Э. В. БЕЗЧЕРЕВНЫХ
От мысли
к действию
Философский очерк
i
Москва • 1964
Изда тельство
политической литературы

Знаменитые «Тезисы о Фейербахе» Карла Маркса
Энгельс назвал «гениальным зародышем нового
мировоззрения». В брошюре Э. В. Безчеревных читатель найдет
развернутый популярный комментарий к тезисам. Брошюра,
написанная интересно и доходчиво, поможет читателю
усвоить ход мысли и основные идеи основоположника
научной философии. Автор стремится вести свободную беседу
с читателем и последовательно выявить необходимость
постановки вопроса о практике, как узловой проблеме при
переходе от классической буржуазной философии к
философии марксизма.
Брошюра рассчитана на слушателей кружков и
семинаров системы политического просвещения, студентов
вузов и самостоятельно изучающих философию.

Есть в истории философии концепция, существо
которой можно выразить в тезисе «вначале было слово». Но что
означает этот тезис? Когда я утверждаю, что вначале было
слово, то я имею в виду то простое обстоятельство, что,
прежде чем действовать, я так или иначе формулирую цель
или задачу своих действий, намечаю средства их
достижения, т. е. высказываю словами некоторую мысль. Так вот,
не логично ли предположить, что именно эта, высказанная
в словах, мысль и есть истинный исток и начало моих
действий. И самое первое знакомство с человеческой
деятельностью показывает, что, пожалуй, дело обстоит именно
так. Человеческая деятельность по своему характеру
всегда целесообразна. Это означает, что человек не может
действовать, не поставив себе сознательно цели. Больше того,
эта цель выступает как подлинный мотив деятельности:
сначала я ставлю себе цель, а уж потом начинаю
действовать. Кроме того, в процессе деятельности я осознаю свои
поступки, ибо действую как сознательное существо.
Следовательно, определенные, и достаточно веские,
основания для тезиса о том, что вначале было слово (мысль),
имеются. Но если вначале было слово, если все действия
человека источником и толчком имели мысль, идею, то
нельзя ли пойти чуть дальше и вообще именно их
посчитать основой и первоначалом всего сущего (или для начала
хотя бы только результатов человеческой деятельности)?
Согласитесь, что такое предположение вполне логично с
точки зрения тех исходных посылок, которые мы признали
истинными. И подобные выводы, только иногда в более
3

сложной и запутанной форме, делали многие философы-
идеалисты.
Но существует и другой, прямо противоположный
взгляд на эту проблему. Вспомните, как рассуждает гетев-
ский Фауст:
Написано: «В начале было Слово» —
И вот уже одно препятствие готово:
Я слово не могу так высоко ценить.
Да, в переводе текст я должен изменить,
Когда мне верно чувство подсказало.
Я напишу, что Мысль — всему начало.
Стой, не спеши, чтоб первая строка
От истины была недалека!
Ведь Мысль творить и действовать не может!
Не Сила ли — начало всех начал?
Пишу — и вновь я колебаться стал,
И вновь сомненье душу мне тревожит.
Но свет блеснул — и выход вижу, смело
Могу писать: «В начале было Дело»!
Исходный тезис материалистической философии
сформулирован достаточно точно: «вначале было дело». Такое
утверждение кажется вполне очевидным и вроде бы
сомнений не вызывает. Но... только до тех пор, пока берется
в самом общем виде. «Вначале было дело». Но как и
почему люди совершают именно эти, а не другие дела? И
вообще, что побуждает их к деятельности? Вероятно,
потребности. А от чего зависят эти последние? И вот тут-то
многие материалисты оказывались в исключительно
трудном положении. Ответить на вопрос, чем порождаются
именно эти потребности, а не другие, они не могли. Больше
того, они довольно часто прибегали к тезису об
определяющем значении сознания, идей, науки, просвещения и
в объяснении поступков людей, и в объяснении хода
истории. Вновь провозглашался тезис «вначале было слово».
Круг замкнулся. Опровергая идеалистов, материалисты
сами оказались на позициях идеализма.
Итак, что же было вначале: слово или дело?
Человеческая мысль долго и безуспешно билась над решением этого
вопроса. И не зря. В самом деле, как действует человек,
свободен ли он в выборе своих решений, и если свободен,
то в какой степени? А если не свободен, то чем
обусловлены его действия? Какими целями руководствуется
человек в своей жизни и, вообще, есть ли у него такие цели?
Если с такой точки зрения подойти к проблеме о том, что
было раньше: слово или дело, она окажется очень тесно
4

связанной со всей жизнью и деятельностью людей.
Вопрос этот, сознаем мы это или нет, врывается в жизнь и
деятельность каждого человека, целых групп людей, классов,
партий, народов. Сознательно, а чаще всего (и к
сожалению!) бессознательно люди в своих действиях
руководствуются тем или иным ответом на этот вопрос.
Но как его решить? Первым, кто сумел справиться с
этой задачей, был Карл Маркс. И стержень, основу
нового, подлинно научного подхода к вопросу составляет
всесторонний анализ практики, показ ее роли в решении всех
проблем философской науки. Именно на этом пути
Марксом был совершен революционный переворот в
философии, создан диалектический и исторический материализм.
И как раз в 1845 году, когда контуры новой философии
уже достаточно четко определились, когда значение тесной
связи теории с практикой для перестройки всего здания
философии стало совершенно ясным для Маркса, он и
пишет свои знаменитые «Тезисы о Фейербахе».
«Тезисы» записаны Марксом в записной книжке и не
предназначены для печати. В них Маркс подвел итоги своих
исследований в области философии, политической
экономии и теории научного коммунизма. И хотя
сформулированные здесь мысли нуждались еще в уточнении и
развитии, по существу они имеют непреходящее значение.
Недаром Энгельс назвал «Тезисы о Фейербахе» «гениальным
зародышем нового мировоззрения».
Эти краткие наброски представляют огромный интерес
для всех изучающих марксизм. Дело в том, что в них не
только очень четко сформулировано научное понимание
практики, но и показывается путь, ведущий к такому
пониманию. Поэтому и положим мы в основу нашей книжечки
центральную идею «Тезисов о Фейербахе» и попытаемся
растолковать ее по возможности обстоятельно *.
Этим и будет достигнута цель — помочь тем, кто
приступает к изучению философии, разобраться в содержании
этих кратких, написанных для себя и довольно сложных
заметок Маркса.
1 В силу этого не всем мыслям Маркса будет уделено равное
внимание. Но так как любой вопрос, к которому Маркс обращается в
«Тезисах», так или иначе связан с их центральной темой, то касаться
этих вопросов вынуждены будем и мы. С другой стороны, нам
неизбежно придется кое-где выходить за рамки «Тезисов», ибо иначе нельзя
будет разъяснить многих важных идей марксистской философии.
2 Э. Безчеревных

I. ИСТОРИЯ ОДНОГО АБСУРДА
Мы уже говорили, что тезис «вначале было слово»
является идеалистическим. Если признать его истинность, то
окажется, что только история теории представляет
подлинный интерес, что изменение взглядов, идей, знаний о
действительности и есть реальная история. В таком случае
получалось, что если люди начинают какие-нибудь
действия, то они их предпринимают во имя определенных
теоретических интересов. Стоит поэтому заменить одни мысли
другими, отнестись к ним критически, как немедленно
изменится существующая действительность.
Взгляд этот, если отбросить те пути, которые к нему
ведут, выступает как явная чепуха и нелепость. Ну можно
ли всерьез говорить о том, что мысли и идеи существуют
раньше реальных человеческих действий и независимо от
них, что мир развивается в соответствии с развитием
человеческих представлений о нем? И тем не менее такая
теория существует. И опровергнуть ее совсем не так просто.
Как тут не вспомнить слова Ленина о том, что идеализм
не только чепуха?
Но в таком случае к идеализму надо подойти как
к закономерному явлению, объяснить его возникновение
и причины его господства, т. е., говоря на философском
языке, вскрыть корни идеализма.
Начнем с достаточно простых положений. Основным
фактом человеческой истории является производство,
ибо, чтобы жить, люди должны питаться, одеваться,
строить жилища и т. д., т. е. производить. В ходе развития
производства уже очень рано возникает разделение труда,
вычленение различных видов трудовой деятельности. Вся-
6

кий процесс труда неминуемо предполагает и требует
известного разделения функций, задач и деятельности между
всеми его участниками. История знает различные формы
разделения труда: отделение ремесла от земледелия,
торговли от ремесла, земледелия от скотоводства и т. д.
Но для нас особый интерес представляет разделение
умственного и физического, материального и духовного
труда. Это основной факт в истории возникновения
идеалистического абсурда. Дело обстоит таким образом.
Разделение умственного и физического труда фиксируется и
закрепляется в классовом разделении общества: умственный
труд становится монополией господствующего класса,
физический — «привилегией» угнетенного. Это и понятно.
Ведь само это разделение возникло как результат очень
низкого уровня развития производства, когда
необходимый для занятия умственным трудом, теорией досуг
создавался за счет эксплуатации людей физического труда.
Глубина теоретической мысли или блеск поэзии на одном
полюсе общественного организма непременно
«компенсируется» физическим изнурением и интеллектуальной
деградацией на другом полюсе этого организма. В такой
поляризации и двигалась история классового общества.
Удивительно ли, что именно свою деятельность
господствующие классы считали не только почетной, но и
единственной, имеющей историческое значение? Так и
возникает пренебрежительное отношение к «грязному» и
«низменному» физическому труду и убеждение в
исключительности деятельности всякого рода теоретиков, своеобразный
ореол таинственности и величия, их окружающий.
Эксплуататорские классы не только монополизируют
производство идей, но и защищают свои идеи всей силой
власти. Класс, господствующий в области экономики,
очевидно, обладает достаточными средствами, чтобы сделать
господствующими и свои идеи. Уже только поэтому
представление идеологов о решающей роли их деятельности не
может не стать почти предрассудком.
Но дело не только в этом. В условиях
антагонистического (т. е. основанного на классовых противоречиях)
разделения труда происходит своеобразный процесс
превращения идей господствующих классов в господство идей
вообще и возникновение видимости, «будто господство
определенного класса есть только господство известных
мыслей» (Маркс). Действительные отношения
переворачиваются вверх ногами. Мысли господствующего класса отде-
2"
7

ляются от самого этого класса, наделяются самостоятельным
существованием, и именно ими пытаются объяснить
характер определенной исторической эпохи. Рассмотрим
механизм возникновения этой иллюзии.
Существо вопроса состоит в том, что разделение труда
не исключает некоторого единства в обществе. Общество
не превращается в хаотическую массу совершенно
изолированных и замкнутых в узких рамках своей деятельности
индивидов. Между членами общества всегда существует
определенная связь, хотя и не всегда осознаваемая ими. Эта
связь выступает как осуществляющаяся через стихийные
силы рынка взаимозависимость индивидов, занимающихся
разными видами трудовой деятельности. Ведь процесс
общественного производства немыслим без связи его видов
и отраслей. Больше того, само разделение труда
предполагает взаимный обмен деятельностью, скажем, между
тружениками сельского хозяйства и промышленности.
Таким образом, наряду с борющимися между собой
индивидуальными интересами в обществе имеется и некий
общий интерес, в котором выражаются объективные
потребности и тенденции общественного производства, а
значит, и всей жизни общества. Этот общий интерес стихийно
складывается в результате борьбы и взаимодействия
частных и индивидуальных интересов и остается вне контроля
людей. Поэтому он и не может быть осознан как таковой.
В результате для индивидов, преследующих только
частные интересы, их собственный общий интерес оказывается
чуждым.
Получается, что соединение людей в обществе во имя
некоторых общих для них интересов, закономерности и
тенденции развития этого общества, способы удовлетворения
совокупных потребностей людей кажутся им не только
независимыми от них, но и господствующими над ними.
Такое явление, когда результаты и продукты деятельности
людей превращаются в чуждую им силу, господствующую
над ними, называют в философии отчуждением (данный
термин имеет и другой смысл, но об этом ниже).
В этих условиях общественный интерес, даже когда он
соответствует интересам всех членов общества, выступает
как интерес класса и не может выступать в иной форме.
И вот каждый класс стремится выдать свой интерес за
всеобщий, поскольку только так он может оправдать свое
господство или претензии на такое господство.
Если это так, то общие свои интересы каждый класс
8

стремится силой навязать обществу, используя для этой
цели все средства, и в первую очередь органы
государственной власти. Особенно это относится, как нетрудно
догадаться, к исторически отжившим и не способным к
созиданию нового классам. Поэтому и получается, что любое
более или менее общее положение, выражающее интересы
класса (не важно при этом, действительно ли или только
мнимо эти интересы являются общими), становится
реальной силой, получив форму государственного, правового или
вообще политического акта. Таков в первом приближении
механизм возникновения разнообразных политических
акций, государственных и правовых законов.
Но в представлении членов общества дело выглядит
совсем иначе. Получается, будто закон возникает только
как сознательное выражение интересов класса, воли его, в
полном отрыве от реальной основы, на которой возникает
этот закон,— от действительных экономических отношений.
А между тем экономические отношения порождают не
только законы, государственные установления и т. д., но
и сами интересы классов, а также и то в этих интересах,
что имеет общечеловеческое содержание. Иллюзия,
переворачивающая вверх ногами действительные отношения,
налицо. «Благодаря этому политическая и гражданская
история идеологически превращается в историю господства
следующих друг за другом законов» 1.
Но иллюзия эта носит сугубо идеалистический
характер, так как здесь мы встречаемся с представлением о
первенствующей роли идеальных (воля, интерес и т. д.)
сторон человеческой деятельности. Практическая деятельность
человека опять-таки оказывается зависимой от теории,
дело — от слова.
А после того, как «доказано», что в обществе
господствуют всегда те или иные идеи, совсем не сложно прийти
к представлению о господстве идей вообще, о решающей
роли мысли (слова), о независимости теории от практики.
Такой отрыв друг от друга и противопоставление теории
и практики Маркс назвал «созерцательностью».
Теперь перед нами встает вопрос, как была преодолена
созерцательность старой философии, как исторически
подготовлялась ликвидация разрыва теории и практики,
созревал интерес к практике и ее исследованию.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 3, стр. 324.

II. ПЕРВЫЕ ШАГИ НА ПУТИ К ИСТИНЕ
Возникновение интереса к изучению практики нельзя
рассматривать только как результат прозрения того или
иного гениального мыслителя. Скорее это неизбежный
поворот в науке, связанный с целым историческим
периодом.
Дело в том, что по мере роста производства, по мере
возрастания производительности труда характерное для
антагонистических формаций, и особенно для капитализма,
разделение труда, в том числе и труда умственного и
физического, становится все менее необходимым и превращается
даже в препятствие и помеху для дальнейшего развития
производства. Сама история подготовляет сначала
тенденции, а затем и реальные предпосылки устранения старого
разделения труда. Но вместе с исчезновением разрыва и
противопоставления умственного и физического труда
должен исчезнуть и его неизбежный результат — разрыв и
противопоставление теории и практики. Так что тенденция
к преодолению созерцательности выступает как следствие
определенной общественной потребности.
Не менее важно и другое обстоятельство. Речь идет о
том (и это — закономерность общественного развития), что
в ходе истории все в большей степени возрастает
активность широких трудящихся масс, все большее значение
приобретают активные действия людей по практическому
преобразованию существующих отношений. И уже эпоха
буржуазных революций с ее бурными событиями, битвами,
восстаниями и другими классовыми столкновениями
делала эти процессы очевидными и наглядными.
10

Поэтому естественно, что в эпоху смены феодализма
капитализмом и тем более в эпоху начинающегося
пролетарского движения, в эпоху стремительных и грандиозных
успехов в деле завоевания человеком природы проблема
человеческой активности, практического взаимодействия
человека с объективным миром не могла не встать во весь
рост, в том числе и перед философией. Таким образом,
единение теории и практики, а равно и теоретическое
исследование этой проблемы стали исторической
необходимостью.
Для утверждения в науке тезиса «вначале было дело»
имелись предпосылки и в теоретической области. По мере
прогресса общества все более ясными становятся скрытые
причины и движущие силы, характер и направление его
развития. Это самым прямым образом влияет на решение
нашей проблемы, так как без понимания законов истории
немыслимо понимание практической деятельности
человека.
Таким образом, очевидно, что некоторое приближение к
научному пониманию практики и ее отношения к теории
должно было иметь место в истории философии. Трудность
тут состоит только в том, чтобы обнаружить эти явления
и правильно их оценить.
Первым мыслителем, который сумел выполнить эту
задачу, был Карл Маркс. С исключительной глубиной, хотя
и в очень сжатой форме, он указал на определенные
поиски в области исследования «деятельной стороны». Так
называет Маркс имевшиеся в философии попытки понять и
изучить подлинные роль и место практики.
Нам предстоит теперь, по необходимости кратко,
посмотреть, как выглядели такие поиски в ходе
конкретно-исторического развития. Это необходимо по той очевидной
причине, что без исторического пути, ведущего к истине,
понять ее нельзя.
И тут возникает своеобразный парадокс: те самые
философы, которые «по долгу службы», казалось бы, должны
были отстаивать тезис «вначале было слово», нередко
доказывали нечто прямо противоположное, а философы,
которые должны были защищать тезис «вначале было дело»,
частенько оказывались беспомощными в этой защите.
11

1. Материализм...
В XVII—XVIII веках интересы передовой буржуазии
в философии выражали материалисты. Это — совершенно
естественное явление, поскольку именно материализм, как
правило, бывает идеологией прогрессивных классов, а
буржуазия на заре своей истории и была как раз таким
классом.
В условиях подготовки и вызревания буржуазной
революции вопрос об изменении существующих отношений и о
месте философии в этих изменениях оказался в центре
внимания. Однако с самого начала следует заметить, что
решение этих проблем оказалось не по плечу старой
философии. Маркс подчеркивает это, когда указывает в «Тезисах»
на созерцательность как на главный недостаток
«предшествующего», т. е. домарксовского, материализма. На этом
недостатке мы и остановимся.
Старый материализм не понимал ни того, что такое
практика, ни ее действительной роли в развитии и
изменении общественных отношений. Так, например, даже
Фейербах 1 лишь теоретическую деятельность считает подлинно
человеческой, «тогда как практика берется и фиксируется
только в грязно-торгашеской форме ее проявления» 2. Если
практика и рассматривается философом, то только как
деятельность, предпринимаемая ради наживы, направленная
на удовлетворение индивидуальных потребностей, как что-
то низменное, не соответствующее высокому
предназначению человека.
При таком понимании характера человеческой
деятельности само собой разумеющимися оказываются не только
неправильное представление о роли философии в развитии
общества, но и непонимание действительных путей и
способов изменения существующих отношений. Считалось, что
достаточно объяснить порочность того или иного явления
и распространить это объяснение среди людей, чтобы
нежелательное явление исчезло.
При этом главное внимание, естественно, уделялось
идейной, теоретической борьбе. Вместо задачи практиче-
1 То, что сказано в «Тезисах» о Фейербахе, в той или иной мере
относится ко всему домарксовскому материализму. Более того, взгляды
Фейербаха были вершиной в развитии старого материализма, по
крайней мере в решении некоторых вопросов.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 1.
12

ского преобразования существующих общественных
отношений на первое место выдвигалась задача ликвидации
некоторых идеологических последствий этих отношений
(например, религии). Легко догадаться, что в данном случае
мы имеем дело с идеалистическим подходом к
общественным явлениям. И это у философов, которые исходили из
материалистических предпосылок!
Противоречие? Разумеется. Однако мало
констатировать это противоречие. Надо его объяснить. Посмотрим, как
это делает Маркс в «Тезисах».
В третьем тезисе он пишет: «Материалистическое
учение о том, что люди суть продукты обстоятельств и
воспитания, что, следовательно, изменившиеся люди суть
продукты иных обстоятельств и измененного воспитания,—
это учение забывает, что обстоятельства изменяются
именно людьми и что воспитатель сам должен быть
воспитан. Оно неизбежно приходит поэтому к тому, что делит
общество на две части, одна из которых возвышается над
обществом (например, у Роберта Оуэна)» 1.
Чтобы сделать эту мысль более ясной, следует иметь
в виду, что примерно полугодом раньше, в работе «Святое
семейство», Маркс уже обращался к этим фактам. Тогда
он подчеркивал тесную связь материалистического учения
с теорией социализма. За прошедшее время Маркс сделал
значительный шаг вперед. Недостатки утопического
социализма, главным образом непонимание им действительных
путей преобразования общества и сил, способных вести
борьбу с капитализмом, стали уже ясны Марксу. Поэтому
он и заканчивает вышеприведенный тезис указанием
на отрыв критикуемых им теорий от революционной
практики.
Но хочется обратить внимание на другое
обстоятельство. Маркс подчеркивает недостаточность и даже
несостоятельность материалистического (речь идет, конечно, о до-
марксовском материализме) учения в решении этого
вопроса.
Вряд ли можно возразить против положения о том, что
«люди суть продукты обстоятельств и воспитания». В
самом деле, особенности жизни и деятельности человека, а
значит, и все его характерные черты и признаки прямо
зависят от тех условий, в которых он живет, а его задатки
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 2.
13

и возможности могут быть развиты в нужном
направлении или загублены благодаря воспитанию.
Больше того, подобный взгляд «заряжен» изрядной
долей революционной энергии. Ведь если люди — продукт
обстоятельств, то в своих несчастьях и пороках виноваты не
они, а эти обстоятельства. Поэтому, чтобы изменить самого
человека и его положение в обществе, достаточно
изменить те обстоятельства, в которых он живет.
Но зададимся вопросом: а почему и как происходит
«изменение обстоятельств»? Очевидно, что ответить на этот
вопрос можно, только уяснив себе, что такое сами эти
«обстоятельства», т. е. определив, от чего зависит характер
тех условий, в которых живет человек. И вот тут-то
материалисты сталкивались с непреодолимыми трудностями и
противоречиями.
Вся беда в том, что ответ на вопрос, от чего зависят
«обстоятельства», у материалистов сводился к двум
основным вариантам, в существе своем одинаковым. Либо
существование и изменение этих «обстоятельств» объяснялось
действиями государства, законодательством, изменением
политического устройства (т. е. в конечном счете волей
людей), либо распространением знаний и просвещения,
борьбой с невежеством и суеверием (т. е. идеями,
представлениями людей).
Но подобное объяснение страдало целым рядом
существенных недостатков, чтобы не сказать пороков.
Во-первых, при таком подходе старые материалисты
запутывались в неразрешимом и постоянно возникающем
противоречии: изменение людей, а значит, их знания и воли зависит
от изменения обстоятельств, а изменение последних в свою
очередь зависит от изменения знаний и воли. Ясно, что в
таких условиях понять, как и в каком направлении
изменяются обстоятельства и тем более как должны действовать
люди в тех или иных обстоятельствах, просто невозможно.
В самом деле, с одной стороны, действия людей
определяются теми условиями, в которых они живут, а с другой,
сами эти условия зависят от людей. Либо люди по
произволу и «свободно» творят свои обстоятельства, либо они
всецело зависят от них. Противоречие налицо. И для
преодоления его необходима другая, более высокая точка
зрения, чем та, на которой стоял материализм в его домар-
ксовской форме.
Во-вторых, изложенные выше взгляды по существу дела
представляют собой отход от материализма. Материализм
14

кончается там, где внешний по отношению к человеку мир
начинает рассматриваться как зависимый от него,
являющийся продуктом его воли и знаний. А ведь так и
получается. Пока мы характеризуем человека как продукт
«обстоятельств», мы еще остаемся на позициях материализма.
Но когда сами эти обстоятельства понимаются как
результат воли, знания, усилий человека и только, то мы
покидаем эти позиции. Так и происходило с материалистами
в тех случаях, когда они обращались к изучению
общественных явлений. Пока они исследовали природу, они твердо
стояли на позициях материализма: мир не зависит от
человека, он объективен, человек — часть этого мира и зависит
от него. Но стоило им перейти к вопросу об общественных
явлениях, о действиях человека в обществе, к истории,
политике, идеологии и т. д., как они неминуемо оказывались
на позициях идеализма.
Итак, идеалистическое понимание истории — вот
коренной недостаток старого материализма. Это закрывало путь
к пониманию общественных явлений, а значит, и
действительного содержания и места практики в существовании и
развитии общества.
Естественно, что в тезисах Маркс уделяет большое
внимание критике идеалистических воззрений материалистов
на общественные явления. Особо важен в этой связи
девятый тезис: «Самое большее, чего достигает созерцательный
материализм, т. е. материализм, который понимает
чувственность не как практическую деятельность, это —
созерцание им отдельных индивидов в «гражданском
обществе»» *.
Очевидно, что речь здесь идет о непонимании старым
(созерцательным) материализмом специфических
особенностей общественной жизни. Жизнь общества рассматривается
старыми материалистами вне ее главного содержания — вне
практической трудовой деятельности человека. Общество
для них лишь механическая совокупность отдельных
личностей, преследующих только свои цели и изолированных
друг от друга. Оно и понятно. Ведь действительной основы
их связей, т. е. совместной, и в первую очередь
производственной, деятельности старые материалисты не признавали.
Поэтому в их представлении человек и выступал как
изолированное от общества и от истории существо, как своего
рода Робинзон. Не случайно такое представление Маркс
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 3.
15

называл робинзонадой. Далее. Человек рассматривался
старым материализмом только как биологическое существо, как
высшая ступень развития природы. Поэтому и формы
организации людей, устройства общественной жизни должны
соответствовать законам природы. И та организация
общества будет идеальной, которая в наибольшей степени
соответствует этим законам.
А более непосредственно эта организация общества
определена, по мнению старого материализма, деятельностью
и законами государства, «общим установленным
законом» и «судебными учреждениями» (Локк1), формой
правительства (Гельвеций2) и т. д. Последние, разумеется,
зависят все от той же «природы» человека. Ведь
объединяются в общество люди ради своих пользы и выгоды,
которые обусловлены неизменными потребностями человека
как такового. «...Закон природы выступает как вечное
руководство для всех людей...» 3
Подобная общественная организация и обозначалась
старым материализмом термином «гражданское общество».
Понятно, что при этом в тени остается самое главное —
экономические основы общественной организации. Но тогда
исчезает возможность понять общество как специфический
организм, развивающийся по своим отличным от
природных законам. Не могут быть поняты и сами законы
развития общества. Мало того. Такой подход к общественной
жизни по существу своему является идеалистическим. Ведь
характер общественных отношений и связей в «гражданском
обществе» определяется законодательством, формой
правления и т. д. Но эти факторы есть лишь выражение воли
человека. Следовательно, общественная жизнь
рассматривается как нечто зависимое от человека и определяемое им.
Идеалистический подход к истории, столь характерный
для старого материализма, делает невозможным не только
обоснование необходимости изменения действительности,
но и научное объяснение ее.
Оба эти обстоятельства чрезвычайно ярко проявляются
во взглядах Фейербаха, в частности в его отношении к
религии. Глубокая оценка позиции Фейербаха в этом вопросе
1 См. Локк Д. Избранные философские произведения. Соцэкгиз,
1960, т. II, стр. 50.
2 См. Гельвеций. О человеке, его умственных способностях и его
воспитании. М., 1938, стр. 145, 357.
3 Локк Д. Избранные философские произведения, т. II, стр. 78.
16

дана Марксом в его «Тезисах» (см. четвертый тезис) *.
Остановимся и мы на этой проблеме.
Фейербах рассматривает религию как продукт и
порождение человека. С его точки зрения, она возникает в
результате того, что человек отделяет от себя свои свойства и
особенности (предикаты) и наделяет ими вымышленное
существо— бога. Таким образом, бог возникает как
отчуждение человеческой сущности. В лице бога человек созерцает
эту свою сущность и, рассматривая ее как чуждую и
независимую от него, поклоняется ей. Религия у Фейербаха
выступает, следовательно, как превратное, т. е. искаженное и
извращенное, самосознание человека. Поэтому Фейербах и
занимается тем, что отыскивает в действительной жизни те
реальные свойства, которыми человек наделяет бога. Этим
сведением религиозного мира к его земной основе
Фейербах и ограничивается. Стоит объяснить, полагает он, людям
земное ядро их религиозных верований и заменить
превратное самосознание (осознание себя в боге) действительным,
реальным самосознанием (осознанием самих себя
непосредственно), как исчезнет всякая нужда в религии и она
самоустранится. «Он не замечает,— писал по этому поводу
Ма ркс,— что после выполнения этой работы главное-то
остается еще не сделанным. А именно, то обстоятельство,
что земная основа отделяет себя от самой себя и
переносит себя в облака как некое самостоятельное царство,
может быть объяснено только саморазорванностыо и
самопротиворечивостью этой земной основы. Следовательно,
последняя, во-первых, сама должна быть понята в своем
противоречии, а затем практически революционизирована
путем устранения этого противоречия»2.
1 При этом следует иметь в виду, что для Маркса анализ
взглядов Фейербаха имел не только чисто теоретическое и — тем более —
иллюстративное значение. Это — вопросы, которые связаны со всей
идейной борьбой того времени, и особенно с отношением Маркса к
младогегельянцам. Однако специальное рассмотрение этой стороны
дела выходит за рамки настоящей брошюры. Интересующихся
читателей мы отошлем к «Святому семейству» и «Немецкой идеологии»
К. Маркса и Ф. Энгельса (см. Соч., т. 2, 3) и к исследованиям О. Корню
(см. «Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Жизнь и деятельность». ИЛ,
1959, т. 1, гл. III и IV; ИЛ, 1961, т. 2, гл. III), Т. И. Ойзермана
(см. «Формирование философии марксизма». Соцэкгиз 1962, ч. II,
гл. I). Очень популярно изложил эти вопросы Г. В. Плеханов в
примечаниях к книге Ф. Энгельса «Людвиг Фейербах и конец немецкой
классической философии» (см. Г. В. Плеханов. Избранные философские
произведения, т. I. Госполитиздат, 1956).
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 2.
17

Недостатки фейербаховского подхода к религии
совершенно очевидны. Главная беда — в неумении найти
действительные практические средства ее устранения. Вместо
того чтобы искать пути борьбы с ней в изменении тех
общественных условий, которые необходимо порождают ее,
Фейербах надеется достигнуть цели одним лишь
распространением знаний между людьми, просвещением их.
Революционно-практический подход к религии закрыт для него.
После всего сказанного читатель, вероятно, согласится
с нами, что по существу дела фейербаховское отношение
к религии есть лишь ее объяснение. И такое положение не
меняется от того, что сам Фейербах считает свою
философию призванной и способной достичь цели и привести к
практическим результатам. Объективно, т. е. независимо от
своих воли и стремления, он не идет дальше теоретического
описания того явления, с которым стремится бороться.
И это характерно. Обоснование борьбы с
существующими отношениями всецело сводится к теоретической
критике того, что кажется идеологам буржуазии иллюзиями и
заблуждениями или является ими на самом деле, т. е.
объяснением, более или менее точным, данных явлений. Здесь
мы имеем дело с коренным недостатком старой
философии— ее просветительским характером (что не мешало,
впрочем, философам, особенно французским материалистам
XVIII века, быть действительными борцами, которых
боялись и преследовали власть имущие).
Таким образом, даже у тех философов, которые подобно
Фейербаху, ставили перед собой цель практического
преобразования мира, дело фактически ограничивалось
посильным объяснением этого мира.
Но важно и то, что само объяснение мира в силу все
того же отрыва теории от практики оказывалось
несостоятельным. В самом деле, сумел ли Фейербах объяснить, что
такое религия? Если не учитывать отдельных догадок, не
только не связанных в систему, но в значительной степени
и не осознанных их автором, то на этот вопрос следует
ответить отрицательно. Ведь сущность бога Фейербах
пытается представить как отчуждение сущности человека. Но
что собой представляет последняя? А этого вопроса
Фейербах решить не сумел.
Налицо два взаимосвязанных и взаимообусловленных
недостатка: неправильное понимание сущности человека и
сущности религии. Задержимся несколько подробнее на
первом из них. Хотя нам и придется сделать некоторое
18

отступление, оно необходимо для понимания хода мысли
Маркса.
В понимании этого вопроса Фейербах всецело
разделяет ошибки старого материализма. Можно даже сказать,
что у него эти ошибки становятся особенно заметными.
И это отнюдь не случайность. Для антропологического (от
греческого «антропос» — человек) материализма Фейербаха
именно человек оказывается в центре внимания. И философ
решительно выступает против идеалистического
отождествления человеческой сущности с сознанием (или с
самосознанием, как у Гегеля). К сущности человека,
подчеркивает он, принадлежит не дух, а тело. Только
рассматривая его как телесное (материальное) существо, как часть
объективно существующей природы, можно понять его
идеальные способности — мышление, волю и т. д. Точка
зрения явно материалистическая. Но к сожалению,
непоследовательная и потому ошибочная. Главный недостаток
Фейербаха Маркс видит прежде всего в том, что философ
пытается анализировать «человека» вне общественных
условий его жизни (старый и общий недостаток домарксовского
материализма) и потому вынужден «абстрагироваться
(отвлечься.— Э. Б.) от хода истории... и предположить
абстрактного — изолированного — человеческого индивида...» 1
Подобный подход несостоятелен уже хотя бы потому,
что он антиисторичен, т. е. основан на признании извечной
и раз навсегда данной, неизменной «природы» человека.
Но ошибочность позиции Фейербаха состоит не только в
этом, что и подчеркивает со всей решительностью Маркс
в том же — шестом тезисе: «...поэтому у него (Фейербаха.—
Э. Б.) человеческая сущность может рассматриваться
только как «род», как внутренняя, немая всеобщность,
связующая множество индивидов только природными узами» 2.
В самом деле, как можно отыскать сущность
понимаемого таким образом человека? При ответе на этот вопрос
материалисты рассуждали примерно следующим образом.
Сущность какого-либо явления — это то, что обще ему со
всеми аналогичными явлениями и отсутствует у предметов
другой группы (класса). Следовательно, если мы
интересуемся сущностью человека, то мы должны отделить,
отвлечь от каждого из людей то, что общо всем им и только
им. Совокупность этих отвлеченных от множества конкрет-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 3.
2 Там же.
19

ных людей признаков и составит «сущность человека».
Именно поэтому и является эта сущность, по словам
Маркса, «абстрактом, присущим отдельному индивиду», т. е.
общим свойством, отвлеченным от отдельных людей.
Является ли полученное таким образом определение
выражением подлинной сущности человека? Маркс отвечает
на этот вопрос отрицательно. И действительно. То, что
присуще всем людям и только людям, совсем не
обязательно должно выражать сущность человеческого рода.
Даже такие несомненно человеческие признаки, как
способность мыслить, речь, прямохождение, сами по себе еще не
составляют сущности человека. Дело в том, что они не
присущи «от рода» человеку как биологическому существу и
являются производными от других, более существенных
особенностей его жизнедеятельности. И исторически, и у
каждого отдельного индивида эти особенности возникают
лишь в условиях общественной жизни, в общении с себе
подобными, под влиянием практической деятельности 1.
Но отсюда следует, что не все общее (абстракт,
присущий индивиду) является одновременно и существенным.
Конечно, существенное для данного явления есть и
всеобщее. Но это такое всеобщее, которое понимается как закон
развития и изменения явления, как отношение и противоре*
чия по видимости одинаковых предметов и явлений. Нам
еще предстоит показать, как такое понимание используется
Марксом при решении вопроса о сущности человека.
Но уже сейчас ясно видны недостатки фейербаховского
подхода к проблеме. Прежде всего это чисто абстрактное,
оторванное от действительного человека, умозрительно
сконструированное понимание. Ведь понятие «человек»
возникает у Фейербаха как результат отвлечения некоторых
общих всем людям признаков, а не в ходе реального
анализа тех общественных отношений, в которых живут и
действуют действительные люди и которыми определяются все
их особенности. Одновременно, изолируя своего «человека»
от общества и истории, Фейербах вынужден рассматривать
его только как природное существо.
А вот теперь становится понятным и недостаточность
фейербаховского анализа религии. Для понимания этого
явления совершенно недостаточно вскрыть его антропологи-
1 Очень содержательный анализ этих вопросов читатель найдет
в книге Э. В. Ильенкова «Диалектика абстрактного и конкретного в
«Капитале» Маркса». Изд. АН СССР, 1960 (особенно важны стр. 29
и следующие).
20

ческую сущность, т. е. вывести все признаки бога из свойств
абстрактного «человека». Религия есть общественный
продукт (см. седьмой тезис Маркса), она порождена
определенными общественными отношениями и противоречиями,
условиями развития общества, «саморазорванностью» и
«самопротиворечивостью» своей земной основы. Она
возникает как результат бессилия человека перед стихийными
силами общественного развития, которые люди на
определенном этапе своей истории не только не могут подчинить себе,
но даже и понять. Фейербах же «не занимается критикой»
(Маркс) этих общественных отношений, не может, да и не
стремится, понять действительности в ее противоречиях.
Если к этому добавить, что анализ религии был для
Маркса лишь образцом анализа любой другой формы
общественного сознания, то особенно заметным становится
исходный недостаток домарксовского материализма —
ненаучное понимание истории. И именно этот недостаток
закрывал для созерцательного материализма всякие пути
исследования действительной практики, а равно и значения
теории в изменении действительности. Без изучения и
всестороннего анализа главного содержания общественной
жизни старый материализм обречен был в лучшем случае к
топтанию на месте.
Очень заметно и своеобразно созерцательность
проявляется в специальной области философии — в гносеологии
(теории познания). На этом вопросе предстоит
остановиться специально.
Гносеология исследует такие общие вопросы научного
познания, как его источник, средства и методы, пути и
этапы, возможности, трудности и препятствия, характер
знания, средства проверки истинности полученного знания
и т. д. И вот именно в этих вопросах старый материализм
довольно часто сталкивался с серьезными, даже
непреодолимыми трудностями.
При исследовании процесса познания надо исходить
прежде всего из того, что внешний мир, реальная
действительность существуют независимо от человека, что человек тем
или иным способом должен узнать, как этот мир устроен,
по каким законам и куда он развивается, и что это
узнавание возможно только в том случае, если этот мир так или
иначе действует на человека. Но как мир действует на нас,
при помощи каких органов или способностей мы
воспринимаем это воздействие? Прежде всего при помощи
ощущений. В самом деле. Что мы знаем о мире? Только то, что
3 Э. Безчеревных
21

так или иначе прошло через наши ощущения, только то,
что мы увидели, услышали, понюхали, попробовали на вкус,
к чему прикоснулись. Поэтому очевидно: все человеческие
знания — из ощущений, и помимо ощущений мы ни о чем
в мире ничего знать не можем.
Эти положения и есть основные, исходные пункты
теории познания материализма, материалистической
гносеологии. Процесс познания в этом случае выглядит так:
предметы, действуя на наши органы чувств, вызывают
ощущения; мысль производит с этими ощущениями определенные
действия (сравнение, анализ, обобщение, отвлечение
отдельных свойств и т. д.) ив результате достигает понимания
вещи, формулирует понятие, научную теорию о ней, ее
законы, т. е. достигает познания вещи. Все очень ясно, просто
и хорошо.
Однако следует несколько задуматься над столь
простым решением вопроса.
Во-первых, ощущения отдельного человека сами по себе
не дают знания общих и существенных свойств вещей. В
самом деле, сколько бы мы ни рассматривали красный цвет,
сколько бы ни сравнивали его с другими цветами, ни
анализировали и т. д., мы еще не получим знания об
электромагнитных колебаниях, лежащих в основе восприятия нами
красного, как и любого другого, цвета. Так возникает
первая трудность. Откуда же тогда берется знание этой
сущности?
Далее. Зададимся простым вопросом: всегда ли
ощущения дают нам подлинное знание хотя бы внешних сторон
вещей, их несущественных признаков? Небольшое разду-
мие покажет, что на этот вопрос надо дать отрицательный
ответ. Известно, что ощущения света порождаются
электромагнитными колебаниями определенной длины волны.
Но разве похож красный цвет на электромагнитные
колебания? Разумеется, нет. Или возьмем другой, более грубый
пример. Когда человеку наносят сильный удар по глазу,
то у него, как говорится, искры из глаз сыплются, т. е. он
ощущает яркую вспышку света. Однако на самом деле в
этом случае никакой вспышки света не наблюдается,
а происходит лишь механическое соприкосновение
ударяющего предмета, например руки, с глазом. Откуда же
ощущение света? Очевидно, и в этом случае ощущение
обмануло нас. А ведь иначе, как при помощи ощущений, мы
ничего знать не можем, ведь именно ощущения составляют
наиболее непосредственную и первую связь нашего созна-
22

ния с объективным миром. Эти очень несложные
рассуждения приводят к очень серьезным затруднениям и
последствиям. Ведь что получается? Возникает совершенно
определенное сомнение в возможности познания внешнего
мира. И к этому сомнению привели, казалось бы,
совершенно правильные исходные положения.
Раз ощущения довольно часто нас обманывают, то
никаких действительных знаний о мире мы получить не
можем. Все, что мы действительно знаем,— это только то, что
у нас есть ощущения и что они довольно часто следуют
друг за другом в определенном порядке. Мы можем,
следовательно, утверждать, что существуют ощущения и
некоторые формы их последовательности, а есть что-нибудь еще,
кроме них, или нет — человеку знать не дано.
Все вышесказанное неверно было бы считать досужими
словесами. Мы просто воспроизвели рассуждения
английского философа-идеалиста Юма.
Впрочем, Юм непоследователен. Ведь поскольку нам
известны только ощущения, то не проще ли и не логичнее ли
предположить, что в мире вообще существуют только одни
ощущения? И вот тогда все действительно встанет на свои
места: все существующее суть только ощущения, все вещи
в мире есть совокупность этих ощущений, а значит, вещи
существуют лишь постольку, поскольку мы их
воспринимаем. Так мы пришли к точке зрения последовательного
субъективного идеализма, к точке зрения, наиболее полно
выраженной другим английским философом-идеалистом,
епископом Беркли.
Но этим трудности не исчерпываются. Мы уже
говорили, что сами по себе ощущения не могут дать знания
сущности вещей. И это — совершенно правильное
утверждение. Но откуда-то эта сущность в сознание попадает!
Может быть, истоки знаний о сущности вещей надо искать в
самом человеческом разуме, в его активной природе, в его
самодеятельности? Разум благодаря этой активности так
перерабатывает показания наших органов чувств, что дает
возможность получить знания о сущности вещей. Казалось,
так проблема может быть разрешена.
Но откуда наше сознание берет эту активность,
самодеятельность? Их стали искать... в самом мышлении. Это и
есть теория о врожденных идеях, якобы извечно, от
природы, присущих разуму человека и никак не связанных с
действительностью и опытом человека. Но как все-таки эти
идеи «попадают» в сознание человека? В лучшем случае
3*
23

ответ сводился к утверждению, что так устроено от
природы. Но это противоречит фактам исторического развития
сознания. И еще хуже получалось, когда наличие
врожденных идей связывалось с действием какого-нибудь
сверхчеловеческого и сверхприродного идеального начала — идеи,
духа, бога. И что интересно, такое идеалистическое
воззрение последовательно вытекало из учения о врожденных
идеях.
Итак, ни сенсуализм, ни эмпиризм (так называются
теории, отводящие решающую роль в познании
ощущениям), ни рационализм (теория, признающая основное
значение в познании за разумом, мышлением) не могут
привести к истине. Тогда, может быть, истина — в их разумном
сочетании? В истории философии были мыслители, которые
именно таким образом и рассуждали. Но скажем сразу, что
и такие попытки преодолеть трудности окончились
безрезультатно. Возьмем для примера мыслителя, наиболее четко
поставившего эту проблему,— Канта, одного из
представителей немецкого классического идеализма.
Кант тоже исходит из разумных предпосылок. Он не
отрицает объективно-реального существования мира. Этот
мир и совокупность вещей, его составляющих, он
обозначает как «вещь в себе». Вещи в себе, продолжает Кант,
действуют на наши органы чувств и вызывают ощущения.
Но ощущения не могут дать нам действительного знания
вещей в себе. Они и вещи в себе принадлежат к разным
мирам. В лучшем случае ощущения могут дать только
знания внешней стороны вещей, т. е. того, как они нам
являются, как мы их воспринимаем, не больше. Вызванные
вещами в себе ощущения находятся в беспорядке и хаосе.
Однако человек пытается привести их в порядок. Это
приведение в порядок, упорядочивание ощущений
осуществляется при помощи априорных (т. е. доопытных,
существующих вне всякого отношения к человеку, его жизни и
опыту) форм сознания. Эти упорядоченные ряды
ощущений и есть все то, что мы знаем о мире. А большего нам
знать не дано; к этому не надо и стремиться. Если же мы,
вопреки предупреждению, попытаемся выбраться за
пределы этого мира явлений, т. е. упорядоченных ощущений,
то все равно из этого ничего не выйдет, так как наш разум
неминуемо запутается в неразрешимых противоречиях (так
называемых антиномиях чистого разума). Как видно, и
Канту не удалось разрешить исходных противоречий. Он
лишь соединил вместе несоединимые и непримиримые точки
24

зрения. Поэтому и носила его философия двойственный,
дуалистический, внутренне противоречивый характер.
Рассмотренные нами примеры противоречий в области
гносеологии дают основания для ряда выводов.
Прежде всего, становится ясно, что трудности и
противоречия, возникающие в теории познания, оказываются
своего рода питательной средой для идеализма. В этой связи
еще раз вспомним то, что говорилось об «истории одного
абсурда». Живучесть идеализма как в области теории
познания, так и в понимании природы человеческой
деятельности (вначале было слово) имеет свои причины, и
устранить его не так просто, как это может показаться на
первый взгляд.
Но это между прочим. Важнее другое. Мы видели, как
трудности теории познания ведут к идеалистическим
выводам. И, что особенно поразительно, исходные
материалистические предпосылки оказываются мало действенными в
борьбе с этими выводами.
В чем же причина этого явления? Тут могут быть только
два ответа: либо материализм вообще несостоятелен, либо
несостоятельна только одна какая-либо его форма.
Очевидно, что истина на стороне второго нашего
предположения, так как оно подтверждается в конечном счете всей
историей человечества и историей познания. Что же это за
форма материализма, с позиций которого нельзя
опровергнуть идеализм в области теории познания? Каковы его
основные недостатки?
Об этих недостатках мы уже говорили. Добавим к
сказанному фундаментальное определение Маркса, которое как
бы подытоживает характеристику слабостей
«предшествующего», т. е. созерцательного, материализма. «Главный
недостаток всего предшествующего материализма — включая и
фейербаховский,— писал Маркс в первом тезисе,—
заключается в том, что предмет, действительность, чувственность
берется только в форме объекта или в форме созерцания,
а не как человеческая чувственная деятельность, практика,
не субъективно» 1.
Главная беда старого материализма и в области теории
познания состоит, следовательно, в отрыве от практики.
Процесс познания рассматривался старыми материалистами
вне связи с другими сторонами жизни общества, с
историей, с основной формой воздействия человека на мир —
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 1.
25

его практическим преобразованием. Если сказать короче,
то главная причина недостатков старого материализма, даже
в области гносеологии, есть идеалистическое понимание
истории.
Этот общий недостаток проявляется в следующих, тесно
связанных обстоятельствах. Во-первых, в процессе
познания рассматривается только воздействие объективного мира
на сознание человека. Субъект, т. е. познающий человек,
только испытывает эти воздействия, пассивно их
воспринимает. В результате обратное воздействие субъекта на
объект полностью игнорируется. А без этого невозможно
понять ни согласованности наших знаний с объектом, ни
возможности их возникновения вообще, ни средств
проверки знаний. Во-вторых, сам субъект рассматривается как
изолированный от общества и истории и в одиночку
познающий мир. Это опять-таки «робинзонада». Только на
этот раз гносеологическая. И это тоже закрывает путь к
правильному пониманию познания. В-третьих, процесс
познания всецело сведен к теоретической деятельности. Это
и понятно: если познание рассматривать как процесс, в
котором индивид только испытывает воздействие объекта, то
вся его познавательная деятельность сводится к
взаимодействию разума и чувства.
Выход оставался один: перейти к анализу практики, к
исследованию действительной жизни человека, к изучению
законов развития общества и на этой почве решать другие
философские проблемы, в том числе и вопросы теории
познания. Только так материализм мог стать и научным, и
последовательным, только так он мог устоять перед
натиском идеализма.
Но ни один материалист до Маркса не сумел решить
этой задачи. И тем не менее некоторые подходы, поиски в
этом направлении нельзя не отметить. Это проявляется
хотя бы в том, что был накоплен известный «мыслительный
материал», который мог послужить для дальнейшего
развития философии. Но для наших целей интереснее и
важнее другое. Трудности материалистической гносеологии,
хотя и в отрицательном смысле, показывают направление
дальнейшего развития. Ведь те противоречия, в которых
путалась старая философия, последовательно решаются,
если понимать процесс познания не только как
теоретический процесс, а как процесс, неразрывно связанный с
практикой, имеющий в ней истоки и корни. И вот если под этим
углом зрения подойти к противоречиям в области гносео-
26

логии, то сами эти противоречия как раз и можно
рассматривать как неосознанный подход, как поиски такой
стороны в познании, которая позволила бы наконец решить
все спорные вопросы, не ведя в то же время к
противоречиям с исходными позициями философа. Анализ
указанных противоречий и представляется нам, при более
глубоком их рассмотрении и с позиций современного развития
науки, как попытка в той или иной степени понять главную
особенность процесса познания: его глубокую зависимость
от развития практики.
Но все это позволяет сделать весьма важный вывод.
Выше было показано, что для старого материализма пути
к изучению общественной практики были закрыты,
поскольку созерцательный материализм оставался на
позициях идеализма в понимании общественной жизни. Поэтому
исторически неизбежный подход к исследованию роли и
места практики в общественной жизни, к преодолению
разрыва и противопоставления теории и практики мог
первоначально возникнуть не в форме изучения существа самой
практики, а в форме анализа некоторых ее функций, ее
воздействия на разные стороны жизни общества. Фактически
это означает, что догадки о связи теории и практики могли
быть первоначально высказаны лишь при анализе проблем
теории познания. Даже попытки понять некоторые
закономерности общественной жизни чаще всего оказываются
связанными с изучением гносеологии. Это в высшей степени
симптоматично.
Мы не имеем возможности даже вкратце остановиться
на описании этих процессов, как они протекали в истории
философии1. Но сказать хотя бы несколько слов и только
об одном философе — Фейербахе — в этой связи все же
необходимо. Как уже отмечалось, Фейербах не вышел за
рамки старого материализма. Мы видели это, когда
говорили о его взглядах на проблемы общественной жизни.
Точно так же разделяет Фейербах и недостатки старого
материализма в теории познания. Созерцательность им не
преодолена. И все же кое-где он намечает направление
дальнейшего развития. Следует только заметить, что эти мысли
Фейербаха не выходят за рамки догадок, и часто почти
одновременно он высказывает положения, недалеко ушедшие
1 Тем не менее автор считает целесообразным упомянуть об этом,
хотя бы только в форме постановки вопроса. Специальный историко-
философский анализ этих проблем был бы, на наш взгляд, крайне
полезным.
27

от традиционной точки зрения созерцательного
материализма.
Основной интерес в этом отношении представляет
попытка Фейербаха рассмотреть объект (природу) не только
сам по себе, но в зависимости от воздействия на него
субъекта (человека). Мысль эту проводил он крайне
непоследовательно. Но тем не менее она подтолкнула его к
исследованию реального субъекта. Это обстоятельство следует
подчеркнуть как можно решительнее. Исторически дело
сложилось так, что исследование вопроса о роли субъекта в
познании, а в связи с этим и вопроса о его сущности, было
формой, в которой шло приближение к
материалистическому пониманию истории. И это вполне понятно, ибо
человек— существо, живущее в обществе, сформированное
обществом, и при его изучении философ так или иначе
сталкивается с проблемой общественного развития. Именно
этим путем возникают такие догадки Фейербаха, как
высказывания о связи общественных отношений с
практическими потребностями, о зависимости отношений человека
к природе от отношений людей в обществе, об
общественном характере сознания. Нет слов, в этих вопросах
Фейербах крайне слаб и непоследователен. Столь же несомненно,
что его идеи о «человеческом роде», «общении Я и Ты»
и т. д. довольно часто служили и служат ныне основанием
для антинаучных и идеалистических построений. Но
игнорировать эти мысли, особенно как симптом исторически
назревающего перехода на научные позиции в понимании
общественной жизни, никак нельзя. И еще раз хочется
заметить, что даже намеки на необходимость изучения
общественной жизни тесно связаны у Фейербаха с
гносеологической проблематикой.
Нам пора заканчивать рассмотрение положения дел в
материалистической философии. Выводы напрашиваются
сами собой. На позициях старого материализма нельзя
было преодолеть созерцательность.
2. ...или идеализм?
Мы должны теперь выяснить, мог ли что-нибудь
сделать в анализе интересующей нас проблемы идеализм.
Исчерпывающий ответ на этот вопрос впервые дал Маркс.
Отметив недостатки старого материализма, он писал в
«Тезисах о Фейербахе»: «Отсюда и произошло, что деятельная
28

сторона, в противоположность материализму, развивалась
идеализмом, но только абстрактно, так как идеализм,
конечно, не знает действительной, чувственной деятельности
как таковой» 1. В наибольшей степени сказанное относится
к немецкому классическому идеализму. На некоторых
особенностях его развития в этой связи нам и надлежит
остановиться.
Расцвет немецкой классической философии приходится
на вторую половину XVIII — начало XIX века. Основным
фактом социально-экономической истории Германии этого
времени было назревание буржуазной революции. Однако
уровень экономического развития страны был о.чень
низким. Это, в первую очередь, обусловило консервативность,
непоследовательность и нерешительность, бессилие и
убогость немецкой буржуазии. Не лучше обстояло дело и с ее
«союзниками»: раздробленное и слабое крестьянство,
которое к тому же некому было возглавить, способная только
к шатаниям от «неистового демократизма» до самой
жалкой трусости мелкая буржуазия города. Поэтому немецкая
буржуазия и не поднималась выше либеральной оппозиции
феодальному строю, т. е. трусливых и «благих» пожеланий
реформ 2.
Но нет худа без добра. Те самые обстоятельства,
которые делали практически бессильным и либеральное и
демократическое движения в Германии, привели к тому,
что в первые ряды борцов против феодализма стал все в
большей и большей степени выдвигаться пролетариат. Он
выступил как самостоятельная сила уже тогда, когда
буржуазия не только не добилась своих целей, но только еще
формулировала их как свою программу. Это самым
«роковым» образом определило характер немецкой буржуазии.
И так не блещущая особой смелостью и решительностью,
она окончательно перепугалась новой общественной силы,
замахивающейся на саму буржуазию. Ей казалось, что уж
лучше такое старое, как феодально-монархическая Пруссия,
чем такое новое, как победоносная революция
пролетариата.
Именно эти обстоятельства определяли и характер
буржуазной идеологии. Невозможно представить себе в
условиях Германии боевых материалистов типа французов
XVIII века. И в то же время объективное соответствие
1 Л*. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 1.
2 См. там же, стр. 182—185.
29

интересов буржуазии потребностям общественного
прогресса не могло не получить отражения в прогрессивных
сторонах ее идеологии, в том числе и в области философии.
Поэтому и встречаемся мы в немецкой философии с
замечательными и глубокими догадками. С другой стороны,
столь же понятно и то, что немецкие философы не пошли
и не могли пойти в своих теоретических построениях
достаточно далеко по пути создания новой философии.
Ограниченность и консерватизм, столь характерные для
немецкой буржуазии, сказались и здесь. Те требования, которые
у французской буржуазии вели к революции, у немцев
приняли вид чистых построений ума. Удивительно ли, что
материально-мотивированные интересы и воля немецкой
буржуазии унеслись в заоблачную высь, испарились до
«чистых» абстракций, до имманентных самоопределений
разума и воли «вообще»? Удивительно ли, что в таких
условиях интересы немецкой буржуазии в теоретической
области «представлял» идеализм?
При этом надо иметь в виду особое место, которое
занимало развитие теории в истории Германии. До
действительных битв в политической жизни дело здесь доходило
крайне редко. Поэтому битвы переносились в иную сферу,
они превращались в битвы идей. Экономическая и
политическая отсталость, неразвитость революционного движения
в известной степени компенсировались оживленной
идейной борьбой и весьма содержательным развитием теории.
Поэтому непонятные, часто мистически-таинственные,
идеалистически поставленные на голову построения
немецких философов содержали материалы, в значительной
степени близкие тем процессам, которые происходили в
остальном мире и в своеобразной форме выражали их. И если в
своей действительной истории немцы не были подлинными
современниками своих соседей, поскольку катастрофически
отставали от них, то они были философскими
современниками своего века. А это, кроме всего прочего, означало, что
те теоретические вопросы, которые встали перед теорией
вообще и перед философией в частности, оказались в центре
внимания и немецких философов. Вот теперь понятно, в
каком смысле Маркс говорил о немецкой идеалистической
философии «как немецкой теории французской революции».
Это в полной мере относится и к исследованию активности
человека в историческом процессе («деятельной стороны»).
Успехи немецких идеалистов в этой области связаны,
в первую очередь, с прогрессом в научном понимании исто-
30

рии, общественной жизни. Дело в том, что немецкий
классический идеализм формировался в эпоху завершающейся
буржуазной революции. Бурные политические события,
открытые столкновения классов, явное торжество
экономических интересов над всеми остальными облегчали понимание
действительных закономерностей исторического развития.
Научный прогресс в этой области характерен для
классической политической экономии, а затем и французской
историографии времен Реставрации и ясно свидетельствует
об определенной общественной потребности. Идеи
материалистического и тем самым научного подхода к истории
носились, как говорится, в воздухе. Нет ничего
удивительного как в том, что они проникали в той или иной степени в
концепции философов-идеалистов, так и в том, что это
«проникновение» обусловило в решающей степени
приближение к научному пониманию роли и места практики в
общественном развитии.
Не менее важно в этой связи и то, что в круг
практических и тем самым теоретических интересов немецких
идеалистов стали широко проникать материалы общественных
наук. Не последнее место среди них занимала
политическая экономия.
Укажем и еще на одно важное обстоятельство. Речь
идет о заслугах немецкого идеализма в разработке
диалектики. Здесь он опять обладает известным преимуществом
по сравнению с материализмом. Но диалектика — могучее
орудие исследования и анализа. В частности, она
необходимо предполагала понимание специфики исторического
развития и несводимости его законов к законам природы,
что открывало путь к научному пониманию истории. Очень
важно также то, что с позиций диалектики мнимыми и
неразумными оказывались многие противоположности,
которые раньше фиксировались только как застывшие и
изолированные друг от друга. Кроме того, диалектические
догадки идеалистов позволяли открывать и некоторые
стороны диалектики реального мира, в том числе диалектики
практической деятельности.
Наконец, наиболее характерным для идеализма был
интерес к деятельности мышления, к его активности, роли и
месте в познании и т. д. И вот там, где в силу
экономической незрелости и непоследовательности классовых позиций
философ не может познать и понять действительной,
материальной, чувственной практики, там он познает ее
абстрактное преломление и отражение в виде деятельности
31

мышления, которое для идеалиста изменяет, преобразует и
даже создает мир. Таким образом, идеализм если и
приближался к пониманию «деятельной стороны», то лишь
таким образом, что его представители улавливали некоторые
ее особенности через исследование мыслительного аспекта
практической активности. Вот в этом смысле и говорил
Маркс о том, что идеализм развивает «деятельную
сторону», но только абстрактно.
Осталось теперь только показать, как все это
выглядело у крупнейшего представителя немецкого идеализма
Гегеля. Он по-новому подошел к решению одной из
центральных проблем философии — проблемы соотношения
субъекта и объекта. Его не устраивало признание
активности, исходящей либо только от субъекта, когда весь мир
рассматривался только как продукт его творчества, либо
только от объекта, когда человеку остается только
пассивно воспринимать воздействия объекта. Его не
устраивала ни односторонне оторванная и противопоставленная
человеку природа, ни столь же односторонне оторванный
от природы человек и его дух. Он попытался установить
единство того и другого, справедливо усматривая в таком
единстве путь для правильного понимания и
действительного человека, и действительного объекта, и подлинных
взаимоотношений между ними. Задаче обоснования такого
единства и посвятил Гегель то самое свое произведение,
которое Маркс назвал истинным истоком и тайной всей его
философии,—« Феноменологию духа». Нам придется
заглянуть в это одно из самых трудных и сложных
произведений мировой философской литературы.
Если попытаться вкратце, схематически и несколько
упрощенно представить содержание «Феноменологии духа»
с интересующей нас точки зрения, то его можно свести к
следующему. Первоначально кажется, что объект и субъект
совершенно независимы друг от друга, выступают как
абсолютные противоположности. На самом деле между ними
существуют определенная связь и отношения. Эти связь и
отношение и раскрываются, по мнению Гегеля, в ходе
истории освоения субъектом объекта. Такая постановка вопроса
сама по себе еще не содержит ничего порочного и
идеалистического. Но вся беда состоит в том, что это «освоение»
субъектом объекта целиком и полностью сводится Гегелем
к познанию. Так как между объектом (природой)
и субъектом (человеком, а еще точнее — его сознанием)
32

существует противоречие, то это противоречие разрешается
тем, что знание, так сказать, включает, вбирает в себя
противостоящий ему объект, природу. И вот в процессе
познания, т. е. некоторой переработки объекта, оказывается,
что его сущность и сущность нашего знания о нем
тождественны. Овладев предметом, знание убеждается, что оно
и есть сущность предмета. Так, вся история человечества
оказывается сведенной к установлению того факта, что весь
мир есть не что иное, как проявление, обнаружение
сознания, знания о мире, которое существует до какого бы то ни
было существования мира. Больше того, мир и сознание о
мире оказываются абсолютно тождественными, никак не
различимыми, т. е. буквально одним и тем же. Вот почему
и говорит Гегель о тождестве субъекта и объекта,
мышления и бытия, мира и знания о нем. Сначала сознание
(Гегель называет его абсолютной идеей, духом и т. д.)
порождает мир, «отпускает» его из себя, а затем в процессе
истории познания «вбирает» его обратно в себя с
единственной целью — убедиться, что этот мир есть продукт
деятельности «абсолютной» идеи.
Нетрудно убедиться, что доказательство тождества
мышления и бытия носит у Гегеля мнимый характер, ибо
то, что требуется доказать, молчаливо предполагается в
самом начале доказательства. Столь же ясно, что все его
рассуждения на этот счет являются примером самого
откровенного идеализма и мистики. Но это еще не все. Иначе
вряд ли Гегель вошел бы в историю человеческой мысли
как один из самых гениальных мыслителей.
Дело заключается в том, что Гегель, как идеалист,
искажает и мистифицирует действительные отношения
между различными формами освоения (овладения,
подчинения власти человека) мира. Основой всех других форм
освоения мира является его практическое преобразование,
осуществляющееся прежде всего в процессе
производственной деятельности человека. Активность и
самостоятельность других форм носит лишь относительный характер,
поскольку зависит от практического освоения мира. Именно
отсюда вытекает как роль практики в процессе познания,
так и активность мышления в этом процессе.
Гегель в полном соответствии с основными
положениями своей идеалистической философии исходит из прямо
противоположных позиций. Для него мыслительное
освоение мира превращается из вторичного в первичное, из
относительно самостоятельного — в абсолютно самостоятель-
33

нос, а история освоения этого мира — в историю познания.
Этот процесс и осуществляется, по Гегелю, переработкой,
переделкой мира сознанием, чем и достигается тождество
природы (объекта) и знания (субъекта).
Но именно таким образом можно было первоначально
подойти как к пониманию действительного места познания
в общем процессе освоения человечеством объективного
мира, так и к анализу соотношения познания с
практическим освоением этого мира. Больше того, в этой форме
удавалось «уловить» некоторые стороны действительной
практики. В форме преувеличения мыслительной активности
субъекта и развивает идеализм «деятельную сторону».
Таким образом, мы можем сказать, что «деятельная сторона»
означает активную, преобразующую по отношению к
объекту и изменяющую его мыслительную, теоретическую
деятельность субъекта. В этой мыслительной активности
идеализм улавливает некоторые стороны практической
активности и уж во всяком случае место и значение в
истории и в познании активной деятельности субъекта, т. е. в
конечном счете человека.
Все рациональное содержание философии Гегеля
вырастает из обращения к действительности и связи с ней,
хотя эта связь абстрактно извращена и идеалистически
мистифицирована. Идеалистическое и абстрактное
понимание Гегелем практики представляет собой своеобразный
отблеск действительной практики, ибо освоение мира
мышлением в той или иной степени (вот этого-то Гегель
не признает и не понимает) повторяет его освоение
трудом, а потому действительное содержание трудовой
деятельности человека врывается в идеалистическое понимание
Гегеля.
Если в этой связи говорить о тех реальных процессах
действительности, которые получили то или иное
выражение в рамках гегелевского понимания «деятельной стороны»
и определенным образом повлияли на эту сторону его
концепции, то прежде всего чрезвычайно ценным
представляется указание Маркса о том, что Гегель стоял на точке
зрения политической экономии. Это обстоятельство
занимает особое место при характеристике всей концепции
Гегеля, и особенно в том ее аспекте, который связан с
приближением к пониманию практики. Именно политической
экономии Гегель был обязан многим догадкам о
действительном содержании трудовой деятельности человека и о
реальных законах истории. А эти догадки в значительной
34

степени определили содержательность гегелевской
концепции субъекта — объекта.
Какие же отношения, характерные для процесса труда,
вскрыты Гегелем при изучении политической экономии?
Прежде всего, сам труд рассматривается им как средство
удовлетворения потребностей человека. Именно так
возникает определенное взаимоотношение между человеком и
предметом его деятельности. Труд выступает как звено,
связывающее человека с предметом его деятельности. При
этом очень важно отметить, что деятельность человека не
является совершенно самостоятельной; наоборот, она
зависит, и весьма существенно, от своего предмета, т. е. от того
объекта, на который она направлена. Человек не абсолютно
свободен в своей деятельности: он должен согласовывать
ее с предметом, использовать свойства и особенности самого
предмета при том или ином оперировании им. В процессе
трудовой деятельности происходит как бы вовлечение
предмета в эту деятельность, превращение самого предмета в
сторону и компонент человеческой деятельности. Этот
процесс Гегель обозначает термином распредмечивание
(переход предмета из своего собственного состояния в элемент
и сторону человеческой деятельности).
Важность этой стороны для понимания трудовой
деятельности не подлежит ни малейшему сомнению. Об этом
свидетельствует хотя бы тот факт, что в этой форме Гегель
впервые в истории человечества приходит к пониманию
(пусть и ограниченному, непоследовательному) роли
орудий труда в процессе трудовой деятельности. Ведь по
существу в процессе распредмечивания мы имеем дело с
использованием одних предметов природы в качестве орудий для
переработки и переделки других предметов. А догадки о
роли орудий труда являются важнейшим элементом
научного понимания исторического процесса.
Но Гегель фиксирует и другую сторону процесса труда,
которую он определяет термином опредмечивание. Под этим
процессом понимается переход в процессе трудовой
деятельности человеческих усилий в форму предмета,
фиксация процесса труда в некоторых его продуктах,
превращающихся тем самым в объективный предмет. Не трудно
увидеть, что обе эти стороны процесса труда даны всегда в
единстве, и без учета и той и другой из них понять
особенности процесса труда не удастся.
Далее. Очень важно то, что Гегель рассматривает труд
как процесс, носящий общественный характер. Эта догадка
35

открывает путь, во-первых, к пониманию развития
общества как специфического процесса, а во-вторых, к
пониманию субъекта истории, а тем самым и познания не как
абстрактного изолированного индивида (вспомните о
«робинзонаде»), а как существа общественного, все особенности и
возможности которого сформированы в обществе, вне
общества не существуют и не проявляются.
И наконец, характеризуя процесс труда, Гегель
приходит к пониманию той его стороны, которая характерна для
движущегося в условиях непримиримых классовых
противоречий общества. Дело заключается в том, что в этом
обществе сама трудовая деятельность, ее продукты и
даже личные свойства и достояние трудящегося человека
оказываются принадлежащими не ему, а некоторому
другому человеку. Все они как бы отнимаются у человека,
превращаются в нечто совершенно не зависимое от его воли,
хотя они и созданы им в процессе его труда, становятся,
таким образом, чуждыми ему и даже господствуют над ним.
Эту характерную особенность труда Гегель обозначает
термином отчуждение.
Следует подчеркнуть, что в таком «чистом» виде
вышеизложенных идей у Гегеля нет. Его философия с самого
начала заражена идеализмом. Прежде всего, общественные
отношения Гегель никогда не рассматривал как
экономические, целиком сводя их к отношениям правовым, а с такой
позиции понять действительные законы истории
невозможно. Да и саму человеческую деятельность он в
конечном счете сводил целиком к умственному труду, к
мышлению. Не случайно, например, он утверждал, что орудия
труда человека есть только лишь обнаружение его воли,
а труд, практическая деятельность — лишь акты сознания.
Но поскольку у истоков этой концепции Гегеля стоят
все-таки некоторые реальные факты, некоторые подлинные
стороны процесса труда, то даже в это идеалистическое
построение проникает действительное содержание.
Это в первую очередь понимание связи истории с
практической деятельностью человека, понимание человека как
результата его собственного труда. Именно эта идея Гегеля
позволила ему сделать ряд глубоких наблюдений о
характере исторического процесса, приближающихся к научному
пониманию истории. К числу таких наблюдений надо
отнести прежде всего глубокое убеждение Гегеля в
существовании объективной закономерности, господствующей в
истории.
36

Интересно в этой связи и другое. Гегель довольно
близко подходит к пониманию того, что одни и те же
закономерности определяют как ход самого общественного
процесса, так и развитие знания (сознания) об этом процессе.
Правда, к этому положению Гегель приходит, так сказать,
«кувырком». Именно: он признает данное явление только
потому, что саму историю, все ее содержание он как раз и
сводит к развитию сознания. Но тем не менее догадка эта
крайне важна и, в частности, для понимания зависимости
теории от практики.
И наконец, отметим еще одну важную догадку Гегеля,
весьма перспективную как для развития научных взглядов
на историю, так и для понимания характера человеческой
деятельности, практики. Речь идет о понимании сущности
человека как общественного существа, все особенности
которого вытекают из характера его деятельности. И хотя
труд Гегель сводил к деятельности мышления, а основу
самоутверждения человека в мире видел лишь в
познании этого мира, тем не менее попытка показать, что
человек не просто приспосабливается к существующему, а
определенным образом изменяет его,— большая заслуга
Гегеля.
Не так уж трудно понять, что приближение к научному
пониманию истории в значительной мере было обусловлено
догадками Гегеля о роли и сущности труда, практики. Но
столь же очевидно, что и эти последние открытия Гегеля
в существенной мере зависели от его способности и умения
понять действительные законы истории. И тут еще раз
нельзя не заметить, что научное, материалистическое
понимание истории открывало единственный реальный путь к
пониманию человеческой деятельности, а следовательно, и к
решению проблемы о том, что было раньше: слово или дело,
мысль или действие. Успехи Гегеля в этих вопросах и
позволили ему ближе, чем кому бы то ни было до Маркса,
подойти к научному пониманию соотношения теоретической
и практической деятельности человека. Так связываются
у Гегеля воедино догадки о роли труда в истории и о
некоторых действительных моментах исторического процесса,
догадки, взаимно обогащающие друг друга и ведущие
далеко вперед мысль немецкого идеалиста.
Гегель сумел до некоторой степени преодолеть тот
узкий подход к изучению практики, когда дело
ограничивалось анализом некоторых ее функций. Он попытался
перейти к изучению собственной структуры и особенностей
4 Э. Безчеревных
37

практической деятельности. Нет ничего удивительного, что
в таких условиях он и в области теории познания достиг
значительных результатов.
Он преодолел подход к познанию как к такому
процессу, где познающий субъект только испытывает
воздействие объекта, пассивно воспринимает его. По Гегелю,
процесс воздействия объекта на субъект возможен только при
условии обратного воздействия субъекта на объект, т. е. в
процессе практического преобразования человеком
объективного мира, что бы ни понимал под последним, а равно и
под его преобразованием сам Гегель. Именно в этом
процессе труд, практика выступают в той своей функции,
которая может быть названа гносеологической.
И наконец, лишь рассмотрев субъект в единстве с его
деятельностью, а его отношение с объектом — в истории,
Гегель сумел преодолеть гносеологическую робинзонаду в
понимании познания. Этим открывался путь к пониманию
познания как общественно-исторического процесса, где
любой акт познания может быть рационально понят только в
связи со всей историей практического и духовного освоения
мира.
К сожалению, все это не вышло у Гегеля за рамки
догадок, к тому же существенно искаженных и извращенных
идеализмом, присущим всей концепции Гегеля. В этой
связи совершенно необходимо хотя бы вкратце
остановиться на критике концепции Гегеля в том ее аспекте,
который связан с практикой. Нами было показано, что
первоначальный подход к проблемам практической
деятельности человека, к пониманию их места в истории и
философии был возможен только в рамках идеализма.
Естественно, что и преодоление идеалистического подхода к этим
вопросам было совершенно необходимым для научного и
тем самым материалистического понимания этих вопросов.
Исходный пункт критики Гегеля — это подчеркивание
идеалистического характера всей его системы, в том числе и
концепции субъекта — объекта, в которой наиболее полно
проявляется его стремление решить проблему практики.
И сам практически действующий человек, и процесс его
практического действия, и даже те объекты, с какими и
при помощи каких он действует, понимаются Гегелем
идеалистически. Он признает в качестве реального только
один вид труда — абстрактно-духовный труд, мышление.
Поэтому весь процесс действительного взаимоотношения
человека с миром, который, по идее, осуществляется в
38

процессе практической деятельности, приравнивается
Гегелем к процессу познания. Теоретическое осмысливание
предмета есть единственная его переделка, которой он
подвергается в ходе истории.
Реальные противоречия истории и человеческой
деятельности Гегелем фактически игнорируются, точнее,
превращаются в абстракцию, в чисто словесное обозначение,
в «противоречие сознания с самим собой внутри самого
себя», в бессодержательную форму, полученную путем
отвлечения от всякого содержания, оторванную от
действительного мира и от действительной истории. В результате
реальное содержание, которое так или иначе проникает в
гегелевскую философию, искажается и извращается им.
Но этого мало. Все описываемые Гегелем процессы
никак не затрагивают действительного мира, поскольку они
совершаются в пределах чистой мысли. Поэтому если то
или иное явление в реальном мире должно быть устранено,
то его «устранение» целиком сводится к новому его
объяснению, ибо вся человеческая деятельность есть не что иное,
как познание. Но и этого мало. Как бы Гегель ни
распространялся по поводу ничтожности, неистинности
действительного мира самого по себе, этот мир все же продолжает
существовать, правда получив философское обоснование,
т. е. благословение абсолютного духа, который собственно
и порождает его. Но все деяния абсолютного духа
необходимы. Поэтому вместо полного освобождения от предметов,
которое декларировал Гегель, чтобы дать простор
свободному и ничем не ограниченному творчеству духа,
получается рабская зависимость от реального мира, обязанность
конструировать как абсолютно необходимые все самые
случайные события действительности. Поэтому нет никаких
оснований и говорить о действительной и тем более
действенной критике в адрес существующего. Наконец, если мы
и можем говорить о попытках Гегеля преодолеть
созерцательность в области гносеологии, о некоторых
плодотворных его догадках, то созерцательное отношение к миру,
неумение превратить философию в орудие преобразования
действительности присущи ему вместе со всей домарксов-
ской философией.
4*

III. ВНАЧАЛЕ БЫЛО ДЕЛО
Все, с чем читатель познакомился до сих пор, поможет
сделать вывод: для научного решения вопроса о практике и
ее роли в истории и познании необходим был коренной
переворот, подлинная революция в философии. Но было бы,
конечно, крайне примитивно пытаться объяснить эту
революцию только гениальностью создателей марксизма.
Торжество новой, подлинно научной и революционной
философии — закономерный результат всемирной истории.
Следовательно, лишь на достаточно высоком уровне развития
экономики и общественных отношений, когда вызревают
объективные предпосылки ликвидации капиталистического
общества, становится возможным коренное преобразование
и в области общественной науки.
Почему? Да потому, прежде всего, что только в этих
условиях движущие силы исторического процесса предельно
обнажаются, научное понимание истории становится и
возможным, и неизбежным. Больше того, на рассматриваемом
этапе общественного прогресса становятся уже видными
контуры будущего, коммунистического общества. И это
в свою очередь открывает немалые перспективы для
теории.
В чем это конкретно проявляется? Прежде всего, в том,
что только при коммунизме труд станет действительным
проявлением и осуществлением сущности человека, станет
действительной основой человеческого отношения к миру,
основой, которая не отягощена, не искажена и даже просто
не замаскирована существующими отношениями. А это
означает, что уже при капитализме создаются предва-
40

рительные условия для проявления истинной природы
труда, а значит, и для научного понимания его существа.
Совершенно так же обстоит дело с пониманием
действительной сущности человека, его общественной природы,
опять-таки не искаженной и не извращенной
антагонистическими общественными отношениями. Наконец, именно
капитализм подготавливает все необходимое для ликвидации
старого разделения труда, отрыва и противопоставления
труда умственного и физического, теории и практики. Все
это и создает необходимые условия для научного
понимания общественных условий и, законов реальных отношений
различных сфер освоения действительности друг к другу,
что имеет самое прямое отношение к специфически
философским вопросам. Таким образом, на определенном уровне
развития капитализм подготавливает все необходимые
условия для «образовательного процесса» (Маркс) нового
общества, в том числе и реальную общественную силу,
способную осуществить этот процесс. В той мере, в какой этот
процесс становится осознанным, рассуждения о нем теряют
характер утопического предвидения.
Следовательно, именно коммунизм и теоретическое
осознание условий и перспектив его становления открывает
путь к решению многих теоретических вопросов. В
конечном счете загадки истории решает практика; они
разрешимы движением самой истории. И только практика
коммунистического движения ведет к разрешению
теоретических противоположностей, именно она открывает сознанию
пути, формы и способы этого разрешения.
И есть только один путь стать на почву такой
практики. Этот путь — переход на позиции пролетариата.
В этой связи мы вкратце 1 остановимся на характеристике
теоретического развития Маркса — от первоначальных его
взглядов, окрашенных в идеалистические тона, до диалек-
тико-материалистической философии. При этом основное
внимание, естественно, будет уделено взглядам Маркса на
проблему практики.
Начальный этап в развитии мысли Маркса связан с его
позицией сторонника философии Гегеля. Правда, вполне
правоверным гегельянцем Маркс не был никогда, и это
1 К сожалению, и на этот раз мы вынуждены посетовать на то,
что специальное рассмотрение этого вопроса в рамках настоящей работы
невозможно. Остается отослать читателя к уже упоминавшимся работам
Т. И. Ойзермана и О. Корню.
41

заметно даже в труде, наиболее подверженном влиянию
гегелевской философии,— в докторской диссертации
«Различия между натурфилософией Демокрита и
натурфилософией Эпикура» (1841 год). Но важнее и интереснее для
нас в этой диссертации другое: постановка тех вопросов,
которые надолго останутся в центре внимания Маркса.
Задача, которую Маркс поставил перед собой уже в эти
годы, состоит в поисках такой философии, такой теории,
которые могли бы служить в качестве оружия в
действительной практической и политической- борьбе.
Правда, задачу эту Маркс пока еще решает в духе
идеалистической философии младогегельянцев. Так,
изменение действительности, по Марксу, достигается, по
существу, теоретической деятельностью, так как и саму
практику он в это время еще отождествляет с идейной
критикой.
И тем не менее постановка вопроса крайне важна и
показательна. Наиболее интересно то, что у Маркса уже
содержится мысль о связи теории с практикой, о зависимости
ее развития от развития самого реального мира. Теория,
рассуждает Маркс, достигнув известной полноты развития
(т. е. определенного решения вопросов), тем самым
обращается против мира: «...то, против чего она борется вне
себя, есть ее собственный внутренний недостаток...» 1.
Нельзя не заметить зарождения грандиозной идеи,
приведшей в скором времени к перевороту в философии. Еще
в идеалистической форме здесь выражается мысль о том,
что именно практическая деятельность служит главным
средством разрешения теоретических загадок. Более того,
последнее само оказывается средством, способствующим
изменению действительности.
Как мы видим, позиция Маркса с самого начала весьма
существенно отличается от взглядов его современников.
Если последние сводили все дело к идейной критике
общественных институтов (так, например, младогегельянцы
утверждали, что решающей силой истории является
«критика»), то Маркс искал реальных практических путей
революционного изменения общества. Поэтому в центре его
внимания — не «чистая» теория, а насущнейшие вопросы
экономической и политической борьбы. Именно с ними по-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. Госполитиздат,
1956, стр. 78.
42

стоянно соотносил Маркс те или иные теоретические
положения, проверяя и истинность и действенность научных
выводов.
Все это и характерно для деятельности Маркса в
«Рейнской газете» (1842 год). Работа в газете столкнула Маркса
со многими злободневными вопросами жизни. При этом
сразу же оказалось, что гегелевская философия для
решения этих вопросов совершенно непригодна.
Больше того, именно работа в «Рейнской газете»
привела Маркса к необходимости высказаться по поводу_так
называемых материальных интересов. Это в свою очередь
заставило его заняться изучением экономической науки,
задуматься над тем, какую роль в жизни общества играют
экономическое развитие и экономические интересы
отдельных людей и их групп. Понятно, что это было, по
существу, первым шагом в направлении к созданию
материалистического понимания истории.
Продолжал Маркс поиски и в области вопроса о роли
философии в преобразовании действительности.
Философия, не раз подчеркивал он, должна окунуться в гущу
жизни. Но та философия, которая господствует в обществе
(гегелевская), не соответствует действительности, даже
противоречит ей. Если наличная философия не
соответствует действительному миру, то это может означать, что
либо она ложна, либо неразумен, т. е. противоречив, сам
мир, либо имеет место и то и другое. К последнему мнению
и склоняется Маркс. Ложное сознание о мире есть
результат и проявления несовершенства, противоречий самого
этого мира. Значит, чтобы ликвидировать ложное сознание,
добиться кардинальных перемен в области теории,
необходимо преобразовать существующий мир. В таком смысле
Маркс и говорил о том, что «обмирщение» философии
тождественно с превращением мира в разумный. В свою
очередь, научная теория должна показать конкретные пути
изменения существующих отношений, пути преобразования
реального мира.
Но возникает новая трудность. Необходимо перейти от
чисто теоретической критики существующего к
практическому изменению его. Но что такое это практическое
изменение, как оно осуществляется? Задача состояла,
следовательно, в том, чтобы понять человеческую деятельность в
ее объективности, т. е. обнаружить в развитии общества
такой процесс, который, будучи объективным, предполагал
бы и объяснял разумную и свободную деятельность людей.
43

С такой постановкой вопроса закончил Маркс свою
деятельность в «Рейнской газете».
Дальнейший шаг вперед был совершен Марксом в
1843 году. Он обратился к критике гегелевской
«Философии права».
О результатах этой работы сам Маркс писал: «Первая
работа, которую я предпринял для разрешения
обуревавших меня сомнений, был критический разбор гегелевской
философии права... Мои исследования привели меня к тому
результату, что правовые отношения, так же точно как и
формы государства, не могут быть поняты ни из самих
себя, ни из так называемого общего развития человеческого
духа, что, наоборот, они коренятся в материальных
жизненных отношениях, совокупность которых Гегель... называет
«гражданским обществом», и что анатомию гражданского
общества следует искать в политической экономии» 1.
Сделан самый решительный шаг — Маркс приступил к
выработке материалистического понимания истории. На этой
основе он в 1843 году и подвергает резкой критике
идеалистическую философию Гегеля.
Особый интерес в этой критике представляет
развернутое объяснение приспособления философии Гегеля к
существующему, фактического отказа от попыток его
изменения. Маркс улавливает самое существо позиции Гегеля,
который считает, что нежелательное явление устраняется из
жизни уже тем, что оно правильно понято. Очевидно, что
изменение действительности при таком подходе сводится
лишь к иному ее истолкованию. «Гегель заслуживает
порицания не за то, что он изображает сущность современного
государства так, как она есть, а за то, что он выдает то, что
есть, за сущность государства» 2. На этой основе и
возникает приспособление к тем условиям, которые имеются
налицо, некритическое отношение к действительности.
Естественно, что коллизия с гегелевскими идеями в
философском отношении привела к переходу на позиции
материализма. При этом сказалось, и вначале очень заметно,
влияние Фейербаха. Однако мировоззрение Маркса
формировалось как принципиально новая, высшая форма
материалистической философии.
На рубеже 1843—1844 годов Маркс и сумел решить
поставленные вопросы. Это было сделано в первую очередь
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 6.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 291.
44

в его статьях в «Немецко-французском ежегоднике»
(«К еврейскому вопросу» и «Критика гегелевской
философии права. Введение»). Именно эти статьи знаменовали
окончательный переход Маркса от идеализма к
материализму и от революционного демократизма к коммунизму.
Дальнейшее развитие и обоснование своих взглядов
Маркс предпринимает в последующие годы в ходе
обширных экономических и философских исследований. Их
результаты изложены в ряде работ, в том числе и в «Тезисах
о Фейербахе». Но о положительном решении вопросов
следует сказать подробнее.
1. Исторический материализм — труд — практика
Все трудности, с которыми сталкивалась старая
философия, пытаясь решить проблему соотношения теории и
практики, так или иначе связаны с ненаучным,
идеалистическим пониманием истории.
Заслуга Маркса как раз и состоит в том, что он сумел
преодолеть этот кардинальный недостаток. Он пришел к
выводу, что история — это не что иное, как
осуществляющийся через труд (производство) процесс взаимодействия
общественного человека с объективным миром — природой
и тем, что создано самим человеком, его деятельностью.
Этот вывод, по существу, и означал переход на позиции
материалистического понимания истории.
Маркс исходит, прежде всего, из того, что история —
это особый, специфический процесс, со своими
собственными законами, не сводимыми к законам природы.
Основное содержание истории составляет производство, т. е.
создание необходимых для жизни людей средств и тех орудий,
при помощи которых люди производят все, что им нужно.
При таком понимании труд выступает как действительная
основа человеческой истории, как подлинный фундамент
всей цивилизации.
Уже одно только установление этого факта полностью
опровергало представление о том, что вначале было слово.
И хотя в «Тезисах» мы встречаемся пока только с
исходным пунктом материалистического понимания истории
(развернутая его характеристика будет дана Марксом позднее),
оно открывает путь к анализу содержания человеческой
деятельности как трудового, производственного процесса.
Важно отметить в этой связи и другую сторону взаимодей-
45

ствия: само изучение сущности процессов труда
способствует пониманию законов истории.
Поэтому центральный пункт новых воззрений Маркса,
ядро переворота в философии составляет анализ трудовой
деятельности. Мы остановимся на этом вопросе, чтобы
сделать более понятным содержание «Тезисов».
Самая первая и самая общая и в то же время самая
существенная характеристика труда — это его характеристика
как единства процессов опредмечивания и
распредмечивания. Хотя анализ единства этих процессов в труде имел
место и раньше (например, у Гегеля), Маркс вносит в
рассмотрение вопроса принципиально новые моменты. Прежде
всего, это относится к пониманию человеческой активности.
Она связывается с ведущей ролью опредмечивания (т. е.
перехода человеческой деятельности во внешнее бытие)
в процессе трудового воздействия на мир или, говоря
проще, с созданием человеком в ходе трудовой
деятельности новых предметов, не существующих до этой
деятельности. Но у Маркса в центре внимания — действительный
труд, деятельность, направленная на реальные предметы,
осуществляемая реальными, действительными средствами
и реальным, действительным человеком, а не
односторонним его свойством — самосознанием,— как у Гегеля. Такую
деятельность в философии называют предметной. Таким
образом, идеалистической концепции абстрактно-духовного
труда Маркс противопоставляет идею предметной
деятельности предметного человека.
Рассмотрение процесса труда как активного воздействия
человека на внешний мир позволяет понять человеческую
деятельность не как пассивное приспособление к
существующему, а как активный процесс преобразования
объективного мира, как процесс создания того, чего в природе в
готовом виде не содержится. Следовательно, в процессе
труда человек преобразовывает, а не только использует
внешний мир, создает себе особые, так сказать
«искусственные», условия. Таким образом, человеческий труд
выступает в качестве подлинного создателя истории, главного ее
содержания.
Эта специфика трудовой деятельности позволяет
рассматривать ее как особую, общественную деятельность,
которая не может протекать иначе как в обществе и в
общении с другими людьми. Признание общественного
характера трудовой деятельности — необходимое условие
подлинно научного ее понимания.
46

Далее. Активность человека в процессе взаимодействия
с объективным миром может быть рационально понята,
если будут поняты те средства, при помощи которых
человек преобразовывает природу. Речь идет о роли орудий
труда в развитии общественного производства, в процессе
преобразования человеком природы. И хотя в 1845 году
Маркс еще не сформулировал положение о роли орудий
труда, многое в его концепции непосредственно подводило
к этой идее.
Не менее важным для анализа трудовой деятельности
является учет и другой ее стороны, неразрывно связанной
с первой,— распредмечивания. Как помнит читатель, под
распредмечиванием понимается использование человеком в
процессе своего труда внешнего мира, превращение его в
предмет и продукт труда.
Учет этой стороны дела весьма важен. Единство
опредмечивания и распредмечивания в материалистической
философии марксизма означает:
1) что существует объективная закономерность,
которой человек не может не учитывать в своей деятельности;
2) что внешний мир преобразуется человеком не
произвольно, а в соответствии с собственными законами этого
мира;
3) что, наконец, отношение общественного человека к
миру и деятельно, т. е. активно, и страдательно, т. е.
подчинено законам самого этого мира. Не учитывать этих
обстоятельств — значит покидать почву науки.
Таким образом, единство процессов распредмечивания
и опредмечивания дает возможность понять не только одну
из важных и характерных особенностей трудовой
деятельности, но и подводит к последовательно
материалистическому решению многих философских вопросов, и в первую
очередь вопроса о характере и особенностях человеческой
деятельности. Мы здесь впервые в истории человеческой
мысли встречаемся с теорией, которая на основе
материализма смогла решить проблему о соотнесении объективных
законов мира со свободной деятельностью человека.
Читатель, конечно, вспомнит, в чем здесь состояла трудность.
Свободен ли человек в своей деятельности? На первый
взгляд ответ напрашивается сам собой: да. Человек ставит
перед собой определенные задачи и в соответствии с ними
свободно формирует свой мир и свою жизнь. Но защита
абсолютной свободы воли довольно часто приводила к
идеалистическому воззрению, по которому весь мир есть не что
47

иное, как некая проекция человеческих свойств на мир.
Мир рассматривается либо как продукт человеческих
чувств, либо как продукт разума, либо как продукт воли
и т. д. Небезынтересно в этой связи отметить, что ныне в
буржуазной философии появилось немало теоретиков,
которые пытаются приписать идеалистический взгляд Марксу,
ссылаясь именно на его понимание особенностей и сущности
трудовой деятельности. Подобная попытка оказывается
особенно соблазнительной для противников марксизма, так
как создает видимость объективного отношения к нему.
А не считаться в современных условиях с авторитетом
Маркса нельзя. Одновременно достигается и другая цель:
именем Маркса освещается идеализм. Рассуждения при этом
строятся крайне просто. Раз Маркс считает, что человек
своим трудом преобразует, а в известном смысле и создает
себе свой мир, то он объявляется философом, отрицающим
существование мира до и вне человека, т. е. идеалистом *.
В свете вышесказанного несостоятельность подобных
упреков совершенно очевидна.
Да, действительно, труд, производство, активная
деятельность человека создают окружающий его мир.
«Благодаря... производству природа оказывается его (человека)
произведением и его действительностью»2. Но это ни в
коем случае не означает какой-либо уступки идеализму.
Человек и создает окружающий его мир, который является
его «действительностью», т. е. условием его жизни и
деятельности, и в то же время и именно поэтому зависит от
него. Ведь в своей деятельности люди оперируют главным
образом тем, что создано предварительно ими самими,
точнее, всем родом человеческим. И это относится не только к
орудиям труда, но даже и сам предмет труда, т. е. те вещи,
с которыми человек имеет дело в процессе трудовой
деятельности, которые он обрабатывает в ходе процесса труда,
является до известной степени продуктом деятельности
людей, всей истории человеческого общества. Конечно, при
этом нельзя игнорировать собственные законы
объективного мира, природы, которая перерабатывается в процессе
труда, производства. Характер практического воздействия
1 О фальсификации работ молодого Маркса буржуазными
философами см.: Л. Н. Пажитнов. У истоков революционного переворота в
философии. Соцэкгиз, 1960; В. В. Кешелава. Миф о двух Марксах.
Политиздат, 1963; упоминавшаяся книга Т. И. Ойзермана и другие.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 566.
48

на мир, разумеется, зависит от «собственной меры
предмета» (Маркс), должен ей соответствовать. Поэтому
каждый отдельный человек ограничен силами и средствами,
созданными всей историей человечества вообще,
закономерностями существования и развития предметного мира.
Таким образом, практическая деятельность закономерно
обусловлена. И поскольку существо ее составляет труд,
производство, постольку и законы ее — это законы развития
производства, которые сами не зависят ни от сознания, ни
от воли людей, а, наоборот, определяют эти последние.
Но значит ли это, что человек выступает только как
пассивная игрушка слепых и стихийных сил истории, что
он лишен какой-либо свободы в выборе действий, а посему
совершенно не отвечает за последствия своих действий?
Разумеется, нет. Материализм в этом вопросе состоит совсем
не в том, чтобы отрицать полностью свободу воли человека
или тем более наличие в его деятельности сознательно
поставленных целей. Человек ставит перед собой цели и
добивается их осуществления. Но его свободная и
сознательная деятельность может быть правильно понята только
тогда, когда твердо будет установлено, что те цели, которые
он себе ставит и которых он достигает, приходят к нему не
от бога и не от каких-нибудь еще потусторонних сил, а
определены условиями его производства, условиями, которые
им осознаны (правильно или неправильно — это другой
вопрос) и сознательно положены в качестве цели его
действий. Человек до известной степени свободно меняет
имеющиеся в наличии условия. Но степень этой свободы
определена самими существующими условиями. Люди не могут
создать то, для чего нет объективных возможностей и
предпосылок. Недаром Маркс любил говорить, что человечество
всегда ставит себе такие задачи, которые оно может
осуществить.
Это означает, что осознание задач, потребностей
развития производства превращает эти объективные факторы
человеческой деятельности в осознанную цель, которая и
выступает как сила, определяющая эту деятельность.
Таковы те предпосылки, которые помогут нам выяснить
вопрос, что же все-таки такое практика в понимании
Маркса. Конечно, мы не найдем в тезисах четкого и
исчерпывающего определения этого понятия. Но наиболее
существенные элементы его налицо.
Нет сомнения, что основу практики составляет труд,
производственная деятельность общества. Понятно, что
49

закономерности последней являются и закономерностями
практики. Поэтому ее следует рассматривать в соотнесении
с объективными законами развития общества. Это
обстоятельство весьма точно зафиксировал Карл Маркс:
«Совпадение изменения обстоятельств,— писал он в «Тезисах о
Фейербахе»,— и человеческой деятельности может
рассматриваться и быть рационально понято только как
революционная практика» 1.
Это очень глубокая мысль. Маркс утверждает, прежде
всего, ту характерную черту человеческого отношения к
миру, которую можно назвать изменением обстоятельств.
Именно преобразование, изменение существующего,
создание тех или иных новых объектов и отношений составляет
характерную особенность труда и практики. Далее. Маркс
подчеркивает объективно-закономерный характер практики,
ее зависимость от «изменения обстоятельств». Наконец,
понятно, что изменение обстоятельств, о котором Маркс
говорит как о характерной особенности практики, захватывает
не только природу, но и общественную жизнь, формы
организации и развития общества. Следовательно, практику
нельзя свести только к производству, только к экономике.
Она включает в себя и внеэкономическую сторону
деятельности человека: политическую и классовую борьбу, вообще
всю совокупность общественной деятельности (в том числе
и научный эксперимент, хотя Маркс о нем и не говорит).
Это к тому же непосредственно вытекает из общественного
характера производства, из того простого обстоятельства,
что любая деятельность по «изменению обстоятельств»
непременно осуществляется человеком в обществе, в общении
с себе подобными.
Теперь мы можем дать более или менее полное
определение практики. Практика — это производственно-трудовая
и общественно-историческая деятельность общества,
имеющая свои объективные законы и направленная на
преобразование реального мира в соответствии с законами самого
этого мира и целями общественного человека. Несомненно,
что трудовая, производственная деятельность людей, их
участие в создании материальных ценностей, без которых
не может ни существовать, ни развиваться никакое
общество, их участие в войнах и революциях, которые меняют и
переделывают лицо общества, составляет существеннейшую
и основополагающую сторону общественной жизни. По-
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 2.
50

этому и делает Маркс вывод о том, что «общественная
жизнь является по существу практической» *. Этим был
заложен подлинный фундамент научно-материалистического
решения вопроса о соотношении теории и практики, слова
и дела, завершен, по сущестру, переход от мысли к
действию. Это, конечно, не исключает необходимости
дальнейшего развития и всестороннего обоснования нового
мировоззрения. Следует теперь рассмотреть, что дает для
решения вопросов, заводивших в тупик старую философию,
научное понимание практики.
2. Несколько слов о теории познания
Вернемся к обсуждению проблем гносеологии, и в
первую очередь вопроса о соотношении субъекта и объекта.
Начнем с объекта. С новой точки зрения, предметный мир,
т. е. окружающие человека природа и общество, перестает
рассматриваться в качестве абстрактной
противоположности человека, только его не-Я, в качестве некоторой
среды, в которой развертывается деятельность человека.
Такого объекта просто не существует, поскольку
объективный мир всегда в той или иной степени преобразован
человеком. Причем вещи и процессы, созданные им, тоже
объективны, так как обладают своим собственным бытием, хотя
и могут контролироваться человеком.
Совершенно по-иному начинает рассматриваться и
субъект.
В основу решения вопроса Маркс положил факты, хотя
и очевидные, но долго являвшиеся загадкой для философов.
Человек, чтобы жить, должен производить необходимые ему
средства существования, т. е. трудиться. Труд,
производство как раз и есть основное содержание его жизни.
Это означает, прежде всего, что мы имеем дело не с
абстрактным «субъектом», созданным мышлением философа,
а с реальным живым человеком. Далее. Человек —
деятельное существо, не пассивно приспосабливающееся к
условиям существования, а активно воздействующее на них,
преобразующее их. Можно сказать даже больше: человек
создает себе свои собственные условия жизни, т. е.
преобразует окружающую его действительность.
Но раз это так, то человека нельзя понять в отрыве от
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 3.
51

того мира, в котором он живет и действует. Это с одной
стороны. А с другой, поскольку история развивается,
поскольку меняются те условия, в которых живет и действует
человек, постольку он не является всегда себе
тождественным, раз навсегда данным, неизменным, свободным от
влияния эпохи, времени, истории. Чтобы понять
действительного конкретного человека, надо учесть всю обстановку его
жизни и деятельности, учитывать изменения этой
обстановки, развитие производства и других материальных
условий его жизни.
И наконец, человек — существо до мозга костей
общественное. Это с неизбежностью вытекает уже из того, что
составляющий сущность человека труд всегда носил и носит
общественный характер. Вот теперь становится ясным,
какой громадный шаг в развитии философской мысли
составляет высказанное Марксом в 1845 году в «Тезисах о
Фейербахе» положение: «...Сущность человека не есть абстракт,
присущий отдельному индивиду. В своей действительности
она есть совокупность всех общественных отношений» '.
Таким образом, сущность человека определяется его трудом,
протекающим в условиях определенных общественных
отношений, которые одновременно являются и условием
человеческой деятельности и ее продуктом.
После того как субъект и объект облеклись в кровь и
плоть, перестали быть абстрактными противоположностями,
только лишь мысленными образованиями, понятиями и
категориями, можно уже и строго научно и строго конкретно
решать вопрос об их отношении друг к другу.
В отличие от домарксовской философии, диалектическим
и историческим материализмом установлено, что
многообразные отношения субъекта и объекта нельзя всецело
сводить только к воздействию второго на первый. В
действительности взаимодействие субъекта и объекта есть
общественно-исторический процесс, основу которого как раз
составляет практическое преобразование объекта субъектом.
Только в зависимости от этого последнего процесса может
быть рационально понят и процесс познания.
Именно эти обстоятельства и имел в виду Маркс, когда
писал в «Тезисах о Фейербахе» о том, что для
научно-материалистической теории познания недостаточно
рассматривать действительность только как объект, ее надо рассмат-
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 3.
52

ривать субъективно. Это означает, прежде всего, что любое
отношение человека к внешнему для него миру не может
быть понято вне учета практически преобразующего
воздействия на этот мир. Следовательно, природа предстает
перед человеком не только и даже не столько сама по себе,
сколько в зависимости и в результате преобразующей,
переделывающей объект деятельности. С другой стороны,
отношения к объекту возможны только через отношения
людей, т. е. в условиях определенной общественной
деятельности, в условиях определенных общественных, в первую
очередь производственных, отношений. Понятно, что
последние самым прямым образом влияют на характер
теоретических отношений субъекта к миру.
С «субъективным» отношением к миру связана и
проблема активной роли субъекта в познании. Ведь эта
проблема означает, по существу, выражение
заинтересованности субъекта в объективном мире. Именно поэтому для
созерцательного материализма, признающего только
воздействие объекта на субъект, вопрос об активности
субъекта в познании нельзя было даже правильно поставить.
В самом деле, почему человек в своей теоретической
деятельности, так сказать, вопрошает природу? Только ли из
врожденного чувства любознательности? Разумеется, нет,
хотя, по существу, именно к этому сводилось все дело в до-
марксовской философии.
В действительности все обстоит гораздо сложнее.
Корнем заинтересованности человека во внешнем мире
является практическое отношение к нему. Человек не
относится к миру бесстрастно и беспристрастно. Он
заинтересован в мире настолько, насколько природа и ее силы
служат интересам и потребностям человека и общества. Но,
чтобы использовать внешний мир в своих интересах и
подчинить его себе, надо знать этот мир и его законы.
Именно на такой почве вырастают и теоретические
«вопросы» к миру, которые ему задает человек. И в этом
отношении практика является источником и основанием
теоретической деятельности человека.
Но из такого подхода к вопросу непосредственно
следует, что познание нельзя рассматривать как чисто и
исключительно теоретический процесс. Ведь это только
созерцательный материализм представлял познание как
взаимоотношение теоретизирующего человека (субъекта),
вооруженного или чувствами, или разумом, или тем и другим
вместе, с существующей вне него природой.
О Э. Безчсревных
53

В самом деле, что такое познание? Что значит познать
какой-либо предмет, процесс, объект? Очевидно, это
означает постижение его сущности, т. е. таких его сторон,
свойств, отношений, которые в наибольшей степени
выражают его природу, объясняют, что представляет сам
предмет и почему он является именно таким, а не другим.
Причем трудность заключается в том, что сущность вещей не
находится на их поверхности, она не дана нам
непосредственно. Иначе все обстояло бы совсем просто, а наука вовсе
не была бы нужна.
Как же преодолевается эта трудность? Следует всегда
учитывать, что все то, что человек знает о мире, объем и
характер его знаний, сами способы, которыми он это
знание получает,— все это зависит от его практики. Мало того,
любой объект, который оказался в сфере его теоретических
интересов, должен быть так или иначе вовлечен в процесс
практики.
В свете вышесказанного неудивительным покажется
вывод, что именно практика ведет человека к познанию
сущности того или иного явления. Ведь для того, чтобы
познать эту сущность, надо взять явление во всех его
отношениях и изменении. В практической деятельности человека
как раз и достигается эта цель. Уже изготовление
простейших орудий труда означает включение той или иной вещи
в многообразные отношения к другим вещам, поскольку в
таких отношениях раскрываются функции вещи, то, чем она
может быть и в процессе производства. Но то, чем она
может быть, самым непосредственным образом зависит от ее
сущности. Различные стороны вещи, которые используются
для практических целей, выступают как значения вещи для
практики. В этих значениях фиксируются различные
стороны ее сущности. Закрепленные в сознании человека при
помощи слов, они делаются доступными для рассмотрения
вне непосредственного использования вещи в процессе
труда. Многообразные стороны вещи получают, таким
образом, возможность мысленно рассматриваться, постоянно
соотносясь с практическими действиями. Последнее, т. е.
соотнесение с практикой, не только проверяет и
подкрепляет каждый шаг в познании вещи, но и, открывая новые ее
свойства, через новые значения для деятельности, ведет ко
все более глубокому ее постижению. Так что практическое
использование вещи открывает человеку путь к познанию
ее сущности. И, чем больше эта вещь вовлечена в практику,
чем более многосторонне она используется в человеческой
54

материальной деятельности, тем более глубоко открывается
сознанию ее сущность. Таким образом, каждое орудие
труда, каждое средство практического воздействия на
природу оказывается не только средством подчинения природы,
но и могучим орудием познания.
Вот с таких позиций и разрешаются противоречия,
столь характерные для прошлой философии. А именно:
только в процессе практики оказывается возможным
перейти от внешне данного и поверхностного к глубинному и
существенному. Ясно, откуда человеческая мысль берет
общее и существенное, если непосредственная связь с миром
осуществляется при помощи таких форм (ощущений),
которые сами по себе не содержат ни того, ни другого.
Практика выступает как такая сторона познания, которая
соединяет в себе и особенности и достоинства чувственно-
непосредственных форм познания, и особенности и
достоинства его абстрактно-отвлеченных форм и одновременно
образует основу их связи и единства.
Необходимо, далее, учитывать общественный характер
процесса познания. Эта особенность, очевидно, самым
непосредственным образом вытекает из зависимости познания
от практики. Ведь практика заведомо не есть процесс
индивидуальной деятельности, а общественно-исторический
процесс, осуществляемый только в обществе и только
обществом. Но это означает, что никакого познания вне
общества нет и быть не может. Индивид, изолированный от
общества, перестает действовать как человек, т. е. теряет
всякую способность к познанию. Именно общественная
практика раскрывает человеку тайны окружающего мира.
И каждый отдельный человек только в обществе и при
помощи средств, созданных обществом (а к этим средствам
полностью относятся все формы и способы познания),
впитав достижения всей предшествующей истории, фиксирует
в своей деятельности определенные достижения
общественного развития. «Но даже и тогда,— писал Маркс,— когда
я занимаюсь научной и т. п. деятельностью, —
деятельностью, которую я только в редких случаях могу
осуществлять в непосредственном общении с другими,— даже и
тогда я занят общественной деятельностью, потому что я
действую как человек. Мне не только дан, в качестве
общественного продукта, материал для моей деятельности —
даже и сам язык, на котором работает мыслитель,— но и
мое собственное бытие есть общественная деятельность;
а потому и то, что я делаю из моей особы, я делаю из
5*
55

себя для общества, сознавая себя как общественное
существо» 1.
Понимание познания как общественного процесса
позволяет преодолеть такое проявление созерцательности, как
гносеологическая робинзонада. Марксизм полностью
отказался от представления о прямо противостоящем природе
изолированном и одиноком индивиде, только лишь
воспринимающем непосредственные воздействия мира.
Чувственность человека, как и все его особенности и свойства, в том
числе и познавательные, сформирована обществом в
процессе многовековой общественной практики. Поэтому
человек «приступает» к познанию природы не безоружным. Он
вооружен многочисленными знаниями и в форме языка, и
в форме навыков труда и т. д. Любое новое впечатление
у него возникает как результат практического воздействия
на мир и потому непременно включается в целую систему
предметно-фиксированных знаний об этом мире. Новое
знание возникает не на голом месте, а в уже имеющейся
системе знаний и потому, естественно, испытывает на себе их
влияние. Любое новое открытие, достижение выступает как
закономерный результат всего процесса познания мира
человечеством. Поэтому те эмпирические данные, которые
составляют непосредственную основу и «начало» познания,
то, что старый материализм рассматривал как результат
воздействия мира на сознание индивида и только, на деле
оказываются общественно-значимыми и
общественно-достигнутыми результатами истории. И, чем в большей
степени овладеет человек этим богатством, тем успешнее он
познает действительность, тем более новые результаты он
способен дать человечеству. В то же время свои
собственные успехи он не может не сделать достоянием всего
общества, так как они всегда закрепляются им в форме ли тех
или иных предметов, в форме ли языка и без такого
закрепления существовать не могут. Сделавшись достоянием
общества, они в свою очередь выступают основой для
нового цикла познания. Поэтому без взаимодействия с
общественно-достигнутыми результатами не может существовать
никакое знание, никакая теория да и само познание вообще.
При таком понимании и подходе становится
возможным преодоление трудностей, бывших неразрешимыми для
старой философии. Наши индивидуальные чувства нас
действительно могут обманывать. И в этом нет ничего
страшного для объективности и истинности человеческого позна-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 590.
56

ния. Сами органы чувств человека не есть нечто раз
навсегда данное и неизменное. Они, по метким словам Маркса,
есть продукт всемирной истории. А это значит, что в
процессе истории, в ходе практического освоения внешнего
мира человек научается в специфических показаниях
органов чувств, дополненных общественным опытом,
закрепленным в речи, орудиях труда и т. д., получать правдивую
информацию о мире. К тому же и вообще для познания
мира показаний индивидуальных органов чувств
совершенно недостаточно. Ведь даже то, что не дано человеческой
чувственности непосредственно, становится доступным
человеку в процессе практической переработки внешнего мира,
в процессе переделки мира в соответствии с его природой.
Все это открывает перед человеческой чувственностью
безграничные просторы для развития.
И еще один вопрос. А где гарантия, что при
заинтересованности человека во внешнем мире, при «субъективном»
(в марксовском смысле слова) отношении к миру само
знание о нем не приобретет субъективный характер? Если я
вопрошаю мир только о том, в чем заинтересован, то
почему я могу быть уверен в соответствии моих знаний о
мире самому этому миру? Ведь если я сам задаю вопросы,
то не подсказываю ли я тем самым себе и ответы?
Существует ли вообще реальное и надежное средство проверки
наших знаний? Или, говоря специальным языком
философии, что является критерием истинности наших знаний?
Исчерпывающий ответ на этот вопрос впервые в
философии дал Карл Маркс при помощи все той же
практики. Именно в практике Маркс увидел такой момент,
или, скорее, сторону познания (ведь практика сама
«участвует» в процессе познания), которая позволяла сравнить
результаты познания с объектом. Практика — процесс
объективный, как объективно и закономерно развитие
общества. И ее ход, рост успехов человека в овладении миром,
его частные удачи и неудачи служат лучшим, а в конечном
счете единственным доказательством соответствия или
несоответствия человеческих представлений о мире самому
этому миру. «Вопрос о том,— писал Карл Маркс,— обладает
ли человеческое мышление предметной истинностью1,—
1 Под предметной истинностью понимается соответствие знания
предмету. В этом смысле понятие «предметная истина» тождественно
понятию «объективная истина» и означает такое содержание наших
знаний, которое, являясь отражением объективного мира, не зависит
ни от человека, ни от человечества.
57

вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике
должен доказать человек истинность, т. е. действительность
и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о
действительности или недействительности мышления,
изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос» 1.
В этой связи становится ясным, что субъективная
заинтересованность человека в мире и его познании совсем
не означает отхода от объективной истинности человеческих
знаний. Результаты всей совокупной
общественно-исторической практики человечества достаточно убедительно
показывают успехи человечества в подчинении природы своей
власти. Но подчинить себе природу совсем не значит
действовать вопреки ее «воле», ее закономерностям. Наоборот, это
означает действие в соответствии с этими
закономерностями. А последнее предполагает подлинное знание
объективного мира. Именно поэтому практически-субъективное
отношение к миру — единственный путь к подлинно
объективному знанию.
3. Теория и практика
Уже исходные пункты марксовской концепции
показывают несостоятельность отрыва теории от практики. Слово
(мысль) и дело, теория и практика составляют
неразрывное единство. Одно непременно составляет сторону, момент
другого. Нельзя понять, как общество познает, не зная,
как оно производит, и точно так же нельзя рассматривать
производство, не учитывая знаний человека. Это — две
стороны единого общественного процесса. В известном
смысле можно говорить о теоретическом (точнее —
гносеологическом) характере практики и о практическом характере
теории. И лишь в целях исследования и изучения можно
абстрагировать одно от другого, чтобы рассмотреть в
отдельности.
Однако только констатировать этот факт еще
недостаточно. Необходимо раскрыть содержание взаимодействия
теории и практики. Это означает, прежде всего, что
необходимо подчеркнуть решающую, ведущую роль практики во
всем этом взаимодействии. Маркс совершенно определенно
писал об этом в «Тезисах о Фейербахе»: «Общественная
жизнь является по существу практической. Все мистерии,
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 1—2.
58

которые уводят теорию в мистицизм, находят свое
рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании
этой практики» *.
Что это означает? Отношение человека к окружающему
его природному и общественному миру не является
прямым и непосредственным. Это в полной мере относится как
к практическим, так и к теоретическим взаимодействиям
человека с миром. Первые опосредствованы орудиями
труда, при помощи которых преобразуется мир; вторые —
практической переработкой мира. Специфичность
человека состоит в том, что непосредственное воздействие
мира на него хотя имеет место так же, как и у животных,
но играет для человека второстепенную и даже еще меньше
того роль.
Поэтому Маркс и утверждает, что мир осознается
всегда под углом зрения практических отношений человека к
природе и другим людям, что это осознание самым прямым
образом зависит от степени практического господства
человека над природой и своими собственными отношениями.
Далее. Индивид живет и действует в обстановке, где
функционируют определенные общественные отношения,
закрепленные в различных общественных организациях и
институтах; определенная совокупность общественных
знаний, существующая в форме науки, искусства, морали,
достижений культуры, в форме языка, включающего в себя
многовековой опыт человечества, в форме нравов и обычаев,
общественных привычек и норм поведения и т. д. Все это
не может не оказать самого прямого влияния на способ,
форму и содержание восприятий внешнего мира индивидом,
кем бы этот индивид не был — профессиональным ученым
или оторванным от всех благ культуры и задавленным
непосильной нуждой и работой пролетарием.
Разумеется, на разных людей эта общественная
атмосфера влияет по-разному. Но, преломляясь через призму их
индивидуальной деятельности и опыта, дарований и
способностей, эта атмосфера не может не определять в основном и
существенном как деятельности человека, так и его знаний.
Выдающийся человек может резко опережать уровень
знаний своих современников, пропагандировать идеи будущего.
Но он никогда не сможет избавиться от этой реально
существующей и необходимой зависимости от общества. И в
этом нет ничего принижающего или обижающего человека.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 3.
59

Только так он может действовать и знать, трудиться и
дерзать. Такой подход срывает всякий налет
таинственности и загадочности с деятельности великих людей. Их
прозрения и теоретические взлеты теряют в таком свете
характер сверхъестественной мистической озаренности,
божественного вдохновения, а предстают как необходимый и
закономерный результат всей предшествующей истории.
И так же как признание закономерности общественного
развития не исключает значения энергии отдельных людей
и классов, так и признание обусловленности человеческого
познания уровнем развития общественной практики, теми
социальными условиями, в которых живет человек, не
исключает великих заслуг гениев, творящих новое во всех
областях человеческой культуры.
Но этим не исчерпывается содержание восьмого тезиса
Маркса, приведенного выше. Мы должны теперь
познакомиться с теми обстоятельствами, которые «уводят теорию
в мистицизм». Маркс вскрывает здесь наиболее глубокие
причины теоретических заблуждений и того всеобщего
господства иллюзий, которое так характерно для
капиталистического общества. Слов нет, такие заблуждения могут
возникать в результате ошибок, допускаемых людьми под
влиянием всяческих субъективных причин. Но не в них
только дело. Дело даже и не в ошибках, присущих
различным формам домарксовской гносеологии. Последние, кстати,
сами относятся к числу теоретических иллюзий.
Причины глубже. Они — в прямой и безусловной
зависимости любого вида теоретической деятельности от
характера общественной практики. С этой точки зрения и те или
иные теоретические заблуждения выступают как
своеобразный результат ограниченности практики или ее понимания.
Это реальный факт, совершенно не зависящий от того,
сознает его или нет тот или иной теоретик. Конечно,
осознание такой зависимости только способствует как
практической, так и теоретической деятельности.
Но такое осознание чрезвычайно затруднено в условиях
капиталистического общества. Связь теории и практики
здесь отрицается, больше того — лишь теоретическая
деятельность признается подлинно человеческой и абсолютно
противопоставляется практической деятельности как чему-
то низменному, как работе исключительно на потребу
желудку. Читатель уже знает, чем вызвано такое искажение
действительных, реальных отношений теории и практики.
Но особенно характерно, что искажение действительных
60

отношений в данном обществе не есть только иллюзия.
Само это искажение происходит потому, что на
поверхностный взгляд положение дел именно таковым и является. Так,
в обществе действительно налицо разрыв теоретической и
практической деятельности. Этот разрыв и отражается в
сознании. Явление, выступающее на поверхности, и
признается за истинную действительность. Но те условия,
которые породили разрыв и противопоставление теории и
практики, и есть материальные, практические условия
жизни общества и отдельных личностей, и есть практическая
жизнь и деятельность общества. Искажение
действительности, следовательно, порождено особенностями
практической деятельности, условиями жизни общества.
А это, в первую очередь, те противоречия, которые
присущи общественной жизни в условиях капитализма.
Возникновение теоретических иллюзий и заблуждений, как
указывал Маркс, должно быть объяснено
саморазорванностью и самопротиворечивостью той земной основы, на
которой они возникают. Особенно ярко такая
саморазорванность проявляется в явлении, с которым мы уже
неоднократно встречались,— в отчуждении. В отчуждении
наиболее ярко выступают противоречия капиталистического
общества. Силы и отношения, созданные человеком, не
только отделяются от него и противостоят ему, но и
господствуют над ним. Продукты деятельности человека
оказываются господствующими над своим создателем.
Действительные отношения переворачиваются вверх ногами.
Естественно, что в сознании индивида буржуазного
общества только эти перевернутые отношения и фиксируются,
что и приводит к возникновению многочисленных иллюзий.
Общественные связи людей выступают в сознании как
продукт и результат отношений товаров, а не наоборот;
продукты человеческой головы оказываются силами,
господствующими над человеком и обществом; подчиняющие
человека в этом противоречивом обществе силы приобретают
таинственный и сверхъестественный характер.
Все это, естественно, дополняется ограниченностью
взглядов теоретиков. И это вполне понятно. Условиями
практической жизни, особенностями развития
производства человек в капиталистическом обществе превращается
в одностороннее существо, ограниченное и изуродованное
существующим разделением труда. Такая обстановка не
может не оказывать влияния на мыслителей и теоретиков.
Разделение труда и в идейной области приводит к профес-
61

сиональному кретинизму, как говорил Маркс, когда
представитель любой области теории не знает и знать не хочет
другой области, когда иллюзии, возникающие при
исследовании одной сферы действительности, распространяются на
другую и т. д. Как в условиях товарного хозяйства
общественные отношения между людьми выступают в форме
отношений между вещами — созданными людьми
товарами,— а общественный характер производства — в
противоречащей его сущности форме совокупности
индивидуальных, независимых друг от друга работ, так и
общественный характер теоретических отношений к миру выражается
в форме индивидуалистического восприятия
действительности. Это увеличивает число иллюзий, которые сохраняются,
пока сохраняется индивидуалистический подход к миру.
Важно отметить еще одно обстоятельство. Устойчивость
возникающих на основе данной общественно-исторической
практики иллюзий обусловлена тем, что ни один идеолог
не может выйти за пределы, понять временный,
исторически преходящий характер данного общества. Это
закрывает всякие возможности для более широкого взгляда на
существующие условия. Больше того, иллюзии оказываются
одним из средств сохранения данных общественных
отношений. И чем более исторически изживают себя эти
общественные отношения, т. е. чем более лживыми оказываются
порожденные ими иллюзии, «тем решительнее они
отстаиваются, тем все более лицемерным, моральным и
священным становится язык этого... общества» !. Так,
бессознательные иллюзии превращаются в более или менее
осознанный обман, поддерживаемый всеми реальными
материальными силами данного общества. Это явление Маркс
отметил более ста лет тому назад. Сегодня оно выступает в
еще более яркой форме. Да это и понятно. Капитализм уже
не имеет никаких исторических перспектив, и его защитники
готовы на все, чтобы хотя как-то отсрочить неизбежное
крушение.
Но если особенности и ограниченность практической
жизни членов данного общества есть коренная причина
разнообразных теоретических иллюзий, то для их
преодоления, очевидно, нужно изменить практическую жизнь
общества, изменить те общественные условия, которые породили
иллюзии и заблуждения в теоретической области. Этот
важнейший вывод марксистской теории сформулирован в
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 284.
62

«Немецкой идеологии» следующим образом: «...все формы
и продукты сознания могут быть уничтожены не духовной
критикой... и т. д., а лишь практическим ниспровержением
реальных общественных отношений, из которых произошел
весь... идеалистический вздор... не критика, а революция
является движущей силой истории, а также религии,
философии и всякой иной теории» 1. Можно надеяться, что
этот вывод не покажется читателю неожиданным.
Теоретические загадки и противоречия разрешаются практикой,
конечно, не непосредственно. Существо дела состоит в том,
что развитие общественно-исторической практики только
и раскрывает перед теорией средства решения ее
собственных задач. Сама жизнь, тенденции ее развития показывают,
почему возникло то или иное заблуждение и как его можно
устранить. Но в таком случае теоретику нужна иная, более
широкая, чем господствующая в обществе точка зрения,—
подход к существующей действительности с позиций всей
совокупности практики, в ее историческом развитии,
тенденциях и перспективе. А что это означает на деле?
Необходимо прежде всего всесторонне исследовать
существующее (гражданское, т. е. буржуазное) общество, определить
направление и перспективы его развития. Поэтому
совершенно несостоятельной будет попытка рассматривать это
общество как неизменное. Рациональное понимание
общественной практики необходимо предполагает подход к
настоящему с точки зрения будущего, истоки и корни которого
зарождаются в этом настоящем.
Но отсюда следует неизбежная необходимость стать на
позиции такого класса, объективное положение которого
делает его непримиримым врагом существующих
отношений, вынуждает его относиться к ним отрицательно,
такого класса, которому объективно принадлежит будущее.
В условиях капиталистического общества таким классом
является только пролетариат. Следовательно, достаточно
широкий практический подход к действительности,
преодолевающий ограниченность и узость существующих
общественных отношений, возможен только для теоретика, ставшего
на позиции пролетариата, принявшего участие в его
непосредственной практической борьбе с существующими
общественными отношениями.
В этой связи становится понятной глубокая мысль,
высказанная Марксом в «Тезисах о Фейербахе»: «Точка
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 37.
63

зрения старого материализма есть «гражданское» общество;
точка зрения нового материализма есть человеческое
общество или обобществившееся человечество» 1.
Противопоставление «гражданского» общества «человеческому» в устах
Маркса есть не что иное, как противопоставление
капитализма коммунизму. И точно так же, как точка зрения
индивида «гражданского» общества неминуемо приводит его к
примирению с этим (буржуазным) обществом, решение
теоретических загадок и устранение всякого рода иллюзий,
присущих капитализму, Маркс связывает с возникновением
коммунистического общества и с борьбой за торжество его
идеалов. Именно коммунизм есть решение загадок истории,
а одновременно и теории. И он, подчеркивает Маркс, знает
это2. Дело не только в том, что победа коммунизма
раскрепощает человека, открывает перспективы для
всестороннего развития личности. Коммунизм устраняет те
общественные отношения, ту «саморазорванность и
самопротиворечивость земной основы», которая порождает заблуждения
и иллюзии, мистифицирует теоретическое отражение
действительности.
Развитие общества уже в условиях капитализма,
прогресс и достижения общественной практики не только
раскрывают тенденции общественного развития, но и создают
все объективные условия для наступления новых,
прозрачно-ясных общественных отношений, исключающих
антагонизмы как в реальном мире, так и в теоретическом
осознании его. Мешает только капитализм, общество частной
собственности. Связав свою судьбу с делом коммунизма, с
трудом и борьбой пролетариата, только и возможно
подняться над узким горизонтом буржуазного общества, найти
в нем средства и силы, способные его устранить, а вместе
с тем увидеть перспективы дальнейшего развития теории.
До сих пор мы говорили о зависимости теории от
практики. Теперь нам предстоит остановиться на выяснении
другой стороны этого же вопроса. Существо дела вскрыто
Марксом в чеканной формулировке знаменитого
одиннадцатого тезиса о Фейербахе: «Философы лишь различным
образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы
изменить его» 3.
Кажется, что тезис этот совершенно ясен и не допус-
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 4.
См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 588.
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 4.
64

кает никакой двусмысленности и различных толкований.
Да так оно и есть на самом деле. И тем не менее в
толковании его встречаются произвол и упрощения. Не приводя
конкретных примеров из литературы, воспроизведем только
тип рассуждений по этому поводу: до Маркса философы
занимались исключительно теоретическим объяснением
мира и не только не изменяли существующий мир, но даже
и не ставили такой задачи.
Но подобной мысли без очень серьезных натяжек нельзя
ни приписать Марксу, ни согласовать с действительным
положением вещей. Начиная еще с Бэкона философы
поднимающейся буржуазии всегда ставили перед собой задачу
покончить с существованием прогнившего феодального
строя и свои теоретические занятия посвящали именно
обоснованию этой задачи. А французские материалисты?
Невозможно объяснить с позиций приведенного выше
рассуждения, за что их бросали в тюрьмы, преследовали, сжигали
их книги. А как объяснить, что труды тех философов,
которые создали славу молодой буржуазии, ныне в
капиталистических странах почти под запретом. Во всяком
случае, нынешние властители империалистического мира
весьма неохотно вспоминают о «заблуждениях молодости»
своего класса.
Как видите, самые простые факты настораживают по
отношению к «простой» трактовке научных положений.
Философия и до Маркса ставила себе (пусть и не
последовательно) задачу изменения мира и тем не менее... и тем не
менее оставалась созерцательной. Разобраться в этой
трудности и объяснить, в чем тут дело, нам теперь только и
осталось.
Начнем с некоторых простых и всеми признаваемых
положений. Первое из таких положений состоит в том, что
философия должна принимать участие в изменении мира.
Философов, занимающих такую позицию, было достаточно
много. Так что мы имеем дело не с вымышленной идеей.
Пойдем дальше. Каким способом философия может
изменять действительность или, во всяком случае, оказывать на
нее влияние? По-видимому, теми идеями, которые данный
философ или философская система выдвигают и защищают.
В этом тоже нет ничего неожиданного. Тезис об идеях как
движущих силах общественного развития был убеждением
всей философии до Маркса, как материалистической, так и
идеалистической, и именно в нем наиболее полно
выражалось господство идеализма в понимании истории.
65

И в известных, ограничивающих его применение
рамках этот тезис может быть признан истинным. В самом деле,
люди действуют сознательно, во имя достижения
некоторых целей, и эти цели определяют характер и направление
их практической деятельности. Но откуда, собственно,
берутся эти цели? Ответ, который давала старая философия,
нам известен: люди изменяют действительность в
соответствии со своими представлениями о ней, в соответствии с
тем, чего они хотят достигнуть в этом мире.
Нам известно также, что представляют знания
людей о своей эпохе. Очень часто они иллюзорны и ошибочны.
Но дело даже не в этом. Попытка вывести изменение
существующих отношений из одного только знания о мире, из
представлений, идей людей — это старая, как мир,
идеалистическая иллюзия, которой никому до Маркса так и не
удалось полностью избежать. Идеалистическая позиция в
данном вопросе неизбежно оборачивалась примирением с
существующим. Так было и с Гегелем, и с Фейербахом,
причем совершенно независимо от их желаний. Если что и
достигается таким образом, то только иное объяснение
действительности, а то и вообще лишь наименование
философским термином тех или иных общественных явлений. Так
что изменение сознания о мире оказывается лишь новым
истолкованием этого мира, а тем самым и признанием его
действительности, примирением с ним.
Не лучше обстоит дело и с пониманием самой
человеческой деятельности, которая только и может изменить
действительность. Незнание реальных и в данных
исторических условиях возможных средств изменения общественных
отношений вынуждало философов прибегать к помощи
фантастических и иллюзорных сил. Сознание действительного
бессилия ведет к поискам таких средств, которые, по
крайней мере по видимости, дают эффект. Такими средствами
и оказывалась идеальная, теоретическая деятельность.
Путь опять ведет в тупик идеализма.
Наконец, воплощение идей прежней философии в жизнь
невозможно в силу ее теоретической несостоятельности.
Ведь есть идеи, не осуществимые вообще или по крайней
мере в данное время. Поэтому и получалось часто, что
результат деятельности, предпринятой во имя некоторых
идей, оказывался совсем не таким, какого ожидали. Но
неуспех в деятельности свидетельствует о неправильном
понимании либо задач и целей действия, либо средств и
приемов. И в том и в другом случае это—результат неправиль-
66

ного, иллюзорного или извращенного понимания реальной
ситуации, т. е. ложности теории. Может показаться, что в
этом случае мы имеем дело лишь со случайным
заблуждением и если бы его не было, то все стало бы на свои места.
Но в том-то и дело, что при идеалистическом понимании
истории, при отрыве теории от практики ошибки, подобные
вышеназванным, неизбежны. А значит, неизбежна и
практическая беспомощность старой философии, невозможно
использование ее в качестве орудия в практической борьбе.
Совершенно по-иному к этому вопросу подошел Маркс.
Лишь он сумел объяснить, почему и как действует человек
и человечество, почему и каким образом цель как закон
определяет деятельность людей. Чтобы объяснить это,
необходимо было найти в самой действительности такой
процесс, который был бы не зависим от сознания, а, наоборот,
определял сознание и цели человека; одновременно этот
процесс должен был представлять собой действительное
средство изменения мира. В поисках такого процесса
решающую роль сыграло материалистическое понимание
истории и возникшее на его основе понимание места и значения
практики в развитии общества и его преобразовании. На
этой основе и преодолевается окончательно
созерцательность старой философии.
Прежде всего, именно практическая,
общественно-производственная деятельность человечества оказывается
единственным средством преобразования мира в соответствии
с целями человека. Историческое событие вызывается к
жизни, таким образом, совсем не идеями, целями и
интересами людей. Напротив, сами эти интересы, идеи и цели
что-нибудь значат только в том случае, если они
соответствуют закономерностям развития практической жизни
общества. Надо в самой действительности увидеть
тенденции и перспективы ее развития, понять, фигурально
говоря, как она сама собирается разрешать свои проблемы и
трудности, и в соответствии с этим оценивать те или иные
цели человека или его идеи. Только тогда станут ясными
пути практических действий. Важно не то, что думает о себе
и своих задачах тот или иной человек или даже весь класс,
все общество. Важно то, что они сообразно своему
действительному положению в мире вынуждены делать. И вот
действие в соответствии с этим объективным характером
задач и возможностей будет не только успешным, но и
свободным, поскольку человек реально сознает, что он может,
на что он способен.
67

Итак, главным оказывается не изменение
представления о том или ином явлении, а устранение или реальное
преобразование его. Последнее рассматривается как
действие, вызванное объективными причинами, как своего рода
объективная потребность. Но задачи, стоящие перед
практическим действием, выдвигают определенные требования
и по отношению к теории: необходимым становится
осознание того, что именно и каким способом требуется
устранить или изменить. Таким образом, теоретическое решение
вопроса тоже вырастает как ответ на определенную
общественную потребность и потому, кстати, может возникнуть не
когда угодно, а лишь в определенное время, когда созрели
или по крайней мере созревают объективные предпосылки
для реализации общественной потребности.
Чтобы сделать все это вполне ясным, обратимся к
примеру. Вспомним о проблеме разделения труда. Маркс
указывал, что как возникновение, так и устранение этого
явления связано с особенностями развития производства.
Поэтому анализ законов развития производства, достигшего
определенного уровня развития, служил Марксу
основанием для постановки вопроса о том, каким путем устранить
это явление из жизни общества. Вывод известен: надо
уничтожить общественный строй, основанный на частной
собственности. Такая постановка вопроса крайне характерна
для марксизма. Во-первых, находится самое реальное,
самое действенное практическое средство устранения
нежелательного явления. Во-вторых, на основе этих практических
задач формируется и теоретическое представление об этом
явлении, а также и о путях борьбы с ним. Нетрудно
заметить, что мы имеем в данном случае дело с важнейшими
положениями материалистического понимания истории
(идея зависимости общественного явления от развития
производства) и научного коммунизма (вывод о
необходимости уничтожения частной собственности). Но если учесть,
что коммунизм является не только теоретическим лозунгом,
но и главным образом практическим движением, то
единство теории и практики налицо. Неразрывная связь и
взаимодействие исторического материализма и теории научного
коммунизма выступает в таком случае как ярчайшее
проявление единства теории и практики, как наглядное
выражение того, каким путем марксизм преодолел
созерцательность.
С этих позиций мы и можем понять значение теории
для практической деятельности. Ставя теорию в прямую
68

зависимость от практики, марксизм никогда не отрицал ее
значения вообще, и в особенности для практической
деятельности людей. И это вполне понятно. Ведь люди
руководствуются в своей деятельности сознательно
поставленными целями, и их обоснование, теоретическое предвидение
результатов и возможностей действий людей совершенно
необходимы. Все дело только в том, чтобы не придавать
идеям, целям и т. д. чрезмерного значения, а правильно
понять и сами идеи и их место в историческом процессе.
Маркс писал по этому поводу: «Для уничтожения идеи
частной собственности вполне достаточно идеи коммунизма.
Для уничтожения же частной собственности в реальной
действительности требуется действительное
коммунистическое действие. История принесет с собою это
коммунистическое действие, и то движение, которое мы в мыслях уже
познали как само себя снимающее, будет проделывать в
действительности весьма трудный и длительный процесс» !.
Отсюда следует, прежде всего, единство теории и
практики в деле преобразования действительности. Решающим
является реальное коммунистическое действие. Но и теория
не является только малозначащим дополнением к практике.
Само ее появление, возникновение некоторых теоретических
представлений уже свидетельствует о наличии в
действительности реальных процессов, отражением которых она
так или иначе является. Больше того, любая теоретическая
конструкция не только зависит от существующих
практических отношений, но и оказывает то или иное влияние на
эти отношения. Если теория правильно сформулировала
исторические задачи, если она соответствует духу времени,
то она может стать реальным лозунгом масс, овладеть ими.
А теория, овладевшая массами, сама превращается в
материальную силу. Поэтому марксисты, коммунисты не только
признают громадное значение правильной теории, но и
прилагают все усилия, чтобы сделать ее достоянием масс.
В этом они видят одно из важнейших условий торжества
коммунистической революции и коммунистического
строительства.
Образцом такой теории является научный коммунизм.
Это в высшей степени реальная теория. Коммунисты не
только понимают ее зависимость от практики, но и кладут
такую зависимость в основу своей теории и всесторонне
анализируют как саму зависимость, так и специально — дей-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс, Из ранних произведений, стр. 606
69

ствительную практику, подлинные общественные
отношения. Связь с действительной практикой придает
коммунистической теории подлинно критический характер, так как
она не принимает существующего как единственно
возможного, а в нем самом находит условия его преобразования и
силу, способную это преобразование осуществить. К этому
прибавляется и прямая практическая заинтересованность в
результатах теоретического анализа. Эта субъективная
заинтересованность, партийность марксистской науки не
только не заслоняет действительности, как это склонны
считать многие идеалисты, а, наоборот, шире открывает глаза
на мир. Наконец, коммунистическая теория непременно
включает в себя анализ вопроса о средствах достижения
коммунизма. Поэтому она до конца революционна.
Подведем итоги. Преодоление созерцательности,
завершившее путь от мысли к действию, означает установление
тесных и неразрывных связей между теорией и практикой.
Сама практика выступает как момент, сторона
теоретического развития, когда выясняется вопрос о характере и
закономерностях познавательной деятельности человека.
Наоборот, теория становится моментом практики, когда в
центре исследования стоит вопрос о том, как действует
человек. Поэтому именно практика оказывается важнейшим
средством решения теоретических вопросов, а последнее, в
свою очередь,— непременным условием практической
деятельности общества.
В таком случае можно говорить о превращении теории
в действительность как о двустороннем процессе: мир
изменяется хотя и в соответствии со своими собственными
законами, но в результате деятельности людей, познавших
и сознательно применивших эти законы; теория в то же
самое время преодолевает свои ошибки и заблуждения,
освобождаясь от них в процессе изменения
действительности. Практическая деятельность поэтому не только
меняет существующее, но и обусловливает правильное
понимание его. Теория, следовательно, должна постоянно
соотноситься в своем развитии с практическими
изменениями жизни общества, с развитием производства, чтобы
не стать пустышкой или, того хуже, заблуждением.
Но это ни в коей мере не означает, что теория играет
только пассивную роль фиксатора изменений в области
практики. Такое понимание было бы данью все той же
созерцательности. Практика сама должна согласовываться
п своем развитии с теорией. Ведь далеко не все, что имеется
70

налицо в окружающем нас мире, имеет право на
существование, не все, что происходит в обществе, соответствует
объективным тенденциям и направлению его развития.
Если бы мы стояли на такой точке зрения, мы недалеко
ушли бы от старых философов. Нет, только то в мире имеет
право на существование и развитие, что соответствует
сущности общественного развития, необходимо вытекает из
его законов. И здесь теория играет свою громадную роль.
Только она, разумеется опираясь на практику, может
сформулировать законы развития действительности, поставить
в осознанной форме задачи перед практикой. Поэтому и
необходимо соотносить практическую деятельность с
теорией, оценивать действительное положение вещей в
соответствии с его теоретическим отражением, поскольку
последнее есть лишь выражение в сознании реальных законов
развития того или иного объекта.
Таково взаимоотношение теории и практики, впервые
открытое и сформулированное Карлом Марксом.
Преодоление созерцательности, строго научное
обоснование единства теории и практики послужило центральным
пунктом переворота в философии, совершенного
марксизмом. Прежде всего, это проявляется в том, что философия
перестала быть умозрительной конструкцией мира, а стала
научным методом познания и преобразования этого мира.
Одновременно таким путем удалось решить и те вопросы,
которые составляют специфическое содержание философии.
А это означает, что философия диалектического и
исторического материализма стала научной.
Идея единства теории и практики стоит у самых
истоков марксистского мировоззрения. Она проходит через всю
историю марксизма. И лучшим подтверждением жизненной
силы этого великого принципа является успешное
строительство социализма и коммунизма на земле.

СОДЕРЖАНИЕ
I. ИСТОРИЯ ОДНОГО АБСУРДА 6
И. ПЕРВЫЕ ШАГИ НА ПУТИ К ИСТИНЕ Ю
1. Материализм 12
2. ...или идеализм? 28
III. ВНАЧАЛЕ БЫЛО ДЕЛО 40
1. Исторический материализм — труд — практика . 45
2. Несколько слов о теории познания 51
3. Теория и практика 58
Бевчеревных Эдуард Викторович.
ОТ МЫСЛИ К ДЕЙСТВИЮ (Философский очерк)
М., Политиздат, 1964.
72 с.
1М
Редактор Л. Греков
Художник A. At скове и
Художественный редактор Г. Семиреченко
Технический редактор Т. Климова
Сдано в набор 12 марта 1964 г. Подписано в печать 17 апреля 1964 г
Формат 84 X 108Vs2. Фнз. печ. л. 2'/4. Условн. печ. л. 3.69.
Учетно-изд. л. 4,44. Тираж 26 тыс. экз. А 00944. Заказ № 2103.
Цена 10 коп.
Работа объявлена в Т. и. 1963 г., № 178.
Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Типография «Красный пролетарии» Политиздата.
Москва, Краснопролетарская, 16.