А.М. Гуревич
РОМАНТИЗМ
В РУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ
С
А.М. Гуревич
РОМАНТИЗМ
В РУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ
Пособие
для учащихся
Москва «Просвещение» 1980
ББК 83.ЗР
ГУ5
Е. А. Маймин,
Н. А. Гуляев.
,	" '	* !-•’ •> i
1 I-	'	1
| t- С-мрС31йл.; ;; р
FVn e~H а>'игт’ы:—*• - .
доктор фнлоло^ич. наук, профессор,
доктор фнлологич. наук, профессор.
Гуревич А. М.
Г95 Романтизм в русской литературе: Пособие для учащих-
ся.— М.: Просвещение. 1980.—103 с.
В книге  увлекательно! н популярно* форме расе кавы метен об истоках н становлении
русского ромавтвзма как литературного ианравленнн. повлиявшего на весь ход рааввтнн на-
ше* художественно* литературы.
Используя нове*шве достижения науки о литературе, автор анализирует творчество
крувве*шпх руссиих пнсет«ле*-романтвнов. научаемых и школа.
60601 -508
103(03) -80
252- 80 4306020300
ББК 83.3Р
8Р
Издательство «Просвещениед 1980 г.
ОТ АВТОРА
Слова «романтик», «романтика», «романтический», «роман-
тично»* стали сейчас привычными, даже обыденными.
Романтику противопоставляют обычно житейской прозе,
тусклому, бесцветному существованию.,Мы говорим о романтике
борьбы за свободу и счастье людей, о романтике подвигов и
дерзновенных творческих открытий. Мы называем романтически-
ми величественные и яркие картины природы, прекрасные и
значительные события человеческой жизни, чистую, поэтическую
любовь. Романтика— непримиримый враг цинизма и обыватель-,
ского самодовольства, душевной холодности и нравственной пусто-
ты. Она, по словам Паустовского, «не дает нам успокоиться и
показывает всегда новые, сверкающие дали, иную жизнь, она
тревожит и заставляет страстно желать этой жизни».
Источник романтических переживаний, говорил великий рус-
ский критик Белинский, это «таииетвенная почва души и сердца,
откуда подымаются все неопределенные стремления к лучшему
и возвышенному, стараясь находить себе удовлетворение в идеа-
лах, творимых фантазиею». Действительно, романтические поры-
вы рождают в человеке могучий душевный подъем, ощущение
полноты и безграничного богатства жизни, они пробуждают в нем
чувство значительности и ценности собственной личности.
Романтические настроения и переживания издавна влекли к
себе поэтов, прозаиков, художников, находили воплощение в раз-
ных видах искусства. Особенно значительную, даже решающую
роль сыграли они в судьбе одного пз крупнейших художественных
направлений, которое и получило название романтизма.
Слова «романтик», «романтический», как видим, имеют в
русском языке несколько значений. Романтиком мы называем че-
ловека, склонного к романтике — к романтическим настроениям п
переживаниям. Романтиком, далее, назовем мы художника, вы-
ражающего эти настроения в своем творчестве. Наконец, роман-
тиком называют писателя, живописца, актера, композитора, при-
надлежащего к художественному направлению романтизма,
г
3
В предлагаемой учащимся книге речь пойдет о романтизме
как о направлении в искусстве, н прежде всего в литературе,
об основных особенностях н своеобразном пути романтизма в
России, о творчестве крупнейших русских писателей-романтиков
и их роли в романтическом движении.
Свою задачу автор видел в том, чтобы, опираясь на прой-
денный школьниками учебный материал, создать обобщающий,
целостный очерк развития романтизма в русской литературе,
который мог бы объединить, углубить н систематизировать
полученные ими знания об этом литературном направлении.
Он стремился также пробудить у юных читателей живой интерес
к романтическому искусству — яркой странице в истории оте-
чественной культуры.
Романтизму в целом и отдельный его представителям посвя-
щено, особенно в последние годы, множество специальных трудов.
Естественно, что и в нашей книге широко использованы дости-
жения современной филологической науки. Учащиеся встретят
здесь как общие идеи, так п отдельные наблюдения, примеры,
разборы художественных текстов, почерпнутые из работ наиболее
авторитетных ученых-литературоведов.
Книга обращена прежде всего к старшеклассникам, увлечен-
ным литературой, стремящимся расширить свой читательский
Кругозор.
Желающие углубить своп знания о романтизме найдут в
конце книги рекомендательный список литературы.
РОМАНТИЗМ КАК ЛИТЕРАТУРНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
Романтизм — одно из самых ярких и значительных направле-
ний в искусстве. Возникший первоначально в Германии и чуть
позднее в Англии, он получил затем широкое распространение
едва ли не во всех европейских странах и оказал огромное воз-
действие на мировую культуру. Он выдвинул множество талант-
ливых художников: поэтов и прозаиков, живописцев и скульпто-
ров, актеров, композиторов и музыкантов.
Всему миру известны имена величайших английских поэтов
Байрона и Шелли, исторического романиста Вальтера Скотта,
немецких романтиков Гофмана и Гейне, французского поэта,
драматурга, прозаика Гюго, крупнейшего польского поэта Мицке-
вича и пламенного венгерского романтика-революцпонера Петефи,
американского новеллиста и поэта Эдгара По, автора романа
из жизни индейцев Купера, замечательного датского сказочника
Андерсена и многих других.
Без преувеличения романтизм можно назвать революцией в
искусстве. И неудивительно: революционной была сама эпоха ро-
мантизма— с конца XV111 до середины XIX века. Не случайно
ее границы обозначают иногда датами двух велпкпх политических
взрывов: с 1793 по 1848 год. Это было время гигантских общест-
венных потрясений, когда распадался п рушился феодально-
средневековый мир и на его обломках возникал и утверждался
капиталистический строй; время буржуазных революций п
национально-освободительных войн; первых политических вы-
ступлений рабочего класса и закабаленного крестьянства. На ог-
ромном пространстве — от Пиренеев до берегов Невы — происхо-
дило нечто невиданное:
Металися смущенные народы;
И высились, н падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари.
(Пушкин)
Но не только бурными событиями и социальными потрясе-
ниями ознаменована та неспокойная, тревожная эпоха. Ее можно
5
назвать также временем великих разочарований н ожиданий
временем решительных, крутых перемен в сознании людей.
Великая французская революция 1789 года не оправдада
возлагавшихся на нее надежд. Она не разрешила основных
общественных противоречий, не принесла людям свободы и спра-
ведливости и не привела к построению на земле «царства разума»
которое предсказывали столь популярные в XVIII веке филосо-
фы-просветители. Возникшее в результате революции новое, бур-
жуазное общество выглядело немногим привлекательнее старого
феодального. Оно представлялось даже более прозаическим’
низменным, бесцветным, было основано на власти денег, на
расчете и корысти, оно оказалось, по выражению Ф. Энгельса
«злой, вызывающей горькое разочарование карикатурой на бле-
стящие обещания просветителей» *. Человек чувствовал себя в
нем одиноком и неприкаянным, выбитым из привычной колен
и еще не успевшим свыкнуться с новыми порядками, новыми
общественными отношениями. Он ощущал себя как бы на пере-
ломе, на грани двух жизненных укладов. «Все то, что было,
уже прошло. Все то, что будет, едцв-‘не наступило»,— точно
сформулировал это новое мироощущение французский писатель-
романтик А. Мюссе.’
Вера во всемогущество человеческого разума, характерная
для XVIII века, оказалась теперь подорванной. Мыслящим лю-
дям нового, XIX столетия дальнейшие пути общественного раз-
вития представлялись крайне неопределенными, туманными,
порой загадочными. И тем не менее они понимали: остановить
начавшееся обновление жнзнн уже невозможно; они чувствовали:
мир изменяется стремительно и бурно. Они ощущали себя словно
на палубе корабля, потерявшего управление и унесенного в откры-
тый океан.
В этих сложных условиях, в вихре новых идей, в столкно-
вении противоречивых настроений и возникает художественное
направление, получившее наименование романтизма. Писателей-
романтиков, говоря словами Александра Блока, отличает «жадное
стремление жпть удесятеренной жизнью», невиданная ранее
интенсивность и острота переживаний, сознание могущества и
свободы человеческого духа. Беспощадно требовательные к об-
ществу, лпчности, миру, они безудержны в своем отрицании
и в своих мечтах.
Характерной чертой романтизма является крайняя неудовле-
творенность действительностью, подчас полное разочарование в
ней, глубокое сомнение в том, что жизнь общества в целом
п даже жизнь отдельной личности может быть построена на
началах добра, разума, справедливости. «Оттого-то я теперь и
ценю так высоко мужественную мысль Байрона, — писал Гер-
цен.— Он видел, что выхода нет, и гордо высказал это».
‘Маркс К.. Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 193.
6
Другой полюс романтического миросозерцания — мечта о
полном обновлении, о коренном переустройстве мира и человека,
страстное стремление (наперекор логике, фактам, рассудку, ре-
альности!) к возвышенному идеалу, недостижимому, не всегда
ясному, ио властно подчиняющему себе душу художника. Про-
тиворечие между идеалом и действительностью (оно находило
выражение и в творчестве писателей, принадлежавших другим
литературным направлениям) достигает у романтиков невидан-
ной остроты, становится источником напряженных, трагических
переживаний. Вместе с Генрихом Гейне они могли бы сказать,
что «весь мир надорван, по самой середине» и «великая мировая
трещина» прошла через сердце позта.
И это двоемирие, т. е. сознание полярности идеала и действи-
тельности, ощущение разрыва, пропасти между ними, а с другой
стороны, жажда их воссоединения является важнейшей, опреде-
ляющей чертой романтического искусства.
При этом в творчестве одних писателей-романтиков (нередко
их называют романтиками пассивными или консервативными)
преобладала мысль о господстве в мпре каких-то высших, роковых
сил, недоступных разуму человека, неподвластных его воле, о
необходимости подчиняться судьбе. В творчестве других писа-
телей романтического направления преобладали настроения
борьбы и протеста против царящего в мпре зла. Отстаивая
право человеческой личности на свободу и независимость, они
горячо выступали против угнетения и произвола, против деспо-
тизма и социальной несправедливости. Их романтизм часто
называют романтизмом активным или революционным.
Однако же все без исключения романтики были едины в
своем отрицании существующего общества, царящих в нем расче-
та, пошлости, скуки. Главным своим врагом они считали благо-
разумного и самодовольного обывателя, человека с мертвой душой,
для которого смысл жизненного существования — в сытости и
наживе, покое и материальном благополучип.
Обличение буржуазного общества, духовной скудости и огра-
ниченности «людей плоти», которые, по выражению немецкого
поэта-романтика Новалиса, «живут лишь обыденным», стало
одной из постоянных тем романтического искусства, романти-
ческой литературы. Так, в фантастической повести Э. Т. А. Гоф-
мана «Крошка Цахес» создан зловещий образ маленького уродца
с тремя золотыми волосками на голове. Волоски эти — символ
всевластия денег в современном мире — обладают магическим
свойством. Они заставляют окружающих приписывать их вла-
дельцу несуществующие, мнимые достоинства: поэтический и
музыкальный талант, необыкновенную ученость, учтивые манеры
и даже государственный ум. Они привлекают к нему сердце
прекрасной девушки. Нечто подобное происходит и в сказке
Андерсена «Тень». Отделившись, от своего владельца — благо-
родного ученого, тень добивается богатства, знатности, власти.
7
низводит бывшего хозяина до положения собственной тени и
в конце концов убивает его. Мир сытых и богатых в изображении
датского сказочника предстает уродливым, противоестественным,
жестоким, несправедливым.
И все-таки не критику современного общества, не обличение
буржуазного образа жизни считали романтики главной задачей.
Свою цель видели они в том, чтобы вырвать читателя из тесного
и ограниченного житейского мирка, увлечь его как можно далее
от прозаической повседневности. Из душного болота повседнев-
ности они хотели бы вознестись вместе с ним в заоблачные
выси идеала, они воспевали и поэтизировали все необычное.
Само слово «романтизм» («романтическое») служило перво-
начально для обозначения чего-то необыкновенного — того, что
может встретиться лишь в романах, книгах, а не в реальной
действительности. Романтическая личность «живет не. в обыден-
ности, но создает свой собственный, выдуманный мир, построен-
ный по собственным законам», писал один из теоретиков и вождей
немецкого романтизма Фридрих Шлегель.
Романтиков властно влекли к себе фантастика, народные
предания, фольклор. Их манили дальние страны и минувшие
исторические эпохи, жизнь племен л народов, еще не тронутых
европейской цивилизацией, прекрасный и величественный мир
природы.
Влюбленные в природу, романтики проникновенно изображали
ее жизнь. Они нашли невиданные ранее художественные средства,
новые звуки и краски, чтобы передать красоту и величие этой
вольной стпхпп. Чарующие картины английской природы за-
печатлены в лирике У. Вордсворта, о котором Пушкин заметил:
«... вдали от суетного света природы он рисует идеал».
Обычно же романтики уносились на крыльях мечты еще даль-
ше — как в пространстве, так и во времени. Действие повестей
французского писателя Шдтобриана «Рене» и «Атала» происхо-
дит в диких лесах Северной Америки, среди индейцев; лирических
поэм Байрона — в странах Востока; многих романов В. Скотта
(в том числе — знаменитого «Айвенго») — в средние века, в
эпоху рыцарства. Рупны средневековых замков были излюблен-
ной темой жнвопнсцев-романтиков.
Мир народных поверий н легенд оживал в романтических
балладах — таких, как «Замок Смальгольм, или Иванов вечер»
В. Скотта, «Суд божий над епископом» английского поэта Р. Са-
утп, «Лесной царь» И. В. Гёте, «Рыцарь Тогенбург» Ф. Шиллера
(русскому читателю они знакомы по переводам Жуковского).
Широкую известность получило стихотворение Г. Гейне «Лоре-
лея» — поэтическая обработка старинной легенды о рейнской
русалке, своим чудесным пением завлекающей рыбаков и лодоч-
ников на гибельные для них скалы.
Излюбленные жанры романтической литературы — фантасти-
ческие повести и драмы, волшебные сказки, где действуют чу-.
8
десные силы, добрые и злые волшебники, а явь причудливо
переплетается с мечтой и сиом. Такова, например, сказочная
повесть Гофмана «Щелкун и мышиный царь», по мотивам кото-
рой написан балет Чайковского «Щелкунчик». Романтики не
только сами сочиняли сказки, они собирали и обрабатывали
народные сказочные сюжеты. Знаменитые немецкие сказочники
Гауфф и братья Гримм, как и датчанин Аидерсеи, тоже принадле-
жали к романтическому направлению.
Глубоко презирая тех, кто живет повседневными заботами
(это была, с их точки зрения, тупая, косная масса — «толпа»),
романтики интересовались людьми исключительными, личностя-
ми титаническими и могучими. Противопоставление «гения» и
«толпы» стало в литературе романтизма центральной темой.
Романтиков притягивали высшие сферы духа, прежде всего —
философия и искусство, а также виутреиияя жизнь личности — ее
мысли, чувства и переживания. Им впервые открылась сложность
и глубокая противоречивость виутреииего мира человека, богат-
ство и неисчерпаемое многообразие его душевной жизни. В ро-
мантической живописи широкое распространение получил жанр
психологического' портрета с характерным для него интересом
к неповторимой человеческой индивидуальности, стремлением
выразить напряженность духовной жизни «сыновей века», пере-
дать силу их страстей, тончайшие оттенки их чувств.
Романтические герои всегда в конфликте с обществом. Они —
изгиаииики, отщепенцы, скитальцы, странники. Одинокие, разо-
чарованные, нередко бросают они вызов несправедливым общест-
венным порядкам, устоявшимся формам жизни и -превращаются
в бунтарей, мятежников, протестантов. Скажем, бапроиовскому
Чайльд Гарольду вдруг «показалось мерзким все кругом: тюрь-
мою — родина, могилой — отчий дом».
Характерно, что недовольство жизнью байроиовского героя
не вызвано каким-либо конкретным поводом: неразделенной
любовью или неудачами в обществе, семейным конфликтом или
ссорой с друзьями. Жизнь сама по себе кажется ему ужасной.
Гонимый тоской и одиночеством, покидает он родные края и
отправляется странствовать по свету. Гарольд побывал в Испании
и Португалии, на Балканах, в Греции, в Италии, но нигде ие
мог исцелиться от своей тоски. Наоборот, его разочарование
только усилилось, стало более глубоким, всеобщим:
О наша жизнь! Ты во всемирном хоре
Фальшивый звук. Ты нам на рода в род
Завещанное праотцами горе.
Анчар гигантский, чей отравлен плод.
Земля — твой корень, крона — небосвод,
Струящий ливкп бед неисчислимых:
Смерть, голод, рабство, тысячи невзгод,
И зримых слез, и хуже — слез незримых,
Кипищих в глубине сердец неисцелимых.
(Перевод В. Левика)
9
Еще более ожесточены и решительны герои так называемых
«восточных поэм» Байрона («Гяур», «Абидосская невеста»
«Корсар» и др.). Главную цель своей жизни видят они в мести
обществу, которое они отвергли или которое их отвергло. Таков
например, предводитель пиратов Конрад в поэме «Корсар»’
Наделенный от природы многими достоинствами: сильной волен
умом, душевной чистотой, гордостью, он стал жертвой клеветы'
злобы и возненавидел людей.
К другому распространенному типу романтического героя
относятся чудаки, мечтатели, фантазеры, далекие от реальности
обитающие в царстве грез. Чаще всего это музыканты, художники
или поэты, бесконечно преданные искусству и тоже, разумеется
непонятые или отвергнутые обществом. Целая галерея таких
героев проходит перед нами в произведениях Гофмана. Это и
детски простодушный Перегрпнус Тис из повести «Повелитель
блох», и сумасброд-неудачник студент Ансельм («Золотой гор-
шок»), и гениальный безумец композитор Иоганн Крейслер,
живущий в мире гармонии и красоты («Крейслериана», «Жи-
тейские воззрения кота Мурра»).
Вообще, искусству романтики придавали исключительное зна-
чение и отводили особое место в обществе. Искусство в их
глазах было высшей формой человеческой деятельности, а ху-
дожник — мудрецом п пророком, силой своего гения прони-
кающим в тайные глубины жизни, недоступные простым смерт-
ным. По словам английского поэта В. Блейка, он умеет
В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мор — в зерне песка,
В едпной горсти — бесконечность
И небо — в чашечке цветка.
(Перевод С.' Маршака)
Только в искусстве, думали романтики, полностью раскры-
ваются творческие способности человека. И потому они пропове-
довали абсолютную свободу художника, горячо отстаивали его
независимость от власти, от невежественного суда тупой и пре-
зренной «толпы». В противоположность сторонникам одного из
предшествующих художественных направлений — классицизма,
стремившимся подчинить искусство незыблемым, строгим и обще-
обязательным правилам, романтики были убеждены, что вдохно-
вение и творчество не укладываются в заранее установленные
рамки, не могут быть ничем ограничены, а всякий настоящий ху-
дожник создает собственные правила.
В своих художественных произведениях — словно бы в на-
смешку над эстетическими теориями классицизма — романтики
смело смешивали высокое и низменное, трагическое и комическое,
фантастику и реальность. Они видоизменили и обновили старые
жанры, создали новые — такие, как исторический роман, лиро-
эпическая поэма, фантастическая повесть-сказка. Они открыли
10
бесценные сокровища народного искусства, сблизили литературу
с фольклором. Решительно изменили романтики представления
о драматическом искусстве, необычайно расширили возможности
поэзии, проложили новые пути в лирике.
Их творчество отличалось бурной эмоциональностью и напря-
женностью стиля, обилием музыкальных и живописных эффек-
тов, резкими контрастами, неудержимой стремительностью
поэтической речи. Если художественное произведение эпохи
классицизма можно сравнить с величественным, симметричным
н пропорциональным зданием, возведенным по строго продуман-
ному плану, то произведение романтического искусства кажется
возникшим стихийно — оно подобно потоку, бурному, стреми-
тельному и могучему.
Художественные открытия и завоевания романтизма подго-
товили почву для возникновения нового направления в искус-
стве — реализма, которому с середины XIX столетия принадле-
жит главная роль в мировой художественной культуре.
До сих пор мы говорили о романтизме в целом, о его общих
чертах. Действительно, в творчестве писателей-романтиков, жив-
ших в разных странах, разделенных подчас сотнями километров,
а нередко к тому же и несколькими десятилетиями, можно
обнаружить немало сходного. Но между ними существовали
также н серьезные различия, порожденные своеобразием общест-
венных условий, культуры и художественных традиций в каждой
стране, наконец, своеобразием личности отдельных писателей.
Богатой, разнообразной и во многом непохожей ' на своих
соседей была русская литература эпохи романтизма.
ОСОБЕННОСТИ РУССКОГО РОМАНТИЗМА
Романтизм, писал Белинский, был первым словом, огласив-
шим «пушкинский период» русской литературы — двадцатые
годы минувшего столетия. И хотя первые романтические произ-
ведения, первые опыты в романтическом духе появились в России
ранее, еще в самом начале XIX века, великий критик был прав:
именно в 1820-е годы романтизм стал главным событием литера-
турной жизни, литературной борьбы, центром оживленной и
шумной журнально-критической полемики.
Русский романтизм возник в иных условиях, нежели западно-
европейский. На Западе он был явлением послереволюционным
и выразил разочарование в результатах уже свершившихся пере-
мен, в новом, капиталистическом обществе. В России же он
сформировался в эпоху, когда стране еще только предстояло
вступить в полосу буржуазных преобразований! В нем сказалось
разочарование передовых русских людей в существующих само-
державно-крепостнических порядках, неясность их представлений
о путях исторического развития страны. С другой же стороны,
в русском романтизме выразилось начавшееся пробуждение
!1
общенациональных сил, стремительный рост общественного и
личного самосознания. Вполне естественно, что русский роман-
тизм во многом отличался от западноевропейского. Во-первых
романтические идеи, настроения и художественные формы пред!
ставлены в русской литературе как бы в смягченном варианте. ДЛя
их полного развития еще не было ни подходящей общественно-
исторической почвы, ни соответствующих культурных традиций
ни достаточного литературного опыта. Не прошло и ста лет, как
отечественная словесность двинулась по общеевропейскому пути
Во-вторых, стремительность движения русской литературы,
словно бы догонявшей ушедшие вперед западноевропейские
страны, обусловила некоторую неотчетливость, размытость границ
между возникавшими в ней художественными направлениями.
Романтизм не был исключением: он тесно соприкасался, времена-
ми как бы даже срастался сначала со своими предшественника-
ми — классицизмом и сентиментализмом, а затем с идущим
ему на смену критическим реализмом, был во многих случаях
трудноотличим от них. В творчестве русских романтиков пере-
крещивались разнородные литературные традиции, постоянно
возникали смешанные, переходные формы. Меньшая отчетливость,
выраженность основных признаков и свойств романтизма, более
тесная (по сравнению с Европой) связь с другими литературными
направлениями — таковы важнейшие отличительные черты ро-
мантического искусства в России.
Все сказанное не означает, конечно, что творческие дости-
жения русских романтиков менее значительны, нежели достиже-
ния европейских художников. С романтизмом связаны в русской
литературе имена величайших ее представителей — Пушкина,
Лермонтова п Гоголя, выдающихся лириков Баратынского и
Тютчева, таких ярких поэтических талантов, как Жуковский,
Батюшков, Языков. Как и на Западе, эпоха романтизма стала
блистательной страницей в истории всего русского искусства.
Она выдвинула замечательных живописцев Кипренского и Брюл-
лова, композиторов Алябьева и Верстовского, великого траги-
ческого актера Мочалова. Словом, и в России художественное
наследие романтизма было значительным, богатым, разнообраз-
ным.
В развитии русского романтизма различают обычно три глав-
ных периода.
1.	1801 — 1815 годы —период зарождения романтического
направления в России, первых опытов в романтическом роде.
В это время романтизм особенно тесно связан с классицизмом
и — главное — с сентиментализмом, внутри которого он, по сути
дела, и развивается. Родоначальниками русского романтизма
принято считать Жуковского и Батюшкова, оказавших огромное
воздействие на последующую русскую литературу и во многом
подготовивших появление величайшего русского поэта Пушкина.
2.	1816—1825 годы — время интенсивного развития роман-
12
тизма, все большего его отмежевания от классицизма и сенти-
ментализма, время его решающих побед над ними. Романтизм
выступает теперь как самостоятельное направление и становится
центральным событием литературной жизни. Важнейшим явле-
нием этого периода стала литературная деятельность писателей-
декабристов, а также творчество ряда замечательных лириков:
Д. Давыдова, Вяземского, Языкова, Баратынского.' Но централь-
ной фигурой русского романтизма в ту пору был, конечно,
Пушкин — автор так называемых «южных» поэм и ряда роман-
тических стихотворений. Трагические событий 1825 года проводят
резкую грань между вторым и третьим периодами развития
романтизма в России.
3.	В третий, последекабрьский период (1826—1840 годы)
романтизм получает самое широкое распространение в русской
литературе. Он обретает новые черты, завоевывает новые жанры,
захватывает в свою орбиту все новых писателей. Романтические
настроения в это время значительно углубляются, и русские
романтики окончательно порывают с традициями классицизма
п сентиментализма. Они испытывают теперь воздействие со сто-
роны нового литературного направления — реализма и сами
воздействуют на него. Их борьба и взаимодействие завершаются
к середине 1840-х годов, когда романтизм оказывается оттеснен-
ным на второй план, уступив ведущее положение в литературе
своему преемнику— реализму. Вершинные достижения роман-
тизма 1830-х годов — творчество Лермонтова, ранние произведе-
ния Гоголя, лирика Тютчева.
С утратой господствующего положения ромацтпзм, однако,
не исчезает вовсе. Его влияние еще долго отзывается в русской
литературе, н к его художественному опыту не раз обращаются
поэты и писатели на протяжении всего XIX века и даже еще
в XX столетии. Вплоть до сегодняшнего дня живут романтиче-
ские традиции и в советской литературе, в советском искусстве.
ВОЗНИКНОВЕНИЕ РОМАНТИЧЕСКОГО НАПРАВЛЕНИЯ
В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
ОТ КЛАССИЦИЗМА - К РОМАНТИЗМУ
Романтизм развивался в борьбе п одновременно в тесном
взаимодействии со своими предшественниками — классицизмом
и сентиментализмом. В недрах этих литературных направлений
он и зародился.
Господствовавший в России на протяжении почти всего
XVIII столетия классицизм можно назвать антиподом роман-
тизма. В основе его лежит мысль о безусловном и полном
подчинении личности обществу, о беззаветном гражданском слу-
жении как первейшем долге человека перед государством и
самодержавной властью.
Другая характерная черта этого литературного направления —
культ разума. Писатели-«классики» были убеждены: исполнить
свой гражданский долг может лишь тот, кто ясно его сознает,
кто способен рассудком обуздать своп «страсти» — личные инте-
ресы п стремления. Но таков, полагали они, удел лишь немногих,
«благородных» людей, главным образом дворян. В готовности
бескорыстно, жертвенно служить отечеству и состоит прежде
всего дворянская «честь», «добродетель» истинного гражданина.
Художественные произведения писателей-классицистов но-
сили. как правило, откровенно нравоучительный характер. Их
авторы неустанно разъясняли дворянам, вельможам, самому царю,
какпмп те должны быть. Свою главную задачу они видели в
том, чтобы создать образ идеального гражданина, мудрого и
просвяшенного государственного деятеля (достаточно вспомнить
«Оду на день восшествия на престол императрипы Елизаветы
Петровны» Ломоносова или державинскую «Фелицу»). Или же
наоборот: сурово и беспощадно осудить (как Фонвизин в «Не-
доросле») людей невежественных и «злонравных», дворян, не
исполняющих своего долга, лишенных благородства н чести.
Торжественная «похвальная» ода и сатира, трагедия и комедия
были основными жанрами русского классицизма.
Высокие гражданские идеалы Ломоносова п Сумарокова,
Державина п Фонвизина находились, однако же, в вопиющем
противоречии с реальной действительностью, с практикой боль-
14
шинства российских дворян, правителей и вельмож, глубоко
равнодушных к их горячей проповеди. Чем дальше, тем больше
убеждались писатели-«классики» в тщетности своих попыток
что-либо изменить или исправить в самодержавном государстве.
В последние десятилетия XVIII века они все чаще склонялись
к мысли о бесполезности гражданского служения, о неисправи-
мости общественных пороков, о всесилии зла. Общественному
служению противопоставляют они теперь частную жизнь чело-
века с ее покоем, удовольствиями и — главное — личной незавп-.
спмостью. Только личная жизнь, ограниченная «домашним кру-
гом», кажется им, позволяет сохранить чистую совесть, не творить
п избегать зла.
Такими настроениями проникнуто, например, одно из лучших
произведений Державина, которое поэт создал на закате дней
(в 1807 году) — его послание «Евгению. Жизнь званская» (Зван-
ка — державинское имение на берегу Волхова), где суете и шуму
Петрополя (т.е. Петербурга) противопоставлено усадебное
уединение с его тишиной и покоем.
Поэт иодробно описывает мирный, счастливый день в дере-
венской тиши: неторопливые занятия, спокойные прогулки, сыт-
ный обед. Он демонстративно противопоставляет свой маленький
мир — мир усадьбы — всему окружающему.
Разумеется, жизненная программа, выраженная в произведе-
ниях типа «Жизни званской», означала отход от гражданствен-
ности классицизма. Но она тоже имела глубокий общественный
смысл. Не желая более давать уроки царям и вельможам, поэт
тем самым сурово осуждал нх, высказывал разочарование в них
как в гражданах. «Тщетно звать врача к больным непсцельно»,—
мог бы повторить он слова фонвпзннского Стародума.
Стихи, подобные «Жизни званской», утверждали значитель-
ность и красоту частной жизни — достойного предмета художест-
венного изображения. Это был большой, но пока еще первый
шаг к признанию права человека на личное счастье, к утвержде-
нию его независимости от государства и власти.
В самом деле, Державин сохраняет еще надежду в других
обстоятельствах (скажем, при другом царе) вернуться ко двору
и возобновить свои «смелые уроки». Да и занимает его не столько
внутренний мир личности, сколько мир внешний: природа, быт,
окружающая обстановка. Смело нарушавший строгие правила
и установки классицизма, он все же был еще тесно связан с
этим литературным направлением.
По-иному были настроены писатели нового направления, воз-
никшего в конце XVIII столетия и получившего наименование
сентиментализма. Разочаровавшись в том гражданском служении,
которое проповедовал классицизм, не надеясь более на постепен-
ное исправление общества, они обратились к изображению частной
жизни человека, его внутреннего мира, сделали их главным
предметом своего творчества. Культу разума (в литературе
15
классицизма) противопоставили 4ohrt культ чувства. Само слово
«сентиментализм» происходит от французского sentiment —
«чувство».
Итак, сентименталисты считали, что главное в человеке не
разум, а «чувствительность» и что этой способностью люди
наделены вне зависимости от своего положения в обществе.
«И крестьянки любить умеют»,— скажет в повести «Бедная Лиза»
вождь русского сентиментализма Н. М. Карамзин (1766—1826).
Это было, конечно, неслыханно смело — утверждать моральное
равенство дворянина и крестьянина, короля и раба!
Но эта смелая мысль могла привести к двум прямо противо-
положным выводам. Если люди равны морально, рассуждали
одни писатели и философы, то они должны стать равными и
по своему общественному положению. Отсюда был всего один
шаг до лозунгов французской революции, до требований свободы,
равенства и братства. К таким решительным выводам пришли
Руссо во Франции или Радищев в России, провозгласившие
право угнетенного парода на революцию1.
Нет. говорп.111 другие, революция не может ничего изменить
и улучшить в жизни. Ведь главное в людях — не их обществен-
ное положение; а их внутренний мир, способность чувствовать.
Счастье надо искать не во внешних обстоятельствах жизни, оно
заключено в самом человеке — в его душе.
Таких консервативных убеждений придерживался Карамзин,
его единомышленники, ученики и последователи. Миру внешнему,
в котором царят зло и несправедливость, противопоставляли
они мир души человеческой как единственный источник успокое-
ния и счастья. «Любовь и дружба — вот чем можно себя под
солнцем утешать!» — писал Карамзин, обращаясь к своему другу
Дмитриеву (тоже иозту-сентимснталпсту).
Любовь и дружба, покой и уединение, наслаждение природой
п искусством — вот чем можно «утешать» себя в бурях жизни,
думали писатели-сентименталисты. А на крайний случай у чело-
века есть еще один источник утешения — мечта. Классицизм
относился к мечте недоверчиво. «Ум здравый завсегда гнушается
мечты!» — писал, например. Сумароков. Для сентименталистов
же мечта — желанная гостья, помогающая забыть о несовер-
шенстве реальной жизни — «существенности». «Мой друг, су-
щественность бедна: играй в душе своей мечтами»,— скажет
Карамзин в стихотворении «К бедному поэту» (1796).
Словом, сентименталисты полагали, что человек, бессильный
хоть как-то улучшить общество, может быть счастлив, отгоро-
дившись от него, погрузившись в мир личных чувств и пережи-
ваний. Оп может, по крайней мере, разумно устроить свою
* Среди ученых идут споры о том, к какому направлению следует отнести
,Радищева. Как пн сложен этот вопрос, несомненна связь творчества Радищева
с литературой сентиментализма.
16
душевную, внутреннюю жизнь. А для этого нужно отказаться
от стремления к славе, богатству, почестям, избегать сильных
чувств и пламенных страстей. Куда лучше довольствоваться
малым, скромным уделом.
А мы, любя дышать свободно,
Себе построим тихий кров
За мрачной сению лесов,
Куда бы злые и невежды
Вовек дороги не нашли
И где б, без страха и надежды.
Мы в мире жить с собой могли...—
так представляет Карамзин идеал жизненного существования.
Он воспевает меланхолию — особое душевное состояние, нечто
среднее между радостью и грустью:
О меланхолия! нежнейший перелив
От скорби и тоски к утехам наслажденья!
Веселья нет еще, и нет уже мученья...
Для выражения своих идей и настроений сентименталисты
обратились к новым художественным формам и жанрам. На место
оды, сатиры, трагедии пришли элегия, дружеское послание,
повесть, путевые очерки, письма. Под пером писателей-сенти-
менталистов литературный язык стал более легким, свободным,
более понятным и доступным читателю, приблизился к живой
и естественной русской речи.
Идейно-художественные открытия позднего Державина п в
особенности писателей-сентименталистов во главе с Карамзиным
подготовили рождение нового направления в русской литерату-
ре — романтизма.
Однако на первых порах провести грань между сентимента-
листами и романтиками было не так-то просто. Под общим
именем «карамзинистов», входивших в дружеское литературное
общество «Арзамас», боролись те и другие против староверов-
«шишковистов» — приверженцев и защитников классицизма,
объединившихся в «Беседе любителей русского слова».
Сам Карамзин, не принимавший участия в литературных
битвах, стал тем не менее знаменем нового искусства, его вдохно-
вителем. И не случайно в качестве учеников, продолжателем
Карамзина выступили поначалу и первые русские романтики:
В. А. Жуковский (1783—1852) и К. Н. Батюшков (1787—1855).
ЖУКОВСКИЙ И БАТЮШКОВ - РОДОНАЧАЛЬНИКИ
РУССКОГО РОМАНТИЗМА
Муза Жуковского, писал Белинский, «дала русской поэзии
душу и сердце». Действительно, в его творчестве впервые раскры-
лась глубина и сложность внутренней, сокровенной жпзни лич-
ности, одухотворенная красота чистого человеческого чувства.
’	.'il	i/JJTSHA	I	17
!!!	HCI’HTy rS	I
Г. !?ирошило'лгрзд f
Подобно своему учителю, Жуковский настойчиво против
ляет внешнему миру с его злом и несправедливостью гП°СТав'.
мир души как единственный источник счастья. Вслед за оетль,й
зипым воспевает он покой и уединение, скромность и доб^а*1'
толь. Это и давало основание некоторым ученым видеть в%е"
ковском поэта сентиментального направления.	^У*
Светлой грустью, настроением меланхолии (типичным
мы видели, для сентиментализма) проникнуто одно из ранКаК
стихотворений Жуковского «Сельское кладбище» (1802), кото*11**
сразу принесло ему известность и которое поэт склонен бы
считать началом своего творчества1.	л
Первые же его строфы, рпсуюшпе вечерний деревенский
пейзаж, завораживают нас какой-то заунывно-сладостной мело-
дией:
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся вад рекой;
Усталый селявпв медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.
В туманном сумраке окрестность исчезает...
Повсюду тишпна; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает.
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Даже по этим немногим строкам видно, какой шаг вперед сде-
лал Жуковский в сравнении с Карамзиным. Автор «Бедной Лизы»
больше рассуждает о прелести меланхолии, Жуковский дает
нам почувствовать, пережить это душевное состояние. Но сам
ход его мысли, само содержание его поэтической проповеди во
многом напоминают Карамзина.
В своем стихотворении Жуковский воспевает участь мирных
поселян, покоящихся на обычном деревенском кладбище. Их
могилы столь же незаметны, обыкновенны, сколь незаметна и
обыкновенна была их жизнь. И как не схожа участь этих без-
вестных тружеников с судьбами личностей знаменитых — лю-
бимцев «фортуны», чьи могилы украшены пышными памятни-
ками, дорогими надгробиями и мавзолеями! Хотя они и не
свершали подвигов или велпких дел, но зато и не творплп зла.
Их душа чиста, совесть не запятнана. И потому все симпатии
поэта на стороне скромных земледельцев:
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долпне жизни сей,
Не зная горести, яе зная наслаждений.
Они беспечно шли тропинкою своей.
И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою.
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
1 Стихотворение представляет вольный перевод элегпн английского поэта-
севтпмевталвста Томвса Грея (1716—1771).
18
О такой же доле мечтает сам поэт. В финале стихотворения
возникает образ чувствительного «певца природы», чуждого
суеты п славы, рано простившегося с жизнью:
Прпскорбпып, сумрачны!!, с главою наклоненной.
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный.
Которому ничем души не усладить.
Образ меланхолическн-сентпментального «младого певца»
(он получит затем широкое распространение в русской лирике
начала XIX века) встретится нам и в другом известном стихо-
творении Жуковского — элегии «Вечер» (1806). Но здесь он
окончательно сливается с образом автора, прямо выражает ав-
торский взгляд на жизнь и поэтическое творчество:
Мне Рок судил: брести неведомой стезей,
Быть другом мирных сел, любить красы Природы,
Дышать под сумраком дубравной тишиной
И, взор склонив на, пенны воды,
Творца, людей, любовь и счастье воспевать.
Посмотрим же, как изображены в этом стихотворении «красы
природы», как нарисован в нем вечерний (опять вечерний!)
пейзаж. Чтобы облегчить себе задачу, выберем из этого довольно
большого произведения всего восемь строк — строфы, которые
были положены на музыку Чайковским п вошли в его оперу
«Пиковая дама» (дуэт Лизы и Полины):
Уж вечер... облаков померкнулн края.
Последний луч зари на башнях умирает;
Последняя в реке блестящая струя
С потухшим небом угасает.
Как слит с прохладою растений фимиам!
Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
Как тихо веянье зефира по водам
И гибкой ивы трепетанье!
Пристально всматривается поэт в жизнь природы, зорко под-
мечает еле приметные подробности и едва уловимые оттопки.
Ои видит померкшие края облаков, угасающий луч зари. Ему
внятен еле слышный плеск речных струп, и тихое веянье при-
брежного ветерка, и легкий трепет ивы. Никто еще не писал
о русской природе так проникновенно, так поэтично!
Но Жуковский не просто рисует картину природы. Вечерний
пейзаж служит ему скорее поводом, чтобы выразить определен-
ное настроение. Не случайно па протяжении первой из приве-
денных строф настойчиво повторяются слова, обозначающие
утрату, увядание, конец: «вечер», «померкнулн», «последний»,
«умирает», «потухший», «последняя», «угасает». Настраивая
читателя на особый, меланхолический лад, он создает атмосферу
светлой грусти, легкой печали.
19
Но это минорное настроение оказывается в то же врем
радостным: светлое чувство в душе поэта вызывает само созе ”
цапле природы, переживание ее красоты. Его речь становится
все более взволнованной. Недаром вторая из приведенных строф
представляет сплошную цепь восклицательных предложении
и все они начинаются словом «как». Стихи звучат, точно мело-
дия, легко и естественно ложатся они на музыку.
Невыразимая прелесть чувства, соединяющего в себе печаль
и радость,— вот что придаст особое очарование элегии Жуков-
ского. Нас трогает эта грусть, просветленная восторгом, и восторг
окрашенный грустью. Нас волнуют эти нежные, незаметные
переливы настроений. Хотя стихотворение и называется «Вечер»,
главное в нем ие картины природы, а, так сказать, «пейзаж
души» художника — его настроения и чувства. Прав был Белин-
ский, говоривший о «дивном искусстве» поэта «живописать
картины природы и влагать в них романтическую1 жизнь» —
жизнь сердца.
.Другие стихотворения Жуковского во многом сходны с его
элегией «Вечер». И в них главное место занимают обычно ие
какие-либо явления внешнего мира (природы, быта, культуры,
общественной жизни); но мира внутреннего — мира
аеческой.
Такова, например, элегия «Славянка» (1815),
знаменитый нарк в Павловске (под Петербургом),
ное произведение садово-паркового искусства, оно
настроениями и представлениями о жизни, чрезвычайно близ-
кими самому Жуковскому. Спокойная гладь озера, живописные
берега извилистой речки — «Славянки тихой», солнечные зеленые
лужайки и тенистые рощи, в глубине которых притаились то
беседки, то небольшие храмы, то надгробные памятники. Навева-
ющие мысль о смерти, они не пугают, не подавляют человека,
а внушают ему легкую, просветленную печаль:
Я на брегу один... окрестность вся молчит...
Как привидение, в тумане предо мною
Семья младых берез недвижимо стоит
Над усыпленною водою.
Вхожу с волнением под их священный кров;
Мой слух в сен тишине приветный голос слышит;
Как бы эфирное там веет меж листов.
Как бы невидимое дышнт...
души чело-
где описан
Замечатель-
пронпкнуто
Но, конечно, самая поразительная особенность этого пейзаж-
ного стихотворения — почти полная отрешенность от внешнего
мира, какая-то неосязаемость, почти бесплотность. Даже людям,
которым пейзаж Павловска был хорошо знаком, поэт в простран-
ном примечании должен был объяснить, что именно описывает
1 Подчеркнуто Белинским.
20
он в своей элегии. Кажется, будто в стихах Жуковского чувство
живет само по себе, вне всякой связи с реальностью. Именно
такого впечатления и добивается поэт. Этой задаче подчиняет
он всю систему художественных средств.
Излюбленный его прием — олицетворение душевных состоя-
ний, существующих словно бы самостоятельно, 'независимо от
человека. Мечта у него воскресает, воспоминание живет, сердце
отвечает на голос дружбы. Большую роль в лирике Жуковского
играют так называемые эмоциональные эпитеты, характери-
зующие не сам предмет, но впечатление, которое- он производит.
Отдаленный звон поэт называет унылым, тишину прохладной,
пенье соловья сладостным. В роли существительных в его стихах
нередко оказываются прилагательные или даже наречия. «Как бы
эфирное там веет меж листов, как бы невидимое дышит,—
приводили мы только что строки «Славянки». А в другом сти-
хотворении говорится: «Ах! найдется ль, кто мне скажет очаро-
ванное Гам».
Широко использует Жуковский многозначность поэтического
слова-=-~открытйё~чрезвычайно важное для ругскли плавай В сти-
хотворных текстах русских «классиков» и сентименталистов слово
употреблялось обкчно только в одном смысле — прямом или
переносном. Поэтический текст был определенным, логически
ясным. Но в языке слово Имеет, помимо основного, ряд доба-
вочных, дополнительных значений. Жуковский первым извлек
из этого свойства художественный эффект.
Я смотрю яа небеса...
Облака, летя, сияют
И, сияя, улетают
За далекие леса.
(«Весеннее чувство», 1816).
В приведенном четверостишии слова «летя», «сияют», «сияя», •
«улетают», «далекие», равно как и эпитет заголовка «весеннее»,
характеризуя вполне определенные явления природы, обрастают
вместе с тем рядом дополнительных значений и ассоциаций.
«Далекие» указывают не просто на отдаленность лесов, на их
положение в пространстве, но и намекают, на существование
какого-то иного, прекрасного мира, к которому стремится, куда
рвется «улететь» вместе с облаками душа поэта. И эта устрем-
ленность в неведомо прекрасную даль рождает в ней ощущение
подъема и обновления — радостное «сияние» «весеннего чувства».
Еще более интересный случай — уже знакомый нам стих
элегии «Вечер»: «Как слит с прохладою растений фимиам^»
С точки зрения логики это — абсолютная бессмыслица: темпе-
ратура не может сливаться с запахом! М действительно, крити-
кам, воспитанным на поэзии классицизма, подобные выражения
представлялись нелепыми. Но у Жуковского слова, можно ска-
зать, сдвинуты с привычных мест. «Прохлада» для него не только
21
определенная температура воздуха, но и особое Вояп
состояние души (в переводе одной из баллад Гёте позШенн°е
о душе, которая «полна прохладной тишиной») «фТ ГовоРит
тоже, конечно, не только запах растений. Это слово*1”814* "
вызвать представление о возносящихся к небу молитвенный к”*®0
вониях и опять-таки настроить читателя на торже Х благ°"
возвышенный лад. Такой фимиам вполне может сп,?1»енвый’
такой прохладой!	«тватьед с
Все эти свойства поэтического стиля придают стихам Ж
ского неуловимость и нежность, задушевность п трепетно*0*
Если Карамзин указал на внутренний мир человека как^*
главный и даже единственный источник счастья, то Жуковск**
впервые раскрыл красоту душевной жизни, поэтически пип”
зил ее.	ы₽а‘
Но не только в этом заключается новаторство Жуковского
Сентиментальные идеи и настроения составляют лишь одну сто-
рону, одну грань его творчества. Другая же его грань — идеи
и настроения, которые можно назвать в полном смысле слова
романтическими. Чтобы убедиться в этом, обратимся к известному
стихотворению «Теон п Эсхпн» (1814). На него, по словам
Белинского, «можно смотреть как на программу всей поэзии
Жуковского, как на изложение основных принципов ее содер-
жания».
Поначалу кажется, будто содержание этого стихотворения
напоминает «Сельское кладбище». В нем тоже сопоставлены
две судьбы. Эсхпн возвращается домой — «к пенатам своим» —
после долгих странствий.
Он долго по свету за счастьем бродил —
Но счастье, как тень, убегало.
Отчего же несчастен Эсхнн, искавший роскоши, славы, наслаж-
дений? На этот вопрос отвечает Теон,9 выражающий идеалы
автора:
О друг моп. пскав изменяющих благ.
Искав наслаждений минутных,
Ты верные блага утратил свои —
Ты жпзнь презирать научился.
Для Теона (как и для самого автора) «верные блага» — эт<
скромный удел и чистота души:
Но сердца нетленные блага: любовь
И сладость возвышенных мыслен —
Вот счастье.„
Итак, счастья бессмысленно добиваться, его незачем искат
Оно — в нас самих, в нашей душе.
На этом сходство «Теона и Эсхина» с «Сельским кладбище»
кончается. Хотя Теон пережил тяжкую утрату — смерть возлю
ленной, взор его «прискорбен, но ясен». Он верит: подлинн.
22
любовь нетленна, «для сердца прошедшее вечно». Он горячо
убеждает Эсхина, что души любящих непременно соединятся
где-то «там», за гробом — «в знакомой, но тайной стране».
Вот эта устремленность в чудесный • п таинственный мир, '
будто бы существующий за пределами земной жизни, прин-
ципиально отличает Жуковского от сентименталистов. Его поэзия
принимает романтический характер. Жуковский был первым
русским позтом-романтпком, поэтом «стремления, душевного
порыва к неопределенному идеалу», как сказал о нем Белинский.
В отличие от сентименталистов, от Карамзина, скромный
удел и душевная чистота не были для Жуковского самоцелью.
Он видел в них лишь путь к достижению какого-то высшего
счастья, возможного будто бы после смертп. Но крупицы этого
небесного блаженства, казалось ему, доступны человеку здесь,
на земле. Иногда нас озаряет отблеск вечной красоты, чтобы
напомнить о возвышенном п небесном. Эти краткие минуты
кажутся поэту особенно счастливыми и прекрасными. Вот как
говорит он об этом в одном из своих стихотворений («Лалла
Рук», 1821):
Лх! не с нами обитает
Генин чистой красоты;
Лишь порой он навещает
Нас с небесной высоты;
Он поспешен, как мечтанье.
Как воздушный утра сон;
Но в святом воспоминанье
Неразлучен с сердцем он!
Он лишь в чистые мгновенья
Бытия бывает к нам
И приносит откровенья.
Благотворные сердцам;
Чтоб о небе сердце знало
В темной области земной.
Нам туда сквозь покрывало
Он дает взглянуть порой...
Трепетное ожидание невыразимо прекрасных и таинственных
минут, сладостные воспоминания о них, надежды вновь пережить
эти «чудные мгновенья» составляют содержание лучших роман-
тических стихотворений Жуковского — таких, как упоминавшееся
уже «Весеннее чувство», как «Цвет завета» (1819), «К мнмо-
пролетевшему знакомому гению» (1819), «Море» (1822), «Таин-
ственный посетитель» (1824), «Мотылек и цветы» (1824) и
других. Онн-то и принесли Жуковскому-лирику громкую поэти-
ческую славу.
Едва ли не большую известность получили романтические
баллады Жуковского. В них возникает волшебный мир, полный
таинственного и чудесного. Не удовлетворяющей его реальной
действительности Жуковский противопоставляет красоту поэти-
ческого вымысла, прелесть фантазии, мечты. Туда, в сказочную
23
страну, подальше от прозаическом повседневности, увлекает он
своего читателя. Сюжетами его баллад служат или народные
поверья (как, например, в «Светлане»), или эпизоды античной
истории и мифологии («Кассандра», «Торжество победителей»,
«Ивиковы журавли»), пли же — чаще всего — средневековые
рыцарские легенды («Кубок», «Рыцарь Тогенбург», «Замок
Смальгольм»).
Нельзя не восхищаться неистощимой фантазией поэта, энер-
гией, выразительностью, разнообразием его стиха. Величаво и
торжественно, словно закованные в рыцарские доспехи, звучат,
например, чеканные, упругие строфы баллады «Замок Смаль-
гольм, или Иванов вечер» (1822):
До рассвета поднявшись, коня оседлал
Знаменитый см альгольм с кий барон;
11 без отдыха гнал, меж утесоа и скал,
Он коня, торопясь в Бротерстон.
Не с могучим Боклю совокупно спешил
На аоенное дело барон;
Не в кровавом бою переведаться мнил
За Шотландию с Англией он.
Но в железной броне он сидит на коне;
Наточил он саой меч боевой;
И покрыт он щитом; и топор за седлом
Укреплен двадцатнфуитовой.
И в своих балладах, и в своей лирике Жуковский широко
использовал темы, мотивы, сюжеты современной ему западной
поэзии. Он переводил, перелагал, переделывал Гёте и Шиллера,
Вальтера Скотта и Байрона, многих других поэтов, чаще всего
английских пли немецких. Он познакомил русского читателя
с лучшими образцами европейской романтической литературы.
Но свою деятельность переводчика Жуковский рассматривал не
как подражание иноземным поэтам, а как соперничество с ними.
«...У меня почти все пли чужое, или по поводу чужого —
и все, однако, мое»,— с полным правом мог сказать он о себе.
Велико было воздействие Жуковского на русскую поэзию.
Первый романтик, ближайший учитель Пушкина, он оказал
влияние на Баратынского и Лермонтова, Тютчева, Фета и Бло-
ка — наших крупнейших лириков.
И сегодня сердца читателей покоряет искренность, задушев-
ность лучших стихов Жуковского, их проникновенный лиризм,
их трепетная нежность и музыкальность, а главное — их глубо-
кая человечность. Сбылось предсказание Пушкина, сделавшего
к портрету своего учителя и друга следующую надпись:
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость.
Утешится безмолвная печаль,
И резвая задумается рвдость.
* * *
24
Другим поэтом, стоявшим у истоков русского романтизма,
был К. Н. Батюшков. В своих ранних стихотворениях он —
вполне в духе Карамзина — тоже проповедует равнодушие к
славе, отвращение от житейской суеты, воспевает сельское уеди-
нение, мечтательность, меланхолию.
Постепенно характер его поэзии изменяется. В противополож-
ность Карамзину и Жуковскому, воспевавших прежде всего
скромность и добродетель, Батюшков славит вино и любовь,
радость, наслаждения и страсть. Его стихи проникнуты ощуще-
нием праздничности жизни, они дышат упоением счастья. Это
было чем-то совершенно новым, неслыханным в русской поэзии:
О, пока бесценна младость.
Не умчалася стрелок,
Пей из чаши полной радость
И, сливая голос свой
В час вечерний с тихой лютней,
Славь беспечность и любовь!
А когда в сени приютной
Мы услышим смерти зов.
То, как лозы винограда.
Обвивают тоикнй виз,
Так меня, моя отрада,
Обннмп в последний, раз!
(«Элизий», 1810)
Напряженность чувства и сила его выражения резко отделя-
ют Батюшкова от традиций сентиментализма и сближают с
романтическими художественными принципами, романтическим
мироощущением. Белинский справедливо видел в поэзии Ба-
тюшкова прославление земной страсти, доходящей порой «до
бешеного и в то же время в высшей степени поэтического и
грациозного безумия».
«Безумие» страсти в батюшковских стихах и впрямь было
необычайно изящным, грациозным. И сегодня нас поражает их
прозрачность и воздушная легкость, их неудержимая стреми-
тельность, их плавность, музыкальность и гармония. Надо лп
говорить, какое впечатление производила она на современников
поэта? «Звуки итальянские! — восхищался Пушкин.— Что за
чудотворец этот Батюшков».
Менее всего похож Батюшков на певца грубого разгула. Его
идеал находит поэтическое воплощение в образах далекого прош-
лого. Как бы напоминая читателю о прекрасном детстве челове-
чества — эпохе античности, населяет он свою лирику персона-
жами древнегреческой и древнеримской мифологии, насыщает
предметами античной культуры и быта. В его стпхах постоянно
встречаются имена Афродиты, Аполлона и Марса, Амура, Вакха,
Эрота и Морфея, упоминания о музах, нимфах, вакханках, идил-
лических пастухах и пастушках, о тимпанах, цевницах, курпль-
ницах и жертвенниках, о вейках из роз и златых чашах, полных
светлого вина. И это еще более усиливает царящую в батюш-
ковской поэзии атмосферу легкости, беззаботной пряздничности.
25
зывшмпп!,1! R ант“чной Культуре и античной мифологии свя-
ЭТНХ ан Р 1КУ Ьатюшкова с традициями классицизма1. Но роль
опи ТПЧНЫХ Дек0РаЦ,,й в его творчестве принципиально иная:
подчеркивают всю условность, призрачность ненастоящего,
 мышленного мира, в котором поэт хотел бы укрыться от
подлинной жизни, от ударов судьбы, от страха неизбежной смерти.
11отому-то в глубине самых светлых и радостных батюшковских
стихов, неизменно скрыто близкое романтикам ощущение тра-
гичности бытия. Даже в разгар веселого пира поэт не устает
напоминать друзьям о скоротечности жизни:
Пока бежит за нами
Бог времени седой
И губит луг с цветами
Безжалостной косой.
Мой друг! скорей за счастьем
В путь жизни полетим.
Упьемся сладострастьем
И смерть опередим;
Сорвем цветы украдкой
Под лезвием косы
И ленью жизни краткой
Продлим, продлим часы!
(вМои пенаты», 1811—1812)
В середине 1810-х годов Батюшков пережил тяжелый духов-
ный кризис. Грозные события той поры и прежде всего освобо-
дительная война 1812—1814 годов, в которой он участвовал,
привели к крушению его «маленькой философии» (как называл
поэт свою жизненную позицию). Временами он подвергает сомне- 
нию саму возможность обрести свободу и счастье в душе отдель-
ной, замкнутой в себе личности. Он говорит о неизбежной утрате
земных радостей, непрочных н кратких, о неотвратимых поте-
рях, о разлуке, о смерти возлюбленной и друзей:
хМинутпы странники, мы ходим но гробам.
Все дни утратами считаем.
На крыльях радости летим к своим друзьям —
И что ж?., их урны обнимаем.
Поэт чувствует себя лишенным всякой опоры и поддержки:
Как в воздухе перо кружится здесь и там.
Как в вихре тонкий прах летает.
Как судно без руля стремится по волнам
11 вечно пристани нс знает,—
Так ум мой посреди сомнений погибал.
Вес жизни прелести затмились...
(«К другу», 1816)
1 Писатели этого
литературного направления постоянно обращались^
художественному опыту и стилевым приемам древних авторов, счи1а" д8
произведения образцовыми, классическими, достойными подражания, ит
произошло и само название — «классицизм*.
26
В поисках жизненной опоры Батюшков обращается (правда,
ненадолго) к религии, к историческому прошлому («Умирающий
Тасс», 1817), к воспоминаниям об участии в недавних антн-
паполеоновскнх войнах («Переход через Рейн», 1817; «К Никите»,
1817). И все же после целой полосы сомнений н духовных иска-
ний он вновь приходит к мысли, что главное достояние личности
в современном обществе — ее право на внутреннюю свободу,
независимость частной жизни.
Лпрпка Батюшкова утрачивает теперь прежнюю легкость и
праздничность. Зато в ней возникает тема нравственной стойкости
перед лицом грозной судьбы. Только на самого себя, полагает
поэт, должен рассчитывать человек во враждебном ему мире,
в эпоху, когда плодотворная гражданская деятельность невоз-
можна:
Взгляни: сей кипарис. как наша степь, бесплоден —
Но свеж и зелен он всегда.
Не можешь, гражданин, как пальма дать плода?
Так буди с кипарисом сходен:
Как он — уединен, осанист и свободен.
(«Подражания древним», 1821)
Этот завет Батюшкова был услышан п усвоен его учениками и
последователями, в их числе — Пушкиным.
Батюшков, таким образом, стал первым русским поэтом, су-
мевшим выразить в своих стихах противоречивость и драмати-
ческую напряженность внутреннего мира лпчностп, что н позволя-
ет рассматривать его как одного из основоположников романтизма
в России. В творчестве следующих .поколений писателей-роман-
тиков эта тема получит углубленную разработку п дальнейшее
развитие.
УТВЕРЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ РОМАНТИЗМА В РОССИИ
Жуковский и Батюшков заложили фундамент русского ро-
мантизма. В следующее десятилетие (1816—1825 годы) роман-
тизм одержал решающие победы над классицизмом и сентимен-
тализмом и заставил их сойти со сцены. Он выступил теперь
как самостоятельное направление и занял центральное место в
литературной жизни, стал предметом острой журнально-крити-
ческой полемики.
Беспокойный, мятежный характер романтического искусства
как нельзя лучше отвечал духу времени — атмосфере общенацио-
нального подъема и всеобщего патриотического одушевления,
жажде преобразования и обновления жизни, охвативших русское
общество после победоносного окончания Отечественной войны
1812 года и разгрома наполеоновского нашествия. Людям, состав-
лявшим лучшую часть дворянства, стало ясно: «неслыханные
перемены, невиданные мятежи»1, сотрясающие весь мир, не
могут миИовать и России. Отстаивать неприкосновенность старых
порядков, существующего самодержавно-крепостнического строя
более невозможно. «... Имеет каждый век свою отличительную
черту,— говорил один из вождей декабризма Павел Пестель.—
Нынешний ознаменовывается революционными мыслями... Дух
преобразования заставляет, так сказать, везде умы клокотать...»
Между тем царское правительство и не помышляло всерьез
б сколько-нибудь существенных реформах. Оно ограничивалось
в лучшем случае неопределенными обещаниями свободы или
же робкими полумерами, а затем, резко изменив политический
курс, перешло на открыто реакционные позиции. Конфликт меж-
ду самодержавием и передовой русской интеллигенцией становил-
ся неизбежным. Его развязкой, прекрасной и трагической, стало
вооруженное выступление «первенцев свободы»—декабристов,
«вышедших сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к
новой.жизни молодое поколение...» (Герцен).
Далеко не все из числа лучших людей России были настроены
столь же решительно, как декабристы, не все верили в возмож-
1 Поэтическая формула Александра Блока {поэма «Возмездие», 1921).
28
ность и целесообразность революционного переворота. Многие
из них считали, что насильственные потрясения ни к чему не
ведут, что таким путем перестроить жизнь и усовершенствовать
общество невозможно. «Крепостная Россия забита и неподвиж-
на. Протестует ничтожное меньшинство дворян, бессильных без
поддержки народа»,— писал В. И. Ленин, характеризуя первый
этап освободительного движения в стране. Но это «ничтожное
меньшинство» было окружено значительно более широким слоем
людей, которые, не вступая в открытую борьбу с самодержавием,
не могли, не хотели примириться с господствующими в стране
порядками и правами, испытывали глубокое недовольство су-
ществующим положением.
Нередко их протест носил скрытый характер, он выражался
в нежелании делать карьеру, жить, «как. все», в неприятии
привычных, традиционных форм существования. Подобно Оне-
гину или Печорину, такие люди глубоко страдали, ощущали
себя никому не нужными, «лишними» в современном обществе.
Они испытывали острое чувство разочарованности, тоски, скуки
и не могли найти применения переполнявшей их духовной энер-
гии. По словам Цушкина, «равнодушие к жизни и ее наслажде-
ниям», «преждевременная старость души» «сделались отличи-
тельными чертами молодежи 19-го века».
Но и дворяне-революционеры нспытывалп сомнения в воз-
можности преобразовать русское общество, осуществить свои
высокие идеалы. «Бездна и хаос бедствий, от которых гибнет
Россия, делают всякую надежду непостижимою»,— записывал
в своем дневнике Николай Тургенев, один из руководителей
тайного Северного общества. По мере приближения решающего
часа все острее ощущали декабристы заведомую обреченность
своего дела. Особенно тяжело пережили они события конца
1810-го — начала 1820-х годов: усиление реакции внутри страны
и за ее пределами, подавление национально-освободительных
движений и революционных выступлений в ряде европейских
государств (Греции, Неаполе, Пьемонте, Испании, Португалии).
Перспектива благотворных перемен в жизни Росспп представля-
лась все более призрачной.
Такова была сложная, противоречивая эпоха 1820-х годов
(как условно ее называют) — эпоха общественного подъема и
усиления реакции, великих надеЖд и горьких разочарований,
пламенных порывов к свободе и трагических предчувствий.
В этой раскаленной, предгрозовой атмосфере романтизм раз-
вивается стремительно и бурно. Ряды его сторонников непре-
рывно пополняются. Внутри самого романтизма возникают раз-
личные течения и группировки. В 1816—1825 годах активную
творческую деятельность продолжают Жуковский и (до 1822 го-
да) Батюшков*. Художественные принципы этих зачинателей
1 Творческий путь Батюшкова был рано прорван вследствие тяжелого
психического заболевания.
29
нх^ениковТпослрп П0Дхватывает и развивает целая группа
элсгнками (посколькТеэлег1<яТОРЫХ НаЭЫВаЮТ обычно поэтами-
грустными настроениями X „ “ стихотворение, проникнутое
В то -ма ™ астРоен,,ям,Ь— стала главным жанром в их лирике)
ппл. аремя возникает и революционно-гражданский романтизм
ателеп-декабрнстов, сблизивших литературу с освободптель-
ым движением, насытивших ее злободневным политическим
содержанием. Наконец, особое место в литературе 1820-х годов
занимает стремительно развивающееся творчество Пушкина-
романтика, не принадлежащего исключительно ни к одному
из названных течений и группировок.
Значительно усложняется картина литературной борьбы.
Еще не успели стихнуть споры между романтиками и «класси-
ками», как средн самих романтиков выявились серьезные разно-
гласия и расхождения, что потребовало углубленного осмысления
основ нового искусства. Именно в это время и появляется ряд
литературно-критических статей, в которых принципы романтиз-
ма обосновываются теоретически.
Среди теоретиков русского романтизма следует назвать преж-
де всего друга Пушкина — П. А. Вяземского, талантливого за-
щитника и пропагандиста нового направления, твердого и опыт-
ного борца с литературными староверами, автора программных
статей-предисловий к отдельным изданиям пушкинских поэм
«Бахчисарайской фонтан» п «Цыганы». В «жаркие споры о
романтпэме» (слова Пушкина) активно включились н писатели
декабристского лагеря, прежде всего А. А. Бестужев и В, К. Кю-
хельбекер, а также близкий'декабристам критик О. М. Сомов —
автор большого трактата «О романтической поэзии» (1823). На-
конец, в 1825 году вышла книга А. И. Галича «Опыт науки
изящного», где была предпринята попытка систематически изло-
жить п философски обосновать художественные принципы ро-
мантического искусства.
И хотя между романтиками не было согласия по многим
важным вопросам (роль искусства в обществе, значение для
русской литературы отечественных и западноевропейских тра-
диций, сравнительная ценность отдельных жанров), в ходе раз-
вернувшейся полемики была выработана творческая программа
нового литературного направления. Главные ее положения заклю-
чались:
1)	в утверждении творческой свободы художника, не подвласт-
ного заранее установленным нормам и стеснительным правилам,
2)	в поэтизации страстного стремления к свободе — общест-
венной, национальной, личной, в провозглашении независимости
человеческой личности и ее права на протест против враждебны
общественных условий;
3)	в защите «народности» искусства — его националы
своеобразия, ибо национальная самобытность, считали роман
ки. свидетельствует о внутренней свободе порабощенного наро
30
Таким образом, основные положения эстетического кодекса
романтизма были связаны с утверждением свободы как высшей
жизненной ценности. Недаром Пушкин вндел в романтизме ли-
тературный мятеж! При этом идея свободы общественной наиболее
полно воплотилась в творчестве писателен декабристского лагеря,
а пдея личной свободы — в творчестве поэтов-элегиков, продол-
жавших традиции Карамзина, Жуковского и Батюшкова.
ЭЛЕГИЧЕСКАЯ ЛИРИКА 1820-х ГОДОВ.
Е. А. БАРАТЫНСКИЙ
Творчество замечательных русских лириков,— которых неред-
ко называют поэтамн-элегпкамн,— Д. В. Давыдова (1784 -1839),
П. А. Вяземского (1792—1878), А. А. Дельвига (1798—1831),
Е. А. Баратынского (1800—1844), Н. М. Языкова (1803—1846)
ие укладывается в хронологические рамки 1816—1825 годов.
Некоторые из них (и прежде всего Денис Давыдов) начали
писать гораздо раньше, еще в самом начале XIX века. Почти
все они (за исключением райо умершего Дельвига) продолжали
творить вплоть до конца 1830— иачада 1840-х годов. А Вязем-
ский (семью годами старший Пушкина) создавал свои последние
произведения даже в конце 1870-х годов! Но именно в предде-
кабрьское десятилетне к творчеству этих поэтов было приковано
пристальное внимание читателей и критиков. Именно тогда стало
оно важнейшим явлением русской литературной жизни.
По первому впечатлению стихи поэтов-элегиков 1820-х годов
во многом напоминают лирику Жуковского и особенно Батюшко-
ва. Мы найдем в них то же прославление частиой жизни и
личной независимости, покоя и уединения, любвп, дружбы и
творчества, то же отвращение к официальному миру и светской
суете — настроения, знакомые иам еще по стихотворениям Ка-
рамзина.
Стоит, однако, приглядеться внимательнее, и за этим несом-
ненным сходством откроются существенные различия. Не мечта
о вечном блаженстве за гробом или о «празднике жизни» в
прекрасно-далекой античности составляет общий смысл пх твор-
чества, ио утверждение права на счастье современного человека,
живущего в несправедливом обществе, в деспотическом государ-
стве. На фойе «небесной» поэзии Жуковского, утоичеиио-пзящноп
лирики Батюшкова стихи поэтов 1820-х годов кажутся несколько
прямолинейными, подчас грубоватыми. Зато в них больше све-
жести и удали, кипения молодости.
Едва ли не самой яркой в этом отношении была поэзия
Языкова. С необычной силой, столь поразившей его современ-
ников, выразились в ней, говоря словами одного из тогдашних
критиков, «стремление к душевному простору» и «какой-то
электрический восторг». «Какой избыток чувств п сил, какое
буйство молодое!» — восхищался своим собратом по перу Пушкин.
3t
Широкую популярность, в частности, завоевали студенческие
г6дНИ ^ЗЬ,Кова' В°т одна из них, написанная в 1822 (или 1823)
Мы любим Шумные пиры.
Вино и радости мы любим
И пылкой вольности дары
Заботой светскою не губим.
Мы любим шумные пиры.
Вино и радости мы любим.
Наш Август смотрит сентябрем —
Нам до него какое дело!
Мы пьем, пируем и поем
Беспечно, радостно и смело.
Наш Август смотрит сентябрем —
Нам до него какое дело!
Здесь нет ни скпптра. ни оков.
Мы все равны, мы все свободны.
Наш ум — не раб чужих умов,
II чувства наши благородны.
Здесь нет ни скпптра, ни оков,
Мы все равны, мы асе свободны.
Да будут наши божества
Вино, свобода и веселье!
Нм — наши мысли и слова!
Им — и занятье и безделье!
Да будут наши божества
Вино, свобода и веселье!
Упоение вольностью, радостное ощущение собственной не-
зависимости, гордое сознание своего права свободно мыслить и
чувствовать — все это рождает своеобразный тон языковских
песен, торжественный и бодрый одновременно. В них слышится
голос человека, сбросившего с души рабские оковы. Неудиви-
тельно, что они приобрели острый политический смысл.
И в приведенном стихотворении отчетливо ощутим вольно-
любивый гражданский подтекст. Ведь беспечное веселье студен-
тов вовсе не безобидно с точки зрения общественной. Оно озна-
чает полнейшее равнодушие к чинам и почестям, к служебной
карьере. От имени тесного дружеского кружка, где «все равны»
и «все свободны», поэт словно бросает вызов официальной России,
господствующему в ней духу казенщины, лакейства и лицемерия,
раболепия и деспотизма. В его песне находим мы и острый
политический намек, и язвительную насмешку над самим «Ав-
густом» — русским самодержцем.
В отдельных случаях поэты-элегики создавали произведения,
откровенно политические по своему характеру. Тому же Языкову
принадлежит ряд исторических элегий, воспевавших борьбу
русских людей за свое освобождение, и широко известное сти
хотворенпе «Пловец» (1829) — гимн борьбе п героике. Д. ДавЬ1
32
дов был автором смелых антиправительственных басен, а Вязем-
ский — знаменитого «Негодования» (1820), в котором предрекал:
Он загорится, день, день торжества и казни.
День радостных надежд, день горестной боязни!
Раздастся песнь побед вам, истины жрецы,
Вам, други чести н свободы!
Вам плач надгробный! вам, отступники природы!
Вам, притеснители! вам, низкие льстецы!
Нельзя, конечно, видеть в Языкове или Вяземском поэтов
декабристского лагеря. И не только потому, что собственно поли-
тических стихотворений у них немного. Иным было само содер-
жание их вольнолюбия. Не подвиг самопожертвования, не героизм
активного политического действия славили они в своих стихах,
во свободу личную. Они выражали чувства и мысли человека,
внутренне не приемлющего существующие порядки и нравы, не
желающего мириться с деспотизмом и произволом.
Отличительная черта лирики 1820-х годов — стремление соз-
дать более живой и конкретный, индивидуально-неповторимый
образ автора — лирического «я»1. У Жуковского и Батюшкова
автор — это человек «вообще», живущий словно бы вне времени
и пространства. У Д. Давыдова, Вяземского, Языкова ои полу-
чает большую определенность, обретает черты человека данной
эпохи, среды, даже профессии. Скажем, Языкову важно было
подчеркнуть, что его стихи — это ие просто гимн вниу и веселью,
но песни вольного’ студента (им и был в то время Языков),
которому не чужды серьезные умственные интересы («Ои в
тишине читает Канта»,—говорится, например, в одной пз песен).
В стихах Вяземского возникает образ просвещенного русского
барина-вольнодумца, который, укрывшись в родовом поместье,
посмеивается иад подлостью и глупостью людей, стоящих у вла-
сти. Особый отпечаток его стихам придают яркие приметы рус-
ского быта н русской природы (такова, например, восхищавшая
Пушкина п упомянутая в «Евгении Онегине» элегия «Первый
снег»), а также ироническая интонация н нарочитая прозапзация
поэтической речи. Даже в стихах о любви поэт ие боится употре-
бить совсем, казалось бы, ие «лирические» слова — такие, как
«бюджет», «итог», «алгебра» («Не положительный известных
благ итог, не алгеброй ума решенная задача».— пишет он. па-
прдмер, в одном стихотворении).
Неповторимый и колоритный образ поэта-гусара создает ле-
гендарный партизан, герой войны 1812 года Денис Давыдов.
Смело вводит ои в свою лирику детали гусарского быта, насы-
щает ее военными терминами, характерными армейскими словеч-
ками: «ташка», «сабля», «фланкировка», «бивак», «ментик»,
«торока», «эскадрон». Преодолевая изящество и гладкость поэтн-
1 Вместо «образ автора» часто говорят еще «лирический герой». Термины
эти необходимы для того, чтобы отличить возникающий в лирике хуЛожесгвен-
ный образ автора от автора как реальной личности.
2 Зак. № 211
.33
Ческой
Делает
боватоп
«'.. Батюшкова) „„
I. прямой” ' CTp'!M"™-"'>". Р«к««. по-солдатеки Гру'
Фланкируя, как фланкируешь;
U мирных днях ке унывай
И в боях качан-валян!
Или:
Ну-тка, кивер набекрень,
И — ypal Счастливый декь.
Дружная гусарская семья — боевое братство лихих и отваж
Hbix рубак — противостоит у Д. Давыдова военно-бюрократи-
ческому миру, где главное — не бон, а парад, «где спесь да
подлости, вельможа да холоп», где ценится не человек, а его
служебное положение.
Таким образом, своеобразные внешне, «гусарство» Д. Давы-
дова, «студенчество» Языкова, барская фронда Вяземского были
в сущности, внутренне сходны. Они представляли разные способы
утвердить независимость человека, которому, говоря словами
Чацкого, «прислуживаться тошно», разные пути романтического
ухода от общества, от официального мира во имя личной свободы.
Однако утверждение личной свободы имело, как мы уже
видели, свою оборотную сторону. Слишком ненадежным, хрупким
представлялось счастье человека, отгородившегося от жизни,
ограничившего себя сферой чисто личных интересов, избрав-
шего (вспомним формулу Батюшкова) участь не «пальмы», но
«кипариса». II потому элегическая лирика 1820-х годов проник-
нута настроениями печали, скорби, безнадежности. В ней слы-
шится грусть об уходящей молодости и охлаждении страстей,
жалобы па непрочность счастья и скоротечность жизни.
Особенно ясно и последовательно трагическая изнанка по-
зиции свободного одиночества и личной независимости запечат-
лелась в творчестве Баратынского — наиболее значительного сре-
дн поэтов-элегпков 1820-х годов, одного из самых крупных и
оригинальных русских лириков вообще. В поэзии Баратынского
раскрывается закономерность того нравственного опустошения,
которое ведет за собою безоглядное упоение жизнью и ее ра-
достями. Неизбежность охлаждения, увядание чувства, уходя-
щая любовь, гаснущая страсть — такова главная тема его лирики.
Уже в раннем творчестве поэта она получила углубленную
психологическую разработку. Вот одно из самых известных ста
хотворений Баратынского — «Разуверение» (1821), ставшее по-
пуляриым романсом (музыка Глинки):
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности тяоей:
Разочарованному чужды
Все обольщения прежних дней!
34
Уж я но верю увереньям.
Уж я нс верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепок тоски моей не множь.
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
Л не любовь пробудишь ты.
Показательно само название элегии — «Разуверение». Поэт
не просто прощается с возлюбленной, ио стремится объяснить
ей неизбежность разрыва, убедить ее в том, что былая любовь
неотвратимо угасает. А вместе с тем речь идет здесь о страсти,
все еще живущей в душе иоэта, об особом, сложном состоянии —
болезненном и сладком «усыпленье» чувства, о его «дремоте»,
которая может разрешиться не любовью, а только «волненьем».
Характерна и эта аналитическая концовка («волненье, а не
любовь») —тонкое различение сходных, но все же неодинаковых
психических состояний.
Стремление точно обозначить противоречивые чувства и
многообразные их оттенки побуждало поэта преодолевать стиле-
вую инерцию школы Жуковского и Батюшкова. Неопределен-
ность, многозначность поэтического слова его не устраивала.
Баратынский стремится к строгим, подчас неожиданным словес-
ным формулам, способным выразить сложное психологическое
содержание. Жуковский, Батюшков и их последователи не раз
писали о «волшебных сновидениях», «сладостной тоске», «легких
мечтаниях». Баратынский решительно перестраивает традицион-
ные словосочетания. Он говорит о «раз изменивших сновиденьях»,
о «слепой тоске», о «бывалых мечтах». Вместо привычного «неж-
ного друга» употребляет он выражение «друг заботливый».
Неудивительно, что «Разуверение» было тотчас, же замечено
читателями и критиками: оно резко выделялось из общего потока
элегий.
Еще более оригинальной можно назвать элегию «Признание»
(1823), от которой Пушкин был «без ума». Здесь развернута
как бы краткая история увядающего чувства, скрупулезно про-
слежены стадии постепенного угасания любви. Интересно, что
в обоих стихотворениях охлаждение наступает не_ по прихоти
любящих, оно надвигается с неумолимой неизбежностью, незави-
симо от их воли. Это — рука судьбы, перед которой человек
бессилен.
Стремление понять суровые, непреложные законы, которым
подчинен внутренний мир личности, осмыслить истоки трагизма
человеческого существования во многом определяет своеобразие
творчества Баратынского. Его лирика наполняется философским
содержанием.
2*
35
счисть?. стХХя «	У ктмтве|1н0 "яДсятьси ий
оглядпо птп'шатс?” К полноте «всех впечатлений бытия», без-
дне- охла-itnpu Т Я Впхрю стРастей. Но тогда неизбежно возмез-
счастье - ята Души " внУтРенняя опустошенность, ибо личное
целееппйп ИР113?3*, недостижимый идеал. Но, может быть
н cpfin Равнее сразу же отказаться от всяких надежд, подавить
увства " CTPaCT1,> признать истинным благом иевозмутц-
ть душевного покоя? Увы, покой этот будет куплен слишком
дорогой ценой ценой отказа от лучших мгновений жизни,
редпочесть такой путь все равно что умереть при жизни, стать
живым трупом.
Наиболее отчетливо сопоставление обеих жизненных позиций
развернуто в стпхотаореннп «Две доли» (1823):
Дало две доли провидение
На выбор мудрости людской:
Или надежду и волнение,
Иль безнадежность и покой.
Надейтесь, юноши кипящие!
Летите, крылья вам даны;
Для ввс и замыслы блестящие,
И сердце пламенные сны!
Но вы. судьбину испытавшие,
Тщету утех, печвлп власть.
Вы. знвнье бытия приявшие
Себе нв тягостную часть!1
Гоните прочь их рой прельстительный;
Так! доживайте жизнь в тиши
II берегите хлад спасительный
Своей бездейственной души.
Итак, «надеж-да и волнение» — удел юности. С годами неми-
нуемо наступает охлаждение — «бездейственный» покой души.
Как разрешить противоречие между естественными стремле-
ниями человека н убийственным для них жизненным опытом,
Баратынский не знал. С течением времени настроения безнадеж-
ности в его лирике все нарастают. Последняя книга поэта —
«Сумерки», вышедшая в 1842 году, это реквием всем земным
надеждам, признание абсолютной бессмысленности жпзпп,
созерцание медленной смерти одинокой, опустошенной ДУ“П-
Вот как говорится об этом в центральном стихотворе i
сборника — «Осень»:
Зима идет, и тощая земля
В широких лысинах бессилья,
II радостно блиставшие поля
Златыми класамп2 обилья.
। Слово «часть» употреблено здесь в зивчепнп «участь».
2 Колосьями.
Со смертью жизнь, богатство с нищетой —
Все образы годины бывшей
Сравняются иод снежной нелепой.
Однообразно их покрывшей.—
Перед тобой таков отныне свет.
Но в нем тебе грядущей жатвы нет!
Как ни мрачен взгляд поэта на мир, он не приводит его к
отчаянию. Духовная капитуляция под давлением враждебных
обстоятельств, перед лицом суровых законов судьбы для Бара-
тынского невозможна. Необходимость отвратиться от мира и
погрузиться в самого себя представляется ему глубоко трагич-
ной, ио вместе с тем — единственно возможной, единственно
достойной человека позицией. Многозначителен символический
образ искрометного «бокала уединенья», возникающий в стихо-
творении «Бокал». Поднимая его «в немотствующей пустыне» —
вдали от людей, поэт обретает высокую радость вдохновенья,
творчества, непреклонную решимость остаться верным себе —
своим нравственным убеждениям и жизненным принципам.
Глубокое осмысление внутренней сложности человека, проти-
воречивости его сознания, его психики — все это было огромным
завоеванием Баратынского, важным шагом в развитии русской
лирической поэзии. Баратынский завершил, в сущности, тради-
цию, идущую от Карамзина н Батюшкова. Ои показал: оставаясь
одинокой, замкнутой в себе личностью, человек не способен
обрести подлинное счастье. Проблематика русской элегической
лирики оказалась тем самым исчерпанной.
«Гамлета-Баратынского» (как полушутливо именовал его
Пушкин) можно назвать предшественником нового поколения
русских романтиков, вступивших в литературу в последекабрь-
скую эпоху — на рубеже 1820—1830-х годов.
ГРАЖДАНСКИЙ РОМАНТИЗМ ПОЭТОВ-ДЕКАБРИСТОВ.
К. Ф. РЫЛЕЕВ
Мы видели: Жуковский и Батюшков, Вяземский, Языков и
Баратынский — все они были тесно связаны с традициями сен-
тиментализма. Их внимание неизменно привлекала личность,
отъединенная от общества, замкнутая в себе самой,— человек,
разуверившийся в возможности разумного и справедливого пере-
устройства мира. Напротив, в художественном творчестве писа-
телей-декабристов главной темой стала не судьба отдельной лич-
ности, ио судьба народная, не личное счастье, но благо общест-
венное. Поэзия декабристов звучала, как набат, звала па бптву
и подвиг, она славила радость борьбы за свободу.
Естественно, писателям-декабристам оказался во многом оли-
зок художественный опыт классицизма: его гражданским пафос,
мысль о подчинении личных интересов интересам общественным,
стремление просвещать и воспитывать сограждан. Их привлекала
торжественная ораторская речь писателен-«классиков», тяготе-
37
нпе к «высоким» жанрам (оде, трагедии, героической поэме)
сила сатирического обличения общественных пороков.	'
Он выше всех иа свете благ
Общественное благо ставил
II в огненных своих стихах
Святую добродетель славил,—
с восхищением писал о Державине поэт-декабрист Рылеев.
И сами декабристы тоже считали, что главная задача искус-
ства — воспитание подлинных граждан, что поэтическое слово
должно возбуждать в душах людей любовь к отечеству, жажду
свободы, ненависть к деспотизму и тирании. «Пробудить, вдох-
нуть, воспламенить страсти благородные, чувства высокие, лю-
бовь к вере и отечеству, к истине и добродетели — вот что нужно
в такое время, когда благороднейшими свойствами души жерт-
вуют эгоизму...» — говорил близкий декабристам поэт Н. И. Гне-
Дпч. А в так называемой «Зеленой книге» — уставе тайного
декабристского общества «Союз благоденствия» — было записано
требование: «Убеждать, что сила и прелесть стихотворений не
состоит ни в созвучии слов, ни в высокопарности мыслей, ни в
непонятности изложения, но в живости писаний, в приличии
выражений, а более всего в непритворном изложении чувств
высоких и к добру увлекающих».
Но конечно же, понимание того, что есть добро и любовь
к отечеству, в чем состоит общественное благо, было у декабристов
принципиально иным, нежели у людей XVIII столетия. Писате-
ли-«классики» видели свой гражданский долг в укреплении
существующего строя, в защите основ самодержавно-крепостни-
ческого государства, которые представлялись им незыблемыми,
неизменными. Всякое покушение на установленные порядки
казалось им преступным. Революционеры-декабристы, напротив,
считали необходимым уничтожить эти порядки, стремились к
насильственному ниспровержению самодержавия и крепостни-
чества.
Несравненно более сильным был и накал их гражданских
чувств. Классицизм рассматривал гражданское служение как
первейший долг человека перед обществом. Декабристам же
любовь к свободе и ненависть к деспотизму представлялись
не только долгом, но к жгучей личной потребностью, глубокой
п подлинной страстью. Недаром с таким восторгом читали они
знаменитые пушкинские строки:
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрвсиые порывы^
жгучая ненависть к деспотизму “
ризм декабристской поэзии, ме
Пламенная жажда свободы,
тирании рождали страстный ли
38
но этой своей стороной сближалась она с романтизмом. В основе
политического свободомыслия декабристов лежало глубокое лич-
ное чувство. Только человек, внутренне свободный, полагали
они, может быть подлинным вольнолюбием, только он умеет
по-настоящему ненавидеть тиранов. Раб на борьбу и ненависть
не способен. Как сказано у Рылеева:
Нет, нет, невольники не в силах
Пылать огнем высоких дум;
Не кровь, вода течет в их жилах,
Их чувства спят, их дремлет ум.
Итак, подлинный гражданин, в представлении декабристов,
не только ясно сознает свой долг перед обществом. Он еще —
совершенно в романтическом духе — «пылает» «огнем высоких
дум», он не способен мириться с угнетением и рабством. Худо-
жественный опыт классицизма своеобразно скрещивался в произ-
ведениях декабристов с творческими достижениями п открытиями
романтиков. «Я не классик и не романтик, а что-то — сам ие
знаю, как назвать!» — так характеризовал собственную литера-
турную позицию поэт-декабрист Федор Глинка. Слова эти при-
менимы и к другим писателям декабристского лагеря.
Декабристское движение выдвинуло таких ярких п своеобраз-
ных, во многом отличных друг от друга поэтов, как В. Ф. Раев-
ский (.1795-1872) и Ф. Н. Глиика (1786-1880), П. А. Кате-
нин (1792—1853) и В. К. Кюхельбекер (1797—1846), А. А. Бе-
стужев (1797—1837) н А. И. Одоевский (1802—1839). Едва лн
не самым крупным средн них был выдающийся полптпческнй
деятель, вождь тайного Северного общества К. Ф. Рылеев
(1795-1826).
Громкую славу Рылееву принесло его смелое поэтическое
выступление против всесильного Аракчеева — жестокого тирана,
любимца Александра I, организатора печально известных воен-
ных поселений. Это была уничтожающая сатпра «К временщику»
(1820), которую можно рассматривать как характерное произве-
дение декабристского романтизма.
Многое, очень многое напоминает в ней о классицизме. И са-
мый жанр сатиры, столь любимый писателями этого литератур-
ного направления, и размер — шестистопный ямб с парной
рифмовкой (так называемый александрийский стих), обычный
для сатнр XVIII века, и присутствие архаизмов («коль», «сей»,
«потщусь», «дерзаешь») — верный признак «высокого стиля»,
и ораторская интонация, и выдержанные в духе классицизма
моральные наставления — проповедь гражданских добродетелей
и осуждение низких «страстей»:
Ах1 лучше скрыть себя в безвестности простои.
Чем с низкими страстьми и подлою душон
Себя, для строгого своих сограждан взора.
На суд их выставлять, как будто для позора!
Когда во мне, когда нот доблестей прямых.
39
Что пользы в сане мне и в почестях моих?
Не сап, не род — одни достоинства почтенны...
XVIHКвека*СЯ СТр°К“ ЭТ“ пР,|1,аДлежат кому-то из классицистов
Однако во второй половине стихотворения картина пря
меняется: поэт не читает более нравоучений «надменному в К°
менщпку», его стихи источают праведный гнев, дышат месть°'
Он грозит тирану тронной карой: гибелью от руки отважно*0
героя-свободолюбца, гневом восставшего народа и, наконец б Г°
пощадным приговором потомков:	’ ес'
Тиран, вострепещи! родиться может он.
Иль Кассий плн Врут, иль враг царей Катон!
Твои дела тебя изобличат народу,
Познает он — что ты стеснил его свободу.
Налогом тягостным довел до нищеты.
Селения лишил их прежней красоты...
Тогда, вострепещи, о временщик надменный!
Народ тпранствамп ужасен разъяренный!
Но если злобный рок, злодея полюбя.
От справедливой мзды п сохранит тебя.
Все трепещи, тиран! За зло и вероломства
Тебе свой приговор произнесет потомство!
Так с тиранами никто еще не разговаривал!
Происшедший в стихотворении перелом не кажется между
тем неожиданным. Начиная с первых же строк поэт сгущает
нагнетает слова, имеющие явный политический смысл и открыто
публицистическое звучанпе. «Тиран», «злодей», «льстец», «граж-
данин», «неистовый», «власть ужасная», «сан величавый», «по-
чести», «достойный муж», «доблести» — все они вызывают пред-
ставление о любви к свободе и ненависти к тирании. Образуется
исполненный контрастов, но внутренне единый поток слов, кото-
рые воспринимаются как символы общественного блага или зла.
Включаясь в этот устойчивый ряд, слово становится своего рода
сигналом — знаком политического вольномыслия. Достаточно
произнести хотя бы одно из них — ив сознании читателя мгно-
венно вспыхивает представление обо всей группе подобных же
слов. Поэтическая речь получает тем самым особую, повышенную
эмоциональную нагрузку. И эта ее предельная напряженность,
взволнованность связывает рылеевскую сатиру уже не с класси-
цизмом, но с романтизмом. В ней возникает образ человека,
изнемогающего под бременем деспотизма, задыхающегося от
ненависти к тирану.
х/' И все же главной задачей поэтов-декабристов было не обли-
чение «самовластья», но создание образа такого героя, который
вдохновлял бы борцов за свободу, служил бы им уроком и при
мсром. Образы этих идеальных героев-свободолюбцев они иска
и находили главным образом в истории, чаще всего отечестве
ной (хотя нередко обращались также к античным, библеис
40
сюжетам). И конечно, побуждали их к этому не одни только
цензурные ограничения.
Декабристы были глубоко убеждены, что сиободолюбпе —
это исконная, коренная черта русского народа, заглушенная,
задавленная ненормальными п бесчеловечными крепостнически-
ми порядками, ио не погибшая окончательно. Величественный
и прекрасный опыт 1812 года — эпохи всеобщего, массового
героизма --только подтверждал, казалось, справедливость этих
взглядов. Борьба с деспотизмом «самовластья» представлялась
поэтому дворянским революционерам делом общенациональным,
общерусским продолжением лучших, вековых традиции род-
ного народа.
Ощущая глубокое внутреннее родство со славными героями
прошлого, они всячески подчеркивали в своих сочинениях не
то, что разделяло люден, живших в различных общественных
условиях, в разные исторические эпохи, а то, что их объединяло:
величие духа и силу патриотизма, любовь к свободе и ненависть
к тирании. Требование народности литературы, которое так на-
стончпво выдвигали декабристы (под народностью они понимали
прежде всего обращение к национальной истории), отвечало,
следовательно, не только их художественным вкусам, но также
их политическим взглядам. Вернее сказать, одно с другим было
неразрывно связано.
Типичны в этом отношении стихотворные произведения Ры-
леева на.исторические темы, которые он по примеру польского
поэта Немцевича назвал «думами». Перед читателем дум про-
ходит целая вереница героев русской истории: Олег Вещий и
Святополк, Димитрий Донской и Ермак, Иван Сусанин и Богдан
Хмельницкий, петровский вельможа Яков Долгорукий и поэт
Державин, одержимых единой страстью — любовью к отечеству.
Ради отчизны они готовы жертвовать личными благами, претер-
петь любые муки, отдать жизнь (не забудем: того же требовала
и литература классицизма).
Но в самом самоотречении герои рылеевскпх дум находят
высокую радость н величайшее счастье. Каждый из них мог бы
повторить слова Ивана Сусанина: «Кто русский по сердцу, тот
бодро, и смело, и радостно гибнет за правое дело!» Гражданское
служение, подвиг самоотречения не выглядят больше жертвой,
они пробуждают в человеке необычайный нравственный подъем,
рождают ощущение счастья и полноты жизни. В романтически
страстном утверждении революционно-гражданской морали п
состоит сила рылеевской поэзии.
После всего сказанного нас не должно удивлять, что герои
ДУМ удивительно похожи друг па друга. Ведь Рылеев не стре-
мится воссоздать неповторимый облик эпохи, сколько-ни-
будь точно передать речь, мысли и чувства людей прошлого.
Все они говорят и чувствуют так, словно живут в одно время
с поэтом.
41
Вот, например, Димитрий Донской. Накануне Кулнковск ”
битвы он обращается к своему войску с призывом:	°и
Летим — и возвратим народу
Залог блаженства чуждых стран:
Святую праотцев свободу
И древние нрава граждан.
Конечно, это речь декабриста, человека XIX столетия, а
московского князя XIV века. Но Рылеев и не стремился нарпс °
вать исторически достоверный образ русского князя. Он создав»*"
обобщенный образ патриота — борца за свободу родины*.
у Восторженное прославление гражданского подвига сочеталос
у’'декабристов с глубоким и горьким разочарованием в ЖизниЬ
Сначала смутно, а затем все более отчетливо ощущали они ела
бость своего движения — движения небольшой части дворян, отоп
ванных от народа. Все острее испытывали они чувство неуверен-
ности в своих силах и даже приходили к мысли о неизбежности
собственной гибели, о том, что задуманное ими революционное
выступление неминуемо будет разгромлено.
По мере нарастания этих трагических настроений, в творче-
стве поэтов-декабристов все явственнее сказываются черты ро-
мантизма. z
Показательно стихотворение Рылеева «Стансы»2 (1824), где
автор с горечью признается, что его горячая проповедь не нахо-
дит отклика в сердцах современников. «Трупы хладные», «бес-
смысленные дети», как называет нх поэт, они глубоко равнодуш-
ны к его пылким пророчествам, к святым истинам. Так возни-
кают у Рылеева настроения тоски, отчаяния, одиночества, ощу-
щение внутренней опустошенности:
С тяжкой грустью, с черной думою
Я с тех пор один брожу
И могилою угрюмою
Мир печальный нахожу.
Перед нами типичные для романтизма настроения «мировой
скорби».
По-иному рисует теперь Рылеев исторических деятелен —
патриотов и тираноборцев. Их образы становятся более траги-
ческими, противоречивыми, сложными. Так, сподвижник украин-
ского гетмана Мазепы Войнаровский — герой одноименной
поэмы (1823—1824),—потерпев поражение в борьбе за свободу,
томится в сибирской ссылке и в конце концов погибает на чуж-
бине. Самое же главное — это человек, глубоко сомневающийся
• Именно за антппсторпзм сурово осудил думы Пушкин. В письме самому
Рылееву он заметил: «... все они слабы изобретением и изложением Все они
на один покрой: составлены из общих мест (Loci Lopici). OnncaHiu м
действия, речь героя - и нравоучение. Национального, Русского Н£Т®1Н».
ничего, кроме имен...» Но и Пушкин высоко оценил думу «Иван Суса
г Стансы — четырехстишия. паипсанные обычно четырехстопным ям
42
в правоте своего дела, в том. насколько
выступление Мазены против Петра.
справедливым было
lie uiiiiio я, хотел ли он
Спасти от бед парод У краппи
иль а псп себе поэднпгпуть троп,
Мне гетман по открыл сеп тайпы
рассказывает о своих колебаниях Воппаровский
Еще более трагпчйа следующая, неоконченная поэма «Налн-
вапко» (18-1-1825), герои которой заранее предрекает неизбеж-
ность собственном гибели в борьбе за свободу:
Иапестпо мне: погибель ждет
I <»Г(», кто не рвы ii иосстпст
Па утеснителен парода,—
Судьба меня уж обрекла.
По где. скажи, когда была
Вез жертв искуплена спобода?
Погибну я за крап родпоп,—
Я это чувствую, я знаю...
Налнвайко идет на верную гибель не только потому, что
считает себя обязанным проложить дорогу грядущим поколениям.
Он не может видеть свою Родину угнетенной («Мне ад — Украину
зреть в неволе, ее свободной видеть — ран!..»). Ему необходима
борьба — независимо от того, к каким результатам она приведет
(«Еще от самок колыбели к свободе страсть зажглась во мне...»).
Именно страсть к свободе (а не одно сознание долга) и заставля-
ет Налнвайко идти на подвиг и гибель. И эта черта роднит его
с героями романтических произведений.
Образ Налнвайко во многом автобиографичен. II сам поэт
нс способен был «изнывать кипящею душой под тяжким игом
самовластья». Как ни сомневался Рылеев в гражданских доблестях
своих сограждан, как нп презирал «изнеженное племя переро-
дившихся славян», он не переставал обращаться к нему с гнев-
ными укорами п страстной проповедью, с призывом исполнить
революционно-гражданский долг перед родиной п народом
(«Я ль буду в роковое время...», 1824).
Поэзия дворянских революционеров еще больше сближается
с романтизмом после катастрофы 14 декабря. К чести декаб-
ристов надо сказать: многие пд них остались верными своим
возвышенным гражданским идеалам. Нп тюрьма, пн каторга,
ни ссылка, нп солдатчина нс могли сломить их духовно.
Узник Шлиссельбургской крепости Кюхельбекер пишет и
1827 году стихотворение «Тень Рылеева», в котором говорит
о грядущем процветании родины и о счастье умереть за свободу.
Известен полный оптимизма и веры в будущее ответ декабристов
Пушкину («Струн вещих пламенные звуки...»), принадле-
жащий перу А. Одоевского — главного поэта декабристском
каторги. Ему принадлежат и «Стихи па переход наш из Читы п Пет-
ровский завод» (1830), ставшие гимном ссыльных декабристов:
13
Спите, рцвцццы угрюмые.
Вы забыли, как поют.
Пробудитесь! Песни вольные
Оглашают ваг.
Славим пашу Русь, в неволе поем
Вольность святую.
Весело ляжем живые
В могилу за святую Русь.
R А т0 же время в творчестве Кюхельбекера, Одоевск™
i >жева усиливаются и другие настроения — глубокой скопб°'
п езнадежностп. Все яснее становится им, что поражение ₽пр'
^•т!)Ь1КкГ° ®ОССйтаН1,я не было случайным, что избранный имй
П.\ть борьбы без опоры на народ — бесперспективен, Другогл
же пути они не знали.	другого
Оказавшись на распутье, поэты-декабристы испытывают порой
растерянность и отчаяние, они мечтают уйти от страшной действи-
тельности в мир чудных грез и поэтических вымыслов, раство-
риться в природе п словно бы слиться с ней. Они хотели бы
говоря словами А. Одоевского, «забыться миг веселым сном и'
грусть сердечную развеять мечтанья радужным крылом».
Предчувствием гибели проникнуто одно из лучших стихотво-
рений Одоевского «Куда летите вы. крылатые станицы?», на-
писанное в 1837 году по пути из сибирской ссылки на Кавказ,
где поэта ожидала скорая смерть под горскими пулями:
Пора отдать себя п смерти п забвенью!
Не тем ли, после бурь, нам будет смерть красна.
Что нас по севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью?
Углубление разочарования в жизни, устремленность в какой-
то пион, лучший мир п, с другой стороны, верность идеалу
общественной свободы в новых, трагических условиях — все эти
мотивы позволяют рассматривать позднее творчество декабристов
как дальнейший шаг на пути высвобождения из-под ^ластн
«классических» традиций и приближения к романтизму в соб-
ственном смысле слова.
'/Опыт поэтов-декабристов свидетельствовал, что не только
утверждение личной свободы приводит человека к неразрешимым,
трагическим противоречиям. По-своему трагичным оказывался
и путь гражданского подвига — борьбы за свободу без участия
народной массы. Этот горький итог, к которому пришли в конеч-
ном счете представители обеих основных разновидностей роман-
тической литературы 1820-х годов, подготовил дальненшее раз-
витие русского романтизма в последекабрьскую эпоху.
ТВОРЧЕСТВО ПУШКИНА-РОМАНТИКА
Наивысшим достижением романтизма 1820-х. годов,
из вершин русского романтического движения вообщ
творчество Пушкина-романтика.
44
Романтическая лирика
В юношеской лирике —-в лицейские и первые послелицейскпе
годы . • у кии (1799—1837) тоже выступает поначалу
в роли у е ика уковского и Батюшкова, наследует открытые
„МН творческие принципы, развивает их поэтические традиции.
Жалкому прозябанию в «мертвой области рабов, капральства,
прихоти и моды» дерзновенно противопоставляет он живое, не-
принужденное общение немногих избранников и счастливцев,
в своем тесном кругу беспечно наслаждающихся жизнью — ра-
достями, которые дарит им любовь, дружба, творчество, а глав-
ное сознание собственной независимости:
Влажен. кто а отдаленной сеии.
Вдали взыскательных невежд.
Дни делит меж трудов и лени.
Воспоминаний и надежд;
Кому судьба друзей послала.
Кто скрыт, но милости творца.
От усыпнтеля глупца.
От пробудптеля пахала.
(«Уединение». 1819)
Совсем не случапно в текст этого по-карамзппскп мирного
п в духе сентиментализма озаглавленного стихотворения вторга-
ются как будто инородные словесные формулы. «Взыскательные
невежды», «нахалы», «глупцы» — все это, конечно, не только
нравственные, но и общественные характеристики. Опп выража-
ют отношение к людям, облеченным властью, принадлежащим
официальному миру, придворному, светскому кругу.
Еще в большей мере, нежели у поэтов-элегпков. прославление
частной жизни обретает у юного Пушкина демонстративно-поли-
тический смысл, наполняется вольнолюбивым, гражданским со-
держанием. Порою грань между интимной п гражданской лирикой
у негр как будто стирается.
Возьмем начало стихотворения «Веселый пир», написанного
в 1819 году:
Я люблю вечерний пир.
Где веселье председатель, .
А свобода, мой кумир.
За столом законодатель.
Центральное положение в этом отрывке занимает слов» «сво-
бода». Многозначное, емкое, оно поворачивается к читатели» раз-
ными гранями. Это слово означает естественное, непринужденное
общение молодежи, принадлежащей тесному, дружескому круж-
ку, и самочувствие «частного» человека, не связанного стpoiнм
регламентом государственной службы, и буйство молодою духа,
не ведающего границ. Оно намекает, наконец, па ноли in и < ып
вольномыслие «младых пнвес». Обычная дружи ьая нир\ nn,.i
становится встречей избранных — мудрецов и <. во юдилиннк и.
6,г»
ередко бурное вольнолюбие поэта выражалось п в стихах
со ственно политического характера. Еще лицеистом пишет
смелое гражданское стихотворение «Лпцпнию» (1815), в котором'
говоря будто бы о Древнем Риме, обличает, в сущности, деспо-
тизм и холопство современной ему России. По окончании лицея
1ушкин создает уже в полном смысле слова декабристские
,ИЯ1СнеДеН,,Я ~так,,е’ как ода «Вольность» (1817) н «Деревня»
(1019)^ где открыто и резко выступает против главных язв
русском жизни — «самовластья» и крепостничества. Хотя выра-
женная в них политическая программа (прославление закона
и надежда увидеть «рабство, падшее по манию царя») была
весьма умеренной, они, наряду с другими «вольными» стихами'
поэта, получили широкое распространение средн передовой моло-
дежи и сделались причиной его высылки из Петербурга на юг
Особенной популярностью пользовалось пушкинское обраще-
ние к Чаадаеву (1818), в котором преодолена известная рассу-
дочность и нравоучительность, характерная для русской граж-
данской поэзии. Общественная тема раскрывается здесь в жанре
непринужденного дружеского послания. Оставаясь открыто
гражданственным, стихотворение становится вместе с тем глубоко
личным, даже интимным; стремление к свободе предстает в нем
как неодолимый душевный порыв, горячее пылкое чувство:
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой.
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пламенный призыв к активному политическому действию, страст-
ная вера в счастливое будущее родной страны, над которой
гзойдет «звезда пленительного счастья», позволяют считать
1уп1кпнское стихотворение одним из высших достижений граж-
данского романтизма.
Однако главные достижения Пушкина-романтика были еще
. впереди. До сих пор поэт шел, так сказать, в ногу с передовой
русской литературой. На новом этапе творчества, который на-
чался в 1820 году — с момента высылки на юг,— он далеко
обгоняет писателей-современников и становится признанным
вождем русского романтизма. Именно в первой половине 1820-х
годов и создает Пушкин свои лучшие романтические стихотворе-
ния, а также цикл романтических «южных» поэм.
Новый взгляд на жизнь сказался в первом же написанном
на юге стихотворении — элегии «Погасло дневное светило» (1820).
В нем поэт предстает перед читателем иным, совсем непохожим
на того беспечного повесу, мудреца и ленивца, каким был он в
большинстве прежних своих произведений. Теперь это человек
охлажденный и разочарованный, переживший тайные душев-
ные бури. Глубоко не удовлетворенный прошлым, он жаждет
какой-то новой жизни, свою «младость» называет «потерянной»
46
младости минутные
«паиерспп-
ирсдставляется
> отцветшей, а уделом «соп,.».,
и . итн	г?	(РДН«> хладного» считает страданье.
В(.(, 1то попинал ои раньше, поставлено теперь иод сомненье
'	.««'awn..» П X-
„не товарищи — всего лишь «минутной
друзья». Прежние подруги - «изменницы младые»,
' p*i fimmn'^Kiiiin ^>КДС1111"*‘.. Заблуждением представляется и
г* пои пом пот *,кеЛаИ|,и » Надежд томительный обман».
нл е-мом Р *аТЬ\ с “P0UlJlblM (а вовсе не ссылкой, как
было на самом деле) объясняется в стихотворении внезапная
перемена судьбы: «Искатель новых впечатлений, я вас бежал,
отечески кран...»
Л в то же время в элегии нет ощущения безнадежности.
Ес преобладающее настроение — мечтательный порыв, романти-
ческая устремленность в неизведанное. Грусть поэта светла.
(, умиленном вспоминает он свое прошлое, оставленные им
«брега печальные» «туманной родины» — «страны, где пламенем
страстей впервые чувства разгорались», где «тайно улыбались»
«музы нежные». Он верит в исцеление своей увядшей души и
с надеждой Смотрит в будущее:
Я нижу берег отдаленный.
Земли полуденной волшебные края;
С волненьем и тоской туда стремлюся я,
Вос пом и на и ье м упоенный...
И чувствую: и очах родились слезы вновь;
Душа кипит п замирает;
Мечта знакомая вокруг меня летает;
Я вспомнил прежних лет безумную любовь.
И вее, чем я страдал, и все, что сердцу мило.
Желаний и надежд томительный обман...
Я1умн< шуми, послушное ветрило.
Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
Последние две строки, троекратно повторенные, становятся
рефреном стихотворения, определяющим его общую тональность.
Выразительно передают они сложное душевное состояние, в
котором нерасторжимо слиты грусть и надежда, желание забыть
о прошлом и жадное стремление вперед.
Драматическая напряженность и внутренняя противоречи-
вость выраженного в элегии чувства придают ей черты, неповто-
римо своеобразные, подлинно индивидуальные. Тем более что
они оказываются тесно связанными с особыми, тоже неповтори-
мыми обстоятельствами жизни поэта: его судьбой изгнанника,
необычностью обстановки (южная ночь, палуба корабля, море),
переломным моментом его биографии, его духовноп жизни.
Это умение выразить сложность, индивидуальную неповтори-
мость чувства, связать его с конкретной, единичной жпзиепноп
ситуацией — лирическим событием — стало важнейшим худо-
жественным открытием Пушкина-романтика. По сравнению с
поэтамп-элегнкамп ему удалось нантп принципиально ижи ,	1
глубокий способ индивидуализации лирического образа автора.
47
Наметившаяся в «морской» элегии тема разочарования
мшельпо развивается п становится вскоре центральной н -г ₽е'
честве Пушкина. В таких стихотворениях, как «Увы> зачем
блистает » (1820), «К Овидию» (1821), «Ненастный деи, ?Г
(!524)' «Товарность» (1824). «Сожженное nnci М|?'
(1825), «Желание славы» (1825). «Под небом голубым стйя
своем родной...» (1826) и других, вырисовывается трудная *Ь1
рестная судьба поэта — жертвы неразделенной пли трагическо°“
любви, клеветы, коварства, дружеских измен. Сам же ои в "
чаще предстает человеком охлажденным, опустошенным Ua„e
ломленным судьбой:	’ ад‘
Я пережил спин желпиья.
Я разлюбил свин мечты:
Остались мио один страданья,
Плоды сердечной пустоты.
Под бурями судьбы жестокой
Увял цветущий мин венец —
Живу нечалы|ын. одинокий.
11 жду: придет ли мой конец?
Так. поздним хладом пораженный,
Как бури слышен зимний свист.
Один — на ветке обнаженной
Трепещет запоздалый лист!..
(1821)
Все эти мрачные, трагические настроения подчеркивают необыч-
ность. исключительность личности автора — личности подлинно
романтической, они выдают в нем человека сильных страстен,
мятежного духом, живущего интенсивной внутренней жизнью.
В стихотворениях Пушкина первой половины 1820-х годов
запечатлена сложность внутреннего мира современного человека,
противоречивость, конфликтность его сознания, глубина и дра-
матизм его переживаний. В них раскрывается неожиданность,
парадоксальность душевной жизни, прихотливость и непредска-
зуемость чувства. Даже создавая, казалось бы, традиционную
элегию, поэт коренным образом перестраивает ее изнутри, дабы
выразить неповторимое душевное состояние.
Обратимся к стихотворению «Под небом голубым страны
своей родной» (1826). посвященному памяти .Амалии Ризнпч ту.
итальянки, которой Пушкин был страстно увлечен в годы своей
одесской ссылки. В традиционной элегии фигурировал герои,
томящийся на чужбине и тоскующий по оставленной им отчизне,
Тем неожиданнее начало пушкинского стихотворения, героиня
которого томится и вянет на родине, а не в чужой земле.
Под небом голубым страны своей (юднвй
Она томилась, уаядала...
Поразительна и обрисованная в элегии психологическая сп
туацпя. Поэт скорбит пе о смерти некогда любимой жешцннЫ,
/О
а о своем равнодушии к этой смерти,
Нсннтать горечь утраты:
о том, что ему пе дано
Но
Из
недостуинпя черта меж нами есть.
Напрасно чувство возбуждал я:
равнодушных уст я слышал смерти весть
И равнодушно ей внимал я.
Для передачи этих сложных противоречий, напряженных
душевных контрастов нужны были иные слова, нежели те, к
которым прибегали обычно ноэты-элегвкв. Не перечеркивая нх
достижении, не отбрасывая привычные условпо-поэтпческне
формулы школы /пуковского II Батюшкова, Пушкин перестраива-
ет традиционные элегические обороты изнутри, насыщает пх
несравненно более глубоким, емким содержанием.
Возьмем строки:
\ вяла наконец, и верно пади мной
Младая тень уже летала...
«Увяла», «младая», «тень», «летала» — все это привычный сло-
варь элегической поэзии. Но знакомые читателю слова п обороты
озарены новым светом благодаря особому, ударному положению
незаметного как будто словечка «уже». Возлюбленная уже умерла,
а он, поэт, еще ничего не знал об этом!
Вообще тень умершей возлюбленной—традиционный эле-
гический образ. О «легкокрылой» тени писали многие. Пушкпн
едва заметно видоизменяет устойчивый эпитет, но какого пора-
зительного эффекта он достигает!
Где муки, где любовь? Увы! в душе моей
Для бедной, легковерной теин.
Для сладкой памяти невозвратимых дней
Не нахожу пп слез, пн пени1.
Как в фокусе, сконцентрирована в этом эпитете вся трагедия
героини, поверившей, будто временное, преходящее чувство мо-
жет быть вечным.
Многозначность поэтического слова, открытый Жуковским
принцип музыкальной неопределенности удивительным образом
сочетаются у Пушкина с логической точностью и предметной
ясностью, свойственной поэзии классицизма. Отсюда — богатство
и Смысловая емкость пушкинского художественного слова, от-
крывающаяся в нем «бездна пространства» (Гоголь).
Не меньше поражала современников способность^ Пушкина
изображать чувства и переживания в их непрестанной изменчп-
вос*гл, в их стремительно-прихотливом движении и внутреннем
противоборстве. Создавалось впечатление, что сложный и напря-
женный психический процесс происходит сию минуту, сейчас,
что он развертывается на глазах у читателя. «Видишь, как
горит бумага, слышишь, как бьется сердце лю овнпка», с
1 Пени (устаревшее) - укоры, жалобы.
49
"ОС1 Х7шТ(7825)Я ОА"И 1,3 Кр,,Т,,КОВ ° CT”*OTBopeiiim «Сож>Ке1ь
<чк.»и. Самом деле’ Драматическое положение '(необхолнм
31| СаМОС ДОР°Г<*‘ — письмо любимой женщины) раскрыв » ^Т|‘
’ НеоЖ1,Даиио н смело. Поэта поражает каждый м»нТС’
сзиовенпя письма, каждая стадия его уничтожения. Ст»*011*
<;ТР?|,ТСЯ поэтому на быстром чередовании мгновений
Д впи («Уж пламя жадное листы твои приемлет...»; «Рас™ *
ленный сургуч кипит...»; «Темные свериулпся листы» и т П»
и на столь же быстрых, мгновенных переходах от этих внеш'н
событии к внутренней борьбе в душе поэта («Как долго мсдл!'*
я...», «Но полно: час настал...», «ничему душа моя не внем*
лет...»; «легкий дым, впясь, теряется с молением моим»; «Труп
моя стеснилась»). Постоянное пересечение обоих рядов,' стре
тельный темп стихотворной речи, взволнованной, задыхающейся
и создает наглядное, почти физическое ощущение непрерывно”
текучести чувства.	11
А в то же время Пушкпн не до конца разъясняет читателю
смысл происходящего. Многое он сознательно оставляет в теин
Перед нами — лишь эпизод любовной драмы, бросающий на нее
трагический отсвет. Но в чем суть этой драмы, по каким причи-
нам нужно было уничтожить письмо,— обо всем этом можно
только догадываться. Нарочитая недоговоренность должна акти-
визировать воображение читателя, заставлять его улавливать
неуловимое, выраженное между строк. Атмосфера недосказан-
ности, окружающий героев ореол загадочности, таинственности
в полной мере отвечали требованиям романтического искусства.
Все более глубоким, острым, напряженным, трагическим ста-
новится в «южной» лирике и конфликт поэта с окружающим
миром, современным обществом. Как это свойственно романтиз-
му вообще, он принимает салуяе резкие, крайние формы: бегства,
мести, отчаянного протеста, борьбы. Ощущая себя отщепенцем,
изгнанником, томящимся в темнице арестантом, позт сравнивает
свою судьбу с участью пленного орла и мечтает вырваться на
волю — умчаться «туда, где за тучей белеет гора, туда, где
синеют морские края», как в стихотворении «Узник» (1822),
напоминающем народную песню и навеянном беседами с разбой-
никами в кишиневском остроге.
Именно в пору южной ссылки появляются^ в пушкинских
произведениях образы протестантов, бунтарей, мятежников,
мстителей. Таковы, например, герой его баллады «Черная шаль»
(1820), упомянутые в «Кинжале» (1821) убийца Цезаря Ьрут
и немецкий студент Занд, убивший в 1819 году реакционно
писателя Коцебу. Таковы персонажи поэмы «Братья-разбоиии
и Зарема из «Бахчисарайского фонтана». Таков и Карагеор
(Георгий Черный), один из вождей греческих повстанце
борцов против турецкого владычества (стихотворение «Д Н
Карагеоргия», 1820). Свое прозвище он получил за уоиис»
оТца и бРата’ отказавшихся примкнуть к <
° С1|Ц1О.	к освободительному дви-
* Образ Карагеоргия целиком построен и, „
контрастах и противоречиях. Это обоа-ч к Ром«нтпчески резких
любящего отца, и жестокого убийцы ге™/?43 ЗЙ свободУ’ неж"°
Гр»»	„.,7я “ ЗЛадИ °Дн°временно:
Покрыты» кррвию святой ’
Чудесны» твой отеи. »neCTU1 L
"Ж
Братоубийством нзощрен»ый
Как часто возбуднв св»рспой мест» жап
Он, молча, над твоей невинной колыбелью
Убийства нового обдумывал удар
И лепет твои внимал, и »е был₽чужд веселью!..
Главное же: Карагеоргий - это яркая, могучая поистине
титаническая личность, возвышающаяся над обыкновенными
людьми. Это подлинно романтический герой-избраиник, не вме-
щающийся в рамки обыденного и повседневного, человек, к кото-
рому неприменимы общепринятые житейские и нравственные
нормы.
Воображение поэта волнует также великая, загадочная фи-
гура Наполеона. Его моральный облик в изображении Пушкина
столь же сложен и противоречив, как противоречива его исто-
рическая роль — душителя революции и борца против реакцион-
ных монархических режимов (стихотворение «Наполеон», 1821).
«Презревший человечество» тиран, «до упоенья» утоливший
«жажду власти», Наполеон в то же время — «великий человек»,
«изгнанник вселенной», завещавший миру «вечную свободу».
И.потому на его могиле «луч бессмертия горит».
С личностями гордыми, сильными, могучими связаны были
освободительные надежды Пушкина. Если раньше, провозглашая
незыблемость «законов мощных», поэт признавал преступным
всякое посягательство на них как со стороны народа, так н со
стороны царя (ода «Вольность»), то теперь он выступает сто-
ронником революционных потрясений, ясно видя их насильствен-
ный характер. Правда, в «Кинжале» насилие оправдано еще
только в том случае, когда «дремлет меч закона». Но уже в
послании декабристу В. Л. Давыдову, написанном в том же
1821 году, прямо говорится о радостном причащении «кровавом
чаши». Для кровавой, беспощадной революционно!! борьбы, пред-
ставлялось Пушкину, как нельзя лучше подходили	,
охлажденные, ожесточившиеся, жаждущие мести ро i
ге^Сложной, противоречивой, изменчивой, бурной представляется
“'Т.е. Турции. Полумесяц-с»
51
«эту не ТОЛЬКО внутренняя ЖИЗНЬ ЛИЧНОСТИ. НО И СоВп_
о шественная жизнь, насыщенная острыми конфликтами МевВая
тпческимп событиями. Напряженный интерес к действител^^8*’8'
к происходящим в ней процессам во многом предопп/10^’1’
стремительную эволюцию романтического творчества nvn^eJ,,IJI
Оказавшись на юге в предгрозовой политической атмос/ь"1*8,
сблпзпвшппся с наиболее решительной частью декабрист e^e’
деятелями возглавленного Пестелем Южного общества °В
жадно следил за развитием восстания в соседней Греции 1?°ЭТ
дыханпе явственно ощущалось в Кишиневе), за ходом револк>°
онных событий в ряде других европейских стран. Он не сом^*'
в алея, что революция разразится и в России, твердо верил «Л6
успех.	в ее
Тем болезненнее воспринял Пушкин известия о поражен!
революционно-освободительных движений, о торжестве — во вс"
европейском масштабе — сил реакции. Трагична символика егп
незавершенного стихотворения, набросанного в 1823 году -
Цору, когда свободолюбивые надежды передовых людей русского
общества рушились с катастрофической быстротой:
Кто. волны, вас остановил.
Кто оковал ваш бег могучий,
Кто в пруд безмолвный н дремучий
Поток мятежный обратил?
Попеки ответа на этот вопрос привели поэта к неутеши-
тельным выводам. Главную причину поражения революции видпт
он в политической инертности массы, в привычке народов без-
ропотно покоряться угнетению и тирании. Горечью, презрением,
болью дышат заключительные строки его стихотворения «Свобо-
ды сеятель пустынный» (1823), написанного в разгар пережитого
поэтом идейного кризиса:
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
П.х должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
Политическое бессилие «мирных народов» оказывалось ре-
альной и страшной силой. Оно становилось тормозом, неодолимым
препятствием па пути мятежных одиночек. И постепенно Пушкпв
все более склоняется к мысли, что даже величайшие из люден,
даже самые яркие, сильные индивидуумы не в состоянии изме-
нить п перестроить мир. Жизнь человечества подчинена каким-
неотвратимы.м законам, не считаться с которыми нельзя.
Вот почему прощание с надеждами на революцию идет•
Пушкина рука об руку с разочарованием в сильной л,,чНОС^
с переоценкой се роли в истории. Все строже оценивает
и нравственный облик мятежного героя-индивидуалиста, ин
52
черкпвает теперь его эгоизм, его сослана,.
ег0 презрительно-высокомерное оТНРпТ'°ЧеиноСть ,,а себе самом,
неспособность постичь богатство u !S'C К друг,,м людям, его
миросозерцании Пушкина отразился n п У М,,ра' Этот сдвиг в
(1823). Символ мятежного индиви^А0. ст,,Х0ТВ0Ренин «Демон»
близок душе поэта. Он учит трезвостями3*'®’ демон во мно™м
и бесплодных мечтаний:	0ТКазУ от иллюзий, пустых
Печальны были наш» встречи:
Его улыбка, чудиый взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Но в целом жизненная позиция демона
ды на мир для поэта неприемлемы:
проповедуемые нм взгля-
Ои звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал:
Не верил on любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел —
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
Критика индивидуализма и демонического отвержения ре-
альности, утверждение богатства н красоты мира означали, в
сущности, что Пушкни начинает преодолевать романтический
взгляд па жизнь. Действительно, как раз в это время в его
творчество складывается новый, реалистический художественный
метод. Прощанием с романтической юностью п стало завершен-
ное уже в Михайловском стихотворение «К морю» (1824)—*
своего рода итог пушкинского романтизма.
Созданный Пушкиным образ «свободной стихии» многозначен
и символичен. Море изображено им как живое существо, близ-
кое и дружественное автору. Оно оказывается даже его двойни-
ком — символом души поэта. Отсюда — особый, доверительный,
глубоко личный тон стихотворения, задушевность лирических
признаний, намеки на тайные, интимные стороны своей жизни
(замысел бежать за границу и любовь к Е. К. Воронцовой):
Моей души предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный.
Заветным умыслом томим!
Ты ждал, ты звал... я был окован;
Вотще рвалась душа моя:
Могучей страстью очарован,
У берегов остался я...
Главное же, море выступает у Пушкина как символ безгра-
ничной, абсолютной свободы. Оно бесконечно, изменчиво, под-
вижно, многообразно. Это в полном смысле слова вольная сти-
хия, независимая от человека, неподвластная ему. Наоборот,
человек бессилен перед ее грозной мощью.
53
Как н любил твои отзывы.
1 лухис звуки, бездны глас,
Н тишину в вечерний час,
II своенравные порывы!
Смиренный парус рыбарей.
Твоею прихотью хранимый.
Скользит отважно меж зыбей;
По ты взыграл, неодолимый.
II стая тонет кораблей.
Одновременно океан становится у Пушкина и символом
веческого духа, столь же свободного, могучего, безграпичн"0
и величественного. Воспоминания о море вызывают в цам°Г°
поэта образы двух величайших люден эпохи — Наполеона"1"
Бапрона, двух ее «гениев», «властителен дум». Мятежные '*
покорные, они сродни величественной океанской стихии. Не c'"
чанпо. подчеркивает поэт, могилой Наполеона стал затеряни"'''
в безбрежных морских просторах остров Святой Елены, а Бай/"
«был, о море, твой певец»:	р011
Твой образ был на нем означен.
Он духом создай был твоим:
Как ты могущ. глубок и мрачен,
Как ты, ничем неукротим.
Все мрачнее, безнадежнее становится тон стихотворения
Ведь Бапрои и Наполеон — это уже свергнутые, хотя и дорогие
еще кумиры. Их печальная участь — судьба почившего «средн
мучений» Наполеона и трагическая смерть «оплаканного свобо-
дой» Байрона — говорит о том, что даже гениальная личность
не может направить по своему произволу ход исторических
событий. Прощание с морем выливается у Пушкина в прощание
с мечтами о свободе, с надеждами на скорое их осуществление:
Мир опустел... Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?
Судьба земли повсюду та же:
Где капля блага, там на страже
Уж просвещенье иль тиран.
Ощущая духовное родство с этими великими людьми, Поэт
трагически переживает свое одиночество в «опустевшем» мире.
Но он обещает навсегда сохранить память о море — верность
романтическому идеалу свободы. Действительно, перейдя в
дальнейшем на позиции реализма, Пушкпн не порвал с роман-
тизмом окончательно, но во многом остался верен романтическим
заветам своей юности.
Связь с романтизмом наглядно проявилась прежде всего в
ряде его стихотворений, созданных в последекабрьское десяти
летне и выражающих трагическое неприятие современного о
щества, безнадежно-мрачный взгляд на человеческую ж*1’®
вообще. В минуты отчаяния поэт называет жизнь «печальной
безбрежной» степью («Три ключа», 1827), отказывается впд
54
нСй какой-либо смысл («Дап по„„
1828). о» сравнивает ее с дикой бесо^скоТ’п W с„лУчайны'“'-».
„ет спасения («Бесы», 1830) Он ГСКОИ ПлясКои- °т которой
окружающим миром, предпочесть емг ,?® НавСегда порвать с
верженность, даже безумие («Моиастмп?™00 од""очество, от-
«Нс дай мне бог сойти с ума » Ж Казбе1<е», 1829;
С другой стороны, с традициями ромаитизмяРгН,,"К*’ 1835)'
и круг пушкинских стихотворений, как будто бы ^ЯЗаН °ТЧаСТ"
„сложных по своему настроению, хаоакт™ . ? "рямо Г,Р°Т,|В°-
реннй, утверждающих красоту «чТ^^
коротких, но прекрасных вспышек полип™мгнове,|,,и» бытия -
Не страшась, что торжество светлого ,1оДлнниого счастья,
и преходяще, поэт воспевает саму мгновенности кратк?вРемс,1НО
Способность человека ярко н остро перХь cчne^,,,O,, РаДОСТ,‘-
жизни. Разве не благословляет*^ оS	М,,НУТЫ
„„альнмй. заезжает — пусть вепзХго - топа‘,3 '
И сам он желает другу в его страшных псп^ав ,лх х“£ бы
краткого, но светлого и высокого озарения («И. И Пущину?
1826). Счастливый миг нравственного преображения, когд? сила
вдохновения исторгает художника из оков «суетного света» и
его дух становится свободным и могучим, «как пробудившийся
орел», запечатлен в «Поэте» (1827). Те же два состояния про-
тивопоставлены и в стихотворении, адресованном А П Керн
(1825): томленье «в тревогах шумной суеты» и внезапное про-
буждение души, в которой вдруг воскресают «и божество, и
вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь».
Сколько горечи в стихотворении «19 октября» (1825). обра-
щенном к друзьям-лицеистам! В нем говорится о разлуке и х
смерти, об изгнании, одиночестве и неизбежной старости. Но все
эти грустные раздумья побеждаются радостью дружеских встреч
и веселых пиршеств, творческого вдохновения и духовной бли-
зости, горячей веры в то, что никакие невзгоды, никакие испы-
тания не могут отнять у человека отрадных — пусть немногих —
минут. Пушкин убежден, что человеческая личность, подчинен-
ная обстоятельствам, условиям жизни, во многом от них зависи-
мая, в то же время неподвластна им, что она — в каком-то
смысле — выше судьбы!
Романтические идеи и настроения ощутимы, наконец, н jb
лирическом цикле, посвященном роли поэта и назначению поэзии.
Ими навеян прежде всего образ поэта-пророкв. которому откры-
ваются глубинные тайны бытия, недоступные простым смертным:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет._
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы, прозябанье.
(•Пророк*. 18'26)
Отсюда - и характерное для романтизма противопоставление
поэта обществу — тупой светской «черни», «толпе», которая трс
55
лят! °1«ГПоэт»<<П1827Ь,,> пвЦеЛ,,,>' пытается его поучать ц Настя
v юэт», 1ол/, «Поэт и толпа» 182R-	. "астан.
не,мГп>ГаЯ ТаКоГо рода воззрения на искусство, Пушкинист 183°>-
бпвяи'1 “ПМОСТЬ художнпка’ его свободу от каких-либо ноома,,Вает
бовании или правил.	норм- тРе-
Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда алечет тебя свободный ум.
Усовершенствуя плоды любимых дум.
Не требуя наград за подвиг благородный,—
гордо провозглашает он в сонете «Поэту».
И хотя творческая программа Пушкина существенно от
чается от романтической теории искусства, в некоторых пункт”
она опирается на узловые положения эстетики романтизма. а'
«Южные поэмы»
Наряду с лучшими образцами романтической лирики важ
ней шпм творческим достижением Пушкина-романтика стали
созданные в годы южной ссылки поэмы «Кавказский пленник»
(1821), «Братья-разбойники» (1822), «Бахчисарайский фонтан»
(1823) и завершенная в Михайловском поэма «Цыганы» (1824)
В них наиболее полно и ярко воплотился образ героя-пндивпдуа-
лпста, разочарованного и одинокого, недовольного жизнью ц
рвущегося к свободе.
И характер демонического бунтаря, п сам жанр романти-
ческой поэмы сложились в творчестве Пушкина под несомненным
влиянием Байрона, который, по словам Вяземского, «положил
на музыку песню поколения», Байрона — автора «Паломничества
Чайльд Гарольда» п цикла «восточных поэм»: «Гяур», «Корсар»,
«Абидосская невеста», «Паризина» и других. Разумеется, Пушкпн
не копировал Байрона, не подражал ему слепо, а творчески
осваивал художественные открытия своего великого предшествен-
ника. Он создал оригинальный, русский вариант «байронической
поэмы», оказавшей огромное воздействие на отечественную ли-
тературу.
Романтическая поэма
байроновско-пушкинского образца
разительно отличалась от тяжеловесных героико-исторических
поэм эпохи классицизма и от поэм на сказочные сюжеты типа
«Руслана и Людмилы» или же «Громобоя» Жуковского. Обращен-
ная к современности, она раскрывала внутренний мир передового
человека эпохи, рассказывала о его тревогах, надеждах и душев
ных противоречиях, о его трагических переживаниях и страстях.
Напомним: в «Кавказском пленнике» Пушкин хотел изобразит
характерные черты молодежи XIX века, особенности ее духовно
облика и психического склада.	пппнчве-
Вслед за Байроном Пушкин избирает героями своих про
денпй людей необыкновенных. В них действуют личности горд
56
, сильные, отмеченные печатью п
окружающнмн и находящ11еся в п-^пХ°ВИОГо “Ревосходства над
оТ авторов реалистических произвел® С обк<еством. В отличие
щает читателю о прошлом гепоя nfi ИИИ п°эт-романтик не сооб-
сго. жизни, не показывает, как пчапУСЛ°В"ЯХ 11 °®стоятельствах
в свмых общих чертах, намепен.1п“ВаЛСЯ еГ0 xapaKTVP- Лишь
рнт он о причинах его разочапов™..пТУМаИИо " Непсио- гов°-
Он создает вокруг героя атмосЛ«й™- , “ ираждь' с обществом,
пости.	ч“РУ таинственности п загадоч-
Действие романтической нозми
не в той среде, какой принадлежит развеРтывается чаще всего
танию, а в особой, исключительной ₽для"°Нрождекнию “ восин-
жоне величественной природы- мооя НеГ° обстаиовке, на
народов,	бУРЬ' Cp.e»“
«просвещением».	У европейской цивилизацией -
Необычность обстановки была необхпш.ь.п -
ояа еще больше подчеркивала необычность героя, ^с^ючитёль-
ность его личности.	р ' 11ЬПЛЮЧ|1тель-
Одинокий и чуждый окружающим, герой романтической
поэмы оказывается обычно сродни только автору а порой вы-
ступает даже в роли его двойника. В заметке о Байроне Пушкин
писал: «Он создал себя вторично, то под чалмою ренегата то
в плаще корсара, то гяуром...» Характеристика зта приложима
отчасти и к самому Пушкину: образы Пленника п Алеко во
многом автобиографичны. Они словно маски, из-под которых
проглядывают черты авторе (сходство это подчеркнуто, в част-
ности, созвучием имен: Алеко — Александр). Повествование о
судьбе героя окрашено поэтому глубоким личным чувством, а рас-
сказ о его переживаниях незаметно переходит в лирическую
исповедь автора.
Не вдруг увянет наша младость.
Не вдруг восторги бросят нас,
И неожиданную радость
Еще обнимем мы не раз;
Но вы, жнвые впечатленья.
Первоначальная любовь,
Небесный пламень упоенья.
Не прилетаете вы вновь.
Читая эти строки «Кавказского пленника», мы понимаем: они
характеризуют душевное состояние героя, но в то же время
имеют прямое отношение и к самому поэту, раскрывают мир
его мыслей и чувств. В нем «есть стихи моего гердца», говорил
Пушкин о «Кавказском пленнике». Соединяя в себе черты эпоса
п, лирики, романтическая поэма принадлежит, таким образом,
к смешанному, лиро-эпическому роду.
В отличие от эпической поэмы эпохи классицизма лнро
эпическая поэма Пушкина п Байрона невелика по объему. Ее
Действие, сосредоточенное вокруг двух-трех основных эппз
развнкается стремительно и бурно, сцены отличаются драмат
ческой напряженностью.	"*
Поэт рассказывает лишь о самых главных, необходимых собы
тиях, которые служат как бы вехами в развитии сюжета (таку
композицию называют «вершинной»), предоставляя читателе
догадываться обо всем остальном. Стремительность действия
н сжатость поэтического рассказа были художественным вц-
раженном нового ощущения жизни, ее необычайно убыстрившего-
ся темпа. В предисловии к «Цыганам» Вяземский разъяснял
читателям, что для современного искусства уже невозможно
неспешное и подробное изображение человеческой судьбы «о^
купели до поздней старости и, наконец, до гроба», характерное
для литературы XVIII века. Устремленная к «результатам»,
новая поэзия показывает главное в человеке, опуская «частицы
скучных подробностей». Этого требует дух эпохи: «ныне и стрелка
времени как-то перескакивает минуты и считает одними часами».
Таковы важнейшие особенности романтической поэмы. Первым
ее образцом в творчестве Пушкина и в русской литературе
вообще стал «Кавказский пленник».
Характер главного героя не разработан в поэме сколько-
нибудь подробно, а лишь слегка очерчен. Как н другим роман-
тическим героям, ему свойственно глубокое разочарование в
жизни, отрицание господствующих нравов п отношении между
ЛЮ Пленник-это «отступник света». Он страдает от нравствен-
ного несовершенства общества, где торжествуют неверность,
двоедушие лицемерие, клевета, от тех отчужденно-враждебных
отношений, которые сложились у него со свето
Люден и свет изведал он
И знал неверной жизни цену.
В сердцах друзей нашед измену,
В мечтах любви безумный сон,
Наскуча жертвой быть привычной
Давно' презренной суеты,
И неприязни двуязычной,
И простодушной клеветы,
Отступник света, друг природы.
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы.
Конечно, слова эти не следует понимать буквально. За непри-
язнью к свету угадывается и глубокое общественно-идеологи-
ческое разочарование героя в современности. Многозначительна
возникающая в приведенном отрывке формула «друг природы»-
Она давала понять читателю, что герой поэмы — человек свобо-
долюбивых взглядов, сторонник нормальных, «естественных*
отношений между людьми, враг искусственной и ложной евр°"
58
.Некой цивилизации1. И все-такп
конфликт героя с современностью Со «УЛ *№киых иоам»
, и строем жизни только еще намечая°бщсствс,,,,ым Укла’
Находясь в разладе с обществом п„
„ оТ разлада внутреннего. Его дуШа’- <?И,",К Страдает
ненависть к свету, н неразделенная
р()Д|111е ж-нцине н_глав11ое_11Ламсн11ая
Свобода! Он одной тебя
Еще некая в пустынно»! мире...
также
во власти страстен. Это
любовь к оставленной на
С волненьем песни он вннмвл.
Одушевленные тобою,
И с верой. пламенной мольбою
• вон гордый идол обнимал.
Пламенные страсти романтического героя - проявление его
исключительности, его духовной и нравственной независимости
от презираемого им общества. Но они же - причина его несво-
боды. Пленник оказывается рабом н 'жертвой страстей, он «вя-
нет» от их «злоп отравы», он бесчувствен и холоден, ибо «бур-
ной жизнью погубил надежду, радость и желанье».
Даже пылкая, чистая любовь «младой черкешенки» не может
взволновать его сердце, которое, «как свинец», гнетет «тоска
любви без упованья». «Ты видишь след любви несчастной, ду-
шевноп бури след ужасный»,— говорит он в ответ на ее признанья.
Как призрак преследует Пленника образ прежней возлюбленной:
Повсюду он со мною бродит
И мрачную тоску наводит .
На душу сирую мою.
Следовательно, свобода, по которой томптся пушкинский
герой, имеет как бы две грани, две стороны. Это свобода внеш-
няя — от нравственного гнета светского общества, от клеветы,
гонений и измен. Но это н свобода внутренняя — от самого себя,
от поработивших душу страстей.
Как же разрешается намеченный в поэме двуединый кон-
фликт? На первый взгляд бегство «в край далекий» оканчивается
для героя плачевно: погоня за «призраком свободы» оборачива-
ется пленом и рабством. Но вглядевшись в текст поэмы внима-
тельное, мы — по некоторым многозначительным деталям
можем предположить: жизнь в неволе становится для него исто-
ком нравственного возрождения, началом высвобождения из под
власти страстей.
Противопоставление «природы» и ,цив"л" а ,ч11лиРтеоретическос обосно-
вечпой европейской культуры («просвещения) > ||||СатРля и публициста
ванне в трудах знаменитого французского м о,.сской молодежи 1820-х
Жан-Жака Руссо (1712—1778). Среди пер д аоиулярностыо и нередко
годов учение Руссо пользовалось исключите
приводило к смелым, революционным выводам-
59
хпрйтпп 11ка пР1,влекает величественная красота к«„
hoiihctrpJL Страшная ,,гРа природных стихий, н нольныеКаЗСК|ц
жени» НЫХ’ прямодУшных черкесов. Его трогает сампНРавЬ|
ценная и чистая любовь «девы гор». А вспыхнувшее / ' ОТ“СР-
нце Поэмы) чувство к своей спасительнице пробуждаетСам°‘|
меневшего» героя к ноной жизни:	*°ка-
К черкешенке простер он руки.
Воскресшим сердцем к ней летел,
И долгий поцелуй разлуки
Союз любви запечатлел.
Заметим: в финале произведения Пленник изображен идуп
навстречу утренней заре — символу надежды н веры в будущ*
С основным конфликтом поэмы тесно связана и ее опиедт ее>
ная часть: яркие картины кавказской природы, подробное ^ЛЬ
браженпе своеобразного черкесского быта. Пушкин любуе'3°
воинственной отвагой, ловкостью и храбростью горцев, он по СЯ
зывает пх гостеприимство п прямоту, великодушие и честность
И все зтп лучшие качества представляют разительный контпас
лицемерию и коварству светского общества, они еще больщ
подчеркивают его искусственность и ничтожество.
Но п черкесская вольница, столь сочувственно изображен-
ная в поэме, выглядит все же далеко не идиллично. Поэт не раз
называет черкесов «хищниками», говорит об пх воинственной
жестокости, о тягостной судьбе попавшего к ним пленника
котового заковывают в цепи, превращают в ваба. Главное же —
безо всяких прикрас изображает Пушкин отношения
аула, в черкесской семье. Оказывается, немалую роль в
этих «детей природы» играют принуждение и корысть!
Я знаю жребий, мне готовый:
Меня отец и брат суровый
Немилому продать хотят
В чужой аул ценою злата;
Но умолю отца и брата,
Не то — найду кинжал иль яд,—
рассказывает Пленнику влюбленная в него черкешенка;
Конечно же, и она представлена автором не как одна из
многих горских дев, но как явление исключительное в окружаю-
щем ее мпре. Ее сочувствие несчастному, ее самоотверженная,
жертвенная любовь — все зто слишком явно контрастирует с
жестокими нравами черкесского аула. Мало того, после объясне-
нпя с героем она тоже проникается настроениями тоски п ра
чарования. Заключительный монолог черкешенки как ы
признаний, слышанных ею от Пленника:
... Нет, русский, нет!
Она исчезла, жизни сладость;
Я знала все, я знала радость,
И все прошло, пропал и след.
Возможно ль? ты любил другую!..
внутри
ЖИЗНИ
 30
Найди ее, люби ее-
о х:
Живое и трепетное чувство гепоиш, п„
таЮЩУ10 романтическую страсть Rn к превра1цается в опусто-
церкешенка и пленник точно меняютгоТ В Фннальной сцене
ией «воскресшим сердцем», она же n₽L естамн: он «летит» к
ие отвечает на его порыв.	’ ,еРеживП1ая разочарование,
Таким образом, под влиянием встречи с Чвп
эованного общества в мироощущении Человеком цнвпли-
деленный перелом, в результате которого он» Происходит 0ПР*-
отЧаянно смелый поступок. Освобождая Л “ совершает свой
она обрекает себя тем самым на верную гибТ^” пленнпка-
, родной аул для нов теперь пеяозмогао. л“РгГ'""'
героя поэмы представляют исключение «а ’ ° главных
способны подняться над своим“Гружен е^Та? сТГ^ °Н-"
Не простое противопоставление «культурного ХХС₽вЯ°“'
«естественной среды» лежит, следовательн/₽» ? общества» и
дення, но стремление соединить лучшее что естьТ* произве’
них. Мечта о синтезе европейской кул^ ° Т^тес^нноЬ
морали, «естественного» образа жизни - так можно сформу-
лировать общий смысл «Кавказского пленника», его идейный
итог.
Пушкин не раз говорил о своем недовольстве образом Плен-
ника - первым подступом к характеру разочарованного роман-
тического героя, с которым он «насилу сладил». С течением
времени, как уже отмечалось (см. с. 52), усиливается недовер-
чивое отношение поэта к самому типу героя-индивидуалиста.
И не случайно в «Братьях-разбойниках» и «Бахчисарайском
фонтане» он делает попытки обойтись без него — построить поэму
на одном только «экзотическом» материале. Лишь в «Цыганах* —
последней, самой значительной и совершенной из «южных*
поэм — Пушкин вновь обращается к романтическому герою-
индивидуалисту, но изображает его во многом иначе, чем в
«Кавказском пленнике».
Впрочем, в обеих поэмах есть и немало общего. Перед нами
все та же гордая и мятежная, мрачная и разочарованная душа —
по-байроновски враждебная обществу личность, то же романти-
ческое бегство от цивилизации в мир «детей природы» — на сей
раз в цыганский табор. Наконец, та же тема любви «туземки»
и «европейца». Но зто сюжетное сходство еще сильнее оттеняет
различия в содержании обеих позм, несходство их художествен-,
кого смысла.	----7
От критики «высшего света» поэт переходит теперь к пря-
мому обличению европейской цивилизации всей «городской»
культуры. Она предстает в «Цыганах» как ск°Ш1Ще
нравственных пороков, мир стяжательства и ра ства, р
скуки и томительного однообразия жизни.
61
Земфире «о Т0Ь|
... Когда б ты зналп.
Когда бы ты воображала
Неволю душных городов!
Там люди, в кучах за оградой.
Не дышат утренней прохладой,
Нн вешним запахом лугов;
Любви стыдятся, мысли гонят.
Торгуют волею своей.
Главы пред идолами клонят
П просят денег да цепей,—
в таких резких выражениях рассказывает Алеко
что бросил навсегда».
Значительно углубляется и конфликт героя с обществ
Пленник — изгнанник добровольный и, так сказать, временны*
его разочарование еще не столь всеобъемлюще и сильно. Вспо**’
ним: в неволе он предается чувствительным воспоминаии
о прошлом, о прежней любви, а в финале поэмы «воскресает
сердцем. Иное дело — Алеко. Он вступает с окружающим е/
миром в конфликт острый и непримиримый («его преследуй
закон», рассказывает отцу Земфира), он порывает с ним всякие
связи и не помышляет о возвращении назад, а его приход в
цыганский табор — настоящий бунт против общества.
В «Цыганах», наконец, гораздо определеннее и резче проти-
востоят друг другу патриархальный «естественный» уклад ц
мир цивилизации. Они предстают как воплощение свободы и
рабства, ярких, искренних чувств и «мертвых нег», неприхот-
ливой бедности п праздной роскоши. Вот, например, описание
вольного цыганского кочевья:
Крик, шум, цыганские припевы.
Медведя рев, его цепей
Нетерпеливое бряцанье.
Лохмотьев ярких пестрота.
Детей п старцев нагота.
Собак и лай и завыванье.
Волынки говор, скрып телег,
Все скудно, дико, все нестройно,
Но все так живо-неспокойно,
Так чуждо мертвых наших нег,
Так чуждо этой жизни праздной.
Как песнь рабов однообразной!
И еще одно различие между 'обеими поэмами важно иметь
в виду: воинственные, «хищные» и жестокие черкесы заменены
вольными, но «мирными» цыганами, которые «робки и добры
душою». «Мы не терзаем, не казним, не нужно крови нам Ji
стонов»,— заявляет Алеко старый цыган — отец Земфиры. И Де11‘
ствительно, даже за страшное двойное убийство (Земфиры и
ее возлюбленного) Алеко поплатился лишь изгнанием нз табора-
В «Цыганах» Пушкин выразил новое, более сложное пред
ставление о характере героя-индивидуалиста, о свободе личности
вообще. Этим и объясняются «перевернутые» отношения гер
и патриархального мира. В «Кавказском пленнике» нравствен
62
он
„ свобода покупалась це110ю (1
.сынам природы», получает нолпХ„®'’₽ОТ"в> Алеко- “Р"Ая
волен так же, как они».В отличие от 11^0''?'““*°^ свободУ ~
1(, горцев со стороны. Длеко готов До ’ "аблЮДавшсго
)|(11ТЬ НХ жизнью, подчиняться их обычаям ” С Цыга,1ам"’
О" любит ИХ ночлегов сени
I упоенье вечной лепи,
И б.дпып, звучный их язык.
Ли ест с ними «нежатое пшено» пмит
наХодит подлинное счастье в любви Зм|фнпЫССЛаМ Ыедведя<
СуМССТ ЛЙ ОН В ЭТИХ НСКЛЮЧНТОЛ! мл Ann
идеальных условиях обрести свободу внут^З8?^*’ "°ЧТ'-
„опрос, на который должна ответить Z	ГЛаВНЫ"
конфликта переносится в глубь человеческой ду^Г ТЯЖеСТ"
Увы! Алеко не дано насладиться счастьем узнать вкус
подлинной свободы. На протяжении всей поэмы Пушкин настой-
чиво подчеркивает: в Алеко по-прежнему живы гордывя своево-
лие, индивидуализм, чувство своего превосходства над другими
даЖе мирная жизнь в цыганском таборе не может заставить
его забыть о пережитых бурях, о славе и роскоши, о соблазнах
европейской цивилизации:
Его норов волшебной славы
Манила дальняя звезда,
Нежданно роскошь в забавы
К нему являлись иногда;
Над одинокой головою
И гром нередко грохотал...
Алеко ие в силах побороть мятежные страсти,
его измученной груди». И не случайно автор
читателя о приближении катастрофы — нового
Главное же,
бушующие* «в
предупреждает
взрыва страстей («Они проснутся: погоди»).
Неизбежность трагической развязки коренится, таким образом,
в самой натуре героя, отравленного предрассудками европейской
цивилизации, всем ее духом. Казалось бы, полностью слившийся
с вольной цыганской общиной, он все-таки остается ей внутренне
чуждым. Спасаясь от преследующего его закона. Алеко не может
представить себе уклада жизни, который не регулировался бы
законом и правом. «Друг природы» и свободолюбец, он рассмат-
ривает Земфиру как свою собственность, а ее чувство как
принадлежащую ему, н только ему, вещь. Он считает себя
вправе («Нет, я не споря от прав моих не откажись») .мстить
Земфире за ее вольную любовь к молодому цыгану, жестоко
покарать их обоих. Не будучи внутренне свооодным. он превра-
щается в тирана и деспота но отношению к окР-\*а“щ,*о': J0-
биваясь свободы для себя, Алеко не хочет У1"™ стоемле-
ДРУгпх людей. Оборотной стороной его свооод
“ий неизбежно оказываются эгоизм *' "^’споп'ллоко со старым
Лучше всего свидетельствует об .
63
Цыганом — спор, в котором обнаруживается полной „
"°ИИМаине: ВеДЬ у цыган нет ни закона, ни собстй3аНМн°е
( Мы дики, нет у нас законов»,— скажет в финале стаоый ®Нн°Стч
нет у них п понятия о праве.	але стаРЬ|» ЦыГан)
Желая утешить Алеко, старик рассказывает ему «пп»
самом себе» — об измене любимой жены Мариулы — хвСТь °
Земфиры. Убежденный, что любовь чужда всякому прцНун,1аТеР|1
или насилию, он спокойно и твердо переносит свое несч№ИМ,°
В том, что произошло, он видит даже неизбежность — ппояппСТЬ0,
вечного закона жизни:	н Ленце
... вольнее птицы младость;
Кто в силах удержать любовь?
.Чредою всем дается радость;
Что было, то не будет вновь.
Вот этого мудрого спокойствия, безропотного подчинен!
неизменным закономерностям бытия, смирения перед лип
высшей силы не может нп понять, ни принять Алеко:
Да квк же ты не поспешил
Тотчас вослед неблагодарной
И хищникам п ей, коварной.
Кинжала в сердце не вонзил?
Я не таков. Нет, я не споря
От прав моих не откажусь!
Или хоть мщеньем наслажусь.
Но мщение, насилие и свобода, думает старый цыган, несов-
местимы. Ибо подлинная свобода предполагает прежде всего
уважение к другому человеку, к его ’ личности, его чувству.
В финале позмы он не только бросает Алеко обвинение в эгоизме
(«Ты для себя лишь хочешь воли»), но и подчеркивает не-
совместимость его нравственных принципов с подлинно свободной
моралью цыганского табора («Ты не рожден для дпкой доли»).
Смелый и неожиданный вывод, к которому приходит Пушкин
в «Цыганах», заключается, следовательно, в том, что истинная
свобода романтическому герою не по плечу.
Значит, Пушкин развепчивает в лице Алеко героя-индиви-
дуалиста? Да, развенчивает, но не разоблачает! Его позиция
была сложной, критической и сочувственной одновременно. Доста-
точно вспомнить завершающее поэму сравнение покинутого Алеко
с одиноким журавлем, которое не может не вызвать к нем)
чувства острой жалости.
По мысли поэта, высшая мораль старого цыгана, правомерна
в условиях вольного кочевого табора, не может быть безогово
рочно принята человеком цивилизованного мира. В своем протес
против господствующих в обществе нравов, против насилия
деспотизма, в своем отрицании существующего порядка веще*.
наконец, в своем стремлении к свободе он вынужден станов»
64
Но оборотная сторона
па путь индивидуалистического бунта и
тднвидуализма - внутренняя necnS’ Но воротная сторона
дЛя нее самой, опасная для других лнч»остн, губительная
Так завязывается в «Цыганах»’v
мых противоречий. И трагический колпеп^ТраГИЧески’иераареши-
ПОЭМ» тем сильнее, что — как выяенаРДТ последией из «южных
полная свобода цыган тоже не поинпг^ в ходе Действия -
длеко, но несчастлив и старый цыган	счастья- Несчастлив
Марпулы «постылы» «все девы миоа» ’ Торому после измены
И это не случайно. Там, где wnnv-r
и их жертвы — люди охлажденные и Страстп’ дол*ны быть
принес страсти в патрПархалЬИуЮ" ра^чарован1,ые- Не Алеко
думал Белинский). Они жили УТам РиАУпЯи’1рНЬ1Х ЦЫГаН ^как
Вспомним хотя бы полную огня и стпРЛ?Ше’ ЖИЛ о всегда-
(«Старый муж, грозный муж»), помещенную каГраз в^мпТ
знцпонном центре произведения, в его фокусе ₽
Всем этим и объясняется безнадежный тон эпилога-
Но счастья нет и между вамп.
Природы бедные сыны!..
И под надранными шатрами
Живут мучительные сны,
И ваши сени кочевые
В пустынях не спаслись от бед,
И всюду страсти роковые,
И от судеб защиты пет.
Итак, страсти живут повсюду: в «неволе душных городов»,
н в груди разочарованного героя, и*в вольной цыганской общине’.
Скрыться от них невозможно, уйти некуда. Бегство от цивили-
зации бессмысленно и бесперспективно.
Раньше других своих современников Пушкин понял: оставаясь
в плену романтического взгляда на мир, невозможно найти
выхода из тех драматических противоречий, которые с такой
силой выразились в «Цыганах». В его тЬорчестве начинает фор-
мироваться новый способ художественного познания и изобра-
жения жизни — реализм. Одним из первых и самых крупных
достижений Пушкина-реалиста стал роман «Евгений Онегин»,
начатый еще в 1823 году — в разгар работы над «южными
поэмами»
Произведения, созданные Пушкиным в первой половине
1820-х годов, сразу же завоевали неслыханную популярность и
принесли их автору громкую поэтическую славу. И это всеобщее
лризнание означало, что художественные принципы романтизма
окончательно восторжествовали в русской литературе.
3 3«к № 211
НОВЫЕ ВЕРШИНЫ РОМАНТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРдтурЬ1
Героическая трагедия, разыгравшаяся 14 декабря 1825 год
на Сенатской площади в Петербурге, резко изменила картину
общественной, духовной и литературной жизни России. В стран
надолго установилась жесточайшая реакция, началась беспощад.
ная борьба с малейшими проявлениями вольномыслия.
Судебная расправа над декабристами, неусыпная полицейская
слежка и практика политических доносов, строгие цензурные
ограничения, заглушавшие всякое живое слово и свободную че-
ловеческую мысль, прямое запрещение (часто по ничтожному
поводу) печатных изданий, трагические судьбы лучших людей
эпохи (в пх числе Пушкина, Лермонтова, Чаадаева, Герцена,
Полежаева. Кольцова) — все это сгущало в русском обществе
HvttUuociiMo тягостную, гнетущую атмосферу. «Первые годы,
последовавшие за 1825-м, были ужасны,— вспоминал Герцен.-
Понадобилось не менее десятка лет, чтобы человек мог опомнить-
ся в своем горестном положении порабощенного и гонимого
существа. Людьми овладело глубокое отчаяние и всеобщее
уныние».
И все же страшное последекабрьское десятилетие было не
только временем растерянности и духовного застоя. Пробужден-
ное к сознательной жизни пушечными залпами на Сенатском
площади, новое поколение передовой русской интеллигенции
почувствовало известную ограниченность тех идеалов и целен,
которыми вдохновлялись их предшественники. Оно стремилось
извлечь уроки из неудачи первого революционного выступления,
нащупать иные пути и средства обновления жизни. «Невозможны
уже были никакие иллюзии,— писал Герцен,— народ остался
безучастным зрителем 14 декабря». И потому «внутренняя нео
ходимость» «соединения с народом» (слова Огарева) ощушала
юношами 1830-х годов с небывалой остротой.
Но даже лучшим пэ них — Герцену и Огареву. Велииск
tin
Бакунину, Станкевичу и Грановской
ценникам -грядущая ДемократиТап»я S ДРузьям и едии°-
в далекой и туманной перспек-S ! общества представля-
JjraHTCKoe потрясение. Горячо исю^Л некое грандиозное.
‘ коренном преобразовании жизни „ „ страстно мечтали они
новленни и единении людей. Но как ocvm^°’HpaBCTBeHHoM об'
,’е .о многом наивные „ ^“2 ™
„ути дальнейшего развития РоссшГ^ ’ оии не знал,,:
не определившимися, неясными, а обществ?» ДвЛИ НстоРически
трагпчески-неразрешимыми. Казалось ониеллыпеоПротиворечпя ~
nil в глубины человеческой психики и уходят своими корня-
“Цпи условиями данной впо”i а “	« «?»«₽«-
«остью самой натуры человека, в котовом Z.™CTbw’ дв011ствен-
аобоо н ало. темное н светлое начала Пппбп реств”“° борются
общества упиралась тем самым в проблему
Мы видим, таким образом, что во взглядах лучших люден
J830-X годов отчетливо проступают главнейшие черты роман™
ческого миросозерцания: глубокое разочарование в дейсХХ
ности, сомнения в возможности общественного прогресса и мысль
об изначальной противоречивости человеческой натуры стоаст
ное стремление к возвышенным идеалам п жажда полного раз-
решения трагических противоречий бытия. Все зто создавало
благоприятную почву для дальнейшего развития романтизма,
который становится теперь господствующим направлением в
русской литературе и получает самое широкое распространение.
Творчество писателей-романтиков 1830-х годов отмечено
прежде всего углубленно-сосредоточенными раздумьями о жизни,
напряженным интересом к нравственно-философским вопросам.
Наш век, писал Белинский, имея в виду прежде всего после-
декабрьскую эпоху, «есть век сознания, философствующего духа,
размышления, «рефлексии».
Дух философского размышления захватил п писателей, всту-
пивших в литературу задолго до событий 14 декабря. Он явст-
венно ощутим (об этом говорилось в предшествующей главе)
в поздней лирике Баратынского. Им окрашено творчество лите-
раторов декабристского лагеря в пору каторги и ссылки. Еще в
большей мере философские интересы, искания, раздумья сказа-
лись в творчестве поэтов нового поколения: Лермонтова, Поле-
жаева, Огарева, связанных с гражданской традицией декабризма.
Наконец, именно в эту пору, внутри романтического направле-
ния складывается особое течение философского романтизма:
группа так называемых поэтов-любомудров (Веневитинов. Ше-
®ырев, Хомяков), талантливый и своеобразный прозаик В Ф. Одо-
евский, гениальный лирик Тютчев. о лппат. ппиантнзма
Существенно расширяется и жаир°в^ сферой была
Если в 1820-е годы едва ли не едииствеинoi	фр
ВОЭЗИЯ, то теперь он все больше заявляет о себе др УР
н прозе. Широкую известность получают повести писателя-п
риста А. Бестужева-Марлинского, исторические романы Заго**6'
на. В романтическом духе выдержаны ранние произведения0Г'**
голя («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Тарас Бульк°'
«Вии»). Образцом романтической драмы может быть назв 
лермонтовский «Маскарад».
Увеличение числа писателей-романтиков, обостренный Инт
рес к романтизму со стороны читателей вызвали появленв
таких литературных журналов, как «Московский телеграф
(1825—1834) п «Московский вестник» (1827—1830), котори’
пропагандировали на своих страницах искусство и эстетику
мантпзма, разрабатывали романтическую теорию искусства
переводили наиболее значительные произведения европейскц*
романтиков.
Господствующее положение романтизма в 1830-е годы, его
возросшая популярность имели и свои отрицательные сторОВЬ|
Романтизм становится модой, рождает множество подражателей,
упрощавших и вульгаризировавших его художественные прпн-
ципы Нередко малодаровитые писатели-романтики придержива-
лись к тому же реакционных политических взглядов. Показатель
но в этом отношении творчество поэта-и драматурга Кукольника -
представителя так называемой «ложновеличавои школы» русского
романтизма.
Борьба с реакционным романтизмом, с романтиками-подра-
жателями и романтическими штампами перерастала постепеиво
в борьбу против романтизма как такового, романтизма вообще.
Это было связано, в частности, с формированием в России но-
вого художественного направления - реализма, который в по-
следующее десятилетие займет ведущее место в русской лвте-
ратуре.
Взаимоотношения романтизма и реализма складывались в
1830-е годы весьма сложно. Борьба между ними не исключала
взаимодействия обоих литературных направлений и соответствую-
щих им художественных методов, причем нередко даже в пре-
делах творчества одного писателя — Пушкина, Лермонтова,
Гоголя.	।
Таковы утраты и завоевания романтизма на новом этапе
его развития (1826 — 1840). Вершинными явлениями русской
романтической литературы в эту эпоху стали: поэзия Лермонтова,
ранняя проза Гоголя, лирика Тютчева.
РОМАНТИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ ЛЕРМОНТОВА
Центральной фигурой романтического движения 1830-х Г°Д®^
одним из наиболее ярких и типичных русских романтиков
праву считается М. Ю. Лермонтов (1814—1841).	я
В поэзии Лермонтова достигает предельного напри»
основное противоречие романтизма — противоречие между
68
Л° дп'остыо отрицания*^’ мо?уХ₽Чполе° ₽аВИ° поражает беспо*
начала теснейшим образом взаимосвязашГ'?*’ fi"P"4eM °ба
^очарования выступают как прямое ™е„р/ЛубпНа и с"ла
рД1йовательностн к людям, миот,, следств,,е повышенной
трвеДенное, кажется, до предела ж
д0Вц| усиливает страстное стремление рпят|,е Денствительиости
Л"рдую в людей (/жизнь	укрепляст ‘веР*
Жизнь современного цивилизованного общества в глазах
Лермонтова-это нечто глубоко ему враждебное чуждое X
^естественное. Оно представляется позту в вЗде мрачной
"стыни, где «шипят коварства змии», «где стонет человек от
рабства и ценен», где «ничтожество есть благо», где людские
JylUH «волн холодней», где нет спасенья «от xwpjfi клеветы
I, скучных наслаждении, от истощительиых страстей». Поэт не
мо>кет смириться с тяжкой необходимостью жить в обществе
основанном на деспотизме и рабстве - в «стране рабов, стране
господ», которой правят «жадною толпой стоящие у трона Свобо-
ды, Гения и Славы палачи». Его ужасает бездуховность
ствениая пустота окружающих — < ~
приличьем стянутые маски».
Трагические ноты, мотивы безнадежности и отчаяния
порой и в поэзии Пушкина. У Лермонтова трагизм становится
„„„пни ППОЛ^ПОПО1Л1И11Ч ------------
---------, и нрав-
«образы бездушные людей,
звучали
главным, преобладающим умонастроением, основой художествен-
ного содержания. В стихах Лермонтова, писал Белинский «уже
нет надежды, они поражают душу читателя безрадостностпю
безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни
н избытке чувства... Нигде нет пушкинского разгула на пиру
жизни, но везде вопросы, которые мрачат душу, леденят сердце...»
Что же противопоставляет Лермонтов действительности, во
имя чего так беспощадно отвергает ее? Его идеалы поистине
беспредельны: поэт жаждет не простого улучшения жизни, а
«полного блаженства» — изменения несовершенной человеческой
природы, абсолютного разрешения всех противоречий бытия.
В юношеском стихотворении «На жизнь надеяться страшась»,
озаглавленном «Отрывок» (1830), он рисует утопическую карти-
ну грядущего «рая земли». Однако наслаждаться им предстоит
не людям, а тем, кто заменит их,— «другим, чистейшим сущест-
вам», беэгрошным и детски невинным, к которым «станут (как
всегда могли) слетаться ангелы».
Поэта не могут удовлетворить обычные человеческие страсти,
которые проходят и гаснут, его пе устраивает любовь «на время»
(«•••на время - не стоит труда»), чувства «на срок». Ему
“Ужна вечная любовь, бесконечная жизнь. Достаточно вспомнить
°Дно из самых известных его стихотворении - «Выхожу один
я Ва дорогу» (1841), поражающее «странной» меггоп о вечно
Ищемся живом сие, о₽ каком-то промежуточном срединном
Состоянии между полнотой жизни и холодом неб
(19
Я б желал навеки так заснуть.
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь...
Существовать вечно — на меньшее поэт-романтик согллг
может!	С0Гляспться .
с*	^0
ьамое же поразительное: такая мечта не кажется
точно». Он убежден: бог не вложил бы в человека НУ Цес®Ь|-
надежды и «неисполнимые желанья»:	апРасИые
Он не позволил бы стремиться
К тому, что не должно свершиться.
Он не позволил бы искать
В себе и в мпре совершенства,
Когда б нам полного блаженства
Не должно вечно было знать.
(«Когда б в покорности незнанья», ig3])
И потому душа поэта жадно ловит все, что кажется *
знаком иной, лучшей жизни, залогом и обещанием грядут вЦ
счастья. Совершенная личность наделена у Лермонтова чеотаТ
утонченной духовности и обостренной чувствительности, способ?
ностью угадывать тайный смысл земных явлений, постигать
по едва уловимым намекам скрытое воплощение высших начал
бытия. В стихотворении «Из-под таинственной, холодной полу-
маски» (1841) «по легким признакам»: звуку голоса, своеволь-
ному локону, лукавой улыбке — поэт создает в своем воображе-
нии образ идеальной красавицы, родственной души и лелеет
надежду на новую встречу с ней.
Лермонтов особенно ценит состояние грезы, воспоминания,
спа наяву, погружаясь в которое человек как бы выпадает из
действительности, из реального течения времени и обретает спо-
собность ощутить — пусть ненадолго — вкус «полного блажен-
ства». Минутное забытье в праздничной новогодней толпе возвра-
щает поэта к лучшим дням детства и юности, пробуждает в его
сердце «погибших лет святые звуки» («Как часто пестрою тол-
пою окружен», 1840). В мечту о жарком юге, об одинокой и
прекрасной пальме погружена одетая «снегом сыпучим» сосна
(«На севере диком стоит одиноко», 1841) *. И наконец, самая
удивительная из лермонтовских грез: герою стихотворения «Сон»
(1841) является в предсмертном забытье образ любимой женщп
ны, которая — опять-таки в каком-то странном сне наяву -
видит лежащий «в долине Дагестана» «знакомый труп».
1 «На севере диком» — перевод известного стихотворении Гейне. Во
сохраняя верность оригиналу, Лермонтов существенно изменяет его
В немецком языке сосна (ein Fichtenbaum) мужского рода. Виден пвое,
у Гейне — это греза любвн. У Лермонтова та же ситуация иолуч
обобщенно-трагическое значенне. Его стихотворение — о РазобщеИ”°еоЯ0Леть-
о мучительном чувстве одиночества, о страстном желании его £ -ИС э»-
.Пюбнпытно, что другие русские переводчики сохраняли ситуацию
...ни сосну кедром (Тютчев) или дубом (Фет).
70 -
^rMMXB0T	- другой
Низкие ему герои знают «одной липк 1одобно мчыри. поэт и
пламенную страсть», рвутся	Тип Г™’ °Д7' “°
идщное звучание героической темы Ап Р р®вог “ б,1тв>-
Деприст», „ р°"Ко“ХГ"’.л»рм™то»а с
ЙО-" годов, лучшие люди „“0ДТХоё ФИ,е ”°“0.ле",,я
де разрешением коренных теоретических пробле™-"“оциальны”
философских, нравственных. Да, Лермонтова	ад5, мысль’
дё»ОСТЬ...ЛТотЬ а”0С10!1“’У- "0СК°ЛЫ” «««*»-
SS. тот больше Других «»«ст»ует"...Г0Л‘аш,ЕЛетЬв^.Х
дневнике Печорин. Напротив, бездействие превращает познание
в тяжкое бремя, преждевременно старит человека. Этим п про-
диктован горький прогноз о судьбе своего поколения: «...под
бременем познанья и сомненья, в бездействии состарится оно»
(«Дума», 1838).
Тоска по героическому пронизывает все лермонтовское твор-
чество. Пран был Белинский, указавший, что главная мысль
стихотворения «Бородино» (1837) — «жалоба на настоящее
поколение, дремлющее в бездействии, зависть к великому про-
шедшему, столь полному славы и великих дел». О современном
«иебогатырскомг поколении с укором и горечью говорится в
«Думе»:
К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
' Перед опасностью позорно малодушны
И перед влвстню — презренные рабы.
Внутренняя собранность и целеустремленность, постоянная
готовность окунуться в стихию гражданских бурь, страстное
стремление к подвигу, жертве — словом, героическая настроен-
ность — вот что является отличительной чертой Лермонтова-
лирика. Поэт не приемлет душевной дряблости и внутренней
расслабленности, он живет и чувствует «всем напряжением ду-
шевных сил»:
Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал, как тень
Великого героя, н понять
Я не могу, что значит отдыхать.
Всегда кипит н зреет что-нибудь
В моем уме. Желанье и тоске
Тревожат беспрестанно эту грудь.
Но что ж? Мне жизнь все как-то коротка
И все боюсь, что не успею я
Свершить чего-то!..
(*1831, июня И аня>/
71
Недаром символом всей лермонтовской поэзии наа
стихотворение «Парус» (1832), проникнутое тоской п?8’01' Час»
п буре. Впрочем, парус символизирует не только В0ЛВе«ь°
но и тоску одиночества. Он кажется затерянным в бУрн*
водных просторах — «в тумане моря голубом». <(ОескРайв1 ’
«мятежный», он покинул родину и ищет бурь «в стране ДИПОк,,®‘
Борьба и трагическое одиночество в сознании- Леом Далево5,’
расторжимы.	рм°нтова це;
Без преувеличения тему одиночества в Лермонтове
честве можно назвать ключевой. Одпнокн едва ли не°М ТВ°Р'
главные герои: Арбенин и Печорин, Демон н Мцыри. И ВСе ег®
Лермонтов все время говорит (иносказательно нли пВ ЛиРв*е
людях разлученных, непонятных, гонимых, отвержении ₽ЯМ°) о
каянных, странствующих, томящихся в неволе; о тех, кто' ВепР|)'
из привычного окружения н брошен в страшный хо ВыРвав
чуждый пм мир. Достаточно вспомнить образы «утеса-вел
на груди которого «ночевала тучка золотая»; оторвавшего^88*’
ветки родимой» «дубового листка», «вечных странник3 ,<>т
небесных туч, заключенного в темницу узника или ПлеВ* '*
рыцаря.	Вного
Не покидающее поэта ощущение отверженности рождае
его душе чувство своей исключительности, мысль о своем особо*
предназначении — черта, в высшей степени характерная д.*
романтизма, но доведенная у Лермонтова до последнего предела.
Я хочу, чтоб целый мир был зритель
Торжества иль гибели моей...—
гордо заявляет юный поэт («К*» 1831). В другом юношеском
стихотворении («Нет, я не Байрон, я другой», 1832) он сравни-
вает себя с Байроном, душу свою с океаном, а в посредник!
между собой и людьми берет самого бога. В программном (дла
раннего творчества) стихотворении «1831, июня И дня» поэт
прямо предрекает неизбежность своего трагического конца:
Я предузнал мой жребий, мой конец,
11 грусти ранняя на мне печать;
И как я мучусь, знает лишь творец;
Но равнодушный мнр не должен знать.
И не забыт умру я. Смерть моя
Ужасна будет; чуждые края
Ей удивятся, а в родной стране
Все проклянут и память обо мне.
Трагическое предсказание поэта продиктовано прежде все
его глубокими сомнениями в осуществимости возвышенно-ро^
тических идеалов. Но оно имеет еще и другой смысл,
всеобщей пассивности и бездеятельности само
не могло представляться иначе, чем конфликт с •:
вызов судьбе, «року».	|
Тут и завязывается главный трагический узел Лермонтов
желание борь®
целым миро*
iCKOrt
72
ппчества: бороться наперекор cvnufin
ТР.лой, "Р0™” воли Л|°Дей иасажплткС ЦеЛЫМ м"₽°м ~ значит
по крайней мере, мстить " В0" ВЫС0К|1е "Деалы.
возможность эти идеалы осуществить "т₽У’ СаМому богу за
JJenp,,MeTH0 оборачивается стремлением творить бЛйГа
• -а ,,Алюди'1" *"”:
окрашивается а иятежяо-мрачяыо Za д “Ln"",’” "УШа
Под ношен бытия не устает
И не хладеет гордая душа-
Судьба ее Так скоро не убьет
А лишь взбунтует; мщением ’
Против непобедимой,
Она свершить готова.
Составить счастье тысячи
С такой
дыша
много зла
хоть могла
_	----.л людей:
душой ты бог пли злодей...
(«1831, июня 11 дня»)
Жажда местн за отвергнутое и поруганное добро рождает в
поэзии Лермонтова образ демона — символическое воплощение
зла («Собранье зол его стихия»,—сказано в раннем стихотворе-
нии «Мои демон», 1829). Подчеркнем еще раз: лермонтовский
демонизм носит вынужденный характер. Это самооборона, обида,
несть — ответ на царящую в мире несправедливость. Это. нако-
нец, убежденность в том, что «чистое» добро обречено на гибель
п что зло может быть побеждено лишь посредством зла. Постоян-
ный спутник поэта, демон учит его критическому отношению
к жизни, не дает мириться с несовершенством мира, беспощадно
разрушает его идеалы, его веру'. *
Непримиримое столкновение добра и зла, веры и неверия,
стремление отъединиться от мира и от людей (позиция «гордого
одиночества») и желание соединиться с ними (мечта о «родной
душе») — вот что составляет самую суть глубочайшего внутрен-
него конфликта в лирике Лермонтова. Порою кажется, что одно
из этих начал одерживает победу. Но ненадолго. Просветление
уступает мрачному демонизму — и наоборот.
Умиленьем и кротостью дышит лермонтовская «Молитва»
(1839):
С души как бремя скатится.
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко...
«Благодар-
так, чтобы
А рядом" с ней возникают холодные и дерзкие слова
ностн» (1840) — гордый вызов богу: «Устрой лишь
тебя отныне недолго я еще благодарил»- впяжлебных доуг
Обычно же поэт во власти сразу обеих враждебных др>г
~	„„.„„шиш обоаз демона получил в
1 Наиболее яркое художественное в™от“ой в11среЯ1|.
знаменитой лермонтовской поэме, речь
73
£лУ1гпСТ,,ХИЙ* БеспРестанно колеблясь между ними он п
но вглядывается в себя, внимательно анализирует свой пРИСТа*ь-
НИИ мир, постоянно испытывает свою душу и все-таки иВонутРен-
дать предпочтения ни одной из них: противоборствующие*10*01,
а безраздельно слились, сплавились в его душе Нача-
в этом смысле стихотворение 1837 года «Гляжу на бХ^₽’,°
с боязнью», проникнутое тоской по идеалу, желанием ^?°Сть
«жизнь иную», полную веры и любви, и в то же время — гпп Чать
сознанием тщетности всех надежд. Вспомним еще раз «Вых***1
один я на дорогу», где восторг перед гармонией мироздания
усиливает чувство безнадежного одиночества в душе поэта к
рый хотел бы «забыться и заснуть». Или же известные ст°Т°
«Думы»: «И царствует в душе какой-то холод тайный, ко*"
огонь кппит в крови». Характерное для поэта-романтика душевн^
раздвоение достигает у Лермонтова невиданной остроты. °е
В основе лермонтовской лпрнкп лежит, таким образом, ДВо
кий, но внутренне единый конфликт — трагедия одинокой, гоп
дой личности, вызвавшей на бой целый мир и переживающей
непрестанные внутренние боренья. Раскрытию этого центрального
конфликта и подчинено, в сущности, все богатство поэтических
тем, образов, мотивов, художественных средств, все многообра-
зие мыслей, переживаний и чувств.
Отсюда — невиданное еще в русской поэзии единство лири-
ческого образа автора. Мы помним: преодолеть характерную
для Жуковского и Батюшкова абстрактность лирического «я»
стремились уже поэты-элегики 1820-х годов. Но они придали
авторскому облику черты внешней определенности, бытовой и
профессиональной характерности. По-иному подошел к решению
той же задачи Пушкин, с поразительной психологической кон-
кретностью раскрывший внутренний мир личности автора,
обусловленность его переживаний и чувств определенной жиз-
ненной ситуацией (см. с. 47).
Лирика Лермонтова, не столь всеобъемлющая и многогран-
ная, как пушкинская, поражает цельностью жизнеощущения.
В ней резче выступает уникальность самого душевного строя
авторской личности, ее внутреннее, психологическое единство.
Читая лермонтовские стихотворения подряд, невольно восприни-
маешь их не по отдельности, но во внутренней соотнесенности
и взаимосвязи: как историю души человеческой, страницы лири-
ческого дневника — сходство, усиленное еще и тем, что в ряд
стихотворений заглавия заменены датами.
Лирика Лермонтова не умещается в .границах традицио
жанров: оды, сатиры, элегии, послания. Поэ\сме““Ва® аиру
между собой, а чаще всего обращается к свободному
лирического монолога, непосредственно, прямо выра•	*^ой
интенсивность внутренней жизни исключительной РоМаиТ уЮ
личности — грандиозность ее переживании, сосредо
силу ее аналитической мысли.
74
лицо светскому обществу «железный"стих. облигыГ/
злостью», комбинация образов, которая плохо укла-
в сознании, но дает несомненный эмоциональный
решению той же задачи служит
а. Чеканная строгость воплощо "Лм,Т"чоская речь Лермон-
,|С1111я сложных душевных состояний	точно”'> обозна-
(«П«РУС*« «И скучно и грустно» Убл?гп"ЛТ,1ЧИ0СТЬ и сжатость
сочетаются в пей с бурной змопипмЯ?.Г°ДарНОСТЬ*’ «Валерик»)
патетикой. Во имя общего, целостного ВноСтЬ10 11 напряженной
„ отличие от Пушкина — нередко жоп?"648™"1"1 «Лермонтои -
отдельных оборотов и выражений ягип?” СМысловой точностью
ных строк. Требуются определенные усилия чтТбыТ СТ"ХотвоР-
еннтаксическую конструкцию и noJ» ’	° понять логпко-
311амсннтых строках «Смерти Пдзта»-₽«АК соглаСован|1я слов в
известной подлостью прославленны» „.„ВЫ’ надменные потомки
оравшие обломки игрою счастия пбши Ч°В’ пятою Рабскою по-
!?пное . ннх чувство вегодо." „„.TZa Г”'’ Н° зам“-
в первый же момент.	а ПоРажает сразу —
В стихах Лермонтова нередко скопление разнородных мета
форнческих образов, трудно совместимых логпческно эМопиГ
нально усиливающих друг друга. Так, в поэме «Мцыри» Хй
говорит о своей «пламенной» страсти: «Она, как червь во Z
жила, изгрызла душу и сожгла». Пламенная страсть способна
конечно спалить, сжечь душу, но «изгрызть» ее она никак не
может. Да н само уподобление пылающего сердца червю кажется
несколько странным. Точно так же и в «1 января»:
бросить В	------- "=
горечью и
дывается
эффект.
До сих пор речь шла о лирической поэзии Лермонтова в
целом, общих ее свойствах. Между тем в его зрелой лирике
(1837—1841) обнаруживаются и некоторые новые черты. Остава-
ясь по преимуществу романтиком, Лермонтов настойчиво пыта-
ется преодолеть роковое противоречие романтического сознанпя.
романтического взгляда на мир.
Раннее лермонтовское творчество поражало необычной
интенсивностью внутренней жизни, непрестанным «бореньем
дум» и «пылом страстей». Теперь же поэт со спокойной горечью
признается:
В себя ли заглянешь! — там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и все там ничтожно...
На место прежней жажды действия,^ стремления к борьбе
приходит усталость и какой-то душевный надлом. «Бессвязный
и оглушающий язык» страстей наскучил поэту. «Подожди немно-
го, отдохнешь и ты»,— мечтательно восклицает автор «Паруса»
Сравним три стихотворения, связанные общей («тюремной
темой: «Желанье» (1832) «Узт.к. (1837) и «Пленным рыцарь.
(1840). Первое на них овеяно одпным норммм^-«У»»™
° воле, горячим желанием вырватьс
мечтания о свободе сменяются грустными оазпумка
Гбреп04"00™- Наконе^’ в «Пленном рыцаре» рХ "д" °б «х.
о бесполезности каких-либо порывов за пределы т°ЛБ|<о
единственным утешением представляется мысль о смептнЬМЫ’ а
осе более сдержанной, спокойной,, строгой стано».’.
поэтическая речь Лермонтова. Поэт охотно обращается к а" 11
пеизажно-символического стихотворения («Тучи» 1Я4П- ?,°РМе
1841; «Листок», 1841), к жанру лирической баллады*/^*’
пальмы», 1839; «Дары Терека», 1839; «Тамара», 1841; «Мои "
царевна». 1841), предпочитая неявное, скрытое выражение
и чувств.	'	•ыслец
Гордо противопоставлявший действительности свои
шейные мечтания, Лермонтов стремится теперь соотнести НВЫ'
реальной жизнью. В его творчестве крепнет ощущение свя С
с другими людьми, народом, русской природой, отчизной Э311
новое для него чувство «странной любви» к «родному краю°
проникновенно раскрыто в одном из лучших, самых известны*
лермонтовских стихотворений — «Родина» (1841).	х
В своей зрелой лирике Лермонтов нередко сопоставляет
даже сближает образ сильной, протестующей личности с образа-
ми простых, обыкновенных людей. Поэт восхищается их героиз-
мом, твердостью, ясным сознанием долга («Бородино», 1837*
«Валерик», 1840). Он угадывает «родную душу» в страдающем
соседе-узнике, чьи песни «тоской исполнены, п звуки чередой
как слезы, тихо льются, льются...» («Сосед», 1837). Поэту близка
п понятна душевная драма героя «Завещания» (1840)—уми-
рающего солдата или офицера. В его простой, сурово-сдержанной
речи слышатся и горькая ирония, и тоска одиночества, и чистое,
искреннее чувство — черты, еще недавно безраздельно принадле-
жавшие образу автора — лирическому «я».
Собственная трагедия не представляется уже поэту чем-то
исключительным, необычным, но все больше осмысляется как
типичная судьба личности «в стране рабов, стране господ».
И это побуждает его зорко вглядываться в жизнь, постигать ее
законы, ее характерные черты. Сохраняя верность высоким ро-
мантическим идеалам, во многом оставаясь еще во власти роман-
тического художественного метода, Лермонтов выходил вслед
за Пушкиным — на широкую дорогу реализма.
Романтические поэмы («Мцыри» и «Демой»)
Своеобразие литературной позиции зрелого Лермонтова про-
явилось и в произведениях большой формы. Наряду с Реал“
ческим романом «Герой нашего времени», писатель завершае
лучшие, самые значительные романтические поэмы « Ц Р
(1839) и «Демон» (1841). В свою очередь, различие между °°еи
поэмами чрезвычайно характерно. Оно отражает	”₽
воречие лермонтовского творчества: утверждение гордого Д
76
«ства и - одновременно - Tarv „
единению
* К концу 1830-х годов русская „
„лдтельную, почти двадцатилетнюк? “®“ТИческая поэма имела
{второй были созданы десятки произведений T’ ”а пР°ТЯ5«епии
{еНяо, что Лермонтов широко использХл „п ЖанРа- Естест-
венников, и прежде всего ПушкинатакТ" СВО1,Х "Редш*ст-
жеяия Байрона - родоначальника пома J™	тв°Рческие дости-
„ейской литературе. Вместе с тем «пД СКо" Поэмы в евро-
ведения глубоко своеобразные, во Йогом п *МцыРи» ~ ПР°-
“пй Пушкина и Байрона.	многом отличные от созда-
Обратимся сначала к поэме «Мцыпи»
Мы легко обнаружим в ней всю conn
эпичных для романтической поэмы Ее шХ™?°СТЬ пр‘1анаков-
в необычной, экзотической обстановке - ГстХ г^ЗВертЫВается
йОго монастыря, резко контрастирующего cXJ?”" “ Мрач’
образной кавказской природой. Ее Центральный “вой “ пРпаЗН°’
кая, мятежная, сильная духом личность - показан ноТ™ Д
жизненных обстоятельствах, но в далекой ему в чуж™.Твик
тренне чуждой среде. Неудовлетворенный размерно спокой’
иым существованием в монастыре, Мцыри рветсН в «чХй
мнр тревог и битв» и в бегстве на волю, в разрыв с окружающей
вндит единственную цель своей жизни.	щ
Поэма носит ярко выраженный лирический характер. Большую
ее часть составляет патетический монолог-исповедь Мцырп
Поэтому рассказ о событиях проникнут напряженно-страстным’
глубоко личным отношением героя к происходящему в раскры-
вает его душевный мир. Вдвойне лиричной делает поэму внутрен-
няя близость героя и автора: за голосом Мцырп мы легко
угадываем голос самого поэта, а его переживания, стремления
и думы во многом напоминают мысли и чувства, выраженные
в лермонтовской лирике.
Бурная, порывистая речь героя-рассказчика насыщена вос-
клицаниями, вопросами, обращениями, протпвопоставленпямн,
повторами. Она изобилует эмоциональными, яркими .метафорами,
сравнениями, эпитетами, которые должны поразить читателя,
сразу же броситься ему в глаза:
с.
Я мало жал, а жал в плеву.
Таках две жвзна за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
Я знал одной лишь думы власть.
Одну — но пламенную страсть:
Она, Как чераь, во мне жила,
Изгрызла душу н сожгла.
Или:
Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас —
77
Зачем?.. Угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах,
Душой дитя, судьбой монах.
Р°Ман-
Повышенную эмоциональность повествованию придает и
поэмы: четырехстопный ямб с преобладающими мужскими oko***
чаниями и обилием переносов, членящих строку на короткиеИ*
потому особенно «упругие» отрезки. Стих «Мцыри», восторжен *'
писал Белинский, «звучит и отрывисто падает, как удар меч°
поражающего свою жертву. Упругость, энергия и звучное, одиа’
образное падение его удивительно гармонирует с сосредоточенны '
чувством, несокрушимою сплою могучей натуры и трагических
положением героя поэмы. А между тем какое разнообрази
картин, образов и чувств!..»	е
Неизбежное сходство с предшественниками лишь сильнее
оттеняет своеобразие лермонтовского произведения.
Необычен, прежде всего, его сюжет. Как правило, роман
тическпй герой разрывал со своей средой, бежал от нее «в край
далекий», в новый, еще неведомый мир. Соприкоснувшись с
жизнью полудиких, нецивилизованных народов, «презрев оковы
просвещенья», надеялся он обрести свободу и успокоение от
страстей. У Лермонтова исходная ситуация поэмы оказывается
«перевернутой». Человек, принадлежащий естественно-патри-
архальному мпру, помещен в чужую и внутренне враждебную
ему цивилизованную среду. Порываясь бежать из нее, ои жаждет
возвратиться в родное гнездо, попасть в привычную с детства
стпхпю. В отличие от загадочных, странных поступков Пленника
плп Алеко действия Мцыри кажутся абсолютно понятными ц
нормальными. В том-то и состоит трагическая сила лермонтовской
иоэмы, что даже самое простое н естественное желание героя —
возвратиться на родину оказывается невозможным, неосуществи-
мым.
Отсюда — и видимая простота действия «Мцыри», лишенного
каких-либо внешних эффектов: убийства, ревности, мести, лю-
бовных страданий. Сюжет произведения можно пересказать
буквально одной фразой. Исполняя свою давнишнюю мечту,
молодой послушник совершает побег и, проплутав три дня в
лесу, снова возвращается к стенам монастыря. Но за этой внеш-
ней простотой таится особая сложность и богатство содержания.
Дело в том, что лермонтовская поэма носит общественно-симво-
лический характер и не иоддается буквальному истолкованию.
Понять ее смысл — значит вникнуть в символику художествен-
ных образов произведения.
Символическое значение приобретает, прежде всего, контраст
между образами монастыря, где томится главный герои, и ро-
дины, куда он так страстно стремится. Монастырь не раз срав
нивастся в поэме с темницей, ои становится воплощением неволи,
плена, разобщенности между людьми. Человек в монастыр
78
.rtiiHoK. отторгнут от других. Юнпй
?ущ’" с»бя •
Д 1Х КажДому сердечных,
видел у друг1|Х
ДРУзей, родных,
душ — могил!
«пабом « сиротой», лишенным
родственных свяаей:
...Я
Отчизну, дом
a v «„i д " «нузеи,
и Л Собя не На*одил
Не только милых
«Сумрачные стены» монастыря нагл^п
обитателей от прекрасного царства потЕ °™Раживают его
рЫМ н мыслимо только полноценное 4eJEL ед"НСН11" с кото-
За их оградой возможно лишь жалкое п е,еское существование.
удовлетворить разве что старик* Хх. ж,.'’“п- с"°с°б“«
;’.„т желаний... отвык., нО и/пХ”’с“Л““ ,cw
Точно так же и «край отпов» « н ш>-
не просто горский аул. В Воспомина/нях ^гпД™ 2₽9Й,“ ЭТ°
предстает как символ прекрасного человеческого *гМцкЫ₽“* °Н
э;0 мнр,. «где люди вольны, как орлы»?ГоГн связаны^"88’
собой тесными дружескими и семейными узами где свято
предание («Рассказы долгие о том, кй„ жили’.люди
дней»), где жизнь человека с самого детства протекает
матери-природы:
В ущелье там бежал поток.
Он шумен был, но неглубок;
К нему, на золотой песок,
Играть я в полдень уходил
И взором ласточек следил,
Когда они перед дождем
Волны касалнся крылом.
между
-J чтят
как жили люди прежних
• на лоне
родины,
сторона,
герои II
звуков и красок, природа в
Образ природы в поэме тесно связан с образом
является как бы его продолжением. Это словно другая
другая грань того идеального мира, о котором мечтает
вместе с ним — автор. Не случайно в изображении природы
так сильно звучит мотив общности, родственности ее явлений.
Арагва и Кура, «сливаяся, шумят, обнявшись, будто две сестры».
Деревья толпятся, «как братья в пляске круговой». Сам беглец,
«как брат, обняться с бурей был бы рад».
Полная жизни и движения, звуков и красок, природа в
поэме одушевлена, очеловечена. Шакал, рассказывает Мцыри,
«кричал и плакал, как дитя», барс «застонал, как человек»,
п погиб, «как в битве следует бойцу». И наоборот: МЦ“Р"
сравнивает себя то со зверей, то со змеей, то с_ ®РС°М* ' °
единение с природой и другими людьми высту ж1131|ц
необходимое условие	образам
В каком же отношении нЛОпптся образ центрального
монастыря и родины-природы н .	ясе11. ЧеЛ0век
персонажа? Ответ на этот вопр , _гает «монастырский
естественно-природного мира, Мцыри отвергав
Иа2?К°"* В° Имя св°боды н надежды вернуться в родные.
ура активная, деятельная, страстная, он сохранил в „₽ая-'
«могучий дух еГо отцов».	дуще
Но не следует забывать и о другом. Мцыри представлен
поэме как жертва цивилизации: годы, проведенные в монасты °
не прошли бесследно. Он — «душой дитя, судьбой монах». Мор6’
Щество духа уживается в нем с физической слабостью («цугл^'
и* дик», «слаб и гибок, как тростник»). Он — «цветок’темни'0
ныи», на котором «печать свою тюрьма оставила». Таков итого'
вый, важнейший в идейном отношении образ поэмы.
Можно сказать, следовательно, что Мцыри — дитя природ
и дитя тюрьмы одновременно, что он принадлежит сразу дВум
чуждым друг другу мирам. И в этой двойственности — истоки
его трагедии.
Приглядимся к тому, что происходит с героем во время его
трехдневных странствий. Вначале, мы помним, он испытывает
радость слияния с природой. Но во второй половине произведения
выясняется, что Мцыри («судьбой монах») полностью слиться
с ней все-таки не может. С тех пор как он заблудился (и Это
тоже говорит о его неприспособленности к вольной жизни)
природа становится враждебной ему. Лес кажется «страшней
и гуще каждый час», ночная темнота «миллионом черных глаз»
пугает его. Его палит «огонь безжалостного дня», жарко дышит
в лицо земля.
Многозначителен, наконец, итог странствий героя. Проблуж-
дав три дня в лесу, Мцыри вновь приходит к стенам монастыря.
Его . побег был заведомо обречен на неудачу. Бегство героя
оказалось движением по кругу. Символичны, следовательно, не
только основные образы поэмы, но и весь ее сюжет. Трагическая
судьба молодого горца напоминает нам о трагедии лучших рус-
ских людей — современников Лермонтова, жаждущих свободы и
не знающих пути к ней. Она символизирует судьбу всякого
человека, обреченного на одиночество, лишенного свободы и
рвущегося к ней, страстно о ней мечтающего.
Безнадежно мрачный финал «Мцыри» не выражал, однако,
идеи примирения с судьбой. Тем более не означал он призыва
к пассивности или отказу от борьбы. Дни, проведенные героем
вне монастырских стен, стали лучшими в его жизни! Они дали
ему возможность получить ответ на вопрос, «для воли иль тюрьмы
на этот свет родимся мы».
Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил — и жизнь моя
Без этих трех блаженных дней
Была б печальней н мрачней
Бессильной старости твоей.
Лишь ощущение свободы приносит человеку счастье, какой
бы ценой ни приходилось потом за него расплачиваться. t>ce^
сушеством своего творчества Лермонтов утверждал красоту
80
радость самого стремления к свобпп„
J протеста даже в трудных, заведомо А “е°бХ0ДНМОСТЬ б°Рьбы
с)1туаЦиях вне зависимости от возмп«,ЗНадежных Жизненных
Зультатов.	воаыАм,»...
3 Твердая убежденность г
ство мысли и дела позволяют
от возможны/ " жизненных
ЖНЫх практических ре-
"’?? впдеть^М! действовать- един-
н единственный идеал поэта» (Огап Мцырн ‘самий ясный
собственной личности» (ВелинскийП ’ отражение «тени его
< ДРУгая важнейшая грань поэтический
Лермонтова выразилась в поэме «ДемЛ °’в инДнв"Дуальностн
заветная мысль поэта о трагичности Ипп..п ° Иеи запечатлелась
д„мости и вместе с тем невозможное^"пДуализма “ о необхо-
ночество» и разрыв с действительность^ и»ТТЬ *ГОрдое оди'
образом были обречены лучшие люди его’Л^Которые Роковым
Если одиночество Мцыри его похн-
вызвано внешними обстоятельствами то^пи® °Т людей было
Демона глубже: они коренится в самом гтп ₽ ч,,иы °Д«вочества
?„й конфликт демоническойГсо3“а^ н и^и? Т"'В"УТре"-
Масштабностью, сложностью затронутых J » °"' “0Э"“'
нравственно-философских проблем обусловлены особеХтТего
художественной формы, грандиозность сюжета и образов
более обобщенных и условных в сравнении с «Мцыри» В позме
использована библейская легенда о падшем ангеле, который
восстал против бога. Отвергнутый, проклятый, он становится
духом зла. Бог, ангелы, Демон, земля, небо, вечность - действие
поэмы вынесено в бесконечные космические просторы, в над-
звездные выси, безгранично раздвинуто во времени н простран-
стве.^ Борьба добра и зла в душе центрального героя предстает
в ней как вечная, общемировая проблема.
Но за этой небесной символикой'угадывается реальная земная
жизнь. Столь поразившая Белинского «с небом гордая вражда»
(«Львиная натура! Страшный и могучий дух!» — восхищался он
Лермонтовым, автором «Демона»), в которой критик увидел
суть и «пафос» поэмы, означала не только полное отрицание
всего мирового порядка, несправедливого п жестокого, но в
первую очередь — решительное неприятие современного общест-
человеческих пороков и нравов.
Призывая Тамару «в надзвездные края», Демон так рисует
картину земной жизни:
Без сожаленья, без участья
Смотреть на землю станешь ты.
Где нет ни истинного счастья,
Ни долговечной красоты,
Где преступленья ляшь да казни.
Где страстн мелкой только жить;
Где не умеют без боязни
Ни ненавидеть, нн любить.
Но не только сила отрицанья запо^а1'ле®а
царь познанья и свободы»,— говор
ва,
ей
в образе Демона.
Тамаре. И связь
81
«Я
обоих начал — всеобщности отрицанья и жажды познанья мпоч
чрезвычайно важна для понимания лермонтовской поэмы. 1 ~~
Подлинный мятеж, полагал поэт, опирается на живу»
смелую, критическую мысль. Вспомним еще раз Печорццд.’
«...Тот, в чьей голове родилось больше идеи, тот больше других
действует...» Ясное сознание порочности мира, несправедливости
сущего — вот что питает настроения борьбы и протеста. Но
острая, живая мысль — это удел немногих, избранных, ибо масса
«толпа», живет «в покорности незнанья», слепо подчиняется
общепринятым истинам, установленным авторитетам. «Покор-
ность незнанья» и мятежное знание — таковы полярные типы
отношения к миру, противостоящие друг другу жизненные пози-
ции. Их несовместимость и обрекает бунтарей, мятежников на
одиночество, ставит их во враждебные отношения с людьми.
Образ Демона, как мы убедились, достаточно сложен, много-
значен. Он — живое воплощение духа познанья, мятежа и оди-
ночества, составляющих в сознании Лермонтова нечто нераздель-
ное, целостное.
Но Демон к тому же п дух зла! Однако, как уже говорилось
(см. с. 73), зло для Лермонтова — это не просто противополож-
ность добра, но и обратная его сторона. Оно — трагический ответ
сильной п мыслящей личности на несовершенство мира, высокая
месть за отвергнутое и поруганное добро. Неутоленная и по-
давленная жажда добра живет и в душе Демона. Более того,
действие поэмы и начинается в момент, когда «зло наскучило
ему», когда «вновь постигнул он святыню любви, добра и кра-
соты».
Предельной остроты духовный кризис Демона достигает
после того, как он видит Тамару — воплощение прелести земного
мира и земной любви. Именно теперь с небывалой силой ощу-
щает он уязвимость и неполноценность своего гордого одиночест-
ва, односторонность полного вражды и злобы взгляда на жизнь:
Что без тебя мне эта ценность?
Моих пладенпй бесконечность?
Пустые зпучные слона,
Обширный храм — без божестпа!
В любви к земной женщине и надеется Демон’вновь обрести
утраченное единство с природой и миром, вновь изведать всю
полноту бытия. Ради этого он готов забыть о мести, о вражде
с богом, не творить более зла:
Хочу я с небом примиряться,
Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я перопать добру.
Слезой раскаянья сотру
Я на челе', тебя достойном,
Следы небесного огня —
И мир п непеденье спокойном
Пусть доцветает без меня!
82
Но отказ от мести
лать следующий шаг:
лать	шаг: отказаться оЗяГ^аГТа“,,ТЬ Дсм0"а сде-
от «власти бессмертной мысли И	*Г°РДОГО познанья»,
прежнего, презрительного „ к011т„“® Ы* '*• зиач,,т- От своего
„ небесам». Поразительно: в тот°Г° ОТНОшеН||я к «земле
более всего жаждет «с небом поим..™ ' Момснт- к°гда Демон
обличительный монолог о весове™,./» "Ро,,3»оснт он свой
«в покорности незнанья» не Зля 13 пМ“0Г0 быт,,я Ж|1а1,ь
стать вровень с простым смсотт.к’ Ир"нять ЭТУ позицию.
Поэтому так неполно раскалит. п. эпач,,т «змсяить себе!
своем стремлении к добру Пои	’ Так нетвеРД °» «
не оценившим его благих намерений и "по™ ВСТрече с ангелом.
«вновь... просцулся старинной нёнавнстЗ ял?’ и ДУ-Ше ДсмоНа
натуры героя, в которой зло борется с лобком во’,ствеи,,ость
непреодолимой: «Он был похож на ВРЧ(.п Дбр У’ оказывается
ночь,-ни мрак, ни свет!..”	ВеЧер ясны,,: ип «еиь> ни
Но точно так же н Тамара не может стать подругой Демона
„ приобщиться к радостям, которые обещает .ласт” .5есс„ер“
яои мысли и мечты. Ей не ио силам яд познаны, „ ТЯЖХ
сомненья. Поцелуи Демона становится для нее смертельной
отравой. Стихия земного счастья, земной красоты п «пучина
гордого познанья» несовместимы. От мятежа могучей мысли
нет пути к «покорности незнанья». И наоборот. Компромисса
между ними быть не может! В этом и состоит символический
смысл финальной катастрофы.
И если душа Тамары в конечном счете спасена, душа Демона
навсегда отравлена ядом ненависти и злобы:
Каким смотрел оп злобным взглядом.
Как полон был смертельным ядом
Вражды, не знающей конца,—
И веяло могильным хладом
От неподвижного лица.
Подобно Мцырн, очутившемуся в итоге своих блужданий в
прежней точке, Демон тоже возвращается на исходные позиции.
Но былые упования н надежды ему уже недоступны:
И проклял Демон побежденный
Мечты безумные своп,
И вновь остался оп, надменный.
Один, как прежде, во вселенной
Без упованьп и любви!..
Так раскрывается в поэме трагедия индивидуалистического со-
знания - духовная ущербность н духовное величие демонического
Беспощадность отрицания земного мира,•	®
прекрасно-недоступной гармон „чсско.^
сила и мощь поэтических о ра «Мцыри») как ярчайшее,
ривать поэму «Демон»	MaIlTII4eCKoii литературы. ’
вершинное достижение руссы 1
83
РОМАНТИЗМ ГОГОЛЯ
в историю русской литературы Н. В. Гоголь (1809—
вошел как величайший писатель критического реализма
«натуральной школы», как беспощадный сатирик и смелый
чптель пороков самодержавно-крепостнического строя. лн'
Вместе с тем исключительно важную роль в гоголевск
творчестве играло романтическое начало. А в ранних св °М
произведениях Гоголь предстает по преимуществу писател”*
романтического склада. В романтическом духе выдержано перв^
из напечатанных им произведений — юношески незрелая поэм6
«Ганц Кюхельгартен» (1829), тираж которой был почти пол*
ностью уничтожен самим автором. Как романтик выступил Того
й в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» (1831 — 1832).	ЛЬ
От реальной действительности с ее противоречиями, кон
фликтами, ложью и лицемерием, скукой и пошлостью повседнев-
ного существования зовет он читателя в иной, прекрасный мип'
Он ведет его на родную Украину, столь непохожую на чужой
холодный, прозаический Петербург, знакомит с жизнью, бытом
и нравами украинского крестьянства.
Гоголя-романтика интересует не социальное положение лю-
дей пз народа, но их душевный, психический склад, их внутрен-
няя жизнь. Герои его ранних повестей меньше всего похожи
на закабаленных, измученных крепостных, рабски приниженных
задавленных нуждой, бесправием и тяжким, непосильным тру-
дом. Это в полном смысле слова свободные люди — гордые,
сильные, смелые, предприимчивые.
Вот, например, центральный персонаж повести «Майская
ночь» Левко. Он чувствует себя вольным казаком, и это чувство
разделяет с ним вся компания загулявших парубков. Недаром
так возмущаются они самодурством волостного старосты — голо-
вы: «Что ж мы, ребята, за холопья? Разве мы не такого роду,
как п он? Мы, слава богу, вольные казаки!» И парубки беспощад-
но высмеивают самодовольного, тупого и злобного голову в задор-
ной песне, которую поют под самыми его окнами; они учиняют
над ним смелые и озорные проказы.
Отстаивая свое счастье, герои «Вечеров...» преодолевают лю-
бые препятствия. Хитроумные проделки Грицька и встреченных
им на ярмарке цыган вынуждают в конце концов Солопия Чере-
вика выдать за него свою дочь Параску («Сорочинская ярмарка»).
Кузнец Вакула в «Ночи перед рождеством», не колеблясь, от-
правляется в Петербург, к царскому двору, чтобы раздобыть
своей капризной невесте, красавице Оксане, царские башмачк .
Не только встреча с царицей не страшит Вакулу. Не боится о
и самого черта, которого, оказывается, можно обмануть и Да
использовать в своих целях. А герой «Пропавшей грамот
отправляется чуть ли не в самое пекло, чтобы вызволить у Р
денную шапку, в которую зашито гетманское послание цар
84
i остатка.
в речи Левко, обра-
ти ночь, или Утоп-
ты спишь или не хочешь ко мне
—* I нас кто не увидел, или не
на холод! Не бойся:
и показался кто, я прикрою
закрою руками тебя —
Главная тема романтически» ______
ткизнн. Унылому человеческому cviihJ*’611 Гоголя ~ праздник
в11ях современности противопостаХт U"° В рсаЛьцых Усло'
ОСТИ и любви, красоты ц веселья л? НЗНь’ полную ра-
сВежесть чувств украинского народа в°спев*ет яркосТь «
и здоровье. Молодецквя удаль, размах °11Нравс™еннУ|о чистоту
„олияющие сердца простых людей - во?ч™’ цз£ЫТ0к Сил’ пеРе'
Любят, враждуют u"u wyXea »В™Т° "Р““екает
ИЛИ горюют герои «Вечеров. »— uuueL^’ веСепятся- гневаются
все У них крупно, размашисто, ярко б1зо^аЮТ °НИ ВП0Л0В11НУ’
чувство захватывает человека полностью без Д,,°’щедро- Всякое
Какая неподдельная нежность слышится в г
щеннои к красавице Ганне (повесть «Майская
денница»): «Галю! Галю! vull
выйти? Ты боишься, верно, чтобы пас к™
хочешь, может быть, показать белое личико
никого нет. Вечер тепел. Но если бы п ;
тебя свиткою, обмотаю своим поясом,
п пнкто нас не увидит».
А что за безудержное веселье царит в праздничную рождест-
венскую ночь на улицах украинского села: «Чудно блещет ме-
сяц! Трудно рассказать, как хорошо потолкаться в такую ночь
между кучею хохочущих и поющих девушек и между парубками,
готовыми на все шутки и выдумки, какие может внушить весело
смеющаяся ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза еще
живее горят щеки; а на шалостн сам лукавый подталкивает
сзади» («Ночь перед рождеством»).
Народная жизнь в повестях множеством нитей связана с
природой — столь же яркой, солнечной, щедрой, как и душа
украннца-простолюднна. ' Ослепительные гоголевские пейзажи
еще больше усиливают господствующую в «Вечерах...» припод-
нято-праздничную атмосферу.
«Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!
Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине
и зное л голубой неизмеримый океан, сладострастным куполом на-
гнувшийся над землею, кажется, заснул, весь потонувши в неге,
обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих!»
Таким описанием природы открывается первая же повесть дп-
каньского цикла — «Сорочинская ярмарка», и его лирнчески-
восторженный тон определяет в значительной мерс тональность
всей книги. И другие украинские пейзажи (« ва®*®
Укпаннскую ночь?» из «Майской ночи», «Чуден Днепр npi
Х“ХеГиз «Страшной мое™.)	широчайшую
авестность, давно вошли “	еекой пейзажной прозы,
рапу причисляют к	природ, поражает
Изображенная в повестях у р‘	м |)а3махом и мощью.
>уиной яркостью красок вав,,“- (CM писателя перед красотой
Л захваченные радостным изум
’ «сыплется величественный
растут «подоблачные дубы»
?шнКннуКбТ°РЫЙ’ *бУДТ0 голубая зеРкальная дорога беГм'"1*1
1 прп?У’ бе3 К0НЦа в ДЛ,,ну’ реет ” вьстся "° зеленому м, пРЬ1
Мы верим, что ночные трели соловья напоминают раскаты У*'
Г±ПЛСТСЯ велнчсствснный гром украинского соловья...») Р°иМа
И> Диканьки (будто речь идет по меньшей мерс об АфпцЛ?
растут «подоблачные дубы», а поля неизмеримо широки^
«пестрые огороды» украинских сел расцвечивают «изумоуп?0
топазы, яхонты эфирных насекомых». Праздничный размах поп
роды под стать характеру жителей Малороссии (как называя
тогда Украину).	Л11
Не' в часы работы, не в буднях быта показывает нам Гоголь
своих героев. Он изображает их в атмосфере праздника —на
ярмарке, свадьбе,• веселом гулянии,—в моменты, «когда утом-
ленные дневными трудами и заботами парубки и девушки шумно
собирались в кружок, в блеске чистого вечера, выливать свое
веселье в звуки, всегда неразлучные с уныньем» («Майская
ночь»). И в самом деле, жизнь украинской молодежи невозможно
представить себе без песен, задумчивых или грустных, задорных
пли веселых. О них то и дело напоминают эпиграфы, их ноют
герои едва ли не в каждой из его повестей, без них не обхо-
дится ни один праздник, ни одно гулянье. Достаточно вспомнить
щедровки и колядки, без конца звучащие в ночь перед рождеством.
Персонажи гоголевских повестей любят музыку, пляску,
острую шутку, яркие, красочные изделия народных умельцев.
«Позабыв про все дела своп», пускаются в веселый пляс накануне
свадьбы счастливая Параска из' «Сорочинской ярмарки» и ее
степенный, обремененный заботами отец. А на улице уже звучит
музыка, и целая толпа народа образует «непроницаемую танцую-
щую стену». В живом описании «племени поющего и пляшущего»
видел Пушкин одно из главных достоинств «Вечеров на хуторе
близ Диканьки».
Огромную роль в духовной жизни народа играют также
старинные поверья, сказания, легенды. Многие повести («Вечер
накануне Ивана Купала», «Пропавшая грамота», «Страшная
месть», «Заколдованное место») и воссоздают эти «преданья
старины глубокой», веселые или страшные, но всегда глубоко
поэтичные.	„
Как и в других произведениях романтической литературы
(и прежде всего в повестях немецкого романтика Гофмана),
у Гоголя тесно сплетены друг с другом фантастика и Реальаос '
Солоха (из «Ночи перед рождеством») ничем, кажетсяне отли-
чается от обычной украинской крестьянки, но оаа Д®ДвсТвие
летает по воздуху на метле. Вакула совершает свое у	-
в Петербург верхом на черте. А Левко видит как будто >д -
сон, но записка, обещанная ему в этом сне панночкои-ру
оказывается у него в руке наяву.
86
|4 в то же время как 6vn
всякая нечисть! Черти и ведьХ" «?1°™"3обра’Кена в «Вечерах...»
«дут себя почти А„ ЖС,С^“Ы	почтя как л»д„: да „
уМ(11мками, как заседатель у понови»? иЧ Солох” «с такими
(в «Пропавшей грамоте») встмм "а °есовском празднике
„а,точки па ярмарке», „ L „ Раар™011Ы. размазаны, СЛОВНО
хвостами, увивались о^оло ведьм Т ’,СМСЦК,1Х ,,ож'<^ вертя
девушек». И едят они самые ^ы.енХные'’^ °К°Л° КраСНЫХ
колбасы, крошенный с капустой лук и мХп^ ДВ: *СВ11Н,,ау’
Самос же главное - их нс так уж тпулио оК? ЯК11Х сластеп».
даже обыграть в карты, что и делает гепой «Пnnп"ГЪ’“0Д'УPaЧI,TI,
Цом. бит „ фантастика 7гХ»
Постоянное переплетение фантастики „ реальности эпизо-
дов комических и страшных, лирических и веселых, эмоциональ-
но-патетической манеры повествования н манеры иронически-
бытовои. резкие контрасты и внезапные переключения из одной
тональности в другую все зто еще усиливает впечатление празд-
ничного богатства жнзнн, ее многоцветное™ и поэтичности.
Показателен в этом смысле финал «Сорочинской ярмарки».
Беззаботная радость Параски, Черевика, Грпцька и всей массы'
народа резко контрастирует со злобными выкриками мачехи
Параски Хиври. А затем — сцена всеобщего, но постепенно за-
тихающего веселья неожиданно сменяется грустным лирическим
размышлением автора: «Не так ли и радость, прекрасная и непо-.
стоянная гостья, улетает от нас, ц напрасно одинокий звук!
думает выразить веселье? В собственном зхе слышит уже он
грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други
бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим теряются
по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата пх?
Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и
нечем помочь ему».
«Поэтические очерки Малороссии», как назвал гоголевские
повести Белинский, полны, по его словам, «жизни и очарования»:
«Все, что может иметь природа прекрасного, сельская жизнь
простолюдинов обольстительного, все, что народ может^ иметь
оригинального, типического, все это радужными цветами олестпт
в этих первых поэтических грезах г. Гоголя». Белинский верно
почувствовал особый характер гоголевского романтизма. По его
мнению, «радужные грезы» молодого писателя по про™ jp®3Hll
действительности, но воссоздают поэтичес и р
простых людей.	Гоголем замечательные качс-
Проникновенно изображенные 1	духовная щедрость,
ства «малороссов»: внутренняя св W	худ0ЖеСТвеипая
нравственная чистота,	*аиьСК1Рх повестях" как свойства
одаренность — выступают в д	Стержневая, главен-
парода в целом, как достояние	llO3TIl3aniIII внутреннего
ствующая идея «Вечеров...»	духовной общности. Коллек-
едииства укранискогр народа, его ду.
тпиная жизнь свободных люден выступает у Гоголя ио,,
ческая противоположность «всеобщему раздроблению» ~°окаИТ’?
ленному существованию человека в современном цивилизов!ии°6'
обществе, всецело поглощенном меркантильными, торгово-дЛ^°М
ымн интересами, захваченном жаждой корысти и ду^омХТ'
тательства.	r ajavm приооре-
В том-то и состоит своеобразие Гоголя-ромаитика, его отлии,.„
от предшествующей романтической литературы, что человек
его повестях, оставаясь яркой, самобытной личностью, ощушяЛ
себя вместе с тем частью огромного целого. В противополож.
ность Пушкину, Лермонтову и другим писателям-романтикам
сочувственно изображавшим стремление к свободе обособленной’
исключительной лпчностп, Гоголь показывает, что подлинную
свободу и счастье можно найти только в гармоническом единении
с другими людьми. Проблема свободы предстает у него как пробле-
ма свободного коллектива, внутренне единой массы людей.
Другая своеобразная черта Гоголя-романтнка — «антиэкзо-
тичность» его идеального мира. Когда Байрон, Пушкин и их
последователи вели'своего героя в дальние страны — иа берег
моря или на Кавказ, в черкесский аул нли в цыганский табор,
они неизменно оставались европейцами. И автору, и герою, и
читателю эта новая среда, новое окружение представлялись чем-то
непривычным, странным. Они смотрели на них как бы со стороны,
глазами пришельца, иноземца, они вместе удивлялись увиден-
ному.
Иное дело — Гоголь. На Украине он у себя дома, он здесь
свой. Мир, новый для читателя, ему, автору, хорошо знаком,
привычен, представляется естественным и нормальным. И наобо-
рот, чуждой, странной, противоестественной кажется ему атмо-
сфера большого города, Петербурга. В этой противоположной
направленности авторского и читательского взгляда — тайна не-
повторимости и лукавого обаяния гоголевских повестей.
Теперь понятно, почему идеальный мир Гоголя лишен всякого
налета экзотики, почему кажется он таким обжитым, домашним,
уютным. Эту домашнюю атмосферу создает в особенности выве-
денный Гоголем образ собирателя н издателя повестей — пасеч-
ника Рудого Панька, лукавого хуторянина-малоросса. Уж ему ли,
всю жизнь прожившему на своем «хуторе близ Диканьки» и
лишь изредка выезжавшему в Миргород или Гадяч, не знать
украинской провинции, украинского села, психологии, быта, нра-
вов, обычаев и поверий украинского народа! Точность и верность
бытовых зарисовок в «Вечерах...» уже предвещают 1оголя
великого реалиста.	лкЛоПя-
Талант Гоголя, сатирика и бытописателя, явственно оьозн
чился в произведении, которое стоит как будто ос°бняком ср
повестей диканьского цикла. Речь идет о повести «Иван Федор
впч Шпонька и его тетушка». Ее главный герои - сначала н
мстпый офицер, а затем мелкий помещик — бесцветная,
88
ная личность, вовсе липюи1>л„ „
естественных человеческих чувств**”61*’ смслостн- инициативы,
ничтожных интересов УВСТВ и всецсло сгруженная в мир
большого горо-
востонт вольная и поэтическая₽»HanL У ПетеРбУРгу проти-
противостоит также жалкому пплэяк Украинского народа. Она
вателей» типа ИванаХХГн ч а Е	«существо-
составит основу следующего сбопникя ЬКИ‘ ^та аит,1теза и
«Миргород» (1835)	сборника гоголевских повестей-
«Миргород» снабжен подзаголовком «Повести, служащие поо-
долженнем «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Наймом X
вошедшие в сборник повести не были просто продолжением
первого гоголевского цикла. Они представляли дальнейший ша
в развитии творчества писателя - шаг по пути сближения ро-
мантизма с реализмом.	и
В «Вечерах...», радостных, светлых, праздничных, романти-
ческим идеал полностью торжествует над прозаическим бытом.
В «Миргороде» же мечта и будничная реальность противостоят
друг другу на равных. Это подчеркнуто самим составом и по-
строением сборника. Двум реалнстнчески-бытовым повестям
(«Старосветские помещики», «Повесть о том, как поссорились
Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»), раскрывающим :
ужасающую пустоту н ничтожество современных «существова-
телей», полнейшую бессмысленность их жизни, противостоят две
повести романтического склада — «Тарас Бульба» и «Вий».
Но и в них романтизм носит уже иной характер.
В «Вечерах на хуторе близ Днканьки» писатель словно забы-
вал о существовании реального мира, целиком отдаваясь своим
романтическим грезам. В романтических повестях «Миргорода»
он постоянно помнит о нем, тяжело переживает разрыв между
идеалом и действительностью.
Как непохожа на поэтическую атмосферу большей части
'диканьских повестей мрачная фантастика «Вия»! И дело тут не
просто в нагромождении всевозможных ночных ужасов. Мрачно-
фантастические эпизоды встречались и в «Вечере накануне Ивана
Купала», и в «Страшной местн», но там они не разрушали общей
гармонии прекрасного поэтического мира. Нечистая колдовская
сила оказывалась в конце концов побежденной п уж во всяком
случае не выглядела неодолимой. Напротив, в «Вне» она берет
верх над главным героем повести - семинаристом Хомоп Брутом,
Н еНеТТо^°с7веТрам7н^	« «ТаРас
Бульба» -
ского народа за свою не	первые гоголевские повести,
страницы заставляютнас t	|1KaetCH-прежде всего оппса-
С пейзажами «Вечеров... Р й стеПн», По которой едет
нне «бесконечной, вольно , Р к
89
Xе. -	н\.хвх X-
uo неизмеримым волнам диких растений“.Ничегов п™.Р°Х°А"Л
могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялХР°Де Пе
тов°ТЬНм°пКеаНкОМ’ "° КОТ°РОМУ бРызнУли миллионы разной80'
тов... Воздух был наполнен тысячью разных птичьих cm.n Ц °'
Черт вас возьми, степи, „а„ ,н хороши!.. НеобъятХьс™°В-
“РО"ОРОВ’ “?гу”1’ снл“ природы выступают как символ „„ “к
не стесненнои, свободной жизни.	ичем
Еще резче, чем в. прежних своих героях, подчеркивает Гогппь
буйную удаль и душевный размах широкой запорожской натупв?
свойственной казакам радостный, праздничный взгляд на мип
Вот картина, которая представилась Бульбе и его сыновьям cna3v
же по приезде в Сечь: «Толпа росла; к танцующим приставали
другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все
отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только
видел когда-либо свет...» Вообще вся Сечь представляла «какое-то
беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно п потерявший
конец свой».
Самое же главное — с исключительной силой выражена в
«Тарасе Бульбе» мысль о внутреннем единстве казачества, о
теснейшей духовной общности запорожцев. Их боевое содру-
жество — это подлинное братство, товарищество, прекраснее ко-
торого ничего нет на свете. «Нет уз святее товарищества»,—
у всех в памяти этп слова знаменитой речи Тараса.
Почему же так тесно, так неразрывно связаны запорожцы
святыми товарищескими узами? Прежде всего потому, что у них,
участников битвы за национальное освобождение, есть ясная,
руководящая идея, великая общая цель.
Общность цели, единство национальных интересов, рожден-
ный ими дух братства — вот чего ищет Гоголь в истории, вот
зачем обращается он к далекому прошлому (действие повести
происходит в XV—XVII веках, точнее датировать его невозмож-
но). Тоска писателя о минувших героических эпохах вызвана тем,
что в настоящем он видит все растущее разъединение людей,
преобладание ничтожных, мелочных забот и стремлении.
Но симпатии автора вызывает не только братское единство
украинского казачества. Не меньше восхищает его п рыдар«»»
ду? запорожцев, их презрение к богатству, наживе, собс™еД
ности, полное забвение всяких личных интересов, семьищбыта,
хозяйства, их готовность на любые подвиги и жертв
великой цели.	_ „очаков с
Боевые эпизоды, рисующие героическую борьбу_ к^а .
иноземцами, польскими панами, за освобождение народа,
славную веру, занимают центральное место в того	л«чшие
составляют основу не сюжета. В них-то и Рас»Р“““Т“
черты главного ее героя — Тараса Бульбы, его е	бес-
данность общему делу, горячая любовь к боевым дру
90
всему, что может отмХ^челове^аа’ Полнейшее презрение ко
сГо энергию бойца.	ка от велнкои цели, ослабить
Нет жертвы, какую не принес бы Тапас ня к о
Подвергая себя страшной опасности П„„Л₽ 6лаго Ро«"ны-
на эшафоте Остапа, без колебаний ^бадривает °" гибнущего
„зменника Андрия, бесстрашно встречает собМ^аДШеГ° СЫНа ~
И Тарас — не исключение Он nmL ЭвТ собственнУю смерть,
равных ему отвагой, доблестью,	гер°ев'
r’Z» Ое" а"УКУввИЮ’ М“"й
ческих лиц, а легендарных героев народного эпоса. В духе
фольклорной традиции изображены нх подвиги в битве под
Дубном: «Там, где прошли везамайковцы - так там и улица где
поворотились - так уж там и переулок! Так и видно, как редели
ряды и снопамн валились ляхи!»
Но содержание «Тараса Бульбы» не исчерпывается одной
лишь борьбой с иноземцами. В нем есть н другой, скрытый
конфликт, не столь заметный читательскому глазу.
Социальная раздробленность общества, торжество частных
интересов, жажда приобретения — все, что так отпугивало писа-
теля в современности, все это находит он и в далеком прошлом —
в жизни польского города с его утонченной культурой, внешним
блеском, заботой о личном благе и бросающимся в глаза нера-
венством.
В сражении под Дубном слитной массе запорожцев противо-
стоит польское войско — эффектное, но внутренне, да п внешне
разъединенное: «Впереди выехали ровным конным строем шитые
гусары. За ними кольчужиики, потом латники с копьями, потом
все в медных шапках, потом ехали особняком лучшие шляхтичи,
каждый одетый по-своему. Не хотели гордые шляхтичи смешаться
в ряды с другими, и у которого не было команды, тот ехал
один со своими слугами». Дробная организация общества, сти-
мулирующая торжество личных интересов, как в капле воды,
отразилась в этой картине!
Самое же трагичное, с точки зрения Гоголя, что эти враждеб-
ные ему социальные отношения, эти чуждые взгляды на жизнь
начинают проникать иа русскую землю и даже в среду са“’,х
запорожцев. Забота о личном благополучии о ора'’’’®а**сл g
различием к судьбам своих^ братьев. Бесславно	хоТел
куренной атаман Бородатый: он «польсти РеХ|1 тотчас
снять с убитого (даже ие им!) врага дорогие доспехи и тотчас
^п^платался^за это. Неподдельная тревога слыш.ггся и в речи
Тараса Бульбы: «Знаю•	да
s:: xs № “» "°гр'ба5 ю—
меды их. Перенимают черт знает какие бусурманскне к
чащ гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говоо Ы
свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом
В том-то и состоит острота внутреннего конфликта повеет
что и самого Тараса не минули веяния враждебного духа. R *’
родной сын, Андрий, поддавшись чарам пленительной полячки°
перешел на сторону врага.	’
Все эти эпизоды появились в героико-романтической повеет
Гоголя не случайно. .Они выражали сомнения писателя в осущест
вимости его идеала — духовно-нравственного единения и братства
людей; они свидетельствовали о мучительном разладе мечты i
действительности.
В дальнейшем — и прежде всего в трех петербургских по-
вестях, вошедших в сборник «Арабески» (1835),—характерная
для романтизма тема трагического противоречия между мечтой
и реальностью будет выдвинута на первый план. «Боже, что за
жизнь наша! вечный раздор мечты с существенностью!» — воскли-
цает в «Невском проспекте» художник Пискарев. И эта мысль как
бы подтверждается судьбами героев всех трех повестей.
С замиранием сердца преследует Пискарев прекрасную незна-
комку, которая представляется его романтическому воображению
идеалом добра п красоты. Увы! Она оказывается уличной женщи-
ной, и Пискарев, сойдя с ума, кончает жизнь самоубийством.
В душе другого художника, Черткова (из повести «Портрет»),
горит' огонь высокой любви к искусству, но его неумолимо
заглушает жажда успеха и богатства. Осознав всю меру своего
нравственного падения, безвозвратную утрату таланта, Чертков
сходит с ума и тоже погибает. Мелкий чиновник Поприщин
(«Записки сумасшедшего»), в полном смысле слова маленький
человек, остро переживает свою социальную униженность. Лю-
бовь к дочери начальника еще больше обостряет, усиливает это
чувство, доводит до крайности. В результате и его уделом стано-
вится безумие.
Безумны не только герои произведений. Безумен сам город,
где развертывается действие повестей. Как уже говорилось, жизнь
украинского села, жизнь Запорожской Сечи, вольная, свободная,
праздничная, представлялась Гоголю нормой человеческого
существования. И наоборот, весь облик Петербурга с его скучной
деловитостью, «кипящей меркантильностью», властью богатства,
чинов, социальной раздробленностью являл собой полную про-
тивоположность идеалам писателя. Мысль о противоестественно-
сти враждебного людям столичного города, где все обман, все
представляется «не в настоящем виде», с необычайной силой
звучит в петербургских повестях.
, Беспощадному обличению этого ложного мира, чудовищно
искажающего человеческую личность, и посвятит Гоголь после-
дующие произведения, ставшие вершиной его художественного
92
творчества: комедию «Ревиапп*
вые души». Но в них он ужё *Шинель*- позму «Мерт-
писатель-реалист.	тупит главным образом как
ЛИРИКА ТЮТЧЕВА — ЭПИЛОГ РУССКОГО РОМАНТИЗМА
тур? ф₽и" ТюЛе»ОМ(“803^187Г3) "mS^S" ” И'““'>й литеРа-
ПО сути своего творчества но и по nfir6?"™ назван не только
биографического свойства. ’ Почти ровесник”Пушкина (он^ыл
моложе его всего на четыре года), уже к середине 1820-х годо!
достигший творческой зрелости, Тютчев выступал с первой кХ-
нои публикацией лишь десятилетне спустя. В 1836 году в пуш-
кинском журнале «Современник» были на*печатаны - без указа-
ния имени автора — сразу двадцать четыре его стихотворения под
общим заголовком «Стихотворения, присланные пз Германии»
(поэт находился тогда на дипломатической службе в Мюнхене).
Еще позже узнала Тютчева читающая публика. Только в
1854 году (когда поэту было пятьдесят лет!) был издан наконец
первый сборник его стихотворений, высоко оцененный литератур-
ной общественностью и критикой. Но в это время в русской лите-
ратуре уже безраздельно господствовал реаЛнзм.
Художническая судьба Тютчева оказалась, таким образом,
вдвойне необычна. Не только позднее признание отличало ее.
Это была судьба последнего русского романтика, творившего в
эпоху торжества реализма н все-таки сохранившего верности
принципам романтического искусства.
Стихи Тютчева знакомы нам с детства. Всем памятны его
«Весенняя гроза», «Чародейкою зимою...», «Зима не даром злит-
ся...», «Весенние воды» («Еще в полях белеет снег...») — поэти-
чески проникновенные зарисовки русской природы. Вообще преоб-
ладание пейзажей — едва ли не самая приметная черта тют-
чевской лирики. И все же пейзажной назвать ее нельзя: картины
природы служат поэту лишь средством выражения глубоких,
напряженных, трагических раздумий о жизни и смерти, о чело-
веке и мироздании.
Природа у Тютчева изменчива, динамична. Не знающая покоя,
она вся"в борьбе противоположных сил, столкновении стихни,
в беспрерывной смене дня и ночи, круговороте времен года.
Переходные, промежуточные моменты ее	“ о
кают поэта' Он изображает осенний,? «. Гкё мен
недавнем лете ("Есть в осени "'а“"ав CMTmCTII['осенних вече-
нии вечер — предвестие зимы ( _a3raD дета, а «весенний,
ров...»). Он воспеаа^леНемаГяР»° Ои рисуетпервое пробуждение
первый гром» «в начале мая . н
природы, перелом от зимы к весне.
Еще земли печален вид,
А воздух уж воспою дышит.
93
И мертвый в поле стебль колышет.
И елей ветви шевелит.
Еще природа не проснулась.
Но сквозь редеющего сна
Весну послышала она
И ей невольно улыбнулась...
(1836)
Поразительны, неожиданны тютчевские -эпитеты п метафоры,
передающие динамику и противоборство природных сил. Солнеч-
ный полдень поэт называет «мглистым», пышность древесного
убора — «ветхой», сияние ночного моря — «тусклым». «Воздуш-
ная арка» радугп, говорят он, «полнеба обхватпла и в высоте
изнемогла».
Самое же главное — природа в стихах Тютчева очеловечена,
одухотворена. Словно живое, мыслящее существо, она чувствует,
дышит, радуется и грустпт. Весенний гром грохочет в небе,
«резвяся и играя», вешнпе воды «бегут п будят сонный брег»,
а майские дни «толпятся» веселым хороводом. Уступая дорогу
весне, зпма «злптся», «хлопочет», «ворчит», «бесится». Темно-
зеленый сад «сладко дремлет», «лазурь небесная смеется», «полу-
раздетый лес грустпт». в бурю вершины исполинских деревьев
«тревожно ропщут», «как совещаясь меж собой», с высоты небес
глядят «чуткие звезды».
Все это не просто олицетворения, не просто метафоры. Твор-
чески усвоивший учение немецкого философа-идеалиста Шеллин-
га о единой «мировой душе», поэт был убежден, что она находит
свое выражение как в природе, так и во внутренней жизни
человека, в его психике. Природа для Тютчева — не мертвое
царство, но живой организм. Она внутренне близка и понятна
человеку, родственна ему. В одном из своих программных сти-
хотворений он утверждал:
Не то. что мните вы, природа.
Не слепок, не бездушный лнк —
В ней есть душа, в пей есть свобода,
В ueii есть любоаь, в ней есть язык...
(1836)
Природа и человек образуют в поэзии Тютчева некое глубин-
ное единство, граница между ними подвижна, проницаема. «Ду-
ма за думой, волна за волной — два Проявленья стихии одной»,—
сказано, например, в стихотворении «Волна и дума» (1851).
Вот почему полна глубокого смысла двухчастная композиция
многих его произведений, построенных на параллелизме между
жизнью природы и жизнью души человеческой.
Поток сгустился и тускнеет.
И прячется под твердым льдом,
И гаснет свет, и звук немеет
В оцепененье ледяном,—
Лишь жизнь бессмертную ключа
94
Сковать всесильный хлад не может:
Она все льется — й, журча,
Молчанье мертвое тревожит.
Так и в груди осиротелой.
Убитой хладом бытия,
Не льется юности веселой.
Не блещет резвая струя,—
Но подо льдистою корой
Еще есть жизнь, еще есть ропот —
И внятно слышится порой
Ключа таинственного шепот.
(1836)
Перед нами композиционный прием, прямо выражающий основы
т1отчевского миросозерцания!
Впрочем, композиция такого двухчастного стихотворения
может быть и обратной: то или иное душевное состояние раскры-
вается в нем сначала, а затем следует соответствующая ему
картина природы (так построено, например, стихотворение «Когда
в кругу убийственных забот», 1849). И зта обратимость сопостав-
лений еще усиливает уподобление природы человеку, а человека
природе.
Лирика Тютчева проникнута восторгом перед величием и
красотой, бесконечностью и многообразием природного царства.
Поражает диапазон его художнического видения. Душе поэта
близок и «паутины тонкий волос», что «блестит на праздной
борозде», и океан вселенной, который «объемлет шар земной».
Характерны начала его стихотворений: «Как хорошо ты, о море
ночное...», «Есть в осени первоначальной короткая, но дивная
пора...», «Как весел грохот летних 6ypb...»s «Люблю грозу в
начале'мая...». В слиянии с природой, полном растворении в ней
видит поэт высшее блаженство, доступное на земле человеку:
Сумрак тихий, сумрак соввый,
Лейся в глубь моей души.
Тихий, томный, благовонный,
Все залей н утишв.
Чувства — мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дан вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай)
(1835)
Прекрасный, вечный мир природы, родственный душе чело-
века, выступает у Тютчева как. противоположность, как антипод
мира человеческих отношений, человеческой деятельности. Обыч-
ное для романтиков противопоставление природы и цивилизации
Доведено у него, кажется, до последних пределов. Не только
современное общество не может удовлетворить поэта. Глубоко
трагичной представляется ему судьба человечества в целом.
Политика, история, культура — все кажется ему зыбким, при-
зрачным, обреченным на уничтоженье и гибель.
95
Контраст между вечной природой и бесследно исчезающими
поколениями людей с большой силой передан в одном из послед-
них тютчевских стихотворений «От жизни той, что бушевала
здесь...» (1871):
Природа зиать ве звает о былом,
Ей чужды ваши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих —лишь грезою природы.
Поочередно всех своих детей,
Свершаюшпх свой подвиг бесполезный.
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
И уж совсем непрочно, призрачно — в глазах поэта — инди-
видуальное существование, бытие отдельной личности. Человек
для него — «мыслящим тростник», «ничтожная пыль», «злак
земной». С удивительной легкостью исчезает он с лица земли;
Как дымный столп светлеет в вышине! —
Как тень внизу скользит неуловима!..
«Вот ваша жвзвь,— промолвила ты мне,—
Не светлый дым, блестящий прв луве,
А эта тевь, бегущая' от дыма...»
(1848-1849)
Но п мпр природы, вечный по сравнению с человеком и
человечеством, выглядит у Тютчева неустойчивым, непрочным.
В глубине природы, думает поэт, скрыт «хаос» — некая перво-
зданная,-темная, всепоглощающая стихия. Все видимое, сущее —
лишь временное порождение, всплеск этой хаотической бездны..
Не только цивилизация, но вся природа в ее нынешних формах
существует, по мысли Тютчева, на грани уничтожения и обречена,
иа гибель:
Когда пробьет последний час природы.
Состав частей разрушатся земвых:
Все зримое опять покроют воды,
И божий лик изобразится в них!
(•Последний катаклизм». 1829)
Ни у кого нз русских романтиков трагическое миросозерцание
не принимало еще таких грандиозных, космических масштабов!
Стихийная катастрофичность жизни не просто ужасает поэта.
Она представляется ему возвышенно-прекрасной, позволяющей
личности раскрыть заложенные в ней неисчислимые внутренние
возможности, проявить могущество своего духа, тоже в чем-то
родственного стихийным силам вселенной. Поэтому так влекут
человека видимые проявления хаоса — ночь, буря, ветер, гроза:
О, страшных песев сих не пой
Про древннн хвое, про родимый!
Как жадно .мир души ночной
Внимает повести любимой!
Из смертной рвется ои груди.
96
Он с беспредельным жаждет слиться!..
О, бурь заснувших не будн —
Под ними хаос шевелится!..
(чем ты воешь, ветр ночной?..», 1835)
Человек в поэзии Тютчева двуедин: он слаб и величествен
одновременно! Хрупкий, как тростник, обреченный на смерть,
беспомощный перед лицом судьбы, он велик своей тягой к
беспредельному.
Вот почему столь невыносимо для поэта спокойное, бесцвет-
ное, томительное существование. Его «сердце, полное тревоги»,
привлекают «грозовые» моменты жизни: игра страстей, предель-
ная острота переживаний, полное напряжение душевных сил.
Для него несомненно величие человека, оказавшегося участником
или хотя бы свидетелем решающих исторических свершений.
«Счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые»,— про-
возглашает он в стихотворении «Цицерон» (1830). А в другом
стихотворении признается:
Как над горячею золой	'
Дымится свиток и сгорает,
И огнь, сокрытый и глухой,
Слона н строки .пожирает,
Так грустно тлится жизнь моя
И с каждым днем уходит дымом)
Так постепенно гасну я
В. однообразье нестерпимом!..
(1830)
Одной из центральных в тютчевской лирике стала тема любви.
Любовь для поэта — «и блаженство, и безнадежность», напря-
женное, катастрофическое чувство, несущее человеку и страдание,
и счастье.
С особой драматичностью тема любви раскрывается в цикле
стихотворений позднего Тютчева, посвященных Е. А. Денисье-
вой: «О, как убийственно мы любим...» (1851), «Я очи знал,—
о, эти очи!..» (1852), «Последняя любовь» (1852—1854), «Есть
и в моем страдальческом застое...» (1865), «Накануне годовщины
4 августа 1864 г.» (1865) и др. Это стихи, проникнутые мукой
и болью, тоской и отчаяньем, воспоминаниями о былом счастье,
непрочном, как и все на земле, но тем не менее единственно
доступном человеку.
О, как убийственно мы любим,
Как н буйной слопоте страстей
Мы то всего верное губим,
Что сердцу нашему милей!
«Блаженно-роковое» чувство, требующее высшего напряже-
ния душевных сил, любовь стала для поэта прообразом, симво-
лом человеческого существования вообще.
4 Зак. М 211
97
Можно сказать, следовательно, что в творчестве Тютчева
получает исключительное развитие одна из основных сторон
романтического миросозерцания: ощущение трагичности жизни,
катастрофичности бытия. Неимоверно разросшееся, охватившее
историю, культуру, общество, судьбу человечества в целом, оно
распространяется даже на мир природы, становится полным,
всеобщим. И потому столь неотчетливы в его поззнн контуры
иного, идеального мира, к которому так страстно стремились
писателп-романтнкн.
Завершитель русского романтизма, Тютчев в то же время
выходит уже за его пределы. Ощущение катастрофичности бытия,
не позволяющее искать спасения в сфере идеала и даже мечтать
о преобразовании жпзнп, делает его творчество предвестием тех
художественных течений, которые получили распространение в
русской поззни в конце XJX — начале XX века, и прежде всего —
символизма.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
ДАЛЬНЕЙШАЯ СУДЬБА РУССКОГО РОМАНТИЗМА
Начиная с 1840-х годов романтизм утрачивает свои былые
позиции и, уступая дорогу реализму, фактически сходит со спены.
Но переставший существовать в качестве самостоятельного ли-
тературного направления, он сохраняется на протяжении всего
XIX столетия и даже еще в* XX веке как живая и действенная
литературная традиция, к которой не раз обращаются русские
писатели.
Чём же объяснить живучесть романтических традиций, силу
и длительность их воздействия на русскую литературу?
Мы помним: своеобразие русского романтизма обусловлено в
значительной мере тем, что он возник в иной общественной
ситуации, нежели романтизм на Западе. Социально-исторические
условия, вызвавшие к жизни европейский романтизм, в России
1820—1830-х годов еще не сложились. Теперь же, во второй
половине XIX столетия, Россия как раз и переживает нечто
подобное тем катаклизмам, которые сотрясали западный мир
на рубеже XVIII—XIX веков.
В 1840-е годы страна вступает в новую фазу общественного
развития. Она живет под знаком надвигающихся или свершаю-
щихся переворотов, типично романтическим чувством стремитель-
ности, даже катастрофичности, исторического движения. Особой
остроты зто чувство достигает в пореформенную эпоху — в пору
крушения вековых патриархальных устоев, разрыва привычных
общественных связей и усиливающегося разъединения людей.
Сама действительность начинает казаться теперь невероятной,
фантастической, ирреальной. Все зто создавало условия для
своеобразного возрождения и развития романтических традиций.
С другой стороны, отрицательные черты буржуазной цивили-
зации стали к середине XIX века слишком очевидными. Русские
писатели не хотели и не могли принять того будущего, которое
неотвратимо надвигалось на них, неизбежность которого, в общем,
была несомненна. Их искренний, горячий протест против «укла-
дывающегося» в стране нового, буржуазного строя нередко прини-
и
99
мал романтический характер, более или менее густо окрашивался
в романтические тона. Мысль о возможности какого-то иного
исторического пути, ведущего к более справедливому и гуманному
общественному строю, мечта о коренном преображении мира и
человека, грандиозный масштаб задач и максимализм идеалов —
эти характерные черты русской литературы второй половины
XIX века еще более усиливали ее романтический пафос.
Едва ли не все крупнейшие писатели-реалисты второй поло-
вины века: Тургенев и Гончаров, Островский и Некрасов, Достоев-
ский и Л. Толстой — обращались к наследию романтизма, так
или иначе перерабатывали его художественный опыт. Нередко
онп создавали пропзведенпя, в большей или меньшей степени
приближавшиеся к романтизму по своим идейно-художественным
принципам. Таковы, напрпмер, пьеса Островского «Снегурочка»,
тургеневские повести «Три встречи», «Поездка в Полесье», «При-
зраки», «Довольно», «Вешнпе воды», многие из его «Стихотво-
рений в прозе». Таковы «Белые ночи» Достоевского, «Альберт»
Л. Толстого п его повесть «Казаки», словно бы повторяющая
сюжетную схему романтической поэмы. Но и сугубо реалистиче-
ские произведения русской литературы были подчас тесно свя-
заны с романтической традицией. Несравненно сильнее, чем в
реализме западноевропейском, выражено в них стремление писа-
теля к идеалу, воплощена мечта об изменении и преобразовании
жпзнп.
Еще более явственно сказались романтические традиции в
творчестве литераторов, не принадлежащих к реалистическому
направлению, и прежде всего — в произведениях поэтов так на-
зываемого «чистого искусства». Решительно отвергавшие совре-
менную им действительность во имя вечных идеалов гармонии и
красоты, впднейшие представители этой литературной школы:
Фет, Полонскпй, Майков — во многом опирались на художествен-
ный опыт писателей-романтиков.
Но, в отличие от своих предшественников, остро переживав-
ших несовершенство жизни и мечтавших о ее преобразовании,
сторонники «чистого искусства» не стремились к изменению мира
и человека, не скорбели о разрыве мечты и реальности, видя в
этом не трагедию бытия, а его норму. Сферы идеала и действи-
тельности в их творчестве окончательно разошлись, обособились,
стали непроницаемы друг для друга. Отсюда — примиренность
поэтов «чистого искусства» с царящим в мире злом, стремление'
отрешиться от тревог и волнений времени, погруженность в без-
мятежное созерцание природы, культ наслаждения искусством и
красотой.
Позднее, в конце XIX— начале XX века, продолжателями
романтических традиций выступили русские символисты. Неприя-
тие современности, утвердившегося к этому времени в 'России
буржуазного строя, мечта о полном пересоздании жизни и преоб-
ражении человечества все это сближает символистов с роман-
100
Вместе с тем символистам, как и поэтам «чистого искус-
т”Ка» присуще стремление отвернуться от противоречий действи-
СТВьности, отгородиться от мира, забыться в царстве мечты и
твдСоты — «башне из слоновой кости». Более того, им свойственно
К^знание относительности истины, идеалов, всех жизненных
ценностей, нежелание различать добро и зло. Романтические
начала переплетаются в их творчестве с декадентскими: настро-
ениями упадка и обреченности, ощущением «конца века» и
предчувствиями гибели европейской культуры — чертами, ро-
мантизму чуждыми, даже враждебными.
С большой силой романтические традиции проявились и в
произведениях молодого Горького — таких, как «Макар Чудра»,
«Старуха Изергиль», «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике».
Они сказались и в отвращении писателя к бесцветному, обыден-
ному существованию, и в его мечте о сильном, свободном и
гордом человеке, о жизни яркой, прекрасной, полной героики,
подвигов, борьбы.
Но противопоставление мечты и действительности не пере-
ходит у Горького в непримиримый конфликт между ними. Ре-
волюционно-романтические настроения писателя имели под собой
вполне реальную, твердую почву: нарастающее освободительное
движение народных масс во главе с пролетариатом. Основу его
романтических произведений составляет поэтому не устремлен-
ность в какой-то иной, далекий И недостижимый идеальный мир,
а прославление творческой воли человека, направленной на
преобразование жизни.
Твердая вера в осуществимость идеала, выражающего скры-
тые возможности самой действительности, и отличает револю-
ционно-романтическое творчество Горького от романтизма как
литературного направления. Значит, и в этом случае мы имеем
дело не с романтизмом как таковым, но с обращением к романти-
ческой традиции, с использованием художественного опыта роман-
тического искусства.
Романтические традиции живут и в советской литературе.
К ним тяготеют писатели, стремящиеся к прямому, непосредствен-
ному выражению своих идеалов. Влияние романтизма явственно
ощутимо в творчестве А. Грина, Малышкина, Паустовского,
Довженко, в поэзии Багрицкого, Луговского, Тихонова, Светлова.
И конечно же, неотъемлемой чертой советской литературы в целом
является романтика — романтика преобразованпя человека и ми-
ра, страстной, окрыляющей устремленности в будущее.
РЕКОМЕНДАТЕЛЬНЫЙ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Беловской В. Г. Сочинения Александра Пушкова, статья вторая.
Б л о к А. А. О романтизме.— В ки.: Блок Александр. Собравве сочинений в
8-ми т. М.— Л., Гослитиздат, 1962, т. 6.
Вавслов В. В. Эстетока романтизма. М., Искусство, 1966.
Хрестоматия <3арубежная литература. XIX век. Романтизм». Учебное
пособие для студентов педагогических институтов /Под ред. ироф. Я. Н. За-
сурского. М.. Просвещен не. 1976.
Г у к о в с к и й Г. А. Пушкин в русские романтики. М., Художествеввая литера-
тура. 1965.
К истории русского романтизма. М., Наука, 1973.
Русской романтизм. Учебное оособве для студентов университетов в педагоги-
ческих институтов / Под ред. проф. Н. А. Гуляева. М., Высшая школа, 1974.
Гинзбург Л. Я. О лирике. 2-е взд. Л., Советский писатель, 1974.
М а й м в в Е. А. О русском ромавтвзме. М., Просвещение, 1975.
Маи в Ю. В. Поэтика русского романтизма. М., Наука, 1976.
СОДЕРЖАНИЕ
От автора........................................................... 3
кРомантаэм иаи литературное направление.............................. 5
“ Общая характерастииа............................................... —
Особенности руссиого романтвама..................................И
'^банниновенне ромавтачесиого неправленая в руссиой литературе ...	14
От илассациэма — и романтизму ...................................—
Жуиовсиай а Батюшиов — родовачальваиа руссиого романтизма . .	17
Утверждение а развнтае романтвама в Россна........................
Элегвчесиая лнрниа 1820-х годов. Е. А. Баратынский............
Гражданский ромаатнам поэтов-деиабрастов. К. Ф. Рылеев . . .
Творчество Пушиана-ромаатаиа..................................
Новые вершины романтачесиой литературы...................
Ромавтвчесиая поээая Лермонтова...............................
Романтизм Гоголя............................................
Лнрниа Тютчева — эпилог руссиого романтизма...................
Заключение. Дальнейшая судьба руссиого романтизма.................
Реиомендательаый спнсои литературы................................

Александр Михайлович Гуревич
РОМАНТИЗМ
В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Редактор М. С. Спектор
Художник М. К. Шевцов
Художественный редактор Т. Г. Никулина
Технический редактор И. В. Квасницкая
. Корректор К. А. Иванова
ИБ № 1819
Сдало в набор 08.02.80 Подписано к печати 06.05.80. А06955. 60 х90'/»в.
Бум. офсетиаи № 2. Гарант, об. поваи. Печать офсетнаи. Усл. печ. л. 6,5.
Уч.-иэд. л. 6.45. Тираж 100 000 экз. Заказ № 211. Цеиа 20 коп.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Просвещение»
Государственного комитета РСФСР по делам издательств,-
полиграфии и книжной торговли.
Москва, 3-й проезд Марьиной рощи, 41.
Смоленский полиграфкомбниат Росглавполиграфпрома
Государственного комитета РСФСР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли.
Смолеиск-20, ул. Смольиаииова, 1.
104