JОИГОA0В ск ии/ Л.
Очерки

3W
л. и. войтоловский
ОЧЕРКИ
КОЛЛЕКТИВНОЙ
ПСИХОЛОГИИ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПСИХОЛОГИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ ДВИЖЕНИЙ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

л. н . войтоловский
ОЧЕРКИ
КОЛЛЕКТИВНОЙ
ПСИХОЛОГИИ
ЧАСТЬ II
психология
ОБЩЕСТВЕННЫХ ДВИЖЕНИЙ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА
1925
ЛЕНИНГРАД

îoaç
*?cm»MÏf
ІШКліі j
COC? i
В?.- ?. I.
;
2020170447
Напеч. 7.С00 экз.
Гиз No 8288. С.-Э .
Главлит No 28672.
1-я Образцовая типография Госиздата, Москва, Пятницкая, 71.

КНИГА ИМЕЕТ:
Л
и
с
т
о
в
п
е
ч
а
т
н
ы
х
В перепл.
един, соедин.
NoNo вып.
а
ч
ю
Tf
2
S

Психология общественных движений
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Отрицание жизни и полнота самочувствия.
«Что за великое дело публичность! Именно
как Прудон говорит: работникам платят ка­
ждому отдельно, а не ценят новую силу, проис­
ходящую из совокупности их. Да, множество
людей представляют не арифметическую сумму
сил их, а несравненно сильнейшую мощь, про­
исходящую от поглощения их воедино, каждый
сильнее всею мощью всех».
А. Герцен.
«Сумма механических сил отдельных работ­
ников отлична от механической силы, разви­
вающейся в то время, когда множество рук
участвуют сообща и одновременно в одной и
той же нераздельной операции. То действие,
которое совершает при этом комбинированный
труд, либо вовсе бы не могло быть достигнуто
одиночными усилиями отдельных работников,
либо могло бы быть исполнено ими только
в гораздо более продолжительный период вре­
мени, или только в самом ничтожном размере.
Здесь дело идет не только об увеличении по­
средством кооперации индивидуальной произ­
водительной силы, но о создании особенной
производительной силы — силы масс.
Но даже помимо новой механической потен­
циальной силы, возникающей из слияния мно­
гих сил в одну общую силу, уже простое обще­
ственное соприкосновение порождает между
работниками в большей части производитель­
ных работ особенное соревнование, особенное
возбуждение духа (animal spirit), которое уве­
личивает индивидуальную способность к труду
каждого отдельного работника».
R Маркс.
Современная анархо-буржуазная, индивидуалистическая куль­
тура переживает смертельный кризис. Вся «большая» литература,
этот пестрый и расквашенный отголосок господствующих классов,
1*

—
4—
истерически вопит об опасности. Со всех концов цивилизованного
мира на всех европейских языках звучит сплошной погребальный
звон, оплошная шпенглериансжая панихида: конец Европе! Искус­
ство в лице своих талантливейших художников охвачено тоскливым
ужасом смерти:
«...Идя на призыв смерти, человек умирает на каждом шагу; он
умирает в своих друзьях, в своем сыне, в своем отце; он умирает
во всем, что он оплакивает, и во всем, на что падеется; и не говоря
уже о теле, которое должно быть предано погребению, что такое
забвение, как не смерть! О, это больше, чем смерть, это значит пере­
жить самого себя. Ветер смерти вырывает тонкую былинку счастья из
наших рук, когда теряешь то, что любишь. И вместе с ветром уно­
сится наш дух, и человек остается живым мертвецом: в нем гне­
здится отчаяние, и ничтожество его удел... Да! Первые поцелуи и
первые клятвы, какими люди обменялись на земле, были произне­
сены на бесплодном камне, у подножья дерева, с которого ветер
смерти сорвал все листья...».
Одной из характернейших особенностей переживаемого кризиса
является кризис интеллигентского свободомыслия. Кризис этот про­
является в двух направлениях.
О одной стороны. — к а к бегство от позитивизма и материализма
под сень мистического средневековья. Трезвое, жизнерадостное ми­
ровоззрение на окружающие силы природы и человека не привле­
кает больше интеллигенцию. Даже умеренный немецкий идеализм
кантианского сорта кажется ей скучноватым и пресным. Только
возврат к иконостасу, возврат к потусторонним святыням, облитым
слезами мистической благодати, обещает пролить бальзам на раны
ее усталой души.
С другой стороны, — те же религиозные искания отвращают
интеллигенцию от старой веры в прогресс и в интернациональные
идеалы и заставляют вчерашнего Фауста искать счастья в недрах
национального духа.
Короче сказать, радикальнейший Фауст наших дней вдруг пре­
вращается в морщинистого старика. Вместо самсоновой гривы — на
жалком черепе редкие, седые волосики. Блистательный пурпур ра­
дикализма спадает, как засохший лист, с дряхлого тела. И лишен­
ный своих магических чар волшебник даже не подозревает совер­
шившейся с ним перемены, превратившей его в жалкого комедианта
кукольной комедии.
В этой метаморфозе западно-европейской интеллигенции нет,
впрочем, ничего неожиданного. Вся история буржуазной культуры
на протяжении минувшего века запечатлена беспрерывною сменою
интеллигентских вех. Всякий раз, когда общественное движение,
с надеждой рванувшееся вперед, терпело крах и грубо отбрасыва­
лось назад, для интеллигенции этой страны начинался период идео­
логического .линяния . При этом во всех интеллигентских кружках
и во всех литературных салонах — под всеми широтами — разыгрыва­
лась одна и та же «сменовеховская» траги-комедия. И в этом нет

—
5—
ничего удивительного. Сходственные общественные группы, попадая
в сходственные политические условия, реагировали одинаковым об­
разом и становились ареной сходственных психических настроений.
Возьмем ли мы английскую интеллигенцию (значит и созданную
ею литературу) времен Карла II, французскую—времен реставрации,
немецкую — 20-х и 30-х годов, итальянскую — при австрийском
владычестве, всю западно-европейскую интеллигенцию и литературу
после поражений 1848 года, русскую — периода 1907 — 1911 годов, —
мы всюду встречаем одни и те же типические черта глубокого куль­
турного кризиса. Всюду7 потрясенная общественным разгромом интел­
лигенция становится орудием и источником научно-философской
реакции, при чем наступившая реакция резко и неизменно выра­
жается такими типическими особенностями.
Представление о мире получает явно упадочный характер.
Искусство и литература окрашиваются в скептические и цини­
ческие цвета.
Мысль пугливо с’вживается и человечество об’является обре­
ченным на вечное ничтожество и страдания.
В умах господствует страх смерти и безудержный мистицизм.
Разговоры и книги наполняются отрицанием жизни и воплями
о банкротстве науки.
Ниже мы остановимся подробнее на анализе этих панических
настроений. Пока же для выяснения нашей мысли ограничимся
небольшим фактическим материалом, для которого воспользуемся
свидетельскими показаниями двух вполне компетентных наблюда­
телей, характеризующих две упадочные эпохи, отделенные друг от
друга почти целым столетием. Первая характеристика принадле­
жит перу Герцена и относится к 30-м годам. Здесь речь идет о ми­
стических настроениях Чаадаева. Вот что писал по этому поводу’
Герцен:
«Если Гонге и последователи Бюше еще возможны после
1848 г., после Фейербаха и Прудона, после Пия IX и Ламене, если
одна из самых энергических партий движения ставит мистическую
формулу на своем знамени, если до сих пор есть люди как Мицке­
вич, как Красинский, продолжающие быть мессианистами, то ди­
виться нечему, что подобное ' учение привез с собою Чаадаев из
Европы 20-х годов. Мы ее несколько забыли; стоит вспомнить
историю Волабелы, письма леди Морган, записки Адрианн, Бай­
рона, Леопарди, чтобы убедиться, что это была одна из самых тяже­
лых эпох истории. Революция оказалась несостоятельной, грубый
монархизм, с одной стороны, цинически хвастался своею властью,
лукавый монархизм,—с другой, целомудренно покрывался листом
хартии; едва только, и то изредка, слышались песни освобождаю­
щихся эллинов, какая-нибудь энергическая речь Каннинга или
Ройе Коллара.
В протестантской Германии образовалась тогда католическая
партия, Шлегель и Лео меняли веру, старый Ян и другие бредили
о каком-то народном и демократическом католицизме. Люди спа­

—
6—
сались от настоящего в средние века, в мистицизм, — читали Экартс-
гаузена, занимались магнетизмом и чудесами князя Гогенло;
Гюго, враг католицизма, столько же помогал его восстановлению, как
тогдашний Ламене, ужасавшийся бездушному индиферентизму
своего века» ’).
А вот другая характеристика, данная Л. Троцким. Характе­
ристика русской интеллигенции в эпоху между первой революцией
и войной 1914 г.:
«Это были скверные годы, эти годы торжества победителей.
Но в сущности самое страшное из того, что было (было и еще
не прошло), пе в самих победителях воплощалось. Много хуже
были те, которые шли в хвосте победителей. Но безмерно хуже
для души были вчерашние «друзья» и полу-друзья — морали­
зирующие, или злорадствующие, или смакующие, или в кулак
хихикающие.
Не меныпиковппіна была мрачным кошмаром последних лет,
а веховщина. Газета, толстый журнал, сборник, речь, комнатный
разговор — все пахло веховщиной. Вы могли отмывать руки дег­
тярным мылом, но запах этот преследовал вас даже ночью.
В эти годы люди не любили Салтыкова. Это не простой вопрос
изменчивых литературных вкусов, а нравственная характеристика
эпохи. Не любили, потому, что боялись. Образы негодяя — «власти­
теля дум современности», торжествующей свиньи и «либерала при­
менительно к подлости» — были невыносимы для эпохи, которая
меньшиковщину дополняла веховщиной.
Когда г. Милюков, улучив момент крайнего упадка обществен­
ных настроений, заявил в «Речи», что отныне он окончательно
сбрасывает со своей спины «осла», он (г. Милюков, разумеется)
лишь формулировал этим способом сущность того процесса, кото­
рый одновременно происходил во всех слоях и группах интеллиген­
ции, — ле только на кадетском Олимпе. Леонид Андреев и Баль­
монт, Мережковский и Шаляпин, — и Чуковские, и Галичи, и Жил­
кины, и Поссе, Энгельгардты и Минские,—все так или иначе сбра­
сывали со спины какого-нибудь «осленка» былых своих увлечений,
симпатий и надежд.
А за ними следом шли многие, тысячи, безыменные. Разными
путями и перепутьями — через необузданный индивидуализм, ари­
стократический скептицизм, постельный анархизм, мережковщпну
и безыдейное сатирическое зубоскальство — все устремились
к «культуре». Всем осточертел старый интеллигентский аскетизм,—
захотелось чистого белья и ванной комнаты при квартире. И тоску
по чистому белью Галич называл религией.
Появилась какая-то особая порода журналистов, которые та­
ланта не имели, идей не имели и иметь не хотели, зато, обернувшись
к прошлому, умели высунуть язык. Вспоминаешь, сколько за эти
долгие три года приходилось, читая статьи, писанные собиратель-
*) Д. И . Герцен. «Вылоѳ и думы», стр. 406 — 407.

ным Изгоевым, говорить себе: «Что ж... подождем... Нужно уметь
ждать...» .
Но стало ясно: если мы обречены были пережить позор вехов­
ского пленения общественной мысли, так это потому, что интелли­
генция осталась на открытой сцене одна — со своими газетами,
журналами, альманахами, Сатириконами, литературными кабач­
ками и со своей слабостью, — снова одна, после того, как должна
была убедиться, физическими глазами своими увидеть, что настоя­
щая, подлинная и несомненная история делается не ее, а какими-то
другими ббльшими силами. Стало ясно, как ненадежны те источ­
ники нравственной устойчивости, которые интеллигенция может
' найти в себе самой»1).
Точно в таких же выражениях описывается кризис интеллиген­
ции в Неаполитанском королевстве после неудачи 1799 г., кризис
1849 — 1851 г.г. и т. д., и т. д. Во всех пяти частях света закат
общественных идеалов неизменно сопровождается туманными испа­
рениями мистики и смертоносного страха. Таков всеобщий психоло­
гический закон. Те, у кого недостает сил изменить для себя буду­
щее, имеют только два средства самоосвобождения: отрицание и за­
бвение. Утомленная и подточенная разочарованиями буржуазная
культура находит для себя вернейшее убежище в пессимизме. От
своих поэтов, художников и ученых она требует усыпляющих иллю­
зий и мировой скорби, нирваны и квиэтизма. И не только искус­
ство но и наука покорно повинуется этому призыву. Она мобили­
зует все свои силы, чтобы доказать, что аромат радостной жизни
испарился навеки, что освободительные усилия бесполезны, что
круговое вращение земли ничего не приносит миру, кроме унынья
и смерти, и единственно прочной стихией на земле, венцом всемир­
ной эмансипации остаются государственные бумаги, хранящиеся
в руках банкиров и финансистов. Приведу для примера любопытную
статью знаменитого итальянского ученого Цезаря Ломброзо, — итог
долголетних размышлений, —преподносящую читателям в сгущен­
ных дозах тот яд отрицания, который вкрадчивой и незаметной
отравой струится по жилам всей буржуазной науки. Статья назы­
вается «Счастье сумасшедших» и в свое время обошла всю европей­
скую печать.
«Чувство удовольствия почти всегда скоропреходяще и ведет
впоследствии к скуке, утомленности и раскаянию, меж тем как
страдание бывает продолжительнее и глубже, так ■что уж один пере-
рерыв страданий испытывается как чувство удовольствия, для
иного человека — единственное удовольствие, которое ему суждено.
Достойно замечания, что в то время, как мне удалось в моей
лаборатории выработать весьма точные методы измерения чувства
боли, я напрасно тружусь над нахождением хотя бы менее надеж­
ного метода для измерения чувства удовольствия, его напряжен­
ности и продолжительности. Это об’ясняется тем, что состояние
*) Л Троцкий. «Литература и революция».

—■8—
полного блаженства, обусловленного вполне свободным употребле­
нием наших органов, не может быть достигнуто либо потому, что
развитие наших органов уже в зачатке задерживается внешними
влияниями, или же потому, что вполне свободное чрезмерное упо­
требление наших органов вызывает нарушение собственного меха­
низма, либо, наконец, потому, что наши культурные условия та­
ковы, что нет того уровня стремления человеческого, который, будучи
раз достигнут, не вызвал бы желания достигнуть более высокого
пункта.
Состояние полного счастья мы, тем не менее, находим у двух
категорий людей: сумасшедших и гениев.
Странно слышать, что полное, продолжительное счастье, кото­
рое нормальному человеку не дано, мы находим у душевно­
больных.
Кто впервые переступает через порог сумасшедшего дома, ігри-
ходит в ужас от отчаянных криков и воплей, которыми его встре­
чают, и он полагает, что вступил в дом самых страшных страданий.
Но кто некоторое время наблюдает за сидящими в этом доме, тот
поймет, что только в сумасшедшем доме он может найти картину
полного, продолжительного счастья и что здесь проявляется весь
механизм радости, которого нельзя познать у нормального чело­
века, благодаря непродолжительности функции этого механизма. Но
как бы странно это ни было, и картину полного счастья предста­
вляет, как раз, этот, видимо очень несчастный, часто грязный баль­
ной, который ходит спотыкаясь, устная и письменная речь которого
неопределенна и бессвязна, этот паралитик, эта жертва излишеств
нашей культуры!
Паралитик гордился тем, что обладает прекрасным голосом, что
так силен, что поднимает десятки пудов, что его грудная клетка
из стали, что он в минуту может проходить громадные расстояния,
что его урина — рейнское вино, его экскременты — золото. Жен­
щины, даже старухи, хвастаются своей красотой, нарядами и драго­
ценностям, которых не имеют, своими сыновьями, которых рожают
ежедневно по два, и они большей частью замужем за принцами и
монархами. Паралитик охвачен торжественным под’емом духа, точно
опьянен им, и глаза сияют радостью. Он также смело держится, и
можно сказать, что на таинственном пути, по которому организм
душевной силы больного приближается к разрушению, самосозна­
ние достигает апогея.
Обыкновенно их занимают представления о богатстве. Мил­
лионы, миллиарды, все золото земного шара, насколько фантазия
способна охватить, представляют самые обыкновенные элементы вы­
числений этих больных. Но мания величия проявляется и в дру­
гих формах без того, чтобы можно было установить особенную связь
между единичными формами.
Так, больной провел туннель, через весь земной шар, убив не
менее как десять львов, обладает редким голосом, содержит в своем
гареме 1.000 одалисок, обещает замки и отличия за малейшую

—
9—-
услугу, за любезное слово. Сегодня он европейский генерал, рим­
ский король или повелитель звезд, завтра он папа римский, анти­
папа, нумизматик, или министр-президент — чем более разруши­
тельны его душевные силы, тем более увеличивается его радостность.
Одна парализованная женщина, которая не была в состоянии и
двух мыслей связать, беспрестанно повторяла в последние дни
своей жизни: «о, как я довольна! как я довольна!» Ее нелепая ра­
дость не была, повидимому, связана ни с какой идеей.
На вскрытии умершего паралитика, сделанном с целью распо­
знания причин болезни, находят, что все ткани поражены пара­
личом, что не только субстанция головного, ио и спинного мозга,
точно так же нервные шнурки, кровяные и лимфатические сосуды,
оболочки мозга омертвели, парализованы, вырождены.
Причиной такого ужасного разрушения служит, кроме на­
следственности, еще присоединяющиеся впоследствии процессы от­
равления и инфекции, охватывающие сразу всю мозговую оболочку
и вызывающие в начале лишь чрезмерно повышенную деятель­
ность периферии организма и, главным образом, мозга.
Это состояние повышенной деятельности вызывает сильное чув­
ство удовольствия и счастливую улыбку.
Классический случай описывается французским психиатром
г. Дюма (в «Revue philosophique», 1896): ему представляется R. U.
с расстройством речи, неуверенными движениями, со зрачками раз­
личной величины, дрожащими губами и языком, с бессвязными
мыслями, с крайне слабой внимательностью, но зато в состоянии
полной удовлетворенности и беспрестанной радости. Он — министр
внутренних дел, префект 53 департаментов, живописец и политик.
Он уже имеет 10.000 сыновей и еженощно производит 150 их. Его
вечно-радостное состояние не может быть нарушено ни логикой,
ни печальными известиями. Ему напоминают о смерти обеих до­
черей, а он на то отвечает: «они наверно умерли, но я их воскрешу».
Какая-нибудь подавляющая мысль не может ошеломитъ его дух.
отскакивает от него, как резиновый мяч, не оставляя пи малейшего
впечатления по себе.
Физическое исследование такого больного устанавливает чрез­
мерно усиленную деятельность сердца и органов дыхания, затем
заметное понижение артериального давления, поднимающего ртут­
ный столб на 11 сайт, между тем как нормально должно было под­
нять его на 16 сайт. Периферические артерии очень расширены, чем
и об’ясняется ускоренное кровообращение. Расширение артерий
простирается также на малые артерии головного мозга и вызывает
разрушения, которые и констатируются по вскрытии трупа.
Радостное чувство и происходит от усиленной циркуляции
крови во всем теле и в особенности в мозгу, и больной создает себе
идеи величия, чтобы об’яснить себе и оправдать странное чувство
блаженства, и это ему тем легче удается, что его мозг свободен от
всякого контроля и задерживаюгцих моментов. В данном случае
болезненное состояние дает тот же эффект, что и радостное известие,

—
10—
и этот эффект воспринимается больным, как радостное известие,
т. к. дезорганизация всей нервной ткани исключает всякое под­
тверждение и задерживающий контроль.
Эти наблюдения бросают свет на вопрос о физиологии радост­
ного состояния. О целью подтверждения вышеизложенных фактов
и выводов г. Дюма наблюдал акт освобождения шести узников. Он
констатировал: что артериальное давление сначало понизилось,
потом же повысилось; что пульс и дыхание ускорились, и что это
ускорение было продолжительно. Он также отметил вызываемые ра­
достью жестикуляции и мускульные движения, служащие как. бы
кровопусканием для переполненного кровью мозга обрадованного
человека.
Существует еще другой вид сумасшедших (Folie circulaire).
В продолжение нескольких месяцев в году эти больные охвачены
необыкновенным стремлением к деятельности и находятся в весьма
веселом настроении духа. Они в эти месяцы пускаются в много­
численные дела, отличаются чрезмерной болтливостью и альтру­
измом. Стремление к деятельности до того велико, что оно по ночам
не дает им спать. Но в какой-нибудь день это состояние сразу
уступает место противоположному состоянию: больной ложится
усталый и жалкий в постель, боится прикосновения людей и отказы­
вается принимать пищу.
И у этих больных можно установить факт хотя не столь
значительного расшігрения артерий мозга за время первой стадии
радостного состояния, между тем как на второй стадии подавлен­
ного состояния духа, имеют место противоположные явления. Так
как мозг менее поражен, то и явления бреда более ограничены.
И это в равной мере относится к чувству счастья, блаженства и ра­
дости. Многие гениальные артисты и писатели страдали этой
болезнью, сознавали это и сожалели о своем скоропреходящем
состоянии.
Жерар-де-Нерваль описал в своей книге «Rêve et la vie» чувства,
испытанные им за время долгой его болезни. Он пишет: «Болезнь —
это не отвечающее состоянию слово, ибо я никогда не чувствовал
себя лучше, чем тогда; я часто чувствовал, как мои силы и способ­
ности удваивались, мне казалось, что все знаю, понимаю, фантазия
доставляла мне несказанные наслаждения». Странно, что при­
ходится сожалеть о том, что потерянное было благо, именуемое
рассудком, вернулось. Видения Нерваля доставляли ему столъ силь­
ное чувство блаженства, и он так красноречиво их описывал, что
его друзья часто задавали себе вопрос, имеют ли они основание
сожалеть о его состоянии и не является ли его участь завидной,
так как сумасшествие может быть то состояние, при котором дух
с повышенным напряжением и углубленным пониманием охваты­
вает невидимые явления жизни и наслаждается зрелищами, которые
недоступны глазу нормальных людей. И он сам, поэт, спрашивает
себя, ііе является ли для него худшим несчастием победа его разум­
ного «ял над сумасшедшим «я».

и
Подобную участь испытали Эдгар Поэ, Поль Верлэп, Шарль
Бодлэр и Конт.
Более поверхностно, чем у этого вида больных, счастье мегал-
ломанов, которые кажутся особенно счастливыми. По мнению уче­
ного Мейнерта, идеи величия врожденны. В каждом из нас имеются
зачатки мегалломании, которые легко наблюдать у наших детей.
Но здоровый дух способен подавлять в себе эти обманчивые, ложные
мысли, так что от них остаются в самом сознании лишь едва замет­
ные следы. Но как только наступает душевное заболевание, преры­
вающее нормальную ассоциацию идей и обусловливающее полную
свободу ненормальной ассоциации, идеи величия берут над всеми
прочими верх. Вообще манией величия заболевают люди, которые
уж до того были высокого мнения о себе, отличались себялюбивым
характером и мало считавшиеся с достоинством окружающих людей.
Болезнь начинается представлением о величии собственной
особы. Больные хотят совершить мироспасительные подвиги, пред­
принимают безумные; компрометирующие их дела, кончают тем,
что считают себя князьями и королями.
Правда, такое состояние блаженства можно было бы считать
идеальным, но беда в том, что оно уступает место меланхолии
и мании преследования или идет с ним рука об руку. Больной пам
кажется счастливым, ибо он считает себя князем, королем или вели­
ким ученым. Но у него много врагов, завистников, не признающих
его величия или недоброжелательно относящихся к нему, мешают
ему жить своими зловредными затеями, хотят его уничтожить, гото­
вят ему яд, от которого он спасается, отказываясь принимать пищу.
Мне приходит на память одна швейка из Павии, одаренная
особа, по сильно преданная пьянству и обнаруживавшая все при­
знаки хронического отравления алкоголем. Она считала себя дочерью
Наполеона I, который, как известно, имел в молодости много связей,
и поэтому пред’являла свои законные притязания на французский
императорский престол. Мало того, она еще была законной импера­
трицей Франции, обходилась с сестрами милосердия и с сиделками
с большим достоинством, изготовила себе из тряпок, которые нашла,
королевскую одежду, раздавала симпатичным ей лицам почетные
должности. Но, заметив раз несерьезное отношение со стороны окру­
жающих и под влиянием злобы к врачам и сиделкам, она потре­
бовала для себя изолированную камеру, ' всеми силами проти­
вилась тому, чтобы кто-нибудь к ней приблизился, впала в манию
преследования, фантазировала о том, что собираются лишить ее
жизни змеиным ядом (она слышала о том, что пользуются змеиным
ядом при лечении известных нервных болезней) и утверждала, что
влили яд в ее суп, даже в круто сваренные яйца. Мания преследо­
вания продолжалась до самой смерти несчастной. Умирая, сна
закрыла глаза и отвернула голову, чтобы не видеть людей, ухажи­
вавших заиею, но которых она считала своими врагами.
Один бедный старец, воображавший себя королем Италии, ко­
торый по этой причине изысканно одевался, обходился с окру­

—
12—
жающими с сознанием своего собственного достоинства, гордыми
взглядами и полными достоинства жестами, кончил также не­
навистью к .людям, которых пытался бить за то, что завидовати его
высокому положению и не оказывали ему достаточного уважения,
на которое он претендовал.
И этим счастливым, так же, как и здоровым людям, не суждена
радость жизни, не смешанная с горечью!!».
Здесь можно бы привести десятки других философских и науч­
ных рассуждений, с такой же настойчивой 'выразительностью
доказывающих безрадостность жизни и беззащитность человека
перед лицом страданий и смерти. Но все эти многочисленные
размышления, не лишенные временами остроумия и убедительности,
меркнут перед картавой, нарисованной Чеховым в рассказе «Черный
Монах». В этой великолепной чеховской миниатюре кризис интел­
лигенции и психологически и социально вскрыт с замечательной
четкостью и глубиной. И здесь, как и в «Счастье сумасшедших»,
сопоставляются два мира: мир безумия и мир трезвой действитель­
ности. Прозрачно и задушевно обрисована тонкая, гордая, нежная
натура молодого ученого Коврина, его бескорыстная любовь к науке,
его молодая, мечтательная готовность «умереть для общего блага».
Но это счастливое состояние длится недолго. Только в припадке
безумия, в бредовых беседах с «черным монахом» Коврин чувствует
себя «счастливым избранником жизни, готовым служить вечной
правде и стоять в ряду тех, которые на несколько тысяч лет раньше
сделают человечество достойным царствия божия». Все остальное
время, когда под влиянием докторов, бромистых препаратов и забот­
ливого ухода «чудесная, сладкая радость покидает его», перед нами
вялый, раздражительный эгоист, замкнувшийся в брюзгливый и
брюзжащий эготизм. Грубый и придирчивый муж. Ординарный про­
фессор с пустой головой и сухоблуждающими глазами, равнодушно
живущий среди военных, священников, инженеров, барышень
и помещиков; но втайне все ясе сохраняющий радостное воспомина­
ние о счастливых часах безумия. В такие минуты он с тоской
говорит своей ясене:
«Зачем, зачем вы меня лечили?... Я сходил с ума, у меня была
мания величия, но зато я был весел, бодр и далее счастлив, я был
интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее,
но зато я такой, как все: я—посредственность, мне скучно жить...
Как счастливы Будда, Магомет или Шекспир, что добрые родствен­
ники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения. Если бы
Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два
часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека,
осталось бы так же мало, как от его собаки. Доктора и добрые род­
ственники, в конце концов, сделают то, что человечество отупеет,
посредственность будет считаться гением — и цивилизация по­
гибнет» ’).
’) Л. Чехов. «Черпый монах».

13—
Итак, цивилизация гибнет, погружаясь в бесцветное и холодное
безразличие. Счастье и радость бытия доступны только безумцам.
Люди с нормальным образом мыслей обречены на горечь тоски
и отрицания. На протяжении целого столетия интеллигенция всех
народов десятки раз приходила к этому печальному выводу. И теперь
уже ясно, что этот кризис интеллигентского умонастроения нельзя
рассматривать как явление временное или случайное. Существует
единая общая причина, содействующая расцвету мистики, напле-
визма и воплям о банкротстве пауки и в Англии, и в Германии,
и во Франции и в других европейских странах. Это — глубокий кри­
зис индивидуализма. Индивидуализм создал грандиозную культуру,
но его историческая миссия уже закончена. Он исчерпал себя до
дна, и культ своего я», — в какие бы формы этот культ ни обле­
кался, будь то нитцшеанский эготизм или барресовский национа­
лизм, анархо-буржуазный героизм Ибсена или фашистское само­
утверждение д’Аннунцио,— все равно индивидуализм ведет к не­
минуемому крушению личности.
«Почти все последовательные индивидуалисты напгих дней, —
говорит А. Луначарский, — люди глубоко неудовлетворенные,
мученики своей гордыни, пленники того волшебного круга, который
они вокруг себя начертали. Припомните терзания Ибсена, судорож­
ные метания из стороны в сторону Стриндберга, безумие Питцше.
болезненную напряженность д’Аннунцио. Коллекция крупных худож­
ников-индивидуалистов есть вместе с тем серия самых скорбных
лиц нашего времени, хотя порою стоны их лишь против воли выры­
ваются из горделиво сцепленных зубов» ’).
Цивилизация гибнет. Но тут же рядом с обреченной и разла­
гающейся буржуазной культурой неумирающее дерево жизни
пускает новые корпи.
Из недр истощенного анархо-буржуазного общества, как вол­
шебный цветок, вырастает новый человеческий идеал, и навстречу
ему, окрыленные новой верой, устремляются новые людские потоки.
На смену размагниченным одиночкам и самодовольным апостолам
гуманизма, на смену биржевым маклерам, адвокатам, посланникам,
модным проповедникам, банкирам, министрам, миллиардерам и вся­
кой республиканской знати впервые в истории человечества на
общественную арену выступают «большие социальные тела». По­
являются подшяшые демократические массы. В «терновом венце
революций» рождается великий двадцатый век, таящий в себе пре­
краснейшие и неисчерпаемые богатства возвышенных и безгранич­
ных возможностей. В словах, насыщенных великолепным героиче­
ским пафосом, так говорит о пашем чреватом возможностями сто­
летии Л. Троцкий:
«Я люблю мое столетие, потому что оно отечество, которым
я обладаю во времени... я люблю мое отечество во времени — этот
в бурях и грозах рожденный двадцатый век. Он таит в себе безгра-
‘) А. Луначарский. «Морис Баррос».

—
14—
ничные возможности. Его территория — мир. Тогда как его пред­
шественники теснились на ничтожных базисах вне-исторической
пустыни.
Великая революция XVIII века была делом каких-нибудь
25 миллионов французов. Лафайэта называли гражданином обоих
полушарий, Анахарсис Клотц воображал себя представителем чело­
вечества. Это был наивный, почти детский самообман. Что они знали
о мире, о человечестве, эти бедные варвары восемнадцатого века,
не имевшие ни железной дороги, ни телеграфа? Лафайэт был фран­
цузом и дрался за независимость молодых американцев, боже­
ственный Анахарсис был немецким бароном и заседал во француз­
ском Конвенте,— и ограниченному воображению их современников
казалось, что эти «космополиты» об’единяют в себе мир. Что знали
тогда о необитаемой России? обо всем азиатском материке? об
Африке? Это были географические термины, прикрывавшие истори­
ческую пустоту. Ни восемнадцатый век, ни даже девятнадцатый
пе знали всемирной истории. Только мы теперь стоим, повидимому,
у ее порога.
«Всемирная история» у Вебера или у Шлоссера — печальная
компиляция, в которой отсутствует самое главное: единый внутрен­
не-связанный процесс обще-человеческого развития. «Всемирная
история» у Гегеля — целостный процесс, но — увы! — это лишь
идеалистическая абстракция, в которой бесследно проваливается
реальное человечество. Не нужно, однако, историков обвинять
в том, в чем виновата сама история. Это она создала несколько зам­
кнутых миров—европейский, азиатский, африканский... — и
на­
долго отказывалась от всякого общения с огромным большинством
человечества. Даже те историки, которые не удовлетворялись хроно­
логией скрещенных мечей и хотели быть историками культуры,
имели, в конце концов, дело со сливками немногих наций. Народные
массы представляли элемент вне-исторический. История была
аристократична, как те классы, которые ее делали.
Наше время именно потому великое время, — достоин сожале­
ния, кто этого не видит, — что оно впервые закладывает основы
всемирной истории. На наших глазах оно превращает поня­
тие человечества из гуманитарной фикции в историческую
реальность.
Арена исторических действий становится необозримо великой,
а земной шар обидно малым. Чугунные полосы рельс и проволока
телеграфа одели весь земной шар в искусственную сеть, точно
школьный глобус.
Деревней был мир до нашествия капитала. И вот пришел ка­
питал и опустошил резервуары деревни, эти питомники националь­
ного тупоумия, и туго набил человеческим мясом и человеческим
мозгом каменные сундуки городов. Через все препятствия он физи­
чески сблизил народы земли и на основе их материального общения
повел работу их духовной ассимиляции. Он разворошил до дна
старые культуры и беспощадно растворил в своем рыночном космо­

15—
политизме те комбинации косности и лени, которые считались раз
навсегда сложившимися национальными характерами» 1).
Какой варварской, почти бредовой ересью должно показаться
всем европейским нитцшеанцам, шпенглерианцам и прочим инди­
видуалистам это гордое славословие Троцкого, с такой радостью
передающего в руки «черни» судьбу и мысли всех прошедших сто­
летий. Для современного шпенглерианца это звучит как оскорби­
тельный вызов. И надо сказать открыто. Это вызов и есть. Вызов,
брошенный воскрешающими классами в лицо умирающей буржуа­
зии. Вчерашние рабы, миллионами гибнувшие для потехи своих
господ в гладиаторской бойне, ныне овладели секретом бессмертия,
и их ликующий голос разносится жизнерадостным призывом над
воплями буржуазных могильщиков и пессимистов.
Что же дает воскрешающим классам такую несокрушимую веру
в свой силы и наполняет их такой полнотой и радостью жизни?
Уже в первой части «Очерков коллект. псих.», в главе третьей
(«Толпа и личность»), мною было установлено, что простое пребы­
вание личности в толпе, т. - е. простое приобщение к коллективу, свя­
зано для каждого участника толпы с приливом духовных и физиче­
ских сил. В особых психофизиологических условиях, создаваемых
толпой, наше тело как бы становится ареной усиленных токов энер­
гии. Под влиянием «общественного соприкосновения», или будем
говорить, простое удовлетворение коллективного инстинкта осво­
бождает скрытые в организме силы и повышает жизненный тонус
личности, что выражается приливом животной и духовной энергии.
Другими словами, толпа наполняет каждого из тех, кто участвует
в ее образовании, ощущением особого всемогущества, победоносной
верой в себя и в свои силы. Остановимся несколько подробнее на
фактах, подтверждающих нашу мысль. И художественная литера­
тура, и летопись последних революционных событий предоставили
в наше распоряжение не мало такого материала. Вот, напр., несколь­
ко эпизодов в описании Льва Толстого, изображающих радостное
чувство, которое неизменно испытывают люди от совместной, друж­
ной работы. Константин Левин приехал на покос, где сорок два
косаря, потные и веселые, шли друг за другом растянутой вереницей.
Левин слез с лошади и присоединился к косцам. Он попал в ряд
между шутником — стариком и молодым мужиком, косившим
первое лето.
«Старик, прямо держась, шел впереди, ровно и піироко пере­
двигая вывернутые ноги, и точным и ровным движением, не стоив­
шим ему, повидимому, более труда, чем маханье руками на ходьбе,
как бы играя, откладывал одинаковый, высокий ряд. Точно не он,
а одна острая коса сама вжикала по сочной траве.
Сзади Левина шел молодой Мишка. Миловидное, молодое лицо
его, обвязанное по волосам жгутом свежей травы, все работало от
усилий; но как только взглядывали на него, он улыбался. Он,
J) Л. Троцкий. «Литература и революция».

16—
видимо, готов был умереть скорее, чем признаться, что ему трудно.
Левин шел между ними. В самый жар косьба показалась ему
не так трудна. Обливавший его пот прохлаждал его, а солнце, жегшее
спину, голову и засученную по локоть руку, придавало крепость
и упорство в работе; и чаще и чаще приходили те минуты бессозна­
тельного состояния, когда можно было не думать о том, что делаешь.
Коса резала сама собой. Это были счастливые минуты- .
Еще радост­
нее были минуты, когда, подходя к реке, в которую утыкались ряды,
старик обтирал мокрою, густою травою косу, полоскал ее сталь
в свежей воде реки, зачерпывал брусницу и угощал Левина.
—
Ну-ка кваску моего! А, хорош? — говорил он подмигивая.
И, действительно, Левин никогда не пивал такого напитка, как
эта теплая вода с плавающею зеленью и ржавым от жестяной
брусницы вкусом. И тотчас после этого наступала блаженная, ме­
дленная прогулка с рукой па косе, во время которой можно было
отереть ливший пот, вздохнуть полною грудью и оглядеть всю
тянупіуюся вереницу косцов и то, чтб делалось вокруг, в лесу и в
поле.
Чем долее Левин косил, 'гем чаще и чаще он чувствовал ми­
нуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса
двигала за собой все сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы
по волшебству, без мысли о ней работа правильная и отчетливая
делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты...
Во время полдника, когда опять сели и курящие закурили,
старик об’явил ребятам, что «Машкин Верх скосить — водка будет».
—
Эка, не скосить! Заходи, Тит! Живо смахнем! Наешься
ночью. Заходи ! — послышались голоса, и, доедая хлеб, косцы пошли
заходить.
—
Ну, ребята, держись! — сказал Тит и почти рысью пошел
передом.
—
Иди, иди! — говорил старик, спеша за ним и легко догоняя
его, — срежу! берегись!
И молодые и старые, как бы на перегонку, косили. Но, как они
ни торопились, они не портили травы, и ряды откладывались, так
же ’гисто и отчетливо. Оставшийся в углу уголок был смахнут
в пять минут. Еще последние косцы доходили ряды, как передние
захватили кафтаны на плечи и пошли через дорогу к Машкину
Верху.
Солнце уже спускалось к деревьям, когда они, побрякивая брус­
ницами, вошли в лесной овражек Машкина Верха. Трава была по
ігояс в середине лощины, нежная и мягкая, лопушистая, кое-где
по лесу пестреющая Иваном-да-Марьей.
После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить —
Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый
мужик, пошел передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад
и отвалил, — и все стати выравниваться за ним, ходя под гору по
лощине и на гору под самую опушку леса. Солнце зашло за лес.
Роса уже пала; косцы только на горке были па солнце, а в низу,

—
17—
по которому поднимался пар, и на той стороне шли в свежей, роси­
стой тени. Работа кипела.
Подрезаемая с сочным звуком и пряно пахнущая трава ложи­
лась высокими рядами. Теснившиеся по коротким рядам косцы со
всех сторон, побрякивая брусницами и звуча то столкнувшимися
косами, то свистом бруска по оттачиваемой косе, то веселыми ири­
пами, подгоняли друг друга.
Левин шел все так же между молодым малым и стариком.
Старик, надевший свою овчинную куртку, был так же весел, шутлив
и свободен в движениях. В лесу беспрестанно попадались березовые,
разбухшие в сочной траве грибы, которые резались косами. Но
старик, встречая гриб, каждый раз сгибался, подбирал и клал за
пазуху. «Еще старухе гостинцу», приговаривал он.
Как ни было легко косить мокрую и слабую траву, но трудно
было спускаться и подниматься по крутым косогорам оврага. Но
старика это не стесняло. Махая так же косой, он маленьким,
твердым іпажком своих обутых в большие лапти ног взлезал ме­
дленно на кручъ и, хотя и трясся всем телом и отвисшими ниже
рубахи портками, не пропускал на пути ни одной травинки, ни
одного гриба и так же шутил с мужиками и Левиным. Левин шел
за ним и часто думал, что он непременно упадет, поднимаясь с косою
на такой крутой бугор, куда и без косы трудно взлезть, но он взлезал
и делал, что надо. Он чувствовал, что какая-то внешняя сила
овигала им» *).
В этой сочпой картине, благоухающей солнцем, полевыми
травами, здоровьем и бодрой силой, с особой значительностью вы­
двинуты два момента: легкость освобожденного тела («он» чувство­
вал, что какая-то внешняя сила двигала им, «работа правильная
и отчетливая делалась сама собой») и связанное с этим телесным
раскрепощением чувство радостной полноты («сама коса двигала
за собой всесознающее, полное жизни тело», «это были самые бла­
женные минуты»). Сохраним пока в памяти эти две ценные подроб­
ности и перенесемся от весело возбужденных косцов на Машковом
Верхе к стройно шагающим батальонам 6-го егерского, идущего
в атаку под командой Багратиона.
«Голова колонны спустилась уже в лощину. Столкновение
должно было произойти на этой стороне спуска...
Остатки нашего полка, бывшего в деле, поспешно строясь, от­
ходили вправо; из-за них, разгоняя отставших, подходили стройно
два батальона 6-го егерского. Они еще не поравнялись с Багратио­
ном, а уже слышен был тяжелый, грузный шаг, отбиваемый в ногу
всею массою людей. О левого фланга шел ближе всех к Багратиону
ротный командир, круглолицый, статный мужчина с глупым,
счастливым выражением лица, тот самый, который выбежал из
балагана. Он, видимо, ни о чем не думал в эту минуту, кроме
того, что он молодцом пройдет мимо начальства.
*) Л. Толстой. «Апиа Каренина».
ВойтоловекнЁ. Очерки колиект. псняол.
2

—
81
С фронтовым самодовольством он шел легко на мускулистых-
ногах, точно он плыл без малейшего усилия вытягиваясь и отли­
чаясь этою легкостью от тяжелого шага солдат, шедших по его
шагу. Он нес у ноги вынутую тоненькую, узенькую шпагу (гнутую
шпажку, не похожую на оружие) и, оглядываясь то на начальство,
то назад, не теряя шагу, гибко поворачивался всем своим сильным
станом. Казалось, все силы души его были направлены на то, чтобы
наилучшим образом пройти мимо начальства, и, чувствуя, что он
исполняет это дело хорошо, он был счастлив. «Левой... левой...
левой...», казалось, внутренно приговаривал он через каждый шаг,
и по этому такту с разнообразными строгими лицами двигалась
стена солдатских фигур, отягченных ранцами и ружьями, как будто
каждый из этих сотен солдат мысленно через шаг приговаривал:
«левой... левой... левой...» . Толстый майор, пыхтя и разрознивая
шаг, обходил куст по дороге; отставший солдат, запыхавшись, с ис­
пуганным лицом за свою неисправность, рысью догонял роту; ядро,
нажимая воздух, пролетело над головой князя Багратиона и свиты
и в такт: «левой — левой!» ударилось в колонну. «Сомкнись!»
послышался щеголяющий голос ротного командира. Солдаты дугой
обходили что-то в том месте, куда упало ядро; старый кавалер,
фланговый унтер-офицер, отстав около убитых, догнал свой ряд,
подпрыгнув переменил ногу, попал в шаг и сердито оглянулся.
«Левой... левой... левой...», казалось, слышалось из-за угрожающего
молчания и однообразного звука единовременно ударяющих о землю
ног.
—
Молодцами, ребята! — сказал князь Багратион.
«Ради... ого-го-го-го-го!...» раздалось по рядам. Угрюмый солдат,
шедший слева, крича, оглянулся глазами на Багратиона с таким
выражением, как. будто говорил: «сами знаем»; другой, не огля­
дываясь и как будто боясь развлечься, разинув рот кричал и
проходил.
Велено было остановиться и снять ранцы.
Багратион об'ехал прошедшие мимо его ряды и слез с лошади.
Он отдал казаку поводья, снял и отдал бурку, расправил ноги
и поправил на голове картуз. Голова французской колонны, с офи­
церами впереди, показалась из-под горы.
«С богом!» проговорил Багратион твердым, слышным голосом,
на мгновение обернулся к фронту и, слегка размахивая руками,
неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошел вперед по
неровному полю. Князь Андрей чувствовал, что какая-то непре­
одолимая сила влечет его вперед, и испытывал большое счастье.
Уже близко становились французы; уже князь Андрей, шед­
ший рядом с Багратионом, ясно различал перевязки, красные
эполеты, даже лица французов (он ясно видел одного старого фран­
цузского офицера, который вывернутыми ногами в штиблетах
с трудом шел в гору). Князь Багратион не давал нового приказания
и все так же молча шел перед рядами. Вдруг между французами
треснул один выстрел, другой, третий... и по всем расстроившимся

неприятельским рядам разнесся дам и затрещала пальба. Несколько
человек наших упало, в том числе и круглолицый офицер, шедший
так весело и старательно. Но в то же мгновение, как раздался первый
выстрел, Багратион оглянулся и закричал: «Ура!».
«Ура-а-а-а!» протяжным криком разнеслось ио нашей линии
и. обгоняя князя Багратиона и друг друга, нестройною, но веселою
и оживленною толпой побежали наши под гору за расстроенными
французами» ’).
Не нужно особой наблюдательности, чтобы заметать, что
в психологи чѳски-основном, в самом важном, идущие в атаку
солдаты б-го егерского одержимы точно темп же настроениями,
какими охвачены шагающие друг за дружкой косари на покосе.
Та ясе радостная полнота самочувствия. Та же уверенная строй­
ность движений («он шел легко, точно плыл, без малейших усилий»).
Та же веселая, одушевленная бодрость. То же блаженное трепета­
ние счастья. Князь Андрей, очутившийся в этой бодро ступающей
колонне, подобно Левину на покосе, легко приобщается к коллек­
тиву и живет заодно со всеми: «князь Андрей чувствовал, что какая-
то непреодолимая сила влечет его вперед, и испытывал большое
счастье».
Попробуем теперь обратиться к другим художникам. Возьмем
описание первомайской демонстрации у М. Горького.
«Солнце поднималось все выше, вливая свое тепло в бодрую
свежесть вешнего дня. Облака плыли медленнее, тени их стали
тоньше, прозрачнее. Они мягко ползли по улицам и по крышам до­
мов, окутывали людей и точно чистили слободу, стирая грязь и
пыль со степ и крыш, скуку с лиц. Становилось веселее, голоса
звучали громче, заглушая дальний шум возни машин и вздохи
фабрики.
Снова в уши матери отовсюду, из окон, с дворов ползли и ле­
тели слова тревожные и злые, вдумчивые и веселЖ. Но теперь ей
хотелось возражать, благодарить, об’яснить, хотелось вмешаться
в странную пеструю жизнь этого дня.
За углом улицы, в узком переулке собралась толпа, человек во
сто, и в глубине се раздавался голос Весовщикова.
—
Из нас жмут кровь, как из клюквы! — падали на головы лю­
дей неуклюжие слова.
—
Верно!— ответило несколько голосов сразу гулким звуком.
—
Старается хлопец! — сказал хохол.— А ну, пойду, помогу
ему !
Он изогнулся и. прежде чем Павел успел остановить его, ввер­
нул в толпу, как штопор в пробку, свое длинное, гибкое тело. Раз­
дался его певучий голос:
—
Товарищи! Говорят, на земле разные народы живут —
евреи и немцы, англичане и татары. А я — в это не верю! Есть толь­
ко два народа, діа племени — богатые и бедные. Люди разно одева­
’ ) JJ. Толстой. «Война и мир».
2*

—
20—
ются и разно говорят, а поглядите, как богатые французы, немцы,
англичане, обращаются с рабочим народом, так и увидите, что все
они для рабочего — башибузуки, кость им в горло!
Б толпе засмеялись.
—
Ас другого бока взгляпем, так увидим, что и француз ра­
бочий, и татарин, и турок, такой же собачьей жизнью живут, как
и мы, русский рабочий народ!
С улицы все больше подходило народа, и один за другими люди,
молча вытягивая шеи, поднимаясь на поски, втискивались в пе­
реулок.
Андрей поднял голос выше:
—
За границей рабочие уже поняли эту простую истину и се­
годня, в светлый день первого мая...
полиция! — крикнул кто-то.
С улицы в переулок прямо на людей ехали, помахивая плетками,
двое конных полицейских и кричали:
—
Разойдись!
—
Какие тут разговоры?
—
Который говорит?
Люди хмурились, неохотно уступая дорогу лошадям. Некоторые
влезали на заборы. Звучали насмешки.
—
Посадили поросят на лошадей, а они хрюкают: вот и мы вое­
воды!— кричал чей-то звонкий, здоровый голос.
Хохол остался один посредине проулка, на него, мотая голова­
ми, наступали две лошади. Он поддался в сторону, и в то же время
мать, схватив его за руку, потащила за собой, ворча:
—
Обещал вместе с Пашей, а сам лезет на рожон один.
—
Виноват! — сказал хохол, улыбаясь Павлу. —Ух, сколько
этой полиции на земле.
—
Ладно! — ворчала мать.
Ею овладела тревожная, разламывающая усталость, она под­
нималась изнутри и кружила голову, странно чередуя в сердце пе­
чаль и радость. Хотелось, чтобы скорей закричал обеденный
гудок-
Вышли на площадь, среди которой стояла церковь. Вокруг нее,
в церковной ограде, густо стоял и сидел народ, здесь было сотен
пять веселой молодежи, озабоченных женщин и ребятишек. Толпа
колыхалась, люди беспокойно поднимали головы кверху и загля­
дывали вдаль, во все стороны, нетерпеливо ожидая. Чувствовалось
что-то повышенное, некоторые смотрели растерянно, другие вели се­
бя с показным удальством. Тихо звучали подавленные голоса жен­
щин, мужчины с досадой отвертывались от них, порою раздавалось
негромкое ругательство. Решенное и решившееся сталкивалось с не­
доумевающим и боязливым. Глухой шум враждебного трения обни­
мал толпу.
—
Митенька!—тихо дрожал женский голос. — Пожалей себя!
—
Отстань! — прозвенело в ответ.
А степенный голос Сизова говорил спокойно, убедительно:

—
21
—
Нет, нам молодых бросать не надо! Они стали разумнее нас,
они живут смелее! Кто болтную копейку отстоял? Они! Это нужно
помнить. Их за это по тюрьмам таскали,—а выиграли от того все!
Заревел гудок, поглотив своим черным звуком людской говор.
Толпа дрогнула, сидевшие встали, па минуту все замерло, насто­
рожились и много лиц побледнело.
—
Товарищи! — раздался голос Павла, звучный и крепкий.
Сухой, горячий туман ожег глаза матери, и она, одним дви­
жением вдруг окрепшего тела, встала сзади сына. Все обернулись
к Павлу, окружая его, точно крупинки железа кусок магнита.
—
Братья! Вот пришел час нашего отречения от этой жизни,
полной жадности, злобы и тьмы, от этой жизни насилия над людь­
ми,— от жизни, в которой нет нам места, где мы — не люди!
Он замолчал, и все молчали, плотней и гуще сливаясь около
него. Мать смотрела в лицо ему и видела только глаза, гордые,
смелые, жгучие...
—
Товарищи! Мы решили открыто заявить сегодня, кто мы,
мы поднимаем сегодня наше знамя, знамя разума, правды, свободы!
Древко, белое и длинное, мелькнуло в воздухе, наклонилось,
разрезало толпу, скрылось в ней, и через минуту над поднятыми
кверху лицами людей взметнулось красной птицей широкое полотно
знамени рабочего народа.
Павел поднял руку кверху—древко покачнулось, тогда десяток
рук схватили белое гладкое дерево, и среди них была рука матери.
—
Да здравствует рабочий народ! — крикнул он.
Сотни голосов отозвались ему гулким криком.
—
Да здравствует социал-демократическая рабочая партия, на­
ша партия, товарищи, наша духовная родина!
Толпа кипела, сквозь нее пробивались ко знамени те. кто по­
нял его значение. Рядом с Павлом становились Мазин, Самойлов,
Гусевы, наклонив голову, расталкивал людей Николай, и еще ка­
кие-то незнакомые матери люди, молодые, с горящими глазами, от­
талкивали ее.
—
Да здравствуют рабочие люди всех стран! — крикнул Павел.
И все увеличиваясь в силе и в радости, ему ответило тысячеустное
эхо потрясающим душу звуком.
Мать схватила руку Николая и еще чью-то, она задыхалась от
слез, по не плакала, у нее дрожали ноги.
По рябому лицу Николая расплылась широкая улыбка, он
смотрел на знамя и мычал что-то, протягивая к нему руку, а потом
вдруг охватил мать этой рукой за шею, поцеловал ее и засмеялся.
* — Товарищи! — запел хохол, покрывая своим мягким голосом
гул толпы. — Мы пошли теперь крестным ходом во имя бога нового,
бога света и правды, бога разума и добра! Крестным ходом мы идем,
товарипш, долгим, трудным путем для человека. Далеко от нас
наша цель, терновые венцы — близко! Кто не верит в силу
правды, в ком нет смелости до смерти стоять за нее, іото не верит
JB себя и боится страданий — отходи от нас в сторону! Мы зовем за

—
22—
собой тех, кто верует в победу нашу; те, которым не видна наша
цель—пусть не идут с нами, таких ждет только горе. В ряды, то­
варищи! Да здравствует праздник свободных людей!
Толпа слилась плотнее. Павел махнул знаменем, оно распла­
сталось в воздухе и поплыло вперед, озаренное солнцем, красно и
широко улыбаясь...
Отречемся от старого мира...
раздался звонкий голос Феди Мазина и десяток голосов подхватил:
Отряхнем ого прах с наших ног!..
Мать с горячей улыбкой на губах шла сзади Мазина и через
голову его смотрела на сына и на знамя. Вокруг нее мелькали ра­
достные лица, разноцветные глаза — впереди всех шел ее сын и Ан­
дрей. Она слышала их голоса — мягкий влажный голос Андрея
дружно сливался в один звук с голосом сына ее, густым и басо­
витым:
Вставай, подымайся, рабочий народ.
Вставай на борьбу, люд голодный...
И народ бежал навстречу красному знамени, он что-то кричал,
сливался с толпой, шел с нею обратно, и крики его гасли в зву­
ках песни, — той песни, которую дома пели тише других, — на
улице она текла ровно, прямо, со страшной силой. В ней звучало
железное мужество, и, призывая людей в далекую дорогу к буду­
щему, она честно говорила о тяжести пути. В ее большом спокой­
ном пламени плавился темный шлак пережитого, тяжелый ком при­
вычных чувств и сгорала в пепел проклятая боязнь пойого.
Мы пойдем к нашим страждущим братьям...
лилась песня, обнимая людей.
Чье-то лицо, испуганное и радостное, качалось рядом с ма­
терью, и дрожащий голос, всхлипывая, восклицал:
—
Митя! куда ты?
Man,, не останавливаясь, заговорила:
—
Пусть идет, — вы не беспокойтесь., Я тоже очень боялась,—
мой впереди: всех! Который песет знамя — это мой сын!
—
Разбойники! Куда вы? Солдата там!
И вдруг, схватив руку матери костлявой рукой, женщина, вы­
сокая и худая, воскликнула:
—
Милая вы моя, поют-то как! И Митя поет...
—
Вы не беспокойтесь! — бормотала мать. — Это святое дело...
Вы подумайте — ведь и Христа не было бы, если бы его ради люди
не погибли.
Эта мысль вдруг вспыхнула в ее голове и поразила ее своей
ясной простой правдой. Она взглянула в лицо женщины, г.рспко дер­
жавшей ее руку, и повторила, удивленно улыбаясь:

23—
—
Не (было бы Христа-то, если бы люда не погибли его, гос­
пода, рада!
Рядом с ней Явйлся Сизов. Он снял шапку, махал ею в такт
песне и говорил:
—
Открыто пошли, мать, а? Песню придумали... Какая песня,
мать, а?
Царю нужны для войска солдаты.
Отдавайте ому сыновей...
—
Ничего ne боятся ! — говорил Сизов. — А мой сынок в мо­
гиле,— задавила его фабрика-, да!
Сердце матери забилось слишком сильно и она начала отста­
вать. Ее быстро оттолкнули в сторону, притиснули к забору, и
мимо нее, колыхаясь, потекла густая волна людей. Она видела— их
было много, и ото радовало ее.
Вставай, подымайся, рабочий народ!
Казалось, в воздухе поет огромная, медная труба, поет и будит
людей, вызывая неясную радость, предчувствие чего-то нового, жгу­
чее любопытство, возбуждая смутный трепет надежд, — открывая
выход едкому потоку годами накопленной злобы. Все заглядывали
вперед, где качалось'и реяло в воздухе красное знамя.
—
Хором пошли! — ревел чей-то восторженный голос.— Славно,
ребята!
И, видимо, чувствуя что-то большое, чего не мог выразить обыч­
ными словами, человек ругался крепкой руганью. По и злоба, тем­
ная, слепая злоба раба, горячо лилась сквозь зубы его, шипела
змеей, извиваясь в злых словах, встревоженная светом, упавшим
на нее.
—
Еретики! — грозя кулаком из окна, кричал кто-то надорван­
ным голосом.
И назойливо лез в уши матери чей-то сверлящий визг:
—
Против государь-императора, против его величества-царя?
Бунтовать?
Мимо матери мелькали смятенные лица, подпрыгивая, пробегали
мужчины, женщины, лился народ темной лавой, влекомый этой
песней, которая напором звуков, казалось, опрокидывала перед со­
бой все, расчищая дорогу. И в груди матери властно росло желание
закричать людям:
—
Родные!
Глядя на красное знамя вдали, она — не видя — видела лицо
сына, его бронзовый лоб и глаза, горевшие ярким огнем веры»х).
По своему политическому и социальному смыслу первомайская
демонстрация уже сама по себе знаменует смелое сознание своих
сил. Торжественные, многолюдные шествия с революционными пес
нями и гордо заявленными лозунгами .дышат крепкой уверенность! •
*) М. Горький. «Матю».

—
24—
в себе. А тот факт, что этот праздник надежд и ожиданий на всей
земле приурочен к одному определенному дню, превращает Первое
Мая во всемирное братание пролетариата и сообщает каждому вы­
ступлению ликующе-праздничішй характер. Оттого нарисованные
Горьким ликования манифестантов и буйные взрывы энтузиазма
слишком соответствуют содержанию, слишком в тоне сюжета и пси­
хологически как-то бледно стушевываются среди пылающих знамен
и штандартов. Тем не менее, и здесь, как у Толстого, мы видим ту же
твердую мощную веру в свои силы, тот же блаженный экстаз и со­
знание полного всемогущества.
Вот, наконец, сцена из повести Л. Сейфулиной «Перегной», мо­
лодой, наблюдательной писательницы, хорошо зарекомендовавшей
себя умелым и четким воспроизведением массовых картин.
«В назначенный час со всех улиц потянулось к исполкому сво­
бодное наемное войско. Бурливая, дерзкая, разная по одежде толпа.
Шли с винтовками. Одни в шинелях по-солдатски, другие в кре­
стьянских азямах и тяжелых пимах, третьи в городской рвани и
опорках на ногах, четвертые — чужаки в своей одежде, военноплен­
ные. После всех отдельно прибыла киргизская часть. Впереди несли
красное знамя и на пике металлический полумесяц с бубенчи­
ками. Низкорослые, кривоногие, скуластые шли нестройными ря­
дами и пели гортанными голосами киргизскую песню. Будто играли
на какой-то полузабытой, ио в давнем родной всем и волнующей
дудке. И в ответ этой дикарской песне с под’езда исполкома раз­
дались взмывающие дерзостью и новизной слова приветствия:
...
—
Красная гвардия, первое в России свободное войско тру­
дящихся, охрана революции...
Это соединение киргизской песни, бестолкового гомона разно­
шерстной, но виду убогой, разногласной, разноязычной толпы, со­
бравшейся на улице мещанского захолустья, и слов огромного мас­
штаба, истинно торжественных, бьющих отвагой вызова всем, всем
всем, было дико, страшно и бодрило душу величием, непопятным
рваной кучке — рати смельчаков, появившихся во всех городишках
вз’ерошенной РСФСР, чтоб лечь перегноем ее полей.
Эти большие слова были для них только звоном своего села.
Чтобы была своя пашня, чтоб проткнуть пузо своему кулаку Мико-
лай Степанычу, чтоб разогнуть свою спину, из своей глотки услы­
шать крик вольный, непривычный: наша власть! Но чутьем, всему
живому, а им, простым и цельным сугубо свойственным, ощутили
они широкую радость дерзости.
Оттого и трезвые в этой толпе казались пьяными. Охмелели
буйным хмелем задора. Стреляли в воздух из винтовок, орали, пе
сердито, а задорливо ругались. Шестнадцатилетний белобрысый па­
ренек, путаясь в длинной, будто тятькиной, шинели, удивленно-ве­
село кричал:
—
Эй, товарищи, затвор я потерял! Эй, эй, затвору никто не
видал?.
Бородатый фронтовик добродушно-снисходіггельно выругался:

—
25—
—
Сучий сын, сопля! Теперь орудуй без затвора!
—
Затвор потерял, вояка! Титьку мамкину возьми заместо за­
твора!
—
Зеленый еще! Доспеет, солдатом будет.
—
Ничо, я без затвору... Я и так... его мать, казака растворожу.
Ничо!
И лихо, с выкриком, песню поддержал:
...
К ружьям привинтим штыки.
Другой, такой же зеленый и радостный, кричал в кучку сме­
шавших свои ряды киргиз:
—
Эй, вон ты, крайний, как тебя?... Малмалай — Далмалай,
скажи: «пролетарии всех стран». Не знаешь? Не умеешь?
—
Се умем! Мал-мал казак стрелю!
Смешанный гомон, бестолковая брань разношерстных, таких не­
похожих на старую армию, пьяных задором, присутствие в рядах и
от водки пьяных, были противны многим в прихлынувшей посмо­
треть толпе. Люди, видящие- только то, что можно попинать, окру­
жали толпу красногвардейцев враждебным гулом.
—
Да, армия! От первого выстрела убежит.
—
Затворы растеряли! Штаны-то на ногах, аль тоже потерял?
—
Сыно-о-чек, и что ты с ними взялся? Вернись, убьют!
—
Фроптовиков-то и не видать. Эти навоюют.
<
—
Начальники все пьяные! Армия!
—
Они начальникам-то своим в харю плюют! Дысцыплина!
—
Како войско, за деньги ежели?
—
Пленных с собой понабирали! Со своеми воюют, а чужаков
к себе!
—
Эх, Россия, Россия, пропала! Совсем пропала!
Но и в этот гул вплетались крики своих красногвардейцам.
Артамон Пегих, не думая о том, услышат ли его, отзовут ли,
вопил:
—
Которы нашенски сельчане... Митроха Понтяев, ай хто!
Держись! Нашинска волость в большевиках состоит... Держись,
робята!
—
Голубчики! И одежонки-то военной не на всех!
—
Ничо, не баре, выдюжат!
—
Чо шипишь, чо шипишь, пузата? Охвицериков твоих не ви­
дать? Змеюга!
—
А ты сам-от игде видал армию? В кибинетах своих? «Не
стара армия». Игде ты от военной службы прятался? Каку армию
видал? Ну!..
На под’езде появился высокий, очкастый член военно-полевого
штаба.
Опять загремели, колотя захолустный покой, большие слова:
—
Нигде в мире нет Республики Советов. В Европе гнет капи­
тала...

26
«Белобрысый» понял, что Красная гвардия должна пригрозить
Европе и радостным ребячьим выкриком из рядов отозвался:
—
Застрамим Европу, товарищи!
Ванька румяный, радостный, тоже будто хмельной, Софрона
в толпе за рукав поймал.
—
Тятька, опредили меня с ними! Чтобы взяли!..
Голос просительный ребячьим стал, а то всегда говорил как
большой, грубовато и степенно. Не побоялся бы и без позволенья
отца удрать, но резче взрослых, сильнее ощутил великость больших
слов, в маленьком городке взметнувшихся, и увидал себя таким, ка­
ким был мальчишкой, которому еще доверья нет.
—
Определи, тятька!
—
Ах, ты, шибздик! Рано. Определю еще...
Шершавой рукой смазал Софрон Ваньку по лицу» ’).
На протяжении двух страничек этого небольшого отрывка слова:
бодрый, радостный, дерзостный, хмельной, задорный, лихой, весе­
лый и буйный повторяются во всевозможных сочетаниях около три­
дцати раз. При этом с особой настойчивостью подчеркивается «ши­
рокая радость дерзости» и «радостный хмель задора». Картина
производит сильное впечатление именно благодаря этому общему—
смелому и радостному колориту. И как выразительные отдельные
частности превосходно дорисовывают эту картину:
мальчик, резче и сильнее взрослых, ощутивший буйную отвагу
толпы;
белобрысый красногвардеец, ответивший на непонятные слова
очкастого человека радостным выкриком: «застрамим Европу, то­
варищи!»;
•подросток, лихо подтягивающий: к ружьям привинтим штыки...
Эти случайные подробности выскакивают, как пенные гребни на
поверхности разбушевавшихся вод. Они содействуют усвоению ди­
намического размаха картины. Толпа бурлит и ликует. Радуется соб­
ственной мощи. Опа вся имеет одно устремление, один широкий и
радостный полет. И каждый раз — то тут, то там — в буйных выкри­
ках задорной отваги сказывается могущество несущих ее крыльев.
Таковы красноармейцы Сейфулипой. Таковы же рабочие в перво
майской демонстрации Горького. Таковы солдаты 6-го егерскою и
косари Льва Толстого. Во всех четырех картинах перед нами—ти ­
пичная толпа, в том виде, как мы условились понимать ее в первой
части настоящих очерков. Вспомним принятое нами определение:
Толпа сетъ одна из форм совокупной работы, эмоционально со­
гретой и спаянной общим усилием достижения.
И,ли применяясь к ее динамическому состоянию:
Толпа представляет собою ряд коллективно-согласованных дей
ствий, продиктованных единством настроений и целей2).
В каждой из вышеприведенных иллюстраций налицо имеется
единое групповое сознание, единая масса, воодушевленная общей
*) J). Сейфулина. «Перегной».
*) «Очерки коллѳкт. психолог.», часть I, стр. 64 .

—
27—
задачей и связанная общностью действий. Л раз так, раз перед нами
групповая организация, скрепленная единой эмоциональной спай­
кой, т. -е . охваченная однородным чувством, то все равно, будет ли
то артель шагающих косарей или рота дерущихся солдат, пили­
гримы, стремящиеся на восток ко гробу господню, или рабочие,
участвующие в первомайской демонстрации, толпа, идущая за ико­
ной, или митингующие па фронте красноармейцы — все равно таг-
кая групповая организация представляет собой коллектив, наделен­
ный всеми чертами и признаками толпы, т. - е. организации, способ­
ной и склонной жить по законам массовой психологии. Разумеется,
каждая групповая организация, ставшая толпой, может переживать
совершенно различные психологические процессы, как мы видим
:->то на каждом из четырех упомянутых примеров, где толпа, описан­
ная Сейфулиной, едва вышла из стадии эмоционального брожения,
толпа манифестирующих рабочих у Горького пережила период эмо­
циональной подготовки и находится в стадии широкой эмоциональ­
ной податливости, толпа атакующих егерей у Толстого переживает
период эмоциональной концентрации и, наконец, толпа шагающих
по полю косарей уже представляет коллектив, приведенный в дей­
ствие. Но во всех четырех случаях стянутые в кучу отдельные че­
ловеческие единицы полностью успели сложиться в единое многого­
ловое тело толпы, наделенное общим чувствилищем и смотрящее од­
ним взглядом. В этом теле, от самого факта слияния с другими лич­
ностями, каждая личность, охваченная коллективным чувством.
ощущает огромную смелую радость бытия и переполнена победонос­
ной верой в свои силы. В такой толпе нет больше пи робких мужи­
ков, ни неуклюжих солдат, ни одиноких, растерянных мещан. Вы­
прямились сгорбленные спины, загорелись тусклые лица, и смирен­
ные поденщики, горемычные одиночки мигом превращаются в силь-
ішх и смелых энтузиастов. Точно героическая нимфа Эгерия осе­
нила своим волшебным крылом каждого из участников толпы:
станом возвысила, сделала телом полнее
и, густыми кольцами кудри, как цвет гиацішга,
ему закрутила...
Радостное ощущение жизни, смелый задор и физическая мощь—
вот черты, неизменно сопутствующие толпе, независимо от ее целевой
установки. Где действуют массы, об’единенные однородностью Чувств
и настроений, там незримо веет над ними дух коллективного вос­
торга. Именно в этом и заключается притягательная сила коллектив­
ного действия, хорового начала. Люди охотно стекаются в хороводы,
устраивают общие игршца. оттого что, помимо эстетической радости,
доставляемой зрелищем и песней, в самой близости человека к че­
ловеку, уже в самом становлении плечу к плечу дала особая эмо­
циональная почва, на которой расцветает пышным цветом коллек­
тивная радость. Когда две слободские, улицы устраивают кулачные
бои и стеной идут друг на друга, то не жажда расквасить нос про­
тивнику гонит в круг стариков и малолетних, а тот пьянящий и вол­

—
28—
нующий хмель, который растет во взбудораженной толпе. Так точно
и полумиллионные «ходынки» возникают не потому, что сытому
окрайному обывателю посулили задаром пятикопеечную булку.
Главная притягательная тайна таких скопищ не пятак и не кружка,
а жажда братской общности и коллективных восторгов. Вот’ где
источник ненасытного требования: «зрелищ!». В чрезвычайно инте­
ресной, но мало известной книге Василия Краснова «Ходынка» мы
находим очень ценные психологические материалы, не только ярко
воспроизводящие знаменитую московскую катастрофу, но дающие
также поразительно верную картину всех настроений, последова­
тельно пережитых толпой и доведших ее до слепого панического озве­
рения. Автор—бывший рабочій. Обладает живописным и нерв­
ным языком. Шаг за шагом ведет он нас за собой, заставляя вжи­
ваться в бурные настроения толпы. Долго ныряем мы в этом водово­
роте тел, желаний и слухов. Веселые лица и быстрая ходьба на­
страивают доверчиво и возбужденно. Толкуют о бездонных бочках
вина и пива, и это будоражит, подстегивает, гонит вперед. Со всех
сторон вливаются все новые и новые группы, песни и клики. Рас­
тут и множатся играющие точки костров.
«Чарующая картина развертывалась передо мною, — рассказы­
вает автор. — Большой и мирной, счастливой семьей казались все
эти люди, сошедшиеся целыми семьями, с малыми детьми, с седыми
стариками. Крестьяне и горожане, по-домашнему, вперемежку рас­
полагались в поле, садились в кружок у костра, весело переклика­
лись с родственниками и знакомыми, налаживали песни, пускались
в пляс. В воздухе стон стоял от гармоники. У каждой кучки своя
-бутылочка водки. Веселые и довольные, сидели они вокруг костра,
даже и водка казалась здесь как-то нужной и совсем безвредной...
Вокруг этих сидящих и пьющих кучек сновали непьющие одиночки,
разнося шутки и всякие небылицы. Вспыхивали разные игры, затева­
лись и плавно велись хороводы. И в безмятежном весельи раскрыва­
лась'простая душа народа, ясная, глубокая и прекрасная» Ч-
В этих счастливых опьянениях массовой души заключается
также ближайший источник всех шаманьих экстазов, причина са-
дичѳски-восторженных шествий у народов востока и отгадка
нашей отечественной хлыстовщины. Остановимся несколько по­
дробнее па анализе сектантского экстаза. Так называемые сектант­
ские радения представляют в этом отношении чрезвычайно много
интересного и поучительного. Сектантским радениям и хлыстам по­
священа очень большая литература. Но почти вся она, за малыми
исключениями, носит крайне поверхностный характер. Внимание
исследователей направлено, главным образом, на внешнюю сторону
хлыстовщины. Между тем хлыстовщина уходит своими корнями
в далекое прошлое народной жизни и в качестве религиозной секты
насчитывает великое множество разветвлений и вариаций, тесней­
шим образом связанных с древнейшим язычеством. Мережковский
«) Ц. Краснов. «Русское Богатство» 1910 г., стр. 158, No 8.

—
29—
высказывает не лишенное правдоподобия предположение, что рус­
ская хлыстовщина развилась из культа Ярилы. Во всяком случае
месторождением’ хлыстовства считается «светлое озеро» в кержен­
ских лесах. Там, где в далекие языческие времена первобытные сла­
вяне поклонялись богу Яриле, этому домотканому славянскому
Вакху. От этого забытого культа христианское время сохранило ка­
кие-то странные обложи. Сохранилось предание о таинственном
граде Китеже, пребывающем на дне светлого озера. И там, где не­
когда по берегам этого озера бегали с факелами в руках языческие
девушки, бросали в воду зажженные венки и предавались служению
Яриле, там теперь ежегодно в день Ивана-Купалы собираются стран­
ники из дальних мест, чтобы прислушаться к звону подводных ко­
локолов подводного города. Чутко прислушиваются паломники
к таинственному звону, и некоторые слышат. А старики рассказы­
вают при этом, что при самой кончине мира выйдет праведный град
Китеж па поверхность и навстречу ему с небес сойдет Горний Иеру­
салим. Два града — земной и горний — радостно устремятся один
к другому, взаимно проникнут друг друга и «облечется в нетление»
всякое вещество, и на земле наступит царство великой правды, и
настанут времена «благой радости» на тысячу лет. Это последнее
поверье и лежит в основе всех хлыстовских поверий и чаяний. Все
многочисленные хлыстовские секты в ожидании конца мира и при­
шествия антихриста чают сошествие на землю Сиона, града небес­
ного, который сольется со «святым островом» и послужит «убежи­
щем» сынам праведным от антихриста. В ожидании «верного убе­
жища» местом спасения являются «корабли, блуждающие по морю»,
т. -е. отдельные общины и секты, из которых каждая по-своему за­
нята поисками своего Китежа («святого острова»), на который сойдет
небесный Иерусалим. Вот как пророчествовал об этом основа­
тель коммунистической секты Общие «богоносный раделен», про­
поведник Михайло Попов:
«Ждите и ожидайте конца с радостью, но не со страхом. Знайте,
что, как было при начале, так при конце должно совершиться. Знают
праведные, что они пребывают в убежище, что они в храмине, и хра­
мина в них. Первая храмина, ваше святое тело, обретенное убежище;
вторая храмина — ваша душа. Обе эти храмины праведные соблю­
дайте в чистоте и непорочности, как невесту, ожидающую жениха,
С облаков при конце сойдет жених и виидет в нас. И вместе с ним
сойдет на наше святое село с небеси Горний Иерусалим. Так небес-
ность сочетается с земнотой, и всякая видимая плоть будет преоб­
ражена и освобождена от рабства тлению. Наше земное обиталище
будет благословено на блаженное бытие и царствование на тысячу
лет».
Тайный смысл всех оектанских радений и сводится к освобо­
ждению плоти от рабства и «сочетанию небѳсности с земнотой».
С этой целью одни секты ищут «святого острова» (праведного града
Китежа) но указаниям пророков и книг, дабы там добиться соше­
ствия небесного Иерусалима; другие устраивают свои «сионы» и

—
30
«сионские горницы» тут же на «кораблях, блуждающих по морю».
Так, секта прыгунов долго искала своего Китежа и в Сибири, и на
Кавказе. Как вдруг в начале настоящего века открылось их пророкам
«в готовности быть и в поход иттить» — в Америку. Указания даны
были через книгу Юнга Штиллинга «Победная повесть». И вот шесть
тысяч прыгунов бросили насиженные места, хлеба на корню и бежали
с Кавказа в Америку. В Сап-Франциско они устроили на площади
генеральное радение. В свободолюбивой Америке не нашлось другого
средства против радеющих сектантов, как... пол... солдат. Только
благодаря заступничеству мормонов дело о радении па площади
Сан-Франциско удалось кой-как замять.
Однако большинство сектантских радений не требует столь
долгих скитаний по белу свету. По учению хлыстов сошествие Гор­
него Иерусалима отнюдь не обязательно совершается полностью:
оно может совершаться частично — под видом «духа святого», ко­
торый может воплощаться в каждом человеке, и каждый человек
должен стремиться стать Христом. В этом и заключается мисти­
ческая сущность сектантских радений: весь их молитвенный экстаз
основан на жажде «перевоплощения». Вечером или ночью «люди
божьи» тайно, поодиночке ігрокрадываются в «сионскую горницу»—
в избу, где назначено собрание. Уже одна эта таинственность и
ежеминутный страх, что вот-вот накроют, йорвутся и арестуют, дей­
ствуют возбуждающим образом. Оттого, когда сектанты входят в
избу, они уже известным образом эмоционально настроены, и можно
сказать, что период эмоционального брожения переживается каждым
сектантом на расстоянии в отдельности, еще до начала радения.
Раздевшись и разувшись в сенях, сектанты входят в избу босые,
полуобнаженные, в длинных белых рубахах. Усаживаются на
скамьях и лавках и затем начинается пение «распевцев». Сперва
поют заунывные, духоборческие песни. По словам В. Бонч-Бруевича
«рыдающие звуки этих псалмов вовлекают постепенно все голоса и
потрясающе действуют на душу, отвлекая внимание от повседнев­
ности». После нескольких псалмов начинается мир. Все друг у друга
просят прощения с земными поклонами и целованиями. От массы
собравшихся людей в избе становится душно и жарко. Настроение
повышается, глаза горят, светятся, нервный под’ем все растет, не­
заметно, пение становится все звонче, мотивы бодрее, жизнерадост­
нее, наподобие плясовых русских несен. В это время обыкновенно
и бывает схождение «св. духа» на чад Сиона и прыгание их. Вот
молодая, бледная женщина, стоящая близ порога, то и дело по­
дергивает плечами и помахивает в воздухе белым платочком. Ваг
кто-то раскачивается всем корпусом взад и вперед. Вот уже многие
выбивают такт ногами. То там, то сям ударяют в ладоши. Толчок —
и зазвенела бойкая, ликующая песня. Образуется хоровод, и сразу
все срываются с места. Начинается восторг, просветление... Начина­
ются об’ятия, жаркие братские поцелуи. Ike разгораясь и нарастая,
радость доходяг до исступления, до полного экстаза. От неиз’ясни-
мого блаженства все «дрожит как в лихорадке» и, «воспрянув

31
духом», люди божьи <.впадают в какое-то забвение». Речь стано­
вится живой и «богоодержимой». Воображению рисуются легкие,
радостные образы. «Роспевцы» слагаются туг же, сообща. Кол­
лективное творчество бьет ключом. В третьей части этих очерков,
посвященной «.Психологии коллективного творчества», я остано­
влюсь подробнее на этом моменте. Теперь займемся анализом того
экстатического состояния, которое переживают сектанты в момент
радения или. как они говорят, в момент «хождения в духе». Что
касается физиологических изменений, то они вполне соответствуют
тому состоянию, которое наблюдается у человека, охваченного силь­
ной радостью. А именно: наблюдается чрезмерно усиленная дея­
тельность сердца и органов дыхания; прилив крови к лицу и ярко
горящие глаза; периферические артерии расширены, при чем рас­
ширение так велико, что вся кожа покрывается потом: необычайно
живая жестикуляция и другие мускульные движения. Другими сло­
вами, мы находим здесь полную аналогию с теми явлениями, ко­
торые констатировал профессор Дюма при наблюдении над шестью
освобожденными узниками (см. вышеприведенную статью Ц. Лом-
брозо «Счастье сумасшедших»). Что касается картины душевных
настроений, т.-е . суб’ективного самочувствия радеющих, то на этот
счет у пас имеются очень ценные показания самих сектантов. Извест­
ный московский хлыст Осипов на следствии после «поднятия на
дыбу» показал: «как войдешь в круг, так в то же время блаженно за­
трепещется в утробе дух святой, яко голубь, яко младенец». А хлы­
стовская богородица Авдотья, по словам Кельсиева, так передавала
свои ощущения: «как дух святой сокатает, так вся твоя утробушка
и возыграет» **). То же говорили Сперанский в письме к Цейеру: «вну­
тренности ваши тогда буквально вострепещут от радости
*
(«Русек.
Архив», 1871 г. Письмо Сперанского к Цейеру). Аналогичные пока­
зания находим мы и у Кондрата Малеванного: «все внутренности
во мне трепещут, вся плоть как будто стремится от земли к небу, и
я чувствую необыкновенную радость» 2). По словам новохоперских
хлыстов из Красной Слободы и Алферовки «все тело молящихся
колеблется, как осиновый лист, а дух трепещет от неистовой ра­
дости» ’). А сибирский подвижник Мичурин рассказывает, что при
великом действии молитвенном все тело (его) от невыносимого дви­
жения колебалась, как деревцо, а иногда трепетало, как лист от
ветра в радостном, исступлении». В деле нижегородской уголовной
палаты о хлыстовском пророке Радаеве последний так описывает на­
шествие духа (т. -е. экстатический восторг): «лицо вид необыкно­
венный показывало, делалось обрадованное, чистое... внутри, аки
тамо, сильный огонь всего будто бы нажигает... вступала теплота
и радость и сладость неизреченная»... *).
Ч Д. Коновалов. <Религ. экстаз в русском сектантстве».
’) Молчанов. «Нов. Время» 1890, No 5323.
3) «Воронеже,к. епарх. вед.», 1871, No 17.
*) «Богословский вестник», 1907, 5/ѴІП.

«Хождение в духе», «накатывание духа», «восхищение духа»
прекрасно передано в хлыстовских росневцах и в духовных сти­
хах шелопутов и прыгунов:
Пойдем в божий дом молиться!
Там есть чудные дела.
Там праведные все ликуют,
Как ангелы в высоте...
Пли вот еще выразительнее:
Ноженьки мои
Расходилися,
Рученьки мои
Размахалися.
Ой, дух,
Ой, горю!
На кругу’ во святом духу
Аки голубь,
Трепещу и возрадуюсь...
Московские хлысты XVIII века доходили до такого экстатиче­
ского опьянения во время собраний, что, подобно магометанским
дервипіам-бичевателям, хлестали друг друга по спинам поленьями и
обухами, сохраняя при этом радостное, счастливое выражение. На
основании таких садических самоистязаний, довольно редких в дей­
ствительности, и создалась нелепая сказка, будто в основе хлы­
стовства лежит половое чувство и что все эти «хождения в духе»,
«нашествия» и «накатывания» благоприятствуют процветанию
«свального греха». Но почти все серьезные исследователи хлыстов­
ства (Пругавин, Бонч-Бруевич, Коновалов и другие) категорически
отвергают это обвинение, как злостную выдумку и клевету. И если
отбросить пляски, выкрики, вздрагивания, всхлипывания, бичевания
и прочие элементы «психологического гашиша», издавна известно­
го человечеству и всегда употреблявшегося в качестве экстатиче­
ского хмеля (верчения шаманов и дервишей, боевые пляски и пр.),
то надо будет признать, что единственной психологической осно­
вой сектантских радений являются — восторг, просветление и
огромная радость бытия, создаваемые концентрацией коллективного
чувства. По свидетельству Д. Г . Коновалова автора замечательной
книги «Психология сектантского экстаза», сами сектанты свято ве­
руют, что во время радений им удастся вкусить «сионской благо­
дати», и не находят лучшей аналогии для своего экстаза, как срав­
нение его с «пьяным упоением». Один хлыстский распевец влагает
в уста сектантки такие слова:
На беседуптке, па апостольской,
Я пила пивцо, я пьянехонька;
Я пошла духом веселехонька...
Подобно тому, как некогда первобытные славяне в дремучей ча­
ще керженских лесов устраивали вакхические пляски и кружи-

—
33—
лись с зажженными факелами вдоль «светлого озера», воспевали бо­
га Ярилу, как теперь их далекие потомки, охваченные тем же сти­
хийным экстазом, слагают ликующие распевцы воплотившемуся
Христу:
Ой, дух, ой горю
На кругу, во святом духу...
Некоторые видят при этом бога и касаются его одежды. И все
глубос b убеждены, -что их распевцы спеты впервые ангелами, а люда
божьи переняли их «в духе» и запомнили их фразу. Оттого они
пляшут и трепещут и радуются, как царь Давид:
Опи так, как Давид
Перед своим ковчегом,
Люди божии, святые
Скакашс, играше...
В этой стихийной радости, в этих оргийных плясках и песно­
пениях и раскрепощении плоти дрожит какая-то общая струна,
сливающая воедино и Диониса, и Вакха, и Ярилу и рождающая
созвучный отклик между опьяненными корибантами древне-грече­
ских сатурналий и кавказским мужиком-шелопутом, устраиваю­
щим генеральное радение на площади в Сан-Франциско. И не о
том ли говорит нам Нитцшѳ в «Происхождении трагедии»:
«Теперь раб делается свободным человеком. Уничтожаются вое
связывающие путы и перегородки... Услыша благую весть о гармо­
нии миров, всякий чувствует себя не только в союзе со своим ближ­
ним, но слившимся в одно целое, как будто разорвалось покрывало
Майи, перед человеком открылось первобытное целое... Человек раз­
учился ходить, говорить и, танцуя, близок к тому, чтобы взлететь
на воздух... Могущественное искусство всей природы, имеющее
целью блаженство освобожденного бытия, здесь является под видом
опьянения...» х).
Эллинская трагедия и сибирские прыгуны, Фр. Нитцше и хлы­
стовская богородица'Авдотья? Не звучит ли ироническим парадо­
ксом такое сопоставление? Лет 12 тому назад, когда вся столичная
пресса была модно заинтересована «загадкой хлыстовщины», в мо­
сковских газетах появилась статья за подписью «сектант». В вей
автор, между прочим, писал:
«В чем же тайна хлыстовщины? В духе нашей музыки.
Или — это уместно сказать о трагических переживаниях
древних греков и неприлично — о переживаниях русского мужика?
Полно, наш мужик по богатству жизнеощущения стоит ни чуть
не ниже эллина» 2).
Мне думается, что таинственный московский сектант был не
совсем далек от истины. Не только древне-греческие мистерии мало
*) Нитцше. «Происхождение трагедии».
’) Сектант. «Утро России», 1912.
Войтоловвкий. Очерки коллскт. психол.
3

—
34—
чем отличаются по своей коллективно-психологической основе от
хлыстовских радений, но если отбросить то освещение, которое при­
обретает эмоция коллективного восторга под влянием политиче­
ских, экономических и религиозных мотивов, то «радениями» могут
быть названы: каждое театральное зрелище, каждая религиозная
мистерия каждый митинг, каждое революционное и политическое
собрание, вообще — каждая групповая организация, живущая
жизнью одухотворенной толпы. Ибо таков закон конденсирующего
действия масс, по которому личность, попадая в толпу, становится
ареной усиленных токов телесной и эмоциональной энергии и ощу­
щает всю полноту своего бытия *). Об этой духовной радости оди­
ночки, приобщившейся к коллективу, говорят нам и настроения
Левина, попавшего в артель косарей, и чувства князя Андрея
среди атакующей колонны, и рабочие первомайского митинга у Горь­
кого, и красная гвардия Сейфулиной, и опьяненные верой в католи­
цизм — крестоносцы, и охваченные ненавистью к Деникину рабочие
и крестьяне, и чающая исцеления болящая толпа богомольцев
в «Исповеди» 2), и радеющие сектанты, и революционные массы, и
политические партии, и в особенности те оранизации максималь­
ного натиска, о которых речь будет в последней главе настоящей
части — при рассмотрении «Психологии социалистического дви­
жения».
*) См. «Очерки коли, псих.», часть первая, глава пятая.
’)См. там же. стр.77 —7Ö.

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Вожди и партия.
-
«Герой—ото плод. Для пего работают во тьме
трудолюбивые корни. Для него с усилием под’-
емлѳтся крепкий ствол, для него развертыва­
ются гибкие сочные ветви, для него жадно пьют
углекислоту зеленые листья, для него расцве­
тают и зовут яркостью красок, ароматом, сла­
достью меда гостей насекомых — посредников
любви, — нежные цветы; для него весь орга­
низм растения перерабатывает соки матери-
земли и живительную энергию лучей отца —
солнца,—и он наливается, плод, цель усилий,
торжество жизни дерева. Но какую драгоцен­
ность таит он под золотой своей одеждой, в
сердце сочного и благоуханного своего тела?
Что защищает он под костяною броней?—Зерно,
семя. Но должен погибнуть плод, чтобы взросло
новое дерево, совершеннейшее».
А. Луначарский.
В первой части настоящих очерков, в главе пятой («Законы
■действия масс»), исследуя психофизиологические особенности
толпы, мы пришли к заключению, что масса, приобщая к своему
коллективу отдельную личность, конденсирует ее силы. При этом,
даже такие чисто конкретные, индивидуальные комплексы, как
эмоциональные и волевые, сливаются в гармонически-целостные
формы и, сливаясь, развивают такую интенсивную энергию, какой
никогда не в силах достигнуть чувство каждого индивида в отдель­
ности. Другими словами, характерной особенностью каждого кол­
лективного чувства является его разлитой, стихийный характер и
неудержимое стремление к переходу в крайние формы. Так, радость
в толпе, благодаря колоссальному нарастанию чувства, легко пре­
вращается в ликование, в энтузиазм, в экстаз. Ожидание, состоящее
из смены колебательных настроений, конденсируясь, легко переходит
в опасение, в испуг, испуг—в страх, страх—в панику. Ненависть—
эта скованная форма затаенного гнева — мгновенно освобождается
в толпе от сдерживающих нут, зажигает глаза толпы коллектив-
з*

—
36—
ной злобой, наполняет гневными звуками голоса, разливается
яростным потоком и несется в бешеных вспышках неистовой
жестокости.
При этом статический характер индивидуальной эмоции в
толпе переходит в действенный, динамический. Ибо каждая эмоция
в психологической основе своей покоится на стремлении; «а стре­
мление», как говорит А. Богданов, есть по современным взглядам
не что иное, как психический остаток действия, его незаконченное,
ослабленное воспроизведение в психике, неполный акт воли: от-
того-то стремление, усиливаясь, и переходит в действие»
Вполне понятно отсюда, почему все коллективные эмоции,
благодаря растущему напряжению, с такой стремительной силой
превращаются в стихийное действие. Именно этим и об’яспяются
многие неожиданные поступки толпы.
Вот один из таких интересных эпизодов, наделавший не мало
шуму в 70-х годах. В Кронштадте в одном из кабаков собравшаяся
многочисленная толпа подвыпивших солдат, преимущественно мо­
ряков и артиллеристов, решили позабавиться игрой «в охоту». Раз­
делившись на две партии, из которых одна изображала собак, а дру­
гая волков, люди принялись выть, лаять, рычать, скалить зубы и,
постепенно входя в азарт, вцепились друг в друга и обнаружили
такое неистовство, что пришлось вызвать на место «игры» всю крон­
штадтскую полицию. Среди с трудом рознятых солдат оказалось не
мало с откушенными носами и отгрызанными ушами. В детской
жизни такие явления повторяются гораздо чаще: шуточная драка
легко переходит в серьезное побоище, страшные рассказы в пансио­
нах вызывают неподдельную панику с галлюцинациями, обморо­
камиит.д.
С точки зреітя суб’ективной социологии все эти коллективные
действия об’яспяются чрезвычайно просто: толпа восприимчива
к любому внушению и автоматически чувствует потребность в пови­
новении вожакам. Наиболее выразительной в этом отношении
является вульгарная теория Густава Лебопа, изложенная им в книге
«Психология народов и масс», ставшей евангелием всех буржуазных
правительств. Несмотря па массовые казни на Гревской площади, во
время которых всякий мог убедиться, что дворянская кровь ничем
не отличается от крови парижской «черви», Густав Лебон все еще
никак не может отказаться от своих аристократических выпадов и
делает попытку в своей книге приставить старую дворянскую голову
к демократическим массам.
«Толпа,—утверждает он,—представляет собой раболепное стадо,
которое не может обойтись без властелина. В душе толпы преобла­
дает не стремление к свободе, а потребность к подчинению; толпа так
жаждет повиноваться, что инстинктивно покоряется тому, кто
об’являет себя властелином или вожаком» 2).
*) А. Богданов. «Из психологии общества», стр. 19.
’) Г. Лебон. «Психология народов и масс», стр. 250.

—
37—
Толпа «жаждет повиноваться», как мужик «любит сечься», и
навстречу этой жажде идут вожаки. Вожаки, зачинщики, коно­
воды — вот единственные двигатели и пружины массовых действий.
«В вожаках у народов,—развивает дальше свои теории Лебон,—
никогда не бывало недостатка, но эти вожаки всегда должны были
обладать очень твердыми убеждениями... Роль всех великих вожаков,
главным образом, заключается в том, чтобы создать веру — все равно
религиозную ли, политическую, социальную или веру в какое-либо
дело человека или идею. Из всех сил, которыми располагает челове­
чество, сила веры всегда была самой могущественной, и не напрасно
в евангелии говорится, что вера может сдвіпіуть горы» 1).
Каким же, однако, образом вера и убеждения вожаков привива­
ются «раболепной толпе»? На этот счет у Лебона имеется чрезвы­
чайно стройная теория.
«В толпе,—говорит он,—идеи, чувства, эмоции, верования—все
получает такую яге могущественную силу заразы, какой обладают
некоторые микробы... Вследствие этого идеи и верования распростра­
няются в толпе путем заразы и обязаны своим могуществом, главным
образом, таинственной силе, которую они приобретают, а именно:
обаянию. Идеи или люди, подчинявшие себе мир, господствовали над
ним преимущественно, благодаря этой непреодолимой силе, именуе­
мой обаянием... Обаяние,—поясняет он дальше,—это род господства
какой-нибудь идеи или какого-нибудь дела над умом индивида и
наполняет его душу удивлением и почтением. Вызванное чувство не-
об’яснимо, как и все чувства, но, вероятно, оно принадлежит
к тому же порядку, к какому принадлежит очарование, овладева­
ющее загипнотизированным суб’ектом. Обаяние составляет самую
могущественную причину всякого господства: боги, короли и жен­
щины не могли бы никогда властвовать без него... Обаяние составляет
достояние лишь немногих лиц и сообщает им какое-то магнетическое
очарование, действующее на окружающих, несмотря даже на суще­
ствование между ними равенства в социальном отношении и на то,
что они не обладают никакими обыкновенными средствами для
утверждения своего господства. Они внушают свои идеи, свои чув­
ства тем, кто их окружает, и те им повинуются, каы повинуются, на­
пример, хищные звери своему укротителю, хотя они легко могли бы
его разорвать» 2).
Как видим, все устроено самым предусмотрительным образом
догадливым буржуазным провидением: вожаку дано обаяние, сеющее
заразу в толпе, а толпа наделена непобедимой жаждой заразы,
оплодотворяемой обаянием вожаков. Остается только невыясненным,
почему у «жаждущей повиноваться» толпы обаянием пользуются
как раз только зловредные агитаторы, тогда как представители вла­
стей предержащих повидимому не внушают ей ни обаяния, пи по­
чтения. По крайней мере в случаях столкновения с «раболепной»
’) Г. Лебон. «Псих, народов и масс», стр- 249.
3) Там же, стр. 258 — 261.

—
33—
толпой власть имущие предпочитают почему-то вступать в состя­
зание с вожаками пе с помощью «таинственной силы обаяния»,
а при содействии хотя и менее пленительной, но более надежной
силы — жандармов и полицейских. Кажется, сам творец этой гар­
монически предустановленной теории о жаждущих повиновения
толпах и обаятельных, как короли и женщины, вожаках не прочь
склониться на практике перед обаянием полицейского сержанта.
«Если вследствие какой-нибудь случайности, — пишет он, — во­
жак исчезает и не замещается немедленно другим, то толпа снова
становится простым сборищем, без всякой связи и устойчивости.
Во время последней стачки кучеров омнибусов в Париже достаточно
было арестовать двух вожаков, руководивших ею, чтобы она тот­
час же прекратилась» *).
Это соединение научной мысли с полицейскими «случайно­
стями» приводит, в конце концов, Лебона к оптимистическому
заключению:
«Под влиянием неудачи обаяние вожака исчезает внезапно.
Оно может притаи в упадок и вследствие оспаривания: обаяние, ко­
торое подвергается оспариванию, уже перестает быть обаянием. Боги
и люди сумевшие долго сохранить свое обаяние , не допускали оспа­
риваний. Чтобы вызывать восхищение толпы, надо всегда держать ее
на почтительном расстоянии» 2).
В добром родстве с теорией Лебона находится теория Кабанеса,
автора книги «Революционный невроз». Мысли этого автора льются
чистым, прозрачным ручьем и могут служить образцом нашего на­
турального отечественного черносотенства, взлелеянного на фран­
цузской почве. Книга посвящена изучению Великой Французской
Революции, которая именуется эпохой «Великого страха».
«На наш взгляд,—говорит он,— «Великий страх» был исключи­
тельно непосредственным продуктом душевного настроения револю­
ционного общества. Оно было охвачено паникой именно потому, что,
освободившись насильственно от мрака, в котором его держало
веками королевское самодержавие, оно было внезапно ослеплено
озарившим его ярким светом свободы. Оно в первый момент как бы
растерялось и, не чувствуя над собой прежней железной руки, —
остолбенело. В таком оцепенении не мудрено, что ему стали ме-
решиться на первых порах всякие даже несуществующие фантасти­
ческие страхи и опасности» 3).
Такими рассуждениями пробавляется Кабанес на протяжении
384 страниц.
,
Несколько больше научной убедительности заключают в себе
/воззрения Тарда. Вульгарную теорию о заразе он заменяет более
обработанным представлением о подражательности толпы, подходя
в этом вопросе очень близко к теории II. К. Михайловского. Но для
*) Г. Лебон. «Психол. пародов и масс», стр. 250.
’) Там же, сто. 268.
’) Кабанес. «Революционный повроз», стр. 15 .

39—
Тарда подражание есть некий предвечный принцип, об’емлющий со­
бою весь мир, все условия не только социальной, но и физической
природы. Подражание, повторение и стремление к сходству — вот
три кита, на которых покоится мировоззрение Тарда. Подражание
видит он и в колебательных движениях эфира и электронов, и в за­
конах наследственности, и в нравственной податливости толпы. Так
что в конечном счете и здесь психология масс сводится к психологии
героической единицы, овладевшей вниманием толпы и использовав­
шей ее подражательную покорность.
Теории Сигеле, Бушю, Жолли и других совершенно не заслужи­
вают внимания, так как все они в основе своей исходят из того же
представления о раболепной толпе и властно распоряжающемся
«герое». О теории Н. К. Михайловского мною достаточно было сказано
в первой части — в главе «Что такое толпа». Мы помним, что и по
этой теории толпа живет исключительно чужими, заемными чув­
ствами, точнее — настроениями, внушенными ей «героем». «Герой»,
это—гипнотизер, бесконтрольно царящий над толпой и самовластно
распоряжающийся ее волей. И чтобы стать «героем» толпы, надо
только привлечь ее внимание. Стоит кому угодно проявить хотя бы
случайную активность в толпе, как последняя немедленно и упорно
откликается на приказ вожака и устремляется за ним, как стадо овец
за бараном. Одним словом, и стройная, превосходно продуманная и
проработанная теория Михайловского питается все той же индиви­
дуалистической верой в магическую силу «героев», являющихся
бесконтрольными двигателями коллективной души. Эта метафизи­
ческая, анархо-буржуазная теория массовых движений должна быть
поставлена с головы на ноги, ибо все решительно факты убеждают
нас в том, что не «герой» владеет толпой, а толпа влечет за собой
своего «героя» и формирует его по образу и подобию своему.
Обратимся к историческим фактам.
«... Толпа напоминала осенний, темный вал океана, едва раз­
буженный первым порывом бури; она текла вперед медленно; серые
лица людей были подобны мутно-пенному гребню волны.
Глаза блестели возбужденно, но люди смотрели друг на друга,
точно не веря своему решению, удивляясь сами себе. Слова кружи­
лись над толпой, как маленькие серые птицы.
Говорили негромко, серьезно, как бы оправдываясь друг перед
другом.
—
Нет больше возможности терпеть, вот почему пошли...
—
Без причины народ не тронется...
—
Разве «он» это не поймет?...
Больше всего говорили о «нем», убеждали друг друга, что «он»—
добрый, сердечный и — поймет, все поймет... Но в словах, которыми
рисовали его образ, не было красок. Чувствовалось, что о «нем» ни­
когда не думали серьезно, не представляли его себе живым, реаль­
ным лицом и даже плохо понимали, зачем «он» и что может сделать?
Но сегодня «он» был нужен, все торопились понять его и, пе зная
того, который существовал в действительности, невольно создавали

—
40—
в воображении своем нечто огромное. Велики были надежды и требо­
вали великого для опоры своей.
Порою в толпе раздавался дерзкий человеческий голос:
—
Товарищи! Не обманывайте сами себя...
Но самообман был необходим, и голос человека заглушался
пугливыми и раздраженными всплесками криков толпы:
—
Мы желаем открыто...
—
Ты, брат, молчи!
—
К тому же отец Гапон...
—
Он знает, как надо...
Лица у толпы еще не было, было только неясное очертание
чего-то широкого, расплывчатого, мягкого. Взволнованное, оно не­
решительно плескалось в канале узкой улицы, разбиваясь на отдель­
ные группы; сливалось густою толпой, гудело, споря и рассуждая,
толкалось о стены домов и снова заливало середину улицы темной,
жидкой массой; в ней чувствовалось смутное брожение сомнений,
было ясно видно напряженное ожидание чего-то всем нужного, что
осветило бы путь к цели верою в успех и этой верой связало, спла­
вило все куски в одно крепкое стройное тело.
День был такой же пестрый, как настроение толпы. На небе
между серых облаков являлось солнце, освещало лица холодным
блеском и исчезало вновь, покрывая их одноцветной тенью неуве­
ренности.
Пере,пинаясь из улицы в улицу, масса людей быстро росла, и
этот рост внешний постепенно вызывал ощущение внутреннего роста,
будил сознание права парода — раба просить у власти внимания
к своей нужде.
—
Мы тоже люди, как никак...
—
Он, чай, поймет, — мы просим...
—
Должен понять!.. Не бунтуем...
—
Опять же отец Гапон...
—
Товарищи! Свободу не просят...
—
Ах, господи!
—
Только бы допустили нас...
—
Да погоди ты, брат!...
—
Гоните его прочь, дьявола!..
—
Отец Гапоп лучше знает, как...
Лица загорелись, глаза сверкали ярче, ускорялся шаг, быстрота
движения тела еще больше волновала душу. Все увеличивалась
масса толпы, на улице стало теплее, голоса звучали с большей
силой.
—
Не надо нам красных флагов! — кричал лысый человек. Раз­
махивая шапкой, он шел во главе толпы, и его голый череп тускло
блестел, качался в глазах людей, притягивая к себе их внимание.
—
Мы к отцу идем!..
—
Так!
—
Верим ему!..
—
Не даст в обиду!

—
41
—
Красный цвет — цвет нашей крови, товарищи! — упрямо
■звучал над толпой одинокий, звонкий голос.
—
Нет силы, которая освободит народ, кроме силы самого
народа!
Толпа, опьяняясь своим настроением, обрадованная тем, что,
наконец. пришло оно и крепко обняло ее, ворчала:
—
Не надо!..
—
«Он» поймет...
—
Вот человек, ах ты...
—
Ежели до него допустят...
—
Смутьяны, черти!..
—
Отец Гапон — с крестом, а он — с флагом.
—
Молодой еще, но тоже, чтобы командовать...
—
Мы желаем мирно!
Наименее уверовавшие шли в глубине толпы и оттуда раздра­
женно и тревожно кричали:
—
Гони его с флагом!..
Когда толпа вылилась из улицы на берег реки к Троицкому
мосту и увидела перед собой длинную, ломаную линию солдат, пре­
граждавшую ей путь на мост, — людей не остановила эта тонкая
серая изгородь. В фигурах солдат, четко обрисованных па голубо­
вато-светлом фоне широкой реки, не было ничего угрожающего, они
подпрыгивали, согревая озябшие ноги, махали руками, толкали друг
друга. Впереди, за рекой, люди видели темный дом, — там ждал их
«он», хозяин дома. Великий и сильный, добрый и любящий, он
не мог, конечно, приказать своим солдатам, чтобы они не допу­
скали до него народ, который его любит и желает мирно говорить
с ним о своих нуждах.
Но все-таки на многих лицах явилась тень недоумения, и люди
впереди толпы замедлили свой шаг. Иные оглянулись назад, другие
отошли в сторону, все старались показать друг другу, что о солдатах
они знают, это не удивляет их. Некоторые спокойно поглядывали на
золотого ангела, блестевшего высоко в небе над унылой крепостью,
другие улыбались. Чей-то голос соболезнуя произнес:
—
Холодно солдатам!..
—
Н-да-а. ..
—
А надо стоять!
—
Солдаты — для порядка.
—
Спокойно, ребята! Смирно!..
—
Иди, иди!..
—
Ура, солдаты!—крикнул кто-то.
Офицер в желтом башлыке па плечах выдернул из ножен саблю
и тоже что-то кричал навстречу толпе, помахивая в воздухе изогну­
той полоской стали. Солдаты встали неподвижно плечо к плечу друг
с другом.
—
Чего это они? — спросила полная женщина.
Ей не ответили. И всем как-то вдруг стало трудно итги.
—
Назад! — донесся крик офицера.
s.

—
42—
Несколько человек оглянулись — позади их стояла плотная
масса тел, из улицы в нее лилась бесконечным потоком темная река
людей, толпа, уступая ее напору, раздавалась, заполняя площадь
перед мостом. Несколько человек вышли вперед и, взмахивая бе­
лыми платками, пошли навстречу офицеру. Шли и кричали:
—
Мы — к государю нашему...
—
Вполне спокойно!..
—
Назад. Я прикажу стрелять!..
Когда голос офицера долетел до толпы, она ответила его словам
гулким эхом удивления. О том, что не допустят до «пего», некоторые
из толпы говорили и раньше, по чтобы стали стрелять в народ, ко­
торый идет к «нему» спокойно, с верою в его силу и доброту, это на­
рушало цельность созданного образа.
«Он» — сила выше всякой силы, и ему некого бояться, ему не­
зачем отталкивать от себя свой народ штыками и пулями... Угроза
стрелять была необ’яснима, обидна...
Худой высокий человек с голодным лицом и черными глазами
вдруг закричал:
—
Стрелять? Не смеешь!..
И, обращаясь к толпе, громко, злобно продолжал:
—
Что? Говорил я — не допустят они...
—
Кто? Солдаты?
—
Не солдаты, а там...
Он махнул рукой куда-то вдаль.
—
Выше которые... Ага? Я же говорил!
—
Это еще неизвестно...
—
Узнают, зачем идем, — пустят!..
Шум рос. Были слышны гневные крики, раздавались возгласы
иронии. Здравый смысл разбивался о нелепость преграды и молчал.
Движения людей стали нервнее, суетливее; от реки веяло острым
холодом. Неподвижно блестели острия штыков.
Перекидываясь восклицаниями и подчиняясь напору сзади,
люди двигались вперед. Те, которые пошли с платками, свернули
в сторону, исчезли в толпе. Но впереди все, — мужчины, женщины,
подростки, — тоже махали белыми платками.
—
Какал там стрельба? К чему она? — солидно говорил по­
жилой человек с проседью в бороде. — Просто они не пускают на
мост... дескать, — идите прямо по льду...
И вдруг в воздухе что-то неровно и сухо просыпалось, дрог­
нуло, ударило в толпу десятками невидимых бичей. На секунду все
голоса вдруг как бы замерли. Масса продолжала тихо подвигаться
вперед.
—
Холостыми... — не то сказал, не то спросил бесцветный
голос.
Но тут и там раздавались стоны, у ног толпы легло несколько
тел. Женщина, громко охая, схватилась рукой за грудь и бы­
стрыми шагами пошла вперед, на штыки, вытянутые навстречу ей.
За нею бросились еще люди и еще, охватывая ее, забегая вперед нее.

—
43—
И слова треск, ружейного залпа, еще более громкий, более не­
ровный. Стоявшие у забора слышали, как дрогнули доски, томно
чьи-то невидимые зубы злобно кусали их. Одна пуля хлестнулась,
вдоль по дереву забора и, стряхнув с него мелкие щепки, бросила их
в лица людей. Люди падали по двое, по трое, приседали на землю,,
хватаясь за животы, бежали куда-то, прихрамывая, ползли по
снегу, и всюду па снегу обильно вспыхнули яркие, красные пятна.
Они расползались, дымились, притягивая к себе глаза... Толпа по­
далась назад, на миг остановилась, оцепенела, и вдруг раздался
дикий потрясающий вой сотен голосов. Он родился и потек по воз­
духу непрерывной, напряженно дрожащей пестрой тучей криков
острой боли, мести, ужаса, протеста, тоскливого недоумения и при­
зывов па помощь...
Солдаты стояли неподвижно, опустив ружья к ноге, .лица у них
были тоже неподвижные, кожа на щеках туго натянулась, скулы
остро высунулись. Казалось, что у всех солдат — белые глаза и
смерзлись губы...
В толпе кто-то кричал истерически громко:
—
Ошибка! Ошибка вышла, братцы!.. Не за тех приняли... Не
верьте!.. Иди, братцы... надо об’яснить!.. Ах, господи... ведь эго
что ясе?
—
Гайон — изменник, — вопил подросток-мальчик, взлезая на
фонарь» 1).
А «герой» этого крестного шествия — Гапон — с большим кре­
стом на груди шел в это время во главе рабочих с Нарвской за­
ставы среди царских портретов, икон и церковных хоругвей. Вслед
за Гайоном шел тот самый нарвский отдел, который выступил
с пением молитвы «Спаси господи». Огромное большинство шло
в молитвенном настроении, и почти охваченная религиозным
экстазом толпа подходила ко дворцу с пением «Отче наш». Тут
были и седобородые старики, и подростки, и девушки, и старухи
с заплаканными глазами. Они шли за тем, кто в эти дни пользо­
вался колоссальным авторитетом среди серой массы петербургских
рабочих. Священническая ряса и крест были тем магнитом, за ко­
торым тянулись эти сотни тысяч измученных людей. Вот превосход­
ные материалы, рисующие настроение петербургских рабочих нака­
нуне 9-го января.
«Гапон лично об’ехал все отделы. Он говорил с возрастающим
возбуждением и страстью, все более и более поднимая настроение
толпы. Он надорвал себе голос, еле держался на ногах, но продол­
жал ездить и говорить до последнего часа — до позднего вечера
8-го января. Повидимому, речи его не везде были одинаковы по
топу — быть может, в зависимости от степени подготовки толпы.
В некоторых отделах он говорил спокойно, сообщая толпе уверен­
ность в успехе. В других он уже забрасывал слова о возможности
неуспеха, о предстоящих опасностях, о том, что царь может отка-
*) JJ. Горький. «9-е января».

—
44—
заться принять и выслушать народ свой. Эти речи он кончает сло­
вами: «и тогда у нас пет царя». «И тогда у пас нет царя», как эхо
откликалась толпа. «Все умрем. Клянемся стоять все до одного.
Батюшка, благословляем тебя на подвиг, веди нас». Все были
в восторженном состоянии, рассказывают свидетели. Многие
плакали, топали ногами, стучали стульями, колотили кулаками
в степы и, поднимая руки вверх, клялись стоять до конца.
Один рабочий пишет: «все говорили: пойдем к отцу и скажем
ему, как мучают нас паши обдиралы; скажем ему: отец, прими
нас, мы пришли к тебе, помоги нам, т.-е . детям твоим, мы знаем,—
ты рад жизнь отдать за нас и только живешь для нас, по ты ничего
не знаешь, как бьют и мучают нас, как мы голодаем, как всегда
измучены и притом невежественны, подобны скотам, почти все не­
грамотны». Вечером при свете уходящих в даль тускло мерцающих
фонарей виднелось у помещения отделов море человеческих голов.
На улице в отдельных группах слышались разговоры о войне, о тя­
гостных ее последствиях для народа, о всеобщей забастовке. В неко­
торых отделах петиция читалась пароду из открытого окна собра­
ния, и народ слушал ее благоговейно, как в церкви. Многие, несмотря
на мороз, стояли без шапок. Недостаточно понятные слова петиции
вновь и вновь толковались. Иногда, в знак сочувствия, толпа повто­
ряла последние слова оратора, подхватывая их, как хор подхваты­
вает запевалу. «Чем так жить, не лучше ли нам сойти в могилу»,
говорит оратор, и толпа отвечает ему: «лучше в могилу, в могилу!»
«Помрем на площади», призывает говорящий, и толпа откликается:
«помрем!»... Когда чтение петиции было закончено, пишет один из
очевидцев с Васильевского острова,—председатель задал рабочим
вопрос:
«А что, товарищи, если царь нас не примет и не захочет про­
честь нашей петиции, — чем мы ответим па это?»
Тогда точно из одной груди вырвался могучий, потрясающий
крик: «нет тогда у нас царя!». И как эхо повторилось со всех концов:
«нет царя... нет царя...» . И в тот момент послышались возгласы:
«долой самодержавие», но толпа пе поддержала их» ’).
Так было на всех собраниях, во всех рабочих районах. Толпа
не только не поддерживала партийных ораторов, она гнала их.
Гнала студентов, гнала интеллигенцию и на призывы «долой само­
державие» с раздражением кричала: — «нам самодержавие не ме­
тает». В некоторых районах партийных ораторов насильно стаски­
вали с трибуны. На всякую попытку социалистов взять в свои руки
руководство движением зубатовцы и гапоновцы уверенно отвечали:
«пойдем к царю, он нас рассудит». И толпа мгновенно подхваты­
вала: «к царю, к царю»! Но наивно было бы думать, что это экстати­
ческое состояние петербургских рабочих было создано монархиче­
ской пропагандой попа. Гапон овладел движением не потому, что
*) Л. Гуревич. Стр. 203 . Цитировано по статье В. Невского из «Красной
Летописи».

—
45—
ои фанатпзировал массы своей горячей проповедью, не потому, что
гипнотизировал их своей поповской рясой, как. это утверждает, на­
пример, член меньшевистской группы при Ц. К. в корреспонденции
«Искры» (No 86), а как раз наоборот: это массы фапатизировали Га­
лона и сделали его своим вожаком, поставив в качестве знамени
среди икон и царских портретов его нагрудный крест и поповскую
рясу, оттого что серый петербургский рабочий тогдашних дней
в огромном большинстве своем еще оставался покорным монархи­
стом. Гапона слушали, как пророка, по одному его слову готовы
были пойти на смерть сотни тысяч людей, потому что все эти люда
еще смотрели на мир глазами той церкви, служителем которой
являлся Гапон, и наивно жили той верой и правдой, голосом которой
являлся его лозунг: к царю. Но вздумай Гапон в последнюю минуту
выступать перед теми же массами с революционным призывом, его,
без сомнения, постигла бы участь обыкновенного партийного агита­
тора. Не какое-то таинственное обаяние и ораторский пафос сде­
лали Гапона любимцем толпы, а именно то обстоятельство, что в его
лице толпа находила самое реальное и самое пламенное выражение
своих активных стремлений, окружило имя Гапона в глазах рабочих
таким авторитетом и обаянием. Известно, что мысль итти к царю
принадлежала не столько Гапону, сколько его штабу. За год до
январских событий Гапон в разговоре со своими единомышлен­
никами бросил мысль о депутации рабочих к царю, но мысль
эта сочувствия не встретила. Очень возможно, как справед­
ливо предполагает В. Невский, что шествие московских рабочих
к памятнику Александра И, устроенное Зубатовым, оказало свое
влияние на честолюбивого Гапона, и зубатовские лавры толкали
его на такие же подвиги в Петербурге. Как бы то ни было, но
как раз эта мысль вспомнилась кому-то из штабных незадолго
до 9-го января.
«Однако у Гапона с тех пор,—пишет в своих воспоминаниях
один из виднейших соратников Гапона И. Павлов, — произошли,
очевидно, изменения во взглядах на тактику. Теперь он отнесся
к этой мысли отрицательно, находя, что положение с тех пор совер­
шенно изменилось, и такой шаг в настоящее время, по его мнению,
должен считаться безрассудным. Но оказалось, что штабные, до сих
пор продолжавшие еще не вполне доверять ему, видя, как он реши­
тельно восстал против мысли игги к царю, и увлеченные общим
массовым настроением, также высказались за эту мысль. Между
штабными и Гайоном произошел резкий обмен мнений, ему сказали,
что теперь именно наступил предсказанный им самим момент, что
пролетариат должен выступить во всеоружии своих требований,
хотя бы в форме непосредственного обращения к царю, и что он
должен совершиться либо теперь, либо никогда. Страсти у руково­
дителей «Собрания», с одной стороны, и у Гапона, — с другой, же­
стоко разгорелись и Гапон сдался» ’).
’) И. Павлов. «Минувшие годы», 1908.

—
4(5 —
По свидетельству автора этих воспоминаний, сами штабные
«увлечены были общим массовым настроением». Толкаемые массой,
■они, в свою очередь, оказывали давление на Гайона, который очу­
тился в положении Пугачева среди яицких казаков: против соб-
ственной воли он шел на то, чего требовали от него штабные, и раз
вступив на известный путь, безостановочно катился вперед, под-
хвачеіпіый растущей лавиной. Тот энтузиазм, которым встречались
его речи в крестном ходе к царю, в одинаковой мере выпадал и на
долю других ораторов, выступавших с такими же речами. В упомя­
нутой книге Л. Гуревич собрал обширный материал, доказывающий,
что каждое слово в защиту шествия ко дворцу подхватывалось
толпою с восторгом и речи таких ораторов выслушивались с непо­
крытой головой, «благоговейно, как в церкви». Содержание речей,
произнесенных Гапоном накануне 9-го января и напечатанных
в заграничных изданиях, подчеркивает, какой нелепый сумбур
царил в голове этого охранного революционера, водрузившего крест
на бомбе. Тут и 8-часовой рабочий день, и баррикады, и жертвы, И
демократы, и мольба, обращенная к царю — дать народу свободу...
Любой нововремѳнский репортер мог бы выразить все эти мысли
и более складно, и более убедительно. Но в речах этих было все то,
чем кипели в те дни рабочие окраины Петербурга; и в этом секрет
гаиоповокого успеха.
Ни в ораторском даровании Гапона, ни в действиях его, ни
в характере этого человека не было ничего, что давало бы ему
право на звание «героя» или выдающегося вождя. Безвольный, плу­
товатый авантюрист, он по окончании академии мечтает о карьере
не то митрополита, не то миссионера, не то великосветского Иллио-
дора. Но по протекции какой-то христолюбивой барыни попадает
законоучителем в женский приют и завязывает сношения с охран­
кой. (Его причастность к охранке вполне подтверждается Зу­
батовым в статье, напечатанной в «Былом» в ответ на разоблачение
Морского). Стоя во главе зубатовского союза рабочих, Гапон до
последней минуты не знает, кто он и что он, и только подталкива­
емый массами неожиданно для себя выступает в роли сектанской
богородицы, кликуществующей о сошествии небесного Иерусалима,
п лице паря-батюшки, на чада Сиона. А вечером того же дня,
после страшного расстрела, обритый и переодетый рукою Гутен­
берга и опекаемый эс-эрами, он появляется неведомо для чего на
заседании Вольно-Экономического Общества — в то самое время,
когда на Невском еше продолжается расстрел рабочих — и, назвав­
шись ближайшим другом Гапона, произносит бессодержательную
речь и от имени якобы того же Гапона читает прокламацию, на­
писанную Горьким. Перебравшись за границу, он долго не знает,
к кому ему примкнуть, чем заинтересоваться, пишет по заказу
американской прессы свои воспоминания и преспокойно заба-
чляется по целым дням стрельбой в тире и обучением верховой езде.
А по возвращении в Петербург возобновляет связи с охранкой
и втайне мечтает о митрополичьем клобуке. Таков этот революцион­

—
47
ный хоругвеносец, украшающий собою заглавную страницу пролога,
русской революции. Помесь пугачевца, охранника и расстрига, он
воплощает в себе всю церковно-мистическую накипь бунтарско-
рабьей страны, без остатка смытую с души пролетариата первым
подлинным шквалом революционной стихии.
Уроки гапоновщины не прошли даром для русского пролета­
риата. Во весь рост встала перед ним и предательская фигура
царя-батюшки и высоко вскинутая под’емом народных масс фи­
гура служителя церкви, клятвенно целующего крест на верность
народу и в то же время состоящего па пенсии у охранки. На рас­
стрелы 9-го января русский пролетариат ответил взрывом стачек
и выступлений и, отшвырнув Гапона в мусорный ящик истории,
начал чутко прислушиваться к голосам из рядов социал-демократи­
ческой партии.
Если движение 9-го января с его детищем Гапоном выражает
собою один из начальных этапов на пути пробуждающихся масс,
когда последние под влиянием еще неизжитой реакционной идео­
логии на мгновение делают своим вожаком и фаворитом истории
лицо недостойное и ничтожное, то восстание черноморского флота,
возглавляемое Шмитом, иллюстрирует явления совершенно иного
порядка. Вот сжатое описание этих событий, сделанное Троцким:
«Дух мятежа носился над русской землею. Какой-то огромный
и таинственный процесс совершался в бесчисленных сердцах, —
разрывались узы страха, личность, едва успев сознать себя, раство­
рялась в массе, масса растворялась в порыве. Освободившись от
унаследованных страхов и воображаемых препятствий, масса не
хотела и не могла видеть препятствий действительных. В этом была
ее слабость и в этом была ее сила. Она неслась вперед, как морской
вал, гонимый бурей. Каждый день поднимал на ноги новые слои и
рождал новые возможности. Точно кто-то гигантским пестом раз­
мешивал социальную квашню до самого дна.
В Севастополе традиции «Потемкина» не умирали1). Чухнин2)
жестоко расправился с матросами красного броненосца: четырех
расстрелял, двух повесил, несколько десятков отправил на каторж­
ные работы и, наконец, самого «Потемкина» переименовал в «Пан­
телеймона». Но, никого не терроризовав, он тольг.Ю поднял мятежное
настроение флота. Октябрьская стачка открыла эпопею колоссаль­
ных уличных митингов, на которых матросы и пехотные солдаты
были не только постоянными участниками, но и ораторами. Матрос­
ский оркестр играл марсельезу во главе революционной демонстра­
ции. Словом, господствовала полная «деморализация». Запрещение
военным присутствовать на народных собраниях создало специально
военные митинги во дворах флотских экипажей и в казармах.
Офицеры не осмеливались протестовать, и двери казарм были днем
*) 14 июня 1905 г. па «Потемкине» началось восстание; восстание имело
громадное революционное значение, но было подавлено.
а) Адмирал, командовавший Черноморским флотом в 1905 году.

—
48—
И ночью открыты для представителей севастопольского комитета
нашей х) партии. Ему приходилось непрерывно бороться с нетерпе­
нием матросов, требовавших «дела». Невдалеке плававший «Прут»,
превращенный в каторжную тюрьму, постоянно напоминал, что
тут же, в нескольких шагах, томятся за участие в потемкинском:
деле жертвы июньского восстания. Новый экипаж «Потемкина»
заявлял о своей готовности вести броненосец к Батуму для под­
держки кавказского восстания. Рядом с ним по боевой готовности
стоял недавно отстроенный крейсер «Очаков». Но социал-демокра­
тическая организация настаивала на выжидательной тактике: со­
здать совет матросских и солдатских депутатов, связать его с орга­
низацией рабочих и поддержать надвигающуюся политическую за­
бастовку пролетариата восстанием флота. Революционная организа­
ция матросов приняла этот план. Но события обогнали его.
Сходки учащались и расширялись. Они были перенесены на
площадь, отделяющую матросские экипажи от казарм пехотного
Брестского полка. Так как военных не пускали на митинги рабочих,
то рабочие стали массами приходить па митинги солдат. Собирались
десятки тысяч. Идея совместных действий принималась востор­
женно. Передовые роты выбирали депутатов. Военное начальство
решило принять меры. Попытки офицеров выступить на митингах
с «патриотическими» речами дали весьма -печальные результаты.
Изощренные в дискуссиях, матросы обращали свое начальство
в позорное бегство. Тогда постановлено было запретить митинги
вообще. 11 ноября у ворот экипажей была поставлена с утра боевая
рота. Контр-адмирал Ппсаревский во всеуслышание обратился к ней:
«Никого не пропускать из казарм. В случае неповиновения — стре­
лять». Из роты, которой был отдан этот приказ, выделился матрос
Петров, на глазах у всех зарядил винтовку и одним выстрелом убил
подполковника Брестского полка Штейна, другим — ранил Писа-
ревского. Раздалось приказание офицера: «Арестовать его». Никто
ни с места. Петров бросил винтовку. «Чего же вы стоите? Берите
меня». Петрова арестовали. Сбежавшиеся со всех сторон матросы
требовали его освобождения, заявляя, что берут его на поруки. Воз­
буждение достигло высшего предела.
—
Петров, ты нечаянно выстрелил? — допрашивал его офицер,
ища выхода.
—
Какое нечаянно? Отделился, зарядил, прицелился. Разве
это нечаянно?
—
Команда требует твоего освобождения...
И Петров был освобожден. Матросы порывались немедленно
открыть действия. Все дежурные офицеры были арестованы, обез­
оружены и отправлены в канцелярию. В конце-концов решили, под
влиянием социал-демократического- оратора, ждать утреннего сове­
щания депутатов. Матросские представители, около 40 человек, засе­
дали всю ночь. Решили выпустить из-под ареста ‘офицеров, но не
*) Социал-демократической (большевиков).

—
49—
пускать их более в казармы. Службы, которые матросы считали не­
обходимыми, они постановили нести и впредь. Решено было отпра­
виться парадным шествием, с музыкой, к казармам пехотных полков,
чтоб привлечь солдат к движению. Утром явилась депутация рабо­
чих для совещания. Через несколько часов стал уже весь порт;
железные дороги также прекратили движение. События надвигались.
«Внутри экипажей, — гласят официальные телеграммы, относящиеся
к этому моменту, — порядок образцовый. Поведение матросов весьма
корректное. Пьяных нет». Все матросы распределены по ротам, без
оружия. Вооружена только рота, оставшаяся для охраны экипажей
от внезапного нападения. Командиром ее был выбран Петров.
Часть матросов, под руководством двух социал-демократических
ораторов, отправилась в соседние казармы Брестского полка. На­
строение среди солдат было гораздо менее решительное. Только под
сильным давлением матросов решено было обезоружить офицеров
и удалить из казарм. Офицеры Мукдена без всякого сопротивления
отдавали свои шашки и револьверы и со словами: «Мы без оружия,
вы нас не тронете», покорно проходили сквозь строй нижних чинов.
Но уже в самом начале солдаты начали колебаться. По их требова­
нию в казармах оставили несколько дежурных офицеров. Это обстоя­
тельство имело на дальнейший ход событий огромное влияние.
Солдаты начали строиться в ряды, чтобы вместе с матросами
отправиться через весь город к казармам Белостокского полка. При
этом солдаты ревниво следили за тем, чтоб «вольные» не смеши­
вались с ними, а шли отдельно. В разгар этих приготовлений
к казармам под’езжает в своем экипаже комендант крепости
Неплюев с начальником дивизиона, генералом Седельниковым.
К коменданту обращаются с требованием убрать с Исторического
бульвара пулеметы, выставленные там с утра. Неплюев отвечает, что
это зависит не от него, а от Чухнина. Тогда от него требуют честного
слова, что он, как комендант крепости, прибегать к действию пуле­
метов не станет. У генерала хватило мужества отказаться. Решено
разоружить его ji арестовать. Он отказывается выдать оружие, а сол­
даты не решаются употребить насилие. Пришлось нескольким
матросам вскочить в карету и отвезти генералов к себе, в экипаж.
Там их немедленно разоруясили (без фраз) и отвели в канцелярию
под арест. Позже их, впрочем, освободили.
Солдаты с музыкой выступили из казарм. Матросы в строгом
порядке вышли из экипажей. На площади уже ждали массы рабочих.
Какой момент! Восторженная встреча. Жмут друг другу руки,
обнимаются. В воздухе стоит гул братских приветствий. Клянутся
поддерживать друг друга до конца. Выстроились и в полном порядке
отравились на другой конец города — к казармам Белостокского
полка. Солдаты и матросы несли георгиевские знамена, рабочие —
социал - демократические. «Демонстранты, — доносит официозное
агентство, — устроили шествие по городу в образцовом порядке,
с оркестром музыки впереди и красными флагами». Итти приходи­
лось мимо Исторического бульвара, где стояли пулеметы. Матросы
Войтоловекий. Очерка коялект. лсіиол.
4

—
50—
обращаются к пулеметной роте с призывом убрать пулеметы. И пред­
ложение исполнено. Впоследствии, однако, пулеметы снова появи­
лись. «Вооруженные роты Белостокского полка, — сообщает агент­
ство, — бывшие при офицерах, взяли на караул и пропустили мимо
себя демонстрантов». У казарм Белостокского полка устроили
грандиозный митинг. Полного успеха, однако, не имели: солдаты
колебались; часть об’явила себя солидарными с матросами, другая
часть обещала только не стрелять. В конце-концов офицерам удалось
даже увести Белостокский полк из казарм. Процессия только к ве­
черу вернулась ц экипажам.
В это время на «Потемкине» было выброшено социал-демокра­
тическое знамя. На «Ростиславе» ответили сигналом: «Вижу
ясно». Другие суда промолчали. Реакционная часть матросов про­
тестовала против того, что революционное знамя висит выше андре­
евского. Красное знамя пришлось снять. Положение все еще не
определилось. Но назад уже не было возврата.
В канцелярии экипажей постоянно заседала комиссия, состояв­
шая из матросов и солдат, делегированных от разных родов оружия,
в том числе от семи судов, и из нескольких представителей социал-
демократической организации, приглашенных делегатами. Постоян­
ным председателем был выбран социал-демократ. Сюда стекались все
сведения, и отсюда исходили все решения. Здесь же были вырабо­
таны специальные требования матросов и солдат и присоединены
к требованиям общеполитического характера. Для широкой массы
эти чисто-казарменные требования стояли на первом месте. Комис­
сию больше всего беспокоил недостаток в боевых снарядах. Вин­
товок было достаточно, но патронов к ним — очень мало. Со времени
потемкинской исторіт боевые припасы хранились в тайне. «Сильно
чувствовалось также,—пишет активный участник событий,—отсут­
ствие какого-нибудь руководителя, хорошо знающего военное дело».
Депутатский комиссия энергично настаивала па том, чтобы
команды обезоруживали своих офицеров и удаляли с судов и из
казарм. Это была необходимая мера. Офицеры Брестского полка,
оставшиеся в казармах, внесли полное разложение в среду солдат.
От повели деятельную агитацию против матросов, против «воль­
ных» и «жидов» и дополнили ее воздействием алкоголя. Ночью под
их руководством солдаты постыдно бежали в лагери, — не через
ворота, у которых дежурила революционная боевая рота, а через
проломленную стену. К утру от снова вернулись в казармы, но
активного участия в борьбе больше не принимали. Нерешительность
Брестского полка не могла не отразиться па настроении матросских
экипажей. Но на следующий дені> опять засветило солнце успеха:
к восстанию присоединились саперы. Они явились в экипажи
в стройном порядке и с оружием в руках. Их приняли восторженно
и поместили в казармах. Настроение поднялось и окрепло. Отовсюду
являлись депутации: крепостная артиллерия, Белостокский полк,
п пограничная стража обещали «не стрелять». Не полагаясь больше
па местные полки, начальство начало стягивать войска из соседних

—
51
городов: Симферополя, Одессы, Феодосии. Среди прибывших велась
активная и успешная революционная агитация. Сношения комис­
сии с судами были очень затруднены. Сильно мешало незнание
матросами сигнальных знаков. Но и тут было получено заявление
полной солидарности со стороны крейсера «Очаков», броненосца
«Потемкин», контр-миноносцев «Вольный» и «Заветный», впослед­
ствии присоединилось еще несколько миноносок. Остальные суда
колебались и давали все то же обещание «не стрелять». 13-го в эки­
пажи явился флотский офицер с телеграммой: царь требует сложить
оружие в 24 часа. Офицера осмеяли и вывели за ворота. Чтобы
обезопасить город от возможности погрома, наряжались патрули
из матросов. Эта мера сразу успокоила население и завоевала его
симпатии. Сами матросы охраняли и винные лавки, во избежание
пьянства. Во все время восстания в городе царил образцовый
порядок.
Вечер 13-го ноября был решительным моментом в развитии
событий: депутатская комиссия пригласила для военного руковод­
ства отставного флотского лейтенанта Шмита, завоевавшего боль­
шую популярность во время октябрьских митингов. Он мужественно
принял приглашение и с этого дня стал во главе движения. К вечеру
следующего дня Шмит перебрался на крейсер «Очаков», где и оста­
вался до последнего момента. Выбросив на «Очакове» адмиральский
флаг и дав сигнал: «командую флотом, Шмит», с расчетом сразу
привлечь этим к восстанию всю эскадру, он направил свой крейсер
к «Пруту», чтобы освободить «потемкинцев». Сопротивления ни­
какого не было оказано, «Очаков» принял матросов-каторжан на
свой борт и об’ехал с ним всю эскадру. Со весх судов раздавалось
приветственное «ура». Несколько судов, в том числе броненосцы
«Потемкин» и «Ростислав», подняли красное знамя; на последнем
оно, впрочем, развевалось лишь несколько минут.
Взяв на себя руководство восстанием, Шмит оповестил о своем
■образе действий следующим заявлением:
«Г-ну городскому голове.
«Мною послана сегодня государю императору телеграмма сле­
дующего содержания:
«Славный Черноморский флот, свято храня верность своему
народу, требует от вас, государь, немедленного созыва учредитель­
ного собрания и перестает повиноваться вашим министрам.
Командующий флотом
гражданин Шмит» 1).
Нарисованная Троцким картина дает чрезвычайно богатый
материал для изучения коллективных движений. Попробуем сопо­
ставить психологически восстание Черноморского флота с шествием
‘) Л. Троцкий. «1905 год. Красный флот».
4*

—
52—
s-го января. Психические связи, установившиеся между толпой
петербургских рабочих и Гайоном, носят сравнительно несложный
характер. Перед нами толпа в состоянии высокого эмоционального
напряжения, близкого к экстазу. «Многие плаг. -ал и, топали ногами,
стучали стульями, колотили кулаками в стены и, поднимая руки
вверх, кричали: все умрем, клянемся стоять все до одного! батюшка,
благословляем тебя на подвиг, веди нас!» Концентрация -чувства
достигла той высоты, когда эмоция неминуемо требует, но выраже­
нию психологов, установки моторной реакции, т.- е. когда воз­
буждены все внутренние и внешние импульсы к действию. В такие
моменты возбужденные маосы требуют моментальной активности;
но для этого им нужны определенные, конкретные цели и осязатель­
ные результаты. Последние и даны были в лице Гапона, который
своим истерическим призывом «к царю» раскрыл толпе ее собствен­
ное содержание. То чувство общности, которым теснейшим обра­
зом связаны все участники подобной толпы, поглощает чувство
индивидуальной обособленности. Каждый участник толпы сознает
себя частицей этого огромного тела и призыв вожака восприни­
мается им, как сигнал всего коллектива., и повиновение вожаку
ощущается толпой, как свободное решение ее собственной воли.
Ибо вожак это тот, кто дает наглядные результаты. Жест, поступок,
движение — вот единственные аргументы для возбужденной толпы.
И вожаком становится тот, кто твердо и уверенно идет путем реши­
тельных действий. Чем примитивнее толпа, т.-е . чем проще и слу­
чайнее задачи, которые она себе ставит, тем легче попасть в ее
«герои». В толпе разоренных мещан и обвивателей вожаком стано­
вится тот, кто первый бросит камень или, как «тупой драгун»
в сцене убийства Верещагина, первый ударит. По делу о противо­
холерных беспорядках в селе Макаровке в заседании харьковской
судебной палаты выяснилось, что женщины играли видную роль
при разгроме больницы и насилъствеішых действиях против врачей.
Часть толпы, предводительствуемая некоей Дорофеевой, подошла
к квартире врача Смирнова, в которой находились его мать, жена
и двое малолетних детей, и стали ругать Смирнова за то, что он
хочет морить людей, при чем грозила всех их убить. Когда жена
Смирнова подошла к окну и стала умолять ее не трогать детей,
Дорофеева закричала: «Замолчи!... Я тебе глотку перерву!...», после
чего стала дергать входную дверь, но та оказалась запертой. Тогда
Дорофеева закричала, обращаясь к толпе: «Лезьте в окна! Бейте
всё это вдребезги!» — и толпа слепо кинулась исполнять ее при­
казание. Такую же деятельную роль сыграли женщины в беспоряд­
ках в селе Аввакумовне, Тамбовского уезда. «Нас бабы одолели, —
говорили при расследовании дела мужики, — бабы первые ломи­
лись». Во время так называемого бабьего бунта в Севастополе,
в 1830 году, женщины и подростки выступали всюду в качестве-
первых коноводов.
Таким образом вожаками являются те активные элементы,
которые двигаются в толпе как бы в качестве запевалы той песни,

—
53—
которая сочиняется не ими, а всей толпой. Вожак — это рука, из­
влекающая меч из ножен и смело размахивающая им над головой
противника. Это первая, сильная волна, пробивающая русло, по
которому бурным потоком устремляется толпа. Но это вовсе не
значит, что последняя гипнотически следует за «героем». Если бы
это было так, если бы толпа была одержима, слепой наклонностью
к подражанию и с покорностью гипнотика откликалась на каждый
сильный призыв, то па мольбы, обращенные к ней в такой страст­
ной и патетической форме женой Смирнова, толпа должна была бы
откликнуться на это проявлением скорби и жалости. Но этого,
разумеется, не случилось. А случилось как раз обратное: для охва­
ченной гневом и яростью толпы жалобные вопли Смирновой послу­
жили сигналом к немедленным действиям. II когда Дорофеева
закричала: «лезьте в окна», она тем самым лишь исполнила
миссию хирургического ланцета, вскрывшего нарыв, который и б&і
того готов был вскрыться. Ключом кипевшая ярость, давно искавшая
выхода, ринулась по следам Дорофеевой, повинуясь при этом не
гипнотическим внушениям вожака, а простому и естественному
закону концентрации чувства.
Совершенно в других социально-психических условиях оказа­
лись участники черноморского восстания. Начать с того, что
внутренняя структура этого восстания далеко не отличалась такой
родственной однородностью, как гапоиовское движение. На первом
месте — матросы, придающие всей картине восстания такой грозно­
романтический колорит. В пх лице мы видим сплоченную и богатую
энергией группу, преданную делу восстания со всем революцион­
ным энтузиазмом. Они живут в накаленной атмосфере ежеминутно
готового вспыхнуть «мятежа» и с нетерпением требуют «дела». Из
собственой среды выдвигают они решительных вожаков и напра­
вляют их в качестве агитаторов — делегатов в саперные, артилле­
рийские и пехотные части. Всюду на митингах, в дискуссиях с офи­
церами, в столкновениях с начальством матросские представители
берут на себя самые трудные и ответственные роли. В качестве ответ­
ственных руководителей опи учреждают делегатскую комиссию, ко­
торая заседает всю ночь, вырабатывает планы восстания, арестовы­
вает, обезоруживает, карает.
Менее активную группу, но довольно решительную и стойкую,
составляют саперы. Они первые присоединяются к восстанию и с
переходом в матросские казармы эмоционально сливаются с матро­
сами, образуя с последними вполне однородную психическую среду.
Но огромное большинство участников — пехотинцы — пред­
ставляют совершенно инертный материал. В то время как матросы
и саперы — по преимуществу рабочие и горожане, т. - е. лица, при­
несшие с собою в казармы определенные мятежные предпосылки,
смелость, активность, предприимчивость, технически-производствен-
ные навыки и способность действовать скопом и солидарно, пехота,
состоящая из деревенских парней, настроена неуверенно и пассивно.
Ее увлекают митинговые речи ораторов, содержание которых ее

—
54—
кровно не задевает; она присоединяется к матросам для короткого
революционного натиска и почти сейчас же поддается контр­
революционному влиянию офицерства и покидает матросские ка­
зармы. Но даже оставаясь внутри восставших частей, пехотные
солдаты ложатся тяжелым грузом на ход революционных событий.
Ибо матросы, саперы, артиллериста, — это всё люди, уже про­
шедшие через гапоновский университет и даже отчасти связавшиеся
с социал-демократическими ячейками, тогда как в глазах пехоты
ни трон, пи поповская ряса еще не утратили своего обаяния.
Ныло поэтому совершенно невозможно удержаться на одной револю­
ционной высоте матросскому центру и солдатской периферии.
Матросы действовали организованно, стройно, охваченные единым
революционным порывом и повинуясь магическому велению: вперед,
безостановочно вперед! Отсюда и обгоняется всё их поведете.
В Севастополе они устанавливают строгий революционный порядок,
вызывающий всеобщий восторг. «В восставшем городе, — с гор­
достью писала по этому поводу социал-демократическая газета
«Начало», — не слышно о подвигах хулиганов и грабителей,
а случаи простых краж должны были уменьшиться уже просто
потому, что армейские и флотские казнокрады удалились из счаст­
ливого города. Вы хотите знать, граждане, что такое демократия,
опирающаяся на вооруженное население? Смотрите на республи­
канский Севастополь, не знающий других, кроме выборных и ответ­
ственных властей». Для военного руководства матросы приглашают
отставного флотского лейтенанта Шмита. Это—не вожак и не вождь.
Это—лицо, явившееся со стороны. Но захваченный красотою герои­
ческого под’ема, увлеченный мужеством подвига, Шмит выбрасывает
свой адмиральский флаг на «Очакове» и с этой минуты всецело
становится рупором восставших матросов. Подобно последним он
не оглядывается назад. Бескорыстно, неподкупно и благородно от­
дается он служению революции и до последней минуты отважно
охраняет достоинство врученного ему флага.
Попробуем разобраться в том социально-психическом меха­
низме, который связывает организацию восставших матросов с от­
ставным лейтенантом Шмитом. Это не вожак и не вождь.
Вожаки это — «тупой драгун», первый ударивший Верещагина,
это—Дорофеева, Сидоров, ведущие толпу па разгром; это—смельчак-
красноармеец, ступающий по трупам и возбуждающий к битве;
это — Галоп. Другими словами, вожаки это — липа, вышедшие из
недр возбужденной толпы; личность, доведенная до точки наивыс­
шего кипения в толпе, облагороженная и возвеличенная на мгно­
вение и тотчас же снимающая с себя коллективный костюм коновода
и вожака, как только сплоченная толпа распадается на свои состав­
ные кусочки. Под вождем разумеем мы человека, который идет во
главе своей партии или класса. Вожди — Лассаль, Бебель, Либкнехт,
Жорес, Плеханов, Свердлов, Лент... Но Шмит — отставной флот­
ский лейтенант, «приглашенный для рукоовдства». Не вожак и не
вождь, а руководитель, в задачи коего входит пе столько вынуждать

—
55—
к действию моряков (ибо это организация, связанная одной груп­
повой целью, ради осуществления которой и приглашен ими Шмит),
сколько исполнять волю этой организации. Что же связывает их,
кроме общепсихологических соображений, вытекающих из чувства
принадлежности к группе? Прежде всего импульсами сочувствия
со стороны Шмита являются общие революционные цели. Шмит —
не первый попавшийся лейтенант. Он часто выступал на флотских
собраниях во время октябрьских митингов и успел приобрести
большую популярность среди моряков. Для обеих сторон не было
никакого сомнения, что они воодушевлены одной безусловной поли­
тической ненавистью. Перед ними общий заклятый враг — само­
державие, свержение которого является первой об’единяющей их
революционной целью. Затем большее воздействие на повышенную
эмоциональную взаимоотзывчивость оказывает сознание общей
опасности и стремление к самозащите. В атмосфере тогдашнего
боевого напряжения, которое переживалось всеми группами город­
ского населения, указанной близости оказалось совершенно доста­
точно для создания той эмоциональной спайки, на почве которой
вырастает психология коллективных движений. Свою индивидуаль­
ную волю Шмит сливает с волей групповой. И тогда силы его раз­
вертываются с наибольшим богатством. Руководитель становится
строителем. Он творит для истории, и это наполняет его ощущением
колоссальной полноты самочувствия и наивысшего счастья. Qt-
того эти школьные романтические дни российской свободы навсегда
останутся слитыми с именем лейтенанта Шмита, так прекрсно
сочетавшего в себе чудесную, дерзкую энергию народного мятежа
с жертвенным пылом революционера-интеллигента.
Однако всей революционной энергии и Шмита и моряков хва­
тило не больше чем на несколько суток, так как мятежное сердце
восстания было парализовано инерцией крестьянского большинства.
Ибо, как справедливо указывает Троцкий, «трения между пролетар­
ским меньшинством и крестьянским большинством армии проходят
через все наши военные восстания, обессиливая и парализуя их».
Социально - психологический смысл этих трений и заключается
в том, что пассивная крестьянская масса, вливаясь в революцион­
ную среду, распыляет последнюю, что не только препятствует кон­
центрации чувства, но ведет к созданию панических настроений,
как это будет мною рассмотрено в ближайшей главе.
Выше было указано на сложность тех отношений, которые суще­
ствуют между моряками и лейтенантом Шмитом. Последний
приходит со стороны, и тем не менее это не мешает ему стать во главе
движения, т. -е . войти составною действенною частью в тот сплочен­
ный эмоциональный поток, которым питалась вся боевая энергия
черноморского восстания. Это приводит нас к пониманию механизма
общественных движений. Точнее, к расширению комплекса соци­
ально-психологических увлечений, охватываемых термином—«толпа».
Последняя, как мы видим, вовсе не требует непременного и одно­
временного присутствия всех своих участников в одном и том же

—
56—
месте. Не территория создает толпу. Сотни людей могут стоять вплот­
ную, плечом к плечу, как, папр., вокзальные очереди у кассы, или
другое скопление людей, преследующих чисто личные цели, и
в то же время оставаться простым собранием одиночек, таких же
разрозненных и безучастных, как куча картофеля пли пуговиц без
петельки. Точно так же не составляют толпы пассажиры больших
океанских пароходов, несмотря на то, что они сбиты в тесную кучу
и отрезаны от всего остального мира- И, наоборот, тысячи лиц,,
лишенных возможности видеть и слышать друг друга, отделенных
один от другого сотнями верст, но связанных газетами, телеграфами,
радио могут в известные моменты под влиянием велш іих националь­
ных событий или мировых потрясений, как, наир., войны, революции,
голода, землетрясения, великих утрат, оказаться во власти одних
и тех же сильных эмоций и приобрести все черты и особенности
одухотворенной толпы. Приведу для иллюстрации весьма любо­
пытный эпизод из истории последней империалистической войны,
рассказанный II. Керженцевым в его книге «Новая Англия».
«Это случилось в августе 1914 г. во время столь памятного для
Англии отступления английского экспедиционного корпуса под
натиском немцев. Против 80-ти тысяч англичан, защищавших левое
крыло французской армии, была двинута трехсотгысячная армия.
Казалось, что англичане будут обойдены и смяты. Это значило, что
союзная армия будет тоже обойдена с фланга и разгромлена.
•Англичане медленно отступали перед наседавшим врагом, не
уступая ни шагу без боя. Но число немцев все увеличивалось. Кано­
нада становилась все громче. Немецкие подкрепления со свежими
силами ринулись в атаку против бриттов. Англичане отстрели­
вались и, перекидываясь' шутками, методично делали свое дело,
но даже у самых храбрых мелькнула мысль, что спасения нет,
и небольшой отряд, прибывший из Англии, будет через несколько
часов уничтожен до одного человека.
В этот трагический момент один из солдат внезапно вспомнил
по странной ассоциации идей лондонский вегетарианский ресторан,
в котором вся посуда носила изображение св. Георгия — покрови­
теля Англии. «Вот если бы святой Георгий мог помочь нам», по­
думал он.
Оп продолжал отстреливаться. Вдруг он вздрогнул, как от
электрического удара. Гром битвы стих немного, и среди наступив­
шего безмолвия раздался все возрастающий гул голосов:
—
Святой Георгий! Святой Георгий!
—
Святитель, помоги нам!
Солдат увидел прямо перед траншеями длинный ряд закован­
ных в броню стрелков. Их фигуры были прозрачны. От них исходил
свет. Стрелы небесных стрелков со свистом прорезывали воздух.
Тысячи немцев падали, сраженные невидимым врагом. Англичане
были спасены. Союзники выдержали натиск.
Немцы решили, что англичане пустили в ход какие-то особые
снаряды, убивающие содержащимся в них газом. Оіт не могли

—
57—
подумалъ, что англичанам помог св. Георгий, вызвавший из могилы
стрелков, павших при Азинкуре.
Таково содержание небольшого рассказа, помещенного вскоре
после битвы при Монсе в одной из бойких вечерних газеток и выпу­
щенного затем отдельным изданием. Эта книжка получила совер­
шенно исключительный психологический интерес, благодаря воз­
никшей кругом нее полемике.
Через несколько дней после появления легенды в печати, автор
стал получатъ запроси, имеет ли его фантастика какие-либо факти­
ческие основания. Он отвечал, что рассказ его числю вымыпілеіпіого
характера, что он пе имел в своем распоряжении не только фактов
или рассказов очевидцев, но даже слухов и толков...
Казалось, легенда останется в области чистой «выдумки».
Случилось иначе. Месяца через' два один священник попросил
у автора разрешения издать рассказ брошюрой и в предисловии
указать, па чьи свидетельства опирается известие о небесной по­
мощи английскому отряду. Автор повторил свой прежний ответ, но,
к своему изумлению, получил от священника письмо, где гоіюри-
лось, что автор, несомненно, ошибается, что основные факты
рассказа о небесных стрелках бесспорно соответствуют действитель­
ности. В глазах нескольких приходов беллетристика стала самым
подлинным фактом. На тему о помощи св. Георгия при Монсе
стали говорить проповеди.
Весной 1915 г. в печати стали появляться «рассказы очевид­
цев», которые повторяли сюжет рассказа с разными вариациями.
В некоторых из них упоминался вегетарианский ресторан. Один
офицер (имя его не приводилось) рассказывал, что ему предстало
видение св. Георгия па поле битвы, святой имел такой ясе облик,
какой ему придан на картине, висящей в одном из лондонских
ресторанов. По другому рассказу многие убитые пруссаки имели
на теле раны, явно нанесенные стрелами.
Как раз эту подробность автор думал сам внести в свой рассказ
и отказался от нее, считая такую деталь слишком фантастичной
даже для фантазии. Для «очевидцев» и эта фантастика оказалась
приемлемой.
Легенда стала, разрастаться. Число вариантов росло. В не­
которых раоказах исчез св. Георгий. Зато появился отряд ан­
гелов. Так как английская церковь не знает почитания святых,
то последняя версия стала оосбенно распространенной. Вымы­
шленный рассказ досужего беллетриста вечерней газеты, гоня­
щейся за сенсацией, превратился в настоящую легенду об «ар­
хангелах Монса».
Некоторые газеты старались обленить научно возможность
галлюцинаций на поле битвы: знаменитое «общество психологи­
ческих изысканий» заявило, что ему не удалось собрать никаких
свидетельств в пользу легенды. Автор еще раз повторил, что всю
историю он выдумал от первой строки до последней. Но легѳяда
не думала умирать.

—
58—
В газетах продолжали появляться рассказы о том, что некто
(имени не сказано) встретил сестру милосердия (имя неизвестно),
которая сама своими ушами слышала от солдата (имя не сохрани­
лось) об ангелах, помогавших британцам.
4
Другое свидетельство опиралось на рассказ сиделки, слышав­
шей повествование из уст умершего теперь солдата. «Окультное
Обозрение» в специальной статье пошло еще дальше и смелее
сиделки заявило, что «видение было не только англичанам: фран­
цузам являлась Жаіпіа д’Арк и Михаил архангел». «Все,-сражав­
шиеся между Монсом и Ипром, видели небесные силы, никто не
отрицает этого. Все уверены, что посланники неба даруют им
победу».
В особой брошюре, выпущенной редактором «Окультного Обо­
зрения», собраны все свидетельства для того, чтобы рассказ о стрел­
ках превратить в самый подлинный факт. Один капрал (имени нет)
рассказывал сиделке, что во время отступления от Мопса его жена
отчетливо видела на небе какой-то странный свет, который имел
форму крыльев. Другой рассказывает о светящихся, движущихся
облаках. Более определенно показание священника, который пере­
дает содержание полученного им письма. Корреспондент прямо
говорит об ангелах, спасших отряд от кавалерийской атаки немец­
ких улан. Со слов другого священника передаются аналогичные
рассказы умирающих солдат.
Во всей этой истории есть две типичных особенности. Все
рассказы идут через вторые и третьи руки. Нет ни одного свиде­
тельства, прямо исходящего от очевидцев. Обычно все это прешло
через руки и психику священников и сиделок. Во-вторых, интересно
то, что все показания очевидцев о чудесах при битве стали
появляться так долго спустя и по меньшей мере через полгода после
появления фантастического рассказа, сочиненного м-ром Мэгином.
Так зародилась легенда, которая, вероятно, станет в некоторых
кругах непреложным историческим фактом»1).
Перед нами типичная массовая легенда, расцвеченная народным
воображением и воспринятая с непреложностью неопровержимого
факта. Никакие разоблачения и доводы не в силах заставить усо­
мниться любителей чудесного и таинственного. Фантастическая
сказка перекатывается из города в город, обрастает кровью и плотью
и пускает глубокие корпи. Не касаясь вопроса по существу, т. - е. как
толпа становится жертвой нелепой басни и почему известные
образы так цепко овладевают ее фантазией, —
об этом трактует
«.Психология коллективного творчества», сейчас нельзя не отметить,
что распространение сказки носит чисто эпидемический характер,
подвергается одинаковой! обработке на протяжении всей Англии
и упорно не желает считаться с действительностью. Т .-е . говоря
другими словами, легепда повсеместно облекается в однородные об­
разы и па всех путях своего распространения встречает одну и ту же
*) 11. Керженцев. «Новая Англия», стр. 8С — 88.

—
59—
эмоционально-поихішескую почву, что безусловно говорит о налич­
ности толпы.
Таких примеров можно привести великое множество. Идет ли
речь о людях, разбросанных на протяжении десятков и сотен
верст, но охваченных всеобщей печалью или всеобщим патриоти­
ческим жаром, увлеченных одним литературным поветрием, стоящих
перед общей опасностью или сообща отстаивающих одну и ту же за­
дачу всюду, где люди спаяны однородностью экономических, полити­
ческих или национальных интересов, стремлений и действий, на
сцене выступает толпа. Толпа, это—не только голодные оборванцы,
громящие магазины, или хулиганы, устраивающие погромы. Толпа—
это секты, касты, партии, классы, а в эпохи общественпых под’емов
и национальных бедствий, — это целые пароды. Но какова бы ни
была численность толпы и размеры той территории, которую она
занимает, установленные нами в первой части настоящих очерков
законы действия масс остаются в силе при всех обстоятельствах.
При всех обстоятельствах толпа переживает четыре периода:
Период эмоционального брожения.
Период эмоциональной податливости.
Период концентрации чувства.
Период коллективного действия.
Само собою понятно, когда массовое движение охватывает
целый класс или нацию, то указанные периоды носят гораздо более
длительный характер, нежели в тех случаях, когда речь идет о толпе
в прямом и буквальном значении этого слова. При этом массовая
разбросанность ничуть не мешает образованию волевых центров,
т. -е . выдвиганию из рядов общественных групп наиболее активных
единиц, выступающих в качестве руководителей, строителей и во-
ждей. Такие волевые центры создаются по преимуществу в двух
областях: в политике и в -литературе. И в той и в другой области
от активного деятеля требуется умение быть выразителем и голосом
масс. Это с циничной откровенностью высказано Наполеоном в его
знаменитой речи в государственном совете:
«Прикинувшись капитаном, — сказал он, — я
мог окончить
Вандейскую войну; притворившись мусульманином, я утвердился
в Египте, а представившись ультра-монтаном, я привлек на свою
сторону итальянских патеров. Если бы мне нужно было управлять
еврейским пародом, то я восстановил бы храм Соломона».
Принято думать, будто между политикой и литературой суще­
ствует некий предустановленный антагонизм, и что в странах, ли­
шенных политических прав, грозным пламенем разгорается публи­
цистика. При этом особенно любят ссылаться на Россию: в годы
политического бесправия толстые журналы вполне-де заменяли
нам парламент; в толстых журналах лишенные поприща русские
Мирабо с жаром упражняли свои политические таланты на чер­
нильном фронте. Это — глубочайшее заблуждение. Именно у пас,
в стране с 150-миллионным населением, давшей блестящую фалангу
стихотворцев и романистов, выдающийся публицист — до последнего

—
60—
времени — встречался реже беловежского зубра. И это вполне
понятно. Ту миссию. которую в годы революционных выступлений
несет на своих плечах «герой» или вождь, в литературе выполняют
поэты и публицисты. По бьющему через край вдохновению, по силе
покорящсго экстаза публицистика ближе всего к поэзии. Пафос и
лирика—неизменные спутники публициста, кровь которого всегда
перемешана с кровью политического трибуна и поэта.
Публицист, это—неутомимая пылкость, эго — смелое сознание
своей силы, так гордо провозглашенное Бернс:
«Я сам знаю, что ошибался неоднократно; сам знаю, что тысячи
читателей расходятся со мною во мнениях; но они видят и чув­
ствуют, что я с пламенным убеждением высказываю свой образ
мыслей, и потому довольны мною и верят мне даже тогда, когда не
верят моим словам...»
Не свобода слова или отсутствие цензурных стеснений, а обще­
ственный темперамент и кровь, вскипяченная отвагой, и готовность
к бою, — вот что давало и Герцену, и Белинскому, и Писареву их
страстную убедительность и революционную энергию языка, вот
что делало слова их горячими, как раскаленные пули. Но страст­
ная энергия не приходит по щучьему веленью, по доброй воле
писателя. Она создается и выдвигается на арену самой историей.
Огонь, воодушевляющий публициста, — тот самый, который вооду­
шевляет все общество. Публицисты—всегда миссионеры новой рели­
гии, и подобно всем убежденным проповедникам они кипят боевой
энергией. Там, где отсутствуют стеснения цензуры, задачу служе­
ния публицистике выполняют Кавеньяки, Мирабо, Жоресы. Но
и наличность цензуры не остановит притока публицистических сил.
Отсутствие свободы уравновешивается иронией — этим затаенным
пламенем революции, которое так буйно полыхает из произведений
Берне, Гейне, Луи Курье... Всякий экономический переворот, вся­
кая перегруппировка в обществе сопровождается приливом новых
идей, которые требуют воплощения в жизни и в слове. Вот почему,
когда Россия стояла лицом к лицу с освобождением крестьян, все
это поколение, охваченное таким напором новых стремлений, сразу
выдвинуло из своих рядов всех величайших русских публицистов:
Белинского, Герцена, Добролюбова, Писарева., Чернышевского. И так
как задача этой эпохи вся сводилась к правам поземельного владе­
ния и желанию мужика, то и публицистика этого времени — вплоть
до ее последнего представителя И. К. Михайловского — носила на­
роднический характер. Но подобно тому, как толпа сама создает
своих вожаков и сама же их низвергает, как только в них утрачена
надобность, так поступает и общество со своими «властителями дум»:
чуть произошла передвижка в общественных группировках — старые
кумиры летят со своих пьедесталов. Приостановившееся творчество
публициста из кающихся дворян и разночинцев служило наилуч­
шим доказательством, что народническая интеллигенция духовно
обносилась, утратила свой героический пыл и переполнилась чер­
ствыми. холодными, осторожными и безучастными людьми. И наобо­

—
61—
рот: едва на губах новой русской интеллигенции шевельнулось аиль­
ное и убежденное — хочу и верю, как из рядов ее немедленно высту­
пили писатели с громким и требовательным призывом: дерзайте!
Появилась целая рать марксистских публицистов: Плеханов, Лепин.
Мартов, Троцкий, Потресов, Луначарский, Базаров, Каменев, Стек­
лов и т. д . и т . д. Исходя из этих соображений, мы можем сказать,
что так точно, как каждый «герой» или вожак знаменует собою этан
в развитии масс (Галон — Шмит — Хрусталев), так история «вла­
стителей дум» в публицистике является до некоторой степени исто­
рией создавшей их общественной группы. Ибо, благодаря однород­
ности социальной среды вовсе нет надобности, чтобы «герой» выдви­
гался тут же непосредственно из недр толпы. Он может появляться
и действовать на расстоянии. Важно одно: чтобы он во всем — всеми
своими политическими, общественными и духовными интересами —
был связан и всецело являлся созданием той общественной группы,
«героем» и руководителем которой он выступает. Самое создание
героев есть акт творческий, и более точное представление об это у
акте мы получим при анализе литературных течений в «Психологии
коллективного творчества».
Роль «властителей дум» — публицистов — играют в политике
вожди. Но тут склубление боевой энергии класса протекает не­
сколько более сложным путем: между вождем и его классом возни­
кает промежуточная инстанция, новая групповая организация,
именуемая партией. Класс, осознавший себя не только в качестве
экономической категории, но и в качестве общественной силы, вру­
чает мандат на отстаивание своих политических прав партийной
организации. Каждая осознавшая себя группа, каждая ячейка вы­
двигает из своих рядов наиболее стойкие, наиболее смелые и эмо­
циональные элементы (в крови политического деятеля, как в крови
публициста, при всей его трезвости всегда найдется примесь мечта­
теля и поэта), и из этих активных элементов слагается партия.
Всякая партийная деятельность есть деятельность совокупная и
резко эмоциональная. Ибо партия и партийность, по самой природе
своей, предполагает кипучую борьбу. По своему идеологическому
составу каждая партия представляет однородную группу, охваты­
вающую широкие народные массы и об’единѳнную общностью инте­
ресов, воззрений и идеалов. Эти группы борются между собою за
власть в государстве, и их целью повсюду явлется стремление сде­
лать свою власть господствующей и всеобщей. Следовательно самое
существование партии неразрывно связано с напряженной актив­
ностью, с игрой политических страстей и с неизбежной концентра­
цией чувства. А где конденсируется чувство, там силы каждого
участника группы возрастают и, сливаясь с коллективом, превра­
щаются в потоки стремительной и могучей энергии. Это и делает
партию средоточием классовой мощи, единства и энтузиазма. От­
сюда то особое партийное самочувствие (близкое к национальному
и кастовому), которое наполняет каждого члена партии верой в себя
и готовностью действовать без колебаний по первому требованию

—
62—
класса, или то, что принято называть сознанием партийного долга
и дисциплины. Но это не только слепая податливость приказу:
дисциплина покорности и страха — это дисциплина ответственности.
Тут каждый член партии полон решимости, предприимчивости и
самопожертвования. В этом отношении психология партии очень
близко напоминает психологию экипажа на броненосце, где судьба
одного теснейшим образом связана с судьбой других, где вся кора­
бельная команда, в одинаковой мере заинтересована в целости ко­
рабля, и в пульсациях кочегарки, и в натиске волн. Но, отдавая свою
личную волю в распоряжение экипажа, каждый матрос в то же
время хорошо понимает, что от его боевой энергии, от его исполни­
тельности, хладнокровия и воздействия на других зависят участь,
благополучие и правильность корабельного хода. Именно в такой же
степени сознают свою групповую ответственность и неразрывно-груп­
повое единство члены политической партии. И подобно тому, как
экипаж броненосца во всем подчиняется капитану, так партия по­
винуется своему вождю. Вождь партии — это олицетворение всей ее
деятельности и всего политического развития. «Жизнь Либкнехте,,—
писал когда-то Бебель, — это жизнь партии от первого до послед­
него этапа». И таким же полным олицетворением германской рабо­
чей партии является жизнь самого Бебеля. Во всем прошлом гер­
манской социал-демократии — в парламентской и внепарламентской
борьбе, в организационном строительстве и в партийных разногла­
сиях— не найдется ни одного сколько-нибудь заметного события,
которое не восстановляло бы в памяти имя Бебеля. Но партия сама
есть рупор своего класса, и с этой точки зрения вождь является
также выразителем целого класса и воплощением грядущих воз­
можностей этого класса. В заседании ВЦИК, посвященном памяти
Свердлова, Ленин сказал:
«В ходе нашей революции, в ее победах Свердлову довелось вы­
разить полнее, цельнее, чем кому бы то ни было, самую сущность
пролетарской революции. В этом в большей степени, чем в беззавет­
ной преданности его делу революции, заключается значение его,
как вождя пролетарской революции. Память Свердлова будет слу­
жить не только символом преданности революционера своему делу,
не только образцом сочетания практической трезвости, умелости,
полной связи с массами и уменьем их направлять, по будет служить
залогом того, что все более широкие массы пролетариата пойдут впе­
ред к полной победе коммунистической революции».
Таким образом в той триединой формуле, в которой психологи­
чески выражается коллективное чувство класса (класс — партия —
вождь), средний ряд — партия — является наиболее активным и
осознавшим себя фактором. Как вожак является выражением кол­
лективной воли толпы, так в партии сосредоточены идейно-волевые
комплексы класса. Партия — это конденсатор потенциальной энер­
гии класса; это — класс, вознесенный в сферы общественного геро­
изма и превративший партию в кузницу коллективной воли и
коллективного энтузиазма. И тем не менее групповое сознание пар-

—
63—
тип во многом остается чуждым огромному большинству класса.
В роли истолкователя классу его собственных идеалов и целей, вы­
ражаемых партией, выступает вождь. Для выяснения тех спутан­
ных отношений, которые существуют между классом, партией и
»опадем, я позволю себе привести здесь небольшую восточную
сказку о багдадской невесте.
«Жила в городе Багдаде принцесса-невеста, которая ночью в лу­
натическом забытьи рвала в саду Багдада самые диковинные цветы
и связывала их в селям с глубоким знанием языка любви. Но ітро-
снувшись, она решительно ничего не понимала в символических
узорах букета. И сидела она поутру в свом гареме и рассматри­
вала связанный ночью букет, и думала о нем, как о позабытом сне,
и, наконец, отсылала его к возлюбленному калифу. Жирный евнух,
относивший букет, любуясь красотою цветов, не подозревал их зна­
чения. Но' Гарун-аль-Рашид, глава правоверных, преемник пророка,
обладатель Соломонова перстня, тотчас проникал в смысл прекрас­
ного селяма, сердце его ликовало от радости, он целовал каждый
цветок и толковал невесте тайную мудрость, заключавшуюся в ее
селяме...».
Таким мудрым женихом аль-Рашидом является вождь, глубоко­
мысленно проникающий в значение прекрасного селяма—партии,
связанного из лучших цветов в чудесных садах Багдада — класса,
и разъясняющий смысл этого селяма еще неочнувшейся от лунати­
ческого сна невесте — партии.
Вождь есть не только олицетворение волевых и умственных
стремлений партии, он является также воплощением ее верховного
идеала, тем человеком будущего, во имя которого она ведет свою
кипучую борьбу. Вот почему имя вождя всегда окружено обаянием
в глазах его партийных товарищей. До каких волнующих высот
энтузиазма может партия доходить в своем восхищении вождем,
об этом свидетельствует встреча Ленина с партией на десятом с’езде.
превосходно изображенная Л. Сосновским в очерке «Музыка
советов»:
«Блестящий, пышный зал Большого театра. Провинциалы спо­
заранку занимают места и терпеливо, хотя и с волнением, ждут
начала.. Районщики наполняют верхнюю половину театра. Гудят
свердлсвцы, рабфаковцы. Заполняется сцена центровиками. Пуст
только стол президиума. Когда заседание опоздало на достаточно
приличный (по советскому этикету) срок, за столом появляется
наш будничный, совсем не торжественный, не умеющий, кажется,
быть праздничным, Михаил Иванович Калинин, а одесную — нераз­
лучный Епукидзе. Звонок. Пробегает и замирает по залу легкая
зыбь...
...
«десятый с’езд открытым!..»
Буря, грохот рукоплесканий, пение, трубы оркестра, и на лицах
радость, радость. Что, канальи? Вы пророчили нам 2 дня, 2 недели.
2 месяца? Вы слышите?... «десятый с’езд открытым»... Да, да, десятый.
И пятнадцатый, и двадцатый будет. А вы вое сгниете в Парижах

—
6-1
—
и Берлинах, где-нибудь под чужим забором, забытые, ненужные,
ничтожные.
Браво! Браво!.. Хлопаю в ладоши... Да, да, десятый. Никто не
верил. Умные, мудрые, прозорливые, ученые, всемирно-известные,—
все оказались не пророками, а дураками, а мы, простаки, вот на де­
сятый с’езд собираемся. Смотрите, смотрите, вы, из царской ложи.
Смотрите на нас. Вот этот простенький мужичок посередине стола,—
такой серенький, как сера наша земля, наши птицы, наши звери, —
вот этот простенышй, серенький, — он по-вашему президент респу­
блики, да еще какой республики. А он недавно навоз вилами по
полоске разбрасывал, за станком стоял, царских вшей кормил
в этапах и пересылках бывшей империи. Да, да. А теперь он под­
писывает декреты, от которых зависит судьба миллионов, и договоры
о мире с державами. А летом он все-таки опять поедет в деревню
и опять займется вилами и навозом, а дети его бегают босяком со
всеми деревенскими ребятишками. Да, да. Осенью же или зимой он
откроет одиннадцатый с’езд, а мы все будем бешено аплодировать,
ибо мы рады, мы счастливы. Ведь это больше, чем мы могли на­
деяться, вступая в бой.
Потом мы успокаиваемся. Ну, выборы президиума, регламент,
порядок дня с’езда,—все это мы, почти не слушая, утверждаем едино­
гласно. Мы чего-то ждем, чего-то болъгиего. Все это не то. Вот кто-то
наклоняется к уху М. И . Калинина. Ага... Но почему все члены пре­
зидиума поворачивают головы в одну сторону, к кулисам? Кого
ждут? За ними поворачивают головы сидящие на сцене, потом без­
отчетно и партер, и ложи, и галерка. Какая-то дрожь пробегает по
людям.
—
Слово предоставляется...
Дальше уж ничего не слышно.
Гремит, сотрясается зал от сплошных взрывов восторга, радости,
умиления, энтузиазма. Эти лица, эти глаза... Я не знаю, на кого
интереснее смотреть: на него или на них, наполнивших этот зал
прямо-таки ощутимым материально густым чувством любви, уваже­
ния, преданности, восхищения, доверия, гордости и торжества. Он
быстренько пробирается мимо стенографисток к трибуне. Он тоже
серенький на вид, простенький, незаметный. Таких миллионы на
улицах. Он серенький, как сера наша земля, он велик, как велика
наша земля.
Второй такой России нет, и второго такого Ленина нет.
Тысячи глаз жгут его пламенем самых нежных, чистых, горячих
чувств. Многие плачут, да, да... Я сам не всегда удерживался от
какого-то необ’яонимого волнения, всматриваясь до слез на глазах
в эту маленькую фигурку нашего милого Ильича, нашего вождя,
учителя и друга. Какая радость, какое счастье жигъ в одно время
с жим, видеть его, слышать, работать вместе с ним в одной партии,
выполнятъ его указания.
И мы глядим на пего, и рукоплещем, и шепчем: «милый наш,
славный, родной наш Ильич, как мы тебя любим». А когда вдруг

—
65—
журналист и наблюдатель оторвет тебя от чудесного лида и заставит
всмотреться и вслушаться в симфонию, исполняемую тысячами
сердец, умов, глаз, голосов и рук, — тогда только можешь оценить
красоту и мощь этой симфонии, несравненной, единственной.
Я слышал аплодисменты в том же зале при многих и различных
обстоятельствах. Вслушиваюсь: нет, не то. Не то. Какая-то особая
музыка, особый ритм, особое очарование.
А он, спокойно, деловито, без малейших признаков волнения
готовится к докладу. Раскладывает бумаги, заметки. Достает, отсте­
гивает часы. Нетерпеливо посматривает на них. Приглаживает обе­
ими руками остатки волос на голове. Снова поглядывает на часы.
Л симфония все гремит. Кажется, не кончится никогда. Никому
не хочется прервать интимнейшую сцену встречи партии со своим
бесконечно любимым вождем, учителем и другом. Ничего не пони­
мает в психологии личности и коллектива тот, кто может принять
эту встречу за официальную.
Подумайте, оп, Ленин, создал нас, как партию ленинцев-боль­
шевиков. Мн, ленинцы-большевики, своей муравьиной работой, своей
изумляющей мир дисциплиной, спайкой и смелостью создали
Ленина — руководителя величайшей в мире силы — Союза Совет­
ских Республик и Коминтерна. Мы друг друга создали. Ленин
и партия. Мы далеко и широко разбросаны круглый год. Нам трудно
итти израненными ногами по скалистому пути. Но, встретившись
с ним хоть раз в год, мы взаимно укрепляем друг друга.
Вот почему только мы, большевики, можем быть участниками
невиданной беспримерной симфонии — партия и ее вождь. Вот
почему я эту симфонию категорически предпочитаю всему осталь­
ному. Вот почему в ушах бед конца будет звучать эта чудесная
мелодия — «Ильич и мы» **).
В этой сцене, с такой волнующей силой воспроизведенной Сос-
новоким, превосходно показаны и энтузиазм толпы, и та полнота
самочувствия, тот чудесный и радостный восторг, которым бьется
сердце каждого из участников коллектива. И вместе с тем совер­
шенно правильно поняты и подчеркнуты источники этой совокуп­
ной концентрации чувства2), созданной двойным потоком взаимо­
действия — от вождя к партии и от партии к вождю.
«Он, Ленин, создал нас, как партию ленинцев-большевиков. Мы,
ленинцы-большевики, своей муравьиной работой, своей изумляю­
щей мир дисциплиной, спайкой и смелостью создали Ленина—руко­
водителя величайшей в мире силы — Союза Советских Республик
и Коминтерна. Мы друг друга создали».
В этом конденсирующем действии масс — вся огромная сила
коллективных (общественных, классовых) движений. Концентри­
руясь и склубляясь, чувство, переживаемое коллективом (партией,
классом, сектой), достигает предельных вершин, и каждый член
*) Л Сосновский. «Музыка советов».
*) См. «Психология масс», стр. 71.
Войтоиовекжв. Очарпл иояшжт. швхол.
5

—
6ß—
коллектива (партии, секты) сам становится очагом воздействия на
друіих. Такова же роль партии.
Партия — это кузница классового энтузиазма, а члены партии—
провода, разносящие потоки возбуждающей энергии по всем строе­
ниям класса. Или, как выражается Сталин, партия — это боевой
штаб политически действующего класса, т.-е . наиболее организо­
ванный отряд, систематически и планомерно осуществляющий со­
циальные и политические задачи данного класса и являющийся
его руководящим и организующим центром.
Сосредоточивая в себе всю силу классовой энергии, партия
остается теснейшим образом связанной со своим классом. «Едва ли
нужно доказывать, — говорит Сталин1),—что без этих неуловимы';
моральных нитей, связывающих партию с беспартийными массами,
партия не могла бы стать решающей силой своего класса-, партия
есть неразрывная часть своего класса».
Но это не значит, конечно, будто класс сознательно уполномо­
чивает партию выражать свои классовые интересы. Подобно тому,
как вожак является выражением и психическим средоточием всей
коллективной энергии данной толпы, которая, выбросив его на-
поверхпость, сама же выравнивает, как по компасу, свои настроения
по ею ясе созданному вождю, так точно и партия является одной
из форм коллективного классового об’единения, далеко не покры­
вающего собою всего класса целиком. Это отлично указал Ленин:
«Мы,—говорит Ленин,—партия класса, и потому почти весь
класс (а в военные времена, в эпоху гражданской войны, и совер­
шенно весь класс) должен действовать под руководством нашей
партии, должен примыкать к нашей партии как можно плотнее,
но было бы маниловщиной и «хвостизмом» думать, что когда-либо
почти весь класс или весь класс в состоянии, при капитализме,
подняться до сознательности и активности своего передового отряда,
своей социалистической партии. Ни один еще разумный социалист
не сомневался в том, что при капитализме даже профессиональная
организация (более примитивная, более доступная сознательности
неразвитых слоев) не в состоянии охватить почти весь или весь
рабочий класс. Только обманывать себя, закрывать глаза на гро­
мадность наших задач, суживать эти задачи значило бы забывать
о различии между передовым отрядом и всеми массами, тяготею­
щими к нему, забывать о постоянной обязанности передового отряда,
поднимать все более и более обширные слои до этого передового
уровня».
(«Шаг вперед»).
Но это не мешает партии оставаться коллективным вождем
своего класса. Только партия, морально связанная со своим классом,
т. -е. чутко улавливающая и рационально учитывающая настрое­
ния масс, в состоянии об’единять вокруг себя все классовые орга-
*) Сталин. <06 основах лоиипивма», «Правда», 1924.
4

—
67—
нивации и быть руководителем и централизатором масс в ходе
революционных событий. Но что значит быть руководителем л
централизатором масс? Это значит быть средоточием и вмести­
лищем классовой воли, партия в то же время обязана всеми силами
поддерживать социальную чуткость своего класса, пробуждай«
в нем все эмоционально-коллективные скрепы, превращать его
в силу, готовую к быстрым, могучим и организованным действиям.
Другими словами, партия должна быть всегда средоточием наи­
высшего напряжения. А это и делает партию кузницей классового
энтузиавма, а членов партии — проводами, разносящими потоки
боевого экстаза по всем тканям и групповым организациям класса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Психология панических настроений.
«Неисчерпаемые проблемы социальной орга­
низации только тогда откроются перед психо­
техникой, когда мы будем исходить не просто
из общей психологии и будем работать не
грубыми категориями подражания, подчине­
ния, внушения, но будем производить специ­
альные психологические исследования в цо
•
лях той или ивой социальной ситуации, поль­
зуясь преимущественно экспериментальным
методом. И здесь так же, как и повсюду, в об­
ласти эксперимента будет иметь значение не
экспериментирование вад действительными
общественными группами, но создание психо­
логических схем, пользуясь которыми можно
было бы варьировать психологические фак-
торы, имеющие решающее значение. Если
только это когда-либо произойдет, психотех­
ника сознательной организации станет одной
из наиболее значительных и важных глав при­
кладной психологии; теперь же было бы бес­
плодным излагать отдельные ее задачи, так
как мы не имеем еиіе сколько-нибудь обстоя­
тельных специальных исследований в этой
области».
Г. Мюнстерберг. (Основы психотехники»).
Начнем с фактов.
«Прилив все новых народных волн набегал непрестанно. Датке
в отдаленных от Ходынского поля частях города вечером 17 мая
сказывалось настолько сильное скопление народа, двигавшегося по
направлению к завтрашнему гулянью, что местами затруднялся
даже проезд экипажей. В полночь народ, заполнив собою весь
овраг, составлял компактную массу, при чем расстояние, отде­
лявшее его от линии буфетов, местами не превышало 15 шагов, а
около часу ночи численность собравшейся перед буфетами толпы,
определялась в 400 — 500 тысяч человек»1).
’) 13. И. Штейн. «Ходыпская катастрофа 180(5 г.».

—
69—
«'И хотелось, и нельзя было спать. Глубоко взбаламученное
море глухо и порывисто вздрагивало, движение не прекращалось.
Края все росли и ширились, — люди прибывали и прибывали
толчками. Они доходили до середины, и она колыхалась, глубоко
и мерно. Чем сильнее разгорался рассвет, тем чаще и глубже ста­
новились толчки. Казалось, что земля вздрагивала, а мы перека­
тывались по пей, как горох по полу. Воздух недвижим, — его словно
совсем здесь нет» х).
«К трем часам ночи народ составлял сплошную стену, больше,
чем на полвсрсты в глубину и в иных местах вплотную придвинулся
к буфетам, на которые стал сильно напирать, при чем из толпы
неслись громкие жалобы на страшную тесноту; жалобы эти похо­
дили на рев и указывали на то, что в толпе гибнут уже люди.
По мере приближения времени раздачи угощений давка в толпе
все более возрастала. Около пяти часов утра народ занимал всю
видимую площадь перед линией буфетов, по направлению к Москве,
и первые ряды оказались тесно прижатыми к буфетам, вследствие
напиравшей сзади толпы в 500—ООО тысяч человек» 2).
«С восходом солнца началось что-то непонятное. Все смотрели
и не видели, что такое происходит вокруг и идет на них. Чувство­
валась какая-то пудная, смертельная неловкость. Было тесно и
душно. Все невыносимо угнетало и возбуждало досаду на себя и на,
■всех кругом. Так зарождалось в толпе озлобление и зверское наг
«троение. Серый дым костров широким покрывалом заволакивал все.
Он как-то досадливо лез в глаза, щекотал дыханье и еще более
усиливал всё растущее раздражение... И насколько привлекало и
радовало вечером людское множество, настолько теперь оно
пугало» ’).
«Над людскою массой стоял густым туманом пар, мешавший
на близком расстоянии различать людские лица; находившиеся
латке в первых рядах обливались потом и имели измученный вид;
одни стояли с широко раскрытыми, налитыми кровью глазами,
а у других лица были искажены, словно у мертвецов: из толпы не­
молчно неслись ужасные, как бы предсмертные крики и вопли,
а атмосфера была настолько насыщена испарениями, что люди зады­
хались от недостатка воздуха и зловония. Лиц, впадавших в бессо­
знательное состояние, толпа поднимала на свои головы; они перека­
тывались по головам до линии буфетов, где их принимали на руки
солдаты. Однако, несмотря па готовность народа приходить па
помощь ослабевшим, значительное число лиц было задавлено па
смерть еще до начала раздачи угощения. Несколько умерших таким
образом людей толпа передавала по головам, но многие трупы, вслед­
ствие тесноты, продолжали стоять в толпе. Народ с ужасом старался
отодвинуться от покойников, но это оказалось невозможным и только
*) В. Краснов. «Ходынка».
’) «Ходывская катастрофа», «Историч. Воотнин», 1909 г. sh. XL
*) В. Краснов. «Ходыпка».

70—
усиливало давку. Впоследствии, когда началась раздача гостин­
цев и народ хлынул через буфетные проходы, мертвецы,
стиснутые толпой, двинулись вместе с пей и падали лишь на
площади гулянья»1).
«А давка все росла, увеличивая испуг, готовый ежеминутно пре­
вратиться в слепую бессмысленную панику. Растерявшаяся, немощ­
ная толпа инстинктивно хваталась за всякое средство, пытаясь уре­
гулировать страшную толчею, придать себе хоть какой-нибудь смысл
и единение. И вот1, толпа, уже наполовину одичавшая, тонувшая
у себя самой под ногами, как миллионы слепцов, застрявшие
в овраге, принимались петь: «спаси господи, люди твоя». На мгнове­
ние толпа жарко и сильно подхватывала слова молитвы, но вскоре
пение слабело, терялось, и сбитые в кучу люди попрежнему задыха­
лись в тесноте, ничего не видя, зверея и теряя сознание»2).
«Тем временем напор на буфеты настолько усилился, что мно­
гие артельщики заявили, что дольше оставаться не могут, если не
последует разрешения на раздачу народу угощения. Вследствие этого
действительный статский советник Бер, не выждав времени, на­
значенного в об’явлѳнии для раздачи подарков, и не предупредив
об этом даже полковника Руднева, в Исходе 6-го часа утра 18 мая
разрешил приступить к выдаче угощений. Когда артельщики на­
чали выдачу и послышались крики: «ура!» «раздают!», толпа, нахо­
дившаяся у прохода между буфетами снаружи, с ужасающей стре­
мительностью кинулась в проходы. Одновременно с этим и толпа,
находившаяся уже внутри, на площади гулянья, бросилась к тем же
проходам. Из толпы понеслись взрывы гнева и ярости. Над гигант­
ской площадью из стиснутых человеческих грудей рвались про­
клятья, стоны, вопли безумного ужаса. Было слышно, как хрустят
кости, ломаются руки, хлюпают внутренности и кровь... Проникав­
шие на площадь выскакивали из проходов оборванные, мокрые,
с дикими глазами. Многие, со стонами падали, другие ложились
на землю, кладя под голову полученные узелки, и умирали... От
неровностей почвы у самых буфетов многие падали и вызывали паде­
ние шедших позади. Местами образовались груды тел. Но обезумев­
шая толпа уже ничего не разбирала. Она топтала упавших, топтала
трупы, оглашала звериным воем площадь и продолжала давить,
напирать и бессмысленно метаться... Общее число пострадавших па
Ходынском поле по официальным данным—2 .690 человек... У мер­
твецов, двигавшихся с толпой, лица были раздуты, темноба­
грового цвета, с выступившими из орбит глазами и выпяченным
языком...»3).
Для воспроизведения этих страшных сцеп, разыгравшихся
18 мая на Ходынском поле, я воспользовался вышеупомянутым опи-
еапием В. Краснова («Ходынка») и следственными материалами по
*) В. Штейн. «Ходыпская катастрофа».
’ ) В. Красное. «Ходынка».
’) «Исторический Вестник», 1909. XI.

—
71—
этому делу, собранными В. И . Штейном и Напечатанными в «Исто­
рическом Вестнике». Несмотря на потрясающие детали, картина
в общем страдает психологическими неясностями. Слышны крики
и вопли обезумевшей от ужаса толпы, видны задавленные мертвецы
с выпяченными глазами и высунутым языком, по вся толпа точно
стиснутая железной рукой за горло, приведена в полумертвое со­
стояние. Это обгоняется тем. что полумиллионная масса очутилась
как бы в ловушке и сразу почувствовала себя, как медведь, при­
пёртый рогатиной в своей берлоге. Спертый воздух, дым от костров,
невероятная давка и сознание неотвратимой беды действовали на
всех, как удушливые газы. Это было не столько психическое, сколько
физическое оглушение. Так чувствуют себя люди в театральном
зале, внезапно охваченном пламенем со всех сторон. Под влиянием
смертельной опасности их интересует только то, что может облег­
чить их собственную судьбу, всё остальное им чуждо и отходит
на задний план. А потребность бежать от опасности заставляет
их панически кидаться из стороны в сторону, прокладывать
себе дорогу ценою жизни других, выбрасываться из окон на
мостовую. Бежать — вот первое движение, подсказываемое страхом.
Затаив дыхание, человек, охваченный страхом, весь с’еживается,
старается сделаться по возможности меньше, укрыться подальше
от источника страха. Ограх дает крылья.
...
И вдруг стремглав
бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой.
Как будто грома грохотанье.
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой —
И, озарен лупою бледпой,
Простерши руку в вышине.
За ним несется всадник медный
На звонко-скачущем коне.
И во всю ночь, безумец бедный,
Куда стопы ни обращал
За ним повсюду всадник модный
С тяжелым топотом скакал *).
Прежде, чем перейти к психо-физиологическому анализу страха,
остановимся еще па описаниях панического бегства. Вот одно из
таких описаний, заимствованное из военного дневника:
«Вечером, 1C августа, после четвертого отступления от Избицы,
наше движение неожиданно превратилось в бегство. Трудно ска­
зать. почему и откуда хлынула какая-то внезапная растерянность,
но что-то зловещее завертелось, завихрилось, как снежный буран.
Опять смешались люди, лошади, зарядные ящики и двуколки
’ ) Пушкин. «Медный всадник».

—
72—
с фурманками перепуганных жителей. Дисциплины как не бывало.
Не было армии, не было командиров. Это был сброд усталых, изму­
ченных, голодных людей, ежеминутно готовых превратиться в пани­
ческий поток.
Кругом пылали пожары, гремели пушки. Мы не знали, кто
справа, кто слева. И когда наступила ночь, в грозном и оглушитель­
ном гуле безостановочно катящихся обозов зароились мерзкие
слухи... Никто ничего не знает, никто не верит. Но ползут, распол­
заются дикие, нелепые сказки, которые липнут к душе, как смер­
тельно засасывающая типа. Задыхаясь под бременем сумасшедших
и бессмысленных слухов все с затаенным ужасом всматриваются
в жуткую тьму, все ждут неминуемого коварства и подстерегающих
бед. И вдруг, свирепо пронзая темноту, пронёсся зловещий, оглуши­
тельный крик:
—
Втикайте! Вбывають! Кавалерия сзаду!..
Мгновенно, как смерч, закрутились дикие вопли. В воздухе
засвистели кнуты, загремели ругательства, хлесткие, как удар па-
гайкой.
—
Р-рысыо! —орали люди звериными голосами. — Рысью! Пере­
давай дальше! Р-рысью!..
И масса вооруженных людей, повинуясь безумному приказу,
рванулась и ринулась вперед. Задевая и опрокидывая повозки,
бешено мчались в темноте зарядные ящики и двуколки. Слышно
было, как трещат и ломаются оглобли, как стонут подмятые под
колеса люда.
—
Вбывають! Из пулеметов бьютъ! — ревела обезумевшая
толпа, — Рысью! Передавай дальше! Р-рысью!
Но с каждой минутой движение становилось невозможней.
Во многих местах образовались огромные людские заторы. С гиком
и свистом мчались какие-то кавалерийские части и, врезаясь
в гущу обозов, кричали хриплыми голосами:
—
Вали, ребята, вали!!
Где-то далеко сзади затрещали ружейные залпы, заметались
озлобленные крики:
—
Чего стали, мать вашу так!.. Чего дорогу загородили? Р-руби
постромки!
И мгновенно по всей толпе покатилось зычными перекатами:
—
Пострб-омки!.. Р-р-руби пострбмки!..
Я сидел на артиллерийском возу, куда забрался с вечера, изму­
ченный усталостью и бессоницей. Два солдата, бывшие со мною
па возу, наскоро пошарили в сене, соскочили на-земь и, повозившись
с минуту в темноте, вдруг ускакали на лошадях, бросив меня на
распряженном возу среди дороги. Я спрыгнул с воза и, наткнувшись
на груду опрокинутых ящиков и щебня, скатался в канаву. В ка­
наве было темно, как в погребе. Оглушенный падением, я не знал,
в какую сторону отступают войска. До меня доносился сверху только
скрипучий грохот колес, зверпные вопли и гул тяжелых шагов,
похожих на биение гигантского сердца. Но я твердо знал, что вся эта

73—
обезумевшая масса занята только собой, и никому из них до меня
нет ни малейшего дела» 1).
При сопоставлении паники на поле сражения с паникой «Хо­
дынки» — первое общее, что бросается в глаза, это резкая асоциаль­
ность всех элементов, входящих в состав толпы, одержимой страхом.
Под этой асоциальностью я разумею утрату социальных инстинктов,
что выражается полным разбродом и отчужденностью друг от друга
каждого из участников толпы. Это великолепно показано Красновым
в его очерке «Ходынка». Люди, вначале охваченные чувством сим­
патии и общности, так радостно настроенные и осчастливленные са­
мым пребыванием в однородной толпе, под влиянием неопределенной
тревоги начинают испытывать нудную неловкость, какую-то гнету­
щую досаду на себя и па всех. И по мере того, как укрепляется
чувство страха, рассасывается и испаряется ощущение силы и уве­
ренности в себе. Растерявшаяся и немощная толпа вначале инстинк­
тивно еще хватается за всякое средство, за всякую попытку под­
держать бодрящее единение: подхватывает слова молитвы, помогает
обессилившим выбраться на воздух; по затем угроза смерти в конец
раз’едает коллективную спайку, и толпа распадается на множество
растерянных, беспомощных и раздавленных ужасом одиночек, кото­
рые бегут во всю прыть от воображаемой или реальной опасности,
как Евгений от медного всадника.
В этом порыве панического бегства есть своя резонная логика.
Это — последняя ставка на коллективность, т.-е . последняя попытка
в совокупном бегстве найти совместные пути к спасению. Здесь па
помощь коллективному (видовому) сознанию приходят древнейшие
инстинкты. Бежать без оглядки от опасности — это образ дей­
ствия, унаследованный от длинного ряда животных предков и на­
всегда сочетавшийся в животном царстве с чувством страха и
ужаса. Движимая инстинктом самосохрапеігия, разбитая армия бе­
жит. Но не следует смешивать, разумеется, ту коллективную среду,
которую составляет толпа бегущих солдат, с коллективной орга­
низацией, рожденной на почве «общественного соприкосновения»,
как выражается Маркс. Достаточно сравнить толпу, идущую на
врага (шествие красногвардейцев у Сейфулипой), с толпой, уди­
рающей от врага (паническое отступление на фронте), чтобы ясными
стали отличия, отделяющие паническую толпу от активной..
Последняя, т.-е . активная толпа (толпа победителей) одухотво­
рена единством стремлений и согрета общим эмоциональным поры­
вом. В пей каждая отдельная единица исполнена силы, бодрости,
веры и высокого мужественного энтузиазма.
Тогда как в панической толпе живая связь между каждым
отдельным индивидом исчезает, глохнут и рвутся те социально­
психические скрепы, под влиянием которых взаимная индукция
как бы постоянно питает и умножает напор коллективной воли.
Тіа смену бодрой активности является слепая, трусливая покорность
) Из книга автора: «По слядам войны».

—
74—
и пассивная подражательность, на почве которой беспрепятственно
совершается в обществе насаждение реакционных, мистических
и всяких противообщественных прививок.
Другими словами, в обществе, охваченном паникой, пышным
цветом распускается противообщественная отрава: одинокость, упа­
док духа, безнадежность, мистические настроения... В такие моменты
на всех социальных поприщах — ив редакциях газет, и в партий­
ных организациях, и в парламентах — вместо смелых, решитель­
ных борцов, появляются робкие, слезливо мигающие трусы. И это
вполне понятно. Уже старая психология в лице Галля определяла
страх, как чувство противоположное мужеству. У человека, одер­
жимого страхом, рот раскрыт (что указывает на подавленность воли:
разиня), глаза неуверенно блуждают, мускулатура расслаблена,
колени трясутся, ноги бессильно подгибаются. В душе — ни радости
жизни, пи чувства общности с миром. Он глух к окружающему
и охвачен одной потребностью: приникнуть, с’ежиться, сжаться,
исчезнуть с лица земли. На языке коллективной психологии такое
. душевное состояние обозначает полный распад соборности, смертель­
ный удар по той полноте самочувствия, из іюторой слагается дей­
ственная сила толпы.
С этой точки зрения вся борьба общественных сил — по своему
социально-психическому смыслу •— сводится к оглушению эмо­
циональной отзывчивости, и тем самым — к утверждению духовной
апатии в рядах противника. Поясню примером. На известной стадии
социально-экономических отношений определенные групповые силы
приходят к пониманию своей классовой солидарности, к пониманию
тех средств и путей, которые ведут к утверждению их морального
и материального господства. В этих средствах и в способах дости­
жения этих средств воплощаются социально-политические идеалы
данного класса. Последние, проникая в сознание класса в виде крат­
ких, концентрирующих внимание и постоянно повторяемых лозун­
гов-формул, приобретают над ним (под сознанием) огромную силу,
становятся идеями-двигателями, накладывающими печать на
целые эпохи. Такие краткие лозунги, формулирующие тактику и по­
требности масс, являются скрытой пружиной многочисленных стре­
млений и усилий, а значит — обильным источником страстей, размах
и сила которых растет с усложнением жизненных интересов и умно­
жением потребностей класса. Таким образом психика многочислен­
ного класса и сопутствующих ему групп оказывается приспособлен­
ной к известной гармонической общности, к эмоциональному един­
ству. А при такой эмоциональной однородности, мы знаем, любое
стечение народа легко превращается в толпу. Стоит только коснуться
волнующих и близких вопросов. Так, в медовый период русского
либерализма достаточно было на любом банкете воскликнуть: «долой
самодержавие», как все собрание разрешалось бурными аплодис­
ментами и готово было реагировать со всем доступным ему револю­
ционным пылом. Т. -е . революционный лозунг, попадая в эмоцио­
нально-податливую среду, приводил к мгновенной концентрация

—
75—
чувства. И вот, против этой-то всё возрастающей, жизнеповышенной7
чуткоста революционного класса (или революционных обществен­
ных групп) и направляются все тягчайшие удары противоборствую­
щей государственной власти. Добиваясь победы над противником,
царское правительство прежде всего стремилось парализовать во
враждебных ему общественных группах способность к повышенной
и соборной (коллективной) отзывчивости.
В этом вся подавляющая сила террора и репрессий.
Ибо цель всякого классового террора отнюдь не в мести и не-
в из’ятии одиночек. Задача террора — оглушить коллективную чув­
ствительность врага, посеять в его рядах асоциальность, вычеркнуть
из арсенала его политических средств способность повышенно откли­
каться на явления общественной жизни. И самым могущественным:
оружием в этом смысле является устрашение противника. Ибо обще­
ство, охваченное паническим настроением, не только утрачивает
чуткость к дисгармониям общественной жизни, но, как мы увидим
ниже, само становится источником угнетающих и тревожных эмо­
ций, доводящих его до мертвящей немощи, забитости и апатии.
Оттого, как и в мпре животных, применение угрозы чрезвычайно
широко распространено в социально-политической борьбе и является
одним из самых могущественных факторов социального оглушения.
На этой почве нередко возникают весьма любопытные социаль­
ные парадоксы. Стремясь запугать противника, воинствующая реак­
ция охотно пускает в ход такие средства, которые вскоре оказы­
ваются гибельными для нее самой. Таковы, например, некоторые
интересные факты из практики «союза русского народа». Как
известно, эта огромно-монархическая организация состояла из
элементов трех категорий, весьма различных по своему социаль­
ному положению. Наиболее «мирную» группу этого воинствующего-
союза составляли помещики-аристог іраты, предпочитавшие про­
водить свою классовую политику путем непосредственного давления
на родственные им государственные сферы, по возможности не поль­
зуясь рискованной помощью во Христе погромствующих «низов».
Что касается последних, т. - е. низов, то они складывались из двух аб­
солютно враждебных категорий. К первой — принадлежали кулаки,
кабатчики, мелкие лавочники — злейшие ненавистники «крамолы»,
так или иначе колеблющей священные основы «порядка», т. - е. соб­
ственности. Их идеологию целиком выражала Почаевская лавра,
радевшая не столько о восстановлении «подлинного самодержавия
в его древне-национальном духе, сколько о воскрешении патриар­
хальных форм производства.
«Предоставим крестьнам в своих хатах выделывать на машинах
пуговицы, иголки, булавки и тому подобное; благодаря этому, и ста­
рый и малый будут зарабатывать достаточно на свое пропитание», —
благочестиво наставляли своих прихожан нолуиллиодорствующие,.
полугапоновствующие «Почаевские Известия» *)•
’) «Почаевские Известия». 1908.

—
76—
Ко второй категории союзнической «черни» принадлежали
«босяки», золоторотцы, раклы, почетный и потомственный люмпен —
все деклассированные элементы царских времен. Голодные отвер­
женцы общества, пугачевцы и бунтари по натуре, всегда готовые
грабить, насильничать и громить, они составляли самые боевые
кадры «черной сотни». В периоды «затишья» между «крайней пра­
вой» и «крайней левой» «союза русского народа» вырастала непро­
ходимая пропасть. В то время, как высокородные Бобринские, Кру-
пенские, Дубровины, Пуришкевичи, Замысловские, всемилостиво
опекаемые свыше, купались в жирных субсидиях и кредитах, какому-
нибудь Сашке Косому или Гамзей Гамзеичу, проводившему свой
жизненный путь между кабаком и острогом, приходилось доволь­
ствоваться спорадическими выступлениями в порядке частной ини­
циативы где-либо в темном переулке или единоличными искорене­
ниями крамолы за подобающую мзду «от сочувствующих». Но чуть
запахнет в воздухе «активными выступлениями», цак Сашка Косой
и Гамзей Гамзеич попадали в герои дня. С ними заигрывали. На их
головы сыпались щедрые субсидии и еще более щедрые «гарантии»,
они становились во главе таинственных дружин и организаций: «За
веру и царя», «Белые соколы», «Черные вороны», «Черные черепа».
«Желтые рубашки», и улицы начинали клокотать погромно-патрио­
тическим задором. Вот тут-то и получались весьма эффектные не­
ожиданности. Завершив свое погромное действо и водрузив на
места— по церквам и полицейским участкам — хоругви и зна­
мена, «народная стихия» наотрез отказывалась вступать в берега.
'Гак, союз Михаила архангела в Москве в ответ на призыв к «успо­
коению» выступил с обвинительным манифестом против всей высшей
бюрократии, резко изобличая последнюю в том, что она всячески
поддерживает финансистов, спаивает народ водкой, а доход от вин­
ной монополии тратит па уплату «жидам» процентов по внешним
займам, игнорирует интересы крестьянства, не оказывает поддержки
мелкому сельскому хозяйству и т. д. и т. д. *). Еще более резкий
характер посило выступление петербургских «союзников». Это вы­
ступление заканчивалось грозной филиппикой по адресу правитель­
ственной власти: «Мы утверждаем, что современное правительство
ничего не сделало для ограждения личности и свободы частных
граждан от произвола администрации. Нельзя же почитать лойяль-
пыми мерами такие акты, как закрытие газеты, как высылка в адми­
нистративном порядке смелого борца, как взлом дверей п обыск
в доме»...2). Тщетно официозная «Россия» взывала к благора­
зумию «союзников» и предостерегающе всклицала: «только у нас,
в России, мнящие себя правыми выступают на тот же революцион­
ный путь, которым идут левые. Низведение патриотической печати
на степень революционных листков есть работа па пользу рево­
люции». Расходившаяся «черная сотня» становилась все реши-
’) «Заговор против России», изд. Московск. отд. С. Р . И.
- ) «Русское знамя», конфискованный номер.

77
тельнее и круче в своих требованиях. Мологский отдел «союза рус­
ского народа» выступил с категорическим «ходатайством» о необхо­
димости «понудить крупных землевладельцев в видах успокоения
народа уступитъ на льготных условиях землю малоземельным кре­
стьянским обществам». А знаменитые курские «союзники» вслед за
погромными движениями в городах подняли широкую волну аг­
рарных беспорядков и принялись за разгром имений своих име­
нитых соратников по «союзу»—Марковых и Булацелей. Понадо­
бились очень решительные меры, чтобы внушить курским люмпенам
из С.Р .П ., что они собраны в боевые дружины отнюдь не для того
чтобы жечь и грабить имения курских зубров.
Причина этого любопытного явления кроется в неосторожном
применении «устрашающих» мер. Под’ем революционного движения
поставил реакцию перед необходимостью нанести революционной
общественности оглушительный удар. Надо было «запугать» против­
ника, т.- е. разбить его героическое настроение и поселить в рядах
его страх. И это неминуемо связано, как в животном, так и в чело­
вечком обществе, со стремлением придать себе возможно более
грозный вид, устрашить противника своей преувеличенной силой.
Зверь, ощетинившись, рычит и, чувствуя, что гнев его страшен,
в упоении собственной яростью и силой раздувается свыше меры.
В человеческом обществе грандиозность размеров отдельного лица
заменяется количеством участников. Чтобы угроза показалась вну­
шительней, правящий класс, в лице своей партии — «союзников —
стремится придать своим погромным побоищам характер нацио­
нального движения: с нами-де «весь народ». Помахав раздушенным
платочком, граф Бобринский брезгливо протягивает сановную руку
Сашке Косому. Но и Сашка Косой, и Гамзей Гамзеич, и Федор Пост­
ный, и Пашка Мясников, и Петька Курбатов, и Федька Погожев (гла­
вари тульских дружин «за веру и царя»), и сотни других безы­
мянных отверженцев, слившись в одну боевую организацию, спаян­
ную общими чувствами ненависти и злобы, помимо собственной
воли, поддаются законам массовых действий. Вспыхнувшее группо­
вое сознание берет верх над графской идеологией. «Перманентный
громила» неожиданно окрашивается в революционные цвета, выпу­
скает острые аграрные когти, обращает жадно оскаленную пасть
в сторону своего союзника справа («уступить на льготных условиях
землю малоземельным крестьянским обществам!»).
Это, впрочем, случилось в такое время, когда не только голод­
ным золоторотцам ударил в голову хмель свободы, но далее трижды
прожженная бестия реакции, сам Сикофантов-Суворин из «Нового
Времени» писал тогда, мечтательно заглядывая в глаза Милюкову,
на страницах своей газеты:
«Революция дает необыкновенный под’ем человеку и приобре­
тает множество самых преданных фанатиков, готовых жертвовать
своей жизнью. Борьба с пей потому и трудна, что на ее сто­
роне много пыла, отваги, искреннего красноречия и горячих
увлечений»...

—
78—
Да, на стороне революции были под’ем, отвага и красноречие,
sîo в руках царского правительства находились пушки и пулеметы,
департамент полиции, охранка и казначейство. И реакция разверну
лась во-всю. Это был методичеоки-продуманный и с адской последо­
вательностью осуществляемый план беспощадного оглушения. На
первом плане стояли еврейские погромы. Нод звуки военного
оркестра, с именитыми черносотенцами во главе, под сеныо царских
портретов и хоругвей и под руководством казенных инструкторов
движется погромное шествие по городу.
«Для начала бьют стекла, избивают отдельных встречных, вры­
ваются в трактиры и пьют без конца. Военный оркестр неутомимо
повторяет: боже, царя храни», эту боевую песнь погромов. Если
повода нет, его создают: забираются па чердак и оттуда стреляют
в толпу, чаще всего холостыми зарядами. Вооруженные полицей­
скими револьверами дружины следят за тем, чтобы ярость толпы
не парализовалась страхом. Они отвечают на провокаторский вы­
стрел залпом по окнам намеченных заранее квартир. Разбивают
лавки и расстилают перед патриотическим шествием награбленные
сукна и шелка. Если встречаются с отпором самообороны, на помощь
являются регулярные войска. В два-три залпа они расстреливают
самооборону или обреіщют па бессилие, не подпуская ее на выстрел
винтовки... Охраняемая спереди и с тыла солдатскими патрулями,
с казачьей сотней для рекогносцировки, с полицейскими и провока­
торами в качестве руководителей, с наемниками для второстепенных
ролей, с добровольцами, вынюхивающими поживу, банда носится
по городу в кроваво-пьяном угаре *)••• Босяк царит. Трепещущий
раб, час тому назад затравленный полицией и голодом, он чувствует
себя сейчас неограниченным деспотом. Ему все позволено, он все
может, он господствует над имуществом и честью, над жизнью
и смертью. Он хочет — и выбрасывает старуху с роялем из окна
третьего этажа, разбивает стул о голову грудного младенца, насилует
девочку на глазах толпы, вбивает гвоздь в живое человеческое
тело... Истребляет поголовно целые семейства; обливает дом кероси­
ном, превращает его в пылающий костер, и всякого, кто выбрасы­
вается из окна, добивает на мостовой палкой. Стаей врывается
в армянскую богадельню, режет стариков, больных, женщин, детей...
Нет таких истязаний, рожденных горячечным мозгом, безумным
от вина и ярости, пред которыми он должен был бы остановиться.
*) «Во многих случаях сами полицейские чины направляли толпы хули­
ганов на разгром и разграбление еврейских домов, квартир и лавок, сна­
бжали хулиганов дубинами из срубленных деревьев, сами совместно с ними
принимали участие п этих разгромах, грабежах и убийствах и руководили
действиями толпы» (Всеподданнейший отчет сенатора Кузьминского об
одесском погроме). «Толпы хулиганов, занимавшиеся разгромом и грабе­
жами, — как
признает и градоначальник Пейдгардт, — восторженно его
встречали с криками ура
*.
«Командующий войсками барон Каульбарс... обра­
тился к полицейским чинам с речью, которая начиналась словами: «Будем
называть вещи их именами. Нужно признаться, что все мы в душе сочув­
ствуем этому погрому».

79—
Он все может, все смеет... «Боже, царя храни!» Вот юноша, кото­
рый взглянул в лицо смерти — ив минуту поседел. Вот десяти лет­
ний мальчик, сошедший с ума над растерзанными трупами своих
родителей. Вот военный врач, перенесший все ужасы порт-артурской
осады, ио не выдержавший нескольких часов одесского погрома
и погрузившийся в вечную ночь безумия. «Боже, царя храни!..»
Окровавленные, обгорелые, обезумевшие жертвы мечутся в кош­
марной панике, ища спасения. Одни снимают окровавленные платья
с убитых и, облачившись в них, ложатся в груду трупов — лежат
сутки, двое, трое... Другие падают на колени перед офицерами, гро­
милами, полицейскими, простирают руки, ползают в пыли, целуют
солдатские сапоги, умоляют о помощи. Им отвечают пьяным хохотом.
«Вы хотели свободы — пожинайте ее плоды». В этих словах вся
адская мораль политики погромов...» *).
За погромами шли карательные экспедиции, за экспедициями—
казни. Потом опять погромы, казни и экспедиции. Методически, яро­
стно и непрерывно перемежались эти зловещие рубрики, и на про­
тяжении страшного «конституционного» десятилетия (1905—1914)
смерти от виселицы, погромов и карательных экспедиций стали
привычным явлением русской жизни. И практика оглушения при­
несла соответственные плоды. Над Россией пронеслось дыхание
мертвящей апатии. Образовался глубокий омут самоубийства. Изо
дня в день, под разными заголовками стала повторяться одна и та же
печальная повесть о .людях, которым все «опостылело и надоело»,
которые не сладили с собственной пустотой и с сумрачным равноду­
шием уходили от жизни. Глубокий интерес представляет газетная
хроника тех лет. На юге, на севере, в столицах, по всем углам нашей
обширной равнины трещат короткие выстрелы юных самоубийц.
Траур по ушедшим, страх за живых заставляет тревожно и торо­
пливо доискиваться причин этой страшной эпидемии, а смерть
между тем, гримасничая и кривляясь, как толстый, откормленный
•Фальстаф, уже напялила па себя какой-то скоморошеский саван.
«Ha-днях в Симферополе,—читаем мы, напр., в «Южн. Вед.»,—
в помещении цирка, в момент, когда на сцене шел водевиль «Не
умер», какой-то неизвестный молодой человек, одетый по последней
моде, в котелке и пенснэ, выпил большую дозу нашатырного спирта
и, громко крикнув: «а я умер!», подбросил вверх бутылку, которая
упала на арену. В цирке произошел переполох. На вопрос полиции
и врача, кто он и что побудило его отравиться, молодой человек
ответил, что это его личное дело, и что у него нет ни имени, ни фами­
лии, ни места жительства» 2).
Такими эпизодами пестрят все газеты. Интересно прислушаться
к тем газетным комментариям, которыми сопровождались подобные
сообщения. Они чрезвычайно пространны и могут быть переданы
приблизительно так.
‘ ) Л. Троцкий. «Царская рать за работой».
*) «Южн. Ведом.», 1910, март.

—
80—
Декорация! Поза! — раздраженно заявляют одни. — Оскоплен­
ные души, которым хочется хоть чем-нибудь порисоваться. И вот,
одни украшают равнодушный глоток цианистого кали похоронным
марше.м Шопена и истерическими проклятиями по адресу прозаиче­
ской жизни. Другие — аккомпанементами румынского оркестра и ре­
сторанными кутежами. Третьи — звоном эффектно подброшенной
бутылки. А, в конце концов, всё об’ясняется мальчишеским тщесла­
вием, желанием хотя бы ценою смерти привлечь к себе общее вни­
мание. И в основе-де всех та: их эпидемий, давно известных истории,
лежит не что иное, как «нравственная зараза», влияние примера
и подражательности. Вспомним, напр., странную эпидемию само­
убийств среди девушек города Милета, описанную у Плутарха. Бее
всяких видимых оснований несчастные налагали на себя руки одна
за другой. Пи мольбы матерей, ни просьбы и убеждения отцов —
не оказывали ни малейшего действия: ежедневно предавались земле
десятками трупы юных самоубийц. И только, когда бороться со злом
взялись милетские власти и издали указ, чтобы трупы самоубийц
выставлялись голыми на показ, на всеобщее позорище, эпидемии
немедленно прекратились. В интересах общественной гигиены надо
прекратить рекламирование на страницах газет последних минут
самоубийцы, надо «утереть репортерские слезы», ибо эти слезы, по
образному выражению одного из газетных публицистов, «служат
как бы микробами, которые переносят заразу».
Другая серия публицистов, не отрицая значения «заразы» и
«эстетического» привкуса в эпидемии самоубийства, ищет причины
переживаемой трагедии в условиях городской культуры. Город, пола­
гают они, убил живую душу природы, не дав ничего взамен. Вместо
цветов и зелени — перед глазами угрюмые дома-казематы, стучат
машины, гудят электрические провода, сверкают нагло рекламы.
Тайна ночи и трепет далеких звезд тонут в потоках бульварного
огня. Люди, вечно враждебные и хмурые, еще больше истребляют
друг в друге радость жизни, и вместо жизнерадостного веселья сеют
отчаяние и смерть. Только в такой противоестественной обстановке
и рождается нелепая мысль: а стоит ли жить? не разумнее ль
умереть? Только город мог взлелеять культ смерти, создать в искус­
стве апологию одиночества и внушить разобщенным с природой
людям, что в уходе от жизни есть какая-то красота. И не потому ли
наступление весны, напр., весны, пробуждающей во всей живой при­
роде ощущение праздника жизни, в городском человеке вызывает
только тоску по смерти; и она, восхваляемая поэтами смерти, соби­
рает жатву беспричинно гибнущей молодежи.
Не то, — возражают третьи. Влияние города в Европе дает себя
чувствовать куда сильнее, однако не в Европе выведен грозный ста­
тистический закон рокового четырехлетия (1906—1910): ежегодна
на 10.000 учащихся 32,2 самоубийств — не в Европе, а у нас, на тру­
пах нашего юношества. Расцвет революционной обществен пости был
счастливым годом, почти не знавшим самоубийств среди учащихся.
А с возвратом к разбитому корыту, с каждой новой победой реакции

81
происходит прогрессивное возрастание самоубийств. Русская консти­
туция, русское освобождение, о котором мечтали столько поколений,
за которую принесено столько жертв в недрах и рудниках Сибири,
в казематах Петропавловки и Шлиссельбурга, в тюрьмах и за­
стенках всей России, — разрешилось уродливой третьей Думой...
И это разочарование с мучительной болью ударило по сердцам
наиболее чуткой молодежи.
Итак, разочарование в жизни, неоправданные политические
надежды — вот главный источник самоубийств по мнению боль­
шинства публицистов. Хотелось конституции, а на деле — разбитое
корыто. И в результате, разочарованный прогрессивный студент
с горечью задает себе вопрос: для чего же Шлиссельбуржцы сидели
так долго в одиночках? Для чего декабристы сидели так долго в нер­
чинских рудниках? И приходит, бедняга, к отчаянному выводу: нет,
жить после этого не стоит. Но в том же номере «Южных Ведо­
мостей», в котором рассказывается о молодом симферопольском
интеллигенте, покончившем самоубийством с такой звенящей напы­
щенностью в цирке, собщается также о самоубийстве симферополь­
ского городового:
«В три с половиной часа ночи, в ночь на 12-е марта, на Сал-
пірной улице, стоя па посту, двумя выстрелами из револьвера по­
кончил самоубийством постовой городовой первой полицейской
части Александр Алексеев. Из найденной в вещах самоубийцы
переписки видно, ■что покойный сильно о чем-то тосковал и что
жена его в письмах, тоже жалуясь на жизнь, в очень трогательных
словах все его успокаивала и старалась поддержать в нем упав­
шую бодрость духа»... *).
А день спустя после случаев, описанных в «Южн. Вед.», сооб­
щалось о самоубийстве городового в Москве, а за неделю до этого —
о самоубийстве офицера в Одессе, а еще раньше — о самоубийстве
уряднита в Джанкое и т. д ., и т. д . Вряд ли кто из публицистов
«Русских Ведомостей», «Современ. Слова», «Русск. слова» или
«Речи», из статей которых я заимствовал вышеприведенные мысли,
стал бы серьезно утверждать, что и покончивших с собой городо­
вых, урядников, стражников и офицеров сведали угрюмые мысли о
судьбах политических каторжан в Шлиссельбурге и привело их
к самоубийству отчаяние по поводу их собственного участия в по­
лицейском гнете. О «кающемся уряднике» что-то ничего не слыхать
в литературе. А вот историк Момзен рассказывает, что в эпоху гла­
диаторских игрищ свободные патриции, т. - е. представители тогдаш­
ней реакции, ее убежденные апологеты и глашатаи, во время гла­
диаторских представлений сходили на арену и сотнями падали под
ударами гладиаторских кинжалов. До того велика была в то время
свирепствовшая в Риме эпидемия самоубийств — добавляет историк.
Факт этот, как и многие другие аналогичные факты, явно свиде­
тельствует о том, что в эпохи мрачной подавленности угнетатели
*) «Южн. Ведом.>, 101С, Лі 61.
ВоЙтояовсквИ. Очерки коллект. псих ол.

82—
наравне с угнетаемыми расплачиваются усталым равнодушием
к жизни, и что дело тут, пожалуй, не только в потерянных идеалах.
Да и можно ли говорить серьезно об идеалах, утраченных в конце
второго десятилетия жизни? Когда же было разочароваться, если
«разочарование», по свидетельству статистиков, длилось уже 4 года,
а многим самоубийцам еще не минуло 17 лет. По данным д-ра Гор­
гона за 1906—1910 г.г. самоубийством покончило свыше 9 тысяч,
из них 363 гимназиста и гимназистки. В каком же возрасте слага­
лись те идеалы их жизни — о смысле ее, государственном строитель­
стве, — крушение которых привело их к цианистому кали? Наконец,
когда же, в какие блаженные времена мерцающие образы семна­
дцатилетней фантазии сбывались?
Во все времена у всех народов находятся люди, которым все
«надоело и опостылело», которые утратили вкус к жизни, которых
не влечет и не тянет ни революция, пи реакция, которые не ждут
и не жаждут ни лавровых, ни терновых венцов и уходят от жизни,
не создавая, однако, школы последователей. И если в указанную
эпоху таких равнодушных к жизни оказалось слишком большое,
количество, то это не значит, конечно, что они явились жертвой
«психической заразы». «Зараза» еще могла бы создать известный
способ самоубийства и, в силу предсмертного безразличия, сделать
более распространенным, напр.,
самоповешание, как это было
в 80-х годах, чем нашатырный спирт и цианистый кали, которому
отдавали предпочтение самоубийцы девятисотых годов. Но самая
склонность к самоубийству заложена глубже — в самых основах
общежития. Если в рассматриваемую нами эпоху самый ничтожный,
повидимому, повод одинаково легко заставлял бросаться в об’ятия
смерти и представителя оппозиции, и сторонника реакции, то при­
чины этих самоубийств надо искать не в отсутствии идеалов
(ибо, кто тоскует по идеалу и смыслу жизни, тот ищет, а не уходит
от жизни), а в отсутствии воли к жизни.
А воля к жизни есть один из видов проявления коллективной
активности, которая составляет основу и силу всякой обществен­
ности и питается чуткостью и отзывчивостью общественных эле­
ментов. Убить социальную чуткость и впечатлительность в чело­
веке — это значит подавить в нем чувство общественности, а вместе
с тем подорвать интерес и привязанность к жизни. Цель и средство
реакции во все времена и во все эпохи — заглушить повышенную
чуткость, распылить, оторвать друг от друга социальные частички,
окружить их холодной разобщающей атмосферой трусости, страха,
уныния, тупости и апатии. Но тут наступает мшение общественной
Немезиды. Апатия, созданная и поддерживаемая системой всеобщего
оглушения, втягивает в свои мертвые петли и самих угнетателей.
Тупое уныние в среде оппозиции рождает ответное падение коллек­
тивного напряжения и в лагере реакции. Наступает пора всеобщей
подавленности и оторванности от жизни (ибо творческая энергия
реакционного лагеря давно исчерпана до конца). Гнетет не отсут­
ствие идеалов и учреждений, на общем чувстве к которым могли бы

—
83—
объединиться групповые органы оппозиции, гнетет отсутствие чут­
кости и отзывчивости, отсутствие об’единяющих желаний и на­
строений, полная прострация в сфере жизненных интересов. Чело
век предоставлен самому себе (как в толпе на «Ходынке»), и продол
ясенные нити его нервной системы, незримо сплетавшие его со всей
окружающей жизнью, оборваны. Разрушена коллективная связь
между людьми, и придавленные покорностью и страхом, оглушенные
леденящей апатией люди бродят, как равнодушные мертвецы. Чело­
век предоставлен самому себе, и, резюмируя эту мертвенную тенден­
цию жизни к оторванности и к угрюмой злости, со злым издеватель­
ством поет типичнейший поэт той эпохи Федор Сологуб:
По улицам люди ходили...
Такие же злые, как я,
И злую тоску наводили
Такую же злую, как я.
И шла мне навстречу царица.,
Такая же злая, как я,
И с нею безумная жрица,
Такая же злая, как я.
И чары несли они обе,
Такие же злые, как я,
Смеяся п ликующей злобе,
Такой же. как злоба моя.
Пылали безумные лица.
Такой ясе тоской, как моя.
И злая из чар небылица,
Вставала, как правда моя.
Все, что сливало, об’единяло и давало радостное сознание
общности, было убито вместе со смертью социальной отзывчивости,
и отсюда эта мертвящая проповедь искусства той апатической
эпохи:
«Какой интерес заставлять себя разбивать свою голову ради
счастья людей XXXII столетия? О, я знаю этот куриный бред о ка­
кой-то мировой душе и священном долге! Но далее тогда, когда я ему
верил умом, я ни разу не чувствовал его сердцем» (А. Куприн). '
Или:
«С какой стати я принесу свое «я» на поругание и смерть для
того, чтобы рабочие XXXII столетия не испытывали недостатка
в пище и половой любви? Да чорт с ними, со всеми рабочими и
нерабочими всего .мира» (М. Арцыбашев).
А молодежь, восприимчивая и еще достаточно чуткая, отнюдь
н^, разочаровавшаяся в своих идеалах, еще не усвоившая даже
азбуки общежития, но тревожно настороженная и ждущая коллек­
тивного воздействия извне, в лучшем случае получала привычное
повторение старых, жеванных слов, разогретое кушанье без прежнего
вкуса, без прежнего пыла. И отсюда эти страстные вопли об одино­
честве, которыми переполнены все ее письма.
Приведу некоторые из пих.
6»

—
84
«О, если бы возродить ту солидарность, которая еще так недавно
поддерживала огонь жизни, — пишет студент II. С ., — какая живая
струя ворвалась в это время в университет вместе с расцветом
общей свободы. Она оживила и профессоров, и студентов, соединила
их, сделала близкими... Я знаю, оттуда могут возопить, что это было
время политики, анархии;неправда, не так уж потому, что не одной
лишь политикой занимались студенты в то время, и никогда лекции
не посещались так усердно, практические занятия не велись так
оживленно, как именно тогда. До вытья ли или до жалоб было
тогда? Факультетские собрания с участием профессуры, разнообраз­
ные проявления жизни центрального университетского органа, дис­
путы профессоров со студентами, еще многое, многое... Все это счи­
талось тогда вполне допустимым и даже необходимым, это заста­
вляло так много думать, чувствовать, переживать, ощущать жизнь
и в себе и в других...».
«Если стреляются студенты от голодухи, то гораздо большее
количество — от серой, тоскливой монотонности и скуки... Главное—
разрешить вопрос тоскливого, страшного студенческого одино­
чества, — пишет студент Р.».
«Нет жизни, — говорит студент В., — а вместо нее одиночество,
оторванность, раз’единѳнность и полная заброшенность одиночек».
«Наконец-то поставлен верный диагноз тяжелым фактам наших
дней, — пишет курсистка С. в письме, озаглавленном «Банкротство
духа и потребность живого общения». В основе их не нужда, не рознь
отцов и детей, а разобщенность живой массы, невозможность
единой общей жизни, широкого духовного общения, всего того, чего
так жадно и живо требует молодая, здоровая душа».
...«Серо и сумрачно кругом, одиноко и пусто, — жалуется
И. III. —И вовсе не важно, умрем ли мы сейчас насильно, по своей
воле, по воле мысли нашей, или дотянем до конца наших дней.
В этом сером и сумрачном тумане мы все равно живые мертвецы».
«Такие письма пишутся и рассылаются не единицами, — пишет
Гр. Д —й,—их не свалить на патологию; они пишутся здоровыми,
продолжающими жить под гнетом страшной апатии и одиночества,
они пишутся мною, вами, — всеми, всей молодежью! Трагедия
в этом, в здоровых, в живущих, а не отошедших, кто так или иначе
нашел выход из тупика...» 1).
Этими тоскливыми жалобами переполнены все газеты того
скверного времени. Растерянные, беспомощные, убитые окружающим
равнодушием сотни юных жизней валились, как листья с пересох­
ших ветвей, и смерть их ложилась на совесть целого поколения, как
мучительный выкуп за утрату социальной отзывчивости, за андреев-
іцину, веховщипу, мережковщину, за всеобщий упадок духа. И на
почве того же отрицания жизни нахлынула в эти скверные растлен­
ные годы волна кошмарных убийств. Как раз те самые газеты, на
*) Из статей автора: «Мысли молодежи о самоубийствах в ее среде»,.
«Киевская Мысль», 1909 г.

85
столбцах которых печатались вышеприведенные письма самоубийц,
изо дня в день пестрели колоссальными заголовками: Дело Гиле-
вича, дело Тарновской, дело Прилукова, дело ксендза Мацоха, дело
Наумова, дело Скадовского, дело Панченко, дело де-Ласси... Типо­
графские столбцы не успевали закончить печатанием одну сенса­
ционную «драму из жизни большого света», как место Гилевичей
и Прилуковых заступали все новые и новые убийцы. А вперемежку
с «процессами-монстр» не столь выразительно и крикливо, но
с подобающей пикантностью ежедневно подносились читателям уго­
ловные будни: «убийство из ревности», «растление пятилетней»,
«труп в корзине», «школьные садисты», «сельская пѳредоновщина»,
«арестантские шутки» и т. п., и т. п. В моем распоряжении нет ста­
тистических данных, но даже бегло просматривая газетный материал,
не трудно заметить, что это были какие-то исключительно кровожад­
ные годы. Из любой газеты в любом провинциальном городке узнаешь
о десятках кровожадных дел. Не люди, толкаемые голодом, а ігред-
ставители «высших» классов ежедневно калечат, убивают друг
друга, насильничают, и если не всякий решается топтать ногами
или распороть живот своему «ближнему», то всякий с наслаждением
читает и перечитывает, как это делается. С особым удовлетворением
барахталась так называемая читающая публика в этой кровавой
луже, требуя, чтобы ее посвящали во всю кошмарную технику про­
лития крови. Мыслью, сознанием впитывала она в себя эти обрывки
разнуздывающих драм и. точно влекомая какой-то скрытой жаждой
злодейства, изо дня в день переживала во всех сенсационных гнус­
ных подробностях, как сын убивает мать, как любовник рассекает на
части и зашивает в корзину тело своей возлюбленной, как монах
обкрадывает наивных богомольцев для какой-то уличной Месса­
лины, как учитель в припадке педологического садизма истязает
трепещущего школьника, как, замирая от восторга, говорят о еврей­
ских мучениях думские садисты и проч., и проч. Но, разумеется,
больше всего внимания уделяется жгучим подробностям велико­
светских убийств — тем, прогремевшим на всю Европу процессам,
которые репортерская публика окрестила общим названием «совре­
менные типы». Интересно читать, с какой старательностью и печать,
и общество, и наука открещиваются от родства с Тарновскими, Пан­
ченко и Гилевичами. Прежде всего, конечно, были призваны на по­
мощь светила психиатрической науки, которые со всей ученой тор­
жественностью об’явили и Тарковскую, и Прилукова, и Наумова,
и Панченко, и Гилевича, и де-Ласси, и Скадовского — «людьми
с психопатической душой». Пусть так. Но разве сумасшествие упо­
мянутых лиц снимает с них клеймо «современности»? Давно прошли
те времена, когда сумасшедший считался существом пи на что не­
похожим, исключением из общего правила. Современная психиа­
трия твердо установила, что всякий дѵшевный больной является
как бы квинт-эссенцией своего времени. В палатах помешанных мы.
по словам величайшего психиатра Эскироля, «встречаемся с теми же
■самыми идеями, с теми же заблуждениями, страстями и страда­

86—
ниями, которыми отравлена вся современность: эго — тот же мир,
но только все черты здесь резче, краски ярче, тени гуще и действия
поразительнее, потому что человек является здесь во всей наготе,
не скрывая своих помыслов и недостатков, не прикрывая страстей
прельщающим покровом и не маскируя пороков обманчивой внеш­
ностью». Другой выдающийся психиатр наших дней Эрнст Кречмер
в книге, переведенной теперь почти на все языки, с замечательной
последовательностью стирает всякие грани между психиатрией
и нормальной психологией, между психическими импульсами поме­
шанных и душевными побуждениями вполне здоровых людей.
«Переходом из области психиатрических явлений в нормаль­
ную психологию,—говорит Кречмер,— мы не делаем скачка; продол­
жая шаг за шагом переносить связь между строением тела и душев­
ными задатками из области чисто психиатрической во все много­
численные варианты психопатической личности и отходя все дальше
и дальше от исходного пункта наших исследований — тяжелого ду­
шевного расстройства — мы неожиданно попадаем в мир здоровых
людей, оказываемся среди знакомых нам лиц. Черты, которые мы
видели там искаженными, мы встречали и здесь, но в знакомой пам
нормальной окраске» х).
В переводе на язык социальной психологии это означает, что
так называемые клинические случаи — не что иное, как сжатая
психофизическая формула тех общественных групп и настроений,
из недр которых рекрутируются психозы. Так что, даже установив
безусловное сумасшествие Тарковских, Прилугіовых и Панченко,
наука нисколько не спасает всего здорового общества от причастно­
сти к их преступлениям и порокам. Пусть кривые и искалеченные,
но все эти Прилуковы, Наумовы и Скадовские — прямой продукт
создавшей их среды; в их помыслах и деяниях мы читаем греховную
тайну эпохи и господствующих классов.
Не будем останавливаться на подробностях каждого процесса
в отдельности. Несмотря на различие возрастов, типов и темпе­
раментов, все они — и блестящая светская красавица Тарковская,
и опустившийся циник де-Ласси, и бесшабашно-щедрый Прилуков,
и жадный скряга Гилевич, и семидесятилетний пакостник Пан­
челко — связаны крепким узлом социально-психологического един­
ства, и события их жизни неизменно протекают в сфере кафе-шап-
танных кутежей, скандальных оргий, альковных драм, циничного
сводничества и кошмарных «таинственных» убийств. Откуда же этот
злодейский урожай живой пинкертоновщины? Что означают эти зло­
вещие фигуры? Одряхлевший ли класс рассказывает историю своей
жизни, раскрывая тайны своей опустошенной души, или в летопи­
сях этих кроваво-гнусных деяний скрыт еще другой, более глубокий
смысл? Посмотрим, что служит скрепляющей связью между всеми
этими разномастными подстрекателями, убийцами и предателями.
С первого взгляда не трудно убедиться, что в их жилах бушует
’ ) Э. Кречмер. «Строение тела и характер», стр. 193.

—
87—
сладострастие; больная, разнузданная и извращенная свидригай-
ловщина. Они идут напролом, не считая ни жертв, ни ран, нано­
симых и себе и другим. Но, конечно, гораздо чаще — другим. Со дна
их сладострастной души встает необузданная кровожадность.
И в этом кровожадном, садическом сладострастии — всё их духовное
бытие. Возьмем, напр., Тарковскую. Опьяненная сознанием своего
полового владычества, она с ужасающей безответственностью швы­
ряет любовников друг против друга, злорадно высмеивает их убий­
ства, самоубийства и преступления, и чем дальше, тем удушливей
вспахивает в ее чувствеяно-диком опьянении какая-то беспредельная
кровожадность. Временами последняя принимает чисто сатанинский
характер и как бы растет, разжигаемая похотью своих покорных
любовников. Беспредельной жестокостью и цинизмом дышат слова
ее, тогда она с отвратительной усмешкой советует Прилукову уме­
реть, так как для нее он сделался бесполезным. Ей надо, чтобы
каждый ее любовник горел той же лютой злобой и бессердечием, что
и она., и всегда готов был на любое преступление ради нее. Без этой
работой покорности ей поклонники не нужны, и она заставляет их
покупать ее благосклонность ценой мучительства, подлогов, убийств.
И с гаденьким сладострастием, визгливо хихикая и пресмыкаясь,
отдаются во власть хлысту и когтям этой беспощадной садистки
Наумозы, Прилуковы и Стали.
То же в процессе д-ра Панченко. На каждом шагу разверты-
выется перед нами так же рассчетливая кровожадность, наигрываю­
щая на том яге свидригайловском сладострастии. Разгул похотли­
вости отдает одного из героев этой драмы, молодого Бутурлина, во
власть кафе-шантанной певички и вскоре превращает его, блестя­
щего конногвардейца, в сюсюкающего Миффа1). И та же жажда
половых (уже недоступных) наслаждений гонит этого слабосильного
потомка слабосильных и хилых аристократов в сети д-ра Панченко.
Любопытно, что этот семидесятилетиий старец и сам во власти улич­
ной проститутки, которая, наигрывая на его извращенной старческой
похотливости заставляет его вести какую-то мерзостную игру со вся­
кого рода отбросами и заведомыми преступниками. Ради нее, между
прочим, состоит Панчѳп Ь редактором порнографических листков,
ради нее изобретает «целебные бальзамы», торгует «сифилитиковом»,
продает плодогонные пилюли и таблетки для возбуждения, ради нее
хладнокровно подготовляет неслыханное убийство. Таков же и сам
де-Ласси, секретно подстегивающий свой дряхлеющий пыл изде­
лиями доктора Панченко и ни на миг не останавливающийся перед
поголовным истреблением всех своих близких, как только в голове
его рождается подозрение, что и этим жалким остаткам любовных
утех грозит опасность от разорения.
Картина еяседневных убийств, совершающихся в обществе, есть
прежде всего картина его духовного распада и немощи. Пусть кри­
вые и искалеченные, но все эти Панченки, де-Ласси и Гилевичи суть
*) Герой романа Золя «Нана».

—
88—
продукты всей тогдашней общественности. Конечно, в мире рассла­
бленных прожигателей, среди отпрысков безыдейного класса есть
больше всего шансов для появления подобных героев. Как справед­
ливо писал тогда Луначарский, «это люди, которым не приходилось
бороться с жизнью и у которых нет ничего, за что стоило бы бороться.
Естественно, ■что оші адски скучают. В атмосфере этой скуки, в моно­
тонном чередовании балов, кутежей, любовных интриг и т. п .
рождается и гигантски развертывается неутомимая жажда острию,
жгучего наслаждения. И вот тут-то является женщина, как пред­
мет такого наслаждения, как торговка им». II неудивительно, что
среди этих махровых выродков всего пышней распускается свидри-
гайловщина. Но ие одна любовь к кутежам или жажда острых
и жгучих наслаждений создает Гилевичей и Наумовых, и не та или
иная общественная группа выдвигает их из своих рядов, а вся сово­
купность асоциальной жизни. Это жизнь сама плодив jb сэоих
недрах всю эту гнуснейшую свидригайловщину. И если одна группа
выдвигает Гилевичей и де-Ласси, то другая служит питомником
Вадимов-Кровяников *) и их многочисленных последователей. Ту ­
пость, уныние, апатия, оторванность от жизни и моральное оску­
дение — вот та духовная атмосфера, которая выращивает Гилевичей
и Наумовых — в морали, Азефов и Гартингов — в политике и аполо­
гетов «бейлисиады» и «жидотрепки» — на думской трибуне. Здесь,
в похотливом и злобном хороводе сплелись и закружились и светская
львица Тарповская, и д-р Панченко, и мещанин, насилующий свою
пятилетнюю дочь, и дворник, хладнокровно раскалывающий череп
своему седому отцу, и солдат, и купец, и чиновник, и проститутка.
И чем ниже общественная чуткость и впечатлительность, тем обна­
женнее и циничнее разгул кровожадной свидригайловщины. И тот
екатеринославский дворянин, который так настойчиво предлагал
себя в палачи, и газетчики, добивавшиеся чести присутствовать при
казни Багрова, и юноши, с свирепым безумием нроповедывавшие
погромы, и сельский учитель, записавшийся в стражники, — это
все лица одежимые бесом свидригайловщины. Это — все продукты
коллективной растерянности, оглушенности, паники. Это — хрипе­
ние души, смертельно уставшей и распростертой в бессилии перед
пустотой и тупостью жизни.
А в поисках оживляющих элексиров — маленькое, злое, на­
пуганное и сладострастно сюсюкающее «я» становится хозяином
.л ич ности. Так вырастает интерес к порнографии. Лавочническая
литература «биржевой» и «синих журналов», услужливо бегущая
навстречу своему потребителю, разнуздывает воображение поха­
бном всякого сорта и фабрикует пинкертоновщину на всякие вкусы.
Никто уже не интересуется больше, почему совершено преступление,
а лишь как ого совершили. И в этом «как» должно быть побольше
крови, сыщиков и кошмарных сцен. Ибо в этом вся душа пинкерто-
’) Знаменитый убийца проституток в начало настоящего столетия,
оставлявший на месте убийства записку: Вадим-Кровяпик, русский Джок-
потрошитель.

—
89
ночвщины, требующей техники убийств и механики разбоев и звер­
ства. «Записки мазохиста», «Наше преступление» Родинова, описа
ния «кукушки» у Ценского, исповеди сыщиков, провокаторов, убийц,
само^уби йц — вот модные новинки тогдашней литературы, по поводу
которой В. Розанов иезуитски хихикал в «Новом Времени»:
«А мы-то думали и думаем, что наша Русь так тиха и безобидна :
и кроме «Нравов Растеряевой улицы», описанных Глебом Успев
еким, да «Река играет» Короленко, — ничего и нег у нас. Пейзажи —
Тургенева и «быт» — Толстого... Не наивничают ли наши художники -
беллетристы?».
И пока художники того времени копошились «у последней
черты», пока Арцыбашев придумывал, как бы поэффектнее переве
шать и перестрелять своих героев из «Клуба самоубийц», интел-
лигѳнтская веховщина всех мастей и оттенков занялась прокладкой
дорог в «потустороннее». Под сенсационными описаниями убийств,
под эффектными письмами самоубийц запестрели в газетах статыг
о вере, о боге, о теософии... Это — растерявшаяся, немощная «толпа»
инстинктивно хваталась «за всякое средство», пытаясь изжить
«смертельную, нудную неловкость» и придать своему душному про­
зябанию хоть какой-нибудь смысл, хоть в чем-либо найти единение.
Это русская феодальная монархия со всеми обслуживающими ее
группами подошла к своему последнему этапу, к своей историческое
«ходынке».
«...И вот толпа, уже наполовину одичавшая, тонувшая у себя
самой под ногами, как миллионы слепцов, застрявшие в овраге,
принималась петь: «спаси господи люди твоя...» х).
Каждая газетная строчка вопила о гнили, насквозь проточит:
шей общество до самой сердцевины. Ежедневная хроника стала
адом, в который сам старик Карамазов не отказался бы поверить
Вообще вся дворянская Русь каждым фунтом своего тела кричала
о торжестве карамазовщины. Митеньки, уже нагулявшие порядоч­
ное брюшко и мясистые затылки, валялись у ног «инфернальницы»
Тарновской. Бедные и безличные Алеши сотнями печатали свои
предсмертные размышления на страницах «Русского Слова». Иван
Карамазов в лице просвещенного либерала, владеющего всеми сло­
весными forts détachés, вел душеспасительные беседы с чортом
А смердяковская веховщина радостно призывала к самоустранению
духа. Из гущи Гилевичсй и Скадовских, из душного омута само­
убийств и убийств вдруг вынырнули богоискатели, богоборцы, бото-
приимцы, богоносцы, мистические анархисты; посыпались лекции
о медиумизме, спиритизме, оккультизме, астральных телах, о тупике
неверия и решительной перемене вех.
«На мгновение толпа жарко подхватывала слова молитвы, но
вскоре пение слабело, терялось, и сбитые в кучу люди попрежнему
задыхались в тесноте, ничего не видя, зверея и теряя сознание» г).
’ ) И. Краснов. «Ходынка».
’) Там жо.

—
Su—
И опять трещали короткие выстрелы убийц и самоубийц...
Тогда-то свыше вдохновленный раздался трубный глас Карта­
шева и Мережковского. В релипиозно-философском обществе по­
текли прекраснодушные диспуты на тему: «Может ли современный
мыслящий человек верить в божественность Иисуса Христа?».
Красноречие Розанова и Бердяева клубилось бурным потоком. На
этих собраниях председательствовал А. В. Карташев, который вкупе
с Мережковским пламенно звал русскую интеллигенцию раз на
всегда отказаться от своего старинного греха — «политического само­
мнения» и заручиться религиозным догматом на предмет спасе­
ния человечества от «грядущего хама»...
Ах, ныне тот же А. В . Карташев вкупе и влюбе с Мережков­
ским, пламенея тем же священным пламенем в защиту священной
верности «нашему древнему политическому обету», пророчески на­
ставляют эмигрантскую интеллигенцию в Париже:
«Вопреки малодушно-холопским и коварно-разлагательским на­
шептываниям мы верим и исповедуем, что своеобразная, почти
трехмиллионная русская эмиграция высоко ценна и необходима
для восстановления России, ибо в ней сохранились в непрерывности
и неоскверненной чистоте обломки священных начал русской госу­
дарственности... Здесь есть у нас носители истцрически-традицион-
ного, священного для народа авторитета власти-»1).
А. В. Карташев в качестве лпдера и политического вожака
эмиграции! Господа Гилевичи, Бутурлины и Окадовские в роли
«неоскверненных обломков священных начал русской государствен­
ности»! Если отбросить мысль о притворстве и лицемерии, можно ли
придумать нечто более пригодное для иллюстрации последней сте­
пени оглушенности. В этой трехмиллионной беспомощно стиснутой
одичавшей куче слепцов многие давно уже трупы. Другие, зады­
хаясь, ничего не видя и теряя сознание, бесмыслѳнно тянутся к ро­
мановским дарам — «нашему древнему политическому обету», чтобы,
получив свой узелок, подложить его под голову и умереть, как те,
на Ходынке... Таков порочный круг исторической неизбежности.
Царствование, начатое смертельной давкой, устроенной последним
«носителем исторически-традициопного авторитета власти» на Хо-
дынском поле в Москве, роковым образом должно было завершиться
таким же страшным, паническим удушьем, созданным «обломками
священных начал» под серым и нудным небом позорной и злобной
эмигрантщины.
’) «Вестник русского национального комитета». 1924. .'N? 8.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Психология социалистического движения.
«Но может рассчитывать на успех никакая
борьба, в которой социальные вопросы лишь
нелепо маячат и стоят на заднем плане и ко­
торая ведется под флагом национального
возрождения или буржуазно-республиканской
идеологии; никакая борьба в Европе не может
быть успешна, если только с самого начала
опа не будет провозглашена, как чисто социа
диетическая».
Ф. Лассалъ.
<Иду сказать им, что они сильны и могучи,
что горевать не о чем, что утраты нет. Иду
сказать им, чтоб они пе боялись отчаянья,
которое одно может породить настоящее тор­
жество. Силен и могуч тот, кто испытал от­
чаянье и победил ого».
А. Скрябин.
Основным доминирующим элементом капиталистического обще­
ства является фабрика.
Фабрика, это — сжатая модель буржуазного государства.
Государство, это — капиталистический Минотавр, который носит
ха плечах своих фабрику, наполняющую все его жилы спекуляцион-
ной кровью плутовства и наживы. И в механизме и в технике бур­
жуазного государства целиком сохраняются все экономические связи
в интересы, какие господствуют на фабрике. Тот же производствен­
ный дух, та же грабительская идеология, те же органы угнетений:
Люди рабочей силы лежат распростертые внизу — под ногами у
Огиннесов и Фордов. Собственник управляет страной, барышничает
в палатах и раздает министерские портфели с таким же неограни­
ченным своеволием, как и должности на собственной фабрике. Пар­
ламенты превращены в торговые лавки, где депутаты, заинтересован­
ные в качестве тайных акционеров, расплачиваются дутым законо­
дательством за крохи, уделяемые им с барского стола. Обогащение,
не путем производства, а путем прикарманивания чужого труда,
становится главным источником государственных доходов и мощи.
Все бытовые отношения устанавливаются ио типу фабричной субор­

—
92 —■
динации: исполнительность, смирение и пресмыкательство, роб­
кий, безвредный, мещанский вид почитается как. наивысшее свиде­
тельство буржуазной благонамеренности. Ни строжайшая солдат­
ская дисциплина, ни тюремный режим не в состоянии сравниться
с той рабьей зависимостью человека от человека, которая создается
на фабрике. Эта чисто плантаторская субординация не поддается
никакой маскировке и не устранима никакими реформами.
«Играть в реформы можно, — совершенно правильно говорит по
этому поводу А. Лабриола, — но не вне основного принципа капи­
талистического общества. Реформизм вне фабрики есть конкретная
возможность, принципиальная яге субординация на фабрике может
быть устранена только радикальным переворотом. Выделяя фабрику
как базис, как определитель социалистического общества, Маркс, тем
самым, отводил реформизму его законное очень скромное место» 1).
Вот отчего кормило власти на практике всегда остается в одних
руках. И чем заметнее становится процесс «офабричения» госу­
дарства, тем резче обозначается разделение между двумя враждеб­
ными силам
*и:
между силой рабочих масс и силой буржуазии. Но
если во всех предыдущих революциях результаты борьбы сводились
к переходу господства от одного меньшинства к другому, новому
меньшинству, а управляемое большинство либо принимало участие
в революции в пользу победившего меньшинства, либо яге спокойно
покорялось ей, то сейчас в борьбе между бурягуазией и ігролета-
риатом история впервые, лицом к лицу сталкивается с массовой
революцией.
«Если оставитъ в стороне конкретное содерягаиие всех буржуаз­
ных революций, — говорит Энгельс, — их общей формой останется
то, что они все были революцией меньшинства. Даже тогда, когда
в них принимало участие большинство, это происходило — созна­
тельно или бессознательно — только в интересах того или другого
меньшинства, при чем это участие большинства или уже одна пас­
сивность его как бы делали меньшинство ігредставителем всего
народа...
Эти черты встречаются во всех революциях нового времени,
начиная с великой английской революции семнадцатого века» 2).
Эволюция, проделанная за этот период буржуазным государ-
ством и наголо обнаягившая эксплоататорскую природу последнего
■создала совершенно новую ягизненную обстановку. Все мелкие
слои в .лице купечества и ремесленников, раздавленные круп­
ной промышленностью, пришли в полнейший упадок и почти не
играют никакой самостоятельной роли в ходе исторических событий.
Сохранившиеся обломки этих слоев либо резко реакционны и вся­
чески пытаются повернуть назад колесо истории, либо примыкают
< идеологии рабочего класса. Таким образом в резко «офабричен-
ном» городе на арене истории очутились друг перед другом две вра-
’) А. Лабриола. «Маркс, как теоретик социализма».
*) Ф. Энгельс. «Предисловие к классовой борьбе во Франции».

—
93—
ждѳбные силы, представители резко противостоящих материальных
интересов: одни—под флагом «священной собственности», другие—
под социалистическим знаменем пролетариата. Буржуазия, привык­
шая загребать конституционный жар руками безгласного большин­
ства со свойственным ей практицизмом, сразу учуяла непрочность
своего верховенства и на всех языках завопила о пришествии послед­
них времен. Ужас капиталистического мира, проявленный с таким
нескрываемым отчаянием в пророчествах германского Иеримии —
Шпенглера, пробудил немедленный отклик и прокатился тревожным
эхом по всей Европе. Италия устами своего лучшего финансиста и
воспитателя юношества проф. Нитти взволнованію предостерегает:
«Революция находится еще в начале... Вся Европа охвачена
мятежом. Говорить приходится не только о недовольстве рабочих,
гневом и яростью отвечает рабочий класс на гнет, уготованный ему
жизнью. Население всей Европы начинает сомпеватіюя в справедли
вости существующего порядка, в законности современной политики,
в закономерности социальных и экономических норм» ’).
Тем же предчувствием копца проникнуты сетования известного
английского экономиста Кейнса:
«В Европе наблюдается невероятная слабость в рядах великого
капиталистического класса, рожденного в промышленных триум­
фах XIX в. и еще несколько лет назад казавшегося таким всемогу­
щим самодержцем. Ныне запуганность и растерянность представи­
телей этого класса достигла таких размеров, их вера в свое обще­
ственное назначение, в свою необходимость для социального порядка
до такой степени ослабела, что они легко становятся жертвами
паники» 2).
Не менее безотрадным духом обвеяны также статьи француз­
ских экономистов. Так что даже в изображении буржуазной пе­
чати Европа рисуется, как разоренная Салтычиха, снедаемая зло­
бой и ненавистью и доживающая век свой в припадках голода, кра­
хов и угрюмого отрицания жизни.
Совершенно в иных условиях находится пролетариат, вся дея­
тельность которого является отрицанием буржуазного отрицания.
Здание своего грядущего могущества пролетариат возводит сплочен­
ными силами. Или как образно выражается Троцкий:
«На историческую сцену выступили большие социальные тела-
классы со своими интересами и требованиями; русские события
одним ударом врезались в мировую историю, пробудив могуще­
ственный отклик в Европе и Азии; политические идеи перестали
казаться бесплотными феями, спустившимися с идеологических не­
бес.; эпоха заместительства интеллигенции закончилась, идеологи­
чески исчерпав себя» s).
Или выражаясь вышеприведенными словами Энгельса, револю­
ции перестали быть «революциями меньшинства». За дело истории
*) Нитти. «Европа без мира».
’) Кейнс. «Экономические последствия версальского договора».
’) Л. Троцкий. «Литература и революция», стр. 269.

—
94—
принялись непосредственно массовые организации, и социалисти­
ческая революция есть непосредственное творчество самих масс,
^тот массовой, сплоченно-соборный характер социалистического
движения составляет его основную и неотделимую сущность. Дух
коллективности пропитывает собой все пути и перепутья социали­
стического строительства, и в такой же мере является идейно-психо-
логической оболочкой социализма, в какой индивидуализм стано­
вится стимулом и источігиком всех буржуазных стремлений. Эго
отчетливо сознавалось Лениным, который в ответ на течение, воз­
никшее после Октябрьской революции и утверждавшее, что профес­
сиональные союзы отжили свое время и при диктатуре пролетариата
стали излишними, твердо и решительно заявил, что профсоюзы не
только сохраняют свое значение, но перед ними встают новые, чрез­
вычайно существенные задачи.
«Профсоюзам после политического переворота, передавшего им
власть, — говорил Ленин, — приходится играть особенно большую
роль и стать главными политическими органами, ибо все старые по­
нятия о политике перевернуты политическим переворотом... Союв
нельзя отделить от всего рабочего движения» 1).
В переводе па коллективно-психологический язык дело сво­
дится к тем особым социально-психическим связям, о тонизирую­
щем, возбуждающем, энергиетворном характере которых мы гово­
рили уже не раз. Сделаем краткую сводку имеющихся у нас мате­
риалов. Практикой давно установлено, что в совместной работе за­
ключаются особые выгоды, хорошо известные и хозяевам, и полко­
водцам. Таэр в своем «Руководстве к рациональному ведению
сельского хозяйства», изданном в 1847 г., преподает такое практиче­
ское правило: «на каждую большую работу надо направлять ect
имеющиеся в распоряжении силы, потому что таким путем можно
возбудить соревнование среди рабочих, из которых каждый будет
чувствовать себя на глазах у всех. Точно такие же указания делает
и К. Бюхер в очерке «Соединение труда и труд совместный», где на
основании своих обширных исследований он приходит к такому вы­
воду: «па людях работники становятся усидчивее, и, благодаря сорев­
нованию, работа в общем выходит лучше, она выполняется го­
раздо охотнее, и в результате — производительность труда повы­
шается». Именно па этом основана работа в светелках и обществен­
ных избах, встречающаяся у всех первобытных народов и по сей
день практикуемая в нашей домашней промышленности у кустарей.
Военная психология учит, что инициатива и присутствие духа армей­
ской части растет прямо пропорционально количеству штыков.
Точно так же сила и натиск кавалерийского отряда тем страшнее
и крепче, чем большее количество сабель входит в состав отряда.
Известно, что в сражении при Лейтене Фридрих Великий с корпусом
в 30.000 чел. разбил 80-тысячпую австрийскую армию, только благо­
даря тому, что несколько раз успевал сосредоточить «кулак», т. -е .
*) Цитир. по докладу т. Лозовского на торжеств, засед. Соц. Академии.

-
95—
армию, численно превосходящую противника на месте боя. То же
было и с Наполеоном при Дрездене: 220-тысячная армия союзников
была разбита 120-тысячной армией Наполеона, у которого на мосте
сражения всегда оказывалось больше штыков, чем у противников.
Энергия обходных движений у Меца в 1870 г. вся была построена на
искусном образовании «кулаков» со стороны германской армии **).
Опыты, проделанные известным французским исследователем Фере
показали самым наглядным образом, что уже простое пребывание
в толпе сопровождается повышением мускульной энергии, и стоит,
напр., студенту войти в аудиторию, как динамометр (прибор для изме­
рения мышечной силы) немедленно обнаруживает, что плечи, нога,
весь корпус этого студента сделались гораздо сильнее. Это силотвор-
пое действие организма на организм так велико в животном царстве,
что кролик, напр., обреченный опытом на голодную смерть, умирает
почти вдвое скорее в одиночку, нежели кролики, голодающие вместе.
При этом жизненная энергия каждого отдельного организма, входя­
щего в состав толпы, прямо пропорциональна количеству всех его
участников. «Отвага каждого муравья, — говорит по этому поводу
Форель, — возрастает в прямом отношении с числом его товарищей
и уменьшается в такой же пропорции с его отделением от них. Вся­
кий обитатель большого муравейника значительно смелее своего со­
вершенно такого же собрата из маленького муравейника. Всякий
муравей пойдет десять раз на смерть, если он окружен товарищами,
и, напротив, будет выказывать чрезвычайную робость, избегать ма­
лейшей опасности даже перед самым слабым противником, если он
находится в каких-либо тридцати шагах от своего гнезда» 2). То же
сообщает и Руше по поводу ос: по его наблюдениям, чем многочи­
сленнее их гнезда, тем ожесточеннее они в своей ярости. Эти и по­
добные наблюдения, которые лишь отчасти известны были Марксу,
удачно суммируются последним в главе о комбинированном труде.
«То действие, которое совершает комбинированный труд, — го­
ворит Маркс, — либо вовсе бы не могло быть достигнуто одиночными
усилиями отдельных работников, либо могло бы быть исполнено ими
только в гораздо более продолжительный период времени или в са­
мом ничтожном размере. Здесь дело идет не только об увеличении
посредством кооперации индивидуальной производительной силы,
но о создашт особенной производительной силы — силы масс. Но
даже помимо новой механической потенциальной силы, возникаю­
щей из слияния многих сил в одну общую силу, — уже простое
общественное соприкосновение порождает между работниками
в большей части производительных работ особенное соревнование,
особенное возбуждение духа (animal spirit), которое увеличивает
индивидуальную способность к труду каждого отдельного работ­
ника» s).
*) Найде. «Причина успехов и неудач в войну 1870 г.».
*) Оспинас. «Социальная жизнь животных».
*) К. Маркс. «Капитал», т. I, гл. II.

—
96—
Эта особенная прибавочная энергия, возникающая между ра­
ботниками на производственных предприятиях, свойственна также
каждой социальной организации. Вот что говорит по этому поводу
современная психотехника устами творца своего Г. Мюнстербѳрга:
«Простое подражание и симпатия, власть внушения, исходя-
іцего от сильной личности, инстинктивное подчинение, родственное
чувство, или расовое обозначение, общий энтузиазм или страх,
короче — самые разнообразные мотивы могут заставить группу лю­
дей без какого-либо сознательного плана слиться во внутренне­
единое целое, преходящее или длительное. Идет ли речь о заключе­
нии брака или об образовании союза, об организации партии,
о школе или церкви, — всегда в сознании имеются налицо стремле­
ния к таким целям, выполнить которые не были бы в состоянии ни
отдельный человек, ни большое количество разобщенных друг от
друга людей. Отношения подчинения и соподчинения, служащие-
целям такой организации, могут проистекать из самых различных
душевных мотивов — от интимной жизни членов семьи и фабрич­
ной суеты до правовой и хозяйственной жизни нации или всего зем­
ного шара, — но в каждом из этих случаев действие группы будет
больше суммы действий отдельных индивидуумов. Каждого отдель­
ного члена группы поддерживает сознание имеющихся налицо пси­
хических связей. Эти связи могут охватывать то только двух това­
рищей по несчастью, то народные массы, становящиеся толпою
черни, то широкие круги воодушевленных последователей или об­
щественное мнение миллионов людей» 1).
Итак, толпа, приобщая отдельную личность, концентрирует силы
последней, или как будем впредь говорить, — наделяет ее особой
прибавочной энергией масс. И в то же время, благодаря колоссаль­
ному нарастанию чувства в толпе или в собрании, коллективный
организм, возникший из слияния отдельных личностей, превра­
щается в ту своеобразную эмоционально-стихийную силу, с могу-
'іим прибоем которой связаны все революционные судьбы человече­
ства. Выше, говоря о полноте самочувствия, я указывал, что именно
на почве «прибавочной энергии масс» создается радостное ощуще­
ние бытия, переживаемое нами в толпе, возникает та максимальная
воля к жизни, которая составляет основу и силу всякой обществен­
ности и питается чуткостью и отзывчивостью составляющих эту
общественность единиц. Эпохи революционных под’емов, это—эпохи
максимальной чуткости и отзывчивости, и они же рождают наивыс­
шую волевую активность, ибо повышенная чуткость, повышенная
социальная впечатлительность связывает человека с его коллектив­
ной средой, рождает взаимный отклик в социальных частичках,
склубляет воедино эмоциональные стремления общественных еди­
ниц и таким путем концентрирует коллективную (общественную)
волю. Повышенная чуткость притягивает человека к человеку, ро­
ждает жажду свободного, братского общения, а напряженная воля
’) Г. Мюнстсрберг. <Осповы психотехники», я. II . стр- 33 .

—
97—
призывает к жизни вождей, т.-е . создает героев, апостолов и борцов
за новые идеалы или, что то же. за новые требования жизни. Среди
многочисленных иеремиад, помещенных на страницах газет в эпоху
реакционного безвременья после разгрома декабрьского восстания
в Москве, топкое и задушевное письмо куренстеки С. чрезвычайно
правдиво описывает ту пустоту, которая образуется в душе чело­
века, неожиданно сброшенного с высот коллективного энтузиазма:
«На миг озарило нас такое яркое пламя... И мудрено ли, что те­
перь на фоне этого недавнего зарева темно и тускло нам, разошед­
шимся по углам, каждый со своей одинокой свечой... Тогда сливались
ручейки многочисленных жизней в один бурный поток, и в его беше­
ном стремлении чувствовалось свежее дыхание жизни... На тысячи
мелких струй разбился он сейчас. Пусть будут они полноводны и
быстры, но нет в них величия стихии, нет в них захватывающей
красоты слившихся в одной идее жизней, той красоты, когда ты­
сячная толпа говорит едиными устами свое «верую»... По ней, по
этой мощной красоте смутно без слов тоскует душа. И вот’, видим
мы, гаснут одинокие свечи...» *).
Вот в этом «величии стихии» и заключается психологическая
сущность социалистического движения. Сила и величие этого дви­
жения всецело питаются коллективным духом социализма. Основ­
ным пунктом этой коллективности является тенденция к единению,
свойственная всему пролетарскому движению: пролетарии всех
стран, соединяйтесь! Эта тенденция заложена в самой основе их
социального бытия. На всем земном шаре у рабочих одна психо­
логия. Все они — дети большого города, без почвы, без родины, без
оседлости. Выходцы из деревни, они круто порвали с прошлым,
с традициями земли; все они оторваны от старых привязанностей,
от старой веры и брошены в живой, кипучий поток таких же отще­
пенцев капитализма. Их много, их сотни и тысячи в мастерских.
Все они строят, творят, куют капиталистическому миру его сталь­
ные одежды и все одинаково бесправны перед лицом капитала.
А между тем производственный процесс вяжет всю эту массу рабо­
чих рук воедино: на их глазах из их совместной работы создается
общий продукт. Так закрепляется создание экономической связи.
Без традиций, без почвы, весь день вне дома, вне семейных устоев,
но плечом к плечу с товарищем по станку, фабричный рабочий
скоро научается понимать, как бессилен он один, без других,
и как много дает ему общественная спайка. Фабрика отбирает у него
все: силы, время, здоровье, но она же дает ему опору в таких же
товарищах по работе. Так создаются группы людей, об’единенпых
обпщостыо экономических форм, связанных тождеством усилий,
неустанным и продолжительным трудом, однородностью матери­
ального положения, слитых в одно неразрывное целое перед лицом
хозяев и государства. Беспомощный одиночка, бедняк ежечасно
подвержен опасности быть выброшенным на улицу, рабочий только
’) Из статьи автора: «Мысли молодежи о самоубийствах в ее средеэ.
ВоИтоловский. Очерки коллект. психол.
7

—
9«—
в союзе с другими рабочими начинает чувствовать свою силу.
Сообща с другими он формулирует свои мысли, изобретает планы
борьбы, отстаивает свои профессиональные интересы, завоевывает
права. Из этой совокупной работы ума и чувства вырастают проле­
тарские коллективы, полные силы, активности и новых творческих
замыслов. Та же фабричная среда связывала рабочего тысячью не­
видимых нитей со всем капиталистическим миром. Он знает, как
и пространство, и время, и транспорт подчиняются капиталу.
И вместе с фабричными товарами он рассылает по рельсам и про­
водам свои революционные думы и страсти, превращая эти слепые
механизмы в стальные нервы, для об’единения пролетариев Москвы
или Лондона с пролетариями всего мира в один сплошной рево­
люционный поток, в одну гигантскую волю. Всеобщая, всесветная,
международная связь — вот что придает социалистическому движе­
нию такой величавый и всемогущий характер.
«Никогда на всем протяжении истории, — говорит Зомбарт, —
не об’единялось по внутреннему стремлению для единодушных дей­
ствий такое количество людей. Никогда момент массового выступле­
ния не служил столь очевидной отличительной чертой какого-
нибудь движения, как движение пролетариата. Всю,ту слышим мы
мерные шаги бесчисленных батальонов рабочих, которыми пугал
Лассаль своих врагов... И если мы желаем представить себе кар­
тинно социальное движение наших дней, то оно всегда рисуется
перед нами в образе громадной человеческой волны, из которой еле
выделяются отдельные лица, но которая наводняет собой весь мир,
куда только хватает глаз, вплоть до далекого горизонта, где совер­
шенно теряются в тумане последние полки. В области психологии
это явление знаменует собой колоссальное усиление сознания мас­
совой силы и укрепление всех понятий массовой этики, вырастаю­
щих в борьбе в постулата классовой этики. Принадлежность к сво­
ему классу означает для пролетария, в конце концов, то же самое,
что когда-то означало для других принадлежность к дворянству,
роду, городу, государству; с гордостью провозглашает он: proleta-
rius sum (пролетарий бо есмь)» 1).
Международный (интернациональный) характер социалисти­
ческого движения, коллективные цели, которые оно себе ставит
(обобществление производства) и методы борьбы, которые оно при­
меняет, — этими тремя факторами всецело исчерпывается и опре­
деляется психологическое содержание социалистического движения.
При этом все три фактора остаются теснейшим образом связанными
между собою. Начнем с методов борьбы. Каждая предвыборная кам­
пания, каждое партийное совещание, каждая кооперативная группа,
каждая стачка, каждый профессиональный союз — это всё формы
пролетарской борьбы. Т. - е. каждый данный момент борьбы рабочего
класса идет сплоченными кадрами. А это придает социалистическим
выступлениям, в какой бы области последние ни происходили,
*) В. Зомбарт. «Социализм и социальное движение», стр. 12.

—
99—
■характер массовых действий — порывистых и воодушевленных. Ибо
однородный состав участников коллектива и длительная под­
готовка в одном эмоциональном направлении устраняют взаимное
торможение внутри коллектива и с первых шагов превращают по­
добные собрания в организации максимального натиска. Оттого на
всех социалистических конгрессах и конференциях лежит отпеча­
ток высоко патетического под’ема. «Прибавочная энергия масс»
достигает тут предельного напряжения. Воодушевление и энтузиазм
слышатся и в речах отдельных ораторов, и в бурных овациях всего
с’езда. Тем, кто не присутствовал на таких заседаниях, достаточно
заглянуть в любую статью любого публициста, передающего свои
впечатления, или даже в сухие официальные отчеты. Вот, напр.,
выдержка из горячей статьи Л. Сосновского:
«Есть одна единственная симфония, которую ни забыть, ни
смешать, ни сравнить с другими нельзя. Кто пережил ее очарова­
ние, кого она потрясла хоть раз, тот навсегда останется в ее власти.
Бываю в Б. театре, слушаю музыку, смотрю на сцену, смотрю
в красно-золотой пышный зал, и где-то внутри ноет: не то, не то...
Не буду вас томить — скажу прямо, о чем думаю и тоскую...
Бывали ли вы на всероссийских с’ездах советов, читатель?
Если бывали, я не скажу вам ни одного слова — вы все пережили
сами. Если не бывали, доверьтесь мне, дайте руку и я поведу вас
за собой...
С’езд советов — величайшая из симфоний, какие знал мир.
Автор симфонии —150.000 .000 населения великой страны. Испол­
нители — тысячи отборнейших сынов этого народа. Солисты — ред­
кие в мировой истории таланты» 1).
А вот слова официального французского протокола об
амстердамском конгрессе в 1904 г.:
«Непередаваемое впечатление величия и силы производит это
первое заседание... Мысли и чувства депутатов были приподняты до
экстаза...».
Нодаром такие собрания сопровождаются пением интерна­
ционала: этим людям ничего не стоит слиться в любую минуту
в дружном и восторженном хоре, потому что сердца их испол­
нены отваги и радостно бьются в унисон. В злобно-пристрастной
работе Густава Лебона «Психология социализма» воодушевление,
свойственное социалистическому движению, рассматривается как
форма религиозного фанатизма, обусловленного исключительно
воздействием «проповедников».
«В настоящее время, — пишет Лебон, — мы видим разработку
фанатической проповеди под именем социалистической религии.
Мы можем при этом изучить действие проповедников ее и всех глав­
ных факторов, роль которых была ранее указана: несбыточных
мечтаний, слов и формул, утверждений, повторений, обаяния и зара­
зительности. Социализм, может быть, восторжествует на короткое
*) Л. Сосновский. «Музыка советов».
7*

—
100 —
время, главным образом, благодаря своим проповедникам. Одни
лишь они, эти убежденные люди, имеют рвение, необходимое для
создания веры — этой магической силы, преображавшей в разные
времена мир. Они владеют искусством убеждать, искусством одно­
временно и тонким и простым, законам которого ни в каких книгах
выучиться нельзя. Они знают, что толпа ненавидит сомнения, что
она понимает только крайние чувства: энергичное утверждение
или такое же отрицание, горячую любовь или неистовую ненависть.
Они знают, как возбудить или развить эти чувства... Каковы бы ни
были верования, управлявшие миром, — христианство, буддизм,
магометанство или просто какие-либо политические учения, вроде,
напр., тех, какие руководили французской революцией, — они рас­
пространялись усилиями именно этой категории убежденных про­
поведников, которых называют апостолами. Загипнотизированные
поработившей их верой, эти люди находятся как бы в полубреду;
изучение их требует патологического исследования их умственного
состояния, но, несмотря па это, они всегда играли в истории гро­
мадную роль» 1).
Уже одной этой цитаты совершенію достаточно, чтобы понять,
к чему клонятся старания Лебона. Изо всех сил пытается он уве­
рить читателей, что всё социалистическое движение — не что иное,
как случайный продукт фанатических вождей, за которыми слепо
и безрассудно идут покорные им массы. Но именно социалистиче­
ское движение дает на каждом шагу великое множество доказа­
тельств, что не вожди являются творцами движения, а сами массы—•
в лице организации максимального натиска — служат руководи­
телями и для чистых теоретиков, и для практиков революции. Не
следует забывать, что лица, собравшиеся на с’езде, состоят из при­
верженцев определенных классовых настроешій, что они явились
на с’езд в итоге сложных исканий, что за каждым из них скры­
ваются годы возмущения против общества, возмущения, привед­
шего их к решительному и твердому уразумению их собственной
сущности и сущности социальной механики. Каждому члену кон­
ференции превосходно известно, что и он, и всякий другой, сидя­
щий на этом с’езде, в отдельности «были: ничем», а в крепком
единении с другими «стать могут всем». И если, быть может, в массе
своей они не имеют ясного представления о конечных целях социа­
лизма, то пути и средства борьбы инстинктивно улавливаются ими
гораздо лучше, чем теоретиками движения. Не следует поэтому
забывать, что вождю или оратору приходится говорить не перед
собранием равнодушных слушателей, а перед групповой организа­
цией, заранее определенно настроенной, возбужденной и нередко
охваченной энтузиазмом, зовущим к определенным решениям.
Подобная аудитория состоит, по слбвам Гектора Чикотти:
«Из более или менее стойкой и сплоченной организации,
единицы которой тесно связаны между собою и приспособлены
і) Г. Лебон. «Психология социализма».

101 —
к тому, чтобы передавать импульсы от периферии к центру и от
центра к периферии. Члены этой организации считают себя не
временно или случайно связанными с ней, а бойцами, кото­
рые должны удержать известный вост и выполнить известную обя­
занность» ’).
Отсюда, естественно, вытекает, что такая групповая организация
не подчиняется слепо любому оратору пли вожаку, а, наоборот,
лишь того признает своим вождем, кто обнаружит достаточно
прозорливости в истолковании ее скрытых решений. Так оно па
практике и бывает. Вожди нередко выправляют свои индивидуаль­
ные настроения по линии коллективной воли, частью которой они
себя чувствуют и состоят. Вот один из таких многочисленных
эпизодов. Ф . Раскольникову вместе с Л. Каменевым предстояло вы­
ступить на митинге в запасном огнеметно-химическом батальоне.
Раскольников поддерживал необходимость немедленного выступле­
ния. Каменев держался другой точки зрения. Между обоими орато­
рами всю дорогу шел спор.
«Каменев все время указывал, — рассказывает’ Ф. Раскольни­
ков, — на недостаточную подготовленность рабочего класса, кото­
рому противопоставлена сплоченная сила юнкеров и казачества.
Каменев высказывал опасения, что петроградский гарнизон, вообще
настроенный не воинственно, по всей вероятности, займет позицию
нейтралитета. Отсюда т. Каменев делал вывод, что революция имеет
мало шансов на успех, тем более, что Керенский всегда может найти
себе опору на фронте среди верных правительству частей.
Вообще чувствовалось, что вследствие переоценки сил против­
ника, Льву Борисовичу недостает веры в победу пролетарской
революции.
Но вот начинается митинг. Первым выступает Раскольников.
Перед оратором бурно и весьма активно настроенная толпа солдат
огнеметного батальона. Между ними много рабочих и солдат сосед­
них поселков, привлеченных, повидимому, слухами о выступлении
большевистских ораторов. Аудитория явно настроена в совершенно
определенном направлении... Уже с первых слов, я почувствовал
между собой и аудиторией тесный контакт, самое близкое взаимо­
действие. Речь, видимо, находила отклик у слушателей, их настрое­
ние, в свою очередь, влияло на меня. Поэтому тон речи непрерывно
повышался, и резкость ее выводов все нарастала.
Я был поражен боевым, революционно-нетерпеливым настрое­
нием митинга. Чувствовалось, что среди этих тысяч солдат и ра­
бочих каждый в любую минуту готов выйти на улицу с оружием
в руках.
Их бурные переживания, их клокочущая ненависть против вре­
менного правительства меньше всего склоняли к пассивности.
Только в Кронштадте, накануне июльского выступления, я на­
блюдал аналогичное кипение жаждущих действий революционных
’) Г. Чикотти. «Психология социалистич. движ.г, стр. 68.

—
102 —
страстей. Свою речь я закончил буквально теми же словами, как па
Кронштадтской пристани, т. -е. призывом к восстанию.
После меня выступил т. Каменев.
Топ моей речи его обязывал. Он сразу начал говорить очень
горячо. Резкость всего его выступления создала речи большой
успех.
Со стороны, судя по его словам, трудно было предположить,
что в действительности он являлся противником немедленного
восстания.
Напротив, брызги революционного огня так и искрились в его
жгучих, пламенных словах.
Из всей его критики, из всей оценки положения, логически
вытекала неизбежность и целесообразность немедленной вооружен­
ной борьбы. Слушателям оставалось лишь сделать практические
выводы» х).
Здесь очень правдиво и психологически верно обрисованы все
моменты концентрации чувства- Перед нами типичная организация
максимального натиска (т. -е. период эмоционального брожения дав­
но завершен). Налицо имеется взбудораженная, охваченная единым
чувством, сконцентрированная толпа, уже всецело диктующая ора­
тору свою волю. Раскольников тонко отмечает: «уже с первых слов
я почувствовал тесный контакт». Этот контакт ощутила, разумеется,
и толпа. Происходит бурное нарастание (концентрация) эмоции
революционного гнева с обеих сторон. Толпа всецело овладевает
оратором и в то же время подчиняет своей коллективной воле и тех
ив присутствующих, которые как будто не согласны вначале. Каме­
нев также захвачен этой нарастающей лавиной революционной
активности, и когда он начинает говорить, он уже весь во власти
толпы.
Мы видим, что о слепом повиновении вождям не может быть
и речи. Скорее происходит обратное: ориентирование вождей на
массы. Но этим, конечно, не аннулируется влияние вождя. Тот, кто
в состоянии придать наглядную очевидность стремлениям рабочего
класса, у кого в распоряжении имеются достаточно выпуклые слова
и пластичные лозунги для обозначения социалистических целей
и кто в героическом самозабвении готов на всякие жертвы для до­
стижения этих целей, тот полностью овладевает доверием масс и ему
вручается руководство движением. С этой минуты личность вождя
отождествляется с проповедуемой им доктриной, имя его заносится
в революционные святцы, и оп сам, слово его, его лозунги становятся
орудием пропаганды. И поскольку цели социалистического движе­
ния повсеместно едины, едиными остаются и методы борьбы: чем
выразительнее лозунга, тем шире стекаются приверженцы, тем легче
орудие сливается с действием, и имя вождя становится символом
борьбы и победы. Таковы имена знаменосцев социализма — Маркс,
Энгельс, Бебель, Ленин,— ставшие ярким и сильным будильником,
’ ) Ф. Раскольников. «Накануне Октябрьской революции».

—
103 —
однородных эмоций. В этом — огромное социально-психологическое
значение «властителей дум». И дело тут вовсе не в фетишизме.
Имена коммунаров во Франции или шлиссельбуржцев у нас поль­
зовались огромным авторитетом не в силу религиозного фанатизма,
внушенного ими, а потому, что в лице этих мучеников-борцов
абстрактная доктрина целого поколения находила живое, нагляд­
ное выражение. Так точно и в рабочем движении: имя Маркса и
Ленина является конкретнейшим способом дать возможность сотням
тысяч рабочих, рассыпанным по всему свету, почувствовать себя
вместе, ощутить в наглядной и осязательной форме свою привер­
женность к общему идеалу (мы все приверженцы Маркса) и об’еди-
ниться с целой массой сторонников в одном порыве любви и предан­
ности вождю. Но было бы глубоко ошибочно думать, как это делает,
напр., Гектор Чикотти, будто бы в отождествлении системы с вождем
«воспроизводится то самое стремление, свойственное каждому
наивному сознанию, которое заставляло первобытного человека
представлять себе в человеческой форме все явления и силы при­
роды, которое побуждало христиан первых времен производить
своих апостолов в святые и выставлять их образа в своих храмах
и домах» *).
Ничего подобного нет. Дело совсем не в канонизации или
в обожествлении любимых вождей, а в той цементирующей силе,
какой являются имена, с которыми крепко связаны в представлении
класса (или его групповых организаций) определенные действия,
лозунги и цели. Психологическое значение имени в его органи­
зующем действии — это магическое слово, сразу рождающее «при­
бавочную энергию масс». Или другими словами, имя вождя ведет
кратчайшим путем к созданию массового под’ема.
В том яге единящем воодушевлении, т. -е . в коллективном
притоке бодрости и радостной полноты, заключается также психо­
логический смысл манифестации, празднеств и похорон. Манифе­
стация, это — только спорт. Идя под реющими знаменами, люди,
собранные для одного и того же, гордые близостью друг к другу,
полные радужных надежд, испытывают колоссальный прилив
энергии; с каждым шагом растет человеческий океан, и, ощущая
его необ’ятнуго мощь, манифестирующая толпа дружным хором
провозглашает свои надежды, и слова рабочего гимна звучат, как
вызов владыкам мира. Не следует, однако, смешивать социалисти­
ческую манифестацию с народом, а социалистическую организацию—
с армией, как это часто делается не только в обиходном жаргоне,
чрезвычайно охотно щеголяющем военной терміщологией (социали­
стический лагерь, социалистический парад, социалистическая кам­
пания, социалистический штурм, социалистическая тактика и т. д .),
ио даже в таких серьезных книгах, как «Социализм и социальное
движение» В. Зомбарта и «Психология социалистического дви­
жения» Г. Чикотти. Аналогия построена'на том, что и социалиста-
’) /’. Чикотти. «Психология социалистических движений».

104 —
чес,кие организации, и современные армии являются заблаговре­
менно организованными коллективами, и действия этих коллективов
не происходят внезапно, а до некоторой степени заранее пред­
усмотрены уставами и подчиняются дисциплине. Ио на этом кон­
чается все сходство. Казарма —не партия и не профессиональный
союз. Солдат несет свою службу, как государственную обязанность,
не воодушевляясь никакими стремлениями. И хотя он живет
бок-о-бок с такими же солдатами, ио все они заняты мыслью
о покинутом доме, о скорейшем окончании службы. Чтобы создать
между ними хотя бы подобие социально-психологической связи,
существующей в партии, с солдата усиленно стирают (я говорю
об армии, составленной по набору — от всех сословий) яркие
краски индивидуальных различий. Для этого их одевают в одно­
образное платье, подвергают однообразной механической муштре
под однообразную дробь барабана, создают полковые фетиши, устраи­
вают парады для создания «коллективного множества». Но мало
найдется в паше время таких горячих служак, которых увлечение
церемониальным маршем могло бы вознести на высоту коллектив­
ного энтузиазма. А главное, в тех задачах, которые ставит себе
армия и партия, заключается коренное противоречие. Армия
стремится к подавлению индивидуальности и к превращению
войсковой части в касту. Солдату преподносятся совершенно гото­
вые решения, утвержденные уставом поступки, ему возбраняется
думать своим умом и предписывается жить по привычке. Тогда как
партия требует от каждого своего члена высокой сознательности и
понимания; она адресуется к интимнейшим сторонам его личности—
к его чувствам, и создает все условия для поддержания коллектив­
ной отзывчивости и напряженной творческой деятельности. Сущ­
ность этой работы будет нами рассмотрена в главе «Печать и про­
паганда», входящей в состав «Психологии коллективного твор­
чества». Неотделимой особенностью всякой социалистической мани­
фестации, в отличие от военных парадов, является могучее чувство
энтузиазма, которое наполняет сердце порывом силы и молодости
и восприемлется, как залог другого, более счастливого, времени.
На этом и основано празднование 1-го мая, в котором Энгельс по
справедливости увидел возрождение Интернационала, что и дало
ему повод воскликнуть с радостным сердцем в 1890 году:
«Сегодня, когда я пишу эти строки, европейский и американ­
ский пролетариат производят смотр своим впервые мобилизованным
боевым силам, мобилизованным, как одна армия, под одним зна­
менем и для одной ближайшей цели: нормального восьмичасового
рабочего дня, уже провозглашенного женевским конгрессом Интерна­
ционала в I860 году и парижским рабочим конгрессом в 1889 г. и
долженствующего быть установленным законом! Картина сего­
дняшнего дня покажет капиталистам и землевладельцам всех
стран, что сегодня пролетарии всех стран на самом деле соединились.
О, если бы Маркс был рядом со мною и имел бы возможность видеть
это ликование своими собственными глазами!»

105 —
Таким же источником коллективного энтузиазма могут явиться
и похороны вождя. Все мы были свидетелями тому, как похороны
Лепина превратились в огромное историческое событие, не имеющее,
пожалуй, равного себе в прошлом. От многих коммунистов мне не
раз приходилось слышать весьма интересную мысль: «Странно, —
заявляют они, — что после смерти Ленина не только не чувствуется
уныния в наших рядах, а скорее все даже как будто приободрились».
И психологически это совершенно законно. При всей ошеломитель­
ности этой смерти величавая траурная процессия, толпы взволно­
ванного народа, пышность знамен и колесниц, люди, сражающиеся
со всех сторон поклониться праху вождя, преклонение друзей и
врагов, — все это сливает сторонников в тесно сплоченные ряды и
делает гроб источником об’единяющих слез, превращает самую
смерть в апофеоз торжествующей жизни. Если вдохновленный
трагической утратой пролетариат всего мира в момент погребения
замирает в скорбном молчании, то это не только остановка все­
мирной процессии, мысленно следующей за вождем до могилы, это
не только небывалое историческое торжество,—в эту величественную
минуту подводится итог целой эпохи пролетарской борьбы и, как
выразился Луначарский, раскрываются настежь двери в новую
жизнь. Вот что пишет по этому поводу Луначарский в статье,
посвященной памяти Ленина:
«Наши праздники пока не такого уж веселого характера... Мы
празднуем, как один из великих наших праздников Парижскую
Коммуну, которая была поражением пролетариата, мы празднуем,
как праздник, день 9 января, а между тем в этот день, в 1905 г.,
улицы Петербурга переполнены были сотнями раненых, и на них
лежали трупы. Рабочий класс в бессильной злобе впивался в свои
ладони когтями, не имея оружия в руках. Это был день ужаса, это
был день гнева и скорби.
Наши праздники таковы потому, что мы сознаем, что из глу­
бины таких поражений и таких потерь пролетариат выходит
обновленным; что такими поражениями он отмечает свое шествие
вперед. Он может переживать эти поражения и потери потому, что
он избранный историей класс, потому, ■что ему предназначено
обновить человечество. Потому, что он учится на своих ошибках
и устилает свой путь могилами своих героев и своих мучеников.
Но эти могилы для пего — не предмет сі.Юрби, он празднует у этих
могил, как он празднует дни своих кровавых, по плодотворных
поражений.
Владимир Ильич Ленин был вождем пролетариата, он был его
героем, он был его мучеником... Все же ни унывать у гроба усопшего,
ни тосковать у подножия его могилы мы не будем. И как кровавый
день 9 января превратили мы в наш светлый праздник, так и эту
могилу мы превратим в великий, высокий и яркий маяк, который
будет проливать свет в наш ум и теплоту в наши сердца, который
научит нас не только—ежечасно учась—уметь разбираться в окру­
жающих явлениях и находить верный путь... но и умереть, так же

—
106 —
беззаветно отдать всего себя, до последней капли крови, великой
общечеловеческой цели—устройству на нашей земле победного и
прекрасного царства труда» 1).
Таким образом и проявления коллективной скорби являются
источником массовой энергии и силы—со всеми вытекающими
отсюда психологическими последствиями, связанными с возникно­
вением «прибавочной энергии масс». Тем самым мы подходим
к интернациональному характеру социалистического движения.
Мы знаем, что в силу концентрации чувства, толпа стремится
придать своим эмоциям одно коллективное выражение, стремится
превратить свое чувство в пульсацию единого гигантского сердца.
Иод влиянием этих склубляющих тенденций отдельные очаги
социалистической энергии стремятся к слиянию друг с другом; и
чем больше таких разрозненных очагов, тем шире разлив социа-
.гастического потока, тем больше в нем притягательной мощи.
И подобно тому,
как временные собрания раскрывают их
участникам боевое значение коллективов и вследствие этого
постепенно укрепляются и становятся органами пролетарской
борьбы, так точно наиболее стойкие и сплоченные организации
рабочего класса инстинктивно нащупывают и притягивают друг
друга в различных странах, и таким образом рождается органи­
зация, которая составляет сердце социалистического движения:
Интернационал.
Вспомним условия, предшествовавшие возникновению Первого
Интернационала, и постараемся дать им психологическое истолко­
вание. Политическая реакция 1848 года на целое десятилетие при­
давила социальную революцию. Только в начале шестидесятых,
годов начинается новый под’ем социалистической энергии и дости­
гает наивысшего оживления в 1864 г. Во Франции в мае 1864 г. под
напором рабочих организаций был отменен закон, воспрещавший ра­
бочим свободу союзов и собраний. В апреле 1864 г. английские
трэд-юнионисты устроили торжественное чествование Гарибальди,
на котором открыто выразили также сочувствие северо-американ­
ским федералистам, боровшимся против рабовладельцев южных
штатов. В сентябре 1864 г. по инициативе лондонских рабочих был
созван в Лондоне международный митинг протеста против угне­
тения русским правительством поляков. На этом митинге явились
парижские рабочие в лице трех делегатов: гравера Толена, брон­
зовщика Перрашона и басонщика Лимузена. Они привезли с собой
адрес парижских рабочих, в котором говорилось:
«Рабочие всех стран, желающие стать свободными, настала
ваша очередь иметь с’езды. Ныне народ выступает на историческую
сцену, имея сознание о своей силе. Народ поднимается против
тирании в области политической и против монополии и привилегий
в области экономической... Рабочие всех стран, нам необходимо об’-
едипиться между собой, чтобы противопоставить непреодолимую
*
‘) А. Луначарский. «Владимир Ильич Лепин».

107
преграду пагубной системе, разделяющей человечество па два.
класса».
Собранием была вынесена следующая резолюция:
«Заслушав ответное приветствие наших французских братьев,
собрание еще раз выражает им свое дружеское сочувствие и, по­
лагая, что их программа может содействовать облегчению участи
рабочих, принимает эту программу, как основу международной
организации. Митинг избирает временный комитет с правом ко­
оптации других членов и поручает этому комитету выработать
устав интернациональной ассоциации».
Приведенная резолюция была принята единогласно. В комитет
вошли 5 англичан, з француза, 2 итальянца и 2 немца: портной
Эккариус и доктор Карл Маркс. Этому комитету поручено было
выработать проект устава и созвать в 1865 г. первый международ­
ный рабочий конгресс. Так было заложено основание знаменитой
Международной Ассоциации Рабочих, известной более под назва­
нием Первого Интернационала. Вот как рассказывает Маркс об этом
событии в письме к Энгельсу от 4 ноября 1864 г.:
«Несколько времени тому назад лондонские рабочие послали
парижским рабочим адрес, касавшийся Польши, и приглашали
французов к общему выступлению в защиту польского парода.
Парижане, с своей стороны, послали делегацию в Лондон, во главе
которой стоял Толен, выставлявший на последних выборах свою
кандидатуру в парламент, человек весьма дельный (его товарищи
также славные ребята); 28 сентября в Сен-Мартияс-Голле был
созван большой митинг по инициативе Оджера (сапожника, предсе­
дателя лондонского Совета трэд-юнионов) и Кремера (каменьщика,
секретаря трэд-юниона каменьщиков)... Некто Ле-Любез прислал
мне приглашение принять участие в созываемом митинге, как пред­
ставителя немецких рабочих; он просил меня также, не могу ли я
указать какого-нибудь немецкого рабочего, живущего в Лондоне,
который мог бы выступать на митинге оратором от Германии и проч.
Я указал па Эккариуса, который согласился и хорошо выполнил
свою роль. Я сам присутствовал на митинге в качестве безмолвного
зрителя. Я пошел на митинг потому, что знал, что как со стороны
лондонцев, так и со стороны парижан будут выступать на этот раз
действительные «силы», оттого-то я и решил па сей раз изменить
своему обычному правилу — отказываться от приглашений подобного
рода».
Болезнь Маркса помешала ему присутствовать при выработке
проекта устава Международной Ассоциации. За основу были взяты
уставы итальянских рабочих, крайне запутанные и неясные. Озна­
комившись с проектом устава, Маркс, по его собственному при-
знаніпо, «пришел в ужас» и взялся «проредактировать» устав.
«Прочитав все проекты, — рассказывает Маркс в вышеупомя­
нутом письме к Энгельсу, — я увидел, 'что из всей этой галиматьи
нельзя ничего сделать. Чтобы оправдать
свои слова, что я-
«исправлю» проекты, я решил написать «воззвание к рабочих

IOS —
классам» (первоначально это не входило в наш план). Это воззвание
представляет нечто вроде обзора фактов и действий рабочих
с 1845 г. Затем, под тем предлогом, что все исторические факта
указаны в этом «Воззвании» и что мы не можем говорить три раза
об одном и том же, я изменил все Введение к уставу, уничтожил
Декларацию и, наконец, убавил из сорока параграфов устава
’гридцать, оставив лишь десять статей».
Привожу эту интересную справку, -чтобы показать, как далеки
были от единомыслия в то время рабочие организации различных
стран. И действительно, в Англіей господствовали профессиона­
листы, в Италии—пустые заносчивые и болтливые мадзинисты, во
Франции па-ряду с коммунистами подвизались прудонисты, головы
которых были набиты пустейшей фразеологией, в Германии царили
лассальянцы. Марксу пришлось пустить в ход чрезвычайно много
дипломатического искусства, чтобы добиться солидарности и об’-
единить все эти разновидности рабочего движения. В его программе
почти ничего не говорится о целях Интернационала, об основах
марксизма; и лишь по мере того, как дух мятежа стихийно овла­
девает рабочим классом и во Франции назревает Коммуна, марксизм
свивает себе более или менее прочное гнездо в Интернационале.
Если проследить за ходом конгрессов Интернационала: в Женеве—
в 1866 году, в Лозанне—1867, в Брюсселе—1868, в Базеле—1869, то
мы увидим, как Интернациональная Рабочая Ассоциация шаг за
шагом, от конгресса к конгрессу все более пропитывается духом
марксизма, и из мутно-стихийного потока рабочих вод выделяется
кристаллически чистая струя социального движения. Кристал­
лизация (т. -е. концентрация настроений) совершается вокруг восста­
ния Парижской Коммуны, за которое решительнее всех высказы­
вается Маркс, тогда как профессиональные союзы и прудонисты всту­
пают в оппозицию. В дальнейшем особенно резкий характер приоб­
ретают идеологические и тактические разногласия между Марксом
и Бакуниным. Разгром Парижской Коммуны наносит окончатель­
ный удар Интернационалу. В 1872 г. Главный Совет переносится
в Нью-Йорк. На стороне Главного Совета, т. -е . марксистской ветви
Интернационала, остались только немецкие секции и небольшая
часть английских и американских. Ио и они не проявляли никаких
признаков жизни, и в 1876 году последовал окончательный развал
Интернационала. Распад совершился самым естественным образом,
потому что за Интернациональной Рабочей Ассоциацией не было
больше ни экономических, ни политических организаций. Это был
штаб без армии; скорее кучка заговорщиков, чем представители
рабочего класса, и понятно, что Маркс охладел, к Интернационалу,
как только последний из «организации максимального натиска»
превратился в «союз свободных каменьщиков», с которым его срав­
нил Бакунин. Досужими мещанскими домыслами веет поэтому от
іцюстранных рассуждений Джемса Гильома, когда он пишет:
«После Гаагского конгресса все активные элементы Интернацио­
нала перешла па сторону Юрской федерации, и марксистская ветвь

109 —
Интернационала прекратила свое существование. Так печально за
*
кончилась роль Карла Маркса в Первом Интернационале. Благодаря
его интригам великая пролетарская организация распалась» х).
Дело здесь, конечно, не в «интригах» Маркса, и не в несговор­
чивости Бакунина. Интернационал заглох, потому что исчезла пи­
тавшая его среда. С ним произошло то же самое, что в 1905 г. по- •
вторилось с Советом Рабочих Депутатов. Это типичная организация
максимального натиска, возникшая во всеоружии, как Минерва из
головы Юпитера, из недр всеобщей стачки и в течение двух месяцев
жизни развившая колоссальную энергию, сразу сошла на-пет, как
только наметился спад революционной волны. И на протяжении
нескольких месяцев судьба трехсот арестованных депутатов коле­
балась между жизнью и смертью в зависимости от притока и оттока
революционной энергии в стране.
«В эпоху декабрьских и январских карательных экспедиций,—
пишет Троцкий,— были все основания думать, что Совет попадет
в петлю военного суда. В конце апреля, в первые дни Первой Думы,
рабочие депутаты, как и вся страна, ждали амнистии. Так нача­
лась судьба членов Совета между смертной казнью и полной без­
наказанностью» 2).
Оглушительный удар, нанесенный рабочему классу разгромом
Парижской Коммуны, сбросил па время с весов истории Интерна­
циональную Ассоциацию Рабочих. Но существование последней не
прошло, разумеется, бесследно для социалистического движения.
Крепко связав судьбу Интернационала с судьбой коммунаров, Маркс
ускорил тем самым вступление рабочего класса на путь революцион­
ного социализма и вместе с тем разгрузил социалистическое движе­
ние от всех случайных попутчиков. Путь, избранный Марксом для
Первого Интернационала, оказался великолепной действенной про­
пагандой, а дебаты на многочисленных конгрессах явились, по вы­
ражению немецких социалистов, блестящими курсами для изучения
марксистского понимания истории и марксистской политики; с дру­
гой стороны, в центре рабочего движения в течение 12 лет остава­
лась если не особенно сплоченная, то достаточно стойкая организа-
зация, единицы которой были теснейшим образом связаны с рабочей
периферией. Это был гигантский социалистический аванпост, кото­
рый вызывающе возвышался над буржуазным миром и, чутко от­
кликаясь па все импульсивные воздействия рабочих масс, самым фак­
том своего бытия наглядно иллюстрировал пролетариату интернацио­
нальное значение лозунга: пролетарии всех стран, соединяйтесь.
Так сон утопических "социалистов совершился наяву. Идея со­
циализма обросла живой плотью и с тех пор не могла быть больше
вычеркнута из сознания масс. Последним было решительно все равно,
какие распри существовати между Бакуниным и Марксом и как
относился Вольф (секретарь Мадзини) к марксистским и леям. Ио для
’ ) Джемс Гильом «Карл Маркс п Интернационал».
’ ) Д. Троцкий. «1905», стр. 317.

-
по—
(их было ясно одно: что немного потребуется времени для возникно­
вения Второго Интернационала. Потому что идея Интернационала
продолжала жить в рабочих сердцах, и теперь уже каждая стихий­
ная вспышка рабочих масс искала старых коллективных путей и со­
гласованных действий. Органический рост рабочего класса в виде
роста профессиональных союзов и партийных организаций в различ­
ных странах, т. - е. появление многочисленных «организаций макси­
мального натиска» на местах, неудержимо толкали социалистиче­
ское движение к возрождению Интернационала. Последний, т.- е.
возрожденный Интернационал, и берет свое начало от Интернацио­
нального рабочего конгресса, состоявшегося в Париже в 1889 г. За­
служенный ветеран Первого Интернационала Вильгельм Либкнехт,
открывая заседание парижского конгресса, имел полное основание
воскликнуть:
«Старая Интернациональная Рабочая Ассоциация не умерла.
Она превратилась в могущественные рабочие организации и рабочие
движения отдельных стран. Она продолжает жить в нас. Этот кон­
гресс есть создание Интернациональной Рабочей Ассоциации».
Старому ветерану Первого Интернационала простительно пре­
увеличивать его значение. Второй Интернационал явился созданием
не Интернациональной Рабочей Ассоциации, а тех бесчисленных
профессиональных союзов и рабочих организаций, которые воз­
никли за время от 1876 до 1889 г.г.; они составляли социально­
психологическую основу социалистического движения и стихийно
стремились к превращению своих союзов в интернациональную орга­
низацию. Со времени Второго Интернационала и независимо от по­
следнего начали регулярно собираться и профессиональные кон­
грессы работах. Таковы: Интернациональный конгресс горнорабочих
в Жолимоне в 1890 г., Интернациональный конгресс рабочих те­
кстильной промышленности в Манчестере в 1894 г. и т. д. Таким
образом Второй Интернационал, как мы видим, возник па опреде­
ленной социально-экономической почве, структура которой являет­
ся в своих основных чертах совершенно однородной во всех куль­
турных государствах. Этой почвой явлются профессиональные кол­
лективы, проникнутые пролетарским духом и связанные единством
социально-психологических настроений. Последним обстоятель­
ством, т. - е. эмоциональным единством, и обеспечивается превраще­
ние массовых коллективов в групповые организации максимального
натиска, или точнее — в пролетарские боевые коллективы, пропи­
танные революционной энергией и склонные к революционному
экстазу. Высшей формой таких групповых коллективов являются
партийные организации.
Это приводит нас к вопросу о психологическом значении пар­
тии (а следовательно и Интернационала) в пролетарско-социали­
стическом движении. Психологическое значение партии определяет­
ся ее силой. Но последняя, т. - е. сила партии, отнюдъ не измеряется
избирательными цифрами. Цифры во всяком случае никогда не до­
казывают силы партии. И значение социализма в отдельных стра-

Ill
нах далеко не соответствует количеству избирательных голосов.
Это прекрасно было выражено Жоресом на амстердамском конгрессе
при оценке политической роли германской партии.
«То, что тяготит в настоящее время Европу и весь свет, — го­
ворит Жорес,— что не обеспечивает прочного мира и не гарантирует
политических свобод, что тормозит прогресс социализма среди ра­
бочего класса, что ложится тяжелым бременем на политический и
социалистический прогресс Европы и всего мира, это — не вообра­
жаемые компромиссы и соглашательства, не об’единения француз­
ских социалистов с демократией ради спасения свободы, прогресса
и всеобщего мира, а политическая беспомощность германской со­
циал-демократии.
Весь социалистический мир ожидал от вас, от Дрезденского
конгресса, последовавшего за вашим блестящим завоеванием трех
миллионов голосов, установления твердой политики. Вы провозгла­
шали в ваших органах: нам принадлежит царство! нам принадлежит
мир! Нет, царство еще не принадлежит вам. Вы даже еще не на­
столько уверены в себе, чтобы оказать в вашей столице гостеприим­
ство интернациональному социализму».
Число избирательных голосов и количество членских билетов,
конечно, благоприятные признаки, но этим еще не определяется
сила партийной организации. Сила партии измеряется той руково­
дящей ролью, которую она играет в движении. Цель социализма —
в обобществлении производства, т. - е. в устранении капитализма и
замене частно-хозяйственного строя строем общественно-хозяйствен­
ным. Средства, которыми пользуется социалистическое движение
для осуществления этих целей, суть групповые организации, кото­
рые служат орудием классовой борьбы. При этом задача социализ­
ма состоит в том, чтобы преобразовать всю стихийно-общественную
жизнь по определенному обдуманному плану («социализм, это —
учет»), т. -е. социализм хочет вернуть человечеству его законную
долю участия в истории человеческой жизни, раскрепостить его от
господства экономической необходимости.
«Все ортодоксы, чураясь обвинения в фатализме,— говорит Лу­
начарский, — толкуют вместе с тем исторический материализм
в смысле, весьма к фатализму близком. Они любят повторять, что
по Марксу-де сознание определяется внешним ему бытием. «Эконо­
мическое» развивается фатально, независимо от воли людей: оно
намечает человечеству и отдельным классам и задачи, и пределы их
разрешения. Людям в лучшем случае остается учитывать об’ектив-
ный ход вещей и исполнять под суфлера заранее строжайше отве­
денную им исторической необходимостью роль. Такие марксисты-
полуфаталисты любят повторять, что «свобода есть познанная необ­
ходимость», т. -е . если я, сидя в тюрьме, познал неизбежность моего
там пребывания, то сейчас уж стал свободным!
Марксисты этого типа забывают, что Маркс говорил о зависи­
мости сознания, а следовательно и воли, от бытия «общественного».
-Это совершенно меняет дело. В понятие общественного бытия уже

входят необходимым элементом и труд, и его организация, и инди­
видуальная и групповая воля. Маркс мыслит человеческую волю,
т. - е. естественное проявление потребностей человеческого организма,
отнюдь не как нечто абсолютно зависимое от нечеловеческой среды;
наоборот, препятствия и формулированные человеком законы среды
являются, по Марксу, миром, который надлежит пересоздать.
Но разумная воля всечеловеческого коллектива парализована
и порабощена в смысле пагубной дезорганизации труда, соот­
ветствующей его слабости, низким ступеням его развития. По
мере роста труда, по мере устранения индивидуализма и междо­
усобной борьбы мелких групп воля человеческого коллектива —
и прежде всего рабочего класса — вырастает, становится все более
разумной и планомерной и воочию подготовляет тот прыжок из
царства необходимости в царство свободы, о котором говорит
Энгельс» 1).
Другими словами, не следует забывать, что экономика есть
прежде всего результат человеческой активности и что человечество
не просто мертвый рычаг в руках природы. Последняя во всякий
момент сталкивается с живой коллективной волей и коллективным
чувством, которые стремятся воздействовать на природу и вырвать­
ся из круга железных предначертаний экономического рока. В этом
деле освобождения человека из-под власти экономической стихии
и в придаче социалистическому движению характера разумной и
планомерной борьбы роль наиболее сознательной и организованной
пролетарской воли выпадает на долю партии. Воспользуюсь еще-
одной цитатой из статьи Луначарского, прекрасно выясняющей орга­
низующее значение партии в пролетарско-социалистическом дви­
жении:
«Владимир Ильич научил нас о большей ясностью и четкостью,
чем это мог в свое время сделать Маркс, тому, что такое револю­
ционная партия. Он научил нас понимать, что пролетарская партия
есть орган класса, создается этим классом, движется силами этого
класса, но что она есть его штаб, его управляющий орган, что она,
как говорил уже Маркс, защищает интересы класса в целом и про­
тивопоставляет четкую революционную ясность лозунгов авангарда
расплывчатой неясности и темноте даже рабочего класса, который
не смог еще осознать себя вполне под давлением буржуазии, а тем
более тружеников вне пролетариата.
Он учил партию: ты, которая возникаешь из рабочего класса,
должна в каждом отдельном члене своем быть готовой умереть за
этот класс, но должна руководитъ этим классом. В этом твое при­
звание, в этом твое назначение. Всякая игра, всякое чувство, кото­
рые сводятся к тому, чтобы партия распустила свое крепкое вино
в водянистых настроениях еще неосознавшей вполне всю полноту
своей задачи массы, категорически отрицались Владимиром Ильи­
чем; он научил так действовать всех коммунистов; он предостерег
’) Я. Луначарский. «Новая книга о Марксе».

—
113 —
коммунистов от всяких колебаний и приучил их не выпускать из
своих рук знамя, не оставлять массы без руководителя» х).
Партия есть орган класса. Точнее: это мозг и сердце пролета­
риата, временное выражение великой сущности рабочего класса.
В борьбе ли, в разрушении, в строительстве, — партия развертывает
силы своего класса с наибольшей полнотой и богатством. Оттого
партия должна уходить всеми корнями в недра рабочих масс, и
обратно: из самых глубин рабочего класса под’емлются к партии
все соки, вся энергия, все творческие усилия и все потребности
всего коллектива и достигают здесь наивысшей звучности. Класс,
как типографская касса, заключает в себе материал для всех сим­
фоний и песен, нужных данной эпохе; дело партии извлечь из
этого запаса все нужные тоны, сложить их в мелодии и сгармони-
ровать их.
Много в пространстве невидимых форм и неслы­
ханных звуков,
Много чудесных в нем есть сочетаний и слова, и
света,
Ио передаст их лишь тот, кто умеет и видеть
и слышать...
Партия, это — глаза и уши рабочего класса. Она полностью
растворяется в оркестровой всеобщности пролетариата для того,
чтобы громким голосом выразить в нужную минуту самую нужную
мелодию. Ибо партия, «это — плод, для которого работают во тьме
трудолюбивые корни, для которого с усилием под’емлется крепкий
ствол и развертываются гибкие, сочные ветви». Вот эта социально­
психологическая связь, существующая между классом и партией,
и подобранность ее членов, устраняющая внутреннее торможение,
и делают партию чутким барометром класса, наполняют ее боевой
энергией и превращают в организацию максимального натиска.
Первый Совет Рабочих Депутатов 1905 г. был безусловно детищем
всколыхнувшихся масс, выразительным воплощением этих истори­
ческих дней. Но профессиональное движение совершенно не нашло
отражения в Совете. И в действиях Совета постоянно ощущается
огромным недочетом отсутствие профессиональных организаций не
только как фактора материальной поддержки, но еще больше как
источника при решении многих технических вопросов (норма сокра­
щения рабочего времени для различных отраслей производства
и проч.).
Та же своеобразная группировка по принципу отборности, ко­
торая лежит в основе партийных организаций, находит полное выра­
жение и в организациях интернационального типа. Об’единяя луч­
ших вождей рабочего класса из различных стран для совместных
совещаний и действий, Интернационал получает возможность оце­
нивать преимущества той или другой политики и тем самым все его
’) А. Луначарский. «Владимир Ильич Ленин».
Войтоловский. Очерки коллект. псяход.
8

—
114 —
действия и руководство приобретают практический смысл и разум­
ность. Каждое его слово является орудием действенной пропаганды.
Раскрывая перед пролетариатом всего мира характер капиталисти­
ческих отношений и методы классовой борьбы, подчеркивая до­
стигнутые успехи и вскрывая промахи и ошибки, Интернационал
становится рупором всего рабочего класса, всемирной трибуной,
слова которой разносятся, как трубный голос архангела, призываю­
щего к «восстанию из мертвых». Вспомним, напр., одно из выступле­
ний Геда, когда, обращаясь к пролетариату всех стран, он го­
ворил ему:
«Организуйся, переноси классовый антагонизм с экономической
почвы, где над тобой совершают преступления, на политическую
арену, на которой он и будет приведен к концу; овладевай государ­
ственной властью и становись хозяином положения. Тогда ты, вместо
того, чтобы подчиняться капиталистическим законам, будешь декре­
тировать свои социалистические; тогда частная собственность,
существующая лишь благодаря тому, что ее охраняет вся физи­
ческая сила государства, — тогда эта давящая тебя капиталисти­
ческая собственность должна будет уступить и исчезнет. Ты обра­
тишь ее в свою собственность, подобно тому, как феодальная соб­
ственность была обращена в буржуазную. В тот день, когда власть
будет принадлежать тебе, ты будешь свободным; в тот день, когда
эта власть очутится в твоих руках, ты уже будешь эмансипирован;
в тот день, когда эта власть твоя, — твоему рабству настанет конец.
Твоими будут и фабрики, и рабочие инструменты, и орудия произ­
водства. Вместо того, чтобы быть слугой другого класса, вместо того,
чтобы быть рабом машины, ты, при общественной собственности на
машины, будешь хозяином ее продуктов, ты будешь властвовать над
производством, посмешищем и жертвой которого ты теперь
являешься, и ты станешь организовывать его по своему усмотрению.
Ты положишь начало новому миру свободы и равенства, новой вере,
новому духу, который безостановочно будет проникать и распро­
страняться с того дня, когда борьба за власть, вместо того, чтобы
кончиться, как это было до сих пор, поражением пролетариата, при­
ведет к поражению капиталистического класса...».
С другой стороны, чисто местные споры текущего дня, будучи
перенесены на международное обсуждение, открывали пролетариату
ценность того, что еще Маркс называл «великим социальным
экспериментом», и приучали к мысли, что в деле сокрушения
буржуазной твердыни не существует частных вопросов сегодняшнего
дня, но все должны быть во всякое время готовы к завтрашнему
революционному штурму. Так, незначительный спор на гамбургском
партейтаге о поддержании ничтожной реформы, однажды отвергну­
той, разросся в бурную интернациональную дискуссию о «тактике
фразы» и «оружии практики», вызвавшую одну из наиболее блестя­
щих речей Вильгельма Либкнехта:
«Да! Я без возражений признаю себя виновным в том, что
изменил точку зрения, и вполне допускаю, что я оппортунист по-

—
115 —
стольку, поскольку приноравливаю свои действия к обстоятельствам.
Я также придерживаюсь того мнения, что тот, кто не меняет своей
тактики с изменением обстоятельств, тот неповинен в изобретении
пороха. Не менять тактики, когда положение изменилось, в этом
сказывается не твердость характера, а умственная слабость, не по­
следовательность, а — бессилие. Генерал, который не умеет менять
диспозицию во время развертывающегося сражения, ничего не стоит:
самые блестящие победы одержаны именно благодаря изменению
тактики во время самого боя. Цель моя сегодня является той же, что
и двадцать и сорок лет назад, — я
понимаю ее только яспее
и шире,—но тактику я уже несколько раз менял и весьма возможно,
что я не раз еще буду ее менять; если почва изменится, если поле
деятельности примет другой вид, то это даже бесспорно».
Так из малых тем, перенесенных на арену Интернационала,
вырастали всемирные вопросы, постоянно внушавшие мысль проле­
тариату всех стран о необходимости собраться, сомкнуться, углу­
биться в свои задачи, сосредоточить свое внимание на собственной
судьбе, подготовиться к решительным действиям путем обсуждения
всех методов борьбы, ведущих к крушению капиталистического
строя. Интернационал неизменно взывает к разуму и к чувствам
рабочего класса. Интернационал является последним и самым креп­
ким звеном пролетарского единения и провозвестником братской
солидарности всего человечества. Оттого и лежит на его конгрессах
отпечаток такого высокого общечеловеческого пафоса. И естественно,
что против него-то и направлены все тягчайшие удары капитализма.
Для разгрома Интернационала пускаются в ход самые отчаянные
приемы, какие только в состоянии изобрести научная фразеология
и дипломатическая изворотливость буржуазной мысли. Империали­
стическая война 1914 года и явилась тем испытанием огнем и желе­
зом, которого, к сожалению, не выдержал Второй Интернационал.
Однако сочувствие истории не на стороне буржуазии. Даже такой
заклятый враг социализма, как Густав Лебон, вынужден делать
такие горестно-лирические излияния:
«Современная буржуазия уже не уверена в законности своих
прав. Впрочем, она уже ни в чем не уверена и ничего не может
защищать; она поддается всяким россказням и трепещет перед
самыми жалкими болтунами. Она лишена той твердой воли, той
дисциплины, той общности чувств, которые служат связующим це­
ментом общества, и без которых не могло существовать до сих пор
ни одно человеческое общество.
Верить революционным инстинктам толпы, считаться с ними,'
значит быть жертвою самой обманчивой внешности. Возмущение
толпы — не что иное, как бешеные приступы, длящиеся не дольше
одной минуты. Под влиянием свойственных ей консервативных
инстинктов толпа скоро возвращается к прошлому и сама требует
восстановления идолов, разрушенных ею в момент взрыва страстей.
История Франции уже сто лет как твердит нам об этом на каждой
странице. Едва наша революция окончила дело разрушения, как
8*

—
116 —
почти все, что она ниспровергла — учреждения политические и
религиозные — все было немедленно восстановлено под новыми на­
званиями, только что отведенная река вновь потекла по прежнему
руслу. Ибо социальные перевороты никогда не начинаются снизу,
а всегда сверху. Разве нашу великую революцию произвел народ?
Конечно, нет. Он никогда бы о ней не думал. Она была спущена
с цепи дворянством и правящими классами. Эта истина многим по­
кажется несколько новой, но она станет общепризнанной и обще­
понятной, когда психология менее элементарная, чем та, которою
мы обходимся теперь, раз’яснит нам, что внешние события всегда
являются следствием некоторых безотчетных состояний нашего духа.
Мы знаем, каково было в момент французской революции состояние
умов, которое, увы, на наших глазах повторяется вновь: дворянство
не имело больше веры в себя и, как справедливо заметил Мишле,
само оказалось врагом собственного дела. Когда ночью 4 августа
1789 г. дворянство отреклось от своих привилегий и вековых прав,
революция совершилась. Народу оставалось лишь следовать в ука­
занном ему направлении, и тут он, как всегда, докатился до край­
ностей. Он не замедлил отрубить головы честным филантропам,
которые так легко отказались от самозащиты. История не выразила
к ним почти никакого сожаления... В этом особенно заключается
и опасность социализма. Современный социализм — гораздо более
умственное настроение, чем доктрина. Он является столь угрожаю­
щим не вследствие изменений, происшедших под его влиянием
в душе народа, — изменений сравнительно еще ничтожных, —
а вследствие произведенных им уже весьма значительных изменений
в душе правящих классов» 1).
Мысли с ветром носятся... Напрасно авторское тщеславие Лебона
внушает ему горделивое сознание, будто проповедуемая им «истина
многим покажется несколько новой». Марковы-курские и Эа-
мысловские со всей присущей им охранительной неподатливостью
исповедывали эту «истину» на протяжении целого столетия. Обла­
дая всей полнотою власти, они тройной китайской стеной огради­
лись от либерального любомудрия и до последней минуты само­
довольно твердили: народ и не помышляет о революции, лишь бы
само дворянство уберегло свои головы от нашествия инородческих
идей. Напраслиной являются также со стороны патентованного
парижского психолога упреки по адресу буржуазии, готовой
якобы пойти по стопам французского дворянства и, отказавшись
от защиты своих буржуазных привилегий, вступить в идиллический
союз с социализмом. Вот несколько поучительных мыслей по этому
поводу, извлеченных из беседы сотрудника парижской газеты
«Журналъ» с директором стального треста:
«Да, действительно, мы могущественнее, чем когда-либо был
какой-либо монарх. Зачем мы будем это отрицать? Наш трест, ди­
ректором которого я состою, платит ежегодно 600.000 служащих
’) Г. Лебон. «Психология социализма», стр. 8С4 — 365 .

—
117 —
у него лид миллиард франков жалованйя. Нашим служащим,
в свою очередь, подчинены 5 — б миллионов человеческих существ
непосредственно и 15 миллионов косвенно. В распоряжении нашего
треста находится огромная сеть железных дорог и 217 океанских
пароходов. Он достаточно силен, чтобы предписывать свою волю же­
лезнодорожным обществам, подвижным составом которых ему угодно
пользоваться. Да, мы могущественны, очень могущественны! Во
время недавних забастовок я боролся с рабочими союзами реши­
тельно и ожесточенно и сломил их сопротивление... В конце-концов,
забастовки не особенно страшны... Я думаю, что когда благодаря
сносному заработку людям лучше живется, они не особенно забо­
тятся о своих правах...» .
Так рассуждают Марковы от капитала. Но мы знаем, что их бо­
лее прозорливые идеологи, господа Шпенглеры и Нитти, думают
иначе. Они хорошо понимают, что для буржуазии наступило время
заката, что в ее распоряжении нет больше ни единства метода, ни
упорства руководящей мысли. Разброд, мозаичность, верхоглядство,
дряблая мистика, цинизм, огульное отрицание жизни — вот черты
той общественности, которой дышит буржуазия. Не ей остановить
поток социалистического движения, стремительно вырывающегося
из-под обломков буржуазной культуры и несущего с собой совер­
шенно другие навыки жизни, другую психологию и другие обще­
ственные требования.
Взамен жесткого и хищного индивидуализма социализм прежде
всего несет с собою коллективную солидарность.
Как же, товарищи? Надо решиться!
Нам остается спасенье одно:
Следует слиться в такое звено,
Чтоб побоялися к нам подступиться,
Все за одно поголовно стоим! ’).
Из этого коллективного соединения духовных и физических
сил, связанных однородно приспособляющим процессом обществен­
ного производства, в один пролетарский организм, рождается новая
прибавочная энергия масс. В ней, в этой «прибавочной энергии» за­
ключается одна из крупнейших социально-психологических ценно­
стей, которыми сопровождается поступательное развитие человече­
ства. Производство материальных благ приобретает, таким образом,
как бы особый символический смысл: история не желает итти заодно
с эксплуататорами и расплачивается с классом производителей осо­
бым продуктом, которого не в силах отнять у пролетариата ни пуш­
ки, ни политические преодолевания, ни лукавые измышления Лебо-
нов. Развитие «прибавочной энергии» служит предпосылкой даль­
нейших коллективно-психологических завоеваний социалистиче­
ского движения.
Вследствие того, что пролетарская толпа состоит из таких груп­
повых организаций, в которых взаимное трение и борьба разнород-
*) Ф. Шиллер. «Лагерь Валленштейна».

—
118 —
ных настроений доведена до ничтожных размеров, а все усилия до­
стижения слагаются в одну могучую силу, действующую в одном на­
правлении, то коллективные организмы рабочего класса легко пре­
вращаются в организации максимального натиска. Этим питаются
энергия, дисциплина и победоносная настойчивость социалистиче­
ского движения.
Творчески-деятельная роль пролетариата во всех областях
экономических, социальных отношений при наличии капиталисти­
ческого гнета, придает боевой энергии рабочего класса резко рево­
люционный характер и наполняет всю его деятельность фанатиче­
ской верой в свои силы.
Из веры, из победоносной настойчивости пролетариата, из при­
бавочной энергии масс и революционного духа слагается высокий
пролетарский энтузиазм социалистического движения.
Отныне свободны вы!
Расцветайте и сливайтесь,
Восставайте друг на друга,
Возноситесь на высоты,
Чтобы в сладостном блаженстве
Вам познать себя единством —
Уничтожиться во мне.
Я — миг, излучающий вечность,
Я — утверждение,
Я — экстаз!
Пожаром всеобщим
Об’ята вселенная.
Йух на вершине бытия,
чувствует он
Силы всерадостной,
Воли свободной
Прилив бесконечный,
Он весь дерзновение.
И огласилась вселенная
Радостным криком:
Я есмь! *)•
Энтузиазм социалистического движения является источником
высоких творчеогіих порываний. «Время общественного под’ема и
политического натиска есть вместе с тем время смелых обществен­
ных обобщений,—справедливо говорит Троцкий.—Мысль выбивается
из-под повседневности—из клеток семьи, провинции, цеха, исповеда­
ния—на простор всеобщего, пытается окинуть все поле одним взгля­
дом. связать частные интересы с общими». Т . -е . мысль такой эпохи
стремится вооружиться во всех областях, выдвинуть на всех попри­
щах своих апологетов, защитников и вождей. Имена Маркса, Эн­
гельса, Бебеля, Меринга, Каутского, Либкнехта, Жореса, Плеханова,
Ленина и многих других свидетельствуют о том, с какой могучей
энергией социалистическое движение выполняет эту задачу. Но эта
тема тесно связана с «Психологией коллективного творчества» и со­
ставляет содержанпе третьей части настоящих очерков.
’ ) А. Скрябин. «Поэма экстаза».

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОЙ ЧАСТИ.
Стр.
Глава первая. Отэицание жгізни и полнота самочувсгвпя...............................
3
Глава вторая. Вожди и партии..................................................
35
Глава третья. Психология панических настроений.................................................. G8
Глава четвертая. Психология социалистического движения...................................91
ПОСТУПИЛИ В ПРОДАЖУ:
Часть первая — «Психология масс».
Часть вторая — «Психология обществ, движ.» .
ГОТОВИТСЯ К ПЕЧАТИ:
Часть третья — «Психология коллективного творчества».

ГОСУДАРСТВЕН НОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА —ЛЕНИНГРАД
ФИЛОСОФИЯ И ВОПРОСЫ МИРОВОЗЗРЕНИЯ.
Аксельрод, Л. (Ортодокс). Против идеализма. Критика некоторых идеали­
стических течений философской мысли. Сборник статей. 2-е изд.
М. Гиз. 1924. 278 стр. Ц. 2 р.
Деборин, А. Введение в филосбфию диалектического материализма. С пре­
дисловием Г. В. Плеханова. 3-е изд. М. -Л . Гиз. 1924. 379 стр. Ц. 2 р .
Деборин, А. Ленин как мыслитель. М. „Красная Новь“. 1924. 87 стр. Ц. 45 к.
История философии в марксистском освещении. Ч. II. (От Лессинга до
наших дней.) Составители В. Столпнер и П. Юшкевич. Изд. Т-ва
„Мир“. М. 1924. 436 сір. Ц. 3 р.
Исторический материализм. Сборник статей. Составил С. Семковскпй.
2-е изд. М. Гиз. 1924. 264 стр. Ц. 2 р. 25 к.
Луначарский, А. Введение в историю религии. (В 6 популярных лекциях.)
3-е изд. М. Гиз. 1925. 196 стр. Ц. 1 р.
Луначарский, А. I . Идеализм и материализм. II. Культура буржуазная,
переходная и социалистическая. М. -Л . „Красная Новь“. 1924. 209 стр.
П.1р.
Луначарский, А. Мещанство и индивидуализм. Сборник статей подготовил
к печати В. Д. Зельдович. М.-Л. Гиз. 1923. 259 стр. Ц. 1 р. 50 к.
Лафарг, П. Экономический детерминизм Карла Маркса. Исследование о
происхождении и развитии идей: справедливости добре, души и бога.
П. Лафарга. Под ред. и с пред. Шеверди. N. 1923. 330 стр, Ц. 1 р.
Руднянский, С. Беседы по философии материализма. Пособие для само-
обра ования. 2-е изд. Изд. »Труд“. 1924. 114 стр. Ц. 50 к.
Семковскпй, С. Этюды по философии марксизма. М . Гиз. 1925. 166 стр-
Ц.1р.
Степанов, И. Исторический материализм и современное естествознание-
Марксизм и ленинизм. Очерки современного мировоззрения. М . Гиз.
1925. 82 сгр. Ц. 40 к.
Энгельс, Ф. Людвиг Фейербах. (От классического идеализма к диалектиче­
скому материализму.) М. „Красная Новь“. 192). 144 стр. Ц . 30 к.
Энгельс, Ф. От классического идеализма к диалектическому материализму.
С приложением 11 тезисов Маркса о Фейербахе. Л. Гиз. 47 стр. Ц. 5 к.
Торговый Сектор Государственного Издательства РСФСР
Москва» Ильинка, Биржевая пт., Богоявленский пер., 4 Тел. 4 7 35» 2-25
*55
« 3-71-37.
Ленинград« .Дом Книги
*,
проспект 25 Октября, 28. Те ». 1-32-14, 5-Ю -14, 5-44 -56 и 5-48-32 .
МАГАЗИНЫ в Москве
1. Тверс ая, 28, гп. Светской п о > ади. Тел 3 63-17. 2. Mo ов я, '7. ^ел. 1-81-50, 2-f5-19.
3. Моховая, 2
Тел. 2-31 20. 4. Тверская, 51. «Дом Книги“.
Тел. 3 -92 -07 . 5. Серпуховская
площ. 1/13 . Тел.3 79-65 . 6. Кузнецчий Мост. 12 . Т л. 1-01 -35 . 4 -4
- Зэ. 7 Покровка, Лялин
пер.» 11. Тел. 5 -91-28. 8 . Мясницкая. 46/2 (уг. озловского пер. Тил. 5-98 -76 . 9 . Ильинка,
Богоявленский пер., 4. Тел 47-36 . 2 -87 -03 . 11 . 1-я Твнрская-Ямская улпця, 26. Тел. 5- 4 53.
12. Ил. Свердлова 2-й Дом Советов, .Се п и Молот
*.
Тел. 1-32-42 2-9
-6 2 . 13 Таганская
площ. 5/7 . Тел. 3-14-47. 14 . Арбат, 12, Тел. 2 -64 -95 . 15. Никольская, 3. Тел. 49-51, 2-86 -37 .
МАГАЗИНЫ в ЛЕНИНГРАДЕ
Проспект 25 Октября, 18. „Дом Книги“. Тел. 1-32-44. Проспект Володарского,5l/а. Проспект
25 Октября, 66.
ОТПЕЛ ПОЧТОВЫХ ОТПР ВЛЕНИЙ ГОСИЗДАТА (Мосва, Богоявленский пер., 4)
выполняет быстро и аккуратно заказы га все книги Госиздата бандеролью и не,
большими почтовыми посылками наложенный платежом. При высылке денег
вперед—пересылка и упаковка бесплатно.

80 коп.