щедрин), знаменитый писатель-сатирик. Родился в родовитой дворянской
семье. Вместе с Некрасовым Салтыков был с 1878 г. по 1862 г. редактором «Отечественных Записок». В многочисленных очерках, романах,
повестях, сказках дал картину «дореформенной» крепостной России,
зарисовал также «героев» первоначального накопления — кулаков Разуваевых. В произведениях «Губернские очерки» (1856 г.), «Благонамеренные речи», «Господа ташкентцьі», «Пошехонская старина», «Помпадуры
и помпадурши», «Семейство Головлевьіх» дал резкий протест против крепостничества, дворянской монархии.
211 Омулевский
(псевдоним Федорова
И. В.)
(1836—1883)—писатель, переводчик, один из представителей «разночинной» интеллигенции 60 — 70-х годов. Литературную деятельность начал «Сибирскими
рассказами» в газете «Амур». В 60 — 70-х гг. сотрудничал в журналах
«Современник», «Дело», где печатал рассказы и также стихотворения
на публицистические темы, впоследствии изданные в сборнике «Песни
Жизни». В 1870 г. появился роман Омулевского «Шаг за шагом», посвященный «новому человеку», борющемуся с отжившим прошлым (был
запрещен цензурой в I издании). Роман имел крупный успех среди
передовой интеллигенции 60 — 70-х годов.
215 В. В. Воровский имеет в виду роман
Ф . Сологуба «Творимая
легенда».
213 Статья В. В. Воровского «Литературная
елка» напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 25 декабря 1908 г. за подписью П. Орловский.
217 «Морская болезнь» А
Куприна напечатана в сборнике «Земля»
1, 1908 год.
218 «Царь-голод» Л. Андреева в сборнике «Шиповник», 5, 1908 год,
219 Статья В. В. Воровского «Г-н Владимир
Ж. с роли ликвидаторадобровольца»
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 5 марта
1908 г. за подписью П. Орловский.
220 Владимир
Ж. — псевдоним Жаботинского В. Е. (р. 1800 г.) —
публицист и писатель, сторонник сионизма (буржуазно-национальное движение среди евреев, ставившее целью создаиие самостоятельного государства в Палестине). Жаботинский сотрудничал в одесской прессе (под
псевдонимом «Altalena») в «Рассвете», «Слове». В газете «Русь» помещал фельетоны (под сокращенной подписью Владимира Ж.). Отдельным
изданием вышли «В студенческой богеме», «Бедная Шарлотта» и др.,
«Сионизм и Палестина».
221 Статья «Диктатура молодежи» (из воспоминаний о нашей масляиице) за подписью Владимир Ж. напечатана в газете «Русь» от 17 февраля (1 марта) 1908 года, № 97.

В. В. Воровский, т, II

33

5,14

ПРИМЕЧАНИЯ

«Русь»—общественно-политическая
газета, издавалась в Петербурге,
с 1907 г. «Русь» близка к кадетам.
2 2 2 Статья «Диктатура молодежи» (из воспоминаний о нашей масляницс) перепечатана в газете «Приднепровский Край» от 24 февраля
( 8 марта) 1 9 0 8 г. № 3312.
«Пpu.днепровский
край» — ежедневная газета, умеренно-либерального
направления. Выходила с 1 8 9 8 г. в Екатеринославе.
2 2 3 Из
стихотворения А. Толстого «Поток-богатырь».
Полное собрание стихотворений А. Толстого, 1 8 9 6 г., Спб.
224 Из стихотворения Л . Толстого
«Поток-богатырь».
2 2 5 Ео ipso — тем самым.
2 2 6 «Доктор Штокман» — пьеса Г. Ибсена, см. прим.
126.
2 2 7 Статья В. В. Воровского «Петр Бернгардович
и Гамзей
Гамзеевич» напечатана в газете «Одесское Обозрение» от '17 марта 1 9 0 9 г. за
подписью П. Орловский.
2 2 8 Речь
идет о статье В. В. Воровского «В загнившем омуте», напечатанной в «Одесском Обозрении» от 4, 5, 6 марта 1 9 0 9 года. Статья
«В загнившем омуте» вошла в настоящее издание.
2 2 8 Статья П. Струве «Интеллигенция
и национальное лицо».
2 3 0 Enfant terrible — «ужасный ребенок»; ребенок, от которого можѵіе.
ждать неожиданных выходок.
2 3 1 См. прим.
219.
2 3 2 В «Нашей Газете» от 8 марта 1 9 0 9 г. напечатана заметка «Почему
мы молчали», в которой редакция «Нашей Газеты» в виду просьб и заметок реакционной печати по поводу молчания «прогрессивной прессы» —
пишет «В чем бы ни заключался инцидент, но он касался мнений, высказанных в частной жизни и перенесение в печать — показатель безграничной некультурности».
2 3 3 Статья
Василия Голубева «Соглашение, а не слияние» напечатана в газете «Слово» от 9 марта 1 9 0 9 г. ( № 7 3 1 ) .
2 3 4 Гамзей, Гамзей Гамзеевич — кличка черносотенцев, с 1907
г. по
«Гамзею Гамзеевичу» убийце (наемник высшего дворянства) депутата
первой Государственной Думы М. Я. Герценштейна за его речи о «майских иллюминациях» — восстания
крестьян
против помещиков
в
1 9 0 6 году.
2 3 5 Et tutti quanti — «и все им подобные».
2 3 8 Weltbürger — космополит.
Schreckliches Gesicht — страшное лицо.
3 , 7 Статья
В. В. Воровского «Sclavus Salions»
(«Пляшѵщий раб»)
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 8 января 1 9 0 9 г. за подписью П. Орловский.
238 В
эпоху расцвета обличительно-сатирического жанра ( 1 8 5 6 —
1 8 6 0 ) в Москве и Петербурге выходил ряд периодических изданий: «Весельчак» ( 1 8 5 8 — 1 8 5 9 ) под ред. Григорьева, «Журнал всяких разных
странностей, светских, литературных, художественных и иных», «Смех»
( 1 8 6 8 г.) под ред. А. Нестерова, «Искра» ( 1 8 5 9 — 1 8 7 3 ) — известный
сатирический журнал В. С. Курочкина и М. А . Степанова, «Арлекин»
под ред. Иванова, «Гудок» под ред. Г. К. Блока, «Развлечение», «Карь
катурный листок», «Зритель», известный «Свисток», под ред. Добре
любова, сатирические листки «Заноза», «Оса» и др.
Из писателей юмористически-сатирического жанра выделялись: В. С.
Курочккн, Д . В. Минаев, П. И. Вейнберг, Н. Добролюбов и мн. др.
2 3 8 К эпохе первой русской революции
относится г.ышныи расцвет

ПРИМЕЧАНИЯ
сатирическо-юмористической журналистики. За период 1905 — 1 9 0 6 гг.
появились сотни сатирико-юмористических журналов, газет, листовок, в
большинстве конфискованных на первых же номерах. Из наиболее известных отметим: первый сатирический журнал «Зритель» — 1905 г., Петербург, «Адская почта» (1906 г.), П., «Буревой» (1906 г.), П., «Буря»
(1906 Г.), «Волшебный фонарь (1906 г.), «Жизнь», «Жупел» (1906 г.),
П., «Колокольчик» (1905 — 1906), П., «Пулемет»
(1905 — 1906),
«Оса», Москва, «Стрекоза», П., ('1906 — 1907), «Стрелы» (1905 — 1906),
П. и мн. др. См. «Русская Сатира» первой революции 1905 — 1 9 0 6 ,
составили В. Боцяковский и Э. Голлербах, Л., 1925 год.
210 Статья В. В. Воровского «Несколько слов о «Кривом
Зеркале»»
напечатана в газете «Одесское Обозрение», от 7 июля 1909 г. за подписью П. Орловский.
241 «Кривое зеркало» •— петербургский
театр пародий и карикатур
гастролировал в Одессе с 5 по 9 мая 1908 года. Центральным номером
репертуара являлась постановка «во всех отношениях образцовой оперы»
«Вампука», якобы пародирующей условности в постановках итальянских
опер. .Сюжет «Вампуки» следующий. Африканская невеста Вампука десятилетиями смотрелась в прямое зеркало и была уверена в своей красоте, случайно ей дали искривленное зеркало, в котором она увидела
умышленно-утрированные африканские черты лица. Вампука благодарила
Изиду, что та не создала ее похожей на виденное изображение. В репертуаре «Кривого зеркала» имелась мелодрама «Сосед», построенная на мимике действующего лица, текстом для игры которого служили реплики
соседа-автора. Мелодрама «Жак Нуар и Анри Заверни», «Лицедейство
Вячеслава» — сатира на декадентство, имитация Дункан и Сарры Бернар, импровизация Озоровской и др.
242 Momento mori — помни о смерти.
Речь идет об Аристофане (430—385 до нашей эры), — величайшем представителе древнегреческой комедии. Аристофан написал
44 комедии (из них до нас дошло 11), в которых целью ставит не только
забавлять и веселить зрителей, но и проводить свои политические идея.
Аристофан выступал как приверженец консервативной партии; в ее прошлом он видел расцвет социально-общественной жизни. Ряд его комедий
«Всадники», «Облака» и др. резко высмеивают представителей демократического направления.
244 Сцилла, по греческой мифологии, — утес-чудовище в Сицилийском
проливе против водоворота Харибды. В поэме Гомера «Одиссея» герой
Троянской войны, предприимчивый Одиссей, успешно проводит свое
судно между Сциллой и Харибдой.
245 Статья В. В. Воровского «Возлюбленная
Фердинанда Лассалх >
напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 6 и 8 сентября 1909 г. за
подписью П. О.
240 45-летие
со дня смертельного ранения на дуэли Лассал я —
28/VI II 1864 —28/VIIJ 1909.
Лассаль Ф. ( 1 8 2 5 — 1 8 6 4 ) — выдающийся деятель рабочего движения в Германии, основатель германской рабочей партии, блестящий
публицист и оратор. Лассаль вышел из еврейской купеческой семьи, получил образование в Бреславльском и Берлинском университетах. Лассаль
принимал деятельное участие в революционном движения 1848 года. В
период реакции занимался философией и литературой: написал книгу
«Философия Гераклита Темного», историческую драму «Франц-фон-Зи-

516

ПРИМЕЧАНИЯ

кннген». С 1861 г. Лассаль выступал в качестве публициста и успешно
вел работу по организации «Всеобщего германского рабочего союза», за
что подвергался постоянным преследованиям со стороны правительства.
Лассаль отстаивал программу преобразования капиталистического общества в социалистическое не путем политичоско-экономическои оорьбы рабочего класса, а путем завоевания последним всеобщего избирательного
права и учреждения с помощью государственного кредита производственных ассоциаций рабочих. Гіо вопросу всеобщего избирательного права
Лассаль вступил на ложный путь переговоров с Бисмарком. Но его жизнь
была внезапно оборвана 28 августа 1864 г. на дуэли с Янко Раковицем247 Статья В. В. Воровского «Дух
мятежный» напечатана в газете
«Одесское Обозрение» от 13 сентября 1909 г. за подписью П. Орловский.
248 Гейне
Г. ( 1 7 9 7 — 1856) — знаменитый немецкии поэт, родился
в еврейской семье в Дюссельдорфе. Величайший лирик и сатирик в немецкой литературе. С 1831 г. жил в Париже. В годы политической реакции в Германии Гейне забрасывает лирику для публицистической борьбы,
ратуя, как «храбрый солдат», за идеал свободного человечества. Является
одним из основателей радикально-буржуазной группы «Молодая Германия», за что подвергается гонению со стороны прусского правительства,
лишившего Гейне возможности возвращения на родину и наложившего
запрет на его сочинения не только написанные, но и будущие. Под влиянием Карла Маркса написал блестящие политические стихотворения
«Псснь ткачей» и др. Умер в Париже после тяжелой десятилетней болезни.
Шиллер (см. прим. 137).
Байрон (см. прим. 140).
249 Гете
Иоганн-Вольфганг
(1 749 — 1832) — величайший немецкий
поэт. В своем творчестве отразил «духовную историю немецкого бюргерства конца X V I I I и начала X I X веков. Первый период творчества относится к эпохе «бури и натиска» — «Гец фон Берлихингсн», «Страдания
молодого Вертера» — это протест во имя «свободной личности», против
социально-бытовой действительности. Второй период творчества характеризуется примирением с действительностью — «Тассо», «Герман и Доротея». Крупнейшее произведение — «Фауст» — писалось в течение всей
жизни поэта.
^ 0 «Bête noire» (буквально «черный зверь») — предмет ненависти.
251 Статья В. В. Воровского «Факел
под мерой» напечатана в журнале «Правда», август, 1905 г. за подписью П. Орловский.
Трагедия д'Аннунцио «La fiaccola sotto il moggio» — напечатана
в переводе А. Воротникова «Факел в тайнике», трагедия в 4 действиях,
в журнале «Правда», I X книга, 1905 год.
Perche
mille pensieri irisieme non hanno il
peso d'un pensiero solo, quando ê solo?
(D Annunzio «La fiaccola sotto il moggio ).
Почему тысяча мыслей не носит тяжести одной мысли, когда она
одна (Д'Аннунцио. «Факел под мерой»).
5 6 3 Электра, героиня трагедии «Электра» древнегреческого
трагика
Софокла ( 4 9 6 — 406 до нашей эры).
2М ДАннунцио
Г. (псевдоним Г. Рапаньеты) (1863 — 1928) —
известный итальянский писатель-модернист. В своей ранней лирике

ПРИМЕЧАНИЯ

517

Ä Аннунцио выступает певцом национальной славы (оды в честь Италии и
ее исторического прошлого). Творчество зрелого периода явилось типичным
выражением для настроений итальянского дворянства, уступавшего в конце
X I X века свое историческое место буржуазному классу. Центральный
художественный образ, это — аристократ-индивидуалист, возводящий до
культа «родовую знать» и «чистый эстетизм». «Триумф», «Невинная
жертва», «Девы скал», «Мертвый город», «Джиоконда», «Факел под мерой» и др. С укреплением политического роста буржуазии д'Аннунцио
является сторонником молодого империализма, — принимает участие в
политических делах Италии. В период империалистической войны выступает как ярый патриот-шовинист. По окончании войны в 1919 г. во главе
отряда занимает Фиуме (гавань северо-восточной части Адриатического
моря, объявленная «вольным городом») и насильственно присоединяет ее
к Италии.
" " Статья В. В. Воровского «Мертвый город» напечатана в газете
«Одесское Обозрение» от 31 октября 1908 г. за подписью П. Орловский.
" " Трагедия «Мертвый город» д'Аннунцио шла 31 октября 1908 г.
первый раз на сцене Городского театра в Одессе. Постановка «Мертвого города», как отмечала театральная критика, несмотря на известный
внешний успех, прошла неудачно. «Мертвый город» в исполнении артистов городского театра не дал «трагедии живых людей». Постановка
«Мертвого города, шла несколько раз: 31 октября, 1, 4, 8 ноября
п о с л « на сцене Городского театра не возобновлялась.
Ш лиман Г. ( 1 8 2 2 — 1890) — знаменитый немецкий археолог.
В 1870 г. им были произведены раскопки на месте древней Трои (Малая
Азия). В 4 8 6 7 г. в Микенах (Пелопоннес) Шлиманом в древних гробницах найдены предметы искусства, оружие и т. п., принадлежащие к культуре, которая предшествовала греческой на территории Греции. О своих
раскопках Шлиман опубликовал ряд ценных работ.
6
Илиада, знаменитая эпическая поэма, приписываемая древнейшему поэту Гомеру, воспевающему в ней подвиги героев Троянской войны.
6 9 Статья В. В. Воровского «Ева
и Джиоконда» принадлежит к неопубликованным работам В. В. Воровского. По времени написания относится к 4 9 0 3 году. Статья «Ева и Джиоконда» впервые опубликована
Н. Л. Мещеряковым в журнале «Красная Новь», 1929 г., книга 6.
Ева — из драмы «Снег» Пшибышевского, М„ 1903 год.
Джиоконда из драмы «Джиоконда» д'Аннунцио в сборнике «Мертвый
город», «Джиоконда», «Слава», М., 1900 год.
200 Пшибышевский
С. (1868 —1927)—польский
писатель-модернист. Пшибышевский вышел из шляхтистской семьи. В ранние годы был
редактором польского органа германской социалдемократической «Газеты
Роботничьей», но вскоре от революционного движения отошел. В творчестве Пшибышевского в качестве основной идеи стала «роковая» сила в
форме полового инстинкта, определяющего смысл человеческой жизни.
Произведения Пшибышевского первого периода ( 1 8 9 8 — 1905), благодаря
ницшеанству имели значительный успех в среде, главным образом, деклассированной интеллигенции, тяготившейся ограниченностью буржуазного общества, с одной стороны, с другой, не сумевшей примкнуть к революционному пролетарскому движению. В годы империалистической
поПпы Пшибышевский выступил ее апологетом. Роман «Возвращение» —
сочетание эротических и военных мотивов. В качестве публициста

5 Г8

ПРИМЕЧАНИЯ

посзятил войне специальную брошюру «Польша и святая война». В последние годы творчество Пшибышевского утратило прежние влияние:
281 Contradictio in adjecto — внутреннее противоречие.
282 «Аглавена и Селисетти» — пьеса Метерлинка.
263 Eine alte Geschichte —• старая история.
, м Nue bleibt — новой остается.
263 Grand coquette — большая кокетка.
260 Статья В. В. Воровского «Сигизмунд Красинский»
принадлежит
к неопубликованным работам В. В. Воровского (найдена после его смерти
в его бумагах). Впервые печатается в настоящем издании.
287 Мицкевич
А. ( 1 7 9 8 — 1855)—знаменитый польский поэт, представитель «романтического направления» в польской литературе. Мицкевич вышел из среды шляхетства. За участие в студенческом обществе
был выслан из Литвы. Восстание '1830 г. застало Мицкевича за границей, где он жил изгнанником до самой смерти, принимая деятельное
участие в жизни польских эмигрантов. Свою революционность воплотил
в патриотической поэме «Конрад Валленрод», написанной под сильным
влиянием Байрона. Лучшие произведения Мицкевича «Крымские сонеты»
и эпические поэмы «Деды». «Пан Тадеуш», воссоздавшие идеалистические картины прошлого шляхетской Польши. Изгнание и тоска по шляхетской Польше вызвали у Мицкевича увлечение мистицизмом и крайним патриотизмом («Ключи польского народа»).
Словацкий Ю. ( 1 8 0 9 — 1 8 4 9 ) — крупный польский поэт эпохи романтизма, представитель аристократического дворянства в польской литературе, принимал участие в восстании 1830 г. и затем эмигрировал из
Польши. В 1831 г. выступил с патриотическими стихами, воспевающими
борьбу за освобождение Польши — «Песнь легионов» и др. К периоду
расцвета творчества (1833 — 1842) относятся известные поэмы Словацкого «Лилла Венеда», «Ангелли», «Мазепа», «Балладин» и др. В последний период творчества под сильным влиянием мистицизма написал поэму
«Царь Дух».
283 Скотт-Валътср
(1711 —1832)—знаменитый английский писатель, романист (шотландец). Мировую известность получил за введение
в литературу нового жанра исторических романов — сочетание исторических фактов с художественным вымыслом. Скотт-Вальтер издал /4 тома
исторических романов, в которых, главным образом, введены мотивы
исторического прошлого Шотландии. Наиболее крупную известность получили романы «Вервсрлей», «Ламмермурская невеста», «Айвенго»,
«Квентин Дорвард» и др.
309 «История славянских литератур» А. И. Пыпина и В. Д. Спасовича, II изд., Спб.. 1881 год.
""Данте
(1265 — 1321) — величайший поэт Италии. Мировую
известность получил как автор «Божественной комедии», этой «поэтической энциклопедии средневекового миросозерцания».
271 Йз стихотворения Некрасова, посвященного 3-не П. «Ты еще на
жизнь имеешь право».
272 Статья В. В. Воровского «Польский
Данте» к столетию со дня
рождения С. Красинского ( 7 / І Х 1812 — 7 / І Х 1912) — принадлежит к
неопубликованным работам В. В. Воровского (найдена после его смерти
в его бумагах) ; впервые выходит в настоящем издании.
пз
Одынец
А.-Э. (1804 — 1885)—польский поэт и переводчик

Байрона, Шиллера и др. Был близок к Мицкевичу еще с Виленского университета, много с ним путешествовал, после чего издал «Путевые письма»,
представляющие богатый материал для биографии Мицкевича.
274 Спиноза
Б. ( 1 6 3 2 — 1677)—знаменитый философ. З а свободомыслие отлучен от еврейской общины. Главные сочинения «Этика»,
«Теологическо-политический трактат».
273 Статья В. В. Воровского «Иосиф Игнатий Крашевский»
к 25-летию со дня смерти 1 6 / Ш 1887 — 1 6 / П І 1912, напечатана в газете «Одесские Новости» от 6 марта 1912 г. за подписью П. Орловский.
«Одесские Новости» — общественно-политическая газета либерального направления, издавалась в гор. Одессе. С 6 марта 1912 года по
8 июня 1912 года в газете принимал участие В. В. Боровский, написавший за этот период 37 статей (Боровский дал согласие на свое сотрудничество в газете при условии невмешательства редакции в его работу).
Однако, принципиальное расхождение с направлением «Одесских Новостей» заставило Воровского порвать с газетой.
276 От слова «гакатистьі» — кличка членов реакционного национального немецкого союза Восточной Пруссии, возникшего в 1894 году под
эгидой Бисмарка. Кличку придумали поляки по начальным буквам трех
основателей союза: Ганземана, Канемана и Тидемана.
277 Статья В. В. Воровского «Александр
Свентоховский» по поводу
сорокалетия публицистической деятельности ( 1 8 6 8 — 1908) напечатана
в газете «Одесское Обозрение» от 10 октября 1 9 0 8 г. за подписью
П. Орловский.
278 Фельетон В
В. Воровского «Что же дальше?» напечатан в газете «Одесское Обозрение» от 18 декабря '1907 г. за подписью Фавн.
278 Фельетон В. В. Воровского «Пропавшая
скрипка» напечатана в газете «Одесское Обозрение» от 2 0 декабря 1907 г. за подписью Фавн.
280 Кришеван
П. — черносотенец-антисемит.
Пуришкевич В. М. ( 1 8 7 0 — 1 9 1 9 ) — черносотенец, один из основателей погромного «Союза русского народа». Сын священника, бессарабский помещик. Член Государственной Думы. В 1906 г. отошел от «Союза
русского народа» и основал еще более погромный «Союз архангела Михаила».
281 Дубровин
А. И. — основатель и председатель монархического
«Союза русского народа», редактор-издатель погромно-черносотенной газеты «Русское Знамя».
282 Фельетон В. В. Воровского «Марья
Ивановна»
напечатан в газете «Одесское Обозрение» от 3 января 1 9 0 8 г. за подписью Фавн.
283 Фельетон В. В. Воровского
«Экспроприация
совести» напечатан
в газете «Одесское Обозрение» от 13 января 1908 г. за подписью Фавн.
284 Фельетон
В В Воровского «Алгебраическая
задача»
напечатан
в газете «Одесское Обозрение» от 14 февраля 1908 г. за подписью Фавн.
285 Речь
идет о съезде «Союза русского народа» в Петербурге
10/11 февраля 1908 года.
,,„.,
288 Столыпин
П. А. (1862 — 1911) — премьер-министр (190.6 —
1 9 1 1 ) , после революции 1905 г. разогнал I и II Государственную Думу;
организоьал террор контрреволюционных полевых судов, проводил аграрные реформы с разрушением общины в интересах кулацкого хозяйства.
287 Князь Волконский.
2 8 8 Иеромонах Илиодор.

Фельетон В. В. Воровского «В гостях у зверей»
напечатан в
газете «Одесское Обозрение» от 16 февраля 1908 г. за подписью Фавн.
290 Меньшиков
М. О. ( 1 8 5 9 — 1919)—черносотенный оеакционері
публицист, антисемит, один из постоянных сотрудников «Нового Времени», стяжал себе репутацию пронырливого и изворотливого человека.
Пользовался большой популярностью в черносотенных и правительственных кругах.
291 «Новое Время»
( 1 8 7 6 — 1917)—ежедневная газета, издавалась
А. С. Сувориным в Петербурге. Занимала реакционно-черносотенную позицию, отражая взгляды высших бюрократических сфер. Получала различного рода субсидии от правительства.
202 Comme il faut —- как следует, «прилично».
293 Schullehrer —- школьный учитель.
294 Фельетон В. В. Воровского «В подземном
царстве» напечатан в
газете «Одесское Обозрение» от '18 марта 1908 г. за подписью Фавн.
29" M иное — в греческой мифологии царь о. Крита, сын Зевеса и
Европы. После смерти сделался судьей преисподней.
Радаман — в греческой мифологии сын Завеса и Европы, брат Миноса. Был изгнан последним с о. Крита и поселился на о-вах Эгейского
моря, прославился мудрыми законами. После смерти был судьей преисподней.
Эак — в греческой мифологии сын Зевеса и Эгнны. Властвовал на
о. Эгины. Был избран людьми и богами третейским судьей. После смерти
был судьей и привратником преисподней.
290 Advocatus diaboli — присяжный хулитель.
297 Буренин В. П. (1841 — 1 9 2 7 ) — поэт, критик, публицист. В 60-х
и в начале 70-х годов в передовых журналах: «Современник», «Отечественные Записки» печатал куплеты и шутки оппозиционного характера.
С конца 70-х гг. Буренин перешел в лагерь реакции; был основным сотрудником «Нового Времени»; вел еженедельно в газете литературный
фельетон; вел борьбу против всех прогрессивных явлений общественнолитературной-жизни; был крайним антисемитом.
«Свет» — политическая и экономическая, литературная газета,
выходила в Петербурге. Газета реакционного направления.
В газете «Свет» от 15 марта 1908 г. помещена от редакции статья
относительно юбилея Толстого и его отказа от предстоящего празднества. «Слух» этот «мало вероятен» — писала газета — «Л. Н. Толстой
искал широкой известности больше всего не в России. В последнем случае
он иногда делал шаги, довольно рискованные для отечественных симпатий,
если бы к ним стали относиться критически. Так, теперь стало известно,
что в разгар русско-японской войны гр. Л. Н. Толстой обменивался весьма
любезными письмами с японскими журналистами и снискал себе популярность в неприятельской стране. «Комитет Почина» старается придать
юбилею Толстого характер всемирный. Отзывчивость иностранцев к величию русского писателя была бы весьма лестной для нашего национального самолюбия, если бы сам юбиляр именно со своей нацией не разошелся в самых главных основах ее самоопределения и истории. Мысли
эти превосходно развил протоиерей Дроздов, доказывающий, почему нация не может примкнуть к космополитическому торжеству, почему от него
прежде всего должно отстраниться духовенство и Государственная Дума».

ПРИМЕЧАНИЯ

521

289 Фельетон В. В. Воровского «Толстой
и Белоглавек» напечатан в.
газете «Одесское Обозрение» от 27 марта 1908 г. за подписью Фавн.
200 80-летие
со дня рождения Л. Толстого — 28/Ш
1828 —

28/III

1908.

Фельетон В. В. Воровского «В кривом зеркале» напечатан в
гаветах «Одесское Обозрение» от 8 августа, 20 сентября и 19 октября
1908 г. за подписью Фавн.
3(12 Речь идет о революции (буржуазной) в Турции, 1908 г., о блестящих победах, одержанных революционным младо-туркским движением,
над старым режимом, в результате которых в Турции был свергнут султанский деспотизм и восстановлена конституция 1876 года.
ш
В газете «Голос Правды» от 13 сентября (№ 895 — 1 9 0 8 г.).
по поводу попытки самоубийства Н. П. Рябушинского, редактора-издателя декадентского журнала «Золотое Руно» — помещена статья «Тра-гедия меценатства» за подписью Пират.
«Голос Правды» (1906 — 1910) — ежедневная политико-экономическая и литературная газета умеренно-либерального направления, издавалась в Петербурге.
301 Гамсун
К. (настоящая фамилия Педерсон) (1859 г.)—крупнейший норвежский писатель, получивший мировую известность. В творчестве Гамсун выступил как индивидуалист бунтарь против ненавистной
ему современности. Гамсун создал ряд произведений в честь «беспочвенных искателей» чуждых революционных идеалов, «неприемлющих мир»,,
дерзко посягавших на все социально-бытовые основы. По манере письма
импрессионист. Основные произведения Гамсуна «Голод», «Мистерии»,
«Редактор Люнге», «Новь», два последних — памфлеты против норвежской литературно-журнальной среды.
31,3 «Синяя
птица» М. Метерлинка в переводе 3 . Венгеровой н
В. Бинштока, напечатана в альманахе «Шиповник», книга 6 (ноябрь),.
1908 год.
«Синяя птица» была поставлена в Художественном театре в Москве^
в первый раз 30 сентября 1908 года.
301

У К А З А Т Е Л Ь ИМЕН
-Алексеев П. А. 25.
Андреев Л. Н. 222, 223, 224, 225,
226, 227, 228, 230, 231, 232, 233,
234, 235, 236, 237, 238, 239, 240,
241, 242, 243, 244, 246, 247, 248,
249, 250, 251, 252, 253, 254, 260,
263, 258, 269, 270, 271, 272, 273,
274, 275, 276, 280, 286, 343, 353,
357.
.д'Аннунцио, Г. 385, 386, 387, 391,
392, 393, 394, 396, 403.
Арцыбашев М. П. 71, 76, 92, 94,
95, 99, 254, 340, 350, 354.
Байрон Д-н. 219, 383, 472, 474.
Бакунин М. А. 102, 112, 114, 117,
132.
Бальмонт К. Д. 353.
Беклин А. 274.
Белинский В. Г. 20, 111, 112, ИЗ,
114, 115, 116, 117, 118, 120, 121,
145, 146, 147, 148, 231.
Бердяев Н. А. 20, 21.
Бетховен Л-ван. 320.
Боборьікин П. Д. 69, 70, 72, 351.
Брюсов В. Я . 221, 353.
Бунин И. А. 290, 291, 297, 298,
299, 300.
-Буренин В. П. 469.
.Бюхнер Л. 138.
В
В. В. (Воронцов В. П.) 132.
Г
Гамзей Гамзеевич 367, 368, 369,
370, 466.
Гамсун К. 476.
Гартман Э. 54.
Гаршин В. М. 52, 53, 54, 56, 57,
229, 247, 248.
Гегель г . - в - ф . 6, 112, ИЗ, 114, 269,
430, 442.
Гейне Г. 383, 384.
Герцен А. И. 22, 101. 102, 103,

104, 105, 106, 107, 109, 110, 111,
112, 114, 115, 117, 141.
Гете И.-В. 120, 383.
Гиппиус 3 . Н. 346, 347, 348.
Гогарт В. 217.
Гоголь Н. В. 127, 371.
Гольбейн Г. 274.
Гончаров И. А. 104.
Горнфельд А. Г. 254.
/
Горький М. 153, 162, 167, 172, 173,
174, 175, 176, 177, 181, 182, 184,
188, 189, 190, 191, 192, 193, 194,
195, 196, 197, 198, 199, 200, 2J1,
202, 203, 204, 205, 207, 208, 209,
210, 213, 214, 215, 216, 220, 221,
221, 239, 253, 276, 284, 291, 343,
351, 353,
Грановский Т. Н. 112, 114, 141.
Грез Ж. 217.

д

Данте 338, 413, 414, 440, 445.
Добролюбов Н. А. 20, 22, 104, 114,
118, 119, 120, 121, 123, 124, 125,
126, 127, 128, 129, 130, 131, 132,
139.
Достоевский Ф . М. 20.
Дубровин А. И. 461, 462.
Ж
Владимир Ж. (Жаботинский В. Е.)
358, 359, 360, 361, 362, 363, 364.

И
Ибсен Г. 188.
И. (Игнатов И. Н.) 350.
Иванов-Разумник, Р. В. 101.
Изгоев (А. С. Ланде) 245.
К
Кавеньяк Л.-Э. 102.
Катков М. Н. 107, 363.
Кольцов А. В. 144, 145, 146, 147,
14».
Короленко В. Г. 239, 342.
Красинский С. 406, 408, 409, 410,
411, 412, 413, 414, 415, 416, 417,

418, 419, 420, 422 423, 424,
427 429, 430, 431, 432, 433,
435, 435, 437, 438, 439, 440,
442, 443, 441, 445, 446.
Крашевский И.
445,
447,
449.
Крушеван П. 461.
Кузьмин М. А. 350.
Куприн А . И. 238, 277, 278,
'280, 281, 282, 283, 284, 285,
;288, 289, 290, 357.

425,
434,
441,
448,

279,
286,

Л
Лавров П. Л. 132, 233.
Л а с с а л ь Ф . 10, 157, 368, 379, 381,
382.
Левин К. 101.
Ломоносов М. В . 345.
_ Лютер М. 222.
Ляцкий Е. 173, 174, 175, 176, 177,

188.

M
Маркс К. 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, И ,
12, 13, 104, 124, 192, 297.
Менье К. 289.
Меньшиков М. О . 467, 469, 471.
Мережковский Д . С. 347, 348.
Метерлинк М. 243, 301, 394, 398,
399, 478.
.Милюков П. Н. 245, 369.
Минский .(Виленкин H. М.) 55, 65.
Михайловский Н. К. 42, 132, 233.
Мицкевич А. 267, 336, 368, 406,
408, 4и9, 412, 417, 430, 437, 439,
Молешотт Я . 138.
Мольер Ж. 217.
Мордовцев Д . Л . 44, 45, 46, 355.
Моцарт В. 320, 328, 329, 330, 331.

H
Надсон С . Я . 52, 229, 230.
Найденов С . (псевд. Алексеева С .
А.) 153, 162, 164, 351.
Некрасов Н. А. 219, 229.
Нечаев С. Г. 237.
Ницше Ф . 69, 188.
Новодворский А. О . (Осипович А.)
43, 48, 49, .109, 122, 229, 247,

О
Овсяннико-Куликовский Д . Н. 74,
144, 155, 397.
О г а р е в Н. П. 101.
Одынец А.-Э. 439.
Омулевский (Федоров И. В.) 355.
Островский А. Н. 150, 151, 152,
153, 160, 161, 351, 476.
•
Пильский П. 349. 350, 351, 353, 355.
Писарев Д . И. 75, 78, 81, 82, 8 4 ,
85, 8% 87, 93, 132, 133, 134, 135,
136, 137, 138, 139, 140, 143, 233.
Плеханов Г . В. 101, 346.
Плещеев А. Н. 148, 149, 150.
Покровский M. Н. 101.
Потапенко И. Н. 351.
А. П. (Потресов А. Н.. (Старовер))
42.
Прудон П.-Ж. 102.
Пуришкевич В. М. 461, 469, 470.
Пушкин А. С. 127, 174, 353, 383.
Пшибышевский С. 396, 398, 399.

Р
Радищев А. Н. 22.
Рафаэль 142.
Рикардо Д . 137, 140.
Родэн О . 289.
С
Салтыков-Щедрин M. Е . 353, 371.
Свентоховский А. 450, 451, 452,
453, 454, 455.
Сен-Симон А . 71, 102.
Сергеев-Ценский С. Н. 273, 274,
275, 276, 277.
Серно-Соловьевич А. А. и Н. А. 104.
Скотт В. 412, 440.
Слепцов В. А. 294.
Словацкий Ю . 406, 4С8, 409, 4 1 2 ,
433, 434, 445, 446.
Смит А. 137.
Сологуб Ф . (Тетерников Ф . К.) 71,
246, З Ф .
Спасович В. Д . 413, 438, 440.
Спиноза Б. 442.
Станкевич Н. В . 112.
Столыпин П. А . 466.
Струве П. Б. 245, 364, 365, 3 6 6 ,
367, 368, 369, 370.

УКАЗАТЕЛЬ

524

ИМЕН

ч
Тан (Богораа В. Г.) 298.
Ткачев П. Н. 132, 237.
Толстой А. К. 360, 361.
Толстой Л. Н. 174, 221, 241, 340,
342, 348, 351, 353, 355, 472, 473.
Туган-Барановский М. И. 3, 4, 5,
6, 7, 11, 12, 13, 15, 16, 19, 20.
Тургенев И. С. 74, 75, 76, 79, 83,
92, 95, 112, 114, 115, 137, 141,
142, 143, 144, 151, 152, 313, 351,
355, 262.
У
Успенский Г. И. 41, 53, 54, 229,
247, 294, 351.
Успенский Н. В. 294.

Ф
Философов Д. В. 347, 348.
Фихте И. 112.
Фишер К. 328.
Ф о г т К. 138.
ф р у г С. Г. 51.
X
Халтурин С. Н. 25.

Чернышевский Н. Г. 22, 104, 114,
115, 118, 139.
Чехов А. П. 30, 33, 34, 64, 65,
170, 190, 191, 230, 239, 240, 277,
278, 279, 280, 291, 371.
Чириков Е. Н. 334, 335, 336, 337,.
338, 341, 342, 343, 344.
Ш
Шекспир В. 128.
Шиллер Ф . 217, 219, 303, 383.
Шлиман Г. 393.

щ

Щепкин М. С. 105.

э

Энгельгардт М. 345, 346.
Энгельс Ф . 124.

ю
Юшкевич С. С. 300, 301, 302, 308„
309, 311, 312, 342.
Я
П. Я. (Якубович) 51.

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКИХ
.„Атеней" 119.
„Вестник Европы"

180.

172,

173,

175,

„Голос Правды" 474.
„Колокол" 105, 106.
„Мир Божий" 3, 19.
„Новая газета" 365, 465.
„Новая Жизнь" 199.
„Новая Р у с ь " 341.
„Новое Время" 467.
„Полярная Звезда" 20, 21.
„Приднепровский Край" 357, 359,
360, 364.

ИЗДАНИЙ

„Отечественные Записки" 140.
„Русская Мысль" 255.
„Русские Ведомости" 350.
„Русский Вестник" 142.
„Русское Слово" (газ.) 69, 70.
„Русское Слово" (журн.) 140.
„Свободные Мысли" 349.
„Свет" 469.
„Современник" 104, 115, 133, 11.
„Современный Мир" 290.
„Столичное Утро" 245.
„Товарищ" 245.
„Шиповник" 255.

СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
От

редакции

Вацлав Вацлавивич
А. Луначарского

Воровсхий

как литературный

критик —

Ш

V—XXXV

I. СТАТЬИ О Р У С С К О Й Л И Т Е Р А Т У Р Е
"Представляет ли интеллигенция общественный класс?
«Мятущиеся» и «мечущиеся»
Лишние люди
I
II
II I
IV
V . .
VI
VI I
Отцы и дети
1
II
II I
Базаров и Санин. Два нигилизма
1. Кем был Базаров?
2. От Базарова до Санина
3. Кто такой Санин
Был ли Герцен социалистом?
I
)І
Памяти «неистового Виссариона»
В. Г. Белинский
Н. А. Добролюбов. 1811—17 ноября— 1861

20
30— 69
30
34
39
43
49
57
63
69— 73
69
71
72
74—100
77
86
92
101—111
101
107
111
115
118—132

и1: : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : :

II I
IV
Д . И. Писарев. К 40-летию

его смерти

IL: : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : :

II I
IV
И. С. Тургенев как общественный деятель
Алексей Васильевич Кольцов. 1809-1909

А . Н . П л е щ е е в . По

поводу

Раскол в «темном царстве»

15-летия

со дня

его смерти

. . .

122

126
129
132^140
Ш

135
137
141
144

148

150

О M. Горьком
I
II
Максим Горький
I
II
II I
IV
Д в е матери
Еще о Горьком
I.
II
II I
Леонид А н д р е е в
1
II
II I
IV
В ночь после битвы
I
II
II I
IV
«Правда» или «ложь». Леонид
Андреев—«Мои
альманах
<Шиповник»,
книга 6
1
U
II I
IV
С ы н человеческий
Нечто о г. Сергееве-Ценском
А. И. Куприн
1

записки»,

Ч

III
И. А . Бунин
С. Юшкевич
1
и
III
В кругу и вне круга. Женские

286
290
300—312;
300
303
305
312—333:

настроения

пл : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : : ; ! ;

m....;: :

2 6 0 — 270«
260
263
265
268
271
273
277—290«
277
2 8 1

II I
IV
«Легенда старого замка». Литературные
В загнившем омуте
I.
. .
.
.
И.
Спор о Макаре

172—190'.
172
177
190-209190
194
198
203
209
213—222''
213
216
219
222—244-.
222
227
232
238
244—260-244
247
219
254

наброска

зп

323
329
333
336—344.;
336
339

341
344

-О буржуазности модернистов
I
II
III
IV
Литературная елка
Г-н Владимир Ж. в роли «ликвидатора» - добровольца
Петр Бернгардович и Гамзей Гамзеевич
-Sclavus saltans
Несколько слов о «Кривом Зеркале»
II. С Т А Т Ь И О Б И Н О С Т Р А Н Н О Й
Возлюбленная Фердинанда Лассаля
Дух мятежный
Ф а к е л под мерой
« М е р т в ы й г о р о д » . По
поводу
сцене Городского
театра
Е в а и Д ж и о к о н д а . Литературные

Сигизмунд
ждения

Красинский. По

I
II
II I

сегодняшней

ЛИТЕРАТУРЕ

постановки

параллели

поводу

348—'.
348
350
352
355
357
35?
364
371
37'

100-летия

дня

на

его ро-

100-летию

Иосиф Игнатий Крашевский

А л е к с а н д р С в е н т о х о в с к и й . По
ческой
деятельности
.

дня

рождения

поводу

С. Красинского

40-летия

публицисти-

4'

4»

ФЕЛЬЕТОНЫ

Что же дальше?
Пропавшая скрипка
М а р ь я И в а н о в н а . Пьеса

4(
4:
4:

45

III. МАЛЕНЬКИЕ

Экспроприация совести
Алгебраическая задача
В гостях у зверей .
В подземном царстве
Толстой и Белоглавек
В «Кривом Зеркале»

39
39
406-

•

-Польский Д а н т е . К

37'
38
38

45
4t
в 4-х

действиях

Е.

Чирикова

. . . .

46

46
46
46
47
473-

п . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . ' . 4 7
m
47.

Примечания
Указатель
.Указатель

имен
периодических

изданий

48152
52

2011147960