/
Text
А. ШАХОВЪ. ВОЛЬТЕРЪ И ЕГО ВРЕМЯ ЛЕКЦІИ ИСТОРІИ ФРАНЦУЗСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XVIII ША, ЧИТАННЫЯ ВЪ МОСКОВСКОМЪ УНИВЕРСИТЕТѢ. Съ портретомъ фіютюло ііторі. С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Типографія Гркике и Фюоно, Максимнлі айовскій пер., д. Л« 13. 1ѲО7.
Суб .
ПРЕДИСЛОВІЕ Вслѣдъ за изданіемъ лекцій покойнаго Александра Але- ксандровича Шахова, читанныхъ имъ въ 187/5—1874 ') и въ 1874—1875 гг. 2) на Высшихъ Женскихъ Курсахъ въ Москвѣ, предполагалось напечатать лекціи, которыя онъ про- челъ въ Московскомъ Университетѣ въ 1876 —1877 году, послѣднія,—такъ какъ онъ скончался 5 декабря 1877 года. Различныя причины задерживали до сихъ поръ исполненіе этого намѣренія; изъ нихъ для читателей имѣетъ значеніе— неполнота рукописи, найденной послѣ смерти автора. Рукопись, эта, написанная такъ же четко и ясно, какъ и оригиналъ первыхъ двухъ его курсовъ, кончается указаніемъ на дальнѣйшія лекціи, въ которыхъ авторъ думалъ разсмотрѣть „общественное значеніе* ученія Руссо „о пагубѣ цивилиза- ціи* 8). Изъ другаго мѣста предлагаемой книги 4) ввдно, что въ лекціяхъ о Руссо Шаховъ предполагалъ „сопоставить исто- рическое значеніе* Вольтера и Руссо и „провести между нимн психологическую параллель “.Сопоставленіе это, вѣроятно, завершило бы читанный вмъ въ Университетѣ курсъ о „просвѣтительномъ движеніи* ХѴП1 вѣка во Франціи, подобно тому, какъ послѣдняя глава лекцій „Гёте и его время*, а именно: „Естественно-научные труды Гёте", завер- шаетъ его курсъ по нѣмецкой литературѣ. ) „Гёте п его время". Лекція по исторія нѣмецкой литературы XVIII вѣка. 1-е изданіе 1891 г.: 3-е—1903 г. * ) „Очерки литературнаго движенія въ первую половину XIX вѣка". . Іек- ців но исторіи французской литературы. 1-е изданіе—1893 г.; 3-е—1907 г. • ) Си. ниже, стр. 319. ‘) Стр. 247.
IV Не только атого сопоставленія нѣтъ въ оставшейся послѣ автора рукописи, но и то, что читатели найдутъ о Руссо въ главѣ XXI настоящей книги, представляетъ собою только на- чало ряда лекцій объ этомъ писателѣ, а именно—общую характеристику его личности и разборъ самыхъ первыхъ его произведеній. Несмотря на разныя справки у слушателей и слушательницъ Шахова, у товарищей его—профессоровъ, у близкихъ къ иему лицъ, намъ до сихъ поръ не удалось выя- снить—дѣйствительно ли имъ. по болѣзни, прочтено было въ Университетѣ о Руссо только то, что нашлось въ упомяну- той рукописи, или же продолженіе рукописи затеряно. Вотъ почему глава о Руссо въ настоящемъ изданіи помѣщена, какъ „Приложеніе* къ разработанной и почти законченной части курса—о „Вольтерѣ и его времени”. Параллельно съ университетскимъ курсомъ, Шаховъ читалъ въ томъ же учебномъ году эти лекціи и на Женскихъ Кур- сахъ В. И. Герье, но читалъ ихъ короче и, кажется, популяр- нѣе. На Курсахъ прочелъ онъ и то, что нами напечатано, по другой его рукописи, также въ .Приложеніи' (главы ХХП и ХХШ), а именно: лекцію о масонахъ и двѣ лекціи о Бомарше и о Сіесѣ. Такимъ образомъ въ послѣдней лекціи онъ дошелъ вплоть до момента собранія Генеральныхъ Штатовъ въ 1789 году. На Женскихъ Курсахъ Шаховъ говорилъ и о Руссо, но рукописей его по этимъ именно лекціямъ не нашлось, а рядъ попытокъ—отыскать записки слушательницъ, по которымъ можно было бы возстановить его чтенія,—тоже пока не при- велъ ни къ чему. Поэтому издатели курсовъ А. А. Шахова обращаются ко всѣмъ слушавшимъ и знавшимъ его съ убѣдительнѣйшей просьбой сообщить имѣющіяся у нихъ свѣ- дѣнія объ этихъ чтеніяхъ (о Руссо). Если бы нашлись записи этихъ именно лекцій, издатели просятъ прислать ихъ въ Ти- пографію Тренке и Фюсно (С.-Петербургъ, Максимиліановскій пер., 13) съ надписью: „По изданію лекціи -I. А. /Латова'1.
Если удастся возстановить такимъ путемъ недостающую часть печатаемаго курса, то онъ и будетъ пополненъ при слѣдующемъ изданіи.—Все присланное будетъ аккуратно воз- вращено Подобно прежнимъ изданіямъ, и настоящая книга напеча- тана съ оставшихся посмертныхъ рукописей—почти безъ вся- кихъ измѣненій или пропусковъ. Въ подстрочныхъ примѣча- ніяхъ напечатаны замѣтки, сдѣланныя Шаховымъ на поляхъ. Печатаемый курсъ не раздѣленъ самимъ авторомъ на отдѣль- ныя лекціи съ перечнемъ ихъ содержанія, какъ то сдѣлано имъ въ рукописяхъ первыхъ двухъ курсовъ. Поэтому, для удобства читателей, пришлось разбить его па главы, заголовки которыхъ лишь въ нѣкоторыхъ мѣстахъ взяты изъ подливной рукописи. Въ заключеніе мы считаемъ долгомъ выразить нашу признательность профессору Н. Л. Котляревскому за оказан- ное имъ содѣйствіе. Сопоставивъ чтенія Шахова о „Вольтерѣ н его времени" съ главнѣйшими изслѣдованіями по этому вопросу, вышедшими за истекшее со смерти Шахова время, онъ пришелъ къ заключенію, что предлагаемыя лекціи не потеряли своего научнаго значенія. За литературныя же ихъ достоинства говоритъ имя ихъ ангора.
I. Просвѣтнтельнвв литература XVIII столѣтіе. Предметомъ моихъ чтеній будутъ произведенія французской лите- ратуры XVIII столѣтія. Я постараюсь разсмотрѣть происхожденіе, теоретическое развитіе и распространеніе въ обществѣ такъ называе- маго просвѣтительнаго движенія, которое въ прошломъ вѣкѣ *) охва- тило Францію и разлилось оттуда съ большей или меньшей стреми- тельностью по всѣмъ странамъ образованнаго міра. На ату тему я напалъ не случайно, но избралъ ее, руковод- ствуясь слѣдующими соображеніями. Для современнаго человѣка нѣтъ литературы, которая имѣла бы большій интересъ и большее значеніе, чѣмъ просвѣтительная литература XVIII столѣтія. Писатели ХѴШ вѣка опредѣлили общій характеръ вашихъ основныхъ воззрѣній, вывели фундаментъ вашего иіросоверцанія, намѣтили тѣ главные пункты, на которыхъ сосредоточивается наше современное мышленіе. Знакомство съ ихъ произведеніями раскроетъ передъ нами генезисъ ново-евро- пейскихъ понятій и освѣтитъ множество вопросовъ, какъ теоретиче- скихъ, такъ и практическихъ, постановленныхъ въ прошломъ вѣкѣ и доселѣ еще не сданныхъ въ архивъ исторіи. Не безъ основанія одинъ изъ историковъ назвалъ современную цивилизацію дщерью ХѴШ столѣтія. Съ прошедшимъ вѣкомъ мы тѣсно связаны нашими умственными интересами, дѣятельность иеликихъ писателей-иольво- думцеиъ оставила глубокіе слѣды на воззрѣніяхъ человѣчества и завѣщала вамъ общія правила и пріемы для успѣшной работы надъ задачами просвѣщенія. Опираясь на массу новыхъ фактовъ, доста- вленныхъ позднѣйшей наукой и позднѣйшимъ историческимъ опытомъ, мы во многомъ можемъ не соглашаться съ ученіями прошлаго вѣка, ’) То-есть въ ХѴШ вѣкѣ. Напоминаемъ разъ навсегда, что предлагаемыя лекціи была читаны въ 1876—1877 году. Прим. изд. пі. 1
2 во ивогоиъ мы отступаемъ отъ программы просвѣтителей: находимъ нѣкоторыя взъ ихъ гипотезъ ошибочными, усматриваемъ несостоя- тельность того или другого частнаго воззрѣнія, замѣчаемъ нерѣдко опрометчивость въ выводахъ. Но общій ихъ критическій методъ остается въ полной силѣ и продолжаетъ служить путеводной нитью для каждаго серіознаго изслѣдователя. Но, не только потому, что ато время такъ родственно и близко намъ по своимъ задачамъ и стремленіямъ, что оно такъ полно вопро- совъ, не утратившихъ для насъ значенія, не только поэтому оно привленаетъ особенное вниманіе и внушаетъ особенный интересъ обра- зованному человѣку. Въ прошедшемъ человѣчества есть періоды, въ которыхъ мы встрѣчаемся съ замѣчательными произведеніями въ области отвлеченнаго умствованія; въ другіе моменты мы застаемъ особенное влеченіе къ вопросамъ морали; мы знаемъ также эпохи, когда общество преимущественно занимается задачами государствен- наго быта и создаетъ литературу политическую; наконецъ бываетъ и такъ, что среди литературнаго и общественнаго затишья появля- ются два - три поучительныхъ трактата на какую-нибудь философ- скую, моральную, политическую или экономическую тему,—и больше ничего. Напротивъ, въ ХѴШ ст. интересъ охватываетъ всѣ области вѣдѣнія, вопросы поднимаются самые разнообразные, вадъ виии рабо- таетъ цѣлая фаланга талантовъ, и въ лвтературѣ отражается разно- сторонняя, всеобъемлющая пытливость. Это время генеральной про- вѣрки всѣхъ итоговъ, критическаго разбора всего того, что было унаслѣдовано отъ старины. Сама впоха требовала отъ писателей уни- иерсальности, энциклопедизма. Всѣ традиціи—философскія, церковныя, политическія, моральныя—были призваны къ суду разума и расцѣ- нены по новому критерію. Потому-то изученіе литературы ХѴШ сто- лѣтія имѣетъ глубокое образовательное значеніе. Раскрывая богатое содержаніе просвѣтительныхъ сочиненій, оио сближаетъ васъ не съ какой-нибудь одной, отдѣльной областью, а съ совокупностью чело- вѣческихъ интересоиъ и такимъ образомъ расширяетъ ваше міросо- зерцаніе. Въ произведеніяхъ, которыя мы будемъ разсматривать, дѣло идетъ не о какомъ-либо спеціальномъ вопросѣ, не о какой- нибудь частной проблемѣ, а объ существенныхъ задачахъ мысли, о дѣйствительно цѣнныхъ пріобрѣтеніяхъ человѣчества во всѣхъ обла- стяхъ знанія.
3 Въ продолженіе' текущаго *) столѣтія французская литература ХѴШ вѣка была предметомъ многихъ ученыхъ изслѣдованій, многихъ публицистическихъ сочиненій, многихъ споровъ и толкованій. Значе- ніе литературныхъ памятниковъ прошлаго столѣтія, ихъ достоинства м недостатки, степень теоретической состоятельности и практической приложимости началъ, выработанныхъ вольнодумцами, — всѣ эти вопросы занимали ве однихъ людей науки: само общество уалека- лось ими и принимало живое участіе въ преніяхъ, происходившихъ по поводу того ши другого просвѣтителя. Этотъ общественный инте- ресъ немало содѣйствовалъ успѣшной разработкѣ исторіи и литера- туры ХѴШ столѣтія. Среди оживленныхъ дебатовъ напечатаны груды сырого матеріала, собрано громадное количество мемуаровъ в писемъ, издано множество рувоводствъ и отдѣльныхъ монографій для изуче- нія великой анохи. Общій обзоръ этихъ работъ можетъ быть поучи- теленъ въ двухъ отношеніяхъ. Во-первыхъ, онъ познакомитъ васъ съ главными трудами по періоду, который подлежитъ вашему раз- смотрѣнію и поможетъ вамъ оріентироваться среди массы матеріа- ловъ, относящихся въ ХѴШ столѣтію. Во вторыхъ, онъ покажетъ вамъ, что разработка историческихъ вопросовъ стоитъ всегда въ болѣе или менѣе тѣсвой зависимости отъ самихъ общественныхъ стремленій, что историческая ваука, при выборѣ и даже при освѣщеніи своихъ задачъ, всегда болѣе или менѣе рувоводствуется интересами и потреб- ностями современнаго ей общества. Въ каждый давный историческій моментъ жизнь ставитъ ту или другую задачу, общество увлечено тѣмъ ши другимъ интересомъ, преслѣдуетъ ту или другую цѣль, бьется вадъ рѣшеніемъ того или другого вопроса. Изслѣдователь испы- тываетъ на себѣ это вліяніе обстановки, подчиняется запросу обще- ства и сообразуется, нерѣдко помимо собственной воли, съ его потреб- ностями. Смотря по тому, ва какой томѣ сосредоточено общественное вниманіе, вакіе вопросы занимаютъ общественную мысль, какія задачи указаны дѣйствительностью, исторвкъ выбираетъ изъ прошедшаго тотъ ши другой рядъ фактовъ общественной жизни, выясняетъ ту или другую сторону минувшихъ событій. Эпоха реставраціи особенно богата библіографичесвами и крити- ческими трудами по литературной исторіи ХѴШ столѣтія. Мы знаемъ, ') Разумѣется—XIX. Прим. изъ 1
4 что господствующій общественный слой того времени былъ раздѣ- ленъ ва двѣ партіи, находившіяся въ постоянной взаимной борьбѣ. Съ одвой стороны, родовая аристократія и духовенство отстаивали интересы стараго режима, міра феодально-католическаго, съ другой— буржуазія защищала свои новыя права, завоеваввыя ею во время революціи. Въ одномъ лагерѣ толковали о возстаноалевіи сослоавыхъ привилегій, объ учреждевіи маіоратовъ, о возвращеніи церковвыхъ и аристократическихъ имѣвій ихъ врежнимъ владѣльцамъ, въ другомъ— твердили о благахъ всеобщаго равенства передъ закономъ, о пользѣ дроблевія поземельной собственности, о великомъ значеніи промыш- ленности и условіяхъ ея преуспѣянія. Феодалы и клерикалы вападали ва революцію и распростравялв свою вепріяавь ва всю литературу ХѴШ вѣка. Буржуазія, отражая вападки враждебной партіи, обра- щалась ва оружіемъ къ той же литературѣ ХѴШ столѣтія, перечи- тывала Вольтера и энциклопедистовъ, и полемизировала съ против- никами, опираясь на доводы вольнодумцевъ. Такимъ образомъ, литература ХѴШ вѣка привлекала къ себѣ всеобщее вввмавіе и ста- новилась предметомъ ожесточеввыхъ препирательствъ. Въ средѣ круп- ной и мелкой буржуазіи писатели ХѴШ вѣка девь ото дня получали все большую и большую популярность; имъ воздавалось восторжен- ное покловевіе, и чѣмъ упорнѣе феодально-клермкальвая партія отстаивала свои требованія, тѣмъ болѣе буржуазія укрѣплялась въ. волтерьявствѣ, тѣмъ реввоствѣе защищала принципы ХѴШ вѣка. Духовенстио начало въ посланіяхъ, проповѣдяхъ м своихъ газетахъ обличеніе вольнодумцевъ. Буржуазія съ своей сторовы повела усерд- ную вропагавду понятій ХѴШ столѣтія. Сочиненія писателей прош- лаго вѣка востоявво перепечатывались въ громддвоиъ количествѣ экземпляровъ. Книгопродавцы, одинъ ва другимъ, наперерывъ выпу- скали новыя изданія Вольтера, Руссо и другихъ просвѣтителей. Въ этомъ отношеніи пріобрѣлъ громкую извѣстность своей издательской дѣятельностью нѣкто Туке, который далъ своему предпріятію скиые широкіе размѣры. Въ 1820 г. Туке объявилъ о предстоящемъ выходѣ въ свѣтъ цѣлыхъ четырехъ изданій Вольтера варазъ. Одно изданіе (ва простой бумагѣ) предназначалось для чтенія вившихъ классовъ и называлось Вольтеромъ хижинъ-, другое, болѣе опрятное и стоившее дороже, значилось какъ Вольтеръ мелкихъ собственниковъ; третье стоило еще дороже и восило названіе: Вольтеръ торговцевъ; надо-
5 нецъ четвертое—Вольтеръ крупныхъ собственниковъ—отличалось особеннымъ изяществоиъ и стоило около 300 франковъ. Изданія, заго- товленныя Туве, имѣли громадный успѣхъ и быстро раскупались пуб- ливой. Либеральные журналы постоянно расхваливали ихъ и рекомен- довали своимъ читателямъ, а газеты ковсервативвой партіи съ яростью нападали ва издателя, изображали его развратителемъ нравовъ, взы- вали къ правительству съ мольбами о запрещеніи зловредныхъ пере- печатокъ, и своими горячими выходками только работали ва руку Туве и помогали сбыту его книжнаго товара. Туке, какъ справедливо замѣчалъ одинъ изъ журналовъ, сталъ зваиевитостью. Нападки про- тивниковъ еще болѣе усиливали его раевіе; овъ былъ веутоиииъ въ перепечаткѣ м выпускалъ аккуратно каждое воскресенье по новому выпуску сочиненій Вольтера, каждый вторникъ—по книжкѣ Руссо. Одновременно съ нимъ множество другихъ книгопродавцевъ занялись изданіемъ писателей ХѴШ вѣка. Архіепископы и епископы писала гро- мовыя посланія противъ кВижвой заразы, а общестао съ жадностью бросалось на вновь оттисвутые тоны Вольтера, Монтескье и Руссо. Наконецъ въ 1825 г. одивъ клерикальный журналъ составилъ ста- тистическую таблицу пагубнымъ <философическимъ» книгамъ, выпущен- нымъ въ свѣтъ съ 1817 но 1824 годъ. Изъ втой таблицы оказы- валось, что въ означеввый промежутокъ времеви было напечатано болѣе полутора милліова томовъ Вольтера и около полумвлліова томовъ Руссо... Этотъ интересъ общества къ писателямъ прошлаго вѣка выра- жался не только въ чтевіи ихъ произведевій. Печитались монографіи о томъ или о другомъ литераторѣ, поднимались спорвые вопросы о томъ или другомъ сочиненіи, издавались воспоминанія, любопытные докумевты и корреспонденціи, касавшіяся ХѴШ вѣка. Публика при- вѣтствовала появленіе каждой біографіи, каждыхъ вовыхъ мемуаровъ и зачитывалась книгой даже въ томъ случаѣ, если ова ве предста- вляла особенно интересныхъ историческихъ даввыхъ: довольно было уже того, что она касалась Вольтера или Руссо, что въ вей говори- лось о философскомъ вѣкѣ,—успѣхъ ея былъ втииъ самымъ обез- печенъ. Но рядомъ съ подобвымъ матеріаломъ печатались и другія, весьма цѣввыя данныя для литературной исторіи ХѴШ вѣка. Сверхъ кни- жекъ Туке, въ точевіе двадцатыхъ годовъ выходили въ свѣтъ тща- тельно просмотрѣнныя издавія французскихъ писателей прошлаго сто-
6 лѣтія, съ біографическими статьями, критическими примѣчаніями и варіантами. Во-первыхъ, я укажу ва превосходное изданіе сочиненій Вольтера, предпринятое въ 1828 г. водъ редакціею Бёшо, который ко всѣмъ многочисленнымъ твореніямъ Вольтера пріобщилъ самый разносторонній комментарій. Изъ газетъ, журналовъ, брошюръ, сбор- никовъ, мемуаровъ и корреспонденцій ХѴПІ п XIX вѣка овъ собралъ цѣлую массу мсторнко-литературвыхъ данныхъ, поясняющихъ дѣятель- ность Вольтера, его обстановку, его отношенія къ энциклопедистамъ, его связи съ другими современниками. Потому-то Бёшо до сихъ поръ занимаетъ важное мѣсто въ ряду пособій но литературной исторіи ХѴПІ столѣтія. Затѣмъ слѣдуетъ указать ва труды Мюссе-Пате, подъ редакціей котораго были изданы сочиненія Руссо съ историче- скими примѣчаніями и объясненіями; тотъ же Мюссе-Пате ваписалъ въ 1821 г. біографію Руссо, доселѣ не утратившую значенія. Сочи- ненія Дидро были также прекрасно изданы съ примѣчаніями и ука- зателемъ—Бріеромъ въ 1821 г.; къ нимъ присоединена была подроб- ная біографическая статья о Дидро. Къ 1826 г. относится критическое изданіе трудовъ Монтескьё подъ редакціей Парреля. Я указываю вамъ только на изданія главныхъ писателей ХѴПІ вѣка, во должно замѣтить, что и сочиненія второстепенныхъ дѣятелей прошлаго сто- лѣтія были также въ теченіе двадцатыхъ годовъ старательно разо- бравы и объяснены. Къ этикъ изданіямъ, въ которыхъ были собравы не только всѣ извѣстныя и подлинныя сочиненія писателей, во и обширная ихъ переписка, слѣдуетъ присоединить воспоминанія и записки современниковъ о литературныхъ нравахъ ХѴПІ столѣтія, о бытѣ философическихъ кружковъ, о той общественной средѣ, въ кото- рой дѣйствовали вольнодумцы. Въ этомъ отношеніи особенно любо- пытны воспоминанія аббата Морелле, изданныя въ 1821 г. и сооб- щающія интересныя подробности о парижской жизви во вторую половину ХѴПІ вѣка, и получившіе большую извѣстность мемуары г-жи д’Эпинэ, которые при всѣхъ своихъ недостаткахъ и ошиб- кахъ, представляютъ очень характерную картину французскаго обще- ства. Но гораздо назидательнѣе для литературной исторіи ХѴПІ вѣка другой памятникъ. Во вторую половину ХѴПІ столѣтія, по порученію нѣсколькихъ нѣмецкихъ дворовъ, литераторъ Гриммъ велъ въ Парижѣ постоянную лѣтовись событіямъ, происходившимъ въ мірѣ литератур- номъ, художественномъ и даже нолитичесвомъ, и затѣмъ разсылалъ
7 листки этой хроники своинъ патронахъ. Не овъ одинъ составлялъ корреспонденцію: нѣкоторые отдѣлы -въ вей вышли изъ-подъ пера Рэналя, другіе ванисавы Дидро; ова представляетъ въ высшей сте- пени интересные литературные аввалы той эпохи, по вей можно слѣ- дахъ за вереиѣнаии въ сановъ общестиеввомъ настроеніи, ва ростомъ и направленіемъ философской пропаганды. Вотъ эта Корреспонден- ція Гримма и была издала въ 1829 г. въ первый рваъ безъ про- пусковъ и сокращеній. Теперь я ве имѣю вреиеви останавливаться ва отдѣльвыхъ монографіяхъ, относящихся къ ХѴШ вѣку и издан- ныхъ въ эпоху реставраціи; вѣкоторыя мзъ нихъ будутъ отмѣчены ивою впослѣдствіи, при изложеніи самой литературной исторіи, въ соотвѣтствующихъ имъ отдѣлахъ. Но я долженъ еще указать ваиъ на одно общее сочивеніе, касающееся всей эпохи, именно на Обзора французской литературы XVIII вѣка, Вилммена. Книга эта вышла иаъ лекцій, читаввыхъ Вилльмевомъ въ Сорбовнѣ и привле- кавшихъ въ то время, вараввѣ съ лекціями Гизо и Еуаева, много- численную публику. При всѣхъ слабыхъ сиоихъ сторонахъ, оио удобво, какъ общее обозрѣніе литературныхъ памятниковъ эпохи; кромѣ того, Вилльмевъ, одинъ изъ первыхъ, обозначилъ вліяніе французскихъ просвѣтительныхъ учевій ва литературу и учрежденія другихъ евро- пейскихъ вародовъ. Нѣкоторыя любопытныя сближенія и удачныя характеристики, вабросаввыя въ этоиъ сочивевіи, до сихъ поръ ве утратили ивтореса (вапр. главы объ исторіографіи ХѴШ столѣтія). Такимъ образомъ, въ эноху реставраціи собранъ былъ м при- веденъ въ порядокъ громадный матеріалъ для изученія ХѴШ вѣка и разсмотрѣно множество отдѣльвыхъ вопросовъ, касавшихся лите- ратурной исторіи этой эпохи. Разработка частвостей продолжалась и во время іюльской мовархіи, хотя далеко не въ такихъ размѣрахъ и не съ тѣмъ риевіеиъ, какъ въ двадцатыхъ годахъ. Дѣло въ томъ, что въ традцатыхъ и сороковыхъ годахъ общественный интересъ къ великому столѣтію разума нѣсколько остылъ. Господствующіе классы успокоились, буржуазія была вообще довольна своимъ положеніемъ, наслаждалась пріобрѣтенными выгодами и стремилась ихъ ва собой упрочить. Поворотъ въ этомъ настроеніи замѣтевъ послѣ 1848 г., и вотъ съ вачала пятидесятыхъ годовъ литература ХѴШ вѣка своза становится предметомъ общественныхъ препирательствъ. Но въ это время отношеніе господствующихъ классовъ (буржуазіи) въ проив-
8 веденіямъ вольнодумцевъ отмѣчено инымъ характеромъ, чѣмъ въ двадцатыхъ годахъ. Прежніе поклонники ХѴШ вѣка, прежніе вел- терьянцы и либералы обратились въ ваваитыхъ консерваторовъ, въ ярыхъ нротивнивовъ вольномыслія. Обстоятельства измѣнились. Бур- жуазія не могла бояться ни феодаловъ, ви церкви. Послѣдніе фео- далы частью вымерли, частью разбрелись, частью втннуты были въ жизнь вовоевровейскаго общества и подчинились ея требовавіявъ. Притязанія церкви въ даввую минуту ве представляли опасности; ея организація была сильно вотрясева іюльскимъ режимомъ. Между тѣмъ, въ революцію 1848 г. буржуазія возобновила знакомство съ пролетаріатомъ, услышала грозные голоса снизу и ватрепетала. Когда возстаніе было, что называется, усмирено, началась жестовая реак- ція. Господствующіе классы, премсполневные страха передъ соціа- лизмомъ, каялись теперь въ своемъ прежнемъ вольнодумствѣ, отре- кались отъ волтерьявства, мирились съ католичествомъ, призывали на помощь церковь, видѣли въ религіи необходимую гарантію по- рядка... И вотъ, среди самой буржуазіи, начались нападки ва лите- ратуру XVIII вѣка: ату литературу обвиняли въ развращеніи нра- вовъ, въ расвростравевіи невѣрія, въ подготовленіи анархіи. Появи- лось нѣсколько монографій, проникнутыхъ страшвой ненавистью къ дѣламъ и понятіямъ ХѴШ вѣка. Такъ, въ 1854 г. вышла пресло- вутав книга Николардо, который поставилъ себѣ цѣлью изобра- зить Вольтера первостатейнымъ мошенникомъ и весь XVIII вѣкъ самой печальной эпохой въ исторіи человѣчества. Другой писатель— Бунгенеръ также написалъ тенденціозную исторію Вольтера, а въ одвоиъ романѣ (<Конецъ столѣтія)) представилъ ХѴШ вѣкъ, какъ нѣкое томное царство, куда ве нровикало ни одного свѣтлаго луча. Противъ такого рода фанатическихъ выходокъ и въ ващиту философовъ ХѴШ вѣва выступили люди науки, нѣкоторые историки и публицисты, которые ве иоглв же отречься отъ сеоихъ знамени- тыхъ предшественниковъ прошлаго вѣка. Бъ 1855 г. вышла въ свѣтъ блестящая, бойвая книга Ланфре: < Церковь м философы >, которая до свхъ поръ имѣетъ значеніе, какъ весьма удачвое изо- браженіе церковныхъ дѣлъ ХѴШ вѣка и какъ живописный очеркъ просвѣтительной литературы. Ея появленіе вызвало множество тол- ковъ. Въ обществѣ завязывались горячіе споры но поводу какого- вибудь эпизода изъ ХѴШ столѣтія: дѣло Каласа или Лабарра, отмѣна
9 Нантскаго эдикта и ея послѣдствія—таковы была между прочимъ вопросы, сильно аанииавшіе парижское общество въ 1855 г. Вмѣстѣ съ тѣмъ, господствующіе классы отдыхали повемвогу отъ страха, страна успокоивалась, <дѣла> (т. е. промышленныя сдѣлки, ком- мерческія предпріятія) прививали благопріятный оборотъ,—и либе- ральныя замашки усилились. Духовенство, быстро окрѣпшее послѣ 1848 г., стало опять внушать овасевія. Такимъ образомъ мало по налу, съ конца вятидесятыхъ годовъ писатели ХѴШ вѣка снова пріобрѣтаютъ вопулярвость, привлекаютъ къ себѣ симпатіи, подвер- гаются серіозвому изученію. Берсо, С. Маркъ-Жирарденъ, Сентъ- Бёвъ пишутъ интересвыя статьи о Вольтерѣ и другихъ вольнодум- цахъ. Выходятъ въ свѣтъ новыя собравія писемъ, вовыя монографіи и трактаты о дѣятеляхъ философскаго вѣка. Въ теченіе шестиде- сятыхъ годовъ литературная исторія великаго столѣтія изучается весьма прилежно; разработывеется множество отдѣльныхъ вопросовъ, составляются прекрасные общіе обзоры эпохи. Между этими новѣй- шими сочиненіями я обращу ваше вниманіе ва обстоятельную моно- графію Денуаретерра о Вольтерѣ и француаскомъ обществѣ ХѴШ в., въ которой критически разслѣдовавъ и сгрувпировавъ весь обширный матеріалъ, касающійся жизни Вольтера, — и на труды Штрекей- зена-Мумту по изданію новыхъ документовъ для характеристики Руссо. Какъ руководство при изученіи общественной м литературной исторіи Франціи въ прошломъ вѣкѣ, я ревомевдую вамъ превос- ходное сочиненіе Тэва: Ъ’апсіеп гёдіте, появившееся въ концѣ 1875 г. Въ этой книгѣ Тэвъ, извѣстный своими прежними трудами по культурѣ и философіи, воспользовался всѣми даввыип, вырабо- танными новѣйшей наукой и воспроизвелъ превосходную картину общественныхъ нравовъ и просвѣтительнаго движенія; по книгѣ Тэва вы познакомитесь съ почвой, со средой, въ которой развива- лась литература врошлаго вѣка. Собственно для знакомства съ фак- тами литературы и съ жиавью писателей ХѴШ столѣтія я считаю нужнымъ указать вамъ ва извѣстную исторію литературы ХѴШ сто- лѣтія Геттнера, которая была переведена ва русскій языкъ Пыпи- выиъ; эта книга представляетъ очевь хорошую компиляцію исто- рико-литературныхъ данныхъ, добытыхъ французскими изслѣдовате- лями и критиками... Этотъ общій обзоръ работъ по литературной исторіи ХѴШ вѣка
10 далеко ве воловъ, при изложеніи я буду доволвять его указаніями на отдѣльныя наслѣдованія и монографіи. Сегодня мвѣ хотѣлось обо- значить только общее развитіе этихъ работъ въ связи съ новѣйшей исторіей самого французскаго общества. Вы видѣлв, съ какимъ увле- ченіемъ относилось само обшестао XIX вѣка къ твореніямъ прошед- шаго столѣтія, съ какимъ участіемъ слѣдило оно ва вопросами, касав- шимися вѣка просвѣщенія. Этотъ интересъ общества къ литературѣ ХѴ*Ш столѣтія свидѣтельствуетъ объ ея глубокомъ жизненномъ зна- ченіи для современнаго человѣчества и вызываетъ самихъ изслѣдо- вателей къ ев тщательному разсмотрѣнію. Люди прошлаго вѣка называли свое время столѣтіемъ разума и просвѣщенія (Іе зіёсіе дез Ішпіёгез, де Іа гаізоп; даз Зеіѣаііег дег АиГкІагип^), столѣтіемъ критики. Никогда до этихъ поръ не было столько увѣренности зъ силахъ человѣческаго разума; никогда не было столько вевависти ко всему, что могло бы стѣснить его свободную дѣятельность. Въ средніе вѣка постоянно твердили о немощи человѣческаго мышленія, постоянно указывали ва недоста- точность и шаткость нашихъ сужденій. При рѣшеніи всѣхъ верхов- ныхъ вопросовъ, усшжоввались на традиціи, на постановленіяхъ церкви, ва освященныхъ временемъ авторитетахъ. Булла паны, при- говоръ еввскопа, свидѣтельства вульгаты, ссылка ва кавого-вибудь Отца церкви,—таковы доводы, на которые опирались, доказывая то или другое воложевіе; эти доводы призвавались вполнѣ убѣдитель- ными: только отчаянный еретикъ дерзалъ переступить за черту вре- давія и подвергался за это анаѳемѣ и лютой казвм.,. Въ разгаръ ХѴШ столѣтія господствуютъ совершенно противоположныя воз- зрѣнія. Не существуетъ вопроса, который былъ бы признавъ вепод- лежащимъ раціональному объясненію; нѣтъ такого положенія, которое было бы изъято отъ провѣрки разума. Нѣкогда всесильныя тра- диціи, ссылки на старинные авторитеты теряютъ всякое значеніе. Прошедшее и настоящее,—то, что въ теченіе вѣковъ принималось безъ всякихъ сомвѣній и ве допускало никакого обсужденія,—под- вергнуто неумолимой критикѣ. Обо всемъ ва свѣтѣ судятъ и рядятъ, обо всемъ <философствуютъ>.«И въ другіе вѣка, говорятъ Токвилль, мы встрѣчаемъ мощныхъ и независимыхъ мыслителей, которые сбро- сили иго общепринятыхъ мнѣній, установленныхъ доктринъ, и въ
11 сторонѣ отъ міра стремятся къ истинѣ. Но это люди одинокіе, ши же критика касается только нѣкоторыхъ отдѣльныхъ вопросовъ чело- вѣческаго позванія: ХѴШ вѣкъ отличается въ исторіи человѣчества ммевво тѣмъ, что эта смѣлав любознательность овладѣваетъ цѣлымъ поколѣніемъ и что одновременно ова направлена ва всѣ предметы человѣческихъ вѣрованій: въ одво и то же время разрушаются осно- ванія, ва которыхъ дотолѣ покоились науки, искусства, философія м политика» ’). Сознаніе, что все подлежитъ обсужденію, что все должно быть выясвево средствами одного разума, и составляетъ отличительную черту людей XVIII столѣтія. Рамки моего курса не позволяютъ мвѣ слѣдить ва постояннымъ развитіемъ этого критическаго отношенія къ окружающему (раціо- нализма), начиная съ его первыхъ зародышей еще въ средиевѣвовую эпоху. Средневѣковое міросозерцаніе постепевво расшатывалось и ослабѣвало. Медленно совершалось это распаденіе, по мѣрѣ того, какъ накоплялись знанія; по мѣрѣ того, какъ провсходили открытія и изобрѣтенія и человѣчество все болѣе и болѣе овладѣвало при- родой. Исторія этого движенія обвиняетъ цѣлые вѣза; вы найдете интересный очеркъ его въ книгѣ Лекки (Исторія раціонализма). Я вачну изложеніе исторіи французской просвѣтительной литературы съ ближайшихъ, такъ сказать непосредственныхъ ея прецедентовъ,— съ тѣхъ явленій, которыя окончательно подготовили общество къ просвѣтительнымъ учевіямъ и отъ которыхъ ведутъ свою генеа- логію сами просвѣтители. Изучая эти прецеденты французской про- свѣтительной литературы, нужно имѣть въ виду два порядка фак- товъ, съ которыми связано литературное движеніе ХѴШ вѣка: во- первыхъ, французскую литературу конца XVII и начала ХѴШ столѣтія и во-вторыхъ вліяніе англійскихъ вольнодумцевъ. II. Пьеръ Бэйль. Конецъ XVII и начало ХѴШ вѣка во Франціи, т. е. царство- ваніе Людовика XIV, далеко не такая печальная и безплодная въ интеллектуальномъ отношеніи эпоха, какъ привито ее иаобра- ') ТосциеѵіІІс, IX. р. 2.
12 жать въ нѣкоторыхъ учебникахъ и даже въ нѣкоторыхъ капиталь- ныхъ изслѣдованіяхъ. Въ очень многихъ сочиненіяхъ нѣмецкихъ и англійскихъ историковъ послѣдняго вреиеии эпоха Людовика XIV представляется періодовъ какого-то тяжкаго сна, какой-то умствен- ной апатіи и полнаго общественнаго застоя. Повсюду они усизтри- ваютъ пагубные слѣды деспотизма и мертвящіе результаты прави- тельственной опеки, которая будто бы затоптала всѣ молодые всходы, придавала дѣятельность мыслителей, ученыхъ, литераторовъ и обра- тила Францію въ безотрадную пустыню. Затѣмъ, по мнѣнію этихъ самыхъ историковъ (во главѣ которыхъ стоитъ Бокль), въ 1715 г., со сиертью Людовика XIV, Франція вдругъ оживаетъ, французскіе мыслители ѣдутъ въ Англію, привозятъ оттудв просвѣтительныя идеи и пересаживаютъ ихъ ва свою родиву, гдѣ онѣ тотчасъ же прини- маются и растутъ съ неимовѣрной быстротой. Но подобное воззрѣніе не можетъ выдержать строгой критики. Во-первыхъ ово противо- рѣчивъ основнымъ правиламъ исторической вауки. Если-бъ время Людовика XIV было ва самомъ дѣлѣ такъ бѣдво умственными инте- ресами, если-бъ ва самомъ дѣлѣ прекратились всякіе успѣхи въ зва- ніяхъ и даже серіозныя научныя занятія, то могла ди бы Франція вдругъ въ ХѴПІ вѣкѣ, весьма сиоро по смерти короля, ожить, рас- цвѣсть, сразу удариться въ философію, осѣдлать вауку и занять въ умственномъ отношеніи первое мѣсто въ Европѣ? Возможно ли даже, чтобъ просвѣтительныя идеи, пересаженныя якобы изъ Англіи, внезапно были повиты, усиоевы, развиты извеможеввой, одурма- неввой французской націей, возможно ли было бы французамъ заин- тересоваться этими идеями? Такихъ рѣзкихъ перерывовъ и возро- жденій исторія ве аваетъ: всякое новое направленіе въ ваукѣ под- готовляется исподволь, связано съ прошедшииъ и въ свою очередь опредѣляетъ будущее. Безспорно, что степень цивилизаціи иожетъ понижаться, что можетъ уменьшаться количество сознаній въ обще- ствѣ, что научван мысль можетъ глохнуть и уходить съ поверх- ности общества, но это дѣлается постепенно, вслѣдствіе продолжи- тельнаго, постояннаго вліянія вакпхъ-нибудь неблагопріятныхъ условій, накъ было въ періодъ паденія античнаго иіра. Внезапное уничто- женіе умственной дѣятельности и чудесное ея воскресеніе — факты, ве подтверждаемые историческммъ опытомъ. Такимъ образомъ нельзя вризнать и факта интеллектуальнаго безплодія времени Людовика XIV.
13 сопоставивъ его съ умственнымъ оживленіемъ непосредственно слѣ- довавшеі ва нимъ эпохи. Сверхъ того, картина, представленная Бой- лемъ, приводитъ къ выводу о непомѣрномъ вкаченіи, которое имѣлъ Людовикъ XIV съ своими личными свойствами на все теченіе умствен- но! жизни во Франціи: вся цивилизація точно застыла моментально подъ его холодной деспотической рукой. Опять-таки въ исторіи мы ве находимъ примѣровъ, чтобъ одно лицо по своему капризу созда- вало или разрушало цивилизацію: вся исторія создается обществами, а ве отдѣльныии лицами, взятыми врознь. Во-вторыхъ воззрѣнія Бокля опровергаются фактами. Научныя занятія продолзіались и въ царствовавіе Людовика XIV и даже нри- илекали къ себѣ нѣкоторый интересъ со стороны общества *). Не только разработывались отдѣльные вопросы званія, но можно замѣ- тить усвѣхи и въ самомъ философствованіи, въ самомъ методѣ изслѣ- дованія. Въ это время во Франціи пріобрѣло громадную популяр- ность картезіанство, которое при всѣхъ своихъ недостаткахъ имѣло большое образовательное значеніе и немало способствовало освобо- жденію мышленія изъ-подъ теологической опеки. Но сверхъ того стоитъ только вспомнить цѣлый рядъ независимыхъ и остроумныхъ вмсателей, находившихся въ большей или меньшей оппозиціи къ существовавшимъ порядкамъ и подготовлявшихъ общество къ про- свѣтительному веріоду. Первое мѣсто между эпим писателями зани- маетъ Бэйль. Къ той же переходной эвохѣ, къ тому же порубеж- ному веріоду, обнимающему послѣдніе годы XVII и первые годы ХѴШ вѣка, относятся аббатъ Севъ-Пьеръ и Фонтенеллъ. Сначала остановимся на Бэйлѣ, котораго можно назвать прямымъ и непо- средственнымъ кредшествеввикоиъ французскихъ свободныхъ мысли- телей XVIII столѣтія. <Бэйль», пишетъ Фридрихъ Великій въ одномъ пзсьмѣ къ Вольтеру, «началъ борьбу съ предразсудкомъ, за нимъ послѣдовало много англичанъ; ваше призваніе—окончить эту борьбу». Фридрихъ Велзній совершенно вѣрно опредѣлилъ эти моменты исто- рической преемственности. Пьеръ Бэйль родился въ 1647 году въ благочестивой семьѣ кальвинистовъ. Съ дѣтства почувствовалъ онъ сильную склонность къ умственнымъ занятіямъ, а въ девятнадцать лѣтъ вынесъ тяжкую *) Бііігё, Ба зсіепсе, р. 512.
14 болѣзнь, причиненную непомѣрнымъ чтеніемъ самыхъ разнообраз- ныхъ книгъ. Съ особеннымъ интересомъ относился онъ къ религіоз- нымъ преніямъ, которыя въ то время были сильно распространены во Франціи. Господствующая церковь во вторую половину XVII сто- лѣтія принуждена была бороться съ враждебными еі могуществен- ными ученіями, которыя день ото дня подрывали ея нравственное владычество надъ умами, ся кредитъ въ глазахъ населенія. Съ одной стороны, ей нрмходилось защищаться отъ возрастающаго вліянія протестантовъ, съ другой—предупреждать развитіе янсенизма. Для поддержанія своего авторитета она постоянно прибѣгала къ государ- ственной власти: пускались въ ходъ насильственныя мѣры, преслѣ- довали явсенмстовъ, обращали протестантовъ при посредствѣ пре- словутыхъ военныхъ постоевъ (драгонады); во уже не то было время, чтобъ можно было искоренить распространявшіяся ересм и возвратить католической церкви ея прежнюю мощь и единство. Духъ непокорства господствовавшимъ традиціямъ и стремленіе къ незави- симому наслѣдованію, развивавшіяся въ теченіе нѣсколькихъ сто- лѣтій, настолько окрѣпли, что ва ало всѣмъ преслѣдованіямъ, про- должали подтачивать старинныя вѣрованія и пріобрѣтали все болѣе м болѣе новыхъ послѣдователей. Вмѣстѣ съ тѣмъ и религіозныя пре- слѣдованія стала вызывать въ обществѣ недовольство и протестаціи. Прошла та блаженная пора, когда можно было спокойно стирать съ лица аемли злостныхъ еретиковъ,- невозможно было вернуться въ вѣку Альбигойцевъ и Иннокентія 111... Бэйль выросъ среди этой атмосферы религіозныхъ споровъ, преслѣдованій, протестацій. Въ Тулузѣ, гдѣ онъ оканчивалъ свое образованіе, онъ столкнулся съ нѣсколькими іезуитами, которые загоняли Бэйля діалектикой м убѣ- дили въ превосходствѣ католицизма. Бэйль, слѣдуя внушенію своихъ измѣнявшихся убѣжденій, перешелъ въ католическую вѣру. Его обра- щеніе было глубоко искреннее, онъ сдѣлался ревностнымъ католи- комъ и сталъ даже склонять своего брата къ принятію католицизма. До насъ сохранилось его письмо къ брату, въ которомъ онъ гово- ритъ о пагубныхъ религіозныхъ новшествахъ, о невозможности для отдѣльнаго лица, помимо католической церкам, достигнуть истиннаго религіознаго познанія, о гордости, упрямствѣ и непокорствѣ откло- нившихся отъ едвнаго истиннаго ученія. Эта ревность въ Бэйлѣ вскорѣ остыла. Въ очень скоромъ времени въ нему вернулись со-
15 мнѣнія, и уже черезъ полтора года мы застаемъ его отрекшимся отъ католичества и возвратившимся къ кальвиникиу. Послѣ этой вну- тренней борьбы религіозное одушевленіе Бэйля въ значительной сте- пени ослабѣло. Онъ изучилъ сильныя и слабыя стороны обоихъ вѣро- исповѣданій, освоился съ доводами какъ протестантскаго, такъ н католическаго вѣроученія и мало но налу вовсе пересталъ интересо- ваться хитростями догматики. Онъ все болѣе и болѣе становился на точку зрѣнія мыслителя, который одинаково свободно, спокойно и равнодушно относится ко всѣмъ положительнымъ религіознымъ систе- мамъ и не признаетъ ни одного догиата изъятымъ отъ критическаго обсужденія. Бэйль усердно предается изученію философовъ, сбли- жается со многими учеными того времени и запасается громадной эрудиціей. Съ 1675 года онъ занялъ кафедру философіи въ Седавѣ, а затѣмъ перешелъ на такую же кафедру въ Роттердамъ. Съ тѣхъ поръ Бэйль жилъ преимущественно въ Голландіи, гдѣ онъ и печа- талъ свои ученые и литературные труды. Первое его сочиненіе было написано по поводу кометы, напугав- шей въ 1680 году жителей Франціи. На нее смотрѣли, какъ на предзнаменованіе великихъ бѣдствій, которое каждый толковалъ но своему: одни видѣли въ ней пророчество близкаго паденія Людо- вика XIV, другіе считали ее предвѣстницей новыхъ войнъ, проте- станты усматривали въ ея появленіи угрозу Провидѣнія преслѣдова- телямъ-католикамъ, католики толковали ее, какъ предостереженіе еретикаиъ-протестантамъ. По поводу этой кометы Бэйль и нависалъ свои Размышленія '). Онъ указывалъ на ложь и праздность все- возможныхъ символическихъ толкованій кометы и взявшм суевѣріе исходнымъ пунктомъ своего трактата, перешелъ ко множеству дру- гихъ вопросовъ, касавшихся значенія и общественной роли религіоз- ныхъ мнѣній. Здѣсь между прочимъ, овъ доказывалъ гипотезу о воиможности государства атеистовъ, гипотезу, которая вызвала въ то время и вызывала въ теченіе всего ХѴШ столѣтія множество препирательствъ. Бэйль утверждалъ, что атеисты въ моральномъ отно- шеніи никакъ не хуже людей вѣрующихъ, что государство атеистовъ можетъ спокойно существовать н совмѣщать въ себѣ множество добро- дѣтельныхъ членовъ. Въ такомъ государствѣ будутъ сохранены всѣ 1) Репеёе» іИѵегм» зиг 1е> сошёіеь.
16 пружины іі всѣ условія общежитія: будутъ точно также наказывать преступленія, будутъ существовать чувства честв и стыда, стимулы одобренія и порицанія; члены его могутъ быть вполнѣ честны во взаимныхъ отношеніяхъ, строги въ соблюденіи взаимныхъ обяза- тельствъ, великодушны, сострадательны и проч. Потому что поступки человѣка, говоритъ Бэйль, опредѣляются не какой-нибудь положитель- ной реямгіовной системой, а съ одной стороны естественными влече- ніями и страстями, съ другой—разумомъ, который всегда и останется верховнымъ регуляторомъ морали. Бэйль указываетъ на многихъ философовъ древности, на Эпикура, Діагора, Ксенократа, которые были свободны отъ всякихъ положительныхъ религіозныхъ вѣрованій и тѣмъ не менѣе, въ поведеніи своемъ, являлись образцами морали. Атеисты, говоритъ Байль, необходимо должны сообразоваться съ требованіями разума, съ законами логики, а потому они могутъ быть такъ же нравственны, какъ и вѣрующіе... Я привожу только инѣніе Бэйля и не вхожу въ расцѣнку того, насколько оно истинно или ложно. Это не входить въ мою задачу. Историкъ указываетъ ва появляющуюся доктрину и объясняетъ условія ея появленія. Въ дан- ноиъ случаѣ, гипотеза о нѣкоемъ возможномъ государствѣ безъ вся- кой положительной религіи характеристична для насъ, какъ признакъ времени. Появленіе такой теоріи предполагаетъ непреиѣнно равноду- шіе къ иоложательныиъ религіознымъ ученіямъ: ихъ перестали счи- тать необходимымъ условіемъ для существованія обществъ; мало того: поставили мораль независимо отъ положительныхъ вѣроученій, ее выво- дили ивъ требованій нашего равума, а не изъ постановленій церкви. Послѣ перваго литературнаго опыта о Кометахъ, Бэйль сталъ выпускать одно ва другимъ сочиненія болѣе вли менѣе полемическаго характера. Онъ сдѣлался проповѣдникомъ одной великой идеи, которая въ теченіе всего ХѴШ столѣтія была любвиымъ мотивовъ просвѣ- тительной литературы—идеи религіозной терпимости. Сочиненіе, въ котороиъ Бэйль съ наибольшей настойчивостью и ревностью про- велъ свои воззрѣнія на вѣротерпимость, носитъ заглавіе: «Филосо- фическій комментарій на слова I. Христа: убѣди впити (сотреПе іпігаге) или трактатъ о всемірной вѣротерпимости». Оно вышло въ 1686 году, слѣдовательно годъ спустя послѣ отмѣны Нантсваго эдикта. Я уже упоминалъ о преслѣдованіяхъ, которымъ подвергались проте- станты во время царствованія Людовика XIV. Въ 1685 г. протестапт-
17 скій культъ былъ безусловно запрещенъ во Франціи, всѣ пасторы изгнаны изъ Франціи подъ страхомъ смертной казвм, дѣтей проте- стантовъ приказано было воспитывать въ католицизмѣ, должностнымъ лицамъ—членамъ парламента, адвокатамъ—вмѣнено было въ обязан- ность принять католичество.. Насильственныя обращенія привяли еще болѣе широкіе размѣры. Католическое духовенство оправдывало свою дѣятельность по обращенію протестантовъ ссылками на блаженнаго Августина, который, какъ извѣстно, видѣлъ въ евангельскомъ текстѣ: Убѣди внити доказательство иъ пользу насильственнаго обращенія еретиковъ. Противъ этой теоріи насильственнаго обращенія Бэйль и ополчился иъ своемъ сочиненіи. Книга эта, дѣйствительно, написана мастерски: до иелочей разобрана вся аргументація Августина, пред- упреждены самые хитрые доводы его послѣдователей, и все изложе- ніе отличается необыкновенной убѣдительностью, искренностью и энергіей. Бэйль исходитъ ивъ того положенія, что буквальный смыслъ словъ: убѣди внити не согласевъ съ основныим принципами нашего естественнаго познанія (ішпіёге паѣпгеііе), а потому онъ ложенъ. Вотъ какъ разъясняетъ онъ это положеніе. Существуютъ естествен- ныя аксіомы, говоритъ Бэйль, надъ которыми ве властенъ никакой текстъ, никакое постановленіе церкви,—такія аксіомы, вавъ: цѣлое болѣе своей части; двѣ величины, равныя порознь третьей,—равны между собой; не дѣлай другимъ того, чего не желаешь, чтобъ дѣлали тебѣ; не нарушай своихъ обязательствъ и проч. Еслибъ наиъ при- вели цѣлую сотню текстовъ противъ такого рода аксіомъ, еслибъ совершили тысячу чудесъ для того, чтобъ утвердить какое-нибудь ученіе, противорѣчащес этимъ аксіомамъ,—мы бы все-таки не могли отказаться отъ нашихъ естественныхъ понятій и не могли бы при- нять этого ученія. Ни чудеса, нм церковь, ни писаніе не въ силахъ сопротивляться основнымъ требованіямъ нашего разума. Значитъ слѣ- дуетъ признать, что нашъ естественный разувъ и есть тотъ верхов- ный трибуналъ, который обсуждаетъ дѣло иъ послѣдней инстанціи и безапеляціонно. Поэтому, продолжаетъ Бэйль, нечего утверждать, что теологіи—царица, а философія только ея служанка,- сами теологи, на практикѣ, должны признать обратное, т. е. философію царицей, а теологію служанкой. Когда теологм говоритъ, что наше естественное познаніе обманываетъ насъ, что разумъ нашъ исполненъ заблужденій
18 и иллюзій, что слѣдуетъ держаться мнѣнія цервии, то этимъ самымъ они все-така невольно признаютъ салу сужденія. Потому что тотъ, который предпочитаетъ своему собственному мнѣнію голосъ церкви, дѣлаетъ это предпочтеніе на освованіи умозаключенія; онъ формули- руетъ себѣ это такъ: церновь имѣетъ болѣе средствъ къ незнанію истины, чѣмъ я; слѣдовательно, ея мнѣніе заслуживаетъ болѣе вѣры, чѣмъ мое личное мнѣніе. Такимъ образомъ каждый вѣрующій чело- вѣкъ все-таки прибѣгаетъ къ самостоятельному умозаключенію. Если онъ вѣритъ въ какое-нибудь откровеніе, то онъ дѣлаетъ это вслѣд- ствіе разсужденія, ммеимо онъ находитъ, что доказательства нъ пользу этого откровенія удовлетворительны, и потому принимаетъ его. Къ чему же можетъ привести сомнѣніе въ собственномъ равумѣ, какъ въ крнтеріумѣ ложномъ и ошибочномъ? Къ тому, говоритъ Бэйль, что придется сомнѣваться во всякомъ умозаключеніи, даже и въ томъ, которое сейчасъ было приведено: церковь имѣетъ болѣе средствъ къ познанію истины, чѣмъ я; слѣдовательно ея мнѣніе заслуживаетъ болѣе вѣры, чѣмъ мос личное мнѣніе. Такимъ образомъ ученія тео- логовъ о немошм и ошибочности вашего разумѣнія подкапываютъ ихъ самихъ, приводятъ въ результатѣ къ страшному хаосу и неиз- бѣжному пирровизиу. Итакъ, замѣчаетъ Бэйль, нашъ адравый смыслъ, ваше естествен- ное разуиѣніе остается нашимъ верховнымъ критеріемъ во всѣхъ вопросахъ. Если какой-нибудь догматъ противорѣчитъ требованіямъ нашего пониманія, онъ ложенъ в ве можетъ быть нами принять. Отъ этого общаго разсужденія Бэйль переходитъ къ тексту: Сош- реііе іпігаге. Буквальный смыслъ этого текста, говоритъ онъ, про- тиворѣчитъ основнымъ принципамъ нашего разума; слѣдовательно, онъ ложенъ. Какіе же инеино эти принципы, которымъ вротиворѣ- чмтъ означенное изреченіе? Бэйль разсуждаетъ такъ. Сущность рели- гіи, говорить онъ, заключается въ вашемъ сужденіи о божествѣ и въ тѣхъ чувствахъ уваженія, страха, любви, которыя мы къ вену питаемъ. Это внутреннее богопочитаніе выражается во внѣшнихъ зна- кахъ въ честь божества, въволѣво преклоненіяхъ, жертвахъ и проч. Но, очевидно, что одни ивѣшвіе киакм у челоиѣаз, который не имѣетъ внутренняго религіознаго расположенія, ве составляютъ мстивваго религіознаго акта. Для того, чтобъ внушить человѣку мстиввыя религіозныя представленія и чувстаа, слѣдуетъ врозавесги въ его
19 душѣ извѣстное расположеніе относительно божества, сообщить его уму извѣстныя понятія о божествѣ. Ни чувства ни понятія такого рода ве могутъ быть созданы въ душѣ угрозаии, темницами, штра- фами, наказаніями и вообще принужденіемъ. Слѣдовательно, насиль- ственное обращеніе ложно, буквальный синелъ текста не состояте- ленъ, и Христосъ разумѣлъ водъ нииъ не то, что еиу приписываютъ Августинъ и его вослѣдователи. Сущность религіозныхъ вѣрованій заключается въ извѣстныхъ убѣжденіяхъ; убѣжденія не иогуть быть навязываеиы силою; слѣдовательно, насильственное обращеніе къ иавѣстныиъ убѣжденіямъ есть дѣло, стоящее въ полненъ разрѣзѣ съ адравыиъ сиыслоиъ, съ нашимъ естественнымъ разумѣніемъ. — Бэйль переходитъ къ другииъ аргуиевтаиъ и находитъ, что тотъ же текстъ противорѣчитъ основнымъ моральнымъ понятіямъ, несо- гласенъ съ духоиъ самого Евангелія, который вполнѣ соотвѣтствуетъ зтммъ моральнымъ понятіямъ,—что текстъ этотъ развязываетъ руки самому ужасвоиу произволу и самой вопіющей несправедливости, потому что разрушаетъ, по отношенію къ еретикамъ, всякія мораль- ныя обязательства. Бэйль очень подробно разсматриваетъ всѣ послѣд- ствія приложенія грознаго текста и неумолимаго ученія Августина. Онъ указываетъ и на то, что на основаніи подобнаго ученія еретики въ свою очередь находятся въ модномъ правѣ употреблять насиль- ственныя мѣры противъ хрмстіавъ, что оно можетъ внести въ госу- дарство сѣмена страшныхъ раздоровъ, опустошительныхъ распрей в неурядицъ. За всѣми выиодаим Бэйля я слѣдить не буду. Намъ важенъ собственно его исходный пунктъ, его общая точка арѣнія. Вся аргументація построена, какъ вы видѣли, на сличеніи текста съ тре- бованіями естественнаго разумѣнія. Постановленія церкви призна- ются подлежащими вполнѣ свободной провѣркѣ и не имѣющими, сими со себѣ, никакой обязательной силы и неприкосновенности. Въ результатѣ оказывается, что религіозная нетерпимость несогласна съ требованіями разума и приводитъ общество къ разрушенію. Это ученіе о вѣротерпимости, которое во Франціи было нод- •нято Бойлемъ, которое въ Англіи уже съ половмвы XVII столѣтія возвѣщалось многими писателями, представляетъ поучительный при- знакъ времени. Уже самъ вопросъ о справедливомъ отвошенім къ еретикамъ могъ быть поставленъ только въ эпоху ослабленія релн- О*
20 гіозныхъ догматическихъ представленій. Въ цвѣтущій періодъ сред- невѣковой церкви никто не задумывался надъ этой вѣротерпимостью, никто не сомнѣвался въ пользѣ насильственнаго обращенія,. а еще лучше — истребленія еретиковъ. Нетерпимость средневѣковой церкви совершенно послѣдовательно вытекала изъ всѣхъ средневѣковыхъ по- нятій, и нужно было коренное изиѣненіе въ птахъ понятіяхъ, чтобъ посмотрѣть ва дѣло съ точки врѣнія Вайля. Спастись человѣкъ можетъ только въ ловѣ единой истиввой католической церкви — таково было общепризнанное ученіе въ средніе вѣка. Еретикъ, лицо отступавшее отъ ностивовлевій церкви, выходившій изъ ея среды, считался величайшимъ преступникомъ. Его мнѣнія оскорбляли бо- жество, приносили вараву въ благочестивое христіанское общество, распространяли діавольскій смрадъ ва все. окружающее. Потому-то истребленіе еретиковъ съ точки зрѣнія католическихъ догматиковъ было совершенно логично и послѣдовательно. Они исходили изъ вѣро- ванія, что спасеніе пріобрѣтается въ одной только церкви, что ере- тики подрываютъ авторитетъ церкви и заражаютъ общество, слѣ- довательно, мѣшаютъ дѣлу спасенія; отсюда — необходимость огра- дить христіанское общество отъ его враговъ. Рѣшеніе — истреблять враговъ, лишать ихъ возможности приносить вредъ — уже вполнѣ послѣдовательно вытекало изъ предыдущаго: ово было построено ва томъ мотивѣ, который во всѣ времена и у всѣхъ народовъ за- правляетъ какъ частной, такъ и общественной жизнью, на мотивѣ самосохраненія. Юстъ Ливсій, говорившій о еретикахъ: СІетепЫа поп Іііс Іосиз: иге, веса; иі .тетЪгогпт роііиз аіічиой чиат Іоіпт сйгриз іпіегеаі *), былъ совершенно правъ съ средневѣко- вой точки арѣвія: лучше пусть ногмбветъ одинъ авраженный членъ, чѣмъ все тѣло. Для того, чтобъ иначе, мягче, снисходительнѣе от- носаться къ еретикамъ нужно было перестать видѣть иъ нихъ вра- говъ общества; а для этого нужно было усомниться въ вѣрованіи, что спасеніе пріобрѣтается въ одной только церкви, нужно было усомниться въ важности догматическихъ разногласій. Такимъ обра- зомъ, по мѣрѣ того какъ ослабляется въ обществѣ интересъ къ догматическимъ представленіямъ, но мѣрѣ того какъ разрушаются средневѣковыя вѣрованія, истребленія еретиковъ становятся рѣже. ’) Милость здѣсь не у мѣста: :і:гв, отсѣкай, чтобы лучше какой-либо изъ членовъ, чѣмъ все тѣло погибло.
21 Религія перестаетъ быть господствующимъ началомъ; дѣло ралигім начинаютъ отдѣлятъ отъ дѣлъ государства, государственные инте- ресы нерѣдко становятся въ разрѣзъ съ религіозными. Это было невоз- можно въ средніе вѣка, когда все общество было тѣсно связано церковью, когда религіозныя вѣрованія были въ то же время госу- дарственными законами, когда религія властвовала надъ политикой. Въ XVII столѣтіи все болѣе и болѣе распространяются такого рода мнѣнія: можно быть диссидентомъ, придерживаться иной религіи, чѣмъ государственная, м быть хорошимъ гражданиномъ; человѣкъ, какого бы онъ ни былъ вѣроисповѣданія, можетъ быть полезнымъ членомъ общества; правительство не вмѣшивается въ религіозныя дѣла, если они не нарушаютъ общественнаго порядка. Въ сочине- ніяхъ Локка о вѣротерпимости вы найдете, что авторъ постоянно говоритъ о томъ илм другомъ обрядѣ, о томъ мли другомъ догматѣ, какъ о предметахъ безразличныхъ для блага государства (іпйійе- гепі ап(1 Ігіѵіаі сігсшнвѣапсе, и т. п.). До такой степени напѣ- нились воззрѣнія: то, что въ средніе вѣка признавалось первосте- пеннымъ м существеннымъ для самого государства, ибо весь госу- дарственный строй опредѣлялся религіозными вѣрованіями, теперь становится ничтожнымъ, не стоюшимъ особеннаго вниманія, вполнѣ заслуживающимъ терпимость, наконецъ—дѣломъ частнаго человѣка, куда не вторгаются власти, а ве вторгаются овѣ нотому, что пере- стали придавать значеніе извѣстнымъ вѣрованіямъ, перестали счи- тать необходимыми условіями общественнаго преуспѣянія. Вы авдите изъ этого, что гоненія на еретимовъ постепенно ослабѣвали, отно- шенія къ различнымъ вѣроученіямъ смягчалась, вѣротерпимость все болѣе м болѣе распространялась вмѣстѣ съ востепеннымъ развитіемъ иъ обществѣ религіознаго индифферентизма. Вѣротерпимость и индифферентизмъ тѣсно связаны другъ съ другомъ и другъ друга обусловливаютъ. Это всегда очень хорошо понимали послѣдовательные ревнители вѣры, религіозные борцы и проповѣдники. Ови прямо ука- зывали на религіозный скаптицизмъ и индифферентизмъ, вакъ на источ- ники вѣротерпимости. Одивъ изъ закоренѣлыхъ католиковъ XIX вѣка, де-Фаллу, совершенно вѣрно замѣтилъ: <религіозная терпимость была неизвѣстна въ эпохи вѣры, и чувство, которое выражено этимъ новымъ словомъ, можетъ бытъ отнесено къ добродѣтелямъ только въ вѣкъ сомнѣнія >.
82 Что касается до насильственнаго обращенія еретиковъ въ право* вѣрѣ, противъ вотораго такъ возстаетъ Бэйль, то и ово, съ точки зрѣнія глубоко вѣрующаго католика и средневѣковаго человѣка объ- яснялось весьма просто. Средневѣковая церковь смотрѣла ва еретика не какъ на человѣка, выработавшаго себѣ противоположны! церкви образъ мыслей, продумавшаго свои убѣжденія, отдавшаго себѣ полный и ясный отчетъ въ своихъ воззрѣніяхъ, а какъ на ваблуждающагося слабодушника, который увлеченъ въ ересь діаволомъ и держится своихъ заблужденій но грѣховному упрямству, закрывая глаза ве- редъ свѣтомъ истины. Вѣрующему фанатику, который считалъ себя обладателемъ абсолютной истины, еретическое мнѣніе представлялось не какъ самостоятельно сложившееся, нрочное, провѣренное убѣ- жденіе, а какъ пагубный капризъ, какъ гибельная фантазія и лжи- вое мечтавіе, навѣянное злымъ духомъ, но ве имѣющее, да н не могущее имѣть опоры въ серіозномъ мышленіи. Потому-то противъ такого рода навожденій считалось совершенно естественнымъ упо- треблять насиліе: насильственными мѣрами хотѣли заставить чело- вѣка бросить вредныя грезы, побуждали его прійти въ себя, оду- маться, вернуться къ истинному разумѣнію. Увѣровать, принять истину, которая оваряетъ своими лучами каждаго, казалось такимъ простымъ дѣломъ. Для того, чтобъ стать на точку зрѣнія Вайля, нужно было поставитъ религіозныя мнѣнія въ ряду и на рав- ныхъ правахъ съ другими человѣческими воззрѣніями и поня- тіями; нужно было съ одной стороны снять ореолъ, лишить пре- имущественнаго значенія католициамъ, съ другой—признать за ере- сями характеръ самостоятельныхъ доктринъ, которыя слоаииись не подъ вліяніемъ однихъ бѣсовскихъ наущеній, но естественно вытекли ивъ стремленія разъяснить себѣ и отдать отчетъ въ извѣстныхъ вопросахъ. Къ идеѣ о религіозной тернкиости Бэйль постоянно возвращается въ своихъ сочиненіяхъ. Это та практическая задача, которую онъ разъясняетъ съ особенной ревностью, которую онъ неутомимо пре- слѣдуетъ въ теченіе всей своей жизни. Въ этомъ отношеніи, онъ— первый просвѣтитель, прямой предшественникъ Вольтера м энцаило- педметовъ. По его стопамъ иошлм позднѣйшіе вольнодумцы ХѴШ в. и продолжали проповѣдовать религіозную свободу. Впослѣдстши, мы увидимъ, чѣмъ они отличались отъ Бэйля въ своихъ пріемахъ и въ
23 своей аргументаціи. Теперь слѣдуетъ перейти къ другоау сочиненію Бэйля, имѣвшему также громадное вліяніе на послѣдующую литературу п также представляющему характеристическій памятникъ умствен- наго состоянія конца XVII и начала ХѴШ вѣка, къ его Словарю. Историческій и критическій словарь Бэйля вышелъ въ 1697 году и значительно отличается отъ его полемическихъ трак- татовъ. Здѣсь онъ является не пламенпымъ проповѣдникомъ и гла- шатаемъ терпимости, не бойкипъ литераторомъ, разбирающимъ совре- менные вопросы, а ученымъ критикомъ, вооруженнымъ громадной эрудиціей, воторый ставить себѣ задачей перебрать по ниткѣ, про- вѣрить до мелочныхъ деталей, разобрать досконально цѣлую груду энциклопедическаго матеріала, массу философскихъ, теологическихъ и археологическихъ предразсудковъ и традицій, унаслѣдованныхъ отъ старпны. Въ этомъ историческомъ и критическомъ слонарѣ проявляется та всеобъемлющая пытливость, на которую я ужо указывалъ, говоря объ общихъ чертахъ ХѴШ столѣтія,—та страсть къ критическому разбору, къ раскрытію заблужденій, которую мы найдемъ въ большей или меньшей степени у всѣхъ просвѣтителей. По первоначальному плану Бэйль хотѣлъ составить словарь, въ которомъ были бы собраны и обличены всѣ ошибки, погрѣшности, заблужденія п пробѣлы, встрѣ- чающіеся въ другихъ сводныхъ энциклопедическихъ сочиненіяхъ. Это былъ бы пробный камень, говоритъ Бэйль, для всѣхъ прочихъ книгъ. Но онъ вскорѣ увидѣлъ, что такого рода трудъ не соотвѣт- ствуетъ вкусу публики, которая не могла бы удовольствоваться сухимъ перечнемъ п разборомъ всякихъ ошибокъ п погрѣшностей. Поэтому онъ пвиѣнилъ свой планъ и сталъ составлять словарь но другой программѣ. Опъ раздѣлилъ содержаніе па два отдѣла: въ отдѣлѣ историческомъ Бэйль приводилъ голые факты, касавшіеся жизни и сочиненій того вли другого лица: въ отдѣлѣ критическомъ, который собственно играетъ главную рель въ словарѣ, опъ помѣстилъ обшир- ныя прниѣчапія и поясненія къ приведенпымъ фактамъ. Въ крити- ческомъ отдѣлѣ разсматривается характеръ лицъ, првведенвыхъ въ текстѣ, анализируются ихъ воззрѣпія, и по поводу того или дру- гого факта совершаются самыя разнообразныя экскурсіи въ области теологіи, философіи пли морали. При этомъ главной задачей Бэйля является разрушеніе сложившихся мнѣній, системъ и пред- разсудковъ. Увлеченный критической работой, онъ съ наслажде-
24 піемъ раскрываетъ нелѣпость того или другого воззрѣпія, увя- зываетъ на внутреннія противорѣчія въ той ши другой теоріи,— и затѣмъ съ своей стороны пе предлагаетъ положительнаго рѣше- нія вопроса, который онъ разбираетъ; санъ онъ пе воздвигаетъ новой теоріи и повой систеиы. Имъ овладѣлъ какой-то фанатизмъ критики, ему только и хочется, только п думается — открывать и разбивать заблужденія. Таковъ общій характеръ «Словаря». Въ немъ нечего искать вакой-нибудь стройной и законченной системы воз- зрѣній, вакой-пибудь опредѣленной, установившейся философской доктрины. Это—критика, лоива отдѣльныхъ традицій, ученій и взгля- довъ,—и вавъ такая предварительная критическая работа, словарь Бойля имѣлъ большое значеніе для.ноаднѣйшихъ просвѣтителей. Онъ сдѣлался настольной книгой французскихъ вольнодумцевъ ХѴШ вѣка. Изъ него опи постоянно черпали матеріалъ для свопхъ критическихъ походовъ, тамъ они находили припасенное оружіе для борьбы съ средневѣковыми предапіями. Въ нѣкоторыхъ статьяхъ <Словаря»') уже чувствуются любимые критическіе пріемы п маневры Вольтера... Несмотря ва то, что сочинепія Бэйля были по большей части запрещены во Франціи, опи проникали во французское общество и распространялись въ разнообразныхъ вружвахъ. Словарь былъ въ особенномъ ходу п сдѣлался одной ваъ любимыхъ квитъ образован- ныхъ людей того времени. Въ Парижѣ начала ХѴШ столѣтія мы застаемъ уже ревностныхъ бэйлистовъ, усердно читающихъ и при случаѣ пропагапдирующихъ сочиненія остроумнаго критика. Но осо- бенпую популярность <Словарь> Бойля пріобрѣлъ во время регентства. Этотъ успѣхъ отмѣченъ, между прочимъ, датскимъ путешественпи- комъ Гольбергопъ, посѣтившимъ Парижъ нъ 1716 году. Для того, чтобъ получить Бэйля въ публичной библіотекѣ, разсказываетъ Голь- бергъ, нужно было забираться съ утро и врываться въ залу лишь только ее отворяли: знаменитый Словарь выдавали первому проси- телю. Затѣмъ, въ двадцатыхъ годахъ прошлаго столѣтія, книга ета сдѣлалась даже предметомъ коммерческихъ операцій: одипъ биржевой спекулянтъ, надѣясь поправитъ свои дѣла, выписалъ ивъ Голландіи цѣлый транспортъ Бэйлева «Словаря» для того, чтобы иыгодпо сбыть его въ Парижѣ 2). *) Знаменитый агііеіе ПаѵіО. 8аіпіе-Веііѵс, Хонг. І.ипсІІ>, 1. IX (агі. МлІЬіси Магаіе).
— 25 — III. Другіе предшественники вольнодумцевъ. Къ одному поколѣнію съ Бойлемъ принадлежалъ другой любо- пытный литераторъ, на сочиненіяхъ котораго также обозначается начало просвѣтительной эпохи, — это аббатъ де-Сентъ-Пъеръ. Никакъ нельзя сказать, чтобъ это былъ очень даровитый писатель. Его многочисленныя сочиненія наполнены странностями, парадок- сами, диковмнпыип соображеніями, и обличаютъ нѣкоторую односто- ронность взглядовъ. Но при всемъ множествѣ недостатковъ и заблу- жденій аббата С.-Пьера, которыя вызывали улыбку на лицѣ самихъ современникомъ писателя, общее направленіе его дѣятельности заслу- живаетъ вниманія: оно типично, какъ симптомъ времени, п стоитъ въ связи съ послѣдующимъ просвѣтительнымъ движеніемъ. Аббатъ де-С.-Пьеръ, какъ всѣ его литературные сверстники, какъ всѣ писатели конца XVII и начала ХѴШ вѣка, выросъ и воспи- тался на картезіанствѣ. Онъ санъ указывалъ па образовательное значеніе системы Декарта, котораго овъ называлъ однимъ изъ вели- чайшихъ людей въ исторіи. <До Декарта», пишетъ аббатъ С.-Пьеръ, < методъ демонстрацій, правильныхъ и послѣдовательныхъ дедукцій, существовалъ только въ одной геометріи. У насъ было множество ораторовъ п изящныхъ риторовъ; но не было основательныхъ, мето- дическихъ мыслителей. Мы не могли отдѣлить истины отъ привыч- ныхъ понятій, вынесенныхъ напп изъ воспитанія,—отъ предразсуд- ковъ, усвоенныхъ съ дѣтства и отъ общепризнанныхъ мнѣній. Мы шли, какъ слѣпцы, опираясь одинъ на другого. Вмѣсто того, чтобъ подвигаться по прямой линіи, мы вращались въ одномъ и томъ же кругѣ, притомъ въ кругѣ очень узкомъ». Изъ этого печальнаго поло- женія Декартъ, по ивѣнію С.-Пьера, вывелъ человѣчество. Вы мо- жете изъ этого видѣть, чтб глааныпъ образомъ цѣнитъ аббатъ С.-Пьеръ въ картезіанствѣ: это—иатенатическій нетодъ выводовъ н доказательствъ, приложенный къ самымъ разнообразнымъ вопросамъ знанія. За этотъ истодъ схватился аббатъ С.-Пьеръ, онъ видѣлъ въ немъ вѣрное средство къ открытію всякихъ истинъ. Правъ онъ былъ въ томъ отношеніи, что въ своихъ разсужденіяхъ отбрасывалъ всякія традиціи, всякіе предразсудки, всякія ходячія мнѣнія и дер-
26 жался строгаго послѣдовательнаго мышленія. Но ошибка аббата, какъ многихъ другихъ мыслителей ХѴПІ вѣва, заключалась въ томъ, что, увлекшись этпйъ патеиатичесяимъ методомъ, этой системой отвле- ченныхъ выводовъ, опъ пренебрегалъ опытными даппыии, свысока смотрѣлъ на наслѣдованіе фактическаго матеріала, па наблщденія, п строилъ одинъ ва другимъ свои проекты па основаніи чисто абстракт- ныхъ комбинацій, пе имѣющихъ опоры въ дѣйствительности. Вопросы, занимавшіе аббата де-С.-Пьера, были всѣ практиче- скаго свойства, по большей части политическіе и икономическіе, и къ рѣшенію этихъ вопросовъ онъ прилагалъ свой методъ съ упрям- ствомъ односторонняго человѣка п съ ревностью глубоко убѣжден- наго мыслителя. Чисто философскія, литературныя пли эстетическія задачи его пе интересовали. Въ своихъ работахъ онъ постоянно руководствовался мотивомъ общественной пользы. То, что полезно дли человѣчества, что можетъ содѣйствовать благосостоянію обще- ства, вотъ на чемъ сосредоточены всѣ его помыслы. <Я болѣе вани- паюсь политикой, чѣмъ моралью>, пишетъ онъ, п потопу что я убѣжденъ, что самыя незначительныя открытія, которыя я могу сдѣлать въ сферѣ политики, принесутъ гораздо болѣе пользы для человѣческаго счастья, чѣмъ самыя высокій умствованія, па какія я только спо- собенъ,—въ области порали». Когда его принимали въ Академію, опъ изготовилъ обычную вступительную рѣчь въ продолженіе четы- рехъ часовъ, а извѣстно, что во Франціи, даже до сихъ поръ, рѣчь прп вступленіи въ Акадепію считается очень важнымъ дѣломъ, надъ иоторыиъ вновь избранные академики возятся цѣлые мѣсяцы. Но аббатъ де-С.-Пьеръ, несмотря на увѣщаніе друзей, пе хотѣлъ испра- влять м выглаживать свою рѣчь: < произведеніе такого рода», говорилъ опъ друзьямъ, <не заслуживаетъ, по отношенію къ той пользѣ, которую оно приноситъ государству, болѣе двухъ часовъ времени; я употребилъ цѣлыхъ четыре, и это съ моей стороны уже вполнѣ добросовѣстно». Любопытно также его отношеніе къ такъ называе- мымъ изящнымъ псаусствамъ: живопись, скульптура, музыка, поззія, театръ,—доказываютъ только, по его мнѣнію, существованіе вели- каго числа бездѣльниковъ. Такъ увлекался аббатъ де-С.-Пьеръ своей идеей непосредственной, прямой полезности. Идеей возможно большаго человѣческаго благосостоянія проникнуты асѣ его трактаты. Опъ былъ неутомимымъ ея проповѣдникомъ, писалъ, твердилъ объ пей въ салонахъ
27 п кружкахъ, заводилъ споры, съ готовностью выслушивалъ возраженія, относился при этомъ совершенно равнодушно въ насиѣшкамъ и кол- костяхъ. Этой идеѣ онъ подчаиилъ всю свою дѣятельность: ею онъ жилъ, служеніе е* замѣняло для него всякія личныя привязанности п развлеченія. Въ своихъ сочиненіяхъ аббатъ С.-Пьеръ постоянно повторялся. Ему ото однажды вамѣтилм. Онъ попросилъ указать при- мѣръ, м когда примѣръ былъ указанъ, С.-Пьеръ добродушно отвѣ- тилъ: «Вотъ видите, вы и запоинвли; а еслп-бъ я ото сказалъ только одинъ разъ, вы преспокойно забыли бы». Дитя своего врепени, увѣренный во всеиогуществѣ разува, аббатъ де-С.-Пьеръ, подобію другииъ образованнымъ современникамъ сво- имъ, отрѣшился отъ всякаго вѣроисповѣднаго догматизма. Онъ все- цѣло посвятилъ себя уясненію мірскихъ, земныхъ задачъ человѣ- чества, вопросамъ государственнымъ и общественнымъ, и видѣлъ въ религіозныхъ усобицахъ лишь помѣху политическому и матеріаль- ному благосостоянію человѣчества. На религіозную нетерпимость онъ смотрѣлъ, какъ па общестаепную пагубу, которую правительство должно преслѣдовать и искоренять. «Какая польза въ этихъ спо- рахъ)? писалъ онъ. «Никакой. Потоку что, если даже предположить, что въ толкованія догматовъ вкрались заблужденія, все-таки эти заблужденія не имѣютъ значенія для практической жизпп. Напротивъ, ало, припоенное религіозпыпи распрями, весьма существеппо. При- верженцы обѣихъ партій обзываютъ другъ друга фаватиками и ере- тиками; подъ предлогомъ религіознаго рванія они употребляютъ всѣ старанія для преслѣдованія своихъ враговъ и нерѣдко нарушаютъ открытой войпой спокойствіе христіанскаго общества. Такимъ обра- зокъ, теологическій пререканія порождаютъ пѣкую политическую болѣзнь, которая безпокоитъ общество и которую тѣпъ труднѣе излѣ- чить, что она питается народныиъ невѣжествомъ, т. е. суевѣріемъ). Къ крестовымъ, походамъ С.-Пьеръ относится крайне враждебно п считаетъ ихъ плодомъ фанатическаго изступленія. По мнѣнію аббата, для водворенія п поддержанія спокойствія въ государствѣ, прави- тельства должны просто принудить къ молчанію п тишинѣ вра- одующія религіозныя партіи... Вы видите, съ какимъ полнѣйшимъ индифферентизмомъ относится С.-Пьеръ къ спорнымъ пунктамъ раз- личныхъ вѣреучепій и, какъ на первомъ планѣ у него постоянно является интересъ государственный, который у него совершенно отдѣ-
28 ленъ отъ интереса вѣроисповѣднаго. Другія, общія религіозныя поло- женія аббатъ С.-Пьеръ защищаетъ, но уже съ повой точка зрѣнія, съ точка зрѣнія опять-таки государственной полезности. Такъ онъ ратуетъ за ученіе о безсмертіи душа, по въ втоиъ ученіи онъ настаиваетъ пе столько па внутренней его истинѣ, сколько па его житейской цѣлесообразпости. Онъ полагаетъ, что идея объ уничто- женіи человѣческаго духа будетъ въ высшей степени пагубна для общества, она лишатъ людей множества радостей и утѣшеній, она отниметъ у пахъ недежды на будущее блаженство, а слѣдовательно и па будущее возмездіе по дѣламъ. Вы видите, что пе истина догмата сама по еебѣ его интересуетъ, а его практическое прило- женіе для общества. Опять-таки политическій и соціальный инте- ресъ на мѣсто религіознаго. Какія же средства предлагаетъ С.-Пьеръ для развитія обществен- наго благосостоянія? Я уже говорилъ, что свои политическія наслѣ- дованія этотъ писатель главнымъ образомъ основываетъ на дедук- ціяхъ, на общихъ отвлеченныхъ соображеніяхъ, не сообразуясь съ опытовъ, пе вникая въ условія, необходимыя для реальнаго осуще- ствленія плана. Каждый вопросъ представляется для него изолиро- ванно; онъ раасиатриваетъ его, какъ формулу, совершенно незави- симо отъ всѣхъ другихъ аналогическихъ аадачъ, и выводитъ для нея категорическое рѣшеніе. Еслибъ аббатъ С.-Пьеръ обратилъ большее внииапіе на самыя условія существованія обществъ, на ихъ исторію, на различныя отправленія общественнаго организма, онъ пепремѣнно замѣтилъ бы, какъ всѣ стороны обществеппой жизни тѣсно сакзаны между собой, какъ невозможно, или какъ безполезно измѣнить одпу часть, одинъ элементъ, не производя соотвѣтствующихъ измѣненій въ другихъ частяхъ. Знакомства съ совокупностью фактовъ обществен- ной жизни, съ ихъ взаииныии отношеніями, у него пе было, и потому вышло то, что, при всѣхъ своихъ благихъ стремленіяхъ, опъ провавелъ только массу отдѣльпыхъ проектовъ, которые въ высшей степепи любопытны, какъ признакъ времени, но которые пе имѣли, да и не иоглв имѣть, никакихъ практическихъ послѣдствій и ника- кого практическаго зпаченія. Неутоннмый аббатъ писалъ проектъ за проектомъ. Такъ, въ грудѣ его сочиненій мы находимъ проситъ усовершенствованія мона- стырей, въ которомъ авторъ предлагаетъ сохранить только четыре
29 ордена монаховъ монахинь п вмѣнить имъ въ обязанность нани- маться воспитаніемъ юношества, уходомъ ва больными и другими бла- готворительными дѣлами. Въ втоиъ случаѣ, по его мнѣнію, монашество будетъ приносить несомнѣнную пользу для общества... Спора нѣтъ—все это очень благонамѣренно, по аббатъ С.-Пьеръ совершенно терялъ изъ виду то, что монашество, обращенное въ благотворительное учрежденіе и лишенное старинныхъ, чисто религіозныхъ особенностей, не будетъ болѣе связано съ церковью, перестанетъ быть монашествомъ и сдѣлается чисто мірскимъ, государственнымъ институтомъ. Но возможна ли такая реформа безъ радикальнаго преобразованія всѣхъ церковныхъ отно- шеній, эвоноиическаго положенія церкви, безъ перетасовки п пере- борки всѣхъ интересовъ духовенства? И при чемъ же тутъ будутъ ордепа и обѣты? — Точно такъ же изолированно рѣшается другой проектъ — объ улучшеніи пріютонъ для пищихъ. Аббатъ С.-Пьеръ пренаивно предлагаетъ для этого повый источникъ доходовъ, а именно увеличить косвенный налогъ (на вино), т. е. другими еловами ту подать, которая тяжелѣе всего ложится па низшее паселепіе и составляетъ одну изъ причинъ нищеты. Подобныхъ проектовъ цѣлаз куча; нѣкоторые изъ ппхъ поражаютъ саоей мелочностью и наив- ностью. Такъ мы находимъ: проектъ для усовершенствованія меди- цины, проектъ для усовершенствованія торговли во Фравціп, проектъ учрежденія публичныхъ лекцій по физикѣ (здѣсь говорится объ устройствѣ аудиторіи въ публичной библіотекѣ, о партахъ, столахъ, печкѣ для того, чтобъ слушатели могли грѣться п т. и.), проектъ исправленія виипихъ путей (для этого, между прочимъ, рекомен- дуется учрежденіе особаго совѣта путей сообщенія при министрѣ торговли, съ многочисленными развѣтвленіями въ нровинціяхъ), проектъ установленія государственныхъ исторіографовъ, изъ которыхъ каждый будетъ нелучать ио двѣ тысячи жалованья,—способъ сдѣлать герцоговъ и перовъ полезныпп для государства, снособъ сдѣлать полезными церковныя проповѣди, и проч., и проч. Какъ я уже ска- талъ, всѣ этм куріозвые проекты страдаютъ однимъ существеннымъ педостаткомъ. Авторъ, исходя изъ своихъ отвлеченныхъ соображеній, находитъ возможнымъ исправлять по кусочкамъ и по мелочамъ, т. е. ставить грубыя заплаты па истертомъ и проношенномъ платьѣ. Онъ пе понимаетъ того, что такого рода частичныя, микроскопическія преобразованія въ различпыхъ деталяхъ не могутъ имѣть никакихъ
30 серіозныхъ послѣдствій, потопу по общія фундаментальныя условія государственной жизни остаются нетронутыми, а ати общія условія настолько сильны, что они, но прежнему, будутъ оказывать вліяніе на исправленныя мелочи и либо вовее приводить пхъ въ прежнее положеніе, либо уничтожать пхъ новый, нрообразовательный характеръ. Подобно тому, какъ опытный врачъ старается прежде всего измѣнить самыя условія болѣзни, а пе залѣчивать наружные прыщи я болячки, подобно тому, какъ онъ старается напр. возстановить питаніе, укрѣпить силы изнурепнаго органивиа, такъ и свѣдущій реформаторъ направляетъ своя усилія къ пресѣченію самыхъ услояій, самаго корня общественнаго зла: онъ старается измѣнить тѣ общія, ненормальныя эконопическія и юридическія отношенія, воторыя стѣсняютъ и уродуютъ общество, п пе тратитъ пороху на мпого- яислепныя отдѣльныя, частныя послѣдствія этихъ условій. Собственно прославился аббатъ С. - Пьеръ своимъ Проектомъ вѣчнаго мира, изданнымъ въ 1713 году. Сочиненіе это вызвано было пагубными слѣдствіями пногочислепныхъ войнъ Людовика XIV п наппсапо въ смыслѣ, прямо противоположномъ всей политикѣ великаго короля. На йенъ особенно рельефно обнаруживаются харак- теристическія особенности аббата С.-Пьера. Благодушный аббатъ исполненъ самыхъ благородныхъ стремленій. Онъ глубоко прони- кнутъ убѣжденіемъ въ абсолютномъ вредѣ всякихъ войнъ для общественнаго благосостоянія и придумываетъ средство къ нхъ копечноиу уничтоженію. Съ этой цѣлью онъ пишетъ свой отвле- ченный проектъ п ссылается при этомъ, для пріобрѣтенія большаго вѣса въ глазахъ публики, на вороля Генриха IV, котораго дѣйст- вительно занимала одно вреия мысль о мирной федераціи европей- скихъ государствъ Главныя положенія этого проекта вѣчнаго пира таковы. Европейскіе государи заключаютъ между собой вѣчный союзъ съ цѣлью предупрежденія какъ международныхъ, такъ и гражданскихъ войнъ, съ цѣлью безопаснаго и спокойнаго аладѣнія государствами, съ цѣлью охраненія своихъ династій, уменьшенія военныхъ издер- жекъ, содѣйствія торговлѣ и виутрепняго совершенствованія госу- дарствъ. Государи соглашаются пежду собою въ томъ, что опи строго ‘будутъ соблюдать послѣдніе трактаты (имеппо Мюнстерскій) и что каждый изъ пихъ будетъ всегда владѣть тѣпъ, чѣмъ онъ владѣетъ въ настоящее время. Союзные государи навсегда отказываются, сами
31 за себя п аа сбояхъ наслѣдниковъ, разрѣшать возникающія недо- разумѣнія путемъ войнъ; въ спорныхъ дѣлахъ стороны будутъ при- бѣгать къ посредничеству другихъ союзныхъ державъ п будутъ сообразоваться съ приговоромъ, произнесеннымъ уполномоченными отъ всѣхъ государствъ. Если кто-либо изъ союзниковъ отказывается повиноваться приговорамъ и постановленіямъ великаго союза и обра- щается къ оружію, всѣ другіе члены союза вооружаются противъ него п будутъ дѣйствовать наступательно до тѣхъ поръ, пова озна- ченный союзникъ не покорится общей волѣ п не подчинится общему рѣшенію... Таковы главныя черты проекта. Въ настоящее время почти всѣ даже сколько-нибудь серіозные политическіе писатели, притомъ самые консервативные (какъ папр. Молмнари), не отрицаютъ возможности въ далекомъ будущемъ постоянныхъ пирныхъ отноше- ній между націями. Когда общества убѣдятся, что вмѣсто того, чтобъ воевать и лить кровь, гораздо выгоднѣе жить въ ладахъ и совокупными силами бороться съ природой, извлекать изъ нея воз- пожно большее количество средствъ къ жизни,—весьма вѣроятно, прекратится эра ожесточенныхъ войнъ м образуется парная феде- рація общественныхъ союзовъ. Федерація эта будетъ осповапа на взаимныхъ выгодахъ, па интересѣ, сознанномъ если не всѣми, то большинствомъ ея членовъ. Но въ началѣ ХѴШ вѣка проектъ аббата С.-Пьера представляется неосуществимой химерой. Даже въ настоящее время (а ужъ подавно и въ ХѴШ вѣкѣ) пи въ между- народныхъ пи мъ частныхъ отношеніяхъ нѣтъ почвы для проч- ныхъ мирныхъ сдѣлокъ. Народы до сихъ поръ способны поѣдать другъ друга пе только во имя націопальвостм и славы, по даже м ради простого грабежа и самаго первобытнаго разбоя. Сознаніе соли- дарности человѣческихъ интересовъ весьма слабо и встрѣчается только у самаго пезначмтельнаго меньшинства. Затѣмъ, къ области внутренпихъ государственныхъ отношепій происходитъ еще болѣе лютая борьба между общественными классами. Но сверхъ всего этого проектъ аббатв С.-Пьера въ высшей сте- пени наивенъ уже потому, что окъ беретъ отправной точкой своего вѣчнаго мира трактаты ХѴП и начала ХѴШ вѣка — договоры въ Мюнстерѣ и Утрехтѣ, которые, какъ извѣстно, и въ то вреия еле- еле держались, были бревномъ въ глазу почти у всѣхъ права- тельствъ и нротиворѣчилэ интересамъ очень многихъ державъ. Мало
32 того: еще любопытнѣе въ проектѣ благодушнаго аббата то, что онъ обрекаетъ всѣ общества па полную колитическую пенодиижность, закрѣвляя ихъ на вѣки-вѣчпые за извѣстными династіями и за извѣстными конституціями, п отнимаетъ у обществъ всякую само- стоятельную иниціативу. Онъ совсѣмъ пе видитъ того, что основныя форпы общественнаго устройства подвергаются въ исторіи существен- нымъ видоизмѣненіямъ и что польза соорудить на вѣчныя времена такой политическій срубъ, воторый бы не сталъ тѣсенъ п неудов- летворителенъ для иновъ развившихся потребностей и интересовъ. Припомните, что но его проекту союзные государи общиии силами охраняютъ существующее общественное устройство и общими же силами предупреждаютъ пли пресѣкаютъ внутреннія протестаціи въ своихъ владѣніяхъ. Значить, выходитъ, что, наперекоръ всякимъ новымъ потребностямъ, всякимъ новыиъ стремленіямъ общественныхъ классовъ, должны быть сохранены во иия вѣчнаго мира старыя ноли- тическія форпы, старый государственный строй. Съ такимъ катего- рическимъ рѣшеніемъ аббата С.-Пьера стоитъ въ полномъ разрѣзѣ вся псторическая практика. Оно невозможно, да и пе желательно. Какъ бы то ни было, несмотря па всѣ многочисленныя заблу- жденія аббата С.-Пьера, въ его работахъ господствуетъ серіозное м глубоко искреннее стремленіе. Это одинъ изъ проповѣдниковъ гуман- ности п солидарности. Всѣ сочиненія его напраалены къ рѣшенію практическихъ общественныхъ вопросовъ, всѣ они имѣютъ въ виду общественное благосостояніе. Наконецъ всюду проходитъ мысль, что одно изъ главныхъ средствъ къ достиженію этого благосостояніи— распространеніе въ обществѣ научныхъ знаній и просвѣщенія. Въ ХѴШ столѣтіи аббатъ С.-Пьеръ едва ли пе первый сталъ развивать теорію умственнаго прогресса, эту теорію, которая впослѣдствіи пріобрѣла столь иного жарвихъ послѣдователей и которая была такъ чужда всеиу духу средневѣковаго общества, постоянію твер- дившаго о человѣческихъ пеиощахъ и суетѣ жиавм. Аббатъ твердо разсчитывалъ на успѣхъ ананій, па ностепенное просвѣтлѣніе общества п ожидалъ отъ зтого просвѣтлѣнія самыхъ блестящихъ результатовъ. <Поэты>, пишетъ С.-Пьеръ, «помѣщали золотой вѣкъ во врепя Сатурпа и Рев; онп восбрзавли вѣкъ, въ которомъ человѣчество жило въ справедливости, чистотѣ, согласіи, богатствѣ и полномъ счастіи; но они неправвльпо поставили этотъ вѣкъ первымъ и
33 древнѣйшимъ. Напротивъ того, старыя, первобытныя вводи были вѣкомъ желѣза, т. е. вѣкомъ невѣжества, насилія и злодѣйствъ. За винъ послѣдовалъ мѣдный вѣкъ, мы достигло вѣка серебрянаго. Скоро настанетъ и золотой! > Эпоха раауиа, по мнѣнію С. Пьера, только зачалась для человѣчества. Человѣчество пока еще въ состояніи ребя- чества, и только передовые люди перешли въ отрочество. Такъ аббатъ говорилъ, что во Франціи всѣ еще дѣти. Кода его старый пріятель Фовтенелль спрашивалъ: Сколько же лѣтъ вы мпѣ даете?—Вамъ десять лѣтъ, отвѣчалъ аббатъ своему старому другу.—Такъ появля- лись слабые зачатки ученія о прогрессѣ, о постоянной капитализаціи человѣческихъ знаній, о тоиъ наслѣдіи научныхъ данныхъ, которое передается отъ одного поколѣнія другому и постоянно увеличиваетъ силы человѣка въ его борьбѣ съ природой. Къ исторіи итого ученіи я вернусь впослѣдствіи, когда буду говорить о Тюрго. Отъ аббата С. Пьера слѣдуетъ перейти къ его современнику и пріятелю Фонтенеллю, который также принадлеаштъ переходной эпохѣ и связываетъ XVII столѣтіе съ вѣкомъ просвѣщенія. Отъ XVII столѣтія Фонтенеллъ пріобрѣлъ наклонность къ риторикѣ, къ литературнымъ тонкостямъ, фигурамъ и украшеніямъ рѣчв. Но въ то же время его коснулось умственное движеніе, которое было воз- буждено картезіанствомъ, подогрѣвалось постояннымъ накопленіемъ знаній м развитіемъ критицизма. Фонтенеллъ оказалъ немалую услугу популяризаціей во французскомъ обществѣ естественнонаучныхъ свѣдѣній, выработанныхъ въ послѣднія столѣтія. Если припомнить, въ какой силѣ были во Франціи еще въ концѣ XVII столѣтія самыя грубыя суевѣрія, если припомнить, напр., полемику Бэйля противъ астрологическихъ толкованій, если нрипомнвть наконецъ, что даже такая литературно образованная для того времени личность, какъ поэтъ Расинъ, была склонна къ признанію дикихъ нелѣпостей—за- слуга Фонтенелла окажется немаловажной. Въ своей изящной, ясно панисанвой книгѣ О множествѣ міровъ, которая вышла въ 1686 г. и имѣла въ то время громадный успѣхъ, Фонтенеллъ игриво и зани- мательно изложилъ астрономическую систему Коперника и обставилъ ее соображеніями, которыя для тогдашняго общества были и новы, и никантвы. Геоцентрическое міросозерцаніе, которое ставило нашу планету центромъ вселенной, а человѣка считало вѣнцомъ творенія, на службу котораго сотворено все остальное и кругомъ котораго з
34 ходятъ ходуномъ солнце и звѣзды,было остроумно осмѣяно и уничтожено. «Ве угодно ли вамъ будетъ замѣтить», говоритъ Фонтенеллъ нъ своемъ сочиненіи,обращаясь при атомъ къ маркизѣ,—«что всѣ мы созданы,какъ тотъ безумны! аѳинянинъ, который вообразилъ собѣ, будто ему принадле- жатъ всѣ корабли, приплывавшіе къ Пирейской гавани. Наше безуміе состоитъ въ убѣжденіи, что вся природа безъ исключенія предназначена для нашихъ нуждъ; и когда спрашиваютъ у нашихъ философовъ, къ чему существуетъ это изумительное множество ввѣздъ, онв вамъ холодно отвѣчаютъ, что звѣзды эти созданы для увеселенія нашихъ взоровъ». Такъ шутливо и общедоступно рвавивается изложеніе. Фон- тенеллъ былъ постояннымъ секретаремъ Академіи наукъ; онъ, первый изъ секретарей, началъ писать по-французски; его предшественникъ еше писалъ по-латыни. Несмотря на свою холодность, на свое равно- ушіе къ общественному движенію (чѣмъ онъ рѣзко отличался отъ аббата С. Пьера), Фонтенеллъ не могъ, точно такъ же, какъ и С. Пьеръ, не замѣтитъ значительныхъ успѣховъ мысли въ свое время и распространенія образованности. Такъ же, какъ и С. Пьеръ, онъ приписывалъ ученію Декарта значительную долю въ развитіи про- свѣщенія. Точный аналитическій методъ Декарта, по его мнѣнію, особенно содѣйствовалъ выработкѣ ясныхъ и правильныхъ сужденій въ самыхъ различныхъ областяхъ знанія. Таковы были французскіе писатели періода, непосредственно пред- шествовавшаго эпохѣ просвѣщенія; я ногъ бы присоединить къ нимъ еще нѣсколько лицъ, развивавшихся въ томъ же направленіи и пре- лагавшихъ путь позднѣйшимъ вольиодуицамъ. Вы видите, что эти писатели болѣе или менѣе саязаны съ картезіанскимъ движеніемъ и проникнуты глубокимъ уваженіемъ къ Декарту. Самъ Бэйль очень высоко ставилъ методъ Деварта и признавалъ за нимъ большое образовательное значеніе. Писатели эти выросли на французской почвѣ, воспитались подъ французскими вліяніями и стояли независимо отъ англійскихъ вольнодумцевъ XVII вѣка. Бэйль, иапр., вовсе не зналъ англійскаго языка, объ этомъ онъ нѣсколько разъ съ сожалѣніемъ упоминаетъ въ своихъ письмахъ. Вы видите изъ этого, какъ неосно- вательно поступаютъ тѣ, которые ведутъ всѣ французскія просвѣти- тельныя идеи изъ Англіи, считаютъ ихъ привознымъ продуктомъ, принявшимся и акклиматизировавшимся во Франціи. Они совершенно упускаютъ изъ вида чисто французскіе прецеденты просвѣщенія и
36 своей исключительной теоріей привозныхъ идей противорѣчатъ научному пониманію историческихъ явленій. Они совершенно оставляютъ безъ вниманія почву, воспринявшую вти идеи; условія, подготовившія ихъ пріемъ, м дѣятелей, самостоятельно работавшихъ въ топъ же направ- леніи... Во этимъ самымъ я ве хочу умалить вовсе значеніе англій- скихъ идей для французской литературы ХѴПІ вѣка. Мвѣ хотѣлось только показать, что далеко ве все французское просвѣтительное движеніе можетъ быть объяснено изъ внѣшнихъ англійскихъ вліяній, что сверхъ втого вліянія были самостоятельные туземные прецеденты французскаго просвѣщенія, на которые необхо- димо долженъ обратить вниманіе историкъ культуры. Теперь, покон- чивъ съ этимъ первымъ рядомъ фактовъ, съ мѣстными французскими условіями просвѣщенія, перейдемъ во второму—во вліянію Англіи. Съ ученіями англійскихъ вольнодумцевъ мы встрѣтимся при характеристикѣ самихъ ученій французскихъ просвѣтителей. Теперь я ограничусь тольво общими указаніями на связи Франціи ХѴШ сто- лѣтія съ Англіей и на признаки наплыва идей изъ-за моря. Въ теченіе всего ХѴПІ вѣка, начиная приблизительно съ 20-хъ годовъ, Англія съ своими философами, учеными, литераторами, государствен- нымп дѣятеляии и учрежденіями, привлекала особеипое вниманіе и особенныя симпатіи со стороны французскихъ образованныхъ людей. Благодаря нѣкоторымъ условіямъ мѣстной исторической жиани(именно— благодаря меньшей рознп и меньшему антагонизму между обществен- ными классами), въ Англіи идеи раціонализма встрѣчали въ своемъ развитіи меньшее сопротивленіе со стороны властей предержащихъ и господствующихъ слоевъ. Вслѣдствіе атого произошло то, что эти раціоналистическія ученія въ Англіи были раньше формулированы, раньше приведены въ систему, чѣмъ во Франціи. Въ то время, какъ во Франціи раціонализмъ выражался въ рядѣ попытокъ, осторожныхъ начвнаній, отрывочныхъ напалковъ то на ту, то на другую сторону господствовавшихъ понятій, въ Англіи XVII столѣтія в самого начала ХѴПІ вѣка онъ обратился въ цѣлую систему, въ сложное ученіе, которое не ограничивалось фрагментарной вритакой существующаго, а выработало опредѣленныя самостоятельныя отношенія во всѣмъ главнымъ вопросамъ философіи, морали и политики. На атомъ поприщѣ дѣйствовали Локкъ, Толандъ, Коллинсъ и другіе мыслители, которыхъ уже въ самомъ началѣ ХѴПІ столѣтія сталп называть въ Англіи 3*
36 вальподумпаии (Ггее-Йііпкегз). Сочиненія этихъ писателей и сдѣла- лись предметенъ изученія со стороны образованныхъ людей Франціи. Въ нихъ они находили опредѣленныя формулы, схемы, программы для своихъ собственныхъ вритическмхъ стремленій, для своихъ соб- ственныхъ авмысловъ и сомнѣній. Въ книгахъ англійскихъ мыслителей начала раціонализма высказывались просто, прямо, безъ уловокъ. То, что во Франціи въ началѣ ХѴШ столѣтія бродило въ видѣ скепти- ческихъ порывовъ, догадокъ, отдѣльныхъ остроумныхъ соображеній,— то самое по другую сторону Ламашпа получило уже болѣе закон- ченную, болѣе строгую форму системы и философскаго ученія. Къ этимъ англійскимъ теоріямъ и обращались французскіе просвѣтители въ первую половину ХѴШ вѣка, да м вообще образованные люди,— какъ къ схемамъ, формуламъ и терминамъ для выраженія собствен- ныхъ стремленій... Сближеніе людей ХѴШ вѣка съ Англіей проявля- лось во-первыхъ въ изученіи англійскихъ мыслителей и литерато- ровъ; во-вторыхъ въ путешествіяхъ въ Англію, которыя въ ХѴШ столѣтіи были въ большомъ ходу. Почти всѣ французскіе просвѣти- тели ХѴШ столѣтія отлично знали англійскій языкъ, а нѣкоторые изъ нихъ свободно на немъ писали. Большинство французскихъ про- свѣтителей побывало въ самой Англіи, жвло тамъ, присматривалось къ тамошнимъ порядкамъ, нравамъ и учрежденіямъ. Ѣздить въ Англію сдѣлалось модой, которан проникала даже въ верхніе, аристократи- ческіе кружки. Гдѣ вы были, спросилъ Людовикъ XV, увидавъ графа Лораге.—Я ѣздилъ въ Англію, Ваше Величество.—Что вы тамъ дѣлали?—Учился мыслить... Таковы были общія отношенія французскаго просвѣщенія къ Англіи. Съ частвостями и подробностями этихъ скнзей мы познако- мимся при разборѣ отдѣльныхъ явленій французской просвѣтительной литературы. Нужно замѣтить, что вліяніе Англіи главнымъ образомъ обнаруживается въ первую половину столѣтія. Во вторую половину ХѴШ вѣка, какъ увидимъ впослѣдствіи, происходитъ уже обратное: французское просвѣтительное ученіе вполнѣ сложилось и въ свою очередь воздѣйствуетъ на англійскихъ писателей.
37 IV. Вольтеръ.—Общая характеристика. Въ Вольтерѣ полнѣе и ярче, чѣмъ въ комъ-нибудь другомъ иаъ вольнодумцевъ, выразилась общественная мысль XVIII столѣтія. Воль- теръ—всѣми признанный вождь французскихъ просвѣтителей, ихъ самый талантливый и самый мощный представвтель. Весьма часто отождествляютъ даже все раціоналистическое даиженіе ХѴШ столѣтія съ дѣятельностью Вольтера и обзываютъ все міросозерцаніе прошлаго вѣка, всѣ просвѣтительныя ученія, всѣ общественныя и литературныя стремленія того времени общимъ именемъ волтеръянства. Такая кличка, въ приложеніи во всему ХѴШ столѣтію, не точна. Какъ мы увидимъ впослѣдствіи, въ литературѣ м обществѣ ХѴШ вѣка (особенно во вторую его половину) существовали интересы и понятія, надъ которыми Вольтеръ не останавливаетъ своего вниманія или которыя онъ толкуетъ несогласно съ воззрѣніями своихъ образованныхъ совре- менниковъ. Точно такъ же, во вторую половину столѣтія многіе изъ его собственныхъ учениковъ и послѣдователей опередили своего на- ставника, сдѣлались рѣзче, рѣшительнѣе въ свовхъ выводахъ, а другіе отступили въ сторону и стали приверженцами Руссо. Во, накъ бы то ни было, вѣрно то, что изъ всѣхъ просвѣтителей наибольшая доля иліяиія и популярности принадлежала Вольтеру, его дѣятельность оставила болѣе глубокіе слѣды и дала болѣе результатовъ, чѣмъ дѣятельность другихъ вольнодумцевъ. Поэтому, если подъ волтерьян- ствоиъ разумѣть не всю совокупность ученій ХѴШ вѣка, не всѣ развѣтвленія и побѣги просвѣтительныхъ теорій, а только господ- ствующее, преобладающее, первенствующее направленіе, основной тонъ, общій колоритъ, существенный характеръ раціонализма ХѴШ вѣка, то такое названіе можетъ быть принято и употребляемо. Громадное значеніе Вольтера для ХѴШ столѣтія, вліяніе его на умы того времеив, объясняется главнымъ образомъ изъ того обстоя- тельства, что, болѣе чѣмъ какой-либо другой писатель, онъ пришелся по плечу евоему вѣку,—болѣе чѣиъ какой-либо другой писатель, онъ былъ тѣсно связанъ съ обществомъ своими привычками, вкусами, интересами, образомъ жизни, своими природными качествами и недо- статками. Это полная противоположность кабинетному писателю,
38 замкнувшемуся въ четырехъ стѣнахъ, который знать не знаетъ п вѣдать не вѣдаетъ житейской суеты и общественныхъ столкновеній. Въ высшей степени соціальная натура Вольтера не позволяла ему уединиться отъ міра сего, прервать связи съ окружающимъ и всецѣло отдаться отвлеченному умствованію. Онъ живетъ на людяхъ, возится то съ тѣмъ, то съ другимъ чисто правтичесымъ дѣломъ, входитъ въ сношенія съ самыми рванокалиберными и даже иногда съ дву- смысленными, странными личностями, хлопочетъ, кипятится, споритъ, ведетъ литературную полемику, затѣваетъ процессы, пристраиваетъ того или другого человѣчка, наставляетъ писателей, врваумляетъ актеровъ, производить опыты, разсылаетъ по нѣсколько десятковъ писемъ въ день, и при всемъ этомъ успѣваетъ пропасть читать п писать сочиненія самаго разнообразнаго содержанія п самой разно- образной формы. Какъ мы увидимъ, въ его долгой жиани найдутся періоды, когда опъ болѣе сосредоточивается, меньше развлекается въ обществѣ, больше и пишетъ, и читаетъ, больше штудируетъ; но и въ вто время онъ не раврываетъ связей съ внѣшнимъ міромъ, продолжаетъ интересоваться общественной жизнью, усердно перепи- сывается съ друзьями п въ опредѣленные часы, въ минуты отдох- новенія, готовъ принимать пріятелей, спорить, острить, толковать о всякой всячинѣ. Вся жизнь Вольтера наполнена самой разнообраз- ной лихорадочной дѣятельностью, которая была -даже причиной час- тыхъ болѣзней: <я гибокъ, какъ угорь >, пишетъ онъ, < подвиженъ, какъ ящерица, и всегда за работой, какъ бѣлка >. Можно сказать, что онъ жилъ въ одну вогу съ своимъ вѣкомъ, переживалъ самъ инте- ресы современныхъ поколѣній, или, какъ говорятъ нѣмцы, продѣлывалъ на себѣ ХѴШ столѣтіе. Никто лучше его не зналъ французской пуб- лики, никто не стоялъ къ ней ближе, не умѣлъ лучше на нее подѣй- ствовать. Онъ былъ великимъ литераторомъ въ полномъ смыслѣ этого слона: онъ умѣлъ осмыслить, объяснить, разобрать съ изумительной ясностью, простотой и убѣдительностью то, что смутно бродило въ умахъ современниковъ, что носилось для нихъ въ неопредѣленныхъ, блѣдныхъ образахъ, что ими не было сличено, провѣрено, сопоста- влено. но что возбуждало уже ихъ вниманіе и любопытство. Самую серіозную, самую отвлеченную тему онъ умѣлъ изложить ясно, просто, общепонятно, и на такомъ гладкомъ и изящномъ языкѣ, какимъ не владѣлъ ни одинъ литераторъ, ни до, ни послѣ него. Отсюда понятно
39 общественное значеніе его ироивведевій, его страшное вліяніе на современниковъ. Потому-то врагп просвѣтительныхъ ученій, обску- ранты времени реакціи и реставраціи, поборники тѣхъ традицій, которыя были разбиты ХѴШ столѣтіемъ, обращали всю свою алобу преимущественно на Вольтера. Они чувствовали, что на его долю нывала главнан роль въ борьбѣ просвѣщенія съ предразсудкомъ, въ немъ они видѣли главнаго своего противника и напустились на него съ особеннымъ ожесточеніемъ. < Много сдѣлалъ намъ вреда итогъ человѣкъ», восклицаетъ Жозефъ де-Местръ. <Парижъ увѣнчалъ его, Содомъ изгналъ бы его. Безстыдный осквернитель всемірнаго язына и величайшихъ именъ, которыя его прославили,—послѣдній изъ людей послѣ тѣхъ, которые его любятъ! Могу ли я изобразить ваиъ тѣ ощущенія, которыя проавводитъ во мнѣ нанять о Вольтерѣ? Когда я вижу, чтб онъ могъ бы сдѣлать и чтЪ онъ сдѣлалъ, тогда его непод- ражаемыя дарованія возбуждаютъ во мнѣ нѣкую священную ярость, которая не имѣетъ вазванія. Колеблясь между удивленіемъ и ужасомъ, я иногда хотѣлъ бы воздвигнуть ему статую—рукою палача!» Подоб- ное озлобленіе противъ Вольтера можно встрѣтить во множествѣ като- лическихъ и вообще клерикальныхъ сочиненій XIX вѣка. Отчасти оно можетъ служить мѣриломъ для историческаго аваченія великаго писателя. Но не одни клерикалы исполнены ненависти къ Вольтеру; къ нему относятся болѣе или менѣе враждебно всѣ приверженцы тра- диціи, всѣ защитники яіаііі дио, всѣ охранители историческихъ по- рядковъ. Всѣмъ имъ не по себѣ отъ итого бойкаго неудержимаго критицизма, отъ итого остраго, пронзительнаго анализа, отъ итого постояннаго стремленія все на свѣтѣ обсудить, провѣрить, разобрать, вывести на свѣжую воду... Кто-то сказалъ (чуть ли не Арнольдъ Руге), что въ смѣхѣ, къ остроуміи, очень много революціоннаго,— и это особенно вѣрно относительно сиѣха Вольтера. Недаромъ де-Местръ ужасался, созерцая бюстъ Вольтера, его сжатыя, улыбающіяся губы, которыя, кажется, вотъ-вотъ сейчасъ метнутъ сарказмъ или мятежную хулу. Не одну вѣковую традицію положилъ въ прахъ злой смѣхъ Вольтера. У великаго писателя есть еще другіе недоброжелатели. За кон- серваторами разныхъ оттѣнковъ слѣдуютъ романтическіе поэты, кото- рымъ также приходится жутко отъ страшной улыбки итого разумника.
40 Они знаютъ, что Вольтеръ не пощадилъ бы ихъ иллюзій, что его не проведешь лирическими тирадами, что его сужденія не подкупишь звучной рвемой, поэтичесаимъ образомъ или музыкальною трелью. Викторъ Гюго осмѣливается назвать Вольтера «се зіпде Ле дёпіе»,а Мюссе опять говоритъ о страшной улыбкѣ, объ »кі<іеих воигіге*. При- зраки и тѣни въ романтическихъ балладахъ не выносятъ дневного свѣта: такъ и фантастическое творчество романтиковъ парализуется передъ ясной мыслью, передъ искрящимся остроуміемъ Вольтера. Наконецъ, въ многочисленной фалангѣ недоброжелателей Воль- тера можно встрѣтиться съ нѣкоторыми почтенными лицами, которыя представляютъ на ваше усиотрѣніе слѣдующіе доводы: Вольтеръ, говорятъ они, только критикъ, только разрушитель. Роль его была чисто негативная: онъ не былъ способенъ на созвдаиіе, на творче- ство, что далъ онъ взамѣнъ, что поставилъ онъ на мѣсто того, что имъ было разрушено? Подобныя рѣчи можно особенно часто слышать отъ систематиковъ и доктрвнеровъ. Замѣтьте, напр., что Контъ въ своемъ календарѣ великихъ людей (различныхъ ученыхъ, политиковъ, поэтовъ и вообще замѣчательныхъ дѣятелей), даетъ Вольтеру второстепенное мѣсто въ ряду драматическихъ поэтовъ м вовсе выключаетъ его изъ числа мыслителей или крупныхъ циав- лизаторовъ человѣчества. Первыя мѣста заняты у него такими лицами, какъ Декартъ, Аристотель, Архимедъ, Фридрвхъ Великій. Я бы вамъ не указалъ на ату мелочь, не упомянулъ бы и объ саиомъ календарѣ Контовсыхъ святыхъ, который, какъ извѣстно, составленъ былъ главой позитивизма въ періодъ его умствепиаго упадка, еслибъ этотъ фактъ не стоялъ въ скизи съ однимъ изъ основныхъ воззрѣній Конта. „Одна критика (по его мнѣнію) не можетъ заслуживать большого уваженія"... Въ саиомъ дѣлѣ, что же намъ отвѣтить етимъ разсудительнымъ людямъ, которые свысока относятся къ критику и требуютъ, чтобъ мыслитель и дѣ- ятель непремѣнно ставилъ нѣчто новое на мѣсто имъ разрушеннаго?— Вольтеръ самъ за себя отвѣтилъ въ одномъ изъ самыхъ горячихъ и злыхъ своихъ памфлетовъ противъ господствующаго предразсудка: «Что поставимъ мы на мѣсто этихъ традицій, говорите вы мнѣ. Какъ! Лютый авѣрь сосетъ кровь моихъ ближнихъ, я убѣждаю васъ убить звѣря, а вы спрашвваете меня, что поставитъ ва его мѣсто? Вы смѣете у меня это спрашивать!)—Разрушать ложь и нелѣпость—
41 такое же положительное дѣло, какъ и открывать истину; да не то же ли самое вто, п не покоится ли всѣ возраженія доктринеровъ на простомъ недорваумѣиім?.. Вы видите, сколько враговъ у Вольтера. У него не меньше п поклонниковъ. Горячіе споры о Вольтерѣ, многочисленныя авафемы съ одпой стороны, фиміамы съ другой — свидѣтельствуютъ о его громадномъ значеніи для исторіи человѣчества. Франсуа-Марп Аруэ родился въ 1694 году. Впослѣдствіи, когда онъ сдѣлался юношей, онъ присоединилъ къ своей фамиліи прида- товъ де-Волътеръ, и затѣмъ сталъ употреблять втотъ придатокъ вмѣсто всей фамиліи. Въ этомъ новомъ имени одни видятъ ана- грамму прежней фамиліи (Агоиеі 1. т. е. 1е ]еппе), другіе счи- таютъ его названіемъ одного мелкаго участка, принадлежавшаго матери Вольтера. < Ученые» люди несогласны между собою въ томъ, родился ли великій писатель въ самомъ Парижѣ или въ двухъ шагахъ отъ Парижа — въ мѣстечкѣ ІПатене. Научнаго значенія подобный вопросъ имѣть не можетъ, и заниматься имъ способны только жрецы праздной эрудиціи. Знаемъ мы то, что Вольтеръ выросъ и воспитался въ Парижѣ, гдѣ его отецъ занималъ мѣсто нотаріуса. Отецъ Вольтера принадлежалъ къ очень зажиточной бур- жуазіи того времени, имѣлъ постоянныя дѣла съ тогдашней аристо- кратіей, былъ повѣреннымъ и стряпчимъ многихъ агатныхъ баръ,— и всѣ эти обстоятельства облегчили впослѣдствіи сыну его доступъ аъ высшее общество. Разумѣется, аристократическіе тузы того вре- мени не забывали, кто такое они, и кто такое этотъ новый чело- вѣкъ безъ исторіи, безъ вереницы славныхъ предковъ въ прошед- шемъ. Герцогъ С. Смионъ, одинъ изъ самыхъ закоренѣлыхъ бояръ того времени, оставившій намъ таніе блестящіе и поучительные ме- муары о своемъ вѣкѣ, съ нѣкоторымъ пренебреженіемъ отзывался о Вольтерѣ даже тогда, когда онъ началъ пріобрѣтать извѣстность на литературномъ поприщѣ. <Аруэ>—писалъ С. Симонъ — «сынъ того нотаріуса, который велъ в моп дѣла, и дѣла моего отца>. Нѣсколько позже онъ замѣчалъ въ своихъ мемуарахъ: «Вольтеръ—своего рода особа въ извѣстномъ мірѣ>... Но несмотря на тавого рода спѣсь, аристократія все-таки должна была почувствовать, что время это уже далеко не было благопріятно сословнымъ гранямъ и обществен- нымъ перегородкамъ. Волей-веволей, скрѣпя сердце, приходилось всту-
4а пать въ сдѣлки съ этой новой породой людей, которая годъ отъ году получала все большее и большее общественное значеніе пока- зывала свою интеллектуальную в экономическую мощь представите- лямъ стараго дворянства. Не такъ то легки были эти сдѣлки; раз- ладъ между общественными группами выходилъ наружу, новые люди шли въ гору, хотѣли правъ, становились все требовательнѣе и тре- бовательнѣе. То и дѣло происходили жестокія столкновенія. Все общественное воспитаніе и образованіе находилось тогда въ рукахъ іезуитовъ, другихъ орденовъ и вообще церковнаго Вѣдомства. Именно въ іезуитскихъ коллегіяхъ получило образованіе очень зна- чительное число просвѣтителей ХѴШ вѣка. Нельзя сказать, что образованіе въ этихъ училищахъ отличалось богословскимъ харак- теромъ: на первомъ планѣ были латынь и словесность, т. е. ора- торское искусство, стихотворство, риторика, стилистика. Такое обра- зованіе получилъ и Вольтеръ: изъ школы онъ могъ вынеств самыя поверхностныя свѣдѣнія по математикѣ, физикѣ, исторіи, но вато былъ вышколенъ по части изложенія, слога, литературной формы *). Разсказываютъ множество анеидотовъ объ его шалостяхъ и затѣяхъ въ училищѣ, объ его острыхъ отвѣтахъ наставникамъ и томъ непокорномъ духѣ, который уже тогда началъ въ немъ обнару- живаться. Но этимъ анекдотамъ, какъ и вообще всякимъ росказ- няиъ о дѣтскихъ годахъ великихъ людей, не слѣдуетъ придавать вѣры: по большей части они были сочинены впослѣдствіи, какъ говорятъ аргёз соир. — По выходѣ изъ училища Вольтеръ велъ жизнь очень разсѣянную и распущенную. Какъ ни старался отецъ пристроить его къ хлѣбному дѣлу, къ службѣ,—Вольтеръ всячески отлынивалъ, проводилъ время въ свѣтскихъ кружнахъ, стоялъ на хорошей ногѣ съ извѣстной въ то время компаніей эпикурейцевъ и кутилъ, собиравшихся въ Тамплѣ, и подъ рукой занимался писа- тельствомъ. Онъ началъ сочинять сатиричесвіе стишки, куплеты, эпиграммы, въ которыхъ доставалось безъ разбору всякому, кто подвернется. Очень скоро, съ своими неосторожными шутками, онъ *) «... Де пе ьаѵаів ш ві Ргапсоів I аѵаіі ёіё Гаіі ргізоппіег В Раѵіе, пі оп еві Раѵіе, 1е рауз шёшеоіі Де аиіапё, ёіаіі і^погё йе шоі,іепесоппаізваІ8 пі Іев І0І8 ргіпсіраіев, пі Іез іпіёгёів йе ша раігіе, рая ип шоі йе шаіЬёша- ііциея, рая ип шоі гіе яаіпе рііііоворіііе; дс загп/з (1н Іаііп еі Лез зоііізез». VII, 472.
43 попался и былъ на время удаленъ изъ Парика. Но это нисколько его не исправило: Вольтеръ опять навлекъ на себя подозрѣніе и заключенъ былъ въ Бастилью, гдѣ онъ высидѣлъ нѣсколько мѣся- цевъ. Между тѣмъ его страсть въ писательству усиливалась. Въ 1718 г. была представлена въ Парижѣ его первая драма Эдипъ, и представлена была съ замѣчательнымъ успѣхомъ. Авторъ сразу сдѣлался знаменитостью. Драма сама по себѣ была очень порядочнымъ произведеніемъ, написаннымъ по правиламъ господствовавшей классической теоріи. Сверхъ того, въ ней были нѣкоторыя рѣзкія мѣста, бойкія тирады, въ которыхъ прорывались критическія замашки Вольтера и которыя привлекали общественное вниманіе, какъ нѣчто очень оригинальное м необычное въ драмѣ; такъ, въ выходкахъ противъ жрецовъ скво- аило обличеніе духовенства вообще. Тѣиъ ие менѣе, нота протеста была еще очень слаба и робка. Вольтеръ былъ въ это время занятъ чисто литературнымъ интересомъ; ему прежде всего хотѣлось сдѣ- латься знаменитымъ поэтомъ, и потому онъ усердно занимается поэтической формой. Съ этой спеціально литературной цѣлью онъ занимался составленіемъ капитальной эпической поэмы: Генрихъ IV или Лига, той самой поэмы, которая черезъ нѣсколько лѣтъ (1728) была издана имъ въ новой редакціи подъ заглавіемъ Генріады. Давно уже ио французскихъ литературныхъ кружкахъ вздыхали и жаловались на то, что Франція ве имѣетъ,подобно другимъ цивили- зованнымъ странамъ, эпической поэмы. Въ то блаженное время классическихъ теорій вѣрили въ возможность взять да и сочинитъ эпопею. Еще въ XVII столѣтія многіе французскіе піиты пытались создать подобное произведеніе, но попытки такого рода не возна- граждались успѣхомъ. Много лѣтъ трудился піитъ ПІаиеленъ надъ своей эпопеей объ Орлеанской дѣвственницѣ, овъ получалъ за это пенсію отъ правительства и особое жалованье отъ герцога Лонге- вилля. Но никто не былъ въ состояніи читать его обширное и бездарное произведеніе... Этотъ пробѣлъ во французской литературѣ и задумалъ пополнить Вольтеръ своей Гевріадой. Сюжетъ онъ вы- бралъ героическій—ивъ исторіи французскихъ религіозныхъ войнъ въ концѣ XVI вѣка, героемъ поэмы былъ король Генрихъ IV. Соблюдены были по возможности всѣ тѣ требованія, съ которыми записные эстетики обращались къ эпическимъ поэмамъ. Вся Гевріада
44 была построена въ подражаніе Виргиліевой Энеидѣ, которая счита- лась тогда образцовъ для всякаго эпика, и потому въ Генріадѣ можно найти всѣ главные мотивы Энеиды: и описаніе бурм, и кар- тину преисподней, и предсказанія о будущности Франціи. Словомъ, позма была наготовлена ио всѣмъ правиламъ классическаго катехи- зиса и возбудила въ современникахъ неописанный восторгъ. На Гев- ріаду смотрѣли, какъ на національный подвигъ, какъ на ту давно ожидаеиую апическую позму, которая наконецъ сравняетъ французовъ съ другими націями. «Поэма о Лиш>, записываетъ одинъ изъ хрони- керовъ того времени, <о которой столько говорили, продается по секрету. Я ес читалъ: это дивное произведеніе, образцовое созданіе человѣческаго ума; прекрасно, какъ Виргилій,—и вотъ наша словесность обладаетъ эпической поэмой, какъ и прочими поэтическими образцами». Своей Генріадой, своей эпической поэмой, которую тогда считали дѣломъ національнымъ, Вольтеръ пріобрѣлъ еще большую извѣстность. (Поаиа стаза ходитъ ио рукамъ уже съ 1724 года). Но кромѣ того Генріада имѣла еще иное вначевіе: она была запечатлѣва духомъ просвѣтительнаго періода, въ ней прославляются идеи религіозной свободы и терпимости, она наполнена враждой къ фанатиаму. Эти просвѣтательвыя начала, правда, ве играютъ главной роли. Нельзя сказать, что Генріада—произведеніе тенденціозное, потому что обли- ченіе, пропаганда извѣстныхъ понятій занимаетъ въ вей второсте- пенное мѣсто; существенной же цѣлью поэта было написать во что бы то ни стало героическую поэму, онъ имѣлъ въ ваду результатъ чисто художественнаго характера... Таково положеніе Вольтера въ литературѣ двадцатыхъ годовъ. Приблизительно до 1730 года онъ главнымъ образовъ поэтъ. Кри- тическое направленіе, сатирическое отношеніе къ окружающему замѣтно и тутъ, но оно какъ-то робко, какъ-то неоформлено. Притомъ и въ самомъ обществѣ двадцатыхъ годовъ просвѣтительныя начала еще довольно слабы и только начинаютъ "Складываться: о философахъ, какъ о цѣлой сектѣ, какъ о цѣломъ классѣ, еще ничего не слышно. Встрѣчаются только отдѣльныя, отрывочныя произведенія, въ кото- рыхъ слышится протестъ, во нѣтъ еще цѣлаго литературнаго движенія. Въ 1726 году съ Вольтеромъ случилась очень непріятная исто- рія. Исторія эта характеристична,—и не только какъ важный эпи- зодъ ивъ жизни писателя, но и какъ образчикъ одного изъ тѣхъ
— 4Б — столкновеній между новыми людьми и старыми барами, о которыхъ я только что говорилъ. До насъ дошли различныя версіи, различ- ныя редакціи этого эпизода. Я приведу его такъ, какъ онъ разска- занъ у Матье-Маре, одного изъ самыхъ любопытныхъ мемуаристовъ первой половины ХѴШ вѣка, притомъ, азиѣтьте ревностнаго поклон- ника Бэйля, человѣка для своего времени очень образованнаго и начитаннаго. Вотъ что сообщаетъ Маре въ своемъ дневникѣ подъ датой 6 февраля 1726 года: <Вольтеру задали палочныхъ ударовъ. Дѣло происходило такъ. Кавалеръ де-Роганъ встрѣчаетъ его въ оперѣ и гово- ритъ еиу: «Сударь Вольтеръ, сударь Арув, да какъ васъ въ саномъ дѣлѣ ввать? Тотъ отвѣтилъ еиу что-то и прошелся на счетъ фаииліи Рога" новъ-Шабо. На этоиъ дѣло пока остановилось. Дза дня спустя, во французскомъ театрѣ, въ фойе, Роганъ снова и съ тѣмъ же самымъ пристаетъ къ Вольтеру, который еиу говоритъ, что отвѣтъ ужъ онъ далъ намедни въ оперѣ. Роганъ поднялъ трость, но ве ударилъ Вольтера, а только сказалъ, что ва это слѣдуетъ отвѣчать палкой. Черезъ два три дня онъ посылаетъ сказать Вольтеру, что его ждетъ къ обѣду герцогъ Сюлли. Вольтеръ, не предполагая, что все эго штука со стороны Рогана, идетъ на обѣдъ. За обѣдомъ лакей гово- ритъ еиу, что кто-то проситъ его сойти. Вольтеръ спускается на улицу и попадаетъ въ руви тремъ господамъ, которые угощаютъ его палочными ударами. Говорятъ, что Роганъ смотрѣлъ на эту экзекуцію заъ лавки напротивъ. Нашъ поэтъ кричитъ во все горло, хватается за шпагу, идетъ къ герцогу Сюлли, который находитъ эту штуку деракой и неприличной. Вольтеръ отправляется въ Вер- саль. Тамъ будутъ обсуждать это дѣло». Черезъ нѣсколько дней Маре записываетъ слѣдующее: <0 палочныхъ ударахъ Вольтеру уже больше не говорятъ, они остались аа винъ... Епископъ Блуасскій сказалъ, по случаю этой исторіи: «для наеъ было бы большимъ несчастіемъ, если-бъ у поэтовъ не было хребтовъ». Говорятъ, что Роганъ во время экзекуціи сидѣлъ въ экипажѣ и кричалъ исполни- телямъ: пе бейте его но головѣ, а толпа, стоявшая кругомъ, при- говаривала: ахъ добрый баринъ! Несчастный избитый позть такъ и лѣзетъ нарочно всѣмъ на глаза — и ври дворѣ, и въ обществѣ, но никто объ немъ не яшлѣетъ, и тѣ, которыхъ онъ считалъ друзьями, отворачиваются отъ него. Слухи ходятъ, что и поэтъ Руа получилъ тоже порцію палокъ за эпиграмму». Наконецъ, черезъ нѣсколько
46 мѣсяцевъ, Маре отмѣчаетъ въ двеввивѣ: «Вольтера посадили иъ Бастилью, вотому что еиу засѣла въ голову глупость — во что бы то ни стало отомстить Вогану. Воганъ, разумѣется, очень доволенъ, что его упрятали >. Затѣмъ Вольтера освободили изъ тюрьны, во выслали за границу. Онъ уѣхалъ въ Англію. Такова куріозная исторія, которая живо рисуетъ вамъ общест- венные'нравы того времени. Вы видите, какимъ незавиднымъ поло- женіемъ во французскомъ обществѣ пользовался литераторъ въ двад- цатыхъ годахъ прошлаго вѣка. Литераторъ—это буржуа, человѣкъ безъ роду и племени, нѣкоторымъ образомъ шугь и потѣшникъ, на котораго съ высоты своего величія смотрѣлъ феодалъ, считавшій чернильное ремесло унизительнымъ. Посмотрите, какъ въ приведен- номъ разсказѣ всѣ выгоды на сторонѣ Ротана. Онъ находитъ вполнѣ дозволекныиъ издѣваться надъ Вольтеромъ, грозитъ еиу палкой и наконецъ совершить надъ никъ экаекуцію черезъ посредство слугъ. Объ этомъ толкуютъ въ обществѣ, какъ о забавной исторіи, этимъ не возмущаются, это считаютъ очень обыкновеннымъ дѣломъ. Самъ Маре иронически относится въ Вольтеру. Епископъ Блуасскій, имѣв- шій сношенія и связи съ Вольтеромъ, находитъ поступокъ Рогава вполнѣ основательнымъ. Друзья поэта оставляютъ его. Герцогъ Сюлли, его давнишній внакомый, его покровитель, выражаетъ по поводу по- веденія Рогана свое неодобреніе, во и не думаетъ вступиться за Вольтера, оказать ему нужное содѣйствіе. Наконецъ, Вольтера, оскор- бленнаго и побитаго, сажаютъ въ Бастилію и высылаютъ иаъ Фран- ціи за то, что онъ хочетъ отмстить Рогаву. Стоило безпокоиться объ этакихъ пустякахъ! Піита, казалось, м создавъ былъ для того, чтобъ потѣшать и быть битымъ. Въ теченіе XVII и началѣ XVIII вѣка литераторовъ и піитовъ держали въ черномъ тѣлѣ, да и вообще непривилегированный людъ былъ принужденъ на своихъ плечахъ выносить своевольныя вамашки феодаловъ. Палочные удары были дѣломъ обыкновеннымъ. До какой степени они были въ ходу, можно кидѣть между прочимъ изъ книжки Виктора Фурвсля, который напи- салъ очень интересную монографію о палочныхъ ударахъ въ лите- ратурной исторіи... Новый алемекть, бросавшійся всѣмъ въ глаза въ приведенномъ эпизодѣ, это — сопротивленіе Вольтера, его дерзость, его упрямство, его нежеланіе уступить, обратить весь пассажъ въ шутиу... Впослѣдствіи мы увидимъ, какъ измѣнялось положеніе лите-
47 ритора и вообще непривилегированнаго человѣка въ теченіе ХѴПІ столѣтія. Въ 70-хъ годахъ ХѴШ вѣка мы уже ве встрѣтииъ ничего подобнаго поступку Рогана. Новые люди пріобрѣтутъ такую силу и ниѣстѣ съ тѣмъ выработаютъ въ себѣ такое сознаніе собственнаго достоинства, что ими уже нельзя будетъ распоряжаться вомрежнеиу. Литераторъ и философъ сдѣлаются первыми людьми въ обществѣ. Теперь, въ 20-хъ годахъ, въ средѣ буржуазіи еще не выросъ, не окрѣпъ духъ оннозиціи. Приходится затаивать въ себѣ злобу, гло- тать оскорбленія и откладывать минуту отмщенія. Зато, когда насту- питъ пора мести, вта месть будетъ страшна и неумолима: старинное, долго сдерживаемое чувство ненависти скажется въ впоху революціи; оно скажется въ преслѣдованіяхъ, въ конфискаціяхъ, въ террорѣ и гильотинѣ. V. Вліяніе англійсиихъ мыслителей на Вольтера. Въ Англіи Вольтеръ прожалъ три года. Не подлежитъ сомнѣнію, что пребываніе въ Англіи подѣйствовало на него благотворно. Столк- новеніе лицомъ къ лицу съ неизвѣстными для него дотолѣ нравами, обычаями, учрежденіями, знакомство съ бытовыми формами, такъ рѣзко отличавшимися отъ французскаго общественнаго склада, должно было нанести его ва множество вопросовъ, разъяснить ему множе- ство явленій, обратить его вниманіе на такіе факты, надъ которыми онъ до этихъ поръ не останавливался или ве задумывался. Перемѣна обстановки, по большей части, освѣжаетъ человѣка и сверхъ того возбуждаетъ въ немъ критаческую способность: новыя впечатлѣнія, которыя онъ получаетъ, вызываютъ его ва сравненіе, на провѣрку и анализъ прежнихъ представленій и привычекъ. Можно составить себѣ общее понятіе о томъ, что собственно въ Англіи привлекало особенное вниманіе Вольтера, по тѣмъ философическимъ письмамъ или Письмамъ объ Англіи, которыя были имъ въ то время напи- саны и изданы въ 1733 г. Это—бойкія, игривыя, остроумныя за- мѣтки, которыя навлекли автору ипожество непріятностей и снова заставили его удалиться изъ Парижа.
48 Изъ этихъ Писемъ мы видимъ, что въ Англіи Вольтеръ былъ особенно заинтересованъ тамошней религіозной жизнью, тамош- ней наукой и литературой,—Что касается до церковныхъ отношеній,— онъ особенно вастаивавгь на мирномъ существованіи въ Англіи самыхъ разнообразныхъ религіозныхъ вѣроисповѣданій. Вольтеръ относится одинаково индифферентно и одинаково шутливо во всѣмъ сектамъ и толкавъ: онъ указываетъ на терпимость, какъ на самое вѣрное сред- ство для пресѣченія смутъ м какъ на необходимое условіе для обще- ственнаго благосостоянія. Секты: англиканская и пресвитеріанская, пишетъ онъ,—господствующія ученія въ Великобританіи, но и дру- гія пользуются свободой и живутъ между собою очень ладно. Каждая изъ нихъ приноситъ пользу государству, и когда дѣло идетъ о тор- говыхъ оборотахъ, никто не обращаетъ вниканія ва различіе вѣро- исповѣданій. Христіане, магометане, жиды, квакеры, преспокойно заключаютъ между собой нужныя обязательства, а потомъ каждый идетъ въ свою сторону—кто въ мечеть, кто въ синагогу, кто сидитъ въ шляпѣ и ожидаетъ вдохновенія, и всѣ довольны. Вообще, замѣ- чаетъ онъ дальше, нашъ вѣкъ пресыщенъ спорами и сектами, у него другіе интересы и другія заботы. Затѣмъ Вольтеръ останавли- вается на англійскихъ мыслителяхъ, именно на Бэконѣ, котораго онъ называетъ отцомъ опытной фплосрфіи, на Локкѣ и Ньютонѣ. Сочи- ненія Ловка онъ внимательно изучилъ, и мы не разъ встрѣтимся, при характеристикѣ міросозерцанія Вольтера, съ положеніями Локка, которыя онъ разъясняетъ, развиваетъ и которымъ онъ сообщаетъ оригинальную форму. Теорія Ньютона возбудила въ венъ живѣйшій интересъ и также была для него предиетомъ ревностнаго изученія; онъ вполнѣ овладѣлъ ею во Франціи, уже послѣ возвращенія изъ Англіи, и сдѣлался ея усерднымъ популяризаторомъ. Потомъ Воль- теръ переходитъ въ замѣчаніямъ объ англійскомъ театрѣ, объ англій- скихъ поэтахъ и въ заключеніе говоритъ о роли и объ обществен- номъ положеніи литератора въ Англіи. Разница между положеніями литератора въ англійскомъ и во французскомъ обществѣ рѣзко бро- салась въ глаза. Вольтеръ указываетъ на многочисленныхъ англій- скихъ ученыхъ и литераторовъ, занимавшихъ высокія общественныя должности и пользовавшихся всеобщииъ уваженіемъ. Наука, талантъ, личное достоинство пользовались гораздо большимъ почетомъ, играли несравненно болѣе видную роль, чѣмъ во Франціи; съ другой сто-
49 ровы кругъ родовыхъ преимуществъ былъ въ Англіі гораздо тѣснѣе, привилегированный классъ былъ весраввемво малочислениѣе и далеко не имѣлъ такого иервевствующаго значенія, какъ ко Франціи. Таковы темы, которыхъ касался Вольтеръ въ «Письмахъ объ Англіи». Паатахъ пунктахъ—на религіи, философіи и литературѣ—и былъ сосредото- ченъ интересъ Вольтера, и мы увидимъ, что важнѣйшіе труды его будутъ относиться именно къ атимъ вопросамъ. Что касается до политическихъ особенностей англійской жизни, до ая государствен- наго устройства, то они отступали для него ва второй планъ. Онъ ограничивается нѣсколькими бѣглыми замѣчаніями объ англійскомъ парламентѣ и объ англійской конституціи, но не входитъ въ ана- лизъ политическаго строенія Англіи. Съ механикой англійскаго пар- ламента, съ пресловутымъ раздѣленіемъ властей и англійской инди- видуальной свободой познакомитъ Францію другой великій просвѣти- тель—Монтескьё. Вернувшись изъ Англіи, Вольтеръ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ велъ очень безпокойный образъ жизвм, неперемѣнно жилъ въ Парижѣ. Руанѣ и другихъ мѣстахъ. Собственной квартиры онъ ве имѣлъ: и до отъѣзда въ Англію, и теперь онъ жилъ у разныхъ пріятелей, платилъ за свое продовольствіе и часто мѣнялъ мѣстожительство. Его живая, безпокойная натура мѣшала ему осѣсться, завести осѣдлость... Онъ продолжалъ писать драмы и стихотворенія и въ то же время занимался философіей и естествеввымм науками. «Письма объ Англіи», изданныя въ 1733 году, вызвали въ правящихъ сферахъ большое неудовольствіе. Мораль, вытекавшая изъ сравненія Франціи м Англіи — въ той формѣ, въ какой оио было сдѣлано авторомъ Писемъ—была очевидна: французскіе нравы и обычаи были осмѣяны, и полное пред- почтеніе было отдано Англіи. Но кромѣ того, помимо самаго срав- ненія обѣихъ странъ, въ письмахъ было множество рѣзкихъ м алыхъ намековъ на французскіе порядки, на духовенство, школьное дѣло того времени и на феодальныя учрежденія. Прибавьте ко всему втоиу задорный, непочтительный тонъ всего сочиненія. За все это книга была осуждена и торжественно предана сожженію, какъ сочиненіе скандальное, враждебное религіи, добрыиъ нраваиъ и властямъ пре- держащимъ. Самому автору было небезопасно оставаться въ Парижѣ. Оиъ уѣхалъ въ Шампань, въ замокъ Сире, къ своей пріятельницѣ Мадамъ Дю-Шатле. Тутъ начинается для Вольтера періодъ усилев-
50 ныхъ, серіозныхъ занятій. Здѣсь, въ Сиро, окончательно склады- вается его міросозерцаніе, окончательно опредѣляются его воззрѣнія, его отношенія къ различнымъ вопросамъ науки и жизни. Тутъ онъ запасается арудиціей, собираетъ матеріалы, заготовляетъ сочиненія.— М-те Дю-ІПатле, въ замкѣ воторой онъ жилъ, оказывала на него въ высшей степени благотворное вліяніе, сама работала вмѣстѣ съ нимъ, требовала отъ него разъясненій, указывала ему темы для изслѣдованій, и, вавъ увидимъ, для нея были напиеаны Вольтеромъ нѣкоторыя капитальныя сочиненія. Это была женщина замѣчательная по своему уму, образованію и по разнообразію своихъ интересовъ. Подъ руководствомъ Мопертюм и Клеро, двухъ извѣстныхъ ученыхъ того времени, она основательно изучила математику, перевела иа фран- цузскій языкъ знаменитыя Ньютоновы «Математическія основанія естественной философіи >, присоединила къ нимъ свой комментарій, и напечатала собственный трудъ, посвященный анализу нѣкоторыхъ воз- зрѣній Лейбница. Разумѣется, свѣтское общество ве скунилось на на- смѣшки и колкости, когда заходила рѣчь объ «ученой» г-жѣ Дю-Шатле. Но, вакъ замѣчаетъ Вольтеръ, ей самой ве было ни времени ни охоты ваниматься пустяками и злословіемъ, и когда ей сообщали какую- нибудь сплетню, сочиненную объ вей, она отвѣчала, что ей асс равно и что ова такія вещи желаетъ игнорировать. День въ вамкѣ проходилъ среди занятій. Только вечеровъ, къ ужину, собиралось общество, м тутъ Вольтеръ и маркиза отдыхали отъ дневныхъ тру- довъ. Впрочемъ, иногда однообразное теченіе жизни прерывалось домашними спектаклями, до которыхъ Вольтеръ былъ большой охот- никъ, или нріѣздомъ посѣтителей ивъ Парижа. При всѣхъ своихъ занятіяхъ Вольтеръ не разрывалъ связей съ Парижемъ; онъ востоянно получалъ ивъ столицы подробныя сообщенія отъ нріятелей—коррес- пондентовъ и гостей, наѣзжавшихъ въ Сире. Вольтеръ прожилъ съ маркизой около пятнадцати лѣтъ, до самой ая смерти. Не все ато время онъ провелъ въ Сире. Онъ нѣсколько разъ отлучался то въ Голландію, то въ Брюссель, въ Берланъ, въ Люневилль—ко двору короля Лотарингскаго, а въ 40-хъ годахъ подолгу жилъ въ Парижѣ, усердно посѣщалъ высшее общество и дноръ. Въ 40-хъ годахъ его извѣстность еще болѣе увеличилась: онъ былъ принятъ въ Академію, получвлъ придворное вваніе и сдѣ- лавъ былъ исторіографомъ. Собственно въ Сире онъ преимущественно
51 жилъ въ 30-хъ годахъ, і въ эту апоху, какъ я сказалъ, оконча- тельно сложилось, устоялось и окрѣпло его міросозерцаніе. На атомъ моментѣ въ жизни Вольтера мы пока и остановимся, м обратимся къ его ученію. Посмотримъ, какъ сложились его новыя воззрѣнія, какъ образовалась та доктрина, которую онъ сталъ проповѣдовать. Сначала посмотримъ, какъ относится Вольтеръ въ предшествовав- шимъ философскимъ ученіямъ древности и новаго времени и какъ смотритъ онъ на задачи философіи вообще. Сужденія Вольтера о прежнихъ метафизическихъ системахъ крайне рѣзки и подчасъ даже несправедливы. Историкъ, задача котораго объяснять гекезисъ доктрины, указывать ва условія ея возникновенія и распространенія, не можетъ быть удовлеткореѣъ тѣми краткими, категорическими, жестокими приговорами, которые Вольтеръ зарекаетъ надъ всѣми схоластиірскими системами. Но дѣло въ томъ, что въ данномъ слу- чаѣ Вольтеръ вовсе ве стоитъ, да м не можетъ стоять на точкѣ зрѣнія историка. Цѣль его—вовсе не въ томъ, чтобъ въ подроб- ностяхъ разсматривать ту или другую систему, слѣдить за ея посте- пеннымъ развитіемъ, распространеніемъ, перерожденіемъ, опредѣлять ея вліяніе ва послѣдующее, указывать на ея свяаи съ другими явле- ніями умственной жизни. Вольтеръ прежде всего боецъ м разруши- тель. Ему нужно расчистить поле для свободнаго непредубѣжденнаго изслѣдованія, свергнуть съ пьедесталовъ вѣковые кумиры, показать нелѣпость общепризнанныхъ традицій, искоренить завѣтные пред- разсудки. Схоластическіе пріемы господствовали, за немногими исклю- ченіями, во всей наувѣ и литературѣ. Они были признаны цехомъ ученыхъ, они введены были въ школахъ, они утверждены были властями, и опутывали такимъ образомъ исю умственную дѣятель- ность того времени. Отъ нихъ было душно и тяжко. Ихъ нужно было рзабить, уничтожить, осмѣять... Отсюда та рѣзкость, которой отличаются навадки Вольтера ва метафизику. Какъ я уже говорилъ, Бакова онъ считалъ отцомъ новой фило- софіи. Бэконъ, по его мнѣнію, еще не звалъ хорошо природу, но онъ зналъ пути, которые ведутъ въ ней, и указалъ ва ати пути. -Онъ презиралъ, пишетъ Вольтеръ,—то, что подъ мменеиъ философіи преподавалось въ сумасшедшихъ домахъ, называемыхъ училищами; онъ старался, сколько ему было возможно, ослабить аліяніе тѣхъ ученыхъ корпорацій, которыя портятъ человѣческій разуиъ своиин 4*
4 52 сущностями, своей бояавыо пустоты, своими субстанціальными формами и тому подобными пустыни словами, освященными невѣжествомъ. Указавъ на заслуги Бекона по введенію опытнаго метода, на много- численныя геніальныя мысли и намеки, разсѣянные въ его сочине- ніяхъ, Вольтеръ заключаетъ однаво свое письмо объ этомъ философѣ небольшимъ навлеченіемъ изъ біографіи Генриха VII, написанной Бэкономъ: «Около этого времени короля Генриха одолѣли злые духи стараніями герцогини Бургонской, которая вызвала изъ ада тѣнь Эдуарда IV и вослала ес мучить Генриха и проч.». «Въ прежнее время>, прибавляетъ Вольтеръ, «подобный пассажъ считали возвы- шеннымъ, теперь это называютъ галиматьей». Вообще нужно замѣ- тить, что несмотря на все уваженіе, которое питали люди XVIII вѣка къ Бэкону, какъ къ своему патріарху, какъ къ отцу новой опытной философіи, они мало его научали и мало знали. Это—писатель дру- гого завала, другого склада, истый человѣкъ XVI столѣтія. Не говоря объ его отдѣльныхъ предразсудкахъ и грубыхъ заблужденіяхъ, образ- чикъ которыхъ вы сейчасъ видѣли, въ немъ иожво указать ва одну черту, еще болѣе отдѣлявшую его отъ просвѣтителей XVIII вѣка, это—необычайное развитіе воображенія. Люди ХѴШ вѣка не могли примириться съ его образнымъ ивлоашніеиъ, съ его постоянными поэтическими сравненіями и эпитетами. Они были заклятые логиви и сверхъ того, записные илвесики, новлонниви правильности и строй- ности. Ни Бэконъ, ни Шекспиръ ве могли сдѣлаться ихъ любим- цами. Поэтому, отдавая почтеніе Бэкону, они собственно мало ммъ занимались, мало его штудировали. Другое дѣло—Ловиъ. Онъ поль- зовался дѣйствительными симпатіями и дѣйствительной популярностью въ средѣ просвѣтителей. Я уже говорилъ, что Вольтеръ сдѣлался его, ревностнымъ почитателемъ и послѣдователемъ. Для отношеній Воль- тера къ Локку, да и вообще къ другимъ философскимъ системамъ, важно одно изъ его «Писемъ объ Англіи», изъ котораго я и приведу нѣсколько пространныхъ выдержекъ. «Врядъ ли когда-нибудь былъ человѣкъ болѣе иудрый, болѣе методическій, болѣе логичный, чѣмъ Локкъ... До него великіе фило- софы порѣшили категорически, что тавое человѣческая душа; во, такъ вакъ они объ ней ровно ничего не знвли, то понятно, всѣ придерживались различныхъ мнѣній».—Тутъ Вольтеръ перебираетъ философовъ одного ва другимъ. < Въ Греціи, этой колыбели искусствъ
53 заблужденій, гдѣ были такъ далеко доведены и величіе, и глу- пость человѣка,—разсуждали, какъ и у насъ, о душѣ. Божествен- ный Анаксагоръ, которому воздвигли алтарь за то, что онъ повѣдалъ людямъ, что солнце больше Пелопонеза, что снѣгъ—чернаго цвѣта и что небо сдѣлано изъ вамня,—Анаксагоръ утверждалъ, будто душа существо воздушное, но все-таки безсмертное. Діогенъ, не тотъ Діогенъ, который былъ фальшивымъ монетчикомъ и потомъ циникомъ, а другой Діогенъ—увѣрялъ, что душа есть часть самой божествен- ной субстанціи, и эта идея по меньшей мѣрѣ блестяща. Эникуръ составлялъ ее изъ частичекъ, на нодобіе тѣла. Аристотель, котораго толковали на тысячу ладовъ, потому что онъ былъ непонятенъ, думалъ, если вѣрить нѣкоторымъ изъ его учениковъ, что душа всѣхъ людей есть одна и та же субстанція. Божественный Платонъ, на- ставникъ божественнаго Аристотеля, и божественный Сократъ, настав- никъ божественнаго Платона, говорили, что душа тѣлесна и вѣчна. Демонъ Сократа вѣроятно объяснилъ ему, что это значило. Правда есть люди, которые предполагаютъ, что человѣкъ, хваставшійся своимъ демономъ, несомнѣнно долженъ былъ быть немножко рехнув- швмся и немножко шарлатаномъ, но эти господа слишкомъ требо- вательны». Затѣмъ Вольтеръ переходитъ къ средневѣковымъ схолас- тикамъ. «С.-Бернаръ училъ о душѣ, что по смерти она не зритъ свмого Бога въ небѣ, но только сообщается съ человѣчествомъ I. Христа. На этотъ разъ ему на слово не повѣрили: судьба крестоваго похода нѣсколько подорвала его кредитъ. Потомъ послѣдовала цѣлая тысяча схоластиковъ и докторовъ, воторые асѣ были увѣрены въ томъ, что они очень ясно разумѣютъ душу, но говорили объ этомъ такимъ образомъ, какъ будто они хотѣли, чтобъ никто ничего не понялъ. Нашъ Декартъ, разоблачившій заблужденія древности, но замѣнившій ихъ своими собственными, вообразилъ себѣ, будто онъ доказалъ, что душа есть то же самое, что мысль,—подобно тому, какъ маѣерія, по его мнѣнію, есть то же самое, что протяженіе. Онъ увѣрялъ, что человѣкъ постоянно мыслитъ м что душа входитъ въ тѣло, уже снабженная всѣми метафизическими свѣдѣніями—о богѣ, о пространствѣ, о безконечномъ,—обладающая всѣми отвлеченными идеями, исполненная прекрасныхъ познаній, которыя она къ сожалѣ- нію забываетъ по выходѣ изъ утробы матери. Отецъ Мальбраншъ въ свовхъ возвышенныхъ иллюзіяхъ не только опровергаетъ при-
54 рожденныя идеи, но и не соинѣвается въ томъ, что мы все видимъ въ богѣ и что богъ есть такъ сказать наша душа»... Здѣсь мы пока остановимся. Припомнимъ, что <Письма объ Англія» были изданы въ 1733 году и что для того времени такой тонъ, такое небрежное, ироническое отношеніе ко всей схоластикѣ, такое свободное обращеніе со всѣми философскими авторитетами, было дѣлоиъ необычнымъ и крайне рискованнымъ. Вольтеръ отдавалъ на посмѣяніе всѣ вѣковыя схоластическія ученія и не останавливался передъ великими именами, не хотѣлъ даже признать каимхъ бы то ни было заслугъ за метафизическими писателями. Онъ жилъ въ эпоху, когда схоластическія теоріи еще имѣли громадное вліяніе и были общественной силой. Вспомните, что еще не такъ далево было то время, когда въ Сорбоннѣ всякую диссертацію доказывали сначала по Аристотелю, а потомъ уже по разуму. Немудрено, что схоластика возбуждала такую ненависть Вольтера; она не могла ожидать отъ* него спокойнаго <историческаго» приговора. Презрѣніе къ метафи- зическимъ теоріямъ, обрзачакъ котораго я сейчасъ привелъ, выска- зывается и въ другихъ сочиненіяхъ Вольтера. Онъ видѣлъ въ нихъ прзздное мудрованіе надъ задачами, недоступными человѣческому разуму,—ложныя, произвольныя умствованія, стоящія въ разрѣзѣ съ опытомъ, съ наблюденіемъ, съ яснымъ и послѣдовательнымъ мышле- ніемъ. <Метафизика имѣетъ ту хорошую сторону», пишетъ онъ въ своемъ «Словарѣ» «чтоона не требуетъ предварительныхъ, прилеж- ныхъ занятій. Въ ней можно все знать, никогда ничему не учив- шись; и у кого тольво разсудокъ немножко субтиленъ и очень фаль- шивъ, тотъ можетъ навѣрное далеко уйти въ метафизикѣ». «Мы иожемъ поставитъ», пишетъ онъ въ другомъ мѣстѣ «Словаря» * 2), «въ концѣ едва ли не каждаго отдѣла метафизика буквы Ы. Ь., которыя ставили риискіе судьи, когда они не могли понять дѣла: поп Іідпеі, это неясно».—Какіе же пріемы противопоставляетъ Вольтеръ схола- стическимъ измышленіямъ.—Воть какъ онъ продолжаетъ то самое письмо, изъ котораго я сейчасъ приводилъ выдержки: «Всѣ эти резо- неры сочиняли роианъ человѣческой души; наконецъ, пришелъ мудрецъ и скроино написалъ ея исторію. Локкъ познакоиилъ человѣка съ ’) Агі. Тгіпііе. 2) Агі. Віоп.
5Б процессомъ человѣческаго познаванія такъ, какъ свѣдущій анатомъ объясняетъ строеніе человѣческаго тѣла. Онъ постоянно обращается ва помощьщ къ свѣточу физики; иногда онъ дерзаетъ говорить утвер- дительно, но онъ дерзаетъ также сомнѣваться. Вмѣсто того, чтобъ опредѣлять сразу то, чего мы не аваеиъ, онъ подвергаетъ посте- пенному изслѣдованію то, что мы желаемъ позвать. Онъ беретъ дитя въ минуту его рожденія, слѣдитъ шагъ за шагомъ за развитіемъ его познавательной способности; онъ видитъ, что оно имѣетъ общаго съ животными и въ чемъ опо выше ихъ; онъ часто обращается въ свидѣтельству собственнаго сознанія, собственной мысли». Вы видите, какъ здѣсь замѣнился и тонъ, и вся ианера наложенія. Шутки бро- шены. Вольтеръ говоритъ о томъ, что онъ уважаетъ, что онъ дѣйстви- тельно считаетъ серіознымъ, а не о пустякахъ; онъ больше не балагуритъ, не сыплетъ остротами. Въ решіапі къ этой выдержкѣ можно привести отрывокъ изъ другого трактата Вольтера ‘), гдѣ Локкъ является въ той же роли избавителя отъ метафизическихъ уэъ и на- дежнаго руководителя въ мышленіи. «Послѣ столькихъ неудачныхъ поисковъ, усталый, разбитый, со стыдомъ сознаваясь въ томъ, что замѣсто истинъ, которыхъ я добивался, я нашелъ такое множество химеръ,—я вернулся къ Локку, какъ блудный сынъ, возвращаю- щійся къ своему отцу; я бросился въ объятія этого скромнаго чело- вѣка, который никогда не выставляетъ себя знающимъ то, чего онъ не знаетъ; который, правда, не обладаетъ несмѣтными богатствами, но фонды котораго очень солидны и вѣрны, и который безъ всякой показы, безъ всякаго хвастовства, обладаетъ самымъ нрочнымъ достояніемъ». Посмотримъ, какія положенія въ системѣ Локка привлекали Воль- тера, какамъ воззрѣніямъ англійскаго мыслителя онъ придавалъ осо- бенную цѣну. Какъ вы иогли уже замѣтить, Вольтеръ съ особеннымъ уваженіемъ выставлялъ осторожный, критическій методъ Локка. Когда мы хотимъ отдать себѣ отчетъ въ вавоиъ-нибудь явленіи, пишетъ Вольтеръ ’) ие слѣдуетъ говорить: выдумаемъ сначала принципы, при посредствѣ которыхъ мы постараемся все объяснить, а нужно сказать себѣ: подвергнемъ эти явленія точному анализу, разсмотримъ ’) Ье Рііііое. і^погапі, XXIX. ’) ТгаіІО Не тёіарііуя. ПІ.
56 ихъ, и потомъ постараемся разобрать, не имѣютъ ли они взаимныхъ отношеніи, не могутъ ли они быть обобщены, не стоятъ ли они въ зависимости отъ какого-нибудь общаго принципа, нельзя ли указать на эту связь. Таковъ правильный ходъ изслѣдованія. Опытъ, по инѣнію Локка и Вольтера, есть источникъ всякаго познанія. Наши чувства, наши ощущенія сообщаютъ разсудку внечатлѣнія предметовъ. Изъ этихъ внечатлѣній складываются образы, представленія. Понять мы можемъ только то, о чемъ иы имѣемъ представленіе, что мы можемъ вообразить себѣ, о чемъ мы имѣемъ образъ, полученный нами изъ извѣстныхъ внечатлѣній, изъ опыта. Но мы не можемъ понимать того, о чеиъ у насъ нѣтъ представленія. Такъ напримѣръ, многіе говорятъ о невещественной субстанціи, но могу ли я вообразить себѣ невещественную субстанцію, есть ли у меня пред- ставленіе о духѣ, о душѣ? Мы тенерь вернемся вмѣстѣ съ Вольтеромъ къ этоиу самому вопросу о душѣ, съ вотораго, какъ припомните, онъ и началъ свое письмо о Локкѣ. Вы увидите, какъ опредѣлились воззрѣнія Вольтера по этому вопросу и въ чемъ они отличались отъ умствованій схоласти- ковъ. Представить себѣ чистый духъ, по мнѣнію Вольтера, мы не въ состояніи, значитъ и разсуждать о чистомъ духѣ невозиолшо ’). Но почеиу же произошло то, что столько схоластиковъ, столько метафизиковъ толкуютъ и разглагольствуютъ о душѣ, какъ о чеиъ то имъ очень хорошо извѣстномъ?—Дѣло въ томъ, что если иы съ одной стороны не можетъ составить себѣ представленія о чистокъ духѣ, о невещественной субстанціи, то съ другой—навъ хорошо из- вѣстно, что человѣкъ мыслитъ, понвмаетъ, воображаетъ, чувствуетъ. Совокупность этихъ способностей обозначается словомъ душа. Эю только слово, воторое употребляется для обозначенія цѣлаго ряда представленій, но которое не имѣетъ особаго, соотвѣтствующаго ему, дѣйствительно существующаго предмета; нѣть такого отдѣльнаго бытія, говорить Вольтеръ, которое соотвѣтствовало бы слову душа. Подобно тому, какъ мы говоримъ о движеніи, о негодованіи, о памяти, о желаніи, мы можемъ говорить и о душѣ. Но нѣть реаль- наго, дѣйствительнаго существа, называемаго движеніемъ, негодова- ніемъ, памятью и проч. Человѣкъ двигается, негодуетъ, помнитъ, *) I>ісІ. Ап. Аше.—II Гаиі ргспбгп ип рагй. —Іюіігеа (!' Мсшіііііір. III.
57 бѣгаетъ, спитъ. Эти состоянія мы для удобства называеиъ отвле- ченнымъ терминомъ, говоримъ о движеніи, о нимяти, о бѣгѣ, хотя въ природѣ нѣтъ реальнаго существа, нѣтъ особеннаго звѣря, назы- ваемаго движеніемъ и проч. Точно такъ же, говоря о способности мыш- ленія, чувствованія, хотѣнія, мы можемъ употреблять названіе духъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ должны помнить, что это тольво имя. Между тѣмъ подъ это отвлечете, подъ это имя, подъ этотъ знакъ схоластики подставляютъ дѣйствительное существо, о которомъ мы не имѣемъ никакого представленія, оправдываемаго онытомъ. Схоластики назы- ваютъ это существо то гармоніей, то гомеомеріей, то энтелехіей, фантазируютъ объ этомъ фиктивномъ бытіи и считаютъ его источ- никомъ нашихъ представленій. Тзвииъ образомъ, духъ, по мнѣнію Вольтера, есть только имя, только отвлеченіе для обозначенія спо- собностей мыслить и чувствовать; только въ такомъ случаѣ мы можемъ говорить о духѣ. Изучать духъ, по его мнѣнію, значитъ не прони- кать въ сущность вѣкоего отдѣльнаго, неизвѣстнаго намъ бытія, о которомъ мы не можемъ составить себѣ представленія, а подвергать наблюденію факты нашей психической жизни, наши способности чув- ствованія и мышленія, проявленія этихъ способностей. Великая заслуга Локка, по мнѣнію Вольтера, состоитъ въ томъ, что онъ иервый напи- салъ естественную исторію души, въ томъ смыслѣ, въ вавомъ это слово сейчасъ было разъяснено. Вмѣсто того, чтобъ фантазировать объ свойствахъ, качествахъ и принадлежностяхъ нѣкоего мистиче- скаго бытія, Локкъ сталъ изучать способности иыслить, чувствовать, составлять представленія, и прибѣгалъ при этомъ постоянно въ опыту и наблюденію. Иго изслѣдованія шли въ разрѣзъ съ господствовав- шими воззрѣніями. Онъ долженъ былъ отвергнуть извѣстную теорію прирожденныхъ идей, — готовыхъ понятій, одинаково получаемыхъ всѣми людьми въ утробѣ иатери. Онъ бралъ ребенка и слѣдилъ за постепеннымъ развитіемъ его способностей; онъ замѣчалъ, какъ эти способности мышленія и чувствованія стоятъ въ тѣсной связи сь физическими отправленіями организиа, какъ онѣ медленно совершен- ствуются съ годами, съ пріобрѣтеніемъ опытности... Изъ всего этого получился первый опытъ научной исторіи души, построенной не на произвольныхъ уиствовашяхъ, а на строгихъ наблюденіяхъ. Таково отношеніе Вольтера къ Локку, и такова его собственная точка зрѣнія на метафизическіе вопросы. Вы видите, что онъ огра-
58 ничиваетъ область человѣческаго позванія предметами, доступными нашему опыту и наблюденію. Истинная философія, по его мнѣнію, состоитъ въ томъ, чтобъ во время умѣть остановиться, т. е. оста- новиться тамъ, гдѣ иы не можемъ болѣе рувоводствоваться свѣто- чемъ опыта. Принципы вещей, ихъ сущности, останутся для насъ вѣчно скрытыми, и ни одному философу, говоритъ Вольтеръ, не удастся приподнять покровъ, которымъ природа облеила эти прин- ципы. Субстанція, надъ которой стольво возятся метафизики, будетъ для насъ всегда недоступна; уже самое это слово, замѣчаетъ Воль- теръ, означаетъ то, что «обставлено, то, что «облежитъ предмету, и исподъ этотъ навѣки сокрытъ для насъ; это, говоритъ онъ,—тайна провидѣнія. Главная наша задача заключается въ томъ, чтобъ съ умѣньемъ и выгодой пользоваться тѣми орудіями, которыми снабдила насъ природа: при поиощи этихъ орудій мы можеиъ изучать явле- нія, но первыя причины, основанія вещей мы будемъ авать лишь тогда, когда станемъ богини. Что такое сама тяжесть? Мы внаемъ извѣстныя свойства тѣлъ, извѣстный отношенія, но природа, сущ- ность тяжести остается для насъ все-таки неизвѣстной. Мы можемъ производить вычисленія, взвѣшивать, намѣрять, наблюдать; вотъ есте- ственная, нормальная философія, почти все остальное — химеры *). Такъ, подъ руководствомъ Локка, опредѣлилъ Вольтеръ задачи истинной философіи. Люди противоположнаго лагеря говорятъ другое. Вольтеръ обращается кь Локку, какъ къ иудроиу, осторожному, свром- ноиу наставнику, какъ къ великому представителю опытнаго метода. Одинъ изъ самыхъ крайнихъ защитниковъ традиціи также ссылается на англійскаго иыслителя, но смотритъ на него съ другой точки зрѣнія. Начало истиннаго философствованія, говоритъ графъ Ж. де- Местръ, есть презрѣніе къ Локку. VI. Деизмъ Вольтера. Въ прошедшій разъ я указалъ на отношенія Вольтера въ мета- фиэвкѣ вообще, на его уваженіе къ Локку и опытному методу, ва *) Р. РЬіІ. Ап. СаПё$іапі$ше.
59 его мнѣнія о предметахъ, доступныхъ изученію со стороны человѣка. Тенерь я перейду къ его взглядамъ на нѣкоторые отдѣльные пункты въ философскихъ ученіяхъ. Сначала посиотрииъ, какъ относился Вольтеръ къ человѣку и къ тону мѣсту, которое нанимаетъ человѣкъ въ природѣ. Эти воззрѣнія представляютъ много любопытнаго. Вы увидите, что Вольтеръ ста- новился на точку зрѣнія, совершенно противоположную схоластикамъ и развивалъ взгляды, получившіе впослѣдствіи полное признаніе въ наукѣ. Схоластическія ученія разсматривали человѣка совершенно от- дѣльно отъ окружающей природы, видѣли въ немъ нѣчто совсѣмъ особое, непохожее на нрочія явленія дѣйствительности, нѣчто ради- кально отличающееся отъ другихъ твореній. Для нихъ человѣкъ игралъ роль вѣвца всего мірозданія, царя природы, для которяго сдѣлано все остальное, которому служатъ и поклоняется вся тварь вемная. Къ нему, по мнѣнію схоластиковъ, были неприложимы общіе законы природы: онъ былъ особаго происхожденія, занималъ въ мірѣ при- вилегированное положеніе, надѣленъ былъ особымъ духовнымъ нача- ломъ, которое возвышало его надъ міромъ явленій и сообщало ему гордую независимость. Это духовное начало въ человѣкѣ было заклю- чено въ грубую тѣлесную оболочку, въ которой оно тоиилось, какъ въ темницѣ, съ которой оно постоянно приходило въ столкновеніе, боролось, и которую оно сиособно было побѣждать и покорять себѣ. Подобнав двойственность человѣка была его оригинальной особен- ностью, выдѣлявшей его изъ окружающей среды и придававшей ему какую-то загадочность, таинственность, нѣчто непостижимое... Воль- теръ смотритъ ва дѣло иначе. Онъ постановляетъ человѣка въ цѣпь другихъ твореній, разсматриваетъ его въ тѣсной свяаи съ прочими явленіями природы, не видитъ въ немъ никакихъ таинственныхъ особенностей и ирилагаетъ къ изученію человѣка тѣ же пріемы, тѣ же правила, которыми онъ руководствуется и ири изученіи природы. Онъ развѣвчиазетъ человѣка, лишаетъ его нривилегій и анализируетъ его на ряду съ прочими фактами дѣйствительности,—такъ же спо- койно, такъ же осторожно, тѣмъ же путемъ опыта и наблюденія. Въ этомъ отношеніи очень характеристично начало его «Метафизиче- скаго трактата >. Принимаясь зв изученіе человѣка, пишетъ Вольтеръ, я постараюсь сначала выйти изъ круга его заботъ и интересовъ, отрѣшиться отъ всякихъ предразсудковъ и предвзятыхъ нредставле-
60 ній и посмотрѣть на него въ качествѣ посторонняго наблюдателя. Предположите, напр., что я спускаюсь на землю съ плаветы Марса или Юпитера, что я не имѣю никакихъ свѣдѣній о человѣкѣ, и только начинаю свое знакомство съ нашииъ маленькимъ веннымъ шаромъ. И вотъ—я сошелъ на этотъ комокъ грязи и очутился, напримѣръ, въ странѣ Кафровъ. Что я здѣсь вижу между прочимъ? — Вижу обезьянъ, слоновъ, негровъ; у всѣхъ у нихъ какъ будто есть ча- стичка разума. И у тѣхъ и у другихъ есть рѣчь, или криви, кото- рыхъ я не понимаю; и тѣ и другіе совершаютъ иоступки, запра- вленные къ извѣстнымъ цѣлямъ. Если судить но первому внечатлѣнію, то наиболѣе разумнымъ изъ всѣхъ этихъ существъ представляется слонъ. Но для того, чтобъ не дѣлать легкомысленныхъ и поспѣш- ныхъ заключеній, я беру дѣтенышей у этихъ различныхъ животныхъ. Я подвергаю наблюденію шестимѣсячнаго негритенка, молодого слона, молодую обезьяну, львенка, щенка; я вижу, что у всѣхъ этихъ жи- вотныхъ гораздо болѣе силы, ловкости, понятливости, страстности, даже больше памяти, чѣмъ у негритенка, что они гораздо лучше его выражаютъ свои желанія. Но черезъ нѣсколько времени я замѣчаю другое: у негритенка стало больше понятій, чѣиъ у всѣхъ другихъ животныхъ. Я вижу, кромѣ того, что у этихъ жввотныхъ-негровъ, языкъ гораздо выразительвѣе, гибче, богаче, чѣиъ у другихъ. Нако- нецъ, но мѣрѣ того, какъ я все болѣе и болѣе усматриваю превос- ходство ихъ надъ обезьянами и слонами, по мѣрѣ того, какъ я зна- комлюсь съ ихъ природой, я составляю себѣ понятіе объ этомъ че- ловѣкѣ и на основаніи своихъ наблюденій пытаюсь сдѣлать себѣ опредѣленіе: < человѣкъ, это — черное животное съ шерстью иа го- ловѣ, которое ходитъ на двухъ лапахъ, почти столь же ловкое, какъ обезьяна, менѣе рослое и сильное, чѣмъ другія изъ разсмотрѣн- ныхъ мною животныхъ, обладающее большимъ количествомъ предста- вленій и болѣе развитой способностью ихъ выражать, но подвержен- ное тѣмъ же необходимымъ условіямъ: оио рождается, живетъ и уми- раетъ такъ же, какъ и они». Затѣмъ наблюдатель переносится въ дру- гія страны, производитъ и тамъ свои наблюденія, запасается новыми свѣдѣніями, новыми сравненіями и постепенно дополняетъ и испра- вляетъ на основаніи новыхъ опытовъ свое прежнее опредѣленіе. Въ этихъ замѣткахъ Вольтера для нзсъ, разумѣется, важны не подробности, а общая точка зрѣнія. Вы видите, что человѣкъ является
61 частью природы, зв болѣе развитымъ продуктовъ, ви естественнымъ продолженіемъ. Въ этой зависимости отъ обстановки, въ этой тѣс- ной свиви съ окружающимъ онъ и подвергается изученію. Таково различіе между прежней манерой изучать человѣка и новымъ мето- домъ. Къ втому новому методу приходятъ всѣ просвѣтители ХѴШ в. Онъ выставленъ и знаменитымъ Бюффономъ. «Первая истина, гово- ритъ Бюффонъ, вытекающая изъ серіознаго изслѣдованія природы, заключается въ томъ, что человѣкъ самъ долженъ стать въ одномъ ряду съ животными». Мѣсто его можетъ бшть выше, но оно на той же лѣстницѣ, въ томъ же порядкѣ. Подобное отношеніе къ человѣку, какъ справедливо замѣчаетъ Тэнъ, установлиетъ совершенно новые пріемы въ такъ называемыхъ моральныхъ наукахъ. Науки нравствен- ныя, имѣющія своимъ предметомъ человѣка, — психологія, антропо- логія и сама исторія—сцѣпляются съ науками физическими, стано- вятся ихъ развитіемъ и продолженіемъ... То же воззрѣніе иа чело- вѣка и на мѣсто, занимаемое имъ въ природѣ, проводится Вольтеромъ въ его остроумныхъ замѣткахъ къ «Рзамышленіявъ» Паскаля. Замѣтки яти Вольтеръ началъ писать еше въ 1728 году и звтѣмъ постоянно дополнялъ и распространялъ ихъ. Въ то вреия Пасваль пользовался большой извѣстностью и большимъ авторитетомъ въ литературныхъ и ученыхъ кружкахъ; его книжка Размышленій считалась сокро- вищницей глубокихъ моральныхъ истинъ. Мы знаемъ, что она была ваписава этимъ замѣчательнымъ литераторомъ и естествовѣдомъ XVII столѣтія уже въ послѣдніе годы его жизни, когда онъ совсѣмъ покинулъ науку, заболѣлъ серіозной душевной болѣзнью, ударился въ мистицизмъ и жилъ у янсенистовъ, въ ихъ обители, предаваясь постояннымъ аскетическимъ упражненіямъ. Это ненормальное душев- ное состояніе и должно было отразиться на книгѣ Пафаля, которая отличается мистическимъ характеромъ и проникнута самымъ мрач- нымъ взглядомъ на жизнь. Человѣкъ представлялся Паскалю нѣкимъ чудовищнымъ, загадочнымъ, непонятнымъ существомъ, въ которомъ борятся двѣ враждебныя стихіи: темная матерія и свѣтлое духовное начало. Авторъ «Размышленій» постоянно вздыхаетъ о немощи чело- вѣка, о грѣховности нашей плоти, о противорѣчіяхъ въ нашемъ суще- ствѣ, о нашей двойственности. Ключъ къ разъясненію нашихъ про- тиворѣчій, по его мнѣнію, заключается въ «великой тайнѣ» перво- роднаго, наслѣдственнаго грѣха. Сентииентальный иессииивиъ Паскали,
62 «го аскетическія наклонности, его жалобы на плоть, ка судьбу чело- вѣка, его недовѣріе къ разуну—дѣйствовали на Вольтера раздражи- тельно, и онъ написалъ въ знаиенитыиъ Размышленіямъ злой, иодстрочный комментарій. Человѣкъ не загадка, пишетъ Вольтеръ,— какъ вы себѣ воображаете, для того, чтобъ потомъ имѣть удоволь- ствіе ее разгадывать; человѣкъ нанимаетъ опредѣленное мѣсто въ природѣ. Какъ во всемъ, что вы видите,—и въ немъ есть добро и ало, чувствуетъ онъ радость и печаль; есть у него влеченія къ дѣятельности, есть у него рмумъ, чтобъ управлять поступками. Я согласенъ съ тѣмъ, что въ человѣкѣ есть дѣйствительно непонятное; но вѣдь и въ остальной природѣ есть также непонятное, и въ чело- вѣкѣ вовсе нѣть болѣе противорѣчій, чѣмъ въ окружающемъ вообще>... Такимъ образомъ пропасть между человѣкомъ и природой была задви- нута; на ряду съ ирочими явленіями дѣйствительности, въ равной съ ниии степени, онъ дѣлается объектомъ строгаго научнаго изученія. Перехожу къ ученію Вольтера о божествѣ. Отношенія Вольтера къ божеству представляютъ очень выразительный примѣръ той пере- ходной формы богопознанія, которан въ ХѴШ столѣтіи ииѣла боль- шое распространеніе и извѣства была подъ именемъ деизма. Въ Англіи XVII вѣка мы застаемъ ученіе это въ полномъ цвѣтѣ, въ ХѴПІ столѣтіи оно становится одной инъ любимыхъ теорій и фран- цузскихъ просвѣтителей. Сущность деизма заключается въ отрицаніи откровенія и въ стремленіи доказать бытіе божіе попино открове- нія—средствами одного мышленія; къ этому присоединилось нерѣдко стараніе утвердить раціональнымъ путемъ и нѣкоторые другіе чисто- церковные догиаты. Вообще деизмъ представляетъ попытку обосно- вать раціонально, упрочить на началахъ разума то, что прежде дер- жалось предпвемъ, вѣрою, аэторитетаив. Такой характеръ деизма обнаруживается уже на ваглзвіяхъ тѣхъ сочиненій, которыя были написаны мыслителями — деистами. Гербертъ изъ ПІербюри пишетъ трактатъ объ Истинѣ, насколько она отличается отъ откро- венія, Локкъ пишетъ книгу о Разумности христіанства, То- ландъ издаетъ сочиненіе полъ заглавіеиъ: Христіанство безъ тайнъ, въ которомъ онъ старается доказать, что христіанское ученіе вполнѣ сообразно съ разумомъ,—и потому иствнно. Вездѣ разумъ противопо- лагается откровенію и считается глиннымъ источникомъ правильнаго богопознанія. Истины откровенныя ирининаются, но лишь на столько,
63 насколько онѣ удовлетворяютъ требованіямъ разума... Сравнительно съ воззрѣніями англійскихъ деистовъ XVII вѣка деизмъ Вольтера представляетъ уже форму значительно упрощенную и съуженную. Какъ уже мною ве разъ было намѣчено, Вольтеръ относится отри- цательно ко всякимъ положительнымъ религіознымъ исновѣданіямъ. Церковно-догматическіе вопросы могли въ немъ возбудить только страсть къ полемикѣ, стремленіе къ ихъ опроверженію, и, какъ мы увидимъ впослѣдствіи, на этомъ поприщѣ онъ и дѣйствовалъ глав- нымъ образомъ во вторую половину ХѴШ вѣка, — какъ полемикъ, какъ неутомимый критикъ положительныхъ вѣроученій и преимуще- ственно католицизма. Поэтому Вольтеру м .не могло прійти въ голову защищать какія бы то ни было церковно-догматическія положенія вли подкрѣплять мхъ раціональнымм доводами; напротивъ того, онъ противъ нихъ-то и ополчался, противъ нихъ-то и направлялъ свои удары. Но вотъ, ва что онъ крѣпко держался, вотъ что онъ дѣй- ствительно защищалъ въ теченіе всей своей жизни: бытіе божества. Весь деизмъ Вольтера и сводится къ попыткѣ доказать ври помощи одного мышленія бытіе верховнаго существа, устроителя вселенной. За это положеніе онъ неизмѣнно ратуетъ въ продолженіе всей своей жизни и развиваетъ его въ многочисленныхъ трактатахъ и статьяхъ. Къ какимъ же доказательствамъ прибѣгаетъ Вольтеръ, выставляя свое положеніе? Доказательства эти ве вовы. Они уже давно были употребляемы средневѣковыми богословами и схоластиками. Но дѣло въ томъ, что эти доказательства въ средніе вѣка занимали второстепенное моло- женіе, играли роль подспорьн, нодмогм, аксессуара. Главвымъ источ- никомъ богопознанія считалось въ то время откровеніе, а ужъ за- тѣмъ приводились такъ называемые раціональные доводы. У деи- стовъ XVII — ХѴШ столѣтія наоборотъ: откровеніе устраняется, и на первомъ планѣ стоятъ доказательства.—Доказательство, къ кото- рому Вольтеръ чаще всего прибѣгаетъ, которое овъ считаетъ самымъ сильнымъ и убѣдительнымъ,—это такъ называемое темологическое. < Зрѣлище иорядка>, пишетъ Вольтеръ, < вау митель наго строя, меха- ническихъ и геометрическихъ законовъ, управляющихъ вселенной, безвовечныхъ формъ и цѣлей, къ которымъ направлены творенія, возбуждаетъ во мнѣ удивленіе и уваженіе. Если по работамъ людей, если по моимъ собственнымъ трудаиъ мнѣ приходится заключать о
64 вашемъ разумѣ, то тѣмъ болѣе—въ окружающемъ мірѣ я долженъ врзапать слѣды гораздо большаго разума, болѣе сильной интеллиген- ціи. Я прваваю существованіе этой верховной интеллигенціи и не боюсь, чтобъ когда-нибудь ивѣ пришлось измѣнить мое мнѣніе Ничто ве потрясаетъ во мнѣ аксіомы: всякое дѣло свидѣтельствуетъ о своемъ творцѣ (Топѣ опѵга§е йётопѣге ип оиѵгіег). «Все свя- зано въ этомъ мірѣ» пишетъ онъ въ другомъ мѣстѣ, «все подчинено вѣчнымъ, неизмѣннымъ законамъ, слѣдовательно все это устроено единой интеллигенціей». Къ этому аргументу Вольтеръ возвращается иостоянно. Соеіі епаггапѣ еіогіаш Беі—небеса повѣдаютъ славу Божію—это вареченіе представляется ему неопровержимымъ доказа- тельствомъ бытія Бога. При этомъ необходимо впрочемъ замѣтить, что Вольтеръ не считалъ божество создателемъ вселенной. «Самее слово созданіе», говоритъ онъ, «вепонатио для меня. Можетъ ли что-вибудь «произойти изъ ничего»? На этомъ основаніи Вольтеръ привнесть вѣчность и самостоятельность матеріи, и эта вѣчность, по его мнѣнію, нисколько не вредитъ понятію о божествѣ 2). Божество является разумнымъ устроителемъ матеріи, вносящимъ порядокъ въ первобытный хаосъ вещества... Такимъ образомъ изъ созерцанія ра- зумности мірового порядка Вольтеръ приходитъ къ вонятію о вер- ховной интеллигенціи, о существованіи божества. Но онъ тотчасъ жо останавливается и не хочетъ идти дальше въ опредѣленіи свойствъ м качествъ этого божества. «Философія», говоритъ овъ, «учитъ насъ, что міръ этотъ устроенъ непонятнымъ, вѣчнымъ существенъ, но философія не можетъ вамъ ничего сообщить объ его свойствахъ и принадлежностяхъ; природа этого существа для васъ совершенно непостижима. Если философія говоритъ нзмъ, что есть Богъ, то она ве въ состояніи сказать, что онъ такое, почему онъ дѣйствуетъ, существуетъ ли омъ во времени и пространствѣ, дѣйствовалъ ли онъ только одинъ разъ или онъ дѣйствуетъ постоянно, существуетъ ли онъ въ мірѣ матеріальномъ или нѣтъ. Нужно стать самимъ богомъ, чтобъ это знать». Таково блѣдное и неопредѣленное представленіе Вольтера о бо- жествѣ. Этой неопредѣленностью и блѣдностью отличаются вообще ') РЬІІ. і^пог. Вісі. Ап. Макіѣге. Віеп.
65 ученія деистовъ. Отъ прежней традиціонной религіи, отъ поэтиче- скихъ вѣрованій отцовъ, отъ прихотливой и затѣйливой теологіи среднихъ вѣковъ не остается ничего, кронѣ тощей, сухой метафизи- ческой формулы. Понятно, что люди глубоко вѣрующіе, послѣдова- тельные католики были до глубины души возмущены теоріей деи- стовъ и чистосердечно обзывали деистовъ безбожпикаии, атеистами. Съ ихъ точки зрѣнія, съ точки зрѣнія ревностныхъ, цѣльныхъ католиковъ, такое отношеніе къ деизму было совершенно естественно. Не могли же они въ саиомъ дѣлѣ узнать своего дѣятельнаго, вѣчно бодрствующаго, откровеннаго Бога, вся исторія котораго ииъ такъ хорошо была извѣства, въ томъ неопредѣленномъ существѣ, котораго деисты обозначали то верховной интеллигенціей, то премудрымъ архи- текторомъ вселенной, то первичной причиной всего сущаго. Богъ фило- софа-деиста не былъ богомъ католицизма, а потому католиав съ полнымъ нравовъ могли называть деистовъ атеистами: вѣдь деисты не признавали божестза откровеннаго, значитъ они, по мнѣнію като- ликовъ, не прванавали истиннаго Бога, значитъ они отрицали истин- ное божество, значитъ — заключали ревнители вѣры — что атеисты, что деисты—все равно, ибо и тѣ и другіо отрицаютъ истиннаго Бога. Поэтому, напр., благочестивый отецъ Гардуинъ еще въ концѣ XVII сто- лѣтія писалъ длинныя обличительныя статьи подъ заглавіемъ «Раз- облаченные атеисты >, в въ числѣ этихъ атеистовъ поиѣщалъ Декарта и ІНальбранша.—Разумѣется, мы, съ своей стороны, должны непре- мѣнно дѣлать различіе между деизиоиъ и атеизмомъ: одно ученіе старается доказать раціональнымъ путемъ то, что въ другомъ прямо подлежитъ отрицанію. Но переходъ отъ перваго ко второму очень не труденъ, и, какъ иы увидииъ, во вторую половину ХѴШ вѣка многіе изъ послѣдователей демама переходятъ къ открытому атеизиу. Мы увидииъ, какъ позднѣйшіе вольнодумцы отдѣлились въ этомъ пунктѣ отъ Вольтера в стали совершенно иначе относиться къ са- мому вопросу о цѣлесообразности. Я, разумѣется, не вхожу въ фило- софское обсужденіе всей этой аргументаціи, и остаюсь на историче- ской почвѣ, т. е. просто отмѣчаю, какимъ видоизмѣненіямъ и пре- образованіямъ подвергаются въ данный историческій моиентъ обще- ственныя понятія. Но сверхъ телеологическаго доказательства Вольтеръ любилъ при- бѣгать къ другому аргументу, который также игралъ большую роль іи Б
66 въ ХѴШ столѣтіе съ которымъ мы уже нѣсколько познакомились, разсматривая воззрѣнія аббата С. Пьера. Этотъ аргументъ состоитъ въ общественной полезности, въ практичности девама. Для общаго блага, для преуспѣянія общества и для личнаго счастія человѣка Вольтеръ находитъ необходимой вѣру въ божество, награждающее и навазующее каждаго по дѣлавъ: такая вѣра сдерживаетъ, по его мнѣнію, человѣческія страсти, подаетъ утѣшеніе въ несчастіяхъ и побуждаетъ къ добродѣтельнымъ поступкамъ... <Я вовсе не говорю вамъ», пишетъ Вольтеръ,—<ступайте въ Мекку на поклоненіе чер- ному камню; держите въ рукѣ хвостъ коровы, какъ въ Бенгалѣ; надѣньте наплечникъ и дѣлайте всякія фанатическія нелѣпости, для того, чтобъ пріобрѣсти расположеніе верховнаго существа. Но вотъ, что я ваиъ говорю: будьте добродѣтельны, благотворительны, взи- райте съ ужасомъ и сожалѣніемъ на всѣ суевѣрія; и вмѣстѣ съ тѣмъ признайте вмѣстѣ со иной тотъ мудрый планъ, который обна- руживается во всей природѣ, почитайте и творца этого плана, пер- вую и конечную причину всего существующаго; питайте надежду, что наша монада будетъ счастлива милостями этою Вер- ховнаго Существа. Здѣсь вѣтъ противорѣчія. Вы не докажете мвѣ невозможность этого; я съ своей стороны также ве могу вамъ математически доказать истину всего этого. Въ метафивакѣ мы мо- жемъ взвѣшивать только вѣроятности. Мы плывемъ по морю, берега котораго иы никогда ве видѣли. Горе тѣмъ, которые дерутся во вреия плаванія: пристанетъ къ берегу тотъ, которому это удастся (и если это вообще удастся). Но тотъ, который кричитъ мнѣ: вы плывете напрасно. Прмстани нѣтъ, — отнимаетъ у меня мужество, лишаетъ меня силъ». Вы видите, что Вольтеръ самъ не придавалъ этому аргу- менту значенія точнаго логическаго доказательства. Овъ только на- стаиваетъ на соціальномъ значеніи, на практичности вѣрованія. Потому онъ возстаетъ противъ Бэйля, полагавшаго возможнымъ государство атеистовъ. По мнѣнію Вольтера, общество для своего сушестаовавія положительно нуждается въ религіозномъ принципѣ, который представляетъ гарантію порядка, узду, сдерживающую страсти и пороки. Этииъ и объясняются тѣ знаиенвтыя слова, которыя Вольтеръ на старости лѣтъ написалъ въ письмѣ къ принцу Прусскому: «еслибъ Бога не было, его нужно было бы изобрѣсти >, т. е. изобрѣсти въ видахъ общественной пользы; но написавши этн
67 слова, Вольтеръ тотчасъ же ирибавляетъ: «ио вся природа гласитъ, что овъ существуетъ, что ость верховная интеллигенція, безпредѣль- ная сила, изумительный порядовъ», т. е. снова возвращается къ своеиу Любимову телеологическому доказательству. Итакъ Вольтеръ въ теченіе своей жизни оставался очень стой- кииъ, очень рѣшительнымъ деистомъ, и, какъ иы видимъ, основы- валъ свое воззрѣніе главнымъ образомъ на телеологіи, т. е. на уче- ніи о разумномъ планѣ, о мудромъ цѣлесообразномъ устройствѣ все- ленной. При этомъ онъ необходимо долженъ былъ, наравнѣ съ другимв деистами, придти въ столкновеніе съ однимъ вопросомъ, который издавна ванииалъ философовъ. Вопросъ этотъ заключался вотъ въ чемъ: если міръ въ самомъ дѣлѣ такъ разумно устроенъ, если все- ленная обязана своимъ распорядкомъ верховной интеллигенціи, то откуда же является на землѣ зло и почему верховная интеллигенція допускаетъ это зло и не пресѣкаетъ? Много судилв и рядили объ этомъ въ первые вѣка христіанства. Образовалась цѣлая секта Манихеянъ, которая, для того, чтобъ объ- яснить существованіе ала на землѣ, предполагала два верховныя начала, управляющія міромъ,—доброе и алое. Отцы церкен и схо- ластиаи, въ свою очередь, старались разъяснить вакъ-нибудь этотъ вопросъ, или, по крайней мѣрѣ, обойти его при помощи какой-либо тонкости. Лактанцій утверждалъ, что Богъ допустилъ ало для того, чтобъ укрѣиить людей въ мудрости и добродѣтели. Василій Великій -приписывалъ зло свободной волѣ человѣка, а свободными Богъ, по его мнѣнію, сдѣлалъ людей для того, чтобъ они любили его по соб- ственному, независвиому влеченію, и т. п... Въ средніе вѣка эта еретическая тепа была покинута наравнѣ съ другиии щекотливыми вопросами. Всѣ сомнѣнія были замирены всесильной вѣрой, все успо- ковлось въ лонѣ господствующей церкви. Но вмѣстѣ съ первыми признаками умственнаго пробужденія, въ XII—XIII столѣтіи, роко- вой вопросъ снова возставалъ, какъ самый существенный п наибо- лѣе рѣзко бросавшійся въ глаза человѣку, поколебавшемусп и усо- мнившемуся въ своихъ вѣрованіяхъ. Умственное броженіе XVI и XVII вѣковъ, выразившееся въ появленіи стольквхъ разнообразныхъ -сектъ и толковъ, съ новой силой выдвинуло старинную задачу. Объ ней поднимались споры у протестантовъ, реформаторовъ, мо-іинистовь и
68 янсевистовъ. За нее прввялись и вольнодумцы. Бэйль съ особенной ревностью разсматривалъ ученіе Мавихеянъ; онъ любилъ ссылаться на нѣкоторые аргументы Мавихейпевъ и противопоставлять ихъ. дразнить имн ученія схоластиковъ. Бэйль и въ этоиъ случаѣ оста- вался вѣренъ своей привычкѣ: самъ онъ какъ-будто отстранялъ себя отъ спора и ограничивался тѣиъ, что сопоставлялъ противопо- ложныя доктрины, сталкивалъ ихъ и подрывалъ ихъ кредитъ. Въ Англіи пренія велись также съ большимъ интересомъ: вышло сочи- неніе Кёдворта и книга епископа Кинга О происхожденіи зла. Въ какое отношеніе стали къ этому вопросу деисты?—Очевидно, что онъ касался ихъ очень близко и висѣлъ, какъ грозовая туча, надъ пхъ доктриной. Деисты порѣшили его очень наивно и ориги- гинально. Въ отвѣтъ на этотъ назойливый вопросъ они придумали теорію оптимизма. Въ концѣ XVII и началѣ ХѴШ столѣтія эта теорія пріобрѣтаетъ необыкновенную популярность въ образованномъ европейскомъ обществѣ: се раздѣляютъ учевые, ее воспѣваютъ поэты, объ пей толкуютъ въ саловахъ. Въ Англіи ее развиваютъ Шефтс- бюри и Болннгброкъ, а затѣмъ піитъ Попъ въ своемъ пресловутомъ Опытѣ о человѣкѣ: въ Германіи ее разработываетъ Лейбницъ въ своей Теодицеѣ: въ тогъ сочиненіи, которыиъ онъ особенно про- славился въ обществѣ своего вреиени... Сущность оптимизма заклю- чается въ слѣдующихъ словахъ ПІефтсбюри: «Можно многое ска- зать въ отвѣтъ тѣмъ людямъ, которые жалуются на недостатки природы, которые задаютъ вопросъ: почему природа вышла такою безпомощ- ною и порочною изъ рукъ совершеннаго существа. Но прежде всего я отрицаю эти недостатки... Противорѣчія, существующія въ дѣйствительности, порождаютъ красоту: изъ вѣчной борьбы рождается всемірная гармонія... нужно, чтобы каждое существо было принесено въ жертву другимъ, растенія животнымъ, животвыя землѣ... Законы тяготѣнія, опредѣляющіе движенія небесныхъ тѣлъ, не могутъ быть нарушены ради какого-нибудь хилаго и слабаго животнаго и т. д.>. Все въ мірѣ хорошо, утверждали оптимисты, и зла собственно не существуетъ. Мы живеиъ въ иаилучшеиъ изъ всѣхъ міровъ. Все идетъ къ лучшему, частныя бѣдствія и неудачи приводятъ къ общему благу... Чтобъ объяснить себѣ, какъ могли придти къ такой теоріи люди весьма образованные, начитанные, п почему подобная теорія рас-
69 пространялась въ обществѣ того времени, слѣдуетъ припомнить, что эпоха, о которой идетъ рѣчь,—XVII и начало ХѴШ столѣтіи,—была періодомъ первоначальнаго рааввтія новыхъ астроновическвхъ си- стемъ, открытія новыхъ фиавческихъ законовъ. Ученія Галилея, Кепплера, Ньютона,—ото ученія о всеобщей санзи между явленіяин, о тѣсныхъ соотношеніяхъ иежду сплаип, о неизиѣнности міровыхъ законовъ посаужили опорой для возвеличенія н прославленія міро- выхъ порядковъ. Знакомство съ вѣчвыии, неизмѣнными отношеніями между небесными тѣлами на первый разъ ослѣпило, изумило изслѣ- дователей в влекло ихъ все дальше и дальше на зыбкій путь апо- теозы <ризумной> дѣйствительности. Они все бредили вѣчной гармо- ніей, созерцали порядокъ вселенной, и стали закрывать глаза передъ существующимъ зломъ. Такова, по иоему мнѣнію, историческая под- кладка оптвиизиа XVII и ХѴШ столѣтія... До какой степени ото ученіе было распространено, видно уже изъ популярности Попа и его поэмы; Берлинская академія предложила тему на ученіе Попа объ оптимизмѣ. Вольтеръ одно время самъ увлекся оптимизмомъ, но очень скоро разсмотрѣлъ его несостоятельность и сталъ къ нему въ рѣзкое отри- цательное отношеніе. Но даже и нъ ту пору, когда онъ склонялся къ оптимизму, глубокіе реальные инстинкты, чутье жизненной правды ве покидали его; онъ не могъ предать забвенію людскія невзгоды и печали, передъ которыии разсыпаются въ прахъ самодовольныя теоретическія уиствованія оптимистовъ. Для примѣра я приведу вы- держку изъ его повѣсти Задигъ, проникнутой вообще оптимистиче- скиив воззрѣніями: «Задигъ направлялъ свой путь, руководствуясь звѣздами. Созвѣздіе Оріона и блестящее свѣтило Саріуса вели его къ Канопской гавани. Онъ восхищался этими великими свѣтовыми тѣламв, которыя представляются нашему глазу лишь иелкиии искрами, между тѣмъ какъ зеиля—эта ничтожная точка въ мірѣ — кажется нашеиу гордому сознанію чѣиъ-то великимъ и благороднымъ. Тогда Задигъ представилъ себѣ людей такиии, камни они на самоиъ дѣлѣ,—насѣкоиыми, пожирающими другъ друга на крохотномъ койкѣ грязи. Это зрѣлище, казалось, обращало въ ничто его собственныя несчастія, папоминая еиу о ничтожествѣ какъ его существа, такъ и Вавилона. Духъ его устремлялся въ сферы безконечнаго и созер- цалъ неизмѣнный порядокъ вселенной. Но когда онъ приходилъ въ
70 себя возвращался къ своинъ чувствамъ, овъ начиналъ думать о томъ, что Астарта можетъ быть уже умерла для него: вселенная исчезала въ его глазахъ, и во веей природѣ онъ видѣлъ только упи- рающую Астарту и несчастнаго Задига». Но Вольтеръ недолго оставался въ такомъ нерѣшительномъ по- ложеніи и вскорѣ перешелъ къ рѣзкому отрицанію оптимистическихъ взглядовъ на существованіе ала въ мірѣ ') Онъ не могъ усповоиться на такихъ пріемахъ, которые употреблялъ Бэйль, ограничивавшійся по данному вопросу сравненіемъ ученій Манихейцевъ и схоластиковъ. Съ Манихейцами Вольтеръ покончилъ очень скоро: по его мнѣнію, невозможно признать надъ міромъ два верховныхъ существа, совер- шенно противоположныя въ своихъ стремленіяхъ; какъ же объяс- нить въ такомъ случаѣ единство, неизмѣнность, постоянство міро- выхъ законовъ. Затѣмъ Вольтеръ очень хорошо оцѣнилъ ученіе оптимистовъ-иыслителей. «Что означаетъ ихъ теорія>, пишетъ онъ, «что значатъ ихъ слоиз: все хорошо?—Слова эти означаютъ ничто иное, какъ то, что все въ иірѣ совершается ио неизбѣжнымъ зако- намъ. Но кто этого не анаетъ? — Порядокъ есть, конечно, вездѣ. Если у меня появляется страшная болѣзнь, постепенно растетъ, уве- личивается, то все это дѣлается еовершенно согласно съ природой, и я претерпѣваю мученія, которыя въ тысячу разъ хуже смерти, но которыя совершенно естественно вытекаютъ изъ моего болѣзнен- наго состоянія. Приходитъ искусный врачъ, подвергаетъ меня мучи- тельной операціи... Я ее не выдерживаю. Все это совершается необхо- димо — по законамъ природы, и такъ же необходимо я уиираю въ страшныхъ мученіяхъ. Нее ото хорошо, т. е. все это было пря- мымъ послѣдствіемъ неизбѣжныхъ физическихъ условій. Я съ вамв согласенъ, только я это и прежде вашего зналъ. Не въ этоиъ дѣло. Я спрашиваю насъ: признаете ли вы боль, мучительное ощущеніе,— и откуда оно?—Нѣтъ зла вообще, отвѣчаетъ мнѣ Попъ, есть только част- ныя, отдѣльныя боли и бѣдствія, которыя въ общемъ итогѣ соста- вляютъ общее благо. Хорошо оно—это общее благо (ааиѣчаетъ Воль- теръ). которое составляется изъ ночевыхъ камней, подагръ, изъ вся- кихъ преступленій, страданій и смерти!» “) Въ другомъ сочиненіи *) 1775 г. Поэма о Лиссабонскомъ землетрясеніи. Кандидъ. ІНсГ. Тош еЧ Ьіеп.
71 Вольтеръ еще съ большей горячностью возстаетъ противъ оптими- стовъ ’). «.Эти люди, которые провозглашаютъ, что все хорошо, — шарлатаны. Сами они были очень несчастливы. И ІПефтсбюри, и Болингброкъ, и Понъ претерпѣли много непріятностей, много скор- бей и неудачъ. Бросьте только бѣглый взглядъ на исторію человѣ- чества, чтобъ убѣдиться во лжи этой теоріи. Оавньте взороиъ ноля битвъ, войдите въ госпитали, посмотрите иа эти города, рзарушен- вые зеилетрясеніемъ, нспомвите о 12 иилліонахъ американцевъ, ко- торыхъ умерщвляютъ ва 12 милліоновъ ладовъ за то, что они не понимаютъ павской буллы, напвсанной по-латыни. Осмѣльтесь произ- нести вти слова все хорошо сегодня 24 августа 1772 года, въ день годовщины Варѳолоиеевсяой ночи»... Такимъ образомъ Вольтеръ ни- вакъ не могъ примириться съ доктриной оптвмистовъ, отрицавшихъ въ иірѣ всякое ало. Факты дѣйствительности слвшкоиъ рѣзко про- твворѣчили этой теоріи. Но съ другой стороны онъ признавалъ вер- ховную разумную интеллигенцію, устроившую міровой порядокъ. Какъ же нрииирить это противорѣчіе, какъ согласить существованіе ала въ мірѣ съ бытіеиъ раауинаго высшаго существа?—Этотъ вопросъ такъ и остался неяснымъ для Вольтера. Иногда онъ прибѣгалъ къ уловкамъ, къ огокоркаиъ, и пытался нодвести искусственное объяс- неніе, въ родѣ, напр., слѣдующаго: «ны смертные», пишетъ онъ3), «вы, которые страдаете и мыслите, вы, товарищи мои по мувамъ, поищемте вмѣстѣ кое-какого утѣшенія и кое-какихъ объясненій. Я вамъ сказалъ, что въ иірѣ есть интеллигенція, есть божество, но сказалъ ли я ваиъ, что эта интеллигенція могла лучше устроить міръ, чѣмъ онъ есть на самомъ дѣлѣ? Могу ли я это знать и пред- полагать, йогу ли я проникнуть въ его предначертанія?.. Есть вещи, которымъ сама верховная интеллигенція ве можетъ противиться, ко- торыиъ она не можетъ поиѣшать: нельзя, напр., сдѣлать такъ, чтобъ прошедшаго не было, или чтобъ будущее не слѣдовало за настоя- щимъ, или чтобъ матеиатаческія истины перестали бытъ истинами ’). Весьма вѣроятно, что и предупредить существующее зло, пресѣчь его, такъ же невозможно для самого Верховнаго Существа». Такимъ об- разомъ вопросъ остался томенъ для Вольтера. Согласія между обо- *) П іаііі ргепОге по рагіі. 2) ЬеМге'» бе Метшій?, III. 3) Ср. Вісі. рЫІ. Агі. ТоиІе-рпі??апсе.
72 иии данными, между бытіеиъ верховной интеллигенціи и существова- ніемъ зла онъ установить не могъ.—Очевидно въ самой задачѣ, въ самой постановкѣ ся было противорѣчіе. Въ связи съ деизиоиъ Вольтера, съ его отношеніемъ къ боже- ству, находятся и его отношенія къ положительнымъ религіознымъ вѣроученіямъ. Санъ онъ, какъ вы видѣли, не склонялся ни къ ка- кой системѣ религіозныхъ догматовъ. Его культъ былъ крайне простъ и состоялъ только въ признаніи верховнаго существа, въ свойства котораго онъ проникать отказывался, но которое онъ считалъ пра- ведныиъ и мудрымъ. Чѣмъ болѣе какое-нибудь положительное вѣро- ученіе подходило къ этоиу образу мыслей, тѣмъ, понятно, Вольтеръ относился къ этоиу вѣроученію съ большимъ уваженіемъ, тѣиъ выше ставилъ его въ ряду прочихъ вѣроисповѣданій. Католицизмъ съ сво- иии многочисленными догматами, обрядзии, житіями, легендами, фа- булами, преданіями, съ своей иогущесгвенной церковной іерархіей, съ своимъ всесильнымъ папой и мощнымъ духовенствомъ, наконецъ съ своей религіозной нетерпимостью, былъ вполнѣ антипатиченъ Вольтеру и сдѣлался цѣлью его ожесточенныхъ нападковъ. Едва ли не такую же вражду питалъ онъ къ еврейству; впослѣдствіи иы познакомиися съ его страстными полемпческпии' сочиненіями противъ іудаизма. Вообще несравненно мягче онъ относился къ протестан- тизму, хотя и тутъ—особепно въ кальвинизмѣ—явленія религіозной нетерпимости возбуждали вь немъ пламенное негодованіе. Но гораздо снисходительнѣе относится Вольтеръ къ религіознымъ системамъ Вос- тока, а религія китайцевъ пользуется даже особенными его симпа- тіями. Китайцы пользовались вообще между просвѣтителями ХѴШ вѣкѣ большою популярностью, и это фактъ очень характеристическій. Из- вѣстно, что китайцы—народъ очень трезвый, практическій, съ очень мало развитымъ воображеніемъ, и съ довольно сильно развитыми государственными инстинктами. Господствующая въ Китаѣ религія отличается необыкновенной простотой, бѣдностью ритуала, обрядовъ, церемоній, догматовъ и легендъ. Въ этой религіи просвѣтители ХѴШ в. и видѣли самородный, естественный деизмъ, а въ Конфуціи—идеаль- ный образъ мудраго религіознаго учителя. Конфуцій, пишетъ Воль- теръ, не разыгрываетъ изъ себя пророка, не возвѣщаетъ ноной религіозной системы, не прибѣгаетъ къ чудесамъ, а ограничивается проповѣдью самой чистой морали и культа Верховному Существу.
73 Покланяйтесь божеству и будьте справедливы, — въ этомъ, пишетъ Вольтеръ, заключается вся религія китайцевъ. Въ Китаѣ просвѣти- телей привлекало и то, что народъ тамъ вообще мало интересовался религіозными вопросами, которые стояли на второмъ планѣ; съ дру- гой стороны, китайцы отличались своимъ трудолюбіемъ, своими мир- ными наклонностями въ земледѣлію и промышленности. Все это рас- полагало въ свою пользу просвѣтителя, который любилъ выставлять разсудительнаго, практическаго китайца образцомъ полезнаго гра- жданина. Затѣмъ, чѣиъ извѣстное религіозное вѣроученіе было богаче по- становленіями и правилами, чѣиъ больше сторовъ народной жиани оно захватывало, чѣиъ могущественнѣе были его жрецы, его іерар- хія,—тѣмъ болѣе отдалялось оно отъ идеаловъ просвѣтителей и тѣиъ чаще подавало имъ поводъ къ обличенію. Съ полемическими трудами Вольтера по этому вопросу иы познакомимся позднѣе, когда будемъ разсматривать вторую половину столѣтія, періодъ пропаганды и аги- тація, а теперь перейдемъ къ разсмотрѣнію другихъ сторонъ его міро- созерцанія. VII. Ученіе о свободной волѣ въ сочиненіяхъ Вольтера. Ученіе о свободной волѣ, въ той формѣ, въ какой оно было разработано англійскими мыслителями XVII и начала ХѴШ столѣтія, въ той формѣ, въ какой оно необходимо должно представляться по- слѣдователямъ опытнаго метода и непредубѣжденнаго мышленія, далось Вольтеру послѣ продолжительной борьбы. Какъ вы видѣли, новое міросозерцаніе разсматривало всѣ данныя дѣйствительности въ ихъ взавиной связи, слѣдило за зависимостью явленій отъ окружаю- щихъ условій и за воздѣйствіемъ ихъ на другія явленія, раскры- вало тѣсныя соотношенія между наблюдаемыми фактаив. 'Гу же самую послѣдовательность, преемственность и зависимость, которую просвѣтвтели находили въ природѣ вообще, они замѣчали и при ана- лизѣ человѣческихъ поступковъ: всякій актъ человѣческой воли пред- ставлялся обусловленнымъ, иотввированвыиъ, подчиненнымъ извѣст-
74 нымъ, необходимымъ прецедентамъ. Для пресловутой свободной воли человѣка не стало мѣста, къ ней начали относиться отрица- тельно... Вольтеръ не сразу помирился съ этимъ необходимымъ по- слѣдствіемъ новыхъ просвѣтительныхъ ученій. Сначала оиъ испы- тывалъ нетерпѣливую досаду на теорію, которая, повидимому, лишала его самого полной самостоятельности, которая какъ-будто сковывала его намѣренія, самые поиыслы его,—лишала его возможности распо- лагать по усмотрѣнію собственной особой. Но, чѣмъ болѣе онъ освои- вался съ новыми научными вринципаим, чѣмъ болѣе онъ вникалъ въ характеръ новаго ученія, тѣмъ болѣе онъ склонялся на сторону всѣхъ его логическихъ послѣдствій. Черезъ нѣсколько лѣтъ онъ и по этому вопросу согласился съ англійскими мыслителями, и уже до самаго конца своей жиани оставался ревностнымъ защитникоиъ услов- ной свободы человѣка. Прослѣдимъ любопытную исторію этой вну- тренней борьбы Вольтера. Въ <Метафизическомъ трактатѣ!, относящемся въ 1734 году, Вольтеръ рѣшительно отстаиваетъ свободу въ человѣкѣ. Свобода эта, по его инѣнію, состоитъ въ способности выбора: человѣкъ мо- жетъ поступить такъ или иначе, и рѣшеніе его въ данномъ случаѣ независимо отъ кавихъ-нибудь условій и мотивовъ. Фактъ рѣшенія ничѣиъ не опредѣляется, ничѣиъ не мотивируется: это точно чудо, это своего рода созиданіе чего-то изъ ничего. Доказательства въ пользу тавого заключенія Вольтеръ приводитъ очень слабыя. Оиъ напр., указываетъ ва собственное сознаніе человѣка: человѣкъ со- знаетъ, считаетъ себя свободнымъ, и этого будто бы совершенно достаточно для того, чтобы признать существованіе свободной воли. А если вто-нибудь, продолжаетъ Вольтеръ, сважетъ инѣ, что я оши- баюсь, что иое сознаніе обманываетъ меня, что мнѣ тольво тввъ кажется, что я свободенъ, а въ сущности свободы у меня нѣть,— что это такое же заблужденіе, какъ напр., то, почему солнце пред- ставляется нашему зрѣнію величиной въ два фута, — то я отвѣчу вотъ что: еелибъ на самомъ дѣлѣ у меня свободы не было, то боже- ство не стало бы обманывать меня, не стало бы внушать инѣ лож- ное представленіе о моей свободѣ, и т. п. Въ 1737 году Вольтеръ продолжаетъ защищать свободу воли въ своей перепискѣ съ Фридри- хомъ Великимъ, который былъ тогда еще наслѣднымъ принцемъ прусскииъ (переписка Вольтера съ Фридрихомъ началась приблизи-
76 тельно за годъ до этого времени). Видно по всему, что этотъ во- просъ крайне интересовалъ Вольтера. Въ одномъ ивъ писемъ въ Фридриху онъ сообщаетъ цѣлую небольшую статью о свободѣ воли, въ воторой повторяются въ общихъ чертахъ аргументы, высказан- ные въ <Метафизическомъ трактатѣ». Фридрихъ стоитъ на противопо- ложной точкѣ зрѣніи и отвергаетъ свободу, какъ несовмѣстную съ представленіемъ объ общей законности и условности всѣхъ явленій. Споръ втотъ развивается въ цѣломъ рядѣ писемъ, постепенно ста- новится слабѣе, оба противника понемногу отдаляются отъ вопроса и наконецъ вовсе оставляютъ его; но аргументація Фридриха, какъ кажется, подѣйствовала на Вольтера, и иы сейчасъ увидимъ перемѣну въ его воззрѣніяхъ. Если судить о взглядахъ Вольтера только по < Метафизическому трактату», по указанной перепискѣ, да по его Дидактическому Стихо- творенію о человѣкѣ, которое было также нанисано около этого вреиени и проникнуто тѣми же идеями, то можно придти къ саиоиу невѣрному выводу. Нѣкоторые францувскіе изслѣдователи, на осно- ваніи поименованныхъ миою сочиненій, прямо заключаютъ, что Воль- теръ всегда отстаивалъ свободу воли. Это говорятъ Берсо, Барни. Альберъ. Они стараются доказать то, что ииъ любо, чего имъ надобно. Берсо, напр., хочетъ во чтобы то нв стало выставлять Вольтера рѣшительнымъ спиритуалистомъ и съ втой цѣлью подтасовываетъ иъ своей книжкѣ <Ъа РЬіІоворЬіе Не Ѵоііаіге» отрывочныя выдержки. Пріемы этихъ господъ представляютъ весьма рѣзкій примѣръ науч- ной недобросовѣстности. Они скрываютъ отъ читателя убѣжденія, въ которымъ Вольтеръ пришелъ черезъ два-три года послѣ означенной переписки и которыя оиъ проповѣдовалъ въ теченіе всей остальной своей жизни, которыя оиъ проводилъ неутомимо во множествѣ сочи- неній. Замѣтьте, что мнѣнія о свободной волѣ, высказанныя ииъ въ 30-хъ годахъ, оставвлись долгое время неизданными; они нало- жены въ < Метафизическомъ трактатѣ», напечатанномъ послѣ его смерти, да въ частной перепискѣ его съ Фридрихомъ. Напротивъ того, во всѣхъ его крупныхъ произведеніяхъ, появившихся послѣ 1740 года, во всѣхъ его блестящихъ памфлетахъ и брошюрахъ, однимъ словомъ во всѣхъ продуктахъ его пропаганды мы находимъ другое воззрѣ- ніе, къ которому онъ пришелъ около 1740 г. и котораго держался до самой смерти. Такимъ образомъ, какъ проповѣдиивъ, какъ лите-
— 76 — раторъ, Волтеръ является защитниковъ условной свободы. Какъ я уже сказалъ, къ этому послѣднему воззрѣнію омъ пришелъ въ концѣ 30-хъ годовъ. До иасъ дошло очень любопытное письмо Вольтера въ Гельве- ціусу, написанное осенью 1738 года, нѣсколько мѣсяцевъ послѣ его спора о свободѣ воли сь Фридрихомъ. Въ этомъ письмѣ Воль- теръ говорить уже другимъ тоиоиъ. Оиъ еще старается держаться прежнихъ воззрѣній, силится уцѣпиться за нихъ, но уже самъ дол- женъ сознаться въ недостаточности и шаткости своихъ доказательствъ. Аргументы Фридриха, собственныя разиышленія, прилежныя занятія естественными науками подкопали его прежнія представленія. Вотъ вакъ выражается овъ въ означенномъ письмѣ къ Гельвеціусу: < При- знаюсь вамъ въ томъ, что долгое время блуждалъ я въ этомъ ла- биринтѣ, тысячу разъ обрывалась моя путеводная нить, но исе-таки я возвращаюсь къ тому, что благо общества требуетъ того, чтобъ человѣкъ считалъ себя свободнымъ. Всѣ мы дѣйствуемъ согласно съ этимъ принципомъ, и мнѣ кажется нѣсколько страннымъ отрицать въ теоріи то, что мы признаемъ на* практикѣ. Я начинаю, любез- ный другъ, болѣе цѣнить жизненное счастье, чѣиъ истину; и еслибъ, къ великому горю, фатализмъ оказался истиной, мнѣ не хотѣлось бы принять эту жестокую истину. Отчего-жъ не предположить, что Верховное Существо, даровавшее мнѣ непостижимую способность разумѣнія, могло дать мнѣ и немножко свободы. Мы чувствуемъ себя свободными. Неужели оно обмануло насъ всѣхъ? Одиако, это похоже па доводы старыхъ бабъ. Вы видите, что, запутавшись въ разсу- жденіяхъ, я прибѣгаю въ чувству». Письио это весьма характери- стично. Вольтеръ чувствуетъ зыбкую почву подъ ногами. Глубокое сомнѣніе закралось въ его душу, отъ котораго онъ не можетъ из- бавиться. Онъ видитъ, что трудно логически обосновать ученіе о свободѣ воли. Но еиу въ то же время тяжко разстаться съ нимъ, онъ боится фатализма, онъ старается какъ-нибудь обойти роковую теорію, в самъ тутъ же раскрываетъ своп маневры. Мы увидимъ, какъ самъ Вольтеръ впослѣдствіи показалъ всю неосновательность людского страха передъ этииъ пугаломъ фатализма. Такимъ образомъ, сомнѣнія Вольтера усилились. Въ скоромъ времени оии высказались еще въ болѣе рѣзкой формѣ. Въ Началахъ Ньютоновой философіи, изданныхъ Вольте-
77 роиъ около 1740 года, мы находимъ двѣ главы, посвященныя во- просу о человѣческой свободѣ. На этихъ двухъ главахъ иы остано- виися подробнѣе. Здѣсь Вольтеръ еще не высказывается категори- чески за условную волю, онъ какъ будто колеблется, но вы уви- дите изъ всего изложенія, что воззрѣнія его со времени «Метафизи- чесваго трактата» совершенно перемѣнились и обратились въ проти- воположныя. Приступая къ разсмотрѣнію вопроса о человѣческой волѣ, Вольтеръ указываетъ на сочиненіе англійскаго вольнодумца Коллинса о Свободѣ мысли, направленное противъ безусловной воли и заслуживающее, по мнѣнію Вольтера, саиаго серіознаго вни- манія. Дѣйствительно, въ данномъ случаѣ трудъ Коллинса имѣлъ вліяніе на Вольтера и содѣйствовалъ перемѣнѣ его воззрѣній. Онъ санъ указываетъ на это въ одномъ изъ своихъ позднѣйшихъ сочи- неній. Въ статьѣ <і_.е РЪііозорЬе ідпогапі» Вольтеръ разска- зываетъ, какъ сильно занималъ его вопросъ о свободѣ. «Я прочи- талъ схоластиковъ», пишетъ онъ, <и остался вмѣстѣ съ ниим во мракѣ. Прочиталъ я Ловка, и увидалъ лучи свѣта. Затѣмъ про- читалъ трактатъ Коллинса, который покавался инѣ усовершенство- ваннымъ Ловкомъ, и съ тѣхъ поръ я ничего не читалъ, что увели- чило бы степень моихъ позваній въ этомъ вопросѣ». Возвращаемся къ «Началаиъ Ньютоновой философіи». Вольтеръ равсуждаетъ слѣдующимъ образомъ. Онъ беретъ различные виды человѣческихъ поступковъ и разсматриваетъ ихъ въ связи съ тѣми иотиваии, которые могли ихъ опредѣлить, съ тѣми вліяніями, подъ которыми они могли совершиться. Бываютъ случав, когда акты человѣка обусловливаются какой-нибудь сильной страстью, когда сила сужденія слабѣетъ и организмъ разстроенъ; въ тавихъ случаяхъ, разумѣется, не можетъ быть и рѣчи о свободѣ подобныхъ актовъ: мотивъ очевиденъ, страсть роковымъ образомъ распоряжается человѣкомъ. Есть и другіе случаи, когда ясно, что человѣкъ руководствуется нѣсколькими различными мотивами. Я чув- ствую напр. страсть, и въ то же время иой разумъ заключаетъ, что слѣдуетъ сопротивляться этой страсти; страсть влечетъ меня къ совершенію извѣстнаго поступка, но мой умъ представляетъ инѣ гораздо большее благо, гораздо лучшую перспективу, гораздо болѣе благопріятный исходъ, если я поступлю наперекоръ страсти. Эти два мотива: страсть и сужденіе борятся другъ съ другомъ; одинъ изъ
78 этихъ иотивовъ одолѣваетъ, и этапу сильнѣйшему мотиву я пови- нуюсь, повинуюсь необходимо, онъ заставляетъ меня дѣйствовать именно такъ, а не иначе. Здѣсь мотивы ясны, и актъ является ре- зультатомъ сильнѣйшаго. Воля опредѣлена. Но есть еще третій слу- чай, въ которомъ у васъ какъ будто нѣтъ никакихъ опредѣляющихъ моти- вовъ, никакихъ поводовъ, необходимо обусловливающихъ наше рѣшеніе. Давайте, говоритъ Вольтеръ, попробуемте нашу свободу. Наприиѣръ, мвѣ предлагаютъ повернуть страницу направо вли налѣво, выбрать наудачу четъ или нечетъ. Для иеня все равно какъ то, такъ и другое: никакая страсть меня пе побуждаетъ выбрать ииенно то, а ве другое; сужденіе здѣсь, повидимому, также ни при чемъ. И вотъ я выбираю. Я поворачиваю страницу, какъ ивѣ хочется, напримѣръ, направо, и дѣлаю это будто совершенно свободно, по собственной прихоти, безъ всякихъ опредѣляющихъ иотивовъ. Въ этомъ случаѣ Вольтеръ колеблется и хочетъ призвать абсолютную свободу. Въ са- момъ дѣлѣ, замѣчаетъ онъ, раавѣиы не опредѣляемъ сами, безъ вся- кихъ мотивовъ, нашей воли въ этихъ индифферентныхъ обстоятель- ствахъ. Но сейчасъ же онъ одумывается и разрѣшаетъ свои коле- банія слѣдующими замѣчаніями: «возможно ли», говоритъ онъ, «рѣшиться на что-либо, сдѣлать что-либо безъ всякаго основавія бевъ всякой причины? — Ты хочешь, во почему ты такъ хочешь? Все на свѣтѣ имѣетъ причину, значитъ и твоя воля, твое хо- тѣніе должно имѣть причину. Ты хочешь что-либо вслѣдствіе того послѣдняго представленія, которое ты получилъ или которое возникло въ твоей головѣ (тоже по опредѣленнымъ причинамъ). Тебѣ гово- рить: четъ или нечетъ. Ты выбираешь четъ, и, разуиѣется, не за- мѣчаешь въ эту иинуту того мотива, который руководитъ тобой при выборѣ. Но иотивъ этотъ состоитъ въ томъ, что представленіе о четѣ явилось въ твоеиъ умѣ въ ту самую иинуту, когда тебѣ нужно было рѣшиться; это же представленіе, какъ вообще всякое представленіе, въ свою очередь обусловлено иотиваии: впечатлѣніями, другиии мыслями, и т. д. Еслибъ человѣкъ былъ свободенъ, еслибъ онъ йогъ абсолютно распоряжаться своей волей, хотѣть независимо отъ своихъ представленій, начинать и дѣлать поступки безъ опре- дѣляющихъ условій, то въ такоиъ случаѣ мы были бы въ состоя- ніи ежеминутно измѣнять строй всего міра, все сцѣпленіе причинъ, всю преемственность явленій. Вотъ почему мудрый Локкъ пе дерзаетъ
79 произнести слова свобода, свободная воля представляется ему химерой. Онъ ве знаетъ иной свободы, кромѣ способности и возиожности дѣ- лать то, что хочется, но нельзя хотѣть безъ причины >. Нужно со- знаться, заключаетъ Вольтеръ эту главу, что на доводы противни- ковъ свободной води иожно возражать только неопредѣленными, краснорѣчивыми тирадами. Въ другой главѣ Вольтеръ еще рѣзче вы- ставляетъ свои сомнѣнія противъ свободы воли... Я приведу два изъ его замѣчаній, которыя интересны потому, что прямо унизы- ваютъ, въ какой связи эта новая теорія воли стоитъ со всѣиъ но- вымъ міросозерцаніемъ, со всѣми тѣни косиологаческими воззрѣніями, которыя возвѣщала просвѣтительная зпоха: «Этотъ иіръ>, пишетъ Вольтеръ, «развѣ онъ не подчиненъ во всѣхъ частяхъ своихъ неиз- мѣнныиъ законамъ? Еслибъ человѣкъ йогъ по собственному произ- волу управлять своей волей, то не ясно ли, что онъ иъ такоиъ случаѣ могъ бы нарушать эти неизмѣнные законы*. И далѣе: «ва основаніи какой привилегіи человѣкъ ве будетъ подчиненъ той же необходимости, какъ и звѣзды, животныя, растенія и вся остальная природа?* Здѣсь окончательно признается азвисимость человѣка отъ окружающаго, здѣсь онъ окончательно поставляется въ одинъ рядъ съ другими явленіями природы, и разсматривается, какъ звено въ безконечной цѣпи твореній. Въ позднѣйшпхъ сочиненіяхъ Вольтера уже нѣть рѣчи о соинѣ- ніяхъ или о колебаніяхъ по этому вопросу. Ученіе о волѣ обусло- вленной, которое я сейчасъ приводилъ, утверждается рѣшительно, ватегоричесим, и развивается писателемъ съ замѣчательнымъ блескомъ и отчетливостью. Въ этоиъ отношеніи особеннаго вниманія заслу- живаетъ превосходный небольшой трактатъ, написанный въ 1766 г. и изданный подъ заглавіемъ: «Ье РЪіІоворЬе і^погапѣ*. «Не суще- ствуетъ ничего безъ причины*, пишетъ Вольтеръ. «Слѣдствіе безъ причины, это—безсиыслевное выраженіе. Всякій разъ, какъ я чего- нибудь хочу, мое хотѣніе основывается на сужденіи—хорошемъ или плохомъ; сужденіе иое необходимо, слѣдовательно и воля ноя тоже необходима. Дѣйствительно, было бы странно, что вся природа, всѣ свѣтила повинуются вѣчнымъ законамъ, и что въ то же иремя су- ществуетъ маленькое животное въ пять футовъ ростомъ, которое, на зло всѣмъ этимъ закопанъ, можетъ дѣйствовать, какъ еиу нравится, но одной только прихоти. Значитъ, это животное стало бы дѣйство-
80 ватъ случайно, а извѣстно, что случая въ сущности не бываетъ. Мы изобрѣли это слово для того, чтобъ выражать извѣстныя наиъ послѣдствія всякой неизвѣстной для насъ причины. Пои идеи необ- ходимо появляются въ иоеиъ мозгу; какимъ же образомъ моя воля, которая зависитъ отъ этихъ идей, можетъ быть въ одно и то же вреия и зависимой отъ необходимости и безусловно свободной? На самомъ дѣлѣ, быть свободнымъ, значитъ—мочь. Когда я могу сдѣ- лать то. что я хочу.—у меня есть свобода; но я необходимо хочу того, чего хочу: въ противномъ случаѣ—я хотѣлъ бы безъ основа- нія, безъ причины, что невозможно. Свобода моя заключается въ томъ, чтобъ ходить, когда я хочу ходить и когда у меня нѣть подагры. Сво- бода моя состоитъ въ томъ, что я не совершаю дурного поступка, когда мой умъ необходимо представляетъ себѣ этотъ поступокъдурныиъ;—въ томъ, что я подааляю страсть, когда мой уиъ указываетъ мнѣ ва опасныя послѣдствія этой страсти и когда отвращеніе отъ дурного акта побо- раеть во мнѣ стремленіе къ этому акту. Подавлять страсти мы мо- жемъ. по въ этомъ подавленіи иы нисколько не свободнѣе, какъ и въ томъ случаѣ, еслибъ мы потакали имъ, потому что и въ томъ, и въ другомъ случаѣ, мы неизбѣжно повинуемся нашей послѣдней идеѣ, а эта послѣдняя идея опять-таки необходима, слѣдовательно я необходимо дѣлаю го. что опа инѣ предписываетъ». Въ заключеніе Вольтеръ замѣчаетъ, что философъ, авторъ статьи, который изла- гаетъ тенерь въ этой формѣ ученіе о волѣ, прежде держался дру- гого ^мнѣнія; но онъ принужденъ былъ сдаться! Оиъ указываетъ этимъ саиыиъ ва ту внутреннюю борьбу, которую онъ вынесъ, раз- бирая роковой вопросъ. Къ довершенію прибавлю еше нѣсколько словъ Вольтера изъ другой статьи *): < невозможно, чтобъ человѣкъ желалъ чего-нибудь безъ причины. Но если эта причина не влечетъ за собой неизбѣжнаго послѣдствія, то она больше не причина. Облако, которое сказало бы вѣтру: я не хочу, чтобы ты меня гналъ, не было бы абсурднѣе человѣка, отказывающагося это при- знать»... Такова окончательная форма, въ которой Вольтеръ налагаетъ ученіе о волѣ, и въ такой формѣ воззрѣніе это утверждено было в позднѣйшими просвѣтителями. Согласно съ этимъ ученіемъ, вся- ’) ІІ ІлііС рггтіг»1 ші рагЬі.
— 81 вШ актъ человѣка является обусловленнымъ опредѣленными моти- вами, которые въ свою очередь опредѣлены мотивами предшествовав- шими. Такимъ образомъ всякій актъ нашъ стоитъ въ болѣе или менѣе замѣтной зависимости отъ всей прежней нашей жизни; овъ такой же естественный продуктъ нашего существа, какъ и другія отправленія нашего организма. Всякій актъ, какъ говоритъ Дидро, является послѣднимъ результатомъ всѣхъ тѣхъ состояній, ощущеній, понятій, воторыя пережилъ человѣкъ со времени своего рожденія до самаго иоиевта дѣйствія. Развивая теорію условной воли, Вольтеръ очень хорошо виалъ, какія впечатлѣнія производитъ она обыкновенно на людей, не вдумавшихся въ ея значеніе, схватившихъ одну ея внѣшность, и преимущественно на людей дѣла, на практиковъ. Онъ самъ находился въ прежнее время въ положеніи этихъ послѣднихъ людей относи- тельно означенной теоріи, еиу самому трудно давалось это ученіе, оно казалось ему мрачнымъ, неутѣшительнымъ; потому-то онъ очень хорошо понималъ, вакія препятствія встрѣчаетъ обыкновенно это ученіе объ условной волѣ въ уиахъ, что заставляетъ людей отрицать ученіе, закрывать передъ нимъ глаза, убѣгать отъ него. Вотъ что, по мнѣнію Вольтера, приходится слышать сплошь да рядомъ въ публикѣ: <не вѣрьте фатализму, ибо если вы примете эту систему, все въ мірѣ вамъ покажется неизбѣжнымъ, вы ничего не станете дѣлить, вы обратитесь въ полному индифферентваиу, ны перестанете цѣнить богатства, почести, похвалы, вы не захотите ничего пріобрѣтать, вы будете отрицать за собой всякое достоинство, всякую свлу; таланты пропадутъ, ихъ никто не будетъ воздѣлывать, все погибнетъ жерт- вою апатіи>. Вотъ какіе доводы приводитъ Вольтеръ отъ лица такъ называемыхъ опытныхъ, житейскихъ людей, и вотъ въ какомг смыслѣ оиъ имъ на это отвѣчаетъ: пожалуйста, не опасайтесь, милости- вые государи! Всегда будутъ у насъ извѣстныя страсти, извѣстныя вле- ченія и сужденія; эти страсти, эти влеченія и сужденія необходимо будутъ направлять насъ къ дѣятельности. Потребности наши ва нами останутся; онѣ необходимо будутъ побуждать насъ въ извѣстнымъ поступкамъ *). Мы необходимо будемъ работать надъ задачами жизни, будемъ отыскивать средства въ лучшеиу устроенію нашего ’) Ср. агі. РѳБІіп. пі. 6
82 быта, будемъ стремиться къ радистамъ, будемъ избѣгать нечалей, будемъ попрежнему мыслить, любить, мбороться. «Хоть бы я», пишетъ Вольтеръ, «я чувствую непреодолимое влеченіе писать то, что я те- перь пишу, пропагандировать это; у меня сложился извѣстный образъ мыелей, извѣстныя убѣжденія, которыя меня вынуждаютъ на это. Ты, можетъ быть, съ своей стороны чувствуешь непреодолимое же- ланіе меня осуждать. Твоя натура побуждаетъ тебя дѣлать ало; моя натура заставляетъ меня любить истину, и на зло тебѣ возвѣщать ее людямъ. Какая же тутъ ипатія, гдѣ же тутъ бездѣйствіе!—Не- чего стращать фатализмомъ, словно вакимъ-то страшнымъ призракомъ. Неужели мы перестанемъ ѣсть, пить, спать, устраиваться въ жизни, помогать другииъ, вести борьбу съ природой — на томъ основаніи, что поступки наши опредѣляются, мотивируются, обусловливаются, а не совершаются по какому-то чудесному и непонятному наитію?—Неужели дурной поступокъ перестанетъ быть дурнымъ, утратитъ ской вредный характеръ, не будетъ имѣть иредныхъ послѣдствій, и неужели хорошій поступокъ лишится для насъ значенія,—если иы будемъ звать, что и тотъ, и другой необходиио совершены, вслѣдствіе опредѣленныхъ мотивовъ. Фактъ останется фактомъ, ало останется аломъ, добро— добромъ». Но вотъ что существенно важно въ этой теоріи, вотъ что помо- жетъ намъ и въ практической жизни, вотъ къ ваимиъ дѣйствительно полезнымъ практическимъ результатамъ она можетъ привести. При- нявъ ее, мы будемъ разсматривать каждый человѣческій актъ, какъ продуктъ извѣстныхъ мотивовъ. Человѣческій актъ не представляется для насъ какимъ-либо капривомъ, чудомъ, непонятнымъ вдохнове- ніемъ, какой-то нивѣсть откуда появившейся иниціативой, а резуль- татомъ извѣстныхъ условій, подлежащихъ наблюденію, изслѣдованію, изученію. Принявъ теорію просвѣтителей, иы станемъ внимательнѣе и осторожнѣе относиться въ человѣческимъ поступкамъ, мы будемъ стараться ихъ выяснить, распознать ихъ мотивы м пружины. Объ этихъ естественныхъ мотивахъ и факторахъ акта мы составимъ себѣ извѣстное представленіе. Этимъ новымъ представленіемъ, этимъ но- вымъ позваніемъ мы и воспользуемся на практикѣ. Мы естестаенно, необходимо, будемъ употреблять наши силы, наши старанія (насколько, разумѣется, позволятъ намъ физическія условія), чтобы отвращать или предупреждать эти мотивы, если они влекутъ ко влу, м напро-
83 тивъ распространять ихъ, увеличивать ихъ число и значеніе, если они влекутъ къ добру. Только на этой научной почвѣ, на атомъ зна- комствѣ съ условіями человѣческой дѣятельности и можетъ быть построено серіозное воспитаніе или разумное соціальное совершен- ствованіе. Мы впослѣдствіи дѣйствительно увидимъ, какъ съ этимъ новымъ отношеніемъ къ человѣку и къ его дѣятельности стоятъ въ связи въ ХѴШ столѣтіи новые педагогическіе пріемы, новыя воз- зрѣнія на уголовное право, и сама теорія прогресса, само стремле- ніе въ совершенствованію. Когда мы вѣримъ въ абсолютную сво- боду человѣческой воли, намъ нечего заботиться ни о воспитаніи, ни объ исправленіи человѣка или общества: если человѣкъ дѣйству- етъ не на основаніи опредѣленныхъ мотивовъ и соображеній, не по какимъ-нибудь причинамъ, а такъ, зря, наобумъ, или, вакъ гово- рятъ, случайно,—то, понятно, никакія педагогическія сметены, ни- какія общественныя учрежденія не могутъ оказать вліянія на его дѣятельность; въ такомъ случаѣ—нельзя ни предусмотрѣть, ни пре- дупредить ничего, ни направить въ извѣстной цѣли, да нечего и мо- тивовъ изучать: какіе тамъ мотивы! рубитъ человѣкъ направо и налѣво, какъ попало, безъ всякихъ основаній. Напротивъ того, когда иы проникнемся той истиной, что всякій поступокъ человѣка необ- ходимо опредѣляется условіями, мы станемъ изучать эти условія, а изученіе н незнаніе этихъ условій дастъ намъ возможность увели- чивать число однихъ мотивовъ, уменьшать число другихъ. И мы не- обходимо будемъ стараться объ этомъ, такъ вакъ это связано съ нашимъ собственнымъ благосостояніемъ. Наши старанія будутъ есте- ственно вытекать изъ вашихъ естественныхъ влеченій къ нашему благу, нашей пользѣ, нашему счастью. ГІП. Теорія морали.—Естественнонаучные труды Вольтера. Остановимся теперь на отношеніяхъ Вольтера въ моральнымъ понятіямъ. При этомъ я долженъ замѣтить, что въ очень хорошей книгѣ Геттнера тѣ двѣ страницы, которыя авторъ посвящаетъ воз- зрѣніямъ Вольтера на мораль, страдаютъ нѣкоторой односторонностью: 6*
84 онѣ составлены по монографіи Берсо, а Берсо хотѣлъ ко что бы то нк стало придать всему міросозерцанію Вольтера оттѣнокъ спири- туализма и потому съ одной стороны преднамѣренно опускалъ весьма важные факты, съ другой —придавалъ нѣкоторымъ отрывкамъ такое значеніе, котораго они на самомъ дѣлѣ не имѣютъ. Впрочемъ, нужно сказать и то, что по этому вопросу Вольтеръ высказывался не всегда съ одинаковой ясностью и рѣшительностью; потому нѣкото- рыя замѣчанія его и давали поводъ къ различнымъ толкованіямъ. Всѣ народы, говоритъ Вольтеръ, имѣютъ общія основанія мо- рали. Всѣ народы нриэваютъ и почитаютъ нѣсколько главныхъ прин- циповъ, которые можно назвать естественнымъ закономъ. Всюду признается, что должно держать сзое слово и соблюдать свои обя- зательства, что ве слѣдуетъ умерщалять своихъ ближнихъ, клеве- тать на нихъ, обманывать, быть неблагодарнымъ. Это извѣстно » понятно всему міру, и вы не найдете общества, въ которомъ бы считалось добродѣтельнымъ нарушать свое обѣщаніе или умерщалять друга. Такого рода правила сводятся къ одному коренному началу, которое гласитъ слѣдующимъ образомъ: поступай съ другими такъ, какъ ты бы хотѣлъ, чтобъ поступали съ тобой; не дѣлай вреда своимъ ближнимъ, т. е. обществу, въ которомъ ты живешь. По- ступки, полезные для общества, говоритъ Вольтеръ, называются добродѣтелями, а вредные — пороками. Во всѣ времена, во всѣхъ странахъ, человѣкъ считается тѣмъ добродѣтельнѣе, чѣмъ болѣе онъ посвящаетъ себя на служеніе общему дѣлу.—Понятное дѣло, говоритъ Вольтеръ, что приложеніе этого общаго правила: поступай такъ, какъ ты бы хотѣлъ, чтобы поступали съ тобой, и самыя предста- вленія объ общественной пользѣ бываютъ различны, смотря по стра- намъ и народностямъ. Но общія основанія морали вездѣ одинаковы. Такъ напр. въ Лакедемонѣ допускалась кража, которая наказуется во всѣхъ цивилизованныхъ обществахъ, но почему она допускалась? Потому что имущество тамъ было общее и похитить у кого-нибудь то, что онъ присвоизалъ себѣ, наперекоръ закону, значило — слу- жить обществу. У многихъ дикарей въ обычаѣ — пожирать своихъ враговъ; но они не станутъ поѣдать своихъ соплеменниковъ, потому что это было бы противно интересамъ ихъ самихъ, интересамъ того общества, которое онм составляютъ. Укажите мвѣ, говорить Воль- теръ, кавой-нибудь народецъ, какую-нибудь семью, гдѣ было бы
86 напр. дозволено нарушать заключенное обязательство і не исполнять даннаго слова. Представьте себѣ двухъ субъектовъ на землѣ: они будутъ называть добрыиъ, добродѣтельнымъ, справедливымъ то, что они сочтутъ хорошимъ и полезнымъ для нихъ двоихъ. Представьте себѣ четырехъ, и добродѣтелью будетъ то, что будетъ согласоваться съ желаніями и потребностями всѣхъ четырехъ, и если одинъ ивъ нихъ съѣстъ ужинъ своего товарища, побьетъ или умертвитъ его, онъ этимъ самымъ подниметъ противъ себя остальныхъ. Такимъ образомъ, заключаетъ Вольтеръ, всюду понятія о добрѣ м злѣ опре- дѣляются представленіими объ общественной пользѣ. Эти моральныя понятія—необходимыя условія существованія всякаго общества. Безъ нихъ, безъ этихъ основныхъ правахъ поведенія немыслимо никакое общежитіе. Они установлены самой природой человѣка, который есть животное общественное и чувствуетъ непреодолимое влеченіе въ жизни стадомъ, роемъ, гуртомъ. Подобно тому, какъ божество сооб- щило пчеламъ и муравьямъ стремленіе къ общежитію, котораго нѣтъ ни у волковъ, ни у соколовъ, такъ и человѣку оно дало потреб- ность въ быту соціальному, къ жизни въ обществѣ. Таковы нату- ральныя основанія морали. Но, говоритъ Вольтеръ, неужели нѣтъ абсолютнаго добра, неза- висимаго отъ человѣка. Это все равно, замѣчаетъ онъ, что спраши- вать, существуетъ ли само по себѣ горькое м сладкое, пріятный или дурпой запахъ—безъ отношенія къ вамъ. Если найдется кто- либо, который ивъ всего этого выведетъ заключеніе, что такъ какъ абсолютнаго добра и ала нѣтъ, а есть только относительное, то можно дѣлать все безнаказанно, иожно безъ всякаго удержа от- даваться страстямъ, вредить всячески обществу, и проч. и проч.— я могу сказать этому человѣку, что вѣроятно его повѣсятъ, потому что для такихъ-то людей и существуютъ закопы. Пусть тотъ чело- вѣкъ, говоритъ Вольтеръ, который желаетъ совершать безнаказанно всякія преступленія, сначала посмотритъ, есть ли въ его распоряженіи преданная армія тысячъ во сто, да и тутъ онъ рискуетъ наалечь на себя вражду всего рода человѣческаго. А если это просто част- ное липо, то—имѣй онъ сколько-нибудь смысла — онъ увидитъ, что задумалъ дѣло очень нехорошее, что его непремѣнно накажутъ, какъ врага общества; если даже на него падетъ только подозрѣніе аа его замыслы, то онъ сдѣлается предметомъ всеобщаго преврѣнія и не-
86 нависти. Всякій разсудительный человѣкъ придетъ къ заключенію, что быть порядочнымъ и честнымъ — согласуется съ его собствен- нымъ интересомъ... Вы видите въ этихъ воззрѣніяхъ обшія, еше мало опредѣленныя очертанія той утилитарной теоріи морали, которан получила широ- кое развитіе во вторую половину ХѴШ столѣтія и затѣмъ все бо- лѣе и болѣе разработывалась въ XIX вѣкѣ. Въ такой формѣ изло- жены возврѣнія Вольтера въ его «Метафизическомъ трактатѣ! *)>въ одной иаъ главъ его «Основаній Ньютоновой философіи» (I, VI) и въ одномъ письмѣ къ Фридриху. Овъ развиваетъ подобныя же воз- зрѣнія и въ позднѣйшихъ трактатахъ. Слѣдуетъ замѣтить, что Вольтеръ нѣсколько разъ и съ особен- ной настойчивостью указываетъ на свое несогласіе съ Ловкомъ по моральному вопросу, но это несогласіе только внѣшнее. Вольтеръ утверждаетъ, что онъ съ своей стороны признаетъ общіе принципы морали, а что Локкъ ихъ отрицаетъ. Но въ сущности и Вольтеръ и Локкъ развиваютъ то же самое. Ни тотъ, ни другой не призна- ютъ врожденныхъ всѣмъ людямъ моральныхъ идей. Вольтеръ прямо высказывается противъ врожденныхъ нравственныхъ понятій, — и, вавъ мы видѣли, сводитъ мораль къ общественной пользѣ, опредѣ- ляетъ ее потребностями общественнаго союза. Дѣло все въ томъ, что Ловкъ высказывается рѣзче, Вольтеръ — болѣе мягко, робко и уступчиво а). Иногда Вольтеръ рѣшается выставить положеніе, ко- торое, вакъ будто, противорѣчитъ Локку, но лишь только онъ на- чинаетъ объяснять и рзавивать его въ подробностяхъ, овъ прихо- дитъ къ тѣмъ же выводамъ, въ тѣмъ же заключеніямъ, вакъ м англійскій мыслитель. Разсматривая моральныя понятія, Вольтеръ не обратилъ внима- нія на одну очень важную сторону этого вопроса, именно на исто- рію этихъ понятій. Въ ХѴШ столѣтіи, вслѣдствіе низкаго уровня, на которомъ стояла историческая наука, означенная сторона не при- влекала на себя должнаго вниманія даже самыхъ мощныхъ м острыхъ писателей. Но въ наше время, благодаря замѣчательному развитію и распространенію историчесаихъ вненій, вопросъ объ развитіи и ви- ’) СЬпр. IX. 9) Ср. .Тонка, Опытъ I, сіі. 3, § 2 я § 10.
87 доизмѣненіи моральныхъ понятій все чаще і чаще становятся пред- метомъ обсужденія и анализа. Воззрѣнія моральныя, какъ м всякія другія воззрѣнія, подлежатъ историческому развитію, и, если угодно, совершенствованію. По мѣрѣ совершенствованія самого общежитія, прогрессируютъ и нравственныя представленія. Въ процессѣ разви- тія -моральныхъ понятій мы замѣчаемъ, между прочимъ, слѣдующія особенности. Въ первобытныхъ, яволированныхъ общественныхъ сою- захъ требованія морали простираются на очень незначительный рай- онъ и прилагаются только къ членамъ одного племени. Считается добродѣтельнымъ приносить пользу своей мелкой, обособленной, об- щественной группѣ: соблюденіе обязательствъ, благотворительность, правдивость, состраданіе, участіе и проч. качества уважаются лишь по отношенію къ соплеменникамъ, и въ той же узкой сферѣ под- вергаются общественному порицанію преступленія, проступки, пороки. Напротивъ, убить, ограбить, обмануть иноплеменника не только не считается преступленіемъ, но иногда прямо выставляется заслугой. Затѣмъ, чѣмъ общественный союзъ становится шире, чѣмъ чаще онъ приходитъ въ столкновеніе съ другими союзами, чѣмъ чаще проис- ходитъ между народностями взаимный обмѣнъ услугъ я мыслей, тѣмъ сильнѣе укрѣпляется созваніе общности интересовъ, тѣмъ шире дѣлается кругъ морали. Припомнимъ только, какое существенное из- мѣненіе въ моральныхъ теоріяхъ послѣдовало въ заключительный періодъ античнаго міра и въ первые вѣка нашей вры,—въ ту эпоху, когди Римляне распространили свое владычество на все побережье Средиземнаго моря и охватили своей государственной сѣтью южную Европу, западную Азію, сѣверную Африку, и проникли на сѣверъ до самой Британіи. Образовалось громадное общественное тѣло, всѣ члены котораго были соединены между собою взвѣстными интере- сами, нуждами и заботами. Сближеніе дѣлалось необходимымъ, по- всюду завязались взаимныя сношенія, заплелись общія дѣла. Преж- няя исключительность пропала,—и въ вто самое время мы застаемъ образованіе новой моральной теоріи, которая не имѣла въ виду отдѣльныя, изолированныя племена, а отмѣчена чисто космополити- ческимъ характеромъ. Какъ вамъ извѣстно, является мораль стои- ковъ и христіанъ, какъ теоретическое обобщеніе потребностей и ин- тересовъ новаго, рваросшагося общества. Іудей, Элливъ, Римлянинъ, варваръ и скиѳъ — ко всѣмъ нимъ прилагаются тѣ же моральныя
88 требованія, относительно всѣхъ нихъ признаются тѣ же моральныя обязательства.—Въ наше время можно замѣтить еще большее рас- ширеніе этого вруга моральныхъ понятій. Взаимные интересы спле- лись еще тѣснѣе, раскинулись еще дальше. Къ этому нужно при- бавитъ, что съ одной стороны историческій опытъ и умственное раа- витіе должны содѣйствовать выясненію взаимныхъ интересовъ и болѣе отчетливому ихъ пониманію, а съ другой — продолжительное, соціальное треніе, долгая жизнь въ обществѣ образуетъ “въ человѣкѣ извѣстныя моральныя привычки и инстинкты, которые передаются по наслѣдству отъ одного поколѣнія другому и становятся все силь- нѣе и сильнѣе съ теченіемъ исторической жизни. Мораль современ- наго рзавитого человѣка является очень сложнымъ продуктомъ его убѣжденій, его разсуждающей способности, его расчетовъ и тѣхъ соціальныхъ привычекъ, которыя переданы были его поколѣнію вѣ- ками исторической живви. Вотъ это историческое осложненіе мораль- ныхъ понятій и не получило должнаго мѣста въ теоріяхъ Вольтера и многихъ другихъ просвѣтителей. Этимъ я закончу обозрѣніе метафизическихъ вопросовъ, надъ которыми работалъ Вольтеръ въ 30-хъ годахъ, въ своемъ спокой- номъ замкѣ Сирз,—и перейду къ другимъ занятіямъ писателя. Мнѣ уже случалось говорить, что занятія Вольтера были крайне рвано- образны, и его интересы отличались необыкновенной разносторон- ностью. Разнохарактерность его занятій и влеченій вытекала изъ самихъ потребностей его натуры. «Нужно сообщать духовнымъ стрем- леніямъ своимъ всевозможныя формы», пишетъ онъ въ 1737 году одному изъ своихъ близкихъ друзей. «Духъ нашъ, это—пламя, да- рованное вамъ божествомъ; мы должны поддерживать и питать это пламя всѣмъ, что только иы находимъ драгоцѣннаго. Слѣдуетъ вне- сти въ наше бытіе всѣ вообразимые интересы, раскрыть нашу душу всякимъ познаніямъ и чувствамъ; лишь бы все это не путалось, для всего этого найдется мѣсто!» Въ такомъ же топѣ пишетъ пріятель- ница Вольтера г-жа Дю-Шатлэ Аржанталю, одному изъ друзей Воль- тера. Въ то время, когда Вольтеръ жилъ въ Сирэ и амѣстѣ съ г-жей Дю-Шатлэ ревностно занимался естественными науками и математикой, до которой она была большая охотница, очень многіе находили, что М-ше Дю-Шатлэ черезъ-чуръ отвлекаетъ своего друга отъ чисто-литературныхъ занятій и кружитъ ему голову своими точ-
89 ными науками. Правда, что Вольтеръ пріятельница его очень усердно занимались въ вто время Ньютономъ, но и другіе интересы забыты пе были. Ньютонъ, выражался Вольтеръ, тотъ богъ, на алтарь котораго иы приносимъ жертвы; но у насъ есть часовни и для про- чихъ божествъ. Вотъ какъ пишетъ маркиза въ вышеозначенномъ мною нисьмѣ къ Аржанталю: «Ради математики мы вовсе не поки- нули поэзіи. Въ нашемъ счастливомъ уединеніи мы не пренебре- гаемъ нивакими занятіями. Любміъ одву науку м возненавидѣть всѣ остальныя — есть признакъ странной умственной односторонности; подобный фанатизмъ слѣдуетъ предоставить тѣмъ, которые думаютъ, что угодить божеству можно только въ одной ихъ сектѣ. Конечно, можно отдавать преимущество то одному, то другому роду аанятій, во вто вовсе не значитъ быть исключительнымъ. Постараемся рас- крыть нашу душу всѣмъ задачамъ, интересамъ и удовольствіямъ, воторыя сдѣлала для насъ доступными природа». Таково было на- строеніе обитателей Сирэ. Вольтеръ я его образованная пріятельница не ограничивались какой-либо отдѣльной областью знанія и распро- страняли свой интересъ на множество разнообразныхъ вопросовъ. Какъ я уже замѣтилъ, изученіе естественныхъ наукъ въ это время занимало видное мѣсто въ ряду занятій Вольтера, и это изученіе оказывало очень значительное вліяніе на все его міросозерцаніе, ва весь его умственный складъ. Оно еще болѣе укрѣпляло и поддержи- вало его въ тѣхъ реальныхъ философскихъ воззрѣніяхъ, которыя овъ вырабатывалъ себѣ подъ руководствомъ Ловка и другихъ англій- скихъ мыслителей. Объ этихъ естественнонаучныхъ трудахъ Воль- тера я и скажу теперь нѣсколько словъ. Знакомство Вольтера съ нѣкоторыми естественнонаучными вопро- сами никакъ нельзя назвать поверхностнымъ и фривольнымъ. Его изученіе вовсе не ограничивалось однимъ бѣглымъ чтеніемъ книжекъ и внѣшнимъ перениманіемъ чужихъ взглядовъ. Труды его отличались замѣчательною основательностью. Уже одно то обстоятельство, что онъ умѣлъ такъ отчетливо, просто и ясно изложить воззрѣнія Нью- тона въ своей книгѣ о философіи Ньютона, вышедшей сначала въ 1738 году, потомъ въ новыхъ изданіяхъ въ послѣдующихъ годахъ,— уже это одно показываетъ, что теоретическія начала англійскаго иы- слителя были имъ хорошо усвоены. Для того, чтобъ ясно и вразу- мительно передать что-либо, необходимо это основательно и серіозно
90 себѣ усвоить и переработать. Кропѣ того, мы настаемъ его въ Сирэ за очень усердными практическими занятіями. Съ опытами онъ зна- комился ве по однимъ книгамъ, во самъ производилъ ихъ съ необык- новенной тщательностью. До насъ дошла его переписка съ нѣкимъ аббатомъ Муссино, которому онъ отъ 1736 до 1740 года то и дѣло шлетъ порученія: овъ проситъ выслать ему то тотъ, то другой ин- струментъ, ему нуженъ то телескопъ, то ппевиатическая машина; и при этомъ онъ ве оставаализается ни передъ какими издержками; онъ проситъ Муссино переговорить то съ тѣмъ, то съ другимъ уче- нымъ, велитъ заказывать новые приборы, недавно изобрѣтенные, кромѣ того выпасываетъ себѣ изъ Парижа лаборантовъ. Однажды овъ поручаетъ аббату Муссино прислать ему химика, но съ тѣмъ, чтобы этотъ химикъ могь по воскресеньямъ служить въ замвѣ обѣдню; это пужво было Вольтеру для соблюденія декорума,—тѣмъ болѣе, что на него посматривали очень косо м ходили слухи о его религіозной неблагонадежности. Такимъ образомъ, черезъ нѣсколько времени у Вольтера въ Сирэ была заведена цѣлая лабораторія, и овъ съ боль- шимъ стараніемъ и прилежаніемъ занимался опытами. Ивъ естественно- научныхъ трудовъ, воторые овъ выпустилъ въ свѣтъ, едва книга пріобрѣла особенную извѣстность и занимаетъ почтенное мѣсто въ исторіи французскаго просвѣщенія, именно: «Начала Ньютоновой фи- лософіи», ва которыя уже нѣсколько разъ мнѣ приходилось ссылаться. Ученіемъ Ньютона о тяготѣніи Вольтеръ нанимался весьма при- лежно по воввращеніи изъ Англіи. Ему оказывалъ въ этомъ нѣкоторую помощь извѣстный ученый того времени Мопертюи, иоторый тогда былъ однимъ изъ первыхъ послѣдователей Ньютона во Франіи. Во Франціи, въ первую половину ХѴШ столѣтія, все еще было въ по- четѣ картезіанское представленіе о движеніи земли м другихъ пла- нетъ. Это была едва ивъ самыхъ слабыхъ сторонъ ученія Декарта. Именно—по понятіямъ картезіанцевъ, все пространство, занимаемое нашей солнечной системой, наполнено массой мельчайшихъ частичекъ, которыя кружатся вакъ въ водоворотѣ и уносятъ ва собой въ своемъ движеніи всѣ планеты. Французская офиціальная наука того времени придерживалась этой теоріи вихрей и очень туго поддавалась но- вому ученію о тяготѣніи. Не только ученые, но и само общество освоилось съ этмми куріозными вихрями и пристрастилось къ нимъ, отчасти благодаря вліянію Фонтенелля, который немало содѣйство-
91 валъ популяризаціи какъ серіозныхъ, такъ і слабыхъ сторонъ Декар- това ученія. Мопертюи—одинъ ивъ первыхъ—выступилъ въ защиту Ньютона и противъ вихрей. Но труды Мопертюи, по изложенію, были мало доступны публикѣ того времени и вертезіанство иродолжало ца- рить диже въ образованныхъ кружкахъ. Заслугой Вольтера была популяризація Ньютоновой теоріи. Въ его книгѣ учевіе великаго англійскаго мыслителя изложено было ясно, живо, общедоступно; она сразу завладѣла вниманіемъ общества н оказала значительное вліяніе на измѣненіе общественныхъ понятій. До вакой степени въ этомъ сочиненіи Вольтера было много новаго для французскаго общества того времени, какимъ революціоннымъ характеромъ оно отличалось, какъ рѣзко противорѣчиво оно офиціально признаннымъ ученіямъ, видно уже изъ того, что канцлеръ Цагессо не дозволилъ печатать книгу Вольтера во Франціи, и авторъ долженъ былъ издавать ее въ Голландіи. Кромѣ ученія Ньютона, Вольтеръ занимался многими дру- гими естественнонаучными вопросами. Особенно сильно интересовался онъ явленіями свѣта, теплоты и также движеніемъ. Характеристика его трудовъ въ этой области представлена въ книгѣ 8аі§еу (о фи- зикѣ Вольтера) и въ статьѣ Дюбуа-Реймона. Какъ я уже сказалъ, всѣ эти занятія должны были отразиться на его міросозерцаніи и содѣйствовать выработкѣ въ немъ трезааго критическаго отношенія къ явленіямъ дѣйствительности. Вліяніе есте- ственныхъ наувъ на большинство просвѣтителей было очень значи- тельно. Не одинъ Вольтеръ, а большинство вольнодумцевъ ХѴШ вѣка занималось естествовѣдѣніемъ, и въ этомъ слѣдуетъ видѣть характе- ристическій признакъ времени. Вольтеръ, въ втомъ случаѣ, является представителемъ просвѣтителей. Тотъ методъ, тѣ пріемы, въ кото- рымъ они прибѣгали въ своихъ естественнонаучныхъ нанятіяхъ, они вносили и въ обсужденія вопросовъ философскихъ, моральныхъ и по- литическихъ. Мы уже вадѣли, какъ философскіе труды Вольтера обна- руживаютъ совершенно новое отношеніе къ природѣ, вакъ во всѣхъ нихъ болѣе или менѣе замѣтны новые пріемы, новый опытиый ме- тодъ. Этимъ обстоятельствомъ онъ немало обязанъ своему анакомству съ естествовѣдѣніемъ. Посмотримъ теперь, вакъ та атмосфера, среди которой жилъ Вольтеръ въ Сирэ, какъ его ванятія естествевнымн науками, вакъ его новыя философскія воззрѣнія отразились на его историческихъ трудахъ, на его работахъ по соціологіи.
92 Уже въ 1728 году Вольтеръ началъ писать одно историческое сочиненіе, которое и было издано ииъ въ 1731 году. Это—Исто- рія Карла XII. Разнообразныя похожденіи шведскаго короли, его многочисленные походы, его блестящія побѣды, смѣнившіяся жесто- кими неудачами, вся его богатая азнммательными эпизодами біографія привлекла вниманіе Вольтера, который и написалъ на вту тему очень гладкое, изящное повѣствованіе. Но собственно научнымъ означенный трудъ назвать нельзя. Исторія Карла XII ве болѣе, какъ образцо- вый въ стилистическомъ отношеніи разевавъ, который съ удовольстіемъ читался современниками, но воторый для насъ не можетъ предста- влять серіознаго интереса. Здѣсь Вольтеръ является тольво искус- нымъ повѣствователемъ: въ это время онъ еще не аадумывается надъ общими задачами историческаго вѣдѣнія, надъ вопросами философско- историческаго характера. Около 1740 года, послѣ естественнонауч- ныхъ и философскихъ занятій, онъ снова обратился къ исторіи, и тутъ отношенія его къ исторической ваукѣ получвлн впервые ори- гинальный отпечатокъ. Онъ посмотрѣлъ совершенно иначе на задачи историка, и этотъ поворотъ, вти новыя воззрѣнія на исторію объ- ясняются именно тѣмъ новымъ міросозерцаніемъ, которое еебѣ выра- боталъ Вольтеръ въ 30-хъ годахъ, тѣмъ оживленнымъ, бодрымъ умственнымъ состояніемъ, которымъ онъ пользовался въ Сирв среди рванообразныхъ и освѣжающихъ занятій—опытной фалософіей м есте- ствовѣдѣніемъ. Впослѣдствіи самъ Вольтеръ очень любопытно разсказывалъ о на- чалѣ своихъ философско-историческихъ трудовъ. Его рзасказы необык- новенно живо рисуютъ намъ впечатлѣніе, которое долженъ былъ въ то время испытывать человѣкъ трезвый, освоившійся съ новыми фи- лософскими воззрѣніями, сблизившійся съ естественными науками, привыкшій къ простымъ, послѣдовательнымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ стро- гимъ пріемамъ естествовѣдѣнія,—при столкновеніи съ исторіографи- ческимъ матеріаломъ, съ историческими руководствами и пособіями XVII и начала ХѴШ вѣка. Вольтеръ разсказываетъ, что на серіоз- ныя ванятія исторіей онъ наведенъ былъ желаніемъ, высказаннымъ маркизой Дю-ІИатлэ—познакомиться съ главнѣйшими м достопримѣча- тельными событіями прошедшаго. Передъ Вольтеромъ и передъ Мар- киной лежали тѣ пособія, тѣ изслѣдованія, иоторыл въ началѣ ХѴШ сто- лѣтія были въ распоряженіи ученыхъ и образованныхъ людей. Что
93 же нашли они въ сочиненіяхъ историковъ, что прежде всего броси- лось инъ въ глаза въ историческихъ компиляціяхъ и разсужденіяхъ того иреиени?—Вольтеръ и маркиза на каждомъ шагу встрѣчались съ самыми дикими нелѣпостями, отъ которыхъ они такъ давно от- выкли, изучая естественныя науки. Историки постоянно твердили о всякихъ чудесныхъ причинахъ событій, совершенно свободно и чисто- сердечно распоряжались въ своемъ разсказѣ всякими сверхъестествен- ными факторами, безъ малѣйшаго сомнѣнія передавали рядомъ съ засвидѣтельствованными историческими данными ихъ легендарныя укра- шенія, мѣшали басню съ правдой, связку съ былью, и громоздили одну на другую историческія диковинки. Они исполнены были самаго грубаго невѣжества, ихъ труды обличали полное незнакомство съ есте- ственными условіями всякихъ явленій. Оба наши мыслителя поражены были «возмутительнымъ враньемъ», которымъ изобиловали историче- скія книги. <Нѣсколько ученыхъ», разсказываетъ Вольтеръ, «преда- вались разысканіямъ о томъ, когда Европа была похищена Юпите- ровъ, и они приходвли въ заключенію, что это случилось ровно въ 1300 году до Рождества Христова. Другіе опровергали 59 мнѣній о днѣ рожденія Ромула, сына бога Марса и весталки Реи Сильвіи; вмѣстѣ съ тѣмъ эти господа предлагали по этому вопросу свою тео- рію, но счету—60-ю. Намъ приходилось пойирать со смѣху отъ всѣхъ этихъ басней, о которыхъ такъ серіозно спорили въ теченіе столькихъ столѣтій». Оба философа обратились къ среднимъ вѣкамъ; здѣсь нашлось еще больше куріозовъ. «Ангелъ приноситъ съ неба знамя монахамъ монастыря Св. Діонисія, голубь приноситъ въ Реймсъ склянау съ масломъ, двѣ арміи змѣй даютъ гдѣ-то въ Германіи пра- вильное сраженіе, архіепископа Майнцскаго осадили и заѣли крысы; и вѣдь въ придачу ко всему этому (замѣчаетъ Вольтеръ съ нетер- пѣливой досадой) они указываютъ годъ каждаго событія. И нашъ аббатъ Ленгле компилируетъ себѣ, да компилируетъ эти нелѣпости; за нимъ повторяютъ ихъ сотни альманаховъ, и вотъ вакъ обучаютъ молодежь исторіи!.. Захотѣли мы узнать о претензіяхъ германскихъ императоровъ на Римъ, о доводахъ папъ противъ императоровъ, о дарѣ Пипина и Карла Великаго; мы нашли путаницу и темень. «Такъ что», прибавляетъ Вольтеръ, «когда инѣ приходилось дѣлать выписки, я постоянно отмѣчалъ на поляхъ: Ѵіде, диаега, диЪііа».—И вотъ— первымъ долгомъ историка представляется Вольтеру отбросить всѣ эти
94 цустяам, обличить ложь дѣеписателей, показать нелѣпость общеприз- нанныхъ историческихъ басней, подвергнуть источники разбору, очи- стить, отдѣлить правду отъ вымысла. Это требованіе положено было имъ въ основаніе исторіографіи. Обязанность историка прежде всего < отнестись съ точки зрѣнія здравою смысла ко всѣмъ баснямъ прошедшаго, баснямъ, исполненнымъ несообразностей и противорѣчій». Такимъ образомъ, первымъ условіемъ историческаго изслѣдованія при- знана критика источниковъ, критика, основанная на требованіяхъ здраваго смысла и не допускающая никакихъ чудесныхъ, сверхъесте- ственныхъ факторовъ. Для насъ это—историческая азбука, это пред- ставляется самымъ элементарнымъ требованіемъ историка. Для того времени это было—рѣзкимъ разрывомъ съ традиціей, съ общеприня- той манерой исторіографовъ: на слово вѣрить источнику, безъ раз- бора передавать историческія данныя, впрочемъ но возможности укра- шать источникъ собственными изиышленіяии, присоединять иногда собственныя схоластическія и теологическія толкованія и уснащать разсказъ сладкимъ витійствомъ. Критическое отношеніе къ источни- ваиъ, анализъ историческихъ данныхъ мы находимъ у Бэйля. Но Бэйль не оставилъ наиъ цѣльнаго философско-историческаго труда и притонъ не выставлялъ своего пріема общихъ принципомъ, общимъ правиломъ для всякЗѣо историческаго изслѣдованія. Это сдѣлалъ Вольтеръ. IX. Вольтеръ, иакъ историкъ. Я сказалъ, что заслугой Вольтера въ исторической наукѣ было во-первыхъ, признаніе критическаго принципа, необходимости разо- брать и провѣрить передъ лицомъ здраваго смысла всякіе источники. Этапъ самымъ устранены были изъ области исторіи чудодѣянія, сверхъ- естественныя, вмѣшательства, и баснословныя традиціи отдѣлены отъ исторической истины. Таковъ былъ первый шагъ къ серіозной исто- рической наукѣ, таково было необходимое начало научнаго отношенія къ явленіямъ прошедшаго. Изслѣдователю прежде всего нужно было освободиться и въ этой области отъ господствовавшихъ традицій,
95 взглянуть просто п трезво на факты прошедшаго, приложить въ исто- рическимъ даннымъ ту же мѣрку, тотъ же критеріумъ, который былъ прилагаемъ къ явленіямъ природы, однимъ словомъ—видѣть въ про- шедшемъ дѣла людскія, а не чудеса, не диковинки, не волшебныя небылицы. Безспорно, положить начало такому отношенію къ яилеиіямъ исто- ріи было большой заслугой. Но этимъ далеко не ограничивается роль историка въ наше время: это только необходимое предварительное условіе, необходимый приступъ въ исторической работѣ. Во время Вольтера существенной задачей представлялось разбивать традиціи, указывать на несостоятельность того или другого факта, сообщаемаго историками. И вотъ Вольтеръ повелъ ожесточенную атаку противъ историческаго матеріала; онъ хѣрилъ, вычеркивалъ, выбрасывалъ басню за басней, легенду за легендой: вто—невѣроятно, другое—нелѣпо, третье—противорѣчитъ подлиннымъ свидѣтельствамъ, четвертое—не- согласно съ человѣческой природой. Въ наше время задача историка сложнѣе, и онъ не можетъ удовлетвориться рѣзкими полемическими пріемами XVIII вѣка. Историкъ XIX вѣка, равно какъ и читатель XIX вѣка, давно отвыкли отъ всего чудеснаго, и потому не считается нужнымъ серіозно опровергать какія-нибудь басни и чудодѣянія, счи- тается излишнимъ доказывать, что такія-то и такія-то похожденія Ромула и Рема, Геркулеса и Омфалы невозможны и противорѣчатъ дѣйствительности. Требованія предлагаются другія, и они могутъ быть формулированы слѣдующимъ образомъ. Басня, сказка, легенда есть глупость и вздоръ, но эта глупость, эта нелѣпость почему-либо сло- жилась въ человѣческомъ сознаніи, на ней воспитались многія поко- лѣнія, этой нелѣпости вѣрили въ теченіе многихъ вѣковъ. Посмотримъ, нѣтъ ли подъ ней правды, нельзя ли извлечь изъ нея положитель- ныхъ данныхъ для исторіи человѣчества, не можетъ ли она сообщить вамъ признаки и черты извѣстнаго состоянія умовъ, не можетъ ли она послужить матеріаломъ для характеристики религіозныхъ вѣро- ваній, понятій и общественнаго быта. И вотъ начинается объясненіе и толкованіе историческихъ фабулъ. На сказву или на преданіе не смотрятъ какъ на повѣствованіе о подлинныхъ дѣйствительно слу- чившаяся событіяхъ (какъ то дѣлали схоластики), но вмѣстѣ съ тѣмъ и не хѣрятъ ее, какъ никуда непригодную дичь (какъ то часто дѣ- лаетъ Вольтеръ и другіе писатели ХѴІП вѣка): ею стараются вос-
96 пользоваться, пытаются объяснить ее, извлечь изъ нея данныя, ука- занія, намеки на нрошедшую дѣйствительность. Вольтеръ отрицалъ басню, какъ безпрокую нелѣпость; историки XIX вѣка объясняютъ ее, какъ нелѣпость интересную, имѣвшую азвѣстное значеніе для лю- дей и представляющую любопытный историческій матеріалъ. Вотъ какъ развивалъ Вольтеръ свои воззрѣнія на историческія фабулы. Въ одномъ мѣстѣ онъ приводитъ нѣсколько миѳовъ антич- наго міра и дѣлаетъ слѣдующее замѣчаніе: <всѣ эти басни не имѣ- ютъ иного основанія, какъ человѣческое неразуміе, вкусъ къ чудес- ному, стремленіе къ подражанію, желаніе превзойти своихъ сосѣдей. Одинъ царь египетскій велитъ похоронить себя въ маленькой пира- мидѣ въ 15 футовъ, другой выбираетъ пирамиду въ 100, третій въ 500 или 600 футовъ. Твой царь ѣздилъ моремъ въ восточныя страны, а мой царь былъ на самомъ солнцѣ и въ теченіе одного дня освѣ- щалъ весь міръ. Ты строишь храмъ быку, а вотъ я — построю крокодилу. Въ твоей землѣ были гиганты, рожденные геніями и вол- шебницами, а у насъ такъ будутъ другіе гиганты, которые заберутся йодъ саиое небо и будутъ воекать между собою при помощи утесовъ и горъ. Гораздо легче и даже выгоднѣе выдумывать и перени- мать всѣ вти сказки, чѣмъ заниматься математикой; при поивши басенъ можно управлять людьми» <Все, что Геродотъ разсказы- ваетъ намъ о царяхъ Египетскихъ и Вавилонскихъ, все, что намъ сообщаютъ о волчицѣ Роиула и Рема, что наши варварскіе лѣто- писцы выдумали о Фараиундѣ и Хильдерикѣ и прочій вздоръ—не все ли это басни, порожденныя праздностью?» 2). < Весьма вѣ- роятно», говоритъ Вольтеръ, <что басни, приписываемыя Эвопу, были придуманы въ Азіи первыми покоренными народами: людямъ свобод- нымъ не зачѣмъ маскировать истины, напротивъ—съ тиранами можно говорить только параболами, да и то опасно. Очень можетъ быть и то, что такъ какъ люди вообще любятъ образы и басни, то умники и забаилялась разсказывать имъ сказки, не имѣя при этомъ никакой другой цѣли» ’). Изъ всего этого вы можете видѣть, какъ относился Вольтеръ къ миѳу, легендѣ, сказкѣ. Все это казалось ему произволь- нымъ измышленіемъ человѣка, выдумкой отъ нечего дѣлать,—или *) Гга^шепій еиг ГЬіаС. 1. ’) Ветагдпеё де ГЕбзді, XXI. ’) Вісі. рЫЕ, агі. ЕаЫе.
97 для того, чтобъ надуть народъ и осѣдлать его, или для того, чтобъ отливать нули тиранамъ, или просто, чтобъ дурачить публику вздор- ными, потѣшными разсказами. Онъ упускалъ изъ вида, что миеъ есть продуктъ извѣстнаго міросозерцанія, что въ немъ выражаются понятія и представленія эпохи, что онъ не изобрѣтается какимъ- нибудь разумникомъ, а постепенно складывается въ народномъ созна- ніи и является результатомъ народныхъ воззрѣній—либо на явленія природы, либо на дѣла людскія или на дѣйствительныя историческія событія. Потоиу-то иы и цѣнимъ миѳъ, какъ отраженіе нонятій из- вѣстной эпохи. Напротивъ, Вольтеръ не придаетъ никакого серіоз- наго значенія ииѳологическоиу, легендарному матеріалу. Очень рѣдко пытается онъ толковать и анализировать миѳы, и такіе случаи являются у него изолированно *). Обыкновенно смотритъ онъ на эти источники свысока и важности за ними не признаетъ. < Взгляните на исторію народовъ>, пишетъ онъ, < первые вѣка—абсурдныя басни. Послѣ этихъ баснословныхъ временъ наступаютъ такъ называемыя времена героическія. Первыя похожи на Тысячу и одну ночь, гдѣ вовсе нѣтъ правды, а вторыя на рыцарскіе романы, гдѣ вся правда заключается въ нѣсколькихъ датахъ, да именахъ. Такииъ образомъ можно преспокойно игнорировать цѣлыя тысячелѣтія и цѣлыя ты- сячи книгъ. Затѣмъ слѣдуютъ времена историческія, гдѣ общія черты событій истинны, но гдѣ большинство подробностей—ложь. Нѣтъ ли въ этой лжи чего-нибудь истиннаго? Да, но столько, сколько можно найти золотого порошку въ песчаныхъ отмеляхъ, наносимыхъ нѣко- торыми рѣками. Какъ же собрать этотъ порошокъ? Вотъ какъ: все, что несогласно ни съ физикой, ни съ разумомъ, ни съ приро- дой сердца человѣческаго есть песокъ, остальное, если оно при этомъ засвидѣтельствовано мудрыми современниками, и есть тотъ золотой порошокъ, котораго вы ищете>. Вы видите, какъ свободно и безза- ботно устраняетъ Вольтеръ изъ области исторіи весь первобытный періодъ: исе это вздоръ, котораго нечего знать. Затѣмъ, обращаясь къ періоду историческому, овъ опять-таки главнымъ образомъ на- стаиваетъ на удаленіи странностей и несообразностей, а не считаетъ нужнымъ ихъ разъяснить, воспользоваться имя, пустить ихъ въ дѣло. Все это очень понятно. По натурѣ своей Вольтеръ былъ главнымъ *) Примѣръ у Могіеу, Ѵоііаіге.
98 образомъ полемистомъ, боевымъ человѣкомъ. Въ схоластическихъ исторіяхъ его вреиеви басия и легенда считались реальной истиной: находили возможнымъ пресеріозно распространяться объ изреченіяхъ Дельфійскаго оракула и о вліяніи его на судьбы человѣчества. Прежде всего нужно было разбить подобные взгляды; это и сдѣлалъ Вольтеръ Проникнуть дальше, объяснитъ миѳъ, разсмотрѣть его, какъ продуктъ извѣстнаго состоянія умовъ и нравовъ, какъ весьма цѣнный матеріалъ для характеристики извѣстныхъ періодовъ, про- слѣдить за его развитіемъ и образованіемъ въ связи съ окружаю- щими условіями,—на это у него не хватело ни охоты, ни истори- ческаго такта. Вольтеръ остался на первой ступени: овъ отвергъ въ исторіи чудесное, сверхъестественное, но возвыситься до распо- знанія условій и обстановки фактовъ, до анализа этого самаго чу- деснаго,—онъ не могъ; ни его натура, ни его время не были этому благопріятны.—Итакъ, первымъ дѣломъ Вольтера, при обозрѣніи исторіографическихъ данныхъ, было разбить традиціи; свободно, критически, безъ предрвзсудковъ отнестись къ матеріалу; разобла- чить несообразности, призвать къ суду здраваго смысла «возмути- тельное вранье> историковъ. Обратимся къ другой сторонѣ его задачи. Кромѣ этого «возмутительнаго вранья», которое Вольтеръ и мар- киза Дю-Шатлэ встрѣчали въ историческихъ трудахъ того времени, они поражены были еще другимъ обстоятельствомъ. Какую массу скучныхъ, ненужныхъ деталей, мелочей, подробностей, сообщали эти историки!—Оба философа хотѣли узнать вое-что о нравахъ, объ управленіи, о законахъ и понятіяхъ націи, о состояніи наукъ м искусствъ, и находили нескончаемыя повѣствованія о битвахъ, при- дворные анекдоты и сплетни, длинныя рацеи о всякихъ короляхъ и королевичахъ. «Какое мнѣ дѣло», говорила маркиза, «мнѣ, фран- цуженкѣ, знать, что нъ Швеціи Эгиль наслѣдовалъ королю Гакену, что Оттоманъ былъ сынъ Ортогула. Я до сихъ поръ не могла окон- чить ни одного руководства по исторіи новыхъ народовъ. Я нахо- дила въ нихъ невообразимую смѣсь: массу мелкихъ событій безъ всякой связи и послѣдовательности, тысячу сраженій, которыя ничего не рѣшили и изъ повѣствованія о которыхъ я даже не могла узнать, [) Си. особенно Кь.аі знг Іеь шовигз, заключительную главу.
99 какое оружіе употребляли воюющія стороны. Я бросила эти сухія и безконечныя исторіи, которыя утоиляють разумъ, но нисколько не просвѣщаютъ его».—«Намъ сообщаютъ съ большой тщательностью», говоритъ Вольтеръ, <въ какой день дано было сраженіе, и я не отрицаю того, что это можетъ пригодиться. Наиъ разсказываютъ о торжественныхъ коронованіяхъ, о всякихъ церемоніяхъ, о пріемѣ какого-нибудь посланника, при чемъ не забываютъ ни его швейцара ни его лакеевъ. Пускай будетъ сводъ всѣхъ втихъ деталей, пускай будутъ словари для всѣхъ втихъ мелочей; можетъ статься, придется объ втомъ навести справку». Но, но мнѣнію Вольтера, такія подроб- ности не составляютъ науки: справочная книга и историческое из- слѣдованіе—днѣ вещи разныя. «Прочитавши три или четыре тысячи описаній разныхъ битвъ и еодержаніе нѣсколькихъ сотенъ диплома- тическихъ трактатовъ, я въ сущности ничему не научился. Изъ этихъ баталій и побѣдъ я ве узналъ ни французовъ, ни сарацынъ, ни туровъ, ни татаръ. Согласенъ, что, прочитавши мемуары карди- нала Ретца, я зналъ отъ слова до слова, что королева-мать скааала г. Жерсе, какія рѣчи держалъ самъ Ретцъ герцогинѣ Бульонской. Оно любопытно, но вовсе не поучительно». — Чего же требовалъ Вольтеръ и его пріятельница отъ серіознаго историческаго изслѣдо- ванія?—Исторію, по мнѣнію Вольтера, долженъ писать человѣкъ съ «философскимъ смысломъ». Нечего списывать всю эту кучу фактовъ, а слѣдуетъ сообщать новыя, правдивыя и дѣйствительно важныя вещи. Мнѣ бы хотѣлось знать, говоритъ Вольтеръ, ваковы были иатеріальныя силы страны передъ войной, и насколько онѣ, вслѣд- ствіе войнъ, увеличились или уменьшились? Была ли Испанія богаче до или послѣ завоеванія Америки?—Какая разница въ ея народона- селеніи при Карлѣ V и при Филиппѣ II? Каково было вообще коли- чество народонаселенія въ цивилизованныхъ странахъ прежде и те- перь?—Каковы преобладающіе пороки и добродѣтели каждой нація? Чѣмъ объясняется слабость или мощь ся морскихъ силъ? Какъ обо- гатилась эта нація въ послѣднее время (при этомъ справиться съ цифрой вывоза)? Какъ развиваются искусства, ремесла, промышлен- ность, и какъ переходятъ они изъ одной страны въ другую? Какъ измѣняются правы и законы?—Тогда иы узнали бы исторію чело- вѣчества вмѣсто историческихъ обрыиковъ о разныхъ короляхъ и дворахъ. Нечего производить разысканія напр. о томъ, изъ какого
100 рода происходить баронъ де-Пюиае или баронъ де-Монлери, воевав- шіе съ королями Франціи, но слѣдуетъ разсмотрѣть, какимъ обра- зомъ общество отъ варварскаго состоянія того времени перешло къ современной цивилизаціи. Это и должно быть предметомъ научной исторіи, т. е. исторіи человѣческаго духа. Затѣмъ, говорить Воль- теръ, намъ нечего возиться съ баснями древнихъ временъ. Для насъ болѣе интересны послѣдніе вѣка, для насъ исторія становится по- учительной около конца XV столѣтія. Это время открытій и изобрѣ- теній, возрожденія наукъ и искусствъ, затѣмъ—мы видимъ новую религію, новую политическую систему, распространеніе полезныхъ свѣдѣній, развитіе наукъ, искусствъ, реиеслъ. Вотъ эту исторію и долженъ знать каждый человѣкъ: она намъ близка, она насъ ка- сается, она напоминаетъ намъ о себѣ на каждомъ шагу. Очень нужно послѣ всего этого заниматься Салманасаромъ и Мардокеипа- домъ, Кайаббаратокъ и Сабако-Метофисоиъ. Человѣкъ арѣлый, раз- витой, не будетъ повторять скааки своей кориилицы... Это—вторая заслуга Вольтера. Мы аздммъ, что онъ направляетъ историка къ совершенно новому ряду фактовъ, воторый до этихъ поръ оставался въ пренебреженіи. Именно тѣ яиленія прошедшаго, которыя дотолѣ признавались второстепенными и не заслуживающими серіознаго значенія, онъ считаетъ главнымъ предметомъ исторіи. И въ этомъ отношеніи взглядъ Вольтера также опредѣляется эпохой, зависитъ отъ общаго состоянія умовъ. Исторія перестаетъ быть при- дворной хроникой, генеалогической росписью, церковной или военной, лѣтописью, потому что обществомъ овладѣли новые интересы, обна- ружились новыя потребности, новыя задачи. Волны исторической жизни выносили на общественную поверхность новый классъ людей, которому не было дѣла ни до придворныхъ анекдотовъ, ни до фа- мильныхъ преданій, ни до стратегическихъ тонкостей. У этого но- ваго, средняго класса людей, съ исторіей котораго мы скоро позна- комимся поближе, были иныя нужды и заботы. Когда Вольтеръ въ 50-хъ годахъ принялся за исторію Петра Великаго, вотъ что пи- салъ онъ между прочимъ графу Шувалову: «Дугъ просвѣщенія, господствующій теперь среди паевыхъ націй Европы, требуетъ отъ историка основательныхъ свѣдѣній о тоиъ, чего въ прежнее время касались лишь слегка. Общество хочетъ знать, кавово было народо- населеніе въ странѣ въ началѣ эпохи, которую разсматриваетъ пи-
101 сатель, и насколько оно возросло впослѣдствіи; какова численность войска прежде и теперь; каково состояніе торговли прежде и теперь: какія реиесла и искусства возникли въ самой странѣ и какія были принесены иаввѣ и получили иъ ней развитіе; каковъ приблизительно обыкновенный доходъ государства—въ прежнее время и теперь; вакока пропорція иежду числомъ дворянъ и духовныхъ, между чи- сломъ монаховъ и земледѣльцевъ и т. п.». Вотъ что хотѣло знать общество того времени: факты экономической, юридической и ум- ственной жизни. Историческая программа Вольтера была такииъ образомъ отвѣтомъ на аапросъ самой эпохи. И не одинъ Вольтеръ, но и другіе писатели начинали уже работать въ этомъ направленіи. У очень многихъ историковъ половины XVIII вѣка мы находимъ повытки изображать обычаи, нравы, учрежденія общества м вмѣстѣ съ тѣмъ мы встрѣчаемъ презрительное отношеніе къ батальному и придворному элементу въ исторіи. Съ этого времени все болѣе и болѣе входитъ въ йоду культурная сторова исторіи, и въ концѣ прошлаго вѣка уже въ простомъ учебникѣ, въ бездарной компиляціи можно найти обязательную главу о внутреннемъ состояніи об- щества. Сама жизнь требовала этихъ свѣдѣній. Вольтеръ, одинъ изъ первыхъ, откликнулся на ея запросъ, понялъ ея требованія. Съ мвмѣненіеиъ характера самого общества, его стремленій, понятій и идеаловъ, должна была измѣниться историческая наука. «Геродоту, говоритъ Вольтеръ, можно было потѣшать грековъ своими розсказ- нями: это хорошо было для того времени. Но Ролленъ, писавшій для французовъ ХѴШ вѣка, поступилъ дурно, принявъ эти сказки безъ повѣрки и не разоблачивъ ихъ ничтожества» Такииъ образомъ программа Вольтера, его историческій репер- туаръ, представляетъ также важный шагъ впередъ и соотвѣтствуетъ измѣнившимся интересамъ времени. Жизнь общества была имъ выдвинута, какъ главный предметъ исторіи, и въ этомъ елучаѣ онъ также можетъ быть названъ предтечей исторической науки XIX вѣка. Но, указавши на тотъ порядокъ фактовъ, которымъ должны пре- имущественно интересоваться историки, наглумившись вдоволь надъ археологами и компиляторами своего времени, очистивши поле исто- *) Собственно: Воііп а таі /аіі Де пе Іез раз геДиіге а Іеиг ]П8Іе ѵаіепг (смыслъ: указать вздоръ, глупость, показать ничтожество).
102 рическаго наученія отъ мелочныхъ деталей, Вольтеръ остановился и не пошелъ дальше въ историческомъ аналивѣ. Факты были имъ по- добраны новые, любопытные, поучительные. Нужно было объяснить эти факты, вскрыть ихъ взаимныя связи и соотношенія, опредѣлить общія условія ихъ развитія и видоизмѣненія. Въ вту внутреннюю механику общественной жизни Вольтеръ проникнуть не йогъ. Онъ слишкомъ подвиженъ, нетерпѣливъ, чтобъ подвергнуть серіозному изслѣдованію совокупность явленій общественной жизни, разсмотрѣть всѣ ея отправленія. Для этого нужно было много спокойствія духа, много осторожности и меньше живости, меньше полеиическихъ за- датковъ, чѣиъ то было у Вольтера. Потоиу-то, когда дѣло идетъ объ объясненіи какого-нибудь историческаго явленія, объ опредѣ- леніи его самаи и зависииости съ другими явленіями или его влія- нія и воздѣйствія, Вольтеръ схватываетъ какой-нибудь внѣшній, незначительный мотивъ и пріурочиваетъ цѣлый рядъ крупныхъ исто- рическихъ фактовъ къ вакой-нибудь мелкой причинѣ. Великія со- бытія порождаются ничтожными причинами,—этой поговоркѣ любитъ елѣдовать Вольтеръ, и самъ Бокль, который ставитъ исто- рическія заслуги Вольтера на недосягаемую высоту, долженъ при- знаться въ этомъ случаѣ, что Вольтеръ глубоко заблуждался ')- Заблужденіе такого рода возникало взъ недостаточкаго знакомства съ условіями и строеніемъ общественной жизни. Потому-то онъ и не былъ историвоиъ въ нашемъ смыслѣ этого слона, если прилагать въ нему паши современныя требованія. Мало того: въ историческомъ пониманіи общественныхъ явленій онъ стоитъ гораздо ниже даухъ своихъ современниковъ: Монтескье и Тюрго. Но, вакъ критикъ, какъ боецъ, проложившій путь позднѣйшимъ историкамъ, расчистившій дебри схоластической науки, Вольтеръ заслуживаетъ полнаго при- знанія. Изъ этихъ трудовъ но философіи исторіи, которымъ Вольтеръ предавался по желанію маркизы Дю-Шатлэ, вышла его знаменитая книга: Опытъ о нравахъ и духѣ народовъ (Еззаі зиг Іез шозигз еі Гезргіі дез па(іопз). Напечатана она была гораздо позже, въ 1759 г., но первая редакція этого сочиненія существовала уже въ 40-хъ годахъ. Опытъ о нравахъ и духѣ народовъ начинается •) Впскіе, I, II. 338.
103 съ обзора исторіи Востока (Китая, Индіи, Персіи, Аравіи), перехо- дитъ въ первымъ вѣкаиъ христіанства и эпохѣ распаденія антич- наго міра, и затѣмъ слѣдитъ за всемірной исторіей отъ Карла Бе- линаго до Людовика XIII. Планъ этотъ, обнимавшій главнымъ обра- зомъ, какъ вы видите, средніе вѣка и первыя времена новой исто- ріи, обусловливался слѣдующими соображеніями. Средніе вѣка, но мнѣнію Вольтера, самая печальная и скучная эпоха въ исторіи че- ловѣчества, притомъ такая эпоха, относительно которой существуетъ болѣе всего заблужденій, вслѣдствіе отсутствія хорошихъ историче- скихъ книгъ и господства извѣстныхъ церковныхъ и государствен- ныхъ традицій. По этой эпохѣ ве написано ничего поучительнаго, и желающій познакомиться съ средними вѣками долженъ перечиты- вать цѣлые фоліанты, наполненные самыми чудовищными нелѣпо- стями. < Обзоръ Всемірной Исторіи >, составленный Боссюэ, написанъ, правда, съ исключительной теологической точки врѣнія, но все-таки представляетъ общую картину античнаго міра. На порогѣ среднихъ вѣковъ Боссюэ остановился. Отсюда и хочетъ начать свое повѣство- ваніе Вольтеръ. Но прежде всего ему слѣдуетъ исправить н допол- нить пробѣлы Боссюэ: нужно сказать объ Арабахъ, о которыхъ Боссюэ вслѣдствіе своихъ теологическихъ предразсудковъ говоритъ какъ о разбойничьихъ ордахъ; нужно сказать и о нѣкоторыхъ на- родахъ Бостона, обладающихъ весьма древней цивилизаціей в вовсе оставленныхъ безъ вниманія Боссюэ, который предпочелъ заняться евреями. Затѣмъ можно перейти и въ среднимъ вѣкамъ. Бъ проти- воположность баснописцамъ и неудобочитаемымъ писателямъ XVII и начала ХѴШ в. Вольтеръ задается цѣлью написать разумную исто- рію средвихъ вѣковъ, извлечь изъ источниковъ дѣйствительно по- учительные, цѣнные и достовѣрные факты для характеристики этой эпохи. Эрудиція у Вольтера для того времени громадная. Онъ ве пускаетъ пыль въ глаза своею ученостью, ве приводитъ безконеч- ныя цитаты, во видно, что онъ основательно изучилъ ивожестио источниковъ, и въ результатѣ получилась масса фактовъ... На этой книгѣ Вольтера обнаруживаются качества и недостатки указанные мною при характеристикѣ его философско-историческихъ пріемовъ. Въ Опытѣ вы не найдете вм чудесныхъ силъ, ни сверхъестественныхъ факторенъ, ни историческихъ абсурдовъ. Это на саномъ дѣлѣ повѣствованіе о челонѣчесвой, зеиной исторіи. Фа-
104 булы, легенды, преданія либо вовсе выключены, ибо приведены и осмѣяны. Затѣмъ—всюду сквозитъ нѣкоторое пренебреженіе къ изо- бражаемой жизни, къ варварской эпохѣ среднихъ вѣковъ. Нечего и говорить, что надъ первобытными, эпическими формами жизни, напр. надъ нравами и обычаями Герианцевъ или Франковъ, Вольтеръ не останавливается: они пе заслуживаютъ историческаго повѣствова- нія; чтб исторія какихъ-нибудь Гунновъ или Кельтовъ '), чтб исто- рія иедвѣдей и волковъ, по инѣнію Вольтера, все одно. Въ этой праисторіи онъ видѣлъ никуда негодный и печальный фрагментъ че- ловѣческаго прошлаго; притомъ, какъ уже было ивою замѣчено, онъ не умѣлъ объяснять и толковать легендарные источники. Свою нена- висть къ традиціи онъ переносилъ на всякій миеъ, на всякую сагу, и не хотѣлъ признать за пили даже значенія историческаго источ- ника. Вольтеръ ве подозрѣвалъ, вакъ впослѣдствіи будутъ цѣнить факты первоначальной исторіи народовъ, какой важный матеріалъ дастъ эта праисторія для уяспенія общественныхъ формъ и общест- веннаго развитія. Оставляя въ сторонѣ глупыя розсказни Григорія Турскаго, Франкскихъ и Германскихъ варваровъ, онъ слѣдитъ за раз- витіемъ новоевропейскихъ государствъ, начиная съ Карла Великаго, сообщаетъ свѣдѣнія объ учрежденіяхъ, законодательствѣ, торговлѣ, церковныхъ дѣлахъ, о состоянін наукъ и искусствъ. Подборъ фак- товъ дѣйствительно новый, культурныя явленія выдвинуты и собраны съ большииъ стараніемъ. Но связь и послѣдовательность въ сооб- щаемыхъ данныхъ чисто внѣшняя, хронологическая. Въ сущности, это—умная, разсудительная лѣтопись любопытныхъ фактовъ, не сгруппированныхъ въ строгоиъ порядкѣ, ве обобщенныхъ, не разъ- ясненныхъ. Филіаціи, преемственности, закономѣрности событій вы ве замѣчаемъ. Напротивъ, въ этомъ реестрѣ фактовъ, мы часто на- тыкаемся ва такъ называемыя случайности, на отдѣльные эпизоды, стоящіе внѣ внутренней связи съ изображаемымъ, внѣ обществен- ныхъ условій, на отрывочныя явленія, не приведенныя въ зависи- мость отъ эпохи. Отдѣльнымъ лицамъ отведено значеніе, котораго опи на саномъ дѣлѣ ве имѣютъ, мелкимъ мотивамъ приписаны круп- ные результаты. Не входя нъ подробности, я приведу изъ книги Вольтера днѣ 1 Еісі. СеІКк.
10Б выдержи, отъ которыхъ въ наше время воздержался бы даже ря- довой историкъ. Вотъ какъ Воіьтеръ начинаетъ главу о крестовыхъ исходахъ: < Таково было состояніе Малой Азіи и Сирія, когда одинъ паломникъ изъ Аиьева поднялъ крестовые походы. Звали его не иначе, какъ Куку-Петръ,—это сообщаетъ иаиъ дочь императора Комвена, ви- дѣвшая его въ Константинополѣ. Намъ онъ иззѣстевъ подъ именемъ Петра-пустыннива. Этотъ житель Пикардіи, отправившись ивъ Амьена на востокъ, былъ причиной того, что Западъ вооружился противъ Востока и что милліоны европейцевъ погибли въ Азіи. Такъ сцѣп- ляются между собою міровыя событія». Вотъ другой отрывокъ, ко- торымъ харавтеразуется отношеніе Вольтера къ реформаціи: < Когда доминиканцамъ отдана была на откупъ продажа индульгенцій въ Германіи, августинцы, пользовавшіеся издавна этимъ правомъ, по- чувствовали вависть, и этотъ ничтожный интересъ монаховъ одного саксонскаго закоулка далъ въ результатѣ болѣе ста лѣтъ раздора, вражды и бѣдствій у тридцати націй». Затѣмъ Вольтеръ въ такихъ выраженіяхъ начинаетъ главу о реформаціи: «вамъ ве безызвѣстно, что этотъ веливій переворотъ въ человѣческомъ сознаніи и въ по- литическомъ устройствѣ Европы начался съ М. Лютера, знгустин- скаго монаха, которому его начальство поручило проповѣдовать про- тивъ товара, верешедшаго въ руки доминиканцевъ...» Вы видите, какъ мило затруднялся Вольтеръ при объясненіи историческихъ фактовъ и какъ мало ввивалъ онъ въ совокупность тѣхъ условій, которыя порождаютъ историческія явленія. Внимательно слѣдить за филіаціей событій, раскрывать ихъ грунтъ и почву, опредѣлять об- щіе мотивы и пружины общественной жизни,—нее это ве соотвѣт- ствовало его характеру и наклонностямъ, притомъ—все это не соотвѣтствовало самой эпохѣ. Потому-то и кажется по меньшей мѣрѣ страннымъ, что Бойль находитъ, будто Вольтеръ долженъ быть признаваемъ до сихъ поръ величайшимъ историкомъ Европы. Какъ я уже говорилъ, заслуга Вольтера, вакъ предварительнаго критика, какъ новаго классификатора историческихъ данныхъ, была очень почтенная. Но въ немъ ве было достаточнаго пониманія источниковъ, не было достаточнаго интереса къ разъясненію, во всестороннему изученію явленій прошедшаго. Страсть къ поленикѣ, къ борьбѣ съ господствующею фальшью, къ разрушенію существующихъ традицій— отвлекала его отъ спокойныхъ историческихъ занятій, постоянно на-
— 106 — повивала ему о дѣйствительности, мѣшала ему погрузиться въ вос- произведенія прошедшаго, въ расцѣнку явленій минувшей жизни. Что Вольтеръ ве выработалъ въ себѣ тонкаго историческаго смысла, что онъ въ этомъ отношеніи стоитъ напр. гораздо ниже Монтескье,—намъ жалѣть нечего. Историческая безстрастность или, какъ ее называютъ <объективность» помѣшала бы другимъ сторо- намъ его дѣятельности. Его громадныя заслуги въ качествѣ фило- софа-нропагандисга, въ качествѣ критика, полемиста, вавзятаго борца и разрушителя традицій, остается за нимъ, и обезпечиваетъ за нимъ значеніе самаго мощнаго писателя новаго времени. Изъ другихъ историческихъ трудовъ Вольтера слѣдуетъ еще указать на его Вѣкъ Людовика XIV, который вышелъ въ 1752 г., но надъ которымъ авторъ трудился еще въ 30-хъ и 40-хъ годахъ. Это также превосходное повѣствованіе объ эпохѣ такъ называемаго великаго царствованія. Въ немъ собрано множество интереснаго ма- теріала, множество данныхъ и подробностей, сообщенныхъ автору современниками, множество фактовъ культурнаго характера. Вольтеръ говорить и о финансахъ, и о внутреннемъ управленіи, о состояніи церкви, о литературѣ и искусствѣ. Но опять-таки слѣдуетъ замѣ- тить, что весь этотъ любопытный культурный матеріалъ не приве- денъ во взаминую связь: онъ разбить на группы, другъ другу чуждыя, внутреннія соотвошенія которыхъ ве разсмотрѣны авторомъ. По наложенію—книга занимаетъ одно изъ первыхъ мѣстъ во фран- цузской литерзтурвой исторіи. Объ одномъ очень важномъ отдѣлѣ историчесвнхъ трудовъ Воль- тера, объ его сочиненіяхъ по еврейскимъ и христіанскимъ древно- стямъ, я буду говорить впослѣдствіи, при обозрѣніи дѣятельности Вольтера во вторую половину ХѴПІ столѣтія, его борьбы съ хри- стіанствомъ. Тамъ полемическая сторона его трудовъ представится вамъ съ особенной живостью и рельефностью. X. Драматическія и эпическія произведеиія Вольтера въ 30-хъ и 40-хъ годахъ. Къ періоду жизни Вольтера, на котороиъ мы теперь останови- лись, къ 30-мъ и 40-мъ годамъ прошлаго столѣтія, относится цѣ-
107 лый рядъ драматическихъ произведеній, немало способствовавшихъ въ то время распространенію славы Вольтера, какъ поэта. Въ это время были изданы имъ самыя выдающіяся ивъ его трагедій, а ииенно: Заира (въ 1732 году), Алъзира (1736), Магометъ (1741), Меропа (1743) м Семирамида (1748). Для насъ пьесы эта особеннаго интереса представлять не могутъ: у насъ другой эстетическій вкусъ, другія эстетическія требованія. Но яе слѣдуетъ забывать, что въ свею пору, въ половину прошлаго столѣтія, тра- гедіи Вольтера миѣли на французской сценѣ громадный успѣхъ: тогда онѣ вполнѣ соотвѣтствовали эстетическимъ потребностямъ публики и доставляли зрителямъ дѣйствительное наслажденіе. Оста- ваясь въ своихъ основныхъ пріеиахъ на почнѣ французской клас- сической теоріи, Вольтеръ позволялъ себѣ однако нѣкоторыя вово- киеденія, расширявшія рамки французской драмы XVII вѣка я сообразовавшіяся съ болѣе свободными понятіями общества XVIII вѣка: такъ, онъ уже ве ограничивался античными сюжетами и вы- ставлялъ героевъ азіатскихъ, мавританскихъ, американсквхъ; сверхъ того овъ не сковывалъ содержанія своихъ пьесъ избитыми любов- ными интригами. Но въ существенныхъ чертахъ драматическія про- изведенія Вольтера принадлежать къ театру классическому, и потому- то они вызывали такія ожесточенныя нападенія со стороны позднѣй- шихъ романтиковъ. Въ мою задачу ве входитъ останавливаться на разборѣ эстети- ческихъ достоинствъ и недостатковъ въ трагедіяхъ Вольтера. За- мѣчу, что почва всѣхъ вообще разглагольствованій и преній по части эстетики крайне шаткая, что обязательныхъ правилъ для этой ка- тегоріи человѣческихъ произведеній создать нельзя и что споры по этимъ вопросамъ обыкновенно не приводятъ пи къ какимъ суще- ственнымъ результатамъ. У важдаго общества и у каждаго столѣ- тія—свой вкусъ, своя эстетическая мѣрка. Если въ настоящее время намъ не могутъ доставлять удовольствія пьесы французскаго клас- сическаго театра, то это вовсе не ввачвтъ, что онѣ никуда не годятся: въ свое время онѣ нравились, онѣ доставляли наслажденіе цѣлымъ поколѣніямъ, ва нихъ воспиталась вся публика просвѣти- тельнаго періода, ими восторгались самые образованные люди про- шлаго вѣка, на нихъ насматривались, иии начитывались лица изъ саиыхъ разнообразныхъ общественныхъ кружковъ,—отъ Людовика
108 XVI до Робеспьера... Нѣкоторые изслѣдователи утверждаютъ, что драматическія произведенія Вольтера тенденціозны, что она напвсвны съ предвзятой мыслью обличить тотъ иди друтой предразсудокъ, разгромятъ то или другое общественное заблужденіе. Это совершенно вѣрно относительно нѣкоторыхъ пьесъ, написанныхъ имъ во вторую половину столѣтія, въ періодъ его пропаганды. Но ко всѣмъ его ньесамъ тавого сужденія прилагать нельзя. Трагедіи, сочиненныя въ 30-хъ и 40-хъ годахъ, вовсе не написаны по тендевціозноиу ре- цепту. Правда, и въ нпхъ мы встрѣчаемъ тирады противъ той или другой традиціи, выходки противъ того или другого заблужденія; но овѣ изолированы, разсѣяны тамъ и сямъ, и вовсе не вытекаютъ изъ какой-нибудь основной тенденціи. Дѣло въ томъ, что слѣдуетъ резличать въ жизни Вольтера періодъ 30-хъ и 40-хъ годовъ отъ эпохи 60-хъ и 70-хъ годовъ. Въ 30-хъ и 40-хъ годахъ Вольтеръ еще ве выступилъ нз поприщѣ пропагандиста и агитатора и доро- жилъ, гораздо болѣе чѣмъ впослѣдствіи, чисто художественными интересами; онъ увлекался художественной стороной дѣла, драмати- ческой техникой построеніемъ и обработкой сюжета. Потоку—того, что называется тенденціей, т. е. заранѣе составленной программы для проведенія извѣстныхъ философскихъ, политическихъ или даже научныхъ понятій, программы, подъ которую подгоняется и подла- живается весь сюжетъ, иы пе находимъ папр. ни въ Заирѣ, ни въ Меропѣ, ни во многихъ другихъ драмахъ. Въ это время Вольтеръ еще ве былъ до такой степени охваченъ интересами пропаганды, не былъ настолько увлеченъ дѣломъ философской агитаціи, какъ во вторую половину столѣтія. Въ 30-хъ и 40-хъ годахъ Вольтеръ только готовился къ этому дѣлу, учился; въ эту эпоху сложилось, установилось его міросозерцаніе: онъ иного читалъ, много трудвлся, иного работалъ по разныиъ вопросамъ, запасался званіями; во овъ еще ве былъ вождемъ философской секты, не былъ тѣмъ неутоии- мыиъ борцомъ и памфлетистомъ, какимъ мы застаемъ его во вто- рую половину ХѴШ столѣтія. Обратите вниманіе и на то, что въ самомъ обществѣ первой половины столѣтія просвѣтительныя идеи еще только созрѣвали, развивались теоретически въ нѣкоторыхъ мы- слителяхъ и распространялись въ обществѣ понеиногу; онѣ еще таились в только робко показывались на свѣтъ Божій. Усиленное броженіе, пропаганда идей, популяризація вачвлись во вторую по-
109 ловвну столѣтія, тогда то Вольтеръ становится во главѣ движе- нія, его руководателемъ. Вотъ что нужно ииѣть въ виду при раз- борѣ произведеній Вольтера. Гораздо любопытнѣе этихъ дранъ Вольтера другое произведеніе, которое было инъ начато еще въ 1730 году, съ которыиъ онъ долгое время носился, которое онъ долго отдѣлывалъ, вы- глаживалъ, измѣнялъ и все таки оставилъ неоконченнымъ, незавер- шеннымъ. Это—Орлеанская дѣвственница (Ьа РисеПе), позма. Въ Сире Вольтеръ заниивлся ею между дѣломъ, какъ развлеченіемъ отъ серіозныхъ занятій. Число пѣсенъ поэмы постепенно возрастало, авторъ читалъ рукопись своимъ интимнымъ друзьямъ, во дѣлать выписки позволялъ неохотно. Маркиза Дю-ІПатлэ, съ особенною за- ботливостью охранявшая Вольтера отъ всякихъ непріятностей, дер- жала манускриптъ Орлеанской дѣвы подъ ключомъ. Въ самомъ дѣлѣ, печатать въ то время эту позиу было крайне рискованно; из- даніе ея могло бы навлечь автору кучу самыхъ серіозныхъ столкно- веній, причинить ему множество безпокойствъ. Однаво съ теченіемъ времена Орлеанская дѣва становилась все болѣе и болѣе извѣст- ной и понемногу распространялась въ рукописяхъ. Въ 1755 году одинъ изъ враговъ Вольтера, безъ вѣдома автора, выпустилъ изданіе поэмы, ивданіе крайне испорченное. Побуждаемый все большимъ и большимъ распространеніемъ споего сочиненія м искаженіями, кото- рымъ оно подвергалось какъ въ рукописяхъ, такъ и въ перепечат- кахъ, Вольтеръ самъ рѣшился въ 1762 году издать Орлеанскую дѣву, при чемъ многія мѣста были имъ значительно спягчены. Поэма пріобрѣла страшную популярность: библіографы полагаютъ, что во вторую половину ХѴПІ столѣтія было выпущено до 300,000 экземпляровъ Орлеанской дѣвы. Тавоаз внѣшняя исторія этого произведенія, о которомъ нивавъ нельзя сказать того же самаго, что о драмахъ, написанныхъ Вольтеромъ въ 30-хъ годахъ: оно исполнено вольнодумства и прониануто самымъ рѣзкимъ отноше- ніемъ къ существующимъ традиціямъ. Вольтеръ однако не видѣлъ въ этой поэмѣ средства къ пропагандѣ: онъ началъ ее писать для собственнаго развлеченія, для сноихъ друзей, и воздерживался отъ изданія, на которое овъ вынужденъ былъ самими обстоятельствзмм. Сатира, которой проникнута поэма, въ 30-хъ годахъ не могла еще публично высказаться и обнаружиться. Какъ я уже сказалъ, въ это
— 110 — время вольнодумство еще ве водняло головы. Другое дѣло въ 70-хъ годахъ: мы увидимъ, что Вольтера, при торжественномъ въѣздѣ его въ Парижъ въ 1778 году, публика будетъ громко привѣтствовать, какъ защитника Еаласа, творца Генріады и автора Орлеанской дѣвственницы. Обратимся къ разсмотрѣнію этой пресловутой позиы. Маѣ слу- чалось уже упомянуть объ эпосѣ, написенномъ въ половинѣ XVII столѣтія придворнымъ піитомъ ІПаплевомъ, подъ заглавіемъ: Орлеан- ская дѣва. Въ этомъ тяжеломъ, бездарномъ произведеніи извѣстная исторія Іоанны д’Аркъ была изображена въ строго-церковпомъ духѣ. Дѣва призвана самимъ Богомъ на спасеніе Франціи отъ англичанъ; ангелъ ведетъ ее въ облакѣ черезъ вражій ставъ въ королю; въ сраженіяхъ—французамъ и дѣвѣ помогаютъ небесныя воинства, а на сторонѣ авгличквъ борется сатана м его адскія полчища. Этотъ сюжетъ, обработанный ІПаплевомъ, аззадорилъ Вольтера и побудилъ его написать произведеніе на ту же саиую тому. Вы иожете себѣ легко представить, какъ долженъ былъ посмотрѣть Вольтеръ ва эпопею Шаплева и на ея источники, ва старыя французснія хро- ники, передававшія повѣсть объ Іоаннѣ д'Аркъ. Въ этой исторіи онъ видѣлъ цѣлый ворохъ небылицъ, несообразностей, чудесныхъ вмѣшательствъ, сверхъестественныхъ факторовъ; отъ нея такъ п несло тѣмъ средвевѣковыиъ готическимъ вевѣжестиомъ, къ которому чувствовалъ Вольтеръ такую глубокую антипатію. Онъ рѣшилъ на- висать пародію. Чудесныя принадлежности легенды Вольтеръ пере- несъ я въ свою поэму, во онѣ были представлены въ очень рѣз- комъ каррпкатурномъ видѣ и послужила предистомъ для самаго безцеремоннаго остроумія. Постоянными дѣйстзуювіиии лицами явля- ются св. Діонисій, патронъ Франціи, и св. Георгъ, покровитель Англіи; нѣкоторыя сцены переносятъ читателя прямо въ міръ небо- жителей, изображенію котораго авторъ старался придать еливо возможно комизма. Жанна найдена Діонисіемъ зъ одной лотаринг- ской харчевнѣ, гдѣ она состояла служанкой; она ѣдетъ къ воролю на чудесномъ крылатомъ ослѣ, ва вотороиъ ниослѣдствіи и совер- шаетъ свои военные подваги, и проч. Такимъ сатирическимъ харак- теромъ проникнута вся позма. Католическія легенды безжалостно осмѣяны, средневѣковыя вѣрованія ва каждомъ шагу пародируются. Точно такъ же нѣтъ пощады и государственнымъ людямъ Франціи XV
ш вѣка: король Карлъ ѴП, весь дворъ его особенно духовенство того врокевк изображены въ самыхъ каррикатурныхъ чертахъ. Но во всей этой сатирической картинѣ есть еще и другой элементъ, на который слѣдуетъ обратить вниманіе. Вольтеръ вплетаетъ въ сиое изложеніе множество эпизодовъ эротическаго характера, множество крайне циническихъ подробностей. Изъ этихъ подробностей нѣкото- рыя приведены съ очевидной цѣлью—принизитъ весь сюжетъ, ли- шить его величія, торжественности, и такимъ образомъ еще болѣе усилить контрастъ изображаемаго съ общепринятою традиціей. Но другія подробности вплетены, кавъ будто, просто ради вабавы и непріятно поражаютъ читателя. Нужно признать, что въ этой поэмѣ немало грязи, ненало скандаловъ. Это обстоятельство приводитъ насъ въ одноиу интересному воп- росу, котораго необходимо долженъ коснуться историкъ французской литературы и общества XVIII вѣка. Дѣло вотъ въ чемъ.—Не только заклятые враги ХѴШ вѣка, во и нѣкоторые такъ называемые благо- намѣренные люди упрекаютъ литературу ХѴШ столѣтія въ наклон- ности къ развратнымъ томамъ, въ открытомъ потаканіи нравствен- ной распущенности, въ пристрастіи къ циническимъ подробностямъ и скабрезнымъ анекдотамъ. При этомъ указываютъ на нѣкоторыя произведенія Дидро, ва романы и повѣсти Вольтера м въ особен- ности ва его Орлеанскую дѣвственницу, о которой мы тотчасъ говорили. Обвиненіе это васлуживветь вниманіе потому, что ово построено ва нѣкоторыхъ данныхъ, дѣйствительно существующихъ. Въ самомъ дѣлѣ, нельзя отрицать того, что и у Дидро, и у Вольтера и даже у такого скромнаго, солиднаго писателя, какъ Монтескье, мы находимъ двусмысленные намеки, скандальныя сцены, которыя иногда приведены безъ всякой надобности,—только для увеселенія публики. Это явленіе обыкновенно объясняютъ нравственнымъ состоя- ніемъ общества ХѴШ вѣка. Говорятъ объ его пагубномъ легко- мысліи, объ его растлѣніи, объ его глубокой испорченности и разло- женіи; отсюда дѣлаютъ выводъ о вліяніи общества на литераторовъ. Однако, подобное объясненіе очень мало объясняетъ. Спора нѣтъ, что высшее общество прошлаго столѣтія ве отличалось строгими нравами и, главное, ве скрывало этого. Но возьмите высшее и даже среднее французское общество въ нашемъ столѣтіи, хоть бы въ эпоху второй имперіи; его распущенность, его развратъ аасвидѣтельство-
112 вапъ всѣми современниками; онъ только болѣе врикрытъ и менѣе откровененъ, тѣмъ въ прошломъ вѣвѣ, зато онъ глубже и утон- ченнѣе. Потому-то нечего твердить о какой-то особенной, неслы- ханной распущенности высшаго общества ХѴПІ столѣтія. Я не говорю уже о среднемъ классѣ того времени: буржуазія ХѴШ столѣтія, сравнительно съ буржуазіей XIX вѣка, отличалась гораздо болѣе строгими нравамв. Вспомнимъ, что эти людк произвели 89 годъ, что овм создали ополченіе 92 года. Какъ бы кто не относился къ исторической пользѣ этихъ событій, но никто не будетъ отрицать того, что во французскую революцію средній классъ обнаружилъ очень значительныя силы, замѣчательную энергію въ дѣлѣ, а сверхъ того, въ нѣкоторыя трудныя минуты, показалъ такое воодуше- вленіе, такую напряженную дѣятельность, которую нельзя было бы ожидать отъ поколѣній растлѣнныхъ, разложившихся, сгнившихъ. Потому-то, мнѣ кажется, слѣдуетъ оставить разглагольствованія объ особенной распущенности французскаго общества XVIII нѣка. При- томъ, если даже допустить, что свѣтское общество того времени было фривольно и развратно, то все-таки, вакъ же объяснитъ себѣ тотъ фактъ, что люди серіозные, занятые, ванимаяшіеса наукой, ревностно прослѣдовавшіе рѣшеніе самыхъ сложныхъ вопросовъ знанія и жизни, какъ же объяснитъ, что эти люди могли возиться съ такими пустяками—со скабрезными анекдотами и скоромными раз- сказцами, и ве только возиться съ ними въ какомъ-нибудь празднич- номъ настроеніи, въ веселой что ли бесѣдѣ или въ пріятельскоиъ кружкѣ, по и находить интересъ въ литературной передачѣ и обра- боткѣ такого двусмысленнаго матеріала? Корень этого факта заключается въ веливой реакціи ХѴПІ сто- лѣтія католическимъ традиціямъ. Постепенно освобождаясь отъ этихъ католическихъ традицій, становясь къ нимъ въ отрицательное поло- женіе, вступая съ ними во вражду, и общество, и литераторы, при- томъ самые серіозные литераторы, какъ Монтескье, Даламберъ, Кондорсе, иэъ нсѣхъ силъ противодѣйствовали господствовавшимъ ученіямъ, увлекались въ своемъ противодѣйствіи и потворствовали всему тому, что сколько-нибудь противорѣчью враждебнымъ прин- ципамъ. Въ теченіе цѣлыхъ вѣковъ аскетизмъ считался величайшей добродѣтелью. Въ теченіе цѣлыхъ вѣковъ проповѣдовали дуализмъ духа и плоти, при чеиъ все плотское признаваемо было въ принципѣ
113 грѣховнымъ. Человѣку ставились въ заслугу ненависть къ тѣлес- ному и презрѣніе къ плоти. Въ ХѴШ столѣтіи мы видимъ рѣзкое противодѣйствіе всѣмъ этимъ началамъ. Аскетизмъ сталъ считаться неестественнымъ, несогласнымъ съ природой человѣка и вреднымъ для общественнаго благосостоянія. Интересы тѣла признали нормаль- ными и законными. Всѣ толкуютъ, кромѣ того, о потребностяхъ государства, объ увеличеніи народонаселенія, и согласно съ этимъ монашество представляется паразитизмомъ, тунеядствомъ, государ- ственно} язвой. Монашескій обѣтъ находятъ несообразнымъ съ при- родой человѣка. Вы видите, что все это вопросы очень серіозные и стоящіе въ тѣсной связи съ саиыии существенными задачами жизни. Постоянно вращаясь среди этихъ вопросовъ и приходя въ рѣшенію ихъ въ смыслѣ отрицательномъ для господствовавшихъ порядковъ, люди ХѴШ вѣка были настолько увлечены своимъ противодѣй- ствіемъ, что продолжали оппозицію даже въ мелочахъ м нерѣдко безсознательно втягивались въ эти мелочи. Отсюда происходило под- часъ то, что они, даже безъ всякаго серіознаго побужденія, безъ всякой видимой надобности, останавливались дольше, чѣмъ слѣдовало, на циническихъ деталяхъ, фривольныхъ подробностяхъ и всякихъ мотивахъ, гдѣ играло вакую-нибудь роль плотское и половое. Такая тенденція .поддерживалась, сверхъ того, иногиии другими причинами, иъ разсмотрѣніе которыхъ я теперь не имѣю времени входить: я укажу на дѣйствительное положеніе монашества и церковныхъ учреж- деній въ ХѴШ вѣкѣ. Какъ католическая церковь, такъ и монаше- ство—окончательно утратили то образовательное и соціальное зна- ченіе, которое они имѣли въ средніе вѣка, потеряли прежній кре- дитъ въ обществѣ, прежнее уваженіе, и тяжкимъ бременемъ ло- жились на государственный строй. Оппозиція клерикализму во всѣхъ его формахъ и подъ всякими видами сдѣлалась любмиымъ занятіемъ образованнаго общества... Итакъ—главная причина, обусловливающая то циническое направленіе, съ которыиъ мы иногда встрѣчаемся въ просвѣтительной литературѣ ХѴШ вѣка, заключается въ реакціи католицизму. Детали скабрезнаго характера, циническіе анекдоты и двусмысленности вовсе не были въ людяхъ ХѴШ вѣка плодомъ праздности и болѣзненно распаленнаго воображенія, какъ это можно замѣтить напр. относительно нѣкоторыхъ поэтовъ нашего столѣтія (хотя бы относительно Альфреда де-Мюссе). Головы просвѣтителей 8
114 — были здоровыя, трезвыя и серіозныя головы; онѣ отличались замѣ- чательно развитой сиособностью въ продолжительному и упорному умственному труду; ихъ сочиненія (я выключаю изъ этого числа Руссо, который занимаетъ особое положеніе) запечатлѣяы энергіей' и свѣжестью. Не можетъ быть рѣчи о какомъ-либо растлѣніи, о какомъ-либо уиственномъ и нравственномъ гніеніи. Цинизмъ ХѴШ. вѣка—не болѣе, вакъ манера, макъ привычка, вытекавшая изъ настроенія, враждебнаго католичеству, но никакъ не изъ тайнаго влеченія къ скандалезному, изъ пристрастія къ сальнымъ образамъ- Люди, какъ Вольтеръ, какъ Монтескьё и Дидро, завѣщали потомкамъ великія, мощныя созданія человѣческой иысли; въ теченіе всей своей жизни, до глубокой старости, сохранили они за собой умственную- крѣпость. Сообразно ли это съ порчей и растлѣніемъ?—Вспомнимъ, что даже такой серіозный, почтенный и уже во всѣхъ отношеніяхъ благонамѣренный человѣкъ, какъ Мальзербъ, цензоръ, министръ Людовика XVI и впослѣдствіи защитникъ короля передъ судьями Конвепта, зналъ наизусть Вольтерову Дѣву. Мы обозрѣли главные труды Вольтера въ 30-хъ и 40-хъ годахъ. Слѣдуетъ указать еще ва нѣсколько повѣстей, которыя были имъ написаны въ концѣ 40-хъ годовъ и представляютъ любопытныя- черты для характеристики его литературныхъ пріемовъ. Вольтеръ продолжалъ писать повѣсти и въ 50-хъ и 60-хъ годахъ прошлаго вѣка, и въ этимъ послѣднимъ мы обратимся позже. На свои раз- сказы онъ смотрѣлъ, какъ на сатирическіе и дидактическіе очерки, въ которыхъ удобно было вдоволь насмѣяться в позлословить надъ закоренѣлыми общественными предразсудками. На первомъ планѣ у него стояло не воспроизведеніе образовъ и явленій дѣйствительности и не прихотливое измышленіе сложныхъ, затѣйливыхъ случайностей людямъ на забаву, а сатира и извѣстная моральная цѣль. «Я хочу», говоритъ одна изъ его героинь, < чтобы въ повѣсти подъ покровомъ фабулы развивалась какая-нибудь поучительная истина, примѣтная для внимательнаго глаза и незамѣтная для поверхностнаго читателя». И вотъ въ сноихъ романахъ Вольтеръ проводитъ то или другое философское и моральное воззрѣніе, обличаетъ тотъ или другой предразсудокъ; легкую, игривую повѣствовательную форму романа
116 — онъ употребляетъ для тѣхъ же воззрѣній, которыя онъ разввваетъ въ своихъ статьяхъ и трактатахъ. Пока я остановлюсь на одномъ любопытномъ разсказѣ Вольтера, написанномъ имъ въ 1747 году: это—Задигъ или Судьба, «восточная повѣсть». Нужно замѣтить, что Востокъ въ ХѴШ столѣтіи былъ въ большой модѣ. Разсказчикъ любилъ переносить читателя куда-нибудь въ Пер- сію, Аравію, Сирію и выбирать своихъ дѣйствующихъ лицъ изъ среды всякихъ восточныхъ султановъ, визирей, дервишей. Востокъ былъ очень мало извѣстевъ, но романисты вовсе и не старались о соблю- деніи мѣстнаго колорита и о дѣйствительномъ воспроизведеніи во- сточныхъ нравовъ и обычаевъ. Потому-то именно, что Востокъ былъ мало извѣстенъ, что исторія его была совсѣмъ не разработана, ро- манисту особенно легко было сочинять всякія восточныя сказанія: его никто не могъ упрекнуть въ историческихъ, археологическихъ, или географическихъ неточностяхъ. Собственно романисты употре- бляли только восточныя названія, да заимствовали изъ тамошней жизни кой-какія внѣшнія черты: гаремъ, диванъ, муллу или факира. Вся выгода этихъ пріемовъ для писателя заключалась въ томъ, что перенесшись съ читателемъ на востокъ, онъ чувствовалъ себя го- раздо свободнѣе и подъ этимъ прозрачнымъ, сквознымъ восточнымъ покровомъ могъ гораздо свободнѣе проводить тѣ или другія понятія, раввивать тѣ или другія теоріи, обличать тѣ или другіе предраз- судки или наконецъ просто разсказывать парижскія сплетни в при- дворные анекдоты. Обыкновенно «восточная повѣсть» наполнена была аллегорическими картинками французскихъ прзвовъ; вся пу- блика звала, что подъ какими-нибудь жрецами или бонзаии нужно разумѣть духовенство вообще, что если говорится о порокахъ адми- нистраціи въ Багдадѣ, то этимъ намекается па порядки парижскіе, что такая-то васиѣшка, пущенная противъ ученыхъ и докторовъ въ Египтѣ, бьетъ прямо въ Сорбонну. Нерѣдко даже прн изображеніи какого-нибудь месопотамскаго султана писатель прямо имѣлъ въ виду короля Людоаика XV, а разсказывая объ любовницѣ султана, онъ очень прозрачно намекалъ на т-те де-Помпадуръ. Кромѣ того, нужно замѣтить, что на Востокъ и па его исторію смотрѣла гораздо съ большимъ расположеніемъ, чѣмъ напр. на средніе вѣка: на Во- стокѣ видѣли старую цивилизацію, большіе города, дворы деспотовъ, обширныя торговыя сношенія, грандіозныя зданія и постройки; по- 8*
116 этому брать сюжетъ восточный считалось, такъ сказать, приличнымъ; все-таки тутъ дѣло шло не о какихъ-нибудь < варварскихъ, мед- вѣжьихъ или волчьихъ нравахъ», а напротивъ—попадались бытовыя отношенія, которыя можно было легко и удобно соиоставлять съ цивилизованнымъ ново-европейскимъ строемъ жизни. Вотъ причина распространенія и успѣха въ ХѴШ столѣтіи восточныхъ повѣстей, къ числу которыхъ принадлежитъ и Задигъ. Я не буду послѣдова- тельно разсказывать содержаніе этой повѣсти, а укажу только на главныя черты героя. Въ Задигѣ мы видимъ тотъ типъ разсуди- тельнаго мужа, котороиу особенно симпатизировали люди прошлаго столѣтія. Во вреиена царя Моабдара жилъ былъ въ Вавилонѣ молодой человѣкъ по имени Задигь, надѣленный отъ природы прекрасными данными, которыя развиты и укрѣплены были въ немъ воспитаніемъ. Онъ умѣлъ умѣрять свои страсти, былъ простъ и добродѣтеленъ въ своемъ поведеніи и богатъ познаніями. Задигь былъ знакомъ съ физическими началами природы и зналъ по части метафизики то, что во всѣ времена было извѣстно изъ этой областв, т. е. очень мало. Несмотря на господствующую философію своего времени, Задигь былъ твердо убѣжденъ въ томъ, что годъ имѣетъ 365 дней и что солнце находится въ центрѣ вашей планетной системы. Но маги и жрецы замѣчали еиу на это, что его воззрѣнія неблагонадежны и опасны для государства. Съ особенной любовью изучалъ онъ при- роду и удалялся для занятій въ виллу, которую онъ имѣлъ на бе- регахъ Ефрата. Танъ Задигъ не занимался измѣреніемъ количества воды, протекающаго въ теченіе одной секунды подъ сводами моста, не занимался онъ и рѣшеніемъ вопроса о томъ, выпадаетъ ли на кубическую линію больше дождя въ такой мѣсяцъ вли другой. Онъ также не мечталъ добывать шелкъ изъ паутины или приготовлять фарфоръ изъ битыхъ бутылокъ. Но онъ внимательно изучалъ свой- ства животныхъ и растеній и пріобрѣлъ вскорѣ такую проница- тельность, что усматривалъ тысячу отличій тамъ, гдѣ другіе видятъ только однообразіе. Мудрость его скоро сдѣлалась извѣстной, и, хотя нѣсколько маговъ считали его достойнымъ сожженія за колдоаство, по слухъ объ немъ дошелъ до саиого царя и въ скоромъ времени, послѣ разныхъ случайностей, Задигъ пріобрѣлъ царскія милости и сдѣланъ былъ первымъ министромъ. Онъ заставилъ всѣхъ уважать
117 священную власть закова, в въ то же время никому не давалъ чувствовать своего' собственнаго ранга и высокаго положенія. Онъ не стѣснялъ подачи голосовъ въ дивавѣ, м каждый визирь могъ свободно высказывать свои ивѣвія. Когда Задигъ обсуждалъ дѣло, онъ держалси закова; во если законъ былъ слишкомъ строгъ, овъ умѣрялъ его. Одинъ за другимъ представлялись случаи Задигу за- являть свою мудрость... Между прочимъ въ Вавиловѣ былъ большой споръ, который продоляіался полторы тысячи лѣтъ и дѣлилъ все царство на двѣ враждебныя и упорствующія секты. Одна секта учила, что въ храмъ Митры вужпо было входить ве иваче, какъ съ лѣвой ноги; другая секта считала этотъ обычай злой пагубой и вступала въ храмъ съ правой воги. Наступалъ торжествевпый празд- никъ священнаго огня. Ожидали, какъ войдетъ въ храмъ Задигъ, какой сектѣ онъ отдастъ предпочтеніе. Весь міръ взиралъ ва его обѣ воги, градъ Вавиловъ былъ въ волвеніи и нетерпѣливомъ ожи- даніи. Задигъ вошелъ въ храмъ прыжяоиъ—съ обѣихъ вогъ аа- разъ—и затѣмъ въ краснорѣчивой проповѣди доказалъ, что Богу веба и земли все равно—чтб правая, чтб лѣвая нога. Нѣкоторые недоброжелатели Задига находили, что въ его проповѣди не было достаточно риторическихъ украшеній; что въ его рѣчи не приходятъ въ колыханіе ни холмы ни горы: онъ сухъ, говорили они, и ли- шенъ вдохновенія; въ его рѣчи нѣтъ ви убѣгающаго моря, ни па- дающихъ стреиглавъ ввѣздъ, ни тающаго какъ воскъ солвца, нѣтъ у него хорошаго восточнаго стиля. Дѣйствительно, Задигъ доволь- ствовался вдогонъ разума.—Послѣ различныхъ приключеній Задигъ испытываетъ иесчастія. Овъ принужденъ бѣжать изъ города и по- падаетъ въ рабство. Но и тутъ онъ заявляетъ свою иудрость и пріобрѣтаетъ расположеніе своего господина. Его хоаяинъ—арабъ— поклоняется солнцу и звѣздамъ. Задигъ разоблачаетъ передъ винъ это заблужденіе. Затѣмъ, благодаря его вліянію, въ Аравіо исче- заетъ жестокій обычай, по которому вдовы публично предаютъ себя сожжевію надъ трупами своихъ мужей. Задигъ указываетъ, вакъ зтотъ обычай пагубевъ для блага рода человѣческаго: столько моло- дыхъ вдовъ, способныхъ давать дѣтей государству или воспитывать уже рожденныхъ, погибаетъ во цвѣтѣ лѣтъ. На это еиу говорятъ, что обычай такой ведется испоконъ вѣку, что овъ освящевъ вре- менемъ, а можетъ ли быть что-вибудь почтеннѣе древняго обычая,
118 — даже если онъ вреденъ. Разумъ еще древнѣе, отвѣчаетъ Задигъ, и его усиліями жестокій законъ отмѣняется. Но за вто жрецы об- аинвли Задига въ еретичествѣ. Они донесли на него, будто онъ утверждалъ, что звѣзды при своемъ заходѣ не погружаются въ море. Отъ такого богохульства судьи затрепетали; услышавъ нодобныя не- честивыя рѣчи, они готовы были разодрать на себѣ свои риаы, и сдѣлали бы это, если-бъ Задигъ могъ за это занлатить,—но, въ избыткѣ своей горести, они приговорили его къ сожженію на наломъ огнѣ. Счастливый случай спасаетъ Задига... Затѣмъ слѣдуютъ дру- гія его приключенія, и въ концѣ концовъ дѣло кончается благопо- лучной развязкой. Онъ становится царемъ въ Вавилонѣ, и всѣ под- данные прославляютъ его иудрое царствованіе... Вы уже изъ этого можете видѣть, вакъ вплетаетъ Вольтеръ въ свои повѣсти разныя идеи, которыя овъ въ другихъ трактатахъ обставляетъ серіозными доводами Повѣсть вся полна наме- ковъ, указаній, сатирическихъ выходокъ, имѣющихъ прямое отноше- ніе въ обществу того времени. Изложеніе просто, игриво, пересы- пано летучими остротами. Романы Вольтера сдѣлались ио вторую половину XVIII вѣка одной изъ любимыхъ книгъ французскаго общества. Здѣсь иы пока разстанемся съ Вольтеромъ. Я довелъ обозрѣніе его дѣятельности до конца 40-хъ годовъ. Это собственно періодъ его теоретическихъ работъ. Вскорѣ мы познакоииися съ его прак- тической ролью, съ его неутомимой пропагандой во вторую поло- вину ХѴШ столѣтія. Теперь обратимся къ другому просвѣтителю первой половины ХѴШ вѣка—къ Монтескье. XI. Монтескьё.—„Персидскія письма".—„Духъ законовъ". Жизнь Монтескьё не богата эпизодами: она прошла среди заня- тій научными вопросами безъ оригинальныхъ столкновеній, безъ большого шума и хлопотъ. Монтескьё родился въ 1689 году близъ *) Деизмъ, вѣротерпимость, вопросъ о происхожденіи зла, отношеніе къ метафизикѣ, государственная польза.
119 Бордо и получилъ по наслѣдству отъ дяди должность президента Бордосскаго парламента, которую онъ и занялъ 27 лѣтъ отъ роду. -Это была въ то время довольно почетная должность, связанная съ извѣствыми традиціонными привилегіями и не особенно безпокойная. Монтескьё исполнялъ ее въ течевіе десяти лѣтъ, затѣмъ продалъ свое мѣсто и посвятилъ себя ваучвоиу труду. Вообще онъ никогда не чувствовалъ расположенія къ практической дѣятельности. <Я довольно хорошо понималъ существо дѣлъ», пишетъ онъ о своихъ парламентскихъ занятіяхъ; «но ничего не смыелилъ въ дѣлопроиз- водствѣ.—Впрочемъ я старался быть врвлежвыиъ, но всего болѣе отвращенія къ этой дѣятельности поселяло въ меня то обстоятель- ство, что я видѣлъ въ дуракахъ практическія способности, которыхъ у меня не было». Наклонность къ теоретическому труду и отсут- ствіе практичности составляетъ отличительную принадлежность Мон- тескьё. Просвѣтительное вліяніе эпохи охватило Монтескьё еще въ молодые годы. Овъ съ большой охотой занимался естественными науками и написалъ для Бордосской Акадеиіи наукъ, члеяоиъ кото- рой онъ состоялъ, нѣсаолько мелкихъ разсужденій по естествовѣ- дѣнію. Въ числѣ его опытовъ того времени мы находимъ одинъ проектъ физической исторіи земли. Въ то же время онъ занимался Декартомъ и изучалъ вопросы историческіе. Одна изъ самыхъ ран- нихъ работъ его касалась политики Рвилянъ въ религіозныхъ дѣ- лахъ. Характеристической особенностью римской религіи Монтескьё считаетъ то, что она учреждена была для государства, между тѣиъ какъ въ другихъ странахъ, по его мвѣнію, государство при- лаживалось къ религіознымъ системаиъ. Овъ указываетъ на поли- тическую пользу, воторую можно извлечь изъ религіи, разсматри- ваетъ ее, какъ средство управлять толпой и прославляетъ религіоз- ную терпимость Римлянъ, которая, по его мнѣнію, вытекала ивъ ихъ преданности государственнымъ политическимъ интересамъ и изъ рав- нодушія ихъ къ спеціальныиъ догматическимъ вопросамъ. Въ на- стоящее время такія историческія теоріи приняты быть не могутъ. Мы внаемъ, что п въ Римѣ, какъ и въ другихъ странахъ, религія вовсе не была произвольнымъ учрежденіемъ, которое законодатель будто бы придумалъ длн государственныхъ цѣлей, а продуктомъ извѣстныхъ народныхъ воззрѣній и вѣрованій; мы знаемъ и то, что религіозная терпимость въ Римѣ вытевала не столько изъ лицемѣрія
120 или изъ желаніи поддѣлаться подъ вкусы покоренныхъ націй, усту- пить имъ въ религіозныхъ дѣлахъ и подчинить ихъ политически,— сколько изъ природы самого политеиама: вѣра въ многобожіе, въ существованіе безчисленнаго множества мѣстныхъ боговъ, уже за- ключала въ себѣ признаніе чужихъ, иноплеменныхъ божествъ, ко- торымъ вѣрили такъ же, какъ и своимъ. Какъ бы то ни было, мы видимъ иаъ этого, что Монтескьё, подобно многкиъ другимъ совре- менникамъ, преимущественно заинтересованъ соціальной, политической стороной религіи. Съ этой точки зрѣпія онъ и въ позднѣйшихъ своихъ сочиненіяхъ будетъ защищать религіозные принципы, но вечего и говорить, что онъ всегда останется холоденъ кь догматизму. Въ 1721 году Монтескьё пріобрѣлъ громкую извѣстность своими Персидскими письмами, былъ принятъ черезъ нѣсколько лѣтъ во Французскую Авадемію и затѣиъ въ 1728 году поѣхалъ путе- шествовать. Онъ побывалъ въ Германіи, Италіи и два года прожилъ въ Англіи. Послѣ этого слѣдуетъ указать въ его жизни еще на двѣ даты: въ 1734 году появились его Разсужденія о причинахъ величія Римлянъ и упадка ихъ, а въ 1748 году его знаменитый Духъ законовъ. Монтескьё умеръ въ 1755 году. Натура Монтескье представляетъ многія особенности, совершенно противоположныя личнымъ свойствамъ Вольтера. Монтескьё—не боецъ, въ немъ нѣтъ духа пропаганды, въ немъ нѣтъ того задора, той подвижности и горячности, которыя иы видимъ въ Вольтерѣ. Мы встрѣчаемъ нѣкоторыя интересныя указанія на характеръ его ум- ственнаго склада въ его перепискѣ и въ его отрывочныхъ размы- шленіяхъ. <Я читалъ», пишетъ Монтескьё, <нѣкоторыя сочи- ненія милорда Болингброка, и если будетъ позволено выскавать, какое впечатлѣніе произвели на меня эти сочиненія, то я заиѣчу вотъ что: конечно, въ Болингброкѣ много таланта, иного пламени; но инѣ кажется, что онъ употребляетъ его на борьбу съ извѣст- ными предметами, а слѣдовало бы употреблять его только на изо- браженіе предметовъ». Вотъ какъ выразилъ Монтескьё разницу между собственными пріемами и манерой писателей преимущественно критическихъ и полемическихъ, какъ Болингброкъ и Вольтеръ: Мон- тескьё занятъ объясненіемъ факта, всестороннимъ его освѣщеньемъ,— тѣ увлечены нападеніемъ, борьбой. Потому-то Монтескьё не симпа- тизировалъ Вольтеру и смотрѣлъ на него свысока: онъ видѣлъ въ
121 венъ натуру противоположную своей,—мятежнаго, безпокойнаго- борца, проповѣдника, философа-сектанта. Онъ очень хорошо разга- далъ въ Вольтерѣ нѣкоторыя черты, которыя въ атомъ писателѣ въ первую половину столѣтія обозначались далеко ие такъ полно, какъ во вторую. < Вольтеръ >, замѣчаетъ Монтескьё, < никогда ве вапишетъ хорошей исторіи. Онъ—вакъ мовахи, которые пишутъ ве иаъ интереса къ самому сюжету, а для елавы своего ордена. Воль- теръ пишетъ для своей обители». Здѣсь очевь вѣрво опредѣленъ полемическій характеръ трудовъ Вольтера. Дѣйствительно, мы видѣли, что Вольтера въ историческихъ задачахъ занимала главнымъ обра- зомъ критика предшественниковъ, борьба съ ихъ пріемаии; сверхъ того мы увиданъ впослѣдствіи, какъ опъ обращалъ историческія со- чиненія въ орудія пропаганды и борьбы съ христіанствомъ. Но спокойный, тщательный анализъ историческихъ явленій Вольтеру ве давался. Напротивъ, у Монтескье ве было развитой полемической жилки. Рѣзкое отрицательное отношеніе къ дѣйствительности, злое порицаніе настоящаго мы находимъ только въ первомъ его сочине- ніи, въ Персидскихъ письмахъ. Затѣмъ овъ становится все болѣе и болѣе осторояшыиъ. Борьба не была въ его натурѣ. Монтескьё наблюдалъ, собиралъ, группировалъ, анализировалъ факты, сводилъ ихъ къ обобщеніямъ и радовался на свои выводы, ве особенно забо- тясь объ ихъ практическомъ значеніи для настоящаго. Къ человѣ- честву онъ относился съ нѣкоторымъ скептицизмомъ, и любимымъ писателемъ его былъ Монтэнь, кавѣствый скептикъ и нндифферен- твстъ XVI вѣка. Въ немъ ве было стремленія осуществить на прак- тикѣ какіе-нибудь идеалы, привести въ исполненіе какія-либо задачи. Ему любо было изучать, рзасматрикать факты и объяснять ихъ смыслъ. «Умственныя занятія», замѣчаетъ Монтескьё, «были для меня вѣрнымъ средствомъ противъ жизненныхъ огорченій; у меня никогда не было печали, которую бы не разогнала книга». Въ об- ществѣ Монтескьё былъ робокъ; онъ не блисталъ остроуміемъ и не обладалъ даромъ слова. Онъ не могъ вести въ публикѣ серіозныхъ продолжительныхъ разсужденій: «моя машина такъ устроена», пи- шетъ Монтескьё, «что мнѣ необходиио сосредоточиваться, когда дѣло идетъ объ чемъ-нибудь оталечепвомъ; иначе—мои мысли путаются, и если я чувствую, что иевя слушаютъ, вопросъ ввезапво затем- няется для меня: я сразу вижу нѣсколько нитей и ве въ состоя-
122 ніи слѣдить ни ва одной изъ витъ». Но изъ этого никакъ не слѣ- дуетъ, что Монтескьё жилъ отшельникомъ, уединялся. Онъ съ боль- шимъ презрѣніемъ, подобно другимъ просвѣтителямъ, относился къ кабинетной, схоластической наукѣ и не рааъ въ своихъ сочиненіяхъ проходится на счетъ цѣховыхъ ученыхъ, жрецовъ эрудиціи. Одно время Монтескьё очень часто посѣщалъ парижскіе салоны, гдѣ его любили за мягкость, добродушіе, за его проницательныя замѣчанія и мѣткія сужденія. Но въ салонахъ онъ больше молчалъ и наблюдалъ, чѣмъ говорилъ. «Этотъ человѣкъ», говорила объ немъ одна ивъ велико- свѣтскихъ дамъ того времени, «приходитъ въ общество сочинять свою книгу; онъ удерживаетъ въ памяти все, о чемъ говорится, а самъ бесѣдуетъ съ тѣми, изъ которыхъ хочетъ извлечь что-нибудь полез- ное».— <Я помню», разсказываетъ Монтескьё, вякъ однажды я полюбопытствовалъ сосчитать, сколько разъ я услышу одну ничтож- ную исторійку, которую передавали въ салонахъ: въ теченіе трехъ недѣль она ходила въ свѣтѣ, я слышалъ ее 225 разъ, и остался этимъ очень доволенъ»... Такова своеобразная фигура этого писателя. Перкая книга, съ которой Монтескьё выступилъ передъ образо- ванной публикой, носитъ заглавіе Персидскія письма и вышла въ свѣтъ въ 1721 году. Сразу она завоевала себѣ популярность. Въ тотъ же годъ вышло три новыхъ изданія, и книгопродавцы во что бы то ни стало требовали ихъ продолженія и обращались къ другимъ литераторамъ съ просьбами сочинять подобныя письма... Въ втой книгѣ Монтескье гораздо бойчѣе, игривѣе и рѣзче, чѣмъ въ своихъ позднѣйшихъ сочиненіяхъ; впослѣдствіи оиъ сдѣлался несравненно осмотрительнѣе и уже не позволялъ себѣ такихъ шутокъ и непочти- тельныхъ выходокъ, которыми наполнены «Персидскія письма». Когда въ 1752 году одинъ книгопродавецъ захотѣлъ вновь издать первое сочиненіе Монтескьё, авторъ считалъ нужнымъ выключить изъ него «юношескія» выходки. Вольнодумство и бойкость «Персидскихъ пи- тамъ» онъ объяснялъ тѣмъ, что они составлены были имъ въ мо- лодые годы, когда отецъ сажалъ его на цѣлый день ва сводъ зако- новъ и онъ вечеромъ, для отдохновенія и развлеченія, вабавлялся сочиненіемъ писемъ... Дѣйствительно, для того времени книга отли- чается очень рѣзкимъ отрицательнымъ направленіемъ. Содержаніе ея ваключается въ перепискѣ двухъ персіаиъ, которые передаютъ свои впечатлѣнія о парижской жвани; дѣло происходитъ въ концѣ цар-
123 ствованія Людовика XIV* и въ годы регенства. Эта часть кнвги и представляетъ для иасъ значевіе; затѣмъ вставлены епизоды ерети- ческаго характера, письма изъ самой Персіи о разныхъ исторіяхъ въ гаремѣ, которыя приходились по вкусу современникамъ, но для васъ ввтереса имѣть не могутъ. Персидскія письма касаются самыхъ разнообразныхъ явленій французской общественной жизни въ 10-хъ годахъ прошлаго вѣка. Авторъ изображаетъ сатирическими чертами придворную жизнь, правленіе Людовика XIV*, финансовыя операціи Джона Ло, француз- скій судъ н законодательство, французскихъ ученыхъ и академиковъ. Съ другой стороны подвергаются сатирѣ и церковныя дѣла: отмѣна Нантскаго едина, религіозныя преслѣдованія, монашество, нѣкоторыя догматическія постановленія в особенно папство, которое характери- ауется очень рѣзкими штрвхаии. Ко всѣмъ этимъ вопросамъ авторъ относится съ точки зрѣвія просвѣтителя, обнаруживаетъ свой деизмъ, прославляетъ религіозную терпимость, порицаетъ правительственный произволъ и господствующій антагонизмъ между общественными классами, м даже склоняется въ свовхъ симпатіяхъ къ республикан- ской формѣ правленія; отъ етого послѣдняго взгляда, какъ мы уви- димъ, Монтескьё отступитъ въ своихъ позднѣйшихъ сочиненіяхъ. Какъ высоко поднятъ тонъ этихъ Писемъ, какъ рѣзко проведено сатирическое направленіе, вы можете судить по одной выдержкѣ, ко- торая познакомитъ васъ отчасти и съ литературной формой сочи- ненія. Отрывокъ, который я приведу, касается Людовива XIV*. Отно- шеніе Монтескьё къ этому королю совершенно согласно съ воззрѣ- ніями многихъ другихъ образованныхъ людей начала ХѴШ столѣтія (Бэйля, С. Пьера): они проникнуты духомъ рѣшительной оппозиція всей политикѣ такъ называемаго <велвкаго» царствованія. «Король Франціи старъ», пишетъ Узбекъ сиоему пріятелю къ Смирну. «Въ вашей исторіи нѣтъ примѣровъ, чтобъ монархъ такъ долго царствовалъ. Говорятъ, что овъ обладаетъ въ высовой степени развитой способностью повелѣвать а заставлять повиноваться: онъ съ одинаковымъ талантомъ управляетъ семьей, дворомъ, государ- ствомъ; не разъ слышали, какъ овъ говорилъ, что изъ всѣхъ формъ правленія ему болѣе всего нравится турецкій режимъ или режимъ нашего августѣйшаго султана: такъ цѣнить онъ восточную поли- тику. Я мвучалъ его характеръ и нашелъ противорѣчія, которыя я
124 ве въ силахъ согласить: напр. у него есть министръ 18 лѣтъ отъ роду и любовница 80 лѣтъ (г-жа Мэнтенонъ); онъ любитъ свою религію, но терпѣть не можетъ тѣхъ, которые проповѣдуютъ строгое исполненіе ея предписаній (янсенмстовъ); хота онъ и удаляется отъ городского шуна и надо сообщителенъ, однако онъ съ утра до ве- чера тѣмъ только и занятъ, что заставляетъ о себѣ говорить; онъ любить трофеи и побѣды, но онъ столько же боится хорошаго ге- нерала, стоящаго во главѣ его собственныхъ войсвъ, сколько онъ могъ бы опасаться вождя враждебной арміи. Онъ любитъ награ- ждать тѣхъ, которые ему служатъ; но онъ такъ же щедро пла- титъ своимъ придворнымъ за ихъ праздность, какъ и своимъ вое- начальникамъ за ихъ трудныя кампаніи; часто онъ предпочи- таетъ человѣза, который его раздѣваетъ или подаетъ ему за столомъ салфетку, другому, который беретъ для него города и выигрываетъ сраженія; онъ не считаетъ себя подлежащимъ кавому бы то ни было стѣсненію въ раздачѣ милостей, и, не обращая вниманія на дѣйствительныя заслуги того лица, которому онъ благодѣтельствуетъ, онъ находитъ, что уже одинъ выборъ его дѣлаетъ человѣка этого во всѣхъ отношеніяхъ достойнымъ; потому были примѣры, что онъ давалъ небольшую пенсію человѣку, пробѣжавшему двѣ имли съ поля сраженія, и прекрасное губернаторство другому, пробѣжавшему цѣ- лыхъ четыре мили>... «Король этотъ большой волшебникъ,—пишетъ Рика, другой персіянинъ. Онъ направляетъ само разумѣніе своихъ подданныхъ и заставляетъ ихъ думать такъ, какъ ему хочется. Если у него въ казнѣ всего тысяча экю, а ему нужно двѣ тысячи, оиъ убѣждаетъ ихъ, что одинъ экю имѣетъ стоимость двухъ, и они этому вѣрятъ (извѣстно, что французскіе короли иногда устзнавливалм мо- нетный курсъ по собственному усмотрѣнію)... Если онъ затѣялъ войну и у него нѣтъ денегъ, ему только стоитъ внушить своимъ подданнымъ, что влочокъ бумаги имѣетъ цѣнность металла, и они въ этомъ тотчасъ же убѣждаются. Но то, что я тебѣ говорю объ этомъ государѣ не должно удивлять тебя: есть еще другой болѣе сильный волшебникъ>,—и персіянинъ Рика переходить къ злой-ха- рактеристикѣ папы... Вы видите, какъ рѣзко Монтескьё отнесся къ Людовику XIV*; точно тэкъ же безцеремонно онъ разсматриваетъ всѣ французскіе порядки, ст роеніе французскаго общества, состояніе законодательства,
125 церковные институты и проч. Но въ то же время насъ поражаютъ въ «Персидскихъ письмахъ» нѣкоторыя замѣчанія, которыя плохо вя- жутся со всѣмъ отрицательнымъ направленіемъ анвги, но которыя можно легко объяснить ивъ характера и наклонностей самого автора. Когда вопросъ выходитъ изъ области теоретическаго обсужденія и переносится на почву практическую, когда сама задача напраши- вается на практическое разрѣшеніе, Монтескьё останавливается и робѣетъ. Мы находимъ, напримѣръ, подобное замѣчаніе: «Правда, иногда приходится удовлетворять нѣкоторымъ страннымъ наклон- ностямъ человѣка, которыя вытекаютъ не столько изъ его разума, сколько ваъ его темперамента, — и тогда становится необходииымъ измѣнять нѣкоторые законы. Но это рѣдкій случай; м когда онъ встрѣчается, слѣдуетъ касаться законовъ лишь дрожащей рукой; нужно при этомъ обставить дѣло столькими торжественными цере- моніями, столькими предосторожностями, чтобъ народъ пришелъ къ убѣжденію въ святости законовъ, такъ какъ отмѣна ихъ соединена съ такимъ множествомъ формальностей» *) Такимъ образомъ Мон- тескьё допускаетъ отмѣну законовъ въ какихъ-то исключительныхъ случаяхъ; притомъ она должна быть произведена дрожащею рукою и окружена торжественными формальностями. Подобное отношеніе къ дѣлу мы находимъ и въ другихъ мѣстахъ; иы встрѣтимся съ нимъ и въ Духѣ законовъ. Обличая недостатки существующаго, Монте- скьё не чувствуетъ однако настоятельной потребности ихъ испра- вить и преобразовать ненормальныя отношенія. Онъ останавливается на полпути и, натѣшившись вдоволь, какъ теоретикъ, какъ человѣкъ анализа,—указавши на нелѣпость и негодность тѣхъ или другихъ общественныхъ условій, овъ отступаетъ передъ практикой, воздер- живается отъ практическаго рѣшенія и мирится съ дѣйствительностью. Его не волнуетъ и не возмущаетъ зло; онъ не вступаетъ съ нимъ въ схватку, какъ Вольтеръ. И эта нота въ Монтескьё все болѣе и болѣе усиливалась съ годами. Онъ довольствовался группировкой явленій, приводилъ ихъ въ свяаь, объяснялъ ихъ смыслъ, .съ удо- вольствіемъ посматривалъ на свои теоретическія обобщенія и устра- нялъ отъ себя дальнѣйшую заботу. Такой практическій индифферен- тизмъ Монтескьё стоялъ въ связи съ его скептическимъ отношеніемъ ') Ьеіігс 120.
126 въ человѣчеству вообще: онъ мало надѣялся на возможность суще- ственныхъ измѣненій въ общественныхъ отношеніяхъ, ве особенно хлопоталъ о такихъ изиѣненіяхъ, не носился съ идеалими, в пред- почиталъ спокойно обсуждать общественныя явленія въ вхъ проис- хожденіи, развитія, осложненіи, изаииодѣйствіи. Въ трудахъ по исторіи обществъ и состоитъ великая заслуга Монтескье. Прак- тическіе выводы дѣлали за него другіе, воспользовавшись его науч- ныии изслѣдованіями. Вообще онъ и въ живни былъ очень покойный и нокладливый человѣкъ. Никогда онъ не подвергалъ себя преслѣ- дованію, никогда не испытывалъ такихъ наиадковъ, какамъ под- вергался напр. Вольтеръ. Когда зашла рѣчь объ избраніи Монтескье къ члены Академіи и по поводу этого возникли затрудненія, ибо въ новъ видѣли автора бойкихъ Персидскихъ писемъ, Монтескьё обя- зался никогда публично не приввавать себя авторовъ этого сочи- ненія. <Покорность г. президента Монтескьё была полная>, пишетъ объ этовъ кардиналъ Флёра, в смирный сочинитель сатирическихъ писеиъ былъ принятъ въ число академиковъ. Дѣйствительно, изъ всѣхъ просвѣтителей ХѴШ столѣтія Монтескьё (да еще Бюффонъ) отличался наибольшимъ практическимъ консерватизмомъ; и потому-то менѣе всѣхъ другихъ онъ возбуждалъ противъ себя впослѣдствіи ненависть реакціонеровъ, которые всегда выгораживали его изъ сонма вольнодумцевъ. Для насъ онъ важенъ, какъ историкъ, какъ глубокій изслѣдо- ватель общественныхъ явленій. Уже въ <Персвдскихъ письмахъ» мы замѣчаемъ историческіе задатки этого писателя, его склонность со- поставлять в сличать различныя общественныя явленія, раскрывать вхъ взаимоотношенія, изучать ихъ, какъ опытныя данныя. Черезъ нѣсколько лѣтъ, послѣ прилежныхъ историческихъ ванятій, онъ вы- пустилъ свои <Разсужденія> о римской исторіи. Эта книга въ на- стоящее время устарѣла и сама по себѣ научнаго значенія имѣть не иожеть. Монтескьё не особенно внимательно разбираетъ источ- ники, не. вникаетъ въ ихъ большую или меньшую достовѣрпость, и въ втомъ случаѣ онъ стоитъ ниже Вольтера: очищать матеріалъ, свѣрять источники, разсматривать подлинность извѣстій—въ этомъ Монтескьё силенъ не былъ *)- Но зато уже въ зтомъ самоиъсочи- *) И ві «Духѣ законовъ то же самое: путешествевшіки, апокрифиче- скія мѣста.
127 ненія мы наюднмъ общія философско-историческія воззрѣнія, ко- торыя характеризуютъ направленіе трудовъ Монтескьё пригото- вляютъ насъ къ его знаменитому Духу законовъ. Вотъ, что пишетъ Монтескьё по поводу изиѣненія въ строѣ Римскаго государства *): «Не слѣпая судьба управляетъ міромъ. Можно увнать объ этомъ отъ Римлянъ, исторія которыхъ заключается въ непрерывномъ рядѣ, удачъ в благополучій, пока государственная жиань ихъ опредѣля- лась однимъ извѣстнымъ планомъ, и катѣиъ— въ такомъ же рядѣ бѣдствій и иотерь, когда етотъ общій планъ измѣнился. Существуютъ общія причины, какъ моральныя, такъ в физическія, которыя дѣй- ствуютъ въ каждомъ государствѣ, возвышаютъ его, поддерживаютъ или разрушаютъ; всѣ случайности подчинены втвмъ причанаиъ; и если исходъ какого-нмбудь сраженія, т. е. причина частная, разо- рила государство, то существовала причина общая, въ силу которой вто государство должно было именно погибнуть—жертвой одного не- удавшагося сраженія. Однимъ словомъ, господствующее течете увле- каетъ аа собой всѣ частныя случайности. Мы видимъ, напримѣръ, что около двухъ вѣковъ датская армія была почти постоянно раз- биваема шведскими войсками. Независимо отъ храбрости обѣихъ націй и военныхъ шансовъ, обстоятельство это должно обусловливаться какимъ-нибудь внутреннимъ порокомъ въ военномъ или граждан- скомъ устройствѣ Даніи; и я думаю, что втотъ внутренній поровъ не особенно трудно открыть». Въ этихъ размышленіяхъ заключается цѣлая программа философіи исторіи. Какъ далеко стоитъ въ этоиъ случаѣ Монтескьё отъ Вольтера, приписывающаго самыя крупныя событія мелкимъ случайнымъ причинамъ. Напротивъ того, Монтескье выставляетъ здѣсь на первомъ планѣ общія коренныя условія исто- рическихъ явленій, в въ анализѣ этихъ условій, этой почвы пола- гаетъ задачу историческаго изслѣдованія. Таковъ былъ дѣйствительно- общій нлаяъ, по которому онъ сталъ работать при составленія сво- его Духа законовъ. Надъ этой книгой онъ трудился неутомимо и. съ наслажденіемъ, съ ревностью ученаго любителя. Подъ конецъ зрѣніе Монтескьё стало ослабѣвать, онъ почувствовалъ утомленіе, опасался не кончить своей книги и занимался еще съ большимъ на- пряженіемъ Въ началѣ 1748 года Монтескьё писалъ: «Послѣдніе ’) Сопйійёгаііопй, сііар. ХѴШ.
128 три мѣсяца я распинался, чтобъ кончить отдѣлъ о происхожденіи и раивитіи нвшего французскаго законодательства. Можно будетъ про- читать его въ три часа вреиени, во увѣряю васъ, что работа эта требовала отъ меня такого усиленнаго труда, что я посѣдѣлъ». Когда наконецъ въ томъ же 1748 году Духъ законовъ былъ оконченъ -и изданъ въ Женевѣ, авторъ говорилъ: < Признаюсь, что этотъ трудъ чуть-чуть не свелъ меня въ могилу; теперь я отдохну м ужъ больше работать не стану». Такимъ обравомъ Духъ законовъ является глав- нымъ в послѣднимъ сочиненіемъ Монтескьё, его завѣшаніемъ потом- ству, сводомъ всѣхъ его многолѣтнихъ занятій. Когда нѣсколько позже Даламберъ просилъ его доставить для Великой Энциклопедіи, первые томы которой тогда начинали выходить, статьи о демо- кратіи и деспотизмѣ, Монтескьё отвѣтилъ отказомъ. <0бъ втихъ предметахъ», писалъ онъ Даламберу <я извлекъ ивъ своего иозга все, что тамъ было, и новаго я ваиъ сказать ничего не могу». Вмѣсто этого онъ обѣщалъ написать Даламберу для Энциклопедіи статейку о Вкусѣ, что в дѣйствительно исполнилъ. При появленіи своемъ въ свѣтъ Духъ законовъ надѣлалъ много шума. Въ первые полтора года книга имѣла 22 изданія, ее можно было найти у всѣхъ ученыхъ, литераторовъ, свѣтскихъ даиъ и петиметровъ. Она сраау овладѣла умами и немало способствовала направить и сосредоточитъ вниманіе публики на вопросахъ государ- ственныхъ. Дѣйствительно, около 1750 года задачи общественныя начинаютъ сильно возбуждать интересъ французскихъ образованныхъ классовъ. Новая философія проникаетъ въ область политики, начи- нается переворотъ въ политическихъ воззрѣніяхъ общества... Обра- тимся теперь въ разсмотрѣнію капитальнаго сочиненія Мовтескьё. Вотъ кавъ объясняетъ Монтескьё задачу своего сочиненія. Изу- ченіе человѣчества, пишетъ онъ нъ предисловіи, привело меня къ убѣжденію, что это безконечное разнообразіе законовъ н нравовъ обусловливается не однѣми фантазіяии и прихотями людей. Я уста- новилъ принципы, подъ которые сами собой подошли всѣ частные случаи, изъ которыхъ какъ бы вытекли исторіи всѣхъ націй; я увидѣлъ, что каждый частный законъ связанъ съ другимъ закономъ или зависитъ отъ третьяго, болѣе общаго. Законы, говоритъ онъ дальше находятся въ извѣстномъ отношеніи къ самой природѣ и *) Сіінр. III.
129 принципу образа правленія; они стоятъ въ связи съ физической обстановкой страны, съ ея климатомъ, съ качествомъ ея почвы, съ ея положеніемъ в величиной, съ образомъ жизни народовъ, со стенанью установленной свободы, съ религіей жителей, съ ихъ склон- ностями, съ ихъ богатствомъ, съ ихъ численностью, съ ихъ тор- говлей, нравами а привычками. Сверхъ этого, они имѣютъ вякан- ныя отношенія между собой; они зависятъ отъ характера своего происхожденія, отъ цѣли законодателя, отъ порядка вещей, при ко- торомъ они установлены. Слѣдуетъ подвергнуть разсмотрѣнію законы во всѣхъ этихъ отношеніяхъ. Я предпринимаю сдѣлать это въ настоящемъ сочиненіи. Я изучу всѣ эти отношенія, совокупность которыхъ и есть то, что называется духомъ законовъ. Такова широ- кая и оригинальная задача Монтескьё. Какъ вы видѣли, планъ великаго сочиненія Монтескьё состоялъ въ томъ, чтобъ разсмотрѣть законодательство народовъ въ его вави- снмости отъ прочихъ сторонъ общественнаго быта м опредѣлить такимъ образомъ взаимныя отношенія различныхъ элементовъ госу- дарственной жввни. Законы были поставлены въ связь съ образомъ правленія, климатомъ, религіей, торговлей, количествомъ народона- селенія; авторъ задался цѣлью ивучить ихъ отношеніе въ обстановкѣ, другими словами—объяснить самыя условія ихъ существованія, ихъ смыслъ, ихъ вначеніе, мхъ духъ. Никто ивъ изслѣдователей до Монтескьё не относился такъ серіозно къ отправленіямъ общественной жизни и не проводилъ тавъ настойчиво мысль о необходимости изучать эти отправленія въ ихъ взаииныхъ связвхъ, скрещиваніяхъ и перехва- тахъ. Потому-то трудъ Монтескьё привлекаетъ особенное вниманіе со стороны изслѣдователя... Конечно, въ наше время, очень многіе выводы Монтескьё уже приняты быть не могутъ; съ тѣхъ норъ общественная наука ушла далеко впередъ. Тѣмъ не менѣе мы должны цѣнить общій планъ всего сочиненія, руководящую мысль, основную идею писателя, которая въ XIX столѣтіи получила полное признаніе и всестороннее примѣненіе въ новѣйшей исторической наукѣ: явле- нія общественной жизни подлежатъ изученію въ ихъ взаим- ныхъ связяхъ и отношеніяхъ. Отъ общаго плана перейдемъ къ составу сочиненія, къ его раз- личнымъ отдѣламъ. Въ первой книгѣ Духа законовъ излагается 9
130 — программа всего труда м общія воззрѣнія автора. Въ двѣнадцати слѣдующихъ (II—XIII) разсматриваются отношенія ваконодательства къ образу правленія страны. Это собственно та часть сочиненія, которая надѣлала болѣе всего шума, имѣла болѣе всего практиче- скихъ послѣдствій и болѣе всего цѣнится политическими писателями, теоретиками государственнаго права. Когда говорятъ о политической доктринѣ Монтескье, имѣютъ въ виду собственно эти XII книгъ, трактующихъ о зависимости ваконодательства отъ политическаго строя. На нихъ иы пока и остановиися. Излагать по главамъ всего содержанія Духа законовъ—ие входитъ въ мою задачу, книга эта должна быть прочитана всякимъ историкомъ, и потому ваши собствен- ныя завитія приведутъ васъ къ личному знакомству съ сочиненіемъ Монтескье. Я постараюсь представить только общую характеристику этого сочиненія, главныя выдающіяся его положенія и ватѣмъ сообщу камъ нѣсколько замѣчаній, къ воторымъ долженъ придта изслѣдо- ватель нашего времени при изученіи книги Монтескьё. Итакъ, сна- чала о тѣхъ XII книгахъ, на которыя я указалъ, т. е. о полити- ческихъ формахъ. Монтескьё различаетъ три образа правленій: республиканскій, монархическій и деспотическій. Республиканскій подраздѣляется на демократическій, гдѣ верховная власть принадлежитъ всему народу, и аристократическій, гдѣ она находится въ рукахъ одной части нирода. Въ монархіяхъ управляетъ одно лицо, но на основаніи постоянныхъ, утвержденныхъ законовъ; въ деспотіи властвуетъ также одно лицо, но руководствуется не законами, а собственнымъ произволомъ. Ука- аавши на эти формы правленія, Монтескьё разсматриваетъ основные законы, вытекающіе иаъ самой природы политическаго устройства. Изъ самой природы демократіи, гдѣ верховная власть принадле- житъ всей массѣ народа, явствуетъ, что съ одной стороны министры, исполнители, а съ другой—члены сената, совѣтники и руководители, должны быть назначаемы народомъ. Демократическому образу пра- вленія приличествуетъ болѣе назначеніе должностныхъ лицъ по жре- бію, такъ какъ этотъ способъ никого не огорчаетъ и никого не лишаетъ надежды послужить отечеству; аристократіи болѣе свой- ственно начало выбора, ибо тамъ отличія уже и безъ того суще- ствуютъ и не возбуждаютъ тавой зависти. Основные законы въ республикахъ должны регулировать устройство выборовъ, опредѣ-
— 131 — лить классы избирателей и указать самую форму подачи голосовъ, которая можетъ быть тайная или явная. Въ демократіяхъ, въ слу- чаяхъ избранія, подача голосовъ, по ивѣнію Монтескье, должна быть явная, ибо здѣсь масса карода нуждается въ руководствѣ со сто- роны образованныхъ классовъ; въ аристократіи, среди замкнутой корпораціи, подача голосовъ должна быть тайная, во избѣжаніе интригъ.—Такъ какъ природа монархіи состоитъ въ правленіи одного лица, во по опредѣленвыиъ изконавъ, то необходимой принадлеж- ностью монархіи является существованіе посредствующихъ полити- ческихъ тѣлъ, каналовъ и органовъ, черезъ которые дѣятельность конарха сообщается государству правильнымъ, опредѣленнымъ пу- темъ. Эти посредствующія тѣла—дворянство (поЫеззе^, которое, ко мнѣнію Монтескьё, составляетъ эссенцію монархіи, духовенство и магистратура, судебное сословіе,- охраняющее законы (парламентъ во -французскомъ сиыслѣ этого слова). Существованіе подобныхъ поли- тическахъ тѣлъ есть основной законъ монархической формы правле- нія; уничтожьте ихъ, говоритъ Монтескьё, и вы получите либо деспотію, либо демократію. Даже власть духовенства, в та, по его мнѣнію, полезна въ монархіи, ибо все-таки служитъ извѣстной пре- градой, иавѣстной сдержкой в гарантіей противъ деспотизма госу- даря.—Основнымъ закономъ въ деспотіяхъ, по мнѣнію Монтескьё, является ввзиратъ, сосредоточеніе всего управленія въ рукахъ одного прикащика—вваиря. Такъ какъ самъ властитель ииѣетъ въ виду только себя, свои прихоти и капризы, а другихъ ставитъ нп въ грошъ, то онъ и предается лѣни, сладострастію, и мало ваботится -о дѣлахъ. Еслибъ дѣла были переданы нѣсколькимъ лвцаиъ, то они враждовали бы между собой; потому лучше вручить ихъ одному визирю, который и завѣдуетъ всей адиинвстраціей. — Опредѣливши такииъ образомъ основные законы различныхъ образовъ правленія, Монтескьё указываетъ на ихъ принципы, подъ которыми онъ разуиѣеть нравственную силу государственнаго строя, движущее начало, главную нружвну политическаго организма. Онъ находитъ, что въ демократіяхъ основное начало есть доблесть (ѵегіи), т. е. преданность всѣхъ и каждаго общему дѣлу, въ аристократіяхъ — умѣренность въ средѣ правящаго аласса, члены котораго съ одной стороны должны другъ друга поддерживать и не возвышаться—одинъ ла счетъ другаго, съ другой — пе угнетать подчиненные классы и
132 сдерживать свое властолюбіе. Въ монархіяхъ, по мнѣнію Монтескьё, движущей пружиной служитъ честь, т. е. сословный духъ, поддер- живающій самостоятельность посредствующихъ политическихъ тѣлъ и корпорацій. Наконецъ, въ деспотіяхъ все основано ни страхѣ передъ властью, который поддерживаетъ всеобщее повиновеніе. Затѣмъ, ивъ природы каждаго образа правленія и его принципа Монтескье выводитъ харантеръ законодательствъ, дѣйствующихъ въ различныхъ государствахъ. Онъ находитъ, что ввконы о воспитаніи въ монархіяхъ имѣютъ цѣлью развивать чувство чести м личное достоинство, въ республикахъ—внушать любовь къ родинѣ, въ деспо- тіяхъ—пріучать къ безотвѣтному повиновенію. Точно также формы правленія оказываютъ вліяніе на права имущественныя. Въ демо- кратіяхъ обнаруживается склонность къ равенству и умѣренности состояній, устанавливается болѣе или менѣе равное наслѣдованіе между дѣтьми и ограничивается возможность скоплять богатства въ однѣхъ рукахъ. Напротивъ, въ монархіяхъ законы должны поддер- живать бытіе политическихъ тѣлъ и ихъ имущественныя привилегіи: потому съ духомъ монархій соиерщенно согласны маіораты и суб- ституціи, сохраняющіе имущества въ однѣхъ и тѣхъ же фамиліяхъ. Монтескьё считаетъ также полезной продажу судебныхъ должностей, которая сообщаетъ корпораціямъ больше независимости отъ прави- тельства. Въ деспотіяхъ управленіе самое простое, политическая и гражданская власть отличаются произволомъ, имѣютъ характеръ домашній. Нерѣдко государь объявляетъ себя собственникомъ всѣхъ вемель и наслѣдникомъ всѣхъ подданныхъ. Сверхъ того, въ деспо- тіяхъ обычны взятки и подарки, въ которыхъ не нуждается респу- бликанская доблесть, безъ которыхъ обходится честь въ монархіяхъ: напротивъ, тамъ, гдѣ нѣтъ ни доблести, ни чести, гдѣ кронѣ того дѣлъ бываетъ мало и приходится рѣдко обращаться съ просьбами къ начальству, — тамъ нельзя явиться передъ высоконоставленное явно безъ какого-нибудь подарка.—Въ монархіяхъ законы болѣе сложны, необходима правильная организація судебныхъ учрежденій, законодательство должно охранять не только жвань и собственность, но и честь гражданъ. Затѣмъ—въ монархіяхъ приходится имѣть дѣло съ разнообразными титулами, съ равличнымъ происхожденіемъ н общественнымъ положеніемъ лицъ, м вти административныя или родовыя отличія влекутъ за собой часто отличія въ характерѣ са-
133 — мото владѣнія: владѣнія могутъ быть дворянскія и мѣщанскія, бла- гопріобрѣтенныя и родовыя, отцовскія и матернія и проч.; согласно съ этими различіями измѣняются имущественныя права, и всѣ эти особенности долженъ имѣть въ виду законодатель.—Въ деспотіяхъ очень иало обращаютъ вниманія на жизнь, ииущество и честь граж- данъ, всѣ процессы кончаются быстро и однообразно—по большей части, палочными ударами. Было бы опасно, еслибъ въ деспотіяхъ допускались оживленныя судоговоренія: въ правленіи, гдѣ все осно- вано на страхѣ и полномъ повиновеніи, неумѣстны страстныя, бурныя рѣчи и пренія тяжущихся сторонъ. Въ деспотіяхъ можетъ судить и рядить самъ князь, что несогласно съ духомъ монархическаго правленія, ибо въ такомъ случаѣ была бы ослаблена роль посредствующихъ политическихъ корпорацій и законъ былъ бы замѣненъ произволомъ; придворные овладѣли бы монархомъ и оказывали бы вліяніе на его приговоры.—Затѣмъ, деспотическому государству приличны суро- выя и жестокія наказанія. Въ деспотіяхъ нѣтъ тѣхъ мотивовъ— любви къ отечеству', стыда, страха порицанія—которые играютъ такую роль въ умѣренныхъ государствахъ. Наказанія отличаются тѣмъ меньшей жестокостью, чѣмъ болѣе страна подвинулась на пути къ свободѣ. Въ деспотическихъ странахъ люди такъ несчастны, что тамъ больше боятся смерти, чѣмъ на саиомъ дѣлѣ дорожатъ жизнью: потому и казни должны быть лютыя, нужно брать страхоиъ. Въ умѣренныхъ государстизхъ болѣе цѣнятъ саму жизнь, и иъ нихъ достаточно простой смертной казни безъ запугивающихъ и застращивающихъ аксесуаровъ... Далѣе Монтескье говоритъ объ отношеніи образа правленія въ роскоши, въ положенію женщинъ, къ оборонительной м наступательной политвкѣ государствъ. Я ве буду слѣдить за всѣми частностями его ивложенія. Сказаннаго достаточно, чтобъ составить себѣ понятіе объ характерѣ эткхъ 12 книгъ Мон- тескьё, посвященныхъ отношеніямъ политнческихъ формъ къ законо- дательству. Я постараюсь теперь освѣтить этотъ отдѣлъ нѣсколькими за- мѣчаніями... Приступая къ изученію означеннаго отдѣла, изслѣдователь прежде всего долженъ обратить внииавіе на слѣдующее указаніе самого автора, которое мы встрѣчаемъ въ концѣ первой книги и которое служитъ какъ бы введеніемъ и программой ко всему отдѣлу: <я
134 — разсмотрю сначала тѣ отношенія, въ которыхъ находятся закона съ природой и принциповъ каждаго правленія, и тавъ какъ этотъ принципъ оказываетъ верховное вліяніе (впргёте іпНпепсе) на законодательство, я постараюсь основательно его изучить, когда онъ будетъ твердо установленъ, мы увидимъ, что всѣ законы вы- текаютъ изъ него, какъ изъ своего источника. Я перейду затѣмъ къ другииъ отношеніямъ, которыя, какъ кажется, ииѣють болѣе частное значеніе». Это указаніе самого автора очень характери- стично и сразу обозначаетъ намъ его точку зрѣнія. Вы видите, что, по инѣнію Монтескье, характеръ законодательства главнымъ образомъ опредѣляется фориой правленія, которая оказываетъ на него <верховное вліяніе». Такииъ образомъ различные образы правленія Монтескьё постановляетъ въ первомъ рядѣ историческихъ факторовъ; другіе, какъ-то клииатъ, почва, богатство, народонасе- леніе и проч., имѣютъ для него значеніе второстепенное. И этоиу вліянію образа правленія ва юридическій бытъ посвящены цѣлыхъ 12 книгъ всего сочиненія. По всему видно, что Монтескьё съ осо- бенной любовью занимался этимъ отдѣлоиъ и придавалъ ему осо- бенное значеніе... Такъ ли это на самомъ дѣлѣ и можно ли отво- дить образу правленія первое мѣсто въ ряду всѣхъ соціальныхъ факторовъ? Для того, чтобъ провѣрить положеніе Монтескьё, посмотримъ, составляютъ ли указанныя ииъ черты бытовыхъ отношеній непре- мѣнную принадлежность той или другой фориы правленія.—Возь- мемъ деспотизмъ. Вы помвите, какъ нзъ натуры этого образа правленія авторъ выводитъ визиратъ, простоту администраціи, за- конодательства и судопроизводства, жестокость законовъ, отсутствіе опредѣленныхъ имущественныхъ отношеній и наслѣдственныхъ правъ. Неужели всѣ эти явленія обусловливаются только деспотической фориой правленія и составляютъ отличательную принадлежность деспотій?—Взглядъ на исторію различныхъ обществъ покажетъ намъ противоположное. Всиатриваясь внимательнѣе въ тѣ бытовыя отно- шенія, которыя Монтескьё приписывалъ деспотіямъ, мы найденъ тожественныя или подобныя имъ черты у иногихъ другихъ наро- довъ, совершенно чуждыхъ деспотвческоиу образу правленія. Про- стоту въ законодательствѣ, отсутствіе разнообразныхъ фориальвостей при судопроизводствѣ, несложное и крайне грубое управленіе мы
135 найдемъ и у древнихъ Германцевъ, и у Франковъ, и у Славянъ, и у многихъ дикихъ племенъ, доселѣ существующихъ. Едва ли вто- нибудь назоветъ сложными и вообще представляющими удовлетво- рительныя гарантіи личной безопасности и собственности гражданъ— постановленія въ родѣ Іе^ез ЪагЬагогпш,—въ родѣ саличесааго или рипуарскаго вакона. Страшную жестокость въ наказаніяхъ и быстроту въ судоговореніи мы находимъ также у древнегериавскихъ и франаскихъ вольницъ, у тѣхъ племенъ, о свободѣ которыхъ го- воритъ самъ Монтескьё. Весь Григорій Турскій наполненъ злодѣй- ствами и лютыми вавняии, которыя можно свободно поставить нз одну доску съ восточными варварствами. Точно также въ древнѣй- шемъ правѣ всѣхъ народовъ мы не найденъ опредѣленныхъ зако- новъ о владѣніи, о частной собственности, о наслѣдованіи. Дѣло въ томъ, что эти бытовыя черты распредѣлены въ болѣе или менѣе равной степени между всѣми обшественныии союзами, стоящими на низкой ступени культуры. Всѣ онѣ сводятся къ слабости государственной организаціи, которая иъ свою очередь опредѣляется первобытнымъ строемъ общественной жизни. На первой ступени на- родной жиани общественныя расчлененія еще не успѣли обозначиться, не проивошло обособленія отдѣльныхъ группъ, не послѣдовало раз- дѣленія труда и образованія классовъ. Какъ интересы, такъ и по- требности, такъ и самыя отношенія просты и несложны. Мы видимъ отсутствіе солидарности, прочныхъ общественныхъ связей, ви- димъ гуртовое однообразіе племени, господство родовыхъ понятій. Отсюда простота управленія, публичнаго и частнаго законодатель- ства, отсутствіе судебнаго процесса, жестокость наказаній, стоящая въ связи съ первобытными суровыми нравами. Дѣло вовсе не за- ключаетсв въ формѣ неограниченнаго никакими законами единодер- жавія, а въ томъ состояніи воззрѣній и матеріальныхъ интересовъ, въ которомъ находится народъ. Точно также, переходя къ той характеристикѣ монархической формы, которую представляетъ Монтескьё, мы видимъ, что суще- ствованіе обособленныхъ политическихъ тѣлъ, правящихъ классовъ, вовсе не составляетъ исключительной принадлежноств монархіи. Нельзя сказать, что дворянство или лучше боярство (поЫеззе) есть эссенція монархіи и вытекаетъ изъ ея природы. Нѣтъ ионарха, говоритъ Монтескьё, нѣть и дворянства, нѣтъ дворянства — нѣтъ
136 и монарха. При этомъ авторъ имѣлъ въ виду Францію XVII и XVIII вѣка, ея монархическое устройство и ея аристократическій дворъ, и съ этого образца онъ перенесъ черты на всякую монархію вообще. Между тѣмъ господство въ обществѣ развитой родовой аристократіи, т. е. могучаго класса воиновъ съ наслѣдственнымъ землевлздѣніеиъ, можетъ существовать и внѣ монархіи или же играть роль, совер- шенно противоположную той, которая укавана у Монтескьё, т. е. не поддерживать и не подкрѣплять монарха, а подрывать его власть и вести ее къ политическоиу ничтожеству. Можно ли, напр., назвать монархіей феодальную в строго-аристократическую Францію въ ка- комъ-нибудь X вѣкѣ, когда король Франціи былъ мелкимъ и ни- чтожнымъ помѣщикомъ, владѣльцемъ городка Лаона, а вся страна находилась въ рукахъ мощныхъ и задорныхъ феодаловъ. Въ этоиъ случаѣ вѣрно замѣчаніе Вольтера, написавшаго очень любопытный комментарій къ Духу законовъ'. <Желательво было бы отъ автора точнаго объясненія, почему дворянство составляетъ эссенцію монар- хическаго правленія. Можно скорѣе подуиать, что оно—эссенція феодальнаго правленія, вакъ въ Германіи, или аристократическаго, какъ въ Венеціи>... Опять-таки дѣло въ томъ, что тѣ общія черты, которыми характеризуетъ Монтескьё ионархическое государство, стоятъ въ связи не съ формой правленія, а съ извѣстнымъ умственнымъ и матеріальнымъ состояніемъ общества. На азвѣстной ступени исторической жизни мы застаемъ общества, расколовшіяся на касты, на отдѣльныя группы—съ своиии интересами, праваии, предразсуд- ками, съ своими разнообразныии стремленіями и потребностями. Результатоиъ исторической жизни, раздѣленія труда и занятій, вну- тренней борьбы за вавѣстные интересы, опредѣлившагося экономи- ческаго антагонизма, а также умственнаго превосходства являются эти <посредствующія тѣла>, о воторыхъ говоритъ Монтесвьё. У каждой группы развивается побужденіе во что бы то ни стало от- стаивать свои интересы, ревнаво охранять и пріумножать ихъ. Каждая группа дорожить своими преимуществами, м чѣмъ этихъ преимуществъ больше, тѣмъ болѣе члены ея проникаются сослов- ными привяванностями и предразсудками. Собственно монархи- ческая форма здѣсь ни при чемъ. Ноппепг, честь, т. е. вѣрность извѣстнымъ понятіямъ своего класса, сословный духъ, мы встрѣ- чаеиъ вовсе не въ однѣхъ монархіяхъ. Въ древнихъ республикахъ
137 — мы находимъ напр. необыкновенно сильно развитое уваженіе къ гражданину, и мы не должны аабывать значенія этого слова. Древнее сіѵів и тоХітт,;, какъ вамъ извѣстно, находило приложеніе только въ средѣ одного класса, классв свободныхъ людей. Антич- ный гражданскій духъ носвлъ печать касты; онъ соединялся съ презрѣніемъ къ рабу, въ влоту, къ низшему классу населенія, это была своего рода вольность дворянская, сословная кичливость. Не- чего и говорить, что отличія, ранги, титулы, которые Монтескьё от- носитъ въ принадлежностяиъ монархіи, были въ большомъ ходу и въ аристократичесанхъ республикахъ древняго міра. Все это опре- дѣляется не столько формой правленія, сколько тѣмъ раздѣленіемъ интересовъ и понятій, которое образовалось въ обшествѣ. Понятно, что съ обособленіемъ интересовъ, съ развитіеиъ и усложненіемъ потребностей, должно усложняться и само законодательство. Важность, которую Монтескьё придаетъ формамъ правленія, очень рѣзко и характеристично обнаруживается въ XIII книгѣ его сочиненія, которая трактуетъ объ отношеніяхъ политическихъ формъ къ государственнымъ налогамъ и доходамъ. <Общее правило», говоритъ Монтескьё, <таково: чѣмъ болѣе свободы въ странѣ, тѣиъ выше могутъ быть подати; по мѣрѣ того, кавъ увеличивается стенень политической извисииости жителей, приходится сбавлять на- логи. Такъ всегда было, и такъ всегда будетъ. Это—правало не- измѣнное, извлеченное ивъ самой природы вешей>. Въ деснотіяхъ, замѣчаетъ Монтескьё, налоги должны быть очень легкіе, иначе— никто не будетъ обработывать зеили; иритомъ, возможно ли платить значительную подать правительству, воторое въ измѣнъ этого ничего не доставляетъ съ своей стороны подданнымъ. Характеристической особенностью азіатскихъ деспотическихъ государствъ Монтескьё счи- таетъ между прочимъ то, что тамъ рѣдко конфискуютъ товары и не наказываютъ купцовъ конфискаціями за ложное показаніе о вво- зимыхъ товарахъ. Въ Китаѣ даже вовсе не разсматриваютъ тюковъ, которые принадлежатъ не купцамъ. Татарскіе княаья почти вовсе не берутъ пошлинъ съ привозииыхъ товаровъ. Въ Турціи пошлину берутъ только однажды при ввозѣ, послѣ чего вся страна открыта купцамъ. Обстоятельство это объясняетъ Монтескьё тѣиъ, что въ Европѣ купецъ, въ случаѣ притѣсненія со стороны чиновника, мо- жетъ обращаться къ суду; въ азіатскихъ деспотіяхъ, гдѣ исѣ обя-
138 занности соединены въ одвѣхъ рукахъ и господствуетъ произволъ, купецъ былъ бы отдинъ въ полное распоряженіе чиновника, еслибъ только дозволена была конфискація. Такимъ образомъ, говоритъ Мон- тескьё, самому деспотизму приходится умѣрятъ себя: въ замѣнъ свободы, тамъ сравнительно незначительныя иодати, очень рѣдкіе таможенные штрафы и конфискаціи... Напротивъ, въ умѣрен- ныхъ странахъ, по мнѣнію Монтескьё, налоги увеличиваются пропорціонально съ свободой, ибо свобода вознаграждаетъ жителей за матеріальныя лишенія. Это нравило общее, и мы находимъ его, говоритъ Монтескьё, во асѣхъ странахъ, въ Англіи, Голландіи, и во всѣхъ другихъ государствахъ, гдѣ степень свободы уменьшается, вплоть до Турціи. Наконецъ Монтескьё находитъ, что деспотіи болѣе соотвѣтствуетъ поголовная водать, а государствамъ свободнымъ приличествуетъ болѣе косвенный налогъ, налогъ на то- варъ, ва нотребленіе, ибо, говоритъ Монтескьё, она не имѣетъ такого прямаго отношенія къ лицу... Таковы куріозвыя фивансовыя соображенія автора Духа зако- новъ. Вы вядите, что всѣ они коренятся въ одноиъ главномъ поло- женіи, будто сумма налоговъ и бремя ихъ возрастаетъ вмѣстѣ съ политической свободой. Положеніе это вытекло изъ непол- наго и невѣрнаго обобщенія нѣсколькихъ фактовъ, бросившихся въ глаза писателю. Онъ видѣлъ въ современной Англіи, въ странѣ, пользовавшейся очень почтенной долей политической свободы, весьма сложное финансовое управленіе, рвавитую систему налоговъ, органи- зацію таможенъ и пошлиннаго сбора, конфискацію товаровъ и проч. Нѣчто подобное усиатривалъ онъ и въ Голландіи. Напротивъ, въ Турціи и азіатскихъ деспотіяхъ онъ не замѣчалъ ни правильной финансовой адиинистраціи, ни организованныхъ таможенныхъ учре- жденій, ни того разнообразія податей и налоговъ, съ которыиъ встрѣчался въ Европѣ. Это различіе Монтескьё приписалъ разницѣ въ формахъ правленія и пришелъ къ тѣмъ страннымъ соображе- ніямъ, которыя я сейчасъ приводилъ: будто въ свободныхъ стра- нахъ налоги значительнѣе, такъ какъ чувство свободы вознагра- ждаетъ за матеріальныя потери, будто свободнымъ странамъ приличе- ствуютъ косвенные налоги, ибо они не имѣютъ прянаго отношенія къ липу, не ставятъ его въ очевидную вависямость, будто въ де- спотіяхъ налоги слабѣе и менѣе обременительны, ибо этимъ самыиъ
139 — уравновѣшиваются политическія невыгоды этихъ странъ и проч. Для насъ ясно, что суть дѣла ааключается въ данномъ случаѣ не въ фориѣ правленія, а въ культурноиъ состояніи страны. Таиъ, гдѣ промышленность стоитъ на низкой ступени развитія, гдѣ нѣтъ раз- витаго эиономичесваго быта, не можетъ быть и рѣчи о сложномъ финансовомъ управленіи или о точномъ эконоиическоиъ законодатель- ствѣ. Тамъ, гдѣ вся административная механика отличается сла- бостью и первобытностью, нечего искать таможенныхъ институтовъ и организованныхъ пошлинъ. Напротивъ, въ государствахъ съ сильно развитыми экономическими интересами, гдѣ торговля и промышлен- ность достигли извѣстной степени развитія и этянули въ свой кругъ цѣлые влассы населенія, гдѣ трудъ завяизлся въ самыхъ разно- образныхъ фориахъ, тамъ необходимо является сложность и разно- образіе въ финансовомъ законодательствѣ; таиъ и самыя фориы нало- говъ разнообразнѣе, затѣйливѣе, хитрѣе; тамъ вся государственная машина работаетъ съ ббльшимъ искусствомъ и большей интенсив- ностью. Въ подобномъ государствѣ цифра государственныхъ дохо- довъ гораздо выше цифры доходовъ въ деспотіяхъ, потону что само народное богатство гораздо значительнѣе, само народ- ное хозяйство стоитъ на высшей ступени развитія. Это вовсе не потому, что иапр. въ Англіи граждане такъ чувствительно относятся къ своей свободѣ, что всегда готовы оплачивать ее день- гами, а какіе-нпбудь азіаты, лишенные свободы, не имѣютъ охоты жертвовать на алтарь отечества. Суть въ томъ, что въ первомъ случаѣ больше матеріальныхъ средствъ, больше богатствъ, болѣе развитые экономическіе интересы и виѣстѣ съ тѣмъ больше умѣнья со стороны государства эксплуатировать эти интересы; во второмъ случаѣ наоборотъ: бѣдность экономическихъ источниковъ, матеріаль- ныхъ средствъ въ саиомъ населеніи и ватѣмъ административная без- помощность. Когда Монтескьё говорить объ отсутствіи на Востокѣ конфискацій, таможенъ, оргавивованной системы тарифовъ, то это опредѣляется вовсе не стремленіемъ деспотизма сдерживать самого себя, а немощью государственной организаціи. Имѣй деспо- тическое правительство въ своемъ распоряженіи искусную админи- страцію, сѣть государственныхъ учрежденій, оно разумѣется ни въ какоиъ случаѣ не отказалось бы ни отъ конфискацій, ни отъ пошлинныхъ сборовъ, ни отъ всевозможныхъ налоговъ, ни вообще
140 — отъ всѣхъ прелестей цивилизаціи, которыя оно было бы въ состоя- ніи эксплуатировать въ свою пользу, и ужъ конечно оно перещего- ляло бы въ этоиъ отношеніи правительства умѣренныхъ государствъ. Но, если деспотическое государство стоитъ на низкой ступени го- сударственнаго и промышленнаго развитія, когда въ немъ нѣтъ ни раздѣленія труда, ни обособленныхъ общественныхъ классовъ, ни успѣшной торговли, когда все населеніе погружено въ азіатскую спячку, понятно, не иожетъ быть и рѣчи о запретительной системѣ, о тарифахъ, конфискаціяхъ и т. п. Изъ этихъ замѣчаній вы можете усмотрѣть, какое непомѣрное значеніе Монтескьё придавалъ фориаяъ правленія. По его собствен- ному признанію, политическая форма занимаетъ первое мѣсто въ ряду историческихъ факторовъ и оказываетъ верхоаное вліяніе на юридическія отношенія въ странѣ... На саномъ дѣлѣ мы видимъ иное. Явленія юридической жизни, которыя Монтескьё старался прі- урочить къ опредѣленнымъ формамъ правленія, встрѣчаются у націй, имѣющихъ рваные политическіе костюмы. Явленія эти мало за- висятъ отъ политическихъ формъ, которыя въ историческомъ разви- тіи являются второстепеннымъ факторомъ. Назвавши политическую форму страны, сказавши слова: республика, монархія, демократія,— вы сказали очень мало, не сообщили о странѣ ничего опредѣлен- наго. Подъ эти общіе, блѣдные термины могутъ быть подставлены саиыя разнообразныя представленія. [Есть монархія Великобритан- ская, была монархія Македонская, монархія или имперія Римская, мо- нархія Карла Великаго... Что между ниии обшаго, кромѣ наружно- сти, кромѣ того обстоятельства, что во всѣхъ случаяхъ во главѣ господства стоитъ или стояло одно лицо. Политическаи форма еще ни къ чему не обязываетъ. Точно также, что общаго между гре- ческими республиками, первой французской республикой и рес- публикой флорентійской? Случайное клеймо, штеипель, внѣшній при- знакъ.... Съ другой стороны, возьмите Францію въ XIX вѣкѣ. Въ текущемъ столѣтіи она десять разъ мѣняла форму правленія (кон- сульство, первая имперія, Вурбоны, сто дней, опять Вурбоны, іюль- ская монархія, республика безъ президента, республика съ прези- дентомъ. вторая имперія, республика), не считая мелкихъ измѣненій въ родѣ либеральной имперіи, септенната, республики Казимі- ра Перье. И однако эти политическія метаиорфозы во Франціи не
141 коснулись сущности внутреннихъ юридическихъ отношеній. Съ 1803 года и по сіе вреия дѣйствуетъ тотъ же кодексъ Наполеона, тѣ же гражданскіе и уголовные законы... Суть дѣла не въ политической формѣ,- а въ строеніи самого общества, во взаимныхъ отношеніяхъ равличныхъ классовъ, въ рас- предѣленіи богатствъ и матеріальныхъ средствъ между этими клас- сами, въ степени ихъ обравованности, въ ихъ понятіяхъ и воззрѣ- ніяхъ. Для историка вашего времени становится все болѣе и болѣе очевиднымъ тотъ фактъ, что умственное и экономическое положе- ніе общества несравненно важнѣе его политической формы; точно также для совреиеннаго практическаго дѣятеля становится все ме- нѣе и менѣе возможнымъ благодушно успокаиваться на такихъ без- содержательныхъ слоизхъ, вакъ напр. республика', историческій опытъ все болѣе и болѣе разъясняетъ еиу, что сама по себѣ поли- тическая форма далеко не есть конечная цѣль преобравованія, да- леко не есть условіе общественнаго благоденствія. Отъ политическихъ формъ Монтескьё переходитъ къ другимъ факторамъ, опредѣляющииъ характеръ законодательства и обществен- ной жизни народовъ; разсмотрѣнію этихъ остальныхъ факторовъ, какъ-то: клииата, почвы, національнаго склада, торговли, денеж- ныхъ знаковъ, количества народонаселенія, религіи, посвящены слѣ- дующія 13 книгъ Духа законовъ. Наконецъ послѣднія пять книгъ имѣютъ болѣе спеціальный характеръ: онѣ касаются римскихъ за- коновъ о наслѣдованіи, развитія французскаго законодательства и феодальнаго права, и кронѣ того въ одной книгѣ (именно въ 29-й) говорится о способѣ составлять законы. Всѣхъ книгъ—31. Въ чи- слѣ тѣхъ факторовъ исторической жизни, которые изучаетъ Мон- тескьё, мы замѣчаемъ однако весьма существенный пробѣлъ, отсут- ствіе одного очень важнаго фактора, и этотъ пробѣлъ, это отсут- ствіе отзывается на характерѣ всего сочиненія. Именно: авторъ не разсиатриваетъ аависииостя каконодательства и общественныхъ отно- шеній отъ умственною состоянія народа, отъ общаго склада его цивилизаціи, или другини словами — отъ количества виавій, вы- работанныхъ и усвоенныхъ обществомъ и отъ степени приложенія этихъ знаній къ борьбѣ съ природой, т. е. къ удовлетворенію ма-
142 — теріальвыхъ потребностей. Этотъ культурный факторъ оставленъ Монтескье безъ должнаго внвианія, а между тѣмъ въ наше время, въ главахъ новѣйшихъ историковъ, этотъ культурный факторъ прі- обрѣтаетъ все большее и большее значеніе, возбуждаетъ все боль- шій и большій интересъ. Никопленіе знаній въ народѣ и приложе- ніе этихъ вданій къ обстановкѣ, успѣхи техники и промышленности, представляетъ въ исторіи человѣчества элементъ, оказывающій осо- бенно сильное вліяніе на перемѣны въ общественныхъ отношеніяхъ. Отбросьте его, выключите инъ исторіи человѣчества, и — для насъ останется непонятнымъ вѣковое развитіе обществъ, иы перестанемъ отличать ступени и эпохи роста въ жизни народовъ, иы потеряемъ ту нить, которая связываетъ между собой поколѣнія. Упустивъ ивъ виду этотъ важный историческій факторъ, Монтескьё сталъ прида- вать непомѣрное значеніе причинамъ и условіямъ второстепеннымъ. Мы уже видѣли, вакую рѣшающую роль онъ приписываетъ такимъ побочнымъ явленіямъ, какъ политическія формы. Въ послѣдующихъ книгахъ мы находииъ знаменитую теорію кли- матовъ, которая страдаетъ тѣмъ же недостаткомъ. Заслуга автора въ этомъ случаѣ состояла въ томъ, что одинъ изъ первыхъ овъ обратилъ вниманіе и ватѣмъ очень рѣшительно высказалъ мысль о необходимости извѣстной связи иежду климатическиии условіяии стра- ны и ея общественной исторіей. Но въ приложеніи своей теоріи Монтескьё отнесъ на счетъ климата такія явленія, которыя обу- словливались совершенно другими причинами, и придалъ географи- ческимъ условіямъ такое значеніе, какого они на самоиъ дѣлѣ вовсе не имѣютъ. Я приведу примѣръ. Дѣло идетъ о географической и климатической обстановкѣ Индіи и о вліяніи ея на торговлю. <Иногда», пишетъ Монтескьё, <мы находииъ извѣстныя физическія причины—характеръ почвы нли климата,—которыя навсегда опре- дѣляютъ самыя свойства торговли. Такъ—издревле Западные наро- ды возили въ Индію денежные знаки, драгоцѣнные металлы и при- возили оттуда товара. Такъ дѣлали рииляне, то же саиое происхо- дитъ теперь, и то же самое будетъ всегда: всегда тѣ, которые будутъ вести торговлю съ Индіей, будутъ доставлять туда только деньги и вывозить товары. Климатъ и природа Индіи дѣлаютъ то, что тамошніе жители въ предметахъ нашего производства не ну- ждаются, и потому намъ нечего привозить инъ наши товары; хо-
143 дятъ они почти голые и питаютъ отвращеніе въ нашей пищѣ вслѣд- ствіе своихъ религіозныхъ понятій; всѣ потребности свои они мо- гутъ удовлетворятъ собственнымъ производствомъ, и въ нашихъ издѣліяхъ не нуждаются. Имъ нужны тольво* наши металлы, наши денежные инаки >. Такимъ образомъ положеніе Индіи предста- вляется для Монтескьё неизмѣннымъ: онъ даже не предполагаетъ воз- можности того, что въ тамошнемъ населеніи возникнуть новыя по- требности и новые интересы, образуются новыя понятія, завяжется какое-нибудь значительное мѣстное производство. Климатическія усло- вія, но его мнѣнію, заковали Индію на вѣки вѣчные въ одни ко- лодки. Вообще въ жизни народовъ Монтескьё болѣе склоненъ замѣ- чать постоянныя условія, неизмѣнныя данныя, чѣмъ подвижной елементъ. Точно тавже, по его мнѣнію, извѣстная климатическая и географическая обстановка можетъ обрекать народности на свободу и на рабство. Онъ проводитъ очень хитрую параллель между Азіей и Европой. Азія, говоритъ онъ, не имѣетъ умѣреннаго пояса, и страны съ очень холоднымъ климатомъ соприкасаются съ мѣстно- стями очень ікаркшіи. Потому въ Азіи народы сильные (сѣверные) непосредственно граничатъ съ народами вялыми и робкими (южны- ми); слѣдовательно — одни должны быть аавоевателяии, другіе— побѣжденными. Напротивъ, въ Европѣ сильныя націи граничатъ съ подобными же сильными націями. Вотъ, по мнѣнію Монтескьё, глав- ная причина слабости Азіи и силы Евроны, свободы Европы и раб- ства Азіи, — «и ату причину*, прибавляетъ Монтескьё, «доселѣ, кажется, никто еще не замѣтилъ*... Такимъ образомъ категорически выведено правило о различіяхъ азіатской и европейской исторіи и при этомъ устранено множество обстоятельствъ, которыя противорѣ- чатъ соображеніямъ Монтескьё. Какъ же въ такомъ случаѣ объя- снить аавоезанія Арабовъ въ Европѣ, нашествіе Татаръ, движеніе варваровъ изъ Авіа въ Европу и т. о.? — Отъ подобныхъ общихъ, рѣзкихъ, изолированныхъ заключеній отказывается современная историческая наука; она избѣгаетъ такихъ сужденій съ плеча, такихъ формулъ и догматовъ, и выставляетъ свои соображенія съ крайней осмотрительностью и послѣ тщательной провѣрки фактовъ. Недостатки труда Монтескьё въ аначительной долѣ объясняются самииъ временемъ его возникновенія. Такъ — значеніе того культур- наго фактора, о которомъ я говорилъ, въ первую половину ХѴШ сто-
— 144 - лѣтія далеко не бросалось въ глаза, далеко не было такъ оче- видно, какъ во вторую половину ХѴШ вѣка и въ наше время, послѣ великихъ техническихъ открытій. Затѣмъ мы уже имѣли слу- чай замѣтить, по поводу аббата С. Пьера, какъ въ прошломъ сто- лѣтіи изолированныя отвлеченія и дедукціи нерѣдко препятствовали внимательному изученію фактовъ. Фактическимъ матеріаломъ далеко не дорожили такъ, какъ въ наше время: довольствовались самымъ незначительнымъ количествомъ фактовъ, для возведенія рискован- ныхъ гипотезъ и обобщеній. Въ этомъ случаѣ Монтескьё стоялъ го- раздо выше многихъ современниковъ, омъ гораздо внимательнѣе другихъ относвлся къ факту, но и онъ не прочь былъ подтягивать данныя подъ искусственныя схемы и толковать ихъ для оправданія заранѣе придуманной теоріи; и онъ любилъ выставлять принципы, законы, общія правила, категорическія положенія — таиъ, гдѣ современный изслѣдователь ограничивается осторожнымъ замѣча- ніемъ, а иногда и простымъ вопросительнымъ анакомъ. Въ Духѣ законовъ мы встрѣчаемъ множество очень рѣзкихъ утвержденій, парал- лелей, аналогій, на которыя бы не рѣшился историкъ въ наше время. Такимъ образомъ, изучая нроваведеніе Монтескьё въ его частно- стяхъ, мы находимъ выводы, гипотезы, положенія, которые въ на- стоящее время приняты быть не могутъ, которые опровергаются фактами или не достаточно защищены довавательствами. Какъ вы видѣли, главный недостатокъ всего сочиненія заключается въ томъ, что авторъ не обратилъ должнаго вниманія на культурный факторъ, на постепенную капитализацію знаній и на ихъ распространеніе. По- тому иы встрѣчаемъ въ его сочиненія самыя причудливыя сравненія и аналогіи: берутся совершенно различныя бытовыя формы и сравни- ваются по вакимъ-нибудь внѣшнииъ общимъ признакамъ, — какъ наприиѣръ по образу правленія, или по какимъ-нибудь отдѣльнымъ, изолированнымъ чертамъ — по торговлѣ м свойствамъ территоріи. Между тѣмъ устраняются историческіе прецеденты явленій, прой- денный народомъ историческій путь, культурная ступень, на которой стоитъ народъ, его міросозерцаніе, его ванасъ знаній, его обще- ственное строеніе. Зта общая подкладка авторомъ не принимается въ расчетъ, и существующія общественныя отношенія выводятся ииъ діалектически изъ какого-вибудь изолированнаго факта.
— 145 Какъ бы то ві было, возвращаясь къ общему плаву сочиненіе, къ руководящей мысли автора, нужно призвать ея вѣрность и глу- баву. Приложенія ея въ чаетностямъ, ея развитіе — для насъ, въ глазахъ позднѣйшей вауки, оказывается недостаточныиъ, но ея суть, общая задача всего труда, общая точка врѣнія автора заслуживаетъ воднаго признанія. Въ этомъ сиыслѣ Дута законовъ — первый опытъ научной соціологіи. Монтескье старается привести историче- скія явленія въ зависимость, объяснить условія ихъ существованія, изучить ихъ почву. Отсюда великое аначеніе Духа законовъ для философіи исторіи. Но трудъ Монтескьё имѣетъ, кромѣ чисто научнаго, еще другое значеніе — значеніе практическое, политическое. Вы ужо знаете, что самъ Монтескьё практикомъ не былъ, не задавался цѣлями ши- рокихъ общественныхъ преобразованій, не разсчитывалъ на успѣш- ность вакихъ-нибудь кореиныхъ измѣненій въ общественномъ бытѣ и сверхъ того всячески избѣгалъ безпокойной полемики или риско- ванныхъ нападеній. Когда ему случалось высказывать свои личныя политическія желзвія, онъ настаивалъ на своей преданности суще- ствующимъ порядкамъ и ва своемъ всегдашнемъ повиновеніи господ- ствующему режиму. Сочиненіе его проникнуто непріязненнымъ отно- шеніемъ къ насильственнымъ переворотамъ и общественнымъ потря- сеніямъ; онъ готовъ даже примириться со всевозможными злоупо- требленіями, лишь бы избѣжать рѣзкой, рѣшительной перестановки общественныхъ отношеній. Одвнъ изъ параграфовъ Духа законовъ носитъ заглавіе: Не нужно всего исправлять- этотъ параграфъ имѣетъ прямое отношеніе къ Фрзвціи и начинается словами: пусть оставятъ насъ такими, какими иы теперь, сама природа все испра- вляетъ и т. д. Можно привести множество другихъ мѣстъ, иаъ ко- торыхъ видно, какъ мало склоненъ былъ Монтескьё къ радикаль- нымъ измѣненіямъ и рѣшительнымъ мѣрамъ. Государственный порядокъ былъ для него всегда па первомъ планѣ: <Я убѣжденъ въ томъ, что излишекъ, крайность не всегда желательны даже въ самомъ разумѣ и что люда почти всегда лучше ладятъ съ середками, чѣмъ съ крайностями> Монтескьё всегда былъ далекъ отъ рево- люціоннаго титанизма... Но, если у Монтескьё не было никакихъ широкихъ преобразовательныхъ плановъ, если онъ не занимался ям- •) д. з. IX, 6. ю
146 — какими соціальными построеніями, то у него все-таки были поли- тическія симпатіи и антипатіи. Антипатіей его былъ произволъ, и онъ постарался изобразить самыии мрачными красками восточныя деспотіи, именно, какъ царство произвола. Его симпатіи принадле- жали Англіи. Во время своего пребыванія въ Англіи овъ познако- мился съ тамошними политическими учрежденіями, и нѣкоторыя сто- роны англійскаго управленія пришлись ему особенно по душѣ. Ру- ководствуясь своими собственными наблюденіями и политическимъ ученіемъ Локка, онъ начертилъ въ XI книгѣ Духа законовъ кар- тину англійской конституціи. Абрисъ англійской конституціи, выве- денный Монтескьё, получилъ ко Франціи громадную популярность и сдѣлался образцомъ, по которому стали кроить скои политическіе идеалы многіе образованные люди того времени. Англійская консти- туція, въ изображеніи Монтескьё, пришлась по душѣ цѣлому обще- ственному классу того времени — образованной бюрократіи и зажи- точной, степенной буржуазіи: XI книга Духа законовъ отвѣчала на стремленія и надежды атого власса, вторила его желаніямъ и сдѣлалась его политическимъ кодексомъ. Когда въ 1789 году со- званы были генеральные штаты, обратившіеся въ законодательное собраніе, цѣлая фракція этого собранія держалась болѣе или менѣе ученія Монтескьё и стремилась привить къ Франціи англійскія по- литическія формы. Къ тому же ученію вернулись либералы и док- тринеры временъ реставраціи: іюльская монархія и конституція 1830 года были сколкомъ съ доктрины Монтескьё, сколкомъ, разу- мѣется, приложеннымъ къ измѣнившимся потребностямъ. И доселѣ не только французскій, но и европейскій либерализмъ ваираетъ на Монтескьё, изкъ на своего старѣйшаго наставника и съ благоговѣ- ніемъ относится къ его ученію... Теперь мы и остановимся на этомъ очеркѣ англійской конституціи, представленномъ Монтескьё, — другими словами, на его ученіи о политическое свободѣ. «Свобода» — одно изъ тѣхъ словъ, которыя понимаются весьма различно и которыиъ даютъ саиыя разнообразныя толкованія. Можно встрѣтить очень многихъ людей, которые соединяютъ со словомъ свобода представленіе о какомъ-то неопредѣленномъ, туманномъ общественномъ благосостояніи, когда всѣ живутъ мирно, всѣмъ хо- рошо и спокойно и все на свѣтѣ обстоитъ благополучно. И вы сплошь да рядомъ услышите, вакъ это многострадальное слово упо-
— 147 требляется вкривь и вкось, въ преложенія къ вещамъ очень не схожимъ, в иногда и діаметрально противоположнымъ. Нерѣдко борьбой за свободу оправдываются и мотивируются самыя разнообразныя движеніи. Потому-то со всѣми подобными словами слѣдуетъ обра- щаться какъ иожно осмотрительнѣе, и когда говорятъ о свободѣ, необходимо, во избѣжаніе недоразумѣній, развѣдать и допросить, что въ данномъ случаѣ подъ этимъ разумѣютъ и кикія представленія съ этимъ связываютъ. — Понятія объ общественномъ благѣ различны, смотря по лицамъ, по классамъ и по состояніямъ. Каждый классъ, имѣетъ обыкновеніе толковать объ общественномъ благѣ по-своему, сообразно съ собственныии выгодами и интересами, и очень часто выходитъ, что свобода по понвтіямъ одного класса вовсе не согласна съ идеалами другаго класса. Все это слѣдуетъ помнить въ данномъ случаѣ. Ученіе о политической свободѣ, о которомъ у насъ теперь идетъ рѣчь и которое раавивается у Монтескьё, не есть какой-нибудь абсолютный политическій идеалъ, соотвѣтствующій желаніямъ и нуж- дамъ всѣхъ вѣковъ и всѣхъ общественныхъ классовъ, — а из- вѣстная политическая доктрина, выросшая въ Англіи и затѣмъ по- лучившая въ ХѴШ и XIX столѣтіи особенную популярность въ средѣ извѣстныхъ общественныхъ классовъ. Это относительный идеалъ извѣстнаго времени и извѣстнаго общественнаго слоя. Итвкъ, посмотримъ, какъ объясняетъ Монтескье значеніе и условія политиче- ской свободы? Монтескьё даетъ нѣсколько опредѣленій свободы, не особенно точныхъ и ясныхъ... «Свобода), говоритъ онъ сначала, <есть право дѣлать все то, что дозволяютъ законы; и еслибъ гражданинъ могъ совершать то, что они запрещаютъ, онъ не былъ бы свободенъ, ибо въ такомъ случаѣ другіе граждане точно также обладали бы этой возможностью—-и получилась бы анархія >. То же самое понятіе о свободѣ Монтескьё развиваетъ въ другомъ мѣстѣ слѣдующимъ образомъ: «политическая свобода въ гражданинѣ есть — спокой- ствіе духа, вытекающее иаъ увѣренности каждаго въ собственной безопасности; м для того, чтобъ обладать етой свободой, нужно такое правительство, которое бы не давало повода одному гражданзву бояться другого гражданина). Оградить лицо отъ произвола и зло- употребленій власти, развязать ему руки, сообщить ему увѣренность въ безопасности, освободить его дѣятельность отъ правительствен- ю*
148 — наго вмѣшательства — таковъ общій смыслъ втихъ опредѣленій. Какія же необходимыя условія для существованія политической свободы? По- литическая свобода, по мнѣнію Монтескьё, не соотвѣтствуетъ природѣ демократіи и аристократіи; она приличествуетъ наиболѣе умѣренному монархическому правленію, но и въ умѣренныхъ государствахъ ей грозитъ опасность отъ злоупотребленій власти. Вѣчный опытъ, гово- ритъ Монтескьё, повязываетъ, что всякій человѣкъ, облеченный властью, стремится злоупотреблять ею, пока не находитъ границъ. Слѣдовательно, нужны предѣлы, нужны сдержки для самой власти, нужно, по выраженію Монтескьё, чтобы власть удерживала власть. Эта цѣль и достигается учрежденіями, основанными на раздѣленіи властей. Итакъ, для того, чтобъ обезпечить свободу гражданина, чтобъ дать еиу возможно большій просторъ, возможность безопасно и спокойно заниматься скоиии дѣлами, — слѣдуетъ ослабить вліяніе правительства на личность, затормозить это вліяніе, устроить всю правительственную механику наименѣе чувствительной для лица. Это достигается раздѣленіемъ властей. Въ противоположность деспотическимъ правительствамъ, гдѣ всѣ обязанности соединены въ однѣхъ рукахъ, гдѣ одни и тѣ же лица издаютъ законы, приводятъ ихъ нъ исполненіе, произносятъ судебвые приговоры,—Мовтескьё находитъ необходвиыиъ раздѣлитъ обязан- ности управленія иежду нѣсколькими политическими тѣлами, болѣе или менѣе незаввсииыии другъ отъ друга м самостоятельными. Онъ различаетъ три власти: ааконодвтельную, исполнительную (въ дѣлахъ международныхъ и админвстратзвныхъ) и судебную (испол- нительную въ дѣлахъ гражданскихъ и уголовныхъ). Когда двѣ изъ нихъ соединены въ однѣхъ и тѣхъ же рукахъ, свободѣ грозятъ опасность. Если въ одномъ лицѣ вли въ одномъ политическомъ тѣлѣ соединены власть законодательная и исполнительная, то свободы нѣтъ, ибо можно опасаться, что монархъ или сенатъ, къ рукахъ ко- тораго находятся обѣ власти, будутъ издавать тиранническіе законы и ватѣмъ будутъ тираннически исполнять вти закопы. Если судебная власть не отдѣлена отъ ааконодательной, то опять-таки свободы нѣтъ: ибо въ такоиъ случаѣ судья есть законодатель, онъ въ каждомъ обстоятельствѣ можетъ поступать но усиотрѣнію, онъ самъ будетъ и составлять законъ и прилагать его. Соединеніе судебной власти съ административной даетъ судьѣ возможность бытъ ври-
149 — тѣснителемъ. Какъ ве распредѣлить эти обязанности для достиженія наиболѣе цѣлесообразнаго политическаго устройства? Во-первыхъ, судебная власть должна быть ввѣряема лицамъ, избраннымъ ивъ среды народа, для временнаго исправленія обязан- ностей; она не должна быть принадлежностью постояннаго сената, постояннаго званія или профессіи. Такииъ образомъ судебная власть, переходящая изъ рукъ въ руки и не прикованная къ извѣстному классу, становится почти невидимой и неопасной для гражданъ (іп- ѵініЫе еі пнііе). Гражданинъ не имѣетъ судей постоянно передъ своими глазами; онъ не боится чиновниковъ, а суда вообще. При- говоры должны строго сообравоваться съ текстомъ закона и не но- ситъ печати личнаго мнѣнія судьи. Судьи должны быть равные под- судимаго, его перы: онъ не долженъ видѣть въ нихъ начальства, лицъ высшихъ, притѣснителей. Подобная организація судебной вла- сти ограждаетъ людей отъ насилія со стороны судей. Этимъ самымъ уже вносится въ государство одинъ элементъ политической свободы. Затѣмъ слѣдуетъ организовать власть законодательную м испол- нительную. Законодательная власть должна быть распредѣлена между двумя тѣлами, которыя сдерживали бы и останавлиазли бы другъ друга. Одно тѣло, одна палата, должна состоять изъ представителей, набранныхъ всѣмъ народомъ, для составленія законовъ и для надзора за ихъ исполненіемъ. Другая коллегія состоитъ изъ людей, — выда- ющихся по свему рожденію, богатству или почетному положенію. Роль этой коллегіи сдерживать увлеченія депутатовъ отъ народа точно такъ же, вапъ и камера народныхъ представителей можетъ сдерживать стремленія вельможъ. Третья — исполнительная власть — принадлежитъ монарху, который собираетъ и распускаетъ законода- тельное собраніе и можетъ также останавливать его рѣшенія: этимъ самымъ сдерживаются злоупотребленія законодательной власти. Въ свою очередь законодательная власть можетъ наблюдать за испол- нительною и призывать къ отвѣтственности не самого монарха, а его совѣтниковъ, министровъ. Сверхъ того, въ предупрежденіе злоупо- требленій со стороны исполнительной власти, которая распоряжается деньгими и войсками, законодательныя камеры дѣлаютъ по этимъ предметамъ временныя постановленія (относительно нзлоговъ и чи- сленности войска); притомъ войско должно быть, по возможности, проникнуто народнымъ духомъ и сливаться съ народомъ...
150 Таковы условія политической свободы, которыя Монтескьё вы- водилъ изъ наблюденій надъ англійскани учрежденіями. Какъ его симого, такъ и современныя ему поколѣнія особенно поражало въ англійской конституціи сравнительное могущество закона, отсутствіе произвола и свобода личности. Французское образованное и зажи- точное общество должно было особенно прельститься англійской по- литаческой свободой при взглядѣ на свои французскіе порядки, на постоянные произвольные аресты частныхъ лицъ, на постоянныя вмѣшательства властей въ частную дѣятельность гражданъ, на неспра- ведливости и оскорбленія, которымъ подвергались граждане со сто- роны привилегированныхъ классовъ. По ту сторону Лаианша ихъ плѣняли гарантіи, окружавшія личную независимость, знаменитый актъ НаЬеаз Согрпз, устранявшій произвольные, немотивированные заключенія и аресты, право петвцій, свобода печати. Въ втихъ-то условіяхъ личной безопасности со стороны власти образованная буржуазія ХѴПІ вѣка и видѣла верховное политическое благо. Ей тягостенъ былъ тотъ гнетъ, которому она подвергалась со сто- роны высшихъ классовъ, тотъ назойливый контроль, которому подчи- нена была вся ея дѣятельность со сторовы правительства: она хотѣла свободнаго дваженія, политической неаакисимости, спокойной увѣрен- ности въ своемъ положеніи. Для этого, па мѣсто произвола, приви- легій, монополій, нужно было утвердить общее для всѣхъ законода- тельство и ослабить власть, раздробить ее, отвлечь ее отъ тягостной опеки надъ классомъ, который дань ото дня становился все сильнѣе и сильнѣе и все болѣе и болѣе чувствовалъ свое тягостное положеніе. Вотъ тѣ ваилюченія, къ которымъ приходило французское обще- ство того вреиенн, читая привлекательное изображеніе англійской конституціи у Монтескье. Въ его сознаніи начиналъ складываться новый политическій идеалъ, соотвѣтствовавшій его новымъ нуждамъ и интересамъ. Это былъ идеалъ конституціоннаго правленія, основан- наго на юридическомъ равенствѣ, на участіи зажиточнаго и образо- ваннаго класса въ управленіи и на свободной, но возможности — безконтрольной дѣятельности этого класса въ преслѣдованіи своихъ интересовъ. Впослѣдствіи мы уваднмъ, что этотъ политическій идеалъ, это представленіе о нолитичесвомъ строѣ ве раздѣлялось всѣии писате- ляии ХѴШ вѣка. Уже тогда, а еше болѣе въ наше время, стали
151 находить его недостаточнымъ, узкимъ, исилючктельнымъ. Стали го- ворить, что оиъ соотвѣтствуетъ только интересамъ одного класса — зажиточнаго, матеріально обезпеченнаго. Только такой классъ могъ обрѣсти нъ парлаиентскоиъ механизмѣ и раздѣленіи властей конечную цѣль общественныхъ преобразованій. Стали указывать на то> что политическая свобода далеко не удовлетворяетъ насущнымъ потребностямъ большинства. Позднѣе иы встрѣтимся съ етими поли- тическими писателями, которые стали привлекать къ разсмотрѣнію новыя стороны общественной жизни и выступили съ иными про- граммави.... Пока будемъ помнить, что политическій идеалъ Монтескье вовсе не есть абсолютная норма для всѣхъ вѣковъ и для всѣхъ илассонъ, что это — доктрина только извѣстнаго общественнаго слоя и извѣстнаго періода. Признавъ ея относительное значеніе, слѣдуетъ сказать, что для того времени въ ней было очень много новаго, свѣжаго, образовательнаго. Она подрывала феодализмъ, она наносила послѣдніе удары средневѣковымъ патріархальнымъ ученіямъ, вну- шала уваженіе къ закону и призывала цѣлый многочисленный классъ общества къ политической дѣятельности. Она должна занять видное мѣсто въ исторіи просвѣщенія. Обозрѣвши дѣятельность Вольтера до 1750 года и труды Монтескье, мы познакомились съ тѣми общими философскими и политическими началами, которыя въ первую половину ХѴІІІ столѣтія обозначились во французскомъ обществѣ. Прежде, чѣмъ перейти къ дальнѣйшему развитію этихъ началъ, слѣдуетъ обратиться къ равсиотрѣнію самого французскаго общества того времени, его строенія, его нравовъ, его стремленій и потребностей; слѣдуетъ научить ту почву, которая восприняла просвѣтительныя начала, дала имъ укрѣпиться и распу- ститься пышнымъ цвѣтомъ.... ХП. Французское общество въ воловинѣ ХѴІІІ вѣна. Третье сословіе. — Общественная жнань. — Литература и книги. — Всеобщее броженіе. Для того, чтобъ какая-нибудь идея была воспринята обществомъ для того, чтобъ она получила распространеніе, чтобъ она пріобрѣла вѣрныхъ служителей и горячихъ послѣдователей, недостаточно одной
— 152 стіны этой идеи. Необходимо, чтобъ она соотвѣтствовала обще- ственному настроенію, чтобъ она затрагивала нужды и потребности общества, чтобъ она опиралась на матеріальные интересы. Извѣстныя идеи, извѣстное литературное направленіе можетъ овладѣть умами подъ условіемъ извѣстнаго расположенія самихъ умовъ. Понятія, доктрины могутъ быть истинны, возвышенны, прекрасны — и тѣмъ не менѣе теряться, пропадать въ обстановкѣ; проповѣдь можетъ раздаваться подобно гласу вопіющаго въ пустывѣ. Въ томъ-то заключается трапамъ человѣческой исторіи, что истина, поскольку она истина, побѣждаетъ очень рѣдко: ей страшно трудно пробиваться сквозь толщу общественныхъ нелѣпостей *)• Д.1Е успѣха извѣстнаго литературнаго направленія нужно, чтобъ оно нашло въ обществѣ воспріимчивую почву, чтобъ оно нашло матеріалъ для собственнаго горѣнія, нужно взаимодѣйствіе общества и литературы, идей и жиз- ненной практики. Изучая литературную исторію Франціи въ ХѴШ столѣтіи, иы находимъ именно такое взаимодѣйствіе, тѣсную связь между литературой и стремленіями саиого общества. Просвѣтительныя понятія жадно вбираются обшествоиъ, развиваются и распростра- няются въ немъ съ необыкновенной быстротой, овладѣваютъ умами всѣхъ образованныхъ людей. На книгу просвѣтителя откликается общество, книга попадаетъ въ больное мѣсто, усиливаетъ броженіе, которое въ свою очередь вызываетъ новые трактаты, порождаетъ новыя пояснительныя сочиненія. Возьмите Англію ХѴШ вѣка. Въ Англія гораздо раньше, чѣмъ во Франціи, появились вольнодуицы. Кавъ я уже говорилъ вамь, вольные мыслители въ Англіи, благодаря извѣстной свободѣ обще- ственныхъ отношеній, успѣли выработать цѣлыя систеиы, цѣлыя вакон- ченныя ученія уже въ XVII и вачалѣ ХѴШ вѣка, когда во Франція дѣло ограничивалось отрывочныин протестаціями. Но затѣмъ — въ англійскомъ обществѣ просвѣтительныя начала раввиваются медленно и туго, британское общество оказывается неподатливымъ, недоста- точно воспріимчивымъ. Идеи вольнодумцевъ остаются въ извѣстныхъ кружкахъ и не пускаютъ глубокихъ корней въ общественномъ сознаніи; онѣ не находятъ здѣсь многочисленныхъ, страстныхъ адептовъ, ревностныхъ пропагандистовъ. Страна пользуется сравнительнымъ *) См. «Робертъ Овенъ> А. И. Герцена.
153 покоемъ, бытовыя формы прочны, не відно сильнаго возбужденія недовольства. Потону-то знаменитый Боркъ не безъ основанія за- мѣтилъ въ 90-хъ годахъ прошлаго вѣка: <Кто иаъ англичанъ, родввшвхся въ послѣднія сорокъ лѣтъ, прочелъ хоть строчку изъ Коллинса, Толанда, Тиндаля или кого-нибудь другаго изъ всей этой породы людей, которые называютъ саии себя свободными иыслите- лями». Напротивъ — во Франціи ученія вольнодумцевъ разлились по всему образованному обществу; ихъ книгами зачитывалась отъ мала до велика всѣ, читавшіе книги и интересовавшіеся литературой; объ нихъ спорили, судилв и рядили во всѣхъ салонахъ, въ кофейныхъ, ва улицахъ. Литература сдѣлалась страшной силой, литераторы стали во глазѣ всего общества. Броженіе все увеличивалось и завершилось революціей. Посмотримъ, какія же условія въ самомъ французскомъ обществѣ того времеви содѣйствовали развитію и распространенію просвѣти- тельной литературы, на какія общественныя стремленія она была отвѣтомъ и поясненіемъ.... Вамъ извѣстно, что средневѣковое государство распадалось на три сословія: на духовенство, дворянство и ротюру, т. е. горожанъ н крестьянъ. Послѣдній классъ, т. е. ротюра, иначе назывался третьимъ классомъ (Ііегз-ёіаі), противополагался первымъ двумъ, находился въ подчиненномъ положенія, не пользовался ни юриди- ческими привилегіями, ни почетной общественной ролью, которыя предоставлялись духовенству и дворянству. Дворянство, по понятіямъ средневѣковаго общества, служило государству своей кровью, духо- венство своиии иолитвами, ротюра своииъ имуществомъ. На третій классъ падала вся тяжесть государственныхъ повинностей; онъ несъ все бремя налоговъ, отъ котораго дворянство было почти совершенно свободно въ силу своихъ привилегій; духовенство отъ своихъ гро- мадныхъ богатствъ благоволило отъ времени до времени приносить королю добровольный даръ, цифра котораго мѣнялась по усиотрѣнію самого духовенства. Каковы были взаимныя отношенія этихъ трехъ общественныхъ слоевъ въ ХѴП вѣкѣ, лучше всего видно изъ преній, воторыя подняты были во время послѣднихъ генеральныхъ штатовъ въ 1614 году. По поводу возникшихъ недоразуиѣній де-Мемъ, ораторъ третьяго сословія, заявилъ слѣдующее. Три сословія подобны тремъ братьяиъ, дѣтямъ одной матери — Франціи; духовенство — старшій
154 — братъ, дворянство — второй братъ, третій классъ — меиыпакъ. Третій классъ признаетъ, что дворянство стопъ выше его па іерархи- ческой Лѣствицѣ, во дворянство должно также призвать, что третій классъ — его братъ, ово ве должно почитать его за ничто, прези- рать его; часто случается въ сеиьихъ, что старшій братъ раворяетъ домъ отца своего, а меньшой снова воздвигаетъ его. — На вти соображенія мѣщанскаго оратора привилегированныя сословія отвѣ- чали вегодовавіеиъ и горькими жалобаив. Баронъ Севесе, отъ лица дворянъ, объявилъ короли»: «Третій классъ состоитъ изъ горожанъ и поселянъ. Поселяне почти всѣ подчинены власти и юрисдикціи высшаго сословія; горожане, это—мѣщанство, купцы, ремесленники м чиновники. И эта-то люди смѣютъ равняться съ вами. Я стыжусь, Государь, повто- рять тѣ выраженія, которыми они васъ недавно глубоко оскорбили. Они называютъ себя вашими меньшими братьями. Въ какое же низкое положеніе низведены мы, если слова эти справедливы. Неужели заслуги, съ незапамятныхъ времевъ оказанныя дворянствомъ, наслѣдственныя почести и званія могли униаить дворянство до братскихъ отношеній къ подлому люду? Воздайте, Государь, намъ справедливость, напо- мните ииъ объ ихъ долгѣ>. Дворяне повторяли за своимъ орато- тороиъ: «иы ве хотииъ, чтобы сыновья сапожвивовъ и башмачни- ковъ называли васъ братьями. Между нами в нмив такая же раз- ница, какъ между господами и слугами >. Вотъ что говорилось въ 1614 г. Вы видите, вакъ робко третій классъ заявляетъ свои права, какъ покорно онъ проситъ себѣ снисхожденія, какъ обзываетъ онъ себя меньшимъ братомъ во французской сословной семьѣ. Съ другой сторовы, привилегированные чины и слышать не хотить о какомъ- нибудь родствѣ, о какой-нибудь близости ихъ съ ротюрой. Они прямо завиляютъ себя господами и видятъ въ людяхъ третьяго чина своихъ служителей.— Болѣе чѣиъ черезъ 150 лѣтъ послѣ этого, въ 1788 году, вышла гроиовая брошюра Сіеса О привилегіяхъ. Въ заклю- ченіе авторъ привелъ рѣчь барона Севесе, произнесенную въ 1614 году, в присоединилъ къ этой рѣчи знаменитую цитату изъ Тита Ливія: «чувствуете ли вы, въ какомъ презрѣніи вы доселѣ живете? Еслибъ было воаиожно, они отняли бы у васъ часть солнечнаго свѣта. Они приходятъ въ негодованіе, что вы дышете, что вы гово- рите, что вы имѣете человѣческое подобіе». Въ 1789 году тотъ же
166 авторъ выпустилъ знаменитый свой памфлетъ подъ заглавіемъ: что такое третій классъ? — Отвѣтомъ на это значилось: третій илассъ есть все, это — цѣлая французская нація. Вслѣдъ затѣмъ вспыхнула революція..... За эти полтора вѣка измѣнился тонъ и сознаніе третьяго иласса: ивъ младшаго брата, которымъ онъ почи- талъ себя прежде, онъ преобразился въ цѣлую націю, сплотился, проникся сознаніемъ своего значенія и всей массой гроано требовалъ себѣ новаго юридическаго положенія. Восемнадцатое столѣтіе и есть эпоха усиленнаго роста третьяго класса, впрочемъ — ве всего класса, а его верхняго пласта. Третій классъ обнималъ все непривилегированное населеніе, какъ горожанъ, такъ и крестьянъ. Но въ венъ существовало множество подраздѣ- леній, опредѣлявшихся родомъ занятій и, главнымъ образомъ, сте- пенью зажиточноста гражданъ. Верхній пластъ, о которомъ я го- ворю и который въ ХѴШ столѣтіи все болѣе и болѣе проникается сознаніемъ своего государственнаго значенія, состоялъ изъ болѣе или менѣе зажиточной буржуазіи; нвашіе пласты составляли народъ (1е реиріе). Вотъ эта болѣе или менѣе обезпеченная буржуазія и овладѣваетъ въ теченіе ХѴШ вѣка исторіей и постепенно отвоевы- ваетъ себѣ преобладаюшее значеніе въ обществѣ. Слѣдуетъ обратить вниканіе на два крупные факта въ исторіи буржуазіи XVIII вѣка: 1) на развитіе ея экономической мощи и 2) на успѣхи ея въ ум- ственномъ отношеніи, въ образованности. Богатство буржуазіи возрастало ниѣстѣ съ развитіемъ торговли и мануфактуры. По мѣрѣ того, какъ торговыя сношенія приникали все болѣе и болѣе широкіе размѣры, по мѣрѣ того, какъ соворшен- стаовалась промышленность и техника производства, должно было усиливаться значеніе класса, въ рукахъ котораго сосредоточивались всѣ предпріятія. Земледѣліе теряло въ общественной эвоноиіи пер- венствующее значеніе. Земля перестала быть главнымъ источникомъ народнаго богатства, и классъ феодаловъ-землевладѣльцевъ по- степенно сравнивался и затмѣвался классомъ промышлевниковъ- капиталвстовъ. Особенно послѣ Кольбера, дѣятельно оберегавшаго интересы промышленности и покровительствовавшаго торговлѣ, дви- жимая собственность пріобрѣтаетъ громадное значеніе, и обогащеніе буржуазіи идетъ исполинскими шагани. Вольтеръ въ своеиъ Вѣкѣ Людовика ХТѴ слѣдующими чертами характеризуетъ экономическіе
156 успѣха буржуазіи: «Промышленность увеличивается съ каждымъ днемъ; глядя на роскошь, которую позволяютъ себѣ частныя лица, на ото изумительное число прекрасныхъ доновъ въ Парижѣ и про- винціяхъ, на это количество экипажей, на эти удобства, на весь комфортъ, можно подумать, что богатство увеличилось въ 20 разъ противъ прежнаго. Все это еше болѣе плодъ изобрѣтательнаго тру- да, чѣмъ достатка.... Средній классъ обогатился промышленностью. Выгоды в прибыли торговли увеличились. Теперь мы находимъ въ высшемъ классѣ менѣе богатства, чѣмъ прежде, напротивъ — въ средвеиъ больше, и это самое обстоятельство уменьшило разстояніе между людьии. Въ прежнее время весь доходъ меньшой братіи за- ключался въ службѣ вельиожамъ, теперь промышленность отврыла тысячу путей, неизвѣстныхъ сто лѣтъ тону назадъ». Капиталъ ста- новится силой. Буржуваія не только заготовляетъ издѣлія, ворочаетъ предпріятіяии, ведетъ торгоилю, но она сверхъ того направо и налѣ- во ссужаетъ деньги; ея должниками состоятъ аристократы, безъ нея не можетъ обойтись государство, то и дѣло приходится знатному ли- цу клянчить и просить иъ долгъ у какого-нибудь пролаза безъ ро- да и плеиени. Вмѣстѣ съ тѣмъ буржуазія запасается знаніями и умственныиъ развитіемъ. Дворянство издавна пренебрегало наукой в книжнымъ дѣломъ. Даже въ ХѴП вѣкѣ мы находимъ вельможъ, какъ Мон- люкъ, который мечталъ о тоиъ, чтобъ воасе не было книгъ, чтобъ жили на свѣтѣ одни господа дворяне и занимались бы военнымъ дѣломъ. Буржуазію долго держали въ черноиъ тѣлѣ, ей нужно бы- ло учиться, наука была для нея свачала хлѣбомъ и средствомъ къ наживѣ, потовъ сдѣлалась привычнымъ и любезнымъ ванятіемъ. При- томъ, само производство въ то время, сами занятія промышлен- ностью требовали подготовки. Промышленныя операціи далеко не были такъ упрошены, какъ въ наше время, когда капиталистъ мо- жетъ, не стукнувши пальца о палецъ, вести свои предпріятія при помощи цѣлой іерархіи подчиненныхъ в располагать несмѣтныии фа- лангами рабочихъ. Тогда приходилось самому предпринимателю зна- комиться съ деталями производства, освоиваться съ техническими пріеиаии: дѣло было вновѣ, трудное, рискованное, притомъ недоста- вало рабочихъ рукъ, цехи в корпораціи мѣшилв дѣлу.... Такимъ образомъ въ среднемъ классѣ знанія постоянно прибывали, и бур-
1Б7 жуазія сдѣлалась носительницей образованія. Въ 1789 году стало очевиднымъ, что ананія, необходимыя для депутатовъ, иожно най- ти въ сродненъ илассѣ, и этихъ знаній лишено громадное большин- ство въ привилегированныхъ слояхъ. Серіозныхъ, свѣдущихъ ми- нистровъ можно было опять-таки найти только въ среднемъ сосло- віи. Наконецъ, возьиэте литераторовъ, просвѣтителей, философовъ. Кто они такое? — Вольтеръ, свѣтило всего столѣтія, — сынъ нотаріуса, Дидро — сынъ мелкаго провинціальнаго ремесленника, Руссо — сынъ часовщика, Далаиберъ — человѣкъ безродный, бастардъ, Гельве- ціусъ — сынъ врача, Лаиеттри, Кене, Тюрго, Неккеръ, Бомарше — все ротюра; иногда попадаются въ числѣ нихъ чиновныя имена, въ родѣ Монтескьё, и рѣдко—старыя аристократическія фаииліи.—Такимъ образомъ мы видимъ, какъ въ теченіе ХѴШ столѣтія съ одной сто- роны экономическая мощь переходить въ руки буржуазіи, съ дру- гой — та же буржуазія овладѣваетъ наукой и образовавіеиъ. Она становится зерномъ всего общества, и ея государственное вначевіе признается даже самими противнвваив. Безъ этого предпріимчиваго, образованнаго, подвижнаго, безпокойнаго класса не можетъ обойтись цивилизованное государство ХѴШ вѣка. Аристократія отступила на второй планъ, духовенство уже давно выпустило изъ своихъ рукъ науку и потеряло авторитетъ. Напротивъ, средній классъ становится Де Гасіо преобладающимъ, необходимымъ сословіемъ, классомъ са- мой эпохи, самого историческаго иоиента. Я приводу вамъ одинъ любопытный эпиводъ иаъ нашей русской исто- ріи, поясняющій значеніе и роль, которую пріобрѣла буржуазія въ ХѴШ вѣкѣ. Фактъ просвѣтительной роли буржуазіи, ея обществен- ной извшости, ея государственной полезности — такъ рѣзко бросал- ся въ глаза, что Екатерина II носилась съ мыслью учредить въ Россіи среднее сословіе или людей третьяго чвна. Ее убѣждала въ этомъ между прочимъ г-жи Жоффренъ, одна изъ парижскихъ обра- зованныхъ дамъ того вреиени, съ которой ииператрвца вела пере- писку. Вотъ что мы находимъ, иежду прочииъ, въ этихъ письмахъ Екатерины къ Жоффренъ: «еше разъ я обѣщаю вамъ среднее сосло- віе, во ва то и трудно же будетъ устроить его>.... «среднее сосло- віе будетъ существовать, еслибъ даже ему пришлось носить ваше имя, такъ какъ вы убѣждены по опыту, что это сословіе саиое счастливое. Нужно будетъ создать его: это соображеніе мевя скоро
158 — побудятъ дѣйствовать, такъ какъ я считаю осуществленіе его дол- говъ моего сана». То же самое высказывалъ и посланникъ при фран- цузскомъ дворѣ, князь Голицынъ: «Средній классъ», писалъ онъ иъ Петербургъ, и необходимое условіе для процвѣтанія наунъ и искусствъ». И дѣйствительно, вскорѣ послѣ этого мы находивъ попытки создать въ Россіи людей третьяго чина. Въ наказѣ Коимиссіи, созванной для составленія проекта новаго уложенія, Екатерива поставляетъ на видъ учрежденіе третьяго сословія, которое должно быть образовано изъ слѣдующихъ элементовъ: 1) не дворянъ и не хлѣбопашцевъ, упраж- няющихся въ художествахъ, наукахъ, мореплаваніи, торговлѣ и ремеслахъ; 2) не дворянъ, вышедшихъ ивъ воспитательныхъ доновъ и училищъ духовныхъ и свѣтскихъ; 3) дѣтей приказныхъ. Предпо- лагали также отнести къ атому новому классу бѣлое духовенство, но противъ этого протестовалъ Синодъ. Понятно, что такого рода по- вытка не могла бы ни въ какоиъ случаѣ привести къ образованію у насъ чего-либо подобнаго французской просвѣщенной и промышлен- ной буржуазіи. Сословія складываются историческимъ путемъ и не могутъ быть организованы волей законодателя. Въ Россіи ХѴШ вѣ- ка не было ви достаточво развитой промышленности, ни обравова- нія. Россія была страна земледѣльческая, были въ вей дворяне — помѣщики и мужики — хлѣбопашцы. Учредить однимъ росчеркомъ пера воиый классъ было невозможно. Но самый фактъ интересенъ, какъ примѣръ того значенія, которое пріобрѣла нападная буржуазія, и того впечатлѣнія, которое она производила на умы всѣхъ обра- зованныхъ людей вообще.... Таково было въ общихъ чертахъ положеніе французской буржуа- зіи XVIII столѣтія Пе Іасіо. Вы видѣли ея эконоиическую мощь и ея умственныя силы. Посмотримъ, каково было ея положеніе Пе уиге и ея нравственное состояніе. Ве упге, передъ закономъ, буржуазія ХѴШ столѣтія была на прежнемъ положеніи. Заковъ попрежвему проводилъ черту между нею и привилегированными классами. Въ столкновеніяхъ, происходившихъ между нею в аристократіей или ду- ховенствомъ, ааковъ въ большинствѣ случаевъ стоялъ ва сторонѣ привилегированныхъ слоевъ. На каждомъ шагу буржуазія встрѣчала препятствія, становилась лицомъ къ лицу съ преимуществами, мо- нополіями, исключительными правами, которыми пользовались высшіе классы. Ей былъ прегражденъ путь къ почетнымъ в прибыльнымъ
159 должвостяиъ. Военныя, офицерскія должности почти исключительно отдавались дворянамъ. Доходныя церковныя мѣста — богатыя аббат- ства и епископства — также распредѣлялись между сынами аристо- кратіи. Въ администраціи всѣ синекуры отданы были знати. Труд- ныя служебныя обязанности, требовавшія извѣстныхъ познаній, из- вѣстнаго прилежанія, исправлялись ротюрой, а доходами, пенсіяии, наградами пользовались родовитые люди. Такъ — губернаторскія мѣ- ста принадлежали дворянамъ, но губернаторъ самъ по себѣ не имѣлъ никакихъ обязанностей, онъ даже не всегда жилъ въ округѣ, на- чальникомъ котораго числился, — в это вовсе не было со стороны губернаторовъ злоупотребленіемъ, а такая праздность осаящалась са- мимъ закономъ. Губернаторъ только получалъ громадное жалованье, а собственно управленіе было въ рукахъ интенданта, чернаго человѣчка, изъ крапивнаго сѣмеив. Точно также члены древнихъ ро- довъ, старыхъ фамилій числились аббатами и настоятелями богатѣй- шихъ обителей и пользовались съ нихъ громаднымъ доходомъ; но они, по большей части, не входили ни въ какія распоряженія, впол- нѣ игнорировали свон монастыри и жили въ Парижѣ; реальнымъ настоятелемъ былъ маленькій аббатъ, темный человѣкъ, жившій на мѣстѣ, занимавшійся управленіемъ и получавшій незначительное жа- лованье. Аристократія въ ХѴШ вѣкѣ получала чудовищныя пенсіи, кормилась государствомъ и считала это кормленіе своииъ природнымъ правомъ, при этомъ, разумѣется, была далека отъ всякихъ трудовъ м занятій. Во время революціи была напечатана любопытная роспись пенсій, выдававшихся правительствомъ при Людовикѣ XVI, изъ которой иы узнаемъ самые диковинные факты. Такъ напр. знатная фамилія Ноалей получала ежегодно до 2 милліоновъ пен- сіона. Маркизъ д’Отишавъ получалъ четыре пенсіова: первый, какъ значилось въ росписи, за заслуги его покойнаго отца; второй — за тоже саиое; третій—ва тѣхъ же основаніяхъ; четвертый — по тѣмъ же причинамъ. Одивъ нѣмецкій принцъ получалъ также че- тыре пенсія, мотивированныя слѣдующимъ образомъ: первую — за его заслуги въ должности полковника, вторую — за его заслуги иъ должности полковника, третью — за его ааслуги въ должности пол- ковника, четвертую за его ааслуги, номиио должности полковника. Создавались безчисленныя званія только для того, чтобы найтв ка-
160 кой-нибудь предлогъ для пенсія. Когда званіе придумать было трудно, то изобрѣтался саиый вздорный мотивъ и безцеремонно заносился въ оффиціальный реестръ. Нѣкто М. бе ВоиіПё огорченъ тѣиъ, что онъ не принииалъ участія въ заключеніи Вѣнскаго трактата; его нужно утѣшить, в потону даютъ 6 тысячъ пенсіи его племян- ницѣ я 10 тысячъ пенсіи его дочери.—Маркизѣ де Ледъ дали пенсію въ 10 тысячъ ливровъ ва то, что она не понравилась цесаревнѣ и подъ тѣмъ условіемъ, чтобъ убирилась. — Я привелъ вамъ образ- чики изъ «сферы пенсій». Перечислять другія привилегіи, всевоз- можныя права и монополія дворянства, разнообразные доходы, ко- торыми оно пользовалось то съ того, то съ другаго производства, то съ какой-нибудь подати, то съ какихъ-нибудь кораблей, — не хватило бы времени. Совокупность всѣхъ втихъ пенсій, привилегій, і преимуществъ, монополій, которыми распоряжались высшіе классы, составляла зна- чительную долю всего бюджета. Вся государственная организація эксплуатировалась въ то время родовой аристократіей, юридически господствующимъ классовъ. Это господство возбуждало въ буржуазіи глубокую зависть, она сознавала свое собственное умственное пре- восходство, ова видѣла въ своихъ рукахъ значительныя матеріаль- ныя средства, и ей рѣзалъ глаза тотъ фактъ, что все-таки, на ало ея образоизнію, ва вло ея вкономическому значенію, старые феодалы занимаютъ первыя мѣста въ государственной іерархіи, живутъ на счетъ государства, давятъ своими преимуществами и правами низшее сословіе, мѣшаютъ его росту, ториозятъ и его вкономическое раз- витіе. При своихъ достаткахъ, буржуазія желала одвако еше боль- шихъ прибылей, болѣе свободнаго обращенія капиталовъ, менѣе стѣснительнаго производства, отмѣны привилегій и монополій. На- конецъ она безпокоилась за своихъ должниковъ, которые то в дѣло обмавыазли и водвлв ее за носъ. Подобную же ненависть, если ве большую, возбуждало высшее духовенство, набиравшееся ивъ родовой аристократіи и пользовавшееся, кромѣ всѣхъ юридическихъ преиму- ществъ феодаловъ, обширной недвижимой, неотчуждаемой собствен- ностью—церковными имѣніями. И у аристократіи, и у духовенства, были свои суды, къ нниъ прилагали особые законы, а буржуазія юридически продолжала оставаться въ служебномъ положеніи, ко-
161 торое ощущалось ею тѣиъ больнѣе, чѣмъ болѣе она сознавала свое уисгзенное превосходство и свои экономическія силы. Но къ этому присоединялось еще другое обстоятельство. Бур- жуазія страдала нравственно, для нея становилось невыносимымъ презрительное высокомѣрное отношеніе къ вей высшихъ классовъ. На протяженіи ХѴПІ столѣтія мы находивъ множество столкновеній между этики обѣими общественными породами. Вы уже знаете исторію Аруэ и Рогава. Чѣмъ дальше въ столѣтіе, чѣмъ ближе къ револю- ціи, тѣмъ подобныя столкновенія все больше и больше возбуждаютъ буржуазію. Сначала эти выходки вызывали глухой ропотъ, потомъ все болѣе и болѣе громкія протестацін со стороны оскорбленвыхъ. У Тэна приведено нѣсколько любопытныхъ примѣровъ. — Молодой Варнавъ, впослѣдствіи извѣстный депутатъ Учредительнаго Собранія, былъ съ матерью въ ложѣ провинціальнаго театра. Мѣстный губер- наторъ, герцогъ Товерръ, которому ложа понадобилась, велѣлъ вы- проводить изъ нея семейство Барнавъ. Выходя изъ ложи, отсцъ- Барнавъ громко, на весь театръ, объявилъ: <я выхожу по прика- занію губернатора». Вся буржуваная публика исполнена была него- дованія и вышла изъ театра, который пустовалъ нъ теченіе нѣ- сколькихъ мѣсяцевъ, пока сана М-те Барнавъ не согласилась снова придти въ ложу. Впослѣдствіи будущій депутатъ вспомнилъ поне- сенное оскорбленіе и поклялся поднять ту касту, къ которой онъ принадлежалъ, изъ унизительнаго положенія, на которое она, кзаа- лось, была обречена. Другой случай—тоже въ театрѣ. При выходѣ молодой вельможа толкаетъ Лакруа, того самаго, который впослѣд- ствіи сдѣлался членомъ Конвевта. Лакруа громко жалуется. Вы кто такой? спрашиваетъ у него молодой феодалъ... Лакруа наивно и про- странно вывладызаетъ свое иия, фамилію, свое званіе п занятія. — Зто все очень хорошо, отвѣчаетъ феодалъ, а я просто графъ ІПа- бавнъ, н я долженъ спѣшить (инѣ некогда). Графъ со смѣхомъ садится въ карету и оставляетъ на бобахъ оскорбленнаго ямъ сред- няго человѣка. Вотъ, говорилъ Лакруа, рзасказызая съ негодова- ніемъ о своеиъ приключеніи, вотъ то страшное разстояніе, которое тордость в предразсудки установили между людьми. — У герцога Пентьевра «благородные» обѣдаютъ съ хозяиномъ, а ротюру кормятъ особо и пускаютъ въ салонъ только послѣ обѣда, къ кофе. Въ са- лонѣ среднихъ людей встрѣчаютъ съ снисходительными и покрови- 11
162 тельствевиыии улыбками: они это вапомиваютъ, і со временемъ за это отплатятъ. — И таклгь случаевъ было пропасть. Всѣ подобныя личныя оскорбленія, колкости, толчки, пввьки, презрительныя улыбки, покровительственные взгляды, милостивыя бесѣды—осѣдаютъ густыиъ слоенъ въ душѣ средвяго человѣка и разливаютъ въ неиъ червую желчь. Въ прежнее время все это прошло бы неваиѣтпо, на это не обратилв бы ввиванія, ивогое пропустили бы вино ушей, но теперь, когда саии обстоятельства, сана исторія выводила средній классъ изъ его подчиненнаго положенія, когда этотъ влассъ выросъ, окрѣпъ, оперился и въ умственноиъ, и въ иатеріальвоиъ отношеніи, когда овъ сталъ сознавать свое государственное значеніе в, съ другой стороны, видѣлъ умственное ничтожество высшихъ слоевъ.—теперь подобныя выходки были для вего острымъ воженъ, вызывали его на протестъ, вселяли въ немъ глубокое недовольство. Это моральное положеніе сословія не мало содѣйствовало революціи, и Рввароль, одинъ изъ современниковъ в очевидцевъ всей бурной исторія конца ХѴПІ вѣка, дѣлаетъ слѣдующее знаменательное заиѣчавіе: < Кто бы подумалъ? Ни налоги, ни произвольные аресты, ни всякія другія злоупотребленія, власти, ни притѣсненія со стороны интендантовъ, ви разорительныя проволочки при отправленіи правосудія не ожесточили націю зъ такой степени, какъ аристократическій нредразсудокъ, кг которому она обнаружила болѣе всего ненависти. Буржуазія, литераторы, финансисты, всѣ тѣ, которые исполнены были зависти къ дворянству, подняли на вего низшіе городскіе в сельскіе классы». Въ прошедшій разъ я представилъ ваиъ общую характеристику французской буржуазіи въ ХѴШ столѣтіи. Вы нидѣлн, какъ рѣзко противорѣчплн другъ другу эконоиическое в умственное состояніе средняго класса съ его юридическимъ и нравственнымъ положеніемъ. Это противорѣчіе между его реальными, фактическими силами, зна- ченіе которыхъ овъ сознавалъ, п господствозавшиии государствен- ными учрежденіями возбуждало въ неиъ глубокое недовольство и вызывало его па протестъ. Такому тревожному, мятежному, оппози- ціонному настроенію буржуазіи какъ нельзя болѣе соотвѣтствовало просвѣтительное направленіе въ литературѣ. Литература, отрица- тельно относившаяся къ вѣковымъ традиціямъ, подрывавшая ста-
163 ринные авторитеты и вѣрованія, находила отголосокъ въ стре- мленіяхъ недовольнаго класса, который съ жадностью зачитывался ею, ею питался и въ свою очередь окрылялъ ее, давалъ ей новыя силы. При такихъ условіяхъ понятна успѣшная пропаганда просвѣ- тительныхъ понятій. Но было и другое обстоятельство, содѣйствовавшее быстрому рас- пространенію просвѣтительной литературы, именно: необыкновенное развитіе общественной жизни. Пресловутая французская централи- зація оказала въ этомъ случаѣ дѣйствительную услугу просвѣщенію: она стягивала въ Парижъ лучшія силы страны, собирала въ одинъ пунктъ всѣ выдающіеся таланты. Бсякое движете, всякая доктрина, для своего успѣшнаго развитія, требуетъ совмѣстныхъ обсужденій и толкованій. По старой пословицѣ: умъ хорошо, а два лучше. Въ міровыхъ центрахъ, гдѣ населеніе сбвто и скучено, гдѣ постоянно сталкиваются разнородные интересы и съ другой стороны — сближа- ются, группируются однородныя стремленія,—въ такихъ центрахъ вопросы легче выясняются и скорѣе рѣшаются. Городъ всегда вос- пріимчивѣе къ новой мыслв, чѣмъ деревня; столица болѣе жива, чѣмъ губернія, а міровой центръ въ родѣ Парижа представляетъ особенно удобную почву для оборота понятій. Этому еще болѣе по- могала соціальная общительная натура францувовъ. Наконецъ не малую услугу оказалъ саиъ французскій языкъ, ясный, точный, опредѣленный, академически правильный, особенно пригодный для популяризаціи и пропаганды самыхъ отвлеченныхъ доктринъ... Такимъ образомъ въ Парижѣ просвѣтительная литература находитъ готовыя и вѣрныя средства для своего распространенія. Во множествѣ образуются кружки, открываются салопы, въ которыхъ просвѣтительныя ученія обсуждаются, оспариваются, развиваются и затѣмъ разносятся во всѣ углы образованнаго общества. Потому-то историки литературы XVIII вѣка обыановенно и останавливаются на парижскихъ салонахъ того времени, которые представляютъ важные органы распространенія по- нятій, каналы и проводники этихъ идей въ общество. Во главѣ нѣ- сколькихъ салоновъ стояли дамы: такъ собирались у г-жи Жоф- френъ, у М-мъ Дюдеффанъ, у М-Пе Леспинассъ. Кромѣ того собира- лись у многихъ философовъ и государственныхъ людей. Едва ли не саиый знаменитый и самый бойкій салонъ былъ у Гольбаха, у ко- тораго перебывало множество политическихъ, литературныхъ и уче- 11*
— 164 — пыхъ извѣстностей ХѴІІІ вѣка. Здѣсь бывали Дидро, Руссо, Гель- веціусъ, Дюкло, Реваль, Марионтель, С. Ламберъ и другіе. Ино- странцы, пріѣзжавшіе въ Парижъ, всячески старались попасть въ йодные философскіе салоны. Юкъ, Гиббонъ, Адамъ Сватъ, Фран- клинъ в множество другихъ посѣщали парижскіе кружки в увлека- лись французской общественной жизнью. Компанія, собиравшаяся два раза въ недѣлю у Гольбаха, представляла, по разсказанъ Мо- релле, особенно оживленное и безцереиовное общество. Бесѣда ве- лась вполнѣ свободно и была очень поучительна: она касалась вся- кихъ вопросовъ—философскихъ, религіозныхъ, политическихъ, науч- ныхъ; нагнаны были только темы двусмысленнаго, фривольнаго ха- рактера. Иногда кто-либо изъ присутствовавшихъ спокойно развивалъ какую-нибудь саиостоительно выработанную ииъ теорію; въ другой разъ завязывалось между двумя сторонами стройное препиратель- ство. Подъ часъ происходили горячія пренія между деистами и ате- истами, которыхъ было очень много въ кружкѣ Гольбаха. Впрочемъ, до брани дѣло никогда не доходило. Морелле, отстаивавшій однажды бытіе верховнаго существа, наложилъ аатѣмъ свои соображенія письменно и началъ письмо въ своему протииввку куріозной апостро- фой: Милостивый государь и любезный атеистъ (топзіепг еі сЬег аіііёе). Въ философскихъ салонахъ жили иежду собой очень ладно и сору изъ избы не выносвли. Такъ въ иногочисленноиъ об- ществѣ, собиравшемся у Гольбаха, очень хорошо знали, что знаме- нитую и страшную въ свое время книгу о Системѣ природы, проникнутую рѣзкииъ, догматическимъ атеизиомъ, написалъ самъ Гольбахъ; но никто не проговаривался, никто ве выдалъ Гольбаха, и только гораздо позже, послѣ его смерти, публикѣ сдѣлалось извѣст- нымъ истинное вия автора <Системы природы». Вотъ тѣ средства, которыми располагала литература: она опи- ралась на цѣлый общественный классъ, аа нее было общественное мнѣніе, ее поддерживали п пускали въ оборотъ кружки и салоны. Противъ нея были власти, ее постоянно преслѣдовали старыя, отжив- шія свой вѣкъ учрежденія, какъ Сорбонна (парижскій богословскій факультетъ), парламентъ и проч. Но чѣмъ дальше въ ХѴШ столѣ- тіе, тѣиъ преслѣдованія становятся безуспѣшнѣе; напротивъ — пре- слѣдованія помогаютъ даже дѣлу литераторовъ: стѣсненія свободы, заключенія, наказанія увеличиваютъ ихъ славу. Въ просвѣтительное
165 движеніе втягиваются постепенно всѣ элементы общества: все обще- ство становится въ оппозицію къ оффвціальноиу порядку вещей, къ господствующему государственному строю, къ существующимъ учре- жденіямъ. Для характеристики всеобщаго литературнаго в соціальнаго бро- женія, которое овладѣло Франціей во вторую половину ХѴШ столѣтія, остановимся на одномъ любопытномъ фактѣ: равсмотрииъ исторію книги въ 60-хъ и 70-хъ годахъ,—обстоятельства, сопровождавшія ея зарожденіе и постепенное распространеніе въ обществѣ. Я поста- раюсь сгруппировать около ятой теиы нѣсколько характеристическихъ данныхъ, собранныхъ изъ различныхъ историческихъ источниковъ того вреиени. Замѣтьте, что мы береиъ не какого-нибудь талантли- ваго оригинальнаго писателя, а рядового литератора того времени, добивающагося извѣстности в общественнаго расположенія... По содержанію, кнвга должна быть написана въ духѣ оппозиців: иначе, ее яикто и читать не станетъ. Таково преобладающее напра- вленіе въ литературѣ, таковы требованія среды, въ которой живутъ литераторы, таковы наконецъ условія обстановки, воспитавшей самого литератора. Книга должна быть напраэлеяа протиаъ той или другой религіозной, политической, общественной традиціи. Затѣмъ, ояа яе должна имѣть схоластической, ученой внѣшности. Она предназначается для образованной публики вообще, не для ученаго цеха, яе для каби- нетныхъ тружениковъ, а для салона. Ояа должна быть написана гладко, просто и вавииательно: поменьше цитатъ, поменьше ученаго иусора, поменьше деталей, побольше разсужденій и общихъ сообра- женій. Когда книга готова, въ дальнѣйшихъ судьбахъ ея предста- вляются двѣ возможности. Во-первыхъ, авторъ иожетъ рискнуть и нечатать ее во Франціи. Это дѣло хлопотливое и яебевопасяое. Нужно одобреніе и разрѣше- ніе отъ цензоровъ и администраціи; нерѣдко случается, что печатаніе воспрещается, и сама рукопись конфискуется. Придраться можно было къ каждой книгѣ, иожно было задержать м осудить ее безъ венкаго слѣдствія, безъ исякаго правильнаго судопроизводства,—яа основаніи самаго ничтожнаго мотива. Извѣстны въ анаиенитой пьесѣ Бомарше слова Фигаро о свободѣ книгопечатанія во Франціи ХѴШ вѣка: «если я въ моихъ сочиненіяхъ не касаюсь ни аластей, ни вѣроисповѣданій, ни политики, ни иорали, ни чиновныхъ лицъ, ни устзяовлеяяыхъ
166 — учрежденій, ни оперы, ня другихъ спектаклей, вообще никого, кто къ чему-либо имѣлъ какое-либо отношеніе, я могу свободно печатать все подъ наблюденіемъ двухъ или трехъ цензоровъ». Это сущая правда, въ томъ смыслѣ, что, вслѣдствіе господствующаго административнаго проваиола, можно было придраться во всеиу, истолковать что угодно въ превратноиъ смыслѣ, засудить за самую невинную статейку. Противъ произвола не было установленныхъ закономъ гарантій. Книгу могли задержать по происканъ какого-нибудь знатнаго лица, епископа, фрейлины, куртизана. По книгопечатанію господствовало полное без- правіе... Но благодаря новоиу общественному духу, благодаря иавѣ- ствоиу навыку въ подобныхъ обстоятельствахъ, можно было обойти Сциллы и Харибды оффиціальнаго, административнаго міра. Бдитель- ности и энергіи — иъ управленіи не было. Сами по себѣ, чиновники, цензоры, если на нихъ не дѣйствовали какія-нибудь внушенія со сто- роны высокопоставленныхъ лицъ, если они не получали спеціальнаго наказа — задержатъ ту или другую рукопись, — сами по себѣ опи были народъ довольно покладливый. Пхъ также коснулось всеобщее движеніе, они были не прочь пропустить ту яли другую просвѣти- тельную книгу. Такова была мода, этой модѣ невольно болѣе или менѣе подчинялись. Особенно благопріятенъ литераторамъ былъ самъ начальникъ управленія по дѣламъ печати—Мальзербъ. Онъ всячески покровительствовалъ литературному движенію и нерѣдко самыиъ на- ивнымъ образенъ становился пособникомъ, сообщникомъ литераторовъ. Такъ, однажды Мальзербъ првнужденъ былъ, вслѣдствіе распоряже- нія свыше в ироисковъ разныхъ темныхъ людей, дать приказъ арестовать всѣ буиагв Дидро и опечатать ихъ на квартирѣ философа. Наканунѣ онъ далъ объ этоиъ звать Дидро. Въ отвѣтъ Дидро пишетъ Мальзербу, что онъ въ отчаяніи, что ему некуда спрятать бумаги. Пришлите ихъ во мнѣ, пишетъ философу директоръ ценвуры, в бумаги Дидро сохраняются у Мальзерба, между тѣмъ, какъ чиновники ничего не находятъ на квартирѣ философа и остаются съ пустыми руками. Нерѣдко за печатью Мальзерба пересылались корректуры опасныхъ сочиненій отъ авторовъ къ издателямъ... Такъ—господствующее дви- женіе втягивало въ свой потокъ представителей самой власти. Дѣй- ствительно, для напечатанія книги лучше всего было для автора войти въ сношенія съ почтеннымъ Мальзербомъ и попросить у него снисхожденія,—Затѣмъ, дѣятельное участіе въ подобныхъ аатрудни-
167 тельныхъ обстоятельствахъ принимали издатели-книгопродавцы. Книго- продавецъ ХѴШ вѣка былъ человѣкъ азартный, — нѣчто въ родѣ контрабандиста. Сидѣть въ тюрьмѣ—было для него обычнымъ дѣлоиъ, но овъ не унывалъ; «философическая» книга была лучшимъ его товаромъ, и онъ готовъ былъ идти на всякія штуки, на всякія стра- тегическія тонкости, чтобъ раздобыть ату дорогую провизію. Но еще лучше было — печатать книгу за границей, какъ ото силошь да рядомъ и дѣлалось литераторами ХѴШ вѣка. Печатали гдѣ-нибудь въ Голландіи, обыкновенно въ Амстердамѣ, но помѣчали на книгѣ Лондонъ. На ваголовкѣ авторъ либо совсѣмъ не называлъ своей фамиліи, либо выставлялъ какой-нибудь псевдонимъ. Такова была обычная заиаячввая, таинственная наружность <философической» книги. Переправить все изданіе въ Парижъ не представляло особыхъ затрудненій,—и вотъ кнвга появлялась въ салонахъ. Ее начинали нюхать, читать. Но если вто сочиненіе не отличалось особенной новизной, оригинальностью взглядовъ, оио скоро терялось въ иассѣ другихъ книгъ, брошюръ и памфлетовъ зажигательнаго оппозиціон- наго содержанія, проникавшихъ изъ Голландіи и расходившихся въ Парижѣ. Для успѣха заурядной книги въ обществѣ, нужно было привлечь на нее вниманіе начальства. Малоизвѣстный авторъ отъ души радовался, если его книга попадалась на глава какоиу-нибудь чествбму епископу: епископское посланіе или проповѣдь противъ какой-нибудь книги служила для общества рекомендаціей самаго со- чиненія. Но еще лучше для славы автора, если кнага подвергалась преслѣдованію со стороны прокурора или администраціи: кредитъ ея сразу поднииался въ общественномъ мнѣніи- Клотсъ, одна ивъ самыхъ восторженныхъ головъ конца ХѴШ столѣтія, фанатическій поилонникъ просвѣтительныхъ началъ, впослѣдствіи <ораторъ рода человѣческаго» въ Учредительномъ Собраніи и затѣмъ — одна изъ жертвъ Робеспьера,—Клотсъ написалъ въ 1781 г. тенденціозную, ярую, но не особенно основательную книгу объ истинѣ магоме- танской религіи. Клотсъ жаждалъ литературной извѣстности, однако, кнвга его не расходилась. Тогда онъ пустился на штуку. Клотсъ самъ пишетъ в отсылаетъ прокурору Сегье письмо за под- писью трехъ сокрушенныхъ сердцемъ отцовъ семействъ. Почтенные патріархи жалуются высокопоставленному лицу на недавно появившу- юся пагубную книгу объ истинѣ Магометовой вѣры и умоля-
168 ютъ его употребить противъ означеннаго сочиненія всю строгость законовъ. Но и эта штука Клотсу не удалась. У Сегье и безъ него было иного дѣда. Онъ въ это вреиа предавалъ суду задорную Исто- рію торговли аббата Реналя. Шутники разсказывали при этомъ, что санъ Реналь угощалъ Сегье обѣдовъ и послѣ выпивки выводилъ у него преслѣдованіе. Итакъ—наряжалось слѣдствіе. Книга, виѣстѣ съ тѣиъ, подъ рукой расходилась въ обществѣ, объ ней толковали и спорили, авторъ пріобрѣ- талъ извѣстность. Затѣмъ, парламентъ произносилъ надъ ней осу- жденіе и обрекалъ ее нв торжественное сожженіе рукою палача. Это былъ въ послѣдней четверти ХѴШ вѣка настоящій тріуифъ для книги. Сожженіе книжки, по приказанію парламента, было азвѣтною мечтой очень многихъ темныхъ литераторовъ. Въ сущности это сож- женіе было только формальностью, палачъ дѣйствительно спаливалъ какую-нибудь ветошь, какіе-нибудь старые корешки. А запрещенную и осужденную книгу расхватывали саии судьи п ставили къ себѣ на полку. Иногда присоединялось еще осужденіе со стороны Сорбонны. Для кредита книжки это было также недурно. Сорбонна во вторую половину ХѴШ столѣтія была для образованнаго общества диковин- ной, готической нелѣпостью, къ которой всѣ отпосились яе то съ презрѣніемъ, не то съ ненавистью. «Сорбонна», писалъ Вольтеръ иъ 1768 г., «пользуетса авторитетомъ только на протяженіи 2,566 кв. футовъ, т. е. той аалы, гдѣ она постановляетъ свои прекрасные декреты». Для общества декретъ богословскаго факультета противъ книги только увеличивалъ достоинство сочиненія. Наконецъ (и это было большой удачей для автора, если онъ жаждалъ успѣха, славы, общественнагосочувствія),—иногда отдавалось приказаніе преслѣдовать самого писателя и посадить его на извѣстный срокъ въ тюрьму. Это—послѣднее помазаніе, окончательное постриженіе въ чинъ лите- ратора Я зашелъ нѣсколько впередъ, передавая вышеприведенные факты, которые относятся къ 70-мъ годамъ прошлаго столѣтія; пока я еше ничего не говорилъ вамъ о пропагандѣ просвѣтительныхъ понятій, о крупныхъ литературныхъ произведеніяхъ 50 я 60-хъ годовъ. Но теперь инѣ хотѣлось только указать на тѣсное взаимодѣйствіе обще- Мёш. (1е Могеііеі, I, сЬ. IV, р. 95. «Де ѵоуаіз диеідие ^Іоіге Ііиёгаіге ёсіаігег І65 шита ііе ша ргіаоп», еіс.
169 ства и литературы въ половинѣ XVIII столѣтія. Вы видите, какъ оппозиціонное направленіе въ литературѣ поддерживалось и подогрѣ- валось въ саиоиъ обществѣ, какъ оно съ одной стороны вліяло на общество, давало еиу толчки, съ другой — испытывало саио на себѣ общественное вліяніе, питалось общественныии стремленіями и инте- ресаии. И вотъ, броженіе все болѣе и болѣе усиливалось. Новыя идеи пускали глубокіе корни въ образованной буржуазіи. Но ваиѣчательно и то, что саии привилегированные классы потворствовали и невольно подчинялись общему движенію. Оппозиціонная струя обратилась въ какую-то стихійную, неудержвиую силу, которая увлекала за* собой все, попадавшееся на пути. Вы уже видѣли, какъ саии представи- тели правительства принуждены были уступать напору новаго напра- вленія. Вѣкоаыя, традиціонныя воззрѣнія ослабѣли во исѣхъ сферахъ общества, и тѣмъ рѣзче бросались въ глаза остававшіяся въ живыхъ старинныя учрежденія. На каждомъ шагу мы находимъ самые чудо- вищные контрасты: извѣстные институты, извѣстныя государствен- ныя и церковныя формы, въ которыя никто не вѣритъ в къ кото- рыиъ всѣ относятся съ большимъ или мёньшимъ презрѣніемъ; извѣстные законы, которые стоятъ въ полномъ противорѣчіи съ новыми общественныии понятіями. Привилегированные классы отда- вались господствовавшей модѣ, перенимали верхушки в внѣшности новыхъ просвѣтительныхъ ученій, заводили сношенія съ философами,— и все зто совершенно наперекоръ своинъ собственнымъ интересамъ. Какъ въ высшемъ духовенствѣ, такъ и въ старой аристократіи мы находимъ куріозяые примѣры потаканія и потворства яовыиъ поня- тіямъ. Очень многіе епископы и богатые аббаты открыто издѣвались надъ религіозяыии обрядаии и относились къ положительному вѣро- ученію, какъ къ простонародному суевѣрію, совершенно неумѣстному въ свѣтскоиъ я <порядочномъ» обществѣ. Такое отношеніе въ ихъ кружкѣ считалось бонтоннымъ, моднымъ, приличнымъ. Особенно ин- тересенъ характеръ парижскихъ церковныхъ проповѣдей того времени. Такъ, въ 1767 г. аббатъ Бассияе, Кагорскій викарій, произнесъ въ Луврской капеллѣ похвальное слово св. королю Людовику. Оиъ настолько былъ бонтонеяъ, что даже передъ проповѣдью креста яе положилъ. Въ проповѣди его не было ни обычнаго текста, ни ци- татъ изъ священнаго писанія, ни слова о Богѣ или о святыхъ. 'При
170 — личный» аббатъ разсматривалъ иъ своемъ словѣ Людовика IX со сто- роны ого политическихъ, военныхъ в нравственныхъ качествъ. Онъ показалъ безразсудство, жестокость, несправедливость крестовыхъ походовъ и самымъ безцеремоннымъ образомъ отнесся къ римской куріи. Нѣкоторые скищенникв были возмущены такимъ нечестіемъ, но нашлись в такіе, которые объявили, что они совершенно согласны съ аббатомъ и готовы подписаться подъ всѣми его выходками про- тивъ папы в крестовыхъ походовъ.—Еоискоиъ Ала въ своей пропо- вѣди дѣлитъ общество на два класса, на ииущвхъ и неимущихъ, и ставитъ вопросъ о причинѣ такого несправедливаго неравенства.— Однажды, уходя съ проповѣди аббата Мори, Людовикъ XVI замѣ- тилъ: «какъ жалко, что аббатъ говорилъ намъ о всякихъ матеріяхъ за исключеніемъ одной, именно — релвгіи». Этотъ Мори подлажи- вался теперь въ тону. Послѣ революціи, которан многимъ раскрыла глаза, многихъ раабудила, которая указала и духовенству, и дво- рянству ихъ интересы, Мори заговорилъ другое: онъ сдѣлался ярымъ католикомъ в реакціонеромъ. Подобное же отпошеніе къ религіи можно встрѣтить и въ ари- стократіи, и при дворѣ. Но и ве въ одной только религіи. Удивв- тельное дѣло, что даже къ новымъ политическииъ ученіямъ высшіе илассы относились снисходительно, опять-таки отчасти потому, что поддавалась безсознательно господствующему направленію идей, от- части в оттого, что всѣ эти теоретическія соображенія казались имъ простымъ развлеченіемъ, одвой забавой, которая не можетъ имѣть серіозныхъ практическихъ послѣдствій. И рядовъ съ такимъ-то ли- берализмомъ на словахъ продолжалась прежняя эксплуатація госу- дарства, прежніе пенсіи, поборы, насилія, нелѣпые декреты... Была въ ХѴІІІ столѣтіи в другая литературная струя, враждеб- ная просвѣтительной философіи. Объ вей необходимо сказать нѣ- сколько словъ уже потому, что саиый характеръ втой антифилософ- ской литературы, дѣятельность писателей этой группы, пошибъ вхъ сочиненій, еще болѣе оттѣняетъ значеніе господствующаго просвѣти- тельнаго направленія. Мы видимъ новое подтвержденіе того факта, вакъ тѣсно связана была просвѣтительная литература съ обществен- ными потребностями м стремленіями того времени, какой поддержкой и вакииъ сочувствіемъ она пользовалась. — Въ противоположномъ, очень малочисленномъ литературномъ лагерѣ темныхъ людей, враговъ
171 просвѣщенія, иы не находимъ ни талантовъ, ни сколько-вмбудь по- рядочныхъ нравственныхъ дѣятелей. Все нто—удввительно бездарные аіисаки, отребье в подонки литературнаго міра. Во-первыхъ, мы встрѣчаемъ въ ихъ числѣ нѣсколько газетчиковъ в журналистовъ, на чемъ свѣтъ ругающихъ Вольтера и энциклопедистовъ, нападаю- щихъ на пагубныя нововведенія въ литературѣ, ввивающихъ постоянно аа помощью къ правительству и властямъ предержащимъ. Слѣдуетъ заиѣтить, что во Франціи ХѴШ вѣка за самое ремесло гааетчика и журналиста могъ приняться только человѣкъ самой низкой пробы, самыхъ соинительныхъ убѣжденій. Самостоятельность на атомъ по- прищѣ была едвв ли возможна. Для того, чтобъ издавать періодиче- скій органъ, нужно было испросить привилегію, которая выдавалась по усмотрѣнію правительства. Но привилегія эта во всякое время могла бытъ отнята безъ всякаго предварительнаго слѣдствія и суда; достаточно было слова со стороны какого-нибудь вліятельнаго лица, министра, епископа, куртизанки,—и газета запрещалась, вее пред- пріятіе вздателя лопалось. Такимъ образоиъ журналистъ вполнѣ за- висѣлъ отъ произвола власти, в потому-то за вто дѣло брались только такіе люди, которые способны были постоянно угождать правитель- ству и слѣдовать всѣмъ его указаніямъ. Опредѣленныхъ правилъ, которыми могъ бы руководствоваться журналистъ, не было: онъ рабски долженъ былъ подчиняться всѣмъ измѣнчивымъ требованіямъ иласти. Потому-то въ журналахъ ХѴШ вѣка мы находимъ анти- философское оффиціозное направленіе, которое пытается, но тщетно, бороться съ мощной оппозиціонной литературой книгъ, брошюръ и памфлетовъ. Нѣкоторую, весьма печальную извѣстность пріобрѣли два журналиста: Дефонтенъ и Фреронъ, отлвчавшіеся оба бездарностью и полной нравственной несостоятельностью. Слѣдуетъ обратить вниманіе на одну черту, которую можно постоянно встрѣтить у этихъ враговъ философіи и противниковъ новаго просвѣтительнаго движенія. Не говоря уже о томъ, что овв лишены таланта, что они рѣшительно неспособны отстаивать какую- нибудь доктрину пли обличатъ другую, интересно то, что въ боль- шинствѣ случаевъ вто люди безъ всякихъ убѣжденій, которые ве- дутъ атаку противъ философовъ пли для того, чтобъ угодвть пра- вительству и поддержать въ его глазахъ свой журналъ, илп для того, чтобъ удовлетворить какому-нибудь личному непріязненному
172 — чувству къ тону иди другому философу. ІІотоиу-то и нападки ихъ наполнены личныхъ намековъ, сплетенъ, анекдотовъ, собранныхъ иии о томъ или о другомъ лвцѣ. Самое извѣстное изъ произведеніи антифилософской литературы ХѴШ вѣка, это комедіи «Философы* написанная нѣкимъ Палнссо и представленная въ Парижѣ въ 1760 году, въ тотъ моментъ, когда правительство было особенно возбуждено противъ энциклопедистовъ. Пьеса въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ занимала публику в по- томъ канула въ Лету. Какъ я сказалъ, эго было все-таки одно изъ самыхъ популярныхъ произведеній антифилософскаго направленія. Что же мы видимъ въ этой пьесѣ?—Философы были ивображены негодяями, плутами, обманщиками, чуть-чуть не карманнымв жули- ками. При этомъ Палиссо и не подумалъ о какихъ-нибудь типахъ или-характерахъ: онъ прямо мѣтилъ въ того или другого литера- тора; въ его пьесѣ дѣйствуютъ — Дортадіусъ, въ образѣ котораго онъ хотѣлъ выставить Дадро; Теофрастъ, которымъ онъ билъ на Дюкло; Криспенъ исправлялъ въ пьесѣ должность Руссо, и вбѣгалъ на сцену на четиеренькахъ; да и эту насмѣшку надъ Руссо и его теоріей «первобытнаго состоянія» Палиссо укралъ у саиого Вольтера. Какъ мало Палиссо понималъ принципы людей, противъ которыхъ онъ возставалъ, или же скорѣе, какъ мало дорожилъ онъ во всемъ этомъ дѣлѣ убѣжденіемъ, какъ мало авботился о самихъ доктринахъ и ученіяхъ, видно уже изъ того, что одновреиенно съ представле- ніемъ своей комедіи онъ посылалъ льстивыя, униженныя посланія Вольтеру. Вольтеръ отвѣчалъ ему, что онъ принадлежитъ къ одному лагерю съ энциклопедистами и считаетъ авторовъ энциклопедіи своими наставникамп.—Затѣмъ, обращаясь къ обстоятельствамъ, породившииъ эту пьесу, мы также видииъ, что она вовсе не вытекла изъ страст- наго желанія обличить философское направленіе, а написана и сы- грана на парижской сценѣ по настоянію двухъ знатныхъ барынь, которыя за какой-то грѣхъ были недовольны Дидро и хотѣли ему насолить. Все—грязныя, лвчныя исторіи. Пьеса нашла поддержку при дворѣ, въ Версали, но вся образованная публика была за фило- софовъ. Аббатъ Морелле нависалъ въ отвѣтъ на комедію алую са- тиру, подъ заглавіемъ Видѣніе Палиссо. Его засадили за это въ Бастилью, и весь Парижъ отнесся съ глубочайшимъ сочувствіемъ къ пострадавшему аббату. По свидѣтельству одного современника,
173 даже тѣ самыя высокопоставленныя лица, которыя втайнѣ покро- вительствовали комедіи Палиссо, считали долгомъ публично выска- зывать совершенно противоположное мнѣніе и отрекаться, какъ отъ какого-нибудь безчестія, отъ своего пособничества пьесѣ... И вся вта шайка журналистовъ внушала порядочнымъ людямъ отвращеніе и терпѣла самое безцеремонное отношеніе. — «Къ чему вы нани- маетесь втимъ грязнымъ ремесломъ», снрашивалъ Даржанталь у Дефонтена, уличеннаго въ самой гнусной клеветѣ. — «Вѣдь мнѣ нужно чѣмъ-нибудь житъ», отвѣтилъ журналистъ. — «Я не вижу въ этомъ необходимости», возразилъ министръ... Въ томъ же 1760 году другой субъектъ Поипиньянъ напалъ на секту филосо- фовъ въ своей вступительной рѣчи въ Академію. Онъ обличалъ ихъ презрѣніе къ религіи, ихъ ненависть къ властямъ, ихъ порочную мораль. Узнавши объ этомъ, Вольтеръ уничтожилъ Помпиньяна скоиии сатирическиии статейками. Между прочивъ онъ откопалъ .переводъ одного фрагмента изъ Попа, сдѣланный въ 1738 году Поипииьяномъ,—фрагментъ, проникнутый деистическими воззрѣніями. Тотъ же Поипиньянъ въ былое время писалъ грозное посланіе противъ аристократіи, наслѣдственныхъ почестей и продажи должно- стей. И вотъ послѣ всего этого онъ выступилъ защитникомъ традицій. Такъ ничтожно, такъ шатко было это направленіе. Оно еле дер- жалось, подкрѣпляемое искусственными средствами, пособіями свыше, покровительственъ власти, а иногда отвѣтами изъ противоположнаго лагеря, какой-нибудь злой тирадой Вольтера, которая напоминала публикѣ о существованіи этихъ темныхъ писакъ п рептилій литера- турнаго міра. Всѣ общественные классы были противъ нихъ. Буржуазія была проникнута оппозиціей, привилегированные классы тянули въ ту же сторону ради моды. Реакція просвѣщенію пресмыкалась въ литературныхъ подпольяхъ и трущобахъ Парижа, пока она не была призвана на историческую сцену саииии измѣнившимися обстоятель- ствами. Это случилось гораздо позже, уже когда разыгралась рево- люція. Теперь, въ разгаръ ХѴШ вѣка, все образованное общество увлечено было потокомъ просвѣщенія и оставалось глухо къ реак- ціонному вою всякихъ Фрероновъ и Помппньяновъ.
— 174 — XIII. Велииия Энциклопедія. Вторая половина ХѴШ столѣтія въ литературной исторіи Франціи открывается ивданіемъ Великой Энциклопедіи. Съ Энциклопедіи начи- нается новый періодъ въ исторіи просвѣтительнаго движенія. Это грандіозное предпріятіе собираетъ разсѣянныя и разрозненныя стре- мленія просвѣтителей, соединяетъ и сплачиваетъ между собою лите- раторовъ на работу одному дѣлу. Образуется круженъ философовъ, лагерь энциклопедистовъ, о которомъ въ 50-хъ годахъ начинаютъ говорить, какъ о цѣлой общественной партіи. Просвѣтительныя на- чала въ Великой Энциклопедіи были приведены въ систему и сгруп- пированы. Литераторы сблизились, столковались и сосчитали свои силы. Сначала я разскажу внѣшнюю исторію Энциклопедіи. Въ 1728 году нѣкто Чэмберсъ издалъ въ Дублинѣ справочный словарь наукъ и искусствъ, появившійся въ двухъ томахъ подъ ваглавіеиъ Сусіо- раейіа. Сочиненіе это въ Англіи было встрѣчено съ большимъ со- чувствіемъ и получило распространеніе. Въ 40-хъ годахъ задумали перевести его на французскій языкъ, во предпріятіе нѣсколько натя- нулось, вслѣдствіе случайныхъ обстоятельствъ. Наконецъ въ 1746 году книгопродавецъ, завѣдывавшій изданіемъ, обратился къ молодому ли- тератору Дидро, который тогда только что начиналъ свою писатель- скую карьеру, съ предложеніемъ взять на себя редакцію энцикло- педическаго словаря. Дидро согласился, и дѣло закипѣло. При этомъ первоначальный планъ былъ оставленъ, л проектъ принялъ иную форму. По новому проекту, дѣло шло уже не о простомъ переводѣ книги Чэмберса, а объ самостоятельномъ колоссальномъ изданіи, цѣлью котораго было подвести итогъ всѣмъ пріобрѣтеннымъ позна- ніяиъ человѣчества, собрать выработанныя наукой давныя по всѣмъ отраслямъ вѣдѣнія и освѣтить факты человѣческаго познанія съ новой—просвѣтительной—точки зрѣнія. «Цѣль Энциклопедіи», пи- сала редакція, «собрать воедино разсѣянныя свѣдѣнія, раскрыть общую систему ихъ передъ современниками и передать ихъ гряду- щему поколѣнію, — для того, чтобъ работа вѣковъ предшествовав- шихъ ие осталась втунѣ для будущихъ временъ, чтобъ наши дѣти
— 175 — стали образованнѣе и вмѣстѣ съ тѣиъ добродѣтельнѣе и счастливѣе, и чтобъ мы сими не прожили вѣкъ свой даромъ и потрудились бы ни пользу рода человѣческаго!. — Была открыта подписка, на ко- торую публика отозвалась съ большимъ сочувствіемъ: собрали четыре тысячи подписчиковъ, — громадная цифра для того времени, осо- бенно если принять во вниманіе, что цѣна изданія была назначена въ тысячу франковъ. Добыли отъ правительства привилегію, въ дѣлѣ приняли участіе четыре издателя-книгопродавца и болѣе сотни сотрудниковъ. Первый томъ вышелъ въ 1751 году подъ заглавіемъ: < Энциклопедія или Толковый словарь наукъ, искусствъ и ремеслъ, составленный обществомъ литераторовъ подъ редакціей г. Дидро, члена Прусской Академіи Наукъ и изящной словесности и — въ отдѣ- лахъ математическихъ — подъ редакціей г. Даламбера, члена Париж- ской Еоролевской Академіи Наукъ, Прусской Академіи и Лондонскаго Королевскаго общества!. Энциклопедія издавалась отъ 1751 до 1771 года. Въ двадцать лѣтъ вышло 17 громадныхъ томовъ Іп-Гоііо текста и 11 томовъ съ пояснительными таблицами (собственно ив- даніе текста было окончено уже въ 1766 году). Затѣмъ, въ теченіе 70-хъ годовъ было выпущено еще 5 томовъ приложеній и допол- неній. — Два раза предпріятіе было пріостанавливаемо правитель- ствомъ; первая остановка предолжалась отъ 1752 до 1753 года, второй перерывъ былъ отъ 1757 до 1765 года. Редакторы посто- янно подвергались нападкамъ со стороны властей, но они разсчиты- вали на общественное сочувствіе, которое вполнѣ оправдало ихъ ожиданія. Дѣйствительно, въ публикѣ успѣхъ Энциклопедіи былъ полный. Быстро разошлись отпечатанныя тысячи экземпляровъ, вы- ходили контрафакціи въ Италіи и Швейцаріи и, несмотря на эту конкурренцію, книгопродавцы выручили съ предпріятія до 2"/» иил- ліоновъ чистаго барыша. По замѣчанію Вольтера, Энциклопедія пу- стила въ обращеніе до 8 милліоновъ ливровъ, и эта суима превы- шала сумму торговыхъ оборотовъ Остъ-Пндской компаніи. Что касается до сотрудниковъ, до саиихъ писателей, то за свои страшные труды, они выручили саиый ничтожный гонорарій. Никогда, пишетъ Воль- теръ, не трудились съ такой преданностью къ дѣлу и съ болѣе бла- годарнымъ безкорыстіемъ. Литераторы увлечены были служеніемъ общесткенной пользѣ, ихъ даже не прельщала личная слава, имена многихъ сотрудниковъ такъ й остались неизвѣстными.
176 Посмотримъ теперь на самихъ сотрудниковъ, на армію знцикло- педистовъ. Душою всего предпріятія, главнымъ редавторомъ и глав- нымъ сотрудникомъ былъ Дидро, — одна ивъ самыхъ привлекатель- ныхъ фигуръ ХѴШ столѣтія. Такой именно человѣкъ и нуженъ былъ для успѣшнаго изданія Энциклопедіи: безкорыстный, ревно- стный, упорный въ своихъ начинаніяхъ, исполненный самыхъ иио- гостороннихъ интересовъ и самыхъ раинообразиыхъ познаній, и неуто- мимый въ работѣ. Дидро родился нъ Лангрѣ, въ 1713 году, гдѣ его отецъ зани- мался выдѣлкой ножей. Юношей Дидро попалъ въ Парижъ, учился въ коллегіи іезуитовъ, учился хорошо, но не ровно и не по школь- ному. Между тѣмъ въ мемъ было пропасть любознательности, стра- сти къ наукѣ. По выходѣ изъ училища онъ занимался всякой вся чиной, учился яаыкаиъ, изучалъ матеиатику, которую любилъ со страстью, иного читалъ и не думалъ ни о какомъ опредѣленномъ общественномъ положеніи. Когда прокуроръ, къ которому онъ былъ прикомандированъ, спросилъ его наконецъ: Да къ какой же долж- ности вы себя готовите? — Дидро отвѣчалъ ему: Празо, ни нъ ка- кой. Я люблю науку, я очень счастливъ, очень доволенъ, и больше мнѣ ничего не надо. — И вотъ Дидро повелъ вольвую жиань уче- наго диллетанта. Ему приходилось очень плохо въ матеріальномъ отношеніи. Отецъ сердился на него и не посылалъ денегъ. Самъ онъ не получалъ ни откуда опредѣленнаго жалованья, жилъ изо дня въ день, иногда страшно бѣдствовалъ, давалъ уроки, писалъ по за- казу переводы или церковныя проповѣди, что было особенно выгодно. Попробовалъ оиъ опредѣлиться гувернеромъ къ одному финансисту: матеріальныя условія были очень выгодны, жалованье было хорошее, но Дидро не выжилъ и трехъ мѣсяцевъ въ должности гувернера; для него не въ моготу было съ утра до ночи ходить за ребятами, утроиъ обучать ихъ всякииъ премудростямъ, потомъ вести гулять, вечеромъ опять съ ними возиться. Дидро отказался отъ мѣста и опять повелъ жиань вольнаго ученаго. Эта черта осталась за нимъ на всю жизнь. Онъ былъ вѣчнымъ студентовъ, никогда не бралъ опредѣленнаго служебнаго положенія и никогда не пользовался боль- шимъ матеріальнымъ достаткомъ. Скоро Дидро женился — по любав, .на дѣвушкѣ безъ состоинія, на сиоей сосѣдкѣ, которую онъ плѣ- нилъ своими золотыми рѣчами (такъ выражалась мать его возлю-
бленяой, которая была не особенно довольна бракомъ своей дочери). Дѣйствительно, Дидро прекрасно говорилъ, и впослѣдствіи его бле- стящія импровизаціи возбуждали востергь въ парижскихъ салонахъ. Пришлось еще сильнѣе работать. Онъ перевелъ для книгопродавцевъ о дну исторію Греціи и затѣмъ одинъ англійскій медицинскій словарь. Англійская просвѣтительная литература привлекала его особенный интересъ и оказала, вмѣстѣ съ сочиневіими Бэйля, значительное вліяніе на его умственный складъ. Въ 1745 году Дидро передѣлалъ одно ивъ сочиненій Шэфтсбюри и затѣмъ выступилъ съ нѣсколькими самостоятельными философскими трудйии, которые обратвли на вего вниманіе образованной публики. Именно, въ 1748 году вышли < Фи- лософическія Размышленія> Дидро и были сожжены по прикаванію парламента, а имя автора сдѣлалось извѣстнымъ, и второе изданіе его книжки втихомолку распространялось въ обществѣ. Вскорѣ послѣ этого за другое сочиненіе Дидро угодилъ въ Венсенскую тюрьму. Литературная швѣстность его всо увеличивалась. Объ философскихъ воззрѣніяхъ Дидро я скажу впослѣдствіи и пока ограничусь замѣ- чаніемъ, что первые опыты его были написвны въ духѣ умѣрен- ныхъ англійскихъ деистовъ. Въ это время, какъ мы видѣли, Дидро принялъ предложеніе редактировать Энциклопедію и взялся за дѣло съ необыкновенной ревностью. Какъ я уже сказалъ, Дидро былъ душою всего предпріятія. Ему приходилось не только редактировать всѣ отдѣлы Энциклопедіи, за ис- ключеніемъ иатеиатичесваго, но и сноситься съ сотрудниками, втя- гииать литераторовъ въ затѣянное дѣло, возиться съ книгопродавцами, держать корректуры, слѣдить за правительственнымъ бароиетромъ, отстаивать Энциклопедію передъ начальствомъ. Для великаго сло- варя онъ писалъ статьи саиаго разнообразнаго содержанія: по фило- софіи, травматикѣ, реторивѣ, политикѣ, морали, по древностямъ и эстетикѣ; его же перу принадлежали всѣ статьи по исторіи фило- софіи. Но кромѣ этого на немъ лежалъ отдѣлъ техники, описаніе ремеслъ и техническихъ проиазодствъ, и такихъ статей было напи- сано имъ до тысячи. Въ этой области приходилось Дидро бороться со страшными трудностями. Руководствъ по технологіи и механикѣ почти не было. Между тѣиъ вопросы эти пріобрѣтали исе болѣе и болѣе важное вначеніе для подраставшаго поколѣнія. Эпоха стано- вилась промышленной; цѣлый классъ людей, и ииенио тотъ классъ, 12
178 значеніе котораго усиливалось съ каждымъ годомъ, который начи- налъ заявлять свою экономическую и умственную мощь,—особенно интересовался индустріей, какъ той областью, которая имѣла тѣсное соприкосновеніе съ его интересами. Дидро не пожалѣлъ труда. Онъ самъ отправлялся въ мастерскін, изучалъ на практикѣ процессъ производства, освоивался съ нимъ въ такой степени, что оъ рсвуль- татѣ у него получалось ясное представленіе о всѣхъ его подробно- стяхъ. Нужно было описывать машины. Для того, чтобы лучше по- знакомиться съ механизмомъ нѣкоторыхъ машинъ, онъ заказывалъ себѣ небольшія модели, разбиралъ ихъ на составныя части, изучалъ каждую пружину, каждый винтъ. При всемъ зтомъ еиу приходилось испытывать препятствія и непріятности со стороны фабрикантовъ. Нѣкоторые ииъ нихъ боялись посвятить его въ тайны преизводства: во-первыхъ они опасались конкурренціи, а во-вторыхъ имъ каза- лось, что правительство, рвавѣдавъ о прибыляхъ производства, об- ложитъ ихъ болѣе высокимъ налоговъ. Со всѣии этиии затрудне- ніями Дидро неутоииио боролся, не унывалъ, настаивалъ на своеиъ,-, и въ результатѣ получился блестящій для того времени рядъ ста- тей по технологіи. По замѣчанію одного ивъ его біографовъ, Розен- кравца, Дидро, первый, поставилъ въ связь технологію съ культур- нымъ развитіемъ человѣчества вообще. Онъ не только составилъ тщательныя изслѣдованія различныхъ форвъ и способовъ производ- ства, но сверхъ того внесъ въ свои описанія, въ свои разсужденія новый духъ—духъ уваженія къ труду: онъ какъ бы опоэтизировалъ трудъ. Съ философсавии статьями въ Энциклопедіи была новая возня. Тутъ приходилось всячески лавировать, пускаться на всякія воен- ныя хитрости, чтобы не попасться въ просакъ, не погубить неосто- рожностью всего предпріятія. Съ этой цѣлью и пушены были въ дѣло хитрыя уловки. Саиъ Дидро въ спеціальной статьѣ, озаглавлен- ной Энциклопедія, въ которой онъ говоритъ о различныхъ энци- клопедическихъ сборникахъ, объ задачахъ этихъ сборниковъ, о томъ, какъ составлять энциклопедію, — самъ Дидро поясняетъ читателю свои пріемы: когда какой-нибудь предразсудокъ признается всѣиъ обществомъ, требуетъ къ себѣ уваженія,—слѣдуетъ въ самой статьѣ, посвященной этому предраасудку, касаться его съ осторожностью и объяснять его такъ, какъ принято, а затѣмъ—соелаться на другія
179 — статьи, гдѣ выведено на твердыхъ основаніяхъ и разъяснено противо- положное ученіе. Такой пріемъ, по мнѣнію Дидро, очень успѣшно дѣйствуетъ на хорошія головы, притомъ — дѣйствуетъ тайно, безъ всякой повазки, и не влечетъ иа собой непріятныхъ послѣдствій для автора. Какой-нибудь схоластикъ, желавшій наловить энцикло- педистовъ на вольнодумствѣ, обращался прежде всего къ такимъ статьямъ, въ которыхъ онъ навѣрное ожидалъ найти поживу, такъ— онъ раскрывалъ словарь подъ рубрикой Душа или Свобода,—и не находилъ ничего предосудительнаго... Между тѣмъ въ другихъ менѣе замѣтныхъ статейкахъ дѣло было исправлено и проведено ииенно то, чего хотѣлъ редакторъ. Разумѣется, со временемъ противники энциклопедіи догадались, въ чемъ вся механика, но все-таки пріемъ уже сдѣлалъ свое дѣло... Конечно, такая работа, такое двуязычіе было мучительно: приходилось сплошь да рядомъ кривить душой. Но иначе нельзя было въ то время вести великое предпріятіе Энци- клопедіи, и когда Вольтеръ съ горестью жалоиался на такого рода статьи въ словарѣ, Даламберъ писалъ ему въ утѣшеніе: время по- можетъ отличить то, что иы дуиали, отъ того, что мы говорили. За свои гигантскіе труды по Энциклопедіи Дидро получалъ отъ издателя саиое незначительное вознагражденіе. Но оиъ былъ вполнѣ безкорыстный человѣкъ и такъ увлекался общественнымъ значеніемъ своего дѣла, что пренебрегалъ матеріальными выгодами работы. Съ другой стороны, его не могли запугать никакія преслѣдованія, ни- какія опасности. Вы уже знаете, что одно время, около 1760 года, надъ философской партіей собрались тучи. Правительство было противъ энциклопедистовъ, въ просвѣтителей бросали грязью всявіе писаки въ родѣ Палиссо и Поипиньяновъ, на нихъ взводили саиыя гнусныя клеветы. Далаиберъ, другой редакторъ Энциклопедіи, стру- силъ и отдалился отъ предпріятія. Но Дидро не оставилъ дѣла. Пе- чатаніе было пріостановлено властью, но онъ все-таки продолжалъ трудиться дальше надъ редакціей, писать дальнѣйшія статьи и при- готовлять въ болѣе благопріятному времени слѣдующіе тоиы Энци- клопедіи. Въ 1766 году издателя-книгопродавца засадили въ Басти- лію, 20 экземпляровъ Энциклопедіи было послано въ Версаль на просмотръ. Въ томъ же году погибъ мученикомъ фанатизма молодой Лабарръ, съ исторіей котораго мы скоро познакомимся. Парламентъ кричалъ о распространявшейся нечестіи. Въ это время Вольтеръ, такъ 12*
180 глубоко принимавшій къ сердцу все человѣческое, страшился за судьбу Дидро. Онъ обратился къ редактору Энциклопедіи съ аво- ниинымъ мемуаровъ, въ которомъ убѣждалъ его покинуть неблаго- дарную Францію, перенести скою дѣятельность ва границу—въ Гол- ландію, не рисковать такимъ образомъ талантомъ, который еще дол- гое время можетъ служить наукѣ и обществу. Но—покинуть Францію, своихъ друзей, свою философическую компанію, своихъ книгопро- давцевъ и рабочихъ, которые были связаны съ иимъ интересами,— Дидро не могъ. Онъ остался въ Парижѣ на рискъ, и, дѣйствительно,, скоро небо нѣсколько разъяснилось, опасность прошла. Съ такимъ упорствомъ, съ такой настойчивостью, Дидро ведетъ дѣло. Онъ вполнѣ увлеченъ своимъ труденъ и именно его практиче- скими результатами для общества. Къ собственному авторству, къ собственной литературной извѣстности, Дидро относился довольно равнодушно. Онъ вообще никогда не страдалъ литературнымъ себя- любіемъ: истинно богатая, плодовитая натура, онъ не дорожилъ, скоиии произведеніями, не трясся надъ своими статейками, и сыпалъ на-право и на-лѣво идеями, вамыслами, творческими проектами. Дидро постоянно писвлъ для другихъ. Аббатъ Реналь состряпалъ филосо- фическую и политическую исторію торговли; она была довольно суха и незанимательна. Онъ подсовываетъ свою рукопись Дидро, который вписываетъ отъ себя одну огненную страницу за другой, такъ что первоначальный трудъ Реналя возрастаетъ на цѣлую ноловину. Дидро пишетъ для Гельвеціуса, для Гольбаха, пишетъ для Гримма—цѣлые отдѣлы въ его корреспонденціи, длинные отчеты о художественной выставкѣ. Когда ему указывали на его расточительность, Дидро отвѣчалъ: <суть не въ томъ, чтобъ дѣло было сдѣлаво именно мною, а не другимъ, а чтобъ оно вообще было сдѣлано, и хорошо сдѣ- лано. Потому-то и на своихъ сочиненіяхъ Дидро обыкновенно не выставлялъ имени. Часто еиу приписывали чужія сочиненія, и на- оборотъ—его сочиненія приписывали другимъ. Ему это было рѣши- тельно все равно, овъ не заботился о своихъ авторскихъ правахъ. Результатъ оказался очень печальнымъ... только для записныхъ би- бліографовъ нашего времени, воторымъ пришлось несказанно возиться надъ опредѣленіемъ подлинности того или другаго произведенія, при- писываемаго Дидро. Санъ Дидро даже не позаботился о тоиъ, чтобъ вадать полное собраніе своихъ сочиненій. Какъ я уже сказалъ, онъ
181 -слишкомъ мало цѣнилъ литературное мастерство саио но себѣ и придавалъ вначеніе главнымъ образомъ практическимъ результатамъ литературной дѣятельности. Скажемъ теперь нѣсколько словъ о другихъ сотрудникахъ Энци- клопедіи. Однимъ ивъ самыхъ усердныхъ былъ Жокуръ, человѣкъ очень образованный, много путешествовавшій, хорошо владѣвшій ино- странными языками. Это былъ теже полигисторъ и энциклопедистъ въ родѣ Дидро. Онъ работалъ по всевозможнымъ матеріямъ, писалъ по философіи, археологіи, исторіи, юриспруденціи, естествовѣдѣнію. Ве доставало статьи, какой-нибудь сотрудникъ не присылалъ своей работы,—Жокуръ бралъ на себя его трудъ. Онъ не щадилъ ни вре- иени, ни хлопотъ, ни здоровья. «Вотъ уже 6 — 7 лѣтъ», писалъ Дидро, «какъ атотъ человѣкъ работаетъ по 13 —14 часовъ въ сутки, окруженный полдюжиной секретарей, — читаетъ, пишетъ, диктуетъ. Не бойтесь, что ему надоѣстъ ваготавливать статьи: его самъ Богъ на это сотворилъ. Посмотрѣли бы вы на него, когда у иего кончается работа или скорѣе, когда еиу говорятъ, что пора кончить: у него вытягивается вся физіономія, онъ точно въ воду внушенный». Жо- куръ въ концѣ концовъ продалъ даже свой доиъ издателю Энцикло- педіи Лебретону для того, чтобъ имѣть возможность содержать сво- ихъ секретарей. Таково было рвеніе энцивлопедистовъ. Математической частью, вакъ я замъ говорилъ, завѣдоиалъ осто- рожный, скептическій Даламберъ. Его перу принадлежатъ сверхъ того нѣкоторыя философскія статьи и, главное, предварительное разсужде- ніе, предпосланное Энцивлопедіи, въ которомъ Даламберъ выводитъ систему человѣческихъ познаній. Въ своихъ отношеніяхъ къ чело- вѣческому познаванію Даламберъ слѣдуетъ Бэкону и Локку, ученія которыхъ приняты были всѣми просвѣтителями. По своему положе- нію академика и по связямъ своимъ въ ученомъ мірѣ того времени, Даламберъ былъ важнымъ пріобрѣтеніемъ для Энциилонедіи.—Затѣмъ, всѣ извѣстные литераторы того времени принимали большее или меньшее участіе въ великомъ словарѣ. Какъ я вамъ говорилъ прежде, Монтескье написалъ для Энциклопедіи статью о вкусѣ, Бюффонъ сообшилъ статью о природѣ, многія другія статьи по естествовѣ- дѣнію составилъ помощникъ Бюффона, извѣстный натуралистъ Добан- тонъ. Руссо иавѣдовалъ въ словарѣ отдѣломъ теоріи музыки и кромѣ того написалъ статью о политической экономіи. Сотрудничали также
182 — Дюкло, Марионтель, С.-Ламберъ, Гольбахъ, Форбонне, Дюмарсэ. Поступило нѣсколько фрагментовъ отъ новой школы физіократовъ, именно отъ Кене и Тюрго. Но довольно затруднительно было пріискать покладливыхъ богослововъ, а между тѣмъ и этотъ отдѣлъ долженъ былъ ииѣть также представителей въ Энциклопедіи. Набрали болѣе или менѣе просвѣщенныхъ аббатовъ, но имъ не особенно посчастли- вилось. <Мы вдѣлали новое и прекрасное пріобрѣтеніе, а именно аббата Морелле», пишетъ Даламберъ Вольтеру. <Это четвертый бого- словъ, къ которому мы обращаемся со времени начала Энцмалоиедіи. Первый былъ отлученъ отъ церкви, второй изгнанъ изъ Франція, третій просто умеръ, такъ что намъ рѣшительно не удается выхо- лить при Энциклопедіи ни одного теолога>. Однако Морелле, о кото- ромъ пишетъ адѣсь Далаиберъ, былъ счастливѣе другихъ. Онъ долгое время работалъ въ Энциклопедіи и занимался пе только статьями богословскаго содержанія, но и философіей, и политической эконо- міей. Морелле былъ однимъ иаъ ревностныхъ физіократовъ. Въ рели- гіозномъ отношеніи онъ стоялъ на точкѣ зрѣнія просвѣтителей и былъ чистымъ деистомъ. Въ какомъ направленіи Морелле писалъ статьи для Энциклопедіи, видно изъ его собственныхъ ваиѣчаній: <я разсматривалъ теологическіе вопросы съ исторической точки зрѣнія, устраняя всякій догматвамъ и мои личныя отношенія къ предмету. Въ такомъ трудѣ, какъ Энциклопедія, предназначенноиъ для различ- ныхъ націй съ различными мнѣніями, нужно дать исторію и описаніе христіанскихъ догматовъ совершенно такъ же, какъ исторію брама- низма или магометанства». Сверхъ сониа просвѣтителей, работавшихъ въ Энциклопедіи, было, множество сотрудниковъ спеціалистовъ, приглашенныхъ Дидро для. статей чисто спеціальнаго содержанія: были стратеги, иорякн, инже- неры, откупщики, фабриканты. Вообще всѣ ученые, литераторы и общественные дѣятели съ большой готовностью предлагали свои услуги Энциклопедіи. П вотъ предпріятіе разрасталось и все болѣе и болѣе сплачивало вокругъ себя умственныя силы Франціи. Подъ анаменекъ Энциклопедіи образовалась цѣлая научная и литературная секта. Осуществилось желаніе, высказанное полтораста лѣтъ тому назадъ Бэкономъ: «Для того, чтобъ расширить сферу наукъ и лите- ратуры, желательно было бы, чтобы между людьми свѣдущими въ различныхъ областяхъ знанія завязались тѣсныя сношенія. Дружное
183 ихъ содѣйствіе озарить блестящимъ свѣтомъ міръ наукъ и художествъ. Придетъ время, когда философы вдохновятся чудной идеей подобнаго заговора и рѣшатъ соединиться на такое предпріятіе». Но Энцикло- педія ХѴШ вѣка имѣла и другой оттѣнокъ. Опа далеко не была простымъ сводомъ научныхъ данныхъ и выводовъ, собранныхъ пи- сателями ивъ одного ученаго рвенія. Она была кромѣ того боевымъ, военнымъ предпріятіемъ, орудіемъ философской пропаганды. Она на- значалась не для однихъ ученыхъ, а для всего образованнаго обще- ства: она вела борьбу съ общественныим предразсудками и суевѣріями. Энциклопедисты были общественными бойцами, популяризаторами и пропагандистами; по прекрасному выраженію Кабанпса, вто была святая конфедерація противъ фанатизма и тмранніи. Слѣдуетъ указать еще па одну черту, которая поражаетъ совре- меннаго ученаго въ Великой Энциклопедіи прошлаго вѣка: вто—разно- образіе статей, написанныхъ одними и тѣми же сотрудниками. Главные и наиболѣе дѣятельные участники въ Энциклопедія не были азпи- сныии спеціалистами по какимъ-либо отдѣламъ, не занимались исклю- чительно одной опредѣленной отраслью знанія, а отличались самыми широкими познаніями п интересами. Они были философами, были знакомы со всѣми существенными задачами мышленія, не уходили пб-ушв въ какую-нибудь спеціальность, были чутки ко всѣмъ вопро- самъ—философскимъ, моральнымъ, политичесанмъ. Мы видѣли, какимъ многостороннимъ сотрудникомъ является Дидро. И Далаиберъ не просто иатематикъ, но и философъ, и моралистъ, п литераторъ. Его статья, посвященная описанію Женевы и характеристикѣ швейцарскаго духо- венства, была настоящимъ манифестомъ, вызвавшимъ цѣлую бурю въ литературномъ мірѣ того времени. Руссо—философъ п колити- ческій писатель—доставляетъ статьи по теоріи музыки и но полити- ческой вкопоиім. Тюрго сообщаетъ статьи о ярмаркахъ, о рынкахъ, и въ то же время объ этимологіи и о существованіи. Монтескьё, какъ вы знаете, даетъ статью о вкусѣ, Вольтеръ присылаетъ фраг- менты самаго разнообразнаго содержанія. Въ самихъ людяхъ пауки былъ въ то время энциклопедизмъ, который довольно рѣдко встрѣ- чается въ ученыхъ нашего времени. Отчасти это объясняется тѣмъ, что различныя отрасли знаніи въ ХѴШ столѣтіи далеко не имѣли того объема, вакой оиѣ получили съ теченіемъ времени, послѣ про- должительныхъ изслѣдоазній и многочисленныхъ открытій ХѴПІ и
184 — XIX вѣка. Въ то время можно было скорѣе и легче освоиться съ каждой научной вѣтвью, не требовалось для этого такой спеціальной подготовки, какъ теперь. Общее, всестороннее образованіе въ наше время дается труднѣе; тѣмъ желательнѣе, чтобы оно встрѣчалось чаще. Исключительная спеціализація имѣетъ то печальное послѣдствіе, что она замыкаетъ каждаго изслѣдователя въ избранную имъ сферу, отдаляетъ его отъ общихъ вопросовъ знанія и жизни, съуживаетъ его понятія, притупляетъ его способности... Съ 5-го тома Энциклопедіи въ ней начинаютъ появляться статьи Вольтера, который становится однимъ ивъ самыхъ ея усердныхъ сотрудниковъ и кромѣ того дѣлается вождемъ и руководителемъ всей партіи. Потому-то мы должны вернуться теперь къ Вольтеру и разсмотрѣть его дѣятельность послѣ 1750 года. XIV. Вольтеръ послѣ 1750 г. — Его пребываніе при дворѣ Фридриха Великаго. По смерти своей пріятельницы М-те Дю-Шатле, Вольтеръ сталъ серіозно подумывать о своемъ переселеніи въ Берлинъ, куда уже давно его убѣдительно приглашалъ Фридрихъ Великій. Вы знаете, что переписка съ Фридрихомъ завязалась у Вольтера еще въ 30-хъ годахъ. Въ 40-хъ годахъ литераторъ и король познакомились личпо п имѣли нѣсколько свиданій. Вольтеръ ѣздилъ въ Пруссію, гостилъ у Фридриха и еше болѣе плѣнилъ короля своими дарованіями. Впрочемъ, ихъ отношенія уже въ вто время пе были вполнѣ искренни. Воль- теръ ми ѣлъ тайныя порученія отъ французскаго министерства ино- странныхъ дѣлъ и сообщалъ въ Парижъ кой-какія политическія извѣстія; вообще, одно время его очень прельщала мысль ванять какую-нибудь двпломатачесвую должность, онъ искалъ практической дѣятельности. Фридрихъ кое-что провѣдалъ о порученіяхъ, данныхъ Вольтеру, но вовсе не думалъ вслѣдствіе этого разрывать свои связи съ литераторомъ. Умъ Вольтера, его литературная извѣстность, про- должали очаровывать короля, который изъ всѣхъ силъ добивался окончательно перетянуть Вольтера въ Берлинъ и привязать его въ своему двору. Обстоятельства помогли замысламъ Фридриха: во-пер-
18Б пыхъ смерть М-те Дю-Шатле, которая дала возможность Вольтеру свободно распоряжаться своей судьбой, во-вторыхъ немилость, кото- рой пмсатель подвергся въ концѣ 40-хъ годовъ со стороны фран- цузскаго двора. У великаго литератора было много враговъ, противъ него велись интриги, ему особенно досаждало покровительство, кото- рое оказывалось свыше бездарному піиту Кребильопу. Не мало также косились на Вольтера за его вольноиысліе. II вотъ, въ 1750 году опъ принялъ наконецъ предложеніе Фридриха и пріѣхалъ на житье въ Берлинъ. Отъ Прусскаго короля овъ получилъ очень значитель- ное жалованье, титулъ камергера и сдѣлался однимъ изъ его при- ближенныхъ. При дворѣ Фридриха образовался въ то время цѣлый кружокъ литераторовъ и вольнодумцевъ. Это былъ просвѣщенный дворъ, совершенно во вкусѣ ХѴШ столѣтія. Въ прошломъ вѣкѣ подобное явленіе встрѣчается довольно часто и служитъ характеристическимъ признакомъ времени. Мы видимъ, что очень многіе монархи открыто покровительствуютъ вольнодумцамъ, вступаютъ съ ними въ личныя сношенія, всячески заискиваютъ въ нихъ и привлекаютъ въ своему двору. Такъ было одно время у Фридриха Великаго, ту же черту мы находимъ и въ Екатеринѣ II: всѣмъ извѣстны ея сношенія съ впцвклопедмстами, ея любезныя письма въ Вольтеру, ея милостивыя бесѣды съ Дидро, ея собственныя занятія просвѣтительной филосо- фіей. Іосифъ II Австрійскій также потворствовалъ вольнодумству, и въ ту же сторону тянули нѣкоторые второстепенные нѣмецкіе дворы. Наконецъ, аналогическія черты мы замѣчаемъ и въ Даніи при Густавѣ III, даже въ Тосканѣ и на Пиренейскомъ полуостровѣ. Разумѣется, подобное увлеченіе теоріями вольнодумцевъ не могло быть глубокимъ и серіознымъ со стороны властей. Обстоятельства, которыми оио опредѣлялось, заключаются въ слѣдующемъ. Во-первыхъ, потворство вольнодумству было рекомендаціей въ глазахъ обществен- наго мнѣнія Европы. Философы пользовались несомнѣннымъ сочув- ствіемъ образованнаго общества, и государи, искавшіе славы, стре- мившіеся въ популярности, хотѣвшіе прослыть просвѣщенными, оказывали вниманіе людямъ науки и литературы; это было модой. Притомъ, нужно замѣтить и то, что нѣкоторые государи на самомъ дѣлѣ были нѣсколько заинтересованы новыми доктринами, о кото- рыхъ гремѣлъ міръ, в хотѣли познакомиться съ вхъ содержаніемъ.
186 Къ втому присоединилось другое важное обстоятельство. Въ воловинѣ ХѴШ вѣка вольнодумство вовсе не пользовалось такой страшной репутаціей, какую оно пріобрѣло впослѣдствіи, послѣ французской революціи. Очень многія правительства спотрѣлв на вольныхъ мы- слителей, вакъ на теоретиковъ, какъ на любопытныхъ и занятныхъ людей, съ которыми интересно было побесѣдовать, но ученія кото- рыхъ не могли имѣть опасныхъ для самихъ властей практическихъ послѣдствій. Подобныя отношенія мы находимъ и у Фридриха, и у Еватерины. Общество философовъ ихъ развлекало, книжки утѣшали ихъ; имъ казалось, что съ философами можно благодушно совѣто- ваться о томъ-о-сбмъ, можно принимать тотъ или другой ихъ выводъ, отбросивъ остальное. Такое отвошевіе къ вольномыслію со стороны властей рѣзко мамѣнвлось послѣ французской революціи. Тогда уви- дали, въ вакииъ практическимъ результатамъ могутъ вести эти но- выя ученія, и стали смотрѣть на просвѣтителей, какъ на заклятыхъ враговъ государственнаго строя, какъ ва прямыхъ предшественнм- никовъ якобинцевъ. Въ 1789 году Екатерина считала нужнымъ оправдываться въ своей прежней перепвсвѣ съ Вольтеромъ: ова утверждала, что вела ее, заботясь единственно о славѣ Россіи. Но въ ноловинѣ ХѴШ вѣка вольнодумецъ далеко не представлялся та- кимъ грознымъ и опаснымъ, какъ въ 90-хъ годахъ прошлаго вѣка и въ началѣ нынѣшняго. И въ втомъ случаѣ правительство впадало въ ту же ошибку, какъ в привилегированные классы: оно слѣдовало модѣ, втянуто было въ общее движеніе, не подозрѣвая его дальнѣй- шихъ послѣдствій. Въ Потсдамѣ, любимой резиденціи Фридриха около Берлина, Вольтеръ нашелъ уже кружокъ вольныхъ мыслителей, или, лучше сказать,—людей, тянувшихся въ вольнодумство. Здѣсь былъ во- первыхъ Даржансъ, сатирическій писатель, получившій нѣкоторую извѣстность своими скептическими и фривольными сочиненіями, и трудившійся надъ < Исторіей человѣческаго духа>. Здѣсь былъ ве- неціанецъ Ллъгаротти, особенный любимецъ Фридриха, популяри- заторъ Ньютонова ученія, которое онъ наложилъ весьма поверхностно н очень изысканно въ итальянскомъ сочиненіи, носившемъ заглавіе: <Ньютоніанство для дамъ». Онъ былъ старый знакомый маркизы Дю-ПІатле, у которой овъ въ прежнее время гостилъ въ Сире. Въ Берлинѣ жилъ и знаменитый ньютоніанецъ Мопертюи, который
187 также пользовался особенными милостями Фрвдрвха состоялъ въ должности президента Берлинской Академіи. Около литераторовъ и ученыхъ вертѣлось сверхъ того нѣсколько царедворцевъ, зара- женныхъ новерхностныиъ вольномысліемъ и вторившихъ господ- ствующему тону. Но гораздо интереснѣе втахъ господъ былъ физіологъ Ламеттри. Только въ самое послѣднее время нѣкоторые изслѣдователи стали справедливѣе относиться къ Ламеттри. И въ пропитокъ столѣтіи, и особенно въ XIX вѣхѣ, на него съ ожесточеніемъ нападали со всѣхъ сторонъ; даже открытые вольнодумцы, и тѣ не щадили атого писа- теля и отзывались о йенъ то съ необыкновенной рѣзкостью, то со страннымъ незаслуженнымъ иренебреженіемъ. Основательную и спо- койную оцѣнку ученой дѣятельности его можно найти въ прекрасной «Исторіи матеріализма» Фридриха Лаиге. Ламеттри съ молоду съ большимъ рвеніемъ изучалъ физіологію и анатомію. Онъ прилежно занялся въ Лейденѣ медициной у знаменитаго въ то время Боергава и затѣмъ издалъ нѣсколько самостоятельныхъ иедицвнскихъ тракта- товъ. Получивши мѣсто полкового врача, Ламеттри участвовалъ въ одномъ походѣ и ио время похода схватилъ горячку. Это было рѣшительнымъ моментомъ въ его жизни. Вотъ что говоритъ самъ король Фридрихъ Великій въ похвальномъ словѣ, которое онъ напи- салъ въ честь Ламеттри: «болѣзнь для философа—своего рода школа. Ламеттри усмотрѣлъ, что способность мышленія не болѣе вакъ про- дуктъ организаціи нашей машины, и что разстройство нашихъ орга- новъ имѣетъ значительное вліяніе на тотъ элементъ, который мета- физики называютъ душой. Такими соображеніями онъ былъ запять во время своего выздоровленія, и, вооружившись свѣточемъ опыта, онъ спѣло понесъ его въ сумрачную область метафизики. Онъ по- пытался объяснять съ помощью анатоміи строеніе органовъ познанія и нашелъ одну механику тамъ, гдѣ другіе предполагали немате- ріальную субстанцію. Свои философскія соображенія онъ напечаталъ подъ заглавіемъ «Естественной исторіи души». Въ втихъ немногихъ словахъ очень вѣрно опредѣлено направленіе трудовъ Ламеттри. Та же идея, которая проведена въ его «Естественной исторіи души», развивается дальше въ его пресловутой книгѣ: Человѣкъ-машина, вышедшей въ 1748 году. Собственно мысль о тѣсной связи нашихъ духовныхъ отправленій съ строеніемъ нашего организма въ наше-
188 время уже не встрѣчаетъ серіозныхъ противниковъ. Да и въ поло- винѣ ХѴІІІ вѣка она уже сввоамла во многихъ изслѣдованіяхъ. Нѣсколько позже — ее развивали Гольбахъ, Гельвеціусъ и многіе другіе вольнодумцы. Припомнимъ, что Вольтеръ и Локкъ проводили въ сущноста то же ученіе. И онп выводили все наше познаваніе изъ опыта, ивъ ощущеній, а когда заходила рѣчь о томъ, что же такое сама способность воспринимать ощущенія, какъ происходитъ то, что мы ощущаемъ, и Локкъ, и Вольтеръ говорили, что втого они объяснить не въ состояніи, но что изъ этого вовсе не слѣ- дуетъ— принимать абсолютно-неизвѣстное намъ духовное начало, которое одно можетъ мыслить, помнить и проч. независимо отъ тѣла. Развѣ не можетъ точно также мыслить, помиитъ, ощущать сама матерія? Отрицать это, — вначитъ, говорилъ Локкъ, отказывать Провидѣнію въ его всемогуществѣ: Провидѣніе, конечно, могло сообщить такія способности и самой матеріи. Изучать мы можемъ только эту въ широкомъ смыслѣ матеріальную сторону нашего по- знаванія— при помощи опыта и наблюденія... Къ этой матеріаль- ности нашего мышленія ведетъ свою аргументацію и Ламеттри. Но онъ выражается гораздо рѣзче другихъ писателей, онъ неумолимѣе и прямѣе въ своихъ выводахъ. Мало того: по справедливому замѣ- чанію Ланге, въ сочиненіяхъ Ламеттри есть какое-то радикальное ухарство, вакой-то ненужный, вызызающій задоръ, стремленіе пори- соваться, пощеголять своимъ вольномысліемъ. Вотъ этотъ тонъ Ла- меттри, соединенный съ его рѣшительными и категорическими выво- дами, особенно раздражалъ его противниковъ м до сихъ поръ про- должаетъ раздражатъ многихъ историковъ. За нимъ не хотятъ признать никакихъ достоинствъ, въ его сочиненіяхъ совершенно несправедливо усматриваютъ одни софизмы, между тѣмъ какъ въ нихъ, въ самомъ дѣлѣ, есть очень иного вѣрныхъ замѣчаній, не говоря уже объ основной мысли. Ламеттри объясняетъ, напр., преступле- ніе, какъ болѣзнь, видитъ въ ней послѣдствія извѣстной организаціи, говоритъ о необходимости болѣе снисходительнаго отношенія въ пре- ступленіямъ, настаиваетъ на необходимости медицинской точки зрѣнія на преступленія,—и на основаніи его доводовъ поднимаются нелѣпые крики: онъ оправдываетъ преступленія, побуждаетъ въ нимъ! — Противники Ламеттри рады также придраться къ одной біографиче- ской случайности, именно къ формѣ его смерти. Овъ вылѣчилъ въ
189 Берлинѣ французскаго посланника, на радостяхъ посланникъ устроилъ обѣдъ, Лаиеттри поѣлъ неуиѣренно паштета съ трюфелями, быстро заболѣлъ и умеръ. Эту смерть приводятъ иъ примѣръ, вакъ заслу- женный конецъ гнуснаго матеріалиста, погибшаго жертвой своего чревоугодія... Своими физіологическими сочиненіями, особенно своей книжкою о Человѣкѣ-машинѣ и своими алыми памфлетами противъ шарлатанмвма врачей, Лаиеттри навлекъ на себя преслѣдованія не только во Франціи, но и въ Голландіи. Фридрихъ узналъ объ его бѣдѣ и написалъ Мопертюи: <инѣ бы очень хотѣлось имѣть итого Лаиеттри, о которомъ вы мнѣ говорили. Онъ—жертва теологовъ и глупцовъ. Здѣсь онъ будетъ имѣть возможность писать съ полной свободой. Я чувствую особенное состраданіе къ гонимымъ филосо- фамъ. Напишите ему, сдѣлайте ему предложенія на условіяхъ, ко- торыя я предоставляю вашему усмотрѣнію >. Такимъ образомъ, Фридрихъ пріютилъ Лаиеттри. Впослѣдствіи онъ хвастался этимъ въ похвальномъ словѣ, произнесенномъ по смерти злополучнаго медика: «титулъ философа и несчастливца былъ вполнѣ достаточенъ для того, чтобы Лаиеттри обрѣлъ въ Пруссіи пристанище и получилъ пенсію отъ короля>. Въ обществѣ самого короля Лаиеттри велъ себя очень непринужденно. Современники разсказываютъ, вакъ онъ ло- жился на диваны, разстегивался, когда ему было жарко, бросалъ на полъ паривъ и откосился въ Фридриху, вавъ въ товарищу. Я при- вожу эту подробность, чтобъ указать вамъ на тонъ, который былъ допущенъ въ кружкѣ Фридриха. Понятно, что подобныя отношенія долго продолжаться не могли. Самый фактъ близкаго сообщества короля съ вольными литераторами уже заключалъ въ себѣ нѣкоторую искусственность, которея съ теченіемъ времени все болѣе и болѣе выступала наружу. Дѣйствительно, Фридрихъ впослѣдствіи разошелся съ пріятелями, и вся компанія понемногу разбрелась. Но все-тавм фактъ сближенія остается характеристичнымъ. Таково было господ- ствующее настроеніе, такова была мода, увлекавшая въ философскій и литературный міръ самихъ монарховъ. Еще болѣе интересно то обстоятельство, что по смерти Ламеттрн—этого отпѣтаго матеріалиста м нечестивца въ глазахъ очень многихъ людей того времени— Фридрихъ самъ сочинилъ ему похвальное слово. Знаменитые ужины, которые Фридрихъ давалъ своимъ вольно- думцамъ, отличались замѣчательной свободой рѣчи. Бесѣда была
190 — крайне оживленная. Продукты мѣстной германской фауны, солидные, тяжелые нѣмецкіе ученые приходили въ изумленіе отъ того блестя- щаго остроумія, съ которымъ велись дебаты между королемъ, Воль- теромъ, Даржансомъ м Альгаротги. Нѣмцы вообще мало допускались въ вту компанію. Говорили на всемірномъ языкѣ, по-французски. «Никогда», разсказываетъ Вольтеръ, «нигдѣ въ мірѣ не бесѣдовали такъ свободно обо всѣхъ человѣческихъ суевѣріяхъ, никогда не от- носились къ нимъ съ большимъ презрѣніемъ п съ большей шутли- востью. Божество было почитаемо, по всѣ тѣ, воторые именемъ его обманывали людей, не имѣли пощады». Дѣйствительно, и Фридрихъ, -и Вольтеръ, и Мопертюи, и другіе (ва исключеніемъ развѣ Ламеттри) стояли на точкѣ зрѣнія деизма. — Такъ беззаботно философствовали въ Прусскомъ королевскомъ дворцѣ въ половину ХѴШ вѣка. Не было еще революціи, не было того историческаго опыта, который заставилъ многихъ очнуться и отнестись иначе въ тѣмъ самымъ ученіямъ, которыя до тѣхъ поръ представлялись невиннымъ раз- влеченіемъ благовоспитанныхъ людей. Первые мѣсяцы пребыванія Вольтера у Фридриха пролетѣли весело. Но скоро пошли недоразумѣнія, непріятвости и внолнѣ по- нятныя столкновенія между монархомъ и литераторомъ. Къ втому періоду въ жизни Вольтера относится одна очень невзрачная, частная исторія, ва воторой съ особеннымъ удовольствіемъ любятъ оста- навливаться біографы, противники Вольтера. Они съ большимъ ста- раніемъ раскопали множество подробностей, касающихся втой исторіи н проливающихъ весьма невыгодный свѣтъ на частную жизнь лите- ратора; разумѣется, въ истиннымъ подробностямъ присоединены были произвольные анекдоты и выдумки. Какъ бы то ни было, нельзя гйгрицать того, что Вольтеръ дѣйствительно запутался въ одномъ нечистомъ дѣлѣ. Я уже и прежде вамъ говорилъ, что великій писа- тель не отличался безукоризненностью въ нравственномъ отношеніи: у него были грѣхи и страстишки, были моральные недуги, которые онъ раздѣлялъ съ своими сверстниками,—съ тѣмъ поколѣніемъ мар- кизовъ, вельможъ, откупщиковъ, среди которыхъ онъ вращался. Прибавьте въ втому его безпокойную, живую натуру, которая иногда увлекала его на поступки двусмысленнаго характера. Въ детали того некрасиваго дѣла, въ которое опъ замѣшался въ Берлинѣ, я входить не стану, вы найдете ихъ у Геттнера. Скажу только, что Вольтеръ
191 вошелъ въ вношенія съ однимъ евреевъ Гиршемъ, при посредствѣ котораго онъ хотѣлъ устроить недозволенную въ Пруссіи денежную операцію—съ саксонскими акціями. Исторія эта усложнилась, дошла до короля и привела его въ негодованіе. Разумѣется, дѣло улади- лось бы, еслибъ въ этому не присоединились другія личныя столкно- венія. Вольтеръ былъ неостороженъ на языкъ, искусственность взаимныхъ отношеніи—литератора и короля—должна была обнару- житься. Такъ, одной изъ его обязанностей было исправлять фран- цузскіе стихи Фридриха и выглажиазть слогъ въ < Исторіи Бранден- бурга», надъ которой работалъ прусскій король. Вольтеръ—нѣтъ, нѣтъ — да и пройдется на счетъ короля. Однажды, когда ему при- несли поправлять стихи, онъ замѣтилъ: да скоро ли король пере- станетъ присылать инѣ для стирки свое грязное бѣлье. А тутъ подоспѣла ссора Вольтера съ Мопертюи, президентоиъ Академіи, которымъ Фридрихъ очень дорожилъ. Мопертюи въ это время нѣ- сколько рехнулся. Онъ написалъ куріозныя письма объ успѣхахъ знанія, которыя сообщили Вольтеру матеріалъ для самыхъ злыхъ насмѣшекъ. Въ этихъ письмахъ Мопертюи разиивалъ самые вздорные проекты: онъ предлагалъ взорвать египетскую пирамиду, для того, чтобы посмотрѣть, какія тайны заключены въ пирамидахъ; ши прорыть дыру въ центру земного шара также для удоилетворенія ученаго любопытства; устроить латинскій городъ, гдѣ бы говорили, писали и нроповѣдовали только по-латыни; подвергать вивисекціи преступниковъ для того, чтобъ проникнуть въ отношенія духа и тѣла, и проч. Вольтеръ всѣмъ этимъ воспользовался для алого пасквиля на Моиертюи, который нышелъ подъ заглавіемъ: ПіаѣгіЬе 4и Лосіепг Акакіа. Фридрихъ велѣлъ публично сжечь втотъ па- сквиль, и т. д., и т. д. Наконецъ, разрывъ сдѣлался полнымъ, и Вольтеръ выбрался изъ Берлина. На пути, во Франкфуртѣ его за- арестовали по приказанію Фридриха и обыскали: нруссвій король велѣлъ отобрать у Вольтера рукопись своихъ стиховъ; онъ боялся, какъ бы Вольтеръ не обкародывалъ этой рукописи или вообще не воспользовался бы ею съ какой-нибудь цѣлью, враждебной для Фридриха. Обращеніе, которому Вольтеръ и его племянница были подвергнуты во Франкфуртѣ, отличалось грубымъ произволомъ. На- конецъ, продержавши нѣсколько мѣсяцевъ, ихъ отпустили. Кто во всѣхъ этихъ дѣлахъ виноватъ,—судитъ нечего; это частныя исторіи,
192 не имѣющія особенной общественной важности; очевидно, что и съ той, и съ другой стороны была неправда. Но ужъ если пошло дѣло на вопросъ о виновности, то я замѣчу, что большая доля вины во всѣхъ этихъ столкновеніяхъ падаетъ на Вольтера. Его поведеніе гораздо болѣе предосудительно, чѣмъ поведеніе Фридриха, отъ кото- раго нечего было и ожидать ипого. Вообше все трехлѣтнее пребы- ваніе писателя въ Берлинѣ — періодъ въ его жизни нечаянный въ нравственномъ отношеніи и мало плодотворный — въ уиственвоиъ. Это совсѣмъ ве то, что его пребываніе въ Англіи или золотые, трудовые годы его жизни въ Сире. Какъ ни смотрѣть на дѣло, а все-такп онъ былъ въ это время придворнымъ потѣшникомъ, игралъ роль философа-вуртвзана,—и самъ долженъ былъ исплатиться аз тавое положеніе, совершенно несозиѣстное съ ванятіями истинно свободнзго мыслителя и литератора. Еще болѣе непріятно насъ по- ражаетъ то, что чрезъ нѣсколько лѣтъ овъ возобновилъ переписку съ Фридрихоиъ, которая, правда, была гораздо сдержаннѣе прежняго, но все-таки наполнена всякими любезностями. Отъ этого теинаго эпизода въ жизни Вольтера, отъ берлинской интермедіи, перейдемъ въ блестящему и плодотворному періоду его дѣятельности въ роли главы фмлософсвой партіи. Возвратиться въ Парижъ Вольтеръ не йогъ. Дворъ былъ инъ ио-прежнеиу недоволенъ. Онъ сначала жвлъ поперемѣнно въ раз- ныхъ мѣстностяхъ южной Германіи, въ Эльзасѣ и Пфальцѣ. Затѣмъ, съ 1755 года Вольтеръ окончательно поселился въ Швейцаріи. У него были очень хорошія иатеріальныя средства. Сперва онъ купилъ себѣ одно имѣніе на Женевскомъ озерѣ, воторое прозвано имъ было Ьез Оёіісев, а потомъ другое — подъ самой Женевой, на французской границѣ — знаменитый зАиокъ Ферне. Здѣсь Вольтеръ прожилъ послѣднія двадцать лѣтъ своей жизни. Послѣ Парижа Ферне сдѣ- лался въ то время вторымъ сборнымъ пунктомъ всей образованной, просвѣтительной Европы. Сюда стекались отовсюду къ Вольтеру, какъ на богомолье. Отсюда разсылалъ онъ свои философскіе мани- фесты и руководилъ парижскими философскими кружками.
193 — XV. Борьба Вольтера съ католичествомъ.—Дѣло Каласа.—Завѣщаніе Жана Мелье. Какъ я сказалъ, съ 17 55 года Вольтеръ становится ревно- стнымъ сотрудникомъ Энциклопедіи. Онъ ведетъ постоянную оживлен- ную переписку съ Даламберомъ, слѣдить за ходомъ энциклопедиче- скихъ работъ, посылаетъ статьи, рекомендуетъ сотрудниковъ, даетъ указанія, пароли—всему энциклопедическому движенію. < Пока я со- храню послѣднее дыханіе жизни >, пишетъ Вольтеръ Даламберу въ самомъ началѣ своихъ сношеній съ энциклопедистами, «я останусь на службѣ у славныхъ редакторовъ Энциклопедіи. Я считаю аа особенный по- четъ приносить свое носильное содѣйствіе сооруженію самаго великаго и саиаго прекраснаго памятника нашей націи и литературы >. Статьи, которыя слалъ Вольтеръ, касались самыхъ разнообразныхъ предметовъ, преимущественно философіи, морали и ааыка. При этоиъ посылая ихъ цѣлыми кучаии, Вольтеръ предоставлялъ на полное усмотрѣніе редакто- ровъ исправлять, сокращать, дополнять его статьи. Особенно аанимала его статья, посвященная Исторіи, надъ которой оиъ возился дольше обыкновеннаго, нѣсколько разъ передѣлывалъ и исправлялъ; корректуры то и дѣло летаютъ изъ Швейцаріи въ Парижъ съ адресомъ директора .цензуры Мальзерба. Говоря о характерѣ энциклопедическихъ статей, Вольтеръ настаиваетъ на необходимости возможно большей краткости и сжатости: поменьше многословія, поменьше частныхъ инѣвій, гипотезъ, и побольше опредѣленности; объясните значеніе слова, пишетъ овъ, покажите происхожденіе и развитіе того или другаго явленія, и все это сжато и точно. Въ то же время Вольтеръ пере- писывается съ Даламберомъ о дѣлахъ энциклопедическаго кружка. Достояннымъ ирипѣвомъ въ его письмахъ былъ призывъ къ едине- нію между философами. «Собирайте ваше стадо», пишетъ онъ Далам- беру, «сплачивайтесь по возможности противъ фанатизма. Братья, будьте же дружны!—Ахъ, бѣдные братья, вѣрные христіане первыхъ вѣ- ковъ вели себя лучше вашего!»—«Мнѣ бы хотѣлось», пишетъ онъ, чтобы философы составили дружную, тѣсную общину изъ членовъ, посвященныхъ въ дѣло,—и я умеръ бы довольнымъ». И эта мысль о сектѣ все чаще и чаще представляется уму Вольтера. Онъ видитъ, что прежде всего, для успѣшной пропаганды просвѣтительныхъ уче- 13
194 вій, необходимо единеніе, необходимъ плотный круговъ, который бы имѣлъ силы бороться съ противниками. Онъ и призываетъ постоянно энциклопедистовъ въ миру и согласію. Въ глубочайшее негодованіе приводитъ Вольтера поведеніе Жанъ Жака Руссо, бывшаго сотрудника Энциклопедіи, воторый съ конца 50-хъ годовъ ваялъ на себя роль перебѣжчика ивъ философскаго лагеря и открыто заяилялъ свое несогласіе съ просвѣтителями. «Ахъ, если-бъ истинные философы >, писалъ Вольтеръ нъ Парижъ, «составили бы между собой братскій союзъ въ родѣ масонскаго, если-бъ они собирались, поддерживали другъ друга, были бы вѣрны братству, тогда я полѣзъ бы за нихъ нъ огонь и въ воду. Эта тайвая академія была бы лучше Аеин- ской академіи и всѣхъ парижскихъ вмѣстѣ взятыхъ: но у насъ каждый думаетъ только о себѣ и забываетъ первый существенный долгъ—уничтожать позорное суевѣріе>. Вольтеру приходитъ въ го- лову дѣятельность апостоловъ, которая также была направлена къ пропагандѣ новаго ученія и упраздненію старыхъ вѣрованій. «Неу- жели!, восклицаетъ ояъ, «пять-шесть достойныхъ и порядочныхъ лю- дей, согласившихся между собою въ преслѣдованіи опредѣленной цѣли, не достигнутъ ея, послѣ того, кавъ успѣли въ своихъ начинаніяхъ двѣнадцать рыбаковъ (выраженіе другое)?»—Имѣйте въ виду, что письма, иосылаемыя Вольтеромъ, читались въ Парижскихъ салонахъ,, объ нихъ говорилось въ публикѣ, это были своего рода философ- скіе манифесты и бюллетени. Ёсгазег Ѵіп/Ите — такова знамени- тая формула, которой Вольтеръ любилъ заканчивать свои много- численныя письма. Этимъ самымъ онъ хотѣлъ непрестанно напоминать существенную задачу времени — борьбу съ предразсудковъ. Суще- ствительное, въ которому относится эпитетъ іпГАте (постыдный, позорный, пагубный), обыкновенно подразумѣвалось, но иногда фило- софы приводили и самое существительное и соединяли энитетъ «по- зорный» съ словами: суевѣріе, фанатизмъ и католическая церковь. Впрочемъ, вся партія хорошо знала смыслъ этихъ слонъ, сдѣлавшихся ея паролемъ. Когда Энциклопедія была пріостановлена въ 1757 году и Да- ламберъ, утомленный постоянными непріятностями и ожидавшій но- выхъ опасностей, рѣшилъ бросить редакторство, Вольтеръ глубоко былъ огорченъ всѣиъ положеніемъ дѣлъ. Но онъ ие держался мнѣ- нія Дидро, который настаивалъ на томъ, чтобъ продолжать все-таки
195 работу при существующихъ тяжелыхъ обстоятельствахъ. Навротинъ, у Вольтера была другая политика, и нельзя отказать въ тонкоств его плану. Онъ находилъ нужнымъ, чтобъ всѣ члены философиче- ской цервки были соединены крѣпкими узами, и, по его инѣнію, вслѣдъ за Даламбероиъ долженъ былъ оставить ивданіе Энциклопе- діи и Дидро, и всѣ другіе сотрудники. «Подождите только одинъ годъ», писалъ Вольтеръ, «и все общество, вся публика подвинется и потребуетъ отъ васъ продолженія работы на свободныхъ началахъ»... «Пусть всѣ бросятъ дѣло, и ааши три тысячи подписчиковъ при- вовутъ васъ въ вашей работѣ, и тогда общественное инѣніе будетъ вашей протекціей. Если вы сплочены воедино, если вы настоите на своеиъ,—вы будете хозяевами, иначе вамъ придется рабствовать йодъ волей книгопродавцевъ, цензоровъ и дураковъ». Расчетъ Воль- тера былъ очень дальновиденъ, онъ зналъ, какъ выросла сила обще- ственнаго мнѣнія во Франціи и надѣялся на вту силу. Чуткость Вольтера къ общественному мнѣнію, которое онъ никогда не терялъ изъ вида и съ которымъ всегда считался, была одной изъ причинъ его громаднаго вліянія на общество.—Наконецъ, Вольтеръ совѣтуетъ перенести изданіе Энциклопедіи въ Лозанну, въ болѣе свободную Швейцарію. Но, какъ мы видѣли, Дидро повернулъ дѣло иначе и предпочелъ продолжать работу цпапД тёте, въ Парижѣ, и на зло преслѣдованіямъ: это не мало ему стоило хлопотъ, возни съ книго- продавцами и коипромиссовъ съ цензурой. —Оставивъ участіе въ ре- дакціи Энциклопедіи, Даламберъ не разрывалъ связей съ философами. Онъ продолжалъ быть дѣятельнымъ корреспондентомъ Вольтера и однимъ ваъ усердныхъ посредниковъ между Вольтеромъ и энцикло- педистами. Нечего и говорить, что Вольтеръ продолжалъ принимать самое горячее участіе въ судьбахъ Великаго Словаря. Многое въ неиъ казалось ему недостаточнымъ, овъ не разъ указывалъ ва пробѣлы, на несообразности, вкравшіяся въ Энциклопедію, на неспѣшность, нестройность и многословіе многихъ статей, но онъ вполнѣ цѣнилъ общее аначеніе великаго памятника и видѣлъ трудности для образцо- ваго выполненія такого громаднаго предиріятія. Между тѣмъ фило- софы сгруппировались, и асѣ болѣе или менѣе внимательно слѣдили за указаніями Вольтера. Полеивческая страсть развивалась въ немъ все сильнѣе и сильнѣе. Очень скоро, въ 1762 году, она нашла новый горючій матеріалъ 13*
— 196 въ одномъ происшествія, случившемся въ Тулузѣ. Это—знаменитое дѣло Каласа. Въ концѣ 50-хъ годовъ аббатъ Морелле, о которомъ я вамъ уже нѣсколько разъ говорилъ, сотрудникъ Энциклопедіи по части богословія и ревностный приверженецъ просвѣтительныхъ понятій, путешествовалъ по Италіи. Зрѣлище произведеній искусства, картинъ, фресковъ, статуй вызывало въ странствующемъ раціоналистѣ сравни- тельно очень слабый интересъ. Архитектура привлекала его внима- ніе нѣсколько болѣе, но очень скоро и вто художество наскучило сосредоточенному и разсудительному аббату, который заперся въ би- бліотекѣ и сталъ разсматривать старыя теологическія и канониче- скія сочиненія. Перебирая этотъ хламъ, разсказываетъ Морелле, я напалъ на Бігесѣогіпін іпдпізіѣогпт, написанное Николаемъ Эй- мерикоиъ, великимъ инквиаитороиъ XIV вѣка. Эта книга была во время бно руководствомъ для инквизиторовъ всей христіанской Европы. Морелле сталъ инимательно изучатъ фоліантъ и ироникся ужасоиъ: онъ навалъ на самые скандалезные образчики средневѣко- ваго церковнаго судопроизкодства. Находка была удачная, и аббатъ со временемъ ею восиользовался. Онъ собралъ наиболѣе возмути- тельныя подробности, разсѣянныя въ руководствѣ, привелъ ихъ въ скстему и составилъ очеркъ всей инквизиціонной процедуры; къ этому онъ присоединилъ извлеченіе изъ другой киши,—изъ исторіи ин- квизиціи въ Португаліи. Въ Парижѣ Морелле сообщилъ свою руко- пись извѣстному намъ Мальзербу, который, прочитавъ, вернулъ ее аббату со слѣдующими словами: <вы, вѣроятно, предполагаете, что открыли неслыханныя вещи, чудовищные, исключительные факты; такъ знайте, что эта процедура Эймермка и его инквизиціи почти тожественна со всѣмъ нашимъ уголовнымъ судопроизводствомъ». Слова Мальзерба смутили Морелле: онъ не могъ повѣрить возмож- ности такого сходства. Однако, въ общихъ чертахъ замѣчаніе Маль- зерба было вѣрно. Руководство для инквизиторовъ, извлеченное ивъ архиаваго мусора трудами просвѣщеннаго аббата, появилось въ печатв въ 1762 году и надѣлало много шума. Въ томъ же, 1762 году, въ Тулузѣ, былъ казненъ Жанъ Каласъ послѣ процесса, кото- рый подтверждалъ слова Мальзерба и обставленъ былъ ужасами средневѣковаго производства.
197 — Вотъ вкратцѣ исторія этого знаменитаго дѣла, о которомъ Вольтеръ протрубилъ на всю Европу и которое возбудило глубокое негодованіе во всемъ образованномъ европейскомъ обществѣ. Въ Тулузѣ жило одно почтенное протестантское семейство—Каласовъ. Одинъ инъ сыновей, Луи Каласъ, перешелъ въ католическую вѣру. Другой—Маркъ-Антуанъ—ввнимался литературой. Онъ былъ накло- ненъ къ меланхоліи и душевнымъ болѣанямъ. Практическія неудачи разстроили его окончательно: къ торговлѣ онъ способностей не имѣлъ, поступить на службу было для него также затруднительно, такъ какъ онъ былъ протестантъ; къ тому же у него были долги. Маркъ- Антуанъ рѣшилъ покончитъ съ жизнью, и однажды вечеромъ его нашли повѣсившимся на двери. Побѣжали за врачами и полиціей. Между тѣмъ около дома собралась толпа. Народъ Тулузскій отли- чался въ то время очень рѣзкимъ фанатизмомъ. Въ толпѣ кто-то сказалъ, что зто самъ старикъ Каласъ повѣсилъ своего сына, ко- торый будто бы по примѣру своего меньшого брата хотѣлъ перейти въ католичество. Слово было подхвачено, и черезъ нѣсколько минутъ нивто уже не сомнѣвался въ томъ, что дѣйствительно Маркъ-Антуанъ палъ жертвою еретическаго рвенія своего отца, предпочитавшаго умертвить сына, чѣмъ допустить его обращеніе въ католицизму. Дѣло такимъ образомъ приняло оборотъ, который представлялъ удобный случай духовенству въ него вмѣшаться. Семейство Каласовъ заключено было въ тюрьму, а пока производилось слѣдствіе, въ тулузскихъ церквахъ проповѣдники гремѣли съ своихъ заѳедръ про- тивъ протестантовъ н выставляли старика Каласа убійцей его соб- ственнаго сына. Повѣсившагося Марвъ-Аитуана похоронили съ боль- шимъ торжествомъ, какъ мученика за католическую вѣру. Церковныя братства устроили по случаю похоронъ церемоніальныя процессіи. Въ церкви, подъ великолѣпнымъ катафалкомъ, укрѣпили скелетъ, представлявшій Марка-Антуана, — съ пальмовой вѣтвью въ одной рукѣ н въ другой рукѣ—съ перомъ, которымъ онъ нкобы долженъ былъ подписать свое отреченіе отъ протестантской ересн. Весь народъ Тулузскій относился къ покойннку, какъ къ святому: ходили молиться на его могилу, разсказывали о его чудесахъ, одна богомолка слышала нѣкій колокольный авонъ, одинъ монахъ вырвалъ у покойнаго Каласа нѣсколько зубовъ для мощей. Среди такихъ обстоятельствъ дѣло было разсматриваемо въ Тулузскомъ парламентѣ, который послѣ
198 — суммарнаго и крайне произвольнаго слѣдствія приговорилъ старика отца къ колесованію, а одного изъ сыновей въ пожизненному изгна- нію. Разумѣется, въ ходъ были пущены всккія пытки: Каласу вытя- гивали и разбивали члены, но онъ продолжалъ настаивать на своей невинвости, которую онъ еще разъ заявилъ на самомъ мѣстѣ казни. Сына заперли въ монастырь и прилагали стараніе къ его насиль- ственному обращенію въ католицизмъ. Дочерей отняли у матери и также заключили въ монастырь. Провѣдавъ о Тулузскомъ происшествіи, Вольтеръ сталъ объ немъ собирать свѣдѣнія съ разныхъ сторонъ. Онъ получалъ иавѣстія какъ изъ того, такъ и изъ другаго лагеря, пришлось распутывать мно- жество подробностей, твиъ какъ вся исторія была затемнена проце- дурой. Но дѣло слишкомъ близко касалось самыхъ завѣтныхъ по- мысловъ Вольтера. Онъ видѣлъ, что это процессъ религіозный, что главная пружина всей исторіи—фанатизиъ: если правда, что Каласъ повѣсилъ своего собственнаго сына, то эго фанатизмъ яраго проте- станта; если же Каласъ невиненъ, то орудіями фанатизма являются Тулузскій парламентъ и тамошнее населенье вообще. И вотъ Вольтеръ не находитъ покоя, пока исторія для него не выяснилась: онъ пи- салъ о ней къ своинъ корреспондентамъ, адресовался по начальству, обращался къ высокопоставленнымъ лицамъ, наводилъ справки въ самой Тулузѣ. Послѣ тщательной провѣрки всѣхъ источниковъ про- цесса, всѣхъ свидѣтельскихъ .показаній, Вольтеръ пришелъ кь убѣжденію въ невинности казненнаго Каласа и поднялъ бурю про- тивъ парламента. Онъ пускаетъ въ ходъ всѣ свон связи съ париж- ской знатью и съ французсквиъ обществомъ того времени: вишетъ Даламберу, пишетъ адвокатамъ, мвнистранъ, разсылаетъ брошюры съ отчетомъ о возмутительномъ процессѣ и положительно втягиваетъ все обрааованное общество въ дѣло Каласовъ. Ему нужно—возста- новить честную память старика Каласа, оправдать его семейство и сверхъ того заклеймить позоромъ въ глазахъ всей обравовавной Европы Тулузскій парламентъ въ частности и французское судо производство вообще. Общественное мнѣніе, раздутое Вольтеромъ, громко заговорило въ пользу Каласа. Тулузскій процессъ былъ под- вергнутъ ревизіи въ Парижскомъ верховномъ судѣ, и три года послѣ казни Каласа, въ самый день его сиерти, рѣшеніе Тулузскаго пар- ламента было объявлено несостоятельнымъ и семейство Каласовъ
199 было оправдано. Душою всего дѣла былъ Вольтеръ. «Вамъ обязаны Кадасы», писалъ еиу Далаиберъ, «тѣиъ, что они выиграли свой процессъ. Вы одни подняли за нихъ на ноги всю Францію и всю Европу». Дѣйствительно, стараніяии Вольтера исторія Каласовъ при- няла характеръ общеевропейскій. Въ подпискѣ, открытой въ пользу пострадавшей сеиьи, припивала участіе вся образованная Европа, императрица Екатерина подписала 5,000 ливровъ. Слово «Каласъ» «дѣлалось синонимомъ жертвы фанатизма и суевѣрія. Сюжетъ исторіи въ концѣ ХѴШ столѣтія нѣсколько разъ служилъ темой для драматической обработки: укажу иежду прочивъ на драму М. Ж. Шенье. Въ тѣсной связи съ дѣломъ Каласа стоитъ трактатъ Вольтера о вѣротерпимости, изданный имъ иъ 1763 году. По поводу этого трактата, въ которомъ Вольтеръ разсказываетъ исторію Каласа и затѣмъ сообщаетъ историческія данныя о вѣротерпимости и рели- гіозныхъ преслѣдованіяхъ у разныхъ народовъ, переписка Вольтера съ Даламберомъ даетъ одень характеристическія разъясненія самаго вопроса о религіозной терпимости; изъ нихъ мы знакомимся съ нѣкоторыми общими пріемами пропаганды Вольтера. «Составляя свой трактатъ о религіозной терпимости», пишетъ Вольтеръ, «авторъ долго размышлялъ, слѣдуетъ ли просто проповѣдовать снисходи- тельность и милосердіе, или внушать индифферентизмъ. Авторъ пришелъ къ заключенію, что представляется необходимость говорить вещи, которыя неизбѣжно приведутъ къ этому роковому индифферен- тизму, потому что никогда нельзя будетъ достигнутъ того, чтобы люди, исполненные фаиатизив, сдѣлались снисходительны: нужно на- учить ихъ презирать, относиться съ ужасомъ и отвращеніемъ кт. тѣмъ самымъ заблужденіямъ, за которыя они ратуютъ. Преслѣдо- ванія не кончатся до тѣхъ поръ, пока люди не убѣдятся въ не- лѣпости самихъ заблужденій»... Этвмъ замѣчаніямъ Вольтера вторитъ -съ свозй стороны и Далаиберъ; онъ соглашается съ Вольтеромъ въ томъ, что нельзя составить трактата о вѣротерпимости, не внушая въ неиъ читателю индифферентизма къ догматическимъ спорамъ, который и представляетъ самое прочное ся основаніе.—Такииъ обра- зомъ и Вольтеръ, и Далаиберъ признавали необходимой подкладкой для религіозной терпимости равнодушіе къ извѣстнымъ религіознымъ мнѣніямъ, а равнодушіе къ догиатизму развивается вслѣдствіе
200 сомнѣній въ его истинѣ, въ его состоятельности. Потому-то для успѣшной пропаганды вѣротерпимости лучше всего раскрывать не- состоятельность, логическія противорѣчія тѣхъ самыхъ доктринъ, ваъ-за которыхъ поднимаются преслѣдованія. Вотъ это обращеніе къ разуму, къ логикѣ, ото стремленіе прежде всего выяснить, рааобрать, разсмотрѣть со всѣхъ сторонъ несообразность того или другаго пред- разсудка и составляетъ характеристическую особенность Вольтера и энциклопедистовъ, въ противоположность Руссо, который, какъ мы увидимъ, опирался нъ своей пропагандѣ на другія средства и обра- щался не столько къ разуму, сколько къ чувству и настроенію... Съ начала 60-хъ годовъ, параллельно съ заботами по дѣлу Каласовъ, Вольтеръ поднимаетъ ожесточенную борьбу съ католициз- момъ. Иы уже акаемъ нѣкоторыя обстоятельства, содѣйствовавшія развитію и усиленію въ немъ полемической страсти. Такъ, я вамъ говорилъ о преслѣдованіяхъ энциклопедистовъ около 1760 года. Вмѣстѣ съ тѣиъ вся общественная атмосфера, общественное броженіе становилось все болѣе и болѣе оппозиціоннымъ. Прежнія, сравни- тельно мирныя времена 30-хъ и 40-хъ годовъ, когда критическая мысль только начинала поднимать голову, миновали. Протестъ крѣпнетъ и расширяется. Одними теоретическими сочиненіями болѣе не довольствуются. Требуютъ приложенія общихъ доктринъ къ част- нымъ случаямъ. Вольтеръ несется вслѣдъ за этииъ всеобщимъ дви- женіемъ, в открываетъ борьбу сразу на нѣсколькихъ пунктахъ—нъ мелазхъ памфлетахъ, въ популярныхъ философскихъ трактатахъ, въ историческихъ статьяхъ и драматическихъ произведеніяхъ. Весь этотъ литературный запасъ перепраилается въ цѣлыхъ тюкахъ изъ Швей- царіи въ Парижъ. Теперь, уже почти всѣ сочиненія Вольтера про- никнуты мыслью Ёсгавег Ѵіп/ате, почти всѣ они направлены къ уничтоженію позорнаго суевѣрія. Драмы Вольтера, написанныя имъ въ это время, дѣйствительно тенденціозны... «Я выбралъ этотъ сюжетъ», пишетъ Вольтеръ Даламберу объ одной драмѣ, <не столько для самой трагедіи, сколько для примѣчаній, которыя я къ ней при- соединяю: въ этихъ примѣчаніяхъ я говорю о различныхъ догматахъ, о мистеріяхъ древности, о жрецахъ, о самоубійствѣ и т. п.». Около этого же времени онъ выпустилъ въ печать драму Саулъ, напи- санную на библейскую тему,—драму, въ которой проведена рѣзкая характеристика царя Давида, напоминающая статью о Давидѣ въ
201 словарѣ Бэйля, но отличающаяся еще болѣе непочтительнымъ тономъ. Въ массѣ полемическихъ сочиненій, написанныхъ Вольтеромъ противъ католичества, мы будемъ останавливаться только на нѣко- торыхъ наиболѣе выдающихся и надѣлавшихъ наиболѣе шума. Сна- чала я скажу объ одномъ любопытномъ произведеніи, которое, по содержанію своему, не принадлежитъ Вольтеру, но которое было имъ найдено, выправлено и издано въ свѣтъ нъ 1762 году, ото именно Завѣщаніе Жана Нелъе. Вотъ исторія втого весьма поучительнаго нъ культурномъ отношеніи памятвика. До насъ дошли самыя скудныя біографическія извѣстія о Жанѣ Мелье, объ авторѣ того сочиненія, редакторомъ котораго явился Вольтеръ, но то, что мы знаемъ объ Мелье, вполнѣ гармонируетъ съ духомъ его сочиненія и заставляетъ насъ отнестись съ нѣкото- рой симпатіей къ зтой оригинальной личности, ватерявшейся въ французской провинціальной глуши начала ХѴШ столѣтія. Біографія Мелье, переданная Вольтеромъ,—во всей своей простотѣ в сжатости,— отмѣчена характеромъ неподдѣльнаго трагизма. Жанъ Мелье, сельскій священникъ въ Шампани, былъ сыномъ бѣдваго ремесленника, по волѣ отца поступилъ въ духовное званіе и учился въ провинціаль- ной семинаріи. Онъ усердно изучалъ философію Декарта; любимымъ писателемъ его былъ Монтэнь. Кромѣ того, по его смерти, у него нашли старый справочный словарь Морери, сочиненія Фенелона и размышленія іезуита Турнемина объ атеизмѣ; понятно, что сельскій священникъ ве могъ имѣть богатаго книжнаго запаса. Мелье отли- чался безупречной нравственностью и благотворительностью: онъ отказывался отъ денегъ за исполненіе требъ и по своему завѣщанію отдалъ все имущество свовмъ прихожанамъ. Въ теченіе своей жиани Мелье является защитникомъ своей паствы отъ всякихъ хищниковъ — бароновъ, епископовъ, администраціи. Баронъ, владѣлецъ помѣстья, въ ноторомъ Мелье состоялъ священникомъ, причинилъ насиліе кре- стьянамъ. Мелье, въ слѣдующее воскресенье, отиазался помянуть барона въ своихъ молитвахъ за обѣдней, по обычаю. Помѣщикъ по- жаловался архіепископу Рейнскому, по приказанію котораго Мелье н долженъ былъ поправить свою ошибку, но онъ поступилъ при атомъ слѣдующимъ образомъ. Ввошедши на каѳедру, онъ сообщилъ своимъ прихожанамъ волю архіепископа м сказалъ: «такова обычная участь
202 бѣдныхъ сельскихъ священниковъ: архіепископы — этв знатные го- спода— презираютъ и не слушаютъ ихъ. Будемъ же молиться о вашемъ баровѣ, чтобы Богъ обратилъ его на путь истинный м по- далъ бы ему милость—не угнетать бѣдныхъ и не грабить сиротъ». Послѣ итого, разумѣется, новыя непріятности постигли Мелье. Ба- ронъ и архіепископъ всячески досаждали ему и свели его въ могилу своями преслѣдованіями. Мелье оставилъ завѣщаніе въ трехъ копіяхъ, изъ которыхъ одну онъ отправилъ къ самому канцлеру, а другую помѣстилъ въ мѣстномъ нотаріатѣ. Въ втомъ завѣщаніи Мелье рас- крывалъ свей встивныя убѣжденія, все свое міросозерцаніе. Про- тиворѣчіе между его положеніемъ, его должностью, его обязанностями священника и его понятіяии—точило и мучило его въ теченіе всей жизни. Онъ не былъ настолько смѣлъ, чтобъ бросить свое званіе и открыто заявить свои воззрѣнія. Заброшенный судьбою въ провин- ціальное захолустье, безъ близкихъ друзей, безъ кружка товарищей по убѣжденію, забитый и угнетенный съ молоду, Мелье не обладалъ той анергіей, которая пріобрѣтается среди разнообразныхъ жизнен- ныхъ столкновеній, которая поддерживается партіей, десяткомъ— даже пятвомъ единомышленниковъ, которая шире всего развертывается на людяхъ, въ обществѣ. Нельзя требовать отъ всѣхъ титанизма... Но Мелье вынесъ страшную, внутреннюю, фаустовскую борьбу, виолнѣ освободился духомъ, и захотѣлъ оставить, по крайней мѣрѣ, посмерт- ную отповѣдь. Въ своемъ завѣщаніи Мелье объявлялъ, что званіе, которое онъ принужденъ былъ носить въ теченіе всей своей жизни, -что ученіе, которое ему приходилось проповѣдовать по обязанности,— не согласны съ его внутреннимъ убѣжденіеиъ. Онъ отревался отъ оффиціальной догмы и развивалъ новое міровоззрѣніе, которое насъ поражаетъ своей трагической рѣзкостью и оригинальностью. Видно, какъ страшно бился сельскій свищенвикъ съ своими помыслами, какихъ страшныхъ усилій ему стоило нробраться изъ густого мрака средневѣковыхъ предразсудковъ на вольный свѣтъ разума. Остановимся теперь на «Завѣтѣ» патера Мелье. Аргументація Жана Мелье совпадаетъ сначала съ доводами де- истовъ. Она направлена прежде всего противъ отвровенія и разсма- триваетъ различныя религіозныя вѣроисповѣданія, какъ дѣло чело- вѣческаго иамышленія. Ни одно изъ положительныхъ вѣроученій, по мнѣнію Мелье, не носитъ очевидныхъ — для всѣхъ людей—при-
203 знаковъ божественнаго происхожденія: человѣчество раздѣлено въ своихъ религіозныхъ воззрѣніяхъ на толки и секты, оно блуждаетъ, путается—то въ той, то въ другой систеиѣ. Если-бъ дѣйствительно существовала одна истинная, религіозная доктрина, то истина ея предстала бы для всѣхъ съ полной очевидностью. Но зтого иы не находивъ: всѣ систеиы безъ исключенія, по мнѣнію Мелье, опира- ются не на логическіе, раціональные доводы, а на одни предполо- женія, на чудеса, предсказанія или на нравственное превосходство своего содержанія. Въ такомъ смыслѣ, съ точки зрѣнія раціонализма, Мелье разсматриваетъ самые источники господствующаго вѣроученія, т. е. писаніе, и приходитъ къ заключенію объ его полнѣйшей несо- стоятельности. Анализъ этотъ поражаетъ насъ своей рѣзкостью, безцеремонностью и озлобленнымъ тономъ. Еврейскія древности под- вергнуты саиой злой критикѣ, еврейскія сказанія признаются испол- ненными противорѣчій, басенъ, заблужденій; по мнѣнію Мелье, они не иогутъ выдержать никакого сравненія съ произведеніями грече- скихъ и римскихъ писателей, и даже самыя басни Эзопа гораздо поучительнѣе п искуснѣе памятниковъ еврейской литературы. Особен- ной рѣзкостью проникнутъ разборъ Новаго Завѣта. При сличеніи четырехъ евангельскихъ текстовъ Мелье указалъ тѣ самые пункты, о которыхъ доселѣ идетъ препирательство между критиками и апо- логетами... Хотя всѣ эти воззрѣнія, какъ я уже замѣтилъ, прове- дены съ поразительною дерзостью, однако нужно сказать, что пока, т. е. въ критвкѣ откровенія и положительныхъ вѣроученій, онъ сходится въ главныхъ своихъ положеніяхъ съ деистами. И вотъ именно этой частью «Завѣщанія» патера Мелье и воспользовался Воль- теръ: онъ ее обработалъ и издалъ. Но затѣмъ Мелье идетъ гораздо дальше деистовъ. Онъ подвер- гаетъ критикѣ понятіе о верховномъ существѣ саипхъ деистовъ и находитъ его празднымъ, безсодержательнымъ, не связаннымъ ни съ какимъ представленіемъ. Овъ отвергаетъ цѣлесообразность, видитъ въ движеніи простое свойство матеріи и отказывается понять, какъ можетъ верховное нематеріальное существо сообщать матеріи движе- ніе: нематеріальное сущеетво, говоритъ Мелье, само по себѣ не мо- жетъ давать движенія, оно и не имѣетъ движенія, ибо движеніе предполагаетъ уже матеріальность, толчокъ предполагаетъ твердость, непроницаемость. Сверхъ того, телеологія, т. е. ученіе о разумныхъ
— 204 цѣляхъ, противорѣчнтъ, по его мнѣнію, существованію въ мірѣ ала. «Я могу постичь ало, какъ необходимость, вытекающую изъ строенія и свойствъ природы, во я ве могу предположить совершенное суще- ство источникомъ этого ала, не могу же я признать ала — резуль- татовъ разумнаго плана>. Такимъ образомъ Мелье идетъ со страш- ной для того времени смѣлостью отъ одного отрицанія къ другому. Выводы киртезіанцевъ подавно его не могутъ удовлетворить. Особенно возмущаетъ его ихъ отношеніе въ животнымъ. Картезіанцы считали мышленіе и чувствованіе принадлежностью одного человѣка, облада- ющаго нематеріальной душой, н отказывали животнымъ въ мышленіи и ощущеніи. Животныя, по ихъ мнѣнію, были просто безчувствен- ныя машины. Мелье приходитъ въ негодованіе отъ этихъ заключеній картезіанскаго спиритуализма. Онъ не можетъ постигнуть такого дуализма въ природѣ, такой пропасти между человѣкомъ и остальной тварью. Животныя для него — вѣрные слуги, сожители, товарищи людей и проч. Я указываю только на нѣкоторыя черты звиѣщанія этого ори- гинальнаго сельскаго священника. Передавать подробности затрудни- тельно: онѣ изумляютъ своей рѣзкостью. Но уже изъ сообщеннаго вы можете видѣть, какъ неудержиио слѣдовалъ Мелье по пути отри- цанія, какъ безпощадно ломалъ онъ исконныя представленія, какъ рѣшительно переходилъ онъ отъ одного вопроса къ другому и под- вергалъ неумолимой критикѣ—одну за другой—старинныя традиціи. Если вы припомните, что это было въ самомъ началѣ ХѴШ столѣтія (Мелье уперъ въ 1733 году), когда самые передовые мыслители стоятъ еще на точкѣ зрѣнія осторожнаго деизма, когда системати- ческій атеизмъ былъ диковинкой, рѣдкимъ исключеніемъ, и если вы сопоставите этотъ фактъ съ біографическими данными Мелье, съ его жизнью въ провинціальной глуши, съ его скромной должностью сельскаго священника,—такая дерзость, такое упорство въ развитіи антирелигіозныхъ началъ съ перваго раза представляется поистинѣ феноиеиомъ. Правда, иы знаемъ, что онъ прилежно читалъ Монтэня, этого великаго скептика XVI вѣка, что онъ былъ знакомъ съ нѣко- торыми философскими сочиненіями XVII столѣтія. Но для того, чтобы тѣ намеки, тѣ фрагментарныя указанія и выдержки, на кото- рыя онъ натыкался въ немногихъ книгахъ, бывшихъ въ его распо- ряженіи, — для того, чтобъ эти отрывочныя соображенія переплави-
205 лись въ цѣлую систему и выступили въ этой системѣ съ такой угловатой рѣзкостью,—нужно было вліяніе особыхъ обстоятельствъ, стеченіе особыхъ благопріятныхъ условій. Кое-что разъяснитъ намъ сама біографія, если вникнуть въ нее поглубже, а еще болѣе свѣта на генезисъ доктрины Мелье проливаетъ ея дальнѣйшее развитіе въ «Завѣщаніи), именно тѣ соціальные выводы, къ которымъ приходитъ сельскій патеръ и которые-то собственно и составляютъ подкиадку всего его міросозерцанія. Мелье, какъ сельскому священнику, хорошо было извѣство бѣд- ственное соціальное положеніе французскаго крестьянства ХѴШ вѣка. Мы уже зваеиъ его столкновенія съ феодализмомъ того времени. Онъ вдоволь насмотрѣлся въ глуши Шампани на тягостную обста- новку, среди которой проходила жизнь французскаго чернаго люда. Немногія указанія, вычитанныя имъ ивъ книгъ и возбудившія его критическое отношеніе къ окружающему, при столкновеніи съ ужа- сающей дѣйствительностью,—разросшись, разъяснялись, системати- зировались. Онъ бился надъ причиной народныхъ золъ и печалей, которыхъ онъ былъ постояннымъ свидѣтелемъ. Онъ искалъ корня зла, ему показалось, что онъ нашелъ его, и протестъ сдѣлался еще рѣзче, еще неумолимѣе. Завѣтъ Мелье,—не нросто философическій трактатъ, не просто наложеніе его отношеній къ вселенной, въ вер- ховному существу, въ природѣ; этотъ Завѣтъ проникнутъ горьвииъ соціальнымъ протестомъ. Французское государство ХѴІІІ вѣка, ста- рый режимъ, съ его привилегированными паразитами, съ его гнетущей администраціей, съ его насиліями и поборами, ложившимися всѣмъ бременемъ своимъ на нвишее населеніе — вызвало Жана Мелье на критическую провѣрку всѣхъ вообще людскихъ понятій, отношеній и традицій; въ этоиу присоединилось вліяніе Монтэня и Фенелона. Въ господствующемъ католицизмѣ Жанъ Мелье видѣлъ государствен- ное учрежденіе, поддерживающее существующія несправедливости, оправдывающее произволъ и эвсплуатацію низшихъ классовъ. Тавое вѣроученіе, говоритъ Мелье, не можетъ быть истинно. Вотъ гдѣ корень протеста сельскаго свяшенвика. «На васъ, бѣдные люди», пишетъ онъ, «падаетъ все бреия государственной организаціи. Васъ гнетутъ не только ваши аладыки, ваши тиранны, но и все дворанство, все духовенство, все монашество, всѣ законники—кривотолки, всѣ крово- пійцы—откупщики и сборщики податей, всевозможные празднолюбцы
206 и бездѣльники. Плодами вашего тяжкаго труда живутъ всѣ эти люди, со всей своей челядью; вы одни доставляете не только иотребвое для ихъ содержанія, но и для ихъ веселья, для ихъ забавъ». Такимъ рѣзкимъ тономъ соціальнаго протеста проникнуто все завѣщаніе. Отъ стараго режима, отъ Людовика XIV, правленіе котораго возбуж- даетъ въ Мелье особенную ненависть, онъ переходитъ къ прославленію Брута и Кассія, и затѣмъ въ отрицанію не только наслѣдственяой іерархіи въ обществѣ, но и всякихъ частныхъ интересовъ. Шампань- скій священникъ проповѣдуетъ общинное владѣніе и общинное поль- зованіе дарами природы, царство всеобщаго мира, братства и согласія на землѣ. Овъ доходитъ даже до отрицанія неразрывнаго брака и къ призванію свободнаго сожитія половъ по выбору... За всѣми этими теоретическими построеніями патера Мелье я слѣдить не буду. Да и вообще въ мою задачу, какъ я вамъ уже сказалъ, ве входитъ моральная оцѣнка его доктрины. Я указалъ ваиъ только, какъ стра- шно смѣлая нротестація Мелье отчасти объясняется тѣмъ столкно- веніемъ, которое явилось въ немъ результатомъ философическихъ чтеній и ужасающаго зрѣлища стараго режима во веей его наготѣ, во веѣхъ чудовищныхъ проявленіяхъ, на которыя могъ насмотрѣться деревенскій священникъ. Таковъ характерный и нъ своеиъ родѣ одинокій памятникъ фран- цузскаго протеста въ началѣ XVIII столѣтія. Вольтеръ узналъ объ оригинальномъ завѣщаніи Шампаньскаго священника еще въ 1735 году. Въ это время онъ пишетъ ивъ Спрея къ своему пріятелю Тьеріо: < что это за сельскій священникъ, о которомъ вы мнѣ разсказываете? Какъ? Деревенскій пасторъ, французъ и философъ на манеръ Ловка? Не можете ли вы мнѣ прислать рукопись? >—Но въ 30-хъ годахъ нечего было и думать печатать подобное произведеніе. Въ 60-хъ годахъ обстоятельства измѣнились. Въ виду окрѣпшаго обществен- наго мнѣнія и подстрекаемый выходками обскурантовъ, Вольтеръ рѣшилъ воспользоваться для печати «Завѣтомъ» патера Мелье. Онъ очень хорошо понималъ, какое впечатлѣніе должна была произвести отходная исповѣдь священника и какое пособничество окажетъ этотъ памятникъ пропагандѣ вольнодумцевъ. Но печатать цѣликомъ испо- вѣдь Мелье Вольтеръ не хотѣлъ. Очень многое въ размышленіяхъ сельскаго священника противорѣчило его собственнымъ возврѣніямъ. Какъ вамъ извѣстно, въ теченіе всей жизни Вольтеръ оставался
207 убѣжденнымъ деистомъ, и атеистическія соображенія Мелье не могли ему придтись по душѣ. Еще менѣе раадѣлялъ онъ соціальныя теоріи Шампаньскаго священника, еще менѣе сочувствовалъ онъ его рѣз- кимъ выходкамъ противъ общественной іерархіи, имущественной ари- стократіи и въ пользу всеобщаго равенства. На соціальныхъ воззрѣ- ніяхъ Вольтера я остановлюсь впослѣдствіи подробнѣе. Теперь огра- ничусь замѣчаніемъ, что свою пропаганду онъ ограничивалъ глав- нымъ образомъ областью вопросовъ философскихъ, религіозныхъ и моральныхъ. На соціальныя отношенія Вольтеръ придерживался иного взгляда н сверхъ того считалъ соціальную и политическую пропа- ганду несвоевременной. Потому-то въ извлеченіи, которое Вольтеръ нриготовилъ для печати ваъ «Завѣта» Мелье, онъ остановвлся на его критикѣ откровенія, на его разборѣ положительныхъ вѣроученій вообще и христіанскаго въ частности. Атеистическій и коммувисти- чеекій элементы въ сочиненіи Мелье были имъ совершенно опущены. Затѣмъ Вольтеръ исправилъ слогъ священника и придалъ его изло- женію болѣе гладкую форму. Дѣйствительно, Завѣтъ патера Мелье въ обработкѣ Вольтера произвелъ эффектъ. Вольтеръ ревностно заботился объ распростра- неніи своей брошюры и въ томъ же году выпустилъ ее вторымъ изданіемъ въ 5 тысячъ экземпляровъ, которые онъ разсылалъ без- возмездно по своимъ пріятелямъ для дальнѣйшаго распространенія. Съ легкой руки Вольтера Мелье пошелъ въ ходъ во вторую поло- вину ХѴПІ столѣтія. Десять лѣтъ спустя Завѣщаніе его было снова издано барономъ Гольбахомъ, но уже нъ новой редакціи подъ заглавіемъ Здравый смыслъ священника Мелье. Гольбахъ сооб- щилъ публикѣ и другія стороны міросозерцанія Мелье, обойденныя молчаніемъ въ редакціи Вольтера. Затѣмъ слѣдовало еще нѣсколько другихъ обработокъ того же памятника. Такъ, въ 1789 году поя- вился Катехизисъ священника Мелье. Въ 1793 году Аиахарсисъ Клотсъ внесъ нъ конвентъ предложеніе воздвигнуть катеру Мелье монументъ, вакъ первому священнику, имѣвшему честность и муже- ство отречься отъ догматическихъ заблужденій; однако предложеніе вто было передано въ коммиссію и замято. Нѣсколько разъ въ эпоху реставраціи и іюльской монархіи, и даже въ саиое послѣднее время, Завѣтъ Мелье подвергался новымъ переработкамъ. Подлинный пол- ный текстъ напечатавъ въ 1864 году въ Амстердамѣ.
208 По справедливому замѣчанію Давида Штраусса, которому я те- перь слѣдовалъ иъ исторіи этого памятника, Завѣщаніе Жана Мелье имѣло вліяніе на дѣятельность самого Вольтера и еще силь- нѣе побуждало его къ полемикѣ съ господствующимъ положитель- номъ вѣроученіемъ. — Теперь мы и перейденъ къ анализу полеми- ческихъ трудовъ Вольтера по еврейскимъ м христіанскимъ древно- стямъ. XVI. Полемическіе труды Вольтера во еврейскимъ и христіанскимъ древностямъ. Дальнѣйшему обаору полемическихъ трудовъ Вольтера я пред- пошлю нѣсколько словъ о двухъ новыхъ впнзодахъ изъ француз- скаго общественнаго быта, которые напоминаютъ намъ уже извѣстную исторію Каласа. Эпиводы эти поучительны не только по отношенію ихъ къ исторіи французскаго общества, но и потому, что они еще сильнѣе подогрѣвали въ Вольтерѣ полемическую страсть и поддер- живали въ немъ рвеніе пропагандиста. — Одна изъ исторій случи- лась опять въ той же южной Франціи, въ Тулузскомъ судебномъ округѣ, въ 1762 году, м снова въ протестантской семьѣ. Именно— епископъ Кастрскій заключилъ въ монастырь иладшую дочь изъ семейства Сирвеновъ и принималъ мѣры для насильственнаго обра- щенія ея нъ католичество. Мѣры эти были настолько цѣлесообразны, что имѣли слѣдствіемъ разстройство умственныхъ способностей у дѣвушки, надъ обращеніемъ которой трудились. Они была выпу- щена изъ монастыря и скоро послѣ этого броезлась въ колодезь. Фактъ ея смерти, какъ и въ дѣлѣ Каласовъ, отнесли на счетъ отца, который будто бы потопвлъ дочь, желая воспрепятствовать переходу ея въ католицизмъ. Духовенство поддерживало ходившую нъ народѣ фабулу, и рѣшено было арестовать всю семью. Къ счастью, Сирвены успѣли обратиться нъ бѣгство и перекочевали въ Швейцарію. Между тѣмъ во Франціи заочно приговорили стариковъ Сирвеновъ въ смерт- ной казни, а дочерей къ изгнанію. Вольтеръ пріобрѣлъ уже въ то время извѣстность, какъ покровитель Каласовъ. Сирвены обратились къ нему, и великій писатель поднялъ новую исторію. По его хода-
209 тайству была оказана матеріальная помощь семьѣ Сирвеновъ со сто- роны Россіи, Пруссіи, Давіи и многихъ другихъ правительствъ. Онъ сталъ хлопотать и объ самомъ процессѣ, и послѣ долгихъ передрягъ достигъ того, что все производство было пересмотрѣно и несправед- ливый приговоръ былъ отмѣненъ. — Другая исторія произошла на сѣверѣ Франціи, въ Пикардіи, въ 1765 году. Двое молодыхъ людей — Лабарръ и д’Этаалондъ были обвинены въ тонъ, что ве сняли шляпъ во вреия одной процессіи капуциновъ и пѣли фривольныя пѣсни. Къ втому обвиненію примѣшали различныя грязныя, личныя исторіи, и результатомъ всего былъ милостивый приговоръ, по которому оба молодые человѣка были осуждены на емертную казнь; изъ нихъ Эталлонду присуждено было вырѣзать языкъ, отнятъ правую руку и затѣмъ сжечь его живьемъ ва городской плошади. По ечастью, онъ убѣжалъ къ Вольтеру, который далъ ему рекомендацію въ Прус- скому королю и пристроилъ его нъ Прусскую армію. Но Лабарръ, оставшійся въ рукахъ власти, былъ подвергнуть пыткѣ и затѣмъ преданъ смертной казни. Это страшное злодѣйство дало Вольтеру новый поводъ къ неутомимой пропагандѣ. Его стараніями на втотъ рззъ не удалось кассировать приговоръ, произнесенный надъ Лабар- ромъ, но за то онъ познакомилъ весь міръ съ ужасами француз- скаго уголовнаго процесса. Раздраженіе Вольтера, его полемическій аадоръ достигли въ вто время высшей степени напряженія. Пере- писка его съ Даламберомъ исполнена страшной ненависти въ господ- ствующему фанатвиму. Немудрено, что ииенво въ втому моменту относятся самыя злыя его сочиненія противъ религіозной нетерпи- мости. На скептически успокоительныя, индифферентныя письма Да- ламбера, Вольтеръ отвѣчаетъ пламенными пославіями, которыя дышатъ глубокимъ негодованіемъ. <Нѣтъ, и еще разъ нѣтъ, я не потерплю, чтобы вы заканчивали ваши письма словомъ: смѣшно! Другъ мой, время ли тенерь смѣяться! Неужели смѣялись тогда, когда раска- ливали мѣдвый быкъ Фаларида? Обнииаю васъ, съ яростью въ душѣ>.—«Не время больше шутить>, пишетъ онъ ему въ другой разъ, <каламбуры> ве ладятся съ рѣзней. Какъ! Новые Бувириды (египетскіе тиранны) предали казни послѣ страшныхъ истязаній — шестнадцатвлѣтнихъ ребятъ, и нація допускаетъ вто варварство! Здѣсь колесуютъ Каласа, тамъ готовы повѣсить Сирвена, двѣ недѣли спустя пять молодыхъ людей осуждены на сожженіе за пустяви, 14
210 — которые заслуживаютъ только ареста въ исправительной тюрьмѣ! И это—страна философіи и довольства! Нѣтъ, вто страна Варѳоло- меевской ночи!» — «Вы, чудовища преслѣдователи, пусть мнѣ дадутъ только подъ команду еемь—восемь человѣкъ,—и а васъ уничтожу!»— Среди такихъ-то обстоятельствъ, нъ такомъ настроеніи, Вольтеръ работалъ надъ еврейскими и ірмстіанскимм древностями. Въ области тѣлъ вопросовъ, которымъ Вольтеръ мосвятилъ те- перь свое особенное вниманіе, онъ имѣлъ уже нѣсколько предше- ственниковъ. Надъ библейской и христіанской исторіей трудились мно- гіе англійскіе деисты конца XVII и начала ХѴШ вѣка; нерѣдко обращался въ атимъ вопросамъ и знакомый намъ Пьеръ Вайль. Но главнымъ образомъ три писателя пріобрѣли извѣстность на означен- номъ ноприщѣ: Толандъ, Болингброкъ и Вульстонъ; ка нихъ-то и любитъ ссылаться Вольтеръ въ своихъ полемичеекихъ трактатахъ. Труды Томаса Вульстона отличались особенной рѣзкостью: нъ 20-хъ годахъ прошлаго вѣка онъ издалъ свои разсужденія объ евангель- скихъ чудесахъ, и крайне непочтительный тонъ этихъ разсужденій вызвалъ со стороны властей преслѣдованія противъ писателя: англій- скій королевскій судъ приговорилъ Вульстона къ тюремному заклю- ченію и денежной пенѣ. Къ указаніямъ, которыя Вольтеръ почер- пнулъ изъ своихъ предшественниковъ, онъ прмсоединвлъ собствен- ныя трудолюбивыя разысканія. Его сочиненія свидѣтельствуютъ о громадной для того времени эрудиціи: онъ познакомился со множе- ствомъ средневѣковыхъ каноничеекихъ произведеній, проштудиро- валъ отцовъ церкви, не полѣнился перерыть груду схоластическаго матеріала. Отмѣчу наиболѣе выдающіяся сочиненія Вольтера въ этой области. Во-первыхъ — трактатъ о библейской и христіанской исто- ріи, изданный имъ въ 1767 году подъ заглавіемъ: Ехатеп ітрог- апі Ле тііогсі ВоІіпдЪгоске. Для большей безопасности онъ отнесъ эту книгу на счетъ Болингброка и помѣтилъ ее 1736 годенъ. За- тѣмъ—также крайне рѣзкій трактатъ, осужденный французскимъ парлаиентоиъ и выпущенный нъ 1769 году подъ заглавіемъ: и люди, сочиненіе довтора Оберна, произведеніе теологическое, но разсудительное». Въ томъ же году Вольтеръ издалъ для публики собраніе апокрифическихъ евангелій. Въ 1776 году онъ выпустилъ въ свѣтъ обширный подстрочный комментарій къ книгамъ Ветхаго Завѣта. Не говорю о массѣ мелкихъ статей, брошюръ, памфлетовъ,
— 211 касающихся той же темы и наводнившихъ парижскій книжный ры- вовъ того времени. Въ любопытной лѣтописи Башоиова еженедѣльно упоминается о какомъ-нибудь новомъ полемическомъ сочиненіи Воль- тера: «этотъ странный чвловѣкъ>, пишетъ лѣтописецъ нъ 1765 году о Вольтерѣ, «охваченъ маніей виспровергнуть католическую религію; иго какой-то новый родъ славы, въ которому онъ чувствуетъ не- утолимую жажду. Произведенія его расхватываются съ какимъ-то эпидемическимъ увлеченіемъ «... Характеръ полемическихъ трудовъ Вольтера опредѣляется слѣ- дующими соображеніями. Господствующее положительное вѣроученіе основывается иа откровеніи. Источвиками откровенія првииаются из- вѣстные памятники, еврейскіе и христіанскіе. Вольтеръ задается цѣлью раскрыть человѣческое, естественное происхожденіе этихъ памятни- ковъ и предать отрицанію тотъ сверхъестественный, откровенный характеръ, который имъ приписывали. Средства для достиженія втой цѣли онъ унотребляетъ слѣдующія: во-первыхъ, онъ указываетъ на противорѣчія, логическія несообразности, раціональную несостоятель- ность данныхъ, передаваемыхъ памятвиками; во-вторыхъ, онъ обна- руживаетъ несогласіе этихъ памятниковъ съ моралью, обличаетъ безнравственность дѣяній, въ нихъ изобраяшеиыхъ. Памятники, по его мнѣнію, несостоятельны какъ въ логическомъ, такъ м въ нрав- ственномъ отношеніи. Отсюда Вольтеръ заключаетъ объ ихъ чисто человѣческомъ происхожденіи.—Такова сущность аргументаціи Воль- тера, и въ этимъ двумъ пунктамъ—въ логической и моральной не- мощи вѣковыхъ источниковъ—онъ постоянно возвращается. Онъ раз- -сматриваетъ множество отдѣльныхъ подробностей, множество чудесъ,- пророчествъ, предсказаній, отмѣчаетъ нъ нихъ какъ отсутствіе- раціональности, такъ и отсутствіе строгаго моральнаго характера. Я такую работу Вольтеръ неутомимо продѣлываетъ для каждаго чуда, для каждаго прорицанія, для каждаго сверхъестественнаго эпи- зода нъ отдѣльности. Какъ и уже вамъ не разъ замѣчалъ, оцѣнка подобныхъ пріемовъ съ теологической точки зрѣнія меня отнюдь не каезется. Но я скажу, что въ наше время, съ точии зрѣнія научной, такая страшная работа надъ отдѣльными частными случаями—надъ похожденіями царя Фараона или царя Давида, надъ войнами Фили- стимлянъ съ евреями, надъ разсказами о поголовномъ истребленіи вражьихъ племенъ іудеями—въ наше время такой анализъ вѣропо- 14*
— 212 — добности или моральности всѣхъ этихъ эпизодовъ не можетъ пред- ставлять серіознаго интереса. Въ настоящее время никто, съ научно№ точки зрѣнія, не будетъ опровергать какого-нибудь отдѣльнаго чудо- дѣянія, азумляться передъ нелѣпостью какого-нибудь миѳическаго сказанія или серіозно доказывать несостоятельность того или другаго- пророчества. Мы очень хорошо знаемъ, что наука вообще — въ самомъ принципѣ — не можетъ доиустать въ своей (разумѣется) области—никакихъ сверхъестественныхъ факторовъ. Для насъ какой- нибудь миѳическій эпизодъ ивъ далекаго прошлаго представляетъ любопытный матеріалъ для оцѣнки общественныхъ воззрѣній или- бытовыхъ отношеній того времени, но мы уже не будемъ тратить времени на безполезную полемику съ его мнимымъ сверхъестествен- нымъ характеромъ. Но въ прошломъ столѣтіи задачи были нѣсколько иныя. Традиція давала себя несравненно сильнѣе чувствовать и въ общественныхъ понятіяхъ, и въ наукѣ. Въ глазахъ общества, да в въ глазахъ ученыхъ, цѣлая область фактовъ была поставлена въ особое, привилегированное положеніе. Къ втой области нужно было отнестись просто, трезво, непредубѣжденно. Чудодѣянія въ прошломъ столѣтіи, во Франціи ХѴШ вѣка, были еще явленіями довольно обычвыми. До насъ дошло множество свѣдѣній о чудесахъ, игравшихъ большую роль въ кружкахъ французскихъ янсенистовъ прошлаго столѣтія. Потому-то и полемика была умѣстна и цѣлесообразна.— Притомъ, работа Вольтера надъ деталями, надъ конкретными случаями бросалась рѣзче иъ глаза рядовому читателю, чѣмъ отвлеченные принципы. Анализомъ конкретныхъ фактовъ Вольтеръ пріучалъ отно- ситься съ новой точки зрѣнія ко всѣмъ иавѣствыиъ миѳическвиъ сказаніямъ, усвоеннымъ съ дѣтства. «Спиноза прекрасно разсуждалъ», пишетъ Вольтеръ Даламберу, «но его викто не можетъ читать. От- влеченныя метафизическія теоріи не образумятъ людей: ихъ нужно убѣждать фактами и примѣрами». И вотъ Вольтеръ неутомимо раз- бираетъ отдѣльныя данныя издреале патентованныхъ источниковъ. Значеніе такихъ пріемовъ для пропаганды не подлежитъ сомнѣнію- Изъ сказаннаго выясняется и другая сторона трудовъ Вольтера по еврейскимъ и христіанскимъ древностямъ, именно: ихъ спеціальное значеніе для исторіографіи. Для насъ историческія изслѣдованія Воль- тера сами по себѣ поучительными быть не могутъ. Историкъ еврей- скаго народа или первыхъ вѣковъ христіанства, въ наше время,
213 — вовсе не будетъ заниматься тѣмъ, чтб въ данномъ случаѣ интере- совало Вольтера. Во-первыхъ онъ не станетъ, само собой разумѣется, -опровергать сверхъестественность какого-нибудь факта въ прошед- шемъ, и на мѣсто ожесточенной полемики съ чудесами поставитъ простое объясненіе этахъ чудесъ, макъ народныхъ миѳовъ или какъ закономѣрныхъ психическихъ явленій. Во-вторыхъ онъ также не будетъ въ такой степени настаивать на моральной слабости лицъ и дѣяній, вто для него также не нужно, ибо онъ варанѣе знаетъ, что имѣетъ дѣло съ простыми смертными, съ дѣлаим рукъ человѣческихъ и съ обыкновенными историческими источниками — плодами человѣ- ческой памяти. Усилія свои онъ сосредоточитъ на полномъ и по возможности всестороннемъ выясненіи и освѣщеніи фактовъ прошед- шаго.— Для наглядности, мы остановимся на одномъ примѣрѣ, но которому вы лучше всего измѣрите разницу между пріемами Воль- тера и современныхъ изслѣдователей. Я возьму одинъ фактъ изъ перваго вѣка христіанской эры и приведу ваиъ сначала характери- стику этого факта у Вольтера, и затѣмъ историческую оцѣнку его у одного иаъ новѣйшихъ изслѣдователей. Именно, я возьму обра- щеніе Савла. Апостолъ Павелъ—одно изъ тѣхъ лицъ въ христіанской исторіи, -къ которымъ Вольтеръ чувствовалъ особенную непріязнь. Непріязнь эта мотивировалась съ одной стороны нетерпимостью Павла, его религіознымъ рвеніемъ, его успѣхами въ иропагандѣ христіанства, :и затѣмъ всѣмъ складомъ его ученія. Павелъ, какъ извѣстно, первый догматикъ христіанства, притомъ догматикъ очень темный и спу- танный. Его схоластическое наложеніе вызывало нерѣдко злыя насиѣшви со сторовы Вольтера. Онъ любитъ сопоставлять несооб- разности и протикорѣчія въ посланіяхъ Павла, и, дѣйствительно, нужно признать, что подборъ выдержекъ, приводимыхъ Вольтеромъ, сдѣланъ весьма удачно: нѣкоторыя цитаты діаметрально противопо- ложны ио своему смыслу. Но Вольтеру было мало отмѣтить логическую несостоятельность павлииіанской доктрины. Въ глубокой враждѣ своей къ Павлу, онъ всячески старается развѣнчать его въ нравственномъ от- ношеніи, лишить ореола,уваженія1)- Увлеченный полемической страстью, ) Вс Ѵои. й ГгМёгіс (Соггѳзроайаасе, № 274): «8іге, ѵоіге ша]езЬё ш’а Гаѵогізё Се циаіге ѵоіигиев Си ріие рагіаН каІІіпаЫав, циі зоіі іашаіе зогЫ (Типа Сёи СЬёоІокіциѳ. Е’аиЕеиг <1оІС йезсепСге еп Сгоііе 1і&ае <1е 8аіаЬ Раи1>...
— 214 — Вольтеръ изображаетъ Павла обманщикомъ, разсказывающимъ о своихъ путешествіяхъ на небо. Онъ напоминаетъ, какъ Савлъ сторожилъ плащи тѣхъ, которые побили камнями первомученика Стефана: < зна- читъ, Савлъ», говоритъ Вольтеръ, <состоялъ въ должности слуги и, притомъ, слуги палача Гаиаліила» (Ѵаіеі, ѵаіеі де Ьоиггеап). Ивъ одного апокрифическаго паиятника онъ передаетъ весьма невы- годное для Паала описаніе его наружности. Но обращеніе Савла, о которомъ разсказываютъ старые памятники, вызываетъ въ немъ цѣлый потокъ насмѣшекъ. «Какъ!» восклицаетъ Вольтеръ, <въ самый полдень небесный свѣтъ низвергъ Павла съ коня и онъ услышалъ небесный голосъ, обращенный къ нему со словами: Савлъ, Савлъ, почто мя гониши? И послѣ этого Савлъ сейчасъ же мѣняетъ свое имя на Павла и изъ жида—преслѣдователя становится христіаниномъ— преслѣдуемымъ! Что за странная, невообравииая исторія, и кто-жъ можетъ повѣрить такой фабулѣ?» (Мною смягчены всѣ выраженія).— И Вольтеръ въ замѣнъ этого выставляетъ другую—раціональную— причину обращенія Савла, которую оиъ также нашелъ въ апокри- фахъ, а именно: Савлъ имѣлъ дерзость предложить свою руку дочери господина своего Гамалівла, получилъ отказъ, и съ досады бросился въ противоположный лагерь навореевъ. Какъ вы видите, Вольтеръ, дѣйствительно, подыскалъ такую пружину для объясненія факта, которая лишена всего сверхъестественнаго. Остановимся теперь на разсказѣ нозднѣйшаго изслѣдователя, современнаго ученаго XIX вѣка. Сначала омъ развертываетъ передъ нами, на основаніи тщательно собранныхъ фактическихъ данныхъ, блестящую характеристику знаменитаго апостола. Онъ знакомитъ насъ съ умственныиъ и нравственныиъ складенъ Павла и съ тѣми усло- віяии, среди которыхъ онъ растетъ м дѣйствуетъ. Передъ нами воз- стаетъ живьемъ эта фанатическая, экзальтированная, раздражительная натура. Павелъ самъ свидѣтельствуетъ о своей болѣзни, которую онъ называетъ демонической и припадки которой, по временамъ, лишаютъ его соананія. У него нерѣдко бывали видѣнія; бывали минуты, когда на него находило такое настроеніе, что онъ самъ не зналъ «во плоти ли онъ своей или внѣ плоти». Въ связи съ этими вкстатиче- свими наклонностями стоять тѣ взрывы восторженнаго, нѳоиредѣлен- наго краснорѣчія, которымъ обладалъ Павелъ. Такого рода патоло- гическія особенности, по мнѣнію изслѣдователя, живо напоминаютъ
216 намъ нѣкоторыя характеристическія черты Магомета и другихъ ве- ликихъ визіонеровъ. У этихъ болѣзненно-чувствительныхъ натуръ, говоритъ изслѣдователь, въ минуты душевнаго потрясенія весь жиз- ненный процессъ сосредоточивается въ распаленномъ мозгу, усиленная дѣятельность котораго производитъ такое раздраженіе въ зритель- ныхъ и слуховыхъ нервахъ, что имъ чудится образы и звуки; вслѣдъ ва тѣиъ наступаетъ эпилептическій припадокъ, дѣятельность нервовъ движенія прерывается, человѣкъ ослабѣваетъ и погружается въ глу- бокій сонъ. Такого рода факты разсказываютъ обо всѣхъ въ сильной степекм религіозныхъ натурахъ, о Бернгардѣ, Францискѣ, Катеринѣ Сіенской, такъ что трудно было бы отрицать связь между порывами религіознаго генія и такъ часто слѣдующимъ за ниии ослабленіемъ органовъ... Вмѣстѣ съ тѣмъ изслѣдователь съ большимъ стараніемъ характеризуетъ умственный складъ Павла и отмѣчаетъ вліяніе на него раввинской, схоластической образованности. Одного письма аио- стола Павла достаточно, чтобъ видѣть, иавъ все его мышленіе по- строено на цитатахъ. Онъ такъ проникся писаніемъ, такъ коротко освоился съ его текстомъ, такъ увлекся его толкованіемъ, что всякій фактъ, всякое явленіе представляется ему непремѣнно въ связи съ священными изреченіями. Писаніе говоритъ и Богъ говоритъ: для него это одно и то же. Онъ бьется надъ различными смыслами текста, со страстью отдается экзегезѣ, съ любовью оперируетъ надъ разно- образными примѣненіями буквы священнаго закона. Онъ привыкъ усматривать всюду символизмъ, сокровенный смыслъ, тайныя алле- горія, и все прошедшее представляется для него сплошнымъ проро- чествомъ и мистическимъ нервообразомъ будущаго. Недаромъ усвоилъ онъ себѣ пріемы раввинской школы, которая весь методъ своихъ доказательствъ основывала на авторитетныхъ текстахъ и самому про- стому умозаключенію предпочитала долгіе и хитрые переходы отъ одной цитаты къ другой, отъ одного священнаго реченія къ другоиу. Отъ общей характеристики Павла изслѣдователь переходитъ къ эпизоду его обращенія. Чудо на пути кзъ Іерусалима въ Дамаскъ оиъ отвоситъ на счетъ природы самого Павла: эго было однимъ изъ тѣхъ видѣній, къ которымъ была такъ сильно расположена его на- тура. Затѣмъ ивслѣдователь старается раскрыть тотъ внутренній психологическій процессъ въ Павлѣ, который предшествовалъ видѣ-
— 216 нію на пути въ Дамаскъ. Впечатлѣнія, полученныя Павломъ въ Іерусалимѣ, тревожили его и вызывали въ йенъ тяжкія думы. Онъ слышалъ доводы преслѣдуемыхъ назореевъ, видѣлъ религіозное рве- ніе и просвѣтленные ливи мучениковъ. Христіане приводили столь любезные Павлу священные тексты отъ писанія въ пользу Мессіи— Іисуса. Онъ самъ до второ долго бился надъ етиии текстами, м те- перь не могъ не признать искусныхъ толкованій назореевъ... И вотъ историкъ, шагъ за шагомъ, слѣдитъ ва настроеніемъ Савла. Онъ ваходитъ, что именно на пути ивъ Іерусалима въ Дамаскъ, куда Савлъ ѣхалъ на новыя преслѣдованія, онъ долженъ былъ задуматься надъ спорными текстами. Для него постененно уяснялось родство своихъ собственныхъ схоластическихъ толкованій съ доводами хри- стіанъ: убѣдительность ихъ ученія дѣлалась для него все болѣе и болѣе очевидной: <Слышатся ему старые голоса, поднимаются новые голоса, возстаютъ страшныя вартииы ведавнихъ преслѣдованій, раз- даются вриви страждущихъ жертвъ, грезятся ему ихъ вкстатичо- свіе взоры,—роемъ собираются недавно полученныя впечатлѣнія. А между тѣмъ, съ приближеніемъ въ Дамасву, ему мерещится предстоя- щее дѣло-, кровавыя преслѣдованія, заключенія, пытки, приговоры, въ которыхъ еиу придетск лично принимать участіе, и снова—съ ятимъ-то душевнымъ раздвоеніемъ —онъ будетъ видѣть просвѣтительные лики мученивовъ, взирающіе на равверстыя небеса. И вотъ — говорится въ писаніи: приблизившись въ Дамаску, Савлъ былъ озаренъ небе- снымъ свѣтомъ услышалъ гласъ: Савлъ, Савлъ, почто ты меня гониши >. Даже, говоритъ изслѣдователь, отвлекаясь отъ личныхъ свойствъ самого Павла, нельзя не признать, что условія къ видѣнію были здѣсь самыя благопріятныя. Видѣніе Павла сопровождалось, вакъ и въ другихъ случаяхъ вкстаза, паденіемъ на аемлю, вреиен- нымъ ослѣпленіемъ, полнымъ разслабленіемъ. Бъ внутреннимъ усло- віямъ—чисто психологическаго свойства — присоединились внѣшнія: Савлъ путешествуетъ по голой пустынѣ; чистая, эластическая атмо- сфера пустыни возбудительно дѣйствуетъ ва духъ: обставовка одно- образна, ве даетъ спѣвающихся образовъ, не отвлекаетъ вниманія, не представляетъ предметовъ, ва которыхъ можво было бы отдо- хнуть воображенію, человѣкъ сосредоточивается въ себя и легко поддается галлюцинаціямъ. Въ такомъ свѣтѣ представляется первоначальная легенда объ
— 217 обращеніи Савла въ глазахъ новѣйшаго изслѣдователя. Вы видите, какая значательная разница между его пріемами м пріемами Воль- тера. Вольтеръ возмущается несообразностями легенды, новѣйшій изслѣдователь ограничивается ихъ выясненіемъ. Вольтеръ развѣнчи- ваетъ и осмѣиваетъ чудо; нашъ историкъ сводитъ его къ асихиче- скоиу процессу. Вольтеръ выставляетъ раціональную причину обра- щенія Савла, находитъ вту причину въ его личномъ столкновеніи съ Гаиалівломъ. Дѣйствительно, въ причинѣ, указываемой Вольтеромъ, нѣтъ ничего сверхъестественнаго, но все-така она едва ли выдержи- ваетъ вѣроятіе. Цѣлая религіозная карьера, долгая дѣятельность — въ качествѣ ревностнаго пропагандиста — вытекаютъ, по его мнѣнію, иаъ мелкой, личной дряаги. Вы видѣли, какъ поясняется тотъ же -фактъ новѣйшимъ изслѣдователемъ. Я вовсе не хочу сказать, что новѣйшій историкъ въ своихъ предположеніяхъ заслуживаетъ полное признаніе, и у него есть гипотезы, есть догадки, но нужно согла- ситься съ тѣмъ, что въ своихъ заключевіяхъ онъ опирается ва солидный фактическій матеріалъ, что онъ принимаетъ въ расчетъ самыя разнообразныя условія м мотивы явленій. Онъ ступаетъ осто- рожно, съ оглядкой и постепенно раскрываетъ значеніе факта тамъ, гдѣ Вольтеръ просто ломитъ, отрицаетъ, издѣвается, полемизируетъ. И при всемъ томъ, если для насъ, привыкшихъ къ историче- ской точкѣ зрѣнія, пріемы Вольтера представляются грубыми и не- достаточными,—нужно помнить, что въ его время были иныя задачи, и что его-то задача, его работа была необходимымъ, предваритель- нымъ условіемъ для позднѣйшаго, болѣе осторожнаго, болѣе всесто- ронняго изслѣдователя. Подвергнуть иавѣстное явленіе спокойному научному анализу можно только тогда, когда оно поставлено въ рядъ обычныхъ, естественныхъ, историческихъ или физическихъ явленій, когда оно уже лишено сверхъестественнаго ореола, когда оно развѣнчано и стоитъ передъ изслѣдователями во всей простотѣ природнаго факта. Теперь мы можемъ анатомировать, разбирать на составныя части, спокойно изслѣдовать любой виизодъ изъ еврейской и христіанской исторіи, потому что всѣ эти эпизоды введены въ науку, что всѣ они поставлены на одну доску, въ одинъ рядъ съ другими историческими явленіями прошедшаго. Мы можемъ надъ ними безопасно изощряться въ историческомъ остроуміи. Во время Воль- тера задача была труднѣе. Такіе факты ванвиали особое положеніе,
218 — считались неприкосновенными, ихъ не дерзалъ касаться непредубѣж- денный анализъ историка, объ нихъ говорили на особенъ языкѣ, объ нихъ писали и разсуждали по особому нечеловѣческому складу. Англійскіе деисты, французскіе энциклонедисты, и больше всего Вольтеръ — свели ети факты съ пьедестала, пріучили къ нимъ отно- ситься просто, трезво, почеловѣчески, съ точки зрѣнія адраваго смысла. Это былъ великій шагъ впередъ, и въ то время подобная задача была гораздо труднѣе, чѣиъ тонкія историческій выкладки и ком- ментаріи современныхъ изслѣдователей. Въ то время развѣнчивать при- валегированныя традиціи было рисвованнымъ и опаснымъ предпрія- тіеиъ. Теиерь, когда традиція сведена въ роли простого объекта научнаго изслѣдованія, анализомъ ея можетъ безъ всякой ноиѣхи занаматься изслѣдователь. Научный, трезвый анализъ подобныхъ явленій вошелъ уже въ привычку; уже мало кто оспариваетъ самый иетодъ, самые критическіе пріеиы при изученіи означенныхъ фактовъ. Лучшимъ доказательствомъ второ можетъ служить то, что характе- ристика Павла, которую я вамъ сейчасъ приводилъ, принадлежитъ какъ бы вы дуиали, — вому? Не какому-нибудь современному еретику, не какому-нибудь зедорному вольнодумцу, а ординарноиу профессору богословскаго факультета Гейдельбергскаго университета— Гаусрату. Таковы успѣхи непредубѣжденнаго историческаго отношенія къ тѣмъ самымъ явленіямъ прошедшаго, который прежде вы- дѣлялись изъ области науки и пользовались своеобразнымъ положе- ніемъ. Этимъ мы обязаны великимъ борцамъ прошлаго столѣтія, н едва ли не болѣе всего Вольтеру... Потому-то нечего современнымъ изслѣдователямъ съ высокоиѣрныиъ пренебреженіемъ относиться къ полемическимъ трудамъ Вольтера и вольнодумцевъ прошлаго вѣка: они дали намъ возможность, проложили намъ путь въ научной оцѣнкѣ явленій дѣйствительности. Благодаря ихъ усиліямъ, мы иожеиъ свободно говорить и писать объ этяхъ явленіяхъ, не подвергаясь инквизиціоннымъ трибуналамъ и свѣтскимъ судилищамъ. Не говорю уже объ общественныхъ васлугахъ полемистовъ: они для всякаго очевидны.
219 хѵи. Вліяніе Вольтера на современиниоеъ. Въ 60-хъ а 70-хъ годахъ, одновременно съ занятіями христіан- ский и еврейскими древностями, Вольтеръ издавалъ множество фи- лософскихъ популярныхъ сочиненій, въ коихъ онъ пропагандировалъ воззрѣніи просвѣтительной школы Локка. Бъ втому періоду относятся его блестящія статьи: Ъе ркііоеорке ідпогапі (1766), Письма Меммія т Цицерону (1771), Ъе ргіпсіре (Расііоп (1772) и его Философическій словарь, который служилъ дополненіемъ къ Великой Энциклопедіи и надъ которымъ Вольтеръ сталъ работать уже съ 50-хъ годовъ. «Философическій словарь» имѣлъ громадный- успѣхъ въ обществѣ того времени: одно изданіе слѣдовало за дру- гимъ, онъ осужденъ былъ парламентомъ и подвергался всяческимъ преслѣдованіямъ со стороны властей. Это одно изъ самыхъ бойкихъ и остроумныхъ ироваведепій великаго писателя. Въ словарѣ собравы разнообразныя статья по философіи, морали, литературѣ и древно- стямъ. Сочиненіе прямо равсчитано на пропаганду: въ немъ нѣтъ стройности, систематичности,—изложеніе переполнено умышленными отступленіями, авторъ переходитъ отъ одного предмета къ другому и втягиваетъ читателя въ самые различные вопросы знанія и жизни. Вольтеръ любитъ повторяться, натверживать, вдалбливать одно н- тоже: такой пріемъ онъ считаетъ необходимымъ условіемъ для успѣха пропаганды... Тонъ всѣхъ отихъ философскихъ трактатовъ Воль- тера изъ 60-хъ и 70-хъ годовъ значательно разнится отъ его преж- нихъ изслѣдованій ивъ періода 30-хъ годовъ. Основныя мысли, содер- жаніе доктрины, въ главныхъ чертахъ, осталось то же, но пріемы, сдѣлались рѣзче, отношеніе къ традвціяиъ сдѣлалось еще враждебнѣе. И такую разницу слѣдуетъ, въ извѣстной стеиени, отнести на счетъ- вліянія самой измѣнившейся обстановки. Вольтеръ увлечевъ былъ- усваивавшимся броженіемъ умовъ, и смѣлость его въ нападеніяхъ на существующія традиціи возрастала пропорціонально съ тѣмъ сочувствіемъ, съ той поддержкой, которую онъ находилъ въ обра- зованномъ обществѣ. Весьма поучительно, читая «Философическій- словарь», вспомнить переписку Вольтера съ Фридрихоиъ ивъ война 30-хъ годовъ. Съ тѣхъ поръ измѣнился не только тонъ философ- скихъ обсужденій, но и самый подборъ задачъ и вопросовъ. Робкое
— 220 — сомнѣніе обратилось въ рѣшительное отрицаніе. Разверните корреспон- денцію Вольтера съ Фридрихомъ въ 30-хъ годахъ, — втихъ двухъ передовыхъ людей того времени, слывшихъ отчаянными вольнодум- цами: вы находите самыя серіозныя пренія о тааяхъ вопросахъ, какъ о предопредѣленіи, о предвѣдѣніи; въ самыхъ сочиненіяхъ Вольтера изъ того времени (напр., въ его < Основаніяхъ ньютоно- вой философіи») зы встрѣчаетесь еше съ различными схоластическмии териивами и ивтафиазческими тонкостями. Вы помвите, какъ въ то время Вольтеръ относился къ вопросу о свободѣ воли. Въ 60-хъ н 70-хъ годахъ отношеніе Вольтера къ прежнивъ системамъ дѣлается еще рѣзче, еще свободнѣе, онъ еще болѣе отрѣшается отъ прежнихъ традиціонныхъ привычекъ. «Ньютонъ», пишетъ Вольтеръ въ своемъ словарѣ *), «видитъ въ пространствѣ Вепзогіит божества. Въ пре- жнее время инѣ казалось, что я понимаю вто слово; я былъ еще молодъ. Теперъ оно для меня столь же непонятно, какъ и толкованіе апокалипсиса. Пространство—Зепногішн божества, органъ божества! — Печально, что геній, подобный Ньютону, говоритъ такія непонят- ныя вещи!» Въ «Философическомъ словарѣ» Вольтера мы находимъ -самыя злостныя выходки противъ метафизиковъ и схоластиковъ древнихъ и новыхъ временъ; здѣсь мы встрѣчаемся съ блестящими, побѣдоносными статьями противъ безплодной фразеологіи и риторкам ходячихъ ученій. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ втихъ послѣднихъ сочиненіяхъ Вольтера изложеніе, стиль—достигаетъ изумительной простоты и ясности. Между тѣмъ просвѣтительная пропаганда Вольтера и эицмалоне- дметовъ приносила плоды. Переписка великаго литератора съ Далаи- беромъ представляетъ интересныя данныя для характеристики того переворота въ общественныхъ понятіяхъ, который все яснѣе и яснѣе обозначается въ теченіе 60-хъ и 70-хъ годовъ прошлаго столѣтія. Признаки новыхъ воззрѣній, распространявшихся въ обществѣ, были для Вольтера важной опорой въ его дѣятельности, подкрѣпленіемъ и утѣшеніемъ его въ борьбѣ съ предразсудкомъ. То и дѣло онъ указываетъ Даламберу на приближеніе царства разума, на водворе- ніе въ обществѣ болѣе трезвыхъ понятій, не вліяніе, оказываемое просвѣтительной философіей на весь строй общественныхъ воззрѣній. ’) Агё. ёзрасе.
— 221 Онъ видитъ всходы < новаго поколѣнія, которое съ ужасомъ и отвра- щеніемъ относится въ фанатизму». Философическая церковь все дальше и дальше простираетъ свое владычество. Даже въ провин- ціальную глушь, даже въ консервативную среду парламентской бюро- кратіи проникаютъ понемногу лучи просвѣщенія. Пророчески пишетъ Вольтеръ Даламберу въ 1766 году: «Какъ вы думаете, къ вакимъ результатамъ приведетъ лѣтъ черезъ тридцать тотъ переворотъ въ- умахъ, который совершается теперь отъ Неаполя и до Москвы?— Я разумѣется не имѣю въ виду ученыхъ въ Сорбоннѣ вли толпы на рынкахъ, но я говорю о порядочныхъ людяхъ изъ средняго круга. Саиъ я слишкомъ старъ и не могу надѣяться что-либо увядать, но я обращаю ваше вниианіе на поколѣніе, воторое теперь складыва- ется!. И ата надежда постоянно просказызаетси въ письмахъ Воль- тера: «мъ Англіи», пишетъ онъ, «выпустили вторымъ изданіемъ разсужденія лорда Болингброва; вто второе изданіе гораздо полнѣе перваго, оно продается очень дешево, и всѣ читаютъ его. Въ послѣдніе два года болѣе тридцати подобныхъ трактатовъ распространилось- по всей Европѣ. Въ концѣ концовъ должно же все вто произвести вакія-нибудь полезныя преобразованія въ государственной организа- ціи. Тотъ, кто первый сказалъ, что люди будутъ счастливы только подъ управленіемъ воролей-философовъ, былъ совершенно правъ. Я слишкомъ старъ, чтобъ увидать такую прекрасную перемѣну, но вы увидите по крайней иѣрѣ ея начало». «Нѣкое демоническое вѣяніе», пишетъ Вольтеръ въ другой разъ, «охватило ва послѣднія 15 лѣтъ три четверти Европы. Скоро будутъ у насъ новыя небеса и новая земля*. Воодушевленный тавими надеждами, Вольтеръ неутомимо продол- жаетъ свою пропаганду во всевозможныхъ литературныхъ формахъ. При атомъ слѣдуетъ замѣтить, что обыкновенно онъ пускался на хитрости и рѣдко издавалъ свои сочиненія подъ собственнымъ име- немъ. Вольтеръ постоянно твердилъ Даламберу, что иученичества ве нужно: роль духовника, скромнаго исповѣдника, анонимнаго пропа- гандиста гораздо предпочтительнѣе и безопаснѣе роли мученика. Полемическія сочаненія свои Вольтеръ обыкновенно нускалъ подъ чужимъ именемъ, и, лишь только до него доходилъ слухъ о какихъ- нибудь преслѣдованіяхъ противъ вновь изданной имъ апиги, онъ готовъ былъ отречься отъ авторства и убѣдительно просилъ Далам-
222 бера опровергать тѣ толки, благодаря которымъ ему приписыиали -сочиненіе. Такого рода манера, разумѣется, не свидѣтельствуетъ въ пользу героизма Вольтера; но, съ другой стороны, нужно номнить, -что у него не мало было враговъ, которые, при всякомъ удобномъ случаѣ, готовы были яавлечь на него всевозможныя непріятности. -Когда <Философическій словарь» Вольтера сталъ въ Парижѣ ходитъ по рукамъ, и вся публика признала Вольтера въ авторѣ опаснаго сочиненія, Фернейскій старецъ умолялъ Даламбера отвергать ходячее мнѣніе. <Увѣряйте всѣхъ, что я непричастевъ втоиу сатанинскому словарю. Братья выдаютъ меня своими похвалами Словарю и своими восторгами въ мою честь. Принисывая мнѣ вто сочиненіе, вредятъ какъ мнѣ лично, такъ и самому дѣлу. Пожалуйста увѣдомьте меня, когда будетъ малѣйшая опасность, чтобъ я успѣлъ отречься отъ книги во асѣхъ газетахъ со свойственнымъ мнѣ чистосердечіемъ и простодушіемъ». Когда вышла алая повѣсть Вольтера Ріпдёпи, вся публика, разумѣется, узнали автора м по направленію, и по -слогу. «Публика», пишетъ Вольтеръ, «работаетъ на руку обскуран- тамъ. Лишь только появляется какая-нибудь брошюра съ двумя- тремя крупинками остроумія, всякъ человѣкъ кричитъ: вто—онъ, я узнаю его, вто его стиль; какъ онъ жилъ, такъ и умретъ въ своей -шкурѣ. Но что бы тамъ ни кричали, прошу васъ вѣдать, что не я писалъ эту повѣсть, не мнѣ она принадлежитъ, никогда не сталъ бы я ее писать. Я чистъ, вакъ голубь, и хочу быть мудрымъ, какъ змѣя». Въ другой разъ Вольтеръ опять твердитъ то же самое: «Мистеріи Митры не должны быть разоблачаемы: не все ли равно, изъ какихъ рукъ идетъ истина, лишь бы она свѣтила! Братья, вы должны были бы на всѣхъ перекресткахъ кричать: это не онъ! — Нужно сто рукъ, сто невидимыхъ рукъ, которыя поражали бы чу- довище,— и пусть оно свалится, наконецъ, подъ тысячами ударовъ. Аминь». Съ нравственной стороны не представляется возможности оправдывать подобныя трусливыя увертки. Можво только помнить, что это пишетъ семидесятилѣтній старикъ, у котораго много ираговъ, на котораго косятся не только французскія власти, но и Женевское правительство.—Какъ, одвако, ни хлопоталъ Вольтеръ, его памфлеты отличить было не трудно, и образованная публива сейчасъ узнавали его ясную прозу, его сжатую, краткую рѣчь, его оригинальный сатири- ческій пошибъ. Псевдонимы, подъ которыми Вольтеръ выпускалъ свои
223 — сочиненія, никого ве обкапывала; всѣ угадывала истиннаго автора, во въ то же время, скрывая ва заглавномъ листѣ свое имя, Воль- теръ втимъ сахыиъ находилъ возможность отговариваться передъ властями и отвертываться отъ оффиціальныхъ преслѣдованій. Для'Парижской публики новый памфлетъ Вольтера былъ цѣлымъ событіемъ: его быстро расхватывало и съ жадностью читало все общество. Популярность веливаго писателя въ теченіе 60-хъ и 70-хъ годовъ все возрастала. Слава его основывалась не только ва его обширной литературной дѣятельности. Уже давно онъ былъ извѣстенъ всему образованному міру, какъ глава французскихъ лите- раторовъ; его роль пропагандиста, его значеніе въ кружкѣ энцикло- педистовъ еще болѣе расширяли его внаменитость. Но къ этому при- соединялось еще другое обстоятельство. Исторіи Каласовъ, Сирвеновъ и Лабарровъ н многія другія житейскія несправедливости, которыя были раскрыты, возвѣщены всему міру и преданы позору стараніями Вольтера, доставили еиу репутацію ваступника страждущихъ н угне- тенныхъ. Со всѣхъ сторонъ образованной Европы встрѣчалъ онъ сочувствіе въ своей дѣятельности. Съ намъ переписывались Фридрихъ, Екатерина, многіе второстепенные государи, въ немъ ваискивали высокопоставленныя особы того времени, еиу кланялись политическія и ученыя знаменитости. Въ Фернейскомъ замкѣ перебывало за это время множество извѣстностей того времени. Вольтеръ подчасъ жа- луется, что многолюдное общество, собирающееся въ Ферне, мѣшаетъ его занятіямъ. Онъ разсказываетъ какъ-то въ письмѣ въ Даламберу, что у него ва ужиномъ сходится 49 человѣкъ, въ томъ числѣ очень высокопоставленныя лица изъ міра административнаго. Въ Ферне, къ философу, обращались со всѣхъ концовъ Франціи ва совѣтами, за разрѣшеніемъ сомнительныхъ вонросовъ. «Я вамъ разскажу >, пишетъ однажды Вольтеръ въ Далаиберу, «какого я пріобрѣлъ куріознаго прозелита. Одинъ отставной офицеръ, а нынѣ—помѣщикъ (иаркизъ Даржансъ де Диракъ), совершенно мнѣ незнакомый, пишетъ инѣ о своихъ сомнѣніяхъ, пріѣзжаетъ ко инѣ ивъ-за 150 лье для ракъясненія этихъ спорныхъ пунктовъ, разрѣшаетъ ихъ н даетъ мнѣ обѣщаніе просвѣтить своихъ друзей и свое семейство». Это не един- ственный примѣръ философскихъ консультацій у Вольтера. Такъ, иы находииъ въ его корреспонденціи вабавное письмо къ М-те Би БеГіапсі, въ которомъ онъ шутливо разсказываетъ слѣдующее:
224 «одинъ бургомвстръ изъ Миддлебурга, котораго я внать не знаю, прислалъ инѣ письмо, гдѣ онъ по-пріятельски спрашиваетъ меня, есть ли Богъ, и если онъ дѣйствительно существуетъ, то думаетъ ли онъ о насъ; вѣчна ли матерія; можетъ ли матерія мыслить; и за- тѣмъ проситъ меня немедленно отписать еиу отвѣтъ. Подобныя письма я получаю еженедѣльно».—Я бы не сталъ останавливаться на этихъ анекдотахъ, если-бъ они не служили свидѣтельствомъ той обширной репутаціи, которую пріобрѣлъ въ то время Вольтеръ. Онъ былъ какимъ-то Папой, философскимъ Далай-Ламой въ Европѣ. Какъ повый примѣръ громкой славы и вмѣстѣ съ тѣмъ восторженнаго сочувствія, которымъ пользовался Вольтеръ во французскомъ обще- ствѣ того времени, я приведу одинъ случай, разсказанный лѣто- писцевъ второй половины ХѴШ вѣка Башомономъ и относящійся къ 1769 году. На почтѣ нашли письмо съ слѣдующимъ адресомъ: «Царю поэтовъ, философу народовъ, Меркурію Европы, оратору оте- чества, историку королей, панегиристу героевъ, верховному судьѣ въ дѣлахъ вкуса, покровителю искусствъ, благодѣтелю талантовъ, цѣни- телю генія, бичу всѣхъ преслѣдователей, врагу фанатиковъ, защит- нику угнетенныхъ, отцу сиротъ, примѣру для подражанія богатымъ людямъ, опорѣ для людей нуждающихся, безсмертному образцу всѣхъ высшихъ добродѣтелей». Таковъ былъ эмфатическій адресъ. Почтамт- скіе чиновники, съ проницательностью, приличествующею чиновни- камъ философической эпохи, отправили пнсьио къ Вольтеру, потому что къ нему одвому были приложимы всѣ эпитеты громкаго адреса. Если Вольтеръ пользовался такимъ сочувствіемъ со стороны публика, то нечего и говорить, какъ ночитала его философская братія. Парижскіе философы и литераторы воздвигли Вольтеру еще въ 1772 году, при его жизни статую, и въ подпискѣ ка эту статую принимали участіе Екатерина П, Фридрихъ Великій, король Даніи и многіе германскіе принцы. До какой степени доходилъ культъ Воль- тера во французской образованной средѣ, видно, напр., изъ словъ такого независимаго и неподкупнаго въ своихъ сужденіяхъ челонѣва, какъ Дидро. Дидро говорилъ: «Если-бъ я могъ допустить въ коиъ- лнбо непогрѣшимость сужденія, то этимъ человѣковъ былъ бы Воль- теръ». Мы скоро увидимъ, какъ въ 60-хъ и 70-хъ годахъ многіе энциклопедисты стали расходиться съ Вольтеромъ и по вопросамъ
225 философскимъ, і особенно — по вопросамъ политичоскимъ. Мы уви- данъ, капъ санъ Дидро очень рѣзко отдалился въ своихъ воззрѣніяхъ отъ Вольтера, но при всеиъ тонъ почти всѣ вольнодуицы того вре- иени сходвлись въ глубокоиъ уваженіи къ иощноиу таланту Воль- тера, въ привнаніи его громадныхъ заслугъ въ дѣлѣ просвѣщенія, почти всѣ они считали его свовмъ главой н патріархомъ всего про- свѣтительнаго движенія ХѴШ столѣтія. — Литераторы, начинавшіе свою карьеру, юные философы и повты обращалась къ Вольтеру за со- вѣтами и наставленіями, посылали ему свои опыты, и нужно дивиться, какъ семидесятилѣтній старвкъ поспѣвалъ каждому датъ какое-ннбудь полезное указаніе. Корреспонденція его по-истинѣ изумительная. До насъ дошло семь тысячъ писемъ Вольтера, но, по мнѣнію библіографовъ, вта коллекція далеко не отличается полнотой: она, вѣроятно, меньше половины всего количества его писеиъ. Когда ему присылали особенно интересную книгу, емторъ которой касался особенно блавкихъ для него вопросовъ, атотъ вѣчно юный, вѣчно бодрый Вольтеръ строчилъ не- утомимый комментарій, исписывалъ ноля сочиненія своими замѣтками. Треввосгь и ясность мысли онъ сохранилъ до послѣднихъ дней своей жиани. Въ 1778 году въ Парижѣ пронесся слухъ, что скоро пріѣдетъ Вольтеръ. Дѣйствительно, послѣ двадцатилѣтняго пребыванія въ своихъ бургонскихъ и швейцарскихъ имѣніяхъ, Вольтеръ рѣшился, наконецъ, отправиться въ Парижъ, гдѣ теперь все общество съ нетерпѣливой радостью ожидало его прибытія. Людовикъ XV уперъ за нѣсколько лѣтъ. Новый король—смирный и бездарный Людовикъ XVI, несим- патизаровалъ Вольтеру, но уже прошло то время, когда Версаль правилъ Парижемъ. Общественное мнѣніе въ послѣдніе годы страшно выросло и окрѣпло. Версаль и дворъ окончательно стушевались передъ <городомъ> (Іа ѵіііе), передъ образованнымъ пврижсавмъ обще- ствомъ. Вольтеръ пріѣхалъ посмотрѣть на плоды своей пропаганды. 84-хъ лѣтнимъ старцевъ, послѣ десятковъ лѣтъ неутомимой дѣя- тельности и долгаго изгнанія, онъ вступалъ теперь съ тріумфовъ въ Парижъ,—царемъ той философской партіи, которая въ вто время уже сдѣлалась Органовъ стремленій и надеждъ образованной француа- ской буржуазіи. До насъ дошло много разсказовъ объ атомъ тор- жественноиъ пребываніи Вольтера въ Парижѣ. Въ Февралѣ и Мартѣ 1778 года весь Парижъ только и говорилъ, что о Вольтерѣ. Пріенъ, который былъ ему оказанъ, былъ въ ХѴШ столѣтіи, передъ рево- 15
226 люціей, самымъ сильнымъ взрывомъ общественнаго мнѣнія во Франціи; до этихъ поръ оно никогда не высказывалось съ такой рѣшитель- ностью и съ такой восторженностью. Я приведу вамъ характери- стическій разсказъ объ атомъ эпвзодѣ ивъ писемъ Д. И. Фонъ- Визинв. Какъ извѣстно, Фонъ-Виаинъ недоброжелательно относился къ французскому просвѣщенію ХѴШ столѣтія, и его сужденія о великвхъ людяхъ Франціи того времени, объ ея философахъ и энциклопедистахъ, отличаются подчасъ крайней несправедливостью и грубостью. Съ своими идеалами стародума, Фонъ-Визинъ совсѣмъ не понялъ всемірво-историческаго значенія францувскаго просвѣщенія, великаго научнаго и общественнаго смысла всего просвѣтительнаго движенія. Онъ называетъ Дидро шарлатаномъ, у Даламбера онъ находитъ «премервкую фигуру м преподленькую физіономію». Тѣиъ любопытнѣе для насъ его разсказъ о пріѣздѣ Вольтера въ Парижъ и объ его пріемѣ со стороны фраяцузской публики. Мы анвемъ, что Фонъ-Визинъ не захочетъ разрисовывать или преувеличивать попу- лярность Вольтера: онъ ве философскій сектантъ, не раздѣляетъ восторговъ поклонниковъ Вольтера, долженъ относиться къ дѣлу холоднѣе. Однако фактъ общественнаго значенія Вольтера такъ рѣзко бросался въ глава, что подтвержденіе зтого факта иы находимъ у самого Фонъ-Визина. Вотъ извлеченіе взъ его письма къ графу Панину: < Прибытіе Вольтера въ Парижъ произвело точно такое въ народѣ вдѣшнемъ дѣйствіе, какъ бы сошествіе какого-нибудь боже- ства на землю. Почтевіе, ему оказываемое, ничѣмъ не разнствуетъ отъ обожанія. Я увѣренъ, что если-бъ глубокая старость и немощи его не отягчали, в овъ захотѣлъ бы проповѣдовать теперь новую какую секту, то-бъ весь народъ къ нему обратился. Ваше сіятель- ство изъ послѣдующаго усмотрѣть взволите, можно ль иное заклю- чить изъ пріема, который сдѣлала ему публика.—По прибытіи его сюда, сколько стихотворцы, ему преданные, пишутъ въ его славу, столько ненавидящіе его посылаютъ къ нему безъименныя сатиры. Первыя печатаются, а послѣднія нѣтъ; ибо правительство запретило особливымъ указомъ печатать то, что Вольтеру предосудительно быть можетъ. Такое уваженіе сдѣлано еиу сколько аа великіе его та- ланты, столько и ради старости ‘). Сей 85 лѣтній старикъ сочинилъ Ч На поляхъ рукописи яамѣтка автора: сЧто тутъ вѣрнаго'? Ьея ешр1оу&*.
— 227 — новую трагедію: Ирена или Алексій Комнинъ, которая была в представлена. Нельзя никакъ сравнить ее съ прежними; но публика приняла ее съ восхищеніемъ. Санъ авторъ ва болѣзнію не видалъ первой репрезентаціи. Онъ только вчера въ первый разъ выѣхалъ; былъ въ академіи, потомъ въ театрѣ, гдѣ нарочно иредставили его новую трагедію.—Прн выѣздѣ со двора карета его препровождена была до академіи безчисленнымъ множествомъ народа, непрестанно рукоплескавшаго. Всѣ академики вышли на встрѣчу. Онъ посаженъ былъ ва директорскомъ мѣстѣ и минуя обыкновенное балотированіе, выбранъ единодушнымъ восклицавіеиъ въ директоры на апрѣльскую четверть года. Когда сходилъ онъ съ лѣстницы и садился въ ка- рету, тогда пародъ закричалъ, чтобъ всѣ снимали шляпы. Отъ ака- деміи до театра препровождали его народныя восклицанія. При вступленіи въ ложу, публика аплодировала многократно съ неопи- саннымъ восторгомъ, а спустя нѣсколько минутъ, старшій актеръ, Бриваръ, вошелъ къ нему въ ложу съ вѣнкомъ, который и надѣлъ еиу на голову. Вольтеръ тотчасъ снялъ съ себя вѣнокъ и съ ра- достными слезами въ слухъ сказалъ Бривару: Аіі, Віеи! ѵоиз ѵоиіег Допс те іаіге тоигіг! Трагедія играна была горавдо съ бдлыпииъ совершенствомъ, нежели въ прежнія представленія. По окончаніи ея новое зрѣлище отирылось. Занавѣсъ опять былъ поднятъ. Всѣ актеры и актрисы, окружи бюстъ Вольтера, увѣнчивали его лавро- выми вѣвками. Сіе приношеніе публика препроводила рукоплесканіемъ, продолжавшаяся близь четверти часа. Наконецъ, представлявшая Ирену актриса, г-жа Вестрись, обратясь къ Вольтеру, читала по- хвальные стихи. Для показанія своего удовольствія, публика велѣла повторить чтеніе стиховъ и аплодировала съ великимъ крикомъ. Какъ же скоро Вольтеръ сѣлъ въ свою карету, то народъ, остано- вивъ кучера, закричалъ: Дез ПашЬеапх, Дез йатЬеаих! По при- несеніи факеловъ, велѣли кучеру ѣхать шагомъ, в безчисленное мно- жество народа съ факелами проводило его до самаго дома, крича непрестанно: Ѵіѵе ѴоІІаіге!— Сколь ни много торжествъ имѣлъ г. Вольтеръ въ теченіе вѣка своего, но вчерашній день былъ безъ сомнѣнія наилучшій въ его жиани, которая однако скоро пресѣчется, ибо сколь онъ теперь благообразенъ, ваше сіятельство увидѣть изво- лите по приложенному здѣсь его портрету, весьма на него похожему>. Съ этвиъ разсказомъ Фонъ-Впзина согласно и повѣствованіе, 15*
228 сообщенное Гриппомъ въ его литературной корреспонденціи, которое вы можете прочитать у Геттнерв. Фонъ-Визинъ разскавываегь и о другомъ представленіи, на которомъ присутствовалъ Вольтеръ. Онъ отправился съ женой смотрѣть Амзиру. <3а нашею каретою ѣхалъ Вольтеръ, сопровождаемый множествомъ народа. Вышедъ изъ кареты, жена моя остановилась со иной на крылечкѣ, посмотрѣть на слав- наго человѣка. Мы увидѣли его почти на рукахъ несомаго двумя лакеями. Оглянувшись на жену мою, примѣтилъ онъ, что мы на- рочно для него остановились, и для того вмѣлъ атгенцію, къ ней подойдя, связать съ видомъ удовольствія н почтенія: Мадате, уе зиіз Ьіеа ѵоіге яегѵііеиг ігёз ІіитЫе. При сихъ словахъ сдѣлалъ онъ такой жестъ, который показывалъ, будто онъ самъ дивится своей славѣ. Сидѣлъ онъ въ ложѣ т-те ЪеЬегі; но публика не прежде его усмотрѣла, какъ между четвертымъ и пятымъ актомъ. Лишь только примѣтила она, что Вольтеръ въ ложѣ, то зачала апло- дировать и кричать, потерявъ всю благопристойность: Ѵіѵе Ѵ оііаіге! Сей крикъ, отъ котораго никто другъ друга разумѣть не могъ, продолжался близь трехъ четвертей часа. М-те Ѵезігіз, которая должна была начинать пятый актъ, четыре раза принималась, но тщетно! Вольтеръ вставалъ, жестами благодарилъ партеръ за его восхищеніе в просилъ, чтобъ позволилъ онъ кончить трагедію. Крикъ на минуту утихалъ, Вольтеръ садился на свое мѣсто, актриса на- чинала, и крикъ поднимался опять съ большимъ стремленіемъ. На- конецъ, всѣ думали, что пьесѣ вѣкъ не кончиться. Господь вѣдаетъ, какъ втотъ крикъ прервался, а Вестрисъ преуспѣла наставить себя слушать. Трагедія играна была отмѣнно хорошо... Послѣ трагедіи, нѣкто заслуженный офицеръ и кавалеръ Лескюръ возгорѣлъ жаромъ стихотворства и, вошедъ нъ ложу къ Вольтеру, подалъ ему сочи- ненные имъ въ тотъ же моментъ ствхм. Вольтеръ отвѣчалъ Ле- скюру экспромптомъ...» Такое торжество, въ преклонныхъ лѣтахъ Вольтера, должно было потрясти весь его организмъ. Къ этому присоедвнвлвсь лихорадочная дѣятельность, которой онъ предавался въ послѣднее время въ Па- рижѣ: такъ, въ одну ночь, 81 лѣтній старикъ аранжировалъ для сцены свою новую трагедію; онъ наставлялъ актеровъ, работалъ надъ словаремъ для академіи, и сверхъ того приходилось съ утра до ночи принимать визиты. Въ этн дни за каждымъ его словомъ,
229 за каждымъ шагомъ слѣдило все французское общество. Передъ домомъ его стояла толпа *). Философы, литераторы, актеры, одинъ за другииъ являлась къ нему — отдавать свое почтеніе. Фран- клинъ, бывшій тогда посланникомъ Сѣверо-Американскихъ шта- товъ во Франціи, привелъ къ Вольтеру своего внука и про- силъ старца благословить его. Философъ возложилъ на Франкли- нова внука руни со словами: Сой апсі ІіЬегіу (Богъ и свобода). Эти быстрыя смѣны ощущеній окончательно разстроили вдоровье Вольтера: онъ ваболѣлъ и умеръ 30-го иая 1778 года. Объ его кончинѣ до насъ дошли разнообразныя извѣстія. Вся публика была въ высшей степени заинтересоазна тѣмъ, какъ отнесется Вольтеръ къ предсмертному христіанскому обряду,—къ исповѣди и причащенію. Мы внаеиъ, что въ бытность свою въ Ферне Вольтеръ вѣсколько разъ ходилъ на исповѣдь, отчасти чтобъ предупредить клерикальные навѣты, отчасти изъ другихъ политическихъ соображеній (онъ хо- тѣлъ подать примѣръ своимъ вассаламъ). Мы внаемъ также, что онъ даже числился настоятелемъ мѣстныхъ капуциновъ и утвержденъ былъ въ этой должности въ 1770 году генераломъ ордена, прожи- вавшимъ въ Римѣ,—странное обстоятельство, доставлявшее Вольтеру неисчерпаемый матеріалъ для остротъ и возможное только въ ХѴШ сто- лѣтіи, въ ату эпоху, исполненную противорѣчій между понятіями и учрежденіямв, между идеями и фактами, когда при саиой римской куріи, при дворѣ самого папы можно было найти «философствующихъ» кардиналовъ и вольнодумцевъ - прелатовъ. Вольтеръ въ своихъ письмахъ къ пріятелямъ иногда шутливо подписывался: Франсуа, недостойный капуцинъ. Такимъ образомъ, въ этомъ отношеніи Воль- теръ не былъ ригористомъ и всегда готовъ былъ на уступки, на компромиссы, на лицемѣріе во избѣжаніе скандала. За два мѣсяца передъ смертью онъ продиктовалъ вполнѣ ортодоксальное исповѣ- даніе вѣры и вручилъ его санщеннику. Затѣмъ, передъ самой смертью, въ послѣдніе дни, къ йену ходилв духовныя лица, но тутъ, пови- димому, Вольтеръ уже не считалъ нужнымъ поддаваться: письменное, формальное исповѣданіе было вмъ сдѣлано, н, какъ кажется, дру- гихъ устныхъ ваяилоній овъ больше не давалъ. Вообще, точныхъ данныхъ объ этомъ эпиводѣ мы не имѣемъ. Какъ бы то ни было, ») «Ь’Ьотте аих Саіаз».
230 несмотря на письменное удостовѣреніе Вольтера въ своемъ католи- чествѣ, духовенство рѣшило не допускать тѣла великаго еретика до погребенія въ самомъ Парижѣ. Тѣло Вольтера отаезли въ Шамиань, и тамъ погребли въ аббатствѣ Селльеръ. Нѣкоторыя подробности о кончивѣ Вольтера я приведу вамъ изъ одного любопытнаго документа, который характеризуетъ разсматри- ваемое нами время. Смерть Вольтера была въ глазахъ всей просвѣ- щенной Бароны міровымъ событіемъ. Русскій посолъ въ Парижѣ, князь Барятинскій, сначала сообщилъ Екатеринѣ II извѣстіе о кон- чинѣ великаго писателя, а черезъ двѣ недѣли послалъ подробное донесеніе обо всѣхъ обстоятельствахъ, сопровождавшихъ смерть Воль- тера. Барятинскій, для болѣе точныхъ свѣдѣній, обратился къ одному изъ своихъ «пріятелей», и вотъ письмо этого пріятеля о кончинѣ Вольтера онъ и препровождаетъ нъ копіи императрицѣ Екатеринѣ. Ограничусь двуми выдержками: «...Слухъ о болѣзни Вольтера и объ его опасномъ положеніи скоро разнесся по Парижу. Попы и на- божные люди очень обрадовались; всѣ порядочные людв были глу- боко огорчены. Можно даже сказать, что друвей равума и просвѣ- щенія овааалось гораздо болѣе, чѣмъ лицемѣровъ и простофиль. Но поповская ненависть, которая никогда не прощаетъ, проявилась но всей своей дѣятельности. Ханжи стали адресоваться къ архіепископу Парижскому. Изъ этихъ ханжей по профессіи двѣ особенно отлича- лись своимъ фанатизмомъ, герцогиня де-Нивсрнуа и г-жа де-Жизоръ, ея дочь; этм даны, прихожанки св. Сульпиція, въ приходѣ котораго также и г. Вольтеръ, отправились къ приходскому священнику и вынудили у этого неразумнаго пастыря, такого же фанатика, какъ эти двѣ богомолки, обѣщаніе не хоронить г. Вольтера, если онъ умретъ. Онъ обѣщалъ имъ это торжественно, не страшась даже власти Парижскаго парламента, имѣющаго высшую полицію въ этомъ го- родѣ»... «Г. Вольтеръ диктовалъ нѣсколько инеемъ въ послѣдніе дни своей жизнн, но окончилъ только одно, именно къ сыну несчастнаго Талли, съ поздравленіемъ по поводу отмѣны парламентскаго приго- вора, которыиъ отецъ его былъ приговоренъ къ отрубленію головы на эшвфотѣ. Г. Вольтеръ, горячо принвмавшій къ сердцу это дѣло и составившій двже записку для сына Лаллн, былъ очень тронутъ успѣхоиъ своихъ стараній объ этомъ. Оиъ даже велѣлъ повѣсить въ своей комнатѣ рѣшеніе Совѣта въ пользу сына Лалли. Съ удо-
231 вольствіемъ припоминалъ онъ, что послѣднія искры его краснорѣчія я талантовъ были еще употреблены яиъ па защиту невиннаго. Послѣ онъ хотѣлъ продиктовать еше нѣсколько писеиъ къ разнымъ лицамъ, но никакъ не йогъ ихъ окончить, лишаясь по временамъ памяти. Въ самый день смерти онъ почти ни на минуту не терялъ своего обыкновеннаго присутствія духа, и т. д... Къ атоиу великому чело- вѣку яожно примѣнить слова, скованныя Тацитомъ о тестѣ его Агри- колѣ: < Потеря его, горестная для семейства, прискорбная для друвей, не была безразличною даже для незнакомыхъ и постороннихъ. Всѣ, и даже та самая толпа, которую совсѣмъ иное занимаетъ, приходили узнавать объ его полояюніи. Онъ былъ предметомъ разговоровъ частныхъ и общественныхъ!. Это мѣсто Тацита вполнѣ прилагается къ г. Вольтеру... Всѣ ноны обнаруживаютъ непристойную радость; они повторяютъ слова императора Виттеліи: трупъ врага всегда хорошо пахнетъ; но тому, кого они ненавидѣли, ужо нечего бояться вхъ безсильной алобы, а имъ остается только трепетать отъ бѣшен- ства надъ его могилой».—Въ этомъ документѣ для насъ интересны не столько фактическія данныя, имъ сообщаемыя, сколько самый тонъ: вы видѣли сейчасъ и выходки противъ поповъ и прославленія Вольтера, и цитаты изъ Тацита. Припомните теперь, что все эго значится въ письмѣ яуц'ятеяя кн. Барятинскаго, что князь Баря- тинскій— русскій посолъ въ Парижѣ, и пересылаетъ письмо своего пріятеля Екатеринѣ П. Новый примѣръ того отношенія модныхъ правительствъ ХѴІІІ вѣка къ лицамъ и дѣламъ самихъ просвѣти- телей. Вольнодумство прокрадывается даже въ дипломатическую пе- реписку, по министерству иностранныхъ дѣлъ. Посолъ анаеть вкусы императрицы и свободно шлетъ ей сообщеніе своего пріятеля- радикала... ХѴШ. Политическіе и соціальные вопросы у Вольтера.—Умственный его складъ. Я уже говорилъ вамъ, что вопросы политическіе и соціальные прналекали вниманіе Вольтера въ меньшей степени, чѣиъ вопросы философскіе и религіозные. Его главной вадачей была борьба съ господствующими католическими традиціями и пропаганда новыхъ воззрѣній па отношенія человѣка къ божеству, къ првродѣ, на его мѣсто въ ряду прочихъ твореній, на его способность познаванія, его
232 волю я мораль. Сообразно съ втнмъ, въ исторіи просвѣщенія главная ролъ Вольтера заключается въ ломкѣ старвнныхъ догматическихъ предстааленій в вѣковыхъ теологическихъ системъ. Задачи политики, администраціи, законодательства, государственнаго хозяйства — сна- чала, въ первую половину столѣтія, — отступаютъ для него на второй планъ. Онъ занимается Ловкомъ и Ньютономъ, естественными науками, разработкой новыхъ философскихъ принцииовъ. Во вторую половину столѣтія, какъ вамъ вввѣстно, всѣ усилія его направлены къ популяризаціи этихъ новыхъ принциповъ н къ разрушенію ста- риннаго католическаго ученія. Онъ рвабираетъ заповѣдные католи- ческіе источники, воюетъ съ еврейскими и христіанскиим древно- стями, пишетъ общедоступные философическіе трактаты. Это— главный предметъ его дѣятельности. Но въ то же время новыя философскія начала, которыя онъ проповѣдовалъ, его борьба съ авторитетами религіозными н схоластическиии, его нападенія на господствующія суевѣрія, а ватѣмъ— его практическія столкновенія съ окружающимъ должны были привести его къ аналвау нѣкоторыхъ сторонъ быта политическаго и юридическаго. Кромѣ того, начиная со второй половины столѣтія, другіе писатели все чаще и чаще под- вергаютъ обсужденію яаленія политическія, юридическія и экономи- ческія. И такимъ образомъ обстоятельства втягиваютъ Вольтера и въ этотъ кругъ новыхъ настоятельныхъ задачъ эпохи. Въ тѣсной связи съ борьбой Вольтера противъ господствующихъ религіозныхъ понятій стоялъ вопросъ объ отношеніяхъ Церкви къ Государству. Вольтеръ высказывается рѣшительно въ пользу полнаго подчиненія Церкви Государству. Не можетъ быть въ государствѣ двухъ властей, свѣтской и духовной: это все равно, что государство въ государствѣ. Церковные интересы должвы быть вполнѣ подчинены государственнымъ н общественнымъ. Только въ варварскія времена короли подвергаются анаѳемѣ, а подданные освобождаются отъ вѣр- ности государю — по распоряженію посторонней церковной власти. Въ просвѣщенныя эпохп государь долженъ быть абсолютнымъ вла- дыкой во всѣхъ церковныхъ дѣлахъ, имѣющихъ какое-лвбо отно- шеніе къ общественному порядку. Духовенство не должно пользо- ваться особыин приввлегіями, не должно быть освобождено отъ на- логовъ, не должно владѣть заповѣдными аемлями, не должно свободно распоряжаться цѣлымв массами населенія, которыя пребываютъ въ
233 праздности, безъ всякой пользы для общества, въ монастыряхъ... Вотъ отой враждой къ Церкви можно отчасти объяснить располо- женіе, которое Вольтеръ питалъ къ свѣтской власти ХѴШ вѣка,— къ просвѣщеннымъ монархамъ. Не разъ указывали на льстивыя посланія Вольтера къ Фридриху, къ Екатеринѣ, на его искательство передъ государями, ва его раболѣпство передъ монархической властью. Дѣйствительно, нѣкоторыя страницы въ корреспонденціи Вольтера съ европейскими государями поражаютъ насъ унизительной лестью, ко- торой онѣ пересыпаны, и внушаютъ чувство отвращенія. Такое по- добострастіе со стороны Вольтера — результатъ его старыхъ при- вычекъ, воторыя онъ усвоилъ себѣ еще съ юныхъ лѣтъ, вращаясь между куртизанами и вельможами времени регентства. Но не слѣ- дуетъ упускать изъ вида, что симпатіи Вольтера къ монархамъ опредѣлялись и другой причиной. Для него Церковь была главнымъ врагомъ, и въ монархахъ онъ вндѣлъ своихъ союзниковъ противъ притязаній духовенства. Въ самомъ дѣлѣ въ ХѴШ столѣтіи отно- шеніе правительствъ къ Церкви было нѣсколько нное, чѣмъ въ на- стоящее время. Католическое духовенство представляло въ то время очень сильную корпорацію, получившую въ наслѣдіе отъ среднихъ вѣковъ богатыя имущества, какъ движимыя, такъ и особенно не- движимыя— въ земляхъ, и ревниво охранявшую свои исконныя привилегіи. Государственной власти не разъ приходилось вступать въ борьбу съ этимъ сплоченныиъ замкнутымъ институтомъ, съ Папой во главѣ; стремленія Церкви были нерѣдко серіозной помѣхой пра- вительственнымъ мѣропріятіямъ. Это замѣчалъ Вольтеръ, и вотъ, вмѣстѣ съ борьбой противъ Церкви, онъ проповѣдовалъ уазженіе къ свѣтскимъ главамъ общества. Однимъ изъ любимыхъ пріемовъ его было раскрывать противоположность между интересами Церкви м монарховъ, а исторія католмцнзиа давала ему обильный матеріалъ для такихъ сопоставленій. Онъ напоминаетъ вѣковыя распрп между папами м Германскими императорами, онъ указываетъ на междо- усобныя войны, порожденныя религіозными разногласіями, приводить эпизоды изъ времени Лиги, ссылается на католическихъ фанатиковъ XVI вѣка, проповѣдовавшихъ цареубійство, говоритъ объ Равальякѣ. Подобныя-то выходки не могли не найти сочувствія во Фридрихѣ или Екатеринѣ. Но и самъ Вольтеръ былъ дѣйствительно убѣжденъ въ противоположности интересовъ Церкви и королей. Эти самыя воз-
234 зрѣнія онъ проводилъ и въ своихъ интимныхъ письмахъ въ пріяте- лямъ. Задачи философовъ, писалъ онъ Даламберу, согласны съ за- дачами королей: мудрецы, которые отрицаютъ двойственность властей въ государствѣ, — лучшая опора для королеаской власти. Точно также Вольтеръ очень нѣжно относится къ нѣкоторымъ барамъ именно потону, что видитъ въ нихъ союзниковъ противъ фанатизма. Когда Даламберъ, придерживавшійся иныхъ политическихъ воззрѣній, высказывалъ пріятелю свои болѣе либеральныя убѣжденія, Вольтеръ отвѣчалъ ему: < Любезный философъ, вы объявляете себя врагомъ высокопоставленныхъ лицъ и ихъ льстецовъ, и вы конечно правы; но эти высокопоставленныя лица при случаѣ оказываютъ покрови- тельство: онм могутъ сдѣлать добро, они презираютъ суевѣріе, они не будутъ преслѣдовать философовъ, если только послѣдніе будутъ вѣжливо съ ними обходиться>... и Вольтеръ противополагаетъ за- тѣмъ этимъ иилостивымъ особамъ закоренѣлыхъ фанатиковъ изъ парлзиентской среды. — Такимъ образомъ, мягкое, подчасъ льстивое отношеніе Вольтера къ свѣтской власти, его монархическій консерва- тизмъ отчасти можетъ быть объясненъ тѣмъ обстоятельствомъ, что во власти онъ видѣлъ союзника противъ Церкви. Другіе просвѣти- тели, его же ученики, стали относиться къ дѣлу иначе и переносили отрицаніе традиціи изъ области религіозной въ область политиче- скихъ формъ. Пропаганда религіозной терпимости, исторіи Каласа и Сирвена, а также новыя сочиненія въ литературѣ того времени, привели Воль- тера къ разсмотрѣнію другаго общественнаго вопроса, вопроса объ уголовныхъ наказаніяхъ. Въ 1764 году вышла книга итальянскаго мыслителя Беккаріа О преступленіяхъ и наказаніяхъ, въ ко- торой начала просвѣтительной философіи были приложены въ уго- ловному праву. Беккаріа самъ признавался, что всѣмъ своимъ фило- софскимъ развитіемъ онъ обяванъ французскимъ книгамъ: предметъ моего постояннаго изученія, пишетъ онъ, — безсмертныя сочиненія энцвалопедистовъ. Книга Беккаріа была переведана на французскій языкъ и нѣсколько передѣлана извѣстнымъ намъ просвѣтителемъ, аббатомъ Морелле; она встрѣчена была съ необыкновенныиъ сочув- ствіемъ во французскомъ обществѣ; въ полгода вышло семь изданій, и когда авторъ вслѣдъ затѣмъ пріѣхалъ въ Парижъ, его принимали съ распростертыми объятіями во всѣхъ философическихъ салонахъ.
235 Вольтеръ, занятый въ это время дѣломъ Лабарра, привѣтствовалъ съ восторгомъ сочиненіе итальянскаго писателя, написалъ къ нему комментарій, и побуждаемый собственными впечатлѣніями, полу- ченными изъ знакомства съ французскимъ уголовнымъ процессомъ, продолжалъ развивать и въ другихъ статьяхъ новыя просвѣтительныя воззрѣнія на преступленія и наказанія. Французское уголовное судопроизводство того времени сохранило всѣ особенности средневѣковыхъ порядковъ. Съ привлеченнымъ къ слѣдствію, съ обвиняемымъ, обращались уже какъ съ преступни- комъ, его заковывали въ колодки, стѣсняли всячески его защиту и подвергали пыткѣ. Наказанія прилагались совершенно непропорціо- нально. преступленіямъ: колесованію подвергались безразлично за воровство на большихъ дорогахъ н за убійство. Уголовное законо- дательство вѣдало множество проступковъ чисто религіознаго харак- тера и относилось съ особенной суровостью къ преступленіямъ противъ догмы. Смертной казни обречены были еретвки, богохульцы, колдуны, т. е. шарлатаны. Въ самый разгаръ ХѴШ вѣка были въ ходу утон- ченныя, взысканныя казни: не довольствовались просто лишить преступ- ника жизни, но обставляли плаху всевозможными предварительными истязаніями. Всѣ эти черты средневѣковой процедуры стояли въ разрѣзъ съ началами просвѣтительной философіи. Она учила отно- ситься къ преступленію снисходительно, разсматривала его, какъ необходимый продуктъ извѣстной организаціи человѣка и обстановки, указывала не только на безчеловѣчность, но и на безполезность пытки. Наказаніе должно основываться на общественномъ интересѣ, должно отвращать будущее аяо, предупреждать возможность новыхъ престу- пленій, служить примѣромъ, или же обратиться въ исправительное средство для преступника. Оно должно потерять религіозный харак- теръ кроваваго возмездія за грѣхъ, якобы «свободно» совершенный человѣкомъ в нарушившій мистическую гармонію вещей. Къ этимъ общимъ заключеніямъ приходила просвѣтительная философія, ихъ приводилъ Беккаріа, ихъ развивалъ въ своихъ статьяхъ по уголов- ному праву и Вольтеръ. И съ этими принципами дѣйствительность была въ полномъ разладѣ. Вольтеръ, въ своихъ статьяхъ, приво- дитъ вопіющіе случаи иэъ уголовной практики того времени. Такъ— повѣсили осьинадцатилѣтнюю дѣвушку, которая украла полторы дюжины салфетокъ у своей хозяйки, не платившей ей жалованья.
236 Въ Парикѣ, въ 1757 году передъ ратушей предавали публичному истязанію помѣшаннаго Дамьена, покусившагося на жизнь Людо- вика XV; изъ Авиньона была по этому случаю выписана особая хитрая машина для пытокъ, при помощи которой и упражнялись саиымъ изрварскимъ образомъ надъ преступникомъ,—и вто въ присутствіи многочисленныхъ зрителей, собравшихся какъ на спектааль. Мы уже знаемъ исторіи Каласа и Лабарра. Всѣмъ подобнымъ абсурдамъ и жестокостямъ Вольтеръ противопоставляетъ новыя понятія просвѣ- тителей и обусловливаетъ наказаніе обшественныыъ интересомъ. «Разумно ли это, пишетъ Вольтеръ, что судьи, для того, чтобы внушать людамъ отвращеніе къ человѣкоубійству, саии занимаются умерщвленіемъ людей при торжественной обстановкѣ. Нужна ли смертная казнь, когда можно наказывать иначе, цѣлесообразнѣе?— Я только въ одномъ случаѣ допускаю смертную казнь: когда нѣтъ другого средства охранить жизнь большинства,—къ родѣ того, какъ мы убиваемъ бѣшеную собаку. Во всѣхъ другихъ случаяхъ оста- вляйте преступнику жизнь, чтобъ онъ могъ быть полезнымъ для общества: онъ принесъ вредъ своей странѣ, пусть работаетъ на ея пользу. Нужно поправить причиненный ущербъ: сиерть ничего не поправляетъ». По поводу разсказанной имъ исторіи о дѣвушкѣ, повѣ- шенной за кражу салфетокъ, Вольтеръ замѣчаетъ, что такой безче- ловѣчный законъ ведетъ только къ размноженію воровъ, такъ какъ рѣдко найдется хозяинъ, который рѣшится подааить въ себѣ всякое чувство состраданія в выдать судебной власти своего слугу за про- стую кражу: онъ предпочтетъ прогнать его, слуга пойдетъ красть въ другое мѣсто, и такимъ образомъ жестокость законодательства пріучитъ его къ ремеслу вора... Вы видите, съ какой точки зрѣніи Вольтеръ смотритъ на наказаніе: онъ не признаетъ къ немъ какого- то мистическаго, очистительнаго акта, а простое средство ограждать общество отъ преступленій. Отъ абсурдовъ средневѣковаго уголовнаго права Вольтеръ пере- ходитъ къ критикѣ права гражданскаго и общаго положенія фран- цузскаго законодательства. Просвѣтителю рѣзко бросалась въ глаза средневѣковая пестрота и неопредѣленность юридическихъ отношеній. Вы знаете, что Франція стараго режима была раздроблена на иро- вннціи, изъ которыхъ каждая имѣла свою оригинальную юрисдикцію, свои мѣстные обычаи (купоны) и спеціальные законы. Единства во
237 французскомъ законодательствѣ не было. Жатель Шампани тягался и судился по однимъ законамъ, житель Франшъ-Контэ—по другимъ. Юридическое положеніе одной провинціи было совершенно непохоже на юридическое положеніе сосѣдней съ ней области. То, что почи- тается законнымъ въ Мониартрскомъ предмѣстьи (на сѣверной окраи- нѣ Парижа), пишетъ Вольтеръ, становится беззаконнымъ въ С. Дени (на сѣверо-востокъ отъ Парижа). И такой хаосъ былъ какъ въ гражданскомъ законодательствѣ, такъ и въ финансовою управленіи. Въ Бретани, напр., соль вовсе не была обложена налогомъ, въ Артуа мѣра соли стоила 4 ливра, а тутъ же — въ Амьенѣ, та же мѣра стовла 62 ливра; въ нижней Овернм соль цѣнится въ 8 ливровъ, въ верхней Оверни въ 34 ливра. Вы путешествуете, разсказываетъ Вольтеръ, по одной французской провинціи и закупаете себѣ одежду и пишу; затѣмъ вы переѣзжаете въ другую провинцію и опла- чиваете всѣ ваши покупки пошлиной, точно вы пріѣхали изъ Африки. И когда вы задаете вопросъ, почему это такъ, то вамъ говорятъ, что вы пріѣхали изъ губерніи, воторая числится чужеземной, а потому вы и должны платить для преуспѣянія торговли. Тщетно вы ломаете себѣ голову, чтобъ понять, какъ провинція французскаго королевства можетъ быть чужеземной для того же воролевстаз. Я восхищался подобнымъ режимомъ, продолжаетъ Вольтеръ, но былъ еше болѣе удивленъ, вогда встрѣтилъ одного истца: онъ былъ въ полномъ^ отчаяніи и разсказывалъ мнѣ, какъ онъ проигралъ по одну сторону ручья такой же точно процессъ, какой онъ наканунѣ выи- гралъ на другой сторонѣ ручья. Я узналъ отъ него, что въ этой странѣ столько же различныхъ сводовъ законовъ, сколько городовъ. Наша нація исполнена такой мудрости, скавалъ онъ мнѣ, что она не установляетъ никакихъ общихъ правилъ. Законы, кутюмы, права корпорацій, титулы — все произвольно, все предоставлено мудрой осторожности самого общества.—Неужели, восклицаетъ Вольтеръ, всегда будутъ рѣшать тотъ же процессъ различно въ столицѣ и провинціи? Неужели одинъ и тотъ же человѣкъ будетъ правъ въ Бретани и неправъ въ Лангедокѣ? У насъ сколько городовъ, столько и юриспруденцій, и даже въ одномъ и томъ же парламентѣ разныя отдѣленія судятъ различно.—Но подобный юридическій безпорядокъ, подобное географическое многообразіе законовъ усложнялось еще другой принадлежностью среднавѣковаго законодательства. Законы различались
238 ве только по мѣстностямъ, во и по сословіямъ, по общественнымъ классамъ, по состояніямъ. Гражданское право крестьянства и ротюры было иное, тѣмъ гражданское право дворянства и духовенства. Различныя состоянія подлежали различнымъ Суданъ и учрежденіямъ. Съ этимъ юридическимъ неравенствомъ, съ этой путаницей въ сословной юрис- дикціи Вольтеръ не разъ сталкавался во время своей жизни въ Ферне и Турне, въ своихъ бургонскихъ помѣстьяхъ... Крѣпостная зависимость существовала еще во многихъ французскихъ провин- ціяхъ ХѴТП вѣка, и противъ нея съ большимъ рвеніемъ ратовалъ Вольтеръ. Особенно процвѣтала она во Франшъ-Контѳ, и по поводу кутюиовъ этой области Вольтеръ неоднократно писалъ памфлеты н мемуары. Крѣпостная зависимость во Франшъ-Контэ, которую ри- суетъ Вольтеръ, опредѣлялась слѣдующими условіями. Сеніоръ, фео- дальный владѣлецъ, былъ, согласно съ кутюмой, непреиѣннымъ наслѣдникомъ всего имущества крѣпостного человѣка, если дѣти послѣдняго не жили при отцѣ, въ его жилищѣ, неотлучно отъ са- маго своего рожденія до смерти отца. Если сынъ отлучался только на одинъ годъ отъ родительскаго крова и очага, его наслѣдствен- ныя права уже этимъ самымъ уничтожались, и все яиущество пере- ходило въ руки феодальнаго владѣльца. Такииъ обравомъ, дѣти крѣпостныхъ не могли ни заводить какого-нибудь отдѣльнаго заве- денія, ни занииать гдѣ-нибудь самостоятельной должности; они должны были выжидать у очага родительскаго наслѣдства. Крѣпо- стные не могли отчуждать своего имущества ни продажей, ни даре- ніемъ, ни завѣщаніемъ; они не имѣли права закладывать свою соб- ственность, не могли пользоваться никакимъ кредитомъ, не могли заниматься торговлей. Все ихъ право на землю ограничивалось арен- дой и въ вышеприведенныхъ случаяхъ ареодуемая земля должна была возвращаться феодальному владѣльцу. Притомъ эта крѣпостная земля имѣла то свойство, что иностранецъ, прожившій на ней одинъ годъ, терялъ свободу и становился крѣпостнымъ. Половина зсѣхъ земель Франшъ-Контз была на такомъ положеніи и находилась въ рукахъ монаховъ—феодальныхъ владѣльцевъ... Вь теченіе пятнад- цати лѣтъ Вольтеръ работалъ надъ освобожденіемъ этихъ крѣпо- стныхъ отъ верховной власти монаховъ. Онъ писалъ для ннхъ мно- жество оффиціальныхъ прошеній, мемуаровъ къ королю, къ канцлеру, воевалъ на пропалую съ монахами въ брошюрахъ. Вольтеръ пред-
239 лагаетъ проектъ полнаго уничтоженія крѣпостной зависимости во всей Франціи. Онъ проситъ по крайней мѣрѣ замѣнить крѣпостную кабалу другими повинностями или вознаградить деньгами владѣльцевъ. Но старанія Вольтера въ этомъ случаѣ остались тщетными. Власти стараго режима не поддавались на его доводы. Впрочеиъ бургон- скимъ крѣпостнымъ не пришлось долго ждать освобожденія, которое наступило для нихъ съ революціей. Сдѣлаемъ теперь общее заключеніе о тѣхъ реформахъ въ госу- дарственныхъ отправленіяхъ, на которыхъ настаивалъ Вольтеръ. Вы видѣли, что онъ во-первыхъ рѣшительно высказывался въ пользу подчиненія Церкви государству и въ пользу возможно большаго ослабленія церковной власти; въ связи съ этимъ не разъ прово- дитъ онъ въ своихъ статьяхъ мысль о необходииости лишить Церковь обширныхъ земельныхъ владѣній и пріобщить ихъ въ госу- дарству ; затѣмъ—съ рѣшительнымъ отрицаніемъ относится къ мона- шеству и духовнымъ орденамъ. Въ области уголовнаго права онъ требуетъ отмѣны пытки, установленія раціональныхъ началъ въ процессѣ и соразмѣрности наказаній съ преступленіями. Въ области гражданскаго права Вольтеръ настаиваетъ на необходимости однооб- разнаго законодательства во Франціи, общаго свода законовъ для всего королевства и на отмѣнѣ сословныхъ правъ, на установленіи юридическаго равенства въ самомъ обществѣ. Въ этомъ смыслѣ Вольтеръ м понималъ равенство, вакъ одинаковое для всѣхъ поло- женіе передъ вакономъ. «Равенство», пишетъ Вольтеръ, <не есть уничтоженіе субординація; роль и участіе наше въ общественныхъ дѣлахъ различны, во всѣ мы должны пользоваться одними в тѣми же существенными правами; какъ султанъ, такъ и подданный должны по однимъ » тѣмъ же законамъ располагать своими личностями, имуществомъ, семействомъ. Лучшее правмтэльство то, гдѣ всѣ со- стоянія одинаково охраняются законами>... Всѣми этими требованіями Вольтеръ попадалъ именно въ больное мѣсто общества того времени. Вы замѣчаете, что всѣ они сводятся къ полному уничтоженію фео- дальнаго сословнаго государства и къ развитію новоевропейскихъ государственныхъ началъ XIX вѣка. Это были главнымъ образомъ требованія образованныхъ и зажиточныхъ алассовъ ХѴШ столѣтія, но такія требованія представляли и для большинства нѣкоторыя улучшенія сравнительно съ неурядицей стараго режима. Буржуазіи
— 240 — во что бы то ни стало нужно было сбросить оковы феодализиа и развернуть свою свободную экономическую дѣятельность подъ эгидой равнаго для всѣхъ законодательства. Для большинства феодальная зависниость была также тяжестью, и потому оно могло вторить требованіямъ верхняго буржуазнаго слоя. Таковы были, въ самомъ дѣлѣ, задачи времени, ихъ нельзя было обойти, онѣ созрѣли, и это видно уже изъ того, что въ скоромъ времени онѣ были приведены въ исполненіе, вынуждены самимъ обществомъ. Въ настоящее время на этихъ преобразованіяхъ основалось новое государство XIX вѣка. Подчиненіе церкви государству было установлено Учредительнымъ Собраніемъ 89 года въ его гражданской конституціи духовенства, и затѣмъ, по прошествіи революціонныхъ бурь, тотъ же принципъ нашелъ осзященіе въ Конкордатѣ Нанолеона 1802 года, по кото- рому церковь низводилась на роль подчиненнаго государственнаго института. То же національное собраніе 89 года секуляризировало церковныя ииушества и отмѣнило монашескіе обѣты. Что касается до уголовнаго права, то начала, предложенныя Вольтеромъ и Бек- каріа, были въ извѣстной степени внесены въ законодательство еще до революціи, декретами Людовика XVI, въ 80-хъ годахъ прошлаго вѣва. Необходимость единства въ законодательствѣ была признана всѣми революціонными собраніями и затѣмъ установлена оконча- тельно Гражданскимъ Кодексомъ Наполеона въ 1802 году, въ кото- ромъ вся Франція была сравнена передъ закономъ. Отмѣна всѣхъ сословныхъ правъ,.въ томъ числѣ и крѣпостной зависимости, была окончательно проведена еще Учредительнымъ Собраніемъ. Такимъ образомъ програииа Вольтера была осуществлена. Ею покрывались требованія образованныхъ м зажиточныхъ классовъ. Она доставила нѣкоторое облегченіе м большинству. Только для низшихъ классовъ такая программа была слишкомъ узка и не могла удовлетворить ихъ насущнымъ потребностямъ. Теперь намъ слѣдуетъ обратиться къ одной непривлекательной сторонѣ воззрѣній Вольтера, которая съ особенной рѣзкостью была ивображена Луи Кланомъ въ 1-мъ томѣ его Псторін Французской революціи. Я сообщу ваиъ данныя, приведенныя у Луи Блана, до- полню ихъ нѣкоторыми другимя фактами и присоединю къ его выво- дамъ оговорку, ограниченіе. Дѣло идетъ объ отношеніи Вольтера въ большинству.
241 Аналивомъ коренныхъ, матеріальныхъ условій благосостоянія боль- шинства Вольтеръ не заиииался. Онъ не шелъ далѣе тѣхъ юриди- ческихъ преобразованій, которыя были миою разсмотрѣны, и не вни- калъ въ существенныя экономическія потребности низшихъ классовъ. Нормальный общественный союзъ представлялся ему въ формѣ госу- дарства съ образованнымъ, зажиточнымъ верхнимъ слоемъ, прини- жающимъ большее или меньшее участіе въ упрааленім, и съ трудя- щимся, малообразованнымъ большинствомъ, воторое сверху опекается, отечески оберегается и пребываетъ (ве въ личной, не въ феодальной), а въ економвческой зависимости. Болѣе равномѣрное и справедливое распредѣленіе матеріальныхъ средствъ представлялось ему невозмож- ностью. Приввавая равенство передъ закономъ, Вольтеръ не допу- скалъ и возможности фактическаго уравненія въ средствахъ и до- статкахъ населенія. «Невозможно», пишетъ Вольтеръ, «чтобъ на нашемъ несчастномъ земномъ шарѣ общество не было подѣлено на два класса: на богачей повелителей и неимущихъ слугъ». «Всѣ кре- стьяне не разбогатѣютъ», замѣчаетъ Вольтеръ, говоря о послѣд- ствіяхъ нѣкоторыхъ предлагаемыхъ ииъ преобразованій», — да этого п вовсе не надо. Нужно, чтобъ были люди, у которыхъ все имуще- ство— въ рабочихъ рукахъ, да въ доброй волѣ. Но они будутъ свободно продавать свой трудъ тому, кто больше дастъ. Эта свобода заступитъ для нихъ мѣсто собственности» ‘). Такимъ образомъ вы видите признавіе роковой неизбѣжности ииущественнаго неравенства н встрѣчаетесь здѣсь съ термвномъ, который пользуется такой по- пулярностью у современныхъ правовѣрныхъ экономистовъ: свобода труда, какъ будто можно назвать свободнымъ человѣка, вынуж- деннаго нищетой принимать условія, предписываемыя ему обезнечен- ныиъ нанимателемъ... Просвѣщеніе, по мнѣнію Вольтера, также не- доступно для низшихъ классовъ, обреченныхъ на ручной трудъ. Въ его перепискѣ мы часто находимъ жесткія, обидныя замѣчанія о той роли, ва которую, по его понятіямъ, осуждено большинство. Нечего просвѣщать сапожниковъ и башмачниковъ, пишетъ онъ Далам- беру; публика, на которую слѣдуетъ дѣйствовать, это—меньшинство, болѣе обезпеченное, болѣе полированное (іеэ Ьоппёіез денн). Толпа безразсудна, за ней в останется суевѣріе. Новая земля и новыя ве- *) Бісі. РЫ1. Ап.: ЕдаЫі, Ргоргіі-Іё. 16
242 — беса будутъ для порядочныхъ людей; для сволочи, для черни нужно самое глупое небо и самая глупая земля. Разумъ восторжествовалъ у порядочныхъ людей, чернь для него не сдѣлана. Масса — эта быки, которымъ нужно ярмо, погонщикъ и кормъ. Подобное отношеніе къ большинству обусловливалось въ Воль- терѣ нѣсколькими причинами. Прежде всего, нужно ноинить, что въ атомъ человѣкѣ остались старыя привычки начала столѣтія, наслѣдіе эпохи Людовика XIV, и въ томъ числѣ пренебреженіе къ простому народу, воторое въ болѣе позднихъ повелѣніяхъ, въ просвѣтителяхъ второй половины столѣтія уже не замѣтно. Затѣмъ, вакъ вамъ из- вѣстно, Вольтеръ главнымъ образомъ сосредоточивалъ свое вниманіе на религіозныхъ и философскихъ вопросахъ, и надо вникалъ въ собственно соціальныя отношенія. Между тѣмъ пособниковъ въ своей борьбѣ съ Церковью онъ усматривалъ въ образованномъ меньшин- ствѣ и даже въ просвѣщенныхъ монархахъ. Напротивъ въ боль- шинствѣ онъ видѣлъ элементъ, тормозящій просвѣтительное движе- ніе, органъ поповскаго фанатизма: «толпа» радовалась казни Каласа и Лабарра. Изъ этого дѣйствительнаго факта, т. е. изъ этого пе- чальнаго уиственнаго состоянія французскихъ низшихъ классовъ, онъ приходилъ къ заключенію о несвоевременности перестановки въ соціальныхъ отношеніяхъ и мало того — къ совершенно ложному выводу о неспособности большинства къ просвѣшенію в о недоступ- ности для него образованія. Потому-то, какъ иы авдѣли, овъ к обработалъ на свой ладъ завѣщаніе Жана Мелье и опустилъ всю соціальную его сторону. Все общественное благо должно было про- истекать, по мнѣнію Вольтера, свыше, отъ образованныхъ и обез- печенныхъ классовъ, — и вводить въ дѣло просвѣщенія новые эле- менты общества ему казалось несообразнымъ. Тавимъ образомъ, вмѣ- стѣ съ Луи Бланомъ, слѣдуетъ признать въ Вольтерѣ непониманіе потребностей большинства и жесткость по отношенію къ его судьбамъ. Но заблужденіе Луи Блана состоитъ въ томъ, что эту темную сторону воззрѣній Вольтера онъ выдвигаетъ впередъ, настаиваетъ на ней, сводитъ къ вей, какъ къ центру и фокусу, все ученіе Вольтера: <Вольтеръ>, говоритъ Луи Бланъ, «по своимъ мнѣпіяиъ, по своимъ инстинктамъ, по своимъ прямымъ цѣлямъ, былъ человѣ- комъ буржуазіи, и только одной буржуазіи (раг зез оріпіопз, зез іпвііпсіз, 8оп Ьиі бігесі іі (иі 1’Ьошше йе Іа Ьопг^еоізіе,
243 еі де Іа Ьонг^еоівіе веиіетепі)». Это неправда. Задача Вольтера сосредоточивались на другихъ вопросахъ, дѣятельность его главнымъ образомъ посвящена борьбѣ съ положительными вѣроученіями; и въ роли борца съ клерикальными преданіями онъ принесъ громадныя услуги всему человѣчеству и тому самому пролетаріату, къ которому онъ презрительно относился. Своинъ неумолимымъ отрицаніемъ запо- вѣдныхъ традицій Вольтеръ проложилъ путь къ освобожденію самого большинства. Опъ работалъ не для буржуазіи, а для всего человѣ- чества. Истина пригодна для всѣхъ. — Что касается до его соціаль- ныхъ воззрѣній, до его отношеній къ простому народу, то замѣтьте, что рѣакія замѣчанія Вольтера но этому предмету высказываются имъ въ его частной корреспонденціи и въ немногихъ статьяхъ его словаря. Но пропагандой своихъ взглядовъ на большинство опъ не занимался; онъ не оставилъ ни одного трактата, ни одного цѣль- наго сочиненія, посвященнаго этоиу вопросу. Онъ ограничился одниии фрагментарными вамѣткаии, и не въ этихъ замѣткахъ состоитъ ли- тературное наслѣдіе, завѣщанное Вольтеромъ потомству. Заслуги Вольтера, какъ борца съ преданіемъ, такъ необъятны, что мы должны отнестись съ снисхожденіемъ къ этой темной закраинѣ его соціальныхъ воззрѣній. Скажу нѣсколько словъ объ умственномъ складѣ Вольтера. Ле ѵаіз Лгоіі аи /аіІ— с’езі та Леѵізе,') говорилъ Вольтеръ Реальное явленіе, фактъ былъ для него не только исходнымъ пунктомъ мышленія, но и пробнымъ камнемъ, къ которому опъ постоянно возвращался, которымъ онъ то и дѣло провѣрилъ понятія. Онъ никогда не терялъ иаъ вида того, что слово есть не болѣе, какъ знакъ для выраженія представленія о какомъ-либо реальномъ предметѣ и что оно само по себѣ становится пустыиъ звукомъ, если съ нииъ не связано никакого опредѣленнаго представленія; что наши отвлеченія не имѣютъ дѣйстаительнаго бытія и что единственнымъ надежныиъ критеріемъ нашихъ теорій могутъ быть только образы, полученные изъ опыта и наблюденія. Въ этомъ отношеніи Вольтеръ стоитъ, болѣе чѣмъ кто-либо изъ вольнодумцевъ ХѴШ вѣка, въ полноиъ разрѣзѣ со старой метафизической рутнной. Средневѣковая схоластика была наукой праздныхъ словъ, дутыхъ терминовъ, без- 9 Я иду прямо къ факту—это мой девизъ. 16*
— 244 I содержательныхъ силлогизмовъ. Извѣстно, до какой виртуозности доведено было это искусетао играть въ слова, которое съ такой любовью поддерживалось замкнутыми ученной цехами и освящено было ииенеиъ <науки божеской и человѣческой!. Изученіе дѣйстви- тельныхъ, реальныхъ, конкретныхъ данныхъ устранялось. Діалекти- ческая мудрость могла свободно обходиться безъ фактической под- кладки, и когда чувствовался недостатокъ въ понятіи, всегда было наготовѣ вакое-нибудь услужливое слово, которое пускалось въ ходъ и исправляло должность дѣйствительнаго факта: Бепп еЪеп ѵо Ве^гійе ГеЫеп, Ба вѣеИѣ еіп ЛѴогі гиг гесЬѣеп 2еіІ зіск еіп. ') Эти схоластическіе пріемы сохранились и до нашего времени, и въ гораздо большей степени, чѣмъ обыкновенно думаютъ. Только измѣнился подборъ словъ. А сколько диковинныхъ, непровѣренныхъ, непонятыхъ словъ срослось съ нашимъ міросозерцаніемъ, сколько пустыхъ терминовъ, на которыхъ люди успокоикаются, засыпаютъ, каменѣютъ. Мысль, серіозное разумѣніе, критика — требуетъ отъ человѣка неутомимой работы, подвижности, воспріимчивости: она не даетъ успокоенія, ве допускаетъ самодовольнаго прозябанія. Слово избавляетъ отъ мучительныхъ тревогъ, отъ ломки, отъ разруши- тельной перестаноики понятій. Представляется ли сложный вопросъ,— и вотъ является желанное слово, точно вѣщее изреченіе Дельфійскаго оракула, точно піііша гаііо, какое-то окончательное, безапеляціонное рѣшеніе задачи. И на этомъ словѣ стараются остановиться. Сплошь да рядомъ твердятъ о требованіяхъ прогресса, объ обгцествен- номъ самосознаніи, объ растлѣніи эпохи, объ одностороннемъ развитіи народности. Вслѣдъ за подобныии іероглифами ставятъ точку, дѣло какъ будто въ шляпѣ, а въ сущности вопросъ по- прежнему открытъ, н вмѣсто отвѣта, вмѣсто анализа и изслѣдованія, вмѣсто дѣйствительнаго разъясненія стоитъ пустое слово... Такого рода пріемы чужды Вольтеру. Овъ сейчасъ обращается къ дѣлу, къ факту, къ провѣркѣ понятія. Онъ не удоалетворястся фразой, не успокоивается на терминѣ. Въ своихъ несравненныхъ діалогахъ Вольтеръ настой- чиво преслѣдуетъ битыя и пошлыя реченія, тертые сказы, рутинныя, ходячія понятія. Ему отвѣчаютъ общепризнанной формулой, вакъ ") «И тамъ какъ разъ, гдѣ смыслъ искать напрасно. Тамъ слово яо'лмтъ горю пособить» (Фауста. Пер. Цертеасва).
245 пеііредожвой, якобы очевидной аксіомой. Не понимаю, говоритъ Вольтеръ, объяснитесь, — что значатъ втв слова, какому пред- ставленію они соотвѣтствуютъ, къ вакимъ предиетамъ они относятся; и онъ идетъ къ факту, къ жизни, къ правдѣ, противопоставляетъ ее мертвой формулѣ и обнаруживаетъ всю призрачность и ложь формулы. Этой постоянной памятью о фактѣ, о конкретномъ дан- номъ и объясняется опасти необыкновенная ясность изложенія Вольтера. Этой ненавистью къ фразѣ объясняется сжатость и опре- дѣленность его слога. Правда, въ Вольтерѣ нѣтъ <глубины>, какъ говорятъ современные схоластики, другиии словами—въ немъ нѣтъ той темноты и спутанности, которая считается принадлежностью всявой солидной метафизики. Ни заклинанія жрецовъ, ни діалекти- ческія мистеріи метафвзиковъ не могутъ устоять передъ его яснымъ, пронизызающииъ взоромъ. Въ заключеніе я приведу вамъ характеристическій отрывокъ изъ «Философскаго словаря > Вольтера. Отрывокъ этотъ наглядно под- твердитъ замъ сказанное мною о пріемахъ писателя и вмѣстѣ съ тѣмъ познакомитъ васъ съ его отношеніемъ къ эстетическому вопросу. Оаначенная статья «Словаря» носитъ заглавіе: Прекрасное (1е Ъеан). «Можетъ быть, вы полюбопытствуете узнать, какъ разсуждалъ о прекрасномъ грекъ Платонъ, жившій болѣе диухъ тысячъ лѣтъ тому назадъ. Вотъ что толкуетъ Платонъ: «человѣкъ, очищенный священ- ныии мистеріями, когда онъ зритъ прекрасный ликъ, запечатлѣнный божественностью или какую-нибудь невещественную форму, онъ чувствуетъ сначала тайный трепетъ в нѣкій почтительный страхъ; онъ созерцаетъ эту форму, какъ божество... Когда красота дѣй- ствуетъ ва его душу черезъ посредство глазъ, овъ пламенѣетъ: орошены крылья его души, они теряютъ свою твердость, увла- жаются; зародыши этихъ крыльевъ вздуваются в силятся пробиться сквозь все существо душв>. Я переводилъ эту галиматью съ того текста, который приведенъ у Вольтера и съ подлинникомъ не свѣрялъ. Весьма вѣроятно, что Вольтеръ заострилъ адѣсь схоластическіе термины Платона и при- далъ имъ еще болѣе несообразный характеръ, чѣмъ тотъ, какимъ они обладаютъ на самомъ дѣлѣ. Какъ бы то ни было, вѣрно то, что ученіе Платона о красотѣ отличается темнотой и преисполнено мистицизма. Къ Платону Вольтеръ всегда относился съ особенной
246 рѣзкостью: онъ не ногъ выносить его туианвыхъ, иистическихъ умствованій, в этотъ фантастическій пошибъ всей философіи Платона былъ настолько антипатиченъ Вольтеру, что онъ не могъ признать за систеиой греческаго философа даже относительное, историческое вначеніе. Свойства прекраснаго у Платона, какъ м у другихъ эсте- тиковъ-метафиаиковъ, выводятся отвлеченнымъ путемъ,—изъ нѣкоей божественной абсолютной идеи прекраснаго, до постиженія которой не подъ силу возвыситься простому смертному. Вольтеръ приступаетъ къ дѣлу иначе. <Л готовъ признать», продолжаетъ онъ, <что нѣтъ ничего прекраснѣе этнхъ соображеній Платона; но овъ не сообщаетъ намъ викакихъ ясныхъ представленій о прекрасномъ. — Спросите у жабы, что такое красота, что такое верховное, абсолютное прекрасное, греческое (о каіоп? — Жаба вамъ отвѣтитъ, что прекрасное — это другая жаба съ двумя выкативши- мися глазаии, плоскимъ рыломъ, желтымъ брюхомъ, бурой спиной. Спросите о томъ же у Гвинейскаго негра: прекрасное для него— черная, лоснящаяся кожа, вдааленные глаза, сплюснутый носъ. Задайте этотъ вопросъ чорту; онъ вамъ скажетъ, что идеалъ пре- краснаго—вто пара рожекъ, лапы съ когтями и хвостъ. Вопросите философовъ, и они понесутъ ваиъ галиматью; ииъ непреиѣнно нужно нѣчто, соотвѣтствующее первообразу, эссенціи прекраснаго, абсолют- ному (о каіоп. — Однажды я сидѣлъ въ театрѣ рядомъ съ однимъ философомъ и смотрѣлъ трагедію. Какъ это прекрасно! говорилъ философъ. Что находите вы прекраснаго? сказалъ я еиу. То, от- вѣтилъ опъ мнѣ, что авторъ достигъ своей цѣли. На слѣдующій день мой философъ принялъ лѣкарство, которое ему принесло облег- ченіе. Оно достигло цѣли, сказалъ я философу, какъ прекрасно это лѣкарство! Тутъ овъ понялъ, — что нельзя называть лѣкарство прекраснымъ, и что, для того, чтобъ преложить къ чеиу-либо эпи- тетъ прекрасный, нужно, чтобъ предметъ возбуждалъ въ насъ чувство удовольствія и восхищенія. Онъ привнвлся, что трагедія возбудила въ немъ эти чувства, и что это и было іо каіоп, прекрасное.—Мы отправились въ Англію; тамъ играли ту же пьесу въ превосходномъ переводѣ, всѣ зрители зѣвали. А! замѣтилъ фило- софъ, іо каіоп — не одно и то же для Франціи и для Англіи. И послѣ долгихъ размышленій онъ пришелъ къ ваключенію, что прекрасное весьма часто очень относительно».
247 Вы видите, какъ Вольтеръ сводитъ разсматриваемый вопросъ къ анализу конкретныхъ, дѣйствительныхъ фактовъ; онъ оставляетъ абстрактныя произвольныя теоріи въ сторонѣ в указываетъ на пра- вильный путь при наслѣдованіи яаленій: беретъ одинъ, другой, тре- тій реальный случай, сближаетъ ихъ общія черты, отдѣляетъ различія. Ле ѵаіз дгоіі ан і'аіі. — При атомъ не забудьте, что въ данномъ случаѣ—эти удары абсолютной эстетикѣ наносить классикъ Вольтеръ. Какъ вы анаете, въ эстетической практикѣ, въ поэзіи, драмѣ, Вольтеръ держался строгихъ, опредѣленныхъ правилъ и допу- скалъ отступленія тольво въ рѣдкихъ случаяхъ. Но такова была въ неиъ острота разумѣнія, тавово было стремленіе къ реальноиу, что, несмотря на классическія привычки и традиціи, средп которыхъ онъ былъ воспитанъ и воторыя въ ХѴШ вѣкѣ првзнавались во всей Франціи, — въ фклософскоиъ анализѣ красоты онъ сбросилъ всякія догиатическія опредѣленія в сталъ на точку зрѣнія относительности и измѣнчивости прекраснаго... Этимъ я закончу обзоръ дѣятельности Вольтера, но я еще разъ вернусь къ его личности, когда мнѣ придется говорить о Руссо: тогда нужно будетъ сопоставить историческое значеніе обоихъ про- свѣтителей, и кромѣ того небезполезно будетъ провести иежду ними психологическую параллель. XIX. Матеріалисты во вторую половину XVIII вѣка (Дидро, Гельвеціусъ, Гольбахъ). Мы обратимся теперь къ тѣмъ писателяиъ, которые во вторую половину ХѴШ столѣтія продолжали разазвать и приводить къ даль- нѣйшимъ послѣдствіямъ просвѣтительныя ученія Локка и Вольтера. Новыя поколѣнія не останавливаются на деиамѣ Вольтера, и все болѣе н болѣе склоняются къ рѣшительному атеизму и матеріализму. Быстрота и легкость, съ какой деизмъ уступалъ иѣсто атеизиу и матеріализму, объясняются двумя обстоятельствами. Во-первыхъ деизмъ, въ той формѣ, въ какой его проповѣдовали англійскіе вольно- думцы н затѣмъ Вольтеръ, представлялъ теорію, которая уже по самоиу характеру своему, долго держаться не могла и сама вела къ собственному уничтоженію. Въ силу этого ученія — откровеніе, цер-
248 ковные авторитеты, положительныя ралигіозныя системы были от- странены, и разуму одному давалось право установлятъ новыя по- нятія. Сначала успокоились на признаніи верховнаго абсолютнаго существа, бытіе котораго старались вывести раціональнымъ путемъ, изъ созерцанія порядка и гармоніи во вселенной. Но понятіе объ этомъ существѣ было крайне блѣдно и неопредѣленно: сами деисты утверждали только его бытіе и отказывались объяснять его свойства и качества; такое понятіе не говорило ничего ни чувству, ни вообра- женію, — м разстаться съ винъ было очень не трудно, гораздо легче, чѣмъ съ положительнымъ вѣрованіемъ. При этомъ деивмъ, основы- ваясь исключительно на разумѣ и отрицая обязательность какихъ бы то ни было другихъ авторитетовъ, самъ давалъ свободный просторъ дальнѣйшему анализу. Очень скоро подвергли критикѣ ту телеологію, то ученіе объ разумныхъ цѣляхъ въ природѣ, на которомъ онъ держался, — и съ устраненіемъ талеологіи оказался немощнымъ деизмъ. — Другое обстоятельство, способствовавшее быстрой смѣнѣ, понятій и системъ, — это состояніе французскаго общества того времени. Какъ вамъ уже извѣстно, настроеніе французскаго обще- ства было таково, что оно всячески поддерживало и укрѣпляло оппозицію господствовавшимъ традиціямъ; оно увлекало мыслителей на пути критики и отрицанія, усиливало броженіе идей и постоянно понуждало теоретиковъ къ дальнѣйшему анализу и развитію возни- кавшихъ ученій. Съ каждымъ годовъ духъ оппозиціи все болѣе и болѣе захватывалъ общество, отрицаніе становилось все рѣзче и неумолимѣе. Процессъ перехода отъ прежнихъ возврѣній къ новымъ, болѣе рѣзкимъ понятіяиъ, яснѣе всего виденъ на Дидро, по сочиненіямъ котораго можно слѣдитъ за смѣнявшимися фазами просвѣтительнаго ученія. Въ первоиъ своемъ сочиненіи, въ Опытѣ о достоинствѣ и добродѣтели, которое было написано подъ вліяніемъ книги ІПэфтсбюри и вышло въ 1745 году, Дидро еше стоитъ на точкѣ врѣнія откровенія. Но уже очень скоро послѣ этого перваго опыта, въ его Философскихъ размышленіяхъ мы застаемъ Дидро отрѣ- шившимся отъ откровенія и привнаюшимъ ученіе деивиа, которое онъ противополагаетъ традиціонному суевѣрію. Телеологическое дока- зательство занимаетъ въ <Философскихъ размышленіяхъ! видное мѣсто. Здѣсь мы находимъ то извѣстное иѣсто, которое обыкновенно
249 приводится аъ учебникахъ исторіи литературы: иеханвзиъ мель- чайшаго животнаго, говоритъ Дидро, вынуждаетъ насъ нъ признанію абсолютнаго интеллигентнаго существа, устроителя вселенной; крыло бабочки, главъ мошка — представляютъ наглядное опроверженіе атеивиа. — Прошло два-три года, и ата точка арѣнія убѣжденнаго деиста поколебалась. Серіозныя занятія естествовѣдѣніемъ, особенно физіологіей, постепенно приводили Дидро къ иному образу мыслей, который и былъ имъ съ рѣшительностью высказанъ въ небольшомъ сочиненіи, носиввіемъ заглавіе: Мысли объ истолковати при- роды и появившемся въ 1754 году. Здѣсь мы уже находимъ очертанія новаго міровоззрѣнія, на авторовъ и остановился Дидро и которое онъ продолжалъ разъяснять въ своихъ дальнѣйшихъ тру- дахъ. Основной темой этого новаго міросозерцанія служитъ мысль объ единствѣ всей природы; прежняя теорія дуализма окончательно замѣнена ученіемъ о монизмѣ. Толковать в объяснять природу, по мнѣнію Дидро, слѣдуетъ иаъ нея самой, изъ ея внутренняго строенія, не прибѣгая къ какимъ бы то ни было внѣшнимъ, внѣ-иіровыиъ фактораиъ. Изслѣдованіе <ко- нечвыхъ, разумныхъ> цѣлей существующаго противорѣчитъ истин- ному знанію и ведетъ къ однимъ произвольнымъ предположеніямъ. Можно ли вести серіозную рѣчь о цѣляхъ в предначертаніяхъ въ природѣ? Нужно оставить подобныя изслѣдованія цѣлей, о кото- рыхъ иы ровно ничего не знаеиъ, которыя придумываются вами по личному усиотрѣнію в стоятъ въ раарѣзъ съ фактами. Естество- испытатель долженъ покинуть вопросъ: къ чему? и заниматься во- просомъ: какъ? — Какъ происходитъ то или другое, иы узнаемъ ивъ самой природы, изъ изслѣдованія самихъ яаленій. Къ чеиу, для какихъ цѣлей устроено то или другое, — этн соображенія вытека- ютъ изъ произвольныхъ системъ, изъ нашихъ предположеній н дога- докъ, навязываеиыхъ наии природѣ. Такимъ образомъ Дидро видитъ во всей теоріи цѣлей химерическую гипотезу; цѣль есть понятіе, приложимое къ сознательной дѣятельности человѣка, къ его рабо- тамъ, къ его дѣйствіямъ, в ложно перенесенное изъ этой области человѣческой дѣятельности на общую экономію всей природы. Обра- щаться только къ тѣмъ даннымъ, которыя мы находимъ въ самой природѣ, объяснять явленія — не обращаясь ни къ какииъ внѣш- нимъ произвольнымъ фактораиъ — такова мысль, которая скаозитъ
250 въ этихъ «Размышленіяхъ» Дидро и которая блистательно разви- вается имъ въ его позднѣйшихъ сочиненіяхъ, именно въ его знаме- нитомъ Діалогѣ между Даламберомъ и Дидро. Дидро, какъ человѣкъ, страстно любившій устныя пренія и споры, любилъ изла- гать свои изображенія въ формѣ діалоговъ. Означенный діалогъ былъ ваписанъ имъ въ 1769 году, ходилъ по рукамъ пріятелей и напе- чатанъ былъ только въ 1830 году. Здѣсь Дидро развиваетъ въ формѣ бесѣды съ Даламберомъ свои физіологическія и философскія воззрѣнія. Къ діалогу онъ присоединилъ еще два фрагмента: Сонъ Даламбераъ Продолженіе бесѣды, въ которыхъ та же теиа разви- вается далѣе, при чемъ на сцену выведены новые собесѣдники: извѣстный врачъ и физіологъ того вреиеви Борлё и пріятельница Даламбера, М-Пе сіе Ьевріпанке. Въ етихъ трехъ блестящихъ фраг- ментахъ Дидро съ замѣчательной проницательностью и остроуиіемъ характеризуются задачи философа и естествоиспытателя. Л приведу отрывовъ, по которому вы можете судить, какъ измѣнилась преж- няя точка арѣвія Дидро и какъ рѣшительно проводитъ онъ мысль о необходимости цѣльнаго, однообразнаго отношенія ко всѣмъ паденіямъ природы. Само собой разумѣется, самъ я не отвѣчаю ва воззрѣнія автора п привожу пхъ только для харак- теристики новой ступени въ развитіи просвѣтительныхъ ученій ХѴШ столѣтія: «Видите ли вы .что яйцо? Ииъ можно низвергнуть всѣ школы теологовъ и всѣ храмы земли. Что такое это яйцо? Прежде, чѣмъ ово оплодотворено, это — безчувственная масса. И когда оно оплодотворено, то чѣмъ оно дѣлается? Безчувственной массой, пото- му что и сѣмя есть только мертаая п грубая жидкость. Какимъ образомъ эта масса переходитъ къ другой организаціи, къ чувстви- тельности, къ жизни? — Посредствомъ теплоты. Что произведетъ теплоту ? — Движеніе. Какіе будутъ постепенные результаты движе- нія? Виѣсто того, чтобъ отвѣчать мнѣ, присядьте и будемте слѣдить за этпми результатами. Сначала это — колеблющаяся точка, малень- кая нить, которая растягивается и окрашивается, — образующееся мясо, носикъ, крылья, глаза, появляющіяся лапы, желтоватая ма- терія, которая отдѣляется м производитъ внутренности, — это живот- ное. Животное движется туда и сюда, кричитъ, я слышу его крикъ черезъ скорлупу, оно покрывается пушкоиъ, ово видитъ. Тяжесть его колеблющейся головы безпрестанно наталкиваетъ его носик ь на вну-
— 261 треннюю стѣнку его темницы; вотъ стѣнка пробита, оно выползаетъ на свободу, идетъ, летитъ, раздражается, бѣжитъ, подходитъ ближе, жа- луется, страдаетъ, любитъ, стремится и наслаждается: оно имѣетъ всѣ ваши чувствованія, ово совершаетъ всѣ ваши дѣйствія. Неужели вы будете виѣстѣ съ Декартомъ утверждать, что это только подража- тельная машина. Надъ вами насмѣются малые ребята, а философы ваиъ отвѣтятъ, что если это — машина, то вы въ свою очередь— другая машина. Если вы признйете, что между вами и животнымъ развица тольво въ организаціи, вы покажете этимъ взшу разсуди- тельность и готовность принять очевидный фактъ; но тогда придется заключить, что изъ мертвой матеріи, извѣстнымъ образомъ располо- женной, на которую подѣйствовало другое также мертвое вещество,— съ теплотой н съ движеніемъ можно получить чувствительность, жизнь, паиять, совианіе, страсти, мысль. Вамъ остается только при- нять одно нвъ двухъ: или дуиать, что въ бездѣйственной массѣ яйца скрызается элементъ, ожидающій развитія, чтобы обнаружить свое бытіе, — или предположить, что этотъ незаиѣтный элементъ проникъ черезъ вору въ опредѣленный моментъ развитія. Но что же это за элементъ? — Занималъ онъ пространство или нѣтъ? Пришелъ онъ, не двигаясь? Былъ онъ сотворенъ въ иинуту нотребности или уже существовалъ прежде? Ожидалъ онъ гдѣ-нибудь своего жилища? Если онъ былъ одинаковъ съ данныиъ веществомъ, то онъ былъ матеріалепъ; а если онъ не одинаковъ, то нельзя понять ни его бездѣйствія передъ развитіемъ, ни его дѣятельности въ развиашеися животномъ. Вдумайтесь, и пожалѣйте себя. Вы увидите, что для того, чтобъ не допустить простого предположенія, которымъ все объясвяется, ииенно чувствительности, какъ свойства самой иатеріи или какъ продукта организаців, вы откавываетесь отъ здравего-смы- сла и бросаетесь въ таинства, противорѣчія и абсурды. Будьте же логичны и не ставьте на мѣсто понятнаго фактора другой непонят- ный,—другую причину, связь которой съ результатами не пости- жима, которая порождаетъ множество затрудненій и не разрѣшаетъ ии одного»... Вы видите, чего требуетъ Дидро отъ изслѣдователя: изуче- нія явленій природы въ нихъ самихъ безъ помощи внѣшнихъ гипотетическихъ силъ. Вся вселенная, насколько она доступна чело вѣческому познанію, проникнута для него единствомъ. Въ иірѣ
252 твореній для него нѣть чудесныхъ перерывовъ, мистическихъ руб- рикъ, нѣтъ днойственноств. Всюду Дидро усматриваетъ разнообразныя, вѣчно свѣняюшіяся формы, вѣчный круговоротъ единаго вещества. И замѣчательно, что въ сочиненіяхъ Дидро иы находимъ уже намеки, указанія, предположенія, которыя тѣсно соприкасаются съ новѣйшей теоріей трансфорвиаыз. Разсматривая всѣ явленія въ ихъ взаимной зависимости, находя во всѣхъ міровыхъ процессахъ посте- пенную преемственность, Дидро долженъ былъ напвсть ва мысль о происхожденіи и объ историческомъ образованіи животныхъ породъ. Дѣйствительно, такія мысля мы находимъ какъ въ его трудѣ «объ истолкованіи природы», такъ и въ «Діалогѣ съ Даламберомъ». «Подобно тому», говоритъ Дидро, «какъ въ царствахъ животномъ и растительномъ каждый индиаидуумъ, такъ сказать, зачинается, растетъ, длитъ свое существованіе, взводится и погибаетъ, — не совершается ли того же и въ цѣлыхъ видахъ? — Если-бъ вѣра не научала насъ, что всѣ животныя вышли иаъ рукъ Творца такими, какими мы ихъ видииъ, филоеофъ, предоставленный собственнымъ догадкамъ, могъ бы предположить, что элементы животной жизни извѣка были разбросаны в разсѣяны въ массѣ матеріи; что затѣвъ эти влементы соединились, потону что на это была возможность; что вародышъ, образовавшійся иаъ сочетанія элементовъ, прошелъ безчисленное множество стадій въ своей организаціи и въ своемъ развитіи; что онъ послѣдовательно пріобрѣталъ ощущенія, представ- ленія, понятія, иышленіе, сознаніе, чувства, страсти, жесты, звуки, языкъ, законы, науки, искусства; что между каждой изъ этихъ стадій протекли милліоны лѣтъ; что, можетъ быть, еиу предстоитъ еще новое раввитіе, новыя неизвѣстныя иаиъ формы и т. д.; что онъ нзконецъ исчезнетъ изъ природы, нлн, лучше сказать, будетъ продолжать свое бытіе, но уже снабженный совершенно иными спо- собностями, уже совершенно въ вноиъ образѣ, чѣмъ въ настоящее время». — Понятно, что такого рода идеи не могли еще въ самомъ ХѴШ столѣтіи получить широкаго развитія и всеобщаго признанія между людьми науки, за недостаткомъ опытныхъ данныхъ и вслѣд- ствіе сравнительно низкаго уровня нѣкоторыхъ отраслей естество- вѣдѣнія. Онѣ высказаны и у Дидро въ формѣ несмѣлыхъ предпо- ложеній. Намъ важно только указать на связь подобныхъ идей съ общими воззрѣніяии писателя и съ той новой фазой, въ которую
- 253 вступила просвѣтительная философія. Мы видимъ, какъ благопріят- ствовали просвѣтительныя ученія всестороннему освѣщенію естествен- но-научныхъ данныхъ. Немудрено, что ати плодотворныя вліянія, ета оживленная атмосфера новыхъ идей, охватившая французское общество во вторую половину XVIII столѣтія, породила первыя на- чала теоріи трансформизма. Какъ извѣстно, трансформизмъ или ученіе о происхожденіи видовъ, въ научной и систематической формѣ, нвервые было разработано французскимъ изслѣдователемъ Ламаркомъ, въ его < Философической Зоологіи >, которая появилась въ свѣтъ въ 1809 году; но воззрѣнія Ланарка и общій планъ его труда вло- жился еще въ концѣ прошлаго столѣтія, во время всеобщаго бро- женія философскихъ и научныхъ доктринъ ХѴШ вѣка... Въ сочи- неніяхъ Дидро иногда мы встрѣчаемся съ такими вопросами, которые поставлены были наукой гораздо позже. У него мы находимъ, напр., указанія на связь между тяжестью, магнетизмомъ и электри- чествомъ. Такого рода идеи разносились въ философическихъ салонахъ 60-хъ и 70-хъ годовъ. Вы видѣли, какъ мысли, которыя прово- дилъ Дидро, уже въ значительной степени разнились отъ ученія Вольтера. Деизмъ, за который Вольтеръ держался до самой своей смерти, въ парижскихъ передовыхъ кружкахъ второй половины ХѴШ вѣка былъ устраненъ. На доводы сторонниковъ цѣлесообраз- ности о томъ, что движущаяся матерія указываетъ на интеллиген- цію, сообщившую ей извнѣ движеніе и разумно устроившую ее, — противники утверждали, что они не могутъ себѣ представить ма- теріи, сначала лишенной движенія, а потомъ приведенной въ дѣя- тельность внѣшней нематеріальной силой. Движеніе, сила — прису- ща самому веществу. Какъ можетъ начало нематеріальное, отрѣшен- ное отъ всѣхъ принадлежностей матеріи, чуждое ей, — дѣйствовать ва эту же самую матерію и устроятъ ее. — Этотъ новый образъ мыслей становился всѣ болѣе и болѣе господствующимъ, пріобрѣталъ все болѣе и болѣе сторонниковъ. Дидро не иало содѣйствовалъ его распространенію, в не столько своими сочиненіями, сколько бесѣ- дами, рѣчами. Систематическаго изложенія своихъ воззрѣній онъ не оставилъ, ограничивался фрагментами, писалъ ихъ случайно и пред- почиталъ устную проповѣдь печатному слову. Дидро былъ блестя- щимъ, увлекательнымъ импровизатороиъ, и, помимо громадныхъ тру-
254 — ловъ его по Энциклопедіи, роль его состояла собственно въ возбуж- деніи мысли. Вліяніе Дидро на кружки было очень значительно. Два извѣстныхъ писателя того времени стояли въ близкихъ от- ношеніяхъ въ Дидро и нерѣдко пользовались его соображеніями. Они принялись за систематизацію тѣхъ новыхъ матеріалистическихъ вов- арѣній, которыя въ то время бродили въ парижскихъ кружкахъ. Нельзя сказать, что системы эти вышли особенно удачно. Въ нихъ очень много произвольнаго, онѣ проникнуты рѣзкимъ догматизмомъ и представляютъ, съ многими основательными замѣчаніями, немало ааблужденій и ошибочныхъ, поспѣшныхъ выводовъ, не во-нреия подведенныхъ нтоговъ. Писатели, о которыхъ я говорю,—Гельвеціусъ и Гольбахъ. Особенными, выдающимися умственными дарованіями они не отличаются. Но книги ихъ надѣлали иного шума; ученіе, кото- рое они развивали, находило сильный отголосокъ въ обществѣ, имѣло значительное распространеніе и представляетъ очень характеристи- ческія данныя для исторіи общественной мысли въ ХѴШ столѣтіи. Потому они и заслуживаютъ серіознаго вниианія. Гелъвеціуы родился въ 1715 году. Нго отецъ былъ придвор- нымъ враченъ, спасъ однажды жиань Людовику XV, когда король былъ еще ребенкомъ, и имѣлъ обширныя связи въ высшемъ париж- скомъ обществѣ. Какъ Дидро, какъ Вольтеръ и многіе другіе про- свѣтители, Гельвеціусъ получилъ воспитаніе и образованіе въ кол- легіи іезуитовъ. Затѣмъ, благодаря своимъ связямъ, онъ получилъ двадцати трехъ лѣтъ отъ роду мѣсто генеральнаго откупщика. Это было одно изъ очень видныхъ и прибыльныхъ мѣстъ въ эпоху стараго режима. Въ старой Франціи сборъ податей отдавался ва откупъ финансистамъ, которые, разумѣется, выжимали для себя изъ виашаго класса громадные доходы. Но, по всѣмъ свидѣтельствамъ современниковъ, Гельвеціусъ ве походилъ въ атомъ отношеніи на своихъ сотоаарищей но ремеслу: онъ былъ очень снисходителенъ въ сборахъ, и ему самому случалось изъ собственныхъ средствъ выпла- чивать недоимки. — Очень рано Гельвеціусъ завязалъ сношенія съ извѣстными литераторами того времени. Онъ познакомился съ Мон- тескьё, которому сообщалъ замѣчанія по поводу <Духа Законовъ!, вступилъ въ переписку съ Вольтеромъ, звавалъ Бюффонз, затѣмъ сблизился съ Дидро н Даламберомъ. Кромѣ того его посѣщало мно- жество второстепенныхъ литераторовъ. Литературныя связи Гельве-
255 ціуса для насъ важны въ тонъ отношеніи, что иии отчасти объясняется генезисъ его собственныхъ сочиненій. Въ своеыъ философическомъ кружкѣ онъ обыкновенно поднниалъ тотъ нли другой вопросъ, пускалъ его ва обсужденіе, прислушивался въ преніямъ, вникалъ въ поднявшійся споръ, и ватѣмъ уже передуиывалъ и систематизировалъ то, что было обсуждено. Овъ самъ говорилъ о себѣ, что онъ лю- битъ охотиться за идеяии (Гаіге Іа сЪавзе аих ідёез). Результа- томъ тзкой систеиативаціи бродившихъ въ самомъ обществѣ воз- зрѣній явилось сочиненіе его Объ умѣ, изданное въ 1758 году. Книга вта получила громадный успѣхъ: во Франціи и ва границей вышло до 50 изданій. Ова была осуждена въ Римѣ, въ Парижской Сорбоннѣ и сожжена, по приказанію парламента. Въ виду преслѣ- дованія со стороны властей, авторъ долженъ былъ отречься отъ своего сочиненія, во за то получилъ извѣстность во всеиъ образо- ванномъ мірѣ того вреиеви. Черезъ нѣсколько лѣтъ Гельвеціусъ снова принялся за писательство и составилъ новое сочиненіе, кото- рое въ сушностп представляетъ повтореніе или развитіе прежняго. Эта новая книга носила заглавіе: о Человѣкѣ и вышла уже послѣ смерти автора. Гельвеціусъ уперъ въ 1771 году. — Теперь я обра- щусь въ разсмотрѣнію нѣсколькихъ основныхъ взглядовъ, изложен- ныхъ у Гельвеціуса, и сопоставлю ихъ съ отношеніемъ Дидро въ тѣмъ же вопросивъ. Мы увидимъ разницу нъ талантахъ, въ пріе- иахъ и въ выводахъ. Я уже говорилъ ваиъ, въ кавомъ отношеніи для насъ важны и интересны сочиненія Гельвеціуса. Обѣ книги его представляютъ вои- пиляцію, систематизацію, догматическое изложеніе взглядовъ, кото- рые во второй половинѣ ХѴШ столѣтія ииѣли большое распростра- неніе въ паршвевихъ философическихъ салонахъ и съ которыви иы встрѣчаеися во иножествѣ второстепенныхъ литературныхъ паият- никовъ того вреиеви. Идеи, получившія развитіе въ книгахъ Гель- веціуса, звучатъ на всеиъ протяженіи второй половины прошлаго вѣка; мы находимъ ихъ въ корреспонденціяхъ, философскихъ тракта- тахъ, въ роианахъ и повѣстяхъ,—а затѣмъ въ рѣчахъ революціон- ныхъ ораторовъ, въ проектахъ реформаторовъ, въ мѣропріятіяхъ правительствъ 90-хъ годовъ. Изслѣдователи очень часто говорятъ о догиатизиѣ ХѴШ вѣка, объ крайностяхъ и заблужденіяхъ просвѣ- тителей, объ нхъ наивной вѣрѣ въ теоріи н о практической непри-
— 256 ложимости ихъ ренія. Дѣйствительно, въ подобныхъ замѣчаніяхъ есть доля правды,—и мы сейчасъ познакомимся съ тѣми воззрѣ- ніями, въ которымъ они главнымъ обравомъ относятся. Вы знаете, иакое рѣшительное вліяніе скакало на всю француз- скую просвѣтительную литературу ученіе Локка. Съ легкой руки Вольтера оно быстро распространялось во Франціи и пріобрѣтало множество послѣдователей. Философствующая армія выстроилась йодъ знаменемъ Локка. Подъ рукокодствомъ англійскаго мыслителя были нанесены жестокіе удары схоластической традиціи в проложенъ былъ путь въ простому, непредубѣжденному толкованію явленій уиствен- ной и психической жизни. Но вмѣстѣ съ тѣиъ вта ревность по Локкѣ и общее увлеченіе новыми просвѣтительными теоріями приводили вто- ростепенныхъ представителей вольнодумства къ нѣкоторымъ крайнимъ и произвольнымъ выводамъ, несогласнымъ съ фактическими опытными данными. Такіе-то рѣшительные, категорическіе выводы, неоправды- ваемые дѣйствительностью, иы находимъ въ книгахъ Гельвеціуса. Отправляясь отъ Локвовой теоріи нознаванія, Гельвеціусъ строитъ слѣдующій рядъ соображеній. Нашъ умъ не болѣе, какъ собраніе нашихъ идей. Идеи наши даются намъ чувствами. Количество чувствъ у всѣхъ людей одно и то же. Что касается до ихъ качества, до мхъ большаго или меньшаго совершенства и тонкости, то ово ве имѣетъ вліянія на умъ. Слѣдовательно умъ—не даръ природы, а пріобрѣтеніе, одинаково доступное всѣиъ людямъ съ обыкновенной организаціей. Безконечное различіе умовъ, которое мы встрѣчаемъ въ дѣйстви- тельности, опредѣляется не природными данныии, ве организаціей, а всецѣло вависитъ отъ обстановки. Талантливость, геніальность— вовсе не обусловливаются природнымъ расположеніемъ; всѣ люди одинаково могутъ достичь геніальности: для этого нужно стеченіе счастливыхъ случайностей, усиленная умственная сосредоточенность и прилежаніе. А эта сосредоточенность, это вниманіе и прилежаніе зависятъ отъ нашихъ интересовъ и страстей, возбуждающихъ и под- держивающихъ въ насъ вниманіе. Въ свою очередь страсти и инте- ресы могутъ быть развиты въ каждомъ человѣкѣ силою обстановки.— Таково одно ивъ основныхъ положеній Гельвеціуса: всѣ люди съ обыкновенной организаціей въ умственномъ отношеніи равны, природныхъ различій нѣтъ, и существующая рааннца опредѣляется обстановкой. Это положеніе есть крайній и неосиотрительный выводъ
— 257 ивъ теоріи Локка. Въ своей борьбѣ съ врожденныин идеями, съ готовыми понятіями, насажденными въ насъ еще до рожденія какой-то мистической силой, Локкъ сосредоточилъ все свое вниманіе на есте- ственномъ образованія нашихъ понятій путемъ воспріятіи ощущеній. Онъ совершенно вѣрно обозначилъ существенную роль, которую играетъ при созиданіи вашихъ представленій окружающая дѣйства-' тельность, внѣшній міръ. Но занявшись анализомъ нашихъ впе- чатлѣній, Локкъ оставилъ безъ вниманія тотъ саиый органъ, который служитъ центромъ и фокусомъ для нашихъ представленій, т. е. саиый мозгъ. Между тѣмъ не подлежитъ сомнѣнію, что строеніе втого Ъргана само по себѣ представляетъ уже извѣстныя матеріальныя условія для воспріятія и группировки представленій; отъ извѣстныхъ особенностей иозга должна зависѣть наша познавательная способ- ность и различія въ складѣ этого Ъргана должны отражаться на самихъ отправленіяхъ мышленія. То, что у Локка оставлено безъ должнаго вниманія, — у Гельвеціуса прямо устраняется: онъ не признаетъ различій въ природной организапін нашего мозга и кате- горически относитъ всю разницу въ человѣческихъ воззрѣніяхъ, понятіяхъ, уиственныхъ способностяхъ но вліянію обстановки.— Это положеніе Гельвеціуса нашло рѣшительнаго противника въ лицѣ Дидро. Я уже вамъ говорилъ, какъ блиако стоялъ Дидро въ Гельве- ціусу, какъ овъ сзиъ доставлялъ матеріалы для его книги и какъ Гельвеціусъ пользовался азиѣчаніяин Дидро. Но съ рѣзкиии, угло- ватыми и догиатическими ззключеніяии Гельвеціуск Дидро согласиться не йогъ. До насъ дошелъ живой, бойкій комментарій, написанный имъ въ книгѣ Гельвеціуса о Человѣкѣ, и этотъ комиеитарій зна- комитъ насъ съ отношеніяии Дидро къ тѣмъ же вопросамъ. Дидро не можетъ допустить нриродваго умственнзго тожества между людьми. Овъ настаиваетъ на томъ, что иозгъ санъ по себѣ, помиио обста- новки, въ однихъ людяхъ ииѣеть отличія, особенности, свойства, которыхъ онъ не ииѣетъ въ другихъ. Неужели иозгъ иожетъ быть устроенъ такъ или иначе, иожетъ быть здоровъ или невориаленъ— безъ всякихъ послѣдствій для уиственныхъ операцій. Если вы до- пускаете, говоритъ Дидро, что человѣкъ съ больнымъ глазоиъ плохо видитъ, то вы должны допустить и то, что строеніе его мозга и черепа должно отражаться на его мышленіи. Правда, вамѣчаетъ онъ, что изученіе этихъ Органовъ только началось, что устройство иозга 17
— 268 — для насъ малоизвѣстно, но развѣ вслѣдствіе этого можно пренебре- гать его существованіемъ н воздвигать цѣлую систему, вовсе ве при- вивая въ растетъ такого важнаго фактора. Гельвеціусъ говоритъ, что, относя различія въ умахъ людскихъ къ различію въ органи- заціяхъ, иы снова прибѣгаемъ къ мистической силѣ, въ тайнымъ свойствамъ природы: мы говоримъ о какой-то организаціи и ве называемъ сзмого органа. Но я вамъ нрямо указываю и называю, вамѣчаетъ Дидро, чтб это ва органъ, о которомъ я говорю: это- голова, это мозгъ. Какъ, — самое ничтожное поврежденіе въ мозгѣ можетъ сдѣлать человѣка суиасшедвіииъ, а все строеніе черепа и мозгового вещества не играетъ никакой роли въ умственныхъ отпра- вленіяхъ! Вы должны ограничить ваше сужденіе, лишить его кате- горической формы. Дидро прианаетъ громадное значеніе за обсти- новиой, но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ считаетъ также необходимымъ считаться съ природными различіями въ умственныхъ способностяхъ. Позднѣйшія теорія наслѣдственности умственныхъ качествъ и особенно недостатковъ, на которые въ послѣднее время все болѣе и болѣе обращаетъ вниманіе наука, подтвердили требованія Дидро. Между тѣмъ Гельвеціусъ совершенно естестванно переходилъ отъ своего положенія объ умственномъ равенствѣ людей, объ ихъ природной тожественности въ новому выводу. Все различіе какъ въ умственныхъ способностяхъ, такъ и въ нравственныхъ качествахъ опредѣляется обстановкой. Интересъ къ извѣстнымъ познаніямъ, прилежаніе къ извѣстнаго рода ванятіямъ, склонность къ извѣст- наго рода добродѣтелямъ зависитъ отъ нашихъ страстей и влече- ній, которыя существуютъ въ каждомъ человѣкѣ, но развиваются окружающими обстоятельствами. Какими же обстоятельствами глав- нымъ образомъ опредѣляются нзши умственныя и нравственныя качества? — Условія климатическія Гельвеціусъ устраняетъ совер- шенно. Климатъ Италіи нисколько не измѣнился, между тѣмъ Рим- ляне, отличавшіеся въ древности такииъ мужествомъ и тзкою до- блестью, теперь слывутъ своей изнѣженностью и женственностью. Греки и Египтяне, славившіеся нѣвогда мудростью и добродѣтелями, нынѣ находятся въ презрѣніи н т. д. Науки, искусства покинули Грецію, перешли въ Аравію, оттуда въ новую Европу. Во всѣхъ такихъ метаморфозахъ физическія условія ни при чемъ. Все зави- ситъ отъ различныхъ формъ правленія, подъ которымъ живутъ
— 259 — общества. Качества народа всегда неизбѣжное слѣдствіе законода- тельства. Отъ воли законодателя зависитъ произрастаніе добродѣ- телей и талантовъ. Доблестныя дѣла, ноторыии наполнены исторіи Греціи и Рима, свидѣтельствуютъ о тонъ искусствѣ, съ воторыиъ законодателя отитъ народовъ связали частные интересы съ инте- ресами общественными. Въ Греціи и Римѣ, въ силу самой формы правленія, громкая слава всегда была наградой доблестныхъ поступ- ковъ, н вотъ почему граждане постоянно стремились къ подвигамъ. Напротивъ, въ восточныхъ деспотіяхъ, по мнѣнію Гельвеціуса, талан- ты и добродѣтели находятся въ презрѣніи, всѣ поглощены свонии частными мнтересаии, общія дѣла забыты, никто не заботится ни объ об- щемъ благѣ, ни объ обязанностяхъ гражданина. Правда, иногда и въ восточныхъ деспотіяхъ иы встрѣчаемъ примѣры доблестей; но ато быва- етъ только въ тѣ времена, когда на тронѣ сидятъ добродѣтельные и мудрые правители: тутъ окаменѣвшая въ присутствіи тиранна доблесть снова оживляется—подъ скипетромъ блзгочестиизго владыки. На- счетъ деспотической фориы правленія Гельвеціусъ относитъ даже склонность восточныхъ народовъ къ аллегоріи, иносказанію м образ- ности: все вто будто бы .средства осторожно высказывать метину подъ внѣшнимъ символическимъ покровомъ. Итакъ, положеніе, къ которому приходитъ Гельвеціусъ, ваилючается въ томъ, что форма правленія, политическія учрежденія создаютъ и опредѣляютъ характеръ обшества. Законодатель безъ особенныхъ затрудненій можетъ иаиѣнять общественныя понятія и обычая. Такъ напр., пе- ремѣнить религіозныя воззрѣнія народа, по мнѣнію Гельвеціуса, го- раздо легче, чѣмъ думаютъ: если только разумъ будетъ терпииъ среди націи, онъ очень скоро на мѣсто всякаго вѣроученія поста- витъ религію славы и общественнаго блага; дѣло законодателя — слѣдитъ ва тѣиъ, чтобъ суевѣріе не пускало корней, чтобъ не при- вивались никакіе догматы и никакіе принципы, несогласные съ общественною полезностью. Двдро скептически относится къ зтииъ замѣчаніямъ Гельвеціуса и сильно сомнѣвается въ легкости подоб- наго предпріятія. По общій голосъ во вторую половину ХѴШ сто- лѣтія былъ за Гельвеціуса, и его доктрина объ всемогуществѣ за- конодателей и учрежденій была только отзвукомъ господствовавшихъ понятій. Третье положеніе, которое развивалъ Гельзеціусъ, не ново и уже 17*
260 давно проводилось въ просвѣтительной литературѣ, — даже саманъ Вольтеромъ. Оно заключается въ томъ, что всѣ наши поступки опре- дѣляются вашимъ личнымъ влеченіеиъ или интересомъ: во всей на- шей дѣятельности мы стремимся нъ удовольствію в стараемся избѣ- гнуть неудовольствія. Собственно въ реніи Гельвеціуса, даже и въ то время, нослѣ сочиненій англійскихъ вольнодумцевъ, не было ни- чего страшнаго. Но онъ такъ рѣзко его высказалъ и обставилъ его таннин грубыми примѣрами, что теорія личнаго интереса — Гельве- ціуса произвела страшный переполохъ въ консервативномъ лагерѣ. Именно за эту теорію напустились на книгу объ Умѣ и Сорбонна, и Парламентъ, которые усматривали въ проповѣди личной выгоды и личнаго наслажденія гибель всей религіи и морали. Дѣло въ томъ, что Гельвеціусъ съ особеннымъ догматическимъ упрямствомъ выста- влялъ въ тѣсномъ сиыслѣ «фивическое» удовольствіе источникомъ всѣхъ нашихъ стремленій и придавалъ особенное непомѣрное зна- ченіе тѣмъ грубымъ формамъ наслажденія (плотская любовь), кото- рыя на саиомъ дѣлѣ далеко не играютъ первую роль въ ряду ва- шихъ побудительныхъ мотивовъ (<Любовь половая—въ женщинамъ», говорить Гельвеціусъ, < представляетъ у цивилиаоазнныхъ націй почти исключительную пружину стремленій»). Дидро особенно возставалъ противъ зтого значенія, которое Гельвеціусъ придавалъ чувственности. Дидро совершенно согласенъ съ тѣмъ, что нзши поступки, наши стремленія обусловливаются нашимъ личнымъ удовольствіемъ, но онъ рѣшительно отрицаетъ, что это удовольствіе главнымъ образовъ со- стоитъ въ удовлетвореніи чувственности. <Я мыслю», замѣчаетъ Дидро, <я создаю Иліаду, и когда я прохожу, вы восклицаете: вотъ онъ, который написалъ Иліаду... и я вполнѣ удовлетворенъ^. - - Таковы три главныя положенія Гельвеціуса. Книги Гельвеціуса, оформивъ и осмысливъ общественныя понятія, въ свою очередь стали воздѣйствовать ва литературу и общество того времени. Не трудно найти преобладающій мотивъ ученія Гель- веціуса, ту главную тему, которая проходитъ черевъ всѣ его сочи- ненія н которая такъ пришлась по плечу людямъ ХѴШ столѣтія. Это именно мысль о необыкновенной гибкости и измѣняемости чело- вѣческой природы. Человѣкъ при рожденіи сноеиъ—нуль, вакъ въ уиствевноиъ, такъ и въ нравственномъ отвошеніи; это — бѣлый листъ бумаги, тягучій, податливый матеріалъ, изъ котораго можно
261 — все что угодно выкраивать: ученаго, поата, музыканта, государ- ственнаго человѣка, практическаго дѣятеля, героя, алодѣя. Все—въ волѣ законодателя и воспитателя. Еёйисаііоп реиі іоиі—такъ оза- главленъ одинъ изъ отдѣловъ у Гельвеціуса. Стоитъ только поста- вить человѣка или цѣлое общество въ такое положеніе, которое заставило бы его пріобрѣсти желаемыя способности в качества, стоитъ только подѣйствовать на его интересы, возбудить его стрем- ленія къ удовольствію, къ чувственности, — м люди, в цѣлыя обще- ства становятся мудрыми и добродѣтельными. Такая догматическая увѣренность во всеиимѣняеиость человѣка и общества и во всеиогу- щество законодательства находила сильное распространеніе въ поко- лѣніяхъ второй половины ХѴШ вѣка, и въ 90-хъ годахъ отразилась на характерѣ самаго общественнаго переворота. Въ связи съ этимъ понятіемъ о всемогуществѣ политическихъ формъ развилось воззрѣніе, по которому — съ установленіемъ единой и нераздѣльной республики должно было наступить царство всеобщаго блаженства. Въ связи съ этанъ понятіемъ развивался тотъ культъ указовъ, ордонансовъ, по- становленій и всякихъ учрежденій, образчики котораго мы въ такомъ множествѣ встрѣчаемъ въ 93 году. Вѣра нъ учрежденія, въ декрэты достигла такой степени, что, казалось, стоило только вадать и обна- родовать предписаніе, организовать комитетъ—в дѣло въ шляпѣ. Считалось возможнымъ посредствомъ декретовъ отмѣнять старыя религіозныя системы н вводить новыя, приказывать братство, зака- зывать дружбу между гражданами, предписывать патріотизмъ, цввизиъ, энтузіазмъ, искоренять общественный индифферентизмъ. Я вамъ на- помню по этому случаю извѣстные проекты истаго человѣка 93 года— Сенъ-Жюста. Едва ли въ какомъ-нибудь другомъ памятникѣ можно найти подобную апотеозу государственныхъ учрежденій: < Задача учрежденій», пишетъ С.-Жюстъ,—«поселить въ гражданахъ и даже въ самихъ дѣтяхъ духъ законнаго сопротивленія всѣмъ несправед- ливостямъ; принудить должностныхъ лицъ и юношество въ добро- дѣтели; подать людямъ мужество в умѣренность; сдѣлать ихъ спра- ведливыми н чувствительными; водворить миръ въ семьяхъ, дружбу между согражданами; поставить общественный интересъ на мѣсто всѣхъ другихъ; нодавить преступныя страсти; возбудить во всѣхъ сердцахъ стремленіе въ натурѣ и невинности и образовать отече- ство». Замѣтьте, что политическія учрежденія въ ХѴПІ столѣтіи
262 разсматривалась, какъ нѣчто внѣшнее, независимое отъ исторической почвы, какъ продуктъ одной логики законодателя, который всегда можетъ облечь ими любое общество: точно какой-то волшебный хо- мутъ, который стоитъ только надѣть, чтобъ очутиться въ состояніи несказаннаго блаженства. Опытъ французской революціи и послѣ- дующія историческія катастрофы убѣдили очень многихъ, что смѣна политическихъ формъ, обнародованіе новыхъ учрежденій, декреты, предписывающіе гражданскую доблесть, и распоряженія, поощряющія публичную мораль, не влекутъ ва собой никакихъ существенныхъ изиѣвеній въ строеніи общества. Формы, дѣйствительно, мѣняются: начальство надѣваетъ новые мундиры, ваготовляются бланки съ но- ныии заголовками, употребляются новые термины. Но сана легкость сиѣвы указываетъ на ея несущественность. Когда же происходитъ дѣйствительный переворотъ въ общественномъ строеніи, то овъ является не продуктомъ извнѣ извязаннаго ваконодательстиз, а ре- зультатомъ видоизмѣнившихся понятій, потребностей и силъ самого общества: эти измѣненія дѣйствительно влекутъ къ прочнымъ и суще- ственнымъ преобразованіямъ. Напротивъ тамъ, гдѣ понятія, потреб- ности и силы общественнаго тѣла стоятъ въ разрѣзъ съ нразитель- ствевныии декретами, декреты эти всегда остаются нраздныиъ сло- номъ и никогда не переходятъ съ бумаги въ дѣйствительную жизнь. Такъ н въ эноху французской революціи — нодверглось дѣйствитель- нымъ, кореннымъ измѣненіямъ то, что было вынуждено понятіями, потребностями и силзии господствующаго общественнаго слоя, именно: феодальное государство обраталось въ новоевропейское, экономическое. Но желанная саобода и равенство не водворились; единая и нераз- дѣльная республика потерпѣла фіаско; всеобщее благосостояніе, о котороиъ мечтали теоретики, не установилось. Большинство выиграло мало, именно иотоиу, что понятія его не созрѣли, потребности его не были осмыслены и приведены въ сознанію, з силы ве были сочтены и сгруппированы. Проекты филантроповъ не имѣли опоры въ дѣйствительности и остались на буиагѣ. Въ 1770 году въ парижскихъ салонахъ поввилось сочиненіе, обратившее на себя всеобщее вниманіе и сильно подѣйствовавшее на увы современниковъ. Ово было напечатано въ Голландіи, носило заглавіе: Система Природы и вышло въ свѣтъ, какъ произве- деніе нѣкоего Мирабо, бывшаго секретаремъ Академіи и упершаго
263 десять лѣтъ тому назадъ. Несмотря на то, что иия Мирабо значи- лось на нервомъ листѣ книги, несмотря на то, что въ предисловіи была помѣщена небольшая біографическая замѣтка о Мирабо,—вся публика звала, что это была штука, простой отводъ, что покойный секретарь Академіи вовсе не былъ способенъ нависать такую стра- шную книгу, и что она на саномъ дѣлѣ была написана кѣмъ-ни- будь ихъ кружка фалософовъ-матеріалистовъ. Указывали на Дидро, на Пэжона и Лагранжа. Дѣйствительно, оти писатели принимали нѣкоторое участіе въ составленіи пресловутой квиги, но истиннымъ авторомъ ея, какъ оказалось впослѣдствіи былъ баронъ Гольбахъ,— вполнѣ офранцузившійся нѣмецъ, заклятый просвѣтитель, въ салонѣ котораго собиралось множество литературныхъ и философскихъ извѣ- стностей того времени; онъ былъ радушныиъ хозяиномъ и его звали 1е таііге Д’ЬОІеІ Де Іа рЬііозорЬіе. Гольбахъ былъ человѣкъ очень хорошо образованный: онъ прилежно изучалъ химію, доста- вилъ по втой части нѣсколько статей для Великой Энциклопедіи и знакомъ былъ со исей просвѣтительной литературой того времени. Несоинѣнное вліяніе оказали на него матеріалистическія сочиненія англійскаго вольнодумца Толанда.—Гольбахова «Система Природы» раздѣляется на двѣ части: въ первой полагаются основанія новаго рѣзко-матеріалистическаго міросозерцанія, во второй авторъ зани- мается полемикой съ теологіей и деизмомъ. Матеріалистическое ученіе того времени получило въ этомъ трактатѣ самое иолное и рѣзкое выраженіе. Все духовное, все сверхъестественное устраняется, вакъ произвольный вымыселъ человѣка, какъ плодъ его фантазій и заблу- жденій. Въ мірѣ нѣтъ ничего иного, кромѣ силы и вещества. Вся вселенная представляетъ безконечную, неразрывную цѣпь причинъ и слѣдствій, въ этой цѣпи стоить и человѣкъ,—и такъ называемое моральное, духовное начало его бытія—только одна сторона его физической жизни в подчинено тѣмъ же законамъ, вакъ и другія фваическія отправленія. Между такъ называемыми тремя царствами природы происходить постоянный обмѣнъ и круговоротъ вещества. Животное пріобрѣтаетъ новыя силы, питаясь другини животными или растеніями; окружающая природа поддерживаетъ его существо- ваніе, и затѣмъ, подъ вліяніемъ той же природы, оно подвергается разложенію, и разложившіяся части вступаютъ иъ новыя сочетанія, въ новыя организаціи. Желѣзная необходимость господствуетъ, какъ
264 въ мірѣ физическомъ, такъ и въ мірѣ нравственномъ. Во время ура- гана частицы ныли кружатся съ тою же необходимостью, съ какой волнуются народы въ бурныя эпохи революціи. Все весчастіе чело- вѣка заключается въ томъ, что онъ не знаетъ природы и вмѣсто изученія дѣйствительности преслѣдуетъ несбыточныя химеры и фан- тастическіе образы. Путь къ освобожденію человѣка, къ его земному счастію заключается въ истинѣ. Рабство, въ которомъ страдаетъ че- ловѣчество, тяжкія оковы, наложенныя на него тираннами и жрецами, держатся заблужденіями. Истина постепенно приведетъ человѣчество къ земному блаженству... Я ограничиваюсь только немногими указа- ніями на характеръ этой пресловутой квиги и предлагаю вамъ позна- комиться ближе съ ея содержаніемъ изъ < Исторіи матеріализма! Ланге- Собственно, мысли, которыя мы находимъ въ Системѣ При- роды, не новы: мы ихъ встрѣчаемъ у другихъ писателей ХѴШ вѣка, у Толанда, у Лаиеттри, у Дидро и подчасъ даже у Вольтера (разу- мѣется въ смягченной формѣ и но вопросамъ, не касающимся деизма). Но дѣло иъ томъ, что въ книгѣ Гольбаха матеріалистическія начала впервые получили систематическую форму и сплавлены были въ цѣлую догму, въ законченный катехизисъ, положенія котораго по- ражали своимъ рѣзкимъ, категорическимъ тономъ: сомнѣнія я ко- лебанія вольнодумцевъ замѣнены здѣсь рѣшительными отвѣтами, робкія догадки—неустрашимыми и подчасъ поспѣшными заключе- ніями. Книга произвела сильное смятеніе во всемъ лагерѣ вольныхъ мыслителей. За нее высказался Дидро и нѣкоторые послѣдовательные матеріалисты: <люблю я тавія квиги», говорилъ Дидро, <гдѣ дѣло ведется прямо, начистоту>. Но деисты возроптали, и въ томъ числѣ Вольтеръ. Вольтеръ отдавалъ должное искусству, съ которымъ была построена Система Природы, и вслѣдствіе этого еще болѣе стра- шился ея вліянія. Во-первыхъ онъ не могъ простить автору неумо- лимую критику деизма и телеологіи, тѣхъ понятій, съ которыми срослось все міросозерцаніе Вольтера; онъ не могъ допуствть обра- зованія мысли, интеллигенціи изъ сочетаній одного вещества. Во- вторыхъ Вольтеръ находилъ, что такая книга можетъ сильно по- вредить дѣлу философской пропаганды, ибо Система Природы отличалась ве только философскимъ, но и политическимъ радика- лизмомъ. Дѣйствительно, появленіе Системы Природы (1770 г.) представляетъ поворотный пунктъ въ развитіи просвѣтительныхъ
— 265 — понятіе. Приблизительно съ этого момента слабѣетъ союзъ фило- софовъ и монарховъ, и вольнодумцы все рѣшительнѣе и рѣшитель- нѣе становятся въ отрицательное положеніе къ существующему го- сударственному порядку. Отъ Системы Природы вѣетъ рѣзкимъ революціоннымъ духомъ. Недаромъ, одинъ вуртизанъ съ ужасомъ писалъ Вольтеру объ этой книгѣ, которая, по его мнѣнію, приго- товляетъ страшную революцію. Недаромъ Фридрихъ Прусскій, ста- рый вольнодумецъ и петровъ Ламеттри, переполошился прм появле- ніи сочиненія Гольбаха и сталъ писать опроверженіе новаго пагубнаго ученія. Философы въ его глзаахъ потеряли прежній вре- дитъ. Испуганный неумолимыми послѣдствіями новой философіи, онъ мягче сталъ относиться къ прежнимъ традиціямъ, сталъ даже покровительствовать іезуитамъ. Къ этому моменту относится извѣст- ная фраза Фридриха: < если-бъ мнѣ нужно было наказать какую- либо провинцію, я отдалъ бы ее на управленіе философамъ».— «Господа философы», шутливо писалъ въ это время Вольтеръ, «совсѣмъ не отличаются ловкостью и тактомъ: они нападаютъ сразу на Бога и на чорта, на поповъ и на сильныхъ міра сего. Кто же будетъ за нихъ?» Однако, опасенія Вольтера не оправдались. Про- свѣтительное направленіе все-таки захватывало все большее и боль- шее вліяніе и находило мощную поддержку въ общественномъ сочувствіи. Вѣрно то, что, начиная съ 7 0-хъ годовъ, философскій ра- дикализмъ идетъ рука объ руку съ политическимъ, и связь зта крѣпнетъ по мѣрѣ приближенія въ революціи. Философская партія нъ это время настолько сплотилась м усилилась, настолько увѣрена въ общественной поддержкѣ, что она считаетъ возможнымъ перенести отрицаніе изъ области космологической въ практическую жизнь и уже не щадитъ своихъ прежнихъ союзниковъ, просвѣтителей-монарховъ. Жрецъ и тираннъ становятся одинаково ненавистными понятіями. Отмѣтинъ еще фактъ, свидѣтельствующій о томъ же поворотѣ. Въ 1773 году доктора Парижсзаго университета задали на премію тему со слѣдующимъ заглавіемъ: «такъ называемая современная философія одинаково враждебна божеству и королямъ». Тема надѣ- лала много шума въ философскомъ м литературномъ мірѣ того времеви и вызвала множество алыхъ нападковъ со стороны Воль- тера.—Таковъ новый оттѣнокъ въ развитіи философскаго движенія, который обозначается съ появленіемъ «Системы природы».
266 XX. Физіократы.—Тюрго.—Теорія прогресса. Въ мою задачу не входитъ подробное изложеніе и критическій анализъ экономической доктрины прошлаго вѣка. Вы познакомились съ этимъ ученіемъ уже изъ курса политической экономіи, и потому я только напомню ваиъ главныя черты его в затѣмъ постараюсь освѣтить его исторически,—указать на тѣ нити, которыми оно было связано съ понятіями и интересами французскаго общества того времени и на ту роль, которую оно играло въ литературной исто- ріи ХѴІІІ столѣтія. Въ концѣ 50-хъ годовъ, въ парижскихъ философическихъ сало- нахъ стали говорить о нѣкоей повой наукѣ, рзаработываемой нѣ- сколькими писателями и пріобрѣтавшей все болѣе и болѣе послѣдо- вателей. Эта новая наука занималась условіями матеріальнаго бла- госостоянія общества и носила на себѣ всѣ признаки доктринъ ХѴШ столѣтія. Она была построена на немногихъ категорическихъ принципахъ, съ юношеской увѣренностью выставляла себя абсолют- ной истиной в пропитава была филантропическими стремленіями эпохи. Адепты ея отличались фанатическою преданностью своимъ принципамъ м необыкновеннымъ рвевіемъ въ пропагавдѣ. Современ- ники говорили о нихъ, какъ о сектѣ, и ата секта получила иличку экономистовъ,—кличку, которая вскорѣ стала чередоваться съ дру- гимъ нзаваяіемъ — физіократовъ. Новая школа считала учителемъ своииъ придворнаго врача Кевэ, который въ 1768 году, послѣ мно- голѣтнихъ трудовъ, издалъ въ свѣтъ сочиненіе подъ заглавіемъ ТаЫеаи ёсопотідие. Къ этой <Экономической таблицѣ> ученики и послѣдователи Кенэ относились съ благоговѣніемъ. «Съ начала иіра», писалъ маркизъ Мирабо, называвшій себя старшимъ сыномъ доктрины,—«произошло три открытія, сообщившія политическимъ союзамъ наиболѣе прочныя основанія. Первое — изобрѣтеніе пись- менности, которая даетъ людямъ возможность передавать изъ рода въ родъ, безъ искаженій, законы, договоры, память о дѣяніяхъ, открытія. Второе — изобрѣтеніе монеты, общаго цемента, связую- щаго всѣ цивилизованныя націи. Третье — результатъ, вытекающій изъ первыхъ двухъ и вмѣстѣ съ тѣмъ дополняющій ихъ и вѣнчаю- щій все дѣло, это — «Экономическая таблица», великое открытіе, которое составляетъ слаиу нашего вѣка и плодами котораго восполь-
267 — зуется потомство». Другой сектантъ, аббатъ Бодо, издавая въ 1771 году свое <Введевіе въ экономической философіи», слѣдую- щимъ образомъ высказывается въ предисловіи: < Доктрина, введеніемъ въ которой служить ноя книга, принадлежитъ наставникамъ моммъ— маркизу Мирабо, получившему громкую извѣстность подъ именемъ друіа людей, и доктору Кена, прозванному мною Конфуціемъ Европы-, названіе это вполнѣ васлужено Еевэ: оно уже въ настоя- щее время признано многочисленной школой его учениковъ, испол- ненныхъ глубокаго рвенія къ благу человѣчества, м будетъ утвер-. ждено за нимъ какъ современниками, такъ и потомствомъ. Почтенный расположеніемъ иоихъ наставниковъ, я проникнутъ пламен- нымъ стремленіемъ распространять вакъ можно болѣе знакомство съ ихъ принципами. Принципы эти образуютъ настоящую науву, кото- рая въ убѣдительности не уступаетъ самой геометріи и, разумѣется, превосходить всѣ прочія отрасли знанія важностью предмета, ибо она занимается возможно большимъ благосостояніемъ и счастьемъ рода человѣческаго на землѣ».—Такова была вѣра экономистовъ въ новое ученіе, таковы были ихъ свѣтлыя упованія. Я уже сказалъ вамъ, что доктрина запечатлѣиа духомъ ХѴІІІ-го столѣтія. Эконо- мисты представляютъ вѣтвь французской философической шволы, и вожди ихъ находятся въ тѣсныхъ сношеніяхъ съ внциалопедистами и другими вольнодумцами: они сотрудничаютъ въ Энциклопедіи, вра- щаются въ философическихъ кружкахъ в занимаются просвѣтитель- ными доктринами. 60-е и 70-е годы прошлаго столѣтія—время раз- гара какъ вольнодумстав вообще, такъ и экономической теоріи въ частности. Въ 1768 году Дюпонъ де-Ненуръ собралъ труды Еенэ, издалъ ихъ въ шеств томахъ и сообщилъ этому собранію заглавіе: Физіо- кратія или < Естественная конституція государствъ, наиболѣе вы- годная для рода человѣческаго». Съ этихъ поръ названіе физіокра- товъ пошло въ ходъ въ приложеніи въ послѣдователямъ экономи- ческаго ученія. Новымъ терминомъ сектанты хотѣли указать на то, что ихъ доктрина научаетъ естественному, нормальному устроенію человѣческаго общества, вытекающему изъ самихъ законовъ природы и противоположному существующимъ мскусствениыиъ формамъ. Они выводили якобы абсолютные, природные законы общественнаго союза. Уже самыя заглавія физіократическихъ трактатовъ указы-
268 — ваютъ на вто притязаніе—устаноалять непреложные законы соціаль- ной жизни: Мерсье де-Ларивьеръ издаетъ книгу объ Естествен- номъ и существенномъ порядкѣ политическихъ обществъ-. Мирабо выпускаетъ сочиненіе съ титуломъ: Сельская философія вші общая и политическая экономія земледѣлія, основанная на неиз- мѣнномъ порядкѣ законовъ физическихъ и нравственныхъ, обезпе- чивающихъ благосостояніе государствъ, и проч. Сначала остановимся на одной сторонѣ новаго ученія, на его отношеніяхъ къ земледѣлію. — Изучая образованіе народнаго бо- гатства, экономисты усматривали единственный его источникъ въ землѣ. Производительны только тѣ классы общества, которые за-* пимаются земледѣліемъ, такъ кавъ они производятъ больше, чѣмъ употребляютъ на собственное продовольствіе: земледѣлецъ не только прокармливаетъ себя во время работы, но и сверхъ того произво- дить излишекъ, который увеличиваетъ массу богатствъ въ странѣ в доставляетъ прокормленіе другимъ. Этотъ излишекъ физіократы называли ргодиіі пеі, и подобнаго-то излишка они не находили въ трудѣ промышленномъ. Занимающійся промышленностью, по ихъ мнѣнію, не производитъ новыхъ цѣнностей: трудъ его заключается только въ обработкѣ и приспособленіи продуктовъ земледѣлія, жи- ветъ онъ на счетъ земледѣльца, и плата, вырученная имъ за работу, представляетъ эквивалентъ того, что затрачено было имъ на свое продовольствіе. Потопу Кенэ и его послѣдователи называютъ про- мышленниковъ влассомъ безплоднымъ,—но не въ топъ смыслѣ, что етотъ влассъ безполезенъ для общества, а въ топъ, что онъ самъ по себѣ не увеличиваетъ массы цѣнностей и только содѣйствуетъ вхъ обращенію и распредѣленію. Итакъ, земледѣліе — единственный источникъ богатства: оно даетъ продовольствіе народонаселенію, до- ставляетъ матеріалъ для дѣятельности промышленной и торговой, и все, что способствуетъ его преуспѣянію, обогащаетъ государство. Въ развитіи и совершенствованіи земледѣлія физіократы видѣли главвое условіе общественнаго благосостоянія. Капиталы слѣдовало, по ихъ мнѣнію, привлекать по возможности въ деревви и обращать на обработку крупныхъ помѣстій. Земледѣльцы должны быть вполнѣ свободны въ выборѣ воздѣлываемыхъ ими продуктовъ. Затѣмъ, такъ какъ чистая прибыль получается только съ земледѣлія, то налогъ долженъ падать исключительно на землю, которая одна приноситъ
269 истый доходъ и поэтому одна способна платить иодать. При про- цвѣтаніи земледѣлія и при высовахъ цѣнахъ на хлѣбъ, тавой на- логъ не можетъ быть отяготителемъ для вемледѣльческаго класса и будетъ вполнѣ удовлетворять нуждамъ государства... Я не вхожу въ подробности и напоминаю вамъ тольво общія черты ученія эко- номистовъ: одна земля дѣйствительно производительна, м на зе- мледѣліи должны быть сосредоточены главныя заботы общества. — Несостоятельность теоріи объ исключительной производительности земли и о земледѣліи, какъ единственномъ источнивѣ цѣнностей, уже давно обнаружена полвтиво-звономамм. Нужно ли увязывать на то, что сама производительность почвы и сами барыши, извле- ваемые изъ земледѣлія, въ значительной степени обусловливаются приложеніемъ въ земледѣлію тѣхъ орудій и тѣхъ результатовъ зна- нія и техники, которые выработываются мнимо-безплодными клас- сами промышленниковъ и ученыхъ. Тѣмъ не менѣе ученіе физіокра- товъ о первенствующей роли заиледѣлія въ народномъ хозяйствѣ съ большимъ успѣхомъ распространялось во французскомъ обществѣ н литературѣ ХѴШ вѣка. У него были и противники, — и нѣкоторые изъ нихъ очень талантливые, но все-таки теорія пріобрѣтала мно- жество послѣдователей и царила во многихъ салонахъ. Не говоря уже о томъ, что самм экономисты неутомимо пропагандировали свои принципы вакъ въ отдѣльныхъ трактатахъ, такъ в въ повремен- ныхъ изданіяхъ,—м другіе писатели относились сочувственно къ ихъ ученію и способствовали его популяризаціи. Сеиъ-Ламберъ написалъ дидактическую поэму о Временахъ года въ духѣ ученія физіокра- товъ о земледѣліи, Руше прославлялъ сельскую жизнь въ своей поэмѣ о Мѣсяцахъ. Кромѣ того, въ связи съ успѣхомъ новой школы и этимъ увлеченіемъ земледѣліемъ (еп^опешепѣ гигаі, вакъ говоритъ Мабли), стоитъ основаніе Общества земледѣлія, утвер- жденнаго правительствомъ въ 1761 году.—Какія же условія бла- гопріятствовали развитію и распространенію во Франціи етого стран- наго ученія о землѣ? Историки политической економіи видятъ въ появленіи школы физіократовъ реакцію предшествовавшей имъ вкономической теоріи меркантилистовъ. На смѣву прежняго ученія, которое полагвло на- родное богатство въ количествѣ драгоцѣнныхъ металловъ и главной задачей правительства считвло стараніе привлекать въ страну какъ
— 270 можно болѣе денегъ продавать какъ можно болѣе своего товара съ одной стороны, а съ другой — какъ можно менѣе отдавать денегъ н покупать чужого товара, — ва сиѣну этого ученія явилось новое заблужденіе, новая крайность: исключительный источникъ богатства стали усматривать въ вендѣ и ея природныхъ силахъ. Все это вѣрно, но слишкомъ обще, слишкомъ схематично, и должно быть пояснено реальными данными... Во-первыхъ, не подлежитъ сомнѣнію, что зна- ченіе поземельной собственности и земледѣлія возвысилось во Фран- ціи послѣ неудачныхъ финансовыхъ операцій впохи регентства, послѣ господства такъ называемой «системы» Джона Ло. Пресловутая си- стема потрясла всѣ имущественныя отношенія и поколебала на время довѣріе не только къ денежнымъ оборотамъ, ио и въ промышлен- нымъ предпріятіямъ вообще. Но развитіе и успѣхъ физіократіи опре- дѣляются, вакъ мнѣ кажется, еще другимъ, гораздо болѣе важнымъ и никакъ не случайнымъ явленіемъ въ соціальной исторіи Франціи, которое коренится во всемъ ея прошедшемъ и замѣтно на протяже- ніи всего ХѴШ столѣтія. Именно, во Франціи, въ теченіе ХѴШ вѣка въ среднихъ и низшихъ классахъ населенія мы замѣчаемъ стремленіе, даже болѣе — страсть въ пріобрѣтенію поземельной собственности. Родовая придворная аристократія окончательно теряла свое поиѣетиое значеніе и постепенно выпускала изъ своихъ рувъ землю, которая по влочваиъ переходила во владѣніе средняго и низшаго класса. Въ ХѴШ столѣтіи буржуа и крестьянинъ становятся поземельный собственниками; вемлевладѣніе для этого власса — дѣло новое, онъ предается ему со страстью, привязывается къ своей собственности, сосредоточиваетъ на ней всѣ свом заботы. Зеиля становится предие- томъ его неусыпныхъ попеченій, какого-то особаго вульта, она при- влекаетъ почтеніе и внимавіе современниковъ, — и вотъ съ атимъ явленіемъ стоитъ въ связи та анотеоза землевладѣнія и земледѣлія, которую мы встрѣчаемъ на страницахъ физіократическихъ тракта- товъ. Такъ, въ Англіи ХѴШ вѣка подобная теорія о преобладающемъ значеніи земли возникнуть не могла. Тамъ аристократія сохранила и иріуииожила свое повѣстное значеніе, и большинство было обеззе- иелено; въ противоположность Франціи, тамъ оно отставало, отвы- кало отъ земельной собственности и находило средства къ существо- ванію въ наемномъ трудѣ, промышленной и торговой дѣятельности. Вотъ, по моему мнѣнію, та соціальная обстановка, къ которой слѣ-
— 271 дуетъ пріурочить появленіе физіократіи. Не будемъ забывать, что физіократія была не одной ученой замкнутой теоріей, но и находила оборотъ въ общественныхъ понятіяхъ. Ученіе физіократовъ о первенствующей роли вемлн долго держаться не могло. Усиливавшееся значеніе промышленности подрывало его все болѣе и болѣе, и уже мъ началу XIX вѣка оно совершенно исчезло во Франціи. Гораздо важнѣе и гораздо долговѣчнѣе другая сторона физіократической теоріи, именно ученіе о свободѣ эконо- мической дѣятельности. При атомъ нужно замѣтить слѣдующее. Въ школѣ економистонъ существовало два оттѣнка. Одна фракція съ врачомъ Кенэ во главѣ, и въ которой принадлежали Мирабо отецъ, Дюпонъ де-Неиуръ, Летронъ и многіе другіе, разработывала пре- имущественно аграрные вопросы и ту теорію земледѣлія, о которой и сейчасъ говорилъ. Другая, въ принципахъ совершенно согласная съ первой, ванималась вопросами торговли и мануфазтуры; сюда, между прочимъ, принадлежали негоціантъ Гурнэ, Морелле, Мальзербъ и нѣкоторые другіе. Какъ первые, такъ и вторые дѣйствовали дружно, сообща; принципіальныхъ различій иежду ними не было, только пер- вые вавимались болѣе веиледѣліемъ, вторые разсматривали и задачи промышленности. Затѣмъ, вся школа неутомимо ратовала за полную свободу въ экономическихъ отправленіяхъ. Требованіе ея было вы- ражено въ извѣстной формулѣ Гурнэ: Іаіззех Гаіге, Іаіззег раззег. Землевладѣлецъ долженъ былъ совершенно свободно распоряжаться какъ способами обработки, такъ и добытыми результатами. Государ- ство должно было предостазвть еиу полную свободу возвышать цѣну на продукты, продавать свой хлѣбъ или держать его въ складѣ, сбы- вать внутри страны или вывозить за границу. Землевладѣлецъ дол- женъ быть вполнѣ свободнымъ хозяиномъ своей собственности. Точно также фабрикантъ и купецъ: дѣятельность его не должна быть стѣ- сняема никакими монополіями и привилегіями, государство должно предоставить полный просторъ его предпріимчивости, дать ему воз- можность совершенно свободно, по собственному усмотрѣнію, произво- дить, продавать, покупать, заключать сдѣлки. Такъ установлялась теорія абсолютной собственности. Въ этомъ отношеніи ученіе физіо- кратовъ являлось программой средняго класса, стремившагося во что бы то ни стало сбросить всѣ феодальныя помѣхи и отдаться свободной, безконтрольной экономической дѣятельности. Средневѣковая регламен-
272 тація ложилась тяжкимъ гнетовъ какъ на земледѣліе, такъ и на про- мышленность. Нужно было освободиться отъ нея и открыть себѣ привольное поле для новой усиленной дѣятельноств. Результаты же- ланныхъ реформъ являлись экономистамъ въ самомъ радужномъ смѣтѣ: они твердо были увѣрены, что съ паденіемъ феодальныхъ стѣсненій наступитъ впоха матеріальнаго благосостоянія для всего населенія. Надъ темными сторонаии экономической свободы они мало задумы- вались; притомъ, эти темныя стороны въ то время даже не могли броситься въ глаза, не могли рельефно выступить на общемъ фонѣ соціальныхъ отношеній того иреиени. Напротивъ того, въ виду нелѣпыхъ традиціонныхъ стѣсненій, которыми обставлено было про- изводство во Франціи ХѴШ вѣка, въ изслѣдователяхъ крѣпло убѣж- деніе, что простая отмѣна втихъ нелѣпостей, простое истребленіе существовавшихъ помѣхъ разрѣшитъ всѣ вкономическія затрудненія и вмѣстѣ съ абсолютной свободой въ вкономической дѣятольвости во- дворится общее національное благосостояніе: <Новое ученіе», пишетъ Тюрго въ своемъ похвальномъ словѣ умершему Гурнз, < основывается на положеніи, что всякое лицо иожетъ лучше судить о своемъ соб- ственномъ интересѣ, чѣмъ другое лицо, которому втотъ интересъ безразличенъ. Общій интересъ есть интересъ всѣхъ отдѣльныхъ лицъ, взятыхъ въ совокупности, п лучшее, что можно придумать,—это пре- доставить каждому поступать по собственному усмотрѣнію. При по- рядкѣ, въ которомъ торговой и промышленной дѣятельности будетъ дана полная свобода, общій интересъ будетъ непремѣнно сливаться съ частнымъ». Но при атомъ экономисты совершенно устраняли изъ своего разсмотрѣнія послѣдствія того обстоятельства, что члены общества, взатые порознь, выступаютъ на поприще экономической дѣятельности съ нераввыми силами и потому свободная конкуренція приведетъ не къ гармоніи интересовъ всѣхъ м каждаго, а къ гнету сильнаго, имущественнаго класса надъ классомъ неимущимъ. Они не предвидѣли той страшной драмы, которая разыгрывается передъ на- шнии глазами на сценѣ всемірной исторіи, послѣ осуществленія теоріи свободной экономической дѣятельности... Въ наше время, благодаря новымъ историческимъ испытаніямъ, ученіе <1аіззег Гаіге» подверглось осужденію со стороны серіозныхъ научныхъ изслѣдователей, а соотвѣтствующая этому ученію практика все болѣе и болѣе подрывается грознымъ напоромъ низшихъ клас-
273 — совъ. Но во вторую половину ХѴПІ вѣка оно встрѣтило лишь изо- лированныхъ противниковъ, поддерживалось всеобщей ненавистью къ феодальнымъ учрежденіямъ и восторжествовало въ умахъ почти всего образованнаго класса того вреиеви.—Изъ книгъ, направленныхъ про- тивъ физіократіи, пріобрѣли нѣкоторый успѣхъ сочиненія Галіани п Неккера, и небольшой, но бойкій и остроумный памфлетъ Вольтера: Ъ’Ъотте аих диагапіе ёсиз, въ которомъ авторъ глумится надъ исплючительныиъ поземельнымъ налогомъ, придуманнымъ фиаіокра- таии. Вольтеръ сопоставляетъ бѣднаго землевладѣльца, получающаго доходъ въ 40 экю и понуждаемаго къ уплатѣ цѣлой воловины этого дохода государству, и ианиталиста, пользующагося доходомъ въ 400 тысячъ ливровъ и совершенно освобожденнаго отъ подати. Земле- владѣлецъ, выходя изъ тюрьмы, гдѣ онъ сидѣлъ за неплатежъ сво- ихъ повинностей, встрѣчается съ капиталистомъ и предполагаетъ, что этотъ господинъ тоже отдаетъ половину своего дохода, т. е. 200 тысячъ казнѣ. «Какое инѣ дѣло до потребностей государства!, говоритъ ему капиталистъ. <Вы шутите, любезный другъ! Я полу- чилъ въ наслѣдство отъ дяди 8 милліоновъ, у иеня нѣтъ ни клока зеили, все мое имущество состоитъ въ бумагахъ, векселяхъ,—я ни- чего не долженъ государству. Это вы, какъ поземельный владыка, должны уплачивать половину вашего дохода казнѣ. Платите, любез- нѣйшій, вы мирно пользуетесь очевидной, чистой прибылью въ 40 экю; служите усердно отечеству и приходите кой-когда ко мнѣ обѣдать на застольную>. Впрочемъ Вольтеръ, потѣшаясь надъ куріозной тео- ріей налога, выведенной экономистами, раздѣлялъ ихъ ученіе о сво- бодной торговлѣ и съ восторгомъ привѣтствовалъ реформы Тюрго, котораго онъ считалъ однииъ ивъ первыхъ людей своего времени. Вѣроятно подъ вліяніемъ мѣропріятій Тюрго, Вольтеръ впослѣдствіи окончательно примирился съ физіокрзтаии, хотѣлъ вагладить свои прежнія насмѣшки и вступилъ съ ниии даже въ литературныя сно- шенія. Въ Діалогахъ о торговлѣ зерновымъ хлѣбомъ аббата Галіани можно найти отдѣльныя мѣткія и остроумныя соображенія, но они также не представляютъ систематическаго опроверженія тео- ріи объ экономической свободѣ. Серіознѣе къ дѣлу отнесся Некаеръ, впослѣдствіи извѣстный министръ финансовъ: въ 1775 году онъ напечаталъ трактатъ О торговлѣ зерновымъ хлѣбомъ и о законо- дательствѣ по этому предмету. Неккеръ пытался анализиро- 18
274 вать самое понятіе о правѣ собственности и, отрицая абсолютное значеніе права собственности, ограничивалъ его общественною полез- ностью. Но, какъ я уже сказалъ, большинство образованнаго класса стало за теорію свободной эконоиической дѣятельности и, послѣ революціонныхъ бурь, когда снесены были всѣ остатки феодальнаго строя, въ извѣстной степени обрѣло желанный просторъ для своей предпріимчивости. Теперь я долженъ указать еще на одинъ иотивъ въ ученіи физіократовъ, который завѣтенъ почти во веѣхъ сочиненіяхъ школы, но который выступаетъ съ бблыпей рѣзкостью въ книгахъ двухъ экономистовъ: Мерсье де-Ларивьера и аббата Бодо, — это именно склонность къ сильной политичесвой власти, къ абсолютизму, м та- кую склонность имъ всегда ставятъ въ тяжкую вину либеральные политическіе писатели. Дѣло въ томъ, что чисто политическими во- просаии, организаціей властей, физіократы ванииались мало; они сосредоточивали все свое ввиваніе на задачахъ икономическаго быта, на матеріальномъ благосостояніи населенія. Для нихъ нолитмчесвія учрежденія никогда не представляли интереса сами по себѣ; ови иногда разсматривали ихъ какъ средство, но викогда не изучали мхъ какъ цѣль. Цѣли у физіократовъ были реальныя: установить наибо- лѣе прибыльный, благополучный порядокъ общественныхъ отношеній. Самымъ удобнымъ средствомъ къ достиженію этой цѣли имъ пред- ставлялась просвѣщенная абсолютная власть, самостоятельно дѣйству- ющая помимо всякихъ политическихъ партій, корпорацій, посредстиую- щихъ учрежденій, — притомъ непремѣнно дѣйствующая согласно съ тѣни естественными, нориальныии законами, которые были выста- влены вкономистами. Какъ видите, понятіе объ этой власти очень неопредѣленно и сбивчиво; физіократы расчитывали на какой-то разумный, легальный (какъ ови выражались) деспотизмъ, и вмѣстѣ съ тѣиъ признавали за всѣиъ народомъ право ^Ііротмвляться велѣ- ніямъ деспота, если зти послѣднія не соотвѣтствуютъ естественнымъ законамъ. Весь этотъ вопросъ былъ для нихъ нобочный, политиче- ская форма саиа по себѣ не возбуждала ихъ интереса, — и боль- шинство физіократовъ готово было прзанатъ любую форму, если только она представляла благопріятныя условія для осуществленія ихъ экономическихъ предначертаній.—Вотъ за этотъ политическій индифферентизмъ, за это равнодушіе къ такъ называемой нолитиче-
276 свой свободѣ, аа ихъ исключительные заботы о матеріальномъ благо- состояніи, физіократы доселѣ претерпѣваютъ нападки со стороны либераловъ и политическихъ догматиковъ. Въ этоиъ отношевіи осо- бенно любопытна глава, посвященная экономистамъ Токвиллеиъ въ его знаменитой книгѣ о «Старомъ порядкѣ и революціи». Подвер- гнувъ суровому осужденію матеріальное направленіе фиаіократовъ и равнодушіе ихъ къ политическимъ вольностямъ, Токвилль заключа- етъ свою главу краснорѣчивой тирадой во славу политической сво- боды. Истинная любовь къ свободѣ опредѣляется, по его мнѣнію, никакъ не матеріальнымъ благосостояніемъ, ни даже желаніемъ осво- бодиться отъ дурного правительства и завести болѣе удобный поря- докъ вещей. «То, что во всѣ времена такъ сально привязывало сердца нѣкоторыхъ людей къ свободѣ, это ея собственныя прелести, независимыя отъ связанныхъ съ нею благъ, это наслажденіе гово- рить, дѣйствовать, дышать—подъ однимъ владычествомъ Бога и зако- новъ. Кто ищетъ въ свободѣ чего-либо другого, поииио ея саиой, тотъ сотворенъ на рабство... у того нѣтъ вкуса къ свободѣ. Не требуйте отъ меня аналиаа этого возвышеннаго вкуса (се &о(іС виЫіше), нужно его испытать самому. Онъ присущъ тѣнь добле- стнымъ сердцаиъ, которые пріуготованы къ нему божественъ: онъ наполняетъ и воспламеняетъ ихъ. И нечего объяснять сго посред- ственнымъ душамъ, которыя никогда его не испытывали». Вотъ до какого пустословія иожетъ договориться политическій идеалистъ. Дѣйствительно, фиаіократы были лишены этого аристократическаго вкуса къ утонченнымъ прелестямъ политическихъ препирательствъ; выходитъ, что это были посредственныя души, которыя ставили глазной задачей своей — рефориу грубыхъ матеріальныхъ отпра- вленій общественнаго организма. Въ темахъ, въ вопросахъ, воз- буждавшихъ ихъ вниманіе, они сходились съ еше болѣе грубыми и страшными соціалистами, которыхъ съ такииъ ожесточенісиъ преслѣ- довалъ въ Законодательномъ собраніи Токвилль въ 1851—1852 году, въ то самое время, какъ овъ писалъ свою книгу о революціи... Нужно замѣтить, что въ наше вреия число такихъ отъявленныхъ политическихъ идеалистовъ, какъ Токвилль, все убываетъ. Исторія все болѣе и болѣе выдвигаетъ эти «грубые, экономическіе» вопросы, признаетъ за нимн все большую и большую важность н находитъ все большій и большій интересъ въ экономическихъ явленіяхъ и 18*
276 теоріяхъ прошедшаго, которыя помогаютъ намъ выяснить настоящее. Глубоко поучительной является соціальная исторія ХѴПІ столѣтія, съ которой такъ тѣсно связаны ученія физіократовъ. Отъ общихъ замѣчаній о школѣ физіократовъ я перейду къ самому оригинальному и привлекательному ея послѣдователю, къ одному изъ самыхъ видныхъ писателей и государственныхъ дѣятелей Франціи ХѴПІ вѣка, — къ Тюрго. Люди, имѣвшіе дѣло съ Тюрго, по своинъ отношеніямъ къ нему, дѣлились на двѣ категоріи: на враговъ и на близкихъ друзей и поклонниковъ. Овъ былъ человѣкомъ, къ которому трудно было относиться равнодушно: приходилось или стать съ нимъ вкодно, или идти на него. Тюрго- личность очень рѣзкая и угловатая, которая не иогла обшли- фоваться въ обществѣ, не иогла прилаживаться по всикоиу встрѣч- ному и поперечноиу, дѣлать уступки направо и налѣво. Всѣ совре- менники соглашаются въ суровости, неподатливости и нешжладли- вости Тюрго; и всѣ они, въ той или другой формѣ, свидѣтель- ствуютъ о непоколебииой стойкости и твердости его убѣжденій. Многіе указываютъ на то, какъ вредила ему суровость въ обраще- ніи, какъ отдаляла она отъ него людей, какъ часто, не согласившись на какой-нибудь ничтожный компромиссъ, не умѣя или не желая приладиться къ тому или другоиу лицу, онъ навлекалъ себѣ кучу затрудненій и непріятностей. «Всѣ чувства Тюрго», говоритъ его біографъ Кондорсе, «послѣдовательно вытекали изъ его убѣжденій... Ненависть его была открытая и непримиримая; онъ даже былъ того мнѣнія, что только одни порядочные люди никогда не примиряются въ своей ненависти, что мелкіе люди напротивъ умѣютъ мстить и пакостить, но не умѣютъ ненавидѣть. Его считали гордымъ, потону что онъ не скрывалъ ни сознанія собственной свлы, ни глубокой увѣренности въ своихъ воззрѣніяхъ». «Часто», разсказываетъ намъ другой современникъ, «онъ отказывался отъ спора... молчаніе его выражало презрѣніе: окружающіе замѣчали, что онъ не хотѣлъ дѣлать возраженій потону, что считалъ собесѣдника не заслуживаю- щимъ отвѣта и не доросшимъ до пониманія». На ату черту указы- ваютъ и друаья Тюрго, Кондорсе м Дюпонъ де-Неиуръ, и оии даютъ ей совершенно вѣрное объясненіе. Свои идеи, свои соображенія, Тюрго любилъ развивать только въ присутствіи людей родственныхъ по убѣжденіямъ, единомышленниковъ; всѣ его понятія, по словамъ
— 277 Кондорсе, были такъ тѣсно связаны между собой, представляли та- кой стройный корпусъ, что онъ не могъ, да и. не считалъ нужныиъ отстаивать отдѣльное изолированное положеніе въ бесѣдѣ съ чело- вѣкомъ противоположнаго образа иыслей: онъ очень хорошо видѣлъ, что игра не стоитъ свѣчъ, что онъ никогда не сговорится съ про- тивникомъ, и отдѣлывался отъ него нѣсколькиии рѣзкими лакониче- скими отвѣтами. Свирѣпость его отвѣтовъ (1е ГагоисЬе сіе вев гёропвев) была извѣстна. Къ противнику по возврѣніямъ онъ отно- сился, по выраженію современника, «съ обидною ѣдкостью*-, мнѣніе для него сливалось съ лицоиъ и потому оиъ нападалъ не только на аргуиентъ, но и на личность,—и на послѣднюю даже болѣе. Такъ со- ставилось общее мнѣніе о страшной гордости Тюрго: въ немъ находили, замѣчаетъ Марионтель, гордыню Люцифера. Къ этому прибавляли, что Тюрго плохо знаетъ людей, что онъ—отчаянный систематикъ, лишевъ всяазго умѣнья лавировать и идетъ себѣ напролоиъ... При всемъ этоиъ, именно вслѣдствіе глубокой увѣренности въ истинѣ и пра- вотѣ своихъ воззрѣній, Тюрго чувствовалъ сильный позывъ къ прак- тикѣ: онъ ощущалъ потребность вносить въ жизнь, осуществлять свои теоріи, м дѣйствительно лучшіе годы его прошли въ лихорадоч- ной дѣятельности. Проектъ слѣдовалъ за проектомъ, одна рефориа за другой; что касается до приложенія своихъ предначертаній, Тюрго медлить не любилъ м не останавливался передъ крутыии мѣраии. ♦ І!ы слишкомъ торопитесь», говорилъ ему Мальзербъ, <зачѣмъ хотите вы дѣлать заразъ столько вещей. Вы себѣ воображаете, что у васъ любовь къ общественному благу; вовсе нѣтъ, у васъ къ нему ка- кая-то бѣшенан страсть (ѵоиз еп аѵек Іа га^е), потому что, въ самомъ дѣлѣ, нужно быть бѣшенымъ, чтобъ гнуть всѣхъ въ дугу, какъ вы того хотите». На это Тюрго отвѣчалъ пріятелю: <вы упре- каете меня въ поспѣшности, но вѣдь вы знаете, что въ нашей фа- миліи люди уинраютъ 50 лѣтъ отъ роду. Мнѣ нужно спѣшить»... Когда Тюрго, общиии стараніями придворной челяди, парлаиентскихъ кляузниковъ и финансистовъ стараго порядка, получилъ отставку отъ короля, — глубоко онечаленный Вольтеръ обратился къ нему съ пре- красной одой, носившей заглавіе: Посланіе къ человѣку... Мощная, самобытная, законченная личность министра-философа съ поразитель- ной яркостью выдѣлялась среди стертыхъ, ничтожныхъ, бездарныхъ креатуръ стараго режииа.
278 Тюрго родился въ 1727 году и былъ предназначенъ родителями къ духовному аванію. Овъ получилъ образованіе въ одномъ изъ лучшихъ парижскихъ училищъ и оттуда перешелъ въ Сорбонну для подготовленія къ церковной карьерѣ. Многіе товарищи его вскорѣ заняли видныя иѣста аббатовъ и епископовъ, но, когда для Тюрго пришло время принимать постриженіе, онъ отказался принести обѣтъ и вовсе вышелъ изъ клерикальнаго иіра. На доводы друзей, изобра- жавшихъ ему выгоды духовной карьеры, Тюрго отвѣчалъ: «я совсѣмъ не могу понять, какъ это вы ладите сами съ собой; что касается до меня, то инѣ рѣшительно невозиожно обречь себя—носить маску въ теченіе всей жизни». Тюрго давно уже покончилъ съ положитель- ныиъ вѣроученіемъ и стоялъ на точкѣ зрѣнія современныхъ ему деистовъ. Онъ много занимался самыми разнообразными научными отраслями и пріобрѣлъ энцаклопедическія познанія: его интересовали вопросы философскіе, естественно-научные, историческіе и даже лингви- стическіе. Позднѣе я скажу объ тѣхъ талантливыхъ эскизахъ по фи- лософіи исторіи, которые были вмъ написаны еще въ Сорбоннѣ. Въ Великой Энциклопедіи онъ поиѣстилъ статьи объ этимологіи, о бытіи, въ которой полемизируетъ съ Беркли, объ ярмаркахъ и рынкахъ, гдѣ валяется защитникомъ свободной торговли. Экономи- ческія отправленія общества привлекали особенное вниканіе Тюрго, и уже съ юношескихъ лѣтъ онъ слѣдилъ аа теоріями народнаго богатства. Вскорѣ пріобрѣла въ немъ ревностнаго послѣдователя но- вая школа физіократовъ. Тюрго сблизился съ Кенэ и еще болѣе съ Гурнэ, который занималъ мѣсто интенданта торговли и которому Тюрго иногда сопутствовалъ во время его оффиціальныхъ ревизій. Гурнэ, въ теченіе двадцати лѣтъ занимавшійся торговыми операціями, находившійся въ постоянныхъ столкновеніяхъ съ англійскими и голландскими негоціантами м знавшій кое-что въ англійской эконо- мической литературѣ, докончилъ экономическое образованіе Тюрго. Въ полной свободѣ экономической дѣятельности, въ отиѣвѣ всѣхъ феодальныхъ стѣсненій и реглаиевтацій — Тюрго видѣлъ основныя, настоятельныя потребности разумнаго общественнаго быта. Рѣши- тельно, категорически, высказывается онъ въ пользу новой теоріи физіокрктовъ въ Похвальномъ словѣ Гурнэ, которое онъ написалъ въ 1759 году. Тюрго горячо отстаиваетъ привцицы Гурнэ и безу- словно нрияииаетъ ихъ со всѣми послѣдствіями. «Противорѣчія,
279 сопротивленіе, которое встрѣчалъ Турне >, пишетъ Тюрго, «только возбуждали его ревность. Еиу было взвѣство, что если-бъ овъ не столь рѣшительно высказывалъ свои принципы, если-бъ онъ не при- знавалъ всѣхъ отдаленныхъ послѣдствій, изъ нихъ вытекающихъ, если-бъ онъ согласился на нѣкоторыя незначительныя изиѣненія,— онъ этикъ самымъ избѣгнулъ бы столь страшнаго прозвища систе- матикъ и нредотвратвлъ бы распространяемыя прошвъ него преду- бѣжденія. Но Гурнэ», продолжаетъ Тюрго, «находилъ полезнымъ, чтобъ принципы получили самое полное, самое широкое развитіе,— овъ желалъ, чтобъ нація ихъ себѣ усвоила, и только полное и ясное наложеніе истины могло раскрыть ей новую теорію. Гурнэ думалъ, что уступки и сдѣлки могутъ быть выгодны только лично для него, и потому не принималъ ихъ во вниманіе». Занимаясь наукой м литературными работами, Тюрго въ то же вреия служилъ по администраціи и готовился къ должности интен- данта. Благодаря обширнымъ связяиъ и протекціи, которой пользо- валась вся семья Тюрго (это было старое служилое племя), онъ довольно скоро, въ 1761 году, получилъ мѣсто интенданта въ Ли- можѣ и со страстью принялся за дѣло. Это былъ самый бѣдный административный округъ, который особенно сильно страдалъ подъ гнетомъ застарѣлыхъ административныхъ обычаевъ. Черезъ годъ Тюрго получилъ уже новое соблазнительное предложеніе, его хотѣли назначитъ интендантомъ въ Ліонъ, а подобное мѣсто считалось очень важнымъ. Но, несмотря на всѣ выгоды, которыя представляла ин- тендантура въ Ліонѣ, Тюрго не принялъ предложенія, мотивируя свой отказъ обширными работами по кадастру, предпринятыми ииъ въ Лииожѣ. Тринадцать лѣтъ онъ исправлялъ здѣсь должность интен- данта и трудился съ азмѣчательнымъ рвеніемъ. Находясь, при осу- ществленіи своихъ административныхъ плановъ, въ постоянной за- висимости отъ центральнаго управленія, Тюрго не могъ приступить къ коренныиъ преобразованіямъ, но всячески старался облегчить давное положеніе населенія и по возможности ослабить феодальные порядки. Овъ установилъ болѣе равномѣрное распредѣленіе поголо- вной подати, замѣнилъ нѣкоторыя отяготительныя натуральныя не- винности денежными, усердно побуждалъ къ земледѣльческой и про- мышленной дѣятельности и проч. Все это было только прелюдіей къ новой дѣятельности Тюрго въ качествѣ министра, къ которой
280 онъ былъ призванъ въ 1774 году. Замѣтимъ, что въ эпоху своей иятендантуры, при всѣхъ своихъ обширныхъ практическихъ работахъ, Тюрго не покидалъ литературныхъ занятій. Въ неиъ всегда былъ виденъ администраторъ-философъ. Въ это вреия онъ писалъ Письма о торговлѣ зерновымъ хлѣбомъ и составилъ нѣсколько меиуаровъ по эконоиическимъ вопросамъ. Но особеннаго внимайія заслуживаютъ изданныя ииъ въ 1766 году Размышленія объ образованіи и распредѣленіи богатствъ—сжатый экономическій трактатъ, на- стоящій катехкаисъ физіократическаго ученія. Сочиненіе раздѣлено на сто параграфовъ: сначала выставляется общее положеніе, къ кото- роиу затѣмъ присоединяется коииентарій. На новомъ поприщѣ, въ должности министра, Тюрго нашелъ гораздо болѣе простора и независимости, чѣмъ на прежнемъ своемъ мѣстѣ интенданта. Какъ министръ финансовъ, онъ Пе Гасіо стоялъ во главѣ французскаго управленія, м не преминулъ воспользоваться своимъ положеніемъ для осуществленія своихъ завѣтныхъ плановъ в тѣхъ физіократическихъ началъ, которыя представлялись для него аксіомами соціальной науки. Преобразовательные проекты слѣдовали одинъ за другимъ. Безпощадно, наперекоръ все болѣе и болѣе уси- ливавшемуся ропоту юридически господствовавшихъ классовъ, онъ лоиалъ старые административные обычаи, сносилъ вѣковые феодаль- ные оплоты и расчищалъ почву для дѣятельности новыхъ классовъ, начинавшихъ напоминать о своемъ фактическомъ преобладаніи. Тюрго ве прививалъ въ расчетъ ви возраставшаго негодованія версаль- ской дворни, ви усиливавшейся оппозиціи въ парламентской средѣ. Кругомъ вего строились интриги и заводились кляузы, защитники стараго порядка безъ разбора заключали противъ него оборонитель- ный и наступательный союзъ, число враговъ все болѣе и болѣе увеличивалось. Онъ шелъ напроломъ. При этоиъ обратите вниманіе ва то, что если, съ одной стороны людямъ стараго режима должны были казаться страшно разрушительными самыя его мѣры, то, съ другой стороны ихъ едва ли еще не болѣе раззадоривала та форма, въ которой онъ ихъ объявлялъ, тѣ пріемы, съ которыив онъ ихъ про- водилъ. Не говоря уже о тоиъ, что его личное обращеніе съ про- тивниками возбуждало въ нихъ все большую и большую вражду, эта вражда усиливалась еще болѣе ииевно втой фориой декретовъ. Пре- образовательные эдикты Тюрго не походили на обыкновенные админа-
281 стративные указы, а на настоящія литературныя произведенія. Онъ присоединялъ къ наиъ ргёатЪиІее, литературныя введенія, филосо- фическія увертюры, въ которыхъ данные проекты пояснялись науч- ивши принципаии физіократовъ и сводились къ общииъ началаиъ. Это были цѣлые трактаты и диссертаціи, цѣлыя исповѣданія вѣры; такія обобщенія вапоиинзли публикѣ о предстоящихъ новыхъ вѣрахъ и новыхъ преобразованіяхъ, которыя необходиио должны были вы- текать изъ разъ навсегда задуманной, связной в широкой програииы министра-философа. Многое значилось въ этой програимѣ: сиерть всего того, что сколько-нибудь напоминаетъ феодализиъ, и устано- вленіе новаго экономическаго государства. Не мудрено, что версаль- свіе бары, ветхіе бюрократы, откупщики, попы, куртизанки, цеховые мастера, — въ каждомъ эдиктѣ усматривали рядъ новыхъ грозныхъ манифестовъ, и поэтому горько жаловались на наступившее экономи- ческое < потопленіе >, < наводненіе > (дёЬогіІетепі ёсопотіцие). Останавливаться на всѣхъ многочисленныхъ мѣропріятіяхъ Тюрго не входитъ въ мою задачу. Я укажу только на главные декреты, которыиъ онъ придавалъ существенное значеніе. Во-первыхъ — постановленіе о свободномъ обращеніи зернового хлѣба внутри государства, которое вмѣстѣ съ тѣиъ сулило въ буду- щемъ другой проектъ — о полной свободѣ вывоза хлѣба за границу. Мѣра эта была уже не нова во Франціи. Внутреннія таможни и стѣсненія уже давно тяготѣли надъ населеніемъ, и уже въ 1763 году была введена свобода обращенія зерна. Но затѣмъ, черезъ нѣсколько лѣтъ, запонъ былъ отмѣненъ, кажется — по происканъ нѣсколькихъ финансистовъ п высокопоставленныхъ лицъ, заинтересованныхъ въ возстановленіи прежней привилегіи. Такииъ образоиъ указъ Тюрго, надѣлавшій столько шума и возбудившій такое негодованіе въ кон- сервативныхъ кружкахъ, былъ не новъ въ главныхъ чертахъ своего содержанія. Но форма была совершенно новая: это былъ настоящій манифестъ школы свободной торговли... На бѣду Тюрго появленіе и осуществленіе указа совпало съ голоднымъ годомъ. Между тѣиъ казенные склады, обязательная продажа хлѣба была отмѣнена. Тюрго, съ своей порывистостью, съ своей страстью къ рѣшительнымъ, кру- тымъ поворотамъ, не принялъ своевременно мѣръ къ подвозу хлѣба, а когда онъ ихъ принялъ, то было уже поздно. Въ Дижонѣ, а по- томъ въ Парижѣ, вспыхнуло народное возстаніе. Разумѣется, иного-
— 282 — численные враги Тюрго всячески помогали броженію: намѣчены даже были подстрекатели, подосланные въ народъ изъ высшихъ сферъ. Вороченъ, иаъ итого никакъ не слѣдуетъ, что все возстаніе было результатовъ однѣхъ интригъ, устроенныхъ врагаии иинистра; хотя друзья Тюрго и припвсывали бунтъ заговору, но доказательства въ пользу этого довольно слабы. Все-таки приходится признать, что иѣра сама по себѣ, такъ, какъ она проведена была Тюрго, въ голодный годъ, безъ охранительныхъ предосторожностей, могла при- вести къ общественной неурядицѣ. Бунтъ продолжался недолго и не представлялъ ничего грознаго. Народъ просто разграбилъ булоч- ныя лавки и вскорѣ успокоился. Но въ подавлевіи безпорядка Тюрго показалъ себя неуиолииымъ до жестокости. На ноги поднятъ былъ ариейскій корпусъ (<внутренняя ариія>), Тюрго былъ назначенъ вреиеннымъ военнымъ министромъ, произведено было множество арестовъ. Два мнимыхъ зачинщика были повѣшены: они были не- винны и погибли жертвами такъ называемаго порядка. Съ другой стороны, принципъ свободы въ экономической дѣятельности былъ снова подтвержденъ, сохранена была отмѣна таксъ, пострадавшіе не- гоціанты и купцы получили вознагражденіе. Весь этотъ грустный эпизодъ былъ названъ «{’иегге дез Гагіпез>. На неиъ обнаружи- лись послѣдствія абсолютнаго направленія доктрины Тюрго, при всѣхъ благихъ стремленіяхъ министра... Какъ бы то ни было, со времени этого декрета, свободное обращеніе зернового хлѣба стало окончательно устанавливаться, и прежняя средневѣковая регламента- ція въ этой области все болѣе и болѣе теряла свое значеніе. Во-вторыхъ — особенно замѣчательны такъ называемые январ- скіе эдикты (1776 г.) — цѣлый рядъ широкихъ преобразова- тельныхъ проектовъ, касавшихся сзиыхъ существенныхъ вопросовъ государственнаго хозяйства. Первымъ эдиктомъ отмѣнялась согѵёе — извѣстная повинность, которой были обложены низшіе клаесы, — строить новыя дороги и чинить старыя. Введеніе, предпосланное закону, походило на цѣлую диссертацію и было написано рѣзкииъ тономъ увѣреннаго реформатора. Пріятель Тюрго, Трюдэнъ, чинов- никъ-практикъ, уговаривалъ министра сократить, упростить, смяг- чить эту философическую прелюдію. Дѣйствительно, Тюрго подвер- гаетъ систему дорожныхъ повинпостей многостороннему, философи- ческому разсмотрѣнію. Онъ предлагаетъ замѣнить ихъ налогомъ на
283 всѣхъ собственниковъ, какъ непривилегированныхъ, такъ и приви- легированныхъ, и снять такимъ образомъ съ низшихъ классовъ засть того тяжкаго бремени, которое ложилось ва нихъ исключи- тельно и лишало простыхъ поденщиковъ средствъ къ существованію: выгоняя на казенную работу, отнимали у нихъ время на свободный трудъ — единственный источникъ ихъ дохода. Такииъ образомъ, эдиктъ, распространяя повинность на всѣ классы населенія, норы- валъ связь съ ваповѣдныии традиціями феодальнаго режима. Но Тюрго настойчиво требовалъ отъ короля его утвержденія. Вотъ что онъ писалъ въ меиуарѣ, обращенномъ по поводу этого случая къ королю: «налогъ этотъ на всѣхъ собственниковъ можетъ встрѣтить затрудненія, но когда признано что-либо справедливымъ и необхо- димымъ, не слѣдуетъ останавливаться передъ затрудненіями, а по- бѣждать ихъ. Первое препятствіе встрѣтится въ привилегированныхъ классахъ, которые не пожелаютъ принять на себя часть повинностей, лежавшихъ доселѣ на одной ротюрѣ. Всѣ члены парламента, т. е. тѣ, которымъ предстоитъ обсуждать занесеніе закона въ реестръ, принадлежать къ привилегированному слою, и нельзя надѣяться ва то, что они станутъ выше своего личнаго интереса, который, однако, очень плохо разсчитанъ. Весьма вѣроятно, что именно этимъ мотивомъ будутъ тайно обусловливаться возраженія на эдиктъ. Конецъ подоб- нымъ ватрудненіямъ — въ справедливомъ рѣшевіи вашего величества и въ твердой волѣ привести это рѣшеніе въ исполненіе >. Вы видите, какъ высокомѣрно и презрительно относился Тюрго къ представляв- шимся препятствіямъ. Требованія справедливости—на первомъ планѣ; въ немъ чувствуется уже духъ дѣятелей эпохи революціи и 93 года. Король сообщилъ иеиуаръ министра хранителю печати Мироиенилю— человѣку стараго порядка и поклоннику привилегій. Миромениль написалъ къ меиуару замѣчанія, проникнутыя духомъ консерватив- наго благочестія и традиціонной неподвижности. < Во Франціи >, пишетъ онъ между прочимъ, «должны быть уважаемы дворянскія вольности, и я полагаю, что въ интересѣ самого короля ихъ поддерживать >. Въ такомъ родѣ написаны и другія вамѣчавія,—впрочемъ, довольно осторожно, безъ рѣзкостей и задора. На замѣтки Мироиениля Тюрго представилъ свов возраженія, которыя отличаются совершенно ипымъ тономъ и наполнены сарказиовъ. Такъ, по поводу дворянства, Тюрго пишетъ Мпроменилю въ отвѣтъ слѣдующія знаменательпыя слова:
284 <по мнѣнію г. хранителя печати дворянство должно быть освобождепо отъ всякаго налога. Овъ находитъ, что это — всеобщій предразсудокъ, колебать который опасно. Если это дѣйствительно такой всеобщій предразсудокъ, то я, вѣроятно, въ теченіе всей своей жизни жестоко ошибался относительно понятій и образа мыслей всѣхъ образован- ныхъ людей, которыхъ я видѣлъ; потому что я не помню ни одного кружка, ни одного общества, гдѣ бы смотрѣли на такой принципъ иначе, какъ на отжившее, обветшалое притязаніе, которое оставлено всѣми просвѣщенными людьми даже въ средѣ самого дворянства... Такой принципъ покажется парадоксомъ для большинства всей націи, интересамъ которой онъ вредитъ. Ротюра находится въ боль- шинствѣ, а мы живемъ не въ такое время, чтобъ ея голоса не считались >. Этимъ Тюрго попадалъ дѣйствительно въ наболѣвшее мѣсто эпохи. Законъ объ уравненіи повинностей, объ отмѣнѣ при- вилегій находился въ соотвѣтствіи со всѣмъ духомъ времени,—съ интересами, силами, понятіями большинства. Въ данную минуту онъ могъ встрѣтить сильное сопротииленіе со стороны юридически-господ- ствовавшихъ классовъ, но онъ отвѣчалъ эпохѣ и не сегодня, такъ завтра, долженъ былъ быть внесеннымъ въ жизнь. Другой важный законъ, изданный одновременно съ этимъ и также снабженный общимъ введеніемъ, касался уничтоженія реме- сленныхъ цеховъ и корпорацій, — свободы промышленнаго труда. Вамъ, конечно, извѣстны тѣ стѣсненія, которыми окружено было само провзводство въ старомъ режимѣ, тѣ тяжкія условія, кото- рымъ нужно было удовлетворить для того только, чтобъ имѣть право работать въ мастерской, сначала—ученикомъ, потомъ — под- мастерьемъ и наконецъ—самостоятельнымъ хозяиномъ. Нужно было причислиться къ опредѣленной корпораціи, строго соблюдать ея ста- туты и руководствоваться въ производствѣ нсевозиожпыип адми- нистративными указаніями: каждый кусокъ сукна долженъ былъ имѣть непремѣнно опредѣленную закономъ длину и ширину и проч. Независимое производство, внѣ корпорацій, допускалось только въ исключительныхъ случаяхъ... Тюрго прямо требовалъ уничтоженія корпоративнаго режима и установленія полной свободы для труда промышленнаго. Этому эдикту онъ придавалъ особенную вижность. По его мнѣнію, эта реформа на столько же важна для промышлен- ности, сколько свободная торговля хлѣбомъ для земледѣлія. Настой-
285 чиво требуетъ онъ отъ короли ея исполненія. Въ новомъ меиуарѣ, обращенномъ къ королю, опъ указываетъ, почему эдиктъ встрѣтитъ затрудненія и съ какой именно. стороны. Дѣло въ томъ, что старые уставы корпорацій, а также постановленія правительства, касавшіяся какъ производства, такъ и взаимныхъ отношеній цеховъ, отличались необыановепной сложностью в запутанностью. Сплошь да рядомъ завязы- вались споры между тѣмъ и другимъ цехоиъ—о границахъ того или дру- гаго производства: цехъ книгопродавцевъ тягвлся съ цехомъ букинистовъ по вопросу о томъ, чѣмъ отличается антикварная книга отъ новой книги; старьевщики вели процессы съ портными п приходилось разбирать, что такое новое платье и что разумѣть подъ старьемъ, и гдѣ границы. Потому-то Тюрго сонершенно вѣрно замѣчаетъ, что противъ эдикта будетъ вся судейская клика, приказные, стряпчіе и адвокаты, для которыхъ тяжбы между корпораціями представляли одинъ изъ са- мыхъ доходныхъ источниковъ. Онъ' настаиваетъ на отмѣнѣ всей этой средневѣковой путаницы.—Въ эдиктѣ замѣчательно еще слѣ- дующее обстоятельство. Одной статьей безусловно запрещаются впредь всякія ассоціаціи и собранія промышленниковъ — рабочихъ ли, ма- стеровъ ли,—подъ какимъ бы то ни было предлогомъ. Такимъ образомъ, освобождая трудъ, признавая свободу въ экономической дѣятельности съ одной стороны, съ другой — Тюрго запрещаетъ свободные проиышленные союзы, свободныя ассоціаціи и стачки. Ио подобное воспрещеніе ассоціацій и ствчекъ никакъ ве слѣдуетъ приписывать тоиу, что Тюрго имѣлъ въ виду главнымъ образомъ интересы хозяевъ, капиталистовъ, в хотѣлъ предотвратить оборони- тельныя коалиціи рабочихъ. Мѣра вытекала изъ другихъ побужде- ній. Въ то время сами отношенія свободныхъ рабочихъ къ нвни- иателямъ, труда къ капиталу, еще далеко не были выяснены и не имѣлись въ виду, — и Тюрго дѣйствовалъ подъ вліяніемъ иныхъ соображеній. Подобно другимъ философамъ ХѴПІ вѣка онъ прони- кнутъ былъ такою ненавистью ко всему феодальному, корпоратив- ному, сгруппированному, что и въ свободномъ союзѣ людей одного ремесла ему мерещилось средневѣковое начало цеха. Своимъ поста- новленіемъ онъ хотѣлъ окончательно предотвратить всякія попытки къ образованію новыхъ корпорацій. Эдиктъ объ уничтоженіи цеховъ, подобно первому—объ отмѣнѣ дорожной повинности, былъ утвер- жденъ королемъ, но затѣмъ, частью, отмѣненъ послѣ паденія
286 Тюрго. Окончательная отмѣна цеховъ послѣдовала во время рево- люціи. Я ве имѣю времени останавливаться на другихъ январскихъ эдиктахъ. Замѣчу, что всѣ они исполнены глубокаго интереса. Всѣ онм написаны рѣзкимъ, вадорнымъ, непріязненнымъ тономъ человѣка, проникнутаго непримиримою ненавистью къ тому, что онъ считаетъ вломъ, и не умѣющаго, да и не желающаго скрывать своей нена- висти. Въ то время этотъ тонъ иного повредилъ Тюрго. Теперь, при чтеніи эдиктовъ Тюрго, получается впечатлѣніе самое благо- творное: чувствуешь, что пишетъ порядочный человѣкъ, увѣрен- ный въ истинѣ и правотѣ своего дѣла и преисполненный честной нетерпииости къ врагаиъ и супостатамъ. Иного зла накипѣло въ душѣ министра, и онъ не упускалъ случая, чтобъ раскрыть ту или другую кляузу, тотъ или другой маневръ противниковъ. Онъ умѣлъ хорошо распознавать связь между извѣстнымъ общественнымъ не- дугомъ и заинтересованными нъ его поддержкѣ элементами общества. Такъ, въ одномъ изъ шести январскихъ эдиктовъ Тюрго требовалъ отмѣны особаго полицейскаго контроля надъ продажей хлѣба въ городѣ Парижѣ. «Надзоръ этотъ>, писалъ оиъ королю,*—мечъ,ко- торымъ магистратура можетъ всегда поразить, разорить, обезчестить по своему усмотрѣнію негоціанта, который ей не пришелся по нраву. Во время голода правила эти даютъ парламенту возможность торже- ственно выставлять напоказъ свою отеческую заботливость о на- родѣ: чиновники начинаютъ шарить въ домахъ веиледѣльцевъ и купцовъ,—и понятное дѣло, что подобный родъ власти ииъ очень дорогъ». Вражда къ Тюрго со стороны двора и парламента возрастала съ каждымъ днемъ. Духовенство съ своей стороны ненавидѣло Тюрго. Оно анало, что онъ уже давно косо смотритъ на имущественныя привилегіи церкви, что онъ еще нъ Энциклопедіи безусловно осу- ждалъ вѣчныя завѣщанія земель въ пользу духовныхъ учрежденій, что онъ водится съ философами и самъ—философъ. Людовикъ XVI былъ очень благочестивъ. Попы твердили еиу, что его министръ фи- нансовъ невѣрующій. Король замѣтилъ однажды Морена, который пригласилъ Тюрго въ министерство: <вы инѣ дали контролера, ко- торый не ходитъ къ обѣднѣ».—«8іге, отвѣчалъ ему остроумно Мо- рена, аббатъ Террэ (неудачный предшественникъ Тюрго),—тотъ хо-
287 дилъ въ церковь >. — Иногда Тюрго, въ мелочахъ, до наивныхъ частностей, настаивалъ на принципахъ и, отказываясь отъ сдѣлки, навлекалъ важныя затрудненія. Людовикъ XVI хотѣлъ, по тради- ціонному обычаю, короноваться въ священномъ городѣ Франковъ— въ Реймсѣ. Тюрго настаивалъ на томъ, чтобъ короноваться въ Па- рижѣ,—какъ можно проще, безъ особеннаго торжества и слѣдова- тельно безъ большихъ издержекъ. Его не послушали. Тюрго смол- чалъ, но вато категорически потребовалъ другаго. Былъ старый обычай, что французскіе короли, при коронованіи, приносили клятву преслѣдовать еретиковъ. Это сдѣлалось простой формальностью, но Тюрго переварить итого не йогъ. Онъ сталъ требовать измѣненія клятвенной формулы; духовенство настаивало на ея сохраненіи. Добродушный Людовикъ XVI, далекій отъ всякнхъ преслѣдованій, невнятно пробормоталъ клятву. Тогда Тюрго обратился къ неиу съ длиннымъ мемуаровъ, въ которомъ доказывалъ, что неспра- ведливая клятва необязательна. Понятно, какъ подобныя выходки раадражали его враговъ, а саии по Себѣ не имѣли серіознаго вначенія. Послѣ январскихъ эдиктовъ вражда господствовавшей клики къ Тюрго достигла высшей степени. Онъ долѣе не могъ оставаться ми- нистромъ. Людовикъ XVI намекалъ ему черезъ другихъ объ от- ставкѣ. Но Тюрго рѣшилъ—сидѣть въ своей должности и дѣйство- вать, пока еиу не дадутъ формальной отставки, что и случилось въ маѣ 1776 года. Философскій иіръ во Франціи былъ глубоко опе- чаленъ. Тюрго повелъ скромную жиань частнаго человѣка и вскорѣ умеръ, какъ всѣ въ его фамиліи, на шестомъ десяткѣ лѣтъ (1781).—Это было лицо, въ полномъ смыслѣ этого слова. Кронѣ философическихъ эдиктовъ и декретовъ, кронѣ экономи- ческихъ сочиненій, Тюрго оставилъ нѣсколько статей историческаго содержанія, заслуживающихъ вниманіе со стороны изслѣдователя впохи просвѣщенія: это, во-первыхъ, двѣ рѣчи, произнесенныя имъ еще въ 1750 году въ Сорбоннѣ, изъ которыхъ одна разсматри- ваетъ культурное значеніе христіанства, а другая посвящена изо- браженію прогрессивнаго развитія человѣческаго духа; аатѣмъ—про- грамма политической географіи и, наконецъ, планъ къ двумъ раз- сужденіямъ о всемірной исторіи. Сорбоннскія рѣчи носятъ оффиціаль- ный характеръ; онѣ были прочитаны по латыни, въ торжествен-
288 — новъ собраніи чиновъ духовенства,—и въ нихъ Тюрго долженъ былъ поневолѣ подчиниться установленнымъ схемамъ и правиламъ духов- наго краснорѣчія того вреиени. Потому-то въ нтихъ рѣчахъ его фи- лософско-историческія воззрѣнія просказываются довольно робко, об- ставлены оговоркаии и затемнены риторическими украшеніями. Другія статьи гораздо интереснѣе, особенно — планъ для второго разсу- жденія о всемірной исторіи. Главная тема, около которой вращаются историческія размышле- нія Тюрго, это—идея историческаго совершенствованія и преуспѣянія человѣчества. Я вамъ уже указывалъ ва зародыши этой идеи въ началѣ ХѴШ столѣтія—у Фонтенелла и аббата Сенъ-Пьера. Чѣмъ дальше подвигаемсн иы въ исторіи XVIII вѣка, тѣмъ чаще нахо- димъ иы ее у иисателей, тѣмъ популярнѣе она становится въ са- номъ обществѣ. Появленіе и развитіе теоріи прогресса въ ХѴШ вѣкѣ объясняется тѣми уснѣхаии въ наукахъ математическихъ и есте- ственныхъ, которые были у всѣхъ наяву и результаты которыхъ поражали не однихъ ученыхъ спеціалистовъ. Послѣ великихъ откры- тій Ньютона въ образованныхъ людяхъ выростаетъ мощная увѣ- ренность въ силѣ человѣческаго разума. Эта увѣренность крѣпнетъ, благодаря блестящимъ трудамъ математиковъ и естествовѣдовъ, бла- годаря новымъ разнообразнымъ опытамъ и наблюденіямъ, расши- рившивъ область положительныхъ ананій. Вмѣстѣ съ тѣмъ значеніе всякихъ традицій слабѣетъ, вѣковыя общественныя начала подрыва- ются, критицизмъ становится общественной силой. Озираясь на про- шедшее, человѣкъ съ гордостью сознаетъ свое умственное превос- ходство надъ предками; устремляя свои взоры на будущее, онъ расчитываетъ на новыя открытія и новые успѣхи. Иы сейчасъ увидимъ на другихъ вольнодумцахъ, до какого энтузіазма доходила во вторую половину прошлаго столѣтія вѣра въ прогрессъ: ученіе о совершенствованіи обратилось въ закую-то новую религію. Что касается до Тюрго, то у него теорія прогресса развивается гораздо осиотрительнѣе, и ровнѣе, послѣдовательнѣе, чѣмъ у его продолжа- телей. Понятіе о прогрессѣ формулируетъ онъ слѣдующимъ образомъ: «всѣ эпохи связаны между собою цѣпью причинъ и слѣдствій; въ явыкѣ и въ письменности люди нашли средство хранить и переда- вать свои воззрѣнія ; знанія отдѣльныхъ лицъ составили общее до-
— 289 стояніе, передаваемое однимъ поколѣніемъ другому и умножающееся въ каждый вѣкъ новыми открытіями. Такииъ образенъ, разсматри- вая родъ человѣческій съ самой его колыбели, философъ видитъ одно великое цѣлое, которое, подобно отдѣльному индивидууму, имѣетъ свое дѣтство и свой ростъ >. Въ своихъ планахъ Тюрго проводить эту схему черезъ факты всемірной исторіи и поясняетъ ее подроб- ностями. Отдѣльныя соображенія, которыя онъ высказываетъ по иути, поражаютъ своей оригинальностью м мѣткостью. Къ числу ихъ относится, между прочимъ, указаніе на тѣ три стадіи, черевъ которыя проходитъ умъ человѣческій при объясненіи окружающихъ явленій и ва которыхъ въ XIX столѣтіи Огюстъ Контъ построилъ свой внаиенитый законъ о трехъ состояніяхъ. Вотъ подлинныя слова Тюрго: <Прежде, чѣмъ уразумѣть взаимную связь между явленіями природы, ве было ничего натуральнѣе, какъ предположить, что они произведены существами разумными, невидимыми и намъ подобными; въ самомъ дѣлѣ, на кого же, какъ не ва насъ, могли они походить>? То, что случилось помимо участія людей, было отнесено въ дѣя- тельности особаго божества, которому, вслѣдствіе страха или на- дежды, стала воздавать культъ, м самая форма этого культа склады- валась ио образцу того почитанія, съ какимъ обращались къ силь- пыиъ и властнымъ людямъ; потому что боги представлялись очень сильными людьми, а степень ихъ превосходства и совершенства опре- дѣлялась идеалами эпохи, ея понятіями о совершенствѣ самихъ лю- дей. Когда философы усмотрѣли нелѣпость этихъ басенъ, и однако еще не успѣли пріобрѣсти истинныхъ естественно-научныхъ поана- ній, они стали объяснить причины явленій отвлеченными выра- женіями, какъ сущность, сила, — выраженіями, которын на самомъ дѣлѣ ничего не объясняли и о которыхъ тѣиъ не менѣе раз- суждали, какъ о какихъ-то дѣйствительныхъ существахъ, о новыхъ божествахъ, подставленныхъ ва мѣсто старыхъ. За эти аналогіи ухватвлись и стали уивожить число силъ, чтобъ отдать отчетъ о каждомъ явленіи.—Уже гораздо позднѣе стали наблюдать механиче- ское дѣйствіе тѣлъ другъ на друга и приходить къ гипотезамъ, которыя могли быть выражены математически и провѣрены опы- томъ». Въ этихъ немногихъ словахъ высказана вся суть Контова закона о трехъ состоиніяхъ или трехъ періодахъ въ развитіи чело- вѣчества: теологическомъ, иетафивичесяоиъ в положительномъ, и, за- 19
290 иѣтьте, она высказана въ формѣ простого, скромнаго наблюденіи, безъ притязанія —возвѣстить законъ, исчерпывающій содержаніе исто- рическаго процесса и не допускающій другихъ обобщеній. Такая форма едва ли даже не предпочтительнѣе категорическаго принципа Коита. Прибавлю, что къ своему наблюденію Тюрго возвращается не разъ: иы ве разъ сталкиваемся съ той же мыслью, просматривая его историче- скія и философическія сочиненія. Развивая ученіе о постепенной капитализаціи м распространеніи знаній, Тюрго касается и тѣхъ причинъ, которын задерживаютъ успѣхи просвѣщенія. Въ атомъ отношеніи нѣкоторыя отдѣльныя замѣтки Тюрго заслуживаютъ иниианія по своей вѣрности. Прогрессу истины, говоритъ Тюрго, мѣшаетъ не столько заблужденіе само по себѣ, сколько упрямство, рутина, умственное бездѣйствіе. Тамъ, гдѣ завя- зывается страстная борьба между противоположными началами, гдѣ заблужденія вступаютъ иъ схватку съ истиной,—тамъ просвѣщеніе несомнѣнно выигрываетъ, тамъ умы поддерживаются иъ постоянной оживленной дѣятельности. Существенное зло—въ апатіи, въ той лѣни шевелить мозгами, въ тоиъ безсмысленномъ признаніи ходячихъ мнѣ- ній, которое столь часто встрѣчается въ общественныхъ единицахъ. Очень немногіе, замѣчаетъ Тюрго, умѣютъ отдать себѣ въ чемъ-либо отчетъ, въ чемъ-либо удостовѣриться. Чаще всего полагаются на чужія мнѣнія, принимаютъ на слово говоръ окружающихъ, склоняются передъ нимъ. Человѣкъ издалека видитъ дерево, онъ увѣренъ, что это—дерево. По вотъ другое лицо замѣчаетъ еиу, что это не дерево, а вѣтря- ная мельница. Сначала еиу будетъ смѣшно, но когда двое, трое, станутъ утверждать, что это мельница, тонъ его сдѣлается иенѣе увѣреннымъ, онъ начнетъ сомнѣваться; наконецъ, если противомо- ложное мнѣніе найдетъ поддержку въ еще большемъ числѣ людей, онъ перестанетъ даже сомнѣваться, будетъ самъ видѣть то же, что видятъ другіе, в скажетъ: <да, я ошибся: дѣйствительно, я теперь хорошо вижу, что зто—иельница>.—Вы видите, что Тюрго не скры- ваетъ трудностей, съ которыми сопряжены успѣхи въ знаніяхъ. Съ другой стороны, онъ настаиваетъ на необходимости энергіи, настой- чивости въ изслѣдованіи. < Пустъ не говорятъ мнѣ», замѣчаетъ онъ, «что объ такомъ-то вопросѣ вѣчно спорили и вѣчно будутъ спо- ритъ. Полтораста лѣтъ тому назадъ спорили объ истинномъ устрой- ствѣ планетной системы. Теперь никто не сомнѣвается въ системѣ
— 291 Коперника. Если не теперь (въ 1757 году), то въ очень скоромъ вреиеви можно будетъ замѣтить то же саиое относительно системы Ньютона. Будеиъ же на все надѣяться и будемъ все подвергать испытанію. При слишкомъ большихъ надеждахъ, все-таки нельзя даже потерять того, чего напрасно ищешь; но когда человѣкъ от- чаивается что-либо найти, онъ навѣрное никогда этого и не най- детъ». Потому-то Тюрго смотритъ на гипотезы и системы, какъ на полезное средство къ отысканію истины. Ложныя гипотезы рушатся саии собой, но овѣ прелагаютъ путь къ истинѣ, вызываютъ на изслѣдованіе и провѣрку фактовъ. Мвло-по-мвлу выясняются спор- ные вопросы м вырабатываются очевидныя, обязательныя положе- нія. Къ числу послѣднихъ Тюрго относилъ принципы новой эконо- мической теоріи. Онъ нъ втомъ ошибался: ученіе физіократовъ далеко ве было очевидной истиной в представляло только одвнъ ивъ этаповъ въ развитіи соціальной науки. Идея совершенствованія распространялась все болѣе и болѣе. Она соотвѣтствовала нсеиу кругу просвѣтительныхъ понятій. Она крѣпла подъ вліяніемъ философическихъ теорій объ не- обыкновенной гибкости и иаиѣняемости человѣческой натуры. Все чаще и чаще встрѣчаемъ мы ее въ сочиненіяхъ второй половины ХѴПІ вѣка, все большія и большія надежды возлагаются на буду- щее. Упомяну, между прочимъ, о книгѣ маркиза ІПастеллю «Объ общественномъ счастьѣ», которан вышла въ 1772 году и къ ко- торой съ особеннымъ сочувствіемъ отнесся Вольтеръ. Чѣмъ блаже къ революціи, тѣмъ вѣра въ близкое, блаженное и безоблачное бу- дущее становилась все сильнѣе. Врядъ ли можно найти сочиненіе, въ которомъ вта вѣра нашла бы болѣе полное и болѣе страстное выраженіе, чѣмъ въ знаменитой книгѣ Кондорсе, изданной въ са- мую эпоху Конвента, въ 1794 году. Кондорсе былъ близкій другъ, горячій послѣдователь и біографъ Тюрго. Онъ мнился виѣстѣ съ тѣмъ его продолжателемъ въ развитіи ученія о совершенствованіи. Кондорсе былъ превосходный математикъ и съ молодыхъ лѣть пріобрѣлъ извѣстность своими блестящими математическими работами. Ио ограничиться своей спеціальностью онъ не могъ: не такова была его натура, да и не такова была эпоха. Человѣкъ онъ былъ необыкноеенно экспансивный, живой, полный силъ. Въ письмѣ одной образованной дамы того вреиеви, близкой пріятельницы Даламбера, М-ІІе де-Леспинассъ, 19*
292 мы читаемъ: «Кондорсе живетъ у своей матери. Овъ работаетъ по десяти часовъ въ девь. У него двадцать корреспонденцій и цѣлыхъ десять мвтмйвыхъ друзей: никогда, никогда н не видала столько силъ, столько средствъ къ жизни и столько счастьи». Но и самое время, въ которое оиъ жилъ, уже мѣшало Кондорсе замкнуться въ своей спе- ціальности. Кругомъ философствуютъ, литературвичаютъ, спорятъ обо всемъ на свѣтѣ, о Богѣ и человѣкѣ, объ общественныхъ договорахъ м экономической свободѣ. Обстановка заражаетъ, втягиваетъ, увле- каетъ человѣка. Кондорсе, ве бросая математики, поступилъ въ воинствующій чинъ философовъ и литераторовъ Паломничество въ Ферне, на поклоненіе патріарху вольнодумства, которое Кондорсе совершилъ въ сообществѣ съ Даламберомъ, окончательно обратило его къ литературнымъ завятіяиъ. Связей въ философскомъ мірѣ у него было иного. Особое почтеніе онъ чувствовалъ къ Тюрго и сталъ горнчо отстаивать идеи вкономмстовъ. Кондорсе былъ гораздо рѣзче и нетерпимѣе самого Тюрго... Наступила революція. Подобно многимъ другимъ литераторамъ, Кондорсе сначала ствлъ журнали- стомъ, издавалъ народную газету подъ заглавіемъ < Деревенскій ли- стокъ», затѣмъ былъ иыбранъ въ члены Законодательнаго Собранія и Конвента. Онъ принадлежалъ къ лагерю жирондистовъ и составилъ проектъ конституціи II года. Гора одолѣла Жиронду, и проектъ Кондорсе былъ отстраненъ; дали ходъ другому плану, изготовлен- ному Геро де-Сешеллеиъ. Кондорсе рѣзво осуждалъ вовую консти- туцію, онъ даже дерзнулъ обратиться къ своимъ избирателямъ съ письмомъ, въ которомъ убѣждалъ ихъ не утверждать проекта мон- таньяровъ. За это письмо рѣшено было его арестовать и предать суду. Кондорсе пріобщили къ другимъ обвиняемымъ жирондистамъ и, такъ какъ онъ успѣлъ укрыться, его поставили внѣ покровитель- ства законовъ, имя его занесли въ списокъ эмигрантовъ, а иму- щество конфисковали. Кондорсе укрывался у знакомой вдовы, М-ше Ѵегпеѣ. Въ этомъ положеніи, рискуя быть съ минуты на минуту аре- стованнымъ и казненнымъ, онъ написалъ однимъ духомъ, безъ книгъ, безъ пособій, свою Историческую картину успѣховъ человѣческаго духа,—настоящее еваигеліе прогресса. Книга эта останется краснорѣчивымъ памятникомъ той всесильной вѣры къ че- ловѣчество, въ его разумныя силы, въ его свѣтлую будущность, ко- торой одушевлены были люди ХѴШ вѣка. Ковдорсе забывалъ свое
293 — собственное положеніе, свои личныя невзгоды и написалъ сочиненіе, исполненное лучезарныхъ упованій... Когда книга была окончена, ея автора снова стала преслѣдовать иысль о той опасности, которой подвергается изъ-за него М-ше Ѵегпеі: какъ укрывательницу из- гнанника, ее могли казнить смертью. Опъ сталъ думать о побѣгѣ, чтобы этимъ самымъ избавить свою хозяйку отъ возможной бѣды. М-ше Ѵегпеі замѣтила вто и начала за нимъ слѣдить. Кон- дорсе все-таки улучилъ минуту, убѣжалъ, былъ пойманъ въ окрестностяхъ Парижа и арестованъ. Зная, какая судьба его ожи- даетъ, онъ отравился.—Историческая картина успѣховъ че- ловѣчества издана была вдовой Кондорсе въ 1794 году. Декре- томъ Конвента было постановлено пріобрѣсти на счетъ республики 3,000 экземпляровъ этого сочиненія для раздачи гражданамъ. Прошедшее человѣчества Кондорсе раздѣляетъ на девять эпохъ: въ первую эпоху люди живутъ звѣроловами, во вторую занимаются скотоводствомъ, въ третью—земледѣліемъ. Параллельно съ хозяй- ственными занятіями общества, Кондорсе разсматриваетъ и другія стороны его быта и слѣдитъ за медленнымъ его совершенствованіемъ- Не останавливаясь на восточныхъ народахъ, овъ обозрѣваетъ подъ рубрикой четвертой и пятой эпохи исторію Греціи н Рима. Шестой періодъ обнимаетъ самое темное время среднихъ вѣковъ,—отъ паденія античнаго міра до слабыхъ зачатковъ нонаго просвѣщенія въ эпоху крестовыхъ походовъ. Въ седьмомъ отдѣлѣ разсматривается прогрессъ человѣчества во вторую половину среднихъ вѣковъ—до самаго открытія книгопечатанія. Осьмая эпоха обнимаетъ время < отъ пзобрѣтепія книгопечатанія до той поры, когда наука м философія потрясли иго авторитета». Наконецъ послѣдняя простирается отъ Декарта до образованія французской республики.—Въ наше время, книга Кондорсе не представляетъ особеннаго интереса въ научномъ отношеніи: это—быстрый сводъ не всегда провѣренныхъ фактовъ и далеко не всегда вѣрныхъ обобщеній. Поворотные пункты въ исторіи выбраны произвольно, не представляютъ равномѣрной важ- ности и взяты изъ разныхъ порядковъ общественныхъ отношеній: въ одномъ случаѣ Кондорсе беретъ характеристической чертой эпохи явленіе изъ эконоиичсскаго быта, въ другомъ — фактъ взъ жизни умственной или религіозной. Затѣмъ уже не разъ было указано историками на крайне несправедливое отношеніе его къ среднимъ
— 294 вѣкамъ. Но сочиненіе это имѣетъ иное вкаченіе: во-первыхъ, оно важно, какъ попытка общаго обзора всего человѣческаго прошедшаго, вакъ опытъ философіи исторіи; во-вторыхъ, — н въ этомъ главный интересъ его для изучающаго исторію общества прошлаго вѣка — оно въ высшей степени любопытно, какъ характеристическій памят- никъ настроенія эпохи, ея надеждъ и идеаловъ. Послѣдняя глава книги Кондорсе озаглавлена: < Десятая эпоха, о будущемъ про- грессѣ человѣческаго духа>. Надежды свои на будущее человѣчества Кондорсе сводитъ къ треиъ пунктамъ. Онъ увѣренъ: 1) въ уничтоженіи неравенства между націями; 2) въ успѣхахъ равенства въ средѣ каждой націи; 3) въ безконечномъ умственномъ и нравственномъ совершенствованіи чело- вѣка. Что касается до перваго пункта, то Кондорсе видитъ, какъ во всей Европѣ принципы французской конституціи уже приняты всѣми образованными людьми. Эти принципы, по его мнѣнію, полу- чатъ въ скоромъ времени такое всеобщее признаніе и такое полное распространеніе, что вскорѣ, несмотря на всѣ усилія тиранновъ в жрецовъ, они спустятся въ самые нивы населенія и возбудятъ въ нихъ негодованіе. Въ нѣкоторыхъ націяхъ необходимыя преобразо- ванія будутъ введены мудростью самихъ правительствъ, въ другихъ они будутъ вынуждены силою революціи. Антагонизмъ между наро- дами прекратится. Точно также Кондорсе не сомнѣвается въ томъ, что европейскія націи перестанутъ властвовать надъ своими коло- ніиин и, волей-неволей, предоставятъ миъ полную независимость. Это будетъ вмѣстѣ съ тѣмъ къ общей выгодѣ. — Затѣмъ, не только будетъ уничтожено неравенство между націями, не только каждая нація будетъ пользоваться политической свободой, но и неравенство фактическое будетъ смягчено въ средѣ' каждой націи. Кондорсе полагаетъ, что неравенство имущественное должно постепенно умень- шаться, если гражданскими законами не будетъ установлено искус- ственныхъ средствъ къ накопленію и прикрѣпленію богатствъ (онъ имѣетъ въ виду подъ этими < средствами > маіораты и заповѣдныя церковныя владѣнія); если свободная промышленность и торговля заступятъ мѣсто ионополій; если, наконецъ, благодаря простотѣ нравовъ и мудрости учрежденій, богатство перестанетъ быть сред- ствомъ къ удовлетворенію честолюбія. Тѣмъ не иенѣе Кондорсе, признавая въ исторіи тенденцію къ уравненію имуществъ, находитъ,
— 295 что полное имущественное равенство невозможно, что всегда будетъ часть населенія, экономически зависимая отъ другой; не забудьте, что онъ былъ физіократомъ и уже потому сторонникомъ личной собственности. Сверхъ того, фактическое неравенство будетъ также смягчено равнымъ благоразумнымъ образованіемъ, которое поставитъ каждаго гражданина въ независимое положеніе, научить его само- стоятельно управляться съ своими дѣлами, не попадаться въ обманъ в будетъ исправлять самые природные недостатки. Переходя къ уиственноиу и нравственному прогрессу человѣка, Кондорсе высказываетъ увѣренность въ быстрое совершенствованіе научныхъ методовъ, въ успѣшное приложеніе вычисленія къ поли- тическимъ паукамъ и въ распространеніе адравой морали, основанной на разумно разсчитанномъ интересѣ. Одно изъ главныхъ условій предстоящаго прогресса онъ находитъ въ уничтоженіи юридическаго неравенства между обоими полами (Кондорсе во время своей обще- ственной дѣятельности требовалъ для женщинъ избирательныхъ правъ). Просвѣщенные народы перестанутъ воевать; они увидятъ, что для того, чтобъ сдѣлаться завоевателями, придется потерять собственную свободу, в потому будутъ жить въ мирныхъ федера- ціяхъ. Водворится всемірный языкъ. Съ успѣхами медицины будетъ продолжена средняя жизнь человѣка, будутъ предотвращены всякія болѣзни и < сама смерть будетъ послѣдствіемъ или необычныхъ слу- чайностей вли результатовъ медленнаго разрушенія силъ вслѣдствіе старости >. Интеллектуальныя способности, совершенствуясь въ каж- домъ отдѣльномъ человѣкѣ, вслѣдствіе разумнаго воспитанія н посто- яннаго упражненія,—будутъ передаваться ииъ въ этой усовершенство- ванной формѣ по наслѣдству, в такивъ образомъ сама умственная и нравственная организація наша подвергнется измѣненіямъ кълучшеиу... Такова радужная картина будущаго, представленная Кондорсе. Нѣкоторыя догадки его заслуживаютъ серіознаго вниманія: такъ— мысль объ наслѣдственномъ совершенствованіи нашихъ способностей принвта въ послѣднее время дарвинистами, напротивъ того — другія уже въ настоящее время опровергнуты исторіей. То, напр., что Кондорсе говорить объ уравненіи имущественнаго неравенства вслѣд- ствіе свободнаго экономическаго режима, не оправдалось: экономи- ческая свобода приводитъ въ наше время все къ большему и къ большему имущественному неравенству,—къ скопленію громадныхъ
296 капиталовъ въ неиногихъ рукахъ, къ постепенному уменьшенію числа среднихъ собственниковъ и къ распаденію всего общества на два рѣзкихъ класса: капиталистовъ и пролетаріевъ.—Болѣе всего поражаетъ насъ та увѣренность въ легкости всевозможныхъ измѣ- неній, которая рисуется въ вявгѣ Кондорсе. И всемірный языкъ, и равенство между націями, и мирныя федераціи ивродовъ—все это нредстааляетсл простымъ естественнымъ слѣдствіемъ ХѴІЦ столѣтія и французской революціи. Вообще Кондорсе нострбяегъ весь планъ объ ожидаемомъ благополучіи на слитковъ высокомъ мнѣніи о разум- ности человѣчества. Правда то, что человѣчество руководствуется своими интересами, но никакъ не тѣми разумными,. расчитаннымв, дальновидными интересами, о которыхъ толковали философы ХѴІІІ вѣка. Большинство дѣйствуетъ по внушеніямъ минуты, отдается «злобѣ дня» и о далековъ будущемъ не помышляетъ. Разумное человѣчество, о которомъ мечтаетъ Кондорсе, должно быть нашкиъ идеаломъ, но нечего рвасчитывать на скорое его осуществленіе. И такую-то радужную книгу писалъ Кондорсе, будучи полити, ческииъ изгнанникомъ, укрываясь отъ преслѣдованій, лишенный своего имущества. «Созерцаніе картины человѣческаго прогресса», такъ завлючаеть онъ свое сочиненіе, «представляетъ для философа убѣжище, куда не проникаетъ воспоминаніе объ его преслѣдовате- ляхъ; тутъ носится передъ нимъ образъ полнаго человѣка, возста- новленнаго въ правахъ и въ достоинствѣ своей природы, и онъ забываетъ того человѣка (дѣйствительнаго), котораго мучатъ жад- ность, страхъ или зависть; тутъ онъ на самомъ дѣлѣ живетъ съ себѣ подобными, въ элизіумѣ, который сумѣлъ создать себѣ его собственный разумъ и который наполнила любовь къ человѣчеству саиыин чистыми наслажденіями»... Отъ Картины прогресса Кондорсе инѣ слѣдуетъ перейти къ другой книгѣ, изданной нѣсколько раньше, но имѣющей съ ней многія родственныя черты. Авторъ ея далеко не обладалъ талантовъ и жи- востью Кондорсе: онъ гораздо прозаичнѣе, его упрекаютъ въ черствости, въ излишней разсудочности. Но эпоха была такова, что она даже въ подобномъ человѣкѣ могла вызвать торжественное, восторженное состояніе духа, настроить его на лврическій ладъ и вдохновить къ прославленію успѣховъ разума. Волъне иного терся въ кружкахъ энциклопедистовъ, бывалъ въ салонѣ Гольбаха и освоился со всѣии
297 обиходными понятіями просвѣтительной философіи. Онъ ѣздилъ на вестовъ, странствовалъ по Египту, Сиріи, Палестинѣ, составилъ точное, основательное описаніе своихъ путешествій и пріобрѣлъ нѣкоторую литературную извѣстность. Въ 89 году онъ былъ избранъ депута- томъ, а въ 1791 г. издалъ книгу подъ заглавіемъ: Развалины или Развышленія объ общественныхъ переворотахъ. Авторъ разска- зываетъ, павъ во время своего путешествія на воповъ онъ былъ пораженъ зрѣлищемъ повсемѣстнаго запустѣнія и разоренія. Онъ вспоминалъ минувшую цивилизацію этихъ странъ в, сидя на разва- линахъ Пальмиры, помышлялъ о будущности Европы, не предстоитъ ли подобной участи и ея блестящему просвѣщенію. Тутъ Вольнё обле- каетъ свои мысли въ оригинальную форму видѣнія. Передъ нимъ предсталъ Геній развалинъ в началъ разъяснять еиу его недоумѣнія. Смерть старыхъ цивилизацій, возвѣщаетъ онъ ему, вовсе не была розовою необходимостью: она произведена была не самой природой, не божествомъ; виновники этого запустѣнія, этой габелм культуры— алчные правители, дизіе в невѣжественные люди. Прошедшая вуль- тура погибла жертвой тиранніи, людского суевѣрія и невѣжества; одно азъ главныхъ волъ, подрывающихъ человѣческое счастье, есть рели- гіозный фанатизмъ. И Геній утѣшаетъ путешественника: скоро на- ступитъ царство разума в мудрости; на Западѣ поднимается сильная и свободная нація, которая открываетъ новую эру въ исторіи чело- вѣчества. При атомъ аллегорически изображаются первыя событія французской революціи... Таковы были идеалы в упованія, таковъ былъ культъ прогресса и вѣра въ него. Исходъ французской революціи потрясъ въ мыслителяхъ ату гордую увѣренность,—в наступило тягостное разочарованіе, недовѣ- ріе къ прежнииъ ученіямъ. Въ 1795 г. тотъ же Вольнё читалъ въ Парижской Нормальной школѣ лекціи исторіи. Курсъ свой заключилъ онъ слѣдующими словами, написанными по горячимъ слѣдамъ событій в совершенно несогласными съ его прежнимъ ученіемъ о совершен- ствованіи: «Итакъ, подъ разными именами, одинъ в тотъ же фана- тизмъ свирѣпствуетъ среди націй: актеры мѣняются на сценѣ, но страсти все тѣ же, в исторія представляетъ однообразное круженіе тѣхъ же бѣдствій и заблужденій. Чѣмъ болѣе ее изучаешь, чѣмъ болѣе надъ ней размышляешь, тѣмъ болѣе убѣждаешься въ истинѣ итого возврѣнія; я нахожу столько сходства въ поведеніи права-
298 тельствъ и народовъ—при аналогическихъ обстоятельствахъ, столько сходства въ саяоиъ порядкѣ, съ которымъ эти обстоятельства раз- виваются, что все болѣе и болѣе прихожу къ убѣжденію въ тонъ, что дѣла людскія управляются автоматическимъ и машинальныиъ движеніемъ, а самъ двигатель вроется въ физической организаціи нашей породы». Это вѣчное вешрег ідет, эти вѣчные согаі и ГІСОГ8І какъ нельзя болѣе далеки отъ того радостнаго прогрессив- наго шествія исполинскими шагами, которое проповѣдовалъ Кондорсе. Такъ глубоко отозвалась на научныхъ теоріяхъ историческая обста- новка... Вольнё попробокалъ отправиться въ Америку. Онъ самъ разсказываетъ, какъ мало похоже было его настроеніе въ 95 году при отъѣздѣ въ Соединенные Штаты на то расположеніе, съ вакимъ онъ ѣхалъ въ 83 году на востокъ. Тогда онъ былъ полонъ надеждъ и вѣрованій, теперь онъ чувствовалъ отвращеніе и индифферентизмъ. Онъ ѣхалъ къ свободному народу попытать счастья или, какъ онъ говоритъ, посмотрѣть, не найдетъ ли въ этой свободной странѣ искренній другъ свободы мирнаго убѣжища, котораго онъ не надѣ- ялся найти въ Европѣ. Вольнё ошибся... Въ Америкѣ его приняли за французскаго шпіона, президентъ Адамсъ косился на него, какъ на друга Джефферсона и Франклина, а благочестивый химикъ При- стлей обвинялъ Вольнё въ безбожіи ва его Развалины. Страна сектантовъ и конторщиковъ не дала роздыха усталому европейцу. Такъ подготовлялась реакція всему ХѴ'ПІ вѣку. Проклятія про- свѣщенію заиѣнвли культъ разума, философія обратилась —въ обще- ственномъ мнѣніи — въ пагубную идеологію, началось воскрешеніе всякихъ Лазарей, давно отпѣтыхъ и погребенныхъ традицій, пошли мистики, метафизики, романтики. Но это противодѣйствіе просвѣще- нію, которое обнаруживается на всѣхъ пунктахъ въ началѣ XIX вѣка, кроется еще въ нѣдрахъ самаго ХѴ'ПІ столѣтія в слабо, въ отдѣль- ныхъ представителяхъ, пробивается на поверхности самой философи- ческой эпохи, примѣшиваясь къ раціонализму и возмущая его ясное теченіе. Къ этимъ началамъ реакціи мы теперь и обратимся. Отъ теоріи прогресса, отъ самыхъ пламенныхъ почитателей своего столѣтія, отъ самыхъ пламенныхъ ревнителей идеи совершенствованія—Тюрго и Кондорсе, мы перейдемъ къ ея противникамъ и начнемъ съ Руссо, въ которомъ страннымъ образомъ переплетаются философическія идеи, начала раціонализма съ мистическими тенденціями романтиковъ.
ПРИЛОЖЕНІЕ.
XXI. Руссо. — Первыя произведенія ') Я не буду подробно разсказывать біографіи Руссо, а ограничусь общей характеристикой его личности и остановлюсь только на нѣко- торыхъ, наиболѣе важныхъ чертахъ его жизни. Саиъ Руссо раскрылъ передъ наии интимную исторію своей души и оставилъ такой бога- тый иатеріалъ для психологическаго аналиаа, какого иы не ииѣеиъ ни о котороиъ изъ другихъ просвѣтителей. Въ своей внаиенитой Исповѣди онъ знакоиить читателя съ своими тайныии помыслами, заповѣдными грезами, скрытыми побужденіями, повѣствуетъ о своихъ доблестяхъ и порокахъ, останавливается иногда на самыхъ мелочныхъ фактахъ своей нсихаческой жизни, слѣдитъ за саиыии тонкими ея оттѣнками и нагибами. Фактъ этой Исповѣди знаменателенъ саиъ по себѣ: на такого рода воспоминанія не были способны другіе пи- сатели ХѴШ вѣка. Нуженъ былъ особенно сильный интересъ въ собственной индивидуальной жизни, особенно сильная страсть къ за- нятію самимъ собой и очень высокое мнѣніе о своей оригинальности, чтобъ оставить подобные мемуары. Прослышавъ о томъ, что Руссо работаетъ надъ своей автобіографіей, Вольтеръ насмѣшливо и остро- умно замѣтилъ въ письиѣ къ Далаиберу: «то, что лично касается этого философа, имѣетъ въ его глазахъ универсальное значеніе, и я бы посовѣтовалъ ему озаглавить свое прекрасное сочиненіе слѣ- дующимъ образомъ: Всемірная Исторія или Мемуары Ж. Ж. Руссо. Укажемъ на выдающіяся черты этой личности, руководствуясь ея собственными признаніями. Въ одномъ мѣстѣ своихъ мемуаровъ Руссо удивляется, какимъ образомъ могутъ уживаться и ладиться въ немъ двѣ особенности, по его внѣнію, почти непримиримыя. Онъ находитъ въ себѣ съ одной стороны пылкій теипераиенть, сильныя *) См. Предисловіе.
302 и неудержимыя страсти, в съ другой—иедленностъ в затруднитель- ность въ процессъ мышленія. Какъ будто, замѣчаетъ онъ, мое сердце в мой увъ не првнадлажатъ одному в тому же лвцу: чувство быстрѣе молніи проникаетъ въ мою душу, но вмѣсто того, чтобъ озарить и просвѣтить меня, оно жжетъ в ослѣпляетъ меня. Я все чувствую в ничего не вижу. — Только напрасно изумляется Руссо соирисутствію въ немъ этихъ двухъ особенностей, связь между обо- иви явленіями какъ нельзя болѣе нормальна: медленность правиль- наго мышленія в логической сообразительности какъ нельзя болѣе гармонируетъ съ интензивностыо чувства и наклонностью къ экстазу.— Эту медленность въ мышленіи, соединенную съ живостью чувства, продолжаетъ Руссо, я ощущаю не только въ бесѣдѣ, но в тогда, когда я одинъ, когда я работаю. Идеи иои складываются въ головѣ съ невѣро- ятною трудностью: онѣ свутно носятся, безпокойно бродятъ, возбужда- ютъ меня, воспламеняютъ, потрясаютъ; среди этихъ волненій я ничего ясно не вижу, я не въ состояніи написать ни слова, я долженъ ждать. Понемногу стихаетъ броженіе, хаосъ проясняется, предиеты становятся по мѣстамъ,—но все это совершается медленно и послѣ долгаго и безпорядочнаго передвиженія. Руссо сообщаетъ при этомъ, съ какой трудностью онъ пишетъ: его рукописи, перемаранныя, переправленныя, испещренныя со всѣхъ сторонъ поиѣтами, свидѣ- тельствуютъ, чего стоитъ для него наложеніе. Туго, медленно скла- дывается его мысль, побораеиая наплывомъ чувства и безпорядочными грезами.—Къ этоиу преобладанію сантиментальности и мечтательности надъ логикой Руссо сплошь да рядомъ возвращается въ своей Испо- вѣди и другихъ автобіографическихъ статьяхъ. Онъ указываетъ на исконную любовь свою къ фантастическимъ предиетаиъ, ва свою склонность отдаваться по цѣлымъ дняиъ безотчетному теченію мечты, ва способность создавать себѣ цѣлый идеальный міръ и переноситься въ него мысленно, забывая окружающую дѣйствительность. Онъ не могъ долго слѣдить ва чужими мыслями, ему плохо давалась работа послѣдовательная, систематическая. Онъ предпочиталъ оставаться самъ съ собою, уходить въ свои греаы, по возможности отстраняя отъ себя всякія внѣшнія помѣхи. Подобно гётеву Вертеру, Руссо погружался въ самого себя, находилъ въ себѣ цѣлый міръ, возился съ своииъ сердцемъ, какъ съ больнымъ ребенкомъ. «Я люблю за- виваться бездѣлкаии, начинать сто дѣлъ и не оканчивать ни одного,
303 бродить какъ мнѣ вздувается, мѣнять ежеминутно проекты, слѣдить за мухой—во всѣхъ ея движеніяхъ, фантазировать о тонъ, чтб мо- жно найти, приподнявъ какую-нибудь скалу, предпринимать съ жа- ровъ какую-либо работу на десять лѣтъ и безъ сожалѣнія бросать ее по прошествіи десяти кинутъ, болтаться цѣлый день безъ цѣли н направленія и во всенъ слѣдовать только настроенію иинутыэ. Человѣкъ этотъ, писалъ Юнъ о Руссо, въ теченіе всей своей живни только чувствовалъ. Связь иежду сильно развитой фантазіей и непомѣрнымъ тщесла- віемъ встрѣчается довольно часто. Мы ее постоянно занѣчаенъ у романтиковъ. Одна особенность поддерживаетъ другую и ею питается. Всюду преслѣдуетъ Руссо нысль, что онъ исключительное существо, что онъ вмѣетъ совершенно особый характеръ, что его нельзя судить по другинъ людямъ. Судьба его необычайна, у него особая миссія, на него устремлены глзаа всѣхъ окружающихъ. «Я предпринимаю дѣло», такъ начинаетъ онъ свою Исповѣдь, «которое пе имѣетъ примѣра и никогда не будетъ имѣть подражателей. Я хочу показать ближвнмъ моимъ человѣка во всей правдѣ его,—меня самого. Одного меня. Я знаю сердце свое, знаю людей. Я сотворенъ такъ, какъ никто изъ тѣхъ, кого я видѣлъ; я осмѣливаюсь думать, что я сотво- ренъ иначе, чѣмъ всѣ существующіе. Если я не лучше, то, по крайней мѣрѣ, я иной». По замѣчанію извѣстнаго ваиъ Вольнё, едва ли найдется другая книга, гдѣ было бы собрано столько гордости въ такомъ маломъ количествѣ строкъ. Въ связи съ воображеніемъ, самолюбіе Руссо при- чиняло ему множество мученій. Полагая, что всѣ имъ наняты и заинте- ресованы, онъ постоянно былъ на чеку, осматривался направо и налѣво, слѣдилъ за тѣмъ, какое впечатлѣніе онъ производитъ. И тутъ под- служивалась еиу фантазія: чего и чего только ему не представлялось! Въ его Исповѣди мы находимъ па эту тему множество разсказовъ— и комическихъ, и трагическихъ. «Тысячу разъ», пишетъ Руссо, <въ мои молодые годы, когда я былъ въ ученьѣ, и позднѣе, я отпра- влялся съ цѣлью купить какое-нибудь лакомство. Я подхожу въ булочной, вижу за прилавкомъ женщинъ; м вотъ инѣ уже сдается, что онѣ улыбаются и хихикаютъ между собой надъ лакомкой. Я иду мимо фруктовщика, искоса посматриваю на прекрасныя груши, ихъ запахъ соблазняетъ меня; но на меня смотрятъ двое или трое моло- дых людей, стоящихъ около; а вонъ тамъ стоитъ знакомый лавоч-
— 304 — никъ; вдали идетъ какая-то женщина, да ве служанка ли это изъ вашего доиа? Близорукость вводитъ мевя въ тысячу заблужденій. Я принимаю всѣхъ проходящихъ за знакомыхъ; вездѣ я сконфуженъ, вездѣ меня удерживаетъ какое-либо обстоятельство; желаніе мое ростетъ вмѣстѣ со стыдомъ и, наконецъ, я возвращаюсь дуракомъ, терзаемый неудовлетворенной прихотью, съ деньгами въ кармавѣ, ва которыя я не посмѣлъ ничего кувить>. Нужно признать, что это очень тонкая м вѣрная психологическая картина; аналогическія ощу- щенія бываютъ съ очень многими людьми, но дѣло въ томъ, что у Руссо подобная застѣнчивая подозрительность, подобныя мучительныя колебанія—представляютъ черту постоянную, повторяющуюся, кото- рая не пропадаетъ, но развивается и усиливается съ годаии. Однажды, уже будучи взрослымъ юношей, Руссо путешествуетъ съ одной да- мой и пріятелевъ ея маркизомъ. Дама сильно ухаживаетъ за Руссо, который самъ чувствуетъ къ ней склонность, — маркизъ остритъ надъ нимъ. И вотъ, разсказываетъ Руссо, по свойственной мнѣ одному странности я начинаю себѣ представлять, что они между собой сго- ворились—для того, чтобы надо иной посмѣяться и т. д. Въ послѣдніе годы жизни подозрительность Руссо достигла край- нихъ предѣловъ, она усилизалась подъ вліяніемъ болѣзни. Положе- ніе его граничило съ сумасшествіемъ. Еиу казалось, что противъ него въ заговорѣ весь міръ, что противъ него строятъ козни — Дидро, Гольбахіанцы, Вольтеръ. Самые безразличные поступки окружающихъ онъ относилъ въ себѣ и истолковывалъ мхъ во враждебномъ смы- слѣ. Извѣстно, какъ онъ постоянно ссорился съ друзьями, какъ онъ переѣзжалъ съ мѣста на мѣсто, избѣгая мнимыхъ преслѣдованій. Юнъ, который сначала такъ сочувственно относился къ Руссо, былъ имъ также зачисленъ въ тріумвиратъ заговорщиковъ: двумя другими значились Вольтеръ и Даламберъ. Понятно, что въ данномъ случаѣ иы имѣемъ дѣло уже съ полнымъ психическимъ разстройствомъ, но развивалось оно постепенно — иаъ природныхъ задатковъ Руссо, и направленіе самой болѣзни было въ значительной степени обусло- влено чрезмѣрнымъ развитіемъ фантазіи въ связи съ сосредоточен- нымъ самолюбіемъ. Нѣсколько біографическихъ данныхъ помогутъ намъ оттѣнить и обрисовать рельефнѣе нравственную физіономію Руссо. Дѣтство и юность его проходятъ безпорядочно и причудливо. Онъ былъ предо-
— 305 — ставленъ вполнѣ собственному распоряженію в, весьма вѣроятно, что отсутствіе всякаго внѣшняго руководства, всякихъ внѣшнихъ сдержекъ в препятствій способствовало развитію въ немъ той при- вычка слѣдовать личнымъ прихотямъ, отдаваться влетанію минуты, которая съ такой силой обнаружилась въ немъ впослѣдствіи. Съ ребячества и до очевь поздняго возраста овъ все мѣнялъ занятія, переходилъ отъ одной профессіи къ другой, принимался аз дѣло и бросалъ его. Руссо перебывалъ—въ конторѣ адвоката, въ мастерской гравбра, въ ученьѣ у католическихъ монаховъ, въ должности ла- кея, домашняго секретаря, въ роли полу-слуги м полу-любоввика, въ званіи музыквльнаго учителя и чиновника при посольствѣ. Оста- новиться на чемъ-либо онъ ве могъ и мѣнялъ роли, слѣдуя вну- шеніямъ своего капризнаго настроенія; болѣе всего приходилась ему по икусу жизнь странствующаго авантюриста. Въ теченіе всей своей молодости Руссо не имѣлъ опредѣленной жваненвой цѣли, какого- нибудь плана на будущее, какихъ-нибудь продуманныхъ намѣреній. Онъ велъ какую-то пассивную жизнь, — точно тростникъ, вѣтромъ колеблемый. На борьбу съ трудностями, на стойкій отпоръ пред- ставлявшимся препятствіямъ, Руссо не былъ способенъ: онъ ста- рался уйти отъ борьбы, не безпокоиться, не тревожить себя даже хлопотливыми сдѣлками или соглашеніями... Разсказывая, какъ однажды, вмѣсто того, чтобъ отправиться въ Ніонъ, онъ пошелъ въ Лозанну—только для того, чтобъ насладиться прекраснымъ ви- домъ озера, который открывается именно изъ Лозанны, Руссо за- мѣчаетъ: < тайныя побужденія, руководившія моими поступками, въ большинствѣ случаевъ не были основательнѣе этого мотива. Даль- новидные расчеты рѣдко настолько сильны, чтобъ заставить меня дѣйствовать. Будущее такъ невѣрно, что проекты, требующіе для исполненія долгаго времени, всегда казались мнѣ приманками для глупцовъ. Я готовъ надѣяться, какъ и всякій другой, лишь бы мяѣ ничего ве стоило питать эту надежду; но если приходится долго возиться, и бросаю дѣло».—Ту же безпорядочность, то же отсутствіе послѣдовательной и настойчивой работы иы видимъ въ способѣ его научной подготовки. Обратившись къ занятію философскими вопро- сами, Руссо придумалъ методъ, который особенно пришелся ему по вкусу. <Читая каждаго автора», разсказываетъ онъ, <я принялъ ва правило усвоятъ ссбѣ всѣ его мысли, не оспаривая ихъ, ве примѣ- 20
306 — шивал къ нимъ собственныхъ разсужденій, ве сличая ихъ съ воз- зрѣніями другихъ писателей. Я сказалъ себѣ: начну съ того, что запасусь идеями, какъ истинными, такъ и ложными, и когда моя голова будетъ снабжена достаточнымъ количествомъ этихъ идей, тогда уже буду сличать и выбирать». Нѣсколько лѣтъ Руссо усвоялъ такимъ образомъ чужія мысли, «такъ сказать безъ размышленія и почти безъ раасужденія», м, но его свидѣтельству, въ концѣ кон- цовъ онъ пріобрѣлъ въ свое распоряженіе значительный запасъ понятій. «Тутъ», продолжаетъ Руссо, «путешествія и дѣла отняли у меня возможность справляться съ книгами, и я забавлялся при- поминать и сличать то, что я читалъ, взвѣшивать все на вѣсахъ разума и подчасъ судить моихъ собственныхъ наставниковъ. Не- смотря на то, что я поздно началъ упражнять свою способность сужденія, я не нашелъ, что она утратила свою бодрость». Эти характеристическіе пріемы какъ нельзя болѣе гармонируютъ съ на- клонностями Руссо. Какъ вы видите, онъ сначала пассвано воспри- нимаетъ чужое, ввбѣгаетъ серіознаго рвабора, критики, провѣрки, сличенія, дѣятельнаго мышленія: все это утруждаетъ его. Затѣмъ, понабравшись считанныхъ идей, онъ отдается непринужденному те- ченію собственной думы, которая не столько обсуждаетъ данныя понятія, сколько грезитъ, вышиваетъ по нимъ, какъ по готовой канвѣ, свои прихотливые узоры. Талантливый біографъ Руссо-—Мор- лей справедливо указываетъ, какъ пагубны такіе пріемы для юноши, которому прежде всего необходимо укрѣпить, изострить способность самостоятельнаго сужденія и критической провѣрки. Съ сиоимъ ме- тодомъ Руссо никогда и не узналъ, что значитъ серіозное система- тическое мышленіе. Такъ прошла молодость Руссо въ разнообразныхъ приключе- ніяхъ и странствіяхъ по Швейцаріи, Савойи и Южной Франціи. Въ 1741 году Руссо попалъ въ Парижъ. Ему было 29 лѣтъ отъ роду, онъ былъ человѣкомъ сложившимся. Прошедшее свое онъ прожилъ въ мелкихъ городахъ, въ деревняхъ м никогда не терся въ боль- шомъ столичномъ обществѣ. Во французскомъ салонномъ мірѣ на- ступили тяжкія испытанія для его болѣзненнаго самолюбія. Разу- мѣется, отношенія его въ французскому свѣтскому обществу опредѣ- лились не сразу: долгое время они колебались, долгое время онъ не разрывалъ съ нимъ связей, удерживаемый то той, то другой ври-
307 вязанностью. Неудовольствіе на людей, на окружающую обстановку росло по-немногу в постепенно принимало форму страстнаго отри- цаніи существующихъ общественныхъ условій. Указать на ати лич- ныя отношенія Руссо къ французскому свѣту необходимо, такъ какъ они имѣли несомнѣнное вліяніе на развитіе самой его доктрины. Въ парижскій салонный и философическій міръ Руссо принесъ съ собой неловкость провинціала и угрюмость мечтателя. Другой ва его мѣстѣ по-немногу втянулся бы въ обстановку или же, не при- давая значенія мнѣніямъ окружающихъ, остался бы тѣмъ, чѣмъ онъ былъ, не сталъ бы мучиться надъ своей ролью. Но Руссо, уязвляе- мый своимъ самолюбіемъ, постоянно слѣдилъ в за собой, в ва тѣмъ впечатлѣніенъ, которое овъ производилъ; онъ замѣчалъ свои про- махи и неловкости, страдалъ отъ нихъ, терялся и робѣлъ. Нако- нецъ, онъ придумалъ слѣдующую политику: сброшенный въ свѣт- ское общество помимо моей воли>, разсказываетъ Руссо, <не владѣя господствующимъ тономъ, не умѣя усвоить его или ему поко- риться, я вздумалъ освободиться отъ него, создавши себѣ свою, оригинальную манеру поведенія. Моя глупая в неловкая робость, побѣдить которой я не могъ, вытекала ивъ страха нарушить при- личія: м вотъ я рѣшкаъ, для того, чтобы пріобрѣсть смѣлость, топ- тать ногами ати приличія. Изъ стыда я сдѣлался циникомъ; я по- казывалъ видъ, что презираю ту вѣжливость, въ которой у меня просто не было навыка»... Это признаніе проливаетъ яркій свѣтъ на отношенія Руссо къ обществу. Вы видите, вакъ отрицательныя отношенія его къ средѣ частью опредѣлились подъ вліяніемъ его болѣввеннаго самолюбіи. Робость, мысль о постороннемъ мнѣніи, боязнь попасть въ просакъ—преслѣдовали и тревожили его на каж- домъ шагу. Острить, вести живую бесѣду, спорить цѣлыми ча- сами, какъ другіе вольнодумцы, онъ не йогъ. Сначала онъ усвоилъ себѣ оригинальную манеру поведенія въ самомъ обществѣ, затѣмъ— сталъ все болѣе и болѣе избѣгать людей и уединяться. Къ концу 50-хъ годовъ прошлаго вѣка разрывъ Руссо со свѣтомъ былъ за- вершенъ. Уединеніе овъ полюбилъ со страстью: оно избавляло его отъ тягостныхъ стѣсненій, накто его не бевпокоилъ, никто не за- ставлялъ его принимать мучительныя позы, ухищряться въ остро- уміи, напряженно слѣдитъ за своими словами и мыслями; въ уеди- 20"
— 308 ненів онъ вволю ногъ грезить и мечтать, предаваться «блаженной праздности одиночества». Было еще другое обстоятельство, наѣвшее вліяніе на развитіе соціальныхъ воззрѣній Руссо. Руссо помнилъ, что онъ—плебей; онъ не вабылъ тѣхъ оскорбленій, которыя ему приходилось выносить со стороны лицъ, поставленныхъ выше его на соціальной лѣстницѣ; онъ не вабылъ и тѣхъ матеріальныхъ лишеній, которыя не разъ приходилось ему испытывать во время своей молодости. Видъ ли- кующаго, обезпеченнаго салоннаго міра наводилъ Руссо на думы объ его преяшихъ бѣдахъ: вся эта довольная, сытая толпа не помы- шляла о немъ въ ту пору; она утопала въ наслажденіяхъ, не ду- мая о судьбахъ меньшой братіи. И вотъ въ груди его накипало негодованіе. Свое дѣло онъ сливалъ съ дѣломъ обездоленной массы,— и заговорилъ во имя ея интересовъ. Это — серіозная сторона дѣя- тельности Руссо, имѣвшая громадное значеніе во вторую воловину ХѴШ вѣка и особенно въ эпоху революціи... Такова личность. Обратимся къ ея литературной дѣятельности. Первымъ литературнымъ произведеніемъ Руссо было, какъ вамъ извѣстно, знаменитое разсужденіе на тему, заданную иъ 1749 году Дижонской Академіей: Способствовало ли возрожденіе наукъ и искусствъ очищенію нравовъ? Руссо расширилъ историческую тему, предложенную Академіей. Цѣлью своего рзасужденія онъ поставилъ не параллель между средневѣковымъ періодомъ и эпохою возрожде- нія, а вопросъ о томъ, насколько развитіе наукъ и искусствъ или другими словами—насколько цивилизація вообше способствуетъ нрав- ственному улучшенію. Отвѣтъ былъ данъ отрицательный. До насъ дошли разнообразныя свидѣтельства объ обстоятельствахъ, сопро- вождавшихъ возникновеніе этого знаменитаго дискура. Многіе совре- менники разсказываютъ, будто Руссо хотѣлъ дать сначала утверди- тельный отвѣтъ, и только по внушенію Дидро, для большей ориги- нальности, сообщилъ своему провзведенію неожиданный оборотъ. Но эти разсказы не заслуживаютъ вѣры: овв сложились въ кружкахъ, враждебныхъ Руссо, и принадлежатъ людямъ, питавшимъ къ нему личное нерасположеніе, видѣвшимъ въ немъ простого софиста. На- противъ того, рааскааъ самого Руссо весьма правдоподобенъ. Руссо повѣствуетъ, что объявленіе о Дижонской темѣ онъ прочиталъ въ газетѣ, во время прогулки въ Венсеннъ, куда онъ шелъ навѣстить
309 Дидро, заключеннаго въ то время въ Венсенской тюрьмѣ за Письма о слѣпыхъ. Прочитавши публикацію, Руссо впалъ въ экстатическое состояніе: овъ увидѣлъ вередъ собой новый міръ, цѣлая масса идей зароилась въ его головѣ, сердце забилось съ особенной силой, ды- ханіе сперлось, овъ ве могъ держаться ва ногахъ и опустился подъ дерево; когда овъ пришелъ въ себя, онъ увидѣлъ,* что все платье его было омочено слезами. Когда Руссо пришелъ въ Венсеннъ и со- общилъ планъ своего отвѣта Дидро, послѣдній обнадежилъ и под- держалъ его. Такъ зародилось рвасуждевіе о наукахъ я искусствахъ. Руссо съ ревностью принялся писать, представилъ свое сочиненіе въ Академію, и оно было увѣнчано, благодаря своей оригинальной формѣ и пламенному наложенію. И само сочиненіе, да и вся эта прелюдія какъ нельзя болѣе вяжутся съ умственнымъ и нравственнымъ скла- довъ Руссо. Экстатическій припадокъ его на дорогѣ въ Венсеннъ— нѣчто, очень родственное видѣнію апостола Павла на пути въ Дамаскъ. Воззрѣнія, которыя Руссо развивалъ въ своемъ рзасущденіи, уже давно складывались и бродили въ его головѣ; они ждали только случая, повода высказаться, рѣшающій дѣло толчекъ былъ давъ прочитанной публикаціей. Свести это разсужденіе къ ряду послѣдовательно развивающихся мыслей нѣтъ никакой возможности. Въ немъ нѣтъ стройвоств, ло- гичности, равномѣрности. Это—потокъ пламенныхъ тирадъ, лириче- скихъ изліяній, страстныхъ возгласовъ. Потому я и не стану пере- давать разсужденія Руссо въ той послѣдовательности или, лучше сказать, въ той непослѣдовательности, которой держится авторъ, и укажу только на главныя темы, ва которыхъ фантазируетъ Руссо, на господствующіе аккорды. Отвѣтъ Руссо на Дижонскую тему звучалъ отрицательно. Науки и искусства не только не способствуютъ улучшенію нравовъ, но и приводятъ ихъ въ порчѣ, въ разложенію. Во всѣхъ странахъ міра съ началомъ умственнаго развитія совпадаетъ первый моментъ въ упадкѣ нравственности; преуспѣяніе морали обратно пропорціонально росту просвѣщенія. Подъ порчей нравовъ Руссо разумѣетъ увели- ченіе потребностей, а потому и развитіе страстей, распространеніе роскоши и праздности, утрату военныхъ доблестей, накопленіе въ людяхъ лувавства, фальши. Этому состоянію растлѣннаго, цивили- зованнаго человѣка онъ противополагаетъ эпоху блаженнаго перво-
310 — битнаго иевѣдѣнія, съ которой человѣчество разсталось вслѣдствіе своей гордости я пытливости. Чѣмъ болѣе развиваются и распро- страняются науки и искусства, чѣмъ болѣе удаляется человѣкъ отъ естественнаго невѣжества, тѣмъ болѣе онъ становится порочнымъ, изнѣженнымъ, лицеиѣрнымъ. Руссо приводитъ въ пользу этого мни- мыя историческій доказательства, посредствомъ которыхъ онъ при- писываетъ наукамъ и искусствамъ послѣдствія, вытекающія изъ быта политическаго и экономическаго. Озираясь на прошедшее, онъ ука- зываетъ на нѣсколько явленій, въ которыхъ видитъ нричинную связь между развитіемъ цивилизаціи и ослабленіевъ нравстиенности. Такъ—Египетъ, съ распространеніемъ философіи я искусствъ, ста- новится добычей завоевателей: Персовъ, Грековъ, Римлянъ, Арабовъ и Турокъ. Въ Греціи, аа развитіемъ наукъ и искусствъ, слѣдуетъ періодъ македонскаго владычества. Въ Римѣ норча начинается въ эпоху поэтовъ Эннія и Теренція, а послѣ писателей Августовскаго времени валикій городъ окончательно падаетъ жертвой разврата. Византія—убѣжище наукъ и искусствъ въ средніе вѣка—предста- вляетъ вмѣстѣ съ тѣмъ образецъ нравственной распущенности; ея исторія есть рядъ измѣнъ, отравъ, убійствъ. Выходить даже, что и Китайцы, вслѣдствіе своей учености, подпали подъ иго Татаръ. На- противъ того народы, ве зараженные знаніемъ, отличались просто- той, невинностью и доблестями; таковы—Персы, Скиѳы, Германцы, Спартанцы, древніе Римляне... Науки воспитываютъ порочность и выросли изъ пороковъ: астрономія родилась ивъ суевѣрія, геометрія произведена скупостью, фиаика—дщерь празднаго любопытства; всѣ знанія, даже сама наука морали обязана происхожденіемъ своимъ нвшей гордости. Они поддерживаются роскошью, пркадностыо, неравенствомъ, в въ свою очередь раввиваютъ ихъ. Благодаря цивилизаціи, мы ничего ие выиграли, не пріобрѣли для нашего счастья, а утратили многое: при- родную простоту и невинность. Въ нашемъ обществѣ почитаются та- ланты, уважаются знатоки, искусные спеціалисты, но у насъ нѣтъ болѣе гражданъ, людей, и добродѣтель презирается. < Если-бъ я былъ вождемъ какого-либо африканскаго племени>, пишетъ Руссо въ одной по- яснительной запискѣ къ своей рѣчи, <я велѣлъ бы воздвигнуть на границѣ висѣлицу и приказалъ бы безотлагательно повѣсить пер- ваго европейца, который посмѣлъ бы войти въ мою территорію, и перваго гражданина, который покусился бы выйти изъ страны». Но
311 что же дѣлать намъ, цивиливованиымъ народамъ? Руссо соглашается съ тѣмъ, что къ первобытному порядку вещей вернуться невозможно: мы уже глубоко испорчены и растлѣнны. Нужно умѣрять, регули- ровать, сдерживать въ должныхъ границахъ дальнѣйшее развитіе наукъ и искусствъ. Пусть люди предаются имъ съ меньшей рев- ностью. Пусть ими занимаются неиногіе избранники, великіе геніи. А большинство пусть научается исполнять свои обязанности: для этого не нужно особенныхъ хлопотъ и приготовленій, принципы поведенія напечатлѣны во всѣхъ сердцахъ. Будемъ слушать голосъ нашей совѣсти, вто—истинная философія, и ею удовольствуевся. Вы видите, что размышленія Руссо основаны на предположеніи и сравненіи даухъ состояній: блаженваго первобытнаго невѣжества и развращеннаго цивилизованнаго порядка. Естественный бытъ обра- тился въ искусственный, благодаря успѣхамъ ананія. Дальнѣйшее развитіе этотъ мотивъ получилъ въ Разсужденіи о яричинаая не- равенства между людьми, которое было задано опять-таки Ди- жонской Академіей, и, какъ кажется, иа подобную задачу Академія была наведена первымъ сочиненіемъ Руссо. Эта вторая рѣчь Руссо, изданная в^ 1753 году, не была увѣнчана, м тѣмъ ве менѣе она гораздо важнѣе первой. Изложеніе несравненно стройнѣе и яснѣе: то, что смутно м неопредѣленно высказывается въ нервовъ сочине- ніи, выражено ѣдѣсь гораздо точнѣе и обстоятельнѣе. Итакъ, дѣло идетъ о давно прошедшевъ естественномъ состояніи... Въ наше вревя первобытныя эпохи въ исторіи человѣчества,— тѣ отдаленные періоды, когда зачинались м складывались обществен- ные союзы, вошли въ особенную моду среди ученыхъ изслѣдователей. Праисторія народовъ привлекаетъ вниманіе изучающихъ культуру, вавимающихся этнографіей, антропологіей, естественной исторіей. Собрава подавляющая масса фактическаго матеріала. Естествовѣды и географы путешествуютъ и наблюдаютъ дикарей, археологи раска- пываютъ кургавы и отрываютъ старинные памятники, историки раз- бираютъ древніе акты, лингвисты стараются по языку возстановить давно иивувшія нонятія и исчезнувшія бытовыя фориы. Археологи- ческая страсть, воторой воспламенены ниши ученые къ изслѣдованію какъ доисторическихъ, такъ и понынѣ существующихъ варва- ровъ, привела къ многимъ куріозамъ, мрваднымъм мелочнымъ сообра- женіямъ; но не подлежитъ сомнѣнію то, что новѣйшіе труды
— 312 — выяснили также немало цѣнныхъ историческихъ данныхъ. Благодаря зтииъ трудамъ, давно минувшія эпохи, предшествовавшія началамъ государственнаго быта, представились въ новомъ свѣтѣ. Теорія о какомъ-то единенъ, общемъ для всѣхъ народовъ естественномъ состояніи признава абстракціей. На самомъ дѣлѣ, были весьма раз- личныя первобытныя состоянія у различныхъ народовъ. Между этими различными естественными состояніями найдены нѣкоторыя общія черты, м эти общія черты свидѣтельствуютъ далеко не въ пользу праисто- рическихъ нравовъ. Это было время ожесточенной борьбы, несдержи- ваемой сознаніемъ обшей солидарности,—господства дикихъ, живот- ныхъ страстей и необузданныхъ влеченій, требовавшихъ мгновеннаго удовлетворенія... Медленно я робко раскрываетъ наука этм отдален- ные періоды, осторожно ступая отъ факта къ факту. Въ разгарѣ прошлаго столѣтія, первобытныя эпохи возбуждали также оживленный интересъ. Но изучали ихъ не по нашему. Когда заповѣдныя представленія о происхожденіи человѣчества, основанныя на священноиъ висаніи, были потрясены,—ихъ замѣнили гипотезами, построенными на отвлеченныхъ метафизическихъ соображеніяхъ. Стали судить и рядить, каково должно было быть первобытное .естественное состояніе в выводили цѣлую систему гипотетически, устраняя факты и руководствуясь догадками. Такой методъ былъ въ ходу у боль- шинства нолитмковъ XVII и ХѴІІІ столѣтій, къ такому методу обра- тился и Руссо. Его выводы по содержанію расходились съ выво- дами другихъ просвѣтителей: онъ усматривалъ блаженство тамъ, гдѣ они видѣли печальную грубость. Но пріемы въ изслѣдованіи были аналогическіе: какъ сторонники прогресса, такъ и сторонники вырожденія слѣдовали въ своихъ работахъ не старательнымъ факти- ческимъ наблюденіямъ, а отвлеченнымъ предположеніямъ. Разсказы- вали до мелочей, до подробностей, какъ должно было развиваться человѣчество, какъ отъ одного понятія оио должно было переходить къ другому, отъ стирай бытовой формы въ новой. Казалось, это такъ просто, это само собой разумѣется, и незачѣмъ справляться съ фактами. Вотъ какъ приступилъ Руссо въ работѣ надъ своимъ «Разсужде- ніемъ о неравенствѣ!. «Для того, чтобъ на просторѣ обдумать этотъ важный предметъ», пишетъ онъ, «я отправился на недѣлю въ С. Жер- менъ, съ Терезой, съ нашей хозяйкой— славной женщиной м съ
— 313 — одной ея знакомой. Это была одна изъ самыхъ пріятныхъ прогу- ловъ во всей моей жизни.—Стояла прекрасная погода; эти добрыя женщины взяли на себя хлопоты и расходную часть; Тереза съ ними забавлялась, а я, ни о чемъ ни заботясь, нриходидъ въ нимъ въ часъ обѣда—непринужденно тараторить и отдыхать. Остальное время дня я проводилъ въ лѣсу, и тамъ я искалъ, я находилъ образъ первыхъ временъ, и гордо чертилъ ихъ исторію; я устранялъ мел- кую людскую ложь; я дерзалъ обнажать природу человѣчества, слѣ- довать за теченіемъ временъ и дѣяній, которыя ее иауродовали, и, сравнивая человѣка, изобрѣтеннаго людьми, съ естественнымъ чело- вѣкомъ, раскрывалъ иъ его инимомъ совершенствованіи истинный источникъ его бѣдствій. Духъ мой, окрыленный этимъ возвышеннымъ созерцаніемъ, возносился къ божеству; и, взирая съ высоты на то, какъ слѣпо слѣдуютъ ближніе мои по нуги своихъ предразсудковъ, заблужденій, несчастій и преступленій, я взывалъ къ винъ слабымъ голосомъ, который до нихъ не доносился: безумцы, вы, которые безпрестанно жалуетесь на природу, знайте, что всѣ ваши бѣдствія исхо- дятъ отъ васъ саиихъ>.—Такова была ученая подготовка къ трак- тату. Приступая къ своему < Разсужденію >, Руссо дѣлаетъ также нѣсколько замѣчаній о методѣ. Онъ предполагаетъ начертать «гипо- тетическую исторію общественныхъ формъ». По его мнѣнію, нужно начать съ того, что устранить факты, ибо они къ дѣлу не отно- сятся. Свои разысканія онъ не выдаетъ за истины историческія, но ва условныя разсужденія, и однако этв-то условныя разсужденія и могутъ, по мнѣнію Руссо, освѣтить природу вещей. «Нелегкая задача», пишетъ Руссо, «отдѣлить въ современномъ естествѣ че- ловѣка черты первобытныя отъ свойствъ искусственныхъ и ясно познать состояніе, воторое болѣе не существуетъ, которое можетъ быть не существовало, которое, вѣроятно, никогда не будетъ суще- ствовать, и о которомъ, однако, необходимо имѣть истинныя представленія для того, чтобъ вѣрно судить о нашемъ настоящемъ положеніи». Эти пріемы поражаютъ человѣка, привыкшаго къ положительному ананію; они стааятъ въ тупикъ современнаго иаслѣдователя, они для него непонятны, весь этотъ субтильный метафваическій процессъ намъ просто не дается, мы отъ него отстали. Но въ прошломъ столѣтіи метафизическій иетодъ въ соціальныхъ наукахъ былъ дѣломъ обыч-
314 — выпъ. Физика, естествовѣдѣніе уже тогда освободились отъ него; въ исторіи онъ еще продолжалъ ииѣть значеніе. <0, человѣкъ», такъ ваключаетъ Руссо свое введеніе въ «Рѣчи», «изъ какихъ бы ты ни былъ странъ, какихъ бы ты ни былъ убѣжденій, внемли! Вотъ твоя исторія, такъ—какъ я прочиталъ ее не въ книгахъ твоихъ ближнихъ, которыя лживы, а въ прородѣ, которан никогда не лжетъ- Все, что я взялъ отъ нея, есть истина; ложнымъ будетъ то, что я невольно примѣшалъ отъ самого себя. Времена, о которыхъ я буду говорить, отдаленны; какъ измѣнился ты съ тѣхъ поръ!»—И вотъ разоблачается передъ нами абстрактная исторія абстрактнаго чело- вѣка... Руссо дѣлитъ прошедшее человѣка на три періода: на состояніе естественное, дикое и искусственное. Въ первоначальномъ, естествен- номъ состояніи люди живутъ въ разбродъ и на подобіе животныхъ. Они уступаютъ животнымъ въ силѣ, но превосходятъ ихъ другими особенностями организаціи. Человѣкъ не имѣетъ развитого спеціаль- наго инстинкта, но зато способовъ усвоятъ себѣ инстинкты разнообраз- ные; онъ безразлично питается всякой пищей, и потому легче достаетъ ее, чѣмъ прочія животныя. Первобытный человѣкъ ношенъ и почти несокрушимъ: овъ привыкъ къ непогодѣ, къ физическому упражненію, не знаетъ орудій, а потому разсчитываетъ на одну тѣ- дѣсную ловкость и умѣетъ обороняться отъ животныхъ безъ топора, безъ пращи, безъ всякихъ искусственныхъ средствъ. Къ тому же животныя нападаютъ на первобытнаго человѣка только въ исклю- чительныхъ случаяхъ. Аиерикавскіе дикари живутъ беззаботно среди хищныхъ звѣрей и, по свидѣтельству путешественника, никогда ни одинъ Караибъ не былъ растерзанъ дикими животными. Болѣзни гораздо менѣе обычны нъ естественномъ состояніи, чѣмъ въ вашемъ обществѣ: нѣтъ вашихъ эксцессовъ, нашего неравномѣрнаго образа жизни, нашей чувственности, ааботъ и напряженій. Страданія ваши— дѣло рукъ нашихъ, и мы могли бы почти вовсе избѣгнуть ихъ, если-бъ сохранили простой, однообразный и одинокій бытъ, предпи- санный самою природою. Она предназначила насъ къ здоровью и невѣжеству, и я осиѣливаюсь утверждать, говоритъ Руссо, что раз- мышленіе есть состояніе противное природѣ и что размышляющій человѣкъ есть развращенное животное.—Человѣкъ, не обладая искусственными средствами къ поддержанію своего существованія,
316 тѣмъ свободнѣе отъ потребностей, тѣмъ независимѣе в саиостоитель- нѣе. Первый, который завелся одеждой в жилищемъ, доставилъ себѣ этимъ самымъ лишь незначительную пользу, такъ какъ онъ обхо- дился прежде безъ втого, а съ другой стороны онъ принесъ себѣ значительный вредъ, ибо расширилъ кругъ своихъ нуждъ м потреб- ностей. У первобытнаго человѣка потребности удовлетворяются просто и легко; у него нѣтъ заботъ о будущемъ, нѣтъ ни предвѣдѣнія, ни пытливости. Такъ какъ потребностей мало и такъ какъ онѣ съ легкостью удовлетворяются, то нѣтъ и повода къ раздорамъ, къ враждебной конкурренціи, а если и завязываются распри, то онѣ смягчаются прирощеннымъ человѣку состраданіемъ. Первобытный человѣкъ не обсуждаетъ своихъ внезапныхъ порывовъ: за недостат- комъ мудрости и разсудительности онъ всегда отдается природному чувству гуманности. Изъ всего этого оказывается, что природное фи- зическое неравенство въ этомъ первобытномъ состояніи далеко не имѣетъ того значенія, какъ впослѣдствіи: если сравнить тѣ разли- чія въ потребностяхъ, воспитаніи, развитіи, образѣ жизни людей, которыя мы находимъ въ цивилизованномъ обществѣ, съ простотой и однообразіемъ естественнаго быта, то мы увидимъ, что само физи- ческое неравенство въ первобытную эпоху смягчается и умѣряется бытовыии условіями; вліяніе его ночти ничтожно, оно даже не чувствуется... Изъ блаженнаго естественнаго состоянія человѣкъ выхо- дитъ, благодари своей пагубной способности къ совершенствованію, вотораа и есть источникъ всѣхъ нашихъ бѣдствій. Онъ запасается знаніями, заблужденіями и становится собственнымъ тиранномъ. Однако, вслѣдствіе странной непослѣдовательности, Руссо Отно- ситъ самую счастливую пору въ прошедшемъ человѣчества не къ чисто естественвоиу періоду, а къ слѣдующему за нимъ дикому состоянію. По его инѣнію, это и есть саман прочная впоха, вто— образъ жизни, наиболѣе свойственный и приличный человѣку, изъ котораго ему никогда не слѣдовало бы выходить. Прииѣръ дикарей, которыхъ всегда находили именно на втой бытовой ступени, под- тверждаетъ, что именно здѣсь и слѣдуетъ видѣть самую счастливую, спокойную, устойчивую пору въ развитіи человѣчества, его юность, въ воторой желательно было бы, чтобъ оно вѣчно оставалось. Въ періодѣ дикомъ люди уже покинули изолированный бытъ, сблизи- лись, образовали сеиьи и племена. Здѣсь потребности человѣка уже
316 увеличились, онъ сталъ изобрѣтать орудія и заботиться о различ- ныхъ удобствахъ, но все же господствовала простота нравовъ и мирныя занятія. Возникли представленія о взаииныхъ обязанностяхъ, встрѣчается понятіе о наказаніяхъ, существуетъ месть, соревнованіе, но благія естественныя побужденія останавливаютъ первые шаги къ неравенству, задерживаютъ искусственность и охраняютъ всеобщее благосостояніе. Нечего распространяться о томъ, насколько произвольно вто изо- браженіе первобытнаго парадиза. Трезвое отношеніе къ праисторіи человѣчества приводитъ насъ къ иному взгляду на характеръ перво- начальныхъ бытовыхъ условій. Беззащитное и невѣжественное поло- женіе, въ которомъ человѣкъ находится среди всѣхъ опасностей, среди всѣхъ дѣйствительныхъ и мнимыхъ ужасовъ дѣвственной при- роды, можетъ навести васъ на заключеніе, діаметрально противо- положное теоріи Руссо о первобытной. благосостояніи человѣка. Влеченія человѣка, не сдерживаемыя разсудкомъ, представляютъ крайне сомнительное условіе для устраненія распрей и усобицъ: дѣло не только въ томъ, что человѣкъ можетъ легко удовлетво- рять свои потребности, но и въ тоиъ, какъ, вакими путями овъ ихъ удовлетворяетъ; отъ первобытнаго человѣка, слѣдующаго своимъ безконтрольнымъ влеченіямъ, нельзя ожидать разборчивости въ вы- бираемыхъ имъ средствахъ, и нечего разсчитывать на мирныя согла- шенія. И у современныхъ дикарей ожесточенныя драки подвиваются изъ-за минутныхъ првхотей. Затѣмъ — природное чувство состра- данія, сколько извѣстно, гораздо болѣе развито у старыхъ, обтер- тыхъ исторіей народовъ: оно представляетъ сложный результатъ нервной воспріимчивости и развитыхъ соціальныхъ инстинктовъ, развитого сознанія солидарности. Тупость къ постороннимъ страда- ніямъ—обычная черта дикарей. Вообще, если допускать догадки объ естественномъ состояніи человѣчества, то гипотеза Гоббса, которая въ первоначальномъ бытѣ людей усматриваетъ войну всѣхъ про- тивъ всѣхъ, гораздо ближе теоріи Руссо подходить къ давнымъ, нріобрѣтеннымъ современной наукой. Во второй части своего <Разсужденія» авторъ переходитъ къ третьему періоду. Веливая революція, которая вывела людей изъ блаженнаго патріархальнаго состоянія, сопровождалась изобрѣтеніемъ металлическихъ орудій и веиледѣлія. Желѣзо и рожь принесли ци-
317 вилизацію и пагубу роду человѣческому. Послѣдовало раздѣленіе труда. Прежде каждый санъ промышлялъ для своего продовольствія, для удовлетворенія своихъ несложныхъ потребностей. Теперь — одни стали обрабатывать землю, другіе — приготовлять необходииыя ору- дія. Такъ какъ силы и ловкость были неодинаковы, то при раино- напряженной работѣ, одни добывали меньше, другіе больше; нера- венство увеличивалось. Появляется различіе между богатыми и бѣдвыив, возникаетъ частная земельная собственность, завязывается гражданскій союзъ. Происхожденіе политическаго быта Руссо опредѣляетъ очевь лю- бопытно. Богатые, страдая отъ постоянныхъ нападеній, не имѣя возможности защититься отъ массъ и въ то же время не будучи въ состояніи, вслѣдствіе взаимной зависти, соединиться иежду собой, придумали самый хитрый проектъ, который когда-либо пред- ставился уму человѣческому: они придумали учрежденія, и обра- тились къ населенію со слѣдующими словами: <сплотимся вмѣстѣ— для защиты слабыхъ, для обузданіи честолюбивыхъ и для того, чтобъ обезпечить каждому то, что ему принадлежитъ; установимъ правила справедливости и мира, которымъ всѣ принуждены были бы покоряться и которыя бы связалм какъ сильныхъ, такъ и слабыхъ взаинными обязательствами. Сосредоточимъ асѣ наши силы въ одной верховной власти, которая управляла бы нами ио мудрыиъ зако- намъ, охраняла бы всѣхъ членовъ союза, обороняла бы насъ отъ общихъ враговъ и поддерживала бы вѣчное согласіе>. Таково, по мнѣнію Руссо, происхожденіе политическаго и гражданскаго союза, который наложилъ новыя оковы на слабыхъ м далъ новыя силы богатымъ, который безвозвратно уничтожилъ естественную свободу, упрочилъ навсегда законъ собственности и неравенства, который изъ ловкаго присвоенія сдѣлалъ неприкосновенное празо и для пользы неиногихъ честолюбцевъ навѣки обрекъ человѣчество труду, рабству и нищетѣ.—Вѣрнаго въ этой гипотезѣ только то, что пиршествен- ныя отношенія послужили въ значительной степени подкладкой и почвой, на которой развились формы политическія. Власть, дѣйстви- тельно, исвони была связана съ богатствомъ, съ ииущественной мощью; она оберегаетъ собстаенвость м ею держится. Но того дого- вора при основаніи гражданскаго союза, о кагоромъ говоритъ Руссо, въ дѣйствительности мы не знаемъ. Такихъ хитрыхъ коибинацій въ
318 первобытныхъ людяхъ мы предполагать не можемъ. Теперь уже сдѣлалось ивбитой истиной, что государственный союзъ сложился постепенно, а не установился сразу, ио взаимному соглашенію. И сло- жился онъ не на основаніи конвенцій и правильныхъ договоровъ, а вслѣдствіе постепенныхъ захватовъ, вѣкового насилія и безотчет- наго, безсознательнаго подчиненія. Первоначальная форма управленія, ио мнѣнію Руссо, колебалась и не была устойчива. Но вообще, замѣчаетъ онъ, первоначальныя власти были выборныя. Деспотизмъ не есть первобытная политическая форма. Во-первыхъ, неестественно, чтобъ свободные народы сразу отдали себя въ кабалу: это самое худшее, что они могли придумать. Во-вторыхъ, абсолютная власть не могла возникнуть изъ власти отеческой, ибо по- слѣдняя есть власть временная: по естественному закону, сывъ стано- вится съ достиженіеиъ взрослаго возраста независимымъ отъ отца. Въ третьихъ, деспотизмъ, будучи по своей природѣ незаконенъ, не могъ служить основаніемъ политическому устройству... Это новый образчикъ того метафизическаго метода, который Руссо прилагаетъ къ рѣшенію историческихъ вопросовъ. Вмѣсто того, чтобъ справляться съ фактами, съ историческвии данныии и разбирать то, что на самомъ дѣлѣ было, онъ начинаетъ мудрствовать о законности вли незаконности общественнаго устройства и находитъ невозиожнымъ допустить -въ прошедшемъ фориы, несоотвѣтствующія юридическимъ категоріямъ позднѣйшихъ временъ. Изъ дѣйствительной исторіи общества мы знаемъ, что и религіозное почитаніе отеческой власти, и грубая сала, и завоеваніе, и захваты — всѣ эти факторы играли существенную роль при созиданіи политическихъ формъ. Но никто не думалъ ни о разумныхъ договорахъ, ни объ естественныхъ правахъ, ни о раз- личіи между властью временной и постоянной. Постепенно, без- сознательно слагался общественный союзъ, опираясь ва распредѣ- леніе богатствъ, скрѣпляемый религіозными представленіями и обо- роняемый физической силой. Послѣ выборнаго управленія, какъ вѣнецъ порчи и искусствен- ныхъ нравовъ, какъ послѣднее освященіе неравенства, является у Руссо деспотвамъ. Въ первую эпоху, съ установленіемъ собственно- сти, мы находимъ различіе богатыхъ и бѣдныхъ; во вторую, съ учрежденіемъ правительствъ, мы видимъ различіе сильныхъ и сла- быхъ, управляющихъ и управляемыхъ; наконецъ; въ послѣднюю ва-
— 319 ковъ уступаетъ иѣсто произволу и мы настаемъ господъ и рабовъ. Послѣднія страницы трактата Руесо изображаютъ вту окончательную порчу. Естественныя человѣкъ исчезъ, общество представляетъ для философа зрѣлище искусственныхъ людей и ложныхъ страстей. То, что дѣлаетъ счастье человѣка первобытнаго, то приводитъ въ отча- яніе человѣка цивилизованнаго. Первый стремится къ покою и сво- бодѣ, второй, въ лихорадочной дѣятельности, постоянно мучится, отыскивая новыя занятія. Онъ льститъ анати, воторую въ то же время ненаеидитъ, — богачаиъ, которыхъ презираетъ: онъ доби- вается чести служить имъ, гордо хвастается своей нивостью и ихъ покровительствомъ. Всѣ наши естественныя способности искажены, извращены общественнымъ бытомъ. Такимъ обрваомъ, завлючаетъ Руссо свой трактатъ, явствуетъ, что неравенство, которое почти незамѣтно въ естественномъ состоя- ніи, беретъ свою силу и получаетъ свое развитіе изъ совершенство- ванія нашихъ способностей, нашего разума и наконецъ упрочивается, узаконяется установленіемъ собственности и гражданскаго порядка; если это соціальное неравенство не пропорціонально неравенству фи- заческому, то оно противно естественному закону. «Какъ бы ни опредѣляли законъ природы, но, очевидно, что съ этимъ закономъ Несогласно то положеніе вещей, въ силу котораго ребенокъ повелѣ- ваетъ старику, дуракъ командуетъ уинымъ человѣкомъ, и горсть лю- дей до пресыщенія пользуется всѣми прихотями, между тѣиъ какъ голодная толпа лишена необходимаго». Таковы общія очертанія теоріи Руссо объ естественномъ и искус- ственномъ состояніи. Мы обратимся теперь къ общественному зна- ченію этой теоріи, въ разсмотрѣнію того, какія стороны въ этомъ ученіи о пагубѣ цивилизаціи ииѣли серіозныя историческія послѣд- ствія и какъ отнеслись къ нему философы и образованные люди ХѴШ вѣка ') Ва атомъ обрывается рукопись университетскаго курса о „просвѣти- тельномъ движеніи" во Франціи ХѴІІІ вѣка, найденная въ бумагахъ А. А. Шахова. Прим. изд.
320 XXII. Масонство и мистическія ученія во Франціи ХѴШ столѣтія *). При изслѣдованіи уродливыхъ, изолированныхъ явленіи въ из- вѣстную эпоху,—преобладающія ев характеръ, ея основныя стреиле- нія выступаютъ еще рѣзче, отдѣляются еще рельефнѣе ииенно въ виду этихъ уродливостей. Бросается въ глаза контрастъ между общимъ твпическимъ покроемъ времени и необычной новой модой. Потому-то я и обращусь теперь къ бѣглому обзору двухъ темныхъ явленій — масонства и мистическихъ ученій во Франціи ХѴШ вѣка. Нѣкоторые историки воздаютъ относительно масонства въ стран- ное заблужденіе. Они видятъ въ немъ свѣтлый культурный фактъ, занимаювіій видное мѣсто зъ исторіи просвѣщенія. Они говорятъ о благихъ стремленіяхъ иасонстза, объ сочувствіи масоновъ человѣче- скому прогрессу, объ ихъ стараяіяхъ къ нравственному совершен- ствованію. Въ ученіяхъ масоновъ иы, дѣйствительно, встрѣчаемъ подобныя фразы и слова, подобныя идеи, облеченныя всегда туман- нымъ покровомъ. Но опредѣленнаго содержанія и направленія въ дѣятельности масоновъ мы не находимъ. Благихъ слѣдовъ своей дѣятельности они также не оставвли. Вели внимательнѣе присмо- трѣться къ ванятіямъ всѣхъ этихъ многочисленныхъ орденовъ, то мы замѣтимъ, что всѣ дѣла ихъ заключаются либо въ мистическихъ свя- щеннодѣйствіяхъ и такихъ же мистическихъ умствованіяхъ, либо въ игрѣ формальностяии. Съ одной стороны мы видимъ, какъ заво- дятся ложи, учреждаются департаменты, изобрѣтаются степени, пи- шутся статуты, основываются секты; однимъ словомъ, много хло- потъ и безпокойства безъ всякой опредѣленной цѣли. Съ другой сто- роны занииаются фокусами въ тайныхъ собраніяхъ, забавляются таинственными обрядами, пострижевіяии и чиноположеніяии; въ то же время масоны-теоретики пишутъ книги, въ которыхъ глубокомы- сленно обсуждаютъ вопросы о Солоионовоиъ храмѣ, объ орденѣ тем- пліеровъ, о мистическихъ силахъ: опять-таки яснаго, опредѣленнаго, годнаго либо въ научномъ, лвбо въ практическоиъ отношеніи, мы въ этой обширной иасонской литературѣ ве находимъ ничего. Могутъ возразить, что все это только обстановка явленія, его внѣш- *) О главахъ XXII и XXIII—см. Предисловіе.
321 — несть, а не его содержаніе. Не въ тонъ-то н бѣда, что на внѣш- ностяхъ и сосредоточены всѣ заботы масонства, что помимо этой об- становки иы опять-таки ничего не находимъ, кромѣ смутныхъ фразъ и бредней. Между тѣиъ вредъ явленія не подлежитъ сомнѣнію. Праздная возня съ мистициамомъ, нелѣпыя церемоніи и ритуалы, ученыя изслѣдованія о царѣ Хирамѣ и въ придачу къ втому фра- зерство о человѣческомъ благосостояніи — подобныя занятія могутъ быть признаны только пагубными для мысли. Масонскія ложи вос- питывали мистиковъ, шарлатановъ и праздношатающихся, подъ ру- кой распространяли въ обществѣ акусъ къ мистицизму, отбивали отъ дѣла и отъ мысли. Нужно при атомъ замѣтить, что занятіе по- ложительными и современными вопросаии—политическими и рели- гіозныии — было рѣшительно воспрещено для членовъ почти всѣии статутами. Не мудрено, что масонство ничего не дало въ резуль- татѣ, кромѣ темныхъ бредней. Обратите вниианіе еще на тотъ фактъ, что люди серіозные, дѣятельные, образованные (въ Западной Евро- пѣ) никогда не относились къ масонству какъ къ явленію, имѣю- щему общественную важность, и вовсе не принниали въ немъ жи- вого участія. Такъ въ Германіи, гдѣ масонство, благодаря извѣст- нымъ общественнымъ условіямъ, пріобрѣло особенную популярность и пустило побѣги во всемъ обществѣ, самые извѣстные литераторы того вреиени, стоявшіе по своимъ связямъ ближе всего къ тѣмъ середнимъ» кружкамъ, гдѣ набирались иасоны,—не входили, однако, ни въ какія блвакія сношенія съ иасонаии. Лессингъ былъ принятъ въ масоны частнымъ образомъ, но никогда не посѣщалъ ложъ. Дѣятельность Гёте и Шиллера совершенно находится въ сторонѣ отъ масонства. Клопштокъ и Бантъ вовсе не были масонами. За- мѣтьте, что я говорю о Германіи, т. е. о странѣ, въ которой масоны могли наиболѣе укрѣпиться... Такимъ образомъ масонскія братства были спеціально прибѣжищемъ слабоумныхъ, нервныхъ, впечатлительныхъ людей или аферистовъ и бездѣльниковъ. Но иногда они увлекали въ свою среду людей способныхъ и втягивали ихъ въ свою душную, мистическую обстановку. Вы видите, какое вто тем- ное и непривлекательное явленіе. Укажемъ теперь на нѣкоторыя черты масонства французскаго. Во Франціи ХѴШ вѣка масонство не нашло условій, благо- пріятныхъ для своего развитія и распространенія. Сравнительно съ 21
— 322 Германіей, масонская литература во Франціи отличается крайней бѣд- ностью. Здѣсь мы не застаемъ ни лихорадочнаго сектантства, ни разнообразныхъ орденскихъ развѣтвленій, ни литературныхъ споровъ между адептами того или другаго толка. Весь характеръ француз- скаго просвѣщенія былъ враждебенъ масонскимъ началамъ и не позволялъ имъ укрѣпиться на францувской почвѣ. Вольнодумцы, а за ними всѣ образованные, люди относились къ масонству съ пре- небреженіемъ и смотрѣли на его послѣдователей какъ на фантазе- ровъ или шарлатановъ. Правда, въ Парижѣ было основано нѣсколько ложъ, но дѣятельность втихъ ложъ не встрѣчала особеннаго сочув- ственнаго отголоска въ просвѣщенныхъ слояхъ, а съ другой сто- роны даже не отличалась тѣмъ спеціальнымъ мистическимъ оттѣн- комъ, который мы замѣчаемъ въ ложахъ нѣмецкихъ. Вліяніе филосо- фовъ подрывало вначеніе масонства. Въ Великой Энциклопедіи, атомъ кодексѣ французскаго просвѣщенія, мы находимъ рѣзкія выходки противъ мистицизиа и теософическихъ умствованій. Вольтеръ въ сво- емъ «Философическомъ Словарѣ» мимоходомъ отозвался объ масонахъ съ полнѣйшимъ пренебреженіемъ: «наши бѣдные франкъ-масоны», пишетъ онъ, «приносятъ клятвенные обѣты не разглашать свои мистеріи. Эти мистеріи очень пошлы, но обѣты почти всегда соблю- даются». Правда, что въ 1778 г., по пріѣздѣ своеиъ въ Парижъ, Вольтеръ былъ принятъ въ ложу Девяти сестеръ-, въ втотъ мо- ментъ весь Парижъ преклонялся передъ Вольтеромъ, и всевозможныя учрежденія готовы были поднести ему почетные дипломы; потому къ своеиу позднему посвященію въ иасоны Вольтеръ отнесся какъ къ формальности, ни къ чему не обязывающей, и какъ къ одному изъ многочисленныхъ заявленій общаго сочувствія. Нѣсволько большею популярностью пользовались масоны въ провинціи, именно въ Бордо и въ Ліонѣ, гдѣ, дѣйствительно, образовались небольшіе разсадники ми- стицизиа, а затѣмъ и въ самомъ Парижѣ—среди праздной аристокра- тіи. Здѣсь въ придворныхъ и аристократическихъ кружкахъ второй половины ХѴІІІ в. иасоны находили адептовъ, которые были не прочь, отъ скуки, заняться иистическими церемоніями; при зтоиъ осо- бенное влеченіе къ подобныиъ упражненіямъ, особенную ревность къ воспріятію мистическихъ доктринъ показали даны. Именно въ втихъ аристократическихъ кружкахъ и дѣйствовали извѣстные чудо- творцы прошлаго столѣтія: С.-Жериенъ, Месмеръ и Каліостро;
323 тутъ пророчествовали, вызывали духовъ, производили алхимическіе опыты. Месмеръ съ своей теоріей животнаго магнетизма, съ своимъ унзверсальныиъ средствомъ для лѣченія всѣхъ болѣзней пріобрѣлъ въ Парижѣ нѣкоторую извѣстность и пользовался покровительствомъ королевы Мзріи-Антуанеты. Но всѣ подобныя явленія не могли вы- держивать столкновеній съ просвѣтительными тенденціями япохи. Месмеризмъ былъ осужденъ Академіей Наукъ; философы отнеслись къ нему съ холоднымъ пренебреженіемъ. Мы читаемъ въ корреспон- денціиГримма слѣдующую ироническую замѣтку отъ 1780 г.: <г. Месмеръ имѣлъ рекомендательное письмо къ барону Гольбаху. Вскорѣ, по пріѣздѣ своемъ въ Парижъ, онъ обѣдалъ у Гольбаха со всѣми на- шими философами. Самъ ли онъ былъ плохо приготовленъ или ауди- торія его не оказалась способною воспринять чудесные результаты магнетизма,—только онъ не произвелъ впечатлѣнія ни на кого и со времени этого непріятнаго случая болѣе не показывался у барона Гольбаха>. Странно было бы и ожидать иного отношенія къ преслову- тому чудотворцу со стороны такихъ заклятыхъ раціовалистовъ, какъ Гольбахіанцы... Такимъ образомъ масонскія бредни и мистическое фантазерство, чуждое основнымъ началамъ просвѣтительнаго ученія, не могли найти во Франціи широкаго признанія и ютились въ ари- стократическихъ и придворныхъ кружкахъ. Здѣсь будетъ умѣстно указать на одно важное историческое за- блужденіе, въ которое были введены нѣкоторые изслѣдователи куль- туры ХѴШ вѣка и въ томъ числѣ Лум-Бланъ. Они предполагаютъ на основаніи источниковъ весьма сомнительнаго характера, что ма- сонскіе союзы ХѴШ вѣка имѣли во Франціи широкое распростра- неніе и послужили въ значительной степени развитію великой ре- волюціи. Болѣе тщательная провѣрка историческихъ данныхъ пока- зываетъ несостоятельность какъ перваго, такъ и второго вывода: во-первыхъ масонство во Франціи играло весьиа незначительную роль; во-вторыхъ оно было, по самой своей сущности, чуждо рево- люціоннымъ стремленіямъ и совершенно неспособно на активное энергическое вмѣшательство въ общественныя дѣла; притомъ уже самыя начала французской революціи—вѣра въ разумъ, въ фило- софію—рѣзко противорѣчива масонскимъ теоріямъ. Но заблужденіе Луи-Блана характеристично и заслуживаетъ вниманія, потому что взглядъ, который онъ высказываетъ, совпадаетъ съ воззрѣніями, 21*
324 которыхъ во время дно держались почти всѣ правительства и всѣ консерваторы въ Европѣ. Когда великая революція потрясла фран- цузское общество и перепугала всю оффиціальную Европу, обскуранты всѣхъ оттѣнковъ, придворные дипломаты, аласти свѣтскія и духов- ныя, среди всеобщаго переполоха, озадаченные невиданнымъ и не- слыханнымъ явленіемъ,—отнесли его происхожденіе къ обширному заговору злоумышленниковъ, раскинувшихъ свом сѣти по всей Европѣ и избравшихъ Францію центромъ для своей преступной дѣя- тельности. Оцѣнить коренныя и дѣйствительныя причины грознаго явленія—имъ мѣшала косность мысли, непривычка задумываться надъ фактами общественной жизни: они не видѣли того, что ста- рый режимъ давно уже внутренно подтачивался сложными болѣз- нями, что старыя бытовыя формы не удовлетворяли болѣе из- мѣнившимся потребностямъ и понятіямъ общества; имъ самимъ жи- лось хорошо при старомъ порядкѣ, они считали его нормальнымъ и потому усматривали въ революціи—не продуктъ всеобщаго соціаль- наго броженія, а результатъ возней, сознательно подготовленныхъ хитрыми злоумышленниками. Къ числу етихъ заговорщиковъ отне- сены были во-первыхъ фвлософы, которые будто бы введи въ со- блазнъ легковѣрное общество и составили планъ для ниспроверженія иластей предержащихъ; въ философамъ присоединены были франкъ- масоны и иллюминаты. Скучивая такимъ образомъ философовъ и франкъ-масоновъ въ одну шайку, консервативная партія не заду- мывалась надъ разницей въ ученіи тѣхъ и другихъ. Довольно было того, что масоны имѣли тайныя собраніи, ложи, статуты, чтобы за- числить ихъ въ разрядъ заклятыхъ революціонеровъ и заговорщи- ковъ, и вотъ почеиу въ воображеніи перепуганныхъ защитниковъ стараго порядка масонскіе союзы рзарослись въ грозное всемірное общество злоумышленниковъ м сами масоны отождествлялись съ яко- бинцами. Въ концѣ прошлаго и началѣ нынѣшняго столѣтія такого рода воззрѣнія находили широкое признаніе въ консервативныхъ сфе- рахъ и получили выраженіе въ цѣлой группѣ произведеній, появив- шихся въ то время. Такъ аббатъ Боррюэль издалъ въ 1796 г. многотомное сочиненіе, озаглавленное: «Мемуары для исторіи яко- бинства», въ которомъ онъ доказываетъ существованіе всеобщаго за- говора фалософовъ и масоновъ; англійскій профессоръ Робисопъ около того же времени написалъ книгу: «Доказательства существо-
326 ванія заговоровъ противъ всѣхъ религій и правительствъ», и друг. На этихъ изслѣдованіяхъ, переполненныхъ самыми грубыми заблу- жденіями, и основывается, между прочимъ, Луи-Бланъ... Я остано- вился на этомъ вопросѣ съ нѣкоторою подробностью потому, что подобныя воззрѣнія, распространившіяся въ концѣ прошлаго и началѣ нынѣшняго столѣтія, не мало способствовали развитію миѳа о ре- волюціонности масонства и о тѣсной связи его съ просвѣтительными теоріями. Масонскіе союзы, какъ тайныя общества,—въ силу этого внѣшняго признака, были сочтены консерваторами ва союзы революціонные; масоны подверглись одинаковой опалѣ съ философами; и тѣ, и другія были признаны влоумышлениикани, сбиты въ одну кучу. Эта обшдя опала со стороны консерваторовъ вызвала сочувствіе къ масонамъ со стороны либераловъ: понятія спутались и образова- лась традиція, сообщавшая масонскому движенію просвѣтительный характеръ, котораго оно ни самомъ дѣлѣ не имѣло. Припомните, какъ у насъ въ былое время, въ эпоху грибоѣдовскаго Горя отъ ума, слово <фармазонъ» было синонимомъ революціонера. Традиція эта держится и доселѣ, и отчасти благодаря ей, благодаря преслѣдова- віяиъ, совершенно напрасно воздвигнутымъ на масоновъ со стороны консерваторовъ, масонство въ глазахъ нѣкоторыхъ историковъ поль- зуется незаслуженнымъ значеніемъ и принимаетъ въ ихъ изслѣ- дованіяхъ какую-то либеральную окраску. Итакъ — масонство и вообще мистицизмъ — во Франціи ХѴШ в. не имѣли широкаго распространенія. Мистицизмъ имѣлъ во фран- цузской литературѣ прошлаго столѣтія только одного сколько-нибудь вначительнаго представителя, именно Сенъ-Мартена, который съ нѣкоторой справедливостью называлъ себя неизвѣстнымъ философомъ. При этомъ слѣдуетъ замѣтить, что самъ С.-Мартенъ лично не основывалъ сектъ и не заводилъ ложъ. Но такъ какъ его мисти- ческое ученіе соотвѣтствовало духу масонскихъ союзовъ и оказало вліяніе на многихъ масоновъ, особенно нѣмецкихъ, то иногда и называли масоновъ мартинистами. С.-Мартенъ родился м получилъ воспитаніе въ провинціальной глуши. Смолоду онъ обнаруживалъ склонность къ мистикѣ, ко всему туманному, таинственному и загадочному. Въ мелкихъ случай- ностяхъ жвани, въ повседневныхъ впизодахъ онъ находилъ матеріалъ для мистическихъ толкованій: ему на каждомъ шагу мерещились
326 — символы, предзнаменованія, эмблемы; онъ находилъ скрытый смыслъ, таинственныя указаніи въ извѣстныхъ цифрахъ и созвучіяхъ. Къ жизненной практикѣ С.-Мартенъ оказывался почти вовсе не- способнымъ. Когда отецъ задумалъ опредѣлить его на должность— по судебному вѣдомству — С.-Мартенъ до такой степени былъ разстроенъ этвмъ рѣшеніемъ отца, что едва не покусился на самоубійство. По собственному признанію, отъ самоубійства его удержала природная нерѣшительность, но еще больше, какъ оиъ замѣчаетъ, этому воспрепятствовалъ перстъ Божій, предначертав- шій для него другую дорогу. Онъ разсказываетъ, какъ въ тече- ніе цѣлыхъ шести мѣсяцевъ, приготовляясь къ званію адвоната, онъ ходвлъ въ судъ и ни разу не могъ понять, кто въ какомъ' процессѣ выигрываетъ и вто проигрываетъ. Ко дню его оффиціаль- наго пріема въ сословіе стряпчихъ приготовили особенный процессъ, варанѣе сладили состязаніе сторонъ, и такимъ образомъ, благодаря протекціи, С.-Мартенъ могъ поступить въ адвокаты. Но на этомъ поприщѣ онъ оставался очень недолгое время и поступилъ въ полкъ. Въ Бордо С.-Мартенъ былъ принятъ въ масонскую ложу, находив- шуюся подъ руководствомъ нѣвоего еврея—мистика Мартвнеза Па- сввалиса. Первоначальные мистическіе задатки получили теперь въ С.-Мартенѣ широкое развитіе и укрѣпались подъ вліяніемъ Пасква- лиса и чтеній нѣмецкаго теософа Якова Бёма. Черезъ нѣсколько времени С.-Мартенъ вышелъ въ отставку и отдался исключительно умствованію и фантазерству. Онъ считалъ себя предопредѣлен- нымъ на особую миссію, на возвѣщеніе людямъ новой истины и на борьбу съ сложнымъ просвѣщеніемъ». Въ 1775 г. вышла первая книга С.-Мартена: О заблужденіяхъ и объ истинѣ. < Неизвѣст- ный философъ» выступалъ противъ анти-религіозиаго и матеріалисти- ческаго направленія столѣтія и противопоставлялъ господствовавшимъ воззрѣніямъ новую сиутную теорію сношенія съ божествомъ. Здѣсь развиваются обычныя темы мистицизма: отрицаніе опытнаго мышле- нія, возвеличеніе непосредственнаго чувства и фантазіи, вѣра въ возможность сообщенія съ иіромъ сверхъестественнымъ, свмволиче- скія толкованія словъ и цифръ. Въ Парижѣ С.-Мартенъ сталъ про- пагандировать свои воззрѣнія, но нельзя сказать, чтобы его пропа- ганда увѣнчалась успѣхомъ. Кой-какимъ вліяніемъ онъ пользовался только въ аристократическихъ кружкахъ и среди женщинъ. Но м
327 между барами онъ нерѣдко встрѣчалъ отпоръ. Такъ, С.-Мартенъ самъ разсказываетъ, какъ тщетны были его усилія обратить на путь истинный герцога Ришелье, который, впрочемъ, отвесся къ нему съ нѣкоторымъ сочувствіемъ. Ришелье въ письмѣ къ Вольтеру одо- брительно отозвался о книгѣ С.-Мартена. Но вотъ какое впечатлѣ- ніе произвелъ втотъ трактатъ на самого Вольтера: «Герцогъ Ри- шелье», пишетъ онъ къ Далвиберу, «хвалилъ мнѣ книгу, озаглавленную: О заблужденіяхъ и объ истинѣ. Къ моему несчастью я ее выписалъ. Не думаю, чтобы когда-либо было напечатано что-либо болѣе абсурд- ное, болѣе темное, сумашедшее и глупое, чѣмъ вта книга. Какъ могла она понравиться вашему герцогу!» С.-Мартенъ обращался, и къ ученымъ. Астрономическіе вопросы особенно сильно нанимали его, м потому онъ завивалъ сношенія съ извѣстными астрономами того времени—Бальи и Лаландомъ. Звѣзды играли важную роль въ его мистическихъ комбинаціяхъ, и онъ предполагалъ возможнымъ заве- сти серіозную бесѣду съ Лаландомъ, который, однако, не захотѣлъ и елушать его. Да и могло ли быть что-нибудь общее между ученымъ астрономомъ и фантазеромъ, который напр. въ своей книгѣ говорилъ о «торопливости астрономовъ» и старался исправить ихъ лживыя умствованія соображеніями вродѣ слѣдующаго (привожу по русскому переводу, изданному нашими масонами въ Москвѣ, въ 1785 г.): «Я говорю о истинномъ Востокѣ, котораго восхожденіе солнца есть токмо указательный знакъ, о томъ Востокѣ, который числомъ своимъ четыре можетъ одинъ обнять все пространство, понеже соединяясь съ чи- сломъ девять, или числомъ протяженія, т. е., соединяя дѣйствую- щее съ страдательнымъ, составляетъ онъ число тринадцать, ко- торое есть число Натуры*. Забавно, какъ пораженъ былъ С.-Мар- тенъ открытіемъ планеты Урана, потому что новая планета раз- страивала завѣтное число семь, съ которымъ было связано множество хитрыхъ умствованій. Вообще все ноложительное знаніе, вся опытная человѣчесвая наука, по мнѣнію С.-Мартена, не заслуживаетъ внима- нія: «Слѣдить за матеріей», пишетъ онъ, «значитъ толочь воду. Я позналъ лживыя науки міра сего и позналъ, почему міръ не можетъ ничего постичь: ва вти науки направлены только низшія способности человѣка. Для наукъ человѣческихъ нуженъ одинъ разумъ, овѣ не требуютъ души; между тѣмъ для наукъ божественныхъ разума не нужно, ибо душа ихъ всѣ порождаетъ». Такого рода теоріи не могли
328 быть популярны въ прошломъ вѣкѣ. Только съ одной философиче- ской доктриной ХѴІІІ столѣтія С.-Мартенъ имѣлъ дѣйствительно соприкосновеніе, а именно съ темными сторонами ученья Руесо. У С.-Мартена мы находимъ указанія на древнее первобытное блажен- ство человѣка, на его порчу вслѣдствіе пагубнаго употребленія свобод- ной воли и затѣмъ на возможное перерожденіе къ лучшему посред- ствомъ нѣкоей мистической любви. Сама теорія внутренняго саѣта, непо- средственнаго чувства, въ которомъ Руссо вмдѣлъ верховный критеріумъ иствны, представляетъ сходство съ ученіемъ о чудесныхъ видѣніяхъ, о непосредственномъ сношеніи съ абсолютомъ. Это родство С.-Мар- тена съ Руссо подтверждается и его собственнымъ свидѣтельствомъ: <При чтеніи Признаній Руссо», пишетъ онъ, «я былъ пораженъ на- шимъ сходствомъ во многихъ чертахъ: особенное вліяніе женщинъ на того и на другаго; склонность къ разумѣнію, соединенная съ какимъ-то наивнымъ ребячествомъ; наконецъ, то впечатлѣніе, которое и онъ, и я производили въ свѣтскомъ обществѣ: съ вакой легкостью признавали насъ глупцами, когда намъ не доставало свободы развить нкши даро- ванія». Нѣсколько разъ съ особеннымъ сочувствіемъ ссылается С.-Мар- тенъ на Руссо въ рвасужденів, которое онъ написалъ, быть можетъ, подъ вліяніемъ примѣра, поданнаго Руссо, на тему, заданную одной знаменитой въ то время Академіей. Берлинская Академія въ прошломъ столѣтіи была проникнута глубокимъ уваженіемъ къ французскому просвѣщенію. Направляемая самимъ Фридрихомъ Великимъ, нахо- дясь въ постоянныхъ сношеніяхъ съ французскими просвѣтителями, она тла по пятамъ философскаго движенія эпохи и внимательно прислушивалась къ вопросамъ, стоявшимъ на очереди въ мірѣ воль- нодумцевъ. Въ 1779 г. по предложенію самого короля-философа, она задала разсужденіе на тему: полезно ли обманывать народъ? Вы знаете, что надъ этимъ вопросомъ сильно задумывались просвѣ- тители, надъ нимъ бились мыслители ХѴІІІ вѣка, начиная отъ Бэйля и до Руссо (собственно онъ могъ бы формулироваться нѣ- сколько иначе: нужна ли для массъ религія?). Академія раздѣлила награду между двумя конкуррентами, которые давали противополож- ныя рѣшенія: одинъ изъ нихъ рѣшительно настаивалъ на томъ, что иногда полезно оставлять народъ въ заблужденіи. Совершенно въ такоиъ же родѣ той же Академіей была задана и другая тема, на которую написалъ сочиненіе С.-Мартенъ,—а именно: <Какой лучшій
329 способъ обратить къ разуму націи какъ дикія, такъ и благоустроен- ныя (роіісёез), которыя преданы всякаго рода заблужденіямъ м суевѣріямъ? > Всѣ эти темы характеристичны для столѣтія: предла- гаются на рѣшенія самыя общія задачи и въ отвѣтъ требуются общія формулы, годныя для всѣхъ частныхъ случаевъ. С.-Мартенъ стоялъ въ раврѣзъ съ своимъ вѣкомъ. Онъ вовее и не думалъ рѣ- шать заданную тему для того, чтобы быть увѣнчаннымъ Академіей. Онъ видѣлъ въ этомъ случаѣ средство провозгласить свою доктрину, па свое разсужденіе онъ смотрѣлъ какъ на манифестъ, направлен- ный противъ того коренного заблужденіи, которымъ, по его мнѣнію, страдало столѣтіе: С.-Мартенъ писалъ противъ разума человѣческаго во имя разума божественнаго. Нужно вернуть людей къ первымъ условіямъ жизни и къ первобытной основной наукѣ. Эта основная наука заключается въ познаніи той связи, которая соединяетъ че- ловѣка съ божествомъ; она дается намъ собственныиъ внутреннимъ свѣтомъ, божественными лучами, озаряющими нашъ духъ, и проч. Притомъ, по мнѣнію С.-Мартена, каждый въ отдѣльности долженъ самъ работать надъ этимъ познаваніемъ, восходить къ источнику истины. Понятво, что Академія не могла одобрить подобнаго разсужденія и мотивировала свой приговоръ тѣмъ, «что авторъ, развивая свои принципы, не указываетъ на средства къ ихъ приложенію; нельзя приносить пользу человѣчеству, если каждаго предоставлять самому себѣ>. Вы опять можете замѣтить нѣкоторое сходство С.-Мартеиа съ воззрѣніями Руссо, оба склоняются къ смутному сентиментализму, къ откровеніямъ чувства; оба становятся въ отрицательное отноше- ніе къ господствующей философіи. Что касается до дарованій, то С.-Мартенъ стоитъ неизмѣримо ниже Руссо; притомъ Руссо, вакъ мы видѣли, былъ все-таки захваченъ въ значительной степени филосо- фической атмосферой, самъ одно время принадлежалъ къ стану фи- лософовъ, занимался серіозно нѣкоторыми фалософическими вопросами. С.-Мартенъ уже стоитъ внѣ господствующаго направленія и не имѣетъ съ нимъ никакой связи. Такъ понемногу прорывались новыя романтическія начала на по- верхность просвѣтительнаго столѣтія. Вы видѣли, что романтизмъ зачинался едва вамѣтно, переплетаясь съ теоріями просвѣтителей и не находя благопріятныхъ условій для своего развитія. Къ неиу кло- нились сентиментальныя натуры, которыя не могли удовлетвориться
330 логическими выводами просвѣщенія, которыя искали пищи для чув- ства и фантазіи и не находили ея въ системахъ просвѣтительнаго раціонализма. Между тѣмъ нѣкогда господствовавшія оффиціальныя вѣрованія были разрушены: къ нимъ подорвано было довѣріе, они потеряли кредитъ. Вся эпоха была уже такъ настроена, что като- лицизмъ представлялся не иначе, какъ грубымъ заблужденіемъ. При- томъ само духовенство того времени было тронуто философіей, сами пастыри и учители церкви говорили ео своихъ каоедръ только о мо- рали и избѣгали вѣроисповѣдныхъ вопросовъ. Тавимъ образомъ, <чувствительныя души> предоставлены были сами себѣ: философія ихъ не удовлетворяла, оффиціальная религія была оттѣснена, приходи- лось создевать новую вѣру. Выраженіемъ этой потребности и служатъ мистическія теоріи... Но какъ я уже не разъ говорилъ, эти мистическія теоріи въ ХѴШ вѣкѣ находили лишь слабый отголосокъ. Эпоха не давала простора грезаиъ и мечтаніямъ. Во Франціи мистики стояли болѣе или менѣе изолированно. С.-Мартенъ очень хорошо сознавалъ свое одиночество. Озираясь на саое положеніе среди общаго просвѣти- тельнаго броженія эпохи, онъ называетъ себя «Робинзономъ спири- туальностм>, сравниваетъ себя съ героемъ Даніэля Дефо на необи- таемомъ островѣ. <Нѣкто>, пишетъ онъ, «замѣтилъ однажды Руссо, хотѣвшему говорить: они тебя не поймутъ. То же самое можно очень часто повторять про меня и кромѣ того прибавлять: они не захо- тятъ понять тебя; но еще прежде этого слѣдовало бы просто за- мѣтить: оНи тебѣ не повѣрятъ>. Такъ признается самъ С.-Мартенъ въ неуспѣшности своей проповѣди. Позднѣйшія его сочиненія прошли, какъ и первыя, незамѣтно. Оиъ вынырнулъ въ эпоху Директоріи, завелъ въ то время публичный споръ съ сенсуалистомъ Тара, на- шелъ тогда уже болѣе внимательную аудиторію и затѣмъ вскорѣ умеръ—въ самомъ началѣ XIX вѣка. Послѣ французской революціи уже начинается новая эпоха со своимъ особымъ складомъ, гораздо болѣе благопріятнымъ сентиментальному и мистическому элементу.
331 ХХІіІ. Бомарше и аббатъ Сіесъ. Въ послѣднее десятилѣтіе передъ революціей на философской и литературной аренѣ нѣтъ болѣе мощныхъ талантовъ, не поваляется глубоко - надуманныхъ широкихъ изслѣдованій и трактатовъ. Всѣ вожди просвѣтительнаго движенія сошли со сцены. Теперь обще- ственная атмосфера не благопріятствуетъ серіозной теоретической ра- ботѣ. Чувствуется близость переворота,—и тревожный, лихорадочный характеръ эпохи отражается на литературной дѣятельности. Книга постепенно вытѣсняется памфлетомъ, брошюрой, вообще произведе- ніемъ, имѣющимъ болѣе прямое отношеніе къ минутѣ. Просвѣтительныя теоріи, такъ сказать, размѣниваются на мелкую монету, пускаются въ оборотъ и популяризируются въ массѣ летучихъ сочиненій, ваготовленныхъ второстепенными литераторами. Оригинальность, твор- чество, иниціатива — въ 80-хъ годахъ положительно ослабѣли; вато кругъ чтителей просвѣтительныхъ начвлъ вое болѣе и болѣе расширяется. При атомъ все сильнѣе и сильнѣе, все чаще и чаще высказывается потребность къ практвческому приложенію господ- ствующей доктрины. Появляются безчисленные проекты. Всѣии признается негодность существующаго государственнаго организма; старый режимъ потерялъ всякій кредитъ, опозоренъ, осмѣянъ. Проти- ворѣчіе между понятіями и данными общественными отношеніями достигло высшей степени и настоятельно требовало разрѣшенія. Этотъ послѣдній моментъ въ исторіи стараго порядка ярко освѣ- щается біографіей и сочиненіями Бомарше. Многомятежная жизнь Бомарше представляетъ для историка культуры большой интересъ. Разнообразныя приключенія этого лю- бопытнаго человѣка раскрываютъ передъ нами цѣлый рядъ явленій изъ внутренней, ивтииной исторіи стараго режима. Дворъ, старые бары, финансисты и откупщики, администраторы и судьи, литера- торы м актеры, армія и флотъ—-ведутъ дѣла съ Бомарше, который съ ними то борется, то заигрываетъ, то судитси, то подряжается и торгуется. Это—человѣкъ на всѣ руки, пролазъ и авантюристъ, который для аферы не останавливается ни передъ какими затрудне- ніями и всюду—всякими нравдами и неправдами—прелагаетъ себѣ до- рогу. Его біографія—исторія мѣщанина, средняго человѣка, страстно
332 желающаго выйти въ люди, сдѣлать себѣ карьеру и не задумываю- щагося передъ средствами для достиженія своей цѣли. Въ немъ много типическаго. Все буржуазное поколѣніе, къ которому принад- лежалъ Бомарше, въ вто время всплывало къ верху, стремилось побѣдить м разрушить исконныя традиціи и занять мѣсто господ- ствовавшаго дотолѣ класса. Потому-то я остановлюсь съ нѣкоторой подробностью на его біографіи, т. е. на тѣхъ ея сторонахъ, кото- рыя имѣютъ общественно-историческое значеніе. Бомарше былъ сынъ парижскаго часовщика. Еще будучи юно- шей, онъ показалъ свою изобрѣтательность и вмѣстѣ съ тѣмъ на- клонность къ борьбѣ, къ отстаиванію своихъ правъ и выгодъ: именно Бомарше придумалъ какую-то новую подробность въ меха- низмѣ часовъ; открытіемъ его воспользовался другой часовщикъ— одинъ изъ первыхъ въ Парижѣ; Бомарше затѣялъ съ нимъ про- цессъ, обратился за рѣшеніемъ къ Академіи Наукъ, которая признала въ немъ настоящаго изобрѣтателя означеннаго механизма, выхлопо- талъ себѣ патентъ на свое открытіе и получилъ титулъ придвор- наго часовщика. Эта исторія была первой пробою силъ, первымъ опытомъ его въ конкурренціи. Предстояло устраивать карьеру. Овъ женился на вдовѣ, которая доставила ему должность столоваго контролера (еопігбіеиг Не Іа ЬоисЬе),—одну иаъ тѣхъ много- численныхъ придворныхъ должностей, коими изобиловалъ старый режимъ. Должность была нехлопотливая; обязанность Бомарше со- стояла въ томъ, что во время королеаскаго обѣда овъ долженъ былъ принимать участіе въ церемоніальномъ служеніи ва столомъ— «вы- ступать передъ блюдомъ», какъ значилось въ реглаиентѣ. Должность не считалась важной, во ужъ это былъ значительный шагъ впе- редъ для часовщика. Виѣстѣ съ тѣмъ Бомарше завязывалъ связи со свѣтомъ. Къ своей фамиліи «Сагоп» онъ сталъ прибавлять при- датокъ «сіе ВеаитагсЬаіз» и черезъ нѣсколько лѣтъ выхлопоталъ себѣ дворянскую грамоту. Впрочемъ, эта исторія стоила ему довольно дорого: онъ долженъ былъ купить должность королевскаго секретаря, дававшую дворянство. Зато, когда впослѣдствіи его недо- брожелатели недовѣрчиво относились къ дворянству Бомарше, онъ очень самоувѣренно говорилъ, что можетъ показать «квитанцію»... Въ высшія придворныя сферы Бомарше втерся, благодаря слѣдую- щему обстоятельству. Онъ хорошо игралъ на арфѣ, которая въ то
333 — время входила въ поду и слухъ объ искусномъ арфистѣ, контро- лерѣ Бомарше, дошелъ до великихъ кпяжепъ, дочерей Людовика XV. Онѣ страстно любили музыку, пригласили Бомарше, и иъ скороиъ времени онъ сдѣлался у нихъ своимъ человѣкомъ: давалъ даромъ уроки на арфѣ, даровъ поставлялъ ноты и инструменты, и устраи- валъ домашніе концерты, на которыхъ иногда присутствовалъ самъ король. Новая роль Бомарше вовлекала его въ столкновенія съ аристократіей того времени: прохаживались на счетъ его происхо- жденія, третировали его свысока, но Бомарше, какъ типичный средній человѣкъ ХѴШ вѣка, не давалъ себя въ обиду, отплачи- валъ дерзостями и дрался на дувляхъ. Короткія отношенія его къ принцессамъ стоили ему сначала довольно дорого, ио затѣмъ при- несли весьма существенную выгоду. Одинъ изъ самыхъ крупныхъ фивансовыхъ тузовъ того времени, Пари Дюверне, строилъ въ то время Военную Школу и непремѣнно хотѣлъ, чтобы король посѣ- тилъ новое зданіе. Узнавъ о близости ко двору Бомарше, Дюверне обратился къ нему съ просьбой употребить свое вліяніе на прин- цессъ. Учитель музыки успѣшно ноиелъ дѣло, самъ повезъ кпяжепъ осматривать Военную Школу; за втимъ визитомъ послѣдовало и по- сѣщеніе самого короля. Такого рода скользкіе пути были дѣломъ самымъ обыкновеннымъ въ старомъ режимѣ. За вто Дюверне далъ Бомарше участіе въ своихъ финансовыхъ операціяхъ, и Бомарше сколотилъ себѣ настолько значительное состояніе, что въ скоромъ времени нашелъ возможность купитъ важную должность помощника управляющаго охотами въ Парижскомъ округѣ, которая стоила пол- милліона франковъ. Должность зта состояла въ вѣдомствѣ, играв- шемъ очень важную роль въ старомъ режимѣ. Вы знаете, что право охоты было привилегіей, которой пользовались господствовавшіе классы и король. Въ государствѣ были цѣлые округа, въ которыхъ право охоты было предоставлено исключительно королю; постоянно возникали по втому случаю процессы, столкновенія, подлежавшія разбору особенныхъ спеціальныхъ судовъ,—«трибуналовъ, охраняв- шихъ королевскія удовольствія!. Насколько были тягостны вти три- буналы для населенія и какую важную роль они играли при ста- ромъ реагинѣ, видно уже изъ того, что ни одинъ собственникъ, имѣвшій владѣнія въ привилегированномъ округѣ, ве могъ возводить безъ спеціальнаго разрѣшенія новыхъ заборовъ, производить какія-
334 нибудь перемѣны на своей землѣ (для королевской охоты в дичи требовался полный просторъ). И вотъ Бомарше сталъ судить и ря- дить въ подобныхъ случаяхъ. Положеніе его было очень солидное, очень почтенное въ обществѣ того времени... Но успокоиться онъ не могъ. Духъ предпріимчивости, затѣй, проектовъ не покидалъ его. По семейнымъ обстоятельствамъ онъ отправился въ Испанію и тамъ завелъ было новыя аферы, сталъ хлопотать о концессіяхъ въ испан- скомъ министерствѣ, предлагалъ свои услуги по торговлѣ негрвии, лишь бы ему была дана монополія поставлять невольниковъ во всѣ испанскія колоніи и проч., и проч. Испанскіе проекты не удались. Вернувшись во Францію, Бомарше принялся за новыя дѣла. Онъ за- нимался лѣснымъ промысломъ, написалъ двѣ драмы, подрался съ герцогомъ Шоноиъ и началъ свой процессъ съ Лаблашемъ, который послужилъ поводовъ къ знаиенитымъ судебныиъ памфлетамъ Бо- марше. Дюверне, съ которымъ Бомарше имѣлъ постоянныя денежныя дѣла, умеръ. Онъ остался долженъ Бомарше 16 т. ливровъ, кото- рые наслѣдникъ Дюверне, графъ Лаблашъ, отказался заплатить. Въ первой инстанціи Боиарше выигралъ дѣло. Затѣмъ оно было пе- ренесено во вторую инстанцію, въ Парижскій парламентъ. Необхо- димо было прибѣгнуть къ взяткамъ. Бомарше уговорился съ женой докладчика — Гёзмана, далъ ей сто золотыхъ, сверхъ того часы и 15 золотыхъ будто бы для секретаря; если процессъ будетъ прои- гранъ, М-гпе Гёзманъ обѣщала Бомарше возвратить ему его подачку. Лаблашъ далъ больше, Бомарше дѣло проигралъ, а М-гпе Гёзмапъ возвратила ему взятку, за исключеніемъ 15 <секретарскихъ> золо- тыхъ. Изъ-за втихъ 15-ти золотыхъ Бомарше поднялъ дѣло. Бо- марше требовалъ ихъ возвращенія, шумѣлъ, приставалъ къ Гёзману, для котораго вся исторія стала принимать неблагопріятный оборотъ. Чтобы поправиться, Гёзманъ самъ обвннвлъ Бомарше въ покушеніи на подкупъ и возбудилъ противъ него процессъ. Здѣсь Бомарше обратился къ публикѣ съ четырьмя меиузраии или, лучше сказать, намфлетами, которые получили громкую извѣстность. Это былъ нзетоящііі обвинительный актъ противъ парламента и противъ всей судебной процедуры того времени. Не говоря уже о литературномъ достоинствѣ этихъ мемуаровъ, которые написаны за- мѣчательно живо, остроумно, слѣдуетъ указать на одно важное
— 335 обстоятельство, способствовавшее ихъ успѣху. Въ 1770 г., канцлеръ Мону разогналъ старый французскій парламентъ, который уже из- давна оказывалъ двору нѣкоторую оппозицію, и составилъ на его иѣсто новый парламентъ изъ новыхъ членовъ. Такая мѣра была неслыханная даже въ старомъ режимѣ и, несмотря на то, что въ обществѣ судейское сословіе не пользовалось популярностью и пре- жній парламентъ не встрѣчалъ симпатій въ образованныхъ кружкахъ, этотъ произволъ правительства вызвалъ неудовольствіе въ очень многихъ общественныхъ слояхъ. Новорожденный парламентъ полу- чилъ презрительную кличку: парламентъ Попу. Вотъ въ этомъ парламентѣ Мопу, созданномѣ правительственнымъ произволомъ и презираемомъ обществомъ, и велось дѣло Бомарше; взяточвикъ Гёз- манъ былъ одной изъ креатуръ Мопу. Поэтоиу, когда Боиарше вы- ступалъ со своими памфлетами, дѣло его привлевло всеобщее вна- маніе: оно возбуждало политическій интересъ, ибо сатира Бомарше была направлена противъ ненавистнаго парламента Мопу. Въ 1773 и 1774 годахъ выходили одинъ за другимъ злые памфлеты Бомарше. Первая его брошюра рзаошлась въ два дня въ количествѣ десяти тысячъ экземпляровъ. Процессъ его съ совѣтниковъ Гёзианомъ сдѣ- лался, какъ тогда говорили, процессомъ всей французской націи. Вольтеръ былъ очарованъ блестящими памфлетами и живо интере- совался ихъ авторомъ. Самъ король, Людовикъ XV, забавлялся ме- муарами Бомарше. Парламенту Шопу были нанесены смертельные удары. Однимъ изъ первыхъ распоряженій новаго короля, Людо- вика XVI,—было упраздненіе его и возвращеніе стараго парлаиента. Но этимъ не ограничивалось значеніе мемуаровъ Бомарше. Напра- вленные спеціально противъ парламента Мопу, они въ то же время окончательно подрывали въ глазахъ публики всю старую судебную организацію вообще, они подкапывались и подъ прежній парламентъ. Форма и обстановка судопроизводства, противъ которыхъ ратовалъ Бомарше, составляли принадлежность и прежняго, стараго, парла- мента. Онъ говорилъ вообще противъ всего слояшаго запутаннаго судебнаго процесса того времени, который стряпался въ тиши кан- целярій, отъ котораго устранена была всякая публичность, который ставилъ стороны въ зависимость отъ личнаго расположенія доклад- чика, который, наконецъ, могъ быть всегда оконченъ категори- ческимъ рѣшеніемъ, немотивированнымъ, необоснованнымъ никакими
336 — соображеніями, ибо достаточно было присоединитъ въ резолюціи ни- чего не значащую формулу: на основаніи обстоятельствъ дѣла. Болѣе точныхъ мотивовъ не требовалось. — Притомъ въ мемуарахъ замѣтны черты чисто революціоннаго стиля. <Нащя>, пишетъ Бо- марше, «сама не возсѣдаетъ на свамьѣ тѣхъ, которые произнесутъ приговоръ; но своимъ величественнымъ окомъ она слѣдитъ за рѣ- шеніемъ собранія. Она никогда не бываетъ судьей частныхъ лицъ, но зато ей всегда принадлежитъ право суда надъ самими судьями». Воззваніе Бомарше въ общественному мнѣнію имѣло полный успѣхъ. Все образованное общество стояло за него. Но понятное дѣло—пар- ламентъ оправдать его не могъ, ибо это значило — подписать свой собственный приговоръ. Процессъ кончился тѣмъ, что парламентъ исключилъ изъ своей среды совѣтника Гёзиава, приговорилъ жену его въ порицанію, и въ тому же наказанію приговорилъ Бомарше. Сверхъ того было рѣшено—предать сожженію его памфлеты. Пори- цаніе это состояло въ томъ, что президентъ произносилъ надъ ко- лѣнопреклоненнымъ подсудимымъ слова: «судъ порицаетъ тебя и объяиляетъ тебя безславнымъ». Матеріальныя слѣдствія такой кары заключались въ томъ, что осужденный не могъ занять никакой публичной должности и лишался нѣкоторыхъ гражданскихъ правъ. Такимъ образомъ парламентъ осудилъ Бомарше, но публика была за него. Вслѣдъ за этимъ осужденіемъ весь цвѣтъ Парижскаго обще- ства перебывалъ у Бомарше. Ему задавали обѣды и праздники. Все это были ясные признаки приближавшейся катастрофы, симптомы смертельно пораженнаго государственнаго строя. Какъ бы то ни было, Бомарше не могъ примириться съ подоб- нымъ рѣшеніемъ парламента. Это значило обречь себя на бездѣй- ствіе, покинуть всякіе помыслы объ общественныхъ должностяхъ, о крупныхъ предпріятіяхъ, ибо приговоръ лишалъ его правъ, пре- граждалъ ему дорогу. Бомарше порѣшилъ пернуть себѣ всѣ свои права, всю свою гражданскую правоспособность и добиться, во что бы то ни стало, отмѣны приговора. Онъ не остановился передъ средствами. Нужно было пріобрѣсти расположеніе короля и правительства. Онъ пред- лагаетъ свои услуги въ качествѣ тайнаго правительственнаго агента, предложеніе его принимаютъ, и Бомарше ѣдетъ въ Лондонъ съ кон- фиденціальнымъ порученіемъ. Въ Лондонѣ въ это время печаталась злая кннжонва противъ любовницы короля — М-те Дюбарри. Эти
337 заграничныя произведенія внушали правительству большія опасенія именно потому, что грѣховъ у него было много и въ пасквиляхъ, вмѣстѣ съ ложью в съ клеветою, печаталось и кое-что вѣрное. Уполномоченный правительствомъ Бомарше устроилъ дѣло: опасный манускриптъ былъ купленъ имъ у автора, нѣкоего грязнаго жур- налиста Моранда, за 20 тысячъ франковъ единовременно, къ кото- рымъ были присоединены 4 тысячи франковъ нежизненной ренты. Обстряпавши вто дѣло, Бомарше разсчитываетъ получить желанное— оправданіе по закону, но на его бѣду умираетъ Людовикъ XV. Бо- марше, не унывая, предлагаетъ снова свои услуги его преемнику. Онъ сообщаетъ правательству, что за границей печатается новый памфлетъ противъ королевы Маріи Антуанеты, и получаетъ необхо- димая полномочія и деньги для того, чтобы снова намять непріятную для двора исторію. Здѣсь Бомарше пускается въ самыя сложныя приключенія. Изъ Англіи онъ ѣдетъ въ Голландію, изъ Голландіи въ Нюренбергъ, изъ Нюренберга въ Вѣну. Въ тёмномъ лѣсу на- стигаетъ онъ жида Ангелуччи, отбираетъ у него памфлетъ; но на него самого нападаютъ разбойники. Бомарше раненъ, только счастли- вая случайность спасаетъ его отъ смерти. Онъ ѣдетъ въ Вѣну, тамъ его запираютъ въ тюрьму, и наконецъ-то, послѣ долгихъ странствій, возвращается во Францію и повѣствуетъ свою бурную Одиссею. Судя по нѣкоторымъ свидѣтельствамъ, значительная часть етихъ приключеній выдумана была самимъ Боиарше. Извѣстный авст- рійскій дипломатъ Кауницъ, который видѣлъ Бомарше въ Вѣнѣ, предполагалъ, что Бомарше самъ напечаталъ памфлетъ, саиъ придумалъ жида Ангелуччи, самъ сочикилъ разбойниковъ, самъ сабя ранилъ и проч. Усердіе Бомарше все-таам не привело его къ желанному результату. Тѣмъ не менѣе онъ дѣла не бросаетъ и съ упрямствомъ, съ настойчивостью пролаза пускается въ новую куріоз- ную исторію: именно—ему поручаютъ секретвое дѣло о перечисленіи кавалера Д’Эона въ женскій полъ. Исторія эта темная и запутанная, но подобныхъ куріозныхъ эпизодовъ было не мало въ закулисной жизки стараго режима. Вольтеръ писалъ, что онъ ничего не разу- мѣетъ въ этомъ дѣлѣ, что онъ отказывается что-либо въ немъ по- нять. Дѣйствительно разобрать мудрыя и тонкія предначертанія французскаго правительства пѣтъ возможности. Мы видимъ, что ему понадобилось, въ виду какихъ-то дипломатическихъ соображеній, при- 22
338 звать драгунскаго сорокалѣтняго офицера Д’Эона за жепщипу. Бо- марше устроилъ эту аферу. Деньги, разумѣется, играли здѣсь глазную роль. Овъ добился того, что кавалеръ Д'Эонъ объявилъ себя жен- щиной, вздѣлъ женское платье и въ качествѣ дѣвицы Д’Эонъ явился къ версальскому двору... Наконецъ, въ 1776 г., послѣ своихъ тяжкихъ трудовъ, Бомарше былъ торжественно оправданъ. Парламентъ отмѣнилъ прежній при- говоръ, возвратилъ ему его права и званія. Въ то же время Бо- марше ставвлъ на сцену своего Севильскаго Цирюльника. Эта пьеса такъ тѣсно примыкаетъ по своему содержанію къ слѣдующей комедіи Бомарше—знаменитой Свадьбѣ Фигаро, что я коснусь ея впослѣдствіи при анализѣ Фигаро... Между тѣмъ предпріятія Боиарше шли своимъ чередомъ. Онъ предавался самымъ разнообразнымъ аферамъ съ ревностью завзятаго спекулянта. Однимъ мзъ самыхъ важныхъ его предпріятій было участіе въ американскихъ дѣлахъ. Припоините, что ото было время американской войны за независи- мость, которая привлекала къ себѣ сочувствіе всего образованнаго французскаго общества. Множество молодыхъ Французовъ отправля- лось въ Аиерику служить дѣлу свободы. Правительство держалось сначала нейтралитета, но потомъ стало на сторону Американцевъ противъ Англичанъ. Въ сношеніяхъ французскаго правительства съ американскимъ принималъ дѣятельное участіе Бомарше. Онъ взялъ на себя подрядъ на поставку оружія Американцамъ, завелъ свои корабли и пускалъ ихъ воевать съ Англичанами. Правительство Соединенныхъ Штатовъ осталось передъ нимъ въ долгу и только въ 1835 г. оно выплатило около милліона франковъ его наслѣдни- камъ. Другое предпріятіе—изданіе полнаго собранія сочиненій Воль- тера, за которое Боиарше принялся въ 1779 г. Дѣло это затѣялъ Бомарше на широкую ногу. Издавать во Франціи было невозиожно, потону что гроиадное большинство сочиненій Вольтера было запре- щено. И вотъ Бомарше завелъ типографію въ маркграфствѣ Баден- скомъ, въ городкѣ Нелѣ, на самой французской границѣ. Но при этомъ онъ заручился въ иинистерствѣ обѣщаніемъ со стороны Мо- рева, что его предпріятію будутъ покровительствовать и что онъ не встрѣтитъ затрудненій въ распространеніи своего изданія во Франціи. Мало того, директоръ почтоваго вѣдомства обѣщалъ еиу съ своей стороны содѣйствіе и дѣйствительно оказывалъ ему впослѣдствіи
339 большія услуги. Все ото—краснорѣчивыя указанія на тотъ страшный разладъ между понятіями и учрежденіями, о которомъ я уже не разъ вамъ говорилъ. Бомарше сразу сталъ приготовлять два изданія Вольтера, всего—около 170 томовъ. Редакція была поручена Кон- дорсе. Это изданіе подъ названіеиъ «Белевскаго» до сихъ поръ не утратило библіографическаго значенія: здѣсь внервые была собрана корреспонденція Вольтера и написаны комментаріи къ его сочиненіямъ. Замѣчательно, что Бомарше уважилъ нросьбу императрицы Екатерины и выпустилъ ея переписку съ великимъ философомъ съ нѣкоторыми сокращеніями. Впрочемъ, па этомъ предпріятіи Бомарше потерпѣлъ неудачу: изданія его не могли окупиться, стоили слишкомъ дорого, темы выходили довольно медленно, а между тѣмъ стояли 80-е года и публиза, увлеченная памфлетами, летучими произведеніями, не осо- бенно ревностно раскупала многотомное собраніе. Тѣмъ болѣе, что наиболѣе пикантные трактаты и статьи Вольтера ходили ио рукаиъ въ отдѣльныхъ брошюрахъ.—Мы подошли теперь къ тому моменту въ жизни Бомарше, когда елава его достигла высшей степени, — къ иоменту представленія знаменитой Свадьбы Фигаро. Исторія Свадьбы Фигаро глубоко поучительна. Въ исторіи разсматриваемой нами эпохи нѣтъ эпизода, въ которомъ соціальная нескладица того времени выступала бы рельефнѣе и ярче. Обстоя- тельства, которыми сопровождалась постановка на сцену знаменитой пьесы, обнаруживаютъ передъ наии во всей наготѣ полнѣйшую не- состоятельность ствраго режима. Старый государственный строй былъ публично опозоренъ па сценѣ, при рукоплесзашяхъ всего француз- сзаго общества и самихъ представителей отживавшихъ порядковъ. Подобные факты возиожны только наканунѣ великихъ переворотовъ, когда существующая организація общества держится только фориально, когда она осуждена всѣии умами и доживаетъ свои послѣднія ми- нуты, готовая разсыпаться, разлетѣться въ дребезги при первой по- пыткѣ къ общественному пересозданію. За двв года передъ представленіемъ Свадьбы Фигаро, пьесу читали королю Людовику XVI. «Это никуда не годно», сказалъ король; «она никогда не будетъ представлена. Нужно разрушитъ сначала Бастилію,—иначе допустить представленіе будетъ опасною непослѣ- довательностью. Человѣкъ этотъ глумится надъ всѣмъ, что слѣдуетъ уважать въ государствѣ. Вы можете бытъ увѣрены», скавалъ онъ, 22*
340 — обратившись къ королевѣ, которая гораздо мягче относилась къ ко- медіи Бомарше, «что пьеса сыграна не будетъ». И однако «опасная непослѣдовательность» была совершена черезъ два года,—одна изъ тѣхъ многочисленныхъ «непослѣдовательностей», которыми преиспол- нена эпоха... Бомарше сталъ хлопотать о своей иьесѣ. Замѣтьте, что втотъ «опасный» авторъ, этотъ фрондеръ, написавшій револю- ціонную пьесу, былъ въ нѣкоторомъ родѣ оффиціозныиъ значитель- нымъ лкцоиъ и имѣлъ обширныя свази во всѣхъ сферахъ общества. Къ его совѣтамъ прибѣгаютъ министры. Въ неиъ нуждаются, опъ— «дѣлецъ». Сегодня онъ толкуетъ съ министромъ объ откупахъ, завтра опъ хлопочетъ о подаркѣ, который король готовитъ королевѣ: онъ мастеръ па нее, между прочииъ—и па революціонную комедію, о которой опъ теперь хлопочетъ. Сначала опъ читаетъ свою пьесу въ избранныхъ кружкахъ. Публика начинаетъ интересоваться. Зтв чтенія становятся модными. Въ обществѣ то н дѣло говорятъ, разска- зываетъ одинъ совреиепнивъ: я слушалъ или я буду слушать пьесу Боиарше. Затѣмъ, почитавши тамъ и сямъ, Бомарше запираетъ свою пьесу и отказывается отъ чтеній. Любопытство возбуждено еще болѣе. Къ нему ходятъ бары, высокопоставленныя лица: отказъ и отказъ. Пріѣзжаетъ въ Парижъ русскій наслѣдникъ, будущій импера- торъ Павелъ, и проситъ Бомарше прочитать пьесу, о которой гре- митъ весь Парижъ. Боиарше соглашается и затѣмъ пользуется втимъ случаемъ, чтобъ обратиться къ начальству за разрѣшеніемъ пред- ставленія. Ему отказываютъ. Но публика требуетъ все настойчивѣе Свадьбы Фигаро. Получается какими-то путами разрѣшеніе, весь дворъ запасается билетами, съѣзжаются экипажи, по, вдругъ, передъ самымъ началомъ представленія, приносятъ сиеціальный приказъ ко- роля, запрещающій представленіе. Публика иъ негодованіи, гроико говоритъ о тиранпіи н о насиліи. Бомарше, разсказываетъ совреиен- пикъ, въ самой залѣ спектакля говоритъ публикѣ: «Господа, онъ (король) не хочетъ, чтобъ коиедія моя была здѣсь представлена; а я надѣюсь, что поставлю ее пз сцену въ самомъ соборѣ Нотръ- Даиъ». Дѣйствительно черезъ нѣсколько времени знать, которая едва ли не болѣе всѣхъ хлопотала о представленіи, добивается позволенія разыграть пьесу на частномъ спектаилѣ, у графа Водреля. <Нѣтъ спасенія внѣ Свадьбы Фигаро*, наивно писалъ въ это время графъ Водрёль. Тутъ Бомарше съ ловкостью интригана упрямится.
341 Онъ оросятъ новаго цензора для своей пьесы, онъ не хочетъ шутить, еиу нужно формальное разрѣшеніе. Дѣло сдѣлано, пьеса сыграна на частномъ театрѣ въ присутствіи всего двора и графа Артуассваго. Тогда Бомарше требуетъ публичнаго представленія. Назначаютъ но- выхъ цензоровъ, которые одобряютъ коиедію, и вотъ «опасная непо- слѣдовательность» совершается. Въ 1784 г. Свадьба Фигаро пред- стаалепа на французскомъ театрѣ. Въ день перваго представленія весь Парижъ съ утра толпился у входа въ театръ, трехъ человѣкъ раадавили, двери были выломаны, полицію разогнали. Весь бомондъ присутствовалъ на представленіи. Бомарше сидѣлъ въ боковой ложѣ съ двумя аббатами, съ которыми онъ весело пообѣдалъ и которыхъ захватилъ съ собой въ театръ, для того, чтобъ, какъ говорилъ онъ, въ случаѣ очень сильнаго потрясенія или даже внезапной смерти, ииѣть подъ рукою духовную номошь... Меня не касаются художественныя достоинства и недостатки Свадьбы Фигаро, и я ограничусь указаніями на общественно-исто- рическій смыслъ пьесы. Это — комедія соціальная; авторъ задался цѣлью изобразить лица, связанныя съ извѣстною эпохой и опредѣлен- ной общественной обстановкой,—людей стараго режима. Затрудненія, которыя пьеез Бомарше встрѣчала при постановкѣ, интересъ, съ ко- торымъ публика слѣдила за ея судьбами, громадный успѣхъ ея па парижской сценѣ обусловливались ея соціальнымъ характеромъ: Бо- марше рисовалъ не какія-нибудь общія фигуры — честолюбца, лице- мѣра, скупого, интригана,—отрѣшенныя отъ опредѣленнаго мѣста и времени,—а выводилъ образы, ярко окрашенные колорптоиъ своего вѣка, пріуроченные къ условіямъ общественной жизни ХѴПІ сто- лѣтія. Современная Франція ему была хорошо извѣстна: онъ терся въ самыхъ разнообразныхъ кружкахъ, присмотрѣлся къ цѣлямъ и интересамъ, стоявшимъ на очереди, самъ лично испыталъ нужды и тревоги своего поколѣнія. Литературнымъ результатомъ воспринятаго н пережитаго яввлись его обѣ комедіи: Севильскій Цирюльникъ и Свадьба Фигаро. Главныя дѣйствующія лица въ обѣихъ комедіяхъ— одни и тѣ же. тенденціи обоихъ произведеній схожи, но то, что въ Се- вильскомъ Цирюльникѣ намѣчено слегка и въ общихъ чертахъ,— получаетъ въ Свадьбѣ Фигаро болѣе полное и рельефное выра- женіе. Дѣло идетъ о борьбѣ двухъ общественныхъ классовъ: феодаль- наго и мѣщанскаго. Борьба разыгрывается между представителями
342 означенныхъ классовъ п соиоставленіе этихъ двухъ представителей, сравнительная характеристика графа Альмавивы и цирюльника Фигаро лежитъ въ основѣ знаменитой коиедіи. Альмавива не въ силахъ про- вести своего плана, не въ силахъ одолѣть цирюльника, —и остается въ дуракахъ. Фигаро одерживаетъ побѣду: нельзя ее нзазать славной, блестящей, торжественной, но она прибыльна, онъ сходитъ со сцены съ крупныиъ барышомъ. Такова основная соціальная тема комедіи... Между героемъ пьесы п ея авторовъ замѣтно самое близкое родство. Бомарше рисовалъ приключенія Фигаро, вспоминая свои собственныя похожденія; своему цирюльнику онъ сообщилъ свои личныя замашки и поползновенія. Фигаро такой же аферистъ, такой же ловкій, наход- чивый, способный дѣлецъ, какъ и Бомарше. Это—темный, средній человѣкъ своего времени, страстно желающій выбиться въ люди, пускающійся на всевозможныя затѣи и интригм, принужденный бо- роться съ тѣми многочисленныии препятстаіями, которыя старый порядокъ противопоставлялъ дѣятельности непривилегированнаго че- ловѣка. На сторонѣ Фигаро личная энергія и талантъ, а между тѣмъ способностяиъ его нельзя свободно распуститься, на своемъ пути онъ постоянно сталкивается съ преградами, воздиигнутыии старыиъ общественнымъ строемъ въ защиту родовыхъ преимуществъ. Люди, какъ гр. Альмавива, пользуются высокимъ общественнымъ положе- ніемъ и всѣми выгодаии, соединенными съ нимъ, въ силу одного своего происхожденія: за ниии нѣтъ личнаго достоинства, обстановка не требуетъ отъ нихъ личныхъ усилій, они постаалены внѣконкур- ренціи съ самаго дня ихъ рожденія и унаслѣдованныя преимущества ихъ охраняются саиими учрежденіями. И вотъ, сравнивая свое со- ціальное положеніе съ положеніемъ Альмавивы, Фигаро усматриваетъ вопіющую несправедливость въ томъ общественномъ порядкѣ, который надѣляетъ нреимуществами небольшую группу лицъ н запираетъ ходъ для большинства, обреченнаго на безправіе, произволъ и эксплуатацію. Фигаро не хочетъ болѣе смиренно переносить, свою долю, онъ со- знаетъ свое умственное превосходство и поднимаетъ злобный про- тестъ, который находитъ отголосокъ во асеиъ современномъ ему поко- лѣніи среднихъ людей. Въ теченіе всей пьесы люди н бытовыя фориы стараго режииа служатъ предметомъ для его остроумныхъ и влыхъ выходокъ. Въ пятокъ актѣ протестъ Фигаро выливается въ формѣ грознаго монолога, за развитіемъ котораго публика прошлаго столѣтія
343 — слѣдила съ особенно жгучимъ интересомъ. Этотъ знаменитый монологъ вторилъ въ то время стремленіямъ цѣлаго класса, высказывалъ не- годующую злость всего мѣщанскаго люда, поднимавшаго голову и готовившагося завладѣть исторіей. «Что сдѣлали вы, чтобы пользоваться всѣми этими благами? Выдали себѣ трудъ родиться, и ничего болѣе. Самъ по себѣ втотъ графъ— человѣкъ дюжинный. Напротивъ мнѣ, темному человѣку, затерянному въ толпѣ,—мнѣ пришлось для того только, чтобы поддержать свое существованіе, пустить въ ходъ болѣе знанія и болѣе ловкости, чѣмъ было употреблено за цѣлыя сто лѣтъ ва управленіе всѣми Гишпа- піями... Что можетъ быть причудливѣе моей судьбы! Сынъ неизвѣстно кого,— украденный бандитами, воспитанный въ ихъ нравахъ.—почув- ствовавъ отвращеніе къ етой средѣ, я задумалъ выбрать честную дорогу; и повсюду меня отталкиваютъ. Я учусь химіи, фармаціи, хирургіи и, покровительствуемый знатной особой, съ трудомъ могу попасть только въ ветеринары. Прискучило мучать больныхъ скотовъ, и я берусь за совершенно противоположное ремесло, бросаюсь съ го- ловой въ драматургію, стряпаю комедію изъ быта сералей. Находясь въ Испаніи, я предполагаю возможнымъ безцеремонно фрондировать Магомета; но тотчасъ посланвикъ какого-то царства жалуется, что я оскорбляю своими стихами Высокую Порту, Персію, часть Остъ-Инд- скаго полуострова, королевства Барка, Триполи, Туниса, Алжира и Ма- рокко; и вотъ моя комедія прихлопнута въ удовольствіе какимъ-то магометанскимъ принцамъ... Поднимается вопросъ о природѣ богатства, и такъ какъ вовсе не требуется обладать богатствами, чтобы о нихъ разсуждать,—безъ гроша денегъ въ карманѣ, я пишу о цѣнности денегъ и о прибыляхъ: меня хватаютъ, ведутъ сажать въ з&мокъ,— пропала надежда и свобода!—Прокармливать темнаго арестанта—на- доѣло, и въ одинъ прекрасный день меня выпускаютъ; хотя я очутился свободнымъ, но обѣдать все-такм нужно: я снова чиню перо и спраши- ваю у встрѣчныхъ, о чемъ теперь идетъ рѣчь. Мнѣ говорятъ, что во время моего ваключенія въ Мадрмтѣ установилась полная свобода на продажу продуктовъ, которая распространяется даже ва продукты печати; и что если я въ своихъ сочиненіяхъ не буду говорить ни объ властяхъ, ни объ исповѣданіяхъ, ни о политикѣ, ни о морали, ни о должност- ныхъ лицахъ, ни объ уважаемыхъ корпораціяхъ, ни объ оперѣ, ни о другихъ спектакляхъ, ви о комъ, кто имѣлъ бы до кого-нибудь какое-
— 344 либо дѣло,—я ногу свободно почитать все, подъ наблюденіемъ двухъ или трехъ цензоровъ. Чтобы воспользоваться этой сладкой свободой, я объявляю объ изданіи повременнаго органа, котороиу даю заглавіе: Безполезный журналъ, расчитывая такимъ обра- зомъ никому не помѣшать. Не тутъ-то было. Противъ меня возстаетъ цѣлая орава сволочи: журналъ прихлопываютъ, и я снова безъ за- нятій.—Мною овладѣваетъ отчаяніе; открывается мѣсто, меня имѣютъ въ виду, во, въ моему несчастью, я ииенно оказываюсь способнымъ его занять: нужевъ былъ хорошій счетчикъ, и потому мѣсто дали танцмейстеру. И т. д., и т. д.>. Эпизоды ивъ своего прошлаго Фигаро разсказываетъ и въ Севиль- скомъ цирюльникѣ. Та же лихорадочная дѣятельность и скачка съ препятствіями, что у самого Бомарше. Притомъ та же страсть къ деньгамъ и къ наживѣ, которую мы видѣли въ самоиъ Бомарше и кото- рой доселѣ осталась вѣрной буржуазія. Въ Фигаро, какъ и въ Бо- марше, много темныхъ, непривлекательныхъ сторонъ. Это люди спе- куляціи м интриги, страстные и неразборчивые въ конкурренціи. Но въ зтотъ періодъ темные элементы мѣщанства не выступаютъ во всей рельефности. Мѣщанство до 1789 года протестуетъ, борется, воюетъ съ традиціей, съ преимуществами м привилегіями верхняго класса; оно идетъ заодно со всей массой, со всѣмъ большинствомъ противъ отживающаго феодализма... Кронѣ этого новаго революціоннаго тина Фигаро, привлекавшаго симпатіи новыхъ общественныхъ классовъ, вся комедія была пере- сыпана остротами, колкостями, шутками, направленными противъ того или другаго явленія равлагавшагося государственнаго порядка. Публика съ восторгомъ привѣтствовала эту драматическую сатиру. Успѣхъ Свадьбы Фигаро на сценѣ былъ полный: ею наслаждался весь Парижъ. Правительство снова показало свою безтактность и снова совершило рядъ непослѣдовательностей. Успѣхъ разрѣшенной имъ комедіи не мало смущалъ высшія сферы. Вмѣстѣ съ тѣмъ враги Боиарше обличали злокачественную тенденцію его пьесы, толковали его намеки, нападали ка него съ клеветами. Одно ивъ тѣхъ невѣ- роятныхъ обвиненій, которымъ въ то время подвергся Бомарше, въ ковецъ разсердило короля Людовика XVI. За карточнымъ столомъ онъ написалъ карандашомъ на пиковой семеркѣ приказъ арестовать Бомарше и заключить его въ тюрьму С. Лазаръ, предназначенную
345 дія исправленія несовершеннолетнихъ развратниковъ. Нельзя было придумать ничего абсурднѣе этой мѣры: къ произвольному распоря- женію присоединилось намѣреніе оскорбить, обезчестить Бомарше. Его,—человѣка съ солиднымъ общественнымъ положеніемъ, быв- шаго правительственнаго агента, стоявшаго во главѣ громадныхъ предпріятій — произвольно схватили и заперли съ провинив- шимися мальчиками: такой промахъ рѣзко бросался въ глава, вызы- валъ недоумѣніе въ публикѣ. Послѣдовали новыя ошибка, новые куріозы. На пятый день приказано было освободить Бомарше. Его освободили почти насильно, ибо онъ требовалъ суда и хотѣлъ оста- ваться въ тюрьмѣ до полнаго разъясненія дѣла. Правительство ста- ралось всячески загладить свою оплошность. Вслѣдъ за освобожде- ніемъ Бомарше дано было блестящее представленіе его комедіи, на которомъ присутствовали всѣ министры. Мвло того, на частномъ королевскомъ театрѣ въ Тріанонѣ, въ интимномъ кружкѣ королевы разыгравъ былъ Севильскій Цирюльникъ и авторъ былъ пригла- шенъ присутствовать при представленіи. Розину играла сама коро- лева, графъ Артуасскій взялъ роль Фигаро, графъ Водрёль игралъ Альмавиву... Въ то же время автору Свадьбы Фигаро было выпла- чено правительствомъ около милліона франковъ, въ счетъ его преж- вихъ издержевъ по казеннымъ операціямъ. Такъ путалось и теря- лось въ непослѣдовательностяхъ правительство отживавшаго режима. Бомарше продолжалъ свою тревожную жизнь афериств и лите- ратора. Онъ опять судился, опять имѣлъ процессъ, опять затѣялъ предпріятіе. Въ 1787 г. онъ поставилъ на сцену новую куріозную пьесу, написанную также во вкусѣ эпохи. Это была полити- ческая и философическая опера подъ заглавіемъ Тараръ. Филосо- фическія ученія XVIII вѣка, его политическія воззрѣнія, физика, космологія, теорія тяготѣнія—все это вошло въ причудливое ли- бретто Бомарше, къ которому извѣстный въ то время композиторъ Сальери написалъ музыку. Въ прологѣ геній Натуры и геній Огня совмѣстно создавали живыя существа,—дѣйствующія лица, которымъ предстояло фигурировать въ оперѣ. Они творятъ азіатскаго деспота Атара и добродѣтельнаго воина Тарара. Пьеса проходитъ въ борьбѣ между деспотомъ и Тараромъ, представляющимъ новое воплощеніе типа Фигаро. Въ концѣ концовъ Тараръ-Фигаро побѣждаетъ, Атаръ самъ закалывается, а народъ выбираетъ себѣ въ короли доблестнаго
346 и умнаго Тарара. На сценѣ снова появляются оба генія, которые заключаютъ пьесу торжественнымъ пѣніемъ дидактическаго четве- ростишія: МогІеЦ <рп цис Іи зоіз, ргіпсе, ЪтаЬше ои зоМаІ, Ноште, Іа ргапОеиг виг Іа Іегге Х'аррагііеаі роіпі & юа ёіаі, ЕІІе сёі іоиіс а іоп сагасіёге. Смыслъ басни сей тотъ же, что и въ прежнихъ проиаиедеяіяхъ Бомарше: дѣло не въ происхожденіи, ве въ званіи и состояніи чело- вѣка, а въ ею личномъ достоинствѣ. Публика внимала съ благого- вѣніемъ пьесѣ, воторая носила на себѣ ясные признаки произведе- нія революціонной эпохи. Тараръ стоитъ у самаго преддверія фран- цузской революціи. Съ наступленіемъ самой революціи Бомарше постепенно стврается и теряетъ свой задоръ. Овъ разжился, разбогатѣлъ, переворотъ лично для него уже не представляетъ благопріятныхъ условій. Притомъ революціонные дѣятели относились къ нему со справедливымъ недо- вѣріемъ. На его прошедшемъ лежало множество теиныхъ пятенъ, всѣмъ иавѣстны были его тѣсныя свяаи съ тѣмъ самымъ режимомъ, который былъ опозоренъ въ его комедіяхъ. «Непорочные» револю- ціонеры отъ него сторонились, консерваторы не жаловали его, толпа относилась съ недовѣріемъ къ богатому аферисту. Положеніе его было двусмысленное и непрочное; у него производились обыски. Бомарше взялъ снова подряды, неудачно велъ дѣла и уиеръ въ концѣ сто- лѣтія за границею. Паъ другихъ сочиненій, непосредственно предшествовавшихъ революціи, едва ли не самыми замѣчательными и громкими были памфлеты аббата Сіеса, любопытной и характерной личности, о кото- рой я теперь н скажу нѣсколько словъ. Сіесъ—литераторъ и вмѣстѣ сь тѣмъ извѣстный дѣятель революціи. Его памфлеты приводятъ насъ къ самому моменту революціоннаго взрыва. Сіесъ былъ однимъ изъ многочисленныхъ аббатовъ-вольнодумцевъ, вскормленныхъ старымъ режимомъ. Это были люди, съ дѣтства пред- назначенные къ духовной карьерѣ, не чувствовавшіе никакого призванія къ пастырскому поприщу и съ молодыхъ лѣтъ охваченные просвѣти- тельнымъ вѣяніемъ эпохи. Всюду врывается философическій духъ: отъ
347 него не могли оградить юношу стѣны духовнаго училища и богословской семинаріи. Эти «невольные» клирики еще въ юности разставались съ традиціонными вѣрованіями; но человѣческой слабости они сохраняли свое ввавіе ради связанныхъ съ нимъ бенефицій, по затѣмъ ни мало не походили на настоящихъ мужей церкви. Молодой Сіесъ готовился въ арталлермсты или въ инженеры, но по волѣ родителей поступилъ въ знаменитую семинарію св. Сулыіиція. Онъ склонился передъ судьбой, разсказываетъ его автобіографія, такъ—какъ поко- ряются закону необходимости. Духовное начальство давало о моло- домъ теологѣ слѣдующую аттестацію: «Сіесъ имѣетъ большія спо- собности къ наукамъ, но слѣдуетъ опасаться, какъ бы занятія не воспитали въ неиъ вкуса къ новымъ философскимъ принципамъ. Собственно въ церковному служенію онъ вовсе не годится». Дѣй- ствительно, Сіесъ съ увлеченіемъ вчитывался въ новыя философи- ческія системы, учался по Локку, Кондильяку и Вольтеру. Окончивъ свой курсъ и получивъ нехлопотливое назначеніе, онъ углубляется въ просвѣтительныя теоріи и ванммается самыми разнообразными теоретическими вопросами. Его страстью было абстрактное вѣдѣніе. Фактовъ, ковкретныхъ данныхъ онъ не любилъ. Это былъ упорный систематикъ, который съ пренебреженіемъ относился къ пестрому разнообразію фактическихъ данныхъ, не укладывавшихся подъ его отвлеченныя рубрики. Ему нужна была прежде всего логическая стройность, симметрія, архитектоника, и если какія-либо мятежныя явленія не ладились къ заранѣе придуманной имъ рамкѣ, онъ пред- почиталъ устранить явленія и сохранить свою завѣтную рамку. Я уже не разъ указывалъ вамъ на эту слабую сторону «просвѣти- телей», на ихъ страсть къ отвлеченіямъ, въ неполнымъ обобщеніямъ, па ихъ высокомѣрное отношеніе къ факту. Этотъ искусственный архмтевтонизиъ особенно замѣтенъ на второстепенныхъ дѣятеляхъ ХѴШ столѣтія, которые стремились свести ученія своихъ настав- никовъ, свѣтилъ эпохи, въ законченныя, систематическія, абсолют- ныя теоріи. Мы видѣли его между прочимъ у Гельвеціуса. Съ осо- бенною ревностью Сіесъ занимался вопросами политическими. Исто- рія не приходилась ему по плечу; по мпѣнію Сіеса политическая наука вѣдаетъ то, что должно быть, а не то, что есть, а по- тому, ошибочно заключаетъ онъ, нечего изучатъ прошедшее, нечего комбинировать рабскія идеи, порожденныя стариной. Долой исторію.
— 348 и да здравствуетъ чистый разумъ! Въ философическихъ салонахъ того времени Сіесъ извѣстенъ былъ за глубокаго политическаго мыслителя; отъ него ожидали велиавхъ открытій; надѣялись, что онъ создастъ совершенно новую соціальную науку, столь же точную, какъ науки физико-математическія. Вотъ что пишетъ, между про - чимъ, американецъ Моррисъ въ 1791 г. <...въ три часа иду обѣ- дать въ М-те де 8іаё1; тамъ вахожу аббата Сіеса; онъ разсуж- даетъ съ большой увѣренностью о наукѣ управленія и высказы- ваетъ презрѣніе ко всему, что было объ атомъ до него написано. М-те де 8іаё1 говоритъ, что сочиненія аббата создадутъ новую эру въ политикѣ, подобно тому, какъ творенія Ньютона создали новую эпоху въ физикѣ >. Полная политическая система аббата Сіеса такъ и осталась ненаписанной; приложенія этой системы онъ пытался нѣ- сколько равъ провести въ эпоху Директоріи и Консульства: они ока- зались, какъ и можно было ожидать,— неудачными. Но имя его для насъ свяаано съ знаменитыми памфлетами, которые были изданы имъ наканунѣ революціи. Здѣсь дѣло шло объ окончательномъ раз- рушеніи привилегированнаго феодальнаго государства. Сіесъ высту- пилъ съ отрицательной программой и выразилъ ею стремленія новаго буржуазнаго класса. Программа уже ясно сказывалась въ бро- шюрѣ Сіеса: О привилегіяхъ, и затѣмъ получила законченное вы- раженіе въ другой брошюрѣ: Что такое третье сословіе?—Эго былъ манифестъ французской ротюры, предпосланный открытой по- литической борьбѣ ея со старымъ порядкомъ... Въ эти послѣдніе годы стараго режима, въ 1788 и началѣ 1789 г., когда уже шло дѣло о собраніи Генеральныхъ Штатовъ, памфлеты сыпались одинъ ва другииъ; одивъ за другимъ обсуждались вопросы, подлежавшіе практи- ческому разрѣшенію, завязывались горячія пренія. Сіесъ подвелъ итоги господствующему желанію. Точно, кратко, неумолимо ивложилъ онъ требованія новыхъ людей. Что такое третье сословіе? На самомъ дѣлѣ, фактически, это — все, это полная и цѣлая нація, говоритъ Сіесъ. Между тѣмъ, что такое третье сословіе юридически, какими права- ми оно пользуется, какова его политическая роль? Съ этой точки зрѣнія, говорить Сіесъ, оно вичто. И вотъ онъ заключаетъ, что это третье сословіе, заключающее въ себѣ всю націю и однако ли- шенное политическаго значенія, хочетъ стать чѣмъ-нибудь, хочетъ завоевать себѣ извѣстныя права, извѣстное участіе въ политической
349 жизни. Обращаясь къ обоимъ привилегированнымъ классамъ, онъ въ краткихъ словахъ указываетъ, какія реформы слѣдуетъ провести въ организаціи духовенства. Исключительныя церковныя привилегіи должны быть уничтожены; духовенство, категорически замѣчаетъ Сіесъ, ве должно быть сословіемъ, ато — профессія-, его исключи- тельное юридическое положеніе должно кончиться. Гораздо рѣзче относится онъ къ другому привилегированному классу—въ родовой аристократіи. Сіесъ высчитываетъ приблизительно число дворянъ во Франціи и находитъ, что число ато немногимъ превышаетъ 100 тысячъ душъ. Оба верхніе класса—дворянство и духовенство—со- ставляютъ приблизительно 200 тыс. и эти-то 200 тыс. пользуются преимуществами насчетъ 25 милліоновъ населенія. Сіесъ совершенно вѣрно замѣчаетъ относительно современное ему аристократіи, что она составляетъ только бремя націи, что она ва самомъ дѣлѣ пред- ставляетъ какое-то постороннее тѣло, питающееся на счетъ боль- шинства и не участвующее въ общественной службѣ. Въ прежнее время въ средніе вѣка, феодалы дѣйствительно несли кое-какую службу: ва нихъ лежали дѣйствительно обязанвоств—оборона страны, судъ, администрація. Въ ХѴШ столѣтіи вся реальная служба перешла въ руки третьяго сословія, а за аристократіей — остались однѣ привилегіи, ираздность и тщеславіе. Сіесъ касается и той исто- рической теоріи, которой аристократія пыталась оправдать свои при- вилегіи. Ова возводила свои преимущества къ эпохѣ завоеванія Фран- ками Галліи; аристократы считали себя потомками франкскаго пле- мени, а третій алаесъ разсматривали, какъ потомковъ галло-римскаго населенія, покореннаго Франками. (Теорія эта впослѣдствіи получила блестящее развитіе у Ог. Тьери.) На такіе доводы Сіесъ отвѣчаетъ весьма остроумно: аристократія основываетъ свои привилегіи на правѣ вавоеваній, а мы отнесемъ наши къ году, предшествованшеиу вавоеванію. Я думаю, что происхожденіе отъ Галловъ и отъ Римлянъ стоитъ происхожденія отъ Сикамбровъ и другихъ дикарей, вышед- шихъ ивъ германскихъ дебрей. На это можетъ быть возразятъ, про- должаетъ Сіесъ, что фактъ завоеванія ивиѣвилъ всѣ существовавшія отношенія и что благородство по праву перешло послѣ завоеванія въ Франкамъ. Въ такомъ случаѣ, въ чемъ же дѣло? Переведемъ это благородство опять ва вашу сторону, и третій классъ снова сдѣ- лается благороднымъ, ставши въ свою очередь завоевателемъ. Такъ
— 350 — указывалъ Сіесъ ва дѣйствительно совершавшійся фактъ, на дѣй- ствительную метаморфозу, происходившую въ этотъ моментъ въ са- момъ обществѣ: третій классъ становился завоевателемъ. Правда, въ результатѣ дѣйствительнымъ завоевателемъ оказался не весь третій классъ, а его верхній пластъ—мѣщанство... Съ памфлетами Сіеса мы дошли до 1789 г. — до момента со бранія Генеральныхъ Штатовъ.
ОГЛАВЛЕНІЕ. СТР. Предисловіе........................................... ПІ I. Просвѣтительная литература XVIII столѣтія. . 1 II. Пьеръ Бейль.................................... 11 ПІ. Другіе предшественники вольнодумцевъ . 26 IV. Вольтеръ.—Общая характеристика................. 37 V. Вліяніе англійскихъ мыслителей на Вольтера ... 47 VI. Деивмъ Вольтера................................ 68 VII. Ученіе о свободной волѣ въ сочиненіяхъ Вольтера. 73 VIII. Теорія морали.—Естественно-научные труды Воль- тера.................................................. 83 IX. Вольтеръ, какъ историкъ ... 94 X. Драматическія н эпическія проивведевія Вольтера въ 30-хъ и 40-хъ годахъ.............................. 106 XI. Монтескьё,—«Персидскія письма».—«Духъ Зако- новъ» . ...................118 XII. Француаское общество въ половинѣ ХѴІП вѣка . . 161 Третье сословіе.—Общественная жіівнь.—Литература н кввгв.—Всеобщее броженіе. XIII. Великая Энциклопедія.......................... 174 XIV. Вольтеръ послѣ 1760 г.—Его пребываніе при дворѣ Фридриха Великаго.................................. 184 XV. Борьба Вольтера съ католицивмомъ.—Дѣло Каласа.— Завѣщаніе священника Жана Мелье.................... 193 XVI. Полемическіе труды Вольтера по еврейскимъ и христіанскимъ древностямъ. . 208 XVII. Вліиніе Вольтера на современниковъ............219
СТР. ХѴПІ. Политическіе и соціальные вопросы у Вольтера.— Умственный его силахъ... . 231 XIX. Матеріалисты во вторую половину XVIII вѣка (Дидро, Гельвеціусъ, Гольбахъ). . ... 247 XX. Физіократы.—Тюрго.—Теорія прогресса 266 Приложеніе. XXI. Руссо.—Первыя произведеніи . 301 ХХП. Масонство н мистическія ученія во Франціи ХѴШ столѣтія . .... 320 XXIII. Бомарше и аббатъ Сіесъ ....................331 -------------