Text
                    ri. иуд О В НИЦ
ОБЩЕСТВЕННО-
ПОЛИТИЧЕСКАЯ
жысль
ДРЕВНЕЙ Р9СИ

АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ИСТОРИИ И.У. Бу^овниц ОБЩЕСТВЕН НО- ПОЛ ИТИЧЕСКЛЯ ЖЫСЛ b ДРЕВНЕЙ РУСИ (XI—XIV вв.) ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР МОСКВА 19 69
ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР Л. В. ЧЕРЕПНИН
Светлой памяти академика Бориса Дмитриевича Грекова посвящает эту книгу автор ПРЕДИСЛОВИЕ Предлагаемые вниманию читателей очерки не претен- дуют на полное освещение темы. Чтобы дать исчерпываю- щую историю общественно-политической мысли древней Руси, недостаточно усилий одного человека. Для этой цели следовало бы объединить ученых различных специально- стей — историков, археологов, литературоведов, лингйи- стов, правоведов, искусствоведов, этнографов, фольклори- стов. Поскольку, однако, для осуществления такого пред- приятия потребовалось бы много усилий и времени, то вполне оправдана попытка составить отдельные очерки, •рисующие наиболее яркие и характерные проявления об- щественно-политической мысли древней Руси. Предлагаемые очерки, естественно, страдают и непол- нотой и известной односторонностью, поскольку, например,, автор не привлек к исследованию памятники искусства,, особенно зодчества и живописи, в области которых он счи- тает себя некомпетентным. Однако на основании изучения одних только письменных источников выявляются харак- терные черты общественно-политической мысли древней Руси. Это прежде всего ее самостоятельность и оригиналь- ность, нерасторжимая ее связь с классовыми столкнове- ниями и политической борьбой в среде того общества,, где она возникла и развивалась. 3
Не будучи в состоянии осветить все стороны общест- венно-политической мысли древней Руси, автор сосредото- чил свое внимание на основных вопросах, стоящих в цент- ре древнерусской публицистики. Какие это вопросы? Общественная мысль древней Руси нашла выражение в многочисленных и разнообразных литературных произве- дениях, ибо публицистичность отличает вообще древнерус- скую литературу, являвшуюся верным барометром общест- венного бытия и сознания. Но самым замечательным свой- ством общественной мысли древней Руси является ее патриотичность. Подавляющее большинство памятников общественной мысли древней Руси пронизано патриотиче- ской тревогой за судьбы родной земли, заботой о наилуч- шем ее устройстве. На протяжении многих столетий русская общественно- политическая мысль страстно выступала за отпор инозем- ным насильникам и захватчикам. Патриотически наст- роенные русские публицисты энергично боролись против чужеземного гнета, против предательства интересов род- ной земли, против тех. кто из своекорыстных побуждений готов был пожертвовать независимостью своей родины. Две проблемы в связи с этим особенно волновали умы древнерусских публицистов. Первая проблема — это вопрос о единстве Руси, вопрос, который уже с XI в. пронизывает собой многочисленные литературные произведения. Еще в ранние века нашей государственности Русь оказалась в окружении смертель- ных врагов, угрожавших самому существованию русского народа. В этой обстановке единство государства представ- лялось прогрессивно настроенным мыслителям необхо- димым условием не только внешней безопасности стра- ны, но и ее дальнейшего исторического существования вообще. С проблемой единства государства тесно связана дру- гая проблема — о централизации руководства страной. Известно, какое огромное значение в жизни каждой стра- ны имеет, централизация управления. Маркс и Энгельс рассматривали централизацию как могущественнейшее 4
политическое средство «быстрого развития всякой стра- ны» Г В. И. Ленин в письме к С. Г. Шаумяну писал о бес- спорно прогрессивном значении «централизации, больших государств, единого языка» 1 2. Мы можем констатировать, что уже с XI в. древнерусские публицисты вели неустан- ную пропаганду в пользу централизации управления и бес- прекословного подчинения всех князей князю старейшему, который должен иметь возможность использовать для от- пора врагам все ресурсы всей Русской земли. Обе эти идеи — идея единства Руси и идея централизации,— как будет показано в предлагаемых очерках, не оставались неподвижными на протяжении веков, а проделали свою эволюцию, приноравливаясь к изменяющейся политиче- ской обстановке. Трактуя в пределах указанных проблем разнообразные сюжеты, очерки, естественно, не однообразны по форме. Там, например, где автору необходимо опровергнуть уста- новившиеся в дореволюционной литературе идеалистиче- ские взгляды на тот или иной вопрос, делаются более или менее подробные историографические экскурсы; в других очерках необходимости в таких экскурсах не было. Раз- нятся между собой очерки и по внешнему построению: не- которые из них довольно велики и в таких случаях они разбиты на отдельные главы и снабжены неболь- шим заключением, где подводятся основные итоги изло- жения. Очерки 3, 4, 7, 10 и частично 12 были в свое время на- печатаны и воспроизводятся с изменениями и дополне- ниями. В заключение хочется отметить добрым словом всех друзей и товарищей, которые советами и ценными указа- ниями помогали мне писать данную книгу. Это прежде всего покойный академик В. Д. Греков, с большим сочув- ствием отнесшийся к выбору темы и внимательно следив- 1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2-е, т. 5, стр. 338. См. также т. 4, стр. 308; т. 10, стр. 431 и др. 2 В. И. Лепи н. Соч., т. 19, стр. 452. См. также т. 20, стр. 28 И 29. 5
ший за ее разработкой. На протяжении многих лет я поль- зовался также большой поддержкой и содействием члена- корреспондента АН СССР Д. С. Лихачева и профессора Л. В. Черепнина. Считаю также своим долгом выразить горячую благодарность А. А. Зимину, В. Т. Пашуто, А. М. Сахарову и Я. Н. Щапову, которые взяли на себя труд прочитать книгу в рукописи и приняли деятельное участие в обсуждении ее в Институте истории АН СССР.
ВВЕДЕНИЕ Старая дворянская и буржуазная историография в лице вид- нейших своих представителей изображала историю русской культуры таким образом, что настоящие культурные ценности начали создаваться в России якобы только после консолидации дворянства и буржуазии. Все предшествующие столетия нашей истории представлялись им полосой сплошного бескультурья; в это время отдельные лица пли даже целые группы могли усво- ить простую грамотность, но «просвещения», т. е. настоящей культуры, якобы не было и быть не могло. Очень откровенно выразил эти взгляды известный историк русской церкви Е. Е. Голубинский. «... В нашем прошлом,— пи- сал он,— грустный и негрустный,— но действительный факт,— мы представляли из себя исторический народ невысокого досто- инства» Г «...Грамотность, а не просвещение,— утверждает он в другом месте, — в этих словах вся наша история огромного периода, обнимающая время от Владимира до Петра В.» 1 2. Голу- бинский вынужден, правда, признать, что и в древней Руси были попытки насаждать просвещение, но они оставались безуспеш- ными, как это случилось, например, с Владимиром Святослави- чем. Причина, по мнению Е. Е. Голубинского, в нашей неспо- собности и беспечности: «Мы и ле позаботились о просвещении и нашли возможным прожить и без него» 3. Когда же Е. Е. Го- лубинскому приходится сталкиваться с такими проявлениями высокой культуры и «просвещения», как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона или проповеди Кирилла Туровского, которые не могли возникнуть на голом месте и среди всеобщего дикого невежества, он объявляет их явлением «исклю- чительным», «случайным», «странным» или «несообразным». Совершенно «естественно», что народ «невысокого достоин- ства» и лишенный просвещения не проявлял никаких призна- ков общественного самосознания. Либерально-буржуазные ис- следователи действительно отказывают древней Руси (по край- 1 Е. Е. Голубинский. История русской церкви, т. I, первая по- ловина, изд. 2'. М., 1901, стр. XVII—XVIII. 2 Там же, стр. 720. 3 Там же, стр. 719. Это положение Е. Е. Голубинского охотно прини- мали и цитировали либерально-буржуазные литературоведы (например, А. Н. Пыпин). 7
ней мере, до XVI в.) в общественном самосознании и наличии публицистики. «С какого хронологического момента следует на- чинать историю русского общественного самосознания?» 4, — спрашивает, например, П. Н. Милюков. И после долгих рассуж- дений он приходит к выводу, что «историю национального само- сознания» на Руси следует начинать с «эпохи созидательной го- сударственной работы», когда русское общественное самосо- знание не вытекало из преемства уделыго-вечевых традиций 5. Конкретную историю русской общественной мысли Милюков вслед за этим начинает с последних двух десятилетий XV в. В плену либерально-буржуазных построений оказался и Г. В. Плеханов, который по существу полностью воспроизвел их в своей «Истории русской общественной мысли», где наиболее ярко отразился его отход от марксизма. Принимая самые порочные теории буржуазной историогра- фии о цикличности всемирно-исторического развития6, об отсут- ствии в древней Руси господствующего класса феодалов 7, о над- классовом характере княжеской власти 8, о бродяжничестве на- селения в древней Руси и всеобщем закрепощении государством всех классов русского общества 9, об отсутствии в древнерус- ском обществе классовой борьбы 10,— Г. В. Плеханов, естествен- 4 П. Мил юко в. Очерки по истории русской культуры, ч. III, изд. 2. СПб., 1903, стр. 15. 5 Там же, стр. 19—26. 6 Как известно, эта теория применяется буржуазными историками для доказательства того, что капиталистические отношения, существо- вавшие уже якобы в древнем мире и существующие в настоящее время, будут существовать во веки веков. Именно исходя из истории циклично- сти и извечности общественных формаций, Г. В. Плеханов не делает ни- какой разницы между «феодализмом» в древней Халдее и Ассирии и феодальными отношениями в средневековой Франции (Г. В. Плеха- нов. История русской общественной мысли, т. I. М., 1918 (на обл.: 1919), стр. 9—10. Исходя из этой же теории, Г. В. Плеханов считает, что' в результате разброда и бродяжничества населения, закрепощенного го- сударством, «подневольный быт русского крестьянства стал, как две капли воды, похожим на быт земледельцев великих восточных деспотий» (там же, стр. 70; подчеркнуто мною.— И. Б.). 7 Многовековой натиск кочевников, утверждает Г. В. Плеханов, за- держал процесс возникновения «влиятельного класса держателей земли и определенных норм политической жизни» (там же, стр. 51). 8 Натиск кочевников, указывает Г. В. Плеханов, увеличил власть князя, которого, вслед за В. О. Ключевским, он называет «военным сто- рожем Русской земли» (там же, стр. 51—56). В представлении Г. В. Пле- ханова княжеская власть — это не институт господствующего класса, обеспечивавший ему подчинение эксплуатируемого населения, а какая- то надклассовая организация, глава которой, князь, выполняет лишь узкие функции военного специалиста. 9 Там же, стр. 62, 70, 75—76, 86. На стр. 133 Г. В. Плеханов прямо говорит о «продолжительном закрепощении государством всех общест- венных сил» (подчеркнуто мною.—Л. Б.), 10 Поскольку история России, пишет Г. В. Плеханов, «была историей страны, колонизировавшейся при условиях натурального хозяйства», 8
но, приходит к выводу о том, что все эти неблагоприятные усло- вия самым печальным образом отразились на развитии русской общественной мысли. Да и могло ли быть место для какой-то общественной мысли там, где экономическое развитие было страшно замедлено, где отсутствовала борьба классов, одинако- во закрепощенных государством? Исходя из этого, Г. В. Плеха- нов вообще игнорирует общественную мысль Руси до XVI в. Искусственно подгоняя периодизацию истории русской общест- венной мысли к обстоятельствам западноевропейской историче- ской жизни, где якобы «первым сильным толчком к развитию общественной мысли... послужила... взаимная борьба светской и духовной властей» и, Г. В. Плеханов начинает свое изложение с «движения общественной мысли под влиянием борьбы духов- ной власти со светской» в XVI—XVII вв. 11 12 Все, что было до этого в области общественного сознания русского парода, как бы объявляется не стоящим внимания исследователя 13. Между тем Киевская Русь ни в экономической, ни в куль- турной области, ни в отношении государственного строитель- ства вовсе не была отсталой страной по сравнению со своими европейскими соседями. Задолго до борьбы папы Григория VII с императором Генрихом IV, с которой Г. В. Плеханов начинает историю западноевропейской общественной мысли, Киевская Русь дала ряд выдающихся памятников общественно-политиче- ской мысли. Но и после упадка Киевской Руси и страшного раз- грома Руси татаро-монгольскими ордами, отбросившего нашу страну далеко назад, культурные ценности, накопленные в те- чение многих столетий предшествующего развития, бережно хранились народом и не растрачивались при мнимых постоян- ных переходах с места на место. И после установления татарско- го ига, как и до него, и на северо-востоке, как и на юго-западе, классовая борьба не только не прекратилась, но являлась осно- вой всей общественной и политической жизни. Все это застави- ло советских исследователей не только решительно отверг- нуть схему построения истории русского общественного самосознания, при которой все памятники русской обществен- ной мысли до XVI в. отбрасываются как не заслуживающие внимания, а, напротив, направить свое внимание именно па эти века, чтобы восполнить образовавшийся пробел. «внутренняя история России не могла отличиться интенсивною и взаим- ною борьбой общественных классов» (там же, стр. 82). 11 Там же, стр. 133. 12 Там же, стр. 133—149. 13 Отметим, что и М. Н. Покровский отрицает наличие на Руси пуб- лицистики до XVI в. «В XVI в.,— пишет он,— у нас появляется вдруг,— что и не спилось Москве XIV в.,— политическая литература, публици- стика...» (М. Н. Покровский. Русская история в самом сжатом очер- ке. Партиздат, 1932, стр. 58. Слово «вдруг» подчеркнуто мною.— И. Б.) 9
Древняя Русь не была, конечно, изолированной среди всего мира страной. С самого начала своего существования она всту- пила в оживленные хозяйственные, политические и культурные ^сношения с многочисленными народами Востока и Запада. Позднее, в эпоху Киевской Руси, Русское государство находи- лось в постоянном общении со всеми культурными странами того времени. В течение долгого периода Русь была связана тесными хозяйственными и культурными узами с Византией. Русский народ, однако, не механически воспринимал чужие культурные ценности. Он принимал только то, что соответство- вало его собственным возросшим культурным потребностям. Возникновение того или иного культурного новшества, будь это архитектурное сооружение, произведение литературы и т. п., было подготовлено достигнутым самим русским народом опре- деленным уровнем развития производительных сил и культуры. При этом русское общество приобретенные культурные ценно- сти творчески перерабатывало, приспосабливая к собственным потребностям, отбрасывая от них все то, что не могло произра- стать па родной почве. При ближайшем рассмотрении оказывается, что культурные приобретения извне были не так уже многочисленны, что целый ряд важнейших культурных ценностей, возникших из потребно- стей русской жизни и выросших на русской почве, дворянские и буржуазные исследователи охотно уступают другим, более «просвещенным» народам, не допуская даже мысли, что их мог создать русский народ самостоятельно. Еще в первой половине XI в. у нас возникло такое грандиозное и вместе с тем самобыт- ное явление, как русское летописание. И вот, несмотря на то, что русское летописание возникло и развилось на почве идейного соперничества с Византией и в тесной связи с потребностями русского общества, ряд виднейших буржуазных исследовате- лей — А. А. Шахматов, В. М. Петрин, М. Д. Приселков и дру- гие — объявил первый летописный свод привнесенным извне, служебной запиской грека-митрополита в константинопольский синод или просто списанным с греческих хроник. В XII в. на Руси появился талантливый писатель Кирилл Ту- ровский, произведения которого на протяжении нескольких сто- летий пользовались огромной популярностью. Хотя творчество Кирилла Туровского возникло в определенных исторических ус- ловиях русской жизни, несколько поколений дворянских и бур- жуазных литературоведов объявляли его произведения компи- лятивной мозаикой из византийских авторов, притом «мозаи- кой», совершенно не связанной с русской жизнью, слепленной вне времени и пространства. Даже такое глубоко оригинальное и самостоятельное произ- ведение русского гения, как «Слово о полку Игореве», всеми 10
своими корнями уходящее в русскую действительность, объяв- ляли навеянным «Песнью о Роланде», «Нибелунгами», сканди- навскими сагами, Оссианом, югославянскимп сказаниями, «Или- адой»... При этом забывается, что иноземные, в частности византий- ские, мастера, например, были весьма ограничены в своих за- мыслах и должны были строго следовать желаниям и вкусам 'своих русских заказчиков. Если византийские архитекторы уча- ствовали в сооружении киевской Софии, то они должны были создать такой храм, который соответствовал бы политическим и идеологическим видам Ярослава Мудрого. Если позднее, в кон- це XIV в., строителей, художников и литераторов Русь пригла- шала к себе из обнищавшей и оскудевшей Византии, а также из южнославянских стран, подвергшихся турецкому погрому, то пм приходилось работать в стране, имевшей прочно сложившие- ся идеологические традиции, к которым им нужно было всемер- но приспосабливаться. Когда мы говорим о культурном влиянии на Русь со стороны других народов, мы не должны забывать о другой стороне явле- ния — об обратном влиянии Руси на эти народы. Верно, напри- мер, что на Руси обращалось много южнославянских книг, но верно и то, что и южное славянство испытало па себе большое влияние Руси. Могучий талант первого русского митрополита Илариопа не остался незамеченным за пределами страны. В середине XIII в. сербский писатель Доментиан в житии Симеона Сербского (ве- ликого жупана Немани) описывал успехи христианства в Сер- бии темп же словами, какими митрополит Иларион за два с лиш- ком века до этого описывал в Слове о законе и благодати успехи христианства на Руси. Было известно в Сербии и «Послание к брату столпнику» Илариопа 14. Большой отзвук за пределами страны получили сказания о Борисе и Глебе. Культ их почитался в Чехии, в южнославян- ских государствах, даже в Византии и Армении 15. Везде, где народ страдал от феодальной раздробленности, от княжеских не- урядиц и кровавых междоусобий, там с уважением и сочувстви- ем писали о гибели молодых князей, которые, по сказаниям о них, добровольно пожертвовали своей жизнью, лишь бы пре- 14 М. Н. С п е р а н с к и й. К истории взаимоотношений русской и юго- славянской литератур (Русские памятники письменности на юге славян- ства). ИОРЯС, т. XXVI. Пгр., 1923, стр. 155-158. 10 Там же, стр. 154—155, 185; В. Л а м а н с к и й. О некоторых славян- ских рукописях в Белграде, Загребе и Вене. СПб., 1854. стр. 113—114; А. Востоков. Описание русских и словенских рукописей Румянцев- ского музеума. СПб., 1842, стр. 453—454; В. Н. Б е н е ш е в и ч. Армянский пролог о св. Борисе и Глебе. ИОРЯС, т. XIV, кн. I, СПб., 1909, стр. 201— .236. 11
дотвратить раздоры на земле, не нарушать своей верности ста- рейшему князю. Кроме жития Бориса и Глеба, среди южных славян были широко распространены русские проложные ста- тьи о «святой царице Ольге», «прематере всехь князь рушьскы- их» и о Мстиславе Владимировиче (сыне Владимира Монома- ха) 16. Большой популярностью в южнославянской литературе поль- зовались житие Феодосия Печерского и проложная статья о нем17; Повесть временных лет, послужившая одним из источ- ников составленной в Болгарии большой компиляции всемирной истории, где изложение событий доведено до 1204 г.18; произве- дения Кирилла Туровского 19; русский перевод сборника изрече- ний «Пчела»; повести об Акире Премудром 20 и т. д. Укажем в заключение, что в южнославянских странах и па православном Востоке многие русские рукописи переписывались целиком, причем на Афоне уже в половине XII в. находились русские книги, в том числе один номоканон21. Рассматривая памятники литературы и общественной мысли как явление наносное, привнесенное извне, возникающее произ- вольно, вне какой-либо связи с общественной жизнью окружаю- щей среды, буржуазная наука, исследуя эти памятники, меньше всего обращает внимание на их идейную направленность и вза- имосвязь с классовой борьбой, со стремлениями и чаяниями раз- личных общественных классов и групп. Этим пороком особенно страдают «Опыты по истории древне- русских политических идей» В. М. Шахматова (т. I, Прага. 1926). Для иллюстрации своих положений автор использует различные цитаты из различных летописей, не утруждая себя вопросом, когда и в каких условиях было провозглашено то или иное положение летописцев и какой исторической обстановкой оно было вызвано. Таким путем летописец оказывается одновре- 16 В. Л а м а н с к и й. Указ, соч., стр. 113—115; М. Н. Сперанский. Указ, соч., стр. 184—185; А. Востоков. Указ, соч., стр. 452—453. Сохра- нился славянский палимпсест (пергамен, где стерты старые письмена и написаны новые) из Синайского монастыря, составленный из шести листков и содержащий жития только русских святых: княгини Ольги, убитого в Киеве мученика-варяга и сына его Ивана, Владимира Свято- славича («Заметка А. Ф. Бычкова о славянском палимпсесте». Сб. ОРЯС. т. I, СПб., 1867, стр. XXVII-XXVIII; см. также стр. VIII—IX). J7 М. Н. Сперанский. Указ, соч., стр. 164—167, 185; его же. Сербское житие Феодосия Печерского. Чтения ОИДР, 1913, кн. 1, раздел «Смесь», стр. 55—71; А. Востоков. Указ, соч., стр. 451—452, 454. 18 К. И. И р е ч е к. История болгар. Одесса, 1878, стр. 566. 19 М. Н. С п е р а н с к и й. К истории взаимоотношений..., стр. 167—171. 20 Там же, стр. 190—196. 21 Там же, стр. 200—202; А. Павлов. «Книги законные». Сб. ОРЯС, т. XXXVIII, № 3, СПб., 1885, стр. 19, прим. 1. Отметим, что в болгарский номоканон попало одно правило (об обязанности иерея принять обратно свою жену, вернувшуюся из плена), принадлежащее к тексту канониче- ских ответов русского митрополита Иоанна II (РИБ, т. VI, стб. 14, п. 26). 12
менно и ревнителем безграничной единоличной власти князя, и сторонником ее ограничения. Признавая вслед за А. А. Шах- матовым тенденциозность наших летописных сводов, В. М. Шах- матов не пытается исследовать, чьи политические интересы за- щищает автор того или иного свода и взгляды каких обществен- ных групп он отражает. Признавая, что «летописи — не только историческое сочинение, но и политический трактат», В. М. Шахматов рассматривает летописи как единое произведе- дение некоего единого «летописца», который одновременно вы- ступает глашатаем разнообразных и подчас непримиримых идей. Будучи, например, носителем «славянофильского самобыт- пического направления мысли», летописец, по В. М. Шахматову, в то же время «с большим уважением» относится и к варягам, проявляет «византийство» и наконец, «хазарофильство» 22. Автор все время мыслит почти исключительно моральными категориями. Стремясь выявить идеи древнерусских летопис- цев, он делает обильные выписки из их моралистических рас- суждений, нисколько не интересуясь вопросом, в защиту каких социальных и политических позиций летописцы привлекают цитаты из Библии, святоотческой литературы и других источни- ков. Выявляя, например, отношение русских летописей к «мя- тежам», В. М. Шахматов игнорирует тот факт, что эти «мяте- жи» были проявлением острейшей классовой и политической борьбы, что в этой борьбе летописцы занимали четкую позицию, являясь идеологами и защитниками интересов определенных группировок правящего класса. Для В. М. Шахматова вся суть вопроса — в «греховности» «мятежей», которые осуждаются ле- тописцем якобы исключительно с точки зрения их нравственных принципов 23. Не признает зависимости памятников общественно-политиче- ской мысли от классовой борьбы и профессор Гейдельбергского института Д. Чижевский. В своей книге «Из двух миров» он по- местил специальный очерк, посвященный «социальному вопро- су» в древнеславянских литературах24. Надо заметить, что слова «социальный вопрос» Д. Чижев- ский везде помещает в кавычки, как бы давая этим понять, что никакого социального вопроса в древности не существовало, что все это выдумки советских марксистов, против которых он нап- равляет всю свою иронию. С его точки зрения достойно иронии то обстоятельство, что пять исследователей-марксистов (он пе- 22 В. М. III а хм ато в. Опыты по истории древнерусских политиче- ских идей, т. I. Прага, 1926, стр. 78, 81, 85. 90—91. 23 Там же, стр. 147—151. 24 Dmitri j Cizevskij. Aus zwei Welten. Beitriige zur Geschichte der sla- visch-westlichep Beziehunggen, ’s-Gravenhage, 1956, SS. 29—44 (Дмитрий Чижевский. Из двух миров. Очерки из истории отношений славян и Запада. Гаага, 1956, стр. 29—44). 13
речисляет собственно четверых, но для пущей убедительности производит в «марксисты» и дореволюционного историка лите- ратуры В. Келтуялу), владеющих одним и тем же марксист- ским методом, в трактовке классовой принадлежности Дании- ла Заточника и идейного содержания его «Моления» приходят к различным выводам. Очевидно, в представлении Д. Чижевского марксистский ме- тод — это какая-то отмычка, которую стоит только приложить к какой-нибудь сложной проблеме, и она сама собой раскрывается так наглядно и просто, что ни у кого не остается никаких сом- нений. Чижевского, вероятно, приводят в немалое недоумение проводящиеся у нас частые и порой весьма острые дискуссии по самым разнообразным отраслям знания: помилуйте, какие могут быть дискуссии у людей, владеющих одним методом, од- ной отмычкой, подходящей к любому замку? Это очень старое и очень вульгарное представление о марксизме, от которого давно уже отказались добросовестные исследователи даже из буржуазного лагеря. Д. Чижевский находит бесполезным заниматься анализом аргументации советских исследователей. Все зло, считает он, за- ключается в том, что советские ученые подходят к исследованию далекого прошлого с категориями современного, сегодняшнего мышления 25. Приходится, конечно, пожалеть о том, что Чижев- ский не приводит аргументов советских исследователей: тогда читателю стала бы ясна вся неосновательность его обвинений. В самом деле, исследуя идейное содержание «Моления» Дани- ила Заточника, советские ученые оперируют исключительно ка тегориями феодального общества. Мы встретимся здесь с князь- ями, боярами, тиунами, дружинниками, дворянами (в том виде, в каком они существовали во времена Заточника), с холопами и другими феодально зависимыми людьми; здесь рассматривают- ся междукняжескпе отношения, феодальные войны, внеэконо- мическое принуждение, порабощение прежде свободного насе- ления и прочие явления XIII в., по Чижевский при всем жела- нии не мог привести из упоминаемых им произведений совет- ских историков и литературоведов ни одной категории, ни одно- го атрибута нашей современности, которые советские ученые искусственно переносили бы на XIII век. Уж если кто-нибудь грешит перенесением современных категорий в область прошло- го, так это именно буржуазные ученые, пытающиеся обнару- жить капиталистические отношения в ранних общественно-эко- номических формациях. Мы говорим, правда, об угнетателях и угнетенных в древней Руси, о классах, на которые было разде- лено древнерусское общество, о раздиравшей его классовой борьбе, порой выливавшейся в грозные народные восстания, но 25 Д. Ч иж е веки й. Указ, сеч., стр. /29, 32—33. 14
это такие твердо установленные факты, что даже сам Чижев- ский вынужден признать, что в X—XIII вв. классовые интере- сы могли играть большую роль 26. Но признав эту бесспорную истину, он тут же спешит ого- вориться (п в этом он усматривает свое главное расхождение с советскими исследователями), что, несмотря на наличие классо- вых интересов в X—XIII вв., идеология писателей того времени нисколько не зависела от их классовых симпатии или анти- патий, что идеология эта была христианской и что конкретные жизненные вопросы этой поры неизменно связывались с хри- стианской традицией. К сожалению, и здесь Д. Чижевский не дает себе труда аргу- ментировать свою мысль, ограничиваясь одной декларацией. Да и невозможно объяснить, каким образом тяжелая борьба обездоленных, порабощаемых и угнетаемых людей за скудный кусок хлеба, за жалкий кров над головой, за рубище, каким образом все эти горькие заботы, составляющие бытие эксплуати- руемого класса в феодальном обществе (да и не только в фео- дальном), могут существовать совершенно независимо от созна- ния этого класса. Это во-первых, а во-вторых, каким образом пи- сатели, затрагивающие самые животрепещущие вопросы дня 27, могут так эквилибрировать, чтобы совершенно не выявлять свое собственное отношение к рассматриваемым ими «проклятым вопросам»? Это верно, что господствующей идеологией была идеология христианская, но это не мешало угнетенным поднимать восста- ния против эксплуататоров и рассматривать эти восстания как вполне согласное с христианской моралью богоугодное дело, а угнетателям — со свирепой жестокостью эти восстания пода- влять «к вящшей славе бога». Да и сама христианская идеология столь расплывчата, что она вполне совмещает и осуждение бога- тых, и предписание бедным верой и правдой богатым служить. До нас не дошли произведения представителей угнетенных масс древней Руси, и при исследовании древнерусских памятни- ков мы обычно имеем дело с писаниями представителей господ- ствующего класса. Некоторые из них сурово настроены в отно- шении порабощенных народных масс, другие склонны считать- ся с их бедствиями и советуют господам пойти на уступки, но классовая принадлежность и тех и других, вопреки утвержде- ниям Чижевского, распознается без особого труда. Как бы противопоставляя свой метод марксистскому методу 26 Там же, стр. 33. 27 Сам Чижевский признает, что <в произведениях древнеславянских литератур (и особенно русской), где говорится о богатстве и бедности, мы можем встретить глубокомысленные наблюдения, касающиеся со- циальных, хозяйственных и психологических причин и влияний этих явлений (см. стр. 33). 15
советских ученых, Д. Чижевский предпринимает исследование (собственно даже не исследование, а довольно поверхностный обзор) нескольких произведений, где разработана тема о богат- стве и бедности 28. Он рассматривает проповедь Козьмы пресви- тера X в., Изборник Святослава 1076 г., опубликованные И. И. Срезневским три торжественника XII в. и упоминает несколько позднейших произведений. По его наблюдениям, эта тема, преподносимая вначале в виде евангельской проповеди, по- степенно принимает форму сатиры и социального протеста. Сно- ва и снова приходится пожалеть, что Чижевский больше декла- рирует, чем аргументирует. В частности, он не ставит перед со- €ой вопроса о причинах эволюции в трактовке темы о богатстве и бедности. Если бы он был более добросовестным и менее пре- дубежденным исследователем, то должен был бы признать, что такая эволюция могла произойти только в связи с развитием классовой борьбы, которая обогащает угнетенные массы соци- альным и политическим опытом, что в свою очередь оказывает влияние на литературные произведения. Однако и того, что Д. Чижевский вынужден признать, вполне достаточно, чтобы опровергнуть его основной тезис о полной независимости соз- нания от бытия и идеологии от классовой борьбы. Автор настоящего труда при изучении (различных проявле- ний общественной мысли древней Руси руководствовался одним из основных положений исторического материализма, согласно которому духовная жизнь общества является отражением его материальной жизни. Автор заранее отводит от себя упрек в чрезмерной обрисовке исторического фона, на котором в древней Руси возникали общественные идеи. Именно исходя из маркси- стского положения о происхождении общественных идей, сле- дует тщательно изучать историческую жизнь общества, чтобы выявить и попять истоки его общественного самосознания. Как известно, общественные идеи и теории бывают различ- ные. Есть идеи прогрессивные, помогающие обществу двигаться вперед, и есть идеи реакционные, старые, отжившие свой век. тормозящие ход общественного развития. Есть идеи, внушаемые господствующими классами, стремящимися удержать и укрепить свое господство над эксплуатируемым большинством населения, и есть идеи угнетенных, стремящихся сбросить с себя или, по крайней мере, ослабить ярмо эксплуатации. Если разбить по этому признаку многочисленные направления, течения, оттен- ки общественной мысли каждого народа и каждой эпохи, то в конечном счете получатся две культуры парода, два круга обще- ственных идей — идеи классов господствующих и идеи классов угнетенных. Вот что писал В. И. Ленин о двух культурах в каж- 28 Д. Ч и же веки й. Указ, соч., стр. 33—44. 16
дой нации: «Есть две нации в каждой современной нации... Есть две национальные культуры в каждой национальной культуре. Есть великорусская культура Пуришкевичей, Гучковых и Стру- ве, — но есть также великорусская культура, характеризуемая именами Чернышевского и Плеханова. Есть такие же две куль- туры в украинстве, как и в Германии, Франции, Англии, у ев- реев и т. д.» 29. В. И. Ленин говорит о двух национальных культурах приме- нительно к новому времени, но его указание так же справедливо и в отношении эпохи феодальной. Рыцарская феодальная куль- тура превозносила княжеские неурядицы, лихие набеги, опусто- шения, массовые убийства, грабежи и прочие проявления фео- дальных порядков. Но в широких массах населения все эти «под- виги» вызывали ужас и отвращение, и народ противопоставляет рыцарскому удальству удаль другого рода и качества — удаль богатырей, людей прямых, честных, мужественных, находящих применение своему мужеству не во взаимных кровавых дрязгах, а в защите родной земли, в обеспечении безопасности населения и его мирного труда. Из дальнейшего изложения читатель увидит, как в самые страшные десятилетия татарского ига, наступившие после кро- вавого батыева погрома, проповеди прислужничества, угодниче- ства и пресмыкательства перед носителями иноземного гнета, исходившей от духовенства и господствующего феодального класса, народ сумел противопоставить боевую идеологию, ос- нованную на непримиримости к захватчикам, на презрении к смерти, на готовности пожертвовать своей жизнью, лишь бы освободить страну от иноземного ига. Позднее, в XIV в., когда Русь начала уже оправляться от последствий опустошительной татарской грозы, народ своим творчеством поддерживал борьбу за свержение ига и в исторической песне о Щелкане Дудентье- виче проповедовал презрение и ненависть к насильникам, не- примиримость к заклятым врагам Родины и уверенность в бла- гополучном исходе восстания против угнетателей. Выявляя то новое, что Маркс внес в общественную науку, Энгельс пишет: «Маркс... доказал, что вся предшествующая ис- тория есть история борьбы классов, что во всей разнообразной и сложной политической борьбе дело всегда идет именно об об- щественном и политическом господстве тех или иных классов общества, о сохранении господства — со стороны классов ста- рых, о достижении господства — со стороны поднимающихся новых» 30. Но если вся предшествующая история есть история 29 В. И. Ленин. Критические заметки по национальному вопросу. Соч., т. 20, стр. 16. 30 Ф. Энгельс. Карл Маркс. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 1-е, т. XV, стр. 419. 2 Заказ № 835 17
борьбы классов, то общественная мысль, имеющая своим источ- ником реальную историческую жизнь, является отражением классовой борьбы, а различные направления, течения и оттенки общественной мысли отражают позицию различных классов и классовых групп. Изучение этого отражения классовой борьбы в политической литературе древней Руси затрудняется одним важным обстоя- тельством. Дело в том, что широкие народные массы, которые вели повседневную классовую борьбу со своими угнетателями, а время от времени поднимали против них грозные восстания, потрясавшие все здание феодального государства, вовсе не имели своей письменной литературы, являвшейся уделом обра- зованных господствующих классов. Что касается фольклора, то многие произведения народного творчества забыты и, не будучи в свое время зафиксированы, до нас не дошли. Изучение фоль- клора с точки зрения отражения в нем определенных проявле- ний классовой борьбы затрудняется еще невозможностью во многих случаях датировать тот или иной памятник народного творчества, и таким образом возникает опасность приурочить его вовсе не к тому времени, когда он в действительности был создан, и к тем событиям, откликом на которые он являлся. Большим препятствием к изучению отражения реальной классовой борьбы в памятниках общественной мысли служит еще то обстоятельство, что в древней Руси вплоть до XVII в. основными книгохранилищами являлись монастыри и церкви. Разумеется, что книги для этих хранилищ подбирались с боль- шим разбором, и церковники допускали туда только такие произведения, которые соответствовали их потребностям, об- щественным и политическим вкусам, решительно отметая па- мятники, казавшиеся с их точки зрения «соблазнительными» или просто не представлявшие для них интереса 31. Так, несом- ненно, погибло много произведений светской литературы, и не- удивительно, что такой шедевр, как «Слово о полку Игореве», был обнаружен только в конце XVIII в. и то в одном лишь спис- ке. Этим же объясняется и то обстоятельство, что мы так мало знаем о еретических движениях в древней Руси, являвшихся в условиях средневековья своеобразным протестом против господ- ствовавшего феодального строя: церковники безжалостно уни- чтожали еретические сочинения (как и самих еретиков), и их содержание, обедненное и искаженное, доходит иногда до нас только в изложении направленных против них обличений. Ко всему этому надо добавить, что и светские произведения и даже летописи, которые большей частью велись при княже- 31 Об обычном составе библиотек при монастырях и церквах древней Руси см.: Н. Никольский. Ближайшие задачи изучения древнерус- ской книжности. ПДПИ, вып. CXLVII. СПб., 1902, стр. 5—9. 18
ских дворах или при митрополичьей и епископских кафедрах, весьма неохотно касались проявлений бурной классовой борьбы, а о некоторых народных восстаниях мы узнаем из летописей лишь случайно, и только потому, что они имели такие важные политические последствия (как, например, восстания в Киеве в 1068 и 1113 гг., восстание в Твери в 1327 г. и др.), что замол- чать их было решительно невозможно. При всем сказанном литературе господствующего класса не уйти, не отмежеваться, не укрыться от классовой борьбы, кото- рая наложила свой отпечаток на все произведения обществен- ной мысли, исходящие даже из лагеря феодалов, светских и духовных. Особенно ярко сказалось это на политической литера- туре конца XI — начала XII в. На рубеже этих двух столетий господствующий феодальный класс в лице своих наиболее даль- новидных представителей (Владимира Мономаха и других), на- пуганный явными признаками расчленения прежде относитель- но единого государства, народными восстаниями и внешней по- ловецкой опасностью, предпринял широкий социальный маневр, существо которого сводилось к тому, чтобы ценой некоторых ус- тупок устранить недовольство масс, создать какой-то способ сожительства между князьями и укрепить внешнюю безопас- ность Руси. Это течение общественной мысли нашло свое от- ражение в Изборнике Святослава 1076 г., в Поучении Владимира Мономаха, в Уставе Владимира Мономаха Пространной Правды Русской, явившемся ответом на киевское восстание 1113 г., в ряде летописных сводов и особенно в Повести временных лет. Во всех этих памятниках редко и скупо говорится о классовой борьбе, но давление масс чувствуется в характере каждого' соци- ального или политического мероприятия, предлагаемого автора- ми этих произведений. В истории древнерусской общественно-политической мысли намечается довольно четкая периодизация. Отметим прежде всего, что общественная мысль древней Руси развивалась в пре- делах одной общественно-экономической формации — феодаль- ного строя; речь идет, таким образом, об установлении периоди- зации внутри этой эпохи. Последняя пронизана общим феодаль- ным мировоззрением, но п оно не оставалось неподвижным. При создании периодизации истории общественной мысли древней Руси нельзя, конечно, игнорировать важнейшие полити- ческие события, вызванные определенными социально-экономи- ческими причинами. Например, внедрение и распространение феодального способа производства, хозяйственное развитие и укрепление отдельных областей и усиление класса феодалов- землевладельцев вызвали такое важное политическое следствие, как феодальную раздробленность. Это политическое следствие повело к расчленепию государства, внутренним войнам, ослаб- 19 2*
лению внешней безопасности, что, в свою очередь, поставило пе- ред обществом новые задачи (восстановление единства Руси), оказавшие огромное влияние на развитие общественно-полити- ческой мысли. Большой толчок общественной мысли дало и такое имевшее неизмеримые последствия в истории русского парода политическое событие, как татарское иго. Вот почему грани периодизации русской общественной мысли часто (но, конечно, далеко не всегда) совпадают с гранями периодизации политической истории, несколько, правда, опаздывая по срав- нению с последними, поскольку вообще общественное сознание отстает от общественного бытия. Первый период истории русской общественной мысли тянет- ся с начала XI в. до 70-х годов того же столетия. Это было время, когда Русь достигла огромных хозяйственных и культурных ус- пехов и заняла видное положение в международной жизни Евро- пы. Памятники общественной мысли этого периода (особенно Слово о законе и благодати митрополита Илариона и первый ки- евский свод) дышат гордостью за страну и народ, исполнены жизнерадостности и веры в блестящее будущее государства. Од- нако уже в это время появляются признаки будущего расчлене- ния государства. В ранних сказаниях о Борисе и Глебе звучат уже первые нотки тревоги за целостность государства и делают- ся первые попытки идеологическими средствами предотвратить грозящую государству опасность. Второй период истории русской общественной мысли, про- должавшийся с 70-х годов XI в. примерно до 20-х годов XII в., тесно связан с усилением феодальной эксплуатации, встречав- шей ожесточенный отпор со стороны широких масс закрепоща- емого населения. Этот период характеризуется охватившей пе- редовых людей острой тревогой за судьбы страны и поисками средств для предотвращения нависшей над Русью опасности. В 70-х годах XI в. появляется очередной летописный свод и Из- борник Святослава 1076 г. В первом, включившем в свой состав так наз. «завет Ярослава» (или «ряд Ярослава»), делается попытка найти какой-то способ разграничить власть князей и уничтожить их взаимные распри. В Изборнике Святослава 1076 г., на содержание которого, несомненно, оказали большое влияние киевское восстание 1068 г. и другие народные выступ- ления этого времени, мы имеем первый набросок социальной программы, сводящейся к примирению враждебных классов за счет взаимных уступок. В дальнейшем эта тема развивается в летописном своде 90-х годов, в Поучении Владимира Мономаха и в Повести временных лет. Эта тема переплетается с другой — о необходимости восстановить единство Руси для успешной борьбы с половцами и другими внешними врагами. Страстный патриотический призыв к единству пронизывает всю богатую 20
идейным содержанием и отмеченную широким горизонтом по- литическую литературу этого периода. Она отличается обилием жанров (исторические труды, поучения, путевые записки, сбор- ники житейских правил, жития и т. д.), и все произведения этих жанров, будь это летописное сказание, новая редакция жития Бориса и Глеба, записки о путешествии по «святой зем- ле» игумена Даниила пли поучение, как следует христианам лучше всего устроить свою жизнь, — наполнены чувством люб- ви к родине, могучей и непобедимой в своем единстве, слабой, делающейся легкой добычей врагов в своей раздробленности. Патриотические идеи, проповедовавшиеся русскими публици- стами на рубеже XI и XII вв., оказали огромное влияние на об- щественное сознание многих поколений. В то же время необходимо отметить классовую ограничен- ность литературы этого времени, все усилия которой сводились к сохранению господства в руках феодального класса. Эта ли- тература призывала народ к смирению, к безропотному повино- вению господам, к неистощимому терпению... Эти мотивы в том или ином виде встречаются потом в литературе господствующе- го класса на протяжении многих столетий, будучи особенно раз- виты в духовно-учительных проповедях и сборниках поучений типа Измарагдов. Позднее эти мотивы были охотно подхвачены литературой городских верхов, пытавшихся не только экономи- ческими и политическими способами, но и идеологическими средствами держать в повиновении «молодших» горожан, ре- месленников и работных людей. Именно с конца XI в. начинается особое направление в рус- ской литературе, сводящееся к призыву «утешать скорбящих» путем «милостыни» и жалких подачек, причем «скорбящие» должны были за это проникнуться смирением и чувством все- прощения. Особенно усердствовало в этом направлении духо- венство, которое переносило расплату за добро и зло в потусто- ронний мир, глушило классовую борьбу и утешало трудовой люд тем, что его страдания будут учтены при «окончательном ра- счете». Надо сказать, что многовековая проповедь в этом на- правлении оставила большой след на сознании политически неопытных масс, которые временами действительно искали по- мощи и избавления в «лучшем мире». И еще одна линия русской общественной мысли зародилась именно в этот период. Это — противопоставление князя его ад- министрации. Уже в летописном некрологе о князе Всеволоде Ярославиче (ум. в 1093 г.) отмечается, что старый князь по бо- лезни не мог самостоятельно заниматься государственными делами, что всем распоряжались его тиуны, которые скрывали от народа «княжую правду». Эту мысль — о каком-то мнимом антагонизме между князем — носителем высшей «правды» и 21
его тиунами, нарушающими эту «правду»,— развивал потом в своем Поучении сып Всеволода Ярославина — Владимир Моно- мах. Впоследствии эта мысль, видоизменившись в формулу, что «царь хорош, но министры плохи», владела сознанием широких масс парода, в известной степени питала его «царистскую» психологию и дожила едва ли не до 9 января 1905 г. Усилия Владимира Мономаха и сына его Мстислава Влади- мировича по восстановлению политического единства Русской земли не могли дать длительного эффекта. После смерти Мсти- слава княжеские неурядицы и внутренние кровавые распри возобновились с новой силой. Феодальная раздробленность стра- ны становится совершившимся фактом. Вместе с раздроблением страны мельчает и общественная мысль. Летописание и другие виды литературы теряют свой прежний размах и широту мысли. Писателями начинает овладевать ограниченная феодальная, рыцарская идеология, характерная для большинства памятни- ков русской общественной мысли третьего периода ее истории, наступившего примерно со второй четверти XII в. и продолжав- шейся до татарского вторжения. В народе, однако, продолжают жить традиция единства страны, ненависть к внешним захват- чикам и отвращение к внутренним междоусобиям. Все это наш- ло величественное выражение в Слове о полку Игореве, идейное богатство которого определяется именно тем. что в его основу положены народные думы и чаяния. В течение рассматриваемого периода значительно вырастает экономическое и политическое значение города. Новгород пре- вращается в самостоятельную республику, управляемую (по крайней мере, номинально) городским вечем. Киевское вече ока- зывает решающее влияние на утверждение в городе того или иного князя. В других пунктах, как, например, в Галицко-Во- лынском княжестве на юго-западе и в Суздальской земле на северо-востоке, городское население поддерживает князей, спра- ведливо усматривая в сильной княжеской власти оплот против вечно враждующих между собой и опустошающих страну мел- ких феодальных владельцев. Опираясь на прогрессивные эле- менты города, княжеская власть в Галицко-Волынском княже- стве и на северо-востоке начинает проводить объединительную политику, но процесс этот был грубо нарушен вторжением ог- ромных татарских полчищ. С этого времени начинается четвертый период развития рус- ской общественной мысли, продолжавшийся до конца XIII — начала XIV в. В течение этого периода сказывается большое организующее значение передовых патриотических идей, вы- раженных в лучших памятниках общественной мысли конца XI — начала XII в., в Слове о полку Игореве и в других произ- ведениях предшествующей поры. Экономически разобщенный, 22
политически раздробленный, изнемогавший под тяжестью та- тарского ига, русский народ не переставал считать себя единым и не терял веры в будущее свое воссоединение. В этот период, как уже выше отмечалось, особенно четко проявлялась борьба прогрессивных и реакционных идей: идеям всяческого приспо- собления к режиму угнетения резко противостояли идеи непри- миримой борьбы с угнетателями. Следующий, пятый период истории русской общественной мысли начинается с конца XIII — начала XIV в., когда Русь начала заметно оправляться от страшных опустошений, причи- ненных монгольскими завоевателями. Этот период характери- зуется быстрым развитием хозяйства, установлением некоторых межобластных связей, большими успехами общественного раз- деления труда и ростом городов. Эти экономические предпосыл- ки создали основу для объединения политически раздробленной Руси в единое централизованное государство. Ход этого объеди- нения ускорялся внешним фактором — необходимостью защи- щать Русскую землю от нападений восточных кочевников. Процесс объединения Руси в единое государство не прохо- дил гладко и безоблачно. Напротив, он сопровождался острой классовой и политической борьбой между передовыми элемен- тами общества, поддерживавшими объединительные устремле- ния великокняжеской власти, с одной стороны, и реакционными феодалами, державшимися за удельную старину,— с другой. Этот процесс сопровождался также кровавыми столкновениями отдельных княжеских центров за возглавление объединитель- ного движения. При этом русскому народу приходилось все время отстаивать свою независимость от нападений шведских феодалов и немецких рыцарей на северо-западе, Литвы — на западе и юге, татар — па востоке и юго-востоке. Все эти слож- ные явления в той или иной мере нашли свое выражение в па- мятниках общественно-политической мысли рассматриваемого периода. Во второй половине XIV в. происходит новый перелом в хо- зяйственной жизни северо-восточной Руси. Получает дальней- шее развитие ремесленное производство, еще более сближаются между собой в хозяйственном отношении отдельные районы. Все эти экономические процессы питают объединительное дви- жение русских земель. Экономический подъем северо-восточной Руси и переплетавшийся с ним процесс ее объединения вокруг Москвы создали необходимые материальные и политические предпосылки для разгрома Мамаевой Орды на Куликовом поле (1380 г.). Исследованием отражения куликовской победы в па- мятниках общественно-политической мысли заканчивается на- стоящая работа.
Очерк первый ПЕРВЫЙ РУССКИЙ ИСТОРИЧЕСКИМ ТРУД Уже московские историки XVI в., авторы Степенной книги, выразили сожаление по поводу того, что многие события, важ- ные и маловажные («удобная и неудобная»), случившиеся «во многих странах (в различных областях.— И. Б.) Русского царствия» в древнейший период существования Руси, «вся заб- вению подлежат и без вести быша». Объясняет это Степенная книга отсутствием в ту пору на Руси письменности — «понеже тогда в них не бяше писания...» L И действительно историк, приступающий к изучению обще- ственной мысли древней Руси, с первых же шагов исследования наталкивается на значительные трудности. Самые ранние па- мятники русской общественной мысли (как и вообще самые ранние русские письменные источники) относятся к княжению Ярослава Мудрого, т. е. к периоду расцвета Киевской Руси, после которого появляются заметные признаки упадка и рас- членения государства. К этому времени (первая половина XI в.) Русь прошла уже большой, можно без преувеличения сказать, многовековой путь развития 1 2. В области экономической времени Ярослава Мудрого пред- шествовала многовековая упорная работа земледельцев по куль- турному освоению огромных пространств Восточной Европы, превращенных в пахотные земли. Работа десятков поколений привела к накоплению богатства и общественному разделению труда, выразившемуся, между прочим, в том, что еще задолго до Ярослава на Руси существовало много городов, так что скан- динавы называли ее даже страной городов 3. 1 ПСРЛ, т. XXI, первая половина, стр. 63. 2 Не в силу ли именно того обстоятельства, что первые дошедшие до нас письменные источники по истории нашей страны появились в то время, когда Киевская Русь достигла уже большого развития, она пред- ставляется некоторым историкам мимолетным видением, каким-то пере- ходным «моментом» от родового общества к феодальному? Критику этих взглядов* см.: Б. Д. Греков. Киевская1 Русь. Госполитиздат, 1953, стр. 280 и сл. 3 Что у русов много городов, отмечал также араб Ибн-Русте, писав- 24
В области общественных отношений Русь пережила уже распад патриархального рода, образование и укрепление терри- ториальных общин-миров и их внутреннее разложение вследст- вие роста феодальных отношений. В области политической времени Ярослава предшествовала весьма длительная, насчитывавшая не менее 500 лет, борьба за консолидацию восточнославянских племен в единое государство, борьба, сопровождавшаяся добровольным или принудительным объединением племен, образованием примитивных государст- венных союзов, вмешательством Византии и других внешних сил, стремившихся вносить рознь в среду восточных славян, взаимными раздорами и военными столкновениями самих сла- вян. Интриги византийской дипломатии не могли остановить естественного процесса создания русской государственности, за- вершившегося образованием Древнерусского государства. В области внешней политики Киевская Русь и предшество- вавшие ей государственные образования восточнославянских племен задолго до Ярослава Мудрого вступили в оживленные сношения с Византией, странами Востока и Западной Европы и разрешали жизненно важные для себя внешнеполитические проблемы. Еще до пресловутого «призвания варягов» Русь в 860 г. громила столицу Византии — Константинополь. После- дующие годы отмечены первым договором между Византией и Русью, который на протяжении ближайшего столетия изменял- ся в зависимости от игры военного счастья и соотношения сил между обоими государствами. Еще до Ярослава дед его Святослав Игоревич разгромил и сокрушил хазарский каганат, которому некоторые восточно- славянские племена до этого платили дань. Другие важные внешнеполитические проблемы, перешедшие в наследство к Яро- славу и его потомкам, как вопрос дунайский, вопрос об облада- нии Крыхмом, сложный вопрос об отношениях со степными кочевниками, беспокоившими границы Руси в X в., также имели длительную историю. В области культуры княжение Ярослава отмечено расцветом литературы и искусства, но расцвет этот не явился чем-то не- ожиданным и внезапным, а исподволь подготовлялся предшест- вующим культурным развитием Руси. Когда изредка исследо- вателям удается приподнять завесу над культурной историей Киевской Руси до времени Ярослава, мы и в этой области на- блюдаем быстрое движение вперед. Об этом красноречиво гово- рит произведенный С. П. Обнорским анализ языка договоров ший в начале X в. (Д. А. Хвольсон. Известия о хазарах, буртасах, болгарах, мадьярах, славянах и руссах Абу-Али Ахмеда беи Омар Ибн- Даста. СПб., 1869, стр. 36). 25
русских с греками 911 и 945 гг.В результате тщательного линг- вистического разбора договоров С. П. Обнорский приходит к выводу, что перевод их на русский язык, сохранившийся в со- ставе Повести временных лет, был сделан приблизительно в одно время с заключением этих дипломатических актов. Пере- вод договора 911 г., «неискусный, очень близкий к оригиналу», пестрящий всякого рода грецизмами и обильными нарушениями требований русского синтаксиса, был сделан болгарином на болгарский язык, но выправлен русским редактором. Что ка- сается договора 945 г., то хотя он и отражает смешение рус- ской и болгарской книжной стихии, но его перевел на русский язык уже русский книжник4. Только на этом примере мы видим быстрый культурный рост за каких-нибудь 30 с чем-то лет. Надо далее отметить, что уже первые памятники русской письменности, относящиеся к XI в., написаны богатым, образ- ным и выразительным языком. Нужна была длительная полоса предшествующего культурного развития, чтобы язык успел дойти до такой степени совершенства. Не приходится доказывать, что все перечисленные события, происходившие на протяжении весьма длительного времени, вызывали усиленную работу общественной мысли, нашедшую, по некоторым данным, отражение в недошедших до нас пись- менных памятниках. Можно не сомневаться в том, что смена общественных форм, зарождение и развитие классовых отноше- ний, соперничество отдельных областей, вопросы идеологии, внешнеполитические предприятия и тому подобные явления вы- зывали острую борьбу и находили отражение в общественном сознании. Трудность заключается в том, что об этой борьбе не сохранилось никаких прямых свидетельств современников, и ее далеко не всегда возможно восстановить по некоторым скупым намекам последующих лет. По этим намекам мы можем судить о том, что в IX в. ядром, собиравшим, вокруг себя много восточнославянских племен для объединения их в едином государстве, была область полян с Киевом во главе. В представлении полян древляне, радимичи, вятичи, северяне и кривичи, жившие «звериньским образом», имевшие обычай «якоже же и всякий зверь» 5, это — «варва- ры». Им противопоставляются жившие «по закону» культур- ные поляне, имевшие «обычай кроток и тих». В результате анализа «Сказания о преложении книг на словенский язык», помещенного в Повести временных лет под 898 г.. Н. К. Ни- кольский путем очень тонких наблюдений приходит к выводу, 4 С. П. Обнорский. Язык договоров русских с греками. «Язык и мышление», сб. VI — VII. М.— Л., 1936, стр. 102—103. 5 ПВЛ, ч. I, стр. 15. 26
что еще в X в. на Руси был составлен исторический труд, по- священный судьбам поляно-русского племени. Этот труд, из которого Повесть временных лет заимствовала свои вводные заметки, настойчиво проводил идею родства русских племен и первых киевских князей не с варягами, а с цридунайскими сла- вянами, особенно подчеркивая единство их происхождения, языка, веры и грамоты. Это было задолого до крещения Руси Владимиром Святославичем, и последующим летописцам, стре- мившимся подчеркнуть заслуги Владимира и Византии в деле «просвещения» Руси, пришлось превратить полян, среди кото- рых христианство распространялось и до Владимира, в язычни- ков — «невегласов» 6. Восстанавливаемая Н. К. Никольским летопись об истори- ческих судьбах поляно-русского племени, видимо, не желала мириться с тем неприятным для полян фактом, что они были данниками хазар. В вводной части Повести временных лет со- общается, что поляне действительно платили дань хазарам, но не обычной продукцией, а мечами, и хазарские мудрецы пред- видели, что дань обратится против хазар. Такая легенда могла возникнуть в среде, издавна знакомой с ремеслом. И действи- тельно археологические данные говорят о том, что ремесла были широко распространены среди полян еще в период горо- дищ. Не Полянские ли мечи имеет в виду Ибн-Хордадбег, арабский писатель первой половины IX в., сообщающий, что купцы-русы, принадлежащие к славянам, вывозят к Черному морю из глубины Славонии меха бобров, меха черных лисиц и мечи? 7. Много намеков содержит также Повесть временных лет на былое политическое соперничество Киева и Новгорода, особен- 6 Н. К. Никольский. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письменности и культуры, выл. 1. Л., 1930 (оттиск из «Сборника по русскому языку и словесности Акаде- мии паук СССР», т. II, вып. 1), стр. 9—42. 7 А. Я. Г а р к а в и. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870, стр. 49. По мнению А. А. Шахматова, летописная запись о выплате полянами хазарам дани мечами является позднейшей вставкой, внесенной в летописный свод 1073 г. Никоном (А. А. Шахма- тов. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908, стр. 426—428). Если это даже и так, то все же Никон, очевидно, основы- вался на какой-то бытовавшей в Киеве старой легенде. Интересно в свя- зи с этим сопоставить то место из «Книги испытаний народов» Ибн-Ми- скавейха, где он повествует о походе русов на Бердаа в 943/44 г. Обосно- вавшись в Бердаа, русы хоронили всех своих товарищей, погибших в стычках или от болезней, вместе с оружием, платьем, женами и слугами. Когда русы потерпели поражение, мусульмане разрыли их могилы «и извлекли оттуда мечи их, которые имеют большой спрос и в наши дни (Ибн-Мискавейх умер через 80 с лишним лет после описываемых событий.— И. Б.) по причине своей остроты и своего превосходства» (А. Якубовский. Ибн-Мискавейх о походах русов в Бердаа в 332 г.— 943/4 г. «Византийский временник», т. XXIV. Л., 1926, стр. 69). 27
по резко вспыхнувшее в годы борьбы между Ярополком и Вла- димиром, а позднее — в борьбе Ярослава со Святополком Окаянным. В своем месте мы подробно остановимся на сложных отно- шениях Руси со степными кочевниками. Здесь же отметим, что уже в X в. эти отношения являлись предметом оживленных об- щественных споров. По позднейшим летописным записям, по- литика Святослава Игоревича, умчавшегося со своей дружиной в далекую Болгарию и оставившего Киев без защиты перед лицом печенежской опасности, встречала оппозицию со сторо- ны киевлян. Когда Святослав сидел в Переяславце на Дунае и «бещисльно мпожьство» печенегов обступило Киев, так что нельзя было коня напоить в Лыбеди, киевляне послали сказать Святославу: «Ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабив, малы бо нас не взяша печепези, и матерь твою и дети твоя... Аще ти не жаль очины своея, ни матеро, стары суща, и детий своих?» 8. По сведениям Ермолинской, Львовской и некоторых других летописей, на черепе убитого Святослава^ обращенном печенежским князем в чашу, была даже сделана выразительная надпись: «чюжих ищя, своя погуби». Эта же идея была запечатлена в сложившихся на Руси особых сказа- ниях или песнях о Святославе 9. Все эти и многие другие намеки на ранние проявления рус- ской общественно-политической мысли, не освещенные прямы- ми документальными свидетельствами, мы находим в замеча- тельном историческом труде нашей древности — в Повести временных лет. Повесть временных лет возникла в начале XII в. в очень на- каленной атмосфере бурной социальной и политической борь- бы. В эти годы политическая обстановка так часто и так резко менялась, что на протяжении короткого срока, как это доказа- но А. А. Шахматовым, Повесть временных лет дважды под- верглась редакции и переделкам. Повесть временных лет — памятник весьма тенденциоз- ный, подчеркивающий одни события и явления и умалчиваю- щий о других. К его данным следует относиться осторожно и критически. Благодаря трудам А. А. Шахматова, мы теперь твердо знаем, что появившаяся в начале XII в. Повесть временных лет — не первый русский летописный труд, что ему предшест- вовали другие летописные своды, послужившие основным ма- териалом для автора Повести. А. А. Шахматов извлек из соста- ва Повести временных лет первый летописный свод, легший в основание дальнейшего русского летописания и названный 8 ПВЛ, ч. I, стр. 48. 9 А. А. Шахматов. Указ, соч., стр. 162. 28
А. А. Шахматовым «Древнейшим летописным сводом». Произ- веденную им реконструкцию текста этого свода 10 11, который он приурочивает к 1037—1039 гг. А. А. Шахматов считает самым главным и ценным итогом всего своего капитального исследо- вания о древнейших летописных сводах. Заканчиваясь обшир- ной похвалой Ярославу, помещенной под 1037 г., Свод содержит краткие приписки, доведенные до 1044 г. Нам надо внимательнее присмотреться к Древнейшему сво- ду, восстановленному А. А. Шахматовым. Если построение А. А. Шахматова правильно, то в нашем распоряжении окажет- ся один из первых дошедших до нас письменных памятников русской общественной мысли, первый русский исторический труд, в котором очень ярко отображается современная ему об- щественная борьба вокруг самых злободневных вопросов. А. А. Шахматов связывает появление русского летописания с учреждением в Киеве митрополии. Постройка Софийского со- бора была закончена в 1039 г.; по предположению А. А. Шах- матова, вероятно, в этом же году была основана русская митро- полия. «Составление Древнейшего свода,— пишет А. А. Шах- матов,— как кажется, стояло в связи с обоими этими событиями... Именно эти события вызывают летописца на длин- ные рассуждения о распространении христианства на Руси при Ярославе; они побуждают его рассказать о просветительной деятельности Ярослава... Связь летописца с церковью св. Со- фии очевидна». Вообще, А. А. Шахматов ставит вопрос, «не пе- решла ли к нам в Россию из Греции эта связь епископских и митрополичьих кафедр с летописным делом? Не следовал ли митрополит Феопемпт освященному на родине своей примеру, когда, сделавшись первым русским митрополитом, побудил кого-либо из своих причетников составить первую русскую ле топись?» и. На эту точку зрения полностью стал и М. Д. Приселков. В «Очерках по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв.», вышедших через несколько лет после «Разыска- ний о древнейших русских летописных сводах» А. А. Шахма- това, М. Д. Приселков категорически заявляет, что древнейшая наша летопись была составлена в 1039 г. «при митрополичьей кафедре под надзором и при побуждении митрополита Фео- пемпта какой-то гречествующею рукою» 12. Свой труд М. Д. Приселков посвятил почти исключительно русско-визан- тийским церковно-иерархическим отношениям. Этим отноше- ниям автор придает столь решающее значение, что ставит 10 Там же, стр. 539—584. 11 Там же, стр. 416—417. 12 М. Д. Приселков. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XII вв. СПб, 1913, стр. 25. 29
их в центре всей политической жизни Руси. Внешнеполитиче- ские отношения, военные походы, междукняжеские отношения, культурные явления, литературные произведения — все, по Приселкову, зависит от формы, в которую в данный момент облечено церковное подчинение Руси Византии. По гипотезе М. Д. Приселкова, Владимир Святославич по- лучил церковную иерархию из Болгарии от Охридской патриар- хии, которая предоставила Владимиру «если не независимую церковь, то более удобные условия ее зависимости» 13. Когда же спустя полвека Ярослав с братом Мстиславом, угрожая Визан- тии военными действиями, добились учреждения в Киеве ми- трополии, то «первые шаги грека-митрополита... были проник- нуты злобою и гонениями на предыдущее время церковной жизни Киева» 14. Это и отразилось на характере Древнейшего летописного свода 1039 г., который отнесся весьма отрицатель- но «к прошлому пашей церковной истории» и попросту ее иг- норировал, считая начало утверждения истинного христианства на Руси с 1037 г., т. е. с момента учреждения митрополии, под- чиненной константинопольскому патриарху 15. В другом своем труде, посвященном истории русского лето- писания, М. Д. Приселков вносит некоторые поправки в добы- тый А. А. Шахматовым текст Древнейшего летописного свода. Что же касается времени и места составления Древнейшего свода, то в этом вопросе М. Д. Приселков снова присоединяется к А. А. Шахматову, считая, что составление свода было пред- принято при митрополичьей кафедре, основанной в 1037 г. в Киеве. «Это совершенно верное положение нужно подкрепить тем указанием,— добавляет от себя М. Д. Приселков,— что обычай византийской церковной администрации требовал при открытии новой кафедры, епископской или митрополичьей, со- ставлять по этому случаю записку исторического характера о причинах, месте и лицах этого события для делопроизводства патриаршего синода в Константинополе. Несомненно, новому «русскому» митрополиту, прибывшему в Киев из Византии, и пришлось озаботиться составлением такого рода записки, кото- рая, поскольку дело шло о новой митрополии Империи у наро- да, имевшего свой политический уклад и только вступившего в военный союз и «игемонию» Империи, должна была превра- титься в краткий исторический очерк исторических судеб этого молодого политического образования». Автор Древнейшего сво- да, продолжает М. Д. Приселков, упорно настаивал на том, что христианская вера стала распространяться на Руси только с 1037 г., ибо для греков было обидно, что, крестившись от Ви- 13 М. Д. Приселков. Указ, соч., стр. 35—36. 14 Там же, стр. 91—92. 15 Там же, стр. 82 и сл. 30
зантии, Владимир не устроил на Руси греческого церковного управления. Кроме того, в Своде можно «усматривать и весьма пренебрежительное отношение грека к тому народу, историю которого он излагает, что вытекало из общих исторических воз- зрений византийцев, по которьш только Империи второго Рима принадлежит во всем мире устрояющая роль, а всем остальным народам нужно только подчиняться Империи» 1б. Попытка А. А. Шахматова и М. Д. Приселкова приписать первый русский исторический труд оторванному от русской почвы греку-митрополиту встретила в нашей научной литера- туре серьезные и веские возражения. «Если бы,— пишет Н. К. Никольский,— изданный А. А. Шахматовым в приложе- нии к его «Разысканиям» «Древнейший Киевский летописный свод»... действительно был обязан своим происхождением при- шлому греческому духовенству (в 1039 г.), он не содержал бы известий, соблазнительных с точки зрения средневекового мо- ралиста-церковника (например, ответа Владимира магометанам и т. п.), уделял бы более внимания церковным событиям, о ко- торых он почти совершенно умалчивает, и примыкал бы теснее к греческим образцам» 17. Против превращения первой русской летописи в ведомст- венную «записку» греческого митрополита категорически воз- ражает и Д. С. Лихачев. «В самом деле,— пишет он,— по оби- лию исторических материалов, по разнообразию вошедших в него жанров, в том числе по использованию исторических песен, пословиц, поговорок, по своим высоким художественным до- стоинствам Древнейший киевский свод 1039 г. никак не мог быть «запиской», предназначенной митрополитом-греком для отсылки в «делопроизводство патриаршего синода в Константи- нополе» 18. В другом месте против «огречивания» первой пашей летописи Д. С. Лихачев выдвигает то простое и убедительное возражение, «что даже самый выбор языка — русского, а не греческого,— находится в полном противоречии с утвержде- нием М. Д. Приселкова» 19. Если внимательно рассмотреть текст Древнейшего летопис- ного свода в том виде, как его реконструирует А. А. Шахматов, то содержание свода свидетельствует о том, что составителем 16 М. Д. Приселков. История русского летописания. Л., 1940, стр. 26—28. В брошюре «Нестор-летописец» М. Д. Приселков называет Древнейший летописный свод «исторической записью об учреждении в Киеве митрополии» (М. Д. Приселков. Нестор-летописец. Пгр., 1923, стр. 45). 17 Н. К. Никольский. Указ, соч., стр. 5. 18 Д. С. Лихачев. Национальное самосознание древней Руси. М.— Л., 1945, стр. 21. 19 Д. С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.—Л., 1947, стр. 61. 31
его не мог быть грек-митрополит или лицо из его окружения. В числе источников Древнейшего свода А. А. Шахматов на пер- вое место ставит болгарскую летопись, которая рисует Свято- слава Игоревича личностью почти легендарной: «он не знает поражений; покоритель Болгарии за малым не взял самого Царьграда; греков спасли только усиленные мольбы и обильная дань, уплаченная русскому князю». А. А. Шахматов считает, что «такое изображение Святослава являлось некоторым удов- летворением болгарскому национальному чувству, переживше- му тяжелые испытания, благодаря водворившемуся в Болгарии Святославу» 20. Едва ли оскорбленное «национальное чувство» подсказывало болгарам необходимость идеализировать личность их завоевате- ля. Если бы болгары смотрели на Святослава только как на за- воевателя, они должны были бы обрисовать его примерно так, как, скажем, в наших летописях изображен «безбожный» Ба- тый. Скорее можно предполагать другое — что болгарское «на- циональное чувство» не испытывало оскорбления от водворения Святослава в Болгарии, а, наоборот, было удовлетворено тем, что Святослав нанес поражение византийцам — угнетателям болгарского парода. Святослав выступает здесь с чертами мсти- теля за обиды Болгарской земли 21. А еще проще и естественнее искать источник характеристики Святослава не в болгарских летописях, а в русских песнях, прославлявших храброго князя. Храброго, прямого в своих поступках, лишенного всякой тени коварства Святослава Древнейший свод противопоставляет ничтожным, трусливым, вероломным грекам. Святослав посы- лает к ним сказать, что хочет на них идти и захватить их сто- лицу так же, как захватил Переяславец, но греки ему отве- чают: «немощны мы стать против вас, но возьми с нас дань на себя и на свою дружину и осведоми нас, сколько вас, чтобы люди знали, на сколько человек причитается дань» 22. Но это было чистейшее коварство: «Се же реща грьци, льстяще по Ру- сию». Святослав разгадал их замысел и сказал, что у него 20 тысяч человек, хотя руси было всего 10 тысяч. Греки собрали тогда 100 тысяч человек и дани не дали. Хотя греков было в десять раз больше, чем русских, Святослав их одолел, и греки бежали. Святослав преследовал их, опустошил их города, дошел почти до Царьлрада, и тут цесарь откупился, выдав Святославу дань не только по числу живых его воинов, но и за убитых, что- 20 А. А. III а х м а т о в. Указ, соч., стр. 465—466. 21 Такую возможность допускает и сам А. А. Шахматов: «быть мо- жет,— пишет он в другом месте,— национальное чувство болгар, уни- женное порабощением их Святославом, искало себе утешения в мысли, что Святослав бил и греков...» (там же, стр. 131). 22 «Мы недужи противу вам стати, и възми дань на нас и на дру- жину свою, и повежьте ны, колько вас, да въдамы по числу на главы». 32
бы передать их роду. Получив великие дары, Святослав вер- нулся в Переяславец «с похвалою великою». Независимо от того, какой источник лежит в основе всего этого рассказа — болгарский или русский, грек-митрополит, враждебно настроенный к русскому народу, стремящийся в по- литическом и идеологическом отношении подчинить его Визан- тии, не мог выставить греков в таком неприглядном виде. Влияние болгарской летописи А. А. Шахматов обнаружива- ет и в статье о походе Олега на Царьград. «Греки испугались, когда увидели, что Олег двинул свою рать на колесницах, снаб- женных парусами; они выслали к нему с просьбой не губить города и с предложением дани. Олег остановил свое войско. Гре- ки вынесли ему брашно и вино, но Олег не принял его, ибо оно было с отравой. Греки испугались и сказали: «это не Олег, а святой Дмитрий, посланный богом на нас» 23. Итак, начало Русского государства первый летописец рисует в бодрых, жизнерадостных тонах: объединенные восточносла- вянские племена впервые пробуют свою силу на большой меж- дународной арене, объединение выдерживает это первое весьма ответственное испытание — достойный вождь храброго воинст- ва посрамляет трусливых и коварных греков 24, предупреждает все их козни, заставляет прославленную могущественную Ви- зантию платить себе дань, утверждает свой щит на вратах цар- ственного города и со славой и богатой добычей возвращается в молодую столицу молодого государства. Спрашивается, неужели грек-митрополит, недружелюбно настроенный к Руси, сравнит язычника Олега с святым Дмит- рием, возвеличит его поход, опишет унижения греков и их по- стоянное вероломство? «Думаю,— пишет А. А. Шахматов,— что болгарская ле- топись в отношении к Древнейшему своду имеет еще то значе- ние, что послужила для него и образцом и главным основанием, откуда русский летописец почерпнул как приемы летописания, так и свою фразеологию» 25. Но греческий митрополит должен был обращаться к другому образцу — к греческим хроникам, а не к болгарской летописи. По мнению А. А. Шахматова, составитель Древнейшего ле- тописного свода в числе прочих источников пользовался еще русскими народными преданиями, русскими сказаниями о кня- гине Ольге, русскими же сказаниями о варягах-мучениках, рус- скими сказаниями о киязе Владимире, его же грамотой Деся- тинной церкви, сказанием о Борисе и Глебе, которое принадле- жит перу самого составителя Древнейшего свода. Весь этот 23 А. А. Шахматов. Указ, соч., стр. 466—467. 24 Этот мотив — о трусости греков и их вероломстве — будет часто повторяться в русских летописях. 25 А. А. Шахматов. Указ, соч., стр. 468. 3 Заказ № 835 33
подбор источников едва ли говорит в пользу того, что автором Свода был враждебный Руси грек, да и не станет грек-митро- полит прославлять двух убитых братьев, канонизации которых греки долго сопротивлялись. Как известно, русские князья в течение долгого времени без- успешно добивались у Византии канонизации княгини Ольги и Владимира Святославича. А. А. Шахматов исключает из Древ- нейшего свода позднейший летописный рассказ о том, как Ольга во время посещения ею Константинополя ловко «переклюкала» (перехитрила) императора и патриарха, но зато в реконструи- рованном им тексте Древнейшего свода оставил восхваление Ольги и «блаженного» князя Владимира. Ольга была названа в крещении Еленой, и летописец многозначительно сравнивает ее с «древней цесарицей», матерью великого Константина, а Владимира — с самим Константином. Это сравнение, где Ольга и Владимир ставятся на одну доску с прославленным импера- тором и его матерью, столпами вселенской церкви, неоднократ- но применялось русскими деятелями в их спорах с греками вокруг вопроса о канонизации Владимира и Ольги. Такое срав- нение опять-таки не могло принадлежать греку-митрополиту или человеку из его окружения. Как уже указывалось выше, Древнейший летописный свод заканчивается торжественным прославлением Ярослава. Здесь он упоминается рядом с Феопемптом, но роль Ярослава Муд- рого в утверждении и распространении христианства подчерк- нута куда больше, чем роль первого митрополита, остающегося собственно в тени, и это является еще одним доказательством того, что не «гречествующей рукою» была написана первая рус- ская летопись. Тезис А. А. Шахматова и М. Д. Приселкова об авторстве грека-митрополита или близкого ему человека опровергается без особого труда. Но гораздо важнее выяснить другой вопрос — является ли надежной реконструкция А. А. Шахматова и дей- ствительно ли во время Ярослава Мудрого существовал лето- писный свод примерно в таком виде, как его воспроизводит А. А. Шахматов. Конечно, на основании известных соображе- ний в этот текст можно вносить различные поправки, исклю- чать из него некоторые статьи и включать другие, изменять их, дополнить описание некоторых событий отсутствующими под- робностями или, наоборот, выбросить из них ряд деталей, ко- торые не могли появиться в первой половине XI в., и т. д. Сам А. А. Шахматов, который всегда жаждал, чтобы его положения подвергались научной критике, очень охотно принимал обосно- ванные поправки к своим построениям и отказывался даже от важных положений, если его оппоненты сумели выставить про- тив них убедительные доводы. Но вопрос идет не об отдельных 34
поправках и исправлениях, а о том, действительно ли при Яро- славе Мудром существовал реконструированный А. А. Шахма- товым летописный свод и действительно ли он отражает те об- щественные идеи, которые в то время волновали господствую- щие слои русского общества. На этот счет в нашей научной литературе существует много споров и разногласий. Прежде всего в результате трудов А. А. Шахматова можно считать установленным, что летописные записи действительно велись при Ярославе Мудром, а может быть, и еще раньше. Об этом, между прочим, свидетельствует сохранившаяся в поздней- ших сводах летописная запись о том, что Олег Святославич Де- ревский, погибший во время усобицы, разгоревшейся после смерти Святослава между его сыновьями, похоронен у Овруча, где кости его лежат «до сего дни». Между тем, согласно друго- му летописному известию, прах Олега в 1044 г. был перенесен в Киев и похоронен в церкви богородицы2б. Следовательно, пер- вая летописная запись была сделана до 1044 г.27 Но одно 26 ПВЛ, ч. I, стр. 53, 104. 27 Против этого утверждения выступает М. К. Каргер. «Не следует забывать,— пишет он,— что древнее слово «могила» означает холм, кур- ган, насыпь, а отнюдь не «захоронение». Поэтому, описывая события, связанные со смертью и погребением князя Олега, Никон совершенно резонно мог вспомнить существующую в его дни высокую курганную насыпь у Овруча, народным преданием связываемую и в это время с именем Олега Святославича, хотя курган был уже разрыт и кости по- гребенного покоились в Десятинной церкви. Добавим к этому, что из- вестны достаточно многочисленные древние могилы (курганы) — кено- тафы (без захоронений), которые насыпались в память погибших на чужбине. Несомненно, они также назывались могилами. Из сказанного следует, что известие об Овручском кургане Олега нет особых оснований относить к древнейшему пласту киевского летописания...» (М. К. К а р- гер. Древний Киев, т. I. М.—Л., 1958, стр. 22). С соображениями М. К. Каргера едва ли можно согласиться. Во- первых, судя по приведенным в Повести временных лет подробностям гибели Олега Деревского, мы, несомненно, имеем дело не с кенотафом. Олег был убит во время столкновения на мосту, переброшенном через ров его замка в Овруче. Долго искал его брат Ярополк, пока его труп не был обнаружен во рву. «И погребоша Ольга на месте у города Вручога, и есть могила его и до сего дне у Вручего». Во-вторых, как и в этом случае, во всех других случаях слово «могила» употребляется в Повести временных лет именно в смысле «захоронения»: Олег Вещий убивает Аскольда и Дира «и погребоша и на горе..., на той могиле поставил Олъма церковь святаго Николу». Сам Олег умер от укуса змеи, и люди ^погребоша его на горе..., есть же могила его и до сего дни...». Когда древляне убили князя Игоря, «погребен бысть Игорь, и есть могила его... и до сего дне» (Ольга, правда, велела насыпать «могилу велику», но все это делается над его гробом). Наконец, там, где лежит прах Святополка Окаянного, из его могилы исходит «смрад зол» (ПВЛ, ч. I, стр. 53, 20, 30, 40, 41, 98. Подчеркнуто мною.— И. Б.). Если бы Никон имел в виду просто курган или кенотаф, он, как «добрый христианин» и враг языче- ских обрядов, несомненно, добавил бы, что кости Олега ныне покоятся в киевской Десятинной церкви. 35 3
дело — наличие разрозненных летописных записей, а другое — составление летописного свода, цельного исторического труда, пронизанного единой концепцией. Из числа ученых, высказавших свои соображения по этому вопросу, В. М. Истрин стоит именно на такой точке зрения, что при Ярославе Мудром существовали отдельные летописные за- писи, но русские книжники не доросли еще до того, чтобы соз- дать цельный труд по истории своей страны. Это случилось, по мнению В. М. Истрина, уже после смерти Ярослава, в самом начале княжения его сына Изяслава Ярославича. Процесс соз- дания первого летописного свода В. М. Истрин восстанавливает чисто умозрительными средствами, как явление формальное, механическое, случайное и наносное. В представлении В. М. Истрина Киевская Русь времени Ярослава Мудрого это еще младенческое государственное образование с «небольшим прош лым» и с первым поколением грамотных книжных людей, кото- рым еще очень далеко до мысли о создании истории собствен- ного народа, которые обречены только на заимствование чужих совершенных образцов и на слепое их воспроизведение. Эти образцы явились после 1037 г., когда прибывшие вместе с первым митрополитом греческие клирики привезли с собою целую библиотеку книг и среди них хронику Георгия Амарто- ла, доводившую изложение событий до 948 г. Наличие этой кни- ги в привезенной из Византии библиотеке имело, по В. М. Ист рину, самые благодетельные последствия для дальнейшего на- шего культурного развития. После 1039 г. хроника Георгия Амартола была переведена на русский язык. Но хроника ока- залась громоздкой и переполненной богословскими рассужде- ниями, поэтому из нее составили в извлечении особый хроно- граф, к которому присоединили выдержки из какого-то другого повествовательного произведения («Хронограф по великому из- ложению»). Хронограф доводил изложение до царствования Ро- мана, но получил продолжение в изложении русских событий. Поскольку все же основным содержанием «Хронографа по ве- ликому изложению» оставалась история греческая, то из собы- тий русской истории туда попадали лишь те, которые так или иначе были связаны с историей Византии. «Однако,— пишет В. М. Истрин,— вполне удержаться на таком положении было трудно, и редактору для связи исторического хода событий при- ходилось присоединять известия о других русских событиях, которые ближайшего соприкосновения с историей византийской не имели...». Все же «мысли о создании своей самостоятельной истории, стоящей независимо от чужой, еще не было». Скоро, однако, в связи с образованием кружка книжников, выделивших из своей среды «даже нечто вроде публицистики», как, например, Слово Илариона, должно было явиться «созна- 36
ние своего национального достоинства и желание представить историю своей страны независимо от истории чужой». Путь для создания своей истории был уже предуказан в «Хронографе по великому изложению», где русская история являлась продолже- нием греческой. «Стоило только оторвать русские события от греческих, придать им самостоятельность, и «русская история» могла быть готова. Русский книжник так и сделал». Первая русская летопись, по предположению В. М. Петри- на, была названа Повестью временных лет (Несторова летопись,- составленная в начале XII в.,— это уже вторая редакция Пове- сти временных лет). Она начиналась с русского известия, но почерпнутого из византийских хроник — с известия о нападе- нии Руси в 852 г. на Царьград. Заканчивалась Повесть изве- стием о смерти Ярослава и изложением его завета детям, чтобы они жили в мире и дружбе. Вообще первая редакция Повести временных лет имела уже тот вид, в каком дошла до нас в Лав- рентьевском и Ипатьевском списках, но без обширного введе- ния в начале (до 852 г.) и без Сказания о начале Печерского монастыря под 1051 г. 28 После работ А. А. Шахматова, внесшего в исследование ле- тописи метод исторического анализа, надуманная схема В. М. Петрина представляет собой, по справедливому замеча- нию Д. С. Лихачева, «шаг назад» 29. В самом деле, В. М. Петрин почти совершенно абстрагируется от той исторической среды, в которой возникла потребность составить первую «русскую историю». Он ограничивается лишь туманным заявлением о том, что у русских книжников, по мере того, как они накапливали знания, должно было появиться чувство национального достоин- ства. Вопреки историческим фактам, говорящим о том, что ко времени Ярослава Мудрого Киевская Русь прошла большой путь политического и культурного развития, В. М. Петрин изобра- жает современное автору первой русской летописи общество в младенческом состоянии с «небольшим прошлым», с только- только нарождающейся «интеллигенцией», и если в таком об- ществе мог возникнуть замечательный литературный памятник, то это произошло лишь благодаря счастливой случайности и культурной опеке Византии. Только по воле случая русские люди получили «образец», без которого им невдомек было бы писать свою собственную историю. Обилие русских известий в Древнейшем летописном своде В. М. Петрин также объясняет причинами литературно-технического порядка: сперва в 28 В. М. И стр ин. Замечания о начале русского летописания (От- тиск из ИОРЯ С, т. XXVII). Л., 1924, стр.78—87; 250; его же. Очерк истории древнерусской литературы домонгольского периода. Пгр., 1922, етр. 141—145. 29 Д. С. Лихачев. Русские летописи, стр. 33. 37
летопись проникли только русские известия, связанные с визан- тийской историей, но потом редактору трудно было удержаться «на таком положении», хотя он и впредь не выходил из рамок византийской истории. А в заключение — механический отрыв русских известий от греческой хроники, в результате которого первая русская история как спелое яблоко падает с византий- ского дерева. При всей неприемлемости построения В. М. Истрина в целом, ряд его отдельных наблюдений и критических замечаний в от- ношении реконструированного А. А. Шахматовым Древнейше- го летописного свода представляет большую ценность для исто- рии нашего древнего летописания. Таково его мнение о том, что А. А. Шахматов слишком «опустошил» Древнейший свод по сравнению с последующими летописными сводами. В. М. Ист- рин приводит много доводов в пользу того, что нет оснований сократить или выбросить из Древнейшего свода рассказы о по- ходе князя Олега, об осаде Киева печенегами во время отсут- ствия Святослава, о посольстве новгородцев к Святославу за князем, о трех местях Ольги над древлянами, о столкновении Ярослава с новгородцами в 1015 г., о лиственской битве между Ярославом и братом его Мстиславом Тмутараканским и ряд других 30. В отношении целого ряда известий аргументация В. М. Ист- рипа весьма убедительна, и это дает основание обогатить содер- жание первого русского исторического труда. Приходится, од- нако, оговариваться, что, восстанавливая в Древнейшем своде ряд встречающихся в позднейших летописях известий, В. М. Истрин и тут совершенно отвлекается от исторической об- становки и общественно-идеологических потребностей, оперируя только формальными доводами. С несколько иных позиций критикует А. А. Шахматова Н. К. Никольский. Свое исследование древнейшего русского ле- тописания он основывает на помещенном в Повести временных лет под 898 г. Сказании о преложении книг на словенский язык. По этому Сказанию полян сближает со славянами и кров- ное родство, и общность грамоты, и единая вера, воспринятая якобы еще от апостола Павла. Сказание касается не истории всего русского народа в целом, а истории одного только из рус- ских племен — полян. На тех же полян обратил главное вни- мание летописец и в вводной недатированной части Повести временных лет, где также подчеркивается родство русского племени с придунайскими славянами. Все это говорит о том, что автор Повести временных лет в качестве источника пользо- вался особой летописью, посвященной судьбам Полянского пле- 30 В. М. Истрин. Замечания о начале русского летописания, стр. 52—60. 38
мени, и что в источник этот входила и вводная часть Повести временных лет, и Сказание о преложении книг на словенский язык. Но автор Повести временных лет придерживался прови- заптийской ориентации, и тут-то «А. А. Шахматов упустил из виду эту связь летописания с идеологией старого времени». Бу- дучи провизантийски настроен, автор Повести временных лет сознательно умолчал о культурном воздействии западных сла- вян на Русь, «закрыл все дороги для культурных влияний на Русь, кроме пути греческого, в явном несоответствии с истори- ческою действительностью». Он же, сознательно стремясь осо- бенно подчеркнуть роль Византии в «просвещении» Руси, пре- вращает полян, имевших «обычай кроток и тих» издавна исповедовавших христианство, в язычников — «невегласов», приносивших кумирам человеческие жертвы. Н. К. Никольский обращает далее внимание, что заголовок Повести временных лет более соответствует содержанию ввод- ных статей, чем всего свода в целом. Какому же образцу следо- вал автор при составлении этой утраченной первой русской летописи или «Повести» по истории поляно-руси? Таким образ- цом, указывает Н. К. Никольский, не могли послужить грече- ские хроники. Во-первых, до сих пор не открыто ни одно визан- тийское литературное произведение, которое могло бы быть прототипом не только для вводных статей Повести временных лет, но и для их продолжения. Во-вторых, ни в одной греческой хронике нельзя найти прообраза для таких идей, как родство русских племен и первых киевских князей не с варяго-русью, а с придунайскими славянами, как на единоверие поляно-руси со славянами, а не с греками. С другой стороны, эти идеи не могли быть и самостоятельным домыслом редактора Повести времен- ных лет, писавшего в начале XII в., так как к этому времени была уже подорвана старая связь, существовавшая между рус- скими и западными славянами их разделяло уже различие вер и различие грамоты, оставшейся на Руси славянской, а у запад- ных славян сменившейся латинской. Не мог наш автор найти такой тенденции и в западноевропейской хронографии. Не пред- ставляя себе самостоятельного зарождения русского летописа- ния, Н. К. Никольский ищет эту тенденцию в другом месте и «находит» ее в хронографии западнославянской. Это предположение Н. К. Никольский принимает за непре- ложный факт. Он считает, что Киевская Русь не могла «оста- ваться в течение длительного срока совершенно недоступной для мораво-паннонской просветительной струи». Мораво-пан- нонскио хроники и явились якобы образцом для первого рус- ского летописного свода, созданного в последние годы княжения Владимира Святославича (начало XI в.) или, может быть, не- сколько позднее. Из мораво-паннонских хроник наш первый 39
летописец заимствовал идею единства славян, идею родства поляно-руси с западнославянскими племенами, теорию о древ- нейшем поселении славян на Дунае и отождествление нориков со славянами 31. Таково построение Н. К. Никольского. Самым слабым его местом является утверждение о прямой зависимости древней- шего русского летописания от мораво-паннонских хроник. Справедливо отвергая утверждение А. А. Шахматова, будто ав- тором первого русского летописного свода является пришлый греческий митрополит или другой грек из его окружения, от- вергая зависимость первой русской летописи от греческого ори- гинала, Н. К. Никольский в то же время не может сам отка- заться от «заимствования». Если первая русская летопись была заимствована не из Византии, то следует искать другие образ- цы, которым она подражала,— таков ход рассуждений Н. К. Никольского. То, что этим образцом являются мораво- паннонские хроники, тем труднее доказать, что они до нас не дошли даже в отрывках. Между тем идею единства славян рус- ские книжники необязательно должны были откуда-то заимст- вовать. Эту идею они могли разработать самостоятельно в связи с довольно оживленными экономическими сношениями Руси с дунайскими областями в X в. 32, затем в противовес проникав- шему на Русь влиянию римского папы и западноевропейского духовенства, имевшему место, по некоторым данным, при Яро- полке Святославиче в 70-х годах X в. и позднее, или же по дру- гим причинам. Все построение Н. К. Никольского находится в противоре- чии с его собственными выводами о зависимости древнейшего русского летописания от мораво-паннонских хроник. Как из- вестно, вводная часть Повести временных лет рисует широкую картину развития человечества и определяет место русского народа в этой истории. Это построение, имеющее в своей основе патриотическую идею, не могло быть заимствовано извне, а должно было явиться плодом высоко развитого национального самосознания. Если действительно вводная часть Повести вре- менных лет существовала уже в конце X в., то это обнаружи- вает у русских книжников того времени такую зрелость поли- тической мысли, что едва ли они нуждались для своих трудов в каких-нибудь иноземных «образцах». 31 Н. К. Н и к о л ь с к и й. Указ, соч., стр. 7, 9, 12, 27, 29, 37—39, 41—45, 47—48, 55, 84—85, 96. 32 Еще в самом начале X в. русские купцы вели торговлю с Восточ- ной маркой, на базе которой впоследствии образовалось Австрийское герцогство, в частности с городом Регенсбургом (В. Васильевский. Древняя торговля Киева с Регенсбургом. ЖМНП, 1888, июль, стр. 121— 151). 40
Но если приходится отвергать западнославянское происхож- дение первого русского исторического труда, то другие хорошо обоснованные наблюдения и выводы Н. К. Никольского — о су- ществовании областного летописания, предшествовавшего соз- данию первого общерусского летописного свода, об идейном бо- гатстве первых русских исторических трудов, о сравнительно широком распространении грамотности на Руси задолго до ее крещения, что, между прочим, подтверждается данными дого- воров с греками 911 и 945 гг. 33,— имеют исключительное зна- чение для восстановления ранней истории русской культуры и разбивают доводы В. М. Истрина, будто только при Ярославе Мудром появилось первое поколение русских книжников. Советские историки использовали и творчески переработали отдельные правильные положения Н. К. Никольского и А. А. Шахматова для восстановления подлинного облика само- стоятельной и оригинальной культуры древней Руси, возникшей и развивавшейся в тесной связи с живой исторической действи- тельностью породившего ее народа, а не в результате механи- ческого воздействия извне. Отрицая существование Древнейшего летописного свода в целом, поскольку «в Повести временных лет, будто бы основан- ной па своде 1037 г., время Ярослава описано менее подробно, чем время Ярополка, Олега и Владимира», хотя «мы должны были бы ожидать, что летописец наиболее подробно опишет со- бытия своего времени» 34, М. Н. Тихомиров признает наличие в первой половине XI в. целого ряда письменных исторических сказаний. Следует указать, что М. Н. Тихомиров не приводит никаких соображений, которые опровергли бы доводы А. А. Шахматова о существовании уже во время Ярослава Мудрого письменных сказаний о «вещем» Олеге, князе Игоре, мудрой Ольге, походах Святослава, крещении Руси и много других. С другой стороны, восстанавливаемый А. А. Шахматовым Древнейший летопис- ный свод не так уже беден событиями ярославова времени. Мы находим в нем подробное описание усобицы, возникшей после смерти Владимира между его сыновьями и приведшей на пре- стол Ярослава. Описана затем борьба Ярослава с братом его Мстиславом Черниговским, завершившаяся Лиственской бит- вой и разделом земли. Имеются сведения о борьбе Ярослава с печенегами, об укреплении им Поросья. Очень подробно 33 «Договор 912 г. упоминает о русских письменных завещаниях: «кому будеть писал наследити именье его». По договору 945 г., русский князь принимает на себя обязательство снабжать своих послов и гостей верительными грамотами, адресованными греческому «царству» (Н. К. Никольский. Указ, соч., стр. И). 34 М. Н. Тихомиров. Источниковедение истории СССР с древней- ших времен до конца XVIII в., т. I. М., 1940, стр. 54, 55. 41
•описана просветительная деятельность Ярослава и предприня- тое им большое строительство (эти сюжеты, естественно, боль- ше всего интересовали летописца). В приписках дан рассказ о последнем походе Руси на Константинополь под предводи- тельством сына Ярослава — Владимира и т. д. 35 Используя частично наблюдения Н. К. Никольского и исхо- дя из собственных наблюдений над «Памятью и похвалой» Иакова Мниха, Л. В. Черепнин пришел даже к предположению, что Древнейший летописный свод был создан в конце X в. в связи с выдачей десятины киевской церкви. «В основе этого древнейшего свода X в.,— пишет Л. В. Черепнин,— лежит ка- кая-то старинная повесть о поляно-руси, существование которой предполагал Н. К. Никольский. Если исключить из Повести временных лет все позднейшие заимствования из греческих источников, из новгородского летописания и т. д., то останутся отчетливые контуры этой повести, которая говорит: 1) об от- ношении полян с древлянами (при Олеге, Игоре, Ольге, Свято- славе, Ярославе и Олеге) и другими славянскими племенами; 2) об отношении полян к хозарам; 3) о славянском происхож- дении Руси. Такие выражения, как «суть поляне Кыеве и до сего дьне», «владеють бо козары русьстии князи и до дьньшьняго дьне», ведут ко времени Владимира, ко второй по- ловине X в. Вряд ли хозарская проблема могла быть актуаль- ной в XI в.» 36. Много интересных мыслей и ценных наблюдений по поводу Древнейшего летописного свода находим в труде Д. С. Лихаче- ва о русских летописях. Разбирая Древнейший свод, Д. С. Ли- хачев обнаруживает в нем два слоя: церковные сказания о пер- вых русских христианах и народные предания о первых рус- ских князьях-язычниках. Д. С. Лихачев находит, что оба эти слоя, различаясь и идейно и стилистически, не могут принадле- жать одному автору, ибо, с одной стороны, в Древнейшем сво- де проводится та точка зрения, что русская история началась только с проникновения на Русь христианства, что христианст- во выше язычества, с другой — прославляется как «вещая», «мудрая» и «смысленная» деятельность первых князей-языч- ников — Олега, Игоря и Ольги. Церковные сказания со- ставляют законченное повествование о начале христианства 35 Книга была уже в наборе, когда появилась статья М. Н. Тихоми- рова «Начало русской историографии» (ВИ, 1960, № 5, стр 41—56), где автор устанавливает появление в конце X в. «первого русского историо- графического произведения» — Сказания о русских князьях, которое начиналось сообщениехм об убийстве Игоря и заканчивалось вокняже- нием Владимира в Киеве в 978 г. 36 Л. В. Черепнин. «Повесть временных лет», ее редакции и пред- шествующие ей летописные своды. «Исторические записки», т. 25, стр. 332—333. 42
на Руси; другой слой устных преданий как бы прикреплен к ним. Из церковных сказаний Д. С. Лихачев обращает внимание на шесть различных произведений, которые обнаруживают тес- нейшую связь — композиционную, стилистическую и идей- ную — и принадлежат одному автору. Их пронизывает единая терминология, в частности в ряде сказаний употребляется тер- мин «новые люди», которым названы русские-христиане. Та- ким образом, перед нами единое произведение о постепенном торжестве христианства на Руси, произведение, которое Д. С. Лихачев условно называет Сказанием о распространении христианства на Руси. Поразительно, что и идейно и стили- стически это Сказание близко подходит к Слову о законе и благодати митрополита Илариона. И в Сказании, и в Слове мы находим общие выдержки из Священного писания и одинаковое их толкование. Оба они (единственные из русских источников) свидетельствуют о человеческих жертвоприношениях языческой Руси. Одинаково освещается в обоих произведениях крещение Владимира и Руси, причем и тут и там подчеркивается, что 'Владимир мог принять любую религию, но избрал восточное православие по своему собственному выбору, а не под давле- нием и по указке греков. Оба произведения подчеркивают бого- избранность «новых людей» — русского народа, выдвинутого крещением на историческую арену. Полностью совпадает по- хвальная характеристика крещения Руси. В обоих произведе- ниях Владимир сравнивается с Константином Великим, и в этом заключается полемическая направленность обоих произведений против греков. И Сказание, и Слово заканчиваются хвалой Ярославу. И при всем этом ни одно из этих двух произведений не зависит друг от друга. В Слове подробно развивается бого- словская тематика, в Сказании — историческая, причем оба произведения написаны в разных манерах. Все эти наблюдения приводят Д. С. Лихачева к выводу, что автором обоих произведений был Иларион или тесный кружок книжников Ярослава, проводивший его политические идеи. Совпадение Слова и Сказания позволяет отнести создание по- следнего к несколько более позднему времени, чем это считает А. А. Шахматов, а именно к началу 40-х годов, когда было соз- дано Слово Илариона. Но, будучи одним из первых русских исторических произве- дений, Сказание о распространении христианства на Руси — еще не летопись. Летописью оно становится постепенно, обра- стая, начиная с 60-х годов, добавлениями. Честь окончательного превращения Сказания в летопись принадлежит Никону, кото- рый придал идеям Сказания публицистическую остроту и антигреческую направленность. «Идею Сказания о том, что 43
Русская земля не нуждалась в греческой опеке, а имела собст- венную славную христианскую историю, Никон продолжил тем, что дал не только церковную историю Руси, но и ее светскую историю. Русь не нуждается в опеке Византии ни церковной, ни государственной. Русский народ имеет за собой много слав- ных побед — в том числе и над самой Византией. Именно с этой целью Никон ввел рассказы о походах русских князей на Царьград...» 37. Итак, соглашаясь с А. А. Шахматовым, что при Ярославе была создана первая русская летопись, Д. С. Лихачев сводит ее к церковно-историческому произведению, которое он сам не решается назвать летописью. Отодвигая создание первой рус- ской летописи к 60—70-м годам XI в., он в то же время пишет, что «возникновение летописания, вызванное желанием иметь историю своего государства, говорит о высоком уровне полити- ческого самосознания русского народа в начале XI в,» 38. Но действительно ли, как думает Д. С. Лихачев, Древней- ший летописный свод сводился только к истории распростране- ния христианства на Руси? А. А. Шахматов доказал, что лето- писная запись о гибели Олега Святославича была сделана до 1044 г. Мы видим, таким образом, что Древнейший свод содер- жал не только историю распространения христианства на Руси, но и историю княжеской междоусобицы после смерти Свято- слава. Если бы Д. С. Лихачев продолжил свои наблюдения над сходством содержания и идейной направленности Сказания о распространении христианства и Слова о законе и благодати, то он должен был бы обратить внимание, что для автора Сло- ва — Илариона — история Руси начиналась вовсе не с ее кре- щения. Для него старые русские князья, предшественники Вла- димира, это не язычники-«невегласы», действовавшие в «до- исторический» период, а славные государи, которые сделали свою землю известной и знаменитой. Иларион рассматривает Владимира не как «безродного» князя, с крещением которого началась русская история, а как «внука старого Игоря, сына же славного Святослава, иже в своя лета владычествующа, мужь- ством же и храбрьством прослуша в странах многих и помина- ются ныне и словут»; Владимир — князь «славный, от славных рождейся, благородный от благородныих» 39. Где же тут прини- жение языческих князей-«невегласов»? В полном соответствии 37 Д. С. Лихачев. Русские летописи, стр. 62—71, 76—77, 82—60. 38 Там же, стр. 58 (Подчеркнуто мною.—Я. Б.), Ряд возражений против построения Д. С. Лихачева см. также в статье: А. Н. Насонов. Начальные этапы киевского летописания в связи с развитием Доевне- русского государства. «Проблемы источниковедения», т. VII, стр. 419—433. 39 «Памятники древнерусской церковно-учительной литературы», вып. 1. СПб., 1894, стр. 70. 44
с этой установкой Илариона находятся и рассказы Древнейшего свода о славных подходах первых русских князей, наводивших ужас на Византию. Вопреки мнению Д. С. Лихачева, обнару- женные им в Древнейшем летописном своде два слоя вовсе не различаются между собой в идейном отношении, и составитель Свода вовсе не начинает русскую историю с проникновения на Русь христианства. Напротив, мы видим аналогию не только между антигреческой направленностью Слова и Сказания, но между Словом и всем текстом Древнейшего свода, как его ре- конструирует А. А. Шахматов. Непонятно далее, почему именно настроенный против греков Никон ввел в летопись рассказы о походах русских князей на Царьпрад для доказательства того, что Русь не нуждается ни в церковной, ни в государственной опеке Византии, а Древней- ший летописный свод, во время составления которого этот во- прос стоял не менее остро, не воспользовался таким благодар- ным материалом, а действовал только доводами богословского порядка? Древнейший свод создавался в обстановке приготовлений к походу на Византию, состоявшемуся в 1043 г. Это тем более справедливо, если принять поправку Д. С. Лихачева к построе- нию А. А. Шахматова и считать, что свод был составлен не в 1037—1039 гг., а в начале 40-х годов. По свидетельству хорошо осведомленного, близкого к византийскому двору историка Михаила Пселла, приготовления русских к походу продолжа- лись несколько лет, начавшись еще при императоре Михаиле (1034—1041) 40; следовательно, в начале 40-х годов поход был предрешен. В этом отношении Древнейший летописный свод, помимо прочего, должен был служить идеологической подготов- кой к походу, и тем уместнее было включить в него рассказы о победоносном движении русских князей на Царьград, о воен- ной распорядительности и бдительности Олега, о мужестве и храбрости Святослава, о вероломстве греков, на обязательства которых нельзя полагаться и споры с которыми можно решить только силой оружия. Мы уже не говорим о том, что при рас- цвете русского могущества, падающем на время Ярослава, гос- подствующему феодальному классу Киевской Руси, который познал уже силу и значение идеологического воздействия на массы, льстили не только успехи в распространении христиан- ства, но и огромные достижения в государственном строитель- стве и военные победы в первую очередь. Итак, принимая ценные и тонкие наблюдения Д. С. Лихаче- ва, сближающего Древнейший летописный свод с идеями Ярос- лавова времени, принимая далее его поправку о том, что основ- 40 В. Г. Васильевский. Труды, т. I. СПб.. 1908, стр. 304. 45
ные статьи Древнейшего свода были созданы скорее всего не в 1037—1039 гг., а в начале 40-х годов, приходится отвергнуть его же утверждение, будто первая русская летопись появилась только в 60—70-х годах XI в. * * * Из приведенного обзора можно вывести тот бесспорный факт, что уже в первой половине XI в., а может быть, даже в конце X в. в Киевской Руси составлялись исторические сочи- нения и делались попытки обобщить их в едином историческом труде. Нельзя утверждать, что Древнейший летописный свод существовал именно в том виде, в каком его восстанавливает А. А. Шахматов. Реконструируемый им текст можно, исходя из различных соображений, расширить или сузить, «обогащать» или «обеднять», но несомненно одно — в основной своей части он пытался давать ответ на те вопросы, которые волновали со- временные ему верхи феодального общества. В дальнейшем изложении мы рассмотрим некоторые из этих вопросов на фоне конкретной истории Киевской Руси. Пока же нам важно констатировать, что в первой половине XI в. в Киеве появился живо откликавшийся на вопросы современности боль- шой исторический труд, который смело можно причислить к ранним памятникам русской общественно-политической мысли.
Очерк второй БОРЬБА ДВУХ МИРОВ Русско-византийские отношения и их отражение в памятниках публицистики XI века Начало сношений Руси с Византией восходит еще, вероятно, к VI—VII вв., когда Византийская империя содрогалась от сильных ударов, наносимых ей славянами. Хотя восточные сла- вяне, жившие далеко от Балканского полуострова, участвовали в этой борьбе незначительными силами, византийские полити- ческие и военные деятели все же рассматривали их как потен- циальных врагов и задумывались над теми мерами, которые могли бы обезопасить империю с этой стороны. С некоторыми племенами восточных славян, например с уличами и тиверцами, поселения которых примыкали к бассейну Дуная, а также с восточнославянским населением на самом Дунае византийцы соприкасались непосредственно. Затем византийские владения в Крыму были издавна связаны экономическими узами с анта- ми, т. е. восточной ветвью славянства. Маврикий Стратег, автор известного военного руководства, живший в конце VI — начале VII в., посвятил специальный раздел своего труда (гл. 5 кн. XI) вопросу о том, как воевать со славянами и с антами, причем он не делает между ними никаких различий, поскольку, как он отмечает, среди них наблюдаются одни и те же нравы и ведут они одинаковый образ жизни. Традиционная византийская политика знала много средств для обуздания строптивых «варварских» народов. Их князькам раздавались титулы византийской придворной иерархии, им устраивали в Константинополе ослепительно-торжественные приемы, сопровождавшиеся щедрыми подарками, их сыновей и наследников воспитывали при дворе императора, где им при- вивали уважение и преданность византийской державе. Наряду с этим византийская дипломатия широко практиковала подкуп и оказывала поддержку представителям знати варварских наро- дов, находившимся во вражде со своими владетелями; нередко таких лиц с почетом принимали в Константинополе и содержа- 47
ли на полном иждивении. Из средств идеологических широко использовалась религиозная пропаганда: проповедуя «слово божье», христианские миссионеры в то же время должны бы- ли распространять политическое влияние Византии. Но са- мым действенным оружием своего богатого арсенала визан- тийская дипломатия считала сеяние розни между соседями империи, чтобы они ослабляли и изнуряли себя во взаимной борьбе. Политика Византии задерживала процесс консолидации во- сточнославянских племен, но приостановить его не могла. По данным арабских писателей и Повести временных лет, уже в VI в., на заре русской истории, к западу от Днепра на Карпатах образовался большой государственный союз восточнославянских племен под военным предводительством князя дулебов (волы- нян), сокрушенный в первой половине VII в. аварами. К восто- ку от Днепра, по берегам Пела и Ворсклы, а позднее по Дону и Донцу, начиная с VIII в. происходит энергичная славян- ская колонизация обширных районов, до этого богатых славян- скими поселениями, но опустевших в результате нашествия гуннов. Обосновавшись здесь в многочисленных и обширных по раз- мерам селениях, славяне стали проникать далее на юго-восток, достигнув низовьев Дона, Азовского моря и Тамани. Данные археологических раскопок позволяют утверждать, что сюда устремились главным образом северные славянские племена из области бассейнов Десны, Сейма, прилегающих районов Верх- него Поднепровья, возможно даже — и Верхней Оки. О ранней колонизации Дона славянами говорят и данные языкознания, добытые А. А. Шахматовым. Об этом же свидетельствует араб- ский писатель Хордадбе в своей «Книге путей и государств» (написана в 846 г.), относивший купцов-русов к славянам и на- зывавший Танаис (Дон) русской рекой *. Несмотря на все козни византийской дипломатии, пытав- шейся стравить осевшие на этой территории славянские пле- мена между собой и с хазарами, объединительный процесс достиг и тут больших успехов, а в начале IX в. Византия нача- ла испытывать на себе удары со стороны больших объединен- ных масс восточных славян, особенно с прилегающих к Черно- му и Азовскому морям территорий. Известия о нападении этих славян на город Амастриду (или Амастру) в Малой Азии и на крымские владения Византии сохранились в двух литератур- ных памятниках — житии Георгия Амастридского и житии 1 П. Н. Третьяков. Восточнославянские племена, изд. 2-е. М., 1953, стр. 253—260; А. Я. Г а р к а в и. Сказания мусульманских писате- лей о славянах и русских. СПб., 1870, стр. 49. 48
Стефана Сурожского, где нападавшие выступают под именем руси 2. Некоторые норманисты, как, например, А. А. Кунпк и Ф. Брун, желая во что бы то ни стало связать русь, нападавшую на Крым в начале IX в. с норманнами и династией Рюрикови- чей, видят в Сурожской легенде отголосок похода Владимира Святославича на Корсунь, происшедшего в конце X в. Другой норманист, Ф. Вестберг, вынужден признать, что первоначаль- ная греческая биография Стефана не могла быть написана мно- го позднее середины IX в. и что русская рать совершила напа- дение на Сурож в первой четверти IX в. Зато Ф. Вестберг наста- ивает на том, что русы, нападавшие на Сурож под предводи- тельством князя Бравлина, выступили из Новгорода на Вол- хове, «а не из Киева, как нужно было бы ожидать, если бы рас- сказ о посмертном чуде был сочинен в позднейшее время, когда Киев сделался центром государства и исходным пунктом для во- енных экспедиций» 3. Этому предположению, однако, противо- речит тот факт, что в начале IX в. «путь из варяг в греки» еще не быд освоен, и северные норманны никак не могли попасть в Крым из Новгорода. Гораздо правильнее подошли к вопросу московские историки XVI в., авторы Степенной книги. Отстаивая из политических соображений происхождение московских государей от Рюрика и родство последнего с римским императором Августом, авторы Степенной книги в то же время, на основании жития Стефана Сурожского, приходят к выводу, что «и прежде Рюрикова при- шествия в Славенскую землю не худа бяше держава Словенско- го языка, вопнствоваху бе и тогда на многия страны и на Се- лунский град (Салоники.— И. Б.) и на Херсон и па прочих тамо, яко же свидетельствует нечто мало отчасти в чюдесех ве- ликомученика Димитрия и святого архиепископа Стефана Су- рожского» 4. В 860 г. русь появилась ужо под стенами самого Константи- нополя. Две беседы патриарха Фотия, из которых одна была произнесена во время осады Константинополя, а вторая — пос- ле того, как внезапная буря рассеяла русские корабли, свиде- тельствуют об ужасном смятении, господствовавшем среди осажденных жителей столицы 5. 2 В. Г. Васильевский. Жития свв. Георгия Амастридского и Сте- фана Сурожского. «Труды», т. III. Пгр., 1915; см. также Е. А. Липшиц. О походе Руси на Византию ранее 842 года. «Исторические записки», т. 26, стр. 312—331. 3Ф. Вестберг. О житии Стефана Сурожского. «Византийский временник», т. XIV. СПб., 1908, стр. 234, 236. 4 ПСРЛ, т. XXI, первая половина. СПб., 1908, стр. 63. 5 Беседы Фотия изданы Порфирием Успенским в 1864 г. (Порфирий Успенский. Четыре беседы Фотия... СПб., 1864). Нашествию Руси 4 Заказ № 835 49
В беседах Фотия часто подчеркивается, что нападение было совершено внезапно*- «Неожиданное нашествие варваров не дало времени молве возвестить о нем». Внезапность усугубляет- ся тем, что в глазах византийцев нападавшие представляли ничтожный народ, который одно имя Византии должно было привести в трепет. «Те, для которых некогда одна молва о ро- меях казалась грозною,—сетует Фотий,— подняли оружие про- тив самой державы их и восплескали руками, неистовствуя в надежде взять царственный город, как птичье гнездо». Не жалея мрачных красок для описания жестокостей «варваров», осаждавших Константинополь, Фотий в то же время призна- ет, что они «справедливо» напали на город, мстя за какие-то обиды. Большой интерес представляет характеристика, которую Фотий дал русам, нападавшим в 860 г. на Константинополь: «Народ не именптый, народ несчитаемый (ни за что), народ, по- ставляемый наравне с рабами, неизвестный6, но получивший имя со времени похода против нас, незначительный, но полу- чивший значение, униженный и бедный, но достигший блиста- тельной высоты и несметного богатства, народ где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так гроз- но п так быстро нахлынувший на наши пределы, как морская волна...». В другом месте Фотнй называет русь «скифским, гру- бым и варварским народом». Хотя после того, как буря разметала русские корабли, оса- да была снята и русь удалилась, нападение ее в 860 г. на Кон- стантинополь имело заметные международные последствия. Через несколько лет после осады Константинополя, в 867 г., патриарх Фотий в окружном послании к восточным епископам сообщал, что «так называемые русские», которые, «поработив другие народы и чрез то чрезмерно возгордившись..., подняли руку на ромейскую империю», ныне примирились с греками, переменили свою безбожную языческую веру на христианское учение, вступили в число преданных Византии народов и дру- посвящены две беседы. Они цитируются ниже в переводе Е. Л. (Е. Ло- вягина), напечатанном в «Христианском чтении», 1882, сентябрь — ок- тябрь, стр. 4119—430 (первая беседа) и 430—443 (вторая беседа). 6 В. Г. Васильевский считает, что у Фотия слово ayvoGTiov не озна- чает «неизвестный», а «неименитый», «незнатный» (В. Г. В а с и л ь е в- с кий. Труды, т. III, стр. CXXVI). Точный перевод слова «агпостион» означает «неизвестный», но, если по общему контексту это слово у Фотия и следует перевести несколько иначе, то все же нападавшая на Константинополь в 860 г. русь была для Фотия народом мало извест- ным, характеристику которого он излагает в самых общих чертах, рито- рическими шаблонами, без каких-либо определенных, конкретных дан- ных. 50
зей и приняли от нее епископа 7. Заключенное при этом согла- шение до нас не дошло, но есть основание полагать, что именно после нападения на Константинополь в 860 г. Византия всту- пила с Русью в международные отношения и заключила с нею первый договор. По крайней мере в дошедшем до нас договоре князя Олега с империей, заключенном 2 сентября 911 г., есть намек на существовавшее между обеими сторонами предшест- вующее соглашение: новый договор ссылается «на удержание п на извещение от многих лет межи хрестианы (греков, визан- тийцев. — И. Б.) и Русью бывыпюю любовь» 8. Что же это была за русь, с которой Византия уже в середине IX в. вступила в дипломатические и договорные отношения? Норманисты считают, что нападали на Константинополь (и после этого крестились) варяги. Тождество появившейся в 860 г. иод стенами Константинополя Руси и норманнов не представля- ет для них сомнений. «Разыскание» второе работы А. А. Куника о труде ал-Бекри так и озаглавлено: «Тождество русов-язычнп- ков и норманнов, подтверждаемое ответным посланием папы Ни- колая I от сентября 865 г.». Это письмо является ответом папы Николая I на угрозы византийского императора Михаила III завоевать Рим. В своем послании папа не без ехидства указы- вает императору, что ему следует мстить не Риму, который не причинил Византии никаких обид, а другим народам, которые нападали на империю. «Конечно,— пишет папа,— не мы втор- глись в Крит 9, не мы опустошили Сицилию 10 11, не мы овладели бесчисленными провинциями, принадлежавшими грекам п, не мы, наконец, умертвили множество людей, сожгли церкви свя- тых и окрестности Константинополя почти до самых стен его. И истинно, что тем, кто учинил все сие, никакого возмездия не было, а они язычники, люди иной веры, они враги Христа, не- устанно (подчеркнуто мною,— Л. Б.) враждующие служителям веры» 12. В этих последних словах папы Николая I, которые, по мнению А. А. Куника, несомненно относятся к нападению Руси на Константинополь в 865 г. 13, А. А. Куник усматривает непре- 7 Ф. И. Успенский. Первые страницы русской летописи и визан- тийские перехожие сказания. ЗООИД, т. XXXII. Одесса, 19Г5, стр. 214. 8 ПВЛ, ч. I, стр. 26. 9 Имеется в виду занятие Крита арабами еще в 826 г. и безуспешные попытки византийских императоров изгнать их оттуда (А. Куник и В. Розен. Известия ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах, ч. I — приложение № 2 к т. XXXII «Записок Академии наук». СПб., 1878, стр. 174, прим. 2). 10 Вторжение арабов в Сицилию началось в 827 г. (там же, прим. 3). 11 Речь идет о завоеваниях арабов в Малой Азии (там же, прим. 4). 12 Там же, стр. 172—173. 13 Во время А. Куника в русской исторической литературе держа- лось убеждение, что нападение Руси на Константинополь произошло jb 865 г., т. е. после «призвания варягов». Впоследствии, однако, бельгий- 51 4*
ложное доказательство того, что нападавшие были норманны. Основанием для этого служит употребленное папой Николаем слово «неустанно» (jugiter), могущее относиться лишь к наро- ду, с обычаями которого он был хорошо знаком, а таким наро- дом могли быть только норманны, которые в Англии, Германии Франции и Испании назывались с презрением «pagani» (языч- никами) 14. Но, во-первых, последняя фраза из послания папы Николая I может относиться не только к русам, которые нападали на Кон- стантинополь в 860 г., а ко всем врагам Византии, совершавшим перечисленные до этого нападения; среди них были язычники, были люди и другой веры, таким образом, слово «pagani» отно- сится не только к русам. Во-вторых, если в ряде стран норман- нов с презрением называли «pagani», то из этого не следует, что «pagani» означают только норманнов и что это слово перестало применяться в прямом его смысле для обозначения язычника вообще. В-третьих, и это самое главное, если бы нападение дей- ствительно совершили норманны, то Фотин не назвал бы их народом неизвестным, ибо в то время, когда вся Европа была охвачена паникой перед «furror Normanorum» (норманнское неистовство, норманнский террор), норманны были слишком хо- рошо известны всем, в том числе и Фотию, чтобы он изобразил их народом, только что приобретшим имя исключительно бла- годаря своему соприкосновению с Византией. И еще одно соображение. Цветущая пора норманнских ви- кингов падает как раз на IX в. Именно в это время они успели довольно прочно обосноваться во Франции и в Англии, а гром- кая молва об их подвигах шумела по всей Европе. Неужели же, если бы Константинополь испытал нападение норманнов, Фо- тий не назвал бы нападавших их настоящим именем, не сравнил бы их жестокостей с подобными же их поступками в других христианских странах, а говорил бы лишь шаблонные фразы о неизвестном народе? В. Г. Васильевский, а еще до него чешский ученый П. И. Шафарик, Ф. К. Брун и некоторые другие исследователи выдвинули положение, что Русь, нападавшая на Амастриду, Сурож и Константинополь,— это жившие в Крыму готы. Е. Е. Голубинский и И. И. Малышевский считают, что именно в IX в. языческая варяго-русь (норманны) в течение каких-ни- будь 25—30 лет слилась с крымскими готами. С этим обычно связывается и известное место из жития Константина-Кирилла, ский ученый Кюмон обнаружил византийскую хронику, на основании которой можно считать установленным, что осада Константинополя Русью началась 18 июня 860 г. (С u m о n t. Anecdota bruxellensia, Gand, 1894, p. 33). 14 А. К у н и к и В. Розен. Указ, соч., стр. 176—178. 52
где рассказывается, как он в Херсонесе «обрет... евангелие и псалтирь рушьскими писмены писано, и человека обрет глаго- люща тою беседою (т. е. русскою), и беседовав с нимь и силу речи прием, своей беседе прикладая различии писмен, гласнаа и согласнаа..., и вьскоре начат чисти и сказовати, и дивляху ся ему...» 15. Приверженцы теории гото-руси считают, что именно крымские готы после своего нападения на Константинополь в 860 г. приняли от Византии епископа, а Кирилл встретил в Херсонесе гота, ознакомился с его помощью с готским еванге- лием и языком, который вследствие его близости с языком ва- ряжским и назван русским; впоследствии этот язык крымских готов стал богослужебным языком у варягов. Против этой теории выдвинул убедительные возражения В. И. Ламанский. Во-первых, указывает он, язык крымских го- тов не похож на язык жителей Готландии. Во-вторых, «русское и готское никогда синонимами не были. Следовательно, слова жития Кириллова об евангелии и псалтири, писанных русскими письменами, никоим образом не могут быть объяснены — гот- скими письменами» 16. В 860 г. в Византии не могли смешивать новых для них варваров, свирепого и враждебного христианам народа росов, с давно известными грекам православными го- тами, имевшими уже с IV в. свои епархии и епископов. Далее, если бы нападение на Константинополь 18 июня 860 г. совер- шили «готы-русь» или «варяго-русь», слившиеся уже с готами таврическими, то приготовления к походу не были бы скрыты от греков. Между тем византийский император Михаил III, не ожидая никакой опасности со стороны Черного моря, отправил- ся в поход против арабов в Каппадокию и тем самым значитель- но ослабил защиту столицы. Такие тайные приготовления, про- должает В. И. Ламанский, могли происходить только на среднем или верхнем Днепре; на нижнем Днепре, кстати, и леса нет под рукой, чтобы выстроить большое количество кораблей 17. Выше уже отмечалось, что Фотий называл нападавшую на Константинополь Русь скифским народом. Этим общим и сбор- ным именем византийцы никогда не называли норманнов; им обозначались либо различные кочевники южнорусских степей, 15 В. И. Ламанский. Славянское житие св. Кирилла как религи- озно-эпическое произведение и как исторический источник. Пгр., 1915, стр. 18. 16 «Нам понятны слова жития о том,— пишет по этому поводу М. Н. Тихомиров,— что Кирилл беседовал с человеком, читавшим псал- тырь и евангелие на славянском языке, так как Кирилл сам был славя- нин; но каким образом Кирилл мог беседовать с готом, не зная готского языка, остается непонятным» (М. Н. Тихомиров. Происхождение названий «Русь» и «Русская земля». «Советская этнография», т. VI—VII. стр. 75). См. подобные же соображения по этому поводу у В. Пархо- менко. Начало христианства Руси. Полтава, 1913, стр. 53—54. 17 В. И. Ламанский. Указ, соч., стр. 38, 58—59, 67. 53
либо же коренное население Северного Причерноморья. В дан- ном случае кочевники исключаются: не обладая морским искус- ством, они никогда не совершали морских походов. Остается местное население, скифо-русь, т. е. те два понятия, которые нередко в сознании византийцев сливались воедино 18. Вывод из всего изложенного может быть только один: поход 860 г. на Константинополь, происшедший за два года до пре- словутого «призвания варягов», совершили не норманны и не крымские готы, а исконная русь, славянское население, извест- ное в то время в Византии под именем Руси или «скифов». У нас нет сведений о том, как развивались русско-византий- ские отношения во второй половине IX в. Дошедшие до нас ис- точники обычно умалчивают об отношениях экономических п культурных, останавливаясь преимущественно на военных столкновениях. Очередное военное столкновение между Русью и Византией произошло в начале X в. На этот раз русский князь Олег, овладев великим водным путем «из варяг в греки» и объе- динит под своей властью большинство восточнославянских пле- мен, сосредоточил против Византии большие силы и под стена- ми Константинополя продиктовал грекам весьма выгодный для Руси договор, текст которого дошел до нас в составе Повести временных лет 19. Договор Олега с Византией регулировал отношения, возник- шие еще в IX в. Отношения эти не ограничивались одними во- енными столкновениями, охватывая довольно широкую область экономического общения. Рассматриваемый договор опроверга- ет встречающийся в нашей исторической литературе взгляд на Олега, как на скандинавского конунга, участие которого в жиз- 18 В этой связи представляют интерес относящиеся к началу X в. византийские загадки на слово «рос», впервые опубликованные Ф. И. Ус- пенским. В загадках под словом «рос» подразумевается «гордое, надмен- ное языческое племя» и «надменная гордость варвара скифа». «Итак,— указывает Ф. И. Успенский,— варвар ски(Ь и русский народ в представ- лении византийцев X в. суть равнозначащие термины» (Ф. Успен- ский. Русь и Византия в X веке. Одесса, 1888, стр. 11; его же. Пер- вые страницы русской летописи..., стр. 211—212). В связи с нападением на Константинополь в 860 г. Русь со скифами отождествляет также ви- зантийский писатель Никита Пафлагонекий. В житии преподобного Игнатия, описывающем борьбу последнего с Фотием, Никита Пафлагон- ский пишет: «В то время злоубийственный скифский народ, называемый русы ( сРо>? ), через Эвксинское море прорвались в залив, опустошили все (населенные) места и все монастыри» и т. д. (В. И. Л а м а н с к и й. Указ, соч., стр. 109). Надо еще напомнить, что, перечисляя все восточно- славянские племена, принимавшие участие в походе Олега на Констан- тинополь, наш летописец указывает, что «си вси звахуться от грек Ве- ликая скуфь» (ПВЛ, ч. I, стр. 23—24). Иоанн Геометр в стихотворении- надгробии императору Никифору Фоке также называет воинов Свято- слава «скифскими народами» (В. Г. Васильевский. Из истории 976—986 годов. «Труды», т. II, выл. 1. СПб., 1909, стр. 114). 19 ПВЛ, ч. 1, стр. 24—25, 25—29. 54
ни Руси представляет лишь частный, непродолжительный срав- нительно эпизод из богатой приключениями жизни викинга 20. Викинг, искатель приключений, совершающий походы только ради того, чтобы пограбить чужое добро и сорвать богатую кон- трибуцию, не мог и не должен был добиваться заключения та- кого договора, который регулировал постоянные, устойчивые мирные отношения. Выгодный договор с Византией был изменен в худшую для Руси сторону при князе Игоре. Ухудшение условий договора было вызвано неудачей похода Игоря па Константинополь в 941 г. В 944 г. Игорь предпринял новый поход, перед угрозой которого Византия согласилась «обновити ветхий мир». Так появился договор 944 г. 21, который также регулирует экономи- ческие отношения между обеими странами, правда, на худших по сравнению с договором 911 г. условиях. Зато по сравнению с предыдущим в договоре 944 г. появляются совершенно новые сюжеты. Игорю запрещено распространять свою власть на вла- дения Византии в Крыму. Далее договор обязывает русского князя в случае, если черные болгары придут воевать в крым- ские владения Византии («Корсунская земля»), не пускать их «пакостить». Договор касается также отношений между рус- скими, занимающимися рыбной ловлей в устье Днепра, и мест- ным населением, подвластным Византии: Русь «да не творять им (корсунцам.— II. Б.) зла никакого же». Русские не имели права зимовать в низовьях Днепра, а с наступлением осени должны были возвращаться к себе домой в Русь. На эти статьи договора в свое время обратил внимание Ф. И. Успенский, который видел в них доказательство «распро- странения русского элемента до Крыма и устьев Днепра» 22. Именно здесь, у выхода русских рек в Черное море, столкну- лись реальные интересы Руси и Византии, стремившейся заку- порить эти выходы, держать их в своих руках, не давать Руси прочно тут обосноваться, связаться с дунайскими болгарами и угрожать отсюда Константинополю и другим жизненным цен- 20 В. П а р х о м е н к о. Указ, соч., стр. 80—83. Большинство буржуаз- ных ученых, изучавших договор Олега, также считает, что Русь стре- милась только к военной добыче, не преследуя никаких других целей. См., например: Л. Н. Е г у н о в. Торговля древней Руси. «Современник» 1848, кн. XI, отд. II, стр. 97—99, 103 и сл.; А. С. М у л ю кин. К вопросу о договорах Руси с греками. ЖМЮ, 1906, сентябрь, стр. 104; А. Д м и т- Р и у. К вопросу о договорах Руси с греками. «Византийский временник», т. II, вып. 4. СПб., 1895, стр. 453, 545. 21 ПВЛ, ч. I, стр. 34—39. 22 Ф. И. Успенский. Русь и Византия в X в., стр. 15. См. также М. Д. Приселков. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам. «Ученые записки ЛГУ, серия историческая», вып. 8. Л., 1941, стр. 217—223. 55
трам империи. Недаром вопрос о «Корсунской земле» всплыва- ет в связи с каждым походом Руси на Византию. Лет через пятнадцать после заключения договора Игоря с греками состоялось новое русско-византийское соглашение, о котором велись переговоры во время пребывания княгини Ольги в Константинополе в 957 г.23. О поездке княгини Ольги в столи- цу Византии и о ее крещении там сохранился подробный лето- писный рассказ24, носящий явно легендарный характер. По летописному рассказу, Ольгу принимал в Константинополе им- ператор Иоанн Цимисхий, хотя он взошел па престол уже после смерти Ольги. Он же до того пленился ее красотой и умом («ви- дев ю добру сущю зело лицем и смыслену»), что предложил ей выйти за него замуж. А красавице-княгине в это время было уже лет семьдесят; по данным той же летописи, она вышла за- муж за Игоря в 903 г., за 54 года до своего посещения Констан- тинополя. Русская легенда о крещении Ольги в Константино- поле проникнута враждой и презрением к грекам. С большим удовлетворением летописец отмечает, как Ольга «переклюкала» (перехитрила) императора Цимисхия. Когда император сделал ей предложение, она высказала желание креститься, но попро- сила, чтобы ее восприемником был сам Цимисхий. Когда же после крещения император повторил свое предложение, Ольга ему заявила: «Как ты хочешь меня взять, когда сам меня кре- стил п назвал дочерью, ты же сам знаешь, что у христиан нет такого закона». Здесь все замечательно: и то, что император добивается ру- ки русской княгини, п то, что она не только не польщена этом, казалось бы, высокой честью, но должна прибегать к специаль- ным уловкам и проявлять всю свою хитрость и мудрость, чтобы избежать этой чести; и то, что представительница русского на- рода, новокрещенная Ольга, оказалась более сведущей и более твердой в христианских законах, чем формальный глава всей православной церкви — византийский император. Когда Ольга вернулась в Киев, император прислал к пей послов, которые от его лица говорили: «Я много дарил тебе, ибо ты мне говорила, что когда возвратишься в Русь, то пришлешь многие дары — рабов, воску, меха и воинов в помощь». «Скажи- те от меня царю,— заявила Ольга послам,— если ты постоишь у меня в Почайне столько же, сколько я у тебя стояла в Суде 23 По данным нашей летописи, Ольга ездила в Константинополь г> 955 г. Однако год ее пребывания в византийской столице устанавливает- ся более точно по труду Константина Багрянородного о придворных церемониях, где сообщается, что в первый раз Ольга была принята при дворе в среду 9 сентября, а второй раз — в воскресенье 18 октября. Именно в 957 г. 9 сентября и 18 октября приходились на среду и воскре- сенье. 24 ПВЛ, ч. I, стр. 44—45. 56
(в константинопольской гавани), то тогда дам тебе дары». Вы- ходит, что Ольга два раза «переклюкала» императора. Кроме того, она его поставила па место, преподав урок приличия и снова подчеркнув, что Киев по значению не ниже Царьграда, и если княгиня русская почтила императора визитом, то на та- ком же основании и император может почтить княгиню рус- скую. Прошло еще несколько лет, и отношения Руси с Византией вылились в крупное военное столкновение. Речь идет о знаме- нитых балканских походах сына Игоря и Ольги — Святослава. Подробности этих походов хорошо известны, и мы не будем на них останавливаться; отметим только, что в новом русско-ви- зантийском договоре25, который Святослав в 971 г. заключил с императором Иоанном Цимисхием, опять всплывает область, где в течение длительного времени сталкивались интересы обеих стран, а именно византийские владения в Крыму, связанные самыми тесными экономическими узами с Русью и контроли- ровавшие выходы Руси в море 26. Вскоре после войны со Святославом Византия, терпевшая внешние поражения п страдавшая от внутренних смут, вынуж- дена была обратиться за помощью к русскому кпязю Владими- ру Святославичу. Согласившись па условия Византии — кре- ститься и породниться с императорским домом, женившись на сестре Василия Анне,— Владимир прислал в Византию шести- тысячный отряд, который восстановил спокойствие в империи. Однако как только вероломный греческий император при по- мощи русских поправил свои дела, оп отказался выполнить свои обязательства. Владимир устремляется тогда к византий- ским владениям в Крыму и после длительной осады овладе- вает сильной крепостью Херсонесом (Корсупью). Василий II не имел достаточно сил, чтобы вернуть этот город, и ему оста- валось только помириться с русским князем, восстановить до- говор и выполнить его условия. Эти события продемонстрировали перед всем тогдашним миром возросшую мощь молодого Киевского государства, бла- 25 ПВЛ, ч. I, стр. 52. Договор носит характер присяжной записи со стороны Святослава. 26 Об экономическом значении Херсонеса как торгового посредника между Русью и Византией см.: А. V a s i 1 i е v. Economic Relations bet- ween Byzantium and old Russia. «Journal of Economic and Business History», vol. IV, № 2 (February 1932), p. 320, 3216—328. Задолго до этого на посредническое значение Херсонеса указывал Е. Е. Голубинский. «В древнее время эта Корсунь,— писал он,— могла быть названа, так сказать, самим преддверием Руси, ибо хотя была не особенно близка к ней, но... в ней приобретали для себя русские все произведения евро- пейско-азиатской цивилизованной промышленности» (Е. Е. Голу- бинский. История русской церкви, т. I, первая половина. М., 1880,. стр. 23). 57
годаря помощи которого Византия сумела справиться с напа- давшими на нее со всех сторон врагами. Эти события оказали большое влияние и на развитие самосознания Руси, которая заставила серьезно считаться со своими требованиями все еще окруженную ореолом «богохранимую» Ромейскую державу. По- ходы русских князей на Византию входят в идеологический арсенал господствующего феодального класса на Руси, правя- щие круги которой вспоминают об этих походах при любом по- литическом осложнении с империей. Приведенный обзор русско-византийских отношений позво- ляет сделать некоторые выводы. Мы видим, во-первых, что от- ношения эти были интенсивны и достигли наибольшего разви- тия в X в. Только в течение каких-нибудь 75 лет, с 911 по 987 г., между обоими государствами было заключено пять дого- воров и соглашений (договор Олега в 911 г., договор Игоря в 944 г., соглашение Ольги в 959—961 гг., соглашение Святославе! в 971 г. и договор Владимира в 987—988 гг.). Мы видим далее, что отношения между Византией и Киев- ским государством не ограничивались военными действиями. Виднейшее место в договорах занимают вопросы торговли меж- ду обеими странами. Даже в критическую для себя минуту Святослав, заключая соглашение с Византией о свободном про- пуске своей дружины, не забывает об интересах русских куп- цов, потребовав, чтобы «посланных для торговли в Византию считать по прежнему обычаю друзьями» 27. Другой важной стороной русско-византийских отношений был вопрос о крымских владениях Византии. Еще с начала IX в. русские стремятся обосноваться в устьях великих своих рек — Днепра и Дона, заводят здесь рыбную ловлю, нападают на Херсонес и другие пункты, являвшиеся торговыми посред- никами между Восточной Европой и Византией. Со своей стороны Византия стремится всячески обезопасить свои крым- ские владения. Характерно, что, обосновывая необходимость жить в мире с печенежским пародом и оказывать его предста- вителям царские щедроты и почести, Константин Багрянород- ный в первую очередь мотивирует это тем, что «этот печенеж- ский народ живет в соседстве с областью Херсона, и если они не состоят с нами в дружбе, то могут выступить против Хер- сона, делая набеги и грабя самый Херсон и так называемые Климаты» 28. История русско-византийских отношений показывает, что если в IX в. патриарх Фотий говорит о крещении Руси и дру- гих народов как о большом успехе византийской политики, то 27 «История Льва Диакона», СПб., 1820, стр. 97. 28 «Известия ГАИМК», вып. 91. Л., 1934, стр. 5. 58
в X в. Византия не проявляла никаких забот о распростране- нии христианства на Руси. В середине X в. император Констан- тин Багрянородный пишет специальный труд об управлении империей, в котором преподает сыну важные советы, какими путями вовлечь варварские народы в орбиту своей политики и подчинить их интересам Византии. Здесь есть все: и богатые дары, и еще более богатые посулы, и почести, и обмен посоль- ствами, и система заложников, и использование противоречи- вых интересов соседей Византии, и натравливание их друг на друга, но ничего не говорится о том, что к варварам следу- ет посылать миссионеров и распространять среди них «слово божье». Несколько позднее, в конце X в., могучий князь Руси Владимир Святославич принимает крещение и, по некоторым данным, обращает в христианство весь свой народ, но пи у одного византийского писателя мы не встретим удовлетворе- ния по поводу такой большой победы православия. Наобо- рот, крещение Владимира сопровождалось такими обстоятель- ствами, что византийские хронисты либо вовсе игнорируют это событие, либо говорят о нем мимоходом и неохотно. Оче- видно, что при непрерывных успехах Киевской Руси в области государственного и культурного строительства на протяжении всего X в. Византия не видела уже для себя никаких выгод в распространении христианства среди русских, поскольку это должно было вызвать дальнейший культурный подъем вновь обращенного народа. Недаром в Византии обращался апокриф, в котором резко порицались два византийских царя (очевидно, братья-императоры Василий и Константин), проповедовавшие евангелие «человекоядцам и кровопийцам»; в этом акте авторы апокрифа усмотрели даже прелюдию «конца света» 29. Вопреки всем хитросплетениям изворотливой византийской дипломатии, Русь ведет самостоятельную политику, преследует свои собственные цели и, выступая подчас решающей силой в сложных международных сплетениях, отказывается служить слепым орудием в руках империи. Если Святослав согласился вступить в Болгарию, то вовсе не для того, чтобы облегчить Никифору Фоке овладеть этой страной, а чтобы утвердиться там самому. Если Владимир согласился выслать на помощь Византии вспомогательный корпус, то он выговорил себе за это соответствующую компенсацию, а прп попытке императо- ра не выполнить взятых на себя обязательств Владимир энер- гичными действиями заставил его восстановить нарушенный договор. Все эти факты прочно вошли в сознание русских писателей первой половины XI в. и нашли отражение в памятниках рус- 29 В М. Истрин. Замечания о начале русского летописания, стр. 94—95. 59
ской общественной мысли этой поры. Теоретически, по визан- тийским воззрениям, русские, приняв христианство, тем самым превратились в «римлян». Тем не менее нигде, ни в одном па- мятнике русской общественной мысли после крещения Руси мы не встретим со стороны русских ни одного гордого заявле- ния о том, что они стали теперь римлянами. Зато на основа- нии накопленного исторического опыта подчеркивается «льсти- вость» (коварство, вероломство) греков, которая противопостав- ляется прямоте русских и их верности принятым на себя обя- зательствам. Эта тенденция особенно ярко проявляется в пер- вых дошедших до нас русских литературных памятниках, со- ставленных в начале 40-х годов XI в. во время подготовки к последнему походу Руси на Константинополь. Поход состоялся в 1043 г. под предводительством старшего сына Ярослава Мудрого Владимира. Мы не знаем точно, какие причины вызвали это военное столкновение. Наша летопись, сообщая о походе самые краткие сведения, не касается ни его причин, ни повода, послужившего сигналом к военным дей- ствиям. Больше сведений дают византийские хроники. Кед- рин, переписавший сочинение Скилиция, сообщает, что до июня 1043 г. отношения Руси и Византии были мирными и спокой- ными; обе стороны безбоязненно вели между собой торговлю, а война разгорелась из-за происшедшей в Константинополе ссоры купцов, во время которой был убит какой-то знатный рус, а также вследствие горячего и раздражительного харак- тера киевского князя Владимира Ярославича: перед походом император пытался предотвратить разрыв, по русский князь отверг его предложения 30. Это писалось спустя полвека с лишком после похода. Гораздо подробнее излагает ход дела современник событий Михаил Пселл. «За низложением тирапнии (Маниака),— пишет он,— последовала варварская война: русские лодьи, превышающие, так сказать, всякое число, прибыли в Пропонтиду, или тайком пробравшись мимо тех, которые должны были запирать (путь в нее), или проложив себе дорогу силою...». И далее Пселл из- лагает причины, вследствие которых произошло это нападение. «Это варварское племя,— пишет он,— всегда питало яростную п бешеную ненависть против греческой игемонпи; при каждом удобном случае изобретая то или иное обвинение, они создава- ли из него предлог для войны с нами». После смерти Михаи- ла V и воцарения Константина Мономаха, продолжает Миха- ил Пселл, русские хотя «не имели против него никаких обви- нений, могущих служить предлогом для войны, но чтобы их приготовления не оказались бесполезными, они поднялись про- 30 В. Г. Васильевский. Труды, т. I, СПб., 1908, стр. 307. 60
тив него войной беспричинной... Когда ж они, тайно пробрав- шись, очутились внутри Пропонтиды, то сначала полагали на нашу волю — заключить мир, если бы мы захотели заплатить им большую цену за этот мир; они определили и число—именно тысячу статиров на каждую лодью... Они предъявили такие желания или потому, что предполагали у нас какие-то золотые источники, или потому, что, решившись во всяком случае сра- жаться, [нарочно] выставляли неисполнимые условия, дабы война с их стороны имела благовидный предлог. Когда их пос- лы не были даже удостоены ответа, то [русские] так были дружно настроены и так надеялись на свою многочисленность, как будто они рассчитывали сейчас же взять город со всеми его жителями». Далее следует описание морского сражения, во время которого русские потерпели поражение 31. Основываясь на рассказе Михаила Пселла, М. Д. Приселков под «игемонией греческой» понимает церковно-иерархическую зависимость Руси, «в какую попала последняя вследствие за- воевания императором Василием II Болгарского царства вме- сте с Охридским патриархатом (от которого русская церковь якобы раньше зависела. — И. Б.). Церковная зависимость рус- ской церкви сначала от архиепископа Охриды, главы церкви болгарского катепаната Византии, а потом от константинополь- ского патриарха, как митрополии последнего, толковалась гре- ками как зависимость политическая, игемония, и это объясня- ет достаточно «ярость» и «бешенство» русских. Скинуть эту иге- монию, добиться от Византии признания русской церкви — свободной, а державы Киевской — независимой от всякого по- ползновения императорских теорий вселенского царства,— ста- новится мечтою в Киеве» 32. М. Д. Приселков следующим образом восстанавлпвает со- бытия, предшествовавшие военным действиям 1043 г. Начав- шиеся при Михаиле IV приготовления русских к походу на Константинополь заставили Византию учредить в Киеве митро- полию. Империя пошла на эту уступку после недвусмыслен- ной угрозы со стороны Ярослава и Мстислава военными дейст- виями. Но первые шаги грека-митрополита «были проникнуты злобою и гонениями на предыдущее время церковной жизни Киева». Это, полагает М. Д. Приселков, вытекает из содержа- ния якобы написанного митрополитом Древнейшего летопис- ного свода, который, как мы уже выяснили, митрополиту вовсе не принадлежал. Поведение митрополита, продолжает М. Д. Приселков, предопределило разрыв, приведший в 1043 г. к во- енным действиям. Война преследовала цель силой вырвать у 31 Там же, стр. 304—307. 32 М. Д. Приселков. Очерки церковно-политической истории, стр. 90. 61
Византии самостоятельность русской церкви, но это Ярославу не удалось из-за поражения Владимира Ярославина 33. В статье о русско-византийских отношениях в IX—XII вв., напечатанной в 1939 г., М. Д. Приселков снова коснулся при- чин, вызвавших поход на Константинополь 1043 г., но на этот раз устройство митрополии в Киеве он не считает уже вынуж- денной уступкой со стороны Византии, а, напротив, квалифи- цирует как большой успех византийской политики. С учрежде- нием митрополии, пишет М. Д. Приселков, Киевское государст- во вступило в тесные отношения с империей. «Русский князь получил звание стольника императора, а агент Империи, по- селившийся в Киеве в качестве русского митрополита, стал играть видную политическую роль не только как проводник рас- поряжений Империи, но и как один из направляющих центров междукняжеских отношений». «Что же заставило Ярослава,— спрашивает М. Д. Приселков,— пойти на эти условия, в неко- торых отношениях похожие на подчинение политике Империи?» М. Д. Приселков считает, что Ярослав пошел на некоторое умаление своей самостоятельности из-за обострения «степного вопроса», заставлявшего его искать союзников и помощи. «Но Византия весьма скоро дала почувствовать свою «игемонию» столь остро, что в 1043 г. произошел разрыв, а вслед за ним и военный поход Руси на Царьград» 34. Тезис М. Д. Приселкова об угрозе суверенитету Руси при Ярославе Мудром со стороны Византии целиком принял и но- вейший исследователь вопроса Д. С. Лихачев. Он говорит даже о существовавшей в первой половине XI в. опасности утраты Русью своей политической самостоятельности и превращения ее в обыкновенную провинцию Византии35. Мне кажется, что источники как русские, так и византий- ские, не дают основания для таких широких и далеко идущих выводов. Правда, нельзя отрицать опасности культурного дав- ления на Русь со стороны Византии или попыток политическо- го давления со стороны церковных иерархов из греков, которых не следует представлять себе как людей аполитичных. Но в то же время ни в одном русском источнике, даже из тех, которые всей своей полемической остротой направлены против Византии и греческой «лести», нет и намека па то, будто империя по- сягала на политическую самостоятельность Руси. Нет и намека на то, что какой-нибудь грек-митрополит (хоть он и являлся агентом империи) претендовал на заметную политическую 33 М. Д. Приселков. Очерки церковно-политической истории, стр. 91—92. 34 М. Д. Приселков. Русско-византийские отношения в IX—XII вв. ВДИ, 1939, № 3, стр. 104 35 Д. С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.— Л., 1947, стр. 44. 62
роль. Да и претендовать он не мог, ибо ко времени принятия Владимиром христианства русская государственность уже так окрепла и пустила такие глубокие корни, что и речи не могло быть о том, чтобы русский князь добровольно поступился ча- стицей своей власти в пользу грека-митрополита. В Константи- нополе сидели слишком искушенные в политике люди, чтобы мечтать об «инкорпорации» Киевского государства. За 200 по крайней мере лет общения с Русью Византия могла убедиться, что это было бы фантастической погоней за призраком. Какие бы теории византийцы ни разрабатывали о вселенской власти своих императоров (причем, заметим кстати, эти теории полу- чили законченный вид только в XII в., т. е. спустя столетие по- сле княжения Ярослава Мудрого), эти теоретические построе- ния не могли лечь в основу их реальной политики в отношении Руси. Исторические факты говорят о том, что Ярослав был мо- гучим государем, пользовавшимся всей полнотой власти и не делившим ее ни с каким представителем константинопольского патриархата. Никакой «греческой гегемонии» он над собой не испытывал, и едва ли в его расчеты входило предпринять слож- ный, долгие годы готовившийся поход единственно ради того, чтобы согнать спесь с византийцев или лишить их приятного самообмана. В построении М. Д. Приселкова многое неясно и непонятно. Неясно, являлось ли учреждение митрополии на Руси в 1037 г. успехом политики Византии или вынужденной уступкой с ее стороны. Как мы видели, М. Д. Приселков выдвигает на этот счет два друг друга исключающих положения. Если Ярослав вынужден был согласиться на учреждение митрополии только ввиду обострения «степного вопроса», то почему соглашение было достигнуто лишь в 1037 г., после решительного поражения печенегов, а не раньше, когда печенежская опасность действи- тельно представляла реальную опасность для Киевского госу- дарства? У нас нет никаких данных утверждать, что после во- ображаемого заключения военного союза с империей в 1037 г. Византия скоро дала почувствовать свою «игемонию» так остро, что это повлекло за собой разрыв п военное столкновение. Об этом в источниках нет решительно никаких данных, и это ут- верждение является лишь ничем не подкрепленным домыслом. Д. С. Лихачев рассматривает поход 1043 г. как кульминаци- онный пункт борьбы Руси за свою политическую самостоятель- ность 36. Казалось бы, неудача похода и поражение русских дол- жны были усилить зависимость Руси от Византии. На самом деле мы видим другое: после своей победы Византия добивается восстановления сношений с Русью, идет на новые уступки и 36 Там же, стр. 48. 63
закрепляет достигнутое соглашение выдачей дочери импера- тора Константина Мономаха за сына Ярослава Всеволода. Где же здесь кульминационный пункт? Если обратиться к Михаилу Пселлу, то из его рассказа нель- зя сделать тех выводов, к которым пришли М. Д. Приселков и Д. С. Лихачев. Михаил Пселл пытается создать впечатление, что поход был предпринят с грабительскими намерениями, с целью, так сказать, оправдать сделанные приготовления. Одна- ко он сам должен признать, что русские запросили у греков на- рочито высокий выкуп, пылая желанием сразиться с ними; к этому желанию их побуждала старая вражда против империи. Поскольку Михаил Пселл говорит о минувших войнах русских против Византии, он военные действия 1043 г. связывает с по- ходами Игоря, Святослава и другими и под старой враждой по- нимает давнишнее соперничество, возникшее задолго до креще- ния и с ним не связанное. Следует далее обратить внимание на то место, где говорится, что против Константина Мономаха рус- ские ничего не имели. Из этого как будто вытекает, что про- тив предыдущих императоров русские выдвигали какие-то определенные обвинения. Наконец, если Пселл пишет, что рус- ские всегда «питали яростную и бешеную ненависть против гре- ческой игемонии», то эту фразу вовсе не следует понимать в том смысле, как ее понимает М. Д. Приселков. Слова Пселла сР(оцаюу т^фоу'осу следует переводить не «против грече- ской игемонии» в смысле владычества и безраздельного господ- ства, а гораздо проще: «против Ромейской державы» — рус- ские всегда питали ненависть против Византии, независимо от того, как держали себя ее представители в Киеве 37. Если ничем нельзя доказать предположение М. Д. Присел- кова о том, что в 1037 г. Русь заключила с Византией военный союз, разорванный через некоторое время из-за вызывающего поведения агента империи — митрополита в Киеве, то все же названный автор правильно уловил связь между русско-визан- тийскими отношениями при Ярославе Мудром со «степным во- просом». Начиная с середины X в. печенеги сильно стесняли сношения Руси с иностранными государствами. С этого же вре- мени Русь ведет с печенегами упорную и непрестанную борьбу. Но вот в 1036 г. случилось чрезвычайно важное в политиче- ской жизни Руси событие. Печенеги, теснимые с востока новой ордой кочевников — узами-торками, напали на Киев и после ожесточенного сражения на месте, где через год был заложен 37 Эту мою мысль, впервые высказанную в статье «Об исторических построениях М. Д. Приселкова» («Исторические записки», т. 35, стр. 207), целиком принял историк русско-византийских отношений М. В. Лев- ченко («Очерки по истории русско-византийских отношений». М.,—Л._ 1956, стр. 394). 64
Софийский собор, понесли решительное поражение. Южнорус- ские степи и нижнее течение Днепра были освобождены от пе- ченегов, и это обстоятельство выдвинуло перед Киевским госу- дарством целый ряд связанных между собой вопросов — о не- обходимости расширения торговых сношений с Византией, об овладении устьем Днепра, о заключении нового договора с Ви- зантией, а это, по опыту всех предшествующих сношений с им- перией, необходимо было подкрепить внушительной военной демонстрацией. По данным Пселла, приготовления русских к походу на Константинополь начались в царствование Михаила IV Пафлагонянина. Последний царствовал с 1035 по 1041 г. Естественно предположить, что русские приготовления падают на последние годы царствования Михаила IV, начавшись после разгрома печенегов в 1036 г. Если Византия и не представляла угрозы для политической самостоятельности Руси, то все же в годы подготовки к походу па Константинополь в Киеве несомненно чувствовалось сильное возбуждение против Византии. К этому времени Киевская Русь достигла уже столь больших культурных успехов, что наряду с военными приготовлениями шла и подготовка идеологическая, нашедшая отражение в ряде литературных произведений. К па- мятникам русской общественной мысли этой поры принадлежит шедевр древнерусской литературы, знаменитое Слово о законе и благодати пресвитера загородной дворцовой церкви Ярослава в Берестове Илариона, впоследствии первого митрополита из русских людей, поставленного Ярославом в 1051 г. во главе русской церкви. Слово состоит из трех частей, содержание которых отраже- но в длинном названии произведения: «О законе Моисеем да- неем (ему), и о благодати и истинне Иисус Христом бывшим, и како закон отъиде, благодать (же) и истина всю землю напол- ни и вера въ вся языки простреся и до нашего языка русьскаго, и похвала кагану нашему Владимеру, от негоже крещени бы- хом» 38. В первой части Слово рассматривает взаимосвязь двух эпох: время, когда люди жили под эгидой моисеева «закона», и на- ступившую па смену ему эпоху, озаренную учением Христа, «благодатью». Время «закона» Иларион рассматривает как под- готовительный период в жизни человечества, данный «на пре- уготование истины и благодати» 39. Но вот кончился этот пе- риод и начинается постепенное торжество христианства на зем- ле. Не без труда и не без борьбы («распря многы и которы») 38 «Памятники древнерусской церковно-учительной литературы», вып. 1. СПб., 1894, стр. 59. 39 Там же, стр. 60. 5 Заказ № 835 65
распространялось новое учение, которое Иларион отождествля- ет со свободой (образ Сарры) в противовес рабству (образ Ага- ри) и «закону». Первоначально иудеи «зависти ради» не рас- пространяли новое учение среди других пародов, «но токмо в Июдеи бе единой». В первое время после возникновения хри- стианства, когда крещенные по благодати терпели обиды от об- резанных по закону, даже христианская церковь в Иерусалиме не принимала епископа из необрезаниых, «понеже старейте творящеся сущии от обрезания, насиловаху на христианыя,— робичичи на сыны свободные». Постепенно, однако, подобно тому, как проходит свет лупы и солнце начинает сиять, как проходит ночная прохлада и солнечная теплота обогревает землю, так прошел и закон, уступив место благодати 40. Рань- ше только в одном Иерусалиме было место, где поклонялись богу, теперь же — по всей земле, «и малин и велии славят бо- га» 41. «Депо бо бе благодати и истине на новыя люди въсия- ти, не вливают бо — по словеси господню — вина поваго — уче- ния благодатна в мехы ветхы..., но повое учение, новы мехы, новы языкы, новое и съблюдеться, якоже и есть» 42. Разлившись по всей земле, «вера благодатная» дошла и до русского народа: «Се бо уже и мы съ всеми христианы славим святую троицу... И уже не идолослужителе зовемся, (но) христианами... и уже не капища съграждаем, но христовы церкви зиждем... Вся страны благый бог помилова, и нас не презре...» 43. Вдохновенным подъемом пронизана последняя часть Слова, где превозносится подвиг князя Владимира, просветившего Рус- скую землю. Он сравнивается с апостолами Петром и Павлом, через которых уверовала в Христа Римская страна, с Иваном Богословом, распространившим христианскую веру в Азии, Ефесе и Патмосе, с Фомой, просветившим Индию, и Марком, просветителем Египта. «Похвалим же и мы, по силе пашей, ма- лыми похвалами великая и дивная сътворшаго, нашего учите- ля и наставника, великаго кагана пашея земля, внука старого Игоря, сына же славнаго Святослава, иже в своя лета владыче- ствующа, мужьством же и храбрьством прослуша в странах мно- гих и поминаются ныне и словут (вариант по Синодальному списку: победами и крепостию поминаются. — И. Б. ). Не в ху- де бо и не в неведоме земли владычествоваша, но в руской, яже ведома и слышима есть всеми копци земля. Спй славный, от славпыих рождейся, благородный от благородныих, каган наш Владимер, и възраст и укрепив от детьскыа младости, паче възмужав крепостию и силою съвершаяся, мужьством же и 40 «Памятники...», вып. 1, стр. 62. 41 Там же, стр. 63, 66. 42 Там же, стр. 67. 43 Там же. 66
смыслом пределом, и единодержець быв земли своей, покорив под см окрутныи страны, овы миром, а непокоривыя мечем» 44. И живя так и управляя землей своей правдиво, мужественно и смело, он разумел суету идолопоклонства и взыскал единого бога. Став сам христианином, Владимир на этом не остановился, «но подвижися паче и заповеда по всей земли своей креститися» и всем стать христианами, «малыим и великиим, рабом и сво- бодным, уныим и старыим, богатым и убогим», и не было никого, кто противился бы его благочестивому повелению, «да аще кто и не любовию, но страхом повелевшаго крещахуся, понеже бе благоверие его с властию съпряжено» 45. Иларион всячески подчеркивает, что своим крещением Русь не обязана никакому постороннему влиянию, ибо Владимир «взыскал Христа» совершенно самостоятельно, никем не руко- водимый, никем не наставленный. Иларион считает это «див- ным чудом», дающим ему «дерзновение» назвать Владимира «блаженным», вспоминая при этом евангельские слова: «бла- женни не видевше, и веровавше». Владимир пришел к Христу «токмо от благааго помысла и остроумия» 4б. Иларион сравни- вает Владимира с Константином Великим, а бабку Владими- ра — княгиню Ольгу-Елену — с матерью Константина Еленой. Он считает Владимира равным Константину по уму, по любви к богу и по отношению к священнослужителям. Равны по до- стоинству и по значению и подвиги их: Константин подарил бо- гу царства Еллинское и Римское, а Владимир то же проделал с Русью. Достойным преемником Владимира является сын его Геор- гий (христианское имя Ярослава): он не нарушает уставов 44 Там же, стр. 69—70. 45 Там же, стр. 71. 46 Правда, там, где говорится о том, как Владимир пришел к мысли принять крещение, упоминается и о добром примере Греческой земли: «...и въеиа разум в сердци его, яко разумети суету идольскыа лети и взыскати единаго бога, сътворившего всю тварь, видимую и невидимую. Паче же слышано ему бе всегда о благоверней земли гречъстей, христо- любивей же и сильней верою, како единаго бога в трех чтут и кланя- ютъея, каковии деютъея силы и чудеса и знамениа; како церкви людии исполнены, како веси и гради благовернии ecu [в] молитвах прилежат, ecu готовы предстоять, и си слышав, въжела сердцем и възгореся ду- хом, якоже быти ему крестьяну и земли его...» (там же, стр. 70). После фразы о земле Греческой ждешь, что греки чем-то помогли Владимиру стать на путь благочестия, но оказывается, что они никакого участия в его крещении не приняли, а Владимир принял христианство совершен- но самостоятельно, «по благоволению и любви божией». Очевидно, вся фраза о Греческой земле, отмеченная у нас курсивом, носит харак- тер позднейшей вставки, и если ее исключить, то текст сохраняет плав- ный и ясный смысл («и въеиа разум в сердци его. яко разумети суету идольскыа лети и взыскати единаго бога, сътворившего всю тварь, видимую и невидимую, и въжела сердцем и възгореся духом» и т. д.). 67 5*
Владимира, но утверждает их, не уменьшает его учреждений, «но паче прилагающа», ничего не искажает, ио «учиняет» и за- вершает его замыслы: подобно Соломону, достроившему нача- тый Давидом храм, и Ярослав «дом божий велик и свитый в премудрости създа (имеется в виду киевский храм Софии.— И. Б.)..., иже всякою красотою украси.., златом и сребром и ка- мением драгыим, и съсуды честиыими, яже церкви дивна и славна всем округныим странам, якоже ина не обрящется въ всем полунощи земнем, от востока до запада, и славный град твой Киев величьством яко венцем обложил...» 47 Далее следует исполненный высокого пафоса гимн—призыв к Владимиру встать из гроба и посмотреть на великолепные плоды его усилий — па распространение христианства и рас- цвет государства при Ярославе. В заключение следует молитва, пронизанная теплым чув- ством любви к родному народу и родному городу: «И донели- же стоит мир, не наводи на ны напасти искушениа, ни предай нас в руки чуждиих, да не прозовется град твой град пленен, и стадо твое пришельцы в земли не своей...» 48 Слово Илариона поражает богатством идей и образов, ши- роким горизонтом автора, окидывающего своим взором всю историю человечества, и легко, без всякой натяжки связываю- щего представляющийся ему всемирно-исторический процесс с историей родной страны. Несмотря на широкую постановку Иларионом вопроса о месте русского народа среди прочих народов мира, о его слав- ном историческом пути, о великолепных успехах его государ- ственности и блестящих видах па будущее, многие писатели, рассматривавшие Слово о законе и благодати, обедняли и су- живали его содержание, сводя весь пафос и полемическую страстность Илариона к частным вопросам. Долгое время в ли- тературе держался взгляд, что все Слово направлено против иудейской пропаганды, которая якобы имела большое распро- странение в Киевской Руси и представлялась официальной церкви опасной49. Этот взгляд опроверг И. Н. Жданов. Он доказал, что образы ветхого завета Иларион привлекает лишь для того, чтобы подчеркнуть основную мысль своего произ- ведения — «мысль о призвании язычников: для нового вина нужны новые мехи, для нового учения нужны новые народы, к числу которых принадлежит и народ русский» 50. 47 «Памятники...», вып. 1, стр. 74. 48 Там же, стр. 78. 49 См., например: Ив. Ма лышевский. Евреи в южной Руси я Киеве в X—XII вв. «Труды Киевской духовной академии», 1878, сен- тябрь, стр. 448—453. 50 И. Н. Ждано в. Соч., т. I. СПб., 1904, стр. 80. 68
И. Н. Жданов указал на такую противоречивость и двой- ственность тенденции автора Слова. В одном месте своего произведения он называет Русскую землю до времени Влади- мира пустой и пораженной засухой: «пусте бо, говорит он, и преиссохши земли нашей сущи, идольскому зною изсушившу ю, внезапу потече источник святой». С другой стороны, он «с гордостью и любовью поминает Игоря и Святослава. Видно, человек своего народа пересиливает в нем человека книжно- го...». Патриотический пафос Слова представляет, ио мнению И. Н. Жданова, особенность Илариона как человека Ярославо- ва времени: «Будучи временем зарождения на Руси книжно- го образования, время Ярослава было вместе с тем и време- нем зарождения особенного рода национального самосозна- ния» 51. Работа И. Н. Жданова о Слове Илариона была представ- лена им в историко-филологический факультет Петербургско- го университета для получения степени кандидата еще в 1872 г., но впервые она была опубликована уже после смерти автора, в 1904 г. Но и после этого некоторые исследовате- ли продолжали смотреть на Слово только как на произведе- ние, посвященное какой-то узкой, чуть ли не практической задаче. В. М. Истрин, например, считает, что благочестивые люди времени Ярослава, из которых многие были свидетеля- ми крещения Руси Владимиром, сокрушались по поводу того, что Владимир не канонизирован, «и поручили пресвитеру Илариону, как наиболее, очевидно, известному средн них своею книжной мудростью, написать в защиту Владимира ученый трактат и тем, быть может, подвинуть вопрос об ею ка- нонизации» 52. Столь же однобоко подходит к Слову Илариона и М. Д. При- селков. Исходя из своей гипотезы о том, что до 1037 г. русская церковь находилась в зависимости от охридского патриарха, автор под этим углом зрения рассматривает и Слово Илариона. Время зависимости от Болгарского царства и охридского патри- арха Иларион будто бы рассматривает как тяжелое время иудейского «закона». Этот период закончился после учреждения в Киеве митрополии. От новой митрополии ждали времени сво- боды и благодати, но ожидания эти не оправдались. По предпо- ложению М. Д. Приселкова, Слово Илариона было написано вскоре после удаления митрополита Феопемпта и до разрыва с Византией, последовавшего в 1043 г.; так как при составле- нии Слова дело до военных действий еще не дошло, то оно, по 61 Там же, стр. 56. 52 В. М. Истрин. Очерк истории древнерусской литературы, стр. 130—131. 69
Приселкову, пронизано осторожной и примирительной тенден- цией и выдвигает в качестве основных вопросов вопрос о прием- лемой церковной иерархии, а также вопрос о канонизации кня- зя Владимира, против которой, вероятно, восставал митропо- лит Феопемпт 53. Гипотезы М. Д. Приселкова затемняют ясную и стройную схему Илариопа об исторической роли Руси в развитии челове- чества. Если рассматривать Слово глазами М. Д. Приселкова, ‘Считавшего, что зависимость русской церкви от охридской па- триархии сменила еще более тяжелая зависимость от патриар- хата константинопольского, то было бы более уместно говорить о смене одного «закона» другим, а не о смене «закона» «благо- датью». В изображении самого М. Д. Приселкова, существовав- шая якобы зависимость русской церкви от Болгарии являлась для Владимира и Ярослава вплоть до завоевания Болгарии Византией самым приемлемым видом церковной иерархии. Почему же Илариопу нужно было изобразить это время, как период тяжелого угнетения? Иларион, конечно, ратует за ка- нонизацию Владимира, «подвиги» которого он сравнивает с трудами Константина Великого и даже апостолов,— недаром он его так превозносит и называет «блаженным». Но намек на необходимость канонизации Владимира это лишь деталь, не составляющая ни основной идеи Слова, ни его назначения. Иларион написал свое Слово и потом прочитал его перед са- мым изысканным в умственном отношении собранием, где со- шлись высшие иерархи церкви, образованнейшие люди его вре- мени. Это видно из вступительных замечаний Илариопа, где оп говорит, что было бы излишне и клонилось бы к тщеславию излагать «в писании сем» пророчества о Христе и учения апо- столов о будущем веке. Ибо, говорит Иларион, что писано в древних книгах,— собравшимся уже ведомо и повторить здесь было бы признаком дерзости и славолюбия: «не к неведущпм бо пишет, но преизлиха (с избытком. — И. Б,} насыщьшемся сладости книжпыа, не к врагом божиим иноверным, но самем сыном его, но к наследником небесного царствия» 54. Перед этой высокой, патриотически настроенной аудито- рией, собравшейся к тому же в момент большого политического возбуждения 55, близкий Ярославу человек пресвитер Иларион 53 М. Д. Приселков. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси, стр. 95—106. и «Памятники древнерусской и церковно-учительной литературы», вып. 1, стр. 60. 55 Д. С. Лихачев, вслед за М. Д. Приселковым, справедливо полагает, что «общее оптимистическое, жизнерадостное содержание Слова, на- строение торжества, по-видимому, свидетельствует о том, что Слово возникло до похода Владимира Ярославича 1043 г.» (Д. С. Лихачев. Русские летописи, стр. 60). 70
прочитал свое Слово, которое являлось одновременно и фило- софским трактатом, и политическим памфлетом, и патриотиче- ским манифестом, утверждавшим величие Русской земли и все- лявшим в среду русских людей бодрость и надежду на пре- красное будущее. Так широко смотрит на Слово Илариона Д. С. Лихачев, по- святивший этому произведению несколько прекрасных страниц своего исследования о русских летописях. Резюмируя свое по- нимание Слова, Д. С. Лихачев пишет: «Византийской теории Вселенской церкви и Вселенской империи Иларион противопо- ставил свое учение о равноправности всех народов, свою тео- рию всемирной истории, как постепенного и равного приобще- ния всех народов к культуре христианства» 56. При всей ценности наблюдений Д. С. Лихачева, вскрывшего идейную глубину замечательного произведения нашей древно- сти и широту поставленных им проблем, мне кажется, что вы- сказанные Иларионом мысли имеют еще более глубокий смысл, чем тот, который придает им Д. С. Лихачев. Не замыкаясь в рамках одного русского народа, а выступая от имени всех «новых людей», т. е. молодых пародов, сравнительно недавно вступивших на историческую арену, Иларион как бы противо- поставляет обанкротившемуся античному миру новый мир, представленный народами, которые греки высокомерно трети- ровали как «варваров». От имени «варварского» мира Иларион предъявляет Восточной Римской империи тяжелые обвинения. Будучи христианами, греки, подобно обрезанным новообращен- ным Иерусалима, чинят насилия другим христианам. Они не делятся приобретенной «благодатью» с другими народами, а с «иудейской завистью» своекорыстно стремятся удерживать ее только для себя. Поэтому греки недостойны благодати и исти- ны, которым «лево» было воссиять над «новыми людьми», ибо не вливают повое вино в ветхие мехи, которые могут прорвать- ся («аще ли просядуться меси и вино пролиется»), по для но- вого учения нужны новые мехи, новые народы, как оно и сбы- лось... Замечательнее всего то, что, будучи представителями ново- го мира, гораздо более справедливого, чем мир старый, погряз- ший в «рабстве Агари», русские князья, ио утверждению Илариона, управляли своей землей «правдою, мужьством же и смыслом» 57. Не в пример позднейшим русским книжникам, Иларион не противопоставляет Владимира-христианина Влади- миру-язычнику и не начинает историю Руси с его крещения. По Илариону, и до крещения Русь была не худой и не неведомой 56 Там же, стр. 57. 57 «Памятники дренерусской церковно-учительной литературы», вып. 1, стр. 70. 71
страной, а известной во всех концах земли, и она неизбежно должна была прийти к восприятию «благодати» и по общему ходу истории развития человечества, и по своему высокому предназначению стать новыми мехами для нового вина, и по славным своим делам. В этом свете совершенно уместно бы- ло Илариону вспомнить про победы прежних русских князей, «старого» Игоря и «славного» Святослава, которые, громя Во- сточную Римскую империю, как бы совершали благочестивое дело, сокрушая нечестивый «Иерусалим». О старых русских князьях, совершавших походы на Константинополь, об их му- жестве и храбрости, об их победах и силе было особенно умест- но вспомнить перед вновь намеченным походом Владимира Ярославича. Русь готовилась еще раз прободать мечом «ветхие мехи» Во- сточной Римской империи, обветшавшей в «иудейской зави- сти», не способной «истинной благодати удержать учение» 58. И в середине XI в., как и раньше, одним из основных вопросов, разделявшим обе стороны, был вопрос об утверждении Руси на побережье Черного моря. Но, готовясь еще раз помериться си- лами с Византией, киевское правительство наряду с военными приготовлениями развернуло и идеологическую пропаганду. Одним из ее средств оказалось привлечение фактов из истори- ческого прошлого. Иларион с любовью и уважением вспоминает воинственных князей-язычников, которые находят почетное место в его схеме постепенного приобщения Руси к христиан- ской «благодати». Но если близкий Ярославу священник Илари- он прославляет накануне похода на Константинополь былых русских князей, также выступавших против Византии, то впол- не естественно предполагать, что описание этих походов в опре- деленных политических и пропагандистских целях было дано уже в Древнейшем летописном своде, появившемся, как спра- ведливо полагает Д. С. Лихачев, также накануне похода Владимира Ярославича. Исходя из своего предвзятого мнения, что Древнейший свод был написан митрополитом-греком, М. Д. Приселков исключает из него подробности похода Олега и войны Святослава в Болгарии. По искусственному построе- нию М. Д. Приселкова, эти обидные для греков сведения, будто бы извлеченные из болгарской летописи, были в руках у соста- вителя Древнейшего свода, но он («гречествующая рука») ими не воспользовался, а их включил в русскую летопись уже зна- чительно позднее (в 1073 г.) «великий» Никон59. 58 «Памятники...», вып. 1, стр. 67. 59 По гипотезе М. Д. Приселкова, Никон и есть Иларион, который, покинув митрополию, принял схиму под именем Никона (М. Присел- ков. Митрополит Иларион, в схиме Никон, как борец за независимость русской церкви. Сборник статей, посвященный С. Ф. Платонову. СПб., 1911, стр. 188—201; его же. Нестор-летоиисец. Пгр., 1923, стр. 22—23 и 72
Принимая во внимание ту политическую обстановку, в ко- торой создавался Древнейший летописный свод, и его полити- ческие тенденции, нет оснований, как это делает А. А. Шахма- тов, исключить из свода и рассказ о том, как княгиня Ольга «переклюкала» византийского императора, преподав ему урок мудрости и такта 60. В. М. Истрин, исходя, правда, из формаль- ных соображений, также не находит возможным исключить из Древнейшего свода этот рассказ 6I. Так образованные сподвижники Ярослава мобилизовали средства идеологического воздействия, чтобы обеспечить успех крупнейшего внешнеполитического предприятия киевского кня- зя. Предприятие это, как известно, кончилось неудачей62. «Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси», стр. 181—184). Это мнение М. Д. Приселкова давно уже опровергнуто в на- шей науке как противоречащее каноническому праву и еще потому, что Иларион, как это следует из его Исповедания веры, данного им при поставлении в митрополиты, уже до этого был монахом «Аз... мних и пресвитер Иларион» и т. д. См. рецензию А. Королева на «Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси в X—XII вв.» М. Д. При- селкова. ЖМНП, 1914, октябрь, стр. 397—398). Если бы М. Д. Приселков не настаивал на том, что Древнейший летописный свод вышел из митро- поличьего окружения, он, может быть, и согласился бы, что враждебно настроенный к грекам «Иларион-Никон» имел возможность гораздо рань- ше 1073 г. добиться включения в Древнейший свод подробностей пора- жений византийцев от русских князей, тем более, что эти подробности были в руках у составителя Свода. 60 В некоторых позднейших летописцах история о том, как мудрая княгиня Ольга «переклюкала» византийского императора, раздута уже до невероятных размеров и переплетена с местями Ольги древлянам, вы- лившись в подробную эпопею о победоносном походе Ольги на Констан- тинополь (см. М. Г. X а л а н с к и й. Экскурсы в область древних руко- писей и старопечатных изданий. XXIII. Московский летописец XVII в., содержащий варианты сказаний о первых русских князьях. «Труды Харьковского предварительного комитета по устройству XII археологи- ческого съезда», т. I, Харьков, 1902, стр. 416—418, 424—426; его же. Ма- териалы и заметки по истории древнерусского героического эпоса. 1. Сказание о взятии великой княгиней Ольгой Царьграда. ИОРЯС, т. VIII, кн. 2. СПб., 1903, стр. 160—173; А. И. Кирпичников. К литератур- ной истории русских летописных сказаний. ИОРЯС, т.. II, СПб., 1897, стр. 61—62). 61 Его возводит к Древнейшему своду и С. Ф. Платонов («Летопис- ный рассказ о крещении княгини Ольги в Царьграде». «Известия Таври- ческой ученой архивной комиссии», № 54. Симферополь, 1918, стр. 182-186). 62 Характерно, что в приписках к Древнейшему летописному своду дело изображается так, что русские вовсе не потерпели поражения. Не греки их победили, а буря разбила русские корабли. Император же Константин Мономах, узнав об этом, выслал против русских 14 кораблей. Владимир Ярославич, однако, вернувшись, разбил эти греческие кораб- ли и возвратился в Русь на уцелевших своих судах. Только последую- щие летописные своды (очевидно, со слов попавшего к грекам в плен Вышаты) сообщают, что много русских попало в руки греков и было ослеплено. Взятый в плен Вытпата вернулся на родину только через три года, после заключения мира. 73
После 1043 г. русские князья не совершали больше походов на Константинополь. Объяснение этому факту следует искать не в дальнейших успехах распространения христианства на Руси, лишь в ограниченной степени способствовавшего сближению между обоими государствами, и. конечно, не в «смягчении пра- вов», якобы исключавшем разрешение международных споров силой оружия. Военные действия между Русью и Византией прекратились потому, что установившаяся при преемниках Ярослава феодальная раздробленность Руси не позволяла боль- ше киевскому правительству собирать огромные военные силы для внешнеполитических предприятий. По этой же причине усилилась давно уже висевшая над Русью опасность со сторо- ны степных кочевников. Феодально раздробленная Русь не мо- гла противопоставить степнякам объединенные силы всей страны, как это делали Владимир и Святослав. Степняки все чаще и чаще нападали па русские пределы, нанося им чувстви- тельные удары. Наводнив всю южную стенную полосу, кочев- ники отрезали Русь от Черноморского побережья, служивше- го раньше важным предметом соперничества с Византией. Рус- ским княжествам приходилось думать уже не о закреплении за собой устьев рек, а о безопасности самой Русп.
Очерк третий «КРЕЩЕНИЕ РУСИ» Сложный и длительный процесс распространения христиан- ства в Киевской Руси, возникший и развившийся на поч- ве глубоких изменений в социально-экономической и культур- ной жизни русского народа, в нашей летописи изображается как единовременный акт крещения Руси «святым равноапо- стольным» князем Владимиром Святославичем. Когда составлялся Древнейший летописный свод, христиан- ство па Руси имело уже за собой длительный период существо- вания. К этому времени, т. е. к концу первой половины XI в., христианская идеология успела уже овладеть сознанием класса феодалов и стала проникать также в толщу народных масс. Раз- росшаяся церковная иерархия заняла определенное место в общественной жизни страны как влиятельная прослойка гос- подствующего класса. Тогда же начали выявляться и другие результаты «крещения». Проникнутый религиозным мировоз- зрением, летописец естественно придает акту «крещения Руси» решающее значение в истории своего народа, изображая его поворотным пунктом в судьбах родной страны, вмешательством божественной силы, пожелавшей возвеличить и приобщить к «благодати» русский народ через посредство князя Владимира. Внешним толчком к этому «озаренпю» Владимира послужила, в изображении летописца, обычная в то время деятельность миссионеров. Очень рано возникают занесенные в летопись легенды о приходе к Владимиру миссионеров — представителей различ- ных религий — магометанской, иудейской, католической и пра- вославной. Подобные легенды бытовали и среди соседних с Русью па- родов — скандинавов, болгар, хазар и других. А. А. Шахматов, например, неоднократно указывал на связь летописного сказа- ния о крещении Владимира с болгарской письменностью. Если и нельзя согласиться с общим утверждением А. А. Шах- матова о том, что «русское сказание перелицевало болгар- 75
ское» !, то все же остаются в силе его соображения о влиянии различных легенд относительно крещения болгарского царя Бо- риса на повесть о крещении Владимира 1 2. Особенно близок ле- тописный рассказ о внешних обстоятельствах принятия христи- анства Владимиром к легенде, связанной с принятием хазарским каганом иудейской религии. По данным известной еврейско-хазарской переписки X в., хазарский царь Булан пе- ременил веру также в результате миссионерской деятельности представителей различных религий. Разница здесь заключалась лишь в том, что в то время как Владимир остановил свой выбор на христианстве, Булан из всех предложенных ему религий предпочел иудейскую; кроме того, миссионеры приходили к не- му не один за другим, а все вместе и устроили при дворе пуб- личный диспут 3. Несмотря на явно легендарный характер летописного рас- сказа о крещении Руси, он лег в основу освещения этого собы- тия виднейшими представителями русской дворянской и бур- жуазной историографии, которые также рассматривали проник- новение и распространение христианства на Руси, как резуль- тат миссионерской деятельности. Н. М. Карамзин полностью воспроизводит схему Повести временных лет. Как и летописец, Н. М. Карамзин сводит борьбу христианства с язычеством на Руси к личной заслуге князя Владимира Святославича, и это дает ему возможность расцветить летописный рассказ приема- ми «исторической живописи» 4. С. М. Соловьев изображает крещение Руси как торжество более совершенного христианского учения над несостоятель- ным язычеством 5. Правда, С. М. Соловьев делает попытку свя- 1 А. А. Шахматов. Один из источников летописного сказания о крещении Владимира. Сборник статей по славяноведению, посвященный М. С. Дринову. Харьков, 1908, стр. 74. См. возражения против этого по- строения у Р. В. Жданова. Крещение Руси и Начальная летопись. «Исторические записки», т. V, стр. 3—15. 2 См. А. А. Шахматов. Один из источников..., стр. 63—74; его ж е. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908, стр. 152—153. 3 П. К. Коковцов. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932. стр. 78—80, 94—97. Любопытно, что летописный рассказ о посылке Вла- димиром послов в разные страны для испытания вер находит себе парал- лель и даже какой-то отзвук в сказаниях далекого Востока (см. В. Б ар- тол ь д. Новое мусульманское известие о русских. «Записки Вост, отде- ла Русск. географ, об-ва», т. IX, вып. I—IV. СПб., 1896, стр. 262—265; его же. Арабские известия о русах. «Советское востоковедение», т. I. М.— Л., 1940, стр. 40; Б. Н. Заходер. Еще одно раннее мусульманское известие о славянах и о русах IX—X вв. «Известия Всесоюзного географ, об-ва», т. LXXV, вып. 6, 1943, стр. 37). 4 Н. М. Карамзин. История Государства Российского, изд. 5, кн. I. СПб., 1842, стб. 127, 129—133. 5 С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, изд. «Общественная польза», кн. I, стб. 161. 76
зать принятие христианства с изменениями, происшедшими в жизни Киевского государства. Однако эти изменения он в сущ- ности сводит к тому, что с течением времени киевляне сумели познакомиться с другими религиями и уяснить себе их пре- имущества перед язычеством. Киевляне «употребили все сред- ства для поднятия своей старой веры в уровень с другими,— и все средства оказались тщетными; чужие веры, и особенно одна, тяготили явно своим превосходством... При старой вере нельзя было оставаться, нужно было решиться на выбор дру- гой». Полностью доверяя летописному рассказу об «испытании вер», С. М. Соловьев видит в этом событии «особенность рус- ской истории», поскольку «европейский смысл» Руси из всех религий выбрал христианство. Что касается роли Владимира в этом акте, то и он, закоренелый язычник, по мнению Соловь- ева, был покорен подавляющим превосходством христианства над старой верой 6. Характерно, что и видный представитель буржуазной исто- риографии С. Ф. Платонов, писавший уже в начале XX в., также объясняет введение христианства превосходством новой религии над слабым и плохо организованным язычеством. «Уче- ние Христа,— пишет С. Ф. Платонов,— встречалось на Руси с нетвердым языческим миросозерцанием, а православная иерар- хия столкнулась с общественным порядком, еще мало устано- вившимся. Если мы примем во внимание, что русская среда и до Владимира была знакома с христианством Византии, если мы будем помнить, что христианское вероучение при- несено было на Русь на языке славянском, то мы объясним себе факт быстрых успехов новой веры в Киевской Руси и пой- мем, почему эта вера глубоко повлияла на быт наших пред- ков» 7. Итак, представители русской дворянской и буржуазной ис- ториографии, вслед за летописцем, объясняют распространение христианства на Руси не процессами внутреннего развития ее общества, а «достоинствами христианской веры», дававшими ей, по их мнению, безусловное преимущество перед всеми други- ми религиями, и особенно перед язычеством. В этой концепции еще и еще раз проявилось стремление «дипломированных лаке- ев поповщины», как называл их В. И. Ленин8, «научными» средствами укреплять религию, являющуюся в руках господ- ствующего класса мощным средством закабаления и эксплуата- ции Народных масс. 6 Там же, стб. 164—166. 7 С. Ф. Платонов. Лекции по русской истории, изд. 5. СПб., 1907, стр. 68—69. 8 См. В. И. Ленин. О значении воинствующего материализма. Соч., т. 33, стр. 202, 203, 204, 209. 77
При чтении истории «крещения Руси» в изложении летопис- ца и следовавших за ним представителей дворянско-буржуаз- ной историографии невольно возникает естественный вопрос: почему же христианство не было принято русскими князьями задолго до Владимира? Ведь и в IX в. и в первой половине X в. в Византии не было недостатка в опытных и красноречивых «философах»-миссионерах; почему же они не сумели, напри- мер, обратить в свою веру появившегося под стенами Констан- тинополя Олега? 9. Были, правда, попытки в русской исторической литературе приписать христианство и предшественникам Владимира (не считая княгини Ольги, которая, судя по многочисленным сви- детельствам, действительно приняла крещение). В. А. Пархо- менко, например, весьма скептически относящийся к совершен- но ясным и недвусмысленным показаниям нашей летописи и в то же время дающий волю своей фантазии, на основе самых невероятных домыслов приходит к выводу, что христианином был уже киевский князь IX в. Аскольд. Нагромождая множест- во шатких догадок, В. А. Пархоменко считает также, что и Ярополк Святославич был крещен западноевропейскими миссио- нерами. По предположению В. А. Пархоменко, постановка идо- лов с торжественными в их честь жертвоприношениями прои- зошла именно в результате торжества Владимира-язычника над Ярополком-христианином 10 11. В дореволюционной русской исторической литературе, на- ряду с общепринятым взглядом на крещение Руси как на ре- зультат миссионерской деятельности византийского «филосо- фа» и личного сознательного выбора «святого» князя Владими- ра, высказывалось и другое мнение. Сводится оно к тому, что жить в христианстве удобнее, выгоднее, интереснее, чем в язы- честве, и как только славяне в этом убедились, они переменили свою старую языческую веру па христианскую. Впервые этот взгляд высказал Ф. Ф. Зигель и. Этот взгляд поддерживал 9 Если верить занесенному в летопись преданию, то послам Олега, которые в 911 г. оформляли мирный договор с византийским императо- ром, специально приставленные к ним «царевы мужи» тоже показывали «церковную красоту, и полаты златыа и в них сущаа богатество, злата много и паволокы и камьнье драгое, и страсти господня и венець. и гвоздие, и хламиду багряную, и мощи святых, учаще я к вере своей и иоказующе им истинную веру» (ПВЛ, ч. I, стр. 29). Однако русские дру- жинники начала X в. не прельстились ни церковным благолепием, ни убеждениями «царевых мужей». 10 В. Пархоменко. Начало христианства Руси. Полтава, 1913, стр. 75—79, 88—89, 158—164, 166,188—189. См. также рецензию А. А. Шах- матова на данную книгу В. А. Пархоменко, где он, между прочим, доказывает полную беспочвенность предположений В. А. Пархоменко о крещении Прополка (ЖМНП, 1914, август, стр. 338). 11 ЖМНП, март, 1908, стр. 155—156. 78
п развивал тот же В. Л. Пархоменко, который считал, что еще задолго до крещения Руси христианство «стучалось в душу грубого славянина путем по преимуществу чисто внешним, дей- ствуя на его воображение, вызывая интерес к более культурной и более в материальном отношении интересной жизни исповед- ников христианского бога» 12. Этот взгляд Зигеля — Пархоменко в такой же мере идеа- листичен, как и приведенные высказывания Карамзина, Соловь- ева, Платонова и других историков, разделявших концепцию древнерусского летописца. Ф. Ф. Зигель и В. А. Пархоменко в такой же мере игнорируют внутреннее развитие русского обще- ства рассматриваемого периода. Они сводят важные историче- ские события к душевному перелому у отдельных лиц, к лич- ным симпатиям и склонностям, к эффектным впечатлениям, на- ивному подражательству и механическому заимствованию культурных благ у соседних более развитых народов. Совсем по другому подошла к вопросу советская историогра- фия, рассматривающая крещение Руси не как эпизод из лич- ной жизни Владимира и его психологических переживаний и не как механическое заимствование новой веры извне под влия- нием красноречивых убеждений «философа»-миссионера, су- мевшего доказать русским «варварам» неоспоримое совершен- ство христианской религии, а как явление, связанное с обще- ственным развитием Древнерусского государства. Первую подобную попытку сделал С. В. Бахрушин в своей статье о крещении Руси, напечатанной в 1937 г. Однако и он в деле распространения христианства па Руси придает преуве- личенное значение перекрещивающемуся влиянию соседних феодальных государств и особенно Византии 13. С. В. Бахрушин придает преувеличенное значение и про- грессивной стороне введения христианства на Руси 14. Он пишет о большой роли церкви во внедрении прогрессивного для того времени феодального способа производства, в разработке фео- дального законодательства, в идеологическом обосновании и укреплении власти киевского князя, в развитии огородничества, строительной техники и ремесла. По мнению С. В. Бахрушина, особенно сильным было влияние византийской христианской культуры в художественной области и в просвещении. С. В. Ба- хрушин настолько преувеличивает это значение, что даже та- кое самобытное явление, как поэму Слово о полку Игореве, он объявляет «скомпонованной по образцам переводной поэзии», 12 В. А. Пархоменко. Указ, соч., стр. 106: см. также стр. 75, 155-156, 171. 13 С. В. В а х р у ш и н. К вопросу о крещении Киевской Руси. «Исто- рик-марксист», 1937, кн. II. стр. 52, 55, 58—59. 14 Там же, стр. 63—76. 79
игнорируя национальные истоки развития культуры Киевской Руси. Более четкое определение причин возникновения и распро- странения христианства на Руси дает в своем известном труде о Киевской Руси Б. Д. Греков. «Принятие христианской рели- гии,— пишет Б. Д. Греков,— свидетельствует о большом сдви- ге в области идеологии киевского общества. Языческая рели- гия, созданная в родовом строе, не похожа на религию классо- вого общества. Религия родового строя не знает классов и не требует подчинения одного человека другому, не освящает гос- подства одного человека над другим; классовая религия име- ет иной характер». Уже с IX в. стало проникать в Киевскую Русь христианство, она давно была знакома и с другими рели- гиями, возникшими в классовом обществе,— с иудейской и му- сульманской. «Но дело не только в том, что христианство уже давно стало проникать на Русь, а в том, что в конце X века власть Древнерусского государства сочла необходимым приз- нать эту веру обязательной, государственной». Хотя народные массы стояли за старую религию, правящий класс был до- статочно сильным и многочисленным, чтобы сделать новую ре- лигию господствующей. «Вся предыдущая история классов и процесс феодализации в Древнерусском государстве создали базу для признания христианства в качестве господствующей религии» 15. Из соседивших с Русью стран, где классовые религии уже утвердились раньше, феодальные отношения больше всего бы- ли развиты в Византии, где христианская религия была наилуч- шим образом приспособлена к освящению и оправданию фео- дального гнета. Именно поэтому, а не в силу, конечно, какого- то «превосходства» христианства над другими религиями, на Руси стало утверждаться византийское православие. Конечно, идеологическое оформление совершающихся в обществе социально-экономических перемен является процес- сом длительным. Новая идеология при всей ее своевременности не сразу внедрилась в жизнь. Если бабка Владимира, княгиня Ольга, была уже христианкой, в ближайшем окружении кото- рой был священник, ездивший с ней в Константинополь, то сын Ольги, Святослав, не принял крещения. Летописец выра- зительно рассказывает о том, с каким равнодушием Святослав внимал настояниям своей матери, уговаривавшей его крестить- ся: «пебрежаше того, ни во уши приимати» 16. На повторные на- стойчивые уговоры Ольги летописец вкладывает в уста Свято- 15 Б. Д. Г р е к о в. Киевская Русь. Госполитиздат, 1953, стр. 476—478; ср. «Очерки истории СССР. Период феодализма. IX—XV вв.», ч. 1. М., 1953, стр. 102-113. 16 ПВЛ, ч. I, стр. 45. 80
слава такой ответ: «Како аз хочю ин закон прияти един? А дру- жина моа сему смеятися начнуть» 17. Оставаясь язычником, Святослав, однако, проявлял полную веротерпимость. Если кто- нибудь хотел креститься, то «не браняху, но ругахуся тому», т. е. ему не препятствовалн принять новую веру, но над ним смеялись, издевались. Так своеобразно изображает летописец борьбу старой, уходящей языческой идеологии с повой христи- анской, идущей ей на смену. При Владимире христианская идеология, в связи с дальнейшим ростом феодальных отноше- ний, делает такие большие успехи, что стало возможным с его именем связать крещение Руси. Таким образом, крещение Руси — это длительный процесс распространения христианства среди населения Древнерусско- го государства, начавшийся задолго до Владимира и не завер- шившийся при нем. Есть много свидетельств о том, что христи- анство начало проникать в Киевскую Русь (а, может быть, даже и до образования Древнерусского государства — в среду восточных славян) еще в IX в. Здесь нет необходимости разби- рать все эти свидетельства, многие из которых носят несомнен- но легендарный характер. Наиболее достоверным из них явля- ется свидетельство Фотия, сообщающего в окружном послании 867 г. о крещении той самой Руси, которая нападала в 860 г. на Константинополь, и о принятии ею епископа. Едва ли Фотий стал бы в официальном документе придумывать такую вещь. О славянах-христианах сообщают и арабские писатели. Ибн- Хордадбег, «Книга путей и государств» которого появилась в 40-х годах IX в., пишет, например, о служивших у купцов-русов переводчиками евнухах-славянах, которые называли себя хри- стианами и потому платили подушную подать 18. Для первой половины X в. мы имеем свидетельство Аль-Масуди. Основы- ваясь на источниках IX в., он сообщает, что часть славян испо- ведует христианство. Тут же он приводит и такие бытовые по- дробности: «Они имеют многие города, также церкви, где наве- шивают колокола, в которые ударяют молотком, подобно тому, как у нас христиане ударяют деревянной колотушкой по до- ске» 19. Документально засвидетельствовано, что еще при Игоре среди киевской знати было немало христиан. В первой статье договора Игоря с греками 945 г. представители князя Игоря делятся на тех, «елико их крещенье прияли суть», и тех, «елико их есть не хрещено». В конце договоров опять упоминаются 17 Там же, стр. 46. 18 «Памятники истории Киевского государства IX—XII вв.», подг. Г. Е. Кочин. Л., 1939, стр. 26. 19 А. Я. Г а р к а в и. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870, стр. 125. 6 Заказ № 835 81
«елико нас хрестплися есмы». Характерно, что в ту же первую статью договора вплетаются христианские мотивы: представи- тели обеих сторон решили возобновить старый мир и «ненави- дящего добра и враждолюбьца дьявола разорити» 20. Конечно, из этих фактов нельзя делать такие далеко идущие выводы, ка- кие делают Е. Е. Голубинский и М. Д. Приселков, по мнению которых киевские христиане при Игоре настолько «нравствен- но... преобладали над язычниками», что «они составляли пар- тию политическую, господствующую, и в их руках находилось ведение государственных дел», что сам Игорь был «внутренним христианином» и принадлежал к этой партии21. Нельзя также согласиться с мнением Е. Е. Голубинского о том, что эти христиане были варягами. Правда, летописец, опи- сывая церемонию приведения к присяге представителей Иго- ря — христиан в киевской церкви св. Ильи, прибавляет от се- бя: «мнози бо беша варязп хрестпяни» 22. Этому замечанию, од- нако, не следует придавать большого значения. Во-первых, эта приписка принадлежит позднейшему летоппсцу-норманисту, который всячески стремился подчеркнуть роль варягов в исто- рии Руси. Этот же летописец допускает явный модернизм, на- зывая христианскую Ильинскую церковь времен Игоря собор- ной. Во-вторых, автор позднейшего летописного свода, ведущий историю христианства па Руси со времен Владимира, старается вычеркнуть из предыдущих летописных текстов все сведения, говорящие о проникновении христианства на Русь в до-влади- мпрские времена; встретив в документе указание на наличие христиан при Игоре, летописец, чтобы выйти из затруднения, объявил этих христиан варягами. В. А. Пархоменко глубоко прав, оспаривая приведенное положение Е. Е. Голубинского о том, что упоминаемые в договоре Игоря христиане были нор- манны. В. А. Пархоменко приводит много достоверных истори- ческих фактов, свидетельствующих о том, что в Скандинавии христианство прочно утвердилось только в XI—XII вв., и если бы христианское влияние шло в Киев из Скандинавии, то оно проявилось бы раньше в Новгороде и вообще в северо-запад- ной Руси, а между тем христианство у нас раньше появилось па юге 23. Доводы В. А. Пархоменко в этой части столь убеди- тельны, что даже норманист А. А. Шахматов вынужден был признать, что В. А. Пархоменко «несомненно удалось огранп- 20 ПВЛ, ч. I, стр. 35, 38. 21 Е. Е. Го л у бински й. История русской церкви, т. I, первая половина, изд. 2. М., 1901, стр. 65 и сл.: М. Д. Приселков. Очер- ки церковно-политической истории Киевской Руси. СПб., 1913, стр. 4—6. 22 ПВЛ, ч. I, стр. 39. 23 В. Пархоменко. Указ, соч., стр. 102—103, 111. 82
чпть роль норманнов в деле насаждения на Руси христиан- ства» 24. Отрицая влияние скандинавов па христианизацию Руси, В. А. Пархоменко в то же время совершенно игнорирует свя- занные с внутренним развитием киевского общества обстоя- тельства, содействовавшие распространению и утверждению христианства. По мнению В. А. Пархоменко, русские до Влади- мира «перенимали» христианство главным образом у хазар, а отчасти — у греков 25. А. А. Шахматов считает, что христиан- ство пришло в Киев из Болгарии, откуда пришли также бого- словские книги и вся письменность, причем древнеболгарский язык был усвоен образованными слоями Киева уже в X в.26 Н. К. Никольский в своем труде о Повести временных лет счи- тает, что Киевская Русь до концаХ в. заимствовала христиан- ство, письменность и вообще культуру в более широком смысле из Чехии и Моравии27. Другие авторы в поисках стран, «про- свещавших» древнюю Русь, останавливаются на Западной Ев- ропе 28. Во всех этих поисках «источников русского хри- стианства» сказывается стремление дореволюционных истори- ков всячески отмахнуться от тех материальных условий жиз- ни, которые породили то или пное идеологическое движение, и перенести вопрос в такую плоскость, чтобы можно было связать культурное развитие нашей страны с иноземным влиянием. Между тем вопрос о том, из какой страны христианство при- шло па Русь, имеет второстепенное значение: откуда бы христи- анство пи пришло, оно, чтобы привиться, должно было встре- тить на новой почве определенные условия. Поэтому вопрос о христианизации Руси следует рассматривать прежде всего в связи с внутренним развитием общества Киевской Руси. Ког- да это общество достигло определенного этапа в своем социаль- но-экономическом развитии, христианская идеология, более соответствовавшая новым условиям жизни и новому экономи- ческому строю, стала вытеснять старую языческую идеологию. 24 ЖМНП, 1914, август, стр. 347. 25 В. Пархоменк о. Указ, соч., стр. 115 и др. 26 А. Л. Шахматов. Введение в курс истории русского языка, ч. 1. Пгр., 1916, стр. 81—82. 27 Н. К. Никольский. Повесть временных лет, как источник для истории начального периода русской письменности и культуры, вып. I. Л., 1930. 28 Особенно усердно проводил этот взгляд Н. Коробка, считавший главными «просветителями» Руси норманнов (Н. Коробка. К вопросу об источнике русского христианства. ИОРЯС, т. XI, кн. 2. СПб., 1906, стр. 367—385). О том, как слабо латинская пропаганда коснулась Ру- си, см.: А. Д. Воронов. О латинской пропаганде на Руси Киевской в X и XI веках. ЧИОНЛ, кн. 1. Киев, 1879, стр. 1—21. Там же опровергается домысел католических ученых, считающих Бонифация-Бруно «просве- тителем» и «мучеником» Руси. 83 6*
Не надо, однако, думать, что этот процесс совершался ров- но и без всяких скачков. Именно при Владимире, в связи с не- прерывным (ростом феодальных отношений и необходимостью укрепить центральную власть разросшейся во все стороны об- ширной державы, правительство не могло уже ограничиться только терпимым отношением к адептам христианства («не браняху»), а должно было принять какие-то государственные меры, способные внедрить новую религию в жизнь. Едва ли, од- нако, при этом произошло массовое крещение населения в том виде, как это описывает Повесть временных лет. Самый рас- сказ летописи о массовом крещении киевского народа сбивчив и противоречив. С одной стороны, люди всех состояний как будто «с радостью идяху» на крещение, с другой, они сокру- шаются по поводу ниспровержения Перуна и даже матери детей «нарочитой чади» (киевской знати) плачут над своими ребя- тами, которых Владимир приказал определить в школы: «еще бо не бяху ся утвердили верою» 29. Поразительным является и то обстоятельство, что уже ко времени составления Древнейшего летописного свода никто толком не помнил о массовом крещении киевского населения, а ведь со времени этого воображаемого события прошло всего около 50 лет. Еслп бы в 988 г. или несколько раньше действи- тельно происходило массовое крещение сотеп и тысяч людей, то несомненно, что в 30-х годах XI в. оно жило бы еще в памя- ти народа, о нем помнили бы и многие книжники, которые мо- гли бы описать это событие по личным воспоминаниям пли, по крайней мере, по рассказам своих отцов. Массовое крещение жителей Киева и его окрестных областей, если бы оно дейст- вительно имело место, должно было, как явление совершенно исключительное и незаурядное, запечатлеться в умах много- численными характерными деталями, но мы таких подробно- стей не находим ни в одном из сказаний о крещении Руси. В акте массового крещения собственно и не было необходи- мости. Если непосредственным поводом к принятию христиан- ства Владимиром послужил его брак с принцессой Анной, то для византийцев было вполне достаточно, чтобы принял христи- анство русский князь без массового крещения его подданных. Наконец, сколько бы попов Владимир ни вывез из Корсуня, их было бы недостаточно, чтобы обслуживать все население Киева и значительную часть населения остальной Руси. Если бы обращение Владимира в христианство сопровож- далось феерическими сценами крещения тысяч, а, может быть, даже десятков тысяч людей, в том числе многочисленных куп- цов, связанных с иноземными государствами, то такое эффект- 29 ПВЛ, ч. I, стр. 81. 84
пое событие должно было найти какое-то отражение в ино- странных хрониках. Между тем византийские хроники если в говорят скупо о крещении Владимира, то совершенно умалчи- вают о массовом крещении русского населения. Нет ничего о крещении Владимира ни в польских анналах, нп в венгерских хрониках, ни у Козьмы Пражского, ни в современных докумен- тах папского престола, ни у немецких хронистов. Из последних крещение Владимира отмечает один только Титмар Мерзебург- ский, но он так мало осведомлен об этом событии, что даже спутал византийскую царевну Анну с Еленой, а само крещение Владимира отнес ко времени после 996 г.30. Какие бы политиче- ские соображения ни руководили хронистами, едва ли такое дружное замалчивание крещения Владимира имело бы место, если бы в него были втянуты тысячи людей. Один только Яхъя Антиохийский сообщает, будто импера- тор Василий Болгаробойца поставил Владимиру условие, что- бы «крестился народ его стран, а они народ великий». Однако из дальнейшего текста Яхъи Аитпохийского выходит, что это условие было выполнено только впоследствии и было сопряже- но с постройкой Анной многочисленных церквей в стране ру- сов, что, конечно, не могло явиться актом одновременным. По- следующий арабский писатель, использовавший материал Яхъи Антиохийского,— умерший в 1233 г. багдадский астроном Ибн- ал-Атир толкует крещение Владимира и женитьбу его на Анне таким образом, что «это было началом христианства у ру- сов» 31. О том, что крещение Руси не было актом единовременным п массовым, говорит и то обстоятельство, что древнейшие наши источники не дают ответа на вопрос, где и когда произошло крещение. Автор Повести временных лет, настаивая на том, что крещение произошло в Корсуни после осады и взятия города, считает необходимым ополчиться против тех, кто «не сведуще право», утверждает, «яко крестилъся есть в Киеве, инии же ре- ша: в Василеве, друзии же пнако скажють» 32. Разногласят ис- 30 Ф. Ф о р т и п с к и й. Крещение князя Владимира и Руси но запад- ным известиям. ЧИОНЛ, кн. 2. Киев, 1888, отд. II, стр. 103—105, 108, 110—113, 114—115, 126—127. 31 В. Р. Розен. Император Василий Болгаробойца. СПб., 1883, стр 22—23, 201 (подчеркнуто мной.— И. Б.), 32 ПВЛ, ч. I, стр. 87. Даже принимая корсупский вариант крещения Владимира, различные летописцы разноречат в деталях. По Лавренть- евской летописи, например, крещение Владимира в Корсуни произошло в церкви св. Василия, по Ипатьевской — св. Софии, по Радзивиловской Академической — св. Богородицы, по Устюжскому летописному своду, как и по хранящемуся в Государственном Историческом музее лето- писцу, названному М. Н. Тихомировым «Владимирским»,— в церкви Спа- са (М. Н. Тихомиров. Летописные памятники бывшего Синодального (Патриаршего) собрания. «Исторические записки», т. 13, стр. 258). 85
точники и в отношении крещения киевлян: одни утверждают, что крещение происходило в Днепре, другие уверяют, что киев- ляне крестились в притоке Днепра — Почайне. Спор о том, где и когда крестились Владимир и киевляне, перешел и в рус- скую историческую литературу, некоторые представители кото- рой потратили много труда, времени и остроулгия, чтобы дока- зать правильность показаний того или иного источника 33. Нас, конечно, не могут занимать эти малозначащие мелочи, но они представляют интерес в том отношении, что косвенно подтвер- ждают легендарный характер известия о единовременном и массовом крещении киевлян. Если о месте и времени крещения Владимира могли и не сохраниться точные данные, поскольку свидетелями этого события были немногочисленные лица, то о единовременном крещении сотен и тысяч людей, если бы оно действительно имело место, памятники не могли бы так сильно разноречить. Расхождения тут допустимы только в деталях, но место и время события должны были твердо удержаться в па- мяти ближайшего поколения и зафиксироваться в источниках в виде непререкаемых и достоверных известий. Но если не было крещения Руси в том виде, как описывают этот акт летопись и некоторые другие исторические источники, то в чем же заключалась религиозная реформа Владимира? Владимир был первым представителем высшей государст- венной власти на Руси, который принял крещение в связи с важным политическим предприятием, поднявшим престиж Ки- евского государства на международной арене и внутри страны. Речь идет о той решающей роли, которую Владимир сыграл во внутриполитической жизни Византийской империи конца X в. Вскоре после войны с русским князем Святославом Визан- тия стала испытывать внешние поражения и внутриполитиче- ские неурядицы, потрясавшие империю в течение долгих лет. Не видя другого выхода из всех бедствий, Византия обратилась за помощью к русскому князю Владимиру Святославичу. Вла- димир принял предложение креститься и породниться с визан- тийским императорским домом, женившись на сестре Василия Анне, а прославленный им шеститысячный корпус восстановил спокойствие в империи. Мы не станем здесь останавливаться на разборе всех источ- ников, повествующих о крещении Владимира, — на версии По- 33 См., например: В. Пархоменко. Указ, соч., стр. 174—-175, 178; В. 3 а в и т н е в и ч. О месте и времени крещения св. Владимира и о годе крещения киевлян. «Труды Киевской духовной академии», 1888, январь, стр. 126 — 152 и ЧИОНЛ, кн. 2. Киев, 1888, отд. II, стр. 284—285; А. И. Со- болевский. Год крещения Руси. ЧИОНЛ, кн. 2, отд. II, стр. 1—6 и его же рецензия на работу В. Завитневпча в ЖМНП, 1889, июнь, стр. 396-403. 86
вести временных лет, названной А. А. Шахматовым «Корсун- ской легендой», на Памяти и похвале Иакова мниха, содержа- щей сведения, отсутствующие в Начальном своде и Повести временных лет, на византийских хрониках, сознательно и тен- денциозно искажающих много важных, но неприятных для Ви- зантии фактов, на арабских источниках и особенно на летопи- си Яхъи Антиохийского, дающей точную картину событий. Все эти источники в своей совокупности не оставляют сомнения в том, что в столкновения, связанные с кризисом, который в то время переживала Византийская империя, были втянуты мно- гочисленные области и пароды — Сирия и другие мусульман- ские владения Среднего Востока, Египет, грузины, армяне и, наконец, русские, при помощи которых этот сложный п запу- танный узел был разрублен. Мы узнаем далее, что до обраще- ния Василия II к Владимиру они были врагами, и для того чтобы перетянуть русского князя на свою сторону, византий- ский император должен был предложить ему исключительно выгодные условия, такие, какие до пего ни одному русскому князю не предлагались. Такими условиями был «договор о свойстве». Здесь уместно вспомнить, с каким презрением и не- годованием император Константин Багрянородный говорил о притязаниях «неверных и худородных жителей севера» «вой- ти в родство с царем Ромейским» и как он решительно предла- гал сыну категорически отклонять такие «неразумные и непри- личные» домогательства34. Не прошло 40 лет, как внук Константина Багрянородного по собственной инициативе пред- ложил «худородному жителю севера» породниться с ним... Од- нако, успешно справившись при помощи русского войска с Вардою Фокой, Василий II счел для себя возможным не выпол- нить договора с русским князем. Владимир снова превратился во врага империи и совершил поход на Корсунь, предваритель- но обезопасив от печенегов место переволоки судов у днепров- ских порогов. Длительная осада Корсуни увенчалась взятием этой крепо- сти войсками Владимира. До этого русским не приходилось брать таких сильных укреплений, и занятие Корсуни явилось крупнейшим успехом Владимира 35. Несмотря па свои победы над болгарами, на свое примирение с Вардой Склиром и на успе- хи византийского оружия на Среднем Востоке, Василий II не имел достаточно сил, чтобы отнять у Владимира завоеванный им Корсунь. Оставить же за русским князем этот жизненно важ- ный для нее оплот в Крыму Византия не могла, и Василию «Известия ГАИМК», выл. 91, М.— Л., 1931, стр. 13. 30 А. Бертье-Де лагард. Как Владимир осаждал Корсунь. ИОРЯС, т. XIV, кп. 1. СПб., 1909, стр. 306. 87
оставалось только помериться с Владимиром, уступить его требованиям, выдать за него царевну Анну и восстановить на- рушенный Византией договор. Из обзора внешнеполитических событий, связанных с приня- тием христианства Владимиром Святославичем, видно, что кре- щение русского князя с самого начала преследовало определен- ные политические цели. Крещение Владимира сопровождалось блистательным военным и дипломатическим успехом молодого Древнерусского государства, сумевшего заставить Византию выполнить нарушенные ею обязательства. Крещение Владимира имело тем более важное значение, что к его времени христианство пустило уже среди господствующего класса довольно глубокие корни. Об этом можно судить по то- му, что, как отмечено выше, уже при Игоре виднейшие пред- ставители киевской знати, составлявшие непосредственное ок- ружение князя, являлись христианами, а процесс христианиза- ции шел в общем поступательно. При Владимире же христиан- ская религия стала государственной. Потребность в государственной религии чувствовалась уже и до крещения Владимира. Он думал удовлетворить эту по- требность устройством пантеона языческих богов на Киевском холме. Но языческая религия возникла при родовом строе, в ус- ловиях общественной собственности на землю п орудия произ- водства, в условиях отсутствия классов п государственного ап- парата, обеспечивающего власть господствующего класса над эксплуатируемым большинством населения. Ясно, что такая ре- лигия, как часть старой надстройки, не соответствовала уже в конце X в. новому экономическому строю общества. Заранее обреченная на провал, попытка Владимира не увенчалась ус- пехом. Когда государственной религией стало христианство, языческие требы были прекращены, и на том самом холме, где красовался Перун с прочими языческими богами, была постро- ена па государственный счет церковь св. Василия (это имя Вла- димир получил при крещении). Вскоре после этого Владимир прп помощи греческих масте- ров построил обширную Десятинную церковь, которая по раз- мерам превосходила построенную прп Ярославе Софию. Причт этой соборной церкви, стоявший при Владимире во главе всей церковной иерархии, получал содержание не от верующих, а от самого князя в виде десятины с его доходов. Отныне христи- анская религия распространяется при самой деятельной помощи со стороны государства и при его материальной поддержке. В связи со всеми этими мероприятиями стоят и заботы Владимира о распространении «ученья книжного». Какие цели преследовал Владимир, отдавая детей «нарочитой чади» в «ученье книжное»? «Ученье книжное» это не простая грамма- 88
тика, а какой-то курс наук 36. Нельзя думать, что школы, в ко- торых учились дети «нарочитой чади», были созданы для того, чтобы дать им какие-то общие познания, так сказать, повысить их общекультурпый уровень, без определенных целей. В те вре- мена училища имели определенное «профессиональное» на- значение. Нельзя также думать, что училища Владимира гото- вили рядовых священников: знатная молодежь предназначалась для занятия в обществе более высокого положения. Когда чита- ешь наставления высших иерархов древнерусской церкви, тре- тирующие рядовых священников, осуждающие их невежество, их тесное общение с грешным миром, нетвердость в вере и проч., то убеждаешься в том, какая пропасть лежала между еппскопами и другими высшими клириками, принадлежавшими к господствующему классу, и рядовыми священниками. Наиболее правдоподобным будет предположение, что из детей «нарочитой чади» готовили высших иерархов русской церковной организации. Рассказывая, что матери плакали над отдаваемыми в «учение книжное» детьми, как над мертвецами, летописец как бы дает понять, что дети предназначались для какой-то повой, совершенно непривычной и необычайной дея- тельности, связанной с введением христианства,— недаром сте- нания матерей он объясняет тем, что они не укрепились еще в повой вере. Еще В. И. Ламанский считал «необъяснимым и непонят- ным», «как из пяти-семилетнпх ребят, крещенных с своими от- цами п матерями по приказу княжескому в 990-х гг., мог через 30—40 лет явиться на Русь целый ряд известных и неиз- вестных деятелей христианской культуры, письменности и ли- тературы, переписчиков древиеславянских рукописей, как Упырь Лихой, переписавший для князя Владимира Ярославича в Новгороде книги пророков с толкованиями в 1047 г., или дья- кон Григорий, писец Остромирова евангелия, в 1057 г. Кто ре- шится утверждать,— продолжает В. И. Ламанский,— что таких писцов в половине XI века было очень и очень мало?»37. Последний вопрос В. И. Ламанского вполне уместен и зако- нен, и нет сомнений, что, кроме писцов, имена которых случай- но сохранились, было очень много таких, имена которых до нас не дошли. Прав В. И. Ламанский, когда он утверждает, что еще до принятия Владимиром христианства существовали уже «рус- ские священники, дьяконы, псаломщики, вообще воспитанники 51 з?См. Б. Д. Греков. Культура Киевской Руси. М.—Л., 1944, стр. 37 В. И. Л а м а н с к и й. Славянское житие св. Кирилла как религи- озно-эпическое произведение и как исторический источник. Пгр., 1915. стр. 166. 89
п члены старой христианской общины, выросшие... на славян- ском богословии и воспитанные «славянскою грамотою» 38. Но В. И. Ламанский не прав, когда думает, что училища Владими- ра имели целью подготовить писцов. Если бы дело обстояло так, то 50—60 лет, отделяющие книги пророков Владимира Яросла- вина и евангелие Остромира от набора детей «нарочитой ча- ди» — срок вполне достаточный, чтобы подготовить самых ис- кусных писцов. Но писцы (если только одновременно они не являются и писателями) — это ремесленники, правда, ремеслен- ники очень грамотные, искусные, художники своего дела, по все-таки ремесленники, и совершенно невероятно, чтобы дети киевской знати были отданы в обучение ремеслу. Все эти со- мнения и недоумения отпадают, если допустить единственно правдоподобное предположение, что из детей «нарочитой чади» готовили епископов и других представителей высшей церков- ной иерархии. Любопытно, что, по данным позднейших лето- писных сводов, кончавшие училища при Владимире проходили еще какой-то круг богословского обучения у митрополита, «и бысть от сих множество любомудрых философов» 39. Вопрос о церковной иерархии имеет две стороны. Это, во- первых, вопрос о вхождении русской церкви в систему констан- тинопольского патриархата п, во-вторых, вопрос о составе руководящих лиц русской церкви. В своих «Очерках по церков- но-политической истории Киевской Руси» М. Д. Приселков изображает дело таким образом, что, начиная с Владимира Свя- тославича, русские князья были заняты мучительными поиска- ми приемлемой церковной иерархии. Еще до Владимира якобы за подходящей церковной иерархией ездила в Константинополь княгиня Ольга. Не добившись там успеха, она завязала сноше- ния с Западом. Потерпев и тут неудачу, она вынуждена была отказаться от власти, и в Киеве произошла «смена правитель- ства, партии и политики» 40. Нагромождая множество гипотез, М. Д. Приселков пытается доказать, что Владимир получил церковную иерархию из Болгарии от Охридской патриархии, с завоеванием же Болгарии Византией русская церковь вынуж- дена была признать над собой власть константинопольского па- триарха. и последний учредил в Киеве митрополию. Из сочине- ний М. Д. Приселкова не совсем ясно, являлось ли учреждение митрополии победой Русп, добившейся относительно почетного положения в системе Константинопольской патриархии, или же, наоборот, это следует считать поражением Русп и победой Ви- зантии, которая в лице киевской митрополии получила готовый аппарат для проведения на Русп своего политического влияния. 38 В. И. Л ам ап ский. Указ, соч., стр. 167. 39 ПСРЛ, т. IX, стр. 58. 40 М. Д. Присе л к о в. Указ, соч., стр. 14. 90
Дело разрешается гораздо проще. Несмотря на все успехи христианизации при Владимире, число христиан на Руси в то время было еще сравнительно невелико, так что вопрос об учре- ждении митрополии тогда еще не вставал. В связи с этим (не го- воря о других, приведенных в литературе соображениях) прихо- дится отвергнуть известие Никоновской летописи и некоторых других позднейших летописных сводов о существовании перво- го русского митрополита Михаила, якобы являвшегося деятель- ным помощником Владимира в деле распространения христиан- ства на Руси. В летописи, правда, приводится под разными годами целый ряд подробностей миссионерской деятельности Михаила, утверждавшего христианство в Новгороде и по всей Русской земле «и до Ростова». Летопись дает и характеристику Михаила, причем наряду с такими общими местами, что он был «учителей зело, и премудр премного и житием велик и крепок зело», был тих «и кроток и смирен, и милостив премного», сооб- щаются и такие индивидуальные детали, что Михаил был родом сириец и что при всей своей кротости он бывал «иногда же стра- шен и свиреп, егда время требоваше» 41. Все эти подробности могут относиться к какому-либо друго- му церковному деятелю, они могли быть выдуманы и каким-ни- будь ростово-суздальским летописцем XII — начала XIII в., которому важно было показать, что его край, соперничавший с Киевом, принял крещение от самого Владимира и его «митро- полита» одновременно с южной Русью. Подозрительно в приве- денных сообщениях и то, что Михаил действует совместно с епископами, которых дал ему в помощь патриарх Фотий, жив- ший за сто с лишком лет до Владимира. Во всяком случае, если и существовал какой-нибудь церковный деятель Михаил, то митрополитом он не был ввиду малочисленности «паствы». По этой же причине приходится отвергать и свидетельства позд- нейших летописных сводов о существовании вслед за Михаи- лом двух других митрополитов — Леонтия и Иоанна. Первым русским митрополитом был, несомненно, Феопемпт, хотя и в его время, несмотря па то, что христианство при Ярославе сильно распространилось. Иларион жаловался на малочисленность «стада». Что касается вопроса о составе церковной иерархии, то, за исключением митрополита и некоторых епископов (последние вообще и в первые два века христианства на Руси насчитыва- лись единицами) с их ближайшим окружением, основная масса служителей русской церкви состояла из русских же людей. Прп всем обилии в Византии безработных и праздношатающих- ся клириков и монахов, жаждавших должностей и доходов, 41 ПСРЛ, т. IX, стр. 57-58, 63—64. 91
нельзя себе представить, чтобы их прельщала перспектива за- нять место скромного священника с незначительными дохода- ми в далекой неведомой стране. Да и вообще совершенно не- возможно представить себе болгарина, а тем более грека, не знающего русского языка, в роли рядового священника, повсе- дневно общающегося с населением. Поскольку христианские общины и даже церкви (нацример, церковь св. Ильи в Киеве) существовали на Руси и до Владимира, то, несомненно, в стране имелись уже готовые кадры священнослужителей, составляв- ших костяк будущей разветвленной церковной организации. Что касается прогрессивного значения принятия христиан- ства, то дворянская историография и историки русской церкви подходили к этому вопросу с точки зрения клерикальной: они усматривали положительное значение крещения в том, что рус- ские люди, наконец, сподобились исповедовать «истинную» веру и избавились от язычества, приобщились к христианской морали, смягчили свои нравы т. д. Буржуазная историография пыталась выявить некоторые реальные черты прогрессивного влияния христианства в первые века после крещения, но и эти реальные черты объясняла идеалистически. С. Ф. Платонов, например, отмечая действительно имевшую место борьбу цер- кви против рабства, объясняет это тем, что церковь пе могла терпеть рабства «в силу своего нравственного учения» 42; на самом же деле в этом вопросе она руководствовалась хозяйст- венными соображениями. Буржуазная историография, подчеркивая положительное влияние христианства на быт, нравы и культуру русского наро- да, совершенно умалчивала о том, что, внедряя в жизнь фео- дальный способ производства, содействуя закрепощению сво- бодных людей и сама безжалостно их закрепощая, церковь уси- ливала феодальный гнет, душивший большинство народа. Советская историческая наука свободна, конечно, от идеа- лизации роли церкви, в частностп в первые века христианства па Руси; советские историки рассматривают прогрессивное зна- чение крещения Руси во всей диалектической противоречиво- сти этого явления. Дошедшие до нас источники тенденциозно умалчивают о том, как воспринимали христианизацию Руси широкие массы народа или отделываются общими местами, заявляя, что народ «с радостью» шел на крещение. Только в использованной В. Н. Татищевым так называемой Иоакимовской летописи рас- сказывается, что, когда Добрыня и Путята пришли крестить новгородцев, последние, под руководством своего верховного жреца Богомила и тысяцкого Угоняя, оказали вооруженный от- 42 С. Ф. П л а т о н о в. Указ, соч., стр. 69—70. 92
пор крестителям. Новая вера была водворена только после кро- вопролитной «злой сечи». «Сего деля людие поносят новгород- цев: Путята крести мечем, а Добрыня огнем»43. Существование Иоакимовской летописи вызывает законные сомнения, но мы располагаем другими данными, свидетельст- вующими о том, что народные массы на своей спине почувство- вали гнет новой религии и в меру своих сил вели против нее борьбу. Если при своем зарождении в Римской империи христи- анство было движением угнетенных и выступало «сначала как религия рабов и вольноотпущенных, бедняков и бесправных, по- коренных пли рассеянных Римом народов» 44, то на Руси хри- стианство начало внедряться как государственная религия классового общества, призванная освящать и поддерживать сво- им авторитетом власть господствующего класса. Попы, ука- зывает В. И. Ленин, «из кожи лезли, доказывая, что крепост- ное право одобрено священным писанием и узаконено бо- гом...» 45. Естественно, что, выступая против угнетателей и освящав- ших их гнет служителей церкви, порабощаемое население с симпатией относилось к представителям старой языческой ре- лигии. И действительно, во время целого ряда народных вос- станий, о которых летописи сохранили самые скудные извес- тия, во главе недовольных стоят волхвы 4б. В Ростове, где с успехом подвизались волхвы, еще во второй половине XI в. епископ Леонтий и преемник его Исаия подвер- гались сильным нападкам со стороны населения. В Муроме христианство стало утверждаться только в самом конце XI в., а киевопечерский монах Кукша, проповедовавший в первой по- ловине XII в. христианство среди вятичей, был убит язычника- ми 47'. Наряду с открытым сопротивлением распространению хри- стианства наблюдалась и более пассивная форма — непосеще- ние церквей. На плохое посещение церквей, которым народ предпочитает языческие «игрища», жалуется летописец в запи- си под 1068 г.48 Позднее, в XII в. знаменитому проповеднику Кириллу Туровскому приходилось сталкиваться с равнодуш- ным отношением к его выступлениям, имевшим целью укре- пить христианскую религию среди народных масс. С горечью 43 В. Н. Татищев. История российская с самых древнейших вре- мен, кн. I. ч. I, М., 1768, стр. 38—40. 44 Ф. Э н г е л ь с. К истории раннего христианства. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 1-е, т. XVI, ч. II, стр. 409. 45 В. И. Ленин. К деревенской бедноте. Соч., т. 6, стр. 384. 46 ПВЛ, ч. 1, стр. 99—100, 116—117, 117—119, 120—121, 141. 47 Макарий. История русской церкви, т. II, изд. 2. СПб., 1868, стр. 34—35. 48 ПВЛ, ч. I, стр. 114. 93
отмечает Кирилл в начале Слова на пятую неделю по пасхе, что он надеялся собрать в церкви больше людей «на послуша- ние божественных словес», но пришло мало. Несколько раз на протяжении Слова Кирилл обращается к своим слушателям с мольбой, «да приучають неприходящих, и увещайте а приходи- ти в церькви» 49. Все эти факты свидетельствуют о том, что народ не только не принял введение новой религии «с радостью», как это изо- бражает летописец, но оказывал ей упорное и длительное сопро- тивление. Выявляя роль церкви, как идеологической опоры господст- вующего класса, освящающей своим авторитетом угнетение трудовых масс народа, показывая ее как феодальный институт, принимавший наряду со светскими феодалами самое энергич- ное и безжалостное наступление на свободных общинников, советские историки в то же время отчетливо видят и те про- грессивные последствия, которые были связаны с принятием христианства. Положительные результаты крещения Руси ска- зались прежде всего в том, что христианская церковь содейст- вовала внедрению передового для того времени феодального способа производства. В своих собственных хозяйствах церковь не пользовалась малопроизводительным трудом рабов, превра- щая получаемых ею в дар рабов в феодально зависимых людей. Именно тем, что труд рабов был малопроизводительным и не выгодным, а вовсе не «нравственным учением» христианства, объясняется энергичная проповедь христианской церкви про- тив рабства, хотя проповедь эта, конечно, прикрывалась мо- ральными мотивами. Будучи поборницей феодального способа производства, хри- стианская церковь принимала участие в разработке феодально- го права, которое должно было закрепить господство феодалов пад закрепощенными смердами. Большую роль сыграла христианская церковь в усилении господствующего класса и укреплении его государственной вла- сти. Старые языческие верования и местные «боги» не могли стать единой государственной религией, способной идеологиче- ски спаять господствующий класс разнородных частей обшир- ного государства; эту роль выполняла религия христианская. Прогрессивное значение христианизации Руси проявлялось и в том, что, распространяясь по областям Руси, находившимся на различной ступени экономического, общественного и куль- турного развития, охватывая такие отсталые районы, как, например, землю вятичей, где еще сильны были остатки пле- 49 Рукописи графа А. С. Уварова, т. II. Памятники словесности, вып. 1. СПб., 1858, стр. 74-75. 94
мепной обособленности, христианство прививало населению огромной страны единый быт, способствуя дальнейшей консо- лидации восточнославянских племен в единый русский народ. Принятие христианства способствовало сближению Киев- ской Руси с другими пародам Европы, среди которых было рас- пространено христианство. Наконец, христианизация Руси дала известный толчок ее дальнейшему культурному развитию. Отныне в круг чтения образованных слоев русского общества входят литературные произведения, связанные с христианской идеологией Византии,— русские переводы евангелия и других богословских книг, византийские исторические хроники, «науч- ные» книги вроде «Шестоднева», наконец, светские литератур- ные произведения. Особенно большой размах перевод греческих книг на русский язык принял при Ярославе Мудром, о котором летопись свидетельствует, что оп «книгам прилежа» и читал их днем и ночью. Ярослав создал при храме Софии библиотеку, сыгравшую, по-видимому, большую культурно-воспитательную роль. Описывая эту сторону деятельности Ярослава, летописец дает восторженную оценку книгам, несущим «великую пользу» и мудрость50. Христианизация дала также некоторый толчок развитию на Руси строительного искусства и связанных с ним некоторых художественных ремесл (роспись стен, резьба по камню, изго- товление церковной утвари и т. д.), хотя необходимо оговорить- ся, что и до введения христианства строительное пскусство на Руси стояло на довольно высоком уровне. Особенно большие размеры приняло после введения христианства строительство храмов, украшавших площади Киева и других городов. Неко- торые храмы являлись настоящими шедеврами архитектурного искусства и, сохранившись до наших дней, и сейчас пленяют со- вершенством своих форм и художественной отделки. Отмечая прогрессивное влияние введения христианства на развитие ряда областей материальной и духовной культуры страны, нельзя думать, как это делают многие историки и, в частности С. В. Бахрушин, что этими прогрессивными послед- ствиями внедрения христианства Русь была обязана греческому духовенству. Как уже указывалось, к греческому духовенству принадлежали только митрополиты, их ближайшее окружение и некоторые (далеко не все) епископы. Возглавлявшие русскую церковь митрополиты-грекп были совершенно изолированы от русского общества. Читая сочинения митрополитов-греков — Иоанна, Никифора и некоторых других, можно лишний раз убедиться в том, как далеко они стояли от русской жизни, как чужды они были ее запросам, как безразлично относились они 50 ПВЛ, ч. I, стр. 102—103. 95
к животрепещущим вопросам русской современности. Их боль- ше всего занимают вопросы догматические и внешней обряд- ности, они разжигают полемику против католиков в связи с разделением церквей, к которому русские деятели относились довольно равнодушно, как к событию, мало затрагивавшему интересы Руси 51. Стоит сравнить с этими сочинениями знаме- нитое Слово митрополита-«русина» Илариона или послание к Фоме другого митрополита из русских, Климента Смолятича (XII в.) — произведения, затрагивающие самые острые полити- ческие и социальные вопросы дня, чтобы мертвечина и отвле- ченность писаний греческих иерархов церкви еще более броси- лась в глаза. Изолированные от русского общества, равнодуш- ные к его нуждам и интересам, греки — руководители русской церкви не могли оказать серьезного влияния па ход русской жизни. Недаром митрополит Никифор (начало XII в.) жало- вался: «Безгласен посреде вас стою и молчу много» 52. В советской историографии наиболее полно исследовал про- грессивные последствия введения христианства на Русп С. В. Бахрушин53. В этом его заслуга, по в то же время по- чти во всех прогрессивных последствиях крещения Руси он склонен видеть руку греческого духовенства, являющегося про- водником византийского влияния. Особенно подчеркивает С. В. Бахрушин византийское влияние в области просвещения и литературы. Он отмечает, например, что «произведения, переведенные с греческого языка, становятся источником соб- ственной киево-новгородской культуры», создав образованных людей, которые были воспитаны на византийских литератур- ных образцах. Таким путем, по мнению С. В. Бахрушина, возникли Слово Илариона, проповеди Кирилла Туровского, жития Ольги и Владимира, Начальный свод и другие русские литературные памятники. Подражанием византийским Домо- строям, известным на Руси по болгарским изборникам, являет- ся, как полагает С. В. Бахрушин, и Поучение Владимира Моно- маха, а Слово о полку Игореве, как уже выше отмечалось, он объявляет скомпонованным по образцам переводной поэзии54. Все эти положения не соответствуют действительности. Русское летописание ни с какой стороны не напоминает греческие исторические хроники. В отличие от этих хроник, являющихся 51 Характерно, что известное антикатолическое Послание киевского митрополита Льва II (1104) об опресноках так и осталось на всем про- тяжении истории русской письменности непереведенным с греческого на русский язык (РИБ, т. XXXVI, № 2). 52 П. В. Владимиров. Древнерусская литература. Киевский пе- риод XI—XII вв. Киев, 1901, стр. 149. 53 С. В. Бахрушин. Указ, соч., стр. 63—76. 54 Там же, стр. 73—74. 96
типичными произведениями придворной историографии, льсти- вой и угодливой, тенденциозной в худшем смысле этого слова, стремившихся зафиксировать только факты, приятные их высокопоставленным читателям, ранние русские летописи проникнуты глубокими патриотическими чувствами, граждан- скими мотивами, острой публицистичностью, тревогой за судьбы родной земли. Все это обусловило и другой жанр летописания, совершенно не похожий на «греческие образцы». То же можно сказать о Слове митрополита Илариона и о первых русских житиях. Жития Ольги и Владимира были направлены своим острием против Византии и греческого духовенства, они про- славляли правителей, при которых Древнерусское государство достигло высокой степени могущества. Это же относится и к житиям Бориса и Глеба, в которых четко проведена актуальная для того времепи идея о необходимости подчинения младших князей старейшему п о пагубности княжеских междоусобиц. Оригинальным литературным произведением является Поуче- ние Владимира Мономаха, возникшее на русской почве и явля- ющееся продуктом совершенно оригинального творчества. Мо- жно категорически утверждать, что в византийской литерату- ре нет ни одного «домостроя», который можно было бы назвать литературным образцом Поучения Владимира Мономаха. Даже проповеди Кирилла Туровского, более всех других произве- дений древнерусской литературы напоминающие византийские образцы, возникли на почве русских политических и социаль- ных отношений своего времени (см. очерк девятый). Большое преувеличение С. В. Бахрушин допускает, отмечая влияние Византии и в других областях русской жизни. Едва ли, например, можно согласиться с тем, что «культура многих ово- щей занесена была из Византии вместе со студийским уста- вом» 55. Отметим кстати, что в земельных владениях, которые князь Ростислав Мстиславич передал в середине XII в. смолен- ской епископпп, огород имелся уже до того, как эти земли по- пали в руки церкви56. Варлаам Хутынскпй в 1192—1207 гг. дал «святому Спасу» «землю, и огород, и ловища рыбьпая и гоголиная, и пожни» 57. С. В. Бахрушин правильно отмечает, что феодальная цер- ковь в какой-то мере способствовала укреплению моногамной семьи. Нельзя, однако, согласиться с теми далеко идущими вы- водами, какие делает из этого факта С. В. Бахрушин. «С торже- ством моногамной формы,— пишет он,— отошли в область пре- 55 Там же, стр. 69. 56 Епископия получила «и на горе огород, с капустником и с женою и с детми» (ДАИ, т. I, № 4, стр. 6). 57 Грамоты Великого Новгорода и Пскова, под ред. С. Н. Валка. М.— Л., 1949, № 104, стр. 161. (Подчеркнуто мною.— И. Б.) 7 Заказ № 835 97
даний и те кровавые раздоры, которые характерны для семей, объединявших многочисленных братьев от различных матерей, и делалась невозможной такая №еждубратская резня, какая име- ла место после смерти Святослава и по смерти Владимира» 58. Можно указать немало случаев распрей, доходивших до крова- вых столкновений, между родными братьями уже после торже- ства христианства и укрепления моногамной семьи (например, между сыновьями Ярослава Мудрого — Изяславом, Святосла- вом и Всеволодом или между сыновьями Всеволода Большое Гнездо — Константином, Юрием и Ярославом). С другой сто- роны, рождение от разных матерей не мешало дружбе и сотруд- ничеству между сыновьями Всеволода Ярославпча — Владими- ром Мономахом и Ростиславом. Влияние христианства больше всего сказывалось в социаль- но-политической области. Христианская церковь бесперебойно выполняла те функции, которые больше всего были ей свойст- венны,— освящала своим авторитетом власть господствующего класса и созданного им государственного аппарата. И в этой области русская церковь преследовала свои собственные поли- тические цели, подчас резко расходясь с интересами Византии. Если автор Повести временных лет воспользовался «Корсун- ской легендой», чтобы подчеркнуть роль греков в крещении Руси, то другие многочисленные писатели XI в. проводят совер- шенно другую тенденцию. Заслугу приобщения Руси к христи- анству онп приписывают не грекам, а исключительно князю Владимиру. Отсюда становится понятным, почему первые ле- тописные своды приурочивают ко времени Владимира массо- вое крещение киевлян, хотя они не могут привести ни одной мало-мальски характерной подробности этого события. Для автора Древнейшего летописного свода и современных ему других русских книжников Владимир — равноапостольный князь и как таковой является для них национальным героем. В представлении этих книжников крещение Руси, происшед- шее, правда, в результате убеждений миссионера, остается все- таки личным подвигом Владимира, который из разных религий сознательно выбрал христианство. Оттенить роль Владимира в принятии христианства было особенно важно для русских писателей первой половины XI в. в связи с борьбой за его кано- низацию. Подробности этой борьбы нам неизвестны, но можно догадаться, что Византия из соображений престижа не желала канонизировать русского князя, который доставил ей столько хлопот и унижений. Патриотически настроенные русские писа- тели не желали мириться с таким положением, и в целом ряде 58 С. В. Б а х р у ш и н. Указ, соч., стр. 64. (Подчеркнуто мною.— И. Б.). 98
русских литературных произведений весьма остро и с большим полемическим задором выдвигалась необходимость канониза- ции «апостола в князех». В своей «Памяти и похвале» мних Иа- ков много раз называет Владимира блаженным, а один раз — даже божественным. Отвергая канонизацию Владимира и Ольги, византийская сторона среди прочих доводов выдвигала и то обстоятельство, что у их гробов не совершается «чудес». Иаков мних отвергает этот довод. Ольга, пишет он, лежит нетленна, это можно видеть через оконце «на верху гроба». Если кто-нибудь «с верою при- деть, отворится оконце, и видеть честное тело лежаще цело и дивися чюду таковому». Если же другие «не с верою приходять, не отворится оконце гробное, и не видять тела того честнаго, но токмо гроб». Чувствуя, вероятно, всю шаткость своего построения, напо- минающего известную сказку о голом короле, Иаков мних не останавливается перед тем, чтобы вообще отрицать необходи- мость посмертных чудес для признания святости праведника. Страсти до того кипят, что у Иакова мниха вырывается фраза вообще против чудес, которые и волхвы совершают «бесовским метанием». Даже поход против Корсуня, являвшийся, вероят- но, серьезным препятствием к канонизации Владимира, Иаков изображает как богоугодное дело «блаженного князя», ставив- шего себе при этом исключительно цель добыть из Корсуня по- пов, чтобы они научили русских людей христианскому закону. Именно из-за этих благочестивых целей похода, указывает Иа- ков мних, бог внял молитвам Владимира и предал ему город. Легенда о массовом крещении Руси в политических целях так раздувалась, что Иаков мних в заголовке своей «Памяти и по- хвалы» приписывает Владимиру массовое крещение не одних уже только киевлян, а всей Руси: «крести же всю землю Рус- кую от коньца и до коньца» 59. Борясь против тенденции, выраженной в «Корсунской леген- де», русские книжники проводили мысль о том, что русский на- род принял веру от самого бога. Особенно категорически эта мысль выражена в некоторых списках славянского жития Кон- стантина-философа, где помещено в виде приписки «Сказание о грамоте русстей», в свою очередь внесенное в полную редак- цию «Толковой палеи». В этой приписке, появившейся, по со- ображениям Н. К. Никольского, в конце XI или начале XII в.60, роль греков крайне ограничена: Владимир прибег к 59 Текст «Памяти и похвалы» Иакова мниха напечатан в кн.: Е. Е. Голубинский. История русской церкви, т. I, первая половина, стр. 240—244. 60 Н. К. Никольский. Указ, соч., стр. 82. 99 7*
их услугам только для того, чтобы они совершили над ним внешний обряд крещения и передали ему «наряд церковный», но сама вера, как и грамота русская, признаются богооткровен- ными 61. Энергично, последовательно и образно митрополит-«русип» Иларион проводит свою излюбленную мысль о том, что «новые люди», пришедшие к христианству последними, не только не уступают старым адептам «истинной» веры, но, представляя собой «новые мехи для нового вина», во многом их превос- ходят. Ту же мысль приводит Нестор в «Чтении» о Борисе и Глебе. Самый рассказ о крещепии русские писатели XI в. прони- зывают политическими моментами, имеющими целью укрепить авторитет княжеской власти, приписать ей божественное про- исхождение и внушить читателям необходимость беспрекослов- ного подчинения ей. Выше уже отмечалось, что летописец, опи- сывая крещение Руси, впадает в противоречие: с одной сторо- ны, люди «с радостью идяху» на крещение, с другой — они жалеют Перуна, а жены «нарочитой чади», не утвердившиеся еще в повой вере, плачут над детьми, отдаваемыми в обучение. Это противоречие вызвано желанием летописца подчеркнуть дисциплинированность населения, его доверие к власти и готов- ность без колебаний выполнять ее предписания. Приказывая киевлянам, от богатых до последнего нищего, идти к крещению, Владимир предупреждает: «Аще не обрящеться кто заутра на реце..., противен мне да будеть». Но угроза оказалась совершен- но излишней. Получив приказ, жители, погрязшие, казалось, в язычестве, не сомневались в целесообразности полученного распоряжения: «Аще бы се не добро было, не бы сего князь и боляре прияли» 62. В Чтении Нестора о Борисе и Глебе, после слов о том, что киевляне «с радостью» шли к крещению, автор добавляет: «Но акы издавьна научены, тако течаху радующеся к крыценпю» 63. Автор и здесь, очевидно, хотел подчеркнуть дисциплинированность населения, издавна наученного с ра- достью выполнять распоряжения власти. Со свидетельством летописца о том, что люди с радостью шли к крещению, любопытно сравнить соответствующее место из Слова Илариона. Ни один человек, пишет Иларион, не про- тивился повелению Владимира; правда, кое-кто крестился «не 61 О. Бодянский. Кирилл и Мефодий, собрание памятников. Чте- ние ОИДР, 1863, кн. II, отд. III, стр. 31; см. также И. В. Ягич. Рассуж- дения южно-славянской и русской старины о церковно-славянском язы- ке. Со. «Исследования по русскому языку», т. I. СПб., 1885—1895, стр. 308. 62 ПВЛ, ч. I, стр. 80, 81. 63 «Памятники древней русской литературы», вып. 2, изд. Отделения русского языка и словесности Академии наук, Пгр., 1916, стр. 4. 100
любовию, но страхом повелевшаго», поскольку «бе благоверие его с властию съпряжено» 64. Иларион не рисует такого идеала, как летописец; в его изображении население не подчиняется власти безотчетно и бездумно. И все же решительно все, малые п великие, рабы и свободные, юные и старые, богатые и убогие, выполняют распоряжение князя, ибо власть его крепка, и он умеет авторитет «благоверия» подкреплять авторитетом «страха». Тот же Иларион проводит идею божественного происхож- дения княжеской власти. Призывая Владимира встать из гроба и посмотреть на великие плоды своих усилий, Иларион просит его помолиться о сыне Георгии (Ярославе), чтобы он в мире и здравии проплыл пучину жизни п без помех управлял богом данными ему людьми 65. Те же идеи проводятся и в рассказе летописца о том, как епископы обратились к Владимиру с предложением наказывать разбойников. «Ты поставлен еси от бога,— говорили епископы Владимиру,— па казнь злым, а добрым на милование» 66. Этот мотив в течение долгих столетий будет повторяться в древне- русской литературе на разные лады. Весьма показательно, что уже в первом из дошедших до нас древнерусских поучений, принадлежащем новгородскому епис- копу Луке Жидяте, почитание князя сопоставляется со страхом божьим. Среди ряда помещенных в конце поучения кратких наставлений, извлеченных Лукой из священного писания и апо- столов, дается и такое: «бога ся бойте, князя чтите», ибо, при- бавляет от себя Лука, «раби первое бога, также господу (т. е. господина, государя)...» 67. Влияние христианства проявлялось главным образом в том, что идеологическими средствами христианская церковь содей- ствовала внедрению передового для того времени феодального способа производства и укреплению государственной власти. Русские писатели XI в. искусно использовали христианскую религию, чтобы внушать «новообращенному» народу идею бо- жественного происхождения княжеской власти и необходи- мость беспрекословного повиновения ей. Наряду с этим они выступали с патриотическим обоснованием культурной само- стоятельности и независимости Руси, которая приобщилась к христианству не через Византию, а в силу собственного «бла- гого помысла». 64 «Памятники древнерусской церковно-учительной литературы», вып. 1. СПб., 1894, стр. 71. 60 Там же, стр. 76. 66 ПВЛ, ч. I, стр. 86—87. 67 «Памятники древнерусской церковно-учительной литературы», вып. 1, стр. 16. 101
Распространение христианства на Руси происходило в об- становке напряженной классовой борьбы. Это наложило осо- бый отпечаток на культуру Киевской Руси. В литературе той поры господствующий класс и особенно духовенство начинают внушать своим читателям необходимость «любви» (которая по- нимается как всеобщее согласие), послушания, покорности, смирения, довольства своими уроками. С другой стороны, ду- ховенство советует господам хорошо относиться к рабам, не слишком натягивать струну, чтобы не доводить их до крайно* стей и революционных выступлений. Церковь утешает страж- дущих, обещая им вознаграждение за основную христианскую добродетель — смирение — в потустороннем мире. Это «утеши- тельное» направление, зародившееся в русской литературе под влиянием христианства в XI в., наложило большой отпечаток на все дальнейшее развитие общественно-политической мысли. Восстаниями и другими проявлениями острого социального протеста отвечал народ на усиление феодального гнета. В этой обстановке христианство выполняет свою роль «опиума для народа», освящая и поддерживая классовый гнет. Духовенство всеми силами старалось укрепить господствующий класс и его государственный аппарат, проповедуя эксплуатируемому на- селению необходимость послушания п покорности, обещая воз- награждение в потустороннем мире за основную христианскую добродетель — смирение. Одурманивая сознание трудящихся масс, затушевывая и приглушая классовые противоречия, не давая им раскрыться и тем самым тормозя ход общественного развития, эта проповедь на протяжении долгих столетий игоа- ла самую реакционную роль.
Очерк четвертый ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ПРИМИРЕНИЯ Вторая половина XI в. в истории Руси отмечена резким ухудшением положения непосредственных производителей города и деревни, жестокими бедствиями и страданиями широ- ких народных масс. К этому времени значительно усилился феодальный гнет. Новый феодальный способ производства представлял собой большой прогресс в развитии древнерусского общества. Однако в антагонистических общественно-экономических формациях всякий прогресс в развитии общества имеет свою оборотную сторону, поскольку утверждение прогрессивного общественного строя достигается путем разорения и безудержной эксплуата- ции широких трудящихся масс со стороны господствующих классов. Так было и в древней Руси. Новый феодальный способ производства, обеспечив более быстрый рост производительных сил и двинув вперед экономику древней Руси, в то же время привел к разорению и порабощению свободных общинников и тружеников города. В описываемое время народ страдал не только от гнета «своих» эксплуататоров, но и от внешнего врага. Со второй по- ловины XI в. усиливается напор степных кочевников на рус- ские пределы. Бесчисленные орды половцев, быстро овладев- шие всей степью от Яика до Дуная, совершали непрерывные нападения на русские земли, разрушали и сравнивали с зем- лей цветущие города и села, уничтожали посевы и грабили имущество, убивали жителей и уводили с собой большой полон для продажи в рабство. Русские князья, занятые в это время характерными для начавшегося уже периода феодальной раз- дробленности взаимными раздорами и усобицами, не могли про- тивопоставить половцам мощного объединенного отпора. Усиление внутреннего гнета и нарастание внешней опасно- сти, с которой господствующий класс феодалов не в состоянии был справиться, вызывали острое недовольство народных масс, толкали их на борьбу со своими классовыми врагами. Эта борь- юз
оа велась постоянно и упорно, что нашло, между прочим, отра- жение в нормах Правды Ярославичей, составленной в промежу- ток времени между 1054 и 1073 гг. на специальном совещании сыновей Ярослава Мудрого — Изяслава, Святослава и Всево- лода с участием их мужей. Правда Ярославичей предусматри- вает целую систему наказаний за покушение на жизнь пред- ставителей администрации княжеских вотчин и за ущерб, нане- сенный княжескому хозяйству: за нападения на княжескую усадьбу, ограбление имущества, убийство слуг, уничтожение живого и мертвого инвентаря. Братья Ярославичп разработали подробную сетку штрафов за кражу княжеских коней и скота, охотничьих собак и птиц, сена и дров, за порчу княжеской бор- ти и перевесп, за увод рабов и рабынь. Особенно большой штраф полагался, если запахивали межу, которой феодалы- землевладельцы огораживали присвоенную ими общинную землю. Предусмотренные Правдой Ярославичей преступления были, очевидно, чем-то обыденным, ибо если бы они представляли со- бой явление исключительное, то не потребовалось бы издать специальный закон для борьбы с ними. Ясно также, что такое острое проявление классовой борьбы наблюдалось не только в вотчинах трех братьев Ярославичей, но и во всех разбросанных по всей стране феодальных владениях. Иначе не было смысла выработанные Ярославичами нормы облечь в «свод законов», озаглавленный «Правда установлена Русской земли». Это на- звание говорит о том, что, установив новые законы (или под- твердив п зафиксировав существовавшие уже старые), Яросла- впчи распространили их действие на всю территорию страны, оградив суровыми наказаниями интересы всего феодального класса. В обществе, где шло бешеное наступление на общину, где общинники и городские труженики разорялись, теряли свободу и превращались в зависимых людей, ожесточенная классовая борьба нередко выливалась в открытые восстания. Источники сохранили нам сведения о нескольких восстаниях в Древне- русском государстве на протяжении второй половины XI и на- чала XII в. Киевское восстание 1068 г. стоило престола князю Изяславу Ярославину. Через несколько лет, в начале 70-х годов, восстанием смер- дов был охвачен Суздальский край. В грозном киевском восста- нии 1113 г. принимали участие и киевские горожане, и окрест- ные смерды Ч 1 О широте размаха всех этих восстаний см. М. Н. Тихомиров. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв. М., 1955, стр. 99, 124, 139. 104
Все эти восстания вызвали тревогу и смятение среди феода- лов, что нашло отражение и в литературе господствующего класса описываемого времени. «Упадок общественного настроения» во второй половине XI в. давно уже обратил на себя внимание некоторых исследо- вателей (Н. К. Никольского, М. Д. Приселкова, В. М. Истрина), отмечавших, что именно в это время на смену светлым, бодрым тонам литературы начала столетия приходят мрачные высказы- вания 2. Правильно отмечая это явление, названные исследователи объясняют его идеалистически. Н. К. Никольский указывает, что придворная жизнь Владимира Святославича «была полна веселия и богатого удальства». Ей были совершенно чужды идеалы монашеского самоистязания. При Владимире, пишет далее Н. К. Никольский, большое значение придавалось мило- стыне, пищелюбию и «истинному учению», а русские люди того времени считали, что, приняв христианство, они через креще- ние и милостыню уже обрели «спасение». Их взгляды, выра- женные в Слове о законе и благодати Илариона и в летописной записи под 1015 г. о добродетелях Владимира, приближались «к адоптионпзму, т. е. божественному усыновлению человека че- рез крещение его». Однако, продолжает Н. К. Никольский, это мировоззрение недолго держалось на Руси. Скоро «стала уко- реняться более .мрачная религиозная доктрина, совсем несход- ная с прежнею по основным ее идеалам». Эта перемена, по на- блюдениям Н. К. Никольского, произошла в третьей четверти XI в., «хотя, быть может, подготовлялась значительно ранее, и обязана своим возникновением Киево-Печерскому монастырю. Теперь стало необходимым умерщвлять свою плоть, уничто- жать ее, стараясь приблизиться к неземным существам, а для этого изнурять себя постом, денно-нощною молитвою и даже изуверпымп подвигами». При таком положении не было уже места какому-либо оптимизму. «Взгляд на жизнь становится мрачным. Недавнее ликование народа, принявшего христиан- ство, оказывается преждевременным». Усилившуюся, начиная с третьей четверти XI в., проповедь смирения и послушания Н. К. Никольский объясняет влиянием принятой Киево-Печерским монастырем богомильской догмы, вытекавшей из падения Сатаиаила. «Так как причиной низвер- жения Сатанаила,— пишет Н. К. Никольский,— были непо- виновение и гордость, то с высшей ступени лестницы доброде- 2 Н. К. Н и к о л ь с к и й. О древнерусском христианстве. «Русская мысль», 1913, июль, стр. И и сл.; М. Д. Приселков. Борьба двух ми- ровоззрений. «Россия и Запад», сб. 1. Пгр., 1923, стр. 39 и сл.; В. М. Истрин. Замечания о начале русского летописания (оттиск из ИОРЯС, т. XXVII). Л., 1924, стр. 96. 105
телей были сняты деятельная любовь, мудрость и проч., а их место заняли послушание и покорение, т. е. те свойства, которые часто были спутниками приниженных классов...». Н. К. Никольский полагает, что объединенные единой «догма- тической основой» и богомилы, и киево-печерские монахи оди- наково подходили к разрешению различных житейских вопро- сов. «Считая женщин и брак злом, и богомилы, и киевские мо- нахи пе стеснялись разрушать семейную жизнь, совращая в монашество мужей при живых женах». Этот вывод Н. К. Ни- кольский делает на основании приведенного в Киево-печерском патерике случая (едва ли не легендарного) с сыном боярина Иоанном, вступившим в монастырь вопреки желанию жены, ро- дителей и даже великого князя. На основании одного намека в патерике Н. К. Никольский считает, что печерские монахи были такими же защитниками религиозного значения скопчества, как и богомилы3. М. Д. Приселков видит принципиальную разницу между «русским христианским мировоззрением времен князя Влади- мира» и христианским мировоззрением греков. Однако он не склонен считать, что русское христианское мировоззрение во второй половине XI в. стушевалось перед греческим. Напротив, оно «продолжало жить в умах духовенства и общества не толь- ко в XI в., по и во всю первую половину XII в. для Киева, до конца XII и начала XIII в. для Чернигова, хотя, может быть, и не столько ярко и глубоко теперь расходясь с обычным грече- ским». Верный своей концепции, согласно которой все прояв- ления внешней политики Руси, как и ее внутренней жизни, вращались вокруг вопроса о церковной иерархии, М. Д. При- селков приписывает появлению на Руси жизнерадостного миро- воззрения влиянию независимой от Константинополя охридской митрополии, в церковном подчинении от которой Русь якобы находилась до 1037 г.4. В. М. Истрин, следуя за Н. К. Никольским, также приписы- вает совершившийся в XI в. перелом в мировоззрении русского общества появлению монашества и связанному с ним аскетиз- му. В этом В. М. Истрин усматривает отрицательное значение прибывшего в Киев греческого клира5. Конечно, Киево-Печерский монастырь, пользовавшийся большой поддержкой великого князя и господствующего клас- са и являвшийся рассадником высших иерархов русской церк- ви, представлял собой мощную идеологическую силу. Но при всем этом надо обладать слишком большой долей наивности, чтобы верить, что одна только монашеская проповедь аскетиз- 3 Н. К. Никольский. Указ, соч., стр. 13—20. 4 М. Д. Приселков. Указ, соч., стр. 51, 55—56. 5 В. М. Истрин. Указ, соч., стр. 96. 106
ма могла «испортить настроение» всего русского общества. Надо еще добавить, что представление о Киево-Печерском мона- стыре как об образце «истинного благочестия» и строгости христианских «подвигов» ни на чем не основано. Все историче- ские сведения о Киево-Печерском монастыре, запечатленные в Киево-Печерском патерике и в некоторых летописных записях, исходят от постриженников монастыря и его горячих поклон- ников. Они ставили перед собой задачу возвеличить Киево- Печерский монастырь и всячески подчеркнуть его значение в насаждении «истинного» христианства. Они явно идеализиру- ют существовавшие в монастыре порядки, и к их показаниям следует относиться с величайшей осторожностью. Нельзя, ко- нечно, доверять и их описанию строгих нравов, якобы господ- ствовавших в монастыре после принятия им Студийского уста- ва. Между тем некоторые историки принимают эти показания на веру. В частности, М. Д. Приселков в своей дореволюционной работе пишет, что «введение строго-общежительского устава было крупнейшею заслугою нового монастыря перед русской церковью, как попытка насаждения истинного монашества» 6. Попытка эта (если она даже действительно была предпринята) явно не удалась: из дошедших до нас источников при всей их тенденциозности выявляются распущенность, праздность и алчность братии Киево-Печерского монастыря7. Но независи- мо от того, какие нравы и порядки царили в Киево-Печерском монастыре, он, вопреки мнению буржуазных историков, не представлял собой, конечно, столь великой нравственной силы, чтобы быть в состоянии изменить мировоззрение всего об- щества. Приведенные выше взгляды о замене па Руси одного миро- воззрения другим в результате занесения извне монашеского аскетизма просачиваются и в советскую историографию. Так, например, повторяя в сущности изложенные выше мысли Н. К. Никольского, В. В. Мавродин пишет, будто «русские были уве- рены в том, что, крестившись, они уже получили «спасение» и в этом одна пз причин религиозного оптимизма древней Руси. Религиозный оптимизм предполагал, что путь к «спасению» не в покаянии, не в постах и лишениях, а в самом крещении, причем главной заповедью являлась милостыня, которой припи- сывалась «спасающая» сила, едва ли не большая, чем все рели- гиозные «таинства». Поэтому древнерусское христианство 6 М. Д. Приселков. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси. СПб., И913, стр. 204. 7 О распущенности нравов в Киево-Печерском монастыре см. Б. А. Романов. Люди и нравы древней Руси. Л., 1947, стр. 204—216; И. У. Буд о в ниц. Об исторических построениях М. Д. Приселкова. «Исторические записки», т. 35. [М.], 1950, стр. 210—211. 107
проникнуто необычайной жизнерадостностью, а его практика сводилась к милостыне для бедных и к участию в пирах...» 8. Нарисовав такую умилительную картину «хорошего» «об- русевшего» христианства, В. В. Мавродин предпринимает по- пытку вскрыть внутренние причины так называемого религи- озного оптимизма. «Причина религиозного оптимизма,— пи- шет он,— лежит в самой Руси. Русь с невероятной силой рва- лась вперед, и ничто и никто не мог остановить ее победного марша. Сознание гордости за свою страну, за ее дела пронизы- вает древнерусскую литературу. Русь быстро шла впе}ред по пути прогресса. Она была богата и сильна». На плечи народных масс, продолжает В. В. Мавродин, еще не лег тяжелый феодаль- ный гнет. Основная масса людей «еще не успела превратиться в закупов и холопов, рядовичей и изгоев, в разного рода челядь княжеского, монастырского и боярского хозяйства. Они — под- данные, а не рабы, они — «вой», а не вооруженные холопы, они — совладельцы общинных земель и угодий, а не безземель- ные рабы, они свободные, а не «челядь невольная», они — истцы и ответчики перед судом, а не бесправная масса крепостных» 9. Оставляя в стороне неопределенность характеристики Руси начала XI в., «в победном марше» «с невероятной силой рвав- шейся вперед», и не останавливаясь подробно на многочислен- ных исторических неточностях, допущенных автором, прихо- дится возражать против всего построения В. В. Мавродина в целом. Из приведенного текста получается, будто русская ли- тература первой половины XI в. отражала интересы народных масс. Это глубоко неверно, ибо дошедшие до пас памятники древнерусской литературы этой поры вышли из-под пера идео- логов господствующего класса, отражая именно его интересы п умонастроение. Следуя за М. Д. Приселковым, В. В. Мавродин считает, что причиной происшедших перемен «являются прежде всего об- стоятельства внешнего порядка», главным образом борьба с пе- ченегами, которая заставила Ярослава искать помощи у Ви- зантии и согласиться на устройство митрополии во главе с гре- ком Феопемптом 10. В дальнейшем изложении В. В. Мавродин снова сбивается па схему Н. К. Никольского и В. М. Истрина. При Ярославе Мудром, пишет В. В. Мавродин, «меняется и самый характер христианства. Греческое духовенство принесло на Русь мопа- 8 В. В. М а в р о д и н. Образование Древнерусского государства. Л., 1945, стр. 335; его же. Древняя Русь, Госполитиздат, 1946, стр. 241. 9 В. В. Мавродин. Образование Древнерусского государства, стр. 337; Древняя Русь, стр. 243—244. 10 В. В. Мавроди н. Образование Древнерусского государства, стр. 367; Древняя Русь, стр. 262—263. 108
шеско-аскетическую струю. Появляются монастыри... и мона- шество. Так... обрусевшее христианство Владимира, про- никнутое религиозным оптимизмом, жизнерадостностью, «мир- ским» духом, уступало свое место аскетическому христианству греков, чуждому «мира» монашеству и черному духовенству» и. На самом деле перелом в умонастроении господствующего класса нельзя объяснить пи «переломом в самом характере христианства», ни «обстоятельствами внешнего порядка», свя- занными с открытием в Киеве митрополии. Причину этого пе- релома следует искать в общественных отношениях и острых социальных столкновениях, потрясавших Киевское государство во второй половине XI в. Как уже указывалось, в это время господствующий класс охватывает чувство тревоги. Впервые он встречался с упорным народным сопротивлением, которое часто выливалось в серьез- ные формы. Покорность, беспрекословное повиновение и без- ответность уступили в народе место открытому возму- щению. Суровыми законами и другими средствами насилия защищает себя феодальный класс от эксплуатируемой массы, ук- репленными замками-хоромами огораживает он себя от враждеб- ных крестьянских масс, военной силой подавляет открытые на- родные восстания. Но феодалы видят спасение не в одних за- конах и репрессиях. Наряду со средствами насилия пускаются в ход идеологические средства. Тут особенно выявляется клас- совая роль церкви, которая всей силой своего авторитета пыта- ется ограждать эксплуататорские классы от народного гнева. При стихийных бедствиях, нашествиях иноплеменников и народных возмущениях церковь проповедует теорию «казней божиих». Уже под 1024 г., описывая подавление суздальского восстания Ярославом, летопись вкладывает ему в уста рассуж- дение о том, что голод, мор или засуху бог наводит на землю за грехи и что не подобает людям вмешиваться в дела господни: «а человек не весть ничтоже» и. В дальнейшем эта тема развивается. В связи с поражением, которое половцы нанесли братьям Ярославичам, поражением, послужившим непосредственным поводом к киевскому восста- нию 1068 г., летописец снова подчеркивает, что приход инопле- менников — это божья казнь за грехи. Бог прекрасно устроил мир, он «не хощеть зла человеком, но блага». Однако люди * 11 В. В. Мавродин. Образование Древнерусского государства, стр. 367; Древняя Русь, стр. 262. Странно, что изменение характера христи- анства В. В. Мавродин приурочивает ко времени Ярослава Мудрого. Ведь творчество апологета и ближайшего сотрудника Ярослава митро- полита Илариона как раз представляет собой образец «религиозного оптимизма». 11а ПВЛ, ч. I, стр. 100. 109
сами виновны в постигших их бедствиях: они поддались соблаз- ну дьявола, который «радуется злому убийству и крови проли- тью, подвизая свары и зависти, братоненавиденье, клеветы». По- корность, плач и пост — вот в чем приверженцы теории «казней божиих» видят панацею от всех зол 12. Ясно, что они всей си- лой осуждают выступления против властей и другие проявле- ния классовой борьбы: все это «братоненавиденье», внушенное человеку дьяволом 13. Теория «казней божиих» не получила широкого распрост- ранения. Заимствованная извне, сугубо книжная, оторванная от конкретных условий жизни, отмеченная печатью церковной ограниченности, она и не могла сколько-нибудь влиять на умы современников. Привлекаемые авторами этой теории цитаты из священного писания, в которых клеймятся общественные пороки и неурядицы, говорят о другой жизни с виноградниками н смоковницами, с винными и масляными точилами. Переходя к условиям русской жизни, авторы-монахи видят общественное зло в суевериях и предрассудках 14, в посещении игрищ, в увле- чении гуслями и скоморохами и т. д. Едва ли кто-нибудь из русских читателей XI в. мог всерьез поверить, что за такие проступки бог наслал на них страшные бедствия. С другой сто- роны, эти монашеские внушения не могли остановить от вы- ступлений доведенную до крайности массу. Наряду с теорией «казней божиих» церковь и светские идео- логи господствующего класса выработали другую, куда более опасную для народа теорию, оказавшую огромное влияние на развитие литературы и общественно-политической мысли в древней Руси — теорию общественного примирения и всеоб- щего согласия. Впервые эта теория нашла подробное развитие в Изборни- ке Святослава 1076 г.— чрезвычайно интересном памятнике эпохи, незаслуженно пренебрегаемом историками 15. Святослав 12 ПВЛ, ч. I, стр. 112, ИЗ. 13 О «казнях божиих» вспоминает летописец и в связи со страшным нашествием половцев на Русскую землю в 1093 г. Приведенные мысли летописца положены в основу приписываемого Феодосию Печерскому поучения «О казнях божиих» («Ученые записки II Отделения Акаде- мии наук», кн. 2, вып. 2. СПб., 1856, стр. 193—197). Автор поучения так- же подчеркивает, что дьявол «искони... есть враг нам, хощеть убийства и кровопролитья, подвизаа свары и убийства, и зависти, и братоненави- дения, и на клеветы». Но дьявол не одинок: «усобная рать бывает от соблажения диаволя и от злых человек» (там же, стр. 193. Подчеркну- то мною.— И. Б.). 14 «Аще кто усрящет черньца или черницю, то възвращаются, ли свинию, ли конь лыс...» (там же, стр. 195); «друзии же закыханью ве- рують, еже бывает на здравье главе» (ПВЛ, ч. I, стр. 114). 15 Характерно, что в упомянутой книге Б. А. Романова о людях и нравах древней Руси автор, использовавший большое число первоисточ- 110
Ярославин княжил в Киеве всего три года, и за это время по его поручению было составлено два Изборника — 1073 г. и 1076 г. Сборник 1073 г., составленный в начале княжения Свя- тослава Ярославича, очевидно, не удовлетворил запросам ни самого князя, ни тех читателей, для которых он был предна- значен. Это и неудивительно. По всей видимости, оригинал сборника был составлен еще в конце IX или в начале X в. для болгарского царя Симеона. Почти через 200 лет его перевели для князя Святослава на русский язык, заменив имя Симеона Святославом. Состоя преимущественно из сочинений «святых отцов», относившихся к чужой среде и чужой эпохе, написан- ный громоздким и тяжелым языком, сборник 1073 г. не имел успеха среди русских читателей, не внес в среду господствую- щего класса никаких новых идей и, трактуя главным образом вопросы церковпо-догматические, не оказал заметного влияния на дальнейшее развитие русской общественно-политической мысли. Очевидно, уже вскоре после составления появилась по- требность в сборнике другого характера — -в таком, который да- вал бы ответы на жгучие вопросы современности, удовлетвори- тельно объяснял бы непривычные явления усложнившейся жизни и успокоил бы необычайно возбужденные общественные страсти. Сборник должен был дать ответ, как следует жить в новых условиях и на каких основаниях нужно строить отноше- ния между людьми, особенно между верхами и низами общест- ва. При этом, конечно, и речи не могло быть о том, чтобы стро- ить эти отношения на основе какой-то новой, отличной от хри- стианской, идеологии. Ответ на волновавшие общество вопросы должна была дать христианская мораль, по задача заключалась в том, чтобы преподнести ее в приемлемом для всех классов об- щества виде. Эта задача была возложена Святославом на некоего Иоанна. В его распоряжение была предоставлена княжеская библиотека, из которой он должен был черпать отдельные нормы житей- ской мудрости и объединить их общей идеей. Так появился Из- борник Святослава 1076 г., в конце которого составитель увеко- вечил себя следующей записью: «Коньчашася книгы сия рукою грешьнааго Иоана. Избьрано из мъног книг княжих... Кончах книжькы сия в лето 6584 (1076 г.— И. Б.) при Святославе князи Русьскы земля» 16. ников, совершенно игнорирует Изборник Святослава 1076 г., хотя он мог бы извлечь из него немало любопытных штрихов, рисующих быт и нра- вы Киевской Руси второй половины XI в. 16 В. Шимановский. Сборник Святослава 1076 года. Варшава, 1894, стр. 123—124, лл. 275 об.— 276 (в дальнейшем цитируется: «Сбор- 111
В руководствах по истории русской литературы можно встретить утверждение, что Изборник Святослава 1076 г. пе- реведен с греческого языка. Не сомневается в этом и В. М. Истрин, для него неясно только, сделан ли перевод на Руси или в Болгарии 17. Если бегло просмотреть заголовки отдель- ных статей Изборника, приписываемых пророку Иоилю, Иису- су сыну Сирахову, апостолу Павлу, Афанасию Александрийско- му, Василию Великому, Иоанну Златоусту, патриарху Генна- дию, Исихию пресвитеру иерусалимскому, Моисею Скитнику, Нилу Черногорскому, некоему св. Геннадию, св. Георгию, Ксе- нофонту и св. Феодоре, то еще более усиливается впечатление, что перед нами перевод какого-то византийского сборника. Но это кажется так только с первого взгляда. Даже та незначитель- ная критическая работа, которая проделана над текстом Из- борника до настоящего времени, свидетельствует о том, что раз- личные статьи Изборника приписываются столпам церкви только для того, чтобы придать их содержанию большую убе- дительность. Тут мы, пожалуй, впервые сталкиваемся с прие- мом, который потом на протяжении многих веков часто при- менялся в древнерусской учительной литературе. Ни одна из статей, приписываемых в Изборнике 1076 г. Иоанну Златоусту, ник Святослава»). Впервые сборник был полностью напечатан В. Шима- новским в виде приложения к его труду «К истории древнерусских го- воров» (Варшава, 1887). Издание вызвало резкие рецензии Л. И. Собо- левского (ЖМНП, 1888, февраль, стр. 524—527), А. И. Смирнова («Рус- ский филологический вестник», 1888, т. 19, № 1, стр. 74—117 и т. 20, № 3—4, стр. 303—310), упрекавших В. Шимановского в неправильных чтениях. Много ценных указаний сделал по поводу издания И. В. Ягич, по поручению которого П. К. Симони сличил печатное издание с под- линной рукописью («Archiv fur slavische Philologie», т. XI, вып. 2, стр. 233—241; вып. 3, стр. 368—383). Под влиянием критики В. Шима- новский сам сверил свое издание с рукописью и снова выпустил Из- борник отдельным изданием (Варшава, 1894). Новое издание также выз- вало критические замечания в печати со стороны С. Кульбакина (ЖМНП, 1898, февраль, стр. 203—209) и В. А. Боброва (В. Бобров. История изу- чения Святославова сборника 1076 года. Казань, 1'902, стр. 39; его ж е. К исправлению печатного текста сборника 1076 года. Варшава, 1902). Вполне пригодное для историко-литературных и чисто исторических це- лей, издание В. Шимановского не вполне может удовлетворить языкове- дов и филологов; к тому же оно давно уже стало библиографической редкостью. Поэтому назрела настоятельная необходимость нового науч- ного издания Изборника. Рукопись Изборника, по которой мною сличе- ны приводимые ниже цитаты, хранится в Рукописном отделе Ленин- градской государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова- Щедрина. При работе над рукописью в 1949 г. я мог убедиться, что хра- нится она чрезвычайно бережно и кроме дефектов, указанных В. Ши- мановским более полувека назад, никакой дополнительной порче за это время не подверглась. 17 В. М. Истрин. Очерк истории древнерусской литературы до- московского периода (XI—XIII вв.). Пгр., 192'2, стр. 61. 112
Василию Великому и Афанасию Александрийскому, на самом деле им не принадлежит; в лучшем случае из сочинений этих лиц взяты небольшие отрывки или отдельные изречения, со- вершенно теряющиеся в окружении оригинальных мыслей, наставлений и обращений. Видное место в Изборнике 1076 г. занимает «Стословец Ген- надия». Долго ученые не сомневались в том, что Стословец представляет перевод с греческого. И. Н. Жданов, например, писал, что «греческий оригинал Стослова неизвестен, но пред- положение такого оригинала не может, конечно, подлежать со- мнению» 18. Однако последний исследователь вопроса, Н. П. Попов, убедительно доказал, что помещенный в Изборнике Стословец не может быть произведением переводным. Не- которые описания рукописных собраний, составленные в XIX в., приписывают авторство Стословца знаменитому патриарху константинопольскому Геннадию Scholarios’y. Но последний, указывает Н. П. Попов, умер в конце XV в. и, конечно, не мо- жет явиться автором произведения, в отношении которого до- кументально засвидетельствовано, что оно появилось в XI в. Нет оснований, продолжает Н. П. Попов, приписывать Стосло- вец и другому константинопольскому патриарху Геннадию, умершему около 471 г., поскольку, судя по дошедшим до нас отрывкам его сочинений, он занимался только вопросами кано- нического права и толкования. Других же Геннадиев не было среди патриархов. Но дело не только в этих формальных при- знаках, а в самом содержании Стословца. По наблюдениям Н. П. Попова, текст Стословца изобличает в его авторе мастера русской речи и ни в коем случае не может быть приписан пере- водчику с греческого 19. Кроме Стословца Геннадия, изысканным русским слогом отличаются и многие другие статьи Изборника, например «Свя- того Василия о благопохвалении», которую Н. П. Попов назы- вает маленькой поэмой в прозе. Иногда в Изборнике Свято- слава 1076 г. встречаются вкрапленные в прозу стихи, являю- щиеся древнерусскими пословицами. На основании своих наблюдений Н. П. Попов приходит к выводу, что начало нашей рифмованной прозы восходит к XI в. Он считает также, что исследователь, который захотел бы изу- 18 И. Н. Жданов. Рецензия сочинений А. С. Архангельского. СПб., 1892, стр. 9, прим. 1. 19 N. Р. Р о р о V. Les auteurs de Hzbornik le SvjatosJav de 1076.—«Re- vue des etudes slaves», t. XV, f. 3—4, p. 215. Как указал мне Д. С. Лиха- чев, оригинальность Стословца Геннадия доказывается еще и совпаде- нием описания в нем древнерусского жилища с данными раскопок М. К. Каргера в Киеве (М. К. Каргер. Древний Киев, т. I. М.— Л., 1958, стр. 285). 8 * Заказ № 835 1 13
чить историю развития русских пословиц, нашел бы в изрече- ниях Изборника 1076 г. много ценнейшего материала 20. Если большинство статей Изборника 1076 г. является древ- нерусскими произведениями, к которым нельзя подобрать гре- ческих «оригиналов», то и весь сборник в целом не воспроизво- дит ни одного нравоучительного сборника из обращавшихся в византийском обществе. По характеру содержащихся в нем наставлений Изборник Святослава 1076 г. больше всего при- ближается к многочисленным греческим сборникам, известным под названием «Гномология» (собрание изречений). Однако опубликованные гномологии не только разнятся по- форме от Изборника 1076 г., но носят абстрактно-философский харак- тер21, в то время как русский сборник, как увидим дальше, тесно связан с жизнью и преследовал цели практической мо- рали. Даже там, где текст содержит прямые заимствования из греческих рукописей, они подверглись столь значительным дополнениям и переделкам, что и в отношении их можно гово- рить как об оригинальном творчестве. В древнерусской пись- менности обращались многочисленные славянские списки воп- росов Афанасия Александрийского и его ответов князю Антио- ху, причем некоторые из этих списков содержат почти все 137 вопросов с незначительными пропусками. Среди славянских рукописей вопросы и ответы Афанасия встречаются в двух ре- дакциях — одна дает точный, даже буквальный перевод с гре- ческого, другая же излагает вопросы более простым языком, а иногда с значительным отступлением от греческого оригинала. В особой редакции «Вопросы и ответы» встречаются в Избор- нике 1076 г. «Впрочем,— пишет исследователь вопроса А. С. Архапгельский,— это даже не редакция в строгом смысле сло- ва, а скорее особый, самостоятельный труд, самостоятельное собрание вопросов с ответами, составленное неизвестным авто- ром. Едва ли труд этот не принадлежал кому-либо из славян- ских или русских «книжных людей» начального периода сла- вяно-русской письменности; по крайней мере, по греческим ру- кописям неизвестно ничего сколько-нибудь подходящего в на- званной редакции». В Изборнике 1076 г. помещено 34 вопроса и ответа, приписываемые составителем сборника Афанасию. Хотя большинство вопросов и ответов действительно взято у Афанасия (часть их заимствована из неизвестного источника), составитель сборника обращается с ними очень произвольно, сое- диняя с вопросами и ответами Анастасия Синаита, располагая 20 Ibid., р. 210, 222; N. Р. Popov. LIzbornik de 1076 dit de Svjato- slav. «Revue des etudes slaves», t. XIV, f. 1—2, p. 17—21. 21 Ibid., t. XIV, f. 1—2, p. 23, 25. 114
в другом порядке, упрощая слишком буквальный текст пере- вода, передавая много слов и выражений более простым и до- ступным для читателя языком 22. Надо далее обратить внимание и на внешность сборника. Это не шедевр искусства, вроде Остромирова евангелия, и не ценное сокровище, вроде того же евангелия, написанного золо- том на дорогом пергамене. Изборник 1076 г. представляет ценность только с точки зрения своего содержания. Он предназ- начался не для обогащения владельца новым сокровищем. Из- борник 1076 г. написан на обыкновенном пергамене, обыкно- венными чернилами и лишен каких-либо дорогих украшений. И это вовсе не потому, что Святослав был беднее Остромира. Наоборот, мы имеем свидетельство, что когда в 1075 г. к Свято- славу пришли немецкие послы, он показал им свои несметные богатства, «бещисленое множьство, злато, и сребро и паволо- кы» 23. Изборник 1076 г. предназначался исключительно для чтения, причем составитель советовал читателям усердно и без излишней торопливости читать книги, внимательно вникать в их смысл и перечитывать некоторые главы по три раза 24. Важно установить, для какого круга читателей предназна- чался Изборник Святослава 1076 г. Об этом говорят две статьи Изборника — «Слово некоего отца к сыну своему словеса душе- пользная», где у «сына» предполагается богатый дом с отрока- ми, и статья, озаглавленная «Наказание богатым». Предполагае- мые читатели Изборника — это не только богатые, но знатные и влиятельные люди, имеющие «дрьзновение» (доступ, прибли- жение) к князю, могущие заступиться за «сирот», не давать их в обиду «сильным», правомочные оказать честь «добротворя- щим» и «запрещение» «злотворящим»25. Но наряду с этим Слова Изборника нередко обращены непосредственно к рабам и «убогим», преподнося им совершенно другие наставления, чем богатым. Не им ли должны были по три раза перечитывать гла- вы Изборника хозяева богатого дома, имевшие «дерзновение» к властям. Изборник Святослава 1076 г. состоит из 48 отдельных ста- тей. Некоторые из них («Стоглав Геннадия», «Афанасиевы от- веты» и т. д.) названы именами «святых», которым якобы 22 А. С. Архангельский. Творения отцов церкви в древнерус- ской письменности, вып. I—II. Казань, 1889, стр. 13, 37—38, 48. Еще Ф. И. Буслаев обратил внимание, что язык Изборника 1076 г. «простев и удобопонятнее» языка литературных и философских статей Избор- ника 1073 г. (Ф. И. Буслаев. Историческая хрестоматия церковносла- вянского и древнерусского языков. М., 1861, стр. 299). 23 ПВЛ, ч. I, стр. 131. 24 «Сборник Святослава», л. I об. (по печатному изд. стр. 11). 25 Там же, лл. 4 об.—24 и об.—29 (стр. 12—22). 115 8*
принадлежат, другие имеют тематические заголовки («О деся- тине», «О почитании родителей» и др.). Открывается Изборник 1076 г. «Словом некоего калугера» о чтении книг. Автор отдает себе полный отчет в силе идеологического воздействия книги и посвящает ей восторженный панегирик: «Добро есть, братие, почитание книжьное... Красота воину оружие и корабля вет- рила — тако и правьднику почитание книжное» 26. Затем сле- дуют «душеполезные» статьи, излагающие общие нравственные нормы поведения людей и отдельные правила на разные слу- чаи жизни. В отдельных статьях, например, говорится о почи- тании родителей, о наказании детей, об отношении к жене27. В специальной статье «О мьрьтвьцих» точно регламентируется, сколько следует плакать по умершему, когда вспоминать его и т. д.28 В другом месте читателю дается совет бережно хранить тайны и скрывать свои мысли. Иоанну Златоусту приписыва- ются советы, как держать себя при встрече с другими. Особен- но много «домостроевских» мотивов в статье «Святого Василия, како подобаеть человеку быти», где преподносятся такие пра- вила поведения: не разговаривать во время еды («едение и пи- тие без говора с удьржанием»), «не скоро и смех въпадати». «долу очи имети» и т. д.29 В этом отношении Изборник Свято- слава 1076 г. является прообразом русского Домостроя. Однако не в «домостроевских» правилах лежит идейная направлен- ность всего сборника. Выше приводились некоторые наблюдения Н. П. Попова, говорящие об оригинальности Изборника 1076 г. Н. П. Попов, од- нако, не сумел разглядеть основную тенденцию сборника. По его мнению, Изборник 1076 г. обличает «основные пороки вре- мени» — пьянство и болтливость в церкви30 31. На самом деле этим «основным порокам времени» сборник уделяет меньше всего внимания, посвящая им (и то не полностью) две главы из 48. Основное содержание сборника сводится совсем к друго- му. Подкрепленные авторитетом библейских авторов и столпов церкви, статьи Изборника обращаются к богатым и сильным с призывом вникнуть в свое положение и осмыслить свою роль в обществе, где «большая часть мира сего в ништете есть» 3‘. Вообще говоря, с точки зрения общей христианской морали богатство — это зло, мешающее человеку попасть в «царство 26 «Сборник Святослава», лл. 1, 2 об. (стр. И). О пользе книг гово- рится и в «Наказании Исихия» («егда бо ум с языкъмь къто хочет исцелити, то в книгы въину да зрять» (там же, л. 68, стр. 38). 27 Там же, лл. 155 об.— 163 (стр. 74—77). 28 Там же, лл. 153 об.-^ 155 об. (стр. 73—74). 29 Там же, лл. 101 об.— 102 об. (стр. 52). 30 N. Р. Popov. Op. cit., t. XIV, f. 1—2, p. 24. 31 «Сборник Святослава», л. 30 об. (стр. 23). 116
небесное». Но авторы Изборника отнюдь не требуют у своих читателей отказаться от богатства; они предлагают только бо- гатым и знатным выполнить ряд несложных и сравнительно недорогих требований. «Аште тако можеши творити,— обра- щается «некий отец» к «сыну своему»,— не сътворить ти пако- сти богатьство твое, нъ... ти будеть царьству небеснууму, акы ходатай и друг добр» 32. К чему же сводились эти требования? У богача дом — пол- ная чаша, он укрыт в тепле, хорошо одет, прекрасно питается живет в полном довольстве. Но вокруг него «большая часть мира сего» пребывает в нищете и терпит лишения. Не дай бог кичиться своим богатством, озлоблять меньших, доводить обез- доленных людей до отчаяния. Уделять частицу своего богатст- ва страждущим и скорбящим, накормить голодных, напоить жаждущих, одеть нагих, хорошо, по-отечески обращаться со своими рабами и челядью — вот путь к «спасению», причем Изборник 1076 г. составлялся в такой накаленной обществен- ной атмосфере, что составитель его едва ли имел в виду «спа- сение» только на «том свете». Благочестие, кротость, смирение, покорность, любовь, добросердие, милостыня, «мир къ вьсем малыим же и к великыим» 33 — такова общая идея, таковы нор- мы поведения, которые составитель Изборника на всем его про- тяжении внушает своим влиятельным читателям. С другой стороны, и на «нищих» лежит важная обязанность. Они не должны стремиться к богатству; еще в большей мере, чем богачи, они обязаны проявлять кротость, терпение, смире- ние и миролюбие, не озлобляться, не осуждать других, не подда- ваться дурному влиянию, быть послушливыми и трудиться, трудиться без конца. В самой лаконичной форме этот свод житейской морали был уже преподнесен русским читателям в первой половине XI в. Лукой Жидятой. Он поучает свою паству верить в единого бога, йе лениться ходить в церковь, стоять там в страхе божием, не разговаривать, отдаваться всеми мыслями молитве. Далее следуют житейские наставления: «Любовь имейте со всяцем человеком, а боле з братиею, и не буди ино на сердци, а ино в устех; но под братом амы не рой, да тебе бог в горшаа той не вринет». За этим идет проповедь всеобщего согласия и граждан- ского мира: «Претерпите брат брату, а не въздайте зла за зло, друг друга похвали, да и бог вы похвалить. Не мози свадити, да не наречешися сынь диаволу, но смиряй, да будеши сынь богу. Не осуди брата ни мыслию, поминаа свои грехи, да тебе бог не 32 Там же, л. 24 (стр. 20). 33 Там же, л. 7~7 об. (стр. 13). 117
осудить». Очень кратко упоминает Лука Жидята об обязан- ности раздавать милостыню и хорошо относиться к своим «сиротам»: «Помните и милуйте странный, и убогыя, и тем- ничникы, и своим сиротам милостиви будете». Но и си|роты не должны ни на кого иметь гнев, терпеть «в напасти», «на бога упование имеа», не иметь «буести», «ни гордости», быть смир- ными, кроткими и послушливыми 34. То, что во времена Луки Жидята можно было преподнести в виде кратких аксиом христианской морали, в 1076 г., в период крайнего обострения общественных отношений, надо было под- робно развить и обосновать. Составитель Изборника Святослава 1076 г. прежде всего советует богатым не обольщаться своим положением и во всем соблюдать кротость: «...Кротько ступа- ние, кротько седение, кротък възор, кротъко слово, вься си в тебе да будуть, от них бо истиньный хрьстьянин явишися». Но кротость это не только «хорошие манеры», но и доброе согла- сие между людьми: «Кротость же есть, еже никомуже не доса- жати ни в словеси, пи в делеси, ни в повеленьи, пъ вьсякому человеку норовы своими осладити сердце» 35. В системе общественных отношений, основанных на кро- тости и всеобщем согласии, исключительная роль отводится милостыне. Милостыня должна совершаться не только по доб- рой воле богача — это его прямая обязанность. «Яко дъва раз- боя есте,— говорится в Слове, представляющем будто бы эк- стракт из всех «душеполезных» поучений Иоанна Златоуста,— един, иже съвлачить с убогааго. Другый же, иже не одежеть убогааго, а и имение имея, то есть пстиньны разбой[ни]к» 36. Авторы отдельных глав умеют облекать призыв к милостыне в чрезвычайно выразительную форму. Вот характерное настав- ление: «Чадо, алчьнааго накърми, якоже ти сам господь пове- лел, жадьпааго напои, страньна въведи, больна присети, к тьмници дойди, виждь беду их и въздъхни» 37; или: «Посети суштиих в тьмници по господню повеленю (по приказу вла- стей.— И. Б.), вижь беду, вижь страсть (страдания.— И. Б.) и рьци: ох мъне, си за едино съгрешение стражють, аз же по вся часы владыце моему Христу съгрешаю и в льготе пребы- ваем» 38. Приведем еще одно не лишенное выразительности ме- сто: «Седящю ти над мъногоразличъною трапезою, помяни сух хлеб ядуштааго и не могуштааго си (себе. — И. Б.) воды при- нести недуга ради... Лежащю ти в твьрдо покръвене храмине, слышащю же ушима дьждевьное множъство, помысли о убогых, 34 «Памятники древнерусской церковно-учительной литературы», вып. 1. СПб., 1894, стр. 14—16. 35 «Сборник Святослава», лл. 32 об.— 33 (стр. 23—24). 36 Там же, л. 94 (стр. 49). 37 Там же, л. И (стр. 15). 38 Там же, лл. 39 об.—40 (стр. 26). 118
како лежать ныня дъждевьными каплями, яко стрелами про- наждаеми... Сидяшту ти в зиму в тепле храмине и без боязни из- наживъшуся, въздъхпи, помыслив о убогых, како клячять над малъмъ оганьцьмь съкърчивъшеся большу же беду очима от дыма имуште, руце те тъкмо съгревающе, плешти же и вьсе тело морозъмь измьрзъше» 39. Такие наставления проходят че- рез весь Изборник 1076 г.40 Составитель Изборника придает столь большое значение ми- лостыне, что решается привести даже такой «соблазнительный» вопрос, обращенный к Афанасию: «Камо есть польза припоситп имение свое: в церковь ли ли наштиим даяти?». Ответ гласит, что Христос обещал «уготованное» «цесарствие» тем, кто был милостив «к ништпим, инокыим и темничником», «и ничесо же иного не помяну» Христос, подчеркивает автор. От себя же он в связи с вопросом о милостыне добавляет рассуж- дение о том, приносить ли дары в церковь: «Обаче суть и церкви не имуштя съсуд некыих нужьныих, тем же лепо приносити и датп. А иже в богатый церкви приносить, то не весть, чьто по семь будеть събираемая ту: многы бо церкви лихо събьравъша и добре его не устроивъша. Последи же или погыбоша небрего- мы, или от татей и ратьник отъята бысть приношения» 41. Таким образом, на прямо поставленный вопрос, кому пред- почтительнее давать милостыню — нищим или церквам, автор, ссылаясь на авторитет Христа, отвечает: нищим. В крайнем слу- чае можно жертвовать только в такую церковь, которая нуж- дается в самом необходимом, приношения же в богатые церкви автор не только осуждает, но косвенно даже оправдывает дейст- вия воров и ратников, которые грабят такие церкви. Проповедью, нашедшей выражение в приведенных прави- лах, христианская церковь всегда преследовала цель сгладить общественные противоречия и смягчить недовольство угнетен- ных классов. Такая проповедь особенно усиливалась в периоды обостренной классовой борьбы, когда господствующий класс для «успокоения умов» пускал в ход все средства идеологиче- ского воздействия. Именно в такой момент и появился тщатель- но разработанный, вооруженный всем арсеналом литературных средств второй Изборник Святослава, в котором нормы христи- анской морали преподносятся с исключительной настойчи- востью. Не приходится сомневаться в том, что между появле- нием такого сборника и возбужденным состоянием умов совре- 39 Там же, лл. 40—42 об. (стр. 26—28). 40 «Знаемыя твори дом свой пиштиим въдовицам, сиротам не иму- штиим кде главы подъклонити» (там же, л. 15 об., стр. 17). «По силе своей простьри руку и даждь убогыим по силе своей» (там же, л. 167 об., стр. 79) и т. д. 41 Там же, лл. 205, 206—206 об. (стр. 94—95). 119
менного общества, вызванным недавними народными восстани- ями, существовала самая непосредственная связь. Очень важно отметить еще то обстоятельство, что преподно- симые в Изборнике Святослава нормы христианской морали не носят абстрактного характера, а приспособлены к определен- ным общественным отношениям Древнерусского государства второй половины XI в. Составитель сборника никогда не забы- вает о непосредственных мирских интересах своих читателей. Вот характерный пример. Предлагая широко раскрыть двери перед нищими, приютить скитающихся по улицам, вводить их в свои хоромы, делить с ним трапезу и т. д., составитель сбор- ника считает все-таки необходимым предостеречь своих читате- лей: «И не всякого человека въведи в дом свой: блюдися зъло~ дея» 42. Особенно выпукло выступает связь Изборника с окружаю- щей жизнью в тех статьях, где говорится об обязанностях бо- гатых в отношении их работников. Прежде всего богатым и знатным предлагается не озлоблять «меньших» и не доводить их до «гнева»: «Чадо, жита ништааго не лиши и не мини очью просьливу. Душа алчушта не оскорби и не разгневай мужа в нищете его» 43. Кротость нужно соблюдать не только к старей- шим: «Лицемерьная бо то кротость, еже болыпиих устыдевъше- ся, а мьныпая озълобити» 44. В другом месте в Изборнике кон- кретно указывается, какие именно действия могут озлобить ра- ботников. Это — стремление поработить и закрепостить свобод- ного человека, вынужденного наниматься к богачу, лишение его хлеба и имущества, задержание заработанной им «мзды» 45. Изборник, конечно, должен был также коснуться вопроса об отношении к властям и к церкви. И тут подробно развиваются наставления, которые только намечены в лапидарной форме Лукой Жидятой. «Князя бойся вьсею силою своею...,— предпи- сывает «Наказание богатым»,— паче научишися от того и бога боятися. Небрежение же о властьх — небрежение о самом бозе». Дальше эта тема развивается: «Боиться ученик учителева сло- ва, паче же самого учителя: такоже бояйся (боящийся.— И. Б,) бога, боиться и князя, имь же казняться съгрешаюштии, князь бо есть божий слуга к человеком, милостью и казнью зълыим». От князя ничего нельзя скрывать, как и нельзя его обманывать: 42 «Сборник Святослава», л. 148 (стр. 71). 43 Там же, л. 80 (стр. 43). (Подчеркнуто мною.— И. Б.) 44 Там же, л. 32 об. (стр. 23). 45 «Не озълоби раба делаюшта въ истину ни наимьника делаюшта душею своею. Раба разумива да любить душа твоя и не лиши его сво- боды» (там же, л. 159, стр. 750). «Хлеб бо пот их, живот убо их, ли- шаяй же его человек кръвь проливаяй есть. Якоже проливаяй кръвь, та- коже удьржавый мьзду наимьника» (там же, л. 143, стр. 69). 120
«Пред князьмь же бойся лъжю глаголати..., нъ с покорениемь истиньно отъвештавай ему акы к самому господу» 46. Особенно подчеркивается в Изборнике Святослава 1076 г. необходимость почитать духовенство. Цитированное уже «На- казание богатым» предписывает преклонять свою главу и при- падать к ногам епископов и «пастырей христова стада», с ве- ликим вниманием и уважением относиться к монастырям и удовлетворять их потребности 47. Об удовлетворении потребно- стей белого духовенства и монашества в Изборнике говорится много и настойчиво, можно сказать даже назойливо. В «Слове некоего отца к сыну своему» отец советует сыну обрести в го- роде или в окрестности богобоязненного человека, служить ему всею силою, хранить его наставления, как бисер, и исполнять их. Но этого мало: «Буди же дом твой... покой иереем, служи- телем божием, и всякому чину церквьнуму и въведи таковыя в дом свой, с вьсякою чьстью посади я, постави им трапезу и яко- же самому Христу сам же им стани в служьбе». Точно так же следует принимать монахов: «Жену же свою и дети и отрокы научи с страхъмь и мълчаниемь служити [им], яко аггелом бо- жием». Провожать их надо с поклоном и дать им в монастырь все потребное. Не надо ограничиться угощением монахов на дому: «И аште чьто имевши в дому своемь, потребьно же онемь, донеси им, вьсе бо то в руце божии вълагаеши, и въздаяй их бу- деши» 48. Одна статья Изборника специально трактует «О де- сятине». «Не явися пред господом тъшть,— говорится в этой статье,— приношение правьдьнааго мастить олътаря и благо* ухания его пред вышьнимь» 49. Другая статья (и единственная в этом роде), исходящая якобы от Иоанна Златоуста, обращается непосредственно к по- пам. Как обычно в таких наставлениях, попам предписывается воздерживаться от пития, не объедаться, сохранять в чистоте тело и руки, соблюдать смирение, избегать сребролюбия, гордо- сти и осуждения, славохотия, гневливости, блудных помышле- ний и проч.50 Судя по другим поучениям XI—XII вв., обращен- ным к попам и монахам, они не очень склонны были придержи- ваться этих правил. На этот случай «Слово отца к сыну» предписывает не принимать клеветы ни на черноризца, ни на святителей, а если «сын» и сам увидиг что-нибудь предосуди- тельное («съблажняюшта ся»), то пусть не осуждает, да не осужден будет51. 46 Там же, лл. 46—47 об. (стр. 29). 47 Там же, лл. 58 об.— 60 об. (стр. 34—35). 48 Там же, лл. 14 об.— 15, 21—22 об. (стр. 16, 19). 49 Там же, л. 143—143 об. (стр. 69). 50 Там же, лл. 253—253 об., 256 *(стр. 114—115). 51 Там же, л. 23 об. (стр. 20). 121
В Изборнике кое-где указывается на социальную роль ду- ховенства. Повелевая «сыну» прибегать к монастырям, «отец» указывает, что обитатели их «бес печали суть и умеють печаль- нааго утешити» 52. «Наказание попам» предписывает им укло- ниться «народьнааго мятежа», но быть милостивыми к убогим, читать молитвы с умилением, прилежно читать жития и поу- чения своей братии 53. На попов возлагалась большая надежда по части приучения народа к терпению и смирению. Недаром составитель Изборника, как и авторы других подобных «Домо- строев», так хлопочут, чтобы «серафимы во плоти» были хорошо обеспечены. Выше уже указывалось, что, будучи предназначен главным образом для богатых, Изборник 1076 г. дает правила поведения также для «меныпиих» и «убогих». Последние, конечно, не раз задумывались над причинами наблюдающейся в мире неспра- ведливости. Изборник смело воспроизводит из «Ответов» Афа- насия Александрийского один из таких «проклятых вопросов»: «Почьто младеньци мьруть, а друзии престареються, и како дру- зии правьдьнии суште мало живуть, а друзии зъло творяште многа лета живуть, а друзии добри суште без детий суть и убо- зи, а друзии нечьстиви суште дети имуть и богатьство и добру жизнь» 54. Ни Афанасий Великий, ни другие «отцы церкви» не могли, конечно, сколько-нибудь вразумительно разъяснить эти недоумения и сомнения. Поэтому ответ выдержан в духе тра- диционной христианской морали: «Спасаюштиим ся многами скърбьми есть вънити в царьствие небесьное» 55. С этой же точ- ки зрения в «Наказании Исихия» бедным преподносится со- вет: «Не веселися о богатьстве, печали бо его отълучають ны от бога, аште и не хочем» 56. В другом Слове («Святого Василия, нако подобаеть человеку быти») нищим предписывается «не завидети» 57. Бедным, подчеркивается в Изборнике, кро- тость, терпение и смирение приличествуют еще более, чем бо- гатым. Насчет терпения в Изборнике рассыпано много афоризмов и поучений: «Горе вам, погубивъшим трьпение, чьто сътворите, егда посетить господь» 58; «егда обидим еси, подъбегай к трьпе- нию и трьпение твое вредить обидящя тя и устроить» 59; «в скърбьх тьрпети, [к]ъ всем съмерену быти» 60 и много других. 52 «Сборник Святослава», л. 14 (стр. 16). 53 Там же, л. 254—255 (стр. 114—115). 54 Там же, л. 124—124 об. (стр. 61). 55 Там же, л. 126 об. (стр. 62). 56 Там же, л. 75 (стр. 41). 57 Там же, л. 103 об. (стр. 58). 58 Там же, л. 187 (стр. 86). 59 Там же, л. 70 (стр. 39). 60 Там же, лл. 102 об.— 103 (стр. 52). 122
Слово «Иоанна Златоуста», где говорится, что тот «истинный разбойник», кто, обладая имением, не одевает убогого, в то же время подчеркивает, что лучшая добродетель в бедах — это терпение, и что бедствующий никогда не должен осуждать: «Хо- чеши ли судия быти? Себе буди и своим грехом» 61. Терпению должны сопутствовать беззлобие 62 и воздержание. В панегирике книге, которым открывается Изборник 1076 г., достоинство книг, между прочим, усматривается в том, что они учат воздержанию: «Узда коневи правитель есть и въздьржание правьдьнику же книгы я» 63. Но этого мало: Изборник учит бед- ных не только терпеливо сносить «скорби», но находить в них какое-то удовлетворение: «Господу глаголюшту: ярьм мой благ есть и бремя мое льгъко» 64. В другом месте проводится мысль, что «в скорбях доброты цветут» 65. Разумеется, среди «скорбящих», как показали восстания 1068, 1113 гг. и другие, было немало людей, не находивших в своем положении никаких «доброт цветущих». «Душеполезные» увещания плохо на них действовали, зато они сами вели между собой далеко не «душеполезные» разговоры. Изборник 1076 г. предостерегает против таких разговоров: «Не оплитатися лихы- ми речьми и не искати жития ленивыих» 66. Подобный же зап- рет находим и в другом месте: «Не беседу[й] с зълыими, они бо поучають тя на зълое, а с приобыптениемь их греха того при- обыцтишися», но падо слушать и разговаривать с добрыми, ко- торые душу «подвизают» к добру (подразумевается духовен- ство) 67. По мнению авторов Изборника, злые дела и помышления происходят от безделия, нерадивости и своеволия. Поэтому пер- вейшей обязанностью работников является послушание и тру- долюбие. «Послушьливу бытп до съмьрти, тружатися до съмер- ти»,— предписывает «святой Василий», и при этом «поминати приснострашыюе и въторое пришьствие и день съмьртьный» 68. В Изборнике рассеяно много наставлений, осуждающих леность и призывающих к труду, и почти всегда речь идет о труде под- невольном. Ограничусь одним примером. «Любяй дело,— гово- рится в «Наказании Исихия» (которое почти все целиком об- ращено к бедным),—бес печали перебываеть. Начало гърдыни 61 Там же, л. 98 (стр. 50). 62 Там же, л. 69 об. (стр. 39). 63 Там же, л. 2 (стр. 11). 64 Там же, из Афанасиевых ответов, л. 202 об. (стр. 93). 65 «Егда богатьство или славу видиши, помышляй тьленьныих вьсе я убежиши уды жития сего тьрпи скърби, в скърбьх бо доброты цвьтуть, «акы в трьньи цветьци» (там же, л. 70 об., стр. 39). ** Там же, л. 103—103 об. (стр. 52). 67 Там же, л. 71 об. (стр. 3*9). 68 Там же, л. 102 об. (стр. 52). 123
еже не потрудится с братъм противу силе. Приходяшти же на. дело не много глаголем, нъ тъштание наше буди его же ради изидохом. Мати зьльм леность» 69. Мы далеко не исчерпали содержания Изборника 1076 г., но* это и не входило в наши задачи. Нам хотелось только осветить- его общее направление, заключающееся в проповеди обществен- ного примирения, которое сводится к тому, чтобы богатые хо- рошо относились к своей челяди, несколько поступились бы своим богатством, помогая нищим, раздавая милостыню и тем самым обеспечивая себе «царство небесное», а бедные мирились бы со своей участью и работали изо всех сил. Теория общест- венного примирения не изобретена в 70-х годах XI в., она суще- ствовала и раньше, но в Изборнике 1076 г., появившемся в пе- риод крайнего обострения классовых противоречий, она нашла полное и всестороннее развитие. В связи с этим приобретает интерес и вопрос об авторстве Изборника. Если бы сборник состоял сплошь из переводных кусков, то и тогда следовало бы отдать должное составителю, который их подобрал по единому принципу, расположил по строгому плану в определенном порядке и последовательности и тем самым создал цельное произведение. Но мы уже знаем,, что большинство помещенных в Изборнике статей является оригинальными русскими произведениями, и тем более инте- ресно было бы выяснить их авторов. На этот счет в литературе существует одна только догадка, высказанная Н. П. Поповым, автором вышецитированных двух статей об Изборнике Святослава 1076 г. По предположению Н. П. Попова, Слово некоего отца к сыну своему написано пред- ставителем белого духовенства из Киева. О том, что автор Сло- ва — киевлянин, свидетельствует его предложение хорошо от- носиться к монастырям,«суштиим в горах», под которыми сле- дует разуметь не Афон или Олимп, а киевскую возвышенность, где были расположены Киево-Печерский и другие монастыри. По форме и стилю Слово некоего отца напоминает Стословец Геннадия, и автором их, следовательно, является одно лицо. Кто же, спрашивает Н. П. Попов, этот киевлянин, русский ав- тор XI в., перу которого принадлежит и Слово отца к сыну и Стословец Геннадия? Н. П. Попов считает, что им мог быть, только один человек, автор Слова о законе и благодати, митро- полит русский Иларион, киевлянин, представитель белого ду- ховенства (до поставления в митрополиты). «Сыном», которому он посвящает свое Слово, мог быть один из бояр Ярослава. «Брат», к которому обращается Стословец, также принадлежал к киевской высшей знати. Короткие и сильные рифмы, харак- 69 «Сборник Святослава», лл. 68 об.— 69 (стр. 38). 124
терные для Слова некоего отца и Стословца Геннадия, встре- чаются также в Слове о законе и благодати; все эти сочинения объединены, кроме того, одной конструкцией фразы, располо- жением антитез; и тут и там встречается выражение «небес- ный Иерусалим». Илариону Н. П. Попов приписывает также статью «св. Ва- силия о благопохвалении», которую он называет великолепным стихотворением в прозе. Несколько фраз из этой статьи дейст- вительно заимствовано у Василия, но здесь мы встречаемся с приемом, применявшимся уже в Слове о законе и благодати, где дается оригинальное развитие отдельных слов и выражений из священного писания. Н. П. Попов считает, что Илариону принадлжит также поучение «Како подобает человеку быти», приписываемое св. Василию, и «Наказание Исихия, презвутера иерусалимского». Наконец, позволительно приписать Иларио- ну «Наказание попом» (помеченное в Изборнике именем Иоан- на Златоуста) и некоторые отрывки из других произведений Изборника 70. Как ни соблазнительно установить авторство целой группы оригинальных русских произведений XI в., едва ли можно при- нять формальный метод Н. П. Попова. Последний на основании некоторого (иногда довольно призрачного) сходства отдельных выражений, встречающихся в различных, отдаленных друг от друга по времени произведениях, склонен приписывать их од- ному автору. Но выражения эти могли быть ходячими и упот- ребляться различными авторами. Их действительно мог пус- тить в литературный оборот Иларион, а затем они уже приме- нялись другими писателями. Такие явления в литературной практике часто случались и до Илариона, и после него. Как будто сам себя опровергая, Н. П. Попов говорит, что давно уже в исследованиях, посвященных древнерусской лите- ратуре, принято говорить о школе митрополита Илариона, хотя вся эта школа была представлена одним только Словом о зако- не и благодати. Теперь же, пишет Н. П. Попов, чтобы говорить об этой школе, мы обладаем более обильным материалом, за- ключающимся в одном сборнике, древность которого придает ему исключительную ценность. Святослав, несомненно, объеди- нял много писателей, вышедших из этой школы, которой его отец, стремясь к просвещению русского народа, оказывал свое покровительство 71. Выходит, стало быть, что все перечислен- ные выше произведения принадлежат уже не одному Илариону, а целой школе его последователей. Но и с этим едва ли можно согласиться, так как по своему характеру творчество Иларио- 70 N. Р. Popov. Op. cit., L XV, f. 1-2, p. 214—21i9, 221-222. 71 Там же, стр. 222. 125
на и авторов Изборника 1076 г. в корне противоречат друг дру- гу. Знаменитое произведение Илариона пронизано жизнерадост- ным настроением писателя, оратора и государственного деятеля, создавшего свое произведение в период, когда еще не нача- лось феодальное расчленение страны и когда классовые проти- воречия в обществе не достигли еще чрезмерной остроты. Ав- торы же Изборника 1076 г. писали под свежим впечатлением княжеских неурядиц и народных восстаний. Какая же тут мо- жет быть «общая школа», даже при наличии некоторых отдель- ных сходных выражений? Мы должны помириться с мыслью, что авторы многих вклю- ченных в Изборник 1076 г. оригинальных русских произведений XI в. нам пока неизвестны. Возможно, что имена их были неиз- вестны и многим читателям-современникам, так как в ту пору писатели часто не подписывали свои произведения. Не забудем, что Слово о законе и благодати также дошло до нас без подписи автора, и только по некоторым весьма веским соображениям можно установить, что его паписал Иларион. Мы так подробно остановились на этом вопросе потому, что он имеет, на наш взгляд, большое принципиальное значение. Некоторые исследователи не могут представить себе, что в XI в. было много оригинальных русских писателей, имена которых до пас не дошли вследствие массовой гибели рукописей или из- за господствовавшего в то время обычая выпускать произведе- ния анонимно. Эти исследователи стремятся все дошедшие до нас литературные произведения того времени приписывать счи- танным людям, имена которых случайно сохранились. Харак- терно, что, объединяя в одном лице Илариона и «великого» Ни- кона, М. Д. Приселков исходил, между прочим, из того сообра- жения, что едва ли на Руси могли на протяжении нескольких десятилетий появиться два таких значительных деятеля72. А между тем при блестящем расцвете русской культуры в XI в. вполне естественно предполагать наличие в это время многих русских писателей, живших и творивших одновременно. К выводу о том, что уже в XI в. на Руси существовала раз- работанная традиция художественного (и добавим от себя — публицистического) творчества, пришел С. П. Обнорский, тща- тельно и кропотливо исследовавший памятники древнерусской литературы со стороны их языка. «Уровень русской культуры с ранней поры, на заре русской государственности, был очень высок,— пишет С. П. Обнорский.— Мы имеем много разнооб- разных свидетельств этого. И, конечно, с общим высоким уров- 72 «Едва ли древность паша была так богата людьми, подобными Илариону и Никону, чтобы нам пройти мимо такого сопоставления» (М. Д. Прис •е л к о в. Очерки по церковно-политической истории Ки- евской Руси X—XII вв., стр. 182). 126
нем культуры не могла не быть связана и достаточно сложив- шаяся культура русского слова уже в раннюю пору. Лучшее свидетельство этого — наличность в достаточно раннюю пору таких образцов произведений языка и художественного творче- ства, как «Слово Илариона» или сочинения Мономаха, или «Слово о полку Игореве» и др. Конечно, такие высочайшие об- разцы языка и творчества не могли бы получиться из ничего и вдруг, если бы до этого у нас уже не упрочилась своя традиция художественного слова, художественного творчества» 73. Кто бы ни были авторы Изборника 1076 г., для нас важен факт, что, возникнув на почве обостренных социальных отно- шений, Изборник оказал большое влияние на дальнейшее раз- витие русской общественной мысли. Еще Ф. И. Буслаев отме- тил, что помещенные в Изборнике поучения детям Ксенофонта и Феодоры 74 являются «образцом и основой» Поучения Влади- мира Мономаха. Едва ли можно согласиться со столь категори- ческим утверждением, но Владимир Мономах, несомненно, хо- рошо был знаком с Изборником 1076 г. и, как увидим дальше, проводил такие же взгляды, как и авторы Изборника. На связь Поучения Владимира Мономаха с Изборником 1076 г. указы- вали Также А. Галахов, И. Порфирьев, С. Протопопов, И. Н. Жданов, И. В. Шляков, И. М. Ивакин, И. П. Попов 75. Ф. И. Буслаев считал Изборник 1076 г. также «первоначаль- ным образцом» Златой Цепи, причем «расположение самых поучений по материям... указывает на ту же систему, кото- рой пользовались составители книг, известных иод именем Пчелы» 76. Огромное влияние оказал Изборник 1076 г. на Изма- рагды, в которых помещались Стословец Геннадия, первая поло- вина «Слова некоего отца к сыну». Слова Иоанна Златоуста и 73 С. П. Обнорск-ий. Очерки по истории русского литературного языка старшего периода. М.— Л., 1946, стр. 7. 74 В статье «Ксенофонта еже глагола к сынома своима» описы- вается, как Ксенофонт говорит детям перед смертью: «Аз, чаде, реку вама, человечя жития отити хоштю». Феодора перед смертью также при- звала детей к себе, облобызала их и сказала: «[Сы]ну мои любыи, вре- мя съконьчаяния ми приспе» («Сборник Святослава», лл. 109, 112, стр. 55—56). 75 Ф. И. Буслаев. Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков. М., 1861, стр. 300; А. Галахов. История рус- ской словесности, т. I. СПб., 1863, стр. 22; И. Порфирьев. История рус- ской словесности, ч. 1, изд. 6. Казань, 1897 (первое издание вышло в 1870 г.), стр. 417; С. Протопопов. Поучение Владимира Мономаха как памятник религиозно-нравственных воззрений и жизни на Руси в до- татарскую эпоху. ЖМНП, 1874, февраль, стр. 244—245; И. Н. Жданов. Рецензия сочинений А. С. Архангельского.— «Записки АН». СПб., 1892, стр. 39; Н. В. Шляков. О Поучении Владимира Мономаха. СПб., 1900, стр. 215—218; И. М. И в а к и н. Князь Владимир Мономах и его Поучение, ч. 1. М., 1901, стр. 18-20; N. Р. Popov. Op. cit., t. XIV, f. 3—4, p. 21. 76 Ф. И. Буслаев. Указ, соч., стр. 300. 127
Менандра Мудрого о женах и некоторые другие материалы из Изборника 1076 г. Кое-какие отрывки из Изборника 1076 г. во- шли в Моление Даниила Заточника 77 и в Кормчие. Исследова- тель этого вопроса А. С. Архангельский считает, что для Из- марагдов едва ли не древнейшим исходным прототипом был Изборник 1076 г. По крайней мере, и в общем характере содер- жания, и в подборе самих статей нельзя не видеть между пер- выми и последним довольно заметной близости. «Во всяком слу- чае,— продолжает А. С. Архангельский,— Изборник 1076 г. был одним из ближайших источников Измарагдов, так как не- которые из статей оказываются не только одинаковыми, но и общими». Что особенно важно, статьи Измарагдов, как и Избор- ника 1076 г., посвящены преимущественно основной теме: «Како крестьяном жити» 78. Уточняя наблюдения А. С. Архангельского, исследователь литературной истории Измарагда В. А. Яковлев находит, что действительно по содержанию Изборник 1076 г. и Измарагды — одного характера, но число общих статей в обоих сборниках не- значительно и сами статьи большей частью различной редак- ции. «Связь между обоими сборниками несомненна,— пишет В. А. Яковлев,— но от Изборника до Измарагда следует пред- полагать от XI по XIV век несколько переработок первого» 79. Если это так, то значение Изборника 1076 г. для развития ли- тературы и общественно-политической мысли древней Руси еще больше вырастает, поскольку Изборник подвергался не- прерывным переработкам в течение нескольких веков. Ближайшим к Изборнику 1076 г. памятником русской обще- ственной мысли является Предисловие к Начальному своду, которое А. А. Шахматов датирует 1093—1096 гг. 80 Составлен- ное в мрачные годы половецких нашествий и всеобщего разо- рения основной массы населения, когда «люди смысленные» жаловались алчному и ненасытному киевскому князю Свято- полку Изяславичу, что земля оскудела от «рати и продаж», — Предисловие пытается дать ответ на основной вопрос, трево- живший все слои общества,— на вопрос о том, где лежит при- чина постигших Русскую землю бедствий и неурядиц. Летопи- сец видит эту причину в том, что современные ему князья от- ступили от политики, проводившейся первыми русскими князь- 77 О влиянии Изборника 1076 г. на Моление Даниила Заточника см.: П. М и н д а л е в. Моление Даниила Заточника и связанные с ним памят- ники. Казань, 1914, стр. 239—240. 78 А. С. Архангельский. Указ, соч., вып. I—II, стр. 69—70. 79 В. А. Яковлев. К литературной истории древнерусских сборни- ков. Одесса, 1893, стр. 30. 80 А. А. Шахматов. Предисловие к Начальному Киевскому своду и Несторова летопись. ИОРЯС, т. XIII, кн. 1. СПб., 1908, стр. 218—226. 128
ими и их мужами. Новая политика началась еще при предшест- веннике Святополка великом князе Всеволоде Ярославиче, ко- торый па старости лет возлюбил «смысл уных» и стал с ними, к негодованию своей «первой», т. е. старшей дружины, творить совет. «И людем,— жалуется летописец,— не доходити княже правды, начата ти унии грабити, людий продавати», а старый князь, обремененный болезнями, об этом не знал81. Этим новым порядкам автор Предисловия противопоставля- ет практику «древних князей». Он вспоминает те времена, ког- да киевские князья покоряли чужие племена, жили с дружи- ной за счет собираемой для них дапи, не обременяя своего на- селения поборами и повинностями. «Вас молю, стадо христово,— обращается он к своим читателям,— с любъвию преклоните ушеса ваша разумыю, како быша древьнии кънязи и мужие их п како обарааху Русьскыя земля и иныя страны приимаху под ся. Тип бо кънязи не събирааху мънога имения, ни творимых вир, ни продажь въскладааху на люди; нъ оже будяше правая вира, и ту възьма даяше дружине на оружие. А дружина его кормяхуся, воююще иныя страны и биющеся, а рькуще: «бра- тие! потягнем по своем кънязи и по Русьской земли». Далее автор говорит о достоинствах старой дружины, попут- но разоблачая жадность, ненасытность, роскошный образ жиз- ни новых правителей. При старых князьях мужи их «не жада- аху, глаголюше: «мало ми есть, къняже, дъву сът гривьн». Они бо не въскладааху на своя жены златых обручь, нъ хождааху жены их в сребряных. И росплодили были землю Русьскую». «Несытство» современных автору Предисловия руководителей привело к самым роковым для Русской земли последствиям: «За наше же несытьство навел бог на ны поганыя, а и скоти наши, и села наша, и имения за теми суть; а мы зълых своих дел не останем. Пишеть бо ся: богатьство неправьдою събираемо извееться. И пакы: събираеть и не весть, кому събираеть я. И пакы: луче малое правьдьнику паче богатьства грешьных съмнога». Выход из создавшегося положения автор Предисло- вия видит в той же теории общественного примирения, которую так настойчиво за 17—20 лет до появления Начального свода проводил Изборник Святослава 1076 г. «Да отъселе, братие моя възлюбленая,— предлагает автор Предисловия — останемъся от песытьства своего; нъ довольпи будете урокы вашими, нико- му же насилия творяще, милостыней оцветуще и страньнолю- бпемь, в страсе божии и правоверии свое съпасение съдевающе, да и сьде добре поживем и тамо вечьней жизни причастьници будем» 82. 81 ПВЛ, ч. I, стр. 142. 82 Текст приведен в том виде, как его восстановил А. А. Шахматов (указ, соч., стр. 265). 9 заказ № 835 1 29
Как видим, автор Начального свода не настолько наивен, чтобы призывать возвращаться к давно изжитым старым по- рядкам, практиковавшимся при «древних князьях». Он пони- мает, что к старому возврата нет, что новые общественные от- ношения так властно внедрились в жизнь, что отменить их не- возможно. Но он считает вполне возможным смягчить эти от- ношения, поставить аппетиты князей и их мужей в определен- ные рамки, прекратить излишества в поборах и повинностях («несытьство»). Это ему кажется особенно необходимым ввиду нависшей над Русской землей опасностью извне, со стороны половцев, которые пользовались в своих целях внутренними неурядицами на Руси. Предисловие к Начальному своду (как и весь Начальный свод в целом) было пронизано тревогой за судьбы Русской зем- ли, но автор Предисловия вовсе не видит спасения в аскетизме и бегстве от жизни. Напротив, для спасения земли он предла- гает вмешаться в жизнь и перестроить ее. Лишен аскетических черт и Изборник 1076 г. Здесь нет призывов к излишнему воз- держанию или к убиению плоти. Это дело монахов, уединив- шихся от жизни, по характерно, что автор Изборника предлага- ет хорошо принимать попов и монахов, накормить их как следу- ет, удовлетворять другие их потребности. В представлении авто- ров Изборника, дома их почтенных читателей представляют собой полную чашу. Призывая к скромности и умеренности, расчетливости и патриархальным отношениям, авторы Избор- ника далеки от проповеди аскетизма. Все это является лишним доказательством того, насколько не оправданы представления о связи «упадка общественного настроения» во второй половине XI в. с «греческим аскетизмом». Вслед за Предисловием к Начальному своду с теорией об- щественного примирения выступает знаменитое Поучение Вла- димира Мономаха. Это такой яркий и самобытный памятник, что на нем следует остановиться подробнее. Поучение Владимира Мономаха дошло до нас в единствен- ном списке Лаврентьевской летописи под 1096 г.83 Впервые Поучение издал (с помощью И. Н. Болтина) в 1793 г. известный собиратель русских древностей А. И. Мусин-Пушкин84, которо- му принадлежал список Лаврентьевской летописи. Уже пер- вые издатели Поучения по достоинству оценили огромное зна- чение этого памятника для истории русской культуры. В «Пре- дуведомлении» Поучению придается не только большое науч- ное, но и политическое значение, поскольку «духовная» приз- 83 ПВЛ, ч. I, стр. 153—167. 84 «Духовная великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха детям своим, названная в летописи суздальской Поучение». СПб.. 1793. 130
вана опровергнуть распространенное в то время мнение о том, будто Киевскую Русь населял «парод дикой, препровождающий жизнь кочевую, без законов, без наук». Напротив, «духовная» показывает, что «были в отечестве нашем в самых отдаленных временах премногие города в состоянии цветущем», что «пред- ки наши законами управлялись», что «мы видим у праотцев на- ших нравоучение в самом совершенстве»; что «праотцы наши хотя не ездили толпами в чужие края для мнимого просвеще- ния, однако не можно о них заключить, что они языков иност- ранных не знали, а тем паче, чтоб на природном своем худо изъяснялись» (едкий намек па господствовавшую в то время среди русского дворянства галломанию.— И. Б.) 85; что «вели- кие наши князи, при всей их тогдашней пышности, были весьма хорошие хозяева». Наконец, «Духовная сия показывает, что российские князи не только воевали порядочно, но с крайним соблюдением воинских правил» 86. Впервые как исторический источник использовал Поучение Н. М. Карамзин и с тех пор оно прочно вошло в научный оборот, являясь предметом изуче- ния историков п литературоведов. Поучение — сложный памятник. Уже А. И. Мусин-Пушкин отметил, что оно включает в себя самостоятельное, не связан- ное с другими частями Поучения, письмо к Олегу Святослави- чу87. И. М. Ивакин насчитывает в Поучении следующие части: собственно Поучение, письмо к Олегу Святославичу, молитву, гадальные выписки из Псалтыри, выписки из правил Василия Великого и неизвестно откуда взятое обращение к богородице, отрывок от слов «то есть человек» до слов «да будет проклят» 88. В. М. Истрин делит Поучение на четыре части: Поучение, не- большие выписки религиозно-нравствепного содержания, пись- мо к Олегу, особая молитва 89. Примерно этой схемы придер- живаются и другие исследователи. 85 По свидетельству К. Ф. Калайдовича, это место доставило А. И. Му- сину-Пушкину много недоброжелателей. Спустя 20 лет после издания Поучения (в декабре 1813 г.) А. И. Мусин-Пушкин писал К. Ф. Калайдо- вичу, что, издавая Поучение, оп имел единственную «цель показать отцов наших почтенные обычаи и нравы (кои модным французским воспитанием исказилися)... Сии примечания причинили мне много не- приятностей, и не одни французы (к сожалению) меня у Двора брани- ли...» («Записки и труды Общества истории и древностей российских», ч. II. М., 1824, отд. II, стр. 29). 86 «Духовная», стр. V—VI. 87 «...Вероятно, что сие письмо писано было к Олегу в свое время и отнюдь не принадлежало к завещанию оному, но летописатель, имея и то и другое в руках, счел за одно сочинение и вместил оба в летопись свою под главу» (там же, прим. 83 на стр. 50). 88 И. М. Ивакин. Князь Владимир Мономах и его Поучение, ч. 1. М., 1901, стр. 1. 89 В. М. Истрин. Очерк истории древнерусской литературы, стр. 166. 131 9*
Иначе смотрит на дело В. Л. Комарович, который считает, что незачем обеднять памятник и искусственно расчленять его на отдельные произведения. По мнению В. Л. Комаровича, за исключением письма к Олегу Святославичу, «все остальное вернее и проще рассматривать как единое и цельное произведе- ние самого Владимира Мономаха... Одно с другим — традицион- ная дидактика с личной исповедью, автобиография с поучени- ем — сплетено в его «грамотице» от начала и до конца с чисто авторской нерасчлененностью» 90. Независимо от их взаимной связи, для нас представляют интерес все части, объединенные в летописи общим названием «Поучение», так как в каждой из них содержатся отдельные мысли, составляющие в совокупности стройную теорию клас- сового примирения. Мы находим здесь также интересные вы- сказывания о наилучшем политическом устройстве страны (о них речь будет в своем месте). Особый интерес Поучения заключается в том, что оно ори- ентируется на определенную читательскую аудиторию. Если Изборник 1076 г. обращался к людям богатым и знатным, ко- торые «имеют дерзновение» к властям, то Поучение имело в виду непосредственно высших представителей власти, верхний слой господствующего феодального класса. Владимир Мономах сам был одним из сильнейших владетельных князей на Руси, а в течение 12 лет, с 1113 г. до самой смерти (в 1125 г.), занимал киевский стол, объединив под своей властью около трех четвер- тей территории государства. Сохранившиеся литературные про- изведения Владимира Мономаха представляют для нас особый интерес тем, что в них отразилась попытка Мономаха в качестве государственного деятеля провести на практике идею общест- венного примирения, которая лежала в основе Изборника 1076 г. и которую он сам развивал в назиданиях детям и последовате- лям. Аудитория Владимира Мономаха гораздо уже того кру- га читателей, на который был рассчитан Изборник 1076 г. Он не дает советов, «како жити крестьяном», многим слоям об- щества. Зато трактуемые им вопросы разработаны шире и от- деланы, так сказать, во всех гранях. Рисуя идеального правителя, который несет ответственность за своих подданных и зависимых от него людей, Владимир Мо- номах с соблюдением большого литературного такта и без вся- кой назойливой нескромности ставит в пример самого себя, по- казывая себя с разных сторон,— и как рыцаря, творящего «мужское дело», и как воина, совершающего многочисленные походы, и как весьма распорядительного и крупного полити- ческого деятеля, озабоченного судьбами своей страны, и как 90 История русской литературы, изд. Ин-та литературы Академии наук СССР, т. I. М.— Л., 1941, стр. 289, 291. 132
судью, и как вотчинника-феодала, и как хозяина большого, по- ставленного на широкую ногу дома, и как отца семейства, и как верующего, преданного церкви христианина... В этом отноше- нии и собственно Поучение, и письмо к Олегу Святославичу, и выписки с молитвой представляют собой единый материал, про- низанный единым замыслом — дать властям наставление, как наилучшим образом, с наибольшей для себя пользой, спокойно и безопасно управлять своими подданными. Этот замысел выполнен свежо, оригинально, с настоящим литературным блеском и талантом. Литературный талант Вла- димира Мономаха проявляется в том, что во всех преподноси- мых им наставлениях чувствуется трепет подлинной жизни, что они художественны и образны, проникнуты большой убежден- ностью, озарены мыслью, обогащены тонкими наблюдениями, отличаются подлинным поэтическим настроением и лирично- стью. Даже в протокольные записи о своих «путях» (походах) Владимир Мономах умел вплести облеченные в образную худо- жественную форму политические мысли и идеи. Рассказывая, как после восьмидневного боя он уступил Чер- нигов своему двоюродному брату Олегу Святославичу, Влади- мир Мономах пишет, как он пожалел христианские души, горя- щие села и монастыри и сказал себе: «Не хвалитися поганым». И решив так, он уступил брату город его отца, а сам пошел в город своего отца — Переяславль. В этих словах выражена вла- девшая в то время умами передовых людей мысль о том, что для устранения княжеских неурядиц, разорявших население п помогавших «поганым» терзать Русскую землю, необходимо установить такой порядок, чтобы каждый князь держал свою «отчину» и не вступал в чужие пределы. Эта мысль спустя не- сколько лет после уступки Чернигова Олегу была воплощена в решениях первого княжеского съезда, собравшегося в Любече. Не датируя других своих походов, Владимир Мономах точ- но указывает дату своего отступления из Чернигова в Переяс- лавль. Это было в день св. Бориса — 24 июля. Половецкие пол- ки наблюдали за отступлением небольшой — всего человек в сто с женами и детьми — дружины Мономаха, «облизываясь на нее, как волки». Но «бог и святый Борис,— говорит Владимир Мономах,— не да им мене в користь — певрежени доидохом Переяславлю». Не случайно здесь, как мне кажется, Владимир Мономах вспомнил Бориса, «князя-мученика», которому пре- дание приписывало беспрекословное подчинение старейшему князю и готовность пожертвовать собой, лишь бы предотвра- тить усобицы на Руси. Или возьмем красочное описание охоты. «А вот что в Чер- нигове я делал,— вспоминает Владимир Мономах,— коней диких своими руками связывал я в пущах. По десять и двад- 133
цать коней живыми, а кроме того, ездя по равнине, ловил свои- ми руками тех же коней диких. Два тура бросали меня на ро- гах вместе с конем. Один олень меня бодал, а из двух лосей один ногами топтал, а другой рогами бодал; вепрь у меня па бедре меч оторвал; медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мной опрокинул. И бог сохранил меня невредимым. И с коня много я падал, дважды голову себе разбивал; и руки и ноги себе портил, в юности своей ранил, не жалея жизни своей, нс щадя головы своей» 91. Но дра- матическое описание охоты и выставление на вид своей добле- сти и неустрашимости вовсе не являются самоцелью. Ибо тут же делается вывод, что не надо полагаться на «посадников» и на других членов княжеской администрации, а следует самим вникать во все дела. Совсем не так, как было при отце Монома- ха Всеволоде Ярославиче, который на старости лет, занимая великокняжеский престол, предоставил полную свободу дей- ствий своей дружине, а она грабила и разоряла народ, скрывая будто от неги «княжую правду». Ведь мог же Мономах всю «черную» охотничью работу предоставить своим псарям и со- кольникам, а самому давать себе труд подстреливать уже обес- силенную дичь. Но это не в его правилах: Мономах, каким он рисует себя в Поучении, всегда и во все вникал сам, начиная с важных государственных дел и кончая мелкими хозяйственны- ми заботами. «Что надлежало делать отроку моему,— пишет он непосредственно после приведенного отрывка,— эти дела испол- нял я сам, на войне и на охотах, ночью и днем, па жаре и в холод, не давая себе покоя. Не полагаясь ни на посадников, пи на биричей, сам я делал что требовалось: весь наряд и в дому своем сам я вел. И у ловчих охотничий наряд, и конюхов и что касалось соколов и ястребов, все я вел сам» 92 93. Описание охоты с ее опасностями понадобилось Владимиру Мономаху еще для того, чтобы укрепить своих детей в вере, научить их уповать во всем на бога и па промысел божий: «ибо если я на рати и от зверя и от воды и падая с коня остался невредимым, то из вас никто не может повредиться и убиться, когда это богом не бу- дет повелепо. А если от бога случится смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут отнять от нее. Но если и хорошо со- блюдать себя, то божья охрана превосходит человеческую» ei3. Священное писание и отцы церкви, из которых приводятся цитаты, доводы разума, богатейший жизненный опыт, отрывки молитв,— все это привлекается для того, чтобы придать основ- ной идее Поучения наибольшую авторитетность и убедитель- 91 Привожу этот отрывок в переводе А. С. Орлова (А. С. О р л о в. Владимир Мономах. М.— Л., 1946, стр. 149). 92 Там же. 93 Там же. стр. 151. 134
иость. Только завзятые литературные формалисты на том осно- вании, что в Поучении приводятся цитаты из других трудов, могут утверждать, что Мономах свое Поучение откуда-то «за- имствовал». Выше приводилось мнение Ф. И. Буслаева, считаю- щего, что «образцом и основой» Поучения Владимира Мономаха послужили предсмертные наставления Ксенофонта и Феодоры, помещенные в Изборнике Святослава 1076 г. «Основой» для Поучения Владимира Мономаха они, конечно, послужить не могли хотя бы в силу их краткости, схематичности и отсутст- вия каких-либо особых мыслей, выходящих за пределы ходя- чей, избитой христианской морали. Они не могли послужить и «образцом», потому что жанр Поучения был весьма распростра- нен в раннее средневековье и уже до Изборника 1076 г. насчи- тывал несколько сот лет существования. Воспользоваться давно существующим, устойчивым литературным жанром — в этом, конечно, нет ни подражательства, ни заимствования. Не можем же мы писателя, написавшего, например, роман, упрекать в «заимствовании» только на том основании, что и до него другие писатели также писали романы. «Образцы», откуда Владимир Мономах якобы заимствовал свое Поучение, некоторые исследователи ищут в зарубежной литературе. М. 11. Алексеев, например, считает Поучение Вла- димира Мономаха своеобразной школьной хрестоматией, со- ставленной им для своих детей от Гиты, дочери английского ко- роля Гаральда, погибшего в сражении у Гестипгса. В эту хре- стоматию, пишет М. П. Алексеев, кроме цитат из Василия Ве- ликого, триоди и Псалтыря (которая сама по себе представляла распространенный учебник), вошли отрывок собственного сочи- нения Мономаха, а также стпхотворепие «Отцовские поучения» в 94 строки епископа Экзетера Леофрика. По построению М. П. Алексеева, Гита, выдержавшая осаду Экзетера и маленькой девочкой выехавшая из Англии, должна была знать «Отцовские наставления». Впоследствии, когда Мономах писал свое Поуче- ние якобы в качестве школьной хрестоматии для своих детей от Гиты (т. е. значительно раньше, чем принято датировать Поучение) 94, Гпта внушила ему мысль использовать «Отцов- 94 Судя по началу Поучения, оно во всяком случае написано после княжеского съезда в Любече, состоявшегося в 1097 г., т. е. тогда, когда дети Владимира Мономаха от Гиты были уже взрослыми и давно вы- шли из школьного возраста. О дате написания Поучения в литературе существуют большие разногласия, однако ни один исследователь не относит ее ко времени ранее 1097 г. Наиболее правильным, на мой взгляд, является мнение В. Л. Комаровича, что Поучение написано иод Минском в великий пост 1117 г., т. е. во время похода на минского князя Глеба, замыкающего список всех прочих походов Мономаха. В пользу этой даты мы можем добавить то соображение, что на 1117 г. падают и terminus post quern и terminus ante quem написания Поучения. Оно было составлено не раньше 1117 г., поскольку в нем упоминаются похо- 135
ские наставления» Леофрика, которые она должна была знать в детстве. Мономах, любивший свою жену, охотно воспользо- вался ее советом, тем более, что при кипучей военной и полити- ческой деятельности у него было мало досуга, чтобы создать нечто самостоятельное 95. Построение М. П. Алексеева чрезвычайно искусственно и натянуто, а главное — не вытекает из самого содержания Поу- чения Владимира Мономаха, написанного в определенную эпо- ху, в определенной общественной обстановке, которая в памят- нике четко отражена. Надо добавить, что в сравнении с замеча- тельным произведением Владимира Мономаха сухие, отвлечен- ные, невыразительные, лишенные всякой искорки таланта 94 строки Леофрика производят жалкое впечатление. Что еще характерно для Поучения Владимира Мономаха — это исключительная его конкретность. В нем не встречается никакого отвлеченного, не связанного с условиями современной жизни, морализирования. О чем бы пи писал Мономах — о мо- литве, войне, охоте, суде, хозяйстве и проч., он всегда имеет в виду реальные отношения подлинной жизни. Не касаясь здесь богато отраженного в Поучении полити- ческого идеала Владимира Мономаха, сводящегося к тому, что князья должны владеть каждый своей отчиной, не вступая в чужие пределы, подчиняться старейшему князю и свято соблю- дать свои обязательства,— мы должны подчеркнуть, что в ос- нове социальных взглядов Мономаха лежит та же теория обще- ственного примирения, которая подробно разработана в Избор- нике Святослава 1076 г. Подобно тому, как Изборник явился своеобразным ответом на киевское восстание 1068 г. и восста- ния смердов 1070-х годов, точно так же Поучение Владимира Мономаха было ответом на киевское восстание 1113 г. (о дати- ровке Поучения см. выше). Оба эти памятника разрабатывали теорию общественного примирения, осуществление которой должно было, по мысли ее авторов, обезопасить господствую- щий класс от повторения революционных взрывов. Что же для ды на Глеба Минского и Ярослава Святополковича. Оно было написано и не позднее 1117 г., ибо, рассказывая о своем походе совместно с Оле- гом Святославичем в Чехию, Мономах добавляет, что тогда же «и детя ся роди старейшее Новгородьское». Между тем старший сын Мономаха Мстислав Владимирович был князем в Новгороде с 1095 по 1117 г., когда отец перевел его поближе к себе, в Белгород. После этого Мономах едва ли стал бы называть его Новгородским. 95 М. П. Алексеев. Англо-саксонская параллель к Поучению Вла- димира Мономаха. ТОДРЛ, т. II. М.— Л., 1935, стр. 59—61. Последняя попытка найти «образец» для Поучения Владимира Мо- номаха принадлежит В. В. Данилову (В. В. Данилов. «Октавий» Ми- нуция Феликса и «Поучение» Владимира Мономаха. ТОДРЛ, т. V. М.-Л, 1947, стр. 97—107). 136
этого, по мнению идеологов господствующего класса, следовало предпринять? «Начатой всякому добру», по Владимиру Мономаху, это страх божий и милостыня. Это первое наставление, которое он обращает к своим детям. И тут же, в начале своего Поучения, Владимир Мономах рассказывает о том, как встретили его в пути на Волге посланцы его двоюродных братьев и предложи- ли ему сообща выгнать Ростиславичей и овладеть их волостью. Мономах пишет, что ему взгрустнулось от того, что люди не верны своим обязательствам, и взял он в печали Псалтырь, разогнул и выписал по порядку встретившиеся ему изречения. Он предлагает их вниманию своих детей, и особенно те изрече- ния, которые он выписал первыми. Что же Владимир Мономах ставит на первое место, что он считает основой всех добродетелей? Это упование на бога, тер- пение, кротость, довольство своей участью и беззлобие: «упо- вай на бога, яко исповемся ему»; «не ревнуй лукавнующим, ни завиди творящим безакопье, зане лукавпующип потребятся, терпящий же господа,— ти обладають землю»; «кротции же наследить землю, насладиться на множьстве мира»; «луче есть праведнику малое, паче богатства грешных многа» и т. д. Развивая эту тему, Владимир Мономах приводит следующее место из приписываемого Василию Великому Поучения: «ли- шаем — не мьсти, ненавидим любо гоним — терпи 9б, хулим — моли, умертви грех». Мономах призывает в основу человеческих отношений по- ложить терпение и всепрощение. «Мы человецп грешни суще и смертни,— пишет он,— то оже ны зло створить, то хощем п пожрети и кровь его прольяти вскоре, а господь наш, владея и животом и смертью, согрешенья наша выше главы нашей терпить». В письме к Олегу Святославичу, призывая к прекра- щению кровопролития и к дружбе, он приводит цитату из пос- лания апостола Иоанна: «Молвить бо иже: бога люблю, а брата своего не люблю — ложь есть». Разумеется, кротость, терпение и беззлобие — это удел «праведников», обладающих «малым». Это они должны уте- шаться мыслью, что их добродетели — «паче богатьства греш- ных многа». Но это накладывает известные обязательства и на другую сторону — на тех, кто обладает многим богатством. Они должны перестать быть «грешными», иначе не получат никакой «братней любви», никакого всепрощения и примире- ния. Владимир Мономах считает, что задача эта не только до- стижима, но и легко осуществима. Для этого не надо, говорит Мономах, ни уединяться от мира в какую-нибудь пустыню н 96 И. М. Ивакин исправляет это место так: «ненавидим — люби, го- ним — терпи». 137
страдать там от одиночества, ни заточить себя в монастырь, ни предаваться подвигам аскетизма. «Улучить» милость божью можно небольшими усилиями, малыми делами; победить и уничтожить врага можно тремя добрыми делами: покаянием, слезами и милостыней 97. Для установления классового мира Владимир Мономах но требует больших жертв от господствующих верхов. Ему кажет- ся, что можно добиться цели самыми незначительными усилия- ми—милостыней и мелкими подачками: «Всего же паче убо- гых не забывайте, но елико могуще по силе кормите и прида- вайте сироте...»; или: «Куда же пойдите, идеже станете, напойте, накормите убога и странна»98. Однако центр тяжести соци- альных наставлений Владимира лежит в другом. Обращая свое Поучение к владельцам, держащим в своих руках судьбы населения, Владимир Мономах настоятельно советует им, во-первых, не применять в управлении крайних средств, а, во-вторых, не огораживать себя от подданных тиунами и про- чей администрацией, а стать в непосредственные отношения с массой населения. Пронизывая собой все Поучение, эти мысли являются наиболее оригинальной и тщательно разработанной частью всего политического завещания Владимира Мономаха. Владимир Мономах благоговеет перед памятью своего отца Всеволода Ярославича. Он нередко ставит его в пример и умиляется по поводу того, что тот, не покидая дома, изучил пять языков. И все же в дошедшей до нас редакции Повести временных лет, переделанной по заказу Мономаха, в некроло- ге Всеволода Ярославича сохранились упреки по адресу ста- рого князя, который перепоручил дела управления своей дру- жине, грабившей и разорявшей население. Как и «люди смыс- ленные» из старой дружины, оттесненной при Всеволоде Ярославиче па второй план, Владимир Мономах видит в этих порядках основной порок своего времени. Он наивно противо- поставляет князя господствующему классу и всему аппарату управления, внушая своим детям самим творить суд и защи- щать «сирот и вдов» от «сильных» людей. «Избавите обидима,— говорит он словами пророка Исайи,— судите сироте, оиравдай- 97 Владимир Мономах гораздо лаконичнее передает эти мысли, но смысл их именно таков, какой я им придал в своем изложении: «тремя долы добрыми [можно] избыти его (врага.— И. Б.) и победити его: по- каяньем, слезами и милостынею, ...не бо суть тяжка; ни одиночьство, ни чернечьство, ни голод, яко инии добрии терпять, но малым делом улучи- ти милость божью». Отвергая для знатных людей монашество как путь к спасению, Владимир Мономах в то же время призывает своих детей чтить духовенство: «Епископы и попы и игумены — с любовью взимай- те от них благословенье и не устраняйтеся от них и по силе любите и набдите». 98 Так поправляет это место И. М. Ивакин (указ, соч., стр. 41, 133, 134), в рукописи: «уне ина». 138
те вдовпцю». «Вдовицю оправдайте сами,—пишет он в другом месте,— а не вдавайте силным погубити человека». Мономах ставит себе в великую заслугу, что он, по его собственному сви- детельству, не дал сильным обидеть худого смерда и убогой вдовицы ". Далее, Владимир Мономах советует своим детям избыть всякую крайность и жестокость, которые могут озлобить насе- ление. С этой точки зрения он высказывается, например, про- тив смертной казни: «Ни права, пи крива не убивайте, пи по- велевайте убити его; аще будеть повинен смерти, а душа не иогубляете никакоя же хрестьяны». Но тот же Владимир Мо- номах, не задумываясь, велел изрубить попавшего к нему в плен половецкого хана Бельдюзя: это не грозило ему никакими внутриполитическими осложнениями. Он настороженно следит за тем, чтобы население не проклинало своих правителей — опасения, не лишние в его тревожное время. Разрабатывая воинские правила, Владимир Мономах особенно предостере- гает против нанесения в походах ущерба населению: «Куда же ходяще путем по своим землям, не дайте пакости деяти отроком — ни своим, ни чюжпм, ни в селех, пи в житех. да не кляти вас начнуть». Итак, князь должен взять на себя все тяготы управления; он должен стать для своих подданных родным отцом, оградить их от произвола «тиупов» и «отроков». Но в таком случае па его плечи ложатся многочисленные обязанности, а это, в свою очередь, должно резко повлиять на весь образ его жизни. Нет больше места для роскоши и пеги, пет больше средостения между князем и народом. Патриархальные отношения и не- престанная деятельность должны прийти па смену роскоши и безделью. На всем протяжении Поучения Владимир Мономах * 99 «Вместе с церковью,— замечает по этому поводу Д. С. Лихачев,— и светская литература выступала за умеренную и планомерно вводи- мую эксплуатацию в рамках патроната — «защиты» сирот-крестьян... В исследованиях историков литературы эти постоянные призывы в ли- тературе XI—XIII вв., составляющие самую суть идеологической ирона ганды через литературу внутренней политики феодалов, воспринима- лась отчасти как направленные против интересов феодалов. С этой точ- ки зрения авторы — церковные и светские — этого времени казались людьми, стоящими на внеклассовых позициях, во всяком случае не по позициях феодалов. Однако в действительности пропаганда патроната была направлена в первую очередь па укрепление феодального строя, на «добровольную» организацию зависимого населения, на порабощение трудящихся под вывеской их «защиты» феодалами. Это лучше всего доказывает то положение, что аналогичные идеи исходили и от самих феодалов. Князь Владимир Мономах ставит себе в Поучении в особую заслугу то обстоятельство, что он «и худаго смерда и убогые вдовице не дал есм силным обидети» (Д. С. Лихачев. Некоторые вопросы идеологии феодалов в литературе XI—XIII веков. ТОДРЛ, т. X, стр. 79—80). 139
призывает детей своих не лепиться, а трудиться; трудиться ночью и днем, в жару и в холод; трудиться и самому вникать во все дела — начиная с государственного управления и рас- становки военных постов в походе и кончая ловчим нарядом, церковным нарядом и приготовлением обеда для гостей. Самое перечисление совершенных Владимиром Мономахом «путей» является как бы примером того, каким непрестанным трудом должна быть наполнена жизнь князя. Мы видели уже, как автор летописного свода 1093—1095 гг. негодует по поводу того, что новые дружинники возлюбили роскошный образ жизни, украшая жен своих золотыми обру- чами. Он страстно призывает отказаться от «несытства» и вернуться к старым патриархальным нравам. Еще до этого такие призывы раздавались со страниц Изборника Святослава 1076 г. «Простейшааго во всемь ишти,— говорится в «Наказа- нии богатым»,— и в брашьне, и в одежди» 10°. Богач не должен возвышаться над зависимыми от него людьми: «Не буди яко льв в дому своемь и величаяся в рабех своих» 100 101. В Слове «св. Василия како подобаеть человеку бытп» преподносится наставление: «с тъчьныими (т. е. с равными.— И. Б.) любъвь имети, с мьньшими лубъвыюе съвещание» 102. Эта же тенденция проходит и через все Поучение Влади- мира Мономаха. Он повторяет совет «Василия Великого» «с точными и меньшими любовь имети» и наказывает детям: «паче же всего гордости не имейти в сердци и в уме». Сохра- нилось известие, что Мономах любил даже щеголять своей приверженностью к простоте. «Что подобаеть глаголати к та- кому князи,— пишет ему, например, в своем послании митро- полит Никифор,— иже боле на земли спить и дому бегаеть, и светлы ношение порт отгонить, и по лесом ходя сиротину но- сить одежду, и по нужи в град въходя, власти деля, в власти- тельскую ризу облачиться? И о вкушении такоже, иже в браш- не и питии бываеть» 103. Со всех страниц Поучения веет духом умеренного реформа- торства. Как и авторы Изборника Святослава 1076 г., Влади- мир Мономах, конечно, весьма далек от мысли круто изменить отношения между людьми. Он за полное сохранение сущест- вующей системы эксплуатации одного класса другим п стоит лишь за то, чтобы сгладить остроту этой эксплуатации, не до- водить ее до ясно осязаемого гнета, придать ей характер доб- рых, патриархальных отношений, при которых управляющие и господствующие «заботятся» об управляемых и не дают их 100 «Сборник Святослава», л. 30 об. (стр. 23). 101 Там же, л. 134 об. (стр. 65). 102 Там же, л. 102 (стр. 52). 103 «Русские достопамятности», ч. I. М., 1815, стр. 68—69. 140
в ооиду, а управляемые видят в своих господах надежную за- щиту. Очевидно, этим принципом Владимир Мономах пытался в известной степени руководствоваться и в своей государст- венной деятельности. Именно духом уморенного реформатор- ства отличается включенный в Пространную Правду Русскую «Устав Володимерь Всеволодича», выработанный Владимиром Мономахом после того, как он стал великим князем киевским. На великокняжеский стол Владимир Мономах сел в связи с крупным восстанием, разразившимся в Киеве в 1113 г. Пово- дом к восстанию послужила смерть великого князя Святополка Изяславича. Жадный, скупой и мрачный, крайне непопуляр- ный в народе, Святополк зато вел большую дружбу с киевски- ми ростовщиками. Он их всячески поддерживал, давал льготы, помогал грабить и порабощать городскую и сельскую бедноту. Как только Святополк умер, киевляне, поддержанные крестья- нами окрестных деревень, поднялись против своих угнетате- лей. Они разграбили двор верного слуги Святополка киевского тысяцкого Путяты и стали громить дворы других представи- телей власти и ростовщиков. Имущие классы оказались за- стигнутыми врасплох. Тогда они решили призвать на великое княжение Владимира Мономаха, хотя по установленному на Любечском съезде порядку он не имел трава на Киев, счи- тавшийся «отчиной» Изяславичей. В то время, после степных походов против половцев, инициа- тором, организатором и руководителем которых фактически был Владимир Мономах, он пользовался большой популярностью. Весьма возможно, что эта популярность поддерживалась еще той умеренностью в способах управления, которой он, вероят- но, придерживался, будучи князем в Переяславле (точных данных об этом у нас нет). Так или иначе, но популярность Владимира Мономаха давала господствующим классам надеж- ду, что он сумеет покончить с грозным восстанием. Киевские верхи послали сказать ему: «Аще ли не поидеши, то веси, яко много зло уздвигнеться»; грабежи расширятся, восстав- шие разгромят дворы ятрови (имеется в виду вдова Святопол- ка), бояр и монастырей, и он, Мономах, будет за это отве- чать 104. Владимир Мономах принял приглашение и, явившись в Киев, усмирил восстание («мятежь улеже»). Он, однако, понимал, что одними крутыми мерами нельзя водворить спо- койствие, и решил одновременно смягчить положение эксплуа- тируемого населения, попавшего в безвыходную кабалу. Так возник Устав Владимира Мономаха, выработанный им совмест- но со своими виднейшими дружинниками — тысяцкими Киева, Белгорода и Переяславля и некоторыми другими, а также с 104 ПВЛ, ч. I, стр. 196. 141
представителями князя черниговского Олега Святославича. Прежде всего Устав облегчил положение должников: кто взял деньги в долг из 50% годовых, должен был платить проценты только за два года; если кто-нибудь уплатил уже проценты за три года, то освобождался от всего долга («аже кто возметь два реза, то то ему взяти исто, паки ли возметь три резы, то иста ему не взяти» — ст. 53 Пространной Правды). Особый раздел в Уставе Владимира Мономаха посвящен закупам. Из статей этого раздела видно, в каком тяжелом и бесправном положении находилась эта категория феодально зависимых людей. Закуп — это пе холоп, не раб и даже не кре- постной в позднейшем значении этого термина. Формально закуп — свободный человек, попавший во временную феодаль- ную зависимость к господину. Предполагалось, что если закуп, отработав известный срок у господина, вернет ему полученную при установлении его зависимости определенную сумму денег, то он может от господина уйти. На деле же закуп находился в чрезвычайно тяжелой зависимости от господина, который в сущности рассматривал его как раба и обходился с ним, как с рабом. Характерно, что и Устав Владимира Мономаха, вся- чески декларируя свое доброе и справедливое отношение к закупам, в правовом отношении мало чем отличает их от рабов. Ст. 66 Пространной Правды, замыкающая Устав Владимира Мономаха 105, запрещает холопу выступать послухом (свидете- лем) на суде, но в то же время привлекать свидетелем закупа разрешает только «в мале тяже по нужи», т. е. в случае край- ней необходимости и то лишь по мелким делам. Закон преду- сматривал (и этот порядок был также подтвержден Уставом Владимира Мономаха), что закуп за побег от господина пре- вращается в раба. На этой почве, видимо, было много злоупот- реблений, ибо любую отлучку закупа самого невинного свойст- ва господин мог объявить побегом и «работить» закупа. Со- гласно ст. 64 Пространной Правды, если закуп совершит кра- жу, то отвечает за пего господин, но в этом случае закуп опять- таки превращается в раба. Но па практике господин порабо- щал закупа без всяких поводов и законных оснований. По крайней мере, ст. 61 Пространной Правды предусматривает, как обычное явление, продажу господином закупа в рабство («Продасть ли господин закупа обель...»). Правда, в этом случае Устав Владимира Мономаха предусматривает освобож- дение закупа от всего числящегося за ним долга («свобода во всех кунах») и штраф от господина «за обиду». Однако статья эта преследует явную цель успокоить разбушевавшиеся стра- сти и создать видимость защиты интересов порабощенного на- 105 О границах Устава Владимира Мопомаха см.: М. Н. Тихоми- ров. Исследование о Русской Правде. АР—Л., 1941, стр. 206 и 208. 142
селения, а непреложным остается факт, что закупы продава- лись и покупались как рабы. Запрещая под угрозой штрафа продажу закупов в рабство, Устав Владимира Мономаха пы- тается также пресечь произвол господина в случае отлучки за- купа. Подтверждая превращение закупа в раба в случае его бегства от господина, Устав в то же время предусматривает ряд случаев, когда отлучка закупа не ведет за собой рабства. Если закуп уходит открыто, с ведома властей («явлено») «искать кун», т. е., очевидно, раздобыть денег, чтобы избавить- ся от зависимого состояния, или же к князю и судьям для по- дачи жалобы на своего господина, то в таком случае «не робо- тять его, но дати ему правду». Мы видим, таким образом, что Устав Владимира Мономаха нисколько не покушается на основу феодальных отношений, по он стремится, хотя бы декларативно, оградить феодально зависимых людей от полного порабощения. Здесь уместно вспомнить одно из вышеприведенных наставлений Изборника 1076 г.: «Раба разумива да любить душа твоя и не лиши его свободы» 106. Остальные статьи раздела о закупах Устава Владимира Мономаха также рисуют тяжелое положение попавших в фео- дальную зависимость людей. Господин может его «переоби- деть», изменить условия зависимости, увеличить числящийся за пим долг и размеры поступающих с него оброков, отнять предоставленный ему в пользование отдельный участок — «отарицу», переуступить его другому хозяину, бить «про дело» и «без вины». Поскольку, как это вскрыл в своих трудах Б. Д. Греков, Устав Владимира Мономаха возник в результате восстания масс, он осуждает излишнюю грубость и «обиды» со стороны господина. В частности, Устав определяет, что госпо- дин может побить закупа «про дело», но отнюдь не спьяну и «без вины». И здесь уместно вспомнить Изборник 1076 г., на- ставлявший своих зажиточных читателей не быть «яко льв в дому своемь и величался в рабех своих» 107. Феодально зависимый человек — более производительный и более инициативный работник, чем холоп. Выступая против порабощения закупов отдельными феодалами и проводя здесь ту же линию, какой придерживалась христианская церковь, Устав Владимира Мономаха соблюдал интересы всего феодаль- ного класса в целом. В то же время Устав целиком становится па защиту господина там, где речь идет о феодальной эксплуа- тации закупа и о защите имущественных интересов господина. Об этом свидетельствуют ст. ст. 57 и 58 Пространной Правды, входящие в Устав Владимира Мономаха. Эти статьи точно 106 «Изборник Святослава», л. 159 (стр. 75). 107 Там же, л. 134 об. (стр. 65). 143
определяют, в каких случаях ролейный закуп, т. е. закуп, заня- тый в сельском хозяйстве, отвечает за гибель коня господина и за порчу его имущества и в каких случаях он освобождается от ответственности. Вынужденный соблюдать элементарную спра- ведливость (поскольку Устав должен был успокоить возбуж- денное состояние умов), законодатель освобождал закупа от ответственности в том случае, если господский конь погиб в то время, когда закуп работал на своего господина, или если конь погиб в отсутствие закупа, посланного господином на дру- гое дело («аже ли господин его отслеть па свое орудье»), нако- нец, если конь украден из хозяйского хлева. Во всех этих слу- чаях предполагается, что закуп добросовестно выполнял свои обязанности 108, и к нему вполне применимы слова Изборника 1076 г.: «Не озълоби раба, делающта въ истину, ни наимьни- ка 109, делаюшта душею своею» 110. Совсем другое дело, если закуп окажется нерадивым работ- ником. Устав, всячески подчеркивающий свое благожелатель- ное отношение к закупу, тут всецело становится па сторону хозяина. Если конь украден в поле потому, что закуп не при- вел его во двор и не запер в хлеве, то закуп должен выплатить господину стоимость коня. Закуп возмещает также стоимость коня и в том случае, если господский конь погибнет, когда за- куп работает конем на себя. Точно таким же образом закуп уплачивает хозяину стоимость плуга и бороны, если он работал ими на себя и испортил их. Итак, к закупу (как и другому феодально зависимому че- ловеку) следует хорошо относиться, не озлоблять его, не по- рабощать, но зато и закуп должен радеть своему господину, работать на него со всей добросовестностью, «въ истину», «с душею»-- такова общая тенденция, которая объединяет и Из- борник 1076 г., и Поучение Владимира Мономаха, и включен- ный в Пространную Правду его Устав111. 108 См. Б. Д. Греков. Киевская Русь, Госполитиздат, 1953, стр. 203—204; Крестьяне на Руси. М.— Л., 1946, стр. 177—178. 109 Под «наемником» и следует понимать человека, лопавшего в феодальную зависимость (см. Б. Д. Греков. Киевская Русь, стр. 199—201)? 110 «Сборник Святослава», л. 159 (стр. 75). 111 Примерно в одно время с Поучением Владимира Мономаха появилось Сказание о чудесах Бориса и Глеба, являющееся особым раз- делом Сказания и страсти и похвалы святою мученику Бориса и Глеба. Оставляя здесь в стороне вопрос о том, является ли Сказание о чудесах особым произведением или органической частью всего Сказания и страсти, как не имеющий прямого отношения к нашей теме, отметим только, что при всех существующих в литературе разногласиях по по- воду времени появления Сказания и страсти все исследователи схо- дятся на том, что Сказание о чудесах было составлено в первой четверти XII в., примерно около 1115 г. (или несколько позднее). Последний исследователь Сказания Н. Н. Воронин связывает его составление с клас- 144
Эта тенденция, как уже отмечалось, переходит в многочис- ленные нравоучительные сборники древней Руси и на протя- жении долгих веков выставляется духовенством и другими идеологами господствующего класса как средство предотвра- щения социальных конфликтов. Очевидно, такая мораль, за- ключавшая в себе призыв к смирению, страху божию и клас- совому примирению, находила большой спрос со стороны «чи- тающей публики» древней Руси, другими словами — среди представителей господствующего класса. По крайней мере, после Изборника Святослава 1076 г. и Поучения Владимира Мономаха сборники с «душеполезными» наставлениями стали появляться во множестве, и все они, пополненные любопыт- ными вариациями, в общем перепевали знакомые уже нам мотивы. Вот, например, пергаменный сборник «Златая чепь» XIV в., много статей которого, по всей видимости, составлено еще до нашествия татар, т. е. не позднее 30-х годов XIII в. Сборник отражает идеологию феодалов периода феодальной раздробленности и пронизан рыцарской моралью. В «Слове о кпязех», например, предписывается покоряться князю земли своей, служить ему головой и мечом и ни в коем случае не отъ- езжать к другому князю. В другом Слове говорится о том, что в походе надо ехать с другими храбрецами впереди князя, чтобы добыть себе и роду своему доброе имя и честь. Ничего нет лучше, говорится дальше, как умереть на глазах у своего князя. Но рыцарь — не только воин и вассал, он еще феодал и хо- зяин, обладающий холопами и зависимыми людьми. О них «Златая чепь» говорит особенно подробно, повторяя в общем то, чему наставляют авторы Изборника 1076 г. и Владимир Мономах. «Сирот домашних не обидите,— говорится в «Слове о посте»,— но паче милуйте, гладом не морите, ни наготою; то совой борьбой начала XII в., для смягчения которой Сказание развивает тему «беззакония и справедливости, неправого и правого суда», тему «о необходимом соблюдении законности как основы социального мира». С этой точки зрения исследователь рассматривает чудеса Бориса и Гле- ба с исцелением сухорукой жены и с освобождением узников. В первом случае автор Сказания (по остроумному предположению Н. II. Ворони- на — епископ переяславский Лазарь) описывает справедливый кня- жеский суд, «который якобы встал на защиту прав дорогобужской хо- лопки, отпустив ее с сыном (незаконно порабощенным.— //. Б.) на сво- боду и заставив госпожу потерпеть убыток». Во втором случае Борис и Глеб освобождают невинных узников, которых несправедливо заточил в тюрьму князь Святополк, доверившийся клеветникам. Появление этого произведения одновременно с Поучением Владимира Мономаха тем при- мечательнее, что все Сказание пронизано прославлением этого князя (И. Н. Воронин. «Анонимное» сказание о Борисе и Глебе, его время, стиль и автор. ТОДРЛ, т. XIIT. М.-—Л., 1957, стр. 11—56). Ю Заказ Я2 835 145
бо суть домачнии твои убозии: уботий бо инде собе испросит (т. е. нищий в другом месте себе что-нибудь выпросит.— И. Б.), а си в твоей руце токмо з...ть» (неразборчивое в рукописи сло- во). «Чада моя милая! — говорится в другом поучении («Слово о челяди»).— Еще вы глаголю: челядь свою кормите якоже досыти им, одевайте, обувайте. Аще ли не кормите, ни обувае- те, а холопа твоего убьют у татбы или рабу, то за кровь его тобе отвещати». С другой стороны, и «рабы» должны работать на своего господина изо всех сил: «И се ми слово еще к рабом: да и вы убо, добрый слуги, на се взирайте яко не человеку рабо- тайте, но богу самому.. ». На обязанности феодала — хозяина своей вотчины и госпо- дина своих слуг — лежит еще воспитать своих людей в духе смирения, покорности безоговорочной службы господину, «как богу самому»: «Такоже набдите (снабжайте, довольствуйте.— И. Б,)сироты своя во всем, и учите я на крещение и на по- каяние и на весь закон божий. Ты бо еси яко и апостол дому своему, кажи (внушай.— И. Б.) грозою и ласкою». Если не помогает «ласка», то вступает в силу «гроза». По аналогии с. тем, как Устав Владимира Мономаха разрешает бить закупа «про дело», наш сборник среди других средств воспитательного воздействия предлагает крепкие «раны» (удары) лозой: «Аще ли тебе не послушают ни мало, то лозы нань не щади... до 4 или 6 ран, или за (до.— И. Б,) 12 ран. Аще ли раб и рабыни не слушает и по твоей воли не ходити, то загода лозы нань не щадити до 6 ран и до 12. Аще ли велика вина, то и 20 ран. Аще ли велми велика вина, то 30 ран лозою, а боле 30 ран не велим». Очень выразительно звучит конец этого наставления, сочетающий патриархальную «заботу» о зависимых людях с крайней жестокостью и мерами физического воздействия: «Да аще тако кажете я (т. е. если будете придерживаться этих норм наказания.— И. Б.) и добре одеваеши и кормиши, то благ дар примеши от бога» 112. Сборников было так много, что уже очень рано из них нача- ли составлять выборки из различных наставлений о примерной жизни, причем все эти выборки предназначались для зажиточ- ных хозяев, имевших в своем распоряжении зависимых людей. 112 «Памятники древней русской словесности». «Москвитянин», 1851. № 6 (март, кн. 2), стр. 121, 124—125, 127—128, 133. «Слово о князех» на- печатано также в «Исторической христоматии церковнославянского и древнерусского языков» Ф. И. Буслаева, М., 1861, стб. 477—479, «Слово о челяди» — стб. 480, «Слово о храборьстве» — стб. 482—483. Ф. И. Бус- лаев считает, что эти «Слова» (как и ряд других, помещенных в сбор- нике) — «русского происхождения; принадлежат к лучшим памятникам нашей литературы XII—XIV в. Любопытны по намекам на тогдашний быт; отличаются изящной простотою и безыскусственностью» (там же, стб. 504—505). 146
Вот одна из таких выборок —- «Поучение правыя веры — душе- полезное». «Придите, братие и сестры,— говорится в начале Поучения,— придите, малии и велиции, придите, Попове и учители правыя веры! Придите и послушайте не пустошных басней, но правыя веры учения». И затем преподносится квинт-эссенция «правой веры». «Се суть душевная дела доб- рая: кротость, смирение, послушание, доброучение, покорение, легкосердье, безъгневье, милость, любовь, немногоглаголание, покаяние и прочая; поклон, пост, милостыня, молитва, въздер- жание от похоти плотьскыя, нелепость, бодрость, песпание, не на мякце легание, коръмля несладка, одежда не хупава (не изысканная.— И. Б.), храми не красни (скромное жилье. — И. £.)...» 113 114 115. Очень любопытна некоторыми чертами другая выборка — «Слово святых отец, како жити крестьяном» И4. Основные по- ложения Слова сводятся к тому, что следует почитать бога и духовенство, иметь приязнь к князьям и не помышлять на них зла, почитать родителей, помогать родным, избегать блуда, сквернословия, пьянства и т. д. Это общеморальные назидания, но мы тут же встречаем знакомые уже нам наставления, пере- кликающиеся с Изборником Святослава 1076 г. и творчеством Владимира Мономаха. «Давайте убо взаим, но не отяггайте лихвою,— наставляет Слово святых отец.— По шести резан на гривну емлите — да не будете осужени резоимъства радо» п5. Это напоминает конец первой статьи Устава Владимира Мо- номаха, ограничивающей аппетиты ростовщиков: «Аже кто емлеть по 10 кун от лета на гривну (это составляет 20% годовых.— И. Б.), то того не отметати» (ст. 53 Пространной Правды). В Слове святых отец есть еще один очень интересный мо- мент. показывающий, до какой степени отчаяния доходили люди, подавленные жестоким гнетом феодальной эксплуатации: «Душегубьства же различна суть: не едино то, еже убити чело- века, но и се, еже не по вине челядь казнити, и не по силе де- лом или наготою и гладом, или должника резы насиловати, они же ли удавятся, или потопятся, или в поганыа забежат»116. Нет сомнения в том, что люди, с отчаяния кончавшие 113 «Памятники древнерусской церковно-учительной литературы», вьш. 3. СПб., 1897, стр. 23—24; см. также Ф. И. Буслаев. Христома- тия..., стб. 483—484. 114 Впервые Слово было издано И. Куприяновым в ЖМНП, 1854, ч. LXXXIV (октябрь — декабрь), стр. 184—190. И. Куприянов признавал Слово русским сочинением, написанным не позднее XIII в. По другому списку Слово напечатано в «Православном собеседнике», 1859, январь, стр. 132—146. 115 «Православный собеседник», 1859, январь, стр. 141. 116 Там же, стр. 142; ЖМНП, 1854, ч. LXXXIV, стр. 189. 147 10*
самоубийством и тем самым, до понятиям того времени, лишав- шие себя «царствия небесного», или же применявшие такие пас- сивные средства борьбы, как бегство к «поганым», не останав- ливались при благоприятных условиях и перед активными формами борьбы в виде восстаний и других революционных выступлений. Этого больше всего опасались те писатели, ко- торые с такой настойчивостью проповедовалп теорию общест- венного примирения. Беспрекословную дисциплину и верность господину они ставили выше всего. «Сло®о некоего христолюбца и наказание отца духовна» рассматривает «послушание и покорение» как «добродетель всех добродетелей вышыпи». От этой добродете- ли рождается «любовь», т. е. всеобщее согласие и гармония об- щественных интересов 17. В конечном счете эта усиленная идеологическая обработка не могла ни внести успокоения в среду жестоко эксплуатируе- мого феодалами зависимого и закрепощаемого населения, ни приучать богатых к мысли о необходимости отказаться от «не- сытства». Однако в течение многих веков идеи общественного примирения, проповедовавшиеся главным образом духовенст- вом, играли самую реакционную роль. В угоду интересам гос- подствующих классов они затушевывали и приглушали клас- совые противоречия, затуманивали сознание трудящихся, ли- шали их воли к борьбе и сопротивлению. «Того, кто всю жизнь работает и нуждается,— пишет В. И. Ленин,— религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду. А тех, кто живет чужим трудом, религия учит благотворительности в земной жизни, предлагая им очень дешевое оправдание для всего их эксплуататорского сущест- вования и продавая по сходной цене билеты на небесное благо- получие»117 118. 117 Н. К. Никольский. Материалы для истории древнерусской духовной письменности. ИОРЯС, 1903, т. VIII, кн. 1, стр. 216—217. Слово извлечено из сборника Ярославского архиерейского дома XVI в., но, су- дя по древним выражениям и оборотам речи, значительно старше этого времени (там же, стр. 212). 118 В. И. Ленин. Соч., т. 10, стр. 65—66.
Очерк пятый ИДЕЯ ЕДИНСТВА РУССКОЙ ЗЕМЛИ На всем протяжении средневековья политическая власть феодалов неразрывно связана с землевладением. По мере укре- пления феодальной вотчины и превращения ее в замкнутый и независимый хозяйственный комплекс — сеньорию — растет и укрепляется политическая власть вотчинника. На стадии развития феодальных отношений, непосредственно предшест- вующей тому времени, когда вотчина начинает включаться в рыночный оборот и разъедаться товарно-денежными отноше- ниями, владелец сеньории приобретает огромные политические права, превращаясь почти в независимого от центральной вла- сти «полугосударя». Он осуществляет административное управ- ление подвластным ему населением, собирает среди него в свою пользу налоги и сборы, творит над ним суд и расправу почти по всем видам преступлений (за исключением особен- но тяжелых), обладает собственным аппаратом власти, собст- венными вооруженными силами и т. д. Иммунитетные гра- моты оцраждают его права и подтверждают его независимость от представителей центральной власти. Расцвет сеньорий падает на период феодальной раздроб- ленности, характеризующийся крайним ослаблением централь- ной власти и расчленением прежде единого государства на множество мелких, почти самостоятельных полу государств. Феодальное расчленение государства — процесс длительный, развивающийся по мере углубления и расширения феодаль- ных отношений по мере хозяйственного развития отдельных областей, которые не нуждаются больше в поддержке и защите со стороны центра. Этот процесс неразрывно связан с укрепле- нием хозяйственной мощи отдельных вотчинников-феодалов. Окопавшись в своих укрепленных хоромах и замках, обладая достаточными запасами, чтобы выдержать за своими крепкими стенами длительные осады, обеспеченные собственными воору- женными силами, достаточными для защиты своих гнезд,— феодалы нс нуждались в военной помощи со стороны централь- 149
кого правительства. Не заинтересованы они были и в таких крупных военных предприятиях, которые когда-то, до феодаль- ного расчленения страны, организовывали в поисках добычи и даней носители центральной власти. Если, например, когда-то князь киевский собирал под своими стягами храбрых «мужей» от всех восточнославянских племен и водил их в далекие по- ходы, то теперь такие предприятия не манили уже былых дру- жинников: опасные и сомнительные походы могут кончиться неудачей, потерей оружия, людей и собственной головы, меж- ду тем рядом с домом, не пускаясь в далекие странствия, можно извлекать верный и обеспеченный доход, доставляемый зависимым и закрепощаемым населением. Военные действия, как правило, теряли свой прежний раз- мах, ограничиваясь небольшими задачами. Дело обычно сво- дилось к вооруженным налетам на соседа или к несколько более отдаленным экспедициям такого же разбойного характе- ра совместно с другими головорезами-феодалами. Еще вчера союзники дрались между собой, а завтра, не поделив добычи или по другому какому-нибудь ничтожному поводу, опять перессо- рятся насмерть и из союзников превратятся в непримиримых врагов, чтобы снова потом «подружиться». Обладая собственным аппаратом власти и всеми атрибута- ми насилия, феодалы сами в состоянии полностью осуществ- лять внеэкономическое принуждение над подвластным им на- селением, не нуждаясь и в этом отношении в содействии цент- ральной власти. Превращение раннефеодального земельного владения в сеньерию периода феодальной раздробленности представляет длительный процесс. Как он происходил на Руси на ранней ступени развития, проследить невозможно из-за отсутствия ис- точников. Первые наши письменные источники, рисующие уже вполне сложившуюся земельную вотчину, относятся к XI в. Эти же источники свидетельствуют о том, что хозяева земель- ных владений обладают не только феодальными правами в от- ношении окрестного крестьянства, но пользуются также боль- шим политическим весом в общегосударственном масштабе. Анализируя договор 945 г. между князем Игорем и Визан- тией, Б. Д. Греков обратил особое внимание на тех князей и бояр, которые перечислены в договоре рядом с князем Игорем и от имени которых договор подписывают уполномоченные ими послы. На первом месте назван Ивор, посол самого вели- кого князя Игоря. Далее следуют также названные по именам «объчии ели», представители сына Игоря — князя Святослава, жены Игоря — княгини Ольги, двух племянников Игоря и до двадцати знатных вельмож. Все эти послы снабжены золоты- ми печатями (в отличие от гостей, имеющих серебряные пе- 150
чати). Б. Д. Греков сближает этих послов с теми «апокрисиа- риями» (вельможами), которые в числе прочей ее свиты со- провождали княгиню Ольгу в Константинополь. Далее Б. Д. Греков доказывает связь этих «светлых князей и бояр» с землевладением. «О чем говорит это представительство?— пи- шет Б. Д. Греков.— Несомненно, прежде всего о том, что этим делегатам было кого представлять. Особенно характерны в этом отношении женщины, Досылавшие своих уполномоченных. Ни- чего другого тут придумать нельзя, как только признать, что у перечисленных в договоре вельмож и, надо предполагать, их жен и вдов имеются свои дворы в самом обычном для этого времени смысле этого термина,— т. е. усадебная оседлость, хозяйственные постройки, земля, обрабатываемая руками «че- ляди», известное число военных и невоенных слуг. От этих крупных боярских фамилий, боярских домов, и посылались представители для заключения договоров с греками. В случае смерти боярина, фамильный дом (двор, замок) не прекращал своей жизни: во главе его становилась жена — вдова («что на ню мужь возложил, тому же есть госпожа» — «Русская Прав- да», Троицкий список, ст. 93). Она тоже посылала своего пред- ставителя в Византию. Все это говорит нам об устойчивости этих крупных фамильных, переходящих от отцов к женам и детям, владений, об организованности этих дворов, прежде всего в смысле людского комплекса, собранного под властью своего хозяина» L Па этом заканчиваются размышления Б. Д. Грекова над вводной частью договора 945 г. и составом посольства княгини Ольги, поскольку эти материалы понадобились ему только как лишнее доказательство того, что у нас в X в. уже существовала крупная земельная собственность. Однако из его наблюдений можно сделать и дополнительные выводы. Во-первых, русские вельможи, уже в X в. являвшиеся круп- ными землевладельцами, в то же время обладали столь большим политическим влиянием и весом, что без их согласия и непо- средственного участия не могло быть заключено важное между- народное соглашение. Во-вторых, вельмож, перечисленных в договоре 94.5 г., нельзя рассматривать только как представи- телей непосредственного окружения князя Игоря, живших в Киеве или имевших дворы и замки в окрестностях столицы. В дальнейших статьях договора предусматривается, что послы, прибывающие в Константинополь, получают свое «слебное» «первое от города Киева, паки из Чернигова и ис Переяславля и ис прочих городов» 1 2. Б. Д. Греков приводит ряд веских сооб- 1 Б. Д. Греков. Киевская Русь. Госполитиздат, 1953, стр. 131—132. 2 ПВЛ, ч. I, стр. 36. 151
ражений в пользу своей догадай о том, что в составе иторевой делегации в Византию в 945 г. имели своих представителей и некоторые новгородские бояре-мужи3. Стало быть, полити- ческим влиянием пользовалась не только киевская знать, окру- жавшая великого князя, но и «всякое княжье» (по терминоло- гии договора) и бояре-землевладельцы, рассеянные по всем областям Киевской Руси. Это они являлись родоначальниками будущих черниговских, переяславских и других феодалов, про- тивопоставивших свои местные интересы общим интересам всей страны. Уже в X в. они участвовали в заключении между- народных договоров, они же играли видную роль во внутрипо- литической жизни страны, ибо нельзя себе представить, чтобы, имея решающий голос в области внешней политики, они в то же время находились в тени при решении внутриполитических вопросов. Среди последних в X в. особенное значение имело взимание дани с населения. И вот мы видим, что в руках отдельных вель- мож сосредоточивается взимание дани с целых областей. По крайней мере, видный сподвижник Игоря — Свенельд, победив уличей, получает у Игоря право взимать с них дань4. После смерти Игоря Свенельд удерживает свое влияние на государ- ственные дела: он видный воевода Святослава Игоревича. Когда Святослав был вынужден вернуться из Болгарии па Русь, чтобы прогнать осаждавших Киев печенегов, Свенельд (Сфенкель в греческих источниках) оставался в Болгарии в ка- честве наместника Святослава. Еще при Игоре Свенельд был настолько богат, что имел возможность содержать собственную дружину и прекрасно ее вооружить за счет собираемой дани 5. По рассказу летописи, это обстоятельство и послужило поводом для несчастного древлянского похода Игоря, стоившего ему жизни. Дружина Игоря будто бы заявила ему: «Отроци Свень- лъжи изоделися суть оружьем и порты, а мы нази. Поиди, кня- же, с нами в дань, да и ты добудеши и мы» 6. Бсфьбу против Игоря возглавил местный древлянский князь Мал7живший в укрепленном городке Искоростени. Но Мал — 3 Б. Д. Греков. Указ, соч., стр. 133—135. 4 ПСРЛ, т. V, стр. 97; т. VII, стр. 277. 5 Рассматривая последствия произведенного Карлом Мартеллом пе- реворота в аграрных отношениях. Энгельс пишет: «Перед лицом госу- дарства вождь дружины (Gefolgsherr) получал те же права и обязан- ности в отношении своих вассалов, что и вотчинник (Grundherr), или бенефициарий, в отношении своих поселенцев... Он доставлял вассалов в суд, собирал в поход, был их вождем на войне и поддерживал их воен- ную дисциплину; он отвечал за них и за установленнное для них воору- жение» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 1-е, т. XVI, ч. I, стр. 405 Подчеркнуто мною.—Я. Б.). 6 ПВЛ, ч. I, стр. 39. 7 По мнению А. А. Шахматова, позднейшие летописи значительна 152
не единственный владетельный князь «в Деревех». По крайней мере, в летописной легенде о мести Ольги упоминаются и дру- гие, притом связанные с землевладением, влиятельные предста- вители древлянской знати, без совета с которыми князь Мал ничего не предпринимал. «Нарочитые», т. е. знатные, мужи, «князи..., иже распасли суть Деревъску землю», «лучыпие мужи, иже дерьжаху Деревьску землю» — все они тоже живут в свое- образных замках, «в градах своих» 8. Пусть значительное число этих князьков было потом истреблено династией Рюриковичей, но, несомненно, что основная часть их влилась в землевладель ческую знать Древнерусского государства. Для нас, кроме того, важно констатировать тот факт, что уже в X в. даже в отсталых областях Киевской Руси политическая власть непосредственно связана с землевладением. В том же X в. происходит первая усобица между князьями правящей династии — сыновьями Святослава Игоревича, за- кончившаяся тем, что Владимир Святославич, совратив на свою сторону воеводу Ярополка Блуда, оружием и интригой погубил Ярополка «и нача княжити... в Киеве един» 9. Борьба между сыновьями Святослава за власть несколько напоминает позднейшие княжеские неурядицы в том отноше- нии, что отдельные князья в борьбе против Киева начинают уже опираться на определенные области (Олег—на Древлян- скую землю, Владимир —- на Новгородскую). В какой-то мере в борьбу оказались втянутыми и печенеги. Однако есть и суще- ственное отличие между первой княжеской усобицей и после- дующими феодальными распрями. В усобице конца X в. уча- ствуют только три князя (если не считать Рогволда Полоцкого, которого Владимир по пути в Киев убил, а город его захватил), в то время как в период феодальной раздробленности в воен- ных столкновениях обычно участвовало множество князей, и крупных и мелких. Военные действия конца X в. были ограни- исказили первоначальный рассказ о гибели Игоря, который представ- ляется в следующем виде: «Игорь, побуждаемый дружиной, идет похо- дом на Деревскую землю, но Свенельд не отказывается от данных ему прав; происходит столкновение Игоревой дружины со Свенельдовой и с древлянами (подданными Свепельда): в этом столкновении Игорь убит Мстиславом Лютым, сыном Свенельда» (А. А. Шахматов. Разыскания о древнейших русксих летописных сводах, стр. 365). Едва ли, однако. Свенельд при этой версии мог играть столь видную роль при Святосла- ве. А. А. Шахматов в данном случае переносит современное ему понятие о подданстве на такие времена, когда отношения господства и подчине- ния между Киевом и «примученными» нм племенами носили совершен- но иной характер, чем позднейшее подданство. Скорее всего можно пред- полагать, что древляне, убившие Игоря, относились враждебно также и к ставленнику Киева — Свенельду. 8 ПВЛ, ч. I, стр. 40—42 (Подчеркнуто мною.— И. Б.) 9 Там же, стр. 53—56. 153
чены несколькими пунктами, в то время как впоследствии они, как правило, охватывали обширную территорию. В связи с этим п население не испытывало от первой княжеской усобицы та- ких страданий и бедствий, какие в будущем выпадали на долю жителей охваченных феодальными усобицами областей. Надо добавить, что на первых порах княжеские усобицы случались очень редко. После победы Владимира над Яропол- ком Русь в течение 35 лет не знала внутренних войн. После второй княжеской усобицы, вспыхнувшей среди сыновей Вла- димира Святославича и закончившейся в конце концов разде- лом земли между Ярославом и Мстиславом, внутренний мир продолжался почти 50 лет. Совершенно другая картина наблю- дается в период феодальной раздробленности, когда война обычно идет непрерывно, то затихая в одном месте, то зажи- гаясь в другом, и редкий год обходится без кровопролитных схваток, сопровождаясь массовым разорением и гибелью насе- ления. Несмотря на то, что все ужасы княжеских неурядиц населе- ние начало ощутительно испытывать на себе только со второй половины XI в., еще задолго до этого времени передовые рус- ей е люди резко выступали против междоусобных браней. По поводу измены Блуда Ярополку в летописи помещена длинная тирада, направленная и против неверных слуг, и против междо- усобиц вообще: «Се есть совет зол, иже свещевають на крово- пролитье; то суть неистовии, иже приемше от князя или от господина своего честь ли дары, мыслять о главе князя своего на погубленье, горыпе суть бесов таковии» 10. Бурно реагировала русская общественная мысль на княже- ские междоусобия, происходившие между сыновьями Владими- ра Святославича в первой четверти XI в. Возникшая после смерти Владимира четырехлетняя брато- убийственная война, в которую были втянуты поляки и печене- ги, вызвала к жизни целый ряд публицистически заостренных литературных произведений, где главными героями выступают князья-мученики Борис и Глеб, невинно погибшие от руки сво- его брата Святополка Окаянного. К ним относится летописное сказание под 1015 г. «О убьеньи Борисове», включенное А. А. Шахматовым в восстановленный им Древнейший летопис- ный свод, затем несколько проложных сказаний о Борисе и Глебе: под 24 июля — краткое житие «святых мучеников», под 15 сентября — об убиении Глеба, под 2 и 20 мая — о первом и втором перенесении мощей (в 1072 и в 1115 гг.), под 11 авгу- 10 ПВЛ, ч. I, стр. 55. По мнению А. А. Шахматова, это место попало в Повесть временных лет из предшествующих сводов и читалось уже в Древнейшем летописном своде 1039 г. 154
ста — о перенесении мощей из Вышгорода в Смоленск на Смядынь в 1191 г. Во второй половине XI в. знаменитый Нестор, использовав летописное сказание и некоторые другие источни- ки, написал «Чтение о погублении и о чюдесех святую и бла- женую страстотерпцю Бориса и Глеба». Несколько позднее поя- вилось «Сказание и страсть и похвала святою мученику Бори- са и Глеба» неизвестного автора п. Прежде чем перейти к разбору этих памятников русской общественной мысли XI в., необходимо сделать одно сущест- венное замечание. Авторы самых ранних летописных записей уже целиком во власти феодального мировоззрения. Раздрабле- ние земли между различными владельцами нисколько не ка- жется им ненормальным явлением. Как передовые мыслители своего времени, испытывающие патриотическую тревогу за судьбы родной страны, они горой стоят за единство Русской земли, но это единство они мыслят вовсе не в виде единодер- жавного управления государством, а в виде братства и со- гласия между всеми князьями, поддерживаемого строгим соблюдением феодальной иерархии — подчинением младших * 11 В своем исследовании об этом Сказании Н. Н. Воронин пришел к выводу о том, что А. А. Шахматов был прав, считая, что Чтение пред- шествовало Сказанию, которое в дошедшей до нас редакции было со- ставлено после 1115 г. (вопреки мнению С. А. Бугославского, относив- шего Сказание ко времени, значительно предшествовавшему Несторову Чтению). Автором Сказания Н. Н. Воронин считает (подкрепляя это предположение многочисленными остроумными соображениями) Лаза- ря — переяславского епископа и сподвижника Владимира Мономаха, который до своего поставления в епископы был игуменом Выдубецкого Михайлова монастыря отца Мономаха — князя Всеволода Ярославича, а еще до этого — настоятелем («старейшиной клириков») вышгородской церкви Бориса и Глеба (Н. Н. Воронин. «Анонимное» сказание о Бо- рисе и Глебе, его время, стиль и автор. ТОДРЛ, т. ХШ, М.—Л., 1957, стр. И—56). Совершенно другой точки зрения придерживается Н. Н. Ильин, ко- торый считает Сказание первоначальным памятником о Борисе и Глебе, возникшим около 1072 г. и послужившим источником как для «Чтения» Нестора, так и для летописного сказания «О убьеньи Борисове». Н. Н. Ильин пишет, что работа летописного сводчика свелась к перера- ботке и сильному сокращению Сказания, откуда, критически проверяя материал, переделывая его, перегруппировывая и т. д., сводчик извле- кал только фактические данные, очистив «свое повествование от агио- графического и риторического элемента, которым был насыщен его источник», причем работа эта была произведена чрезвычайно искусно, что «свидетельствует о высоте интеллектуального уровня редактора летописного свода XI в., что обычно недооценивается нашими исследо- вателями» (Н. Н. Ильи н. Летописная статья 6523 года и ее источник. М., 1957, стр. 189—209; цит. место на стр. 200). Однако с таким же успехом можно утверждать и обратное — что источником Сказания явилась лето- писная статья, откуда автор Сказания заимствовал фактические дан- ные, столь же искусно расширяя их и разбавляя «агиографическим и ри- торическим элементом». 155
князей старейшим. Позднее, когда отдельные области стало обособляться и закрепились за определенными ветвями кня- жеской династии, к требованию о соблюдении феодальной иерархии прибавилось и другое — требование о строгом раз- граничении областей по принципу «отчины», певторжения князей в чужие волости. Убив Бориса и Глеба и третьего брата — Святослава, Святополк вознесся душой. Он уже мечтал: «Изобью всю братью свою и прииму власть руськую един» 12. В этих словах чувствуется осуждение не только за убийство братьев, но и за самую гордостную, нелепую и недо- пустимую с точки зрения феодальной психологии мысль — лишить всех князей власти и забрать ее самому. Одолев после длительной и напряженной борьбы Свято- полка, Ярослав через несколько лет столкнулся с другим своим братом, Мстиславом Тмутараканским. Происшедшая между ними Лиственская битва закончилась поражением Ярос- лава. Но Мстислав послал сказать побежденному Ярославу, чтобы он продолжал сидеть в Киеве, потому что, будто бы за- явил Мстислав, «ты еси старейшей брат, а мне буди си сто- рона» 13. Здесь летописец, исходя из своих политических целей, несомненно искажает события, ибо после поражения на Лист- вене Ярослав сидел два года в Новгороде, а в Киеве у него оставались мужи. В это время Мстислав сделал попытку утвер- диться в Киеве, но киевляне его не приняли, и он обосновался в Чернигове. Только набрав много воинов, Ярослав возвра- тился с севера и договорился с Мстиславом о разделе Русской земли по линии Днепра, т. е. о том, что ему Мстислав якобы сам предлагал до этого. Летописец нисколько пе сетует по по- воду того, что земля раскололась на-двое. Напротив, он с боль- шим удовлетворением отмечает, что после этого «пачаста жити мирно и в братолюбьстве и уста усобица и мятежь, и бысть тишина велика в земли» 14. Двенадцать лет братья прожили в добром согласии и сотрудничестве, и когда Мстислав, раз- болевшись на охоте, умер, Ярослав опять перенял всю власть и «бысть самовластець Руськой земли». Опять-таки летописец, отмечает это явление без всякой радости и воодушевления, констатируя его только как факт. Да и явление это совершенно случайное, поскольку незадолго до смерти Мстислава скон- чался сын его Евстафий, а других наследников у него не было. Следовательно, общественное мнение было уже вполне подго- товлено к тому, что после Ярослава земля будет разделена. Весь вопрос заключался только в одном: чтобы, и будучи раз- деленной, земля сохранила свое единство. Как добиться этого. 12 ПВЛ, ч. I, стр. 94—95. 13 Там же, стр. 100. 14 Там же. 156
должен был подсказать пример «святых» братьев Бориса и Глеба. Еще С. М. Соловьев высказал весьма правдоподобное пред- положение, что Владимир прочил себе в преемники Бориса 15. Последний, сидевший посадником отца в далеком Ростове, неза- долго до смерти Владимира оказался в Киеве и по поручению отца возглавил поход против печенегов. Во время этого похода Владимир умирает и, воспользовавшись поддержкой вышгород- цев, власть захватывает Святополк. Нет никаких оснований считать, что Борис, обладая вооруженной силой, добровольно отказался от власти. Русские книжники, однако, передают со- бытия исключительно тенденциозно. Попавшее со сравнитель- но незначительными изменениями из Древнейшего летописно- го свода в Повесть временных лет сказание о Борисе и Глебе изображает дело в следующем виде. Не встретив печенегов, Борис с дружиной возвращался в Киев. По дороге, на Альте, он получил весть, что отец его умер. Дружина передала себя в его распоряжение: «Се дружина у тобе отъня и вой; поиди, сяди Кыеве на столе отни» (до этого говорится, что киевляне не хотели принять Святополка). Но Борис отказывается: «Не буди мне възняти рукы на брата своего старейшего; аще и отець ми умре, то сь ми буди в отца место». Заставив Бориса провозгласить политическую доктрину, которая летописцу казалась идеальным средством сохранения единства Русской земли, автор летописного сказания «О убьеньи Борисове» передает весьма чувствительные, но со- вершенно неестественные подробности последних часов князя- мученика. Узнав, что Святополк хочет его погубить, Борис не предпринимает ни малейшей попытки к спасению: он до того предан старшему брату (притом не из каких-либо особых побуждений, а только в силу того, что тот — старший), что готов принять от него мученическую смерть. Воины, с которыми Борис отказался идти на Киев, уже разошлись, и он остается только с некоторыми преданными ему отроками 16. Ночью 15 С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, ч. I, сто. 192—194. 16 В летописном сказании об убийстве Бориса и Глеба II. Н. Ильин находит «ряд несообразностей». Например, «необъясним отказ Бориса вести дружину против Святополка, последствием чего будто бы явился ее уход»; «странным кажется» то, что Борис «по принимает никаких мер для своего спасения, не пытается даже бежать, как бы поджидая убийц» (Н. Н. Ильин. Указ. соч.. стр. 40). Эти несообразности совер- шенно устраняются, если рассматривать разбираемый памятник как пу- блицистическое произведение, где превозносится братская любовь и взаимное согласие между членами правящей династии, представители которой, далекие от коварства и междоусобной брани, охотно отдают свою жизнь, лишь бы не выйти из послушания старейшему князю. Но Н. II. Ильин выходит из затруднения другим путем: оп объявляет 157
пришли посланные Святополком убийцы. Когда они приблизи- лись к шатру Бориса, то услышали, как он поет псалмы и кану- ны (следует отрывок из произнесенных Борисом молитв и псал- мов). Самоотверженность «блаженного» Бориса и беззаветная его преданность старшему брату подчеркнуты заключительной молитвой: «Се же не от противных приимаю, но от брата своего, и не створи ему, господи, в семь греха». После этого убийцы, как «звери дивии», напали на него и прободали копьями. По- казав величие Бориса, автор приводит еще некоторые подроб- ности, чтобы выставить низость Святополка. Когда к послед- нему привели израненного Бориса, тот еще дышал. Увидев, что брат еще жив, Святополк велел пронзить его мечом 17. Расправившись с Борисом, Святополк решил убить и Глеба. «С лестию» (вероломно) посылает он к нему сказать, что отец сильно заболел и чтобы он скорее явился в Киев. Глеб с малой дружиной пустился в путь — «бе бо послушлив отцю». По доро- ге, на Смядыне, Глеб получил весть от Ярослава с предупреж- дением, чтобы он не пошел в Киев, так как отец уже умер, а Борис убит Святополком. Если в рассказе об убиении Бориса развивается тема о преданности младшего брата старейшему, то в повести об убиении Глеба подчеркивается другой мо- мент — трогательная дружба между двумя братьями, живу- щими в братолюбии и добром согласии. Глеб плачет и скорбит о гибели брата; он сокрушается, что не услышит больше его «тихого наказанья»; он молит бога послать ему такую же му- ченическую смерть: лучше соединиться с любимым братом, чем жить «в свете семь прелестнемь» (коварном). Тут и его насти- гают беспощадные убийцы. Приняв венец, Глеб вознесся на небеса, где соединился с Борисом. Рассказ заключается псал- мом: «Се коль добро и коль красно, еже жити братема вкупе!» 18 Как программа и призыв, этот псалом на протяжении двух столетий будет вплетаться в различные летописные рассказы о кровавых распрях князей и попытках их примирения. Едва ли читавшееся в Древнейшем летописном своде ска- зание о Борисе и Глебе является, как полагают некоторые ис- «литературным образцом и источником» первоначального повествования о Борисе и Глебе чешские легенды о Вячеславе и Людмиле, которые дали возможность автору повествования восполнить «скудные и противо- речивые местные русские предания о судьбе Бориса и Глеба» (там же, стр. 54—65), хотя приводимые параллельные тексты подчас не обнару- живают почти никакого сходства. 17 ПВЛ, ч. I, стр. 90—92. 18 Там же, стр. 92—93. Посмертной славе братьев-мучеников проти- вопоставляется бесславный конец Святополка. Гонимый божьим гневом, он самым постыднььм образом («зле») кончает свою жизнь в пустыне между Польшей и Чехией. Могила его, отмечает летописец, существует и по сей день, и из нее исходит страшный смрад: «Се же бог показа на наказанье князем русьскым» (там же, стр. 98). 158
следователи, древнейшим и первоначальным 19. В сказании сохранились некоторые реальные подробности трагической ги- бели братьев 20, совершенно теряющиеся в позднейшей благо- честивой фразеологии и тенденциозных рассуждениях. Надо полагать, что в действительно первоначальном сказании было значительно больше реальных подробностей и мало рассужде- ний, нагроможденных последующими писателями и публицис- тами. Между прочим, в первоначальном варианте сказания Глеб не рисовался таким уже безропотным мучеником за братнее единство, каким он предстает в Повести времен- ных лет. В «Чтении» Нестора, в основу которого, по мнению Л. А. Шахматова, автор положил сказание Древнейшего лето- писного свода21, Глеб рисуется совершенно другим, чем в По- вести временных лет. Судя по рассказу Нестора, Глеб вовсе не расположен принять мученическую смерть. В то время как Борис безропотно ждет своей участи, Глеб принимает всяче- ские меры, чтобы избежать смерти. Он заранее приготовля- ет для бегства «кораблец»22 и бежит из Киева. Когда его настигают посланные в погоню люди Святополка, он велит своим отрокам не вступать с ними в бой, надеясь, что сумеет до- говориться с братом, упросит, умилостивит его; он все время молит бога о спасении и т. д.23. Зато Нестор насытил 19 «Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им». Под- готовил к печати Д. И. Абрамович. «Памятники древней русской лите- ратуры», вып. 2, изд. Отделения Русского языка и словесности Академии наук. Пгр., 1916, стр. XIV. К этому мнению склонялся »и А. А. Шахматов «Остается невыясненным,— пишет он,— существовало ли оно (сказание о Борисе и Глебе.— И. Б.) раньше в отдельном виде или сочинено самим составителем свода. Более вероятным представляется мне последнее предположение» (А. А. Шахматов. Разыскания..., стр. 92). 20 Вроде того, что убийцы не могли «вборзе» снять с любимого от- рока Бориса угрина Георгия большой золотой гривны, »и чтобы не терять времени, отрубили ему голову; или вроде того, как конь под Глебом споткнулся и повредил себе ногу. 21 А. А. Ш а х м а то в. Разыскания..., стр. 66, 69—70, 94. 22 По версии Нестора, а также, как предполагает А. А. Шахматов, и Древнейшего свода, Глеб в момент смерти отца находился в Киеве, и Святополку вовсе не пришлось посылать за ним в Муром. 23 Возможно, что первоначально существовало два отдельных рас- сказа — о Борисе и о Глебе. В Повести временных лет общий рассказ об убийстве обоих братьев озаглавлен «О убьеньи Борисове» — не есть ли это заголовок отдельного рассказа о гибели Бориса? У Нестора тоже сперва идет повесть о Борисе, а затем — о Глебе; связь между обеими повестями чисто механическая, а в начале, когда автор говорит об обоих братьях, то это получается у него в литературном отношении довольно неловко со ссылкой: «нъ се уже възвратимся на первую повесть» («Па- мятники древней русской литературы», вып. 2, стр. 6). Представляется странным, почему не был канонизирован третий убитый Святополком брат — Святослав Деревский, умерший такой же насильственной смертью, как Борис и Глеб. Очевидно, о его гибели, кроме краткой лето- писной записи, не существовало никакого литературного сказания, так что его «святость» нельзя было подтвердить никакой «документацией». 159
публицистическими мотивами рассказ об убийстве Бориса, уси- лив и всячески подчеркнув те политические тенденции, кото- рые содержались уже в предыдущем рассказе. Свое «Чтение» Нестор писал в те годы, когда феодальная раздробленность стала уже ощутительным фактом политиче- ской жизни Руси и никакой другой строй современниками уже не мыслился. Нестор поэтому осуждал стремление Свято- полка к единодержавию 24, по в то же время устами Бориса указывал путь к сохранению единства Руси и при феодальной раздробленности. Борис, будучи младшим сыном Владимира, нисколько не стремится занять киевский стол. Напротив, он безмерно рад и счастлив, что престол занят старшим братом, которому он заранее выражает свою беспредельную покорность. «Слышав же, яко брат ему старейший на столе седить отчи. възрадовася, рекый: сии ми будеть яко отець» 25. Он отправля- ется к Святополку. «Блаженый же ну темь своим идяше, радуяся, иже брат ему старей на столе отчи сел» 26. «Чтение» Нестора, как отметил еще А. А. Шахматов, соз- дано под свежим впечатлением выступления молодых кня- зей — Бориса Вячеславовича, Олега и Романа Святославичем, поднявших оружие против своих дядей Ярославичей — Всеволо- да и великого князя Изяслава. Осуждая такие выступления, Нестор вкладывает в уста Бориса целую тираду о том, что меньший брат ни при каких обстоятельствах, будучи даже не- справедливо обижен, не может и пе должен быть «противен» брату старейшему. Когда Борис получает предупреждение, что Святополк хочет его убить, он «не ят веры, глаголя: «Како се можеть быть истина, еже вы и глаголете ныня? Или вы нс весте, яко аз мний (младший.— И. Б.) есмь, не противен есмь брату своему старейшему сущю?». Не меняет он своего убеж- дения и намерения даже тогда, когда узнает страшную правду о планах Святополка и бегстве Глеба. «Си слыша блаженый, глагола сице: «благословен бог! Не отъиду, ни отбежю от места сего, ни пакы супротивлюся брату своему, старейшему сущю; но яко богу годе, тако будеть. Уне ми есть еде умрети, пеже во иной стране» 27. В последних словах как бы выражается укор Глебу, бежавшему от Святополка из Киева, а также Святославу Деревскому, бежавшему в Венгрию. Возможно также, что здесь содержится намек на бегство Олега Святославича от своего дя- ди Всеволода из Чернигова в Тмуторокань. Идея слепой и без- 24 Святополк «нача мыслити на праведнаго, хотяше бо оканьный всю страну погубитп п владети един» (там же, стр. 7. Подчеркнуто мною.— И. Б.). 25 Там же, стр. 8. 26 Там же, стр. 9. 27 Там же. 160
граничной покорности старшему брату так величественна и воз- вышенна, что лучше умереть за нее, чем, нарушив ее, спасти свою жизнь! Усиливая политическую тенденцию предыдущих расска- зов о Борисе, Нестор несколько переставляет события. В лето- писном сказании дружина Владимира, возвращаясь с Борисом с похода против печенегов, предлагает ему занять Киев после получения вести о смерти старого князя, когда о намерениях Святополка еще ничего не известно. Верный идее старейшин- ства, Борис, естественно, отвергает предложение дружины. В «Чтении» Нестора дружина предлагает Борису свои услуги для занятия Киева уже после того, как злодейские намерения Святополка обнаружились вполне. Теперь Борис, казалось бы, имеет уже полное моральное право выступить против брата и покарать его. Нестор дает и некоторые подробности о сопро- вождавших Бориса воях, сообщая, что их было 8 тысяч человек и все они были вооружены. Подробности немаловажные: они должны показать, что предложенное Борису предприятие могло рассчитывать на полный успех. И тем не менее, несмотря на то, что, выступив против Святополка, Борис в сущности защищал бы правое дело, несмотря, далее, на преданность большой во- оруженной дружины, сулившей ему верный успех,— Борис решительно отказывается от выступления и заявляет своим воям: «Ни, братие моя, ни, отчи, не тако прогневайте господа моего брата, еда како на вы крамолу въздвигнеть; нъ уне есть мне одиному умрети, нежели толику душь» 28. Здесь, помимо всего прочего, подчеркивается еще ответственность князя за массовую гибель воев и населения, которой сопровождались бесконечные княжеские усобицы 29. Заканчивается «Чтение» Нестора многозначительным на- меком на современные ему события. Упоминаются «не покоря- ющиеся старейшим и супротивлящеся им» «детскы князи», под которыми, как уже указывалось, имеются в виду изгои — Святославичи и Борис Вячеславович, выступившие против Изяслава и Всеволода Ярославичей. Борис Вячеславович по- гиб в бою на Нежатиной ниве, Романа Святославича на воз- вратном пути убили приведенные им же половцы, с которыми Всеволод Ярославич сумел договориться. Молодые князья уби- ты, но это не мученическая смерть, так высоко вознесшая Бо- риса и Глеба: «Ти не суть такой благодати сподоблени, яко же 28 Там же, стр. 10. 29 Эту же мысль об ответственности князей за врученный им богом народ проводит и летописец в рассказе о преступлениях Святополка Окаянного: «Аще бо князи правьдиви бывають в земли, то многа отдают- ся согрешенья земли; аще ли зли и лукави бывають, то болше зло наво- дить бог на землю, понеже то глава есть земли» (ПВЛ, ч. I, стр. 95). Заказ № 835
святая сия». «Святые» братья добились чести и славы покор- ностью. «Мы же ни мало имам покорения к старейшинам, иъ овогда прекыи глаголем им, овъгда же укаряем я, многажды же супротивимся им» 30. Культ Бориса и Глеба, установленный еще в княжение Яро- слава, пользовался на Руси большой популярностью и занесен был даже в другие страны31. Так, архиепископ новгородский Антоний видел в 1200 г. «велику икону» Бориса и Глеба в константинопольской Софии и церковь Бориса и Глеба в го- роде Испигасе. В Созавском монастыре в Чехии существовал особый придел Бориса и Глеба. В югославянском прологе под 24 июля имеются две редакции житий Бориса и Глеба; кроме того, в виде краткого жития помещена о них заметка и под 2 мая, в день перенесения мощей. Сохранился и армянский пролог о «Романосе и Давите» (Роман и Давид — христиан- ские имена Бориса и Глеба), «иже в Русех скопчашася от беззаконного брата их» 32. 30 «Памятники древней русской литературы», вып. 2, стр. 25. При всей ценности наблюдений и выводов, сделанных Н. Н. Ворониным в его исследовании о Сказании, я не могу в силу приведенных соображений о публицистической заостренности «Чтения» согласиться с высказанной в названном исследовании мыслью об абстрактности произведения Не- стора, которое И. Н. Воронин, вслед за С. А. Бугославским, характеризует как церковное житие, составленное «но образцу греческих агиографов», где читатель «движется среди явлений отвлеченного мира». Нельзя со- гласиться и с утверждением С. А. Бугославского (к которому примыкает Н. Н. Воронин, называя его «метким»), будто Нестор «игнорирует дей- ствительность», а «исторические интересы стоят на последнем месте» (Н. Н. Вор о нии. Указ, соч,, стр. 40, 48 и 52). Странно при этом, что Н. Н. Воронин, так тщательно и любовно разобравший все сообра- жения А. А. Шахматова, касающиеся «Чтения» и Сказ