СОСЛИГМЗДАУ

.< .
Г’

,

А . В. Л 1] н ач ар ски й

f
f

А .В .Л У Н А Ч А Р С К И Й

КЛАССИКИ
Р У С С КОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
/

(ИЗБРАННЫЕ СТАТЬИ)
г

Р Е Д А

К Ц И Я

Н.Ф. БЕЛЬЧИКОВА
А

ГО СУДЛРСТВЕП П О Е В ЗД А 1Е Л Ь С 1В О
* Х У Д О Яг Е С Т В Е П П Л Я
Л 1 1 Т Е Г Л 1 УГА>>
М О С 1£В Л 1 9 3 ?

щV\ I /Ал ь н я

ДЕК т

Р е д а к т о р Ан- В ол к ов,
Т ехнический р е д а к т о р А. fjb in n o .
К о р р ек т о р а Р . Э п ш т ей н и В, П о к р о о ск а я
П ереплет и т и т у л
А. Р а д и щ е в а

О

Л

!

■
J
С д а н о в н а б оо
«. П одп. к печа т и 21IX, 19У2 «. З ак . и з д . М 355.
З а к тип.
158. Х-70. Л82. Тираж 10 000 э к з . Ф .рм. б у м . 62X941,. ЗПЫ
печ. д., п о 42816 з н в п. л., 31М авт , л. 34,87 у ч е т н о - а в т о р с к и х листов,
и т п е ч а т а н о на б ум а ге К а м ен ск о й писчебум аркной ф а б о и к и
У'полиомоченный Г л авл ит а Б —28396
11-я т и п ограф и я М особл п ол ш раф а, 2 -я Р ы б и н с к а я , 3.
Цена 7 р. 60 к. П ереплет 1 р . 60 к .

о т

РЕДАКТОРА

В данный сборник включены наиболее значительные статьи
А . В. Луначарского о классиках русской литературы. Конкрет­
ным статьям! о творчестве писателей от Пушкина до Горького
предпосланы три статьи общего характера, разрешающие
основные методологические проблемы и дающие общее представ­
ление об историко-литературном процессе X IX столетия.
Первая статья в этом сборнике «Ленин и литературоведение»
(1 9 3 1 ) представляет собой, с одной стороны, попытку, исходя
из основ ленинского учения о культуре и из философских в згл я ­
дов Ленина, указать современным критикам и литературове­
дам пути анализа литературных явлений; с другой — она вос­
полняет существовавший до сих пор пробел конкретного из­
ложения ленинского учения о двух путях развития капита­
лизма применительно к нашей литературе X I X столетия и ле­
нинских воззрений на отдельных русских писателей.
В заключительной главе автор поднимает вопрос о конкрет­
ности изучения, о партийности литературы и других не менее
важных для развития современного марксистско-ленинского
литературоведения моментах. «Все ленинское наследство,— го­
ворит А . В. Луначарский,— должно быть самым внимательным
образом обследовано литературоведами, начиная от философ­
ских построений Владимира Ильича, его исторической концеп­
ции, его политических воззрений и кончая непосредственно ли­
тературными высказываниями. Часто бывает, что брошенные,
казалось бы, вскользь замечания Владимира Ильича содержат
на самом деле целую программу действий для литературоведа,
намечают вехи его методологического пути, приобретают ди­
рективное "значение».
Н ачало такой работе литературоведов над ленинским наслед­
ством применительно к русской литературе X IX столетия и

положил А . в . Луначарский в данной статье. П родолжателям
этой насущно необходимой и очередной работы надо зн ать по­
чин А , В. Луначарского.
Большинство статей о классиках, написанных А . В. Л ун ач ар ­
ским в последние годы, такж е построено на основе ленинских
взглядов на исторический процесс и в частности на ленинских
оценках того или иного писателя.
Статьи А . В. Луначарского могут послужить молодым уче­
ным, пока нет еще учебника по истории русской литературы
X I X века, в качестве хорошего подспорья в деле освоения твор­
чества классиков и в деле овладения методикой работы. И з
меры объективно-исторического понимания, заключенной в про­
изведениях литературы действительности, выводит А . В. Л уначарскии определение классовой сущности и значение творче­
ства того или иного писателя. Творчество Пушкина, Лермон­
това, Чернышевского, Л . Толстого, М . Горького и др. он рас­
сматривает в перспективе социально-политических сдвигов в
стране, как отражение окружавшей их общественной действи­
тельности.
~
В лице А . В. Луначарского удач'но совмещались критик и
исследователь литературы. И зучая судьбы литературы в'
прошлом, А . В. Луначарсюий зорко следил за успехами новой,
растущей литературы. Многие ценные его высказы вания по
этому вопросу даны в специальных статьях, которые не вошли
в этот том, но отдельные суждения о П)ггях развития и хар ак­
тере современной литературы встретятся читателю и в стать­
ях этого сборника.
Д л я А . В. Луначарского не было сомнений относительно
исключительно богатых перспектив развития литературы на­
шего времени. «М аркс сказал когда-то о Вайтлинге, что дет­
ские башмаки гиганта-пролетария ср азу показали калибр его
будущего и оказались ценнее стоптанных туфель буржуазии.
М ы можем сказать то же самое и о нашей зарождающ ей­
ся литературе, бесконечно много обещающей»,— так писал он
еще в 1925 году.
«Величайшее искусство,— говорит он,— которое мы имеем в
истории человечества, выковывалось сильным классом на пред­
мет перековки своей классовой души по тем человеческим ти­
пам и в том направлении, в каком данный класс ж елал его
поднять. Но пролетариат, перед которым огромные перспекти­
вы, «кует общечеловеческую душ у», его классовый человек
«есть истинный человек, классовая победа которого есть по­
беда человечности»; такой человек более другого стремится
эстетически в своем искусстве выразить тенденцию к самовос­
питанию, самовозвышению. Он будет осмеивать своих врагов
и анализировать их типы или займется художественным са-

-мопазнаннем того, что таится в его душе, или ярким вы раж е­
нием идеала своего будущ его».
Но он Tjrr же указы вал и на значение литературы класси­
ков. «Н о этим я не хочу сказать, что мы можем старой лите­
ратурой ш выряться и бросаться,— писал он о той же статье
Судьбы русской литературы» (1 9 2 5 ),— наоборот, внима"^
тельно отнест^ись к ней должны мы».
Э ту задачу истолкования классиков оо стороны их значения
для пролетариата и осуществлял А . В. Луначарский во все
годы после революции. Его статьи о классиках имеют не толь­
ко 'Практическое значение, но они дают немало и в познава­
тельном отношении.
В исторической последовательности жизни и деятельности писателей-классиков расположены в этом томе работы А . В. Л у ­
начарского, написанные им в разное время, по разнообразным
поводам и носящие благодаря этому то черты ораторской речи,
то черты полемического выступления в защ иту своих взглядов
на того или другого писателя, то черты серьезного историколитературного очерка — essais и портрета, с неизменно при­
сущими работам А . В. Луначарского особенностями мастер­
ски художественного изложения. Учитывая разнообразие статей
А . В. Луначарского и ж елая информировать Ч1итателя о
характере каждой из иих, мы в сносках делаем указание на это
(речь, доклад и т. д.) и отмечаем время их появления. Более
подробно о месте и времени напечатания сообщаем в примеча­
ниях.
Самим А . В. Луначарским был составлен еще при жизни
цикл статей о наших классиках, вышедший при жизни автора.
В настоящее время этот цикл представляет далеко не исчер­
пывающий свод статей А . В. Луначарского о русских класси­
ках и легко может быть значительно дополнен работами, вы­
шедшими позднее. Сборник статей о Л . Толстом, изданный
в юбилейный год (1 9 2 8 ), такж е не вошел неприкосновенным
в этот том. Некоторые статьи, помещенные в этом сборнике, в
наше издание не взяты , потому что они частично совпадают с
печатаемыми здесь статьями о Л . Толстом или потому, что не
имеют сейчас большого значения.
Расположение статей, если их несколько посвящено одному пи­
сателю, ведется в хронологическом порядке; в случаях, когда
статьи по датам совпадают, статьи располагаются по значитель­
ности их.
Однажо, далеко не все работы А . В. Луначарского (статьи,
доклады, речи) вошли в данное издание; многое оставлено и
не нерепечатьгаается здесь как из-за не столь существенного

содержания их, так и и з-за того, чтобы избеж ать излишних
повторений. В виду этого из цикла статей о Грибоедове, П уш ­
кине, Гоголе, Л . Толстом, М . Горьком взяты наиболее значи­
тельные.
В примечаниях даю тся краткие сведения о времени и месте
напечатания, источниках текста той или иной рыботы А . В. Л у ­
начарского, с указанием вариантов, существующих м еж ду тек­
стами различных переизданий (если таковые были) статьи.
Кроме того, в примечаниях мы приводим заимствованные из
не вошедших в данный том работ ценные мысли и суж дения
А . В. Луначарского, дополняющие содержание публикуемых
здесь работ.
Известно, что в конкретных оценках писателей А . В. Л ун а­
чарский допускал ошибки частного и обще-методологического
порядка, которые он сам успешно преодолевал в последний пе­
риод своего творчества.
,В некоторых статьях мы вынуждены были сделать сокра­
щения и исправления ошибочных формулировок, мимо кото­
рых, несомненно, не прошел бы и сам Анатолий Васильевич
при новом издании своих работ.
//. Б е л ь ч и к о а

ЛЕНИН И ЛИ ТЕРАТУРО ВЕДЕН И Е
П О СТАН ОВКА ПРОБЛЕМЫ

{
Марксизм-ленинизм — единственная и целостная
система
взглядов, миросозерцание и миропознание пролетариата как
класса.
Вырастая из всей суммы накопленных человечеством знании^
но будучи основанным на совершенно новых началах, сделав­
шихся возможными лишь только в силу особенного социально­
го положения нового класса, марксизм-ленинизм превосходит в
научном отношении все прежние построения человеческого ума
различных эпох и классов. Марксизм-ленинизм является одно­
временно и философской картиной природы и общества, и тео­
рией познания, общим методом научного исследования, и в то
же время системой руководящих принципов, лежащих в основе
программы пролетариата, стратегии и тактики низвержения ка­
питализма и построения пролетариатом нового, социалистиче­
ского общества.
Я вляясь пролетарским миросозерцанием, марксизм-лееитп^м
не обнял еще целиком сознания всех пролетарских масс. Он
представляет собой оружие а в а н г а р д а пролетариата, вы ра­
жающего его истинные'интересы, пролетарских коммунистиче­
ских партий и их международного объединения — Третьего
Коммунистического интернационала.
Основание, мощное и глубокое развитие э т о г о миросозерца­
ния дано было Каолом Марксом и Фридрихом Энгельсом во
второй половине X I X века.
Оно было названо ими «научным социализмом» или «диа­
лектическим материализмом». Великие основатели пролетарско­
го миросозерцания исходили из глубокого изучения как тео­
рии, так и живой действительности прошлого и окруж авш ега
их настоящего.

К ак писал Ленин, «М ар кс явился продолжателем и гени­
альным завершителем трех главных идейных течений X I X
века, принадлежащих трем наиболее передовым странам человечеств^а: классической немецкой филосос1)ии, классической анг­
лийской политической экономии и французского социализма в
с в ^ и с французскими революционными учениями вообще» *.
Пристальное изучение буржуазной политической
ысших форм утопического социализма, боевого материализма
Уржуазных философов X V III столетия, идеалистической диа­
лектики немецких мыслителей начала X I X столетия, особенно
I егеля, — соединялось у М аркса и Энгельса со всесторонним
анализом всех форм современной им социальной действитель­
ности, обоснованием практики еще молодого движения проле^ р и а т а , учетом опыта бурж уазны х революций X V III и
п ер в ы х попыток пролетарских переворотов в
R
п
время Коммуны.
В настоящее время, однако, не может быть уж е и речи о ка­
ком ы то ни было подлинном марксизме вне ленинизма. Л е­
нинизм явился продолжением дела М аркса и Энгельса на осно­
вании учета дальнейшего развития капитализма, эпохи его заЭ К 0 1Г 0 М И И ,

р и а т Г ” "*

” Дальнейшего

развития

пролета-

Н ельзя быть ленинцем, не будучи марксистом, это само
собой разумеется, ибо вся теория и практика Ленина и его
партии зи ж дятся на марксизме. Но равным образом нельзя в на­
стоящее время быть марксистом.» не будучи ленинцем, ибо
Маркса"*
« необходимая стадия учения
По определению Сталина, «Ленинизм есть марксизм эпохи
империализма и пролетарской революции. Точнее: ленинизм
сть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория
и тактика диктатуры пролетариата в особенности. М аркс и Эн­
гельс подвизались в период предреволюционный (м ы имеем в
виду пролетарскую революцию), когда не было еше развитого
империализма, в период подготовки пролетариев к~ революции,
в тот период, когда^ пролетарская революция не являлась еще
прям (^ практической неизбежностью. Ленин же. ученик М арк^ и с^нгельса. подвизался в период развитого империализма, в
период развертывающейся пролетарской революции, когда про­
летарская революция уж е победила в одной стране, разбила
буржуазную демократию и открыла эру пролетарской демокраЗде^® "и

Маркс». Собрание сочинений, том X.VIII. страница 8.
дальнейшем
цитаты
по
третьему
изданию
сочинений
Л е в ^ у .’ “" ’'■'’■“Р'"™ "
курсив (в цитатах) всюду
принадлежит

10

тип, эру советов. Вот почему ленинизм является дальнейшим
развитием марксизма»
М арксизм без ленинизма 'невозможен. Меньшевистский марк­
сизм всех типов, марксизм Второго интернационала, есть псевдомаркоизм. Это миросозерцание мертво и разлагается на на­
ших глазах, превращаясь в более или менее ловко размалеван­
ную декорацию, за которой производится развращение про­
летариата и идет политиканская возня, направленная к тому,
чтобы исказить самостоятельное развитие рабочего класса и
подчинить его идейному влиянию эксплоататоров. Ленинизм
«вырос и окреп в схватках с оппортунизмом II ИнтернациoнcUva, борьба с которым являлась и является необходимым
предварительным условием успешной борьбы с капитализмом» .
Имелись попытки,— их делала, например, группа А . М . Д еборина,— изобразить взаимоотношение марксизма и ленинизма
в том смысле, будто бы марксизм представляет собой закон­
ченную т е о р и ю пролетариата, а ленинизм — обновленную и
приспособленную к нашему времени п р а к т и к у его. Этот
взгл яд должен быть осужден самым решительным образом, как
меньшевиствующая, сознательно или бессознательно произве­
денная попытка снизить значение ленинизма и тем самым иска­
зить и весь марксизм.
Ленинизм является не только практикой, приспособленной
для времени реальной пролетарской революции, но такж е и
новой фазой развития пролетарской теории, остающейся глу­
боко верной своим принципам и развернувшейся в связи с но­
вым опытом.
Иногда, не отрицая первоклассного значения ленинизма в
области политики, политической экономии, основных принципов
истории и особенно революционной практики, пытаются дока­
зать, что ленинизм не вносит ничего особенно ценного в область
философии.
Теоретики этого типа пытаются рядом с Марксом и Энгель­
сом поставить Г. В. Плеханова и пройти со словами любезной
похвалы мимо философских работ В. И, Ленина. Этот совер­
шенно неверный и глубоко вредный взгляд на вещи должен
быть со всей резкостью отвергнут. Защ ищ ая материализм
М аркса от всяких хитрых, скользких и извилистых систем так
называемого позитивизма (Э . М ах, Р. Авенариус и пр.), Л е­
нин в «М атериализме и эмпириокритицизме» развернул богапейшую систему воззрений, являющуюся с точки зрения уяс­
1 И. С т а л и н , «Об основах ленинизма». Лекции, читанные в Сверд­
ловском университете в начале апреля 1 9 2 4 года. («Вопросы ленинизма»,
изд. 10-е, М., Партиздат, 19 3 6 , стр. 2.)
* И. С т а л и н . Там же. стр. 2.

П

нения сущности как материалистической, так и диалектической
стороны философии пролетариата ценнейшим вкладом в сокро­
вищницу марксистской мысли. Без внимательнейшего изучения
этой книги нельзя быть образованным марксистом. Ленин не
закончил других философских произведений, но в его черновых
тетрадях остались многочисленные конспекты сочинений Ге­
геля и заметки о целом ряде различных философских проблем,
же драгоценные перлы проле­
тарской
философской
мысли.
как. например,
афоризмы
М аркса о Фейербахе. К аж д ая строчка и каждое слово здесь
должны быть внимательно изучаемы, чтобы заключающиеся в
этом кратком, но богатейшем наследии детерминанты смогли
быть полн^)стью использованы в качестц^ руководящ их вех в
дальнейшей философской работе пролетариата.
Само собой разумеется, что обоснованные Лениным общие
философские принципы марксизма имеют основополагающее
значение и для литературоведения как одной из ветвей проле­
тарской науки. Вместе с использованием для этой специальной
цели философского наследия Ленина, необходимо вниматель­
нейшим образом изучить под этим специальным углом зре­
ния и о б щ е с т в е н н о-н а у ч н ы е принципы и данные ле­
нинизма.
Особое значение имеет при этом учение Ленина о к у л ь ­
т у р е , о^взаимоотношении культуры прошлого с пролетарской
культурой и о культурных задачах пролетариата в нашей
стране.
Л итература не может быть изучаема вне и с т о р и и обще­
ства и истории самой литературы. В наследии Ленина имеют­
ся драгоценные указания, раскрывающие внутренний смысл
экономической, политической и культурной истории нашей
страны, без понимания которого нельзя ни познать прошлое
литературы, ни исторически осмыслить ее настоящее и б уд у­
щее. Изложение и комментирование всего огромного наслед­
ства Ленина под углом зрения использования его для лите­
ратуроведения, разумеется, не может быть исчерпано настоящей работы: это дело специальных исследований, вернее
всего
коллективных. Здесь мы ограничиваемся сжаты м очер­
ком ленинизма по следующим разделам;
1) философское наследие Ленина;
2 ) его учение о культуре;
3 ) теория империализма;
4 ) учение об основных путях развития З ап ада и нашей
страны;
5) отдельные работы Ленина, в той или иной степени по­
священные истолкованию литературных явлений;
6 ) его отдельные, относящиеся к области литературы зам е12

чания и высказывания, не вошедшие в его сочинения, но сохра­
нившиеся в воспоминаниях современников, и, наконец,
7)
Ленин и проблемы современного марксистского литера­
туроведения.
1. Ф И ЛО С О Ф С К И Е

ВОЗЗРЕНИ -Я Л Е И И Н А

Характернейш ая черта ленинского метода — единство теориш и практики — особенно показательна на фоне деятельно­
сти социал-демократов из Второго интернационала, теория ко­
то р ы х— не более как фразеология, призванная замаскировать
социальную бесплодность и предательство их практики. «Ьдинство теоретической идеи (познания) и п р а к т и/с и
это и есть
единство и м ен н о в т е о р и и П о з н а н и k » . J Этот замечатель­
ный философский фрагмент Ленина свидетельствует о том,
что самую теорию познания Владимир Ильич мыслил неотрыв­
но от практики, входящей в эту теорию. ^Всякую теорию он не­
устанно поверял практикой, и не случайно, в предисловии ко
второму изданию брошюры «У держат ли большевики государ­
ственную власть» он с удовлетворением писал: «Н астоящ ая
брошюра писана... в конце сентября и закончен^ 14 (1 ) °'ктя ря 1917 года. Революция 7 ноября (25 о^ктября) перевела
вопрос, поставленный в этой брошюре, из области теории в об­
ласть практики. Не словами, а делами надо отвечать теперь на
этот вопрос... З адача теперь в том, чтобы практикой передово­
го
— пролетариата — доказать жизненность рабочего и
крестьянского правительства... З а работу, все за рабрту, дело
всемирной социалистической революции должно победить и победит» ^
'з д е с ь Ленин говорит о том, что ему некогда теперь рассуж­
дать о революции, что революции интереснее делать, чем о
ниХг'Иисать. но он и писал затем, чтобы делать. Изречение
о том, что марксизм «не догма, а р ук о в о В ст в о к В систвию» .
было одним из любимейших изречений Ленина. Оно. конечно,
никоим образом не относится к теоретической продукции Второ­
го интернационала, которая вся направлена к тому, чтобы ре­
формистской болтовней лишить пролетариат возможности деик

л

а

с

с

а

*^^Но это изречение в высокой степени характерно для лени­
низма. этого «марксизма эпохи империализма и пролетарской
' t Л е н и н «философские тетради», Партиздат, 1 9 3 3 г., стр. 2 1 0 .
» Л е н и н ! .Прелисловие ко второму изданию броцторы: «Удержат ли
бодьш евГи государственную власть.. Собр. соч., том X X II, стр. 66.
• Л е н и н , «Летская болезнь «левизны» в коммунизме». Собр. соч..
ТОМ X X V ,

стр. 2 1 2 .

13

революции», когда в активную классовую борьбу пропив к а тализма вовлечены десятки миллионов ’м ел«дународного пропролетариат победил уж е на протяжении
см Гтпк Г
шара и вступил в полосу решающих
cZ JZ
’' “""'^«•'И^’-ическим строем на остальных пяти шеV^lDlA его.
(«Кои^там^ сочи«еиии
Л ен и Г ^Г
“
лГ эГ .

«М атериализм и эмпириокритицизм
“б °Ди°й реакционной философии )
материа-

Me2i"v
разницу задач, которая имеется
M aoK L
исследованием и философскими произведениями
1ШЯ и КГРГ
полном единстве исходных точек зре­
ния и всего миросозерцания в целом. М аркс и Энгельс в своих
? р о ^ Г “ ульг1''^^“ "
должны были вы ступать
с особенной с Г “ ’‘
материалистов и поэтому
особенной силои подчеркивали д и а л е к т и ч е с к и й харак­
тер своего миросозерцания, то есть именно то, что отличап о до б 1.х!
материализма Бюхнера, Ф охта и им
от*1Тзньа X dI
» й^лях защиты материализма
шег^ с Г ю ?v6 “
миросозерцания, маскировавшего свою субъективную идеалистичесжую сущность так назытан и ^
формами эклектизма и пу­
таницы, всевозможным кокетничанием с «наивным реализмом»
Ленин исчерпывающе доказал, что все формы позитивна
ма. эмпириокритицизма, махизма и т. д. представляю™ с Г
бои бесспорный идеализм, что они ничего общего Г д Г л е к ™ '
ческим материализмом не имеют и не могут „ Z b . д Г а з Г а Т ь
: к : я '^ Г л Г Г е ~

м

^ ^ ^ ^ ^ ^

Г

Г

соблазнила некоторую ч^сть м а р к с ^ Г с т о Г Т р Г ™

(

а

Х

рТ у^

чарскни)

М

и

зГ Г рГ /

а х Т ^ р Г т Г —

вызвали

резкий

отпор

со ^ст^ороиь.

П л «а-

Отпор этот, однако, казался Ленину не только
сокрушительным для чрезвычайно опасного уклона в м д а х ° с Г
циал-демократии той поры, но и исходящ ий из „евеоных
зиции, обусловленных вредными уступками кантианству (тео-

рня иероглифов), недостаточно глубоким понимшиием диалек­
тики и пр.
Все это и побудило Владимира Ильича выступить в защиту
диалектического материализма с книгой, которая вошла в же­
лезный и золотой фонд пролетарской философии.
Д л я определения самой сущности материализма Ленин ци­
тирует работу Энгельса «Людвиг Фейербах»: «тот веществен­
ный (stoftlich),
чувственно воспринимаемый нами мир, к ко­
торому принадлежим мы сами, есть единственно действитель­
ный мир», «наше сознание и мышление, как бы ни казались
они сверхчувственными, являются продуктом (E rzeugniss) ве­
щественного, телесного органа, мозга. М атерия не есть продукт
духа, а дух есть лишь высший продукт материи.,Это, разумеет^
ся, чистый материализм»
Материализм, как подчеркивает Ленин, начисто отвергает
лротивопоста!Вление явления — вещи: «В сякая таинственная, му­
дреная, хитроумная разница между явлением и вещью в себе
есть сплошной философский вздор. Н а деле каждый чело­
век миллионы раз наблюдал простое и очевидное превращение
«вещи в себе» в явление, «вещь для нас». Это превращение и
есть познание» “.
Источником всякого познания могут быть только ощуще­
ния, НО отсюда идут два пути — один правильный, другой
ложный:
"
«П ервая посылка теории познания, несомненно, состоит в
том, что единственный источник наших знаний — ощущения.
Признав эту первую посылку. М ах запутывает вторую важ ­
ную посылку: об объективной реальности, данной человеку
в его ощущениях ил1и являющейся источ1н;иком человеческих
ощущений. Исходя из ощущений, можно идти по линии субъ­
ективизма, приводящей к солипсизму («тела "суть комплексы
или комбинации ощущений»), и можно идти по линии объек­
тивизма, приводящей к материализму (ощущения суть образы^
тел, внешнего м и р а). Д л я первой точки зрения — агностициз­
ма или немного далее: субъективного идеализма — объектив­
ной истины быть не может. Д ля второй точки зрения, т.-е.
материализма, существенно признание объективной истины»
Основой материализма являются, таким образом, следующие
положения. Существует объективный мир, в основе своей он
един; это — единая во всем бесконечном разнообразии ма­
терия.
* Л е н и н , «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки
об одной реакционной философии». Собр. соч., том XIII, стр. 71.
* Там же, стр. 9 7 -9 8 .
* Там же, стр. 103.

15

Всякии человек составляет часть этого мира. Его созна­
ние. как и сознание вообще, есть свойство высоко организо­
ванной материи. Сознание человека отражает действительные
вещи окружающего мира и их взаимоотношения. Оно отражает
лишь приблизительно, но приближение это становится посте­
пенно все более точным.
Ленин пишет по этому поводу: «...д л я материалиста мир бо­
гаче. живее, разнообразнее, чем он каж ется (то есть представ­
ляется нашему сознанию на данном отрезке его развития. —
y i . J , ибо каждый шаг развития науки открывает в нем новые стороны» .
К ак мы уж е сказали, основной задачей главного философ­
ского произведения Ленина была защита материализма от вся­
кого замаскированного идеализма, стремившегося подрыть его
незыблемые устои.
Ленин придавал гигантское значение именно д н а л е к т и ч е L** е с т ь '^ н Т Г "
М аркса. М атерия дл я Ленина
инертное, само по себе неподвижное, нуждающееся в толчке извне, в каком-то нематериальном движении,
отнюдТ" н Г ^ е Г " '
“бризом и это движение для Ленина
стпГнгх»
“ “ аиическое передвижение в проГ л
I » ! " “ Р 'Д «в о м толчка, сопротивления, отражения и
т. д., как это предполагали материалисты механистические
Д л я Ленина материя и движение сливаются роедчно
щ е е с я " Г 1 Г м а т е р и а л и з м а есть нечто развиваю ,
щееся. и под движением ее поиимаются все бесконечно оазнообразные ее „з«е„е„и я. Изменение присуще „ " Г к Г к таМ атерия никогда и нигде не может быть неизменной
В сякая материальная данность находится в процессе измене­
ния. причем процесс этот всегда имеет характер раздвоГн^я
распада данного целого на противоречивые части «Р аздвоен и е

« се
ч и с л е ) . Услоше ттозиания всех процессов мира з их « с а м о л в и ж е н и и » , в их спонтанейном развитии, в их живой жизни есть
познаа1 ^ие их, как едииства противоположностей. Развитие есть
«борьба» противоположностей» 3.

“ ™.лекх„ке.;'’с " М ? . '16

Устанавливая эти огромной важности общие принципы в
своих заметках «К вопросу о диалектике», Ленин особенно
подчеркивает двоякое представление о развитии. «Д ве основ­
ные ...концепции развития (эволюции) суть: развитие к [а к]
уменьшение и увеличение, как повторение, и развитие как
единство противоположностей (раздвоение единого на взаимо­
исключающие противоположности и взаимоотношение между
ними).
При первой концепции движения остается в тени с а м ©-дви­
жение, его д в и г [а т е л ь н а
сила, его источник, его мотив
(или сей источник переносится в о в н е — бог, субъект etc.). При
второй концепции главное внимание устремляется именно на
познание источника « с а м о»-движения. Первая концепция мерт­
ва, бедна, суха. Вторая — жизненна. Т о л ь к о вторая дает
ключ к «самодвижению» всего сущего; только она дает ключ к
«скачкам », к «перерыву постепенности», к «превращению в
противоположность», к уничтожению старого и возникновению
нового»
В тех же за 1метках Ленин дает указания самого метода из­
ложения диалектики вообще и диалектики любого отдельного
явления. Эти гениальные строки иеобходимо привести здесь
целиком: «Л’5 .: отличие субъективизма (скептицизма и со­
фистики etc.) от диалектики, м [еж ду] прГочим], то, что в (объ­
ективной) диалектике относительно (релятивно) и ^различие
•между релятивным и абсолютным. Д ля объективной диалек­
тики в релятивном есть абсолютное. Д ля субъективизма и
софистики релятивное только релятивно и исключает абсо­
лютное.
У М аркса в «Капитале» сначала анализируется самое про­
стое, обычное, основное, самое маосовидное, самое обыден­
ное, миллиарды раз встречающееся, от нош ение 6 у р ж [у а зн о го _
(тов[арного] ) общества: обмен товаров. Анализ вскрывает в этом
простейшем явлении (в этой «клеточке» б [у]р ж [у азн о го ] общ ест]ва) в с е противоречия (respfective] зародыш всех про­
тиворечий) совр[емвнного] об[щ ест]ва. Дальнейшее изложе­
ние показывает нам развитие ( и рост и движение) этих проти­
воречий и этого общества, в S его отдельных частей, от его
начал до его конца.
г
г
i
Таков же д[олж ен] б [ы ть] метод изложения
(^ s p ectiyej
изучения) ди ал[екти ]ки вообще (ибо диал[екти] ка^ ^ р ж у а ] з ного]) о[бщ ества] у М [агх а] есть лишь ч а с т н ы ^ а д ч а и диал[екти ]ки . Н ачать с самого простого, обычного .^ссо^идного
e tc ., с п р е д л о ж е н и я л ю б о г о : листья дерева зелв;^!*, Иван есть
человек; Жучка есть собака и т. п. Уже здесь и Ш к гениально
2 Там
2

ж

А. Луначар

/ V '
р ]
tf. '?;•/

;о.

заметил Гегель) есть д и а л [ е к т и ] к а : о т д е л ь н о е е с т ь о б щ е е . . .
Значит, противоположности (отдельное противоположно обще­
м у) тождественны: отдельное не сущ ествует иначе как в той
связи, к [ото] рая ведет к общему. Общее сущ ествует лишь в
отдельном, через отдельное. Всякое отдельное есть (так или
иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона или
сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно ох­
ваты вает все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно
входит в общее и т. д. и т. д. Всякое отдельное тысячами пере­
ходов связано с другого p o d d отдельными (вещами, явлениями,
процессами). И т. д.» ^
Философская глубина этих ленинских формулировок не
подлежит никакому сомнению. Но они имеют не только об­
щефилософское, но и специально литературоведческое зн а­
чение.
Поставить проблему единства «общего» и «частного» приме­
нительно к таким важным категориям литературной науки, как
стиль или жанр, должен будет отныне всякий литературоведмарксист.
Поставить проблему единства «общего» и «частного» приме­
нительно к творчеству того или иного писателя — значит уяс­
нить внутренние противоречия этого творчества и установить в
их недрах ведущее, организующее начало.
Здесь вполне реальна опасность голого диалектизирования,
формалистских или механистических абстракций. Но эти извра­
щения, к сожалению, нередкие в современном литературоведе­
нии, обязывают нас к всестороннему и самому глубокому и зу­
чению ленинских философских фрагментов, необходимых для
построения диалектики литературного процесса.
Учению Энгельса о постепенном овладении человечеством ис­
тиной Ленин придавал чрезвычайно большое значение. Оно, по
мнению Владимира Ильича, проводит яркую демаркационную
линию между косным догматизмом, с одной стороны, и реля­
тивизмом, отрицающим объективную истину,— с другой. По­
скольку наше краткое изложение материализма Ленина (а стало
быть, и материализм сознательного пролетариата) дается
нами здесь в особенности в качестве опоры для выводов отно­
сительно методов построения марксистско-ленинского литерату­
роведения, мы считаем целесообразным вслед за Лениным при­
вести здесь целиком эти важные мысли Энгельса: «Суаеренность мышления осуществляется в ряде людей, мыслящих чрез­
вычайно неуверенно: познание, имеющее безусловное право
на истину,— в ряде относительных (релятивных) заблуждений;
ни то, ни другое» (ни абсолютно истинное познание, ни суве^ X II
18

Ленинский сборник. «К

вопросу о диалектике», стр.

3 2 4 — 325^

рекное мышление) «не может быть осуществлено полностью
иначе как при бесконечной продолжительности жизни челове­
чества». «М ы имеем здесь снова то противоречие, с которым
уже встречались выше, противоречие между характером чело­
веческого мышления, представляющимся нам в силу необходи­
мости абсолютным, и осуществлением его в отдельных людях,
мыслящих только ограниченно. Это противоречие может быть
разрешено только в таком ряде последовательных человеческих
поколений, который для нас, по крайней мере, на практике беско­
нечен. В этом смысле человеческое мышление столь же суверенно,
как несуверенно, и его способность познавания столь же неогра­
ниченна, как ограниченна. Суверенно и неограниченно по своей
природе (или устройству, A n iage), призванию, возможности, ,
исторической конечной цели; несувереино и ограииченно по от­
дельному осуществлению, по данной в то или иное время действительности»^,
«Исторически условны,— приба1вляет к этому сам Ленин,—
контуры картины, но безусловно то, что эта картина изобра­
жает объективно существующую модель. Исторически условно
то, когда и при каких условиях мы подвинулись в своем по­
знании сущности вещей до открытия ализарина в каменноуголь­
ном дегте или до открытия электроиов в атоме, но безусловно
т6, что каждое такое открытие есть шаг вперед «безусловно
объективного познания». Одним словом, исторически условна
всякая идеология, но безусловно то, что всякой научной идео­
логии (в отличие, например, от религиозной) соответствует
объективная истина, абсолютная природа. Вы окажете: это
ргьзличение относительной и абсолютной истины неопределенно.
Я отвечу вам: оно как раз настолько «неопределенно», чтобы
помешать превращению науки в догму в худом смысле этого
слова, в нечто мертвое, застывшее, закостенелое, но оно в то
ж е время как раз настолько «определенно», чтобы отмеже­
ваться самым решительным и бесповоротным образом от фиде­
изма и от агностицизма, от философского идеализма и от со­
фистики последователей Ю ма и Канта»
Ленин настаивает, что познанию человека вообще присуща
диалектика, ибо диалектически живет сама природа; в ней на­
блюдаются постоянные переходы, переливы, взаимная связь
противоположностей.
Тем не менее к осознанию диалектических свойств своего
мышления, находящихся в глубоком соответствии со свой* Л е н и н , «Материализм и эмпириокрйтицизм. Кр|итические заметки
об одной реакционной философии». Собр. соч., том XIII, стр. 10 9 .
2 Л е н и н , «Материализм и эмпириокритицизм. 1^итически€ заметки об
одной реакционной философии». Собр. соч., том XIII, стр. 1 1 7 .

2*

ствами самой природы, человек приходит лишь иногда, лишь в
благоприятных условиях. Наоборот, очень часто его классовые
интересы или классовые интересы тех, кто руководит им, со­
вершенно губят живущую в деятельности его мозга диалектику,
заменяя ее косными метафизическими методами мышления.
К ак раз теперь, с торжеством пролетариата над бурж уазией,
восторжествует окончательно и естественное диалектическое
мышление человека, извращаемое собственническим обществен­
ным строем. Это будет иметь место во всех областях знания и
творчества, в том числе в литературоведении и в самой лите­
ратуре. Все марксисты разделяю т то мнение, что теория М аркса
есть объективная истина. Это значит, что, «идя п о пцти марксовой теории, мы будем приближаться к объективной истине
все больше и больше (никогда не исчерпывая е е ); идя же
п о в с я к о м у д р у г о м у пути, мы не можем придти ни к чему,
кроме путаницы и лжи»
Ленин резко отвергает всякое смешение общественного со­
знания с общественным бытием: «Общественное сознгшие,— го­
ворит он,— отражает общественное бытие — вот в чем состоит
учение М аркса. Отражение может быть верной приблизи­
тельно копией отражаемого, но о тождестве тут говорить не­
лепо» ®
«у<Самая высшая задача человечества,— утверж дает Ленин,—
охватить... объективную логику хозяйственной эволюции (эво ­
люции общественного бы тия) в общих и основных чертах, с
тем, чтобы возможно более отчетливо, ясно, критически при­
способить к н е й свое общественное сознание и сознание передо­
вых классов всех капиталистических стран»
Диалектический материализм ни в коем случае не делает че­
ловека пассивным, наоборот, он чрезвычайно повышает актив­
ность маркоистски-сознательного человека. Ленин говорит об
этом: «У Энгельса вся ж ивая человеческая практика врывается
в самое теорию познания, давая
о б ъ е к т и в н ы й критерий
истины: пока мы не знаем закона природы, он, сущ ествуя и
действуя помимо, вне нашего познания, делает нас рабами
«слепой необходимости». Р аз мы узнали этот закон, действую­
щий (как тысячи раз повторял М аркс) н е з а в и с и м о от нашей
воли и от нашего сознания,— мы господа природы. Господство
над природой, проявляющее себя в практике человечества, есть
результат объективно-верного отражения в голове человека я в ­
лений и процессов природы, есть доказательство того, что это
1 Л е н и н . «Материализм н эмпириокритицизм. Критические заметки
об одной реакционной философии». Собр. соч., том XIII, стр. 111
“ Там же, стр. 264.
* Там же, стр. 266.

20

отражение (в пределах того, чтб показывает нам практика)
есть объективная, абсолютная, вечная истина»
Объективную истину можно, конечно, разыскивать лишь
объективным методом, каковым и является диалектический ма­
териализм.
Этот метод, однако, в то же время является партийным,
классовым методом. Такой характер его объясняется тем, что
господствующий буржуазный класс и за 1висящ,ая от него бур­
ж уазн ая наука не в состоянии быть объективными, ибо объек­
тивная истина противоречит интересам и самому существова­
нию буржуазии. Это очень важное положение, позволяющее
нам определить нашу позицию при построении познания
(в том числе в области литературоведения) по отношению к
современной официальной науке буржуазного мира.
Ленин говорит по этому поводу:
мНи е д и н о м у из этих профессоров, способных давать самые
ценные работы в специальных областях химии, истории, физики,
н е л ь з я верить ни в е д и н о м с л о в е , раз речь заходит о фи­
лософии. Почему? По той же причине, по которой ни е д и н о м у
профессору политической экономии, способному давать самые
ценные работы в области фактических, специальных исследо­
ваний, нельзя верить ни в о д н о м с л о в е, раз речь заходит об
общей теории политической экономии. Ибо эта последняя —
такая же партийная наука в современном обществе, как и
г н о с е о л о г и я . В общем и целом профессора-экономисты не что
иное, как ученые приказчики класса капиталистов и профес­
сора философии — ученые приказчики теологов»^.
О том, что глубокая объективность Ленина не приводила его
к фатализму и равнодушию, а гармонически сочеталась с са­
мым страстным отношением к действительности, свидетель­
ствует замечательное место одной из его ранних работ, напра­
вленных против народников.
«Н а стр. 182-й своей статьи г. Михайловский выдвигает
против «учеников» еще следующий феноменальный довод.
Г. Каменский ядовито нападает на народников; это, изволите
видеть, «свидетельствует, что он
сердится, а это ему не пола­
гается
(sic!!) М ы, «субъективные старики», равно
как и «субъек­
тивные юноши», не противореча себе, разрешаем себе эту сла­
бость. Но представители учения, «справедливо гордого своей
неумолимою объективностью» (выражение одного из «учени­
ко в »), находятся в ином положении».
Что это такое?! Если люди требуют, чтобы взгляды на со­
1 Л е н и н . «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки
об одной реакционной философии». Собр. соч., том XIII, стр. 156.
^ Там же, стр. 280.

21

циальные явления опирались на неумолимо объективный ана­
лиз дейст вит ельност и и действительного развития,— так из
этого следует, что им не полагается серди ться?! Д а ведь это про­
сто галиматья, сапоги всм ятку! Не слыхали ли Вы, г. М ихайлов­
ский, о том, что одним из замечательнейших образцов неумо­
лимой объективности в исследовании общественных явлений
справедливо считается знаменитый трактат о «К ап и тале»?
Целый ряд ученых и экономистов видят главный и основной
недостаток этого трактата именно в неумолимой объективно­
сти. И однако в редком научном трактате вы найдете столько
«сердца», столько горячих и страстных полемических выходок
против представителей отсталых взглядов, против представи­
телей тех общественных классов, которые, по убеждению а в ­
тора, тормозят общественное развитие. Писатель, с неумолимой
объективностью показавший, что воззрения, скажем, Прудона
являю тся естественным, понятным, неизбежным отражением
взглядов и настроения французского petit bourgeois, — тем не
менее с величайшей страстностью, с горячим гневом «накиды ­
вался» на этого идеолога мелкой буржуазии. Н е полагает ли
г. Михайловский, что М аркс тут «противоречит себе»? Если
известное учение требует от каждого общественного деятеля не­
умолимо объективного анализа действительности и склады ва­
ющихся на почве той действительности отношений между
различными классами,— то каким чудом можно отсюда сде­
лать вывод, что общественный деятель не должен симпати­
зировать тому или другому классу, что ему это «не полагает­
с я »? Смешно даж е и говорить тут о долге, ибо ни один ж и­
вой человек н е может н е становит ься на с т о р о н у того или дру­
гого класса (раз он понял их взаимоотношения), не может не
радоваться успеху данного класса, не может не огорчиться его
неудачами, не может не негодовать на тех, кто враждебен это­
му классу, на тех, кто мешает его развитию распространением
отсталых воззрений и т. д., и т. д. Пустяковинная выходка
г-на Михайловского показывает только, что он до сих пор не
разобрался в весьма элементарном вопросе о различии детер­
минизма от фатализма»^.
Ленин ратовал за всестороннее научное исследование фактов
и умел раскрывать эти факты во всем их гигантском многооб­
разии. Такие работы Ленина, как «Развитие капитализма в
России», «М атериализм и эмпириокритицизм» или «Импери­
ализм, как высшая стадия капитализма», построены на огромном,
пристально изученном материале, критически переработанном
научным методом Ленина. Содержа безошибочные прогнозы
‘ Л е н и н, «От какого наследства мы отказываемся?» Собр. соч., том II,
стр. 3 3 5 — 336.

22

исследуемой социальной действительности и давая объекти ную картину последней, работы Ленина в то же время ни гда не были объективистскими. Известна классическая по сво­
ей рельефности характеристика, данная Лениным струвианству. течению буржуазного либерализма 90-х годов, до^
времени драпировавшемуся в одежды марксистской фр
ологии.
огии.
«Объективист,— писал Ленин в «Экономическом содержа­
нии н ародни чества»,-говори т о необходимости данного исто­
рического процесса; материалист
точностью дан­
ную общественно-экономическую формацию и порождаемые ею
антагонистические отношения. Объективист, доказы вая н е^хо димость данного ряда фактов, всегда рискует сбиться
зрения апологета этих фактов: материалист вскрывает классо
вые противоречия и тем самым определяет свою точку зрения.
Объективист говорит о «непреодолимых историч^ких тенден­
циях»: материалист говорит о том классе, который «заведует»
данным экономическим порядком, создавая такие-то формы
противодействия других классов. Таким образом, материалист,
с одной стороны, последовательнее объективиста и " У ® * 'нее проводит свой объективизм. Он не ограничивается указа
нием на н е о б х о д и м о с т ь процесса, а выясняет, какая именно
общ ественно-экономическая формация дает содержание этому
процессу, к а к о й и м ен н о к л а сс определяет эту необходимость
В данном случае, напр., материалист не удовлетворился бы
констатированием «непреодолимых исторических
®
указал бы на сущ ествование известных классов, определяющих
У держание данных порядков и исключающих возможи.^™
выхода вне выступления самих производителен. С ДРУ™и сто
роны. материализм включает в себя так сказать, партииL c T b , обязы вая при всякой оценке события прямо и откры­
то становиться на точку зрения определенной общественной
группы»^.
Э ту цитату едва ли необходимо комментировать, так
красноречиво характеризуется в ней отрицательное отношение
Ленина ко всем программам и теориям, претендующим на
«неп арти й н ость», так ярко обрисовался в ней ленинскии
м ет о Г научность которого насквозь пронизана партийной
“
о й ^ х а р а к т е р н ы м " свойством всех его теоретических
к о н с т а т и р у е т

с

работ.
По необходимости ограничиваясь этими цитатами, характе­
ризующими философские воззрения
м ы еще раз подчерЛ е н и н а ,

‘ Ленин.
том

«Экономическое

I. стр. 2 7 5 — 27 6 .

содержание

народничества».

Собр.

соч.,

^

23

киваем, что в с е в философском наследии Ленина имеет огромное значение для литературоведа, в с е подлежит внимательней­
шему изучению, и если мы ограничиваемся лишь относительно
немногими цитатами, то к этому нас вы нуж дает только харак­
тер нашей работы.

2. УЧЕНИЕ ЛЕНИНА О КУЛЬТУРЕ

Само собой разумеется, что в основных своих чертах учение
Ленина о культуре есть то же, которое мы находим у М аркса
и Энгельса. Понятие культуры обнимает у них в сущности
все формы общественной жизни, за исключением непосред­
ственно производственных. Разумеется, и эти последние можно
отнести к культуре, если противопоставлять последнюю поня­
тию натуры, то есть природы вне всякого изменения ее че­
ловеком.
Понятие культуры включает в себя все так называемые
надстройки. В их число входят не только «чистые» формы
идеологии — религия, философия, наука, искусство, но и такие
формы культуры, которые непосредственно связаны с бытом:
мораль, не только теоретическая, но и непосредственно бытую­
щая в жизни, право, опять-таки в его идеологических и прак­
тических формах, и т. д.
Все эти формы культуры находятся друг с другом в непре­
рывном взаимодействии и в известней степени оказываю т д а в ­
ление такж е на экономический фунда1мент общества. Опреде­
лителем всех форм культуры и всей ее динамики является в
конечном счете процесс производства.
Именно им обусловливается изменение отношений собственно­
сти и группировка людей в производстве, причем особое значе­
ние имеет не столько техническая группировка в самом про­
цессе производства, сколько группировка классов. Классы иг­
рают различную роль в производственном процессе и имеют
различные права на орудия производства и продукты его.
Именно классовая конфигурация определяет собой государ­
ственную структуру, политическую жизнь данного общества и
все остальные формы идеологических надстроек.
От этих общих положений марксизма-ленинизма, касающих­
ся культуры, обратимся к тем ценнейшим и оригинальным мыс­
лям, которые в учение о культуре — эту необходимую основу
литературоведения — внес Ленин.
Вполне уместна параллель между ленинским и плехановским
учениями о культурб, сильнейшим образом отразившимися на
24

взглядах обоих мыслителей на природу художественной литературы.
Плеханов, которого долгое время считали непререкаемо
авторитетным учеником М аркса и Энгельса, на самом деле но­
сил на всем своем мышлеиии печать определенной прослойки
русской революционной интеллигенции конца прошлого и начала
этого столетия, шедшей навстречу пролетариату, но не сумевшей
полностью слиться с ним. Это сказалось и на учении Плеха­
нова о культуре и на решении им ряда литературоведческих
проблем.
Борясь с субъективизмом народников, наивно веривших в'
то, что историю делают критически мыслящие люди, то есть ин­
теллигенция, Плеханов с необыкновенным рвением доказывал,
что изучение явлений культуры, в частности литературы,
должно быть чисто генетическим и беспримерно объективным.
По его мнению, марксист-литературовед ни в каком случае
не должен был ставить перед собой вопрос о положительном
или отрицательном характере того или другого культурного
явления, осуждать его или аплодировать ему. Марксистское
литературоведение должно было, по Плеханову, ограничиться
выяснением неизбежной закономерности да)нного явления и
всех его причин.
По-иному ставил эти проблемы Ленин. Конечно, он прекрас­
но понимал громадное значение изучения отдельных культур­
ных явлений с точки зрения их классового эквивалента. Но
для него это было только подготовкой к изучению явления в
целом, ибо самое изучение в полном соответствии с боевым и
творческим характером пролетариата являлось у Ленина лишь
предпосылкой для критического использования прошлой куль­
туры и для построения новых форм ее, соответствующих инте­
ресам пролетариата. Плеханову, несомненно, свойственен был
известный разрыв между бесстрастной теорией и строитель­
ством, которое рисовалось ему в туманной дали. Ленин был
вождем в деле разрушения капитализма и практического строи­
тельства социализма.
Познавательная работа ставилась им непосредственно на
служ бу революционной практике. Отсюда совершенно новый ее
тонус, конечно, глубоко марксистский, так как он полностью
соответствует духу революционного учения М аркса, и в то же
время ленинский, потому что эпоха первой Великой пролетар­
ской революции с особой силой, прежде всего, гениальной ру­
кой Ленина, подчеркнула именно этот характер теоретического
усвоения культуры.
К прошлому культуры и ближайшей к нам ее стадии —
культуре буржуазной, особенно культуре загнивающего капи­
тализма — Ленин, разумеется, отновился с беспощадной крити­
2&

кой: многое и существеннейшее в этих исторических формациях
возбуж дает его гнев, ненависть и презрение. М ы уж е читали
выше его отзыв о профессорах философии; этот отряд бур­
жуазной интеллигенции не составляет исключения. В конце
этой работы читатель найдет замечательные строки, в ко­
торых кипит возмущение Ленина старой культурой и которые
написаны им в связи с важным вопросом о «партийности лите­
ратуры ».
Т аких осуждений культуры прошлого у него можно встре­
тить огромное количество, но из этого вовсе не следует, что
Ленин осуждал эту прошлую культуру целиком, то есть пред­
полагал, ЧТО в ней нет никаких элементов, которые подлежали
бы критическому усвоению пролетариата для построения новой
культуры . Конечно, это относится не только к области точных
наук и техники, но и к другим областям культуры . Различ­
ными классами, господствовавшими в старину в различных об­
ществах, создавались культурные ценности, которые не только
любопытно изучить для правильного понимания путей истории
человечества, но которые могут оказаться непосредственно по­
лезными для нас. Н а митинге в 1919 году Ленин провозгла­
шал между прочим: «... от раздавленного капитализма сыт
не будешь. Н ужно в зять всю культуру, которую капитализм
оставил, и из нее построить социализм. Н ужно взять всю нау­
ку, технику, все знания, искусство. Без этого мы жизнь
коммунистического общества построить не можем. А эта
наука, техника, искусство — в руках специалистов и в их
головах»
С особенной силой и полнотой выражены были эти мысли
Владимиром Ильичем в его знаменитой речи на III Всерос­
сийском съезде Р К С М 2 октября 1920 года: «Все то, что
было создано человече'ским обществом, он (М аркс— А. Л .) пе­
реработал критически, ни одного пункта не оставив без вни­
мания. Вое то, что человеческою мыслью было создано, он пе­
реработал, подверг критике, проверив на рабочем движении, и
сделал те выводы, которых ограниченные буржуазными рам­
ками или связанные буржуазными предрассудками люди сде­
лать не М0 (гли. Это надо иметь в виду, когда мы, например,
ведем разговоры о пролетарской культуре. Без ясного понима­
ния того, что только точным знанием культуры, созданной
всем развитием человечества, только переработкой ее можно
строить пролетарскую культуру — без такого понимания нам
этой задачи не разрешить. Пролетарская культура не является
выскочившей неизвестно откуда, не является выдумкой людей,
* Ленин,
«Успехи
том X X I V , стр. 65.

26

и

трудности

Советской
I ,

власти».
^

Собр.
.

соч.,

которые называют себя специалистами по пролетарской куль­
туре. Это все сплошной вздор. Пролетарская культура должна
явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые
человечество выработало под гнетом капиталистического обще­
ства, помещичьего общества, чиновничьего общества. Все эти
пути и дорожки подводили и подводят, и продолжают подво­
дить к пролетарской диктатуре так же, как политическая эко­
номия, переработанная Марксом, показала нам то, к чему дол­
жно придти человеческое общество, указала переход к классо­
вой борьбе, к началу пролетарской революции»^
Из этих положений Ленина с полной ясностью вытекает, в
какой огромной мере изучение культуры прошлого как по ее
классовой сущности (генетически), так и в смысле ее ценно­
сти (функционально) являлось для Ленина подготовительным
этапом к построению культуры.
Вопрос создания социалистической культуры стоял перед
Лениным не столько в общей форме, как проблема создания
мировым пролетариатом новой мировой культуры, сколько в
более частной форме, как совершенно практическая зад а­
ча построения этой новой культуры в нашей стране тот­
час же после перехода политической власти в руки пролета­
риата.
Говоря на X I съезде партии о необходимости теперь же обес­
печить постепенный переход к коммунизму, Ленин заявил,
что для такого перехода у пролетариата в нашей стране совер­
шенно достаточно как политической, так и экономической силы.
«Чего же не хватает?» — спрашивал Ленин и отвечал: «Ясное
дело, чего не хватает: не хватает культурности тому слою ком­
мунистов, который управляет»^. Но, разумеется, Ленин не су­
живал задачу до повышения культурности самих коммунистов,
указы вая на необходимость кооперировать население нашей
страны, как на одну из главных задач. Ленин, конечно, счи­
тался с необходимостью огромной работы для поднятия куль­
турности самих масс. Бюрократизм, уродливость старого быта,
плохая дисциплина труда, недостатки воспитания новых поко­
лений и многое другое представляли собою те препятствия, за
преодоление которых Ленин всемерно боролся.
Ленин отнюдь не суживал размаха целей социалистической
культуры. Развернув блестящую картину законченного соци­
алистического строя с высоким плановым производством, вы­
соким уровнем быта, строя, в котором каждый получает со­
гласно своему труду,— труду, в то же время в общем высококва­
‘ Ленин,

«Речь

соч.,
олл
съезд РКП (б)». Собр. соч., том X X .VII, стр. 2 44.

том XXV, стр 387.
^ Ленин,

на

III

Всероссийском

^

съезде

РКСМ .

Собр.

w \ / -ii

27

лифицированному и продуктивному, Ленин выдвигает как д ал ь­
нейшую задачу переход к строю собственно коммунистическому,
принципом которого будет — «от каждого согласно его способ­
ностям и каждому по его потребностям». Этот высочайшим
принцип Ленин неразрывно связы вает с огромной работой по
пересозданию самого человека, с глубокой работой пролета­
риата над самим собой для поднятия всей массы трудящ ихся
па моральную высоту, которая разным мещаиам каж ется не­
досягаемой и фантастической.
Я позволю себе привести здесь личное воспоминание, кото­
рое особенно ярко запало в мое сознание и которое прекрасно
характеризует широту и торжественность той борьбы з а соци­
алистическую культуру, которую вел Ленин. Пишущий эти
строки был испуган разрушениями ценных художественных з д а ­
ний, имевшими место во время боев революционного пролета­
риата М осквы с войсками Временного правительства, и под­
вергся по этому поводу весьма серьезной «обработке» со сто­
роны великого вож дя. М еж ду прочим, Лениным были ска­
заны тогда такие слова: ,
«К ак вы можете придавать такое значение тому или дру­
гому старому зданию, как бы оно ни было хорошо, когда
дело идет об открытии дверей перед таким общественным
строем, который способен создать красоту, безмерно превосхо­
дящую все, о чем могли только мечтать в прошлом?»
Ленин прямо говорил о том, что коммунист, не способный
к полетам реальной мечты, то есть к широким перспективам, к
широким картинам будущего, плохой коммунист. Но революци­
онный романтизм органически сочетался в Ленине с крепчайшей
практической хваткой.
Вот почему в деле построения новой культуры его в особен­
ности'•^интересовали те задачи, которые являлись насущными
задачами дня. Именно с этой стороны чрезвычайно важно
усвоить внутреннее содержание ленинской критики учения о
культуре так называемого Пролеткульта.
В «П равде» от 27 сентября 1922 года напечатана была ста­
тья одного из теоретиков Пролеткульта — В. Ф . Плетнева —
«Н а идеологическом фронте». Самый экземпляр «П равды » с
этой статьей был испещрен многочисленными карандашными
заметками Владимира Ильича.
Ленин с раздражением отнесся к той искусственности поня­
тия о культуре, которую положил в основу своей статьи, равно
как и всей своей практической деятельности, т. Плетнев, вер­
ный выразитель тех несколько смутных идей, которые состав­
ляли теоретическую основу практики Пролеткульта.
Торопясь как можно скорее к так называемым чистым фор­
мам пролетарской культуры, пролеткультовцы пытались со­
28

здать ее лабораторным путем. При этом задача чрезвычайно
суж ивалась: во-первых, она смогла обнять лишь некоторые
группы пролетариата, а не весь класс с многомиллионной кре­
стьянской беднотой в придачу. Во-вторых, Пролеткульт подо­
зрительным образом сбивался на исключительно художествен­
ную работу плюс некоторые сомнительные изыскания в обла­
сти науки. Д л я Ленина культурная революция, наоборот,
была колоссальным процессом, в котором десятки миллионов
людей, а такж е весь общественный и государственный орга­
низм огромной страны должны были упорядочиваться, она­
учиваться, просвещаться. При этом попутно дблжио было
усвоить огромное количество знаний и приемов, уже обыкновен­
ных в Америке и передовых странах Европы. Учеба отнюдь не
понималась Лениным как простое подражание Западу.
Н а первом плане стоит самый факт классовой борьбы; новый
класс усваивает полезное из наследства буржуазного мира,
чтобы сейчас же направить его в качестве оружия против са­
мого капитализма. Гигиена быта, отдельные данные и отдель­
ные методы наук и искусств могут быть усваиваемы, и тем не
хменее сам быт должен приобретать характер, далекий от запад­
ного мещанства. Н аука должна перестраиваться на новом ба­
зисе, быть устремленной к новым целям; искусство должно слу­
жить пониманию врагов и друзей, воспитывающим стимулом
для социалистической воли и т. д.
Задачи, которые поставила перед собой коммунистическая
партия, являю тся интернациональными, и разрешение этих з а ­
дач в многонациональном, многоязыком Советском союзе пока­
зы вает все значение национальной политики ленинизма, я в ­
ляется доказательством того, что это — «единственно верная по­
литика»
Ленин отнюдь не отрицал существования национальных
культур. В своей статье «О национальной гордости великорос­
сов» Ленин писал: «Чуждо ли нам, великорусским сознатель­
ным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно,
нет! М ы любим свой язы к и свою родину, мы больше всего рабо­
таем над тем, чтобы е е трудящиеся массы (то есть ®/ю ее насе­
ления) поднять до сознательной жизни демократов и социали­
стов» *. Но вместе с тем он указы вал на существование двух
национальных культур в каждой культуре: «Есть две нации в
каждой современной нации...— писал Ленин в 1913 году ...
Есть две национальные культуры в каждой национальной куль‘ С т а л и н , «О
Речь на собрании
низма», изд 9-е.
•Ленин
«О
том X V I I I .’ стр.

политических задачах Университета народов Востока».
студентов КУТВ 18 мая 19 2 5 года. («Вопросы лениМ., Партиздат. 19 3 2 , стр. 137.)
национальной
гордости
великороссов». L,o6p.
соч.,
81.

29

туре. Есть великорусская культура Пуришкевичей, Гучковых и
С труве,— но есть такж е великорусская культура, характери­
зуем ая именами Чернышевского и Плеханова. Есть такие ж е
д в е культуры в украинстве, как и в Германии, Франции, А н ­
глии, у евреев и т. д .» ^
Диалектика этого ленинского разрешения национального во­
проса получила исчерпывающее освещение в соответствующих
выступлениях т. Сталина («О политических задачах Универси­
тета народов Востока», «Отчет и заключительное слово на
X V I партсъезде»).
Конечно, вся великая ленинская национальная политика на­
лицо, чтобы свидетельствовать, что, говоря о наших внутрен­
них культурных задачах, мы отнюдь не имеем в виду только
русский народ, но все многочисленные народы, составляющие
великое братство С С С Р ; и точно так же, говоря о литературе,
мы имеем в виду литературы всех народов С С С Р, достигшие
высочайшего расцвета в результате ленинской национальной
политики.
3. ТЕОРИЯ ИМПЕРИАЛИЗМА

По отношению к историческому процессу в его последней
стадии основоположное значение сохраняет л е н и н с к а я т е ­
о р и я и м п е р и а л и з м а , наиболее полно изложенная им в
очерке «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916).
Сочинение это характеризует империализм как хозяйственную
систему; но те выводы, которые можно сделать из этой работы,
самым непосредственным образом касаются и истории совре­
менного Зап ада, и политики, и литературы. Ленин дает в этом
исследовании последовательную характеристику отличительных
особенностей империализма: предельной концентрации производ­
ства, огромного влияния банков и образования финансового
капитала, вывозящего капитал во все страны земного шара, обра­
зования государств-рантье, ссужающих деньги маломощным го­
сударствам и нещадно их эксплоатирующих, раздела мира
м еж ду главнейшими империалистическими государствами, па­
разитизма и загнивания империализма, происходящего из от­
сутствия перспектив роста, из монополистического положения.
Несколько позже, в «М атериалах по пересмотру партийной про­
граммы», изданных в 1917 году, содержится краткая, как бы
итоговая характеристика этого строя. « В с е м и р н ы й капита­
л и з м ,— пишет Ленин,— д о ш е л в н а с т о я щ е е в р е м я — п р и б л и з и в
1 Л е н и н . «Критические
соч., том X V II, стр. 14 3 .

30

заметки

по (национальному

вопросу».

Собр.

тельно с начала X X века — д о ступени империализма. И мпериа ли зм или эпоха ф и н а н с о в о г о капитала есть столь в ы с о к о р а з ­
витое капиталистическое хозяйст во, к о г д а м о н о п о л и с т и ч е с ш е
с о ю з ы капиталистов — синдикаты, картели, тресты — п ол у ч и л и
р е ш а ю щ е е з н а ч е н и е , б а н к о в ы й капитал г р о м а д н о й концент ра­
ц и и с л и л с я с пром ы ш ленны м , в ы в о з капитала в ч у ж и е страны
р а з в и л с я в о ч е н ь б о л ь ш и х размерах, в е с ь мир п о д е л е н у ж е
территориально м е ж д у богат ейшим и странами и н а ч а л ся
р а з д е л мира э к о н о м и ч е с к и й м е ж д у интернациональным и тре­
стами.
И м периал ист ические вой н ы , т.-е. в о й н ы и з - з а го сп о д ст в а над'
миром, и з - з а р ы н к о в д л я б а н к о в о г о капитала, и з - з а у д у ш е н и я
малых и слабых н а р одн ост ей , н е и з б е ж н ы п ри таком п о л о ж ен и и
дела . И и м ен н о такова п е р в а я в е л и к а я и м периал ист и ческая
в о й н а 1914— 1917 г о д о в .
И ч р е з в ы ч а й н о в ы с о к а я ступень р а зви т и я м и р о в о г о капита­
л и зм а в о о б щ е ; и смена с в о б о д н о й к о н к у р е н ц и и м онополист иче­
ским капитализмом и п одгот овк а банками, а р а в н о с о ю з а м и
капиталистов, аппарата д л я о б щ е с т в е н н о г о р е г у л и р о в а н и я п р о ­
ц е с с а п р о и з в о д с т в а и р а с п р е д е л е н и я п р о д у к т о в ; и ст оящ и й в
с в я з и с ростом капиталистических м он оп ол и й рост д о р о г о в и з н ы
и гнета си нди кат ов н а д р а б о ч и м классом , гига нт ск ое за т р у д н е ­
н и е е г о э к о н о м и ч е с к о й и п ол ит ической б о р ь б ы ; и у ж а сы , б е д ­
ствия, р а з о р е н и е , о д и ч а н и е , п о р о ж д а е м ы е им периалист ской в о й ­
н о й ,— в с е это делает и з достигнутой н ы н е ступени р а з в и ­
тия капитализма э р у пролет арской, с о ц и а л и ст и ч еск о й р е в о ­
люции.
Эта э р а началась»
Ленинская теория империализма рушит все хитросплетения
теоретиков Второго интернационала, рассчитывающих на спо­
койный и безболезненный переход от капитализма к социа­
лизму, на переход без революционных потрясений. Ленинский
анализ не оставляет камня на камне от этих построений соци­
ал-демократических филистеров. Автор «Империализма, как
высшей стадии капитализма» блестяще доказал факт загнива­
ния капитализма в этой своей стадии, и этот пункт ,в учении
Ленина является важнейшим. Экономический паразитизм рож­
дается на монополии: «...монополия капиталистическая, т.-е.
выросшая из капитализма и находящаяся в общей обста1новке
капитализма, товарного производства, конкуренции, в постоян­
ном и безысходном противоречии с этой общей обстановкой. Но
тем не менее, как и всякая монополия, она порождает неизбе* Л е н и н , «Материалы по пересмотру партийной программы».
соч., том X X , стр. 3 0 1 — 302.

Со5рг

31

жно стремление к застою и загниванию. Поскольку устанавли­
ваю тся, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исче­
заю т до известной степени побудительные причины к техни­
ческому, а следовательно и ко всякому другому прогрессу, дви­
жению вперед; постольку является, далее, э к о н о м и ч е с к а я
возможность искусственно задерж ивать технический прогресс» .
Н а основе монопольного положения империализма вырастает
его политический паразитизм, равно как и паразитизм его кул ь­
туры, отныне уж е не заинтересованный ни в каком дальней­
шем прогрессе: бурж уазия достигла высшей ступени могуще­
ства и не заинтересована больше в повышении производства,
в технических изобретениях и пр.
Ленинская теория империализма позволяет безошибочно ориентирюваться во всех наиболее важных явлениях политической
жизни капиталистического З ап ада. Время, истекшее со вре­
мени написания Лениным работы «Империализм, как высшая
стадия капитализма», со всей силой подтвердило верность его
прогноза и широко развернуло картину загнивания империали­
стического хозяйства. Но выводы из этой теории должен делать
не только экономист, не только историк, а и любой исследо­
ватель западноевропейской культуры, в том числе и литерату­
ровед.
Целый ряд интересных курсов истории западноевропейских
литератур, написанных в последние годы марксистами, стра­
дает именно отсутствием применения ленинского учения об им­
периализме к этой области. В некоторых из этих работ исто­
рический процесс З апада рассмотрен объективистски. В них
подчас недостаточно разоблачен оппортунизм Второго^ интерна­
ционала, явственно дающий себя знать в современной литера­
туре, например, в творчестве П. Ампа. Излишнии техницизм,
доверие к организаторским способностям капитализма, увлече­
ние теориями внутреннего равновесия капитализма такж е льют
воду на мельницу антимарксистских, антиреволюционных кон­
цепций и в этом смысле нуждаются в решительном преодолении.
4. ТЕОРИЯ ДВУХ ПУТЕЙ РАЗВИТИЯ Р У С С К О Г О КАПИТАЛИЗМА

Д л я русской истории X IX века огромную роль играет ле­
нинская концепция двух путей развития капитализма.
Концепцию «двух путей» нельзя применять к литературе без
учета теории отражения, столь важной в подходе Ленина к яв‘ Л е н и н . «Империализм,
соч., том X IX , стр. 1 51 .

как высшая

стадия

капитализма». Собр.

лениям исторического процесса. Она учитывает не столько ге­
нетическую принадлежность писателя, сколько о т р а ж е н и е
этим шослед'ним социальных сдвигов, не столько субъективную
прикршленность писателя и связанность его с определенной
социальном средой, сколько объективную характерность его для
тех или иных исторических ситуаций. Т ак, белогвардейский
юморист Аверченко, озлобленный «почти до умопомрачения»,
дает тем не менее «высокоталантливую», по определению Л е­
нина, книжку «Дюжина ножей в спину революции», талантли­
вую в силу ее пронизанности пафосом «представителя старой,
помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшей­
ся России». «Некоторые рассказы, по-моему, заслуживают
перепечатки,— иронически замечает Ленин.— Талант надо поощ рять»‘.
Аверченко отражает реакцию буржуазии на Октябрьскую
революцию, выкинувшую этот класс за борт истории. Несра­
вненно глубже и социально значительнее отражается действи­
тельность в творчестве таких идеологов крестьянской револю­
ции, как Бел!и1нский, Герцен, Чернышевский, народники. Н ако­
нец, особенно замечательным примером отражения является
творчество Толстого, одна из статей о котором озаглавлена
«Л ев Толстой, как зеркало русской революции». «Сопоставле­
ние имени великого художника с революцией, которой он явно
не понял, от которой он явно отстранил^ся, может показаться
на первый взгляд странным и искусственным. Не называть же
зеркалом того, чтО оче1Видно не отражает явления правильно?
Но наша революция — явление чрезвычайно сложное; среди мас­
сы ее непосредственных совершителей и участников есть много
социальных элементов, которые тоже явно не понимали происходяшего, тоже отстранялись от настоящих исторических за­
дач, nocTaiBAeraibix перед ними ходом событий. И если перед
нам^1 действительно великий художник, то некоторые хотя бы
из существенных сторон революции он должен был отразить
в своих произведениях»^. И . в результате блестящего анализа
русской политической действительности конца X IX и начала
X X века Ленин приходит к выводу, что «Толстой отразил наболев-шую ненависть, созревшее стремление к лучшему; жела­
ние избавиться от прошлого,— и незрелость мечтательности, по­
литической невоспитанности, революционной, мягкотелости. Историт<о-эконо1мические условия объясняют и необходимость воз­
никновения революционной борьбы масс и неподготовленность
их к борьбе, толстовское непротивление злу, бывшее серьезней* Л е н и н , «Талантливая книжка». Собр. соч., том Х Х У П , стр. 9 2 —9 3 .
^ Л ^ н и н, «'Лев Толстой, как зеркало русской революции». Собр. соч.,
том X II, стр. 3 3 1 .
3 А. Пуншарсхий

33

шей причиной пораж^иия первой революционной кампании» ►
Конечно, Белинский, Герцен, народники, Толстой отражали р а з ­
н ы е этапы борьбы, и Ленин никогда не игнорировал ни внутрен­
них противоречий каждого из них, ни специфики этих эталон.
Теория отражения никогда не означала у Бенина разры ва с
историей, она никогда не была абстрактной схемой, открьюавшей любую историческую ситуацию одним и тем же ключижом.
Наоборот, она всегда служила раскрытию конкретных форм
классовой борьбы во всей сложности ее BH3n"peHHnx диалек'гических противореч:ий. «М ы ,— писал он,— вовсе не смотрим на
теорию М аркса как на нечто законченное и неприкосновенное;
мы убеждены, напротив, что она положила только краеугольные
камни той науки, котс^ую социалисты д о л ж н ы двигать дальше
ро всех направлениях, если они не хотят отстать от Ж1изни. М ы
думаем, что для русских социалистов особенно необходима с а ­
мостоятельная разработка теории М аркса, ибо эта теория да
ет лишь общие р у к о в о д я щ и е положения, которые применяются,
в частности, к Англии иначе, чем к Франции, к Франции ина­
че, чем к Германии, к Германии иначе, чем к России»^.
Вернемся к теории «двух путей». Ленин не только установил
картину исторической борьбы этих д вух тенденций, но и наме­
тил запмсимость русской литературы от этой борьбы. Н иже
мы приведем суждения Ленина о за1Висимости таких огро*^ых
литературных явлений, как Герцен, народничество, Лев Т ол­
стой, именно от этих сущ ественны х сил, двигавших историю на~
шей страны. Х^отя эта теория развита Лениным применительно
к истории пореформенной России, но в то же сам ое,врем я она
гигантски приближает нас к пониманию более ранних явлеяий,
приблизительно начиная с X V III вежа, и позволяет проанали­
зировать некоторые тенденции, наблюдающиеся среди враж деб­
ны х нам классов еще недобитой старой России. Наконец, мас­
су света боосает ленинская концепция и на все другие страяы
(в том числе на их л'итературное развитие).
Теория «двух путей» красной нитью проходит через всю пу­
блии истическую деятельность Ленина, намечаясь уж е в раннем
ето полемическом произ^ведении «Что такое «др узья н арода»...».
С наибольшей полнотой она выражена в статье «А грарн ая
ппг*г,оам1'»а социал-демокоатии в пеовой русской рр^олюцшт
-|905— 1907 годов», написанной Лениным в конце 1907 года.
«Гвоздем борьбы являю тся крепостнические латифундии, как
самое выдающееся воплощекие и самая крепкая опора остатков
крепостничества в России. Развитие товарного хозяйства и ка­
питализма с абсолютной неизбежностью кладет конец этим ос‘ Л р н и н , «Лев Толстой, как з е р к а л о р усск о й ревоАЮЦ1Ш>'. Собр. соч.»
том XII. стр. 334.
* Л е н и н , «Наша программа». Собр. соч., том U, стр. 4VZ.

34

таткам . В этом отношении перед Россией только один п;^ь бур­
жуазного развития. Но формы этого развития могут быть
двояки. Остатки крепостничества могут отпадать и путем пре­
образования помещичьих хозяйств и путем уничтожения по­
мещичьих латифундии, т. е. путем реформы и путем револю<ции. Буржуазное развитие может идти, имея во главе круп­
ные помещичьи хозяйства, постепенно становящиеся все более
буржуазными, постепенно заменяющие крепостнические приемы
эксплуатации буржуазными,— саю может идти такж е, имея во
главе мелкие крестьянские хозяйства, которые революционным
путем удаляют из общественного организма «нарост» крепост­
нических латифундий и свободно развиваются затем без «их по
пути капиталистического фермерства.
Эти два пути объективно-возможного буржуазного развития
мы назвали бы путем прусского и путем американского типа.
В первом случае крепостническое помещичье хозяйство медлен­
но перерастает в буржуазное, юикерское, осуждая крестьян на
десятилетия самой мучительной экспроприации и кабалы, при
выделении небольшого меньшинства «гроссбауэров» («крупных
крестьян »). Во втором случае помещичьего хозяйства нет или
оно разбивается революцией, которая конфискует и раздроб­
ляет феодальные поместья. Крестьянин преобладает в таком
случае, становясь исключительным агентом земледелия и эво­
люционируя в капиталистического фермера. В первом случае
основным содержанием эволюции' является перерастание крепо­
стничества в кабалу и в капиталистическую эксплуатацию на
землях феодалов — помещиков — юнкеров. Во втором случае
основной фон — перерастание патриархального крестьянина в '
буржуазного фермера.
В экономической истории России совершенно явственно обна­
руживаю тся оба эти типа эволюции. Возьмите эпоху па­
дения крепостного права. Шла борьба из-зг^ способа проведе­
ния реформы между помещикам1И и крестьянами. И те и другие
отстаивали условия буржуазного экономического развития ( не
сознавая этого), но первые — такого, развития, которое обес­
печивает максимальное сохранение помещичьих хозяйств, поме­
щичьих доходов, помещичьих (кабальных) приемов экоплуатации. Вторые
интересы такого развития, которое обеспечило
бы в наибольших, возможных вообще при данном уровне куль­
туры, размерах благосостояние крестья 1н1ства, уничтожение по­
мещичьих латифундий, уничтожение всех крепостнических и к а ­
бальных приемов эксплуатации, расширение свободного кресть­
янского землевладения. Само собою разумеется, что при втором
исход.е развитие капитализма и развитие производительных сил
было бы шире и быстрее, чем при помещичьем исходе кресть­
янской реформы. Только карикатурные марксисты, как их ста­
ралась размалевать борющиеся с марксизмом народники, мог­
3*

35

ли бы считать обезземелекие крестьян в 1 8 6 1 -ом году зало­
гом капиталистического развития. Напротив, оно было бы з а ­
логом — и оно оказалось на деле залогом кабальной, т.*с. полукруепюстнической аренды и отработочного, т.*е. барщинного,
хозяйства, 'необыкновенно задержавш его развитие капитализма
и рост производительных сил в русском земледелии. Борьба
крестьянских и помещичьих интересов не была борьбой «н а­
родного производства» и «трудового начала» против бурж уа
зии (к а к воображали и воображают наши народники), она
была борьбой за американский тип буржуазного^ развития про­
тив прусского типа буржуазного же развития» .
В этих строках содержатся указания исключительном мето­
дологической ценности, освещающие исторический процесс всей
пореформенной поры. «Борьба крестьянских и по1мещичьих ин
тересо'В, которая проходит красной нитью через всю порефор­
менную историю России и составляет важнейшую экономиче­
скую основу нашей революции, есть борьба за тот или др у­
гой тип буржуазной аграрной эвoлюции»^ Вопрос о том, по
какому пути двигаться русскому историческому процессу
по
пути «революции» или по пути «реформы» — оставался глу­
боко актуальным на протяжении всей эпохи развития русско­
го промышленного капитализма и был снят с порядка дня лишь
в октябре 1917 года. Б урж уазная историография предельно
идеализировала «эпоху великих реформ», уничтожение крепост­
ной зависимости, трактуя в самых либеральных и прекрасно­
душных тонах победы демократических прав над сторонника­
ми насилия. Меньшевики представляли крестьянскую реформу
как победу радикальной буржуазии над помещиками. Т е и дру*
гие извращали реальную конфигурацию сил, и с теми и дру­
гими Ленин ведет самую решительную борьбу. Д ва лагеря он
устанавливает в русской действительности: лагерь обуржуазив­
шегося дворянства, к которому присоединилась и бурж уазия
блок двух классов, заинтересованных в продолжении ^эксплоатации крестьянства и в результате полукрепостнической рефор­
мы продолжавших эту эксплоатацию; ему противостоит дру­
гой лагерь — крепостного крестьянства, формально освобожден­
ного реформой от юридическои зависимости от помещика, но
фактически находящегося в ней, лишенного земли, опутанного
полукрепостнической арендой и разнообразнейшими отработка­
ми и борющего^'я за полную и окончательную ликвидацию кре­
постничества. Борьба этих двух лагерей — эксплоататоров и
эксплоатируемых — представляет собой, по Ленину, стержень
всей пооефопменной истории России.
‘ Л е н и н . ♦Аграрная программа соииал-демократии в первой русской
революции». Собр. соч., том X I, стр. 348— 350.
Там же, стр. 3 5 0 — 3 5 1.

-36

Концепция Ленина придает строгое единство всему истори­
ческому процессу, имевшему место в нашей стране, и крепко
связы вает наше настоящее и будущее с нашим прошлым. Н а­
ша демократическая тенденция, главной ояорой которой яв л я­
лось разрозненное, невежественное крестьянство, имела целый
ряд слабостей, хотя она и смогла выдвинуть гнгантов в обла­
сти мысли и литературы. Возможность развития по «прусскому
пути» была очень сильна, и это определило собою, так сказать,
официальное убожество всей нашей культуры, исключением из
чего являю тся только постоянно находящиеся в меньшинстве
герои первого пути. По примеру самой Германии и наша стра­
на создала буржуазный либерализм, отл1ичавшийся подлой тр у­
состью и изменами. Вместо России крестьянско-буржуазной со­
здавалась Россия юнкерск'И-буржуазная.
Но именно вследствие этого (в этом пункте яснее, чем гделибо, раскрывается диалектический гений Ленина) «... остатки
крепостничества в деревне... вызвали общенациональное дви­
жение крестьянства,,они сделали из этого движения оселок всей
буржуазной революции»
Встал вопрос: если ломка не может
бьггь крутой, не может не быть буржуазной (поскольку капи­
тализм неумолимо наступал на Россию), то остается еще
нерешенным, какой класс из двух непосредственно заинтересо­
ванных классов, помещики или крестьянство, проведет это пре­
образование, направит его, определит его форму? И помещичьебурж уазная революция возможна, но она есть, по Ленину, «вы ­
кидыш, недоносок, ублюдок»
Если же победит крестьянство,
то «мы разделаемся с царизмом по-якобински, или, если хотите,
по-плебейски»
Крестьянс;<ая революция, несмотря на то, что
она нашла великих вождей и руководителей из интеллигенции,
была бита. «В современной России,— писал Ленин («Социализм
и крестьянство»),— не две борющиеся силы заполняют содер­
жание революции, а две различных и разнородных социальных
войны: одна в недрах современного самодержавно-крепостниче­
ского строя (та, которая описана
теории двух путей— А. Л .Л
др угая в недрах будущего, уже рождающегося на наших глазах
буржуазно-демократического строя. Одна — общенародная борь­
ба за свободу (за свободу буржуазного общества), за демокра­
тию, т.-е. за самодержавие народа, другая — классовая борьба
пролетариата с буржуазией за социалистическое устройство общества» . * ______________________________________________
* Л е н и н , «Аграрная программа социал-демократии в первой русской ре­
волюции». Собр. соч., том X I, стр. 389.
^ Л е н и н , «Две тактики социал-демократии в демократической рево­
люции». Собр. соч.. том VIII, стр. 63.
* Там же, стр. 64.
* Ленин,
«Социализм и крестьянство».
Собр.
соч., том V lII,
стр. 25 5 .
“
'

37

У

Своеобразие последних десятилетий революционного разви ­
тия нашей страны заключается в том, что первая из этих
«войн» не достигла своего результата, она была бы оконча­
тельно разбита, если бы на выручку не пришло начало вторюй
«войны ». Пролетариат фактически выступил и как гегемон кре­
стьянства за полное освобождение от самодержавия и остатков
феодализма ai как борец за осуществление социализма, рукогодящий и в этом отношении крестьянством, втягивающий его в
коллективные формы сельского хозяйства. Ленин писал об
этом: «У революционно-демократической диктатуры пролетари­
ата и крестьянства есть, как и у всего на свете, прошлое и бу­
дущее. Ее прошлое — самодержавие, крепостничество, монар­
хия, привилегии. В борьбе с этим прошлым, в борьбе с контр­
революцией возможно «единство воли» пролетариата и кресть­
янства, ибо есть едииство интересов. Ее будущее — борьба
против частной собственности, борьба наемного рабочего с хо­
зяином, борьба за социализм. Т ут сдииство воли невозможно.
Т у т перед нами « е дорога от самодержав'ия к республике, а
дорога от мелкобуржуазной демократической республики к социализму»^.
Выводы из теории двух путей, которые должен сделать для
себя литературовед, оказываю тся чрезвычайно значительными.
Вслед за Лениным, подчеркивающим значительность влияния
крепостнической части дворянства, сумевшей обкарнать и изу­
родовать и без того умеренные реформы, литературовед дол­
жен будет, во-первых, установить факт наличия в русской ли­
тературе око лоре фор мен ной поры значительной группы писате­
лей-идеологов крепостничества. Этот латерь сам по себе не
очень многочисленен, но в него войдут такие писатели, как Сер­
гей А ксаков, этот прекраснодушный идеализатор феодальных
отношений между помещиками и крестьянством («Семейная
хроника»), такой зубр феодальной аристократии, как М арке­
вич, такой реакционный поэт-усадебник, как Ф ет, и некоторые
другие. Это — лагерь людей, отрицавших какой бы то ни бы­
ло путь капиталистического развития; мечтавших о возвраще­
нии к дореформенным социальным отношениям, лагерь защ ит­
ников реакционной крепостнической утопии. Более широким
влиянием пользовалась либеральная часть того же лагеря, ку­
да войдут и писатели обуржуазившегося дворянства и предста­
вители буржуазии, в>роде Лескова или Гончарова. Ленин бес­
пощадно боролся с легендой о демократияме Л1ибералов, всеми
средствами обнажая умереиность всяческих Кавелиных, лицемер­
но предостерегавших от излишеств революционного движе* Л е н и н , «Две тактики социал-демократии
люции». Собр. соч., TOM^VIII, стр. 8 4 — 85.

38

^

в

демократической

рево­

кия, а на самом деле по мере своих сил ливших воду на
мельницу правительственной реакции. Лагерь сторонников
«прусского пути» воаглавлялся в русской литературе 60-х го­
дов такими писателями, как Тургенев, как Гончаров. Но, ра­
зумеется, идеологи либеральной реформы не переводились в
буржуазно-дворянской литературе до самых последних лет су­
ществования салюго строя. И наконец, в противовес либеральным
сторонникам реформы,— лагерь, требовавший полной ликвида­
ции крепостничества, литература «американского пути», объективло отражавшая собой интересы закрепощенного крестьянства.
Т ак 1Н1а1мечается диференциация внутри русской литературы
60-х годов, так вскрываются в ней внутриклассовые противоре­
чия, позволяю 1]^ е установить пути социальной борьбы. М ежду
Ф етом и Тургеневым бесспорно существуют разногласия, но и
тот и другой оказываются союзниками в борьбе против Чер­
нышевского и народников. В новых формах на новом эталпе раз­
вития эта борьба двух лагерей остается действенной на про­
тяжении всей последующей поры вплоть до Октябрьской ре­
волюции.
Реабилитации л и т е р а т у р ы , ратовавшей за «американский
путь» развития, Ленин уделил особемно много внимания. Его
оценки Белинского, Герцена, Чернышевского, народников крат­
ки и отрывочны, но в сочетании со всей исторической концеп­
цией Ленина они бесспорно намечают основные этапы борьбы
з а крестьянство, которые долж 1Н Ы стать путеводными вехами
истории русской литературы.
5. В О ЗЗРЕ Н И Я Л Е Н И Н А Н А О ТД ЕЛЬН Ы Х
РУ С С К И Х

П И САТЕЛЕЙ

Последовательными сторонниками «американского пути» раз­
вития страны Ленин считал Белинского и Герцена. Д оказы вая,
что только «социал-демократия» — разумеется, конечно, боль­
шевизм — может быть идеологическим гегемоном всего рево­
люционного в стране, он писал: «...мы хотим лишь указать,
что р о л ь п е р е д о в о г о б о р ц а 'может выполнить только партия,
р у к о в о д и м а я п е р е д о в о й теорией. А чтобы хоть сколько-ни­
будь конкретно представить себе, чтб это означает, пусть
читатель вспомнит о таких предшественниках ру^:ской социалдемократии, как Герцен, Белинскии, Чернышевскии и блестящая
плеяда революционеров 70-х годов; пусть подумает о том все­
мирном значении, которое приобретает теперь^ русская литера­
т у р а ; пусть... да доволыно и этого!
> Ленин,

«Что делать?» Собр. соч., том IV, стр. 3 8 0 — 3 8 1 .

39

Б е л и н с к и й интересует Ленина прежде всего как один
из провозвестников демократической мысли. «Е го (Белинско­
г о — А. -Д.) знаменито-е «Письмо к Гоголю», подводившее итог
литературной деятельности Белинского, было одним из лучших
произведений бесцензурной демократической печати, сохранив­
ших громадное, живое значение и по сию пору»
И для Л е­
нина Белинский со<вершенно так же, как позднейшие революци­
онные народники, есть выразитель начавшегося протеста и борь­
бы крестьянства. Критикуя сборник «Вехи», он гооюрит: «11исьмо Белинского к Гоголю, вещают «Вехи», есть «пламсяшое и
классическое выражение интеллигентского настроения»... «И сто­
рия нашей публицистики, начиная после Белинского, в смысле
жизненного разумения — сплошной кош мар»... Т ак. так. Н астроеиие крепостных крестьян против крепостного пра/ва, оче­
видно, есть «интеллигентское» на)Стровние. История протеста и
борьбы самых широких масс населения с 1Ь61 по 1905 год
против остатков крепостничества во всем строе русской жизни
есть, очевидно, «оплошной кошмар». Или, может быть, по мне­
нию наших умных и образованных авторов, настроение Белин­
ского в письме к Гоголю не зависело от настроения крепостных
крестьян? История нашей публицистики не зависела от возму­
щения народных масс остатками крепостнического гнета
Из^ великих предшественников той величайшей мировой ре­
волюции, в которой первую роль сыграл сам Ленин, больше
всех уделено внимания А . И. Г е р ц е н у . О нем Ленин писал
чаще всего и ярче всего. При этом повезло и нам, ибо в отзы ­
вах Ленина о Герцене дается непревзойденно блестящий обра­
зец анализа революционера-писателя, в котором не забыты су­
щественные недостатки его деятельности, но отнюдь не р аз­
дуты до таких размеров, чтобы отречься от оставленного пред­
шественником наследства. М ы часто видим теперь, как моло­
дые литературоведы, анализируя Toiro или другого великого
передового художника прошлого или настоящего, который не
сумел подняться над всеми предрассудками своего класса, не
сумел добиться полной чистоты идеологических воззрений, с
какой-то особенной страстью стараются подчеркнуть и преуве­
личить эти недостатки, словно меньше радуясь помощи, которую
нам приносит такой человек, чем опасаясь видеть в его лице
какого-то конкурента. Такое «левацкое» отношение к наследству
столь же вредно, сколь и правооппортунистическое замалчива­
ние недостатков и недомыслий подобных «союзников».
Герцен, как и всякий иной писатель, являлся для Ленина про' Л е н и н , «Из прошлого рабочей печати в России».
том X V II, стр. 3 4 1.
^ Л е н и н, «О «Вехах». Собр. соч., том X IV , стр. 2 1 9 .

40

Собр.

соч.,.

дуктом своего времени. «Духовная драма Герцена была поро-'
ждением и отражением той воемирноисторической эпохи, когда
революционность буржуазной демократии у ж е умирала (в Е в­
ропе) , а революционность социалистического пролетариата еще
н е созрела»*.
С татья о великом революционере прошлого, написанная к
столетию^ со дня его рождения, открывается установлением
классовой принадлежности Герцена во всей ее огромной сложности. «Герцен принадлежал к поколению дворянских, поме­
щичьих революционеров первой половины прошлого века. Д во­
ряне дали России Биронов и Аракчеевых, бесчисленное коли­
чество «пьяных^ офицеров, забияк, картежных игроков, героев
ярмарок, пч^рей, драчунов, секунов, сералькиков», да прекра­
снодушных Маииловых. «И между ними,— писал Герцен,— раз­
и л и с ь люди 14 декабря, фаланга героев, выкормленных, как
го м ул и Рем, молоком дикого зверя... Это какие-то богатыри,
кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижни­
ки, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить
к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожден­
ных в среде палачества и раболепия». К числу таких детей при­
надлежал Геоцен. Восстание де/кабоистов разбудило и «очи­
стило» его. В крепостной России 40-х годов X IX века он су­
мел подняться на такую высоту, что встал в уровень с вели­
чайшими мыслителями своего времени. Он усвоил диалектику
Гегеля. Он поиял, что она представляет из себя «алгебру
революции». Он пошел дальше Гегеля, к материализму, вслед
за Фейербахом. Первое из «Писем об изучении природы»,—
«Эмпирия и идеализм»,— написанное в 1844 году, показывает
нам мыслителя, который, даже теперь, головой выше бездны
современных естествоиспытателей-эмпириков и тьмы тем нынеш­
них философов, идеалистов и полуидеалистов. Герцен вплот­
ную подошел к диалектическому материализму и остановился
пер>ед — историческим материализмом»^.
В социальной личности Герцена положительные черты не*разрывно сплетаются с отрицательными. Он почти дошел д а
диалектического матеоиализма, но Остановился, не сумев овла­
деть его методом. «Э та «остановка» и вызвала духовный крах
Герцена после поражения революции 1848 г. Герцен поки­
нул уже Россию и наблюдал эту революцию непосредственно.
Он был тогда демократом, революционером, социалистом. Но
его «социализм» принадлежал к числу тех бесчисленных в
эпоху 48-го года форм и разновидностей буржуазного и мел­
ко-буржуазного социализма, которые были окончательно уби­
* Л е н и н , «Памяти Герцена». Собр. соч., том X V , стр. 465.
• Там же, стр. 4 6 4 — 465.

4Е

ты MKXHbCKWMH днями, в суирости, это был lEOBOe НС социа­
лизм, а прекраснодушная фраза, доброе мечтание, в которое
облекала свою т о г д а ш н ю ю революционность б ур ж уазн ая Дв
мократия, а равно невысвободившийся из-под ее влияния про­
летариат. Духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и
пессимизм после 1848 года был крахом б у р ж у а з н ы х и л л ю з и й
в соцнализме»^. Герцен взят Лениным во всей сложности
своих внутренних противоречий. С одной стороны, «Герцем
создал вольную русскую прессу за границей — в этом его ве­
ликая заслуга. «Полярная звезда» подняла традицию декаб­
ристов. «Колокол» (1 8 5 7 — 18 6 7 ) встал горой ^за освобожде­
ний крестьян. Рабье молчание было нарушено» . С другой
в нем сильны реакции старого, оста;вившие отпечаток на всем
его мировоззрении. «Н о Герцен принадлежал к помещичьей,
барской среде. Он покинул Россию в 1847 г., он не видел ре­
волюционного народа и не мог верить в него. Отсюда его ли­
беральная апелляция iK «верхам». Отсюда его бесчнслениые
слащавые письма в «Колоколе» к А лександру II Вешателю,
которых нельзя теперь читать без отвращения. Чернышевский,
Добролюбов, Серно-Соловьевич, представлявшие новое поко
ление революционеров-разночинцев, были тысячу раз правы,
когда упрекали Герцена за эти отступления от демократизма
к либерализму»
Однако, Ленин тотчас же оговаривается, что
в этих противоречиях ведущим началом была все же рюволю
ционность Герцена. «Однако, справедливость требует сказать,
что при всех колебаниях Герцена между демократизмом и либе­
рализмом, демократ все же брал в нем. верхИ. И Ленин под­
тверждает это свое суждение рядом сверкающих цитат из со­
чинений Герцена, в которых сказывается его нензвисть к гос­
подствующему режиму, его презрение к либералам кэвелинского и тургеневского типа. Он явно протестует против желания
либералов примазаться к Герцену, расхвалить в нем слабое,
замолчать сильное, и в конце своего вдохновенного слова о
Герцене он рисует с титаническим мастерством и захватываю ­
щей силой картину всего движения от начала дворянской ре­
волюции до начала пролетарской. «Ч ествуя Герцена, мы еидим
ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской ре­
волюции. Сначала — дворяне и помещики, декабристы и Гер­
цен. Узок круг этих революционеров. Страицно далеки они от
народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Гер­
цена. Герцен разв^^нул революционную агитацию. Ее подхва*
^
3
■*

42

Л е н и н , «Памяти Герцена». Собр. соч., том X V , стр. 465.
Там же, стр. 466,
Там же, стр. 4 6 6 — 467.
Там же, стр. 46 7 .

/
тили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночиицы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной
волн». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом.
«Молодые штурманы будущей бури» — звал их Герцеи. Но
это не была еще сама буря. Буря, это — движение самих
масс. 11ролетариат, единственный до конца революционный
класс, поднялся во главе их и впервые (поднял к открытой,
реиюлюционной борьбе миллионы крестьян. Первый натиск
бурн оыл в 1905 году. Следующий начинает расти на
ваш:их глазах»Ч
Большим сочувствием Ленина пользовались такж е Некрасов
и Салтыков-Щ едрин,— два писателя прошлого, как и Герцен, вы­
шедшие из дворянства, но гораздо' теснее сомкнувшиеся с ря­
дами борцов за «американский путь». Биографически Некрасов —
очень пестрая личность: по происхождению — дворянин, по
значительному периоду своей молодости — интеллигент-проле­
тарий, по своей журнально-издательской практике — во мно­
гом представитель кругаюбуржуазных приемов. Т ут можно на­
городить очень много всякой психологии, и мы вовсе не гово­
рим, что такой подробный разбор формирования личности Н е­
красова и противоречий уже сформ'ировавшейся личности, ко­
торых Ленин отнюдь не отрицает и которые даже подчерки­
вает, не имеет никакого зиаченр^я. Но все это в глазах Ленина
второстепенно. Н а первом плане для него стоит то, что Н е­
красов, как и С алты ков— выразители интересов крестьянства,
что свой вели'кий талант они развернули, отточили, использо­
вали ДЛЯ защиты «американского пути» развития русской ре­
волюции.
И Некрасова и Салтыкова-Щедрина Ленин высоко ценил как
срывателей масок с крепостнической России. «Еще Некрасов и
Салтыков,— писал он в статье «Памяти графа Гейдена»,—
учили русское общество различать под приглаженной и напо­
маженной внешностью образованности крепостника-помещика
его хищные интересы, учили ненавидеть лицемерие и бездушие
подобных титюв, а современный российский интеллигент, мня­
щий себя хранителем демократического наследства, принадлежа­
щего к кадетской партии или к кадетским подголоскам, учит на­
род хамству и восторгается своим беспристрастием беспартий­
ного демократа. Зрелище едва ли не более отвратительное, чем
з|>елищ€ подвигов Дубасова и Столыпина...»^. Н а творчество
Некрасова Ленин стирался и в борьбе против современных ли­
бералов. «Дело идет о далеком прошлом. И в то же время
тогдашнее и теперешнее отношение либералов («с виду и чи­
* Л е н и н , «Памяти Герцена». Собр. соч., том X V , стр. ^^68— 469.
^ Л е н и н , «Памяти графа Гейдена». Собр. соч., ХИ, стр. 9.

43

новников душ ой») к классовой борьбе — явление одного itoр я д к а » '. Или еще более сильная по своей саркастичности ци'
тата из статьи «Еще один поход на демократию». «Особенно
нестерпимо бывает видеть, когда субъе 1кты, вроде Щ впетева,
Струве, Гредескула, Изгоева и прочей кадетской братии, хвата­
ются за фалды Некрасова, Щедрина и т. п. Некрасов коле­
бался, будучи лично слабым, между Чернышевским и либера­
лами, но все симпатии его был1И на стороне Черньппе'вского.
Некрасов по тон же личной слабости грешил нотками либе­
рального угодничества, но сам же горько оплакивал свои « г р е ­
хи» и п у б л и ч н о к а я л с я в них:
Не торговал я лирой, но бывало.
Когда грозил неумолимый рок
У лиры я и у к неверны й ист^»ргала
Моя рука...

« Н е в е р н ы й з в у к » — вот так называл сдм Некрасов свои
либерально-угоднические грехи. А Щедрин беспощадно изде­
вался над либералами и навсегда заклеймил их формулой:
«применительно к подлости»^. Эта цитата чрезвычайно ярко
характеризует и Некрасова и Щедрина как союзников револю­
ционной крестьянской демократии, возглавляемой Чернышев­
ским, как злейших врагов буржуазно-дворянских либералов,
то есть, пользуясь ленинской формулой, как сторонников «амер-иканского пути».
Салтыков-Щ едрин происходил из крупного дворянского ро­
да, был крупным царским чиновником, но все (Это стерто тем
великолепным фактом, что Салтыков проникся жгзгчей нена­
вистью и острым презрением к крепостному праву, царизму,
бюрократии, что он перенес эти чувства такж е на всех либе­
ральных болтунов, что он чувствовал глубочайшее уважение к
революционерам и что в своих гениальных картинах русской
действительности он беспощадно и с непревзойденной меткостью
изображал эту действительность, клеймил ее пороки и звал к
борьбе с нею.
'
Салтыков-Щ едрин был одним из самых любимых писателей
Ленина. Об этом говорят единогласные свидетельства мемуа­
ристов. Никем не пользовался Ленин так часто в качестве
источника блестящих беллетристических иллюстраций к своим
страстным статьям, как именно Салтыковым. Последний цити­
руется даже в таких, казалось бы, сугубо исследовательских
работах, как «Развитие капитализма в России» или «А грарный
* Л е н и н , «Либеральное подкрашивание крепостничества». Собр. соч.,
том X V I , стр. 3 3 8 - 3 3 9 .
^ Л е н и н «Еще один поход на демократию». Собр. соч., том A .v i,
стр. 1 3 2 - 1 3 3 .

44

вопрос и «критики М аркса». «Без того, чтобы такую задачу
(материалистическое истолкование гегелевской диалектики —
А. ^ . ) себе поставить и систематически ее выполнять, матер^1 ализл1 не может быть воинствующим материализмом. Он
останется, употребляя щедринское выражение, не столько сра­
жающимся, сколько сражаемым»^. «К ак это не тошнит людей от
этого — употреблю щедринское выражение — языкоблудия?»*
Н а страницах сочинений Ленина фигурируют почти все
щедринские герои в новых своих политических обличиях. Здесь
мы встретим и помпадуров, разглагольствующих на либераль­
ный манер, и Угрюм-Бурчеевых, ставших видными сановника­
ми с черносотенными убеждениями, и Карася-идеалиста, ока­
завшегося мелким обывателем, и Премудрого пескаря, и заби­
того и задавленного Конягу-крестьянина. Галлерея этих обра­
зов заключается красноречивой фигурой Порфирия Головлева.
Щедринского Иудуш ку Ленин вспоминает особенно охотно.
«Это — иудушка, который пользуется своими крепостническими
симпатиями и связями для надувания рабочих и крестьян, про­
водя под видом «охраны экономически слабого» и «опеки» над
ни-м в защиту от кулака и ростовщика такие мероприятия, которые
низводят трудящихся в положение «подлой черни», отдавая их
головой крепостнику-тюмещику и делая тем более беззащит­
ными против буржуазии»®. Этот зловещий образ помещикакр€(ПОСТНИ1ка у Ленина особенно част. В эпоху подавления ре­
волюции 1905 года и торжества дворянской реакции Ленин
восклицает: «Жаль, что не дожил Щедрин до «великой» рос­
сийской революции. Он прибавил бы, вероятно, новую главу к
«Господам Головлевым», он изобразил бы Иудушку, который
успокаивает высеченного, избитого, голодного, закабаленнО(ГО
муж ика: ты ждешь улучшения? Ты разочарован отсутствием
перемены в порядках, основанных на голоде, на раостреливании
народа, на розге и нагайке? Т ы жалуешься на «отсутствие фак­
то в»? Неблагодарный! Но ведь это отсутствие фактов и есть
факт величайшей важности! Ведь это сознательный результат
вмешательства твоей воли, что Лидвали по-прежнему хозяйни­
чают, что мужики спокойно ложатся под розги, не предаваясь
зловредным мечтам о «поэзии борьбы» .
Приводимые нами цитаты — замечательный пример того, как
умел Ленин использовать в своей публицистике образы худо‘ Л е и и н, «О значении воинствующего материализма». Собр. соч.,
том X X V II. стр. 18 8 .
2 Л е н и н , ^Принципиальные вопросы избирательной кампании». Собр.
соч., том X V , стр. 336.
I
1ЯА
8 Л е н и н , «Что такое «друзья народа»...» Собр. соч., том 1, стр. 10 0 .
* Л е н и н , ' «Торжествующая пошлость или кадетствующие
вс-эры».
Собр. соч., том X I, стр. 15 8 — 15 9 .

45

жествелной литературы. В его сочинениях мы найдем массу
литературных цитат из Тургенева, Гоголя, Грибоедова, Крыло­
ва, народников, Чехова и др. С алтыкову принадлежит среди них
первое место, и это, разумеется, всецело должно быть объяснегно
сатирической остротой творчества этого виднейшего борца за
«американский путь».
Особенно велика была симпатия Леиина к Ч е р н ы ш е в ­
с к о м у — публицисту, которого он такж е неоднократно цитиро­
вал в своих сочинеяиях на Tej<yuiHe политические темы. <Мы
помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чер­
нышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: «ж ал ­
кая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы ». О ткро­
венные и прискр01вен1ные рабы-1В€ли«ороссы (рабы по отно­
шению к царской монархии) не любят вспоминать о-б этих сло­
вах. А , по нашему, это были слова настоящей любви к родине...»*
«Современным «социал-демократам», оттенка Ш ейдемана или,
что почти одно и то же, М артова, так же претят Советы, их
так же тянет к благопристойному буржуазному парламенту,
или к Учредительному собранию, как Тургенева 60 лет тому
н азад тянуло к умеренной монархической и дворянской кояституции, как ему претил мужицкий демократизм Добролюбова
и Чернышевского»
«Историческая деятельность не тротуар
Невского проспекта»,— говорил великий русский революционер
Чернышевский. Кто «допускает» революцию пролетариата лишь
«под условием», чтобы она 1пла легко и гладко, чтобы было
сразу соединенное действие пролетариев разных стран, чтобы
была наперед дана гарантия от поражений, чтобы дорога ре­
волюции была широка, свободна, пряма, чтобы не прихохилось
временами, идя к победе, нести самые тяжелые жертвы, «от­
сиживаться в осажденной крепости» или пробираться по самым
узким, непроходимым, извилистым и опасным горным тропин­
кам,— тот не революционер, тот не освободил себя от педант­
ства бупжуазной интеллигенции, тот на деле окажется посто­
янно скатывающимся в Лагерь контр-революционной буржуазии,
как наит'И поавые эсеры, меньшевики и даж е (хотя и реже)
левые эсеры»®.
К этим цитатам — их леглсо было бы умножить — необхо­
димо присовокупить свидетельство Н . К. Крупской о чрезвы­
чайно положительном отношении Ленина к беллетоистнке Ч ер­
нышевского. «Он любил роман Чернышевского «Что делать?>\
Ленин,
«о
национальной гордости великороссов». Собр. соч.,
том X V III, стр. 8 1.
* Л е н и н . «Очередные задачи Советской власти». Собр. ооч., том Х А И ,
стр. 4 6 6 — 46 7 .
w ,„
* Л е н и н , «Письмо к американским рабочим». Собр. соч., том А А И 1,
стр. 18 3 .

40

несмотря на малохудожественную, наивную форму его. Я была
удн'влена, как виимательно читал он этот роман и каюие тон­
чайшие штрихи, которые естб' в этом романе, он отметил»Ч
Нет HiHKaKoro сомнения в том, что в симпатиях Ленина к
Чернышевскому была своего рода пр^мственность двух гени­
альных революцио1неров, что Ленин высоко ценил Черны­
шевского как ОДН01Г0 из самых замечательных предшественни­
ков марксизма. «Чернышевский заразил его своей непримири­
мостью в отношении либерализма. Недоверие к либеральным!
фразам, ко всей позиции либерализма проходит красной нитью
через ‘ВСЮ деятельность Ленина. Если возьмем сибирскую
ссылку, протест против «Кредо», возьмем разрыв со Струве^
затем напр1имиримую позицию, которую Ленин занял по отношешгю к кадетам, по отношению к ликвидаторам-меньшевиг а « , которые были готовы пойти на сделку с кадетами, мы уви­
дим, что Владимир Ильич держало» той же непримиримой
линии, которой держался Чернышевский но отношению к либе­
ралам, предавшим крестьянство во время реформы 1861 года...
Д авая оценку буржуазно-либеральному демократизму обуржуазив)шегося народничества 80-х годов, примирившегося с цариз­
мом, Ленин противопоставлял ему демократизм революцион­
ного марксизма. Чернышевский дал образец непримиримой борь­
бы с существовавшим строем, борьбы, где демократизм был не­
разрывно связан с борьбой за социализм»^. В лице Чернышев­
ского Ленин чтил одного из упорнейших и славнейших борцов
sa интересы обманутого крестьянства, и не случайно в своей
ранней публицистической работе он раскрывает смысл крестьян­
ской реформы устами Волгина, героя романа Чернышевского
«Пролог к прологу», «в уста которого Чернышевский вкладывает
свои мысли»®.
Чрезвычайно вькокой была и ленинская оценка русских н ар о д н и к о в 60— 70-х годов. Оценка эта была более положи­
тельной, чем оценка Л. Толстого,” ибо народники, выражая
собою те же коестьянские »^аян1ия, стояли на левом фланге
тогдашней общественности. Э т о , о д н а к о , н е м е ш а л о Л еиину
отмечать
ту степень
двойственности^
нроизвсдерин этих великих революционных демократов, кото­
рая не могла не быть им присуща, ибо лишенной исторической
двойственности может явиться только точка зрения пролета­
риата, а в области художественной литературы — только про*
л«та(>ская литература.
* Н. К. К р у п с к а я , «Воспоминания о Ленине», 1 9 3 1 , стр. 187.
* Там же, стр. 182.
* Ленин,
«Что
такое
«друзья
народа»...». Собр. соч., том
стр. 17 8 .

•'

I,

47

Отличительной и оригинальной особенностью суждений Л е­
нина о народниках-беллетристах было то, что он поставил
характеристику крупнейших писателей-народников, этого чрез­
вычайно значительного революционно-демократического отряда,
Б непосредственную зависимость от того глубокого анализа пу­
тей русской революции, который мы уж е приводили выше.
Народники для Ленина прежде всего — последовательные
представители сил, заинтересованных в торжестве «американ­
ского» революционного пути рааЕития. К ак известно, ооновнои
силон, заинтересованной в этом, было в то время крестьянство.
И з лсшинской характеристики своеобразного великого писа•веля крестьянства Л . 1 олстого мы увидим ниже, что крестьян­
ство в сознании своем отнюдь не было целиком революционным,
что в нем живучи были утопические реакционные тенденции.
Народники были вождями крестьянства в том смысле, что
они умели в лучшую свою эпоху, до своей легализации и
опошления, которое началось уж е с Михайловского, представ­
лять интересы крестьянства в несравненно более чистом виде,
чем Л . Толстой. Народники были революционно-демократиче­
скими представителями крестьянства. В своей статье о Михайлстском Ленин дает общую характерисгнку народников. И з
характеристики, которую мы приводим ниже, явствует, что
Михайловский был уже упадочным типом народника, несрав­
ненно уступающим великим представителям народничества. Но
характе'ристика эта говорит только об этих отрогах горного
хребта революционного народничества, обладавшего такими им­
понирующими вершинами, как Чернышевский.
Ленин много и ожесточенно боролся с эпигонами народни­
чества, всеми средствами охаивавшими марксизм (см. статьи
его «Что такое «др узья народа»...», «Экономическое содержа­
ние народничества», «О т какого наследства мы отказы ваемся»
и д р .) . Но, разоблачая реакционность этого течения в эпоху
возникновения марксизма, он ни в какой мере не склонен был
умалять силу той социалистической пропаганды, которую ве.\н
в 6 0 — 70-е годы эти идеологи крестьянского социализма. Со­
циалистический утопизм мелкобуржуазных революционеров по­
казы вает напояженность их оппозиционной мысли и п'^иближ ает их к нам. Это отразилось на всех высказываниях Ленина
о народниках: «Михайловский был одним из лучших предста­
вителей и выразителей взглядов русской буржуазной демокра­
тии в последней трети прошлого века. Крестьянская масса, ко­
торая является в России единственным серьезным и массовым
(не считая городской мелкой буржуазии) носителем буржуазно­
демократических идей, тогда еще спала глубоким сном. Лучшие
люди из ее среды и люди полные сипитпатий к ее тяжелому по­
ложению, так называемые разночинцы — главным образом,
48

учащ аяся молодежь, учителя и другие представители интелли­
генции — старались просветить и разбудить спящие крестьян­
ские массы. Великой исторической заслугой Михайловского в
буржуазно-демократическом движении в пользу освобождения
России было то, что он горячо сочувствовал угнетенному поло­
жению крестьян, энергично боролся против всех и всяких про­
явлений крепостнического гнета, отстаивал в легальной, от­
крытой печати — хотя бы иа1мвка1м1и сочу1Вств1ие и уважение к
«лодполью», где действовали самые последовательные и реши­
тельные демократы разночинцы, и даже сам помогал прямо
это м у ПОД1ПОЛЬЮ>

Лучшие народники, революциокгеры типа Чернышевского и
Добролюбова, писатели типа Успенского и Салтыкова были не­
преклонными и непримиримыми стороиниками демократической
революции. Это не значило, однако, что, будучи наиболее по­
следовательными выразителями истинных интересов массового
крестьянства, какие только могли в то время существовать, они
не впадали в серьезнейшие заблуждения. Прежде всего они
идеализировали крестьянство, часто не понимая таящихая в нем
внутренних противоречий. Они не понимали также того, что на
чисто крестьянской почве возможна лишь буржуазная револю­
ция, хотя и весьма решительная, весьма «плебейская». Они ста­
рались навязать крестьяиству общинный социализм. Само со­
бой разумеется, как неоднократно отмечал Ленин, этот социа­
лизм не мог не быть совершенно утопическим с точки зрения
своей осуществимости и не мог не быть в то же время половин­
чатым, мутным по самому своему характеру. Ленин по этому
поводу сочувственно цитирует одного из первых русских марк­
систов,
И.
А.
Гурвича.
«Народник
70-х
гг.— очень
метко говорит Гурвич — не имел никакого представления о
классовом антагонизме вн)ггри самого крестьянства, ограничи­
вая этот антагонизм исключительно отношениями между' «э к ­
сплуататором»— кулаком или мироедом — и его жертвой, ®фестьянином, пропитанным коммунистическим духом. Глеб Ус­
пенский одиноко стоял со своим скептицизмом, отвечая иро­
нической улыбкой на общую иллюзию. Со своим превосход­
ным знанием крестьянства и со своим^ громадным артистиче­
ским талантом, проникавшим до самой сути явлен^1 Й, он не
мог не видеть, что индивидуализм сделался основой экономи­
ческих отношений не только между ростовщиком и должником,
но между крестьянами вообще»®.
о
^
К У с п е н с к о м у Ленин относился с особенной любовью.
1 Л е н и н , «Народники о Н. К. Михайловском». Собр. соч.. том X V II,
223
Л е н и н , «Что такое «друзья народа»...». Собр. соч., том I, стр. 15 7
158.
4

А . Луначарский

49

в «Развитии капитализма в Росхии» дается характер^истика
К авказа с цитатой из очерков этого народника: «С трана, сла­
бо заселенная в «ачале пореформенного периода или заселенная
горцами, стоявшими в стороне от мирового хозяйства и даж е
в стороне от истории, превращалась в страну нефтшрюмышленников, торговцев вином, фабрикантов пшеницы и табаку, и
господин Купон б^езжалостно переряживал гордого горца из егодоэтичного национального костюма в костюм европейского лакея»^.
Р яд о^бразов, взяты х из произведений Успенского, бытует в
ленинской публицистике: «герои «купона»", будочник М ымрецов с его девизом: «тащить и не пущать»^, «Иваны-Н епомнящие»"* и др/
Ленин неод1^ократно отмечал, что Успенский не только вме­
сте с другими наиболее радикальными народниками был по­
следовательным демократическим революционером, но что он, в
отличие от народников типа Златовратского, старавшихся в
угоду своим чаяниям «препарировать» крестьянство под особым
народническим соусом, прекрасно различал расслоение деревни.
Успенский не только понимал все свойства деревенского кулака,
но с величайшей тоской, доведшей его позднее до личной KaTaj
строфы, констатировал мелкособственнические тенденции всей
толщи крестьянства. В этом отношении он становился выше на­
родничества, разлагал его иллюзии, к несчастью, не видя тех
живых путей, того «'опаовкия», которое мог принести середняцко­
му и бедняцкому крестьянству пролетариат. В основе харак­
теристики Успенского лежит та же теория отражения, кото­
рая, как мы увидим ниже, применена во всех статьях о Л ьве
Толстом.
Х арактеризуя Успенского, Ленин повторяет тот же прием,
который, как мы увидим сейчас, применен к Толстому. Д л я
Плеханова, такж е писавшего о Гл. Успенском, последний —
прежде всего мелкобуржуазный интеллигент. Это личное про­
исхождение — сам по себе, может бьггь, интересный путь ин­
теллигента Успенского к крестьянству — Ленин в своих общих
статьях (специального труда Гл. Успенскому он не посв1ящал)^
можно сказать, игнорирует. Д л я него важно не это: для него
доминирующим, является тот факт, что Успенский всем суще­
ством стоит за «американский путь» развития, что он субъек­
тивно совершенно честно сдабривает его социалистическим уто^Ленин,
стр. 46 4 .
2 Ленин,
том IX , стр.
3 Ленин,
стр. 44 8 .
< Л е н и н,
том X X V II.

50

«Развитие

капитализма

в

России».

Собр. соч.,

том

III»

«Русская революция и задачи пролетариата». Собр. соч.,
3 1.
V X rii
«О праве наций на самоопределение». Собр. соч., том A V 1 1 ,
«О международном
стр. 171.

и внутреннем

положении».

Собр. соч.,

пизмом и что, кроме того,— это уже черта Успенского, вы-'
деляющая его среди его соратников,— он заражен тем скепти­
цизмом к нарюдничеству, который послужил бы вел)Иколепным
переходам к марксизму, доживи Успенский до соответственной
алохи. Конечно, и здесь нельзя не отметить огромного талан­
та Успенского, таланта, который тоже в конце концов своД'ился к честности, беспощадности, страсти, свежести, наблю­
дательности и т. п.
М ы вовсе не хотим сказать, что проблема Уопенокого в
целом исчерпана Лениным. Он первый зло посмеялся бы над
подобным «ленивым» утверждеиием. Здесь, 1как и всюду в обла­
сти литературоведения, предстоит проделать огромную работу;
эта работа может вестись только на базе ленинских указаний.’
Но больше всего Ленин отдал внимания творчеству Л . Т о л ­
с т о г о . Что поражает в самом подходе Ленина ik «вели­
кому писателю земли русской»? М ы имеем! немало исследова­
ний о Толстом, принадлежащих перу марксистов и написанных
до и после статей Ленина. Среди них имеются такие цеиные
произведения, как статьи Плеханова. Все эти исследователи
подходили, конечно, к Толстому с классовой точ!Ки зрения. Но
как понимали OHrf эту классовую точку зрения? Они видели в
Толстом прежде всего представителя аристократического дво­
рянства и пытались вывести толстовство исключительно из
услов'ий дворянского разорения и дворянской реакции на на­
ступление капитала. «М ужиковство» Толстого являлось дл я
них родом чудачества, своего рода утопической, заранее приго­
товленной позицией защитаика барства, вынужденного отка­
заться от защиты первой оборонительной ЛJИHИИ, то есть уса­
дебной культуры и социального руководства класса помещиков.
Конечно, во всем этом есть немалая доля истины. Т акая точка
зрения гораздо выше, чем попытка объяснить Толстого и тол­
стовство «движением человеческой совести» или объявить их:
результатом исключительной личной гениальности, или, к ак
пытались в последние годы сделать формалисты, вывести твор­
чество Толстого из формальных и бытовых условий современ­
ной ему литературной жизни. Но и эта относительно правиль­
ная точка зрения представляется бледной и тусклой, когда
сравниваешь ее с гениальным анализом Ленина. Благодаря
Ленину Толстой не то, чтобы перестал быть для нас отпрыском
дворянства, но, остав>ляя это свое качество как мало серьезный
исходный момент за собою, в исполинском росте своего творче­
ства он оказался в глубоком соответствии с великим социаль«ьрм моментом, которым это творчество определилось, и испо­
линскими размерами того, правда, противоречивого в своем
сознании и неорганизованного класса, выразителем которого на
СЭМОМ деле <явился этот «граф ». «О страя ломка всех «старых
4*

51

устоев» деревенской России обострила его внимание, углубила
его интерес к происходящему вокруг него, привела к перелому
всего его м-иросозерцания. По рождеиию и воспитанию 1 олстои
принадлежал к высшей помещичьей знати в России, он пор­
вал со всеми привычными взглядам и этой среды^ и, в своих по­
следних произведениях, обрушился с страстной критиком на
tjce современные государственные, церковные, общественные,
екомомические порядки, основанные на порабощении
на
нщцете их, на разорении крестьян и мелких хозяев вообще,
« а насилии и лицемерии, которые сверху до низу пропитьгоают всю современную ж изнь»
Социальный фалт, лежавшим в
осяове творчества Толстого, это, по Ленину, вся смена старом
феодальной, крепостнической России Россией капиталистическом,
а класс, который всей своей социальной психологией определил
люнументальную и в то же время глубоко прютиворечивую,
одновременно революционную и реакционную идеологию Л . 1олстого, это — крестьянство.
Ленин посвятил Толстому немало работ. Т у т мы найдем
стдтью «Л ев Толстой, как зеркало русской революции», напе­
чатанную первоначально в органе Петербургского
ского комитетов Р С Д РП «Пролетарий» в Женеве в 1^908 году,
затем замечательный некролог Толстого, появившийся непо­
средственно после смерти великого писателя в центральном
органе Р С Д РП «Социал-демократ» (обе статьи помещены без
подписи), статью «Л . Н . Толстой и современнс^ рабочее дви­
жение», напечатанную в газете «Н аш путь» в 1910 году, « l e рои «оговорочки», опубликованную в том же году в журнале
«М ы сль», клеймящую заигрывания с Толстым меньшевиковликвидаторов, которые оставили «поразительные образчики...
беспринципности»^, статью «Л . Н . Толстой и его эпоха», в не­
которой степени резюмирующую идеи Ленина о Толстом и по­
явившуюся в 1911 году в журнале «З в е зд е ».
И з соображения большей строиности изложения взглядов
Ленина о Толстом, имеющих огромное значение для дальней­
ших путей всего литературоведения, мы остановимся вначале
и а этой последней статье. Здесь мы читаем; «Эпоха, к которой
принадлежит Л . Толстой и которая замечательно рельефно от­
разилась как в его гениальных художественных произведениях,
так и в его учении, есть эпоха после 1861 и до 1905 г.г.
Правда, литературная деятельность Толстого началась раньше
и окончилась позже, чем начался и окончился этот период, но
!Л. Толстой вполне сложился, как художник и как мыслитель.
1 Л е н и н . «Л . Н. Толстой и современное рабочее движение». Собр.
соч.. том X I V . стр. 4 0 5 .
2 Л е н и н , «Герои «оговорочки», Соч., том A V , стр. DU.

52

именно в этот период, переходный х а р а к т ^ которого поро«дил
в с е отличительные черты и произведений Толстого и «толсгбвщины». Устами К. Левина в «Анне Карелиной» Л . 1 *0 лстой
чрезвычайно ярко выразил, в чем состоял перевал русской исто­
рии за эти полвека... «Разговоры об урожае, найме рабочих »
т. п., которые, Левин знал, принято считать чем-то очень низ­
ким.... теперь для Левина казались они важными». «Это, мо­
жет быть, неважно было при крепостном праве или неважно в
Англии. В обоих случаях самые условия оиределены; ио у нас
теперь, когда все это переворотилось и только укладывается,
вопрос о том, как сложатся эти условия, есть единственный важ ­
ный вопрюс в России»,— думал Левин»...
«У нас теперь все это переворотилось и только укладывает­
с я »,— трудно себе представить более меткую характеристику
периода 1861— 1905 годов. (Т ак комментирует Ленин в своей
статье мысли толстовского героя.— А. Л .) То, что «переворо­
тилось», хорошо известно, или, по крайней мере, вполне знако­
мо всякому русскому. Это — крепостное право и весь «старый
порядок», ему соответствующий. То, что «только укладывает­
ся», совершенно незнакомо, чуждо, непонятно самой широкой
массе населения. Д л я Толстого этот «только укладывающиисй»
буржуазный строй рисуется смутно в виде пугала — Англии.
Именно; пугала, ибо всякую попытку выяснить себе основные
-черты общественного строя в этой «Англии», связь этого строл
с господством капитала, с ролью денег, с появлением и раз~
вэггием обмана Толстой отвертает, так сказать, принципиаль­
но. Подобно народникам, он не хочет видеть, он закрывает^
глаза, отвертывается от мысли о том, что «уклады вается» в
России никакой иной, как буржуазный строй.^ Справедливо,,
что если не «единственно важным», то важнейшим с ^точк»
зрения ближайших задач всей общественнопполитической дея­
тельности в России для периода 1861— 1905 годов (да^и для
нашего времени) был вопрос, «как уложится» этот строй, бур­
жуазный стоой, принимающий весьма разнообразные формь! в
«А нглин», Германии, Америке, Франции и т. д. Но для 1 од­
етого такая определенная, конкретно-историческая постановка
вопроса есть нечто совершенно чуждое. Он рассуждает отвле­
ченно, он допускает только точку зрения «вечных» начал нрав­
ственности, вечных истин религии, не сознавая того, что эта
точка зрения есть лишь идеологическое отражение старого
(«переворотившегося») строя, строя крепостного, строя жизнл
восточных народов»
_
Совершеиио определенно подчеркивая, что учемие Толстого
‘ Ленин,

«Л. Н. Толстой и его эпоха».' Собр.

соч.,

том

XV,

стр.

100— 101. ’
^3

надо считать социалистическим, Ленин в то же время, однако,
считает его утопическим и реакционным. Он говорит об этом;
«В от именно идеологией восточного строя, азиатского строя и
является толстовщина в ее реальном историческом содержании.
Отсюда и аскетизм, и непротивление зл у насилием, и глубо­
кие нотки пессим'изма, и убеждение, что «все — ничто, все —
материальное ничто» («О смысле жизни», стр. 5 2 ), и вера в
«Д у х », «начало всего», но отношению к «аковом у началу чело­
век есть лишь «работник», «приставленный к делу спасения
своей душ и», и т. д.»^ «Пессимизм, непротивленство, апелля­
ция к «Д у х у » есть идеология, неизбежно появляющаяся в т а ­
кую эпоху, когда весь старый строй «переворотился», и когда мас­
са, воспитанная в этом старом строе, с молоком матери впитав­
шая в себя начала, привычки, традиции, верования этого строя,
не видит и не может видеть, к а к о в «укладываю щ ийся» но­
вый строй, к а к и е общественные силы и как именно его « у к ­
ладываю т», какие общественные силы с п о с о б н ы принести из­
бавление от неисчислимых, особенно острых бедствий, свой­
ственных эпохам «ломки»... Учение Толстого безусловно уто­
пично и, по своему содержанию, реакционно в самом точном и
в самом глубоком значении этого слова. Но отсюда вовсе не
следует ни того, чтобы это учение не было социалистическим, ни
того, чтобы в нем не было критических элементов, способных до­
ставлять ценный материал для просвещения передовых классов»'^.
В этой же статье, написанной уж е после того, как всевоз­
можные либералы, народники и мистики пытались использо­
вать большое движение, вызванное смертью Л ьва Толстого,
Б своих целях, Ленин особенно резко подчеркивает, что значе­
ние социального содержания толстовства относится к (прошлому
и что для настоящего вся сущность этого учения является от­
рицательной, а всякое кокетничанье с толстовством является
для сторонника пролетарского миросозерцания настоящим пре­
ступлением. «Четверть века тому назад критические элементы
учения Толстого могли на практике приносить иногда пользу
некоторым слоям населения в о п р е к и реакционным и утопиче­
ским чертам толстовства. В течение последнего, скажем, десяти­
летия это не могло быть так, потому что историческое разви­
тие шагнуло не мало вперед с 80-х годов до конца прошлого
века. А в наши дни, п о с л е того, как р яд указанных выше со­
бытий положил конец «восточной» неподвижности, в наши
дни, когда такое громадное распространение ползгчили созна­
тельно-реакционные, в узко-классовом, в корыстно-классовом
смысле реакционные идеи «веховцев» среди либеральной бур' Л е н и н , «Л. Н. Толстой и его эпоха». Собр. соч., том X V , стр. 101.
“ Там же, стр. 10 2 .

Г)4

ж уазии,— когда эти идеи заразили даж е часть почитай-что
марксистов, создав «ликвидаторское» течение,— в наши дни
всякая попытка идеализации учения Толстого, оправдания
или смягчения eiro «'непротивленства», его апелляций к «Д уху»,
его призывов к «нравственному самоусовершенбтвованию», его
доктри>1ы «совести» и всеобщей «любви», его проповеди аске­
тизма и квиетизма и т. п. приносит самый непосредственный
и самый глубокий вред»*.
С татья «Толстой и его эпоха» дает твердое
ясное резюме,
общую оценку Толстого как со стороны генетической, то есть
с течки зрения сил, породивших творчество Толстого, так и с
точки зрения функциональной, то есть в смысле того действия,
которое сочинения Толстого могли иметь в разные эпохи своего
существования. Это, однако, ие значит, чтобы другие статьи
Ленина были, так сказать, покрьггы и сняты вышеуказанной
статьей. Содержание их богато и нуждается в особом изуче­
нии. Первая по времени напечатанная статья «Л ев Толстой,
как зеркало русской революций» идет несколько иным путем,
чем только что цитированная. В последней резюмирзпющей
статье Ленин исходит из определения и характеристики эпохи.
Методологически он учит здесь при подходе -к действительно
крупному и социально значительному литературному явлению
установить точно его живую, общественную хронологию, то
есть ту связь социальных явлений, которая является истори­
ческой почвой исследуемого объекта. Далее, надо зосватить ос­
новное звено в этом переплете событий и найти, как именно
оно, это доминирующее звено, отразилось в доминирующих
ж е чертах идеологии, а тем самым, конечно, и в форме исследу­
емых произведений. Но как раз практика первой статьи Л е­
нина о Толстом учит о возможности иного подхода. Здесь
Ленин начинает с гениального анализа структуры самого твор­
чества Толстого, вскрытия его основного характера и его ос­
новных противоречий, и, уже исходя отсюда, делает экскурс
в область тех социальных условий, которые породили и не могли
не порюдить такой результат.
Ленин начинает с изложения противоречий, заложенных в уче­
нии Толстого: нельзя, не удастся «...заглушить потребность
прямого и ясного ответа на вопрос: чем вызываю тся крича­
щие противоречия «толстовщины», какие недостатки и сла­
бости нашей революции они выражаю т? Противоречия в про­
изведениях, взглядах, учениях, в школе Толстого — действи­
тельно кричащие. С одной стороны, гениальный' художник,
давший не только несравненные картины русской жизни, но и
первоклассные произведения мировой литературы. С другой
‘ Л е н и н , «Л. Н. Толстой и его эпоха», Собр. соч., том X V , стр. 10 3 .
55

стороны — помещик, юродствующий во Христе. С одной c to j
роны — замечательно сильный, непосредственный и иск|^ниии
протест против общественной лжи и фальши,— с другой сто­
роны, «толстовец», т.-е. истасканный, истеричный хлюпик, на­
зываемый русским интеллигентом, который, публично бия
себя в грудь, говорит: «я скверный, я гадкий, но я занимаюсь
нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю ^ л ь ш е
мяса и питаюсь теперь рис01вым 1и котлетками». С одной сто­
роны, беспощадная критика капиталистической эксплоатации,
разоблачение правительственных насилий, комедии суда и го­
сударственного управления, вскрытие всей глубины противоре­
чий между ростам богатства' и завоеваниями цивилизации и
ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой
стороны,— юродивая проповедь «непротивления зл у» наси­
лием. С одной стороны, самый трезвый реализм, срывание
всех и всяческих м асо к;— с другой стороны, проповедь одной
из самых гнусных вещей, какие только есть на свете, именно^
религии, стремление поставить *на место попов по казенной
должности попов по нравственному убеждению, т.-е. культиви­
рование самой утонче1нной и потому особенно омерзительной
поповщины. Поистине
Ты и убогая, ты и обильная,
Ты и могучая, ты и бессильная
— Матушка Р усь !»'

Отметив далее, что в этой странной мешанине никоим обра­
зом! нельзя видеть зеркала русской рабочей революции, Ленин
ищет, какая же именно революция отразилась в этом мутном
и неровном зеркале, и говорит: «...противоречия во в згл я д а х
и учениях Толстого не случайность, а выражение тех противо­
речивых условий, в которые поставлена была русска^! жизнь
последней трети X I X века. Патриархальная деревня, вчера
только освободившаяся от ир)епостного права, отдана была
буквально на поток и разграбление капиталу и фиску. Старые
устои крестьянского хозяйства и крестьянской жизни, устои,,
действительно державшиеся в течение веков, пошли на слом с
необыкновенной быстротой» Основным двигателем толстовско­
го творчества является, по Ленину, протест «...против надвигаю­
щегося капитализма, разорения и обезземеления масс, кото­
рый должен был быть порожден патриа 1рхальной русской де­
ревней»®. Этим определяется и значение писателя. «Толстой
смешон, как пророк, открывший новые рецепты спасения челоЛ е н и н , «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Собр. соч^
том X II, QTp. 3 3 1 — 332.
2 Там же, стр. 332.
® Там же, стр. 3 3 2 — 33 3 .

56

вечества,— и поэтому совсем мизерны заграничные и русские
«толстовцы», пожелавшие преиратить в догму как раз самую
слабую сторону его учения. Толстой велик, как выразитель
тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов
русского крестьянства ко времени наступления буржуазной ре­
волюции в России. Толстой оригинален, ибо совокупность его
взглядов, вредных как целое, вырс1Ж)ает как раз оообеиности
нашей революции, как к р е ст ь я н ск о й буржуазной революции» .
Протест этот породнил его с крестьянством, и могучая стихия
крестьянских настроений овладела Толстым.
Но являю тся ли эти позиции подлинно революционными?
Нет, они двойственны, и раокрьггае этой двойственности про1И13(во~
дится Лениным при помощи того же диалектического анализа.
«С одной стороны,— говорит Ленин,— века крепостного гнета и
десятилетия форсирюванного пореформенного разорения накопили горы ненависти, злобы и отчаянной решимости» ...«С
другой стороны, крестьянство, стремясь к новым формам об­
щежития, относилось очень бессознательно, патриархально, поюродивому, к тому, каково должно быть это общежитие, ка­
кой борьбой надо завоевать себе свободу, какие руководители
могут бьггь у него в этой борьбе, как относится к интересам
крестьянской революции буржуазия и буржуазная интеллиген­
ция, почему необходимо насильственное свержение царской
власти для уничтожения помещичьего землевладения. Вся
прошлая жизнь крестьянства научила его ненавидеть барина
и чиновника, но не научила и не могла научить, где искать от­
вета на все эти вопросы»^. Лишь небольшая часть крестьян­
ства разрешала эти противоречия в революционную сторону.
«Большая часть крестьянства плакала и молилась, резонерство­
вала и мечтала, писала^ прошения и посылала «ходателеш>,—
совсем в духе Л ьва Николаевича Толсто 1Го!» ® И резюме: «Т ол­
стой отразил наболевшую ненависть, созревшее стремление к
лучшему, желание избавиться от прошлого,— и незрелость ме­
чтательности, политической невоспитанности, революционно»
мягкотелости» *.
Наиболее тепло, наиболее положительно для 1 олстого на­
писан Лениным его некролог. Было бы, однако, огромной
ошибкой представлять себе, будто, растроганный, так ока/зать,
фактом смерти великого старца, Владимир Ильич немножко
перегнул палку в сторону положительной оценки. Эта оценка,
как и все другие у Ленина, многостороння и диалектична.
‘ Л е н и н «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Собр. соч..
том X II. стр. 3 3 3
* Там же, стр. 333.
3 Там же, стр. 333.
^ Там же, стр. 334.
57

Елли в цитированной «алии выше статье Ленина о Толстом
особенно подчеркн)гго предостережение от увлечений толстов­
ством в какой бы то ни было дозе, то из этотю всего не сле­
дует, что тем самым зачеркиваются те высокие похвалы, та
высокая оценка художественных произведений Толстого, кото­
р ая дана в нек)рологе. А втор «А нны Карениной» и нарюдных
рассказов рисует «Россию, оставшуюся и после 1861 года в
полукрепосткичестве, Россию деревенскую, Россию полвещика и
крестьянина. Рисуя эту полосу в исторической жизни России,
Л . Толстой сумел поставить в своих работах столько великих
вопросов, сумел» подняться до тажой художествен/ной силы, что
его произведения заняли одно из первых мест в мировой х у ­
дожественной литературе. Эпоха подготовки революции в од­
ной из стран, придавленных крепостниками, выступила, благо­
даря гениальному освещению Толстого, как шаг вперед в х у ­
дожественном развитии всего человечества»
З т а оценка содержит утверждение огромной методологиче­
ской ценности. «Ш аг вперед в художественном развитии всего
человечества» признается здесь результатом двух факторов.
Основным является гигантский материал, так сказать, напра­
шивающийся на то, чтобы быть художественно выраженным.
Такого порядка великий общественный материал, имеющий
общечеловеческую ценность, как видно из слов Ленина, оказы ­
вается налицо там, где в широкой мере подготовляется глубокая
революция. Вторым фактором является «гениальное освещение»,
то есть высокое художественное оформление этого материала.
Отсюда можно сделать такой вывод: если налицо дан био­
логически гений, то есть вся та сумма природных дарований,
которой, скажем, обладал Л . Толстой, но не дан великий со­
циальный материал,— то человеческое искусство не сделает
шага вперед,— в лучшем случае мы будем иметь искусного м а­
стера формы, который повторит какие-нибудь зады или, за
отсутствием содержания, пустится в формальные изощрения.
Н у, а если великое содержание дано, а нет подходящего гения?
Т акая постанов1ка вопроса неправильна. К ак видно уж е из
высказываний самого Ленина, не один Толстой воспользовался
вышеуказанным великим материалом: если называть только
писателей первоклассных, то, не отходя от характеристик са­
мого Ленина, можно указать на Салтыкова-Щ едрина и на
Глеба Успенского. Вообще же вопрос о наличии гениального
рупора для уж е складывающегося в недрах общества нового
образа мыслей и чувств разрешается тем обстоятельством, что
биологичеоки количество талантливости, количество дарований
с точки зрения натуральной должно быть во всякую данную
1 Ленин,

58

«Л. Н. Толстой». Собр. соч., том X IV , стр. 4 0 0 .

эпоху приблизительно равным. Но только эпохи глухие, серые
приводят большинство своих дарований к увяданию, эпохи же
яркие, р>еволюционные (в особенности в период подготовки
революции), когда художествеино 'идеологические формул1И1ровки оказываются единственно возможными, так как для актив­
ного политического творчества пз широких формах время еще не
пришло, выделяют особо большое количество талантов, богато
оплодотворенных самой эпохой.
Дальше следуют у Ленина многознаменательные строки во
славу Толстого: «Толстой-художник известен ничгожному мень­
шинству даже в России. Чтобы сделать его великие произведения действительно достоянием всех, нужна борьба и борьба
против такого общественного строя, который осудил милли­
оны и десятки миллионов на темноту, забитость, каторжный
тр уд и нищету, нужен социалистический переворот. И Толстой
не только дал художественные произ1ведвния, которые всегда
будут ценимы и читаемы массами, когда они создадут себе
человеческие условия жизни, свергнув иго помещико1В и капи­
талистов,— он сумел с замечательной силой передать настрое­
ние широких масс, угнетенных современным порядком, обрисо­
вать их положение, выразить их стихийное чувство протеста
и негодования»
В то же самое время Ленин пи на мгновение « е закрывает
глаз на ограниченность Толстого. Он говорит: «Но горячий
протестант, страстный обличитель, великий критик обнаружил,
вместе с тем, в своих произведениях такое непонимание причин
кризиса и средств выхода из кризиса, надвигавшегася на Рос­
сию, которое свойственно только патриархальному, наивному
крестьянину, а не европейски-образованному писателю»".
В некрюлоге мы еще имеем одно чрезвычайно важное для
всего нашего литературоведения положение. «... Правильная
оценка Толстого,— пишет Ленин,— возможна только с точки
зрения топо класса, который своей политической ролью и сво­
ей борьбой во врем 1Я1 первой развязки этих противоречий, во
время революции, доказал свое призвание быть вождем в
борьбе за свободу народа и за освобождение масс от эксплуа­
тации,— доказал свою беззаветную преданность делу демокра­
тии и свою способность борьбы с ограниченностью и непоследо­
вательностью буржуазной (в том числе и крестьянской) демо­
кратии,— возможна только с точки зрения социал-демократи­
ческого пролетариата»®.
Н ельзя не поивести здесь довольно большую цитату из ста­
тьи «Л». Н . Толстой и современное рабочее движение», в ко1 Л е н и н , «Л . Н. Толстой». Собр. соч., том X IV , стр. 400.
^ Там же, стр. 4 0 1 .
3 Там же, стр. 402.

59

торой в несколько скрытой форме заложено учение Ленина •
взаимоотношении общественного содержания и худо ж ествсн аок
формы в литературном творчестве. Ленин говорит: «К ритика
Толстого не нова. Он не сказал ничего такого, что не было 6t*
задолго до неп/ сказано и в еаропейской и в русской лите­
ратуре теми, к го стоял на стороне трудящ ихся. Но своеобра­
зие критики Толстого и ее историческое значение состоят в
том, что она с такой силой, которая свойственна только гени"
альным художникам, выраж ает ломку взглядо в самых ш и р о ­
ких народных масс в России указанного периода и именно д е ­
ревенской, крестьянской России. Ибо критика современных по­
рядков у Толстого отличается от критики тех же порядков у
представителей современного рабочего движения именно теы^
что Толстой стоит на точке зрения патриархального, иаивного
крестьянина. Толстой переносит его психологию в свою крити­
ку, в свое учение. Критика Толстого потому отличается такой
силой чувства, такой страстностью, убедительностью, свежестью ,
искренностью, бесстраигием в стремлении «дойти до ко р н я»,
найти настоящую причину бедствий масс, что эта критика деи-^
ствительно отражает перелом во взглядах миллионов крестьда,
которые только что вышли на свободу из крепостного права ж
увидели, что эта свобода означает новые ужасы разорения, го­
лодной смерти, бездомной жизни среди городских «хитровцев» к
т. д. Толстой отражает их настроение так верно, что сам в сво е
учение вносит их наивность, их отчуждение от политики, юс
мистицизм, желание уйти от мира, «непротивление з л у » , бес­
сильные проклятья по адресу капитализма и «власти денег>^
Протест миллионов крестьян и их отчаяние — вот что слилосьв учении Толстого»
В этой замечательной цитате надо различать две мысли: Тол­
стой отражает настроение тех, выразителем кого он являете*,
«так верно», что даж е портит с идеологической точки зреяше
свое учение, ибо протест оказывается у него сплетенным с о т­
чаянием в отличие от рабочего движения, полного протеста, во
чуждого отчаянию. Конечно, с точки зрения общественного со­
держания, с точки зрения революционности эффекта, чистопе
воздействия, такая «верность» печальна. Но эта же «верность»
дает Толстому «силу чувства, страстность, убедительносп», свсжесть, искренность, беспощадность>, а все это, по мнению Ле­
нина, и является главной заслугой Толстого, ибо «критика
Толстого не нова», то есть изложи Толстой свою критику б сэ
^этой силы страсти — он ничего не прибавил бы к культуре. Прн
. 11аличии же силы страсти «не новая», но чрезвычайно зиачи%
* Л е н и н , «Л . Н. Толстой и современное рабочее движение». С обр.
соч., том X IV , стр. 4 0 5 — 40 6 .

60

гслъиая «критика» его оказалась «шагом вперед в художествен«о м рАзвитш всего человечества. От читателй не ускользнет
т с я огромная важность этого суждения Ленина.
Статьи Ленина о Толстом нуждаются в особенно присталь­
ном рассмотрении: они дают, во всем главном, исчерпывающее
«стелкование такого гигантского литературного и обществен­
ного явления, как творчество и учение Толстого, предста1вляя
собой блистательный образец применения ленинского метода к
лвтсратурюведению.
С р а в н и т е л ь н о мало Ленин писал о сюиременниках. Здесь внит я а я с «го п р1И 1В лекала в особенности огромная фигура М . Г о р ь ­
к о г о . Ленин видел в нем великого писателя, по напраллеяию своего творчества в основном — п р о л е т а р с к о г о писатеJUL Он радовался тому, что Горький и организационно пришел
X большевикам. Он глубоко огорчался тем, что, будучи в пар­
ти я, Горький впадал в некоторые заблуждения (уход его к
«впередовцам» и все с ним связанное). Но никогда Ленин не
■отрекался от Горького, всегда он проявлял к нему товарище•скую предупредительность, и если боролся иногда с ним, то
.борьба эта была в сущности б о р ь б о й «за Горького». В своем
«гасьме к Алексею Максимовичу в 1909 году Ленин писал:
«Своим талантом художника Вы принесли рабочему движе­
нию России — да и не одной России — такую громадную поль­
зу^ Вы принесете еще столько пользы, что ни в каком случае
веоозволительно для Вас давать себя во власть тяжелым на­
строениям, вызванным эпизодами заграничной борьбы. Быва­
ют условия, когда жизнь рабочего движения порождает неми­
нуемо эту заграничную борьбу и расколы, и свару, и драку
кружков — это не потому, чтобы рабочее движение было внут­
ренне с л а б о или социал-демократия внутренне ошибочна, а по­
этому, что слишком разнородны и разнокалиберны те элементы,
из которых приходится рабочему классу выковывать себе свою
партию. Выкует во всяком случае, выкует превосходную ревоjuogHOHHyio социал-демократию в России, выкует скорее, чем
кажется иногда с точки зрения треклятого эмигрантского по­
ложения, выкует вернее, чем представляется, если судить по
некоторым внешним проявлениям и отдельным эпизодам» .
Когда бурж уазная печать начала «смаковать» как самую «сен­
сационную новость» слухи об исключении Горького из партии,
Ленин гневно отвечал: «Напрасно стараются буржуазные га­
зеты- Товарищ Горький слишком крепко связал себя своими
великими художественными произведениями с рабочим движеРоссии и всего мира, чтобы ответить им иначе, как пре« Ленин,

«Два письма А .

М.

Горькому».

Собр.

соч.,

том X IV ,

<ггр- 189.

61

зреиием» . Во времена наиболее острых идеологических рас­
хождении с Горьким Ленин, не колеблясь, писал: «...Горький —
безусловно крупнейший представитель п р о л е т а р с к о г о искусства,
который много для него сделал и еще больше может сделать»*.
И з этого (Не следует, что Ленин замалчивал политические
ошибки 1 орького в пору его •-^BinepeAOBCKoro» отхода. Говоря
об одном из^его открытых писем того времени, Ленин з а я в л я ­
ет. «Н а мой взгляд, письмо Горького вы раж ает чрезвычайно
распространенные предрассудки не только мелкой буржуазии,
но и части находящихся под ее влиянием рабочих. В с е силы на­
шей партии, все усилия сознательных рабоч1Их должны бьггь
направлены на упорную, настойчивую, всестороннюю борьбу с
этими предрассудками»^. Очень интересно и с необычайной для
енина^ лиричностью, показывающей, как дорог был для него
Горький, он пишет, узнав о факте приветствия Горького Вре­
менному правительству: «Горькое чувство испытываешь, читая
это письмо, насквозь inpoinHTaHHoe ходячими обывательскими
предрассудками. Пишущему эти строки случалось, при свида­
ниях на острове Капри с Горьким, предупреждать его и упре­
кать за его политические ошибки. Горький парировал эти упре-\И своей неподражаемо-милой улыбкой и прямодушным з а ­
явлением: «Я знаю, что я плохой марксист. И потом, все мы,
художники, немного невменяемые люди». Нелегко спорить про­
тив этого. Нет сомнения, что Горький — громадный художест­
венный талант, который принес и принесет много пользы все­
мирному пролетарскому движению. Но зачем же Горькому
браться за политику?»^
Конечно, из этого замечания Ленина глупо делать вывод,
будто бы, действительно, «некоторая невменяемость» является
н е и з б е ж н о й чертой художника или что художник по како­
му-то своему внутреннему существу непременно плохой политик.
Н а такую неверную точку зрения стали по отношению к Горь­
кому Г. В. Плеханов и в значительной степени такж е В. В. Бо­
ровский. Наоборот, Ленин ценил в художнике крепкую, ясную
мысль: он недаром так высоко стагаил «Что дел ать?» Черны­
шевского. Из отношения Ленина к Горькому, как из отношения
к художникам М аркса и Энгельса, можно вывести, однако, заклю ­
чение о необходимости известной снисходительности, известного
умения прощать отдельные неточности, неясности, идеологические
срывы художника, если все это восполняется талантом и глав­
н о е— пламенным: желанием художника служить делу революции.
‘ Л е н и н , «Басня буржуазной печати об исключении Горького». Собр.
соч., том X I V , стр. 21 1 .
^
^ Л е н и н , «Заметки публициста'). Собр. соч.. том Х 1\ ’, стр. 2 9 8 .
Л е н и н , «Письма из далека». Собр. соч., том X X , стр. 4 1.
^ Там же, стр, 4 1.

62

6. ВЫ СКАЗЫ ВАН И Я ЛЕН И Ы А Н А ЛИ Т Е РАТ УРН Ы Е ТЕМЫ

Каковы были л и т е р а т у р н ы е в к у с ы Владимира Ильи­
ча? В ряде мемуаров о Леищне по этому ;по1воду с о х р а 1 К И л и с ь
интересные свидетельства, относящиеся к бытности Ленина в
ссылке.
«По вечерам,— пишет например Н . К. Крупская,— Владимир
Ильич обычно читал или «ашжки н о философии — Гегеля, KaiHта, французских 1материалистов,— или, когда очень устанет,—
Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Когда Владимир Ильич впер­
вые появился в Питере, и я его знала только но рассказам,
слышала я от Степана Ивановича Радченко, что Владимир
Ильич только серьезные книжки читает, в жизни че прочел ни
одного романа. Я подивилась: потом, когда мы познакомились
ближе с Владимиром Ильичем, как-то ни разу не заходил у нас
об этом разговор, и только в Сибири я узнала, что iBce это
чистая легенда. Владимир Ильич не только читал, но много
раз перечитывал Тургенева, Л . Толстого, «Что делать?» Чер­
нышевского, вообще прекрасно знал и любил классиков. Потом,
когда большевики'стали у власти, он поставил Госиздату зад а­
ч у — переиздание в дешевых выпусках классиков. В альбоме
Владимира Ильича, кроме карточек родственников и старых
каторжан, были карточки Золя, Герцена и несколько карточек
Чернышевского» *.
В другом месте своих овоспомина1ний она говорит.’ «... В Си­
бири узнала я, что Ильич не меньше моего читал классиков,
не только читал, но и тгеречмтьквал не раз—Тургенева, например.
Я привезла с собою в Сибирь Пушкина, Лермонтова, Н екра­
сова. Владимир Ильич положил их около своей кровати рядом
с Гегелем и перечитывал их по вечерам вновь и вновь. Больше
всего он любил Пушкина. Но не только форму ценил он. Н а ­
пример, он любил роман Черньппевского «Что делать?», не­
смотря на малохудожественную, наивную форму ©го. Я была
удивлена, как внимательно Ч1и т а л он этот роман и какие тон­
чайшие штрихи, которые есть в этом романе, он отметил. Впро­
чем, он любил весь облик Чернышевского, и .в его сибирском
альбоме были две карточки этого писателя, одна надписа1нная
рукой Ильича,— год рождения и смерти. В альбоме Ильича
были еще карточки Эмиля Золя, а из русских — Герцена и
Писарева. Писаоева Владимир Ильич в свое время много чи­
тал и любил. Помнится,’ в Сибири был такж е «Ф ауст» Гёте
на немецком язы ке и томик стихов Гейне»
‘ И. К. К о у п с к а я. «Воспомииания
Ленинград, 1 9 3 1 , стр. 3 2 — 33.
- Там же, стр. 1 8 7 -— 188.

о

Ленине».

ГИЗ,

Москва —

63

Ленин особенно ценил крепкий социальный реализм, дающий
художественно сгущенное изображение общественных явлении
через их типично выразительные примеры. Т ак, т. К рупская
пишет:
«В Мюнхене из книг, нравившихся Владимиру Ильичу, пом­
ню роман Гергардта. «Bei m am a» (У мамы ), «B iittn erb au er»
(Крестьянин) Поленца»
Н о и монументальный символизм, который возвыш ает ту же
социальную действительность через художественное сгущение до
обобщающих кристаллов, почти, можно сказать, до художе­
ственной абстракции, не был чуж д Ленину. Т ак, т. Крупская
свидетельствует, что Ленин в бессонные ночи зачитывался Верхарном. Сюда же относится* по моему мнению, тот факт, что,
попав на немецкое и довольно слабое представление «Живого
труп а» Толстого, Ильич, по свидетельству т. Крупской, «н а­
пряженно и взволнованно следил за игрой». У же больным Л е­
нин с особым удовольствием слушал рассказы Д ж ека Лондо­
на, когда они были полны истинного пафоса, и смеялся над
ними, когда в них проявлялся ложный, мещанский сентимента­
лизм.
Ленин очень часто и чрезвычайно удачно иллюстрировал свои
статьи и речи цитатами и образцами из различных писателей.
Особенно охотно цитирует он Щедрина, но такж е Гоголя, Гон­
чарова, Толстого, Тургенева, Помяловского, Короленко, Чехо­
ва, даже Андреева и, наконец, Маяковского.
Манеру М аяковского Ленин не любил. Ему вообще претила
чрезмерная наиряжеийость, неестесТЬенность всяких ультрасоврсШТЯШ" 'изысков. Но ~стяхЪтеорение Маяковского «Прозасе­
давш иеся», в котором с большим юмором высмеивалась страсть
даж е хороших большевиков к заседаниям, вызвало веселое на­
строение Ленина и использование этих острых строк для своих
иублищистичеоких целей
Несомненно, если бы у Ленина было время ближе познако­
миться с творчеством М аяковского, в особенности с творчест­
вом последних лет, свидетелем которого он уже не был, он бы
в общем положительно оценил этого крупнейшего союзника
коммунизма в поэзии.
Скаж ем здесь несколько слов о глубочайшей простоте летинской манеры изложения, простоте, неразрывно соединявшейся с
у б е д и т е л ь н о с т ь ю . Ленин с негодованием относился ко всякому
сюсюканию с рабочими, к замене серьезного обсуждения вопро­
* Н . К. К р у п с к а я ,
«Воспоминания о Ленине». ГИ З, Москва —
Ленинград, 1 9 3 1 , стр. 18 8 ,
3 Л е н и н, «О международном и внутреннем положении». Собр. соч.,
том X X V II, стр. 177.

€4

са «при 6 аутка 1ми или фраза)М'и» ^ В р^чак и статьях Ильича ра­
бочие всегда видели, что Ильич, как выразился одит рабочий,
г о в о р и т с ними « в с е р ь е з » . «...Главное внимание должно б ы т ь о б ­
ращено иа то, чтобы поднимать рабочих до революционеров, от­
нюдь не « а то, чтобы оп уск а т ься самим непременно до «рабо­
чей М)ассы», KaiK хотят эко(но1М1И'Сты, не(П||>ем€Ино до «p'ci6 o 4 iHX-ceредняков», как хочет «Свобода» (поднимающаяся в этом отно­
шении на вторую ступеньку экономической «педагогии»). Я да­
лек от мысли о т р и ц а т ь необходимость популярной литературы
для рабочих и особо-популярной (только, конечно, не балаган­
ной) литературы для особеино отсталых рабочих. Но меня воз­
мущает это постоянное припутывание педагогии к вопросам по­
литики, к вопросам о р г а н и з а ц и и . Ведь вы, господа радетели
о «рабочем-середняке», в сущности, скорее оскорбляете рабо­
чих своим желанием непременно н агнут ься, прежде чем заго­
ворить о рабочей политике или о рабочей организации. Д а
говорите же вы о серьезных вещах выпрям 1ившись, и предо­
ставьте педагогию педагогам, а не политикам и не организа­
торам!»"
Через три года (в июне 1905 г.) Владимир Ильич вновь
возвратился к затронутому им в «Что делать?» вопросу и пи­
сал: «В политической деятельности социал-демократической пар­
тии всегда есть и будет известный элемент педагогики: надо
воспитывать весь класс наемных рабочих к роли борцов за ос­
вобождение всего человечества от всякого угнетения, надо по­
стоянно обучать новые и новые слои этого класса, надо уметь
подойти к самыл! серым, неразвитьвм, наименее затронутым и на­
шей наукой и наукой жизни представителям этого класса, что­
бы суметь заговорить с ними, суметь сблизиться с ними, су­
меть выдержанно, терпеливо поднять их до социал-демократи­
ческого сознания, не превращая наше учение в сухую догму,
уча его не одной книжкой, а и участием в повседневной жиз­
ненной борьбе этих самых серых и самых неразвитых слое®
пролетариата. В этой повседневной деятельности есть, повто­
ряем, известный элемент педагогики. Социал-демократ, кото­
рый забыл бы об этой деятельности, перестал бы быть социалдемократом. Это верно. Но у нас часто забывают теперь, что
социал-демократ, который задачи (пол1ггики стал бы сводить «
педагогике, тоже — хотя по другой причине — перестал бы быть
социал-демократом. Кто вздумал бы из этой «педагогики» сде­
лать особый лозунг, противопоставлять ее «политике», строить
на этом противюпоставлеиии особое направле1н,ие, апеллировать
к массе во имя этого лозунга против «политиков» социал-демо­
1 Л е н и н , «Что делать?» Собр. соч., том IV, стр. 462.
- Там же, стр. 4 6 1 —4 6 2 .
5

А. Луначарский

65

кратии, тот сразу и неизбежно опустился бы до демагогии»^^
Это лишь пояснение того, что сказано было раньше и что опре­
деляет тр^оваш'ия Ильича к популярной литературе.
Необыкновенно яркую характеристику соединения глубины и
убедительности мысли с популярностью в практике Ленина дает
т. Сталин Б заметке «Сила логики» в его брошюре «О Л е­
нине». Вот что говорит там т. Сталин: «Замечательны были
две речи Ленина, произнесенные на этой конференции: о те к у 1 и,ем моменте и об аграрном вопроое. Они, к сожалению, не со­
хранились. Это были вдохновенные речи, приведшие в бурный
восторг всю конференцию. Необычайная сила убеждения, про­
стота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фра­
зы , отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов
и эффектных фраз, бьющих на впечатление,— все это выгодно
отличало речи Ленина от речей обычных «парламентских» орато­
ров. Но меня пленила тогда не эта сторона речей ЛенинаМ еня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина,
которая несколько сухо, но зато основательно овладевает ауди­
торией, постепенно электризует ее и потом берет ее в плен, как
говорят, б ^ остатка. Я помню, как говорили тогда многие из
делегатов: «Логика в речах Ленина — это какие-то всесильные
щупальцы, К'отгорьге охватывают тебя со всех сторон клещами
и КЗ объятий которых нет мочи вы рваться: либо сдавайся,
либо решайся на полный провал»^.
Исключительнзоо ценность для характеристики ленинских
Б О з з р е т п 1 Й на литературу, искусство и на литературную поли­
тику партии имеют его разтоворы с Кларой Цеткин. Не говор<я
уж е о том, что т. Клара Цеткин является свидетелем, заслуж и­
вающим всяческого доверия, пишущий эти строки позволяет
себе сделать еще следующее за 1мечание. Работая несколько л е т
в области культуры под непосредственным руководством Л е­
нина, он, разумеется, имел несколько широких и глубоких б е ­
сед с великим вождем п о вопросам культуры в целом, по во­
просам народного образования в частности, а такж е искусства
к художественной литературы. Он не может разрешить себе
излагать эти беседы. Авторитет Ленина неизмерим; было бы
преступлением освятить этим авторитетом какой-нибудь субъ­
ективный взгляд, который прокрался бы в такое изложение,
сделанное на основании воспом1инаний без точных записей на
расстоянии многих лет. Но автор этой статьи может с уверенкостью сказать, что мысли Ленина по этому предмету, излагае­
мые в нижеследующих цитатах из воспоминаний о нем Клары
Цеткин, находятся в полном соответствии с тем, что оохрани^ Л е н и н, «О смешении политики с педагогикой». Собр. соч., том V II,
стр. 3 0 8 — 309.
2 И. С т а л и н , «О Ленине», «М олодая гвардия» 1 9 3 5 г. стр. 20.

66

лось в его воспоминании как подлинные руководящие директи­
вы Ленина.
Вот что передает нам Клара Цеткин: «Пробуждение но®ых
сил, работа их иад тем, чтобы создать в Советской России но­
вое искусство и культуру,— сказал он,— это хорошо, очень хо­
рошо. Бурный темп их развития понятен и полезен. Мы долж­
ны нагнать то, что было упущено в течение столетий, и мы хо­
тим этого. Хаотическое брожение, лихорадочные искания навы?(
лозунгов, лозунги, провозглашающие сегодня «осанну» >по отно­
шению к определенным течениям ib искусстве и в области мы­
сли, а завтра кричащие «раопии его»,— все это «©избежно. Ре­
волюция развязьгаает все скованные до того силы и гонит их
из глубин на поверхность жизни. Вот вам один пример из мно­
гих. Подумайте о том влиянии, которое оказывали на развитие
нашей живописи, скульптуры и архитектуры люди и прихоти
царского двора, равно как вкус и причуды господ аристократов
и буржуазии. В обществе, базирующемся на частной собствен­
ности, художник производит товары для рынка, он нуждается
в покупателях.' Наша революция освободила художников от
гнета этих весьма прозаических условий. Она превратила со­
ветское государство в их защитника и заказчика. Каждый худож­
ник, всякий, кто себя таковым считает, имеет право творить
свободно, согласно свое.му идеалу, 1незав 1иси*м10 ни от чего».
«Н о, п о н я т н о , — добавил сейчас же Ленин,— м ы к о м ­
м у н и с т ы . М ы не д о л ж н ы с т о я т ь с л о ж а р у к и
и давать
хаосу
развиваться,
куда
х о ч е шь . М ы д о л ж н ы в п о л н е п л а н о м е р н о руководить этим
процессом и формировать его результаты» (разрядка ‘здесь и
далее наша.— А. Л .).
Затем следует интер>есное изложение .мыслей Ленина об ус-'
тойчивых достижениях человеческого искусства, о лучших ре­
зультатах наиболее зрелых эстетических эпох в истории челове­
чества и о современных исканиях упадочной буржуазии. По
этому поводу у нас еще до сих пор имеются разногласия. В аж ­
но констатировать, что думал по этому поводу и как чувство­
вал в этом отношении наш вождь. Я должен тотчас же огово­
риться: в конкретных вопросах искусства, в вопросах вкуса Ле­
нин был ДО чрезвычайности скромен. Всякое свое суждение он
обыкновенно сопровождал словами: «Я тут совсем не специа­
лист» или «это мое личное мнение: легко может быть, что я
ошибаюсь». Вместе с тем я должен подчеркнуть, что лично я
питаю огромное доверие к вкусу Владимира Ильича и счт1 таю,
что в этих областях, где он высказывался с такой чрезвычай­
ной осторожностью и скромностью, он неизменно был прав в
своих суждениях.
Ленин говорил т. Цеткин: «М ы чересчур большие «ниспро67

В€ргатели в живописи». Красивое нужно сохранить, в з я т ь его
как образец, исходить из него, даж е если оно «старое». Почему
нам нужно отворачиваться от истинно прекрасного, отказы ­
ваться от него, 1как от исходного шункта для дальнейшего р а з­
вития только на том осно1вании, что оно «стар о»? Почему надо
преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо по­
кориться только потому, что «это н о во »?» «...Бессмыслица,
сплошная бессмыслица. Здесь много художественного лицеме­
рия и, конечно, бессознательного почтения к художественной
моде, господствующей на Западе. М ы хорошие революционе­
ры,— но мы чувствуем себя почему-то обязанными доказать,
что мы тоже стоим «на высоте современной культуры ». Я же
имею смелость заявить себя «варваром». Я не в силах считать
произведения экспрессионизма, футуризма, кубизма и прочих
«измов» высшим проявлением художественного гения. Я их не
понимаю. Я не испытываю от них никакой радости».
Но, бьггь может, всего важнее то, что вы сказал Л еии«
т. Цетюин об общей социальной роли искусства: « . . . В а ж н о н е
н а ш е м н е н и е о б и с к у с с т в е . В а ж н о т а к ж е не
то, ч т о д а е т и с к у с с т в о н е с к о л ь к и м
сотням,
даже
нескольким
тысячам
общего
количе­
ства
населения,
исчисляемого
миллионами.
И с к у с с т в о п р и н а д л е ж и т н а р о д у . Оно д о л ж н о
уходить своими глубочайшими корнями в са­
м у ю т о л щ у ш и р о ч а й ш и х н а р о д н ы х масс. Оно
должно объединять
чувство, мысль и волю
э т и х м а с с , п о д ы м а т ь их. Оно должно пробуждать в
них художников и развивать их. Должны ли мы небольдюму
меньшинству подносить сладкие утонченные бисквиты, тогда
как рабочие и крестьянокие массы нуждаются в черном хлебе?
Я понимаю это, само собой разумеется, не только в букваль­
ном смысле слова, но и фигурально, мы должны всегда иметь
перед глазами рабочих и крестьян. Ради них мы должны на­
учиться хозяйничать, считать. Это относится такж е к области
искусства и культуры ».
Приведем еще одно замечательное место из воспоминаний
Клары Цеткин, из которого ясно видно, что Ленин вовсе не
думал, будто бы социалистическое искусство ограничито» каки­
ми-то примитивными формами, я1Кобы соответствующими слабой
культурной подготовке масс. «Кто-то из нас, я не помню, кто
именно, заговорил по поводу некоторых, особенно бросающихся
в глаза явлений из области искусства и культуры , объясняя
их происхождение «условиями момента». Ленин на это возра­
зил: «Знаю хорошо. Многие искренно убеждены в том, что ра­
н е т et circen^es («хлебом и зрелищами») можно преодолеть
трудности и опасности теперешнего периода. Хлебом — конеч€8

■но! Что касается зрелищ,— пусть их! Не возражаю. Но пусть
при этом не забывают, что зрелищ а— это не настоящее боль­
шое искусство, а скорее более или менее красивое развлечение.
Не надо при этом забьгеать, что наши рабочие и крестьяне ни­
сколько не напоминают римский лумпен-пролетариат. Они не
содержатся на счет государства, а содержат сам-и своим трудом
государство. Они «делали» революцию и защищалй дело послед­
ней, проливая потоки крови и принося бесчисленные жертвы.
Право, наши рабочие и крестьяне заслуживают чего-то боль­
шего, чем зрелищ. О н и п о л у ч и л и п р а в о н а н а с т о я ­
щ е е в е л и к о е и с к у с с т в о . Поэтому мы в первую очередь
выдвигаем самое широкое народное образование и воспитание.
Оно создает поч1ву дл я культуры, конечно при условии, что во­
прос о хлебе разрешен. Н а этой почве должно вырасти дей­
ствительно новое великое ко1м1м!ун'и1ст»че'ск1ое июкуюство, которое
создаст форму соответственно своему содержанию. Н а этом
njTFH нашим «интеллигентам» предстоит разрешить благородные
задачи огромной важности. Поняв и разрешив эти задачи, они
покрыли бы свой ДОЛ1Г перед пролетарской революцией, которая
и перед НИМ1И широко раскрыла двери, ведущие их из ниаме'нных жизнемных условий, которые так мастерски охарактеризоBaiHbi в «Коммуиистическом манифесте»,— на иростор»^.
Вот гордый и блистательный завет Ленина искусствоведам
и художникам, литературоведам и писателям.
7. ЛЕН И Н

И

СОВРЕМ ЕННОЕ

М АРК СИ СТСК О Е

ЛИ ТЕ РАТУРО ВЕ Д Е Н И Е

Все ленинское наследство должно быть самым внимательным
образом исследовано литературоведами, начиная от философ­
ских построений Владимира Ильича, его историчеокой концеп­
ции, его политических воззрений и кончая 1*епосредственно ли­
тературными высказываниями. Часто бывает, что брошенные,
казалось бы, вскользь замечания Владимира Ильича содержат
на самом деле целую программу действий для литературоведа,
намечают вехи его методологического пути, приобретают директивиое значение.
«...Социолог-материалист, делающий предметом своего изуче­
ния определенные общественные отношения людей, тем самым
уж е изучает и реальных личностей, из действий которых и сла­
гаются эти отношения. Социолог-субъективист, начиная свое
рассуждение якобы с «живых личностей», на самом деле начи’ К л а р а Цеткин.
«О Ленине».
рабочий», 19 2 5 , стр. 4 2 — 43.

Воспоминания и встречи.

«Моск.

6»

«а е т с того, что вклады вает в эти литаости такие «помыслы и
чувства», которые ол считает рациональными (потому что, изо­
лируя своих «личиостей» от конкретной общественной обста­
новки, ои тем самым отнял у себя возможность изучить д е й с ^ и т е л ь н ы е их помыслы и ч увства), т.-е. «на^чинаетс утопии...»*
с^ о чрезвычайно существенное положение Ленина, будучи при­
мененным в литературе, указы вает на то, что литературовед,
имеющии перед собой «реальную личность;^, ни в каком случае
не должен начинать свое исследование от этой личности как
якобы первопричины. Он должен отправляться от обществен­
ных отношений, ибо только это исследование дает ключ к
реальному пониманию личности.
Требуя от всякого исследования конкретности, то есть подлин­
ного изучения действительно объективного материала, который
и должен быть потом освещен и объяснен при помощи приме­
нения диалектико-материалистического метода, Ленин всякое ис­
следование, стало быгь и литературоведческое, считал необхо­
димым поставить на широкую научную базу. Среди наших ли­
тературоведов, в особенности в пору печального примата переверзевских взглядов, можно было встретить людей, которые
считали, что литературоведение марксистско-ленинского характе­
ра должно опираться исключительно на социальные науки как
таковые. Они чрезвычайно скептически относились к привлече­
нию скэда наук биологических, психологических, лингвистических
и т. д. М еж ду тем мы имеем прямое указание Ленина на необхо­
димость привлечения всех этих разделов знания как вспомога­
тельных. Правда, Ленин перечисляет эти отрасли знания как
источники «истории познания вообще». Но всякому ясно, что
история и теория литературы относятся к такой общей истории
познания целиком. Вот эти замечательные указания Ленина;
кратко, история позна­
ния вообще

История фиАософ ин. СЛЕДОВАТЕЛЬН О:
греческая
фИАО СО -

фия наметиАа все сии
моменты.

в с я о бА асть з н а н и я

„ отд еА ьн ы х н а у к
„

„
„

ум ственного раявития ребенка

»>
язы ка

N. В.

,.

животных

-f- ПСИХОАОГИЯ

+ физиология органов
чувств

V % W л п п«
^
содержание
том. I, стр. 28 0 .
■ vn
\ \ _____ ‘
о
_____
^ X II Ленинский сборник, стр. 3 15 .

70

I
'

вот те обла­
сти знания,
из коих должна
сложиться те­
ирии п
о зн ан и е
ория
познания
и диалектика^

народничества».

Собр.

соч.

Довольно р€зки€ ОТЗЫВЫ Ленина (ш:лед за Энгельсам и
Мар^(сом) о попытках прямого перенесения биологических зако­
нов в область исследования социальных отношений нисколько
не противоречат этому знаменательному нере'чню привходящих
знаний. М арксистская социология «снимает» биологию, но горе
тому, кто не поймет этого гегелевского выражения, которое сам
Ленин тщательно истолковал: «Снять
это значит кончить, но
так, что конченное сохраняется в высшем синтезе». с)то значит,
что* баюлогические факторы больше не являю тся доминирующи­
ми в общественной жизни человека, но это не значит, что можно
вовсе игнорировать строение и функции его организма^, в том
числе мозга, болезни и т. п. Все это приобретает новый харак­
тер все это глубоко видоизменяется новыми социальными сила­
ми.’ но не исчезает. Литературовед, который считал бы возмож­
ным совершенно игнорировать зачатки эстетического чувства у
ж и ж т 1 ых или развитие впечатлительности и творчества у Ре­
бенка, или богатейшие сокровища, которые еще лежат неиссле­
дованными в области коллективного творчества языков, был
бы узким исследователем, к которому, конечно, можно отнесгись сннсходш^льно. поскольку мы на^ДНШ^ в н ач ^ е
нашей рабогы, но со стороны которого было бы <^мешно
ставить себя в пример мнимой чи;стоты марксистского нсслед
вдшия

**

З а ^ 1 Л с м п » ооврвм«шкжу литер атуроведеяию ™ в
«ере ™ академичны. Искусство для «его
п е^ю - как мы видели выше, он ставил перед ним задачу
об-ъединить чувство, мысль и волю масс, подымать их» . З а
^ н с т в у ю щ е е , боевое, партийное искусство Владимир
Ильич боролся с величайшей энергией. Прекрасным свил^ гел ъ
ством этой борьбы является его статья «Партийная организац Г и партийная литература», относящаяся к эпохе
^
^люци-и (1905 года). Поводом для написания этой статьи был

Ег;
=

•

—

.бауском у

г. “

„р ^ ц и п партийной л и г . -

" ^ " y p T ^ J n b этсгг «РИВД.П « провес™ е«> в » .э н ь в воз­
можно б о л « ПОЛ1НОЙ и целыной ф о р м е .__________ ________ _

~Гк"д .7 T U с^

тлР
состоит этот принцип партийной литературы? Н е
ько в том, что для социалистического пролетариата литсраурное дело не -может быть орудием наживы лиц или групп, оно
не может быть вообще индивидуальным делом, независимым от
общего пролетарского дела. Долой литераторов беспартийных»
ста^ Г ч аГ гТ п Т "
' Литературное дело должно
Общепролетарского дела, «колесиком и винтиком»
единого, великого социал-демократического механизма,
приводимого в движение всем сознательным авангардом всего
рабочего класса. Литературное дело должно стать составной ча­
стью организованной, планомерной, объединенной социал-демократическои лартииной |работы.
«Всякое сравнение хромает», говорит немецкая пословица.
Л ромает и мое ср авн ^ и е литературы с винтиком, живого дви­
жения с механизмом. Н айдутся даже, пожалуй, истеричные ин­
теллигенты, которые поднимут вопль по поводу такого сравне­
ния принижающего, омертвляющего, «бюрократизирующего^^
свободную идеиную борьбу, свободу критики, свободу литера^ л Г б Г л ?Т "^ "
'"•
^
подо J « e
вопли были бы только выражением буржуазно-интеллитентского индивидуализма. Спору нет, литературное дело всего менее
поддается механическому равнению, нивелированию, господству
большинства над меньшинством. Спору нет, в этом деле безус­
ловно необходимо обеспечение большего простора личной ини­
циативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и фан­
тазии, форме и содержанию. Все это бесспорно, но все это до­
казы вает лишь то, что литературная часть партийного дела
пролетариата не может быть шаблонно отождествляема с др у­
гими частями партийное дела пролетариата. Все это ошюдь
не опровергает того чуждо,го и странного для буржуазии и
оуржуазнои демократ 1ии положения, что литературное дело дол­
жно непременно и обязательно стать неразрывно связанной с
остальными частями частью социал-демократической партийной
работы. 1 азеты должны стать органами разных партийных
организации. Литераторы должны войти непременно в партий­
ные организации. И здательства и склады, магазины и читаль­
ни, библиотеки и разные торговли .мнигами — ,все это должно
стать партийным, подотчетным. З а всей этой работой должен сле­
дить организованный социалистический пролетариат, всю ее кон­
тролировать. во всю эту работу, без единого исключения, вносить
живую струю живого пролетарского дела, отнимая, таким образом,
всякую почву у старинного, полу-обломовского. полу-торгашеского
роосииского принципа: писатель пописывает, читатель почиты­
вает»
со ,!. том "уШ . «П ^з™ ™ -з5 °рганизац„„ „ „ар™й„ая литература,.

72

Собр.

О тмежевываясь от «полу-азиатского» прошлого русской лите­
ратуры, Ленли сейчас же проводит резкую граиицу, которая не
позволила бы нам пойти по ие менее грязным путям западной
буржуазной литературы. Он посвящает этой проблеме блестя­
щие строки: «М ы не скажем, разумеется, о том, чтобы это пре­
образование литературного дела, испакощенного азиатской цен­
зурой и европейской буржуазией, могло произойти сразу. Мы
далеки от мысли проповедывать какую-нибудь единообразную
систему или решение задачи несколькими постановлениями. Нет,
о схематизме в этой области всего менее может быть речь. Дело
в том, чтобы вся наша партия, чтобы весь сознательный социалдемократический пролетариат во всей России сознал эту новую
задачу, ясно поставил ее и взялся везде и повсюду за ее реше­
ние. Выйдя из плена крепостной цензуры, мы не хотим идти и
не пойдем в плен буржуазно-торгашеских литературных отноше­
ний. Мы хотим создать и мы создадим свободную печать не в
полицейском только смысле, но также и в смысле свободы от
капитала, свободы от карьеризм а;— мало того: такж е и в
смысле свободы от буржуазно-анархического индивидуализма.
Эти последние слова покажутся парадоксом или насмешкой
над читателями. К ак! закричит, пожалуй, какой-нибудь интел­
лигент, пылкий сторонник свободы. К ак! Вы хотите подч:инения коллективности такого тонкого, индивидуального дела, как
литературное творчество! Вы хотите, чтобы рабочие по боль­
шинству голосов решали вопросы науки, философии, эстетики!
Вы отрицаете абсолютную свободу абсолютно-индивидуального
идейного творчества!
— Успокойтесь, господа! Во-первых, речь идет о партийной
литературе и ее подч>инении партийному контролю. Каждый во­
лен писать и говорить все, что ему угодно, без малейших огра­
ничений. Но каждый вольный союз (в том числе партия) волен
такж е прогнать таких членов, которые пользуются фирмой пар­
тии для проповеди антипартийных взглядов» \
По этому поводу Ленин дает гневную, яркую, по совершенству
своей формы, можно сказать, классическую характеристику бур­
жуазной «свободной» литературы: «...господа' буржуазные ин­
дивидуалисты, мы должны сказать вам, что ваши речи^ об абсо­
лютной свободе одно лицемерие. В обществе, основанном на вла­
сти денег, в обществе, где нищенствуют массы трудящихся и
тунеядствую т горстки богачей, не может быть «свободы» реаль­
ной и действительной. Свободны ли вы от вашего буржуазного
издателя, господин писатель? от вашей буржуазной публики, ко­
торая требует от вас порнографии в рамках и картинах, прости‘ Л е н и н , ^(Партийная
соч., том VIII, стр. 388.

организация

и партийная

литература».

Собр..

75

туции в виде «дополнения» к «святом у» сценическому искусству?
Ведь эта абсолютная свобода есть бурж уазная или анархиче­
ская фраза (ибо, как миросозерцание, анархизм есть вывернутая
на изнанку бурж уазн ость). Жить в обществе и быть свободным
от общества нельзя. Свобода буржуазного писателя, художника,
актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируе­
м а») зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содерж а­
ния. И мы, социалисты, разоблачаем это лнцемерне, срьгеаем
фальшивые вывески,— не для того, чтобы получить неклассо­
вую литературу и искусство (это будет возможно лишь в социа­
листическом внеклассовом обществе), а для того, чтобы лице­
мерно-свободной, а на деле связанной с буржуазией, литературе
противопоставить действительно-свободную, открыто связанную
с пролетариатом литературу. Это будет свободная литература,
лотому что не корысть и не карьера, а идея социализма и сочув­
ствие трудящ имся будут вербс'вать новые и новые силы в ее
ряды. Это будет свободная литература, потому что она будет
служ ить не пресыщенной героине, не скучающим и страдающим
от ожирения «верхним десяти ты сячам», а миллионам и десят­
кам миллионов трудящ ихся, которые составляют цвет страны, ее
силу, ее будущность. Это будет свободная литература, оплодо­
творяющая последнее слово революционной (мыслн человечества
опытом и живой работой социалистического пролетариата, со­
здающая постоянное взаим 0 действ(ие между опытом прошлого
(научный социализм, завершивший развитие социализма от его
примитивных, утопических форм) и опьггом настоящего (настоя­
щая борьба товарищей рабочих)»
Несмотря на то, что со времени написания этой статьи про­
шло больше четверти века, она до сего времени ни на йоту не
потеряла своего глубочайшего значения. Более того, основной
принцип партийности литературы, служащей делу социалисти­
ческого переустройства мира, в настоящее время так же актуа­
лен, как и р>азвернутая в статье жесточайшая критика б ур ж уаз­
ной литературы, как и пламенная характеристика будущей социа­
листической литературы, служащей миллионам и десяткам мил­
лионов трудящихся. С татья «Партийная организация и партий­
ная литература», содержащая руководящие указания по вопро­
сам литературной политики партии, лишний раз свидетельствует
о том, как (мгромно было бы участие Ленина в тех жгучих
литературных спорах, которые особенно широко развернулись
после его кончины.
Партия следует по стопам Ленина и с непререкаемой верно­
стью развивает его положения и применяет их к жизни. В ряде
‘ Л е н и н , «Партийная организация и партийная Литература». Собр. сочтом VIII. стр. 3 8 9 — 390.

74

решений Центрального комитета и авторитетных высказываний
центрального органа партии мы имеем богатейший дополнитель­
ный материал для построения литературоведения, материал глу­
боко ленинского характера, хотя формально и выпадающий из
задач нынешней статыи. Руководство Центрального комитета
партии и вож дя партии т. Сталина, проявляющего в вопросах
литературы глубо-кую ленинскую чуткость, гарантирует нам мак­
симально-безболезненное развитие нашего литературоведения и
самой литературы. Работа тут предстоит чрезвычайно большая и
сложная, ибо если надо строго осудить всякого, кто полагает,
что в нашем арсенале мы не имеем основных и важнейших опре­
делителей для нашей литературоведческой работы, то надо та 1кже
считать величайшим заблуждением, даже позором, стремление
замкнуться в иовтореиие задов, отоутствие смелос1 'и в тзорческой работе, такую чрезмерную боязнь невольной ошибки, ко­
торая парализует самую возможность итти вперед.
Марксистско-ленинское литературоведение переживает в на­
стоящее время этап бурного роста. В его борьбе против различ­
ных идеалистических и механистических систем, равно как и в
его позитивной исследовательской работе, ленинское наследство
является надежнейшим компасом. Излишне говорить, что мы
имеем здесь в виду в с е ленинское наследство во всем его объе­
ме, начиная от философских тетрадей и исторических исследо­
ваний и кончая высказываниями на темы пролетарской культу­
ры или литературы, часто таящими в себе замечательные оценки
явлений, которые должны лечь в основу специальных исследо­
ваний. Характерный для всего наследства Ленина дух боевой
партийности, присущая этому наследству политическая заострен­
ность в соединении с философской глубиной и исторической кон­
кретностью до.мжны оплодотворить, уже оплодотворяют и будут
оплодотворять марксистское литературоведение. Именно в атмос■фере развернутого социалистического строительства, которое и
после преждевременной и трагической смерти великого вож дя
партия продолжала развертывать в его духе и во все более
захватывающих темпах, теоретическое наследство Ленина яв ­
ляется водителем современной литературной практики и про­
летарской литературной теории.

СУДЬБЫ РУССКОЙ Л И Т Е Р А Т У Р Ы 1
Товарищи! Различные русские и иностранные исследователи
нашей литературы единогласно отмечали одну ее выдающуюся
черту, а именно; насыщенность русской литературы идеей, ее
учительность. Русский писатель почти всегда старался своим
литературным произведением воздействовать на психику •чита­
телей в определенном направлении, в направлении благородном,
положительном, прогрессивном,— словом, толкнуть душ у чита­
теля на некоторое благо, как понимал его писатель. Конечно, это
благо разными писателями могло пониматься различно. Можно,
однако, представить себе беллетриста, художника слова, кото­
рый вовсе не думает воспитывать никакой души, вовсе не д у ­
мает воздействовать на общество, а который попросту произво­
дит художественное произведение как таковое, то есть произве­
дение, могущее доставить читателю удовольствие. Это удоволь­
ствие может быть поверхностным развлечением от скуки, обык­
новенным и очень интенсивным, высокохудожественным наслаж ­
дением, но все же, если вы спросите себя, прочитавши такого
писателя, что вынесено вами из этого произведения положи­
тельного в этическом или общественном смысле, то вы на это,
может быть, никак не сумеете ответить.
И так, обыкновенно говорится, что русская литература, в от­
личие от всех других литератур, выделяется некоторой глуби­
ной, учительством, постоянным уклоном в эту сторону, хотя,
конечно, нельзя попросту сказать, что русская литература
целиком была занята таким учительством, а в других литера­
турах его вовсе не было; его гораздо больше в России, больше
таких произведений, больше таких писателей,— это верно.
^ Лекция А . В. Луначарского, прочитанная в Академии коммунистиче­
ского воспитания 15 октября 1 9 2 4 года.

76

Чем объясняется такого рода публицистичность, пророческий
дух нашей литературы?
Он объясняется тем, что пророчествовать и пропагандировать
как-нибудь иначе у нас почти никогда не было возможно. Т ак
что эта положительная черта, этот ореол, который имеется во­
кр уг нашей русской литературы, в сущности 1 ч>воря, был как
бы бедой русской литературы или происходил, по крайней мере,
от несомненной беды. Коне'чно, это так. Потому что у дру­
гих великих народов (возьмем, например, немецких классиков:
Шиллера, Гёте и т. д .) мы можем видеть такого же рода перио­
ды, когда беллетристика наряду с философией была, несомнен­
но, колоссальной культурной силой, не только творивщей поло­
жительные в эстетическом смысле образы, но и да 1вавшей на­
роду его мудрость. Е1сли мы спросим себя, почему, например, в
такой период в Германии вместо бурного развития политической
мысли и политического действия, как это было во Франции,
имел место великий расцвет искусства слова, литературы, то мы
должны будем дать тот же самый ответ: во Франции все пло­
тины были сломаны, и все талантливейшие сыны французского
нз1рода бросились в П1р(ямую борьбу — piaisipymaTb овои цепи и
созидать новую жизнь, а в Германии это было невозможно, не­
возможно было даже в форме литературного призыва, как это
было до революции во Франции, в течение всего X V III века,
во времена Дидро, Вольтера и др. В Германии ну 1Жно было, что­
бы внутренний клокочущий протест против унизительных поли­
тических услов'ИЙ жизни, для того чтобы проявить себя во вне,
надел на себя маску искусства, говорил, так сказать, аллегори­
чески, заковал себя в басню, в притчу; выраж ать прямо npo-v
тест не разрешалось.
Однако, было бы, конечно, в высшей степени поверхностным,
если бы мы, только с этой стороны оценивая русскую литера­
туру, сказали так: поскольку русским людям во все времена,
когда они прккыпались и с негодованием осматривались вокруг
себя, хотелось крикнуть свои проклятья и призывы, а это делать
роспрещалось,— постольку эти проклятья и призывы они одева­
ли в музыку, старались выразить их эстетически, отводя русло
своих чувств и мыслей в этот поток беллетристики. Н ельзя та­
ким образом об этом просто сказать, ибо далеко не все русские
писате^уи были в душе революционерами, публицистами, иророками, которые поневоле становились художниками. Нет, мно­
гие из них были, несомненно, художниками и хотели именно
устрем и ться только к искусству. Их интересовала только
формальная практическая задача - выразить не по и аблону
общечеловеческого характера ценность, а говорить о любтаи, о
см*ерти, о природе, о вещах, которые не свя 1заны непосредствен­
но с обществемностью и понятиями об общественном благе и
77

зле. Были и такие тшсатели, но они почти совершенно не могли
отдаться этой своей чисто художественной задаче. Они о каза­
лись отравленными учительством, потому что те слои уж е про­
снувшегося русского народа — дворянство, разночинная интел­
лигенция и более широкие слои русского народа,— которые со­
ставляли читающую публику, raiK жа<дно тре6 овал 1И от Ш1сателей
указаний, как жить, как избыть тот мрак, который царил вокруг^
как заглуш ить страдания, которые в каждом живом лркхшувшемся существе возбуж дала окружающал ужаснал обстановка,,
так настойчиво требовали этого от иисателя, что он не мог от­
казаться от этого требования. Вот почему в России как бы не­
разрывно переплелись, см-ешались между собой эти два типа:
общественного делтеля, общественного учителя и чистого х у­
дожника, певща Ч1ИСТЫХ* звуков, творца художественных образов.
Они перемешались в некоторые эпохи так, что трудно былО'
различить, где кончается один тип и где на»чинается другой.
Были писател1и с эстетическим уклоном, но захваченные и пере­
несенные вперед по другому пути потоком страстей и воли, сдерЖ'иваем(ьш ве 1к01выми оковами народа, и были другие, которые
в луч'шее время были бы оцросто политическими деятелями, но
которым пришлось свою политическую энергию перековывать
на художественные формы. Конечно, и те и другие писатели
воздействовали друг на друга, и в общем, та амальгама, тот
сплав, который получ1ился, и был изумительной по своему ха(рактеру русской литературой.
Ехли бы это было иначе, если бы народ русский не был ху­
дожественно даровит, если бы русское дворянство, русская ин­
теллигенция были бы бездарны в художественном отношении,
тогда ОН1И были бы Эзопами, которые стремились бы провести
чисто практические идеи; другие, в случае если бы они были
лишены общественной совести, если бы за сердце их не хватало
ужасное состояние их страны, сделались бы более или менее ве­
селыми бардами и развлекателями, усладителями людей, ж аж д у ­
щих эстетических восторгов, и вследствие этого, может быть, сде­
лались бы быстро устарелыми, пронеслись бы, быть может, над
головами людей, практически и серьезно относящихся к жизни,
остались бы, может быть, ценными, как ценна рюмка хорошего
вина или веселый вальс, который мы от времени до времени
можем прослушать не без удовольствия. Но не произошло ни
того, ни другого. Вся эта амальгама в значительном размере
оказалась чрезвычайно высоко художественной и чрезвычайно
высоко идейной. Высота эта и идейная художественность
объяснялись тем, что русский народ, народы русского ^ягаыка,—
это великий народ, очень лтногочисленный, переживший очень
своеобразную и глубокую историю, кроме того, совершенно з а ­
душенный той политической формой, в которую отлилось его
78

исто|>ическо€ существование. У нас из огромного количества сил
наверх выбирается ничтожное количество людей. Д ля того, что­
бы мужик при Екатерине мог быть ученым, надо было быть
Ломоносовым. Разумеется, иностранцев всегда поражает эта
высота русских корифеев интеллигенции, потому что это избран­
ные из многих, многих миллионов. Понятно поэтому качество
тех, которые все-таки в этой дикой стране умели остаться жи­
выми, развить свой талант, приобрести нужное образование,
прюбиться через все застенки цензуры, достигнуть слуха o6 ujeства,— таких людей было, конечно, немного. Экзамен, который
держало очень большое количество выходцев из разных слоев
народа, был чрезвычайно строг. Название русского писателя
получить было чрезвычайно трудно. Отсюда эти художникипублицисты и публицисты-художники обыкновенно обладали
более высоким в среднем талантом, чем такой же средний уро­
вень у большинства других народов.
Недавно был у меня один из крупных современных писате­
лей,— я его называть не буду,— и с большой тоской сказал мне:
«Всегда русская литература была отравлена, й сейчас она от­
равлена, а отравлена она отсутств!ием внутренней свободы».
Т ут даж е не так важны всякие цензурные цепи, хотя и против
них он протестовал, а важно отсутствие внутренней свободы.
«Н ам , писателям, хочется петь, как соловью, нам хочется
дать от сердца то, что перед нами носится, а от нас требуют:
учи да учи, скажи, что такое добро, что такое зло, служи та­
ким-то высоким идеям и т. д. Мы этого во(все не хотим. Мы
прюсто певчие птички, и вот то, что вы на нас возлагаете бремя
неудобоносимое,— это с вашей CTopoaibi жестоко, и мы предпочи­
тали бы жить в таком «пространстве», где таких вериг на нас
не накладывали бы и мы могли бы служить «для звуков слад­
ких и молитв».
Это очень частая и очень настойчивая жалоба той части на­
ших писателей, в которых эстет, в которых творе!ц-художник
преобладает решительно над гражданином.
В самом ли деле мы имеем перед собой такую картину в обла­
сти русской литературы? Что случилось бы тогда, если бы рус­
ская литература «освободилась»? Что случилось бы с русской
литературой, если бы в ту или другую эпоху тот гнет, который
на нее навалился, гнет самодержавный, отпал бы? Вы скажете,
само собой разумеется, что публицисты при этом отошли бы в
одну сторону и делали бы свое политическое дело, они вышли
бы за пределы художественной литературы, а вот писатели на­
стоящие, писатели-беллетристы, те, конечно, освободившись от
этих требований учительства, стали бы творить чистое искусство,
искусство для себя самого. Хорошо: искусство как таковое,
искусство для искусства. Сама по себе фраза эта, довольно неле­
79

пая, означает: искусство, не удовлетворяющее никаким челове­
ческим потребностям. А то, что не удовлетворяет никаким че­
ловеческим потребностям, вообще лишено рсяко.го значения, и
заниматься им не стоит. Искусство для искусства, очевидно,
должно значить: удовлетворение таких потребностей, которые
только одно искусство может удовлетворять, особых потребно­
стей, ничем не связанных с другими сторонами жизни. М ы не
будем отрит^ать, что у человека могут быть некоторые эстети­
ческие потребности,— может нравиться приятная м узы ка, приятное сочетание красок,— без всякого отношения его к жизнен­
ным задачам. Н о мы можем сказать так: такие потребности
могут занимать большое место только у людей, у которых др у­
гого серьезного содержания в жизни нет или которые к этому
другому серьезному содержанию в жизни относятся с извест­
ным презрением, с известным отвращением. Возьмите, напри­
мер, ТИПИЧ1НОГО бурж уа. Во-первых, этот бурж уа богат, боль­
ших забот как будто у него нет. Если не он, то его дети — до­
чери и сыновья, зависящие от него паразиты,— они уж е совсем
лишены каюих бы то ни было забот, они ж ивут обеспеченно,
привольно, ни о чем серьезном не дум ая. Вот такого рюда че­
ловек, паразитный человек, ничем серьезным в жизни не скреп­
ленный, конечно, пуст. Эту пустоту он должен чем-нибудь з а ­
полнить. Н а первом месте стоит спорт как чистый спорт.
Д аж е не спорт для того, чтобы сделаться сильным, тем менее
спорт, соединенный с трудовыми процессами, а чистый спорт
как времяпрепровождение, как удовлетворение тщеславия, как
бессмысленная игра или игра, скажем, картежная, на целые но­
чи- это подобие жизни и жизненной борьбы, которое, как вы ­
ражаются иногда, прекрасно помогает «убить врем я», потому что
время некуда девать, его надо убить. Т у т искусство является на
помощь, искусство дает чрезвычайно изящное, летучее и гр а­
циозное времяпрепровождение, убийство времени при самых вне­
шне изящных, эстетических формах. У пустых людей, у парази­
тов, эстетизм развивается невольно именно потому, что он, как
паутина, своей тканью покрывает все это нежилое помещение,
всю голову человека, в которой ни одной идеи не бродит и ко­
торая ни одной заботой не обременена; поэтому мы прямо можем
сказать, что в чрезвычайно большой мере чистое искусство
1я1вляется товаром для сбыта пустым
людям и паразитарным
классам. Правда, у буржуа есть и серьезные задачи: он нажи­
вает, у него есть биржа, фабрика или какое-нибудь место сл уж ­
бы, если это чиновник, маленький бурж уа из бюрократии, но
всю свою жизнь он ненавидит, она для него каторга, потому
что дело, которое он делает,— скверное, дело это скучное, бес­
совестное, сопряженное с неприятными столкновениями с дру­
гими людьми. Когда он приходит домой и снимает с себя свою
■80

прозодежду, какой-нибудь фрак или мундир и надевает халат
или идет в театр, что для него является также иадеваиием ха­
лата, он требует, чтобы ему дали отды х и чтобы в этом отдыхе
не было ничего такого, что напоминало бы ему его жизнь, не­
приятные ловседне)В«ые будни; поэтому он требует полной про­
тивоположности с обычной жиз,нью, и можно сказать, что о т­
сюда также идет его пристрастие к чистому искусству.

Если мы представим себе буржуазное общество, с лсоторого
спадают самодержавные вериги, то сейчас же появится боль­
шое количество публики, которая спросит чистое искусство,
искусство-развлечение, от самого мимолетного до самого эсте­
тичного, и сейчас же появится и художник, который будет эту
потребность удовлетворять. Славой его будут венчать, на щит
его поднимут, как драпировщика, как развлекателя, как духов­
ного повара для этих паразитарных классов.
Но допустим, что общество освобождаетоя на самом деле, помарксистски, то есть, не только снимает политические оковы и
остается в оковах капитализма, но снимает с себя и капитали­
стические оковы. М ы видим перед собой социалистическое обще­
ство. Социалистическое общество на первых порах есть рабочее
общество, рабоче-крестыянское общество. М ожет ли здесь по­
явиться такое искусство? М о ж н о сказать, что почти совершен­
но нет. Конеч1но, иногда может и рабочий и крестьянин захотеть
посмотреть, например, пустенькую, веселую оперетку; но у него
есть другие потребности, он настолько занят своей борьбой с
природой, построением нового общества, тысячами вопросов
технических, политических и этических, которые его обступают
со всех сторон, что у него слишком мало места для чистого
искусства; ои серьезный человек, голова его полна идеями, и
идеями насыщенными страстностью; идеи у него переплетаются
с чувствами целого, большого мира, яркого и могучего.
Это целый большой мир, яркий, в высшей степ'еди могучий.
Где тут могло бы быть место для чистого художника? Нет
почти совершенно. Мало того, разве к своей практик? такой че­
ловек может относиться с предубеждением и презрением?
Разве, когда он пойдет в театр, он будет говорить; «Теперь ты
меня развлекай, я устал от этой революции». Нет, он будет
говорить то, что сказал один рабкор. Он сказал: «Рабочие хо­
дят в театр не для того, чтобы развлекаться, а чтобы выйти
из него лучшими, более сильными людьми». Вот самая хорошая
формула. Этому искусству можно служить, и таково именно ве­
личайшее искусство, которое мы имеем в истории человечества,—
оно выковывалось сильным классом на предмет перековки своей
классовой души, по тем человеческим типам и в том направле­
нии, в каком данный класс желал его поднять. Но не правда ли,
пролетарский класс, перед которым перспективы необъятны и
А, Луначарский

81

который кует общечеловеческую душ у, потому что в том и
заключается особеиность этого класса, что его классовый чело­
век есть истинный человек, которого классовая победа есть по­
беда человечности,— такой человек более другого стремится
эстетически, в своем искусстве вы разить тенденцию к самовоспи­
танию, самовозвышению человека. Он будет осмеивать своих
врагов 1ИЛИ анализировать их типы, или займется художествен­
ным самопознанием того, что таится в его душе, или ярким в ы ­
ражением идеала своего будущего и т. д. до бесконечности.
Н аш ему писателю, ж аждущ ему свободы, можно было бы ска­
зать: «Вам потому каж ется, что освобожденная литература есть
литература дл я себя, есть собственно безыдейная литература,
что вы ,— буржуазный писатель. Но вам не повезло. Сначала
Россия была самодержавной и самодержавие было очень боль­
шой силой в развитии русской интеллигенции и, в сущности го­
воря, настолько запустило когти в мозг и сердце интеллиген­
ции, что интеллигенция застонала, в литературе пере<плелись
мысли и стоны,— вы в то время были не свободны. Потом в
феврале вы освободились, а тут вас О ктябрь нахлобучил, и сво­
бода приобрела своеобразие пролетарского класса; этот класс,
будучи свободным, ставит глубокие задачи, настолько идейные,
что ему то самое искусство, о котором вы , буржуазные писатели,
мечтаете, не нужно. Прежде вы видели самодержавного чинов­
ника, который воспрещал свободное творчество, и потому искус­
ство эзоповским языком протестовало, а теперь вы видите рабо­
чие массы, которые говорят: «Д а уйди ты с своим свободным
искусством, с искусством для искусства; ты сам паразит и ненуж 1ный человек, поскольку ты не даешь мне нужного искусства.
Мне нужно, чтобы искусство, это волшеба^ое средство заражения
человека человеком, зараж ало меня чем-то важным, что делает
меня сильнее и лучше». Вот почему мы можем сказать: кл ас­
сическая и народничеокая литература, которая благодаря само­
державию развивалась к а к идейно протестующая, оказывается
чрезвычайно близкой к «нашей боевой литературе, а то, что ле­
ж ит посредине,— некоторое количество свободных литераторов,
некоторые эпохи, в которые идейное «отправление» литературы
ослабевало и выдвинулось лицо литературы для литературы,—
как раз от нас дальше всего.
Н о тем не менее, товарищи, надо сказать, что отравление
литературы самодержавием не только, конечно, шло по линии
такого пропитывания литературы идейностью; оно шло и по
другим путям. Я вам приводил в пример немецких классиков
в доказательство того, что и за границей бывали случаи, когда
политический гнет своим результатом имел появление великих'
писателей, соединявших в себе виртуозов искусства и великанов
мысли, художников и проповедников. Но, беря ту же самую
.82

1ер.манию. можно сказать так: когда после Гёте и Шиллера по1янулась та же (Германская беспросветная, полицейская, пастор­
ская действительность и когда выяснилось, что то примирение,
та гармония, которую проповедывали Шиллер и Гёте, никак не
вмещаются в живую жизнь, а побороть эту живую л^изнь нечем,— «сила солому ломит»,— то что осталось писателям де­
лать. Повторять возгласы Шиллера и Гёте, которые уже были
^ с к а з а н ы , или вступить в борьбу и разбить себе череп о стену?
Они примирились с действительностью, а примириться с такой
действительностью настоящий писатель не может. Он не может
сказать; «Восхваляю тебя, действителыность!» Только в высшей
степени малодушный интеллигент может пойти на это, а для
более или менее крупной натуры распластаться тал, живьем,
перед этим идолищем поганым действительности— нельзя, и он,
примиряясь с действительностью, говорит: «Т ы действительно
поганая, но ты только каж ущ аяся действительность, ты сей мир,
посюсторонний 1ми<р, а аа тобой есть потусторониий мир, на­
стоящ ая, подлинная действительность, и я ее прозреваю своим
оком. Поэтому я не протестую против земли, ведь у 1меН|Я (остает­
ся небо. Н а небо можно войти после смерти, да еще путем
всяких мистических касаний с потусторонним миром».
Отсюда другое отравление литературы— (Мистической роман­
тикой. В то время как первое отравление действительностью
поднимает литературу чрезвычайно высоко, отравление мисти­
ческой романтикой, конечно, не всегда поднимает ее,— с нашей
точки зрения, это всегда есть сдача позиций,— но на этой почве
все же возможны и бывали блестящие произведения искусства.
Мы переносимся в другую, фантастическую плоскость, и этот
перелом человеческой души иногда дает шедевры, но, конечно,
нам более или менее чуждые, потому что нам язы к мистики
чужд.
Сделав такое вступление, я позволю себе дать некоторые за­
мечания о развитий русской литературы по основным эпохам,
причем прошу иметь в виду следующее: большинство русских
писателей сделались в такой обстановке, действительно, мучени.чами и не только страдали, но и гибли в ней — иные физиче­
ски, иные морально, под постоянным давлением самодержавия.
Причем самая гибель их и самая болезнь сопровождались иног­
да порождением чудесных жемчужин, ибо в этом з.а1ключаетс1я
гениальность и талантливость человека, что когда он страдает,
то старается разрешить свои страдания овоим художественным
творчеством. Человек средний, когда ему больно, стонет или
кричит, а гениальный человек, когда ему больно, поет,— поет,
может быть, унылую песню, но которая захватывает все сердца
и которая утешает и его и других. Эта песня может дойти до
мучительной остроты, но она остается художественной, то есть
6*

.

83

она остается высоко оформленной и поэтому общественно ценной^
Вот такая песня страдания звучит почти во всей русской литературе, доходя иногда, повторяю, до жуткой остроты в момент,
когда сам поющий гений чувствует подступающую к нему ги­
бель физическую или моральную.
Р усская литература, можно сказать, родилась во времена
Екатерины. Почему она родилась тогда? Потому что в то время
Европл переживала необычайно грандиозный пожар: подготовку
к революции, революцию и крушение революции во Франции.
Это произвело во всем буржуазно-дворянском мире колоссаль­
нейшее сотрясение, которое отразилось такж е и на других клас­
сах и кругами распространилось на весь мир, доплыв до России.
Российское самодержавие, как и все остальные самодержавия, к
первому взры ву буржуазной мысли во Франции первоначальноотнеслось сочувственно. Почему? Первый взрыв буржуазной
мысли во Франции не направлялся против монархии, так как
ее боялись. Вольтер прекрасно знал, что короли ничего не стоят,
он их близко видел и ненавидел; Дидро был внутренне респуб­
ликанец и революционер; Руссо, по сущ еству говоря, б ы л ’ уж е
террористом, и прямой вывод из его учения о демократии сде­
лал потом Робеспьер. Но они боялись столкновения с монархи­
ей: она казалась им слишком сильной. Поэтому они свою про­
поведь улучшения жизни, ее рационализации, оразумливания
ставили под таким углом: против попов, против феодалов, про­
тив средневековой тьмы, за благоустроенное государство. И
они обращал1Ись к монархам' с почтительнейшей просьбой:
«Устройте нам благоустроенное государство, будьте просве­
щенными монархами». К.он€чно, если бы с
требованием
к монархам обратились только Вольтер и Дидро, то их, может
быть, вып 10|роли 'бы, посадили бы в тюрьму, и этим бы все
кончилось. Но Вольтер и Дидро были представителями бур­
жуазного класса, в особенности могучего торгового класса,—
промышленность еще не так сильно была развита на материке
Европы,— и революция пришла позднее не потому, что очень
умные люди выступили за революцию, а потому, что б ур ж у­
азный класс сломал феодализм. Поэтому короли вовсе не бы ­
ли так глухи к тому, что требовали от них купцы, и Вольтер
и Дидро были не только провозвестниками грядущей револю­
ции, но прямыми и своеобразными выразителями пожеланий
буржуазии. Б урж уазия обратилась к монархии, говоря: с Дай
нам судей, чиновников, дай нам охрану на всех дорогах коро­
левства, дай нам упорядоченные финансы, дай нам народное
образование, которое бы воспитало нам хороших, технически
обученных рабочих» и т. д. Буржуазии тогда требовался либе­
рализм, и монархия шла на этот либерализм. Но она боялась
давать буржуазии конституционные права, которые бы ограниt c l k h m

84

ч! 1лн монархию, и предпочитала сперва, сохраняя всю полноту
самодержавия, как бы ро(нять буржуазии с высоты престола
то, чего она домокалась.
Вот эта формация самодержавия и была так ■называемым
просвещенным абсолютизмом, своеобразным выражением очень
далеко идущих устуиок монархии по отношению к буржуазии,
уже освобождающейся от влияния феодализма. Буржуазия ста­
ла подводить под монархию новый фундамент и позднее соз­
дала такую монархию, как аиглийокая или как, например, в
Германии монархия Вильгельма, который был целиком бур­
жуазным монархом. Тогда замечалось нечто вроде договора ме­
ж ду буржуазией и монархией на предмет просвещенного аб­
солютизма.
Екатерина и слышать не хотела разговоров о конституции,
но очень охотно шла на роль «Северной Семирамиды», попусти­
тельницы либерализма. Русское же общество, отчасти в лице
своей буржуазной интеллигенции и в особениости в лице сред­
него дворянства, тоже отразило эти лучи западноевропейского
влияния, и от этого соприкосноЕ'ения на некоторых ступенях
уж е начавшейся в России общественной жизни с этими рево­
люционными и предреволюционными лучами родилась русская
литература.
Она с самого начала была робко льстивой, она была под те­
нью престола. Когда во Франции разразилась революция и
когда Екатерина зарычала, как медведица, на этих самых ли­
бералов, убоявшись, чтобы у нее не вышло того же самого,
она сломала Радищева, смяла Нов(Икова, и все перепугались
до уж аса. Погиб не только Радищев, первый революционер,
но в России были еще жертвы косвенные. Вот, например, клад­
бищенская фигура Крылова. Мы говорим: дедушка Крылов
приятный баснописец, какой он был толстый, ленивый, мы с
добродушием относимся к отзывам о нем. Н а самом деле мы
имеем в нем монумент великой души, погребенной самодер­
жавием. Крылов — человек исключительной языковой талантли­
вости, такой большой, что, может быть, другого такого дарови­
того писателя мы еще не имели или, во всяком случае, только
самые великие творцы в русском языке — Грибоедов и Пуш­
кин могут сравниваться в этом отношении с Крыловым, и это­
му свидетельством являю тся его басни, прежде всего со сторо­
ны язы ка. И ума палата, и проницателен он был до чрезвы­
чайности. Он взял ся первым делом з а сатиру, и после целого
ряда неудачных опьггов он создает «Трумф », фарс, который и
теперь интересен; его можно смотреть с величайшим удоволь­
ствием, большим, чем «акое мы получаем от фоивизинюких ко'медий,'как они по-своему ни талантливы. Он шел большими
шагами к острой' гениальной сатире.
85

Но он перепугался до такой степени, что вд р уг ушел в ссоя
н э а с т ^ . Он даж е старался подделаться под тон командующей
силы. Он даже вы раж ал реакционные мыслл неизвестно поче­
м у. потому ли, что он хотел подладиться под известное на­
строение, илл ему, салюму из.меинику, хотелось свой гроб защи-^
щать, оскаля зубы , от тех, которые остал^кь Ж1 гвыми. Если вы
перечтете, что Тургенев писал о нем, пер>ечтете, как он описывает
свидание с Крыловым, вам сделаетЬя ж утко : Тургенев у к а зы ­
вает на «непомерную лень, туш у ж ира», но прибавляет к это­
му: «а ума-то палата к а к а я !» Но ума палата родила один то­
мик басен, да и то огляды ваясь, как бы ему за это не попало,
потому что о« часто в них своим живым умом откликался
на злободневные темы. Это была мьпнь, котор)оо крыловская
гора родила, однако, и она являетсА перлом нашей литерату­
ры, она показьввает, что этот человек мог бы дать, если бы
его не залугали.
А такое з^ уги ван и е шло по всей линии. Если возьмем д р у­
гих писателей, мы )гви,'1им то же самое. Александровская эпо­
ха отменена этим же гнетом. Припомшгге, как Александр ска­
зал : « Я возвращаюсь к лучшим временам моей бабиньки//, а
потом, как TO.vbKo стал 1и прорастать кое-какие ростки обще­
ственности, о(н момеиталыно выставил Аракчеева с дубиной, ко­
торый начал ломать черепа направо и налево. Опять движение
уж аса среди интеллигенции и дворянства, и все прячутся, кто
куда может, и идеи, настоящие чувства тоже прячутся под м а­
ской. Мы имеем ряд запуганных людей, например, Карамзина.
Когда вы начинаете читать первые произведения Карамзина,
вы ^видите, что это, несомненно, все же либерал, сентименталь­
ный либера^л, барин, человек переутонченный для грубых воп ^ с о в действительности, но либерал, и его сентимента,\ьная
«Бедная Л и за» является прообразом большой полосы рус­
ской литературы, целого ряда русских образов: барина, кото­
рый по легкомыслию своему, не будучи плохим человеком,
становится причиной несчастья и трагической гибели бедной
девушки из народа, чрезвычайно благородного, прекрасного
существа.
Барин, как и грядущие типы — Онегин. Печорин, Рудин,—
позер, болтун, лоботряс и т. д. Т ут много такого, что делает
Карамзина рюдоначальннком русского народничества и бледным
пр>едшествен(1сиком 1Изобр>аэителей «лишнего человека>\
А потом идет его старость, полная закоренелой реакцион­
ности. Карамзин был гибкий человек, с гибким хребтом,~чувстровал постоянное веяние ветра в одну сторону, как иногда
деревья в горных ун^ельях. Если громадная крыловская тушл
есть надгробный памятник над талантом Крылова, то К арам­
з и н — ужасная, уродливая, искривленная фигура, которого п

i>ro положение привел и н таком положении заставил застыть
самодержавный ветер.

Третья фигура — елейнейшего Жуковского. Жуковский дал
русской поэзии известную сладкоз 1вучность, мечтательность,
мягкость формы и знакомство со многими произведениями З а ­
падной Европы. Он предста'вляет собой симпатичную личность.
Он всегда старался мягко стлать, помирить, был благодушен
и по-своему довольно честен. Но присмотритесь к нему. Что
звучит в его поэзии? Гроб, загробное царство. Он, 1как ни был
благодушен, не мог пощрюсту сказать: «(Вот эти юв1ИНЬ1€ рыла,
которые меня окружают,— это замечательно симетатичные
люди; мне страшно весело с «ими жить на овете». Сказать,
что «я с ними жить не желаю и иротестую против них», Жу­
ковский не смел. У него не было внутреннего материала для
этого, не было в нем металла. «О, скучно жить, о. тяж к о !» —
говорит он, но примиряется, потому что на свете все обойдет­
ся KciK следует. Уже на этом свете мы чувствуем, что есть бог,
что есть небосвод и что есть пророк песен, напоминающих анге,\ов и царствие небесное. Сам Жуковский этим жил и напи­
вался допьяна мечтой, чтобы не видеть действительности. И
если с точки зрения челоюечеокого достоинства настоящего р аз­
вернутого человека подойти к Жуковскому, то он, конечно,
урод. Если бы его м ягкая и способная к счастью натура была
поставлена в нормальные условия, он, конечно, пел бы песни
о глубоком и спокойном счастьи; он, может быть, был бы м у­
дрецом, может быть, небольшого захвата Ж1изни, но хорошо
и красиво построенной; он, вероятно, был бы прекрасным
певцом природы в ее интимной красоте. Но все это у него з а ­
чахло S зародыше, и он ходил на кладбище и подвывал там на
луну. В этом заключается девять десятых поэзии Жуковского.
Но вот мы подходим теперь к громаднейшему явлению рус­
ской литературы -- к П уш к и н у. Т ут уже дело гораздо слож­
нее, потому что мы имеем дело с великаном, в котором надо
различать три напластования. Во-первых, это был громадной
даровитости человек, который пришел в тот момент, когда его
пр>едшестввнники подготовили нам языковые орудия. Орудия
русского язы ка были уж е настроены так, как можно настроить
рояль, дабы можно было им пользоваться, чтобы выразить какое-то содержание. Н о вместе с тем Пушкин пришел так рано,
что еще никто нам такого содержания не выразил. В библии
говорится, что бог привел А дам а в рай, где были всякие су­
щества, и поручил ему впервые назвать их. Таким Адамо%* у
нас был Пушкин.
Н адо было назвать на русском языке все чувства, все мыс­
ли, все жизненные взаимоотношения, самые, так сказать, прос'
ты'е вещи: что такое природа? как относиться к своему наро­
87

д у ? как относиться к прошлому? что такое будущ ее?* что та*
^ е любовь? что Tawoe женщина? девуш ка? что такое смерть?
осе это нужно было ему сказать, л говорил он обо всем этом
просто, но именно потому, что никто до него ничего не сказал,
это были самые важные вещи; а так как он в смысле язы ко ­
вом был новатор и в зял язы к ненастроенный, то ему уд а в а ­
лось сказать все это впервые кратко, с чрезвычайной ориги­
нальностью, 1ибо он новину пахал не только по содержанию, но
и по форме,— он был первым захватчиком. При огром:ной его
талантливости индивидуальной, он еще и стоял в чрезвычайно
счастливом положении. В этом смысле все, кто пришел за ним,
должны были пользоваться либо остатками, потому что глав­
ное он сделал, либо повторять то, что он сказал, стараясь сде­
лать это лучше; но так « а к лучше сказать было трудно,— ста­
рались сказать сложнее, с большей манерностью. О тсюда: по­
чти все по отношению к Пушкину — эпигоны. Это не только
у нас, то же самое было в других странах. В Германии Л ес­
синг, Шиллер, Гёте отхватили себе такое колоссальное место,
что, если после них и пришли люди с неменьшим талантом,—
а такие бывали (никогда так не может случиться, чтобы все
талантливые люди родились в одну эпоху, а потом пошли уро­
ды ; талантливые рождаются в каждом столетии приблизитель­
но в одинаковом количестве), то эти позднее пришедш!ие
>гж€ запоздали: классики сказали самое важное, а Гёте номер
второй и Гёте номер третий уже были эпигонами, они
должны были повторять то, что сказал Гёте номер первый, и
пока какое-нибудь социальное потрясение не создаст культур­
ного нового .мира, до тех пор не может быть нового А дам а, а
могух быть лишь его потомки, которые доделают в деталях
его дело. В этом смысле Пушкин был в счастливом положении.
Еще в одном ^отношении он был счастлив: он по своей славяно-африканскои натуре был склонен к страстному, оптими­
стическому реагированию на жизнь и оптимистически повы­
шенным настроениям. Э то — индивидуальная черта. Но время
для такой натуры открывало некоторые выход ^1 чрезвычайно
счастливого характера, а именно: ведь он был человеком, ко­
торый впервые мог наслаждаться открытием Америк на к а ж ­
дом шагу, который мог петь первые песни о самых счастли­
вых сторонах жизни, он и сам не мог не быть счастливым
сторонами своей души. Я потом ограничу то, что гово­
рю. А пока установим, что Пушкин не мог не радоваться: вот
природа, вот солнце, река, поле, вот женщина, которую я лю­
блю, и я могу относиться к ней совсем по^воему, впервые
выразить ее сущность; я все восхгринимаю с огромной полно­
той ощущений, чтобы перелить это в вечную форму; во мне
весь мой народ нащупывает это счастье; я человек, которому,
Э Т И М И

Я8

как

вели кие д ар ы , как ди вн ую

сокровищ н иц у, п одари л

м ир все,

что «сть хорошего. Вот отсюда рос реалистический оптимизм
Пушкина; он вовсе не думает о потустороннем мире, его он
чрезвычайно мало интересует,— он радуе-гся здешней жизни,
отмечает блеск ее красок, прелесть ее форм, захватывающие
наслаждения. В этом смысле Пушкин счастлив, но в другом
смысле он мученик русской литературы. При всем этом счастьи над ним висело двуглавое ч у д о в 1И щ е , орел самодержавия,
который начал терзать его с самых детских лет.
Это толкало Пушкина восславлять свободу, это давало ему
'т у хорошую отраву, которую можно называть 1И дей н ой при­
вивкой. Пушкин не мог не протестовать против самодержа­
вия, и он протестовал так, что, по существу говоря, большая
часть его произведений, и напечатанных, и не могших быть
напечатанными, и даже сожженных им, была посвящена по­
литической борьбе. Он был далеко вперед ушедшим революционерюм и только потому непосредственно он не связался с
декабристами, с той частью русского общества, которая ста­
ралась из-под грозы самодержавия выскользнуть, схватить за
горло это чудовище,— только потому, что они сами его бере­
гли, они его не подпускали. И замечательно, что Пушкин, ко­
торый не был безрассудно смел, которому хотелось жить и
который готов был склониться, чтобы его оставили в покое,
этот Пушкин на прямо поставленный Николаем I вопрос: «Где
бы вы были двадцать п ято го ?»— ответил: «Н а площади Се­
натской». Он не хотел унизиться д о того, чтоб скрыть, ч;го
в сущности он сердцем с декабристами. Это делает честь его
благородству, и вообще, чем больше знакомишься с Пушки­
ным, тем больше выигрывает эта совершенно исключительная
по блеску своих дарований личность.
, Но для него все это было страшная мука. Он не смел быть
революционером. Д л я того, чтобы защититься, он должен был
иногда писать гимны в честь самодержавия. Когда М арксу
говорили о том, что Гёте в ^ ь негодяй, потому что он был
министром, носил придворный мундир мелкого князька, льстил
ему, то М аркс отвечал, что в высшей степени пошло и 'по­
верхностно так судить, потому что если Гёте сохранил нам ве­
ликого человека тем, что он оделся в этот министерский мун­
дир и защитил свою личность, защитил возможность творить
от ужасной германской среды, в которой он жил, то иногда
такой оппортунизм, готовность поэта многое и многое отдать
идолу действительности только для того, чтобы сохранить
право жить, заслуживает полнейшего оправдания, является
единственно правильной тактикой в такие времена. Мы
могли бы сказать Пушкину: «Александр Сергеевич, лги, ли­
цемерь, надевай маску, иначе съедят тебя, бесконечно доро­

гого, бесконечно нужного. Прячься, притворяйся, напиши
<'Клеве'гни1к ам России», и только бы они тебя оставили». Но,
несмотря на то, что он написал немало патриотического вздо ­
ра, его все-таки не оставили в покое, ®се-таки погубили, по­
тому что вся травля, жертвой которой он пал, была прямым
походом двора и всей стихии пошлости, которая была против
русского тения: она его и погасила.
Г1о аналогичности положения я пе буду останавливаться « а
Лермонтове, но о Гоголе надо сказать несколько слов: посмо­
трите, как здесь ярко проявляется то ж е мученичество. По
существу говоря, Гоголь, с одной стороны,—большой шири
романтик. М ожет быть, т. Переверзев несколько уменьшает зн а­
чение ето романтики, когда говорит: какой о« в своей роман­
тике лживый позер, фразер. Он был позером, потому что он
в действительности иичего хорошего не видел. Ему надо было
то, что было Х)Орошего, доводить до гиперболы, чтобы создать
действительно что-иибудь красивое, что уравновесило бы его
п)ри виде чудовищной действительности. Но это не значит,
чтобы у Гоголя его фантастика была чуждым правде его серд­
ца элементом. Ты сячу раз прав Брюсов, 'когда говорит, что
Гоголь не реалист, а фантаст русской литературы. Но где его
фантастика получила наибольшую форму, настоящую почву,—
это в области зла, так как красоты, добра было очень мало в
русской действительности, а зла сколько угодно, «у д а ни в з г л я ­
неш ь— всюду махровое зло и выпуклое уродство. Т у т фанта­
стика ваключалась з том, чтобы типизировать и гипер-болизировать это зло, чтобы давать его квинт-эссенцию. Это <хн и
'д ел ал . Квинт-эссенция зла, данная таким страшным талантом,
как Гоголь, была б, вероятно, превосходящей всякие силы че­
ловеческие. Поэтому он смягчал это юмором, он давал это в
смехе (Победоносном: «Смотрите, какие смешные рожи. Смей­
тесь над ними. Ведь вы лучше». Юмор есть насмешка над урод­
ливым, отвратительным — сверху вниз. Поэтому он не царя из­
брал, а го 1родничего, не российскую действительность во всем
объеме, а какой-то Миргород. Мельчил в смысле важности
враждебной силы, но углублял в смысле типичных черт и, т а ­
ким обра^зом, выходил из этого положения хоть как-нибудь, но
чувствовал прекрасно, что, по существу говоря, не выполняет
своих обязанностей писателя. Он настолько был талантлив, и
то, ЧТО он дал, настолько приветствовалось его народом, что у
этого человека, болезненно честолюбивого, невольно рос м у­
чительный запрос к себе: «Т ы великий писатель земли рус­
ской, что ты несешь своему народу?»
То, что он посмеялся над Иваном Ивановичем и Иваном
Никифоровичем,— вот это? «Т ы должен дать что-то великое,
потому что ты великий писатель великого народа». Он бы и

люг даггь такое великое/ если бы он свой гигантский талант са­
тирика направил прямо на русское самодержавие, на русскуюбуржуазию, на русского помещика, на русскую церковь. Они
затрещали бы от напора его разрушительного смеха. Но он
не желал. Он знал, что это означает каторгу ИЛ1И, может быть,
казнь. Я не говорю, что Гоголь чувствовал, ка;к (революционер,
И, испугавшись, отошел от этого. Не так. Это делается поихологи<чески, внутри, в (подсознательном понимании: «Не смей!
Написал ч<Ревизора» « чуть не попался. Написал бы «Шинельг>
немного не так, и капут бы тебе был. Чуть начни колени об­
суждать, а не только ноги России, и тебя пристукают. Таким
образом, мы имеем здесь внутреннее сознание, а возиться с
галошами своего народа нельзя, хочется размахнуться. Поэтому
он выдумал разрешение мучительного для его собственного
сознания противоречия, которое выразилось ,в том^ что он изо­
бразил русскую пошлость маленьких русских людей, а само­
державные цари — это-де великая, благословенная величина,
за которую надо держаться. Д а, благословенная, да, великая.
Верь, ты должен верить. А вот есть прок.\ятые революционе­
ры, которых надо ненавидеть,— потому что он сам не мог
этого,. потому что у него не было закала бор(Ца. Поэтому, чем
больше он изображал основные начала русской ж;изни, тем
больше 'внутренне мучился, тем» больше ненавидел тех, которые
были не согласны с ним, и тем больше заходил в тупик, кото­
рый привел к тому, что Гоголь сжег свою душу, а потом и тело
на этом постошшо'м внутреннем страшном разрыве. Гоголя
самодержавие убило тем, что не дало ему выпрямиться, что з а ­
ставило его свернуться внутри, разменяться на мелочи, и когда
он сделал усилие, чтобы выйти пророком, заставило этого про­
рока возгласить благословение тому самодержавию, которое
должно было быть проклято. К ак пророк Валаам раскрыл
уста для проклятия, а изрек благословение, так он, предназна­
ченный проклинать... разверз уста для благословения подлого
строя, за что получил от Белинского достодолжное воздаяние.
Белинский осудил его, и этого Гоголь забыть не мог.
Н ельзя ни на минуту допустить, чтобы такой чуткий человек
как Гоголь, не понял, что в каждом слове Белинского была ра­
зящ ая правда.
Я мог бы, конечно, дать вам сколько угодно примеров на
отдельных писателях, но это был бы уже другой доклад — о
«мартирологе» ,русской литературы, а я не его хочу вам чи­
тать. Я мог бы доказать, что и такие великаны, как Достоев­
ский и Толстой, являю тся уродами, которых самодержавие
искалечило физически или морально и которые, в силу св.оего
страдания, пели разнообразные дивные песни, но все эти песни
были, собственно говоря, перечеканенным в золотую монету кро­
91

вавым пОтсм их мучений. Но я перейду к характеристике д ал ь­
нейших эпох в целом.
З а эпохой 20-х годов, в которой еще раздаю тся отклики
французской революции, которая идет параллельно с декабриз­
мом, и где такой исключительной величиной сверкает Грибое*
дов, о котором иадо бы специально говорить, но о котором я
ничего НС скаж у сегодня,— идет эпоха 30-х и 40-х годов, глубо­
ко отличающаяся от эпохи 2 0 -х и первой половины 30-х годов.
Чем же она отличается? А вот чем.
Декабризм разбит, все надежды на возможность политиче­
ской борьбы рухнули, п когда они рухнули, то рядом не может
удерж аться даж е простой реализм. Пушкин потому и мог ска­
зать: «Благословляю тебя, природа», что рядом еще был Пе­
стель, что еще была какая-то надеж да: « А может быть, мы и
завоюем свое право жить под солнцем». Но для людей после
декабристской эпохи этой надежды больше нет: они так же
сломлены, как, скажем, после 70-х годов были сломлены вось­
мидесятники.
V
Ч т» же они делают, эти новые, свежие русские люди?
У них непочатый край неразрешенных проблем, внешний мир
для них закрыт, в нем есть только скорбь; поэтому оки уходят
внутрь себя. И характерной особенностью для них является
глубокий возвышенный идеализм: для них важны вопросы соб­
ственной души, прекраснодушия, гармонии чувств и мыслей в
себе самом и развитие друж бы, любви в маленьких кр уж ках;
до высочайшего напряжения доведена жизнь мечты и романти­
ческой эротики.
Но не нужно думать, что это отступление в себя не дало
дальнейшего роста русского общества. Во-первых, благодаря
этому мы получили дивное освещение, талантливый, ароматный
анализ внутренних переживаний; и часто даж е не столько в
произведениях — хотя^ и они великолепны (возьмем, например,
Тютчева и др .), сколько в переписке, письмах, чрезвычайно
художественных; каждое письмо было актом великого искус­
ства. Здесь отражается индивидуальная и групповая жизнь
после того, как общественная жизнь была разбита и все рас­
пылилось на группировки и отдельные индивидуальности.
И вот из этого, так сказать, горнила выливаются отдельные
политические потоки по мере того, как накипает внутреннее
негодование, как растут силы, сжатые самодержавием. Внутри
России им нет выхода, поэтому развивается эмиграция, и как
только человек, привыкший жить огромной внутренней жизнью,
доведший себя до наивысшей красоты бьггия и поставивший
себя вследствие этого в резко отрицательное отношение к са­
модержавию, как только такой человек попадает за границу,
он делается открытым революционером.
<10

Он говорит: «М оя прекрасная душа, та, которую я выносил
в себе, вот подлинная человеческая натура. Раэве она^ может
жить в объятиях с а м о д е р ж а в 1 И я ? Д ля ее д е й с т в е н и о й при­
роды необходима с в о б о д н а я о б щ ,е с т в е 1 Н 'н ая ж и з н ь , к о т о р а я дол­
жна быть необыкновенно лучезарной, братокой». И та^с как к
этому времени утопический социализм уже развернулся, то
именно мечтания Ф урье и Сен-Симона ближе всего были к
ним, « поскольку они, переезжая за границу, становились вне
сферы д о с т и ж е н и й с а м о д е р ж а 1 В и я , постольку все эти Герцены,
Огаревы, Бакунины стан0 вил1ись активными социалистамн и
революционерами. Они стремились к гармонии между своим
прекраснодушием и прекрасным идеалом социалистической об­
щественности, как абсолютом, а не классовым идеалом, стреми­
лись выразить простое служение своему идеалу.
j
Особенно интересен Бакушин, который, после внутренней ра­
боты в терминах шеллингианства и гегельянства как по навин­
ченному стволу, вылетел из России и оказался начиненным ди­
намитом до такой степени, что взорвался бомбой для Евро­
пы. Европейские революционеры были совершенно этой ^коме­
той потрясены, потому что он вылетел из котла российского
и оказался заряженным колоссальным поступательным движе­
нием. Интересно в Бакунине было то, что в нем русский народ
выразил всю напряженность своего протеста. Бакунин был
идеалистом и считал, что люди сразу великолепно устроятся,
если только смахнут с себя самодержавный кошмар. Поэтому
первой задачей должно быть ,разрушение, разрушение: всего
того, что мешает людям жить естественной, нормальной, счаст­
ливой жизнью.
Приехав IB Европу, он нигде счастливой жизни не увидел.
А тут что мешает? Бур 1ж уаз 1ия. Идеалы буржуазии
это все
наросты, надо" докопаться до настоящего человека; а настояший человек— это рабочий; надо высвободить эти силы, надо
дать этой лаве залить землю, все сжечь и поглотить, и после
этого создастся новый мир. Чрезвычайно в этом отношении ха­
рактерна фигура Белинского, на характеристике которой я, к
сожалению, не могу остановиться.
Передовые люди 40-годов, действительно, вырастали в ве­
ликолепные индивидуальности, которым предстояло стать пря­
мыми протестантами, сперва подготовившись во внугреннем от­
ступлении в себя. Этого очень часто не понимают и берут
идеализм 40-х годов сам по себе, а не как этап в этом развитии,
за которым последовала новая волна революционного подъема.
Когда люди 40-х годов созрели и решились протестовать,
к этому времени вокруг них появилась новая публика, которая
чышла из низов,— это был массовый интеллигент-разночинец.
Через эпоху 50-х годов они подали руку 60-м годам.
0*^

Конечно, особенно легко характеризовать именно »поху наро^'Шич'ества и великого русского романа, по сзгшсству говоря,
ге>^ же соками питавшегося, что и народиичество.
Вы з!на€те, что разночинная интеллигенция была велика
именно тем, что несла в себе еще более глубоко озлобленный
протест против самодержавия. Она искала союзников в кре­
стьянстве, которому была блиэка даж е по происхождению, и
все этим определяется. Вся народническая литература есть
разнообразная, чрезвычайно многоцветная радуга поисков: по­
нять народ, оценить на1род, застав.ить полюбить народ, научить
народ 1ИТТИ вперед, указать, по каким nyTfHM итти и какое сча­
стье он обретет в «о«це концов; с другой стороны, осмеять
его врагов, унизить его врагов, понять всю тактику и всю
сущность его врагов,— вот какие задачи стояли перед народни­
чеством, задачи гигантские и которые были выполнены с неслыхамным блеском.
Во-первых, изучали народ, а он дает огромное поле для
этотч); учились у народа, учились песне народной, ядреному на­
родному язы ку, 0 пи1р ал 1ись на массы дер>евни, которые оказа-лись плодотворными и дал)И и «К уч ку», 'и «передвижников», и
Р'^^^^^нистов, и сатириков, и поэтов того времени.
Зто ^была, безусловно, эпоха (высокого и массового расцвета
русской литературы, потому что более массовый фундамент
был под всем этим,— не отдельные гр)шпы дворянства, а очень
широкие слои мелкомещанокой, разночинческой интеллигенции.
Вслед за этим следует страшный удар, как обыкновенно бы ­
вает со нсей этой литературой, отражающей революционное
движение: гибнет сначала народническое движение, а потом
движ^ение народовольцев, и интеллигенция чувствует себя р аз­
битой наголову. Н ет никакого пути. Что же она делает? Она,
конечно, опять уходит в себя. Конечно, должен опять насту­
пить период самоуглубления, и (в 80-х годах мы видим такж е
?.поху самоуглубления. В то время как в 40-х годах имела
место эпоха самоуглубления впервые, затем работа гармониза­
ции своей души крепла для последующих (боев 60-х годов,—
когда были потеряны все надежды, во второй раз они повто­
рились при мелкой мещанской обстановке.
Там, в 40-х годах, в общем преобладал чуждый копеечным
расчетам дворянин, которого голод, холод, ежедневные мелочи
житеиские не трепали, а индивидуальная жизнь восьмидесят­
ников далеко не была сравнителыно беззаботной жизнью лисерала-идеалиста. Поэтому уход в себя был не прекраснод>тпныи, оптимистический, а приобрел характер гамлетовского ны­
тья и часто приводил непосредственно к запою, самоубийству,
сдаче позиций и т. д. Т ут как страстный порыв русской ин­
теллигенции, в лице некоторых ее представителей, выйти из
94

:->таго лоложення, опять открылось мистическое движение —
мистика Соловьева, который не имел большого успеха, и гораз­
до более действенная полумистика Толстого. Это огромная и
своеобразная величина, на которой я много раз останавливался.
1Мы .можем сказать так: он шел навстречу уже выработавшему­
ся рациоиалнз-му русской интеллигенции. Не мирясь с фанта­
стикой, он придавал своей протюведи внешне революционный
характер. Он делал, таким образом, громадную уступку на­
строению интеллигенции, он делал громадную устуотку народ­
ничеству, он придал своей этике мужикамаляйство. Но из все­
го этого он делал неожиданяый вывод: и рационализм и по­
клонение перед крестьяиином — все это вело к тому, чтобы
прекратить какую бы то ни было борьбу и признать это не за
беду, а за счастье, признать, что отказ от борьбы есть выс­
шая святость, и если у тебя закрыли ворота, через которые ты
мог бы войти в мир, то ты 1Войди задним ходом, через друтас
ворота, в еще лучш1ий мир, (который все тот же, в кояжце концов,
потусторонний мир, тот же своеобразно дистиллированный
бог, который всегда является задним двором, « а (которюм мож­
но отдохнуть, <если на передний двор тебя не пускают: это
спокойный чуланчик, где можно отсидеться от действитель­
ности.
Затем , товарищи, вы знаете, что последовало расслоение ин­
теллигенции. В чем заключается это расслоение интеллигенции
90-х годов? М ы видим рост капитала, и в то В|ремя как интел­
лигенция в своих действиях была разбита, интеллигенция в
своем составе, напротив, (была приласкана; ее приласкали, она
нашла себе широкое применение на службе у капитала. Р ус­
ская интеллигенция стала цвести, хорошо зарабатывать. Она
выделила широкие слои интеллигенции, как это потом оказа­
лось, кадетской, которая фактически заключила полный и
неразрывный союз с капиталом, с прогрессивным помещи-^
ком и т. д.
Э та интеллигенция, а такж е \и сами капиталисты предъявля­
ли новые требования к искусству, какие — мы уже знаем. Это
отчасти были паразитарные классы, зажиточные классы, кото­
рые имели довольно большое количество свободного времени,
бурж уазия, которая искала во время своих отдохновений раз­
влечения. Капиталисты и интеллигенция к своему .ремеслу от­
носились как к чему-то прозаическому, и мы имеем ту картину,
о которой я говорил в начале. Б урж уазия и (богатая интелли­
генция потребовали от художника искусства для иску^хтва, и
художник немедленно <3тветил; он сам был сыном ©той интел­
лигенции, зажиточной интеллигенции, и он (Пошел на |Это и
дэл искусство для искусства. Правда, это искусство для ис­
кусства в 90-х тодах, когда его блестящим выразителем был
Л5

Художественный театр, отличалось большим благородством;
интеллигенция 'была еще сильно зараж ена теориями, шедшими
от ■народничества и от идеализма своих отцов. Она не шла
просто так, для того, чтобы стать обойщиком богатого чело­
века; она хотела сохранить за искусством высшую идейность,
но стать идеологом бурж уазии она не могла. С тать идеологом
бурж уазии — это значит начать вы ть по-волчьи, ляскать
зубами. Никому не охота эту идеологию защищать. Защ ищ ать
идеологию буржуазии не надо,— это не выгодно буржуазии, а
защищать свою собственную идеологию — у интеллигенции ее
тогда не было; поэтому она должна была в свою идейность
включать только 1П0 1 Н я т и я , на в и д необыкновенно Ш1и р о 1 ш е , но
на деле абстрактные и (пустые. Очень характерна проповедь
такого « р е в о л ю ц и о н е р а » того времени, как Шестов. Ш естов
заявл яет; с какой стати я буду бороться с самодержавием, ког­
да я должен, например, иопытьгеать на себе гнет закона тяго ­
т е н и я . Если я самодержавие сброшу, то сброшу ли я закон т я ­
готения и л и нет? Н ет. Поэтому я возглашаю бунт против з а ­
кона тяготения; за это даж е в кутузку не посадят, а звучит
это необыкновенно революционно. Что вам обещают социали­
сты: счастливую жизнь на земле, а потом что? Сложат в ш ка­
тулочку 1И в земл 1^ положат. М ы совсем другие, мы максима­
листы, мы требуем настойчиво бессмертной души,— говорили
другие такие антиреволюционные «революционеры». Требова­
ния очень широкие. Всякому приятно, чтобы была душа бес­
смертной, отчего нет? И за это бороться никак нельзя, можно
только опровергать гнусных материалистов, которые с этой
стороны как р а з являю тся «злодеями», желающими отравихь
нашу надеж ду на бессмертную душу.
Вот по аналогии с этим русская литература наполнилась ве­
ликолепными формальными исканиями. Н а этом стоит искус­
ство для искусства, почти бескорыстное и выспреннее служение
форме как некоему богу. Художник есть жрец в храме красо­
ты, а рядом с этим храмом помещались в виде символов р аз­
нообразные фигуры, всякие выспренние веч^^ные вещи. Таким об­
разом, получилось и содержание «почтенное», вокруг которого
можно было вышивать какие угодно узоры, и безопасность
полнейшая, и буржуазии это было приятно. Буржуа было при­
ятно, что у него собирались всякие поэты, музьиканть^, гово­
рили о высокопрекрасном, а не о вонючем зипуне, как старый
интеллигент. Все это утонченно, как у францз^зов, и все это
ничем не задевало его несгораемого шкафа и не портило его
пищевареадя: и пореволюционерить моАгно против тяготения,
и помечтать о болыших программах, перманентной революции
против законов 'бытия, почувствовать себя идейным, благород­
ным человеком, которому ничто человеческое не чуждо, н с
9R

высоты блаженства поплевывать на обществеашиков в реаолюкаоч СЩ|И крохобарспаутот, борются с ловседтевимылш ж ал­
кими н^вэгодами. «Городовоп .мие честь ютдает, а голод меня не
смеет косяуться, пока я не заболею KaraipoM ж елудка».
В это аремя другая часть интеллигенции начинает группиро­
ваться вокруг другого полюса. Это ведь все гругатирювки во­
круг капитала, но капитал полярен; как при электролизе, на
другом конце, на катоде, появляется пролетариат. К ак только
прюлетариат стал появляться, лучшие из народнической интел­
лигенции сказали: «А га, народ теперь сам к нам идет». И стали
держать курс на пролетариат. Одни делали это, чтобы исполь­
зовать сознательно или бессознательно пролетариат для бур­
жуазной революции,— это меньшевики; другие желали отдать­
ся целиком служению пролетарской революции и спасению
пролетариата от возможности попасть на буксир к бурж уа­
зии,— это 'большев1Ики.
Т ак группировались эти силы, и часть литераторов, не зная,
что будет, вспом'нила старое народничество, старый реализм.
Их потянуло в эту сторону, они стали ходить вокруг да около
рабочего. Таковы Вересаев, Горький. Горький в своем искании
натолкнулся на большого, симпатичного, живоиисного, лохма­
того босяка, но потом понял, что это не герой, когда тот обдал
его сивушным запахом, стал шарить около, натолкнулся на
рабочего, а потом, по мере того, как стал подходить 1905 год,
сознательно стал искать его.
Эти все процессы показывают, что часть интеллигенции
группируется вокруг йового стержня общества, вокруг проле­
тариата.
•
^
После того как развились события, подошла война, выясни­
лось, что эти интеллигентские формации недолговечны. Вооб­
ще жить на вечных вещах никто не может, потому что вечное
сегодня, вечное завтра, послезавтра надоедает, и люди начи­
нают скучать, начинают утомл 1яться, быть всем недовольньши,
появляется тоска. Они говорят: «Н ет новых мелодий, нет но­
вых тем». Нужно заузоривать каждый раз все более и более,
нужно придавать произведениям все большую, новую экстра­
вагантность,— отсюда перевес формы над содержанием. Пере­
вес и у тех. кто больше брал из быта, и у тех, кто целиком
пускался в фантастику, а форма без содержания мертва и раз­
лагается уже потому, что искусство аналитично. Картина нача­
ла разлагаться на колорит, рисунки, возник кубизм и моды на
Бсеавозможные фокусы и искания; литература .разделена на ряд
эскизов, подходов языковых к тому или другому курьезу; сло­
вом, искусство начинало (разлагаться, дряхлело. Все талантли­
вые писатели и до войны и во время войны стали повторять
себя самих.
7

А. ЛуначарскнЛ

97

п р авд а, EjBpoiia во время /войны начала подтягиваться, и ттотому вместо унылого декаданса заводили веселую шарманку фу­
туризма. Ей нужно было поднять свой тонус жизни. П ояви­
лись новые бурж уа, не такие, которые склонялись, как ива, над
своей урной, а новый мускулистый человек, спортсмен-автомо­
билист, колониальный офицер, тот бюрократический крепкий
человек, который командовал во время войны, а теперь состав­
ляет главную суть организации всяких фашистов, Ку-К луксКлан, Камло-дю -Руа 'И т. д.
Это перекинулось и в Россию, и мы видим, что до войны
И во время войны у нас такж е начал расцветать футуризм. Вы
знаете, что иа Западе футуризм определился в значительной
мере как фашистский; у нас о« определился иначе, о чем я
еще скаж у.
Пришла Великая революция. Сначала подумали, что револю­
ция убила литературу. В самом деле: литература до О ктября
начала было думать, что она стала «свободной». Она стала
свободной в смысле буржуазного самоопределения. С нее ска­
тилось политическое ярмо, ей стало легче дышать. Капитализм
вокруг нее «распространил пространство», как вы раж ался У с­
пенский, и она научилась петь такие песни, за которые не полу­
чала затрещины. Н а самом деле это была обезьяна в клетке
буржуазии, которую о «а своими гримасами развлекала. Э та
возможность была убита Октябрем. Н ет больше бурж уа, ник­
то не даст своему красивому попугаю кусочек сахару. Х удож ни­
ки не могли даж е понять, что от них спрашивают новые люди
и за что спрашивают?
«Что я тебе, за селедочный хвост искусство буду давать?
Если хочешь искусства, то сначала покажи, чем ты меня за
это вознаградишь». Иные говорили это грубо, другие бессо­
знательно это чувство 1вали. Д ля художника нужен известный
комфорт — нужно накормить его сытно, да чтобы ему мягко
спалось и т. д. А К 01гда вы посадите его на карточку продо­
вольственную, да еще уплотните, он перестает петь, потому что
родник его песен вообще очень сужеи. И действительно, они
умолкли, а если кто-нибудь из них пел, то пел как-то необык­
новенно, ибо какофонические проклятия по адресу жизни дохо­
дили до полного отрицания чуть ли не самого господа-бога,
который создал такой скверный мир, который докатился до
большевиков и логически дошел до Ленина! А мы. наши писа­
тели, товарищи, тоже молчали/ более или менее. Еще бы! Мы
воевали, мы устраивали первые начала нашей жизни, а если
кто при этом и пел и бил в барабан, то в барабан довольно
плохой, в барабан дырявый, потому что еще и научиться он не
мог, как следует барабанить, Это были первые попытки тво­
рить художественно.
98

и на нового писателя старые писатели ворчали:
Мы форму-то какую создали! Вот это формочка
А ты в калашный ряд с кувшинным рылом!
Ты поучись у нас сначала.

И ВОТ бедный пролетарий начал строить по-своему фразы,
в которых все сказуемые оказывались не сказуемыми. А в то
же В1(>емя ф)ггуристы явились предлагать свои условия. Ф у т у ­
ристы — народ ражий. Когда буржуазия приказала долго жить,
они примкнули к пролетариату.
Почему нет? Оми представляют собой такой веселый дж азбанд, они всегда готовы разделать хороший «фокстрот». Они
разделывали это и раньше, они готовы были разделать это и
здесь. Не нужно говорить, что это наемные люди. Много ли
хорошего в буржуазном империализ'ме? М еж ду тем (колоссаль­
ный взлет революции ведет к каким-то необъятным идеям, он
весь проникнут колоссальным размахом,:— поэтому многие
искренно пошли с рабочим классом и принесли ему искренно
свою футуристическую монету в дар.
Но бурж уазия требовала от футуриста, чтобы он был бессо­
держателен, она говорила ему: «Т ы будь весел и играй чтонибудь такое, чтобы плясать хотелось, но боже тебя сохраии
коснуться какого-нибудь содержания. У меня нет содержания,
и у тебя не должно быть. Если ты какое-нибудь содержание
выскажешь, оно может оказаться враждебным мне, поэтому
лучше не касаться этого дела». Помните, как в рассказе Че­
хова «В бане» цырюльник пошел доносить на дьякона, кото­
рого он принял за человека «с идеями», потому что он, долго­
гривый, «слова разные произносит, с идеями»... Люди с идеями
не нужны и подозрительны буржуазии. Ф утуристы привыкли
к этому, они слушались буржуазных менторов, так называемых
формалистов. Формалисты учили, что содержание — это вещь
от «духа злого», вещь старомодная, а настоящее искусство —
чистая форма.
Ф утуристы, дети века, зарубили себе на носу эту мудрость.
Поэтому, когда футуристы приходят к пролетариату, они гово­
рят такир^ образом: «Товарищи, мы, собственно говоря, вы­
полнять горазды все, что угодно, но содержания вы от нас
не спрашивайте». Действительно, чему футурист может научить
пролетария, когда ему самому от пролета)ри1Я многому научиться
нужно? Отсюда своеобразная теория, которую футуристы р аз­
вили: «Вообще уважающий себя художник есть мастеровой,
что ему закажеш ь, то он и сделает: стол — сделает стол,
стул — сделает стул. Т ак и мы, футуристы, мы — мастаки по
части стихотворной художественной речи; ваше дело заказать,
наше дело исполнить, ваше дело заплатить».
7*

99

Э ту теорию выдвигали как сильную теорию нового лролеT<ipcKoro искусства и говорили: «Вообще уважающий себя чеАосвек должен творить ®ещь, а не эдеи. Идею 1про1Извод1ИТ идеа­
лист, а материалист имеет дело с материей, по'этому материа­
лист производит вещ ь».— «Н у, хорошо: а стихи — вещь или
не вещ ь?» — «Вещь в том случае, если она сделаиа « а заказ
в качестве (рекламы для папирос или еще для чего-нибудь. Р ек­
ламировать мы можем все, что угодно, и с этой стороны это
может быть вещью». Когда мы говорим: «Постойте, да нельзя
же так. Поэзия есть громадная психическая сила».— «Психи­
ческая. Х а, ха, ха... Это идеализм. Вам надо, чтобы она све­
тила? чтобы вы были согреты? С ветят лампы, греют печки.
Стихов для этого не нужно».
Таким образом, казалось в первый момент, что этим людям
совершенно чужда новая идеология, они дают нам, в сущности
говоря, только формы, IB которых нет внутреннего содерж а­
ния, как и в них самих. Но у пролетариата есть колоссальное
внутре 1ннее оамооознание, пролетарий не может так говорить:
«Я произвожу вещи и бьгг». Если и опросить пролетарияслесаря, что он производит, он окажет, что производит гаики,
ситец, досюи и т. д .; но, кроме этого, он ведет свою политиче­
скую борьбу, он произносит пламенные речи, ведет пропаганду,
за станком работая и в фабзавкоме; ему самому страшно при­
ятно рассказать и другого послушать, как он живет и что его
ж дет впереди, и какие у него товарищи, и какие вожди, и что
в Китае и Германии, чтобы все было ясно. Поэтому ему смеш­
но, что одно можно смешать с другим: «Т ы производишь
ключи и доски». Когда он на трибуне, то он производит
и д е о л о г и ю , да еще в высшей степени замечательную и
могучую.
М аркс сказал: «К огда идея овладевает массой, она стано­
вится силой». И художник в этом см ы сле сила. Он стано­
вится настоящ 1им художником, когда его образы овладевают
массой. Вот тогда он становится вещью, которую на весах не
взвесишь, но его взвешивает на своих весах история.
Ф)ггуристы этого не понимали, но постепенно на)гчились по­
нимать. У Маяковского, который так искренно влюблен в ре­
волюцию, первые подходы были неуклюжими. Я еще не читал
его последней поэмы «Ленин», но вполне верю тем, которые ее
прослушали и которые говорят, что это — шедевр
Впрочем, М аяковский— не типичный футурист. У него, пра­
вда, много крикливой, штукарской «формы», но если вчитать­
ся в его «Человека», «Войну» или «Флейту-позвоночника», вы
^ Теперь я ее прочел. Если это не шедевр, то вещь во всяком случае
значительная и искренняя.
100

майд«те, что под футурястичес 1шми фиоритурами таится антимилитаризл! или протест молодого поэта, отодвинутого на зад ­
ний план капиталом, который за несколько грошей купил его
любовь. У «его есть всегда содержание, сентиментальное содер­
жание, жизиенное — под всеми узорами его. Поэтому М аяков­
скому легче, чем кому-либо другому, отрешиться от моды, в которую он впал, и, не бросая всю горластость, всю меднотрубность, прогорланить, на трубе сыграть монументально прекрас­
ные вещи. О т него этого можно ожидать. Это будет значить,
что футуристический поток влился в нашу новейшую револю­
ционную литературу.
М ы видим, что наши крупнейшие писатели новейшей проле­
тарской литературы, в свою очередь кое-что у футуристов
взяли, что вполне понятно. К какой литературе мы можем
быть ближ е:' к буржуазному эстетическому онанизму или к
футуристам, которые окрепли и начали петь боевые песни?
Конечно, последние нам ближе. Конечно, футуристы могут
сказать больше, потому что они здоровее дряхлой буржуазии.
Теперь, товарищи, з чем проявились всходы новейшей лите­
ратуры ?
Н овая литература проросла буйной порослью. М ы можем
назвать много хороших имен, каждое из которых приведет нам
много хороших образов. Они все еще молоды, все эти
Бабели, Сейфуллины, Леоновы, все начинают, но все они
чрезвычайно здоровы. И что они начинают? Во-первых, начи­
нают развиваться в новом мире и немножко напоминают пуш­
кинское положение, не имея, правда, в своей среде такого ге­
ниального человека. Но он непременно явится; может быть,
кто-«ибудь из них, может быть, кто-нибудь изв/не,— это ска­
жет зэ 1втра, но непременно появится такой человек, потому что
новые А дамы теперь нужны. Теперь все раздвинулось, вся
земля, как после землетрясения, и надо называть новые явле­
ния нового мира. Пролетарии, крестьяне теперь стали госпо­
дами жизни, они требуют изучения себя как мастеров этой жиз­
ни. Поэтому создалась совершенно новая почва для литера­
туры, и потому нам содержание важнее формы. Мы не можем
скрывать, что часть наших новых литераторов все еще зар а­
жена чудовищными положениями формалистов или футуристи­
ческим штукарством. Этого не нужно, это они должны сбро­
сить с себя. Что им н'уж1Но: во-первых, общественно-реалястический уклон. Во-вторых, если учиться формам, то первый урок
нужно взять у народников, у классиков. Прав Переверзев в
своей последней статье, в которой он говорит, что сейчас на­
блюдается, во-первых, реалистически-общественный уклон, вовторых, постоянная любовная оглядка на классиков. Это лич­
но я рекомендовал с самого начала революции. Я говорил:
101

I

^
'

<Б|)осьте футуристов, бросьте Белых, бросьте дскадентщину,
которая шла иеик>орсдст,веа«ю перед (ними, до и во время войны.
У нас есть гораздо более близкие учителя,— это народники,
классики во всех областях искусства. Идите туда, учитесь у
них. Что это значит: н азад? Н ет, это не значит итти назад.
Это значит: нтти до того пласта, на котором можно строить.
Это значит: мусор очистить долой, добраться до л<аменных по­
род нашей литературы и быстро превзойти всякие образцы.
М ожет быть, наша литература не будет такой утоа1 ченной, « а к
у дворянства, потому что наши писатели не будут целиком пре­
даны творчеству, но, несом)нвнно, она будет могучей, жизнен­
ной, жилистой, полнокровной, мускулистой, потому что таков
наш народ по сравнению с его первым авангардом, с его про­
снувшимися к жизни дворянами».
Вот так направляется сейчас новая литература, и когда нам
говорят: «Н у да, старая литература была страдальческой, ста­
рая литература была учительной, но это потому, что она бы ­
ла под постоянным страшным давлением сверху. Теперь дай­
те нам свободу». Глупые люди, вы не понимаете, что мы дали
вам свободу. Вы говорите: ц е н з у р а ! Цензура вас держит.
Но вот нас эта цензура не удержит, потому что цензуре в на­
стоящее время дана такая инструкция: когда вы даж е в худо­
жественной форме стараетесь отравить народ контрреволюцион­
ным содержанием,— пресекать' подобные вещи. Но зато рево­
люционное содержание, которое со всех сторон питают в нас
события, дает возможность развернуть такую художественную
форму, которой ми’кюгда до сих пор не было видно. Н о чистый
писатель (говорит: «То, что я хочу оказать, вы 1мне запреща­
ете, а то, что вы мне предлагаете, того я не хочу сказать». Со"вершенно верно. Почему? Потому что мы живем в период
острой классовой борыбы, и поэтому о такого рода свободе,
которая бы сказала: «Стреляй в меня, сделай одолжение»,—
речи не может быть. Старайтесь обезоружить своего врага,
выбивайте у него оружие, пока не победите. Н а самом деле
свобода дана. Она дана для революции. Но когда наши враги
смотрят на наших писателей, то говорят: «А что это! Совет­
ские писатели — писатели «под орех!» Они сами считают про
себя, что если бы-де я был советским— это значит: я сосна,
подделанная под орех, я известка, подделанная под мрамор.
М еж ду тем у нас есть по-настоящему советская, по-настоя­
щему коммунистическая новая литература. Она свободна. И
именно в борьбе, именно в строительстве растут они, ибо бой­
цом и строителем должен быть художник. Если каж ется, что
новая литература — только трава, это потому, что и дуб, когда
он мал, похож на траву, а вот дайте время, и дерево вытянется
до степени кустарника, до роста самых старых дубов и еще
102

перерастет их, достнглув такой высоты, на которую нельзя бу­
дет и посмотреть без того, чтобы шапка не свалилась.
Мы это<го теперь ждем от «свободной» литературы <н пре­
красно понимаем, почему она еще не пришла к такому состоя­
нию, прекрасно понимаем ее детские болезни, ее детское подра­
жание или детскую 1неуклю 1жесть. М аркс оказал когда-то о
Вайтлинге, что детские башмами гиганта-про лет ар ия cpaisy по'
казали калибр его будущего и оказались ценнее стоптанных
туфель буржуазии. Мы можем сказать то же самое и о нашей
зарождающейся литературе, бесконеч1но много обещающей. Но
этим я не хочу сказать, что мы можем старой литературой
ш выряться и бросаться. Наоборот, внимательно отнестись к
«ей должны мы.
Т а линия, которая начата давно, та линия, которая являет­
ся классической в русской литературе, создала бесконечное ко­
личество ценностей, которые должны оплодотворить нашу бу­
дущую культуру. Здесь мы всегда долж 1Ны помнить слова на­
шего вож дя: «М ы не сможем яостроить даже фундаментк но­
вой культуры, если не усвоим старой культуры и комму1Н1ист,ически в ней не разберемся».
Некоторые вехи такого рода разбора сокровищницы нашей
литературы я и хотел вам сегодня набросать.

о

Н А СЛ ЕДСТВЕ КЛАССИКОВ ^

В известной неоконченной главе «Введения» к труду «К кри­
тике политической экономии» М аркс ставит интереснейший воп р ^ о том, чем объясняется огромная продолжительность эсте­
тического влияния древнегреческого искусства.
Объяснения этого влияния М аркс ищет в том понимании
особенностей греческой культуры , которое было чрезвычайно
распространено в начале X IX века ('М ы можем встретить
лраснореч 1ивейшее выражение этого понимания в «Гиперионе^
Гельдерлина и,— в совершенно уже зрелом виде,— у Г егеля),
а именно: в своеобразнсим соединении всех культурных элемен­
тов в такую систему, которая может возглавляться искусством.
Н аивная и свеж ая философия (она же наука о природе) гре­
ков, их политика и мораль,— все это чрезвычайно легко выли­
валось в мифическое, антропоморфное представление о природе.
Если даже в более позднюю э^поху мифы перестали принимать­
ся за реальную действительность, царящую где-то 6 лиз^<о за
действительностью иовседневной, то и тогда эти М1ифы были
настолько близки каждому, что переход от далекого, еще не­
устойчивого |реалистического воззрения на мир к мифотворче­
скому или пользующемуся старым мифом для понимания и '
обозначения явлений не представлял никакой трудности.
К этому можно бы было прибавить, что античный эпос, еще
более того драма, не менее того античная ар(хитектура и скульп­
тура были преисполнены государственного педагогического
смысла.
И опять-таки та культурная система, в которой жили греки,,
вполне позволяла подчинять политику морали, политическимор>ально руководить людьми через искусство в гораздо боль­
шей мере, чем у других народов и в другие эпохи.
' Статья 1930 года.
104

A(J»hhjth€ поистине оргаадизовали иациональчюе сознание для
борьбы с Азией, для импер(иалистич€ского колониального со­
знания. заказы вая Онамокриту целостную редакцию старинных
песен гомеридов.

Они в самом подлинном смысле слова боролись с гордыней
(v^p'o) тиранов (или тех, кто вольно или невольно устремлялся
к тирании) путем своей трагедии, которая ставила перед массой
наиболее жгучие культурно^политические проблемы времени.
Они, устраивая целую лестницу — от атлета через полубога,
доведенного до тюлного и бессмертного торжества человечно­
с т и — олимпийпа,— ставили, таким образом, высокии идеал
«калокагатии»,"равномерного и гармоничного развития красоты
телесной и духовной.
Они гордились тем, что, оставляя скромными частные жилиша, в великолепных группах своих храмов и общественных зда­
ний создавали то сочетание частей, которое, подобно кр 1^ а л \изова]В1 иейся музыке, диктовало здороиые ритмы всей обще­
ственности. виде<в1шей себя в этой арсштектуре, словно в зеркале.
Все это имеет в виду М аркс, когда он с определенностью за­
являет, что после древних греков искусство уже никогда не по­
дымалось так высоко, и даже как будто оставляет "од сомне­
нием, понадобится ли еще когда-нибудь человечеству создать
подобное же искусство и создадутся ли когда-нибудь еще те же
счастливые для искусства условия.
М япкг
Отнюдь не в-падая в скудоумные аналогии Дрепперов, ^VlapKC
не боится все же назвать античную Грецию детстш м челове­
чества и написать несколько строк о том, в каком ореоле пр д
ставляется подчас детство совершенно взрослому человеку,
отсюда еще далеко
умозаклю чения, чтобы взрослому
человеку захотелось стать ребенком и чтобы он детство, счас
ливое детство, у которого столько преимуществ, посчитал бы
в ^ Т я_ ж Г зн „ во всех ^ н о ш ен и ях более ц«шое. чем ю«ость н
Г д н а к о

д

о

* '’и Г э т и Г р а « у ж д е я « й М аркса чрезвы-Гайио ястю следует, что
между подъемом экономики, или, скажем так, власти человека
над п р и Х о й и развитием искусства в смысле его совершенсовп ад^ и я. Это вовсе не з т ч и т чтобы линия раз­
вития искусства не зависела от экономики. Зависимость и здесь
« т Т ^ Г во всей той полноте, в какой зависят от эк<жомики
надстрой**. Но не надо считать эту зависимость такш>
п ^ о й нельзя думать, будто бы все линии надстроек поднипрост ’
^ поднятием экономической линии.
■''“э^ тети ч «ко е отношение к природе в значительной мере предп о ^ г^ ет «Тнтропоморф ное истолкование, а так«ке признание
липшей ценности природы в себе, то есть форм природы.
П Й ^ Р ^ ^ Л а ^ Г о ™ Г .е р н о с отношение к природе ,р«,ру-

luacT всякий антропоморфизм. Оно представляет собой, конеч-

з:о, гораздо большую власть человека над природой, но предпо­
сылкой этой власти является как раз познание дейстзительиых з а ­
конов пр Ир од ы , Н'И чего общего с ан тр апоморф из мом не имеющ их.
Рядом с этим инженерное отношение к природе есть отноше­
ние утилитарное. Х удож ник, который любуется эффектами сол­
нечного света « а желтизне осенних листьев леса, каж ется смеш­
ным последовательному инже1неру, которого послали для того,
чтобы вычислить, какое количество древесины может дать этот
лес и сколько энергии надо употребить для того, чтобы превра­
тить его в бревна и доски в определенный срок времени.
И ни тот, ни другой, то есть ни современный художник, ни
современный инженер, во всяком случае не могут,— даж е если
они начитались Клычкова,— задум аться о том, куда денутся
дриады и как почувствуют себя лешие, если лес будет спилен.
В общем это научное и утилитарное отношение к природе,
свойственное в особенности капиталистической эпохе, налагает
тяж 1елую руку на человеческую фантаз1ию и есл)и не убивает
совершенно искусство, а только придает ему новые формы, то
во всяком случае делает его менее цветущим, менее грациоз­
ным, менее свежим, менее наивным. Я нарочно употребляю вы ­
ражения «свеж есть» и «наивность», ибо эти выражения не кто
иной, как Ленин (см. том X II «Ленинских сборников»), по­
стоянно и с высокой похвалой упоминает,— как бы вы думали,
по отношению к чему? по отношению к античному искусству? —
нет, по отношению к античной философии.
Античная философия необычайно глубоко подходила к во­
просам природы, и все же она является совершенно младенче­
ской по сравнению с нашей наукой, если говорить о количестве
точных знаний, которыми она располагала. Н о часто именно
31*0 отсутствие точных знаний приводило к тем очаровательным
даже для такого острого ума, как Ленин, проарениям, выводам
и построениям, которыми он любуется у Гераклита и Аристо­
теля.
Здесь я сделаю одну важную оговорку. Было бы неправиль­
но думать, будто М аркс зарекается окончательно относительно
будущего, будто он видит в Элладе самую большую вершину
искусства на все времена. М аркс говорит только о прошлом. Он
сравнивает только буржуазное искусство с искусством античным.
Многое заставляет думать, что диалектический материализм,
под знаком которого будет жить человечество в недалеком бу­
дущем, представляет собой своеобразный синтез греческого
мышления, греческого представления о мире и буржуазно-инже­
нерного, являющегося ему противоположностью.
В самом деле, подлинной философией инженеров является
механистический материализм, а он лишает материю жизни, де106

лает
ч<?м-то аналогичным с и«с(зтнон массой вообще. Она у
него даже не движется или, вериее, она движется у «его только
под влиянием внешнего импульса. 0 « укичтожает в ней все
качества. Он противопоставляет внешней феноменальной при­
роде материалистическую природу в себе, мысля ее по анало­
гии с гигантским автоматом и, таким образом, создавая ту се­
рую картину, которая у Гольбаха, например, произвела
отталкивающее впечатление на эллински чувствовавшего Гёте.
Но диалектический материализм возвращает материи ее
жизнь. Леи'ин все вновь и вновь настаивает на самом развитии
материи, « а огромных возможностях, которые в ней таятся, на
том, что она в потенции заключает уже в себе человеческую
мысль, границам могущества которой Ленин не видит предела.
Он постоянчо говорит о жизни, о красоч7*ост,и, которая воз­
вращается к материи, как только мы будем рассматривать дви­
жение не исключительно с механической стороны, но и как пре­
вращение качеств. Он даже без всякого отвращения отмечает
у себя мысль Бэма о силе, присущей материи, каковая сила есть
нечто аналогичное стремлению, есть «мучение» материи.
Конечно, это только образ, и было бы попросту смешно при­
равнять диалектический материализм и его представление о
материи к примитивному гилозоизму. Однако, всякому бросает­
ся в глаза та пропасть, которая разделяет миросозерцание
типичного инженера-мехаяиста от миросозерцания диалектикареволюиионера.
„
С этой точки зрения можно думать, что диалектический мате­
риализм, отнюдь не возвращая нас ко време:нам антропомор­
физма тем «е менее вдохнет какую-то особенную жизнь в искус­
ство, ибо великое «все» вокруг нас, под углом зрения диалекти­
ческого материализма, живет совсем иной жизнью и отличается
совсем иным могуществом, чем в мнимо научном отражении
"“
ГьГто ни было, до сих пор античная Греция остается
перед нами культурным явле 1шем с ярко выраженньши эсте™ " c ^ p o ^ ^ t“
-и был Плеханов, который зача­
стую утзеож дал в различных своих критических и эстетических
сЛ тьяч что с научной, то есть с марксистской, точки зрения,
в сущности говоря, не может быть лучшего и худшего искус­
с т в ! ~что дело марксиста-критика только объяснить, почему
тяко^-то искусство соответствует такому-то временив
з1есь «у ж к о с к а м т ь , что Плех^^нов сам не оставался верньш
^хой
точке зрения.
зрения. Кроме
того, он делал
далеко идущие
этой точке
^Н
уничтожают
ту критику

входит ряд ограничелий его положения о чисто генетическом
опюшеиш! марксизма к искусству. Эти ограничения составляю т
органическую часть его теории. Сюда относится положение Пле­
ханова о критерии, очень гибком по своему сущ еству, но весьма
устойчивом по своей форме, о критерии, согласно которому мы
можем отдавать себе отчет в относительной высоте того или
другого произведения искусства, того или другого художника,
школкг, даже целой эпохл. Этот абсолютный по форме и отно­
сительный по сущ еству критерий есть полнота выражения в
данном лскусстве тех общих начал, того социального содерж а­
ния, которое в него вложено и ш которое его породило.
Возьмем ту .или иную эпоху. Ей соответствует известный соииальиый уклад. Некий господствующий класс блюдет и разви­
вает этот уклад. Вначале,— быть может, еще в период своей
борьбы' за власть,— этот класс уж е установил свои нормы (вер ­
нее, ок чувствовал их). Он находится в процессе оформления
таких этических норм и таких эстетичесюих форм, которые со­
ответствовали бы его подлинным интересам и тому роду общественкой жизни, который данный класс стремится построить.
Ио мере того как он завоюет власть и будет укреплять ее, по
M€f)e того как экономические силы, приведшие его к власти,
сами будут созревать и доходить до своего апогея, класс сумеет
через посредство выходцев и>з своей собственной среды или че­
рез посредство духовно и материально подчиненной интеллиген­
ции создать искусство, адэкватно выражающее его жизненные
начала.
Это будет классическое искусство данной эпохи. В это время
фог,ма будет совершенно соответствовать содержанию. Позднее,
когда новые явления экономической жизни начнут обусловли­
вать собой трещину в твердынях этого господствующего к-\асса,
когда вследствие этого появятся социальные силы, враждебные
ему 1и постепенно 'растущие,— класс потеряет веру в свои цели,
его жизненность получит опасный крен, он будет, быть может,
прожигать жизнь или почувствует наклон к М1истике, как все,
что осуждено уже в реальности. И тогда он такж е будет н уж ­
даться в 1искусст 1в€, которое укрепляло бы его собственное самосозиаиие и увеличило 'бы его власть над умами и чувствами
других. Достигнутое его художниками формальное совершен­
ство будет развиваться еще дальше. Но оно начинает перехо­
дить к преувеличенности, к рафинированности, к раздутой гран­
диозности, как мы это ВИДИМ1, скажем, на пергамском, родосском
искусстве, на искусстве упадка греческой гражданственности.
Ф дрма, таким образом, превзойдет содержание, художников
будут восхвалять за умение делать своего рода артистические
фокусы, начнут уваж ать искусство для искусства, то есть ис­
кусство име1 тно со стороны внешних достижений. Это будет
108

время формалистического упадка искусства. Здесь уже
искать классн'ков, хотя, может 'быть, удастся лаити мае
точки зр аш я можно допустить, что эпохи (МЗИО от­
мечают себя в нсторин человечества на высочайших кряж ах, в
апогеях своего влияния. Одни эпохи по внешним условиям с м о ­
г у т дойти д о п о л н о й зрелости, а другие могут быть оставлены
на no.VAoporc. В первом случае мы будем иметь эпохи, У^нчшные ве.м'жим искусством: во втором случае— эпохи,
будут казаться художественно бездарными. Конечно, в ^ к а я
деятельность и более или менее органическая эпоха находит
адэкватное выражение своему содержанию и поэтому имеет
своих «классиков».
„
Несколько за кругом органических огозорюк Плеханова в его
учении о генетическом отношении к 1ИОкусству находится его
суждение о самих просветительных эпохах.
' Он осуждает просветительную асритику именно за то,
о « ^ в ^ Г т о г о чтобы объяснить искусство. ^ в о р « т искус­
с т в у «Т ы должно быть таюнм-то и таюим-то», iho относится к
искусству, как к некоторому «ультурному цветку, и омотрот на
него как на своего рода инструмент для достижеиил просвети-

**” с * ^ э т о н

’ ^'О ^ам Г^П леханов сам оговаривается, что те или другие
эпохи бывают прссветительными не в силу о ^ и ^ ш ь ь а по­
тому, что <жи иными и быть не могли. Эпохи или верим, клас
и классовые культуры со слабо выраженной волей могут
скчовяться к эклектизму и охотно принимать, как желанный
дар продукты всех других эпох. Но только сильные^
Т кэке в т о р ы х идут классы с чрезвычайно отчетливой нрограм
мой классы творческие, которые считают своей задачей
«<■ истолковывать мир и не наслаж даться им только, а перед
\ьгеать его,— такие эпохи имеют свое весьма благородное при­
страстие- далеко не все на свете им безразлично. Если вы^ужаж ^ ил» на какой-нибудь художественный шедевр,
^ ^ е о т о адэкватно отразил известную идею, но сама эта идея
п (^ и в н а данной, весьма определенной, культуре (скажем, про-

Г аГ тсГ .п ;Г т:р :1^ Г а-в Г н Г !:::::.х
восстания рабов

-у

^ сьм ^ с«^

последователен

"Г о ™ ^ й
О - берет эпоху
:а ^ : : : х ”ой‘ Г Г с Г ; Г х , которые нао.ли свое адэкватное выра-

жение в шедеврах искусства. Можно было бы спросить его:
все ли эти идеи между собою равноценны, или в одном сл у­
чае мы И1меем дело с идеями узкими, поскольку породивший
ик класс был узок в своих целях, в д р уго м — с идеями широ­
кими, порожденными могучими классами с необычайно широ­
кими перспективами, а отсюда и с высокими идеалами?
всяком случае Плеханову не был чужд вопрос, постав­
ленный М арксам в упомянутом нами в начале этой статьи
«введении», о том, чем объясняется большая или меньшая
до^овечность того или другого художественного произведения.
лехано'в пишет; «И . С. Тургенев, сильно недолюбливавший
проповедников утилитарного взгл яда на искусство, сказал од­
наж ды : Венера Милосская несомненнее принпипов 1789 года.
UiH был совершенно прав, но что же из этого следует?»
Далее Плеханов указы вает, что не для всех людей Венера
М илосская несомненна,— например, для готтентота. «Н о,— го­
ворит он, Венера Милосская «несомненно» привлекательна
лишь для некоторой части людей белой расы. Д л я этой части
этой расы она в самом деле несомненнее принципов 1789 года.
о но какой причине? Только потому, что принципы эти вы р а­
жают такие отношения^, которые соответствуют лишь известной
фазе в развитии белой расы — времени утверждения б ур ж уаз­
ного порядка
его борьбе с феодальным,— а Венера М илос­
ская есть такой идеал женской наружности, который соответст:^ ет многим фазам того же развития. Многим, но не всем »...
У13 этой цитаты мы узнаем, во-первых, что Венера Милос­
ская есть идеал, и притом высокий идеал, женской наружно­
сти, который соответствует многим фазам развития белой ра­
сы, но не всем. Но если так, то, значит, приходится при суж ­
дении о художественном произведении той или другой эпохи
справляться не только о том, насколько адэкватно выражена
в этом произведении та или др угая идея, данной мтохи, но
еще и о том, является ли эта идея присущей только этой одной
эпохе или многим другим. И очевидно, чем больше окажется
таких эпох в последовательности времен, которые попрежнему
признают шедевром данное произведение искусства, тем оно
значимее в художественной сокровищнице человечества. И за ­
тем, не ^ т а е т с я ли возможным опросить себя, как отаосится
идея этой эпохи к идеям моей собственной эпохи?
я с т. ^лоню вым и некоторыми другими рабочими,
собравшимися в Каприискую школу со всех сторон России
посетил Л увр и показал им там Венеру Милосскую, по их ис­
креннему восхищению я убедился, что они оценивают ее не
только так же, как оценивали греки IV или III столетия до
ншои эры, но так же, как оценивали ее Генрих Гейне или Глеб
Успенскии. Тип женской красоты, полной здоровья, незавйси-

мости, ума и спокойствия, оказывается значущим для нашего
времени и, как я сильно подозреваю, будет особенно приемле'
мым как раз в социалистическую эпоху, по крайней мере, в
первые ее десятилетия (о дальнейшем я не смею загады вать).
Давайте же поэтому внесем соответствующие поправки в ту
формулу «(классика», которую мы могли бы усвоить себе, от­
несясь несколько поверхностно и с чрезмерным доверием к тем
утверждениям Плеханова, которые встречаются у него всего
чаше.
ше.
Простейшая формула будет такова: классиками называются
те художиикн, которые выражают с наибольшей адэ^ватностью,
а вместе с тем и с наибольшей силой, идеи своей эпохи, то
есть руководящие нормы доминирующего в ,эту эшоху класса.
Действительно, если мы соберем шедевры таких художников
в какой-нибудь музей, мы будем иметь перед собой всю ли­
нию классических искусств, то есть линию, соединяющую
гребни волн всех человеческих культур. Но далее мы можем
сказать: однако, некоторые из этих классиков могут уже быть
для нас мертвыми. Они классики для своего времени и как
таковые заносятся нами в рубрику классиков, но они вовсе не
классики для нашего времени, так как те идеи, которые с та­
кой чистотой и полнотой ими выражены, для нас
уже мерт^*"Оговорюсь: Плеханов много раз правильно утверждает, что
ИСХОДИТ ИЗ ложной идеи, то и произведения
его будут ложными. Таких выразителей ложных идеи мы не
будем зачислять в классики. Но ведь ложность идеи нужно
оценивать такж е прежде всего с точки зрения того
котором о«а выросла. Защищать рабство сейчас — это ^ о ^ а
идея но защищать рабство .в античном м и р е — соответственно
тогдашним Условиям, защищать какое-нибудь выражение пре­
данности до смерти и до самых невыразимых^ мук крепостного
человека своему сюзерену для соответственной эпохи является
классическим. Мы имеем немало такого рода классических тра­
гедий верности, унаследованных от нашего европейского фео­
дализма (Ж нехт Рупрехт») и в особенности от янонского, так
драматургия самураев в змачительиой степени базируется
на этом чувстве утонченного самопожертаоваиия перед свер­
кающей звездой верности вассала.
ТодстопH v г когда, яапример, такую вещь разводит А л.
старший, описывая одинаково все благородство возмущ ^ия
ф рон ди р ую щ его магната Курбского против Иоанна и
городство мученической службы Васьки Шибанова этому Кур
с к ^ у то мы уже чувствуем здесь немало фальши, даже для
эпохи А л. Толстого. Чувствовали ее, конечно, и современники
Толстого.

€;СЛИ художник

к а к

Ill

Поэтому поэму А л. Толстого мы в классику не вместим, а
японскую «Трагедию о сорока самураях^ вместим. Однако,
«Т рагеди я о сорока сам ураях», несмотря на веллколепное во­
площение идеи социального /долга, все-таки не будет симпа­
тична пролетариату, так сильно замешана она чисто помещичь­
ими ингредиентами.
Н ад первым этажом формальных классиков, то есть залчонченных выразителей известных элох, известных обществ, Судет
возвыш аться второй ряд классиков, значительно менее незыб­
лемый, меняющийся с течением времени,— классиков, ко^юрых
мы считаем таковыми именно для нашей эпохи, то 2сть по от­
ношению к которым мы находим, что они адэкватно выразили
идею, огнюдь не чуждую нам,— мало того, выразили, по усло­
виям своего времени, крепче, чем мы сейчас можем вы разить,
чем мы сейчас, хотя бы при данном состоянии техники, умеем
это ' сделать.
Вот тут-то особенно важно для нас наследие классиков. Н а ­
следие классиков в первом смысле, то есть большой музей
шедевров разных эпох человеческой культуры, есть дело исто­
рическое. Общественную пользу для нашего времени оно мо­
жет принести лишь косвенно. Собрание же произведений клас­
сиков во втором смысле дает нам нормы и образцы для нашего
собственного творчества или заполняет в нашей культуре та­
кие пробелы, которые мы сами заполнить еще не в состоянии.
Здесь классики являю тся как бы нашими предтечами, ибо нам
интересны в особенности те идеи, которые по тем или иным
причинам не смогли быть доведены до конца в свое время и
получают свое практическое воплощение именно в наше вр>емя.
Например, у классиков молодой буржуазии имелось огромное
количество весьма правильных и широких концепций относи­
тельно своб^одного общества и свободной личности. Н о все
это было смято временем. Их класс пошел по дороге эксплоатации, и юношеская бурж уазная классика была растоптана.
Б урж уазия либо отказалась от таких своих классиков, либо
оставила их в своем гербарии для того, чтобы иногда почва­
ниться такими хорошими связями и украсить этими засохшими
цветами голый череп ненавистной всему человечеству тирании.
Но эти самые цветы, будучи освежены нашей вешней водой,
вновь расцветают. Эти произведения начинают говорить rpotMким голосом, они начинают вновь петь свою песню, и она до­
вольно хорошо входит в общий хор наших голосов; в худшем
случае,— если даже в ней кое-что звучит на наше ухо фаль­
шиво,— она напоминает о необходимости создать такую же, но
еще лучшую и более современную песню.

Мы помним все, что Ленин строго осуждал пролетарское
чванство, которое стремилось попрост}' сдать в архив все, что
112

CA€w\a»o было до нашей ренолюции, и обещало в кратчайший
срок создать новое с иголочки пролетарское искусство. Сейчас
уже почти "HeT людей, которые стояли бы иа точке зреиия не­
обходимости' отвериуться от наследия классиков. Нет и таких,
которые не понимали бы, что классиков нужно брать с отбо­
ром и даже в их произведеииях отбирать о'гдельные элемег1ты,
потому что одно в них нам родственно и близко, а другое чуж­
до и начинает омертвевать для нас.
Мы чуть было не попали под влияние футуристов, лефов.
Но разобравшись, что эти отпрыски буржуазного мира в са­
мой буржуазной культуре представляют собой выражение той
эпохи, когда буржуазия начинает совершенно отказываться от
всякого содержания, устремляется по путям чистого форма­
лизма и даже полной бессодержательности футуристического,
дадаистического и т. п. пошиба,— пролетариат, который несет
с собой такую бездну нового содержания, мог лишь презри­
тельно отвергнуть
обезжизненное фокусничество.
У нас сами футуристы или формалисты (конструктивисты,
например) стремятся! покончить с самой характерной чертой в
■своих учениях, именно — формопоклонением: они стараются на­
полнить свои формы острым социальным содержанием.
Создавать новое содержательное искусство следует (хотя
это не единственный п уть), опираясь на изучение тех класси­
ков, мировых и русских, которые в эпоху, родственную нашей,
создали произведения, все еще превосходящие по своим чисто
художественным достоинствам наши собственные пролетарские
опыты.
*
\
Однако, не менее тяжкой ошибкой является также осужден­
ный резолюцией ЦК партии о литературе от 1925 года порок
капитулянтства и пассеизма. Совершенно ясно, что наша куль­
тура. строящаяся на более широкой общественной базе, и в
то же время базе гораздо более высокой по своему историче­
скому смыслу, потребует своего собственного искусства и что
это собственное искусство, несом'ненно, должно превзойти не
только более или менее эпигонское искусство современной мел­
кобуржуазной интеллигенции, но и высочайшие вершины ис­
кусства классического. При этом следует твердо установить и
то, что, действительно, наиболее близкое к нам по времени
буржуазное искусство (как заграничное, так и российское)
представляет собой упадок, поскольку буржуазия сама пере­
живает морально-политический упадок. .
Совершенно смехотворными являю тся, например, возраже­
ния т. Михайлова мне о том, что я-де слишком увлекаюсь
Грецией и Ренессансом (которым «увлекался», между прочим,
и некто Карл М аркс! — /!. A J и недостаточно ценю современ­
ное и близкое к нам искусство.
Э Т О

.8 А. Луначарский

»

То®. Михайлов смешивает как раз высокую, даж е не » jo>hoмическхю, а техническую линию, которой отмечены достижеиия
»похи высокого империализма, с линиями глубочайшего упад­
ка, которыми соировождается эта эпоха ^ как эпоха фактиче-^
ского запнивания буржуазного строя. Самый новый тия ком­
байнов и пушек Европы и Америки мы будем переяимать, но
делать из этого вывод, будто мы должны такж е п€.ренимать у
современной буржуазии искусство, почти так же наивно и, я
бы сказал, преступно, как делать вывод, что мы должны з а ­
имствовать у нее современную ее философию или этику.
Наоборот, искусство высочайших кряжей европейской ку л ь ­
туры : античности. Ренессанса, • конца X V I I I — начала
ъека, а у нас в России наивьюшего проявления дворянской и в
особенности разно,чинской «ультуры — остается еще для нас
полным жизни и поучительности.
%

J

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН'
В своих гениальных статьях о Толстом Леиин установил не­
сколько центральных идей, важных^ не только для освещения ^
творчества Л ьва Николаевича, но и для понимания всей дво­
рянской литературы нашей страны, в особенности той ее инте­
реснейшей прослойки, которая может быть названа литерату­
рой дворянства ищущего, мятущегося, в отличие от сравни­
тельно убогой литературы дворянства попросту косного.
Смятение, пронизавшее собой соответственные ^многочислен­
ные культурно сильные прослойки дворянства, произошло в.
результате быстрой смены старой, самодержавно-феодальной,^
крепостнической, барско-крестьянской России новыми, каниталистичесжими формами ее хозяйства, быта, сознания.
В огрюмной полуазиатской CTpai^e влияние гигантского про­
цесса европеизации на дворянство было многообразно, многосторюнне и приводило к весьма различным, на первый взгляд,
результатам, у которых, однако, имеются общие корни: все они
могут быть охарактеризованы как ряд выходов, которых ис­
кали и иногда (более или менее иллюзорно) находили отдель­
ные представители смятенного дворянского сознания в раз­
личные эпохи великой драмы, близко « началу которой стоит
Пушкин, близко к концу— Толстой.
Важн9 при этом та, что смятение дворянское, искания дво­
рянские . отражали собой не только трагедию рушащегося, диферемцирующегося, содрогающегося под влиянием внутреиних
противоречий барства, но такж е (хотя и болееч^косвенно) не­
сравненно более в мировом значении важное явление — круше­
ние «репостного и вообще старо1крестьянокого быта. ,
Напомним в этой 'связи некоторые строки статей Ленина,
проникающего в самую сущность этого процесса. Уже в первой
своей по времени стать е— «Л ев Толстой, как зеркало русской
революции » — Лен ин пи шет:
^ Статья 19 3 0 года.
1I d

«...Противоречия во взгл ядах и учениях Толстого не случай­
ность, а Быражепше тех противоречивых условий, в которые по­
ставлена была русская жизнь последней трети X I X века. П а­
триархальная деревня, вчера только освободившаяся <5т крепо­
стного n p a iB a , отдаиа была буквально на поток и разгркаблеиие
капиталу и фиску. Старые устои крестьянского хозяйства и кречггьянской Ж1ИЗНИ, устои, действ1ительно державшиеся в течеасис
Беков, пошли на слом с необыкновенной быстротой. И проти­
воречия во взглядах Толстого надо оценивать не с точки зре­
ния современного рабочего движения и современного социа­
лизма (так ая оценка, разумеется, необходима, но она недоста­
то ч н а), а с точки зрения того протеста против надвигающегося
капитализма, разорения и обезземеления масс, который должен
•был быгь порожден патриархальной русской деревней»^.
Ленин говорит здесь о противоречивых условиях, в которые
была поставлена вся русасая жизнь в последнюю треть X IX
века. Однако, первые трещины крепостного права относятся к
гораздо более далеким десятилетиям, к эпохе А лександра I.—
в конце концов, к первой трети X IX столетия. Конечно, по­
следняя треть в этом отнош|ан1Ии трагичнее, все явления в ней
ускоряю тся, все контуры катастрофы проясняются. Но это
только последующие акты трагедии, первым (хотя и имеющим
в свою очередь довольно длинный пролог) актом которой яви­
лось все, что окружает декабрьское восстание 1825 года.
Ленин прекрасно понимает эту неотрывность «последней
трети X IX века» от того распавшегося фундамента, на ко­
тором она возвышалась, В статье «Л . Н. Толстой и современ­
ное рабочее движение» Ленин пишет:
«Главная деятельность Толстого падает на тот период рус­
ской истории, который лежит между двум я поворотными пун­
ктами ее, между 1861 и 1905 годами. В течение этого периода
следы крепостного права, прямые переживания его насквозь
пршшкали собой всю хозяйственную (особенно деревенскую) и
всю политическую жизнь страны. И в то же время именно
этот период был периодом усиленного роста капитализма снизу
и насаждения его сверху.
^
В чем сказывались переживания крепостного права
Ленин далее перечисляет эти пережитки и прямо констати­
рует их силура даж е их господствующий характер.
Он пишет:
«Политический строй России за это время был тоже наск­
возь пропитан .крепостничеством. Это видно и по государствен‘ Л е н и н , «Лев Толстой, как зеркало русской революиии>'. Собр. соч.,
том X II, стр. 3 3 2 — 333.
= Л е н и н, «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение». Собр.
соч., том X IV , стр. 404.

116

HOMiy устройству д о первых лристушов к тзменению его le,
году, и по 1преобла1Дсиощ«му влияению дворян-землевладельцев на
государствеиные дела, ,и по всевластию чиновниаоов, которые
тоже 6к>1ли, главиым обрааом,— особенно высшие. — из дворянземлевладельцев.
Эта старая патриархальная Россия после 1861 года стала
быстро разрушаться под влиянием мирового капитализма.
Крестьяне голодали, вымирали, разорялись, как никогда преж­
де, и бежали в города, забрасывая землю. Усиленно строились
железные дороги, фабрики и заводы, благодаря «дешевому
тр уду» разоренных крестьян. В России рагвивался крупный
финансовый капитал, крупная торговля и промышленность.
Вот эта быстрая, тяж елая, острая ломка всех старых «ус­
тоев» старой России и отразилась в произведениях Толстогохудожника, в воззрениях Толстого-мыслителя.
Толстой знал превосходно деревенскую Россию, быт поме­
щика и крестьянина. Он дал в своих художественных произве­
дениях такие изображения этого быта, которые принадлежат к
лучшим произведениям мировои литературы. Острая ломка всех
«старых устоев» деревенской России обострила его внимание, у г ­
лубила его интерес к происходящему вокруг него, привела к перелому всего его 1миросозерцания»^.
Сознательная жизнь Пушкина, обнявшая собой ириблизительяо первую треть X IX столетия, совпала со временем мень­
ших темпов этого разрушения и разорения, тем не менее
большинство описанных Лениным явлений имели место уже и
во в^)емена Пушкина; мы даже имеем целый ряд вы сказы ва­
ний самого Пушкина, со всей яркостью констатирующего и ра­
зорение самого дворянства (в особеиности среднего) и необы­
чайно тяжелое положсиие крестьян, и быстрый рост буржуазии.
По отношению к Пушкину нельзя, конечно, гаводать о «пе­
реломе миросозерцания»; впрочем, и столь эффектный перелом
миросозерцания Толстого подготовлялся последовательно и д л я
зоркого глаза не является неожида!Нностью. Все же толстов­
ский перелом представлял собой разительный, драматическии
отход аристократа от своего собственного класса; позиции, к
которым пришел граф Толстой, находятся не только в контра­
сте с господствующими взглядами и бытом того класса, из ко­
торого он вышел, но, так сказать, рассчитаны (частью сти­
хийно, частью сознательно) именно на впечатление такого кон­
траста. Толстой уже понял совершенную невоз,мЪжность защи­
щать барское миросозерцание и барский бьгг (что он раньше
пытался делать путем гениальных уловок в своих великих ром аи ах); он сдает свое барство, сдает без оговорок, до конца,
1

9

0

5

1 д 7 н и н. «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение». Собр. соч.

том X IV , стр. 404 — 405.

117

вместе с государством, с церковью, с утонченной культурностью ,
даже с частной собственностью. Но он не переходит при этом
в лагерь противника в качестве нового союзиика или обезоружшного военнопленного, он не мирится с напирающей на него
буржуазией,— он поражает ее еще более гневными перунаяии,
чем те, какими он разит покинутый лагерь аристократии. Он
отнюдь не апеллирует, 1как сделали это некоторые из наиболее
дальновидных и великодушных его собратий по классу и по
группе, к пост-1капиталистичеоким, к за-бурж уазньш формам
революции, (которые на основании анализа расцветшего бурж у­
азного строя на Западе становились уже в известной степени
ясными таким людям, как Бакунин, Герцен и им подобные. Д л я
него немыслим никакой союз с радикальным крылом нового,
буржуазного 1мира, хотя это радикальное «рыло, во згл авл яв­
шееся в начале деятельности Толстого гениальными фигура­
м и — Чернышевским и Добролю1бовым, а в конце вылившееся
Б социал-демократи'чеокую рабочую партию, было вполне до­
ступно изучению Толстого.
Толстой никогда не решался обрушиться на это левое юрыло
прямой ненавистью; временами он отдавал должное геро­
изму этих людей, а иногда грозил миру господ опасностями
гражданской войны низов против верхов, которую несут они с
собой; но (Внутренне Толстой ненавидел их так же, как
плутократические и бюрократические верхи аристократии, как
бездушную, наживательскую и жестокую буржуазию . То и дело
прорываются у него и в его произведениях (которые он боль­
шей частью стеснялся издавать) и в его письмах издевательства
и гневные реплики против этого «нигилизма» во всех формах.
Толстой, совершая свой великий перелом, сделал гигантский
маневр перехода с позиции бар на позицию мужиков. Идеали­
зированный му1жик сделался тем прибежищем, под оенью кото­
рого Толстой решил создать свою новую ‘антикапиталистическую твердыню. Отсюда все качества, отсюда величие всей
толстовской писательской и личной судьбы, которое так ярко
отметил Ленин, отсюда и все глубокое убожество не только от­
дельных деталей, но и всей его учительской концепции.
Не то Пушкин.
'
Стоя у начала социального сдвига, с космич^кой силой
перевернувшего весь облик нашей страны, позднее со столь не­
ожиданной быстротой приведшего к новому, радикальному пе­
ревороту— к Октябрю,— Пушкин не покинул до конца ари­
стократической позиции. Он занимал колеблющееся положение,
ord, подобно Толстому, ненавидел придворную знать, «прибли­
женных» бюрократов, всю новую позолоченную чернь, на ко­
торую опиралось самодержавие, но часто ему хотелось — или
приходилось хотеть — отделить самодержавие от этих тесня118

шихся у трона подлецов, питать к^кую-то надежду « а 'ГО, чго
самодержавие есть вождь всей страны или — что вернее и
важнее — всего дворянства. Пушкин всячески пытался защи­
тить это «все дворянство», но жизнь учила его тому, что в
этом классе голос имеет только мощная своим богатством и бю­
рократическим влиянием верхушка да 1юдде.рж1И1В1ающая ее косная
мелкотравчатая сволочь; как |раз меньше всего здесь звучит го­
лос ср>еднего дворянства, прииимающего прогресс и ^научню-художественный, и бытовой, и хозяйственный, и, в равной мере, поли­
тический,— среднего дворянства, самый интересной, наиболее ж ут­
ко 1первж1ивавшей все жизненные треволнения 'группы, частью 'ко­
торой было как раз то разоряющееся родовитое дворянство, к ко­
торому с гордостью, но и с печалью причислял себя сам Пушкин.
Он готов был даж е отказаться от политического влияния,
не только личного, но и за свою группу, ^ готов^ был уити ib
партикуляризм, готов был поставить своей задачей (такой пе­
риод был и у Толстого) возвращение к усадыбе, к поместью,
доброхозяйствеяное отшельничество, скрашенное высокой куль­
турой для себя, для культурнейших современников и noTOMKOB.v
Но та ветвь, на которой сидел Пушкин, была гнилая и трешала под ним. В Болдине, куда Пушкин поехал с лучшими намерени58ми заняться сельским хозяйством, он переживает^ урю
в своем классовом сознании, вынужденный в зна1ЧИтелынои сте­
пени схоронить все свои надежды даже на такой ^ромныи ис­
ход для культурного дворянина и взвесить — быть м^ожет,
пока полусозн ательно — совсем другие пути, уж е уводящие его
прочь из лагеря дворянства.
Этот вььход, однако, не был так разителен и, можно сказать,
театрален, как выход Толстого. Перелома тут наверное не
было бы, если бы судьба и дала Пушкину прожить значитель­
но' более долгую жизнь. В этом случае мы только увидели бы
героические старания Пушкина окончательно стать реалистом,
прозаиком, журналистом и сохранить свою независимость пу­
1 м х > д а ж и рукописей на рьгаке. то есть путем вольного служе­
ния новым развертывающимся в стране силам безыменного, нечиновного, неродовитого читателя, на которого уже сильно, хотя
и страдальчески,
работать Белмнскии. Может бьггь, мы
увидели бы дальнейш ую д р у ж б у Пушкина с Белинским^ может
б ^
мы увидели бы Пушкина на пут-ях герце,новсюих.
Все это, конечно, не толстовское бегство из барства в мужи
честно а скорее осторожный и полный сомнении переход с
барских позиций на буржуазные. Можно, однако, с
ст ью сказать,"'что буржуазный цинизм, оголенные буржуазные
прогг^шиы ни в коем случае не были бы приняты Пушкиным
4 ^ 0 его дальнейшее .миросозерцание оформилось бы либо в
как7 е-нибудь интереснейшие кристаллы западническо-славя­
т

е

м

н

а

ч

и

н

а

л

/

нофильских переходов и амальгам, либо даж е в форму сочув­
ствия занимающейся ааре социализма и тех утопических и вм е­
сте с тем столь эстетически привлекательных проявлений, к а ­
кие нарождались в то время на Западе (Сен-Симон и д р .). Н о
все^ это может быть только гаданием. Ф а к т тот, что если но­
вый класс, новый, буржуазный, разночи«ский читатель только
еще <начинал склады ваться, и можно ставить перед собой воп­
рос, смог ли бы он поддержать идущего навстречу ему поэта,
то противоположный лагерь — косные и господствующие слои
аристократии, большой свет, двор, Бенкендорф, Николай —
оказались достаточно сильными, чтобы затравить и убить вели­
чайшего русского писателя.
В гибели Пушкина таится огромная социальная трагедия.
Эта !ги>бель совершеняю закономерна, ее тень давно уж е леж ала
на всех путях Пушкина. В ней сказались жестокая ненависть,
лютое дрезренне, палачеокое равнодушие со стороны господ­
ствующих классов к человеку, который явным обрагзом являлся
отщепенцем, несмотря на все, к сожалению, проделывавшиеся
им самим усилия смягчить свое отщепенство, остаться скольконибудь законным участником общества «ликующего, праздно
болтающего, обагряющего руки в крови».
К ак видит читатель, пути Пушкина иные, чем пути Т ол­
стого, (контрасты во времена Пушкина не столь разительны,
темпы не столь быстры; есть и ненав1исть к верхам, есть и из­
вестная симпатия к крестьянству, есть и глубокая заинтере­
сованность буржуазией, мещанством, с еще, однако, не устано­
вившейся оцеикой больших и малых проявлений этого подни­
мавшегося класса; все вместе, однако, создавало только мучи­
тельные колебания в сравнительно небольшой амплитуде; мож­
но было ж дать разве того, что Пушкин выйдет несколько за
эту амплитуду к некоторому либерализму, чуждому бур>жуазной жпвоглотности, но родственному тому свободолюбию, народолюбию и, может быть, даж е симпатии к утопическому со­
циализму, которые оказались -вполне вместимыми для созна­
ния передового Д1ворян 1Ина немного лет спустя после смерти Пуш кина (молодой Герцен).
М ы лишены возможности в этой нашей суммирующей ста­
тье проводить другие параллели, но мы очень рекомендуем оассмотреть (миросозерцание и судьбу Лермонтова параллельно
с миросозерцаиием и судьбой Пушкина. Ближайшее рассмотре­
ние показывает гораздо большую родственность меж ду обоими
поэтами, чем эТо кажется с первого взгл яд а. Н а Лермонтове
оказываегся почти та ж е закономерность, что и на Пушкине.
Многое из того, что уже сказано нами сейчас, и из того, что
еще будет сказано, получает свое подтверждение и социологи­
ческое углубление при проведении такой параллели.
120

11

Рассмотри'м necKOAbtKo ближе тот отреаок процесса европеи­
зации (капитализации) нашей стралы, который определил со­
бой судьбу Пушкина. Самый рост самодержавия и стремление
его сделать себя «езавиоимым по отношению к крупной фео­
дальной аристократии есть процесс в высшей степени давний,
начавшийся в X V I веке, но, несомненно, уже входящий в об­
щую картижу этой европеизации.
К ак всюду, так и в России рост торгового кашитала и горо­
дов создавал в качестве центрального общественного я в л е н и я
конфликт между новым, торгово-городским укладом жизни и
старым, феодал ьно-де ревенски м. Трон как основной предста­
витель господствующих классов попадал таким образом в
чрезвычайно выгодное шоложение, ибо и класс крупнейших
феодалов, магнатов, боярства 1И подни1М1ающийся1 торговый
класс (причем часть самих магнатов, естественно, начинала
соскальзывать на пози1Ции «по преимуществу торговцев»)
претендовали бьггь основной опорой и основным двигателем
трона, и всей центрально-государственной бюрократической ма­
шины.
При этом феодализм, однако, имел центробежную зарядку,
торговый капитал — центростремительную.
Во всех тех случаях, когда буржуазия или те или иные от­
дельные ее прослойки проявляли излишнее свободолюбие, тро­
нам Франции, Германии и России удавалось, опираясь на
феодализм,— и чем дальше, тем больше именно на мелкопомещичье, служилое сословие,— душить такие чрезмерные тре­
бования третьего сословия.
Но зато круш1ьгх феодало1В удавалось сламывать объединенны!ми усилиями бюрократии и служилых людей, становившихся
все более и более любимым сословием трона (всякого рода
опричники), и силами самой буржуазии.
Пушкин любил относить себя к 1потом1кам знатных ошпознциоиных родов, защищавших привилегии аристократии против
растущего таким образом и все более абсолютного самодержавия.
^
,
При Петре Великом «просвещенный абсолютизм» проя'В1Ился
в на1шей стране с (редкой яркостью, и Пушкин чре131Вьгчайяо
сложно оценивал Петра. Будучи caM> :в общем за1па1дии.ком, (вся­
чески сочувствуя культуре и победе ее над (российской косно­
стью, Пушкин не мог не сочувствовать с этой стороны Петру;
с другой стороны, он рисовался ему как жестокий р<еволюционер, в самом точном значении этого слова, то есть не только
по рептительности своих методов, но и по разрушительности
их для старого правящего класса; с Петра Великого идет для
121

Пушк'ииа все повышающа-яся линия завоевания страны иаглой
бюрократической знатью. Д л я Пушкина было лоно, что в са- _
мый правящий класс история (больше, чем Петр Великий или
какая-либо др угая личиость) загоняет клин и может отбро­
сить часть дваря1нства « е только в аппозицию, но даж е и в
революи;ию против самодержавия, поскольку судьба этой части
клк в смысле политического влияния, так и в смысле эконо­
мической моши стремительно понижается.
М еж ду тем самодержавие перед лицом растущего капитализ­
ма, при явных тенденциях перехода от преобладания торговых
его форм 1к промышленным, находилось само в чрезвычайно
двойственном положении. Лучшие головы самодержавного меха­
низма, то есть дворян'ско-'бюро(к1ратичеокого представительства
правящих классов, прекрасно понимали необходимость евро­
пеизации — 'Продолжения дела Петра. В то же время, однако,
эта европеизация
могла не привести к перестаа«>вке всех
классовых сил, к гибели крепостного нрава, становившегося
поперек дороги развитию капитализма аграрного и особенно
индустриального, к рюсту в стране оппозиции и к последую­
щему крушению самодержавия. Поэтому самодержавие испыты­
вало посюянные судороги, перебрасывалось с одной стороны в
другую, от умеренного либерализма к яростной реакции. Т аки ­
ми контрастами характеризуются начало и конец царствования
Екатерины, начало и конец царствования Александра I.
В самих правящих классах процесс поляризации сил страны
отражался как борыба различных тенденций — либеральных и
реакционных. Молодость Пушкина совпала с «дней А лександ­
ровых прекрасным началом». Правительство либеральничало
после урока 1812 года и более близкого знакомства с З ап а­
дом; процессы европеизации шли ускоренно. Но прошло не­
много 'времени, еще не кончился период самой свежей молодо­
сти Пушкина — и на окружающих и на него посыпались кары
за свободомыслие; мрачная фигура Аракчеева встала между
либеральным дворянством и солнцем, которое, казалось, гото­
во было взойти.
Этот процесс быстрого поправения самодержавия привел в
глубокое замешательство значитель'ные слои дворянства. Из
состава затчуворщиков того времени мы знаем, как разнообраз­
ны были причины и формы этого дворянского возмущения;
фронт от Трубецкого до Пестеля был громадный, и отчасти
эта пестрота фронта дала возможность са1Модержав1Ию так
лепко справиться с бунтом дворян. Тем не менее само по себе
дворянское восстание является си'мптомом большой вагжности.
Главны 1М двигателем 5гзилось здесь, конечно, среднее и мелкое
дворянство. К ак всегда, так и здесь степень революционного *
негодования определялась не только плохим экономическим по-

122

ложением мелкого дворянства, но и быстрым иэменением его
положеи'ия в худшую сторону.
Двадцатые годы отметились достаточно бурным ростом «ашей промышленности (текстиль, например), переходом «а луч­
шее землепользование, на повышесдаую агротех1НИ|Ку, на ра1боту
для вывоза хлеба за границу, а вместе с тем — растущим коли­
чеством крестьян, отпускаемых на оброк, освобождаемых посес­
сионных рабочих и т. д. Но вместе с тем экономический кризис
того времени, вызванный падением цен на хлеб на мировом
рымке, ударил по всей этой первой волне капиталистического
прюц'ветания н придал особенно М1рачный характер разразив­
шейся к тому же В1ремени политической реакции. Н1а1иболее
быстрое ухудшение положения как политического, так и эконо­
мического испытывала на себе та часть родовой аристократии,
которая не попала в число раззолоченной дворовой челяди и
быстро теряла свое общественное место. К этой группе при­
надлежал и Пуиисин. Это нужно постоянно помнить при даль­
нейшем выяснении «орней не только социалыно-политичеоких
суждений Пушкина, но и того, что д л я нас гораздо важнее,—
его художественного творчества, значение которого так бли­
стательно переросло рамки пушкинс:кой эпохи.

III
Перейдем к некоторым общим абрисам эволюции личности
Пушкина и связанного с ней творчества под углом зрения
этих общих социальных обстоятельств.
Прежде всего мы хотели бы отметить, что, оризнавая весьма
серьезную роль личности как таковой, то есть, как биологиче­
ской особи в творческом процессе, мы тем не менее совсем не
будем касаться личности Пушкина как организма, как темпе­
рамента. И, конечно, мы в праве это сделать, так как из всех
чисто биологических черт всякого гениального иисателя для
нас кардинально важна только самая его гениа/льность, то есть
(поскольку дело идет о художнике) крайняя восприимчивость
в отношении к жизии, легкость нарушений внутреннего равно­
весия под влия1нием! жиз1нен1нъгх впечатлений, напряженное
искание восстановления такого равновесия, некоторого жизне­
радостного урав<н€н1ия себя и непос^редственной своей средьь
притом искание такого разрешения жизненных противоречий
через посредство искусства, то есть образно проработанного
внешнего выражения внутр^енних шоков, волнений, колебаний
и т. д.
Эти черты, рядом с большими или меньшими специфиче­
скими способностями формального характера, толкающими ху­
дожника к слову, к краскам, к музыкальным звукам, в зави­
123

симости от его физиологического предрасположения, составля­
ют физиологическую сущность крупного, а тем более великого
художника — без наличия этих черт его не может быть нигде
и «икогда.
Талантливость и гениальность определяют собой, во-пер>вых,
так сказать, емкость индивидуально-психического сосуда, а т а к ­
же те, IB широком смысле, формальные способы, которыми вли­
вающееся извне в этот сосуд содержимое будет прорабатывать­
ся и вновь отражаться в жизни (мы имеем в виду именно т у
или другую «специфическую» даровитость).
З ато все содержимое, то есть вся масса впечатлений, и ду­
щих от жизни, будет целиком определяться современностью пи­
сателя, его общественной средой, тем местом, которое он з а ­
нимает в этой среде в смысле хронологическом и, так сказать,
соци ально-топогр аф ическо м.
Это содержимое, вливаясь в сознание человека с детства,
постепенно кристаллизуется там в формы, предопределенные
всей социальной ситуацией и тoль^to более или менее богатые,
в зависимости от даровитости данной натуры.
Уже на эти сложные энграммы, то есть первоначальные твер­
дые записи, которые содействуют дальнейшему формированию
текущего опыта, дальнейший опыт кладет решающую печать.
Что именно будет выделять даровитая личность из окружаю ­
щей среды, 1как именно будет реагировать она на эти впечатле­
ния, вокруг каких доминант будут они организовываться в ее
ооэнан/ии, в каких формах отразятся обратно в жизнь среды,—
все это будет зависеть от некоторой равнодействующей вли я­
ния на личность впечатлений периода, в который растет дан­
ное художественное произведение, и тех способов аперцепции,
то есть качественно определенного восприятия, которое обуслов­
лено структурой сознания, постепенно возникшей из предыду­
щего накопленного опыта. И дя ближе и ближе к детству, мы
находим почти
tabula
rasa, то есть белый лист, на кото­
ром жизнь напишет в с е содержание. Различия между этими
белыми листами, то есть те определители сознания, которые
н е з а в и с я т от среды, а диктуются чисто биологическими
условиями (куда, впрочем, через наследственность входит и со­
циальное влияние, воздействовавшее на родителей, предков и
т. д .), сводятся в конце концов к немногому, кроме чисто ко­
личественного вопроса о большей или меньшей талантливости,
то есть емкости, силе реакции, силе выразительности, в свою
очередь, разумеется, обостряемых или притупляемых дальней­
шей биографией.
Мы не хотим здесь останавливаться на некоторых дополни­
тельных вопросах, связанных с аномалиями мозга. В этом от­
ношении остается место для весьма интересного исследования.
124

Н о область эта еще мало разработана, и здесь мы пройдем
.м}имо относящихся сюда проблем.
Остается очевидным, что изучение биологических оредрасхюложений может дать кое-что для ответа иа вопрос, почему
именно данная личность, такой-то, имя рек, Ж1ивущий в одном
веке и приблизительно в одних условиях с другим, оказывает­
ся не только более талантливым или даже гейиальным, но,
при большом сходстве воздействия на них материала и да­
же, допустим, равенстве дарований, отличается от этого дру*
того некоторыми приемами творчества, повидимому, связан ­
ными с самой конституцией данного человека, /принимая это
выражение в самом широком смысле этого термина. Словом,—
почему, именно Толстые и Пушкины являются яркими вырази­
телями целых общественных групп, другие .представители ко­
торых отнюдь не достигают равной с ними высоты.
Однако, все это отнюдь не является решающим. К аж дая
эпоха, с биологической точки зрения, порождает определенное,
приблизительно равное количество разнообраз1но даровитых лю- *
дей. Если одна эпоха кажется бездарной, а другая одаренной,
то это никоим образом не зависит от простого статистического
факта рождения большего или меньшего количества тех или
иных дарований, а исключительно от ооц1иальночкультур1ного ха­
рактера эпохи, которая может вызывать к деятельности такие
таланты или оставлять их в бездействии, быть для них благо­
приятной или В'раждебной и ударять по тем клавишам биоло­
гической клавиатуры, то есть по тем именно формальным даро­
ваниям, которые для выражения внутренней сущности этой эпо­
хи оказьЕваются более нужными.
Не потому, конечно, пластика дом'инирует (В античной циви,\изации, живопись— в эпоху Возрождения, музыка — в X V III
веке и начале X IX , что в соответственные годы и в соответст­
венных странах рождалось больше скульпторов, живописцев
или музьпсантов, как, якобы, могло «родиться большее или мень­
шее количество женщин или мужчин, брюнетов или блондинов
и т. д., а потому, что среди родившихся с данным талантом,
подходящим для выражения эпохи, редко кто не оказьшался
использованным в благоприятных для данного вида услови­
ях, и даже те, которые в другое время могли бы по своим
дарованиям избрать какой-либо другой путь, господствую­
щим! ветром эпохи вовлекались на путь данного вида искус­
ства.
В эпоху Пушкина дворянский класс, находившийся в усло­
виях известного жизненного комфорта, постепенно ®се более
соприкасавшийся с началами западной культуры, был постав­
лен в такие условия, когда родившиеся в нем дарования неиз­
меримо легче могли вырасти во весь свой рост, чем люди не ме125

нее даровитые, но родившиеся в среде мелкой буржуазии или
в каких-нибудь крестьянских избах.
И то обстоятельство, что именно художественная жизиь, а
Е области искусства именно литература привлекала наибольшее
внимание наиболее культурно отзывчивых слоев эпохи, такж е,
конечно, являлось естественным моментом в классовом росте
дворянства. * Пушкин был б и о л о г и ч е с к и , а н а т о м о-ф и з и о л ог и ч е с к и блестяще одарен, гениален. Бурность, волшебная бы ­
строта его развития, достигнутая им степень совершенства и
славы зависели от того, что его эпоха в известной мере и с изрестной стороны блистательно покровительствовала росту его
дарования.
Долгое время держалась легенда о необыкновенно кристаль­
ной прозрачности творческой личности Пушкина, о том, что до­
минирующей характеристикой ее является счастливая уравнове­
шенность, что в Пушкине мы имеем перед собой законченный
тип эллина, влюбленного в красоту, ищущего наслаждений и
умеющего примирить шротивореч'ия и грациозно примириться
с ними.
Ехли бы это было так, то значение Пушкина как для его эпо­
хи, так для потомства и длл нашего времени было бы бесконеч­
но меньшим, чем в действительности.
Дело, однако, заключалось как раз в том, что класс, принад­
лежность к которому давала Пушкину десятки счастливейших
привилегий, был вместе с тем расколот, носил в себе опреде­
ленную трагедию; что эта трагедия — процесс социального сни­
жения, почти умирания — легла всей своей тяжестью как рказ
на ту прослойку дворянства, к которой принадлежал Пушкин
и которая, между прочим, как раз по всем условиям своей ж изН1^, была наи1более культурно восприимчивой.
/
В Пушкине, таким образом, отразилось не только господст­
вующее положение дворянства в стране; не только его богат­
ство, не только рост его культурности и отсюда все более повьппенная чувствительность, все большая тонкость мысли.—
нет, в Пуигкине отразилось такж е чувство глубокого п о р а ж ен и я беднеющей родовой аристократии, стародворянской части
средне-помещичьей прослойки; в Пушкине отразилась глубокая
обида этой деградацией и страстное желание спра1виться с ней
таким образом, чтобы спасти свое личное достоинство и свое
социальное место; в Пушкине отразился страх этой наступаю­
щей классовой смерти,— и все это создало в его золотой м у ­
зыке перебои и диссонансы, совершенно ясно слышимые теперь
нашим ухом. Внутренние бури, отражавшие бури в.нешние, мстал'и сознание Пушкина в разные стороны, «разрывали его д у ­
шу». С громадными усилиями пыгался он спасти единство сяо126

его сознания н найти правильный путь. Это-то и переполнило
проиаведения Пушкина таким многообразием и блеском, при­
дало им такую подкупающую глубииу^ возвысило их над его
временем и сделало их на многие и многие века сокрс1ВИще1м не
только нашей стра1ны, но и всего человечества.
В одной из своих статей о Толстом Ленин, вождь пролетар­
ской революции, так определяет самую причину величия и социально-художественной значимости Толстого:
«Л . Н . Толстой выступил, как великий художник, еще при
кр>епостном) праве. В ряде гениальных произведений, которые
он дал в течение своей более чем полувековой литературной де­
ятельности, о« рисовал преимущественно ста(рую, дореволюци­
онную Россию, оставшуюся и после 1861 года в полукрепостничестве, Россию деревенскую, Ро(5сию помещика и крестья­
нина. Рисуя эту полосу в исторической жизни России, Л, Тол­
стой сумел поставить в своих работах столько великих вопро­
сов, сумел подняться до такой художественной силы, что его
прюизведения заняли одно из первых мест в мировой художе­
ственной литературе. Эпоха подготовки революции в одной из
стран, придавленных крелостниками, выступила, благодаря ге­
ниальному освещению Толстого, как шаг вперед в художе­
ственном развитии всего человечества»^.
Особенно подчеркиваю здесь важность последних строчек.
Несколько шаах)в вперед и вверх, 1имеющ1их знач1И!Мость не толь­
ко для нашей литературы, русской, но и мировой, сделаны Тол­
стым «€ в силу его биологической гениальности (которая, ко­
нечно, является необходимой предпосылкой), а (в силу того, что
он отразил эпоху подготовки революции в одной из crpaiH,—
притом, заметьте, не в какой-нибудь вообще стране, а в нашей
огромной «России», где культура, может бьггь, ниже по своей
зрелости (п о к а !), но где она являет собой пирамиду, строя­
щуюся на гораздо более широком фундаменте. Явления кру­
шения феодаль«о-кр€постн1ичеоко1го строя в такой гигантской
стране имеют особое значение для человечества, и в этой ги­
гантской стране легче, чем в других, возможен соответствующий
человеческий подбор. Десятки тысяч революционеров, выделив­
шихся, нап’ример, в самом начале нашего рабочего движения,
послужили тем материалом для подбора, в котором постепенно
возвышались отдельные руководители, вожди этого движения
и наконец !вождь вождей и масс — Ленин.
Это не значит, конечно, что наши гении во всех отраслях не­
пременно превышают гениев Запада чуть ли не пропорциональ­
но количеству нашего населения. Но совершенно ясно, что я в ­
ления, происходящие в таком гигантском, океаническом реэер* Ленин,

«Л . Н. Толстой», Собр. соч., том X IV , стр. 400.
1

IS7

вуаре, дают большие потенции, большие напряжения, чем те,
что могут быть замкнуты ра1мками небольшой страны.
Во всяком случае эта формула,— величие Толстого своеобраз­
но отражает величие и скорбь (и радость!), все те прюцессы и
переживания, KoropbrMin сопровождалась огр>ом1ная революция,
приведшая Россию от незыблемости азиатского типа к Октя1брьской революции, и в частности, соответствующий т о л ­
стовской эпохе ее отрезок,— должна быть признана пра1ВТ1ЛЬ«ой.

Но и Пушкин отразил не менее своеобразно отрезок того же
прюцесса, притом при гораздо большей молодости класса, при
гораздо более начальных, элементарных задачах, стоявших пе­
ред искусством этого класса, хотя, конечно, и при несколько
меньшем трагизме раз вернув ш!И1Хся конфликтов,
л

IV
Весна Пушкина в зна1Читель.ной степени совпадает с весной
дворянской общественности. Это совпадение знаменательно. Оно
обаятельно отразилось в лицейском облике Пушкина: малень­
кий стройный арапчонок, курчавый, с огнем в глазах, подвиж­
ный, как ртуть, полный страсти — таким видят Пушкина его
лицейские товарищи и педагоги.
С невероятной жадностью прильнул этот 6ар1ич к кубку ж и з­
ни, которая протягивала ему себя всю, доставляла ему наслаж­
дения; самый физический процесс ж изни— вкусная еда и питье,
природа, постепенно все глубже раскрывающаяся перед ним,
любовь, начинающая тревожить и услаждать его,— полон для
него прелести. А дальш е беседа, то кипящая блеском сорёвкования и остроумия, то начинающая задевать глубокие стру­
ны, от трепета которых долго волнуется вся его личность, чте­
ние русских и иностранных авторов, первое движение самостоя­
тельной мыс,\и, первые взлеты самостоятельного творчества.
Д аж е в тех случаях, когда Пушкин с кем^-^ни'будь ссорился
или ч5^ствовал себя виноватым перед кем-нибудь, он проявлял
свою неистощимую ласковость, начинал щипать, целовать свое­
го собеседника, примирял и очаровывал его этим потоком до­
брожелательства. Существо юное, ласковое, очарованное жизнью,
готовящееся к счастью — таков был Пушкин. И как будто бы
нарочно для него' изобрели Алеюсандр I и его п(>иближенные
Цар)с1кооельский лицей с его садами, вода1ми, с т а т у я 1 М .и , с его
полусентиментальной, полулиберальной педагогикой, с его пыл­
кой товарищеской средой, его веселыми, порой бесшабашными
нравами, его сверкающими литературными увлечениями, его
близостью к правящим вершинам всего российского мира и
эхом либерального недовольства и прогрессивных надежд луч­
шей части дворянства в его аудиториях и дортуарах.
128

Культурный пьедестал созревающего Пушкина был доста'ТОЧНО велик. Судьба сразу же поставила его на довольно вы ­
сокую ступень ранее пройденной лест1ни(цы.
Кто не знает о том, как «старик Державин» заметил Пуш­
кина и его м узу! Старик Державин персонифицировал собой
самые высокие и самые вольные достижения русского хласси1}изма, лежа как первоначальная мраморная плита под поэти­
ческим троном Пушкина.
Но дворянство не ограничивалось только трубными и лир­
ными звуками высокопарных словосочетаний; уже сам Д ерж а­
вин разбавлял торжественное вино теплыми ароматами несрав­
ненно большей интимности. Именно переход от показного к
интимному, вернее, постепенное развитие за маокой показного
величия ев ропееобразно-утон чающегося личного и семейного
быта,— вместо азиатского бытового мрака,— знаменовали со­
бой десятилетия, в которые родился и рос мальчик Пушкин.
Сентименталлзм и мягкая, несколько дряблая романтика Жу­
ковского знаменовали собой именно этот' рост интимной обста­
новки и внутреннего мира.
«Пленотельная сладость» стихов была уж е в и^естной мере
достигнута, и Жуковский подставил плечи своему несравнен­
но сильнейшему преемнику.
В ’to время как все это подготовляло уже иавестный синтез,
известный великолепный итог завоеванному, синтез этот оста­
вался еще первоначальным и итог э т о т — исходным этажом для
дальнейшего ст.рю^ительства. Пушкин вошел в русскую литерату-ру в такой же счастливейший момент, какой позволил вырасти
в колоссальные фигуры и Данте — первому виртуозу итальян­
ского язы ка и Гёте — великому оформителю язы ка немецкого.
Пушкин вступал в жизнь в некоторой степени как новый
А дам. Множество вещей вокруг и множество чувств ^человека,
можно сказать, не были еще названы. И действительно, вокрзо’ Пушкина постоянно творились новые слова. Но дело не
в новом термине, а в новых атрибутах, в новом освещении, в
новом художествеHIHOM выражении этих внутренних и внешних;
часто первоначальнейших в полном! смысле слова основных я в ­
лений; после Пушкина все надолго должны были стать эпиго­
нами. Первые гении всякой литературы занимают и самые боль­
шие командные высоты, разрешают самые 1?рупные эмоциональ­
ные и стилистические проблемы. Родись они, при равной силе,
в более позднюю эпоху, они должны были бы найти многое сде­
ланным до них и во М1НОГОМ должны были бы стать не превос­
ходящими вершинам1и, а уступами к некоторому снижению.
Конечно, всякие длительные эпохи, органически между собой
связанные, как дворянская эпоха русской культуры, имеют
многие вершины, целую систему горных хребтов; но тем не'м е9 А. Луначарский

И9

т

нее именио первый из них ©о времени должен быть самым пре­
красным, самым общезначимым, отмеченным невыразимо при­
влекательной (печатью н0(в.иа(ны и юности.
Пушкин был (Вождем целой плеяды людей, (просыпающихся
для проовещенил и, так сказать, художественно прорабатьгваю^щих весь мир для дворянства, уж е и точнее — для культурной
части дворянства.
Эта культурная часть дворянства шла тюд знаменем Запада,
она с восторгом принимала достигнутое в Европе. Н о уж е в
век Екатерины став1ился (вопрос о том, как сохранить свое Л)ИЦо,
как сделаться о с о б е н н о й р у с с к о й г р а н ь ю общеевро­
пейской культуры t особенный язы к, особенная природа, осо­
бенные ^нравы, особенная ступень культуры ,— (все это делало,
конечно, (невозможным и мертвенным простое »осп1рЮ|И!Зведение
европеизма для гигантской (просыпающейся страны. Егсли бы
кто и хотел быть рабским (подражателем З ап ада, то не мог бы
и неизбежно дал бы некоторую смесь цивилизации с татарщ и­
ной, французского с нижегородским. Но наиболее даровитые и
образованные вовсе не хотели быть просто копиистами. Напро­
тив, 01НИ хотели найти свою самобытность, отнюдь не отрицая,
однако, того, что ее нельзя искать в исконнои азиатчине, от­
крещиваясь от Европы.
Спор о оропорциях западничества и славянофильства, необ­
ходимых для (построения самобытной культуры, но (все же
культуры, долго еще волновал дворян и, в меньшей степени,
их наследников.
Политика не (была центром внимания Пушкина, но он не мог
оградиться от н'ее, потому что она тяж ело (волновала дворян­
ство и в особенности его (культурнейшую часть. Эта культур ­
нейшая часть не совпадала с придворной знатью и бюрократи­
ческими властями; она испытывала на себе давление постепен­
ного разорения, а отчасти, наоборот, стремительно переходила к
повышенным формам сельскохозяйственного и даж е индустри­
ального производства, проникалась сознанием вредности кре­
постного права и — (В обоих случаях — нервничала по Поводу
самодерхжс1В1Ной узды . Н а этой по'чве в первую эпоху жизни
Пушкина разверзалась все большая щель между либеральным
дворянством и самодержсивием. Живой, отзывчивый и мальчи­
шески озорной Пушкин осмеливался в непредназначенных, ко­
нечно, для печати произведениях говорить величайшие дерзо­
сти самодержавию, что
д;оставляло ему постепенно славу ру­
пора оппозиционных настроений.
В год окончания лицея Пушкин восклицает в своей оде
«Вольность»;
(И

Х очу воспеть Свободу миру,
На тронах поразить порок...

130

Он грозил самодержавию:
Тираны мира! трепещите!
А вы (мужайтесь и анемлите.
Восстаньте, падшие рабы!

Правда, этот совсем юный Пушкин доходит в своих мечтах,
несмотря на резкость выражений, только до конституционного
либерализма.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой...—

i

поучал он Александра и его свору.
Но несколько позднее, в разгар аракчеевщины, Пушкин уже
гремит:
^
i
Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия позора и обиды.

Он называет этот кинжал — оружие террористов — «сверши­
телем проклятий и надежд».
Некоторым показателем того, как относилась реакционная
часть общества к Пуш1кину в его молодые годы, может слу­
жить тот документ, который был составлен неким Висковатовым и которым открывается серия секретных материалов о
Пушкине, найденная в третьем отделении:
«Известный по вольнодумным, вредным и развратным стихо
творениям титулярный советник Александр Пушкин,! по высо­
чайшему в бозе почив)шего императора Александра Павловича
повелению определенный к надзору местного начальства в име­
нии матери его, состоящем в Псковской губернии, в Опочецком уезде, и ныне при буйном и развратном поведении открыто
проповедует безбожие и неповиновение властям и, по получе­
нии горестнейшего для всей России известия о кончине госуда­
ря императора Александра Павловича, он, Пушкин, изрыгнул
следую щ ее адские слова: «Наконец не стало тирана, да и ^ т а в шийся 'род его недолго в живых останется». Мы1сл1и и дух Пуш­
кина бессмертны: его не станет в сем мире, но дух, им поселен­
ный, навсегда останется, и последствия мыслей его непременно
поздно или рано произведут желаемое действие».
Последние строчки доноса могут навести даже на мысль о
каком-то сравнительно плохо прикрытом издевательстве автора
его над властью, к которой он был направлен. Вряд ли при­
спешникам Николая I было так приятно прочесть, что «желае­
мое действие», то есть истребление Романовых, рано или поздно
непременно будет достигнуто бессмертным духом Пушкина.
131

При воем €ВО€м молодом озорст1Б€ Пушкин не мог не созда­
вать опасности подобной позиции, да если бы и не сознавал,
то ему очень скоро напомнили бы об этом. А Пушкин, с его
страстной жаждой счастья, уж е в то ®ремя очень боялся, как
бы бурный его темперамент и окружаю щ ая его атмосфера по­
литического кризиса не аавле1кли его слишком далеко, быть мо­
жет, на гибель. Т е настроеиия, которые отразились в его более
поздней, но ®се еще юношеской (1825 год) позме «Ш енье»,
были ему присущи давно, и дело заключается тут не во в р аж ­
дебности его iK революции, а в самом' страхе его пв/>ед полити­
ческой стихией: «Зачем от жизни сей ленивой и простой...»—
говорит у него Ш енье,—
Я кинулся туда, где ужас роковой,
Где страсти дикие, где буйные невежды,
И зло^а, и корысть! Куда, мои надежды.
Вы завлекли меия!

Этот уж ас разочарований перед слишком р ади кальн ы м и по­
следствиям и восстания, этот уж ас перед возмож1НЫ!МИ карами
я в л я е т с я очень значительной стихией в словно бы созданном
для счастья Пушкине.
М еж ду тем бдительное начальство уж е раньше обратило
внимание на вольнолюбивого поэта. Е два избегнув прямой
ссылки, Пушкин, в а положении попавшего в опалу, был высла)н на юг, сначала к мотгкому Инзову, а потом под начальство
Воронцова, измучившего его и ранившего чувство его достоин­
ства своей сановной чванливостью.
Т ам , в довольно глухой пров;инции, чудил и кипел Пушкин,
шалил и хулиганил и брызгал во все стороны жемчугом и искрам>и своего поэтического фонтана. Но выпавшие на его долю
довольно' увесистые для его молодых плеч напасти уж е содей­
ствовали некоторому омрачению исконной жизнерадостности
Пушкина, в особенности длительная ссылка ® Михайловское,
тяж елы е семейные переживания на этой яочве и т. д.
Если он влюбляется в это время в Байрона и байронизм,
1как влюбляются в него многие другие молодые дворяне, то это
совершенно естественно.
Что такое стихия байронизма на Западе? Это — кипение
сил, внезапно задержанных рутиной восторжествовавшей реак­
ции, э то — горечь радикальных буржуазных слоев перед не­
ожиданным выкидышем революции — умеренным буржуазным
строем. Богатое и размеренное мещанство — золотая середина,
первоначальная маска тогдашнего капитализма — восторжестЕовало. Люди,
вознамерившиеся строить какую-то большую,
яркзоо, счастливую л^изнь, оказались не у дел, и вот некоторые
из 1НИХ, прежде (всего Байрон, ищут утешения в самой скорби
132

своего положения, драпируются в свою ненужность, свою оторBaiHHocTb от общества, которую они, конечно, квалифицируют
как нечто бесконечно превосходящее среднее достоинство стад­
ного человека. Отщепенство станов(Ится признаком гениально­
сти и Избранности; на этой социально в высшей степени урод­
ливой почве (Гениальные люди 1м елкой буржуазии, ее интеллигеиции 1выращ;ивают причудливое растение песси'м!истичес1к0г0,
проникнутого гордым отчаянием
миросозерцания
«лишних

людей».
„
„
Без такого острого трагизма, «о все же с большой долей го­
речи определлл)И свое положение и лучшие из среды дворян­
ской молодежи в эпоху аракчеевщины, в последние годы царство­
вания Александра. Т ут же лежат и причины байронистического пароксизма. Байромовские герои Пушкина из «Ка1В1казского пленника», «Ц ыган» и другие всегда неопределенны и
1>асплывчаты; одно ясно: им неуютно на свете, они не устрои­
лись в нем, и Пушкин вместе с тем подчеркивает, что случи­
лось это не по малокали'берности их, не по неспособности, а
именно потому, что они превосходят свои век.
Пушкин никогда не принимал своего байронизма слиш1К^
всерьез. Уже в «Ц ыганах», написанных до громового удара Д е­
кабря, Пуш1кин старается противопоставить байроновской гор­
дыне какую-то стихию действ'ительной жиани. Н ельзя иначе
понять знамениты х слов, вложенных в уста «простецу» старику-^цыгану:
Мы робки и добры душою.
Ты зол и смел; — оставь же нас...—

говорит он Алеко, беря эт ого байронического сверхчеловека за
одну скобку со всей больной цивилизацией.
Оставь нас, гордый человек!
Мы дики, нет у нас законов,
Мы не терзаем, не казним.
Не «ужно крови нам и стонов,
Но жить с убийцей не хотим.
Ты не рожден для дикой доли,
Ты для себя лишь хочешь воли...

.

У Пушкина как бы уж е брезжит представление о какой-то
«простоте жизни», одинаково далекой и от жестоких законов
человеческого стад а — государства и от эгоистически за м к н у
тых в самовлюбленности индив1идуалист0в.
Дальнейший процесс преодоления байронизма и оригинальнейшие попытки найти выход из одиночества байронического
героя (например, в незамысловатую, но на миг показавшуюся
Пушкину спасительной, жизнь усадебного помещичества) выра1,8а

зились потом в целом ряде ттуш'киноюих лроиаведений, м еж ду
прочим ,и iB величайшем среди них — «Евгении Онегине».
Н о сгущавшиеся иад головой молодого Пушкина облака вне­
запно превратились в на(Стоящую грозовую тучу и разразились
событиями Д екабря, в значительной степени изменившими
весь лоток творческой судьбы Пушкина.
Дело, разумеется, ие обстоит так, чтобы декабрьские собы
тия радикально прсобрааили все настроение Пушкина; «о то
что в нем уж е начало происходить — разочарование, страх
стремлемие какчнибудь пр(и1м1ириться с действительностью
после «примера», показанного Николаем, разумеется, разрос­
лось.
Пуш1К1ин ещ>е не изменил своему либегральному образу м ы ­
слей, но он уж е иишет весной 1826 года к Жуковскому:
«К аков бы ни был мой образ мыслей политический и рели­
гиозный, я Х(раню его про самого себя и не намерен безумно
противоречить общепринятому порядау необходимости».
И он пишет дальше о том, что и другие наверное «образу­
м ятся», что они поймут «ничтожество своих замыслов и
с р е д с т в » и «примирятся». Пушкин применяет замечатель­
ные, почти гегелевские по своей глубине выражения. Он гово­
рит о либералах и радикалах своего времени, что они должны
«понять необходимость и простить оной».
Именно самодержавие П|ровоз1Глашается здесь необходимостью,
именно показанная им сила кажется Пушкину непререкаемым
доказательством «|разум1Ности» этой «необходимости». Прими­
риться с этой мощной, са1Модовлеющей необход'имостью и по­
нять ее (разумность — становится одной из задач Пушкина. Н а
этом в свое время потерпят страшные крушения Гоголь и Д о­
стоевский, на этом споткнулся великий провозвестник нового
класса Белинский, правда, во-время спохватившийся. Т а же
страшная задача'— iKiaK-нибудь примириться с действительно­
стью, благословить ее, а если нельзя благословить, то обогнуть,
миновать, и рритом та^, чтобы не только не .разбить своей ж и з­
ни, но не раз1бить такж е и своего самоуважения,— та же страш­
ная задача, гов10|рю я, стояла и перед Пуш1киным.
Либеральные, гуманные убеждения Пушкина, которыми он
дорожил и гордился (что сказалось в его несомненно искрен­
нем и напрасно подвергавшемся различным кривотолкам «П а­
м ятн и ке»), было бы, разумеется, слишком больно сломать на­
чисто. Не меньшей внутренней муки стоило создать некоторую
амальгаму гуманного либерализма и верности престолу, под­
держки дворянских традиций и привилегий. .
К ак только подобная точка зрения стала вы ясняться у Пуш­
кина, как только параллельно ей стал заметен достаточно стре­
мительный отход от щекотливых тем в область более или ме134

нес ясно выраженного чистого и с к у с с т в а , — послед авали упреки
со стороны раз.\лчиых повтов.
Иавесген хорошо описанны й Т ыияновым в его книге «А рха­
исты и новаторы* очень любопытный конфликт Пушкина с
Катениным.
Катенин в своем послании упрекал Пушкина горячим упре
«ом . отступничюггк. а Пушкин во внешие ш утлнмн форм«.
но. несомненно, задетый за живое, отпел от с«вя «кубок», прад
ложеиный Катениным. пр*мо заявив, w в ием .о т р а м » . 'по
«м у. Пушкину, отнюдь не хочется ^ ж а т ь за такой «славой .
которая может венчать человека мученическим ^ ц о м .. _____
Несомиеино. и молодой Ле(шоитов. при вс*и
своих тогдашних незрелых убеждений, ^ л
отступлением Пушкина, и т у г дело не обошлось без горестно
ГО у п р е к а :

^

’

%
V*'

О , полно иэвинять разврат!
Ужель элодеям щит порфира>
Пусть их глупцы боготворят.
Пусть им звучит другая лира;
Но ты осталовись. певец.
Златой венец • не твой венец.
Изгнаньем из страны, родной
Хвались повсюду как свободой.
Высокой мыслью и душой
Ты рано одарен природой;
Ты видел зло и перед злом
Ты гордым не поник челом.
Ты пел о вольности, когда
Тиран гремел, грозили казни.
Боясь лишь вечного суда
И чуждый не земле боязни.
Ты пел. и в этом есть краю
Один, кто понял песнь твою.

Береж но, было немало случае».
ч аен и Г с окружающим
2«ш и.ч с некоторыми

I

и ар ^

^

д^<а“ тельс™а>п.
^ к о е созиа«яе
неопределениосги положения.

Нет. я ве льстец, когда царю
Х валу свободную слагаю...—

т . с « он в отвгг всем этим

•

Л

,ол”Г'ГПсХГ«Гяо :Г»,ГГа

свободна? В этом «е

отв^
1S5

коГГя
ЭТОГО

чЛ ов^

Пушкин только тщился признать у Ни"о^ожительные черты: тупость и д « п о т и з «

с » : ; ш Г о « й ь .!:

“ •*

" “ лн ем у

^ Пушкина возникали сомнения: не сорвется ли все
« д т То
гооазло
® быстрой метаморфозе приобретать.
ВОВ х о т я ft
^ ****"^ формы, не будет ли внутренних взры*
его иятамной
™ "ОВОДУ перлю стр^ии
ной dZ ^ T
У*а<=н«йшими вторжениями холодн ^ руки Бенкендорфа или .властной лапъ, самого деспота в
ч е с ^ а Г ”””**
его жизни и, что еще «ольнее, его творустамовился в згл я д на то. что стать
р а в н о З Г о ^ ‘^ ;„ " ю '^ " ’" “ '''

"Р“ яЩУО стихию -

***
патологично, с01всем не просто случайно
а д ^ ю щ е е стихотворение Пушюнна о безумии, которое ^кобы
о ткуд ато и как-то «еожида,нно грозит ему. Он пишег в нем: '
...Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума.
Как раз тебя запрут;
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку, как зверька,
Дразнить тебя придут.
А ночью слышать буду я
Не голос яркий соловья.
Не шум глухой дубров,— •
А крик товарищей моих
Да брань смотрителей ночных
Да визг, да звон оков.

'''

н о 5 ш е н ^ ^ 1 ® 'п * ‘’™ " " * ® кристальную прозрачность и урав^
но^шеиность Пушкина, это сгихотворенне всегда являлось ка■'ат.ризом: но.
чение Он И1>^
лагои. придающии ему политическое значение. Он верно сопоставляет его с той ггоюмой /-ггла»

= г= ;

~

К ак известно. Пушкин не таж уж был увлечен додекабоьски
««•'о л ь к о чуждались его от
части оттого, что берегли эту жемчужину первоклассной вёлн
-оего^«раз"гово;“
V

136

: г ;

и

вое же это жуткое для самого Пушки/на «мог бы» гласит^
повидимому, не только о внешней возможности попасться вме­
сте с другими в огрюмный жандармский «е^вод последека&рь-^
ских следствий и расправ, «о и о в « у т р е н н е й в о з м о ж ­
н о с т и неосторожно ступить слишком влево и оказаться жерт-^
вой тех мучительных первж)иван;ий, среди которых оплакивает
ттушкинокий Шенье свою глупую решимость пойти по стезям
политики.
Если современник Пушкина писал:
О, жертвы мысли безрассудной!
Вы уповали, может быть.
Что хватит вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить.
Едва дымясь, она сверкнула
На вековой громаде льдов.
Зима железная дохнула,
И не осталось и следов...— .

'

то ведь такого )рода мучительные сомнения долго еще сопро*
вождали русских передовых людей, гораздо более остро поли­
тически мыслящих, гораздо более общественно активных, го­
раздо более готовых на жертвы, чем Пушкин.
Еще у Чернышевского встретим мы часто эти печальные раз*
мышления о, быть может, совершенно «енужной жертве преждвВ|ремен)ны!Х революционеров. Обреченность революционера,
пришедшего раньше поры, сама по себе не в состоянии была .
испугать (и не пугала) его более героическую, чем у Пушки­
на, натуру; больше устрашала его бесплодность этой обречен­
ности.
Стихотворение «Н е дай мне бог сойти с ума» написано од­
новременно с «Медным всадником». Эта гениальная поэма яв­
ляется самым высоким достижением Пушкина на фальшивом
пути признания не только физически раздавливающей силы са*
модержа)вия, но и его моральной значительности. «Медным всад­
ником» Пушкин отвечал и высоко ценимому им Мицкевичу,
поражавшему своим поэтическим громом «самодержаиный ку­
мир», и себе самому, ибо громы Ми^кев1ича были, быть может,,
одними из самых сильных голосов, будивших эхо в тайниках
души самого Пушкина.
Но Пушкин, действительно, ставит этот вопрос гениально.
Он поднимается, в сущности, до гегелевской постанов1Ки вопроса,,
хотя он вряд ли имел о ней хоть какое-нибудь представление..
Окончательно офорАиляет он самодержавие как действитель­
ность. При этом самодержавие в образе Петра, наиболее ак­
тирного ирвдстав(ителл трона, рисуется как организующее на­
чало, как начало, действующее на основе грандиозных пла13Т

нов,— с этой ТОЧ1СИ зрения начало глубоко-обществеиное. З десь
, строится 1град, вот этот са1мый гр ад Петров, наиболее ярко вы ­
раженный в Санкт-Петербурге, ih o символиаирующий собой во­
обще все «ультурстроительство самодержавия.
Пушкин ссылается на то, что личное начало должно быть
сметено с пути началом общест®еиным, если первое тщится
стать (второму преградой.
Великий конфликт двух начал, который чувствовался во всей
русской действительности, Пушкин брал для себя, для собст­
венного своего уопокоенил, как конфликт организующей обще­
ственности и индивидуалистического анархизма.
Помимо изумительных красот этой поэмы с точки зрения ж и ­
вописной и музыкальной, она остается живой и потому, что
стоит только подставить подлинные величины под пушкинские
мн1И!мые — н вся его формула станет прав1Ильной.
Конечно, в известный момент истории просвещенный абсо­
лютизм царей играл отчасти положительную роль. Но она
очень чбыстро превратилась в чисто отрицательную, з.адерживающую развитие страны. Наоборот, свободолюбивые силы,
гюднявшиеся уже среди дворянства и потом начавшие перехо­
дить, как в какой-то стремительной фуге, ко все более широ­
ким, все более громоносным кругам разночинцев, то есть к
;авангарду крестьян и пролетариату как великому авангарду
всех трудящ ихся,— были как раз носителями двойственного
организующего начала.
И когда теперь те или другие «Евгении» противопоставляют
вопросы своей личной судьбы интересам текущего дня, отстсшвают свою свободу как право толкать на другие пути и
дезорганизовывать (генеральную линию, то они точнехонько под­
падают под характеристику безумцев, стремящихся остановить,
говоря по-гегелевски, «Д ух Времени», который заш агал теперь
т а к энергично, как никогда еще не шагал.
Пушкин,— желая раздавить
Пушкиным
примирившимся
Пушкина бунтующего,— поставил их по отношению друг к др у­
гу в чрезвычайно выгодные для желательного результата по­
зиции. Пушкин примирившийся — это-де тот, кто стоят за пла­
новую работу общественности, за (грандиозные горизонты; Пуш­
кин бунтующий — с^то-де отщепенская личность, мелкотравча­
ты й человечек.
Но, создавая эту формулу, Пушкин дал возможность, как
мы уже сказали, вложить в нее новое содержание и сделать ее
живой.
^
Он сам неправильно противопоставлял'эти две позиции. Н е­
правильно суждение, будто одну из этих позиций по nf>aiBiy за ­
нимало самодержавие, а др угую — тогда только нарождавша­
яся революция. Но (Правильна высокая правота общественно138

прогрессивной организующей силы в ее тяж 5е с какими бы то
ни было частными претензиями.

Однако, Пушкин шел не толмоо этим путем в своем смлр>€нии. Пушкин в это время часто говорит о смиренности, выте­
кавшей из его примиренности. Он легко при'ходил к идее пар­
тикуляризма, к отходу в частную жизнь, подальше от поли­
тики вообще. Т у т целью было не занять приемлемую для гос­
подствующей силы политическую позицию, а миновать сопри­
косновение с этой силой.
Программа такого партикуляризма не лишена была, однако,
у Пушкина классового духа.
Что значит ДЛЯ1 него, дворянина и поэта, уход в частную
жизнь?
Пушкина волнуют вопросы частной деятельности дворянина
прежде всего как помещика. Наибольшей остроты эти ра1змыш^чения достигают в 1830— 1831 годах. Осенью 1830 года мы
застаем Пушкина в Болдине. Он станюгаитоя подлинным поме­
щиком, получает в свои руки собственное значительное имение,
Довольно большое количество крепостных душ, T y rjro и кон­
центрируются его мечты о противопоставлении всей сумятице
политической и хозяйственной жизни страны тихюого и крепко­
го усадебно-помещичьего уголка: вести хорошее ,разум!Ное хо­
зяйство в известном! согласии с мужиками, iHO, конечно, без
потворства им, без всяких народолюбивых фантазий,^укрепить
таким образом свое состояние, д о б и тая материальной незави­
симости, устроить приятный семейный круг вдали от столиц и
тем самым совершенно устранить соитрикосновение с диким про­
изволом власти и позолоченной грязью большото света, а вме­
сте с тем все это усладить чтением и творчеством, все лучшие
силы отдавая этому цветку своего сознания.
Однако, эти идиллические намерения, 1весьма часто представ
влявшиеся уму и совести передовых дворян (они займут очень
большое место и в жизни Толстотю), наткнулись на то простое
обстоятельство, что при, общем «рушеиии оред^о.мещичье.го
хозяйства сокрушилось и болдинское хозяйство. Под ногами у
Пушкина оказалось совершенное болото, и жизнью помещика он
никак не мог бы быть удовлетворен.
Стоемясь к независимости, Пушкин сильнее, чем когда-ни­
б у д ь испытывает необходимость отгородиться, оттолкнуться от
большого света и оправдать свое презрение к нему. Именно та
ково подлинное социально-поихоло-гичеокое содержание
зн^а
ч етггы х инвектив против большого света. Пушкин только ста
попасть при этом в своих собратьев, аристократию
родовитую; он сильно пользуется тем, что
У нас нова рожденьем знатность,
Й чем новее, тем знатней.

139

«Кого ты называешь ар и сто кратам и ?»— спрашивает одно ли цо у 1ушкнна в неокон'ченном отрывке. О твет: «Т ех, которые
протягивают руку графине Фуфлыгиной».— « А кто так ая гр а­
финя Ф уф лы гина?» СЬ-вет: «Взяточница, толстая, наглая д у ­
р а...»
Вот откуда хлещущие строки: «Н е торговал мой дед блина­
м и ...» и т. д.
Но, как уж е сказа 1Но, п)пъ его дворянской идиллии был п р е ^ч ен развалом деревни, ужасным состоянием «села Горюхина .
Кроме
и царь не пускал. В письме, надписанном жене
осенью
года, Пзтикин пишет: «Государь заставляет меня
жить в Петербурге, а не дает мне способов жить моими тр у ­
дами».
Отсюда параллельно растущее желание Пушкина, хотя, мож ет бьггь, и с болью сердечной, отказаться от своей деревен­
е к ^ базы и перенестись целиком на буржуазную .
Что это, собственно, означало? Это означало расчет на ра­
стущую новую (Публику, далеко выходящую за границы свет­
ских кругов. Уже появилась доходная журналистика, уж е экспе­
риментировали и разного толка мещанские писатели от Б улга­
рина до Полевого.
Пушкин фактически живет больше доходом от своего ли­
тературного труда, чем каким-либо другим. Еще в 1823 году
он пишет Вяземскому: «Должно смотреть на поэзию, с позво­
ления сказать, как на ремесло... Н а оконченную свою поэму я
смотрю, как сапожник « а пару сапог: продаю с барьплом».
И годом позже брату: «Я пел, как булочник печет хлеб,
портной шьет... за деньги, за деньги. Таков я в наготе своего
цинизма».
Он называет литературу стишистой торговлей, отрезком ча­
стной промышленности: «П равда, пишу я еще только под свое­
нравным влиянием вдохновения, но раз что стихи написаны, .я
смотрю на Н1их, как на това1р».
^ Омраченный н е п о п р а 1 В и м ы м рг1звалом дворянства, Пушкин в
отличие от позднейшего гениального поэта того ж е дворянства
беззлобно констатирует рост б у р ж у а з и и в стране.
HanoMiHHM его знаменрггый отзъгв о Москве 30 -х годов:
«Н о М осква, зп'ративши свой блеск аристократический, про-цветает в других отношениях: промышленность, сильно покро­
вительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновен­
ной силой. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах»
покидаемых дворянством. С другой стороны, просвещение лю­
бит город, где Ш увалов основал универкгитет по предначерта­
нию Ломоносова».
Беззлобно относится Пушкин и к буржуазным писателям,
отражающим этот процесс, хотя в некоторые моменты его ж из140

'

ИИ ему и приходилось довольио острю полемизировать с Ш1ми.
Q'l i
B iloJ-»
году он пишет:
«Д аж е теперь наши писатели, не принадлежащие к дворян­
скому сословию, весьма малочисленны. И несмотря на то, их
деятельность овладела всеми отраслями литературы, у нас су­
ществующей. Это важный признак и непременно будет иметь
важные последствия».
В 1836 году Пуш1кин начинает издавать «Содремениик». Тем
самым ставится большой вопрос: сумеет ли новый, пока еще
«еоргани'зованный класс, новый, в большинстве своем буржуаз1ный кр уг читателей достаточ1но поддержать поэта, идущего
к нему с двО(ряноких бельэтажей и желающего служ:ить оформленшо его сознания?
Н о каково же будет со(держание пушкинского тв(0рчества,
если ему удастся получить эту желанную независимость?
Т у т мы имеем! несколько то одновременно, то поочередно
увлекающих Пушкина направлений. Сначала улыбается ему чи­
стое искусство, моцартовское начало. В чистое искусство тогда
бежали лучшие люди безвременья, и это не должно ставиться
им в вину. Плеханов правильно говорил об этом:
«В известные исторические эпохи нежелание метать бисер
перед холодной и неразвитой толпою необходимо должно при­
водить умных и талантливых людей к теории искусства для
искусства.
^ о эпохи общественного индиферентизма и упадка гражданской нравственности. Они соответствуют той фазе обществен­
ного развития, когда- данный господствующий класс готовится
сойти с исторической сцены, но еще не сходит с нее потому,
что не вполне созрел класс, который должен положить конец
его господству».
Именно такую цель преследовал и Пушкин, когда стремился
воплотить в себе поэта, отдавшегося целиком единому прекрас­
ному:
Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! Но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни.
Все предались бы вольному искусству.
Нас мало, избранных, счастливцев праздных.
Пренебрегающих презренной пользой.
Единого прекрасного жрецов.

Однако, моцартовское начало было мало доступно для Пуш­
кина,— да и к счастью. В сущности говоря, ведь и представле-,
ние о Моцарте, как о какой-то порхающей .я)ркоцветщой бабоч­
ке, как о менуэтном человеке,— совершенно ложно. Наоборот,
141

I

довольно легкоиогое и легкокрылое до (Него музыкальное искуоство X V III века получает, не теряя ничего в своей грации^
значительный налет (меланхолии именно у М оцарта и по п р и чииам, родственным тем, которые вводили густые тени в кар ­
тины Пушкина и тяж елые басы в м узы ку его поэзии.
Дав1но уж е не чувс'гво1вал « а себе Пушкин дыхаиия обще­
ственной весны. Те, кто господствовал, были грубы и сковывали
жизнь, как мороз, а собственный класс Пушкина, и в особен­
ности та его разновидность, к которой он принадлежал, пере­
живал хмурую осень. Запах тления, который Пушкин чувство­
вал вокруг себя, оказывался на нем утомлением и грустью и
некоторым, столь мало до сих пор еще замеченным, декадент­
ским направлением его чувствований и мыслей. Конечно, это
декадентское направление, это раннее умирание класса, к а з а в ­
шегося в своих наиболее зеленых ветвях таким юным и побе­
доносным на заре жизни Пушкина, не стирало целиком в Пуш­
кине его жизнерадостности,— она старалась проложить се­
бе дорогу и, как мы увидим, какими^о новыми руслами. Но
переход на нювые пути, определенно, наметившийся в конце
жизни Пушкина, сочетался в эти годы с декадентскими мо­
тивами.
И глубокое внимание к феодальным темам, столь властно
господствовавШ1ИМ над творчеством Пушкина в болдикской осе­
ни, и иритяжение ik жуткому (т а к мог)гче сказавш емуся в гимне
«Ч ум е»), к смерти, к неясным мечтам о потустороннем,
и стремление судорожно пить кубок чувственного счастья,
вливая в него достаточно макаберного яда, все это очень ха­
рактерно для Пушкина того времени. Все это вносит исключи­
тельную глубину, необычайное разнообразие во всю симфонию
общего пушкинского поэтического мира, делает таким увле­
кательным, роскошным, неисчерпаемым его сад, несмотря на
отрицательный знак, который несут на себе элементы его
поэзии.
Но они тем не менее гласят о холодных, мглистых, больных
веяниях классового разложения, которыми приходилось ды ­
шать поэту. Этим же объясняется и налет религиозности, на­
чавшей в эту эпоху .осаждаться некоторой мутью на кристаль­
но прозрачном до тех пор язычестве Пушкина.
Героический порыв уйти из объятий умирающего класса к
новому классу, как ми неясен был он еще и по составу и по
путям своим, сказался, разумеется, во все возрастающем при­
страстии Пушкина к реализму, прозе, к журнализму.
Т у т нет, меж ду прочим, никакого формального разрыва в
смысле верности лозунгу «1ИЮкусство для искусства». Стоит при­
помнить того или другого убежденнейшего реалиста.— европей­
ского или нашей русской литературы,— чтобы легко понять это.
142

Можно ли Предсгавить себе реалиста более верного действи­
тельности, более тщательно старающегося записать самые про­
стые и даже пошлые ее черты, чем Густав Флобер?
Но вместе с тем Густав Флобер — чистейший формалист,
человек, клявшийся, будто бы иипчто не может интересовать
его наряду с самим построеиием фразы, с самой с^швеонои
тканью, с самим писательским мастерством, являл собой, как
из1вестно, тип глубочайшего романтика, отнооиишегося с нена­
вистью к торжествующему злобному мещанству, к кухоннобуржуазному духу.
Ужаснувшись постепенному развертыванию картины ю рж
ства буржуазии, совершенно равнодушный к каким бы то ни
было революционным попыткам свергнуть власть пошлости,
Флобер тем не менее поднимает против нее свое перо. Однако,
он чувствует, что публицистически это перо бессильно, и он
утешает себя co3H8JHneM того, что по крайней мере сама зари­
совка «хари» этой ненавистной дейстнительности сделана с т а ­
кой виртуозной тонкостью, которая может^дать и писателю и
его читателю забвение житейских мерзостей и торжество в со­
знании преображения действительности в чистое искусство;
притом действительность эта вовсе не растворяется в какоинибудь фантастике, она пребывает верной себе — и тем не ме
нее отражаясь в волшебном зеркале стиля, осмеянная пером
художника, побежденная его творческим гением, п е р е с т а е т ^
тревожить.

Художественный ,р еализм в этом смысле является раареже- .
нием мук сознания перед лицом ужасной деиств(ительн0сти.
Сделав тонкую карикатуру, художник получает
ние. Он этим магически отмахивается от окружающего кош
'^^Надо сказать, что' приблизительно так же разрешил свои
конфликт с действительностью и Чехов, тоже последовательи е й ^ й реалист и вместе с тем ^рн ы й рыцарь формы, п и ^тель влюбленный в самое мастерство реалистического быто^
писания Это уж другое дело, что у Флобера вспомогательной
силой была плохо спрятанная, а иногда и спущенная с цепи
кусательная ирония, а у Чехова - юмор, то приправленныи
желчью, то слезой жалости.
^
Что касается Пушкина, то мещанская действительность.
пределами частью ненавистного ему, а часгик. погибшего двордастаа, привлекал* его
себе, не возбуж дая о яем враждйбнодворянская гордыня заставила Пушкина «есколмсо
оаз презрительно отозваться о «мещанских 1ш сака«. но «и какой Х л ш .н о й враж ды к этому новому миру у П уш «™ а не
чувствуется. Он начинает проникать в «его с огромным инте143;

ресом как исследователь. Он желает нащупать, нельзя ли ему
перебраться на эту новую землю, формирующуюся ла его
гл азах?
T jrr возникают (новые задачи и новые формы возможности
«поладить с дейстителыностью ». Все более и более воздае-г
ушлин хвалу объективности. Ему необходимо ориентировать­
ся в фактах. Т а к по отношению к прошлому, так и по от­
ношению к будущ ему. Еще ра/ботая над «Борисом Годуновым»
(который является огромным шагом к реализму и для тр аге­
дии вообще и для Пуш кина), он тщательно формулирует свой
объективизм:
«Философия без пристрастия, государственные мысли исто­
рика, отсутствие предрассудков и всякой любимой мысли —
вот что нужно драматическому писателю».
Конечно, этот объективизм в 1825 году, когда был окончен
«Борис Годунов», был продиктован Пушкину такж е и ж ела­
нием вы сказать некоторые политические мысли в возможно
•более прикровенкой форме, скрывши свою тенденцию за, яко•бы, полнейшей бестенденциозностью. Н о позднее эта бестенденциозность становится потребностью для него именно потому,
что реализм в глазах Пушкина есть дело художественно-ис­
следовательское. Исследовать тек5пщую вокруг действительность
было целью и реалистического романа в стихах «Евгений Оне­
гин» и всего дальнейшего реалистического творчества Пушки­
на. И такую же цель хотел он поставить себе как журналист.
Посмотрите, с ка1Кои шйротои и глубиной формули(рует он ее
в своей заметке о литературной критике, написанной в 1830
то|ду:
«Иное сочинение,— говорит он,— само по себе ничтожно, но
замечательно по своему успеху или влиянию, и в этом отно­
шении нравственные наблюдения важнее наблюдений литера­
турных. В прошлом году напечатано несколько книг, о которых
критика могла бы оказать много поучительного и любопытно­
го. Но где ж е они были разобраны, пояснены?»
Н адо разбирать и пояснять литературные произведения,
4To6i)i найти за ними жизнь, найти за ними нравственное со­
держание.
Очевидно, что и для самого Пуш1К1ина в его литературной
лаборатории' принимают особое значение такие произведения,
через которые раскрываются эти самые нравственные, то есть
общественные движения.
Что вышло бы из Пушкина как дальнейшего блистательного
редактора «Современника», как дальнейшего работника на по­
прище литературного реализма, исследования новых пластов
населения,— гадать трудно. Я продолжаю думать, что проживи
Пушкин более или менее толстовскую, по долговечности, жизнь,
144

cm мог бы еще перейтн многие мос-уы, по которым другие, бо­
лее молодые, дворяне шли навстречу дальнейшему развитию
ре-волюц'ионных сил страны.
Но новый, буржуазный мир, сочетавший в себе и Колупаевых и Волгиных, был еще совершенно неясен да и относительно
бессилеи, особенно на левом своем фланге.
Аристократия прекрасно понимала отщепенство Пуш-кина, '
его стремление вырваться из ее душного «руга, в котором ему
^ыло отведено столь до уш1 3 И'гельности скромное место.

«Невольником чести» назвал Пушкина Лермонтов в своем
знаменитом стихотворении. Действительно, д в о р я н и н а Пу­
шкина держали на этой цепи, которую на словах с презрением
отвергал Лермонтов в своем известном разговоре со Столыпи­
ным, но которую и он не мот порвать. З а эту цепь дергали
Пушкина, поистине как «ш ута», в светском обществе, зубоскаля
и забавляясь страданиями чело1века, столь широко известного,
столь внутренне гордого и столь беззащитного.
Катастрофы при всех условиях избежать было невозможно.
Кто были те толпы, которые наполняли скромную квартиру
Пушкина, где лежало тело великого человека? Кто были те
толпы, которые громадной массой пришли на похоронную про­
фессию в столицу?
Конечно, это была не светская чернь. Конечно, это были не
только высшие круги читательские. Это был в конце концоь
уж е начавший волноваться и мыслить столичный обыватель.
И на искренний стон, вырвавшийся из его уст в Петербурге,
стонами отвечали и Москва и провинция в тех своих частях,
которые уже пробудились для более сознательной, более
энергичной жизни.
А правительство устроило Пушкину другие похороны; вот
те жандармско-опальные похороны в Свято горском монастыре^,
в которых сказался последний приступ страха и последний
приступ ненависти палачей поэта к человеку, опасное величие
которого сши смутно сознавали.
И. И. Васильев рассказывает об этом:
«Прибывший рано утром в Святые Горы осмоленный ящик
был зарьгг в земле (или, точнее, в снегу, так как в это время
земля была мерзлая) у одного иа алтарей обители, а уж вес­
кою он был закопан в землю. Что же в действительности за­
ключалось в этом ящике — свидетелей никого не было, так как
ямщики тоже ничего не знали и не видели; со п р о во ж давш и е
два ж а н д а р м а — тоже, и, может быть, единственным свидете­
лем погребения гроба с телом поэта был А л. И в . 1 ургенев,
следовавший за телом от Петербурга до Святых J o p . Ьыл ли
кто при погребении поэта, кроме одного поли11еиского чинов­
ника, сведений не имеется».
^0

А- Л у н я ч а р с к и й

V
И здавая Пушкина для читателей нашего великого времени,
мы не можем « е задаться вопросом о том, что, собствеиио, лолож1ительио<го вынесет иаш читатель из этого издания.
П уш кин— всем1и тгризваиный классик, «вечиый спутшмс», по
' терминологии вдумчивых эстетов.
Не будем говорить о вечности. Это (поняппие довольно мета­
физическое. М ы не можем даж е быть уверенными в вечности
самого человеческого рода. Не можем мы быть уверенными и
в то;м, что человеческий 1род, 1кот0(ро;му до возможной его ги ­
бели (возможной, но, скажем мы, осмеливаясь здесь несколько
расходиться с Энгельсом,— не неизбежной) предстоит во всяком
случае (здесь мы совершенно согласны с Энгельсом) чрезвы­
чайно долгая жизнь, первую стадию которой мы теятерь пере­
живаем, не окажется в своей эволюции, когда-то во всяком
случае настолько отл1Ичным по всей своей соо/иально-психо­
логической установке, что даже величайшие ценности нашего
времени будут иметь для него лишь чисто историческое зн а­
чение.
Таким образом, не ставя вопроса о вечности, мы, одт^ако»
твердо ставим перед собой вопрос о д о л г о в е ч н о с т и и
утверждаем, что Пушкин является писателем в величайшей
Meipe долговечным.
Великая революция, подобная Октябрьской (впрочем, по­
добной революции мир вообще не знавал), став;ит каждую цен­
ность, созданную прошлым, под особое испытание. Многое из
того, что продолжало бы существовать как живое, нужное и
уважаемое, если бы продолжал существовать старый мир, с этим
резким революционным переходом к совершенной новой эпохе
может оказаться вдруг лишенным всякого значения или, в луч­
шем случае, подлежащим передаче в музей, чтобы занять
там место, говоря словами Энгельса, рядом с каменными топо­
рами.
Этот экзамен огненного порога, отделяющего буржуазный
мир от первого периода мира социалистического, Пушкин
безусловно выдержал и, по нашему мнению, выдержит до
конца.
Многие писатели (в toim числе и на первом плане I (‘те) чут­
ко и правильно указывали, что права на вечность или на долго­
вечность крепче всего у тех писателей, которые были настоя­
щими детьми своего времени, которые угадывали его прютрессивные тенденции, умели жить его соками, хватать в качестве
своего материала животрепещутиие куски жизни и перерабаты­
вать их в духе самых острых страстей, самых критических идей,
каких достигало данное время.
146

Кто был хорошим coBpcMewHHiKoiM своей эпохи, тот имеет
наибольшие шансы сказаться современником многих »nox бу­
дущего.
Н а предыдущих страницах настоящей статьи мы старались
показать, в каком глубочайшем зиаче«ии этого слова Пушкии
был передовым современником своего времени.
Но, конечно, не ®сЯ|Кое время одинаково содержательно, не
всякое несст в себе достаточно прогрессивных черт, не всякое
в^>емя является подлинной ступенью вверх, хотя бы и на
началах диалекти'ческой борьбы завтрашнего дня со вчера­
шним.
Пушкинское время, как мы старались показать на предыду­
щих страницах,' было началом того гигантского и плодотвор­
ного сдвига всех основ старорусокой жизни, который, по при^
знанию Ленина, мог быть великолепной социальной основой
для такой художественной переработки, которая знаменовала
собой не только шаг вперед для нашей страны, но и приобре­
тала мировое значение.
Надо помнить при этом, что не все эпохи одинаковы в смы­
сле представляемого ими живого интереса для позднейших ве­
ков,— последующие эпохи обладают избирательной оклонностью. То, что нужно для одной, является не нужным! для дру­
гой. Мы имеем разительнейшие примеры всемирно-историче­
ской судьбы отдельных произведений искусства. Латинская послсв1ипа «H ab en t sua fata lib elli» — «книжки тоже имеют овою
судьбу» — приобретает необычайно широкое значение, когда
мы станем говорить не о «судьбе книжки» (или другого како­
го-нибудь художественного произведения) во время жизни ее
автора в смысле перемены настроений, мод и вкусов читателей
определенной эпохи, а попытаемся проследить судьбу такой
книжки или произведения искусства, которое оказалось пора­
зительно долговечным: вот тогда мы почти неизбежно на­
ткнемся то на оценки необычайно высокие, то на затмение про­
слеживаемого на1ми шедевра. Приведем несколько почти до
курьеза пора1з;ительных явлений. Молодой Гёте в страюбургский период своей жизни восхищался готикой, находил ^ пре­
дельно прекрасной формой архитектуры. Но тот же Гёте на
границе старости называл готическую архитектуру варварством
и безумием, противопоставляя ей, как единственно законную,
архитектуру классическую. Один из наиболее острых мысли­
телей и эстетов своего времени, во многом опередивший свой
век, Бейль-Стендаль, посетивший Италию, выражает невероят­
ное восхищение не только перед Рафаэлем вообще, но в част­
ности перед игривой росписью его лоджий. Т у т же Стендаль
упоминает о Ботичелли, как о лизоблюде Медичисов^и малрдаровитом художнике, заметном только своей скучной произ10-

f

водительностью. Пройдет несколько десятилетий, и один из са­
мых передовых вождей европейского вкуса, тоже зачинатель
целого движения, Рескин, будет говорить о Рафаэле, как о пу­
стом схоластическом классике, ничего не говорящем «аш ему
уму и сердцу, а о его лоджиях,— как о малозначительных без­
делушках. З ато Ботичелли превратится у Рескина в законода­
теля, в пример, достойный подражания, в величайшего маст^^а,
в своего рода великого метафизического лирика в красках. 1 аких примеров можно было бы привести много. Такую судьбу
переживали и произведения Пушкина.
В великую эпоху 60 -х годов, когда непосредственные наши
предшественники, утописты-разночинцы, вели за собой новую
(уж е не дворянскую) колонну штурмующих старую Россию,
они с некоторым сомнением относились к величайшему поэту
РУССКО-ДВО'Р янской к у л ь т у р ы .
Правда, и Чернышевский и Добролюбов любили 11)Ш1кина,
не находя только а' нем всей полноты гражданских мотивов,
которые восхищали их в Некрасове. Но Писарев, например,
с присущей ему парадоксальной резкостью, заходил дальш е: в
его глазах Пушкин превращался в очень мало «нужного»
писателя.
Прошло насколько десятков лет. Реакционная эстетствующая
интеллигенция, пошедшая на служ бу капиталу и отрекшаяся
от неудавшегося народничества с почти ренегатской стреми­
тельностью, интеллигенция, начавшая устраивать у т о н ч ^ е и ший европееобразный внутренний и внешний быт для себя и
для СВ01ИХ жаждущ их «культуры » богатых хозяев, стремится
всемерно восстановить культ Пушкина, в то же самое ь р ^ я
расшибая вдребезги авторитет великих шестидесятников. Д л я
Волынского, быть может, самым явным свидетельством 6e3Aapj
ности народнических вождей является их непонимание «вечной
и священной власти» пушкинских начал.
Однако, о пушкинском роде классицизма можно было всегда
с уверенностью сказать, что временные затмения он будет п е ^ ж'ивать, но что его никогда не удастся скомпрометировать, об­
вешивая его лучезарную молодость старческими амулетами и ла­
данками упадочного эстетизма.
М ы особенно настаиваем на, так сказать, о б щ е с т в е н н о й
з^олодости Пушкина, о которой мы говорили уже « а предыдуШ.ИХ страницах.
Напомню то, что М аркс писал по этому поводу, беря не со­
циальную весяу какого-нибудь «арода, а общую весну всех
европейских
античность. Вот что говорит М аркс в
замечательном неоконченном отрывке, в его Введении к знамени­
той книге «К критике политической эконошш».
«...Трудность заключается не в том, чтобы понять, что грен а р о д о в

14R

-

чвское искусство и эпос с1В1Язаны «авестными ф орм ам и обще­
ственного раавит*1я. Трудность состоит а, понимании того, что
они еще продолжают доставлять нам художественное н аслаж -.
дение и в известном смысле сохраняют значение нормы и не­
досягаемого образца.
Мужчина не может снова шревратиться в ребенка или ^
новится ребяческим. Но раз1ве ие радует его наивность ребен­
ка и разве сам он не должен стремиться к тому, чтобы на выс­
шей ступени воспроизводить свою истинную сущ н^ть. азве
детской натуре в каждую апоху «е оживает ее собственный ха­
рактер в его безыскусственной правде? И почему детство
ловеческого общества там. где оно раз.вилось всехю ттрекрасн^,
не дo.^жиo обладать для нас вечной (зам етьте!— Л . A J ш^лестыъ, как никогда не повторяющаяся ступень?.. Обаяние, кот ры1м обладает для нас их (древних народов.— Р ед.) и о к з ^ ^ ,
не стоит в протит^оречии с той неразвитой общественной сту
пеяью. на которой оно выросло. Наоборот, оно я в л я ^ я ее ре­
зультатом и неразрывно связано с тем, что незрелые общ
ственные отношения, гори которых
©озникло, и только и 1МОГЛО
воэниюнуть, никогда не могут иовторитт^ся снова» .
^
М ы и утверждаем, что Пушкин даился для нашей <^тран
( „ Г а ^ л о ™ ) тем самым, чем, по М арксу, античное искусство
, о н

Я1КАЯСТСЯ ДЛЯ

о

чвловсчвствя*

Огромная свежесть'восприятия, огромная
основных задач по культурному оформлению человеческой
личности и ее окружающего, огромная потребность дать это

~ Г о
в эстетической
е, которой не м еш ^ а
суоовая зрелость общенаучной и научно-социологическои мыс 1 Г и , «ао б ср о т, помогала немалая степень
J
вр ^ е н и дворянами общеевропейской к у л ь т у р н о с т и ,-в о т что
ф

=‘^

К

”с Г о й % —

о

р

м

е Г п у ш к и н а д е р ж а л и в си ян и и с л а в ь ..

Каковы были последние слова оценки великого поэта со стор Л Г о т е й буржуа^^ой критики? Бь.ть может, я с н « в с ^ о
^
видно из той оценки, которую давал Пушкину Б р ^ о в ,
бьгеший действительно, необыкновенно ярким вы разитемм,
д ^ Г р о ж Г е м самых передовых слоев буржуазного

"ГтГпТ чГь—

“

Тур-^^^-г/рГг;

" ‘ д о '^ ^ л ю ц и и Брюсов, поддерживаемый целым ^ р о м , в о ^
1 К аРЛ

Маркс.

П артиздат. 1 9 3 5

«К

критике

политической-

экономии».

Введение.

г., стр. 33. ^
149

хваляет Пушкина именно как «чистого» художника. С тараясь
общественно и (морально оправдать роль художников, поста­
вивших своей целью украш ать жизнь и -жилье европействующих бурж уа, дать товар на рынок новой буржуазной аристо­
кратии, Брюсов и окружающие его видели великое оправдание
этой своей роли в Пушкине. Поэтому все социальное и все
патетическое в Пушкине в значительной степени замалчи­
валось.
Впрочем, вторым венцом, который надел Брюсов на голову
Пушкина, является его эклектизм.
По правде сказать, эклектизм Пушкина в сущности не эк ­
лектизм, а необычайная многогранность и широта. Но то, во
что эта широта и многогранность претворились в похвалах
символистов, превращало ее в эклектизм.
Брюсову было бесконечно мило видеть в Пушкине человека,
ТЕК сказать, всех культур, всех музыкально-поэтических ладов,
всех жанров, всех тем.
У символистов в общем было так мало своего,— того, что
они могли бы, действительно, п р о по в е д ы в а т ь,— что игра
масками разных времен, слое1В, настроений, концепций н т. д.
становилась необходимой как замена собственного лица, а рос­
кошь, разнообразие красок оправдывали его отсутствие.
Из этого не следует, чтобы у самого Брюсова не было лица.
Этот круопнейший представитель символистов, как уже сказано,
в сущности, переживал немалую внутреннюю драму, которую
можно в известной степени проследить и за пестротой его пре­
красных и холодных масок.
После революции Брюсов, вошедший в коммунистическую
партию, отнюдь не сделался, однако, сразу кааси1м-то глашатаем
пролетарских оценок. Он во многом оставался на меже. Одной
ногой он переступал грань и был нашим, другой он стоял еще
целиком на почве буржуазной культуры, которая, хотя и на
втором плане, но тем не менее реально развертывалась и в
культуре послереволюционной.
Самым крупным и значительным явлением этого, так ска­
зать, «посмертного» развития буржуазной 1сультуры является
в области художественно-эстетической и искусствоведческой
формализм.* Этот формализм казался Брюсову по праву доминирующ'й^м началом. Сам чувствуя, что нового содержания у
него не так-то много, и П1ри1да1В1а(Я огромное значение своему фор­
мальному мастерству, своим знаниям в этпй области,— кото­
рые, как он не без основания предполагал, сделают его ценным
сотрудником новой, пролетарской литературы,— Брюсов от­
дался целиком весьма плодотворно.му изучению пушкинской
формы: мастер, музыкант слова почти окончательно заслонил
для позднего Брюсова, как это видно из ©го недавно вышед150

Ш€Й кииги «Мой Пушкш1», &се увлекательнейшее сациальиопсихологическое содержалие, то есть идейио-эмоциональную
сторюиу лочти обожествляемого им поэта.
И вот теперь подошло время, когда оценку Пушкина дол­
жны сделать*мы сами. Пожалуй, преждевременно говорить,
что это «мы» полностью представляет соб^>й пролетариат.
Н адо еще подождать немного, пока из самой^ гущи пролета­
риата выдвинутся достаточно густой фалангой переоценщики,
которые скаж ут на многие десятилетия решающие слова суда
новой эпохи над ценностями прошлого.
Мы производим пока п р е д в а р и т е л ь н ы й процесс,
процесс, однако, до крайности важный. Неосторожным футури­
стическим попрыгунством или комчванской формой пролеткультства мы можем изранить наследство, которое сейчас в не­
которой степени имена10 мы держим в своих руках.
М ы, нынешняя интеллигенция пролетариата, сильно заме­
шанная выходцами из других классов, можем переусердство­
вать в смысле пуританизма, что было бы особенно опасно,
когда дело идет о конкретных художественных предметах, и
менее опасно, когда дело идет о таких воспроизводи1^1х про­
изведениях искусства, как литература или музыка. 1 ут, ко­
нечно, нужна большая осторожность, чтобы не затруднить
пути пролетариата в его истииной оценке.
Конечно, есть также опасность пропустить слишком много
сора могущего лишь обременить эти пути.
Во всяком случае предварительную оценку наследия^ прош­
лого нельзя откладывать. В порядке выполнения этой неот­
ложней задачи нам надо произнести свое коллективное сужде
ние и о пушкинском наследстве.
К ак марксисты, и марксисты, находящиеся, в сущности го­
воря, в области культуроведения еще на первых ступенях ра­
боты мы чрезвычайно заинтересованы в тостепениом выясне­
нии во всей их конкретности, тех методов исследования куль­
туры прошлых веков, которыми мы должны^
_
Пушкин представляет собой столь огромный пример культур
ного явления и, благодаря довольно сильно развернувшемуся пушкГоведению и знанию нашему той эпохи, пример относительно
столь изученный, что именно на нем можно проверять наши ме
т^ды и учиться их уточнение.. Здесь мы мо^жем Д— ьгвать тонч а ^ у ю зависимость идей и чувств, выражаемых п о э т ^ . его об_
разов, его словестого стиля, его м узы ш и т. д.. вплоть до де
талей — от той общественной базы, которая воздействует
^ егГ ч ер ез его к л а « и, «олее специф ически,-через ту груш.у
vAaccf/B к |ко'^орой он принадлежит.
Здесь мы должны проследить, как развитие основных эконо^ ч ^ х 'ф у н д а м е н т а л ь н ы х явлений и промежуточных полнти161

ческих и культурных изменений отражается в такой надстрой­
ке, как художественная литература.
Здесь мы должны показать, в состоянии ли марксистский
метод доходить до аиалнза к о н к р е т н ы х явлений социаль­
но-биографического, тво'рчески-биографического характера.
Подчас приходится встречаться с исследователями, которые
полагают, что до конкретных явлений 6иогра<|)ии, в смысле
точных^и основных жизненных переживаний и творческих вы ­
ражении этих переживаний у данного лица, мы нашими марк­
систскими методами не можем добраться,— или, может быть,,
они считают, что только общие, массовые 5гвл€'ния могут нас
интересовать, а выражение их в отдельной индивидуальности
является второстепенным даже в такой области, как искусство.
Л1ежду тем гений ^ часто перевешивает сотни даровитых совре­
менников по самой своей социальной значимости — и как вы-"
разитель тенденций своего класса и как воздействующ ая на.
дальнейший ход событий сила.
Еще Белинский писал: «Чем выше поэт, тем больше принад­
лежит он обществу, среди которого он родился, тем теснее с в я ­
зано его развитие, направление и даж е характер его таланта с
историческим развитием общества» («Стихотворения Лермо’1то ва», 1841 го д ).
Н а примере Пушкина можно показать также всю необходи­
мость избегать анекдотического, мелочного, непредвидимого, слу­
чайного или могущего бьггь истолкованным как какой-нибудь
индивидуально-психологический курьез, легко ведущий нас либо
к совершенно несоразмерной оценке фактора физи^ологического
(роль которого, как мы выше говорили, очень скром на), либо
даже, через ворота индивадуального сознания, в недра мисти­
ческого «духа», проявлением которого является-де ка:кдое «вн ут­
реннее» переживание гения.
Мы не задаемся целью перечислить здесь все вопросы нашей
методологии, которые могут бьггь проверены на столь великом^
историческом примере, притом столь тщательно изученном во
всей своей обстанов1ке.
Но нас может интересовать как марксистов и конкретноисторическая задача. Здесь тоже очень многого можно достиг­
нуть путем изучения творчества Пушкина. Он явится перед на­
ми как великий свидетель о своей эпохе. Он откроет намокно, через которое мы можем очень глубоко загляиуть в эт у
эпоху, понимание которой необходимо для органического пони­
мания всего исторического процесса и в частности нашего вре­
мени.
Но помимо огромного значения Пушкина, связанного ‘с его
временем, имеет ли Пушкин еще значение, будучи как бы отделен от этого времени и сделан нашим современником?
1Г2

М ы полагаем, что в этом отношении Пушкин несет с собой
громадное благо для предстоящего нам строительства новой
жизни.
Не может не подкупать нас основная жизнерадостность ПушKiraa. М ы уже говорили, чем она объясняется. Ощущение воз­
можности развития окружающей жизни, вплоть до последнего
признания интересности и прогрессивности начинающей креп­
нуть буржуазии, сопровождало Пушкина в течение почти всей
его жизни, несмотря на все удары, укоры, разочарования и.
скорби. Эта жизнерадостность была основной органической си­
лой в Пушкине, и, собственно говоря, все его переживания,,
так же как и все их трагические отражения, представляли со­
бой перманентную борьбу этой ж)»знерадостности с внешними
ее нарушениями.
К ак бы другой • стороной этого психологического процесса
было стремление Пушкина к образованию — его bildungsge 1st
Лучшие люди его времени все были проникнуты этим стремл€й€ием к жизнестроению как в смысле построения своей лич­
ности (некоторое «прекраснодушие» в самом общем смысле
©того слова), так и в смысле построения «просвещенной ж из­
ни'» вокруг себя.
П.ушкин был заражен этим инстинктивным стремлением к
цельности больше, чем кто-либо другой. Но для этого нужно
было проделать гигантскую работу по освоению как явлении
окружающей среды (общественной и природы), так и явлении
собственной своей внутренней жизни.
Пушкин не искал ни философских, ни научных формулиро­
вок для такого освоения; согласно задаче^:воего времени, эпохи
юности, переживавшейся его общественной группой, а вместе
с ней и всем наоодом русского язы ка, Пушкин искал в особен­
ности эстетические формулы для художественного выражения,
а тем самым и художественного усвоения мира. Здесь нужнобыло дать и положительные и отрицательные оценки, произ­
вести свой эстетический суд над многим, впервые назвать вещи
и приблизить их к человеку. И все это хотелось^ сделать в
чрезвычайной широте, какую диктовал передовой гуманизм
просьшающегося к жизни господствующего класса, увы, по са­
мому своему положению органически не могшего построить доконца этого «человека». ^
Тем не менее положение «я — человек, и ничто ч^овеческос
мне не чуждо» было как бы естественным девизом Пушкина в
его жизни и творчестве.
Н ельзя не отметить при этом, что некоторые элементарней­
шие ощущения, например, любование природой или экстазы
эротики, находят в Пушкине классово преложенное, но в
огрошюй мере и общечеловеческое выражение. Никто ведь не'
153.

станет отрицать, что способность любоваться природой или
наслаж даться любовью целиком растворима в классе. И каос
раз тогда, когда класс находится в своем зените,— а для пуш­
кинской группы, несмотря на начавшийся развал ее экономики,
в смысле к у л ь т у р ы 1820— 1830 годы были зенитом,— он
наиболее способен включать долговечные и другим классам от­
нюдь не чуждые формулировки в свой отчет себе самому об этих
вели«.их элементах радости жизни.
Но в том-го и дело, что Пушкин не только музы кант радо­
сти жизни. Он такж е и художественный изобразитель страда­
ний. Каких именно — об этом мы говорили достаточно, оцени­
в ая Пушкина в связи с его временем. Сейчас прибавим к ска­
занному только несколько общих замечаний.
Творчество Пушкина есть (процесс поисков равновесия в вы с­
ших формах таких иска1ний. Задача сводится всегда к актив­
ному превращению переживаний в художественное (произведе­
ние. М ы (Имеем перед собой постоянный процесс сублимации,
то есть иодиятия личного до .с(бщест(В€иного через худож е­
ственное оформление. Ведь художественное оформление и есть в
конце концов именно такая обработка из1вестного жизненного
материала, (которая делает его доступным и особенно порази­
тельным для «общества». Под словам «общество» здесь, ко«
нечно, сознательно или бессознательно, сам поэт разумеет читг
телей своего собственного круга, а иногда и воспитатель­
ное воздействие на классы, подчиненные или социально
нужные тому классу, интересы которого данный писатель вы ­
ражает.
При этом надо сказать, как это уже отчасти видно из пер­
вых глав настоящей статьи, что личные переживания Пушкина
были крепчай(шим образом связаны с социальными пережива­
ниями его группы, а с ней всего хозяйственно-политического и
культурного уклада страны.
Пушкин был великим мастером этих сублимаций как (в об­
ласти лирики, так и в области эпоса. С общественной точки
зрения задача лирика заключается в том, чтобы остаться до
конца личным, говорить о себе и о своих переживаниях как
собственных и в то же вре!М )я сделать эти нережив-ания обществеино значимым1и. Лирик, переживания которого не имеют ни­
какой общественной значимости, вообще сбрасывается со сче­
тов литературы. Лирик, который явным образом не вклады ­
вает никакой собственной горячности в свою лирику, рискует
оказаться безжизненным и потерять как раз ту силу, которая
присуща именно лирике.
Пушкин в замечательном равновесии обладал способностью
личной страстью озарять свои лирические произведения,— вся­
кие попытки на основании отдельных его выражений утверж 154

дать, будто бы его лирика вовсе не искрстгаа, а только деко­
ративна (стараи'ия формалистов) лишены вюякой убедитель­
ности. Но Пушкин обладал также и способностью претворять
свою кровь в рубины и свои слезы в жемчуга, то есть рабо­
тать над своими часто очень мучительными переживаниями с
выдержанностью и методичностью художника-ювелира.
С другой стороны, э(Пос (отчасти и драма) требуют тто край­
ней мере ва1еШ(Н©го объективизма. События здесь должны гово­
рить сами за себя, автор не должен «вмешиваться».
Однако, зако«ч€иный в таком роде эпос отчуждает читателя
СВ0ИМ1И ледяными гранями, в то вр0М1я как эпос, распущенный
во внутреннем ли/ризме, теряет контуры.
Эпос Пушкина подчас (например, в «Онегиие») с необычай­
ным искусством В'ключает в себя непосредственные речи aiBTOpa
и непосредственные всплески лиризма, но вместе с тем налицо
и великое пристрастие Пушкина к объективиости. М ы уже го­
ворили об этом в других местах. Пристрастие это происходит
от уверенности Пушкина в том, что у б е д и т е л ь н о с т ь про­
изведения выигрывает, когда читателю кажется, что дей­
ствительность здесь равна себе й что никто и никак, ни
в какой степени не прикрасил или не подтасовал ее ликов и
голосов.
Этой опособности Пушкина родственна и другая. Ьго поэзия
эмоциональна и богата мыслями; но и эмоции и мысли почти
всегда заключены ‘В плеияющий ювюей ксеткретностью и пластич­
ностью образ.
Наконец, Пушкин довел до высшего совершенства свое ос­
новное орудие — слово, слово как средство изображения и сло­
во как элемент музыкальный, причем изобразительность и му­
зыкальность приводились Пушкиным к единству, какого редко
достигало искусство человека на земле.
Нам известны не только в литературе, но и в других искус­
ствах явления кульминации в определенную эпоху. Им пред­
шествуют явно подготовительные процессы, когда чувствуется
тенденция к какому-то соединеиию свободы и закономерности.
То преобладает связность, то разнузданность, то раннее ма­
стерство сковывает жизнь, то жизнь рассыпается за неумением
этого раннего мастерства подчинить ее себе.
Если мы имеем перед собой более или менее органическую
эпоху то есть некоторое единство культурной преемственности,
то мы будем видеть более или менее быстрое приближение к
кульминации, когда создается своего ^ д а классическ1ш канон
(как, например, для музыки в конце XV III,^начале X IX ве­
ка) о6ъвдиняющ,ий в себе с особой грациеи опредедснность
поави\ и возможность свободного движения в них. Наступает
относительное равновесие. Внутри этих рамок идет дальше
155

раз-витне содержания, пока не иэмеиятся о корне окружаю щ ие
культурные условия.
Но чем дальше от кульминациошюго 1ггуи«та, тем более у ста­
ревают, приедаются канонические формы. Если к этому при­
соединяется (а это всегда так бы вает) и обновление и
усложнение содержания жизни, ищущей себе отражения в искус­
стве, то начинается борь1ба с канонами, их ломка, появляется
вновь чувство напряжения, и вновь мы входим в период см я­
тения, который может обозначать собой смерть данной кул ь­
туры или, наоборот, подготовительный период к новой, иной
кульминации.
— естественный закон развития художественной формы..
Н ельзя, конечно, игнорировать, что всякому «организму», в
том числе и классу и его культуре, присуще п р и п р о ч и х
р а в н ы х у с л о в и я х развитие, то есть усовершенствование.
Зависимость от экономичеоких судеб данного класса ломает,,
искажает, видоизменяет это развитие, определяя в то же время
все его социальное содержание и все изменения этого содер­
жания. Но все же в целом мы будем иметь картину развития.
Т ак и в отношении литературы. Время Пушкина и творче­
ство самого Пуш1кина было классическим и каноническим в от­
ношении язы ка. Нет никакого сомнения, что в дальнейшем и
наша поэзия и в особенности наша проза вышли за пушкин­
ские рамки. Но они тем самым перестали быть такитин закон­
ченными, какими были в момент своей кульминации.
Нет также никакого сомнения, что мы в н а ш е м творчестве
непременно пройдем через довольно длительную эпоху исканий,
сдвигов, через подготовительное время, отличающееся теми
чертами, которые мы характеризовали выше, и что за нами по­
следует небывалая по своей высоте кульминация социалисти­
ческой культуры. С высоты этой новой кульминации, быть мо­
жет, дворянско-пушкинская вершина будет казаться лишь сту­
пенью, лишь предгорьем. Но до тех пор, пока это случится,
1М)Ы будем смотреть на достишнутое Пушкиным словесное м а­
стерство если не ка(к на образец, потому что этот образец пол­
ностью уже не годен для более «взрослой» жизни (согласно
смыслу приведенного выше суждения М аркса об анттпгном ис­
кусстве), то как на нечто чрезвычайно высокое в смысле не­
обыкновенных ,пропорций, необыкновенной соразмерности этого
лежащего за нами лучезарного, отрочески-юношеского языкового
и стилевого равновесия.
Пушкин навек вошел в культуру человечества, и 'социали­
стическое освобождение человечества отнюдь не нанесет ем у
удара. Вспомните, что говорил Ленин о Толстом:
«Толстой-художник известен ни'чтожному меньшинству даж е
в России. Чтобы сделать его великие произведения действи*

т€льно достоянием всех, нужна борьба и борьба против такого
общестаенного строя, который осудил миллионы и десят­
ки миллиоиов на темноту, забитость, каторжный труд и нище­
ту, нужен социалистический переворот.
И Толстой... дал художественные произведения, которые все­
гда будут цеи'имы и читаемы массами, когда они создадут себе
человеческие условия жизни, свергнув иго помещиков и капита­
листов»^
Эти слова Леиипа еще больше относятся к Пушкину, чем к
Толстому.
Вот уже воздвигаются новые города и новые деревни строя­
щегося социализма. Уже подходим мы вплотную к вопросам
строительства самого нашего быта. Мы будем^ строить вещное
окружение, мы будет строить свой внутренний мир.
О, конечно, этот внутренний мир не будет индивидуалисти­
ческим, не будет внутренне замкнутым миром. Он будет гармстизирован с «внутренним миром» других людей. Те препо­
ны между людьми, которые заставляли в ужасе кричать об
одиночестве (Мопассана, например) и говорить о том, что «чу­
ж ая душа — потемки»,— падут. Но тем не менее каж дая лич­
ность будет личностью, и на этом Маркс умел настаивать с
большой энергией. Не уничтожение личности и не стадность
несет с собой социализм, а необыкновенно богатое сочетание
личных моментов в обществегаюй связи.
Т ак вот мы будем строить наш внутренний мир, и у нас он
будет ничуть не глуше, не бледней, не монотонней, чем у ка­
ких бы то ни было бар прошлых эпох. Наоборот, он будет не­
сравненно и шире и ярче в свое время, когда у нас будет до­
статочно возможности позаботиться о всемерном его^ украше­
нии. К этому, однако, мы не можем не итти уже сейчас. Мы
уже* занесли ногу и уже готовимся перешагнуть порот, отделя­
ющий нищету и разорение первых бое1Вых годов завоевавшего
себе вeликvю стоану социализма от первых даров социалисти­
ческого богатствк. Мы довольно реально «мечтаем» о том вре­
мени, когда каждый средний человек окажется более богатым
в смысле умения переживать мир и творить, чем люди прош­
лого Но пока нам нужны помощники, i^ m нужны уроки, и
нашим учителем в строительстве внутреннего мира, учителем
пролетариев и крестьян может и должен стать между другими
Пушкин, Мертвое, дворянское от него отметется, сделается
пс^дметом исторического исследования, но живое процветет.
Каждое зерно, имеющееся в пушкинской сокровищнице, даст
социалистическую розу или социалистическую гроздь вино­
града в жизни каждого гражданина.
‘ Ленин,

«Л. Н. Толстой». Собр. соч., том X IV , стр. 400.

157

Люд'и времен Пушкина, Белинский прежде всего, оценивали:'
его так:
«Чрезмерное влияние Пушкина происходило оттого, что в отиошеиии к России oai был сьшом cieoeiro времеии в полном смы ­
сле этого слю1ва, что сн шел наравне с своим отечеством, был
яредстав1ителем развития его умственной жизни».
М ы теперь чувствуем, что, .вы р аж ая «развитие» своего вре­
мени, он оказался ценным и для нас, через сто лет и после
грандиознейшей мировой революции.
Года три-четыре назад я гулял по парку^ в Остафьеве — бы вшем имении Вяземских, где Пушкин часто бывал. Превосход1шй старый парк Вяземских украшен рядом памятников —
/пуковскому, Карамзину, самому Вяземскому. Среди этих памягаиков есть небольшой памятник Пуш1кину, сделанный тем
же скулыптором, которому принадлежит монумент иа Страст­
ном бульваре.
В порядке экскурсии парк посетила небольшая группа ком­
сомольцев: три-четыре парня, три-четыре девушки. Они с ин­
тересом ходили ло музею, в который превращено жилье В язе!^ки х, по парку и остановились перед памятником Пушкину.
Один ^ из них наклонился (надпись стала несколько неразборч'ивой) и прочитал:
«Здравствуй , племя младое, незна1комое».
Я стоял совсем неподалеку и был поражен необыкновенной
^тестностью, которую в этой обстановке приобрела надпись.
Повидимому, поражены были и комсомольцы. Они как-то з а ­
тихли и перегл]Я1нулись между собой. Прямо к ним обратился
великии голос из-за гроба. М аленькая комсомолка в красном
платочже подняла к Пушкину глаза, полные некоторой робо­
сти, удивления, но и дружелюбия, и негромко сказала:
«З дравствуй, Пушкин».
’

-

А . С. ГРИБОЕДОВ»
I
Несмотря на то, что прошел целый век,^комедия J"ipM6oeAOва «Горе от ума» и сейчас числится лучшей комедаей в нашей
литературе, «ар яд у с гоголевским «Ревизором». Н е знаю, avюжнo
ли поставить рядом с этими двумя жемчужинами первейшего
калибра хотя бы одну какую-нибудь другую комедию, не исключая комедий Щедрина, Островского. Сухово-Кобылина h V
Чехова.
„
о
__
Но комедия ли это? Сам Грибоедов, который, конечно,
неоднократно слышал взрывы смеха, когда читал такие меткие
строки, рассыпанные гениальной рукой писател1Я перед слуша­
телем или читателем, такие необыкновенно^ выпуклые умори­
тельные фигуры,— сам Гриббедов с большой скорбью, с боль­
шой желчью отвергал звание веселого писателя, а тем более
звал1ие веселого человека. <<Я,-спрашивает о н ,-весел ь ш пи^
сатель? Я создал веселую комедию Ь «Эти Фамусовы, Скало­
зубы
— беспрестанно (повторяет он. Это показывает, с какой
гадливостью смотрел он на свой век, как страшно ему было
жить в этой рабской среде. И когда жизнь бросала его по
всему лицу обширного отечества, с км и м непередаваемым уж ас Г он “^ кл н ц ал : Ж акая страна! К е« о«а населена! К акая
тм*Ает1ая V нее история!
Комедия названа «Горе от ума». Горе в комедии уму,— уму,
юторый был провозглашен бе1зумием; #му, от ««торото все
отвеонулись; уму, которому лучшая, красивейшая, наиболее
у Г а Т наиболее' самостоятельная девушка из тех, которые
Лгсгуп’и оуют на сцене, предпочла ла1кейскую натуру. Это все,
Т о ™ - комичГко’е в^чатление создает. Правда, немножко
в стиле тогдашней эпохи, немного по-помещичьи звучит: «К а-

с о

1 Г,.^япгпамма оечи на торжественном заседании, посвященном столетию
л » я
с м 7 р Т 1 " с Г ри 6о/до... II февраля 1929 го д .. П ри м . а .ш о ,а .

159

грету мне, кар ету!», но в этой карете Чацкий отправляется «ис­
кать по свету» какогоннибудь пристанища. И неизвестно, най­
дет ли он его.
Если, паче чаяния, его выпустят за границу, то и тут надо
подумать о том, насколько Чацкий привыкнет к новой среде,
^ насколько эта среда сможет удовлетворить потребности егп
разум а и совести.
Комедия «Горе от ум а» — драма о крушении ума человека в
России, о ненужности ума в России, о скорби, которую испы­
тал представитель ума в России.
V Разве Пушкин не восклицал: «Д огадал меяя чорт родиться
в России с умом и талантом!» А Чаадаев, налисавший самую
умную книгу в тогдашней литературе, разве не был провозгла­
шен безумцем? Все высшее общество — высокопоставленные
«престарелые Н есторы», выжившие из ума старухи — веем
•стадом твердило об этом безумии.
Комедия — точный, совершенно точный самоотчет о том, как
живет, вернее, как гибнет, как умирает на Руси умный чело­
век. Когда мы присматриваемся к биографии Грибоедова, мы
гфекрасно понимаем, почему он пришел к таким настроениям.
Под всякой биографией имеется большая социальная подопле^
ка. О ткуда пришел в Россию этот ум, откуда он взял ся и что
это за ум ? Если Ф амусов не очень умен, то ведь р я д о м с Ф а м у со(вы)м были такие вельможи, у которъгх чо|рт ума не съел, бы ­
ли смышленые купцы, мужички, которые иной раз «выходили
в люди». Во всяком случае они могли очень не плохо рас­
судить всякое дело, потому что наш народ — не бездарный
народ.
\/ Но в чем же особенность человека, про которого говорят:
это умный человек. Свойство такого человека в том. что он
к р и т и к у е т , потому что он умнее своей среды, умнее окру­
жающих его. Ум заметен именно потому, что он вносит нечто
новое и что он не удовлетворяется тем, чем удовлетворяется
заурядный человек.
О ткуда такой ум взял ся на Руси? Он — результат глубоких
процессов врастания в Россию капитализма. Азиатские фео­
дальные формы существования с сильно развитым торговым
капиталом, которые 1#1ели место раньше, в начале X IX столе­
тия, стали уступать новым формам капитализма, частнопроиз­
водственным, и, поскольку страна наша была страной земле­
дельческой,— земледельческому капитализму. Главными земле­
владельцами были, конечно, дворяне. Земледельческое дворян­
ство было в большинстве своем представителем азиатского н а­
чала; оно стремилось по-старинке наживаться на крепостном
праве, но по существу по-старинке разорялось. Крупнейшие f
вельможи этого типа могли существовать только дополнитель4 60

11ЫМ выколачиванием средств из того же крестья*1ства через
го суда рст ве нную машину, полу чив их в виде того же жалопа>1ья. Вместе с тем развернувшаяся торто(вля хлебом с Евро­
пой, дававшая, очень большие перспективы впереди, заставляла
более (Крупную часть дворя'нства подумать о том, как бы «а чать подтягиваться к Западу, как это в своих собствемоных
интересах— время от времени — делало самодержавие не толь­
ко при Петре, «о и в начале царствования Екатерины и в на­
чале царствования Александра I. Само правительство подда­
валось иногда тому умному точению, которое говорило; «И в
военном отношении будем биты, потому что мы глиняный гор­
шок рядо.м с чугуном, и разобьемся об него в дальнейшей тря­
ске по исторической дороге. Надо обновиться, надо европеизиpoB3TbtH". Но европеизироваться — значит внести некоторые
новые черты государственности, значит уничтожить или, по
крайней мере, в известной степени ослабить крепостное право,
дать известный «простор человеческой инициативе,
У Вот это было то западническое движен'ие, заносное по своим
принципам, но чрезвычайно важное в развитии нашей куль­
туры, которое приводило к тогдашнему движению умов и воль
и вылилось в восстание дек абрис го
М самый декабризм
представлял собой громадную радугу — от консерватизма через
либерализм к якобинству. Круг декабристов, понятно, не охва­
тывал собой всех либерально и прогрессивно мыслящих русских
людей, за его- пределами оставались крупные фигуры, только
до известной степени затронутые движением, как Пушкин,
Грибоедов. Нас не должны обманывать проявляющиеся у Грибоедоэ|^ черты р?жнего славянофильства. Это было у него по­
тому, что часты были потуги са1Мод©ржавия европеизироваться
и часты были полосы, когда наступала дикая реакция, когда
самодержавие пугалось собственной смелости, всякие серьезные
реформы тушились, и начинался в том или другом виде период
аракчеевщины. Но от внешней западной 1позолоты, KaiK фран­
цузский язык, гувернеры, парики, духи, различные вещи па­
рижского происхождения,— от этого не отказывались; наобо­
рот, все в этом видели решительный признак хорошего тона,
пр'изнак принадлежности к высшему классу, способ установить
правильное и настоящее расстояние между простонародьем и
перхушками. Вот эта обстановка так называемой аристократии,
модничающей западничеством верхушки, была ненавистна настояшим прогрессивным людям; в них просыпалась национальпдя гордость, потому что они чувствовали, что их стремления
более близ1ки к основной массе народа. Они отмежевывались
от верхушек, которые искусственно создавали свою культуру и,
обезьянничая в отношении Запада, на деле оставались дикими
и варварскими.
А. Луначарский

Ум, таким образом, вы раж ал собой появлеиие первых аван ­
гардов, окажем, той просвещенной буржуазии, хотя бы и дво­
рянского происхождения, которая стала предъявлять с е р ь е з ­
н ы е требования к европеизации всей русской жизни. Носители
ума наты'кались на ту са1мую русскую жизнь, которая евро­
пеизироваться дальше верхушек не желала, которая желала
оставаться в удобном азиатском болоте. Отсюда происходило
два основных чувства: кипучее негодование против свиных
рыл, окружавш их русских передовых писателей от Грибоедова
до Гоголя, а с другой стороны, рядом с этим негодованием,—
глубочайшая скорбь. Эта скорбь ослаблялась у тех, кто
мог верить в революцию, кто мог верить в то, что этот пере­
ворот сразу все изменит. Был период увлечения, когда де­
кабристы видели какой-то свет; Грибоедов этого света не мог
ви деть.’
Белинский не верил в возможность крестьянской ^революции,
не видел никакого исхода, и самое большое об'гщание, которое
он давал себе и другим, заключалось в том, что, может быть,
придет бурж уазия и создаст некоторые предпосылки для д ал ь ­
нейшей прогрессивной установки капитализма в России. Если
взять наиболее зрелые слои, которые были последователял1и
Белинского, например, Чернышевского, то на всей eix) жиз'ни
лежит печать трагизма,— не только тогда, когда он был сослан,
но и тогда, когда он занимался революцией, когда в своем
знаменитом произведевши «Пролог пролога» он тысячу раз
повторяет: да можно ли что-нибудь сделать? Ничего не изме­
нишь, остается только протестовать!
. Грибоедов — человек громаднейшего ума и ослепительных
способностей. Г рибоедов — музыкант, математик, дипломат,
писатель-стилист, психолог. Он представляет собой единствен­
ное Я1вление. М ожет быть, рядом с ним нельзя никого поста- \
вить. По разнообразию своих задатке® он гениален. Грибое­
дов — колоссальная, ослепляющая фигура. Будучи таким, он
испытывал две страсти. ^^Неумолчный голос гения говорил в
нем об обличении, и вместе с тем мы видим в нем глубочай­
шую скорбь о невозможности вырваться из этого ада, о необ­
ходимости искать какую-то тропу примирения с ниму В обла­
сти своих жизненных путей Грибоедов пошел на такое нримнрение. Чацкий говорит о том; «что служить бы рад,— прислу­
ж иваться тошно»..^Ему страшнс^^ войти в этот ужасный чинов­
ничий мир. То, что этот чиновничий мир ужасен, Грибоедов
прекрасно знал. Он из Персии пишет: «Дезертируют туда и
обратно. Бегут персы в Россию. Бегут русские в Персию. И
там и здесь чиновники одинаково гадки». Под чиновниками он
имел в виду режим. Один и тот же режим и в России и в Пер­
сии. Но этому режиму он служил, и служил блестяще. Он
1в2

дошел быстро до высоких чииов, виутреине, как геашй, созна­
вая свою трагическую вину.
Вести во имя торгового капитала колониальную политику;
заставить разгромленных персов подписывать унизительнейший
колониальный мир; оставаться в Персии, чтобы прессом поли­
цейской милитаристской России выжимать последние соки из
этой с граны, чтобы для уплаты контрибуции спарывать пугов-ицы с платья жен шаха, сдирать позолоту с трона шаха,
конечно, всего этого такой человек, как Грибоедов, делать не
мог, и'дрядом с карьерой растет его 'гоока. TaiK, в последний
раз уезж ая в Персию, он прекрасно знал, куда он едет, что
его ожидает. Он говорил о том, что там его (Могила. Будет ли
это удар тайного убийцы из-за угла или ярость народной тол­
пы, специально подстрекаемой на анти-русскии погром^^' это
не так важ н охЭ то Немезида. Взявший меч от меча и погибнет. Кто является насильником в соседней стране, тот должен
знать, что он пользуется всеобщей ненавистью. Грибоедов знал
это. И здесь двойное его поражение— не только тем ятаганом,
который сорвал его гениальную голову с плеч, но и моральное,
поскольку он понимал как один из первых талантливейших, в
достаточной степени энергичных колонизаторов сущность сво­
его «сарды ря»: о нем он обыкновенно отзывался с подозри­
тельной сдержанностью, за которой скрывается немалое коли­
чество негодо<ваяия, ненависти.
Я думаю, несколько неправильно говорить, что на поэтиче- /
ском своем пути Грибоедов был чем-то вроде неудачника, что
он, создавши! такую изз^мительную в истории мировой, а тем
более русской литературы вещь, как «Горе от ума», иссяк
после этого совершенно, от чего очень сильно страдал. После
ох ума» трудно ему было написать что-нибудь другое, и
естественно, что попытки его создать новое произведение со­
провождались неудачей; Но Грибоедов умер тридцати четырех
лет. Разве можно на " “ловеке, который создал «Горе от ума»,
поставить крест? М ы не может оказать, что дал бы Грибоедов
миру, если бы его жизнь в тридцать четыре года не была рас­
сечена кривым ятаганом. Но не будем говорить о том, что
было бы; посмотрим, как все же шла его поэтическая жизнь и
не знал ли он здесь реваиша по отношению к гЛубоким физи­
ческим и моральным катастрофам в своей реальной жизни.
Грибоедов неоднократно указы вал на то, что он был приз1зан
к другому поприщу, что он должен был бы говорить ияьш
языком, что самая его пьеса задумана была в порядке чего-то
гораздо более величественного, что он в известной степени
низвел ее с этой высоты, с того уровня, на котором мы ее
знаем, из-за желания заставить ее заблестеть при огнях хра­
ма. Мы знаем один план грибоедовской пьесы, которая предва­

рительно была тазпана ' 12-н гад . Мы знаем, какой сю жет
Лол戫 был быть там доминирующим: в дворянской среде, где
крестья.н'ина брали (всегда только как объект, в лучшем случае как
деталь, ослюаным героем должен был быть крепостной человек.
Не ,в дворяистве, чтобы прямо объявить ему « известной сте­
пени классозую борьбу, стал сн искать больших героев типа Чац­
кого, а IB крестьянстве. Талантливый крестьянин, разбуженный к
политической жизни бурями 1812 года, вкладываю ш «й всю свою
душу в то, что(бы отстоять свою родину, совершающий истин­
ные подвиги, награждается за это дворянством, как подлинный
борец за Россию. И 1рядом с этим картина лже-патриотизма
гюмещиков,
«ура-патриотизм», всевозможная
репетиловская
трескотня, желание погреть руки, нажиться на народном
бедствии.
Вот такие типы долж «ы были быть, и в такой плоскости
должен был быть изображен правящий класс. Война прошла.
Элементы мыслящие, с героической волей, как герэй-крестья•нин, больше не нужны; он возвращается в нормальные крепо­
стные условия и кончает жизнь самоубийством, чтобы не уме­
реть под палками своего дикого барина.
Я должеа4 оказать, что если бы кто-нибудь из наших нынеш­
них писателей 1928—^1929 годов взялся нат1исать такую пьесу,
то написал бы очень современную вещь, современную не в
смысле критики теперешнего состояние России, но в смысле
великолепной критики того, что было. Если нам еще нужно
Бремя от времени вбивать лишний осиновый кол в могилу по­
гребенного нами колдуна, который тысячи лет держал Россию
в своих когтях, то такой кол был бы крепким.
Л ведь задумано это было д в о р я н и н о м Грибоедовым,
выросло и 'з 'П р о г р е с с и в н о г о буржуазного протеста, который
образовался на экономических корнях из требования евро­
пеизировать страну и дорос, р а з в е р н у л с я великолепным цвет­
ком в мозгу писателя ка1к т р е б о в а н и е человечности, подобно
т о м у ка^тс Ши ллер и Г("'те требовали
очистки от той ста­
рой

п акости ,

которая

ее

загр язн и л а.

II
Что же такое «Горе от ума»?^Г^ибоедов не .мог больше ко­
сить в себе своей ненависти, своего отвращения, ему хотелось
публично, перед всеми, громко высказать, выкрикнуть свое
нeгoдoвaниe.J[ Это то самое чувство, о котором Горький писал
когда-то, когда он впервые ознакомился с развратной, эксплоататорской гнилью Франции: «Хочу в твое прекрасное лицо
харкнуть желчью и кровью . «Х аркнуть желчью и кровью
хотел Грибоедов в лицо тогдаш'ней официальной России, в лицо
161

тогдаишнх правящих классов, правящей бюрократии^ Но для
ai'oro нужно было придумать форму.| Это не гак легко. Му-ка
харкни.’ не только ж е л ч ^ 1\^Р9вью^,
ком! Мы 3-наем, что та1к плюнул Чаадаев и гшгиб если не фи .
1нчески. то политически и .граждански. Значит, нужно было, ,
взять такой го«. найти такую манеру, в которой можно было
и парям и подцаренкам говорить правду.^ Дав«о. известна для ь :
этого шутовская форма;/в этой форме можно было кое-чта
протащить; поэтому, оставив за Чацким — cboi^m прокурор ^ Г
ром — всю полноту серьезности (я потом еще окажу, какой. - ^
трюк был применен к Ч ацком у).. Грибоедов в остальном старался сделать веселую комедиюу Он заимствует для этого и
новые западноевропейские формы,— в Лизе, например, это чу
ствуется особеино определенно/Интрита у Грибоедова не бог весть
как построена и не бог весть как интересна сама^ по себе; можно
очень сильно .критиковать произведение с этой точки зрения,
и его критиковали, но, критикуя, воздавали хвалу и славу, поо
зачем Грибоедову было строить _доокональную ко)медию, кото- .
рая бы оттеняла каждое событие, где конструкция бы выпии л а на первый план? Это ему не было нужно. Он не -коме­
диограф, но он великий пророк типа Иеремии, который выхо1
на плошадь, чтобы с}<азать страшную правду о своей горя
чей любви н о ненависти ко всему тому, что являлось позором
для его родины./Поэтому комедия как форма для 1 .рибоедова
соверш .«нэ второстепенна, об это,м о« и сам говорил,
когда утверждал, что тогдашние условия заставили принизить
его первоначальный замысел.
Его прием, совершенно законный и глубоко художественный
и разящий, как раз сродни шутовству, но ородаи и иегодованию Л ведь за негодоваиием идет отв,ращеняе. Конечно, можно
"ег“ довать, но и чувствовать уважение к тому, против ч^о,
негодуешь, а можно от всего этого отвернуться и забыть. Но
е с 1 Г ^ б ы т ь и отвернуться не способен, то за отвращением, за.
внутренне негодующим осуждением дальнейшей ступенью являет­
ся поезоение, в нем уже есть стремление посмеяться над тем,
что пре^раеш ь, ибо смех эт.о и есть реакция разрешения не­
которых внутренних противоречии. Т ы страшилище, но я не ,
Г ж у в тебе ничего ни страшного, ни ужасного^ ты только
с м е т а я личина, ты давно .морально и умственно побежден, и ты
э « Г ж и в а е ш ь только смеха. Когда ч ел о «к чувствует .полную
n o 6eL воли, тогда появляется легкий юмор, чувство трепещущей
и^нии что-то даже вроде ласкающего смеха над чудаком^обыват ^ е м чеховского типа, который, конечно, гадок, но можно ли
брать его всерьез? Он заслуживает только того, чтобы его
п ^ы п ать далматским порошком, так как это ,в конце концов _
Ч Т

б ы л а

кло п .
16>

^
с

Но когда до этой победы дело еще не дошло, когда Ф а м у ­
совы и Скалозубы являю тся правителями страны, когда их ре­
жим
длящееся преступление, на борьбу не пойдешь со сво­
бодным легким смехом. И Грибоедов, повидимому, немного пе­
реборщил, -немного чересчур взял еп com ёdie; надо было
взять серьезнее.^ Но друготч) выхода не было, и тот выход,
который был найден, казалсл велл/колепен. Это был разитель'ный смех, а ничто так не убивает, ка1к смех, ибо, когда'вы ое|р|Д1Итесь, еще 1Н€1изв<встно, кто лрав, неизвестно, кто победит, но когда
раз(Ит стрела смеха, подобная стреле пу1шки1нско(го Аполлона,
когда эта светящ аяся стрела пронзает тьму, то мы здесь ви­
дим уж е другое. Этим оружием было легче сраж аться с урод­
ствами.
>• В конце концов эта пьеса все-таки была издана, увидела
сцену^ и сделалась непревзойденным (классическим шедевром
нашей литературы. Пьеса приобрела чрезвычайно большое не
только литературное, но и моральное значение. Если пер>ечислить, сколько раз в морально-политическом смысле, для моральночполи^гичеоких целей применяются имена героев различ­
ных комедий, то, конечно, мы будем иметь первенство за героя­
ми комедии «Горе от ум а». М ы до сих пор, иногда почти не
сознавая, говорим «фамусовщина» или «мол-чалинщина», как
будто эти названия являю тся коренньвми терминами нашего
русского язы ка. В этом смысле Грибоедов добился полного
успеха. После колебаний, после заминок он провез под видом
комедии корабль, наполненный взрывчатыми веществами, и
передал его народу. Пьеса стала действующим орудием, хотя
не всеми понимаемым. Комедия приобретает особенно серьезное
значение потому, 4jo , кроме восхитительных масок, созданных
Грибоедовым, в ней дана фигура, представляющая самого Гри­
боедова. f
~
V
Чацкии
это порт-пароль Грибоедова. Пушкин чувствовал
фальшь в Чацком. Грибоедов умен,— утверждал Пушкин,— а
Чацкий не умен: можно ли метать бисер перед свиньями, ко­
торые все равно его растопчут! Чацкий, по мнению Пушкина,
выступает как одиночка-застрелъщик, пользующийся тирадами
осуждения, которые в конце концов приводят его к светскому
скандальчику.
Но что мог сделать этот мальчишка с этой громадиной
скалозубовщины и фамусовщины? Пушкин, несмотря на всю
свою гениальную зоркость как критика, не усмотрел (виновато
тут, может быть, то близкое расстояние, с которого он смот­
рел), что иного выхода не было.
Правда глаголет устами безумцев, начиная от Василия
Блаженного -и кончая Любимом Торцовым и более близкими
Ч1ам типами. В пьяном виде человек делается порой смельча­
\Ci(\

ком. Он говорит то, чего бы не сказал, будучи трезвым. БезуMVie, опьяиение Чацкого — в его молодости. Он еще слишком
молол, он еще н« созрел. Его ум — ум блестящего мальчишки.
Его несдержан-ность оттого, что у него еще нет седых волос,
что 041 еще не прим’ирился с подлостью, не пережил т ^ щелч­
ков, которые пережили и сам Грибоедов и Пушкин. Ему по­
этому незачем говорить таполголоса. Он не дойдет до полити­
ческих тирад декабристов, это ему не нужно. В то время 1 риббедов сам не верил в декабризм. Но Грибоедов давал аван­
гардный бой, чтобы при помощи художественного, морального
оружия сразить нечисть. А для этого' ему было достаточно
очень молодого несдеожанного человека со студенческим темпе­
раментом. который по молодости лет увлекается, да еще вдо­
бавок влюблен. А любовь ве^ь опьяняет почище всякого вина,
тем более несчастная любовь/Опьяненный несчастной любовью
Чацкий совершенно забывает всякую осторожность. Но, не­
смотря на то, что Чацкий молод да еще пьян несчастной влюб­
ленностью, он не говорит глупостей; он говорит умно, потому
что о« умен и волею Грибоедова и вообще умен, как мальчи­
шки часто бывают улгаее своих дедов и отцов/И ^ т у а ц и я соз­
дается глубочайшим образом правдивая, приемлемая. Может
быть кроме Пушкина, никто особенно над этим и не заду'м ы вал ся. особенно после того, как цензура пьесу пропустила.
Проглядели даже вопрос, как же это Чацкии решается на
Надеюсь, что если впредь мы будем давать «Горе от ума»,
то для роли Чацкого мы будем выбирать таких артистов, коTopbi^ могли бы передать эту молодость, этч> превосходное,
светлое о з о р с т в о ^раздраженного человека, который «выскочил
из себ»я^ по своей молодости. /
III
Мне незачем вдаваться в специальный анализ великих фигуГ вьш еД ен н ы х в «Горе от ума». Я остановлюсь только на
том почему вообще ^возможно такое явление^, как
ума>> или «Ревизор», то есть явление бытовой комедии, разя
шей Х в н и ч е с т в о , большой свет своего времени, ко м еди и ^
т'алантливой агитки, которая потом, оказывается настолько
сокьхудож ественны м произведением для своего времени,
" ? П н а ^ " ' ч т о Аристофан писал агитки. Ни в малейшей
с т ^ н и Аристофану не к а з а л ^ ь . что он должен писать к р ^
« ь Т ^ д ^ е с т ^ ь Г е
к о м е д и и , ' претендующие на вечность^ Он
« е Г о Гроде «ы н еи ти х «ревю*, вроде тех « A w < ««.е
которое, вероягно, многие
вас видела. Это бь.лк

остроумные ревю, ряд сцен, унизанных остротами и с у казанием иногда в зрительный зал пальцем; вот там сидит такойто.
е было рассчитано на злободневность. Но Аристофан
живет и еще, вероятно, долго проживет, хотя от ^ у ш и желаю
всем Аристофанам и Грибоедовым наконец умереть. Я от души
желаю, чтобы эти великие тени, которые до сих пор еще ж ал;дут живой крови и ею питаются, в один прекрасный дель ска­
зали: Мьше отпущаеши^ улеглись бы в заранее заготовлен­
ные золотые гробницы и после этого испэльзовались бы «ашим
поколением только п историческом разрезе.
Но. к сожалению, этого еще нет, к сожалению, они еше наши
сограждане, ,к сожалению, они ж ивут среди нас. потому что
живет то. против чего они негодовали. Живет то, к чему чув­
ствуешь отвращение, живет то, что надо презирать. Н адо нсд
этим посмеяться. Как это случается? Если человек заранее
оодумывает художественное произведение, которое должно жить
какой будет
• р тель через 100— 500 лет. какие тогда будут вкусы, как бы
тогда не показаться скучным, то такой автор обычно творит в
шиня
героИ' вечное небо, вечная женцина. и все ^применяет к своему сюжету, а на самом деле rajvoe
увядает. В .мумифицированном виде, поло­
женные в историческую банку с формалином, они иногда сохра1няются. но они годны только для м узея. Исходя из дей^^,ительио.сти: где твоя рука легла, уут ответь на большую
жизненную проблему, и тогда ты будешь настоящим современ­
ником. И если ты убудешь настоящим современником, то будешь
жить и в веках. Всякая великая комедия, которую мы знаем
есть агитка. Она агитка, потому что она высмеяла зло своего
времени и ударила по нему со всей силой. А если не ударишь
о всей силои. если не высмеешь современное зло. то. как бы
курьезно или живо по форме ни была написана к ;м е д ;^ я .- э г о
пустое времяпровождение. Д аж е оперетка только тогда Ж 1ш е т
^ т о и и а т еГ ^
известный уксус, если в ней захвачены
отрицательньге стороны своего времени. Как будто весело и
сладко, а пей — и скривишься.
® « “ “’■ОРЬ'Х случаях оказываются вели­
кими произведениями,
но, понятно, тогда, когда
это есть уда,,
исполинского размера.
Время имеет различные цели, и эти цели зависят от разные
условии. Когда вы едете в поезде по железной дороге пес^д
вами, если вы взглянете в окно, мечутся телеграфные столбы
мелькают шпалы. Если вы перенесете взгл яд « а более да.\екии п^ан. то можете
увидеть гору, которая вам
надоест,пока
вы проедете: она как будто стоит, не» движется. Т ак проусходит и в истории: изменяются отношения, проходят события.

уходят 11лри, целые династии, но иод этими прехо(Дящ,ими пла­
стами есть подпочва, есть основной тяжелый грунт, кото­
рый тянется на чрезвычайно далекие исторические перспек­
тивы.
Например, взять ту же культуру, те безобразия и безобраз­
ные извращения в жизни человека, которые были сопряжены
с определенными фазами, из которых нельзя выскочить. Не­
сомненно, «райское существование человека» до происхождени>;
частной собственности было полуголодным обезьяньим суще'
ствованием. Это было неизбежно, как неизбежны все после­
дующие эпохи,— капитализм, империализм и эпоха борьбы, в
которой мы живем.
М ы только сейчас доехали до того места, где катастрофиче­
ски в o6pbiBaiX, в вулканических недрах меняется огро’М'ная
тысячелетняя форм'ация « а новую. И когда по старому куль­
турному слою своей критической киркой ударит исполин, то он
пробивает ею почву до чрезвычайных 1глубм1н. Грибоедов бьет
сквозь чиновника николаевского в чиновника вообще. Он бьет
дальше — он бьет в эгоиста-человека вообще. И тогда оказьивается, что уда!р его кровоточащий, болезненный, бьет по отживающе­
му^ но еще живому. Удар остается целительным, пока не про­
ходит огромное количество времени вообще, пока не уходит с
нашего горизонта исторический поезд на самый, самый даль­
ний план.
О ктябрьская революция нанесла такой разгромляющии удар
старому миру, что от него полетели во все стороны черепки.
Ни одна революция, когда-либо происходившая на свете, не
может, хотя бы отдаленно, сравняться но радикализму, оо
своим разрушениям и пожару, который был зажжен на земле,
с Октябрьской революцией. Этот ножар еще горит, и при свете
его мы начинаем строить новое величественное здание, новый
гоад о котором человечество стенало столько времени. Он по­
степенно начинает сейчас возвышаться. Но смотришь кругом и
видишь, как из разных нор и щелей выползают знакомые га­
ды Эти гады начинают строить свои норы, ткать свою паути
^ каких пор они будут ползать? Где граница? Мо^жно ^
начертать магический круг и сказать, что за ним, вон там
обывательская нечисть, нэшманы и кулаки, старая и новая
бурж уазия, мещанство, а здесь — все честное, все те, которые
Z L m xH на эту сторону баррикад, весь героическии пролета­
риат, сделанный из одного куска стали, весь его коммунисти ^ ^
'^K ofV ^ oT tp^o ^ присмотришься, то увидишь, что нет Kpyi^a
дальше кото^рого не должны пролезать эти гады, что они
влезают во все щели временных построек, которые сейчас
создаются, н о р о в я т % л е з т ь
каменными глыбами вновь
и

м

е

ж

д

у

169

строящегося социалистического града. Влезая во все отверстия,
они всюду сеют тонкую пыль, заразу. М ы ее вдыхаем в себя, и
в нас самих заводится иногда омерзительная пакость.
Сама партия, которая является оплотом наших надежд,
иногда не свободна от заразы .
Периодические чистки, производимые партией, показывают,
в какой зараженной среде приходится жить. Что верно для
партии, верно д л я всякого умного, честного человека, дл я в с я ­
кого прогрессиста, д л я всех, кто строит п олож и тельи ую ж изнь
и кто должен ж кть рядом с носителя!М1И той заразы , которая
когда-то считалась здор овьем . Но радость наша в том, что
теперь все здоровое идет под красным знаменем и задуш ит
эту б'Олезть. И в этом смысле на своем поэтическом поприше
Грибоедов оказался) великим победителем. Он переж ил с в ^
время, ^а доживет, вероятно, еще до большей старости, чем та,
которой он достиг сегодня, ибо борьба, в которой он так б л и ­
стательно выступил, продолжается даже после того решитель­
ного поражения, которое нанесено в нашей стране всей мерзо­
сти житейской оружием Ленина и компартии.
■

иу

Сегодня в одной из газет я видел карикатуру, подписанную .
' « Совминовник»; человек в халате опит на софе. Его обстрели­
вают шрайтнелью, он храпит и ничего не слышит. Слово «халат^ с т ь » неразрывно связано с фигурой Ф амусова. Это его дух.
Он живет еще сейчас и храпом отвечает на требования жизни.
Жизнь посадила человека на высокое кресло, а он нашел кресло
удобным и начал там дремать. Вот картина, которая часто встре­
чается в разных кабинетах, и 'подчас в кабинетах, от которых
многое зависит. И чем больше двигаться от наиболее ярко си­
яющих центров к сумраку, тем больше найдем такого рода
вещей.
(
Во вчерашней газете я читал, что один мировой судьям, фа­
милия которого не была «С калозуб», а нечто вроде С калозубенко, имел основание не любить члена горсовета, и когда ему
удалось к нему придраться, хотя, как потом оказалось, пово­
дов для этого не было и его пришлось оправдать, то он захо­
тел ocpaiMHTb ^его перед всем городом. Он не остановился пе­
ред тем, что враг его был болен, велел его связать, и больного,
несмотря на сорок градусов температуры, привести и поса­
дить на скамью подсудимых. Это было у нас, в Советской
России, это сделал советский судья в отношении к члену
городского совета рабочих, крестьянских и красноармейских
депутатов.
Вы скажете: ну, какой же этот судья Скалозуб, у него нет
170

нн«а.ких погон, никаких знаков отличия, ^ьтуш ек, петличек и
нет у него никакого оружия? Но судья ведь ие сам лриволок
этого члена горсовета, а через советскую м илиц!^, которая в
данном случае сыграла ту роль, которую играл Скалозуб.
Скалозуб — это воплощение той военной власти, котора1я
является отличительной чертой всякого эксплоататорского го
сударства.
Энгельс говорил: государство есть организация, опираю­
щ аяся на группу вооруженных людей, при помощи которой
управляют в своих интересах господствующие классы. И мы
опираемся на группы вооруженных людей — на Красную ар­
мию, на милицию, чтобы управлять при помощи их в инте­
ресах нашего пролетарского класса. Н^омненно, что каждый
человек из нашего воениого или милицейского ашпарата являет­
ся трижды преступным Скалозубом, €СЛ1И он изиращает ха­
рактер нашего государства во имя приказа того или иного
мнтиого сановника.
,
Н ам пришлось ваять на службу старых бюрократов, иреди
ЭТ1П бюрократов есть и Ф амусовы и Скалозубы, о которых мы
слышим, читаем в газетах. Наша задача в том, чтобы эти язвь,
и изъяны излечить, причем часто излечивать приходится х,иоуогическим путем.
N
„
Более мелгкие гномы и демонята у Грибоедова, пожалуй, не
заслуживают и упоминаиия, однако, Молчалины, Загорецкие,
^ л о в ы . ко и е^ о . ЖИ.Ы-И сейчас. Это те, ° - м г о » ^ ОН по1ловат, «ераэборчив в принципах, но его все же можно
^ с т и ь в ход, потому что он п о к о р е н , послушен, делает все,
ч т Г ^ и к а ж у т , ,испол«итель«ый человек. Такие речи приходится
А ; это время те«ь Грибоедова ше«чет: вшомии
Молчалина. И рядом с Молчалиньш идут ^юди, л<^ие я ?
все руки, мастера находить всевовможные выходьь Опять тень
ГрибТ дова п о д «аэь.вает: вспомни Загорецко™. В с т р е ч а ^ я и
п « и й синтетический тип, в котором и не различишь, чего в
нем б о л ь ш е , — Молчалкна, Загоренкого или Репетилова. , тре
u m предлагает проекты, низкопоклонен, с язы ка мед течет,
1 Г 'т о L время это малюсенький Мефистофель или передонов" T p “h ^ “ в 'е Г ж и в . Но радости, будет тот час, когда Гр,ибоеГ ов-сати р и к'уж е ие сможет работать вместе с нами, потому
что э т а работа убудет уже кончена.
^
Но Грибоедов еще работает и как великии учитель д е м о ­
графии М ы не можем давать только одного Гривоедова. Надо
оаботать « а сов,ременный лад, в других услов1Иях. Коекто из массы грибоедовоких типов побледнел, не имеет прежзначения но зато выросли другие типы; некоторые же
о с т 'л Г Т р е ж к и м и . Нам нужна новая советски, сатирическая
171

комедия. 0<ia не будет иапоминать собой мощный удар чело­
века ^о железную скалу,— она будет напоминать человека, ко­
торый взял железную метлу и выметает сор во имя будущего.
Во времена Грибоедова мал был человек-борец по сравнению с
черной силои, с которой боролся. А теперь борец
громадная
сила, борющаяся за будущее. Сатирическая комедия — это си ­
ла, озонирующая воздух, это смех, который в высокой степени
нуи^ен. Русская драматургия является отсталым крылом в рус­
ской литературе, а комедиография есть наиболее отсталая часть
этого «ры ла. Великих комедий у нас не так много, но они с у ­
ществуют. И Фонвизин не совсем успокоился в своей могиле,
а тем более Грибоедов, Щедрин и более близкие к нам писатели. Н ельзя шроити ми'мо уроков, которые дают Островский,
Сухово-Кобылин. На1До у всех их учиться, а у Грибоедова
больше, чем у iKoro бы то ни было. У Грибоедова надо учиться
конструкции отдельных фитур. В одном из своих писем он
пишет: «У меня все портреты, я не унижаюсь до карикатур . ,
Но это вовсе не значит, что действующие лица списаны точно
с действительно существующих людей. Вряд ли это смог бы
сказать исследователь Ф амусова, Молчалина, Скалозуба. Эти
люди взяты синтетически. У Грибоедова все соответствует дей­
ствительности, все чистый художественный реализм, товар дан
без под'меси. Настоящий, подлинный портрет начинается! толь­
ко там, где он синтезирует целого человека в характернейших его
особенностях и в широкие типы.) Правдивый тип в литера­
туре
это и есть портрет, и чем он шире захваты вает, тем
более он приобретает художественности и общественной зна­
чимости.
В та^ом виде давал портреты Грибоедов, и притом в речи
и IB действии, а к этому комедиограф и призван. Синтетически,
не окарикатуривая, взять сквозь смех самую необходимую сущ ­
ность фигур, типизирующих целую полосу, целую породу в со­
временном 01бщ!бств1е, - этому нуж1н10 учиться, и этому, пожалуй,
ни у К 01Г 0 нельзя так научиться, как у Грибоедова. Я затрудн я­
юсь сказать, можем ли мы у кого бы то ни было, не исключая
даже Гоголя,— пожалуй, только выводя за пределы самую фи­
гуру Хлестакова,— найти фигуры такой же синтетической
силы.
Затем изумительнейший язы к Грибоедова. Пусть говорят,
что наш язы к находится в творческом процессе, и нам трудно,
невозможно писать грибоедовским языком. Грибоедов писал в
то время, когда язьик формировался: oih сформировался в под­
линном смысле слова только после Пушкина. Грибоедов же
создавал в самом горниле речи, он был огромным эксперимен­
татором, накопителем богатств, и мы в наше время должны
так делать. Классический язы к — это язык, который отражает
172

свое время с наибольшей полнотой. В критическую »поху, в котооую создавалась великая комедия, Грибоедов из изумительHoVo языкового материала, который ои с таким социальномузыкальным слухом подметил, сумел создать вещь, полную
жиз^.и, то есть подлинный драматический диалог, который жи­
вее еще. чем разговор, который течет между живыми лицами,
который весь дннамичеи в .каждом отдельном моменте существозаял1я человечества, .в котором постоянно выявляются со­
циальные классы людей, участвующих в этом диалоге. Самь и
монолог является здесь только содроганием души, в
момеят одинокой. Но вследствие страстных
^
сопиальной средой, в которой эта душа
^
почти каж дая отдельная
.грибоедовокого диалога пред
ставляет собой кристалл такой правильности,
воды, что мы взяли все полностью и украсили наш язык на
ф р а з а

СТО л е т

и, в ер о ятн о , ещ е д о л ьш е.

долж ен

остан ови ться на

Я ке могу в моей сегод-няш^ей речи, которая отнюдь не есть
уекция о Грибоедове, гово,рить о каждом образе Грибоедова
э

т

и

х

небольш их зам ечаниях.

Я очень рад, что Мейерхольд — живои талант нашего вреveH„ " попь?та;ся и в « Р а з о р е ., и в «Горе от У«а» начать
оаботу вскрывающую за смехом ужас и гнев, вокрьгаающую
L мишечГмн в которые они
- николаевским чинов^.„честяом— тысячелетние человеческие пороки.
чтГиТиотом будет тот, кто не понимает, какое колоссальное значение имеет классическая литература (а следовательно и
РоибТаовТ для пролетариата, потому что если человек описы­
с в о ю
губернию и л и \ езд за сто лет до на^:, то это значит
что он У Л О В И Л исторические причины . событии и ему УД^ось
Г Л т Г т а м кое-что. что набрасывает свою страшную тень « а всю
ч ^ о ^ е к а ,--в з я т ь хотя бы период ообствевннчества, «ото
“ L T n бГло реформировать. И мы должны подходить к
ц

е

л

и

л

и

с

ь

в а е т

Г

и

з

н

ь

®сеТо', что относится к произведе-чям Грибоедова и его
-м

-

r : - L

e =

^ ^ ^

- И ^ Г Г : п р = н : Г м Г ; о ^ Г ы “= ^ ^ ^ ^ ^

--t:

п очи сти ть,

осветить

т

«а
а

к

ка« к о ^

какой

S ecT L T rrr= ГрГект:;:г.

чтобы

“ ^ .ч а ^ у ю силу. Это та

^

го р ел о

н аи бо лее

осле-

з " :ч а !'Т о т о р ^ я Гтоит перед нами. Еще полностью жив Гри-

боедов, и лучшее почитаиие для Грибоедова будет именно то,
если мы, не отказы ваясь от задачи восстановить «Горе от ум а»,
как оно шло впервые (плохо, говорят, шло, не соответстеовало
замыслам Грибоедова), идя дорогой Мейерхольда,— а она
имеет лшого троп,— попытаемся дать Грибоедова так, чтобы
мощь его гения с помощью всей техники «аш ей эпохи сдела­
лась еще более явной и интересной.
Давайте говорить, что Гри1бое1дов жив, и м-ы должны сделать
ето^еще лучше, еще более живым. Д авайте воспользуемся тем
несчастным обстоятельствам, что его работа еще iflfe доде-^а/на,
и включим его в наш механизм, в наш человеческий алпарат,
с которым эту работу доделаем. М ы протягиваем через смерть
I рибоедову нашу т1рол€тарскую руку и говорим ему: «Здорово
живешь, товарищ Грибоедов!. Иди с нами работать. Т ы очеяь
хорошо начал чистить авгиевы конюшни. М ы еще не дочисти­
ли. Работа, правда, скорбная, но^твперь уж е гораздо более ве­
селая. Время доканчивать ее, Александр Сергеевич, пожалуйте
к н ам !»

м.

Ю. ЛЕРМОНТОВ^

Молодость Пушкина, до срыва наколившейся революцион­
ной ВОЛ1НЫ в
году, прошла под знаменем острой outicзиции к самодержавию.
Либеральное начало дней александровых сменилось аракче­
евщиной, и русское общество, сводившееся главным образом
к из1вестньш слоям помещичьего класса, выражало сугубое
недовольство своим положеииом. В головах декабристов в са­
мых (различных комбинациях уживалось аристократическое
стремление обуздать самодержавие и подчинить его своей
более просвещенной диктатуре с более или менее ясным пони­
манием. что сделать это без иоддержки народных масс невоз­
можно, и с разной степенью демократических уступок по от­
ношению к союзнику.
Если экономический и политическии смысл декабризма не
мог быть, за рядом исключений, сколькочнибудь доброкаче­
ственен по самой узости и специфичности той классовой сре­
ды которая являлась его носителем, то тем не менее на поч­
ве 'назревшего бунта против самодержа^вия развертывалась яр ­
кая. весенняя, свободная идеология. Ее основным выразите­
лем, основной фигурой, характеризовавшей особое кипение сил
и добрые надежды культурно-передового слоя страны, был
П ушкин и чрезвьгчайно л«ного
его поэзии додекабрьскГо п ер и од придает как раз этот яркий политическии
уклон молодого бунтарства.
^
„ лрни
Очень многое, не связанное прямо с политикои, но
тельное в произведениях молодого Пушкина, косвенно питалось
этим возвышенным настроением, чувством уважения к себе
L k к участнику большого течения, гордо противопоставляю­
щего себя тупому деспотизму.
1

8

2

5

о ч а р о в а н и я

^

Статья 1926 года.
175

Но пришел кульминационный момент восстания, оно ока­
залось
политически беспомощным, организационно др яб ­
лым, и за ним наступило полное торжество николаевского
режима.
Конечно, процесс этот не так прост. Те, кто воображают,
что Пушкин внезапно просветился се1рдцем и всей душой при­
ник к то каравшей, то ласкавшей его, как пса ib камерюнкерском мундире, царской деснице, проявляют непомерную пси­
хологическую тупость; Бо и те, кто думают, что Пушкин про­
сто лукавил, что он «адел на лицо более или менее законо­
послушную маску, под которой сохранилось лицо прежнего
ПуШ|КИ1на, тоже сильно упрощают сложный характер этого
проц€<:са.
Конечно, раздвоение мы иногда замечаем, мы иногда заме­
чаем под официальным лицом Пушкина его настоящую физи­
ономию, но черты этой физиономии как будто стерты, они
как будто деформированы^ жестким прикосновением официаль­
ной маски. А с другой стороны, этот внешний Пушкин,
конечно, все же великий, огромный Пушкин, который от
1825 года и до последнего издыхания писал произведения
! ^псвторимой ценности, отнюдь не был каким-нибудь лице­
мером.
М аска, сливаясь с подлинным лицом, приобрела многие чер­
ты оритинальнейшей человечности.
Пушкин довольно безнадежно путался, когда начинал рас­
суж дать о политике. Но ведь Пушкин не был политиком. По­
литика занимала 'второстепенное место в его мировоззрении, и
после декабрьского крушения он сознательно отодвигал ее « а
:.адний план. На передний план выступало служение искус­
ству как таковому.
Перед этим алтарем зажжены были тем более яркие лам­
пады, что высокое призвание жреца искусства как бы оправ­
дывало гражданскую пассивность.
Однако, недаром в своем «Памятнике» Пушкин упоминает
не только «о восславлении свободы», что, очевидно, относит­
ся к первому периоду его литературной деятельности, но и
о призывании милости к падшим. Он пронизал свою чисто
художественную творческую деятельность демократизмом иного
типа. Если он и не формулировал политически мятежных мыс­
лей, то всем существом своим он чувствовал права мелких
людей на внимание и на постепенное завоевание ими все боль­
шего места под солнцем.
\
Пушкинский реализм, пушкинские повести из жизни чело­
веческой мелкоты есть внутренний реванш, который либера­
лизм Пушкина, в самом благородном смысле этого слова,
берет таким образом с другого конца. Характерно, что в одном
'

176

из величайших произведений Пушкина, в «Медном всаднике»,
вступили между собой в острый конфликт две тенденции, и
спор их остался неразрешенным: тенденция беспощадного госу­
дарственного строительства, которой Пушкин старался оправ­
дать и свое примирение с Николаем, и теяденция защиты прав
каждой отдельной личности.
Наконец, еще одним психологическим выходом, еще одной
формой преображения той боли, которую все-таки носил внут­
ри себя Пушкин, той печали о гибели молодых революцион­
ных надежд, являлась широкая мировая печаль, которая свое0 б р а э )Н 0 Й г о л у б о в а т о й дымкой охватывает все го р ем ы ч 1 Н Ы € п р о ­
изведения зрелого Пушкина в параллель к тому смеющемуся
солкцу, в котором купались произведения юности.
Его последователь и великий ученик, быть может, ни­
когда не видавший его в жизни, но спевший ему потрясаю­
щую панихиду, Лермонтов, не мог простить ему такого малоНо был ли Лермонтов революционерам? Если он был им, то
мы должны воздать этому молодому поэту особую хвалу, ибо
одно дело — быть революционером ©месте со воеми^ а другое
дело — быть революционером почти в одиночестве. Мы можем,
однако, сказать, что декабрьское восстание и его бунт, подчас
представляв^шиеся Лермонтову, как это и естественно, чем-то
демоническим, аналогичным бунту дьявола п р о т и в бота, в
то же время привлекали его громадные симпатии. А^^ониче
ские протестанты скорей осуждаются Лермонтовым за свою
слабость, за то, что они побеждены, за то, что они
как бы ненужными в жизни, сам же мятеж влечет к себе Аер* ^ ^ д ^ сам представителем мелкопоместных дворян, Лермон­
тов нена1в«дел большой свет, смотревший на него сверху вотз,
неназидел жандармское самодержавие. Правда, дворянин, офя^
ц Г в L m
п о д «».ал с я на защиту «порядка». к<т^ьш
Г к Д е - г о концов был ведь дворянским; во ш овь и вновь
бу^г^^жое, „.лкопомещячье и еще более того
жившее в Лермонтове, взрывало эту тонкую плеику б л а г ^
*ерен«осги и придавало всей поэзш, Лермонтова глубоко про" ™
^ Д ‘Г Г ™ н . м а л , что выхода на подлинно революпиоинтпо дорогу нет, если он был в таком смысле поэтом без
то ведь в этом его гигантская заслуга, ведь он
легео сгать поэтом поимирения с
R ^ b и сам великий Белинский, прямо гениальный предсгави
~ л ь разн“ н.Г цТ в, колебался и до«>дил до им самим со сты­
дом вспом и н авш егося примирения («Бородино») и почти отч а ^ о г о признания бессилия едва аросн увш еи сл вольной мы
in
12

А. ЛунамаРСкий

ели, np аж далекого чувства пер>ед свинцовым идолом, раздавив­
шим! Россию.
Я не буду остаиавливаться на личных переживаииях Л ер ­
монтова, на его прямо-таки диких столкновениях с большим
светом, на дуэлях, иа его дерзостях, которые заставили само­
державие сослать его на К авказ, при общем сочувствии так
называемого общества.
Сам Лермонтов так оценил это невольное освобождение от
центров российской официальщины:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ.
Быть может, за хребтом Кавказа
Укроюсь от твоих пашей.
О т их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.

А ведь это написано уж е в 1841 году, в год смерти Л ермонтова. М еж ду тем особенно яркие революционные проявле­
ния его музы сконцентрированы в молодости. Их я думаю нал о м 1 Н и т ь здесь молодым читателям, которые, вероятно, не зна­
ют всех этих стихотворений. Вскоре после стихотворенил «Н о в­
город», включавшего в себя несколько резких и рискованных
строк против Аракчеева, Лермонтов пишет свое замечатель­
ное «Предсказание» со страшной пометкой в скобках: «Это
мечта».
Грядущ ая великая российская революция, которая описана
в этом удивительном стихотворении, берется Лермонто­
вым! не как буря в стакане воды, вроде происшествия на Се­
натской площади; в зловещих, но широчайших картинах этой
маленькой поэмы мы узнаем поражающее п р е д ч у в с т в и е всего
трагизма, всего скорбного величия гигантского потрясения, пе­
режитого нами в 1 9 1 7 — 1 9 1 8 годах. Конечно, п р е д с к а з а н и е
о Ленине носит на себе печать того же двойственного отно­
шения к д е м о 1Н1И ч е с к о м у в революции. Будущий вождь потря­
сающего перев'орота беспощаден, «в нем все ужасно и мрач­
но», но это «человек с возвышенным челом», это человек
мощный, это порождение и вождь гигантского потрясения всей
страны, без которого Лермонтов не мог себе представить дей­
ствительного восстания замученного народа. Вот это стихотво­
рение:
Настанет год, России черный год.
Когда царей держава упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
178

и пищей многих будет смерть и кровь.
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон.
Когда чума от смрадных мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать.
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек.
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь и поймешьл
Зачем в руке его булатный нож.
И горе ДЛЯ'тебя! Твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон,
И будет все ужасно, мрачно в нем.
Как вид его с возвышенным челом.
Читатель спросит: « А что' ж€ дальше? Ведь у нас за ужас
ным временем, о котором, писал Лермонтов, наступило успо­
коение и paqi'BCT жизни на новых началах. Ьыть может, Аермонтов видел и этот другой берег красного мо.ря революции,
но, может быть, видел его только в тумане». Но какчлг чутьем
должен был обладать мальчик (Лермонтову было тогда всего
шестнадцать лет), чтобы почувствовать эту таящуюся в нед­
рах русского народа ужасную грозу чуть не за столетие до
ее наступлш ия! Год июльской революции во Франции мобще
вызвал потрясающие революционные .кризисы в мрачной и ве­
ликой душе юного поэта, ибо в том же году он пишет дру­
гое мало известное реЕОЛЮЦионное стихотворение:
И день настал, и истощилось
Долготерпение судьбы.
И море шумно ополчилось
На миг решительной борьбы.
^
И быстро поднялися волны.
Сначала мрачны и безмолвны.
И царь смотрел, и, окружен
Толпой льстецов, смеялся он.
И царедворцы говорили:
«Не бойся, царь... Мы здесь, вели.
Чтоб берега твоей земли
Стихию злую отразили.
Ты знаешь, царь, к борьбе такой
Привык гранитный город твой».
И гордо царь махнул рукою,
И раздался его приказ.
Вот ждет довольный сам собою.

12

т

'

Что море спрячется как раз.
Дружины вольные не внемлют.
Встают, ревут, дворец объемлют .
Он понял, что прошла пора.
Когда мгновенный визг ядра
Лишь над толпою прокатился
И рой мятежных разогнал.
И тут-то царь затрепетал
И к царедворцам обратился.,.
Но пуст и мрачен был дворец.
И жлет один он свой конец.
И гордо он на крышу входит
Столетних царственных палат
И сокрушенный взор наводит
На свой великии пышный град.

Самым замечателЬ(Но1м является четверостишье, явно говоря­
щее о декабре:
...*
Когда
Лишь
И рой

прошла пора.
мгновенный визг ядра
над толпою прокатился
мятежных разогнал.

Таким Лермонтов рисует, как неизбежное будущее, новое
народное восстание против царя, которое приведет к крушению
трюна. Приведем и другое стихотворение этого плодотвор­
ного года. Н а 10 июля 1830 года он пишет следующие
строки:
Опять вы, гордые, восстали
З а независимость страны,
И снова перед вами пали
Самодержавия сыны.
И снова знамя вольности кровавой
Явилося — победы мрачный знак.
Оно любимо прежде было славой,
Суворов был его сильнейший враг...

Правда, неизвестно, как дальше продолжал бы он это сти­
хотворение, но на это мы имеем отчасти ответ в стихотворе­
нии «Н а 30 июля»:
Ты мог бы'т> лучшим королем,
Ты не хотел. Ты полагал
Народ унизить под ярмом,
Но ты французов не узнал.—
Есть суд земной и для царей,
18 0

Провозгласил он твой конец
С дрожащей головы твоей
Ты в бегстве уронил венец.
И загорелся страшный бой...
И знамя вольности, как дух.
Идет пред гордою толпой,
И звук один наполнил слух,
И брызнула в Париже кровь.
О, чем заплатишь ты, тиран.
З а эту праведную кровь.
З а кровь людей, за кровь граждан!
Когда последняя труба
Разрежет звуком синий свод.
Когда откроются гроба
И прах свой прежний вид возьмет,
Когда появятся весы
И их подымет судия.
Не встанут у тебя власы.
Не задрожит рука твоя?
Глупец! Что будешь ты в тот день,
Коль ныне стыд уж над тобой?
Предмет насмешек, ада тень.
Призрак, обманутый судьбой...
Бессмертной раною убит,
Ты обернешь молящий взгляд,
И строй кровавый закричит:
«Он виноват! Он виноват!»

^

,

*

После этого уж не может быть нил<акого соммния. в гаком
настроелии внимал Лермонтов «шумам парижских
ре 1 ^ л е того из-под пера его выходят такие строфы, «апи
санные в Новгороде:
Сыны снегов, сыны славян,
Зачем вы мужеством упали?
Зачем?.. Погибнет ваш тиран,
Как все тираны погибали...
До наших дней при имени свободы
Трепещет ваше сердце и кипит...
Есть бедный град, там видели народы
Все то, к чему теперь ваш дух летит.

о
такжее ии ^стихотворение
«Пир Асмодея».
Оно
Замечательно
такж
^
некоторые
д о в о л ь н о
длинное
Дсмодея в прясутствии «великого
С ^ а »
явлГ.отся три демоиа. Первый «рииосит в

,
^

^

•г'
/Г

л

т

подарок Асмодею м р дц « женщины, которая «многим
це обещала и никому его не отдала». Подарок каж ется А смодею слишком не новым. Второй демон говорит так:
«На стол твой я принес вино свободы.
Никто не мог им жажды утолить,
Его земные опились народы
И начали в куски короны бить.
Но как помочь? Кто против общей моды?
И нам ли разрушенье усыпить?
Прими ж напиток сей, земли властитель,
Единственный мой царь и повелитель».
Т ут все цари невольно взбеленились.
С тарелками вскочили с мест своих,
Боясь, чтоб черти не напились.
Чтоб и отсюда не прогнали их.
Придворные в молчашии косились,
Смекнув, что лучше прочь в подобный миг...
Но главный бес, с геройскою ухваткой.
На землю выплеснул напиток сладкий.

Наконец, приведу еще одно стихотворение: «Последний сын
вольности». Д л я нас важны лишь некоторые стршси этой боль­
шой. неарелой. но пракшшутой огромным пафосом поэмы:

,

. \

■/

,

Увы ! под властию чужой
Склонилась гордая страна,
И песня вольности святой
(Какая б ЦП была она)
Уже забвенью предана.
Свершилось. Дерзостный Варяг
Богов славянских победил,
. Один неосторожный шаг
Свободный край поработил...
Но есть поныне горсть людей
В дичи лесов, в дичи степей:
Они, увидев падший гром.
Не перестали помышлять
В изгнаньи дальнем и глухом.
Как вольность пробудить опять.
Отчизны верные сыны
Еще надеждою полны.

I
%

i*

Описывается нечто вроде военного совета этих еще не впол.не побежденных носителей воли. Вадим просит Ингелота спеть
песню, в которой тот рассказывает повесть о призыве врагов:
182

\

«Обманулись вы, сыны славян.
Чей белеет стан под городом?
Завтра, завтра дерзостный Варяг
Будет князем Новогорода,
Завтра будете рабами вы...
Тридцать юношей сбираются:
Месть в душе, в глазах отчаянье...
Ночи мгла спустилась на холмы.
Полный месяц встал, и юноши
В спящий стан врагов являются».

Следует описание битвы и победы Рюрика. Вадим клянется
бороться до последней капли крови.
О л говорит о Рюрике:
«Иль он, иль я: один из нас
Падет, в пример другим падет...
М олва о нем из рода в род
Пускай передает рассказ,—
Но до конца вражда»... Сказал
И на колена он упал,
И руки сжал, и поднял взор,
И страшно взгляд его блестел,
И темнокрасный метеор
Из тучи в тучу пролетел.
i

Дальше следует длинное описание характера Вадима и раз­
ных обстоятельств.
Рюрик спокойно кйяжит.
Вотще душа славян ждала
Возврата вольности: весна
Пришла, но вольность не пришла.
Их заговоры, их слова
Варяг-властитель презирал;
Все их законы, все права.
Казалось, он пренебрегал.
Своей дружиной окружен
Перед народ явился он,
Свои победы исчислял.
Лукаво речью, убеждал.
Рука искусного льстеца
Играла глупою толпой,
И благородные сердца
Томились тайною тоской...

,

‘

'
*■

j)
^

•V

Но ВОТ настал праздник Л ада. Следует описание этого празд­
ника. В довершение всех обид Рюрик еще заинтересовывается
183

девушкой, которая лк>бит Вадлма. Заметьте, что здесь тот
же мотив, который в измененном виде служ ит основой вели­
чайшего зрелого произ1ведения Лермонтова «Песня о купце К а ­
лашникове». Д евуш ка прибегает к матери и рассказы вает о
насилии, совершенном над ней князем. Описывается гибель ее
под клеймом этого насилия.
Жалели юноши о ней.
Проклятья тайные неслись
К властителю.
I

Вадим все более проникается жаждой мести за позор своих
соплемеиников и свой собственный. Он воз1вра1цается из и з­
гнания, весь полный этим бунтующим чувством. Он боится.
«Быть может праведную месть
Судьба обманет в третий раз»...
Так юный воин говорил,
И влажный взор его бродил
По диким соснам и камням
И по туманным небесам.
«Пусть так,— старик ему в ответ,—
Но через много, много лет
Все будет славиться Вадим
И грозным именем твоим
^ Народы устрашат князей.
Как тенью вольности своей, ,
И скажут: он за милый край,
Не размышляя, пролил кровь.
Он презрел счастье и любовь...
Дивись ему и подражай».

Вадим находит свою возлюбленную мертвой. Описание это­
го происшествия полно мрачным пафосом. Далее следует изо­
бражение праздничного жертвоприношения в Новогороде;
^

*

184

Рассыпались толпы людей,
Зажглись огни, и пир шумит
И Рюрик весело сидит
М ежду седых своих вождей.
Но что за крик? Откуда он?
Кто этот воин молодой?
Кто Рюрика зовет на бой?
Кто для погибели рожден?
В своем заржавом шишаке
Предстал Вадим: булат в руке.
Как змеи, кудри на плечах,
Отчаянье и месть в очах.

С ле д у е т бои. К м язь кидгиется ага В ад 1И1ма, обиаж ивш ега меч^
Так над пучиной бурных вод
На легкий челн бежит волна
И сразу лодку разобьет
Или сама раздроблена.
И долго билися они,
И долго ожиданья страх
Блестел у зрителей в глазах,
Но витязя младого дни
Уж сочтены на небесах...
Дружины радостно шумят...
И бросил князь довольный взгляд.
Над непреклонной головой
Удар спустился роковой.
Вадим на землю тихо пал.
Не посмотрел, не простонал...
Он пал в крови, и пал один —
П оследний вольный славян и н .

бросают совершенно
определенный в'З-гляд на всю поэму. Юноша Лермонтов хотел
исполи'ить тот план, который был задуман Пушкиным в Ки­
шиневе. Пушкин тоже хотел написать поэму о Вадиме. Испол­
нение этого аамысла молодым Лермонто1Вым мелодраматично и
фальшиво, но внутреннее чувство, обуревающее его, несомнен­
но. Покойный Маслов (см. «Пуш1кин в мировой литературе».
Сборник статей, Госиздат, 1926 , статья «Посла1Ние Пушкина
к Лермонтову в 1830 году») приводит исчерпывающие доказа­
тельства, так сказать, чисто персонального столкновения ре­
волюционно настроенного ученика с его горячо любимым, но
поникшим головой учителем. В 1826 году Пушкин пишет свои
стансы «В надежде славы и добра». Это стихотворение, со­
держащее в себе настоящую капитуляцию по отношению к Ни­
колаю, потрясло тех из друзей Пушкина, которые еще не чув­
ствовали себя одомашненными и прирученными. Но, не огра­
ничиваясь этим, Пушкин пишет второе стихотворение.
Слова «последний 1Вольный славянин»

Д РУ ЗЬ Я М

[1828 г.]
Нет, я не льстец, когда царю
Х в а лу свободную слагаю:
Я смело чувство выражаю.
Языком сердца говорю.

185-

»

Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

'
f
,
^

О, нет, хоть юность в нем килит,
Но не жесток в нем дух державный:
Тому, кого карает явно.
Он втайне милости творит.

’

«

Текла в изгнаньи жизнь моя,
Влачил я с милыми разлуку.
Но он мне царственную руку
П о дал— и с вам^ снова я.

Царь Николай остался совершешяо доволен этим стихотво­
рением, но печатать его запретил. Пушкин представил его в
аен зуру только в марте 1830 года. Д аж е Языков, к о т ^ ы й
вовсе не был радикалом, пишет об этом стихотворении: «С ти­
хи Пушкина «К друзьям » — просто дрянь. Таковыми стихами
никого не похвалишь, никому не польстишь». И вот Л е ^ о н
тов с обозначением «К трем звездочкам:*> пишет послание 11ушкину. Теперь уже нельзя сомневаться, что это именно пер­
сональное послание к Пушкину.
К*.**
[1830 г.]
,

186

О, полно извинять разврат!
Ужель злодеям щит порфира?
Пусть их глупцы боготворят,
Пусть им звучит другая лира.
Но ты остановись, певец.
Златой венец не твой венец.
Изгнаньем из страны родной
Хвались повсюду как свободой;
Высокой мыслью и душой
Ты рано одарен природой;
Ты видел зло, и перед злом
Ты гордым не поник челом.
Ты пел о вольности, когда
Тиран гремел, грозили казни;
Боясь лишь вечного суда
И чуждый на земле боязни,
Ты пел, и в этом есть краю
Один, кто понял песнь твою.

•

Говоря о с«6е: «один, кто понял», Лермонтов, конечно, не­
сколько преувеличивает, но немного, ибо, действ'итсль'но, Лер­
монтов в 1830 году являлся как бы последышем, последним
и глубоко искренним эхом декабрьских настроений. Надо при­
бавить к этому, что Лермонтов до конца своих дней остался
верным революции. Нечего и говорить, что во всей нашей ли­
тературе найдется немного стихотворений, полных такими жи­
выми раскатами благородного гнева против аристократических
паразитов, как великое стихотворение Лермонтова «Н а смерть
Пушкина». Но и вся надор1ванность Лермонтова, его «Герой
нашего в|рвмени», о котором чуткий Белинсмий говорил, что это
человек могучий, таящий в себе широкие возможности, но по­
павший в безвременье; его удив(ительи0е печальное «Я гляж у»,
где все свое поколенье (и себя в том числе) Лермонтов кля­
нет именно в качестве жертв безвременья,— все эти произведе­
ния свидетельствуют о том, что TOiOKa Лермюнтава была не то­
ской тунеядца, щеголявшего в гамлетовском плаще, что он шел
бесконечно дальше дворянской обывательщины Бвтения Оне­
гина, что этот мрак порожден был именно невозможностью най­
ти жизненные формы, которые были бы по плечу его гигант­
ской и мятежной натуре.
Недаром Белинский, познакомившийся с Лермонтовым, ког­
да тот сидел на гауптвахте, Белинский, Kotopbm сам был ума
палата, прежде всего отмечает поразительный ум этого молодо­
го офицера. К ак смешно, что в лермонтовской песне «О купце
Калашникове» хотели* видеть какую-то гармони4о, какое-то при­
мирение, как будто сводившее двадцатисемилетнего поэта к то­
му же аккорду, который звучал в предсмертные годы Пушкина.
Д а, конечно, форма «Купца Калашникова» поражает своей зре­
лостью. В смысле классической законченности это произведение
стоит на равной высоте с лучшими творениями Пушкина. Но
разве не чувствуется, что в нем есть заряд гигантского мяте­
ж а ? Разве не изумительно, что в песне «О купце Калашникове»
выпирает в качестве носителя бунта представитель третьего со­
словия ? Ехли этот представитель третьего со слювия еще не осме­
ливается поднять руку н^а ца|ря, а. только на его любимца, то
тем не менее все там) сводится к противопоставлению п|)Оснувшейся чести горожанина царским капризам, царской силе само­
властия. С другой стороны, Калашников взят Лермонтовым не
как горожанин-буржуа, а в совершенном согласии с первона­
чальным духом буржуазных революций, как представитель на­
рода в смысле знаменитого выражения Сьеса: «Третье сословис — ничто, оно должно быть всем». Третье сословие обнима­
ло здесь и все те массы, которые толпились за ним и поддер­
живали его протест против двух первых.
Если дуэль Пушкина была не случайной, если она была под187

лейшей формой убийства, все-таки мозолившего общ еству гл а ­
за недостаточно примирившегося с ним гения, то то ж е самое
® Лермонтове. Припомните только, что писал
в 1830 году в «Аитературной газете» П. В язем ский:
«М удрено ли, что люди, возвышенные мыслями и чувствами
своими, сближаю тся едииомыслием и сочувствием? М удрено ли,
что Расин, М ольер, Депрео были др узьям и . Прадоны и тогда
называли, вероятио, связь их духом партии, заговором аристо­
кратическим. Но дело в том, что потомство само пристало к этой
партии и записалось в заговорщики. Де1ржавин, Хемнииер и
Капнист, Карамзин и Дмитриев, Жуковский и Батюшков, к а ж ­
дые в свою эпоху современники и более или менее совместники
были такж е сообща главами тайного заговора дарования
против дюжинной пошлости, вкуса против безвкусия, образованиости против невежества» (Пушкин в мировой литера­
тур е». Сборник статей Г И З , 1926 , стр. 30 ).
Ослепительным метеором промелькнул гений Лермонтова на
сумрачном «еб е тридцатых годов. В шестнадцать лет он писал
стихи, которые могли постав:ить его бЛ]И13Ко к вершине русской
поэзии, в двадцать восемь его уж е не было. Но наша молодежь
должна знать подлинного Лермонто1ва и должна чтить его,
ибо он ее родной старший брат; он всю жизнь был молод, но
молодость его кипела страстью, протестом и тоской. Группа
комсомольцев с глубоким волнением прочла на памятнике
Пушкина в Остафьеве слова: «З др авствуй , племя младое, не­
знакомое». Лермонтов своими революционными стихами такж е
за целое столетие шлет свои привет прюдолжателям русской
революционной поэзии.

н. в. гоголь»
Страшна судьба Гоголя. Вообще трудно себе представить в о
всей истории русской литераторы более трагический образ. Его
острый черный силуэт тем более ранит, что ведь одновремеиио
с ЭТИ1М 1 оголь — царь русского смеха.
Несмотря на то, что при малейшем усилии памяти в вашем
мозгу возникают сотни комических положений, карикатурных фи­
гур и физионю(мии^ уморительных словечеж, ®.се же кг>айне трудио мне по крайней ме,ре, лрвдста1зить cei6e в е с е л о г о Го(голя.
Конечно, над его остроумием хохотала вся читающая Русь'
от наборщиков, у которых шрифт валился из рук от смеха, до
Пушкина, и продолжает хохотать сейчас в ли^е каждого ново­
го ученика игколы первой степени, у которого расплываются
губки « а д книжкои Николая Васильевича.
Опираясь на портрет, стараешься представить себе у к ­
раинца с узкими, омеющи1м:ися.\ орехового цвета, искрящимися
лукавством и наблюдательностью глазами, с обильными, тщ а­
тельно причесаиными волосами, полного своеобразной само­
уверенности, готового подчас на хлестаковские выходки, вечно
впитывающего в себя все курьезное и перерабатывающего этот
материал в бессмертный смех.
И никак не можешь удержать перед собою этого образа. Он
заслоняется вновь другам Гоголем: желтым, худым, ка« скелет,
обтянутый кожей, с неестественно вытянутым носом, с потух­
шими губами, согбенным, угловатым, бесконечно скорбным, уби­
тым, задумчивым, движением руки бросающим лист за листом
свою рукопись в огонь, помешивающим щипцами, в то время
как лицо его странно озаряется пожиааюшим его душу при ви­
де этих листочков огнем, котооый игоает в глазах, потускнев­
ших, ушедших в себя и переставших даже бьггь печальными от
б е с к о н е ч н о й муки.
* Статья 1 9 2 4 года.

189

Конечно, с самого начала в Гоголе было много противоречий,
с самого начала душ а его была богата эл€ментал1и м учитель­
ными.
М ы анаем, «апримёр, что он был болезненно, почти о твр а­
тительно честолюбив. Ум его был зан ят грандиозными мечтами,
граничащими с манией и иногда делавшими его каким-то ге­
ниальным Недопиокиным. Это честолюбие заставляло его все
время братьоя за разрешение проблем, абсолютно не бывших
ему по плечу. И свою болезненную развязность он сам распял
потом л е только со смехом, но и с внутренним страхом и р а з ­
дражением в фигуре Х лестакова.
Это непомерное честолюбие, рев<нивое и подозрительное, лег­
ко получало раны. Горестное положение «русского сочинителя»
усугубляло такие (возможности. Н е будь даж е в Гоголе этих
хлестаковскнх замаш ек, то и тогда самолюбию его ж изнь на­
несла бы железные щелчки. А пр/л своеобразном сдержанном
«им)периал)изме» его, щелчков таких приходилось переживать
^ е н ь много. И тут вырисовывалась др угая сторона ГоголяХ лестакова — его огромная неуверенность в себе.
Это ведь часто бывает; много внешнего апломба, большие
запросы, грандиозные мечты, и за всем этим, рядом со всем
этим, целая пропасть робости, робости провинциала, робости
человека, у которого никогда не ладилась половая ж изнь, ро­
бости, подчас повергавшей Гоголя в настоящую, одичалость и
грубую замкнутость.
Вероятно, часто бывало, что вспенившиеся порывы Гоголя,
его волшебные постройки распадались от какого-ниГ>удь толч­
ка. Т огда он угасал ‘ весь, фейерверк портился, он стгшовился
похожим на какую -то мокрую ворону, забившуюся в угол и
пугливо насупившуюся.
Кто же не знает теперь, что Гоголь был романтик и вместе
с тем натуралист. Его положительные тшты даж е в сказочных
его произведениях всегда трафаретны и лубочны; например:
знаменитые описания его, припомним хотя бы «Д непр», не
имеют ничего общего с действительностью и сбиваются на в е ­
леречивые фразы.
Это не значит, конечно, чтобы Гоголь-романтик был вообще
слаб. Нисколько. Н авеки и для всех жив)гг в его произведе­
ниях многие поверья украинского народа, навеки и для всех
созданы им сказки, то неудержимо смешные, то непобедимо
страшные. И просто выбросить Гоголя-^романтика и просто ска­
зать, что живым и интересным' он становится только тогда, ко­
гда опирается на конкретные, материальные рожи и сиены из
помещичьей Печенегии, конечно, нельзя.
Удовлетворяла ли романтика Гоголя какую -нибудь сторону
его души? Конечно, это не было случайно, это не было какое190

нибудь постороинее влияние, скажем, Гофмана или других. Ро­
мантика и фантастика Гоголя были совершенно законным пло­
дом его природы.
Гоголь, как и Горький, страстно хотел красоты. Это общая
черта, присущая почти всем художникам, но можно сквозь их
произведения прощупать, каков их рай, каковы пределы их
мечты в области красивого в соответственном смысле этого
слова.
Раз.ве не чувствуется, например, за всеми тпроизведениями
Короленко гармоничного подъема к какой-то царственно эл­
линской мечте, к ка1кой-то музыкальной, солнечной жизни, где
мудрые и полные любви люди величаво мыслят, разговаривают
и двигаются на фоне классического пейзажа. Н ад всем русским,
что есть у Короленко, над всей его сердобольностью, над все­
ми его протестами или, вернее оказать, под всем этим и в ка­
честве родника всего этого живет гармоничная, уравновешен­
ная, на какой-то блестящий кристалл похожая душа Влади­
мира Галактионовича, ж аж дущ ая в дополнение к себе такого
же кристального, у р а в н о в е ш е н н о г о мира.
^ ^^хов? Д л я Чехова идеальный мир Короленко был бы,
пожалуй, скучен. Он никогда не любил и не мог лю(бить з ак о н ч е н н ы х форм. Его идеальный мир должен был бы быть
весь изящным, ажурным, полным «аким-то т р е п е т а н и е м
к р а с о к и ароматов, с ч а с т л и в ы м к а к и м - т о п о л упр и з н а н и е м ,
к а к и м-т о у г а д ы в а н и е м д р у г о т
д р у г а т а я щ и х с я в с а м о м ч е л о в е к е или д а ж е
3 п р и р о д е м н о г о о б е щ а ю щ и х т а й н... Это мир ночи
с небом в алмазах, это мир беглых и тем более драгоценных
н а с л а ж д е н и й . Это не хорал, не спокойное дорическое мол­
чание, но трепетно зозущ ая и загадочная музыка, какая р аз­
вивалась от Шопена до Дебюсси.
По сравнению с этими глубокими эстета)ми новой русской
литературы Горький грубоват. Его красота несколько аляпова­
та, аю я р к а , и когда он описывает природу, он становится
весь четкий, весь наливается ;красками, иногда наподобие оле­
ографии.
Ему нужно синее небо, синее море, золотое солнце, яркие
цветы и какие-то люди, смуглые и белозубые, огненноглазые,
в ярких костюмах, в сплетениях пляски страсти, с вольными
выкриками и дикой песней. Его рай — южный, цыганский.
Но каждый из этих трех писателей тем не менее т о с к у е т
по этому своему раю, который мы бледными намеками стара­
лись наметить здесь. И глубокое противоречие между этим
раем, всегда покоящимся на внутреннем согласии и победе бла­
гого начала, и жизнью, как она есть, есть та мука, которая
рождает художественные перлы.
]Я1
V

К ак я уж е сказал , Гоголь несколько родственеи Горькому в
этом отношении. Е1сли ваять самые красивые о п и с а н и я приро­
ды у Гоголя, если в зять его положительные типы, его кузн е­
цов и казаков, его парубков и дивчат и противопоставить им
подобные же элементы из сказок и полусказок Горького, и з­
вестная родственность брослтся в гл аза. Н о все равно, ж ивет
ли в^ мечтах Гоголя преклонение перед широкой казаикой ста­
риной или см)ггно мерещ'ится ему какое-то счастливое будущ ее
V краины, полное смеха, песен, могущее всей своей молодой
грудью отдаться ласкам солица и ветра, все равно — мечта эта
целой пропастью отделена от кривляющейся жизни тогдашией
идиотской России, в недрах которой должен был ж ить и р а з­
виваться Гоголь.
Сейчас я хочу обратить внимание читателя не на самый факт
противоречия мечты и действительности, а на особые мучи­
тельные комбинации в Гоголе. Все толкало его на то, чтобы
быгь только романтиком. В правильно раз1ВИТом обществе Го­
голь должен был бы стать автором широчайших сказочных
фресок, И та некоторая бессодержательность, шоколадность,
что ли, в которой упрекает его товарищ Переверзев, совершен­
но исчезла бы при этом. В с к о р м л е н н ы й г р у д ь ю с ч а ­
стливого
человечества,
Гоголь, несомненно,
б ы л бы с ч а с т л и в ы м ч е л о в е к о м и п о э т о м с ч а ­
стья, поэтом веселья и радости, разли ты х в
п р и р о д е и ее з д о р о в ы х д е т я х .
Н о в TOM'-ТО и дело, что жизнь не позволила ему уйти в
царство грезы, и Гоголь сам, конечно, сознавал, что этого
нельзя. Не в, том смысле, чтобы ка1кая-нибудь цензура запре­
щала ему писать вещи в духе «Т ар аса Б ульбы » или «М айской
ночи», но в том смысле, что.он сам (понимал малую ценность
^ к и х произведений на фоне кошмарной действительности.
Просто сказочником быть при этих условиях казалось Гоголю
недостойным.
Кричащее противоречие между миром, жившим в его душе и
авучав1ШИ1М в унисон с украинской природой, и пошлой дей­
ствительностью манило к себе. Подлые рожи быта дразнили и
звали к отлеухе.
Не только в русской литературе встречаем мы карикатуристов-бытописателей, злобных разоблачителей всей скверны
буржуазного быта вследствие коренной романтики, коренного
п аф ^а и чувстаа красоты в душе писателя. У каж у лгамоходом
на Ф лобера. Флобер всем своим существом был мечтатель и
полностью находил себя только в своих грандиозных картинах
«С аламбо» и в «Видении святого А нтония». Конечно, и эти
^ о и эведен и я проникнуты горечью, но в них вое грандиозно.
Ф лобер в своем рае искал не счастья, а размаха, силы и цело192

^н о сти страстей, какой-то дух захватывающей насыщеш1осги.
с#того-то он и не находил в действительности, и отсюда не
только его очарователыный реализм, страннаш и до сих пор
^ е , по-моему, не 'нашедшая достодолжной оценки «Госпожа
Ьовари >, но прежде всего беспощадная, злая, сама своей осяза­
тельностью задушенная сатира «Бувар и Пекюшэ». Флобер
превратил свое золотое перо в ядовитую стрелу и пустил ес в
наглую рожу буржуазии з а то, что она маячила перед ним,
з а г о н я я собою все перспективы и о т р а в л я я все его сны.
Т ал и Гоголь от романтики повернулся к карикатуре вследс т ^ е ненависти « быту, а не вследствие любви к нему.
В людях Т 0И1К 0 Й организации есть некоторый инстиикт само­
сохранения в социальном по,рядке. Помните, М аркс на обвине­
ние Гёте в олимпийской холодности и в самоустранении от
жизни сказал: «Н адо быть благодарным Гёте за то, что он
спрятался, как черепаха, в свой з<вездоносный сюртук министра,
чтобы его не изранила и не убила мелкая действительность,
его окружаю щ ая». Я не цитирую здесь точно М аркса, у меня
нет под руками его статьи, опубликованной в свое время С тру­
ве в журнале «Н ачало», но я ручаюсь за правильность мысли
и нахожу ее, эту мысль, чрезвычайно глубокой.
Н а примерах русской литературы мы можем видеть это бес­
престанно. В самом деле, неужели Гоголь не понимал, что за
всеми Плюшкиными, Собакевичами, Петухами, за всем этим
отрепьем человечества, владевшим живыми душами, высится
сверхломещик-царь, что все они представл)яют собою элементы
^ и н о го целого, царско-помещичьего самодержавия? Неужели
Гоголь с его огромным умом не понимал, что над всеми его
Сквоаник-Дмухановскими, Тяпкиными-Ляпкинымй, прокурора­
ми высится сверхчиновник, сверхпрокурор — царь? Что все эти
ужасные морды мелкой чиновничьей России, в цепких лапах
зажавш ей судьбу народа, есть только элементы одного громад­
ного кошмара царско-чиновничьего самодержавия? Разумеется,
он это прекрасно понимал, но он понимал также, что нельзя
подиять свои глаза слишком высоко. Апеллес сказал сапож­
нику, осуждавшему его картину: «Н е суди выше сапог». По
совсем другим причинам и царская цензура говорила то же:
держись ближе к земле. Пожалуй, что уж е предосудительно
говорить такие гадости о помещиках и чиновниках, пожалуй,
уж е тут нужно было бы поднять угрожающий перст и сказать
сочинителю «цы ц». Но если бы он решил дойти до архиереев,
геиерал-губернаторов, министров и крупных капиталистов и
т. д . и «с них намалев1ал бы такие каки», ведь это была бы
уж е злостная пропаганда.
Напрасно думает читатель, что каждый русский сочинитель
просто разрешил эту задачу, то есть говорил себе: что же тут
13

А. Луначарский

Поделаешь, нельзя заходить в своей критике выше городниче­
го, надо говорить эзоповским язьгком. Д алеко не все русские
сочинители были^в этом отшошении т а « честны с самими собою. Щ едрин, действительно, был таким, но уж е нлкак не Д о стоевскии :и равным образом и не Гоголь. Искренен или неиокре«€н был Достоевский, когда он, обожженный адовым огнем
каторги, стал благословлять самодержавие и православие? Б у ­
дет бесконечно грубо нечуток тот, кто скаж ет: Достоевский
приспособился и лгал. Будет простаком в психологии тот, кто
скаж ет: Д о ст^ вски й убедился и прославлял в самом деле. Д о^ о евски й , действительно, приспособлялся, но отнюдь не лгал.
Он приспособлялся какой-то страшной внутренней судорогой
души, приспособлялся так, что переместил внутри себя свой
полюс, сам себя загипнотизировал и заставл ял себя быть
искренним, зан яв позиции, которые гд е -то ,-в самой глубокой
глубине своей совести, не могли найти оправдания. И “б лаго
заклю чается в том, что сквозь все софизмы, которыми этот
гении оправдывает себя и свое отношение к дейс таите л ьн ости,
слышны завывающие голоса его ада, которые он не смог з а ­
ставить замолчать. К ак ни направл)ял он свою неяависть в
другую сторону, как ни благословлял торжествующее зло, р у ­
гал бесами и пачскал своих бывших товарищей протестантов,—
все же какой-то революционный ветер веет сквозь Достоевского
и оставляет его слиш'ком великим для тех публицистических
выводов, которые он делал.
Гоголь — фигура более от нас далекая по времени, а может
быть, и по душевному типу, но не менее мученическая и мучи­
тельная. Если и его кисть внезапно стала ломаться, подло
виляя, ломаться, задав?1лись целью нарисовать портреты мил­
лионеров, откупщиков, царских архипастырей и вельмож, то
и это д р а л о с ь тоже н силу такого же коренного ваутренлегэ
сдвига. Ни на одну минуту не верю я, чтобы Гоголь при нор­
мальных, окажем, просто нормальных конституционных усло­
виях мог навлечь на себя громы Белинского и начать играть
в р у к у реакции. Ничего глубоко реакционного в нем нет. Если
у Гоголя (менее, чем у Достоевского) находится иногда
искрення'я и глубокая нота в его реакционной музыке, то это
потому, что он вообще талантлив, поэтому, фальшивя всей
душой, остается г^ и е м . О пять-таки, прошу заметить, фаль­
шивя в с е й душой, но не потому, чтобы Гоголь сказал ; пле­
тью обуха не перешибешь, чтобы он сдался на власть сатаны,
благословляя его и признав его богом, чтобы он сознательно
чему-то изменил. Н ет, просто этот самолюбивый и вместе с
тем болезненно-чуткий человек, этот человек, душ а которого
сплетена была из фибр ж аж ды славы, доходившей до мании
величия, и фибр сомнения, доходившего до мании преследова194

с Г \ ш 1 , ' “ полусознательно убоявшийся кошмарной власамая u c J ^ '
®иутренно исказился весь так, что
ГиГп^Ги
”
фальшью. Кореиные критен евш еГ !^ п
"О гримасой окамеамом , . 1 , Т
Т а « « а к „е „ « г же в
самом деле 1 оголь пресечь весь таившийся в нем процесс про­
тив мелочности и безобразия жизни, то он „е о с т а ^ л его «о
нпгп
® грозное проповедничество пустякового моральПредержащих, против порочности малых сих. К ак и Лостоевскии. внутренний запас едш х кислот Гоголь выбросил в ^ ^ р о ^ против неверия, суемудрия интеллириста
^
подкашивало силы Гоголя как карикатуК акая судьба! Х удожиик хотел создать себе мир южной
красоты, какую-то .мировую майскую ночь, полную чувствен­
ной прелести, буииои воли, человеческой ласки и ласки орироТ
которые, как лишаяш,, зЬрыли облик мира. Тогда с переливчатым смехом, в котором
столько созиаиия силы, что торою сам гиев 1ка1жется отсут­
ствующим IB ием, бросается Гоголь на этих кикнмоо и показывает
им зеркало, глянув в которое, они должны были бы лопнуть
от хохота и рассеяться в воздухе.
Но вот оказывается, что зеркало это смеет отражать только
Kap.vHKOB, а за карликами идут средней величины и большой
величины и колоссальные Вии, чудовища гороподобные, кош­
марные, но это уже силы непреодолимые, и Гоголь чувствует
^no стоит только ему маленькому философу и художнику, пря­
мо глянуть в глаза Виев, чтобы они в порошок его стерли А
хочется жить, хочется творить, и в страшной внут1ренней кон^ л ьси и природа его раскалывается. Глаза ему уже изменили.
На месте кошмаров он видит какие-то далекие светлые обра­
зы, какие-то величавые туманные лики. Е м у каж ется, что гадхне карлики, ползающие вокруг него, ,не порождение и не под­
ножие, не почва, из которой выросли эти ужасные лики, гроз­
ные лики чудовищ, а, наоборот, .болото, не соответствующее
ве.\ичавым богам, св которые превратила вышеупомянутая су­
дорога его души в самых глазах его миродержащих уродов.
Что же делать? А между тем Гоголь не хочет пописывать.
М еж ду тем страстшая ж аж да славы и величия колышет его
душу, d r a ж аж да уж е П(^учила свою пищу, и слава теплыми
лучами озарила Гоголя. Он чувствует, что все взгляды обра­
щены на него, что он — заместитель Пушкина, что он — глав­
ный жрец вс^оссийской литературы. Он высоко понимает
свою задачу. Он хочет быть учителем жизни. И он учит он
проповедует, он грозит, он гремит, но — у в ы !— совсем не теми
'» *

195

словами, совсем не в ту сторону, и все его проповеди, вместо
того чтобы украсить его в вечности, чтобы сверкающим нимбом
окруж ить лик его в Пантеоне русских писателей, превращ аю т­
ся в смрадное облако, в чадный дым, порой совершенно закр ы ­
вающий от нас его все-таки дорогие нам черты.
Последние годы жизни Гоголя с этим попом,^ оплевывающим
в нем все радостное, все творческое, с этим забитым, испуган­
ным смирением, с этим сомнением и самосокрушекием,— пред­
ставляю т собой действительную ттьггку.
К то же это К0|рчится перед нами, вот этот худой, длинно*
носый, с потухшими глазам и ? Кто это сж игает свою душ у?
Это великий писатель от природы, поэт счастья, царственный
фантаст, волшебник искрометного смеха, получивший перело­
мивший его пополам удар железной палицей сам одерж авия;
самодержавие вкупе и влюбе со всем русским бытом, которюго
оно было и порождением и причиной, наступило на мозг и
сердце Гоголя, потому он и корчится теперь, к а к червь, не
смеет протестовать или протестует не против того, извивается,
ж елая защ ититься, но 1|звивается бесплодно, нецелесообразно.
Почти у всякой русской писательской могилы, у могилы Р а ­
дищева, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Н екрасова, Достоев­
ского, Толстого и многих и многих других, почти у всех можно
провозгласить страшную революционную анафему против ста­
рой России, ибо всех их она либо убила, либо искалечила, обу­
зила, обгры зла, завела не на ту дорогу. Если ж е вое ж е они
остались великими, то вопреки этой проклятой старой России,
и все, что в них есть пошлого, ложного, недоделанного, сл а­
бого, все это дала им она.
^ Отец Матвей Ржевский

•)

Л И ТЕ РА ТУ РА Ш ЕСТИДЕСЯТЫ Х ГОДОВА
.П од эпохой 60 -х годов разумеется начало царствования
А лександра П; в сущности говоря, она не совпадает с опреде­
ленным десятилетием. Николай I умер после разгрома России
в 11рымскои кампании, в 1855 году, и тотчас же открылась так
назы ваем ая «новая эр а». А с 1863 года, то есть через восемь
лет после этого,^Александр II уже начинает бить огбой,— в
политике и в обществе начинается реакция.
L- ТОЬ/ года, после выстрела Каракозова, реакция становится
такой же мрачной, как при Николае I.
Конечно, нельзя думать, будто годы большого умственного
подъема, большого общественного прогресса вызваны были ли­
беральными настроениями правительства и что когда они изме­
нились. то и эпоха приняла совсем иной характер. Разумеется,
нет. Либеральные веяния и реформы правительства сами пор о ^ а л и с ь очень 1Глубокими причинами. К ак это часто бывает,
война показала воочию то, что до тех пор официальная государ­
ственность скрывала от других и даж е от себя. Николай I
лично, наверное, 'был убежден, что он сильнее какого бы то ни
было евроатейского противника и что он может справиться с
Западом. Но на самом деле его военные операции привели к
-страшным поражениям.
Какие же обстоятельства вызвали это поражение? Прежде
всего полная боевая несостоятельность России. Русский солСтатья представляет собой неизданную стенограмму лекции из цикла
«ичерки по и с т^ и я русской литературы», прочитанного А . В. Луначар
Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова в
17/ 4— 1 9 2 3 годах.
Печатая эту лекцию, которая выражает взгляды покойного А . В. Луна-чарского на ряд литературных явлений 60-х годов, представляющую интерес
г л я нашего читателя, редакция оставляет без исправлений те части статьи,
в которых дается нечеткая теоретическая характеристика народничества!
а также социальных взглядов Чернышевского и Добролюбова.

197

д а т ,— несмотря' на то, что, казалось бы, патриотизма от н его
ж д ать было нечего, потому что в большинстве случаев это был
крепостной солдат,— дрался великолепно, вы зы вал огромное
уважение и удивление европейцев. Но генералы были чрезвы ­
чайно плохие. А главное: экономически отсталая страна не спо­
собна была на те усилия, которых потребовала война. Пути со­
общения ока/зались скверными, и их было, мало, промышлен­
ность и торговля не мо1ли поддерживать ты ла в достаточной
готовности, состояние финансов было ниже всякой критики.
П равительство совершенно оторвалось от народа; можно с к а ­
зать , весь народ, без исключения, смотрел на него, <как на
шайку 'Грабителей, тем более, что интенданты и всякие другие
бюрократы вели себя, как настоящие разбойники.
Россия не вы держ ала экзамена. Вы знаете, что и после рус­
ско-японской войны, в которой провалилось правительство Н и ­
колая II, и после поражений в последней войне 1914 года сле­
довал подъем революционного движения. Н е в том дело, чтобы
война) непременно вела к революции, даж е поражение не всегда
вы зы вает после себя революцию; но поражение в войне всегда
есть вместе с тем большее или меньшее внутреннее поражение
правительства. Оно всегда открывает глаза близоруким до тех
пор ЛЮДЯ1М на настоящее положеиие вещ.ей.
И з поражения в Крымской кампании надо было сделать
выводы. М ало-мальски сознательные помещики, мало-мальски
умные люди из крупной бюрократии,— не говоря уж е о пред­
ставителях интеллигенции,— ясно сознали, что надо к ак можно
скорее озаботиться раз1витием в России торговли и промышлен­
ности, а в связи с этим и путей сообщения, что без перехода
от заскорузлого состояния, в котором страна до сих пор нахо­
дилась, к той экономической жизни, которая уж е охватила всю
Заладную Европу, Россия не окажется великой державой евро­
пейского масштаба.
Именно и'з чувства чисто классового, из стремления сохранить
за собою политические позиции, даж е руководящие силы Рос­
сии, даж е узкие бюрократы (з а исключением небольшого ко­
личества изуверов и зубров) пришли к та!Кому вы воду.
Поперек дороги капитализации России стояло крепостное пра­
во. Уже с 40 -х годов на крепостное право началась системати­
ческая аталса, которая углубилась :и усилилась к 6 0 -м годам, '
и этому было много причин. Первая и главная из них— револю­
ционизирование крестьянства, крестьянские восстания, возни­
кающие то здесь, то та;м. Но крепостное право делалось все
более и более невыгодным даж е и для помещичьего класса.
Всю помещичью Россию можно было разделить на две ча­
сти: на черноземную полосу и на такие губернии, где господ­
ствовали отхожие промыслы, где крестьяне своим хлебом жить
198

права била всегда землед«льr

; j , -

f

t r

=

г

;

Д ^аГ
явл«ш е, что помещик, проi e земТк!
^<рестьян. получал больше, чем продава1я ту
Г т е л Г ; * : : , ; ; , ; - Р - — ами в придачу.-зем левладелец-поку"
ный ТОУЛ то г*н
земле приложить воль­
ными vox
л
(>ольше, чем если она населена крепостплохо и
крепостных была бесплатная. Работали они
чТ п ом епи Т "
впроголодь, объедали землю до t Z
чить поб^уьшеТоу^
оставалось. Помещик старался полум ел к«1
^
всемерно «аж им ал на это малозеб ун ^ Г ч
Г
- - Р - - ь я н е о”
и
дГ соГ Г ^т^Т ;
Правительство посылало тог­
да солдат и полицию—крестьян пороли, расстреливали И та
кого рода конфликты чем дальше, т ш чаще в ^ Г к ^ л и
по^!“ ал°и'’д о х м " Г “
находились шомещшси, которые
ЛИЧНОСТИ крестьянина, поокольку они об\а? ь к л ь ? 'н Г и м
" " Р '" - * ’” ’ уходивших я а отхожие про-

мыслы. Н о именно тут совершенно ясно было, что внутоенний

п е ™ Г Г а " “б Т ь °

разруш ался. З е м 1 я ^ д е с ь
слвествеш,ь™ источником дохода пш^ещика.
и самое наличие отхожих промыслов уж е создавало р я ^ м с
емледельческим укладом страны другую, иовую ж и зн ь оынощо-капиталистическую. промышлениую. А для этой проо яллоГ ттак,
а к Zчто
T Iфа&рикаяты
7 * ”“
^РУ^ая. Дело
обсс тт м
и заводчики, например,
в посесвладениях на Урале, имели бесплатный кршостной
труд, по желали отделаться от него,— он был для них невьюоваГГбо
рабочие по вольному найму вырайатыдолю ^ м о Т ;
составляла меньшую
категории капиталистов, орудующих в пролюда.
жившие
за счет крестьян, уходящих на отхожие промыслы, и помещики
эксплоатирующие крестьян в сельском х о з я й с т в е ,- все
з^
исключением

отдельных

зубров,

державшихся

за

крепостное

право

ольше из предрассудка, чем по действительным причи^ крепостаому праву. Отсюда понятно,
что Александр II легко мог стать во главе большей части поавяших классов, котора)я была против крепостного права.
Р азумеется, когда говорят об Александре II как о «царе-освободителе., в этом нет ни малейшей доли правды. Прежде
всего, если бы у него было чуточку побольше воли,— не то
чтобы он был человеком в меру Петра I. а имел бы хоть не­
199

множко побольше воли,— 011 мог бы эту задач у провести в « о - ,
])0ткнй срок. Н а деле же он мямлил и кааштелил самым позор*
01ЫМ образом, как пуганая ворона, боясь каж дого дворянского
реакционного куста. Говорить о том, что Але(ксандр II заб о ­
тился о благе крестьян, было бы уж просто смешно, ибо ре­
форма 1861 года сопровождалась неслыханным ограблением
крестьян и была рассчитана на возможно большую их эксплоатацию. И вот даж е эту отмену крепостного права, выгодную
для правящих классов, А лександр II сам провести не реш ался.
Он собрал комитет, в котором заседали старые министры Н и ­
колая I, почти сплошь крепостники. Наиболее «левы м v там
был граф Ростовцев,— угодливый, но неумный человек,— ко­
торый в этих вопросах не разбирался; понадобились годы, что­
бы он немножко понял дело, которое ему было поручеио. К о­
нечно, этот комитет, якобы действовавший под непосредствен­
ным руководством А лександра II, не двинул дела нисколько
вперед, и оно бы так и застряло на этом месте, но помещики
некоторых губерний до такой степени тяготились крепостным
правом, что сами взяли на себя инициативу.
Литовское дворянство первое обратилось к А лександру II и
попросило разрешения освободить крестьян. Освобождение кр е­
стьян на Литве было объявлено особым царским рескриптом.
После этого царь, уступая дворянству других губерний, где
крепостное право было для помещиков особеино невыносимым,
издал три рескрипта. А тогда крестьянство остальных губер­
ний заволновалось. Услышав, что в таких-то губерниях дво ­
ряне сами освобождают крестьян, а царь это позволил, они
стали, конечно, требовать от своих помещиков того же, и поме­
щики во всех губерниях увидели, что их жизни стала угрож ать
опасность, что они, боясь крестьян, не могут ж ить в своих
усадьбах. Помещики пришли к убеждению, что надо как мож ­
но скорее перейти к раскрепощению крестьян по всей России.
И вот только тогда, опять-таки делая вид, что вся реформа
проводится самими дворянами, А лександр II распорядился соз­
дать по всем губерниям особые совещания, на которых дворян­
ство само должно было обсуждать, к а к же ему наиболее в ы ­
годно освободить крестьян. Что касается крестьян, то их, ко ­
нечно, никто не спросил, как бы это было выгоднее дл я них.
Н адо сказать, что, несмотря на нерешительность и позорную
медлительность, проявленную в этом деле, общество ликовало.
Ликовали не только либералы, не только революционно настро­
енный Герцен, который, правда, к этому времени несколько по­
старел и, может быть, несколько ослаб и написал довольно ди ­
кую статью «Т ы победил, Галилеянин», где заявл ял , что само­
державие актом отмены крепостного права, поворотом поли­
тики Б эту сторону доказывает свою историческую правоспо200

Д аж е великий Чернышевский, который является, в
сущности говоря, родоначальником всей русской демократиче­
ском революции, смягчил свою всегда резкую враждебность к
прАвнтельству, может быть, косвенно думая этим подтолкнуть
его к более энергичному и более выгодному для крестьянства
разрешению вопроса.
ернышевский стоял тогда во главе журнала «Современник»,
который сыграл в истории русской общественности громадную
роль. Он оыл организован Пушкиным, затем прекратился, в 1847
*^ду был вновь открьхт Белинским-. В 1856 году туда вошел
Чернышевский, который сразу придал журналу очень живой ха­
рактер. «Современник» пользовался таким огромным влиянием
на русское общество, каким не пользовался ни один журнал; с не­
го начался длинный период нашей общественности, во время ко­
торого мнение большинства интеллигенции формировалось так
называемыми «толстыми» журналамги. Влияние «Современника»
зависело главным образом от состава его участников. Во гл а­
ве редакции стоял Некрасов, критиками и публицистами были
Чернышевский и Добролюбов, а беллетристами— Тургенев,
Толстой, Григорович, Гончаров, Островский. Здесь собрались
первоклассные таланты. Естественно, что такого рода журнал
расходился в огро\гаом, до тех пор неслыханном количестве
экземпляров. И вот даже этот журнал в то время держался
почти дружелюбно -по отношению ik правительству, ш>о.щ;ряя
его продолжать реформы. Правительство же передало все дело
освобождения крестьян дворянству.
Помещики, конечно, проявили при этом самую отвратитель­
ную жадность. Сначала они попытались было овладеть в с е й
землей, освободиться от необходимости кормить крестьянина,
попытались ограбить его дочиста, пустить помиру и заставить
тем самым за ломаный ^грош продавать свои рабочие руки.
Но против этого были не только «Современник» и либераль­
ные помещ ики,--правительство по другим причинам тоже не
могло на это пойти, потому что понимало, что это означало бы
крестьягнскую революцию. К ак ни темен был крестьянин и как
ни был он дезорганизован, такое открытое насилие все-таки
вызв^чо бы с его стороны сопротивление.
Помещики отошли на «заранее заготовленные позиции» и
дали крестьянам минимальные наделы. 'Если им не удалось ог­
рабить крестьян до нитки, то они их ограбили, насколько им
было позволено, а позволили им это, надо сказать, достаточно
широко.
Очень характерно, что помещики, источником дохода которых
был оброк с крестьян, занимавшихся отхожими промыслами,
стремились, чтобы самая личность крестьянина выкупалась: ты
был рабом, теперь будешь свободным, за это ты будешь мне
cooHocTb.

201

платить. Л о это была ди кая идея: ведь крепостной человек
официально, по закону, не считался рабом. Он считался только
прикре1плен<ны'м к земле известного помещика, ему залрешено
было 'передвигать свой тр уд на другую землю. Крепостное пра­
во юридически не было рабством, поэтому вы куп крестьянином
самого <;ебя был недопустим. До некоторой степени — в форме
подушного обложения,— он был допущен, но во всяком с л у ­
чае прямо и открыто правительство на это не пошло.
Я упомрхНаю об этом, чтобы ясно было, в какой мере поме­
щики видели 'В освобождении крестьян аферу, на которой они
хотели широко наж иться, у которой желали погреть руки. И
правительство несколько их сдерживало, поскольку оно боялось
крестьянских бунтов. В ся реформа шла под знако'м сильного
страха правительства перед тем, как откликнется крестьянин
на «реформу», на переустройство его жизни, ибо все понимали,
что у ^крест ьян выросли большие надеж ды в связи с этой ре­
формой, и все баялись разочарования, которое должно н асту­
пить. Однако, ока1зались налицо помещики, более левые, чем
правительство, например, знаменитые тверяки со своим «вождем
Унковоким во главе. Т у т проявился такой либерализм, который
противоречил интересам помещиков в массе. Это так р азд р а­
жило правительство, что Унковский был сослан в Вологодскую
губернию. Р усская либеральная общественность произвела це­
лую демонстрацию, учредив двенадцать стипендий имени УнKOBCKOiro в университете, чтобы показать, что либеральные по­
мещики и частично чиновничество, «лица либеральных профес­
сий» (врачи, адвокаты и т. д . ) — держ атся «левейшей» линии.
Все это, конечно, скоро отрезвило Че1рнышевского. Он понял,
что да(Же та1кую ставку на правительство делать нельзя. Он ви­
дел, что помещичья орда хотя и йе обглодала крестьянина до
кости, но выпускает его из этой реформы разуты м и раздеты м ,
и это послужило огромной важности толчком дл я перехода
Чернышевского к революционной пропаганде. Конечно, прямо
назы вать вещи своими именами в легальной печати он не мог,
но не нужно было надевать особенно сильных очков, чтобы
разгл^ядеть, куда зовет и к чему толкает Чернышевский.
Сейчас же после 19 февраля, после знаменитой реформы, не
только легальна1я публицистика — «Современник» и менее зн а­
чительный, но все-таки очень влиятельный журнал «Русское
слово»
критиковала эту реформу, но появилась н нелегальная
печать. Был выпущен целый р яд прокламаций, в которых кре­
стьянам, а такж е и «образованному обществу», как дваж ды
два
четыре, доказывалось, что реформа обманула всех, что
она представляет собою наглое надувательство крестьян.
А лександр II был до чрезвычайности этим напуган, в осо­
бенности слухами, что крестьяне на « 19-е февраля'^ ответят

202

революцией. И, действительно, бунтов было много; кресгьш!,
убнтькх при столкновениях с войсками, насчитывали десятками
и даже сотнями. Крестьжнство за1Я1вляло: <Мы свободны, и
земля наш^а». Оно по(няло прекрасно, что закон дает ему лишь
ничтожный клочок земли, очень часто подобраиный с таким
искусным^ расчетом, чтобы крестьянин даже по самому положе­
нию своей пашни, своего луга, овоего леса оказался все-таки в
кабале у помещика.
Это общее разочарование нанесло смертельный удар либера­
лизму. Аибералы
помещики и нвпомещики,— которые стара­
лись наладить какие-то взаимоотношения между правительством
и обществемньгми силами, поставлены были этим самым вне
спора. До крайности усилилось влияние революционного демо­
крата Чернышевского в «Соаременнике» и левого радикала Писар>ева в «Русском слове». Во главе тогдашнего зачаточного ре­
волюционного движения интеллигенции, сказавшегося, главным
образом, в тайном печатании прокламаций, становится один из
отцов революции — Михайлов. Разночинская молодежь отве­
тила на это движение многочисленными студенческими «беспо­
рядкам и», а правительство— арестами популярных писателей.
Добрались и ДО Михайлова. Был закры т Петербургский универ>ситет. З а границей это сочли конфликтом правительства с
народом и, памятуя свои революции, решили, что положение
Александра II критическое, поче1му и отказывали ему в креди­
тах. Русский рубль падал. Со своей стороны, правительство
Александра II уверяло, что в России не будет ни революции,
ни реакции и что оно достаточно сильно, чтобы держаться ра­
зумной середины, которой, конечно, и требовала от него бурж у­
азная Ежропа.
В 1862 году был арестован Чернышевский, был арестован и
Писарев. Чернышевский просидел 'в Петропавловской крепости
^ был сослан на каторгу. Писарева присудили к четырем годам
одиночного заключения в крепости, что отозвалось на нем очень
тяжело.
А рест таких людей, как Михайлов, Чернышевский, Писа­
рев,— были арестованы и другие более или менее крупные ор­
ганизаторы, вроде Серно-Соловьевича,— обезглавил нарастаю­
щее революционное движение; правительство получило некото­
рый перевес над ним.
Ш естьдесят третий год, последовавший за арестом вождей
революционно-демократического и .радикального крыла, был
годом польского восстания.
Т от факт, что польское восстание началось с избиения <»павших русских солдат и очень дерзкой ноты Наполеона III, вы ­
звал значительное патриотическое возбуждение. Очень многие
из тех, кто занимал колеблющееся положение, откачнулись в
20.Ч

сторону реакции. Один из крупнейших властителей тогдаш них
дум, который кое-кому к а за л ся даж е иаследииком Че>р.нышевского,— К атков, бывший д р уг Т ургенева, бывший западник и
либерал, выбрал именно этот момент для своего ренегатства и
определился как самый заядлы й защитник сам одерж авия и
беспощадной реакции. И м я этого издателя «М осковских ведо­
мостей» записано, рядом с именами Победоносцева, министра
Толстого и им подобных, на черную доск]^ русской обществеиности. Н о как ни дики были его произведения, каким низко­
поклонством и тьмою ни веяло от его статей, он находил зн а­
чительный отзвук в тогдашнем обществе, напуганном революииоиными актами и в особенности польским восстанием. А
разгром польского восстания укрепил положение правительства
и еще больше сдвинул общественное мнение вправо.
Конечно, революционеры не молчали. В высшей степени ре­
шительным ответом на все эти вопросы был роман Чернышев­
ского «Что д е л а т ь ?». Он был написан в тюрьме, но его удалось
издать. Этот роман до сих пор остается одной из зам ечатель­
нейших русских социалистических книг.
В это время н ач ал ся— пока еще неорганизованный — переход
революционных народников к терроризму. В 1867 году К ар а­
козов стрелял в А лександра II, не убил его, но перепугал н а­
смерть и сделал его оконч^ателыно самьп^! отв(рат1ительньп^1 дес­
потом, какие только когда-либо существо1вал'и, настоящей гади­
ной на троне. Весь случайный и внешний либерализм, ж)торым
этот царь хотел отличаться от Н иколая, с него соскочил, и,
разумеется, снова обрушились на народ и революционную ин­
теллигенцию колоссальные репрессии. Уже во время подавле­
ния польского м ятеж а М ура'вьев-вешатель показал когти р ус­
ского самодержавия, расправляясь с поляками по всем правилам
военного террора. Теперь наступает почти такая ж е война по
всей России. Шеф жандармов Ш увалов и знаменитый отра­
витель народного сознания,— которого Щедрин назвал мини^
стром народного затемнения,— Дмитрий Толстой начинают
свою работу. Они собирают вокруг себя и других реакционе­
ров. М ало-мальски гуманные, мало-мальски передовые люди,
которые оставались еще около А лександра И, беспощадно и з­
гоняются с постов сановников и государственных людей. Н ачи­
нается поход против земства, все более полное подчинение его
правительственному аппарату.
Н адо сказать, что общество тоже было напугано выстрелом
Каракозова. Он показался объявлением прямой войны прави­
тельству. Т у т действовал и прямой страх многих людей за себя
« опасение, что общество слишком слабо, чтобы такой бой в ы ­
держ ать. Можно бы перечислить много некрасивых явлений в
этом смысле.
204

Но гут была та правда, что революции выстрел вы звать не
Moj^ а реа|<цню о(и, разумеется, усилил.
Таковы были так называемые « 60 -е годы», вплоть до 1867
года, когда апоха эта лсончается.
Дл)я того чтобы понять тогдашнюю литературу, мы сначала
проанализируем три доминирующие фигуры этого времени —
людей, которые были выразителями и в большой мере опреде­
лителями настроения тогдашнего мыслящего общества. Я гозорю о Чернышевском, Добролюбове и Писаре'Ве.
Существенным явлением в 60 -е годы было то, что гегемония
в развитии русской общественной мысли переходит от дворян­
ства к разночинцам. Во время декабристского движения основ­
ные кадры протестующих составляют небольшие сравнительно
помещичьи 'Круги военной аристократии и довольно широкие
круги помещиков (в особенности если причислить сюда наибо­
лее передовых славянофилов). В 60 -е годы это уже очень ши­
рокий круг интеллигентов-разночинцев.
Организатора>ми народных сил и в первую очередь крестьян­
ства тогда претендовали быть и разночинная интеллигенция и
либералы. Но либералы были ото1рваны от крестьянства, и ин­
тересы их, в сущности говоря, были прямо противоположны
интересам трудового крестьянства. Сами по себе они были чи­
сленно ничтожной группой, и из дворянства под их знаменем
выступала сравнительно небольшая часть. Д аж е в то время
(конец 50 'Х годов), когда большая часть дворянства вступила
на либеральную стезю, оно вело себя кр|йне нерешительно и,
разумеется, нереволюционно. Другое дело разночинцы. Разно­
чинцы почти все, в массе, оказались на путях отгозиции или
даж е революции. Они были несравненно глубже связаны с на­
родом, их интересы не противоречили интересам крестьянства.
Они появились главным образом потому, что в стране рос
капитализм; правительство должно было итти ему навстречу и
поощрять новые формы общественной жизни. Нужно было ум­
ножить число образованных чиновников, нужны были врачи,
инженеры, адвокаты и т. д. — большое количество специали­
стов, все большее и большее количество их. О ткуда же можно
было их в з я т ь ? Д о сих пор их брали преимущественно из дво­
рян. Н о ограничиваться дворянством при колоссально возрос­
шей потребности было невозможно, да и не особенно оно ж е­
лало на себя брать «недворянское» дело,— приходилось черпать
силы, создавать командные кадры интеллигенции, бе!ря ее из
недворянской среды.
Конечно, те круги, из которых можно было получать в доno.vHenne к дворянству новых студентов, самою жизнью уже
были намечены. Это были дети уж е до того существовавших интел.-шгентов не дворян, дети духовенства, зажиточных крестьян,
205

с|»сльдш€ров И Т. д. Т аким образом, в мещанстве, в некоторой
небольшой части купечества и у всякого рода служ илы х людей
правительство и выс1ужде<но 'было черпать сотни, а затем и т ы ­
сячи молодых людей и давать им высшее образование. Т аким
образом оно думало создать себе слуг. С амодерж авие заранее
боялось этих слуг м было право. Они очень скоро превратились
в революционную силу. Н ачиная с Белинского, который был
их первым великим учителем, разночинцы все я^снее понимают,
что самодержавие
страшное зло, которое душ ит и порабощает
их всех и угнетает народ, с которым они чувствовали себя
близкими. Они понимали, что дальнейшее экономическое р а з ­
витие России можно купить только ценою низвержения само­
держ авия, и поэтому искали общественной силы, опираясь на
1шторую можно было бы произвести политическую революцию.
Имена Белинского (который сам был разночинец) и самых пе­
редовых дворян — FepjieHa, Бакунина и других — с благогове­
нием повторялись этой разночинной молодежью.
Разночинцы сами не могли свалить самодержавие. Они знали,
что СЛИШ1КОМ слабы для этого. С тало быть, они должны были
еще более рельефно, чем до сих пор это делалось (чем это д е ­
лал, например, П естель), поставить вопрос об организации в
по\гощь себе крестьянской силы. В 70 -е годы это толкнуло их
на широкую (работу по агитации и пропаганде. Н о в 60 -х го­
дах только вырабатывалась эта точка з.рения. Люди путем м у ­
чительного процесса доходили до сознания, что ,револю1^ия в
России до.\жна быт^ крестьянской, и искали соответственной
программы. Умные, вдумчивые разночинцы, революционные д е ­
мократы
люди с большим сердцем и без своекорыстных лич­
ных интересов, 0)Н1и старались сформулировать чисто трудовую крестьянскую программу и склонялись к социализму.
. же Герцен раньше^стоял на той точке зрения, что именно
сопиалистичеокий строй есть вполне удовлетворительное разр е­
шение всех мучительных задач, которые стояли перед Россией,
которые он констатировал и в Западной Европе, Но у Герцена
социализм носил чисто утопический характер. Я уже говорил,
что, убедившись в срыве революции на Западе, Герцен стал
возлагать надеж ды на Россию, поверил, что Россия ~ гораздо
ближе З ап ада к социализму, посколысу в России мало затро ­
нутое капитализмом крестьянство имеет общинное землепользо­
вание. Будущее человечества — это социализм. Бороться нужно
не только с помещ иками— владельцами земли, но и с капита­
лизмом, ибо, согласно учению Ф урье, Сен-Симона и др угах,
можно наладить совершенно правильное братское хозяйство*
общину, организованную путем цент рализова иного государ­
ственного социализ1ма. И вот смотрите, как нам удобно: кресть­
янин от первобыпюго коммунизма дсун ес до нас общину, он
206

п р о л е Т а р :,г Г 'Г : T Z Z T
»■■ еще „е
ловек котаоый гялГ
а именно щиегральный чеРУк и не имеет частной
матери-земли, трудом своих
Соха и 6 о о ш 1
« а орудия ,произ^водства
основное — нет- земля
крестьян принадлежат; но главное,

pr-rJ%—
1

з

~

“

*1'^'^“

введенная ц-ароким пра^ил
е
г
ч
^
понадобид^ь для того,
л ^ й
п о р ^ ^ ка-это
чему общими
обор податей поляостью. Вот по­
чему общину правительство не толвко поддерживало но как
ввод“ 1о“ м о Г т “ «
“ больш ».стве с л у ^ в Г к^ с^ т^ ш .^
вводило. М ож ет быть, кое-где она и соприкасалась с пеовотным крестьянским расслоением семей, .родов и т д но и
гамй
"Р^®ительство вводило общииу и роз­
гами выколачивало из крестьянского ««ира» ,подати.

А

Гз-

верстываиие .,емля шло не только с точ1ш а р е ^ я того к а ,
Г л*ат„тТ Г а"""“ »="■' « ~
' вь'ка^ о г^ Т гТ
“
°^>этаго не укдо,иился. чтобы с
й
^
“ "*«<>• и ие погибнуть перед уж аси з^ т ™ Т ’ч Г
”» "«мещшоав. « о тогда эт« „е было
С К ^ г^:
^®Р»ь1шевскии, кладя первые «амни нашего рус­
ского социализма, пошел вначале по тому же пути что i^Teoцен. Чернышевский тоже поверил, ^ о
Zво ^ ц п о н н ая стихия, что будет очень легко убедить крестьян­
ство переити к социализму. Тогда оно окажется ме только госп о ,^ о м , ^ и
земли, но и полным господином своей судьбы.
Вначале Чернышевскии полагал даж е, что оовобождение кресть­
ян правительством создаст эру, во время которой крестьянство
организует^ свои .общины. После этого можюо 'будет сделать
дальнеишии шаг. Когда же он увидел, какова действительная
роль общины в современном ему строе, он писал так:
«Я сты ж усь самого себя, мне совестно вспомнить о безвре­
менной самоуверенности, с которой поднял я вопрос об обшшном владении. Этим делом я стал безрассуден, скаж у прямо
стал глуп в своих собственных глазах... Трудно объяснить при­
чину моего стыда, но постараюсь сделать это, как могу. К ак ни
важен представл1яется мне вопрос о сохранеиии общинного вла­
дения, но он все-таки составляет только одну сторону дела, ко­
торому принадлежит. Как высшая гарантия благосостояния лю­
дей. до которых относится этот принцип, получает смысл, когда
/У
207

уж е даны другие, низшие гарантии благосостояния, нуж ные
д л я доставления его действию простора...»
Чергньгшевский отказы вается от иллюзорной ставки на общи­
ну, но з а яв л яет: община была бы базой социализма при благопришиых условиях. Что он тут имел в ви ду? Политическую ре­
волюцию. Чернышевский создает такую программу: лолитиче'ская революция и низвержение царизма, укрепление общины,
социализм. Крестьянство после 1861 года, хотя и подняло мно­
го частных бунтов, революцией не разразилось, и Чернышев­
ский писал:
«Грозить революцией? Кто же поверил бы, кто не расхохо­
тался бы? Д а и не совсем чесгао грозить тем, во что сам же
первый веришь меньше всех».
З десь слышна уж е трагическая нота. К огда Чернышевский
убедился, что крестьянство, обманутое и ограбленное, не в со­
стоянии грянуть революцией, он остановился перед вопросом:
куда итти и что делать? Неизвестно, какое новое {>еше<ние он
бы нашел и не пришел ли бы oih к марксизму. Во всяком слу­
чае можно с уверенностью сказать, что он остался бы револю­
ционером и демократом. Но вскоре Чернышевского ар>естовали.
К активной политической борьбе ему уж е вернуться не удалось.
Во всей русской общественности 60 -х годов началось неко­
торое внутреннее перерождение. Помните 20 -е годы ? Подъем
к декабрю, декабристы раэбиты, после этого общество пере­
стает интересоваться социальными вопросами, а начинает инте­
ресоваться вопросами индивидуальными: « а к устроить свою
жизнь, как добиться прекрасной души, как углубить свою лич­
ность и т. д. И здесь происходило нечто подобное. С 1855 до
1862 года революционное настроение растет все больше и боль­
ше: после манифеста ж д ут крестьянских бунтов. В 1862 году
правительство разгромило революционную верхуш ку, в 1863
году разбило польских повстанцев. Среди прогрессивно настро­
енной интеллигенции начало шириться глубочайшее разочаро­
вание в революционных возможностях, и тут мы видим пово­
рот к индивидуализму, к вопросу: как м н е ж ить разумно?
Р азбитая в общественной борьбе, интеллигенция р ассьтал ась
песком и, разреш ая общественный вопрос в писаревщину, в ни­
гилизм, «согласно указаниям разума и естественных наук>), она
стала искать твердого пути для общества в строительстве .\ичной жизни.
Теперь я расскаж у подробнее об этих трех людях, опреде­
ливших эпоху — о Чернышевском, Добролюбове и Писареве.
Чернышевский сам считал себя учеником Белинского и, в
су1цности говоря, продолжал работу оттуда, где Белинский
208

«■«У всю свою жиэнь. М а р к Г з ! ^

работы по политической э к о н о м и и
риьхшевского, читал его
яоэ«акомиться вообще с работою ’
русский язык, чтобы
лигенции и в частн^ти Г ч Г ь
«ародничеокой И нтелAHKtfM мыслителем, отзывался
Он называл его веНо- Чернышевский почти « е ам ^л"м а*
Уважением,
сумел и остался с о ц и а л ^ с т ^ -^ Г о и ^ ^ Г ^ ’

™

э т „ ч е Г к :Г ;;„ Г ч :Г н ь Г е Г о Г ~
эстетическое „
р^ственно
влиял
на^
лиХ^ату!^^’
которыми
ои
наиболее
непо^
на литературу.
и в coapej^HHoft^^uefl^A^ep^^^
вешают собак на Чер«ышевског7 ^ Л о Т о Т Т " '''’ й
прочел, что один из остоых
Добролюбова. Недавно я
формализма говорит,* будто
иашего ныиешнего
Ратуру. Это очен^ь харакТр«о^^^^^^^
—
которые марксисты-лнтерат™ведь 7 ^ Г Т Л
буржуазной науки, в ы с т а в л я ^ ^

от

« не­
гипноза

Добролюбова, д о такой гтап
’^“«ом свете Чернышевского и
что кажется, будто э^Гбы”
б о а ^ " " ''“ " “
чае. неуклюжие и упрощенны^^^!
®ся«ом слутакие выспренние BoopoS,i кят^
««торые зря взялись за
- м и не ^ 1 . е . ч
Г
' м
^
Х
к
а
^
пустяки, я утверждаю, что никя.^и^ чками. с^то — совершенные
- к к нашим во^рени^м к
тариата, как Белинст<ий
таительиым воззрениям, пролеглубочайшим образом прав Ленин^^ко^ ^ Добролюбов. Самым
диким уважением, и П лехан»
'’ ™ °
стоит в том, что он указал так на
которого со«ауки об искусстве и « « н Г и П =
np«®u«TBe™HKOB нашей
через них, на Белинского.
олюционеров 60-х годов и,
Чернышевского осуждают обыкновенно чя
мнению, дей ств лтельн ость -в ы ш е

и сГ сствГ '

вкладывают в учение Чеоньтт^п^^^Г
"Р®* этом
ния. Действи^лм^ость, Z : Z " : : L " ^ Z Z Z ^ представледеиствительность есть все
и’«^куссгва, потому что
действительности, скажем,’ отражение э т о й " Т ” ™’' “ °
которое в свою очередь воздействует на Г е ^^™™«'^'-'ь«остн.
ствительность, как часть в целое Кпгт,^\
входит в дей­
ство выше действительности или наобооот''''^^^'*®^^'''
выше искусства, то мы ставим тжой
тать, предаваться прекрасным Г £ 5 е зам и д и ’ /
«■идоизменять жизнь вокруг оебя^ Hv юпм,«итГ
14

А. ЛуначарскиЛ
209

п ри обретает б олези ен н ы й в и д и н теллек гуалы н о го <ж анизма, к о г ­
д а человек, к р ом е гр ез, ничем не ж ивет, и, как
ы эти
и « б ы л и прекрасны , м ы в с е гд а в и д и м в п о э -^
о т д а е т с я ф антазирова.иию , (нечто боль»«>е. П оэт т е м б о лее ^
л и к , чем б ольш е у н его т я г а к д е й с г ^ л ь н о с т и ,
хочет ее п о зн а ть , чтобы б о р о ть ся . Б ы вает и т а « ,
„дается
не м ож ет б ор оться, так все зак уп о р ен о в о к р у г него, »
т о л ь к о оди н « л а п а й — чистое х у д о ж ес тв о ; т о г д а в э т о т к лап ан
устр е м л я е тся вся его эн ер ги я, и п о луч ается иску<отво « “ оокого
н а п р я ж е я и я , вы сокого с тр а д а н ь я . Н о э то есть б о ле зн ь — б ы ваю т и красивые б о л е зи л !
__
Чериышев'окий п р и ш ел в р усскую м ы с ль д л я того,
з а т ь : мы уж е б о ль ш е не Р уд и н ы , мы больш е не Л е ж н е в ы : м ы
хотим р аб отать, и м ы р аб о тать мож ем. М ы не хоти м б о л т а т ь ,
мы хоти м в дей стви тельн о сти за в о е в ы в а ть наш е счастье и
э то м у считаем, что р абота — вы ш е гр ез, а д ей стви тельн о сть
выш е и скусства.
0 6 Ы.КНОВШ1НО х о тя т в ло ж и ть в его с л о в а такое п р едставлеяи е.
что худо ж н и ку перенры пиуть
что и с к у с с т в о — лиш ь бледн ое
отраж ение Д е й с т в и т е л ь н о с т и .
Е °л и бледное, то зачем он о? Н о Ч ерныш евский " Р ^ р а с н о показьгвал. что искусство нуж н о, что это — о д н а из
бы. И менно э то упускаю т из в и д у зо и лы , которы е « а л а д а ю т и
Черны ш евского. О н и не м о гут п он ять наш его п о дхо да к искус
с т в у как к чрезвы чайно важ н ом у ор уди ю в б ор ьбе за изменение
дей стви тельности. По их мнению, что-н и будь о д н о : и ли и ск ус­
ство — бели бер да, и ли и скусство — святьгая...
^
____
«П роизведения 1 и с к у с с т в а ,-п и с а л Ч ерны ш евскии,— не м о гу т
вы держ ать ср ав н ш н я с ж ивой действительностью )^.
«К а к ни высоко ценим мы значение л и т е р а т у р ы , — говор и т
он д а л ь ш е , - но все еще не ценим его достаточ н о; ^она н еи зм е ­
римо важ нее ( П О Ч Т И всего, что с тав и тся выше ее. Ь аирон е и ^
рии человечества — ли ц о едв а ли не более важ ное, неж ели Н а ­
полеон, а вли ян и е Б айрона на р азвитие человечества еще^ д а ­
леко не т а к важ но, как вли ян и е многих д р у ги х писателен, и
давн о уж не было^ в мире (писателя, которы й бы л бы т а к ва
жен д л я своего народа, как Г оголь д л я Р оссии».
Б еря Г о го ля первого п ери ода, Ч ерныш евский з а я в л я е т , что
Байрон выш е Н аполеона и в русском масш табе Г о го ль вы ш е
^ Т Т р и т и к и и злагаю т' его м ы сли та к : Ч ерныш евский говор и т,
что и с к у с с т в о — тольк о б ледн о е отраж ение ж изни и зан и м ать ся
ИМ не нуж но.
Черныш евский прекрасно понимает, что именно п и ^ т е л ь с т в о
в России я в л я е тс я великолетш ым ор уди ем бор ьбы . «П ри и зв е ­
стной степени р азви ти я н арода,— говорит он,
л и те р а ту р а
210

является одной из сил «л
совершенно то. что г о в о р и м < > б щ е с т в е н н о с т ь > . . Это
кто даж е Белинский, с ?Гкой “ 1
Черныш евского ни‘ Н е надо « а м , ^ < „ о о “т ц
■"*“
праздн ого. п о г р у ж ^ щ ,° Р " ; Ч е р и ы ш е в с к и й ,-с л о в а ГНИЛОГО и

ьяющехх) сердца прлятньгми мсчтанГ''^*'"^'^
и гордое, заставляющее сеодие
^

и налолслово свежее

Увлекающего к Деятельности ш ^ р о к о Т Г с я м 'Г ''^ /Ражданниа.

У важ еГГ "к™ тГ ^^

« е ^ Г д Г ь * большего

что он. ^^ориГпГп^о^Гдис^^^^^^
человеком, и вот
кусстве:
диссертации Чернышевского об не­
любви к человечеству. Та^"сТуж^и7 Т ”^^^^’
кусство».

^

с луго ю
ш ало.

откровение

которому призывалось ис-

и деалов,

именно

« л и не х о т я Г ^ , ™ 1 1 'у с т ь ш Г Г '’п м
ство долж н о сослуж и ть какую ний"
не^ плодное удо^во^^еЬ

о бъ являлось
это его возвы -

'•“ “««•'а,
'*"* зан яти ям и . И скус" ° -з у ,^ а

Ьют совершенно точная формула

(^r^

сит искусство, то есть чем б о 1 ™ ' . .

^°^«>шие плоды прино-

"“ ^ ^ м и р И л Г и ; с ™ т ! Г Т т о “™

"«выш ению об-

последователем Чернышевского да и
следователем человек, котооый
Это для нас вечная и непокол«Ли

Ильич был прямым
не быть его поборцом и строителем.

случае не Должны
“
при помощи всяческих выкрутас и софиТмовТтя'*

будто идеалы демократической
'
<^^^рается доказать,
60 -х го до в— это идеалы мешанг^ “ юционнои интеллигенции
этом, что мы откажемся от ^остижен!Гй

в области эстетики. Этого мы ми п
Революционной мысли
ого
мы
ни
в
коем
случае
сделать с собою
не позволим.
ва^ с?б " °с^ ^ даы м

к '^ д а д п о о Г ’

чувство-

стическое, мож но и до лж н о критиковат™*;„о*°ГеА
очень ум ело , так как, если худож ник
й
г .р

" ;в

Г

^ И Т Ь ,- З Т 0

;:т ;;Г

у ;г “

.ч е н / ^ о Г д л Т и -—

с

; : '"

“ “ ""S"""-

”
Г

о

=

з Г ь

14*
211

■очень легко ошибиться и начать грубо заставл ять худож ника,
чтобы он дал то, что отвечает нашим потребностям. Чернышев­
ский 9ту истину прекрасио понимал:
«А втоном ия,— говорит
он,— верховный
закон
искусства.
П усть пишет он (п оэт) в таком роде, к какому влечет его тала1гг в данное время, хотя бы то была поэзия радости, прими­
рения. Кто имеет право требовать от поэта, чтоОы он насиловал
свои талан т? Можно требовать только, чтобы он старался раз»и т ь себя к ак человека».
Ф орм ула «старался развить себя как человека» не должна
« а с смущ ать. М ы бы сказали : «чтобы старался развить себя
.как коммуниста». Чернышевский прекрасно понимал, что, р а з ­
в и т о й ч е л о в е к д о л ж е н б ы т ь к о м м у н и с т о м . Под
словом «развитой» он разумел человека, идущего вровень с
требованиями своего времени. И вот мы можем сказать
писателю:
«Б удь честен во всем, пиши то, что считаешь правдой. Но
хорошее произведение требует, чтобы ты был человек развитой.
Смотри честно на жизнь, живи одной жизнью со своим наро­
дом, и тогда ты, волей-неволей, двинешься к тому, что является
кульминационным пунктом нашей культур ы ».
Вообще взгл яды Чернышевского на сущность и задачи искус­
с т в а чрезвычайно глубоки.
Часто говорят: Чернышевский не понял Пушкина, его разбраHHAt к нему оборонился сттиною. Это — абсолютнейшая ложь.
В от что он пишет о Пушкине:
«К а ж д а я страница его кипит умом и жизнью образованной мы­
сли... К аж дый стих, ка1ждал строка беглых sajMerox Пушкина
затрагивала, возбуж дала мысль, если читатель мог пробудить­
ся у . мысли. Это значение Пушмин продолжает сохранять до
нашего времени. (И з моих лекций с:,идно, что Пушкин сохра­
няет все свое значение и для нашего времени.— А. Л .) В исто­
рии русской образованности Пушкин занимает такое же
место, как и в русской поэзии... и да будет* бессмертна
память людей, служивших музам и разум у, как служил Пушжин им».
Л(и на одну минуту не становилая Чернышевский на такую
точку зрения:-Пришел новый класс, разночинцы, а Пушкин —
дворянин; долой дворянскую культур у, мы свою собственную
создадим! Ничего подобного. (Позднее мы 5гвидим, что очень
молодые люди, страдающие болезнью «левизны », и тогда впа­
дали в такую ересь, подобно некоторым нашим молодым лю­
д ям ,— но к ним мы перейдем дальш е.)
Чернышевский выразил взгл яды лучших представителей революцичэнной демократии 60 -х годов.
Вот что писал о Пушкине Добролюбов (имейте при этом в
212

’“ рах^ризует
« « T . ^ ’' ^
Р“
нений,— точно омроа,ида нас жи™оГв1л™
" Д о Т р Г л Х ~

-

»из„ью и с « его соч«ь

~

“ —

б « л ф альш „з:ш "\:б“; “

«и в самых уклонениях своих о т ■а
Р^л). Но он пишет, что.
в самом подчинении рутине
(свободолюбия),
до обскурантизма и д а Г nopai^T*'™
других».
^
’ когда мог, обскурантизм
а о р ^ т !^ Т д а ж е " Т с Г й х '1 ^ " " “ ТГ^
™
людей своего времени а оялом
Пушкин был лучшим из
много такого, что имеет непоехо ^ этими' ошибками у него есть
Д об р ол ю б ов мог т?к
значение.
и скусства-П уш ки н а-п о то м у ° ч т Г Г ^ ^
явление
нужна критика, был глубоко в^реГ И L 1
этом писали много такого что
подходящим для нас орудием, и так KaiK^w
показаться
ством партии ^ будем
Л
скоро под руководнашей маржсистской критики то '^ b fT c, °
ортанизацин
«ал„ Об этом наши в|^лГе
ф ранцузских

фельетонов

Р езкий

то;н

” ” У<^тую критику

смотрящей „а литературные воче<^^й''м!^^
« “ ьгвает Добролюбов публи1,,к п ,метод) относится к произведению художника так же
как « явлениям действительной жизни: она изу^^ет Z ста-'
раясь опреаелт-ь их собственную н о р м у , етбрать их
ствекные, характерные черты».
Таковы настоящие эстетические заветы оставл^ттм^
•
лушпими людьми 60-х годов. То прекра^о. в ^ Г Г Г ж ш
ни — говорит Чернышевский. И Маркс гово,рит; последняя
цель наших стремлении — раз1вернуть все таящиеся в чело­
веке возможности. Прекрасное должно звать н ас'к расшиоению
жизни. Искусство глубоко, во-первых, постольку, поскольку
ото показывает нам идеалы., по которым мы можем равняться
и бичует отвратительное в >.изни, и, во-вторых, L t o ^ ^ I
р к ^ с б Т Г и ю л я ^ Г д У з " !::- » о * р „ с о в Т ^ „ „

хпТ Т ^
213

поскольку оно отраж ает действительность, дает углубленное
понимание ее. К ритика долж на относиться к литературе не к а к
к (Пустякам, не к а к к прешровождению времени, а к а к к обще­
ственной силе, со всей резкостью и серьезностью оценивать
каж дое произведение как общественное явление.
Н е менее интересны были взгл яды Чернышевского на этику.
Пра1вда, в основном суждении Чернышевского об этике кроется
ошибка, но ошибка, можото сказать, трогательная. Чернышев­
ский стал на ту точку з,рения, что все люди — эгоисты и все
постуетки, без исключения, совершаются из эгоизма. Это по­
могло ему расправиться со всеми высокопарными словами, со
всеми красивыми и звонкими фразами. Ведь либералы только
и говорили: cBiHToe самопожертвование, высокие идеалы и т. д.
Все это было нечто до чрезвычайности неясное, до чрезвычай­
ности абстрактное, а Чернышевскому хотелось внести сюда
ясность; поэтому он осудил всю эту идеализацию, как вздо р ;
в конце концов каж ды й человек всегда стремится к наибольшей
дл я себя выгоде.
К ак же истолковывал Чернышевский положение, что всякий
человек стремится к выгоде?
Человек при всех обстоятельствах делает то, что ему каж ется
наилучшим. К огда вы совершаете какой-нибудь поступок, то,
разумеется, вы перед этим задум|ьгваетесь или ж е ваше чувство
непосредственно подсказывает вам, что вам п|>едпочтательно
совершить именно это, а^не другое. Конечно, если вы не можете
чего-нибудь сделать, потому что вы не свободны, если у вас
связакь*! руки,— тогда дело другое; но в пределах вашего в ы ­
бора вы сделаете то, что вам каж ется лучшим. А это и значит
быть эгоистом, значит поступать для своего наибольшего удо­
вольствия, удовлетворения! Возьмем пример. У вас есть пища
только на одного человека и есть товарищ, который хочет есть.
Вы уступаете ему пищу. Вы действуете в этом случае,— гово­
рит Чернышевский,— как эгоист. Почему? Вам доставляет
больше удовольствия, чтобы он насытился, чем если бы вы
наел1И(Сь. Е,сли бы вам доставяло большее удовольствие насы' титься самому, то вы не уступили бы пищу товарищу.
Самоотвержение есть сапоги всм1Я1тку, то есть б^см ы слица.
Н о значит ли это, что человек не сможет умереть за обще­
ственное дело? Чернышевский не только знал, что люди могут
это делать,— он был уверен, что так надо поступать, и звал к
этому народ. Н о он не терпел, чтобы человек ахал и охал: ах,
я жертвую собою, мне хочется жить, я бы с удовольствием чтонибудь другое сделал, но долг, долг! Это Чернышевский нена­
видел. Он^ -сам, /просидевший в тюрьме, на каторге, близко
прошедший 1МИМ0 виселицы, говорил: все это я делаю как
эгоист, потому что это — лучшее, что я мог сделать, потому
214

что я аамучил бы с е б я , если бы жил обывательской жизнью.
н настаивал на том, что лодвиг — не самоиожергвование;
самопожертвованием было бы не совершить его. Это значило
ы обрезать себе крылья, убить себя самой худшей смертью.
^ Ьсли даже до последней капли крови люди отдают себя
оорьбе, то руководятся за.коном эгоизма, удовлетворения само­
го себя. Можно, конечно, представить себе еще лучшую жизнь,
Оеэ тяж елых страданий.
Война за высокую цель дает энергичной натуре огромное
сознание счастья, гордости, высокое сознание своего достоин­
ства. Это и есть то, что заста]вляет революционера свободно,
без всяких высоких фраз, нтти по своему нути.
'
Я ни разу в жизни не слышал, чтобы Владимир Ильич гово­
рил о долге. Он был бы очень сконфужен, если бы ему кто^ б у д ь сказал: вы хорошо исполняете свой долг, тяжелый долг!
Наверное, он бы рассмеялся. Это все равно, как если бы кто
сказал груше или яблоне: как вы хорошо исполняете свой долг,
принося плоды! Владимир Ильич не мог иначе, в этом заклю ­
чалась его натура. И Чернышевский был не из таких людей,
которые едут куда-даибудь иа теплое море, займутся гам в с я ­
кими удовольствиями и амурами и вспоминают: «А х, Россия
еще очень бедна, надо помнить о ней, что-нибудь для нее сде­
лать... Но все это так скучно!» Вот таким людям, действитель­
но, нужно подвинчивать себя фразами о святом долге, может
быть, приплести сюда и Христа, чтобы себя как-нибудь ната­
скать на то, чтобы быгь порядоч1ным человеком, чтобы не жить
совершенно в свою утробу.
В этом учении Чернышевского было очень много трогатель­
ного, истинно героического, но, в сущности говоря, это была
ошибка. Почему? Чернышевский совершенно не считался с тем,
что называется социальным инстинктом и что (на высших ста­
диях развития) называется классовым чувством. Это он упу­
стил из виду. Если утверж дать, что тот, кто сам съ ест и дру­
гому не даст,— эгоист и тот, кто другому отдаст,— тоже
эгоист, тогда нельзя разрешить вопроса, кто ж е в' этом случае
лучше поступил? М ы теперь 31наем, что выше тот человек, у
которого больше развит социальный инстинкт и классовое са­
мосознание. М ы ругаем человека, эгоизм которого таков, что,
следуя ему, он сам1 все слопает, а другому не даст.
Эгоизм в общем — прескверная штука. Под эгоизмом пони­
мается такой строй чувств, который заставляет выше всего
ставить свое благоденствие, свое удовольствие. Альтруистиче­
ским мы называем противоположный эгоизму строй чувств. Но
при слове альтруист рисуется сладенький образ святого, кото­
рый все отдает, рубашку с себя для другого снимает и т. д.
Когда М аркс слышал вопли о том, что настоящий социалист
216

должен быть таким альтруистом, он приходил в негодование и*
говорил, что пролетариат должен создать свою кул ьтур у д л я
того, чтобы быть сы ты м , хорошо одеты/м, д л я того, чтобы
удовлетБорять все свои потребности, пролетарий должен заяви ть
^ о с в о и х п р а в а х , а не о своем долге. Н о д л я того, чтобы*
эти права осуществить, нужно еще вести борьбу. Закомное тр е ­
бование всякого живого человека — развернуть свою личность —
естественно превращается в ж а ж д у сплотиться и отвоевать на­
конец такие формы жизни, в которых каж д ая личность могла
бы развернуть себя до полноты своих возможностей. Т а к р о ж ­
дается социальное, классовое сознание.
У нас оно классовое и в то ж е время общесоциальное, пото­
му что только шролетарский класс может осуществить справед­
ливость на земле, переход к беоклаосов'ому обществу. Н о даж е
социальный инстинкт — везде, где мы его встречаем,— долженбыть поставлен оч)ень высоко. К ак с к а зать : эгоизм ли, если
кошка бросается на орла, чтобы отнять ко тят? Н икогда не с к а ­
жете, что это — Э1ГОИЗМ, потому что ясно, что кошла идет иа
смерть. Это-— самоотверженное чувство. Чернышевский сказал
бы: это значит, что ей дороже жизнь котенка, чем ее собствен­
н ая; а раз это так, значит, она выбирает то, что ее больше
удовлетворяет, она — эгоистка. Но мы-то знаем, что это —
материнский инстинкт, и что он выше, чем эгоизм. Если какоенибудь животное в стаде идет вперед на врага, ж ертвует соу б о ю за остальных, то это, конечно, не эгоистическое чувство,
это — стадный инстинкт. Т е животные, у которых высоко р а з ­
вит этот инстинкт," побеждают. Животный коммунизм стада
есть огромной важности жи^зн^нное приспособление.
Чернышевский— самый великий революционер-демократ —
хотел создать мост между реализмом людей своей группы и их
революционным идеалом. Чернышевский спрашивал себя: вот
я, Николай Гаврилович Чернышевский, хочу быть счастлив
разумным счастьем, а между тем я готов ж изнь свою положить
з а общество. К ак это происходит? Во имя высоких идеалов? А
ну и(х к чорту! Н а что они мне! Я чувствую, что не долг пове­
левает мне, а из нутра моего идет гнев, страсть, лк>бовь. Д а,
я-то сам такого рода эгоист, который из эгоизма делает пол­
ный самоотвержения акт; но все-таки я поступаю так, а не
иначе, только из эгоизма.
«Надобно бывает,— говорит Чернышевский,— только всмот­
реться попристальнее в поступок ил1и чувство, представляющие­
ся бескорыстными, и мы увидим, что в основе их лежит все та
же мысль о собственной личной пользе, личном удовольствии,
личном благе, лежит чувство, называемое эгоизмом».
Позднейшие люди, которые стали постепенно захватьгеать
власть над умами, понимали это учение более грубо, более по216

ри?ь: и7 а*.'^ Г о л ю д ая‘^ Г у'Г Г Г я“ об
ладишь,— давай устоаим
общественной жизни не наж н з«ь. Такой писатель, н »п р «^ о ‘^кГк

разукшую

лреста<нно описывает, как какпй-и’ л
Шеллер-Михайлов, бесустраивать разумную жизнь нахо ”
молодой человек берется
ся врачом, PcL t ляг“
;
"<>ДРУ^У, делаетздесь мы уже видим ньшп,
ствует себя превосходно. Но
ского и Добролюбова.
этического учения Чернышевпо сравнению ГчГр^'ньТш е^^Г'^^^
«Делал дальнейший шаг
если бы жизнь не сГоГила “
^ ^
Р^но,
t>bi надежды, возлагавшиеся на негГ
оправдал
областях, в том числе и r
^/^Р»Ь1шевским, во всех
пожалуй, еще больше, чем Чернышевск>и^^°^ л
™
НИИ к крестьянской общине в Лем
колебался в отношемассовое движение. Он пцсал:
непоколебимая вера в

мн'о^о*r;r;„\Jr"H"\e“:THeT

и часто даже сама их не п о н ^ м !Г
если доймет что-нибудь, ю скажет
шедшее слово, то крепко fivл^т
обещала».
^

печалям»
простое, из жизни вы“ сД«ает^ она, что.

ме^и™’т Т у Т ф р м Г о ч ^ Г Т "
Ильича (у И л !^ ::^ "о Г щ е б Г а Г Т а з ® :" "

Добролюбова)

когла

г.» „

« «« “ ему вревст.ретить%

ФР^зы, очень, похожие на

после чтения Пушкина вьшес впечатление о Пушкше «ак ^
ограииченном и невежественном человеке. (Это-тГ k ^ L ^
вырвалось у него в пылу полемики, ибо Писарев был « р а т ­
ный полемист, он старался вс* рассматривать с точки зошия
Мтого
с запальчивостью.)
«п Т ,
° черточек, иногда отдающих привкусом са” Д Г V
^ •™ «'«°-»аУ ™ о го мещанства, KOTopL нам
скм ^ л о ^ Г К
’'" ’ ■“ Р”'" ™ ®“ « т е издавал
«Рус­
ское слово», Благооветлов, человек из семинарской среды но
зародышевый буржуи. Благгосветлов вносил во все, к чему ин
прикасался, ту прозу бухгалтерского расчета, котг^рую Маркс
21Т

отметил в Манифесте Коммунистической партии как черту, присущую буржуазии. Э тот буржуазный душ ок зараж ал иногда
(И 1 1исарева.

М ожно сказать, что от Писарева и его нигилизма пути л еж а­
ли разные. М ожно было итти дальш е к м арксизм у, потому что
Писарев был убеж деяты й материалист, крепкий атеист, настоя­
щий в этом смысле прогрессист, ‘знающий цену знания, значе­
ние науки. Но можно 'было итти от него и к тому роду ниги­
лизма, который утверж дает, что ничего нет на свете значитель­
ного, что мир пуст, и ж изнь не стоит волнеиий и ж ертв. Т акого
рода нигилистические выводы делались,— о-ни попадали на з у ­
бок либеральным критикам, и эти критики рады были шпы­
н ять революционеров, будто бы те заявляю т, что зем ля — ком
грязи, люди на ней — плесень н в конце конпов нет никакого
решительно толку «и в каких стремлениях, и все принципы есть
чистейшая дребед1ень. BbixoAnJfo так, что можно ж ить пока
ж ивется, как трава растет; это уж , конечно, был чисто мещан­
ский бурж уазный вывод. Н а Писарева готовы были опираться
порою и сынки тех купцов, которые сколотили себе капиталы и
желали, чтобы дети их обладали образованием. Они могли
заявля-^ь: разум , цифры, расчет, барыш — это все, а всякие там
дворянские идеалы — ну их к чорту ! И на место дворянской
культуры ,^в которой много было громкого фразерства (з а ним
в сущности скрывалась слабость), но в которой м:ного было и
блатч>родного, много прелести, выступали в высшей степени
пресные, лишенные очарования, ни к чему не зовущие филосо­
фия и искусство мещанскотч) нигилизма.
Когда эту философию нигилизма провозглашают якобы ти­
пичной и доминирующей для 60 -х годов, то в высокой степени
лгут. Я приведу одну лишь цитату, которая сразу покажет, на­
сколько не только Чернышевокнй, даж е и не Добролюбов, а
истинный Писарев выше того портрета, что малюют его враги,
которьре почти всегда являю тся и нашими врагами. Ведь они
заявляю т как раз об отношении Писарева к искусству, что ту г
он был наиболее слаб, что он совершенно не понимал значения
искусства.
Вот, однако, что он пишет:
«Истинный полезный поэт должен знать и понимать все, что
в данную минуту интересует самых лучших, самых умных и
самых просвещенных представителей его народа и века. Поэт —
великий боец мысли, бесстрастный и безукоризненный «рыцарь
духа» или же поэт — ничтожный паразит, потешающий других
ничтожных паразитов мелкими фокусами бесплодно’го фигля оства. Середины нет. Поэт — титан, потрясающий горы ве­
кового зла, или поэт — козявка, копающаяся в цветочной
пыли».
218

точной П Ы А Н . к о
называл
в^е щ /^.иоими
с в ^ :; и
Г ам ”
Вот
именами.

п а
"” -

ю

т

которые «гютрясают
Писарев
поэтов он считает чрезяычайнп^” ^^ нелепость.
Это не может Л к Т
"" нужными для
Р«ва как критика.
^ опровергнуто никакими

генев.

с

в цм-

отрицал поэтов,
Ясно, что таких
общества.
ошибками Писа-

60-х годоа и
венных взглядов этого времеии И. С. Тур-

глу^ ^ ай ш ^ Г обр аз^ м '" ^ ^ ^ ^

e i

я

Г " т » о Г р :д а " “

натуры

а;™ “ ™^^^^^^^

™ездо.>

какой двор,янство могло в ь гс т ^ т ь
положительный тип,
хорошего практического работника’
Тургенева, тшт
благородная натура — Лавоеикий ’
умного человека,
Диття на-нет и апеллипС.? ^
своУДачника. Бесконеч)но трогательнкя^Ти*1а'^°''°^^'^''‘
собой весь ужас uepKoLSi
® сущности знаменует
прекрасных сердцем девушек л ю д и ’ ^ которую ловили таких
взглядов.
тел^ ы й Т :

•

консервативно-дворянских

т у т ,ш

„„лож „-

телыная, мягкая натура самого Туртежва отаю л'
"
начала его бьггь деятелем и с а м п J . ^
отнюдь ие предиазт> «.ж ва Рудииых, Лежиевых и т. д

жаждал увидеть культуоную гильн^^ 2
высшей степени
ломать все дурное в лейг-гии-г
Фнгуру, которая начнет
Прежняя д е 7 ^ Г т .^ ”
7 а Г г Г ::д а ”
Материалы с т а л . -б н р а ;ь с Г Г « г ^ о “ Т ак‘';Г з '’ в ^ е Г и н Г 6 о "

т о ^ ь . вокруг „его велись, ,находят известный о г ^ к Т “ ™

По^жде всего несомненно, что Туогенет? г
дошел к э ^ у л р о и ^ д «„ .ю в ц е л о Т -Г
бералов-помещиков и разночинцев-радикалов — с намерением п о
хорошггь .отцов». Поэтому вы не найдете здесь типов, подобных
219

Л аврецкому, о котором можно оказать, что известную симпа­
тию он к себе все же еще внуш ает. Конечно, «отцы » тургенев­
ского романа — вовсе не чудовища и не абсолютно а1нти1патичные люди, в них есть свои хорошие стороны. Н о совершенно
ясно, что это — люди слабые, бесплодные, болтуны,— в этом
никаких сомнений быть не может. М еж ду тем Герцен, напри­
мер, дум ал, что Тургенев И1меЛ в виду как раз вы ступить про­
тив «детей».
Н есмотря на то, что Герцен среди «отцов» был самым пере­
довым и, казалось бы, революционным демократом, и легче
было сговориться именно qhmm,— сговориться все-таки не у д а ­
лось. К огда Чернышевский приехал к нему, они долго спорили..
Чернышевский ушел, пожимая плечами, и сказал : «Барин! Н и как
не сговориш ься!» А Герцен о Чернышевском отозвался, что
это-де человек умный, но заносчивый и желчевик. Они никак
не могли др уг др уга понять, а м еж ду тем оога были величай­
шими представителями двух поколений. Понятно отсюда, почему
Герцену казалось, что Тургенев, который был правее его,
должен дать щелчок слишком горячим последователям Чер­
нышевского. Вот почему он превратно истолковал намер>ение Тургенева и неодобрительно писал о его романе: «К р ай ­
ность Базарова увлекала Тургенева, и, вместо того чтобы гюсечь сына, он выпорол отцов».
Отцов-то выпороть Тургенев все равно хотел,— он ошибки
тут не сделал,— но и сына он тоже хотел посечь. У него было
намерение объективно разобраться и оказать: «Лю ди нового
поколения— сильные и практичные, но обладают Тс1кими-Т0 и
таки'ми-то недостатками». М еж ду тем, когда он ближе зам ялся
типом Базарова, оказалось, что Базаров ему слишком импони-^
ровал. Он сам пишет об этом в письме к Случевокому:
«Если он (Б азар о в) назы вается нигилистом, то надо чи­
тать — революционером... Мне мечталась фигура сумрачная*
дикая, большая, до половины выросш ая из почвы, сильная,
злобная, честная и все-таки обреченная на погибель,— потому
что она все-таки стоит еще перед дверью будущего. Мне меч­
тался какой-то странный pendant к П угачеву».
Но мечталось-то ему так, а вышло несколько иначе. Вышло
так, что Тургенев хотя и увлекся Базаровым как сильным ти­
пом, но не договорил своих мыслей о нем до конца.
Тургенев сам старался трезво относиться к жизни. Он любил
научную постановку вопроса. Он сам был атеистом, противни­
ком всякого рода обмайа; все это ему было близко. Но Б аза­
рова, в котором все эти черты доведены до максимума,— отча­
сти из цензурных соображений, отчасти потому, что материа­
лов было еще слишком мало,— он революционером так и не
сделал. Базаров с начала до конца ни одного слова о социаль220

Г а
Г кон Г ""—
Т ур„.
какого-нибудь класса или
ощущавшего себя членом
беззаветио любил,— привел '^го
искренно и
вающей для иего траур « а всю nnw
горечи, набрасыго мыслителя Базарова заоазил ^
“ своего чесгноиз немногих мест где
настроением. В одаом
баэаровские Л Г а ; а" ry p S ^ ^ ^ ^
°
-о -„ е
за дело до тюго ^ какой
говорит; «Что мне
из меня к * тпмл/
^ УД€Т жить мужрк в будущем,
дела нет!» И таким обо 1з о Г
вырастет? Мне никакого
скептицизм самого Тургенева’
слышится
кие иигилистн^и^шГ^^те'!^',^
ко нтуоы R
’

.".ггНЕг

д.,во.

и н тер есо в,-это

малень­
'1ЮХ10Ж1И были иа те

было в высокой степени неправ-

Я уже говорил, что из таких типов, как Базаров, мог выйти
тот
выити и ученый естественник; но в условиях
образом из него еще выходил и революи ^ е р . Открьшая свои мысли перед Случевским, Тур,ген«в
р ево лГ ц ^с^Т о ьГ ^'' то "''"''"
революционера. Но, конечно,
ваГно
60 - 70 -х годов не рассуждали так: мне-де не­
жно, будет ли мужик в б у д у щ т лучше жить. Они считали
^ о 1шдивидуальнг1я жизнь ничего не значит, что все дело — в
бщеи победе, они не вертелись вокруг собственной личности '
а искали достижения социальных идеалов. Не таков Базаров и
и Г заТ /™ °’
У Тургенева; здесь
из за Базарова выгл)ядывает сам автор — атеист-пессимист
Антонович, популярный критик И13 «Совремвшшка», в станой
временив назвал фигуру Базарова гнус­
ной клеветой на молодежь, между тем как другие люди, горазf v c f r X ' стоявш ие к той среде, „ з которой черпал свои краски

Тургенев, восхищались Базаровым. Если чьи-нибудь взгляды
Т у р г ^ е в мог иметь в виду, когда .писал Базарова, то, конечно,
людей писаревского типа; но ведь именно Писарев чрезвычайно
высоко поставил Базарова, нашел в нем идеальное воплощение
как раз того полож,ительного типа, к которому сам он, Писарев
стремился. Правда, формулировка, которую употреблял при
221

звучит несколько двусмысленно. Он
Впереди (у Б азар ова) никакой высокой цели, в уме ника­
кого высокого замы сла и при всем этом сила огром ная».
Можно опросить: огромная сила без цели, без смы сла —
это. должно быть, что-то вроде Печорина? У Печорина тоже
огромная сила была, но не было смысла, и он о казался л и ш ­
н и м человеком. П ожалуй, Базаров тоже такой? М еж ду тем
все заставляло дум ать, что Б а за р о в — не такой. П равда, Т у р ^ н ев заставил его умереть довольно рано. Т ургеневу легче
было сделать так, чем р ассказать, что же из Базарова выйдет,
и о он должен был его дальше развернуть и превратить в
урж уазны и самодовольный тип «рупного ученого и т. д., или
сделать из него революционера. Иного исхода не было, и вот.
он его просто «уморил» в молодые годы.
о (ПО тому, 1как крепко Базаров стоит на двух своих ногах»
по всему презрению, которое он чувствует к пустой болтовне
и лишни'м людям, вы чувствуете, что это — не л и ш н и й чело­
век, что это — очень нужный человек в России, что за какую
бы задачу он пи ваял ся, он разрешит ее практично своими
крепкими умелыми ру/ками.
Поэтому, когда Писарев так характеризует его, он имеет в
виду, что тут ударение лежит на слове « в ы с о к о й цели»; он
думает, что так называемых высоких целей перед ним нет, что
всего того, о чем болтают как о смысле жизни, он не признает,
но ,в нем. огромная п р а к т и ч е с к а я сила. Он не задается
метафизическими бреднями, а прямо берется за работу.
так писал по этому поводу:
«М ы ждем такого человека и его речи бодрейшей, вместе
спокойнейшей и решителшейшей речи, в котч>рой слыш алась бы
не робость теории перед жизцью, а доказательство, что разум
можег владычествовать над жизнью, и человек можег согласовать свою жизнь со своими убеждениями».
Совершенно ясно, что все, кто приветствовал Б азарова как
свои портрет, видели в нем тип трезвого и нужного рабочего
ч ел ^ ека, о котором Добролюбов вы сказался т а к :
«Виднеется уж е другой общественный тип людей,— реаль­
ный, с крепкими нервами и здоровым воображением. Б лагода­
ря трудам прошедшего поколения принцип (то есть свободное
от у з консервативных традиций имировоззрение) достался этим
л ^ д ям уж е не с таким трудом, как их предшественникам,
исмотревшись вокруг себя, они вместо туманных абстракций и
призраков прошедших поколений увидели в мире только чело­
века, настоящего человека, состоящего из плоти и крови, с его
действительными, а не фантастическими отношениями ко всему
внешнему миру».
222

и Г д « ь ‘’в1дв7га"1с„"„“а '‘„‘!^ з '’“й п л ^ " " ” настаивал Пи-

е

« > ' - - з ь ,а Кро„о.*„.а. *«™рь.й „опадае. „р„„о

Аицемерия. бы л толГ ко^ теоехолн !" " Р ^ ти ч и о сти и отрицанием
в ь « лю дей, не мен“
« "о*оле«ию „ о * и .и ,„ х вместе с

С и

“^ Т е Г и к ^ Т л а Г ^ ^ ”

“ <>

к.™ д е л Г Т л " ;
n e t r v Т ,р ..„ е в а «е живет для велисходства с позднейшими пися
«"’‘Р^ияющим больше
Добролюбовым и даже самим
Чернышевским,
Базарове правдиво
^'*“ Р<®“ м. Для того чтобы в
60-х годов, « а д о было' п о к а з а ? Г Т т о

не''^;>смеГ

Р^«°Аюцио«ером; этого Т ур "г^ «

л о ^ С т р \ « Г « Г о Г о г :™

*Г ^ Г '

прогрессивности. тоже отнесся с
фигуре и писал так:
\

-б е р а ™ ®, кажой
льшим вииманием к этой

лезном человеке,*лоТ^^ец станоштся^^' лежала на этом жедо последнего мгаовения остается чуждь^^Г™?** У“ «рает, но и
; “^
я
Г
погубила ; г Г =

м
и
в Г т :г “

"

П
- / :“

Г

=
—

-

ДРУго7 Г т о р ~ В ™ Т р г Г к а Л Г ы Т к ~ *
^
романа Тургенева и я Х Г L
критики и до появления
в нем новый тип. к о ?«ы й “ ы Г Т ьГ '™
«''Р^Делнть
г Е
=

^
« ■

д

—
“

Л

Г —

г

г

.

Страхов намекает яа то. что эти люди тоже обреч^ы иа
й - ; г ; о ^ м Т ч : г с т У —

Го

«Базаров жаждет любви к людям. Если эта жажла

..% т л

'

достойной для себя среды. В нем .-говори т С т р а х Х " ж ^ “
деятельности, жажда схватиться за «дело».
t

223

^

в общем все чувствовали, что Базаров — первый положи­
тельный ТИ1П нового человека в литературе, но все-таки сомиевали сь; (почему он талой странный, почему он зол не меньше
Печорина, почему нвпосредств€1нно 'не видно, как он лес рубит
и как щешси л етят? Почему он умер и почему на нем какая-то
печать обреченности? И ответ себе находили по-разно<му. Чаще
всего гово>рили: это — человек, который идет вперед, но еще
не дошел до цели.
^
Н адо указать и на другую фигуру, возникшую приблизи­
тельно в то же самое врем я,— не знаю и не могу сказать, неaaiBiHCHiMo от Базарова или, может быть, несколько наве-я1нная
и^м,— на фигуру Рахметова в романе Чернышевского «Ч то де­
лать ? »
Центральным местам романа Чернышевского, который вы звал
по меньшей мере такое же вни'мание, как «О тцы и дети» Т у р ­
генева, является изложение теории эгоизма. Чернышевский хо­
тел показать здесь, как новые разумные люди устраиваю тся яа
свете. Но так как роман выходил в то время, когда цензура
была достаточно строга, то совершенно естественно, что изобра­
зить их прямыми революционерами было нельз<я, и действую ­
щие лица остаются в пределах iKaiK бы очень передовой интел­
лигентской обывательщины. Основной сюжет заклю чается в
том, что женщина, выш едшая алмуж за одного человека, полю­
била потом другого, и положение это ра{зр€шается вполне в
духе того подхода к эгоиэму, -который мы уже охарактеризовaлJИ. Первый муж исчезает, заставл яя дум ать, будто он умер,
и выходит таким образом ив жизни. (Т о гд а не было иного
способа открыть совершенную свободу своей жене остаться с
тем человеком, которого она предпочитает. Эгоистический по­
ступок, как видите, чрезвычайно своеобразного характера.)
Чернышевский был уверен, что те самые конфликты, которые
представляю тся Белинскому в высокой степени отравляющими
интеллигентов дворянского типа, настоящий трезвы й человек
разоешит очень просто, и не потому, чтобы он следовал поедписанию какого--нибудь долга и выработал какую -нибудь новую
систему морали, а потому, что решение естественно вы те­
кает из разумного ' отношения к жизни и другим людям,
определяется всей сущностью нового человека как социального
типа.
Другой очень важной сторюной романа «Что д е л ать ?» я в л я е т -ся то, что в нем! Черныше(вский (правда, в снах своей герои. ни, иногда немножко грубовато, в виде аллегории) говорит о
будущем, о социализме. Этими страницами он заставлял всетаки понять, что в сущности он рассказы вает о героях-сопиалистах, о революционерах, но только не может говорить полным
голосом. Э т о — именно те новые люди, те строители новой
1>24

^нзни, которые в
Аизма,
то есть
к р азум
сч Г стью для
^Л Г ввсех.
“
“ И»»'
И вот
в этой
nf^ и о м Г '•‘‘«стью
очень большое злачеиие Рахме-^Г^^^ Рахметова приобретает
вб р о сы , как

и Б азар о в/ так

ж е7 ак""^

обще умственным ск^до,м оченк п 1 о '
ФР^зу и воаскетизм, которому он себя полтч
Базарова. Большой
лишения, в KOTopbLx «н себя закаГяеГ^*"’
испытания и
нию с Б азар н ы м , еще большие черты
сра/внеч е м у -т о . Если не брать Pяv^ ^
'п о д г о т о в к и с е б я к
т о в к и. то он остается н « п о « я т т '‘ п Г “®
подгочелозеж,

развернувш ийся

на

почв«

У“ «ьш

«стестзоэнания. с очень сильмай
„^«^Рош^го усвоения идей
у которого ^есть маленькое чудатеств^1-” ^"^“ ”^^^^^” ^ человек,
т о странной духовной г и м н а с т к и
век. который выбрал для себя какие то
д л я того, чтобы ввес™ себя н ^
^
«и зн и . М ож но бы тогда Гонять

“ тренажу,— челоЧ»“Р“ “ шорта
"Р^тейш ие границы
Черньтшевский хочет показать ка/к
таким образом, что
приводит к тому, что человек г .
высшей стадии
Эгоизм такого человека как Р
ограничивать себя,
в о л » , все -хр евр ащ аеТ Г ’м С д ы
Г™ "'
"Р*вращает в
лю солепно действующую машину 'и м Г ето ^ Т а
в«Г ы *

- - - :е б Т и ::;;:Г м ^ Г о Г :е й

т о в и на что H LeLr-T M r^bm LO TH fi" ф

■Ч'рьезной и нисколько не привлекательно/’’''
- .е в

" -«т и

Док^зьшали, „ са«, Т ур-

как револю ционера, о чем яисатель**умо '"™ ” ° ”™*’ ть его н адо
о б р а ж е „ и я „ ,- т о ‘^ У Ч е р „ ь ™ Г в « о ™ ' с о -

видим атмосферу искаяий нового устройства жГ™
«нов, в которых челол«с т>и„.»
роиства жизни, атмосферу
« д е а л о в . Все э то п о д ™ " " ^ ч тГ
о револю ции.
’
® TaiKOH форме пишет
"ы е Рахметовь1.'*^Р«^ет™ °*’э .™ ’’” ' ' ' “
подобсебя для борьбы c “
ep~rj„eM : Г * '
’'Р“ '*'^^*т
для борьбы с капитализмом. Он ’треииру^ет
я
настоящим и подлинным бойцом револю гая Г т
'
жизненного уклада. И когля мы Л
" творцом нового
никаемсл к «ем у "горячей Т и 1 “ е Г к : „ : Г „ 7 W
'
та™ такой „склю чш .льной сильГ“
15

А.

" т ”а : : й це“: : ; “ ^ м Г е Г

Луначарский

1

225

иости, которые делаю т его в конце концов наивысшим ти ­
пом, созданным бО^ми годами.
К огда я перейду к характеристике народников, я останов­
люсь на особенностях эпохи 70 -х годов, сейчас ж е и в общих
чертах только скаж у, что революционный протест не был слом­
лен реакцией, последовавшей после выстрела К аракозова, а,
наоборот, захвати в более широкие круги, вступил во все д а л ь ­
нейшие перипетии: хождение в народ и террор; революционное
народничество оказалось разбитым только к началу 80 -х годов.
Н о идейно движение снизилось гораздо ран ьш е— после того,,
как оно лишилось Чернышевского и Добролюбова.
Тургенев был свидетелем этих процессов и прежде всего сви ­
детелем чрезвычайного распространения народничеокого суеве­
рия. 1 о, что Герцен посеял, Чернышевский полил, Добролюбов
взращ ивал, в 70 -х годах буйно разрослось, созрело, как уж е
готовая ж атва,— в т»иде народнического мифа, то есть надеж ды
на то, что Россия именно потому бли1же стоит к социалистиче­
ской революции, чем З ап ад , что в ней нет капитализма. Р адо­
вались, что в России нет пролетариата, но есть крестья-нин-.
общинник, думали, что крестьянина-общинника надо только
вы звать к политической са 1Модеятельности, надо помочь ем у
родить революцию, которой деревня уж е берем^аша,, и эта ре­
волюция будет не повторением П угачева и не просто полити­
ческой революцией,— на это мы-де, ipyccKne, плевали,— отнюдь
не будет чем-то вроде французской реопублшси, нет: револю­
ция, которая разбудит деревню, будет социалистической рево­
люцией. Вот этот миф, (Который стал правдой только с поправ­
кой на пролетариат,— и правда эта совершенно иначе осуще­
ствлялась, и осуществилась только во втором десятилетии н а­
шего столетия, осущ ествляется и теперь, в третьем его д еся­
тилетии — этот миф в неверной, мужиковствующей форме тог­
да царил над всеми умами
Тургенев отнесся отрицательно к этой идее, и мы не должны
этого ставить ему в вину. В данном случае он был прав, а не
народники. Он говорил в 'писъме к Герцену:
«Н ар од, перед которым вы п рекло н яетесь,— консерватор p a r
excellen ce и даж е носит в себе зародыши такой бурж уазии в
дубленом тулупе, в теплой и грязной избе и отвращение ко в с я ­
кой гражданской ответственности и самодеятельности, что д а ­
леко оставит за собою все метко верные черты, которыми ты
изобразил западную бурж уазию . Далеко ходить нечего — по­
смотри на наших купцов».
Конечно, тут звучит и неверие в народные массы. Но ведь
речь шла не о пролетариате, а только о кресгьянстве. И неве­
рие, во всяком случае н е д о в е р и е , было поэтому законное.
Все згмные люди останавливались пе1ред этим. Белинскзш, по226

за д у м ы в а л с я ^ н ад тем*” кто
Н ародники 70 -х p L I ?

слишком для этого трезв и

«х^'герегался в«р и ть, трагач ески
Революцию сделает?

^

^

Г

в

е

р

^

^

ы

л

характерно
рам. Но этим вопро^ Г I t n l
^ революционеД ерев«я может n o Z T Z
‘''глетарнатом. А пролетариатГ в
только идя за проникго не понимал хорошо его роли
^
если ее не ведет поолетапият5 ^
® пойдет деревня.
Поэтому, когда Герцен и «а п о ^ ^ «У лаком, за купцом пойдет,
сама оггределит « т ^
«ародникч утверждали, что деревня
прав.
еь"
буржуазный строй
’
сидит буржуазия, будущий
для

з„и °“

° : Г ь “ б^ГлГ/” Ь н

пад«„ком. И когда Герцен говор™д“ ^
капитализме, что v Запя~тгя
Г « « в У казьп .аГ ч то б ™ ™ я Z r
культур«ук> строителшую р“ ь n T Z T
на тон позиции «отооая J Z 1
~ .- п о т о м у “что T K c S т » о ; : Г
откоситься
™

t =

остро *^^!^™тачеотсГ'” «
- o

£

" S tf
«запад провалился в
'^^Р'
^ ^ 7 '° " ^
отношении оставался
Г
-

н Г ^ заставить

Тургеяева

r i

~

=

"

ь

™

г

и—

^ о л к ,„ и ^ е р ь ., .о т о р ь . х % Т т р е Х ™ и ; Т ^ Г р .Г : “ . Г Г '

совсем п^ав, когд^а ^ Z L l ' « « т о ’ ^ в р Г Г Г « в и л Г „ Г
с э т н и ^ . то мы это принять в оправдание Туртеневу ие "^о
Ж ^. Просто Тургенев в народничество не верил самих лр^гпр
леи этого времени до кояца не понимал. (К ак вы знаете о ^ ’
дюциониых демократов о « помимал еще мшьше.)
’ ^
он осмеял е ро«.а„е
В др уг от Базарова мы шагаем здесь назад, даж е на позицию
до Л авревкого, потому что Потугин
герой этого о о м ^ а —
говорит: вы. мол. скачете очень бойко, вы хотите сразу быка
за рога в зять ; нет, еще протянутся десятки лет крохоборче227

ской работы и т. (П.— и весь Потугин состоит из самого на­
стоящ его оппортундама.
Н у, и что же в ы ш л о ?— в о зр азят нам.— Р азве мы не знче\т,
что после 70 -х годов нужна была медленная пропаганднзтсьая,
организационная и культурна)Я работа, подготовляю щ ая почву
-для пролетариата?
Конечно, такие Потугины делали мелкую работу, проводили
мелкие реформы, и кое-что они дали. Но в общем те малые
дела, которые они делали, в большей мере смособствовали р ос т у к а п и т а л и з м а , чем подготовке его свержения; принять
за нашего предшественника такую фигуру, как она вы раж ена в
Потугине, или, чего доброго, принять этакого Потугина з а на­
шего родоначальника — мы никак не можем.
В романе «Д ы м » Тургенев дает большую серию отврати­
тельных карикатур на революциоиеров. Лучшую отповедь по
этому поводу дал ему Писарев:
«М не хочется,— пишет он,— спросить у вас, И ва« Сергеевич,
куда вы девали Базаро1ва?.. Н еужели вы думаете, что первый
и последний Базаров умер в 1859 году от пореза пальца? Или
неужели же ои с 1859 года успел переродиться в Б индассва?
Если же он жив и здоров и остается самим собой, в чем не мо­
ж ет быть никакого сомнения, то каким же образом это случи­
лось, что БЫ его не заметили? Ведь это значит не заметить
слона и не заметить его не при первом, а при втором посещении
кунсткамеры, что оказывается уж е совершенно неправдоподоб­
ным».
/
Это, разумеется, было, что назьЕв^ается, не в бровь, а в глав,
и должно было задеть И вана Сергеевича. Действительно, кале
это так: при втором посещении российской кунсткамеры, при­
чем при первом он Базарова заметил, он не заметил всего
центрального кр яж а революционной борьбы 70 -х годов? В
сущности говоря, в литературе вообще нет настоящего, закон­
ченного типа революционера 70 -х годов. К о е-кто — нготример,
Степняк-Кравчинский и другие, меньшего рс1змера люди,—
подходили с разных сторон к этой задаче, но все-таки настоя­
щего, с ног до головы изображенного народника не написали.
Тургенев же отнесся к нему вообще отрицательно. Он не мог
поверить в теорию этого народничества, а раз не вер(ил в тео­
рию, то смог яснее всего увидеть отр-ицательные, слабые сто­
роны движения и участвующих в нем людей, а положительные
черты, которые у них вь^вились, были дл я него сомнитель­
ными, и он отдал дань глубокого уважения революционерам
только в женских фигурах.
Роман «Д ы м » оставил у самого Тургенева большую неудов­
летворенность, и вскоре после того, как он был написан, писа­
тель. задум ы вается о том, как реабилитировать себя и иначе
228

«Н оиь» только в 187^ году
“ вписал он саой роман
Я думаю, медлениость p a W ,
®^^^8 году,
•тем, что материал иаксшлялся
® з,начительа10Й мере
было опереться « а живой м атери аГ
ж Г' ^
Н овь» вышел, то миогие (говогГидг,
«огда ромам
<У<ой жлзни, и получилось Taiv
’
®то роман из китайгралнцей и в России бывал только^ н
^У Р™ ев жил за
"Т о м а ’н у Т в : Г . 7 ^ ° "
У в и д ::Т н о ^
“
З а год до его выхо^Г о н ^ «ридавал очень большое значение
«М не
Л
’
'писал Салтьикову;
Кто знает, может быть ^мне
подождите моего романа,
людей».
’
суждено зажечь сердца
году он пишет:
«М ие не хотелось бы исчеч-н^гк ^ ..
моего большого романа котооы й
земли, не KOHtniB
НИЛ бь, л т о г и .

н е д о 7 » 'у ^ е З ” • с а м Т ™

и там, как „ ,где
каж он д

а

л

"

<

»

0

” **

Д

У

лиэм, но >^о“ Д б ^ " е г о Т о Т л о

того,
" “™'

а Т а ; Г uь L
; мr ,!-Т о ™ ~ Г изобразил
^О бра
слиш-ком объективно “а всякий
его
рой и д еа ли за ц «и ».

™

«УЖДается в h w o t o -

Все это ясно свидетельствует, что Туогенев .ж р « » риться с революционным дви.жением н о ^ „ Г .
окончательно.
'
. но н е м о г примириться
г а т ^ ’с ^ ^ Г Г т : ' ™ " ^
o lL r ir n

—
™

и ру-

« , а теперь бьют .бревяамн».

тельствует об упадкеТалТнта’‘' Т у ^ е т а " “ Г т ' ^ у ^ ' Г н Г
правдив. Все это — совершеннейшая неправда. Пусть читатель
нашего времени перечитает романы Тургенева, п I убТжГен
^ о *Н овь» ему понравится более всех. Это — высокохудожте^
венный, захватывающий роман. Но отношение Т ур ге н е Г Г к
своим героям и к проблеме, «эторую он пред c o S
п ^а"
T v 7 Z '’“ "“ "
« “ звать известное «е д о у^ ^ ^ е
тур
р ^ ки и ^ Г о '^ ""'''’*
'’
и правдивых
тур янаа реакциояерсув
и либералов.
Он был
раоположеикарика­
в‘
несравненно положитсль«ее к революционерам „ относился";'
* Два слова в рукописи не разобраны.— /’ед.
2^

ним с гораздо большей симпатией. Среди них он иакал поло­
жительный тип человека. Он первый взял ся описывать ж изнь
революционеров 70 -х годов. Все это должно было заставить
реакционный ла)герь вы ть от негодования. А сами революцио­
неры и сочувствую щ ая им часть общества,— очень больш ая в
конце 70 -х годов,— находили, что Тургенев неправильно по­
дошел к задаче, не понял их, и тоже ругались. Т рудно с к а ­
зать, кто был в этом отношении прав. М ож ет быть, во мно­
гом был все-таки прав Тургенев.
Центральные типы революционеров в романе «Н о в ь »,— н а­
пример Н еж данов,— поражают своей родственностью со всеми
этим'и старыми Рудиными. Сам автор, а затем и критика отме­
чали в Н ежданове так называемый сплин, то есть то самое,
что Тургенев осуждал в дворянской интеллигенции. Тургенев
находит, что революционер того времени, точнее — народник,
носит в себе какую -то раздвоенность, какое-то неуменье прак­
тически в з я т ь с я з а дело, что, в сущности говоря, в его поступ­
ках много позы и ребячества, что крестьянин над ним смеет­
ся и его не понимает. И Тургенев говорит это без озлобле­
ния. Он изображает Н еж данова не сатирически, а делает его
по-своему симпатичным, заставляет читателя сосредоточить на
нем свое внимание,— но вы чувствуете, что это — все еще лиш­
ний человек. Это произвело тем более странное и неприятное
впечатление, что все ожидали совершенно противоположного,—
ведь вскоре после того, как был напечатан «Д ы м », Тургенев
заявил, что он даст в следующем романе положительный тип
революционера. И вот этот революционер оказы вается неудов­
летворенным нытиком, не чувствующим правды в том, что он
делает,— потому что бесплодно то, что он делает.
Н о разве Тургенев |был совсем неправ? Р азве народничество
не вырождалось, разве хождение в народ не пришло в конце
концов к неиабежному сры ву? Д аж е из воспоминаний, из объ­
ективных свидетельств участников этого движения мы знаем,
что такие типы, ка1к Н ежданов, встречались на каж дом шагу
(хо тя они сами себя и позднейшие их эпигоны р-исовали этот
тип лучшими чертами). Р азумеется, сказать, что всякий тог­
дашний крупный вож дь народников, вклю чая самоотвержентных и последовательных борцов против самодержавия, лично
походил на Н еждановых — нельзя никак. Но Тургенев и не
обязан был давать отдельных лучших людей. Он хотел дать
т и п народника конца семидесятых годов.
К ак всегда, Тургенев дает в романе любовную интригу, дает
роману эротический привкус и заставляет своих героев вхо­
дить в сложнейшие любовные отношения. Героиня этого ро­
мана Марианна является продолжением типа Елены в «Н а к а ­
нуне». Марианна вся — устремление к борьбе, она ищет себе
230

и‘ «е
вот пришли 70^ годы Т в и л
«<ч>

17D I

«ы c a L

Елена себе „ары
**з Болгарии, но

ЯВИЛСЯ народник и тоже оказался для

”*"“Д*°ДЯЩИМ героем. Но самая фигура Мариан< .п р ед ел е„ .Г о с^ м ь,с1 гд е

д о гС и ч ^ о й

_

«

преодолевать свою аитш .ати;

к

близорукои теории народничества, а где он

Г д Г г о е " : ™ "Т л “
сам оГ св^л о Г ",’'
туры

■ < ™ .- в ы ш л а хорош о,^
была лучшим типом женшины.
““ “ небосклоне русской летера-

eгo^^CW ;тв’'o’! L " ‘^ "
было опубликовано
^
® прозе}?, посвященное Перовской, где он с
особенным благоговением говорит о русских девушках и Z hм н о :^ р а д а л ..ы й ^путь р Г л ^ -

ч а « “ и " " о З ” Го,“?Г™ ™’
к !. 31 л ^ ь 1т Г
Што^1^а’

с самого на"°««м^ла характера Соломина.
"<
продолжение практического

Ш тольца в «Обломове» Гончарова. Вот русокия идеалист —
Н ежданов, который стремится решать огромные задачи, а вот
практик — трезвый человек, удовлетворяющийся как букто бы
малым, слишком прозаичный.
Ясно, что это какой-то прообраз будущей буржуазии, уме­
ренный и aiKKypa-гныи гражданин, который отмеряет себе с точ­
ностью механического аппарата то, что он, действительно, мо­
жет сделать, без увлечения, без героизма. Т ак многие пони­
мали его тогда и, может быть, даже удивлялись, что Тургенев
окруж ает его такой си\шатией, так строит свой роман, чтобы в
Солом'ине чувствовался победитель.
Н адо признать, что в таком типе, как Соломин, опять-таки
есть разные водоразделы. Он может быть оппортунистом, вро­
де Иотугина, может оказаться и Наживиным. Сначала будет он
директором, а потом и хозяином фабрики,— и всегда он знаег,
что делает. Он может выйти на этот путь, но может выйти и
совсем на другой путь.
Если мы начнем припоминать серию русских марксистов
tiepBoro поколения, у которых марксизм был иногда убежищем,
куда они удалялись разочарованные в народническом утопиз­
ме, то )гвидим среди них много людей, которые нгшоминают
Соломина. Соломин — не утопист.
Он отличается между прочим от народников и тем, что з а ­
хваты вает не очень широко. Он хочет схватить только то, что
может схватить, но ж д е т большего. Перед »им расстилаются
шйрокие горизонты.
Тургегнвв не смеет, да и не может еще окончательно сказать.
231

щественныи тип.

■'УЛа прилож,ит свои силы втт «овый об-

О пять-таки человек типа С о л о м и т мог бы вы родиться в
м ^ ь ш ^ и ^ а . М ож ет быть, дл я этого в „ам больше в « Г д а и
1.™
°
“ « “заться в нем соединение трезвости с бользапасом энергии, которая появилась вместе с революциони ь м выступлением рабочего класса, и -тогда из него мог бы
о
революционер. Но что из всех тжтов тювых
людей того времени, которые мы знаем ло произведениям Т ур -

г « 1ева, Соломин благодаря своей практичности, своему мужеДеловитости наиболее содержательная и интересная
фигура,— это несомненно.
«Н о вь» бьет очень сильно старый мир, ио в то ж е врем я бесстИх1 ^^Р°’
и грустно, осуж дает и народклчеомая пытается сказать, что та ищущая своего героя деушка, в которой почти nepcoнифИ7J иpyeтcя Тургеневым Россия,
найдет своего героя. Это не будет крохобор вроде Л о туги «а,
но это будет очень трезвый, очень расчетливый, очень боль­
ше™
близкий к Б азарову. Н о если с а
челе ьазар о ва лежит печать некоторого демонизма, отчуждения
то
Н еж данова,
го на Соломине такой печати нет. Вы чувствуете, что Т ургенев
всем сердцем своим, говоря о жизни России, вещ ает: есть в
Р о с ^ т ^ з в ы е рабогии*м, эти трезвы е работники найдут свой
н а ^ я з д и й путь, н это будет путь, близкий западноевропей­
скому, по которому России ятги необходимо. Но этот путь достаточ1но длиишн и пока еще неясен.
Резю мируя, можно сказать, что Тургенев не только как стичГте^ьный" v'**"
конструктор романов, как зам е­
чательный ХУДОЖ.НИК-СОЦИОЛОГ, не только может быть постав"«'^ телей , но и должен быть вы и з ^ м н Л п .Г '" ’
В Тургеневе мы видим одного
hL Г
Т
на происхожде­
ние из дворянской среды, понял, что дворянский мир отходит
л аЗ Т °'
«•
глазом смотря /а з а р о Г
дающийся новый тип, сумел в Базарове с шумом на всю Россию
определить, что такое этот новый тип, хотя и не додумал
тпП
^
пролоАжал и дальше присмат р н в а ^ я к этому новому типу и в Соломине хотел попытаться
дать образ гораздо более высокий, чем тип среднего рево\ю«ионера-народника. Он не дал положительного типа семидесяти
® будущее — в восьмидесятые гоT v „ i„
^
= буржуазный либерализм, пусть
1ургенев только интегрально воспринимал З ап ад , не видя в
тем глубокого аитагомнама классов. Но вместе с тем то что1ургенев отрицает надеж ду на одно только крестьянство, у т ­

верждает, что путь Pnrru
лейскую культуру, и его ^ лежит именно через западноевро-

«Ый реализм,— все это дало емГ"'*'"""’ ’ '“"'“" " « в ы й и честч а^ Г в «^ а?^ Г «о Г о ц е ^ о Т "

чинает говорить о социа^ГьГг
«огда он нав революции он ничего не п о н и м ае т.^ ?* ’
*^Р«*^туру,
когласных соловьев в литератуое №>'«
«адгеневе его огромный ум е г о
особенно мы ценим в Тур^ Ь , честность социального «аблю дате'^“ ° и '’’
“ Р«зорлиЕозглашаем лозунг для «aum v
И когда мы пронаучиться у классиков н о б щ едо стул ^ с^ ^ Г Г "; '‘™ " "

я з ы к а и проницательности в

®ь1раз(Ительности

классиков почетное место занимает —^"спо'^в*”’' ’ ™
Тургенев,
справедливо занимает —

Н Е К Р А С О В И М Е С Т О П О Э Т А В Ж ИЗНИ^
I
Величайший по глубине и объему д ар о ван и я русский п о эт —
Пушкин — не м о г не определи ть с полной четкостью м есто по­
э т а в Ж)ИЗН|И.

С одной стороны, эпоха, породившая его, была своеобразно
революционной эпохой: известная часть дворянства входила в
острый конфликт со старым самодержавным порядком и^с з у ­
брами своего собственного класса. Это вызы валось, с другой
стороны, и общим ходом развития страиы и (было результатом
неизбежной европеизации ее верхних слоев. От своего первого
поэта, от человека, который должен был вы разить основные
тенденции развертывавш ейся культурной линии, его ближ ай­
шая среда требовала политического самоопределения.
В эту эпоху, 'когда передовое дворянство, идя путями ш ат­
кими, половинчатыми, разбившись на ряд группировок, от ра.дикальных ДО бледнолиберальных, 1вело все ж е наступление проттив самодержавия, Пушкин носил в своем сознании и отраж ал
в своих произведениях довольно острую струю политической
оппозиционности и гражданского свободолюбия. Однако, не­
прочность дворянской революции, противоречивость положе­
ния представителей тосподсгвующих классов, подьплающих
бунт против своего коронованного вож дя, очень скоро с к а з а ­
лись общественно — разгромом декабрьского восстания, а кул ь­
турно — быстрым отходом от политических и гражданских по­
зиций. Отлив этот зах>ватил с собой и Пушкина.
Человек огромного ул1а и великодушных чувств, Пушкин ис­
кал себе оправдания ъ таком ренегатстве, философски осуж дая
революционные крайности, довольно скучно отыскивая какую то тропу либерального консерватизма и, главное дело, уходя в
мир какой-то прекрасной печали, напоминающей по игр>е своих
красок солнечный закат,— в чистую поэзию.
* Статья 19 2 8 года.
«34

\

мерно, так как он по
Должно было мучить его чреэиый период своего твоочестяГ” "^ считать себя в этот аполитич­
ным элементом общественного'^°оГ''^™° “
" « " « « и «аяс
Ы1Н учил жить с о ^ н м Г Г .Г
Р® ” ’" " ”- В “ «ом деле. Пуш«ы й А дам По 4, о м м П
личность, природу, как гш иальноГ реГ и, ^ ч ^ :^ г Г р :з Г “ ^
г ;р

~

л 7

в ы Х ”я

:™

г <

„

г « *

^

? "
^

Z Z l 7 у7
T L T o ”:
коле, будет ими применено совсем полиному

^ г £

n

S

. c ’s

:

.

г

o t^ r ,
«П амятника» есть вещь ироническая и что «скР нно звучит только последняя часть — о «велении божием»
Недавно опять один из коупныу rrrtr...
слеяии оожием».
•стал утвео-жлать ^
П
писателен современиости
бой
п
Пушчсина представляет сопародию « а «П амятник» Державина и должен J c n p C щих элемТнт^4?‘^ Т ° ' ‘™ “ "
"Р” ™
«гражданс 4 ун>^oLn
"
которые хотят, чтобы «ж,реп» «брал» метлу,—
« о в н о , действительно можно поверить, что Пушкин считал nv^ Х ё ; о " Х ”° *
Z
ч ь ^ нГ™ ^ т в а или проповедывать в тлицейско-помещигуманность. Поверить этому, конечно, нельзя. Можно
допустить только одно; именно, что в самооценке Пушкина эти
элементы поэзии (ооскольжу Пушкин был пришиблен реакдиеи ) не оказались п ервоклассн ы м и ,-ведь он, д ей стви ге!^
их с достаточной пол;1^
той, но что он понимал действительно всю ценность этих эле­
ментов своей поэзии в глазах народных масс. Таким, думал он
будет о « долго любезен народу.
*
II
Поэтическ<^ творчество Некрасова развивалось в совер­
шенно другой обстановке. Дворянский либерализм, принявш,ий
народный характер, продолжал жить, хотя и приобрел черты
известной дряблости и сентиментализма. Но дальше гораздо
более бурным и могучим кряжем поднималась волна интелли­
генции новой формации — pa 3H04HHij€B с их .радикально-демо­
кратическими политическими настроениями, большей близостью
235

'

к народным массал!, которые они рассматривали как единствен­
ную опору в борьбе за свободу.
онечно, внутренней силой, изменившей таким образом об­
становку, бь1л дальнейший рост капиталистического хозяйства
в стране. Но если разночинцы, их настроение, учение и тактшса
ыли порождением капитализма, то из этого отнюдь нельзя
сделать вы вод, будто они были прямыми или косвенными з а ­
щитниками капитализма. Тогдашний капитал, вступивший в
теснеишни союз с дворянским самодержавием и церковью и по­
казавш ий главным образом свой лик беспощадного разори­
теля во имя первоначального накопления, не внуш ал разночин­
цам ровно никакой симпатии. Они вызвал)и его на бой вместе с
самодержавным строем, суеверием и прочими проклятиями рус­
ской жизни. Это обстоятельство не могло не толкать мысль
раз.ночинцев на тот же путь, по которому уж е пошли наиболее
решительные и дальнозоркие представители дворянсттва, подоб­
ные Ьакунину и Герцену, то есть на путь социалистических ч ая­
нии и ^стремлений, хотя их социализм не отличался еше вы дер­
жанной науч1ностью.
Н екрасов, выходец из дворянской среды, по самому семей­
ному строю, от которого он натерпелся множество горя, при
всех обстоятельствах должен был направиться по оштозиционному пути, как это случилось в те ж е годы с таким же натерпев­
шимся в^^кой неправды помещичьим-сыном, С алты ковы м-Щ ед­
риным. Но семья, или, вернее, отец Н екрасова, не только из­
мучила мальчика диким зрелищем своего бесшабашного деспо­
тизма, но и вследствие размолвки выбросила его на городскую
улицу без всякой поддержки.
Таким образом, значительную часть своей молодости Н екр а­
сов провел к а к интеллигентный пролетарий, как настоящий
представитель городской бедноты, отличавшийся от других
только ^)льш ей степенью грамотности. Н е б р езгуя никакой р аоотои, Некрасов, конечно, в особенности стремился к работе
литературной на потребу вновь развивавш егося города, охоче­
го до газеты и газетного фельетона. Рифмач, фельетонист во­
деви ли ст— вот что такое Некрасов в этот период. И всю мас­
су бумаги, которую он ишисал в это время, направляет он на
добычу куска х л е ^ и хоть некоторую nonpaiBKy своего бедствен­
ного положения. В качестве такого пролетария пера встречает
Н екрасов великого вож дя разночинцев — Белинского и через
него втягивается в дальнейшее общение с передовым слоем р аз­
ночинной интеллигенции.
Высоко одаренная натура, Н екрасов определился этими фа«торами с полной яркостью. Ненависть к самодержавию, поме­
щичьему режиму,^глубокая жалость к крестьянству, неразрывно
связанная с какой-то гордой любовью к тем потенциям» кото236

которые поэт п о свад аТ *к™ '
изумительные строки.
« а б а м ), ч у в с т а ^ Т р ^ ^ г Г р и Г а ^ Г т о '* '® ’’” ' ' "
блюдательность, уменье 3Hfi!r*
’
чисто городская налублкку городов, уменье с ловк*^^ перфектным словом большую
налиста смешива;ь г ^ к о е
^ьгсокоталантливого ж ур-и", смех, п р ш ш м а С Г п о р о Т ^ о Г т ^ Т ’'"®
«е

это сделало Некрасова очеиГ быJ t

Фарса,—

В первую очередь. И в том миа^ ^“ стро ДОэтом-публицистом
сугубо выраже«ного к а п и т а л и я м Г 'н Л п ^ ^ '' наступал. ,в мире
ЛрузьяАси-рааночинцами занял
вместе со своими
сто защитника угнетенных
со^ршенно определенное мешегося пролетариата — и заклятог^*"
вполие обрисовавВремя было ж г у ч ^ IT
ятого врага эксплоататоров.
новых назревших ^ л с
кипучей борьбы
укладом. Такие п е ^ ^ х о д н Г э 'п 'х Г Г м Г ’
бы. конечно, создают все « L S o ^ L o .
обострения борьглубокого содержания и пылатп*^ ”
публицистики, полной
оценивал себя п р Г д е всеш
Г тТ
рять вслед за Пушкиным г ляп
призванного повто-

= v„?™ „rr„rr
политическая поэзия часто бывает ис­
кусственна и холодна, яо это бывает тогда, жогда она сача нр '
дадрела до настоящей страсти, до высокого пафоса С Н«.кпа
оовым этого « е было и не могло быть. Его о с т т ш vm
зьгиивость, подвижность его натуры заставляли его неугасимо
они б и л Г ’^ и и * ^ '" ’’
Слишком огромны
^L e
„о б к,.
™
заменяли собой Миросозер­
цание, но были подливным миросозерцанием и врываясь в
личную жизнь каждого, становились оГркающим в с е ^ л я
^ИМ 1 центрам этой личной жизни. Вот почему Некрасов мог
K r o 6 p a T b rZ ™ “

™” “ *’ « “

‘ »ать те вы со -'

Образы поэтов, которые наметили его предш ественники в

л Г * '^ “

'"”''’”‘ “

Д'йствительнГ Г о Г ^ л !

жечь сердца людей», он, действительно, мог прочитать в
237

их глазах «страницы злобы и порока» и заставить их видеть
собственное их отражение а глубоком зеркале искусства. И при
этом проповедь его, переливаясь всеми красками, прев-ращаясь
в 1величествен1ную созвучную м узы ку, не расходилась с основ­
ными лозунгами его эпохи и передовых кругов, определявш их
ее физиономию.
Однако, т а к а я характеристика Н екрасова была бы совер­
шенно неполной. Самую большую глубину свою, самый з а р а ­
жающий лиризм свой, самую человеческую ноту Н екрасов по­
черпнул из личной муки сог>ерш€Н1Но особенного свойства, из.
внзггреннего осложнения, выраженного в нем скр>ещиванием
двух диаметрально чуж ды х друг др угу классовых стихий.
Помещик сравнительно мало оказался в Н екрасове; помещичество Н екрасова дало ему только великолепное знание д е­
ревни, мстительную ненависть к крепостникам и проникающее
в суть дела пренебрежение к 1Гюверхностному и гниловатому
дворянскому либерализму.
Дело, однако, в том,что эпоха, в которую развернулся Н екр а­
сов, откры вала две дороги: одну «в стан умирающих за великое
дело любви», в стан борцов за еще туманный социализм, во вся­
ком слзгчае ярко враждебный буржуазно-эгоистическим тенден­
циям; другой путь был как раз путь наж ивы , путь карьеры.
Ломавший крепостничество и быстро выросший капитал от­
крывал возможности всякого рода спекуляции, всякого рюда
предприимчивости. Д аж е на литературу наложил он такого
рода печать. Журнал, попавший «в Ж1илу времени», мог прино­
сить большой доход, мог выходить большим тиражом. «Н е про­
дается вдох1но1вение, но можно рукопись продать»,— и если прюдаешь не свою рукопись, а чужую , и при этом во многих т ы ­
сячах экземпляров, то дело может повернуться очень доходно.
В Некрасове сильно жил бурж уа, побитый, конечно, интел­
лигентом. Буржуазное в Некрасове было отчасти и сильной
его стороной. Он был делец, он был превосходный организатор
литературного дела; сам себя не забы вал, но и весьма недурно
устраивал сотрудников своих журналов. Энергичная делови­
тость, которой он отличался, есть нечто симпатичное. Одно
время Н екрасова сильно утгрекали в скупости, эксплоатации
своих товарищей, в каких-то подозрительных аферах, но эти
обвинения, повидимому, отпали без остатка. Прочной осталась
только несомненная черта делового человека, знавшего цену и
труду и деньгам, настоящего «хозяина».
Н е всегда типичному представителю бурж уазии, в особенно­
сти в период первоначального накопления, свойственно такж е
стремление пшроко пожить, окружить себя граничащим с рос­
кошью комфортом и т. д. Но это стремление как бы вознагра­
дить себя за скудные дни своей молодости было весьма при2'б8

Некрасову. К этому прибавилась с тр асть.к

ж ^к:-;г::ес^“”нГл

картежной

ei^ziT/p"

выражение Сюда ухолил™”” " маходили себе искусственное
борьбу и чередовамр п
<>ольишх сил на ммимую
R,vr
чередование проигрышей и выигрышей.
иаживе, с о д н о Г с т о р м Г Г Г д * ’'

стремление к

" н Т Г е д : " ы Т б Г “ "™ Н е к р С в :З с т ^ ^ Г Г е Г “

п . а~

люд€и долга» и обывательский —

“

«н е-

«оторо™ молодежь беззаветао люб и 7а
«вд п е ^ Г !й
которого являлось центром внима^
™ общественности, мог бы, ш ж алуй , легко утешить^ ^ и ^ за^ й H mL
ДЗ^У «>йти в «адюльн-ые организации и рисковать всем своим существоваяием в борьбе <■
ненавистным режимом. Д аж е то обстоятельство ™ подчас
раз<^'’^ ^ Г “
~=‘Р^«®»ия своих журналов внешним о«с о ^ ,Т „ ^
перед ним, лепко могло
соити за необходимую военную хитрость. Но чего Некрасов не
мог простить себе, это именно своей сладкой жизни к к о то р о й
неудерж™.о звала еп, е к , еатд еа, ™,енно тех больших ^
растрачиваемых или теряемых зря, именно того бесконечного
б ы Г '^ н ^ ^ Г " ’^’
страстям, кот “
елГз™
было назвать иначе, « ш мелкими, несвойствен,ными созн,тельн Г о а Х * ^ ^ ™ ”’ ' страстишками. Революционер, выросший в
Некрасове за время его полупролетарского существования н
ок^пш ии в общеиии с революциоиньши друзьями, жестоко осу­
ш а л в нем буржуазиые черты его натуры, а выросший из это­
го неудавшегося помещика бурж уа со .всеми его порочными
наклонностями крепко сопротивлялся, не ж елая уступать дер­
ж ался и за деньги и за эгоистичеслсне, недостойные формы использо«вания этих денег.
^
Н е надо думать, что этот конфликт был поверхностен; на­
против, ^он был чрезвычайно мучителен для Некрасова. Соб­
ственный образ жизни казался ему преступным, позорным, н»
^ з о р в а т ь его золоченые цепи, им самим созданные, он не мог
итсю да вся полоса совершенно особенных покаянных произве­
дении величаишнм) из которых, бьггь может, останется навсе­
гда «Рыцарь 1на час»; отсюда его крики о казни, какой нет
239

мучительней и которой он сам себя предает; отсюда ужасней­
шая скорбь на смертном одре, когда Некрасов, замученный
ужасной болезлью, страдал, одиако, больше, чем от физиче­
ского недуга, от угрызений совести. Н екрасов, явл яясь поэтом
гнева и мести, поэтом широкой любви к народу, поэтом ж и ­
вой, язвительной иронии, был вместе с тем поэтом великой вну­
тренней душевной боли как результата разлада, порожденного
в нем моментом, в котором он жил, и одновременной принад­
лежностью его к двум мирам — интеллигентски-социалистическому и буржуазно-деловому.
Не надо удивляться, что Чернышевский послал Н екрасову,
умиравшему в муках, письмо, которое трудно читать без вол­
нения. Все помнят это письмо. Чернышевский послал Н екра­
сову свой братский поцелуй. Он говорил ему, что все личные
промахи или недостатки прощены ему за огромный подвиг его
поэтического гражданского творчества; он говорил ему, что на­
род ценит его как своего в е л и ч а й ш е г о п о э т а .
Пушкин понял в своем «Памятнике», чем может бьггь поэт
долго^ любезен народу, но в этой отрасли гражданско-полити­
ческой поэзии, непосредственно обороняющей одних и напада­
ющей на других во (ИМЯ торжества светлых начал жизни, Н ек­
расов, конечно, далеко переброс Пушкина. Однако, вправе ли
был Чернышевский отпускать Некрасову его грехи, и не дол­
жны ли мы сейчас вместе с некоторыми современными ему кри­
тиками и биографами вновь поднимать камень против Н екра­
сова или высказывать поверхностные суждения о его неискр>енности, так как нельзя-де левой рукой заниматься картежниче.ством, а правой — писать y^vIИЛьныe стихи о бедствиях деревни?
Н ет. Во-первых, мы, как и Чернышевский, должны строго
различать личную жизнь от жизни общественной. Это не зна­
чит, чтобы мы должны были 6bitb снисходительны к порокам
личной жизни,— вовсе нет; это значит лишь, что Пзопкин про­
водил истину и в другом своем знаменитом стихотворении, в
котором старался установить место поэта в жизни. Пока не
требует поэта к его служению тот голос, который прев.ращает его из обывателя в глаш атая огромных истин, пока он не
взошел на трибуну, с которой он будет говорить к миллионам *
людей, к целым поколениям, до тех пор он может быть чрез­
вычайно слаб, погружен «в заботы суетного света», до тех пор
он может бьггь ничтожным человеком. Но надо помнить, что
то явление, которое Пушкин определяет как вдохновение, как
зов какого-то божества, есть на самом деле момент переключе­
ния личности, после которого она становится исполнительницей
социальных функций. Поэт ведь должен сказать нечто, что з а ­
интересует (МНОГИХ и многих, он не может не отрешиться от ме­
лочного в себе, он как бы отмывается от всего этого праха,
240

прежде чем предстать перед тысячеоким своим слушателем.
ах это ыло и с Некрасовым. И Некрасов как общественное
явление. Некрасов как организованный голос, как рупо.р того,
что делалось в лучшей части современной ему общественно­
сти, остается ценным, независимо от toito, что делал в свой
Оудничный день Некрасов-обыватель.
Но этого мало, ^ д ь свой внутренний разлад Некрасов сде­
лал предметом своей поэзии, он сделал его новой социальной
ценностью. В чем суть «екрасовской тоски? В разладе с ре­
волюцией его времени. Разлад этот, однако, испытывается Н е­
красовым именно как личный грех, как недостойность его вой­
ти в самое сердце его эпохи.
Р азлад отдельной личности с революцией, то есть с величай­
шим подъемом критики существующего и творчеством нового,
вообще вещь не редкая, в особенности для индивидуальностей,
которые по классовому своему происхождению не принадлежат
к группам, являющимся главными носителями революции. Воз­
можно такое ощущение — одновременно колоссального притяже­
ния и внзп*ренн€Й отчужденности от стремительного потока рево­
люционных событий. Но в том-то и дело, что Некрасов произво­
дил на свет раздирающую трагическую музыку самобичевания
по поводу неумения своего побороть, этот внутренний разлад.
М ы и в настоящее время наталкиваемся на такого рода я в ­
ления и даже на попытки отдельных индиоаидуальностей или
групн. которые выразителями таких индивидуальностей явл я­
ются, выразить IB публицистических статьях или в художествеииой литературе этот факт отчуждения своего от основного
явления эпохи. Самоубийство Есенина кое-кто старался истол­
ковать именно как результат такого отчуждения, «о не оо-,некрасовски, не как самоказнь за неуменье свое полностью, безо­
говорочно и плодотворно войти в творческое русло своего вре­
мени, а как свидетельство какого-то преимущества личности
над слишком-де узкой, малокультурной эпохой, целиком ушед­
шей в политическую бо(рьбу. Са1Моубийство Еленика осталось
не совсем выясненным, и мне лично кажется, что у caiMoro Есе­
нина чисто некрасовский !момент отчаяния, стыда за себя перед
лицом глубоко почитаемой, но непонятной или недоступной реВЮ1ЛЮЦИИ был налНцо. Но еюенинцы постарались изв1рат1ить
здесь все взаимоотношения и, напротив, бросить тень на рево­
люцию, как, якобы, слишком сухую и негостеприимную для ис­
ключительно даровитых натур. Мотив такого эгоистического
противопоставления себя революции — с целью ли художест­
венно ее преодолеть или ж е с целью оправдать свое вытье и
разложение — звучит порою достаточно назойливо в наше время.
Вот тут-то и выясняется для нас новая ценность поэзии
Некрасова.
' ■
'
т
If;

А. Луначарский

241

и вдумайтесь только и сравните слабые зачатки, первые про­
блески револю1ЦИО'ННых попыток во времена Некрасова, с одной
стороны, и огромность талантливой личности поэта — с др у­
гой. И в наше время — мировую победоносную, всеобъемлю­
щую, открывающую гигантские перспективы всестороинего
творчества революцию, с одной стороны, и в большинстве слу­
чаев прямо-таки микроскопическую индивидуальность на высо­
ких каблуках самомнения — с другой.
В борьбе со всякими формами разложения, разочарования,
индивидуального чванства некрасовская покаянная м узы ка в
высшей степеии поучительна и 1пол€3(на. Н ет никакого сомне­
ния, что поэзия нашего времени до.\жна быть некрасовской и
не может не быть некрасовской. Конечно, не в том смысле,
чтобы мы подражали внешним! формам некрасовского творче­
ства или воспроизводили вновь его идеи и чувства, его темы и
о<бразы, или пе/реживали вновь те радостные ли, мучительные
ли чувства, которые вызы вала в нем окружающая жизнь и
собственные переживания.
Бьггь некрасовцем — это значит итти дальше Некрасова, пре­
одолеть его « а всех путях, как давно оставлена позади совре­
менная ему революция нынешним размахом. Бьггь некрасов­
ц ем — это, значит итти в направлении той — полной глубочай­
шего пафоса революции — гражданской поэзии, которую он р аз­
вернул перед нашей литературой, итти в направлении той ог­
ромной искренности самоанализа, которая имелась в нем. Сча­
стлив человек, который может считать себя стоящим на уров­
не революции, достоин тот, кто умеет проверить себя перед ве­
ликими событиями своего времени и изо всех сил поднимается
до их уровня с большим или 'меньшим успехом. Заслуж ивает
онисхождения и часто социально может явиться очень пслезньш тот, кто осуждает себя за моменты разочарования, мало­
душия и эгоизма и старается как можно чаще переживать те
«часы», в которые он является действительно рыцарем своего
времени. Плох самодовольный человек, считающий себя благо­
получным, в то время как он только глух к изъянам своей
собственной личности, и отвратителен ньггик, понуро погружа­
ющийся в грязное болото. И отвратительность его достигает
предела, когда он осуждает за это погрязание свое не себя, а
т у эпоху, до края подола которой он не дорос и не сумел при­
коснуться.
В богатой сокровищнице, оставленной нам Некрасовым, все
является социально полезным. К ак это бывает с истинно кр\тт'
ными людьми, даже недостатки его, даже раны его и раздво­
ение его делаются в конце концов, пройдя через огонь твор­
чества, чистым золотом, которое может быть с гордостью и
пользой внесено в нашу сокровищницу.
242

с*-

н. г.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ К А К П И САТ ЕЛЬ'

п уе^и ст
многогранна. Философ,
ний^Г^’
эк<.но,мист, популяризатор научных зна^^^рны ш еЗХ Г
« « и а л ь н ь » лр^ламаций.
КО ^
крупнейшим литературным
критиком и одним из замечательнейших в нашей великоТ ^ит е ^ р е писателей-беллетристов. М оя задача с е г о д н я - ^
н ы ^ ^ г о '''’» ° Ч
последних проявлениях гения Чербел“ е т ^ ;
Ч^Р«“ шееском ка* литературном критике и как
“ ‘« 'д а глуботайшей общесвоиствшна почти всем без исключения пирусской литературы. Д ля вольного Еырапапя^и
®
научной и публицистической русские
русская цензура не оставляли почти шпсакой возмож­
ности. Приходилось прибегать к форме романа, повести, стихЬТЕорения не только из той нормальной потребности в H3iim'
“

® литературе, .как искусстве, которая присуша.
всякому ^ л е е или менее развитому обществу, но еще
того, чтобы удовлетворить этим способом жажду познания об­
щественной истины и распространения ее в массах, жажду поопаганды общественного прогресса. Один класс за другим на­
ходил в своей борьбе с самодержавием это орудие наиболее
приспособленным в рамках цензурного рабства. И литератур-'
«ая. к р ^ к а была таким образом' отражением явлений действи-’
тельной жизни (в зеркале литературы и под видом эстетиче­
ского разбора этих произведений умела провести для всех кто
имел уши слышать, порой чрезвычайно радикальную пропо­
ведь революционного характера. Белинский был первым гиган­
том в области такого использования критики, и Чернышевский,
величаипгай ученик этого великого учителя, также улеляг мно­
го внимания литературной критике. Правда, он не считал са‘ Статья 1 9 2 8 года.
16 *

243

мого себя мастером в этой области, и как только нашел в лице
Добролюбова, которого он так любил и уважал, конгениальную
личность, он сейчас же этому молодому, совершенно с ним со­
лидарному ученику передал полностью литературно-критиче­
скую задачу.
Литературная KpHTHJca не занимает у Чернышевского пер­
вого места в его деятельности. Тем не менее она играет вид­
ную роль в литературном наследии Чернышевского и очень
видную роль во всей истории нашей критики.
Для того чтобы понять те основы, из которых исходил Чер­
нышевский в своей литературной критике, конечно, необходимо
сделать экскурсию в область его эстетических воззрений, в об­
ласть его философии искусства, которую он развернул в своей
знаменитой диссертации об эстетическом отношении искусства
к действительности. Эта диссертация была одним из самых яр­
ких актов классовой борьбы, направленных, однако, не против
самодержавия, не против черносотенных зубров-помещиков, а
как раз против класса, той групиты, которая до Чернышевского
играла наиболее передовую роль. Вот почему как раз такие
люди, как Тургенев, как молодой Толстой, почти все пр>едставители тогдашнего дворянского либерализма и дворянского
эстетства приняли эту книгу с ненавистью. Тургенев, который
до того времени уважал Чернышевского за его .острый ум, пи­
шет IB одном из писем к Толстому: «Теперь я от него отрек­
ся» и ш)ггя заявляет: «Я готов истреблять таких людей, как
Чернышевский, всеми дозволенными и недозволенными сред
ствами. Во (ВСЯКОМ случае книга его есть отвратительная мерт­
вечина». Между тем это была работа, полная жизни; можно
сказать, основным отличием этой книги от всего, что писали
либеральные эстеты, была именно ее полнокровная жизнен­
ность. Автор ее — настоящий материалист, материалист не толь­
ко потому, что он прошел ту же школу, которую прошел марк­
сизм,— гениальную школу Шеллинга, Фейербаха, французско­
го материализма и левых учеников Гегеля^— но и потому, что
это сочная, творческая фигура, которая приносит с собой весть
из недр начинающего расправлять свои плечи народа, предста­
витель поднимающейся общественной группы, жаждущий «ме­
сить действительность», как потом скажет горьковский Нил,
жаждущий, как сказал Маркс, не истолковывать мир, а изме­
нять его, и поэтому горячо влюбленный в действительность.
В первой части своего трактата Чернышевский бр)осает вы* Всю эту школу Чернышевский прошел и ссылается на нее именно как
« а те линии, по которым вырабатывалось его мировоззрение. Это между
прочим показывает, до какой степени Чернышевский действительно был на­
шим предшественником.— П рим. а в т о р а .

244

зав дворянскому эстетству, уже опустошенному, доведенному
до изящной прнзрачност^!. Эта барская, удаленная от труда,
удаленная от живой действительности, каста старалась окруж еть себя вымыслами и создать себе мягкую, изящную поевдодействительность. В этон сказывалось улсе известное умирание
класса, неверие в свои силы. Дворяне в это время уже призна­
вали себя лишними людьми, слишком хорошими для действи­
тельности. Этот процесс умирания жизненных сил, умирания
нервной системы, атрофии здорового чувства действительности
сказывался в противопоставлении искусства действительности
и в возв^ичении искусства путем сравнения его с действитель­
ностью. ^Чернышевский противопоставляет этому обратный теJHc: действительность выше всего, действительность прекрас­
нее всего, искусство прекрасно постольку, поскольку оно от­
ражает действительность и служит ей.
Вот ^что писал Чернышевскии в первой части своей замеча­
тельной диссертации:
«Опр)ед€ляя прекрасное как полное проявление идеи в от­
дельном существе, мы необходимо придем к выводу: «прекрас­
ное^ в действительности только призрак, влагаемый в нее на­
шей фантазией»; из этого будет следовать, что, «собственно
говоря, прекрасное создается нашей фантазией, а в действи­
тельности (или, говоря языком спекулятивной философии: в
природе) истинно прекрасного нет»; из того, что в природе
нет истинно прекрасного, будет следовать то, что «искусство
имеет СВОИМ! и с т о (ч н и 'К о м стремление чело1века восполнить недо­
статки прекрасного в объективной действительности» и что
«прекрасное, создаваемое искусством, выше прекрасного в объ­
ективной действительности»,— все эти мысли составляют сущ­
ность господствующих ныне эстетических понятий и занимают
столь важное место в системе их не случайно, а по строгому ло­
гическому развитию основного понятия о прекрасном.
Напротив, из определения: «прекрасное есть жизнь» будет
следовать, что истинная, высочайшая красота есть именно кра­
сота, встречаемая человеком в мире действительности, а не кра­
сота, создаваемая искусством; произведение искусства должно
быть при таком воззрении на красоту в действительности объ­
ясняемо из совершенно другого источника; после того и су­
щественное значение искусства явится сове,ршенно в другом
свете» (Чернышевский. Полн. собр. соч., том X , часть 2 , стр.
' 92 — 93 .)
В споре буржуазного эстетизма с демократическим, народ­
ным подходом к искусству Чернышевского иногда может пока­
заться, что, наоборот, Чернышевский занимал какую-то приэрачную позицию, а дворянская эстетика старается уловить
реальность и зафиксировать ее. В самом деле, буржуазно-дво*
245

рянскому эстету свойственно заявл ять, что действительность
мимолетна; она каж ущ аяся; .когда я говорю это слово, оно
уж е уходит в пlpoшлJO€, а будущего еще нет; таким образом, мы
имеем, в сущности говоря, небытие. Прошлое — это то, чего
уж е нет; будущее — то, чего еще нет; настоящее абсолютно, ми­
молетно, оно беспрестанно движется, а искусство вынимает из
этого потока то или другое явление и делает его вечным.
Замечательно, как необычайная свежесть натуры революци­
онного гения подсказала Чернышевскому ответ, в которюм ска­
зы вается еще одна черта его. Чернышевский влюблен не про­
сто в действительность: он влюблен в действительность, разви­
вающуюся, в действительность, вечно новую, погруженную в
этот поток времени. Т ам — метафизическая ж аж да вынуть я в ­
ление из потока явлений и превратить его в нечто вроде му­
мии; а Чернышевский чувствует, что в этом стремлении к веч­
ности есть мертвечина, и он, обвиняемый Тургеневым и Тол­
стым в мертвенности по отношению к искусству, пишет такие
строжи:
«Пережитое было бы скучно переживать вновь, как скучно
слушать во второй раз анекдот, хотя бы он казался чрезвы­
чайно иитересеи в первый раз. Надобно различать действитель­
ные желания от фантастических, мнимых желаний, которые во­
все и не х о тят , бьггь удовлетворенными; таково мнимое ж ела­
ние, чтобы красота в действительности не увядала. «Жизнь
стрем1ится |В)перед и уносит красоту действительности в своем
течении», говорят эстетики; правда, но вместе с жизнью стре­
мятся вперед, то есть изменяются в своем содержании, наши
желания, и, следовательно, фантастичны сожаления о том, что
прекрасное явление исчезает: оно исчезает, исполнив свое дело,
оставив ныне столько эстетического наслаждения, сколько мог
вместить нынешний день; завтра будет новый день с новыми
потребностями, и только новое прекрасное может удовлетво­
рить их. Если бьг красота действительности была неподвижна
и неизменна, «бессмертна», как того требуют эстетики, она на­
доела бы, опротивела бы нам. Живой человек не любит непод­
вижного в жизни; поэтому никогда не наглядится он на живую
красоту, и очень скоро пресыщает его «tableau vivant», ко ­
торый (предпочитают Ж1ивым сценам иоключител1>ные поклонни­
ки искусства». (Чернышевский. Полн. собр. соч., том X , часть 2 .)
Вот вам классовая борьба, выраженная в двух различных
строях жизни. Одни хотят призраков, возможно более отвле­
ченных от действительности, и считают их прекраснее, чем гру­
бая действительность; эти хотят утвердить искусство вне дви­
жения времени. Другой — весь насьпцен любовью к этой дей­
ствительности, хочет 1видеть ее живой, изменяющейся и себя рас­
сматривает как о дну из сил, которые направляют это измене210

нне действительности ib желательную для человеческих лотре<)ностей сторону.
Я только что привел фразу Чернышевского, где говорится,
что если станешь на реалистическую, материалистическую сто­
рону по отношению к искусству, приходится иначе определить
'I самую задачу искусства. Действительно, Чернышевский оп­
ределяет ее с утилитарной точки зрения и в самой резкой фор­
ме. Это вызвало даже отпор со стороны Плеханова.
Вот одно из инкриминируемых Плехановым Чернышевско­
му выражений относительно задач искусства с этой новой, ма­
териалистической точмн зрения:
«В новейшей науке критикой называется не только суждение
о явлениях одной отрасли народной жизни — искусства, лите­
ратуры или науки, но вообще суждение о явлениях жизни, про­
износимое на основании понятий, до которых достигло чело­
вечество, и чувств, возбуждаемых этими явлениями, при сли­
чении их с требованиями разума».
«Критическое направление» при подобном изучении и вос­
произведении явлений жизни проникнуто сознанием о соответ­
ствии или несоответствии изученных явлений с нормою разу­
ма и благородного чувства».
Конечно, это звучит совершенно по-просв^тительоки. Крити­
ка есть сравнение действительности, как она есть, с некоторы­
ми нормами, достигнза-ыми разумом и продиктованными нам той
стадией развития нашего чувства, на которой мы ctohmi,— это
звучит действительно идеалистически, нормативно. И когда
Плеханов возражает Че,рныш€!вокому и iroBOtpiHT, что мы долл1 Ны
исследовать действительность в ее реальном движении, что де­
ло не в том, чтобы исследовать какие-то мнимо вечные нормы,
а в том, чтобы понять явления в их естественной взаимозави­
симости и изменяемости, то он, разумеется, совершенно прав.
Вот что Плеханов говорит об эстетической теории Чернышев­
ского:
«В статье о лите<ратурных взглядах Белинского мы сказали,
что в своих спорах со сторонниками чистого искусства он по­
кидал точку зрения диалектика для точки зрения просветите­
ля. Но Белинский все-таки охотнее рассматривал вопрос исто­
рически; Чернышевский окончательно перенес его в область от­
влеченного рассуждения «о сущности искусства», то есть, вер­
нее, о том, чем оно должно быть». «Наука не думает быть вы­
ше действительности; это не стыд для нее»,— говорит он в
конце своей диссертации. «Искусство также не должно думать
бьггь выше действительности. Пусть искусство довольствуется
своим высоким, прекрасным назначением: в случае отсутствия
действительности быть некоторой заменой ее и) быть для чело­
века учебником жизни».
247

Плеханов прямо, можно сказать, руки воздевает к небу:
«Это уже в згл яд лросветителя чистой воды. Быть учебником
жизни — значит содействовать умственному развитию об­
щества. Просветитель видит в этом главное назначение искус­
ства!» (Плеханов, том V I, стр. 251 .) И тут Плеханов ставит
восклицательный знак.
Я должен сказать, что Плеханов делает здесь ьмаленькую
ошибку прежде всего в области терминологии и потом5^ укло­
няется от того представления об искусстве, которое действи­
тельно имел Чернышевский. Он говорит: по Чернышевскому,
искусство должно способствовать умственному развитию об­
щества. Но это неверно. Такого термина — «умственное раэгвитие общества» — Чернышевский не употребляет. Чернышевскии говорит: искусство должно способствовать нравственному
развитию общества. Если вы вдумаетесь в то, что такое нрав­
ственное развитие общества, то вы увидите, что это есть р а з ­
витие тех сторон его общественной жизни, для перевоспитания
которых не нужно обращаться непосредственно к уму. Вы мо­
жете доказывать сколько угодно, что такое добро и зло и по­
чему добро выше зла, и от этого человек не сделается лучше;
нужно ©оспитать его чувства. Чернышевский пр>екрасно понял,
что искусство отличается прежде всего тем, что действует не­
посредственно на чувства. Это будет подтверждено некоторы­
ми цитатами, которые я ниже приведу.
Вопрос ставится так: имеет ли право революционер, вы сту­
пающий с точки зрения известного класса, сказать: социальное
задание моего класса требует от художника такого иск}хства,
которое бы толкало общество в направлении его нравствен­
ного развития так, как понимает это мой класс, как понимает
передовой слой моей эпохи. По Плеханову, выходит так, что
никто не имеет этого права.
Плеханову не пришлось быть выразителем воли властного
класса, который переделывает жизнь соответственно своей про­
грамме. Плеханов дожил -до О ктября, но не признал его. Чер­
нышевский же говорил с точки зрения активного воздействия
на жизнь. Просветительство его коренится в том, что оч в ы ­
сказывал стремление определенного класса. Он не столько забо­
тился о том, чтобы понять естественное развитие искусства
согласно объективным условиям, как о том, чтобы сказать сво*
ему классу, писателям, которые под его руководством работали,
огромному обществу, которое прис.\ушивалось к каждому его
слову: 'ВЫ д о л ж н ы писать так-то и так-то.
Можно ли осуждать Чернышевского, что он говорит «мы
должны», а не «общий закон всей нашей эпохи приводит к
тому, что писатель будет писать то-то и то-то». Сейчас, когда
к нам приходят и говорят о том, как должно быть, когда мы
248

общественное мнение, через нащн художеиные организации, через наш общественный ашпарат влиять
на ход развития искусства, мы чувствуем, в какой мере это
так называемое просветительство «ам близко. Как марксисты
мы хорошо знаем, почему мы именно так. а не иначе приопосооляемся к создавшемуся положению, мы знаем, какие социально-экономичеокие причины вызывают определенные идеи,
определенные тенденции в «ашей общественности. Но. кроме
того, мы — активная сила, мы — чрезвычайно властно плани­
рующая активная сила. И когда мы планируем жизнь, когда
мы вносим в «ее сознательность, мы. не переставая быть марк­
систами стаиовимся просветителями в самом полиом смысле
слова. Бот почему это суждение Чернышевского' об искусстве,
конечно, для нас очень важно и понятно. А понять внутрен­
ние силы этого суждения Чернышевского важно еще и потому,
что он сам как беллетрист следовал этим именно правилам, и
это бросает свет на значение беллетристических произведений
Чернышевского для нашего времени и выдвигает вопрос: а не
^.«jKHbi ли наши современные писатели кое-чему поучиться у
Чернышевского и в том, как он выполнял свою и\ьиссию как
беллетрист ?
Главное литературно-критическое произведение Чернышев­
ского
«Очерки гоголевского периода». Когда эта книга была
написана, она вы звала протест со стороны даже самых круп­
ных, МОЖ1НО сказать, даж е великих либеральных бар. Так,^ на­
пример, Толстой назвал фетишизмом и гробокопательством то,
что Чернышевский пошел |Вновь восстанавливать забыгого и
^прещенного^ Белинского. В первой части этого произведения
Чернышевский ведь даже не смел назвать Белинокого; имя
Белинского проникает только в последние главы его книги. С вя­
зать современное движение с передовыми традициями прошло­
го, показать, что революционная мысль не умерла и не убита,
что дело, начатое Белинским, продолжается группой Черны­
шевского, было, конечно, чрезвычайно важно. Эта книга, разумееггся, только барам могла показаться мертвенной: (в (каждой
странице чувствуется громадное проникновение в жизнь эпохи,
уменье оценивать литературное значение .каждого мыслителя,
необыкновенно, я бы сказал, ласковое и снисходительное отно­
шение к каждому явлению, которое Чернышевский намечает.
Почему? Потому ли, что действительно он обольщается отно­
сительно Брамбеуса, Надеждина и Полевого? Ничуть не бы­
вало. Он прекрасно знает их недостатки, но он сознает исто­
рическую роль каждого из них и значение их в юбщем движе«ии русской мысли, и с этой стороны все он!и нажодят слова
хвалы, а иногда слова грустной (нежности по отношению к лю­
дям, которых жизнь сломила, как это случилось в конце дея­
W. лЯ'У

S V-'.-.

249

тельности Полевого. Всюду с чрезвычайной яркостью в этой
кмиге сказы вается это основное положение Чернышевского: для
иас особо (велик тот писатель, у которого есть своя социальная
позиция и который пользуется своим талантом для определен­
ного нравственного воздействия на общество. Он говорит с
этой точки зрения, что Пушкина, например, любить может по­
чти всякий; любить Пушкина — это не значит примкнуть к
одному какому-нибудь лагерю. Другой пример: мы благоговеем
перед поэтическим дарованием Гёте, но он так умело обходит
все острые углы ! Никогда не занимал он решительной пози­
ции, кал< бы стремился быть близким и милым для всех. Вслед­
ствие этого ценнюсть Гёте для нас чрезвычайно понижается.
Но о Гоголе^ Чернышевский говорит: нельзя быть равнодуш­
ным к Гоголю, нельзя только любить красоты, рассыпанные
Б произведениях Гоголя; Гоголь — борец, Гоголь — человек,
имеющий определенную тенденцию. К аж д ая глава «М ертвых
душ », каж дая сцена из «Ревизора» — это борьба. Вот что Чер­
нышевский ценил больше всего в Гоголе. И если мы сейчас по­
ставим перед собой вопрос, (какой писатель выше: тот ли, ко­
торому только вг1ЖНО создать известное количество красот, на
которых каждый может отдыхать, которые так же может лю­
бить всякий, как хорошую пищу, или тот писатель, который
является борцом и проводит в своих произведениях наши, про­
летарские тенденции, то каждый из нас, активных участников
революционной борьбы и революционного строительства, ска­
жет, что безотносительно к сумме талантов — окажем, при р ав­
ной талантливости — этот второй писатель безмерно выше пре­
дыдущего и отличается от него, как всякий зрелый и мудрый
человек отличается от ребенка, играющего игрушками. Вот что
скажем мы.
Но в известный период развития русского общества нача­
лось гонение на Чернышевского. Пытались доказать, что Чер­
нышевский глубоко ошибся в Белинском, что он похоронил все
тонкое в культуре, что у него не было никакого понимания
подлинной значительности литературы и т. д. Это было опятьтаки актом классовой борьбы или, вернее, актом отречения боль­
шого отряда русской интеллигенции от своих социальных заве­
тов и истребления того, чему молились их отцы, а, может быть,
и они сами в своей молодости. Н адо было теоретически истре­
бить эти принципы для того, чтобы с более легкой совестью
перейти на т у сторону баррикад и служить разбогатевшей бур­
жуазии, которая посадила интеллигенцию за свой широкий стол.
’ Здесь имеется в виду Гоголь в его расцвете, в тех его произведениях,
которые создают действительный образ Гоголя. Таким образом, эта ха­
рактеристика никак не относится к «Переписке с друзьями» и т. п.
2fO

lVle*4y тем вы знаете чуткость и прозорливость Чернышев­
ского как литературного критика хотя бы по отношению к пер­
вым прюизведениям еще неизвестного тогда молодого Толсто­
го, того самого, который называл Чернышевского «клоповоняюгцкм» и т. д. и не находил слов, чтобы высказать свое вы ­
сокобарское презрение к этому семинаристу. Вот что он писал:
«Талант Толстого развивается с каждым новым произведе­
нием, и при этом две черты,— глубокое знание тайных движе­
ний психической жизни и непосредственная чистота нравствен­
ного чувства,— придающие теперь особенную физиономию про­
изведениям графа Толстого, останутся с)оцественными черта­
ми его таланта, какие бы новые стороны ни выказались в нем
при дальнейшем его развитии».
И кончает свою статью словами:
«М ы предсказываем, что все, доныне данное графом ТолCTbivi нашей литературе,— только залоги того, что совершит он
впоследствии, но как богаты и прекрасны эти залоги!»
Таким образо'М, Чернышевский то этим первым строкам Тол­
стого не только оредсказал, что это будет великий писатель;
мало того, он сразу указал центральную сторону таланта Тол­
стого, как беллетриста, показал, что прозорливость относитель­
но внутренних состояний и сознания человеческого делает Тол­
стого бесконеч1но ценным бытописателем. В то самое в р е м 1Я как
Писарев писал о «Цветах невинного юмора», Чернышевский
посвятил «Губернским очеркам» глубокую и серьезную статью,
в конце которой говорит:
«Н ам казалось, что можно сочувствовать человеку, постав­
ленному в фальшивое положение, даже «е одобряя всех его
привычек, всех его поступков. Удалось ли нам провести эту
мьгс.\ь с достаточной точностью, пусть судят другие.
Что же касается литературных достоинств в книге, изданной
г. Салтыковым,— о них тоже пусть судят другие. «Губернские
очерки» мы считаем не только прекрасным литературным! явлением,— эта книга принадлежит к числу исторических фак­
тов русской жизни».
Достаточно яркое до казательство Л1Итератур«о-критической
прюницательности.
Не менее зам ечательна данн ая им формула подл1Инного круп ­
ного писателя:

«К ак ни важно участие бессознательной творческой силы в
создании поэтических ироиэведений, как ни достоверна всеми
нами призна1ваемая истина, что без этого элемента непосред­
ственности, составляющей существеннейшее качество таланта,
невозможно быть не только великим, но и порядочным поэтом,
но равно достоверно и то, что при самом сильном даре бессо­
знательного творчества поэт не создаст ничего великого, если «е
251

одарен такж е замечательным умом, сильным здравы м смыс­
лом и тонким вкусом».
К этим данным относительно Чернышевского как крати ка я
должен лишь прибавить одну замечательную цитату, которая
взята из критического произведения Чернышевского, но хар ак­
теризует его скорее как мыслителя по вопросам культуры и со­
циологии. Это высказывание об одной из самых важных проблем -о роли Л)Ичности в истории. Вот что пишет по этому по­
воду Чернышевский в своих «Очерках гоголевского периода ли­
тературы» ;
/<Ге«ий
просто человек, который говорит и действует т а к ,
как должно на- его месте говорить и действовать человеку с
здравым смыслом; гений— ум, развившийся совершенно здоро­
вым образом, как высочайшая красота — форма, развивш аяся
совершенно здоровым образом. Ехл1И хотите, красоте и гению
не нужно удивляться. Скорее надобно было бы дивиться только
тому, что совершенная красота и гений так редко встречаются
между людьми: ведь для этого человеку нужно только разВ1иться, как бы ему всегда следовало развиваться. Непонятно
и 1мудрено заблуждение и тупоумие, потому что они не есте­
ственны, а гений прост и понятен, «а к истина: ведь естествен­
но чeлJOвeкy видеть вещи в их истинном !В.иде».
При чтении этих величественных по своему проникновению
во внутреннюю сущность социалистических идей строк перед
нами невольно возникает образ Владимира Ильича, который,
будучи одним из гениальнейших людей, каких видывала земля,
был необычайно здоров и естественен. Безобразная обществен­
ная жизнь, которая нас окружает, глубоко калечит почти всех
без исключения участников этой общественной жизни. Н уж ны
особые условия, дающиеся быстрым развитием протестующего,
смотрящего дальше этих безобразных форм класса, для того
чтобы отдельная личность могла выпасть из этого безобразия
и обрести свою ^подлинную человечность. Именно благодаря
тому, что в такой личности нет оригинальничанья, именно по­
тому, что ее оригинальность заключается в том, что она про­
сто, ясно и зорко видит то, что происходит, она естественным
образом и наполняется сознанием этой эпохи.
Потому, что нет ограничивающих сил, потому, что нет калечащих сил, именно поэтому такая личность оказывается на вы ­
соте своей эпохи, оказывается гениальТ10Й, оказывается веду­
щей. Другие не замечают своей эпохи потому, что им недо­
стает объективности гения. Это прекрасно понимает Черны­
шевский.
Чернышевский, однако, нимало не преувеличивает роль лячности, как мы это уж е отметили. Чернышевский прекрасно по­
нимает роль, которую личность выполняет в истории. По его
262

*

*
»

мнению, она являеа’ох только служительницей времени и (исто­
рической необходимости. Он поясняет эт>^ мысль.
«Кто вникнет в обстоятельства, среди которых должна была
действовать личность гоголевского периода, ясно поймет, что
характер ее совершенно зависел от исторического нашего поло­
жения; и если представителем критики в это время был Белин­
ский, то потому только, что его личность была именно такова,
какой требовала историческая необходимость. Будь он не та­
ков, эта непреклонная историческая необходимость нашла бы
себе другого служителя, с другой фамилией, с другими чертами
лица, но не с другим характером: историческая потребность вщзы вает к деятельности людей и дает силу их деятельности, а
сама не подчиняется никому, не изменяется никому в угоду.
<чВремя требует слуги своего» по глубокому изречению одного
из таких слуг».
М ы, марксисты, собственно говоря, становимся на эту же
точку зрения.' Гений — это настолько нормальный человек, что
он без ограничений, полностью понимает движущие силы своей
эпохи и поступает так, как эта эпоха требует.
Сокровищница литературно-кр!ит1ических праиз1ведений Черньолевского очень богата и, разумеется, в одной статье нечего и
думать ее охватить! С каж у только, что, хотя мы с тех пор и
имели в области литературной критики несколько крупных
г.аыслителей, из которых крупнейшим является Плеханов, я
смело утверждаю, что каждый нынешний критик-марксист дол­
жен с величайшим вниманием проштудировать литературнокритическое наследие Чернышевского. В области литературной
критики очень многому можем мы поучиться у Чернышевского,
хотя у нас и есть более передовой учитель в лице Плеханова.
Пожалуй, есть только два имени в этой области, про которые
мы могли бы прямо оказать: учитель. Это не прозвучит, быть
может, особым парадоксом для вас, которые иришли сюда
чествовать Чернышевского, которые его знают и любят. Но,
может бьггь, вам покажется парадоксальным, если я скажу, что
Чернышевский — великий писатель-беллетрист и что не только
его произведения глубоко захватывающи и художественно пол­
ноценны,
что они, бьггь может, являются наилучшими образ­
цами того романа, который нам нужен. С этой стороны я
смело вступаю на тот путь, на который вступил уж е т. Фриче
в своей статье в «Правде», где он показывает литературнобеллетристическое значение Чернышевского. Я думаю, что вы
на меня не посетуете, если я немного дольше остановлюсь на
этом вопрюсе.
К Чернышевскому установилось такое отношение: художник
он, конечно, слабенький; беллетристические его произведе­
н и я— нечто вроде басни,— в них важна мораль, содержание;
263

автор обернул эту пилюлю в золотую бумажку, чтобы прлияли
ее за вкусную конфетку, но, в сущности говоря, получается во^ не вкусно. Идеям, высказанным в 'романе «Что делать?»,
Чернышевскнй придал беллетристическую форму, потому что
он хотел обмануть «черного медведя», хотел, чтобы цензура
пропустила эти мысли в печати. Виновником того, что устано­
вилась такая, в корне неверная, точка зрения, нужно считать
в некоторой степени самого Чернышевского. Он часто говорил
о недостаточности своего литературного дара. Но прочтем ту
замечательную главу из «Что делать?», которая называется
«Предисловие» (хотя это третья глава романа). Она настолько
интересна, что я позволю себе привести довольно длинные вы­
держки.
«Да, первые страницы рассказа обнаруживают, что я очень
плохо думаю о публике. Я употребил обыкновенную хитрость
романистов: начал повесть эффектными сценами, вырванными
из середины или конца ее, прикрыл их туманом. Ты, публика,
добра, очень добра, а потому ты неразборчива и недогадлива.
На тебя нельзя положиться, что ты с первых страниц можешь
различить, будет ли содержание повести стоить того, чтобы
прочесть ее; у тебя плохое чутье, оно нуждается в пособии, а
пособий этих два: или имя автора, или эффектность манеры.
Я рассказываю тебе еще первую свою повесть, ты еще ле при­
обрела себе суждения, одарен ли автор художественным талан­
том (ведь у тебя так много писателей, которым ты присвоила
художественный талант!), моя подпись еще не заманила бы
тебя, и я должен был забросить тебе удочку с приманкою эф­
фектности. Не осуждай меня за то,— ты сама виновата; твоя
простодушная наивность принудила меня унизиться до этой
пошлости. Но теперь ты уже попалась в мои руки, и я могу
продолжать рассказ, как, по-моему, следует, без всяких уловок.
Дальше не будет таинственности, ты всегда будешь за двадцать
стршиц вперед видеть развязку (Кс1ждого положения, а на пер­
вый случай я скажу теве и развязку всей повести: дело кон­
чится весело, с бокалами, песнью; не будет ни эффектности, ни­
каких прикрас. Автору не до прикрас, добрая публика, яотому
что он все думает о том, какой сумбур у тебя в голоЬе, сколько
лишних, лишних страданий делает каждому человеку дикая пу­
таница твоих понятий. Мне жалко и смешно смотреть на тебя:
ты так немощна и так зла от чрезмерного количества чепухи в
твоей голове.
Я сердит на тебя за то, что ты так зла к людям, а '' ведь
лю ди-:-это ты: что же ты так зла к самой себе? Потому я и
браню тебя. Но ты зла от умственной немощности, и потому,
браня тебя, я обязан помогать тебе. С чего начать оказывание
помощи? Да хоть с того, о чем ты теперь думаешь: что это за
254

писатель, так нагло говорящий со мною? — я скаж у тебе, ка­
кой я писатель.
У меня нет ни тени художественного таланта. Я даже и языком-то владею плохо. Но это все-таки ничего: читай, добрей­
шая публика; прочтешь не без пользы. Истина — хорошая вещь:
она вознаграждает недостатки писателя, который служит ей.
Поэтому я скажу тебе: если б я не иредупредил тебя, тебе, по­
жалуй, показалось бы, что повесть написала художественно, что
у автора много поэтического таланта. Но я предупредил тебя,
что таланта у меня яет,— ты и будешь знать теперь, что все
достоинства повести даны ей только ее истинностью».
Вот на такого рода о6раще1Ние опирались те, кто утверждал,
что Чернышевский был ‘сла)бьвм писателем в юмьгсле художестввиности формы и caiM сознавал это. Но эти люди, несколь­
ко обиженные таким обращением, повидимому, не дочитали
того, что roBOipHT Чернышезокий дальше.
«Впрочем, моя добрейшая публика, толкуя с тобою, надо до­
г о в а р и в а т ь все до конца; ведь ты хоть и охотница, но не ма­
стерица отгадывать недосказанное. Когда я говорю, что у о\*вня
нет ни тени художественного таланта и что моя повесть очень
слаба (ПО исполнению, ты не вздумай заключить, будто я объя­
сняю тебе, что я хуже тех твоих повествователей, которых ты
считаешь великими, а мой роман хуже их сочинений. Я говорю
не то. Я говорю, что мой рассказ очень слаб по исполнению
сравнительно с произведениями людей действителыно одарен­
ных талаитом; с п р о с л а 1В л е я 1н ы м и же С041ин€н1и1я;ми твоих знаме­
нитых писателей ты смело ставь наряду мой рассказ по досто­
инству исполнения, ставь даже выше их,— не ошибешься! в
нем все-таки больше художественности, чем1 в них, можешь
быть спокойна на этот счет.
Поблагодари же меня; ведь ты охотница кланяться тем, ко­
торые пр)енеб{>егают тобою,— поклонись же и мне».
Вот это проглядели. А тут Чернышевский так же правдив,
как и в первой части цитированной главы. Конечно, Чернышев­
ский не великий писатель,— если под великим разуметь десятьдвенадцать величайших гигантов мировой литературы, но луч­
шие его произведения выдерживают сравнение почти со всем,
что имеется в литературе. И там, где он несколыко, может
быть, уступает в иррациональных достоииствах, в непооредственной интуиции, там это возмещается остроумием и бле­
ском его ума настолько исключительным, что само по себе до­
ставляет гигантское художественное наслаждение.
Чернышевский знал, что читатели его расслоены на классы,
что в них есть разные группы, и он кончает это изумительное
предисловие таким образом:
«Н о есть в тебе, публика, некоторая доля людей,— теперь
255

•

уж е значительная доля,— которых я уважаю . С тобой, с ог­
ромным большинством, я нагл,— но только с ним^ и только с
ним я говорил до оих пор. с л ю д ^ и , о которых я тетерь упо­
мянул, я говорил бы скромно, даж е робко. Но с ннми мне не
«уж н о было объясняться. Их мнением я дорожу, но я вперед
зиаю, что оно за меня. Добрые и сильные, честные и умеющие,
ледавно 1вы начали возникать меж ду нами, но вас уж е немало
и ыстро становится все больше. Е.сли бы вы были публика,
мне уж е не нужно было бы писать; если бы вас еще не было,
мне еще не было бы можно писать. Но вы еще не публика, а
уж е вы есть м еж ду публикою,— потому мне еще нужно и уж е
можно писать».
Это объяснение с публикой, это ясное понимание своего до ­
стоинства, своего места подкупает само по себе. Прекрасная
Ьеседа с проницательным читателем, который догады вается,
возражает, сердится! Чернышевский играет, как кошка с мьпикои, с этим обывателем, который, читая «Что дел ать?», старает­
ся о чем-то догадаться. Чернышевский заранее угады вает все
чувства, все мысли, которые возникнзо' у него при чтении той
или другой страницы, подтрунивает над ним,— и вдруг с размд!ху даег ему ающечику.
Это вышучивание ‘ проницательного читателя, которое* вы сту­
пает как рефрен,— прием, который Чернышевский мог поза­
имствовать у немецких романтиков. Но^ у них это просто ка­
ламбур, фиоритура, а у Чернышевского — глубочайшие ком­
ментарии, умственный аккомпанемент тому, что он дает в
образе.
Роман «Что дел ать?» великолепно построен.
Я не буду останавливаться на его структуре, скаж у только,
что на этом романе можно учиться тому, как заинтересовать
читателя, jKax подготовить его iK дальнейшему изложелп-ио. Чер­
нышевский во время заключения в Петропавловской крепости
проделал большую умственную архитектоническую работу,
чтобы построить это изумительное здание.
Но важно его внутреннее построение, которое идет по четы­
рем поясам: пошлые люди, новые люди, высшие люди и сны.
Почему Чернышевский строит таким образом, разделяя на
эти четыре пояса?
Пошлые люди — это действительность, с «отарой приходит­
ся бороться новым ЛЮДЯ1М, которые пришли, к которым '^ р нышевский обращается, как к особой публике, и на примере
которых учит тому, как надо жить. Н ельзя ставить перед боль­
шинством человечества необыкновенные задачи. Он учит обык­
новенных людей приемлемым, возможно легким путям, но всетаки путям мыслящ€1ГО, борющегося существа, путям настоя­
щего прог^ресса. Но он этим не ограничивается, это не то, че­
25П

го ему хочется. Прав М . Н . Покровский, ха1рактеризуя тогдаш­
нее 1в ремя как бурное время, когда итпн в революууию — З1начило иттн на велнчайише жертвы, больше того — значило пО'
чти наверное^ обрекать себя на гибель. Это знал и молодой
Чернышевскии. Он так и говорит невесте: «Знай, я один из
обречелных, я почти «аверное погибну». Д ля таких людей, исключаггельных лоодеи, которые могут быть концентраторами,
агитаторами, вождями великой крестьянской революции, для
них должен быть другой размах, другой подход. Поэтому за
новьгми идут высшие люди, которые в романе представлены
р>»гористом Рахметовым.
Но не ограничивается и этим Чернышевский. Он настоящий
революционный диалектик по самой натуре своей, он революиионер, которому дорого будущее человечества. Владими|р Иль­
ич как-то бросил такую золотую фразу: «Плох тот больше1вик,
который никогда не мечтает». Верно, товарищи, кто никогда
не .мечтает, у кого нет огромного горизонта великого будущего,
которое оправдывает какие угодно жертвы,— тот крот и может
только в силу какого-нибудь гетерогенного закона вьшолнять
Бькокие обязанности. Действительно, с любовью, с мужеством
мо?кет итти только тот, кто ©идит вое великие цели. А эти
ве.\икие цели не заключены 1В действительности, их нет в действитель ности.
Только те, кто умеют вдуматься в текучесть событий, только
те понимают, что это бурная река, которая движется вперед.
Нужно знать, куда эта река течет. Часто говорят: мы построим
социализм; но даже сколько-нибудь конкретное представлекне, что же это такое^ будет,— утеря1Но или вычитьввается из плохих или устаревших по существу утотиче'оких
романов. Н ам нужны ч наши 'утопические ipoMiaHbi.
Н а­
ши беллетристы считают нужным вращаться только в
действительности.
Чернышевский
же
как
р1еволюционер
не мог
вместиться
в
рам1К!и настоящего.
Подлинный
смысл его ;ро<ман приобретает только в живой свя1зи
с будущим, отражающим настоящее или, вернее, рево­
люционно из него вытекающим и оовещ1ающим своим
блеском. Но к этим снам-«утопиям» мы еще вернемся. Кро­
ме того, сны играют в «Что делать?» (роль шидетелей о том,
что происходит в подсознательном. Возьмите третий сон, в ко­
тором) рассказывается, как Вера догадывается, что она не лю­
бит больше Лопухова. Это почти фрейдовская тонкость рабо­
ты , но без фрейдовских из®ращений. Это настоящий анализ
того, как в человеке просыпается чувство, которое он не хочет
осознать, которое он с ужасом в действительности отталкивает.
Но там, где спит эта контролирующая воля, там как снови­
дение возникает то, что овладело чувством. Заниматься под17

А. Луначарский

257

робньш анализом «снов» я сейчас, конечно, не могу. Я с к а ж у
только несколько слов о четвертом сне.
Но прежде позвольте вернуться несколько назад и о х а ^ к т е р и ^ в ат ь , хотя бы кратко, все эти категории людей.
Пошлые люди.
'В своей последней записке (которая сейчас издана и кото­
рой ранее я не знал, где Чернышевский специально анализи­
рует себя
беллетрист ли он) Чернышевский говорит, что
художником нужно считать человека, который умеет быть объ­
ективным к создаваемым им о6|рааам. И он •хвалит себя за то,
что, создавая образы пошлых, ненавистных ему людей, ен уме­
ет понять, откуда они произошли, почему они даж е не м огут
бьггь другими, и умеет брать их в настоящей жизненной среде,
^
действительной округлости и емкости, а не односторонне.
Ото — правда. Галлерея пошлых людей из «Что д ел ать?»
Чернышевского может занять по праву место рядом с лучши­
ми объективно сатирическими образами в нашей литературе:
мать и отец Веры Павловны, квартирная хозяйка, чванная б а­
рыня-дура, которая боится бунта своего остолопа-сьша; остолоп-сьгн, который думает, что всякую женщину можно купить
за деньги, чудесное описание его среды и кутежей офицеров,
француженка-кокотка, которая советует сегодня: «Н икогда не
давай поцелуя, не лю бя», а на другой день дает мудрый совет,
как можно выгодно продаться. Это все сухие очерки. Н о по­
смотрите, как это сделано! Это не уступает мастерству ни од­
ного из бытописателей нашего мещанства или ж е барской сре­
ды. Это только очерки, только маленькая часть романа,
но она
трамплин, который позволяет сделать дальнейший
прыжок.
Я приведу одну цитату, характерную для отношения Чер­
нышевского к новым людям:
«Н у, что ж е различного скажете вы о таких людях? Все
резко выдающиеся черты их — черты не индивидуумов, а ти ­
па,^ типа, до того разнящегося от привычных тебе, проницатель­
ный читатель, что его общими особенностями зак1рьсваются
личные разности в нем. Эти люди среди других, будто среди
китайцев несколько человек европейцев, которых не могут ;разЛ1и ч и т ь одного от другого китайцы: во всех видят одно, что
они «красноволосые варвары, не знающие церемоний». К а ж ­
дый ^из них — человек отважный, неколеблющийся, неотступа­
ющий, умеющий взяться за дело и, если возьмется, то уж е
крепко х)ватающийся за него, так что оно не выскользнет из
рук: это одна сторона их свойств; с другой стороны, каждыГт
из них человек безукоризненной честности, такой, что даж е и
не приходит в голову вопрос: «мoжJHo ли положиться на этого
человека во всем 'безусловно?» Это ясно, как то, что он дышит
258

грудью: пока дышит эта грудь, она горяча и неизменна,— смео кладите на нее свою голову, на ней можно отдохнуть. Эти
1
черты т ^ резки, что за ними сглаж1иваются все личные
осооенности... Но как ев.ропейцы между китайцами все на одо ЛИ1ЦО и на один манер только по отношеиию к юитайцам!, а
на самом деле между европейт^ами неоравиенно больше разнооьразия. чем между китайцами, так и в этом, повидимому, од­
ном типе разнообразие личностей разбивается на разности бо­
лее многочисленные и более отличающиеся друг от друга, чем
все разности всех остальных тшто(в разнятся между собой. Т ут
есть всякие люди: и сибариты, и аскеты, и суровые, и нежные,
и всякие, всякие. Только самые аскетичные из них считают
нужным для человека больше комфорта, чем воображают люди
не их типа; самые чувственные строже в нравственных прави­
лах, чем морализаторы не их типа. Но все это они предста­
вляют себе как-то по-своему: и нравственность, и комфорт, и
чувственность, и добро...
... Недавно родился этот тип и быстро распложается. Он рож­
ден временем, они — знамение времени и — сказать ли? он
исчезнет вместе с своим временем, «едолгим оаременем. Его не­
давняя жизнь обречена быть и недолгою жизнью. Шесть лет
тому назад этих людей не видели; три года тому назад прези­
рали; теперь... но все равно, что думают о них теперь; через;
несколько лет, очень много лет к ним будут взы вать; «спаси­
те нас» и что будут они говорить, будет исполняться всеми р
еще немного лет, быть может, и не лет, а месяцев, и станут
их проклинать, и они будут согнаны со сцены, ошиканные, сра­
мимые... И не останется их на сцене?— Нет. К ак же будет
без них? — Плохо. Но после них все-таки будет лучше, чем
до них. И пройдут года; и скаж ут люди: «После них стало луч­
ше, но все-таки осталось плохо». И когда скаж ут это, зна­
чит, прошло время возродиться этому типу, и он возродится
в более многочисленных людях, в лучших формах, потому что
тогда всего хорошего будет больше, и все хорошее будет луч­
ше; и опять та же история в новом виде. И так пойдет до тех
пор, пока люди скаж ут: «Н у, теперь нам хорошо», тогда уже
не будет этого отдельного типа, потому что все люди будут
этого типа и с трудом будут понимать: как же это было время,
когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех
людей?» («Ч то дел ать?», изд. 1909 г., стр. 132— 134.)
Чернышевский описывает жизнь новых людей и то, как раз­
решают они разные жизненные проблемы. При этом он дает
два основных урока: относительно новой морали и великого
искусства лк>бви, любви между мужчиной и женщиной, кото­
рую Чернышевский рассматривал не только как величайший
показатель культуры, не только как источиик наслаждения и<
Щ И€

259

жизненной бодрости, но, прежде всего, как ключ к раскрепо­
щению женщины и как культурное равенство между всеми
людьми.
Я не буду в сегодняшнем моем докладе касаться изумитель­
ных страниц, в которых Чернышевский раскрывает, что такое
любовь на начале рав1Ноправия.
Чернышевский , очень близок к учителям социализма —
К. М арксу и Ф . Энгельсу — по взглядам на любовь и брак. Т ак
как у нас дрогнуло представлеиие о семье, и половой вопрос
часто чрезвычайно роковым образом портит жизнь людям, особеино молодым, я считаю, что читать Чер*1ышевокого в высо­
кой степеаш полезно каждому, вступающему сейчас в жизиь.
Остановлюсь на принципах морали Черньпиевского.
Мне каж ется, что эгоистическая мораль Чернышевского, ко­
торая так великолепно, так богато представлена в «Ч то д е­
л а т ь ?», не (понята до сих пор.
Чернышевскому симпатичен и нужен такой тип, который ста­
вит интересы общества и даж е интересы другого человека вы ­
ше своих собственных. Ему - нужно как раз обуздать мещан­
ский эгоизм, который ищет непосредственно вульгарной поль­
зы : у мещанина есть и заповеди господни, и разные выспрен­
ние слова, и благородство, но на практике он самый настоящий
себялюб. А Чернышевскому нужны самоотверженные люди. Но
во имя чего можно сделать людей самоотверженными? Во всех
тех случаях, когда класс навязывает свою мораль другому
классу или когда, класс как целое навязывает отдельным etAen,там своим искусственно такие поступки, которые противны им,—
во всех тех случаях надо установить гетерономию, какую-то
Еысшую волю, которая к этому принудительно ведет. Это мо­
ж ет бы гь государство, с тюрьмой, палачами; это может быть
господь-бог с бесконечным количеством всевидящих очей и
оком внутри каждого человека, которое видит все его тайные
помышления. Это все — реальная или ирреальная полиция.
Кант пришел к категорическому императиву, к нормам авто­
номной морали и заявил, что автономная мораль есть нечто
присущее каждому человеку. Известная формула К ан та: ты
должен поступать в каждом случае так, как тебе ве.\ит долг.
Но что это есть в сущности гетерономия, видно из дальней­
ших рассуждений Канта относительно того, что на живом, не­
посредственном чувстве нельзя строить настоящую мораль, над
чем смеялся еще Шиллер, говоря, что, по Канту, выходит так,
что нужно сначала возненавидеть своего друга, и тогда только
услуга ему будет делом морального человека. Это вытекало из
того недоверия, которое К ант питает к человеческой натуре.
Д л я К анта человек — это порочная обезьяна, и если можно
что-нибудь с ней сделать, то только вложивши в нее эту идею
260

долга. Он говорит, что два чуда есть в мадре: это эвеалное ше6о над нами и совесть внутри человека, этой злой обезьяны.
Совесть в нее вложил бог, ибо нельзя поверить, 'чтобы онасама собою возникла.
'
Чернышевсюи*! «е хочет абсолютно автоиомной морали. Для
него не может быть никакого государства и полиции, которая
может принудить человека к тем «ли иным поступкам, для не­
го кет и бога, который может принудить к ним, и никакого
метафизического долга. Для него мораль должна быть резуль­
татом веры в огромное человеческое счастье. Вчитайтесь в ©го
произведения. Изображаемый им человек рассуждает так: для
меля как эгоиста выгоднее в данном случае поступить альтру­
истически, так как общественно выгоднее, потому что мое чув­
ство человеческого достоинства меня за это вознаградит. А
что это за поступки, которых требует Чернышевский? Это есть
поступки в духе общественности, понимаемой с точки зрения
нового класса. Вот в чем ключ к пониманию этики Чернышев­
ского...
Когда появляется новый класс и новые идеалы, новые цели,
носителем которых он является, в каждом почти члене этого
класса борются еще два существа. И тут Чернышевский го-'
ворит: ты подлинный эгоист, если ты понимаешь, что настоя­
щий «ты» — это тот человек » тебе, (который стоит выше, ко­
торый стоит на общественной точке зрения; а тот «ты», в ко­
тором сказывается мещанство, партикуляризм, должен быть
обуздан; и если ты увлечешься низшим началом в тебе,— бу­
дешь несчастлив, переживешь разрушение в себе этого более
высокого типа.
Каким же образом мы как марксисты подойдем именно к это­
му процессу при построении новой морали? Согласно принци­
пу Ленина, морально все то, что ведет к победе пролетариата.
Как же воспитать людей так, чтобы каждый готов был пожер­
твовать всем личным для борьбы и победы пролетариата? Ка­
кими путями? Приказами партии? Нет, конечно,— ведь это
нужно выработать в самом себе. Что же мы будем апеллиро­
вать к старым понятиям— совести, чести и долгу, как это де­
лали метафизики? Нет, мы должны сказать: классовая мораль
есть разумный эгоизм нового человека. До тех пор, пока этот
человек борется со старыми понятиями, со старым Адамом, до
тех пор будет действительна борьба между высшим и низшим
началом. Подлинная линия каждого человека заключается в
том, чтобы высшее начало победило, хотя бы даже ценою под­
линных жертв, подлинного самоограничения, самоопределения.
В этом отношении мораль Чернышевского есть наша мораль..
Волна крестьянской революции взметнула на большую высоту
часть наиболее чуткой интеллигенции, и она поставила целый
261

остаются живыш, д л я нас, и разрешала

"л о Г яТ ке Г ш Г

■'

" ““ -

разрешаем.

„ам

порядке «ашего рабочего плана <не было времени подумать

« т с Х ы Г Г ;„
шначе это и и
з в о л и - .^ !! г
ко п м г л Т ,^ ^ Г “
лартиТй н Г Г п

"Р“ «^ьным, но очень уж о ^ делается

закономерно, естественно,
понимать. Так еше по™ ''» « “ "а активность была"толь*<” -Да мы были подпольной
*'0''Да мы строим новый мир, когда нам наиэвоХ р
человека в «ового человека, тогда
м ^ ^ м и „ r ,7 ' "
д и д а к т и к о й ,-н е только
Г е Г с ^ Г ’я Л
в ™ ~ воспитаяия. И тут Чернышевскии все еще является непревзойденным учителем.
1\ сожалению, опять-таки я вынужден пройти без особен­
ного анализа мимо высших людей.
Одного из них Рахметова
С Т еГ " ^ '
л» Г Г
условий
Ф Р
д л я человека, о которых никаким барам и не спит­
ому Z
“ ™“
д л я человек^ и т о .л ^ П о б З б у ^ Л " 7 “ ™ * человеческого счастья, я и пошел „а э т у
борьбу. Если бы я хотел добиваться счастья и удобства д л я се­
бя, это бы меня с т о и л о , это разбросало бы мои о и л , Г ^ с .
^ Г Г а Т
k^ mS ^

м .^ Г к це“ и“ я" '
'*™б“
Устрек цели. Я должен привести как можно ближе и скорее
к тому времени, когда расцветет человеческое счастье Е с ^
донистическое миросозерцание утверждает, что великое счаРахметов
Г в^ гкТ Т гТ к.^ 7
•’ У"*’'*’ ° ~ бстве1^ом
маленьким побочный бутоя, который только так сказать, взял бы часть энергии, которая должна Гыть
отдана росту ствола, который должен расти вверх вопреки сти­
хии тяготения. И Рахметов говорит в другом случае: «Но вы
дунлаете, что действительно этого ничего не н у ж н о женской
что* г

и

г

Г

СГо^лГбьГГ*’

™

казы м ^ ь V
а"'
отfib f.T
™®*<ировало, а я хочу, чтобы все
веселы и радовались тому, что человек таким образом
посттпает в силу своих живых инстинкто®, потому что на самом деле этого ничего не нужно».
Какая духовная деликатность! С одной стороны, конечно
1^ ^ в д а , что я аскет, моиах, что я особый человек, которому
н ^ его не н у ж н о ,-н е т , я человек, „о я человек. ко;орый
ш Т й^
революции, а в подготовляемой, борю ­
щейся р ^ л ю ц и и , и поэтому отдаю все силы и энергию на
борьбу. А д л я того чтобы никто не подумал, что я при этом

несчастлив, я никому не скажу, что я от личного счастья со­
знательно отказываюсь.
Герцен возмущался, как это можно употреблять одно поко­
ление» в качестве навоза для другого. Но Рахметов не чувствует
себя навозом; он зиает, что будущие поколения не скажут о
нем' этого, а скажут, что он их старший брат и, может быть,
более счастливый, чем они, потому что борьба — это громад­
ное счастье.
Несколько слов о снах. Я скажу только о последнем оне,
так как у нас нет возможности сегодня разобрать три преды­
дущих.
Четвертый сон рисует историю любви, историю отношений
между мужчиной и женщшюй от древнейших времен, от вар­
варства до будущего человечества, ^ о серия совершенно бле­
стящих по своей живописности и по верности изображения эпо­
хи картин, которые пожазьгвают, как животная чувственность
превращается в нечто благородное и более богатое, даже с
точки зрения динамики счастья, просто в силу роста независи­
мости женщины и в силу того, что это любовь двух равных
существ.
О второй великой награде, которую история даст человеку,
когда он победит в своем стремлении к социализму, говорит в
этом сие старшая сестра:
«В моей сестре, царице, высшее счастье жизни,— говорит
старшая сестра,— но ты видишь здесь всякое счастье, какое
кому надобно. Здесь все живут, как лучше кому жить, здесь
всем и каждому — полная воля, вольная воля».
«То, что мы показали тебе, не скоро будет в полном своем
развитии, какое видела теперь ты. Сменится много поколений,
прежде чем вполне ocyщectвитcя то, что ты предощущаешь.
Нет, не\гаого поколений: моя работа идет теперь быстро, все
быстрее с каждьпл годом, но все-таки ты еще не войдешь в это
полное царство моей сестры; по крайней мере ты видела его,
ты знаешь будущее. Оно светло, оно прекрасно. Любите его,
стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, пер>еносите из него в настоящее, сколько можете перенести: на­
столько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением
ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из гудущего.
Стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, пере­
носите из него в настоящее все, что можете перенести».
Было бы ошибкой думать, что за это стремление приблизить
будущее к настоящему мы считаем Чернышевского утопистом.
Горячая любовь к будущему — это одна из тех черт, за кото­
рую Ленин так любил и ценил Чернышевского. Мы сегодня
слышали об этом от Надежды Константиновны, мы сльпиали
от нее об отношении Ленина к его любимому автору, которо263

му он так многим обязан в молодые годы своей жизни. В лади­
мир Ильич прекрасно знал «Что д ел ать?», знал детально все
это проиаведение. А мы не только деталей не зиаем. .но вовсе
почти не знаем этой книги, редко, вероятно, кто ее сейчас
читает.
межд^ тем это огромный грех. Н ужно вернуться к
этому роману. Он укаж ет многим из вас, что надо делать
для того, чтобы построить ваше сознание, ваш у внутреннюю
жизнь.
Чернышео^кий написал, «роме того, изумительный роман —
«Пролог». Я человек немолодой, читал на своем веку немало
и должен прямо покаяться, что вторую часть «Пролога» про­
чел только недавно,— я эту книгу читал с неподдельным вос­
хищением, я не мог от нее оторваться. Х о тя я и обладаю и з­
вестным опьггом, должен сказать, что почерпнул из этой книги
много поучительного не только в смысле знания эпохи, но и в
смысле новых горизонтов,— по ^срайней мере укрепления ста­
рых горизонтов. Будет преступлением с нашей стороны, если
ознакомим сейчас с Чернышевским нашу молодежь. Я
глубоко убежден в том, что молодежь проходит мимо него по­
тому, что просто не знает его. Я уверен, что, когда наша ны ­
нешняя комсомольская (молодежь возьмет в руки «Пролог»,
она будет зачитывать его до дыр.
П ервая часть этого романа замечательна тем, что Черны­
шевский в ней дает ^самохарактеристику. Писал он эту книгу
в ссылке, влюбленный в свою жену, которая находилась данего. В этой книге он поет ей настоящие панегирики,
ей М в я щ е ш эта книга, он всюду ставит ее на первый план
изображает, как умна, находчива, красива и какой он сам гру­
боватый, придурковатый, этакой чудачок. Но, несмотря на это
вы прекрасно ^^вствуете, что все-таки мадам Волгина (его
жена
О льга Сократовна) довольно пустая женщина, сильно
занятая нарядами, легко забывающая всякие жизненные по­
трясения, со^ршенно не интересующаяся общественностью, а
этот рыжий Волгин, с его нелепым, грохочущим хохотом, с его
неудержимьгм ®осхище1шем собственным остроумием, человек
без единои героической черточки, постепенно рисуется перед
вами ^ с т о я щ и м титамом. В разговоре с Соколовским, в кото­
ром Чернышевский изобразил известного революционера, поль­
ского офицера Сераковского, вы чувствуете, что Волгин (Ч ер­
нышевский.) замечательный конспиратор, что он действительно
связан с революцией, что он, презирая буржуазный либера­
лизм^ всеми радужными цветами презрения, вместе с тем с ве­
личайшей осторожностью ведет свое революционное дело, с
высоты необычайно мудрого анализа и огромного мужестаа
смотрит на совершающееся, предвидит, что, может быть его
гибель будет, вульгарно говоря, бесплодной и что надо оьггь
2fi4

осторожным, oQi aHaier также, что «есомнвнио идет к гибели
даже при всей своей осторожности.

Во второй части «Пролога» есть изумительный разговор Л е­
вицкого-Добролюбова с Чернышевским-Волгиным, который за ­
служивает того, чтобы на нем остановиться. Очень интересна
такж е заключительная сцена первой части романа, где Черны-'
шевсасий, то есть Волгии, приглашается на л1ибе1ра-ль1ный обед,
причем радикалы рассчитывают, что он пзыстулит там как ра­
дикал-революционер, защищая свою точку зрения перед всеми
собравшимися на этом обеде с тем расчетом, как думали эти
половинчатые радикалы, что его крайняя точка зрения вывезет
некоторую, так сказать, центральную. И вот Чернышевский
присутствует на Э1ч>м обеде. При этом описьшается великолеп­
но раз.говор его с зубрами-помещиками. Но В1друг он собирает­
ся уходить. Радикал Соколовский гонится за ним и кричит
ему: «Вы изменяете « а м ? » — «Д а,— говорит он,— я изменяю.
Я не хочу заниматься всей этой бесплодной болтовней, в кото­
рой лучший чуть ли не хуже худших. Мне »е т здесь места, а
грозить революцией, когда сам не веришь, что это реальная
у гр о за— это те же пустые слова». Это последкий анакард в
этой в своем роде трагической части романа.
'
Белинский говорил, что он, увидев, в каком ужасе живет все
общество, почувствовал трагическое одиночество. Н ужно ска­
зать, что положение не так уж сильно изменилось ко времени
Чернышевского. Правда, волновалось огромное взбудораженное
крестьянское море, во
главе его движения становился
вышедший из низов новый слой интеллигенции, Чернышевский
понимал, что крестьянство разрыхлено, что крестьянские бунты
могзгг
быть
подавлены поркой
и всякого рода на­
силием. Черны'шевский не думал, что вообще победы не
будет. Но ои чувствовал, что дело еще не созрело. И вот
это понимание революционной ситуации, необходимости рево­
люции, страстная тоска по этой революции, .готовность
отдать по каплям всю кровь
своих жил для этой
революции « вместе с тем критический ^пох, еще предмарксистский, «о огро*мный 1ПО своей социологической силе, ^который
подсказывает: еще не будет революции, еще нужны многие
годы, пока она придет. Все это рисует в особенно трагическом
В1иде тогдашнюю фигуру Чернышевского.
Вторая часть романа тоже весьма замечательна. Она являет­
ся как бы дневником Добролюбова. Может быть, некоторые
страницы ее писаны самим Добролюбовым или взяты из его
гтризнаний или писем. Здесь перед нами рисуется замечатель­
ный тип тогдашнего нигилиста, с совсем иной точки зрения,
неиз-меримо возвышающийся над беззубой насмешкой, которую
Л ев Толстой (как это мы недавно, к большому умалению на­
265

шего отношения к Толстому, читали в его наследии — в пьесе
«Н игилист») бросил нигилистам. Во второй части «Проьм>га»
во весь pwT характеризуется прекрасная, чрезвычайно чуткая
и необычайно мужественная ^шгура Левицкого.
^
замечательна основная героиня второй части ро­
мана
Мери, кр ^ о стн ая горничная М аш а, которая с необы­
кновенной грацией и необыкновенным искусством незаметно
для всех прокладывает себе путь к барству и завладевает очень
крупным либеральным помещиком. Эта фигура — единствелная
в своем роде, это наш русский Ф игаро в юбке, только го­
раздо более грациозный. Чернышевский любуется этой мужичкои, ^которая становится барьшей, самой тонкой, самой умной,
самой развитой из всех. В ней есть настоящая сила. Н о тем
Hie менее Левицкий оплакивает ее, Левицкий считает себя свидегелем ее огромного падения. Дело в том, что разошлись их
пути: Левицкий пойдет развивать революцию в деревне, а эта
ref^HHH, из народа вышедшая, вместе со всякими Деруновыми
пойдет по линии создания новой и сильной буржуазии. Пути
р ас^ д я т ся . Но с какой осторожностью, с какой почти симпатиеи, при всем осуждении, Черньпыевский описывает человека,
который путем громадного ума и такта из последних низов
прюбивается на вершины общества.
Я думаю, многие и не подозревают, что сущ ествует такой
роман, что рядом с дворянскими героинями Тургенева есть та­
кая крепостная героиня. А меж ду тем «Пролог» в целом —
литературный шедевр, к сожалению, незаконченный (правда.
он прерывается, когда все основные линии и основные фигуры
уж е ясны ).
Товарищи, я позволю себе в заключение немного вторгнуть­
ся в область, о (Которой здесь уж е говорили другие ораторы,—
в область политического значения Чернышевского,— для того,
чтобы еще раз напомнить высоту позищ1и, которую он занимал,
и сделать последние конкретные выводы о ценности Черны­
шевского как писателя.
Вы помните, Ленин, сагркастически описьгеая позицию наших
либералов, прютивопоставляет им Чернышевского:
« 19-ое феврался 1861 года знаменует собой начало новой, бур­
жуазной России, выраставшей из крепостнической эпохи. Л ибе­
ралы 1860 -ых годов и Чернышевский суть предста/вители двух
исторических тенденций, двух исторических сил, которые с тех
лор и м л о ть до нашего времени определяют исход борьбы за
новзгю Россию
«Либералы хотели «освободить» Россию «сверх-у», не разрушая ни монархии царя, ни землевладения и власти помещиков.
а ”’
реформа» и пролетарскя-крссп,янская~револю 1ргя-^. Собр. соч., том X V , стр. 1 4 3 144.

2f)6

ч1о6уждая их только к «уступкам» духу (времени. Либералы
были и остаются идеологами буржуазии, которая не может ми­
риться с крепостничеством, но которая боится революции, бо­
ится движения масс, способного свергнуть монархию и унич­
тожить власть помещиков. Либералы ограничиваются поэтому
«борьбой за реформы», «борьбой за права», т.-€, дележом вла­
сти между крепостниками и буржуазией...
Чернышевский был социалистом-утопистом, который мечтал
о 1П1вреходе к социализму через старую, полуфеодальную, кре­
стьянскую общину, который не видел и не мог в 60 -х годах
прошлого века видеть, что только развитие капитализма и про­
летариата способно создать материальные условия и обществен­
ную силу для осуществления социализма. Но Чернышеесасий
был не только ооциалистом-'5пч>писто1м. Он был также револю­
ционным демократом, он умел влиять на все политические со­
бытия его эпохи в революционном духе, огароводя — через пре­
поны и рогатки цензуры — идею крестьянской революции, идею
борьбы масс за свержение всех старых властей. «Крестьянскую
реформу» 61 -го года, которую либералы сначала подкрашива­
ли, а потом даже прославляли, он назвал м ерзост ью, ибо он
ясно видел ее крепостнический характер, ясно видел, что кре­
стьян обдирают гг. либеральные освободители, как липку. Ли­
бералов 60 -х годов Чернышевский назвал «болтунами, хвасту­
нам и и д у р а ч ь е м » , ибо он ясно видел их боязнь перед револю­
цией, их бесхарактерность и холопство перед власть имущими.
Эти две исторические тенденции развивались в течение полу­
века, прюшедшего после 19-го февраля, и ркасходились все яснее,
определеннее и решительнее»^.
К одной тенденции приходится отнести не только весь либе­
рализм, но и меньшевизм и эсерство; а другая тенденция, ко­
торая для того .времени, во всей возможной для той эпохи (пол­
ноте, была представлена Чернышевским, ведет к Ленину, ведет
к Октябрю, ведет к построению социализма в нашей стране и
во всем мире.
Мне хочется еще проиллюстрировать эту огромную высоту
тюлитической позиции Николая Гаврилоаича цитатой из его
знаменитого письма к Герцену:
«Вы , смущеиные голосами либералов^бар, вы после первых
номеров «Колокола» переменили тон. Вы заговорили благо­
склонно об августейшей фамилии. К ак ни чисты ваши побуж­
дения, но, я уверен, придет время,— вы пожалеете о своем
снисхождении к августейшему дому. Посмотрите: Александр II
скоро покажет николаевские зубы. Не увлекайтесь толками о
■нашем прогрессе, мы все еще стоим на одном месте; во время
^ Л е н и н , «Кр>€стьянская реформа» и пролетарски-крестьянская револю­
ция». Собр. соч., том X V , стр. 144.

267

великого крест1?япского вопроса нам дали на потеху, дл я р аз­
влечения нашего внимания, безыменную гласность, но чуть дело
коснется дела,— тут и прихлопнут... Н адеж да в деле поли­
ти ки — золотая цепь, которую легко о-братит в кандалы подаю­
щий ее... Н ет, наше положение ужасно, невыносимо, и только
топор может нас избавить, и ничто, кроме топора, не поможет!
Эту мысль уж е вам, каж ется, высказывали, и оно удивительно
верно, другого спасения нет. Вы все сделали, что могли, чтобы
содействовать мирному решению дела, перемените же тон, к
пусть ваш «Колокол» благовестит не к молебну, а звонит в
набат! К топору зовите Русь. Прощайте и помните, что соттни
лет уж е губит Русь вера в добрые намерения царей. Не вам ее
поддерживать.
С г л у б о к и м к вам у в а ж е н и е м
Р у сск и й человек».
Вот тон подлинного Чернышевского, когда он перестает посмюиватьоя, говорить эзоповсжим языком, когда он своему б р а­
ту, заблуждаю щ емуся, поскользнувшемуся, свернув-шему с пра­
вильной дО|роги, говорит настоящую истину: крюме революци­
онного, (вооруженного восстания, искоренения самодержавия,
никакого пути для нашего народа нет.
Чернышевский не был ■человеком, у которого мог быть р а з­
рыв м еж ду отдельными областями его творческой работы. З а ­
нимая такую необычайно высокую позицию в отношении рево­
люционной сознательности и революционной готовности, Чер­
нышевский был таким ж е сильным и смелым мыслмтелем и в
остальных областях. М ы должны относиться и к его литера­
турно-критическому и беллетристическому наследию, как к ж.ивой силе, к которой нам нужно опять прибегнуть. Н ельзя д у !шть так, что Чернышевский воопрггал *Аеиина в молодости.
Ленин все, что нужно 'было, воспринял, перечеканил все это в
свои более высокие истины, и наим уже после Ленина Черньгшевс1сий не нужен. Н е так обстоит дело. Остались для нас
чрезвычайно важными основные воззрения Чернышевского « а
литературу, основные воззрения его на мораль. Делаются по­
правки, которые естественны, поскольку изменилась обществен­
ная жизнь. Но основной, общий тон материализма Чернышев­
ского^ его житейская проповедь остается и сейчас для нас чрез­
вычайно важной. Я не хочу этим сказать, что мы можем не­
критически принимать Чернышевского. Но я утверждаю , что
Чернышев'скии может нашему молодому поколению принести
огромную пользу, дать толчок к правильному разрешению це­
лого ряда моральных и бытовых проблем и вопросов, которые
мы наметили, но не имели еще времени пока пристально за ­
пяться ими. И самому подходу к беллетристическому провтзве268

дснию, самому типу того романа, который нам нужен, мы мо­
жем у него учиться. Неправда, будто Чернышевский не воспиты­
вает, будто ум у него все вытесняет. Чернышевский, конечно,
рационалист, конечно, интеллектуальный писатель, конечно, ум­
ственные сокровища, которые лежат .в его романах, имеют са­
мое большое значение; но он имеет силу остановиться на такой
границе, когда эти умственные сокровища одеваются плотью
высокохудожественных образов. И такого рода интеллектуаль­
ный роман, может быть, для нас важнее В1сякого другого.
Читая о судьбе Чернышевского, всегда иопьггываешь глубо­
чайшее потрясение. Ведь Чернышевский прервал свою деятель­
ность молодым. Он дожил до старости, но в^сь период от времели его заключения ил/и, вернее, ссылки до конца его жизни
был, в сущности говоря, периодом умирания. Выпустило его
самодержавие только тогда, когда жандармы донесли, что ум­
ственные силы Чернышевского потрясены и он является инва­
лидом.
Конечно, одним из кульминационных пунктов мартиролога
Чернышевского был момент гражданской казни, который нам
теперь известен во всех подробностях. Герцен, который не люб1И-\ Чернышевского и расходился с ним во многом, разразился
гневной, огненной статьей против самодержавия за это издевате-\ьство над Чернышевским и закончил эту статью призывов!
к мести. И когда знакомишься с судьбой Чернышевского, в
тебе действительно закипает такое чувство мести. Но оно сей­
час же успокаивается, потому что мы уже отомстили.
Д а, дорогой учитель, мы за тебя отомстили, отомстили д о ­
статочно сурово, а вместе с тобою и за десятки и оотни талант­
ливейших людей и за тысячи людей, о талантливости которых
мы не 3(нае(м, Ж1И!зяь (которых была сгубл)аиа так же. >ка1к сгуD.'VjeHa была твоя жиз1нь. Но этого 1мало. М ы не 1мстители толь­
ко,— мы творцы, лицо наше обращено не назад, а вперед. И
для нашего будущего, для воспитания наших молодых поколе­
ний мы должны прервать то молчание, в которое был полружен
Чернышевский в те десятилетия, когда нельзя было назвать
его имени. Чернышевского мы должны воскресить, мы должны
его поставить в наши ряды,— пусть с некоторыми н е о б х ^ ушлми оговорками. И этот живой товарищ, наш товарищ, Н и­
колай Чернышевский, будет еще долго маршировать в наших
рядах, как в высшей степени могучий, преданный нашему делу
пеоедовой боец за социалистические идеалы.

Р О М А Н Ы Н . Г. ЧЕРНЫ Ш ЕВСКОГО *
I

/

~

: :

-" “ С ™

t

ш ш

« •

s

г

™г

г

R

” ■

- ,г “

^

внимательностью и полной свободой во вре-

и ...,"

, d

; , ; r , s . r s z '

(«Л итература и марксизм», 1931. книга 1 ст7

lo

T

z

z

38- ^ 0 /

„ ®
только наметить некоторые узловы е
ИД^, из которых, мне кажется, надо будет исходить
нейшем исследовании этих произведений, уж е не столько

•

II

Известно, какая страстнад классовая борьба кипеля
страстной клас* Статья 19 3 2 года
270

^

Более удивителен тот (ракт, что наша марксистская критлгка
присоединилась не к восторженным похвалам десятко® тысяч
передовых читателей, считавших «Что делать?» «своим еванге­
лием», а как раз к наиболее св1ирепым его критикам из либе­
рально-буржуазного и консервативного лагеря. Конечно, это
относится не к содержанию романа. Здесь тоже, на мой взгляд,
допущена серьезная недооценка, но, разумеется, каждый (л*арксист прекрасно понимает, что Чернышевский ему во много раз
ближе, чем критики той эпохи.
Нет, дело относится к эстетич[еской оценке романа. Здесь мы
почему-то совершенно безоговорочно сдали позиции.
Суждения о нехудожесттвенности романа Чернышевского
шли из того ж е лагеря, из которого раздался приговор о Нек(моаве. «Поэзия в его стихах и не ночевала»,— торжественно
заявил Тургенев. Толстой называл произведения Некрасова —
величайшие сокровища нашей поэзии — «стишками».
Н а примере Некрасова, художественная ценность которого
теперь очевидна и, кажется, никем! не оспаривается, видно, с
какими «особенными» критериями подходили к эстетической
оценке произведений революционных демократов их современ­
ники.
Вп{хучем, замечательный большевистский 'критик В. В. Бо­
ровский, занимавший в отношении «тенденциозной литературы»
особо непримиримую, более даже, чем Плеханов, враждебную
позицию, остался при убеждении, что Некрасову, действуительно, «борьба мешала бьггь поэтом».
Н у, как же иначе? Разве сам Некрасов, в этом не призна­
вался? М ы, однако, знаем, что к таким признаниям надо от­
носиться с величайшей осторожностью. Вот Чернышевский,
тот, не обинуясь, назвал Некрасова, к моменту смерти этого
писателя, «величайшим поэтом русской литературы», даже <жазал: «разумеется, величайший поэт». И мы имеем в письмах
Чернышевского к Некрасову доказательства той тонкости, чут­
кости и нежности, с которой разбирался Чернщшевский отнюдь
не только в «публицистической» поэзии Некрасова, но и в его
интимной лирике.
Но вплоть до наших дней, когда, повторяю, уж е редко кто
пренебрежительно отзовется о «музе мести и печали», продол­
ж ает иметь место пренебрежительно-эстетское отношение к ху­
дожественным произведениям самого Чернышевского. Т ак,
т. Ф адеев, один из крупнейших пролетарских писателей, осме­
ливается,— я повторяю: о с м е л и в а е т с я , — сказать, что ро­
маны Чернышевского находятся «вне литературы». Я глубоко
уважаю романы самого т. Ф адеева, но очень сомневаюсь, что­
бы они имели больше прав на место в русской литературе, чем
«Что дел ать?» и «Пролог»...
!
271

чем Ж€ дело? 1 ов. iH. Ишюлит в уж е указанной статье
правильно подчеркивает, что дело здесь в разнице салгих уста­
новок художества Чериышевского и художества, скаж ем, Т у р ­
генева. А мы принимаем за абсолют тот критерий, который
создали для себя писатели-дворяие. Можио представить в виде
приблизительной, хотя, конечно, и грубоватой, схемы градацию
чн^ои художественной литературы и чистой публицистики.
1\ак исходный пункт ^ з ь м е м чистейшее художество, то есть
такого писателя, который сам твердо верит в то, что искусство
не связано с реальной жизнью, ни с чем утилитарным, «и с
какими намерениями, а представляет собой исключительно «самюдовлеюще прекрасное», и который к тому ж е старается удо­
влетворить публику, смотрящую на дело с той же точки зрения.
iiCAH бы даж е такому описателю пришла в голову какая-нибудь
адея, он постарался бы ее тщательнейшим образом вытравить.
Он считает идеальными только те произведения, в которых име­
ются одни образы, и притом образы по возможности не иагруженные идеей^ не несущие в с«бе никакого целевого заряда.
М ы знаем сейчас, что такая абсолютная бестенденциозность
вр1яд ли достижима и в конце концов в собственной своей чи­
стоте превращается в собственную же противоположность, то
есть искусство, «оторое так тщательно отгораживается от ж и з­
ни, тоже ведь зовет куда-то, а именно— прочь от жизни, и
становится, таким образом, ярко тенденциозным, именно в силу
своей боязни тенденциозности. Но тем не менее р азр яд таких
безыдейных фантазий, такой игры воображения в литературе
исторически имеет место.
Следующим шагом будет произведение художника, который,
представляя собой целостную личность, вы раж ая собой доста­
точно крепко стоящий на ногах «ласс, выбирает тему, обраба­
ты вает фабулу, создает лица и положения, развертывает диалог
совершенно свободно, так что перед нами как бы проходит сама
жизнь в прекрасном, кристалько-прозрачном; отражении, но в
то ж е время С(^знает, что всю эту работу он проделал не наттрасно, что есть некоторое «ради чего», которое стоит за его
романом, трагедией, поэмой и т. д. Такой писатель часто соз­
нает себя даже учителем жизни и считает себя учителем тем
более ловким, чем 1М1еньше просвечивает у него идейная целе­
устремленность, чем больше образы говорят сами за себя.
Этот прием, например, заставил Плеханова и Воровского
считать «Войну и мир» Толстого,— явно тенденциозный и по­
лемический роман,— за перл чистого искусства. Такой прони­
цательный критик-революционер, как Воровский, проглядел
даже полное отсутствие в многотомном |романе, посвященном
^ о р я н с т в у начала X IX века, картин крепостного права. А
Толстой элиминировал крепостное право сознательно, ибо его
272

роман должен б ы л быть а п о л о г и е й е г о к л а с с а . Если
обладает талантом Толстого или пр1иблизитель,но
м дарованием, то ему не удастся овладеть темой таким
разом, чтобы она вся целиком растворилась в живых обра­
зах. У «его получатся осадки его идейного замысла. То в не^
которых случаях мы видим искажение хода событий в угоду
идейному замыслу, вмешивающемуся как посторонняя сила, то
намерения писателя как публициста появляются в виде некото­
рого мутного осадка, то есть писатель вдруг начинает говорить
сам от себя, сам проповедывать свои мысли читателю.
Впрочем, по этому поводу надо сказать, что гораздо более
строгии эстетический критик и сам великий мастер реалистиwcKoro, но внутренне глубоко тенденциозного романа Густав
^ л о б ер , находивший первую часть романа «Война и мир» глубоко тенденциозной, по поводу второй части воскликнул:
«U 'ie lle deg-ringo lad e!»
(Какое падение!) Это восклицание
оыло вызвано как раз тем, что подобного рода публицистиче­
ские (историко-философские) «выпадения» имеются у Толсто­
го во второй части в большом изобилии.
Когда писатель хотел дать художественное произ<ведение, ко^торое можно читать для развлечения, которое читатель зара­
нее принимает как нечто нерасюч!ит1аннюе на в'ошриятие путедт
З^ствеиного труда,— подобная примесь является, конечно, сла(юстью.
Подойдем теперь к вопросу с другой стороны. Мы можем
представить себе (и история литературы знает это явление)
такую научнзоо публигцистику, которая боится каждого страст­
ного оборота речи. Всякое вмешательство чувства в чистоту
интеллектуального изложения, в поток мысли не допускается.
Такой публицист хочет бьггь логиком!, математиком, ученым
\он хочет быть законченным объективистом, говорить «языком
геометрии» и т. п .).
Но огромное большинство публицистов, нисколько не нару­
шая великолепнейших научньгх своих построений, являются в
т о ж е в р е м я художниками. Они очень любят метафоры,
остроты, цитаты из крупных поэтов, они смеются, негодуют,
недоумевают и т. д. Эта полная жизни публицистика пленяет
нас у М аркса и Энгельса, у Герцена, Аенина и у многих
других.
Иные из публицистов этого типа делают дальнейший шаг.'
Они, так сказать, г о в о р я т п р и т ч а м и . Д ля того ли, что­
бы зацепить больший круг публики, которая легче склоняется
к чтению романа, чем трактата, или потому, что есть внутрен­
няя потребность на конкретных примерах, 'разработанных во­
ображением, доказать правильность своих положений,—-'они
берутся за роман, как Герцен в «Бельтове», как Чернышевский
18 А. Лу|^чарский
*
9-^

IB своей беллетристике... Они годчеркивают,— и хорошо дел а­
ют это, что роман их является п р е ж д е в с е г о и д е й н ы м
произведением, что его о с н о в н а я ц е н н о с т ь заклю чается
в тех Н01ВЫХ м ы с л я х , которыми они могут обогатить чи­
тателя.
Наши великие ре!Волюционные дем ократы — Щедрин, Успенокии
совершенно определенно и сознательно относились к
своим произведениям именно так. Им было бы смешно, если бы их
упрекнули, что «Современная идиллия» или «Власть земли» не
похожи на романы Тургенева или стихотворения Тютчева. И
если бы им после этого сказали, что их произведения находятся
«'Вне литературы», они посмотрели бы на сказавшего это с
глубоким сожалением и промолвили бы : «Т ем хуже для в а ­
ш е й литературы».
Имеет ли право великий мыслитель, вскрывающий неправду
окружающего общества и знающий какую-то другую правду,,
желающий говорить от имени иного класса,— имеет ли он пра­
во воплощать свое миросозерцание в художественных образах
так, чтобы не миросозерцание включалось в образы, а чтобы
^ р а з ы включались в миросозерцание как нечто подсобное?
Имеет право! Тенденциозно ли будет его произведение? Еще
бы! Причем здесь уж е слово «тенденция» имеет значение не
некоторого провала творческого воображения,— оно обозна­
чает просто целеустремленность этого произведения, сознаю­
щую себя, гордую собой.
Будет ли такое произведение остгшлять впечатление не худо­
жественного? Н а читателя «чтива», хотя бы даже самого ве­
ликолепного, оно произведет отрицательное впечатление. З а
кмиту такой читатель берется для того, чтобы развлекаться.
Его можно, по Горацию, «поучать развлекая», но так, чтобы он
этого не заметил. Он — как ребенок, который ни за что «е при­
нял бы лекарства, если бы его не дали в виде пряника. Ч ита­
тель же, который прежде всего интересуется миросозерцанием
друга-писателя, очень рад, если этот друг-писатель хочет датъ
ему свое миросозерцание на конкретных примерах, на живых
людях и живых переживаниях; и если этот роман, эта притча
будут местами перебиваться живьши комментариями автора,
его непосредственной беседой с читателем-другом и.\и чаггателем-врагом, он нимало на это не посетует. Вот что нужно
усвоить себе, когда мы разбираемся в тех или иных произведенииях, и к этому надо прибавить, что такой активный, боевой,
деловой класс, как пролетариат, вероятно, будет предпочитать
при сравнении именно этот тоже активный, деловой и боевой
род литературы. Эстетствующий класс, конечно, будет фыр­
кать на такие произведения искусства. И з этого вовсе не сле­
дует, чтобы законченные, образные, не допускающие публици274

литературйые лроиз®едс«ия не могли «клюия
I
литературу. .Включались и будут вклюаться! Но если, немножко слишком переучи(вшись у дворян,
Ы удем пренебрежительно проходить мимо великих революЦ1Г«НИЫХ демократов и тех. ктч> будет стараться итти ш> их
дороге, будем считать (как считал, к сожалению, например,
Вороэскии) заранее обреченными на неудачу, то рано или позд­
но пролетарская общественность осудит подобную односторон­
ность.
Очень помог своим критикам Чернышевский постояниыми
признаниями, которые он делает в романе «Что делать?» в его
нехудожественности. Чернышевский прежде всего формально
заявляет, что роман его не претендует на художественность и
что эта с л аб е т ь художественной формы уравновешивается бо­
гатством идейного содержания. Затем он даже допускает как
бы нарочитое неряшество. Например, прямо заявляет: «Кое-что
я выдумал для того, чтобы заинтересовать тебя, читатель. Это
было не так, а вот так и этак». Это, конечно, совершенно шо­
кирует читателя, который привык видеть хорошие кулисы и хо­
роший задник на сцене и отнюдь не желает, чтобы закулисное
смешивалось с аваис^еинъш. Выход « а а1ва1нюцену дра1матурга и
режиссера с пояснениями и шуточками кажетоя' такому чело­
веку ужасающим нарушением вкуса. Но, например, в трамовском театре это делается и будет делаттуся. В этом его огром­
ная свобода, в этом связь зрителя с искусством.
Надо, однако, сказать, что Чернышевский совсем не страдал
ложной скромностью. Он знал, что обладает большим белле­
тристическим талантом. Конечно, работу научяб-публицисти*
ческую он ставил выше. З а беллетристику он брался тогда,
когда эту первого порядка, главную работу, к которой он чув­
ствовал себя приспособленным, он почему-либо делать не мог,
но грандиозные беллетристические замыслы его и их огромный
успех громогласно свидетель-ствуют об его талантливости.
И сам он тотчас же после объяснения читателю, что роман
написан не для того, чтобы ошарашить его внешней позолотой
и лакировкой, говорит: «Т ы , читатель, может быть, на самом
деле вообразишь, что я не умею писать, что твои обычные ав '
торы, которых ты читаешь, облизываясь от удовольствия, го*
раздо ббльшие мастера, чем я. Нет, не думай, пожалуйста,
этого, мой роман на самом деле и в художественном отноше­
нии гораздо выше обычного среднего твоего беллетриста, и
если я скромно заявляю , что я небольшой художник, то это
потому, что я сравниваю свой роман с немногими истинно
художественными произведениями, которые имеются в человеческой литературе и до которых мне действительно далеко».
Вот каков смысл необыкновенно честного, необыкновенно кра275

сивого самосознания Чернышевского. Тогдашняя революцион­
ная молодежь его прекрасно понимала. Почему бы ньшеш«еи
революционной молодежи его не понять?
Игривые беседы Чернышевского с «проницательным чита­
телем» нисколько не претят. Они представляют^ собой пр>екрас'
ный художественный прием и могут и сейчас найти себе приме­
нение в романе, если только он будет так же глубоко содержа­
телен. Чернышевский ставит ставку на реализм, вытекающий
из знания жизни и располагающий сочными красками. Т ак на­
писано все начало романа «Что делать?», так написано много
частей «Пролога». Конечно, у Чернышевского есть и недоде­
ланные и неудачные произведения, которые мы не перепечаты­
ваем, но не о иих и речь... когда же Плеханов, например, уста­
навливает как общую черту Чернышевского, что его герои
рационалисты и поэтому говорят одинаковым языком, и при­
том абстрактно, интеллектуально, то мы должн^^! решительно
протестовать против этого. Когда Чернышевский выводит лю­
дей обывательского типа, они у него очень сочны, но он п р е д
п о ч и т а е т в ы в о д и т ь л ю д е й у м н ы х . Мы сами с вами,
читатель, принадлежим к числу людей, которые очень много го­
ворят об умных вещах и стараются говорить о них умно. При
этом, конечно, речь наша оказывается до некоторой степени
книжной. Ведь приходится употреблять соответственные тер­
мины, аргументы и т. д. Но, может быть, вследствие этого,
чтобы избежать рационализма, нужно изгнать из романа ум­
ных людей или показывать ум1Ного человека не тогда, когда
он спорит и развертывает свои идеи, а тогда, когда он
сидит на скамеечке под жасмином ори луне и объясняется в
любви? В том-то и дело, что Черньппевскому важнее всего было
то, как его герои мыслят, если только эти мысли не были празд­
ной болтовней, а были основаиием дела. Я думаю, нынешюш
писатель не должен бояться р а ц и о н а л ь н ы х диалогов. И
думаю, что эти рациональные диалоги, умные разговоры будут
занимать все больше места в нашей литературе. И это вовсе
не плохо. Пускай сентиментальные люди и любители курьезных
речений от этого всячески открещиваются. Мы
нет.
Горький — один из величайших художников мировой литерату|ры, однако, его изз^мительную книгу «Жизнь Клима Самгина» тоже начали было опорочивать за слишком большое ко
личество разговоров и за слишком умный их толк. Конечно, у
Горького больше жизни, Горький обладает более н е г ^ ^ д ственным художественным дарованием, чем Чернышевский. Но,
позвольте, товарищи: быть слабее Горького еще не значит
быть вообще слабым. Если бы это было так, то кто из нынеш*них писателей удержался бы «в рамках литературы»?
Чернышевскому не всегда удается создавать живую незаб276

венную личность. Лопухов, Кирсанов — больше носители опре­
деленной манеры мыслить и чувствовать. Но разве в русской
литературе есть положительный тип более грандиозных разме­
ров, чем i'axMeTOB? Разве Рахметов не живет той же вечной
жизнью, что Чацкий, Печорин и т. д. И разве все они не гово­
рят уже об отрицательных типах, «е св1идетельствуют cpaiay,
что они не из того теста ислечеиы? Разве их всех не застав­
ляет посторониться в соз»1ании революционной части читате­
лей огромная и последовательная фигура Рахметова? А пере­
чтите нежнейший и тончайший разговор его с Верой,— и вы
почувствуете тогда, с каким тактом, с каким знанием овоего
почти целиком ib воображеиии ооздаадного героя иодошел ко
всему этому Чернышевский.
Но роман еще, кроме того, согрет горяч1ИМ чувством.
нем
фонтаном бьет вообрс1жение, (выходящее за пределы чистои ре­
альности. Роман романтичен, особенно в снах Веры. Если Горь­
кий недавно сказал о том, что эпоха столь напряженного геро­
изма, как наша, не может быть описана приемами реализма,
что и здесь нужна романтика, то то же, только издали предчув­
ствуя социализм, понял Чернышевский.
Д аж е Плеханов, такой скупой на похвалы Чернышевокому,
вынужден был похвалить размах и благородство утопии Чер­
нышевского. Дело, однако, здесь совсем не в утопиях. Например,
что касается философии любви у Чернышевского, то она не
только совершенно верно и для нашего времени изложена в по­
следнем сне Веры, но притом изложена^с огромной поэтической
силой.
III

Содержание !романа «Что делать?» чрезвычайно многообраз­
но. Но сейчас я хочу остановиться только на одной ,из очень
важных доктрин, которую проводит Чернышевский в этом про­
изведении, а именно: на так называемой теории эгоизма.
Н ельзя не констатировать с удовольствием, что постепенно
мы преодолеваем те стоооны теории Плеханова, в которых ска­
залось его время, условия, когда пролетариат отнюдь не мог
считать себя большой, почти решающей силои среди других
исторических сил. Плеханов как теоретический вождь едва толь­
ко просыпавшегося к политической жизни класса в борьбе с
народниками и их поверхностным субъективизмом считал осо­
бенно важным подчеркнуть именно о б ъ е к т и в и з м нового
мировоззрения. Он направлял удары своей критики против
представления оторванной интеллигенции о том, что она силои
мысли и .совести может играть какую-то существенную ,роль в
направлении событий. Этому он противопоставлял свои гене277

иче^ий (метод. Везде он с насмешкой относился к суждению
^ общественных явлениях с точки арения их качества и соци­
альной целесообразиости. везде настаивал на том. что настоящии научный характер марксизма заключается именно в том.
то он «не плачет и не смеется, а понимает». Разъяснить корни
данных явлении, показать, почему они не могут быть иными,—
этим работа марксиста исчерпывается.
ллп
разумеется, что такая точка зрения казалась
У"*"" ®
"оРУ* «огДа стал развиваться, хотя
в виде лодпольнои партии, боевой большевизм. Для нас функ­
циональное значение отдельных явлений (в том числе и в об­
ласти литературы) было чрезвычайно важно. Мы хотели срав­
нивать и судить, мы хотели делать выводы, мы хотели воздейтвовать н в ^меру сил организовывать. Когда же большевизм
из подпольной партии превратился в великий авангард проле­
тариата, овладевший властью в гигантской стране и оказав­
шийся способным осуществить социализм, преодолевая тысячи
препятствии,^генетическая точка зрения Плеханова стала явно
недостаточной. Как может государство, 'ведущее гигантскую л«тературно-художественную политику, считать, что в теоретаческои области она занимается только объяснением причин в
строго детерминированном незыблемом ходе событий и их за­
кономерностях. Но есл)и теперь эта генетическая теория, нашед­
шая свое выражение в низвергнутой недавно «переверзевщине»,
разоблачена, то надо пересмотреть и многое другое, что утвер­
ждал Плеханов в своей полемике с народниками, даже с величаишими из них, в том числе Чернышевским, правильно борясь
против излишеств и недостатков просвещенства, но очень ча­
сто в ы б р а с ы в а я ребенка вместе с водой из ванны.
Плеханов тратит немало сил для того, чтобы остроумно до­
казать, как поверхностна теория эгоизма, развернутая Черны-

ШС^СКИМ*

в известном

смысле это, действительно, так. Что, собственно,
утверждает Чернышевский? Он утверждает, что поступок каж­
дого человека диктуется его внутренними расчетами, осознан­
ными или неосознанными, проявившимися в виде страсти или
в виде рассуждения. Во всех этих случаях человек поступает
все-таки так, как ему кажется наиболее выгодным. Если чело­
век иногда поступает в ущерб себе, то потому, что ему приходется выбирать не благо, а наименьшее из зол.
Взгляд как будто в высшей степени рационалистический. Ес­
ли даже принять во внимание, что не только рассуждение, но
и чувство играет роль в определении поступков, все же выхо­
дит. что человек является как бы х о з я и н о м с в о и х д е й ­
с т в и и . Бот тут-то Плеханов начинает возражать, и крепко
возражать, Чернышевскому: нет, человек вовсе не хозянда своих
278

действии, человек не есть определяющее свое поведение начало
по той простои причиле, что сам человек определяется своим
происхождением, социальной обстановкой, форм1ируюш,ими его
характер, ставящими erv> в те или иные условия и тем самым
определяющими его действия. Совсем неверно, что каждый че­
ловек — эгоист и действует во имя своих интересов. Он дей­
ствует в известной степени автоматически, то есть хотя он и стр1смится, и страдает, и радуется, и рассуждает, но в конце концов»
если мы хорошо знаем' все обстоятельства данного момента, то
сможем с точностью предсказать его поступок. Сама же степень
эгоизма, то есть то, насколько человек будет игнорировать ин­
тересы своих ближних и насколько, наоборот, он будет счи­
таться с чем-нибудь более высоким, чем он сам (родина, ре­
лигия, свой класс, семья и т. д . ) , это тоже зависит от того, как
©•и воспьггывается, как сформировала его действительность. Н у,
разумеется, все преимущества исключительно за точкой зрения
Плеханова! У него человек я1вляется социальным существом,
частью огромного целого, он может быть изучаем с социаль­
ной точки зрения. Это не какая-то оторванная едииища со сво­
ей свободной волей, руководимая разумным или неразумным
эгоизмом.
Однако, мне сдается, что Плеханов не шонял самой сущности
рассуждений Чернышевского, не понял, откуда исходит Черны­
шевский.
Н е может бьггь никаких сомнений в том, что если бы мы
сттрюсяли Черньппевского, полагает ли он, что человеку при­
суща абсолютно свободная воля, которая внезапно может по­
родить тот или иной поступок, или же, наоборот, человек яв­
ляется продуктом своей социальной среды, то Чернышевский
вполне присоединился бы ко второму взгляду. Он очень да­
леко шел в своем материалистическом детерминизме.
Дело, однако, совсем не в этом. Д ля Чернышевского важно
было с о з д а т ь н о в у ю м о р а л ь , которая с а м а б ы л а
б ы д е т е р м и н и р у ю щ е й с и л о й . Чернышевский, рассма­
тривая себя как одного из учителей жизни, как вождя все ши­
рящегося отряда революционных демократов, сам смотрел на
себя как на воспитателя и не забывал о том, каким образом по­
влияет он на поведение людей. Перед ним как будто раскрыва­
лись два пути: с одной стороны, он мог сказать: «Все поступ­
ки людей проистекают естественно, в силу данных причин, а
потому нечего заниматься никакой моралью и ни1^аким воспи­
танием, так как то, что будет, то будет». Мне кажется, что это
было бы не только не по-просветительски, но и отнюдь не помарксистски. Следовательно, для Чернышевского оставалось
только найти какой-то путь, какой-то определенный комплекс
кдей, который стал бы активной силой, меняющей поведение
279

“ комплексом идей обыкновенно бывает тот или
закон р о д 1 'ы ? “''* " Т ‘'
божия. приказ монарха или
и м п е р а т а в П к I'
^
Р <=»»»«■ в духе кантовского
и" ■
поступить
ступил бы Н а ’
каждый достойный человек тож е постзшил бы ® этом случае так-то и так-то.
tS

недостойны'м''и**^м Чернышевскии в своем материализме считал
тГ н " 6^1
огралшчивать человека какими бы
ии'сь CMV
водями и приказами. Его «Рахметовы» рисовадолга в ^ ш н е " !"
“ “бодрыми - свободными от
п р Г н я т о г Г Г сГй
™'
от долга, внутренне
Т Г м аш
U®
насильственной дисциплины. Я
н и ч «Г и Т ’
Чернышевский охотно подписался под народическим долгом, как его сформулировал в своих известных
«Исторических письмах» Мирто^в-Лавров.
известных
век —

Р^^^У^Дает приблизительно так ; новый челореволюционный демократ и социалист, разумный чело*
свободен Он не признает над со б Д „ и к ^
истических ^ооб"'°™ Долга. Поступает он исключительно из эго-

б ™ а Г F^.

с а м - с в о й верховный три-

унал. Если он, скажем,пойдет на величайший риск и даж е
все
своей жизни ради будущего своего народа, то он
се-таки поступит при этом как эгоист, то есть он скаж ет се-

^5'чшее во мне:
было бы осT ftlT б“ ’ грызло бы меня, я не чувствовал бы се­
бя достойным себя самого. Зато я и не требую никакой благосГГ-влятГ
S °” ' .
или про­
славлять, я спокойно бы сказал: яе за что, я сделал это не для
Гс1"лТ ”
необыкновенно д о б р ^ ;
МНР r t
потому, что всякий другой поступок причинил бы

^сГПД

Ге
сл>жизнь как ПЯ Р^'шает m w жизнь». Лучше разрушить свою
«Г Г п »
разрушил ее Чернышевский, сголкнувшнйсл с с а ­
модержавием, забросившим его на двадцать лет в глухие деб-

ч ^ о Г м " „ Г Г ‘’° " '" “ ”'
выполнить своей историч«кои мисии и всю жизнь видить в себе самовольно кастри-

ров а МНОГО неудачника.
Чер-ныи^вский^в своей теории эгоима ведет борьбу на два
фронта. С одной стороны, он говорит, что мещанам вообще
нужны всякие долги, подпорки, приказы, а мы с во б о д н ы Г л Х
сильные индивидуальности, и нам этого не
ной
так, как мы хотим, за нашей полЧернышевский по од­
ному фронту. Обращаясь в другую сторону, обращаясь ко всем

и всяческим идеалистам, он говорит: обыватель такой ж е
эгоист, как мы. Такой же ф о р м а л ь н о , он совершенно иной
по CBWMy существу, ибо он — глупый эгоист, мелмий эгоист.
1 лупый потому, что ему не известны высшие радости социаль­
ного строительства, ему не известны радости борьбы. Мелкий
потому, что он удовлетворяется ничтожной обыденной жизнью
и невольно возбуждает в нас гадливость, смешанную с ж а­
лостью. Мы — новые люди. Мы в этом отношении, действитель­
но, особые люди, потому что мы умны, у нас много идей, у
нас широкие перспективы, мы знаем, что такое человеческое до­
стоинство, что такое борьба, чувство поражения и победы при
свете великого идеала, и мы соответственно с этим поступаем.
Л мелкий обыватель уди:вляется: как же это оми так посту­
пают? из каких таких мотивов? Либо у них должны бьггь
скрыты грязные и корыстные мотивы, либо это какие-то полу­
сумасшедшие люди, либо их поддерживает долг религиозного
типа. А у нас, говорит Чернышевский,— нет ни того, ни дру­
гого, ни третьего; мы бескорыстны потому, что наша корысть—
это построение нашей жизни в соответствии с свободно вы­
бранным нами сам>ими идеалом. Мы вовсе не сумасшедшие. Мы
самые разумные. И всегда, даже после болезненных поражений,
мы скажем, что не раскаиваемся, и если бы снова начали жизнь,,
то начали бы ее поп'режнему. Наконец, вам не нужно никакой
формы, напоминающей религию. Наоборот, мы ее начисто от­
вергаем. Нам не нужно никакого долга. Мы .сами сделаны так,
что поступаем всегда или почти всегда хорошо, умно и обще­
ственно, повинуясь голосу правильно понятого собственного ин­
тереса.
Вот что хочет сказать Чернышевский, и при свете этой не­
обыкновенно ясной и гордой человеческой морали кО|рчился,
настример, Достоевский. Достоевский корчился именно потому,
что, убив сам в себе зародыш такого гордого человека, он по­
том всю жизнь старался его оплевать, опакостить, старался в
каждом «Иване Карамазове» найти мещанского чорта.
В «Записках из подполья» Достоевский бросается на борьбу
с Чернышевским. Несмотря на большую талантливость и глу­
бину атаки Достоевского, вам так и кажется, что какая-то чер­
ная скользкая гадина (такой является це подставная личность
«подпольного человека», а сам Достоевский) борется со свет­
лым, прямым и человечным общественником.
Достоевский не только не мог, но не смел и не хотел пони­
мать Чернышевского. Понять и принять подобную мораль —
это значит отбросить всю «достоевщину» и всю жизнь Досто­
евского признать уродством. В таком положении были, конеч­
но, и многие другие. С ними, может быть, было еще проще.
Но во всяком случае они ощущали свою безнадежную черви-

281

востъ перед лицом металлической цельности морали эгоизма,
по Чернышевскому. Если мы применим это к себе, мы скаж ем :
да, ^мы прекрасно знаем, что пролетариат выделяет из себя
свои авангард и своих героев. Закономерность урож ая удар ­
ников и героев в военное время или во время строительства
вполне естественна. Но спрашивается: неужели нынешний че­
ловек не должен .никогда задавать себе вопрос — почему он по­
ступает именно так, а не иначе? Ведь даж е Безыменский, как
это ни странно, в своих «Трагедийных ночах» задает себе этот
iBonpoc, но «е умеет « а него (ответить. Он так и говорит, что
«мотивы нам неясны». К ак же может человек уверенно дей­
ствовать, неясно понимая свои мотивы? Р азве это значит быть
сознательным представителем своего класса? Р азве мы какиенибудь сомнамбулы, загипнотизированные «аш ити классовыми
интересами и целями? Н ет, мы тоже должны быть совершен­
но сознательными и свободными людьми. М ы можем бьггь
людьми огромной дисциплины, лучшие из нас могут уподо^ я т ь с я т. Дзержинскому, но т. Дзержинский выбирал свою
жизнь, часто мучительную и полную трудностей, именно по
Чернышевскому, как эгоист! Он просто н е м о г п о с т у п и т ь
и н а ч е . Д л я него было совершенно ясно, что вести себя ина­
че
значит вести себя недостойно, значит портить свою жизнь,
получать малое вместо большего, выбрать худшее вместо луч­
шего. dTO— потому, что т. Дзержинский был эгоистом-общественником, то есть то «эго », то « я » , которое выбирало, са м е
было насквозь проникнуто общественностью. Эпиграфом к вы ­
шедшей книге о т. Дзержинском поставлены его слова: «Если
пришлось бы начать жизнь снова, я бы начал ее так ж е».
Вот видите: «я бы начал»! Человек хорошо сознает себя ис­
точником силы, определителем своей судьбы. А то, что он оп­
ределяет эту судьбу как можно выше и героичнее,— это и зна­
чит, каков в данном случае человек.
В той ж е юниге и на той же странице мы читаем такую ци­
т а т у из Мая'ковского:
Юноше, обдумывающему житье,
решающему,— сделать бы жизнь с кого,
скажу, не задзтмываясь: делай ее
с товарища Дзержинского ^
‘

«Делай ее с товарища Д зерж инского»— это значит воспи­
ты вай свое « я » по этому образцу. Мне каж ется, что ничего
другого и не хотел Чернышевский. Он хотел, чтобы каждый
сам себя воспитывал и воспитывал по высшему образцу, чтобы
^ См. «Феликс Дзержинский», Соцэкгиз. стр. 340.
582

каждый расширял свой эгоизм большим количеством сведений,
ооострял и повышал свои чувства в общественной жизни, в
Ьорьбе, а потом поступал бы так, как говорит ему личная воля. '
безошибочно делая как раз то, что нужно для передового об­
щественного целого — для класса. Ленин говорил: «У проле­
тариата есть мораль». Главная основа этой морали вот в чем:
^Все, что идет « а пользу пролетариату как классу — хорошо;
все, что вредит ему,— дурно». Прекрасно, вот это нужно сде­
лать нашими внутренними чувствами, внутренними регулятора­
ми, и не как долг, который вы взяли на себя, а как нечто органич^ки нам присущее. Гогда мы имеем великолепный пролетар­
ский эгоизм, тогда человек поступает так, как ему естественно
поступать, потому что оиначе он поступать ие может, а вместе с
тем каждый раз nocTjrnaer так, что получает наибольший плюс
дл я своего класса.
Чернышевский хотел дать урок а 1К т и в « о й морали без вмеша­
тельства какого бы то ни было, долга, без всякой мистики. Он
отнюдь не отрывал своего «эгоиста» от общественности. Н а­
оборот, он различал эгоиста с широчайшими общественными го­
ризонтами и эгоиста без них. Конечно, ' здесь получается не­
которая игра слов. М ы называем эгоистом того, кто противо­
положен альтруисту, то есть того, кто всегда свои интересы
считает более важными, чем другие. Эгоист Чернышевского не
таков: отдавши свою жизнь за других, сн скажет перед смертью:
«Я ^поступил как разумный эгоист, ибо высоко понятый
мной интерес диктовал мне именно такой б о е в о й образ дей­
ствия в рамках великого целого, любовь к которому явилась
«главной сущностью моей личности». Пусть читатель переч-итает теперь те многочисленные страницы, которые поовящены
Чернышевским в романе «Что делать?» этим теориям, и он
поймет, как они нам близки. Может быть, Чернышевский менее
нас сознавал, на какой почве г е н е т и ч е с к и растет этот но­
вый, высший, свободный, глубоко личный и в то же врем:я глу­
боко обществеашый тип, но он правильно нащупывал, в чем его
сущность. А борьба на два фронта — иротив м е л !К о г о о б ы в а ­
тельского себялюбия и против долга и разных святостей — нас
и сейчас интересует.
IV,
Роман «Пролог» несколько загадочен. Очевидно, нужна до­
полнительная работа биографов — как по Чернышевскому, так
и по Добролюбову — для того, чтобы выяснить его настоящий
смысл. Роман представляет собой в высокой степени замеча­
тельное произведение, даже в виде тех двух отрывков, которые
мы сейчас называем первой и второй частями этого романа.
283

Нынешней первой части «Пролога», повидимому, предшествовал
большой роман под названием «С тарина». Слышавшие в чте­
нии Чернышевского этот роман находили его чрезвычайно х у ­
дожественно сильным. З атем мы знаем, что «Прюлог» должен
был быть продолжен большим романом из Ж1и'зни эмиграции.
Есть свидетельства «екоторых совремеиииков о том, что рюман
производил впечатление «великого произведения», ловой боль­
шой утопии и т. д. Значительная часть этого грандиозного со­
оружения была исполнена, но два раза гибла, и наконец обеску­
раженный долгими годами неудач Чернышевский забросил эту
мысль. После испытанных им мук и разочарований она была
ему больше не по силам.
Нынешняя первая часть романа «Пролог» подвергалась бо­
лее или менее подробной оценке. Превосходный автопортрет
Чернышевского в лице Волгина, очень интересная фигура Л е­
вицкого, целый ряд других фигур передовых, либеральных или
консервативных, например, типическая, глубоко реалистическая
во всех своих комшонентах, достойная • Щ едрина карикатура
графа Чаплина (М у р ав ь е в а),— все это неоднократно обраща­
ло на себя внимание, и всякий знает, что без романа «Пролог
в его первой части вряд ли возможно сколько-нибудь живо и
отчетливо представить себе великую борьбу сил за «американ­
ский» или «прусский» пути развития России.
Гораздо загадочнее вторая часть. Я еще не имел возможно­
сти поз1нако:миться с дневниками Добролюбова. Справки, кото­
рые я наводил в этом отношении, показывают, что нет прямых
совпадений между дневниками Добролюбова и приключениями
Левипкого во второй части романа. Однако, первая половина
второй части, школьная обстановка Левицкого и его странный,
щекотливый роман отличаются таким густым реализмом, что
вряд ли можно поверить в выдуманность этого эпизода. З десь
все полно живой жизнью, даже на фоне позднейшей народни­
ческой литературы: этот уголок жизни мелкого люда прямо
и непосредственно перенесен — притом с большим талантом — в
беллетристическую форму из живой жизни.
Эта часть романа в сущности непритязательна. Перед нами
выдающийся по своим способностям студент, страстн-ая и благоролная натура, с целым рядом тех черточек прямоты, неко­
торой косолапости и беспредрассудочности, за которыми, в сущ ­
ности говоря, скрывается огромная сердечная нежность, кото­
рая Е'но'вь и вновь роднит Л<*В)иикого с тургеневским Базаро­
вым, бросая на эту фигуру благоприятный отсвет. Доминиру­
ющий во второй части «Пролога» эпизод с Мери заслуживает
весьма внимательного разбора. Все приключения Левицкого в
усадьбе его патрона так же, вероятно, имеют какое-то отно­
шение к живой действительности, но в них, несомненно, и м но28t

го выдумки. Они «написаиы под сильиым влиянием каких-то евpoaieiicKMx романов. Больше всего в них чувствуются отзвуки
английской беллетристики, но только по форме [они] несколько
тягучи. Что же касается содержания, то приключения «еобыкновелной кр«стья«ской девушки, сделавшейся знатной барыней,
внутренне стыдящейся своего ловкого и лукавого пути, привед­
шего к этому успеху, но никак не могущей уйти от очарования
победы, превращения в блистательную парвеню,— вещь истин­
но замечательная, просто как тема. Мы имеем здесь как бы
от(>ажение типов пройдох, карьеристов, многочисленных испан­
ских, французских и английских братьев Фигаро. Э то — самая
настоящая бурж уазная фигура. Мы имеем перед собой жен­
щину, вышедшую из крестьянства и благодаря высоким при­
родным качествам делающую ошеломляющую карьеру, причем
делающую ее довольно бессовестно. Но у Чернышевского Мери
не только сохраняет очарование большото ума и ловкости, не
только может бьггь поставлена в ряд с типами такого рода
авантюристов и авантюристок, индивидуально прокладывающих
путь из мрачных низов на сияющие общественные верхи. Нет,
Чернышевский старается своеобразно о п р а в д а т ь Мери:
она — сложна, она, как уж е выше сказано, несколько* стыдит­
с я своего собственного успеха, она- знает, что Лвв1ищк1ий не мо­
жет социально не осудить ее, она в сущности уже переросла
свою карьеру, но не настолько, однако, чтобы поискать себе
путь вверх из низов своего «неблагородного происхождения» в
сторону революционную. Чернышевский как бы говорит об этой
фигуре: вот посмотрите на талантливую крестьяночку, кото­
рая заставила бар преклониться перед собой, которая так лов­
ко, так и з я щ н о и тах мягко проникла в о б щ е с т В (е н н ы й бель­
этаж . Что же ей б ы л о делать? Почему она должна б ы л а оста­
ваться в положении привилегированной прислуги? Кто может
ей запретить бороться за себя, если она чувствует себя аристо­
краткой духа в смысле ума, красоты, грации и ловкости? Ес­
ли фигура самого Левицкого (такж е в этой части не особенн^)
ясная с точки зрения его общественных, моральных убеждений,
но хорошо известная нам по прежним свидетельствам) показы­
вает, что центр тяжести для Чернышевского, конечно, не в ти­
пах, подобных Мери,— социально гОво|ря: не в подъеме буржу­
азии, не в завоевании ею общественного влияния, то все же
нигде, ни в каких других произведениях Чернышевского мы
не встречаем такого симпатичного отношения именно к кон­
кретному прюцессу буржуазной победы над дряблой аристокра­
тией.
Д аж е из этой очень беглой наметки содержания «Пролога»
читатель увидит, как много тут интересного. Можно с некото­
рым удивлением констатировать, что так мало сделано вокруг
285

истории возникновения и развития этого романа и вокруг
в н у т ^ н е г о а!нализа его содержания. К ак при чтееии «Что де­
л а т ь .» , так и при чтении обеих частей «П ролога» надо пом­
нить, что Чернышевский опасался цензуры, что он смотрел на
сж)и произведения как на глубоко «эзоповские», что на «П ро­
лог» он смотрел еще и как на возможный источник средств
для семьи и был готов пойти на большие уступки, лишь бы
только как-нибудь провести свое произведение на рынок. Н о
все же Чернышевский «и в каком случае не писал этих боль­
ших произведений «так себе». Очевидно, что «Пролог» был
частью огромного замысла, который должен был описать д у ­
ховную историю самого Чернышевского в связи с историей его
поколения и довести дело («П р о ло г»!) до к а н у н а револю­
ции, на что, KaiK известно, в самом «Прюлоге» имеются весьма
оп^деленные, хотя и иносказательные, указаиия.
Уверенные в том, что наш новый читатель сумеет оценить
по^ достоинству замечательное беллетристическое наследие величаишего предшественника марксизма-ленинизма, мы еше раз
настоятельно рекомендуем нашему марксистскому литературове­
дению пристально заняться «аучиъши исследованиями этих
произведений.

м.

Е. С А Л ТЫ К О В-Щ ЕД РИ Н !

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин родился в 1826 го­
ду и скончался в 1889 году. Мы празднуем столетиклю годов­
щину рождения величайшего сатирика, кгисого зиает мировая
литература.
Правда, Щедрин был настолько писателем своего народа и
своей эпохи, что не только иностранцам очень трудно понять
его, но даже и для нашего поколекия многое в его сочиле^шях
нуждается в раскрывающих комментариях. Конечно, писатель,
слишком конкретно идущий в. уровень со своим временем и
своей средой, всегда рискует не остаться достаточно интерес­
ным вне этого времени и вне этой среды, но ведь, е другой
сторюны, прав и Гёте, когда он говорит:
«Тот, кто верен своему времени, легче других добивается
бессмертия».
Щедрин, конечно, бессмертен. То, что понятно в нем сразу
(а таких страниц много), будет сразу же и оценено, а то, что
заключено в скорлупу иносказания или связано с забытыми на­
ми фактами, будет спасено для будущих поколений вниматель­
ным и любовным комментарием.
Наш старый уважаемый товарищ М . Ольминский долго но­
сился с идеей создания щедринского словаря. Кажется, им да­
же была выполнена значительная часть работы в этом наоравлении. Такой словарь, конечно, понадобится в скором вре­
мени, и^о я убежден, что Щедрин скоро сделается одним из
любимых писателей нашей молодежи.
Общее значение Щедрина заключается в том, что он был
поистине величайшим сатириком. Все соединялось для того,
чтобы обеспечить за ним это место.
Что такое по существу сатира?
Этот вопрос можно поставить еще в другом виде; возможно
ли смеяться над злом? Ведь зло должно возбуждать прежде
‘ Лекция 1926 года.
287

всего желание искоренить его. Если его нельзя искоренить, то
оно должно »нуш ать уж ас. Если это зло огромно и обнимает
жизнь, то бессильный уж ас перед этим злом должен дойти до
отчаяния. Щедрин был со всех сторон объят ужасным злом ца­
ризма и соответственной общественности, он был бессилен не
то что искоренить это зло, а даж е хоть сколько-нибудь осла­
бить его. Мало того, он не видел околб себя силы, способной
победоносно вести с ним борьбу. Конечно, он уж асался; конечно,
он был именно близок к отчаянию.
Но в том-то и дело, что и сам Щедрин и те передовые силы
русского народа, которые он представлял, безмерно переросли
в умственном и моральном отношении господствующие силы
официальной общественности и государства. Они перерюслп их
настолько, что могли смотреть на них сверху вниз. И поэтому
как политическая сила, скажем даж е — как физическая сила,
Щедрин смотрел на ужасного истукана зла снизу вверх и был
беспомощен. Но как моральная и умственная сила он смотрел
на этого же истукана как на нечто, лишенное всякого внутрен­
него оправдания, как на нечто столь неуклюжее, столь косола­
пое, столь тупое, столь дезорганизованное, что все это могло
вы звать в нем только през(рение.
Конечно, Щедрин считал, что теория и практика правитель­
ства, консерваторов и либералов не заслуживает ни в малей­
шей мере серьезного отношения; нельзя относиться ни с лю­
бовью, ни с негодованием к такой жалкой тупости. Их можно
было бы лишь осмеивать, если бы они не были ужасны. Е^ли
бы они не душили народ, его мысль, его совесть, его быт, то
к ним МОЖ1НО было бы отнестись юмор1истически, как всегда
относится стоящий выше описываемого явления писатель, когда
желает дать этому явлению достодолжную оценку. Но в дан­
ном случае, несмотря на смехотворность, то есть глубочайшую
несерьезность (с точки зрения идеологической) всего этого мас­
карада «свиных рыл», они в то же самое время являлись гроз­
ной, подавляющей силой. В результате получился смех, испол­
ненный презрения, часто почти переходящий в юмор, победо­
носный смех, смех сверху вниз, смех в плоскости идей и чувств
уж е победивший, раздавливающий осмеянный кошмар, и в то
же время смех надрывной, смешанный со слезой, смех, в ко­
тором дрожит негодование, который прерывается удушьем бесеили'Я, смех, блистающий внутренней победой и весь пронизан­
ный злобой, еще более ядовитой от сознания своего реального
бессилия.
Великая сатира возникает только там, где сам сатирик осве­
щен каким-то, может быть, не совсем ясным, но тем не менее
живущим в нем и в тех, когб представителем он выступает, иде­
алом. У Щедрина был такой идеал.
288

Великая сатира вырастает там, где этот идеал нельзя прак­
тически выполнить. В таком положеиии и был Щедрин.
Великая сатира возиикает там, где ирепятствующая движе­
нию к идеалу сила неизмеримо ниже в культурном отношении,
чем сатирик. Т ак это и было с Щедриным.
Великая сатира возникает там, где осужденная и осмеива­
емая сила фактически оказывается победительницей, возбуждая
тем самым новые волны желчи и злобы против себя. Т ак это
и было с Щедриным.
И есть одно попутное обстоятельство, которое с формальной
стороны довольно неожиданным образом содействовало росту
нашего веллкого сатир!и1ка. Такой силой была цензура. Ведь
открыто смеяться нельзя, ведь вещи нельзя называть прямо
своими именами, ведь надо надевать на свои идеи маску. Но
идея в маске — это одна из высших форм искусства. Именно
то, чго свой тончайший и ядовитейший анализ русской обще­
ственности и государственности Щедрин умел ■виртуозно оде­
вать в забавные маски, спасло его от цензуры и сделало его
ЕйИртуозом художественяо-с.атирической формы.
г'

Михаил Ежграфович Салтыков был по своему происхождению
средним помещиком. Но тяжелый уклад помещичьей семьи ча­
сто ставил нелюбимых сыновей отцов-деспотов (например, Некраоо<ва) или матерей-тиранов (как, например, Тургенева) в
положение угнетенны^^, тем самым как бы поставленных в боль­
шую близость к pai5aiM, чем к господам. У Щедрина была уж ас­
ная мать, которая беспощадно описана им в «Пошехонской ста­
рине». Когда маленькому Мише Салтыкову в руки попало еван­
гелие, даровитый ребенок" совсем с ума сошел. Ведь ему гово­
рили, что это святая книга, что в ней воля сына божьего, ведь
все притворялись, что для них это закон. Миша же прежде
всего вычитал там слова о любви, равенстве и братстве, и его
детские глаза с ужасом открыли контраст между этим «зако­
ном» и действительностью. Он сразу понлл, что такое лицеме­
рие, и всю жизнь владевшее им чувство пропасти между же­
ланной правдой и тем, что есть, возникло уже тогда. Н а са­
мом деле, конечно, эта желанная правда была в сущности еще
не совсем определившейся программой лучшей части бурж уаз­
ной интеллигенпии. Идеализм людей того времени имел много
общего с идеализмом предшественников французской револю­
ции. Действительность была пока еще крепким укладом кре­
постников.
_
Салтыков учился в Александровском лицее. Ь этом лицее
существовал обычай ежегодно выбирать «Пушкина^ данного
вьшуска. Тринадцатый выпуск лицея выбрал своим «ИушкиЛЭ

А Луначарс

ИЙ

289

ным» Мишу Салтыкова. Х отя до нас, если не ошибаюсь, не
дошли его отроческие и юношеские произведения, но очевидно,
он
тогда ярко выделялся на общем фоне .«шиенстое.
олодои Салтыков сразу становится на самом левом фланге
ществе«ности. Его привлекают по делу петрашевцев; первые
его произведения возбуждаю т такой гнев властей предержа­
щих, что его ссылают. В то время любимыми писателями С ал ­
тыкова были фонические социалисты Сен-Симои, Ф урье и осо­
бенно /Корж З а я д . Салтыков склснялся именно к социализму,
а не к по^штическому реформизму или дгике политической
революции. Он писал: «Политические новшества не затраги ­
вают коренных основ, они скользят по поверхности, в массы
народные они проникают лишь в форме отдаленного гула, не
изменяя ни одной черты в их быте и не увеличивая их благосо­
стояния».
Наоборот социальную реформу, реформу имущественных откошении Щедрин считает основной. Однако, он, живший в
царской тюрьме и остро защищавший свою свободу, эту сво­
боду личности считает необычайно ценной и вы раж ает кое-где
опасеиия, как бы социализм не оказался слишком государствез!ньш, кал< бы он не соскользнул на путь к аракчеевщине. Тем
не менее несомиенно, что Щедрин всю свою жизнь был ближе
к социализму, чеМ' к либерализму.
/ Сам он определил свою борьбу так: «Против произвола,
^ дв^ душ и я, лганья, хищничества, предательства, пустомыслия».
Некоторое время он, дворянин, получавший сравнительно
высокие должности в губернском масштабе (был вице-гуСернатором), полагал, что на поприще чиновничества можно прине­
сти кое-какую пользу, но позднее совершенно порвал с бюро­
кратией и сделался чистым литератором.
Первая знаменитая книга Салтыкова-Щ едрина «Губернские
очерки» произвела глубочайшее впечатление на общество. Если
Писарев не сумел оценить ее и назвал «цветами невинного юмора»,^ то гораздо более широкий и проницательный Чернышевскии писал о Щедрине так: «Губернские очерки» вовсе не з а ­
даются целью обличать дурных чиновников, а являю тся прав­
дивой художественной картиной среды, в которой заклеймен­
ные сатириком отношения не только возможны, но даж е не­
обходимы».
«Никто не карал их общественных пороков словом более
горьким, не выставлял перед ними наших общественных язв с
большей беспощадностью».
Это глубокое замечание Чернышевского показываег некото­
рую ТОНКУЮ р о д с тве н ч ^ ь Щедоина с маоксизмом. Действи­
тельно, гением своим Щедрин проникал в ту истину, что обще­
ственные уродства не случайны, а исторически неизбежны.
290

Щедрин лицом к лицу стал с революционным движением к
даже пережил его, так как умер в 1889 г о д у . Сначала он, ко-нечно, резко встретил базаровщину и вообще недружелюбно
относился к 'Н и г и л и з м у , называя его мальчишеством. Потом пе­
реоценил и.писал: «Н е будь мальчишества, ие держи оно об­
щество в настоящей тревоге новых запросов и требований, об­
щество замерло бы и уподобилось бы заброшенному полю, ко­
торое может производить только репейник и куколь».
Недаино опублико1занная переписка Щедрина дает М1Н01Г0численные свидетельства его крайнего уважения к революционе­
рам. Приведу несколько примеров. Вот, например, как он пе­
редает содержание задуманного рассказа «Паршивый»; «В виде
эпизода хочу написать рассказ «Паршивый». Чернышевский
или Петрашевский все равно, сидит в мурье С|реди онегов, а
м'имо него примиренные декабристы и петрашевцы проезжают
на родину и насвистывают «Боже, царя храни», вроде того, как
Бабурин пел, и все ему говорят: «Стыдно, сударь! У нас царь
такой добрый,— а вы что?» Воирос: проклял ли жизнь этот
человек или остался он равнодушным ко всем надругательствам^
и старая работа, еще давно-давно до ссылки начатая, в нем
все продолжается? Я склоняюсь к последнему мнению. Ужасно
только то, что вся эта работа заколдованной клеткой заперта.
И этот человек, недоступный никакому трагизму (до всех трагизмов он умом дошел), делается бессилен против э т о г о тра-^
гизма. Но в чем выражается это бессилие? Я думаю, что не в
самоубийстве, но в простом о(каменении. Нет ничего, кроме той
прежней работы,— и только. С нею он может жить, каждый
день он об этой работе думает, каждый день ее пишет, и каж ­
дый день становой пристав, по приказанию начальства, отни­
мает работу. Но он и этим не считает себя вправе обижаться.
Он знает, что так должно быть».'
Когда некто Соллогуб, выветрившийся писатель-аристократ,
прочел в Бадене, где он встретился со Щедриным, свою «Коме­
дию против нигилистов», то вот что произошло, как описывает
Щедрин Анненкову:
«Н о оказалось, что Соллогуб не имеет никакого понятия о '
том, что подло и что не подло. В комедии действующим лицом
является нигилист-вор. Можете себе (представить, ^п-о сделала
из этого кисть Соллогуба! Со мной сделалось что-то вроде исте­
рики. Не знаю, что я говорил Соллогубу, ню Тургенев с<казывпет, что я назвал его бесчестным человеком. Меня прежде
всего оскорбил этот богомаз, думающий площадными ругатель­
ствами объяснить сложное дело, а, во-вторых, мне предста]вилось, что он эту комедию будет читать таким же идиотам, как
и сам, и что эти идиоты (Тимашев, Ш увалов и т. п.) будут
говорить:
«C harm ant!» Ведь, читал же он ее в Бадене,

19*

201

в круж ке Баратынско-Коломенском, и наверлос слышал «C h arinant.» И если бы вы видели самое чтение: он читает, а сам
смеется и на всех посматривает. И Тургенев как благовоспи­
танный человек тоже улыбается и говорит: «Д а , в этом лице
есть задатки художественного характера».
Пантелеев в своих воспоминаниях передает даж е, что Щелрии упал в обморок после буриого нападения на автора.
Чем больше разв|Ивалось революционное дви ж ен и е, тем с
большим вниманием и сочувствием п р и см атр и вал ся к нему и
Щедрин. Гакое сочувствие сквозит, например, в беглом з а м е ­
чании в письме «О процессе 50 -ти»:
« А у нас между тем политические процессы своим чередом
идут. Н а-днях один кончился (вероятно, по газетам знаете)
каторгами и поселениями, только трое оправданы, да и тех сей­
час же отпра]Вили в места рождения. Я на процессе не был, а
ю ворят, были замечательные речи подсудимых. В особенности
одного крестьянина Алексеева и акушерки Бардиной. Повидимому, Д€ло идет совсем не о водевиле с переодеваниями, как
полагает Иван Сергеевич».
Наконец, в 1866 году Салтыков-Щ едрин делается вместе с
1-1екрасовым редактором «Отечественных записок». С тех пор он
станадится постоянным сатирическим летописцем ручхжой ж и з­
ни. С изумительной яркостью описывает он распад и разозал
дворянства, дает незабываемые сатирические образы губерна­
торов, помпадуров; в «Господах ташкентцах» в-сжрывает колони ^ьн ы е хищничества русских пра)вящнх классов.
Но Щедрин был в то же самое время постоянным и резким
BpairoM либералов. Земство со овю1Им крохобо1рствс1М находило в
нем жесточайшее осуждая,ие. Он называл земство «силой ко­
мариной». Тип земца — Промптов в «Благонамеренных речах»
говорит у него: «В умствования не пускаемся, идей не распро­
страняем,!— так-то-с».
«Наше д ел о — пользу приносить. Потому — мы земство. Ве­
ликое это, сударь, слово, хоть и не казисто на взгляд. Вот в
прошлом году на перервянском тракте мосток через Перерву
(выстроили, а в будущем году, с божьей помощью, и через Во­
плю мост соорудим».
в 1870 таду спределенно стала развертываться русская бур­
ж уазия. Сначала в виде «рыцарей первоначального накопления»,
в типах Разуваева, Колупаева, Дерунова Щедрин дает изуми­
тельные образы крупного кулака. «Убежище Монрепо», может
быть, самый яркий образ крушения «вишневых садов» перед
Лопахиными.
Весь строй, возникший после падения крепостного права,
Щедрин характеризует так: «Необходимо было дать пошехон­
скому поту такое применение, благодаря которому он лился бы
292

.ж

столь же обильно, как при крепостном праве, и в то же время
назывался «вольным пошехонским пбтом».
Отрицая дворянство консервативное и либеральное, бюро­
кратию, интеллигенцию, Щедрин отнюдь не идеализировал кре­
стьянство, и, не видя ни в чем спасения, пророчески предви­
дел он, что нужна предварительная выучка у капитализма, что­
бы получилось что-нибудь. «Мне сдается, что придется еще
пережить эпоху чумазистого творчества, чтобы понять всю глу­
бину обступившего массы злосчастья».
Щедрину присущ глубочайший пессимизм. И этот пессимизм
вырастает в 1880 году, в эпоху, которую он характеризует сле­
дующими словами в своей знаменитой «СоВ(ременной идиллии»:
«Посмотри кругом,— везде рознь, везде овара, никто не зн^ает
настоящим образом, куда и зачем он идет... Оттого каж1дыи и
ссылается на свою личную иравду. Но (цридет время, объя­
вится настоящая, единая и для всех обязательная правда, при­
д е т — и весь мир осияет».
Совершенно незабываемым, непревзойденным сочинением яв ­
ляются его геоЕиальные «С казки». Оки могучи по своей мы­
сли, зл'бавиы и вместе с тем трагичны по своему ядовитому ехид­
ству, очаровывают своим языковым совершенством. И недаром
такие современные писатели, как Демьян Бедный, 1неда1{^м на­
ши лучшие газетные работники постоянно черпают у Щедри­
на, глятаньтм! образом из ©ГО «С казок», эпиграфы, эпитеты, ци­
таты, образы, термины и имена. Временами и в сказках и в
особенности в типах Иудушки Головлева и ^Глумова Щедрин \
поднимается до обобщающих типов, пожалуй, даже более со­
держательных, чем1 знаменитые типы Тургенева. Иудушка и
Глумов могут встречаться в разные эпохи у разных народов.
И заслуживают глубокого изучения те их основные черты, ко­
торые связаны со всем классовым общественным укладом ве­
щей и только варьируют в зависимости от вариантов этих ук­
ладов, Влз1яние Щедрина было и должно быть для нашего вре­
мени огромным. Редко когда литература становилась такой
действенной батаоеей в политической борьбе, несмотря на то,
что политическая борьба во время Щ едрияа казалась безна­
дежной. Может быть, именно потому Щ едри«^был пр< ^кнут
горячей любовью к литературе и торячей терой в нее. 0 « пи­
шет своему сьгау: «Литература не умрет, не ум.рет .вшеки ве­
ков. Все. что мы видим вокруг мае, все в свое время обратится
частью в развалины, частью в н а в о з ,-о д н а литература изъята
из законов тления, с«а одиа не признает смерти. Несмотря ии
на что. она вечно будет жить в памятниках прошмго и^в па­
мятниках настоящего и в памятниках будущего. Не найдется
такого момента в история человечества, про который можно с
уверенностью сказать: вот момент, когда литература была уп293

ее
ее. как
как

моментов, нет и яе будет. Ибо ничто
поел«Г**^'^" 'о литературе».
ничто так не поясняет
представление

ч е л о Т в прош ГГ о Т Г
^орогоИ „ам
как о «одготовител; ^утей Л ^„Т а Г Г Г
писал о Щедоине- „R >„
п»Ртии. Добролюбов.

» л т г „ "’

в это изумительное» лмттг, квыраж ался со

ГГ..Г

тЛ

”лед€. Вчувствуйтесь
<»'

Ведь е с ^ П и » Т ’
частью всякой библиотеки
Д
л;и Щедрин труден в некоторых отношениях тл

ДОСТОЕВСКИЙ КАК

МЫСЛИТЕЛЬ

И ХУДОЖНИК^

1

Великие художники не появляются случайно. Т ут нет места
■случаю ИИ в смысле старой мистической веры в какое-то вне­
запное воплощение в человеческом теле великого духа, ни в
более реальном смы сле рождения особого великого мозга, ко­
торый бросает отсветы своей ов€1рхнормальной работы на окру* жа1ющее.
Конечно, для того чтобы быть великим в лю'^й области
человеческой деятельности, в особенности имеющей отношение
к величайшим проблемам человеческото общества, надо обла­
дать организмом исключительным. В общем, однако, статисти­
ка с ее большими цифрами учит нас, что приблизительно оди­
наковый процент в каждую эноху должно рождаться более
слабых и более сильных в отношении работы сознания организмоз, с различными c^пelЦиaльнIьпvIИ дарованиями, так же как
рождается определенный процент высоких или маленьких ро­
стом людей. Можно, конечно, сделать поправку в том смысле,
что гигиенически более благоприятные условия эпохи должны
давать несколько большее количество развитых личностей, ибо,
конечно, всякого рода обстоятельства, вызывающие массовые
заболевания и общее биологическое захирение, о т р а ж ^ т с я на
биологическом качестве того или иного поколения. Но име­
ются уже много раз сделанные наблюдения, которые опреде­
ляют это положение гораздо точнее: дело в том, что при нали­
чии определенного количества талантов в различных областях
в TV эпоху, в которую общественное развитие предъявляет мак­
симальные требования на таланты вообще или таланты данного
качества (ученые, писатели, музыканты и пр.), все наличные
коупные или великие силы окажутся иопользованными, между
-тем как в эпоху, когда отдельная отрасль культуры отодви„ у т а на задний нлгн или когда общественное ,р азвитие являет‘ Статья 1931

года.
295

я застойным,
больным,
талантливым
индизидуальностям
■не дается широкого применения, и многие из них попросту погиЪают, не оставив после с е б я нихалого следа.
осе эти социальные соображения, ко«е1шо, верны, но непра­
вильно пр^едставлять себе, будто бы развитие общества идет
прямолинейно. Дело обстоит совсем не так. Сложные диалек­
тические силы определяют развитие общества. В основном это.
ко н е^ о , рост человеческого труда, но экономический прогресс
сказы вается на общественном развитии через сложл>то клас­
совую структуру, через напряженную борьбу классов со всеми
^ п©рштетиям1и и кризисами. Этой страстной и многообрааноЙ
Ос|рь6ои преисполнена история, и она составляет глаанейшее и
гоотодствующее содержание исторического -процесса.
Присматриваясь к истории человечества,— к истории кул ь­
туры и литературы в частности,— мы видим, что в относитель­
но спокойные эпохи, когда какой-либо господствующий класс
и соответствующие ему формы общественного уклада разви ­
ваются планомерно и ограниченно, достигают своего апогея,
появляются так называемые классические таланты, которые д а ­
ют иногда весьма совершенные, однако мало волнующие, ср ав-'
нительно бедные содержанием произведения. Величайшие 4тисатели (и художники вообще) появляются как раз во времена
острых общественных кризисов, когда то, что называется в
просторечии «душой», рааламьввается надвое или на несколько
частей мощнььм:и и противоречивыми общественными течсиияШИ. Именно тогда человеческая ли-чиость оказывается выбро­
шенной из .привьгчньгх форм жизни. Полмая острых впечатле^НИИ И' бол1и она стремится вььраз1ить свои переживания и тем
самым оказывается рупором себе подобных. Она одерж1Има то­
ской 1ю созданию каких-то прочных ц^ганостей, каюих-то но­
вых центров, которые иозволи'ли бы ей выйти из-под власти
социального хаоса.
В гениальной статье о Толстом Ленин попросту прошел ми­
мо 10ЛСТОГО как личности, как дарования, как барина, но рас­
смотрел т у основную стихию, которая создала Толстого: уж асаю-щии к р и э ^ , разразившийся в стране и заполнивший все
Б р е м я жизни Толстого,— кризис усиленного наступления капи­
тализма, под ногами которого трещала старая натурально-хо­
зяйственная Русь, кризис разрушения барской усадьбы и кре­
стьянской избы, кризис мучительного втягивания и дворянина
и мужика в переделку, ведущую к созданию новой, буржуазной
России. Страстный противник этой новой России, Толстой пы­
тался сначала отстоять моральные преимущества старого мира
(особенно в романе «Война и м и р »), а потом окончательно
уп1ел на позиции святости полуголодного мужика. Именно глав­
нейший грандиозный процесс этой ломки внушил Толстому
296

стремления иайти моральные н обществелные устои, на которых
можно было бы соггр'отивляться времени, поражая его в то же
время оруж)ием самой острой критики.
Рядом с Толстым, может быть, не уступая ему по общим
размерам дарюва1ния и значительности оставленного им на­
следства, стоит другой гениальный мировой писатель нашей ли­
тературы — Федор Достоевский.
Tjnr мы Ш1ДИ1М проявление того же кризиса. В oichoibhomi и
Достоевский был его порождением. Но в то время как Толстой
воспринял этот кризис как помещик, взявщий на себя пред­
ставительство деревни, Достоевский отразил его как горожа­
нин, как мещанин.
Потуги самого Достоевского схватиться за давно ушедшее
дворянство свое не должны нас смущать, и совсем смешны уве­
рения его дочери, что он-то и есть коренной дворянин, в то
В(ремя как Толстой— (простой немец.
Достовв-окий мог в известную пору приспоообляться даже к
черносотенному дворянству, и тем не менее по всему своему
социальному типу и по материалу своих произведений он —
мещанин.
Город, в особеиности город Петербург, ‘ окружил его шква­
лом капитализма. Этот Ш1квг \ ломал и дершню, но центр вих­
ря находился в больших городах.
~,
Всякий мещанин, особенно интеллигент, в ту эпоху оказ(51вался перед лицом ожесточенной конкуренции и борьбы за
карьеру, за успех. _Соблазняли возможности власти и богатства,
мз1тала роскошь главных улиц и образ жизни богачей. К аза­
лись доступными и вместе с тем слишком «дорогимаи'» самые
увлекательные женщины. Мещанин тянулся к сладкому кубку
жизни, но почти никогда его ожидания не оправдывались. Боль­
шинство оказалось отброшенным, опрокинутым, осужденным
на серое, тусклое существование, даже на нищету, особенно
мучительную для людей, обладавших большой жаждой насла­
ждений.
В так)гю обстановку попал Достоевский, чтобы сначала горь­
ко бедствовать, а потом быть выброшенным на петербургскую
улицу с неуемной жаждой славы и блеска, с огромной, под­
вижной талантливостью и необъятной способностью страдать и
сострадать.
Мы вернемся еще к некоторым физиологическим особенно­
стям натуры Достосв/сжого. Но сейчас же отметим, что в этом
честолюбивом и больном человеке сотрясавшееся в судорогах
мещанство (особ&нно мещанская интеллигенция) нашло своего
веллкого выразителя.
297

II
Д л я дальнейшего понимаиия соцлалыного места Достоевского
полезно отметить, какие вообще яути имелись тогда у . меща­
нина, в особенности интеллигентного, для того или другого в ы ­
хода из бедственного положения.
Более сильные и хищные натуры принимали мир беспощад
НОИ конкуренции как должное: они делались циниками. Цинизм
играет огромную роль и у Достоевского,— притом цинизм, иду­
щий дальше проповеди Ницше о сверхчеловеке, который дол­
жен быть по ту сторону добра и зла. У Ницше, по особым со­
циальным причинам, на которых мы здесь не можем осганавливаться, сверхчеловек скован некоторым идеалом возвышеинои самодиациплины. У циников же Достоевского лозунг «все
позволено,
жри всех и все» выдвигается голо. Т ак оно, конеч1н0, было в подлинной жизни. Циник-мещанин эпохи Досто­
евского работал зубами, когтями и каблуками, чтобы пробить­
ся к сладкому пирогу. И в самом Достоевском жил мещаник
такого типа: конквистадор и садист.
Цииик-лнещанин даж е тогда, когда он бывал опрокинут и
попадал в подполье, далеко не всегда отказы вался от циниз­
ма, но циииз'М eiro триобретал змеиные черты, черты мрач­
ного, свистящего нигилизма. Достоевский любил в своих произ(^дениях прикасаться к этому ядовитому мещанскому ж алу.
Совсем иное отношение к страшной действительности прояв­
лялось у натур широкого ума, склонных к обобщениям и к
1фактике общественного размаха. Здесь мещанство, вместе с
Чернышевским и его направлением, находило выход из мещан­
ского страдания в союзе с «народом», в утопическом соыиализме. который в лучших случаях (у Чернышевского, Добролюбо^ в а ) доходил почти вплотную до правильного, по крайней мере
теоретически, разрешения содиаХьнои проблемы. Практически
^эти люди были, конечно, слишком слабы: они гибли в своих
преждевременных революционных попытках. Однако, тем самым
они спасли себя морально, делаясь светлыми предтечами дальнейтттего пути человечества к р<азумному счастью.
Достоевским испытал на себе в величайшей степени влияние
этого исхода из мещанского ада. Его взлет к петрашевцам, от­
дельные проблески стремления к революционной борь<к нало­
жили печать на в>гю его жизнь. Д аж е стоашный уда о, нанесен­
ный ему самодержав1ием. даже каторжная дисциплина «е
умертрили в нем голосов его революписнной весны. Но она
извратила^ пути его жизни и заставила искать для себя исхода
на третьей дороге мещанства.
Этой третьей дорогой является религия.
Но мещанин-обыватель не уходил в монастырь: он ставил
'298

*»ишвш,ой „шравды и ршючиой суеты, чтабы
лонрли U ’
овечамм и кадилами, таинствами исловеди и причащения соприкоснуться с другим, лучшим миром,
где ПО его шгению, царят локой и свет.
М аркс говорил, что стремление несчастного человека в эту
сторону отомрет только тх),гда. когда человечество реально поJ^T страдания, порождаемые обществ/енным укладом.
Достоевскии с тоской и страстью примаснул к религиозному
мирючувствованию.
Н а наш взгляд, основным аккордом всего! внутреннего мира
Достоевского была именно борьба между мнимым религиоз­
ным разрешением проблемы зла, в которое он сам не верил,
и разрешением этой проблемы через револю11ню, с которой
о« тщетно и злобно‘ боролся. Н а этом основном аккорде нам
хочется остановиться подробнее.
III

Православие при всей грубости своих Д01гмати1ческих форм
\€сли сравнить их с утонченной прочной католической тео­
рией и острым духом рационалистической критики протестан­
ти зм а) сыграло некоторую положительную роль для господ­
ствующих классов России не только в качестве основной формы
идеологического обмана некультурных масс, но и в смысле
своеобразного «ослиного моста» для самого изощренного оп­
портунизма людей высокой культуры, желающих найти при­
мирение с действительностью. В самом деле, как-никак, хри­
стианская религия говорила о любви, равенстве и братстве.
Все это понималось абстрактно, как я в л т и е наджизненное,
отчасти даже загробное, но тем не менее вносящее какой-то
свет правды и человечности в зем1ные отноше/ния.
Самым приятным для господствующих классов было то, что
православие в сущности не требовало никаких реальных ре­
форм, вовсе не желало найти какое бы то ми было лодлинное
отражение в действительности, за исключением таких пустяков,
как милостьгая, пожертвования на монастыри и т. д. Все в ж из­
ни могло и должно было оставаться попрежнему: православный
царь, православные жандармы, православные помещики и фаб­
риканты, православные рабочие и крестьяне. О дни— во всем
блеске своих экоплоататороких функций, другие — во всем
ужасе своего эксплоатируемого положения, и все в качестве
братьев во Христе», примиренных, как этого хотела православ­
ная церковь, с одной общей верой в божью правду, которая
сказывается и в муках посюсторонней жизни и в наказаниях
жизни загробной.
Это хитрое в своей наивности построение, заключающееся в

искании правды небесной, которая оправдывает все неправды
земные и даж е реально слегка смягчает их (больше на словах,
а иной раз «делами милосердия»), могло служить формой
прим1иреш1я с действительностью для проснувшихся к острой
критике умов, для сердец, начавших содрогаться при виде со­
циального зла, которым, однако, впоследствии понадобилось
парализовать свой протест или умерить его, чтобы он не при­
вел к фатальному столкновению с господствующей силой.
Е1сли мы возьмем к примеру три стадии подобного исполь­
зования религии в русской литературе и выберем длл этого
Гоголя, Достоевского и Толстого, то получим такую гр>адацию.
У Гоголя дело обстоит очень наигно. Припомните знамеяитое место «из переписки с друзьям и», где он рекомендует поме­
щикам читать евангелие крестьянам, дабы они, прю'никшись
смыслом слова божия, беззаветно служили помещику и пош1мали, что такое служение яозляется целью их существованияЯ не думаю, чтобы у Гоголя не было извеспюго изъяна,
изеестното внутреннего осмнсшся, может быть, хорошо скр ы ­
того, а, может быть, цара1па1вшего сознание Гоголя лишь и з­
редка,— сомнения относительно того, действительно ли все
это так и не является ли «слово божие» просто удобным для
помещиков измышлением?
Прямых данных относительно этого, насколько я энаю, не
имеется. Ежели кому угодно принимать веру Гоголя за нечто
монолитное, он волен это сделать. Но и монолитная вера есть
все-таки внутреннее социальное приспособлеиие к вяешней сре­
де, и Гоголю, окрыленный смехом критический гений которого
мог стремительно привести его к самому -резкому столкнове­
нию с самодержавием и псм1ещ1ичьим строем, было в высшей
степени необходимо найти такое прекрасно пахнущее миром и
ладаном примирение с действительностью^.
Н а другом полюсе взятого нами периода — у Т олстого—■
мы имеем нечто как будто совершенно противоположное. Тол­
стой резко отметает православие как таковое, является прямым
врагом церкви. Он не только совершенно ясно понимает, что
церковь играет роль аппарата для укрепления рабства, но имен­
но за это больше всего ненавидит ее.
Однако, надо помнить, что основной задачей ре,\игиозного
приспособления в подобных случаях является все же парали­
зовать или по крайней мере крайне 0слаб1ггъ возможность
конфликта «совести» со «злом». Толстой оставляет как раз
^ Достоевский, подходивший к делу сложнее, высмеивал пророческ>то
миссию Гоголя вообще, высмеивал и это место из «Переписки», вклады­
вая его почти полностью в уста Фомы Опискина («Село Степанчиково»).

3(Ю

<^только религии, сколько необходимо для оправдания его те­
ории непротивления злу насилием. Мировоззрение раци'оналистическое до ко<нца (если бы Толстой к нему пришел) ни в
коем случае не* могло бы служить логическим фундаментом для
проповеди этого фактического уклонения от острых форм борь­
бы со злом.
Достоевский занимает в некоторой степени промежуточное
положение. Он гораздо менее наивно (П1р а ) в о с л а в € Н , чем Гоголь.
Т ут уж нихому не нридет в голову отрицать смерчи и самумы
сомнений и мучительных внутренних дискуссий.
Достоевский очень редко опирается на внешние формы ортодоксли. Важно ему не это: ему »ажно то углубле;нное «внутреинее» понимание церкви, которое давало ему возможность
отчасти даже протииополагать ее госуда1рству. Действителыно,
для Достоевского церковь не только остравдывает государство
СЕЮ'И'м существ10ван1ием, алтарь не только является украшением
и освещ«£н;ием дворца, ( К а з е м а т а , ф а 1б .р и 1к 1и и т. д., но предста­
вляет силу, во многом противоречащую всему осталъиому ж и з­
ненному укладу.
Достоевский, конечно, прекрасно понимает, что синод и все
духовенство являю тся чиноватаками самодержавия, что эти
жрецы освящают деятельность м:инистров и становых пристагав. Но ему еще «аж ется, что по крайней мере лучшие из этих
4:-iiiOBHHKOB духовенства и самый «дух» его в своем роде «ре­
волюционны».
«И буди и буди»,— говорят у Достоевского вдох 1н овенные
монахи. Что «буди»? Буди то, что церковь со своей любовью и
своим братством когда-то победит государство и основанное
на частной собственности общество, что церковь когда-то по­
строит какой-то осо&е1Н1ный, почти неземной социалиэм, \з осно­
ве котор^о/го будет находиться та собо!рность душ, (которой
Достоевский старается подменить когда-то сиявший ему, а по­
том отвергнутый им идеал социализма, подсказа1ННый ему его
друзьями-петрашевцами.
Однако, церковная революция протекает у Достоевского
еще в большем «смирении», чем у Толстого его сектантская ре­
волюция. Это — задание на сотни лет, это — отдаленное бу­
дущее или даже нечто потустороннее. Возможно, что как у
Толстого, так и у Достоевского, по самой мысли автора, гар­
моничная соборность есть только нормативный идеал или не­
что осуществляющееся в вечности, в беоконечности, в метафи­
зической плоскости.
Таким образом, бог, православие, Христос как демократи­
ческое, индивидуалистическое, чисто этическое начало в
иеркр.и,— все это было крайне необходимо Достоевскому, ибо
•все это дава-\о ему возможность не рвать окончательно своей
301

внзп'ренней свлэи с социалистической правдой, в то же ар ем я
предавая всяческому проклятию матерхиалистический социаллзм*
С7ГИ позиции дали ему возможность сохранить глубоко аерно(подда1Н1Н1И'Ч<.скую позицию по отношению к царю и всему цар­
скому порядку. В то же время с казсвого, алтарного конца в
этих цер1КО'В|Иых ладах можно было разы гры вать всевозмож­
ные фиоритуры. Так'им образом, у него православие есть .глу­
боко кснсервлтивное начало и вместе с тем какой-то максима­
лизм. Максималисты в области религии могли 'всегда сказать
материалистам: «Вы же не осмелитесь выставить в ваших про­
граммах право на бессмертие. Вы -не смеете требовать абсо­
лютного блаженства и слияния всех людей в один вседух. А
наша (ПОЗИЦИЯ позволяет манипулировать этими прекрасными
вещами как подлинно реальными».
Н атура менее трагическая, чем Достоевск/ИЙ, может быть»
бьь\а бы полностью удовлет1во1рена такого рода хитросплетен­
ной самоутешалкой. Но Достоевского, глубокого, гениального
худ)в1жника, грызла олрслмиая coEiecTb, тонкая чуткость к ж и зь и . Достоевокий в>се еновь и г «013 ь вызывает на бой своих
врагов, и не только мещанство, не только всякого рода по­
роки, но прежде всего и глав1ным образом этот проклятый и
самоуверенный материализм. В своей душе он убил его, он по­
хоронил его, он наворочал громадные камни на могилу. Н о
под этими ка.мня1ми был не мертвец. Кто-то постоянно шеве­
лится, какое-то сердце громко бьется там и не дает покоя Д о ­
стоевскому. Достоевский продолжает чувствовать, что не
только социализм В1не его, не только развертывающееся рус­
ское революционно^е движеиие, Чернышевский и его теории,
западный пролетариат и т . д. не дают ему покоя; прежде всего
беспокоит его материалистический социализм, живущий в нем
самом, которого ни в коем случае нельзя выпускать из под­
полья, который нужно оплевать, затоптать, забросать грязью ,
унизить, сделать в своих собственных глазах ничтожным и
смешным. Достоевский делает это. Не раз и не два. Он дохо­
дит в этом отношении до неистовства в своих «Бесах». Н что
ж е? Проходит немного времени, дым возражений, грязь инси­
нуаций проходят, и вновь начинает сверкать неприма1римый
диск подлинной правды.
Конечно, Достоевским ни одной минуты в своей последую­
щей, послекаторжнои жизни не чувствовал подлинной веры в
этот свой мистический призрак. Но достаточно было чувство­
вать по отношению к нему сомнение, чтобы не находить себе
покоя. В то же врем^я Достоевский со всей присущей ему на­
пряженностью мыслей, чувств, образов воздвигал к небу воз­
носящиеся алтари. Чего только нет: изощреннейшие софизмы
и вера угольщика, исступление «блаженного» и тонкий ана302

пео^оиажлД u
iBMORh Л ’

прозорливостью религиозно мыслящих
легко для поэта, и т. д. Все-таки вновь и
^ сомнением смотрит на свои многосложиостроеиия, понймая, что они непрочны и что достаточно
^ н о го сильного подземного удара того скованного титана, ко^ г о он закопал в себе, и все эти кучи бирюлек распадутся.
ото, кажется мне, является ключом к пониманию многоголосности в его романах и повестях. Внутренняя расщеплен­
ность сознания Достоевского, характе(рная для расщепленно­
сти соанания интеллигента в молодом р)усском капиталистиче­
ском обществе, привела « потребности вновь и вновь слушать
судебный процесс социалистического начала и действительно­
сти, причем автор coздaJвaл в этих процессах самые неблаЬо«Угношению к материалистическому социализму
Однако, самое слушание процесса теряет решительно всякий
смысл как форма самоутешения, самоуспокоения, разрешения
внутренних бурь, если .этому процессу не придать хоть види­
мости яели^^риятности. А выпущенные на волю из внутрен­
него мира Достоевского родившиеся там типы, длинной цепью
рассеянные от революционеров до мракобесов, сейчас же на­
чинают говорить своим голосом, вадрываются из рук, доказы ­
вают каждый свой тезис.
И Достоевскому это приятно, мучительно приятно, тем бо­
лее, что он как писатель имеет все-таки в руках дирижерскую
палочку, является хозяином, принимающим все это разношер­
стное общество, и может в конце концов внести сюда «поря­
док».
И высшее художественное единство Достоевской есть имен­
но та подтасовка, деликатная, тонкая, боящаяся себя самой,
а временами вдруг гр5лбая, жандармская подтасовка процесса,
идущего в каждом романе, в каждой повести.
А та неслыханная свобода «голосов», которая поражает ч'итателя, является как раз результатом того, что в сущности
власть Достоевского над вызванными им духами ограничена.
Он сам' дО'Гадывается об этом, он сам догадывается, что если
перед читателем на сцене своих романов он может внест:1 вы­
шеупомянутый «порядок», то за кулисами никак нельзя бу­
дет разобраться, что к чему. Там артисты могут решительно
выйти из повиновения, там они могут продолжить те противо­
речащие линии, которые они чертили на 31римом небосклоне,
и начать по-настоящему раздирать душу Достоевского.
Есатл Достоевский хозяин у себя как писатель, то хозяин ли
он у себя как человек?
Нет, Достоевский не хозяин у себя как человек, и распад
его личности, ее расщепленность,—то, что он хотел бы верить
303

в мысли и чувства, настоящей веры ему не внушавшие, и хотел
бы опровергауть то, что постоянно в/новь волновало его и к а ­
залось правдой,— это н делало его субъективно приспособлен­
ным быть мучительным, но нужным отравителем смятелия сво­
ей эпохи.
М ы считаем полезным привести здесь страницу из дневиика А . С. Суворина, по<мечвнную 1887 годом. Она характерна
вся и особенно ее конец, касающийся задуманного Достоевским
второго романа об Алеше Карамазове.
Э та цитата не нуж дается в комментариях и я/жо подтвер­
ждает наши положения о внутреннем и тайном отношении Д о ­
стоевского к революции,— отношении, которое он часто сам в
себе ненавидел и старался искоренить.
«В день покушения МАодецкого на Лорис-Меликова я си­
дел у Ф . М . Достоевского.
Он занимал бедную квартирку. Я застал его за круглым
столиком его гостиной набивающим папиросы. Лицо его похо­
дило на лицо человека, только что вышедшего из бани, с пол­
ка, где он парился. Оно как будто нооило на себе печать по­
та. Я, вероятно, не мог скрыть своего удивления, потому что
он, взглянув на меня и поздоровавшись, сказал:
,— А у меня только что прошел припадок. Я рад, очень рад.
И си продолжал набивать папиросы.
О покушении ни он, ни я еще не знали. Но разговор скоро
перешел на политические преступления вообще й на взрыв в
Зимнем дворце в оообеинюсти. О бсуж дая это событие, Достоев­
ский остановился на CTpaiKiHoiM отношении общества к п р е ­
с ту п л е н и я м этим. Общество как будто сочувствовало им или,
ближ'е к истине, не знало хорошенько, как к ним относиться.
— Представьте себе,— говорил он,— что мы с вами стоим
у окон ;магаз(ина Дациаро и смотрим картины. Около нас сто­
ит человек, который притвсояется, что смотрит. Он чего-то
ждет и все оглядывается. Вдруг поопешно подходит к нему
другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет
гзорван. Я завел машину». М ы это слышим. Представьте се­
бе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что
не соразмеряют обстоятельств и своего голоса. К ак бы мы с
вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец преду­
предить о взрыве или обратились ли к полиции, к городовому,
чтобы он арестовал этих людей? Вы пошли бы?
— Н ет, не пошел бы...
— И я бы не пошел. Почему? Ведь это уж ас. Это — пре­
ступление. Мы, может быть, могли бы предупоедить. Я вот
об ЭТОМ1 думал до вашего прихода, набивая па1Пиросы. Я персб|рал Bice нричины, котО|рые застапили бы меня это сделать.—
причины основательные, солидны е, и затем о б д у м а л причины,
304

которые мне не позволяли бы это сделать. Эти причины —
прямо ничтожиые. Просто — боязнь прослыть доносчиком. Я
представлял себе, как я ириду, как на меня посмотрят, как
меня станут расспрашивать, делать очные ставки, пожалуй,
пр>едло1жат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напе^
чатают: Достоевский указал на преступников. Разве это мое
дело? Это дело полиции. Она на это назначена, она за это
деньги получает. Мне бы либералы не простили. Они измучили
бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У
нас все неиормально, оттого все это происходит, и никто не
знает, как ему поступить не только в самых трудных обстоя­
тельствах, но и в самых простых. Я бы написал об этом. Я
бы мог сказать много хорошего и скверного и для общества
и для правительства, а этого нельзя. У нас о самом важном;
нельзя говорить.
О к долго говорил на эту тему и говорил одушевленно. Т у т
же он сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша ‘
Карамазов. Он хотел его стркшести через моначгтьцрь и еделать революционером. Он совершил бы политическое преступлеиие. Его бы ка13Н1ИЛ1И. Он искал бы правду, ,и в этих поис­
ках, естественно, стал бы .революционером...»
IV
Н ельзя не остановиться на своеобразных формах патрио­
тизма Достоевского, который занимал у него очень большое
место. Россия ему рисовалась как одна неуемная безмерная ду­
ша, как океан необъятных противоречий. Но именно эта варвар­
ская, невещественная, плетущаяся в хвосте цивилизации страна
Петров Великих и самосожигателей рисовалась ему как наиболее
способная дать .миру нечто новое, €ветл)ое и 1великое. Именно
Россия, верил он, пойдет на тяжелый подвиг достижения в му­
ках великих целей — светлого будущего человечества.
Вера в мистическую сущность своей |родины, зародившаяся
на Востоке и нашедшая самое бурное выражение в библей­
ских пророках, снова эмигрировала постепенно с Запада на
Восток. Франция в эпоху Вел^икой революции провозгласила
себя светочем мира, искупительницей человечества и объяви­
ла войну дворцам и мир хижинам. В разграбленной Наполео­
ном Пруссии великий Фихте провозглашал, что народ филосо­
фов и поэтов, глубинный германский народ принесет оттасеиие
человечеству. Дальше, (разграбленная Польша устами Товянских и Мицкевичей провозгласила новым Христом измученного,
жаждущего правды, польского холопа. И в своей знаменитой
речи о Пушкине Достоевский, следуя за некоторыми славя­
нофилами, но с гораздо большей П(р1ЯМ0Т0Й провозгласил рус20

А . Луначарский

\

305

ский народ лародом избракным. Именно из отверженности сво­
ей, из м ук своих, ,из цепей o bo ihx мюжет вынести русский народ,
по Достоевскому, все те необходимые высочайшие душевные ка­
чества, которых никогда не обретет омещанивишйся З ап ад.
Бывш ая Россия, Советский союз выполняет роль освободи­
теля всего мира — пролетариев З ап ада и колониальных рабов
Востока. Но случилось это иначе, чем думал Достоевский,
совсем в ином смысле и совсем другими путями.
V
Постараемся охарактеризовать теперь Достоевского как ху­
дожника тоже больше с (внутреиней, смысловой точки зре1ния,
а не с технической, формальной, В(ажности которой мы, одна­
ко, не отрицаем.
Н ельзя не задаться вопросом, почему Достоевский стал х у­
дожником? Каким типом художника был он, как сливался у
«е го художествеонгный язы к образов с внутренним, горячим, от­
меченным проти'воречия1МН миросозерцанием?
Достоевский был художннком-л и р и к о м. Все его повести
и романы — одна огненная река его собственных переживаний.
Это — сплошное признание сокровенного своей души. Это —
страстное стремление п ризнаться. в своей внутренней правде.
Это — п е р в ы й и основной момент в его творчестве.
В т о р о й - — постоянное стремление з а р а з и т ь , убедить,
потрясти читателя, исповедуя перед ним свою веру. Вот эти
оба свойства творчества Достоевского присущи ему так, как
ни одному другому лирику, если под лирикой разуметь при­
зы в потрясенной. души.
Достоевский — В16Л1ИКИЙ и глуб<^чайший лирик. Но лирик
ведь не всегда должен быть художником. Он может вы раж ать
свои переживания разными способами: в форме публицисти­
ческой, в проповедях, например. Достоевский вы раж ает свои
переживания, признания не в прямой форме, а в форме мни­
мо-эетичеокой. Он замыкает свои признания, страстные призы­
вы своей души в рассказы о происшествиях. Он пишет пове­
сти и романы.
Достоевский « е заботится о внешней красоте своих прюизведений. В них фраза до крайности и ц^арочито безыскусствен>на. Большинство главнейших действующих лиц говЬрит оди­
наковым языком.
Посмотрите на самую конструкцию его романов, на конст­
рукцию глав в них. Она чрезвычайно любопьггна. Часто даже
интересно разрешить задачу: где у Достоевского играла роль
(ВОЛЯ при конструировании глав романов, а где просто случай?
Его роман зачастую принимает самые причудливые формы. И
306

какая-«и 6удь Э™а или
|^уз«1ша, так интересно разобраться и здесь.
К акая разница, например, с Данте! Там все — от общего мас« « а до м елочи-архитектурно, все повинуется плану и тверД|Он зодческой воле.
^
в протзведениях Достоевского вы не «айдете красивых ониС али л
ПрОХОДИТ СОВершеННО
раВНОДуш.НО
природы.
Словом, внешней ^ с о т ы в его произведениях нет. Но в томто и дело, что у Достоевского вы останавлива'етесь перед гениальностью содержания. Он стремится поскорее п о ^ я Т т и
вас, и с п о в е д а т ь с я перед вами. И это — два первых дви(М И М О

оон овм ое

1В т в о р ч е -

Но ^ л и бы налицо были только эти свойства, то не было
бы у Достоевского стимула ак тому, чтобы создавать этиче­
ские художественные формы. Делает же он это пото-му, что над
всеми его стремлениями высказаться, выявз^ть свою внутрен­
нюю правду доминирует третий основной мотив — огромное
необъятное, могучее стремление ж и т ь . Вот это-то страстное’
непобедимое стремление жить и делает Достоевского х у д о ж ­
н и к о м в первую очередь. Он создает и великих и низ­
ких. и богов и тварей. Может быть, в своей реальной жизни
он не живет так интенсивно, как тогда, когда рождает в мир
своих героев, всех этих людей, которые все — его дети и ко­
торые все — ои сам в разных масках.
Достоевский тесно связан со всеми своими героями. Его '
кровь течет в их жилах. Его сердце бьется во всех создава­
емых им образах. Достоевский рождает свои образы в муках,
с учащенно бьющимся сердцем и с тяжело прерывающимся
дыханием. Он идет на преступление вместе со своими героя­
ми. Он живет с ними титанически кипучей жизнью. Он кает­
ся вместе с ними. Он с ними, в мыслях своих, потрясает небо
и землю. И из-за этой необходимости самому переживать
страшно конкретно все новые и новые авантюры, он нас по­
трясает так, как никто.
Но помимо того, что Достоевский сам переживает все про­
исшествия со своими героями, сам мучается их мучениями, он
еще и смакует эти переживания. Он подмечает постоянно вся­
кие мелочи, чтобы до галлюцинации конкретизировать свою
воображаемую жизнь. Они ему нужны, эти мелочи, чтобы
смаковать их как подлинную внутреннюю действительность.
Необходимо отметить еще одну особенность творчества Достое^кого. Он стрем!иггся 1приблиз(ить читателя к потоку, к
калейдоскопу мыслей, чувств своего героя. Поэтому Достоев­
ского называют писателем-психологом.
Достоевского называют психологом, поскольку его всего
307

больше интересуют переживаиил человеческой души. Вериее,
однако, сказать, что в его произведениях можно найти чр>езвычайно большой материал для психолоти, ибо мы под пси­
хологом разумеем человека, который не только умеет алализнровать человеческую душ у, но и выводит из этого анализл
какие-то психологаческие законы. Этого Достоевский не умел
делать.
Достоевский хочет ж ить,— ск£1зали мы. Этого мало. Досто­
евский н а с л а ж д а е т с я
жизнью, наслаждается страстно,
мучительно. Все его романы есть гигантский акт сладостра­
стия. И это он сам прекрасно понимал. Он неоднократно оста­
навливался на мысли, что^ все провалы жизни он испытывает
как наслаждение, которое доставляет даже сам ая боль.
Н есколько лет тому назад были вскрыты оставшиеся после
Достоевского документы. Среди них найдены две неизвестные
раньше главы из его романа «Бесы». В них есть одно место,
где Ставрогин говорит: «Если бы виконт, от которого я полу­
чил пощеч1ииу, смватил бы меня за волосы, да нагнул бы еще,
так, может быть, я и пнева-то никакого не ощутил». В этих
главах самым ярким и определенным образом анализирует Д о ­
стоевский наслаждение страданием, преступлением и униже­
нием.
Достоевский умеет превратить действительность в наслаж де­
ние. Он макает зачастую свою кисть в грязное болото и на­
слаж дается даж е этой грязью . Но это не значит, что он оп­
равдывает ее. Н ет. Он страдает от житейской грязи. Он ча­
сто возвращ ается
что страдание имеет искупительное
значение. Он считает, что страдать должны все, ибо вое ви­
новаты за каж ды й грех, в каждом преступлении. Преступле­
н и е— всеобще, наказание должно лечь на овсех. Таково мирочувств'ование Достоевского, неразрывно связанное с его ху­
дожественной манерой.
ik

м

ы

с л и

,

VI
Н ельзя пройти мимо вопроса об эпилепсии Достоевского,
которая крайне существенно и глубоко связана с ним как с
мыслителем и художником.
Вопрос о физиологических корнях болезни Достоевского и
о самом начале ее до сих пор еще является спорным. Скг1жем
мимоходом, что марксистской литературной критике придется
считаться с выводами современной психиатрии, которая
на каждом шагу истолковывает так называемые болезненные
я1вления в литературе как результат недугов наследственных
или во всяком случае возникших без всякой связи с тем, что
можно назвать социальной биографией данного лица. Д^ло, ко­
:Ю8

нечно, совсем не в том, чтобы марксисты должны был» от­
вергать самую болезнь или илияние психической болезии на
произведения того или другого писателя, бывшего В)месте с
тем яациентом психиатра. Однако, все эти результаты чисто
биологических факторов оказываются вместе с тем необык­
новенно логически вытекающими из социологических пред­
посылок.
По показаниям самого Достоевского, первый припадок эстилепсин произошел с ним на каторге и имел форму, по субъек­
тивному самосознанию, какого-то озарения свыше, последовав­
шего за спором на религиозные темы и за мучительными и
страстными возражениями Достоевского атеисту: «Н ет, нет,
верю в бога!» Ф акт в высшей степени ха|рактерньгй. И здесь
социальная почва и почва биологическая дают как бы один
и тот же плод, дают его совместно, не вступая в борьбу ме­
ж ду собою.
С одной стороны, обнаженность нервов Достоевского, и от­
сюда — в особенности в тяжелых условиях современного ему
общества — непрестанные, часто мелкие, но преувеличиваемые
страдания. С другой стороны, эпилептический припадок, пред­
ставляющий собой, по свидетельству самого Достоевского (с
виутреняей стороны), наступление великого мира, чувства гар­
монии, единения со всем мирозданием, словом — некоторый
эмоциональный оптимум.
С одной стороны, омерзение и негодование против, действи­
тельности, с другой — страстная надежда на примирение всех
противоречий, хотя бы в мире потустороннем, хотя бы в по­
рядке м!истическ0м.
Даровитая и страстная натура Достоевского углубляла это
в одну сторону до того ужасного мучительства себя и других,
которое является одной из доминирующих черт его писатель­
ства, а в другую — до экстазов.
TaiK социальные причины толкали Достоевского к «священ­
ной болезни» и, найдя в предпосылках физиологического по­
рядка подходящую почву (несомненно связанную с самой его
талааггливостью), породили одновременно и его миросозерца­
ние, писательскую манеру и его болезнь.
Я вовсе не хочу сказать этим, что при других условиях ^До­
стоевский ни в коем случае не был бы болен э(пилепсиеи. Я
говорю о там разительном совпадении, которое заставляет мы­
слить Достоевского уж е по са;мому строению своему подготов­
ленным для той роли, которую он сыграл.
Достоевский, первый великии мещанин-беллетрист в истории
нашей культуры, этими своими настроениями выражал смяте­
ние широкого слоя мещанской ит^ллигенции и интеллигентского
мешанства, являясь их необычайно сильным и необычайно для
309

них нужным организатором, источником той «достоевщины», ко­
торая была одним из самых главных путей самоспасення для
известных широких прослоек этого мещанства вплоть до »похи
еонида Андреева и даж е для остатков интеллигентного мещан­
ства, доживших до наших революционных дней.
^
V II
Переходим к иекоторым! выводам.
Достоевскии как выразитель мещанства в наиболее судорож­
ный период его самоопределения в огне наступающего капи­
тализма является по отношению, например, к положительному
типу Чернышевского величиной настолько зараженной чисто
мещанскими чертами, что ему было чрезвычайно трудно перероснться за границы мещанства и найти наиболее правиль­
ное даж е дл я того времени разрешение противоречий в соииал1^тичеокам идеале, хотя бы даж е утопическом.
Гем не менее Достоевский проявил очень большую т я гу в
рту сторону. Удар, «а!несенный ему самодержавием, бросил его
Е такое положение, которое принудило его полуискренно прове­
сти сложную и тонкую работу по спасению себя и своего дарова1^я путем приспособления ik угрюмой Д€Йств1Ительности.
Никогда противоречия ж.и®ших в Достоевском тенденций
не были им примирены.
Вот почему современники относились к нему с растерянно­
стью, вот почему его высокие покровители не могли ему полаюстью довериться и постоянно ж дали от него неприятных
сюрпризов, вот почему радикальное общество его времени чув­
ствовало в нем что-то родное.
Двойственно относились
нему современники, и двойствен­
но относимся к нему 1мы.
Одаренный болезненной гениальностью, Достоевский создал
грандиоаные литературные памятники, с предельной силой от­
ражающие смятение среднего и мелкого горожанина в бурях
капиталистического перерождения. Значение этих памятников
как исторического докум ента— не преходяще.
Но является ли эпоха Достоевского уж е мертвой, прошлой?
Нужно отметить, что никогда Достоевский не имел такого
колоссального значения на Западе, как в последнее время. Это
объясняется тем, что мировая война вскрыла всю хаотичность
и непрочность внешне до некоторой степени упорядоченного ко
времени ее начала капиталистического строя. Этот новый рас­
пад и неуверенность прежде всего HcnbrrajvH на себе страны,
потерпевшие поражение. В Германии, например, Достоевский
татается и изучается, как никакой другой мировой писатель.
Т ам появились и собственные Достоевские, вроде экспрессио310
ik

ниста Германа Гессе, который в своем романе «Степной волк»
заявляет, что исходом из мрачной жизни к радости является
только самоубийство или шизофрения (слабоумие).
Мы не можем даже утверждать, что мы сами, то есть та
среда, которая сознательно и самоотвержеино строит социа­
лизм, полностью спасены от достоевщины. Ведь борьба за социал1>1зм происходит не только вне человека, но и внутри его,
а, как говорил Ленин, старых MeigaHCiKHX предрассудков много
и в пролетарии, подчас и в коммунисте. Воя психология сом­
нений и колебаний, личной обидчивости, вся эта усложненность
политико-бытовых взаимоотношений, к великому стыду, родст­
венна достоевщине.
Вот почему Достоевский является и для нас живым и ярким
показчиком таких отрицательных сил 1с0зна1ния и поведения,
которые нам1 нужно изучать по нему для нашей со-бственной
практики, ибо знать людей в этих неизжитьрх еще слабостях
это сейчас не малая задача для каждого организатора, для
каждого строителя.
Однако, здесь мы должны со всей силой подчеркнуть, что
если мы должны учиться по Достоевскому, то никак нам нель­
зя учиться у Достоевского. Н ельзя сочувствовать его пережи­
ваниям, нельзя* подражать его манере. Тот, кто поступает так,
то есть кто учится у Достоевского, не может явиться пособником
строительства,— он выразитель отсталой, разлагающейся об­
щественной среды.
Д ля нового человека, рождеиноих) революцией и способ­
ствующего ее победе, пожалуй, оочти неприлично не знать та­
кого великана, как Достоевский, но было бы совсем стыдно и,
так с к а з а т ь , общественно негигиенично подпасть под его влияние.

1%

о «МНОГОГОЛОСНОСТИ» ДОСТОЕВСКОГО*
’П .ор.ест.а 4 ост ое.ск о,о.) |
I

I ]

к<^оьге' i? “T ”
иитересной книге касается только нек ^ р ы х проблем творчесгаа Достоевокого, специально иэбии ТажГ!^™'’ “ *стороны его и подходит к ним по преимуществу
ства М М "
с о стороны формы этого творче- '
ства. М . М. Ьахтина заинтересовали некоторые о с н о в н ы е
очти ьевольно из всей социальио-психологической натуры До-

приемы конструкции его романов (и .
п ^ « т е и ), определившие их общий характер. В сущност” го
•rt. Ф°Р™льные приемы творчества, о которых говорит Бахтооп^ Z
»“
одного основного явления, коi
торое он считает особо важным у Достоевского. Это явление есть
^
м н о г о г о л о с н о с т ь Достоеоокого. М. М. Бахтин дажескло- ' ’
что такое, по

полифан,ического романа.
М . М.Бахтину, эта многоголосность?

■*
. I

<=^’™«'™ятеАьмых неслиянных голосов и ^
« ^ а н и и , подлинная полифония полноценных голосов д ^ ^ н
л I
г ™ г о Г р ^ П ^ . " ’“ "" °”

Р

~

Достоевско- 3 -

'■^роя дано как другое, чужое сознание, 1 }
времяоно не опредмечивается, не за^срывается не Д
ст^овится простым субъектом авторского сознания».
'
И это относится не толико ik герою, а вообще к героям или '
ТО же

IVT'IVT

лицам .романов Достоевского.
’ '?
Бахтин хочет сказать, что Достоевский создавая
своих действующих лиц. отнюдь не делает их масккми с в " го
М. М.

ний к о т^ ая Т ""^ "^ ^
^ известной системе взаимоотноше­
нии, которая в конце концов привела бы к какому-то заранее
поставленному себе авторскому заданию.
* Статья 1 9 2 9 года.
Л12

Действующие лица и Достоевского развиваются совершенно
самостоятельно и высказываются (а в их «высказываниях»,
как правильно отмечает М . М . Бахтин, заключается соль, ро­
манов), независимо от автора, согласно логике того основного
жизненного принципа, который является доминантой данного
характера.
Действующие лица Достоевского живут, борются и в осо­
бенности спорят, исповедуются друг другу и т. д., нисколь­
ко не насилуемые автором. Автор, по мнению М . М . Бахтина,
как бы дает каждому из них абсолютную а1втоном:и1Ю . и в ре-зультате столкновения этих автономных лиц, словно незави­
симых от самого автора, появляется вся ткань романа.
Само собой разумеется, при таком построении автор не мо­
жет рассчитывать на то, что все его произведения в конечном
счете докажут какой-то дорогой aiBTopy тезис. По этому поводу
М . М . Бахтин утверждает даже, что «в настоящее время ро­
ман Достоевского является, может быть, самым влиятельным
образцом не только в России, где под его влиянием в боль­
шей или меньшей степени находится вся новая проза, но и на
Заладе. З а ним1 как за художником следз^от люди с различ­
нейшими идеологиями, часто глубоко враждебными идеологии
самого Достоевского: порабощает его художественная воля...
Художественная воля не достигает отчетливого теоретического
осознания. Кажется, что каждый, входящий в лабиринт поли­
фонического романа, не может найти в нем дороги и за отд€льньпvIи голосами не слышит целого. Часто не схватываются
даже смутные очертания целого. Художественные же принципы
сочетания голосов вовое не улавливаются ухом».
Можно сказать даже, что эти принципы не только остаются
нераскрьггьп^1и, но даже, пожалуй, отсутствуют. Это оркестр
ие только без дирижера, но и без (кюмиоаитора, партитуру ко­
торого он выпол1Нял бы. Это есть столмнавеиие интеллектов,
столкновение воль в атмосфере величайшего со стороны автора
попустительства.
В таком углубленном виде понимает полифонию Бахтин, ко­
гда он говорит о полифонизме Достоевского.
Правда, М. М . Бахтин как будто бы допускает какое-то вы ­
сшего порядка художественное единство в романах Достоев­
ского, но iB чем оно заключается, если эти романы полифоничны в указанном выше смысле,— понять несколько трудно.
Если допустить, что Достоевский, заранее зная внутреннюю
сущность каждого действующего лица и жизненные результаты
их конфликта, комбинирует эти лица таким образом, чтобы
при всей свободе их высказьгеаний получилось в конце концов
КЭ1КИ1М-ТО 06(pai30M очень крепко внутренне опаянное целое, тог­
да надо было бы сказать, что все построение о полноценности
313

голосов действующих лиц Достоевского, то есть о б их совс^ушеинои независимости от самого автора, должно было бы бы ткк
лрииято с весьма существенными оговорками.
Я склонен скорее согласиться с М . М . Бахтиным, чт.э Д о ­
стоевскому, если не при окончательном выполнении роыана.
10 лри первоначальном его замысле, при постепенном его
сте, вряд ^ли был присущ та1кой за/ранее установленный кон­
структивный план, что скорее мы имеем здесь дело, д е й с т в » тельно, с полифонизмом типа сочетания, переплетения а б с о ­
лют но свободных личностей. Достоевский, может бы т ь,
был до крайности н с величайшим напряжением заинтер>есаваЕ1.
к чему же приведет в конце концов идеологический и этн-ческкн
конфликт созданных нм (или, точнее, создавшихся в н е к ) во ­
ображаемых лиц.
Таким образом, я допускаю, что М . М . Бахтину удалось н е
только установить с большей ясностью, чем это делалось кем
бы то ни было до сих пор, огромное значение многоголоаности в романе ^Достоевского, роль этой многоголосности к а к с у ­
щественнейшей характерной черты его романа, но и в е р н а
определить ту чрезвычайную, у огромного большинства д р у­
гих писателей совершенно немыслимую автономность и полноi^HHocTb каждого «голоса», которая потрясающе развернута у
Достоевского.
Считаю необходимым подчеркнуть такж е правильность д р у­
гого положения: М . М . Бахтин отмечает, что все играющие
действительно существенную роль в романе голоса представля­
ют собой «убеждения» или «точки зрения на мир». Э^о, конеч­
но, не просто теории; это теории, вытекающие как бы из само1ч>
«состава крови» действующего лица, неразрывно с ним с в я ­
занные, составляющие основную его природу. Кроме того, э т к
теории являю тся активными идеями, они понуждают действую ­
щих лиц к определенным поступкам, из них следуют опрсдсленные индивидуальные и социальные нормы поведения, сло­
вом, они имеют глубоко этический социальный характер, поло­
жительный или отрицательный, то есть действительно вл!еку—
щий личность к общественности или, наоборот,— как это осо|бенно часто бывает у Достоевского,— отрывающий личность
от нее.
Романы Достоевского суть великолепно обставленные чДта~
логи.
При 0ТИХ условиях глубокая самостоятельность отдельных;
голосов становится, так сказать, особенно пикантной. Прихо­
дится предположить в Достоевском как бы стремление ставятьразличные жизненные проблемы на обсуждение этих своеоб­
разных, трепещущих страстью, полыхающих огнем ф анатизва
«голосов», причем сам он как бы только присутствует при этшс
?14

судорожных диспутах и с любопытством смотрит, чем же это
окончится 1И куда повериется дело? Это в зиачительной степеии так и есть.
Х отя М . М . Бахтин стоит в своей «нижке главным образом
на точке зрения формального исследования приемов творчества
Достоевского, но он вовсе не чуждается и некоторых экскурсов
в область социологического их выяснения. Он сочувственно ци*
тирует Кауса («Достоевский и его судьба») и в основном согла­
шается с его мнением. Приведем и мы (в переводе) некоторые
положения Кауса, цитируемые М . М . Бахтиным:
«Достоевский — это хозяин дома, который умеет хорошо
обойтись с самыми пестрьши гостями, с каким угодно дико
составленным обществом, причем он владеет им и умеет дер­
жать его в наиряжеиин... Здоровье и сила, са1мый радикальный
пессимизм и пламенная вера в искупление, ж аж да жизни и
смерти — все это борется неразрешающейся борьбой; насилие
н доброта, высокомерие и самоотверженное смирение, необо­
зримая полнота жизни и т. д. Ему не иужно насиловать своих
действующих лиц, ему не нужно произносить последнее слово
поэта. Достоевский многогранен и непредвиден в своих движеHHjpc, его произведения насыщены силами и намерениями, ко­
торые, казалось бы, разъединены друг от друга непроходимыми
пропастями».
Каус полагает, что это происходит вследствие отражения в
сознании Достоевского противоречий капиталистического мира.
М. М . Бахтин очень хорошо поясняет идею Кауса:
<Каус утверждает, что мир Достоевского является чистей­
шим и подлиннейшим выражением духа капитализма. Те миры,
те планы,— социальные, культурные и идеологические,— кото­
рые сталкиваются в творчестве Достоевского, раньше довлели
себе, были органически замкнуты, упрочены и внутренне осмы­
слены в своей отдельности. Не было реальной, материальной
плоскости для их существенного соприкосновения и взаимного
проникновения. Капитализм уничтожил изоляцию этих миров,
разрушил замкнутость и внутреннюю идеологическую самодо­
статочность этих социальных сфер. В своей всенивелирующей
тенденции, не оставляющей никаких иных разделений, кроме
разделения на пролетария и капиталиста, капитализм столк­
нул и оплел эти миры в своем противоречивом становящемся
единстве.
миры еще не утратили своего индивидуального
облика, выработанного веками, но они уже не М01гут довлеть
себе. Их слепое сосуществование и их спокойное и уверенное иде­
ологическое взаимное игнорирование друг друга кончились, и
взаимная противоречивость их и в то же время их взаимна1Я
связанность раскрылись со всей ясностью. В каждом атоме
жизни дрожит это противоречивое единство капиталистичс-

ского мира (И калиталлстического созлания, не д авая !гичему
успокоиться в своей изолироваиности, но в то же время ничего
не разреш ая. Д ух этого становящегося мира и нашел наиболее
полное выражение в творчестве Достоевского^,
Он сам дополняет к этому, что самой благоприятной почвой
для полифонического романа явилась именно Россия времен
Достоевского, «где капитализм наступил почти катастрофиче­
ски и застал нетронутое MHoroo6pa3iHe социальных миров и
групп, не ослабив(Шик, как на Западе, своей индивидуальной
3ajMKHyTocTH в процессе ттостелониого наступления капитализма.
Здесь проти1воречи1вая сущность ста1НОвящейся со-циальной ж из■Н1И, не укладываю щ аяся в paavwcH уверенноопо и спокойно со­
зерцающего монологического сознания, должна была про­
явиться особенно резко, а в то же время индивидуальность
выведенных из своего (идеологического [равновесия и столк­
нувшихся миров должна ■была быть особенно полной и
яркой».
Все ЭТО очень хорошо и верно.
Какой общий вывод можем мы сделать из приведенных по­
ложений Бахтина и Кауса, на которого первый в социологи че­
ской части своего анализа опирается? Достоевский, будучи сы ­
ном своего века и отраж ая в себе ту колоссальную этическую
разруху, которую пестрота капиталистических отношений, бур­
но хлынувших на дореформенную Россию, породила, является
художественным зеркалом, в котором это разнообразие нашло
свое адэкватное отражение. Разнообразно кипит жизнь, стал­
киваются между собой отдельные мировоззрения, отдельные
морали, законченные ли в виде теории, осознанные ли своими
носителями или почти подсознательно прорывающиеся в дей­
ствиях и дисгармоничных речах, и у Достоевского идет такой
же спор, такая же борьба. Т ак же точно нет камертона, по ко­
торому можно было бы настроить эту какофонию, и нет гар­
монии, которая могла бы ее превозмочь и, так сказать, впи­
тать в себя, нет силы, способной какофонию эту организовать
в некоторый хорал.
М . М . Бахтин понимает, однако, что такое представление о
Достоевском было бы не совсем правильным.
Прежде чем мы перейдем к изложению дальнейших наших
мьгслей по поводу того, какое именно значение имеет у Досто­
евского его полифоничность, и постараемся внести некоторые
поправки или пояснения к интересным идеям М . М . Бахтина,
сделаем краткое сравнение полифониста Достоевского с неко­
торыми другими писателями-полифонистами.
М . М . Бахтин утверждает, что в драматическом произведе­
нии полифония типа Достоевского невозможна, что драматиче­
ское произведение' вообще не может быть полифоничньим и что
316

вывод, к которому приходили некоторые исследователи Досто­
евского, будто бы романы его пр>едстаеляют собой в сущности
своеобразно изложенные драмы,— соверич'нно неверен.
Бахтин считает такой вывод неверным по самым глубоким
причинам. Ему кажется, что хотя в драме и имеются дей­
ствующие лица, которые говорят и действуют в определенном
сопоставлеиии друг с другом, но на самом деле они всегда яв­
ляются ка/к бы марионетками в руках автора, который непре­
менно направляет их но заранее предопределенному мм
плану.
Т ак ли это?
М ы, конечно, вовсе не склонны заподозревать Бахтина, по­
казавшего в своей книге достаточную тонкость суждения, буд­
то он предполагает, что вс^ вообще драмы (трагедии, комедии
и т. д .) представляют собой непременно «пьесы с тезисом».
Вопрос о драмах, доказьгва19ЩИХ некоторый тезис, и о ^свобод­
ной драме, представляющей собою просто повышенный, креп­
ко скованный кусок жизни,— вопрос давний и углубляться в
него сейчас мы намерения не имеем. Но нам кажется стран­
ным, что М . М. Бахтин, утверждая невозможность полифонии
в драме, забывает о величайшем представителе драматургиче­
ского искусства — о Шекспире. Конечно, на самом деле Бах­
тин забыть его не мог, и, конечно, повторяем, Бахтин вовсе
яе дум'ает, чтобы всякая драма была «тенденциозной». Он noj
лагает только, что так как всякая драма представляет собой
весьма стройное и законо(мер1но развивающееся целое, то тут
допустить «полноценность голосов» было бы уж к р а м е
нерасчетливо и совершенно невозможно для автора. По
крайней мере так объясняю я себе решительное заявление Ьахтина о т н о с и т е л ь н о необходимо царящего в каждой драме
монизма.
,
^
Я позволю себе радикально не согласиться с Бахтиным, и
именно прежде всего на примере Шекспира.
Разве не характерно, что относительно Шекспира в течение
чрезвычайно долгого времени констатировалось полное отсут­
ствие -каких бы то ни было руководящих идей или норм в его
произведениях? Шекспир в своих драмах — автор необычайно
Х зл и ч н ы й », почти никогда нельзя ничего сказать о его тен­
денциях М ало'того, он, повидимому, в огромном большинстве
своих произведений до тапсой степени чуж д какой бы то «и
было 'тенденции, что невольно напрашивается мысль о его вну­
треннем, осознанном и.ш бессознательном, могучем о т в р а щ е
НИИ к такой т е н д е н ц и о з н о с т и . Шекспир словно бы кричит
каждым своим произведением, что жизнь сама по себе гранди­
озна И великолепна, несмотря на то, что
скорбей и катастроф, и что всякое суждение об этой жизни
317

«

К

« е у л а в л и в а е т всего

^

<><^Л€11ительной иррадиональиости

™ ™
^ 7 - « „ ц „ < ,з „ ь .„
М ож^ТыГо Z
л ~
Z
tZ ‘’ “ “ ™

( к а к „о . p a Z e t мере о ч Г ь до л -р еэвы ч ай н о сти п оляф ош чен .
Р’’ ^ с у ж д е « „ й о 1Ш кс™ ре
JL T Z e2 Z
п о драж ателей или покл< ж никс^
в^„”
от
Ш експира с о зд а в а т ь лиц а н езаобоазии и nnu
мого и притом в невероятном м ного^
невероятной внутренней логичности всех у т в е о ж ровоГ

б е с к о н е ^ 'м ™ .

в одном м есте ооь.лаегутверж дает
бден и й

“ ««Д У Гёте и Шекюпиром,
м атериал д л я своих произ-

3

(п о

U Шекспире нельзя сказать ни того чтобы
«и л и с ь д о к а з а т ь како й -то тези с. « 7 ° ; , ^
л«а> > Т и Г л и с^ Т Г

ч т о б Г в в :Г е ^ ;„ ы Г в

драм атического мира «го -

м м сл у. ко „стр у*да,и с а 2 Г л о " ° Г б е . '

^ Р « “ «™ -«< > «У з а ­

м у < ^ S : > ° ’ n S L T “ м о ^ е Г б ь Г ^ ” '’ ™ ^ ■'
ма .вероя™ ая ™ п ™ 1 ; о Ш : к с ™ ; ; . р Г т л Г Г ; Т ^

К ауса.

,

вы раж аясь

термином

« о " ~

из доказательств неверности положения
роведов. которые г о в о Г я Г " т о

<^лужит одним
Г то п ?“"

М
'н Гможем
^ ™ '' даже сказать с точностью
толковании eix> " ссочинении
оч^нийТ
М ыы ^не
чески в драматическом мире Шекспира кто либо
факти-

t:rz'j:;T=,zrrcr»:;“vr,7i£-^^™
=

.г

,—

~

гг— /Lr^=«~i£ES

литературному явлению, нельзя не признать, что некоторая
жнчность, хотя мало уловимая уже в силу своей многограниостм и титаничиости, чувствуется за 11тр0и1эведвн1ия1м:и Ш екс­
пира.
К акие социалыные факты отражались в шекспировском поднфобшз1ме? Д а в конце концов, конечно, те же, по г л а 1В Н о м у
-cBoesiy существу, что и у Достоевского. Тот красочный и р аз­
битый на множество сверкающих осколков ренессанс, который
оорсмил и Шекспира и современных ему драматургов, был
ведь, конечно, тоже результатом бурного вторжения капитаJuxsMa в сравнительно тихую средневековую Англию. И здесь
т а к ж е точно начался гигантский развал, гигантские сдвиги и
неожиданные столкновения таких общественных укладов, та­
ки х систем сознания, которые раньше совсем не приходили
лрут с другом в ооприкосновение.
К ак же отнесся к этому предполагаемый Шекспир? Был ли
он в полной мере толыко безучастным зеркалом, которое су­
мело отразить весь этот переплет неслыханно разнообразных
сил. существзоощих вне его? Я уже сказал, что о Шекспире
часто утверждали именно это. Надо, однако, помнить, что ведшкии писатель, обладатель весьма могучего сознания, по сааю и сущности нашего сознания, которое имеет непреодолимую
гснданцию объединять отдельные идеи, отдельные факты,
■строить некоторую систему представлений и критических суж ­
дений, неизбежно стремится в своих произведениях не п р о ­
с т о о т р а з и т ь м и р , но, так сказать, его упорядочить, гаржонизировать или по крайней мере осветить его с какой-то оп­
ределенной точки зрения.
Если это не всегда констатируется у отдельных великих пи­
сателей, то потому, что часто упускают из виду различные
ф о р м ы этой объединительной задачи. Писатель, если он поэт,
не обязуется, конечно, н а п р а к т и к е таносить единство
ш порядок в общество и природу, ни даже сводить их к какому^го монизму путем философских толкований. Он может, налрвмер (к а к может, впрочем, сделать и философ), при­
зв ат ь существозание (Непримиримого плю|рали1зма, юн мо1жет при­
зн ать неразрешимым трагизм, вытекающий из конфликта бо|Яовзихся между собою в мире начал. Он может с величайшей
скорбью констатировать этот разлад, может совсем не видеть
^якахой возможности его разрешения. Но даже и это суждевие.— с выводом, что жить вообще не стоит и что мир
«сть бессмыслица, или с выводом, что, итемотря на вкж) эту
днстЭ]рм<жию мира или именно бла)Годар(Я ей, жизнь П|{>екр)ас яа в самой своей иррациональности, или что сна должна ут■4>ждать себя героически, вопреки окружающему ее хаосу,—
JHURC и такие суждения являются, по существу г0(В10|ря, о б ъ 319

е д и л я ю щ е й концепцией или объединяющей эмоцией, кото­
рая вр яд ли может отсутствовать в действительно могучей индивидуальности.
я этим вовсе не хочу утверж дать, как это будет видно из
дальнейшего, что такие могучие индивидуальности ' сами
одновременно или в различные пеu f

I амлет восклицает у Ш експира:

Р»зд«^ьные личности. К огда

Распалась связь времен.
Зачем же я связать ее рожден? —

то в этом сказы вается, на мой взгл яд , глубочайший лириче<;кнй
г-паГ*^
воссоздать ^ у связь времен или найти новую
ь
експир хотел бы. Это есть подлинное его внутреннее
тремление, ,и каж дая драма, которая в конце конибв не при­
водит к примиряющему результату, есть как бы ~полученное
им поражение.
Н о оставим в стороне Шекепира и отметим только, что, бу­
дучи несомненно по-лифоничным не ,в меньшей степени, чем Достоевскии, и допуская у себя действительную полноие§гность
ш л ^ о в (чего, мне каж ется, отвергнуть М . М . Бахтин^никоим
образом не смож ет). Шекспир проявляет лишь весьма дале­
кую от 'Соприкосновения с читателем тенденцию к оценке жиз^ ни, да1же к ее переделке.
V

Т ’ 5 ’^° подобные тенденции существуют такж е
Достоевского. Э т о ^ опять-таки Бахтин никоим образом
отрицать не сможет. Он сам понимает, что не только дейДостоевоког^ но и он сам стремится к созданию
какого-то нового общества. Он сам говорит об этом, он сам
подчеркивает, что разные представления о соборности, о гармо­
нии, хотя бы метафизической, потусторонней, присущи Досто­
евскому. Достоевский не просто зеркало, с увлечением концен­
трированно повторяющее хаос жизни, мучительные ее кон­
фликты. Эт1т конфликты болезненны для него, внутренне он ж е­
лал бы примирить их. и уж е если на то пошло, он в гораздо
б о л ь ш е й степени, чем Шекспир, и гораздо заметнее, чем Шек^ | р з « а е т ^ этим делом. Правда. занимае'п:я он этим без­
успешно. п о об этом впереди.
Мне хочется здесь привести еще одно имя, совершенно не
уломииаемое у Бахтина,— имя Бальзака. М аркс чрезвычайно
высоко ставил Шекспира именно как певца молодого капитаR
разнообразия капиталистической
апохн. В ^хищ ался он такж е и Бальзаком. У Б альзака есть
чрезвычайно ш^oгo черт, общих с Шекспиром. Н ельзя не от­
метить, что Достоевский в свою очередь восхищался Б альза­
ком и, как известно, переводил его произведения. Роднит
У

Б альзака с Ш<жсп)И1ром « е только замечательное разнообразие
красок в окружающем Бальзака мире первоначального устано­
вления более или меиее закоичсниого капиталистического строя
после бурь Великой революции, но и полифонизм, в смысле
свободы и полноценности «голосов». Это опять-таки настолько
верно, что и до сих пор, несмотря на то, что биография Баль­
зака нам превосходно известна, невозможно установить, ка­
ковы были тенденции самого Бальзака. Его философские, по­
литические убеждения не представляют того интереса, что убе­
ждения Достоевского. Можно оказать, что Бальзак ^ менее
крупный мыслитель, чем Достоевский. Чрезвычайно характерно
вместе с тем, что в то время как в романах Достоевского ав­
торский голос как голос менторский или как голос поучающий
совершеи'мо отсутствует, у Бальзака вы (можете встретить
длинные рассуждения, вставленные в самое повествование и
представляющие собою часто засушивающие его страницы ра­
циональные суждения об изо6ражае1МЫХ им фактах. И, я ес м о т р я н а э т о , Бальзак в гораздо меньшей мере т е н д е н ­
ц и о з е н , чем Достоевский. Разве мыслимо утверждать, что у
Достоевского нет «бога» в чеховском смысле? (Я говорю о
письме Чехова к Суворину об отсутствии бога, отсутствии
предмета благоговения, любв1И у современного писателя.) Можно
ли отрицать у Достоевского по крайней мере колоссальную
устремленность к такому «богу», а в известные моменты и
убежденность в том, что он им обладает? Относительно же
Бальзака можно сказать, что он обыкновенно переходит от од­
ной точки зрения к другой, что эти точки зрения у него слу­
чайны, что они даже мало интересны. Бальзак могуч почти ис­
ключительно своей полифоничностью, то есть своей чрезвычай­
ной объективностью, своим оборотничеством, своим умением
почувствовать себя на месте самых разнообразных типов совре­
менного ему общества.
Поэтому, конечно, не прав Бахтин, утверждая, что Достоев­
ский был с о з д а т е л е м полифонии или хотя бы полифони­
ческого романа и многоголосности при самостоятельности и
полноценности отдельных голосов.
Бальзак в этом отношении безусловно превосходит Достоев­
ского. Это объясняется, конечно, не только особенностями та­
ланта Бальзака, но и многими чертами современного ему об­
щества, сказавшимися как на материале, черпаем10м Бальза­
ком из окружающего, так и на строении сознания самого Баль­
зака. По отношению же к Шекспиру мы, видя у этого вели­
кого певца эпохи начала капитализма в Англии прорьгеающиеся то там, то здесь совершенно своеобразные «тенденции», то­
же должны все-таки подчеркнуть его необычайную полифоничность в вышеуказанном смысле.
21

А. Луначарский

321

II
Возвращаюсь к той задаче, которую мы наметили до наших
параллелей.
М ы видим, что у Шекспира при его полифоничности имеетГя как будто глубоко вы страдаляая попытка притти к каком уто единству, объективному или хотя бы субъективному. М ы ч ув­
ствуем, что у Бальза!ка нет дал{е такой тенденции, мы чувству«!М1 у него чистый полифонизм.
Но у Достоевского, который интересует нас в данном сл у­
чае больше, чем эти два западноевропейских гиганта,— как
обстоит дело у Достоевского? Имеется" ли у него, кроме поли­
фонизма, кроме заинтересованности в вольном развитии само­
стоятельных голосов, еще и некая тенденция?
М ы уж е упоминали вскользь, что и сам М . М . Бахтин не
отрицает и не смог бы отрицать, что такая тенденция у Досто­
евского имеется и что если как автор он не выступает перед
читателями в своих романах, то читатель прекрасно чувствует
присутстгаие «хозя'ина дам а», читатель великолепно понимает,
на чьей стороне симпатии Достоевского. Бахтин сам отмечает
среди других голосов голоса провидящие, голоса несомненно,
по мнению Достоевского, произносящие высшую правду, голо­
са «близкие к богу», то есть, по пониманию Достоевского, к
источнику всякой правды,— богоносные голоса.
Но и в тех случаях, когда этих голосов нет, вся конструк­
ция poiMaHOB рассчитана таким образом, что у читателя не
остается больших сомнений относительно суждений самого До­
стоевского о происходящем в романе. Великолепно, конечно, как
художественный пример то, что Достоевский сам этого не выоказьБвает, но бишье, даж е судороги автс(рского сердца, обли­
вающегося кровью за писанием романов, чувствую тся посто­
янно.
Ф ормалисты повторят здесь то, что они так часто стараются
навязать ньгаешнему ч;итателю, который никогда им в этом не
по1верит: что писатели вообще, и даж е величайшие писатели, со­
вершенно чуж ды своим произведениям, относятся к ним к а к к
ремесленной поделке и интересуются ими лишь с формальной
точки зрения. Особенно чудовищным было бы подобное утвер­
ждение по отношению к Достоевскому, и к этому утвер>ждению,
повидимому, Бахтин нисколько не склоняется. Достоевский
прислушивается к великим диспутам, ведущимся словом и де­
лом в его романах, с величайшим волнением, с любовью и не­
навистью.
Но почему же, однако, надо признать, что есть значительиая доля правды ib утверждении Бахтина, что трудно сформ>'лировать окончательные выводы Достоевского, если не как те822

ор€тика и публициста, то имеино как беллетриста, как рома­
ниста? Почему романы его произвели на Кауса впечатление
«неоконченных споров»? Почему в них как-будто бы никто в
конце концов не победил? Почему в понятие самостоятельно­
сти и полноценности голосов у Достоевского приходится вклю­
чить и то, что о« как бы пасует перед такими голосами, кото­
рые вовсе не совпадают с его убеждениям^, вернее, с убежде­
ниями, которые он хотел бы иметь и которые он себе приписал?
Почему, с другой стороны, те голоса, которые явным образом
пользуются его сочувствием (Соня, Зосима, Алеша и др.)» не
каж утся окончательно убедительными, отнюдь не производят
В1печатл€ния победоносных, может быть, даже к значительной
досаде Достоевского?
Д ля того чтобы подойти к уяснению этого явления, без ко­
торого, конечно, утверждение Бахтина о полноценности и‘ са­
мостоятельности голосов у Достоевского было бы неверным,
надо принять во внимание не только расщепленность мира ок­
ружающих Достоевского лиц, но и р а с щ е п л е н н о с т ь
его собственного сознания.
Не претендуя в этом небольшом очерке дать ответ на «про­
блемы творчества Достоевского» (чего, конечно, не смог сде­
лать и Бахтин в целой книге), не претендуя хотя бы на то,
чтобы сейчас дать мало-мальски исчерпывающее представление
об этой расщепленности сознания Достоевского, мы здесь хо­
тим наметить только один основной сдвиг в его сознании —
сдвиг болезненный, ужасающий, делающий в то же время До­
стоевского глубоко типичным для его эпохи или, вернее, дл я
целых десятилетий истории русской культуры.
Явлением необычайно широким и охватывающим более сто­
летия является крайнее несоответствие общественной среды в
России тому повышенному сознанию, которое постепенно ^начау
ло организовываться в лучших слоях нашей дворянской, а по­
том и разночинской интеллигенции и которое, конечно, особен­
но характерно для крупных писателей, для разного типа вож­
дей этой интеллигенции.
Пре1дтечей грядущей могз^ей волны разночинской интелли­
генции явился Белинский. Ему такж е присуща была вся полно­
та сознания ужаса своего положения. Он несколько раз гово­
рит о том, как кошмарно проснуться к полноте сознанйя в
стране замордованной, в стране, в которой командуют глубоко
некультурные и переполненные чванством фельдфебели, в стра­
не, в которой нет сколько-нибудь серьезных элементов проте­
ста, сколь«о-нибудь серьезной опоры для критики тех немно-*
гих, которые для подобной критики созрели.
Если Глинский, несмотря на это, остался верен своему при­
званию, то отнюдь не без колебаний; статья о Бородине» как
21*

3.’ ;

бы ее ни объяснять неправильным пониманием Гегеля (дело мо­
ж ет итти только о неправильном п р и м е н е н и и гегелизм а),
является в сущности глубокой параллелью политическим на­
строениям и верованиям Достоевского. Белинский чуть не с к а ­
тился в ту пропасть внутреннего оппортунизма, которая заклю а гея в принятии ряда общих и эмоциональных ухишрений,
для того чтобы оправдать свое примирение с «царюющим
QM .
тому же Белинскому буквально п о с ч а с т л и в и ­
л о с ь умереть раньше того острого испытания, которое выпало
на. долю Чернышевскому, Достоевскому.
не утверждаю , что Гоголю в какой бы то ни было период его
жизни было присуще резкое и сознательное протестантское отно­
шение ко в с е и действительности, его окружавшей. Тем не менее
бросавшийся в глаза постепенный переход Гоголя от сатиры к
„ празославия был. как известио,
пр|шят и Белинским и обществом с глубоким стыдом и горем.
11сихологически дело шло, разумеется, не так, как утверж да^ .поверхностные .исследователи судеб Гоголя. Во®се не в том
Д ло, что Гоголь будто^бы с самого начала мыслил как закон­
ченный верноподданный помещик. Гоголь, несомненно, подникритики, которой, по попятным
рИчи«ам, « е осмеливался замахнуться на общественные веош н «ы . О тказ от роли идейного руководителя своей страны и
1^трение нисколько не удовлетворяющая, неубедительная за,м «ва этого водительства веряоподдаиным кликушеством несоГо^^Г»' „
™ /олько следствием болезненной ипохо11дрии
1 оголя, но и самой глубокой причиной ее.
dnoxa, можно сказать, усеяна была трупами и полутрупами
из которых одни сопротивлялись и были сломлены, другие « :
д у л и с ь , остались в живых, но были искалечены, приобрели
резко выраженные патологические черты.
Могучии и светлый Чернышевский, который, занимая даже
самые радикальные позиции, не мог уже чувствовать себя таодиноким, как Белинский, все же весьма скептически от­
носился к надеждам революционного порядка для своего вое" раздирающим памятникам этих сомнений
этого н а з ^ г о скш тих^зма Чернышевского является так мало
литературе роман его «П ролог.. Чернышевскии все-гаки оказался искупительной жертвой, но он старался
сделать все от него зависящее, чтобы не р аст;р ять^ во Г х сил
прямую, еще несвоевременную борьбу’
Х отя Чернышевскии героически вьшес искушения каторги и
ссьики. но сравнение Чернышевского, каким он выехал в Си­
бирь, с Чернышевским, каким он приехал оттуда, наводит не
меньшую тоску, чем какое угодно крушеатое других великанов
нашей мысли, нашей литературы
324

Этот список можно было бы длить до бесконечности. Мы
все время находили бы людей, которые, проснувшись до пол­
ноты со зн ^ и я, ориентировавшись в окружающей тьме, в т^ой
или другой мере бросили ей вызов, в той или другой мере бы­
ли ею разбиты то физически, то'морально-политически, а часто
и так и этак.
Н ельзя, однако, не припомнить здесь печальной фигуры Н е­
красова. Как-никак, а Некрасов сделал очень MHOiPo для раз­
вития рев0люц|И!0нн0‘Г0 движе1н!и'я, революционной мысли в н а - .
шеи стране; но степень его гражданской сознательности гн'^ла
его на протест гораздо более яркий, на который, однако, .он
не решался, частью по слабости характера, а гораздо больше
по почти очевидной бесполезности жертв.
Покаянная песнь Некрасова достигла пределов сгшомучительства после известного особенно яркого его «падения», вы ­
разившегося в славословии Муравьеву-вешателю. *Можно ска­
зать, ослепительный факт, свидетельствующий о том гнете, ко­
торый заставлял ломаться и гнуться проснувшихся к сознанию
граждан страны и прежде всего ее писателей!
Михаиловскии именно на основании морально-'политического
портрета Некрасова говорит о людях «больной совести» Рос­
сии. Все эти люди «больной совести» были более или менее
сознательными оппортунистам1И, выработавшими две формулы:
или «виж у ужас, но не могу бороться с ним», или «вижу ужас,
но желаю видеть в м е с т о него иекое благо, чтобы можно бы­
ло мне не борються с ним и в то же время не перестать ува-"”
ж ать себя».
Глеб Успенский был замечательным мастерам в изображе­
нии людей «больной совести». «Неплательщиками» называл он
большую часть интеллигенции и, что страшнее всего, сам умер
с раздвоенной личностью, заявляя, что в нем, с одной сторо­
ны, сидит священномученик Глеб, а с другой — трусливый и
эгоистичный обыватель Иваныч. И это несмотря на то, что
Глеб Иванович Успенский был любимцем передовой публики и
своей литературной деятельностью колоссально много сделал
для того дела, помогать которому считал своим долгом.
Д аж е Лев Толстой поднимается перед нами как искалечен­
ный титан. Его непротивление злу насилием на самом деле яв­
ляется тоже формой самозащиты от совести человека, внутреине великолепно понимающего злую неправду жизни, но не
решающегося на непосильную прямую, радикальную борьбу с
ней.
Вот в рамки этого-то явления,— как видит читатель, даже
на основании этого частичного перечня относящихся сюда фак­
тов, весьма широкого,— надо вставить и Достоовокого.
Социальное положение Достоевского, загнавшее его в обще­
' 325

ственные низы, давшее ему оиве|дать горечь существован’ия у«и женных и оскорбленных, вместе с его необыкнове1нной чутко­
стью, способностью страдать и сострадать не могли не толк­
нуть его в молодости на путь достаточно яркого протеста, на
путь мечтаний о радикальной реформе всего общественного у к ­
лада. Пытаются представить близость Достоевского к петра­
шевцам как явление поверхностное и случайное, а вызванное
этим присуждение к смертной казни — как очередную, ни на чем
не основанную, бессмысленную юридическую жестокость само­
держ авия. Однако, это дело совсем не статочное. Н адо быть
лишенным всякой психологической чуткости и прежде всего не
кметь в своем сознании ряда политически звучащих струн, что­
бы — даж е в случае отсутствия прямых доказательств — усом^ниться в том, что молодой Достоевский был в стане «взы скую ­
щих гр ад а», был преисполнен гнева против социальной неспра­
ведливости, in' настолько глубоко, что эти настроения продол­
жаю т свою полускрытую вулканическую деятельность через
»сю его жизнь. Раскаты их не слышны только политически
глухому, и зарево их не видно только политически слепому.
Столкновение Достоевского с самодержавием произошло в
самой острой форме. Чего острее— шриговорен к повешению!
Смягчением» этой ситуации явилась каторга.
Вопрос о физиологических корнях болезни Достоевского и
о самом начале ее до сих пор еще является спорным. Скажем
мимоходом, что марксистской литературной критике придется
еще весьма считаться с выводами современной психиатрии, ко­
торая на каждом шагу истолковывает так называемые болезнен­
ные явления в литературе как результат недугов наследствен­
ных или во всяком случае возникших без всякой с»язи с тем,
что .можно назвать с о ц и а л ь н о й б и о г р а ф и е й данного
лица. Дело, конечно, совсем не в том, чтобы марксисты долж ­
ны были отвергать самую болезнь или влияние психической
болезни на произведения того или другого писателя, бывшего
вместе с тем пациентом психиатра. Однако, все эти результаты
чисто биологических факторов оказываются вместе с тем не­
обыкновенно логически вытекающими и из социологических
предпосылок.
К этой богатой и интересной теме мы в свое время еще вер­
немся, но сейчас нам необходимо вскользь упомянуть о ней при
нынешнем кратком анализе расщепления сознания Достоевско­
го, явившегося не менее важной причиной его «многоголосности», чем условия среды в эпоху бурного роста капитализма.
Ведь в конце концов в той же среде жили и другие писатели,
его современники. А в^от М . М . Бахтин устанавливает, что
именно Достоевский был, по крайней мере на русской почве,
создателем полифонического романа.
:"2б

По показания\1 самого Достоевского, первый припадок эпи­
лепсии произошел с ним на каторсГе и имел форму, по субъекг»^гвному самосознанию, какого-то озарения свыше, последовав*
шего за спором на религиозные темы и за мучительными и
страстными возражениями Достоевского атеисту:
верю в бога!» Ф акт в высшей степени характерный. И здесь
социальная почва и почва биологическая дают как бы один и
тот же плод или, еще вернее, дают его совместно, не вступая
в борьбу между собой. Загнанный на каторгу Достоевскии, ко"горому уже в величайшей степени присуще было сознание сво­
ей гениальностй и особой своей роли в жизни (очень род­
ственное такому же самосознанию Гоголя), всем своим суще­
ством сознавал, что самодержавие пожирает его. Быть сожран­
ным он не хотел. Надо было занять таку19 позицию, которая
спасала бы положение пророка и^не вела бы 1К конфликтам с
в \астью, грозившим в кратчайший срок катастрофой.
Я вовсе не хочу сказать, что Достоевский попытался сде­
латься монархистом сознательно, подделываясь к господствую­
щим классам. Подобное предположение было бы жалкой пси­
хологией.
,
„
Конечно, в Достоевском происходили целые бури сомнений,
но «интерес» способствовал элиминации, затушевыванию, осла­
блению «голосов», которые звали к протесту и борьбе, звали
к жертве. Возражавшие голоса, и не те, которые были слишком
откровенны, не те, которым присуща была окраска само<^охранения, даже не те, которые кричали «при нынешних условиях
эта жертва будет бесполезной», а те, которые оправдавали не­
которую противоположную позицию,— напротив, сублимирова­
лись этим в стороне стоящим, на вид скромным «интересом».
Рукою ловкого фокусника «интерес» налегал даже на само­
сохранение Достоевского и рожденный им консервативный ром а ^ ^ - в « е ц героизма. В самом деле, разве Достоевскому не
п р ™ л о 6 e c c T p a L o выйти на борьбу с радикалами, « а
борьбу с передовой общественностью? Ведь для этого тоже
” ^Так Т э т и Г б у р я х и внутренних спорах организовывался оснотшой фундамент грядущей примиренческой по отношению к
Г ^ д е р ж а ^ и ю и соответствующему °бЩ«тве™<ому укладу по­
зиции. Достоевский, однако, внутренне переживал ад.
'
не только сознаине с в « , « о и свое подсознание свою мог у ® ^ о^ествен н ую совесть в правильности этой позиции
Дг^'тоевский не мог до самой смерти.
П о Т п ^ в о м же самом поверхностном анализе эпилепсии, в
частности в ее проявлениях, присущих Достоевскому, мы най­
дем с одной стороны, повышенную ч у в с т в я т е л ь ^ т ь , « к 'к а о ^ ж о ш о с т ь нервов, и о т с ю д а .-в особенности, в т я ­

желых условиях современного ему общества,— непрестанные,
часто мелкие, но преувеличиваемые страдания. С другой сто­
роны, эпилептический припадок представляет С0160Й, по свиде­
тельству cajMoro Достоевского (с 1вн)ггренней стороны ), н аступлеиие великого :м/ира, чувства гармонии, единения со всем
мироздаиием!,
словом, победу некоторого эмоциональногооптимума.
Но как можно иначе представить себе психологию тогдаш ­
него Достоевского? Какие п о л ю с ы должны были про-являться в этой постоянной борьбе? С одной стороны, омерзение и
негодование против действительности, с другой — страстная на­
деж да на примирение всех противоречий, хотя бы в мир>е по­
тустороннем, хотя бы в порядке мистическом.
Д аровитая и страстная натура Достоевского углубляла это
в одну сторону до того ужасного мучительства себя и других,
которое является одной из доминирующих черт его писатель­
ства, а в другую — до экстазов.
Т ак социальные причины толкали Достоевского к «свящ ен­
ной болезни» и, найдя в предпосылках физиологического по­
рядка подходящую почву (несомненно связанную с самой его
талантливостью ), породили одновременно и его миросозерцание,
писательскую манеру и его болезнь. Я вовсе не хочу сказать
этим, что ири Д1ругих условиях Достоевский ни в коем случае
не был бы болен эпилепсиеи. Я говорю о том разительном совпадении, которое заставляет мыслить Достоевского уж е по са(мо(му строению своем1у подготовлеиным для той роли, которую
он сыграл. М еж ду тем Достоевский, первый /великий мещанинбеллетрист в истории нашей культуры , этими своими настрое­
ниями вы раж ал смятение широкого слоя мещанской интелли­
генции и интеллиг^1тного мещанства, являясь их необычайно
сильным и необычайно для них нужным организатором, источ­
ником той «достоевщины», которая была одним из самых глав­
ных путей самоспасения д ш известных широких прослоек этого
мещанства вплоть до эпохи Леонида Андреева и даж е вплоть
до наших революционных дней.
Уже в силу этого «эпилептического» характера социальных
переживаний и социального творчества Достоевского религия
должна была играть для него значительную роль. Однако, та­
кую^ роль могла сыграть всякая мистическая система. Достоевокии остановился на православии. Любопытно бросить в згл я д
и в эту сторону.
Православие, при всей грубости своих догматических форм,
если сравнить их с утонченной прочной католической теорией
и острым духом рационалистической критики протестантизма^
тем не менее сумело сыграть некоторую положительную роль r
пользу господствующих классов России не только в качестве328

т*"°дГж"

Обмана ««культурных масс,
смысле своеобразного «ослииого моста» для по-

к ? !« Г р ы жел°аю„жГ'“ ‘^ “''° оппортунизма людей высокой
В самом л е л е к а
изити Примирение с действительностью,
самом деле, как-никак, христианская религия, даж е в ее
православном оформлен™, говорила о 'любви рав^^тве и
н Г д 1 ™ е н н ^ * Т ''“ ''* " ° » « “ » « с ь абстрактно, как явление
сящ Г ^ а1 ^ о Г ;п
но тем не менее вно„ 3
■'“‘' “«-то свет правды и человечности в земные огноШ СпИЯ*

приятным для: ГОСПОДСТВУЮЩИХ классов должно было
что оно в сущности не требовало никак1их реаль™
'не желало найти шкое бы то ми было под-^^я^ое отражение в действительности, за исключением тап з^ яко в, как милостыня, пожертвования, монастыри
ИТ. д. Бее в жизни могло и должно было оставаться попрежне-.
-vfy. православный царь, православные жандармы, православные
^м ещ ики и фабриканты, православные рабочие и крестьяне,
идни
во всем блеске своих эксплоататорских функций, дру­
гие
во всем ужасе своего эксплоатируемого положения; и все
в качестве «братьев во Христе», примиренных, как этого хо­
тела правосла!вная церковь, в одной общей идеологии божьей
правды, которая оказывается и в муках посюсторонней жизни
и в наказаниях жизни загробной.
Сейчас, когда мысль нашей общественности уходит от соот­
ветствующего уровня, все это построение кажется до такой степоти ребяческим или даже дикарским, что порой опрашиваешь
себя, каким образом возможна была для православия даже
роль своеобразной идеологии некультурных масс. Но такого
рода умонастроение является в значительной мере искусствен­
ным. Я поймал себя, например, во время моего последнего пре­
бывания в Швейцарии на каком-то глубоко, я бы оказал, на­
ивном удивлении, что в этой стране стоят церкви, отправля­
ются службы верующих по ритуалам разных церквей. Мне както захотелось нарочно взять в руки газету, журнал чисто цер­
ковного характера, и я не мог не смеяться,— опять-таки са­
мым наивным смехом, читая тал®, в европейской обстановке,
глупенькие ухищрения или наивные повторения задов, написан­
ные верующими перьями.
М еж ду тем религиозная мысль и чувство вовсе не сдаются в
Европе, а, наоборот, имеются симптомы некоторого несомнен­
ного укрепления их в некоторых средах, между прочим в сре­
де буржуазной молодежи во Франции, Италии и т. п.
К ак бы то ни было, но это хитрое в своей наивности постро­
ение правды небесной, которое оправдьгеает все неправды зем­
ные и даж е слегка реально смягчает их (больше на словах, а
32»

иной раз «делами милосердия»), могло служ ить формой при­
мирения с действительностью для проснувшихся к острой кри­
тике умов, для сердец, начавших содрогаться при виде социаль­
ного зла, которым, однако, впоследствии понадобилось парали­
зовать это содрогание или так или иначе умерить его, чтобы
оно не привело к фатальному столкновению с господствующей
силой.
Если мы возьмем к примеру три стадии подобного исполь­
зования религии в русской литератур>е и выберем для этого Го­
голя, Достоевского и Толстого, то мы получим такую гр ад а­
цию.
'
У Гоголя дело обстоит совершенно наивно. Притюмните зн а­
менитое место из «Переписки с друзьям и», где Гоголь р>екомендует помещикам читать евангелие крестьянам, дабы сии, про­
никшись смыслом слова божия, беззаветно служили помещику
и понимали, что такое служение является целью их сущ ество­
вания.
Я не думаю, чтобы внутри у Гоголя не было известного
изъяна, известаого внутреннего сомнения, может быть, хорошо
скрытого, а, может быть, царапавшего сознание Гоголя лишь
изредка, сомнения относительно того, действительно ли все это
так, и не является ли «слово божие» просто удобньсул для по­
мещиков измышлением?
Прямых данных для этого, насколько я знаю, не имеется.
Ежели кому угодно принимать веру Гоголя за нечто монолит­
ное, он волен это сделать. Но и монолитная вера есть все-таки
внутреннее социальное приспособление к внешней среде, и Го­
голю, окрыленный смехом критический гений которого мог
стремительно привести его в плоскость самого резкого столкно­
вения с самодержавием и помещичьим строем, было в высшей
степени необходимо найти такое прекрасно пахнущее миром и
ладаном примирение с действительностью
Н а другом полюсе взятого нами периода — у Толстого —
мы имеем нечто как будто совершенно противоположное. Т ол­
стой резко отметает православие как таковое, является прял1ым
врагом церкви, не только совершенно ясно понимает, что цер­
ковь играет роль аппарата для укрепления рабства, но именно
за это больше всего ненавидит ее.
Однако, надо помнить, что основной задачей религиозного
приспособления в подобных случаях является все же желание па­
рализовать или, по крайней мере, крайне ослабить возможность
конфликта совести со злом. Толстой оставляет как раз столько
1 Достоевский, подходивший к делу сложнее, высмеивая пророческую
•миссию Гоголя вообще, высмеивает и это место, вкладывая его почти пол­
ностью в уста Фомы Опискина («Село Степанчиково'»).— Прим.
автора.

330

религии, сколько необходимо для оправдания его теории нег.'ротивлелия злу насилием. Мировоззреагае рационалистическое
до кotfцa (если бы Толстой к нему иришел) «и в ко«м случае
не могло бы служить логическим фундаментом для проповеди
этого фактического уклонения от острых форм борьбы со
злом.
Достоевский занимает в некоторой степени промежуточное
положение. Он гораздо менее наивно православен, чем Гоголь.
Т ут уж никому не придет в голову отрицать целые смерчи и
самумы сомнений и мучительных внутренних дискуссий.
Достоевский очень редко опирается на всякие формы орто­
доксии. Важно ему не это: ему важно то углубленное «вну­
треннее» понимание церкви, которое давало ему возможность
даже отчасти противополагать ее государству. Действительно,
у Достоевского церковь не только оправдывает государство
своим существованием, алтарь не только является украшением
и освящением дворца, каземата, фабрики н т. д., но даже пред­
ставляется силой, во многом противоречащей всей остальной
жизни.
Достоевский, конечно, прекрасно понимает, что синод и все
духовенство являются чиновн'икам,и самодержавия, но ему не­
достаточно того, что эти жрецы освящают деятельность мини­
стров и становых приставов. Ему еще кажется, что по крайней
мере лучшие из этих чиновников духовенства и самый «дух»
его в своем роде «революционны».
«И буди и буди»,— говорят у Достоевского вдохновенные
монахи. Что буди? Буди то, что церковь со своей любовью и
своим братством когда-то победит государство и основанное на
частной собственности общество, что церковь когда-то построит
какой-то особенный, почти неземной социализм, в основе кото­
рого будет находиться та соборность душ, которой Достоев­
ский старается подменить когда-то сиявший ему, а потом от­
вергнутый им идеал социализма, который подсказали ему его
друзья-петрашевцы.
Однако, церковная революция протекает у Достоевского еще
Б большем «смирении», чем у Толстого его сектантская, рево­
люция. Это — задание на сотни лет, это — отдаленное буду­
щее или даже нечто потустороннее. Возможно, что как у Тол­
стого, так и у Достоевского, по самой мысли автора гармонич­
ная соборность есть только нормативный идеал или нечто осу­
ществляющееся в вечности, в бесконечности, в метафизической
TI \оскости#
Таким образом, бог, православие, Христос как демократиче­
ское, индивидуалистическое, чисто этическое начало в церкви,—
все это было крайне необходимо Достоевскому, ибо все это д а ­
вало ему возможность не рвать окончательно своей внутрен331

ней связи с социалистической правдой, в то же время преда­
вая всяческому проклятию материалистический социализм.
ти позиции к тому же дали ему возможиость сохралитьглу око верноподданническую позицию по отношению к царю и
всему царскому порядку, в то время как с казового, алтарного
конца в этих церковных ладах можно было разы гры вать все­
возможные фиоритуры. Т аким образом, у него православие
есть глубоко консервативное начало и вместе с тем какой-томаксимализм. М аксималнсты в области религии могли всегда
сказать материалистам: «Вы же не осмелитесь выставить в в а ­
ших программах право на бессмертие. Вы не сумеете требовать
абсолютного блаженства и слияния всех людей в один вседух>
А мы этими прекрасными вкусными вещами можем манипусколько угодно, вы ставляя их за подлинную реальН атура менее трагическая, чем Достоевский, может быть
была бы полностью удовлетворена такого рода хитросплетеяои самоутешалкои. Но Достоевского, бездонно глубокого ге­
ния, грьгзла огромная совесть, тонкая чуткость к жизни. Д остоевскии все вновь и вновь вы зы вает в разных формах своих
врагов, и не только мещанство, не только всякого рода пороки
но прежде всего и главным образам этот проклятый и само­
уверенный материализм. В своей душе он убил его, он похо­
ронил его, он наворочал громадные камни на могилу. Н о под:
этими камнями был не мертвец. Кто-то постоянно шевелится
какое-то сердце громко бьется там и не даег покоя Д остоевT uT Z ’
продолжает чувствовать, что не только социализм вне его, не только развертывающееся русское револю­
ционное движение, Чернышевский и его теории, западный пролетариат и т. д. не дают ему покоя; прежде всего беспокоит
материалистическии социализм, живший в нем самом, ко­
торого ни в коем случае нельзя выпустить из подполья, кото­
рый нужно оплевать, затоптать, забросать грязью , унизить,
сделать в своих собственных глазах ничтожным и смешным.
Достоевскии делает это. Не раз и не два. Он доходит в этом
отношении до неистовства в своих «Бесах^. И что ж е? Про­
ходит немного времени, дым. возражений, грязь инсинуаций
проходят, и вновь начинает сверкать непримиримый диск под­
линной правды.
.
^
. . . Л Т '" ' " ’
™ « а одну минуту в своей последуюJ и, послекаторжнои жизни не чувствовал подлинной веры в
этот свои мистический призрак. Но достаточно было. *п-обы
сш чувствовал по отнош^ию к нему сомнение для того, чтобы
не находить себе покоя. С другой стороны, Достоевский со »сей
присущей ему гениальностью мыслей, чувств, образов воздви­
гал к небу возносящиеся алтари. Чего только тут нет- изощ-

реннеишие софизмы и вера угольщика, исступление «блаженно­
го » и тоикии анализ, подкуп читателей прозорливостью рели­
гиозно мыслящих персонажей, что так легко для поэта, и т. д.
Все-таки вновь и вновь Достоевский с сомнением смотрит « а
свои многосложные построения, понимая, что они непрочны и
'гго одкн сильный подземный удар от движения того скованиого титана, которого он закопал в себе,— и все эти кучи бирю­
лек распадутся.
Вот из такого понятия о Достоевском, кажется мне, нужно
исходить для того, чтобы понять действительную глубину от­
меченного М. М . Бахтиным полифонизма в его романах и по­
вестях. Лишь внутренняя расщепленность сознания Достоев­
ского, рядом с расщепленностью молодого русского капитали­
стического общества, привела его к потребности вновь и вновь
заслушивать процесс социалистического начала и действитель­
ности, причем автор создавал для этих процессов самые небла­
гоприятные по отношению к материалистическому социализму
условия.
Однако, самое слушание процесса теряет решительно всякий
смысл как форма самоутешения, самоуспокоения, разрешения
внутренних бурь, если этому процессу не придать хоть види­
мость нелицеприятности. А выпущенные на волю из внутрен­
него мира Достоевского родившиеся там типы, длинной цепью
рассеянные от революционеров до мракобесов, сейчас же на­
чинают говорить своим голосом, вырываются из рук, доказы­
вают каждый свой тезис.
И Достоевскому это приятно, мучительно приятно, тем бо­
лее, что он сознает, что как писатель он имеет все-таки в ру­
ках дирижерскую палочку, является хозяином, принимающим
все это разношерстное общество, и может в конце концов вне­
сти сюда «порядок».
И то высшее художественное единство, которое М . М. Бах­
тин чувствует в произведениях Достоевского, но не определяет
к считает даже почти неопределимым, есть именно эта подтасов-ка, деликатная, тонкая, боящаяся себя самой, а временами
вдр уг грубая, жандармская подтасовка процесса, идущего в
каждом романе, в каждой повести.
А та неслыханная свобода «голосов» в полифонии Достоев­
ского, которая поражает читателя, является как раз результа­
том того, что в сущности власть Достоевского над вызванз^ыми
И!м духами ограничена. Он сам догадывается об этом, он сам
догадывается, что если перед читателем на сцене своих рома­
нов
может внести вышеупомянутый «порядок», то за кули­
сами никак нельзя будет разобраться, что к чему. Там арти­
сты могут решительно выйти из повиновения, там они могут
продолжить те противоречащие линии, которые они чертили на
333

зримом небосклоне, и начать по-настоящему раздирать душ у
Достоевского.
~
Если Достоевский хозяин у себя как писатель, то хозяин ли
он у себя как человек?
Н ет, Достоевский не хозяии у себя как человек, и распад его
лич>ности, ее расщепленность,— то, что он хотел бы верить в
то, что настоящей веры ему не внушает, и хотел бы опроверг­
нуть то, что постоянно вновь внушает ему сомнения,—
это и делает его субъективно приспособленным быть мучитель­
ным и нужным отразителем смятения своей эпохи.
Н астоящ ая, подлинная апелляция от Достоевского может
быть не к какому-нибудь современному ему писателю и пока
что не к какому-нибудь последующему писателю, а только к по­
следующему времени, к эпохе, когда на общественную арену
выступили новые силы и создалась совершенно иная ситуация.
Однако, и наша ньшешняя ситуация, ставящ ая все пробле­
мы под другим углом зрения, отнюдь не заставляет нас отно­
ситься к Достоевскому равнодушно. Если никто из нас ничего
положительного в Достоевском 1не почерпнет, то ведь мы не со­
ставляем еще большинства в стране, и Достоевским будут воо­
руж аться и болезнями Достоевского будут страдать еще многие
и многие группы и прослойки. Достоевский ни у нас, ни на З а ­
паде еще не умер, потому что не умер капитализм и тем менее
умерли его пережитки (если говорить даж е о нашей стране).
Отсюда важность внимательного рассмотрения всех проблем
трагической «достоевщины».

Д

".

I ▼

I

ТОЛСТОЙ и МАРКС^
Товарищи, моя сегодняшняя" тема, «Толстой и М аркс», вы браиа мною не случайно. В настоящее время у нас, в России,—
а в несколько видоизмененном виде и в других странах,— од­
ними из основных идеологий, разделяющих человечество, явля­
ются марксизм и толстовство. Конечно, никоим образом нельзя
зачислять всех врагов марксизма в лагерь толстовцев. Марксизм,
как известно, есть идеология пролетариата, есть классовая тео­
рия, могучее идеологическое орудие в руках рабочего класса вего борьбе с господствующим классом. Противостоит марксизму
буржуазия со всеми ее разветвлениями и с теми народными
массами, которые в силу своего невежества и социальной рас­
пыленности находятся оод гегемонией буржуазии. Бурж уазия
менее всего может быть обвинена в толстовстве: она, как нам
известно, империалистична; она, залив землю кровью в послед­
нюю войну, готовит новые неслыханные вооружения и ухищре­
ния, i^OTOpbie в следующую войну, нависшую волей буржуазии
над человечеством, должны произвести катастрофу еще не­
сравненно более глубокую и спосо1бную поставить весь мир на
край ги1бели.
Мы, марксисты,— в первую очередь революционные, ед1^нственно истинные марксисты-коммунисты,— ведем беспощадную
борьбу с теми, которые сознательно отстаивают эти хищниче­
ские буржуазные позиции.
^
Идеологически никаких сил за буржуазией нет. Империали­
стическая буржуазия не может сама по себе придумать ника­
кого оправдания своему существованию, своим тенденциям и
тем преступлениям, которые она совершает. В п^леднее время
буржуазия, можно сказать, отказалась от всякой апологетики,
от всякой попытки морально защитить свой звериный облик.
< Публичная лекция, читанная в Москве в 19 2 4 году.
ЗЗГ>

Конечно, угодливые журналисты и сейчас продолжают лить яд
в умы и сердца масс, стараю тся влить туда патриотический
дурман. ^1рав Владимир Ильич, когда он уж е после империали­
стической воины говорил, что, быть может, с новым призывом
оуржуазии под разноцветные знамена отечества еще очень и
очень многие рабочие^вновь окаж утся одураченными патриоти­
ческим лозунгом н пойдут убивать друг друга за интересы сво­
их эксплоататоров; тем не (менее о серьезной идеологической
Ьорьбе здесь не может быть и речи,— есть косность мнений,
теть определенная привычка к цепям, есть недостаточная разбуженность критики. Если бы все это было стерто, если бы
это отошло в ^сторону, то массы увидели бы перед собой ничем
не прикрытыи облик торжествующего зверя и, несомненно,
протиклись бы к нему достодолжной ненавистью.
П равда, есть подсобная идеология у буржуазии, именно —
меньшевизм, то есть извращенный марксизм; социал-демократическии марксиз)м стал тем фиговым листком, за которым бур­
ж уази я, скрывает свой сты д: она сама не решается выступать
перед массами с активной пропагандой каких бы то ни было
овоих принципов,— сна тюсылает для этого социалиста, она
посылает для^этого «марксиста:*^, которого массы согласны слу­
шать, который говорит как будто бы на их язы ке, который н а­
чинает с фразы о классовой борьбе с буржуазией, но который
таким образом начинает за здравие, чтобы кончить за упокой
революции, заговори® рабочему классу зубы искаженным, так
называемым эволюционным марксизмом, который передает в
руки фатальности судьбы ход вещей и взы вает к пролетариату^о терпении, об умеренности и аккуратности.
Меньшевизм с этой точки зрения есть, конечно, наш страшнеишии враг, и мы посвящаем чрезвычайно много времени
борьбе с ним: мы прекрасно понимаем, что уОить престиж мень­
шевизма в глазах масс — это значит массу завоевать. И наша
тактика беспощадной критики меньшевизма, и наша тактика
единого фронта, которую мы сейчас практикуем, и наша тактика
суровой чистки наших собственных рядов от всякого сокгнительного элемента,— все это есть по существу борьба с псевдо­
марксизмом: с меньшевизмом.
Он силен, он является фактически едва ли не главной, по
удельному весу, силой буржуазии. Из передовиков рабочего
класса, из социал-демократического партийного аппарата бур­
ж уази я сумела сделать свою собственную агентуру; она зашла
в виртуозности пользования меньшевизмом так далеко что
умнейшая и старейшая буржуазия мира — английская буржуа^ я — поручила даже меньшевикам правительственную власть
и н а ни одной минуты не ошибалась, думая, что в руках М акдо­
нальда задачи консервативной власти буржуазии отнюдь не
336

:,ьп'Л
потому что это будет только новая
<рорма Оол« гибкого обмана, более ловкого околпачивания раочего класса и создания по возможности иллюзий в недоста­
точно политически развитой массе, что ведь Британией правит
сам рабочии. так чего же еще мо1Жно требовать! Т ак точно, как
в течение последних полутора веков буржуазия «адувала народ
яри помощи демократизма вообще, создавая иллюзии всеобщего
голосования и мнимого выбора правительства массами, в то
время как правительство было неизменно буржуазным, делало
волю меньшинства и сковывало волю большинства, так и те­
перь, в новой стадии, буржуазия пытается создать социалисти­
ческое правительство, рабочее правительство с тем, чтобы и
здесь, точно так же как под знаменем демократии, фактически
утвердить незыблемо свою власть.
Товарищи, все же толстовство есть то миросозерцание, кото­
рое должно стоять на втором месте в числе этих наших допол­
нительных врагов: оно не имеет очень большого влияния на
пролетариат, но оно имеет сильнейшее влияние на интеллиген­
цию и, что ,в некоторых случаях важнее, оно может оказаться
нашим конкурентом в воздействии на лучшую часть крестьян
не только в пределах Европы, но и в глубинах Азии. Я при­
веду два маленьких примера, чтобы показать, в какой мере тол­
стовство ^гвляется нашим конкурентом в деле завоевания этих
чрезвычайно важнейших союзников трудовой интеллигенции и
трудового крестьянства.
'
Во Франции существует крупный писатель Ромен Роллан,
автор многих романов, повестей и публицистических работ, ко­
торые приобрели ему европейскую известность. Когда Р. Рол­
а н у было лет двадцать пять, он написал трогательное письмо
Толстому, где он называл себя его духовным сыном, просиЛ его
благословения и указаний. Толстой понял по искреннему и
талантливому тону иисыма, что ему говорит не первый попав­
шийся, он чрезвычайно внимательно и пространно ответил
Р. Роллану. Недавно я читал в одной посвященной Р. Роллану
^ а т ь е ^акую , не ^лишенную знаменательности, фразу: «Лев
Толстой был папой мировой интеллигенции и, сходя в гроб,
рукоположил на этот пос^ Р. Роллана».
Действительно, к Р. Роллану еще до войны,— а в особенности
во время воины, когда он занял строго пацифистскую пози­
цию,—•*посылали письма, к нему приходили ходоки со всех
стран европейского и внеевропейского мира. Р. Роллан и сейчас
претендует на то, чтобы откликаться на всякие политические со­
бытия. Недавно был факт — столкновение, острое столкновение
между испанским фашистом Де Ривейра и крупнейшим испан­
ским философом Унамуно. Правительство выслало Унамуно из
Испании в Африку или на какие-то острова. Р. Роллан раз22

А. Луначарский

разился интеллигентской буллой по отношению к Д е Ривейра*
П равда, и буллы настоящих пап казались не всегда особенно
грозными тому или другому народу, и нужно дум ать, что бул­
ла Р . Роллана отскочит от медного лба Д е Ривейра, но все
же газеты мира, вплоть до самых консервативных, напечатали
это письмо Р. Роллана. Оно подняло большой шум и показало,
что моральный вес этого человека очень велик и сейчас.
iB про>шлом году или около двух лет тому н азад Р. Роллан
написал письмо другому крупному представителю французской
интеллигенции, автору книги «В огне», Барбюсу, нашему това­
рищу коммунисту, блистательно даровито:му писателю, написав­
шему книгу о войне, переведенную на все языки мира и без­
условно сказавш ую о ней самую жестокую и самую прямую
правду.
Б^рбюс упрекнул Р. Роллана ib том, что он не понимает всей
важности организации насильственного переворота, организации
народных сил п р о т и в силы буржуазии; он грозно ему пред­
сказы вал, что вооруженная до зубов бурж уазия сохранит в
своих руках всю ту цепкую организацию, при помощи которой
она не упускала из-под своего влияния ни одного солдата и з а ­
ставляла их питать своим телом вшей и умирать под шрап­
нелью, вести братоубийственную войну; что всем этим бурж уа­
зия может погрузить народы в такое же бедствие вновь и что
никакими хорошими словами, никакой проповедью, никакими
принципами здесь ничего не изменишь; что против этой силы,
адской силы буржуазии, можно выступить только с оружием в
руках и что тот, кто не готовится сопротивляться, кто не гото­
вится вырвать из рук этого разложившегося, гибелью челове­
честву грозящего класса власть, тот является изменником делу
человечества. И Р. Роллан с блеском толстовской аргументации
выступил против Барбюса с защитой чисто пацифистских по­
ложений. Одна часть европейской интеллигенции аплодировала
Р. Роллану в силу своего убеждения, потому что она считала,
что пацифистская позиция, позиция непротивления злу и наси­
лию есть единственно правильная, что она рациональна, что
только этой добротой, этим идеализмом может быть провозгла­
шен «божий мир» на земле и может быть на самом деле исклю­
чена возможность войны. Д р угая часть аплодировала Р. Рол­
лану лицемерно. Она прекрасно понимала, что подобным уче­
нием можно продлить годы власти буржуазии, что оно являет­
ся великолепным защитительным аппаратом для буржуазии, что
она может спокойно, как за каменной стеной, управлять стра­
ной, пока господа толстовцы и роллановцы будут стоять на
своей позиции. Непротивление злу — это есть выгодная форма
оппозиции, по крайней мере бесконечно более выгодная форма,
чем «оппозиция» революционная.
338

Другоп пример. Д ля нас сейчас чрезвычайно важно не толь­
ко то, что делается на Западе,— для лас важно и то. что делает­
ся на Востоке. Одной из замечательных заслуг Владимира
Пльича было именно то, что он указал на неразрывную связь,
пролетарской революции с крестьянской революцией в А зии.
еииальнои мыслью Владимира Ильича было то, что европей­
ский пролетариат сможет победить буржуазию,— при наличи>§
разврата и закупленности верхов пролетариата меньшевистской
тактикой, только в том случае, если социальная революция
передовых стран совпадет с революцией бедноты стран коло­
ниальных и полуколониальных; поэтому мы одинаково чутко
относимся к тому, что делается на Западе, и к тому, что де­
лается на Востоке.
Гигантским резервуаром человеческих сил является Индостан!
с его туехсотмилл1ио(н1ным1 наоелени1ем, с населвним, в два с по­
ловиной раза превосходящим население нашего СССР, втрое
большим, чем население Соединенных Штатов. Этот колоссаль­
ный человеческий резервуар переживает сейчас определенное
кипение. Всякие русла прокладывает себе индусская революциотная мысль: там есть и коммунисты, но, в виду сравнитель­
ной неразвитости в Индостане индустрии, коммунисты поКа
представляют небольшую закваску, которой в будущем пред­
стоит оказать свое действие на националистическое движение в.
Индостане, захватившее огромное большинство туземного насе­
ления, передовые слои крестьянской массы, поскольку она т я ­
жестью положения втягивается в анти-британскую политику..
Вот эта националистическая толща разделяется на два течениям
с одной стороны, активное, которое готовит национальное вос­
стание, где между прочим имеется большинство политич'вски
мыслящих мусульман Индостана, а с другой стороны, с преоб­
ладанием адептов старой индусской культуры, движение Ганди.
Ганди приобрел в Индии популярность святого; Ганди вырос
в грандиозную фигуру вождя значительнейших масс Индоста­
на. Его тактика — толстовская тактика: конечно, есть разница
между Толстым и Ганди, но только в деталях,— в общем этй>
настоящий индусский Толстой. Как видно, там идет дело о
том, за кем останется победа: за мирным приспособленчест­
вом — культурным движением, самым острым проявлением кото­
рого является бойкот английских товаров, или за организацией
вооруженного восстания масс против британского владычества.
Вот я взял эти два примера из разных областей, и из них
ясно видно, что мы боремся главным образом с меньшевизмом,—
поскольку дело идет о важных для пролетариата союзных си­
лах, постольку приходится считаться с толстовским влиянием.
Вот почему интересно разобраться в отношениях, существующих
между толстовством и марксизмом.
09*

33»

I

Как социальное явление толстовство — не новость: во всех
тех случаях, когда появляется новая общественная формация —
концентрация капитала, значительное богатство, рост торговли
и промышленности,— когда
это проникает в какую-нибудь
ст^ н у, там появляется движение, подобное толстовскому.
Остановлюсь на одном таком движевши очень древнем и на
двух-трех примерах из новейшей истории.
Не напрасно называют Толстого пророком,— он в высокой
степени похож на пророков библейских, потому что он являет­
ся, несмотря на тысячелетия, отделяющие его от пророков,
покорением их, по-скольку повторяются те же самые условия.
' Чем объяснялось появление этих народных трибунов — бнблеиских npopoKoin, начиная со сказочных образов Илии и Е ли­
сея и т. д. до пророков ближайших к нашей эре? Оно объясня­
лось тем, что еврейский народ, первоначально номадный,
потом постепенно осевший и превратившийся в земледельче­
ский, подвергся воздействию окружающей культуры , был в т я ­
нут, с одной стороны, в естественный процесс концентрации зе­
мель, Jкoтopaя всегда происходит в земледельческом быту, а с
другой стороны— в широкий торговый оборот и стал расслояться. в еврействе по*явилась аристократия, сложивш ая посД'епенно монархический образ правления и наживавш аяся за
счет беднейших братьев. Она перенимала нравы торгово-земле­
дельческих стран и вместе с тем ту религию, которая соответ­
ствовала этому земледельческо-торговому быту, религию Перед­
ней Азии, представлявшую собой культ плодородия земли,
культ Баалов и А старт со всей относящейся сюда пышностью*
к развращенностью, чрезвычайно заманчивой и увлекательной
для людей обеспеченных и представляющей собой много кул ь­
турной ^красоты, много пышности и виртуозности ритуалов.

Еврейские богачи увлекались вот именно этой пышной сто­
роной так называемой «языческой» религии и отходили отпервобьггной простоты. Одновременно с этим шло пожирание до­
мов вдов и сирот, проникновение пышности, пурпура и виссо­
на, винопития и разного рода ароматов, золотых украшений
и т. д., культа женской красоты, грации, развращенности и <угступления к чужеземным богам.
Все это была характеристика
противоположного
класса
*
1 - -------------W
о
а*
зарождающегося капитализма, но капитализма очень первобыт­
ного, торгового,— о подлинном индустриальном капитализме
не могло быть и речи. И вот республика номадов, скотоводче­
ская масса, резко протестует против этого нового, гнетущего ее
порядка. Лучшие люди выступают с прямым политическим про­
тестом. Низы протестуют против нравов господствующего
класса: они резко его осуждают; они заявляю т, что старина с
ее относительным равенством, с ее добрососедскими отношенияЯ40

ми и всей простотой быта, который был ей свойствен

есть

'воГ„ый'"бог‘’' “ ™” ' ' ' ' ’" ° ' "

™ВИО«а^ь„ый бог.
древний Израиль, бл»Правду, а все другое — отступничество от негр,
хватались, потому что по тогдашним вре­
менам иначе слово человеческое ничего ле могло значить: не
народом, а одержимые в полуэпилел^
тическом трансе, провозглашавшие какие-то чудодейственные
слова, в которых видели говорящего через них духа. Иначе
действовать на массы; все принималось в аспекж
анимизма, воздействия на жизнь незримой мощной силы.
CITO было серьезным протестам. В чем он заключался? В з а ­
щите существующего, д^же в стремлении яовернуть колесо
истории назад; но при этом независимо от ссылки на б б га
нужно было анализировать это прошлое, нужно было его ппославить, представить в более сладостных и достохвальных чер­
тах, а следовательно, нужно было превратить его в идеал, нуж­
но было поставить его не позади себя, а отнести вперед, tm
есть прежнии порядок, который кажется желанным в идеали­
зированном виде, освященном виде, нужно было поставить, как
ИД'^Л, к которому должно стремиться.
Этим идеалом было мелкобуржуазное, мелкомещанское, мел­
кокрестьянское довольство, когда каждый под кущей, под своё^й
смоко^И11еи, каждый питающийся от трудов рук своих вокрзгг
горы Сиона находился бы в полных добрососедских отношениях
ко всем, а в силу этого божия правда и благосостояние воцари­
лись бы, о каких бы социалистических идеях и проектах npopqjsH
ни говорили; да откуда бы их взять? Они говорили о равенства,
о парцелляризме в небольших хозяйствах. Это был кулацк1<кидеал,^ но кулацкий идеал в высшей степени развернутый, ку­
лацкий не в смысле эксплоатации, а в смысле крепких хозяичиков. Им кажется, что когда они живут в довольстве и добро­
соседских отношениях, мирно живут в идеале, то это равно­
сильно перевороту на всем земном шаре: даже волк может па­
стись вместе с ягненком, лев не тронет младенца и т. д. Тогйа
мир охватит всю землю, ибо добрососедские отношения мирно
живущих своим трудом обывателей провозглашаются за основ­
ную, единую, незыблемую, важную и божию правду.
Перенесемся теперь гораздо ближе к нашему времени.
Ф р а н ц и я . Ф ранцузская революция объясняется, как вы
знаете, ростом капитализма. JKo времени французской револю­
ции французская буржуазия созрела не только для того, чтобы
потрясти основы и господство двух высших сословий, но она
вместе с тем одновременно с этими сословиями страшною тя­
жестью легла на крестьянство и мелкое мещанство. Францз:^ская революция сама по себе составляла сложное течение:
311

круггаая б ур ж уази я стремилась завоевать конституцию, сде­
латься господствующим классом, а, с другой стороны, мелкая
б^уржуазия временно столкнула крупную буржуаз<ию и, опи­
раясь на всю массу мелких собственников и лишенной соб­
ственности бедноты, плебса, почти пролетариев, смогла осуще­
ствить конституцию 1793 года и продвинуться очень далеко в
смысле демократизма. Это объясняется именно тем, что под
духовенством и раззолоченным дворянством шел слой крупной
буржуазии, а нод слоем крупной буржуазии — недиференцированная масса, которую можно назвать до некоторой степени
«народом», потому что т у т смешались интересы крестьянства
и городской бедноты всех разновидностей.
К огда готовилась революция, то крупная бурж уазия нашла
•своих представителей в лице интеллигенции, в лице верхов
интеллигенции, интеллигенции более или менее устроившейся,
дризна1нн0й, ведавшей делом общественного М1нения. Передовою
частью этой интеллигенции были энциклопедисты. Энциклопе­
д и с ты — Вольтер, Дидро, Даламбер, Гельвеций, Гольбах — ве­
рили в цивилизацию, в кул ьтур у; они полагали, что дальней­
ший рост индустриальных богатств, научных знаний, земледе­
лия приведет к расцвету на земле, что нужно покончить с не­
рациональным строем, вытекающим из средневековых предрас­
судков, и на основании последних слов науки построить чело­
веческую жизнь.
f io мелкая бурж уазия не так об этом думала. Она с большим
^^•егодованием смотрела на эту пышность, на науку, на искус­
ство, поскольку оно ей только сулило, но ничего не давало, а в
первую очередь служило росту мануфактуры, крупной торговли,
развитию большого капитала, который ее душил. Вся эта ци­
вилизация в сущности гнездилась по пышным отелям, образ­
цовым имениям или большим промышленным заведеииям, м а­
газинам крупной буржуазии. Поскольку швейцарский часов­
щик, полупролетарий, всю жизнь служивший секретарем или
полулакеем, спасавшийся от ареста полиции, искавший убежи­
ща, Жан-Жак Руссо, непосредственное порождение мелкой бур­
жуазии, никогда не выходивший из ее среды, постольку он про­
должает линию библейских иророков в другой редакции, он
говорит: «это от сатаны, э т о — Каиново начало». Ваши богат­
ства, ваш блеск, ваша цивилизация, ваше искусство, ваша
наука,— все это не нужно, нужна на земле одна правда. В чем
она заклю чается? В равенстве. Установим хозяйственное ра­
венство. Равные хозяйчики должны войти в договор лрут с
другом и на основании его создать государственный строй, ко­
торый соблюдал бы равенство каждого, при котором ни одна
единица меньшинства не смела бы протестовать против боль­
шинства. Такой строй принципиального господства большин­
342

ства, господства равных, по мнению Жан-Жака Руссо, является
настоящим раем. Сюда он вливает идеалистическое содержание:
тут люди воспитываются согласно природе, здесь возвращение
к прекрасному человеку, которого создала природа, но испор­
тила цивилизация; зд,есь обновленная подруга-женщина, под­
ходящая просто, по-матерински, великодушно, с грацией живого
цветка к своим задачам, а не бездушная кукла, какою представ- •
ляется цивилизованная женщина тогдашних верхов буржуазии
и аристократии. Он открывает своего бога, он говорит; «Ктото в моем сердце говорит, что люди должны быть равны. Ктото говорит, что мы обретем великое наслаждение в живом тру­
де, в единении с природой. Это — голос бога, который не нуж­
дается ни в каких храмах, который живет в сердце ка1Ждого
человека. Если ты, человек, перестанешь эксплоатировать ближ­
него, сделаешься честным тружеником на земле, то услышишь
в своем сердце голос божий».
А н г л и я . Несколько позднее, в ту пору, когда уже не
мануфактура, не торговый капитал шел, а железной поступью
шла машинная индустрия, фабрично-заводская индустрия и
когда под ее чугунными стопами хрустели косточки изгоняемых
из своих изб крестьян, изгоняемых кустарей и мелких конку­
рентов, в это время подымает свой голос английский пророк —
Карлейль, и мц слышим у этого Карлейля те же самые ноты.
Он говорит: «Вы восстаете против барина, замка, против фео­
дальных отношений, но во время феодализма барин должен
был заботиться о своих крестьянах, у него было к ним живое,
отеческое отношение, потому что это был егр скот, который
нужно было кормить, холить, потому что, поскольку он не забо­
тился бы о нем, постольку он сам становился беднее, а ваше
отношение абсолютно бездушное,— вы в кратчайший срок ста­
раетесь выжать из бедняка, из эксплоатируемой вами «фабры»
все соки его организма и перелить в лишнюю золотую монету;
вы берете беспощадно детей и эти детские жизни бросаете в
ваши машины, чтобы получить оттуда дешевый миткаль. Какюс
право вы имеете говорить, что вы либеральны, что вы за сво­
боду, что вы чем-то оправданы в вашей борьбе со стариной?
Старина была лучше, потому что тогда жили по-божьи, а что
такое бог и божьи заветы? Это заветы добрососедских отноше­
ний. При упорядоченных отноше1ниях не надо конкуренции, без­
душного отношения друг к другу, не надо бухгалтерии, вычи­
слений, барьгшей, борьбы, в которой сильный побеждает сла­
бого и думает, что так и нужно. Надо вернуться к первобыт­
ной системе человеческих отношений, надо вернуться к органичческому существованию, к любви по отношению друг к другу».
Это все, по мнению Карлейля, предполагает религиозность,
все диктуется внутренними чувствами человека, которые заглу­
343

шены лязгом машии, фабричным свистом и звооюм считаемых
.монет.
Я мог бы привести, конечно, бесконечное количество тако го
рода примеров, но вы видите, что повсюду, когда происходит
или ускоряется процесс продвижения новых начал цивилиза­
ции, всегда старый мир выдвигает из своей среды своих ге­
ниальных сынов, которые протестуют против нового мира, опи­
раясь на старую традицию, но идеализируют ее, представляя
не такой, какой сна была, а рисуют ее в самой идеальной
форме.

Присмотримся немного с этой стороны к толстовству как к
социальному учению; мы сразу увидим, что толстовство — это
как раз, так сказать, пророческий взгляд на вещи, если разу­
меть под пророками именно трибунов реакции, революционеров
реакционных, то есть людей, которые революционно подымают
знамя бунта против капитализма, но не во имя грядущего, а
во имя прошлого или иногда во имя прошлого, которое в преобра)з^)ванном виде проектируется вперед, как будущее.
Действительно, Толстой идеализирует деревенские отноше­
ния по сравнению с городскними. Этому большому барину орга­
нически противно все буржуазное, ему противна индустрия, ему
противна торговля, ему противна бурж уазная наука, ему про­
тивно буржуазное искусство, в с е — от мелкого мещанства, от
мелкого чиновничества, которое он по-барски презирает, д б тол­
стопузого купца, до чванного своей наукой какого-нибудь док­
тора медицины или какого-нибудь инженера, или изящной ба­
рыньки, или вообразившего себя способным управлять зазн ав­
шегося министра,— все ему одинаково противно, все это не ст
того мира, с которым он был бы согласен жить в полном еди­
нении.
Можно было бы сказать, что первоначально социальный про• тест Толстого,— мы перейдем потом к его личному, индивидуалиному иротесту, им)еющему тоже в конце концов социаль­
ный характер, который сказался в его философском учении,—
социальный протест Толстого есть протест барина против Колулаевых и Разуваевых, против пришествия чумазого качиталиста;И чумазого интеллигента-разночинца; но этот великий ба­
р и н — Толстой ищет учения, которое дало бы ему возмож­
ность жить, подобно Шеншину, который в качестве поэта Ф ета
писал вирши, а в качестве Шеншина был крепостником. К ак
Фет-Шеншин, и он не прочь был поддержать дружбу с дру­
гими барами, которые стояли на точке зрения реакции, но самто он великолепно сознавал своим гигантским умом, что проповедьгеать барина — это во всяком случае бесцельно и без­
надежно и не дает внутреннего удовлетворения. Об этом внут­
реннем удовлетворении придется еще поговорить сегодня. По344

ч

этому, возвеличивая деревню, он прекрасно сознавал ее поляр­
ность. Что такое деревня? Барин и мужик.
Возвеличивать барина никак нельзя, потому что это значит
возвеличивать чужеядного члена се — хищника; барин живет
чужим трудом. О каком равенстве может быть речь, если про­
возглашать пр>е1жде всего начало барства, это начало, в кото­
ром лежит черта хищнической эксплоатации, которую Толстой
старается установить как главное клеймо, как основное прокля­
тие ненавистной ему буржуазии? Но мужичок»—другое дело,
он очень сродни хорошему, доброму барину, который и « а за-’
валкнке с мужичком посидит и покалякает; оказывается, что они
приблизительно одинаково думают о необходимости урожая, а
том. что какие-нибудь банки суть ростовщические лавочки,
кулаки — кровососы и т .д .; по отношению ко всякой моральной
и хозяйствеиной стороне им есть на чем сойтись, если не заго­
ворить прямо о том, что их разделяет.
Все то, что Толстой мог, как идеальное, противопоставить
буржуазному городу,— это было крестьянство как совокзгп*
ность мелких хозяев, из которых каждый с своей семьей жи­
вет трудом рук своих, никого не обижая, живет от рождения
до смерти, выполняя свою прямую обязанность сажать капу­
сту, есть капусту и вновь сажать капусту.
Это полезное жнтье-бытье крестьянское наполняется внутрен­
ним светом и огромным содержанием. Мы сознаем, что такой
человек выполняет высшее предопределение, что он, не обижая
никого и устанавливая мир на земле, тем самым, в сущности
говоря, приводит к внешнему выражению великую правду о
мир>е, любви и ладном сожительстве. Осуществил ты его,— и
твоя душа наполняется сознанием громадного покоя, который
и есть по существу успокоение в боге, и самая смерть тебе
тогда не страшна, потому что ты не носишься с собой, с своей
собственной личностью, потому что ты не эгоист, не хищник,
гы живешь, как живет растение, и так же спокойно отцветаешь
на лоне того целого, того великого «всего» — «все-бога», из
которого ты родился и в который отходишь. Это есть^ подлин­
ное счастье, это есть тот социальный строй, который нужно
рекомендовать.
Когда Толстой рисовал утопии,— а он как худогкник прибе­
гал для этого к метафоре.— он изображал грядущий тереворог
с большой гениальностью, так, как он сделал это в «Сказке об
Иване-дураке». Иван-дурак заявляет, что он ссориться ни с
кем не хочет, и когда чужестранцы приходят в страну Ивановдураков и хотят ее завоевать, они не сопротивляются. Они го­
ворят: ну, бейте, покоряйте, порабощайте нас, мы не будем
сопротивляться и кончен бал!
Утопичность этой идеи бросается в глаза сразу. Совершенно

иь

ясно, что здесь какая-то внутремняя коренная ошибка, корен­
ное заблуждение, о котором я еще скаж у, потому что есть среди
людей хищные и есть жвачные люди, и ясно, что проповедь^^
жвачных отношений, проповедь непротивления есть проповедь
на пользу хищникам и что такой чужеземец, придя в страну
Иванов-дураков, будет очень рад и скаж ет: хорошо, я на ваши
шеи сяду и буду на вас ездить и* буду эксплоатировать и вас и
детей ваших.
И вот, когда Ганди проповедует в Индии сопротивление
британскому правительству,— это очень хорошо, но когда он
проповедует сопротивление в такой форме: вас учат сопротив­
ляться с оружием в руках, а вы сопротивляйтесь путем долго­
терпения,— тогда Ганди фактически обезоруживает индусских S
Иванов-дураков и превращает их в подлинных дураков. Бри- I
танское правительство может сердиться, когда Ганди пропове­
дует, чтобы не покупали британский ситец и сырье; но норовит
использовать Ганди: пусть не покупают ситец, но терпеливо
сносят все другие неудобоноснмые бремена, которые угодно
британскому правительству возложить на индусских Ивановдураков.
Но Толстой полагал иначе и думал, что такая утопия может
осуществиться.
Я хочу отметить одну черту. У Толстого есть внутреннее
биение, раздвоение; будучи великим художником, а не простым
публицистом, из тех, которые могут обманывать себя, прини­
мать за чистую монету то, что оии говорят,— он прекрасно по’нимает, что, в сущности говоря, внутренним содержанием со­
циальной картины, которую он рисует как идеал будущего,
является уже прошлое, и он делает в этом отношении прекрас­
ное признание в знаменитой «С казке о зерне с куриное яйцо».
Вы помните, что находят какой-то предмет с куриное яйцо ве­
личиной; никто не знает, что это такое; зовут старика; прихо­
дит дряхлый хромой человек, из которого песок сыплется;
спрашивают его, что это такое. «Я не знаю,— говорит,— но у
1меня жив отец, позовите ^его, он, должно быть, знает». Посла­
ли за отцом; за отца его сразу и не признали, он мужик кр>епкий, бодрый. Вошел он, посмотрел. «Н е знаю,— говорит,—
спросите у моего отца, он еще ж ив». Позвали и его отца,— тот
совсем молодец-молодцом, почти молодой человек, никакая
ч:мерть не берет. Взял, попробовал на зуб и говорит: «Д а это
зерно! Т акая пшеница у нас была».— «Почему такая пшаниц а ?»— «М ы агрономов не знали, наукой не занимались, вели
хорошее крестьянское хозяйство, земля и рожала».
Таким образом, Толстой прямо апеллирует к золотому веку,
мнимому, никогда не существовавшему, и прекрасно это сам
понимает. У Толстого есть некоторые социальные иллюзии, коГ]46

горые заставляют его думать, что Иваиы-дураки как-то пере­
тр ут своих завоевателей, этих хищников. У них нервы, что ли,
окажутся кре1пч€1 Вроде того, как в христианском представле­
нии: ударили тебя й левую ланиту, ты подставь правую, уда­
рили в правую,— ты опять левую, опять правую, опять левую,
М0(жет, обобьет руки, скаж ет; эх ты, чорт, какое долготерпение,
ничего НС поделаешь; даже усомнится после этого, почешет
затылок, скаж ет: может быть, неправ я, может быть, тут
силон господней оказался мученик, оттого такое и долготерНечто подобное и у Толстого. Толстой верит, что при таком
’непротивлении совестно станет человеку насильничать, верит,
■ что можно хорошими словами, поддержанными подвигом тер­
пения. так сказать, побудить злодея к тому, чтобы в нем
проснулось настоящее божеское начало.
Владимир Соловьев, который был большим мистиком и почти
православным человеком и стоит в этом отаошении более на­
право от нас, чем Толстой, имел с Львом Николаевичем бесел у. в которой пришел прямо в ожесточение.
Толстой доказывал, что ни при каких условиях нельзя пу<кать в ход насилие.
„
__ _
Д а как же та-к. а если вы видите, что какои-нибудь него­
дяй истязает ребенка, ну, что вы сделаете?
— Уговаривать его буду.
— Если уговоров не слушает?
— Еще буду уговаривать.
Он замучает ребенка на ваших глазах.
— Н у, значит, такова воля божия.
Потому что употреблять насилие нельзя ни при каких усло­
виях. Упорство, сектантстсое упорство, которое проистекало из
веоы. что этим путем можно переговорить людей.
И не только один Владимир Соловьев приходил в раж от
этГх слов. Действительно, можно в конце концов выскочить
из всякого «христианского» терпения, слыша подобные утвер
* Прекрасную сатиру на Толстого создал Щедрин в знамени­
той сказке «О карасе-идеалисте и ерше». Под ершом колючим
описывает Щедрин реалиста, человека себе на уме, который
знает где раки зимуют, а идеалист-карась, философ, все растаб ар и ^ аеТ с ершом на всякие высокие темы. Ерш и говорит:
Х Г о л ю я тебе иглой нузо, потому что о^еиь уж то.™о от
твоих разговоров. Никогда эти разговоры ни к чему Д»бро«У
^Г п р и во дят, а вот заглянет скоро щука в нашу заводь, она
т к п о к а ж е ; . . - . А что такое щука? - говорит к а р а с ь .- Я
Гн?ю т а к « слово, что она обалдеет « обратится в мою веру»,
смолиш ь, щука и явилась. Карась к „ей: . А знаешь ты.

щука, что такое п р а в д а ? » Щ ука до того удивилась, что по­
тянула в себя воду и проглотила карася.
Это верно, так и бывает всегда. Ф актически совершенно не­
вероятна утопическая вера в то, что возможно через посред­
ство мирной пропаганды переделать. мир.
Очень странно на первый взгл яд , что такой человек, как
Толстой, не ставит перед собой некоторых первоначальных з а ­
дач. Он полагал, что в каждом человеке имеется искра божия,
«скр а до'бра, которую нужно уметь р аздуть, иа которую нужноуметь подейстЕ-овать, и что этим путем в конце концов он и
ученики е.го смогут переделать мир. Он так думал, как социаль­
ный реформатор, но потом мы увидим, что он был не только
социальным реформатором. Он ставил высоко евангелие, он
ставил высо-ко и Конфуция и других мудрецов, но особенно
евангелие и Иисуса, в историческую личность которого крепковерил.
Удивительно, почему Иисус, евангелие, первые апостолы, ко­
торых так обожал и так высо1^ ставил Толстой, почему они
Н1И капельки человечество не переделали? Прошло около двух
тысяч лет, а человечество, по мнению самого Толстого, оста­
лось таким же преступным, чванным, погруженньпи во всевоз­
можные пороки. Почему же нам надеяться, что Толстой с его
учением за другие две тысячи лет добьется большего? Е1сли
более сильные, каким признал он Иисуса, не могли, то не смо­
гут сделать и другие. Сколько мир стоит, социальная неправда
существует, все время возникают проповедники и говорят свои
карасьи слова, и вое время их либо игнорируют, либо прогла­
тывают, а щучье царство стоит себе непоколебимо.
Теперь мне нужно подойти к толстовству с несколько другой
стороны. Все это кажется нелепым, если излагать это как соци­
альное учение, но это было не только ооци1альное учение, это
была ж аж да найти внутренний мир для сгшого себя и вместе
с тем1 найти путь к этому внутреннему миру и преподать
этот внутренний мир всем жаждущ им.
Толстой как барин, и высококультурный барин, страдал не
только от зловония этой самой чумазой культуры, он страдал
еще от страшной болезни — индивидуализма.
Толстой был невероятно ярко выраженная личность, поэто­
му он и мог сделаться великим художником, и как великий ху­
дожник был наделен необыкновенной, по сравнению с нормаль­
ной человеческой степенью восприимчивости ко всем внешним
впечатлениям, огромной глубиной эмоциональных переживаний.
Это был человек огромных страстей, и жизнь доставляла ему
безумное удовольствие.
Я мог бы привести множество красноречивых страниц, где вы
чувствуете, какое блаженство для Толстого жить, ощущать
348

'гепло и холод, запах и вкус, видеть перед собой природу, с ка­
ким наслаждением он рассказывает о том растении, которое из­
били, иссекли со всех сторон и которое все-таки хочет жить во
что бы то ни ст^ло, сопротивляется.
Жажда жизни, самоутверждения была у Толстого поистине
исполинская, и этот маленький по росту человек производил
впечатление кипучего источника энергии. Может быть, никто
так хорошо не дал живого портрета Толстого, как Максим
Горький, который с чуткостью большого художника сумел вос­
становить не елейного старца вроде «господа бога-отца», 'а
подлинного Толстого, кипящего страстью, с вечным скверно­
словием на устах, с энергичными нецензурными выражениями,
с ненавистью по отиошению к несогласно мыслящ1им, готавюи^о
лезть в спор, противоречащего самому себе, потому что потом,
после 0(Н кое-как выравиивал эти противоречия, ню внутри его
клокотали безумные противоречия. «Это не человек,— говорит
Горький,— а 1^олдун какой-то по силе ума, по богатству р есур "
сов духовных!»
Если каждый человек хочет жить и не хочет умереть, тотем
более интеллигент, у которого - личность выпирает на первый
план, который живет своей оригинальностью; если он худож­
ник, адвокат, врач, это есть его орудие завоевания определен­
ного социального смысла своего существования; такой интелли'
гент больше дорожит своею жизнью и больше боится смерти;
он с тоской обращает свои взоры к крестьянину, дика|рю, к
животным, которые не боятся смерти.
И Толстой с напряженной жизнью, бьющей фонтаном, как
гейзер, о со б © 1Ш о любил жизнь и боялся смерти. Это в н е м до­
минирующая н о та— неистовый страх смерти. Как это так бу­
дет, что прекратится э'тот чарующий поток жизненныз^ впечат­
лений,— это великая проблема для Толстого. Как найти мир,
не обуреваться ужасом того, что все проходит, все т ^ е т , все
тает, ничего на самом деле не существует, ни я — Лев Толстой,
ни окружающие дорогие люди, ни природа, ничего нельзя оста­
новить, все изменяется, разрушается, все есть беглый призрак,
образ, написанный на дыме.
«Я это сознаю, сам вижу, как я таю, как жизнь бежит у
меня между пальцами. Всегда можно видеть, как «это» пробе­
жало, промчалось, и нет ничего, нуль, дыра, небытие».
Это мучило его несказанно, и в дневнике он вечно к этом^
обращается. Когда он прочел дневник одного западноевропей­
ского писателя, А миэля; ни о чем не говорившего, кроме как о
страхе смерти, он сказал: «это настоящий человек, это великая
■ проблема». Человек, который может забыть о смерти, это, по
мнению Толстого, уродливый человек, это тупой человек, не
ставящий себе центральной проблемы, но, может быть, и сча349

уж а?с1о ти
быт ь c n o S
^ см ерти я?

*'°U ®

"Р"^Р»''
°

з^крь'ть глаза н а
перед глазами, «е л ь з я
' ’ле же искать этого

* ' Владимир Соловьев, искал его а
У тебя fifcru
в то, чему учит церковь.
У тебя бессмертная душа, что там сомневаться!
как
слишком умный человек, он и после того.
сГк
лестницу, по которой подобралД
ессмертия, более или менее еще сомневался.
У него « а самых последних страницах дневника есть заметки-

п
^ ™ Г я " сс твердой верой в бога, знаю, что
неверии,.,
“ чаюм
проснулся
все, чего
д в Г ™ я " ’'^Ст''^™"'‘'”°
сам ьГ п ^ле^и Г Х ".

оказанную помощь». И через
°бУРеваюсь»... и т. д. д о

• Н адо было эти Сомнения вдвинуть в какое-то другое оуслотут наступает большая работа для этого самого ба^ш а
дуальногт
старающийся победить свою и’ндивиидеале х о и с т и С ’^ '" 'г ч !''"
"’’™- « « ’‘“Д"’' Успокоение в
дяше смеп™
рассуждает: все в мире бегло, прехоxo S m ee в ^ г ; ,
«езыблемое, непре"
равное; если бы что-то подобное можно

пГлепи'тьТ;
т"'"" вечному, непреходящему,
“'"‘"'О'’ « -мвсегда
у прилеп^Гся
рилепиться к этому
себе оав
ному
это значит найти спасение. Найти в себе такое вечн<£ —
значит наити в себе бессмертие. Стало быть, надо “ скатТ Во
обще веру, скажем, ту, которой учит православная церковь
кой'’Тожью !” " ‘’'

"сточенное, зараженное вся-

Вы знаете. Толстой был беспощадным врагом цеокви в с я
г™Гзк“Г ° Г “
^
” м алень^м и з е ^ т ^ " ;
лазками посмотреть иа вещи так, чтобы прожечь их как купоросом. Он шел в театр на Вашера и писал о том, ч™ в и д ^
и все выходило так глупо,что всякий говорил себе как я « о г
сидеть и думать, что. это искусство? Все эти раскраш^ные
картонажи, эти актеры, которые широко открывают рот поют
чепуху, все эти к у к л ы - это годится только для де?ей н П
для детей скучно, и при этом звенит медь, пиликают скрипки
L
и Т ает"п
о Г “ ’’”
он ллишает
произведение
всякого сумбурно.
аромата Такими описания-,и
1ак же товдо говорит о« о суде. Приходят люди судить
человека, разбить ему жизнь из-за проступка, вытекающето из
‘

360

"О

- ~ ь .'с л у 7 ^ ^ ,о “

сложиейшей личной его драмы, из законов социальной приро­
ды. И судьи — жалкие чиновники, одни переговариваются»,
другие переваривают пищу. Один недоволен женой, другой
ковыряет в зубах. И вся процедура изображена строго правди­
во, так, как на самом деле.
Т ак же "относительно церкви. Вот приходит священник, на­
девает парчевый мешок, который является виц-мундиром чиновииков византийских царей в известную эпоху, производит
разные манипуляции, ненужные, которые 1гаредста1вляют иокаженкое повторение хозяйственных маиишуляций давнего прош­
лого. Все это пошло и нелепо. Только потому, что люди « е
могут просто посмотреть на вещи, они могут продолжать ду-^
мать, что тут есть смысл, есть какая-то поэзия.
Т ак глядя на вещи, Толстой все разрушает вокруг себя. Во­
круг «его одни развалины: монархия, патриотизм, суд, наука,,
искусство,— все-разрушено, подлинно как в одной сцене «Ф а у ­
ста» хор духов поет: «Великий, ты разбил, ка1к стеклянный,,
весь круг вселенной». Т ак можно было бы петь о том ударе,,
который наносил Толстой с меткостью и холодной злобой все­
му тому, что старалось еГо прельстить, чтобы добиться какойто сердцевины, которая постояпжна.
В чем же заключается эта постоянная сердцевина? Социаль­
ные наблюдения и индивидуальные наблюдения над самим со­
бой научили его, что борьба за удовлетворение своих страстей
с другими людьми, эта конкуренция в самом широком смысле
этого слова есть главное зло, то, что беспрестанно тревожит
человека, что вьгеодит его из равновесия, что в нем мучи­
тельно.
Нечего удивляться, что к этому Толстой пришел, это обычно^
так и Сидар-Гха-Будда пришел к тому же выводу. Х^кой же
барин, человек чуждого мира, так же смотрел он на всю склоку
общественного строя. Н ельзя ли уйти от этого тем, что пере­
стать бороться за свои эгоистические цели? Тогда можно при­
обрести мир, покой. Страсти, вот что не дает.мира и покоя.
Может ли быть жизнь без страстей? Может быть. Это если
отойти совершенно от всякой любви к каким бы то ни было
внешним благам, перестать ценить внешние блага и их нагроможденность и заменить их любовью к людям. Причем эта
любовь у Толстого невелика, нельзя сказать, чтобы он стра­
стно любил людей и высоко их ставил. В конце жизни он го­
ворил: собственно, не следует учить, все равно ничего хорошего
не выйдет, а надо душу спасать, позаботиться о себе самом.
Впрочем, в лучшую пору жизни он говорил, что нужно заме­
нить враж ду любовью к людям, что нужно считать позором и
грехом обидеть другого человека. Уступи, отойди,— в этом лю­
бовь к людям, избегай столкновений с братом твоим — челове351

какик бы то ни было благ, ибо в с е эти блага мнимъхе Бот тогда как будто выйдет так. что человек ото всеп>
упасется, внутри его будет какая-то успокоенная
Л\ИЗ>НЬ«
старался найти в себе такую успокоенную
Л
г
” * признавал, что он ее обретает, что cm
Iv
®
моменты он таким обра­
зом находит действительно подлинный покой
ся
■'^Убокая правда. Само собой раэумеетволн!н?.
' “'р ""** человек мучится всякими житейскими трев э т Г ^ «г
своеобразно себя загипнотизиро­
вать и все треволнения отбросить, то на некотор&е время, дейтви телм о, наступает безоблачная тишина внутри. Э ту тишину
Толстой бесконечно ценил, и в пей он признал путем некото­
рого насилия „ ад с о б о й ,-о н в этом п р и д ав ал ся,-п о д л и н н ”
в б огё»"*'™ ’"®^” сущность жизни, святую жизнь или «ж изнь
цевдю “ю б м Т " ,"
добиться
Гяется сей^"
мира со всем окружающим, наполного и ие гт
<=ч«™м радостного существования, беззлоб­
ного и не стремящегося ни к каким внешним целям бытия а
его социальный идеал - хр и сти ан ски й ,-о б этом он с а Г г ^ !
РУ ,

икого не задевая, не стараясь сделаться богатым ни к
продолжать свое
собственное существование; вот поскольку Толстой' провозглашает живнь л а «.м . Он - кр естьян », - з ^ е т бога п о т о ^ ^ о
ЖКХ- к а к о / ”л Т л
идеализированный крестьянин такой муS

б“ г ^ : . Г н ^ м и ; н “ ^ ' с “
Гак заканчивается круг своеобразно в русский цвет окоаидей, родственных идеям Руссо, Карленля
бош’
мыслителей, которые знаменовали состТ ан Г в « Г “ ™ “ ™_'<У-'ьтурного развития, каждый в своей
проновеГываГ Н
н а“ ’''
проповедывать.
этом мы пока его истину.
оставим Толстой начинает
1еперь, что такое представляет собой марксизм!
Марксизм есть учение, свойственное пролетариату Это есть
учение, приспособленное к классовым ин тереса^ пpo^eтapиaтa
ко именно потому совершенно объективно рисующее действи’
тельность. Т ут сразу нужно сказать, как оно o S L
к
тивоположному миру — толстовскому. Оно приемлет цивили^цню. приемлет и науку, и искусство. Марксизм есть “порождеГ т о Г Г о Г :с т “
к буржуазии, потому

ся“ в Г н Г
что бур^.уазнТ % д Т л Г :" с в ^ е " ^ ';" "

и стала вредна. Все противоречия, порождеиные строем города,
так же понятны ^марксисту, как и толстовцу: из этих внутрен­
них противоречий нарождается борьба элементов, которая в
дальнейшее приведет к победе над старым миром, но не путем
отказа от науки, искусства, цивилизации, индустрии города —
^ во р о та н ^ а д , а путем дальнейшего развития на этом пути.
Это дальнейшее развитие приводит за собой разорение, обед­
нение крестьянства и мелких собственников и порождение
лишенного всякого имущества пролетариата, последнего из
классов.
Но этот последний класс работает на машинах, представляю­
щих собою осуществление последаих выводов науки, работает
при помощи гигантских органов труда, начинающих одерживать
подлинную победу над пржродой, он работа(ет огромным коллек­
тивом на мировой рынок, и все это создает почву для всемир­
ного пролетарского объединения, которое сможет вырвать на­
уку, прикладную технику, всю совокупность цивилизации из
рук классов, употребляющих ее для своих интересов в коры­
стных целях, и превратить ее в орудие всего' человечества. Тог­
да, вооруженные этим орудием, мы оможем олюбедить природу
и со сравнительно небольшими затратами труда добиться все­
го того, что нужно нам для полного удовлетворения наших по­
требностей. И когда эти непосредственные животные потребно­
сти будут удовлетворены в верхнем этаже этого мира равных,
где каждый есть собственник общего производственного иму­
щества, мы построим цивилизацию свободных личностей, у ко­
торых не б у д е т п р и ч и н для борьбы друг с другом и ко­
торые могут вместе расцвести в великолепное разнообразие ти­
пов на уж е организованном производстзенном процессе. Т а ­
ково миросозерцание марксизма.
Первое возражение, которое толстовство может сделать, та­
ково: вот вы упрекали Л ьва Николаевича в непонимании, что
много лет прошло после евангелия, а люди не переделались,
несмотря на всякие проповеди, в лучшую сторону, ну, а вы ?
Вы тоже должны знать, что революционных попыток насилием
создать человеческое счастье было немало, почему же вы жде­
те, что возможно для большинства, вырвав вооруженной ру­
кой цивилизацию из рук меньшинства, создать совершенно но­
вую, небывалую эпоху в истории человечества?
Это возражение падает.
Никогда не было в истории человечества такого расцвета
науки, как в X IX — X X столетиях, такой фабрично-заводской
промышленности, никогда не было таких путей сообщения, ни­
когда не было капитализма в его нынешних формах. Челове­
чество не просто растет, переходя из детского состояния в зре­
лое,— есть известная волна подъемов и снижений, развития
23

А. Луначарский

‘

353

цивилизации и их разложения, но, когда мы исторически кон­
кретно обозреваем пути прошлого человечества, мы видим, что
в отношении науки и индустрии оно шло вперед и доросло до
такой вершины, на которой никогда, конечно, не стояло.
Вообще, если бы во все другие времена социализм победил,,
если бы свершилось такое чудо, и бедняки разделили бы тогда­
шние орудия производства, разделили имущество богатых, то
мир от этого, пожалуй, сделался бы еще беднее, но сейчас мы
можем сказать, что при правильном употреблении н ы н е шн и X орудий производства можно добиться достатка для всех,
только сейчас может быть разрешен вопрос о том, чтобы до­
быть у природы столько пищи и других необходимых благ,
чгобы человечество было богато. Если человечество сейчас еще
не богато, то только потому, что нынешняя наука и нынешняя
техника, которые так быстро развиваю тся у нас на глазах, упо­
требляются в корыстных целях обогащеашя отдельных калиталистов и при наличии конкуренции между отдельными тре­
стами, национальными капиталами и т. д. Таким образом, это
возражение отпадает.
Т огда приводится другое возражение такого рода: « у , до- .
пустим, что вы сможете таким путем урегулировать вопросы
й1елудка, но вы грубейшие материалисты, какие только есть на
свете, вам только и интересно, чтобы брюхо у всех было на­
бито, и это ваш высший идеал, а мы хотим найти покой, бога
обрести в себе; для вас ничего этого не существует, только
одна сьггость.
М ы отвечаем, что это ниоткуда не следует. И з того, что
мне хотелось бы, чтобы каждый мог кажды й день пообедать,
не следует, чтобы он жил исключительно для обеда, а, н а­
оборот, для того, чтобы он работал, мыслил, наслаждался
жизнью, он долж ен‘ обедать. Человек живет не для того, что­
бы питаться, но и без питания не может жить.
|Эта задача общественного питания, общественных жилищ,
общественной одежды, эта задача урегулирования первоначаль­
ных основ быта в высшей степени важна, да и толстовцы это­
го не отрицают, потому что и в их идеале мы находим людей,
которые трудом рук своих все-таки находят себе сносное суще­
ствование. М ы тоже не предполагаем, что в этих материаль­
ных благах, самих по себе, заключается самоцель, но мы гово­
рим: когда эти вопросы будут разрешены и отпадут, когда
экономические порядки сделаются чем-то само собой разумею­
щимся, тогда выступят на первый план высшие потребности
человека, потребности в знании, творчестве, любви к дрзггкм
людям, завоевание природы теоретическими знаниями и т. п.
Н а это возражаю т: вы не даете настоящего решения iBonpoса. Почему вы думаете, что социалистическое разрешение эко354

ном)нческих задач приведет непременно к гармонии людей меж­
ду собой? Почему люди сделаются тогда л у ч ш е ?
Н а это мы возражаем опять-таки совершенно резонно: мы
так же, как и вы, не верим, что человек от природы зол. Если.
бы мы в это верили, мы думали бы, что добро состоит в том,
чтобы разными скорпионами его перевоспитать, что его (нужно
отдать в выучку не столько педагогам, сколько палачам, кото­
рые бы держали его в цепях, как бешеное животное, каленым
железом выжигали его пороки. Но мы верим, что «искра бож:ия» (почему «божия», господа толстовцы?) есть в человеке,
то есть, что он представляет живое существо, которому нет надобиости злобствовать и терзать другие существа, если его потрюбности удовлетворены; человек человеку нужен, когда нет
причины враждовать — человек человеку приятен как друг, как
сотрудник, как предмет его любви, как его ребенок и т. д. Во
внутренних семейных отношениях, там, где семья одна, где нет
внешних прччин для раздора, там вы встречаете то, что назы­
вается высоким именем братства.
Почему нельзя представить себе жизнь человечества как
братство, как семью, в которой все братья и сестры?
Д а только потому, что существует частная собственность и
конкуренция: брошены кости, за которые грызутся люди; и
костей недостаточно,— если не будешь грызться, пропадешь!
И в этой борьбе возникают громадные состояния; владеющий
ими человек боится упустить их из рук и должен громоздить­
ся вверх, чтобы удержать занятую позицию. В результате мы
видим всеобщую свалку, хищнический мир частной собствен­
ности ее создает. К ак только это будет прекращено, никаких
препятствий к тому, что вы называете «искрой божией», а
м ы — естественным характером человека как животного, не б у ­
дет, и он даст самые лучшие плоды.
Мало этого. Социалистический строй представляет собой не
только отсутствие необходимости враждебной конкуренции, но
и колоссальную организацию с о т р у д н и ч е с т в а :
труд
каждого ведет к обогащению всех, и труд всех — к обогаще­
нию каждого; это создает прочную основу для экономической
солидарности, и нет никакой опасности, чтобы эта солидар­
ность должна была как-нибудь нарушиться.
Следующее возрс1жение толстовцев: ну хорошо, но вы хотите
облиться кровью, облить других кровью. Допустим на минуту,
что это правильно и что социализм создаст новые условия, и
что можно на основе индустрии, вырванной социализмом ив
рук капиталистов и превращенной в орудие всего человечества,
создать всеобщее довольство. Допустим, что люди смогут тог-^
да жить согласной жизнью, но через какие жертвы это идет?'
Вот сейчас, в недавние годы, когда была гражданская война №
2-л*

355

о
«раш ы и террор, в это адремя толстовцы со своим пацифизмом
с'вирепствовали среди нашей обывательской интеллигенции, они
гов-орили: «Где этот социализм, где это всеобщее довольство,
получили ли вы что-Н1и6удь, лучше ли ж и ть ?» О быватель от­
вечал: «Х уж е, во сто раз хуже, одни обещания, что будет луч­
ше, а на самом деле теперь хуже, идем в кров:и по горло». Если
эти обещания даж е и исполнятся, то стоит ли совершать все
эти ужасные преступления, все это братоубийство, чтобы полу­
чить какую-то коммунистическую действительность? Хор обы­
вательский голосит: «Н е стоит, никоим образом не стоит!»
Х отя большая половина обывательского хора не говорила бы
гак, если бы был не красный террор, а белый, и меры насилия
гприменялись с другой стороны. Но эта половина просто пред­
ставляет классовых врагов, а мы будем говорить о тех, кто
^искренно убежден, будучи промежуточной группой, что можно
погхорошему, мирно, пацифистски разрешить эту проблему.
Н а это можно сделать два возражения: во-первых, вопросы
социальной жизни не зависят от воли отдельных людей, это
есть исторический процесс, который имеет свои законы, а по­
тому, хочет или не хочет этого Толстой, но когда низы чело­
вечества, униженные, оскорбленные, затоптанные, поднимают­
ся, когда в Их сознании возникает и крепнет мысль, что
они в состоянии взять за горло тех, кто их угнетает,— они
перестают слушать пацифистов и берут за горло угнетателей,
й З1а кипает' страшная враж да. Тогда возникает вопрос: уйдешь
ли Ты от борьбы для сохранения чистоты своих одежд или
поймешь, что в этой борьбе, в которой еще 11еизвестно, кто по­
бедит, каждый лишний адепт, пополняющий хотя бы только
ты л, есть "величина, которая должна быть практически учтена.
Владимир Соловьев спрашивал Толстого: что будешь де­
лать, когда истязают ребенка? А мы говорим: как можно быть
безучастным, если человечоство поднялось на последний бой,
чтобы вырвать бесчисленные миллионы и грядущие поколения
-из уж аса того мира неправды, который и вы, толстовцы, осуж ­
даете? Можно ли, раз борьба закипела, путаться между но­
гами и говорить: перестаньте бороться, зачем бороться? Это
будет не чем иным, как пустой тратой слов и осуждением себя
на историческую бесплодность.
Но допустим, что дело зависело бы от нас, что вопрос шел
бы об историческом процессе, зависящем всецело от нашей
воли. В ЭТОМ случае при сознании, что либо человечество бу­
дет плестись прежним шагом по историческому кругу, безыс­
ходно испытывая все ту же бесконечную тяж есть нищеты, бо­
лезней, пороков, невежества, под которыми оно гибнет, либо
кео^одимо рван)пгься для того, чтобы разбить этот жизненwbiif круг и из него выити,— если бы для этого даж е нужно
356

было заплатить тяжелой ценой крови, (неужели мы не выбрал»
бы второго?
Бывают обстоятельства, когда останавливаться перед жерт­
вами «ел ьзя.
А какая нежность проявляется здесь у толстовцев, как они
начинают ценить отдельную личность и отдельную жизнь, как
СМИ забывают все свои слова о выше жизни стоящей цели, все
свои речи о подвижничестве!
*
Надо помнить, что человек способен на ларсизм, и это, мо^
жет быть, нечто наиболее святое, что в нем есть, способен по­
смотреть на себя не как на самоцель, не как на последнее зве-^
но бытия, перенести центр своей любви на громадное строя­
щееся дело и на себя посмотреть как на строителей, как на
камни этого строения, как на элемент, входящий в огромный
поток, вал, устремленный к организации грядущего, и тогда
станет ясно, что если нет никакого другого процесса, кроме
социально-хирургического, кроме определенного столкновения
одной воли против другой, кроме хирургической очистки тыла
для того, чтобы не сломлен был всей зараженностью тыла
наш святой гражданский фронт, если нет другого исхода — мы
берем на себя с внутренним сознанием своей правоты этот
кр>ест.
В совре;м€нной Гермсшни интеллигенция пришла в великое
внутреннее колебание, она ненавидит буржуазию^ которая да­
ла ей войну и разгром, она ищет путей внебуржуазных, и .она
распадается, в лучшей своей части, на два русла. Одно идет в
направлении коммунизма и хочет сплотиться с левыми грзгппами пролетариата, старается завладеть вниманием и сочув­
ствием масс и произ1вести переворот, хотя бы он затя1нулся На
десять-пятнадцать лет, хотя бы он был тяжел, но рвануться
к настоящему свету, к рациональной организации человеческо­
го быга, руками нащупать, не только, глазами ^ видеть - пра­
вильную хозяйственную организацию человека на земле и t o крушить тех, кто стоит на дороге и из своекорыстных цел€й
не дает человеческим массам добраться до разумной жизни. ■.
Другие говорят: мы напуганы войной... Еще раз кровопро­
литие? Д а будет ли победа? Стоит ли вообще? Не лучше ли
провозгласить сопротивление внутреннее, поискать пути свято­
сти, единения с миром иным? Есть другой мир, в который мы
придем вратами смерти или через посредство экстаза. Начи­
нается игра с мистикой, в которой центральное место занимает
Толстой именно потому, что он не апеллировал к легковерию,
что он говорил как будто вещи рационалистические, почти ж
упоминал о потустороннем мире... «Обрети бога в себе и отой­
ди от борьбы! Д а будет мир в человецех, все остальное при­
ложится».
•
'
‘
357

Когд^а нам приходится вести борьбу за J<aждoгo человека, за
каж ды й десяток людей, важно, как они определяются; один
приходит в лагерь фашизма мирового, другие в лагерь мень­
шевизма. S to все прямые враги. Третьи идут в наш лагерь.
о есть такие, которые не идут ни направо, ни налево, ии теп­
лые, ни холодные, ни черные, ни красные, остающиеся беспо­
лезными в этой жизни, ищущие не исторического пути, не тяиущие назад, не влекущие вперед, ушедшие в сторону, в пу­
стоту. Их нам, во-первых, ж аль, жаль персонально, потому что
в их мнимом самоудовлетворении мы видим самоудовлетворе­
ние обмана, иллюзии; BOiBTopbix, ж аль как потерянных для со­
циального строительства сил; в-третьих, наша обязанность —
вербовать как можно большее количество сторонников, поэто­
му мы должны стараться сорвать пелену с их глаз, раскрыть
их очи на то, ^чего требует настоящая действительность.
Ото, пожалуй, легко — быгь толстовцем. Я присматривался
«о многим из них, и я не заметил особенного подвижничества.
Правда, в тех случаях, когда приходится отказы ваться от воjfflCKOH повинности, бывают тяжелые конфликты; никогда од­
нако, они не достигали такого массового проявления, чтобы
серьезно потрясти живоглотный строй. Обычно от прямого
конфликта устраняю тся: «я толстовец», говорится очень мно­
го хороших фраз, а в конце концов в идеале — устроение ж и з­
ни, глубокое мещанство.
Я наблюдал одного очень хорошего толстовца в Швейцарии
где он устроил жизнь, по его мнению, святую совершенно. Я
плохо различал эту жизнь от жизни самого заурядного кре­
стьянина. Большой огород, пропасть капусты, вечные ленивые
щи, вечное копанье огорода, душеспасительные разговоры, от
которых претит, петому что это бесплодное толчение воды. И
к нему, как к великому учителю, сходились разные люди, ели
KaigrcTy, пили молоко и слушали его капустно-молочные речи
Ото в конце концов легко, потому что действительно э т о ^ р
тлен. А вот вторгнуться, ввергнуться в самую бездну борьистерзаться ее противоречиями, побуждаясь
Постоянно медным голосом истории, что теперь зовет на под­
виг и жертву,— это вещь, которая по моральной высоте бес­
конечно выше всей этой жвачной материи.
Кончая сегодня очерк противоречий двух миросозерцаний я
расскаж у одну христианскую, очень острую по^^^оему л^ен ду
Она ра«жазы»аег о том. к^к гошодь-бс»- лодил с
М и р А «ки „ски „ „ со св . К ас ь ш о м „о земле. 0 „ ^
увязш и й в каком-то болоте крестьянский в о з. Господь-бот
«казал, что надо мужику помочь, но Касьян, одетый в «вон

сияющие раиские ризы, заявил: «Н е полезу я. господи в бо-ото . что « е
358

я буду ,пачкать мои р „зь,?Г X

Н ик^й

nt

лез, побарахтался в болоте, уцепился в колесо и выволок воз.
Вышел он весь перепачканный, но грязь эта обратилась в сия­
ющий свет какой-то несказанной яркости, бриллианты украша­
ли 'его одежду. И сказал бог Николаю; «Раз ты не побоялся
пойти в грязь, чтобы помочь ближнему, будешь праздно!вать•ся два раза в год, а Касьян раз в четыре года».
Вот так и толстовец слишком хочет соблюсти свою чистоту
и поэтому настоящего дела любви делать не может, оно остает­
ся почти словесным; порою, ирислушиваясь к такому громо­
вому времени, каж наше, он отбалтьшается, отбрехивается от
громадных требований, которые ставит жизнь.
И нам хочется, чтобы эта сейчас еще сильная позиция, koj
торая имеет свои моральные аргументы, свой художественный
а1Т5тормтет в великом! Толстом, который в разных местах пу­
скает новые отростки,— naiM хочется, чтобы она не заде1ржала
интеллигенцию по пути ее к соединению с пролетариатом, которюму она нужна, которому она на первых порах нужна бу­
дет настолько, ,что без нее он иросто не сможет приступить к
строительству нового, коммунистического строя.
Заинтересованные этим, мы впредь, рядом со всеми другими
предрассудками, будем вести борьбу и с этим, на вид краси­
вым, подкупающим, на самом деле усыпляющим совесть и
энергию, толстовск1им предрассудком.

о

ТВ О РЧ Е СТ ВЕ ТОЛСТОГО*
I

г

~

“ S i , ; ; :

- в
ше .сего и яснее Z I
т с ш у земледельческой, земледелие б и ^ Г ^ Л ^ ^ ^ я Т Т у лм Р
облищалых крестьян, которые s e L у с т а м урезаиных в ш Т ь з Г п о м ^ к о Г в ? 8 б Г г о Г у “ А ^ “д р у г о Г ''“ '

р:Гь™й
" Г оГ
=

“ /“Г =

~

?

по-щиГв!'ко;.;ьГГв „™:
=

~

^ м я У ь Г ™ : е Г “^^^^^
"
дворян-землевладельцев иа го сударстввн н ы е^д^аТ и ^п о '^^^л”
«

Z

Л П

Т

9^

‘ Лекция 1926 года.

Т

о

стию чиновников, которые тоже были, главным образом,— осо­
бенно высшие,— из дворян-землевладельцев.
Эта старая патриархальная Россия после 1861 года стала
быстро разрушаться под влиянием мирового капитализма.
Крестьяне голодали, вымирали, разорялись, как никогда пре­
жде, и бежали в города, забрасывая землю. Усиленно строи­
лись железные дороги, фабрики и заводы, благодаря «дешевом1у
тр уду» разоренных крестьян. В России развивался крупный фи­
нансовый капитал, крупная торговля и промышленность.
Вот эта быстрая, тяж елая, острая ломка всех старых «устоев»
старой России и отразилась в произведениях Толстого-художника, в воззрениях Толстого-мыслителя.
Толстой знал превосходно деревенскую Россию, быт по'мещика и крестьянина. Он дал* в своих художественных произ­
ведениях такие изображения этого быта, которые принадлежат
к л)гчшим произведениям мировой литературы. Острая ломка
всех «старых устоев» деревенской России обострила его внима­
ние, углубила его интерес к происходящему вокруг него, при­
вела к перелому всего его миросозерцания»
И так, согласно Ленину, Толстой является сам представи­
телем старой России,— это барин, помещик. Живет он в такую
пору, когда эта старая Россия гниет. Она сама по себе гниет,
прежде всего в основе своей, в крепостном праве. Никто маломальски порядочный, мало-мальски шевелящий мозгами, маломальски честный не мог уже держаться за эти «старые устои»,
а считал их лишь остатками проклятого прошлого. А что же
расшатывало эти «старые устои» извне? Что шло им на (жену?
Капитализм, но капитализм в форме первоначального накопле­
ния, капитализм, разоряющий крестьянину и барина, молодой,,
особенно хищный капитализм, вообще больше приносящий зла,
чем пользы.
Как барин. Толстой положительных сторон капитализма поч­
ти совсем не замечает, отрицательные же стороны видит ост­
ро. Ненависть к капиталистическому миру, ненависть к побе­
ждающей помещика буржуазии есть основное социальное чув­
ство Толстого. Но в протесте этом он не мог опираться на
самое барство. Подобные явления имеются в русской литера­
туре. Уже Герцен-барин протестует против капитализма и
апеллирует к мужику. Народники, протестуя против капита­
лизма, апеллируют к мужику. Толстой в этом отношении яв­
ляется особенно титшчным. Д ля того, чтобы чем^ибудь уши­
бить капитализм, что^о противопоставить капитализму, найти
какой-то идеал, какую-то пра'^ду, за которую мю1Жно было бы
^ Л е н и н , «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение». Собр.
соч., том X iv , стр. 4 0 4-^ 05.
«

361

уцепиться в борьбе с капитализмом. Толстой должен был от­
ринуть арскую касту старой России, а вместе с тем бюрокра­
тию, поатовство, и взяться обеи1М1и руками за мужицкую прав­
ду и здесь, с точки зрения мужицкой правды, постараться
очернить буржуазию. Но, как вы знаете, иародники, да и Гер­
цен и Ьакунин, были настроены революционно, в собственном
смысле слова, то есть они полагали, что надо опираться на
революционные инстинкты крестьянства, что надо поднять это
крестьянство, развязать в нем бунтарскую энерпию и вы звать
крестьянские восстания, по -возможности слить их в одно бур­
ное, революционное море против самодержавия. У Толстого, как
вы увидите, этой тенденции нет. О н н е в е р и т н и с к о л ь к о
ни в к а к и е ^ р е в о л ю ц и и , д а и не х о ч е т н и к а к и х
р е в о л ю ц и й , он лучше знает крестьянство того времени, чем
со и м е н н ы е ему мужиковствующие социалисты-утописты.
D сущности говоря, народники, дум ая, что крестьянство мо­
ж ет быть огромной революционной силой, были в извест­
ном смысле правы. При благоприятных условиях, при доста­
точном количестве бродила, при наличии авангарда, который
руководил^ бы крестьянством, крестьянство может быть ре®олюциошой силой. Народники тут были более правы, чем Т ол­
стой. Но они были правы в том непонятном для них самих
смысле, что ежели прибавить к крестьянству еще и русский
пролетариат, то тогда получилось бы вз-рывчатое вещество. Но
пролетариата в то В1ремя в России почти не было, и мало кто
понимал, что необходимо еще, чтобы буржуазия пр>едварительно с о з д ^ а пролетариат. Толстой этого не понимал. К ак и
народники. Толстой хотел опираться на деревню против го­
рода, против помещика, против царя, но так как он видел, что
деревня сама по себе нереволюционна, не только видел это,
но сам разделял эту пассивность деревенскую, был сам в этом
отнош ении кость от кости деревни как таковой, с ее обломовшими чертами, то он и создал иную идеализацию деревни, чем
-элатовратский и Успенский, чем Бакунин и Герцен. Он искал
иных путей для идеализации деревни.
Толстой рассказывает, что, когда он в первый раз прочел
произведеиия Руссо, он прямо дрожал от умиления и от вос­
торга и после этого некоторое время вместо креста носил ма­
ленький портрет Руссо. Это чрезвычайно характерно. К чему
'^ о д и л а ^ главным образом своеобразная революционная идея
Руссо, Она сводилась к тому, что цивилизация, наука, искус­
ство, тех1ника, раз1витие государственных форм и т. д. не толь­
ко не прогресс « а самом деле, а, наоборот, порча нравов, что
человеческое счастье, подлинный, настоящий праведный строй
жизни лежит сзади, и поэтому к нему ближе всего отсталые
части общества, например, крестьянство. Еще в крестьянЗС2

стве, говорит Руссо,—можно найти кое-что от добрых старых
нравов, а город совершезшо сгнил и никуда не годится. Руссо,
конечно, не был барином, но Руссо был типичный мещанин:
сын мелкого часового мастера из мещанского города Женевы,
из типичной мещанской страны — Швейцарии, в то врем1Я
чрезвычайно отсталой в отношении промышленности. Таким
образом, это была идеализация мелкобуржуазного «справед­
ливого строя жизни».
Руссо был последователен в своих идеях и уже захвачен
революционным движением умов, которое началось в его вре­
мя « разразилось в годы революции. Уже произошли , соци­
альные сдвиги, капитализм разрыхлил почву старой Европы.
Поэтому Руссо доходил до революционных мыслей. Он гово­
рил, что частная собственность есть основной грех нашего об­
щества, и в этом смысле он как будто бы явился предтечей
грядущего социализма. Но вместе с тем это нисколько не ме­
шало ему бьггь величайшим реакционером, ибо науку и тех­
нику, то есть то, что долж1НО было (Привести 1к капитализму и
вместе с тем создать могильщика этого капитализма и подлин­
ного завершителя общественного развития — пролетариат, и че­
рез капитализм создать объективные условия настоящего, то
есть социалнстичеокого, хорошо организованного и богатого че­
ловеческого общества,— эти силы экономического прогресса Рус­
со отрицал. Если бы история пошла такими путями, которые
он указывал, то приостановился бы всякий прогресс, мы дол­
жны были бы эернуться далеко «ааад, к дикарскому суще­
ствованию, и там, в этом полудикарском существовании, Руссо
старался бы осуществить какие-то идеалы справедлив10сти.
Вольтер, который тоже был революционером, но буржуазным
революционером, полностью признавал за благо прогресс и разви­
тие цивилизации, острил над Руссо, что добродетель вещь
хорошая, но неужели нам нужно ходить на четвереньках?
Толстой еще молодым человеком обливает слезами страни­
цы сочинений Руссо и носит его портрет, как медальон, на
ш ее.' До такой степени омерзение и тошноту, вызывает в нем
ьовый буржуазный мир, как в чутком барине, обладателе ост­
рого ума и горячего сердца.
Было вр ем / Я , когда он, поехав в Петербург в студенческие
годы, убедился было, что прогресс — известное продвижение к
прюсвещению, к усложнению и усовершенствованию жизни —
есть как бы закон природы и что это — утешительное явле­
ние, разрешающее больные вопросы относительно общества и
его судеб. Но очень скоро Толстой замечает, что «прогресс»
никак НС может удовлетворить его. Он пишет « а исходе этого
короткого периода, продолжавшегося всего четыре-пять лет, так:
«Есть два понятия прогресса, которые вовсе не совпадают
3R3

образованного обшества
весь интерес и с т о р г зазаключается*
Цивилизации. Д л я нас ж е интерес этот
заключается в прогрессе общего благосостояния. Прогресс ж е
общего благосостояния ие только не вьггекает из прогресса
ивилизации, но большею частью противоположен ей. А если
так, то оправдывать что бы то ни было «прогрессом» мельч я
К а к '’^ Г " ' ’
«благом», а не движением вперед.1
что м аокги ,
« • '» принять во внимание,
то марксизмом еще не пахло тогда для огромного большнндруг

с

другом. Д л я

а д т Г т о л с т 1 '’° Л
парлатенты Гг
П
т ^ а

большинства

'

эти мысли нельзя упрекпрогресс, наука, техника,
суды присяжных и т. п. А я что
бедный человек не бога-

п^^ают н Т гам Г ”” '
"Р"
"<>Это то же сааде, что говорил Герцен. Толстой вошел в т у
же полосу антибуржуазной революционности. Он не мог коb e^w , противопоставлять капитализму и его прогрессу
ж и, “Г и а к " “ '
- “"Р'=Д'«"нь.й «деГл, к " ^ о р ь .Г « Гвуки Т г Г ' ®
буржуазного прогресса. О туки Нуссо здесь совершенно очевидны и ясны Не может
о ^ ь речи даж е в самые скудные и серые периоды развили"
ма К
частного письма к тетке, «аписаниого в то время, зсогда он отрясал от ног
ОБОИХ прах этой теории и либерализма:
«В России скверно, скверно, скверно. В Петербурге, в М оск­
ве все что-то „оричат. иешдуют, ожидают чего-то. а в глуши
происх^ит — патриархальное варварство, варвар­
ство и беззаконие. Поверите ли, что, приехав в Россию я доГчувством отвращения к родине и теперь только
начинаю привыкать ко всем ужасам, которые составляют веч
ную обста«о.в,ку «ашей л^изни...» Он видел, например, как 6арьшя на улице била свою девку. «А мой бурмистр.— пишет он
la
услужить мне. наказал загулявш его садовничто. ,кроме побоев, послал его босого по жнивью стеречь
« Радовался, что у садовника все ноги были в ранах...»
Вот маленькие картинки, которые Толстой встречал и к ^ о pbie заставляли его содрогаться от уж аса. То. что он та!сиАг
образом содрогается от ужаса, выкидывает его за пределы по­
мещичьего класса. Конечно, в нем могли остаться р а з н Т Г
мещичьи черты, но назвать такого человека п ы р а з ^ л е м
тересов помещичьего класса никак нельзя. Он определенно го­
ворит: гнусно, скверно, нужно как-нибудь от этого уйти, раз-

рушить это, этого нельзя больше терпеть. А так как он капи­
тализм считает ^еще большим вредом, либеральный прогресс
отрицает, то куда же ему было уйти? Бакунин пошел в анар­
хию, Герцен — в революционное народничество. Казалось бы, и
Толстой должен был искать подобного исхода. Ведь Толстой
в сущности выступает с главными своими сочинениями в то
время, когда под-ьем народничества уже проходил. Основной
^ентр тяжести его сочинений падает на то В|ремя, когда обще­
ство в своих лучших частях уже |И31Ввр|Илось в тех формах борь­
бы, которые рекомендовали народники. Поэтому, если бы бар­
ская натура Толстого, внутренне барская, и некоторые особен­
ности ег®, тоже социальные, а не только индивидуальные, если
бы о«и и не толкали eiro прочь от революции, он и в это1м случае
должен был бы бьггь революционером без революции уже по­
тому, что карты-то революции к тому времени все были
крьггы. Мы увидим дальше, что это социально объясняется боjvee глубоко.
II
Ленин великолепно понимал своеобразную замечательную
.двойственность Толстого. В своей статье «Лев Толстой, как
зоркало русской революции» он пишет:
«Противоречия в произведениях, взглядах, учениях, в школе
Толстого — действительно кричащие. С одной стороны, 1^ниальный художник, давший не только несравненные картины
русской ЖИ31ИИ, но и первоклассные произведения мировой ли­
тературы. С другой стороны — помещик, юродствующий во
Христе. С одной стороны — замечателы-ю ^ильный, непосред­
ственный И искренний протест против общественной лжи и
фальши,— с другой стороны, «толстовец», т.-е. истасканный,
истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом,^ ко­
торый, публично бия себя в грудь, говорит: «я скверный, 'я
гадкий, но я. занимаюсь нравственным самоусовершенствова­
нием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми
котлетками». С одной стороны, беспощадная критика капи­
талистической эксплуатации, разоблачение правительственных
насилий, комедии суда и государственного управления, вскры­
тие всей глубины противоречий между ростом богатства и з а ­
воеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и му­
чений рабочих масс; с другой стороны^— юродивая протоведь
«непротивления злу» насилием. С одной стороны, самый трез­
вый реализм, срывание всех и всяческих масок;— с другой
стороны, проповедь одной из самых гнусных вещей, какие
только есть « а свете, именно: религии, стремлеиие поставить
на место попов по казенной должности попов по нравственному
^6>

^

г

тГ вщ Г н ьГ ш ^^

“о „ ;р 7 „ и Г о й

"

Ты и убогая, ты и обильная.
Ты и могучая, ты и бессильная.
— Матушка-Pycbf» ^

Дальш е говорится:
""V

к р ^ 'п с ^ о Г ^ Г

бдение капиталу
ства и ко естьян г^ ^
вт^е^н е^е^^^^^
противоречия во
зрения совоеменнпг^^
3

=

а } : г

3

освободившаяся от

™
Старые устои крестьянского хозяйДействительно державшиеся
^
быстротой. И
оценивать не с точки

^
л

~

- :

Х ж ш Х д '^ 'б ы т ь ’п Г ^ ''™ " ’'™"”

ф

Т

^

Л

- Э

~

:=

~

расшибать в пух С р а х в те-

то Т Л з “„ 7 о я Г Г

как публУ цист?^е

мучило, что разоряло крестьянство.

оригинален,— пишет Ленин.— ибо

совокупность.

;n S ~ ~ £ H = ^ ^

действительное зеркало тех противоречивых условий в к э т Г
рые поставлена была историческая деятельность к р е ^ т ^ н с т в ;
и д е с Г и л ^ Т Т стороны, века крепостного гнета
ко п ^ Г го Г н е?™ ^ ^
.

Z

^

Z

:

™

Г

ь

Г

-V b -e T o Z n

р^ р я д к и землевладения, расчистить землю, создать на место
том‘^ п “ " с т р . ''т
Там же, стр. 332—333.
1ам же, стр. 333.
Ш

зеркало русской революции». Собр. соч..

полицеиски-классового государства общежитие свободных и
равноправных мелких крестьян,— это стремление красной ни­
тью проходит через каждый исторический шаг крестьян в на­
шей революции, и несомненно, что идейное содержание писа­
ний Толстого гораздо больше соответствует этому крестьян­
скому стремлению, чем отвлечеиному «христианскому анар­
хизму», как оцеиивают иногда «систему» его взглядов»
То есть Ленин говорит: вы не думайте, что этот барин про­
сто выдумал себе крестьянский социализм. Н^т, его револю­
ционность не идет отдельно от революционности крестьян.
Когда крестьяне дошли до идеи протеста, когда вообще кре­
стьянская мысль, возбужденная, начинает раздумывать над
своей судьбой, она охотно берется за толстовство. Разве мы
этого не знаем? Разве мы не знаем, например, что духоборы
другими путями, чем Толстой, пришли абсолютно к тому же
учению. Духоборы — это ре]волюцио1нная 'крестьянская аристо­
кратия. В то же время «революция без революции», мораль­
ная только революция, революция без насилия и т. д.,'— она
представляет собою подлинное тождество с учением Толстого.
Это лучшее доказательство того, что Толстой действительно
был идеологом этой части крестьянства. Но я уже отмечал,
какой части революционного крестьянства: той, которая на пос.\едовательную революцию путем противоиоставления силы
силе не способна. И Ленин это отмечает:
«С другой стороны, К|рестьянство, стремясь к новым формам
общежития, относилось очень бессознательно, (патриархально,
по-ю«роди1вому, к тому, каково должно быть это общежитие, к а ­
кой борьбой надо завоевать себе свободу, какие руководители
могут быть у него в этой борьбе, как относится к интересам
крестьянской революции буржуазия и буржуазная интелли­
генция, почему необходимо насильственное свержение царской
власти для уничтожения помещичьего землевладения... В на­
шей революции меньшая часть крестьянства действительно бо­
ролась, хоть сколько-нибудь организуясь для этой цели, и сов­
сем небольшая часть поднималась с оружием в руках на истре­
бление с®с«их врагов, на уничтожение царских слуг и поме­
щичьих защитников. Большая часть крестьянства плакала и мо­
лилась, резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала
<»одателей»,— совсем в духе Л ьва .Ник0лавв1ича Толстого!»
Вот эта пассивность крестьянская, неумение сорганизо­
ваться, неумение действительно, на деле, поправить свое поло­
жение, это стремление в словах, в жалобах, надеждах, молитвах
и т. д. расточаться, эта своеобр>а;зная мужиикая обломовщина,
^ Л е н и н . «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Собр. соч.,.
том XII, стр. 333.
2 Там же. стр. 333.
367

лмГиТ
««Р^иштелыюсть, аапута««ость.— она сказаИ й ...
'«^'•''аишем идеологе крестьян — Толстом, хотя он
и был выходцем « з барства; она сказалась в том, что у него
* ; : : г Г ь . к " б о ; ь б Т ’' “ '
другой шоей статье, которая называется «Л. Н. Тол^ ч Т й „«
Толстому, и это для нас чрез- '
вычайно ценно. Он говорит так:
«Эпоха подготовки революции в одной из стран (значит, 70-е
В особенности 80-е и
олы
Л ) придавленных крепо^ 90-е ггоды.
яЛ . Л.),
к1Г ^ ш Г Г ^ !
благодаря гениальному освещекию Толстого,
г вперед в художественном развитии всего человечества»'
ато замечательно сказано и свидетельствует об огромном
проникновении в сущность подлинной истории культуры у
Владамира Ильича. Смотрите, что он, говорит. Т о л ст^ б ы !
н ^ я щ и м художником, был, в этом отошеики, впереди худоА что, какая силТв
нем преломлялась? Перелилась в эти ценности, которые отчасти
^ о Г 1 ш ?й
Это была подготовка гигант^ о и нашей революции. Наша .резолюция ощупывала, стараясь
наити выход для многомиллионного крестьянства, натыкалась сопуТ ! cL T n .''
ушибалась, находила ложные
JL ’
металась, протестовала и разочаровывалась. И
стяки-г^^ протест, поскольку он отражался в гениальном пред™ и„ и
же гениальном, как наш В л^
дамир Ильич, только с другой — художественной, а не актив­
ной окраской,— создал в Толстом необычайно сконцентрирован­
ное, яркое выражение всех этих исканий. До такой степени
вопросы, подмятые при этом, оказались важными и с такой
с и л ^ они были выражены, что их художественное отражение
опередило и гораздо более передовые страны.
М аркс учил: высота развития искусства может совершенно не
соответствовать вы'ооте развития экономяки. То есть не так идет

и искусство мошное.
И

несоответствие м еж д у -тем н др^^гим.

И Маркс приводит пример: редко, а может быть, никогда и «у с ство не стояло так выско, как в античной Греции, „о в отио,^Й
конечно, ®о многом превзошли греков
„ Л
страна, замученная к ^ посгииками, слепая, неграмотная, нашла своего идеолога кре­
стьянства, своего выразителя, перебежчика из другого класм
ссяТ ^наГ ттакую
Г к Г ввысоту,
ы с Т ;'“на " которую
“
миТподни„ае“
в более прогрессивных
стоанах:
просвещеяных^н нормальных странах, оно подняться не ^ гл о !
■Ленин,

.ш

, л . Н. Толстой,. С«бр. соч., .том X IV , сгрУ 400.

Дальше Ленин говорит:
извест'еи ничтожному меньшинству даже
в России. Чтобы сделать его великие произведения действи­
тельно достоянием всех , нужна борьба и борьба против та*
кого общественного строя, который осудил миллионы и де­
сятки М1Иллиоиов |На темгноту, забитость, като<ржный труд и нище^У* 'нужеи социалистическии иере,ворот. И Толстой « е только
дал художествеиные произведения, которые всегда будут цеиимьг
и читаемы ^массами, когда они со зд ад ут себе человеческие усло­
вия жизни, свергнув иго помещиков и капиталистов,— он суамел с замечательной силой передать настроение широ1К)их
масс, угнетвмньгх саврем1€нньгм порядко'М, обрисовать их положе­
ние, выразить их стихииное чувство протеста и негодования»
Вот как смотрит на Толстого Ленин. Он считает, что его
произведения будут в с е г д а ценимы и читаемы массами, что
они особенно будут дороги массам, когда массы создадут себе
человеческие условия, ч т о с о ц и а л и з м с д е л а е т с я п р е д ­
п о с ы л к о й т о JVO, ч т о б ы Т о л с т о й б ы л д о с т у п е н
всем.
Вы можете, как Денике, спорить с Марксом, спорить с ЛеisTfHbtM, но он сказал именно так.
' III
Значение Толстого чрезвычайно велико прежде всего по
тому, что это челове1К необъятной жизненной силы.
Когда вы читаете разных толстовцев, изображающих Тол­
стого, вы замечаете, что они изображают его угодником, пра­
ведником, который, правда, иногда сердится, но в общем со­
всем елейный старец. Это ложь. Толстой был сладострастник,
ругатель, человек слепых приступо1В гнева и в то же время че­
ловек, до такой степени быстро трогавшийся, что сам о себе
говорил: «Слезлив я до неприличия; меня, еще когда я был
юношей, называли Л ева-рева». Когда Горький, самый настоя­
щий художник, подошел к Толстому, то в своей знаменитой
брюшюре он изображает Толстого так, что от образа елейного
человека, каким пытаются изобразить его толстовцы, ничего
не остается; когда Горький хочет найти наиболее хорошее слово
для Толстого, он говорит: ж у т к и й к о л д у н . Один раз утром
Горький видел, KdK Толстой стоял на берегу моря и что-то думал,
и ему показалось, что Толстой колдует и что вся природа ему
подчиняется. Такое впечатление у Горького выросло от Толсто­
го, и это гораздо ближе к истине, чем слова о святости. Толстой,
правда, хотел подделаться под святость, но мы В1идим, что самг
‘ Л е н и н . «Л. Н. Тодетой». Собр. соч., том XIV, стр. 400.
24 А, Лунач*рский

369

то 0(н был прямая противоположность святости. Он был чело­
век необычайно влюбленный в жизнь.
У Толстого была гениальная черта — н е о б ы ч | | 1 Й н « й ,
изумительно широкой жизненности, свяааннои с о б щ е с т в е н н ы м и ч у в с т в о в а н и я м и , с т р а с г я м W. Кроме того, он происходил из такого класса, он был
в таком материальном положении, что у него была полная во з­
можность обработать этот огромный поток своих жизненных
впечатлений эстетически совершенно. Он это сделал с таким
мастерством, с каким не сумел сделать ни один из его пред­
шественников, вышедших из того же класса. Но. кроме того,
1олстой еще изменил цель своего творчества и поэтому изменил
и форму своей работы. Он впервые — и во-первых — стре­
мился к простоте. И он достиг этой классической, «толстов­
ской» простоты. Почему Толстой устремился к крайней про­
стоте? Он к ней устремился потому, что не хотел писать д л я
б а р . Он поставил такую цель: нужно быть страшно серьез­
ным и честным IB искусстве. Он поставил эту цель потому, что,
во-первых, по его мнению, искусство было выражением t o i i
остроты страданий вследствие ломки старого быта, о которой
говорил Ленин^ н, во-вторых, потому, что это приближало его
к м у ж и ц к о й п р а в д е . Толстой очень зло трунит и описы­
вает с одинаковой ненавистью как попа, который служ ит литур­
гию, так и оперу в Большом театре, потому что и то и другое ему
кажется фальшью. Он стремится сбздать такое искусство, ко­
торое было бы правдиво и серьезно, в котором не было бы
н и к а к и х п р и к р а с . Когда его спрашивают: что такое искусство . - Толстой дает гениальный и глубокий ответ, в своей ос­
новной части признаваемый нами: «Искусство' есть способ зар а­
жения ^пирокой публики переживаниями художника». Т ак вот
Толстой считает, что самое важное — это его переживание и, ко­
нечно, очень серьезное, потому что иначе что же им зар а­
жать, серьезное, являющееся общественным благом, и что
все приемы искусства должны быть именно средством для
того, чтобы это заражение как можно сильнее действовало.
Конечно, он должен был выработать новую эстетику. И зяш ность форм здесь отступает на второй план. Он шлифует все
СРОИ произведения, но не для изящества. Д л я чего ж е? Д л я
этого обаяния простоты, которая является, по его мнению, са­
мым высшим перлом искусства. Толстой потому поднялся’ на,т
всеми писателями, что ни один писатель не писал так просто.
Иногда кажется, что Толстой коряво пишет: он поставит
штуки четыре «что» в одной и той же фразе. Но он делает это
нарочно, чтобы произвести сразу впечатление глубокой мысли,
которая не заботится о своей наружности. Зато вся фраза б у ­
дет поверн)гга так, чтобы произвести максимальное впечатление
370

самой правды, чтобы все было так шросто и убедительно, как
то, что мы видим вокруг себя в природе.
эта особенность Толстого, эта громадная художествен1ная правдивость довершает перед 1нами облик Голстого как
социального^ художника, как мастера выражения наших общих
переживаний, потому что при выявлении с в о и х переживаний,
стараясь ими заражать, он, конечно, должен был выбирать та­
кие, которые более или менее общечеловечны, даже не те, ко­
торые явля^У'Ись классовыми, потому что от своего класса он
ушел и свой класс ненавидел.
Таким образом, если Толстой обладал моралыно богатыр­
ской жизненностью, то для выражения этой жиз:нвнности он
имел невероятное богатство палитры, сделанной еще его пред­
шественниками, и всю возможность отдаться целиком этому
делу, не заботясь о материальных благах. И если прибавить
к этому, что он стоял на переломе и пришел к такой правде и
прюстоте, какой даже и не предполагал ни один из художни­
ков, бывших до него, вы поймете, что такое Толстой и что т а ­
кое толстовская художественная школа. Вы поймете, что худо­
жественная толсто'вская школа есть обязательная школа для
каждого нашего пролетарского писателя, ибо какой же он пролетар>С;Кий писатель, если у него нет 1МЮ1Щных переживаний,—^тогда
не стоит ему и писать: чем же он будет зараж ать? Это должна
быть могучая натура. Он должен быть настоящим художником,
должен знать свое ремесло, отдаться этому делу со 1всей любовью,
и он должен 'быть .максимально прост. Но это должн1а бьт>
не та простота, которая хуже воровства, (которая заключается
в безграмотности, в заикаиии, в неумении владеть речью.
Возвращаюсь к Толстому как к философу.
Моралист в Толстом постоянно отравляет счастливое язы ­
ческое настроение.
И здесь на смену радостного язычества идет нечто другое,
более тяжелое.
Кроме часто возвращающегося страха греха, у Толстого был
еще другой страх. Может бьггь, со страхом греха он скорее
справился бы, чем со страхом смерти. Когда Толстой написал
«Воскресение», Чехов написал Горькому письмо, где говорит:
«Прочел и остолбенел. Вся книга написана человеком, кото­
рый до уж аса боится смерти и обманывает себя и других и
цепляется за цитаты из священного писания».
Это — характеристика доброй половины всей толстовщины.
Толстой при всей своей страстно могучей жизненности и
именно потому, что жизненность его была так могуча, не мог
не ценить свою личность, которая давала столько пережива­
ний, и в ужасе думал о смерти. Ерошка, герой его рассказа
«К азаки», очень просто говорит: «Т рава вырастет, поэтому
21*

37t

нужио пользоваться сейчас». И Толстой изображает сочув­
ственно, как спокойно умирает крестьянин, как еще спокойнее и
прекраснее умирает срубленное дерево и как безобразно уми­
рает интеллигентная какая-то барынька, которая хватается за
остатки жизни, от нее уходящей. Он считает, что надо было
бы встретить смерть очень храбро. Он написал вещь, которая
целиком посвящена смерти. Это «Смерть Ивана И льича».
Умирание описано с беспощадной правдивостью. К огда Т о л ­
стой вплотную подошел к самому факту смерти, ему нужно
было как бы помириться с нею, и он говорит, что Иван Ильич
при приближения последнего смертного часа наконец понял,
что вот уже нет смерти, а есть свет. Но это, конечно, одни
слова, которые никого не могут убедить ни в малейшей сте­
пени. Не так люди умирают,— света не ощущают, а до кониа
4yBCTBjTOT упадок сил, затемнение памяти, иногда сильную
боль. Толстой это великолепно знал, и здесь он сдабривал
смерть каким-то сахаром,' чтобы не так было страшно. Стргис
смерти тем более силен в нем и постоянно его одолевает, что
смешивается у него со страхом греха. Жизнь постоянно тол. кает его на грех и сладка этим; сладким грехом, а кончается
смертью. М еж ду этими двум я кошмарами ’ невозможно быть
шокойным. Всю жизнь Толстой мучился этими проблемами.
Сознание греха в индивидуалистическом обществе, где счастье
каждого покупается несчастьем других, грех постоянно висит
над каждым человеком. В такую эпоху, где все толкали друг
друга и р>вали друг у друга это «счастье», было особенно
страшно это констатировать, и поэтому хотелось найти кг1Който исход, найти безгрешную жизнь. Безгрешную жизнь мы
з-наем только в социализме, где усилия каждого и счастье к а ж ­
дого соединяются с усилиями и счастьем других. Но Толстой
не мог этого видеть. Ему нужно было искать другого. Т акж е
и страх смерти у Толстого только потому поднимался до таких
судорог, он потому так метался, потому построил такие зд а­
ния мыслей и образов, чтобы заслонить перед собой смерть,
потому что был страшно жизнеяен.
Однако, нельзя себе представлять дело так, что Толстой,
-исходя из кажои-то пустоты или какого-то сознательного фи­
лософского атеизма, под влиянием страха смерти и греха вы ду­
мал бога. Нет, он с детства верил в него. Наоборот, большое
раз1витие привело его к тому, что он усомнился было в боге, В
его эпоху почти невозможно было выйти из рамок мучивших
его противоречий. Они толкали его вновь к признанию бога.
Еще молодым он пишет в дневнике: «М олился богу, чтобы
выиграть в карты — и выиграл. Это сильно утвердило мою
веру». Он это пишет юношей восемнадцати лет, и нечто подоб­
ное проходит до (конца жизни. Я читал его неизданные дневники.
372

относящиеся к тому време11и, когда ему было более семидесяти
лет, и там имеются такие фразы: «Встал,— не могу спать. Госгюди, господи, по*моги лине. Сомневаюсь, колеблюсь... что мне де­
лать? Без тебя я не могу ж ить». Я приблизительно цитирую.
Потом прибавка: «Встал рано утром, спокоен,— вера окрепла».
Вот среди таких колебаний этот человек постоянно живет,
потому что внутреннее чувство веры усиливается у него, мю
жет быть, в результате самых небольших жизненных событий,
состояиия здоровья и т. д. А аргументы, сколько их он себе и
другим ни приводил, аргументы эти неубедительны. Но тем не
менее он вновь и вновь приводит новые и новые аргументы, по­
тому что бог ему нужен. Откуда он этого бога возьмет? В о зь-*
мет он этого бога в церкви? Ни в коем случае. Церковь, поп —
это приводит его в ужас. Он говорит: «Я скорее отдам своего
ребенка на растерзание собакам, чем позову священника, чтобы
он делал над ним колдовскую церемонию». До какой ненави­
сти доходит к церкви!
И вот он начал разрабатывать перевод ев^нгел1ия и свои бо­
гословские труды, в которых он старался сделать христианство
религией без м1истицизма, без ритуалов и т. д. Однако, в этом
очищенном христианстве мистицизма на деле оставалось о ч ^ ь
много. Чем оправдывалось у Толстого eiro новое божество?
Именно, потребностью впитать в себя мистически нал1ичие
бога. «Смерть для меня не страшна, потому что я — в боге.
Постольку, поскольку я в боге, постольку я не умру. Но. не
всякий человек в боге. Человек, живзоций своим телом, отпал
от бога. Надо верить в бога. Что значит жить в боге? Значит
жить по правде. Жить в любви. Тот, кто живет по правде, тот,
кто живет в любви,— чувствует в себе бога, снн бессмертен, он
не боится смерти».
У кого же этого бога позаимствовал Толстой? В значитель­
ной степени у мужика. Правда, мужик сам большей частью
живет поповской верой, но Толстой с необыкновенной чуткрстью понимает, что поповская вера мужику в его дальнейшем
разв(итии будет не нужна, что мужику поповская вера, когда
он пройдет хорошую школу, когда он сделается поумнее, сде­
лается смешной. Но это не значит, что ему никакой веры не
будет нужно. Он гениально прозревает то, что мы сейчас ви­
дим,— это колоссальное распространение евангелизма, бапти­
зма среди передового крестьянства. И он мог видеть к концу
своей жизни распространившихся духоборов, несмотря на
страшное гонение со стороны правительства. Это была настоя­
щая мужицкая религия без попа. Это были попьггки кресть­
янства создать свою социальную правду, свое добрососедское
житье. В этом выражалось идеализированное представление о
добрососедской жизни мелких собственников; это были по­
373

пытки выразить свой идеал в религиозной форме, подчинить
иадвидуалисгические стремле.»ия общему закону, назвав его
Эти крестьянские секты являлись той ж е очиЩ6НН0И религиеи, той ж е ре<)юрмацией, за которую взялся и
Н**
произошла теперь не реформация, а революсказать прямо, чем был Толстой. Толстой
был ^ф орматором. Толстой был нашим Цвингли, нашим Г у­
сом. и н свою деятельность направлял так, чтобы вместо ревэлюция в качестве ответа на все громадное неустройство жлзни
ть. « чистим представление о боге, создадим новую рели­
гию, религию братства и любви, святости, правды и т. д. и все
. ^ м разрешится, потому что если мы будем ж ить соответствеи™ этой религии, »ика.ких социальных реформ нам не нуж но»,
этом, конечно, колоссальная вредность учения Толстого.
Hh.v
бы большинства круптить
™ Т о л ст ого. Я могу попытаться только нГ^^^абрисы раэбора тех его произведений, которые в
ес“ ь
писателей, то
^ ь двух огромных романов, написанных в расцвете его сил.
Л ю — «Воина и мир» я «А »н а Каренина».
Начнем с романа «Война и мир».
чоли тТ г
центральная часть романа, которая про­
ся Г
В одном месте это вскрываетOTIC-,»
“ фразе. Толстой говорит; «Чем больше личность
™ДивиДУальных действий, а входит в
и<тт
к ^е*'^™ие, тем больше она оказывается на своем
месте и большего достигает». «Война и мир» есть изображение '
совокупных деистоий. Но Толстчзй такой совокупностью дей­
ствии считает не только то, что определлет историю, не V ^ o

цесс ко то ^ й
“ю ^й

Г ""’

людей. Д л я него весь

'«У ■<»« колоссальный про"о«и“ 0 воли отдельных

мир, вся солнечная система, вся поик е течение явлений есть громад­
ные и в е л и Г " ''° *
необыкновенно прекрасИ величествениые, поэтому подлежащие принятию Toe€vющие подчинения себе определенных сил
-^Р^У
'>бЩ«нароДяой, вместо мысли локГм
обособляетесь, Ты Z
кпм образом, уже отщепляетесь, вы уже отпали из лона поироды и, как бы вы ни действовали, вы на самом деле — м а­
ленькая, ж алкая былинка. Например, Наполеон, который пов^
^
царствами, оказывается смешным и жалким, поскоГьку он
противопоставляет свое честолюбие, свой эгоизм, свою як<^ы
1ероическую миссию, свою личность совокупному действу и ста­
рается преодолеть естественный ход истории.
Поэтому Толстой заставляет Андрея (героя романа), в ко-

T'opoM он изображает одну часть себя, мучительно в целом
ряде переживаний понять, что честолюбие, ж аж да славы, ж аж да
индивидуального счастья,— все это ложно и гибельно. Когда
д.уя Аи1дрея это сделалось ясным, ему осталось только умереть,
умереть, может быть, от отчаяния, что он от этого целого отпал.
Больше всего чувствует «целое» мужичок Каратаев, который
всему подчиняется, рсе переносит, который, так сказать, пла­
вает по поверхности жизненного потока, никого не задевая, и
никто его не задевает. Х арактеризуя Каратаева, Толстой го­
ворит: «Ж из«ь его, как он сам смотрел на нее, не имела смы­
сла как отдельная жизнь, она имела смысл только как ча­
стица целого, которое он постоянно чувствовал. Каратаев не
говорил так: «целое», «я » , но он, как трава растет, как какаянибудь утка на берегу крякает, ничего о себе не думал.
Но то, что Каратаеву достзптно, человеку интеллигентному
дается с трудом. Пьер Безухов приходит к каратаевскому при­
ятию жизни с большими муками и огромными потрясениями.
Но, иридя к этому, он принял все, принял мир и радостно со­
зерцал вокруг себя веч1НО непостижимзоо и бесконечную жиз1нь.
Таким образом, Пьер Безухов,— в этом и заключается больша!^
ч а с т ь содержания романа,— inyreiM всяких исканий
и терза1Н :и й
приходит к каратаевщине, разумно приходит к каратаевщиие —
не инстинктивно, стихийно, KaiK сам Каратаев, а разумно, пу­
тем больших испытаний, треволнений. Он приходит к такому
выводу: «Н адо благословлять жизнь и повиноваться ее законам».
Может бьггь, это Ерошка? Герой рассказа «К азаки» Ерошка
то ж е говорит: «Н адо благословить жизнь и повиноваться ее
законам». Но Ерошка считал жизнь, как она есть, чем-то бо­
жественным. Он говорил, что все создано по своим законам: и
сила и борьба есть вещь благословенная.
У Ерошкн было чисто языческое миросозерцание, в нем1 о
правде и не спрашивалось. Пьер же «с может так. Пьер гово­
рит: «Н ет, должна бьггь правда». Правда заключается в брат­
стве людей, люди не должны бороться друг с другом. И спасти
людей можно только путем проповеди. Пока немного есть спа­
сенных людей, а нужно, чтобы все спаслись. Спасенный не хо­
чет счастья только для себя,— он охотно отдаст душу за других.
Вот, когда прекратится кровавая вражда между одними и
другими, тогда окажется, что «божье дело» закончено, что все
эти силы природы, вся эта мощь и красота 'ЕСть вместе с тем
правда и благо.
Вот миросозерцание 1романа. И все действующие лица пока­
зывают, как человек подхх>дит или отходит от этой правды, за
которой чувствуется бог, как думает Толстой. Примирение с
этим богом, которое покупается ценою любви и самоотверже­
ния,—^это цель жизни. Мы, коммунисты, тоже не против со8 15

9

гласил, мы тоже говорим: пускай будет мир и спокойствие н а
з е ^ е , и тогда человек обретет настоящее счастье.
Мо когда мы. коммунисты, спрашиваем себя: а как эго сде­
лать
JTO отвечаем Ч1Ч) сделать это можно только путем
классовой борьбы, а Толстой эту борьбу отрицает. Он гово­
рит: «М ир всему миру, обнимемся, б р атья». М ы знаем, что
можно сколько угодно кричать красивые слова, но никто не
Обнимается. Б удут попрежнему друг друга эксплоатировать. И
мы знаем, что наша борьба не похожа на всякую другую , она
представляет последнюю борьбу путем устранения классового
оьщества, классового принципа. Этого Толстой понять не мог
и так и умер, этого не поняв.
Все положительное в романе «Война и мир» — это протест
против человеческого эгоизма, тщеславия, суеверия, стремление
поднять человека до общечеловеческих интересов, до расшире­
ния своих симпатий, возвысить свою сердечную жизнь. Это вое
очень хорошо.
Переходим к роману «А нна Ка1ренина», которому предпо­
слан эииграф: «М не отмщение и аз воздам ». Главная часть роман^а — судьба светской женщины Анны Карениной.
Юлстои обрисовал Анну Каренину блистательнейшими
красками, языческими, теми, коими о« велик, он описал велико­
лепную^ женщину. Все, что относится к наружности Анны К ареиинои, к ее молодости, порывающейся к любви,— отвращение
к старому, негодному, гнусавому мужу-чиновнику. ее жадное
требование счастья. сБета. свободы.— все это настолько замечательно. что мы п о ^ и не замечаем социального момента в
«Анне Каренинои». Конечно, она просто красивая, молодая,
полная жизни барыня, больше ничего. Несмотря на это. она
для нас становится прежде всего живым существом, и о н а__
прекрасное, жаждущ ее свободы животное, которое рвет как
умеет, цепи пегербургской помещичьей, чиновничьей морали и
мы ей симпатизируем. М ы все, читатели, даж е самые передо­
вые, немножко влюбляемся в Каренину, все немножко ^ в н - •
дуем Ьронокому и ревнуем ее к нему.
Но вдруг что же оказы вается? Вдруг оказывается, что она
прест^ница: она дл я того, чтобы добиться своего счастья, дол­
жна была изменить м уж у Читатель нашего времени скаж етда чем же она виновата? С ама природа создала ее здоровой!
красивои. Ей нужиа любовь. А она в конце концов наказана
притом не только виутреннимн угрызениями, но попадает под
поезд, который ее убивает. И палачом оказывается бог: « А з
воздам». Описывается страшный сом Анны Карениной, как
старичок возится с какнм-то железом и что-то приготовляет.
бы сам гоаподь-бог железо свое приводит в действие,
чтобы размозжить преступницу.
376

Но в чем же преступление? Не может все-таки Толстой
стоять на той точке зрения, что раз она венчалась в церюви с
отвратительным Карениным, то вследствие этого должна жить с
ним до коица. А иначе-де, человек, ты подлежишь колесованию!
Нет, смысл у Толстого иной; он (Нарочно на один момент
преображает чиновника Каренина. Н а один момент у этого су­
хого бюрократа проявляется чисто петербургского пошиба немецко-сектантокая религиозность , маленькая струйка боже­
ственной морали под влиянием страдания, как бы в сущности
общественного страдания; «жена рога наставила, с ребенком
бросила». Карени-н начинает говорить слова такие: «Д а, я тебе
все прощу, я тебя люблю, я готов страдать, готов принести
себя в жертву» и т. д. Это сделано очень искусно. Это не де­
лает Каренина ходульной или лажной личностью. Подобный
момент у подобного человека /может быть. Он с невероятной
правдивостью изображен Толстым. Он изображает изуми­
тельно момент, когда в первый раз Каренин говорит о своих
страданиях и запутывается: «я так пелестрадал». Это «пе-ле»...
пронзает душу Алны, потому что она видит в нем старичка,
почти ребенка, который лепечет, не может со словами совла­
деть. Толстой хочет и нас и Каренину ухватить за жалость
по отношению, в сущности говоря, к бездушному, сухому бю­
рократу, селедке в вицмундире. Толстой опять играет свою
любимую песню против Ерошки, против «Живи во-всю и до
дна», за «Осторожно, как бы кого не поранить».
Толстому хочется повторить проповедь «Войны и мира».
Елгу хочется сказать: «Т ы живи так, чтобы никам'у не причинить
страданий. Если тебе самому нельзя добиться счастья иначе»
как отдавив кому-то лапу,— откажись от своего счастья».
Видите какая, в сущности говоря, контрреволюцио1нн€йшая
теория. Она контрреволюционная не только потому, что тогда
и о целом классе нужно то же самое сказать: нельзя добивать­
ся своего счастья, если это М0Ж1Н0 сделать лишь цеиою
борьбы, крови, страдания. Но даже поскольку говорить об от­
дельной здоровой, молодой индивидуальности, то можно ли
сказать, что ты-де не смеешь добиваться своего счастья, если
кто-то от этого может страдать? Н ельзя страдания людей со­
вершенно неценных, людей совершенгно ненужных ставить в
качестве страшного барьера для себя.
М ы возмущаемся против бога, который заявляет: «А з воз­
дам ». Мы К£1ждой Карениной, если бы она была нашим това­
рищем по классу, да и просто женщиной, говорим: «Имеешь
право на счастье, рвись к свету, к воле, не бойся, ни под ка­
кие колеса не попадешь!»
Характерно то, как другая часть этого романа изображает
искания Левина, как он старается, этот добрый помещик, сде377

лать Т4К, чтобы разумную жизнь устроить и никого не задеть,
но кончает тем, чем Толстой в течение многих лет жил, кон­
чает глубоко обывательской и помещичьей доктриной. Н адо
заботиться о себе и о своем семействе. Н уж но строить р азум ­
ную, счастливую жизль, однако, чтобы она была обшественио
полезной и чтобы никого, по возможности, не обижать.
ак относиться к толстовской святости и самоотречению?
м ы этому противополагаем нашу влюбленность в жизнь, наше
желание завоевать жизнь, устроить жизнь, очеловечить жизнь,
заставить ее служить нам во всем реализме наших требований
и заложенных в нас возможностей. М ы не за то. чтобы су­
ж ать, а за то, чтобы расширить ее. Толстой говорит; «К апи­
тализм строит вавилонский столп, но, конечно, бог смешает
язы ки и заставит драться между собою».
ак что ж е? О тказаться строить «столл», то есть город­
скую культуру, вернуться в свои лачуги? Н ет, мы продолжаем
роить этот СТОЛП через накопление богатства, через науку
через технику, и мы знаем, что существует сила, которая спа­
ивает вновь тех, которые распались на разные язы ки. У нас
есть один язы к, который говорит: «Пролетарии всех напий, сое­
диняйтесь!»
Вы опросите меня: в таком случае Ленин, повидимому,
ошибся, к ^ д а готорил, что вечно и навсегда Толстой будет до­
рог нам? Нет. Перечислим, что ж е ценного для нас в Толстом.
о-п е р в ы X, исполинское изображение жизни как по со­
держанию, которое захватывает громаднейшей глубиной, так и
по исполнению, по необыкновенному сочетанию художественяости и простоты. В этом смысле он остается д л я нас учителем.
D o - в т о р ы х , острейшая критика против звериных свойств
жизни. Ьряд ли у какого-нибудь писателя можно найти такой
постоияныи, сосредоточенный, острый протест против всякой
несправедливоста и против всех форм угнетения человека чело-

веком. Ь этом 1олстои наш союзник.
его страшная ж аж да правды, любви, согласия, которую он
^ а к и х чудесных словах умеет выразить— это все наша зада^ча.
ж а ж д т этого. М ы зн,ае1М, что нельзя добиться этого
самоотречением. Но это наш идеал, и поскольку он к этому иде­
алу зовет чистым, громким голосом, он наш брат, наш учитель.
И марксизм, рассеивая толстовские туманы, вовсе этим са­
мым не говорит, как не говорит этого и Ленин: сожжем ж е со­
чинения Толстого или оставим их в пренебрежении для чер­
вей, для профессоров, которые будут их изучать. Н ет, напроего

« T e o lo r '’^
идеолог, со всеми

его

« ‘‘ “■«'■о крестьянства,
великими положительными и со

всеми отрицательными сторонами.

ЧЕХОВ И ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ
КАК ОБЩЕСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ ^
I
У «ас все еще ведется onoip о том, можно ли пользоваться
биографиеи в деле установления социальной значимости про­
изведений того или другого автора и если можно, то как.
Тов. Фриче в своей превосходной биографии Чехова практи­
чески разрешает этот вопрос. Аичность автора берется как оп­
ределенный элемент общества; его жизнь — как величина, за­
висимая от общественных условий, от общественной эволюции,
и как передаточное звеио между общественными силами и ху­
дожественными произведениями.
Статья т. Фриче полно и верно анализирует общественный
смысл и общественное значение литературно-художественной
деятельности Чехова. Поэтому в этой плоскости мне прихо­
дится только резюмировать то, что дальше прочтет читатель.
Чехов опр>еделлется как выходец из мелкого мещанства, в за­
висимости от общего роста влияния буржуазных элементов и
в силу своего таланта быстро перешедший из этих обществен- t
ных рядов в ряды самых высших слоев интеллигенции. Этот
прк>цесс быстрого духовного роста, огромная интеллигентская
карьера происходили в затхлой обстановке режима Алексан­
дра III, под кошмаром и давлением окрепшего самодержавия.
Сначала молодой Чехов с насмешливым любопытством при­
сматривается к окружающим его уродствам и безобразиям.
Чем дальше, тем больше проглядывают под его смехом грусть
и тоскливый ужас. Он делается художественным зеркалом, в
котором отражается эпоха безвременья: придавленность обы­
вателей, нищета и одичание крестьян. Основным обществен­
ным явлением, которюе происходит на глазах Чехова и которюс он чутко отражает, является смена окончательно растеряв­
шегося и выродившегося дворянства новой буржуазией, нося‘ Статья 1929 года.
379

Щ€и ъ себе какую-то неуверенность, неубедительной дл я ин­
теллигента Чехова ни по своей идеологии, ни по своим тенден­
циям. ^Интеллигенция, которая остается любимым героем ЧехЬ'ва, тоскует и мечется в этой обстановке, иногда опускается
до полной резиньяции или беотросветнрй обывательщины, ино­
гда поднимает глаза к какому-то неопред^енн*ом^ прогрессу,
ясного пути к которому, однако, не видно.
Однако, по мере нарастания общественного протеста (кото­
рый неведомо для Чехова определялся по сущ еству накопле­
нием пролетариата и ростом его сознательности), надежды Че­
хова, как и той интеллигенции, глашатаем которой он был.
становятся более уверенными и определенными. Аполитичный
^iexoB через сочувствие к ранее осуждавш емуся им либера­
лизму приходит на позиции демократического радикализма, но
накануне подлинного революционного подъема Чехов, еше
сравнительно молодым, умирает.
Всем этим определяется содержание чеховских произведений,
равным образом и чеховская форма, меткость и верность его
зарисовок, его мягкий юмор, его всюду сказывающийся им­
прессионизм. Тов. Фриче выводит его философию из обще­
ственного положения поднявшегося представителя мелжобуржуаз1гой интеллигенции в эпоху безвременья.
Я нарочито коротко сжимаю здесь эти выводы, так как чи­
татель найдет все это в весьма доказательной и достаточно
широкои форме в статье т. Фриче.
Э та статья дает, таким образом, объективную значимость
Чехова как общественного явления.
Но у кр,итики есть и др угая задача, особенно у критики на­
ших дней. Приходится еще оценивать это объективно установ­
ленное явление для нас сам1их, то есть выяснить, какую цен­
ность таит в себе данный писатель и его произведения: являет­
ся ли он только историческим памятником своей эпохи, ин­
тересен ли он только как показатель определенного момента
в разв1итии нашей литературы или является живой силой, у ко­
торой мы можем чему-то поучиться и которая может бьг-ь как
Ьы активным работником среди нас. силой, направленной и^и
могущей быть направленной на служение нашим целям.
II. ЧЕХОВ-ХУДОЖНИК

Эпохи безвременья часто отражаются большими художе­
ственными взлетами, причем искусство этих эпох отличается
вполне определенными чертами. Самые художественные взлеты
эпох б езвр ем ть я или, скажем, большая литературная высота
достигаемая интеллигенцией таких стран, которые были лишены
возможности свободного политического развития,— объясняют380

с я тем, что энергия живых и мыслящих групп общества, з а ­
купоренная суровой и реакционной политической властью, как
раз в области искусства, как менее поддающейся репрессиям,
находит себе выход. Если эти группы, например, мелкобуржу­
азная интеллигенция, таят в себе наступательную энергию,
которая, однако, не может перейти не только в njnpoKoe поли­
тическое действие, но даже в широкое публичное оформление
и доказательство своей программы,— тогда искусство, оста­
ваясь подчас необычайно сочным и художественно полноценным,
переполняется в то же время как бы скрытой публицистикой и
служит обществу в качестве органа его протеста и в качестве
силы, его формирующей.
Когда, однако, безвременье особенно сгущается, обществен­
ные тенденции ослабевают, испаряются» даже, то искусство или
отходит на позиции изображения внутренних переживаний и
прюблем, или уходит в мечту, фантазию, мистику, словом, все
более и более порывая с действительностью, перестает быть
своеобразным рупором устремлений вперед и приобретает само­
довлеющий характер попытки спастись от ужасной действи­
тельности в мир творчества.
Но именно поскольку общественная энергия, ударившись о
«епреодолимые препятствия, искажает свой путь, устремляется
в новом направлении,— в этом: направлении она создает нео­
бычайной напряженности служение искусству. Искание совер­
шенных форм приобретает в глазах художника и их публики
значение чего-то торжественного, священного, к чему присту­
пать нужно с известным благоговением, или по крайней мере
приобретает значение любимого мастерства, в каждый акт ко­
торого вкладывается огромная добросовестность и огромная
любовь. От мистики искусства как чего-то высшего в жизни
до ювелирного мастерства влюбленного в труд своих художе­
ственных рук артиста,— все в такие эпохи подземно согревается
той сублимацией общественного отказа от борьбы, иногда
даж е общественного отчаяния, которого, быть может, не со­
знает и сам1 художник.
Эпоха Чехова была эпохой глубокого безвременья. В искус­
стве Чехов нашел выход из тяжелого положения, в котором он
находился как гражданин и человек. Искусство свое поэтому
он беззаветно полюбил, внес в него огромную художествен­
ную страсть, устремился к высокому совершенству своей
формы. Все это делает Чехова одним из самых блистательных
представителей искусства изобразительного слова и во многом
незаменимым учителем для писателей будущих поколений, в
том числе и нашего.
Некоторые современники Чехова, как это естественно было
ж дать, ударились в разные ф01рмы пессимистического симво381

зма, мистики и
д. Чехов оказался совершенно чужд иоДоб«ьш уклонам. Его «Черный монах» скорее подчер,^ша7г
tm eH T ^ xo o IL " *”
Чехов был честнейший ннтел^нгент, хорошо учившимся яа своем медицинском факультете
н ог^ Г * ” '"'
»®""'«>лв6имую уверенность в правде точие до к о 7 н Г
“ -°бР ^ ^ «ь,й , может быть. ф 'и л ^ Т и
Д конца иродуманиыи, материализм. Это обстоятельство и
б1ист1т
особенно близким нам. Будь это
н ь.Г и ск аГ я“ п оГ ''*™ " ’
Формально-художественприменял бы к художественному бегству от ре“и к Г
Л"» « “ ^“ ько памят­
ником своего времени, и вряд ли мы могли бы почерпнуть v
н ^ т а л Г л ’Г
собственной работы. Но Чехов с
хочет ннкакпТ**^является
реалистическим писателем. Он не
о н а " и пеГаГна'^‘’м™™
Действительности, как
чальна. М ало того, его художество есть честнейшая
добросовестнейшая попытка путем искусства п о & Х ь “ w
действительность и создать д л я себя и своих читателей к а *«^

™вГ” н Г " "

ее кошмарно™ ^

.

ством и Ч е Т '* ™ ’ Р*® "'*"
« ° * е т быть чистым искусством, и Чехов очень долго держался того взгляда, что искусса«о по 1 : е ^ " у о Т “ ” '"’
тенденций, что оно важно
жествеиньш
” Л«**"®ительность побеждалась худо­
жественным любованием — не ею, конечно, а той заоисовкой
которая получалась иа полотне художника. Можно с упоением
предаваться именно чугь-чугь карнкатуризируюшему, меткомл^
отдельном штрихе со в ^ р ш ен н о м у^ дожествеяному воспроизведению
действительности.
Упоение
этим талантливым портретизмом само по себе есть метод з1б
всиия ранящих сторон действительности, р а с т в о р е н ^ г л у Й кого столкновения с „ею в х у д о ж е с т в а T „ ^ a L ’^Но
ф Г м Г ль^ Г
Чехова, повторяю, сделали 'его в
формальном ошошеини столь высоким мастером, что очень м«о
гие приемы из его арсенала, очень многое в его мазере м о ^ ^ т ь
шользовано и в дальнейшем росте нашей литературы. Многие
его произведения, сточки зрения совершенства в1олнен„я,ос^Га"
ются и, мроятно, навсегда останутся высокими образцами
®
отмечает свойственный Чехову
импрессионизм и дает известные объяснения этому импрес­
сионизму в отсутствии тех целостных, объединяюших H a w
которые сложились в силу социальных условий его“ р а з в ™
И должен у п о м я и ;^ здесь, что импрессионизм не есть свойЧехова. И в нашей русской .штературе и
в литературе заграничной, и равным образом во всех о б л ^ я х
искусства мы имеем приблизительно в одно и то ж Г в ^ С я « реход от веского, детализирующего, несколько медлительного и

точного натураллзма к летучему, меткому, лаконическому им­
прессионизму. То, что (Именно Чехов сделался у нас великим
мастером импрессионизма, объясняется, разумеется, его обще­
ственной личностью, и гипотеза т. Фриче здесь является в
высшей степени верной. Вообще же поворот к импрессиоиизму
прюизошел в результате ускорения темпа жизни, быстроты пе­
редвижения, насыщенности каждого дня впечатлениями, вслед­
ствие большого разделения труда, усложнения и бытовой, и
политической, и художественной, и культурной Ж1изни, отсут­
ствия времени для чте«ия капитальных произведений, требую­
щих спокойствия и досуга,— все это привело к отрывочности
наблюдений и к желанию экономить при выражеиии этих на­
блюдений. Импрессионизм летуч, но у людей истинно талант­
ливых его мимолетность, мнимая случайность тех черт, кото­
рые он выхватывает из целого комплекса, не делают его поверхиостным. Через какую-нибудь деталь художник освещает
свой объект не хуже, чем прежде это делалось через обстоя­
тельное описание.
Появление больших романов, сделанных в духе классиче­
ского реализма, в нашей литературе последних дней, в нашей
пролетарской литературе в том числе, свидетельствует не
только о том, что наши современники иослереволюционной
эпохи находят досуг для чтения больших произведений, но что
и писатели наши находят для этого досуг. Это очень значителыный СИ1МТГГОМ, показывающий, какую огромную практиче­
скую важность придает искусству нынешний строитель социа­
лизма или по крайней мере какую важность и полезность чув­
ствует он в нем. Однако, это нисколько не делает импресси­
онизм устаревшим. Наоборот, свойственная импрессионизму
экономия сил для читателя, получающаяся благодаря виртуоз­
ному отбору только самого характерного в изобсиажаемом
и виртуозному умению это самое характерное передать мет­
кими словами, не может для всего будущего времени не яв­
ляться огромного значения художественным методом. Вот поче­
м у импрессионизм Чехова если не является единственным образ­
цом, единственным путем для развития нашей литературы, то
все же может оказывать величайшие услуги в деле выработки
арсенала ее художественно-технических приемов.
Искусство заключается не только в методах обработки объ­
екта, искусство! — не только язы к образов; искусство есть
такж е язы к чувств. Толстой говорил, что произведение может
иногда быть просто заниматель'>1ым и даже увлечь читателя,
но что там, где нет настоящего, пережитого художником чув­
ства, там нет и подлинного искусства,
383

Как художник определеиных эмоций Чехов стоит на очень
оольшои высоте, вытекающей из тех же основных начал его
художественного бытия — из стремлен-ия победить, растворить
кошмарную действительность, найти перед ее лицЬм равнове­
сие для себя и своих читателей.
Первой Эмоциональной реакцией Чехова (еще когда он был
Антошей Чехонте) явился смех. Смех этот был сначала очень
веселым. Отмечая какой-нибудь «курьез», Чехов, так сказать,
тычет в него пальцем и заливается добродушным хохотом. Од­
нако, если человек хохочет над курьезом, это значит, что он
понимает его ненормальность, хотя и не придает ей важности,
трагического значения. По мере того, однако, как Чехов всма­
тривался в действительность, он понимал, что это ненормаль­
ное является общим правилом, что приходится смеяться над
уродством всего жизненного ст£оя его времени. Мало того, s
скором времени выяснилось, что уродства, которые Чехов хо­
тел просто высмеять или, вернее, на которые он отвечал взры­
вами своего юношеского, почти физиологического смеха, явля­
ются уродствами грозными, готовыми пожрать все, что еше
остается хорошего в человеческой жизни, что эти уродства зна­
менуют собой ужасное вырождение человечества, целое море
страдании, при этом страданий как раз для тех, кто хоть не­
множко лучше всей оскотиневшейся среды.
Смех Чехова все время углубляется и меняется. Вместо «цве­
тов невинного^ юмора» появляется юмор все более грустный,
юмор, который как будто говорит читателю: «Давайте посме­
емся над этим, читатели; ухитримся найти возможность посме­
яться над этим, хоть в сущносга-то все это очень, очень
грустно». Юмор Чехова переходит иногда в иронию, в на­
смешку «ад жизненными явлениями, в которой сквозят совершенно явное осуждение и нотки (внутреннего надрыва.
1акои смех перестает быть оправданием, он уже является
осуждением действительности. И если Чехов никогда не под­
нимался до язвительного, бьющего сарказма Щедрина, то под­
час в его мягких формах таится злой смех. смех, полный воз­
мущения и внутренней боли.
Чехов начинает смеяться по-гоголевоки. Вернее, так же. как
оголь перешел от своего украинского «заливчатого гогота» к
смешению смеха и слез, так и у Чехова — слезы пробиваются
сквозь его смех. Изображая своих более или менее положи­
тельных, всегда страдающих персонажей, Чехов начинает при­
миряться с действительностью без улыбки на устах; через ли­
рическую печаль, через растворение невзгод и тяжестей жизни
в баюкающей музыке глубокой грусти он ведет нас в центр
какого-то сладостного горя, где горе продиктовано жизнью, а
сладость создается искусством.
384

III.

ПОБЕДЫ И ПОРАЖЕНИЯ ЧЕХОВА

Я говорю здесь не о внешних победах и поражениях Чехова,
не о провале его «Чайки» в Александринском театре и не о
триумфе той же пьесы в Московском художественном театре и
вообще не о явлениях такого порядка. Я говорю о внутренних
победах и поражениях,
В одном рассказе Чехов пишет: «Н адо смотреть до корня и
лскать в каждом явлешш причину всех причин. Мы ослабели,
опустились, пали; «аконец, наше поколение воплошлую состоит
из неврастеников и нытиков. Мы только и энаем, что толкуем
об усталости и переутомлении, но виноваты в этом ни вы, ни я.
Т ут иадо/лодумать. Причина общая».
Таким образом, Чехов отнюдь не добился такого растворе­
ния в художестве, которое тем самым реально обеспечило бы
внутреннее равиовесие. Вновь 1И вновь вставала перед ним эта
тусклая, ужасная действителыность. Вновь и вновь напоминала
она ему, что его современники — типичнейшие люди безвре­
менья, «нытики и неврастеники». И свою собственную художе­
ственную деятельность Чехов порою осуждал тяжкими сло­
вами. Всем известно его знаменитое письмо к Суворину, где
он говорил, что старые классические писатели имели, что проповедывать, куда звать, что возвеличивать, а что новые писа­
тели не знают, чему служить, и поэтому литература их пре­
вращается в дело относительно пустое.
Эти и подобные глубоко искренние признания свидетель-’
ствуют еще раз о чрезвычайной честности Чехова. Во всю свою
общественко-лисательокую деятельность он внес нечто от не­
обыкновенно добросовестного врача, который хочет с научной
объективностью констатировать факты, и он констатирует, что
не только действительность отнюдь не поддается лечению ее
приемами искусства, но что и внутренняя сердечная боль его
самого и подобных ему писателей не прекращается, несмотря
на изумительные достижения в деле художественного отраже­
ния этой действительности. Все более серьезный смех, перехо­
дящий в слезы,— это еще не прорыв художественной формы
лирической грусти действительностью, это все еще художе­
ственная форма, преодоление действительности или примирение
с нею. В произведениях Чехова вы не найдете, пожалуй, не­
посредственного взрыва отчаяния; он никогда не переходит
границы, которая отделяет художественно, музыкально уравно­
вешенную грусть от совершенно .реальной, не сдерживаю­
щей себя тоски, какую мы можем констатировать у Успен­
ского, Щедрина 1И даже Гоголя. Но за художником остается
человек, и человек дает себя знать в художиике для чуткого
утса.
^
Чехов, конечно, в высокой степени напоминает Гоголя неко25

А, Луначарский

385

ч а й Г 1 3 к“ л .“ ° ' ' ‘" Д»Рован«я. Гоголь тоже был „еобь,олм . Г
действительности, он тоже окружен был кошма?олько Г Г Г Г п "
«о уродливого б ы т а Г ^о
серьезного c Z Z ,
Р^олюции. а до .возникновения
виться с
*
движения. Он тоже старается спра''° ‘““ ®Р°” ■°«°Р0“ « печальной лирикой. Н о у
«зображ авш иеся, прорвали все рамки
У г Т Г я Г в ?о Г у”

мер™“ е Г ш „

sai!o ““ e 'n r
«ь.ше скас С ; е Г ^ г , . Г ‘Т ™ * ’
примиряется с дей^ГможнГжит
™ етущая боль, с которой почти нетозможно жить « а свете. Тоска есть такой момент, из кото­
рого могут быть только три выхода: борьба или гибель или
Пр'авдГ” гоголь'*™ '" ■” >с*и каким-нибудь внешним фактом.
n™HHofi Z „
" ‘‘®™ исцелеине от с ^ й тоски в зад а д ж а в н ’й
авторитет попа оравославно-самогазсателей ПотТ^' Л^°
единственный случай среди русских
™ Но
“ Д « " « в “ ий, в сущности говоря, п Г то р и л
.
, конечно, ни у Гоголя, ни у Достоевского из всего их
исктсстаеТно " Г
*™ “
^ ■".Тп-”
«Динаково
искусственно,
одинаково
ненужно.
И Белинский, со всем
велит о « Г * м о г “ ° ’”‘
««п^еливш ий исход Гоголя из его
с т т Л Т ® у л ы ^ ‘,'
выступает из берегов. ЮмориЧехонте ил^
^'^'^Ре^аете чудесные рассказы
Мехонте или даж е самого Чехова, застьшает на ваших угтах
^ з н ь , ка* м ед у за, смотрит на вас и за с та в ля е т ваше сеГ даё
окаменеть. Н и какая лирическая печаль „ е м ож ет в конне к ^ !

Ц преодолеть режущей остроты такого рассказа, как «6воаг'>
и ему подобных. Несмотря на замечательную красоту фактуры’
пьес Чехова и на всяческое стремлеш,е окз^ать их й^е^ящ ими
покрывалами, играющими всеми о т т е т с 1 ,„ _ о т л и ^ ч Г ко Ч
печали до бодрого юмора, они « а действительно чуткого зрит е ^ производят ипечатлеяие тоски.
З а что любили Чехова его современники? Я думаю как оаз
за три указанные выше положительные стороны: за фоома^ьНС. совершенство, за юмор и за печальную "^лирику
все эти приемы применялись им к живой ж и ^ и , еще з^су^?
бляло их ценность. ^Современники Чехова проливали сла^^^е
слезы вместе с дядей Ваней и 0 >ней под небом из алмазов или
умиленно улыбались над двадцатью двуми несчастиями Рпи
ходова. ^ и т а я . что Чехов стоял во г л а ^ их, со зд 'в аТ драмы^
будоти. Но те из современников Чехова, которые были в суш
ности не современниками егх,. а предшественниками грядущий
386

десятилетий, уже понимали, что в творчестве Чехова живет
тоска. В самом Чехове эта тоска жила несомнемно. Это вно­
сило совершенно особую черту в чеховское искусство,, дающую
ему непреходящую прелесть.
Самую скверную услугу оказывают Чехову те его критики
буржуазного и мелкобуржуазного лагеря, которые хотят пре­
вратить его в человека пописывающего и жоторые хотят его
почитывать.
Он был настолько честным реалистом и общественным че­
ловеком, что не смог уйти от действителыности в мистику или
философию, а брал ее такой, какова она есть, и с творческим
пОтом на своем челе поэта одолевал эту действительность,
чтобы дать себе и другим возможность жить на ее лоне; и не
смог одолеть и чувствовал, что она все-таки ломит его, и осо­
знавал эту победу пошлости над собой как тоску, так что этот
тон неизбывной тоски слышит в нем каждый чуткий читатель.
Читатель или критик, который распространяется о том, какая
великолепная у Чехова форма юмора или лирики и который
на этом останавливается, еще не почувствовал Чехова. Т®т, кто
считает Чехова сильным и победителем, тот превращает его в
пописывающего, а себя самого в почитывающего. Тот же, кто
поймет при всей огромной силе Чехова его коренную слабость
и его поражение, тот поймет и то, какой подв1Иг взял на себя
Чехов в годину беэаременья я как честно служ1ил он, как он
обнаружил в конце концов, 3с1являя каждой строчкой своих
зр>елых произведении, что жизнь безобразна и пошла 1И что
честному человеку перед ней можно только тосковать или объ­
явить ей беспощадную войну. Никому из читателей не хотелось
попросту тосковать, поэтому ц тл ял и сь за его положи­
тельные качества и о б ъ я 1 В л я л и его победителем в искуостае.
Ведь объявить войну действительности тогда было нельзя.
Аишь очень немнопие видели, что война эта И1меет шансы на
победу.
Сейчас совсем другое. Не только мы видим, что война имеет
шансы на победу, но мы уже в большей половине одержали
победу. Н ам тоска не грозит, в наших глазах эта тоска пре­
вращается в призыв. Поэтому Чехов особенно и по-другому
ценен для нас.
Однако, мне могут возразить, что те явления, перед кото­
рыми тосковал Чехов, отошли в прошлое. Основного корня
их — самодержавия и второго достаточно толстого корня — к а ­
питализма в России нет уже,— стало быть, Чехов в значитель­
ной степени отжил. Соображение это никуда не годится. Мы
живем среди порядочной мещанской духоты, она душит нас и
в деревне, и в провинции, и в столице. Она держит в своих
когтях обывателя, она прочно вцепилась еще и в рабочего, и
25*

387

под ее злым крылом ютится слишком часто личная и семейная
жизнь даж е революционеров'. Я сказал, что мы победили на
>^льшую половину; это не значит, что мы победили до конца.
главное: Чехов как раз боролся не в области политики, где
по еда одержана полная (если говорить в русском масштабе),
не в области экономики, где победа вчерне тоже одержана,—
он работал в области культуры и быта, где мы еще очень,
очень мало победили.
Второе возражение: Чехов никогда не впадал в острую к а ­
рикатуру, он не рисовал острых углов, он не издевался, он был
нежный, мягкий. Читатель может спросить: а не лучше было
бы, если бы он был мейее мягок? Припомним кусательную сати­
ру великого Щедрина и гротескную карикатуру Гоголя или
всхлипывающий и глубоко впивающийся смех Глеба Успенского?
Ь'аз(ве все это не выше?
Что же^ я отчасти согласен с этим. Я считаю, что Щедрин,
^спенс1ши, а до них Гоголь были, пожалуй, общественно
острее Чехова. Я не говорю вовсе, что Чехова нужно поставить
в нашем наследии выше Гоголя, Щедрина и Успенского, но тем
^ менее не нужно забы вать и положительных сторон мягкости
Чехо<ва. Сатира Щедрина, например, при воем блестящем остро­
умии тяж ела. Она такая злая, она звенит, как натянутая
«струна, она готова оборваться, она надрывает вам сердце. Читать Щедрина много подряд просто невозможно. Д аж е сейчас,
когда мы чувствуем себя победителями, он утомляет самой на­
пряженностью своего карикатурящего карандаша. Это еще в
большей мере относится ,к Успенскому. Конечно, у молодого
успенского можно встретить почти чеховс-кие страницы. Но
ольщей частью он даж е в смехе своем слишком серьезен. Чем
дальше, тем больше пересыпает он этот смех умной, но и ум ­
ствующей публицистикой. И этот надорванный, очень глубокий,
напряженно думающий публ1ицист незримо присутствует у Ус­
пенского почти всегда.
А Гоголь? Гоголь действительно сумел в неудержимом сво­
ем гротеске быть уморительно забавным. Это его огромная
честь. Гоголь потрясает. Его приписка: «Скучно жить на этом
свете, господа!», его напоминание о слезах, сквозь которые он
смеется, не фраза. Он нисколько не менее печальник о мире,
чем Чехов, и не менее, чем Чехов, приветливо весел, увлекате­
лен. Мало того, если Чехов имеет огромное преимущество пе­
ред Гоголем KaiK импоессионист, то Гоголь имеет еще большее
преимущество перед Чеховым как синтетик.
Но ведь жизнь, победившая Гоголя, превратила его в р ет­
рограда. проповедника церковщины, в ренегата, заклейменного
Ьелинским. Чехов же, рано убитый чахоткой, по самому складу
и своей эпохи и своего характера шел все вперед от полнтиче.388

ского безразличия к либерализму, от либерализма к позициям
радикального демократизма. Глубоко веря в прогресс науки и
в предстоящий общественный сдвиг, он восклицал: «В элек­
тричестве больше человеколюбия, чем в толстовском «епротивлении и вегетарианстве!» Чехов шел вперед и выше, и никто
не знает, как реагировал бы он на великие акты революции»
если бы дожил до наших дней.
И во всяком случае разве это не признание его значения
для нас в том наследии, которое досталось нам от прошлого,
если мы скажем, что произведения Чехова нужно поместить
где-то в ближайшем расстояини от шедевров Гоголя, Щедрина
и Успенского}
i

■

АЛ Е К С А Н Д Р БЛОК ‘
I. КЛАСС, ЭПОХА И ЛИЧНОСТЬ В АЛЕКСАНДРЕ БЛОКЕ

клксТ**’"*

является выразителем того или другого

Это не значит, чтобы каждый писатель был ч и с т ы м выравсю
тГ есо Г г /

адэкватно выражающим
" д е р ж а н и я — его традиций, культуры и ииrl
сказать, свою социальную
ча^ччп^!‘°л
находиться в разном Состоянии — за« аиогею. клонящемся к упадку. В биои
“ н ^ ’'
иесколько таких верк л Т о сы и ^ ^
“
странах (общ ествах) сходные
классы имеют один и тот же классовый аятураж . В одной

кла^\Т ш м о Г ”
в другой- Но даже
може; Z 7 Z Т
® какую-нибудь определеяную эпоху,
может наити в числе своих выразителей (которых обычно бы««о ™ ) более или менее адэаких, которые как бы вырастаю т из самого иентоа
лаш ого класса, и таких, которые появляются как бы на его
периферии, где более сказываю тся влияния иных классов
идГмоги!!
классовой лочвы, на которой произрастае!деология в социальном времени и социальном пространстве
1
м

v Z r™ ” не'^опадаться
удочку мнимого, упрощенного марксизма, то есть на самом

деле антимаркоизма, который механистически определяет класс
как, якобы, целостную «еизмениую фармацию и поточу бо\ьш™ частью оказывается бессильным определить
ную социальную сущность того или другого идеолога (худож­
ника, например), так как общеклассов^ опре^елеиГость ок*
зывается одинаковой для целого ряда таких художников, и раз* Статья 1932 года.

390

личия их адного от другого теряют свою социальную обоонова^ость. Тогда эти различия приходится либо игнорировать,
л и ^ объясиять какими-нибудь привходящими и социально слу­
чайными элементами.
Блок является^ выразителем дворянства. Он должен быть по­
ставлен в одной линии с дворянскими идеологами и, так сказать,
в конце этой линии. До из1вею1тной CTeneiHin он может быть напоследним крупным художииком русского дворянства.
Именно постольку, поскольку он стоит в KOHijfe линии исто­
рического развития дворянства, он выражает его в период его
сугубого распада. Блок, сильно зараженный дворянскими тра­
дициями, вместе с тем носит в себе и отрицательный заряд —
заряд ненависти к своей среде, к своему классу; поскольку он
находит его в состоянии расслабленности, распада и поскольку
сам является продуктом такого распада. Блок отнюдь не мо­
жет искать спасения в наиболее (внешне) твердом ядре дво•рянства, то есть в реакционном, чиновном и крепком поме­
щичьем дворянстве.
Распад дворянства сказался между прочим и в том, что его
более или менее прогрессивные представители оказались от­
щепенцами от этого центрального ядра своето класса.
В русской литературе мы находим целый ряд представите­
лей дворянства, которые сознательно или полусознательно за­
щищают свою дворянскую культуру от самого страшного врага,
какого дворянство перед собой видело,— от буржуазии, от ка­
питализма. Но, защищая ее, эти дворяне не смеют больше опи­
раться просто на черносотенный стержень дворянского класса.
Наоборот, они сознают, что такого рода дворянская традиция,
такого рода дворянская крепость является наиболее гиблым
местом в их классе. Они морально чураются этого коренного
ядра своего класса как своего рода черного и грязного пятна на
его лице. К этому присоединяется иногда смутное, но все же
тревожно проступающее сознание, что эти механические, на­
сильственные, ч€(рносотенные методы самозащиты осуждены на
поражение и поражение тем более жестокое, чем жесточе выказьгоает себя самозащита.
В сущности говоря, все даорянское народничество являлось
такой попыткой защитить свою культуру прютив наступающего
капитализма и того, что он вел за собой и что в известной степе­
ни осознавалось этими дворянами,— путем возвеличения не поме­
щичьих позиций, а дополняющих помещика -позиций к|рестьянских.
Мужи-цкая правда, которая известными своими сторонами
близка и родна «барину», выдвигалась этим последним как его
собственная правда. Барин прятался за мужика, прятал усадьбу
за деревню и уже тут развертывал мужицкую идеологию, как
ему на душу клало его классовое сознание, более или менее
391

о рабаты вая м уж ика в дух€ стихийной романтики (Б акун и н )
или исконного доморощенного социализма (например, Герцен)^
духе «богопознания и высокой нравственности» (Т о л ­
стой) и т. д.
Блок застает свой класс в положении крайнего распада (его
центральное я д р о — в ^юрме победоносцевской и послепобедоносц€вокои формации), а наступление бурж уазии необычайно
крепким и победоносным, ,но в то же время исполненным пред­
смертных треадг ввиду более быстрого, чем ожидалось, наплыва
на буржуазию ее антипода-пролетариата.
Н енавидя буржуазный мир, Блок страшился конца бурж уази,и и наступления неизвестных, небывалых еще в истории
дней. Однакоже, и он из обрывков дворянских традиций, ро­
мантизированного мужичества (стихия «народа») и неясной,
терпкой, встревоженной, жгучей симпатии к силам революиии
создавал себе некоторое подобие миросозерцания, которым^ и
старался ответить на все более и более бурную обшесгвенную
обстановку.
~
Класс, притом в определенную эпоху его жизни и притом
определенная разновидность класса: разоряющееся, полудеклассированное среднепомещичье дворянство в его интеллигентней­
шей части, в его переходе к профессиональной мелкой б ур ж у­
азии Споэт, живущий своим пером),— вот что определяло об­
щую установку Блока как гражданина, как политического мы­
слителя (поокольку можно об ЭТОМ говорить), как философа
(опять-таки в блоковских границах). То обстоятельство, однако,
что Ьлок был поэтом и что как поэт именно он добился ши­
рокого признания,^ стал поэтическим рупором довольно широ­
ких кругов русской интеллигенции,— это уже зависело в зиачительной мере и от его чисто личных свойств.
Миросозерцание Блока, повторяю, целиком определяется
классом и эпохой. Но почему это миросозерцание, вы раж аясь
более или менее четко в публицистических статьях Блока, в его
дневниках, письмах и т. д., главным образом и чрезвычайно
своеобразно отразилось именно в поэзии,— это момент в изве­
стной степени индивидуальный.
Конечно, только в известной степени, что мы сейчас и пояс­
ним.
поэтом, потому что был до чрезвычайности
чувствительным. Повышенная впечатлит«льность — это база ху­
дожественного призвания и художественного успеха. М ы мо­
жем, однако, представить себе художника, в котором очень сильна мысль; образы его отличаются четкостью и и с т о л к о в ы ­
в а ю т ту действительность, в контакте с которой творчество
писателя породило их. почти с такой же определенностью, как
это может сделать язы к понятий, но только, конечно, конкрет-

нее, ярче, эмоциональнее. Однако, дворянский класс в эпоху,
в которой жил Блок, не нуждался в таком поэте, и если бы по­
добный поэт явился рядом с Блоком, то он, даже при условии
значительной даровитости, не мог бы найти себе поклонников.
Наоборот, чрезвычайная раздерганность, неопределенность,
шаткость восприятия окружающей действительности, неясность
njrreft, которые можно было бы найти в ней для себя,— все это
заставляло особенно восторженно приветствовать такого поэта,
для которого образы я1вллются ие столько истолкованием дей­
ствительности, выражением глубоко художественного п о з н а ­
н и я этой действительности творцом, сколько, наоборот, прояв­
лением неспособности познать эту действительность, а отсюда
враждебности к ней.
Враждебность ко всей окружающей действительности (в зна­
чительной мере включая сюда собственное свое сознание и соб­
ственную свою психику) должна привести к отчаянию, и Блок
часто был к нему близок. Однако, он не был чистым поэтом
отчаяния. Наоборот, почти во все периоды своего творчества он
старался найти для себя и для своей «паствы» какие-то пути
утешения.
Д а, действительность непонятна и ненавистна, но, бьггь мо­
жет, она только грязный покров, под которым скрывается вы ­
сокая тайна? Бьггь может, отдельные красоты природы, чело­
века, искусства есть только тайное указание на нечто, пребы­
вающее за пределами и манящее туда, обнадеживающее че­
ловека? И, быть может, не только полетом к святой мечте на
белых крыльях можно, хотя бы в воображении и смутно,—
«в зерцале гадания», как говорил апостол Павел,— коснуться
к мирам иным, но и на дне порока, на дне сата1н1инского в
жизни, того забвения, которое дает пьянство, разврат, словом,
на дне «бездны», обрести такое же соприкосновение с какой-то
вечной силой, находящейся по ту сторону добра и зла, но обе­
щающей вырвать человека из всех стеснительных правил, про­
блем, колебаний и забот и погрузить его в пламенный океан
вневременной и внепространственной музыки подлинного бытия?
Быть может, наконец (третий период творчества Блока) ^
именно революционный шквал, который близится, ири бли­
жайшем рассмотрении окажется тем наступлением божествен­
ной пляски острых, непокорных опервозданных стихий, которые
прорвутся, словно лава, сквозь прозаическую, надоевшую кору
повседневщины ?
Блок всегда остается (революционером по отношению к бы­
тию, каким оно проявляется изо дня в день. Он старается вос­
принять это бьггие либо как помеху, либо как символ, как на­
мек « а нечто радикальное. Но он не в состоянии удовлетво­
риться какой-нибудь определенной религиозной системой. Д а,
395

t

пожалуй, хитрых и искушенных современников он не мог бы и
у т е ш и т ь » на какой-нибудь определенной религиозной пропове4.нзик^ « а какои-нибудь педантически сконструированной м ета­
ла что-тп и !
Н о именио намек
желтое то « “ разимое
то на бело-голубые высоты, то на
Г ел еГ ^ гт^
пожарно-крас»ое. без какой бы то ни было <шреo n o e^ ^ f»^ '
широтой, с размахом, с красотой самой леб ,.т !.
в котором,
н стш а
открывающ ая « б я .
З ато, поскольку Блок занял эту позицию пророка немотс^^лГ и я « Т
словесным, образным музыкантом
юш^
неисповедимому, варьируя пути к нему и мерпал ад ы ,^ п о сто л ь ку он оказался не
т^ ь ,к о прельстителем и глаш атаем близких ему групп своего
^ т в е е и о г о класса, упадочюического деклаожрованного топко.^ультурного дворянства, но и широких кругов б у р ж у а зн о Т ™ .
теллигеяции, ибо к этому времени победоносч^я бурж уази я —
яадавистныи в,раг дворян ства— сама начала напевать зауныв«ы е п ^ и в предчувствии своего собственного ко«па, сама
стала бояться действительности, сама по-своему, гораздо более
загляды вать - потустороннее, чтобы отвлечь
ских n y S * ^ ” зрелища расстилающихся перед ней историчео с ^ н о г Г Г R ™ ''"
венны,
сказет“

««хо-^^Рые личные
•^«'"bie особенности не беспочони сами создавались на классовой почве. Д а к тому
’'««•^Ро^“ Р™ались классом. Поясним, что мы хотим

Блок был оторькжом. нескольких дворянских родов. Н е 6v«^родословную. Отец Блока был чедовольно талат-ливы й про­
фессор и ори.гиналь«ьш мыслитель, личная нервность и HeypLовешенность которого сказывались и в его сощгаениях. Д е ­
моническую тревогу, о которой постоянно поминают все, сто
^ « к а з ь ш а е т об Александре Львовиче Блоке, он, несомненно,
^ е с в орга1Ни;зацию своего сына. Рядом с некоторой может
ыть, чисто немецкой, физической крепостью, добротой сен­
тиментальностью, чертами «блоковскими» в собственном смы^ е слова (предки Блока — служилые немецкие дворяне)
отец Блока, мож^ет быть по линии Черкасовых, от которых он
происходил по 'матери, внес этот налрыв с оттенком садиама
преувеличенную чувственность, стремление к крайностям и т. д!
своего сына. В отцовском наследии именно это демо­
ническое было основным. Но нельзя назвать здоровой и ли-

нню Бекетчэвых. Сама бекетовская стихия ооциальлю очень силь­
но отразилась на Блоке, так как Блок развивался в детские, в
отроческие годы под ее доминирующим влиянием.
Бекетовщина представляет из себя уравновешенное, гармо(ническое, дворянско-культурное целое. Бывшие богатые (а ко
времени [рождения Блока значительно обедневminie) дворяне,
Ьекетовы нашли себе выход в науке, где заняли почетное ме­
сто. Не 1Порьгвая с религиозными традициями, с дворянской
верностью уюту, добрым нравам усадебной поэзии, Бекетовы
легко и просто соединили с этим либерализм, розовое просвещенство в духе уважения к Искусству и Н ауке с больших

^укв.

Бекетовы были глубоко порядочны, незлобивы, общественны
и, при известной доле в сущности совершенно невинной про­
грессивности, глубоко традиционны. Все это как нельзя лучше
укрепляло в Блоке те дворянские черты, которыми он был
прикреплен к своему классу. Но вместе с тем мы знаем, что
мать Блока была наклонна к мистике, что она была эпилептоидом, и эпилептические припадки все больше учащались к
концу ее жиз.ни. Таким обрг1зом, со стороны Бекетовых были
повышенная нервозность, патологические предрасположения.
Все это взятое вместе и погруженное в противоречивую, бур­
ную действительность того времени и создавало почву, на ко­
торой произрастали глубоко болезненные мечты Блока, в
цветы которых превращалась в его (психике действительность.
Но если психо-биологичеокие предрасположения Блока были
особенно вероятны как раз в таком классе, как тогдашнее дво­
рянство, то, с другой стороны, творящая своего поэта социаль­
ная среда ищет себе рупор,-ищет себе инструмент, который был
бы наиболее приспособлен к той музыке, создание какой и есть
задание этой творящей среды.
Когда поэт начинает свое общественное служение, когда он
издает свои первые necHin—^и на дальнейших, ближайших к пер­
вой ступени, этапах лестнищы,— он может бьггь откинут или
признан. То обстоятельство, будет ли он признан теми или
иными прослойками современного ему общества, какими имен­
но и насколько именно, могущественнейшим образом влияет
на весь дальнейший его путь, на самый его поэтический
облик.
В Блоке имелись все задатки стать тем пророком, мечта­
телем, тем поздним «романтиком дворянства, тем Новалисом
заката русокой помещичьей интеллигенции, каким он стал.
Е1сли бы у него не было соответственных психо-биологических
предпосылок, если бы он был, скажем!, здоровее, четче, уравно­
вешеннее, то он был бы более или менее не нужен своему вре­
мени, по крайней мере тем в некоторой степени доминирующим
395

тогда слоям интеллигеиции, которыми он был фактически под­
нят на щит.
Есл1И образ мыслей Блока создан был его классом и его эпо­
хой^ то способ вы1раж€1ния этих мыслей, не столыко даж е м ы ­
слей, скол4)Ко эмоциональных комплексов, был определен еготтсихо-биологической природой, которал, 0дна1К0, определялась (на­
следственно, в которой отражалась лсихо-биологическая расш а­
танность его класса (к а к выражение его социальной суд ь б ы ).
Притом же его «ласс (с прибавлением, как мы уж е сказали,
родственных толп буржуазной интеллигенции) в его эпоху при­
нял его как своего глаш атая, дал ему славу, вдохновил его в
качестве поэта своего времени, то есть творца каких-то боль­
ших и нужных ценностей, именно постольку, поскольку сам ая
болезненность — или по меньшей мере крайняя оригиналь­
ность
психического уклада Блока делала его наиболее подхо­
дящим для создания той символической поэзии, колеблющейся
между поэтически-высокомерно приподнятым отчаянием и р аз­
нообразной жадно шарящей впотьмах мечтой о каасом-то и ску­
плении от ужасов жизни, какая соответствовала потребностям
признавшего его социального заказчика.
II. БЛОК-МУЗЫКАНТ

В своих воспоминаниях об Александре Блоке близко и
тонко знавш ая его М . А . Бекетова констатирует, что Блок в
обычном смысле слова был не музыкальным человеком, то есть
м узы ку он чрезвычайно любил, очень сильно испытывал на
себе ее действие, но сам ни на каких инструментах не играл и
не обладал хорошим слухом, то есть прежде всего способностью
^спроизв-одить слышанную м узы ку. Однако, тут же М . А .
Бекетова прибавляет, что Блоку присуще было необычайное
43ГВСТВ0 ритма. Сам Блок в известной степени подтверждает это
суждение в письме 'К Андрею Белому; «Я до отча.яния ничего
не понимаю в музыке, от природы лишен всякого м узы каль­
ного слуха, говорит^ он,— не могу говорить о музыке как об
искусстве ни с какой стороны». Но он прибавляет к этому
нечто еще более важное, чем отмеченное Бекетовой чувство
ритма. «Таким образом,— говорит он,— я осужден на то, чтобы
вечно поющее внутри не вышло наруж у».
Блок констатирует этим, что внутри его жила некая постоян­
ная песня, некое музыкальное начало, вр яд ли организованное
мелодически, скорее, очевидно, состоявшее из ритмической
смены эмоций, нарастаний и падений — словом, из какой-то
динамически более или менее организованной жизни чувств,
настроений, аффектов, крайне родственное с те м , что Блок,
очевидно, переживал, слушая м узы ку.
^96

Т ак как р^еально авучащая музыка «iMieer свою силу не столько
в самой материи звука, тона, сколько именно в динамических
соотношениях, нарушениях равновесия и его восстаиовлениях,
то очевидно, что Блок, с его слабо развитым «звуковым» ап­
паратом (воспринимающим и творческим), обладал тем не ме­
нее выдающимся аффекциональным динам1ическим аппаратом.
М узы ка вызывала в нем глубокие, разнообразные, могучие
волнения. Но эти волнения переживал он и без музыки,
причем они просились наружу, но, не находя себе выхода в
чисто тональном творчестве, оии находили его в творчестве
словесном.
Готе обмолвился раз очень оригинальным, хотя и не совсем
правильным, замечание/м. Он сказал, что люди с большой по­
требностью художественного творчества, но не обладающие ни
пластическим, ни музыкальным талантом, становятся поэтами
и, так сказать, рассказывают про те зр,ительные образы или
про те звуковые миры, которые они хотели бы создать более
непосредственно, не через разум, а для глаза и уха как
таковых.
По отношению к поэту музыкального типа это в значитель­
ной степени так. Блок, конечно, не является только поэтоммузыкантом. Он и живюоисец и пластик, он и драматург и мы­
слитель. Но нечего и говорить, что как живописно-пластические образы Блока, так и его мысли или объективные изо­
бражения им столкновений человеческих страстей и действий
остаются далеко позади музыкального значения его поэзии. В
известной степени лоэзия Блока есть «зам-музы ка». Блок был
бы, верюятно, более счастлив, если бы он награжден был от
природы композиторским даром, и во всяком случае музыкаль­
ная стихия, овладевая словом как выражением понятия, как
названием предметов и т. д., подчиняет их себе, как бы срезы­
вает их острые ^контуры, превращает их в текучие тени, кото­
рые причудливо переплетаются между собой, расплываются,
повинуясь внутреннему лирико-музыкальному импульсу автора.
Сам Блок отчетливо понимал именно такой х а р а к т е р своей
поэзии. ГТрипюминая зн:а!менито1е отределеиие Верлэна, требовав­
шего, чтобы поэзия была прежде всего «музыкой», и рекомен­
довавшего поэту «свернуть шею к р а с н о р е ч ь ю » , Блок говорит о
самом первом периоде своего творчества, который называет
«доисторическим»: «Детство мое прошло в семье М а т е р и . Здесь
любили и понимали с л о в о ; в семье господствовали в общем
старинные понятия о литературных ц е н н о с т я х и идеалах. Го­
воря вульгарно, по-верлэновски, преобладание имела з д е с ь
Гё1oquence: одной только матери моей свойственны были посто­
янный мятеж и беспокойство о новом, и мои стремления к muslqu e находили поддержку у, нее... Милой же старинной ё!о397

quence обязан я до гроба тем, что литература началась д л я
м ^ я не с Верлэна и не с декадентства вообще».
Однако, нам не стоило бы в этой краткой характеристике
социально-художественной сущности фигурьЛ Блока вы делять
на осо о важное место понятие о Блоке-музыканте, если бы
дело шло только о констатировании того факта, что эмоцио­
нально-музыкальное и ритмически-музыкальное начало преоб­
ладает у Ьлока над мыслью или пластическим образом. Дело
не только в этом,— оно лежит гораздо глубже. Блок ^ыл м у­
зыкантом по всему своему существу и вослринимал мир так ж е,
как м узы ку.
^
М ы уж е говорили о том, почему класс и эпоха требовали от
Ьлока отражения действительности в неясных контурах, отра­
жения, отталкивающего, обесценивающего подлинную реаль­
ность, либо ищущего в ней символического намека на потусто­
роннее, либо рассматривающего се как, проклятым образом,
недостаточно прозрачную пелену, закрывающую от глаз сущ ­
ность вещей.
^
потусторонний мир, этот мнимонастоящии мир был своего рода формально шаткой, но тем не
менее релнгнознои возможностью апеллировать к нему от обид
которые нанесеты действительностью разрушающемуся классу.
Символизм Блока не обладал бы достаточной силой, если бы
менее сухой аллегории или какой-нибудь
надуманной системе (вроде Ш тейнера), которая странным обр зом могла так надолго поработить Белого (человека гораздо
более рационального или метафизического, чем Б л о к). Сила
®
что он создавал символы по
п ^ м у щ е с т в у ^ музыкальные. Каждый образ Блока в отдель6 ^ » ®
«и брали, не является, хотя
символотеском. . такой самоценностью, такой
отчеканенной культурной монетой, которая могла бы получить
серьезное социальное «хождение». Но поскольку все эти сим® «Диный м узы кальппГплТ
блоковских поэтических мелодий, постольку они
приобретали совершенно своеобразное очарование, с в о ^ р а з ную гипнотизирующую силу, огромную заряженность (мнитате’.
__многозначительностью, в особенности дл я чи­
тателя. который такой многозначительности за пределами дей­
ствительности жаждал и искал.
(^дслчми деи
и с группой «соловьший 1 г Г „ ь Т
™^ько подлила масла в уж е горевии огонь. Белый пишет по поводу впечатления, которое на
символически настраивающуюся молодежь произвел первый
том стихотворений Блока: «Блок первого тома был д л Г ^ Г с
молодежи, явлением исключительным; в это время мож"о б Г о

встретить «блокисгов»; они видели в поэзии Блока заострение
судеб русской музы; покрывало на лике ее было Блоком при­
поднято: ее лик оказался Софией Небесной, премудростью
древних гностиков. Тема влюбленности переплеталась в поэзии
этой с peлиг^^oзнo-филocoфcкими темами гностиков и Вл. Со­
ловьева, 0 1 МВОЛИЗМ тон эпохи нашел в лице Блока своего иде­
ального выразителя»...
Музыкальное восприятие мира, твердая уверенность в том,
что внутр>енняя сущность бытия музыкальна (то есть не то
что тональна, но прежде всего эмЪционально-динамична и со­
ставляет поэтому свои особые, иные закономерности, опреде­
ляемые системой), сопровождали Блока в течение всей его
жизни.
Блок не только во всех своих и чужих бытовых пережива­
ниях, в повседневности, с ее скуч'ным и с ее ярким, различает
31вучащие за всем этим мелодии и аккорды, которые соста­
вляют внутреянюю ценность и подлинный смысл совершаю­
щегося, но он и всю вселенную рассматривает как своеобраз­
ную к ^ у , своеобразную угрюмую и холодную внешность, под
которой бушует стихийность, пламя музыкального начала, име­
ющего свою особую судьбу, велениям которого и подчиняется
внешнее. И история человечества такж е для Блока определя­
лась этим внутренним м1узыкальньгм горением. Он полагал,
однако, что от времени до времени пламя музыки застывает,
уходит вниз, когда оно становится толще, оледене(ва»ет, насту­
пают ао1узыкальные эпохи, которые Блок сч;итс1л базда1рными,
мрачными, которые он ненавидел.
Отметим мимоходом, что такие суждения Блока вовсе не ис­
ключительны, в особенности в его время. Нечто подобное утвер­
ж дал и Шпенглер. Элементы такого воззрения на мир имеются
и у Ницше (его пойятие Диониса). Колоссальную роль играют
такие же представления в миросозерцании и творчестве С кря­
бина. Можно было бы перечислить очень много других имен, в
том числе имя Белого. Именно в письме к Белому по поводу
его статьи «Формы искусства» («М ир искусства», 1902 ) Блок,
называя эту статью «откровением», впервые связно разверты­
вает свои представления о «музыкальной первооснове бытия».,
Э ту всю музыкальную философию, ко1неч,но, не случайную и
не каприэную, а дающую ключ ко всей природе Блока как че­
ловека и творца, он развертывает в своем дневнике весной 1919
года. В это время Блок сильно занимается проблемой интел­
лигенции и связанной с ней проблемой гуманизма. Ему ка­
жется, что этот гуманизм умер и сама интеллигенция отжила
свое время. Все тогдашние обстоятельства толкали его на путь
единственной надежды на то, что на)родные массы принесут с
собой какую-то новую культуру. Это и наводит Блока на це­
399

лый ряд любопытнейших мыслей, которые он записывает в
дневнике.
27 марта он пишет: «Вершина гуманизма, его кульминацион­
ный пункт — Шиллер. Широкий и пыльный солнечный луч,
бьющий сквозь круглое стекло, озаряющий громадный храм
стиля барокко — «просвещенную» Европу. Оттого Шиллер так
бесконечно близок сейчас, что он так озаряет, так в последний
раз соеданяет в себе искусство с Ж)изнью и наукой, человека с
музыкой. Вслед за этим непосредственно человек разлучается с
музыкой; человечество, о котором пел маркиз Поза в пыльном
солнечном луче, идет своими путями — государственными, по­
литическими. этическими, правовыми, научными».
С тех пор искусство, музы ка «струятся своим путем», и
дальш е: «Страшный Кант ставит пределы познанию. В ответ
на этот вызо®, брошенный зарывающимся гуманизмом, взлизываю т на поверхность гума1Нного мира первые пламенные
языки jviy3biKH, которые через столетие затопят пламенем весь
европейский мир».
Блок допускает, что лучшие артисты (музы канты в собствен­
ном смысле слова или музыкально воспринимающие люди) хра­
нили некоторый свет ушедшего в глубину, покинувшего людей
музыкального пламени. Но вот начинаются проблески револю­
ции, величавая безудержная стихия начинает напоминать о
себе вновь: «Лицо Европы озаряется совершенно новым све­
том, когда на арену истории выступают «м ас сы », народ — бес­
сознательный носитель духа музыки. Черты этого лица иска­
жаю тся тревогой, которая растет в течение всего века».
Эти идеи Блок развертывает и дальше.
28 марта в чрезвычайно интересном рассуждении о том, долл^ен ли художник ’б ыть аполитичным (об этом будет речь
особо), Блок подчеркивает, что политика, как он ее теперь по­
нимает, то есть народная революция, дорога ему именно по­
тому, что она «м узы кальна». «Н ет,— говорит он,— мы не мо­
жем быть «вне политики», потому что мы предадим этил* м у­
зы ку, которую можно услышать только тогда, когда мы пере­
станем прятаться от чего бы то ни было. В частности секрет
иекоторой антимузыкальности, неполнозвучности Тургенева, на­
пример, лежит в его политической вялости».
Наконец, 31 марта того же года Блок пишет целый малень­
кий философский трактат на ту же тему: «Внач 1 \е была м у­
зы ка. М узы ка есть сущность мира. Мир растет в упругих рит­
мах. Рост задерживается, чтобы потом «хлы нуть». Таков закон
всякой органической жизни на зем л е— и человека и челове­
чества. Волевые напоры. Рост мира есть культура. К ультура
есть музыкальный ритм».
И Блок пытается набросать даж е очерк истории челове400

ческой культуры с этой точки зрения, в общем совпадающий с
кратко на6роса1№ыми мыслями от 27 марта, кото<рые мы уже
приводили.
Остывшая культура не одухотворенная музыкой, есть циви­
лизация, рацноналлзм; и ненависть и презрение Блока к раци­
онализму, к «ум у»,— которым он, действительно, не был осо­
бенно богат и который ему, последышу дворжнства, был бы ,
пожалуй, почти ни к чему,— проявляются здесь полностью.
«Научное движение принимает характер позитивизма и ма­
териализма; оно разбивается на сотни отдельных движений
(методов, дисциплин). Предлог — многообразие изучаемого
мира, но скрытая причина — оставленность духом музыки».
Блок выказывает дальше полное непонимание той истины,
которую провозглашал М аркс: «идея без масс бессильна, массы
без идеи слепы». Роль, которую наука, преобразованная на но­
вых классовых началах, должна сыграть в революции, усколь­
зает от него. Эта «м узы ка» для него за семью печатям(И. Он
изображает все дело так, что цивилизация и ее наука сделаллсь достоянием замкнутого круга специалистов, а «ародные
Miaecbi противотюставляет им как невежественные. Но именно
в этом их невежестве он и видит их святость и значитель­
ность.
Дворянин в Блоке может ценить искусство, но наука, по его
мнению, дело буржуазное, и через голову науки артистически
настроенный аристократ подает руку «священной в своем неве­
жестве» толпе, в бурях и грозах которой он признает нечто
родственное своей собственной романтике, своему собственному
отсутствию самодисциплины, своему собственному барскому
калризу.
Но сейчас нам важно не это,— об отношении Блока к рево­
люции мы будем говорить в следующей главе. Здесь же важно
установить только, что эту революцию Блок воспринимает как
высоко музыкальный момент в истории культуры и в космосе. В
то время как у Блока можно встретить презрительные артисти­
ческие выходки (вроде замечания: когда же, мол, наши отече­
ственные оболтусы поймут, что искусство ничего общего с поли­
тикой иметь не мож ет), здесь, в 1919 году, когда «политика
предстала перед ним как взрыв музыкальной стихни», он пишет
так: «Я боюсь каких бы то ни было проявлений тенденции «ис­
кусство для искусства» потому, что такая тенденция противо­
речит самой сущности искусства, и потому, что, следуя ей, мы
в конце концов потеряем искусство: оно ведь рождается из веч­
ного взаимодействия двух музык — музыки творческой лично­
сти и музыки, которая звучит в глубине народной души, души
массы. Великое искусство рождается только из соединения этих
двух электрических токов. Сознательное устранение политичв26

Луначарский

4Щ1

ских оценок есть тот же гуманизм, только наизнанку, дробление
того, что недробимо, неделимо; все равно, что сад без грядок,
французский парк, а не русский сад, в котором непременно со­
ч и н яе т с я всегда приятное с полезным и красивое с некрасивым.
1акои сад прекраснее красивого парка; творчество больших ху­
дожников есть всегда прекрасный сад и с цветами и с репейником, а^не красивый парк с^ утра1мбова1Нньши дорожками».
гои музыкальности своей природы Блок, в сущности говоря,
был верен всю свою жизнь. Различными критиками, заним ав­
шимися Ьлоком, сделаны были попытки изобразить бо'рьбу в
Ьлоке начала мистико-романтического и начала реалистиче­
ского. И совершенно отрицаю такую точку зрения на Блока.
1\онеч«о, если под мистикой понимать стремление к выспрен­
нему, к святости, к чистоте, к бестелесности, тогда действительно
приходится отметить, что этот род идеалистическо-аскетического
мистицизма весьма недолго владел Блоком. Но что противо­
поставил Ьлок ему? Элементы реализма, в пqлiHoм смысле
слова, у Ьлока ничтожны, разве некоторые мысли и образы,
посвященные углю и новой Америке, и еще кое-что. В обшем же,
отталкиваясь от голубой и розовой мистики. Блок тонул тот­
час же в другой — пьяной, чувственной, распутной мистике. Это
в ^щ ности отмечает целый ряд исследователей Блока.
1 ак, например, Александра Ильина («О Блоке», йзд. «Н и ­
китинские субботники») пишет; «В ся жизнь Блока полна внут­
ренними отталкиваниями от мистицизма и романтики» и сейчас
же прибавляет: «но в дальнейшем каждое такое отталкивание
к реализму ( ? ) захлестывалось новой неопределенной волной
мак оим ализ ма ».
Если «максимализмом» называются, те чувственные оргии,
которые сам Блок описывает в своих дневниках и записной
книжке, постоянное непробудное пьянство, езда для этого за
город и т. д., размышления относительно того, как он воспринял
рядом со своей женой «сто, двести, триста или больше жен­
щин, которых имел», то это во всяком случае несколько непри­
вычное толкование слова «максимализм». Н ельзя же левоэсе­
ровское настроение Блока (считавшего, что переделываю­
щий на новых началах мир большевизм недостаточно максималистичен, но никогда не смогшего даж е сделать попытки сфор­
мулировать. какой же должна быть, по его мнению, эта «м ак­
симальная» революция) противопоставлять необузданному иска­
нию Ьлока какого-то утешения на дне греха.
Началось^ у Блока, действительно, с выспренной мистики.
Ьоспитанныи в ^духе довольно церковном и в духе -традицион­
ной чистоты и девственности семейных отношений, свойствен­
ных бекетовщине. Блок воспринял свою первую любовь к не­
весте сквозь призму райских полетюв. К этому присоединилось
402

го, что соловьевцы самым смехотворным образом окружили
этот роман настоящим обожа1ни€М1, объяв/или любовь Блока к
Менделеевой зеляным от)ра1жен1И1вм Софии-Премудрости божьей
и, разинув рты и глаза, си1дели за помещичьими завтраками в
Шахматове, выслеживая, как она идет, какие делает жесты,
что говорит, н всему придавая мистичзское значеиие. И более
благоразумные и трезвые люди поддались этому курьезному
самообмалу. Когда читаешь красноречивые страницы, посвя­
щенные М . Бекетовой свадьбе; Блока, ее утверждение, что ка­
кой-то молодой поляк, не вынесший этих экстатических пере­
живаний, пошел в монастырь, нельзя удержаться от смеха.
Настоящему, трезвом:у человеку вся эта мистическая поэтич­
ность должна была представиться сплошным фарсом:.
Гумилев в 1912 году писал в «Аполлоне»: «О ‘блоковской
Прекрасной Да^ме много гадали,— хотели видеть в ней'то Жену,
облеченную в Солнце, то Вечную Женственность, то символ
России. Но если поверить, что это просто девушка, в которую
впервые был влюблен поэт, то, avrae кажется, ни одно стихотво­
рение в книге не опрове:ргнет эт01Г0 мнения, а сам образ, сде­
лавшись ближе, станет еще чудеснее и бесконечно выиграет от
этого в художественном отношении».
Не знаю, выиграют ли от такого реалистического толкования
стихи Блока «О Прекрасной Даме», но во всяком случае
действительно реальный помещичий роман лежит в основе
всех фимиамов, вдохновений, мистерий и богослужений этой
книги.
В самом Блоке, однако, жило противоположное начало. Ве­
роятно, прежде всегЬ сказалась здесь некоторая доля немецкого
здоровья и трезвости,' которая ему была присуща. Мы знаем,
что Блок, по словам Бекетовой, любил физический труд: «Блок
очень любил физический труд. Была у него большая физиче­
ская сила, верный и меткий глаз; косил ли он траву, рубил ли
деревья или рыл землю,— все выходило у него отчетливо, все
было сработано наславу. Он говорил даже, что работа везде
одна: «что печку слож1ить, что стихи написать».
Был период в жизни Блока, когда он чрезвычайно увлекался
гимнастикой и возвеличивал ее даже как нечто принципиально
огромно важное. Он сам1 говорит как раз о времени написания
«Стихов о Прекрасной Д ам е»: «Трезвые и здоровые люди, ко­
торые меня тогда окружали, кажется, уберегли меня от заразы
мистического шарлатанства».
Блок разочаровывается в соловьевщине. Он чувствует, что
все эти монашеские трубадурские трели имеют в себе нечто пу­
стое, вихолощенное.
'
Рван}гвшись из плена всех этих бело-голубых призраков,
Блок попал, однако, в стихию своей чувственности. Не физиче26*

4СЗ

ское здоровье, о котором мы упомянули, а отчасти лишь с в я ­
занная с ним
в общем же патологически повышенная — чув­
ственность бросила его в недра кабацких переживаний, где и
заж глись несомненно картин«о-горящие, полные эротики, от­
чаяния, мистического стремления дойти до сердца природы че­
рез грех произведения второго, самого длительного периода
блоковской поэзии.
Его бывшие соратники, подобно Белому, ядовлто расценивали
такой отход Б^шка. Белый пишет: «К ак атласные розы, распу­
скались с т ^ и Блока, из-под них сквозило «виденье, непостиж­
ное ум у». Но когда раскрылись розы, в каждой розе сидела
гусеница
правда, красивая, но все же гусеница; из гусении
вылупились всякие попики и чертенята, питавшиеся лепестками
иебесных зорь поэта; с той минуты стих поэта окреп. Блок, к а ­
завшийся действительным мистиком, превратился в большого,
пр^расного поэта гусениц; но зато мистик он оказался мнимый».
Ьелыи, конечно, совершенно не прав, н азы вая Блока этого
периода «мнимым мистиком». Конечно, мистика Блока здесь не
м ^ аш еская, «о Блок с иронией вспоминает знаменитую ф разу:
«Н е согрешишь— не покаешься, не покаеш ься— не спасешься».
Самые пучины излишеств, горение плоти в сладких муках чув­
ственности испытываются Блоком постоянно, как некоторое ми^ ч е с к о е переживание. Кабацкий разгул, острая влюбленность,
бешеный разврат с доступными женщинами.— все это каж ется
ему явлениями гораздо более близкими к «сущности вещей»,
чем какая-нибудь размеренная жизнь в белом помещичьем
доме.
^
Двойственность, которая раскрылась здесь в Блоке, двой­
ственность монашеско-рыцарских устремлений, навеянных в зн а­
чительной степени извне, и цыганско-ресторанной поэзии ко­
торую он выдает как бы за особую мировую стихию, уж е от­
мечена им в звучащем диссонансом стихотворении, вкрапленном
в пеовую книгу стихов:
Люблю высокие соборы.
Душой смиряясь,, посещать...
Входить на сумрачные хоры,
В толпе поющих исчезать.
Боюсь души моей двуликой
И осторожно хороню
Свой образ дьявольский и дикий
В сию священную броню.
В своей молитве суеверной
Ищу защиты у Христа,
Но из-под маски лицемерной
Смеются лживые уста.
401

*

Но Блока подстерегает уже другая двойственность, и опятьтаки не между пьяной романтикой и реализмом, а между бы­
стро исчерпанной, приведшей к томительной усталости инди­
видуальной пляской чувств и нараставшей, не лишенной мо*
MWTOB жуткой тревоги, влк>бленностыо в Россию, восприни­
мавшейся, с одной стороны, сквозь весь этот блуд и чад, а с
другой — в цветах пожаров надвигавшейся революции.
Я не думаю анализировать здесь более подробно «языческий
период» блоковской поэзии. Об этом говорилось и писалось
много. Характеристику этого периода Блок сам дает, крича о
«надорванной и пронзительной ноте безумия» этого периода,
говоря про «крик о спасении», о том, что он «топит отчаяние
в поисках истины в вине», и т. д.
Белый такж е еще в самом начале этого по1во)рота нашел пра­
вильное ему определение:
«В 1903 году обращается к «нам» со сло^^ами надежды
Блок:
Молча свяжем вместе руки,
Отлетим в лазурь.

^

В 1905 году — устанавливает: рук не связали, не отлете­
ли в лазурь; корабли не пришли, нас не взяли, и мы — оду­
рачены, на сьфых и болотных коч!ках, мы— «немочь», «игрушки
■стихий».
Словом, это был в значительной степени внутренний крах, и
желание увидеть в кабацкой Незнакомке какие-то святые и
тап'нственные черты, фантастически увенчиваясь успехом, так
же мало да)вало утоления внутренней тревоге, как и желание
увидеть Софию-Премудрость божию в своей милой и вполне
реальной невесте.
Третий период Блока теснейшим образом связан с револю­
цией. Здесь доминирует роман Блока с революцией, очень свое­
образный и требующий своего осмысления.
Д . Благой в интересной статье «Александр Блок и Аполлон
Григорьев», отмечая естественное крушение Блока на демони­
ческих путях! удачно формулирует открывавшийся перед Бло­
ком третий путь (Благой называет его вторым, так как не при­
нимает во внимание служения Прекрасной Даме) в таких сло­
вах:
«Ечггь второй путь, сулящий радикальное исцеление, путь, на
который неуклонно толкает поэта, как толкала она стольких
других «потомко© богатырей», представителей «гнилого», «по­
койного», «окончательно вымершего» русского дворянства (все
этштеты самого Блока), историческая диалектика его класса,—
«бегство» из чужого и чуждого, «страшного», погибельного
города назад, но не в свой малый разрушающ/ийся «белый дом»,
406

усадебно-дворямское гнездо, а в дом большой, «в поля», »н а
бескрайнюю русскую равнину» — в народ, в Россию. И Блок
в с ^ и силад«и хватается за .возможность этого пути».
Ьлуждания Блока по революционным путям, вместе с извест­
ным предисловием, созданным бурей 1905 года и последовав­
шей реакцией, составляют третий и последний период ж изня и
творчества Блока.

Ш. БЛОК И РЕВОЛЮЦИЯ

Блок очень
сознавал свою принадлежность к дворян­
скому классу. Он крепко, бытовым образом связан был с уса­
дебно-дворянской культурой. Он был достаточно глубоко обра­
зованным Ч€лове1ком, особенно в области литературы, чтобы
зиать прошлое дворянской культуры и гордиться ее блестя­
щими сторонами. Во многих суждениях Блока о событиях и
людях нет-да-нет проглянет известная барственность, хотя и
^ я гч е н н а я искренним демократизмом и некоторой богемностью.
л о Ьлок сознавал такж е проклятие, тяготеющее на его классе.
Официальное дворянство, то самое, которое было опорой трона,
которое задавало тон политической жизни в стране,— осозна­
валось Ьлоком, как сила мрачная и преступная. К этому при­
вела Ьлока не только его принадлежность через Бекетовых к
либеральному, просвещенному крылу дворянства, но и то обсто­
ятельство, что он был наполовину деклассирован, к концу по­
чти полностью выпал из фактических помещиков, принужден­
ный все больше и больше жить пером и разделять вое невзго­
ды, выпадавшие на долю профессиональной интеллигенции__
пишущей братии.
Т ак Ж 8, как Пушкин, Лермонтов,, Некрасов, Блок, с одной
стороны, горячо любит «родину», а с другой — сознает ее уж ас­
ное положение, ее некультурность, обреченность и вину перед
ней ее владельцев и руководителей. Он не обинуясь называет
Россию, которой признается в любви (<.Жена моя. жизнь
м о я » ;, «страной несчастной, заплеванной чиновниками, гр я з ­
ной, забитои, слюнявой, вселшрным посмешищем», и конеч­
но вина за это падает отнюдь не на «народ)^, а именно на
господ.
в стихах и прозе с ненавистью вспоминал он о режиме А л ек­
сандра 111, о «победоносцевщине». но он и сам пережил в пол­
ной мере все прелести реакции. Он хорошо знал эпоху ссголыпинщины» и писал о ней: «То были времена, когда царская
власть достагла. чего хотела: Витте и Дурново скрутили страну
веревкой, Стольтин крепко обмотал эту веревку о' свою нерв­
ную дворянскую руку... Все этч> продолжалось немного лет; но
406

немногие годы легли « а плечи, как долгая, бессоиная, наполнен­
ная призраками ночь».
«Н ервная дворянская рука» здесь упомянута не напрасно.
О суждая центральные руководящие силы своего класса, офици­
альное дворянство, Блок не только не чувствовал хотя бы ма­
лейшей симпатии к Непосредственному сопернику дворянства —
буржуазии, а, наоборот, испытывал по отношению к ней, к вер­
хам ее и низам, величайшее отвращениеГ
*
В глубине ямы, которая отделяет две революционные эпохи,
в 1908 году Блок с глубокой скорбью констатирует: «Русское
дворянство окончательно вымерло. Вместо русского дворянства
появился новый господствующий класс».
Но Блок прекрасно понимает, что э т о т господствующий
класс ни^<акого облегчения стране не принес, что он свое гос­
подство выражает через тех же помещиков, бюрократов, через
тот же царский аппарат, но внутренне не имеет в себе силы
создать людей, подобных Пушкину, Толстому, Тургеневу, а,
наоборот, iBo iBcex своих прослойках, крупнобуржуазных и ме­
щанских, вряд ли может подняться дальше «культурного иде­
ала арцыбашевского Сани-на».
Блок с горечью спрашивает: «Есть ли в России какое-нибудь
сословие, которое способно продолжать славную деятельность
дворянства, или нет?»
Д ля Блока не подлежит сомнению, что ни торгово-промыш­
ленная буржуазия, ни профессиональная интеллигенция, ни ху­
дожественная интеллигенция не представляют собой такой си­
лы. Е1сли рухнуло дворянство, рухнуло все,— надеяться тепе{№
можно только на загадочный «народ».
Я хочу несколько дольше остановиться на ненависти Блока
к «ненавистному победителю» — к буржуазии. Ее Блок унасле­
довал от всего своего класса, в особенности как раз от той его
группы, которая больше всего пострадала от нашествия капи­
тала. В этом отношении очень многое роднит Блока непосред­
ственно с его отцом.
В. Д . Измаильская в статье «Проблема Возмездия» так ха­
рактеризует настроение Блока-отца:
«Напрасно стали бы мы искать на страницах книги о Россия,
клеймящих пороки буржуазного строя, спокойствия ученого. С
импрессионизмом публициста негодует А . Л . по поводу «скучной
посредственности», «буржуазной ограниченности», «буржуазной
морали» европейских буржуа, лишенных высоких идеалов. Ибо
их идеалы могут бьггь пригодны лишь для какого-иибудь спе­
циального «английского счастья)^ (осмеянного Толстым), а ко­
нечно уж не «всемирного» по Достоевскому».
Сын идет еще дальше. Общую характеристику буржуазного
века он дает как раз в поэме «Возмездие». Блок так удачно и
407

выпукло выразил здесь свое суждение об этой эпохе, что мы
берем на себя смелость сделать длинную вьптиску из этого про­
изведения.
^
Век девятнадцатый, железный,
Воистину жестокий век1
Тобою в мрак ночной, беззвездный
Беспечный брошен человек!..
С тобой пришли чуме на смену
Нейрастения, скука, сплин;
Век расшибанья лбов о стену
Экономических доктрин,
Конгрессов, банков, федераций.
Застольных спичей, красных слов:
Век акции, рент и облигаций,
И мало действенных умов,.,
.

Век буржуазного богатства
(Растущего незримо зла!).
Под знаком равенства и братства
Здесь зрели темные дела...
А человек? Он жил безвольно:
Не он — машины, города.
«Жизнь» так бескровно и безбольно
Пытала дух, как никогда...
'

' • *

.

Но тот, кто двигал, управляя
Марионетками всех стран.
Тот знал, что делал, насылая
Гуманистический туман:
Там, в сером и гнилом тумане,
Увяла плоть, и дух погас,
И ангел сам священной брани.
Казалось, отлетел от нас.
*•

*

.

Двадцатый век... еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень люциферова крыла).
И неустанный рев машины,
К)тощий гибель день и ночь,
...............................................................................

Сознанье страшное обмана
Всех прежних малых дум и вер,
И первый взлет аэроплана
В пустыню неизвестных сфер...
И отвращение от жизни.
408

И к ней безумная любовь,
И страсть, и ненависть к отчизне...

К ак и старые дворяне, Блок испытывает величайшую тоску
«о поводу н^бходимости вступать в денежные сделк/и, зани­
маться куплей и продажей, торговать cboihm трудом. «Сегодня
был в банке,— пишет он в своем дневнике.—...Душ у портишь
одним прикосновением к деньгам».
Помещик выкииут из своего беопечальиого жития, давно забыл
свое натуральное хозяйство, он деклассирован; последнее отнято
у него, отнят тот уютный очаг, усадьба, «милая земля», которую
столько воспевали и лучшие и худшие литераторы дворянства.
Блок это чрезвычайно остро чувствует. В 1906 году, непо­
средственно после революции, он пишет в статье «Безвременье»:
«Я виж у презабавную картину: мир зеленый и цветущий, а
на лоне его пузатые пауки — города, сосущие окружающую
растительность, испускающие гул, чад и зловоние...»
«Что же делать? Что же делать? Нет больше домашнего оча­
га... Чистые нравы, спокойные улыбки, тихие вечера — все зат­
кано паутиной... Радость остыла, потухли очаги... Двери откры­
ты на вьюжную площадь... Мы живем в эпоху раопахн)*вшихся
на площадь дверей, отпылавших очагов... Среди нас появляют­
ся бродяги... Праздные и бездомные шатуны встречаются на го­
родских площадях...»
/
Неоднократные поездки Блока за границу дают ему много
наслаждеиия от соприкосновения со старой культурой, нося­
щей более или менее яр(ко выражеиный дворянский или патри­
цианский характер. Наоборот, все буржуазное в Европе приво­
дит его в уж ас и содрогание. Он пишет о «чудовищной бес­
смыслице, до которой дошла цивилизация». Он заявляет, что
для Европы «все прошло». Он чувствует в ней только «мерт­
вую ине1рцию».
Чувство глубокого отвращения к торжествующей буржуазии
приводит его даже к какому-то физиологическому омерзению.
Chi пишет своим родным из Франции осенью 1911 года: «Че­
ловек сколько-нибудь брезгливый не согласится поселиться во
Франции».
Во время войны он задолго еще до своих знаменитых «Ски­
фов» злорадно пророчествует: «Пусть, пусть еще повоюет Е в­
ропа, несчастная, истасканная кокотка: вся мудрость мира про­
течет сквозь ее испачканные войной и политикой пальцы — и
придут другие и поведут ее туда, куда она не хочет».
Д ля интеллигенции, в том числе и русской интелли(генции, он
не делает исключения. Она, по его мнению, захвачена жизнью
века целиком, она разлагается, она не музыкальна в метафизи­
ческом смысле этого слова. Свои дневники Блок начинает це­
лым рядом выражений тяжелого ощущения именно от этих бли409

жаиших своих соседей — интеллигенции: «Происходит оконча­
тельное разложение литературной среды в Петербурге. У ж е
смердит». Всячески предостерегает он себя сам от общения с
литератооами: «Минимум литературных д р у ж б — там отравиш ь­
ся и заболеешь^>.
С отчаянием от записывает вскоре после этих слов: «И сам
я не лучше тех, о ком пишу*.
Острым художественлым глазом подмечает cm развращ ен­
ность гателлигентских «вож дей». Он записывает: «М илю ков,
который только что лез вперед со свечкой на панихиде по Сто­
лыпине... Кому и чему здесь верить?»
Обращаем такж е внимание читателя, который захочет позна­
комиться с глубиной злости Блока против интеллигенции и
буржуазии, на яркий эпизод, записанный им в дневнике от
13 ноября 1911 года: «Т акова вся толпа на Невском,— заклю ­
чает он,— такова морда Анатолия Каменского».
Очевидно, Анатолий Каменский — наглый писатель, гоняю­
щийся ^за легким успехом,— казался ему своего рода представи­
тельной фигурой буржуазной интеллигенции.
«B te ползет,— пишет Блок в это же врем я,— быстро гниют
нити швов изнутри («п р ею т»), а снаружи остается еще (В и д и ­
мость. Стоит слегка дернуть — и все каракули расползутся, и
обнаружится грязная, грязная морда измученного, бескровного
и изнасилованного тела».
К ак видно, «у нас» было, по мнению Блока, не лучш е,'чем
«на Западе»
Война, которую Блок наблюдал сравнительно близко, увели­
чила его омерзение к происходящему. Он полностью принимал
ее за элемент ненажистной буржуазной цивилизации:
^•Отчего до сих пор никто мне не верит, что мировая война
ест1> вздор... Когда-нибудь это поймут. Я это говорю не только
потому, что сам гнию в этом вздоре».
«Квропа сошла с ума: цвет человечества, цвет интеллиген­
ции сидит годами^ в болоте, сидит с убеждением (не символ ли
это ?) на узенькой тысячеверстной полоске, которая называется
«фронт»... Трудно оказать, что тошнотворнее: то кровонролиттие
или то безделье, га скука, та пошлятина, имя коим — «великая
воина», «отечественная война», «война за освобождение угне­
тенных наоодностей» или как еще? Нет, под этим знаком ни­
кого не освободишь!..»
М ы видим, что Блок был заряжен колоссальным отрицатель-ным зарядом против господствующего порядка. Он доходил
до полного отчаяния. В одном из писем, посланных из Милана
весили 1909 года, оц выражается так: «Более чем когда-либо
я виж у, что ничего из жизни современной я до смерти не при­
му и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне
410

только отвращение. Переделать уже ничего н ел ьзя— не пере­
делает никал<ая резолюция».
Ясно, что на этой почве Блска, измучеиного своими каба1цк0мистически'ми поисками, ine нашедшего ни в теистическом
раю, ни в мистической преисподней ничего, кроме «шарлатан^
ства» или «ужасного утомления и скуки», выросла огромная
готовность броситься в наступившую стихию революции, пове­
рить, что в ней можно омыться, что в ней и весь мир омоется
от сво*гй скверны.
В длительность реакции Бло1К не верил, се1Мнад!цатого года
ждал. В чрезвычайно сильном своем докладе «Стихия и куль­
тура» (конец 1908 года) он пророчил, что бомба лежит уже в
пр>еделал наших дней, хотя ее принимают за невинный апель­
син: «Во всех нас заложено чувство боязни, тревоги, ката­
строфы, разрыва».
«Россия, вылезшая из одной революции, жадно смотрит в
глаза другой, может быть, более страшной».
В этих высказываниях видно, что Блок сам боится этой
бомбы, этой наступающей стихии, но в отличие от многих дру­
гих он готов и приветствовать ее.
\
Постараемся разобраться как в положительных, так и в от­
рицательных отношениях Блока к революции на основе его соб*
ствеяиых высказываний, начиная с 1905 года до самой смерти
поэта.
Уже революция 1905 года произвела на Блока большое и
положительное впечатление. Известно, что он даже вмеша.\ся в
какую-то демонстрацию и нес красный флаг впереди нее.
Но еще большее впечатление, чем могучий всплеск револю­
ционного движения, произвела на него последовавшая потом
реакция. В отличие от многих других представителей интеллигеяции, которые погрузились в реакционные настроения, вся­
кие темные философии, Блок, воспринявший этот взрыв крайне
болезненно и реагировавший на него между прочим усугубле­
нием своей «цыганско-демонической» стихии, все же нашел вме­
сте с тем в себе силу, чтобы с большим негодованием смотреть
в глаза темному зверю реакции, надвинувшемуся на страну, н
подчас клеймить его в звонко негодующих стихах, которые при­
надлежат к числу лучших политических стихотворений русской
поэзии.
Время реакции для него «долгая, бессоиная, на^лнен'ная
призраками ночь».
В 1907 году он говорит об удушьи и отмечает: «Редко, да­
же среди молодых, можно встретить человека, который не то­
скует смертельно, прикрывая лицо свое до тошноты надоевшей
гримасой изнеженности, утонченности, исключительного себя­
любия».
411

Блок был в то время сам близок к таким настроениям, позд­
нее охарактеризованным им как «русский дендизм». Н о он пре­
красно сознавал эти настроения именно как плод политической
реакции.
Интеллигенция в эти годы (реакции действительно пробуж да­
ет в нем тошнотворные чувства. Он является настоящим буитаpcw: средп интеллигенции. Рядом с «ресторанной мистикой»
звучит в нем тяга к гражданственности, разбуж енная 1905 го­
дом, та сам ая, которая позднее выявила свое лицо полностью в
своих благородных чертах и своих чертах расплывчатых, когда
«революционная стихия» вновь зазвуч ала как доминирующая
м узы кальная тема жизни. '
В высшей степени характерно для разочарованного, но внут­
ренне презирающего наступившую мнимую устойчивость Блока
то,^ что он писал в октябре 1908 года в статье, опубликоваИ'^
ной в газете «Р еч ь»;
«Стихи любого из новых поэтов читать не нужно и почти
всегда вредно... Н ельзя приучать любоваться на писателей, у
которых нет ореола общественноачэ, которые еще не имеют пра­
ва считать себя потомками священной русской литературы...
вредно потому, что все это, вместе взятое, порождает атмосфе­
ру не только пошлости и вульгарности,— хуже того; вечера но­
вого искусства становятся как бы я ч е й к а м и о б щ е с т в е н ­
н о й р е а к ц и и».
Принимая участие в философско-религиозных разговорах
«верхушки» интеллигенции, он говорит об их з-начении — или,
вернее, их незначительности — с исчерпывающей силой: «Т е ­
перь они во13об)но(вили свою болтовню; но все эти образован­
ные и обозленные интеллигенты, поседевшие в спорах о Христе,
«X супруги и свояченицы в приличных кофточках, многодумные
философы и лоснящиеся от самодовольства попы знают, что за
дверями стоят нищие духом, которым нужны дела. Вместо
Д€л
уродливое мелькание слов... Все это становится уже мод­
ным. доступным для приват доцентских жен и благотворитель­
ных дам... А на улице — ветер, проститутки мерзнут, люди го­
лодают, их вешают; а в стране реакция; а в России жить тр уд­
но, холодно, мерзко. Д а хоть бы все эти болтуны влоск исху­
дали 01 своих искании, никому на свете, кроме «утонченных
натур», ненужных,— ничето в России бы не убавилось и не при­
бавилось!»
Кульминационной значительности творчество Блока достиг­
ло к 1914 го^ду в его «Я м бах». Правда, эти стихотворения выш­
ли отдельной книгой гораздо позже, только в 1919 году, но
они составляли сильную струю поэзии Блока. Напомню чи­
тателям по крайней мере одно из стихотворений, написанное в
1911 году:
412

^

"

Да. Так диктует вдохновенье:
Моя свободная мечта
Все льнет туда, где униженье,
I де грязь, и мрак, и нищета.
Туда, туда, смиренней, ниже,—•
Оттуда зримей мир иной...
Ты видел ли детей в Париже,
Иль нищих на мосту зимой?
На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Все не смела в твоей отчизне,— ^
Дан гневу правому созреть.
Приготовляй к работе руки...
Не можешь — дай тоске и скуке
В тебе копиться и гореть...
Но только лживой жизни этой
Румяна жирные сотри
И, как пугливый крот, от света
Заройся в землю — там замри.
Всю жизнь жестоко ненавидя
И презирая этот свет,
Пускай грядущего не видя,—•
Дням настоящим молви: нет!

Правый шев Блока и его сочувствие массам, объясняющееся
всем разочарованным взглядом на общество, в котором он боль­
ше не находит места, и вся его «метафизическая» надежда на но­
вую музыку, которую принесут с собой низы, с чрезвычайной
силой звучат таким образом в Блоке во время реакции. Он
действительно натянул на свою лиру медную струну. Но сви­
детельствуя о том, как жестоко ненавидит он и презирает этот
свет, он все же здесь констатирует, что «грядущего не видит».
Ему показалось, что он видит какое-то неясное, но сияющее
грядущее с высоты следующей революционной волны; но глаза
Блока были устроены так, что рассмотреть реально контуры
действительно наступившей великой революции, действительно
наступившего совершенно нового грядущего он не Mori
Полный сомнений, тревоги, озлобления, смутной надежды.
Блок даже в эти минуты своей жизни, годы реакции, в кото­
рые он интенсивнейшим образом занимался вопросами социаль­
ного переворота, чувствует себя все же не личностью, скольконибудь крепко связанной с теми силами, от которых он ждет
избавления,' а представителем интеллигенции, которая ему так
ненавистна. В статье «Россия и интеллигенция» эта примесь на­
стоящего страха перед революцией чувствуется очень остро.
413

в 1908 году он пкшет: «Бросаясь к народу, мы бросаемся
прямо под ноги бешеной тройке, на в е р н у ю г и б е л ь » . А в
1913 году, вспоминая Пушкина, отмечает: «Лишний раз успо­
коимся, вспоминая, что наш бунт такж е, как был, может опять
быть бессмысленным и беспощадным».
Настроение, охватившее Блока в революционные дни 1917
года, в феврале и после октября, достаточно хорошо известно.
Оно является продолжением той же линии в видоизмененном
виде и более, ярком, поскольку события оказались гораздо гран­
диознее. Высказываний у Блока относительно этого времени
очень много, и вся физиономия его тогдашней «направленно­
сти» совершенно ясна. Она ясна в самой своей неясности.
Блоку казалось, что он ближе к левым социалистам-революционерам именно потому, что они верили в стихийность, были
крайне расплывчаты и любили,* украш ая Революцию большой
буквой, видеть в ней нечто весьма выспреннее, совершенно не
понимая, однако, ее классовой сущности и ее реальных целей.
Можно было бы сказать, конечно, что Иванов-Разумнитс, сде­
лавшись в это время другом Блока, дурно влиял на поэта, но
подобные соображения следует отбросить, потому что Блок
только находил подтверждение в И ванове-Разумнике своих соб­
ственных настроений.
Революция пришла грозная, величественная, и Блок в ряде
замечательных статей призывал интеллигенцию покончить со
своей амузыкальностью, понять величие этой безграничной сим­
фонии. Он оправдывал революцию несмотря на отдельные, хотя
бы и частые срывы. Он говорил о великом потоке, который не­
сет на своей поверхности множество всякой дряни, но который
сам по себе велик и плодоносен и к музыкальному р>еву которо­
го должно наконец приспособиться слишком бескровное ухо ин­
теллигента.
В этой музыкальной буре деклассированный дворянский ин­
теллигент Блок старается как бы забыть себя и смьггь с себя
все то скверное и мучительное, что ему пришлось испытать в
растленной, разложившейся жизни конца старого мира.
Вспоминая свою ненависть к буржуазии и буржуазной Е вpoine, он сумел найти импонирующие тоны в обращении к ней
(знаменитое стихотворение «С киф ы »). Он противопоставил
узенькому размаху буржуазной идеологии огромность явлений,
проходивших на евро-азиатских равнинах бывшей России, их
мировую значительность.
К З ап аду он обратился с любовью и угрозой от липа своего
необычайного народа, в котором он так давно научился уж е,
побеге мнению, различать черты неистового размаха под оболоч­
кой внешнего убожества.
Очень характерно, что когда уж е в 1923 году я в первый
4 14

раз приехал в Париж, мне пришлось повидаться там с некото­
рыми сюрреалистами, представителями деклассированной ин­
теллигенции, обостренно ненавидевшими буржуазию. Конечно,
эти^ люди, в то время находившиеся на пороге коммунистиче­
ской партии и желавшие взять в свои руки организованный
Барбюсом орган « larte». ничего не знали о Блоке, но настрюения их были до чрезвычайности подобны блоковским, что
показывает родственность социального фундамента того и дру­
гого явления.
Во время нашей беседы сюрреалисты, вождями которых в то
время были Бретон и Аррагон, обращались ко мне приблизи­
тельно с такого рода декларацией:
«М ы, сюрреалисты, прежде всего ненавидим буржуазию.
Буржуазия умирает, но умирает медлемно и тлетворным своим
дыханием зараж ает воздух вокруг нас. Что прежде В'сего из
буржуазных элементов воспринимаем мы, интеллигенты, как
накболее. для нас ненавистное, смертоносное? Это — рациона­
лизм буржуазии. Буржуазия верит в разум. Она считает разушшой самое себя и считает, что весь мир построен со­
гласно принципам ее ужасающе ysKOiro и прозаически серень­
кого разума. Мир как бы подчинился разуму буржуазии. А
между тем на самом деле за разумной оболочкой скрывается
гигантокал и таинственная стихийность, которую нужано уметь
рассмотреть, но которую нельзя увидеть глазами разума. М ы
пронозглашаем поэтому принцип интуитши. Художник может и
должен видеть вещи в их сверхреальном значении. Революция
нужна нам для того, чтобы опрокинзггь царство буржуазии и
вместе с тем царство разумности, чтобы вернз^гь великое цар­
ство стихийной жизни, чтобы растворить мир в подлинной му­
зыке напряженного бытия. Мы чтим Азию как страну, до сих
поо еще живущую именно этими тправилыными ист041ника1ми
жизненной энергии и не отравленную европейским разумом.
Приходите же вы, москвичи, ведите за собой бесчисленные от­
ряды азиатов, растопчите европейскую афтер-культуру. Если
бы даже мы сами должны были погибнуть под копытами степ­
ных лошадей, пусть погибнем,— лишь бы погиб с нами разум,
расчет, смертоносное, все обуживающее начало буржуазности!)'
Я почти точно передаю и смысл и образы, в которые одевали
тогда французские молодые поэты свои идеи. Мне стоило не­
мало труда преодолеть их изумление и даже негодование, когда
я ответил им, что они абсолютно ошибаются относительно ре­
волюции, что революция как раз продолжает дело разума, что
мы как раз опираемся на европейскую цивилизацию, что мы счита^лт '^олъ'ко ;\учтт1им ее пло'гом маокги’=<м. апогей разумности,—
правда, не логической, а диалектиче«кой,— что мы берем в ев­
ропейской культуре самое лучшее, то, что отвергла европейская
415

бурж уази я, и н€ только сами основываем у себя на базе этой,
высшей формы наукл наше coiGcTseHHoe строительство, но и
в Лзию хотим нести именно свет этого разум а, отнюдь не я в л я ­
ясь проводниками влияния каких-иибудь азиатских мистических
метаф-изик на самую Европу.
Все это показалось им, вероятно, очень мало поэтическим.
Если бы на моем месте был Блок, он бы, наверное, мгновенно
сговорился с сюрреалиста1ми; оказалось бы, что они говорят на
одно(М и том же язы ке.
Вслуш иваясь в революционную бурю, как он понимал ее,
восю ргаясь ее размахом и ожидая от нее каких-то метафизиче­
ских сдвигов, которые изменят все корни бытия, Блок, однако, про­
должает испытывать перед ней тот ж е интеллигентский страх.
19 июня 1917 года Блок пишет; «Я нисколько не удивлю сь,
е<ли (хотя и не очень скоро) народ, умный, спокойный и по­
нимающий то, чего интеллигенции не понять (а именно — с соци^алистической психологией, совершенно диаметрально дру­
гой), начнет так же спокойно и величаво вешать и грабить ин­
теллигентов (для водворения порядка, для того, чтобы очистить
от мусора мозг стран ы )».
А 30 июля он прибавляет к этому: «Если пролетариат бу­
дет иметь власть, то нам придется долго ж дать «порядка>, а,
может быть, нам и не дож даться, но пусть будет у пролетариа­
та власть, потому что сделать эту старую игруш ку новой и з а ­
нимательной могут только дети».
И так, пролетариат — несмышленыш, дитя, иррациональная
сила, порядка он создать не может; но тем лучше: может быть,
ему — играючи — удастся создать новый мир.
М€(жду тем революция шла своими путями. Очень хорошо
окарактеризовал отношение к ней Блока проф. А . Я . Цинговатов в своей ценной книге «А . А . Блок». Он пишет;
«О ктябрьскую революцию принял Блок как желанный исход
из тупика — личного, общественного, европейского и мирового,
но принял в определенном аспекте: в свете лево-народнических
утопий и мистико-апокалиптических бредней. Исход совершен­
но реальный, будучи воспринят так субъектив1Но, оказы вался
безнадежно-миимьгм— христианско-ксмштгистическим плюс скиф­
ско-монгольским. Многое увидел в Октябрьской революции
неисправимый поэт-символист: и Х риста с двенадцатью апосто­
лами, и скифов с азиатскими ордами, и апельсинные рощи, и
Катилина предстал перед ним как «римский большевик». И
только одного не увидел, да и не мог увидеть сквозь свое ро­
мантическое стекло Блок; реального О ктября, подлинной рабоче-кресть^гаской революции, движимой непреложными законами
классовой борьбы, возникшей в процессе развития производи­
тельных сил и социально-экономических отношений».
416

М еж ду тем революция стала принимать черты этого самого
порядка, IB возможность создания которого (рабочими руками
Блок ле верил. Правда, Блоку как раз пришлось жить в такие
годы (и до лучших ои не дожил), когда пролетариату нужно
было биться с самой свирепой нуждой, нахлынувшей на него
со всех сторон в результате разорительных войн. Блок поэтому
прежде всего испытывал эту огромную разоренность, которая
разрушила и его собственный быт. Правда, Блок довольно ге­
ройски переносил все эти необходимости: таскать дрова на
верхний этаж , думать о скудном заработке, о том, откуда по­
лучить реальную пищу, но в течение более долгого периода все
эти лишения, вся эта неустроенность, казавш аяся Блоку бес­
просветной, конечно, должны были создавать в нем склонность
к пессимизму. Главное же заключалось в том, что Блок абсо­
лютно и никак не понимал хозяйственной стороны революции.
Несмотря на то, что он мечтал о русской Америке, начинал пи­
сать что-то, вращающееся вокруг угля и т. д., он все же был
настолько чужд вопросов экономики, что задача строительства
социализма как новой системы хозяйства казалась ему чем-то
далеким, холодным — словом, нисколько ему не импонировала.
Блок проходит мимо Ленина. Он не слышит «музыки» в ре­
чах Ленина. Ему, напротив, кажется, что и большевики-то —
это какой-то поплавок на поверхности разбушевавшихся народ­
ных масс, а Ленин и его разумность, очевидно, казались Блоку
лишь порождением того же интеллигентского разума, который
хочет сделать прививку своих программных затей к великому,
внезапно выросшему, таинственному дереву, родившемуся из
недр народа.
Вот почему последние годы жизни Блока проходили под зна­
ком огромной растерянности. Ему казалось, что музыка опять
уходит из революции, что она звучит разве только дикими ак­
кордами неустроенности жизни, отдельными проявлениями об­
наженного бунтарства, что ее постеаненно начинает преодолевать
какая-то чуть не бюрократическая, чуть не буржуазная, только
с другой стороны, стихия советской государственности, пэртийности, где Блок музыки уже не слышал.
Вся натура Блока, все то, что сделало из него желанного и
любимого певиа обреченных, все то, что позволяло ему видеть
и изображать горечь жизни и указывать пути утешения в не­
ясных символических гаданиях,— все стало ему поперек дороги,
на которую он должен был бы вступить для того, чтобы понять
революцию.
Революция, конечно, требует страсти и энтуз.иазма, но она
требует их в каком-то особенном, охлажденном виде, котр()Ып
ни на минуту не затмевает разума научного социализма, под
знаменем которого развернулась эта самая стихия, обожаемая
27

А . Л у 1 ачарский

417

Блоком. Это — доктрина, которая требует величайшего усилия
разум а для того, чтобы быть постигнутой. И вся подлинно
мощная большевистская революция заклю чалась именно в юм,
что, огромно посодействовав размаху стихийной революции, 'Wia
в то же самое время влила ее в стройные творческие каналы,,
все более и более гармоничные.
Но этого рода гармонию Блок слышать не умел, это для него
уж е не было больше музыкой. Только в неопределенности,
только в хаотическом или сияющем, выспреннем и неясном ми­
стическом свете или мерцающем какими-то неведомыми адски­
ми огнями мог видеть Блок нечто себе родное. В этом было его
осуждение.
Лучше всего ««дн о все здесь изложенное на основе судьбы
знаменитой поэмы Блока «Д венадцать».
М . А . Бекетова свидетельствует, что в январе 1918 года, ког­
да писались «Д вен адцать», поэт переживал радостные напря­
жения, достигшие высшей точки. Блок не был испуган тем, что
разные Мережковские приняли «Д венадцать» за отступление
от культуры и за прославление большевиков. Демонстраций
такого рода было довольно много, но не было недостатка и в
демонстрациях восторгов.
Большевистские круги приняли «Д вен адц ать», конечно, двой­
ственно. Во-первых, совершенно очевидно, что Блок взял ре­
волюцию опять-таки с ее хвоста. Его герои оказались совер­
шенно стихийными носителями революционного начала. Револю­
ционные элементы поднимают их очень высоко, как настоящий
плебейский «дозор» революции, но, по Блоку, эти элементы
густо загаж ены хулиганскими элементами почти уголовного ха­
рактера. Нет никакого сом)нения, что подобные фигуры попада­
лись в революции и в свое время часто приносили известную
пользу, но, конечно, не этим сильна была революция.
«Д венадцать» как нельзя больше далеки от партийности, по­
тому что партийность Блок испытывал как нечто вовсе не ре­
волюционное, чуждое ему по духу, а она-то и была, как показа­
ло все будущее, подлинным ведущим началом революции. Кро­
ме того, шоки/ровало внезапное появление Х риста во главе две­
надцати, эта мистическая окраска, которую Блок сам хорюшенько не понимал.
Чуковский в своих воспоминаниях пишет, как Блок в ответ
на замечание Гумилева, что мистический конец нелепо приклеен
к поэме «Д венадцать», сказал: «М не такж е не нравится конец
«Двенадцати». Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда
я кончил, я сам удивился: почему же Христос? Н еужели Х ри­
стос? Но чем ближе я вгляды вался, тем явственнее я видел
Х риста...»
Оказалось, что Блок создал своего Христа в белом «венчи­
418

ке из роз» как бы совершенно «евольно, под влиянием чуть л »
не откровения. Думается, что главная сила, которая при этом

в нем действовала,— частью детские воспоминания, научившие
его связы вать^с христианскими религиозными представлениями
идею необычайной моральной высоты, святости, неприкосно­
венности, и еще более — Достоевский, который свои утопиче­
ские картины будущего, строимого у него руками атеистов, лю­
бил заканчивать появлением в их мире Христа, который возвращается к людям в неожиданную для них минуту дЛя того,
ч т ^ ы освятить достигнутую ими «светскую» правду жизни.
Характерно, однако, что Блок отнюдь не предполагал какнибудь унизить или попросту хотя бы ослабить революционную
остроту «Двенадцати» этой фигурой Христа. В его записной
книжке от 29 января 1918 года мы читаем весьма знаменатель­
ные строки: «Что Христос идет перед ними — несомненно. Д е­
ло не в том, «достойны ли они его», а страшно то, что опять
он с Н1^и и другого пока 1нет; а надо Другого...»
Эти строчки показывают, что во внутренней лаборатории
Блока бродили какие-то мысли о необходимости поднять нринцпл революции выше «венчика из роз», но он не находил ни­
какого такого синтеза.
Вероятно, Блок посмотрел бы испуганными, изумленными
глазами, если бы ему сказали, что этот другой уже живет на
свете, что это — великий учитель и вождь пролетариата, реаль­
ный человек и в то же время подлинное воплощение самых могуч1их идей, какие когда-либо развивались на земле и перед ко­
торыми христианский лепет является жалкой старинкой; что
это тот самый В. И. Ленин, которого он, может быть, когданибудь встречал на собраниях йли на улице.
Во всяком случае, ясно, что в поэме «Двенадцать» Блок хо­
тел дать точное изображение подлинно революционной силы,
бесстрашно указать на ее антиинтеллигентские, на ее буйные,
почти преступные силы и вместе с тем благословить самым боль­
шим благословением, на которое он был только способен. И
поэтому глубоким срывом с этой высоты является та заметка
о «Двенадцати», которая была написана Блоком в. апреле 1920
года и опубликована Вольфилой.
Здесь он начисто отрицает политическое значение «Д венад­
цати». Блок заявляет, что он «не отрекается» от того, что на­
писал «в согласии со стихией», но «политику» в «Двенадцати»
«могут видеть только слепые».
После этого Блок размышляет так: «Было бы неправдой вме­
сте с тем отрицать всякое отношение «Двенадцати» к политике.
Правда заключается в том, что поэма написана в ту исключи­
тельную и всегда короткую пору, когда проносящийся революци­
онный циклон производит бурю во всех морях — природы, жив27*

'

419

ни и искусства; в море человеческой жлзни есть и та к а я не­
большая заводь, вроде Маркнзовой лужи, которая н азы вается
политикой; и в этом стакане воды тоже происходила тогда
буря,— легко сказать: говорили об уничтожении дипломатии,
о новой юстиции, о прекращении войны, тогда уж е четырехлет­
ней! М оря природы, жизни и искусства разбуш евались, брызги
встали радугою над нами. Я смотрел на радугу, когда писал
«Д вен адц ать»; оттого в поэме осталась капля политики. По­
смотрим, что сделает с этим время. М ожет быть, всякая поли­
тика так грязна, что одна капля ее замутит и разлож ит все
остальное; может быть, она не убьет смысла поэмы; может
быть, наконец — кто знает! — она окаж ется бродилом, благо­
даря которому «Д венадцать» 'лрочт)гг когда-нибудь в не наши
времена. Сам я теперь могу говорить об этом только с ирони­
ей; но не будем сейчас брать на себя решительного суд а».
Э та тирада ужасающа. Тот самый Блок, который когда-то с
жестом, не лишенным величия, заявлял, что уйти от полити­
ки — значит изменить самой глубокой сущности поэзии и
отбросить значительную ее часть, теперь, перед лицом величай­
ших событий, которые когда-либо видел мир, объявляет, что
политика есть «М аркизова л уж а», всю политику — значит, и
революционную политику пролетариата — сводит к какому-го
«грязному началу» и т. д. М ы присутствуем при проявлении
лолнейшего политического идиотизма.
Если Блок сквозь обычный туман, окутывавший его и заста!вля1вший все предметы М1Ира расплываться в его творчестве,
приобретать фантастические очертания, все-таки мог рассмот­
реть величие политических движений в лучшие моменты, то те­
перь, усталый, не г^онимающий того, что перед ним происхо­
дит, он готов начисто отречься от какой бы то ни было связи
с политическими бурями. Д л я него революция остается только
стихийным космическим явлением.
Правда, он не оплевывает своих прошлых связей с револю­
цией. Он даже ставит знак вопроса над тем, что будет в б уду­
щем представлять из себя такая поэма, как «Д венадцать», во­
преки или в силу своей политической направленнск:ти, но это
.мало утешает.
Революция нанесла очень болезненные удары Блоку Л1гчно.
Она окончательно разбила все остатки помещика, которые еще
вокруг него имелись. Она погрузила его,— о чем нельзя не по­
жалеть горько,— на долгие месяцы в настоящую нуж ду. А гл ав­
ное она не принесла ему удовлетворения. Вместо каких-то
космических чудес и левоэсеровских, дворянских неожиданно­
стей, вместо грандиозной романтики она стала показывать свое
строительное лицо. Может быть, если бы Блок дожил до тех
времен, когда лицо это окончательно уяснилось, когда черты
.4 2 0

его приобрели «даже для далеко стоящих» полную определен­
ность, он опять бы нашел какие-то мосты к революции. Но в
то вре.мя, при зачаточных формах строительной работы и при
всех социально-<психологич€скнх данных Блока, надеяться на
это было безнадежно.
Кстати, когда Блока известили о том, что когда-то столь до­
рогое его Шахмагово, где прожиты были самые счастливые
и самые «святые» годы жизни, дотла разруш^ено. Блок проявил
известное равнодушие. Он писал в 1919 году: «Сейчас от этих,
родных
г'де я провел лучш1И1е времена жизни, ничего не
осталось. Может быть, только старые липы шумят, если и с
них не содрали кожу». Но он считал это событие проявлением
«исторического возмездия». «Поэт ничего не должен иметь; так
н ад о »— ответил он тем, кто высказывал ему свое сожаление.,
В статье «Интеллигенция и революция» под влиянием этого
события он развертывает такие мужественные идеи:
«Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Пото­
му, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так
у соседа.
«Почему ввалят столетн;ие пар'ки ? Потому, что сто лет под их
развесистыми липами и кленами господа показывали свою
власть; тыкали в нос нищему мошной, а дураку — образован­
ностью.
«Я знаю, что говорю. Конем этого не объедешь. Замалчивать
этого нет возможности; а все, однако, замалчивают.
«... Ведь за прошлое отвечаем мы? Мы — звенья единой це­
пи. Или на нас не лежат грехи отцов? Если этого не чувствуют
все, то это должны чувствовать «лучшие».
Блок уверял, что он всегда сознавал эту безусловную обре­
ченность дворянских усадеб: «Что там неблагополучно, что ка-*
тастрофа близка, что угроза — при дверях,— это я знал очень
давно, еще перед первой революцией».
Но было бы в высшей степени поверхностным думать, что
этот окончательный разгром реальной связи Блока с дворян-,
ством, с дворянским бытом прошел для него безболезненно. 10
декабря 1918 года он пишет: «Отчего я сегодня ночью так об­
ливался слезами в снах о Ш ахматове?»'
IV. ИТОГИ
Итак, перед нами поэт, являющийся личностью мятущейся.
Его социальное положение крайне неопределенно и мучительно.
Он чувствует обреченность своего класса, своего тапа. Он нена­
видит окружающею действительность и своего непосредствен­
ного победителя — буржуазию и ее дух. С ранней молодостион стремится противопоставить этой действительности мечту.
42Е

Oil 1»щет П}ггей к возвышеиной мистике, с которой сливаю тся
молодые чувства чистой, восторженной любви. Но в глубине
этих «белых роз» уж е таятся гусеницы. Гусарское начало буй­
ного похмелья, начало дворянского разгула выбрасывается на
поверхность в особой форме. Это безумствование чувствениости
воспринимается как поиски истины на дне бокала, как стрем­
ление сквозь грех обрести какой-то особенный смысл жизни, как
искание Диониса, быть может, даж е Х риста сквозь оргиазм.
Вот эти-то стороны Блока делают его особенно подходящим
выразителем не только для всей подобной ему погибающей дво ­
рянской ннтеллигенцин, но и для интеллигенции буржуазной, к
тому времени дошедшей такж е до границ пропасти в своей
столь короткой в нашей стране жизни. Во все это вмешивается
«м узы ка революции». В ней Блок старается воспринять нечто
глубоко родственное своим стихийным исканиям, своему ж ела­
нию заглянуть за пределы бытия. Э та революция русско-кресть­
янская, русско-бунтарская, мужицкое революционное начало, м у­
жицкая правда — были исстари теми полюсами, к которым
прибегали и Герцены, и Бакунины, и Толстые для того,
чтобы спастись от своего дворянского отчаяния. Блок романти­
зирует эту революцию. Он «облагораживает» ее в том смысле,
что делает ее родственной то своим «святы м » исканиям, то сво­
им исканиям греховным. То и другое он находит в кабацком
размахе своих «Д венадцати» и в сопровождающем их Христе.
С этими стихиями переплетает он революционное начало.
Н е В1ИДЯ никакого исхода, Блок поверил было, что исходом
явится революция, специально препарированная, воспринятая
сквозь романтику. Он допускал мысль, что эта романтическая
революция в беге бешеной тройки окончательно дсдавнт его
класс, а, может быть, его самого, но готов был^ благословить
это движение вперед, ибо никакого движения вперед своей соб­
ственной социальной группы Блок не видел.
Т аким образом, поэт воскликнул «m oritnri te salu tan t».
Но во имя чего Блок готов был умереть, сделалось со­
вершенно непонятным с течением событий. Блок видел только,
с одной стороны, какой-то серый беспорядок, обреченность, не­
устройство жизни, с другой — непонятные и чуждые ему планы
взявшей в свои крепкие руки руль событий большевистской
партии. Блок почти готов был послать проклятие этой револю­
ции, оказавшейся, по его мнению, «не музыкальной» револю­
цией, не только потерявшей свои барские черты, но и свои, по
его мнению, огромные, разинские черты, революции, которая
оевропеивалась на его глазах и поэтому становилась прозой.
Произведения Блока и вся его личность имеют для нас боль­
шое показательно-историческое значение. Это — блестяшнй об­
разец упадочных последних ступеней дворянской, а отчасти и
422

вс€Й дворяяско-буржуазной культуры. При этом иитсресно от­
метить в глуби-не своей благородную и положительную черту
умение этого «последыша» понять что-то от величия револю­
ции, преклониться перед ней, высказать готовность бросить все
ценности своего опостылевшего мира под ноги неизвсстн<; куда
мчавшихся бурных коней революции. Но не менее сущ-гствеяньш
ДАЛ нас является и показатель границ возможности для классо
вого сознания Блока вдуматься в революцию.
Последний поэт-барич мог петь славу даже деревенскому кра­
сному петуху, хотя бы горела его собственная усадьба. Бессмы­
сленный и жестокий бунт, сколько бы ужаса ему ни внушал,
может быть все же благословлен им во имя каких-то совершенно
неясных перспектив, во имя какого-то огненного очищения от
скверны, достаточно хооошо и близко ему известной. Но рево­
люция пролетарская, но ее железная революционная закон­
ность, ее насквозь ясное просветительство, ее понимание законо­
мерностей социальных явлений, ее крепкий и напряженный труд
по составлению нового планового хозяйства,-^ овсе это никак не
могло войти в мозг и сердце последнего поэта-барича. Это ка­
залось ему скорее относящимся к области ненавистного буржу­
азного мира.
Д а и как удивляться этому? Толстой, могуче воюя от име­
ни дворянства с наступающей стихией капитализма, растворил
свое дворянство в мужичестве почти без остатка, но подлинно
революционное движение помещал по другую сторону баррика­
ды. Он мог высказать иногда несколько слов сочувствия геро­
изму революционеров и их честности, но они были для него
радикально чужими. Миросозерцание их казалось ему проклять­
ем, казалось ему только новой маской... того беса цивилизации,
которая возбуждала в нем всю его консервативную барскую
ненависть. Эти же эстетские, бунтарские начала в свое время
оттолкнули от М аркса Герцена, сделали из Бакунина закля­
того врага а!аучного социализма. Все это в порядке вещей.
Блок развернул в момеахт физической смерти своего класса
максимум революционности, на которую было способно дворян­
ское сознание. Этот максимум оказался достаточным, чтобы
произвести несколько блестящих, интересных, хотя и неясных,
смешанных художественных произведений, но он оставил тем не
менее Блока у порога подлинной революции недоуменным, не­
понимающим, выключенным из ее подлинного марша, музы­
кальность которого потому не была им понята, что в ней уже
звучали черты великой и разумной организованности, то есть
духа, совершенно чуждого прошлому, к которому Блок был
лрикован всей своей природой.

БРЮ СОВ И РЕВО Л Ю Ц И Я 1
I
Были, конечно, и такие озлобленные и ехидные, которые ши­
пели и шептали: «Что же, Б|)юсов старается подладиться. С
волками жить — по»-волчьи вы ть».
Немало было и таких, которые недоумевали: «И как этот
эстет и сим'волист Брюсов вдруг замешался в большевики? Н е
к лицу ему это. Это что-то совсем странное и для нас, выдер­
жанных интеллигентов, непонятное». С другой стороны, и в н а­
шем лагере были неглупые люди, которые вд р уг вспоминали,
что Брюсов написал какое-то стихотворение: «Закрой свои
бледные ноги». К ак же это такой человек и вдр уг член партии?
и вдруг чествование советской властью по случаю пятидесяти­
летнего юбилея, и вдр уг благодарственный адрес, вьшесенный
ВЦИКом ?
Сам же Брюсов несколько недоумевал в свою очередь. Поче­
му удивляю тся? Сам считал совершенно естественным и про­
стым, что пришел к революции, полагая, что иначе и быть не
могло. В пятидесятилетнее чествование его, когда на заседа­
нии Академии художественных наук к нему обратились с р я­
дом речей, он дал на них очень характ^ррный ответ, вышедший
в печати только после его смерти. В этом ответе он говорил:
«Почему товарищи обо мне говорили сегодня почти исключи­
тельно как о классике символизма? Этот самый символизм
благопол)гчно умер и не существует. Умер от естественной дрях­
лости. Правда, Луначарский, за что я ему очень признателен,
упомянул о моей деятельности в наши дни. Но это осталось
оторванным от других докладов. Когда П.' Н . Сакулин сказал,
что Валерий Брюсов сделался з а т е м бардом революции, на
мой взгляд, это выходило, тоже оторванным от всего его докла­
да. Как-то не ясно было, каким образом этот классик симво‘ Статья 1У24 года.
424

лизма мог сделаться бардом революции? Говорилось много о
туманиости символизма. Не знаю, товарищи, конечио, я был
среди символистов, был символистом, но никогда ничего туман­
ного в этой символической поэзии не видел, не знал и не хотел
знать. Профессор Сакулин сказал, что когда я сделался этим
«бардом революции», то, может быть, это логический путь. Эти
слова подчеркиваю». Далее Брюсов рассказал, что родители
его были типичнейшие ше'стидесятиики; что первым его впе­
чатлением был1И порпреты Че1рныш€1ВС1К0Г0 и Писар€1ва; что пер"
вое имя великого человека, которое он выучил, было имя Д ар ‘
вина; что на1И1большее влияние на иего из всех поэтов имел в
его отрочестве H e tK p a ico B . Брюсо® подчеркивает, что Сакулин
прав, назвав его са1мьгм реалистическим из сим1воли!Став и даже
утилитаристом среди них.
«Я помню,— говорит Брюсов,— отлично помню наши бур­
ные споры с Вячеславом Ивановым, который жестоко упрекал
меня за этот реализм и символизм, за этот п о в и т и 1Виз(М в идеа­
лизме». «Сквозь символизм я прошел с тем миросозерцанием,
которое с детства залегло в глубь моего существа». И далее.
«Е сть у одного молодого символиста книга «Возвращение в д о м
отчий», ^4!нe казалось, что теперь, в последний период моей
жизни, я вернулся в дом отчий, так мне все это было просто и
понятно».

Прибавим к этому несколько биографических фактов, чтоЬы
ярче оттенить эту внешне биографическую сторону, совершен­
но оправдывающую путь Брюсова к революции. Дед Брюсова
был крепостным крестьянином Костромской губернии, и еще
его отец родился крепостным. Дед по матери, Багулин, был
лебедянский мещанин, немножко поэт. Отец Брюсова в 60-х
годах, будучи просто ' грамотным чело-веком, превратился в
вольнослушателя Петровской академ1ии, сделался революционе­
ром, в 70 -х годах подружился с шлиссельбуржцем Морозовым.
Таким образом, о Брюсове нельзя даже сказать, что он был
поздним представителем |ра131НОчинской интеллигенции. Этого
мало. Среди разночинцев его семья была сравнителмо редким
исключением. Отец сам был в детстве крепостным. Семья при­
надлежала, таким образом, к выходцам из наро'да, из самых
низших его слоев. Мы можем с ясностью представить хебе это­
го родившегося крепостным Якова Брюсова,- который жадхю
глотает естественные науки, прежде и выше всего ставит дар­
винизм и, через Писарева и Чернышевокого, приобщается к ре­
волюционному авангарду народа, участвуя в революционных
подпольных кружках. Очевидно, этот самоделы 1Ыи интеллигент
сумел пропитать соответственной атмосферой свой дом, и ма­
ленький Валерий впитывал эту атмосферу, нисколько против
нее не борясь, и как нечто родное.
42&^

Вот почему Валерий Брюсов вернулся в отчий дом, когда
разразилась пролетарская революция. Если бы народническая
революция логически ^продолжалась, Брюсов, наве^тое, был бы
одним из ее деятелей, но революция эта была разбита вдреги.
аступили сумрачные 8 0 -е годы, и затем интеллигенция
вступила на новые пути. М ы все знаем общий характер этих
путей: мьГ знаем, что руководящим отрядом интеллигенции с
этих лор становится интеллигенция заграничная, богато'отла*
чиваемая за службу у капитала, отчасти у государства; мы зна­
ем, что интеллигенция эта, в особенности ее художественные
^хразители, не сделалась после этого пошлым бардом капитала.
ет, она чувствовала себя «свободным певцом красоты» фор­
мы, порою выспренних исканий. Она большей частью со’ стра­
стью и преданностью относилась к своему служ'биию искусстъу
и даж е подчас была не прочь поговорить о том, что новое время
освободило их, интеллигентов, от «плена» социальным идеям и
социальным чувствам.
Вот в это-то течение и попал Валерий Брюсов, оно его понесло, оно и начало пропитывать постепенно его. не будучи,
однако, в состоянии уничтожить в нем его крепкое мужицкое
я д ^ и его первоначальный пи-саревский реализм.
Юношей он продолжает, как и отец его, интересоваться есте­
ственными науками, много занимается астрономией и на всю
жизнь сохраняет пристрастие к математике; в университете з а ­
нимается историеи и философией, но совсем не так, как зани­
мались позднее молодые господчики, которые в истории и фи­
лософии хотели найти достаточно софизмов и тумана, чтобы
о тм ах н ул ся ими от социальной неправды. По-мужицки трудо­
любивый Ьрюсов, по энгельсовскому выражению durchocbs\ как
вол, вспахивает эту самую историю философии, получает большую
о '^ктивную эрудицию как ссно(ву для дальнейших выводов.
Надо отметить, что в 1905 году Брюсов, политически коле­
блющийся, неопределенный до этого в силу действуюших в нем
в противовес друг другу личных и общ^ественных сил. сразу
определяется кат« очень острый поэт революции. С о спадающей
волной он опять уходит в себя, но еще в конце 1917 года^он
^овершенно просто и естественно предлагает советскому прави­
тельству свое сотрудничество. Его исключают за это из чле­
нов Литературного общества и т. д. Но он спокоен. о« всту­
пает в работу Наркомпроса. которую несет с величайшеи тщательностью: слагает несколько великолепных стихоторении. отражающих собою нашу эпоху: создает Высший литературно-хурожественный институт, которому старается приД а ^ >хтремленмость к соРна^льнсму и высокому MacTepcTv
с одной стороны, и к самой передовой коммунистической со­
циальности - с другой. Более энергичный, чем когда л.Х . в

пят идесяти летний юбилей свой провозглашает ои себя ^частью,
гордой частью революции и к нашей всеобщей и глубокой печали
умирает среди множества интереаных работ, в расцвете сил.
Только мелкой хулиганской наглостью можно объяснить то,
что кое-кто из левых и молодых, часто, несмотря на свою новиз­
ну и молодость, абоолюттно импотентных человечков бормотали
что-то такое об устарелости и одряхлении Брюсова. Я надеюсь,
что в самом скором времени мы сможем издать то, над чем
в самые последние месяцы работал Брюсов, то, что сохрани­
лось ненапечатанным в его портфеле как плод его творче­
ства за время революции, и тогда все подобные рано торже­
ствующие охальники должны будут прикусить свои длинныи
язык.
II

Валерий Яковлевич Брюсов как поэт очень интересен для нас
с чисто социологической точки зрения, то есть с точки зрения
социального анализа явлений искусства; дело для нас, маркси­
стов, новое, но захватывающе интересное.
Конечно, я в этой статье не претендую дать только исчерлывающий анализ поэзии Брюсова как социального 5гвления, но
даже достаточно густо и достаточно правильно поставить для
этого вехи. Я только хочу сделать первый подход к этому глу­
боко 1гнтересному явлению. Увы, не нам, писателям, обязанным
нести сложные государственные и партийные обязанн^>сти, брать
на себя такие большие задачи,— это выполнят более молодые
-Г б о л е е свободаые. Но «екогорый абрис социального анализа
поэзии Брюсова я все-таки попьггаюсь здесь дать.
я сказал в предыдущей главе, что у Брюсова его
тура вступала в конфликт с современной ему средой. В
„S|,Me это в судаости не верно. Что такое то личное У
которое я имею в данном случае в виду? Это прежде всего н
почти вполне социальное, это вот та писаревщина, которой 'Н
надышался в рабочей комнате своего отца.
Ведь в 90 -е годы вся интеллигенция менялась, неся с собой,
одиако. славное прошлое «ли хоть его отголоски. У одних гаи
были слабее у других сильнее. Одни отрекались от них чуть не
^ п р о к л я ^ м .’^ другие таилн их в глубияе души, третьи стара­
лись защитить свои народнические наклонно™ и инстинкты.
Мне мното раз приходилось говорить, что победа пролетариата
с о зд а л а условия во многом совершенно иные, чем условия
м 70 -х годов, но во многом все же родственные и, в общем, я ц
1 м несравненно более близкие к этой эпохе по характеру за­
дач,' которые перед нами стоят, и по аудитории, которую сейчас
т а к о й

42 7

наша идеология должна и хочет обслуживать,— именно этим
народническим десятилетием, чем последующим.
®
некрасовец. но жизнь разр уэти нити; однако, некрасовская закваска продолжала окаco3hT tcaI!ti!^^°^°^’ больше, быть может, подсознательное, чем
сознательное, давление.
ж и ^ ш Г х / ''™ “ Брюсова» является, таким образом, отзвуком
изни того социального пласта, из которого он вышел.
Б ')ю спк°г'^^'^ дальше. Не подлежит никакому сомнению, что
т ё л Т „ г 1 Г „ “ % “” ” ''“ ' ’'
работавшей рядом с ним ннто^л^ л Г
упорство, нербычайное уважение к
РУДУ.
ремление практически и с полной ясностью осознать
«ремесло-» поэта и осветить анализом свои собственные
таорческие пути,— это очень характерно в Брюсове. Н икакое
ги1?
«««а к о е шикариичание, в которое Брюсова порой втясимволистов, никакая маска за га hT cZ "
« « « ^ в а л порою
на себя, подпадая время от времени под воздействие д е к а д ^ этих ег™чер'т*'''''^^^'^'''^'^° еимволизма, не могут скрыть от иас
K a f с"гп'?п
« * * "РИСУЩИ ему, как его скуластое лаио,
ак его .лпряиыи лоб, как его своеобразный голос и как таор« а я , настои..ивая манера чтения своих стихов.
Во всем зтом Брюсов, — крестьянин. Представьте себе на ми­
нуту эгого самого Валерия Брюсова таким, какой он есть т а н Гн ^Т сап оТ

Врубеля. „ наденьте
■'рестьянскни тулуп и соответственную шапку
б Г ,п
повадке 4
было 1резвычаино много простонародного?
d ro было и в физике и в психике Брюсова в одинаковой мере.
этой крестьянской по своим основным абрисам душе
совершенно иначе преломлялись все впечатлени-я быта чем в
изнеженных душах барских дитяток или доподлинной россий­
ской столичной богемы.
д а н н о й россии
Огромное значение для .определетя еоэта и его деятельностепень силы в нем типичных психологических черт
мастера ,как такозото, то есть труженика слова
Ьсть поэты непосредственного вдохновеиия, которым все лег­
ко и даж е легкомысленно дается, Моцарты, как толковал Мо«а,рта Пушкин (который, кстати сказать, совсем не был таким
Моцартом). Есть поэты вообще небрежные к форме
попросту скучна ремесленная сторона их работы, которые бро­
сают порой целые фонтаны искр и этим ограничиваются Есть
поэты, которые не любят ясности, чеканности, шлифованности
которым нравится известная неясность контуров, котТ р™ ^™ :
принимают в мире и потому отдают миру в большей степени

краски, чем рисунки. Самое мастерство их прииимает характер
какого-то приблизительного искания.— «d c s nuances, toujours
des nuances», как пел Верлэн.
Я склонен думать, что каж дая поэтическая индивидуальность
биологически имеет в этом отношении тот или другой укло^1.
Ведь не можем же мы отрицать, что музыкальные способности
или способности к изобразительному искусству в сыром виде
даются от природы. Но далее человек вступает в социальную
среду, и вот эта социальная среда может ломать и коверкать
его задатки или, наоборот, может быть благоприятной для их
развития. Поэт вдохновения, нутра, в эпоху, богатую новыми
идеями и чувствами, может воспарить очень высоко даже при
слабом мастерстве. Я не думаю, например, что лучшие перлы
библейских пророчеств были плодом искусства утонченного и
сознательного, а если бы даже «то-нибудь доказал, что это так.
то под ними-то уж . несомненно, лежит другой пласт, пласт на­
роднического проповедничества от имени божьего гласа, кото­
рый повелевающе (владеет поэтом и за который пророки npHj
нимали не что иное, как свое вдохновение, то есть внезапный
прорыв в область своего сознания coqiиaлbнoгo содержания че­
рез подсознательное.
Но на известной стадии развития такой голос перестает быть
ценным. Родник новых сил, так сказать, запас вещей, еще не
названных, иссякает. Данный класс и его культура начинают
остывать. Дело сводится теперь к тому, чтобы Д^ть возм^ожно
более законченные художественные формы уже приобретенному
содержанию. В такую эпоху поэт непосредственного вдохнове­
ния, не обладающий сознательным мастерством!, естественно,
не может найти себе большого места. Он в большинстве случа­
ев не называется поэтом. Но за это дело берутся люди, быть
может, значительно меньшего вдохновения, то есть, несомненно,
менее богатые подсознательным творчеством, зато мастера
___
внешней формы.
Я не хочу, конечно, сказать, что такие эпохи всюду и посто­
янно существуют как раздельные. Я их разделяю ради ясности
анализа. С другой стороны, в эпоху второго вышеуказанного
типа, когда п р ям ди тея формулировать первые накопленные
пришедшим к цивилизации обществом или пробившимся доиее
классом соияалыно-психологические богатства, когда приходят
з.релые мас?«ра для того, чтобы дать этому опьГгу максималь„ Г выразительную ф о р м у ,- наиболее ^^покровительствуемым сре­
дою типом худойсника является такой,
иемнейшему общесгвеииому содержаиию, который р
р ^ р а ^ т к у ^ г о по существу и в то же время
ностью и охотой искать и «аходить для его содержания под­
ходящую форму. Т ут невольно вспоминается тоска Пушкина по

т с к о й прозе и его замечательные заветы : «П роза это прежде
В
** МЫСЛИ, самое простое и точное их выражение*.
ещ ^ и
Пушкин чувствовал,
лу — с Л Т
'“ "'■УЩУ'О быть учтенной сознанием симы'сли ни
в такую эпоху отнюдь не чуждается ни

Геч^ь? р^пГ-Гч™ - ""

^

д я ^ как Z r „ b
« “ «нсов так ж е неподхове,^ ен Г п
ювелир, интересующийся лишь формой и со­
вершенно равнодушный к содержанию.
поэтов приходит подходящая эпоха вм естес уста­
рею
У х -Д а . Д<^««ого класса, с потеТ у т опять таки*^™“ ^ смысле выработки нового содержания.
,2 й ’ ^
® зависимости от некоторых уклонов социальлибо пустые’пГ^
^ л я ю т с я либо туманные символисты,
л
^ ”^’*’ь-таки оговорюсь: Леконт
отнюдь не был
пустым ^парнасцем.)
онтде
де Лиль
ууиль
е с г ъ \ е 7 -^ Валерий Б р ^ о в был в высокой мере мастером. тч>
^ т ь человеком до крайности интересующимся самим проиесадэкватГоТть^п^^'^^
совершенством, ладностью. складностХю.
адэкватностью плану продуктов своего труда
формалистичным. Символизм пре-Д -Р ^ ан и е. которое о« вливает в св^и
с п 1 о .ы 7 Т ^ '
символы, в сущности говоря, мало ценно. Ведь этот символизм
ро'пе и в России был либо микроскопичен и черпа\ свое
шорохов души, из мелочей и несознательного,
до крайности телескопичен. направлен к отдаленнейшим
звездным туманностям, то есть расплывался в доД дках и про
поведях мистического характера. При условии такой бессодер­
жательности и такой неопределенности своего объекта симвос т а р ^ ь с я выиграть на музыкальной оригиналь­
ности своего стиха. Конетао. и Брюсов отдал дань всему это­
му, и он впадал иногда в психо-символическое гробокопание и
символико-филосо(|>ски€ полеты в пустое пространство, и он
поэтому имел лишний стимул искать какого-нибудь своеобраз­
ного великолепного звучания пли небывалого образосочетания
в своих стихотворениях.
И однакоже. между формализмом Брюсова и формализмом
оригинальничающих формалистов была пропасть, та самая про­
пасть. которая отделяет, например, формализм Таяеев^1 от фор­
мализма школы Дебюсси. Если, скажем, дебюссисты о гля­
дываю тся на формы классические, то для того,' чтобы сделать
не так, ос^и хотят прежде всего в своих формальных исканиях
дать меру своей абсолютной необычайности. Поэтому время вся­
кого рода декаданса является временем оригинальничания, Гёте
же, который осудил такое оригинальничание, или Танеев, о
котором я только что упомянул, тоже «формалисты». Они не430

обыкновенло тщательны, как настоящие ореданные мастера, ра­
ботающие .с благородным пбтом на чел'е, отдаются исканиям
(^юрмального совершенства, но им всегда кажется, что совершеи'ные формы близки к классическому сте|р|^ю всечелове­
ческого искусства. Оби неволыно, по самой своей честности как
мастера, приходят к тому выводу, что, так сказать, перекли­
каются с другими, столь же объекти1В1Ны:м1И и высокими масте­
рками через народы и века. Разве может че пожать плечами
объективный мастер Гёте на упрек • в том, что он подражает
грекам? Разве может не ответить тем же жестом наш великии
Т а а к ев на упрек в том. что о*н учеиик надерландцев или Ьаха.
Вот так же точно и Брюсоъ. Д ля него искания формы ыли,
так сказать, обьективными исканиями, имеющими почти силу
кристаллизации, стремлением данного с о д е ^ а н и я вылиться в
кристалл наиболее соответственной формы. В сущности говоря,
это искание не сложности, а простоты, но не простоты элемен­
тарного куба, а особой, каждый раз соцсем иной простоты, эко­
номно и вместе с тем полнее всего выражающей данное содер­
жание. Брюсов учился у греков и римлян, учился чрезвычай­
но многому у Пушкина, испытывал на себе и другие влияния,
например, очень большое влияние Верхарна, что я еще отмечу,
T L эт^ не потому, чтобы сам был слаб как мастер, а пото­
му нмеино, что был силен. Если хотите, в стихотворениях Ьрюсова больше оригинальности, чем в поэзии Бальмонта, но она
гораздо классичнее, даже академичнее. В нем нет "У^тог Щ
Z b c ™ . своей личностью: « нем есть что-то от каменщика, ко
торый строит здание человеческой цивилизации, а
° ^
к у л и к а , ^торьш на
Ге^^^/дл’Г т о .. Г п е р .™ .
Тыпеть « о и внутренние 6ол«, а. во-вторых, еще и поко^

“

способствовало этим тенденциям Брю' ° е 1 и бы время сложилось Для Брюсова совершеиио благо-

— ■;т:бГ o^“^.a:Lro=v«%arr^^^^^^

отметить ’перемещение оси социальности из деревни в город и
от интеллигеята-разиочинца к
Брюсова.
ИмТГнГ о Г ”т о л к 1 л Г Б р ^ о в а на его превосходные урбанисти-

ческие мотивы, именно они дали ему возможность создать «К аменщика», некоторые великолепные частушки, именно oihh дали
ему возможность в 1905 году написать одно из лучших рево­
люционных стихотворений, которые мы только имеем; именно
они заставили его проникнуться симпатией, влюбленностью даж е,
к символисту, перешедшему в лагерь социализма,— к Верхарну; имеашо они в высшей степени мощно и торжественно
звучали в последмих стихотвореииях^ Брюсова. Н о в общем и
целом эта^ задача Брюсова выполнена не была именно потому,
I что общии поток — тогдашнее доминирующее настроение ин­
теллигенции — нес его в другую сторону.
Он навязывал ему то неясное, от чего он теперь так откре­
щивается. Вячеслав Иванов нападал на него, оказы вается, за
' реализм и позитивизм, за чрезмерную ясность его поэзии. Д а
мало того, целый звучный хор голосов до самой могилы просожал Брюсова сожалениями по поводу головного характера его
поэзии. Но Брюсов именно не мог и большей частью не хотел
забы ть про свою голову и погрузиться в символический туман.
Ясность была ему органически мила не только п т о м у , что в
нем дремал писаревец, «о и потому, что сюда влекло его ж и в­
шее в нем чистое мастерство.
С другой стороны, век готов был погладить по головке Брю­
сова и за чистое мастерство. Чистое мастерство парнасского
ти/па тоже было приемлемо и для буржуазии и для буржуазной
интеллигенции 90-х и 900 -х годов. С ласковой улыбкой гово­
рили: «Н у, какой же Брюсов символист? Он парнасец». Гово­
рили совершенно так же, как какой-нибудь гурман мог бы ска­
з а т ь : «Н ет, разве можно эту рыбу подавать под бельш соусом?
Ее едят в мадере». Потому что в сущности и символизм и П ар­
нас в ЭТОМ1 понимаиии были только разными блюдами д.\я
эстетского гурманства.
И Брюсов иногда как чистый мастер, как ювелир, как бронзовщик ИЛ1И мраморщик, мог увлечься тем или другим фор­
мальным фокусом, но он этим увлекался редко, и это в конце
концов не испортило его поэтического лика, как не испорти^Ги
его и символические тени.
Но что же было делать, если содержание, которое подсовы­
вал век, то есть подсознательные шорохи души и надсознательньге взлеты в бесконечное было (внупркнне противно позигиаисту-мужику и «мастеру» Брюсову? Если, с другой стороны,
форма, к которой поощрял его век, то есть виртуозничание и
оригинальничание шли вразрез с его натурой? К уда же мож­
но было преклонить свою голову? Надо ли было явиться со­
вершенно несвоевременным человеком, быть отброшенным, з а ­
битым, забытым? Этого не случилось. Наоборот, большой ум,
упорство и блестящий талант Брюсова смогли поднести «обще432

ству» достаточное количество ценностей, которые и оно, это об­
щество, признало. Однако, признание досталось Брюсову не де­
шевой ценой.
«Общество» признало Брюсова не эа то, что в нем было
сильного. Обществу казалось пикантным более затасканное,
чем иск{>еннее, в лирике Брюсова, разные дразнящие и садня1цне эротические мотивы, гиперболический индивидуализм, в
который иногда рядился Брюсов; наконец, мастерство, кото­
рое подчас казалось им излюблеютым виртуозничанием. Брю­
сов был настолько искалечен своим временем, манившим его
венком славы, насколько это время, само довольно тщедушное,
могло искалечить его крепкий мужицкий организм.
Но как же сопротивлялся Брюсов духу своего времени? Н е­
которые скаж ут, что он между прочим сопротивлялся ему сво­
им пессимизмом; другие добавят, что он сопротивлялся бег­
ством от него в область чистого искусства; третьи скажз^г, что
он от времени до времени обдавал презрением своих современ­
ников.
Вот уж нет! Если бы Брюсов делал так, то он должен был
в конце концов выкликнуть: «Камо уйду от лица твоего, об­
щ ество?» Ибо пессимизм был в то время модой, поветрием.
Чистое искусство — это та вода, в которой плавали почти все
рыбы того времени. Индивидуалистическое презрение к толпе
заставляло эту самую толпу аплодировать, ибо каждый в ней
-сам охотно познавал себя личностью, стоящей гораздо выше
соседей.
Брюсов избежал полного искалечения своего обществом, воттервых, теми своими эскападами, которые он от времени до
времени, когда открывалась дверь, делал по направлению к
революции.
Это было очень важно. Песни 1905 года, верхарнианство,
«обращение» в 1917 году, конечно, совсем не пустяки. Но это
все же были эпизоды, большие, важные эпизоды.
Общим же и постоянным бегством Брюсова от своего об­
щества была его эпика.
Эпика.
Уже не разумею ли я под этим его романы?
Только отчасти.
Но ведь Брюсов не написал ни одной большой эпическои
вещи в стихах? Конечно. Зато он написал многое множество
маленьких эпических вещей, и в этих-то эпических вещах его
сила, его слава, его нелреходящее значение. Р аз время, в кото­
ром он жил, не давало для него того материала, которого ж аж ­
дала его душа, то есть материала широкого, общественного, ге­
роического, монументального, то что же^ мог делать этот обш ественно-героическнй и монументальный мастер, как не соз28

А- Луначарский

433

давать себе искусственно такого материала, отыскивая его в
веках прошлого и в грядущ их веках.
Конечно, это не то. Конечно, прошлое и грядущ ее не так по­
трясаю т наши сердца, как настоящее, но в том-то и сказалась
сила дароваиия Брюсова, что он сумел в этом относительно
неблагодарном материале высекать гигантские контуры своих
героических поэм. И з ранних годов Брюсова до самых послед­
них идут поэтому в огромном большинстве случаев удачные
попытки создать громадные, дом1Инирующие н ад веками фигу­
ры. Галлерея брюсовской скульптуры великолепна.
Н е в задаче моей ньгаешней статьи останавливаться на от­
дельных произведениях Брюсова. Я , повторяю, ставлю то ль­
ко некоторые вехи. Но припомните хотя такое совершенно объ­
ективно-классическое, как будто историко-гурманское, на в згл я д
современников Брюсова, стихотворение, как «А лександр Вели­
кий». Какой мрачной торжественностью переполнено это вдох­
новенное 'И монументальное стихотворение, относящееся м еж ду
прочим к 1911 году.
Пламя факелов крутится.
Длится пляска Саламандр,
Распростерт на ложе царском
Скиптр на сердце — Александр.

Пользуясь мифом, Брюсов переносит душу А лександра за
Стикс, на суд Миноса, Радаманта и Э ака. В сущности это суд
потомства, суд истории. Страстные и величественные обвине­
ния раздаю тся по адресу тени. С другой сторюны, в защ иту
Александра поднимаются те силы, которые указываю т на пути
мировой истории, оправдывающие тенденции его царствования.
С одной стороны:
Крушил Афины, рушил Фивы,
в рабов он греков обратил.
Вершил свой подвиг горделивый,
Эллады силы сокрушил.

С другой стороны:
...Так назначил рок,
Чтоб во едином были слиты
Твой мир, Эллада, твой Восток.

И в конце:
Поник Минос челом венчанным.
Нем Радамант, молчит Эак,
И Александр со взором странным
Глядит на залетейский мрак.
434

М ежду тем история идет своим путем у самого гроба вели­
кого завоевателя:
Дымно факелы крутятся, длится пляска Саламандр,
Споров буйных диодохов не расслышит Александр.

Я оч€1Нь предлагаю читателям этой статьи прочитать как
можно более эпических стихотворений Брюсова и непременно
то, о котором я здесь говорю. В его величавой музыке, его ве^
личавых образах заключается и величавая мысль.
Потомство будет спорить и за и против. А кто прав и кто
виноват с точки зрения всемирной истории? Вот почему пе­
ред нами иа века со взором странным стоит Александр, не
слушающий своих судей, ибо он есть факт, ибо он есть сила,
факт ослеигительный, сила мировая, а потом судите и рядите.
К ак ни величавы эти безликие, которые подымутся за и про­
тив Александра, он в сущности не внемлет им. Его дело, в его
собственных глазах обещавшее как будто объединение всего
мира в единую цивилизацию, распадается тут же у его rpo6av
М ы знаем множество таких фактов, когда усилие известных,
групп или классов находит свою кульминацию в определенный
момент и как бы воплощается в определенную великую фигуру,
но этой фигурой и исчерпывается, так что слхерть вож дя со­
провождается быстрым распадом' дела. Разве наши враги не
вообракжали, что нечто подобное переживет наша па1ртия. Они
не учли только, что, как ни велик наш вождь, он не был
все же объединителем внутренне противоречивьЕХ сил, а выра­
зителем мощи класса, исторически призванного к диктатуре,
почему враги наши и были разочарованы. Но разве те велика­
ны, которые выражали собою взлеты, устремления к (великимединствам, исторически гибнут от спора своих диодохов? А лек­
сандр в гробу, среди пляски Саламандр, так же точно нем, ве­
личав и вечен, как в веках перед судом объективньгх обществениъсх сил и толкований.
Я взял только один пример, их множество. Брюсова, как
крупного поэта, не уложишь, конечно, ни в какие программные
рамки. Толкование исторических событий и лиц, как и проро­
чества, отгадьгеание относительно будущего часто нас совсем
удовлетворяют, поскольку они совпадают с нашими собственнььми суждениями, но от поэта мы не должны непременно требо­
вать полного совпадения с нашими собственными мыслями j*
чувствами. Поэт оплодотворяет нашу жизнь и тогда, когдаберет нас за руку и ведет нас по нашему пути, и тогда, когда*
вступает с нами в борьбу. Н адо только, чтобы он был силен
и многозначителен. И именно таким является Брюсов в своих
лучших эпических произведениях, чере13 которые он убежал от
своего мелкого времени, в которых он сбросил целиком модный
56*

'

костюм, над которыми он работал упор«о, в поте лица, созна­
вая, что трудится над великим материалом дл я кого-то вели­
кого, а этим великим было угадываемое им грядущ ее, теперь
уж е отчасти пришедшее человечество.
И когда он вернулся в отчий дом, то есть когда, вернее, поч­
ти незримо для него кативший свои волны обходный поток
рабочего движеиия залил собою всю поверхность обществеинои жизни, он мог спокойно сказать, что.если не в первые дни.
то в последующие, имеющий притти великий читатель его пой­
мет, оценит^ и отбросит все обвинения в холодности, услышит
в бронзовой груди стихов Брюсова глубокое -биение* живого
сердца.
'
^
Уже в самто мастерство свое Брюсов внес такую страсть,
равной которой мы не находим у других поэтов, тоже любив­
ших обрисовывать свои восторги и свое благоговение перед соб­
ственным трудом, олицетворяемым в музе. Я считаю необхо­
димым привести здесь это всегда потрясаюшее меня стихотво­
рение;

^
‘

•

-

'

i
‘
'

{

V,
'
' '• ■
436

Я изменял и многому и многим,
Я покидал в час битвы знамена.
Но день за днем твоим веленьям строгим
Душа была верна.
Заслышав зов, ласкательный и властный,
Я труд бросал, вставал с одра, больной.
Я отрывал уста от ласки страстной.
Чтоб снова быть с тобой.
В тиши полей, под нежный шопот нивы.
Овеян тенью тучек золотых,
Я каждый трепет, каждый вздох счастливый
Вместить стремился в стих.
Во тьме желаний, в муке сладострастья.
Вверяя жизнь безумью и судьбе.
Я помнил, помнил, что вдыхаю счастье
Чтоб рассказать тебе.
Когда стояла смерть, в одежде черной,
У ложа той, с кем слиты все мечты,
Сквозь скорбь и ужас я ловил упорно
Все миги, все черты.
Измучен долгим искусом страданий,
Лаская пальцами тугой курок,
^ счастлив был, что из своих признаний
Тебе сплету венок.
Не знаю, жить мне много или мало.
Иду я к свету иль во мрак ночной,—
Душа тебе быть верной не устала,
Тебе, тебе одной.

г
А возьмите превосходное обращение Брюсова к интеллигентал|, которое я тоже здесь хочу напомнить;

‘

Eiye недавно всего охотней
Вы к новым сказкам клонили лица:
Уэллс, Джек Лондон. Леру и сотни
Других плели вам небылицы.
И вы дрожали, и вы внимали.
С испугом радостным, как дети.
Когда пред вами вскрывались дали * ' '
Земле назначенных столетий.
Вам были любы трагизм и гибель.
Иль ужас нового потопа,
И вы гадали: в огне ль, на дыбе ло
Погибнет старая Европа.
И вот свершилось. Рок принял грезы.
Вновь показал свою превратность:
Из круга жизни, из мира прозы
Мы взброшены в невероятность.
Нам слышны громы: то вековые
Устои рушатся в провалы;
Над снежной ширью былой России
Рассвет сияет небывалый.
В обломках троны; над жалкой грудой
Народы видят надпись «бренность».
И в новых ликах, живой причудой
'
Пред нами реет современность.
То, что мелькало во сне далеком.
Воплощено в дыму и в гуле...
Что ж вы коситесь неверным оком
В лесу испуганной косули?
■>
Что ж не спешите в вихре событий
Упиться бурей грозно странной
И что ж в былое с тоской глядите.
Как в некий край обетованный?
Иль вам. фантастам, иль вам, эстетам.
Мечта была мила, как дальность.
И только в книгах да в лад с поэтом.
Любили вы оригинальность?
.

*

'

'

.

Я считаю это стихотворение глубоко значительным, ибо в
нем сказывается виутреинее скифство Брюсова. Д а, этот поэт
ж аж дал героического всю жизнь и большую часть своих луч­
ших строк посвятил воспеванию героического, а если он не
смог героически принять участие в нашем героическом, то он во
всяком случае пришел к нам и как гражданин и как поэт.
437'

П ротянув к нам обе свои творческие руки, он сказал нам : «Б е­
рите меня как работника, как каменщика, который трудолюбизаботливо положит несколько кирпичей в ваше здание».
.М он сделал так. И в одном из самых последних своих стилетворений, том самом, которое он содрогавшимся от волнения
голосом читал на своем юбилее и которым вы звал взры в во•сторга у публики, си резюмировал эту свою упоенность тем,
что стал современником героического.
По снегу тень — вубцы и башни; —

I

Кремль скрыл меня — одел крылом;
Но город — миф — мой мир домашний.
Мой кров, когда вне — бурелом.
С асфальтов Шпрее, с понтийских топей,
С камней, где доккер к Темзе пал,
Из чащ чудес — земных утопий,—
Где глух Гоанго, нем Непал,
С лент мертвых рек Мессопотамий,
Где солнце жжет людей, дремля,—
Бессчетность глаз горит мечтами
К нам, к стенам Красного Кремля!
Т ам — ждут, те — в гневе, трепет — с теми;
Гул над землей метет молва,
И — зов над стоном, светоч в темень,
С землн до звезд встает Москва!
'А я, гость дней, я, постоялец
С путей веков, здесь дома я;
Полвека дум нас в цепь сковали,
И искра есть в лучах — моя.
Здесь полнит память все шаги мне.
Здесь, в чуде я — абориген,
И я храним; звук в чьем-то гимне,
Москва, в дыму твоих легенд.

ВЛ. МАЯКОВСКИЙ — НОВАТОР •
Неоднократно подчеркивалось, что путь Маяковского к про­
летариату не был случайным. Это значит, что в самом М ая­
ковском заложены были такие начала, которые должны были
его двигать в эту сторону, ибо в нашу эпоху живет много лю­
дей и немало поэтов, но не все люди, не все поэты идут этим
путем. Но вне нашей эпохи эти начала, заложенные в М аяков­
ском, не привели бы его к такому результату, ибо ничей путь
•не определяется им самим, но всякий путь определяется в наи­
большей мере средой и временем. И поэтому приходится гово­
рить о встрече Маяковского как личности и пролетарской ре­
волюции как гигантского социального явления.
Пролетариат и его революция в латентной форме существо­
вали задолго до О ктября н даже до 1905 гэда^ и Маяковский,
хотя и OTMCTHJ^ в своей жизни наличие этой большой силы и
временами довольно близко подходил к ней, но в первый пе­
риод своего поэтического творчества был все-таки в достаточ­
ной мере от нее далек. Можно считать, что .первые шаги сво­
его поэтического пути Маяковский сделал вне сферы прямого
притяжения этого гигантского социального тела — революци­
онного пролетариата. Первый шаг, который делает Маяковский
ло пути к революции в самом широком смысле этого слова,
как отвержению и попытке разрушения существующего для чего-то другого, более высокого и более убедительного, он де­
лает как индивидуум. Очень часто у Маяковского вст{^аю тся
самоопределения, самопортреты, где говорится, что он, М аяков­
ский, слишком велик для калибра среды, в которой ему при­
ходится жить.
Он употребляет это слово «велик» в несколько двойственном
смысле, но очень типичном. Это не так-то просто: М аяков‘ Речь в Коммунистической академии на вечере, посвященном памяти
Вл. Вл. Маяковского 14 апреля 1/931 года.
439

ский
человек очень большого роста, физически большая фи
гура, этому соответствуют и его душевные свойства — р азм ах
его с о з н а н и ^ е го страстей, его требований к жизни, его твор­
ческих сил. Он тоже калибром не подходит к тому, что его ок­
руж ает.
Очень характерно, что здесь «величие» и «величина» в его
представлении спаиваются в нечто единое, потому что для н ега
эти его страсти, эти его мысли, это его недовольство, эти его
надежды, это его отчаяние — они вовсе не есть какое-то голов­
ное порождение, не вращаются у него где-то в «эмпиреях со­
знания»,— это есть нечто от его тела, это происходит в его бо­
гатырском организме. М аяковский был материалистом (ниже
я скаж у, сделался ли он диалектиком): все земное, телесное,
омытое горячей кровью, полное непосредственной жаждой с у ­
ществования,— все это он испытывал с величайшей силой и испыгывал как М аяковский — организм и как М аяковский — соот­
ветствующая этому организму психика.
Т ак вот, этакому М аяковскому было тесно на свете. Это не
значит, что ему тесно было во вселенной. Вселенная ему нра­
вилась, вселенная вообще была очень большая, и он хотел
оыть к ней очень близко,— он приглашал к себе солнце, и
солнце пришило к нему и беседовало с ним с глазу на глаз. Н о
солнце пришло к нему только в мечте. А те, с кем он был дей­
ствительно близок, и те, с кем он энергично старался себя сбли­
зить, они были ему не по росту. И отсюда проистекала очень
большая тоска и очень большое одиночество М аяковского. Ему
трудно было подобрать себе компанию. Он только к концу ж и з­
ни стал ее подбирать, в чем-то среднем между огромным
размахом стихийного мира и между мелкими индивидуально­
стями, среди которых oai почти совершенно не находил таких,
которые были бы ему под пару. Близко подойти к самым
большим людям нашей эпохи, занимавшимся другим делом и
в другой сфере,— я говорю о политических вождях нашей рево­
люции, ему не удавалось. Он нашел существа, к которы.\г
^тр ем и л ся со всей силой ж аж ды покончить с одиночеством,
ch-o были социальные сущности: пролетариат, революция.
Пролетариат и революция были ему дорюги, во-первых, ?а
богатырский, широкий размах, огромные бои, которые оьи
развернули в сфере прямой политической борьбы и в сфере
труда, а во-вторых, потому, что они были ключом к будущ е­
му. Конечно, он не очень ясно представлял себе, что т а к о е __
будущее, но М аяковский знал, что это будет такое будущее, в
котором ему, большому человеку, будет наконец вольготно д ы ­
шать, в котором он сможет развернуть свои плечи, в котором
его сердце найдет себе место. Вот почему даже тогда, когда он.
почти предв.идя свой роковой конец, во вступлении к по^ме
440

«Во весь голос» говорит о том, чтобы в будущем е^го, большо­
го, оживили;
Слушайте.
товарищи потомки,
агитатора.
горлана-главаря.
Заглуша
поэзии потоки,
я шагну
через лирические томики,
как живой,
с живыми говоря.
«

Когда будет завоевана свобода, когда будут жить огромные»
выпрямлеиные люди, тогда можно любить, можно петь, как хо­
телось бы, а теперь:
Потомки,
словарей
из Леты

проверьте
_ .

поплавки:

выплывут
остатки слов таких,
как «проституция»,
«туберкулез»,
«блокада».
Для вас,

I

которые
здоровы и ловки,
поэт
вылизывай
чахоткины плевки
шершавым языком плаката.

‘

М аяковский
все, что мог, для того чтобы пригото­
вить путь человеку будущего.
Это был исходный пункт, с которого Маяковский начал свою
борьбу за большого человека уже в мире дореволюционном. В
буржуазном мире не было пути к будущему, не было существ
общественного порядка, коллектива, который он стал бы лю­
бить, а была мещанская пустота, и против этой меща1Нской
пустоты он протестовал. В этом протесте с oaiMOiro начала по­
явились некоторые социальные мотивы; но все-таки 'основная
сущность была такова: мир мелок для того, чтобы принять
большую личность, а большая личность с негодов^ием, с от­
вращением отвергает этот мелкий мир, торгашеский мир, ' Р а з ­
мельченный до уровня буржуазной культуры. Это был первый
буетт М аяковского.
441

Г,

Второй бунт М аяковского был от молодости. Н е в том дело,
что молод человек — поэтому он любит вызывающе, лстухом
этаким, вести себя по отношению к окружающим. Н ет, моло­
дость для М аяковского означала нечто другое. Е му казалось,
что мир, в котором он родился, в который он, если можно так
сказать, вродился,— одряхлел, обветшал. В нем есть свои
какие-то знаменитости, какие-то музеи, перед которыми iipeKAO няются. Но эти знаменитости и музеи являю тся только освящеHHi^, благословением того ничтожного, дряхлого мира, кото­
рый сейчас сущ ествует.
Мая'ковскии очень хорошо понимал, что в прошлом челове­
чества имеются огромные ценности, но он боялся, что если эти
ценности признать, то придется признать все остальное. По­
этому лучше взбунтоваться против всего и сказать : мы сами
себе предки, пусть наша молодость скаж ет совсем молодые слотакие молодые слова, которые дадут возможность омоло­
дить общество и мир.
Молодежь часто хочет подчеркнуть, что она скаж ет нечто сов­
сем не такое, как говорили раньше. Этот мотив у М аяковского
очень часто вызьгвает тот контраст, который многие отмечают в
революционном творчестве и который, несомненно, является ча­
сто парадоксом, часто совсем неожиданньп^ трюком, часто дер­
зостью, часто мальчишеской выходкой. И те, кто, как Шенгели
и всякие другие «старые девы », говорили: «А х, как это отвра­
тительно, это хулиганство»,— ужасались потому, что у них не
было молодости в крови. М^олодым можно бьггь даж е и в до­
вольно пожилом возрасте и можно в самом раннем возрасте
страдать собачьей старостью. Дело не в количестве лет, а в ко­
личестве творческих сил, и тем, у кого их не было, непонятно
было, как в М аяковском бродит вино, как оно вышибает проб­
ку jh даже разбивает бутылку, как он бродит, молодой, зеле­
ный, кипучий.
Эти выходки М аяковского знаменовали собой дальнейший
его рост, KaiK у маленыкого щенка очень большие, породистые,
кеуклюж^1е лапы определяют его будущую величину.
L Третии его революционный шаг был от мастер>ства, прежде
всего
от мастерства формального. Он почувствовал в себе
любовь к слову, почувствовал, что слово ему повинуется, что
по его приказу слова строятся в батальоны. Власть над слова­
ми в высочайшей степени увлекла его. Ему казалось, что когда
человек не умеет повелевать словами и делает с ними то, что
делали ра1ныше,^он подобен дирижеру, который приходит в хо­
рошо обученный оркестр и машет палочкой вслед за тем, как
играют музыканты. А людям каж ется, что он дирижирует. Это
положение сходно с эиигоном, которому каж ется, что он стихи
пишет нотные, а на самом деле им владеют старые слова и мы442

>

ели. Это формальное бессилие страшно возмущало Маяковского,
и он говорил: писать иужно совсем по-«овому. Нужио еще
знать, что такое этю новое будет как по форме, так и по со­
держанию, но прежде всего это должно быть новым, и тот, кто
пишет в старой форме, должен быть осужден как служитель
одряхлевшего мира.
Следующий бунт Маяковскооч) (|рю1дстве1н«ый осуждению ок­
ружающего мира от мастерства) был бунт от производства.
Здесь мы уже в значительной степени касаемся и ^самого содер­
жания. Кто такие,— спрашивал себя Маяковский, те поэты,
которых я отрицаю за то, что они эпигоны, что o h w продол­
жаю т процесс одряхления мира, пережевывая уже спетые пес­
ни? Какое содержание несут в себе их песни? Есть ли утили­
тарные цениости в том, что эти поэты производят?^ А может
быть, поэты вообще никаких утилитарных ценностей произво­
дить не могут?
М аяковский возмущался, что поэты^ с гордостью говорили:
поэт не производит утилитарных вещей, поэт производит вещи
бесполезные. Именно в этом и прелесть поэта, в этом-то и вы­
сота поэтических вещей. Если прислушаться, что же это за
бесполезные вещи, о которых поют поэты, то оказывается, что
это задушевная канитель. Исторические темы, жанры и все, что
угодно, проводится через так называемый субъект, протаски­
вается через кишки и желудок и потом уж е выкладьгвается.
Человек, если он поэт, должен быть прежде всего лириком, он
должен уметь делать так, чтобы его очень музыкально тошнило
перед всем миром. Маяковского от этой лдарики, от всякого т а ­
кого музыкального птичьего чиликанья, от всяких мелодиек, от
того, чтобы украшать жизнь бумажными цветами,— от всего
этого его воротило. Маяковский не хотел, чтобы жизнь^украшали. потому что украшение жизни, да еще такой поганой, по его
мнению, было предательским делом: дешевыми бумажными цве­
тами хотят зажрыгь безобразную морду действительности, вме­
сто того чтобы ее переделать. В этом несомненно было его
марксистское чутье, хотя только постепенно (как Журден понял,
что он говорит прозой) Маяковский атонял, что он разумом .ре­
волюционер, понял, чей он союзник.
И так Маяковский утверждал совершенно определенно: надо
произв<^дить полезные вещи; поэт, докажи, что твои песни—
полезные вещи! Но в каком случае oihih могут быть иолезньгми
Маяковский острил: что это значит — «поэзия должна све­
ти ть»? ведь это не лампа; или «поэзия должна греть», но это
вель не печка!
Это не значит, конечно, что Маяковский думал, что поэзия
не может ни светить, ни греть,— потому что солнце дало ему
совет: «свети ть— и никаких гвоздей», хотя бы и не лампа, п о
,

443

ш зиал, что светит и греет поэзия как-то по-иному. Н о как>
Н е так, чтобы освещать путь подслеповатому человеку, который
возвращ ается домой с какого-нибудь неприятного, неудачного
свиданья, ил)и чтобы согревать человека в его домашнем уюте.
Свет и тепло, которые должен разливать поэт, должны бы ть
теми лучами, той энергией, которую можно претворить в ж и­
вое дело. Он должен участвовать в производстве новых вещей,
то есть фактически его произведения, если они сами не есть
утилитарные вещи, то они есть стимулы или методы, или у к а зания, как нужно производить эти утилитарные вещи. И окон­
читься все это должно преображением окружающей среды, э,
тем самым и преображением самого общества.
Вот откуда чрезвычайное пристрастие М аяковского к лозун­
гу производственных или являющихся продуктом производ­
ства, продуктивных и продуцированных стихов, а ни в коем
случае не рожденных «из душ и», в качестве бледного цветочка.
М аяковский очень рано стал революционером вообше. Рево­
люция часто представлялась ему как некоторое желанное, но
расплывчатое огромное благо. Определить ее точнее он еще не
мог, но он знал, что вообще это — гигантский процесс р азр у­
шения ненави1стн01Г0 настоящего и творческого рождения вели­
колепного и желанного будущего. И чем скорее, чем бурнее,
чем беспощаднее пойдет этот процесс, тем это будет приятнее
большому М аяковскому. И тут-то он нашел пролетариат,
Октябрьскую революцию, В. И. Ленина, тут-то он нашел на
своем пути эти гигантские явления и, присматриваясь к ним,
сначала еще несколько издалека, увидел: да ведь тут-то мне ме­
сто и есть, да ведь это и есть то, чего я ж аж д у,— непосред­
ственное осуществление гигантского реконструктивного процесса.
И он пошел, насколько мог, навстречу движению, решил сде­
латься по возможности законченным пролетарским поэтом. И
все, что было в нем лучшего, все, что было в нем большого,
вое, что было в нем общественного, все то, что в нем рождало
три четверти его поэзии, в чем как в главном заключался поэтМ аяковскии,— все это действительно к пролетариату шло и
должно было окончательно перетянуть всякие другие элементы
его натуры, должно было дать нам в результате, может быть
л/1^ закончанного пролетарского поэта.
М аяковскому казалось, что все в старой поэзии дрябло, сде­
лано ji3 какой-то ваты , и он ж аж дал того тяжелого млата, ко­
торый, «дробя стекло, кует булат». В каждом произведении
М аяковского вы видите это стремление к мужественности, к
ловкости, к звонкости, к чистому металлу. К металлическому
т в ^ ч е с т в у , вы раж аясь символически, он звал.
Каким мето-дом он при этом шел? Иные говорят так* «О к
шел методом снижения поэзии». Дескать, поэзия была высока.
444

она не на особенно могучих крыльях могла все-таки летать вы­
соко, как бумажный змей, а тут вдруг человек отяжелил и сни­
зил эту поэзию.
Но если мы присмотримся ближе к тому, в чем заключалось
снижение, мы увидим, что на самом деле это было повышение,
потому что снижает Маяковский поэзию с точки зрения идеа­
лизма, который весь насквозь есть неправильная оценка вещей
н неправильное мерило этих высот, но повышает ее с точки
зрения материа^зм а, который есть правильная расценка ве­
щей и их соотношений.
Прежде всего — снижение темы. Говорят, что Маяковскии
брал темы вульгарные, слишком повседневные, мелкие, фелье­
тонные и т. д.
Правда, он не всегда брал мелкие и повседневные те^х,
иногда (очень часто даже) брал темы грандиозные. Но и
грандиозную тему он всегда брал как-то иначе, так, что вы
чувствовали, что она все-таки касается какими-то ^чугунными
ногами земли и марширует: «Левой! левой! левой!» И все
абстракции его такие — на тяжелых ногах, которые маршируют
«левой!» Почему это? Да именно потому, что он считал целью
поэта — переделать мир и хотел брать такие темы, которые в
самую гущу этой переделки замешаны. Летать по поднебесью в
области мечтаний, видеть вечность, бесконетаость и прочие
лазурности — это для поэта унизительно. Это значит быть
барином, паразитом, верхоглядом, пенкоснимателем, а Маяков­
ский хотел бьггь рабочим строителем. Вот почему он брал та­
кие темы, которые имеют отношение к работе, к строи^’ельству,
глубоко земные темы.
Снижение лексики. Говорят: он употреблял многое множе<ггво вульгарных слов и боялся слов, которые сделались круг­
лыми от времени, на которых есть такая интересная тина, по­
ложенная веками.
Часть говорит: ах, какое чудесное слово, оно употреблялось
таким-то поэтом! Так Ломоносов думал: чем больше с л а в я ^
скнх слов, тем выше «штиль», а т а м , г д е н е т славянских слов,
©то подлый «штиль». Так вот, не хотел Маяковскии писать вы­
соким «штилем», а хотел писать «подлым ш ти^м». Ьысокии
«ш ти ль»— это особенно захватанный стиль. Первые поэты
нежными, вдохновенными пальцами эти слова формировали,
потом пришли другие с более грубыми пальцами и. так ска­
зать, затирали их, а дальше пришли с лапами, которые сами,
-может бьггь, никаких слов не придумали, не выработали, ^но
при с т а р ы х , готовых словах даже со своими лапами могли соити
за музы кантов. Маяковский копнул совершенно новую лек­
сику такие слова, которые либо уже лежали пластами в земле,
но НС были, как новина, взодраны поэтическим плугом, или
445

те, которые только что зарождались,— как коралловые рифы
сбрастают живыми полипами,— ик мужио было сделать язы ком
поэзии. И М аяковский это делал. А вот говорили, что это сиижеии1е. Почему? Потому что такими словами и ломовые и зво з­
чики говорят и на митинге говорят. Д а, верно, говорят, потому
что это живые слова. М аяковский мертвых слов не употребляет.
Построение фраз. Говорят: построение фраз, во-первых, часто
тоже вульгарное, уличное, а во-вторых, иногда бывает чрезвы­
чайно неожиданным, не тем, какое принято в сцнтаксисе, и про­
изводит впечатление фразеологических выкрзп'асов.
Делалось это потому, что фразу М аяковский ловил живую .
Само собою разумеется, слова творить труднее, чем пользовать­
ся готовыми, но М аяковский творил многое множество слов,
имел дар создавать слова, которых ни у кого во рту не было, а
после иего они стали переходить из уст в уста. Но что касается
фраз
это другое дело. Здесь каждый человек является вир­
туозам и творцом. Человек, который создает такие речевые фор­
мы, которые до него не употреблялись и которые оказываю тся
чре^звычайно убедительными,— это, разумеется, человек, кото­
рый по-настоящему творит в области язы ка. И нельзя не упо­
мянуть, что вр яд ли кто-нибудь, за исключением, может быть,
такого поэта, как Пушкин, или, на другом этапе,— Н екрасов,
между ними, на известном этапе,— Лермонтов,— вряд ли ктонибудь из писавших стихами,— да и писавших прозой,— сде­
лал такие творческие завоевания в деле обновления, обогащения
РУЦКОГО язы ка, какие сделал М аяковский. Это бесспорно.
Снижение ритма. Речь идет о ритме песни, понимаемом как
«гармоничная мелодия», «бряцанье струн» или «пение эоловой
арфы», как вялый романтизм, в котором поэт изображает, как
он устал, как ои высоко грустит о мире, как он необыкновенно
неж1н10 лк>6ит или что-нибудь еще этакое. Но почему ж е этот
ритм, домашний, обиходный, каж ется таким высоким? Потому
что эти люди думают, что у них есть душа, она бессмертна, она
родственница всем серафимам и херувимам, а через херувимов
самому гоюподу-богу, и поэтому все. что в этой душе происхо­
дит,— это свято и величественно. А на самом деле вместо этой
души,— как говорил Щедрин,— есть «нечто видом малое и
невзрачное», и это «видом малое и невзрачное», эта заскоруз­
лая внутренняя сущность такой индивидуальности — она ни­
чему другому не родственна, кроме таких же мешанских инди­
видуальностей кругом. И высота вся эта опять-Гаки только в
глазах идеалиста каж ется высотой, в глазах м атери али ста к а ­
ж ется простым «тленом и прахом».
А катае ритмы у М аяковского? Ритм М аяковского — это
р у м спора, ритм ораторского обращения, ритм промышленных
шумов, промышленных производственных метров и ритм марша.
446

Коиечно, с точки зрения выспреннего человека, который ду­
мает, что он живет в мир>е страшно божественном, а на самом
деле не выходит из своего собственного ватер-клозета, пред­
ставляется. что подобные ритмы разрушают интимность, зам к­
нутость, сердечность, сосредоточеюгость.— Н у. что же это та­
кое? Н у, куда же иас привели? Это же базар!
и^он «е пони­
мает, что это вовсе не базар, а великий человеческий творческим
мир, настоящее активное общество, что это р е в о л ю ц и я , что это
ее шумы. Есть они в этих новых ритмах, в этом новом барабан­
ном бое.
Снижение рифмы. Говорят: что же это, какая у него рифма.
Это оросто курьез, он два слова иротивогюставллет о д н ^ у ,
производит над словом фантастическое какое-то насилие, в
этом слишком много нелепостей.
Н у. конечно, как говорил сам Маяковский, «розы, Угрозы и
слезы» гораздо меньше вызывают паники, чем рифма М аяков­
ского. Но М аяковскому рифма нужна была для того, чтобы
сделать свой стих запоминаемым. Это ведь известная мнемони­
ческая форма. Чтобы сделать стих запоминаемым, важна не
только рифма вообще, а новая рифма, не такая, которая Делает
вас старше, чем вы есть,— вы и
несколько веков проглотили
и носите в себе,— а такая, которая вас дополняет, действитель­
но новая перекличка слов, настолько оригинальная, вызываю ­
щая удивление, что она тем самым запоминается. У Маяковско­
го каж дая часть стихотворения есть, в сз^ности говоря, афо­
ризм, изречение, которое нужно помнить. И он сам помнил по­
чти все свои стихи. Валерий Брюсов как-то сказал мне: «Поэт,
который забыл свои стихи, либо плохой П01ЭТ, либо написал пло­
хие стихи. Хорошие стихи хороший поэт помнит все». >1 думаю,
что Брюсов был в значительной мере прав. Маяковский пом­
нил свои стихи.
^
V
Говорят, что М аяковский в поэзии все снижает, снижает и
снижает, а между тем поэзия Маяковского изысканная.
Но в каком
«изы сканная»? Вот в салонах бывает
изысканность, если брюки сшиты у самого модного портного,
то есть как раз com m eilfaut. А м е ж д у тем изысканность с о т т е il faut— это противопоставление. Comma il taut — это так»
как нужно, как другие признают, а изысканность, это — вы­
сказанное по-новому, найденное инг»«видуально, пионерски, на
новом пути. Прочтите, что сам Маяковский говорит о том.
к«к он писал стихи. Он помнит, где он нашел каждую рифму:
«Ехал у Арбатских ворот и припомнил эту рифму; над ней /—о
дней оидел. думал, как сказать это несколькими словами». М ая­
ковский был настоящим работником, не импровизатором, а напряжениым. до6р<ков«стньгм искателем. И действительно, у
иего «е т пустых, белых стрсж, и не только в те годы, когда
т

с м ы

а

к

с л е

447

еигели признавал его тал а«т, ио и в те годы, когда Шенгели
перестал признавать его талант. К аж д ая строка ценится на вес
^ л о т а потому, что каж д ая найдена, каж дая творчески создана.
1аяковскии говорил, что он стыдился тех строк, которые не
внесли ничего нового. М аяковский — производственник в поэ­
зии. 1\онечно, в простом, в ремесленном производстве или в
п^мыш ленном производстве можно создавать модели и сколько
.
но их повторять. Но здесь речь может итти о типографском
воспроизводстве: когда строчка найдена, когда статья написа­
на, печатай ее в миллионах экземпляров,— это есть промышлен­
ное размножение. Но то. что делает п о э т ,- это постоянно но­
вая модель, это постоянно новый образец. Т ак работал М аяковскии.
^
М ы имеем право сказать, что приход М аяковского к рево­
люции был в высшей степени органическим приходом, в высо­
кой степени зиамеиательлым приходом. Успехи, которые появи­
лись в результате прихода к нам М аяковского, были д л я нас
В высокой степени важ ны .

был двойник, в этом было его несчастье.
Почему у М аяковского в металлических стихах, в общественных
поэмах мы замечаем как будто бы некоторое отсутствие конкретности, как будто бы он боится конкретного, боится 1шдивидуального, ищет очень больших и гулких символов? Отчасти это объясняется тем, что М аяковский вообще недостаточно
близко ко всему этому подошел. К ак город издалека предста­
вляется вам большой махиной, покрыгой голубым туманом или
огромньш электрическим заревом, но вы не видите там улиц
домов « тем более людей, так и М аяковский к городу соц и^^з-’
ма, к городу революции шел каким-то путем, видел e r f
ветствовал и так описывал, но по стогнам его не прохаживался,
о одно из правильных объяснений. Но М аяковский больше
кТ т оы Г х о^
®
город своего двойиика,
б
М аяковский чув^ в о в а л его. боялся и яе любил, но этот двойник был н ео тв^ ньш двоиником. Х уж е всего было то, что это был оимпатичего пугала М аяковского больше
т ^ 4 ы й ^ Ло""™ '

когда-н и будь о к а за л ся анти-

во1^^ L r T Г
о
^
а
х н
у
т ь с
я
до­
вольно легко. Симпатичнчрть двойника доказывает, что о н —
н ьк ч ео т«
®
некоторые ваши 5(е собственMV ч™
сознания, и именно потому, что вы изгоняете их из сознательной личности они cpv
щаются рядом в другую, призрачную личность, которая на «
« о м д е л е не х о д и т з а плечами, а ж ивет в вас c ; Z

в виде п о Г

сосательн ой , полусознательной, дополнительной личности
И з чего этот двойник был сделан? Он был сделан „з ^ г о ,

НТО в Маяковском осталось мещаиского. Но мещанское, котобыло в М аяковском, ие было отвратительным. Если бы это
Оыла ж аж да наживы, если бы это было интриганство, если
бы это была клевета, злорадство, всякая мелочность в отно­
шениях. все то, что составляет обыденный фон жизни триви­
ального обывателя,— тогда Маяковский просто ассенизировал
бы это, вывез бы на свалку. Но это была большая н^ажда неж­
ности и любви, большая ж аж да чрезвычайно интимного уча­
стия, огр01^ая жалость к окружающим,— такая жалость, что
М аяковский готов был броситься на шею замученной лошади.
Подошел —
и вижу

глаза лошадиные...
Улица опрокинулась,
течет по-своему...

Подошел и вижу —
за каплищей каплища
по морде катится,
'

прячется в шерсти...
ч

и

какая-то общая
звериная тоска,
плеща, вылилась из меня
и расплылась в шелесте.

0

«Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте—
чего вы думаете, что вы их плоше?
Деточка!
Все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь».

Он готов был и скрилке броситься на шею,потому чтоскрип­
ка пропела
ему про страданья, и он в нейувидел символ
сто­
нущей жизни.
Я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся от ужаса пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»
Бросился на деревянную шею
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи,

20

А. Луначарский

я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
Музыканты смеются:
«Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!»
А мне — наплевать!
Я — хороший.
«Знаете что, скрипка?
Давайте —
будем жить вместе!
А ?»

Хорошо это или нехорошо, симпатично это или несимпатич­
но? Н у, как же не симпатично, если человеку хочется любви^
любви хоть крошечку, человеку хочется симпатии, ему хочется^
чтобы вокруг него были люди, которые бы любили его? Эти
все элементы, которые М аяковский не убил в себе окончатель­
но, были у него в лучших формах, в формах большой способно­
сти понимать людей и большой ж аж ды быть понятым, иногда
утешенным, приласканным. И разве не симпатично, что М а я ­
ковский чувствовал вокруг себя огромное количество скорби?
Вот Шенгели говорит: ведь как часто у него попадаются
«нервы», сам говорит, что нездоров. Н у да, конечно, Шенгели
думает, что раз М аяковскии сказал : « Я — металлический», то
это значит, что у него должен быть медный лоб. Что вовсе не
одно и то же. Н ет, под этой металлической броней, в которой
отражался целый мир, билось не только горячее, не только неж ­
ное, но хрупкое и легко поддающееся ранеетию сердце. И может
быть, если бы этой громадной чуткости, этой стыдливой чело­
вечности не было в М аяковском, тогда эти монументальные
произведения не были бы как-то согреты.
Сердечность иногда очень хорошо прокрадывалась в чугун­
ное литье колокола Маякозокого, в который он потом бил свое
торжество. Это хорошо, когда льют колокол и немножко доба­
вляю т мягкого металла, олова. Но вот если этого оловянного,
этого мягкого слишком много в человеке, тогда плохо,— тогда
оно превращается в сгусток, в двойник.
М аяковский в своей поэзии этого двойника, этого мягкого,
чрезвычайно интимного и необыкновенно чуткого, болезненно
чуткого М аяковского— боялся. Он чув1Ствовал: время пришла
чугунное, время пришло грандиозное, и сам я такой,— есть у
меня громадная мускулатура, бьется сердце, как молот, дей­
ствительно способен я большим, громадным голосом говорить
громадным толпам. И я хочу это сделать. Зачем во мне есть
460

эта яз<ва, эта внутренняя язва, которая сочит кровью? Из поэ­
зии Маяковский старался эту мягкость всячески выбрасывать,
но не всегда мог это сделать, и двойник начинал иногда петь
рядом с ним, петь вперемежку с ним «Про это», про то во вся­
ком случае, про нечто такое, про что настоящий Маяковский,
М аяковский фронтальный, не хотел петь. Прорывалось это в
том, что под тем или другим предлогом Маяковский пел сенти­
ментальные, надрывные романсы, иногда говорил, как он
неудовлетворен, как не нашел понимания, и ласки не нашел, как
все вокруг суровы, даже, может быть, и ближайшие товарищи,
с которым1И ест из одного боевого котла, с которыми вместе
бьется на одном общем фроите.
Не все мы похожи на М аркса, который говорил, что поэты
нуждаются в большой ласке. Не все мы это понимаем, и не все
мы понимали, что Маяковский нуждается в огромной ласке,
что иногда ничего ему так не нужно, как душевное слово,
может быть, самое простенькое; оно шло бы к этому двойнику»
оио уравновешивало бы внутреннюю тоску двойника.
Вторгаясь в песню, двойник создал вторую мелодию М а я­
ковского, Маяковский властно, страстно, победоносно брал за
шею этого двойника, сгибал его: ты не смеешь говорить от
имени М аяковского,— и говорил тем великолепным медным го­
лосом, которым он обладал. Но время от времени он отпускал
этого двойника, и двойник начинал петь скрипичным голосом,
начинал петь меланхолические вещи, и уже тогда нельзя отде­
лить одного Маяковского от другого.
Эти две личности значат, W Маяковский изумительно Ха­
рактерен для нашего переходного времени. Если бы он шел не
с боями, если бы он этого мягкого мещанина, этого сентимен­
тального лирика в себе так легко мог убить и сразу стать та­
ким трибуном -(ПОЭТОМ,— это было бы почти чудом! М ожет
быть, такой путь проделает настоящий пролетарский поэт, вы ­
шедший из рядов пролетариата, подлинный социальный рево­
люционер леиииского типа, Ленин в поэзии. Но Маяковский
таким не был, и очень знаменательны те бои, те преодоления,
та борьба по преодолению себя, которую ему пришлось вести.
Преодолевал ли? Д а, в поэзии преодолел и наступил на гор­
ло двойнику. Когда он говорил, что наступил на горло своей
песне,— это он наступил на горло песням, которые хотел петь
двойник. Необходимость сделать это Маяковский почувство­
вал особенно остро с тех пор, как ®ошел в РАПП.
Несмотря на то, что двойник был ему симпатичен, несмотря
на то, что иногда Маяковский думал: а не я ли этот двой­
н и к?— несмотря на это, он наступил ему на горло. И двойник
за это его убил. Убил его двойник тем, что если в поэзии ему
только удавалось подмешать некоторое количество шлаков в
29*

творчество М аяковского, то в быту, вероятно, он был гораздо
силынее.
Многие задаю т вопрос: «О бъясните, почему М аяковский себя
уб и л ?» и т. д. Н е буду объяснять,— не зиаю. М аяковский
сказал сам: «Прошу не рыться в моей жизни (покойник н е
любил сплетен)». У Горького есть такое место в его статье о
Кароиине, где он говорит: русский человек с виду уж асяо
добрс^ушен, а если присмотришься, оказы вается, что он хамо>ват. Если есть знаменитое ли^о, он норовит забраться к нему
в душ у, пересмотреть все углы гардероба, понюхать, чем пах^^eт, насорить, набросать окурков, а главное — ковырнуть паль­
цем язвы на том основании, что апостол Ф ома это делал. М ы
не будем так делать.
М ы можем подойти к этой смерти только весьма обще. М ы
ке знаем обстоятельств. М ы только знаем, что М аяковский сам
сказал : «Н е в политике мне страшен был двойник, не в поэзии
страшен он мне был, не там, где-то на океане, где я с трубкой
в руках командовал пароходом «Н етте», а на маленьком сенти­
ментальном озере, над которым щелкает соловей, сияет луна и
плавает лодка любви, вот, где я потерпел крушение. Н е спра­
шивайте больше об этом. Т ам двойник оказался сильнее, там
он меня одолел, доконал, и я почувствовал: если я не казню
М аяковского м еталлического, то он, пожалуй, будет жить дал ь­
ше как надломленный человек». Из>грыз «ое-что в нем двойки^,
сделал какие-то большие пробоины в нем, а он не захотел пла­
вать на океанах с пробоинами, лучше уж кончить жизнь в пол­
ном расцвете своих сил.
Только этим объяснением следует ограничиться, потому что
сно правильно, а искать дальше нам незачем и неприлично
Существует бессмертный М аяковский. Бессмертный М аяковскии не боится двойника. Двойник умер потому, что он в огРОМ1НОИ степени личен. И даж е если лучшие произведения, нагшсанные двойником, будут иногда читать с интересом, то’ они
будут иметь исторический интерес, а те, которые написал М аяковскии «металлический»^, Маяковский-революционер, будут
знаменовать собой величайшую эпоху человеческой истории.
Еще долго-долго, когда революция сделает свое дело, когда
удет полный социализм и полный к о м м у н и з м , об этой эпохе
в к о т о ^ мы живем, будут говорить как о б изумительной
эпохе. [Ь этом у мы все, которые живем в эту эпоху, запомним
хорошенько: позорить эпоху слабостью никак нельзя, это дей­
ствительно изумительная эпоха, и нужно очень и очень много
работать над собой, чтобы иметь право сказать, что ты маломальски достойный ее современник. М аяковский смог быть в
главной части своего творческого и социального актива именно
таким достойным современником, и у него много союзников.
452

Во-первых, его союзники — это его шиги, его произведения.
Они немолчно поют, светят и греют, н они светят так сильно,
что перед ними, как перед светом восходящего солнца, всякие
совы и нетопыри должны прятаться по самым дальним углам,
до тех пор, пока свет' не раскроет их и там. Во-вторых, его
сою зниками являем ся мы. Когда я говорю «м ы »,
JL
®
виду не себя и моих друзей, не К омакадемию или F A 1111, н о я
имею в виду то «м ы », которое составляет сейчас тво р ч ^ к и и
револю ционный авангард человечества, превращ аясь все б о л ь ­
ше и больш е в его подавляю щ ий по своему количеству, о ^ в ной массив. Вот это «м ы », «мы » наших времен, вот этих lU-x,
2 0 -х , 3 0 -х , 4 0 - х годов нынешнего столетия, вот это «м ы », кото­
рое сейчас бьется, тво 1рит, живет здесь, в СССР, и растгространяется н а весь мир. Оно зая в ляет себя союзником М аяковско­
го, союзником не М аяковского-двойника, а союзником того М а ­
яковского, в котором кристаллизовалась его социально-полити­
ческая личность. Она, мож ет быть, и не бы ла доведена до окон­
чательной формы того поэта, о котором мы м е ч т а м , но она по­
к а з а л а по направлению к нему громадны й этап. В от то, за что
мы считаем себя его союзниками и имеем право заяви ть об
этом не сты дясь, как, мож ет быть, приш лось бы, если бы мы
н авязы в али наше братство и сою з больш ому человеку инди­
ви дуальн о, а не от и м ен и 'этого коллектива, творческого «мы »,
та к как д л я всякой отдельной индивидуальности, как бы она
вели ка ни бы ла, привет товарищ ества есть огромное счастье
т о гд а , когда он достается на долю живущ его, и даж е тогда, ког­
д а он достался на долю умершего.

м. ГО РЬКИ Й — Х У Д О Ж Н И К

>

Н е может быть двух мнений о колоссальной значительности
1 орького. Он занял одно из первых мест в мировой литераттре, а в русской литературе не так уж мноих) писателей, о ко­
торых мы могли бы с уверенностью сказать, что они являю тся
общепризнанными мировыми писателями. Писатель, который
'является бесспорно мировым, писатель, который уж е при жизни
должен бесспорно быть причислен к классикам литератур-ы русското язьж а, естественно, играет огромную роль.
Н о мало того*' Горький был гениальным выразителем в
искусстве первого этапа самосознания пролетариата, и сейчас,
уж е на зрелом и обладающем мировой значительностью этапе,
опять-таки является одним из вождей пролетарской литера­
туры . Б пролетарской литературе есть писате.\и, имеющие ог­
ромные заслуги как художественного, так и политического пор ядаа. 1ем не менее пер:вое место Горького в ней вр яд ли ктолибо МОЖ16Т оспаривать.
Это заставляет еще раз, в другом аспекте, рассмотреть воп­
рос о мировом значении Горького.
Пролетарская литература — явление гигантской мировой зна­
чительности. Если уже сейчас она дает о себе знать многими
выдающимися произведениями и главным образом совершенно
новым началом,— и общественным и художественным,— кото­
рое^ положено в ее основу, то в ближайшем будущем пролетар­
ской литерат5фе суждено стать гегемоном не только в литера­
туре нашего Союза, но и в литературе мировой и сыграть со­
вершенно особую роль, соответствующую великой роли породив­
шего ее класса. Естественно, что первые великие имена, впи­
санные в историю пролетарской литературы, тем самым и
К о « к \ ^ Г и Т 931 " Г . “
454

ЛИЯ

ч « а э ь .в а ю « я <«об«шю з.ич„теХ ьньи«. среди худо ж дак о в сло ва
который долж ен С .х ь к - М У П Р " ; э™ больш ой подъем поли-шческои актавносги
< л«ди и е годы и огромные достиж еиня Горького как худо
социалиста,— тоже в последние годы
„ .„ „ о с т и
институт
П риездом
Г орького К ом академия, в
лпганизаЛ И Я , восп ользовались как
разумеется, « е
НИИ ряда систематических докладов о Горьком,
р У

для какой-либо помпы ил11 праздиого краслоречия. а для
пытки анализа его творчества.
ляпование и все его
Э т а гром адная ли ш и кть,
одного вечера,
творчество « е м огут быть у
„ож ет бы ть, поставила
тем более, что комакадемия влер_^ые,^^^^^^^^
за д а ч у приступить к более или м ен «^ ^

ванию Горького-писателя. ^
g^ac производит, дальтого исследования, которое Комакадемия сейчас р
^

tZ

y .

Z

тТ у'дно „ ^ " р т а т ь Т б о г а ^ т ж . , которьш он нас уж е

подарил.

для углубленной работы по

БЫХ ояьггов исследовательской

мо«ографиче-

ски ^ ”и с :.Г :а 7 и й ,''“ "Д ^^^^
r ,:;Г Г a Г ц ,и V “ " p r e ;ч e c к и й

портрет Горького з

рам-

пролетарским писателем и ™Р
последнего времени живет
сателем , А меж ду тем еще до
^ а к о е сомнес о > «.ет,е:
“
™ дом ряде п р о и » е д е « и й б ур ж уазХ Т уож у^тпс

иых и полубур'жуазных
П.РОСЫ пр 1,ходн тся
..и ч е с к н х кр ™
-

Н е—

мещанских

подобные

n ;и Г еГ н Т Т ер в^ ^ —

во-

„елого ряда ком1муни-,

” “ „З Г вы сГ зьта^
-

признания Горького
иорки. что в результат
дальше <уг такого признания чем
АЯЮТ, ЧТО Горького пролет Р
J „ rC

критиков:

в п ользу

что они, пожалуй, еще
которые откровенно заявблизким нам критиах своего з т . д а , что Горький

Горького оп »1таТ ^
говорит далее, что у
Горбов,— страшно что
° ^^блуждеянй. И ,— продолж ает
блуж деяий, х о т Г т е Г о ь Г Г “
заЭто уж, можио сказать п/^дел
Рабфаковцу.
н т мог «е заметить, проп'устеть V
™ “
ко каждый рабфаковец, но д а же ’
°
''™ "*

Н о оставим в сх р о н е

*

фроите, з « а ю т " \ т Т дГжГ'^Г^*'^'**^''^" Дискуссией на нашем
имеются по этому поводу
института Л И Я
аспирантов, которая работалГ м
Р^^ио^ласия и та группа

сказы вала чувство большой досады
п о " :« " у \ ^ :~
является спорным.
°

м

.“

верх.

г

S

.:- ™

^

Горького, вы■'°™‘
«"гот вопрос как будто бы

т

г

"

—

■ '«^«рьк п р « этом

о дер ж ал и

бы

определенно и не­
оспоримый авторитет в пролетаоскД’°л*^^'’ “ "'*
» не­
прошлом имеет огромные заслуги п ? ''"™ Р*^Р^- который и в
ИХ иметь и в будущем И
овоим классом и будет
мена, которые e b u H a n L e r r
®
когда Горький нел c o ^ p t “ о в ^ Г и Г * "
» тогда, когда Ленину приходилось Z T 7
Лениным, а
чать, когда ему п р и х о д и л о с ь ,vu
весьма сурово крнтикоУказьшать ему „а его Т а ^ ^ ™ , “! ^ '“ «^-^ьно его поучать,
очень резкой форме.
Дения, спорить с ним, часто в
Д вусм ы сл о тн Г м Г вТ яеТ ™ т^ ^

черты не toS * Л е т н Т ™ о^'Т^ленин
все черты, которые оказываются в
полняет свои функции вож ля ттг.гч
рый поставлен пролетариатом для
н о с . его „ у т н , - . . ; ,

глубокие
поскольку он вы” человека, кото-

ворили: в ^ т « о “ -то‘’о б л а с т Г л ^ и н ^ ^
грешили тем, что гораз «почти ничего не оставил»
” ничего не оставил, а
можно игнорировать. В действ’н тел ьн '^ и ™ '
возможность уж е построить некотооу^
«немногое» дает
мере показать, что другие системы г =
>'ра™ей
- м ы . Кювье говорХ - “
оУ оГ че^Ги^^и^ Г п
Г^^

может воссоздать все животное. Таким же образом, часто по
одной фразе, по небольшой статье, по нескольким замечаниях*
Ленина чуткий и знающий ленинец может уже эту детерм1и1на1нту раз.вить в целый рисуиок,— понять, куда она ведет, частью
какой системы она я1вляется.
Очень часто небольшое замечание М аркса, Энгельса и Л е­
нина оказывается зародышем соответственной дисциплины
пролетарской науки в развернутом виде. Те или другие заме­
чания о математике, о метеорологии или лингвистике, которые
могут быть заключены в немногих страницах, оказываются бо­
лее весомыми, чем тома и библиотеки, написанные буржуазны­
ми и мелкобуржуазными писателями. Вот почему ко всем выска­
зываниям Ленина нужно относиться с сознанием того, что в них
дано оч€1Нь большое содержание, требующее от нас вдумчи1ВОГО отношеиия...
Т ак и здесь.
Если в моменты полемики с Горьким Ленин постоянно под­
черкивает, что он пролета1рокий писатель, то «а д этим надо за
дум аться; это чрезвычайно важно не только для характери­
стики самого Горького, но и для характеристики пролетарского
писателя вообще.
Мы знаем, что в пе1рвый период своей литературной дея­
тельности Горький не отражает быта пролетариата как т а ­
кового. Только более поздний рассказ «Озорники» дает не­
сколько намеков на пролетарсюий тип; но по сравнению с люм­
пен-пролетариатом фабрично-заводской пролетариат для Горь­
кого играет в этот период второстепеиную роль.
Горький caiM охотно это иризнавал. Мы знаем из его биогра­
фии, что это был период романтики.' Короленко при В1стречах
с Горьким говорил: «Д а вы же прирожденный реалист, вы
с головы до ног реалист, зачем же вы увлекаетесь роман­
тикой ? »
Можно поэтому сказать так: «А х, он мало интересовался
пролетариатом, мало знал пролетариат, склонен был к роман­
тическим увлечениям, а стержневым образом его произведений
был люмпен-пролетариат,— отсюда следует, что и фундамент »
само здание Горького непролетарские». Т ак, действительно,
рассуждали «диагносты» школы проф. Переверзева.
Немного позднее Горький, хотя и оставаясь в пределах пар­
тийной организации (потому что группа «Вперед», к которой я
тоже имел несчастье принадлежать, была частью нашей партии
и никогда из нее не была исключена), развернул в своей ху­
дожественной деятельности богостроительские идеи, которые
были очень серьезно' осуждены партией, в частности в целом
ря^е блестящих и резких писем, которые отправлены были
Горькому Лениным.
457

Это тоже дало повод для иных «учез1ых» толковать Горь­
кого как мелкобуржуазного писателя, не получившего доста­
точной пролетарской закалки, и дало им повод уди вл яться,—
как к этому отиосилась партия, а Ленин, якобы, проморгал,—
хотя всякому известно, что AeitHH не проморгал, а весьма
зорко это уклонение от правильной линии отметил и все вы ­
воды по отношешию к «1В1передовцам» сделал.
Н есмотря на эти заблуждения Горького, Ленш! неуклонно и
всегда считал его пролетар>ским писателем.
В значительной степени это объясняется, конечно, в каждом
данном случае историческими условиями. Ленин считал, что
Горький во всех этих случаях, даж е в худших из них, не
оказы вается за пределами пролетарской культуры, что критика
по отношению к нему являлась самокритикой, в результате ко­
торой вьшрлвлллась общая листия.
Эта глубокая уверенность Лемина, что Горький может де­
лать ошибки, оступиться, «о не уйти, питалась каждый раз
историческим анализом положеиия,— н каждый раз Ленин ока*
льгвался npaiB. Горькни, сделлв ложный шаг, прислушивался
к том у, что говорит партия, проверял себя и исправлял свои
ошибки.

У нас довольно часто, недостаточно вдум ы ваясь в слова Л е­
нина о том, что литература должна быть партийной, говорят,
будто писатели должны явл яться главным образом иллюстра­
торами лозунгов партии. Н ет, писателю не отводится одна
только роль иллюстратора, и он не сова Минервы, которая,
к а к говорит Гегель, вылетает после окончания дня. Н ет, писа­
тель выходит на сцену не тогда, когда все споры социальные
уж е разрешены, и не для того, чтобы сказать: теперь я вам
спою песнь, которая покажет вам окончательно, что это дело
решено правильно.
Писатель — пионер-экспериментатор, он должен итти впереди
нашей армии, углубляться во все стороны пролетарской жизни
и опыта, суммировать их своим особым методом образного
мышления, доставлять нам полнокровные, яркие обобшения
относителыно того, кажие сейчас процессы совершаются вокруг
нас, какая диалектическая борьба кшшт в окружающей нас
жизни, что побеждает, куда она имеет тенденцию развиваться.
И если писатель обладает достаточной широтой кругозора,
достаточной зоркостью глаза и чуткостью слуха, если он об­
рабатывает свой огромный опыт правильным, марксистским
методом, хотя и в области образного мышлемия, то он не толь­
ко будет иллюстратором готовых лозунгов партии, но будет
доставлять
великолепные «полуфабрикаты» для
вождей
партии, для ее ЦК, для съездов и общественного мнения ■партии.
458

и

таким образом писатель оказывается не только иллюстра­
тором, а неким разведчиком.
Горький таким разведчиком был. Л поскольку 1 орькому р
холилось итти вперед одному,— в первое время совершенно
одному,— то он иногда подпадал под влияние тех или других
иителлигентских течений и делал ошибки в своей худо ж естт^
ной деятельности. Иногда, исследуя ту или другую сторону
жизни, ои кое-что преувеличивал, кое-что недооценивал.
Но партия в области литературы, как и в области литер
•туроведения, предостерегает такж е от преждевременных орто­
доксий. 0 « а говорит: общие пролетарские
здесь споров быть не может, здесь споры So крайности подоз
рительны. Но за пределами основных пролетарских
идет целый ряд творческих теоретических вопросов. Спорьте,
жестоко пол.миш.руйте. пускай будет
~
скай будут творческие разиогласия. Редко может быть так.
^ L
L e бы ло правиль™ ,-обы чно из спорящих о д т .
прав, другой менее; диалектическая истина не есть
ф ™ к а я , и ее нельзя сразу установить
правда живет и развивается в
при
лективе она постепенно оправдывается. ^Заблуждения при
э т о м —
необходимые издержки прогресса. Но п ^ суждение
пао-шя и-аела о том или другом положении свое
в с ^ и е разногласия с ней, так или иначе отражающиеся вовне^
Г о б ъ е к т н о й деятельности
- литературной ^ и тем
^ Г « п Г л ^ и ч еско й ,-явл яю тся дезорганизацией нашей р а ^ ты. Т у т уж е входит в действие железная дисциплина, от
ни -R коем случае не можем отказаться.
’ М аркс относился к
Л «” Г “;™ ^ и л с Т Т п и с а « л ™
ч е л о в е к а

г .,™

^

" .

к Х Г ПРНМ«ЬЮ дружественности, которая ср азу подчеркивар •

ЭТО к р и ти ка то вар и щ а по отноше-

; ; : „ Т ; ^ а р н ; ; 1 Г т о м у в ней h*: было ничего оскорбительяого, ничего отталкивающего.
периодах блуждаЯ «е буду
кажется, достаний Горького, о которь^
суждеиия Ленина о Горьком,
точно
несомненно пролетарски*, писатеп"°из1 : Г т Г о в 1 м нашим величайшим вождем не поil 1^Г

тому, что он что-то упускал из виду, а н е с м о т р я н а т о , что
о(н иидел все его недостатки,— Я' перехожу теперь прямо к ха­
рактеристике Горького как художника.
Горький с молодых лет брался за перо публициста и до с а ­
мого последнего времени публ1и'цисгическая, проповедническая
жилка в нем очень сильна. И чем больше Горький становился
выдержанным коммунистом-ленинцем, тем более выдержанной
становилась его публицистика. При этом Горький не просто
публицист, а публицист-художник.
Вообще между научной мыслью и публицистикой, с одной
стороны, и художественным мышлением — с другой — никакой
пропасти не лежит. Но из этого не следует, что их можно сме­
шивать 1воед1ино.
Есть тин «чистого» ученого, который боится всякого образа,
всякого движения эмоций и считает, что это есть нарушение
холодной объективности, математической T043i 0CTH, вы держ ан­
ного научного исследования,— у таких ученых, можно сказать,,
совершенно выхолощены образы эмоциональные, ло тем
не менее они могут давать замечательнейшие научные произ­
ведения.
В известные эпохи писатели боятся мысли. М ы знаем, что
в живописи несколько ,раз подымалось гонение-на литературу;
живописцы при этом обыкновенно говорили т а к : нужно под­
раж ать не литераторам, а музыкантам, так как литераторы
вкладываю т в искусство слишком много мысли и хотят и нам
ее навязать через тематику, через сюжетику, а мы не хотим
этого, мы хотим быть художниками зрительного мира, мы хо­
тим изображать, мы хотам давать великолепные красочные
композиции.
Вслед за ними и литераторы пустились на такой же путь,—
известно стихотворение Верлэна о том, что поэт должен дум ать
прежде всего о том, чтобы быть музыкантом: «D e la m usique
avant toute chose».
A что же касается красноречия, то естьхудожественной публицистики, то нужно его схватить и з а д у ­
шить — «tfxrdre 1е сои а I’eloquence».
Александр Блок, один из крупнейших поэтов предреволюцион­
ного времени, пишет, что в доме Бекетовых, где он воспитывал­
ся, было слишком много «красноречия» (он ставит это сло­
во в кавычки) и что это портило его первоначальное развитие.
Н о еще в ранней юности он понял, что поэт не должен быть
ни в коем случае человеком красноречивым, а должен быть м у­
зыкантом. Гёте говорил о Байроне: это человек великий, когда
он творит, НО никуда не годится, как только начинает разм ы ­
шлять.
Поэты, которые считают, что интуиция и вдохновение — это
источники их творческой работы, что цель е е — искусство д л я
460

искусства, поэты, которые думают, что фантазия
дочь огов, послатаная на землю для того, чтобы отвлекать их o r слу^
жения жизни и освободить для свободного полета воо раже
— это другой полюс по сравнению с людьми 4!ист0и и хо­
лодной науки.
Самое интересотое, что было создано ® (М)ире искусства, при­
надлежит не к интуитивному, фантасмагорическому и безмоз­
глому,— такое искусство создавали классы, которые не хотели
активности или выиуждены были отказаться от нее.
лассы,
которым нужно было ориентироваться на активность и орга
низовывать свои силы для действия,— такие классы выдвигали
художников-мыслителей. И в этом случае пу лицистиче
ская мысль и художественная мысль соединяются разным
^ ^ Е Г р а з бывает так: художник пишет публицистические
статьи и художественные произведения; в публицистических
статьях он является мыслителем-художником, а в свои «чисто>>
художественные произведения старается публицистику не про^Иногда художник вкладывает публицистику в бе^етристические произведения и возводит это в^ принцип. Например,
когда разночинцы выступили на первый план нашей литер туры , им не нравилась дворянская литература, потому что
дворянская
литература показывала, но не доказывала, а
если доказывала, то как будто бы стыдилась того, что
она доказывает, и делала вид, будто бы она только пока^^нТдавно опубликованы замечательные воспоминания ^Татариновой, которая, будучи маленькой дворянской девочкой, учи­
лась у Добролюбова. Добролюбов пришел к ней на первый
урок и говорил ей о разных писателях. Она (или, кажется, ее
о?ец) робко спроси.ла его: «Почему вы не говорите ничего о
красоте, о слоге, о наслаждении, которое все это доставляет?»
Он сказал: «Об этом вам другие напомнят, а мое дело— по­
казать какие мысли были даны писателем, правильны ли эти
™
и вообще имел ли он их». Он, например, по поводу
Первой любви» высказался очень пренебрежительно. Девочка
сказала: «М не нравится». «Н у да, написано очень хорошо, но
пззве в такое время, как наше, можно заниматься такими пу­
стяками». Вот вам необыкновенно яркий пример того, как под­
ходили революционные разночинцы к искусству.
Вот почему, когда Чернышевскии пишет «Что делать?», он
разговаривает с читателем больше, чем показывает, или берет
в онах Веры Павловны аллегорические картины, которые каза
лнсь эстетствующим либеральным дворянам нелепицами.
то­
гдашние революционеры, народники-демократы, которые отстаи­

f
I
I
I
I
/

/

вали, как Ленин это доказал, «американский» путь развития на­
шей страны,— они с восторгом относились к «Ч то д е л а ть ?». Н и
один роман в истории русской литературы, не исключая рома­
нов 1 олстого и Достоевского, не имел такого колоссального резоианса, как «Что д ел ать?» Чернышевского.
Свойственные Глебу Успенскому приемы вкрапливания пу­
блицистики в самую ткань художественного рассказа, так что
в соседних главах или в одной и той же главе дается показ
образов и тут же обращение к читателю как непосредственная
лирика, непосредственная речь автора или очень расширенная
речь какого-нибудь героя, который является портпарюлем а в ­
тора, эти приемы не должны быть нами осуждены. Тем не
менее даж е наши первые марксистские критики их осуждали.
Плеханов их осуждал, и даж е большевик Боровский считал их
недостатком. И Боровский, признавая, что пролетарская лите­
ратура, вероятно, будет отличаться этим недостатком, потому
что она захочет доказы вать, как доказывали Чернышевский
и Успенский, говорил:
«Д о тех пор не будет настоящей литературы, пока наш »
писатели не усвоят себе приемов чистого показа, какими облаj^aAH дво1рянские «лассики».
крити1к1и, разделяющие эти взгл яды , находили, что у
Горького слишком М1НОГО публицистики, что от его художествеетной ^литературы веет такой публицистикой, выкристаллизо®Ь1вающеися, выпирающеи, как соль из перенасыщенного ра«
створа, являющейся ка.к бы нехудожественной нагрузкой, что
тенденциозность ведет его к искажению образов в угоду tomv „
что ДОЛЖНО быть доказано.
Б особенности об этом стали кричать, когда Горький пере­
шел к большевистской литературе, когда он дал «Мать> и
«В раги». В это время его публицистическая жилка тем более
бросалась в глаза, что она била по больному месту. Если бы
это была публицистика вообще, может быть, ее еще простили
бы, но это была большевистская публицистика. И вот Плеха­
нов в своем суждении о Горьком говорит, что плохую усл угу
оказываю т Горькому те, кто тащит его к какой-то марксист­
ской пропаганде. Х удожник не должен заниматься этим, х у­
дожник должен заниматься показом жизни, а никоим образом
не ^ доказательстаом правильности тех или иных идей. Горь­
кий, говорил Плеханов,— плохой марксист, у него неправиль­
ные идеи, поэтому плохи и те произведения, в которых он их
вы раж ает.
Упрек П ле^нова, что у Горького неправильные мысли, впол­
не понятен: Плеханов к тому времени был чрезвычайно ярко
выраженным меньшевиком, и эти идеи Горького, разумеется,
гладили его против шер>сти.
462

Несколько м€ие« понятно, почему так же относился к Горь
кому и Боровский — общие идеи Горького должны были бы гь
ему симпатичны. Повидимому, Воровскому с^ формально эсте­
тической точки зрения казалось, что Г о р ь к и й слишком старает­
ся свои жизненные картины сделать иллю страциями к лозун га 1М^
что эта поспешность, это старание портят его троизведения.
Теперь, когда прошло достаточ)но времени и мы можем огля­
нуться на те произведения, о которых тогда многие так отри­
цательно говорили, мы этих недостатков не находим, мы пря­
мо говорим, что исторически, и даже с точки 31рени.я абсолютной
художественной ценности, такие произведения, как «Враги» и
«М ать», принадлежат к вершин1а)м горьковского художествен­
ного творчества. В то время, когда даже марксистские^ критики,
даж е большев:истские крити1ки немножисо исп0ртил]и свои вкус на
необычайно сладких дворянских ироиз1ведениях и им казалось
горьким то, что пишет Горький, в это же самое время проле­
тариат буквально в милл1ионах экземпляров читал 1орького за
границей, и каж дая газета, даже социал-демократическая, вынуж­
дена была по требованию пролетарских читателей давать его
произведения в фельетонах, распространять буквально в мил­
лионах экземпляров произведения Горького на всех языках мира.
Я не буду сейчас говорить о таких произведениях, как, ска­
жем, «Исповедь» Горького, где идея, действительно, была ложной.
Об этом надо говорить специалыно, поскольку это до извест­
ной степени и меня лично касается (есть какая-то, ничтож­
ная, правда,— капля и моей вины за это произведение}.
Несмотря на то, что Горький подвергался нападкам за то,
что будто бы он слишком много отдавал места публицистике,
на самом деле Горький не принадлежит ни по своим идеям, ни
по своей поактике к числу писателей, о которых я говорил, что
у них поблищистика живет непо^-редственно рядом с х ^ о ж е ственной тканью их художественных произведений. 1 леб Успен­
ский (в особенности последнего периода), рассказывая о ж из­
ни людей, дает их разговоры чрезвычайно живо, а потом пере­
ходит просто к публицистике, почти в цифрах. 11атетика этик
страниц горькая, печальная, полная отчаяния,— ум Успенского
необычайно проницательный, острый, и |Вего тво(рчестве мы и м е ^
едкие и блестящие образцовые страницы публицистики. Но
это не художественная литература в точном смысле: здесь
автор обращается прямо к читателю.
У Горм<ого вы этого не найдете. У него есть публ)ицист»ческие произведения,— они могут быть выделены в отдельный
том. В художественных произведениях такого рода публицисти­
к и — если не ошибаюсь,— вы не найдете, может бьггь, даже ни
одной страницы. Горький принадлежит к иной школе, к иному
устремлению,— он хочет быть художником показывающим. Но
463

он^ является представителем художественного показа в глубо­
чайшем смысле идейного. Его не интересует задача, скажем,
натурализма как такового или импрессионизма как такового. Его
не интересует формальная задача — взять известный кусок жиз­
ни и сделать из него шедевр,— так его обточить, чтобы из не­
го вышло художественное произведение. Он хочет потрясти своих^ слушателей и читателей вестью о живни, как она есть, ка­
кой она могла бы быть и какой она должна быть,— потрясти
их воопроиаведением Ж1изни в ее стонах, (воолях. жалобах, кош­
марах, в ее падении, поражении, в ее стремлении к лучшему и
в победах. 1 орький хочет дать не просто образ жизни,— он
хочет истолковать ^ее как глубочайшую обиду по отношению к
ольшинству людей, дать величайший призыв к обиженным и
покончить со всяким безобразием усилиями самих обижениых.
н дает угнетенных как образ тех сил, которые противостоят
эксплоататорскому строю, как образ того, чем жизнь могла бы
быть, какие возможности имеются в человеке. Если М аркс
считал, что критерием, показывающим, какой общественный
етрои выше, является то, насколько он способствует раскрытию
всех заложенных в человеке возможностей, то Горький мог бы
взять это эпиграфом для всего своего творчества. Он, постоян­
но рассказы вая об унижениях человека, о муках человека, пи­
шет о том, что человек — это звучит гордо, и верит в то, что
рождение человека есть огромной важности акт, что человек__
драгоценное существо. Если сейчас он — слепой крот, то ,в
этом виновата неправда жизни общественного строя. Горький
пишет не для того, чтобы понравиться, а для того, чтобы
тюдеиствовать на сознание людей, заставить их бороться за бо­
лее вьюо1Кии общественный строй. И хотя в литературе нашего
язы ка немало писателей, которые подходили к литературе Ь т а ­
кими же целями, тем не менее можно сказать, что равного
Юрькому по интенсивности этого стремления мы не имеем ни
среди его^ современников, ни среди писателей предшествующих.
Юрькии — великии реалист. В его методе основное: насы­
тившись жизненным опытом из колоссального запаса своих
пережи-вании, создать систему образов, которые прежде всего
поражали бы своей правдивостью.
в этом отношении его можно сравнить с Толстым.
1Чогда Во-мжскяй говорит вам : посмотрите на Толстого —
оисал «Воину и « р » как чистый художник; какал больГ то о ы ?™ „?
пролетарскими т ^ т е л я м и ,
которые непременно наворотят всякие классовые чувства
всякие теории, лозунга и т. д .! Они » ,к о г д а не мor^.r у1тя от
своей программы. А Толстой сидит в своей Ясной Поляне на­
строение у «его ясное, цели у него ясные, обоазы v него яонью _
читаешь его. и у тебя на душе ясно. (Я перефразирую, ко-

нечно, а не цитирую, но смысл высказывания Воровского очень
близок к этому.) Мы знаем, что Толстой написал «Войну и
мир» как памфлет в защиту своего дворя'нского класса против
начавшегося в то время наступления капитализма, с одной
стороны, и как жтучую критику разночинцев — с другой,
сознательно писал как памфлет и совершенно бесстыдно при­
знавался в этом: изучал масонов, думал почерпнуть там аргу­
менты для защиты своего класса, но какое они дурачье!
пришлось их оставить. О крепостном праве не писал и не хо­
тел писать,— зачем портить дворянскую идиллию! Его зада­
чей было доказать этим черномазым,— все ра)вню, будут ли
это Деруновы с их сыновьями или Чернышевские и их сы­
новья,— что такое эта барская усадьба, какие там прекрасные
девушки, рассказать, как они спорят, как они развиваются,
как они любят, как оии ищут бога, как они любят народ, до­
казать, что дворянство имеет право на гегемонию. Потом, прав­
д а, Толстой усомнился в этом, решил, что само дворянство ге­
гемоном быть не может, и оделся в мужицкую одежду, встал
за плуг,— но это была дальнейшая форма той же великой по­
лемики, великой обороны от наступающего капитализма. По­
лемистом Толстой был всегда.
Однако, он великолепно знал, как и когда полемизировать.
Когда он пишет какую-нибудь публицистическую статью, то он
доказывает, двадцать раз повторяет одно и то же, старается
быть популярным, не боясь показаться скучным. Когда он тво­
рит как художник, то вся так называемая «безыскусствен­
ность» его искусства направлена к тому, чтобы нам казалось,
что автор ничего не прибавил, ничего не прикраоил, что это
есть сама жизнь. И всякий раз вы видите образы и не видите
Толстого; видите художественную ткань, образы, которые
мож»^10 увидеть, только обладая свойствами и чувствами изоб­
ражаемых Толстым людей. Вы видите их жесты, поступки, они
рассказывают вам, даже в момент смерти, что они думали,
даже после смерти. Это художественное ясновидение дает
воспроизведение ткани жизни более убедительное, чем то, что
вы видите на улице или на каком-нибудь собрании. Это есть
«м аги я» художника, дающая ему силу. С иим1 становится труд­
но спорить. И хотя жизнь вам говорит, что это не так, говорит
вам другое, чем Толстой, который надел маску жизни или ты ­
сячу масок своих действующих ли(Ц и говорит от лица жизни,
художник зиает, куда он вас ведет, его жизненное многообразие
« е собьет с толку, но вас жизныз его изображеиии 1М о ж е т сбить
с толку, если вы поверите, что э т о — писатель, в котором нет
ничего субъективного, что это — чистыи изобразитель жизни.
Это очень большая и важная уловка, к которой мы не долж•ны относиться как к мошенничеству, ловкости рук. Все искус­
но А.Луначарский

'

465

ство есть большая «ул о вк а»; искусство не есть нечто безыскус~
ственное. Т а к назьгеаемое «безыскусственное» искусство, мо­
ж ет быть, самое искусное. И дело художника заклю чается в
том, чтобы вовсе не фотографировать, не протоколировать
факты, а создавать их лутем воображения и фантазии, то есть
вы дум ы вая их и делая так, чтобы вы вы дум ку не чувствовали
и сказали бы: вот она, правда!
Правда, если мы будем сра1В(НИ1вать Толстого и Горького, то
мы уыидим, что в реал 1И'зме того и другого имеется очеиь много
различного.

Толстой очень высоко ставил Горького. Он находил у него
кое-что недоделанным, натянутым в деталях, но он очень це­
нил его как серьезного и большого художника. Леонид Андреев
изображал кошмарное бытие и кошмарное сознание мещанина,
стремился довести это кошмарное состояние отчаявш егося
мещанина до внушающего стр^х. Он как бы хотел с|<азать:
если мы, мещане, воем от страха, то войте и вы с нами. А
барин Толстой говорил об Андрееве: он меня пугает, а мне
не страшно, и откладывал книжку в сторону. Но от Горького
ему было страшно. И он на иные произведения Горького очень
серьезно и сильно реагировал, потому что родственность здесь
была в основных приемах — в верности жизни, в красках, во
внутренней правдоподобности, от которой Горький старался
никогда не уходить, и потому что Горький вы раж ал п р авд у
пролетариата
|Клаоса, который не нуж дался в том извращении
действительности, в которое впали художники мечущегося,
потерявшего голову мещанства. Толстой, лишь морщив’шийгя
от криков отчаяния кликуши-Андреева, не мог не прислу­
шиваться к суровому реалисту — Горькому.
Н о у Толстого безыскусственность— наивысшая искусствен­
ность. Если вы посмотрите, как Толстой переписывает и пере­
делывает свою рукопись, то вы увидите, что он не улучшает,
а портет свою речь. Т ам, где фраза была ритмической, благо­
звучной, он делает ее шероховатой,— потому что, если она бу­
дет ритмической, благозвучной, читатель заподозрит: эге-ге,
это очень искусственно сделгшо, нет ли тут какой-нибудь
фальши? А надо сделать так, чтобы читатель этого не почув^ в ^ а л , чтобы дерево было шероховатым, а не полированным.

У 1 орького этого нет. Горький очень любит афоризмы, любит из­
ложить мысли, схватить характер возможно более ловко, круг­
ло, таким вензелем, чтобы сразу было видно, как это мастер­
ски схвачено,— и он не боится мастерства, любит его показать.
оольшои стилист Короленко гармоничен, благозвучен, даж е
сладкозвучен; он поет в своих вещах, он пишет акварелью, и
поэтому его произведения очень красивы, но красота эта впа­
дает немножко в красивость. И Толстой, очень уважавш ий
466

Короленко как человека и гражданина, не так-то уже высоко
ставил его как писателя. Ему казалось,, что эта манера пред­
ставляет собой некоторую манерность. У Горького иное,— у
Горького эта законченность — хватка, приближающаяся в не­
котором смысле к импрессионизму, но опять-таки это не со'всем то: имтрессионизм хочет дать ме1рцание, мигание жизни,
моменты жизни в ее непосредственном полете, и притом нмеяаю моментальном полете, от мгновения к мгновению, от осо­
бенности к особенности, от переж1и1ва1ния к переживанию.
Импрессионисты настолько топят объективный мир в субъек­
тивных впечатлениях, что можно сказать: у импрессионистов в
некоторой степени махистские приемы искусства. А Горький
старается передать внутреннее существо явления как такового,
рассказать подлинную жизнь, дать такие образы, такие пос­
ловицы, чтобы они вошли в обиход, чтобы вы прочли и поду­
мали: лучше сказать нельзя.
Горький очень любит приподнятость настроения. Толстой
умеет оставаться величайшим художником, заставляя вас хо­
дить по ровному месту среди серенького дня, и под кровом
этой простоты он расставляет громадные сети, которые
должны уловить вас и заставить пойти по тем же путям, по
которым он сам идет. А Горькому нравится, чтобы мир сме­
ялся, чтобы солнце сыпало червонцами, чтобы небо было, как
бездонная лазоревая чаша.
Некоторая доля приподнятости, декламации, некоторая под­
черкнутость рядом с большой ирегнантностью, стремлением к
мастерскому выражению — это черты, которые всегда Горь­
кому присущи и которые складываются вместе в один букет
горьковского художественного .реализма. Они ниоколыко не дела­
ют его менее реалистичным, это только один из подаодов.
роленко был другой, у Чехова — третий, у Толстого — четвертый,
но все эти писатели являю тся художественными реалистами.
Самым важным приемом художественного реализма Горь­
кого является, конечно, композиция. Я. не хочу вовсе петь
хвалы композиции Горького. Рассказы обыкновенно очень хо­
рошо скомбинированы, в них нет ничего лишнего, они неуклонно
ведут к концу, конец обыкновенно является настоящим концом,
то есть он вас окончательно ставит на ту точку зрения, к ко­
торой вас подводили в рассказе. Наоборот, романы очень часто
плохо построены. «Ф ом а Гордеев», и в особенности «Трое»,
композиция в известной степени рыхлая. И не об этом я го­
ворю, указы вая на асомиозиционную или архитектоническую
мошь Горького, я. говорю о том, что он в пределах художе­
ственного реализма, то есть колоссального правдоподобия, рас­
сказывает только то, что входит в его намерения, и только так,
как это нужно для его цели. Его произведения с этой точки
30*

зрения являю тся тенденциозными в самом великолепном смысле
слова. Вы не можете застать Горького врасплох вопросом:
зачем ты это писал? К аж ды й раз, когда Горький берется за
маленький рассказ или за большой роман, он знает, что это —
часть той лестницы настоящего, подлинного сознания жизни,
которую он для своего читателя строит.
Горький делает из этого основного своего художественного
метода некоторые экскурсы . Во-первых, в области стилизую ­
щего, гиперболического или карикатурного искусства. Они у
него не часты, но они у него бывают. Прекраснейший пример
этого, скажем, повесть «О чорте», «Еще о чорте», «Ж елтый
дьяво л», «Прекрасная Ф ранц ия». Вы видите, что там он вовсе
не хочет быть правдоподобным,— напротив, он изобретает
явно нелепые фантастические образы, но с таким расчетом,
чтобы они, как хорошая карикатура, вскрывали внутреннее
существо вещей. Большею частью он прибегает к этому тогда,
когда просто не может по ходу своей жизни, по биографии, по
подготовленности дать насыщенную развернутую картину дан ­
ного явления в виде романа,— он для этого недостаточно
детально знает его, но хорошо ухватил сущность. К ак же
передать эту сущность? Он хочет передать ее в возможно
кратких образах и находит образы карикатурные, фантасти­
ческие, но верные идейному смыслу того, что они выражаю т.
Он пользуется и приемами патетической романтики, то есть
«овышенных фантастических о б р азо в,, которые концентрируют
и прекрасное и высокое. Всем памятны и никогда не забудутся
«Буревестник», «Песня о соколе».

К романтике у Горького была особенно большая склонность.
Горький отражал тогда первые шаги растущего пролетариата.
» Уходили серые сумерки 80 -х годов, разразились освежающие
/ S грозы годов 90 -х. Выступал новый герой — пролетариат, р та • |Ла очевидной мощь его движения вперед, обострился его про­
тест и надежды. Горький был первым из писателей, кто почув<^твовал величие надви'гающихся событий. Он был взволнован
и взволновал других. И эта взволнованность, этот мост от сс5я к другим строился в возвышенных образах,— потому что
прежде всего надо было сказать людям, что пришло необьгкOBeHHoe время, что мириться больше с буднями нельзя, что
то — праздник и кровавые дни боев, что пришли дни страш ­
ные и ярмие, не будничные, не серенькие, мохнатенькие дни.
И очень интересно, что в последней своей статье «О литера­
туре и о прочем» Горький говорит; когда мы подходим к этой
картине невероятного напряжения творческих сил масс в их
строительстве, к этой картине изумительного взлета человече­
ской энергии, героизма в борьбе и созидательного труда, mi .
спрашиваем себя: а, может быть, реалистический метод здесь

S

468

уже иедостаточен, может быть, «ам иужно, кроме реалистиче­
ского метода, обратиться к романтике?
Горький из своего творческого опыта зиает, что эт о значит.
Это значит попытаться охватить все вместе в какой-то один
образ, в какой-то образ борца-строителя. И он спрашивает: « е
наступают ли таюие времена, когда мы стали снова нуждаться
в героической романтике— не потому, что мы бедны и героики
у нас нет, а потому, что слишком много в нас кипит и выразить
это кипящее уже трудно, хотя бы и в очень широких реали­
стических образах.
Кроме того, в романтике для Горького важна и другая сто­
рона. В самом деле, является ли метод Горького диалектикоматериалистическим?
М ы можем оказать так: это метод материалистическии,
это очевияню. Горький иитде не при1бегает к Т01му, что<б звать
по ту сторону или звать потустороннее сюда. 1ормсии нигде ^
не прибегает к силе «чистых» идей, iKOTOipbiie якобы могут менять
ход событий. Горький держится за живые человеческие^ массы
и их представителей, как они на самом деле, в реальной жиз- »
И И , существуют,
бо1рются, строят и т. д. Г о р ь к и и — реалист
в глубочайшей степени, он говорит 1на языке фактов, событии,
и с этой стороны он, конечно, последовательный материалист.
М ожет быть, рассматривая в лупу каждое с к а з а 1НН0 е Горь­
ким слово, можно упрекнуть его в каком-нибудь элементе идеа­
лизма или просвещенства, но это Н1астолько ничтожная при­
месь, что она так же мало может мешать нам признавать 1 орького материалистом, как просветительство Черныш^ского не
мешает на)М вместе с MaipiKCOM и Лениным нааьивать Чернышев­
ского материалистом.
Но диалектический ли материалист Горький? Что нужно для
того, чтобы быть им? Д л я этого нужно в тех процессах и об­
разах, которые вы черпаете из жизни, прежде всего выявить
раздвоение каждого'единого,— то есть констатируя: вот jn n , вот
явление, вот положение, вот состояние событии,— сейчас же
показать, как под влиянием воздействия окружающего и (.в
этом и есть особое зерно диалектики) под влиянием внутренне­
го развития этой данности, этого объекта получается переход
к следующей стадии развития. Значит, сами вы возьмете явле­
ния в движении, но не так, как импрессионисты — не в мерца­
нии от момента к моменту, не как явление кинематографическо­
го порядка, не как смену личных ощущении, которые возбуждают­
ся во мне не знаю чем, какими-то непознаваемыми вещами
в себе,— а если вы покажете самодвиж^ение, движение как ре­
зультат конфликтов и столкновений, которые есть только фор­
ма единства различных частей мира и,— что еще важнее и спе-

цифичнее, движение, возникающее в силу диалектического
развития каждой данности,— тогда вы будете диалектическим
материалистом, тогда ваш реализм приобретет не только ди­
намический, но и диалектический характер.
Есть ли такие писатели? Я « е знаю писателя, который был
бы 'лоследователь'ны'м диалектиком. Несомненно, придут писатели, у которых будет такая же острота взгл яд а, как у М аркса
и у Леитена. Несомненно и то, что Горький « этому приближает­
ся.^ В «Климе Сам1рине» есть очень /много отдельных положе­
нии, которые чрезвычайно близко к этому подходят.
Ьорьба старого и нового мира — это диалектический момент.
о, что тр уд схватился с капиталом, что социализм борется
с капитализмом, что на всяком шагу мы видим остатки прош­
лого, которые глубоко проникают своим хоботом в будущее,
а будущее, в свою очередь, врезалось в прошлое многогранны­
ми, очень своеобразными линиями, — это не механический кон­
фликт, а целый ряд переходов, связываю щ их в единство эти
два радикально противоположных мира. Естественно, что мы­
слителю иногда хочется ср азу в известной прегнантной форме
огаисать все явления в целом, охватить весь этот грандиозный
конфликт не ми1кроокопич€ски, а телескопически. Х удож ник
это тоже может сделать, в отдельных патетических или буревестни1ко(подобньгх образах, в целом ряде рассказов, в большом
романе и т. д. И тогда ему придется брать большие размахи в
истории, указы вать не тольш то, чего мы достигли, но чего
мы достигаем!. Это можно сделать путем утопического полета
вперед, путем изображения того, что будет через десять, д вад ­
цать пять лет, изобразить не только то, что дано историей, но
ш агауть дальше, в будущее, чтобы нынешиие достижения и их
тен;денцию^выя;вить с гораздо большей эффектностью, с гораз­
до 'большей мощью.
Конечно, наша жизнь дает такие реальные, изумительнеишие образы, какие художнику не приходят в голову. Ро­
бость должна одолеть каждого, если он захочет вывести фигу­
ру. подобную коммунистическому вождю, в качестве своего ге­
роя^,— до такой степени это величавый объект, предвосхищаю­
щий образ человека-социалиста. Но jeM не менее вполне можно
представить себе такую работу над образами окружающего, в
которой героическое начало доведено до высшей ступени, где
типы нового человека^были бы не только рождающимися, но и ро­
дившимися, в которой были бы показаны подвиги и достиже­
ния не только через очень хорошее и точное наблюдение, но и
через процесс продолжения тенденции. Тогда писатель показы ва­
ть ™
становится, и притом
то, что должно, по нашему мнению, становиться, что лежит в
нашем закономерном развитии, к чему мы сами имеем тенденцию,
470

чего мы хотим и в сутцестзовании чего мы глубоко убеждены.
Такого рода романтическую задачу Горький великолепно по­
нимает, хотя он подходит к ней лишь в небольших, озаренных
радугой отдельных полетах в будущее. Когда он говорит, что,
может быть, недостаточно реалистического метода, то в сущно­
сти о« хочет сказать именно это, потому что в своих знамени­
тых советах писателям пролетариата он между прочим пишет: I
не нужио чуждаться романтики, человеку иногда нужно пока­
зать то, чем он может стать, его нужно иногда похвалить, по­
хвала растит человека; да и есть за что похвалить человека,
потому что в нем таятся огромные возможности. Я почти точно
привел эти замечательные строки Горького. В них заключается
вся программа этого романтического извода реализма, его
включеиия в романтику. Действительно, похвалить человека на
основании того, что он есть, бывает иногда трудновато. Надо
показать людей так, чтобы они видели себя преображенными,
лучшими, такими, какими они могут быть, такими, какими они
хотят быть.
_
Это, во-первых, человека вы1пря1мит и даст ему мужество. Ьовторых, есть за что похвалить чело1ве1ка, потому что это не ро­
мантика лжи, возвышающего обмана, это — романтика будущего.
Ленин говорил нам, что без любви, без энтузиазма к буду­
щему, без мечты нельзя быть хорошим большевиком, одесь
прежде всего задача именно художника. Т ы , художнч!^ нашу
большую большевистскую мечту разверни перед нами. Об этом
напоминает нам Горький, когда говорит, что рядом с практику­
емым им .методом идейно-художественного реализма можно
ттользоваться методом гиперболы и карикатуры, тем самым ме­
тодом, кото>рым пользуется Демьян Бедный, которым пользо­
вался иногда с чрезвычайным блеском Маяковский. / Но для
‘ этого, говорит о«, можно итти еще в сторону патетики и в сто­
рону энтузиазма, и здесь,® этих областях, создать нечто выхо­
дящее за пределы действительности, но убедительное для нас.
М ы хотим искусства, которое наши высокие чувства дает в вы­
сочайше оформленном виде. Такого рода искусство законно, и
о нем нам напоминает Горький.
И может быть, несмотря на то, что Горький очень скромно
заявляет: я всеми своими корнями врос в прошлое, я невольно
питаюсь этим прошлым, и если я люблю до страсти настоящее,
то это не значит, что мне легко изобразить его, что мне легко
претворить в живых образах его и тем более будущее, мы
можем питать полную надежду, что в этих формах, в фо>рме
высокой романтики. Горький сможет дать изумительные вещи,
для нас чрезвычайно необходимые. Пока же за последние годы
он чрезвычайно вырос как йублицист и дал нам лучшие свои
художественные произведения.
471

Как публицист он оказывается вполне и без всяклх споров
человеком нашего (времени. Об этом я здесь говорить не буду»
потому что об это<м много писали. Гораздо меньше писали о
Горьком-художнике последних лет. Мы имеем еще очень мало
этюдов и еще меньше правильных этюдов о «Климе Самгине»»
этом неоконченном замечательном эпосе Горького, доведенном,
пока до третьего тома,— летописи сорока замечательных лет
истории нашего общества, приведших нас в недра величайшей
мировой революции. Я не буду давать подробного анализа
«Клима Самгина», но несколько слов о нем сказать совершенно
необходимо.
Я считаю^ это произведение одним из самых замечательных
произведении нашей литературы и вместе с тем литературы ми­
ровой, ибо наша литература, как вы знаете, отнюдь не плетет­
ся в хвосте. Горький остался здесь в высшей степени верным
своему основному методу. Это — художественный показ, хро­
ника, огромный кусок истории нашей общественности, данный
методом необыкновенно жизненных, правдоподобных, дыша­
щих 1^авдой картин отношений, столкновений, переживаний и
т. д. В «Климе Самгине» Горький приводит в 'порядок весь
свой опыт вообще, свой опыт об интеллигенции в частности, и
в этом упорядоченном, убедительном, окончательном виде делй'гся им с нами.
В центре стоит изумительно, с огромной лгаогогранностью
сделанный тип интеллигента-рационалиста, человека, живущего
жизнью головастика, со слабо вибрирующими чувствам'и. Виб­
рации эти он считает очень вaжJHыми, дающими право считать
себя за умника и оригинала; но атотуги на оригинальность при­
водят Л1иш ь к тому, что человек этот вечно заимствует ч^^жие
мысли и даже сам приходит в отчаяние от того, что ои не мо­
жет найти своих собственных мыслей. Умник этот никогда не
умен н не оригинален. Эта бездушность Самгина. эта его выеденность, внутренняя пустота очень характерны для буржуаз­
ного интеллигента, представителя промежуточного общественно­
го слоя в эпоху буржуазного распада. Он не хочет с этим со­
гласиться, сопротивляется влияниям, не имея своей твердой со­
циальной позиции, своих классовых ценностей. Отсюда поло­
винчатость, оппортунизм. Но Самгкн, чтобы занимать какоето собственна положение, должен поражать глубиной своих,
высказываний,— отсюда актерство, внешняя игра.
Дл^я такой великолепной характеристики адвокатского краснобаиского типа интеллигента, Енут0е1нне пустого балалайюшства, как об этом когда-то говорил Щедрин, очень хорошо знав­
шим этот тип, важно было привлечь такого Самптоа как сви­
детеля его идеинои пустоты. Если бы был взят посторо.н.»ин
наблюдатель, который все окрашивает в определенные «раски..

то его свидетельство было бы искажением или не. давало бы
убедительности 'непосредственного свидетельства, и Горькому
нужно было провести все не через себя, а через свидетельство
самого интеллигента. Он это и делает.
Самгин, как поплавок, плавает на волне: волна высоко
и
он высоко, волна вниз — и он вниз. Он в значительной сте­
пени, почти с фотографической точностью и притом с извест­
ной тонкостью и чувствительностью, с уменьем рассуждать, пе­
реживает все социальные события. Горькии всегда умеет еде*
лать это так, что, с одной стороны, через этого свидетеля с
необыкновенной выпуклостью и непосредственностью видны
другие люди и события, а, с другой стороны, он тут же разъ­
ясняет его мысли. И вы видите, какой радужной оболочкой или
темными красками обволакивает Самгин все, что он видит, и как
у него получаются впечатления от того или другого лица или
исторического события, как он исходит словами по поводу ма­
лозначительных вещей, как некоторые действительно величавые
события в жизни каж утся ему болтовней, жидкой, пузырчатой
болтовней.
Таким образом, Горький стоказывает одн;01В1ре1меието свидетель­
ствуемое и св1идетеля, который является живым документом,
того, что такое основной тип интеллигенции «дачнического по­
р ядка», пользуясь горьковским выражением!.
Самгин, живя в кругу интеллигентов, приходит в соприкосно­
вение с бесчисленным числом мужчин и женщин из интеллиген­
ции, буржуазии, крупной буржуазии, крупно-чиновничьей средьь
деклассированного дворянства. Кое-где затрагивает он и людей
из «народа», большею частью случайно, когда в очень знамена^
тельные моменты приходится с ними сталкиваться. В «С ам гине» дана гигантская галлерея людей. Горький всех их видит и
к каждому относится очень 1Бнимательно. Каждый из этих^ лю­
дей есть система фраз, и он старается разобраться^ в этой си­
стеме фраз, анализирует эту систему, чутко к ней прислуши­
вается. Кроме того, он великолепно 31нает. что это не есть сущ ­
ность человека, и ему хочется ^нать, в чем система фраз рас*
ходится с сущностью человека, каков он сам по себе. 1 орькии
знает, что они никогда не верят в то, что они говорят, ни
они не верят, ни другие. И Горький показывает не только
смысл того, что говорят, но и смысл того, что^ скрывается за
этими словами. Он — тгре1красный лабораторный ^ б о тн и к по
части разведывания всяких и с п о в е д е й и деклараций интеллиген­
ции Вот почему вам становится так ясея! весь этот мир'ок.
Самгин живет в эпоху величайших исторических сдвигов, на­
чиная от ходынских событий и первых споров марксистов с на­
родниками, в которых вы застаете его в начале первого тома, и
кончая периодом стольтинской'реакции. Многие великие исто473.

рическке события Горький заставляет видеть и переживать с а ­
мого Самгииа. Он участвовал и в событиях 9 ян вар я и в боях
на московских баррикадах,— и каж ды й раз при этом Горький
умеет дать гигантскую фреску этих событий. Если вы имели
счастье лереживать эти события, вы переживаете их В1Новь; ес­
ли 1ВЫ не имели его, то вы теперь узнаете, какими он:и были,
и это громадное общественное полотно встанет перед вами с
•обилием великолепных, почти ронтгеновски-проницательных з а ­
конченных портретов отдельных личностей. Все эти люди, все
эти события представляются 1ва)Модним ттотоком, который через
противоречия глубоких споров буржуазной интеллитенции, тянущейся к демократичеоким пе|рспект1ивам, и через споры народ­
ников и (ма1рк€И1стов — через все эти противоречия, через всю
эту борьбу плывет в одну сторону, как какой-то гигантский ледо­
ход. В конце концов историчеюмий поток несет все в одну сто­
рону. Царь, его министры, его озолоченные попы, б ур ж уази я,
вое буржуазные выооко|речивые прихвостни и ра1спускающая
павлиньи хвосты интеллигенция, все эти богоискатели и пропо­
ведники,— все это плывет в одну сторону, хотя им и каж ется,
что они не плывут по течению, а идут совершенно соз1нательно,
гордой 1И размеренной походкой.
К огда вы дочитываете третий то\^ «С ам гина», у вас получает­
ся впечатление, что там показаны маски, какие-то тени, ка­
кие-то человечки, но среди них есть некоторое количество под­
линных людей, которые обладают настоящей весомостью, зн а­
ют, чего они хотят, и сознателыно делают настоящее дело.
Горький не вводит в сонм своих марксистских представите­
лей чисто рабочий тип. Основным типом в романе является К у­
тузов, демократического происхождения интеллигент, получив­
ший большое профессиональное образование, хотя он прежде
всего профессиональный революционер. Это та интеллитенция,
о которой сказано в «Что д ел ать?» В. И. Аенина, что это
микробы, которые прививают русскому пролетариату мудрость
западноевропейского пролетария, которые вносят в движение
начало твердой организации, заимствуя ее принципы в принци­
пах конспирации революционеров прошлого, и помогают таким
образом рождаться пролетарской мысли и пролетарскому активу
здесь, в нашей стране. Если собрать все страницы, п о с в я ­
щ ен н ы е в «Самгине» этим людям, то окажется, что им отдано
н е 1МН01Г0 места, а впечатление такое, что они одни только ж и­
в у т по-настоящему, а Самш н, который по отношению ко всем
юродствует, злобствует, слегка подсмеивается,— чувствует ро­
бость и страх, чувствует, что это люди'другой формации, других
измерений, чем он. Но, конечно, итти за ними он никоим образом
не может, вообще он безнадежно путается между революцией
и контрреволюцией и, вероятно, будет путаться так до конца.
-474

Горький захватывает жизнь очень широко: он говорит не толь­
ко о том, как люди мыслят и спорят, но он говорит и о том,
как они живут, любят, как они женятся, как они строят свой
быт, как о«и устраивают свои дела, какие они читают книжки,
какую они обстановку создают,— все эти стороны одинаково
типичны и важны. Поэтому получается такое необъятное бо­
гатство красок, сведенных в конце концов к одной большой гар­
монии, к одному большому целому, «ажое мы лишь редко мо­
жем встретить в произведениях литературы; «Клима Самгина»
можно npoTHBonocraiBHTb «Войне и м,иру» и всякой другой веЛ1Икой эпопее.
Совершенно потрясающее впечатление производит Горький
и культурностью своей мысли. Это такая громадная начитан­
ность, это такая громадная власть над языком, над всеми эпохам!и, над культурой, над заграничными впечатлениями, над
переж1иваниями самых различных людей, в том числе различ­
ного типа женщин,— он так знает, о чем говорят, как они го­
ворят, что они читают, каких авторов любят, какие филооофокие
термины им любы. Культура здесь совершенно потрясаю­
щая. Некоторые говорят, что благодаря этому трудно следить
з а теми, кого Горький изобразил, трудно о них судить, и не
знаешь, как их оценить. Не всякий может все оценивать. Что ж,
пусть каждый оценивает настолько, (насколько может. Один
человек черпает наперстком, другой черпает ведром, но нельзя
сказать, что море от этого должно стать лужей, потому что
вы ничем другим, кроме ведра, не можете черпать. Во всяком
случае широта захвата, культурность — это не недостаток, а
колоссальнейшее достоинство.
Таким образом, Горький как публицист, Горький как худож­
ник СТОИТ сейчас на одной из высочайших вершин своего
творчества. И мы приветствуем пэетому его с таким величай­
шим восторгом, мы рады тому, что он так молод, так богат,
так щедр, и от души желаем ему иметь побольше сил, подоль­
ше жить для того, чтобы быть великим мастером нашей про­
летарской литературы, нашего жизнестроительства.
Есть целый ряд таких проблем, которые не могут не усколь­
знуть от политических вождей и которые,не могут ускользнуть
от великого пролетарского художника. Поэтому польза, кото­
рую нам приносит Горький (нечего нам пугаться слова «поль­
за », мы утилитаристы в самом высоком смысле этого слова),
польза эта неизмерима. Наша любовь к нему не ограничивает­
ся эстетическим восторгом, не ограничивается благодарно­
стью и чувством благоговения, напротив, все это мы считаем
менее важным. Наша лю бовь— требовательная любовь, и по­
тому, что мы ненасытны, мы хотим учиться, а Горькому есть
чему нас учить.
475

ГО РЬКИ Й 1
и

с о р о к а л е т н е м у ю билею

I
Сорок лет литературного творчества большого писател»
всегда создают на вечно растущей карте мировой культуры ,
большой массив.
Такой горный кряж может быть оценен как целое лишь на
известном расстоянии.
Результаты писательского труда Максима Горького во всем
его значении для наш'ей эпохи и д л я всей совокупности русской
и общечеловеческой культуры, относительное место его во всей
богатой карте завоеваний человеческого гения станза" совер­
шенно ясными не так-то скоро. Тем более, что горькО(Вский
горный массив еще далеко не закончен, и мы надеемся еще мно­
гие годы Еидеть его дальнейший прекрасный и исполинский
рост.

Но все же сорок лет — это много. Когда проработавший
сорок лет человек с того места своего жизненного потока, куда
принесли его годы, сам огляды вается назад,— он видит длин­
ную извилистую реку, истоки которой рисуются уже как исто­
рия, а вся узорная лента приобретает целостный смысл, кото­
рый такому человеку хочется прочесть и зо’вердить дл я себя, а
иногда и для др1угих.
Как раз приблизительно по истечении сорока лет Гёте, на­
пример, почувствовал непреодолимую потребность самому по­
нять и другим рассказать, чем собственно были его жизнь и
творчество.

Я не знаю, есть ли сейчас у Алексея Максимовича такая по­
требность подвести предварительные и временные итоги про-'
житому и сделанному... Автобиографическая жилка у него от­
нюдь не отсутствует, и ей мы обязаны несколькими книгами,
паистине являющимися гордостью русской литературы.
* Статья 19 3 2 года.
476

Нет недостатка у Алексея Максимовича и в ретроспекции,
•что такое грандиозное здание «Клим Самгин», как не^ совер­
шенно своеобразный панорамический итог воспоминании за не­
сколько десятков лет?
_
„
^
Но мы не можем ждать, пока Горькии сам напишет свою
■«Dichtung und W ahrheit».
Бьет золотой колокол славного сорокалетнего юбилея я на­
поминает нам. литературоведам и критикам великои^ маркси­
стско-ленинской школы, что у нас еще нет настоящей работы,
которая дала хотя бы серию точных и четких фотографии со­
рокалетнего горьковского массива со всех главнейших точек
•а
я
Т акая работа должна быть написана. Она должна быть на­
писана скоро. Индивидуально или коллективно, не знаю. о
всяком случае, подготовительные работы уж е имеются.
Далека от меня мысль в этой статье, невольно выпирающеи
« 3 узких газетных рамок, дать хотя бы абрис, хотя^ бы эскиз
-этой в свою очередь предварительной марксистской книги о
""зТесь’ я только указываю рукой на горизонт, где «а д лугами
« лесами, над уровнем моря поднимается могучии горьковскии
массив. Здесь я только указываю бегло на его живои фунда­
мент, на те стихийные породы, из которых он «вырос».
Здесь я только черчу читателю линию, которая позволила
«бы ему различить профиль кр яж а меж ду облаками, в которых
он теряется.
II
Великие литературные явления, многозначительные
тельские личности в громадном большинстве

пис^

•быть, появляются в результате больших общественных ад
социальных катастроф . Литературные шедевры знаменуют

.

^°Л ш ин в гениальных своих работах о Толстом, которых не
должен упускать из виду никогда ни один марксист-литерэтуровеГ и ли критик, сразу определил основную с-шхииную,
^бщ отвенную , неустранимую причину появления Т о л с т о ^
всето Л ьва Толстого: широту его таланта, его всероссийского
и все.»рн ого успеха, бессмертность его художественных д о ^ жений убожество его философских и общественных мыслей в
о д н ,Г ’ и г л а в в о м - в той колоссальной катастрофе, которая
стряслась тогда над Россией. Старая, крестьян-ко-барская Русь
в смертных муках умирала под прессом беспощадио наступав^ Т ер тем Г '^ н есч астью пассивным героем этой страшной, еле477

^ 1 н а к о п и ^ Г м „ ® р Т в Г ^ у ч Г 'с Г е Т г о Г " ‘^ *Р«"ЬЯНИН.
о_п*вй
^
туча слсз, горя, вздохов, разорения^
и искани^^выхола**
разрывающих недоумений
багровый знак ifo ’
"««“маром встал над всей страной
оа!фовын знак вопроса: где же правда?

У^^льбе. Она

тоже‘’п олу™ л Г Г ^"''""

коГебадись
кяк вещи при землетрясении.
колеоались, как
K v^ hT vn lT '^ ^
происхождению своему, воспитанию
культурному уровню, тонкой восприимчивости и д а р у Т н с Г Г е о б Г ^ ь с п о с о б н ы м ' ^ п р е э р а т ^ т ь в хуХ ж еств“ ™ е образы крестьянское горе и крестьянское недоумение То
™ях т Г с ^ г о :™
'■™ поэтому в ^Ф™:ве^1е
при полном тгп*’”
Л°"™ируи>щем мужиковствующем духе,
пооса о <-тпа
°* ™ е «а д всем внутренним миром графа ворянс^го п о „ » Г "
злемент<» дворяться R л Т
“ побудило орлиный взор Ленина затер ься в лежащих на поверхности характеристиках Толстого
как писателя дворянства. Нет. не из дворянства L o^ t T
Ги“н Т а м о Г я Г “”°""“ “

«й троньГалта-

;“ °Р’'" ” ®°: ие от дворянства шел также и тот по су-

uiecTBv

?епр^.влен^я Г " "
лух смирения. тера,еш,я и
непротивления, /который веками был‘ помощником всех палачей
в ^рдце самого исрестья-нина.
Щником всех палачей
Горький так же точно знаменует собою огоомный
поадеиший сдвиг в истории нашей страны
«^Ромныи
клас^^'7^'"''^

утвердилась

как

доминяруюший

бь “ • Z T Z . ^ Z L Z T Z двТрГе“
сГ ь^ ^ Т
К арен и ^ьГ “ ;
----Р И - Толстой ещ^ в

«Гине

В общем денежный мешок насел яа страну окончательно Но
он только в известной доле вьшоли,ял ^ ю . хотяТ ьГэтноГи”
вол1Г”
Р'’"'"- О » был хишен и си"зор^л.*^””'™ ”еще больше
с к м ь ю а Т Г ‘;Т®
оГзм Т С ,

л

” Р™ ” ’'“б'^-гаенный инстинкт под"^Ропейское платье п ар л ам ен т!

на ллечах заграничной
««У « « подстать. И хотя сытый Я с с к и й

П„™
**
•'“ итализм, угнетавший страну и своим оаа
м тае м и своей недоразвитостью, был глубоко болея. Он т<£ковал. Его мучили страшные предчувствия. Он был полон страха

и раздвоения. Он имел своих хитрецов, своих насильников №
СВ01ИХ упадочников, но все они уж е носили на своем лице печать
осуждения. Не на радость и не на долгую жизнь родился этот
богатырь в золотом вооружении и с дряблым сердцем.
Конечно, дальнейший рост капитала продолжал мучи­
тельно давить на деревню. Но не тот стон, который слышен
был с этой стороны, наполнил своим дыханьем новый звучный
художественный орган, разнообразные, певучие трубы молодого
Горького.
По его социальному положению ему ближе была застойная,,
болотная, безумно замученная, полная стародавней рутины и,
пестрящая несказанными чудаками среда городского мещанства.
С нее начал Горький. Одну из самых странных раз;н0в1идн0стей ее — босяков — взял он потом за свой объект и наконец
пришел к пролетариату.
Но, прислушиваясь к музыке Горького с самого начала, мы
можем лишь со смехом отвергнуть поверхностные, позволю
себе сказать, глупенькие теорийки о том, что Горький — ме­
щанский писатель.
И дя по исполинским стопам Владимира Ильича, мы можем
и тут сказать: не от мещанства у Горького неукротимая, бур­
ная, яркоцветная радость жизни, которая пробилась у него пла­
менем с первых строк его произведений.
Не от мещанства беспощадная суровость негодования на гос'
подствующее зло; не от мещанства крепкая вера в человека,
в его могучую культуру, в его грядущую победу; не от мещан­
ства соколиный призыв к отваге и буревестничий клич о при­
ближающейся революции. Все это не от мещанства^ все это отпролетариата.

III
Социальный сдвиг, породивший Толстого и который можно,
определить как ломку старой Руси стремительным наступле­
нием капиталистической промышленности, был сдвигом, так
сказать, односторонним! и безысходным.
Толстой идеологически бежал из своего осужденного исто­
рией класса к крестьянству. Но и у крестьянства не было ни­
какого выхода. Только гораздо позднее мог^быть найден вы ­
ход для крестьянской бедноты, и указать ей этот выход мог
только победоносный пролетариат.
Сам пролетариат для Толстого, можно сказать, не существо­
вал. Революционно-демократические представители передового
крестьянства с их великим вождем Чернышевским рисовались
Толстому лишь где-то в туманной дали, как неясные, но крайне
несилшатичные силуэты. Д л я него они были детьми того же
47»

I

/

дьявольского города, безумцами, которые хотят, отвечая наси­
лием на насилие, еще более увеличить адову ^муту наступа­
ющей лжецивилизации и которые тщ атся соблазнять простой
народ грубыми обещаниями грабежа, дележ а и фальшивого
плотского благополучия.
С^двиг, породивший
М аксима
Горького, был, напротив,
двойственен и Heic с собою выход.
Х о тя капитал и навалился на страну чугунной тяжестью ,
но в то ж е время его глыба, как мы уж е сказали, давала тре­
щины, свидетельствовавшие о его недолгов-ечности. Д аж е в ли­
тературе торжество капитализма отразилось не столько побед­
ными песнями, сколько каким-то оханьем и скрипеньем, а пря­
мые бытописатели капитала, вроде не бездарного и довольно
зоркого Боборыкина, так сразу и начали описывать капитали­
стический инвентарь с изъянов, крахов и внутренних со­
мнений.
Р азве не курьезно, что в русской литературе просто трудно
найти писателя, сколько-нибудь име1Нитого, которого можно
было бы назвать бардом капитализма? Попытки Переверзева
посадить на это место Гончарова каж утся мне крайне неудач­
ными.
З ато капитализм имел свою пролетарскую подкладку, на ко­
торую история потом должна была перелицевать человеческое
общество.
П равда, то, что бросилось главному литературному вы рази­
телю той эпохи
М аксиму Горькому — в глаза прежде всего,
была^ другая изнанка капитализма. К ак мы уж е сказали, не­
стройный, жалкий вой страдания мещанского люда, по костям
которого катилась капиталистическая колесница так же, как по
костям крестьян, этот вой был первым диким, стихийным дис­
сонансом, из которого родился грозный аккорд горьковского
гнева.
Д а. Горький прежде всего шел в литературу в сапогах и ко­
соворотке, чахоточный и в Tj5 же время могучий, хлебнувший
^ару горя и в то же время жаждущ ий счастья, шел, чтобы
здесь, в бельэтаже, в журналах почти салонных по сравнению с
его родным подвалом рассказать, не скры вая страшную правду
о «кротах», об их слепой, грязной, жуткой жизни. В этом было
великое адвокатство Горького, в этом была его прокурорская
речь. Этим определяется его колючий, едкий, беспощадный
реализм.
Горький осудил своего Л уку (« Н а дн е») как человека, ко­
торый утешает страдающих людей, торопливо подсовывая им в
рот ту или другую наркотическую соску лжи. Горький не хотел
лгать беднякам, которых чувствовал своими братьями, как
«Чиж, который лгал». Лживое з^гешение, «возвышающий об480

ман». (Которые порою просились под его шеро, он отбрасывал
в своей суровой честности. В этой честности, в этой мужествен­
ности уж е сказывалось почти бессознательно для самого Горько­
го в первые годы его деятельности приближение новой музыки:
марша наступающих пролетарских батальонов.
Кто знает, если бы в воздухе уже не пахло весной и револю­
цией, как раз вследствие роста числа и сознательности рабочих,
не сделался ли бы Горький жертвой самого Mipai4iHoro пес*
скмивма? М ы ведь знае1М, что подмокший народнический
идеализм eiro не удовлетворял. И не звучит ли избранный им
псевдоним — Горький — как угроза пессимистичес1Кой пропо­
веди?
Одного только не могло случиться с Горьким... Как ни много
всякой лампадной копоти и всяких чудаческих домыслов религи­
озного порядка накопилось в мещанских подвалах, где проте­
кала часть его жизни, он усвоил до!вольно быстро некоторый
иммунитет против «боженьки» во всех его разновидностях и
дозах.
Гораздо скорее можно предста1вить себе Горького пророком
мрач1юто отчаяния, проклинающим незадачливое человечество,
- чем святым а 1а Толстой, с венчиком преподобности над кос­
матой головой и с благословляющей дланью.
Дело, однако в том, что Горький, (который своим глухова­
тым басом стал рассказывать русскому широкому читателю
страшные вещи про подлинную жизнь бедноты, доводя иногда
свсЭ рассказ до невыносимой интенсивности, не показался
этому читателю горьким.
Почему?
'
Потому что у ropbjcoro были полные карманы золотых и алолазорегвых картинок, сказок, полных несколько наивной роман­
тики, но и несомненного /героизма. И даже в великолепном, сде­
лавшем автора знаменитым — в таком реалистическом «Челкаше»
чубатая орлиная голова героя, его бронзовая голая грудь и
лохмотья освещены этим золотом, багрянцем и лазурью высо­
кого человеческого достоинства, звонкого, как труба протеста
ж>иво1писной героики.
Сказочное оперение Горький скоро отбросил, но героический
протест все больше сливался с правдой жизни, и так создались
горьковские аккорды, горьковская гармония, горьковская сим­
фония.
Героического протеста, призыва к озаренной надеждой борь­
бе Лев Толстой не мог почерпнуть ни у бар и барынь своего
антуража, ни у имужиков и баб яснополянской деревни.
И никто нигде в страшной черной России, никто из ее худож­
ников не мог его ниоткуда почерпнуть. Только слабым обе­
щавшем будущего стоят интеллигентские романы 60 -х годов во31

А. Луначарский

481

круг великого «Что д е л а т ь ?»,— больше как памятники предчув­
ствия, чем как подлинные «ризы вы .
Конечно, aiBTopoM лроизведеиий, наполняющих почти три
десятка томов и называющихся «Собранием сочиненнй М а к ­
сима Горького», был именно наш дорогой, хорошо нам знаком^ый др уг Алексей Максимович Пешков.
Но те огненные чернила, которыми написаны многие и мно­
гие из этих страниц, не мог он найти даж е в собственном
сердце. Он писал «живой водой». Черпал он ее, сам, быть мо­
жет, того не сознавая, из набегающего прибоя революции.
Вот почему за большой, энергичной, дорогой нам фигурой
А лексея Максимов!ича Пешкова высится для нас еще соавтор,
исполинская фигура пролетария, ласково положившая свою
могучую руку на плечо человека, который стал его глаголом.
IV
Толстой, несомяненно, любил природу. И даж е очень! Го­
раздо больше, чем средний человек,— недаром он т а к чудесно
умел входить ib психологию животного. Всеми недрами своего
существа, bcoW органами ощущения, всеми порами кожи вос­
принимал он п|рирод|у. Неутомимый пешеход, наездник до
восьмидесяти лет, долгое время страстный охотник, житель по
преимуществу де!ревни, Толстой в очень сильной мере — чело­
век природы.
Только такой человек мог создать законченный образ
Ерошки. |И можно ли забы ть образ маленького великого с та­
рика, колдующего у берега моря, каким нам написал его тот
же Горький?
К это1му надо ирибавить ненависть к городу. Сколько этой
презрительной ненависти вложено в знаменитое начало одного
из романов о том, как люди булыжн1икам1и забили живую
землю и как она все-таки сквозь камень дала зеленые ростки,
И все-так 1И Толстой-писатель, Толстой-идеолог не любагг
природу: он не только к ней своеобразно равнодушен, он ее бо­
ится, он ее почти ненавидит.
Он готов, на худой конец, признать мать-землю, поскольку
ее можно пахать, а потом жатб колосья ради скудного хлеба
насущного, но и только. Ведь что такое природа? Э та лучезар­
ность дня и очарование ночи? Эти цветы, блещущие красками
и одурманивающие ароматом? Э та игра стихийных сил, которая
зовет жить, бороться, наслаждаться, плодиться, как живет, на­
слаждается, борется, плодится весь мир животный, только му­
дрее, то есть сильнее и сознательнее? Что такое эта природа?
Это — соблазн! Это — мираж! Трудно поверить, чтобы это
создал бог. Бог только по неисповедимым причинам бросил, как
482

неисчислимыи дождь иокр, посев наших душ в Э14)т пышный и
злой мир и дал этим душам задачу: не соблазниться, тгребыть
в чистоте и вернуться к н ем у— первоочагу духовного пламени,
очистившись от всей скверны соприкосновения с природой.
Таково даже не столько крестьянское, сколько азиатское, из
Азин крестьянству навязанное отношение к природе, к кото­
рому Толстой, вопреки своей пламенной чувственности и своему
восприимчивому гению, старался примкнуть, к которому он звал
всех других.
Вот почему так скуп Толстой-пейзажист. Е'СЛ1И вы и найдете
у него несколько полотен природы, то они взяты как бы не­
взначай, нехотя.
Немногие исключения лишь подтверждают уста«овле1нное
нами праюило.
Теперь припомните природу Горького!
Хоть она иногда и плачет, и злится, и кусает человека, но не это
припомнится вам с первого же раза, а необычайная роскошь и
огромное, несравненное, я думаю, даже несмотря на Тургенева,
единственное в нашей литературе разнообразие пейзажа.
Горький поистине великий пейзажист, а главное страстный
любитель пейзажа. Он почти не может подойти к человеку, на­
чать рассказ или главу рома1на без того, чтобы не глянуть на
небо, не посмотреть, что делают солнце, луна и звезды и вся
несказанная палитра небесного овода с изменчивым волшеб­
ством облаков.
^
Сколько у Горького моря, сколько у него гор, лесов, степей,
сколько у него маленьких садиков, закоулков природы! Ка1кие
необыкновенные слова придумывает он для нее! Он работает
над нею как объективный живописец: то как какой-иибудь
Монэ, разлагающий оперед вами ее KtpacKH своим изумительным
аналитическим глазом и своим, вероятно, богатейшим в jtameii
литературе словарем, то, наоборот, как синтетик, который дает
общие силуэты и одной кованой фразой определяет для вас
целую панораму. Но он работает не только как живописец. Он
работает над природой как поэт. Что за дело, что мы не верим,
будто закат может быть пр у с т н ы м , будто лес может шеп­
тать з а д у м ч и в о , будто море может с м е я т ь - ч : я ! Они всетаки могзп” все это; только когда человек сделается совершен*
ным сухарем (а он им никогда не сделается), перестанет он ви­
деть в явлениях природы в великолепно утонченном и увеличен­
ном виде игру своих собственных чувств.*
И Горький с огромным мастерством! пользуется тончайшим
сродством человеческих настроений и Я1влений природы, их иног­
да едва уловимым ассонансом 'Или контрастом^ чтобы создаиать
своим е человеческим драмам величественный и изысканный
аккомпанемент оркестра окружающей нас природной среды.
31.

'

483

К'го не совсем пов-ерит этому, подумает, что я 1греу1величи*
ваю хвалу Горькому — живописцу и поэту природы, пусть про­
сто возьмет любой том «Ж изнь Клима С амгина» и пер>ечтет
там страницы, создающие фон природы дл я человеческих пере­
живаний.
Н о почему ж е Горький уделяет так много места прирюде? И
свидетельствует ли это о том, что он — пролетарский писатель?
Много ли природы видит рабочий? Не отгорожен ли он от нее
каменными стенами завода? Н е изгнана ли она из рабочей к а ­
зармы , из рабочего поселка?
Пролетарский писатель Горький любит при/роду как раз поTOMiy, почему ее ие любит, боится любить старокрестьянский пи­
сатель Толстой.
М ы уж е сказали: природа зовет жить, бороться, н аслаж дать­
ся, плодиться, только мудрее, то есть сильнее и сознательнее,
чем это делают звери.
По-толстовски, по-Х'ршстиански, это — соблазн, сеть сата­
нинская. И одинаково как феодально-помещичий, так и капита­
листический порядок во всем мире доказали, что, действительно,
этот принцип ЖИ13НИ и борьбы, какое бы творчество он ни раз­
вил, какими бы науками ни вооружался, какими бы искусствами
ни^изукраоился, приводит только к греху и мерзости, к мораль­
ной гибели одних как насильников, др>угих как измученных.

Но тут-то пролетариат и не согласен со всей историей, тут-то
и з|рчет он переделать всю жизненную дорогу человечества.
>Пролета|риат говорит; да, мать-природа, наша великая, пре­
красная, безжалостная и слепая м ать, ты — права; твой мир,
твоя жизнь — благо. Они сделаются полноценным, превосхо­
дящим все чая 1н ия благом в руках мудрого объединенного чело­
вечества, в руках всечеловеческой коммуны, которую мы завою­
ем, которую мы пострюим, чего бы это ни стоило. И мы знаем,
как ее завоевать и как построить. А тогда каким великим раем
будешь ты , природа, для нового, прекрасного человека, каким
он должен стать. Вот почему мы любим тебя, природа.
— «Вот почему и я ее люблю»,— говорит Горький.
Vi
Т акая же разница имеется в отношении Горького и Толстого
к человеку. Конечно, Толстой любит человека.^ Любовь к че­
ловеку есть даже главная заповедь всего его учения. Но это ка­
кая-то натуж ная любовь. Любить в человеке надо не всего его,
а только скрывающуюся в «ем «искру божью». И в себе такж е
надо любить только эту «искру»: только свою способность верить
и любить. Толстой в этом отношении целиком стоит на почве неко'горых азиатских гностических, богомильских и т. п. учений.
4Р4

в человеке дл я Толстого два человека: один — от бога, дру­
го й — от дьявола. Тот, у которого, может быть, и часто бы­
вает такое красивое тело, прославляемое скульптурой, тот, в
груди которого ра131вертьшаются «ежиейшие чувства и стреми­
тельные страсти, вькжазьиваемые музыкой, тот, в голове которо­
го находится изумительнейший аппарат мозга, создавший чу­
деса науки, тот, которому хочется счастья для себя и для дру­
гих, разумея под счастьем полноту удовлетворения все расту­
щих потре-бностей богатого организма « человеческого коллек­
тива, тот человек'— от дьявола, его Толстой не любит, боится;
он его отбросил потому, что видит его жертвой ужасного обще­
ственного строя и в то же время виновииком этого строя; пото­
му, что в будущем он ничего хорошего для этого человека не
видит, а только усиление жадного угнетения каиитализ1ма, госу­
дарства и церкви и бесполез1Ные кровавые революции.
Поэтому возлюбил Толстой другого человека: тихонького,
смирненького, подобного ангелочку, бесстрастного, бесплотного,
добренького, 'Всегда с слезящимися глазам'и, благодарящего бо­
женьку.
Уже на земле этот человек, этот, так сказать, А вель может
сбросить с себя все каинитокое великолепие, всю культуру, по­
делить между собою землю на маленькие огородики, сажать там
капусту, есть ее, удобрять свой 01Городи1К и опять сажать и,
таким образом, питаясь и во всем благостно самообслуживаясь, совсем не нуждаться даже в соседе своем, разве для душе­
спасительных разговоров или совместной молитвы господу. По­
степенно, по Толсгому, прекратятся между этими дурачками (он
их всерьез и ласково так называл: см. сказ1ку о их царстве) бра­
ки; род человеческий блаженно вьшрет, зане выполнит свое
предназначение и чистеньким от всех страстей страшной мате­
рии вернется к первоисточнику духа.
Конечно, такая любовь ik человеку страшнее всякой ненави­
сти, и мы, коммунисты, с ч и т а е м толстовство одной из разновид­
ностей старых азиатских ядов, убивающих человеческую волю.
Гёте признавался, что знак креста ему ненавистен. Т ак АУ"
Мали многие лучшие представители молодой буржуазии. Мы
еще крепче и последовательнее ненавидим и отвергаем христиан­
ство и все учения, его подготовившие, и всякую дистилляцию
из него, которой до сего дня занимаются упадочники всякого
колера.
г
Горький же любит человека целиком, ото 1 орькии устами
Сатина говорит: «Человек — это звучит гордо!»
Горький знает, какие бывают злые и какие подленькие люди,
1/ и их он ненавидит. Но он знает, что это — недоросли, что это—
уроды, что это — паршь на прекрасном древе человеческой жизни.
Бол’ыйе того, он энает, что настоя1цих великих людей, чи4 85

стыл, смелых и мудрыл, ещ€ очень мало, что почти нет беспри­
месно 1П|рекрасных людей.
Но это 1не мешает ему любить человека крепкой влю бле«ностью и верить в него твердой верой, верой знания.
У1
и тут 1мы переходим к вопросу о-б отношении Толстого и
Горького к прогрессу.
Здесь iM iHoroe роднит обоих писателей. Толстой вы страдал
отвращение к патриотизму, (к престолам, к знати, ко всему фео­
дальному прошлому и его остаткам.
И Горький, МОЖ1НО оказать, родился с этим жгучим отвраще­
нием.
Толстой 1вели1Кой ненавистью 1в0зненавидел капитал и не дал
себя подкупить блеском европейской культуры , но, посетив Е в­
ропу, вернулся полный гнева, четко заметив всю черную не­
правду, лежавшую под поверхностью ж и 'З 'н и , отделанной под
мрамюр и задрапированной гобеленами.
И Горький стал закляты м врагом капитала с самых молодых
лет. И его тоже не обманул американский «ж елтый дьяво л», и
в лицо буржуазной «прекрасной Ф ранции» он плюнул желчью
и кровью.
Толстой зорко видел всякое малодушие, горькое пьянство, ми­
зерное лукавство, паучью бесчело)вечность разного мелкого лю­
да, в том числе IB значительной степени и деревни.
И Горький с ужаснувш имся любопьгтствЪм любит раскапы­
вать окуровские норы и показывать содержащуюся в них скверну.
Но тем не менее Толстой именно здесь останавливался; смыв
со старокрестьянско1го лика то, что казалось ему наносным пра­
хом, он реставрировал благообразие отцов и дедов, святы х А ки ­
мов, красноречивых своим -«тае-тае», полусказочных патриар­
хов, поздравляющих бедное человечество «зерном с куриное
яйцо».
Н а мифе о праведном крестьянстве, на мифе о том, что в
каждом мужике сидит праведник, так и норовящий выскочить
из него наружу, Толстой строил для человечества свой мисти­
ческий капустно-небесный рай.
И Горький было остановился на мелком человечке, но, как
самородки в золотоносной россыпи, искал он среди них круп­
ные и гордые экземпляры. Ему казалось, что он находил их
там, куда как раз вода жизни смывала казавш ееся наиболее
непригодным для нее, там, на дне, среди отверженных, там, сре­
ди людей-волков, безудержных протестантов, личностей, не свя­
занных собственностью и моралью, богатырей антиобществен ности, инстинктивных анархистов.
.
4 яг,

Но на этой как нельзя более антитолстовской стадии развахTiiH Горький задержался ненадолго.
Произошло естественное слилние Горького с пролетариатом,
с его авангардом — с большевиками.
В литературе этот огромный факт отметился многими бле­
стящими произведениями, среди которых высятся «Враги»,
ч<Мать» 1и «Жизнь Клима Самгина»,
Отсюда, конечно, и совершенно разное отношенне Толстого
и Горького к основным культурным ценностям человечества.
Конечно, в инвективах Толстого против буржуазной науки
и буржуазного искусства есть много правды, но при этом он поистине выплескивает ребенка вместе с грязной водой из ванны.
Л .ребенок этот, как ии скверно воопитьивали его господствую­
щие классы, все-таки крегакий и жизнеспоообный.
Если люди старого уклада, к которым присоединился Тол­
стой, подозрительно относятся к науке и искусству, пренебрега­
ют техникой, то пролетариат восторженно их ириветствует и
усыновляет. Он знает, что только ири социализме может выра­
сти 'н аука, может расцвести искусство ibo всю их мощь.
Это зиает и Торький: я думаю, очень мало на свете есть лю­
дей, которые с таким радостным увлечением относились бы к
уж е осуществленным дост1Ижениям науки и искусства и с таким
трепетным биением сердца ждали бы их новых чудес.
VII
Пролетарский писатель с огромной яркостью сказался в пуб­
лицистике Горького.
Мы не будем здесь разбираться в ней. Она занимает почет­
ное место в произведениях писателя. Она является неотъемле­
мой частью сор^калетнего массива его творчества.
В силуэте этого горного кряж а она высится, как сторожевая
башня и как защитный бастион.
П у б л и ц и с т -Горький даж е из Западной Европы главным об­
разом взял на себя обязанность отражать полные предатель­
ства удары по коммунистическому делу, наносимые страхом и
ненавистью.
Часто Горький не отвечает на публичный, даже официальным
удар, ни на мелкий укус (какого-нибудь из многочисленных своьх ядовитых корреспондентов; они тучей гнуса (таежное на­
звание) носятся над его головой.
Его ответы обыкновенно морально до смерти, прихлопывают
; запросчика.
I
В общем значительная часть публицистики Горького может
'.быть собрана во внушительный и веский по богатству аргумен­
тов том под названием «Н а страже С С С Р».
С

487

VIII
I

Но не только «гн ус» вертится над головой Горького и ж у ж ­
жит ему (В уши.
Д о чуткого слуха писателя доходят тысячи и тысячи вестей,
вниманием и зоркостью, поистине необычайными, читает он
книги, журналы, газеты , слушает беседы и располагает неверо­
ятной информацией о том, что делается в Союзе, да и на всем
белом свете.
«С вет» этот, действительно, стал довольно белым, за исклю ­
чением островов наших красных масс.
Этому заграничному «белому» свету многим не поможешь,
хотя упускать его из виду «и на минуту нельзя. Н о вести, ко­
торые доходят из Союза, те не просто складываю тся в огрюм^ l e и усовершенствованные музеи горьковской образованности.
Они должны служить для дела.
Т ут Горький должен помочь.
Конечно, ценна его помощь, например, как собирателя поло­
жительных показателей нашей стройки («Н аш и достиж ения»).
Но настоящая его обязанность лежит не здесь.
Он это знает.
Нам1 нуж на очень большая литература. Н ам нужна даж е в е ­
ликая литература. Такой у нас нет.
Он это знает.
Привлечение старых писателей, среди которых имеется нема­
ло талантливых людей и опытных мастеров, переброска мостов
к ним, преодоление в них тех или иных внутренних (препятствий,
мешающ1их им понять и принять наше (великое в*ремя,— это, ко­
нечно, дело большое. В этом, конечно, Горький может сыграть
огромную роль.
Н о 'не в ЭТОМ] наша сила.
Наш а сила ®ообще не во вчерашнепул дне, а в завтрашнем.
Наша основная сила — молодая поросль. Не забы вая ни на ми­
нуту повседне1В1Ной работы и собственного творчества, мы дол­
жны много, много внимания отдать нашей прекрасной моло­
дежи.
Партия обеими рукам1и черпает из нее необходимые кадры.
Вполне осознано, что из нее такж е надо черпать -кадры х у ­
дожников, в том числе художников слова. Вполне осознано, что
это абсолютно' необходимый отряд нашей советской творческой
армии.
С тех пор iKaiK покойный Валерии Брюсов правильно устано­
вил, что, кроме таланта, художнику слова, так же как всякому
художнику, необходима большая культурная и техническая в ы ­
учка, для это(го рода учебы постоянно делается кое-что. Но
как-то нерешительно, не щедро, не бодро.
4Я8

И м е етс я ,м н о го круж ков литературной самодеятельности, но
д е л о там движ ется, как по всему видно, недостаточно быстро.

Ч'го было особенно огорчительно, это — недостаточное вни­
мание со стороны молодых руководителей (пролетарской литера­
туры к великим заветам Владимира Ильича относительно учебы
у огромной культуры ярошлого.
Т ут есть тонкая диалектика: учиться надо критически, зна­
ч и т— надо и учиться (И критиковать! Начнешь учиться без
крлтики, с недостаточной критикой — попадешь в эпигоны.
Н^ачнешь критиковать, ие учась, и выйдет из тебя вовсе те сто­
процентный пролетарский вундеркинд, а щедринское «Н еуважай-Корыто».
Сколько раз MiHe iicaiK редактору энциклопедий, журналов и
полных собраний сочинений приходилось натыкаться на «неуважай-'корьгтную» крлггику. И когда попытаешься такое молодое,
иногда очень исюреянее и симпатичное, обещающее «корыто»
пробудить к уважению какого-нибудь великого писателя прош­
лого, так он тебе достаточно прозрачно намекнет насчет ошибок
некоторых «маститых» большевиков.
Вот с этим надо покончить.
Надо суметь наконец понять, как это надо учиться старому
мастерству, как это надо разбираться в старых ценностях с по­
ниманием, с уважением, что нисколько не отрицает, а лишь пред­
полагает критику.
И это отнюдь не относится только к литературным и другим
художественным образдам прошлого; это относится к великой
<|>илософии прошлого, это oco 6eiHHo относится к науке. Молодо­
му писателю ничто не должно бьггь чуждо, он должен ст|ремиться к широчайшему образованию, чтобы невежество не стесняло
его, когда он з-ахочет по-новому 0тра 13!ить жизнь для сотен ты ­
сяч читателей.
Говоря о молодых писателях в неда1внем письме к Ромен
Роллану, Горький сказал: «Культуры им нехватает». .
Может бьггь, читатель этой статьи скаж ет: «Все это послед­
нее рассуждение автора, пожалуй, и верно, но прямого отноше­
ния к теме не имеет».
Он будет неправ.
Во-первых, все то, что я написал о необходимости культуры
для нашей пишущей молодежи, э т о — почти во всем пересказ
того, что я читал и слышал у Горького.
В<^вторых, тут можно ждать особенно большой помощи Горь­
кого, его большой организационной работы. Он может «е толь­
ко убедить нашу молодежь в необходимости культуры. Н а сло­
вах она сама это повторяет, да и на деле этого хочет, только не
очень знает, как взяться,
*

И не единолично только.
489

Даж€ Горький— 0(Дин в тюле не воин, но он во^;[н во главе
иавестного штаба подходящих для этого людей, которые долж­
ны развернзггь план колоссального культурного лродви 1жения
пишущего молодняка к той великой социалистической литерату­
ре, к «оторой мы все стремимся.
т

*

IX

Горький «aiBiepHo даст нам и обещанные томы «Сам1гина>^ и
дрзггие блещущие краоками художественные произведения.

Он наверно еще много раз позвенит мечом и щлтом на пуб­
лицистической охране наших застав,
1 аксмвы наши пожелания великому писателю в день сорока­
летнего юбилея его литературного творчества.

Г
I

ПРИМЕЧАНИЯ
1. С т а т ь я
« Л е ц ш н и л и т е р а т у рдо/в е д е ^ и. е»
(ст1р.
9)
впервые была напечатана в шестом томе «Литературной энциклопедии»
(М., 19 3 2 , стр. 19 4 — 2 6 0 ); затем была переиздана Научно-исследователь­
ским институтом литературы и искусства Коммунистической академии при
ЦИК СССР отдельной брошюрой в изд. «Советская литература» (М.,
19 3 4 , стр. 1 5 — 10 4 ).
.
2. Л е к ц и я
« С у д ь б ы р у с с к о й л и т е р а т у р ы » (стр. 76)
на­
печатана отдельным изданием Российским институтом истории искусств
(«Academia», 19 2 5 , стр 1 — 54).
3 С т а т ь я «О н а с л е д с т в е к л а с с и к о в » (стр. 10 4 ) впервые н а­
печатана в журнале «Русский язык в советской школе» (19 3 0 , кнкга 3,
стр. 1 5 - 2 3 ) .
4. С т а т ь я « А л е к с а н д р С е р г е е в и( ч Пу шк и . н » (стр. 11!?^
была впервые напечатана в качестве вступительной статьи к полному соб­
ранию сочинений Пушкина в шести томах, вышедшему в виде приложе­
ния к журналу «Красная нива» за 1 9 3 0 год под общей редакцией
Д. Бедного, А . В. Луначарского, П. Н.
Сакулина, В. И. Соловьева,
ri Е Щеголева. Затем перепечатана в последующих изданиях Пушкина
Г И Х Л а (19 3 1
19 3 2 , 1 9 3 3 и 1 9 3 5 гг.). Варианты незначительны.
Часть этой статьи (главы I 1 - V . стр. 8 - 3 7 , « в д . «Кр. н и в ы » ) перепечатана
в сборнике «Искуссшо и литература в
(«Русская дооктябрьская литература», изд. «Мир», 1 9 3 1 . стр. 1 0 2
)■
В данном издании воспроизводим текст этой статьи из издания полного
собрания сочинений Пушкина 1 9 3 5 года (Гослитиздат).
5 Речь « А С. Г р и б о е д о в . К столетию со дня смерти» (стр. 16 0 )
напечатана по стенограмме в журнале «Русский язык в советской школе»
П 9 2 9 книга 1 стр. 26— 36). (Опечатки, встречающиеся в напечатанном
в журнале т е к с ’т а , здесь исправлены.) В не вошедшем в этот - м очерке .
Г р и б о е д о в е - «Автор еще живых героев»
(Огонек». 19 2 9 .
6 (3 0 6 ).
1 0 февраля) А . В. Луначарский еще точнее определяет социальное место

ч

4SI

етого писателя: «Грибоедов жил в ту эпоху, когда литературой аанимались вполне обеспеченные другими источниками дохода дворяне, гордив­
шиеся тем, что в литературе видят лишь отдохновенне, в свовх произве­
дениях
лишь плоды весьма благородного и возвышенного дилетантизма.
Пушкин гордился своим дворянством и презрительно относился к только
что начавшемуся проявляться типу писателей и журналистов из разно­
чинцев, откровенно живущему своим пером. М еж ду тем Пушкин был уже
переходным типом, он в значительной мере и сам жил литературным за ­
работком, и отношение его к собственному положению было двойствен­
ным и ироническим. Гордясь своей принадлежностью к дворянству, Пуш­
кин в то же время любил подчеркивать и свое «мещанство», чувствуя,
•;то по социальному своему положению он скорее деклассированный отгфыск «великого сословия» и что свою огромную славу он приобрел со­
вершенно независимо от своего барства.
Грибоедов был в гораздо меньшей степени профессионалом, по пре­
имуществу барином и большим чиновником; даже, пожалуй, сановником
Грибоедов остался до конца своей жизни. Однако, ни в каком случае не
относился Грибоедов к своей литературной деятельности как к дилетан­
тизму в том смысле, что занятие это практиковалось им между прочим и
поверхностно. Наоборот, Грибоедов чувствовал, что литературной своей
работой он выполняет какую-то большую историческую миссию. Он вно­
сил в это дело не только исключительную любовь художника, много
старания, страстей и страдания, но и какой-то особенный пафос, вытекав­
ший из сознания выполняемого общественного долга.
Само собой разумеется, что Грибоедов, как и вся блестящая плеяда
дворянских писателей, косвеннее, чем Пушкин, но все же определялся
именно деклассированием дворянства. Начался уже тот гигантский про­
ц есс. которого колоссальным и последним представителем окажется Т о л ­
стой. Недаром Ленин, определяя корни художественного гения Толстого
н всего его учения, указывает на то, что величие Толстого определяется
огромной значительностью процесса, отразившегося в его творчестве,
процесса «линяния» России, перерождения ее под давлением капитализма.
Но уже во времена Александра I и Николая I процесс этот начался.
Если часть дворянства становилась определенно на западнические по­
зиции и занимала всевозможные посты от умеренного западничества, же­
лания йемного европеизировать свою родину, до чаадаевского отчаянного
Пессимизма перед Россией, побудившего правительство объявить его су­
масшедшим, и. наконец, до проведения республиканских выводов крайне­
го левого фланга декабристов, то все это совершилось именно вследствие
лроц^са, глубоко втянувшего дворянство в заботы об улучшении своего
хозяйства с точки зрения товарного хлеба, с точки зрения экспорта.
Лальнейшее пребывание в состоянии азиатской бесформенности станови­
лось с точки зрения самого правящего класса нестерпимым после напо­
леоновских войн. Отсюда либеральные и даже радикальные устремления
дворянства. Но новые условия, новая форма организационной работы
«е легко давались чванному и напыщенному дворянству. Многие откро-

492

BtHHO и цепко держались за азиатчину, в том числе аа крепостное право,
чувствуя, что к новым формам жизни им не приспособиться. Другие,
смягчая ляцо старой России, в которой так привольно жилось магнатам и
средним помещикам, идеализировали ее и ожесточенно выступали против
Запада, подчас довольно метко показывая за «светлым ликом» Европы
рожу наступающего капитализма. На этой почве развивались всякие виды
славянофильства, одним концом своим упиравшиеся в самые черносотен­
ные формы, а другим готовившиеся породить народничество и бакунизм.
Грибоедов, гениальный по своим дарованиям, стоял на интересном ру­
беже этих дворянских делений».
6. Статья «М. Ю. Лермонтов» (стр. 17 5 ) напечатана в газете «Ком­
сомольская правда» за 1 9 2 6 год, в № 1 2 9 от 6 июня, 1 3 4 от 13 июня
и 1 4 0 от 20 июня.
7. Статья «Н. В. Г о г о л ь » (стр. 18 9 ) впервые напечатана в журнале
«Красная нива» за* 19 2 4 год, в № 12 от 23 марта, стр. 2 8 4 — 286, с
портретом ГогоАЯ и. рисунками фон Мюллера; затем перепечатана в
сборнике статей «Литературные силуэты» (2-е изд., 19 2 5 ). Текст для
этого издания был выправлен автором,— воспроизводим этот текст здесь.
Затем с большими сокращениями статья была перепечатана в изд. «Ли­
тературно-критическая библиотека. Н. В. Гоголь» (составили В. Голубков,
Н. Горностаев, Б. Лукьяновский, В. Сахаров; ГИЗ, 19 3 0 , стр. 1 8 4 19 3 )
и в сборнике «Ревизор» Н. Гоголя (составил Н. Л . Бродскии; ГИЗ.
1930, стр. 2 0 5 - 2 1 2 ) .
В. Лекция « Л и т е р а т у р а ш е с т и д е с я т ы х г о д о в » (стр.
впервые напечатана в журнале «Литературный критик» (1 9 3 6 , книга 2,
стр. 9 — 4 1).
9. Статья « Н е к р а с о в и м е с т о п о э т а в ж и з н и » (стр. 2 3 4 ) на­
печатана в журнале «Революция и культура» (1 9 2 8 , книга 1. стр. 55— 6 1).
В статье указывается на М. О. Гершензона, представителя буржуазного
г.ушкиноведения. сторонника «интуитивного» познания художественного
творчества, посвятившего специальную статью «Памятнику» Пушкина в
своем сборнике статей «Мудрость Пушкина» (Книгоиздательство писате­
лей в Москве, М.. 1 9 1 9 ) . «Крупный писатель современности», утверждав­
ший. что «Памятник» Пушкина представляет пародию на «Памятник»
Державина — В. В. Вересаев, высказавший это мнение в статье «Пушкин
и пол»за искусства», напечатанной в сборнике его статей «В д в у- пданах» (Статьи о Пушкине, изд. «Недра», М., 19 2 9 , стр. 1 1 6 —1 1 7 ).
1 0 Статья « R Г. Ч е р н ы ш е в с к и й к а к п и с а т е л ь » (стр. 2 4 3 )
впервые была напечатана в журнале «Вестник коммуннстической акаде„ т , (1 9 2 8 , книга 3 0 (6), стр. 1 7 - 4 0 ) . В основу статьи, как указал
автор в примечании к статье, «положена речь на торжественном заседа­
нии по случаю столетия со дня рождения Чернышевского». Затем перелечатаиа в однотомнике «Н. Г. Чернышевский» (Избр. сочинения. Эсте­
тик. и критика. ГИ Х Л , 19 3 4 , стр. 5 - 2 3 ) .
1 1 . Статья . Р о м а н ы Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к о г о »

(стр. 2 7 0 ) нале-

4Э.Ч

чатан^а в виде

предисловия

к пятому

тому

«Избранных

произведении

М
Л
(изд. под ред, А . В. Луначарского, Соцэ кгнз,
I — Л ., 19 3 2 ,
стр. 5— 18 ), где даны тексты романов Н. Г. Черньпиевского «Что делать?» и «Пролог».

с

12.
Лекция «IV! Е.
а А т ы к о в-Щ е д р и н» (стр. 2 8 7 ) напечатана была
8 «Правде» за 1 9 2 6 год в Кя 2 2 ( 3 2 5 1 ) от 2 8 января.
1:». Статья « Д о с т о е в с к и й к а к м ы с л и т е л ь и х у д о ж н и к .
„

напечатана в виде предисловия к однотомнику «Ф . М. Достосв-

с ^ Г V Ф x ’l V r П
А - В* Луначарского. Г И Х Л 1 9 3 1 .
р. V -h Л 1 V и т м е т и м близость некоторых глав этой статьи с речью
«Достоевский как художник и мыслитель», впервые напечатанной в ж ур­
нале «Красная новь» ( 1 9 2 1 . книга 4. стр. 2 0 4 - 2 1 2 ) и со статьей «О
многогоАосности Достоевского». Так глава IV этой статьи, трактующая
с патриотизме Достоевского, представляет повторение того, что сказано
по этому вопросу в статье «Достоевский как мыслитель и художник»;
правда.^последний абзац в этой главе, содержащий вывод автора и говорящии о строительстве в С СС Р, представляет совершенно иное, чем
было в названной речи о Достоевском, произнесенной в 1 9 2 1 году. З аи м ­
ствовано и^ названной речи о Достоевском и то, что составляет в этой
статье ее главу V . где автор повторил свой анализ наблюдения над
Достоевским художником-лнриком. Из статьи «О «многоголосностн» Д о ­
стоевского» взяты рассуждения о физиологических корнях болезни (эпи­
лепсии) Достоевского, о православии и социальной роли православия в
условиях русской действительности и об отношении к нему Достоевского.
Гоголя и Л . Толстого. Однако, в основном эта статья представляет са­
мостоятельный и с новых сторон освещающий творческий облик До•стоевского этюд, написанный А . В. Луначарским к моменту пятидесяти­
летнего со дня смерти писателя юбилея. Печатаем текст из названного
однотомника «ф . М. Достоевский» полностью, за изъятием двух предпо­
следних абзацев, в которых автор характеризует подбор произведений
писателя в этом издании и принципы комментирования их в таком издании.
14. С т а т ь я « 0 '« м Ц о г о г о л о с н о с т и » 'Д о с т о е в с к о г о»'(стр 3 1 2 )
напечатана была в журнале «Новый мир» ( 1 9 2 9 . книга 10, стр. 1 9 5 — 2 0 9 ).
Книга М. М. Бахтина вышла в изд. «Прибой» (Л.. 1 9 2 8 . стр. 2 4 3 )
15. Статья
«Толстой
и
Маркс»
(стр. 3 3 5 ) впервые ’ была
>»апечатана отдельным изданием по стенограмме Российским институтом
истории искусств (Ленинград.«Academ ia», 1 9 2 4 . стр 4 9 ) ; затем переиздана в юбилейном сборнике статей А . В. Луначарского «О Тол'стом» (ГИ З.
стр. 5 52). Текст для этого издания был пересмотрен
автором и исправлен; сделанные автором улучшения (например, исправ­
лена фамилия писателя А м иэля вместо явно ошибочной А лек сля в пер­
вом и кании ) и небольшие исправления внесены в печатаемый здесь
эта вошла в юбилейный литературно-критический сборник
1Q7A
редакцией В. М. Фриче (ГИ З. М . - Л . .
Z6, стр. 3 2 7 — 3 5 8 ) ; затем перепечатана в сборнике «Л . Н. Толстой»
1 иблиотека писателей для школ и юношества под ред. Е. Ф . Никитиной.

494

Классики в марксистском освещении. Изд. «11икитинские субботники»,
М., 1930, стр. 163— 19 0 ). Указано в примечании редакцией издания, что
'Она перепечатывает текст этой статьи из издания «Academia» (Л., 19 2 4 ),
взяв центральную часть статьи со стр. 14 — 36, начиная со слов; «Не
напрасно называют Толстого пророком» и кончая: «так заканчивается
круг... толстовских идей, родственных идеям Руссо, Карлейля, Ляо-цаы,
Будды и всех мыслителей, которые знаменовали собою подобные моменты
культурного развития, каждый в своей стране, в свою эпоху».
Данная статья представляет значительно переработанную ранее напи­
санную и напечатанную статью «Смерть Толстого и Молодая Европа»,
появившуюся в журнале «Новая жизнь» ( 1 9 1 1 , книга 2, стр. 2 1 4 2 37 )
Некоторые основные положения этой ранней статьи вошли в печатаемую
здесь: именно разбор общих и отличительных черт марксизма и толстовства,
сравнение Толстого с Ганди, с ветхозаветными пророками и т. п.
16. Лекция «О т в о р ч е с т в е Т о л с т о г о » (стр, 360) первоначально
была напечатана в газете «Комсомольская правда» за 1 9 2 6 год в № 2 9 9
(4 8 2 ) от 25 декабря (первая статья, составляющая первую главу), за
1 9 2 7 год в № 1 (487) от i1 января (вторая глава), в № 7 (493) от
9 января (третья глава), в № 13 (499) от 16 января (четвертая глава),
но под другим, чем здесь, названием: «Лев Толстой». Затем перепечата­
на без изменений в виде предисловия к полному собранию художествен­
ных произведений Л . Н. Толстого, вышедшему под редакцией проф.
И И. Гливенко и проф. М. А . Цявловского в качестве приложения к
журналу «Огон,ек» .за 1 9 2 8 год (ГИЗ. М ._ Л „ 19 2 8 . стр. 3-^ 2 0) п м тем
же названном, что здесь. Затем перепечатаяа без измелений в сборяике статей А . В. Луначарского «О Толстом» (ГИЗ, М.— Л., 19 2 8 , стр. 8 9 1 )
пол тем же названием, что здесь. В предисловии к названному сборнику
А. В. Луначарский сообщает, что это предисловие «представляет собою
стенограмму части лекции о Толстом, прочитанной им в Свердловском
университете в 1 9 2 6 году». В настоящее время этот курс лекции
А . В. Луначарского по истории русской литературы X I X века в полном
виде и в стенографических записях хранится в Институте Маркса,
Энгельса, Ленина (И М ЭЛ).
17.
Статья « Ч е х о в и е г о п р о и з в е д е н и я к а к о б щ е с т в е н ­
н о е я в л е н и е » (стр. 3 79) напечатана в виде предисловия к первому
тому собрания сочинений А . П. Чехова (приложение к журналу «Огонек»
за 1 9 2 9 год). Затем перепечатана при первом томе полного собрания
сочинений А . П. Чехова под редакцией А . В. Луначарского и С. Д. Балухатого (ГИ З, 1M .-JV., 19 3 0 , стр. 3— 2 0). Затем эта статья с сокра­
щениями и перестановкой абзацев перепечатана в виде отдельной статьи
под названием «Чехов. К двадцатипятилетию со дня смерти» в журнале
« 30 дней» (19 2 9 ,
книга 7, стр 1 4 — 17). Текст
сопровожден здесь
портретом Чехова и факсимиле двух писем Чехова к В. А . Гиля­
ровскому и карикатурой из «Осколков» по поводу ^ постановки «Чай­
ки . Кроме того, большая часть второй главы этой статьи, начиная

с пятого от начала статьи абзаца («Чехов, конечно, в высокой степени
надоминает Гоголя...») и до конца, предстаяляет собой сокращение вто­
рой половины другой статьи: «Чем может быть Чехов д ля нас». Ввиду
того, что данная статья дополняет предыдущую, освещая подробнее интерес«ую проблему с м е х а в творчестве Чехова, мы перепечатываем две
главы этой статьи. Первую же главу опускаем совсем, по той причине,
что в ней автор говорит о характере этого издания сочинений Чехова,
о согласии своем с принципиальными положениями биографического
очерка о Чехове, составленного Вл. М. Фриче и напечатанного вслед э»
предисловием А . В. Луначарского в том же томе этого издания сочине­
ний А . П. Чехова,
18 . Статья « А л е к с а н д р Б л о к» (стр. 3 9 0 ) напечатана в виде преди­
словия к первому тому « А . Блок» (Собр. соч. Стихотворения, книга пер­
вая, 1 8 9 8 — 19 0 4 . Изд. «Из-ва писателей в Ленинграде», Л ., 1 9 3 2 ,
стр. 1 4 — 5 5 ). В статье упомянуты следующие работы: биографический
очерк М. Бекетовой^—^« А . Блок» (изд. «Алконост», II, 1 9 3 3 стр. 3 0 6 )
и статья Д. Д. Благого « А . Блок и А п. Григорьев», в настоящее время
перепечатанная в недавно вышедшем сборнике его статей «Три века»
(Из истории русской поэзии X V III, X I X и X X веков. «Советская ли­
тература», М., 19 3 3 , стр. 2 6 9 — 3 0 0 ).
19. Статья « Б р ю с о в и р е в о л ю ц и я » (стр. 4 2 4 ) первоначально была
напечатана в журнале «Печать и революция» ( 1 9 2 4 , книга 6, стр. 1 — 3 );
с несущественными исправлениями автора, улучшающими текст; темст
этого издания печатается здесь.
2 0 . Речь «В л. М а я к о в с к и й — н о в а т о р ) » (стр. 4 3 9 ) (напечата­
на в журнале «Литература и искусство» ( 1 9 3 1 , книга 5— 6, стр. 3— 1 1 ) ,
2 1 . Вступительное слово «М. Г о р ь к и й — х у д о ж н и к » (стр. 4 5 4 )
напечатано было в журнале «Литература и искусство» ( 1 9 3 1 , книга 4,
стр. 3— 17).
«Оговорки» И. М. Н у с и н о в а в отношении М. Горького содержатся
в его докладе на диспуте о Горьком, организованном в Комакадемии
22 октября 1 9 2 7 года и напечатанном в «Вестнике Комакадемии» ( 1 9 2 7 ,
24, стр. 2 4 9 — 2 5 5 ) под названием «О т класса к классу».
22. Статья « Г о р ь к и й . К сорокалетнему юбилею» (стр. 4 7 6 ) напеча­
тана в «Известиях» за 1 9 3 2 год в № 2 6 2 (4 8 3 2 ) от 21 сентября.

ИМЕННОЙ И ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
А
Авенариус, Р.— 11. 14 '
Аверченко, А . Т.— 33
Аксаков, С. Т.— 38
Александр I — 86, 116 , 122,
1 31, 133, 16 2 , 17 5 , 4 9 2
Александр II — 42, 197, 199,
2 0 2 — 20 4 , 267
Александр III — 379, 4 0 6
Алексеев, Петр — 2 9 2
А-миэль — 349, 4 9 4
Амп, П.— 32
Андреевг Л . Н . - 6 4 , 3 10 , 328,
Анненков, П. В.— 291
Антонович, М. А .— 221
Апеллес — 19 3
«Аполлон» — 4 0 3
Аракчеев, А . А .— 4 1, 86, 122,
13 3 , 16 2 , 17 5 , 178, 2 9 0
Аристотель —^106
Аристофан — 167
Аррагон, Л .— 4 1 5
Арцыбашев. М. П.— 407

128,
200,

466

131,

Бабель, И. Э . - 1 0 1
Багу ЛИН, А . Я.— 425
Байрон, Дж.— 132, 133, 2 10 , 4 6 0
Бакунин, М, А .— 93, 1 1 8 , 206, 236,
362, 365, 392, 42 2 , 423, 493
Балухатый, С. Д.— 4 9 5
32

А. Луначарский

Бальзак, О.— 320, 3 2 1, 322
Бальмонт, К. Д.— 431
Барбюс, А .— 338, 4 1 5
Бардина, С. И.— 292
Батюшков, К. Н.— 18 8
Бах, С.— 431
Бахтин, М. М.— 3 1 2 — 334, 494
Бедный, Демьян — 293, 4 7 1 , 491
Безыменский, А . И. — 2 8 2
Бекетова, М. А .— 396, 403, 4 1 8 ,
496
Бекетовы — 395, 402, 406, 4 6 0
Белинский, В. Г.— 33, 34, 39, 40,
9 1, 93, 1 1 9 . 134, 152, 158, 162,
177, 18 7 , 194, 2 0 1 , 206, 208, 209,
2 1 1 , 224, 226, 227, 236, 243, 247.
249, 250, "^53, 265, 323, 324, 386,
388
Белый,
Андрей
102,
396,
398,
399, 404, 405
Бенкендорф, А . X .— 120, 13 6
Бкрон, Э.— 41
Благой, Д. Д.— 136, 4 0 5 ,^ 4 9 6
Благосветлов, Г. Е.—^217
Блок, А . А . - 3 9 0 - 4 2 3 , 460, 4 9 6
Блок, А , Л .— 394, 407
Боборыкин, П. Д.— 4 8 0
Богданов, А , А .— 14
Ботичелли — 1 4 7 -1 4 8 ,
Брамбеус,
барон (Сенковский, ' О.
И.) — 249
Бретон — 4,15
Бродский, Н. Л .— 49 3

497

Брюсов. В. Я.— 90. 1 4 9 — 15 2 . 4 2 4 438. 447, 488. 496
Брюсов. Я. К.— 4 2 5
Б удда Сидар-Гха — 3 5 1 , 35 2 , 495
Булгарин, Ф , В.— 1 4 0
Буташевич-Петрашевский,
М.
В.—
291
Бэм — 107
Бюхнер, Л .— 14

Вагнер, Р.— 3 5 0
Вайтлинг, В.— 4, 103
Васильев, И. И.—^145
Ввресаеа, В. В.— 97, 4 9 3
Верлэн, П.— 39 7 , 39 8 , 42 9 . 4 6 0
Верхарн, Эм.— 64, 4 3 1 - т 4 3 3
«Вестник Комакадемии» — 49 3 ,
496
»Вехи» — 4 0
Вилонов — 1 1 0
Вильгельм — 85
Висковатов, П. А .— 131
Витте, С. Ю.— 4 0 6
Вольтер. М. Ф .— 77. 84, 342, 363
Волынский, А . Л .— 1 4 8
Воровский,
В. В.— 62, 2 7 1 , 272.
27 5 , 4 6 2 , 4 6 5
Воронцов, м . С.— 13 2
Врубель, М. А .— 4 2 8
Вяземский, П. А .— 140,.» 158,
18 8

Ганди — 339, 346, 4 9 5
Гегель. Г. В.— 10, 11. 17, 4 1 , 45.
63, 7 1. 93, 104, 134, 138, 139,
24 4 , 324. 4 5 8
Гейден, П. А .— 43
Гейне, Г.— 63, 1 1 0
Гельвеций. К. А .— 342 '
Гельдерлин, Ф р.— 104
Гераклит— 10 6
Гергардт — 64
Герцен, А . И— 33, 3 4 , - 3 9 — 43» 63,
93. 1 1 8 — 120. 20 0 . 206, 207, 220,
226. 227. 236, 26 3 , 267. 269, 273,
3 6 1, 362, 364, 365, 392, 422, 4 2 3
49Й

Гершеыяон, М. О.— 2 3 5 , 4 9 3
Гсссе, Г.— 3 1 1
Гёте, В.— 6 3 , 77, 83 , 88, 89 , 107,
12 9 , 14 6 , 14 7 ,
1 6 5 , 19 3 , 2 5 0 , 2 8 7 .
318, 397, 430,
431, 460, 476, 485
Гиляровский, В. А .— 4 9 6
Гливенко, Ц. И.— 4 9 5
Гоголь, Н. В.— 6 . 4 0 , 4 1 , 4 6 , 6 4 , 90.
9 1 , 1 3 4 , 159,
16 2 , 16 8 , 17 2 , 17 4 ,
1 8 9 — 19 6 , 2 1 0 ,
2 5 0 , 3 0 0 . 3 0 1 . 324.
32 7 , 3 3 0 , 3 3 1 ,
3 8 4 , 385. 38 6 , 388,
3 8 9 , 4 9 3 , 49 4 , 4 9 6
Голубков, В. В.— 493
Гольбах, П.— '10 7 , 342
Гончаров, И. А .— 38. 39. 64, 2 0 1 ,
2 3 1 . 362. 4 8 0
Гораиий, К.— 2 7 4
Горностаев, Н. П.— 4 9 3
Горький. М.— 3, 4. 6. 6 1 , 6 2 . 97,
16 5 , 1 9 1 , 19 2 , 2 4 4 . 2 7 6 , 2 7 7 . 349,
369, 3 7 1 , 4 5 2 , 4 5 4 - ^ 9 0 , 4 9 6
Гофман, Э.— 19 1
Гредескул, Н. А —^44
Грибоедов, А . С.— 6, 46. 8 5 , 92.
1 5 9 - 1 7 4 , 27 7 . 4 9 1 - 4 9 3
Григорович, д . В.— 2 0 1
Григорьев, А . А — 4 0 5 , 4 9 6 ^
Гумилев, Н. С т.— 4 0 3 , 4 1 8
Гундольфнейт — 3 1 8
Гурвич, И. А .— 4 9
Гус, Иоанн — 3 7 4
Гучков. А , И.— 30

д
Даламбер. Ж.— 3 4 2
Данте. А .— 129. 3 0 7
Дарвин. Ч.— 4 2 5
Дациаро — 3 0 4
Деборин, А . М.— 11
Дебюсси— 1 9 1 . 4 3 0
Денике, Ю. П.— 3 6 9
Дспрео — 18 8
Державин, Г. Р.— 12 9 , 188, 2 35, 493
Дзержинский, Ф . Э.— 2 8 2
Дидро. Д.— 77, 8 4 , 3 4 2
Дмитриев. И. И.— 18 8

Добролюбов. Н. А .—4 2 . 46, 49.
148. 19 7 . 2 0 1 , 205. 208, 209.
2 13 . 2 1 7 . 2 18 . 222. 223, 226,
263. 283. 284, 294, 298. 461
Достоевский. Ф. М.— 9 1 , 134,
193. 19 6 . 2 8 1 , 2 9 5 — 334.
4 0 7 . 4 1 9 , 46 2 . 4 9 4
Достоевская. Л . Ф.— 297
Дреппер — 10 5
Дубасов, Ф. В.— 43
Дурново. П. Н.— 14 0 6 *

118 ,
2 12 .
244.
194,
386,

Екатерина П — 79, 84, 85. 122, 130,
162
Есенин, С. А .— 241
Ж
Желябов, А , И.— 2 1 5
Жорж-Занд — 2 9 0
Жуковский, В. А.— 87,
158, 18 8
Журден —‘ 443

,
129,

134,

t

3

,

«Звезда» — 32
Златовратский, Н. Н.— 50, 362
Золя, Эм.— 63
И
Иванов, В. И.— 423, 432
Иванов-Разумннк, Р. В.— 4 1 4
«Известия» —' 4 9 6
Изгоев, А . С,— 44
Измаильская, В. Д.— 407
Ильина, А .— 402
И М ЭЛ — 495
Инзов, И. Н.— 132
Иоанн IV — 111
Ипполит, И. (Ситковскиб, И. К.)
270, 272

t

К
Кавелин, К. Д.— 38, 42
Каменский, А н .— 4 1 0

Каменский,

Н.

(Плеханов,

Г. В.) —

20
Кант, Им.— Н , 19, 63, 260, 280,
400
Капнист. В. В.-г- 18 8
Каракозов, Д. В.— 197, 204, 205,
226
Карамзин, Н, М .— 86, 158, 18 8
Карлейль, Т.— 3 43, 352, 495
КарониН'Петропавловский,
Н.
Е.—
452
Катенин, П.' А .— 135
Катилина, Л . С.— 4 1 6
Катков. М. Н — 204
'
Каус — 3 1 5 , 3 16 , 3 18 , 323
« C la r t e » — 4 1 5
«Кнехт Рупрехт» —^111
«Колокол» — 42, 267, 2 6 8
«Коммунистический
манифест» —69,
218
«Комсомольская правда» —» 4 9 3 , ^495
Конфуций — 3 4 8
Короленко, В. Г.— ^4, 19 1, 457, 467
«Красная нива»—^491, 493
<*Красная новь» — 4 9 4
Кропоткин, П. А .— 223
Крупская, Н. К.— 46, 47, 63, 64, 263
Крылов, И. А .— 46, 85, 86
Крэг, Гордон — 3 1 8
Курбский, А .—^1 1 1
Кювье, 1^.— 456, 457

Лавров, П. Л .— 2 8 0
Лао-цзы — 352, 495
Леконт де Лиль — 4 3 0
Леонов, Л , М.— 101
Ленин. В. И.— 3, 4, 7— 75, 98. 100,
106, 10 7 , 112 , 1 1 5 — 1 1 8 , 127, 147.
156, 15 8 , 1 7 1 , 178, 209; 2 1 1 , 2 1 5 ,
2 17 , 2 5 7 ,2 6 1 , 263, 264, 2 6 6 — 268,
273, 2 83, 294, 296, 3 1 1 , 336, 339,
360, 3 6 1 . 3 6 5 — 3 70, 378, 4 1 7 , 4 1 9 ,
444, 454, 4 5 6 —460, 46 2 , 4 6 9 4 7 1. 474, 4 7 7 - 4 7 9 , 4 8 9 , 4 9 1, 492,
495

i
»
^

Лермонтов, М. Ю.— 4, 63, 86, 9 0 ,
12 0 ,
13 5 ,
14 5 , 15 2 ,
17 5 -18 8 ,
19 6 , 2 2 2 , 2 2 4 , 27 7 . 4 0 6 , 4 4 6 ,
493
Леру, п.— 437
Лесков, Н. С.— 38
Лессинг, Г.— 8 8
Л идваль — 45
«Литература и искусство» — 4 9 6
«Литература и марксизм» — 2 7 0
«Литературная газета» 1 8 3 0 года —
188
«Литературная Энциклопедия» — 4 9 1
лЛитературный критик» — 4 9 3
Ломоносов, М. В.— 79, 14 0 , 4 4 5
Лондон, Дж.— 64, 4 3 7
Лорис-Меликов, М. Т .— 3 0 4
Лукьяновский, Б. Е.— 4 9 3

V

М
М акдональд, Р,— 3 3 6
Маркевич, * Б. М.— 38
Карл Маркс — 4, 9, 1 1 — 13, |5, 17,
1 9 — 2 1 , 2 3 — 26,* 34, 45, 62, 7 1 ,8 9 ,
10 0 , 1 0 3 — 106, 1 1 0 , 1 1 3 , 14 8 , 149,
15 6 , 15 8 ,
17 4 , 193, 20 9 , 2 1 3 , 2 16 ,
2 1 8 , 2 4 4 , 2 6 0 , 2 7 3 , 299, 320,
3 3 5 — 359,
368, 369, 4 0 1 , 42 3 , 4 5 1 ,
4 5 6 , 457;^4 5 9 , 4 6 4 ,
4 6 9 , 4^0, 494,
495
Мартов, Л .— 4 6
Маслов, В.— 185
Мах, Э.— 1 1 , 14, 15
.
Маяковский, В. В.— 64, 100, 1 0 1 ,
28 2 , 4 3 9 — 45 3 , 4 7 1 , 4 9 6
Мейерхольд, В. Э.— 17 3 , 17 4
Менделеева, Л . Д.— 4 0 3
Мфежковский, Д. С.— 4 1 8
Милюков, П. И.— 4 1 0
«Мир искусства» — 3 9 9
Михайлов, А . И.— 1 1 3 , 1 1 4
Михайлов, М. Л .—; 2 0 3
Михайловский, Н, К.— 20, 2 1, 48,
49, 325
Мицкевич, А .— 137, 305 ^
Млодецкий, И. О.— 304

500

М ольер, Ж. Б.— 1 8 8
Монэ, К.— 4 8 3
Мопассан, Г.— 1 5 7
Морозов, И. А . — 4 2 5
«Московские ведомости» — 2 0 4
Моцарт, В. А .— 1 4 1 - 1 4 2 , 4 2 8
Муравьев-вешатель,
М,
Н.— 2 0 4 ,
284, 325
«М ысль» — 52
Мюллер, фон — 4 9 3
Н
Надеждин, Н. И.— 2 4 9
Маполеон I — 2 1 0 , 3 0 5 , 3 7 4 , 4 9 2
Наполеон III — 2 0 3
«Народная Воля» — 4 3
«Начало» — 1 9 3
«Наши достижения» — 4 8 8
«Наш* путь» — 52
Некрасов, Н. А .— 43 , 4 4 , 56, 6 3 ,
'
14 8 ,
19 6 , 2 0 1 , 2 3 4 - 1 4 2 ,
271,
2 8 9 , 2 9 2 , 32 5 , 3 6 6 , 4 0 6 , 4 2 5 , 4 2 8 ,
431, 446, 493
Некрасов, Л . С. (отец поэта Некра­
сова) — 2 3 6
Никитина, Е. Ф .— 4 9 5
Николай 1 — 89, 12 0 , 1 3 1 , 13 4 . --Зб,
14 0 , 17 6 , 17 7 , 18 5 , 18 6 , 19 7 , :^ 4 ,
492
Николай I I — 1 9 8
Ницше. Ф р.— 2 9 8 . 3 9 9
Новалис — 3 9 5
«Новая жизнь» •— 4 9 5
*‘5 *'
Новиков, Н И.— 8 5
'
«Новый мир» — 4 9 4
Нусинов, И. М.— 45 6 , 4 9 6
О
Огар'ев, Н. П.— 9 3
«О гонек»— 4 9 1 , 4 9 5
Ольминский, М. С.— 2 8 7
Онамокрит— 105
Опекушин, А . М.— 1 5 8
Островский, А . Н — 15 9 ,

201
«Отечественные

'•

,
16 6 ,

*4.

записки» — 2 9 2

171,

п
1 1антелеев, Л . Ф .— 292
Переверзев, В, Ф .— .70, 90,
101,
192, 278, 457, 4 8 0
Перовская, С. Л .— 231
Пестель. П. И.— 92. 12 2 , 2 0 6
Петрашевскнн, см. Буташевич-Петрашевскин, М. В.
Петр 1 — 12 1, 122, 138, 139, 162,
199, 305
«Печать и революция» — 496
Писарев. Д. И.— 63, 148, 203, 205,
208. 2 1 7 . 2 18 . 2 1 9 , 2 2 1 . 222,
223, 228, 2 5 1 .'2 9 0 . 425, 42 6 , 427.
432
Плетнев, В. Ф .— 27. 28
Плеханов. Г. В.— 11. 14, 23. 24, 30,
50. 5 1. 62. 107. 10 8 — 1 1 1 , 14 1.
209. 24 7 . 24 8 . 253, 270. 2 7 1 . 272.
2 7 6 - 2 7 9 . 462
Поза, маркиз — 4 0 0
Победоносцев. К. П.— 204, 392, 4 0 6
Покровский. М. Н.— 257
Полевой. Н. А — 140, 249, 250
Поленц. В.— 64
-Полярная звезда» — 42
1 юмяловский, Н. Г. — 64
«П равда»— 27, 253, 4 9 4
«Пролетарий» — 52
Прудои П. Ж.— 21
П. гачев, Е. И.— 220, 2 2 6
’^уг'чшкевич, В. М.— 30
П ’jjKiH. А . С.— 3. 4. 6. 63. 85— 90,
92, lOI, 1 1 5 — 15 9 , 161,' 1 6 2 ,. 167,
16 8 , 173, 175, 176, 177. 18 5 — 189.
195, 196. 2 0 1 , 2 1 2 , 2 13 , 2 1 7 , 234,
235, 23 7 , 24 0 , 250, 289. 305, 406,
4^7, 4 1 4 , 428, 429, 4 3 1, 446, 4 9 1,
492, 4 9 3

Ради 4;ев, А . Н.— 85. 19 6
Радченко, С, И.— 63
Разин, Ст.— 42^
Расин. Ж . - 18 8

Рафаэль, С.— 147
Рескин, *Дж.— 14 8
Революция и культура» — 493
«Р еч ь»—^412
Ржевский, М.— 196
Де Ривейра. П.— 337, 338
Робеспьер, М.— 84
Роллан, Р.— 337, 338, 4 8 9
Романовы — 131
Ромул и Р е м — 41
Ростовцев, Я. И.— 20 0
«Русское слово» — 202, 203, 2 1 7
«Русский язык в сов. школе» — 491
Руссо, Ж.-Ж.— 84, 342, 343. 352,
362, 363, 364, 495
Рюрик — 183, 184

Сакулин, П. Н— 424, 425, 491
Салтыков, • К. М.— 293
'Сахаров, В.— 493
Свердлов, Я. М.— 197
Сейфуллина, Л .— 101
Сен-Симон, К. А .— 93, ■’120, 206, 2 9 0
Серно-Соловьевич, Н. А .—>42, 203
Сераковский, С. И.— 2 6 4
Скрябин, А . Н.— 3 9 9
Случевский, К. К.— 220. 2 2 1,
223
«Современник» — 1 4 1 ,
144,
201 —
203, 221
Соловьев, В. И.—>491
Соловьев, Вл. С.— 95, 347, 350, 356,
3 94, 398, 399, 4 0 3
Сологуб, в , А .— 291
Сологуб, Ф .— 17 2
_
«Социал-демократ» — 52
Сталин, И. В,— 1 0, 29, 30, 66, 7 5
Стеклов, Ю. М.— 2 7 0
Стендаль (Бейль, А .) — 147,
Степняк-Кравчинский, С. М.— 2 2 8
Столыпин, А . А .—^145.
Столыпин, П. А .— 43, 406,
4 10 ,
473
Страхов. Н. Н.—I 223
Струве, П. Б.— 22. 30, 44, 47. 193
Суворин, А . С.— 30 4 , 32 1, 385

501

Сухово-Кобмлин, А .
Сьес. Э. Ж.— 18 7

в.

16 0 ,

171

Фрейд.
Фриче.
38 3 ,
Фурье,

Танеев. С. И . - 4 3 0 . 4 3 1
Татаринова. Н. А — 4 6 1
Гимашев, А. Е.—^291
Товянский,— 3 0 5
Толстой. А . Н .—- 1 1 1 , 1 1 2
Толстой. Л . Н.— 4, 5. 6. 33. 34.
47. 48 . 5 0 - 6 4 . 9 1 . 9 5 . 1 1 5 - , 1 2 0 ,
12 5 . 12 7 , 12 8 . 1 3 9 , 14 6 , 15 6 . 158,
196, 2 0 1 , 2 4 4 , 2 4 6 , 2 4 9 , 2 5 1 ,
26 5 . 2 6 6 , 2 7 1 , 27 2 . 2 7 3 . 2 9 6 , 2 9 7 ,
3 0 0 . 3 0 1 , 32 5 , 33 0 , 3 3 1 , 3 3 5 37 8 , 3 8 3 , 389.
392,
40 7 ,
422.
423, 462, 464, 465 — 467. 4 7 7 , 487, 494. 495
Толстой, д . А .—^204
« 3 0 дней» — 4 9 6
Трубецкой. С. П.— 12 2
Тургенев, А. И.— 14 5
Тургенев, И. С.— 39, 42, 46, 63, 64,
86, 1 1 0 , 2 0 1 , 2 0 4 , 2 1 0 , 2 1 9 — 233.
2 4 4 , 2 4 6 , 266. 2 7 1 . 27 2 . 27 4 . 284,
289. 2 9 1 - 2 9 3 . 40 0 . 4 0 7 . 4 6 1 , 4 8 3
Тынянов, Ю. Н.— 13 5
,
Тютчев, Ф. И.— 92, 2 7 4

Унковский, А . М.— 2 0 2
Унамуно. М.— 337
Успенский, Г. И.— 4 9 — 5 1 , 58, 98,
1 1 0 . 2 3 9 . 2 7 4 , 325, 362. 38 5 , 388,
389, 4 6 2 , 4 6 3
Уэллс, Г.— 4 3 7
Ф
Ф адеев, А . А — 271
Фальконэ, Э .— 1 3 8
Фейербах. Л .- ^ 1 2 , 14, 4 1 . 209. 2 4 4
Ф ет (Шеншин, А . А .) — 38, 39, 344
Фихте. И. Г.— 3 0 5
Флобер.
Г— 14 3 .
192.
193.
273
Фонвизин, Д. И.— 85, 171
Ф охт. К.—. 1 4

50 ‘^

3 .— 257
В. М . - 2 5 3 . 379, 380, 3 8 2 ,
494. 496
Ш - 9 3 . 20 6 . 2 9 0
X

Хемницер, И. И.— 18 8

U
Цвингли. У.— 3 7 4
Цеткин, К лара — 66, 69, 71
Цынговатов, А . Я.— 4 1 6
Цявловский, М. А .— 4 9 5

Чаадаев. П. Я.— 16 0 . 165, 4 9 2
Черкасовы — 3 9 4
Чернышевский. Н. Г.— 4. 30, 33. 39.
4 2 - 4 4 , 4 6 - 4 9 . 62 .
63. 10 7 ,
1 1 8 . 13 7 . 145.
148.
16 3 . 197.
2 0 1 — 20 5 ,
2 0 7 -2 18 ,
220, 222.
227.
240, 2 4 3 - 2 8 6 , 2 9 0 ,2 9 1 . 298.
3 1 0 . 3 2 4 . 332. 4 2 5 . 4 6 1 . 4 6 2 . 4 6 5 .
469. 479, 482, 493. 494
Чернышевская. О. С.—■2 6 4
Чехов, А . П.— 46. 64. 99 , 14 3 , 160.
166. 1 9 1 . 2 9 2 . 3 2 1 . 3 7 1 , 3 7 9 — 38 9 ,
46 7 , 4 9 5 , 4 9 6
Чуковский, к . и .— 4 1 8
Ш

Шекспир, В.— 94. 3 1 7 — 3 2 2
Шейдеман. Ф .— 4 6
Шелгунов, Н. В.— 2 1 1
Шеллер (Михайлов), А , К.— 2 1 7
Шеллинг, Ф .— 93, 2 4 4
Шенгели. Г. А .— 4 4 2 . 4 4 8 , 4 5 0
Шенье. А .— 1 3 2
Шеншин, А . А ., см. Ф е т — 3 4 4
Шестов. Л .— 9 6
Шиллер. Ф .— 77. 83. 88, 16 5 , 2 6 0
400
Шопен, ф р . _ 1 9 1
Шпенглер, О.— 3 9 9
Штейнер — 3 9 8

Шувалов. П. А .— 20 4 , 291
Шувалов. Ив. Ив— 1 4 0

щ
Щедркн, Н. (Салтыков. М. Е.)— 43,

Эзоп — 78
Энгельс. Фр.— 9, 10. И. 13. 1 4 , 1 8 .
20. 23, 24, 62, 71, 146, 1 71 , 26 0 ,
273, 42 6 , 45 6 , 4 5 7 , 4 9 5

44. 4 5 . 46. 49. 58. 64. 14 5 , 160,
171.194.204,229,236,251.274.
2 8 4 . 2 8 7 - 2 9 4 . 3 4 4 .'3 4 7 . 3 8 4 .3 8 5 ,
38 8 . 38 9 , 4 4 6 , 4 6 5 . 47 2 . 48 9 . 4 9 4
Щеголев, П; Е.— 4 9 1
Щепетев, А . — 4 4

Ю
Ю ш кею ,
ю Г 7

П
19

С -1 4

я
Языков, Н. М.— 1 8 6

491

СОДЕРЖАНИЕ
.
. . •
От Редактора
..........................
..............................................■
9
Ленин и литературоведение
. .
’ ’ . ‘
.......................
76
Судьбы русской литературы . •
’
’ ...................................104
О наследстве классиков . . . .
’ ] ......................................... 1 1 5 ^
А лександр Сергеевич Пушкин .
’ J ’ ............................. 159
А . С. Грибоедов ..............................
‘ .............................................. 17 5
М. Ю. Л е р м о н т о в ..........................
* * .....................................18 9
Н.^В. Г о г о л ь .......................................
‘
! ...................................19 7
Литература шестидесятых годов
С)ОЛ
Некрасов и место поэта в ж и зн и ...............................................•
У
Н. Г. Чернышевский как писатель
.......................................
Романы Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к о г о ...................................................
М. Е. Салтыков-Щ едрин
........................................................
•— Достоевский как мыслитель и х у д о ж н и к ...............................
^ О «многоголосности» Достоевского ...........................................

Толстой и М а р к с .............................................................................
О творчестве Толстого .
........................................................
Чехов и его произведенгА как общественное явление . . 379
Александр Блок . .
........................................................
Брюсов и р е в о л ю ц и я .....................................................................
Вл. Маяковский — н о в а т о р ............................................................
М. Горький — художник
............................................................
ч) Горький
.................................................. ! ! ! ‘
Примечания »
................. ...............................................................
Именной и предметный указатель • •
..................................

491

*' r
h'!j!/
пи'Ь
jif
1^|
‘Tf
»{f >H

'■":/Viii
liiUj

r .' ■■•;;

:!;л ’
.V

|;чЛ.

i •■•♦*W '..-i5vi> .;. ...V

.■'■•’ ■■■■'■'•

'■ ■

■i‘-

.:. ■■ ■■
\

'И? ■*»

1

'■
I...

' / / '

’

I s ia i
ir :!::
J!
fttti’
р т щ
p

i p

Й13
13й5;ц1»;!*й1

.t \

f

!г;(жий1

т ........

‘ypM.V
■ • ..

i

,.

1t*4

.>u, 1’:|Ш

if iis
liiis e i
Ui:' i iUh jjfiiftjf 'nj;i

iifJ'

iii^

: