ГО 5$ 6 5
р'вский ,

колле кт и в н о и

л. войтоловский

О да

/

ОЧЕРКИ
КОЛЛЕКТИВНОЙ
ПСИХОЛОГИИ
В ДВУХ ЧАСТЯХ

ЧАСТЬ I

ПСИХОЛОГИЯ МАСС

/

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО.
MOCKER.— ПЕТРОГРАД.
grs—T",'.

. ■--------------

—

ФИЛОСОФИЯ. РЕЛИГИЯ, психология.
Аксельрод, Л. (Ортодокс). Против идеализма. Критика некоторых идеали­
стических течений философской мысли. Сборник статей. Ц. 50 к.
Аркин, Е. Мозг и душа. (Популярно-науч. Б-ка). Ц. 40 к.
Блонский, П. П. Очерк научной психологии. (Труды Московской Академии
Социального Воспитания. T. I). Ц. 50 к.
Богданов, А. Философия живого опыта. Популярные очерки. (Материа­
лизм, эмпириокритицизм, эмпириомонизм, наука будущего). Ц. 80 к.
Гефдинг, Г. Очерки психологии, оспованные на опыте. Псрев. с пемецк.
Под ред. Я. Колубовского. 7-е изд. Ц. 2 р.
Горин, В. Л. (Галкин). Долой материализм. (Материалистическая теория
познания и введение к критике эмпириокритической критики). Со­
знание и внешний мир (в их качественном взаимоотношении). Ц. 4 к.
Деборин, А. Введение в философию диалектического материализма. С предисл. Г. В. Плеханова. Приложения: А. Богданов. Эмпириомонизм.
Л. Аксельрод (Ортодокс). Философские очерки. Ц. 80 к.
Дьюи, Д. Психология и педагогика мышления. Перев. с англ. И. М. Ни­
кольской. Под ред. II. Д. Виноградова. Изд. 2-е. Ц. 50 к.
Каутский, К. Происхождение христианства. Перевод Д. Рязанова. (Б-ка
Научного социализма). Ц. 60 к.
Корнилов, К. Н., проф. Учение о реакциях человека с психологической
точки зрения („реактология“) Ц. 1 р. 20 к.
Кругликов, Л. В поисках живого человека. Очерк 1-й. Современная пси­
хология и ее сближение с науками о культуре и обществе. Ц. 15 к.
Кунов, Генрих. Возникновение религии и веры в бога. Перев. и предисл.
И. Степанова. 3-е издание. Ц. 35 к.
Лазурский, А. Ф. Классификация личностей. Изд. 2-е. Под ред. М. Я. Ба­
сова и В. Н. Мясищева. Ц. 2 р.
Лафарг, Поль. Происхождение и развитие понятия о душе. Перев. с нем.
Ц. 3 к.
Ленин Н. (В. Ульянов), Материализм и эмпириокритицизм. Критические
заметки об одной реакционной философии. С приложением статьи
В. И. Невского: Диалектический материализм и философия мертвой
реакции. 2-е изд. Ц. 60 к.
Луначарский, А. В. Введение в историю религии. В 6-ти популярных
лекциях. Ц. 30 к., на лучш. бум. цена 40 к.
Работы семинариев: философского, экономического и исторического
за 1921—1922 гг. (I курс). Труды института Красной Профессуры.
Под общей редакцией И. И. Покровского. T. I. Ц. 1 р. 50 к.
Сотой ни, К. Темпераменты. Проблемы и гипотезы. Ц. 25 к.
Стаут, Дж. Ф. Аналитическая психология. T. I. Перев. с англ. Ц. 60 к.
Тагор, Р. Личное. Перев. с англ. 'И. Колубовского. С портретом автора.
Ц. 46 к.
Фейербах, Л. Сочинения. T. I. Перев. С. Бессонова. Со вступит, статьей
А. Деборина и с примечав. Л. Аксельрод-Ортодокс. (Институт
К. Маркса и Ф. Энгельса). Ц. 75 к.

зіи
л. воитоловскии

ОЧЕРКИ

КОЛЛЕКТИВНОЙ
ПСИХОЛОГИИ
В ДВУХ ЧАСТЯХ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПСИХОЛОГИЯ МАСС

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА

ПЕТРОГРАД

roCk'^KTEtüHA»*
uimuïua
eocp
Utt. 8. I. i<S.*>8

37^-^

MIMI
2020170448

Гиз. Ai 5019.

Главлит. Ai 11551. Москва.

Наіісч. 7000 эка.

Мосполиграф”. 1-я Образцовая типография, Пятницкая. 71

Листов
печатных

КНИГА

В перепл.
един, соедин.
№№ вып.

ИМЕЕТ:

S
ко

О
X

О
q2|2

<&

2#
16/1^0000

Психология масс.
«Теория может овладеть массами
лишь тогда, когда она аргументи­
рует ad hominem, а она аргумен­
тирует ad hominem, когда стано­
вится радикальной. Быть ради­
кальным— значит вникать в ко­
рень вещи. Корень человека—с«.и
человек».
К. Маркс. «К критике гегелевской
философии права».

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Вместо предисловия.
История есть проявление неотразимых законов. Почти пол­
столетия ушло на обоснование этой гениальной мысли школой
Маркса и Энгельса. В наше время это настолько бесспорный и
всеми усвоенный факт, что нет пи малейшей надобности
подтверждать и доказывать, что экономическая жизнь являет­
ся главной основой истории человечества.
Мы знаем, что экономическая структура каждого класса
дает направление его духовному творчеству; что правы,
обычаи, привычки, мысли, стремления и чувства неразрывно
срастаются с промышленными одеждами каждой эпохи. Мы
знаем, что в литературе, в искусстве, в политике, одним словом,
на всех поприщах социальной деятельности формы производ­
ства и собственности оставляют свой глубокий, неизгладимый
след, и в строении каждой идеологической оболочки, и в со­
держании каждого исторического события можно открыть пря­
мую зависимость от строения и организации производства.
1*

4

И в этом огромная заслуга марксизма, сумевшего поднятьистолкование исторических фактов на. высоту научной док­
трины. Марксизм раз навсегда покончил с заговором историков
против демократии и истины. Он снял «героев» с их высоких
театральных котурнов и восстановил народные массы в их
законных правах. С появлением «Капитала» истолкование
человеческой жизни перестало носить характер анекдоти­
ческой биографии власти, прикрытой пышной фразеологией о
беззаветном мужестве цезарей и их услужливых шлейфоносцев;
перестало служить ареной для отважного сочинительства
авторов, выдававших свои собственные фантазии и планы за
дейртвия исторических личностей и сцепление исторических
фактов.
Конечно, учение Маркса не отвергает личного мужества и
значения индивидуального благородства в истории, но на­
ряду с «героем» оно возвеличило и обессмертило человека,
сделало каждого отдельного индивида частицей истории, не­
разрывно связав его с родословной великих событий на всем
историческом пути человечества. Не следует поэтому думать,
что, высказываясь против культа героев, марксизм тем самым
обрекает себя на добровольный отказ от самой проблемы
«героев и толпы», от вопроса о взаимодействии между лично­
стью и коллективом. Или что, вводя участие масс и слепых
экономичских сил, марксизм отнимает у истории ее грандизные
восстания и мученические жертвы, у восстаний—одушевля­
ющий их героизм и страсти, у героизма—красоту и величие
его нравственных побуждений. Ничуть не бывало. Марксизм не
умаляет ни одного из тех факторов, из которых слагается
человеческая жизнь. И, если марксисты утверждают, что вне
экономического развития история не знала бы того величавого
прибоя человеческих волн, из пучины которых бьет живой и
прекрасный источник ума, культуры и знаний, то из этого
вовсе не следует, будто эти последние факторы, т.-е. идеология
сама по себе, являются для марксистов каким-то безраз­
личным придатком. Ведь уничтожение старых экономических
пружин не уничтожает потока рожденной или духовной
энергии, не уничтожает фактов, суммирующих триумфы
человеческой мысли. Каковы бы ни были причины, лежащиев основе открытий, сделанных Пастером и Мечниковым или
Маркони и Герцем, их значение сохранится и для самых от­

— 5 —

даленных времен, как свидетельство пламенного стремления
духа к освобождению человечества, как победа сознания вад
пространством и смертью.
Из того, что человечество развивается путем классовой
борьбы и экономического раздора, нимало не следует, что
торжество экономики происходит само собой, что она само­
чинно прокладывает себе дорогу в истории, как некая сверх­
человеческая, фатальная сила, и проявляется в жизни по­
мимо всяких биологических законов и живой психологии
человека. Нет. История есть борьба классов, т.-е. борьба людей.
И в этом отношении нельзя не согласиться с В. Зомбартом.
что «люди, борющиеся друг с другом, все-таки люди — с
одинаковыми радостями и страданиями, для которых солнце
и мир, рождение и смерть, молодость и старость, любовь и
дружба, верность и предательство, здоровье и болезнь озна­
чают одинаковые, всеобщие и первичные ценности, за ко­
торыми часто исчезает в своей бестелесной призрачности
всякий экономический строй» х).
Иными словами, не следует также забывать, что искусство,
мораль, наука, религия, обычаи, нравы и, вообще, весь наш
духовный уклад суть продукты воздействия экономических
сил на волю, энергию и сознание человека. А коллективная
воля человечества непрерывно растет и заодно с растущими
■силами труда гиаг за шагом освобождается из-под гнета
экономической необходимости. «Человеческая сущность,—
говорит Маркс в «Критике гегелевской философии права»,—не
имеет еще истинной действительности... Только путем подчи­
нения себе социальной действительности история возвышается
до истинно человеческих проблем»... Проще сказать, история
не рождается во всеоружии, как Минерва, а создается. Со­
здается путем интеллектуального освобождения человечества
от экономического рабства, путем ежедневного подчинения
производства свободной человеческой воле и свободному
разуму. И глубоко ошибается тот, кто думает, что в одно пре­
красное утро человечество внезапно проснется свободным.
Освобождение истории совершается на каждом шагу. Как?
Ото особый вопрос. Или, вернее сказать, это старый вопрос о
«скачках»^ совершаемых или не совершаемых природой.—При­
х) В. Зомбарт. «Социализм и социальное движение».

— 6 —

рода не делает скачков, — утверждает Линией. — Неправда.—
возражает Гегель: — глубокомыслие этого рода — детское. Не­
маленьких предметов вырастают большие. Из пара внезапно
на известной степени охлаждения образуется вода и обратно.
Из жолудя вырастает дуб. Все это как бы предполагает вновь
образованную вещь готовой с самого начала.
Но как же это произошло?
Как совершается, наир., та великая трансформация на­
строений, которая из простой покорности экономике создает
героические порывы? Как из будничных трудовых единиц, из
смиренных поденщиков вырастают охваченные вакхическим
опьянением толпы? Как создается это гигантское сплочение
сил? В чем секрет и источник коллективного воодушевления
масс? Отчего рождается этот могучий и единящий наплыв
страстей и влечений, и бенгальский огонь экономической
неуживчивости, копеечной злобы и недовольства дивно
вспыхивает молниями энтузиазма на лицах возбужденной
толпы? Что сливает одинокие слезы и разобщенные вспышки водин разрушительный поток, в одну стремительную лавину,
которая с гневным упрямством пробивает новые русла на
трудовом пути человечества? Что сообщает событиям рево­
люционной эпохи такой широкий и неудержимый захват?
Отчего мирные демонстрации народных желаний так легко и
так скоро превращаются в иные моменты в вооруженные
восстания охваченных революцией масс, и тусклые, непри­
метные будни мигом преобразуются в «мировую историю», в
поворотные пункты в жизни'целых народов?
Мы ищем секрета, причины указанных превращений, а
нам говорят об «электризующем воздействии окружающей
атмосферы» («Обществ, движение в России в нач. XX в.»), о
«головокружительном потоке событий» (Блос), о том, что «вреволюционное время недели могут считаться столетиями»
(Уланд) и т. д. Это звучит красиво, как поэтическая тирада,
но красота словесного оораза никоим образом не делает
понятней сущность явления. Серьезная научная мысль не
может, конечно, довольствоваться этими шаблонными уверт­
ками официальных историков. Но надо сознаться, что
старые—сплошные и схематические—воззрения ортодоксаль­
ного марксизма также еще весьма далеки от правильного
решения в этой области. Экономика, производственные от­

— 7 —

ношения—вот единственный ответ на все вышепоставленные
вопросы. Но что такое эта сакраментальная экономика? Про­
видение, пекущееся о судьбах несчастного человечества?
Фатальная, сверхчеловеческая сила? Трагический рок? Ка­
рающая десница Иеговы? Экономика, это—сильные железные
обручи, скрепляющие бочку истории. Но нельзя же забывать
о вине, наполняющим бочку и ежеминутно готовом хлынул,
через край и опьянить горячие, головы. Оперируя одной эконо­
микой и отказываясь принимать в соображение всю совокуп­
ность общественной жизни, мы незаметно утверждаем какой-то
чисто астрономический взгляд на историю. Мы смело пред­
сказываем неизбежность и экономическую предустановленность самых отдаленных событий. Об их наступлении мы го­
ворим с такой же уверенностью, как о появлении кометы
Галлея. Но, зная конечные этапы, предугадывая грядущие
исходы, мы бродим ощупью и нередко совершенно беспомощны
в выборе ближайших путей. Весь трудный и мучительный
путь, проходимый бурно историей под видом «человеческих
отношений», т.-е. каждый шаг исторического движения, со­
вершающегося в глубине человеческих сердец, среди сдавлен­
ных стонов, осмеянной мудрости и растоптанных ожиданий,
остается для нас в конечном счете покрытым такой же не­
проницаемой тайной, как и те далекие и неведомые миры, где
три четверти века совершает свой безмолвный и загадочный
бег комета Галлея, прежде чем вспыхнет над нами ее изум­
рудная коса.
Не следует впадать в метафизику. Экономика есть прежде
всего результат человеческой активности,—пусть нередко бес­
сознательной и дезорганизованной, но все же человеческой, а
не сверхчеловеческой. И, говоря о железном влиянии эконо­
мики на судьбу человеческих отношений, надо, разумеется,
братъ человека не как бесплодный метафизический экземпляр,
а как живого и деятельного участника живых исторических
событий. Об этом прекрасно писал Г. В. Плеханов в своем
«Открытом письме к В. А. Гольцеву»:
«Когда говорят, что по теории экономического материализма
все совершается и совершится само собою, то совершенно
искажают сущность этой теории. По ее смыслу, общественные
отношения (в человеческом обществе) суть отношения людей,
и ни один великий шаг в историческом движении человечества

— 8 —

не может совершиться не только без участия людей, но и без
участия великого множества людей, т.-е. .носе».
Иными словами, история, это—не только убыток или
прибыль, не только бухгалтерская книга. История, этоизнуренные трудом миллионы, это—крестьянские войны,
французская революция, английский чартизм, парижская
коммуна. Это—вычисления Кеплера, это—муки Фауста и
костры инквизиции,
это—свободный человеческий дух,
запечатленный в длинном свитке дел и событий. И, перефрази­
руя Энгельса, мы имеем полное право сказать, что для того,
чтобы понять развитие человеческого рода в истории, его
неудержимый поступательный ход, его суровую, но плодо­
творную борьбу с природой, вплоть до конечного достижения
свободного человеческого самосознания, до уразумения един­
ства человека и природы, до свободного самостоятельного
творчества нового мира, основывающегося на чисто человече­
ских нравственных отношениях, для того, чтобы постичь все
это во всем его величии, еще мало, да и вовсе не нужно
накладывать на все истинно человеческое штемпель: «экономи­
ческое». Напротив, надо вернуть человечеству его законную
долю в истории человеческой жизни. Ибо в процессе раскре­
пощения от господства экономической необходимости непо­
средственное участие человечества, т.-е. работа свободного
человеческого духа, играет огромнейшую роль.
Человечество не мертвый рычаг в руках природы, а сотруд­
ник и исполнитель, облеченный в плоть, сочащуюся кровью.
Во всякий момент природа сталкивается с его коллективной
волей и коллективным чувством, которые по самой природе
своей живут своим биологическим бытием и подчинены осо­
бым законам, в которых царит своя роковая необходимость. И
для того, чтобы уразуметь ход мировых событий и участие в
них человека, помимо механического хода вещей, должны быть
также изучены и познаны законы человеческих действий, т.-е.
законы, управляющие волей и чувствами масс. Этим я ничуть
не желаю сказать, будто чувство и водя подлежат какому-то
исключению и стоят вне круга железных экономических пред­
начертаний. Разумеется нет. И воля, и чувства имеют точку
опоры и вырастают из той же социальной действительности,
из которой воздвигается вся окружающая «надстройка». Но
в то же время надо твердо помнить, что каждое экономическое

— 9 —

явление совершается не в безвоздушном пространстве, а в
известной эмоциональной среде, подчиненной своей телесной
закономерности. Иными словами, в основе всех изучаемых
нами трудовых отношений должно лежать представление о
человеке, как о существе социальном, в живом и непрерывно
меняющемся общении с другими, созидающем картину
истории. Ибо, повторяю, экономические условия не действуют
подобно механическим автоматам, не выбрасывают простым
нажатием некой экономической кнопки готовых исторических
результатов. Последние, прежде чем стать достоянием истории,
зарождаются и выходят из глубины человеческой души.
Между эволюцией экономических сил, приведшей, наир., к
торжеству буржуазной революции во Франции, и героическим
днем, увенчавшимся взвитием революционного штандарта в
руках двенадцатилетнего Кюнивьег) над стенами рухнувшей
Бастилии, в живой действительности тянутся годы невежества
и социальной беспомощности, долгий период напряженной
борьбы, утопических планов, неудержимо растущего возбу­
ждения; и в самом отдаленном итоге—смелые революционные
дни, запечатленные кровопролитием, геройством и смертью.
Обмениваясь своей экономической деятельностью, люди
вступают одновременно в тесную, духовную связь. Человече­
ское сознание, человеческая воля и человеческие страсти—
вот атмосфера, в которой зреют события человеческой жизни.
«При производстве,—говорит Маркс,—люди воздействуют не
только на природу, но и друг на друга. Они не могут про­
изводить, не соединяясь известным образом для совместной
деятельности и для взаимного обмена своей деятельностью.
Чтобы производить, люди вступают в определенные связи и
отношения, и только через посредство этих общественных
связей и отношений имеет место воздействие людей на при­
роду, имеет место производство». Ясно, что, говоря об усло­
виях; при которых обмениваются своей деятельностью участ­
ники производства, Маркс в данном случае разумеет
социально-психические условия и обмен психической дея­
тельностью. в которые отливаются взаимные отношения между
самими производителями. Таким образом, под экономическим
базисом Маркс твердо устанавливает психические основы
1) Жан Жорес. «История великой французской революции», стр. 196.

10 —

общественности, составляющие, в сущности, ту непосредствен­
ную среду, в которой живет человечество духовно, в которой
бьется, страдает и развертывает все величие своего отважного
творческого духа.
Это и выдвигает вопрос об изучении психических факторов
общественности. Или, как выражается Плеханов, «необходи­
мость участия массы в великих исторических событиях
обусловливает необходимость воздействия на эту массу». А,
чтобы воздействовать на массу, надо изучить ее психологию.
Я предвижу очень резкие возражения, упреки в при­
страстии к «зоологической социологии» и проч. Но, в сущности,
сделанного вывода вовсе не следует бояться. Он ничуть не
колеблет доминирующей роли экономики и лишь стремится
проникнуть глубже в характер общественных отношений.
Пусть социальные инстинкты и классовое чувство целиком
об’ясняются условиями борьбы за существование; пусть чув­
ство сословной чести и сила общественного мнения всецело
покоятся на экономическом базисе; но всей мощью своего
гигантского принуждения они действуют на волю и чувство
человека, на те таинственные и глубокие силы биологической
природы, которые питают всю борьбу и воодушевление, всю
человеческую активность и.воочию подготовляют прыжок из
царства необходимости в царство свобода. Можно признать
вторичное происхождение психических или идеологических
факторов; но ведь это не значит признать, что идеология не
имеет никакого значения для общественного развития. На­
против, значение это громадно. Пусть экономическое истолко­
вание событий 9-го января будет представлено с подавляющей
полнотой. Даст ли это, однако, нам право утверждать, что мы
вполне разобрались во мраке этого грозного исторического
пролога? Об’яснит ли оно слепую веру в Гайона? Расшиф­
рует ли душу этого российского Мирабо, в которой фарисей­
ство, предательство и трусливая ложь так тонко и грозно пе­
ревиты со взрывами удали, искренности и слепой, кипучей
отваги? Или знание всей механической эволюции — до самых
мельчайших оборотов экономических рычагов — ничем не по­
может, и едкий, насмешливый, коварный, обвеянный зага­
дочно-грозным ореолом героя и проходимца, он по-прежнему
будет волновать нас своей неразгаданной тайной?

— 11

В этом и заключается ошибка сплошных схематических
воззрений ортодоксальных компендиев. Раскрывая экономиче­
скую формулу исторических фактов, они далеко не раскрывают
перед нами всего содержания живой человеческой среды. В
лучшем случае они ведут нас за кулисы человеческих от­
ношений. Они показывают, выражаясь словами Гейне, тол­
стейшие пружины деликатнейших поступков, бенгальский
огонь и театральные румяна; показывают палочку, которая
лежит спокойно подле большого барабана истории, но которая
вчера еще выбивала по нему с треском гром самых бешеных
страстей. Знать эти внешние пружины, т.-е. знать экономи­
ческие основы человеческой жизни, установить влияние про­
мышленной и земледельческой техники на политические
формы правления и все духовное творчество человека, это, раз­
умеется, много, это — огромное завоевание в области нашего
познания. Но это значит иметь перед глазами лишь немую
карту человеческой жизни, только мертвую анатомию чувства,
а не вакхические процессии шествующего вперед человече­
ства, а не бурный поток живых людей со всеми их муками,
скорбями, голодом, ненавистью и святым порыванием к
свободе.
Русские марксиста задолго до 9-го января совершенно
верно предсказывали общий смысл перемен, происходивших в
общественно-экономическом процессе производства, и уверенно
знали, в каком направлении должна измениться социальная
психика рабочего класса. Однако все попытки влиять на
исторические события в желательном направлении в те истори­
ческие дни бессильно отскакивали от петербургских рабочих.
Взоры сотен тысяч народа, как завороженные, были прикованы
к фантастической фигуре вождя-крестоносца. И он, этот без­
вестный, невежественный священник, чрезвычайно слабо
осведомленный о переменах в общественно-экономическом про­
изводстве, «обращается в диктатора, каждое; самое простое
слово которого делается в глазах народа законом, непре­
ложной истиной. Этот необыкновенный энтузиазм рабочих
масс сплетается и вырастает из первых ростков сознания,
разбуженного революционной агитацией, с одной стороны, и
религиозного возбуждения, поднятого в них священником,
ставшим во главе их движения, с другой стороны. Это уже не
стачечное и не политическое движение, это,—по свидетельству

12

беспристрастного историка,—крестовый поход к царю, вы­
ставивший на своем знамени: «правды!»х). Предугадал ли
вульгарный марксизм на основании всех своих экономических
соображений, кто сделается героем русского пролетариата на
заре его пробуждения? Правда, влияние Гапона оказалось
весьма кратковременным. По как узнать, к какому моменту и
надолго ли приложимо то, а не иное влияние? А ведь этим
решается тактика каждого момента или методы политических
действий. И почему так скоро рассеялось это сказочное обаяние
и перешло от Гапона к Совету рабочих депутатов? Разве за
этот короткий промежуток в общественно-экономическо.к про­
цессе пр&изводства произошли такие крупные перемены, от
которых так круто изменилась социальная психика рабочего
класса? Самые скрупулезные исследователи в области эко­
номики ничего не знают об этом.
Не свидетельствует ли это весьма наглядно и убедительно
в пользу той простой мысли, что для уменья влиять на ход
исторических событий не достаточно простого знакомства с
«переменами в общественно-экономическом процессе произ­
водства», а требуется также заняться довольно детальным
изучением психологии общественных настроений и психологии
данного класса в особенности. Ибо мало говорить и создавать
словесные фетиши из «классовой психологии», а надо привить
им, наконец, определенное научное содержание. Только тща­
тельное исследование всех социально-психических явлений, а
не голое знание экономических ферментов, только изучение
всех законов коллективных человеческих действий в состоянии
будут об’яснить, почему в одном случае общественное на­
строение складывается в пользу Гапона и против социалистов,
и почему в другом случае—при наличности тех же экономи­
ческих сил и условий — дело происходит как раз наоборот. Вне
этих вспомогательных раз’яснепий коллектив,ной и классовой
психологии мы никогда не научимся влиять не только на
исторические события и на организационную деятельность того
пли иного класса, но и не будем иметь возможности предугады­
вать, «в каком направлении изменится социальная психика»
этого класса. Да и только ли это? Какая масса вопросов
огромной политической важности остается совершенно не!) «Обществ, движение в России в начале XX в.», т. И, стр. 44.

13 —

выясненной с точки зрения голой экономики. Как об’яснить,
наир., происхождение контр-революционных движений? От­
куда, в самом деле, эта беспомощная апатия, которую порождает
всякое поражение в рядах экономически-прогрессивного
класса, и совсем непонятное оживление среди пасынков про­
изводства, пораженных полной прострацией экономических сил?
И когда, с какого момента наступившая апатия должна не­
минуемо смениться расцветом энергии и воли? Когда говорят
о задолженности государства, министры любят ссылаться в
утешение на неистощимые государственные рессурсы; точно
так же, когда речь заходит о духовном банкротстве народа, о
победах реакции, следуют те же неизбежные ссылки со стороны
историков и политиков на потаенные силы, зарытые в недрах
народного духа. В известном смысле это, конечно, правда. Но
эта правда имеет сильно фаталистический оттенок. Ибо годы
проходят за годами, и зарытые духовные силы лежат недосягае­
мым кладом. А взамен того реакция вызывает из недр той же
народной души и искусно пускает в ход такие идеологические
пружины, которые, казалось бы, за крахом экономических
условий, из коих они возникли, давно утратили свою власть
над волей и сознанием масс. Кто яге в таких случаях влияет
на социальную психику, а вместе с ней и па ход исторических
событий,—обреченная ли на гибель реакция, идеологически
овладевшая ключами и тайнами этой загадочной силы, или
те, что твердо и уверенно знают о «переменах в общественном
производстве» и являются после битвы со своим фонарем,
чтобы осмотреть раны павших и мудро рассудить, по выра­
жению Герцена, отчего побитые побиты, и победители взяли
верх? Впрочем, даже и этого последнего утешения не остается
у сторонников голой экономики. Ибо кто из них скажет, по­
чему побитые побиты, если ио всем правилам экономики им
надлежало взять верх?..
Я не боюсь упреков в пристрастии к «зоологической социо­
логии», но я боюсь быть непонятым в своей исходной точке
зрения; и потому, рискуя даже наскучить излишними повто­
рениями, считаю нужным еще раз как можно определеннее
подчеркнуть свою задачу. Спора нет. Вся сложная идеологичёская ткань, из которой сплетается общественный организм,
все цели, стремления и планы, из которых слагается история,
нераздельно связаны с процессом общественного производства.

14 —

С точки зрения социального теоретика, вся иделогия, это—
только цветок, на экономическом стебле. И мы, без сомнения,
имеем полное право утверждать, что, когда выяснена эта,
экономическая, связь, тогда понято в своих главных чертах
то. что называется общественным строем. Но всего этого со­
всем недостаточно, чтобы «делать историю», как выражается
Бельтов, подобно тому как недостаточно простого знания
электрической искры, чтобы заставить ее мчать во все концы
мира наши чувства и мысли по стальным сетям телеграфа.
«Ни один класс гражданского общества,—говорит Маркс,—
не может играть эмансипирующей роли в истории, не вызывая
хотя бы на один момент в себе самом энтузиазма и не заражая
этим энтузиазмом массы». Конечно, с точки зрения социаль­
ного теоретика, и самый энтузиазм не что иное, как результат
известного направления воли, целиком обусловленной неиз­
бежным ходом истории. Но в действительности от исходной
экономической точки до конечного пункта, осуществленного
эмансипирующей ролью энтузиазма, людям, участвующим в
процессе истории, приходится пробираться не пустырями логи­
ческой дедукции, а по бурной стихии человеческих страстей.
«Для того, чтобы одно сословие стало на место всего обще­
ства,—развивает далее вышеприведенное положение Маркс,—
необходимо, чтобы, с другой стороны, все недостатки общества
концентрировались в каком-нибудь другом классе; чтобы опре­
деленное сословие стало сословием всеобщего отвращения:
’ггобы в особой социальной среде стали видеть явное пре­
ступление против всего общества, так. чтобы освобождение от
этой среды представлялось как общее самоосвобождение» *).
Таким образом, «делать историю», как мы видим, и Маркс
призывает чувство, и все экономические столкновения и
раздоры он переводит на язык человеческих страстей. II ясно,
что. какого бы ни был происхождения этот поток раздражения,
злобы, решимости, смелости, энтузиазма и неодолимых же­
ланий, толкающих массы к переустройству действительности,
к процессе исторической жизни он является такой же реаль­
ной силой, как и сама экономика; и для овладения этой силой,
т.-е. для того, чтобы попытаться подчин ить ее себе и влиять
на социальную психику, надо знать не только, «в каком наЧ К. Маркс. «К критике гегелевской философии права».

15 —

правлении изменится социальная психика», но и законы, по
■которым она возникает, слагается и овладевает общественным
сознанием. Иначе все наши выводы в сфере практических
решений рискуют принять характер совершенно абстрактных
прорицаний.
Развитие производительных сил может прекрасно об’яснить
появление богатых и бедных, деление на голодных и сытых,
может привести, наконец, к постижению источников зависти,
ненависти, возмущения восставшей нации или восставшего
класса. Но с того момента, когда злоба, ненависть, гнев, когда
личность всей своей деятельностью—и физической и психи­
ческой, т.-е. всеми своими убеждениями, чувствами и волей,
врезывается в события жизни; когда история опускается в
тайники клокочущей страсти.—право решающего голоса пере­
ходит из рук политической экономии в руки социальной
и политической психологии. Поясню аналогией. Можно, наир.,
анализируя материально слова, написанные на этой странице,
разложить их па определенное количество бумаги, чернил,
мышечной энергии, затраченной на воспроизведение этих
слов, т.-е. можно весь труд, зафиксированный в написанных
строках, свести к физической, химической и т. и. энергии. И
расчет будет правильный, если взять во внимание чисто
материальный анализ. Но, если в слова, написанные на бу­
маге, вложить известный смысл, на создание которого по­
требовалась работа мысли и чувства, то прибавляется новый
фактор, новая сумма энергии. Последняя тесно связана с
вышеописанным материальным процессом, но в то же время
опа обладает и своим автономным бытием. Вот точіго такой же
фактор, — фактор социально-психологический, лежащий в
основе каждой страницы истории. И его надо иметь в виду при
учете экономических сил. Пусть где-то за спиною, позади пси­
хологических настроений в качестве causa efficiens стоит сумма
голых экономических отношений, но, будучи приведена в дей­
ствие. психологическая реакция перестает быть главой из поли­
тической экономии и становится главой из психологии мае .
Изучение природы и значения коллективного чувства в
процессе общественного развития и должно составить одну из
первых задач современной общественной психологии, и лилию
марксистских исследований следует продолжить именно в
этом направлении. Надо признать, что научное истолкование

— 16 —

истории для дальнейшего развития своего нуждается в свете
и помощи со стороны коллективной психологии. Надо глубже
проникнуть в сущность общественных настроений. Мало
сказать об эмансипирующей роли энтузиазма. Надо выяснить,
как совершается это всеобщее заражение масс. Воля и страсти
составляют еще совершенно не учтенные силы, и роль их мало
исследована в истории человеческой жизни. Экономический
антагонизм, положенный в основу классовой психологии,
является только линией раздела по классовой принадлеж­
ности. Он правильно намечает путь предстоящих столкновений
между враждующими классами, но он совершенно беспомощен
перед лицом тех сложных социально-психических процессов,
в которых выражается непосредственное творчество жизни. II
только путем всестороннего изучения последних мы в со­
стоянии будем понять, как медленное движение экономиче­
ского развития превращается в разоренные волны бушующего
народа и производит события, называемые историческими.
Короче сказать, надо установитъ гармонию между экономикой
и социальною психологией.
Ибо, кроме технического процесса непосредственного при­
способления людей по внешней среде, надо ещё различать
приспособления человека к человеку. И потому нельзя гово­
рить о производственных отношениях, как о фактах простых,
подчиненных одной только экономике. Понимание обществен­
ной связи во всей ее полноте немыслимо без изучения зако­
нов, по которым совершаются колебания общественных и мас­
совых настроений, смены и столкновения общественных
чувств. II. с этой точки зрения, нельзя не согласиться с за­
мечанием Марка Гюйо, что социальная психология будущего
должна преобразиться в науку, более сложную, чем астро­
номия; ибо общественные чувства должны раскрываться в
необычайно сложные явления, которые производятся притя­
жениями и отталкиваниями нервных систем и могут быть
сравниваемы с астрономическими явлениями.
И. если эти явления могут быть сведены к законам и под­
вергнуты строгому анализу, мы. не пугаясь упреков в пристра­
стии к «зоологической социологии», должны постараться
уловить их словами, т.-е. должны выработать точный язы’
застрахованный от индивидуальных толкований, и найти для
понимания их точные научные реактивы.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Что такое толпа?
«Явления суб’ективиой психоло
run, а именно чувствования, взя­
тые в их совокупности, составляют
динамический элемент общества,
или социальные силы»...

Лестер Уорд.

К сожалению, в этом направлении работа научной мысли
не только не исполнена, она даже почти еще не начата. В
настоящее время вопросы общественной психологии соста­
вляют одну из наименее разработанных, вернее сказать, при­
надлежат к числу почти незатронутых областей научного
знания. И надо прямо сознаться, что, приступая к изучению
психологии коллективной души и особенно коллективного
чувства, мы вступаем в страну, окруженную непроницаемой
тайной.
Выше я упомянул, что коллективное чувство и коллектив­
ная воля живут своим биологическим бытием и подчинены
особым законам, в которых царит своя роковая необходимость.
Но изучение этих законов с первых же шагов встречает весьма
серьезные затруднения, ибо коллективная психология по
самой природе своей почти лишена основного подспорья всех
научных исследований—эксперимента, т.-е. возможности уста­
навливать и проверять социально-психические законы путем
искусственных опытов. «Ни один великий шаг в историческом
движении человечества,—говорит Плеханов,—не может совер­
шиться не только без участия людей, но и без участия
великого множества людей, т.-е. масс». Но эти массы состоят
Очерки коллективной психологии.

2

— 18 —

из отдельных лиц. И хотя индивиды, являющиеся созданием
массы, и «не противопоставляют себя ей, как любят противо­
поставлять себя толпе герои», им все-таки чаще всего при­
ходится действовать в одиночку. И для изучения природы
соборных, массовых действий нужны исключительные моменты.
Моменты, когда исторические события воочию развиваются
при явном и непосредственном участии масс, и масса, толпа,
презираемая обществом чернь, собственной властью забирает
в руки бразды истории и, подчиненная одному колоссальному
чувствилищу, грандиозно развертывает перед изумленным ми­
ром те титанические взрывы человеческой воли и человече­
ской страсти, которые Горький так картинно и метко назы­
вает пятой, самой великой и наиболее богатой творчеством
стихией. Отсюда ясно, что неисчерпаемым источником для
изучения коллективных движений являются эпохи обществен­
ных под’емов во все времена и у всех народов: войны, рево­
люции, бунты, крестовые походы и проч. До последнего времени
беспристрастные записи историков подобных движений и были
единственными документами, которые мог,ли быть положены в
основу изучаемых фактов. Но социализация жизни и все
возрастающее могущество масс содействуют появлению новых
соборных организмов, скованных единством места и чувства.
Таковы: артели, армии, заводы, фабрики, театры, училища,
парламенты, вообще всякие людные собрания, связанные с
условиями совместной физической или психической дея­
тельности. При этом совершенно особую группу коллективного
опыта, в высшей степени
поучительную,
представляют
сектантские радения у восточных народов и у нас (хлысты,
шелопуты, прыгуны и пр.). О них нам придется в дальнейшем
изложении говорить довольно подробно, ибо эти собрания,
равно как и так называемые хлыстовские распевцы, превос­
ходно вводят нас в душу экстатически возбужденной толпы.
И, наконец, чрезвычайно ценным вкладом в науку о кол­
лективной душе является работа художественной мысли. Кол­
лективные образы Толстого, Горького, Золя, Щпильгагена,
Гаршина, Тургенева, Вальтер-Скотта и друг., это — целые
откровения. И в этом смысле нельзя не согласиться с заме­
чанием Плеханова, что «у художника Горького и у покойного
художника Г. И. Успенского может многому научиться самый
ученый социолог».

19 —

И вот, возьмем ли мы моменты массовых настроений
из истории французской революции, из истории парижской
коммуны, из движения 48-го года, из истории пугачевского
бунта и т. и.; обратимся ли к картинам религиозного экстаза,
изображенным у Золя в «Лурде», у Горького в «Исповеди», у
Коррлейка в рассказе: «За иконой» и т. д.,—везде, несмотря
на различие условий национальных, политических, обществен­
ных, однообразный характер описанных движений настолько
бросается в глаза, что потребность обобщающих законов и
формул вытекает сама собою. И нельзя сказать, что наука не
знает таких попыток. И в европейской, и в русской литературе
можно насчитать немало произведений, посвященных психо­
логии масс. Достаточно назвать общеизвестные исследования
Тарда, Сигеле, Лебона, Бупію, Фурниаля, Жолли, Льюиса,
Чикотти, Кандинского, Н. К. Михайловского, Слуневского,
Л. Крживицкого и др. Но у большинства этих авторов не­
вольно бросается в глаза какое-то схематическое едино­
образие, говорящее о неглубоком отношении к изучаемому
предмету. В сущности, это—-не психология, а скорее психо­
логическая алхимия, оперирующая не столько научными
представлениями, сколько словами, заимствованными из вуль­
гарного обывательского жаргона. От Сигеле, от Лебона, даже
от Тарда не раз приходится слышать, что толпа преступна,
пошла, легкомысленна, восприимчива к любому внушению,
безлична и т. и., и что в смысле психологического содержания
нет ни малейшей разйицы между толпой академиков и толпой
водовозов. Географическое положение, национальные, куль­
турные и другие факторы видоизменяют характер проявления
этих свойств, но самые свойства толпы составляют ее не­
изменные аттрибуты. Все эти взгляды и выводы в основе своей
питаются аристократическим иолу презрением к массе и про­
диктованы уверенностью, что «толпа» по самой природе своей
лишена определенного мнения и автоматически чувствует
потребность в повиновении «герою». С особенной откровен­
ностью выбалтывает свои взгляды Лебон, который, не прибе­
гая к дипломатической вкрадчивости Тарда, твердит на каждом
шагу, что «люди в толпе не могут обойтись без господина», и
потому-де поведение любого собрания служит выражением
воли того или иного вожака. Вожаки, зачинщики, коноводы—
эти излюбленные способы истолкования всех общественных
2*

— 20 —

движений у представителей власти — составляют также
единственное оружие во всем психологическом арсенале
Лебона. Энергия каждого движения находится в прямой
зависимости от энергии вожака. При чем между толпой и
вожаками существует некая предустановленная гармония:
«Вожаки, подчиняющие себе толпу, господствуют над ней
благодаря непреодолимой силе, именуемой обаянием», а идеи,
чувства, эмоции и верования вожаков распространяются в
толпе так легко потому, что «здесь па сцену выступает мо­
гущественный фактор—зараза, которая в толпе получает
такую же могущественную силу заразы, какой обладают не­
которые микробы» *). Таким образом, все устроено самым
предусмотрительным образом догадливостью природы: вожаку
дано обаяние, сеющее заразу в толпе, а толпе—зараза, оплодо­
творяемая обаянием вожака.

Гораздо более убедительной силой обладают психологиче­
ские воззрения Тарда. Вульгарную теорию о заразе он за­
меняет более научным представлением—о подражательности
толпы. По для Тарда подражание есть некоторый трансцен­
дентный принцип, обнимающий собою весь мир, все условия
не только социальной, но и физической природы. Подражание,
повторение и стремление к сходству,—это три кита, на ко­
торых построено все мировоззрение Тарда. Подражание видит
он и в колебательных движениях атомов, и в законах наслед­
ственности, и в нравственной заразе толпы.Так что в конеч­
ном счете и здесь психология массы сводится к психологии
героической единицы, овладевшей вниманием толпы и ис­
пользовавшей ее подражательную покорность.

Все остальные теории, посвященные психологии масс, пред­
ставляют более или менее удачные варианты, либо питающиеся
воззрениями Тарда, либо воззрениями Лебона. П в основе своей
неизменно исходят из представления о повинующейся «толпе»
и господствующем «герое». Одни говорят о «микробе зла», ко­
торый легко прививается в душе коллективного организма,
другие—об атавизме толпы, о стадности, об интеллектуаль­
ном убожестве ее. Все это—одна словесная изворотливость,
эквилибристика мысли. В то время, как психология отдельногоиндивида давно уже вылупилась из своей метафизической
г) Густав Л сбои. «Психология народов и масс», стр. 255.

— 21

оболочки и ступила на твердую психофизиологическую почву,
ь коллективной психологии по-прежнему царят еще туманные
воззрения Гербарта. По-прежнему, подобно старой френологии,
оделявшей всю кору головного мозга местопребыванием всякого
рода склонностей, вроде склонности к воровству, к упрямству,
к убийству и проч., коллективная психология толкует о пре­
ступных наклонностях толпы, о склонности к нравственной
заразе и т. д. Все эти построения могут быть чрезвычайно
остроумны, красивы и согласованы в мельчайших деталях,
но их научная ценность остается весьма проблематичной. Ибо
в основе их лежит, повторяю, бесплотная фикция, алхимия
коллективной души.
Ио в литературе по данному вопросу существует одна ра­
бота, которую нельзя обойти молчанием. Нельзя особенно по­
тому, что в сознании русского интеллигента вопрос о кол­
лективной психологии неразрывно связан с именем автора
этой работы. Я говорю о доктрине И. К, Михайловского,
изложенной последним в целом ряде очерков под общим на­
званием: «Герои и толпа» и «Патологическая магия». Здесь
он—и Галилей, и Коперник. Он не только первый отметил роль
бессознательного в истории и впервые выдвинул подражание в
качестве биологического и социального фактора, по весь мате­
риал современных ему эмпирических знаний он использовал
с таким глубоким искусством, с такой полнотой, какую мы
напрасно стали бы искать в позднейших трудах Габриэля
Тарда, в работах Гюйо, Сигеле и Лебона. Как сама постановка
вполне научных исследований, так и блестящее проведение
добытых им выводов в сознание мыслящих элементов русского
общества составляют одну из крупнейших заслуг И. К. Михай­
ловского. Результаты этих исследований, тесно примыкая по
■своим логическим выводам к основной научно-философской
доктрине Михайловского, сводятся в общем к следующему.
Почти во всех областях жизни, как органической, так и
общественной, существует множество фактов, доказывающих,
что жизнь, лишенная живительной силы впечатлений, запер­
тая в незначительном круге однообразных фактов, рождает
уныние и влечет за собою духовное оцепенение животного.
При этом последнее как бы всем своим существом подпадает
под власть окружающей обстановки. Утратив волю и всякую
способность к психической активности, оно живет исключи-

— 22 —

тельио ближайшей минутой и реагирует на всякое внешнеераздражение 'чисто рефлекторным, бессознательным и мимовольным подчинением.
«Минуя порог сознания, не доходя до него,—говорит
Михайловский,—впечатление прямо отражается соответствен­
ными изменениями в соответственных частях тела» *). Со­
знание настолько затемняется, что индивид теряет контроль
над своими Действиями и становится пассивным пластическим
материалом в руках окружающей среды. Он беспрекословно
повинуется каждому приказанию, откуда бы оно ни исходило,
будет ли это требование неподвижной природы или голос
гнетущих общественных условий. Мимикрия (окраска жи­
вотного под цвет окружающей обстановки), стигматизация
(кровавый нот у аскетов), гипнотизм, иллюстрируя эти вы­
воды. представ,! я ют наиболее резко выраженные случаи мимовольной и бессознательной подражательности. Но и повсе­
дневная жизнь полна явлений, в которых тот же фактор вы­
ступает достаточно заметно, хотя и в менее чистом виде. И
тут односторонне направленное внимание опустошает душу,
лишает индивида воли и подчиняет его любому влиянию со
стороны. Он либо заражается наклонностью к подражанию и
слепо копирует все, что происходит у него перед глазами,
либо попадает в сети самоуверенных смельчаков и с пассив­
ной покорностью автомата выполняет все, что они прикажут.
Таким образом, покорность и подражание—по Михайлов­
скому—вышли, говоря фигурально, из утробы оскудевающей
личности и—что то же—связаны с частичной или полной
утратой индивидуальности. Михайловский называет это со­
стояние сужением личности. И вот это-то сужение или
оскудение и лежит, по его мнению, в основе всей коллектив­
ной психологии. Всякий раз, как под влиянием экономиче­
ских, политических или иных условий работа массового со­
знания замирает, тем самым в данной общественной среде
создается удобная почва для возникновения толпы—той
специфической организации, где неудержимо царит по­
дражание в поступках, мыслях и чувствах. Короче сказать,
духовно убогая общественная среда—мать всех коллективных
Ц Н. К. Михайловский. Собрание сочинений «Патологическая ма­
гия», стр. 359.
,

— 23

движений. Так, в эпоху средних веков, с ее системой цеховых
подразделений, замуровывавших представителей каждой про­
фессии в тесную, затхлую ячейку, внутри которой человек
задыхался под гнетом монотонного, гипнотизирующего суще­
ствования, все общественные условия жизни представляли по­
головное попирание личности. Рядом с этим выступает беспри­
мерное богатство этой эпохи массовыми галлюцинациями и
нравственными эпидемиями, обязанными своим происхожде­
нием все тому же сужению личности. И, наоборот, с накопле­
нием личных усовершенствований, по мере того как рушатся
всякие внешние преграды, и личность становится более
искусной, предприимчивой и счастливой, индивидуальность
торжествует, а вместе с тем исчезает наклонность к подража­
нию, и крепнет общественный организм, все реже потрясаемый
конвульсивными вспышками массовых волнений.
«Наклонность к подражанию,—формулирует свои выводы
Михайловский,—воспитывается теми же условиями, которые
определяют автоматическое подражание и повиновение за­
гипнотизированного суб’екта: скудостью, постоянством и одно­
образием впечатлений. Это, значит, и суть условия образо­
вания того, что мы согласились называть толпой» 1).
Итак, с точки зрения Михайловского, толпа—всегда про­
дукт частичного или полного угнетения личности. Угнетенная
.личность утрачивает свое автономное «я», и тогда наступает
господство подражания. Но подражание есть симптом гипноза. '
Следовательно, толпа представляет пример гипнотического
внушения en grand. Вот почему каждое лицо, войдя в толпу,
перестает быть самим собою и начинает обнаруживать новые,
совершенно не свойственные его психике черты. Осторожный
и настойчивый Яго превращается в необузданного Отелло. В
кроткой душе Офелии пробуждаются кровожадные инстинкты
леди Макбет. Каждый живет не своим обычным миром, а
заемными чувствами: настроениями, внушенными «героем».
«Герой», это—гипнотизер, бесконтрольно царящий над «тол­
пой» и самоуверенно распоряжающийся ее волей. И, чтобы
стать «героем» толпы, надо только привлечь ее внимание,
проявить хотя бы случайную активность, вывести ее из пас­
сивной покорности,—и она немедленно ринется, как стадо за
г) И. К. Михайловский. «Герой и толпа».

— 21 —

бараном, за всяким поманившим ее вожаком. Михайловский
примешивает эту гипнотическую подражательность реши­
тельно ко всем явлениям общественной жизни. На каждом
шагу вы слышите от него: «Если в патологических случаях
струна подражания звучит особенно сильно, то из этого не
следует, чтобы она молчала в тех явлениях, которые мы не
можем или не решаемся признать заведомо болезненными».
И к числу таких «заведомо болезненных явлений» он, в
сущности, относит каждое проявление коллективного чувства.
Счастливое будущее рисуется ему лишенным всяких мас­
совых брожений.
Кант в одном месте своей антропологии называет аф­
фекты болезнями души. Он полагает, что душе здорового чело-века должны быть чужды эмоциональные процессы. Упоми­
наемый в «Патологии» Штрюмпеля суб’ект, одержимый общей
анэстезией, повидимому, очень близко подходит к идеалу
кёнигсбергского философа. Едва ли только жалкая апатия
этого несчастного покажется кому-нибудь более привлека­
тельной, нежели те недуги, с которыми связаны все наши
радостные минуты, все благороднейшие побуждения сердца.
Исключение эмоционального элемента из области социального
устройства, то не потрясаемое коллективными движениями
счастливое будущее, о котором мечтал Михайловский, су­
лило бы нам ту же жестокую перспективу и в сфере обществен­
ных отношений. По счастью, практика исторических событий
давно опровергла и утверждения Канта, и гипотезы Михайлов­
ского. Чем сложней и обширней становится мир явлений, с
которыми приходит в соприкосновение человек, тем богаче и
разнообразнее становится и его эмоциональная природа. Чув­
ства, привязывающие к социальному бытию культурного
европейца, распадаются на тысячи нитей, совершенно не­
ведомых дикарю. Точно так же каждая новая победа обще­
ственных идеалов ведет к торжеству и господству, а не к по­
давлению коллективной души. II надо думать, пока суще­
ствуют люди, облеченные в плоть, сочащуюся кровью, не
расчет, не холодные заключения рассудка, а страсти будут
руководить судьбою не только отдельных лиц. но и всего чело­
вечества. В этом смысле воззрения Михайловского давно
отвергнуты жизнью. Но во всех остальных отношениях его
гипотеза осталась непоколебленной во мнении большинства.

— 25 —

В толпе царит гипнотическое внушение,—это утверждение
Михайловского пользуется самым широким кредитом в наши
дни. Кто только начинает говорить о массовом чувстве, о мас­
совых движениях, тот немедленно апеллирует к спаситель­
ной формуле Михайловского о герое-гипнотизере и загипно­
тизированной толпе. Одни, более осторожные, ссылаются па
«гипнотические течения, устанавливающиеся в толпе» 1),
другие прямо сводят «всю заразительность психических мас­
совых явлений и психического взаимодействия, существующего
в толпе, к гипнозу, внушению» *2). Даже такой серьезный
социолог, как Людовик Крживицкий, в своих статьях по
общественной психологии все время остается в сфере ана­
логий, установленных Михайловским.
Нет сомнения, что подражательность—одно из самых важ­
ных психологических условий общественной жизни не только
у человека, но и у животных. II заслуга Михайловского,
впервые выдвинувшего подражание в качестве биологического
и социального фактора, очень велика, разумеется. Но, увлек­
шись социальною ролью бессознательной подражательности.
Михайловский сузил свою задачу, взглянув на толпу
слишком односторонне. Его формулой («скудость и постоян­
ство впечатлений»...) далеко не исчерпывается, как мы знаем,
сущность психологического процесса, формулирующего толпу.
Область мимоволыюго подчинения в толпе—гораздо уже всей
области психологии масс. Далеко не вся коллективная психо­
логия построена на гипнотическом внушении, и далеко не
везде звучит «струна подражания». Рассматривая толпу
в исключительной зависимости от регрессивного развития лич­
ности, Михайловский ограничивается в своих исследованиях
сферой чисто патологических явлений. Его «Герои и толпа»—
не психология, а патология масс. II настойчивое утверждение
Михайловского, будто угнетение личности лежит в основе и
неизбежно предшествует всем коллективным волнениям, не
имеет под собой ни логической, пи фактической почвы; тем
более, что и самый термин «подражание» совсем не отли­
чается научной определенностью. Подражание может быть
вольными и мимовольными; привычным и неожиданным, слу­
1)

Лебон. «Психология социализма».

2) А. Качкачев. «В мире грез». ■

■26

чайным; окрашенным в эмоциональный оттенок и совершенно
бледным, пассивным. Есть организмы, подражательные в силу
болезни (истерия), и есть такие нервные системы, которые по
самой природе своей подражательны и переимчивы (обезьяны).
Подражают дети, подражают сангвиники, подражают каждому
жесту идиоты. Подражательность может быть чисто внешняя,
схватывающая наружные формрі, мимику, позы, и может
носить очень глубокий характер, воспринимая обычаи,
обряды, быт, культуру и проч. Нужно ли допустить поэтому,
что во всех этих случаях мы имеем дело с явлениями гипноза,
или же существуют другие условия, при которых выступает
господство указанной наклонности?
Я не сомневаюсь, что Михайловскому прекрасно было
известно, что в случае гипноза мы имеем дело с двояким
[»одом причинно обусловленных явлений: совершенно опре­
деленными формами психического воздействия и столь же
определенной реакцией на них. А, между тем, рассуждения,
посвященные гипнотической одержимости толпы, носят у
Михайловского чрезвычайно неопределенный и спутанный
характер. Подражание—не только тенденция, это—непобеди­
мое верование Михайловского. Не взирая на угнетение лич­
ности, из которого подражание проистекает, он готов при­
ветствовать подражание, как спасительный принцип в жизни.
П эта непреодолимая снисходительность была бы совершенно
непонятным суеверием в устах творца «Борьбы за индиви­
дуальность», если бы за спиною психолога в данном случае
не слышался голос социолога, невольно заглядывающего
дальше, вперед и увлеченного совершенно другими планами.
Ход рассуждений у Михайловского таков: «толпа»—
покорная масса, ищущая «героя»; и, кто овладел «героями»,
тот овладел ключами к судьбам истории. Что за беда, что
покорность и подражание говорят о поражениях личности,
если в этой подражательности, казалось ему, скрыта вся
«правда теоретического неба»! Стоит только появиться отважному и уверенному «герою», и темная, отсталая, невеже­
ственная, но глубоко подражательная крестьянская масса за­
будет все свои суеверия и самоотверженно подчинится его
призывам.
«Что нам за дело, что они ходят босые, что они не умеют
читать?.. Эти босые ноги, эти голые руки, это рубище, это

— 27 —

невежество, эти унижения, этот мрак могут быть употреблены
на завоевание идеала... Бросьте в печь этот дрянный песок, ко­
торый вы попираете ногами, чтобы он расплавился в этой
печи: оп станет прекрасным кристаллом, и благодаря ему
Галилей и Ньютон откроют звезды» 1).
Эти Галилеи и Ньютоны, в которых надо искать опоры,
точки приложения сил,—и суть «герои». И отсюда практи­
ческие лозунги: готовьте «героев»! Чем фанатичнее они будут,
тем сильнее проявится их влияние на массы. Пусть выдвигает
интеллигенция, мечтающая о благе народа, из рядов своих
людей, приковывающих к себе внимание «толпы» своей желез­
ной энергией, своими волнующими поступками, и тогда цель
усилий достигнута. Заоблачные миражи, рисующиеся вос­
хищенным глазам «героев», облекутся в реальные одежды,
рычаг самоотречения сдвинет неподвижные массы, установит
связь между целью и индивидуальною жертвой, и правдаистина беспрепятственно пойдет рука об руку с правдойсправедливостью к «более высокой ступени человеческого
развития». Здесь, в этом лозунге: «готовьте героев!», и берет
свое начало нечаевщина во всех своих разновидностях.
«Вставай, бездонная мысль, выходи из глубины моей! Я—
петух твой и утренние сумерки твои, заспавшийся червь;
вставай! Голос мой разбудит тебя!» *2)
Кто бы мог подумать, что теории Ницше так удобно слива­
ются с социальными лозунгами Н. К. Михайловского! Но в
том-то и дело, что в основе коллективной психологии Михай­
ловского лежит все то же аристократическое полупрезрениеполунедоверие к черни, к толпе, к «дрянному песку, попирае­
мому ногами» и ожидающему своих Ньютонов и Галилеев,
которым питаются и теории Лебона и Тарда. В душе Михай­
ловского жило очень твердо представление о мелко-буржуаз­
ной толпе, как единственно мыслимой и возможной. И так
точно, как в своей социологической доктрине, он сбивал в
одну кучу все «трудовые классы»,—и в созданной им психо­
логии масс Михайловский берет за общую скобку «сужения
личности» все решительно виды коллективных движений. В
своем понимании «толпы», он мало чем отличается от таких
1) Виктор Гюго. «Les Misérables».
2) Ф. Ницше. «Так говорил Заратустра».

— 28 —

вульгарных исследователей этого вопроса, как Лебон или наш
/ Случевский. Михайловский не видит или не делает разницы
между толпой древнегерманской, где общинный строй распо­
лагал к покорности и слепому повиновению, и толпой, воз­
двигающей баррикады; между толпой «омеряченных» солдат,
растерянно шарахающихся за первым коноводом и автомати­
чески повторяющих каждое его слово, и армией добровольцев,
героически защищающих родину. В его глазах, любая «толпа»,
это—группа жизней без воли и без страсти, тупая и безот­
ветная, как типографская касса, материал которой покорно
ложится под рукою наборщика-«героя» и в гимны, воспева­
ющие реакцию, и в песни, восхваляющие свободу.
Но есть толпа и толпа. Не всякое собрание людей проявляет
особую психологическую жизнь, превращающую участников
его в толпу, равно как не всякая толпа сразу подчиняется
одним и тем же психологическим законам. Любопытно, что
наиболее ценные попытки в деле классификации толпы при­
надлежат Лебону. В его книге: «Душа толпы» мы находим
такие строки:
«Без всякого сомнения, одного факта случайного на­
хождения вместе многих индивидов недостаточно для того,
чтобы они приобрели характер организованной толпы... При
известных условиях—:и притом только при этих условиях—
собрание •_ людей представляет совершенно новые черты, отли­
чающиеся от тех, которые характеризуют отдельных инди­
видов, входящих в состав этого собрания. Сознательная лич­
ность исчезает, при чем чувства и идеи всех отдельных единиц,
образующих целое, именуемое толпой, принимают одно и то же
направление. Образуется коллективная душа, имеющая,
конечно, временный характер, ио представляющая очень опре­
деленные черты. Собрание в таких случаях становится тем,
что я назвал бы, за неимением лучшего выражения, органи­
зованной толпой, или толпой одухотворенной, составляющей
единое существо и подчиняющейся закону духовного единства
толпы» 1).
Из этой цитаты могут быть удержаны одни лишь последние
строки, правильно устанавливающие «закон духовного един­
ства толпы». Действительно, для того, чтобы толпа проявила
J) Густав Лебон. «Душа толпы», стр. 162—163.

— 29 —

свойственные ей психологические черты, необходимо, чтобы
она из случайного скопища превратилась как бы в особый
организм, соединенный общими интересами входящих в его
состав индивидов. Но об’яснения, данные Лебоном и требу­
ющие для развития единства чувств и стремлений исчезно­
вения «сознательной личности», надо отбросить, как никуда
негодные. Совершенно достаточно для возникновения толпы,
чтобы между лицами, входящими в ее состав, установилось
известное духовное единство. Иными словами, для того, чтобы
любое собрание или скопище превратилось в толпу, нужен
об’единяющий момент, нужны психические точки сопри­
косновения, которые создали бы почву для образования лиц.
совместно действующих, хотящих или переживающих.
Таким об’единяющим моментом в жизни толпы является
чувство. Все равно, будет ли это чувство эстетическое, рели­
гиозное, патриотическое; будут ли перед нами люди, движимые
чувством сострадания или ненависти, об’едипенные общей
грустью у могилы великого человека, охваченные страхом
перед общей опасностью,—все равно, говорю, раз только они
одухотворены одним стремлением, согреты общим эмоциональ­
ным порывом, они подчиняются «закону духовного единства
толпы», т.-е. закону коллективной психологии для них стано­
вятся обязательными. Конечно, здесь можно различать
чрезвычайное множество оттенков и градаций—в зависимости
от характера цементирующего чувства. Театральный зал,
напр., состоящий из разнородных элементов, переживающих
эмоцию эстетически, т.-е. не заинтересованных кровно в про­
исходящем перед ними, значительно отличается, как мы уви­
дим в дальнейшем, от митинга рудокопов, обсуждающих
предстоящую забастовку. Да и самая эстетически настроенная
толпа, т.-е. бескорыстно глазеющая, знает множество пере­
ходов—от захваченного сильным под'емом зрительного или
концертного зала до сборища любопытствующих зевак. Тем не
менее, раз налицо имеется однородное чувство, тем самым
даны психические условия для возникновения толпы.
Само собою, что общее чувство предполагает не только
общие настроения, по и общие цели, общие усилия в до­
стижении их. Однако в тех случаях, где допустима со­
вместная умственная работа, не сопровождаемая общим
эмоциональным порывом, там не может быть речи о толпе; п,

— 30 —

вопреки мнению большинства психологов, придающих также
огромное значение «идеям», овладевающим собранием, такие
собрания представляют собою агрегаты изолированных, чуждых
друг другу индивидов, раз только последние не подпали
влиянию определенного чувства. Так, класс учеников, за­
нятых решением одной и той же задачи, сколько бы учащихся
в нем ни было, не образует толпы. Точно так же и собрание
присяжных, поскольку они не связаны с делом и между собою
одним настроением, ни в коем случае не могут сделаться
жертвами массовой психологии, как этого опасаются Сигеле и
Лебон. В этом отношении «закон духовного единства толпы»
следует, по-моему, понимать в том смысле, что толпа есть
одна из форм совокупной работы, согретой общим усилием
достижения. Я разумею в данном случае под работой всякую
цель, связанную с необходимостью достижения в ближайшем
или в более или менее отдаленном будущем и заставляющую
действовать солидарно. С этой точки зрения толпою является
любая артель, любая группа рабочих на фабрике или заводе,
любая организация работников, в основе которой лежит
товарищеский, т.-е. комбинированный ритмический труд. Ибо
чувство ритма есть тоже своего рода эмоция 1), питаемая и
сопровождаемая целым рядом других эмоциональных на­
строений, как, наир., соревнование, удовольствие, доставляемое
делом, которое быстро спорится, ободрение товарищей, одно­
временное подчинение такту и т. п. Из эмотивной природы
такого труда и таких организаций обыкновенно и вытекает хо­
ровое начато, т.-е. желание слить свое общее дружное на­
строение с необходимостью не сбиваться с такта во время
работы, выражаемое в артельных песнях.
Под песнью дружнее работа спорится,
Работнику песня нужна...

Такие песни — вроде нашей «Дубинушки» — имеются на
всех языках: и у матросов, поднимающих якорь или подби­
рающих паруса, и у бурлаков, идущих бечевой, и у плотников,
вбивающих тяжелые сваи при закладке фундамента, и у ра­
бочих, передвигающих тяжести на канате, и т. д. Значение
этого об’единяющего эмоционального цемента в массовой
!) По Бунду, чувство ритма слагается из ожидания и удовлетво­
рения.

— 31

психологии будет выяснено нами ниже, но следует теперь же
указать, что понимание его пользы при всякой совместной
работе усвоено уже в самые отдаленные времена. Известный
немецкий исследователь южной Африки Ааргоф рассказывает
о той своеобразной картине, которую можно наблюдать, напр..
при обработке полей у негров, «когда сотни 'чернокожих, вы­
тянувшись в линию, одновременно поднимают и опускают
свои мотыки. Воздух оглашается песнями, которыми подбадри­
вают себя рабочие, и которые служат также для того, чтобы
сохранить ритм одновременных движений» х). Нет сомнения,
что барабан и военная музыка существуют в армии также не
для развлечения солдат, а с целью придать им во время
тактических движений полнейшее единство действий и чувств,
необходимых, чтобы армия оставалась толпой, т.-е. чтобы все
солдаты были элементами коллективной души и представляли
то поголовное единство, о котором говорит Шиллер в своем
«Валленштейне»:
Этот и я—мы из Эгера оба.
Видите—вот оно что! Ну, а кто бы,
Глядя па всех нас, ну, кто бы такой
Мог догадаться, что с севера, с юга
Ветер нас сдул и наснежила вьюга?
Будто бы мы не из щепки одной?
Будто бы, вражьи встречая колонны,
Мы не стоим, словно слиты—склеены,
Будто летучее мельничных крыл,
Мы не стремимся один за другого
С первого знака и с первого слова?..

Чрезвычайно сильным объединяющим возбудителем на
войне является также артиллерийская канонада. Грохот
орудий действует и как волнующая музыка, и как сила,
напоминающая каждому участнику боя, что где-то там, за
спиной его, существуют машины и люди, поддерживающие его
боевые усилия, и подбадривающий голос которых слышится в
раскатистом буханьи пушек. Почти все побывавшие на
фронте в последние годы отмечают колоссальное возбуждение,
производимое артиллерийской стрельбой на сражающихся.
Вот небольшой отрывок из военного дневника, в котором
Ч А*. Бюіер. «Четыре очерка из области парод, хозяйства», стр. 61.

— 32 —

описывается настроение, совершенно бессознательно охваты­
вающее солдат под влиянием пушечных выстрелов:
«Слепое буханье пушек победоносно и радостно перекаты­
вается из долины в долину. Голова теряет власть над чутко­
настороженным телом, которое жадно прислушивается к сви­
репой музыке батарей и все охвачено желанием разрушать,
бить, превращать в развалины землю. Точно под влиянием
какой-то таинственной силы вдруг все эти пахари, лавочники,
кабатчики, сапожники, часовых дел мастера превратились в
опьяненных гладиаторов. И сам я чувствую, как вместе с кано­
надой и трескотней пулеметов на меня накатывает волна
какой-то боевой хлыстовщины. Мне хочется бешено вопить,
кружиться в неистовом безумии, рычать рычанием пушек,
хочется гаркнуть пронзительным голосом, чтобы грозно про­
катилось по всем холмам:
— Сибирь идет, ет-тная сила, держись...
Так кричали сибирские стрелки, пришедшие на защиту
Варшавы и прямо из вагонов бросавшиеся в бой. II я знаю, что
тем же бурным кипением наполнена каждая солдатская грудь.
— Шевелись!—лихо покрикивает фельдфебель. И весь
захмелевший от собственного крика, порывисто повторяет в
каком-то буйном азарте:
— Эх! Хорошо бы теперь выкатить на позицию и скоман­
довать! Первое! Второе! Лупи! На, получай, мерзавец!..
Канонада все крепнет. Захлебываясь, трещат пулеметы,
ружейные залпы рассыпаются лихорадочной дробью.
— Снарядов!—орет взбудораженным голосом батарейный.—
’І(Ч'о копаешься? Ползешь, как мокрая вошь...
— А много «яво» набили?—любопытствует кто-то изсолдат.
— Как говна нетолченого,—солидно отвечает батарейный.
II тут ж’е, загораясь, злобно выкрикивает:
— Окоптил души чортов Вильгельм! Да дайте мне его,
свойочь смердящую, сюда, я бы ему голыми руками семь
смертей наделал!..»
Артели и армии, это—только один из многочисленных
видов толпы. Толпа не требует непременного и одновремен­
ного присутствия всех своих участников в одном и том же
месте. Тысячи лиц, отделенных друг от друга морями и
океанами, могут в известные периоды, под влиянием великих

— 33 —

национальных событий или мировых потрясений, как, напр.,
голод, землетрясение, войны, оказаться во власти одних и
тех же сильных эмоций и приобрести все черты одухотворен­
ной толпы. И в то же время сотни людей могут стоять вплот­
ную друг возле друга, не обладая при этом ни малейшими
признаками толпы. Таковы, напр., лица, ожидающие очереди у
пассажирской кассы или скопившиеся в одном вагоне. Но
зато члены одной и той же партии, разбросанные на протя­
жении многих верст по самым различным углам, почти
всегда составляют чуткую и отзывчивую толпу. Ибо партия и
партийность, по самой природе своей, предполагают кипучую
борьбу за власть и психику, как бы нивеллированную в
одном направлении и однородно приспособленную процессом
общественного производства к восприятию и развитию одних
и тех же эмоций. Как совершенно правильно замечает по
этому поводу Паульсен, всякая партийная деятельность есть
деятельность совокупная и резко эмоциональная. Ибо «в
отличие от фракций и клик, т.-е. союзов, преследующих личные
цели, мы имеем перед собою партии лишь тогда, когда речь
идет об общественной группе, охватывающей широкую наіюдную массу и об’единенной общностью интересов, воззрений
и идеалов. Эти группы борются между собою за власть в госу­
дарстве, и их целью повсюду является стремление сделать
свою волю господствующей и всеобщей» х). Иными словами,
самое существование партии неразрывно связано с игрой
политических страстей и, следовательно, с наличностью кол­
лективной души.
Итак, не только собрание лиц, у которых сознание сужено,
ограничено и подавлено, в состоянии превращаться в толпу,
как это думает Михайловский. И парламенты, состоящие из
умнейших и избранпейших лиц, бывают толпой. Толпа, это­
секты, касты, партии, даже целые классы. Повсюду, где про­
является глубокая общность настроений,—в эпохи ли обще­
ственного под’ема, в борьбе ли политических партий, в рели­
гиозных воссташіях и сектантских кружках, в проявлениях
вкусов, увлеченных литературным поветрием или эстетиче­
ской модой,—везде, где люди спаяны однородностью чувств,
где царят одна неустанная готовность, одно затаенное стре!) П. Паулъсен. «Партийная политика и мораль».
Очерки коллективной психология.

3

— 34 —

мление, там начинается действие совершенно новых влечений,
новых зависимостей, новых психологических законов. На
сцену выступает толпа, этот вечный и неутомимый герой, без
кото[юго, ио выражению поэта, «не разыгрывается ни одна
пьеса на земном шаре, который беспрестанно умирает и
беспрестанно воскресает; беспрестанно любит, беспрестанно
ненавидит; сегодня пресмыкается, как червь, завтра орлом
взлетает к солнцу; сегодня заслуживает дурацкий колпак,
завтра лавровый венок, но чаще и то, и другое вместе; великий
карлик, маленький великан, гомеопатически изготовленный
бог, в котором божество, хотя и очень разбавлено, но всегда
существует»...
Ни один великий піаг в историческом движении человече­
ства,—говорит Плеханов,—не может совершиться без участия
масс. Необходимость же участия массы в великих историче­
ских событиях обусловливает собою необходимость воздействия
на эту массу. Эту справедливую формулу Плеханова следует
несколько видоизменить, подставив в нее вместо массы—
толпу: участие толпы во всех исторических событиях обусло­
вливает собою необходимость воздействия на толпу. Но основ­
ная психологическая пружина всякой толпы есть чувство. И
кто желает воздействовать на толпу, тот должен прежде всего
узнать законы, которым подчиняются ее чувства. Каждая
страница истории запечатлена их непреодолимою властью.
«Охваченная страстью толпа,—говорит датский психолог
Г. Ланге,—принадлежит к числу самых могущественных из
известных нам сил природы. Бури страстей погубили больше
человеческих жизней, опустошили больше стран, чем ураганы:
их поток разрушил больше городов, чем наводнения. Поэтому
надо признать очень странным, что человек не прилагал до сих
пор больших усилий для изучения их характера и сущности».
Не касаясь покамест ни экономических, ни политических
факторов, поскольку последние в каждую данную эпоху
являются источниками массовых волнений, мы постараемся
теперь проникнуть в сущность того механизма, который со­
ставляет психофизическую основу всякой коллективной души ;
попытаемся выяснить те условия и границы, с которыми
связаны духовные преображения человека в толпе, и свой­
ственный действиям последней патетический, аффективный
характер.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Толпа и личность.
«Я держусь убеждения, что ду­
шенную жизнь можно понять толь­
ко в том случае, если считать волю
первичной функцией, а ум вторич­
ной. Всякая попытка выводить во­
лю из представления терпит кру­
шение... Старый интеллектуалпстический взгляд, так долго господ­
ствовавший, благодаря Гербарту, в
психологии, везде уступает место
волунтаристической точке зрения
па душевную жизнь»....

Фридрих Паулъсен.

Нроспер Меримэ описывает
следующий
любопытный
эпизод из жизни шведского короля Карла,—эпизод, изложен­
ный в документе за подписью короля и хранящийся в швед­
ском королевском архиве.
Вскоре после смерти супруги своей, Ульрики-Элеоноры,
шведский король Карл видел, удрученный в старом королев­
ском дворце в Стокгольме. Яри нем находились граф Браге и
лейб-медик Баумгартен. Наступила ночь, на дворе лил дождь,
и король, не меняя позы, долго не выходил из своей печаль­
ной задумчивости.
Внезапно король поднялся, подошел к окну и стал смотреть
в темноту. Как раз напротив находились окна большой залы
государственного совета, которой давно уже перестали пользо­
ваться. Король вздрогнул: окна залы были ярко освещены.
Изумленный король подозвал к окну Баумгартена и Браге, и
те увидали то же, что и Карл. Охваченные мистическим ужасом,
3*

— 36 —

все трое решили, что в этом кроется какое-то страшное
знамение. Граф Браге хотел позвать придворных, но король
удержал его.
— Не надо!—сказал он тихо.—Мы сами посмотрим, что
там творится.
Бледные, подавленные и еле сдерживая дрожь, все трое, с
зажженными восковыми свечами в руках, вышли из комната.
Разбуженный кастеллан, у которого хранились ключи отдверей государственного совета, изумился неожиданному
приказанию открыта залу, но, узнав, в чем дело, испуганно
поплелся вперед.
Неведомой рукой вся длинная галлерея впереди залы, все
степы ее и мебель были обтянуты черным траурным крепом.
Король скорым шагом устремился к зале, но, когда он стоял
уже у дверей государственного совета, старик кастеллан бро­
сился перед ним на колени.
— Ваше Величество! Бога ради, не ходите дальше! Это
адские козни и колдовство! Подумайте, который теперь час!
И без того говорят, что покойная королева, со дня своей кон­
чины, не знает покоя в гробу и ходит по этой галлерее.
Граф Браге также стал умолять короля.
— Остановитесь, государь! Разве вы не слышите этого
странного тревожного гула за дверью? Кто знает, какой
опасности вы подвергаете свою особу?
— Открывай!—сказал повелительно король. И, так как
кастеллан дрожал и медлил исполнением, король с раздраже­
нием крикнул:
— Старая баба! Откройте вы, граф Браге!
Ио и тот не осмелился. Тогда король вырвал ключи из рук
кастеллана, отпер дверь, распахнул ее быстрым толчком и со
словами: «С нами Бог!»—вошел в залу. Трое спутников, не
помня себя от страха, последовали за ним, и всем представи­
лась такая картина:
Все стены обтянуты были крепом, и весь огромный зал из
конца в конец был освещен множеством свечей. На скамьях,
как при торжественных заседаниях государственного совета,
сидели представители дворянства, духовенства, горожан и
крестьян. На троне, с которого король обыкновенно произно­
сил свои речи, лежало окровавленное тело в пурпурной
мантии монарха. Направо от него стоял ребенок в короне и со

37 —

скипетром в руке. Налево, тяжело опираясь о троп, стоял по­
жилой человек в одеянии прежних правителей. Напротив, во­
круг стола, заваленного старыми пергаментами и фолиантами,
толпилось несколько человек в черных одеждах, с мрачными,
суровыми лицами. Между этими людьми и собранием была
воздвигнута плаха, на которой лежал топор. По собранию то
и дело пробегал глухой ропот.
Вдруг поднялся один из черных мужчин и трижды ударил
рукою по раскрытой книге. В зале воцарилась мертвая ти­
шина. На другом конце залы открылась дверь, и вошли
окруженные стражей несколько мужчин, одетых в пышные
одежды. За ними, держа в руках концы цепей, в которые были
закованы руки пленников, шел человек гигантского роста,
одетый в коричневое платье. Первый из закованных остано­
вился перед плахой и презрительно посмотрел на топор. Вдруг
тело, лежавшее на троне, конвульсивно дрогнуло, и из ран
его хлынула густая красная кровь. Человек положил голову
на плаху, раздался глухой удар топора, и голова казненного
далеко откатилась в сторону.
Тут король, в неистовом ужасе следивший за этой мрачной
картиной, крикнул по направлению к трону, где стоял
облаченный в одежду регента призрак:
— Сгинь, если ты исчадие сатаны! Но если ты посланник
Божий, во имя Господа—говори!
И в ответ король услыхал:
— Король Карл! Кровь эта прольется не в твое царство­
вание.
С этими словами все исчезло. Зал принял свой обычный
вид, и только в дрожащих руках короля и его спутников
печально мерцали свечи.
Придя к себе, король приказал описать все виденное, и,
чтобы никто не усомнился в правдивости этого события, за­
ставил подписаться под ним своих спутников, подписался сам
и приложил к документу королевскую печать. В этом виде
документ хранится в шведском королевском архиве.
С точки зрения массовой психологии, король и его спут­
ники, наблюдавшие это видение, составляют, несмотря на свою
малочисленность, типичную толпу. Это—толпа, об’единенная
эмоцией страха и доведенная в своем коллективном паниче­
ском порыве до однородной галлюцинации. Подобные же мае-

— 38 —

совые галлюцинации, хотя и не столь декоративного характера^
нередко наблюдаются в гораздо более обширных размерах,
овладевая огромными толпами народа. Д-р В. Яковенко в
«Вестнике Психиатрии» за 1887 год описывает, наир., такой
случай эпидемической галлюцинации.
1874—1875 годах в Сёдлецкой губ. был совершен акт при­
соединения к православию униатов (более 200.000 крестьян­
скою населения). Этот акт повел за собою взрывы религиоз­
ного фанатизма. Многие, не желавшие переменить унию на
православие, упорствовали. Средй униатов Седлецкой губ.
большим почитанием пользовалась икона божией матери в
монастыре Лесна. По распоряжению властей эта икона была
перенесена из Лесны в одну из православных церквей. Вскоре
среди религиозно-возбужденного населения появился слух,
что икона сама ушла из православной церкви и шествует в
облаках обратно в Лесну. Толпы народа двинулись на покло­
нение ей и шли по пятам, следуя взорами за иконой, которая
то скрывалась в облаках, то снова появлялась, и тогда веру­
ющие все видели ее.
Таких примеров, вполне засвидетельствованных, можно
привести сколько угодно. Правда, характер галлюцинации
своеобразно меняется в зависимости от эпохи. Так, охвачен­
ные религиозным энтузиазмом толпы крестоносцев видели, как
к ним сходили с небес святые Георгий, Дмитрий и Феодор
и сражались в их рядах. А парижане, собиравшиеся огром­
ными толпами во время франко-прусской войны перед зданием
биржи в ожидании известий с театра военных действий, вдруг
увидели приклеенную будто к одной из колонн телеграмму,
извещавшую об одержанной французами победе. По во всех
этих случаях мы имеем дело с несомненной и вполне одно­
родной галлюцинацией, возникшей на почве коллективного
возбуждения.
К разряду тех же явлений относятся и легенды, создана-смые солдатами на полях сражений и рождающиеся почти
мгновенно сейчас же после усиленных боев, связанных с
глуббкимй коллективными потрясениями. Вот, например, две
легенды, пользовавшиеся большой популярностью среди наших
солдат, из которых одна возникла после боев на Висле и. ка­
жется, является повторением какой-то старой военной легенды,
а другая повторялась солдатами после сражения под Краковом.

— 39 —

Содержание первой легенды такое: во многих местах одно­
временно вдруг вырастает белый всадник. В ночь перед боем
идет он по нашим окопам и охраняет войска заговором не­
победимости. «Емки слова его и забористы,—рассказывали
солдаты с воодушевлением.—крепче щита булатного, жестче
железа калёного, и ножа вострого, и когтей орлиных»... Это
он послал нам победу на Висле. Он знает, кому суждено
умереть в бою. В ночь перед боем, когда он об’езжает окопы,
перед Кем остановится его белый конь, тот жив останется. Есть
солдаты, которые встречали его лицом к лицу: те в бою ни­
когда не будут убиты.
А вот другая легенда, записанная почти тут же на месте
возникновения и слышанная мною под Краковом от раненых,
только что вышедших из огня. К сожалению, начало сказки
затерялось для меня в грохоте орудий. Передаю ее в том
отрывочном виде, как она дошла до меня:
...— Вошел странник в избу, в пояс хозяйке поклонился и
скинул котомку с плеч.
А хозяйка тем часом и ужин сготовила. Хрестьянский
ужин известно какой: покрошила луку в миску, налила квасу,
хлеба коровай урезала,—вот и весь ужин.
Ужинает странник и на хозяйку поглядывает. Ласково,
этта, посмеивается:
— Ну, касатка, говори теперь про горе свое...
И стало на душе у хозяйки светло от слов ласковых. По­
верила страннику и рассказала всю правду.
Послушал, покачал головою странник, да и говорит:
— Не печалься, голубка, помогу я горю твоему. Не убьет
твоего Федора на воине. Вот, на, бери корешок такой: одолимтрава называется. Навяжи ты его на гайтан Федору. Навяжи,
не бойся. Освящен корешок с давних-стародавних лет и имеет
он силу врагов одоления... Кругом пули дзынкают, бьют людей,
как капусту режут. А у того человека ничего не сделается.
Никакой ему враг не страшен. И пока «одолим» на нем, всех
он врагов своих одолит.
И вот, поди ж ты, чудное дело! Вышло так, как стран­
ник сказал. Всех кругом, как фадом побило, а Федора пуля
не берет.
Много таких легенд, рассказов и басен сложилось под
грохот орудий. И вот возникает вопрос, составляют ли такие

— 40 —

галлюцинации типическую черту коллективной психологии?
Т.-е. можно ли каждой толпе привить какое-угодно нелепое
представление, и она покорится ему, или, как и в жизни от­
дельного человека, галлюцинации относятся к патологическим
аффектам коллективной души? В глазах Михайловского, мы
знаем, толпа есть результат ненормального угнетения лич­
ности, и, в силу своей гипнотической одержимости, она, всегда
и при всех обстоятельствах, поддается каким угодно внуше­
ниям. По так ли это на самом деле? Чтобы ответить на этот
вопрос, нам надо выяснить прежде всего два коренных обстоя­
тельства.
Первое: какие психические и психофизиологические изме­
нения испытывает отдельная личность в толпе?
И второе: каким образом формируется толпа? Как уста­
навливается «закон духовного единства» между лицами,
входящими в состав толпы? Ведь мало сказать, что это делает
чувство. Весь вопрос именно в том, отчего сближение, скопле­
ние совершенно несходных по характеру и темпераменту лиц
ведет к известной ассимиляции настроений? Что именно де­
лает нервы всех этих «худых и полных, низких и высоко­
рослых, русых и черноволосых, робких и смелых, слабых и
сильных» одиночек, участвующих в массовом движении,
столь чуткими и отзывчивыми по отношению к совершенно
посторонним соседям? Каким-таким чудом масса лиц, еще
вчера столь далеких и, казалось бы, совершенно индиф­
ферентных друг к другу, вдруг соединяется в одно целое,
издает одни и те же крики, мчится в одном и том же на­
правлении, подчиняется одному и тому же плану, стано­
вится питью страстно вибрирующим нервом одной огромной,
всепокоряющей ткани, которая зовется коллективною волей,—
волей массы, толпы?
Обратимся к решению первого вопроса: что испытывает
каждая отдельная личность, приобщенная к массе? Про­
изводить наблюдения над самим собою в толпе довольно
затруднительно. Доверимся поэтому гению художников и
послушаем, как описывают они подобное состояние. Очень
хорошо переданы настроения личности, охваченной сознанием
принадлежности к однородной толпе, у Гаршина. Описания
эти, по захватывающему движению и правде,—говорит Коро­

— 41 —

ленко,—достойны стать рядом с лучшими Толстовскими
описаниями этого рода. Вот одна из таких картин:
«Люди шли быстрее и быстрее, шаг становился больше, по­
ходка свободнее и тверже. Мне не нужно было приноравли­
ваться к общему такту: усталость прошла. Точно крылья вы­
росли и несли вперед, туда, где гремела уже музыка и разда­
валось громовое «ура». Не помню улиц, по которым мы шли,
не помню, был ли народ на этих улицах, смотрел ли на нас.
помню только волнение, охватившее душу вместе с сознанием
страшной силы массы, к которой принадлежал, и которая
увлекала меня. Чувствовалось, что для этой массы нет ничего
невозможного, что поток, с которым вместе я стремился и
которого часть я составлял, не может знать препятствий, что
он все сломит, все исковеркает и уничтожит» х).
Об этом сознании «страшной силы», которое создается
близостью к массе и охватывает каждого из участников этого
гигантского организма, говорит большинство художников,
описывающих толпу: и Зола в «Разгроме», и Виктор Гюго, и
Шпильгаген, и, разумеется, больше всех Толстой. Я не стану
приводить те сцены из «Войны и Мира», где так хорошо
изображается, наир.,
лихорадочно-радостное возбуждение
Пети Ростова, попавшего в уличную толпу, ожидающую госу­
даря; или одушевление, переживаемое Пьером среди солдат:
эти примеры достатошю известны. По вот несколько строк из
«Хаджи Мурата», в которых Толстой сжато и метко формули­
рует те же мысли:
«Впереди пятой роты шел в черном сюртуке и папахе и с
шашкой через плечо недавно перешедший из гвардии высокий,
красивый офицер Вутлер, испытывая бодрое чувство радости
жизни и вместе с тем опасности смерти и желания деятель­
ности w сознания причастности к огромному, управляемому
одной волей целому».
Анализируя эти чувства, мы видим, что каждый член
толпы настроен доверчиво, радостно и оживленно, точно в
этом водовороте человеческих тел он сразу забыл про все тягост­
ные, придавливающие человека, чувства. Его жжет и дразнит
сознание, что теперь можно, что нужно теперь, сейчас же
ринуться вперед, что помешать не в силах никто, точно, от
!) 13. Гаршин: «Трус».

I

I

— 42 —

простого прикосновения одного к другому, сердца наполняются
отвагой, и в тело вливается непобедимая сила. И если от
художественных изображений перейти к научным фактам, то
мы убедимся, что это так и есть. Уже у Герцена мы находим
очень ценные замечания о тонизирующем, или, если можно
так выразиться, утучняющем действии совместных работ.
«Что за великое дело публичность!—восклицает он в
«Дневнике».—Именно как Прудон говорит, что работникам
платят каждому отдельно, а не ценят новую силу, происхо­
дящую из совокупности их. Да, множество людей предста­
вляет не арифметическую сумму сил их, а несравненно силь­
нейшую мощь, происходящую от поглощения их воедино,
каждый сильнее всею мощью всех» 1).
Сам Прудон, у которого Герцен заимствовал эти мысли,
повторяет наблюдения, рассеянные в работах многих эконо­
мистов. По гораздо глубже и определеннее результат этих на­
блюдений сформулирован у К. Маркса.
«Известно,—говорит он в главе о комбинированном труде,—
что сила натиска кавалерийского эскадрона или сила сопро­
тивления батальона пехоты существенно отлична от суммы
индивидуальных сил натиска и сопротивления, которые
могли бы оказать отдельно взятые кавалеристы или пехо­
тинцы.
Точно так же сумма механических сил отдельных работни­
ков отлична от механической силы, развивающейся в то время,
когда множество рук участвуют, сообща и одновременно, в
одной и той же нераздельной операции...
То действие, которое совершает при этом комбинированный
труд, либо вовсе бы не морло быть достигнуто одиночными
усилиями отдельных работников, либо могло бы быть испол­
нено ими только в гораздо более продолжительный период
времени, или только в самом ничтожном размере. Здесь дело
идет не только об увеличении посредством кооперации индиви­
дуальной производительной силы, но о создании особенной
производительной силы,—силы масс.
По даже помимо новой механической потенциальной силы,
возникающей из слияния многих сил в одну общую силу,
уже простое общественное соприкосновение порождает между
1) Герцен, т. VI, стр. 95.

— 43 —

работниками в большей части производительных работ особен­
ное соревнование, особенное возбуждение духа (animal spirit),
которое увеличивает индувидуальную способность к труду
каждого отдельного работника» 1).
Очень много внимания уделяет этому вопросу К. Бюхер в
очерке «Соединение труда и труд совместный» и на основании
своих обширных исследований также приходит к выводу, что
«на людях работники становятся усидчивее, и, благодаря со­
ревнованию, работа, в общем, выходит лучше, она выпол­
няется гораздо охотнее, и в результате — производительность
труда повышается». Факт этот хорошо известен хозяевам, и
А. Таэр в своей работе «Руководство к рациональному ведению
сельского хозяйства», изданной еще в 1847 г., преподает такое
практическое правило: «На каждую большую работу надо
направлять все имеющиеся в распоряжении силы, потому что
таким путем можно возбудить соревнование среди рабочих, из
которых каждый будет чувствовать себя на глазах у всех». На
этом же принципе основана работа в светелках и обществен­
ных избах, встречающаяся у всех первобытных народов и до
сих пор применяемая в пашей домашней промышленности у
кустарей. Светелки, или как их теперь называют уже «фа­
брики», встречаются в хлопчато-бумажном ткачестве, сукон­
ном промысле, сапожном и игрушечном производстве. Это—
обширные избы, где работается всегда охотнее и лучше, чем
дома, и сама работа здесь ровнее и выгоднее.
Не следует, однако, сводить весь смысл «общественного со­
прикосновения», как называет его Маркс, к чисто моральному
влиянию. Здесь дело идет не только об увеличении «индиви­
дуальной способности к труду», но также об увеличении про­
стой физической мощи каждого отдельного участника толпы.
Это вполне подтверждается чрезвычайно интересными опытами
Фере. Последний показал относительно всех видов ощущений,
что всякое возбуждение, дошедшее или не дошедшее до со­
знания, сопровождается увеличением мускульной силы. Как
только малейшее раздражение коснется нервов исследуемого,
в нем точно пробуждаются какие-то потаенные силы, и динамо­
метр (прибор для измерения мышечной энергии) немедленно
обнаруживает, что плечи, ноги, весь корпус этого человека
!) А'. Маркс: «Капитал», т. 1, гл. XI. Курсив мой.

— 44 —

сделались гораздо сильнее. Разумеется, что в толпе, где па
зрительный и слуховой аппараты каждого участника падают
сотни и тысячи мгновенных ударов и толчков, указанное
возбуждение организма должно проявиться с особенной силой.
И, действительно, проверяя свои опыты на одиночках и на
толпе, Фере нашел, что уже простое пребывание в последней
чрезвычайно сильно поднимает динамометрические цифры.
Таким образом, в особых психофизиологических условиях,
создаваемых толпой, наше тело как бы становится ареной
усиленных токов энергии. Простое «общественное соприкос­
новение», или, будем говорить, удовлетворение коллективного
инстинкта, освобождает свернувшиеся силы и повышает
жизненный тонус личности,—что выражается приливом животной и духовной энергии. Это взаимодействие организма на
организм так велико в животном царстве, что кролик, напр.,
обретенный на голодную смерть, умирает почти вдвое скорее в
одиночку, нежели кролики, голодающие вместе. При этом,
жизненная энергия каждого отдельного организма, входящего
в состав толпы, прямо пропорциональна количеству всех ее
участников. «Отвага каждого муравья,—говорит по этому по­
воду Форель,—возрастает в прямом отношении с числом его то­
варищей и уменьшается в такой же пропорции с его отдалением
от них. Всякий обитатель большого муравейника значительно
смелее своего совершенно такого же собрата из маленького
муравейника. Всякий муравей пойдет десять раз на смерть,
если он окружен товарищами и, напротив, будет выказывать
чрезвычайную робость, избегать малейшей опасности даже
перед самым слабым противником, если он находится в какихнибудь тридцати шагах от своего гнезда» J).
Одним словом, то, что давно отмечено поговоркой: на миру
и смерть красна.
Ниже мы убедимся, что это конденсирующее действие
масс, т.-е. склубление животной и духовной энергии составляет
основной закон развития каждой толпы. По в данный момент
вас занимает другой вопрос. Мы видим, что пребывание в
толпе связано с под’емом силы и бодрости и, вообще, с под’емом всего духовного самочувствия (Selbstgefühl). Человек
получает даже преувеличенное представление о собственных
1) Эспинас: »Социальная жизнь животных*.

— 45 —

силах. В этом чувстве .личной силы у человека, по мнению
Геффдинга, «инстинкт самосохранения впервые доходит до
полного сознания и воплощается в идее я». Вся воля, все
чувства личности только в толпе достигают свободного размаха,
и на могуществе коллективных порывов личность научается
понимать все могущество и богатство своих собственных сил.
Прекрасно описано это чувство духовной мощи, которое
испытывает одинокая личность от слияния с коллективом, у
Горького:
«Разгораются очи людей, светит из них пробуждающаяся
человеческая душа, и мое зрение тоже становится широко и
чутко... Черпаешь силу из открытых перед тобою сердец и
этой же силою об’единяешь их в одно сердце... Сам живешь, как
часть чьего-то тела, слышишь крик души своей из других уст, и,
пока слышишь его,—хороню тебе. Но в слиянии с людьми не
уходил я от себя, но как-бы вырастал, возвышался над собою,
увеличивались силы духа моего во много раз. Было тут само­
забвение, ио не уничтожало оно меня» 1).
Похоже ли это приобщение отдельной личности к могучему
коллективному «Я» на тот распад, на ту регрессивную утрату
индивидуальности, которая лежит, по формуле Михайлов­
ского, в основе каждой толпы? Можно ли говорить, что в
самом общении человека с человеком в толпе даны условия
для гипнотической подражательности? Мы знаем, что чело­
век в состоянии гипноза является подражательным автома­
том, повторяющим каждое движение, которое так или иначе
подействовало на периферические части его зрительного или
слухового аппарата. Он повинуется не приказу, не посторон­
ней воле,—так как не имеет ни малейшего представления о
содержании приказания,—а только копирует действия гипно­
тизера. Он следует за ним по пятам, подражает такту его
шагов, сгибается в ту или другую сторону, воспроизводя, как
в зеркале, каждую его позу. Все душевные силы гипнотика
как бы свелись к одной подражательной способности, но самое
подражание отличается крайне поверхностным характером.. В
более глубоком гипнозе он даже не в состоянии подражать
разговору, пению или смеху и лишь копирует выражение, ко­
торое лицо принимает при смехе.
О М. Горький: «Исповедь».

— 46 —

При менее подавленном сознании загипнотизированного
суб’екта нельзя уже заставить, подобно фотографическому
аппарату, фиксировать каждую гримасу. Такие лица проявляют
другую форму автоматизма—в виде слепого повиновения: они
отвечают на заданный вопрос и в точности выполняют каждое
требование. Но готовность, с которой они берутся за самые
абсурдные действия, явно свидетельствует, что внушенное
им требование не сопровождается сознательным представлением
и здесь. Повсюду, где речь идет о гипнотическом трансе, по­
дражание носит резко автоматический характер, как у тех
«омеряченных» солдат, о которых говорит Михайловский.
Пассивная покорность внушению составляет главный нерв
гипнотических действий. Загипнотизированный не колеблется
ни минуты и мгновенно повинуется воле гипнотизера. Таков
чистый процесс гипнотического подражания, и он везде и
неизменно связан с угнетением личности. Но о подобном
характере нравственной заразы и речи не может быть в
толпе.
Толпа наполняет каждого из тех, кто участвует в ее
образовании, сознанием особого всемогущества. В некоторых
патологических случаях, человек, находящийся в воодуше­
вленной толпе, доходит в самообольщении собственной силой до
полного безумия, принимающего размеры подлинного бреда
величия (mania grandiosa).
Вот один из таких примеров, получивших весьма громкую
известность и сопровождавшийся событиями трагического
характера. 22-го мая 1919 г. на улицах Житомира появилось
странное об’явление, в котором жители города приглашались
на площадь, где солдат Богунского полка Иван Миныч, по
прозвищу Митька-Богунец, будет доказывать свое великое
чародейство. «Я — царь царей, бог богов, господь господству­
ющих,—говорилось в об’явлении,—докажу вам, что меня
никакая пуля не берет». Об’явление это было отпечатано в
типографии с разрешения высшего начальства. МитькаБогунец сам расклеил его по городу, бегал, суетился. О гото­
вящемся «испытании» город знал уже больше недели.
Митька-Богунец пользовался широкой известностью не только
среди красноармейцев, но и во всем населении, так как вся его
внешность привлекала всеобщее внимание. Ходил он всегда в
длинной белой рубахе, подпоясанной широким поясом. На

— 47 —

поясе во всю ширь вышита была золотыми нитками надпись:
«Царь царей, бог богов, господь господствующих».
Много раз Митька-Богунец обращался к начальству с
просьбой дать возможность ему, Митьке, показать всенародно
свое могущество. Среда красноармейцев Иван Миныч распро­
странял про себя всевозможные слухи. Он уверял их, что
15 человек стреляло в него из винтовок на расстоянии
100 шагов, и ни одна пуля в него не попала. Он говорил, что
стоит ему надеть на себя особые стекла, и выедет он тогда па
белой лошади перед фронтом и будет находиться в полной
безопасности: не только его ни о,дна пуля не возьмет, но и с
коня ни один волос не упадет.
Начальство всячески
сопротивлялось
предложениям
Миныча. Однажды, когда полк находился на отдыхе в Жито­
мире, во время митинга, состоявшегося в городском театре, где
присутствовали все красноармейцы Богунского полка, его
командир, военком полка и начальник дивизии Шоре, Миныч
неожиданно попросил слова. Ему разрешили. И вот выходит
на сцену «бог богов,» в своем обычном наряде и торжествен­
ным голосом, среди затихшего зала, об'являет буквально
следующее: «Многие товарищи знают, что меня пули не
берут; но есть и такие, которые сомневаются в моей чудо­
действенной силе. Хочу доказать это на деле, а потому прошу
разрешить мне устроить такое, «представление». Можно стре­
лять из чего угорно, вплоть до пулеметов. Вольные тоже могут
быть всех возрастов и национальностей».
Иван Миныч успел завоевать себе немало поклонников
среди малосознательных красноармейцев, которые всюду
трезвонили о его чудодейственном могуществе. Не дать ему раз­
решения при таких условиях было очень рискованно, так как
такой отказ мог только повысить славу этого чародея в глазах
всего гарнизона. И вот, в расчете на то, что у Миныча все
равно не хватит решимости, и в последнюю минуту он отка­
жется от испытания, ему предоставлено было право выпустить
вышеупомянутое воззвание к населению. Между тем, красно­
армейская братва не зевала. Красноармейцы начали усиленно
готовиться к состязанию. Находились такие чудаки, которые
золотые вещи переливали в пули—на том основании, что
«золотая пуля» никакого заговора не боится. Были и такие.

— 48 —

которые носили свои пули от винтовок и револьверов к
знахаркам для заговора.
Наконец, настал день 22-го мая. К штабу полка толпой
валили красноармейцы, которые, построившись, с оркестром
музыки впереди двинулись за город, па место «испытания» —
за тюрьмой. Здесь на широкой поляне, заранее выбранной
самим Минычем, красноармейцы расположились широким
полукругом. Помощник командира полка Кощеев установил
пулеметы и, сам будучи отличным стрелком, стал у своего
пулемета в ожидании «бога богов». Последний долго не по­
являлся. Группа отборных стрелков стояла с ружьями
наготове. Наконец, из-за бугра, на белой лошади показался
Миныч, одетый во все белое. На голове—белая шапка, по­
крытая осколками зеркала; такие же зеркальные кусочки
прикреплены были на груди. Все это ярко сверкало на солнце.
При виде направленных на него со всех сторон винтовок и
пулеметов Миныч как будто дрогнул, но конь его продолжал
итти вперед. Среди напряженного молчания раздалась четкая
команда:
— По «богу богов» — огонь!
И вмиг затрещали винтовки и пулеметы. Миныч вместе с
конем, как скошенный, свалился с бугра; когда к нему под­
бежали, он еле дышал; через два часа он скончался.
Однако слава Митіэки-Богунца не сразу померкла после
этого испытания. Нашлось много красноармейцев, которые
приписывали эту неудачу тучке, покрывшей солнце как раз в
ту минуту, когда Миныч появился на бугре. Самые темные
склонны были верил., что Миныч в действительности не убіп,
что на коне был не Миныч, а какой-то другой солдат, одетый
под Миныча.
История Мил.ки-Богунца во многом представляет почти
буквальное повторение другого события, разыгравшегося 750 л.
тому назад. Это — легенда об еврейском лжепророке Алруи,
известного под именем йеменского мессии. В 1172 г. этот
мечтатель уверил евреев города Гренады, что бог избрал его
для спасения еврейского народа. Он собирает толпу привер­
женцев в окрестностях Гренады и предлагает им в доказа­
тельство своей чудодейственной силы совершить над ними
чудо и перенести их прямо отсюда на вершину Синая. Все
кричат, волнуются, плачут, пробуют лететь и, разочарован­

49

ные, возвращаются домой. Алруи потрясен. Он видит: экзаль­
тация испаряется, рушится вера в его силу. Тогда он решает
божественным и неслыханным пудом сокрушить недоверие
парода и тем подтвердить свое небесное посланнинество.
— Завтра на рассвете,—обращается он с требованием к
халифу Гренады,—ты отрубишь мне голову. День поражения
врага человеческого пришел. Пусть сойдутся люди, пусть
стекутся народы, пусть увидит мир, как на высоком помосте
отрублена будет голова йеменского мессии.
По словам предания, халиф Гренады ответил на это предло­
жение Алруи насмешкой.
— Тут чуда нет,—сказал будто бы халиф.—Чудо, что
тебе ее давно не отрубили.
Но Алруи, не обращая внимание на халифа, продолжал:
— И увидят народы и племена, что чудо великое совер­
шится. Моя голова упадет, но тотчас поднимется вверх и при­
растет к телу.
На следующий день Алруи был обезглавлен. Тело его
сброшено было с помоста, а голова выставлена на поругание.
Но верующие приверженцы Алруи не были поколеблены в
своей преданности пророку. Тут же с места казни они разбе­
жались, страстно крича, что голова на шесте—не его голова;
что голова Алруи приросла, что он ожил, что он святой,
и надо ждать возвещенного им спасения народа израиль­
ского.
Между толпой и героем существует, как мы видим, совер­
шенно иная зависимость, которая будет выяснена мною по­
дробно в главе о вожаках и героях. А тот под’см духовного
самочувствия, который таит в себе одухотворенная толпа,
исключает всякую мысль об угнетающем действии последней.
Как раз наоборот. Только лишенная «общественного со­
прикосновения» личность глохнет и подвергается распаду.
Всякий же рост индивидуальности связан с условиями кол­
лективного опыта и требует близости людей. Наличность обще­
ственной среды является фактором колоссальной важности.
Значение его мало известно психологии, ибо последняя ни­
когда не имела подходящих условий для постановки опы тов в
чистом виде. С этой целью надо было бы надолго оторвать че­
ловека от всего окружающего мира и лишить его всякой бли­
зости к людям. В психологической науке таким жестоким
Очерки коллективной психологии.

4

— 50

экспериментам подвергают на несколько часов лиц. заключен­
ных в так называемые изоляционные камеры Вундта. За глу­
хими. толстыми стенами этих камер царит могильная тишина,
и от лиц, над которыми производятся опыты, требуется высокая
степень интел,тигентности и наклонность к сложной психиче­
ской работе. Ибо, чем ниже индивидуальность экспериментируемого, тем быстрее и легче он погружается в апатию и сон в
этой изолированной от внешнего мира среде. Волею русской
истории в таких изоляционных камерах на много лет очути­
лись богатые и тонко одаренные натуры. Очутились в исключи­
тельной обстановке, вне людей и событий, обреченные на
долгую, тихую, бесконечно грустную агонию духа в тоскливом
и сумрачном одиночестве. Один из этих узников—М. Ново­
русский, передавая о впечатлениях, пережитых в Шлиссель­
бурге, между прочим, писал: «Если бы в нашем отечестве про­
цветала наука о человеке, все мы, выходцы с того света, были бы
редкими и весьма интересными экземплярами для научных
наблюдений1). И. действительно: для психологов этот печаль­
ный эксперимент оскопления души, проделанный в наглухо
заколоченных гробах «сухой гильотины», как называют
французы наши шлиссельбургские казематы, представляет не
меньший материал для изучения, чем для социологов и мора­
листов. И не только для изучения психологии подвига,—
крестными подвигами наша история и без того богата, — по и
для размышлений и выводов в области чисто эксперименталь­
ной психологии. В изоляционных камерах Вундта достаточно
закрыть глаза, чтобы среди полного отсутствия звуков, насту­
пил немедленно сон. Точно так же и в каменных гробах
Шлиссельбурга одиночество беспощадно опустошает сознание.
Жизнь внутри умирает, подёргивается безысходной и немощ­
ной печалью. Каждый год, каждый день, каждый час пре­
вращается в Голгофу, с высоты которой одинаково обесцени­
вается и обескровливается и пройденный путь, и предстоящие
годы умирания. Вырванный из социальной среды человек
тоскует и страдает прежде всего от отсутствия себе подобных.
И поэтому глубоко прав Новорусский, когда говорит: «чтобы
понять, как следует оценить и, главное, почувствовать, что
такое для нас простая людская толпа и что значил' весь

’) .V. Иоворусский: «Выход из Шлиссельбурга на волю».

öl

окружающий нас мир,—мир культурной жизни и дикой при­
роды, для этого нужно Лишиться всего этого на продолжи­
тельное время».
Как дики и фантастичны после этого разговоры ницшеан­
цев и штирнерианцев о «белокурой бестии», мечтающей о
гордом одиночестве на недоступных вершинах, и как наивна
местами психология одиночества в «Моих записках» Андреева.
Вне коллективности нет для человека ни творчества, ни
жизни.
Ни Бранды на высоте, ни Новорусские в подземелье не
могут обойтись без простой человеческой толпы! Блекнут и
никнут оторванные силы, как цветы без воды, и сквозь голые
прутья сухих, увядших воспоминаний в каком-то кошмарном
сне начинает рисоваться весь мир. Вот ценные сообщения на
этот счет у Новорусского. «Уже по выходе на волю,—рассказы­
вает он,—некоторые жаловались мне, что утратился как-то
безо всякой причины самый интерес к жизни, что ко всему
окружающему чувствуется какое-то постылое равнодушие,
что становится совершенно безразличным—жить или уме­
реть». Эта тупая апатия, на которую жаловались Новорус­
скому его товарищи по заключению по выходе на волю, и
которая некоторых из них довела даже до самоубийства,
обусловлена угнетением личности, запахнувшей от долгой
искусственной Летаргии. Ибо человек, обитающий в живой
нормальной среде, как и в толпе, постоянно является ареной
многочисленных раздражений, и психических, и телесных.
Они действуют, как тысячи мелких электрических бичей, и в
общей сумме создают тот под’ем духовного самочувствия
(Selbstgefühl), которым питается и стремление к деятельности,
и жажда жизни. У покрытых же каменной броней несчастных
узников Шлиссельбурга, в мертвящем воздухе одиночек, заілохла самая восприимчивость к этим ударам, и создалось
постылое равнодушие к жизни. Их нервная система одереве­
нела, коллективный инстинкт заглох, утратил способность
сливаться с потоком окружающих явлений, и они как бы
выпали из звеньев живой природы.
Итак, пребывание личности в толпе, или, говоря иначе,
приобщение к коллективу, связано с приливом духовных и
физических сил и с вытекающей отсюда победоносной верой
в себя. Наоборот: личность, оторванная от коллектива, лпшен4*

52

пая тонизирующих уколов среды, не знает свободного размаха
и легко впадает в постылое равнодушие к жизни. Под личиной
уклончивого недоверия к массе, к толпе, к коллективу в ней
кроется бессилие, летаргия, духовная обреченность. И чем
слабее потребность «общественного соприкосновения», тем
больше в таком обществе «липших людей» и «желчевиков»,
тем легче превращается оно в царство мертвых и оскопленных
душ. Такая общественная среда—в своей всеобщей подавлен­
ности—служит удобной почвой для возникновения всяких
патологических явлений, связанных с той гипнотической по­
корностью, о которой говорит Михайловский. Здесь возможны
и массовые галлюцинации, подобно описанным нами в начале
этой главы, и торжество мистических идеалов, и покаянная
ипохондрия, и бегство от жизни и т. п. Об этих патологиче­
ских состояниях коллективной души мы еще вспомним по­
дробно во втором из намеченных нами очерков «Психология
общественных движений», когда нам придется говорить о
панических настроениях в обществе. Но нельзя сосредоточи­
вать все свое внимание на одной патологической стороне. Как
справедливо указывал сам Михайловский, один из заурядных
промахов в истории мысли состоит именно в том, что иссле­
дователь, захваченный одной стороною дела, не хочет или не
может, если не охватить предмета с других сторон, то, по
крайней мере, допустить, что эти другие стороны существуют.
Чтобы укрепить за гипнотической подражательностью зна­
чение единственного фактора массовых движений, Михайлов­
ский раз навсегда отменил все коллективные аффекты в
дальнейшей истории человечества. Когда, мол, залечатся все
рубцы в душе торжествующей индивидуальности, и личность
окрепнет и расцветет, не будет и не может быть места кол­
лективным порывам. Ибо в основе всей массовой психологии
лежит угнетение сознания. Но это утверждение Михайлов­
ского опровергается, как мы видим, уже самым поверхностным
исследованием. В огромном большинстве случаев толпа не
мертвит, не «суживает личность» ее участников, а стирает
злобу и недоверие человека к человеку, рвет этот проклятый
заговор одного против всех и всех против одного и самым
фактом слияния с другими наполняет личность огромной и
смелой радостью и победоносной верой в себя.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Эмоциональная природа толпы.
«До сих пор вся работа психо­
логов в области изучения эмоции
сводилась к почтительному соста­
влению каталогов душевных дви­
жений... Пора приступить к науч­
ному изучению психологии чув­
ства. Но следует твердо помнить
при этом, что научное об’яснспие
стремится не в сторону дробле­
ния, а в сторону обобщения фак­
тов».
В. Джемс: «Психология».

Итак, те психические изменения, которые переживает от­
дельная личность в толпе, исключают мысль о гипнотическом
трансе. Но в чем же тогда секрет подражательности толпы?
Как устанавливается «закон духовного единства» между
всеми участниками последней?
«...Люди молча и не спеша слагаются один с другим; их
стягивает в кучу, точно сила магнита—опилки железа, общее
всем ощущение тревожной пусто™ в груди, жуткое, темное
ожидание опасности. Почти не глядя друг на друга, они стано­
вятся плечом к плечу, сдвигаются все теснее, и вот—в углу
площади образовалось плотное, черное тело, со множеством
голов... Сложилось тело, и тотчас быстро возникает дух, обра­
зуется широкое, тусклое лицо, и сотни пустах глаз принимают
единое выражение, смотрят одним взглядом...» г).
М. Горький. «Моб».

54

Что же сливает все эти «живые куски» в одну магнитную
цепь, издающую одни и те же крики, бегущую в одном и
том же направлении, охваченную одним и тем-же чувством?
Пли, сказать проще, как формируется коллективное чувство
в толпе?
Обратимся сперва к психологам за сведениями относи­
тельно природы эмоций вообще. Надо заметить, что это один из
наиболее спорных вопросов в психологии. Каждое чувство,
как известно, выражается двояким путем. Своей психической
стороной оно истолковывает нашему собственному сознанию,
а видимым материальным выражением, т.-е. жестами, мимикой
и проч., как бы заявляет окружающим о той позиции, ко­
торую заняло наше «Я» по отношению к тому или иному
вопросу, к тому или иному событию. Так гнев, наир., для
самого переживающего это чувство состоит из жажды мести и
стремления к разрушительным действиям, о которых наблю­
датели заключают на основании личных воспоминаний: а
об’ективно гнев рисуется наблюдателю в виде раз’яреннокрасного лица, раздутых ноздрей, прерывистого дыхания и
напряженной мускулатуры. И вот, до сих пор остается не­
решенным вопрос, что же считать первыми признаками
эмоции: психические или физиологические явления? Т.-е.
признавать ли все указанные выше физиологические измене­
ния простами последствиями гнева, или, наоборот, последний
именно обусловлен телесными переменами в организме; и не
будь этих стиснутых зубов,,прерывистого дыхания и проч., не
было бы и того, что мы называем гневом.
До недавнего времени большинство еще крепко держалось
старых традиционных взглядов, так называемой идеологиче­
ской психологии. Последняя предполагает такую последова­
тельность в процессе развития эмоций: возникающие идеи
вызывают душевные движения, которые, в свою очередь,
влияют на иннервацию всего организма и тем обусловливают
в нем известные телесные перемены. Так что материальные
признаки эмоций по этой теории считаются совершенно
второстепенными аксессуарами, всецело подчиненными пер­
вичной психической причине. Но, принимая подобную по­
становку, мы заранее принуждены отказаться от научного
исследования вопроса. В самом деле, что такое эмоции? Что
это за таинственные силы, неведомо откуда врывающиеся в

55

наше сознание и столь победоносно овладевающие организмом?
Существует ли общая причина для всех душевных движений,
или каждая из них составляет предвечную автономную «суб­
станцию»? Мы говорим о «Гневе», сжимающем кулаки, о
мертвенно-бледном «Страхе», о грызущей «Тоске», о пода­
вляющей «Заботе»; но есть ли хоть малейшее научное со­
держание в этой тривиальной фразеологии? Что другое эти
«субстанции», как не псевдонимы одной и той же психологи­
ческой тайны: тайны, называемой гневом, тайны, называемой
страхом, и проч. Много ли прибавилось к пониманию этих
явлений от того, что мы отрываем чувство от питающей его
почвы,—от живого тела и всех его органов,—переносим его в
область неведомых категорий («субстанций»), подчиненных
какой-то новой абстракции—духу, и затем рассматриваем эту
большую тайну, как частные превращения в ряде других
маленьких тайп, именуемых нами гневом, тоской и проч.?
Объясняют ли нам все эти метафоры, отчего мы дрожим или
бледнеем? И далее: даже на этом метафорическом языке мы
пользуемся такими определениями, которые указывают на
самый низкий уровень знания в этой области. Мы делим наши
чувства па страсти, аффекты, настроения, где все опреде­
ляется за счет некоторой—неопределяемой—количественной
разницы. Целой серии разнообразнейших эмоций мы при­
сваиваем одно и то же название, как, напр., горе, радость,
гнев, об’единяя под общим термином всевозможные градации
чувства—от легкой грусти до беспредельной тоски, от мимо­
летного раздражения до стойкой яростной страсти. В устах
психолога такая классификация звучит не менее вульгарно,
чем слово «горячка» в серьезной медицинской работе.
На правильный и строго научный путь выводят пас пред­
ставители противоположной, так называемой физиологической
школы (Спенсер, Маудсли, Бэн, Джемс, Ланге, Рибо и друг.).
Эмоции,—говорят они,—не вторичные, а первичные процессы.
Своим происхождением они обязаны не загадочным метафизи­
ческим «субстанциям», а тем физиологическим переменам,
которыми характеризуются наши аффективные состояния.
Согласно этому, традиционная схема эмоций видоизменяется
ими так: за идеей или чувственным впечатлением наступает
телесная реакция—в виде игры сосудов, сокращения мускулов
и проч.; все эти физиологические изменения в сумме своей и

56 —

сознаются нами, как эмоция. Конечно, в биологических нед­
рах организма идет беспрерывная работа, и миллиарды едва
уловимых раздражений, переживаемых фибриллами нервной
сети, остаются за порогом сознания. Об их эмоциональной
природе нам ничего неизвестно. Быть может, из них слагаются
те неустойчивые и безотчетные настроения, которые до сих
пор не находят себе оправдания в психологии. Но из этой
смутной и безостановочной игры телесных ощущений выде­
ляются некоторые, строго определенные группировки, которые
господствуют в сознании, как эмоции. Каждая подобная груп­
пировка не кристаллизуется, однако, в нечто совершенно не­
поддающееся никаким физиологическим колебаниям. Оста­
ваясь в существенных признаках одной и той же, она может
отличаться по глубине и силе телесных изменений; она может
давать различные уклонения от основного типа. И тогда,
вследствие перевеса тех или иных признаков, мы получим
множество оттенков одной и той же эмоции. Грусть сменится
тоскою, тоска—унынием, уныние—печалью, печать—огорче­
нием и горем и т. д. «Благодаря разнообразию комбинаций,—
замечает Джемс,—можно сказать, что всякий оттенок эмоции
в его целом имеет для себя особое физиологическое проявление,
которое представляет такое же unicum, как самый оттенок
эмоции». С другой стороны, от присоединения или с отпадением
какой-нибудь значительной группы телесных изменений,
эмоция может совершенно изменить свой психологический
смысл. Так, ожидание превращается в недоверие и боязнь,
расположение—в ненависть и т. д. Та хаотичность и неопре­
деленность в классификациях эмоций, которая существует в
настоящее время, об’ясняется именно тем, что границы от­
дельных эмоций слишком легко стираются, и что переход из
одной рубрики в другую биологически совершается неза­
метно.
Итак, первоисточник эмоций, по крайней мере, простейших,
лежит в телесных процессах и биологических изменениях
организма. От этих последних эмоции получают свой горячий
жизненный тон. и сознание только пассивно отмечает их
характер. Я не буду приводить доказательств, которыми поль­
зуются защитники физиологической теории чувства. Посте
одновременных, но совершенно самостоятельных исследований

— 57 —

датского ученого Г. Ланге ]) и американского психолога
В. Джемса *2) эта теория сделалась в настоящее время господ­
ствующей в науке. Интересно, между прочим, отметить чрезвы­
чайно любопытную аналогию между теорией Джемса-Ланге
и экономической доктриной Маркса. Огромная заслуга
последнего заключается в том, что он сумел обнаружить го­
сподство слепой эволюции экономических форм над чело­
веческими обществами; сумел показать, что при настоящих
условиях учреждения, идеи и пр. являются не сознательным
созданием «свободного человеческого духа», а отражением
бессознательной социальной жизни в коллективном сознании
масс. Точно так ясе поступает и физиологическая теория
Джемса-Ланге: она переносит источники чувства из сферы
чистой идеологии в область бессознательных биологических
процессов; и то, что экономическая теория в жизни целого кол­
лектива обусловливает вторжением экономических факторов,
то физиологическая теория в жизни отдельной личности об’яспяет игрой и господством биологических сил. И этим самым
она ставит всю эмоциональную психологию с головы на ноги,
хотя в переводе на обыденный язык это и звучит весьма пара­
доксально. «Обыкновенно,—говорит Джемс,—принято выра­
жаться: мы потеряли состояние, огорчены и плачем. Согласно
защищаемой мною гипотезе, порядок этих событий должен
быть несколько иным. Ибо между потерей состояния и огор­
чением должны находиться телесные проявления; и потому
более рационально выражаться следующим образом: мы опе­
чалены. потому что плачем...» Ланге, приводя такую формулу,
сопровождает ее прекрасным лирическим раз’яснением: «Я
не сомневаюсь,—говорит он,—что мать, оплакивающая смерть
своего ребенка, будет возмущаться, может быть, даже него­
довать, если ей скаясут, что то, что она испытывает, есть
усталость и вялость мускулатуры, холод в обескровленной
коже, недостаток силы у мозга к ясным и быстрым мыслям,—
только все это освещено воспоминанием о причине, вызвавшей
указанные явления. Однако горюющей матери нет никакого
основания возмущаться: ее чувство одинаково сильно, глу­
боко и чисто, из какого бы источника оно ни исходило. Но
оно не моягет существовать без своих физических проявлений».
!) Г. Ланге: «Душевные движения».
2) В. Джемс: «Основания психологии».

— 58 —

Работа психологов в этой области и должна сводиться к
замене метафизических фетишей и «субстанций» научно­
организованным изучением физических проявлений эмоций.
И в этом отношении физиологическая теория чувства нахо­
дится в полном соответствии с монистическим направлением
всей современной научной мысли. Основной лозунг современ­
ной науки: нет ничего предвечно существующего. Ни пред­
вечно установленных видов в естествознании, ни предвечно
установленных элементов в химии, пи вековечных форм в
общественной жизни. Все течет, изменяется, принимает
новые оболочки, и этот поток событий, явлений, фактов со­
ставляет единый всеобщий принцип живой и мертвой при­
роды. Такова теория Дарвина о превращении видов. Таково
социологическое учение Маркса об эволюции общественных
форм. Таковы же пути, намеченные в химии и наводящие на
мысль о возможности взаимного превращения элементов.
Физиологическая теория чувства приобщает и психологию к
этой всеобщей закономерности. В биологической смене чувств
и эмоций эта теория открывает глубокую последовательность,
которая так же колеблет традиционные взгляды идеологиче­
ской психологии, как гипотеза Прута о единой природе элемен­
тов опрокидывает всю старую химию. И я глубоко убежден, что
физиологической теории Джемса-Ланге суждено сыграть
такую яге роль в развитии новейшей психологии, какую
сыграла таблица Менделеева в химии.
Против теории Джемса-Ланге у нас недавно ополчился
проф. Л. Петражицкий в своей книге «Основы эмоциональной
психологии». Но вся его критика исчерпывается следующим
замечанием:
«Как пи странной представляется «гипотеза» Джемса (и
Ланге), которую не без основания сравнивают с положением:
мы боимся промокнуть, потому что покупаем зонтик, а не на­
оборот,—-у нее нашлись последователи, и число их, во француз­
ской и англо-американской психологической литературе, все
более возрастает» 1).
Отделавшись этой пренебрежительной шуткой от теории,,
число последователей которой, по его же собственному при­
знанию, «все более возрастает», проф. Петражицкий созидает
]) Проф. .7. 11. Петражицкий: «Основы эмоц. психолог.», стр. 136.

— 59 —

самостоятельную эмоциональную психологию. В основе этой
психологии лежит какое-то мисто языческое, первобытное пред­
ставление о душе человека. Оказывается, по этой теории, что
душа наша снизу до верху населена какими-то таинствен­
ными жильцами, которые распоряжаются всеми вашими
чувствами. В обычное время, пока жильцы эта с нами в
дружбе, мы даже не подозреваем об их существовании, между
тем как сами они великодушно и незаметно выполняют за нас
всю дневную работу и окружают своим попечением каждый
шаг нашей жизни. В первый же момент пробуждения на сцену
является чья-то незримая рука и производит, где следует,
«эмоциональный под’ем», благодаря которому мы «ежедневно
пробуждаемся й открываем глаза». Вслед за этим та же спаси­
тельная рука приводит в действие «будителыю-вставательную
эмоцию», и мы приходим в бодрствующее состояние. С этой
минуты к нашим услугам сотни незримых исполнителей
нашей воли. На морозе у нас развивается «тепло-охранитель­
ная эмоция», на охоте—«охотничья эмоция», за умыванием—
«умывательная», за чаем—«чаепительная», за куреньем—
«табачная эмоция», и т. д. вплоть до отхождения ко сну, когда
мы «спать ложимся, закрываем глаза и засыпаем», под влия­
нием «сонной эмоции». Так.—формулирует свою теорию
проф. Петражицкий,—«каждый день нашей сознательной
жизни представляет с момента пробуждения до момента засы­
пания цепь бесчисленных, сменяющих друг друга, нормально
скрытых и невидимых эмоций и их (отчасти тоже незримых,
отчасти заметных) акаций» *). Мало того, даже в вопросах
общественной, политической, нравственной жизни мы подчи­
няемся команде тех же неуловимых хозяев. «Заставляя себя
воздерживаться, — уверяет проф. Петражицкий, — от разных
любимых и привычных занятий, от свидания и общения с
людьми, от ответов на обращенные к нам вопросы, от исполне­
ния обращенных к нам просьб и проч., можно везде открыть
в основе соответственных действий наличность особых
эмоций» (стр. 230).
К великому сожалению, сами эти «хозяева и управители
остаются нормально незамеченными» и незримо распоряжаются
нашим телом и психикой из глубины «бессознательного со!) Проф. Петражицкий. «Основы эмоц. псих.», стр. 226

— 60 —
знания». Точно так же совершенно невыясненным остается в
теории проф. ІІетражицкого и местопребывание того церемо­
ниймейстера, которому повинуются эти таинственные обита­
тели «бессознательного сознания». А было бы весьма поучи­
тельно знать, как достигается эта предустановленная гармония.
Ибо здесь не столько приходится удивляться колоссальной
расточительности нашей психики, расходующей такую уйму
энергии на сформирование этой неслыханной коллекции
эмоций, сколько смышленности и дрессирован поста этих
таинственных незнакомцев, всегда появляющихся так кстати.
Л что, если, вопреки программе, нарисованной проф. Петражицким, «сонной эмоции» вздумается прийти к комунибудь утром, а за обедом «перечная эмоция» вместо перцу
подсунет ему баночку с уксусом?..
Как бы то ни было, преимущества теории проф. Петражицкого перед теорией Джемса-Ланге очевидны. Стоит только
воспользоваться методом проф. Пѳтражицкого в психиатрии,
в акушерстве, в бактериологии—и для экспериментальной
биологии нет больше нерешенных загадок: бред величия
окажется делом рук какой-нибудь «эмоции величавости»,
роды—«эмоции плодогонения», эпилепсия—«эмоции конвуль­
сивности» и т. д. Жаль только, что проф. Петражицкому не
пришло своевременно на ум, что и вся его теория явилась
делом рук «эмоции схоластической мудрости», которая при­
вела его окольными путями на старое пепелище идеологиче­
ской психологии Гербарта, где ныне у проф. ІІетражицкого,
вместо «идеи благожелательства», «идеи справедливости» и
проч., на тех же метафических палочках фигурирует эмоция
пробуждения,
эмоция утреннего
туалета, эмоция чае­
пития и т. и.
Единственно ценным во всей теории проф. ІІетражицкого
является замечание о том, что «громадное большинство эмоций,
можно сказать все, кроме некоторых, достигающих сравни­
тельно весьма большой интенсивности, протекают незаметно
для переживающих их». Но ведь к этому и сводится физио­
логическая теория Джемса-Ланге. По этой теории только от­
дельные комбинации и группировки телесных ощущений
воспринимаются нами в виде определенных эмоций. Тогда
как весь огромный живой океан биологической жизни, вечно
клокочущий и возбужденный, остается за порогом сознания.

61

По если всякое чувство возникает из суммы телесных
ощущений, и если той мастерской, где формируются чувства,
являются эти самые биологические недра, то ясно, что, чем
интенсивнее совершающаяся в глубине их работа, тем легче
человек становится добычею чувства. Иными словами, всякая
повышенная биологическая деятельность как бы ведет к со­
зданию некоторой эмоциональной податливости. Вывод этот
находится в полном соответствии с новейшими учениями о
темпераменте. Мы знаем, что в отношении чувства далеко не
все люди отличаются одинаковой восприимчивостью. Мысль
об измене жены, опьяняющая Отелло до преступления, почти
не вызывает реакции в безразличной душе Кулыгина. И так
во всем. Существуют люди медлительные и живые, энергичные
и вялые. Подобно тому, как ход светового луча и его цветовые
оттенки определяются преломляющей средой, так точно
«показателем умственного преломления» является темпера­
мент. Темперамент,—по выражению А. Фуллье,—это динами­
ческая характеристика личности. Это как бы внутреннее пред­
определение, придающее строго определенный характер всем
действиям живого существа. По исследованиям французских
психологов, на развитие темперамента огромнее влияние
оказывают процессы питания. Наш организм при жизни на­
ходится в состоянии непрерывного колебания. Наша жизнен­
ная энергия то падает, то вновь повышается. Живые ткани
изнашиваются и возрождаются, и процесс разрушения чере­
дуется в организме с процессами созидательной работы. В этом
ритме живой энергии, в этих интимных процессах биологиче­
ской жизни и заключаются живые основы темперамента.
В одних темпераментах преобладают явления усвоения, в дру­
гих— разрушительные процессы. Одни темпераменты характе­
ризуются накоплением, другие — тратой по преимуществу.
При этом, люди чувствительные, эмоционально податливые,
это — те, в нервах и мышцах которых берет перевес созида­
тельная работа, т.-е. у которых в общем направлении жизни
преобладает избыток питания. Нервы чувствительного темпе­
рамента вибрируют легко, но скоро приходят в равновесие.
Его планы изменчивы и мимолетны. А обилие телесных процес­
сов благоприятствует процветанию чувства.
Хотя основное физиологическое направление организма
заложено в нем заранее и помимо его ведома, тем не менее

— 62 —

нет основания думать, будто каждый темперамент является
чем-то навеки присвоенным данному лицу. Расход и приход,
которыми биологически обусловлены свойства темперамента,
могут сочетаться в различных пропорциях в одном и том же
организме — в зависимости от возраста, усталости, истощения
и проч. Так, детство характеризуется накоплением. Оно тратит
все свои силы па себя, на свой рост—физический и умствен­
ный. II в связи с этой основною тенденцией в биологической
сфере стоит легкомысленная порывистость детского темпера­
мента. Ребенок — это чистокровный сангвиник. Над ним господ­
ствует чувство. Он полон мимолетных желаний. Впечатления
сменяются впечатлениями, не успевая захватить его целиком.
Он живет исключительно настоящим. При этом каждое на­
строение моментально отражается в жестах. Его движения
крайне импульсивны. Он хохочет, плачет, волнуется, дерется
и во всей этой многосторонности остается неудержимо готовым
выступить в новой эмоциональной роли. Напротив, в изношен­
ных нервах старика процессы усвоения совершаются вяло,
сила задерживающих влияний велика, и темперамент стано­
вится флегматичным. Но резче всего колебания темперамента
проявляются в состояниях бодрствования и сна. В этом пере­
мирии, которое представляет собою сон в ежедневной борьбе
за существование, заключается нормальный ритм и правиль­
ное колебание темперамента, осуществленное самой при­
родой,—говорит А. Фуллье. Спящий организм живет исключи­
тельно растительной жизнью. Полный покой благоприятствует
преобладанию процессов питания. И оттого во время сна
темперамент снова становится чувствительным или аффек­
тивным.
Точно так же и при всех других обстоятельствах, связан­
ных с приливом животных сил к организму, последний есте­
ственно заражается повышенной эмоциональной податливо­
стью. А таковы именно условия, создаваемые толпой, где
человек, как мы видели, становится ареной усиленных токов
биологической энергии. Благодаря конденсирующему влиянию
масс, толпа резко видоизменяет аффективную природу своих
участников. II Дон-Кихот, и Санчо-Панса, и Отелло, и
Гамлет, и ІПейлок, попадая в толпу, все одинаково становятся
«легкомысленными» и отзывчивыми на каждое чувство. Иными
словами, толпа'—это царство сангвиников. II. действительно.

— 63 —

в своей прекрасной работе о темпераментах А. Фулльё1),
характеризуя чувствительный темперамент, дает, в сущности,
превосходное описание человека в толпе. У чувствительного,—
говорит он,—во всем видна экспансивность. Его нервы вибри­
руют, как туго натянутые струны, и восстановление совер­
шается в них быстро. Ум не способен к организации сложных
явлений и стремится немедленно избавиться от заданной ра­
боты. Общее напряжение нервов расходуется в мимике, же­
стах, болтливости, но всего предпочтительнее — в беспрерывных
вспышках эмоций. В социальном отношении -чувствительный
темперамент отличается крайней отзывчивостью, наклон­
ностью живо представлять себе и заражаться чувством дру­
гого. Это — темперамент, по существу своему, глубоко подража­
тельный. В самой природе его заложено начало какой-то
нервной индукции, и нервы сангвиника моментально на
электризовываются посредством психической заразы.
Пред нами, если припомнит читатель, стояли две задачи.
Первая: какие психофизиологические изменения испыты­
вает личность в толпе?
И вторая: благодаря чему устанавливается известная ас­
симиляция настроений, т.-е. как формируется коллективное
чувство толпы?
И вот наши выводы.
На основании опытов Фере, на основании наблюдений
Маркса и Бюхера над комбинированным трудом, на основании
исследований целого ряда ученых над социальной жизнью
животных, наконец, на основании многих художественных про­
изведений—мы пришли к заключению, что существует особая
сила—сила масс, создаваемая толпой. Проявление этой силы
сопровождается приливом животной энергии, а следовательно,
и питательных процессов в организме каждого из участников
толпы, под влиянием чего происходит трансформация темпе­
рамента, и вся толпа становится добычей эмоциональной за­
разы. Толпа есть питомник чувствительных темпераментов.
Однако не следует смешивать эту сангвиническую податли­
вость толпы с той гипнотической подражательностью, о ко­
торой говорит Михайловский. У сангвиника подражательность
обусловлена не угнетением и не сужением личности, а чув*) А. Фуллье. «Темперамент и характер».

64 —

ством симпатии, т.-е. чертами совершенно противоположного
свойства.
Гипнотическая
подражательность — выражение
крайней беспомощности и духовного оскудения индивида.
Сим нагая—это могучая социальная наклонность, инстинкт
самосохранения, отрекшийся от своей эгоистической замкну­
тости и стремящийся к согласованию своего личного опыта с
переживаниями прочих людей. В этом смысле толпа предста­
вляет собою ряд коллективно-согласованных действий, про­
диктованных единством настроений и целей. Или, как я
формулировал то же определение раньше: толпа есть одна из
форм совокупной работы, согретой общим усилием до­
стижения.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Законы действия масс.
«Вот просыпается воля народа,
соединяется
великое,
насильно
разобщенное, уже многие ищут
возможности, как слить все силы
земные в единую, из нее же обра­
зуется светел и прекрасен всеоб’емлющий бог земли!..»
Максим Горький. «Исповедь».

Переходим к ближайшей задаче нашего исследования. По­
смотрим, как овладевает эмоция толпой.
С титанической силой изображен неудержимый разлив кол­
лективного аффекта в знаменитой сцене убийства Верещагина.
Михайловский совершенно справедливо указывает, что по вы­
пуклости и тонкости работы нет ни одного пи исторического, ни
художественного описания возбуждения толпы, которое мо­
гло бы сравняться с этими двумя страницами из Толстого. Но
странно, что именно данным эпизодом Михайловский пользует­
ся для иллюстрации массового возбуждения под влиянием сле­
пой гипнотической подражательности. Ниже мы постараемся
показать, насколько в этом пристрастно-одностороннем осве­
щении картина утрачивает свой мощный психологический
смысл. Художественная индукция этих глубоко потрясающих
страниц не оказала на Михайловского никакого влияния. Он
точно не замечает того глухого, мятежного брожения, которое
миг за мигом передается от тела к телу и неотвратимо, но
медленно разносит по жилам толпы гнев, неистовство, ярость...
И вопреки художественному смыслу, вопреки указаниям самого
Толстого, Михайловский из всей этой величавой, каждым двиОчерки коллективной психологии.

О

— 6ti —
жением гак много говорящей сердцу картины выбирает отдель­
ные детали и навязывает им совершенно непостижимое зна­
чение. В нижеприведенной выписке мы обращаем внимание
читателя на отмеченные курсивом места. В них ясно подчерк­
нуто постепенное возбуждение народа, независимо от каких бы
то ни было мгновенных воздействий.
— Ребята! — сказал Растопчин металлически-звонким го­
лосом,—этот человек’Верещагин, тот самый мерзавец, от кото­
рого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной поле
сложив кисти рук. вместе перед животом и немного согнувшись.
Исхудалое, с беспокойным выражением, изуродованное бритой
головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых сло­
вах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на гра­
фа, как бы желая что сказать ему или хоть встретить его взгляд.
Но Растопчин не смотрел на него.
На. длинной шее молодого человека, как веревка, напружи­
лась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу,
и как. бы обнадеженный тем выражением, которое он прочитал
на лицах людей, он печально улыбнулся и, опять опустив голону, поправился ногами на. ступеньке— Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бо­
напарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от
него погибает Москва.,—говорил Растопчин ровным резким
голосом, но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, про­
должавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд
этот взорвал его, он. подняв руку, закричал почти, обращаясь
к народу:—своим судом расправляйтесь с ним! Отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на
друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте,
не иметь силы пошевелиться и ждать чего-то неизвестного, не­
понятного и страшного, становилось невыносимо. Люди, стояв­
шие в первых рядах, видевшие и слышавшие все то, что проис­
ходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми гла­
зами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали
на своих спинах напор задних.
— />с/7 его!.. Пускай погибнет изменник, не срамит имени
русского !—закрн чал Растоп чин.
— Руби! Я приказываю.

— 67 —

Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина.
толпа застонала, надвинулась, но опять остановилась.
— Граф!—проговорил среди опять наступившей тишины
робкий, но вместе театральный голос Верещагина—граф, один
Бог над нами... — сказал Верещагин, подняв голову, и опять
налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска
быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того,
что хотел сказать.
— Руби его! Я приказываю...—крикнул Растопчин, вдруг
побледнев так же, как и Верещагин.
— Сабли вон!—крикнул офицер драгунам, сам вынимая
•саблюДругая, еще сильнейшая волна, взмыла по народу и, добе­
жав до передних рядов, волна эта сдвинула передних и. шатая,
поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый с окаме­
нелым выражением лица и с остановившеюся поднятою рукою
стоял рядом с Верещагиным.
-— Руби, — прошептал почти офицер драгунам, и один из
солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина
тупым палашем по голове.
— А!—коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испу­
ганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это с ним
бы.то сделано.
Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
— О. Господи,—послышалось чье-то печальное восклица­
ние. Но вслед за восклицанием удавления, вырвавшимся у Ве­
рещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил
его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого
чувства, которая держала еще толпу, порвалась мгновенно.
Преступление было начато, необходимо было довершить его.
Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом
толпы. Как последний девятый вал, разбивающий корабли,
взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, до­
несла до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший
драгун хотел повторить свой удар. Верещагин, с криком ужаса,
заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на ко­
торого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Вере­
щагина—и с диким криком с ним вместе упал иод ноги на­
валившегося. ревущего народа. Одни били и рвали Верещагина,
другие высокого малого. И крики задавленных и тех, что ста­
5

— 68 —

рались спасти Верещагина, только возбуждали ярость
толпы» *).
По мнению Михайловского, «в эту превосходную картину
граф Толстой вставил замечание и об’яснения, по малой мере,
рискованные... Он прямо замечает,—говорит Михайловский,—
что «жалобный крик погубил Верещагина», и дает, сверх того,
намек на настроение толпы—мотивом: «преступление было на­
чато, необходимо было довершить его». Но криг Верещагина был
до такой степени неизбежною, неотвратимою подробностью дра­
мы, что сказать: «крик погубил» значит ровно ничего не ска­
зать... Верещагина погубило неудержимое стремление извест­
ным образом настроенной толпы подражать герою. А героем был
в этом случае тот драгун, у которого хватило смелости или тру­
сости нанести первый удар» («Герои и Толпа», стр. 103).
Итак, по мнению Михайловского, все дело в присутствии
«высокого малого с окаменелым выражением лица». И не будь
бы его в толпе, вся эта сцена не имела бы такого рокового
исхода. Пожалуй, можно даже думать, что «герой», иначе на­
строенный, даже в последнюю минуту сумел бы увлечь толпу
по-иному-—и, быть может, совершенно противоположному пути.
Нам думается, однако, что для внимательного читателя судьба.
Верещагина представляется решенной еще задолго до первого
удара. И это подсказывает ему не предчувствие драматического
эффекта, а та смутная, постепенно назревающая эмоция, ко­
торая, благодаря художественному воздействию на воображение
читателя, рождается, как невольный душевный отклик на ра­
стущее возбуждение толпы. Непостижимым образом из ее пы­
лающих гневно глаз, от ее голосов и криков, от всех ее внезап­
ных движений на нас струится из толпы какая-то гнетущая
тайна. Не тот или иной драгун, не отдельные живые куски, а вся
она—ее густое тело, ее широкое, тусклое лицо с подозрительно
ожидающим взглядом,—вот кто гипнотизирует своей неотврати­
мою властью. Разве вместе со всеми участниками толпы мы не
испытываем на себе той тягостной неопределенности, под влия­
нием которой «ждать чего-то неизвестного, непонятного и
страшного становилось невыносимо»?. Угрюмо-молчаливая,
выжидательно-напряженная толпа еще неподвижна. «Народ
молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга».
Р «Война и Мир».

— 69 —
Сложилось тело и мучительно томится и тоскует о «духе»,
который придал бы сотням этих пустых и туманных глаз
единое выражение... Но вот холодная резонерская речь
Растопчина начинает звучать все резче. Он свирепеет, и
«гневные звуки его голоса» вернее достигают того, чего
не в силах были добиться все предыдущие патриотические
тирады. Неясное душевное брожение уступает место опре­
деленной
эмоции. Теперь уже каждый
крик, каждый
яростный возглас все глубже потрясают толпу, овладевают ее
душой. Но эмоциональная податливость еще не у всех одина­
кова. Не везде еще раздражение зажигает ненавистью сердца,
как у тупого драгуна, не у всех еще злобные крики готовы
вылиться в злое и омерзительное дело. На этот раз по отноше­
нию к гневу, к жестокости импульсивнее всех оказался тот
тупой драгун «с одеревенелым лицом», который первый ударил
Верещагина. Однако, рано или поздно, овладевшие всеми зло­
ба, стремление к борьбе, к разрушению и неистовствам должны
были вырваться наружу, и «жалобный крик Верещагина», да­
леко разнесшийся среди озлобленного затишья, действительно.
погубил его. ибо послужил для толпы той искрой, которая вы­
звала уже заранее подготовленный взрыв. Подобно тому, как рой
разоренных шмелей с особым остервенением кидается на свою
жертву именно тогда, когда последняя обращается в бегство,
так точно крик испуга, живое проявление страха и боли
моментально вызвали к действию весь наступательный аппарат
толпы. Толпа ощутила свою силу. Этот крик хлестнул ее
огромное тело и радостно возвестил ему, что дело найдено- Тол­
па рванулась и взвыла животным ревом. «Та натянутая до
высшей степени преграда человеческого чувства, которая дер­
жала еще толпу, порвалась мгновенно». Толпа превратилась в
стихийную неудержимую силу, которая била и рвала Вереща­
гина, била высокого малого, упавшего ей под ноги, все билее
возбуждаясь своим собственным грозным ревом. «Только когда
уже перестала биться жертва,—заканчивает свое потрясающее
описание Толстой,—и вскрики ее заменились равномерным,
протяжным хрипением, толпа стала торопливо перемещаться
около лежащего окровавленного трупа. Каждый подходил,
взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и
удивлением теснился назад».

— 70 —
Признаться, с точки зрения Михайловского, является со­
вершенно непонятным, что, собственно, положило конец этой
сцене? Отчего, покончив с «высоким малым» и с Верещагиным,
толпа, под влиянием той же гипнотической одержимости, не
накинулась на третьего, на четвертого, друг на друга? Наконец,
гипноз характеризуется покорностью не меньше, чем подража­
нием. Отчего же «героем» своим толпа избрала тупого драгуна,
который первый ударил Верещагина, а не того офицера, кото­
рый первый крикнул: «сабли вон»? В поисках «героя» и подра­
жательных действий Михайловский сознательно игнорирует
нарисованную Толстым картину, оспаривает детали, находит
множество промахов, даже отказывает Толстому в психологи­
ческой проницательности. Выходит, что вся эта душевная бу­
ря—весь переход от гнева к неистовой ярости совершился както помимо самих участников толпы, которые до известного мо­
мента. представляли какую-то хаотическую груду мяса, лишен­
ную всякого эмоционального облика. А стоило первому драгу­
ну ударить Верещагина, как вся толпа, точно по мановению
магнетической палочки, разом ощутила неукротимое бешенство
и растерзала его в клочки. Но вздумалось бы. наир., другому
драгуну упасть в ту минуту перед Верещагиным на колени, и
перед мнимым изменником тотчас же, не колеблясь и мирно,
преклонилась бы вся эта взбудораженная толпа.
На самом деле это, конечно, пе так. На самом д§ле гневные
возгласы Растопчина упали на эмоционально - разрыхленную
почву, каковой, мы знаем, является всякая толпа. И не
«герой», не гипнотическая подражательность, а эмоциональная
податливость толпы решила судьбу последней. За минуту до
этого ее потенциальное напряжение еще готово было разря­
диться в какую угодно сторону. И смех, и горе, и жалость с
одинаковой легкостью нашли бы доступ к ее душе. «Но услыхав
не слова; а гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала,
надвинулась»... и сделалась добычею гнева. Это чувство крепло
и нарастало, и если могло бйть отведено по другому руслу,
то лишь по тому, которое было заранее физиологически обусло­
влено.
Изучая внимательно картину, нарисованную Толстым. мы
видим, что возбуждение толпы переживает как. бы два периода.
Первый из них длится от момента появления Растопчина. до
«крика, погубившего Верещагина». Второй—начинается «кри­

71
ком Верещагина», приведшим в движение толпу, и проявляется
в неудержимом и все накопляющемся бешенстве. В первый
период толпа обнаруживает крайнюю податливость к зараже­
нию каким угодно чувством. Гнев Растончина искажает ответ­
ным гневом испуганные лица толпы. А когда Верещагин тут же
коротко и удивленно вскрикивает,—«такой же стон удивления
и ужаса пробежал по толпе». И понадобился крик боли, жалоб­
ный и мучительный, чтобы толпа всецело подчинилась опре­
деленному чувству—гневу- Этот первый период мы будем в
дальнейшем называть — периодом эмоционального движения.
Тогда как. время развития определенной эмоции мы назовем—
периодом концентрации чувства. Психофизиологический ана­
лиз первого периода представлен нами в двух предыдущих гла­
вах («Толпа и личность» и «Эмоциональная природа толпы»).
Этот период, как мы решили тогда, и как обэтом свидетельствуют
факты, характеризуется эмоциональной неустойчивостью,
чрезвычайно легкою возбудимостью психического механизма
толпы, обусловливающей быструю смену настроений, жестов и
чувств. Однако толпы, в смысле об’единенного целого,—толпы,
обладающей коллективной душой, в это время еще не суще­
ствует. Дана только подходящая почва для возникновения
толпы. Роль формирующего фактора играет определенное, овла­
девшее всеми чувство. С этого момента толпа начинает проя­
влять ей одной только свойственные особенности душевного
склада. Для изучения этих особенностей мы и обратимся к
анализу второго периода—периода концентрации чувств.
В постоянно цитируемой работе Эспинасах) мы находим
превосходное описание концентрации чувства в толпе. Допу­
стим,—говорит Эспинас,—что перед собранием в 300 человек
выступает оратор. Выразим силу его душевного движения циф­
рой 10, и пусть при первом порыве красноречия он сообщит
своим слушателям только половину испытываемого им волне­
ния. В силу эмоциональной податливости последние реагируют
чрезвычайно быстро. В позах, в мимике, в жестах экспрессивно
проявляется настроение каждого из присутствующих; и слу­
шатель, который занят аудиторией не менее, чем оратором, ви­
дит перед собою всю эту волнующуюся, напряженную массу
и получает, следовательно, новый, гораздо более интенсивный
!) Эспинас: «Социальная жизнь животных».

72 —
заряд возбуждающих впечатлений. Если каждый из слушате­
лей получит только половину совокупного потрясения, то и
тогда его душевный под’ем возрастет от 5 до 2У2 X 300, т.-е.
до 750. Само собою, возбуждение не минует и оратора, и со­
брание снова подвергнется еще сильнейшему удару.
Такая концентрация чувства составляет одну из главных
особенностей коллективной души. И все равно, будет ли это
чувство высокое или низкое, зараженная им толпа доводит его
до пределов наивысшего напряжения. В этом и заключается,
напр., обаяние театральных представлений, когда разыгры­
ваемая на сцене глупая патетическая мелодрама вызывает
слезы у зрителей. Ибо актер это—тот же оратор, тот же коллек­
тивный «герой», раз только между ним и зрительным залом
установилось живое эмоциональное взаимодействие. Бельгий­
ский писатель Камилл Лемонье очень верно передает характер
этого взаимодействия устами артистки Клодины Лямур:
«Чтобы создать что-нибудь большое, ценное, интересное.—
рассказывает она,—мне необходим шум публики и обожание
ее... Я почерпаю силы тонко чувствовать и передавать свои
ощущения именно из залы, которой я не вижу, по чувствую.
Я ощущаю устремленные на меня пылающие глаза, и эта атмо­
сфера окружает меня жизненной силой. Я отлично чувствую
лихорадку чувств публики в этом молчании переполненной
залы, в которой как будто ничего не слышно, кроме легкого
треска газовых рожков-.. Нужно побывать в нашей шкуре, что­
бы понять, как проходит острый электрический ток из зала
по телу. И тогда чувствуешь себя вне повседневной жизни,
все тело, весь организм превращается в голос и жесты, и все
это вибрирует как-то само собою, почти бессознательно»...
Еще ярче изображает это вдохновляющее действие толпы
на оратора Вересаев в своей повести «К жизни»:
«В замасленной блузе рабочего я говорил, стоя на табурете.
Кругом бережным кольцом теснились свои. Начал я вяло и
плоско, как заведенная шарманка. Но это море голов передо
мною, горящие глаза на бледных лицах, тяжелые вздохи вни­
мания в тишине... Колдовская волна подхватила меня, и тво­
рилось чудо. Был кругом как будто волшебный сад; я раз­
брасывал горсти сухих, мертвых семян,—и на глазах из них
вырастали пышные цветы братской общности и молодой, твор­
ческой ненависти».

73 —
Но особенной красоты и силы достигает изображение этого
экстатического восторга у М. Горького в «Исповеди». Вот, напр..
одно из многих мест:
«Сгустились люди вокруг меня, точно обняли, растит их
внимание силу слова моего, дает ему звук и красоту, тону я
в своей речи и все забыл; чувствую только, что укрепляюсь ни
земле и в людях, — поднимают они меня над собой, молча
внушая:
«Говори! Говори всю правду, как видишь».
Таким образом, если мертвые цифры Эспинаса перевести
на язык живых человеческих страстей, то душевные особен­
ности толпы должны быть истолкованы следующим образом:
охваченная страстью толпа стремится дойти до крайних про­
явлений этого чувства. Этот могучий прибой коллективного
чувства и передан удивительно глубоко и красиво в отмечен­
ных нами выше курсивом описаниях Толстого. Понятно, что
процесс передачи не совершается мгновенно, и в общем ин­
тенсивность душевного движения пропорциональна количе­
ству лиц, составляющих толпу. Этот закон сохраняет свою
силу и в мире животных. Так, Руже сообщает относительно ос.
что чем многочисленнее их гнезда, тем ожесточеннее они в
своей ярости. Таков же смысл и вышеприведенных нами на­
блюдений Фореля над муравьями, мужество которых возра­
стает в прямом отношении с числом их товарищей. Точно так же
наблюдения над буйствующей и веселящейся толпой показы­
вают, что ярость громил или разгул карнавального веселья
принимают тем большие размеры, чем больше участников в
толпе; что ожидание в зрительном зале тем легче разражается
нетерпением, чем больше в театре лиц. и т. д. Все эти наблю­
дения и выводы являются дальнейшим развитием нашего
основного положения о конденсирующем действии масс. Толпа,
приобщая отдельную личность, концентрирует не только ее
физические, но и эмоциональные силы. Отдельные эмоцио­
нальные и волевые комплексы, сливаясь между собою, разви­
вают такой интенсивный под’ем энергии, какого никогда не в
силах достигнуть переживания отдельного лица. В этом колос­
сальном нарастании коллективного чувства и заключается тот
драматический фанатизм толпы, которым отмечены все ее дей­
ствия. и который превращает ее в одну из самых могучих и
страшных сил природы. Вместе с тем. тот под’ем духовного

74 самочувствия (Selbstgefühl), которым сопровождается простое
«общественное соприкосновение» в толпе,—в период концен­
трации чувства переходит в состояние, для коего нет еще слов
на нашем бедном человеческом языке, но которое родится от
избытка жизненной силы, от смутного сознания, что «укре­
пляется человек на земле и в людях», как метко определяет
М. Горький.
«Разгораются очи людей, светит из них пробуждающаяся
человеческая душа, и мое зрение тоже становится широко и
чутко... Черпаешь силу из открытых перед тобою сердец и этой
же силою об’единяешь их в одно сердце»... («Исповедь»),
Не только ораторы или «герои» переживают чувство во­
сторженной радости в толпе; не только с ними «творится чудо».
То же опьянение, ту же сладострастную нервную возбужден­
ность испытывает в братской общности с остальными каждый
из участников одухотворенной толпы. На этих особенностях
коллективного чувства и построена психология сектантского
экстаза. Сектантские радения представляют в этом отношении
чрезвычайно много интересного и поучительного. Вечером или
ночью люди божьи тайно сходятся в избу, в которой назна­
чается собрание. Все стараются пройти незаметно из опасения,
чтобы полиция или духовенство не накрыли их собрание- Уже
одна эта таинственность, эти ежеминутные опасения, что
вот-вот их накроют,
захватят,
арестуют,
эта
необхо­
димость таиться
и
скрываться
действует
возбуждаю­
щим образом, и когда сектанты входят в избу, они
уже сразу
образуют
толпу,
эмоционально
известным
образом подготовленную. (Период эмоционального брожения
проделывается, таким образом, каждым еще до «радения». Вся
остальная обстановка как бы специально рассчитана на уско­
рение периода концентрации.) Раздевшись и разувшись в се­
нях, сектанты входят в избу босые, полуобнаженные, в длинных
белых рубахах. Усаживаются на лавках и скамьях, и затем на­
чинается пение «роспевцев». От массы собравшихся людей в
избе становится жарко и душно. Настроение поднимается, глаза
горят, светятся, нервный под'ем все растет. Постепенно пение
становится все звонче, мотивы бодрее, жизнерадостнее, на по­
добие плясовых русских песен. В это время обыкновенно и бы­
вает схождение св. духа на чад Сиона и прыгание их. Вот мо­

лодая, бледная женщина, стоящая близ порога, то и дело по­

75 —

дергивает плечами, поднимает кверху то одну то другую руку
и помахивает в воздухе белым платочком. Вот сидящий на
скамье, вдали от главарей, сначала закрывает глаза, точно он
спать захотел, и покачивает головой, а затем начинает дви­
гаться по скамейке, между тем как сосед его раскачивается всем
корпусом взад и вперед. Вот многие выбивают такт ногами, при­
щурившись и покачиваясь с боку-на-бок. Вот один из ерзавших
на скамейке вскакивает и подплясывает на месте. Вот, наконец,
то там, то сям ударяют в ладоши... Начинается восторг, про­
светление... Начинаются об’ятия, жаркие братские лобзания,
поцелуи горячие... Все разгораясь и нарастая, радость доходит
до исступления, до полного экстаза. От неиз’яснимого блажен­
ства все «дрожат, как в лихорадке» и, «воспрянув духом», «за­
бывают себя», «впадают в какое-то забвение», чувствуют себя
совершенно иными, «яко голубь, яко младенец». Воображении*
рисуются легкие, радостные образы. В порыве энтузиазма
возникает иллюзия богоодержимости и сердцеведения. И вот
уж то одному, то другому грезится, будто на него «накатил»
св. дух, «завладел его палатой», влагает в его голову новые
мысли и откровения, которые он и вещает от имени св духа
в голосах и пророчествах.
Ври составлении этой картины я воспользовался описания­
ми наших лучших исследователей сектанства: Пругавина,
Бонч-Бруевича, Кириллова, Коновалова и друг., и самым ре­
шительным образом утверждаю, что нет никакого основания
думать, будто в основе «хлыстовщины» лежит половое чувство,
и что все эти «хождения в духе», «нашествия» и «накатыва­
ния» благоприятствуют будто бы процветанию «свального гре­
ха». Может быть, такие случаи и бывают, как, наир., возникают
нередко па почве тех же радений и религиозный бред, конвуль­
сивные эпидемии и другие болезненные аффекты. По основа
«хлыстовщины», во всяком случае, не в этом. По учению хлы­
стов Христос может воплощаться в каждом человеке, и каждый
должен стремиться стать Христом. Весь их молитвенный экстаз
основан на этой жажде «перевоплощения». А «хождение в
круге», пляски, выкрики, вздрагивания, всхлипывания, биче­
вания и проч., это-—психический «гашиш», дошедший до нас
из самых седых времен и всегда применявшийся теми, кто хо­
тел шаманить, пророчествовать и вообще подготовиться к
ми сти ческой « богоодержш мости ».

76 —
Сами сектанты,—говорит Д. Г. Коновалов в своей нашумев­
шей года три назад диссертации: «Психология сектантского
экстаза»,—не находит лучшей аналогии для своего экстаза,
как сравнение его с «пьяным ‘упоением». Один хлыстовский
распевец влагает в уста сектантки такие слова:
На беседушке, на апостольской
Я пила пивцо, я пьянехонька;
Я пошла духом веселехонька.

Восторг, просветление, духовная радость, даруемая концен­
трацией коллективного чувства, вот единственная психологи­
ческая основа сектантских радений. И в этом смысле, если от­
бросить то освещение, которое приобретает эмоция коллектив­
ного восторга под влиянием политических, экономических и
религиозных причин, радениями могут быть названы: каждый
митинг, каждое театральное представление, вообще—каждое
собрание, живущее жизнью одухотворенной толпы. Ибо таков
закон конденсирующего действия масс, по которому личность,
попадая в толпу, становится ареной усиленных токов телесной
и эмоциональной энергии. Примером, прекрасно иллюстрирую­
щим и поясняющим этот закон, является чудо исцеления рас­
слабленной во время крестного хода у М. Горького в «Испо­
веди». Из-за этого чуда в свое время на страницах ежедневной
печати разыгралась целая патетическая трагедия. Г. Изгоев со
всем свойственным ему банальным азартом в течение несколь­
ких месяцев подряд требовал у Горького метрику, уверяя, что
Горький не то. за что он себя выдает, и за что принимают его
марксисты; что русская интеллигенция обманута; что настоящий. коронованный г. Изгосвым Горький давно уже умер, а на
троне последнего восседает «чистокровнейший мистик», хитро
подделанный Луначарским и «разбавленный научными наме­
ками» Базарова; и что, в сущности, даже самый трон—не трон,
а обтянутая красной тряпкой «безнадежная народническая по­
пытка возродить древне-русское язычество». Однако автори­
тетные раз’яснения г. Изгоева ни мало не повлияли на смягче­
ние вины Максима Горького в глазах г. Пешехонова. Послед­
ний. в качестве прямого и героического наследника «древне­
русского язычества», совершенно определенно заявил, что у
Горького остается один-единственный путь «в сторону мисти­
цизма. И Горький, в сущности, уже сделал шаг в этом напра­
влении. в сторону обожествления массы, заставив последнюю

— <7 —

сотворить чудо—исцелить болящую». Но тут случилось самое
неприятное для Горького: и мистики самым решительным обра­
зом отреклись от Горького и его «чуда», заявив, что у чуда его
«не хватает настоящего мистического голоса», и что сам Горь­
кий «запутался в противоречиях современных интеллигент­
ских исканий». И только тонкое ухо г. А. Блока уловило за
этим чудом какой-то призыв к «родным лохмотьям»Я отлично понимаю шум и злословие, поднятые известной
частью интеллигенции по поводу этой сцены исцеления в толпе.
Даже самые ревностные приверженцы Горького растерянно по­
жимали плечами. Ибо сцена эта не удовлетворяет требованиям
ни одной школы. Здесь прекращаются все школы, все теории,
все догматы, и начинается искусство, возведенное на степень
самой реальной, самой смелой натуры. После сцены убийства
Верещагина, это—лучшее, что имеется в литературе, из об­
ласти массовой психологии.
«Стоял я на пригорке над озером и смотрел: все вокруг за­
лито народом, и течет темными волнами тело народное к воро­
там обители, бьет, плещется о стены ее,—нисходит солнце, и
ярко красны его осенние лучи. Колокола трепещут, как птицы,
готовые лететь вслед за песнью своей, и везде—обнаженные го­
ловы людей краснеют в лучах солнца, подобно махровым макам.
У ворот обители—чуда ждут: в небольшой тележке молодая
девица лежит неподвижно; лицо ее застыло, как белый воск,
серые глаза полуоткрыты, и вся жизнь ее—в тихом трепете
длинных ресниц.
Без рук, без ног лежит четвертый год...
Великая, немая жалоба застыла на белом, полумертвом
лице...
Тысячи глаз смотрят вдаль, и вокруг меня плывет, точно
облако, теплый и густой шоиот:
— Несут, несут!
Тяжело и медленно поднимается в гору народ, словно тем­
ный вал морской, красной пеной горит над ним золото
хоругвей, брызгая снопами ярких искр, и плавно качается,
реет, подобно огненной птице, осиянная лучами солнца икона
богоматери...
Помню—остановилось все вдруг около меня, возникло смя­
тение, очутился я около тележки с больной, помню крики и
ропот:

— 78 —

— Молебен, молебен!
Было великое возбуждение: толкали тележку, и голова де­
вицы немощно, бессильно качалась, большие глаза ее смотрели
со страхом- Десятки очей обливали больную лучами, на рас­
слабленном теле ее скрестились сотни сил, вызванных к жизни
повелительным желанием видеть больную восставшей с одра,
и я тоже смотрел в глубину ее взгляда, и невыразимо хотелось
мне вместе со всеми, чтобы встала она... Как дождь землю вла­
гою живой, насыщал народ иссохшее тело девицы этой силою
своей, — шептал он и кричал мне и ей:
— Ты—встань, милая, вставай! Подними руки-то, не бойся!
Ты вставай, вставай без страха! Болезная, вставай! Милая!
Подними ручки-то!
Сотни звезд вспыхнули в душе ее, и розовые тени загоре­
лись на мертвом лице; еще больше раскрылись удивленные и
радостные глаза, и, медленно шевеля плечами, она покорно
подняла дрожащие руки и послушно протянула вперед...
Тогда все вокруг охнуло,—словно земля—медный котел, и
некий Святогор ударил в него со всей силой своей,—вздрогнул,
пошатнулся парод и смешанно закричал:
— На ноги! Помогай ей! Вставай, девушка, на ноги! Подни­
майте ее!
Мы схватили девицу, приподняли ее, поставили на землю
и держим легонько, а она сгибается, как колос на ветру, и
вскрикивает:
— Милые! Господи! О, Владычица! Милые!
— Иди!—кричит народ,—иди!
Цомню пыльное лицо в поту и слезах, а сквозь влагу слез
повелительно сверкает чудотворная сила—вера во власть свою
творить чудеса.
Тихо идет среди нас исцеленная, доверчиво жмется ожив­
шая телом своим к телу народа, улыбается, белая вся, как цве­
ток. и говорит:
— Пустите, я—одна!..1)
Прежде всего следует указать, что вся эта сцена не являет­
ся сплошной фантазией Горького- Подобные исцеления так на­
зываемых истерических параличей во время крестного хода
хороню известны медицине. Я подчеркиваю, конечно, истери■О .1/. Горький. «Исповедь», стр. 316—320.

— 79 —
ческий характер паралича. Ибо в тех случаях, где в основе па­
ралича лежат причины анатомические, там подобного исцеле­
ния быть не может. По всякий истерический паралич обязан
своим существованием тому, что от моторных (т.-е. двигатель­
ных} центров парализованный орган не получает достаточных
импульсов. Поль терапии в этих случаях сводится к укрепле­
нию воли и воздействию ла моторные центры путем раздраже­
ния периферических органов (электризация). По образному
выражению Августа Страндберга «толпа—это огромная элек­
трическая батарея из •множества элементов; изолированный же
элемент тотчас теряет свою силу». И, действительно, толпа в
этом случае исцеления сыграла роль электрической батареи в
прямом значении этого слова. Тело расслабленной, приобщен­
ное общим под’емом веры к конденсирующему действию масс,
вошло в цепь этой гигантской воли. Ритмически повторяв­
шиеся возгласы: «шагу, шагу!» сливали все мысли, все
желания болящей с движением толпы. Они действовали
на
нее
так
же,
как
гневные
возгласы:
«Руби!
Я приказываю»
на
тупого
драгуна
в
сцене
убий­
ства Верещагина. Под'ем духовного самочувствия (Selbstgefühl),
чувство слияния с толпой овладевали расслабленной все силь­
ней и сильней. И когда толпа окружила ее и, проходя мимо,
бросала из тысячи уст: «Ты —встань, милая, вставай!»; когда
во взглядах, в мимике проходящих, в энергии шага, в ободряю­
щих звуках голоса больная тут же читала указания, как это
сделать, она, действительно, должна была ощутить, что «на
расслабленном теле ее скрестились сотни сил». Вольная под­
няла дрожащие руки, и это усилило эмоцию восторга и веры в
толпе. «Тогда все, вокруг охнуло»,—и сама болящая, повинуясь
концентрации коллективного чувства, радостно прижалась к те­
лу толпы и пошла в экстазе за ней. Так. исцеляются нередко и
страдающие истерической слепотой и немотой, что не, мешает
нм дома снова лишаться зрения и речи. С точки зрения конден­
сирующего действия масс это совершенно понятно: пробужден­
ные центры, насыщенные энергией, исходившей из толпы, опять
погружаются в апатию. И Горький совершенно определенно
подчеркивает не только возможность, но даже неизбежность
такого исхода: «Не думай, что это твоя воля подняла тебя:
окрылен ты скрещением в душе твоей всех сил, извне обнявиіих
тебя, крепок силою, кою люди воплотили в тебе на сей час:

— 80 —
разойдутся они, разрушится их дух, и снова ты — равен ка­
ждому» («Исповедь»).
Сцена исцеления болящей в толпе чрезвычайно поучи­
тельна и в другом отношении. С точки -зрения Михайловского
совершенно непонятно, почему одержимая подражательным
гипнозом толпа богомольцев не впала—при виде расслаблен­
ной—в такое же параличное состояние? Что побудило ее, во­
обще, заняться этой больной? Какое дело гипнотику до окру­
жающих? Он занят своим «героем»—и только! Но вот вопрос:
кто здесь «герой» в этой толпе? И если бы он вдруг появился в
лице «тупого драгуна», сумел ли бы он подвинуть всю эту ве­
рующую толпу на убийство болящей? Сумел ли бы он, вообще,
внушить этой массе какую угодно эмоцию и увлечь ее по ка­
кому угодно пути? Михайловский отвечает без колебаний: ме­
ханика отношений между «героем» и «толпой» в том и заклю­
чается, что толпа повинуется беспрекословно каждому призыву
героя. И в доказательство Михайловский приводит следующий
факт:
Однажды брат знаменитого Мирабо, ненавидимый парижа­
нами, был настигнут толпой якобинцев. Последние с яростью
накинулись на врага. Посыпались ругательства... Уже разда­
вались зловещие крики: «на фонарь»!.. Но Мирабо-Бочка был
веселый находчивый и храбрый малый... Он остановился, лю­
безно раскланялся с толпой и пропел забавный куплет из мод­
ной оперетки... Раздались аплодисменты, крики «браво»,
смех, и Мирабо не только не повис на фонаре, а его еще с по­
четом проводили до дому.
По мнению Михайловского, лучшего доказательства, гипно­
тической подражательности толпы и не надо. Но взглянем на
этот факт с точки зрения физиологической теории чувства.,
изложенной нами в главе об «Эмоциональной природе толпы».
Эта теория учит, что от присоединения или от падения какойнибудь группы телесных изменений эмоция может совершенно
изменить свой психологический смысл. Какая же в этом отно­
шении зависимость между радостью и гневом? Вопреки ука­
заниям сознания, которому гнев представляется чем-то крайне
тягостным и неприятным,—говорит Г. Ланге в своей классифи­
кации душевных движений,—оказывается, как показывает фи­
зиологический анализ эмоции радости и гнева, что только ко­
личественное различие отделяет означенные эмоции друг от

— 81 -г-

друга. До некоторой степени на эту близость указывает и жи­
тейский опыт, поити всегда оСединяющий обе эмоции в таких
выражениях, как «з.іобны" смех», «бешеная радость», «ра­
достно упиваться своимд ь.евом», и т. и. II. действительно, че­
ловека в состоянии легкой гневной вспышки всегда легче рас­
смешить, нежели в обычном настроении. Это—общеизвестный
прием, который давно использовала житейская практика- Его
пускают в ход не только педагоги, желающие привести в бла­
годушное настроение рассерженного ребенка, или повздорив­
шие приятели, но все полководцы, ораторы, адвокаты—вообще,
лица, умеющие распоряжаться настроениями толпы.
Я мог бы привести здесь, десятки примеров, но укажу на
случай, имевший место в девятисотых годах во время проте­
стов против расстрелов Фр. Феррера, в Париже. Когда манифе­
стация у испанского посольства, под влиянием первой крови,
приняла характер гражданской войны, когда затрещали ре­
вольверные выстрелы, и несколько десятков тысяч манифестан­
тов начали переходить в озлобленное наступление, в одном ме­
сте разгневанная толпа остановила офицера в автомобиле. Ра­
зыгралась обычная картина: раздались свистки, посыпалась
брань, угрозы, проклятия... Несколько человек кинулись к
уличному крану и стали окачивать офицера водою из рукава.
II уже толпа зловеще металась, охваченная приступом мсти­
тельной злобы. Но. как сообщалось тогда в газетах, офицер не
потерял присутствие духа и «смехом обезоружил нападаю­
щих»: развеселившаяся толпа с миром отпустила своего
пленника.
Во всех этих случаях гипноз, разумеется, не при чем. В
период эмоционального брожения эти два наиболее родствен­
ных по своей биологи ческой природе чувства: радость и гнев—
незаметно переходят одно в другое. Зверство и веселое добро­
душие—неразлучные спутники толпы. Толпа, хохоча, не только
сжигает усадьбы и заводы, но. с теми же переходами от ярости
к. смеху, раскраивает черепа. Смех толпы еще не спасение для
жертвы. От смеха еще легче переход к ярости, чем от ярости к
смеху. И отсюда эти зверства и неистовства, нередко завершаю­
щие собою буйный разгул толпы. Не «герой» приводит толпу
в смешливое настроение, а само гневное коллективное чувство
ищет поводов к. буйному веселью. Но толпа, охваченная пе­
чалью пли паническим страхом, не станет заслушиваться куОпсркИ КОЛЛЕКТИВНОЙ психологии.

**

— 82 —

плетев, распеваемых пьяным забулдыгой, точно так же, как
трудно допустить, чтобы разгневанная толпа зарыдала вместе
с Мирабо-Бочкой, если бы последнему вздумалось заплакать.
Напротив, слезы и вопли лишь содействуют концентрации кол­
лективного чувства. И оттого мольба, обращенная к толпе в
такой патетической форме, как мольба стариков и женщин,
не настраивает ее гипнотически па тот же молящий лад, не за­
ставляет ее плакать с матерью над трупом убитого ребенка, а
только ожесточает, разнуздывает ее зверские инстикты и пло­
дит тот отвратительный садизм, которым полна наша русская
пугачевщина, во всех ее видах.
При изучении «Психологии общественных движений» мне
придется более подробно говорить о трансформациях коллек­
тивного чувства. Остановимся теперь еще на вопросе о взаимо­
действии между «героем» и «толпой». Все вышеизложенное ясно
показывает, что «герой» далеко не обладает той магической
силой, которую приписал ему Михайловский. Если коллектив­
ное чувство имеет свой процесс зарождения, свой процесс по­
степенного развития, то ясно, что «герой» не навязывает его
толпе по своему усмотрению. Напротив, факты доказывают,
что не «герой» владеет толпой, а толпа владеет «героем». Ивар
Карено у Гамсува горячо ополчается против «старого, неесте­
ственного обмана, будто толпа людей в два аршина вышиной
может сама выбрать себе вождя в три аршина вышиной». Но
именно такова толпа. Из своих маленьких «двухаршинных ■>
участников она. благодаря своей конденсирующей силе, создает
«героя» колоссальной величины- Она сама—этот исполинский
герой. С высот благороднейшего энтузиазма она может пасть до
проявлений самой гнусной свидригайловщины. Но всегда и во
всем она повинуется голосу собственного чувства и отдается
во власть своих собственных решений. Из своей среды она вы­
двигает «героев», выражающих ее настроения, подчиненных ее
коллективной воле, (’кажу определеннее: герой есть реальное
выражение всех истинных стремлений толпы. Он полон гнева,
когда она негодует; он проливает слезы, когда ей хочется пла­
кать. Всеми своими речами и действиями он погружает ее в
собственное сердце. Герой—это. по выражению одного испан­
ского драматурга.-— конь Аттилы, но он покорно повинуется
своему всаднику. И этот всадник—толпа. Герой несется туда,
куда, толкает его воля последней-

— 83
Вот отличный пример.
Московское дворянство, торжественно настроенное пред­
стоящей войной с Наполеоном, собралось во дворце, для выра­
жения своих патриотических чувств. Произносятся горячие
речи. Все охвачены «общим чувством желания показать, что
нам все нипочем,выражавшимся больше к звуках и выражениях
лиц, чем в смысле речей». Между нами Пьер Безухов, который
носится с конституционными иллюзиями, все пытается обра­
титься с речью к собранию. «Но Пьеру не только не удавалось
говорить, ('го грубо перебивали, отталкивали, отворачивались
от него, как от общего врага». Всех увлекает какой-то речистый
дворянин, которого Пьер в прежние времена видал у цыган и
знал за нехорошего игрока в карты. Тут он. впрочем, совер­
шенно преобразился. Он с горячностью говорит о необходимо­
сти жертвы, вызывает всеобщий энтузиазм в собрании, и малопо-малу и Пьер, и даже старый Ростов (гневно настроенный
все время против патриотического увлечения сына) поддаются
общему возбуждению: старый граф тут же согласился па
просьбу сына и сам поехал записывать его в полк, а Пьер Безухов обязался выставить ополчение в 1.000 человек. «На дру­
гой день государь уехал. Псе собранные дворяне сняли мун­
диры. оптъ разместились ио домам и клубам и. покряхтывая,
отдавали приказания управляющим об ополчении и удив,ли­
лись тому, что они сделали».
Здесь совершенно ясно выступает зависимость «героя» от
выдвигающей его массы. Для толпы дворян, охваченной задор­
ным желанием «показать, что нам все нипочем»—шапками
закидаем—самым подходящим «героем», естественно, должен
был показаться человек, с напыщенной горячностью говорящий
о необходимости жертвы. Ибо толпа, охваченная сильной эмо­
цией, требует резких очертаний, решительных выводов, реши­
тельных действий. И роль «героя» заключается в том, что он
формулирует ее чувства, дает конкретное направление ее воле,
бросает краткие, но сильные лозунги, призывающие к опреде­
ленному действию. Для толпы, охваченной гневом, этим лозун­
гом служит : «руби»! и удар тупого драгуна. На дворянском
патриотическом собрании: жертвуй! П кто поразит ее вообра­
жение, кто потрясет ее образно картиной ее собственных
чувств,—тот и—«герой» в настоящую минуту. В бою таким увле­
кающим лозунгом является неустрашимый поступок- Так. в

6*

— 84

сражении при Коморне. когда пылкие мадьяры сгорали от не­
терпения сразиться с врагом, мадьярский полководец Гергей в
одну минуту стал народным героем. В красной мантии, резко
бросавшейся в глаза, с развевающимся белым пером на шляпе
он бросился во время сражения в самое опасное место и крик­
нул: «Вперед, мадьяры! Сегодня нули попадут только в меня'».
Но толпа создает героя, она же его и низвергает. Сегодня
Густав Гессе—герой и любимец берлинской революции. Его бе­
зумной отваге хлопают на королевском плацу. А месяц спустя
его призывы той же толпе уже кажутся смешными. И не по­
тому, что таков ее каирн;;, а потому, что она уже опередила
своего вчерашнего «героя». Ей нужны уже другие святыни.
Сегодня она слепо верит Га нону, как некогда слепо верила без­
грамотному Пугачеву, что он потому «не показывает своей ру­
ки. что не пришло еще его время». А когда тот же Пугачев ока­
зался позади ее стремлений и уклонился от смелого шага, на
который его толкало народное движение (пойти па Москву),
толпа сразу охладела к своему «герою», как отвернулась она
впоследствии от Гапона. Про толпу можно смело сказать: на­
зови мне своего «героя», и я скажу, кто ты. Каждый герой —
это этап ее развития. П в этом смысле история, действительно,
многое может рассказать устами своих «героев»—в широком
значении этого слова, т.-е. устами поэтов, художников,
идеологов. Вспомним о легендах, возникающих на полях
сражений и остановимся несколько подробнее на природе и
причинах их появления среди воюющих масс. Война в
ее современном виде—это торжество безличной механики. И
причины войны, и самый враг ио большей части остаются скры­
тыми от самих противников. Сражаются не люди: на поле сра­
жения действуют мертв,ые орудия. Дни и ночи, дни и ночи ме­
чут они бешеным грохотом потоки свинцовой лавы. На
сотни верст развертываются
грохочущие пасти желез­
ных чудовищ. Дикий вой пушек, трескотня пулеметов
и
свист
пуль
сливаются
воедино,—в
единую
фа­
тальную силу, устилающую трупами землю. Не люди, а
мортиры и пушки решают судьбы сражений, развора­
чивают бетонные окопы, наполняют потоками крови Вислу и
Сан. . Іюди. сотни тысяч людей, валяющихся в грязи и экскре­
ментах. только жалко трусят и чувствуют себя пешками перед
лицом железного рока—из пулеметов и пушек. II под действи­

— 85 —
ем этого сознания на войне все легко становятся фаталистами.
Кажется, что события развиваются сами собой—в. силу какихто роковых и неизбежных законов. Судьба ли. рок ли. (форту­
на—кто-то непобедимый и властный бросает миллионы людей
друг на друга и сам решает вопрос о победах и поражениях, о
жизни и смерти сражающихся. 'Гак проходят дни, недели и ме­
сяцы. Измученный бессильным ожиданием смерти солдат начи­
нает смотреть на себя, как па игрушку в руках жестокого рока.
И бойню, устроенную людьми, он готов принимать за какое-то
таинство. Рычание мертвых механизмов начинает казаться ему
трагическим велением свыше. И вот, на этой почве фаталисти­
ческой покорности и боевого оглушения и возникают легенды,
которыми напуганное воображение сражающихся страхует себя
от ужасов смерти.
Рождение легенды есть творческий процесс.
Сражаясь и умирая, человек, и на поле сражений продол­
жает оставаться радостным поборником жизни. Подобно тому,
как осужденный на смертную казнь до последнего мгновения
цепляется рукам и помыслами за каждый предмет. чтобы как
можно, дольше продержаться на земле, так и человек на пози­
циях: он всячески гонит от себя напоминание о смерти. Кру­
гом трупы и трупы, развороченные внутренности, запекшаяся
кровь, раздробленные черепа- А живые солдаты проходят мимо
и словно не замечают ни крови, ни мертвых. Они улыбаются,
смеются, ноют и между играми выгребают картошку. В их шут­
ках—намеренная бравада. И вопреки самой смерти в них про­
сыпается слепая надежда на рок. на. фатум, на чудо. т.-е. сле­
пая вера в торжество жизни над смертью.
Не только из страха смерти, но еще больше, из любви к
жизни сражающиеся становятся фаталистами. Из жажды жиз­
ни рождается боевой фатализм. На почве боевого фатализма
расцветают легенды о белых всадниках, об одолим-траве. И по­
корные велениям масс, подчиняясь коллективной воле вою­
ющих и страждущих, из недр толпы выходят носители этой
веры: йеменские лжепророки Алруи и солдатские «чудодеи»
МитЬки-богунцы. Доколе сильна такая вера в толпе, ее не разу­
бедить никакими фактами. Па место одного убежденного об­
манщика вырастут десятки других лжепророков. Но как толь­
ко сама Толпа утратила надобность в этих фетишах, «герой»

— 86 —
немедленно попадает и развенчанные кумиры, и сам ощущает
свое убожество.
Каждый герой— нто этап в развитии масс. И в этом смысле
история «властителей дум» есть до некоторой степени история
данного класса. Ибо. благодаря однородности той или иной со­
циальной среды, вовсе нет надобности, чтобы «герой» выдви­
гался тут же непосредственно из недр толпы. Он может поя­
вляться и действовать на расстоянии. Важно, чтобы он во
всем—во всех своих политических, духовных, общественных
интересах — всецело проникся бы доверием, всецело был бы со­
зданием своей партии, своего класса, своего народа- Самое со­
здание «героев» есть акт творческий со стороны толпы, и по­
этому более точное представление о взаимодействии между
«героями» и толпой мы получим при изучении процессов кол­
лективного творчества.
Итак, мы сделали попытку приблизиться к пониманию вну­
треннего мира толпы, и это привело нас к установлению не­
скольких общих формул. Основная из них гласит, что толпа
есть одна из форм совокупной работы, построенной на общности
иптеріесов и чувств. Указанная эмоциональная общность ведет
к развитию совершенно своеобразной солидарности и сплочен­
ности в толпе. В качестве системы общественных отношений
толпа представляет собою явление исключительное. Взаимо­
действие между всеми участниками ее облегчено и доведено до
поразительной упрощенности. Каждый жест, каждый крик
одного моментально впитываются сотнями глаз и ушей осталь­
ных. жадно вбираются всеми частями этого гигантского тела и
перерабатываются в потоки стремительной и могучей энергии.
Но вся история человечества, есть борьба совокупных орга­
низмов- А люди, брошенные в борьбу, по образному выражению
Герцена, неизменно исходят страстной верой и страстным со­
мнением, истощаются гневом и ненавистью, сгорают, впадают в
крайность, увлекаются и мрут на полдороге, т.-е. проявляют
все ту же эмоциональную общность. И если энергия действую­
щих групп и воодушевление их не на всем протяжении истории
проявляется с одинаковой силой, если события принимают при
этом слишком пестрый, слишком запутанный характер, то все
же не следѵет забывать, что психологическая основа во всех
этих случаях одна и та же, и колыбелью всякой общественности
оставалась и остается толпа. Все современное устройство—со

— 87 —

всей своей ложью, несправедливостью, со всей красотой и
поэзией, фанатизмом и лирикой, мятежами, безумцами, героя­
ми и святителями духа—течет по законам скоротечной жизни
толпы. Всякий этап на историческом пути человечества неиз­
бежно связан с транформациями коллективного чувства. И
только вооруженные этими предварительными знаниями мы на-учаемся понимать истинный характер совершающихся на на­
ших глазах превращений, научаемся правильно разбираться в
головокружительном потоке событий и тем самым получаем в
руки оружие для правильной оценки и правильного воздей­
ствия на ход исторического процесса. Но это уже вопросы, от­
носящиеся к «Психологии общественных движений» и со­
ставляющие предмет дальнейшего изложения во второй части
этой книги.

СОДЕРЖАНИЕ.
Глава первая

Вместо предисловия...................................................................

Стр.
3

Глава вторая

— Что такое толпа.......................................................................

17

Глава третья

— Толпа и личность........................................................................

35

Глава четвертая — Эмоциональная природа толпы.............................................. 53
Глава пятая

— Законы действия масс...........................................................

65

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО.
МОСКВА.—ПЕТРОГРАД.
G=..............................

' ......... ....--------------------------------------------------

......

Фрейд, С. Лекции по введению в психоанализ (Психологическая и психо­
аналитическая Б-ка, под ред. проф. И. Д. Ермакова). Выпуск I.
T. I. Изд. 2-е. Ц. 1 р. Вып. II. То же. T. II.
Ц. 1 р. 30 к.
Вып. III. Основные психологические теории в психоанализе (сбор. ник статей). Ц. 1 р. 25 к. Вып. IV. Методика и техника психо­
анализа. Ц. 75 к.
Энгельс, Ф. Людвиг Фейербах. Перев., предисловие и примечание Г. Пле­
ханова. Ц. 30 к.
Его же. От классического идеализма к диалектическому материализму
С приложением 11 тезисов К. Маркса о Фейербахе. Ц. 5 к.

ФИЗИОЛОГИЯ.
Бехтерев, В. М. Общие основы рефлексологии человека. Руководство к
объективно-биологическому изучению личности. Изд. 2-е, дополнен,
и исправл. Стр. 408. Ц. 3 р. 75 к.
Павлов, И. П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нерв­
ной деятельности, у животных. Стр. 244. Ц. 1 р. 50 к.

Цены указаны в червонцах по курсу Госбанка.

ПРИЕМ ПОДПИСКИ НА ВСЕ ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ
принимается в конторе объявлений, подписных и
справочных изданий (Никольская, 3, тел. 2-17-23).

Торговый сектор Государственного Издательства:
MOÇKBR, Ильинка, Биржевая площадь, Богоявленский пер., 4. Теп. 47-35.

ПЕТРОГРНД, проспект 25 Октября (Невский), 28. Тел 5-49-32.
ОТДЕЛЕНИЯ: Вологда, площадь Свободы; Воронеж, проспект Революции, 1-й д. Совета;
Казань, Гостинодворская, Гостиный ".вор; Киев, Крещатик, 88; Кострома, Советская, И;
ул. .Лассаля, 12;
Пенза, Интернациональная, 39/43; Пятигорск, Советский пр., 48; Ростов-на-Дону, ул. Фрид­
риха Энгельса, 106; Саратов, ул. Республики, 42; Тамбов, Коммунальная, 14; Тифлис,
проспект Руставели, 1G; Харьков, Московская, 20.
МАГАЗИНЫ ТОРГСЕКТОРА: Москва: 1) Советская площадь (под гостия. б. „Дрезден“),
телѳф. 1-28-94; 2) Моховая, 17 (под гостив. б. „Националь*4), телѳф. 1-31-50; 3) ул. Герцена,
(Б. Никитская, 13, зд. Консерватории), тѳлеф. 2-64-95; 4) Никольская ул, 3, телѳф. 49-51;
5) Серпуховская площ., 1/43, телеф. 2-84-82; 6) Кузнецкий Мост, 12, телѳф. 1-01-35; 7) Лялин
пер.," 11, тѳлеф. 81-94; 8) М. Харитоньевский и* р., 4; 9) Ильинка, Богоявленский пер., 4.

Краснодар, Красная, 33. Ннжнмй-Новгород, Б. Покровка, 12; Одесса,

Петроград: 1) проспѳкг 25 Октября (Невский),

28; 2) проспект Володарского (Литейный) 21;
3) проспект 25 Октября, 13.