D
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО­
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО­
ПОЛИТИЧЕСКИЙ
НЕЗАВИСИМЫЙ
ЖУРНАЛ
Издаетс.я
с инвари
1924
года

3
2002
Санкт-Петербург

720 экземпляров журнала nечатаются nри финансовой помержке Министерства
культуры Российской Федерации и рассылаются по библиотекам России.
200 экземnляров журнала печатаются при помержке Комиссии по образованию_
и культуре Законодательного собрания Санкт-Петербурга
(председатель Л. П. Романков) и безвозмездно направляются
в школьные библиотеки Санкт-Петербурга.

Свидетельство о регистрации средства массовой информации Министерства
печати и информации Российской Федерации NQ 01589 от 21 сентября 1992 г.

Учр едитель: АОЗТ «Жур нал «З везда»

Дир ектор Я. А. ГОРДИН

Сор едактор ы: А. Ю . АРЬЕВ, Я. А. ГОРДИН
Редакционная коллегия:

К. М. АЗ АДОВСКИЙ, Е. В. АНИСИМОВ, А. Г. БИТОВ ,
ВЯЧ. ВС. ИВАНОВ, И. С. КУЗЬМИЧЕВ, А. С. КУШНЕР, А. И. НЕЖНЫЙ,
Н. К. НЕУЙМИНА, ЖОРЖ НИВА (Франция), Г. Ф. НИКОЛАЕВ,
М. М. ПАНИН, В. Г. ПОПОВ, А. Б. РОГИНСКИЙ, И. П. СМИРНОВ (Гер ма ния),
Б. Н. СТРУГАЦКИЙ, С . С. ТХОРЖЕВСКИЙ, А. А. ФУРСЕНКО, М. М. ЧУМКИ
Редакция:

Л. С.

ДУБШАН ( кри ти ка ); Н. К. НЕУЙМИНА ( публици стика);
М. М. ПАНИН ( проза ); А. А. ПУРИН ( по эзия);
А. К. СЛАВИНСКАЯ (и ностра нная литература)

Зам. rл. р едактора В. В. РОГУШИНА Зам. rл. р еда ктора В. И . ЗАВОРОТНЫЙ
Зав. р еда кцией А. Д. РОЗЕН. О тв. секр етар ь А. А. ПУРИН
Ко рр ектор ы: Ф. Н. АВРУНИНА, Н. В. ВИНОГРАДОВА, О. А. НАЗАРОВА
Комnьютер ная группа: Ю. А. СМИРЕННИКОВ, Н. П. ЕГОЮВА, А. В. МУРАТОВА
Перепечатка материалов без разрешения редакции «Звезды» запрещена.
Рукописи не возвращаются и не рецензируются.
Информацию о журнале «Звезда»
и материальr из всех номеров журнала
можно найти в INTERNET по адресу:
http://magazines.russ.ru/zvezda/

Подпи са ться на жур нал можно непо средственно в р едакции.
Адрес редакции: 191028, Санкт-Петербург, ул. Моховая, 20. Телефоны:
соредакторы и зам. гл. редактора- (812) 272-89-48, зав. редакцией­
(812) 273-37-24, редакция- (812) 272-71-38, факс- (812) 273-52-56,
отдел реализации- (812) 273-76-92.

© «Звезда», 2002

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ОЛЕГ ОХАПКИН
. . .
О, до чего же наша жизнь грустна!
Бывает счастье. Но оно уходит.
Звезда высокая передо мной - блесна,
Как будто в небе спиннинг кто-то водит.
О, до чего же наша жизнь темна!
Бывает солнце. Но опять ненастье.
И что такое сон? Быть может, счастье?
А пробужденье? Краткая весна?
Когда же будет плодоносный свет?
Ужели не дано его nри жизни
Душе увидеть? Сердцу где ответ?
Ведь дорог он при общей дешевизне.
Все дешево nри жизни было мне.
И сердцу не ответила судьбина.
Уж б6льшая известна половина
Судьбы - потери грустные одне.
И если что осталось на душе,
То разве грусть о том, что жизнь проходит,
Как будто в небе спиннинг кто-то водит.
Иль я как окунь на блесне уже?

Душа отстрадала. Стоит, как поденщик ненужный.
Куда и кому это все nредложить?
Когда-то я был богатырь. А теперь вот недужный.
И годы - свое. А все хочется жить.
Зеваешь с утра. Надо чаю попить, накуриться Бывалое сердце на день разогнать.
И как там в Писанье - умножит сторицей
Госnодь упованья твои. О, когда бы их знать!
Душа отстрадала. Глядит пред собой одиноко.
А с кем по душам? И на что уповать?
Звезда чуть мигает выс6ко, и боком, и боком
Мне вышло - последний свой чай по утрам допивать.

Олег Александрович Охаnкин (род. в 1944 г.) -nоэт, автор книг: «Стихи» (Париж,
1989), «Пылающая купина» (Л., 1990), «Возвращение Одиссея» (СПб., 1994). Живет в С.- Пе­
тербурге.

© Олег Охаnкин, 2002

4 Олег Охапкин

Душа глубокая не знает
Порой, как выразить себя.
Сквозною раной в ней зияет
Вся жизнь, рыдая и скорбя.
А что и остается в сердце Невыразимо nотому,
Что нет названья боли смерти.
В nредnоложениях тому Что деется в душе, nокамест
Витийствует nоэта стих?
Какой расскажет мне акафист
О висхождениях моих?
Такого в них,nоди,не nишут.
Да и акафисту ли знать,
Как скорбь на скорбь,как бисер,нижут,
А тела смерть все ближе, ближе.
И вот уж нечего сnивать.

-

Хохлацкая,вторгаясь,мова
Заменит русское словцо.
В душе молчит о жизни слово
Оставшееся остального.
И грустен человек лицом .

.

.

.

И что там было - святотатство Иль что страшней - увы и ах!

Загадочна грехоnаденья
Природа. Сколько ни живи Найдутся в жизни совnаденья Вот миг, и всё nродешеви -

Уж nоздно. Каяться nристало.
И что о жизни всnоминать?
Была вся жизнь, и вот не стало.
А что в остатке? - Благодать.

Все твои скудные богатства Всё, что накоnлено в трудах.

.

Что�то тайное в небе вершится.
Слышно: дальний летит самолет.
Снег на крыши nоnоной ложится,
Ангел тайно о Боге nоет.
Кто-то свет в темноте выключает
И уходит в объятья любви.
И душа в тишине замечает Парки вяжут обрывки судьбы.
Сердце слушает Ангела тайну­
Что nоет он в ночной тишине.
С неба брызжется свет неслучайный.
Муж в соитье прижался к жене.
В небе - тайны любви и наитья.
Час ночной тишиною нашел.

.

.

Днем объявят nланеты событья,
А nока на душе хорошо.
В небе Ангел свободный летает.
Видит он - ты задумчив и тих.
В небе вечная тайна святая,
И nриходит таинственный стих
Прямо в сердце ночному nоэту.
Ангел тайно о Боге nоет.
Жизнь вращает живую nланету.
Тишь сознанью уснуть не дает.
И творится наитие в сердце:
Бога слышит в nрироде оно.
И далёко, далёко до смерти
Парки шеnчущей веретено.

СЕРГЕЙ ИВАНОВ
МАРШ АВИАТОРОВ

Повесть
Мы с женой собирались в филармонию: жена «рисовала» лицо, сидя пе­
ред зеркалом, я читал детектив, лежа на диване за ее спиной.
Иногда я поглядывал на жену: она уже вибрировала, словно отплываю­
щий пароход,-это ее начинал донимать педагогический зуд. Когда на нее
это находит, она становится похожа на впадающего в транс шамана: кажет­
ся, вот-вот -и она отбросит свою палитру, размажет косметику по лицу,
взлохматит волосы и примется с завыванием скакать по квартире. « Надо бу­
дет подарить ей на Восьмое марта бубен... » -подумал я.
Наверное, мне надо было встать и тоже начать что-нибудь делать: до­
стать из шкафа свежую рубашку, найти на своей полке чистый носовой
платок... Но это же секундное дело, и к чему спешить...
-Может, ты все же подстрижешь ногти?-тихо спросила она, подкра­
шивая ресницы.
А почему бы и нет? Голову-то я уже помыл... Подниматься с дивана не
хотелось, но, чтобы ее обнадежить, я с готовностью ответил:
-Конечно, подстригу...
Закончив рисовать, она поднялась со стула и вынула из тумбочки кол­
готки. Убедившись, что они целы и невредимы, она вдруг успокоилась, и я
передумал дарить ей бубен и решил подарить колготки. А может, и то, и
другое...
« Вот хорошо, -обрадовался я,-не надо теперь голову ломать...»
-Ты, Митин, любишь получать сугубо физические наслаждения, -с
грустью проговорила она, одеваясь. При этом движения ее были скупыми и
точными, а лицо -печальным.
- А кто же этого не любит? -резонно удивился я, отметив про себя,
как ловко это у нее получается.
-Вот-вот,-сказала она, одернув сорочку,-это потому, что ты дикий.
Тебя нужно воспитывать и дрессировать. Где антистатик? Вот, зараза, при­
липло...
-Лежит под твоим халатом,-ответил я. - А что сначала?
-Что? -не поняла она, вытаскивая баллончик с антистатиком из-под
брошенного на стул халата.
-Ну ... сначала-воспитывать, а потом-дрессировать,

или

наоборот?

Журнальный вариант.
Серrей Архиnович Иванов (род. в 1953 r.) в своей жизни переnробовал много разных
занятий; несколько лет летал бортоnератором на самолете-лаборатории. «Марш авиато­
ров» -nервая литературная nубликация автора. Живет в С.-Петербурге.
© Сергей Иванов, 2002

6 Сергей Иванов
-Вот какой ты, - укоризненно сказала она, пшикая из баллончика на
разложенное на спинке дивана платье. - Как ты не можешь понять, что
кроме всяких плотских наслаждений существует еще и наслаждение эсте­
тическое? Но чтобы уметь чувствовать это, нужно стать культурным челове­
ком, понимаешь? А вот чтобы им стать, нужно очень много работать над со­
бой. Застегни. - Она надела платье и повернулась ко мне спиной. Одной
рукой я застегивал молнию, а другой-обнял ее за грудь.
Она оттолкнула меня попой.
-А если?..-спросил я, не отпуская руку.
-Ты что-с ума сошел? Отпусти! Мы же в театр идем!
-Ну и что? -не сдавался я. - Думаешь, если мы сделаем один-единственный маленький «динь-дины>, то нас туда не пустят?
- Ох, Минин, ну что ты за человек? Что за глупости у тебя вечно на
уме?- вздохнула она, отпихивая мою руку.
Я стриг ногти и представлял, как перед входом в филармонию, плечом к
плечу, стоят престарельrе билетерши, одинаковые, словно близнецы, -сест­
рички старухи Шапокляк. Грозно глядя на притихшую публику, их атаманша
командует: «А ну, немедленно признавайтесь, кто сегодня делал «динь-динь»
перед концертом? Узнаем-вам же хуже будет! Это облегчит вашу участь!..»
-«А на работу не сообщите?»- спрашивает чей-то робкий голосок. «На ра­
боту не сообщим, но билеты придется сдать! И в следующий раз...»
Я подстриг ногти, и они собрались в ложбинке между страницами. «Хо­
рошая книга, - подумал я, - удобная».
Я ушел на кухню, вытряс книжку над помойным ведром и положил ее
на подоконник. На улице было пасмурно и уныло, словно на душе у про­
снувшегася пьяницы. Идти никуда не хотелось, но что поделаешь - надо...
Да, мне надо было наконец становиться культурным человеком, а сидя дома,
как считала жена, особо культурным не станешь.
Я потрогал стоявший на плите чайник. Он был еще горячий, и я налил
себе полкружки чая.
- Ты, вообще-то, куда-нибудь собираешься или нет? - донеслось из
комнаты.
-Чай допью...
-Слушай, Митин, ты мне надоел!
«Начинается ...»-подумал я.
-Ты уже давным-давно должен быть одет!
Пауза.
-А у него еще и конь не валялся! (Это у меня.)
Пауза.
- И он еще, видите ли, чай пьет! (Это я...)
Пауза!!
Я надевал брюки, стараясь на нее не смотреть, хотя все равно было вид­
но, как раздуваются и трепещут ее ноздри: где-то вдалеке уже начинали по­
брякивать боевые там-тамы...
Перед началом каждой культурной программы, которую с необыкновен­
ным упорством выполняла моя жена, будь то поход в музей или посещение
театра, во время домашних сборов (собственно - ее сборов, поскольку у
меня ничего такого не было, что бы я мог долго на себя надевать) она поче­
му-то превращалась наполовину в коменданта гарнизонной гауптвахты, на­
половину-в замполита учебной роты. Я же был вечным салагой...
Сразу после того, как захлопывалась дверь нашей квартиры, на пло­
щадке перед лифтом мне устраивался строевой блиц-осмотр, на котором я
получал, как правило, несколько нарядов на работу. При переходе к трам­
вайной остановке к ним прибавлялось еще сколько-то суток гауптвахты. Ну,
а когда мы входили в театр, я уже имел срок: лет десять дисбата-или пять
раз по два...
Мы пробирались к трамвайной остановке, старательно обходя разбитую
строительными машинами дорогу. Вокруг в густой коричневой жиже валя-

Марш авиатор ов -7
лись обломки каких-то палок, словно лапша в подливке, и я сказал, что надо
,было надеть сверху на ботинки полиэтиленовые пакеты, а потом, на оста­
-новке, их выбросить.
- - Щас! - сказала жена, и в ее голосе звучало: «Не дождетесы>.- Я их
недавно постирала! И перестань шмыгать носом! Лучше высморкайся. Где
твой платок?
- Здесь, - сказал я и, зажав пальцем ноздрю, продул ее в сторону бе­
тонной плиты, торчавшей из канавы. Потом достал платок и вытер им сухой
палец.
- Ну вот, а я что говорила?
- Чтобы я высморкался.
- Нет, я говорила, что ты дикий: мы же в театр идем, а не в nивную!
- В филармонию.
- Какая разница?
- Я больше не буду.
- Это ты с дружками своими можешь сморкаться как тебе нравится. В
твоей любимой пивной. Или еще - плеваться и материться... Красавцы,
тоже мне ...
Почему-то она думает, что если мы иногда заходим после рейса в ка­
фешку, чтобы чего-нибудь выпить с устатку, то обязательно - сразу, с по­
рога- начинаем сморкаться, плеваться в разные стороны и материться на
чем свет стоит. Странное предположение... Можно спросить любого посто­
вого, и он наверняка скажет, что летчики- народ культурный. А милицио­
неры врать не будут: во-первых, им это не положено, а во-вторых, они ведь
тоже когда-то, наверное, мечтали летчиками стать. Вот только получились­
милиционеры...
Я уже давно заметил: чем раньше мы с женой начинаем куда-нибудь со­
бираться, тем позже мы там оказываемся.
Вот и сейчас мы вошли в зал, когда публика уже расселась. Хорошо еще,
что разыскивать свои места было не обязательно: свободных мест было
много. Жена, окинув зорким взглядом зал, молча взяла меня за руку и потя­
нула за собой, пробираясь между спинками кресел и коленями тех, кто уже
сидел на боковых местах. Она почему-то считала, что только там- в цент­
ре - идеальная акустика, хотя наверняка не знала, чем отличается «бе­
моль» от «грамм-моля» ...
Сидевшие уже в креслах зрители стали потихоньку приподниматься, да­
вая дорогу моей музыкальной жене, а я, следуя за ней, шепотом извинялся
перед каждым из них, включая миниатюрную старушку, трех- еще впол­
не- дам и деда с вну.ком-школъником. Перед школьником я, естественно,
ИЗВИНЯТЬСЯ не стал.
- Извините, пожалуйста. Простите. Простите. Простите. Извините, по­
жалуйста. Сиди, мальчик.
Терпеть не могу извиняться, но что поделаешь- первая заповедь куль­
турного человека: в филармонии или театре надо обязательно это делать,
если пробираешься не к своему месту. Вот в музее - не обязательно, по­
скольку там места стоячие, как в общественном транспорте, и в билетах не
указаны.
Взмах палочки. Первые аккорды... Нет, это не мое... Двадцать минут по часам - я сидел и пытался настроиться. Тщетно: «эстетическое наслаж­
дение» никак не приходило. Видимо, оно было все-таки сродни несколько
другому наслаждению и само по себе не возникало. Надо было «работать
над собой», как учила жена. «Будем пробовать», - решил я, напрягся и
включил воображение.
Увы. Пусто. Ни-че-го...
Я помню, в музыкальной школе нас учили, выражаясь милицейским
языком, «идентифицировать» музыку: «Слышите? Что это вам напоминает?
Как будто ручеек журчит... Ведь правда? - ворковала преподавательница

8 Сергей Иванов
сольфеджио, и все должны были представлять себе этот дурацкий руче­
ек.-Вот он уже сильнее и шире... И еще сильнее, и еще шире ...»
А мне представлялось: вот пионеры подкрадываются к спящему коту.
Ближе... Еще ближе... Вот! Поймали!
«...И вы слышите уже шум целого потока! Он бурлит и стремительно не­
сется вперед- это торжество весны!»
Кот, как сумасшедший, скачет по улице, не разбирая дороги, а сзади
грохочет привязанная к хвосту пустая консервная банка, и следом за ним с
дикими криками, вприпрыжку, бегут радостные пионеры... Я, помню, тогда
закрыл рот, вытер слюни-и бросил школу.
Наверное, я был испорченным мальчиком.
В детстве мне очень иравилось ри<:овать. И чем больше я рисовал, тем
больше мне этого хотелось. Но меня почему-то отдали в музыкальную шко­
лу- учиться играть на гобое (вообще-то родители хотели, чтобы я учился
играть на аккордеоне, но в этом классе уже не было мест, а в классе го­
боя-были, и меня направили туда). Вся эта затея с поступлением в музы­
кальную школу иреследовала одну благородную цель: обожавший аккорде­
он папа мечтал играть дуэтом. Естественно, со мной. И как только я, более
или менее, научился нажимать на клапаны своего гобоя, издавая какие-то
упорядоченные звуки, он сразу же привлек меня к совместным репетициям.
Д,ЛЯ меня эти репетиции были как кость в горле: во-первых, на аккорде­
оне он играл только изрядно выпив, а во-вторых, слышал бы кто, как звучат
аккордеон и гобой вместе... Это, наверное, так же дико, как клавесин и тру­
ба или же фортепиано и балалайка. Но тем не менее папа был уверен в том,
что если есть два музыкальных инструмента -они должны играть вместе.
Потому что -перед гостями, и еще потому, что на одном инструменте бу­
дет играть отец, а на другом-сын.
Репетиции наши проходили в те дни, когда папа был «В состоянии», по­
тому что в другие дни он не улавливал гармонии. Еще бы! Сначала я подчи­
нялея его требованиям и капризам, пытаясь вникнуть в его собственную те­
орию музыки, но потом мне это надоело, и я стал прикусывать хрупкий
язычок мундштука. Стоили они -один рубль для папы и одну оплеуху для
меня. В конце концов папе надоело платить за покусанные мною мундшту­
ки, он понял, что из меня музыканта не получится, и освободил от посеще­
ний музыкальной школы, чему я был несказанно рад и вернулся к моему
любимому занятию-рисованию.
Однажды осенью я отнес свои рисунки в художественную школу, и
меня-к моему удивлению -в нее приняли, несмотря на то, что я не сда­
вал вступительных экзаменов и что занятия уже давно начались. Родители,
когда я рассказал им об этом, ответили мне категорическим отказом. Они
долго, вдвоем, объясняли мне, что художник - это не профессия, что ху­
дожники - никчемные бездельники, не зарабатывающие ни гроша, и что
все они - горькие пьяницы, такие же, как двоюродный брат моего отца
N!NI Вася, позор семьи ... Они его даже как-то пригласили в гости, и он, как
я теперь догадываюсь, за бутылку водки провел со мной воспитательную бе­
седу. Посмотрев мои рисунки и определив их как абсолютно никчемные, он
грустно объявил, что из меня ничего путного не получится.
«Вот видишь, - сказала мне мама, когда он ушел, - все художники пьяницы.-Папа не сказал ничего, потому что спал.- Если будешь худож­
ником - тоже станешь пьяницей. А мы хотим, чтобы ты стал челове­
ком»,- закончила она.
Не знаю, стал ли я человеком, но вот художником я так и не стал. Хотя
водку пить-в итоге-научился. И даже полюбил ...
Поерзав в кресле, я приподнялся.
-Ты куда?- шепотом спросила жена, удивленно округлив глаза.
-В туалет. Что-то...-так же шепотом ответил я.
-Какой же ты-неужели не дотерпеть?!

Марш авиаторов

9

-Не могу,-соврал я.
-Ладно, иди,-разрешила она, -только тихо...
-Хорошо-хорошо,-сказал я и, согнувшись в три погибели, пробрался
к боковому выходу.
В вестибюле я с наслаждением стал прохаживаться взад-вперед, разми­
ная ноги. Хотелось курить. Я достал пачку сигарет и обнаружил, что забыл
зажигалку в куртке, а номерки остались у жены. У будки вахтера стоял ра­
бочий и о чем-то беседовал с вахтершей. Я прикурил от его зажигалки, пус­
тил струю дыма в потолок и обнаружил висевшую на стене маленькую теле­
камеру.
-Ого,-сказал я рабочему,-а у вас здесь строго!
-Да... как положено,-ответил он.
- А зачем она? - кивнул я на камеру. -Чтобы у музыкантов инструменты не увели?
- Да ну, кому они нужны... Начальству просто деньги девать некуда.
Вон, смотрите,-подозвал он меня.
Я подошел к будке. Там сидела старушка-вахтерша, а перед ней на столе
стоял цветной двадцатиоднодюймовый телемонитор с надписью «SONY». На
экране застыло изображение внутренней стороны входной двери и узкой
трапеции пола под ней.
-Хорошо показывает,-сказал я.
- А есть еще одна, во внутреннем дворе, - как-то даже с гордостью
сказал он. -Переключи, Андреевна.
Старушка нажала на кнопку, и вместо двери на экране появился мусор­
ный бак под обшарпанной стеной.
- А бак-то зачем? -спросил я.
- А это электрики, видно, лампочку во дворе меняли и сдвинули камеру. Она же на шарнире: куда повернешь - то и показывает... Вообще-то,
она ворота должна показывать...
-Открытые? -спросил я.
-Да нет, закрытые,-как-то неуверенно ответил рабочий.
Мы молча докурили.
Я подумал о том, что совсем недалеко отсюда, на канале Грибоедова, жи­
вет мой школьный друг Левка. До окончания концерта было еще далеко, и
если наплевать на отсутствие куртки и шапки, то, чем болтаться здесь, луч­
ше уж посидеть у него.
С Левкой и Славиком мы дружили еще со школы и потом иногда встре­
чались в парке Лесотехнической академии, где в свое время учился Славик,
чтобы выпить водочки в академических кустах. Такова уж была традиция,
взявшая свое начало в далекие школьные годы, когда в тревожно дрожав­
ших тенях от веток, скрываясь от посторонних глаз и милиции, мы с упое­
нием играли во взрослых их же игрушками -вином и папиросками.
Там пахло землей, бузиной и табачным дымом от нашего «Беломора» и
особенно легко было понимать друг друга, когда стакан пускалея по кругу, а
разговор еще только начинался и самое интересное было впереди. А если,
вдруг задетые кем-то случайно, звонко ударялись друг о друга пустые бу­
тылки, валявшиеся в траве под ногами, то казалось, что звук этот разносит­
ся по всему парку, и мы приседали, шикая друг на друга.
Вот где была акустика! ..
С Левой мы не виделись уже давно.
После того, как погиб Славик, мы стали встречаться все реже и реже, а
когда от Левы ушла Ирина, наши встречи почти и вовсе прекратились: каза­
лось -он избегает меня...
Но почему? ..
В отрочестве Лева был выдумщик и пересмешник....Помнится, в школь­
ном коридоре висело множество картин на разные революционные темы,
главным персонажем которых, естественно, был Ленин. Нам иравилось их

1 О Сергей Иванов
комментировать. Комментатором, соответственно, был Левка. Если бы хоть
один из этих комментариев услышал наш учитель истории по кличке Брут,
•:
Левку наверняка бы вышибли из школы.
Например, второй съезд РСДРП. Лондон, 1902 год... Плохо освещенный
подвал со сводчатым потолком. Возможно - пивная...
В полумраке (нелегалы) на скамьях, вплотную, сидят делегаты. Их глаза
горят жадным 'огнем,, словно у мартовских котов: они слушают речь Ленина.
Он стоит сбоку у стола президиума, за которым сидят несколько человек.
В отличие от голодных (с виду) делегатов, у членов президиума весьма
степенный и сытый вид; правда, они прячут глаза от публики: сразу вид­
но - меньшевики.
Стол лакрыт темным сукном, и на нем одиноко стоит то ли графин с
минным горлышком, то ли бутыль...
Ленин в одной руке держит блокнот, другой рукой, с карандашом, указывая на президиум, что-то говорит, обращаясь к делегатам.
- Знаешь, что он говорит? - шепчет мне Левка.
- Ну?
- Товагищи! Я тут подсчитал: этой бутылки на всех не хватит. Будем
наливать только членам ЦК! ..
Лева открыл мне дверь и молча ушел в комнату. Я снял ботинки, стрях­
нул с волос снег и пошел следом. Он сидел на диване, курил и смотрел теле­
визор. На полу перед ним стояла бутылка пива.
- Пива хочешь? - спросил он.
Я отхлебнул глоток и тоже закурил. Показывали какой-то фантасти­
ческий боевик. Мы курили и молча смотрели на ужасное бескровное побо­
ище.
- Как сам? - спросил я его.
- Так ... - неопределенно ответил он.
Лева был учителем математики. Неплохим учителем с плохой зарплатой,
но ничего в своей жизни менять не хотел.
Тогда его бросила жена и уехала вместе с дочкой в Канаду, на ПМЖ.
Она уже давно собиралась куда-нибудь уехать, хотя бы даже в Израиль,
и не было дня, чтобы она не заводила на эту тему разговор. Но Лева, как
только Ирина начинала рассуждать об этом, уходил на кухню или же вооб­
ще выходил на лестничную площадку и молча курил, стряхивая пепел в же­
стянку из-под сгущенного молока, прицепленную к перилам.
- Пусть ты, Лева, и учитель, но я тебя не понимаю. Тяжелый ты человек.
Темный, - говорила она.
Эти слова про его тяжелый характер, которыми Ирина всякий раз за­
канчивала свои пространные монологи, где было все: и загубленная моло­
дость, и отсутствие для нее в этой стране каких-либо перспектив, и боязнь
за дочку, задевали Леву очень сильно.
Он знал, что Ирина права, но никуда уезжать не собирался. Как не со­
бирался и объяснять - почему.
Со мною он на эту тему не разговаривал, а я, хотя Ирина и просила
меня поговорить с ним, специально заводить разговор не хотел.
Был бы жив Слава, может, он и знал бы - что там у Левы на душе, но
Славы уже несколько лет не было в живых: перед самым выводом наших
войск из Афганистана Слава погиб - разбился на вертолете при сопровож­
дении колонны. Точнее - был сбит над перевалом Саланг. Раньше мы с
ним жили в одном доме, иногда встречались по утрам и вместе шли до стан­
ции метро, отправляясь каждый на свою работу.
Слава после окончания Лесотехнической академии работал начальником
цеха на фабрике музыкальных инструментов, я - летал бортрадистом на
небольтом транспортном самолете. В то время я носил форму летчика
гражданской авиации, и Слава, частенько при встрече проклиная свою фаб­
рику, говорил, как он мне завидует и что хоть завтра ушел бы оттуда.

Марш авиаторов 1 1
-К черту, Вадик, надоело! Хочу летать!
, -Там тоже, -отвечал я ему, говоря о своей работе, - дерьма :хватает:
замполиты, парторги. А ты все-таки начальник цеха - почти что вольная
птица. К тому же балалайки - не пушки да ракеты...
- Вот именно - балалайки, - вздыхал он. -Недавно в военкомате
был: напрашивался на сборы. Теряю, говорю, квалификацию.
-Ну и?
-На вас, говорят, бронь. Так что возвращайтесь к своим балалайкам...
Дело в том, что военная кафедРа в Лесотехнической академии готовила
штурманов мя военно-воздушных сил, и Слава по окончании академии по­
лучил к своему гражданскому диплому еще и военную специальность
«штурман», а также воинское звание «лейтенант». Запаса.
Теперь уже я думаю, что если бы он не видел так часто меня в этой моей
проклятой летной форме, то, может быть,-со временем-его мечта поти­
хоньку и угасла, задвинутая в глубину сознания, как в кладовку, другими
интересами... Но тут началась война в Афганистане, и через какое-то время
армии потребовалось свежее пушечное мясо. Те ребята, что отлетали свои
сроки и благополучно вернулись домой, обратно на войну не торопились, и
вот тут-то и вспомнили о резервистах.
Слава, поняв, что это -его шанс, который дается один раз и который,
может, наконец изменит опостылевшую ему жизнь совслужащего, рванул в
военкомат и был (о, счастье!) призван на действительную службу на дол­
жность летчика-штурмана вертолета МИ-8 в звании старшего лейтенанта.
Вот и все...
Цинковый гроб с тем, что от него осталось, привезли в Питер его дру­
зья -летчики.
И я помню, как воняло смертью в этом набитом до отказа гробами само­
лете, потому что некоторые из них были плохо запаяны.
А пьяный прапорщик, сопровождавший груз, выпив полстакана чистого
спирта, рычал: «Паскудники! .. Разрешают летать только ночью-чтобы никто не видел ... Теперь до утра не разгрузишься, пока военкоматы, на хрен,
не откроются... Спирт будете?» Мы тогда с Левой отказались, и он равнодушно буркнул: «Как хотите...»
На кладбище, возле свежей могилы, когда Лева разливал по пластико­
вым стаканчикам уже третью бутылку водки, я вдруг подумал, глядя на силь­
но опьяневшего мастера, с которым до войны работал Славка: а вдруг да и
вспомнил он эту свою балалаечную фабрику, когда, сбитый «стингером»,
летел последние триста метров навстречу своей смерти?..
Мысль эта показалась мне тогда подлой, и я разозлился на себя, да еще
Лева, будто не замечавший меня весь день, вдруг, проходя мимо, сказал
сквозь зубы: «Форму-то зачем напялил?..» Он стоял в стороне, закуривая с
пьяным мастером с этой самой музыкальной фабрики, а я смотрел, какой
глубокий и четкий след остался на свежем песке от Левиного ботинка: Лева
действительно был тяжелый человек...
А форму я, наверное, зря тогда надел: думал-будет торжественнее, а
получилось-будто примазываюсь...
.. .

-...Ирина так и не пишет? - спросил я.
-Не-а... Теща вчера звонила, тоже спрашивала ...
-Как она?
- Болеет, старая уже... Каждый день звонит. Общаемся ... Я у нее теперь-сынок: вчера учила по телефону, как котлеты жарить.
-Ну и как?
-А вон - на кухне, в миске, - кивнул он, - попробуй...
Я сходил на кухню и вернулся с котлетой.
-Тебе принести?
-Не-а. Что-то не лезут...
Котлета была вкусная, только н�соленая.

12 Сергей Иванов
-Соли маловато, -сказал я.

- А ты чего без куртки?-спросил он.
-Из филармонии сбежал.
-Понятно, -сказал Лева и уставился в телевизор. Там крутой пожилой парень, одетый в какие-то острые-для устрашения-железяки, стро­
ил грозно-вопросительную рожу: мол, почему нарушаем?! Его ноздри разду­
вались от праведяого гнева. Хотелось закрыть его газетой: куснет еще, чего
доброго, зараза... План сделался крупнее, и его рожа заняла весь экран: на­
верное, он был главным героем. Было заметно, как в такт возмущенно-мощ­
ному дыханию у него в ноздре колышется волосок с прилипшей к нему ко­
зявкой (оператору - двойка, режиссеру-кол).
Мы еще немного посидели, допили пиво и выкурили по паре сигарет.
Пора было возвращаться в филармонию.
- Я позвоню, -сказал я, и Лева молча кивнул.
Я спустился на первый этаж, закурил и вышел на улицу. У стены, перед
входом, валялась фанерная дворницкая лопата с отломанным черенком. С
крыши на нее падали капли от таявшего снега, гулко барабаня по грязной
фанере бессмысленной и аритмичной дробью.
-Кр-расота, -сказал я лопате и направился к филармонии.
Старушка-вахтерша сидела, уставясь в экран монитора.
Смотрите-вот и я, в боевике под названием «Жизнь прекрасна!». Бед­
ная бабка: вместо «Санта-Барбары» у нее в телевизоре на одном канале дверь, на другом -помойка. Жаль.
Концерт еще продолжался: в вестибюле было пусто. На скамеечке рядом
с будкой одиноко сидела моя жена.
Я посмотрел на свою куртку, которую она держала на коленях. Сверху
лежала шапка. «Как в больнице»,-подумал я и подошел к ней. Она молча
протянула мне сначала шапку, потом шарф.
-Пошли, -сказал я ей.
Мы уходили, и бабка, наверное, смотрела «по телевизору», как мы ухо­
дим.
У входа в «Европу», весь освещенный, стоял маскарадный швейцар­
молодой здоровый мужик. Перед входом остановилась шикарная «Вольво»,
и он бросился к ней открывать дверцу.
-Ну, как там Лева? -тихо спросила жена, когда мы подошли к Невскому.
-Хреновато, -ответил я.
Она прижалась к моему локтю.
-Может, увезем его на дачу на выходные?
-И ты поедешь?

- А кто вам готовить будет?
-Сами приготовим,-вспомнил я Левины котлеты.
Да уж, вы приготовите...
Я посмотрел на жену и подумал, что когда мы совсем состаримся, то
надо будет постараться окочуриться первым: по-другому быть просто не мо­
жет.
Но в эти выходные мы с Левой на дачу не поехали, потому что через
день я должен быЛ лететь наДиксон-вывозить каких-то ученых, переле­
тевших туда вертолетом с Земли Франца-Иосифа и теперь ожидавших нас,
чтобы наконец-то вернуться домой.
Об этом я узнал на следующий день, во время разбора nолетов. Полетов,
которых не было уже два месяца...
Мы стояли в небольшом дворике nеред штабом, курили и треnались кто
о чем. Открылась дверь, и с nаnкой nод мышкой на улицу вышел командир
летного отряда по кличке Квазимодо. В руке у него был ключ.
- Летному составу зайти в зал разборов, - проговорил он хмуро и,
словно ледокол, направился к другой двери, находившейся в соседнем доми-

Марш авиаторов 13
ке, не обращая ни малейшего внимания на этот самый летный состав. Пе­
ред ним расступались, но следовать за ним никто не торопился.
Он потому и был хмурым, что знал: никто не бросится со всех ног вы­
полнять его команду.
Наш Квазимодо и Квазимодо -парижекий звонарь отличались друг от
друга как день и ночь: во-первых, у нашего не было горба-он был статен,
как кипарис; во-вторых, он был красив лицом и к тому же в свои пятьдесят
с лишним лет -черноволос и не имел ни единой сединки. Его волосы были
жесткими и блестящими, и если бы не короткая армейская стрижка, то ему
позавидовали бы многие дамы.
На него было приятно смотреть, пока он молчал, но вот когда он, ухмы­
ляясь, начинал говорить...
Стоило вам, к примеру, зайти в его кабинет с какой-нибудь просьбой,
как у него на лице сразу же появлялась ухмылка, от которой вас начинало
слегка потряхивать от злости... Я помню, когда пришел устраиваться на лет­
ную работу в гражданскую авиацию, отлетав перед этим срочную службу
радистом на бомбардировщике, то когда вошел в его кабинет и объяснил
ему -кто я и зачем пришел, он неожиданно предложил мне пройти к окну.
-Посмотри туда, -сказал он.
Я подошел. Посмотрел. Увидел самолеты. Потом посмотрел на него.
-У нас бомбардировщиков нет, -ухмыляясь, сказал он, явно доволь­
ный своим остроумием.
-А я это знал, -ответил я, имея в виду не отсутствие бомбардировщи­
ков на гражданском аэродроме, а вполне рядовое явление в нашей жи:ши:
что ни начальник, т о - дурак. Мог же ответить просто: «Мест нет». Или:
«Ты нам не подходишь...» Но в это время у него в кабинете находился
командир эскадрильи -летающий командир, и я благодаря ему на работу
был принят...
- Вовочка опять с кастрюлями пришел, - сказал бортмеханик Леха
Двиrунов, кивнув на стоявшего в одиночестве и ожидавшего, пока Квазимо­
до откроет дверь, второго пилота Вовочку Свердлова. В руке у Вовочки
была огромная хозяйственная сумка.
-Три девки: попробуй прокорми,-сказал кто-то.
-Он и курить бросил из экономии...
-Сколько его помню-вечно с какой-нибудь торбой,-добавил Ильин. -В Риге как-то «на науке» были, еще на ИЛ-14, поехали в город-по­
болтаться, он, естественно, отвалил по магазинам... Вдруг - встречаем.
Идет: в руках сетки, а из них-хвосты рыбьи торчат...
-Да какая разница, что там у кого из сетки торчит? - сказал Пине­
гин.-Это его личная трагедия...
-Нет, но он - в форме... - Ильин, наверное, думал, что его помер­
жат, но все молчали.
- Я один раз нельму из Нарьян-Дыра привез. Где-то... -Пинегин при­
мерился. -Нет, Гарькии все-таки побольше ее будет. И ничего - даже в
метро ехал. И тоже-в эполетах и кокарде.
-Как ты ее тащил-то?
-За хвост, через плечо. Помню только-скользкая была, собака. Падала часто.
-Пьяная...
-Само собой.
Квазимодо наконец открыл дверь и, войдя внутрь коридора, распахнул
ее настежь. За ним вошел Вовочка, следом за Вовочкой потянулись осталь­
ные.
- Пошли быстрее, - подтолкнул меня Леха, - места позабивают, бу­
дешь потом впереди сидеть...
У меня еще оставалось больше половины сигареты, и было жалко ее вы­
брасывать.

14 Сергей Иванов
-Ты сегодня не куришь?-спросил я его.
- Я вообще не курю, -категорично ответил Леха.
-Ну и правильно.
Курил он действительно редко. Точнее - в двух случаях: если был в
командировке и -после второго стакана. Но уже тогда -со всеми нарав­
не. Только вот своих сигарет у него никогда не было. «Если куплю пачкуникогда не брошу, пока не закончится», -жаловался он и потому не поку­
пал. При выпивке это не было чем-то зазорным: нет-и ради бога, не жал­
ко, но вот в командировке, особенно к ее окончанию, если ты сидишь в ка­
кой-нибудь арктической глухомани - это было уже напряженно. Тогда,
прежде чем стрельнуть, Леха рассказывал какую-нибудь ужасную историю,
с ним приключившуюся, в результате чего ему срочно надо было закурить,
иначе -хана... Утром в гостинице он отлавливал одинокого зазевавшегося
курильщика и, схватив за руку, чтобы тот не убежал, проникиовеиным ше­
потом сообщал ему: «Слушай, пошел сейчас кизяк метнуть: сидел-сидел, си­
дел-сидел, и ни хре-на... Дай закурить!»
На школьной доске, занимавшей нижнюю половину стены, висел, при­
колотый кнопками к коричневому линолеуму, большой красочный плакат с
изображением элегантного двухмоторного самолетика. Перед доской на
возвышении -наподобие кафедры -стояли два сдвинутых вместе стола.
За одним из них сидел Квазимодо, повернувшись спиной к залу, и то ли
изучал самолетик, то ли проверял-ровно ли висит плакат.
Справа от стола стояла облезлая деревянная трибуна с потемневшим от
старости и потрескавшимся лаком, слева-на цветочной подставке с четы­
рьмя длинными растопыренными ножками -бюст Ленина с огромной го­
ловой, покрашенной белой глянцевой краской. Краска влажно блестела, от­
чего казалось, будто вождь в нее только что нырял. На лысине, кокетливо
наклонясь, лежала чья-то шапка с кокардой.
-Гляди-аэроплан, -сказал Леха и достал газету с кроссвордом.
-Это еще что?!-увидел Ленина Квазимодо.-Немедленно убрать!
-Дедушку?-спросили из зала.
-Шапку, -буркнул Квазимодо.
-Товарищ командир, а что это там висит такое, с крыльями? -спросил кто-то.
-Сейчас директор придет и все вам объяснит, -ухмыльнулся тот.
Открылась дверь, и в зал вошел наш директор, господин Косинов, по
кличке Косинус. Не здороваясь, глядя перед собой, он сразу же поднялся на
трибуну. Был он в широченном красном пиджаке и модном-с рядами ка­
ких-то падающих бомбочек-галстуке.
-Ну и разожрался, - шепнул сидевший сзади Витюха Комо:s.-Когда
на Ми-2 летал-худющий был, как глист.
Даже до наших рядов доносился запах дорогого одеколона. В зале стало
тихо: «представление» начиналось...
- Я , в общем, вернулся из командировки... Вот привез... -Он показал
на висевший на доске плакат.
-За плакатом, что ли, в Штаты летал?-опять прошептал Леха.
-Где был-то?-спросил кто-то.
-В Сиэтле был, на «Боинге» ... Потом-в Денвере... Но в общем-в
Сиэтле...
Он вдруг приосанился, его· взгляд стал жестким. Он оглядел зал, уперся
руками в трибуну и кашлянул.
Из нутра трибуны что-то выпало, издав громкий металли ческий звук.
Косинус посмотрел вниз, под трибуну, и, еще раз кашлянув, сказал:
-Будем говорить, положение наше, конечно, сложное...
-Баба придет, -шепнул мне Леха.
-С чего ты взял?-так же шепотом спросил я.
-А вилка упала, -ответил Леха.
-Какая вилка?..-удивился я.

Марш авиаторов 15
-Здесь вчера Ильин с двумя бухгалтершами киряли. Убрать забыли...
-Объемы работ резко сократились. Это, будем говорить, не наша вина:
по всей стране-сокращение авиаперевозок и уменьшение объемов...
-Особенно по нему видно,-шепнул Леха.
- Самолеты простаивают, заказчиков нет. Кроме того, в проШI\.ом году
мы потеряли вертолет. По вине пилота...
-Чего на Сашку-то валить?-сказали из зала. Это был штурман Витя
Судаков.-Привыкли на мертвых все списывать...
- ...Но поскольку у нас есть полоса и, будем говорить, наземная служ­
ба...
- ...Встретил я здесь священника дней десять назад, - продолжал
Витя,-от вас, между прочим, вышел.
Косинус замолчал и начал слушать Витю, не перебивая.
- Подхожу, спрашиваю: «Какими судьбами, святой отец?» А он мне:
«Вот, хотел договориться насчет Валаама: сделать несколько грузовых рей­
сов. Вертолетом». - «Прекрасно», - говорю, а сам вижу, его чуть ли не
трясет. «Ну и как?»-спрашиваю. «Да разве ж можно-такие безбожные
цены?!»-говорит, а сам чуть не плачет. «А сколько спросили?»-интере­
суюсь: все же договора за нашей спиной заключаются, правильно? -обра­
тился он к залу. Зал молча слушал. Слушал и Косинус.-«Восемь тыщ в час,
- говорит. - Я предлагаю восемьсот и регулярные рейсы. А они - нет и
все... Но я же ведь тоже цены знаю,-говорит,-а не хотите- не надо».
Ну, и как это назвать?-подвел итог Витя.-Две тыщи-и так запредел, а
ему-восемь предлагают; Так какие же тогда заказчики к нам пойдут?!
-Ну, будем говорить, во-первых,-меня здесь не было: я был в коман­
дировке. А во-вторых, Виктор Михайлович, работа коммерческой служ­
бы-это не твое дело. Твое дело-летать ...
-Конечно. Бесплатно...
-Сейчас всем тяжело. Неужели вы не понимаете? -обратился Косинус к залу.-Это мы еще как-то летаем, другие уже позакрывались давно.
-Куда летаем-то? Все самолеты на базе! -выкрикнул Андрей Моро­
зов.
-На завтра в плане борт стоит, - подал голос Квазимодо, не глядя в
зал и перебирая свои бумаги, которые он вынул из папки.
-А/1Я чего я и летал в командировку,-продолжал Косинус.-«Боинг»
согласен дать нам в лизинг пять самолетов бизнес-класса типа «Гольфстрим»,
ну или... «Бичкрафт» - что выберем, так сказать... Поскольку на наши са­
молеты пока заказчиков найти трудно, надо брать то, что пользуется спро­
сом. А спрос на бизнес-рейсы большой. Аэродром у нас расположен удобно,
и заказчики у нас будут.
-Это наша-то деревня?-спросил кто-то.
-К центру ближе, чем «Пулково», между прочим, - париравал Косинус.
-А кто летать на них будет?-спросили из зала.
- Вот об этом я и хочу сказать. А вы не даете. Значит, всех вас переучим на «Бичкрафты». -Он сделал паузу и гордым взглядом обвел весь
зал.-А также и техсостав...
-Где переучите-то?-спросили из зала.
-В учебном центре «Боинга», в Сиэтле. Три месяца ... Это, конечно, потребует затрат...
-На какие, интересно, шиши? Да у нас сортир-на улице!-громко
сказал кто-то, и все засмеялись.
-Кто это сказал?!-вдруг рассвирепел Косинус.-Я спрашиваю: кто
это сказал?! Я , будем говорить, для вас же стараюсь... Чтобы не сокращать
численность... А судя по всему, наверное, придется: у нас и так летного со­
става намно-ого больше, чем надо...
-Много?-крикнул кто-то.-В прОШI\.ОМ году всю осень из седла не
вылезали, а где зарплата?

1 б Сергей Иванов
- Не поступают пока деньги от заказчика, не по-сту-па-ют, - сказал
Косинус по слогам.-Я же не виноват, что в стране -бардак. Я и так для
вас стараюсь как могу: «Ленвесту» рейс сделали -всем вам зимняя обувь
была... И вам, и вашим женам... Сегодня мясо привезут, тоже я договорил­
ся-в кредит, по записи... Столовая работает-тоже по записи...
-Какое мясо?-спросили из зала.
-Говядину,-ответил Косинус. -Списки в эскадрильях составите по спискам в столовой получать будете.
Это была приятная новость.
-Ну, на сегодня, в общем, это все, что я хотел сказать.
Косинус расстегнул пиджак, вытер носовым платком лицо и, быстро
пройдя через зал, вышел.
-Ну и хитрый, паразит, -сказал Витя Судаков.
-Пятнадцать минут-перекур, -сказал, поднявшись с места, Квазимодо, -и продолжим разбор.
-А мясо?-спросил кто-то.
-Когда привезут-мы закончим.
Мы вышли на улицу и закурили, стоя у входа. Некурящий Леха весело
сказал:
-Надо же-за дураков нас держит.
-И правильно делает,-сказал Ильин. - Знаете, с кем он в Штаты летал?
-Нет, не знаем,-ответили мы.
-С главбухом. С Валькой... «На шару» прокатились, а вам заливает ...
Он ей и квартирку прикупил в Левашове.
- А откуда она вообще, взялась, эта Валька?
-Оттуда, из Левашова и взялась. Где и у него дача. В сельпо бухгалтершей работала.
Ильину верили; его любовницей была расчетчица Людка, а уж та знала
все тайны Мадридского двора.
-И счета у них в двух банках, -продолжал Ильин. -Сам однажды
видел, как Валька с кассиршей из одного банчишка выходили. Задрипанный
такой банчок, на окраине... Так что ждите зарплату, голуби...
Зарплату мы уже не видели месяца четыре и в ожидании лучших времен
жили на остатки от премиальных за выполненные когда-то рейсы и за счет
наших жен, если они, естественно, работали. Тем, у кого жены не работали,
приходилось туго. Чтобы предотвратить назревавший бунт, Косинус реани­
мировал тихо скончавшуюся столовую, и теперь там можно было пообедать
«на запись»: «Ваш табельный номер?..» На второй день после ее открытия
Вовочка Свердлов первый догадался приехать на работу с двумя литровыми
банками. На третий -уже с кастрюльками средних размеров: у него было
три дочки-школьницы и неработающая жена.
Однажды над Вовочкой подшутил Ильин: когда Вовочка вернулся отку­
да-то из трехдневной командировки, Ильин, которого он встретил у входа в
штаб, сказал ему:
-Слышал я, Вова, что, пока тебя не было, народ харчился по твоему та­
бельному номеру... Вкусные, говорят, обеды были.
-Как это?-спросил Вовочка, входя в ступор.
-А вот так, -развел руками Ильин.-Ты напиши рапорт в бухгалтерию: мол, это вовсе и не я их съел.
Так Вовочка и сделал. Не выходя из ступора, под диктовку Ильина он
написал: «Рапорт. Прошу съеденные табельным номером таким-то обеды
считать недействительными». Ильин прочитал рапорт и сказал:
-Вот это другое дело, а главное-вовремя.-И, забрав рапорт, ушел
в бухгалтерию якобы для того, чтобы уладить вопрос, поскольку имел там
великий блат. Попив кофейку со своей пассией-расчетчицей Людочкой и
поболтав с бухгалтершами, он вышел к посиневшему от раздумий Вовочке.
-Все в порядке,-успокоил он его.-Улажено.

Мар ш авиаторов 17
Вовочка улыбнулся и начал розоветь.
-Но с тебя, извини, буrылка.
-Да у меня денег-то... -снова начал синеть Вовочка.
-Ладно, так и быть -сам куплю, -великодушно согласился Ильин. Потом рассчитаешься...
Что касается зарплаты, то мы, конечно, особенных иллюзий на этот счет
не имели, nоскольку заказы на наши самолеты были единичными, а уголек
в кочегарке уже nодходил к концу, и деньги, nоступавшие от выполненных
рейсов, уходили на его закуnку. Так что наши денежки, nревращаясь в чер­
ный дым и nризрачное тепло, растворялись в атмосфере без всякого следа,
и рассчитывать приходилось только на самого себя и -удачу...
К домику, где находилась наша эскадрилья, nодошел Сашка Иванов, с
которым мы в nрошлом месяце отремонтировали квартиру одним очень за­
нятым суnругам, и я, бросив окурок, nошел nоболтать с ним: может, у него
еще есть какая-нибудь халтура. Но перекур уже закончился.
-Итак, nродолжим разбор, -стоя у доски, сказал Квазимодо. Плаката
на ней уже не было. - Хочу обратить внимание летного состава на ноше­
ние формы одежды. Прошу запомнить: ее еще никто не отменял. -Квази­
модо, словно прессом, nрижал ладонью к столу свои бумаги. -При явке на
вылет или же в дни разборов -обязаны быть одетыми по форме. Это каса­
ется всех. А также шарфы, носки и так далее... Получили на складе? Значит,
носите. Без всякой там самодеятельности. Буду наказывать, и так далее...
Его никто не слушал, но и ему было, скорее всего, на это начхать -nро­
сто каждый занимался своим делом: мы - молчали, он -говорил.
Приоткрылась дверь, и в nроеме nоказалась голова nоварихи в белом
колпаке, сложенном «пирожком».
-Иван Сергеевич... Привезли... Извините...
-Кончай разбор, мясо привезли!-обрадовались все.
- Я же говорил: баба nридет, -сказал довольный Леха, складывая газету.
-Тихо!-Квазимодо nостучал по столу шариковой ручкой. -Сначала
надо сnиски составить! Проходите, Галина Ивановна, -пригласил он пова­
риху в зал.
Она вошла, nосмотрела на бюст вождя, которому кто-то оnять нахлобу­
чил на лысину шапку с кокардой, и робко nроизнесла, обращаясь к Квази­
модо:
-Привезли мясо, но оно не разрубленное... Передки и задки... Рубщика
у нас нету, nоэтому мы будем выдавать так, как есть, а вы уж там сами ру­
бите...
-Как это -сами? -удивились в зале.
-Ну, нету у нас рубщика, -развела она руками.
-Ничего-ничего, мы и сами разрубим, - сказал Витя Судаков, -было
бы что рубить.
Нас было двадцать четыре человека, и мы разделились на четыре груnnы
по шесть человек. На каждого приходилось примерно по десять кило мяса,
но могло получиться и больше, в зависимости от веса части туши, которая
достанется. Очередность захода (и -следовательно - выбора) определили
на спичках. Наша груnпа оказалась третьей по счету.
Главным у нас был Витя Судаков. Мы подошли к столовской подсобке и
остановились nокурить в ожидании своей очереди.
Витя ушел в nодсобку, выяснить, что да как, а мы остались стоять на
улице, наблюдая, как первая груnпа тащит свою скользкую и тяжелую до­
бычу. Это был «передою> -половина туши коровы, распиленная на бойне
вдоль позвоночника от шеи до бедра. Держать его было не за что, кроме
двух культей и одного торчавшего сбоку оголенного ребра, которое и зажал
в руке Вовочка Свердлов. Остальные nятеро, об.Jtепив «передок» со всех
сторон, держали кто за что уцепился. «Передою> то и дело норовил уnасть в
слякоть, но счастливчики не позволяли ему этого сделать и, чертыхаясь, по­
стоянно перехватывали выскальзывавшее из рук мясо.

18 Сергей Иванов
Двигались они короткими шажками, и лица их были сосредоточенны.
Если бы не шапки с кокардами и погоны на плечах-они походили бы на
папуасов, Возвращавшихея с охоты.
-В пещеру поволокли,-угадал мою мысль Ильин.
В отдалении стояла небольтая группа техников и, словно стая волков,
завистливо логлядывала в сторону процессии: авиацианно-техническая база
получала свое мясо после летного отряда. Так было положено: летчики­
есть летчики, техники-есть техники...
Процессия повернула за угол дома, в котором размещался летный отряд
с авиаэскадрильями, и, выйдя на небольтую полянку с оставшимел от спи­
ленной толстой осины пнем, водрузила «передою> на этот пень и разбре­
лась, протирая руки мокрым снегом. Вовочке Свердлову мешала сумка, ви­
севшая у него на локте, и он повесил ее на гвоздь, который одиноко торчал
в деревянной стене стоявшего на краю полянки и покрашенного светло-го­
лубой краской сортира.
Этой - небесного цвета - краской, подчеркивавшей то, что мы,
как-никак, покарители пятого океана, были покрашены все наши админист­
ративные здания барачного типа, включая и подсобные помещения, то есть
два сарая и сортир.
Протерев руки, все собрались в кружок рядом с лежавшей на пне ча­
стью бывшей коровы и стали совещаться, изредка поглядывая на примыкав­
шую к штабу проходную. Кто-то из них даже показал на нее рукой.
-Интересно, чем они будут эту говядину рубить?-задумчиво проговорил Ильин.
-Из самолета топор возьмут,-предположил Леха.
-Кажется, нет...-отозвался Ильин.
От группы отделилась фигура одного из заговорщиков и целеустремленно направилась к проходной.
-Все ясно,-сказал Ильин.-С пожарного щита хотят топор снять.
К нам подошли стоявшие в стороне техники.
-Ну-что?-спросили они.
-Да вот-ждем... Третьи по очереди...
- А за вами много?
-Еще одна команда.
-Значит, мы за ними.
-Значит,-ответил Леха.
Из столовской подсобки, спотыкаясь, выползала очередная группа обла­
дателей говяжьего «передка», и техники заволновались.
- Одни передки берут... А нам чего-задки с копытами? Они в два
раза легче передков, а тоже-на шесть человек ...
Мы молчали: нам было неловко, потому что если там еще останется «пе­
редок», то его, конечно же, мы и заберем.
-Как дела, Ганс?-спросил я техника Гену Семенова, или Ганса, что­
бы разрядить обстановку.
-Дэ-ма ничего, -ответил он, слегка заикаясь: верный признак того,
что он волнуется.-Поехал тут на дэ-дачу, зза капустой и-хрен, а не ка­
пуста.
-Бомжи обчистили?
-Дэ-ма нет... Мыши-лидарасты-с-сожрали...
Из подсобки вышел Витя Судаков.
-Долго вас ждать?
-Идем!-ответили мы и решительно двинулись навстречу неизвестности.
-Выбирайте,-сказала нам Галина Ивановна, показав рукой на лежав­
шие в углу подсобки части туши.
Выбирать, собственно, было не из чего: на полу, за внушительных раз­
меров напольными весами лежали уложенные штабелем пять (три-внизу,
два - вверху) больших коровьих окороков и рядом, на скользком метал­
лическом полу-два так назьmаемых «передка», один-чуть побольше другого.

Марш авиаторов 19
-Ну, чего будем брать? -спросил нас Витя.
-Конечно, передок,-ответили мы.-Он как-то посерьезнее выглядит...
-Опять же -грудинка,-добавил Леха, обожавший кислые щи.
-Значит, берем?
- Берем, -ответили мы, продолжая стоять: надо было решить, за что
взяться, чтобы взгромоздить эту «дуру» на весы.
У Вити в руках оказался метамический крюк, и он подцепил им тушу со
стороны шеи. Кто-то взялся за оголенные кости позвоночника, выступаю­
щие вдоль края туши. Я
за ребро.
Галина Ивановна сняла с противовеса круглую плоскую гирьку и стала
сдвигать метами ческий цилиндрик на планке к его началу.
-У тех-то-побольше было,-завистливо произнес Леха, имея в виду
«передою> предыдущей команды.
Мы смотрели на красную от холода и блестевшую от жира руку Галины
Ивановны с торчавшим, словно морковка, указательным пальцем, которым
она передвигала гирьку с одной риски на другую, и нам очень хотелось, что­
бы гирька наконец остановилась.
-Кто первый встал-того и сапоги, - отметил Ильин, - закон тундры...
-Шестьдесят восемь килограммов, четыреста граммов...
-Да ладно, пусть будет шестьдесят девять... -сказал Витя.
-Где ваш список? -Галина Ивановна взяла в руку листок бумаги с нашими фамилиями и собралась уже внизу, под ними, поставить вес, чтобы
бухгалтерия потом знала -сколько и с кого надо будет высчитывать.
- А почему так много? -вдруг спросил Ильин. -Откуда здесь шесть­
десят восемь?
- Как - откуда ? - всполошилась повариха. - Отсюда, - показала
она на весы.
-Что-то не похоже,-скептически покачал головой Ильин и стал осто­
рожно, двумя пальцами, трогать лежавшие на противовесе круглые
гири. -А вы... весы-то установили точно?
-Ну а как же,-обиженно ответила она.
- А мы не видели,-сказал Ильин.
Мы стояли, молча наблюдая эту сцену.
- Хорошо, снимайте -перевесим ...
Никто не произнес ни слова, и только Витя Судаков прошипел в сторону
Ильина: «Да пошел ты!» И, обращаясь к растерянно молчавшей Галине Ива­
новне, успокоил ее:
-Пишите: семьдесят кило, и дело с концом. Штурмана -отродье хам­
ское...
В нашей группе штурманов было двое: он сам и Ильин...
Сняв с весов теперь уже наше -кровное -мясо, мы, так же как и пре­
дыдущие товарищи-папуасы, понесли его к разделочному пню.
Мясо было скользким, и нести его было неудобно. Да еще - по неров­
ной, покрытой ледяной коростой дороге. Но мы донесли его, ни разу не
уронив, и только вымазали ладони и рукава форменных пальто говяжьим
жиром.
Пень был занят: первая группа только еще заканчивала дорубать свой
передок, потом должна была приступить вторая и уже за ними -мы.
Рубщик первой группы, бортмеханик Сашка Иванов последний раз тюк­
нул топором по лежавшему на пне куску, дорубил его, разделив на две час­
ти, и передал топор следующему - радисту Пупку. Сашка стоял, разведя
руки в стороны и растопырив покрасневшие пальцы. Шапка его съехала на
затылок, галстук на боку, а на краях рукавов кителя темнели влажные пят­
на. Его пальто висело на гвозде, торчавшем из стенки сортира, поверх сум­
ки Вовочки Свердлова.
Вовочка заканчивал раскладывать на мокром снегу шесть горок, сложен­
ных из розовых с белым жиром кусков мяса. Из некоторых кусков торчали
кое-как перерубленные кости, наподобие открытых переломов.
-

20 Сергей Иванов
-Топор тупой,-сказал Сашка.-Они видели, как я здесь мучился, кивнул он в сторону преемников топора.
Вовочка перекладывал куски из кучки в кучку, потом - обратно, по­
том-снова, наконец выпрямился и деловито произнес: «Все! »
-Ну и наделил он вам,-ухмыльнулся Ильин.
-Вот когда себе нарубите,-ответил Сашка, надевая пальто, -делите
как хотите, а мы уж и сами разберемся.-Он снял с гвоздя сумку:-Вова,
твоя сумка?
-Его, его, а чья же еще,-опять ехидно кивнул Ильин.
Вовочка забрал свою сумку у Сашки и поставил ее на снег рядом с
шестью мясными горками, собранными из разных кусков. Сумка была не­
скромно большой, казалось, что в нее войдет все мясо и еще место останет­
ся, и Вовочка отставил ее подальше, чтобы она не бросалась так в глаза.
-Как делить будем?-спросили Сашку соратники.-Кучи-то разные . ..
-Какие есть,-ответил Сашка.
Нам было интересно, и мы наблюдали за главной частью мясной эпо­
пеи-дележом.
- По должности, - подсказал Ильин. - Сначала - командиру, по­
том-штурману и так далее. Вовочке-последнему.
-Нет, неправильно, -сказал командир Хурков, входивший в первую
группу.-Несправедливо. Первым должен выбирать рубщик.
-Абсолютно верно, -отозвался рубщик второй команды радист Пу­
пок и хрястнул топором по коровьему хребту. - Один рубщик работает,
остальные-стоят...
-Ты руби давай,-сказали ему товарищи.
-Поставьте Вовочку спиной, и пусть он говорит, какая куча-кому,предложил Ильин.-А то потом разноется . . . Так хоть сам себе выберет.
-Правильно, -подтвердил Сашка Иванов.-Ты, Володя, не обижай­
ся, -обратился он к Вовочке, -но сама идея правильная: чтобы никаких
претензий. А уж когда разделим-меняйтесь кто с кем хочет.
Из дома, где находилось помещение нашей эскадрильи, то есть начальст­
во, на крыльцо вышел комзека Бахолдин.
-Хурков! -крикнул он.-Зайди в эскадрилью.
Хурков ушел, а Вовочка повернулся спиной к разложенным мясным кучам и приготовился.
-Кому?-Иванов показал на ближайшую кучку.
-Хуркову . . .
-Кому?
-Тебе . . .
-Кому? . .
Из небесного цвета деревянного сортира вдруг вышел совершенно пья­
ный Гарькин. Никто не заметил, как он туда входил:, и поэтому все удиви­
лись.
-Эй, амбал!-весело крикнул Ильин Гарькину. - От кого прятался?
Гарькии подошел к нам и, глянув на лежащий на снегу «передою>, икнул
с довольной улыбкой:
-0-о ! .. Мясо... Канаю в долю ...
На крыльцо снова вышел Бахалдин и следом за ним-Хурков.
-Гарькин! А ты чего такой пьяный?-удивился комэска.
- Отпуск обмываю ...
-Он у тебя еще только через неделю начнется... И завтра ты в плане
стоишь, вот,-показал он на Хуркова,-на Диксон.-А ты нажрался ...
- Я ж не знал... Два месяца не летаем...
-Ты, между прочим, на работе находишься. И должен знать, что на работе не пьют.
-Так ведь разбор-то уже закончился,-нашелся Гарькин.
- Я вот тебе дам «закончился», -пригрозил ему Бахалдин и повернулся к Хуркову.-Меняй этого алкаша.

Марш авиаторов 21
- Кого взамен? - спросил Хурков.
- Кого хочешь. Можно и Свердл-ова. . .
- Во - поперло ! - сказал Гарькин, повернувшись к потерявшему дар
речи Вовочке.
- Полетишь? - спросил Вовочку Хурков.
- Еще бы он отказался, - сказал Ильин.
Вовочка согласно кивнул и ответил:
- Конечно, полечу...
- А еще кто? - спросил Хуркова Ильин.
- Ты, - начал перечислять Хурков, - Митин, Двигунов. Проверяющим - Мышкин.
- Без проверяющего, конечно, никак... - прокомментировал Леха.
- Значит, впечатываю в задание Свердл-ова? - спросил Бахолдин.
- Свердл-ова, - подтвердил Хурков. И Бахалдин ушел в домик.
- Зато - не пьет... - съехидничал Гарькин. - Кто пойдет в столовку
за закуской? У меня две поллитры за гальюном спрятаны.
- Вовочке все равно туда идти, заодно и нам прихватит, - сказал Леха.
- Ну а чего, - отозвался Вовочка, - возьму, конечно ... На кого писать?
- И мяса побольше! - хищно произнес Гарькин.
стоял, слушал и размышлял: «Пить или не пить? . . »
Неплохо было бы, конечно, обмыть добычу, но с другой стороны - зав­
тра в санчасть... А кроме того, сегодня я обещал бортрадисту Шурику Федо­
рову съездить с ним на так называемую «стрелку», где тот должен был вы­
яснить какую-то проблему с долгом... Д,ЛЯ чего я ему был нужен, он вчера
объяснил мне по телефону. Он сказал: «Постоишь в сторонке» . «И в прин­
ципе ... » - добавил он.
Я молчал, потому что его предл-ожение мне не нравилось.
- Ну что ты волнуешься, ара? - сказал он с грузинским акцентом.
- Я не волнуюсь, - ответил я, пытаясь придумать причину для отказа.
- И правильно. Там «крыша» моя будет... А ты в стороночке постоишь,
в форме ...
- Это, наверное, надолго, - отнекивался я, - и в другом конце города...
- Ну и что? - настаивал Шурик. - Мы же на колесах, дарагой. Или
времени жалко для брата?
Я молчал, понимая, что мне не отвертеться.
- За время я заплачу, сто долларов. Пойдет? Просто посидишь у меня в
машине, и - сто долларов. . . Как с куста, ара... Ну, согласен? Мужчина ты
или не мужчина?
Сначала он предл.агал мне постоять в сторонке. Теперь уже - посидеть
у него в машине. «Что будет дальше ? » - ждал я.
- Ну, мужчина ты? . .
При нашем хроническом безденежье сто долларов были приличной сум­
мой, и этот довод весьма легко переломил мои твердые принципы, касавши­
еся возможных способов получения случайных денег.
- Вот и ладушки, - успокоился Шурик. Его грузинский акцент исчез. - Ты завтра на разборе будешь?
- Буду, - ответил я.
- Тогда я туда и подъеду, часам к двум. На тачке.
Он скаЗал на прощание: «Будь здоров ! » и добавил: «Надо отвечать: сам
не сдохни». И, довольный этой шуткой, повесил трубку.
Шурик считал себя великим комбинатором и постоянно пытался приоб­
щить меня к своим коммерческим операциям, как бы забывая о моих пре­
дыдущих отказах.
- И, в принципе, там ничего сложного нет: ищешь, ара, магазины, за­
ключаешь договора и - все: с каждого кило три цента - твои ...
В свободное от полетов время он торговал рыбой. Точнее - был посред­
ником: пристраивал в магазины и другие торговые точки мелкий рыбный
опт.
Я

22 Сергей Иванов
Родом Шурик был из Тбилиси и, хотя ничего грузинского в нем не было,
выставлял себя грузином и старался говорить с акцентом, считая это осо­
бым шиком, и через каждые два слова добавлял «тваю маму» или «шени дэ­
дас», поднимая указательный палец вверх и презрительно выпячивая боль­
шую, как у верблюда, нижнюю губу. Иногда об акценте он забывал.
Коммерцией он занимался давно: еще в доперестроечное время притор­
говывал помельной косметикой и плащами из кожзаменителя, поставляе­
мыми ему «прямо из Тбилисю>. Чтобы смягчить «падение» при возможном
провале, он вступил в партию и так вжился в роль коммуниста, что у него
быстро покраснела вся физиономия и особенно - толстый висячий нос.
Может, конечно, это было от водки, потому что пил Шурик много.
В бортрадисты его привела теща, работавшая главным бухгалтером аэро­
порта. Мы с ним пришли в отряд в одно время, вместе сдавали зачеты на
допуск к полетам и вместе вводились в строй. Радистом он никогда не был:
где-то «на стороне» выучил азбуку Морзе и через пень-колоду мог прини­
мать знаков сорок в минуту. Но при наличии всемогущей тещи этого было
достаточно. «Там научится», - решило начальство.
А вон и Вовочка, - радостно воскликнул кто-то .из наших, увидев
идущего из столовой шаркающей походкой - чтобы не поскользнуться Свердлова.
- Идите в зал разборов, - посоветовал нам Витя Судаков, - только эту
штуку, - кивнул он на «передок», - положите на пень, я пока рубить
буду. . .
М ы быстро согласились с его предложением, положили «передою> на
плаху и двинулись к залу разборов. Дверь туда все еще была открыта, но
внутри никого не было: Квазимодо, наверное, опять был у директора.
Вовочка вошел, как всегда, первый и, подойдя к столу, за которым только
что сидел Квазимодо, поставил на него свою необъятную сумку. Сделал он
это легко, так что если бы никто не знал, сколько всего там лежит, можно
было бы подумать, что она пуста.
- Ну, чем нас сегодня кормят? - спросил Ильин.
- Суп гороховый и котлеты, - ответил Вовочка и вынул из сумки три
стакана. Потом достал две сложенные одна на другую тарелки и положил на
донышко верхней тарелки шесть кусков хлеба.
Ильин забрал хлеб и перевернул верхнюю тарелку: под ней лежали
шесть больших круглых котлет. Верхняя котлета была сплющена.
Пить Вовочка отказался и как-то незаметно ушел, а Ильин, выrтив, за­
думчиво проговорил:
- Чувствую я, Хуркову одному придется весь рейс откручивать. За
Мышкиным тоже - только смотри ...
- Его проблемы: сам выбирал, - ответил Гарькин, имея в виду Вовочку.
- Да пусть Вовочка слетает, что тебе, - сказал кто-то, - он же вообще
сидит без налета...
- А никто и не говорит Ради бога. . . - пожал плечами Гарькин. - Я
лично без претензий - отпускные в кармане.
- Повезло тебе, что заказчики рейс проплатили: так бы - остался без
отпускных.
- Я потому и нажрался, что - ну, никак! - этого не ожидал.
Мы выпили водку и доели котлеты.
- Вилки забрать не забудь, - сказал Ильин Лехе, - там еще есть - в
трибуне . . Или под трибуной ...
Мы вышли на улицу. Перед пнем с лежавшим на нем остатком «пере­
дка» трудился Витя, шлепая и шлепая топором по оттаявшему мясу.
После выпитой водки промозглая погода уже не казалась такой бес­
просветной, и я подумал: « Как мало нам, оказывается, надо: знать, что
теперь в семье будет запас мяса на месяц и что появился рейс с неясной пер­
спектиной получения за него каких-нибудь премиальных А может, потому
-

...

.

. . .

Мар ш авиаторов 23
мы и живем - как живем, что нам, оказывается, так мало надо ? Наверное,
нашим общим предком был какой-нибудь древний Шура Балаганов . . . »
Мы закурили и не спеша пошли к плахе. Шли молча, и мне показалось,
что не я один сейчас подумал о Балаганове...
От автобусной остановки быстрым шагом по направлению к нам шел
Шурик Федоров. Увидев меня, он махнул рукой, и я остановился.
- Гамарджоба, - поздаровался он.
- Здор6во ! - ответил я. - А гдэ твой машина?
- Сломался, - сказал Шурик. - Ты уже свободен?
- Витя мясо дорубит...
- Некогда ждать! Тачку еще надо поймать, шени дэдас . . .
Мы подошли к стоявшим у пня товарищам. Витя уже рубить закончил и
теперь раскладывал куски на семь частей: шесть плюс одна - Гарькина.
- Гамарджоба, генацвали ! - весело здоровалея Шурик, пожимая всем
руки.
- Гиви, ты что, за мясом приехал? Отпускники - мимо . . . - предупредили его.
- Бах! Нужно мне ваше мясо!
- Так и запишем, - подмигнул собравшимел Витя.
- Вадика я забираю, - сказал Шурик. - На семь человек делите ? - и,
не дождавшись ответа, присел, разглядывая ближнюю кучку. Потрогав
уложенные друг на друга куски, он повернулся ко мне: - Забирай эту. Нор­
мальный шашлык.
- Ты чего раскомандовался? - возмутился Гарькин. - Ты по рыбе спе­
циалист - рыбу и ковыряй !
- Да чего вы, пацаны? Нам некогда, шени дэдас ...
- Ладно, - решил Витя, - забирай эту, - он показал мне рукой на
ближнюю, ту, которую выбрал Шурик.
Я стал укладывать куски � полиэтиленовый пакет. Они были скользкими
и никак не хотели туда влезать, а я их все запихивал и запихивал, норовя
порвать пакет, и сверху на меня молча смотрели мои товарищи. «Черт тебя
принес», - подумал я про Шурика.
- Как торговля? - спросил его Леха.
- Когда как.
- Скоро, наверное, джип купишь?
- Скоро только мухи... - задумчиво ответил Шурик.
Пакет оказался мал, и из него торчали куски мяса и обрубки костей.
- Что я, с этим и поеду? - сказал я Шурику. - Может, сначала домой
ко мне завезем?
- Некогда, бичо, опаздываем. Ничего, там придумаем что-нибудь... По
дороге ...
- Вадим! - крикнул мне вслед Ильин. - Не забудь - завтра летаем...
Машину Шурик поймал быстро: несколько секунд поговорил с водите­
лем и махнул мне рукой, чтобы я садился на заднее сиденье. Я сел и поста­
вил пакет с мясом рлдом с собой, придерживая его левой рукой. Шурик
обернулся с переднего сиденья и весело подмигнул. Водитель пропустил не­
сколько машин и тронулся с места.
Ехали молча. Я смотрел на мелькающие мимо меня дома, прохожих, ша­
гавших по слякоти тротуаров, и мне все больше и больше не хотелось ехать
на эту дурацкую «стрелку». Но теперь уже отказываться было поздно: на­
звался груздем - полезай в кузов ...
«Позарился на сто долларов, дурачок.. » - злился я на себя. Лица води­
теля мне видно не было, я видел только его затылок и обрамленную рыже­
ватыми волосами лысину.
- Ну куда ты лезешь? - комментировал действия других водителей
Шурик. - Что за баран? Шени дэдас...
Водитель помалкивал и следил за дорогой.
- Не обижают клиенты ? - вдруг спросил Шурик водителя, кивнув по-·
чему-то в мою сторону.
.

24 Сергей Иванов
- Да нет... Бывает, конечно...
- Не платят?
- Ну... в общем...
- Не волнуйся, брат, мы - заплатим. Все будет о'кей.
Водитель повернул голову и посмотрел на Шурика.
А я и не волнуюсь.
Он вел машину уверенно, аккуратно и даже как-то красиво. Выбирал са­
мую короткую дорогу, и его место в ряду всегда оказывалось удобным мя
маневра, так что до метро «Звездная» мы доехали быстро.
- Сюда, - показал Шурик рукой водителю, и мы завернули на примыкавшую к станции метро улицу. - Стоп, приехали, - сказал он.
Вынув деньги, Шурик протянул водителю две купюры:
- Это мя начала. Остальное - потом.
Водитель засунул деньги во внутренний карман куртки.
Нас объехал белый джип «Ниссан-патрол» и остановился в нескольких
метрах впереди.
- О, братки приехали, - сказал Шурик и повернулся ко мне. - Зна­
чит, так, - начал он инструктаж. - Сядешь на мое место и все. Сиди,
кури ... Как махну - подойдешь, поздороваешься.
- Обязательно надо здороваться? - спросил я.
Первоначально изложенный им план моих действий, точнее - бездейст­
вий, как обещал Шурик, начал изменяться не в лучшую сторону. Я не вол­
новался и был совершенно спокоен: мне было абсолютно наплевать, что они
там будут выяснять, просто я не любил неожиданных изменений в чем бы
то ни было. Честно говоря, было очень погано чувствовать себя куклой, при
том что кукловодом был Шурик.
- Я надеюсь, не долго? - спросил Шурика водитель.
- Минут сорок, - ответил тот и вышел из машины, оставив дверь открытой.
Я перешел :на переднее сиденье, и Шурик, еще раз подмигнув, направил­
ся к джипу.
Он шел походкой удалого гангстера, слегка приподнимаясь на носках и
покачивая корпусом.
Его фигура с сутулой спиной и опущенными плечами была похожа на
вопросительный знак: «Ну чё, в натуре? »
Он не спеша подошел к джипу и остановился. Перед ним распахнулась
задняя боковая дверца, и он влез внутрь.
- Крутой у тебя приятель, - сказал водитель и усмехнулся.
- Можно закурить? - спросил я его.
- Конечно, - ответил он и закурил первый.
У водителя было насмешливое умное лицо, выпуклые, навыкате глаза и
множество склеротических жилок на скулах.
Я посмотрел на джип. Прошлей осенью, в самом ее начале, мы возили
такой же вот «Ниссан-патрол» в Ханты-Мансийск.
Как оказалось, это был подарок: от питерского «папы» - «папе» хан­
ты-мансийскому.
Сам «папа» летел вместе с нами, джипом и двумя охранниками, с кото­
рыми он весь полет дулся в карты. Я заметил: это была классическая игра очко...
-

В Ханты-Мансийск мы тогда прилетели, когда уже совсем стемнело.
Сбоку, у края самолетной стоянки горел один-единственный фонарь, и
выгрузку джипа освещали фары нескольких машин, собравшихся полукру­
гом возле нашего самолета.
Мои товарищи остались пить чай, ожидая окончания выгрузки, а я вы­
шел из самолета покурить и, отойдя в сторонку, наблюдал, как идет дело.
В воздухе пахло осенним лесом, начинавшимел сразу за стоянкой, и я с
удовольствием дышал, глядя, как встречающие снуют по опущенной на зем-

Марш авиаторов 25
лю из самолета «рампе», по которой джип нужно было аккуратно выкатить
наружу.
-Где командир? .
Я обернулся и увидел молодого, очень крепкого пария в костюме и при
галстуке. С нами он не летел.
У него было очень серьезное лицо. Смотрел он в упор.
-В самолете,- ответил я, и он, сразу потеряв ко мне интерес, напра­
вился к стремянке, торчавшей перед дверцей в кабину.
Я пошел следом за ним. Он, по-видимому, слышал, что я иду сзади, и
поэтому не стал подниматься в кабину, а только коротко бросил в мою сторону:
-Позови.
Я поднялся в самолет.
Командир допивал чай. Остальные лениво переговаривались, глядя, как
джип, облепленный крепкими ребятами, готовится выкатиться по «рампе»
на стоянку, ярко освещенную автомобильными фарами со всех сторон.
-Юра,-сказал я командиру,-там тебя ждут.
- Очень хорошо, что ждут, - ответил командир и, поставив пустую
кружку на сиденье, спустился по стремянке наружу.
-Мани-мани? -подмигнул мне Ильин .
..,...- Наверное,-ответил я.
-Лесом пахнет -обалдеть,-сказал Леха,-даже здесь чувствуется.
-Можжевельник,-пояснил Ильин.
Заскрипела стремянка -это возвращался командир. Мы молча смотрели на него, ожидая сообщений.
-По четыре штуки! -шепотом объявил он.
-Ого! -отозвался Леха.
-Достойно,-подтвердил Ильин.
Еще бы -это был мой месячный оклад.
- Ребята, - снова прошептал Юра, - они просят, чтобы мы остались
до воскресенья: этот «мафиози» (он имел в виду питерского «папика», при­
летевшего с нами) хочет сходить на охоту . . . или рыбалку -черт его знает. ..
На дворе заканчивалась пятница, и мы согласились.
-Заплатили нормально,-ответил за всех Леха.
-Значит, согласны?
-)Кдем,-ответили мы.
Командир снова спустился наружу.
- Чего ж хорошего человека не подождать? - сказал Леха. - Отдох­
нем. Водочки можно выпить. А грибов тут, наверное, море?! В лес можно
сходить . . .
-Ты чего? -удивился Ильин.
-Ну, если недалеко,-уточнил Леха.
Командир снова поднялся в самолет.
-Ребята, они и нас на рыбалку зовут,-неуверенно проговорил он.
-Да брось ты, Юра, - в погонах, что ли?
-Конечно. Какая рыбалка?
-Значит, не поедем? Отказываемся? !
Командир отправился передать приглашающим наш отказ, а мы оста­
лись совещаться, выясняя, хватит ли наших домашних припасов на ужин
или надо будет где-то что-то прикупать.
Через некоторое время из двери снова показалась голова командира.
-Надо ехать; они говорят, что рыбалка, оказывается, на пароходе . . .
- Но это ж е меняет дело! - воскликнул Ильин. - Ежели на параходе -то это нам нравится!
-Закрывайте самолет,-сказал командир,-они уже нас ждут.
Потом они рассадили нас по разным машинам, отчего мы слегка напряг­
лись, и повезли в город.
Мы долго петляли по каким-то плохо освещенным улочкам, вдоль кото­
рых стояли выхваченные светом фар заборы, с прятавшимися за ними в
темноте двухэтажными деревянными домами.

26 Сергей Иванов
Наконец подъехали к красивому кирпичному особняку. Судя по мно­
гочисленной охране, вышедшей нас встречать, это был их центральный
офис.
Оттуда начали выносить какие-то коробки и грузить в «Ниссан-патрол».
Сидевшие в нашей машине два пария вышли и тоже занялись поrруз­
кой. Водитель остался.
Ильин сидел у дверцы и с интересом наблюдал, как парни таскают коробки.
- Ваша контора? - спросил он у водителя, кивнув на особняк.
- Контора, - отозвался водитель.
- Ты здесь что - работаешь?
- Работаю. Больше негде ...
- Водилой ?
- И охранником.
- Нормально платят?
- Нормально ...
-А рабочий день?
- Такого нету. Как отпустят.
-А жена как, не возникает?
- Чё ей возникать-то? Сама все понимает...
- Ясно, - сказал Ильин и замолк.
-А где пароход этот? - спросил я.
- Ну, до него еще пару часов по Иртышу идти.
Мы переглянулись: начиналось настоящее приключение. Наконец по­
грузка закончилась, и парни вернулись в машину. Караван тронулся, и
вскоре, поднявшись на какую-то горку, мы увидели внизу черную широкую
реку и освещенную пристань с пришвартованным к ней и казавшимел изда­
лека небольшим корабликом.
Кораблик был, по-видимому, речным буксиром, и нас определили в ма­
ленькую каютку с двумя расположенными одна над другой железными кой­
ками. Где-то внизу работала его машина, и сам он дрожал, готовый к отплы­
тию.
В каютке был полумрак: освещалась она одной-единственной лампочкой,
закрытой матовым, пожелтевшим от грязи, скопившейся внутри, плафоном,
прикрепленным к потолку. Пол, стены, потолок и дqже откидной столик все было покрашено темно-серой шаровой краской.
- Тюряга какая-то, - хмыкнул Леха.
Охранник, который привел нас в эту каюту, сунул Ильину бутылку во­
дки и банку консервов и молча ушел. Ильин передал их Лехе.
- Пайка, - сказал Леха. - А хлеб - зажали...
- И за это скажи спасибо, - хмыкнул Ильин, первым пристроившийся
на краю нижней койки. --:- Чего стоите, господа? Прошу садиться.
Мы уложили свои сумки на верхнюю койку и сели, тесно прижавшись
друг к другу.
Лехе места не хватило, и он остался стоять, поставив на столик и бутьiЛ­
ку, и банку. Потом снял с верхней койки свою сумку, вынул оттуда и поло­
жил рядом с ними полбуханки хлеба в полиэтиленовом пакете, складной пе­
рочинный нож и железную кружку, из которой в самолете пил чай. Заки­
нув сумку обратно наверх, начал молча открывать ножом . консервы, а мы
так же молча смотрели, как над банкой потихоньку начинает подниматься
жестяной, в зазубринах, верх.
Настроение наше ползло вниз, словно стрелка высотомера.
- Хорошая, чувствую, будет рыбалка, - нарушил молчание Леха. Он
открьiЛ банку и понюхал ее содержимое, ковырнув сверху кончиком
ножа. - Нормальная тушенка, - сказал он и плеснул водку в кружку.
Нарезав хлеб, он сделал бутерброды и, подав командиру кружку и бу­
терброд, произнес вместо него тост:
- Ну, капитан, давай - за удачу.

Марш авиаторов 27
Юра молча выпил и принялся жевать хлеб с тушенкой. Вторым выпил
Ильин и сказал:
-А вроде и ничего ...
Мишка Репников - второй пилот и заядлый рыболов, между своими
просто Репа - обнадеживающе произнес:
� А чего вы хотели? В круиз по Волге ? Рыбалка есть рыбалка: лишь бы
добраться до места . . .
- А кто тебе сказал, что - рыбалка? - хохотнул вдруг Ильин. - А мо­
жет - охота? А мы будем дичью ...
Он достал сигареты и закурил, быстро убрав пачку обратно в карман
плаща.
Водка была хорошая и сразу же ударила в голову. Приоткрыв дверь,
Леха высунулся наружу.
Из темноты в каюту ворвался свежий ветер, пахнувший водой и соля­
рой. Нос буксира с шумом рассекал волны. Я смотрел в приоткрытую дверь
и видел только край борта с невысоким ограждением: дальше была темнота
и вверху - яркие точки звезд, словно проколотые булавкой дырки в незна­
комый, сияющий мир.
- Штурман, - обернулся к нам Леха, - запоминай на всякий случай
дорогу: звезды-то видал какие?
- Круглые, - ответил Ильин. - Наливай.
Машина застопорила ход, и буксир, плавно покачиваясь, поплыл по
инерции, легко и глухо стукнувшись обо что-то правым бортом. Захлопали
какие-то дверцы, тишина наполнилась топотом ног по железной палубе и
говором людей.
Мы вышли из каюты и увидели справа от себя большой двухпалубный
теплоход с длинным рядом иллюминаторов по борту и ярко освещенной над­
стройкой на верхней палубе. Это, как потом оказалось, была кают-компания.
Перед нашим буксиром, также пришвартованный к левому борту тепло­
хода, стоял небольшой кораблик, похожий на наш, только гораздо меньше.
За его кормой, чуть сбоку, виднелась привязанная к поручию лодка. К нам
подошел уже знакомый водитель-охранник, в машине которого мы с Ильи­
ным ехали из аэропорта, и сказал:
- Командир и штурман пойдут на этот, - он кивнул головой на тепло­
ход, - остальные - ИдИте туда, - показал он рукой на стоявший впереди
буксира кораблик.
Юра и Ильин перешли на палубу теплохода, а мы, передавая друг другу
свои командировочные сумки, спрыгнули с носа буксира на корму корабли­
ка. Нас встретил одетый в ватник и кирзовые сапоги молчаливый матрос и
повел к рубке.
Рубка была маленькой. Спереди, перед большим квадратным иллюмина­
тором, находилось колесо штурвала с торчавшими по лимбу толстыми и ко­
роткими, словно сардельки, рукоятками. На противоположной от него стен­
ке, над полом, светилось невысокое квадратное отверстие - по-видимому,
вход в трюм - с откинутыми в стороны дверцами.
В рубке было тепло.
- Вниз спускайтесь, - сказал матрос, и мы, по одному, полезли внутрь.
Трюм был ярко освещен, и в нем было уютно. По обоим бортам располагались одна над другой четыре застеленные байковыми солдатскими одея­
лами койки: это был кубрик.
Стены кубрика повторяли овальную форму бортов, сужаясь к носу и на­
рушая привычную геометрию жилого помещения, это было забавно и ни­
чуть не портило общего вида, даже наоборот - почему-то повышало на­
строение. В самом носу, также по бортам, висели еще две койки, а под ними
была сооружена лежанка, похожая на треугольную тахту. Рядом с крутой,
почти вертикальной лестницей, по которой мы спустились, стоял. привин­
ченный к перегородке небольшой стол с двустворчатой тумбочкой, похо­
жий на кухонный.

28 Сергей Иванов
Мы собрались под лестницей, ожидая, когда в кубрик спустится встре­
тивший нас матрос, и многозначительно переглянулись.
-А я что говорил? - восхищенно прошептал Мишка. - Главное - до- '
браться до места!
Сверху до нас доносился чей-то разговор: это наш матрос с кем-то бесе­
довал. Голоса умолкли , и по лестнице загрохотали его кирзовые сапоги.
Матрос спустился в кубрик и сказал:
- Выбирайте койки.
Это был молодой парень. Похоже, он был из тех, кто если не знает отве­
та на ваш вопрос, то так и скажет: «Не знаю». Он стоял, смотрел и ждал.
-А какие свободны? - спросил Леха.
- Да все равно, - ответил парень. - Ложись на любую, какая понравится.
- Неудобно как-то...
- А чего неудобно? - проговорил он, удивляясь. - Ну, если хотите в носу можете . . .
- Пошли в нос, - сказал Мишка и первый направился к лежанке.
Мне всегда иравилось спать на верхних койках. Это у меня осталось
еще с детства - от путешествий на поездах во время каникул: там, наверху,
никто тебя не трогает и можно спокойно лежать, слушая стук колес. Когда
я у себя дома соорудил для дочек двухъярусную кровать (комната в комму­
налке, где мы жили вчетвером, была очень маленькой - всего четырнад­
цать метров, и я называл ее на манер космической станции - «Салют-4» ) ,
т о иногда вечером, если моя младшая дочка смотрела « Спокойной ночи, ма­
лыши», сидя на диване, я забирался на ее верхнее место и тихо наслаждался
одиночеством, пока меня оттуда не сгоняла жена. Поэтому я занял верхнюю
койку, причем по левому борту: привык засыпать на правом боку, лицом к
стенке.
Раньше, в холостяцкой своей жизни, я мог засыпать как угодно и на ка­
ком угодно боку. Однажды я даже заснул, стоя на четвереньках перед дива­
ном и положив на него голову, поскольку не имел сил положить на него все
остальное. А Уже после того, как женился, меня приучили засыпать именно
на правом боку. Причиной этого было то, что на нашем диване спать вдвоем
можно было только в этом положении. А поскольку моя жена могла засы­
пать только на правом боку, то приучила к этому и меня. После всяких неж­
ностей и прочих веселых приготовлений ко сну, она, в завершение всего,
командовала: «На-пра-во ! Раз-два-три! » На счет «раз» - я оказывался на ле­
вом боку, на счет «ДВа>> - на спине и уже на счет «три» - носом к стенке,
на правом боку. Иногда, правда, это происходило не по команде и без рез­
ких движений или даже без движений вообще, а так - само собой . . .
Мы бросили сумки н а выбранные нами койки и пошли смотреть, как
разместились наши привилегированные товарищи.
Товарищи, оказывается, нас уже ждали, глядя с высоты своего положе­
ния на то, как мы неуклюже карабкаемся по трапу - деревянной лестнице,
переброшенной на наш кораблик с теплохода. «Никакого флотского
шику», - комментировал наше восхождение Ильин.
- Ну, как каюты? - спросил Мишка, ступив на палубу теплохода пер­
вым.
- Одноместные, - ответил Ильин. - Как и положено командному со­
ставу. Прошу, - пригласил он нас в свою каюту.
Маленькая каютка с железной кроватью и деревянной тумбочкой ничем
нас не поразила. Тем более, что в ней ощущалась вибрация и был слышен
гул работавшей внизу судовой машины. И к тому же в ней было холодно. В
нашем - пускай и общем - кубрике было лучше, но мы об этом говорить
не стали, чтобы Ильин не потребовал немедленного «честного» обмена.
Каюта у Юры была такой же.
Мы вышли на палубу и закурили в ожидании приглашения на ужин. От
воды тянуло холодом, и мы начали потихоньку замерзать. Мимо сновали ка-

Марш авиаторов 29
кие-то люди, видимо - матросы: они, так же как и встретивший нас па­
рень, были в кирзовых сапогах и ватниках и не обращали на нас никакого
внимания.
Насмотревшись сверху на уходившую в темноту реку, накурившись и
окончательно оголодав, мы решили подняться на вторую палубу и выяснить,
когда же у них на корабле по распорядку ужин. Мы поднялись по трапу на
верхнюю палубу и, увидев светившиеся квадратные окна кают-компании,
находившейся в носовой надстройке, пошли на этот свет, словно путники,
заблудившиеся в ночи.
- Стой! - раздалось откуда-то из темноты, и перед нами появилась
рослая фигура в расстегнутом пиджаке. - Чего надо? - не очень друже­
любно спросили нас.
- Как бы узнать, где тут у вас ужином кормят? - поинтересовался
шедший впереди всех Ильин. - Он показал на часы. - Бай-бай пора ...
- Подождите здесь, - ответила фигура и исчезла за боковой . дверью
надстройки.
- Вот это гостеприимство, - усмехнулся Ильин.
Мы молча стояли за его спиной, и нам было тоскливо.
Фигура появилась вновь и спросила:
- Кто из вас командир и штурман?
- Есть такие, - неуверенно ответил Ильин.
- Короче - кто? - рассердилась фигура.
- Юра? - позвал Хуркова Ильин.
- Ну, я командир, - отозвался Хурков. - Дальше что?
- Пошли со мной, - фигура повернулась к нам спиной.
Юра не сдвинулся с места, и Ильин, готовый уже идти следом за фигурой, вопросительно на него посмотрел.
- В чем дело? - спросила фигура, задержавшись перед дверью.
-А остальные? - спросил Юра.
- Остальных накормят матросы.
Юра посмотрел на Ильина и сказал:
- Иди, если хочешь. Я остаюсь.
- Как скажете, - ответил Ильин и, пожав плечами, скрылся за дверью.
- Забирай-ка ты, Юрка, свои манатки и айда к нам, - тронул мрачного
командира за плечо Мишка. - Сейчас чего-нибудь придумаем, - весело
сказал он. -У Лехи еще хлеб остался, у Вадика сало есть, у меня тоже
где-то НЗ тушенки ...
У трапа мы остановились. Юра ушел к себе в каюту за сумкой, а мы за­
курили. Подводить итоги не хотелось, и все молчали.
Появился Юра, и мы перебрались на свою посудину.
В рубке никого не было, зато в стене все так же светился открытый люк,
и мы по очереди спустились в родной - теперь уже - кубрик.
Знакомый нам матрос и еще один человек, как оказалось - капитан,
пили чай, расположившись у стола. Пахло копченой рыбой, и у нас потекли
слюнки.
- Мы еще одного привели. Ничего? - спросил у них Репа.
- Конечно, - ответил капитан. - Места всем хватит. Садитесь ужинать.
Он поднялся с табуретки, и следом за ним встал матрос.
- Вот это по-нашему, - сказал Леха, - «по-бразильски» !
В кубрике было тепло. М ы быстро сбросили свои плащи и подошли к
столу. На нем кроме хлеба лежала наполовину съеденная копченая рыбина.
Вилок не было. Капитан и матрос из поля нашего зрения сразу исчезли: мы
видели только то, что находилось на столе.
- Спирту хотите? - спросил капитан, выглядывая из закутка под лест­
ницей. Он распахнул настежь овальную дверцу, ведущую в какое-то неболь­
ших размеров помещение, напоминавшее чулан. - Пусть тепло идет, - до­
бавил он.

30 Сергей Иванов
- А чего у вас там? - спросил Леха, отламывая кусочек от рыбины.
- Печка, - ответил капитан и, выйдя из закутка, положил на стол большую флягу из нержавейки. Потом открыл дверцу внизу стола и вынул отту­
да три стакана.
- Больше нет, - сказал он.
- И не надо, - ответил Леха.
Капитан снова ушел в «чулан» и принес оттуда большую, не меньше лит­
ра, эмалированную кружку с водой. Вода была прозрачной и казалась очень
вкусной. На дне кружки чернело небольтое пятно на месте отколовшейся
эмали.
Леха налил спирт в стаканы.
- Капитан, - позвал он, - и ты тоже, - обратился он к сидевшему на
ближней койке матросу, - подходите.
- Спасибо, - отозвался капитан, присев на противоположную от матроса койку, - нам нельзя . . .
- Выгонят, - пояснил матрос.
- Вот оно как, - посерьезнел Леха. - Тогда уж извините . . .
Он плеснул воды в стаканы и отдал их п о очереди нам.
Утолив голод и согревшись окончательно, мы решили покурить. Но ку­
рить в каюте было нельзя. Мы поднялись на палубу и пошли следом за мат­
росом Васей на корму мимо невысокой надстройки с круглыми иллюмина­
торами. Это было машинное отделение. В темноте шедший за матросом
Леха чуть не свалился за борт, споткнувшись о толстый кабель, спускав­
шийся с высокого борта теплохода и уходивший через один из иллюминато­
ров внутрь машинного отделения. Вход в него был на корме: две дверцы в
торце надстройки. Матрос Вася показал на них рукой .
- Гальюн, - сказал он, - кому надо . . .
Надо было всем.
Потом мы закурили и посмотрели на белый теплоход и нависший над
нами его черный борт. Внутри теплохода равномерно урчал двигатель.
Где-то наверху ярко горели огни кают-компании: там ужинал бросивший
нас штурман.
- Икру, поди, ложкой жрет, - сказал Леха.
Перед нами, освещенная огнями теплохода, текла река. Течение было
спокойным и мощным: на ее поверхности закручивались и тут же исчезали
небольшие водоворотики. Бросив окурки в воду, мы спустились обратно в
кубрик.
Потом откуда-то в кубрике появился Ильин: наверное, спустился по тра­
пу. . .
Он пришел з а деньгами. Сказал, что они там, наверху, организовали кар­
тишки. Обещал к утру вернуть «с процентами» .
По поводу «процентов» Леха усомнился, сказав: «З ажмешь ведь. . . » Но
деньги ему дали. Ильин весело улыбался.
- Деньги к деньгам, - сказал он и опять исчез . . .
Проснулись утром с головной болью. Капитана Василия, матроса Васи и
нашего Репы в кубрике не было: Юра вспомнил, что они вчера договори­
ЛИСЪ ИдТИ с утра ставить сети . . .
Выпив п о стакану чая с черствым хлебом и почувсТйовав себя лучше, мы
вспомнили, точнее - первым вспомнил Юра,- что накануне вечером прихо­
дил Ильин и забрал всю нашу наличность - то есть премиальные за рейс.
- Юрик, а ты не погорячился? - намекнул Леха на то, что это он, Юра,
отдал деньги Ильину.
- Решение было коллегиальным . . .
- Но ты ж е командир ... Стало быть, умнее . . .
- Тогда пошли к Ильину! - решительно сказал Леха.
Ильин лежал на койке в своей каюте, отвернувшись лицом к стене.
Пол в каюте дрожал. Лампочка в потолке светила вполнакала. Через ма­
ленький круглый иллюминатор с трудом пробивалея свет. В каюте было хо-

Марш авиаторов 31
лодно: Ильин натянул одеяло на ухо. На наш приход он никак не отреагиро­
вал.
Леха присел к нему на койку, и Ильин подобрал ноги, давая ему место.
-- Что, голубь, продулся?
Ильин шевельнул ногой.
- Значит, продулся ... - кивнул Леха. - Пошли чай пить.
- С�суки поганые . . . - прошептал Ильин. -- Шулера! . .
- А ты как думал? - усмехнулся Леха. - Директор школы с педсоветом? ..
- Самолет-то хоть - наш, или уже
их? - спросил Юра.
- Самолет-то наш ...
- Ну и нормально. Пошли, пока чайник горячий.
Напоив Ильина чаем, мы спустились на берег - узкую песчаную отмель
посредИ реки. Сильный ветер продувал насквозь. Отойдя метров на пятьде­
сят от теплохода, мы услышали уносимый ветром крик: «Стой ! » Кричал ка­
кой-то парень в белой рубашке, сбегая по длиннющему трапу, перекинуто­
му с теплохода на берег. Мы остановились: парень бежал к нам. Наверное,
это был охранник - под мышкой у него болталась кобура с пистолетом. Ох­
ранник тяжело дышал, бежал он по песку и против ветра.
- Где пятый ? - с одышкой спросил он, подбежав к нам.
- Рыбу ловит с матросами, - ответили мы.
- Ясно, - успокоился парень и пошел обратно на теплоход.
- Вот так-то, - сказал Леха.
Гуляли мы, вернее - проветривались, довольно долго: оба Василия и
Мишка уже вернулись. Мишка сидел в кубрике.
- Что случилось? - спросил Мишка, глянув на Юру. - Ильин, что ли,
продулся?
- Оно самое, - ответил Леха. - Подчистую. И все наши премиальные
продул - по четыре «штуки» на брата. . .
- Я отдам, - сказал Ильин, - обязательно.
Прошло уже полгода после этой чудной рыбалки, и Ильин, наверное,
давно забыл, что он тогда всем обещал. Во всяком случае, никому и ничего
он не отдал. Все-таки, наверное, забыл. . .
-

·

уР

Ш
ик сидел в «Ниссане» и , казалось, о нас забыл.
- Минут сорок, он сказал? - уточнил водитель.
- Наверное, - ответил я, разглядывая запасное колесо, прикрепленное
к задней дверце «Ниссана».
- Сорок уже прошло.
Я промолчал. Мне тоже надоело ждать.
- Куда летаешь-то? - немного погодя спросил водитель, перейдя на
«ТЫ»: видимо, форма к этому располагала.
Ох уж эта форма . . . Стоило в одИночку зайти в «разливуху» под вечер,
как к тебе сразу же обращались с разными вопросами подвыпившие посе­
тители. Если за столиком сказывались работяги, они интерессвались воз­
можными отказами техники, а также тактико-техническими особенностями
разных самолетов и двигателей; интеллигенты - те спрашивали: «Не
страшно ? » И еще: «Почему падают самолеты? » Ну а алкаши сразу же пред­
лагали налить им рюмашку, потому что они в прошлом сцлошь летчики-ист­
ребители или моряки-подводники, в общем, тоже герои . . .
- Куда летаем ? - переспросил я и хотел было ответить: «Никуда», но
вспомнил, что завтра мы летим на Диксон, и сказал: - По Се.верам . . .
- За границу не летаешь?
- Не пускают.
- Жаль. А у меня жена и два пацана в Израиле. В Эйлате . . .
- А т ы почему здесь? - перешел и я н а «ты».
- Секретность через год заканчивается ...
- Тоже - якорь ... - посочувствовал я ему.

32 Сергей ИваRов
-Ерунда, год остался! Даже меньше ...
Мы помолчали.
«Сколько он там сидеть будет? » - злился я. Я не понимал, что от меня
требуется и для чего я вообще здесь нахожусь. Но сто домаров - это сто
домаров. Их маму ...
-А по Северам -это куда? -спросил водитель.
-Амдерма, Диксон ... - Я не стал перечислять все арктические поселки,
где мне удалось побывать, и не один раз: Хатанга, Чокурдах, Тикси, Черский,
Певек, мыс Шмидта и даже забытый Богом поселок под названием Батагай,
куда мы однажды сели на запасной по метео Тикси: в Тикси был туман ...
-И в Амдерме был? ! -обрадовался водитель.
-Бывал ...
-Как там она?
-Стоит пока...
-Полк не вывели?
Он имел в виду истребительный полк ПВО, в котором, кажется, начинал
свою службу еще Гагарин.
- Пока на месте ... А МИГ- 15, который стоял перед Домом офицеров
вместо памятника, архангельские начальники продали то ли шведам, то ли
норвегам...
-Вот гады! -сказал водитель.
- Летчики, когда узнали, - на демонстрацию вышли ... Местная администрация говорит, что они были против, но за них все в Архангельске ре­
шили.
-Ты смотри, что творят ... Все на продажу. А я там срочную служил, в
этом самом полку.
- Как служилось? - Было трудно представить этого немолодого уже
еврея посреди сугробов, в темноте полярной ночи; эта чертова «пятая гра­
фа» невольно сделала из нас каких-то убогих дознавателей ...
- Ничего служилось. Вполне. Консервы только надоели, овощи суше­
ные ... А так даже спирт был. С дистиллированной водой ... Пойло. Иногда и
водки можно было достать ... Все это хорошо, конечно, но сорок минут уже
прошли, -подвел он итог. -Может, вызовешь своего друга?
Я отказался, соблюдая инструкцию.
Он недовольно замолчал, но вылез из машины и подошел к джипу. Раз­
глядев сидевшего на заднем сиденье Шурика, он показал на часы, и тот вы­
брался наружу.
Они недолго побеседовали, причем Шурик, наверное, пытался его угово­
рить подождать еще, а тот отказывался и крутил головой: то ли его не устра:
ивала предлагаемая цена, то ли он дейсТвительно спешил. Наконец Шурик
отдал ему какие-то деньги, и водитель, быстро подойдя к машине, сел на
свое место.
- Все, уезжаю, -, сказал он, вставив ключ ·в замок зажигания. - Если
понадобится твоя консультация, к тебе можно будет обратиться? Мало ли ...
-Конечно, можно.
Мы обменялись телефонами. На листке бумаги, который он оторвал от
висевшего на присоске блокнота, значилось: Семен Перельштейн. Я убрал
листок во внутренний карман пиджака и, вытащив с заднего сиденья свой
пакет, вылез из машины на тротуар. Ко мне подошел Шурик.
-Вадим, - сказал он, -подожди еще немного: вот-вот подъехать дол­
жен.
-С этим пакетом?
-Ничего особенного ... Ну, еще двадцать минут: они тоже уезжать собираются. Закури, -он достал пачку «Мальборо». -Хочешь, и я постою ...
Мы закурили, и я попытался повернуться так, чтобы прохожим не очень
бросались в глаза мой пакет с торчавшими из него костями и мои погоны.
«Как Вовочка, -усмехнулся я, - а впрочем, прав Пинегин: это моя траге'
дия . . . »

Мар ш авиаторов 33
- Кого ждем ? - спросил я.
- Одного «дуста»: взял у меня на реализацию рыбы почти на пять тысяч баксов. Рыбу продал, а деньги - зажал.
Приоткрылась передняя дверца «Ниссана», и оттуда выглянул молодой
человек в бейсболке.
- Эй, Шурек, иди сюда! - крикнул он Шурику.
Шурик, отщелкнув сигарету, поспешил к машине. Поговорив несколько се­
кунд, он махнул мне рукой и открыл заднюю дверцу, ожидая, когда я подойду.
- Садись, - сказал он, предложив мне влезть внутрь.
Я сел, держа пакет перед собой, потом подвинулся, освобождая место
для Шурика. Поздороваться я забыл. Сидевший за рулем парень в такой же
черной кепочке-бейсболке, как и у его соседа, тронулся с места. На прибор­
ной доске мигали какие-то разноцветные лампочки, чуть ниже темнел экран
компьютера. «Ого», - удивился я, первый раз в жизни я ехал в джипе.
- Шурик, - проговорил водитель, глядя на дорогу, - ты не обижайся:
сам должен понять - за какие-то сраные полторы тысячи мы должны его
полдня ждать? Так, что ли ?
- Я его на счетчик поставлю . . . его маму. . . - произнес Шурик с сильным
грузинским акцентом.
- Это твое дело, Шурик. Хочешь - на счетчик, хочешь - на уши . . . Но
просто так кататься мы не будем . . .
- Да я понимаю . . .
«Плакали м о и сто долларов . . . » - догадался я.
- Куда его? - спросил водитель, повернувшись к Шурику.
- Куда тебя? - спросил Шурик у меня.
- Да где-нибудь у метро . . . - ответил я.
- Мы же только что оттуда, - удивился водитель.
- Ну. . . ничего . . . - ответил Шурик.
Мы остановились на троллейбусной остановке у метро « Московская», и
Шурик вышел, выпуская меня. Я сказал: «Спасибо, до свидания» .
Наверное, меня не услышали. Как только Шурик сел обратно в джип,
водитель сразу же газанул. Народ, стоявший на остановке, таращился на
меня и мой пакет с торчавшими из него обрубками костей. Девушка, перед
которой я оказался, шарахнулась в сторону, уступая мне дорогу: наверное,
подумала, что в пакете - «расчлененка» . . .
Я поправил свою шапку с кокардой и , глядя себе под ноги, пошел к под­
земному переходу. Войдя в вестибюль, я остановился перед турникетами и
полез в боковой карман за жетоном. Кроме жетона там оказалась еще ка­
кая-то бумажка. Я вынул руку - это была стодолларовая купюра.
Спускаясь по эскалатору, я вспомнил, что говорил водитель, пока мы
ехали в джипе: он говорил о полутора тысячах. Это было чуть меньше три­
дцати процентов от пяти тысяч: то есть обычный бандитский процент. А
впрочем, может, это и не из той оперы: откуда мне было знать? Но Шурик
слово сдержал, хотя мог бы и не совать тайком деньги в мой карман. Или он
думал, что я от них откажусь? И тогда бы его замучил._а совесть . . . А действи­
тельно: отказался бы я их взять в открытую или нет? Пожалуй, я не мог от­
ветить на этот вопрос.
В парадной, как всегда, пахло мочой: у стены, напротив лестницы, рас­
теклась большая лужа. Пока я ехал в метро, я почти уговорил себя, что эти
сто долларов я «отдежурил» честно и нечего комплексовать, тем более, что я
их собирался отдать жене, а не запихнуть под погон для себя любимого. И
вот вам - лужа . . .
Хрупкое, с трудом восстановленное хорошее настроение мигом разле­
телось вдрызг, словно бутылка от пули. Я поднялся на площадку перед
лифтом: лампочка вызова горела красным огнем, словно глаз В ельзевула:
сверху, громыхая, ползла кабина лифта и из нее доносился громкий смех.
Я просунул палец в дырку почтового ящика, висевшего на стене, и по­
скреб ногтем по деревяшке: в ящике было пусто.
2

Звезда N!! 3

34 Сергей Иванов
Лифт остановился, приоткрылась дверь, и из кабины вылетел смачный
плевок, повисший на моей левой брючине. Следом за плевком вышел па­
рень и весело посмотрел мне прямо в глаза. За ним вышли две смешливые
девицы и еще два пария. Один из них был совсем маленького роста, но сме­
ялся громче всех.
Парень, шедший впереди и поступивший так опрометчиво, повернул к
лестнице, собираясь спуститься вниз. Компания наверняка ехала с моего последнего - этажа, где теперь наверняка валяются пустые шприцы. И я
подумал, что лужа-это их работа ...
-Эй, сынок, -остановил я пария, взяв его за рукав куртки, -ты, на­
верное, не хотел в меня попасть и, конечно, сотрешь эту штуку? -кивнул я
на плевок.
Все впечатления от прошедшего дня, начиная с разбора и мясной эпопеи
и заканчивая дурацким торчанием у метро «Звездная», поездкой в бандит­
ском джипе, лужей мочи и плевком, повисшим на штанине, все это вдруг
словно слепилось, сжалось в один грязный комок, готовый вылететь куда
угодно - только бы вылететь ... Я наклонился и, не отпуская рукав пария,
хотел поставить пакет на площадку, приелонив к стене, но совсем забыл, в
захлестнувшей меня ненависти, что сзади остались еще двое...
Дальше все было просто: удар по затылку, падение, два удара ногой в го­
лову: один - в горло, второй -куда-то в глаз... Шелест полиэтилена и глу­
хой звук от подцепленного ботинком пакета; мокрые шлепки падавших в
лужу кусков; топот ног по лестнице; стук закрывшейся входной двери и
снова топот-уже приглушенный-на улице. . .
Я поднялся с пола, взял в руку шапку, валявшуюся на ступеньке, и по­
смотрел вниз. Разорванный пакет лежал рядом с лужей, а из лужи торчали
разбросанные по полу куски мяса.
Более мерзкого зрелища я еще не видел и, бросив все как есть, вошел в
открытую кабину и ткнул пальцем в обожженную, уродливую кнопку с
цифрой «семь».
«Откуда во мне такая злоба?»-вдруг успокоился я. Может быть, отту­
да-с берегов Усы, где начиналось мое детство в лагерном поселке, потому
что в Питере нам жить было запрещено: мой папа был бывшим политзе­
ком . . .
-Кто это тебя? -спросила жена, глядя н а меня в о все глаза.
-Ахалай-махалай, ___: сказал я. И достал из кармана стодолларовую банкноту.-Ныравица? -спросил я, представляя себя со стороны.
-Это что - вот за это? -поинтересовалась она, отбирая купюру.
-Нет, это-довесок...
Я подошел к телефону, стоявшему на детском стуле в нашем коммунальном коридоре, и набрал номер Хуркова.
-Слушаю, -сказал Юра.
-Юра, это Вадим.
-Привет еще раз.
-Юра, мне тут случайно фингал подвесили...
На том конце трубки наступило молчание. Я тоже молчал, слушая паузу.
-Большой фингал?-наконец спросил он.
-Не слишком, но глаз заплыл.
-Так что-не полетишь?
-Да хотелось бы, сам понимаешь...
-Понимаю. Глаз-то хоть целый?
-Глаз целый: ботинком по морде дали.
-Хорошо. . . Завтра в санчасть не ходи. Приедешь-дуй сразу на самолет. Чтобы никто тебя не видел.
Юра повесил трубку. Я тоже. Потом обернулся и увидел вышедшую из
кухни жену. Она с интересом смотрела на меня.
-Ты что, завтра куда-нибудь собираешься ·�
-Не «куда-нибудЬ>>, а на Диксон.

Мар ш авиаторов 35
- И как же ты полетишь ? Врач-то пропустит?
- Хурков сказал - идти прямо на самолет и оттуда не показываться.
�автра Тамара дежурит, он с ней договорится.
А куда полетите - там как?
- Там? Ну, там все так ходят . . .
- Трепло ты . . . Иди обедать, пока соседей нет.
Когда соседи были на работе, мы обедали на кухне. Когда мы были на
работе - на кухне обедали они . . . Сегодня была наша очередь: мы были пер­
выми.
-

Самолет стоял одинокий и какой-то всеми брошенный, так что мне его
даже стало жалко. Красные лоскутки заглушек обвисли, словно флажки, за­
бытые с позавчерашнего праздника. Капоты двигателей были грязными, и
от заклепок тянулись горизонтальные хвосты копоти. «Что значит - давно
не летал. . . - с сожалением подумал я. - Ну ничего, через пару часиков ты
у нас повеселеешь» .
Подошел Леха с ключами. Долго, чертыхаясь, возился с замком. Нако­
нец открыл его и, втолкнув дверцу внутрь, влез по стремянке в темное са­
молетово чрево.
Как только его задница исчезла в проеме двери, я тоже поднялся следом
за ним.
Мой немоладой уже нос много чего перенюхал в этой жизни и плохого,
и хорошего и, кажется, должен был ко всему привыкнуть, но вот запах ка­
бины аэроплана всегда был для меня неожиданным. Даже если я изо дня в
день забирался и забирался в нашу тесную каморку и сидел в ней часами,
то все равно, каждый раз переступая через порожек входной дверцы, с
удивлением вдыхал этот запах, словно в первый раз. Его невозможно пере­
дать словами: сами по себе они ничего не скажут - каков он, плох или хо­
рош, но к нему невозможно принюхаться, и, вдыхая его, в первые секунды
особенно, ноздри почему-то раздуваются сами собой . . .
- Холодно , - проговорил Леха, быстро осмотрев кабину, и, громко
щелкнув тумблерами, включил аккумуляторы. - Я, честно говоря, думал,
что будет хуже, - сказал он и снова щелкнул, выключив их.
- Сколько ? - спросил я, имея в виду напряжение батарей аккумулято­
ров.
- Двадцать семь.
- Отлично, - согласился я. Чтобы завести двигатели, нам ы:ужно было
не менее двадцати пяти вольт, а было даже больше . . . Это радовало. - Чайку
бы закипятить, а? - предложил я. - Может, прикатим тележку? - Я имел
в виду тележку аэродромного электропитания.
- Зачем? Я думаю, что кабеля хватит: она рядом.
Леха вышел из самолета, а я остался его ждать, вытащив громоздкий се­
милитровый термос-кипятильник из ниши в смонтированной перед входом
в кабину стойки-буфета. Кипятильник был пуст. Надо было набрать свежей
воды, и я, не дождавшись Леху, спустился по стремянке наружу, чтобы схо­
дить в котельную: там был водопроводный кран с надетым на него резино­
вым шлангом.
Моей обязанностью было обеспечить запас питьевой воды на воздуш­
ном судне. У нас у всех были негласные обязанности п о с озданию более
или менее комфортного быта: второй пилот - сегодня вторым летел Вовоч­
ка - отвечал за «харчи», я отвечал за воду, Леха отвечал за водку, командир
- за гостиницу в командировке.
Ильин не отвечал ни за что. Он был «белым воротничком» или, по-наше­
му, «белой костью» : единственным, не охваченным бытовыми хлопотами ба­
рином. Это быЛо даже задокументировано. То есть все наши должности
считались «рабочими», и только штурман был «служащим».
Увидев меня, Леха махнул рукой, что означало: стой. Он обходил само­
лет, осматривая его беглым взглядом, чтобы уже потом осмотреть присталь­
нее, заглядывая во все лючки и ощупывая разные железные места.

Зб

Сергей Иванов

- Я схожу, - сказал Леха, подойдя ко мне. - Не светись. Тебе было
приказана сидеть в самолете - вот и сиди.
- Как скажешь, - ответил я и забрался по стремянке обратно в кабину.
В самолете было холоднее, чем на улице, из-за промерзшего за ночь ме­
талла. Летом, в жару, наоборот - жарче. Но уж лучше - когда холоднее . . .
. . . Однажды м ы прилетели в Ашхабад. Дело было в июле, в конце месяца
и середине дня. Нас поставили куда-то на «край географии» - самую даль­
нюю и, наверное, заброшенную стоянку. Солнце застыло в зените, и тень
была только под крыльями аэроплана. Аэроплан нагрелся очень быстро и
превратился из уютного родного дома в филиал преисподней. Тень от крыль­
ев прахлады не давала. Вода закончилась еще в полете. В дрожавшем над
бетоном, раскаленном воздухе мерещился призрак теплового удара. Не хо­
телось думать о том, что сейчас придется снова забираться в самолет.
Из знойного марева материализовался командир, примчавшийся на слу­
жебном «уазике» . Он привез с собой ведро воды, и мы, смочив ею свои
оплавленные головы, попрыгали внутрь самолета, словно бледные «ножки
Буша>> в духовку, обжигаясь о разные раскаленные железяки, поскольку,
пока командира не было, разделись до трусов . . .
Леха принес воды, и м ы заварили чай в стеклянной пол-литровой банке.
На ее боку сохранилась намертво приклеенная и только слегка ободранная
этикетка: «Икра кабачковая» . Когда-то, уже давно, мы с удовольствием на­
мазывали ее на хлеб: бутерброды с кабачковой икрой заменяли нам икру
паюсную в полной мере - буфета в самолете не было, а жрать хотелось . . .
Леха поинтересовался происхоЖдением моего фингала и , не удивившись
и не сочувствуя, произнес всего два слова: «Стихийное бедствие». Мне по­
казалось, что это близко к истине.
Мы пили чай, медленно согревались, беседовали на тему: « Будем ли мы
с этого рейса что-нибудь иметь или не будем» и пришли к выводу, что вряд
ли. Заказчиками рейса были не стриженые коммерсанты, отваливавшие нам
с барского плеча приличные (по нашим меркам) суммы за то, что и они
сами и их груз долетали до места назначения невредимыми, а какой-то до­
ходяга НИИ, который, чтобы выжить, наверное, сдавал в аренду свои поме­
щения этим стриженым коммерсантам, а сам ютился в подвале с молчаливо­
го разрешения дворовых котов. Эти догадки нас в общем-то не опечалили,
потому что мы сами, как и эти НИИ, были доходягами, зато приятно было
сознавать, что мы поможем людям государственным вернуться домой после
зимовки на арктических островах. Мы-то знали, как им там достается.
А что касалось «левого» заработка - так ведь дорога длинная и удачу
еще никто не отменял.
Кто-то поднимался в самолет по стремянке; она заскрипела, и на полу с
грохотом воцарилась Вовочкина сумка. Следом за сумкой показался и сам
Вовочка, поставив на нее сверху большой пластиковый пакет, полный ка­
ких-то теннисных мячиков, выпиравших наружу.
Вовочка, забравшись внутрь, взял сумки в обе руки и, поднеся их ближе
к кабине, аккуратно поставил на пол. В большой сумке брякнули неизвест­
ные металлические предметы.
- У тебя там чего? - спросил его Леха без особого интереса.
- Кастрюля, миски . . . - стал перечислять Вовочка.
- Слушай, - оживился Леха, - а там ? - Он показал на пакет с теннисными мячиками.
- Картошка, - ответил Вовочка.
- И тушенку притаранил?
- Немного, правда: две банки.
- Вовуля! Ты - настоящий матрос !
- А у меня коробка чая и кило сала, - сказал я.
- У меня тоже кое-что есть ... - Леха сделал загадочную физиономию и
прижал руку к своей командировочной сумке. Там уrадьiВался продолгова­
тый цилиндрический предмет, похожий на большую бутылку.

Марш авиаторов · '37 �
- Хурков обещал лук взять и морковку, - сказал Вовочка, .._ мы с ним
вчера по телефону договорились.
- А нам почему не позвонили? - возмутился Леха.
- Не знаю, - ответил Вовочка, - ладно, я пойду груз встречать.
- Какой такой груз ? - насторожился Леха.
- Звонил их начальник, сказал, что будет сопровождающий, с грузом.
.
- Этот вопрос надо еще обсудить. Сколько груза?
- Пятьсот кило, что ли . . . - неуверенно ответил Вовочка.
- Значит, в Амдерме придется заправляться. Хотя . . . с допбаками, е14ли
залиться под пробки, может, до Диксона керосина и хватит . . . ...,-- размышля.'\.
Леха вслух. - Вован - человек! - подытожил он, когда Вовочка выбрался, ,
из самолета. - Зуб даю: у Ильина опять одни сушки!
- Эй, летчики! - донеслось снаружи, и в самолете показался И:льин: Где тут у вас «механический» человек? - спросил он, дурачась и делая вид,
что не замечает бортмеханика. Сум по всему, у него было хорошее настро•
ение, и, значит, произо шли какие-то события, подававшие надежду на то,
что рейс «пустым» не будет.
- Чего тебе ? - спросил Леха.
- Иди, позвони Хуркову в эскадрилью. Заказчики там с Мышкиным чего-то маркитанят. Чаек попиваем? - увидел он наши кружки и банку С· за�
варкой. - Разрешите присоединиться . . .
- Разрешаем, - сказал Леха и ушел звонить Хуркову.
- Во сколько вылетаем? - спросил я Ильина.
Ильин налил себе чая и, насыпав в кружку сахара, ответил вщ:rро�ом:

'

. ·.

·

- Чего - бздишь?
- А ты как думал?

· · '

.

- Успокойся. Хурков у Тамары уже был. Сказал: всё о'кей . . .
Я с облегчением вздохнул.
- Ну, а с тебя, - проговорил он, раскусывая сушку, пакет :с которь1ми.
бросил на столик, - сам понимаешь. . .
- Да понимаю, - ответил я , - п о прилету с меня - банкет.
- И это радует, - сказал Ильин.

Я посмотрел на сушки и вспомнил слова Лехи. Сколько. раз мы >:ни быва�
ли в командировках, Ильин никогда не брал с собой из продуктов. ничего
более существенного и тяжелого, нежели сушки.
Иногда, правда, прихватывал еще и пакетик с карамельками, так -что
складывалось впечатление, будто он отправляется не в экспедицию ло re>�
лодным арктическим поселкам, а в увеселительную коротенькую поездку на
дачу к теще. Но его сушки с конфетками бывали очень кстати к чаюi когда
после многочасового полета, наполнив желудки всякой всячиной и одурев
от внезапного пережора, перед тем как разойтись по койкам в какой-ни•
будь гостинице «У черта на рогах», на столе, среди · пустых консервных ба- .
нок и искромсанных кусков сала они появлялись вдруv - такие маленькие ·
разноцветные шарики . . .
Ильин допил чай, и м ы закурили.
- Куда это тебя вчера Федоров утащил? - спросил . он.
- Хотел с каким-то своим должником познакомить.
- Рыбным?
- Рыбным. А ты - каким боком? ..
- «Ниссан-патрол» тоже был? - спросил он, словно не слыша -моего··
вопроса.
- Был. Должника не было.
Ильин рассмеялся.
- Эх, Шурик, Шурик . . . Сто баксов дал тебе?
Я удивился такой осведомленности Ильина, но скрывать этот эпизод не
стал.
- Дал, - подтвердил я.
- Понятно.
.

38 Сергей Иванов
Взгляд у Ильина был насмешливым, он смотрел на меня с видом учителя,
выводившего на чистую воду вруна-ученика и уже решившего, что наказы­
вать его не будет.
- С nаршивой овцы - хоть шерсти клок . . . Так что можешь сказать мне
спасибо.
- За что, если не секрет? - Я начал злиться.
- Вот за эти самые сто баксов. Из этого Шурека (он сказал так, как вчера парень в бейсболке) бизнесмен, как из говна - пуля. Подрядил пацанов
долги выбить, наобещал им, а теперь не знает, что делать: и долгов не полу­
чил, и сам в них залез. Мне жаловался, а что я могу? Посоветовал брать «на
стрелки» кого-нибудь из наших, за сотню баксов . . . Если уж он так боится . . .
- Хорошее дело - бизнес, занимательное . . . - сказал я .
- Еще какое хорошее, - подтвердил Ильин, - особенно, если т ы лопух . . .
Кто из нас был лоnух, я так и н е понял: т о ли я, т о ли Шурик, а может,
мы оба? . .
Я вспомнил, какого тумана напускал Шурик, когда начал заниматься
этим рыбным делом, и под каким великим секретом он с ообщил мне, что
регистрируется как предприниматель и открывает счет в банке ! Однажды,
встретившИсь случайно в метро, он завел меня в кафе, где долго объяснял,
что мы все ходим по рассыпанным под ногами купюрам и не желаем накло­
няться, чтобы их поднять. И что теперь он всем покажет, как это надо де­
лать, и со временем организует крупную фирму, где будет генеральным ди­
ректором. «Если хочишь, я тибя к сибе вазму. Аднаво тибя вазму», - гово­
рил он, глядя на меня с такой жалостью, будто я был инвалидом детства . . .
Расплатился он в кафе щедро : мы пили коньяк, водку, потом шампан­
ское и опять водку и съели две солянки и три порции шашль1ка, два из ко­
торых съел он сам. На следующий день он просил Ильина замолвить за него
словечко перед Людкой, чтобы та выписала ему внеплановый аванс . . .
Пришел Леха и с порога начал ругаться:
- Ну, блин, доценты с кандидатами!
- Что случилось? - спросил я.
- Пятьсот кило ... Какие там пятьсот кило ! Я думал - приборы какие-нибудь, а там - полторы тонны пива с укропом: сто ящиков «Балтикю>
и коробок пятьдесят укропа. . . Тоже в коммерцию вдарились !
- Н у и правильно, - помержал предприимчивых ученых Ильин, - н е
фиг воздух возить . . . Рейс-то оплачен . . .
- Ага, керосина на полторы тонны меньше возьмем . . .
Ильин доnил чай и ушел оформлять полетную документацию. Леха за­
правлял самолет топливом - подъехал топливозаправщик. А я остался сидеть
в кресле, согретый чаем, помня наказ командира никому не nоказываться.
Наконец в крытой шаланде привезли груз. В кабине шаланды сидели Во­
вочка и сопровождающий - средних лет интеллигентный мужчина. Из
грузчиков был всего один не совсем трезвый дядька.
Шаланду подогнали к двери задом, причем между дверным порогом и
кузовом осталось расстояние не меньше полуметра: Леха не разрешил под­
гонять машину к самолету ближе, чтобы не нарушать инструкцию «по подъ­
езду спецтранспорта к воздушным судам». Я так понял - из вредности . . .
Вовочка куда-то исчез: наверное, ушел помогать Ильину.
Интеллигентный сопровождающий, он же ученый-коммерсант, вместе с
одиноким грузчиком начали перетаскивать ящики с пивом из шаланды в са­
молет, начиная устанавливать их от самой перегородки, за которой кабина
пилотов. Ящиков было много, и они ставили их в четыре яруса. Погрузка
IIIЛa медленно.
Я наблюдал за тем, как они, с трудом обходя друг друга, перемещаются
110 салону, и спросил у грузчика, где его товарищи, поскольку грузчиков на
складе было четверо. Грузчик, поставив ящик, только с досадой махнул ру­
кой, словно отгоняя от себя тянувшийся за ним IIIЛе йф перегара.

Марш авиаторов 39
Ученый-коммерсант, поднося новый ящик с пивом, каждый раз с инте­
ресом поглядывал на мой синяк, и мне казалось, что он хочет о чем-то меня
спросить, но никак не решается ввиду своей интеллигентности: я просмат­
сmtвал газету, которую мне сунул Ильин. Наконец, поставив очередной
ящик, он, слегка смутившись, произнес:
-Извините, можно мне вас спросить?
-Конечно, можно, -разрешил я.
-Понимаете ... Грузчики пьяные ... В лабузы... Не могли бы вы помочь
нам, а то время идет .. Я заплачу-не волнуйтесь..
А действительно: может, размяться? Его предложение показалось мне
вполне подходящим, и я согласился.
-Помочь, конечно, можно, -сказал я, снял пальто и надел поверх ки­
теля Лехину рабочую куртку.
Дело пошло веселее: я оказался тем недостающим звеном в цепочке, по­
явление которого сразу же упорядочило несколько хаотичный процесс по­
грузки. Я встал у порога и передавал ящики, подносимые ученым-коммер­
сантом из шаланды похмельному грузчику, которому теперь никто не ме­
шал ходить по самолету туда-сюда. Туда - по синусоиде, сюда придерживаясь за борта лайнера, словно погрузка происходила в воздухе,
.

.

причем в кучево-дождевой облачности. Работа шла довольно быстро, и ско­
ро внутренность самолета стала напоминать складское помещение: по обо­
им бортам штабелями стояли ящики с бутылками, между которыми был уз­
кий проход в кабину. Когда в шаланде оставалось несколько последних ко­
робок с укропом, в зазор между краем кузова и дверью откуда-то снизу
пролез Хурков.
Он заглянул в опустевший кузов шаланды, где стояли две коробки с
укропом, одну из которых поднимал ученый-коммерсант, потом заглянул в
самолет и, увидев заставленный коробками салон, попытался заглянуть
внутрь прохода, но это у него не получилось, и тогда, строго посмотрев на
меня, он спросил:
-Ну как?
-Заканчиваем, -ответил я бодро.
-Ну и рожа, -сказал он. -Скоро?...
-Две минуты,-ответил я, и Хурков исчез.
Последняя коробка с укропом никуда не влезала, и ее поставили попе­
рек прохода, перед туалетом. Шаланда уехала. Коммерсант-ученый-сопро­
вождающий с облегчением вытер носовым платком мокрое лицо. Висевшая
на его носу капля пота, не дождавшись платка, капнула ему на ботинок. Ря­
дом с ним, облокотившись на коробки, застыл в ожидании гонорара молча­
ливый грузчик.
Я ушел в кабину. Следом за мной по проходу, стараясь не задеть ящики,
шли летчики.
Подождав, пока все рассядутся по своим местам, ученый вытащил из
ближайшего ящика две бутылки пива. На характерный звук от соприкос­
нувшегося стекла обернулся Леха, сидевший на своем откидном сиденье
между пилотами. (Место второго пилота занял проверяющий, пилот-инст­
руктор Мышкин, слева сидел командир. Вовочке места у штурвала не доста­
лось, впрочем, он особо и не рвался и, как воспитанный человек, пропустил
вперед более старших товарищей .) Пиво предназначалось, видимо, мне в ка­
честве гонорара за помощь в погрузке, но, наткнувшись на угрюмый взгляд
Лехи, ученый протянул бутылки ему, предложив: «Может, пивка?»
-Ты что- озверел?- ответил Леха и повернулся к приборной доске.
-Может, вы? .. -Коммерсант-сопровождающий попытался поставить
бутылки на мой столик перед радиостанцией.
-Спасибо, - отказался я, подумав: « Ну и ученый . . . » Догадавшись, что
с глупостями сейчас лучше не приставать, он поставил бутылки обратно в
ящик и тихо сел в кресло.
В кабину вошел Вовочка и остался стоять за спиной Лехи, ожидая запус­
ка двигателей, выруливания и взлета. Взлетать, сидя в кресле для пассажи-

40 Сергей Иванов
. ;,

ров; он, судsйrо в·сему, не собирался. «Ну и правильно» , - подмигнул ему я,
и - он -в,ответ кивнул мне головой.

Мы запустили двигатели, подождали, пока они наберут нужные оборQ<:
ты; ПQслушали информацию командира о маршруте полета, взлетном весе и

количестве топлива, прочли «молитву» , то есть ответили на вопросы контро­
льной карты, напечатанные на запаянном в прозрачный пластик листе бума­
ги - чтобы никто ничего не забыл включить или проверить. («Двери,
люки -?·>> .;..._ . читал я- карту. Бортмеханик отвечал: «Закрыты» . «Управление? »

- «Расстопорено - свободно» , - отвечал пилот, сидевший справа, пооче­
редно нажимая на педали, отчего руль направления, расположенный на
киле, .. новерачивался то в одну, то в другую сторону, и затем вращая штур­
вал то влево, то вправо. « Расстопорено - свободно», - отвечал командир,
проделывая те же самое. . . )
Мы запросились на выруливание. Получили «добро» и вырулили на ис­
nолнительный старт. Пока рулили, получили разрешение на взлет и, при­
тормаживая, свернули с рулежки на взлетно-посадочную полосу. Дав двига­
те-лям взлетный режим, покатили сначала медленно, потом все быстрее и
бьtстрее. Штурман отсчитывал скорость:
- Сто двадцать . . . сто сорок . . . сто шестьдесят. . .
..._ Рубеж!
- Взлет nродолжаем, - откликнулся командир.
- Подъем! - скомандовал штурман.
Хурков потянул штурвал на себя, и самолет оторвался от земли.
Я сидел за сnиной Хуркова, против наnравления полета, то есть задом
·наnеред, и смотрел, как сливаются в один ряд стоявшие за nолосой безопас­
ности сосны. ·Вот они пошли вниз, звук двигателей стал звонче и веселее;
земля закрыла собой весь иллюминатор: это командир, накренив, доворачи­
вал самолет влево, выполняя маневр согласно схеме взлета. Вдруг самолет
слегка тряхнуло, и земля в иллюминаторе исчезла: мы вошли в облачность.
Я посмотрел на высотомер: двести метров, стрелка медленно ползла от циф­
ры к цифре. Мы набирали высоту.
·

Через два часа nолета мы вошли в зону Петрозаводска, и связь с их ре­
гиональным центром начал вести Мышкин, которому все равно делать было
нечЕ!tО. Поэтому я решил выйти из кабины и выпить кружку чая.
Ученый-коммерсант дремал, сидя в кресле у иллюминатора. Хлопоты с
грузом, видимо, его очень утомили, лицо было измученным, словно у него
давно болел зуб и вот, наконец, немного отпустило . . .
·Вовочка сидел рядом с ним, поперек кресла, приподняв подлокотник и
выставив ноги в узкий nроход. Перед ним стояла кастрюля, в которой беле­
.л:.а очищенная картошка. Он брал картофелину из своей сумки, лежавшей
-под· столиком, аккуратно срезал с нее кожуру перочинным ножом и опускал
:картофелину в кастрюлю. Кастрюля была большая: литра на три. Между его
ног, на nолу, лежал пластиковый пакет, в который он бросал очистки.
Вовочка задумчиво посмотрел на меня и, не сказав ни слова, nродолжил
вырезать глазки на очищенной картофелине.
«Наверное, думает о своих трех дочках и неработающей жене: доели
-·

-они гороховый суп, который он вчера принес из столовки, или нет? А может; жена сварила картофельный - с кусочком того, выбранного им самим

·

мяса? .. Сам выбрал - сам nринес . . . А я вот не принес . . . Зато я принес сто
долларов » , - подумал я.
- Суп варить будешь? - сnросил я его, наливая себе чай. Вовочка кивнул:
- До Диксона как раз сварится . . .
Рядом с кипятильником, н а небольшой тумбочке, прикрепленной к полу,
стояла штатная самолетная электроплитка, предназначенная для того, чтобы
'разогревать бортцеховскnе обеды. Поскольку там, куда нам приходилось ле­
тать, таких цехов не существовало, то плитка служила для приготовления
сам-одельных обедов, благо что меньше четырех часов мы не летали.

Марш авиаторов 41
- Что же никто мне не позвонил: я бы кроме сала еще чего-нибудь
взял, - сказал я.
- Не знаю... Хурков сказал: « Возьми картошки... Если есть
ту•
шенки. . . » Я и взял.
- Сало можно в суп порезать, сытнее будет. . .
;
- Можно, - ответил Вовочка.
Мы помолчали. Я пил чай с ильинекими сушками, пакет с которыми ло­
драгивал, лежа на краю стола: сполз, когда взлетали.
- Как там погода? - спросил Вовочка, не поднимая головы.
- Амдерма- нормально ... Ну а до Диксона - там видно б.удет: еще не
скоро. . .
Разговаривать больше было не о чем, д а и Вовочка был человеком зам­
кнутым. Я поставил пустую кружку на стол и вернулся в кабину.
' ·

.

- .. .

·

·

Прошли Мезень, дальше - Нарьян-Мар, или Нарьян-Дыр, . как мы его
называли. Уже недалеко Амдерма, а там и Диксон. Но до него еще лететь и
лететь: дул сильный встречный ветер и скоростенка была не ахти. . . Мне
снова захотелось чаю: все уже успели выпить по паре кружек, так что те­
перь была моя очередь. К тому же надо было отнести чай Ильину, в его ка­
бину в самом носу самолета. Последний раз я приносил ему чай гд€-ТО меж­
ду Петрозаводском и Архангельском. В его «собачнике» было холодно, и он
сидел, не снимая куртки, тогда как мы, сняв пиджаки, были в одних рубащ­
ках ...
Леха уже давно ушел из кабины, и я тоже решил выбраться в салон по�·
сле того, как вернется на свое место командир. Он вошел улыбаясь, .и ·так
же улыбаясь пробрался к своему креслу.
.
- Михальrч, - я тронул за плечо Мышкина, - чаю принести?
Мышкин от самого Питера еще так ни разу и не вышел в CCL!\OH.
- Спасибо, - отозвался он, кивнув утвердительно.
Никогда я еще не видел, сколько с ним ни летал, чтобы он хотя бы один
раз за весь полет встал со своего кресла; таращился и таращился куда-то в
голубое небо, словно боясь просмотреть что-то: может - ангелов а мо­
жет- НЛО ...
Запах в салоне стоял аппетитный: на плите бурлил варившийся суп., ·Вовочка помешивал его ложкой.
.

.•

- Ну, как? - спросил я его, имея в виду сроки приготовления.
- Только закипел. До Диксона сварится,- ответил Вовочка.
- Замечательно, - похвалил я Вовочку и вспомнил; . что забыл выделить
ему для кухонных нужд сало.
Сало было выдано, и я сделал Ильину бутерброд, отрезав от куска два
толстых ломтя. Мышкин в самолете всегда пил только nустой .чай. Передав
одну кружку пилоту-инструктору, я, согнувшись, протиснулся в кабину
штурмана. Увидев меня, Ильин начал радостно потирать руки, и если бь1 у
него был хвост, то он наверняка бы им завилял. Взяв кружку и бутерброд,
он стал что-то говорить в микрофон, торчавший перед его лицом и крецun­
шийся к левому наушнику: наверное, отвечал на какой-то воnрос Хуркова.
Затем, отставив в сторону принесенное мной, начал что-то подсчитъщать •на
логарифмической линейке. Я понял: он считал расход тоnлива. Мешать ему
я не стал и, пятясь, выбрался обратно в кабину пилотов.
Вернувшись в салон, я тоже налил себе чаю. Ученый-коммерсант что�то
рассказывал, а Леха и Вовочка его молча слушали.
Из рассказа ученого я понял, что никакой он вовсе не ученый, а брат
жены водителя из фирмы, что арендовала в этом самом НИИ, который был
заказчиком рейса, стоявший на его территории и пустовавший сборный
док, приспоеобив его под склад. Водитель же, знакомый с сотрудниками ин­
ститута, договорился с ними по поводу попутного груза- пива и укроnа,·.­
поскольку до Диксона самолет все равно полетит пустой. Ввиду того, Ч·ТО и
пиво, и тем более укроп на Диксоне были товаром очень дефицитным И его

42 Сергей Иванов
там с нетерпением ждали всегда, интересы водителя и сотрудников инсти­
тута совпали. Результатом этого и были стоявшие в самолете ящики и кО'�
робки.
Предпринимательский талант водителя, дремавший в нем, проснулся по­
сле того, как водитель по собственной неосторожности повредил крыло и
дверь джипа своего шефа и теперь шеф требовал с него компенсацию, а де­
нег взять было неоткуда. И тут подвернулся этот рейс. С отрудников
института водитель заинтриговал, обещав им некоторый процент от продан­
ного груза, и теперь, оставаясь в Питере, молился за то, чтобы все прошло
благополучно и груз добрался до Диксона в целости и сохранности. Для его
закупки водитель влез в долги по самые уши и в качестве гарантии был вы­
нужден выставить квартиру, где он проживал с семьей.
- А чего с ним случится? Ничего не случится, - обнадежил Леха, имея
в виду такой драгоценный теперь груз.
- Мы ведь прямо до Диксона? - спросил брат жены водителя.
- Если топлива хватит. В общем, как командиры решат: хватает, значит - на Диксон, а нет - в Амдерме дозаправимся . . .
- А можно кабину посмотреть?
- Иди, если интересно, - пожал плечами Леха.
Брат жены водителя ушел на экскурсию, а я подумал: «Везде проблемы » .
Леха и Вовочка молчали, видимо, думая о том же, о чем и я, глядя каждый
себе под ноги. Чай был выпит, и я вернулся в кабину. Навстречу мне из «со­
бачника» штурмана выбирался брат жены водителя, и я, чтобы дать ему до­
рогу, поспешил сесть на свое сиденье.
- Вадик, возьми погоду Диксона, - услышал я в наушниках голос
командира.
Диксон давал облачность десять баллов, нижняя кромка облаков двести
метров, слабый снег, видимость - тысячу двести . . .
- Хорошо, - сказал Хурков, когда прочел протянутую мной бумажку с
данными метео Диксона.
Он снял с головы гарнитуру и вышел из кабины. Я последовал за ним,
оставаясь в наушниках и разматывая за собой провод удлИнителя.
- Мышкин решил в Амдерме не заправляться и идти до Диксона: топ­
лива должно хватить, - сказал Хурков.
- Ну, а если вдруг что? - недовольно сказал Леха. - Это же Диксон:
сейчас - одно, через пять минут - другое. .. Придем, а там - Женя, Ольга,
Павел, Анна . . . Уходить некуда . . .
- Не сглазь . . . Если садиться в Амдерме, значит, с ночевкой: н е успе­
ем - Диксон закроется. Если пойдем напрямую - дай Бог, к полдесятому
придем . . . До полдесятого, сказали, подождут. За пиво и укроп . . . - Хурков
повернулся к сидевшему в кресле · брату жены водителя. - Дольше - нет . . .
Брат жены водителя посмотрел н а Хуркова и ничего не ответил.
- Беспокоится наш пилот-инструктор за ваш груз, - продолжил Хурков, - за ночь в Амдерме замерзнет все . . .
- Пропадет, - отозвался брат.
- Значит, идем на Диксон? - подытожил Леха.
- Идем, - подтвердил Хурков.
- Ребята, с меня . . . - начал было брат жены.
- А ты как думал? - оборвал его Леха, и тот примолк.
Погода в Диксоне портилась: начинался снегопад, и видимость станови­
лась все меньше и меньше. Да еще диксонские диспетчера передали, что из
двух приводов работает только один - ближний.
- Это не есть «гут», - проговорил Леха.
Вовочка наконец объявил, что суп сварен.
- Съедим после посадки, - сказал Леха, уходя в кабину: надо было го­
товиться к снижению.
Диксон мне запомнился как большая помойка: между двухэтажными до­
мами там и сям валялся всяческий строительный и не только строительный

Марш ав иат оров 43
мусор. Посреди этого мусора, одетые в резиновые сапоги, гуляли дети тех
родителей, кому отпуск на материк дадут только в следующем году. Было
начало июля, ноль градусов на улице, и у детей были красные руки: желез­
ки, которые они от нечего делать подбирали и тут же бросали, были холод­
ными.
Мы шли в кафе (бывшую столовую, где когда-то давно на столах кроме
соли и бесплатной горчицы стояли еще и нарезанный хлеб, и отдельно на
тарелочке - кубик сливочного масла) , и нам на пути попался одиноко ле­
жавший кусок сгнившего деревянного бруса. Через него все перешагивали,
привыкнув к нему, наверное, как к черной гальке раздолбанной гусеничны­
ми транспортерами дороги. Мы тоже перешагнули и пошли дальше. И вдруг
Леха, вернувшись, взял брусок за трухлявые концы, поднял, испачкав чер­
ной грязью свою синюю летную куртку, и, отойдя в сторону, бросил в не­
глубокую канаву.
Мы остановились, молча наблюдая, как он тащит этот обломок, широко
расставляя ноги.
- Больше всех надо ? - ухмыльнулся Ильин.
Леха вернулся и, отряхивая грязь с рук, проворчал:
- Неужели самим не мешает? - Он имел в виду местное население.
- Временщики, - подытожил Ильин. - Приехал - заработал - уехал,
и гори оно все синим пламенем . . .
М ы тогда прилетели н а Диксон н а полтора месяца: нам поставили задачу
облетать аппаратуру, с помощью которой можно было определить «место
нахождения воздушных судов, совершивших аварийную посадку в высоких
широтах». Это было начало девяностых: неразбериха, голодуха, карточная
система.
Летали мы по московскому времени - с четырехчасовой разницей, так
что, когда садились, на Диксоне уже был глубокий вечер. Соответственно,
единственное кафе, где можно было перекусить, было уже закрыто.
Быстро прикончив продукты, привезенные с собой из дома, мы начали
потихоньку роптать: в магазине нам ничего не продавали, поскольку мы не
были островитянами и талонов у нас не было. Особенно болезненно ощу­
щался недостаток курева.
И тогда, собрав совет, мы отправили в поселок к депутатам двух ходо­
ков - пwюта-инструктора Мышкина и второго пилота Мишу Репникава ­
с целью получения местных талонов.
С риском для жизни перебравшись с острова на материк, где находилась
администрация, чудом уцелев в трясущейся «гэтэтэшке», шедшей по тонко­
му льду пролива по самые гусеницы в воде, они с ходу получили депутат­
ский отказ.
- Нет, - коротко и ясно сказали им депутаты.
- Почему? - удивились они, не понимая, как это шесть человек могут
обожрать население целого острова.
- По кочану, - ответили депутаты и ушли на обед.
Погуляв по поселку и поглядев на живущего в снежной пещере у дороги
белого медвежонка, усыновленного здоровенным полярным псом, а также
на недоступные продукты в магазинах, они вернулись в здание администра­
ции и решили провести разведку.
Они отловили какого-то мелкого чиновника, кажется, завхоза, и тот объ­
яснил им, что депутаты здесь - никто, и имя у них - Никак, и что управля­
ет всем на свете не посаженный на царствие глава администрации с бояра­
ми-депутатами, а серый кардинал - зам по торговле, по фамилии Кибиткин.
Пошли к Кибиткину. Но и Кибиткин, выслушав их, отрицательно пока­
чал головой:
- Вы прилетели и улетели, а у нас пришел в прошлом году караван - и
все. А будет ли в этом - еще неизвестно.
Мышкин попробовал возразить, сказав, что сигареты, тушенка и гречка
лежат здесь уже лет пять и еще столько же пролежат.

··44

С�ргей Иванов
- Ну n что ?

- ответил на это Кибиткин. - Это наше дело.
- Что же нам - подыхать? - воззвали к его совести ходоки .
...,.... А я вас сюда не приглашал, - париравал Кибиткин. - Впрочем, если
:' вы сможете оказать для нас небольшую услугу, то, я думаю . . .
' : В общем, он предложил Мышкину сделать левый рейс в Норильск и
привезти оттуда две тонны колбасы. За это он пообещал выделить талоны
· · на тушенку, сигареты и сахар, а может, еще и на масло.
А :Еш каком основании и за чей счет? - поинтересовались ходоки. , Туда и обратно - восемь часов летного времени, соответственно - расход
топлива, плюс стоимость «взлет - посадки» в Норильске.
·'
- А уж это - ваши проблемы, - развел руками Кибиткин. - Тало. : ны-то вам нужны? В общем, как хотите.
·-

•'

Предложение Кибиткина было неприемлемым. Вдобавок на следующий
· депь -при заходе на посадку Мышкин (наверное, с голодухи) так приложил

·

·

аэроплан о посадочную полосу, что смялась створка люка передней ноги, и
мы улетели домой - чиниться, а заодно запастись провиантом.
Обратно на Диксон мы вернулись уже опытными полярниками: картош­
!(а; сигареты и тушенка были у нас с большим запасом. С таким, что мы
даже ухитрялись менять картошку на питьевой спирт. . .

· ·.·· � . . " Погода Диксона резко ухудшилась: нижняя кромка облаков была уже на

высоте семидесяти метров. . .
- Вадик, возьми погоду Сабетты, - сказал Хурков.
Сабетта - единственный поселок на Ямале, где был пригодный для на­
шего лайнера аэродром, - оказался и вовсе закрытым: ливневой снег, види. М{)СТЬ - ноль . . . Ближайшим аэродромом была Амдерма, но туда мы уже
вернуться не могли: топлива осталось совсем немного . . .
Стали готовиться к снижению, и вдруг в кабине аппетитно запахло су·
пом: это вошел Вовочка, держа перед собой кастрюлю. Он присел на ниж·
· нее свободное откидное сиденье и взял на себя функции гироскопа - то
есть сохранял кастрюлю все время в горизонтальном положении: началась
·�легкая болтанка.
Двадцать минут снижения прошли в полном молчании: слышны были толь­
,

·

· ·

ко короткие реплики Ильина: «Доверните вправо . . . еще два градуса . . . хоро·
шо. . . » ПЛохо бЬIЛо то, что из двух приводов работал только один - ближ·
" НИЙ, расположенный перед торцом полосы, а на него еще надо было выйти,
·и теперь вся надежда бьiЛа на штурмана - он должен был в сплошной об·
лачности вывести нас на полосу.
С первого раза мы промахнулись: вывалились из облаков уже над самой
полосой и, дав движкам взлетный режим, ушли на второй круг выполнять
заход «по коробочке».
«Коробочка» - стандартный заход на посадку с четырьмя разворотами.
С че-твертого разворота мы должны были выйти на торец взлетно-посадоч·
ной полосы - ничего особенного, если работают два привода. На Диксоне
же работаЛ только один, и- тот - ближний.
Четвертый разворот. Выходим из крена. Ни черта не видно . «Сыплем·
ся» вниз со скоростью пять метров в секунду: сто метров - ничего, восе·

мьдесят - то же· самое, шестьдесят, тридцать . . . Вот она! Мы выскочили
· ·и з облачн:ости почти над ближним приводам - вагончиком с намалеван­
ными вдоль стен красно-белыми полосами, но теперь - под углом граду·
сов шестьдесят к полосе, носом на стоявший на береговом утес е шар ло·
катора.
- Уходим ! - крикнул Мышкин.
«Только куда? » - мелькнуло у меня.
- Садимся! - ответил Хурков.
Движение ногами - самолет швырнуло в сторону. Вовочка тоже сделал
крутовое движение кастрюлей с супом, продолжая ее держать на вытяну·
тых руках и не пролив ни капли . . .

Марш авиаторов 45
Секунда - и мы на полосе. Самолет подпрыгивает на неровностях: ка­
тимся . . .
Зарулив н а стоянку, Леха выключил движки. Снаружи что-то брякнуло
металлом о бетон: техники бросили под колеса стояночные колодки. Хурков
молчал, задумчиво глядя через лобовое стекло на стоявшие впереди верто­
леты. Мы тоже молчали: ждали, что он скажет. . .
Первым зашевелился Мышкин: отстегнул привязной ремень, снял с го­
ловы гарнитуру и, повесив ее на рукоятку штурвала, с кряхтением начал
приподниматься. Леха, встав со своего сиденья, освободил ему дорогу. Во­
вочка ушел в салон, унося с собой аромат супа. В открытую дверь следом за
ним вышел Мышкин. Мы с Лехой посмотрели друг на друга, и Леха, пожав
плечами, тоже ушел: все ясно - послеполетного разбора не будет. И дейст­
вительно, что тут разбирать: мы - на Диксоне . . .
Вовочка водрузил кастрюлю н а столик и с железным звоном доставал из
своей безразмерной сумки миски и ложки.
Сидя за столиком у борта, брат жены водителя наблюдал за его приrо­
товлениями.
Мышкин оделся и, взяв свой портфель, начал протискиваться по узкому
проходу между ящиками с пивом, направляясь к выходу.
- Михаль1ч, а суп? - нарушил общее молчание Леха.
- Спасибо, не хочу, - сказал Мышкин. Потом, надев на голову шапку,
добавил, качнув головой: - Чикалов !
Шапку о н надел задом наперед, и Леха сказал ему вслед:
- Шапку надел неправильно.
Мышкин перевернул шапку кокардой на лоб и вылез наружу.
- Ну, что ? - потирая руки, проговорил Леха, глядя на закрытую крыш­
кой кастрюлю. - Супчику?
- Надо подождать, - сказал Вовочка, вытаскивая из пакета буханку
хлеба.
Леха поднял вверх палец, что должно было означать: «внимание» , и, от­
крыв свою сумку, извлек из нее литровую бутылку водки.
- Это же меняет дело! - из кабины вышел Ильин. Он улыбался. - На­
ли-вай! - скомандовал он, засовывая полетные карты и логарифмическую
линейку в портфель.
- Подождешь, - охладил его Леха и показал пальцем на открытую в
кабину дверь за спиной Ильина. Там, на своем сиденье, все так же глядя на
вертолеты, стоявшие за рулежкой, продолжал неподвижно сидеть коман­
дир.
- Остынет ведь, - сказал Ильин.
- Не успеет, - ответил Леха. - Дай закурить!
Ильин протянул ему пачку «Мальборо» .
- Ну! - Леха выудил и з пачки сигарету. - Разбогател?
- Не без этого, - Ильин тоже достал сигарету и убрал пачку в карман.
- Халтуру нашел?
- Нашел, - ответил Ильин, прикурив и давая прикурить Лехе.
- Какую, если не секрет?
- Не секрет: пить бросил . . .
Вовочка нарезал хлеб, аккуратно складывая ломтики один н а другой.
Брат жены водителя вышел в проход и потянулся за своей курткой, лежавшей на верхних ящиках с пивом.
- Ку-уда ? - остановил его Леха.
- Да надо выяснить, кто груз снимать будет.
- По рации с диспетчерами свяжемся, подожди.
И брат жены водителя остался стоять, ожидая дальнейших событий.
Леха принялся рассказывать какой-то анекдот, но никто не смеялся.
Наконец из кабины вышел Хурков.
- Все понятно, - сказал он, засунув руки в карманы, - сами курят, и
хоть бы кто-нибудь догадался командиру предложить . . .

46 Сергей Иванов
Я достал из пиджака пачку, но меня опередил Леха, протянув ему свою
сигарету. Вовочка, расстегнув молнию на сумке, вытащил из нее пачку де­
шевых «North Star» .
- Да не бери т ы это говно, - поморщился Ильин, когда увидел, что «за­
вязавший» месяц назад Хурков потянулся к «North Star » . - У меня «Маль­
боро».
Он раскрыл перед Хурковым пачку, и тот вз.ял сигарету. Прикурив от
зажигалки Ильина, он вдруг увидел бутылку водки, стоявшую за кастрюлей
с супом.
- А я уже думал кого-нибудь посылать . . . Молодцы, - похвалил нас Хурков. - Мышкин что - ушел?
- Их благородие, великий князь, суп есть отказались. Побрезговали.
- Его дело, - сказал Хурков, - нам больше достанется . . .
'Леха, открыв бутылку, плеснул водку в приготовленные Вовочкой кружки.
- Ну что? - сказал он, подняв кружку и оглядев присутствующих. - С
nрUАеmаловом? - И первый чокнулся с командиром.
Суп оказался удивительно вкусным. То ли это нам показалось с голоду­
хи, то ли у Вовочки был кулинарный талант. Во всяком случае, кастрюлю
мы опустошили быстро. Естественно, не без помощи водки.
- Ну, Вовочка, выйдешь на пенсию - иди сразу в ресторан работать, сказал Леха. - А откуда у тебя, кстати, сигареты? Ты чего - куришь втиха­
ря ? А ну, колись . . .
- Да я подумал, может, здесь нету. . .
- Продать, что ли, хотел?
- Ну . . . предложить . . .
- Сколько сигарет? - спросил брат жены водителя, которого, оказывается, звали Георгием Георгиевичем, или Жоржичем - как сразу начал
величать его Леха.
- Да там . . . два блока. . .
- Сколько т ы за них хочешь? - спросил Жоржич. - Могу помочь . . .
- Н е знаю . . . - смутился Вовочка. - Сколько дадут. . .
Потом приехали дв а бортовых «Урала» с грузчиками и помыкавшей ими
толстой теткой. Тетка оказалась завскладом и заказчиком пива и укропа.
Жоржич выделил нам в качестве премии за доставку груза ящик пива,
обещая подкинуть деньжат после того, как у него примут товар и рассчита­
ются. Это было бы неплохо, но верилось в это с трудом.
У грузчиков горели глаза: сразу после того, как они вошли в самолет, по­
слышался звук откупориваемых бутьiЛок. Толстая начальница, заметив это,
рявкнула на грузчиков, и они стали запихивать бутылки в унты. Техники,
вошедшие в самолет перед грузчиками, прятали свою добычу под куртки, за
поясные ремни и в рукава и, выйдя из самолета, присасывались к горлыш­
кам, жмурясь от удовольствия и запрокидывая головы назад.
- А диспетчерам? - спросил Жоржича Леха. - Как договорились: они
же нас ждали . . .
Жоржич, скрепя сердце, что бьiЛо видно по его кислому выражению
лица, отставил в сторону еще один ящик. Наверное, он понял, что довезти
до складd все без потерь не получится.
Наконец самолет разгрузили, и Жоржич уехал, обещав вскорости быть
в гостинице.

fлетать о братно мы должны бьiЛИ на следующий день, в десять часов по
московскому времени и в четырнадцать местного, и можно было отлично
выспаться, если бы нас не разбудил Мышкин. Он, как всегда, с самого ра­
нья начал собираться в поход по местным магазинам: шелестел полиэтиле­
новыми пакетами, что-то куда-то перекладывал, вытаскивал и запихивал, и в
тишине этот шелест звучал погромче будильника.
Я открыл глаза с желанием послать «старого черта» куда подальше и
увидел поднявшуюся над подушкой голову Лехи.

Марш авиаторов 47
- Ты чего ? ! - прохрипел Леха. О н смотрел н а Мышкина, словно пи­
тон.
- Спите-спите, ребята, - шепотом сказал Мышкин, - я уже ухожу.
Однако шелестеть пакетами не перестал, и я поднялся с кровати: терпе­
жу уже не было никакого, и лучше было уйти в туалет, чем слушать эту по­
лиэтиленовую симфонию.
Мышкин, поняв, что его сейчас будут бить, быстренько исчез.
Моему примеру последовал и Вовочка, сев на кровати и спустив ноги на
коврик. Остальные разбуженные остались в своих кроватях.
Раздался стук в дверь и в номер вошел Жоржич - брат жены и спаси­
тель неосмотрительного водителя.
- Здрасьте, - сказал он скромно, - не разбудил?
- Заходи, - громко ответил ему Леха, - и без тебя есть придурки . . . А
мы тебя, кстати, еще вчера ждали . . .
- Меня Тамара Матвеевна в гости пригласила . . . Ну, эта - заказчица . . .
•.

- Так ты у нас, оказывается, проказник? - сказал Леха, вылезая из-под
одеяла. - Ему поручили такое, можно сказать, ответственное задание, а
он - по бабам ? !
Жоржич не стал на это ничего отвечать и подошел к кровати Хуркова.
- Юрий Иванович, - сказал он, - я вам тут принес , что обещал . . .
Правда, немного . . .
Георгий Георгиевич вынул из сумки какие-то деньги и протянул их Хур­
кову.
- Спасибо вам, - сказал он. - Если бы не вы - пропало бы всё.
- Ну и как - хорошо получилось? Хватит с шефом рассчитаться ?
поинтересовался Леха.
- Должно хватить . . . - ответил Жоржич.
- Понял, что такое коммерсант? - Леха повернулся к Вовочке. Раз - и м иллио нер. А ты - два блока . . . Надо было - две коробки ! . .
- Да, Юрий Иванович, - снова обратился Георгий Георгиевич к Хуркову, - она нам рыбы предложила. Я взял. Попутный, так сказать, груз.
- Какой рыбы? - удивился Хурков .
- Омуля. Диксонского омуля . . . Вернее, енисейского . . .
М ы знали: этот омуль гораздо вкуснее и больше байкальского.
- Много ? - недовольно спросил Хурков, раздосадованный таким
самоуправством.
- Не так чтобы. . . Килограммов восемьсот. . .
- Сколько ?
- Я с Анатолием Михайловичем договорился. О н н е возражает. . .
- Ну, коли н е возражает . . . Он - проверяющий, ему и решать, - ответил Хурков.
Георгий Георгиевич подошел к сидевшему в прежней позе на кровати
Вовочке и протянул ему несколько купюр.
- Устраивает? - спросил он Вовочку.
- Конечно, - ответил Вовочка. - Спасибо . . .
- Вот так, - сказал Леха. - А тут вкальшаешь, вкалываешь - з а копейки . . .
- Ну ладно, н е буду вам мешать, - Георгий Георгиевич подошел к две­
ри и, выйдя в коридор, тихо прикрыл ее за собой.
- В два по местному вылетаем! - крикнул ему вдогонку Леха. Ждать не будем !
Когда дверь закрылась, Леха повернулся к продолжавшему лежать в
прежней позе Хуркову.
- Ну, сколько он нам отвалил?
Хурков посчитал деньги.
- Две тонны на шесть человек.
- Почему это на шесть? - подал вдруг голос лежавший лицом к стенке
Ильин. Он развернулся к нам и сел на кровати, поставив голые ступни на
коврик.

48 Сергей Ив ан ов
- А чё, себя не считаешь? - спросил Леха. - Или наоборот - за дво­
их?
- Не понимаю: при чем здесь Вовочка? - спросил Ильин.
- Экипаж - шесть человек, - сказал Хурков, - включая проверяющего. Всем - поровну. Разговор закончен.
- Ну закончен - так закончен, - лениво проговорил Ильин, - но я
считаю: за один только суп - многовато будет...
Вовочка молча одевался. На шее у него появились красные пятна.
- Нашел что делить: две тысячи, - разозлился Леха. - Вовка, бери
компьютер и дели на шесть человек, - добавил он.
Вовочка послушно достал калькулятор.
- Получается триста тридцать три и столько же в периоде . . .
- Вовочке - в периоде, - ухмыльнулся Ильин.
- Хватит, Игорь, - отозвался с кровати командир.
- Предлагаю выдать по триста, остальное оставить на «после прилета» . . .
Кто за? - обратился к о всем Леха.
- Я - пас, - сказал Ильин. - Желательно всё и сразу . . .
- А т ы вообще - наш должник. Так что это тебе - в периоде . . .
- Всё, заканчивайте ! - сердито сказал Хурков. - У кого сдача будет?
- Найдем, - ответил ему Ильин и полез в карман за деньгами.
Поделив премию и выпив по кружке чая, мы с Вовочкой решили посе­
тить местный магазин: я хотел посмотреть - нет ли здесь какого-нибудь не­
дорогого подарка для жены, не исключая и бубен, тем более что денег у
меня хватало разве что только на него.
Как я и предполагал - « бубенов» в продаже не оказалось: продавщица
так и сказала: «Бубенов нет». Наверное, они уже закончились, раньше надо
было прилетать. Зато были нарды и меховые носки - унтята, и я купил и то
и другое. Унтята - жене в качестве подарка к Восьмому марта, вместо до­
машних тапочек, нарды - Леве, просто так. «В шахматы он играет сам с со­
бой, - подумал я, - а в нарды надо играть вдвоем». Так что придется ему
приглашать кого-нибудь в партнеры. Может даже, и меня ...
Вовочка не купил ничего и собрался посетить еще один магазин: он ис­
кал что-то из инструментов и предложил сходить туда вместе с ним. Я отка­
зался и вернулся в гостиницу. Мышкина мы так нигде и не встретили: на­
верное, он уже умчался на аэродром.
Леха лежал на кровати поверх одеяла, шевелил пальцами ног и читал де­
тектив в пестрой обложке. Детектив назывался «Убью тебя завтра» . . . На од­
ном носке была дырка.
- А вот интересно, - вдруг оторвался он от книжки и повернулся к лежавшему на соседней койке Ильину, - у писателей есть классность?
- В смысле? - посмотрел на него Ильин.
- Ну как. . . Как у нас, например: первый, второй, третий. . .
- Н е знаю. Официально, наверное, нет. А неофициально, может, и есть . . .
- А как же им платят? Тоже ведь кому-то больше, кому-то меньше . . .
- О н и по известности разделяются: известный, малоизвестный и совсем не известный . . .
- То есть, получается, тоже есть? Первый, второй, третий? Выходит,
если первый, то можно написать по-третьему, а «бабки» получить как по­
первому?
- Да нет, - вмешался Хурков, - у них от тиража все зависит: если на­
писал ерунду, значит, и тираж маленький, - копейки и получит. . .
- Н у н е скажи. - Леха перевернул кни/lfКу обратной стороной. - Вот
эта книжка, к примеру, настоящее говно. А здесь пишут, что «мадама» , ко­
торая ее написала, - суперписательница и выпустила уже почти два милли­
она этих вот . . . - Он пощелкал пальцем по обложке.
- Это не она выпустила. Это - издательство , - сказал командир.
- Значит, у нее - первый класс ? - не унимался Леха. - Ты говоришь - от тиража . . . Это ж какие деньги ? !

Марш авиаторов 49
- Ну, если покупают. . . - сказал Хурков.
- Лопухи и покупают: нравится им, когда лапшу на уши вешают,
отозвался Ильин.
- Выходит, - привстал на кровати Леха, - у нас в стране уже точно
есть два милли она лопухов?
- И ты - один из них ... - усмехнулся Ильин.
- Не, это - Вовочка: он мне дал почитать. Да ну ее в задницу! - Леха
бросил книжку на тумбочку.
Постучав, в номер вошла дежурная. Остановившись на пороге, она улыбаясь спросила:
- Кто тут у вас, ребятки, Ху. . . Ху. . . К телефону. . .
- Хурков, - пробурчал командир и поднялся с кровати.
Дежурная стояла в дверях, широко улыбаясь, и ее взгляд излучал лю­
бовь ко всему человечеству.
Леха тяжело вздохнул, а я вспомнил, как однажды знакомый врач сказал
мне: «Все имеет свои границы, кроме человеческого идиотизма. Он - бес­
пределен ... » Командир вышел в коридор, и дежурная, пропустив его вперед,
тщательно закрыла за собой дверь.
- Интересно, кто звонит? - проговорил Леха.
- Князь Мышкин, кто же еще? - отозвался Ильин.
- Может, ученые приехали? - предположил Леха.
В номер вернулся Хурков, и следом за ним вошел Вовочка, держа в ру­
ках какую-то коробку.
- Собираемся, - сказал Хурков, - сейчас автобус подойдет.
Мышкин был уже в аэропорту и развивал там бурную деятельность: гла­
за его возбужденно блестели. Он уже оформил груз и пассажиров (вместо
Вовочки - это была его задача) , сбегал на «метео» и обратно и встретил
нас, когда уже собирался подняться к диспетчерам.
- Молодцы! Быстро собрались, - похвалил он нас. - Так, Юраня, пой­
дем-ка на АДП. 1 Володя - с нами. Игорь!
- Да-да, - отозвался недовольный Ильин, - идем . . .
- Вадик с Лешей - марш н а самолет! Леша, сейчас топливо подойдет.
А ты, Вадик, встретишь груз и пассажиров: они уже под самолетом ... Кста­
ти, у нас рыбка будет попутным грузом, так что . . . - Мышкин состроил за­
гадочную физиономию: мол, кое-что и нам перепадет. . .
- А сколько груза? - спросил Леха.
- Тонна триста . . . - ответил Мышкин и повернулся к Хуркову.
Процессия во главе с Мышкиным загрохотала ботинками по деревянно­
му полу, направляясь на АДП, а мы с Лехой пошли к самолету.
У самолета стояли два открытых грузовика. В одном из них были ка­
кие-то ящики, и на них сидели два человека, остальные четверо стояли у ма­
шины. Около другого грузовика, нагруженного ящиками с рыбой, стоял
Георгий Георгиевич.
Когда мы подо шли поближе, ученые (те самые, прилетевшие с Земли
Франца-Иосифа) поздоровались, и один из них спросил:
- Вы нам люк не откроете? А то ящики в дверцу не пролезут.
- Откроем, - сказал я. - Подгоняйте, - и пошел в самолет открывать
широкий грузовой люк.
Я поднялся в кабину, и в это время самолет качнулся от сильного удара,
так что пришлось схватиться за спинку кресла для пассажиров.
Подскочив к открытой двери, я увидел, что край борта грузовика плотно
прижался к фюзеляжу.
- Вот идиот! - это сзади ко мне подбежал Леха.
Я спустился на перрои и подошел к машине. Распахнул дверцу кабины,
чтобы высказать этому, как сказал бы Шурик Федоров, барану все, что я о

1

АДП

-

административный командный пункт.

50 Серrей Иванов
нем думаю, и напоролся на дебильный взгляд шофера: он был вдребезги
пьян.
, «Вот это номер, - тоскливо подумал я. - Не хватало теперь « за·
виснуrь» здесь до Второго пришествия . . . »
- Отгоняй, - сказал я водителю, и тот, несколько раз щелкнув рукоят·
кой передач, отъехал.
«Не ту скорость включил, - догадался я. - Надо было переднюю, а он
на заднюю поставил . . . »
Леха осматривал вмятину. Вмятина была небольшая: вертикальная поло·
ска сантиметров двадцать, впечатанная в фюзеляж краем борта грузовика.
Это было плохо. Правда, обшивка осталась целой, и дыр в ней не было.
- А может, ничего? Улетим? - спросил я Леху, гладившего рукой вмя­
тину и ее пологие края.
- Должны, - ответил Леха. - Что Мышкин скажет: он - проверяю­
щий . . .
Ученые, шесть человек, виновато молчали, стоя в стороне , сидевшие в
кузове соскочили на з емлю .
- Ну что же вы ? - сказал я, обращаясь к высокому бородатому человеку в очках: он был ближе всех ко мне.
- What? - переспросил тот вместо ответа.
« Хорошенькое дело, - подумал я , - иностранцы . . . »
- Здорово помяли ? - откликнулся другой.
- Да не то слово, - сказал я, отметив среди них троих явно наших. Что же вы не смотрели ? . .
- Да вот. . . думали . . .
- Думали они, - подошел Леха, - смотреть надо, а н е думать!
- Ну, извините . . . виноваты, - проговорил второй из «наших» . Язык у
него явно заплетался. Все было ясно: ученые-пассажиры были тоже изрядно
подшофе. Накирялись от радости перед возвращением. Это, конечно, была
уважительная причина - окончание командировки, но ведь и расслаблять·
ся, пока еще не взлетели, было рано: мало ли что . . . Вот и пожалуйста. . .
- Ладно, грузитесь, - разрешил Леха. - Там вроде ничего страшного . . .
Н о ремонта будет много.
- Шеф, все поняли, о 'кей! - радостно крикнул тот, который извинял­
ся. - За нами не заржавеет! Джим! - крикнул он высокому смуглому пар·
ню, показав рукой на грузовик. - Ворк ! !
Джим, словно пес, услышав команду, сорвался с места и одним махом
запрыгнул в кузов.
От двухэтажного деревянного домика аэропорта цепочкой шли четыре
фигуры с сумками, направляясь в нашу сторону. Впереди всех шел Мыш­
кин. Последним - Вовочка. По поводу вмятины Мышкин сказал, что до
базы долететь можно: ответственность он берет на себя. Ну и слава Богу: не
надо ждать решения какого-нибудь местного технического начальства и ку­
ковать здесь еще два дня, до понедельника, пока те появятся на работе.
Вовочке опять не дали порулить: Мышкин и Хурков только поменялись
местами - Мышкин сел в кресло командира, Хурков - на место второго
пилота, и Вовочка снова остался стоять за спиной сидевшего между ними
Лехи, держась за спинки их кресел.
После взлета, когда мы развернулись носом на Амдерму и начали мед­
ленно набирать высоту, Вовочка пролез в кабину к Ильину и, вернувшись
оттуда с книжкой в руке, вышел в салон.
Я встал со своего сиденья и выглянул из кабины: четверо ученых сидели
у столика, втиснувшись в кресла в своих объемных полярных куртках, еще
один сидел рядом на ящике с аппаратурой. Вовочка, Жоржич и Джим тоже на экспедиционных ящиках по правому борту и ближе к хвосту. На­
против них, закрывая иллюминаторы, громоздились ящики с рыбой. Салон
был похож на кладовую рыбного магазина.
Расположившиеся за столиком молча смотрели в иллюминаторы. Осталь­
ные - перед собой.

Марш авиаторов 51
Я вышел в салон, включил тумблер кипятильника и вернулся обратно:
все в порядке - идем домой . . .
Оказалось, что ученые не в с ё выпили на Диксоне: кое-что они прихвати­
ли с собой в самолет. Когда я снова вышел в салон, чтобы выпить кружку
чая, вокруг столика уже разгоралась жаркая дискуссия на английском язы­
ке, а на столике стояла наполовину пустая литровая бутылка водки.
Пассажиры уже сняли свои куртки и, разгоряченные водкой и нагрев­
шимся воздухом, громко обсуждали что-то, причем говорили одновременно.
Вокруг бутылки стояли открытые консервные банки, содержимое их вы­
глядело весьма аппетитно.
Когда я вышел, все громко смеялись, видимо вспоминая какой-нибудь
забавный случай, произошедший во время экспедиции.
- О, командир ! - окликнул меня тот из них, который командовал по­
грузкой, наверное, их начальник. Он стоял в проходе, держа в руке явно
иностранного производства походную алюминиевую кружку. - Усугубишь
стошечку? - спросил он.
- Нет, спасибо, за рулем . . . - отказался я.
- За рулем не пьем ! - браво заявил другой из «наших». Его зрачки
разбегались в разные стороны, и было непонятно, куда он смотрит. Вот это,
подумал я, размагнитился. Наверное, он рассмотрел мой начавший желтеть
фингал, потому что вдруг замолчал.
«Любуется, - усмехнулся я. - А ты как думал? И мы тоже кое-что уме­
ем .. »
Я отнес Ильину горячего чаю, и он подмигнул мне, подняв вверх боль­
шой палец: ветер был попутный, и мы со свистом мчались домой.
- Ну как оно ничего, командир ? - снова обратился ко мне «началь­
ник», когда я наливал кипяток в свою кружку.
- Вери гуд, - ответил я в тон ему. Наполнив кружку, я посмотрел в
хвост: Вовочка дремал, сидя на ящике и свесив голову на грудь. Поза его
была неудобной, но Вовочке было все равно: он мог спать в любой позе,
кроме как - лбом на штурвале (однаждЫ он так задремал и ему чуть не от­
крутило голову) . Рядом с ним читал книжку Георгий Георгиевич. Его лицо
было серьезным. «Убью тебя завтра» - догадался я. За ним, сразу на двух
ящиках разной высоты, с обитыми рейками крышками, лежал Джим. Вот
кому действительно было неудобно. «Как это человек может спать в таком
положении? » , - удивился я и подошел поближе. Джим лежал с закрытыми
глазами, сложив руки на груди. Куртку он так и не снял, хотя в салоне было
уже тепло. Рядом с ним лежал учебник русского языка, написанный на анг­
лийском. Мне стало интересно, и я взял его, чтобы полистать. Джим открыл
глаза и молча посмотрел на меня.
- Мэй ай? - спросил я его, показывая на учебник.
Он молча кивнул и снова закрыл глаза. Книжка была интересная, но я в
ней ничего не понял. Полистав ее и обнаружив несколько знакомых еще с
детства фраз, напечатанных жирным шрифтом с наклонно бьющими по
буквам черточками ударений: «Мама мыла раму», «В лесу родилась елочка» ,
«Дед Мороз - красный нос » , я закрыл учебник и тронул Джима з а плечо.
Джим снова посмотрел на меня.
- Мейби ю вона дринк ти? - спросил я его.
- No, - он улыбнулся и отрицательно покачал головой.
«И чего пристал к человеку? - спросил я сам себя. - Человек спать хочет».
- ГуД бук, - похв алил я книгу, вместо того чтобы извиниться.
- Yes, - кивнул он головой.
В его глазах, как мне показалось, появился какой-то интерес, и я, испу­
гавшись, что он вдруг о чем-нибудь меня спросит, а мой словарный запас я
уже исчерпал, поспешил ретироваться.
В корму, по направлению к туалету и навстречу мне направлялся началь­
ник экспедиции, держа во рту незажженную сигарету.
.

52 Сергей Иванов
- Зажигалка есть? - спросил он. Я достал зажигалку и дал ему прику­
рить. Он прикурил и показал сигаретой на Джима.
-Этот «бой» может спать на булыжниках и даже вниз головой, -ска­
зал он.
- Что же вы его не приглашаете? -спросил я, глядя на уставленный
банками столик.
-Кого?-удивился начальник. -Джима?!
Услышав свое имя, тот открыл глаза и, увидев подошедшего начальника,
резко приподнялся. Начальник вяло махнул рукой, и Джим снова лег, при­
няв прежнюю неудобную позу.
-Он не будет, -сказал начальник.
- Почему?
-Это же волонтер. . . Студент. . .
Видя, что я н е понимаю, он уточнил:
- Ну, грузчик, понял?
-Понял, -ответил я.
В Питере нас встречал Шурик Федоров. В отдалении стояли два микро­
автобуса и грузовой фургон. Фигура Шурика маячила на краю стоянки: за­
сунув руки в карманы, он ждал, когда остановятся винты и я смогу открыть
дверь. За моей спиной, терпеливо дожидаясь, когда его выпустят, застыл
Георгий Георгиевич. Наконец винты остановились. Я открыл дверь, пропус­
кая его вперед, и он, перед тем как спуститься по стремянке, повернулся ко
мне и сказал:
-Возьмите себе ящик рыбы. На экипаж.
-Спасибо, -ответил я.
Георгий Георгиевич спустился на перрон, и в самолет поднялся Шурик.
-Омулек?-весело спросил он.
\
Его оттеснили в сторону ученые-пассажиры с заспанными и мятыми ли­
цами: прикончив водку, они закончили дискуссию и тихо проспали до са­
мой посадки.
- Как слетали?-спросил Шурик.
-Нормально.
-Вижу, -Шурик подмигнул мне и прошел в кабину.
-Джим! -крикнул опухший начальник.
Джим уже стоял под самолетом и был готов действовать. Когда его
окликнули, он бросился к автобусам, и один из них, грузовой, стал медлен­
но пятиться задом к самолету.
- Помогите ему подогнать, - сказал начальник своим русским колле­
гам. Двое американцев уже стояли рядом с пассажирским микроавтобусом,
разговаривая с водителем и еще с кем-то-высоким джентльменом в сером
пальто.
В салон из кабины вышли Мышкин и Ильин.
- А я в эскадре был и решил вас дождаться, -говорил Шурик, погля­
дывая на грузовой фургон. Рядом с фургоном стоял Георгий Георгиевич, на­
блюдая, как ученые перетаскивают свои ящики из самолета в микроавто­
бус. Наверное, он ждал, когда тот отьедет, чтобы перегрузить рыбу в свой
фургон. Недалеко от него курили трое грузчиков с нашего склада.
Ученые носили ящики вдвоем. У Джима напарника не было (начальник
подошел к американцам и включился в их беседу) , и он таскал их в одиноч­
ку. Но большие ящики перетаскивали уже втроем: Джим-с одной сторо­
ны, двое ученых-с другой.
К Георгию Георгиевичу подошли вышедшие из самолета Мышкин и
Ильин и, коротко о чем-то поговорив, пошли к зданию аэровокзала.
- А этим что-омуль не нужен? - спросил я, кивнув вслед уходящим
Мышкину и Ильину.
-Не захотели . . . -пожал плечами Хурков. -Пусть тогда Шурик рыб­
ки возьмет.

Марш ав иаторов 53
- Да у них и так этого омуля будет столько, сколько захотят! И кроме
омуля . . . Уж я-то знаю. - Шурик загадочно усмехнулся.
- s- Что ты знаешь? - спросил Хурков.
- Как - что ? А вы не в курсе ? - притворно удивился Шурик. - Это
же кореша ильинекие к рейсу примазались! Ильин крутит - будь здоров . . .
М ы оторопело молчали.
- Вот как надо дела делать, - сказал Леха, сидевший на месте Мышки­
на, - а нам этот. . . Жоржич такие песни пел. . .
- А Вовочка где ? - спросил Хурков.
- Я здесь, - сказал, входя в кабину, Вовочка. - Я рыбы ящик отложил
для нас.
- То-то Мышкин так не хотел в Амдерме садиться, - продолжал возму­
щаться Леха. - «Пошли на Диксон, по шли на Диксон . . . »
- Ладно, ребята, - поднялся Хурков, - кажется, разгрузились . . .
В с е молчали, и в самолете было тихо, а я подумал, что, наверное, невоз­
можно разбогатеть, если не облапошишь хотя бы одного человека.
Водитель фургона закрывал заднюю дверь. Георгия Георгиевича нигде
видно не было; он, наверное, уже сидел в кабине: дело было сделано. По
перрону, направляясь к складу, шли трое грузчиков: сегодня им повезло, по­
тому что они были трезвыми.
- Юра, а ты знал? - спросил вдруг Леха.
- Что?
- Ну, чье это было пиво с укропом?
- Нет, конечно.
- Интересно, а Мышкин ?
- Мышкин - лучший друг Ильина, - сказал Шурик, - из его конторы
не вылазит, шени дэдас . . .
В разливуху м ы н е пошли: н е было настроения. Шурик подвез нас с
Хурковым до метро, а Леха и Вовочка поехали с ним дальше: им было по
пути.
Снова я ехал в метро с продуктовой сумкой, теперь из нее торчали ры­
бьи хвосты. Рейс закончился.
На другой день у меня был выходной, и жена составила целый список
заданий: заплатить за квартиру; взять на телефонном узле чистые бланки
- квитанций; отдать в ремонт ее весенние сапоги со стоптанными каблуками
и купить дочке в Доме книги сборник сочинений по литературе для посту­
пающих в вузы.
Заплатив за квартиру, я поехал на телефонный узел, но он открывался в
час ДНя, и я решил сначала съездить в Дом книги, а уже потом сделать все
остальное, тем более что знакомый обувной мастер сегодня работал в вечер.
Нарды я захватил с собой: после всех дел я собирался зайти к Леве, но ког­
да вышел из метро на Невском, то решил сделать наоборот: сначала зайти к
Леве, а уж потом - все остальное. Во-первых, думал я, Лева все-таки учи­
тель и может посоветовать, какую именно книжку мне искать, а во-вторых,
думал я, Лева может уже оказаться в это время дома . . .
Мне повезло: у Левы сегодня было всего два урока и о н проверял тет­
радки с контрольными работами.
...._ Лева, - сказал я, - а я тебе нарды принес.
Нарды Леву заинтересовали, он сразу же вынул из коробки инструкцию
и стал читать.
- «Нарды, - прочитал он вслух заголовок и продолжил: - Нарды ' старинная восточная игра, история которой теряется в глубокой древности.
В нарды играют двое. Несмотря на то, что зары (кубики) вносят в игру эле­
- ме!fr (скучайности, остаются широкие возможности для выработки разум­
ной стратегии и тактики . . . »
Закончив читать инструкцию, Лева закрыл коробку и сдвинул ее на
край стола.

54 Серге й Иванов
- Без бутылки не разберешься, - сказал я.
- Я, Вадик, наверное, уеду, - вдруг сказал он.
Меня он, кажется, не слышал.
- Куда? - гд.упо спросил я, потому что понимал, куда он собрался уез­
жать. Лева молча курил, глядя в окно, и я уточнил: - К Ирине? . .
О н кивнул, а я подумал: «Ну и правильно. Чего тут сидеть - без семьи,
в школе гроши платят . . . » Мой хороший приятель, бывший второй пилот,
уже третий год жил в Америке, в маленьком городке под Денвером (штат
Колорадо) , работал на автозаправочной станции и ни на что не жаловался,
раз в неделю обзванивал всех своих nитерских друзей, его зарплата это по­
зволяла. Возвращаться домой он не собирался.
Лева курил, продолжая смотреть в окно, и я подумал, что ему сейчас, на­
верное, не до меня.
- Ну, я пошел? - сказал я, поднимаясь с дивана. - Позвонишь, когда
соберешься? ..
- Конечно, позвоню.
- Ирине привет, - сказал я на всякий случай: а вдруг, когда он позвонит, я буду в командировке. Хотя, конечно, вряд ли.
Уже на лестничной площадке я вспомнил, что забыл спросить у Левы
про книжку. Ничего, решил я, спрошу у продавщиц.
Я вышел из парадной и сощурился: солнце било прямо в глаза.
Опустив голову, чтобы не так САепило, я полез в карман за сигаретами и
увидел все ту же дворницкую лопату, лежавшую у стены.
«Здорово ! » - сказал я ей, как старой знакомой.
От небольшого газона пахло согревающейся землей, а на просохшем ас­
фальте ярко блестели стекляшки от разбитой бутылки - весна в этом году
оказалась ранней.
Дел оставалось еще много: листок с их перечием лежал в моем кармане
вместе с сигаретами.
-Ну что ж, продолжим движение?- сказал я сам себе и, прикурив, по­
шел в сторону Невского, по направлению к Дому книги.

ЕВГЕНИЙ КАМИНСКИЙ

НА СМОЛЕНСКОМ
1
Где, выпустив пар в небеса,
земля отдыхала в исподнем,
сегодня на четверть часа
открылась мне Слава Господня.

Но что ей решетка была ?!
Что был ей гигант сей, вслепую
ловящий за оба крыла
бессмертную высь голубую? !

Как воин, окрепший в боях,
твердыней средь зелени кроткой,
стояла она в соловьях
за черной чугунной решеткой.

Вставал д о небес соловей,
и было небес ему мало,
и трель его кровью своей
за грань бытия выпирала!

А рядом все прятал свой взгляд,
как - помнишь? - под взглядом Марии
глаза отводящий Пилат,
угрюмый гигант индустрии.

Так, чуду ступив на порог,
я шел, порывая с толпою,
как к славе посмертной пророк тропы не кщ:аясь стопою.

Чернела трубы рукоять,
и мутно-казенные стекла,
не в силах хотя бы понять,
смотрели невидяще-блекло.

Так шел я, и солнца струя
клубила прохладные кущи...
И стоила Слава сия
Голгофы, навстречу плывущей.

2
Зелень хлынула разом всемирным потопом ветвей.
Вдоль тенистых аллей тополиная буря оваций.
И елеем весна льет на землю, и как-то светлей
на Смоленском у Ксении в келье посмертной спасаться.
Слезы горло сдавили! Кладбищенский лес в соловьях,
как с германской вернувшийся маменькин сын - весь в медалях.
С возвращением, братья! Легко ль в поднебесных краях ?
С возвращением, сестры! Светло ль в голубеющих далях?
Как поправшие смерть мертвецы - тополя, тополя...
В день последний по Слову я тоже восстану из праха?
Перед ужасом смерти жизнь глуше и ниже ноля,
сердце тверже гранита... и все же тревожно, как птаха.

Евгений Юрьевич Каминекий (род. в 1 957 г . ) - поэт, автор книг: <<Естественный
отбор» (Л., 1 989) , <<Толпа» (СПб., 1 9 9 1 ) , <<Исход» (СПб., 1992), <<Процесс>> (СПб., 1 993) ,
<<Командированный>> (СПб., 1998). Живет в С.-Петербурrе.

© Евгений Каминский, 2002

56 Евгений Каминекий
Сохрани и помилуй, и пусть будет воля Твоя!
Чтобы с губ не слетело иного глагола отныне,
чтоб от паха до горла внезапная трель соловья
зачеркнула как бритвой холодное тело гордыни.
От меня не убудет. Я сгинуть готов. Где-нибудь
с безымянной травой наравне мне не больно пылиться,
лишь бы влажно ладонь Твоя, Боже, в открытую грудь
вместо камня вложила мне всеми забытую птицу.

3
Открыта к Богу высь.
Мне б, белого налива
хрустя снежком, пройтись
до Финского залива.

Где всё еще - с ноля,
и все еще - святые...
И свет - из хрусталя,
и души - золотые.

Чтоб в шапке фонаря
охапки пчел мохнатых.
И, честно говоря,
чтоб жить в семидесятых,

И право в ересь впасть
и выйти из шинели ...
Где мы такую власть
над пропастью имели!

где Витя-эмбрион
от счастья рвет тальянку,
где денег миллион
в кармане на гулянку.

Простая пара крыл не Бог весть что. . . И все же
я тоже с Вами пльrл
средь вечности, о Боже!

Жизнь, и правда, отбилась от рук...
Только кладбище жить не боится:
ишь как пышет здоровьем вокруг,
как хлобыщет полотнами ситца!
Расписать бы на двадцать листов
здесь от свиста охрипшую пташку
или полную ржавых крестов
грудь и душу сию нараспашку ...
Я люблю тебя, кладбище, за
беспорядок роскошных растений.
Здесь очкарик не щурит глаза
и не бьет себя в грудь неврастеник.
Воздух здесь - как стакан молока!
Здесь и нытщ< засвищет, как птица,
потому что в могилу пока
не ему под фанфары ложиться.
Что ему горький привкус потерь ? !
Он душою н а небе о т счастья:
рад, что в ящике киснуть теперь
не ему матерьяльною частью.
Ненавидит он сырость и ночь,
и червей. Потому, между прочим,

взяв индейку, яички и проч.,
уезжает он поездом в Сочи.
И, в плацкартном, на полке ничком,
а, быть может,и сидя, в купейном,
он утрату запьет коньячком
и о кладбище вспомнит шутейно:

гроб с покойным, Шопена. . . Душа
развернется гармонью ! Поверьте,
жизнь на свете всегда хороша,
а особенно - в метре от смерти.
Вот всегда так: семь пядей во лбу,
углубившись в себя, спозаранку
начинаешь роптать на судьбу . . .
Глядь - уже приглашают на пьянку !
Или, скажем, с восьми до пяти
отмеряешь слова, как в аптеке,
а сюжету никак не уйти
из туманных варягов во греки.
И, как пьяный матросик,строка
все блудит,голося, до рассвета...
Жизнь умнее тебя, дурака!
Что ей жалкая кляча сюжета?

Евгений Каминекий 5 7

По первому снегу с похмелья катиться чудно.
По первому снегу от жизни нужна только малость:
бутылка в кармане, котлета на станции Дно...
И даже не больно, что жизни уже не осталось.
Тоскует гитара. Ты - рядом, ни молод, ни стар,
и nтица под ребрами мается... Птичке сгодится
сто граммов украдкой, а если припрет - санитар
на станции Дно вколет пару кубов в ягодицу.
Жизнь вновь не начнешь, как когда-то Великим постом.
Крутить напоследок хвостом здесь поможет едва ли . . .
И все же, суконную жизнь осеняя крестом,
по первому снегу так тянет свихнуться в финале.
И мир отомкнуть для себя, как бутылку Клико,
и, Дно проворонив, сойти с чемоданчиком в Ницце,
поскольку по первому снегу с похмелья легко
быть даже тому, кому так и не выпало сбыться.

Покуда окрест онемело белеет страница,
по первому снегу не трудно совсем угадать,
что это - свобода, а это, вокруг, - благодать!
И грудь распахнуть, где за прутьями выросла nтица.

Жизнь закончилась. Светится даль.
Небеса нам достались. Так что же?!
Воздух здесь - словно горный хрусталь,
а простор - аж мурашки по коже!
Мы и мухи теперь не убьем !
Не швырнет нас, как прежде, на сушу,
где, как гадов, нас били рублем вышибали бессмертную душу!
Где свистели для нас соловьем
о высокой любви, голосисты,
а потом уж бросали живьем
в свой священный огонь гуманисты!
Я победу для них не ковал.
С их стола ты не склюнул и крохи.
Потому и уходим в отвал
этой кровью набрякшей эпохи.
Дверь захлопнулась. Радостно плыть:
всюду вечность, легка и громадна . . .
Нас всегда было просто убить!
Но ведь нас не купить?! Ну и ладно.

АЛЕКСАНДР ФРОЛОВ
символисты
Полвека друг другу небесные муж и жена,
духовные зерна от плотских плевел очищая. . .
В о т скука какая! Нет, нет, я не верю: сполна
ужель не вкусили семейного ада и рая?
Нет, мне не представить, как долгие тянутся дни
в слиянии братско-сестринско-бесплотно-духовном.
Неужто, и правда, друг к другу ни разу, ни-ни,
они не прильнули в бездумном порыве любовном ?
Как можно! - тащить через жизнь этот крест, этот груз
взаимоотказа! .. Их ангельский, их белоснежный
астрально-сакрально-трансцендентальный союз
какой Абеляр освятил навсегда безутешный?
Какая тоска непознания! Холод какой
нездешний! .. Затем ли был дан им язык человечий? . .
Нет, я задохнулся б ы , умер б е з нашей земной,
без нашей взволнованной, влажной, беспамятной речи;

е

нет, я бы не вынес безгрешных ст рильных ночей !
О, лучше бы сразу - ослепшим остаться, оглохшим . . .
Я только руке доверяю затекшей своей,
я только губам доверяю своим пересохшим...
.. . Кастальская свежесть, и муз озорных шепоток,
подначки, словечки на языке голубином,
и мягкая мгла, и беспутный во мгле табунок,
бродящий в ночном по знакомым холмам и долинам. . .

ПЕСНЬ О ТУСОВКЕ
Кто в первый ряд, кто во второй . . .
( Н о в с е стремятся в первый!)
А те, кто во втором ряду, знать не желают тех,
кто в первом, - им такой расклад так действует на нервы:
не радует чужой провал,
ни собственный успех.

Александр Вадимович Фролов (род. в 1 952 г.) - поэт, драматург, автор книг стихов:
«Обратный отсчет» (СПб., 1 993) и «Обстоятельства места» (СПб., 1998). Живет в С .-Пе­
тербурге.

© Александр Фролов, 2002

АлеJ<санgр Фролов 59
В проходах - гам и толчея;
здесь побеждает смелый! идут локальные бои за каждый стул и ряд. . .
Перелети, перескачи, пере-что-хочешь-сделай, вперед - на шаг, на полшажка, но только не назад!
Кто ты, распорядитель мест,
ранжира устроитеi\Ь?
Чем ты измеришь лень мою?
Мой невеселый смех? ..
Я на галерку заберусь - пожалуйста, пустите !
Я на галерке как-нибудь устроюсь лучше всех.
Ведь сверху видишь всё ясней:
овации, поклоны,
какой достался и кому кусочек пирога . . .
И лысины и парики.
И скрытые погоны.
И даже перхоть на плечах.
И нимбы.
И рога.

ИЗ ИСТОРИИ ПЬЮЩИХ
-

Тот пьет, потому что он пьет потомучтоонпьет. . .
А тот?
Потому что он жаждой духовной томим.
А этот?
А этот узнал, что однажды умрет. . .
- А ты?
- Ну, затем что им тошно и скучно одним.
Тот - первый - пропойца: всю жизнь исковеркал, дурак.
Машину, любовницу, дачу - все пропил на фук;
он даже Брокгауза продал с Ефроном за так;
жена его бросила, проклял единственный друг.

- А этот, другой?
- Этот с Бродским, представь, был знаком.
Он был молодой, подающий надежды поэт. . .
- И что?
- Ничего. Испугался поставить на кон
талант.
А теперь ни таланта, ни времени нет.
- А третий?
- А третий. . . он страх заливает всерьез,
кошмар ожидания вечности, но, между тем,
он втайне желал бы подохнуть, как брошенный пес,
но так, чтоб совсем незаметно, не больно совсем.
- А ты? . .
- А что я ? Ну, я пью, потому что я пью;
еще потому, что духовною жаждой томим,
а также - и смерть ужасает, и жизнь не люблю. . .
А главное - жалко мне этих. . . куда и м одним? . .

60 А.лексанgр Фр олов
КЛАДБИЩЕ В ЛЮСТЕНАУ
Тишина,чистота и прохлада,
чернокаменный чопорный сад;
и унылого стража досада
на пришельца нескромный догляд.
Что мне делать, глупцу и транжиру,
где надгробный блестит антрацит,
где столетья стоят по ранжиру
и по струнке лежат мертвецы?
И от века - покой и прохлада,
и от века курлычет ручей,
и затвержен порядок парада
цеха бондарей, цеха ткачей,
хоронивших с достоинством мертвых . . .
И, явившись в тумане сыром,
тень охотника в кожаных шортах
мне кивает фазаньим пером:
дескать, помни, что скоро ль, не скоро,
но когда-нибудь все мы умрем . . .
И в истории нету зазора время слитно, спрессовано в ком;
и течет наша жизнь цеховая,
погруженная по уши в миф,
йоли-йоли свое выпевая,
пивом пенистым глотки смочив;
и в стеклянную светлую воду
опрокинув свои городки,
скукой смертной платя за свободу
от чужой ненасытной тоски.

ПАВЕЛ МЕЙЛАХС
ОТСТУПНИК
«Я быстро спускалея по отлогой горе, медленно переходящей в равнину.
Миновал летний день с его светом, жарой, пылью; стало сумеречно и про­
хладно. И как-то тише, глуше, дичее. Я уже давно шел один и даже успел
слегка отвыкнуть от нормальной, дневной, людской жизни; так горло и язык
отвыкают от речи после долгого молчания. По правую руку оставался лес,
уже довольно далекий и еще более отдаляющийся, все призрачнее просту­
пающий сквозь сумерки, но я чувствовал его присутствие справа, хотя бо­
ковое зрение доставало его все хуже и хуже. Налево, в двух шагах от меня
шла бесконечная канава, проведеиная нетвердой, виляющей линией.
Я и не заметил, как появился туман. Еще недавно его не было, но вот он
возник, совсем ниоткуда, собрался из невидимых капель и плоско завис над
землей. Канава уже до краев полна им, густым, непроницаемым, клубящим­
ся. Я шел и шел, и туман не кончался, открывались все новые и новые его
владения. Внезапно мне показалось, что эти острова тумана похожи на озе­
ра, на спокойные поверхности озер, подвешенных в воздухе без всякой
нити, без всякого усилия. В одном месте лес круто давал влево, и там откры­
валось - глаза не сразу верили - целое спокойное, недвижное море тума­
на, уходящее вдаль. Я остановился. Звук шагов, монотонно, привычно со­
провождавший меня в течение всего пути, мгновенно смолк - я это услы­
шал, хотя не слышал сам шум шагов. Лес постепенно пропадал, он уходил в
ночь, сливался с ночью. Я с наслаждением почувствовал летний, ночной,
слегка пробирающий холодок, впервые после долгой ходьбы. Туманы беле­
ли все более смутно, но тем более сильным, притягивающе-дремотным ста­
новился их свет.
И тут я почувствовал то, что и раньше иногда навещало меня: какую-то
далекую светлую, нежную тоску, пронизывающую всего меня, проникаю­
щую до самой какой-то моей сути; нежную тоску и одновременно что-то
вроде какого-то тихого, немого восторга, ожидания праздника, чуда, преоб­
ражения. Туман вдруг напомнил мне, что есть что-то еще, есть, протяни
руки - и ты дотронешься до него, ты стоишь на пороге - переступи его. И
как будто светлее стало кругом. Я незаметно для себя смотрел туда, где еще
недавно скрылось солнце. Какая-то другая жизнь. . . Что-то другое . . . Иное . . .
Это чувство длилось совсем недолго. Я вдруг вспомнил, что уже поздно, что
давно пора бы уже быть дома; и неожиданно сильно затосковал по своей
маленькой, уютной комнатке, по книгам, по домашнему чаю, старой сахар­
нице. Я тронулся с места, ускорил шаг и дальше шел, ни на что не глядя, ни

Павел Александрович Мейлахе (род. в 1 967 г .) - прозаик, печатался в журналах «Но­
вый мир», «Вышгород» (Таллинн), «Зеркало>> (Тель-Авив); в «Звезде>> была опубликована
его повесть « Избраннию> (2001, N2 6). Живет в С.- Петербурге.
© Павел Мейлахе , 2002

62 Павел Мейлахе
о чем не думая, желая только поскорее дойти. Дома меня ждало все то, о
чем я тосковал среди ночного поля: и чай, и еда - я здорово проголодал­
ся - и уютное чтение в своей комнате. Обычно это время было очень хоро­
шим, но в тот раз оно было еще лучше - на него ложился отсвет той ночu,
леса, поля, тумана, среди которых я недавно побывал.
Сколько было пройдено, сколько перехожено! Если бы меня спросили,
что было лучшее в моей жизни, я бы ответил: это когда я ходил. Ходил
один. Где бы я ни был, мне везде прекрасно ходилось. Дальнобойные про­
гулки, к тому же быстрым ходом, так что под конец, на обратном пути , я
уже плелся; прогулки без цели - куда глаза глядят, лишь бы что-то новое
открывалось, новое. Я терпеть не мог одних и тех же маршрутов; иногда ка­
кой-нибудь один приглядывался, и я некоторое время ходил по нему, но,
скорее рано, чем поздно, и он надоедал, и я менял его; даже когда ходил по
более или менее одним и тем же местам, старался каждый раз пройти хоть
немножко - да по-другому.
Идешь, бывало, по пыльной дороге - густейшая пыль-песок с каждым
шагом струйками стекает с сандалии, - мимо хилой, исчезающей рощицы,
идешь, и вдруг попадаешь в полосу густейшей кислой вони, и даже радуе­
шься этому - такой вони, такой плотности и своеобычности ни разу не ню­
хивал! Я знаю, что здесь поблизости не то свино-, не то еще какая-то фер­
ма, но только теперь, впервые, я вкусил ее плодов ! Идешь дальше, постепен­
но выходя из вони; по бокам низенькие бедные строеньица с уклоном в
неореализм, полуголые маленькие дети в песке - их уже хочется назвать
туземцами; после проехавшего трактора не отдышаться и не проморгаться
из-за устроенной им бури в пустыне; наконец поселок позади, вокруг ниче­
го нет, даже вони, только ровные зеленые поля и, как всегда, лес вдалеке.
Под гору ноги несут легко, но вдруг ты замечаешь другую дорогу - далеко
и внизу, и по ней медленно двигается процессия одинаковых грузовиков.
Видишь и пыль из-под их колес, она такая же маленькая, как и сами грузо­
вики. Процессия чем-то напоминает поrребальную. И что-то заставляет
остановиться. Долго смотришь на беззвучно движущуюся процессию, пока
она не сливается с далеким лесом.
И вдруг ты чувствуешь, что ты один. Один в этом огромном мире. Ты
был на свидании с ним без свидетелей. Простое и странное чувство.
Один раз я забрался очень далеко от дома (я тогда гостил у тетки) . Я
как-то провозился и когда вышел, было уже поздновато для дальнего захода,
но мне так вдруг захотелось уйти, забросить себя как можно дальше, что в
ногах я почти физически ощущал восторженное бурное нетерпение.
И заход начался. Я миновал парк, полный ночных летних запахов и эро­
тических тайн, парк, ничего общего не имеющИй с собой же дневным: со­
ветско-мещанским, наводненным крикливыми мамашами и крикливыми де­
тьми, пенеионерами с газетами, шашками, домино, с памятником Кирову,
почему-то часто попадающим в кадр, хотя он был не так уж велик, до сих
пор помнится каменная мясистость его шинельных складок; не без опаски
миновал дворово-гитарную компанию; миновал притихший и готовящийся к
новой дневной страде автовокзал, шел и шел дальше и как-то незаметно вы­
шел за город.
Не помню, когда меня начала покидать беспечность, даже больше - не­
который сомнамбулизм, обычные для таких хождений. Но вокруг стало уже
совсем темно, стало прохладно и даже холодновато, и внутри меня тоже
·IТо-то такое замедлялось, охлаждалось ... Я обнаружил, что уже давно иду по
лесу, и даже не иду, а, скорее, пробираюсь, потому что лес был достаточно
уст и в нем было темнее; обнаружил, что мне давно надоело разбирать до­
рогу, временами напарываться на что-то, продираться; еще я все время по­
мнил, что иду под уклон, а это значило, что потом надо будет долго идти в
гору. Становилось скучно. А потом тревожно: Я уже давно знал, что заблу­
дился, и меня далеко отнесло от дома; хоть я, конечно, и нашел бы дорОJ:У
назад, это могло занять несколько часов; тетка тем временем с ума сойдет,
да и самому блуждать ночью было не слишком приятно. Заряд хождения

Отступник 6З
кончился. Нужно было просто добираться домой. Неуютно, тоскливо и даже
жутковато . . . С той стороны реки (мост я пересек, едва заметив, хотя иногда
любил на нем постоять, посмотреть на бегущую воду) доносилось танцпло­
щадочное буханье, и оно было уже не признаком недалекого людского при­
сутствия, а стало каким-то призрачным, жутковатым, из него как будто вы­
нули душу; оно превратилось в зомби, в один из просто «ночных звуков» ,
которые придуманы специально для того, чтобы обдавать жутью одинокого
ночного путника, как, например, далекое уханье неведомой ночной птицы.
Ночь была лунной, поэтому было не совсем темно; луна то и дело мелькала
среди стволов. Как все-таки иногда нужно, чтобы были люди вокруг! Точно
так же, как иногда бывает нужно, чтобы они все сгинули с глаз долой. Я
уже малодушно жалел, что вышел так поздно.
Когда я только вошел в лес, я хотел спуститься сквозь него к реке, я по­
степенно и спускался, но, видимо, не достаточно последовательно, рассчи­
тывая, похоже, что она объявится сама, круто вильнув в мою сторону; реки,
однако, все не было и не было. Но теперь мне совершенно расхотелось к
ней спускаться. Треск сучьев под ногами, ставший вдруг каким-то очень яв­
ственным; злокозненные пни, дающие тебе неожиданные тычки, резко,
неприятно прерывающие твой естественный ход; шум раздвигаемых ветвей,
ставший вдруг каким-то навязчиво близким; луна, неотступно сопровожда­
ющая меня, как вежливая, молчаливая, но непреклонная охрана, которой
дано твердое задание не спускать с меня глаз. Я стану - она станет и будет
сколько угодно стоять на том же месте; я двинусь с места - и она двинется
с места и будет идти с той же скоростью, что и я. Обычные звуки, всегда
сопровождающие идущего через лес, перестали сливаться в сплошной, из­
вечно-знакомый, неразличимый фон; фона не стало, теперь ты идешь среди
множества очень отдельных, разных, индивидуальных звуков. Я поворотил в
том направлении, где предположительно находилось шоссе. Сейчас не по­
мню, но наверняка оно оказалось гораздо дальше, чем я рассчитывал, и лес,
обещающий вскоре расступиться, все не сдерживал и не сдерживал своего
о бещания.
Я еще долго скиталея в поисках дома. Это уже было не хождением, а
скитанием, мыканьем, тревожным гаданием: иду ли я хотя бы приблизите­
льне правильно или окончательно сбился с пути. Хоть я в целом и представ­
лял некое общее направление, мне все время приходилось убеждать себя в
этом; временами мне казалось, что я не приближаюсь к дому, а удаляюсь и
удаляюсь от него (а шел я изо всех сил, во весь опор) . Полагаться приходи­
лось только на самого себя, я даже не помню, чтобы я встретил хотя бы од­
ного человека.
Я долго шел по незнакомой равнине, залитой лунным светом. Равнина
казалась мне нескончаемой, как еще недавно нескончаемым казался лес, зато теперь пробирание через него представлялось мне эпизодом из како­
го-то далекого, смутного прошлого, а может, и вообще чем-то приснившим­
ся. При свете луны равнина казалась очень спокойной, но покоя, безмятеж­
ности не было в этом спокойствии, скорее это было жутковатое спокойст­
вие ночного кладбища. Как много лунного света. Какая ясная и страшная
луна. Моя тень на траве.
Помню, что я чуть было не налетел на корову. Я бы должен был давно ее
заметить, но не заметил, uна как будто выросла из-под земли. Некоторое
время мы стояли и молча смотрели друг на друга.
Наконец начались ряды домов, я уже был в городе. Домов такой по­
стройки, явно более новой, я никогда не видел в тетушкином небольшом го­
родке; значит, точно, здесь я ни разу не был. Я сворачивал в улицы, в пере­
улки, держась воображаемой цели, которая все более становилась какой-то
нереальной, неземной. Помню, как я шел по одной такой, явно незнакомой
улице и вдруг увидел открытое окно на первом этаже. Я почему-то заглянул
туда и увидел, как молодая женщина с распущенными волосами задергивает
элегантные шторы. Она была в халате, вероятно, готовилась ко сну. Я вер­
нул голову на прежнее место и пошел дальше. Тогда я, наверно, в первый

64 Павел Мейлахе
раз увидел это: чужая, размеренная, правильная жизнь, домашний очаг,
мирный отход ко сну - и я, снаружи, вне всего этого, бредущий, заблудив­
шийся в темноте, в ночи, бродяга без крова, без дома. Я увидел это со сто­
роны - и их, и себя. Уже тогда эта сцена, несмотря на ночь, усталость;
проблематичность нахождения дома, мимолетно отозвалась во мне каким-то
незнакомым, непонятным мне чувством. И в этом чувстве было что-то ще­
мящее. Как будто я знал, что ничего такого - очага, дома, мира - у меня
не будет.
Пошли дома, которые я видел здесь во множестве. Это все-таки уже луч­
ше. Но про каждое место я не мог понять, был ли я здесь или только мне ка­
жется. Ночью все стало измененным, трудноузнаваемым. Какой, оказывает­
ся, большой этот небольшой город!
Вдруг я понял, что нахожусь в парке. Еще не совсем уверенный, я пошел
по какой-то его аллее и вдруг увидел памятник Кирову. Ну, все. Тревога ми­
гом улеглась, исчезла таинственность, нереальность, неприкаянность; все
стало просто, тривиально, все как всегда. Превозмогая мгновенно навалив­
шуюся на меня лень - только сейчас я почувствовал, что смертельно
устал, - я потащил ноги давно знакомой дорогой. Киров стоял, позлащен­
ный луной.
Тетушка, едва увидев меня, стала тереть ладонями глаза. Я сказал, что
ничего не случилось, просто далековато зашел, подзаблудился слегка. И по­
шел спать.
Но когда я лег и закрыл глаза, все увиденное мною за этот переход
вновь обступило меня. Темный безвыходный лес, бесконечная, залитая лун­
ным светом равнина, безлюдные однообразные улицы, все это ярко стояло
перед моими закрытыми глазами, один ярчайший кадр сменял другой, я как
будто опять был заброшен назад, в ту затерянность и бесприютность, из ко­
торой так долго выбирался. Ярчайшие кадры и острое, телесное ощущение
вновь переживаемого прошлого - от всего этого чувство реальности начало
снова пропадать. В этом было что-то немножко даже жуткое, головокружи­
тельное, - поэтому сон не шел. Но мне он был и не нужен. Я лежал с за­
крытыми глазами, весь в наползающих друг на друга видениях. Так, утопая
в них, я и заснул».
«Каждый день я выходил к заливу, и он ослеплял меня своей синевой. А
вон там, подальше отсюда, кто-то щедро накрошил в залив пенапластовых
крошек, вот они - болтаются на волнах, такие белые при солнце, белые на
синем. Это чайки. Легкое обалдевание от всего этого вида. Спустишься к
пляжу, побредешь по песку; резвятся дети, спокойно принимают морские
ванны взрослые, а ты идешь, весь такой одетый, совершенно отдельный от
всех от них, зловещий, прямо Савонарола. Но уж очень хочется подойти к
самому приливу и посмотреть вдаль. А к людям я очень благорасположен.
Пусть себе отдыхают, дай им бог здоровья. А если немного отойти от пляжа,
взобраться по невысокому склону, то тебе откроется павильон счастья. Это
небольшее круглое белое строение с колоннами. Каменная беседка. Что-то
странное, иное было в этом павильоне, который я сразу, как только увидел
его, назвал павильоном счастья. Он как будто напоминал о солнце, о детст­
ве. О каком-то когда-то испытанном или приснившемся счастье. Солнце от­
сюда все так же высоко, но залив еще неогляднее. Я испытывал какое-то
мгновенное, счастливое головокружение всякий раз, когда подбирался к па­
вильону, входил в него. Колонны такие белые, издалека незаметна их облез­
лесть. И чайки тоже белые.
Выходишь утром. Рано, холодно. Изрядно холодно, я бы сказал, но холод
этот специфически утренне летний, так что я согласен потерпеть его, более
того, я с наслаждением его терплю ! Скоро солнце пригреет... Я вышел на
нашу небольтую площадь (невысокая культурная трава и две чинные тро­
пинки) и увидел необычное скопление людей; тут всегда хватало прохажи­
вающихся, но на этот раз их было явно больше. Было ощущение: что-то за­
тевается, вот сейчас начнется. И вправду: поодаль стоял грузовик, который
я не сразу заметил. Из него бухала музыка, я подошел поближе, это было

Отступник 65
что-то рок-н-роллистое, хотя уже вторичное, семидесятых годов. Беспри­
чинная радость екнула во мне. Я огляделся вокруг. Точно, людей больше и
все помоложе. Как будто в каком-то ожидании, наверняка в таком же радо­
стном, в каком был я. Начало праздника. С чего-то налетела целая орава
чаек, летели низко, едва не задевали зонтики, которые некоторые из тех,
что постарше, на всякий случай распустили, - было пасмурно, мог начаться
дождь, хотя и вряд ли. Некоторые из чаек небрежно роняли на лету колба­
ски зубной пасты.
Как будто сбылась какая-то давняя, неотчетливая даже для тебя самого
мечта: проснуться среди города веселых и счастливых людей и отправить­
ся бродить по этому городу самому таким же веселым, счастливым, празд­
ничным . . .
Залив вечером. Стоишь у самой полосы пляжа. Красный месяц н а небе.
Его отражение-двойник свободно болтается у берега. Кажется, подойдешь к
воде - будет болтаться дохлой рыбой под ногами, меж камней. Подошел
поближе - только неясная лунная полоса на воде, вот и все. Вода почти
спокойна. Вдруг, где-то далеко от берега, зародилась волна, тут же съехала
сама с себя же, образовав на мгновенье седло, и, уже плоская, побежала к
берегу, отозвавшись у него чуть слышным всплеском. Тишина. Потом опять
такая же волна. Потом опять. Красный месяц в заливе почти истаял. Его
приходится уже искать глазами. Морская темнота наступает с залива.
Я у озера. Смотрю на небо в озере. Наверху оно почти такое же, но
суше, резче. Сижу я на песчаном склоне. Поииже меня, уже поближе к
воде, двое выпивающих на скамейке. На ней две бутылки и стакан. Скамей­
ка длинная и узкая, вспоминается картина Сальвадора Дали «Вильгельм ·
Телль» . Вот один из выпивающих встал, потянулся, потом согнулся, сунув
руки в передние карманы своих джинсовых штанов, как будто желая про­
драть их изнутри и достать колени. Объявились девушка, девочка и бо­
лонка. Гораздо выше меня по склону. Но болонка, конечно, вихрем примча­
лась, взрывая песок. Лохматая морда болонки смахивала на гвоздику. При­
страстно обнюхала мои колени и таким же вихрем умчалась. Девушка и
девочка стали наперебой звать ее там, наверху. Неожиданно - конечно не­
ожиданно - из-за облака вышло солнце. Противоположный берег - такой
же песчаный склон - вдруг осветился, за мгновение успев пройти все от­
тенки, от задумчивой тенистости до радостной солнечности. И я вспомнил
Шуберта . . . »
« "Любовь ушла" . Так называлась первая песня на одной из тех пласти­
нок, которые я очень любил. Мне лет одиннадцать. Вернее, это была не пес­
ня, ее исполнял инструментальный оркестр. Сначала как бы в раздумье иг­
рало электрофортепиано; задумчиво и как бы подводя некий горький итог.
Но это было только начало. Потом вступали ударные, как бы стряхивая дре­
моту, и то же фортепиано начинало играть уже в нормальном среднем рит­
ме, но уже не так грустно; пожалуй, ему просто взгрустнулось, когда ему
пришли на ум далекие прекрасные воспоминания, но эти воспоминания
уже обволоклись светлой обезболивающей дымкой. Каждому из нас случа­
ется так взгрустнуть на светлый манер. А потом вступали скрипки. Они
были так прекрасны, так волшебны, что, казалось, не надо делать и движе­
ния, ты и так прикоснулся через них к чему-то далекому. . . прекрасному. И в
голове что-то произносит без намека на звук, без намека на шевеление гу­
бами имя той прекрасной, единственной . . . Я был напичкан всякими
Майи-Ридами. Потом опять красивое и задумчивое, горькое фортепиано, и
это уже настоящий итог. Все. Номер окончен.
Я всегда мог вызвать в памяти эти волшебные скрипки (и сейчас могу) .
И я даже знал имя той самой, к которой они вели. Это было майн-ридов­
ское имя, не помню откуда. Виргиния. Я представлял ее золотоволосой, с
вьющимися, тяжелыми волосами. Хотя слово «представлял» не вполне под­
ходит, уж слишком эфемерным, исчезающим был ее образ. Кстати, теперь,
хотя эти скрипки по-прежнему отзываются во мне именем Виргиния, во
мне все молчи.т. Не волнует.
3

Звезда N2 З

66 Паве.11. Мейлахе
Предчувствие любви лучше самой любви, много людей сделало для
себя это открытие. Любовь к какому·то эфемерному, ускользающему об­
разу, который просто невозможно вытащить, разглядеть. В этом и сила
этого образа.
А еще была песня, которую пела Элла Фицджеральд. Песня была длин­
ной, медленной, как прогулка в тумане. Я, разумеется, не понимал слов, но
для меня эта песня говорила о прощании с жизнью, и жизнью не слишком
удачной. Но никакого отчаянного сожаления, даже сдерживаемой скорби
не было в этой песне. Была примиреиная тихая грусть. Что было, мол, то
было. И хватит об этом.
Я как будто видел и туман, и фигуру немоладой женщины, соверша­
ющей неторопливую прогулку, чтобы остаться одной и как-то подытожить
свою жизнь.
У родителей было много пластинок. В официальном мире они называ­
лись «зарубежная эстрада». Я порой садился на пол у нижней тумбочки, где
они стояли, и раскладывал их, как пасьянсы. Это было прикосновение к
другим мирам. В основном к Америке. К послевоенной, благополучной, сча­
стливой Америке, где все не так, как у нас, где не дохло и не противно, как
у нас. На пластинках было много певцов, популярных у них в 40-50-х го­
дах. Я слушал и их, мне даже иравилась их сентиментально-привывающая
манера. Подолгу, помню, я просиживал над своими «пасьянсами». То одно
поставишь, то другое . И песни на английском, на французском говорили
мне о других мирах.
Лучше всего было, когда я формально заболевал (температура 37,5•) и
утром уходил гулять, пока днем не позвонила мать с работы. Шел я в близ­
лежащий парк. И в голове всегда вертелось несколько этих пластиночных
песен. Я брал одну из них, как бы впитывал ее в себя, переживал ее заново,
мир этой песни. Потом переходил к другой. Возвращался. И так далее. Мне
видится один из таких осенних дней. Ветер гонит листья по тротуару, неко­
торые обтекают твою ногу, некоторые дрожат и трепещут у твоей ноги,
пока ты не шагнешь ей. Сам парк со своими осенними деревьями. Его кра­
сота, немота. Я шел с этими песнями в голове, с этим садом вокруг меня,
впадая в какой-то тихий транс ... »
Дверь подъезда хлопнула позади меня, и я сразу же расстался с состоя­
нием «дома», вступив в состояние «в ЛЮдЯХ». Через наш двор по слякоти
лучше было не идти; я свернул налево и пошел по большой улице, почти
проспекту, с трамваями и троллейбусами помимо автобусов. Я шел к авто­
бусной остановке. Что я видел на пути ?
Вот девица отрешенно бредет мне навстречу, внезапно, поравнявшись
со мной, она зевает мне в лицо, ее лицо разворачивается в зевке как цветок,
на мгновение я вижу ее зависший язык, овально закругленный, как боего­
ловка, бордовый, будто напомаженный; три парня переговариваются у ларь­
ка, вроде бы нормально разговаривают, но их речь отрывиста, они как буд­
то поиукают друг друга; вот пятиэтажный дом на другой стороне, хмуро гля­
дящий на меня своими похмельно-запльrвшими, вертикальными глазками,
не хватает только тяжелого хамского сопенья на выдохе, тут же подоспело
холуйское с олнце, чтобы как-то скрасить хамское безобразие этого дома,
но, как это часто бывает с холуями, сослужило ему медвежью услугу - он
только еще больше предстал во всем своем препохабии; рядом стоял другой
кирпичный дом, я увидел другую кирпичную стену, и мне вдруг открылось,
что это огромная вафля, не более чем вафля, и мне захотелось надавить на
нее фалангой пальца, чтобы переломить ее, услышать вафельный хруст,
увидеть, как будут осыпаться красные крошки; медленно, трясясь, как под­
вода, едет легковая машина, и в ее побитом крыле я вдруг узнал яйцо, побы­
вавшее в пасхальных битвах. Я встретил пуделя, стоявшего у обочины, а его
хозяйка метров за двадцать звала его почти умоляюще, и даже пригласите­
льные жесты руками она делала как можно более плавно, чтобы неожидан­
ной их резкостью ненароком не отвратить его; пудель стоял набычившись,

Отступник 6 7
подавшись вперед, как бы набрякнув, на всех своих четырех лапах, вид у
него был вдребезги рьяного, сейчас он скажет: «Не желаю ! » - и, тяжело
шатаясь, решительно зашагает куда-то, не разбирая дороги. Второй пудель,
встреченный мной метров за пятьдесят от первого, был послушно влеком
своей хозяйкой, у него было пьяно-плаксивое, пьяно-слюнявое выражение
лица, и через всю морду наискосок у него шла темная полоса, небось в ка­
баке его так угостили, и вот сейчас его тащат домой, пьяного, униженного,
вконец несчастного, дома он будет клясться, что больше не возьмет в рот
ну ни капли, он будет целовать крест, втридорога выкупленный хозяйкой
из кабака...
Впрочем, довольно. Что это со мной? Надо просто идти на автобусную
остановку.
Автобус, успевший сделаться довольно набитым, подкатил быстро. Мне
повезло и дальше - я поймал верхний поручень. А что в поле моего зре­
ния ? Какая-то кожаная спина поигрывает кожаными морщинами, как мыш­
цами. Дамская рука возле моей руки на поручне, с въевшимся в палец тол­
стым золотым обручальным обручем. Сидящая девица, коротко по-спортив­
ному стриженная, погружена в чтение цветастого, тяжелого, глянцевого
дамского журнала.
День набирал силу. Свет в домах, там, где он еще оставался, становился
все жиже.
Вообще-то мне нужно было в военкомат. Не знаю, зачем это им понадо­
билось. Армия мне уже давно не грозит. Нет заведения, отвратительнее во­
енкомата. С ним поспорить может только больница (хотя мерзость там дру­
гая) . Очередь, разумеется. Дел на пять минут, очередь на час. Два окошечка
и тетки за ними. В военкомате я увидел: длинного пария в изрядно потертой
желтой кожаной куртке, по профессии электросварщика, как я понял из его
ответов на голос из окошечка, видел я его, так сказать, в полузатылок, и мне
все время казалось, что он не перестает улыбаться, я подивился этакому
легкомыслию в подобном месте, потом он повернулся, и я увидел, что у него
заячья губа; я услышал чей-то голос, непривычный к длинным связным фра­
зам, обиженно гудящий: «И что мне делать? Опять туда идти? Так они ска­
жут... » и что-то в этом духе дальше; непонятно о чем переговаривающуюся
супружескую чету, примерно моего возраста, но состоящую в застарелом
браке, это было видно по привычному, ничем не выводимому раздражению,
с которым они переговаривались; сосредоточенно грустную, потупившуюся
девушку, прижимающую обеими руками свои бумаги к груди, что невольно
придавало ее облику нечто молитвенное; мающегося, расхристанного субъ­
екта, все шоркающегося, торкающегося, по-видимому в бесплодных поис­
ках самого лучшего места, чем он, вероятно, всех утомил, во всяком случае
меня, иногда он ненадолго затихал у стены, прикрыв глаза и запрокинув го­
лову так, что она плотно ложилась макушкой на стену, - он как будто ре­
шался наконец сдаться на милость судьбы, но какой-то протест снова наки­
пал в нем, и опять начиналась его малопонятная двигательная активность;
довольно пожилого уже дядю, раза в два постарше тутошнего среднего воз­
раста, одетого, пожалуй, слишком тепло, судя по его распаренному виду,
распаренному и несколько, как мне показалось, расстроенному, даже како­
му-то униженному, словно его нарочно поместили вместе с малышней в ка­
честве позорящего наказания; тетку, сидящую за соседним окошечком, и
мне ее было не только видно, но и очень слышно - вся в ядовито-зеленом,
глаз едва выдерживал, губы жирно, жадно накрашены алым, я бы сказал насильственно курносая (как будто кто-то специально делал туфлей ее вооб­
ще-то не курносый нос) , говорит грубо, сипло, как тетка с овощебазы; тетку
за моим окошечком, небрежно скользящую взглядом по лицам и пальцами
по бумагам, она мне и сказала, что по этому вопросу надо приходить по та­
ким-то и таким-то дням по таким-то и таким-то часам, а я пришел не в тот
день и не в тот час. Все.
Я вышел из военкомата. Стало получше, но не сильно. Я увидел машины,
гоняющие лужи цвета кофе из бака, иногда ухающие в рытвины и тогда

68 Павел МейАахс
стреляющие из-под колес хлесткой веерной струей; серо-желтый длинный и
большой дом, уныльrй, как дворняга, надпись на одной из его дверей: «Фир­
менный магазин», громоздкая, задубелая дверь была открыта, и за ней
скрывалась небольшая, ровно и ярко зеленая дверка, выполненная с претен­
зией на европейское изящество; так, под жесткими крыльями жука обнару­
живаются прозрачные нежные крылышки; надпись «XEROX» у другой две -.
ри этого же здания и еще какую-то надпись, которую я не разобрал; опять
машины, самых разных цветов, но их цветовое разнообразие не могло
победить о бщую тусклость этого дня; столб с предвыборным плакатом, на
котором я прочитал «Будем хозяевами своего города», у избираемого было
такое лицо, что я невольно прочитал «хозяевами»; трамвай, разгоняющийся
с неожиданной легкостью; компанию перемигивающихся светофоров на
перекрестке; далекую афишу с множеством неясных цветных отпечатков
на ней.
Уф ...
Таким образом, надо будет еще раз переться в военкомат. Ну да черт с
ним. Под ногами - хляби небесные. Зима решила прикинуться весной. Я
вдруг понял, что мне давно уже надоедает ветер, и почел за благо надеть и
застегнуть капюшон, после чего взирал на мир через покосившуюся, при­
легшую на правый бок букву «0». По лужам, с заквашенным в них снегом,
и по остаткам гололеда, глядя под ноги, я пошел к автобусной остановке
среди унЫЛЬiх домов-дворняг, раскорячив ноги и высматривая на трудно­
проходимом тротуаре волшебную нить, по которой будет пролегать очеред­
ной участок моего пути; приходилось еще приглядывать за не в меру рети­
выми машинами, чтобы при неожиданной коварной подаче снизу в виде
грязевого фонтана оказаться на высоте в этой увлекательной игре и как раз
вовремя отпрыгнуть, невольно втянув живот. Минут пятнадцать этой кро­
потливой работы, и я буду на месте. Я вспомнил свой старый добрый воен­
комат. Вспомнил тамошнего майора Абрамова, со спокойной, не сомневаю­
щейся в себе наглостью лупоглазо разглядывающего тебя, прежде чем
что-нибудь сказать, а то и не сказать, а просто отвернуться и пройти мимо.
Там был еще какой-то непонятный старичок-ветеран, седенький и коротко
стриженный, как и полагается ветерану, с орденскими планками на чисте­
ньком черном пиджачке. Непонятно, что он делал в военкомате, должно
быть, его там подкармливали, как бездомную собаку. Военкомат, наверно,

был его любимым местом пребывания, и каждый прИзыв приносил ему но­
вые и новые подтверждения незыблемости порядка вещей; нигде, пожалуй,
не вкусить этой незыблемости, как в военкомате. Я уже как будто видел его
лицо, в памяти совершенно выцветшее в светлое пятно, но, однако же, име­
ющее вполне отчетливое выражение какого-то тугодумного согласия, сверх­
серьезного одобрения; вот он кивает, размеренно, сосредоточенно: «прави­
льно, правильно, правильно». Он уже вызывал у меня злость, этот ордено­
носный дебил, инвалид советской власти. Впрочем, скоро мне надоело о нем
думать, и я выбросил его из головы, как выбрасывают использованный ки­
ношный билет.
Вот и автобусная остановка. Еще порядочно ехать до метро. Я постарал­
ся впасть в спячку и ждал автобуса.
Автобус подкатил, как развязный юнец на роликовых коньках. Ожидаю­
щие сначала все как один шарахнулись от него, памятуя о шоссейном поло­
водье, потом толпа точно так же метнулась назад к нему, к родимому авто­
бусу. Но давки, машинально ожидаемой мной, не было. Из автобуса вышел
юный кавалер, ловким и несколько балетным движением подставив руку
своей юной даме ; та привычно, почти не глядя на него, спускалась, не забы­
вая при этом чарующе улыбаться; за ними вышли еще один кавалер и еще
одна юная дама, составив при выходе ту же конструкцию; юная дама спус­
калась очень ответственно и осторожно, напряженно улыбаясь, вглядьrваясь
себе под ноги, своим простым И· умненьким лицом она напомнила мне от­
личницу, у которой только физкультура слегка хромает. Параллельна со

Отступник 69
всем этим, в другой половине автобусной двери, тяжело, меменно, поэтап­
но спускалась старуха. Я помог ей выбраться. «Спасибо, спасибо», - маши­
н�но приборматывала старуха уже на тротуаре, не глядя на меня, не в си­
лах справиться со все накатывающей и накатывающей одышкой; быстрыми,
слабыми движеньицами поправляя выбившиеся из-под серого платка воло­
сы. «Спасибо».
Я поднялся в автобус; мне даже удалось сесть. Мимоходом я вспомнил,
как в автобусе, у входа, на горбушке над колесом, сидела кондукторша с
сумкой на коленях; она была украшена ожерельем из билетных рулонов.
Вспомнил, как я, второклашка, бегу на автобус; поздняя осень, очень холод­
но и пустынно, давно пора бы быть снегу, но его все нет и нет; я слышу
дробные удары своих каблуков о заледенелую землю, каждый удар отдается
кратким, мгновенно пропадающим эхом в пустом выстуженном воздухе. Го­
лые черные прутья деревьев на фоне серого неба попадают в зону бокового
зрения, они ходят ходуном, пока я бегу. На мне демисезонное пальто - это
неуклюжее слово я узнал совсем недавно, когда пальто было куплено, само
пальто такое же тяжелое, неудобное.
Это все было давно. А теперь на следующем сиденье, спиной ко мне, си­
дит тетка лет под шестьдесят, с тяжело, намертво привалившимися к ней
двумя хозяйственными сумками, туго, до отказа набитыми. Она сама такая
же хозяйственная сумка, огромная сумища, туго, до отказа набитая. Те две
сумки - ее детеныши, спящие пока что мертвым сном. По черно-ребристо­
му, как подошва, полу автобуса разлита вода, как будто кто-то из ведра ока­
тил; можно даже увидеть, как вода перетекает на поворотах.
Тяжело среди людей. Тяжело...
В метро. Народу опять-таки немного. Стоят кучками, группками, пооди­
ночке. И я среди них.
Наконец из тьмы с воем вырвалось чудище, похожее на электричку. Оно
еще долго замемяло свой ход, обдувая сквозняками. Народу в вагоне набра­
лось немного- как раз, чтобы не сесть, а стоять можно было вполне сво­
бодно. Это мой последний заход в общественный транспорт, дальше минут
десять пешочком, и я на месте. Я не знаю города, в котором живу. Я вырос
в пригороде и так и не узнал город. У меня есть несколько протоптанных
крысиных тропок, я ими и пользуюсь. Тропка к родителям, тропка к быв­
шей жене, тропка к другу, тропка в магазин, где я покупаю /ПЛастинки клас­
сической музыки; теперь тропка к издательству, где я жажду заключить до­
говор на перевод одной американской книги. Дело вроде бы на мази, но, ра­
зумеется, все может сорваться в последнюю секунду. Я в них кровно
нуждаюсь, а они во мне- нет, ни кровно, ни как-либо еще.
Грохот и завывание метро позади, позади и передвижение по снежной
каше; я все-таки не удержался и влез в лужу, так что левая нога, зараза,
промокла. Я только сатанински усмехнулся. Конечно, что еще можно ожи­
дать при этой погоде, в этом городе, на этой планете. Несколько минут я бо­
ролся с бессильным бешенством по поводу промокшей ноги, а заодно с бе­
шенством по поводу того, что меня волнуют подобные пустяки. От любой
ерунды я прихожу в ярость. Это несправемиво. Ведь любая приятная ме­
лочь отнюдь, отнюдь не приводит меня в прекрасное расположение духа.
Вот, наконец, и парадный подъезд. Войдя в него, можно пойти направо,
можно налево, можно пройти прямо и подняться по лестнице, а можно
остаться ждать старомодного лифта, перемещающегося в сетчатом колодце,
как шахтерская клеть. Я вошел. Налево просто так не пройдешь, вход туда
сторожит милиционер, распертый бронежилетом. Но мне туда не надо, мне
надо прямо по лестнице (или на лифте, которого у меня никогда не хватает
терпения дождаться) . Я пошел, скользя рукой по полированным перилам с
крендельными загибами на поворотах. С детства у меня привычка скользить
рукой по перилам, за что меня, бывало, даже ругали, если дело происходило
в поликлинике- нахватаешься, мол, всякой заразы. Но я был непреклонен.
Вот и две смежные комнаты, которые мне нужны. За столом Екатерины
Владимировны (она-то мне и нужна) никто не сидел. Впрочем, комnьЮтер

70 ПавеА Мейдахс
был включен, его экран мелькал звездным небом с меняющейся конфигура­
цией звезд. Бумаги на столе аккуратной стопкой, полчашки остывшего
кофе. Похоже, кто-то надолго ушел. Напротив стола Екатерины Владими­
ровны, под календарем за 1 992 год, под его неописуемыми пейзажами, си­
дел юноша, сгорбившись, свесив руки между коленями, с выражением
скорби на лице. Реденькие прилизаиные бачки, в сущности говоря, вихры,
прилизаиные слюнявым пальцем. На что рассчитывают люди, носящие та­
кие бачки ? Одет он был в свитер, в котором, по-моему, можно только рабо­
тать на огороде. Впрочем, тот, кто живет в стеклянном доме, не должен
швыряться камнями - у меня штаны давно не стираны, отливают рыжим.
Я подумал, не зайти ли мне в смежную комнату и спросить, но не ре­
шился.
- Вы не знаете, Екатерина Владимировна здесь? - обратился я к юноше.
Он обидчиво пожал плечами. Я не понял, относится ли это пожатие к
Екатерине Владимировне или ко всему мирозданию в целом. Но тут из
смежной комнаты вышел некто осанистый. Солидное пузо оттягивало ру­
башку.
- Вам что, молодой человек?
- Катерины Владимировны сейчас нет, вы не знаете ? - спросил я, боясь запнуться, от волнения назвав Екатерину Владимировну Катериной Вла­
димировной, да и сам вопрос прозвучал раболепным приглашением к отри­
цательному ответу.
- Екатерина Владимировна заболела.
- А. . . Когда можно позвонить?
- Когда выздоровеет.
Он решил быть строгим со мной.
- А-а . . . Ну извините.
Я повернулся и пошел. Плохо быть просителем. Какое-то подлое чувство
на душе не оставляет несколько часов.
Ну, ладно , уже на улице пытался я утешить сам себя. Денег немного, но
прц спартанском образе жизни хватит. Не хватит, деньги я мгновенно про­
свистываю на любую дурь и потом сижу на макаронах и один и тот же чай
завариваю по три раза. Придется опять ехать к матери за деньгами. Ненави­
жу это занятие. Так будь тогда мужчиной, зарабатывай деньги сам, а не за­
нимайся этими -глупыми переводами, один нищенский договор в год, види­
мость одна. Ну, как же, я все-таки «работаю», «искания» у меня. Зарабаты­
вай сам, и тогда не придется никому кланяться. А то больно мы гордые с
такими доходами. Весь в этих не очень приятных мыслях, я и вошел в ту же
самую станцию метро. Впрочем, жизнь продолжалась. Вот татаристая деви­
ца с вогнутым носом, с ноздрями, глядящими на волю, как-то порнаграфи­
чески сосет мороженое. Вот два мужика, оба лысых, но один отпустил гус­
тые волнистые патлы, так что его голова стала напоминать медузу, а у дру­
гого, наоборот, коротко стриженный розовый затылок просвечивал сквозь
седину; они, прервав полностью поглощающий их разговор, про шли сквозь
метрошный контроль, каждый при этом приподняв свой портфель жестом,
каким в старину, должно быть, приподнимали юбки. Мамаша с коляской
привычно выруливает среди толпы. Доносится далекая гармошка. Ростов­
щические пальцы выпихивают и выпихивают из окошечка желтые металли­
ческие кругляшки . . .
Я опустил жетон, прошел невредимым между Сциллой и Харибдой и
ступил на ребристую, уходящую из-под ноги ступень эскалатора. Неприят­
ный итог поездки в издательство стал немного отступать, затягиваться. Я
уже доехал до середины эскалатора. Какие-то мыслишки, душевные пополз­
новеньица, как это всегда бывает, неспешно копошились в голове . . .
- Выпить хочу! Точка! - вдруг грянул (внутри меня, разумеется), по­
крыв все, властный, не допускающий возражений голос.
Это бьиш внезапно, как инфаркт, и сильно, как сцена убийства стару­
хи-процентщицы.

Отступник 7 1
Я заюлил. Денег мало. Но все равно придется переться к матери. А ско­
лько я не пил? Уже вроде довольно долго . . . Прикинул: оказывается, три дня.
Но деньги, ведь я только недавно был у матери . . .
- Плевать! - прозвучал тот ж е голос.
Я не знаю, почему я сопротивляюсь, когда мне хочется выпить. Не поло­
мавшись, я не могу. Ведь мне плевать, что обо мне думают другие. Штаны у
меня отливают рыжим, и левый каблук отваливается. Мне почти все равно.
Все-таки «почти» все равно, а не все равно. По-видимому, огромная разни­
ца. Я боюсь опуститься. Быть бомжом, собирать бутылки, питаться на по­
мойке - этого я боюсь. Боюсь - не будем врать - именно мнений нормаль­
ных людей, как я буду выглядеть в их глазах. Какие-то социальные инстинк­
ты все-таки вбиты в меня накрепко. Вот почему я до сих пор не спился.
Есть еще одна причина - мало денег. Но мне она кажется менее важной.
Я ехал вниз, все больше отдаляясь от ларьков возле метро. Внезапно я
почувствовал, что мне душно, душно не телу, а мозгам. Череп слишком мал
для моих мозгов, надо бы отворить его, чтобы мозг подышал. С этим ощу­
щением мозгового удушья я вошел в вагон. Я даже шапку снял, даже оття­
нул пальцем воротник свитера и рубашки, чтобы хоть как-то уменьшить ду­
хоту, хотя духота была не там. Голос больше не звучал. Ему главное, чтобы
процесс пошел, а дальше не его дело. Испытывал ли я острую жажду вы­
пить? Нет. Но я знал, математич ески знал, что если я выпью, эта мозговая
духота исчезнет. Кто бы не выпил в таком положении? Но я ехал и ехал. На
одной остановке привалила целая толпа, и я оказался зажат со всех сторон.
Я так разозлился, что у меня появилось жгучее желание выйти, сорвать
злость; но я тут же поймал себя за руку, понимая, что это лишь предлог,
чтобы выйти из вагона, потом из метро и подойти к ларькам. Вдруг - без
всяких внешних причин - я почти ощутил вкус холодного пива во рту, и во
мне мгновенно, как промокашка, пропитанная бензином, вспыхнуло жела­
ние выпить, немедленно выпить, выпить во что б это ни стало. У меня аж
втянулся живот, и начало резать глаза от выступивших слез. Черт, мы как
раз только что отъехали от очередной станции. Я чуть не топнул ногой,
по-детски капризно, как ребенок, которому не хотят покупать игрушку. Но,
как говорится, все имеет конец, и мы все-таки подъехали к следующей
станции. Я очень корректно выговаривал: «Вы сейчас выходите? » , «Разре­
шите пройти», раз пришлось перелезать через тележку с багажом, я очень
вежливо извинился два раза. Я был сама вежливость и корректность. Я
уже знал, что сейчас произойдет. Напряжение во мне оставалось, только
начало медленно-медленно спадать. Я твердо подошел к поднимающему эс­
калатору и твердо стал на твердую ступеньку. Со стороны я был спокоен,
как разведчик перед вылазкой. Н о внутри меня бушевало нетерпение. Я
еле удерживался, чтобы не дрыгаться, как человек, которому очень хочет­
ся по-маленькому, еле удерживался, чтобы не подталкивать эскалаторный
резиновый ремень.
Я не знаю, алкоголизм ли это, или просто необузданность желаний. Нар­
колог сказал: формирующаяся патологическая зависимость от алкоголя. Ну,
еще только «формирующаяся» . . .
Железным шагом я прошествовал к ларьку. У ларька была небольшал
очередь. У других ларьков тоже. Так, это ничего. Очередь быстро кончится.
Мне представилось, что череп у меня с навинчивающейся крышкой. Как бы
сейчас мне хотелось ее отвинтить! Чтобы хоть немножко подышали мозги.
Душу бы размягчить . . . Чтоб отмякла, отмокла . . . Пошел мелкий снежок, или
он все время шел, а я только сейчас его заметил. Я подставил снегу свою го­
рячую голову. Стало немного легче.
Что-то все стоим, стоим.
Что ж очередь не идет совсем, мать ее так? ! Заснула она там, что ли? !
Наконец я у самого окошечка. Теперь я хозяин положения.
- Две девятки, пожалуйста, - негромко, с достоинством говорю я.
Она переспрашивает.

72 Павел Мейлахе

�

- Две девятки, пож уйста, - уже громче повторяю я, все так же, с до­
стоинством, хотя говорить, повысив голос и одновременно с достоинством,
не так-то легко.
А внутри меня: давай пива скорее, мать твою! Не видишь, что ли, что
творится с человеком, муха сонная ? !
Девятка дрянная вещь. Н о крепкая и дешевая.
В руках у меня две открытые бутылки. Я стою в межларечном простран­
стве. Хотел стать как можно дальше от людской толкотни, но не пускают
наваленные друг на друга картонные коробки. На душ е торжественно, как
будто я стою на пьедестале почета и под звуки государственного гимна сей­
час на меня навесят золотую медаль. И еще я чувствовал, что сегодня буду
пить сколько мне угодно . Сегодня - мой день!
Ну, с богом!
Судорожно сжималось горло, пресекалось дыхание, мешая глотать.
Ну все, пошла расслабуха. Я наконец дышу, мои мозги дышат. Я все бо­
льше и больше тонул в блаженстве, даже с одной бутылки.
«Я изнасилован алкоголем, - сладко думал я. - Изнасилован алкого­
лем» .
Пустую бутылку у меня сразу ж е взял и з рук какой -то угодливый стари­
чок, стоявший над душой, пока я пил.
После первой надо покурить. Я делал глубокие затяжки, но практически
не выдыхал дым, он как бы вываливалея из моего рта вверх.
Принялся за вторую, уже не как за первую - как будто на спор, кто бы­
стрей выпьет, - а не торопясь, со вкусом. С наслаждением ощущал, как
пиво всасывается в стенки желудка. Старичок, было исчезнувший, опять
появился.
- Слушай, отец, - обратился я к нему, с удовольствием чувствуя, что
говорю уже пьяным голосом, - дай пива попить нормально , сделай ми­
лость. Будет тебе бутылка.
Старичок закивал, заулыбался и опять исчез куда-то.
Все будет хорошо. Да. Все будет хорошо, старина. Мозги дышали, и жи­
вот больше не втягивался. Я впадал в забытье наяву. Ничего мне было не
надо, только вот так стоять, курить, смотреть на людей, превратившихся из
объектов недоброго наблюдения в славных, в сущности, ребят. Я стоял и
просто курил. Медленно вздыхал. В руках у меня была пустая бутылка. Я
как будто чтил чью-то память молчанием.
Век бы так простоял.
Появился тот самый старичок, с японскими ужимками взял у меня бу­
тылку.
Все, с чем я живу, все, с чем мне приходится жить, - разменянный не­
понятно на что четвертый десяток, сын, которого я редко вижу и совершен­
но материально его не померживаю - это делает мать для своего обожае­
мого внука, договор, который хоть вот-вот и заключат, но тогда придется
производить по нему раб::лы, - а я их ненавижу; все это обратилось в
пыль, в ничто.
Почему-то вспомник::сь:
Хмелел солдат, слеза катилась ,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
М едаль за город Будапешт.

Я представил, что это я пришел с войны и не застал свою жену в живых,
я стою на ее могиле и разговариваю с ней, с мертвой. Прошу прощения у
нее, которого теперь уж никогда не дождешься. «Не осужДай меня, Праско­
ВЬЯ>> - так, кажется ? Прасковьей звали и мою бабушку. Я вдруг так пред­
ставил себя этим солдатом, уже пожилым, с бурым лицом, в седине, в мор­
щинах, пытающимся свернуть козью ножку дрожащими, неслушающимися
пальцами, что и у меня, того гляди, покатится слеза несбывшихся надежд.

Отступник 73
И еще, по той же ассоциации с войной, вспомнилось:
Мне кажется порою , что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей ,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.
Мне когда-то иравилась строчка «с кровавых не пришедшие полей», тог­
да я еще не знал строчки Блока «с галицийских кровавых полей».
А вот что убитые солдаты превращаются в белых журавлей - меня пря­
мо-таки потрясало. Как они тянутся, тянутся над землей, белые.
Вспомнилось: идет лионерекое мероприятие. Все в белых рубашках, в
красных галстуках. Света нет, только горят несколько свеч. Кто-нибудь
один за пианино. Небольшой смешанный хор выводит: «Мне кажется по­
рою, что солдаты . . . » Прямо-таки пробирало.
Что-то мне взгрустнулось, хотя и по-алкогольному сладко. Рыдать, опла­
кивать - это моя специальность. Для меня по-настоящему только рыда­
нье - сладко.
Но все хорошо в меру. Довольно грустить.
Я вышел из своей межларечной щели, как актер из-за кулис, вызванный
оттуда овациями. Я, так сказать, дарил себя миру, о чем, разумеется, мир и
не подозревал. Все вокруг плыло, горело. Надо бы усугубить радость. Но
еще брать девятку - многовато, можно нарваться на свирепых метрошных
ментов. Я остановился на компромиссе: «Невское крепко е » , 0,33.
В вагоне метро пришлось стоять. Я оказался за девушкой, стоящей ко
мне спиной. Ее волосы были забраны вверх; какая нежная у нее была шей­
ка, какие нежные, выбившиеся из общего зачеса, волосики. Я стоял, стоял.
И очень деликатно, очень нежно поцеловал ее в шейку. Я даже не поцело­
вал, я просто легонько-легонько коснулся губами. Она, разумеется, почувст­
вовала, даже как-то трогательно скособочила свою головку. Но не оберну­
лась. Других я вообще не видел, угол зрения был узкий, пьяный.
Вышел на своей станции. Решил пока домой не ходить, просто п·:::болта­
ться. Все было ярким, переливающимся. Горячая веселость во мне уже до­
стигла своего апогея; она уже чуть не переливалась через край. Все приво­
дило меня в восторг. Вон тройка ментов идет, прочесывая толпу. Я слегка
как-то затуманился при их виде. Но, в конце концов, должен же и этим
кто-нибудь заниматься? «Все менты мои кенты» - чуть не сорвалось с язы­
ка. А вот это было бы зря. Язык мой - враг мой. Ноги несли меня даже не
туда, куда глаза глядят, а куда им самим было охота. Я нисколько не возра­
жал. Все было ново и интересно. Хоть и эта толкотня у метро, ларьки, газе­
ты мне знакомы больше, чем свои пять пальцев. У магазинчика стоял алка­
шистый мужик с собачкой на руках. Она смотрела вниз, можно было поду­
мать, что ей неловко за своего опустившегася хозяина. Такая маленькая,
нежная, беленькая собачка. Мужик подобострастно-нахально окликал про­
хожих и призывал купить ее. Но никто пока не польстился. На меня мужик
и не взглянул. (Было бы странным обратное.) Повинуясь какой-то инерции,
я вошел в магазинчик. Там, среди ветчин и колбас, нездоровой полноты тет­
ка уписывала за обе щеки батон, отщипывая крупными щипками кусок за
куском. У нее было широкое, румяное, несколько дауноподобное лицо. Се­
кунд двадцать я оглядывал это пиршество жратвы. Потом вышел, взглянув в
последний раз на какие-то шпикачки. Мужик с собачкой все так же стоял у
входа, сникший, тихий. Собачку никто не покупал. Я стал, чтобы покурить,
с другого бока. Мы с мужиком, как два швейцара, стояли у входа.
Из медленно проходящей мимо машины до меня донеслась джазовая
iруба, ее жесткое, сухое чириканье, несколько как бы даже раздирающее
сЛух. Большая редкость - услышать джаз на улице. Пару секунд я слышал
ее, ее головокружительный, акробатический пассаж. «Головокружитель­
ный» - так, очень точно, прозвали знаменитого джазового трубача.. "Нр.вряд
ли это был он, но похоже.
·

74 ПавеА МеЙАахс
Как когда-то я увлекмся джазом! Почти даже не «увлекмся» , а «зани­
ммся». Выменивм редкие пластинки, читм идеологически выдержанные
ломтики, изредка появлявшиеся в советских журнмах. Из картинок больше
всех мне запомнилась, запма в душу одна: стоит негр, прикованный за обе
руки, и смотрит на тебя глазами Маяковского. И подпись: «У истоков
поп-музыки. Черно-белая гамма». Картинка не врма. Так все и было.
Из-за этой мимолетно услышанной трубы секунду я был не здесь. Что ж,
пора возвращаться в реальную действительность. Или в действительную ре­
альность. Не знаю, как правильно.
Ах, мне ж надо еще и водки купить. Выстояв небольшую молчаливую
очередь, я купил водки. Еще пришлось чуть подыстратиться на пакет. И я,
уже порядком поматый, пошел по финишной прямой, по снегу с грязью, к
своему парадному, водка отягощма пакет. Когда я вошел в квартиру, то
первым делом поставил пакет с водкой на кухонный стол; главное сделано,
а раздеваться можно еще хоть полчаса. Но разделся я быстро. Та-а-а-к ...
Приступим к ритуму. Ставятся две чайные чашки, одна с водой, другая под
водку. Я сел за стол, смотрел на две чашки с неотличимыми жидкостями в
них. Я чувствовм так, как будто сорок веков смотрят сейчас на меня. Дей­
ствительно ритум. По крайней мере, мне всегда надо посидеть перед доро­
гой. Ну, отцу и сыну. Так, если верить повести «Казаки», говорит казак пе­
ред тем как выстрелить. Недавно я перечитм повесть «Казаки» . Это очень
хорошая повесть. Водка по сравнению с пивом - это столб огня по сравне­
нию с газовой горелкой. Я даже снял свитер, зная, что сейчас бросит в жар.
Бросило. Начнем водочио-музыкальную оргию. Я поставил «Нирвану» и от­
правился бродить по комнатам (по комнате и кухне) с б олтающимися впере­
ди руками, как у человекообразной обезьяны. Да! Что-то и тихо, и водки
ммо. Исправим и то, и другое. Вот теперь музыка имеет полную силу. Во­
дки я набухм почти полную чашку. Начм пить... со мной чуть было не слу­
чился припадок падучей, но я все-таки достиг дна. В желудке сразу зажгло.
Щас вдарит по балде. Я шлялея по квартире, цепляясь за стены чем только
можно - руками, ногами, грудью, животом. Наконец наступил экстаз. Я
бЬi:л и остмся человеком экстаза. Человек экстаза - пожмуй, так, это луч­
шим образом меня определяет. Мне мерещились беснующиеся толпы на
стадионе, музыканты, носящиеся по сцене. Добре, сынку, добре. Добже. Вы­
вернуть себя в экстазе, - что может быть лучше, или даже не лучше САавнее. А себя как следует вывернуть не можете, чтоб были одни сплош­
ные губы. Почему ?Ке не можем, - можем, только не так хорошо. Впрочем,
к автору этих строк мы еще будем не раз возвращаться. Сейчас явится со­
седка справа и интеллигентно попросит сделать музыку потише. Я сделаю
музыку гораздо потише и лягу головой у самой колонки, а то и вовсе выруб­
лю ее для окружающих, а сам влезу в наушники. Захотелось послушать
что-нибудь gpyroe. Можно, например, Девятую симфонию. Или нет, Крей­
церову сонату. Как-то ко мне приезжм знакомый рок-музыкант, и я поста­
вил ему Крейцерову сонату. Ему очень понравилось, но интереснее было
другое: он нашел, что это водочная музыка. И я тот час же согласился, как
будто, как говорится, пелена спма с глаз. Бетховен, действительно, - очень
водочный композитор. Сколько я его переслушм в пьяном виде - один,
чтобы никто не мог помешать моим экстазам - и фортепианные сочине­
ния, и камерно-инструментальные ансамбли, и симфонические произведе­
ния. Нет для водки лучшего композитора, чем Бетховен. Вот сейчас я извле­
ку из косой, частой вереницы пластинок Крейцерову сонату. Это будет де­
лом нескольких секунд. Пластинки у меня содержатся в порядке. И
Бетховен представлен неплохо. Хвастаться моей коллекцией знатоку, конеч­
но, смехотворно, но простому человеку, вроде меня, - можно. Куча Шубер­
та - самые крутые произведения (а их неммо) и большое количество вся­
ких ошметков (если есть десятая часть - я обрадуюсь) . И Ммер, и Брук­
нер, и Брамс, и Шуман. Рахманинов (45 опусов всего у этого бедняги) . В
Рахманинова я был самым натуральным образом влюблен (в композитора, в
человека, в его душу, хотя у меня до сих пор нет приличной книги о нем; я

Отступн ик 75
горжусь, что родился приблизительно в тех же местах, что и он) , да нет, я
был больше, чем влюблен, я был помешан на нем. А раньше на Шумане.
Моцарта куча. Вивальди, Бах. Ну и еще много разного. Словом, я - люби­
тель, настоящий, от слова «любить». Много денег я перетаскал в кассу фи­
лармонии, где продают пластинки, но зато и унес, трясясь нервической дро­
жью, - пластинки не хотели лезть в сумки; а дома дрожащими руками ста­
вил на проигрыватель очередной шедевр. Только Скупой рыцарь понял бы
меня, когда я вставлял в свою вереницу пластинок еще две-три. Ну ладно,
теперь назад к моей водочио-музыкальной оргии. Итак, звук я вырубил,
остался в наушниках - быть прерванным посреди экстаза мучительно, го­
рько, больно; немнагим лучше все время ожидать этого - так что сидите в
наушниках, друзья, вас не обломает ни дверной замок, ни телефонный; еще
хорошо бы, если бы дома никого не было.
«Помните ли вы это первое Presto ? » Помним, помним, не беспокойтесь.
Его-то мы сейчас и слушаем. Я лежу на полу, рядом со мной бутылка водки
(урон в ней уже огромен ) , две чашки и электрочайник с холодной водой
из-под крана (не горячей же запивать водку) . Ну вот и кончилась первая
часть, началась вторая, «с пошлыми варьяциями», а вместе с первой частью
кончилась и водка. Ну что за занудство брать одну 0,5? Пришлось кое-как
одеться, обуться и побежать еще за бутылкой. Не ждать же лифта; я сбегал
по лестнице, как веселый школьник, только что отпущенный с уроков. Ве­
сенние ветры обтекали лицо и шею. Вот и ларек. У ларька я ронял бумажки
в месиво, поднимал их и обтирал об рукав. Заново окрыленный, я быстро
побежал туда, где меня ждали Бетховен, электрочайник и две чашки. На об­
ратном пути пришлось подождать лифта, хуже того - с соседкой, живущей
со мной на одной площадке. Вид у меня был весьма красноречивый. Ладно,
я свободный гражданин, в конце концов. В лифте соседка избегала на меня
смотреть, я на нее тоже. Разбрелись по своим углам. Я вернулся к экстазам.
Но увы, вторая часть «С пошльrми варьяциями» меня больше не цепляла. Ну,
значит, надо выключить эту пластинку и поставить новую. С бессмертными
шедеврами я обхожусь просто, утилитарно - надоело или ты уже словил
свой экстаз, значит выключаем, нечего тут цацкаться, а то если из чувства
уважения позволить пластинке доиграть - с экстазами будет покончено.
Кстати, пора бы открыть водку, да заодно и продегустировать. Я был на кух­
не, и моих двух чашек не было. Вместо них на сушилке оставалось нечто
вроде детского песочного ведерка без ручки, черное. Какая разница, за дру­
гой-то чашкой все равно надо идти ... А мы из горлышка. Чисто эстетически.
У меня чуть не лопнули глаза (где-то я встречал такую божбу: «лопни мои
глаза») , но все-таки я остался при глазах, а в желудке разразился новый по­
жар. Так, и что же будем теперь слушать? Я устроил смотр своему пласти­
ночному фронту. Р-россии хочу. Хочу России Бунина и Рахманинова, той
страны, где я хотел бы родиться и жить, да вот не довелось. Я выбрал заиг­
ранный, но отгого не менее гениальный Второй концерт мя фортепиано с
оркестром.
Удар, пауза, удар, пауза, удар, все сильнее, все громче. Вот как будто
что-то перекатывает клавишами. И вот медленным смерчем, теряющимся в
грозовых тучах, начинает разворачиваться знаменитая мелодия. Сама Рос­
сия. Сама Россия, по которой я тоскую, потому что нигде не вижу ее. А
смерч втягивает и втягивает в себя; я уже не вполне в своем уме, я гужу,
раскачиваюсь из стороны в сторону, и слезы облегчения текут по лицу; я их
не утираю, со слезами как-то оно слаще. Я ведь, как я уже говорил, большой
специалист по части экстазов и слез из ничего не видящих глаз. А вот та же
мелодия, но уже в другом ритме, с каким-то торжествующим каторжным
приплясом; рассудок окончательно вышибает из моей головы; я невменяем.
Чтобы вернуть рассудок, необходимо угоститься, потому что дальше я уже
не вынесу. Да, говорю я, да. Говорю я это самому Рахманинову. Да. Да, Се­
режа. Да, Сергей Васильевич. Что «да», я и сам не знаю.
Я пьян вдрабадан, в сосиску, в мясо. Но я могу довольно много выпить (я
развил в себе эту способность) . Могу и связно говорить, и спорить, хотя на­
утро ничего этого не буду помнить.

76 Павел МейА.ахс
Первая часть кончилась, и я вырубил. Она заканчивается четырьмя мо­
гучими звуками на фортепиано - и все, словно топор тяпнули напоследок в
•;
- чурбак, оставив его так.
Вы думаете, это бредит малярия?
Это было, было в О дессе.
Приду в четыре, сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.
Я сидел на стуле, держа руки на бедрах, и слегка раскачивался. Было по­
хоже на молитву. Впрочем, почему «похоже» ? А;ш меня это и есть молитва.
Стихи Маяковского и есть моя молитва. Пусть мое преклонение перед Мая­
ковским говорит о моем дурном вкусе - плевать. За пару стихотворений
Багрицкого я отдам всего Кузмина, а еще за пяток - и Анненского в прида­
чу. Пусть я нетонкий человек, пусть. Я думаю, все основатели нашей евро­
пейской культуры были нетонкими людьми. Как-то не до тонкости им было.
Тонкость - это уже наполовину вырождение, если не оно само.
Я громко читал « Облако в штанах» , стараясь чеканить. Если соседи слы­
шали меня, то они, должно быть, мелко крестились. У меня есть один образ,
связанный с «Облаком в штанах». Я гляжу на скопление облаков у горизон- та. ВДруг одно облако отделилось и поплыло ко мне. Оно еще далеко, но я
уже понимаю, что его цель - я. И вот оно приближается, приближается, и
вот оно уже накрыло собой все. Это облако и есть - «Облако в штанах» . К
третьей части у меня сел голос, но я счел своим непременным долгом дочи­
тать всю поэму (ничего подобного почему-то не происходило с дослушива­
нием пластинки до конца) , и я сиплым голосом вбивал и вбивал слова в воз­
дух : Какие то были слова! Они сами грохотали, перекатываясь, во рту.

Город дорогу мраком запер.
Обрызганный громом городского прибоя.
Поэма дочитана. Звенела голова. Хотел было прочитать «Флейту-позво­
ночник» , но сил больше не было. Я неандертальцем ходил по квартире. Мая­
ковский с Бурлюком сбежали с «Острова мертвых» Рахманинова. Дураки.
Ницше про увертюру к «Манфреду» Шумана сказал, что это насилие над
Евтерпой. Дурак.
Самое время звонить сейчас знакомым. Трезвому мне абсолютно не о
чем ни с кем говорить. Немного поколебавшись, я могу назвать и причину
этого - я слишком презираю всех окружающих. Но пьяному - о, это дру­
гое дело. Что-то важное (или кажущееся таковым) всплывает в душе - о
нем и хочется поведать своим не то коллегам, не то сокамерникам, не то
даже соратникам - пьяному мне становятся равны все. Пьяный я никого
не презираю. Одно плохо - звонить практически некому. Своей бывшей
жене? Мне отчего-то иногда охота ей звонить и говорить с ней немножечко
свысока. Чтобы показать ей, что вот, мол, и без тебя не пропал? По-моему,
не поэтому. Не знаю. Не знаю зачем. Можно попробовать, хотя безнадеж­
ное дело. Але ! Ты? Пьяный ? Короткие гудки. Ну вот, пожалуйста. Хотя муд­
ро с ее стороны, мудро. А может, другу позвонить? Пусть-ка выслушает
надрывную исповедь прекрасной гибнущей души минут на сорок. Но нет.
Есть все-таки и для меня какие-то границы. О! Позвоню одной знакомой
поэтессе. Я когда-то домогался ее, но был с позором отвергнут. (Каждую
женщину, не принадлежащую мне, я воспринимаю как личное для себя
оскорбление.) Теперь у нас с этой поэтессой некая полушутливая полудруж­
ба. Набрал номер (телефонной книжки у меня нет, есть пяток номеров, ко­
торые мне постоянно нужны, я их помню и так, а остальные валяются заnи­
санные на разных клочках) . Трубку взяла сама. Сильно оживилась, услышав
мой :голос. Ей нравится меня слушать, потому что я с пренебрежением гово­
рю о ее друзьях-поэтах, с пренебрежением за то, что они недостаточно

Отступник 77
мной восторгаются (нисколько) , а ей просто нравится злословить. Я не слы­
шал, чтобы она о ком-либо говорила хорошо, - всегда что-то весело-злое,
не опускаясь, впрочем, до простой, некрасивой злости. Tyr же стала расска­
зывать, что она в каком-то конкурсе поэтов заняла первое место, я было
рассыпался в иреувеличенных поздравлениях, но главное, оказывается,
было не это; она заняла первое место, а Светка - второе, и теперь, пред­
ставляешь, эта сука ходит и везде трендит. . . туг кончилось мое и так с тру­
дом направляемое внимание, и я так и не узнал, о чем трендела Светка, я
только вставил: я всегда говорил, что она редкая дура и пишет хреновые
стихи; моя поэтесса только хохотнула на это и продолжала: вы говорите, ч:го
мои стихи в сборник не ложатся, зато Светка, наверно, хорошо ложится,
да? ты так и сказала? удивился я; ну не так, приблизительно так, смысл тот.
Она рассказывает что-то дальше, но я уже отключаюсь. Как жаль,· что нас
не интересуют дела друг друга, а только взаимная помержка в злословии! Я
люблю тебя так, как не любил никого на свете, вклиниваюсь я, мы уедем с
тобой на Цейлон! Она хохочет, я тоже, все довольны. Все неотвратимее ста­
новится не о чем говорить. Вежливо поворковав на прощание, мы вешаем
трубки.
Да, есть еще одно, за что я люблю изредка говорить с ней: она корит
меня моим пьянством, но корит так, что получается, будто бы я гублю ка­
кой-то свой талант; так что укоры ее на самом деле - поощрительные.
Я сполз на пол и привалился к тумбочке, на которой стоял телевизор.
Разглядывал снизу телефон (он туг же, рядом) . Опять почему-то вспомни­
лась жена (уже три года как мы не живем вместе, а мне все никак не при­
выкнуть, что она « бывшая»). От жены мысли перетекли на сына, которого я
не содержу и редко с ним вижусь - вообще мало интересуюсь. Подлец я
перед ним. Подлец. Пусть сыночек полюбуется на такого папашу! Поче­
му-то очень сладко было ощущать себя подлецом перед сыном. Я плюхнулся
в это чувство, развалился там и ворочался, как свинья в теплой грязи. В
этих мыслях о сыне и о собственной подлости я и уснул.
'

Проснулся я часа через четыре, крупно трясясь от холода всем телом, с
адской головной болью в трех местах. Почему открыто окно? Tyr же я
вспомнил, что сам же его и открыл, потому что было ужасно накурено,
даже сквозь дремучую пьянь я тогда это почувствовал. На миг мне показа­
лось, что, пока я спал, в комнате хозяйничали какие-то чужие, казенные
люди, расхаживали, делали что им было надо; спокойно, свободно нарушая,
попирая неприкосновенность жилища; они и открыли окно. Но туг же в го­
лове все встало на свои места. Но какой вкус во рту. . . да что вкус! Как
ужасно болит голова! Но может быть, от вчерашнего что-то осталось? ? И
сразу вспомнил: да, осталось. Заснул я в интересной позе: колени на полу,
корпус на кровати, голова повернуrа, чтобы дышать, - получалось, что я
как будто к чему-то прислушиваюсь в толще кровати. Сел на полу. Где же
водка? Я сразу забеспокоился. Поднял, собрал себя с пола; преодолевая
мертвенную тошноту и головную боль, приволакивая левую ногу, зашаркал
на кухню. Вот она! Стоит на кухонном столе, и две чашки рядом; все очень
культурно. Оставалось еще где-то полбуrылки, даже немножко побольше . Я
выпил раз; выпил два. Какая тошнота поднялась во мне сразу! Сейчас вы­
вернет. Ни в коем случае нельзя этого допустить. Мучаясь, я стоял у стола,
изо всех сил сжимая чашку, стараясь ни о чем не думать, потому что любая
мысль могла вызвать новый позыв на рвоту. Но постепенно все улеглось. Я
поставил чашку на стол, закурил. На душе стало спокойно-спокойно, хоро­
шо-хорошо. И не по-пьяному хорошо, а просто хорошо. Я подошел к ночно­
му окошку. Кое-где светились ночные огни, такие одинокие, такие разоб­
щенные. Обычный ночной пейзаж, видимый из моего окна. Но что-то во
всем этом было не так. Секунду спустя я понял, в чем дело.
За окном шел крупный рождественский снег.
Странно было видеть снег, идущий даже тогда, когда на него никто не
смотрит.

78 Павел Мейлахе
Было два часа ночи.
Сейчас можно пойти и поставить чайник. Посидеть за столом, медленно
прихлебывая чай. Не надо бояться, что не засну. Водка есть. Она навеет
сон. А сейчас можно посидеть в своем собственном одиночестве.
Я стал думать о снеге, идущем сейчас за окном. Стал думать, а много ли
значил в моей жизни снег? Получалось, что немало. Когда-то я жил в мес­
тах дачных для городского жителя. Когда выпадал первый снег, соседский
мальчишка Гейка выбегал из нашего общего одноэтажного дома и начинал
как полоумный носиться по двору, оря: «Первый снег! Первый снег!» В не­
котором волнении я подходил к окну и видел: точно, первый снег. Покрыл
кусты у нас под окнами. Первый снег - это была какая-то веха. Мы с паца­
нами тут же начинали лепить снежки и кидаться друг в друга, а также швы­
рять их в двери, где деревянные, где обитые. Двери скоро становились усе­
янными снежными ласточкиными гнездами.
Мне всегда казалось, что снег идет, чтобы прикрыть собой какие-то
наши грехи. Грехи списаны, и можно грешить снова, пока новый снег не
спишет и их. Помню, в рассказе Чехова «Припадок» герою было непонятно,
как снег может падать в такой переулок. А по-моему, снег в такие переулки
и должен падать в первую очередь. Истинно прекрасное и истинно великое,
как снег, как звезды, как море, не разбирает чистых и нечистых.
Хорошо, что можно не бояться бессонницы. На этот случай есть водка.
Только надо обращаться с ней экономно: выпить 50-70 граммов, когда нач­
нет разбаливаться голова.
Я вижу себя сидящим в классе среди синих униформ, и сам такой же
синий; парта наскоро, грубо выкрашена в нищенский, казенный цвет ка­
кой-то мутно-белой бурдой; кое-где даже остались следы грубого малярного
волоса. Парта исписана, как туристская стена или как парадняк. Какие-то
портреты развешаны по стенам. По доске скрипит и крошится мел, в основ­
ном пылью, но иногда и крошечной щебенкой. (Кстати, как давно я не об­
тряхивал мел с рук хлесткими ударами ладони о ладонь! Как давно не выко­
лачивал его из штанов, где, несмотря на все усилия, все равно оставалось
слабое, но заметное меловое пятно. А рука, вся изгвазданная лишенными
четких контуров шариковыми пятнами; обычно много их было - целый не­
ряшливый архипелаг - на том месте, которое мне хочется назвать яблоком
большого пальца, вероятно, по аналогии с глазным. И особенно много этих
пятен образовывалось, когда ручка начинала течь, и на ее пишущем острие
всегда была видна синяя или фиолетовая сливочная слеза. Специально
предназначенной для этого бумажкой ты то и дело утираешь эту слезу, ути­
раешь энергично, как нос маленькому ребенку, но с ней ничего нельзя по­
делать, она набегает вновь и вновь.) Передо мной раскрытая общая тетрадь,
а рядом с ней ручка, лежащая пока в ожидании. Вдруг в классе как-то по­
светлело. Я смотрю в окно и вижу, как с неба летят мягкие крупные хлопья
снега, белые, кроткие и безгрешные, как агнцы. Они летят все в одном по­
рядке, но без следов какого-то однообразия, монотонности. Иногда ветер ни
с того ни с сего примимается за них, вносит сумятицу, разгоняет их, отно­
сит. Но очень скоро все опять как было. Сейчас трудно поверить, что на
свете есть что-то еще, кроме тяжелого школьного воздуха. Но вот, оказыва­
ется, есть. Я смотрю на снег сквозь школьное окно. До чего сейчас тянет
туда, наружу. Чтобы снег облепил лицо. Чтобы я в это время, когда воля не­
доступна мне, шел по улице, и каждый предмет, до сих пор пекрытый эма­
лью ненавистной обыденности, абсолютной инструментальной понятности,
вдруг превратился в прекрасного таинственного незнакомца. Дома, автобу­
сы, троллейбусы, люди. И все это в снеговом убранстве. Вот автобус на
другой стороне улицы, как бы нехотя, как бы снисходительно - налетай,
подешевело - тормозит у остановки. Вот женщина, закрывшая пушистым
воротником пол-лица, недовольно хмурит лоб, отворачивается от снега.
Вот поспешают три молодых человека в дубленках, очень громко разгова­
ривают, каждый стремится переорать другого; сливаются они только в об­
щем гоготе.

Отстуnн ик 79
И несть числа.

Я могу пойти направо, могу налево, куда захочу. И в езде я буду исnыты­
вать мгновенное, легкое обмирание при встрече все с новыми и новыми та­
инственными незнакомцами . . .
Вся эта маленькая реминисценция заняла не больше двух секунд.
Заболботал и смолк кран.
Включился и ровно загудел холодильник.
Ночные звуки.
Ночные звуки в кухне, ночные звуки в моей душе. Звуки, отзвуки ког­
да-то бывшей жизни. Я медленно подошел к письменному столу. Открыл
ящик стола, где лежали листы, накопившиеся за много лет.
«Белая ночь не давала сомкнуть глаз» .
Эту запись я сделал, воротясь и з общежития, с о свидания с женой. Тог­
да будущей. В квартире я был один, родителей почему-то не было. И дейст­
вительно, стояли белые ночи. Внутри меня все было так же светло и чуточ­
ку нереально, как и снаружи. Нет, светлее . На душе было светло-светло . Во
дворе галдела какая-то компания, они, похоже, прощались, но все-таки им
не хватило общения за целый день, и окончательное прощание откладыва­
лось и откладывалось. Их разговор отдавался эхом во дворе. И внутри меня
каждая мысль, каждое ощущение отдавалось мимолетным, странным эхом.
Я ходил по пустой квартире , не зная, куда приткнуться. О сне не могло быть
и речи. Я был в состоянии какой-то пьянящей невесомости. Иногда в меня
вбредали картины сегодняшнего свидания, и тогда я был готов подпрыгнуть
и шлепнуть ладонью о потолок. Я не знал, что делать с собой. И тогда я сел
за стол и написал:
«Белая ночь не давала сомкнуть глаз».
Белая ночь действительно пьянит меня, будоражит. Но что же написать
дальш е ? Я просидел за столом довольно долго, но ничего больше не шло в
голову. И я отступился. Так и осталась от этого свидания одна фраза. По­
мню еще необычную фиолетовую бумагу, на которой я писал. Теперь лист
пожелтел на краях.
Да, на следующий день был экзамен. Но не осквернять же такую ночь
прикосновением к конспектам? Экзамен я сдавал осенью.
«Мне было тогда лет девятнадцать. Стояла осень. На улице обдавало рез­
ким холодом, сыростью. По оконному стеклу бежали прозрачные ручьи.
Взяв зонтик, я выходил и брел куда попало. Я смотрел на прохожих, на ав­
тобусы, на дома, на этот серый и светлый день. Все было ровно и безнадеж­
но. Спускаясь по лестнице, я слышал коротенький мотивчик, предвещаю­
щий сигналь! точного времени, ощущал запах жареной рыбы, в одном месте
собака отзывалась угрожающим, нарастающим урчанием. Люди жили. И я
жил среди них. Среди них, но не с ними. Выходил я вроде бы наугад, но
бродил все по одним и тем же местам, по небольшому пространству, оно
даже стало казаться замкнутым, настолько я привык в этих блужданиях не
покидать его. Шел мимо громоздкого, отталкивающе коричневого дома, ко­
торый все время, как себя помню, был на ремонте; выходил на небольшую
площадь перед гастрономом, топтался там некоторое время, потом выходил
к озеру, шел по берегу, глядя на серые, светлые волны, казавшиеся мне
усталыми, утомленными за лето, но время упокоиться подо льдом все для
них не наступало; наконец, почти тем же маршрутом я возвращался домой.
Никуда идти не хотелось. Почему-то я очень хорошо помню эту осень. Чис­
тые холодные ручьи все бежали, бежали по стеклам . . . »
Написано, когда мне было года двадцать три. А сейчас мне тридцать два.
Уже в девятнадцать я был такой же, как сейчас. Правда, тогда еще не от­
крыл универсального средства от всех скорбей.
«В детстве как все было близко. Земля, травинки, былинки, букашки.
Основание заборной палки, врытое в землю. Потеки смолы, как потеки ян­
тарной сгущенки, на темном, шершавом стволе ели. Странно не то, что это
бесследно исчезло, странно то, что и память об этом почти исчезла. Иногда
только что-то вдруг пробрезжит . . . и пропадет.

80 Павел Мейлахе
Даже раннее детство длилось долго. А после детства, - сколько всего
еще было! И тоже теперь кажется - так давно».
Юношеские страдания, мучения ... Какой чепухой кажется все это сей­
час. А тогда - скажи мне, что твои страдания превратятся в чепуху - воз­
мугился бы, не поверил.
«Когда-то давно мы жили за городской чертой. Зимой там все заносило
снегом. Лес с одной стороны, лес - с другой. Мы жили на краю поселка,
между двумя лесами, разделенными железной дорогой. Взглянешь в окно,
выглянешь на улицу - везде снег. А подальше - плотно сомкнугые ели.
Иногда проходят необязательные, несущественные люди. Еще бродят и тру­
сят дворняги. Они составляют неотъемлемую часть пейзажа, в отличие от
людей. Дворняги и их дерьмо, так хорошо заметное на снегу. Дворняги вечны. Я помню тихую, покорную тоску, с которой я смотрел на снег, на
ели, на дворняг. Я был очень мал и только узнавал мир, но уже понимал, что
с миром спорить не приходится. Как медленно, томительно шла зима. Я ду­
маю, что тогда я промерз в этих снегах насквозь, навсегда заблудился в этих
дремучих елях».
Прервался.
Ложка, размешивающая сахар в чае, звучит громко и отчетливо среди
ночной кухни. Размешиваю сахар и гляжу в стол. Изучаю расположение
крошек. Боковым зрением увидел, как в соседнем доме, на последнем эта­
же, зажглось окно. Продержалось минугу и опять погасло.
«А может быть, это просто осень? Лист, медленно покачиваясь, падает с
дерева; похоже, что он не падает, а погружается, тонет. Другой, наоборот,
довольно увер�нно идет вниз, у него вся тяжесть собрана в одном неболь­
шом месте. Деревья, все еще полные идеально желтой, почти не поредев­
шей листвы, вызывают у меня, как ни странно, не цветовые ассоциации, а
звуковые - они напоминают мне оркестры, играющие что-то прощальное.
Эти оркестры, скопления деревьев, играют повсюду. И в воздухе, чистом,
прозрачном, но все же не без оттенка некой дремотности, тоже проступает
какая-то значительность, какое-то значение мига. Уже не актуальные плака­
ты «Скоро в школу» еще висят кое-где. Грязи пока что нет. С моего балкона
опавшие листья напоминают мне монеты, набросанные в фонтан. Чтоб вер­
нугься . . .
Но что ж е это я ? Я ж е имел в виду совсем другую осень. Темную, вечер­
нюю, ночную осень. Ты лежишь на кровати, а в черном окне двоится отра­
жение люстры. А рядом проходящее шоссе позлащено осенними светофо­
рами, выявляющими все его выбоины и неровности. Позже светофоры от­
ключают, и они бесполезно, бессмысленно пульсируют мандариновым
светом. В этой осени можно заблудиться, в ее бесконечных лабиринтах, не
имеющих ни входа, ни выхода. А за окном происходит битва каких-то ги­
гантских, неведомых сил - ветер, темень, дождь - это только видимая
часть битвы. Листья метугся по земле и иногда вдруг начинают яростно пля­
сать, подобно искрам из разоряемого костра. Призрак умершего лета еще
бродит где-то рядом».
«Лежать на чердаке, вдыхать запах сена. На чердачной дощатой стене
слева - карта автомобильных дорог Ленинградской области, изодранная
внизу. Потом лежать надоедает, ты спускаешься с чердака по шаткой, виб­
рирующей, почти живой лестнице. Пойти к реке. Ветер нагнал дождь, но
дождь только начался, на реку упали только самые первые капли. Капельки.
Они оставляют на реке следы такие же эфемерные, как следы на воде от ла­
пок водомерки. Осень, осень. . . »
В каком-то забытьи изнеможенья, здесь человек лишь снится сам себе . . .
Непрочитанных листов становится в с е меньше. Как было много жизни.
И как мало этих листов. Я прочитал уже , наверно, половину. Вдруг подумал,
что, когда помру, это единственное, что останется после меня. И читающий
эти листы так и не поймет, что за человек это был. Нет, наверно, понять
кое-что все-таки можно. Эта мысль пропала, едва появившись. Не хотелось

OmcmynRuк 81
·_ думать о rрустном . . . Голова начала постепенно набрякать, готовиться к о сну.
Это хорошо.
'
Еще чайку. И водочки.
Сидя в сортире, читал от неЧего делать валявшуюся там газету. Набрел
на статью о Зое Космодемьянской. Вернее, статья говорила о другом, но
упоминалось там и о Зое. Все детство продолбали этой Зоей Космодемьян­
ской. Оказывается, в тылу врага она ничего не успела сделать - ее сразу
схватили и повесили. Повесили - это да. Это и нас так учили. Почему-то
меня взволновала эта короткая судьба. Все оказалось страшнее и лучше,
чем так, как нас учили. То, что она ничего не успела сделать, было как-то...
сильнее, что ли. Чистый ПОдВИГ. Поволновавшись немного, я успокоился. В
самом деле, куда мне было девать это волнение? На другой стороне газеты
ничего путного не было.
Я вернулся к письменному столу. Полка была выдвинута, листы так и ле­
жали, написанным вниз.
«В детстве меня считали блаженным. Что ж, я давал к тому поводы. Мог,
например, шептать, спотыкаться, а то и размахивать руками. Правда, я уже
и тогда смутно чувствовал в этом какую-то несправедливость. Чем, скажем,
представлить осаду замка хуже, чем иrрать в футбол? А что касается шепта­
ния, то и футбольные игроки во время матча не слишком заботятся о том,
как они выглядят. Не до этого им. И вообще - резвиться могут и щенки. А
вот представлить осаду замка - вряд ли.
Тогда, правда, я вообще не думал об этом. Что ж, они - такие, а я - та­
кой. Я не страдал от своей обособленности, тем более что относились ко
мне в целом хорошо. С самого начала я понимал, что я не такой, как все.
Мне и не хотелось становиться таким, как все. Я, мне казалось, и так непло­
хо устроился. И - странное дело - меня, скорее, удивляло не то, что я не
такой, как все, а то, что все - не такие, как я.
Я никогда не доверял внешнему миру. Он казался мне не просто равно­
душным, а прямо-таки враждебным. Если из него и шло что-то хорошее, то,
как мне казалось, лишь по чьему-то недосмотру. Я не знаю, почему я так ду­
мал. Но думал я именно так. И стал возводить в себе внутренний мир в про­
тивовес внешнему, враждебному. И стал как можно старательнее этот
внешний мир не замечать».
Теперь ясно, во что это вылилось. Чтобы жить, надо иметь подспудное
убеждение, что мир, в конце концов, хорошо устроен. У меня этого убежде­
ния никогда не было.
«Я читал скучноватые рассказы Грина, собирал марки, монеты - все
лишь для того, чтобы укрыться в маленьком, бедном, но внутренне гармо­
ничном мирке. Я изучал эсперанто. Я даже придумывал свой язык, наподо­
бие германского. Большой мир был определенно велик мне. Там было слиш­
ком всего много. Много, беспорядочно, бессмысленно, как на гигантской
свалке. Стройная грамматика несуществующего языка куда милей для взо­
ра, уютней для души. Единственный недостаток этих малых мирков - они
быстро надоедали. Что ж, тогда я брался за другой мирок».
«Основное чувство, которое я испытывал в жизни, - скука. Всю жизнь
я проходил, как неприкаянная дворняга, обнюхивая все, что попадалось на
пути».
«Жалею ли я о чем-нибудь? Нет. Это и бессмысленно. Все равно, все
было бы примерно так же. Что я имею в виду? Быть президентом или бро­
дягой - это то же самое? А,ля меня - да. Все равно - плоть, ткань сущест­
вования, существования как такового, осталась бы абсолютно такой же. Я
ненавижу существование. Его ткань, плоть, не знаю, как еще сказать.
Только стоит мне увидеть, скажем, красивое облако или дерево и т.д.,
мерзкий вкус существования притупляется. То же самое происходит, если
послушаю хорошую музыку или почитаю хорошую книгу. Более того, тогда
мне кажется, что я больше чем существую.
Вижу, насколько это все неясно. Но мне никак, никак не выразиться
яснее.

82 Павел МейА.ахс
В сущности, в жизни у меня было только одно событие - сама жизнь».
Еще отрывочек.
«Человек не может выбирать себя. А это и есть главный выбор, от учас­
тия в котором человек отстранен. Один рождается неврастеником, другой
здоровяком. «Тебе, дружок, и горький хрен малина, а мне и бланманже полынь». Никто не водил тебя вдоль витрины и не спрашивал: хочешь роди­
ться этим ? А этим? Напоминает сильно смягченную доктрину о предопреде­
лении».
Это уже поздние отрывки, сделанные года три назад.
Пожалуй, что хватит. Голова уже совсем сонная. Я допил остатки водки,
расстелил постель, разделся, выключил свет и лег, зная, что засну.
Я проснулся днем. Я лежал в постели и лежал. А зачем мне было вста­
вать? Вставать надо затем, чтобы что-то делать, а что было делать мне? Я
давно уже не понимаю, зачем я вообще встаю каждый день. Чувствовал я
себя отвратительно и лежал и лежал, ничего не ощущая, кроме этой самой
отвратительности. Если бы вы знали, как хреново просыпаться с бодуна в
одной и той же консервной банке, где я одинок, как консервированный
краб. Видеть все те же обои, две больничного вида тумбочки по обеим сто­
ронам кровати, советский цветной телевизор, бывший когда-то шикарным,
слой пыли на его экране со следом проведеиного пальца, тюлевые занаве­
ски, старый письменный стол (вчера я забыл задвинуть ящик) , горшки с
землей на подоконнике, я уже и забыл, когда там росли цветы. Мне и трез­
вому-то бывает худо смотреть на все это. А когда полновластно царствует
царь Бодун . . . Нет, я не умею этого передать ... Сколько бодунов уже позади.
А сколько впереди? И все тот же и тот же вид из бодуна на мою берлогу, на
мою одиночную камеру. Мерзкий хмурый день, совершенно не располо­
женный светить. Холодная вода из-под крана. Гусиная кожа на ногах, на ру­
ках. Пустые бутылки, руины вчерашнего экстаза. Тошно глядеть на них.
Полкухни засыпано сушеными чайными червячками - это вчера я очарова­
тельно небрежно заваривал чай. Пока утолишь жажду водой из-под крана,
начинает трясти от холода. Под одеяло скорее, согреться. Вот уже и вечер
настает. За окном быстро смеркается. Посмотришь в окно - там уже тем­
нее, чем ожидал.
Вдруг я вспомнил - вот черт! - что сегодня у меня назначено свидание
с Анькой. Я с неделю назад его почти выпросил, а теперь и думать не мог о
том, чтобы куда-то ехать. Посмотрел на часы - через час выезжать. Вылез
из-под одеяла, стал звонить, чтобы перенести или (плевать) отменить свида­
ние, но дома ее в такое время, разумеется, не было. Придется-таки тащить­
ся. Денег я с собой практически не взял, чтобы не ухнуть их.
У нас с Анькой некое подобие романа, тянущееся почти полгода. Хотя
мы не спали месяца три. Как-то не хочется. В смысле, мне. Что она думает
по этому поводу, я не знаю. И дома не бывали друг у друга примерно столь­
ко же. Но как-то все окончательно не расстаться. Встречаемся в городе, си­
дим по кафешкам, когда у кого-нибудь из нас есть деньги. Нельзя сказать,
чтобы мне она особо нравилась, что я к ней как-то привязан. Что же тогда
толкало меня к ней? Точно и не знаю. Но, я думаю, свою роль сыграла три­
виальная, но притягательная схема: «Она меня за муки полюбила». Получа­
ется: я, молодой, талантливый, гибнущий, и она - кроткая, женственная,
спасителЬница. В жизни все происходило мало похоже, но эта схема как-то
существовала сама по себе, притягивая меня к Аньке. Почему она меня до
сих пор не пошлет, мне не ясно. Может быть, действительно полюбила.
Стоя у выхода с эскалатора, я искал глазами ее заячье-белый берет. Вот,
наконец, он показался. И, естественно, она сама, со своей всегдашней не­
сколько рассеянно-виноватой улыбкой. Какая она жалкая, не мог не поду­
мать я. И сразу ощутил сильнейший прилив раздражения. Еще этот ее веч­
ный берет, кото рый сейчас вдруг стал мне особенно ненавистен, бог знает
почему. Сейчас подойдет, кротко поздоровается, глядя так наивно, так не­
винно . . . Мне захотелось повернуться и уйти. Но ничего уж не поделаешь, я

Отстуnник 83
стоял и ждал, пока выберется с эскалатора, подойдет. Подошла, поздарова­
лась точь-в-точь как я себе и представлял.
- Пойдем, - нарочно ей не отвечая, избегая смотреть на нее, мрачно
сказал я.
Вышли на Невский. Где-то минуты две молча шли , лавируя в толпе, об­
ХОдЯ лужи. Вернее, она обходила, а я пер не разбирая дороги. Внезапно во
мне плеснулось еще одно дополнительное раздражение, что она так акку­
ратно в своих ботиках обходит лужи.
- Лужи обходишь, - с каким-то горьким укором сказал я ей.
- Да, противно, когда ноги мокрые.
Меня взбесило, что она не замечает моего ужасного состояния. Но так,
прямо, ничего говорить по этому поводу я не стал. Какие у нее, однако,
душные духи ! Вроде не сильно и пахнут, а идти рядом невозможно.
Наконец влез прямо в лужу, аппетитно чавкнуло. Громко матюгнулся,
специально для нее. Я знал, что она не любила и куда более невинной ругани.
- Ну, не ругайся, - слабо запротестовала она; глазки, и без того дово­
льно круглые, еще больше округлились. Она даже остановилась. А я даже
не стал извиняться.
- Одна нога уже мокрая напрочь, - с удовольствием, как будто любуясь делом рук своих, сказал я.
- Ты же простудишься ...
- Пусть тебя это не волнует, простужусь я или нет.
- Ну, как это не волнует...
- У меня, кстати, подошвы лопнувши. Как две перевареиные сардельки.
Правда, похоже?
На ее личике выразилась задумчивость.
- А-а, говорить с тобой, - я махнул рукой с полной безнадежностью.
Еще несколько секунд шли молча.
- Слушай, не могла бы ты снять берет? С души воротит.
- Если тебе неприятно, - обстоятельно ответила она, - конечно, я
сниму.
Я смотрел, как она своими пальчиками запихивает берет в малопомести-·
тельный карман. Мне стало совестно. Но ничего поделать с собой я не мог.
- Хорошие волосы, - с недоброй улыбкой сказал я. Как будто подразу­
мевалось какое-то недоброе продолжение.
Мы шли, и я по-прежнему не мог ее выносить. Меня всего корчило. Еще
и ее кротость меня бесила. Я взывал к своей совести, но тщетно. Я шел, ста­
раясь не смотреть на нее и ничего не говорить от греха.
- Слушай, давай уйдем с Невского. А то тут с ума можно сойти. Он, на­
верно, специально и построен, чтобы тут сходили с ума.
- Давай. Как хочешь, - и она как ни в чем не бывало улыбнулась мне.
Мне опять стало совестно. Я все наглел и наглел, как бы стараясь опре­
делить, где кончается ее кротость, с каждой новой наглостью все больше
страшась, что она повернется и уйдет. Ее кротость имеет границы, я это
прекрасно знал. Но наглеть не переставал. Не мог ничего с собой поделать.
И тут меня осенила гениальная идея.
- Анька, - сказал я, взяв ее за руку, глядя на нее (как мне казалось)
раненым ягненком, - купи мне пива.
Она вынула кошелечек, стала всматриваться в него, перебирать там паль­
чиками.
- Есть? - как можно более равнодушным тоном спросил я, избежав
слова «деньги» . Я знал о ее финансовом положении.
- Ну, можно немножечко . . . - неуверенно, немного жалобно ответила
она.
Я nредпочел не заметить этой некоторой жалобности. Довольно долго
мы искали nиво. Но кто ищет, тот всегда найдет. Я взял две девятки. Раздра­
жение улеглось сразу, как только мы начали искать nиво. И тени раздраже­
ния не осталось. Я сразу выпил две трети бутылки. Подействовало немед­
ленно и неслабо . Я со вчерашнего еще как-то плохо проспался.

84 Павел MeЙ.Ilaxc
«А сегодня хотел остаться сухим, - подумал я. - Плевать. Да и две де­
вятки - ерунда».
И я немедленно подобрел. Чуть ли не насильно напялил ей берет назад
на голову. И стал говорить. Из трезвого-то, как вы знаете, из меня слова не
вытянешь.
Я говорил о том, что музыка Моцарта не нуждается в слушателе. Что
когда слушаешь Моцарта, даже бог кажется измышлением тугодумных по­
средственностей. Музыке Моцарта бог не нужен. Она выше любого бога,
любых богов. Это я излагал впечатление от недавнего проелушивания Седь­
мого скрипичного концерта. (Не могу сказать, чтобы это, да и все последую­
щее блистало особой новизной. Но для меня главное не новизна. Главное
для меня - страсть, подлинность переживания. И, кстати, если они присут­
ствуют, наверняка сболтнешь, сам того не ведая, нечто небанальное.) Потом
я резко перешел на Зою Космодемьянскую. Попытался передать, что так
разволновало меня. От Зои Космодемьянской перескочил к экспедиции
Скотта, которая замерзла на обратном пути. Представляешь, как обидно за­
мерзнуть именно на обратном пути! И - представляешь, как обидно! Амундсен опередил их всего на несколько дней. В экспедиции Скотта был
парень, который специально ушел замерзать, чт�бы не быть обузой для
остальных. Чуть ли не со слезами на глазах я пытался передать всю красо­
ту этого поступка. Сказал по этому поводу, что не вижу принципиальной
разницы между этическим и эстетическим; для меня хороший, благородный
поступок так же прекрасен, как Шуберт. Вот недавно вычитал в газете, как
парень спас девочку из котлована с кипятком. Он вытащил ее, но спасти ее
не удалось, да и самого парня тоже. Это не просто хорошо. Это прекрасно.
С каждым новым глотком я любил Аньку все больше. Напялил на нее
берет, потом опять стащил, чтобы целовать ее в ее прекрасные волосы. Це­
ловал и тут же пальцами приглаживал поцелованное место.
«Рожденный квасить е . . . не может» - вдруг вспыхнул в голове афоризм.
Я понял, что это горестная правда, относящаяся и ко мне, и ни с того ни с
сего поделился афоризмом с Анькой, в этих же самых выражениях. Забыл,
что она не выносит мата.
- Мне кажется, что я не заслужила подобного о бращения, - каким-то
занудливым и будто бы не ко мне обращенным голосом сказала она, никак
не отреагировав на смысл афоризма.
- Слушай, Ань, извини, ну извини, пожалуйста. Я как-то забыл.
- Ну, хорошо, - с некоторым сомнением, как будто не зная, как поступают в таких елучаях.
Я продолжал. Заговорил о музыке Шуберта, сказал, что хоть он и счита­
ется одним из первых романтиков, мне его музыка представляется реак­
цией на музыку Бетховена, причем реакцией, направленной не вперед, а на­
зад. Бетховен во многом сам создавал стандарты красоты, сам создавал свои
правила, а Шуберту этого не требовалось, ему нужно было прикоснуться к
вечному идеалу прекрасного, который он чувствовал в себе. Надо сказать, у
него это неплохо получалось. Я сказал, что Шуберт первым начал писать
страшную музыку, процитировав самого Шуберта, назвавшего песни «Зим­
него пути» страшными. Это сущая правда. У него много страшных вещей,
например квартет «Смерть и девушка» , да и последний квартет не менее
страшен. Сказал я и о том, что порой Рахманинов кажется мне моим духов­
ным братом.
И много я еще говорил. Наконец выдохся. В голове была пьянь и пусто­
та. Пьяная пустота. Я попытался было поклянчить еще на бутылку. Но Ань­
ка, страдая за меня, ответила, что никак не может себе этого позволить.
Пришлось отступиться.
Когда мы прощались, я любил Аньку. И был доволен, что хорошо погово­
рили. С Анькой что еще хорошо - она будет слушать что угодно и не пере­
бивать. Обцеловав ее личико на прощание, я вошел в зев метро.
Дома мне пришлось купить еще бутылочку, чтобы заснуть, когда придет
время ложиться спать. Это время пришло скоро. Выпил. И заснул.

Отступник 85
Hayrpo было воскресенье. Самый ненавистный когда-то день. Оба роди­
теля дома. Не знаешь, куда себя деть. День помывки. В ванной пахнет сти!'.,Еранным, пареным бельем. От одного этого запаха, въевшегося в меня на
всю жизнь, мне и сейчас становится тошно. Сидишь в ванне, над тобой обя­
зательно повешена веревка с каким-то мокрым тряпьем. Поэтому сверху
всегда капает, как в гроте.
Отец от снедающего его тоскливого безделья начинает цепляться к мате­
ри. Та сначала мудро не реагирует, потом отвечает четко, с металлом в голо­
се. Она всегда умела, в конечном счете, поставить отца на место. Тот идет в
свою комнату щелкать переключателем на телевизоре. И почему-то от этого
невозможно никуда деться. Только во второй половине дня можно вырвать­
ся на волю.
В детстве, а скорее с детства, я ненавидел мир взрослых. Их некраси­
вость, низменность, пошлость. Пуза папаш, мяса мамаш. Зайдешь к како­
му-нибудь приятелю, а там папаша в майке почесывает жирную дряблую
грудь, сам в тренировочных штанах с провисающими коленками. Мамаша в
халате, разбухшие венозные ноги из-под халата. Разговаривают о какой-то
дряни. Почесывание, позевывание. Тарелка с недоеденными холодными
щами на кухонном столе. Тьфу, гадость! ..
С yrpa было полегче, чем вчера уrром, но тоже довольно-таки паршиво.
Зудели локти и колени, зудела голова, как будто какие-то отвратительные
насекомые копошились там. Руки-ноги не свои, ватные. Как быстро, однако,
слабеет тело . . .
Я вдруг понял, что дома мне настанет каюк. Никуда идти, понятно, не
хотелось, но видеть эти тюлевые занавески, эти обои ... Эти стены сомкнуrся
и раздавят меня. За шкирку вытащил себя на улицу.
Сел на трамвай и поехал к озерам. Трамвай, обогнув все, что можно обо­
гнуrь, наконец добрался и до них. Я вышел, перешел через дорогу, и вот я у
озера.
Я зачем-то посмотрел вверх и увидел светлую, слепую пустоту неба. По­
смотрел вперед. Там застыл далекий дым из трубы, имеющий точно такой
же цвет, что и небо, казалось, он был пририсован к нему. Фабричная труба
из старого, старорежимного кирпича.
Озеро заровняло снегом, и теперь не разобрать, где кончается озеро и
начинается берег.
Два рыбака, черные на белом снегу, склонились над своими лунками.
Что-то было извозчески-передвижническое в их понурых фигурах.
На склоне, налево от меня, стояли сосны. Летом, на светлом песке, без
них невозможен этот навечно хранящийся в памяти образ счастливого летне­
го дня - север, лето, солнце. Но сейчас непонятно, зачем вообще они здесь.
Ближайший ко мне берег - согнувшиеся к воде деревья, точнее, не к
воде, а туда, где раньше была вода. Когда-то вода плескалась у берега, и они
играли в ней переливающимися отражениями черной коры и зеленой лист­
вы. А пока жизни в них не больше, чем в телеграфных столбах.
Дома на противоположном берегу. Что я могу сказать о них? С рожде­
нья я видел такие. Деревянные, с деревянными, так сказать, фронтонами.
·. Крашенные белым рамы окон, и еще такое же окно на фронтоне - нет, на
лбу - дома. Снег, застывший в бесконечном сползании с двускатных крыш.
Скука. Безнадежная скука в этих домах, и именно это главное в них, а не
особенности «архитектуры». Впадаешь в отвратительную спячку вместе со
всем этим.
Я прошелся по берегу, быстро устал, начал мысленно проситься обратно
на трамвай. Долго ждал обратного трамвая. Ну, все же хватанул свежего
воздуха.
Дома включил ящик, лежал на кровати и смотрел, тупея, все подряд. Я
не только ничего не хотел делать, но и не мог. Ничего, надо отойти от алко­
·голя. Сегодня останусь сухим.
Но остаться сухим мне было не суждено. Позвонил друг.
·

·

86 Павел Мейлахе
По его голосу я сразу понял, что он основательно помал. Сказал, что по­
лучил сегодня деньги: и азартно предложил мне приехать, чтобы отметить
эту радость. Я сразу понял, что сегодня я выпью, несмотря ни на какие за­
роки. Я только выпросил у друга, чтобы он сам приехал (уж больно неохота
было никуда переться) . Впрочем, друг с легкостью согласился. Да, ну и
пусть прихватит с собой литровую.
Еще пять минут назад я был вял, туп, ничего меня не волновало. А сей­
час - радость клокотала где-то у горла. Грудь распирало счастьем. Есть в
жизни счастье, врет популярная татуировка! Сегодня понятно, как провести
вечер. А завтра . . . да какая разница! Чтобы немного поостыть от счастливого
возбуждения, я поставил Вторую симфонию Брамса, зная, что, пока друг до­
едет, я почти всю ее прослушаю.
Я вполуха слушал красивую симфонию, пребывая в легком, приятном
нетерпении. Скоро, скоро приедет друг.
И друг приехал. В кожаных складках его сумки таилась прозрачная бу­
тылка. Мы поздоравались за руку, а потом, радостные, приобняв, потрепали
друг друга по плечу. Я думаю, в этот момент не было на земле более близ­
ких, любящих и понимающих друг друга людей.
И - как часто говорится в таких случаях - понеслась душа в рай! Нам
снова по семнадцать лет, и родителей нет дома. Мы смотрелись друг в друга
как в зеркало, и это зеркало нам врало, что нам не по тридцать два, а по
семнадцать. Друг - единственный с тех времен, с которым я померживаю
отношения; стало быть, он - единственное такое зеркало. Может быть, это
главная, если не единственная причина, по которой нас тянет друг к другу.
Все остальные зеркала правдивы, слишком правдивы. Мы не два старею­
щих, лысеющих, пьющих неудачника, а снова блестящие молодые люди, пе­
ред которыми лежит шикарная, щедрая на все прекрасное и удивительное
жизнь. Сразу врубили музыку, не что-нибудь филармоническое и не
что-нибудь джазовое, а бодрый заводной рокешник. Как задорно опрокиды­
вались стопари под него! Когда мы пьем с другом, мы как будто присягаем
какому-то вечному союзу между нами . . . нет! мы присягаем вечной, прекрас­
ной юности. И друг понимает это не хуже меня.
- Слушай, - с пафосом сказал я, - нам уже по тридцать два, у нас лы­
сины, и мы ведем «взрослую» жизнь. Но мы никогда не признаем, что так и
надо, что так и хорошо. Пусть мы покорились в поступках, но мы никог­
да - никогда! - не покоримся в душе !
Друг меня всецело помержал. Он растянул рот в мрачной, закрытой
улыбке, выпятив подбородок, и я сразу понял, что ему по душе то, что я
сказал.
Разумеется, скоро явилась соседка, недовольная слишком громкой музы­
кой. Всегда тебя обломают! Таков этот мир. Был соблазн, пьяный соблазн,
захлопнуть дверь у нее перед носом. Но я, вежливо гримасничая, сказал,
что конечно, конечно . . . Ладно, сделаю музыку потише, авось не помру.
С тихой музыкой в нашем собрании стала едва заметно ощущаться не­
кая конспиративность. Первое время мы и говорить старались потише. У
друга тоже проблема соседей - лет с тринадцати.
Потом мы надели куртки и пошли курить на балкон - просто так, чтобы
вспомнить, как во время оно стоялось на балконе, курилось. На балконе,
под порывами зимнего ветра, я пристал к нему.
Понимаешь, говорил, точнее, почти кричал я, стараясь переорать ветер,
меня интересует проблема великого. Может ли наша теперешняя жизнь по­
рождать великое? Раньше было великое, а теперь что-то не видать .. Может
быть, не видать из-за собственной слепоты. А ну как - с глазами у меня все
в порядке? Может быть, больше никогда не будет великого ? Если это так,
то и искусство обречено на второсортность. Искусство не может быть выше
жизни, для меня это аксиома. Вот Набоков, великолепный писатель, но раз­
ве его поставишь в один ряд с Толстым или Достоевским, которого он, кста­
ти, терпеть не мог, что, кстати, больше говорит о Набокове, чем о Достоев­
ском. Просто хорошее взбунтовалось против великого, да еще норовит объ-

Отступн ик 8 7
явить, что и великого никакого нет. И, кстати, когда стиль занимает столь
большое место, это уже омертвение, некроз. Или предвестье их. Да, и Хин­
демит что-то такое говорил. Да, он ругал додекафонию, приводя ее в пример
того, что может получиться при чрезмерном увлечении стилем.
Вышли с балкона.
- Постой, - сказал друг в прихожей, где мы вешали назад свои куртки;
оказывается, он все прекрасно расслышал, - я насчет измельчания. Лично
я себя измельчавшим не считаю. Ты думаешь, что люди стали мельче ?
- Да нет. - Я задумался. - Люди, наверно, такие же. Дай я тебе приве­
ду пример, опять из музыки. Я имею некоторое представление о музыке
первой половины двадцатого века. Так вот, ни одного из композиторов пер­
вой половины я не могу назвать великим в том смысле, в котором я назы­
ваю великими Бетховена или Моцарта. В то же время, когда я слушаю Колт­
рейна, я чувствую, что за этой музыкой стоит что-то по-настоящему вели­
кое. Величие музыки определяется тем, что ты слышишь за ней. За музыкой
двадцатого века я великого не слышу. А у Колтрейна сль1шу. Вообще, когда
я его слушаю, мне в голову приходит не, скажем, Чарли Паркер, а Бетховен.
Да, именно Бетховен с его пресловутым этическим зарядом. О! Стравин­
ский сказал о современной музыке: где те эмоциональные рычаги, которые
были во времена Бетховена? Послушай, как сказано: эмоциональные рычаги.
- Да, - сказал друг, - но ты давай ближе к делу. Что ты там говорил
про мелкость?
- А-а-а . . . Так вот: высота сосны, как бы она ни была высока, - ничто
по сравнению с высотой горы, на которой она растет. А что, если мы стояли
на горе, а гора вдруг сравнялась с землей? Никакой индивидуальный та­
лант, как ни будь он огромен, с этим ничего не сможет поделать. Вот джаз­
мены, сами того не сознавая, очутились на высокой горе. А классические
композиторы - нет. Ну ладно, не надо о грустном.
Но я не мог уняться. Стал сокрушаться, что плохо знаю Гайдна, вот по­
пался бы мне толковый человек в качестве путеводителя. Передал слова ка­
кого-то современного чеха - забыл, на языке вертится, - что «немцы зара­
зили музыку психологией и метафизикой». Что ж, тогда я немец. Я немец и
не боюсь в этом сознаться!
И чем дальше, тем пьянее.
Последнее воспоминание: мы сидим, павалившись на стол, едва не со­
прикасаясь лбами и бесконечно поем, тянем «Му Wild Love» .
Дальше я не помню, что было.
Проснулись мы, лежа бок о бок на кровати, оба в куртках. Я проснулся,
и почти сразу же зашевелился и друг, как будто мы были взаимными будиль­
никами. Я думаю, не стоит говорить, как нам было. Я сполз с кровати, потом
постепенно поднялся.
- Так, - сказал я, - спокойно. Может, еще есть чего.
Но ничего не было.
- Живо в магазин.
Главное, не дать бодуну раздавить себя с самого начала. Не впасть в по­
стыдное уныние. Криво улыбаясь, мы ходили по комнате. Мы даже острили.
Друг порылея по карманам. Оставалось довольно прилично.
- Ты уймись, уймись, тоска, у меня в груди, - процитировал друг Вы­
соцкого. Он сразу повеселел при виде денег. Я тоже. Посмеиваясь и отдува­
ясь, натягивали башмаки в прихожей.
- А в куртке спать удобно, оказывается. Надо будет запомнить, - заме­
тил друг, когда мы ждали куда-то запропастившийся лифт (кнопка все горе­
ла, и никаких обнадеживающих звуков не доносилось) .
По морозцу мы побрели к ларькам. На улице стало полегче дышать. Я
удивился огромности, просторности, пустоте берез во дворе. Пустое гнездо
на одной березе. Путь преградила машина с надписью «ХЛЕБ» на фургоне.
Пришлось некоторое время идти по бордюру. В каком-то внутреннем зерка­
ле на мгновение отразилось детство.
- Че будем? Девятку?

88 Павел Мейлахе
Мы стояли у ларька.
- Ну ее в жопу, - ответил друг, вытирая со лба прилипшие запятые по �
ределых волос, на границе рыжизны, но все-таки русых. - На тройку тьi
как, настроен ?
- А-а, давай.
Глянул вниз на месиво грязного, раскисшего снега. Стало еще поганее.
Друг ВЗ.5fЛ четыре тройки.
- Какая на вас хорошая кофточка! - осклабился он продавщице, со­
ставляя две бутылки в черный пакет (две были уже открыты) . Жутковатый
оскал на сером, похмельном лице.
Продавщица разулыбалась.
Я смотрел со стороны на друга, пока он покупал пиво. Если вчера за бу­
тылкой он был лживым льстящим зеркалом, то сейчас правдивым, даже же­
стоко правдивым. Уже не первой молодости мужик, лысеющий, небритый, с
красными глазами, разведенный, не имеющий какого-либо стоящего заня­
тия. Потертая кожаная куртка в царапинах. Похожа на мою, только посвет­
лее . Да, зеркало. По нему я могу судить и о себе. Чувствуется, что он уже
привык к неудачам (к отсутствию удач) и даже не пытается выкарабкаться,
уже привык жить в дерьме. А тоже, чего-то еще строит из себя. «Какая на
вас кофточка» . . .
Больше м ы обещали. Да, больше.
Отошли подальше от ларьков, чтоб меньше суеты.
Наши первые бутылки мы пили серьезно, сосредоточенно - так младенец сосет материнскую грудь.
Стояли. Молчали. Закурили.
- Что-то не торкает, - сказал друг.
Он вынул эту фразу из моих уст.
- Слушай . . . поди. . . еще открой, - булькнув, выдавил я из себя.
Но друг уже и так шел, взяв под мышку черный пакет.
Что-то долго его нет. Что-то долго не отыкаться.
Пришел.
- Там, блин, - сказал он, - очередь, суки. Становись, говорят, в оче­
редь. Щас.
Я слегка испугался. Пьяным друг с легкостью ввязывался в драки. До
сих пор у. него бровь вертикально рассечена.
Допил до половины и вдруг почувствовал себя пьяным вдрызг. Я радост­
но, облегченно заржал. Опять захотелось говорить, нести.
- Знаешь, что Онеггер сказал про Шёнберга?
- Ну? - выразительно вздохнув, друг устало глянул на меня из-под
бровей.
Я все понял.
- Слушай, извини, - я охлопывал его плечи, - не буду, извини.
Я нисколько не обиделся. Мне и так было хорошо.
- Слушай, - с энтузиазмом обратился я к нему, - ты видел, у меня бу­
тылок до хрена. Пойдем, сдадим их.
Мне уже было на все наплевать. Блаженное чувство наплевательства на
весь мир.
- Нет. Мы в штопор войдем, - жестко сказал друг.
Друг был пьяницей не меньше меня, но иногда в нем проглядьшал здра­
вый смысл; даже подвыпив, он его некоторое время сохранял. Мне же стоит
хоть чуть-чуть помать, как я забываю обо всем на свете.
Я было попытался уломать друга, но тот был непреклонен, даже сурово
назидателен:
- Все. Я поехал. И тебе не рекомендую.
Пожал мне руку и пошел к автобусной остановке. А я потащился назад
домой. Умом я понимал, что друг прав. Но душа не хотела прислушаться к
голосу рассудка. Желание добрать так и горело во мне. Я лег на кровать,
зная, что стоит полежать часок, успокоиться, и пьяное возбуждение схлы�
нет, огнь желанья притихнет. Где-то через полчаса валянья я заснул. Еще

Отступник 89
лучше. Проснулся я, разумеется, в скверном состоянии, но уже умея власт­
вовать собой. Сегодня пить я не буду. Бутылки я не пошел сдавать, понимая,
чjо это будет только прелюдией.
·
Наконец-то кончился день.
Назавтра я, проснувшись, часа три лежал в постели, радуясь приличному
самочувствию. Славное состояние - выход из бодуна. Я уже мог есть. Оты­
скал в холодильнике пачку замороженных, слипшихся пельменей и с удово­
льствием варил их, бросая в кипящую воду пельменные гроздья. Потом с
удовольствием ел. Поколебавшись, лег опять в постель. Ничего не делал, ни­
чего не слушал, ничего не читал. Все изнывал: когда же кончится день и
можно будет заснуть, забыться, отключиться.
День наконец-то кончился.
Позвонила жена и попросила забрать ребенка из школы. В этом не было
ничего необычного - я довольно часто забираю ребенка из школы. Когда я
трезв, отношения с женой вполне нормальные, они даже улучшились с тех
пор, как мы расстались.
И вот, во второй половине дня я иду в школу. Настроение отчего-то
было хорошее. Солнце то пряталось за тучи, то опять выглядывало, и от
этой игры света и тени все становилось немножко нереальным. А реаль­
ность, в которую добавлена капелька нереальности, - это, повторю, луч­
шее, Что я знаю на свете. Словом, настроение от этого только улучшилось.
Но чего-то не хватало. Совсем чуть-чуть, но . . . надо было чего-то еще, чтобы
настроение стало совсем уж хорошим. Угадали, о чем речь? Вот и прекрас­
но. По пути в школу я выпил две бутылки пива. Две бутылки - какая ерун­
да. Никто и не заметит.
Придя в школу (здание, неприятно напоминающее поликлинику) , я об­
наружил, что их класс задерживается. Надо было ждать где-то полчаса. Та­
кой поворот событий оказался для меня полной неожиданностью. Ну что ж,
раз так, придется немножко погулять.
Кстати, почему я взял с собой остатки денег? Не знаю. Так распорядил­
ся рок.
Неподалеку продавали пиво. Я выпил еще несколько бутылок, каждый
раз думая, что пью последнюю; а какая разница, бутылкой больше, бутьiЛ­
кой меньше ? Парадокс лысого, сгубивший многих.
Короче, в школу я вошел, полный радости и воодушевления. Сказал
что-то любезное классной руководительнице; ее лицо было то как-то очень
близко, то куда-то уезжало. Сын скромно стоял рядом с ней. Я подождал,
пока он оденется, взял его за руку и повел домой. Ходим мы пешком.
� Мы шли мимо присыпанных снегом сосен, растущих из наста. Я любо­
вался синей промоиной на краю неба.
Я снисходительно расспрашивал сына, как дела в школе. Сын отвечал
без особого энтузиазма; странно, обычно он даже спешит рассказать мне,
как у него дела, - по-моему, он вообще хорошо ко мне относится. Но я все
равно снисходительно мурлыкал.
Говорим мы вообще немного. Мне нечего сказать своему сыну, как ког­
да-то моему г :тцу нечего бьiЛо сказать мне.
Перешли шоссе-артерию, дальше шли дворами, среди сталинских домов
(с детства помню, с каким уважением это произносилось: «в сталинском
доме» , а меня удивляло, как о чем-либо, связанном со Сталиным, можно го­
ворить без ужаса и ненависти). Мимоходом мы прокатывались на гололед­
ных озерцах. Я с готовностью подавал пример.
- Любишь по льду кататься? - весело спрашивал я сына, заглядывая
ему в лицо.
- Да, ничего . . . - как-то не очень охотно ответил он, без обычной исто­
вости, с которой говорил о своих делах.
Дошли наконец. Когда-то тут жил и я.
Я помог сыну раздеться, разделся сам, стал думать, что бы еще такое
сделать хорошее, чтобы на душе стало еще лучше. Стал, естественно, рыть­
ся в пластинках, как у себя дома (мне никак не привыкнуть, что я здесь бо.

·

90 Павел МеЙАахс
льше не живу) ; у жены было немножко поп-классики. С разу наткнулся на
Вивальди. «Времена года» . Вивальди ! Великолепный, потрясающий компози­
тор, в каком-то отношении не имеющий себе равных!
Давно не слушал Вивальди. Красота просто ослепила.
- Иди, послушай, как здорово ! - позвал я сына в другой комнате.
Сын покорно пришел. Приходится, раз отец зовет.
- Здорово, правда? - старался я растормошить сына, но он был вял,
как-то все отворачивался, как-то все норовил слинять.
И наконец до меня, дубины, дошло. Я же пьяный. Он что, не видит это­
го ? Какой там Вивальди, какое там катание по льду! Я пьян, безобразен, а
остальное на этом фоне ему совершенно неинтересно.
И такая огромная тоска охватила меня. Я даже весь как-то ослабел, по­
ник, как лютик. Выключил пластинку и сел на кровать, бывшую когда-то на­
шим брачным ложем. Сын возился с чем-то в своей комнате.
Прошел в туалет брат жены Дима. Молча поздоравались за руку.
В замочной скважине завозился ключ. Так. Так. Я знаю, кто это.
Вошла жена в своем черном, кажущимся мне шикарным пальто. Све­
жая, румяная с улицы. И берет на ней, только другого фасона, чем у Аньки.
Я почему-то вспомнил про Анькин берет. Так.
.
- Так, - сказала жена и, прищурившись, вгляделась в меня. Все сразу
же поняла.
И пошло, и поехало в ее фирменном стиле. Да тебя скоро в школу пере­
станут пускать! Да из-за тебя ребенок мог под машину попасть! Да ты сооб­
ражаешь, что ты делаешь-то, нет? ! Ты соображаешь вообще ? !
Голос высокий, повыше среднего женского, несколько блеющий.
«Взрослая», - с ненавистью подумал я. Женился на довольно милой де­
вушке, а какая отвратительная взрослая тетка получилась из нее. Тетка, ма­
маша какого-то из моих давешних друзей.
- Да какой, на хрен, под машину попасть . . . Что я, не соображаю,
по-твоему? - лениво, с утрированной ленью отбрехивался я.
Но ей все было мало, и она все несла, все гнала, все грузила.
Внезапно я почувствовал, что не могу больше этого слышать. Во что б
это ни стало надо заткнуть это мурло, шевелящее губами, издающее высо­
кое блеянье. Годами настаивавшаяся ненависть затопила меня. Уже не сооб­
ражая, что делаю, я ткнул в мурло кулаком раз, ткнул два, ткнул три . . .
Дальнейшее я помню как-то смутно.
- Дима, он бьет меня! - вроде бы заверещала она, во всяком случае
стала как-то апеллировать к Диме.
Димин желтый свитер вплыл в прихожую. Лица его не помню. Некото­
рое время он стоял, похоже, прикидывая, оценивая. Потом резко, четко дал
мне в скулу. Я отлетел, чуть было не упал, нелепо засучил ногами на цинов­
ке перед туалетом, она е рзала; все же я устоял.
Секунду мы стояли, глядя друг на друга. Я вдруг понял, что продолжения
не последует. Жена и сын куда-то пропали.
Истерически похохатывая, что-то плетя о причудах женского сердца, я
завязывал шнурки. Дима мрачно, молчаливо нависал надо мной. Потом он
настежь распахнул дверь, привалившись спиной к косяку, приобретя вид
наполовину распятого.
Я вдруг вспомнил.
- Дима, - сказал я ему, - дай в долг тридцатник.
Странно, но я отчетливо помню, что мне хотелось дать понять ему, что я
на него не сержусь. Дима что-то мрачно ответил, я не понял что, только по­
нял, что тридцатника мне не будет.
- Ну, бывайте, - сказал я тоном как можно более фатовским и даже
помахал ручкой. Стал спускаться по темной, неосвещенной лестнице .
На улице ларьки источали свет. Метрошное « М » светилось цветом огня
из газовой плиты.
Я как-то быстро забыл, что только что бил жену, что сам схлопотал по
морде. Обшарил все карманы. На трамвай хватит, а там пешком минут два-

Оrп.ступник 91
дцать. Приемлемо. Но домой почему-то не ехал. Околачивался у ларьков. И
я понял, чего мне давно охота. Возбуждение, взбудораженность после сце­
ны с женой никуда не делись, хоть сейчас я и не думал о них. Но денег не
было как назло. Сейчас, в такой момент ... Проклятье. У ларьков люди пили
пиво на свои. И никто не нальет. Всем плевать. Мне выпить надо, понимае­
те? Просто необходимо ! Поймут. Но только посмеются. Выпить хотелось
пронзительно, мучительно.
Что же делать?
И вдруг я вспомнил, что на мне же весьма приличные часы, которые мне
подарила мать. Как же, ее ребенок должен прилично выглядеть, чтоб никто
не подумал. . . Ладно, фигня все это. Главное - часы. Меньше чем за бутьiЛ­
ку водки не отдам. Мне они дороги как память. Вдруг встрепенувшись, по­
смотрел на руку - часы-то точно на мне? На мне.
Я обхожу ларьки. Лица выглядывают из окошечек. Лица, лица, лица. Ху­
дые, толстые, белесые, чернявые. Не просто едва отвечают, но буквально
смахивают тебя, смахивают, как крошку с прилавка. Никому не трэба. Все
меньше ларьков остается, и какая-то пустота нарастает в животе от того,
что с каждым отказом все лучше понимаешь, что выпить не суждено. И
вдруг сделка состоялась. Сидящий в ларьке кавказец, посоветовавшись с
кем-то, просовывает мне в окошко бутылку незнакомой водки с дрянной,
какой-то полусамодельной этикеткой. Я хладнокровно принимаю водку, как
будто ничего и не случилось, и отхожу. На руке, где бьiЛИ часы, теперь не­
привычно пусто.
Главное - бутьiЛКа водки у меня в руках. Это хороший конец, если в
руках у тебя бутылка водки. Может случиться что угодно, земля провалить­
ся, но если после всего этого тебя ожидает водка, то это все хорошо, что хо­
рошо кончается.
Долго прождал обратного трамвая. Желание выпить уже не было таким
острым; было некоторое нетерпение, но разве это сравнишь с тем, что толь­
ко недавно бьiЛо, - все равно ведь знаешь, что выпьешь. Все, что со мной
может случиться, - это все равно история с хорошим концом. Водку я
упрятал под куртку, чтобы не вводить никого в какого угодно рода соблазн.
Наконец трамвай приволокся. Сидя в тусклом, холодном трамвае, я при­
ходил в себя. Спокойствие воцарялось на душе . Какое-то странное спокой­
ствие.
Я ехал и стал вдруг вспоминать, когда же это началось. В смысле, мое
пьянство . Всегда любил помать. Ну и что ? Потом стал попивать более регу­
лярно. Опять же, ну и что ? А кто не пьет? Алкашеекая отговорка. Ну, пьют
и в самом деле порядочно. Но меня постепенно начало интересовать все
связанное с алкоголем. Например, какое-то счетоводство с самим собой:
уже три дня не пил? ну, можно; или: после такого события грех не выпить;
или ладно : сейчас выпью, потом пять дней пить не буду. И так далее. Стал
замечать все винно-водочные магазины, совершенно автоматически. Так у
военачальника бессознательно откладывается в голове: здесь овраг, здесь
водная преграда, здесь высота. Так и я. Бутылки принимают? Хорошо. Круг­
лосуточно ? Отлично. Мысли об алкоголе с какого-то момента стали зани­
мать совершенно несоразмерное место. Я думаю, это и есть начало. Опас­
ная черта, которую ты начинаешь переступать. А вообще я думаю:
Алкоголизм надо лечить, пока его еще нет. Дальше же гораздо, гораздо
труднее.
Извините за дидактику. Я просто думаю - может, и впрямь мой опыт
кому-то поможет.
А как хорошо бьiЛо пить когда-то ! Когда ты еще не пьянь, а просто за­
кладушник. Как здорово, например, было пить после бессонной ночи. Лет­
ним прохладным утром, ранним утром, еще с редкими прохожими, с птица­
ми, только пробующими свои голоса. После бессонной ночи все восприни­
мается чуточку нереально, - опять же, с привычных, казалось бы, вещей
стерта ПЬIЛЬ обыденности. Ты пьешь, хмелеешь не торопясь, и сейчас, ка­
жется, радость хльшет горлом, паитеистическая радость. Опыт почти мисти-

92 Паве.11. МейАахс
ческий. И так ты болтаешься по улице и набираешься все больше и больше, ,
с каждым разом приветствуя свой хмель. Завтра будет плохо, но сколько ,д
еще до завтра? - бесконечность!
.<т
Или слушать жестокий романс, пустив скупую мужскую слезу. Романсы
вообще грешно слушать помимо водки.
Или даже Шуберта, в слезах изнемогая, судорожно бия себя в грудь,
бесконечно спрашивая себя: за что, за что мне это ? ! Я ведь этого не заслу­
жил! Но Шуберт, как солнце, как луна светит всем без разбора . . .
Я только махнул рукой. В с е это проплыло через голову и спокойно себе
уплыло.
И когда я вошел в свою конуру, я был все так же странно спокоен. Не
навалился сразу на водку, а спокойненько, аккуратненько поставил ее на
кухонный стол, потом разделся, разулся. Сел на табуретку у кухонного сто­
ла. Но к водке все не притрагивался.
Я думал. Я был спокоен. Мозг спокойно качал мысли, как сердце кровь.
В самом деле, не пора ли провести небольтую ревизию, подвести неко­
торые итоги?
Мне тридцать два года. Уже тридцать два. А как недавно мне было сем­
надцать! Как будто вчера. А что я могу вспомнить после семнадцати лет?
Ничего. То есть, конечно, вспомнить я могу много, но такого, что и вспоми­
нать не хочется. Просто противно. Нет, противно не то слово - ошеломляет
бездарность собственной жизни. Зачем же эти пятнадцать лет я жил? Ну
что ж, ответ ясен - незачем. Интересно было узнавать мир. И после того,
как я его мало-мальски узнал, я понял, что делать мне тут нечего. Нет, не
сразу понял. Но это понимание все крепло. И сейчас, сидя на табуретке пе­
ред кухонным столом с бутылкой водки на нем, я понимаю это так ясно, так
окончательно, как не понимал никогда. Что мне светит? Да ничего. Так даль­
ше и буду худо-бедно переводить, и мать будет подбрасывать мне денег. И
буду потихоньку спиваться. А может быть, и не потихоньку. А после мате­
ри? На питье денег точно не будет. На крупы перейду. Но это еще не скоро.
Она баба крепкая. Что я могу потерять? Ничего, только такую вот жизнь.
Стоит она того, чтобы за нее цепляться? Разумеется, нет. Когда я трезв, мне
все отвратительно. Я противен сам себе, я сам себе до смерти надоел. Хоть
бы стряхнуть с себя проклятое бремя «Я». А пластинки, музыка? Перестань,
на самом деле они давно тебе не нужны. Когда-то были нужны, но это дав­
но. Просто по инерции, по пъяному делу ты держишься так, как будто это
тебе важно. Осталась только оболочка. Ты - муха, высосанная пауком.
Стихи? Тем более.
Если честно . . .
Если честно, мне нужно только одно - пить. Пить и н е просыхать. А са­
моубийство ? Зачем, пить-то лучше. Пить гораздо лучше, чем ничего не чув­
ствовать.
Собака лает за окном. Осипла от ярости, но все лает, лает, лает. Я взгля­
нул на водку. Подожди, не спеши. Еще успеешь.
Все-таки от мыслей о самоубийстве было как-то не отвязаться. Я пошел
в комнату, посмотрел на балкон. Выпить сейчас водку, покурить и спрыг­
нуть с одиннадцатого этажа. Я даже открыл балкон, чтобы представить себе
это. Но в комнату ворвался снежный вихрь, я моментально озяб, кинулся
сразу закрывать балкон, ругая себя за дурость. Вернулся на кухню.
Значит - пить. Посмотри, какая простая жизнь у нормального, закон­
ченного алкаша. Эта жизнь проста, а следовательно - хороша. Все опреде­
ляется одним параметром: водкой. Есть водка - хорошо, нет водки - пло­
хо. (Да и боярышник, если разобраться, вовсе недурен.) А чем так уж плохо
быть алкашом? И у него есть свои минуты счастья. Даже много минут.
Так еделайся наконец и ты настоящим, необратимым алкашом ! В моей
жизни было слишком много компромиссов. Всей душой ненавидя действи­
тельность, повседневность (а действительность есть не что иное, как повсед­
невность), я все-таки прислуживал ей. И теперь еще прислуживаю. Кстати,

Отступник 93
в издательство так и не позвонил. И правильно сделал. Пропади она пропа­
дом, Екатерина Владимировна. Желаю ей скорейшего выздоровления, ко­
нечно. Больше, надеюсь, не увидимся.
Я сделал передышку. Пока ход мыслей меня устраивал.
Я вдруг вздрогнул. Да квартиру пропить, вот что я могу сделать! Это же
классика! Перееду в какую-нибудь дыру за городом. Что мне делать в горо­
де? Абсолютно нечего. Но какая куча - туча - денег у меня образуется!
Сколько дней пьянки впереди! Отсюда эти дни кажутся столетиями.
Я проглотил слюну и улыбнулся. Я сделал гениальное открытие.
Я буду пить и пить. Целое море счастья.
И если мне повезет, я скоро сдохну.
Всмотрелся в себя - может быть, это поза? Не обнаружил ни тени
позы. Похоже, действительно, дело серьезное.
Значит, все-таки самоубийство. Получается что-то вроде этого. Может
быть, и не оно, тогда на грани него. Русская рулетка.
Что-то есть в этом знакомое. А, вспомнил. Фильм «По кидая Лас-Вегас».
Что ж, я разыграю тот же сюжет. Трудно придумать что-то новое. Да и не
нужно.
Я огляделся вокруг. Так четко и чисто я уже давно не соображал. Уже
ожидая трамвая, я начал трезветь. А сейчас протрезвел окончательно. Давно
забытое чувство обдумывания чего-то важного. Да и было ли когда-нибудь
это обдумывание? Наверно, все же было, когда-то очень давно.
Все-таки жалко себя. Я даже почувствовал приближение слез. Я, по-мое­
му, был довольно симпатичным цветочком. Проку от меня, конечно, было
как от козла молока, но и вреда, однако, тоже никакого. Думал ли я, бродя
зачарованным отроком белой ночью по городу, когда само с6:>бой подразуме­
валось, что весь мир у твоих ног, что именно так, с ненавистью к окружаю­
щему и к самому себе, кончу свои дни? Кончу жестоко, безобразно, отвра­
тительно. Опанасе, не гадал ты в ковыле раздольном . . .
Ладно, не ныть. Довольно я ныл. Теперь я встану с колен. Хватит вилять,
вихляться. Моя логика неопровержима, а если так, то надо делать без нытья
то, что говорит логика.
Я рассмеялся. Мой собственный голос в ночной тишине звучал странно.
Да, ты точно знаешь, что когда-то да помрешь, но когда тебе скажут, как
именно, то в этом всегда будет что-то невероятное, плохо представимое.
Ничего, одним мудаком меньше.
Водка нагревается. Я потрогал ее. Она была уже теплая. Дальше греться
некуда. Ну, мы и теплую выпьем. В холодильник ставить ее я не стал, зная,
что скоро приступлю.
Прошелся зачем-то кругом по комнате. Все предметы хранили молчание,
но оно казалось мне знаком согласия. Со мной, с моими мыслями. Поче­
му-то было ощущение, что я вижу их в последний раз, хотя ясно, что не в
последний. Ну ладно, торжественную часть можно заканчивать. А сейчас
состоится дискотека.
Я прошел на кухню, присел на табуретку. Посмотрел на водку, точнее,
она посмотрела на меня. Все-таки в открывании бутылки есть что-то . . . архе­
типическое. Древнее, ритуальное.
Ну что? С богом. «В последний раз вы молитесь теперь», - почему-то
подумал я.
Возясь с идиотски упрямым язычком на водочной пробке, я вдруг неволь­
но начал перебирать людей, которых я хорошо знаю. Вспомнил Аньку. Толь­
ко фыркнул. На этом с Анькой было покончено. Вспомнил бывшую жену.
Тут я уже криво усмехнулся. Задумался, даже перестал возиться с бутьrл­
кой. Вдруг очень сильно, до боли захотелось ей позвонить и сказать что-то
главное, что я за годы и годы ей так и не сказал. На мгновенье показалось,
что мне есть что ей высказать. Выхрипеть, вымычать. Но в следующее мгно­
венье это желание пропало. Сказать мне ей нечего, это абсолютно ясно. Так
что не дергайся, как вор на ярмарке, займись делом, открывай бутылку. По­
думал о родителях. Заскребло на душе. Все-таки они меня любят как могут.

94 Паве.л Мейлахе
Ну что ж, избавлю их от себя. Да лучше так будет, лучше! Так. . . идем даль­
ше. Сын все равно растет без отца. Более того, лучше, по-моему, вовсе не
иметь отца, чем иметь такого. Друг. Что ж, друг все поймет.
И люди отодвинулись, стали далекими. Я уже вышел на финиш, и мне
стало неважно, что было раньше. Каждый умирает в одиночку. Я как зверь,
уползший в свою нору помирать.
Пару, тройку часов я пробыл в тихом алкогольном блаженстве. Я нежил­
ся, раскинувшись, в гостеприимных водах алкогольного моря. Так, в блажен­
стве, и отошел ко сну. В кровати, раздевшись. И приснились мне три сна.
Нет, лучше так: и было мне три сна.
Я вхожу в комнату и вижу три окна, до полной непрозрачности исписан­
ные морозными узорами. Узоры небывало, несказанно прекрасны, до спаз­
ма в горле, до слабости в коленях; такую красоту невозможно увидеть ная­
ву, она является только во сне. Постояв, я двинулся дальше. В глубине ком­
наты стоял гроб. В гробу лежал покойник, но почему-то лицом вниз. Вдруг у
меня родилось подозрение, что в гробу лежу я. Но лица покойника не было
видно. Тут я вспомнил, что у меня на затылке довольно характерная вмяти­
на, и если я обнаружу ее на затылке покойника, то значит, в гробу - я. Я
так и сделал, я меменно проводил пальцами по затылку покойника, и нако­
нец пальцы нащупали такую же точно вмятину, какая есть у меня. Значит,
сомнений нет, в гробу - я.
Потом было серое, зимнее, штормовое море. Мол, заваленный окурка­
ми. По молу расхаживали птицы с клювами, как портновские ножницы, и
клевали окурки.
Потом я разговаривал с Лунной сонатой. Она кивала мне с кротким
упреком: наконец-то я о ней вспомнил; и я знаю, что она боится мне напо­
минать, как было в прошлый раз: тогда я думал: «Боже, как же я жил все
это время без нее, как я мог забыть, что она есть, но теперь-то у меня все
будет по-другому, я уже nросто не смогу быть тем, кем был, зная, что она
есть». А она кротко улыбается и отводит глаза с некоторой неловкостью за
меня: ведь она неоднократно все это уже слышала, и не только от меня, а от
тысячи тысяч других людей, но все как шло, так и идет nо-старому.
Проснувшись на следующий день, я некоторое время находился под вла­
стью этих снов. Я всматривался в них, как будто nытаясь понять: что там? к
чему? Ничего, разумеется, не nонял, зато довольно подробно вспомнил сны.
Почему-то не хотелось их забывать. Но потом я вспомнил о вчерашнем
моем решении, о моей Аннибаловой клятв е. Настроение сразу перемени­
лось. Оно стало бодрым, деятельным, как-то весело де5f!'ельным. О бодуне я
сразу забыл. Подташнивало, болел правый бок, но мне было на это напле­
вать. Наконец что-то стоящее, значите.льное вошло и в мою жизнь, я готов
был петь - от радости, что ли? - настолько мне осточертело мое копоше­
ние в дерьме все последние годы. Похожее настроение часто бывало у меня
в отрочестве, в ранней юности, когда каждая ерунда казалась каким-то Зна­
мением. В юности жизнь была полна предзнаменованиями, знамениями.
Потом некоторое смятение, вызванное мыслями о вчерашнем, улеглось, но
продолжало греть меня, светить мне, как солнце светит и из-за туч. Оказы­
вается, после любых решений жизнь продолжается самая обыкновенная.
Ну, так, значит, так. Это мне известно давно.
Весь день я слушал музыку. Сначала Моцарта, потом Брукнера, потом
«Роллинг стоунс» . Посмотрел киношку после программы «Время».
Денег у меня совсем не было, но пока было все равно: курево у меня
было, а есть после вчерашнего не хотелось. Я было собрался поехать к роди­
телям за деньгами, но передумал: морда у меня изрядно опухла, могла наве­
сти мать на некоторые неприятные для меня вопросы. Ладно, поеду завтра.
Заодно и передышка от алкоголя.
В общем, день прошел. И прошел очень недурно.
На следующий день, во второй его половине я позвонил родителям. На
мой вопрос, где мать, отец ответил: «Еще не прибыли» . Непонятно, над чем

Отступник 95
он иронизирует - с некоторой злинкой; ему известно не хуже меня, где
мать - на работе. Ну ладно, поеду так, а там дождусь ее (она заведует все­
ми финансовыми вопросами) . Вообще-то проводить время с отцом мне со­
вершенно не хотелось, но уж б ольно охота было есть (весь запас из моро­
зилки иссяк) . Я посмотрел на себя в зеркало . Физиономия вошла в свои
обычные рамки. Да, только вот побриться бы не помешало. Я тщательно по­
брился, стремясь довести щеки до младенческой гладкости.
И вот я сижу в задубелом от холода, тусклом трамвае. Недавний корот­
кий разговор с отцом как-то сфокусировал на отце мое внимание.
Отец работал и сейчас работает инженером на заводе, насколько я
знаю, все в том же чине. Уже в моем детстве он попивал, а сейчас пьет. Я
думаю, если бы не мать, он уже давно бы меня догнал и перегнал. Все
время, помню, он был мрачен, чем-то недоволен, неустроен. И даже не
чем-то конкретным, а вообще недоволен; экая жизнь поганая, черт бы ее
побрал! Он был как будто раз и навсегда чем-то обижен, ему было как буд­
то отказано в чем-то, что ничем нельзя было возместить, и постоянное осоз­
нание этого, вглядывание в это было, похоже, главным и единственным со­
держанием его жизни. А вся эта мельтешня вокруг - жена, сын, работа,
всяческие хлопоты - ну разве могут они здесь чем-то помочь? И разве мо­
жет кто-то с него чего-то требовать? В чем-то отец, наверно, был сродни
мне. Вот как с ейчас вижу: отец после работы, как всегда, перед телевизо­
ром, развалившись в кресле (за этим креслом у меня укрепилась репутация
отцовского) , мать склонилась к нему, говорит что-то тихо, озабоченно, а
отец брюзгливо, досадливо морщится на все и с горькой безнадежностью
машет рукой - отцепись, мол, без тебя тошно . Отец мало замечал меня.
Иногда он, впрочем, как бы спохватывался и начинал «уделять мне внима­
ние» . Ничего хорошего из этого не выходило. Изредка он брал меня на ры­
балку. Я одуревал там от скуки. Еще мне было мучительно жалко рыб; я
просто не мог смотреть на них, уже пойманных, да еще так подло, за губу.
Жалость к рыбам я еще мог скрыть, но свою смертную скуку не мог. И
отец едва ли не до слез обижался на меня, как на ровню. Мне было и жаль
его - уже тогда, и вместе с тем стыдно за него. Ну что он как дите ! То же
самое с шахматами, иногда он усаживал меня в них играть. И опять, в про­
цессе игры, все больше распалялея в своей досаде на мою невниматель­
ность, тупость. А я ничего с этим не мог поделать, ну е й-богу! И жалко его,
,
и опять. . . стыдно.
Трамвай поворачивал под прямым углом, потом опять шел прямо, потом
опять поворачивал и так далее. Несть числа. Свет с улицы лился в него.
Как сейчас вижу: у нас в квартире не то ремонт, не то сборы в дальнюю
дорогу, короче говоря, ситуация, когда каждый должен быть мобилизован,
каждый должен быть наготове. А отец сидит на кухне, перед ним две бутьiЛ­
ки пива; он со смаком подливает, со смаком закуривает. Все очень нетороп­
ливо. Кайфует человек. Блаженствует. Мать деловито, сосредоточенно хо­
дит по квартире, делает то, что надо делать. Только губы не по-хорошему
поджаты. Понятно. Мать в бессильной ярости на отца. И сейчас он не мо­
жет забыть свое пиво!
Да! Пиво «Жигулевское». Куда оно делось? Что-то не слыхать ...
А вообще у меня с отцом связана только одна отчетливая, вечная ассо­
циация: бормотание телевизора за стеной. Я знаю: это за стеной отец смот­
рит телевизор. Дверь в родительскую комнату часто приоткрыта, и я вижу
черно-белый экран телевизора, вертикально, параллельна обрезанный с
двух сторон.
Но мать-то какова! Содержит двух оболтусов. Мать-героиня, действитель­
но. Не думаю, чтобы отец зарабатывал сильно больше меня. Ну, скоро мате­
ри придется содержать только одного оболтуса.
И вот, наконец я доехал. Сижу на кухне в квартире родителей. Отец ря­
дом, углублен в газету. Его горячо волнуют судьбы России, хотя при любых
ее судьбах ему все равно оы ничего не светило. Я сижу на табуретке перед
кухонным столом. Стол кругл и пуст, как арена; только с краю лежит сухая

96 ПавеА МейАахс
серая тряпка, свисая с него. На холодИАЬнике стоит маленький телевизор­
чик, уже давно не работающий. С тех пор, как здесь жил я, здесь мало что
переменилось. На занавесках какой-то узор, он, кажется, что-то изобража­
ет, но, что именно, я так и не понял за несколько лет. Отец то и дело откаш­
ливается, с неприятным звуком, похожим на отхаркивание. Слава богу, что
он углублен в газету, а то с родителями мне всегда мучительно не о чем го­
ворить. Я режу свежий пузырчатый хлеб, пружинящий под ножом, наливаю
щи (там много мяса) в маленькую кастрюльку, ставлю кастрюльку на газ.
Взгляд случайно упал на отца. Седой, седой, совсем седой . . . Алкоголические
мешки под глазами, лицо серое, как старый забор. Отпустил баки зачем-то.
Теперь он похож на опустившегася дворецкого, служившего когда-то в бла­
городных домах. Он помат как всегда, я это понял, когда он дохнул на меня
в прихожей. Из-за отца в атмосфере дома есть что-то от атмосферы хоспи­
са. Да еще по радио детский хор тянет что-то печальное и торжественное,
словно опевая, отпевая отцовскую жизнь. Да и мою тоже. Стало как-то гру­
стно. Странно, что я не воспринимаю этот дом как бывший отчий дом. Я уз­
наю здесь многое, я когда-то здесь жил, но я не чувствую ни ностальгии, ни
вообще чего бы то ни было. Словно тот был не я.
Отец посмотрел на часы и, пробормотав что-то, вышел из кухни. Телеви­
зор, наверно, пошел смотреть, как настоящий мужчина. Ну, еще лучше.
Посмотрел, что за книга лежит на подоконнике, раскрытая, переплетом
вверх. И очки рядом. Посмотрел. Ремарк. «Время жить и время умирать».
Я чуточку вздрогнул. Настолько это соответствовало моему теперешнему
положению. Я, кажется, даже почувствовал мурашки по спине. Да, было
время жить. А теперь. . . другое время. Когда-то было время жить . . .
Снял щ и с плиты, стал есть. Есть очень хотелось. Только где-то н а поло­
вине тарелки перевел дух.
Наконец пришла мать. Кто-то вошел и завозился в прихожей, кто еще
это мог быть?
Быстро вошла в комнату, даже не раздевшись, не разувшись. Убедилась,
что это я, да заодно проверила, как я выгляжу. И пошла назад в прихожую.
Пришла, спросила о делах. Я, чувствуя большую неловкость - я всегда
ее чувствую, когда приходится клянчить деньги, что неудивительно, - на­
чал выдавливать из себя: понимаешь, договор в воздухе повис . . . тетка одна
заболела . . . от нее все зависит. Денег я тебе подкину, сказала мать, и я сразу
же почувствовал огромное облегчение. Ты как там, не пьешь, шутливо-серь­
езно спросила мать. Ну, что ты, мама.
А сама смотрит на меня с какой-то опаской, как на ненормального, слов­
но опасаясь, что я сейчас что-нибудь выкину. С детства помню этот ее
взгляд. Черт его знает, может, так только кажется. Но давно кажется, всегда
казалось.
Мать подала мне две приличные купюры, я с ужимкой принял их. Ну
все, позор позади.
Но это было, оказывается, не все. Мать сказала, что пора что-то делать с
моими зубами. (Одного, причем верхнего переднего, у меня нет, а среди
остальных половина гнилых. Верхнего зуба я лишился этим летом - пил с
какой-то незнакомой компанией, о чем-то заспорили, я сказал что-то не так
(даже и не помню что); тот, с кем я спорил, сделал какое-то непонятное, бы­
строе движение, и я в тот же миг увидел звездное небо над головой. Утром
проснулся - зуба нет.) Я было попытался отвертеться от зубов, но мать
была тверда, а то вид у меня «как у бомжа» . Я со вздохом покорился. Вдруг
вспомнил, что зубы же дорого стоят, а это значит, что сейчас мне дадут еще
деньги, много денег. В ту же секунду я решил, что их пропью. Решил момен­
тально, необратимо. Чувствовал ли я угрызения совести? Нет. Человеческие
законы нравственности отступают, становятся неприменимыми, когда речь
идет о том, чтобы мне выпить; точно так же логика отступает, когда дело до­
ходит до Божественного. У алкашей с совестью вообще туговато, это слиш­
ком большая роскошь для них. Тут надо выбирать: либо иметь совесть, либо
пить. Я имею в виду - по-настоящему пить. Да и после моей Аннибаловой
клятвы все это представлялось сущей чепухой.

Отступник 97
Мать, чертя ручкой по бумажке, объясняла мне, как проехать, записала
имя и отчество той, к кому надо обратиться, записала ее телефон, а я не
слушал ее, внешне, конечно, изображая внимание.
Я получил толстую пачку денег вполне осязаемой толщины. Уже давно
вид денег волнует меня. Нет, не из-за любви к деньгам. Если денег много, то
прямо дух захватывает, и чем больше, тем сильнее. Сейчас дух захватывало
довольно прилично.
Я раскланялся. Может, посидим еще, чайку попьем? Да нет, поеду, позд­
но уже. Спасибо. Спасибо. Зубы обязательно. Сейчас щи пивом запью (это
уже, конечно, про себя) .
Долго не мог найти пива в районе родительского дома. Но, в конце кон­
цов, нашел, куда б я делся. Ну и, естественно, водки купил.
С такими деньжищами в кармане я был твердо уверен в завтрашнем дне.
Я хочу сказать кое-что. Я пьян, но я скажу. Курт Воинегут говорит (в
шутку, разумеется), что для зачатья необходимо семь полов, просто осталь­
ные пять мы не видим. Ну так вот - и я один из тех пяти полов, без кото­
рых жизнь невозможна. Я отзываюсь, откликаюсь на что угодно. Я цени­
тель, восхититель. Моя специальность - обмирать от восторга и рыдать от
него же. Если бы Робертом Скоттом не восхищались, то и Скоттов бы
поубавилось. Если некому станет восхищаться той же Зоей Космодемьян­
ской или парнем, ценой своей жизни спасшим (все равно не спас) девочку
из озера с кипятком, то можно быть уверенным, что такие люди рано или
поздно переведутся. Я - тот лавочник, который умер от разрыва сердца,
смотря футбольный матч. Надо ли говорить, что без таких лавочников и
Пеле бы исчезли? Итак, я ценитель, восхититель. И не только - еще я могу
заражать восхищением. Ничего не было для меня лучше, чем угостить ко­
го-то хорошей музыкой, хорошим стихотвореньем. Более того, я чувствовал,
что просто обязан это делать. Прибегал ко всяким трюкам, типа - сядь на
секунду, сейчас я тебе поставлю один момент, или, глянь, по-моему, ничего,
в этом что-то есть. Я был прямо-таки счастлив, если мой, так сказать, паци­
ент был заинтересован. Большей части было наплевать, но все-таки далеко
не всем. Наверно, я был рожден, чтобы распространять прекрасное и высо­
кое. Даже сейчас, yxoNJ., я верю в высокое и прекрасное. Моя логика проти­
воположна той, что получила у нас довольно широкое распространение: я
дерьмо, следовательно, пусть весь мир будет дерьмом. Я никогда так не рас­
суждал. Дерьмо я, и только я. Ничего больше из этого не следует.
Я оказался недостоин своей миссии.
Недостоин ? Да, недостоин. Сколько человек ты, так сказать, заразил?
Хорошо, если за всю жизнь хоть десяток наберется. И что же мне было де­
лать? В лекторы, что ли, идти ? Да хоть бы и в лекторы, зря ты смеешься.
Конечно, это слишком мелко для тебя, с твоими мегаломаническими поня­
тиями, но лектор делает хоть что-то. Ты же не делал ничего, утешая себя
тем, спасаясь в мыслях о том, что это как-то пошло, буржуазно, фи. В резуль­
тате ты не воплотил то единственное в себе, что было достойно воплоще­
ния: делиться пережитым. Все лучшее в себе ты утопил в BONJ.pe. Вместо
того чтобы делать что-то небольшое, но возможное (а так только почти и
бывает в нашем мире) , ты не делал ничего. Ты пил. А мотивы пьянства, как
ты и сам знаешь, всегда до ужаса убоги. Они одинаковы и у дикого индей­
ца, и у утонченного поэта. Возвышенных мотивов пьянства просто не быва­
ет. Так что твое пьянство не менее пошло, чем если бы ты и в самом деле
стал лектором.
А вот еще вариант: жил бы я в маленьком городке; я бы говорил о чем
угодно: о б экспедиции Скотта, о поэзии Маяковского, о музыке Шуберта, о
картинах Ван Гога; естественно, при этом я бы повышал и повышал свой
уровень. И меня, наверно, начали бы слушать. И даже наливать, может
быть. Менты перестали бы меня трогать. Я бы стал местной достопримеча­
тельностью. Пусть и здесь питье, но все же это лучше, чем то, что делал я.
4

Звезда .N!! З

98 Паве.л Мейлахе
Я считал себя крайним, ч и стым типом. Может, чистый и есть крайний.
Не знаю, не хочу на это отвлекаться. Я считал, что человек, конечно, не мо­
жет жить как я, но такие примеры людям необходимы, чтобы не стать
совсем скотами. Вот человек, который презирал все земное и жил исключи­
тельно в каких-то своих небесах. Такова была роль не то монахов, не то
1� родивых - напоминателей. Разумеется, не все люди могут стать монаха­
ми, но они должны видеть перед собой и такие примеры. Я ведь тоже по
природе своей - напоминатель. И
хранитель. Я обязан передать то, что
храню, следующему поколению, потому что то, что я храню, - оно тоже не
мое. Для меня даже художник больше хран итель, чем творец. Передал ли я
дальше? Нет. Пренебрег долгом, чтобы жить как можно легче, чтобы голова
ни о чем не болела (на 90% это формула пьянства) . Такой человек - преда­
тель, отступник.
В каких-то своих небесах . . . Мне бы и жить монахом какой-то неизвест­
ной веры. Какой веры ? Не знаю. Поэты, художники - монахи этой веры. И
я бы мог стать монахом - хранить, распространять тоже дело нужное. Мог
бы, но не стал.
Что ж, самой моей глубокой, заветной мечтой было уйти от мира. И я
так и сделаю. То говорю - страсть делиться прочитанным, услышанным, то
говорю - уйти от мира. Сам себя не понимаю. Наверно, во мне есть и то, и
другое. И другое оказалось сильнее.
И другое оказалось сильнее . . .
В обычные, канонизированные небеса я никогда не верил. Был, правда,
у меня такой период, когда вопрос о существовании бога казался мне не та­
ким уж простым. Но после некоторого барахтанья в такого рода рассужда­
тельствах я вдруг понял, что бЬюсь над совершенно очевидным для меня во­
просом: никакого бога, разумеется, нет. Вот и все. Более того, я не понимал,
какие бы выгоды сулило мне существование бога. Мне не нужно никакой
внешней помощи. Я готов и проигрывать, и платить, и страдать. Мне не
нужна защита от судьбы. А если мне чего-нибудь ну очень захочется, я до­
бьюсь этого и своими силами.
Но все-таки есть кое-что, чего бы я у бога попросил. Это с ильных и по­
стоянных желаний. Меня сгубило именно отсутствие их. Вот я только что
говорил о невыполиенной миссии, об отступничестве, а самому все равно,
все равно. Я все это осознаю, но мне плевать. Лед в душе; я хочу только од­
ного: пить. Забыться и заснуть.
Еще на минутку вернемся к ч и стым типам. Допустим, что они показы­
вают какой-то хороший, нужный пример даже тем, кто не собирается этим
примерам воспользоваться в собственной жизни (и слава богу) . Но я-то н и ­
кому не подал пример. Зоя Космодемьянская ничего не успела сделать в
тылу врага, но о ней хотя бы узнали. Про меня же не знает и не узнает ни­
кто. Друг разве . . . Но таким, как он, такие, как я, не больно и нужны; Шу­
берта он и без меня знает. Так что - выкинута жизнь. И черт с ней. Я
слишком устал. Слишк-:см устал. . . Устал ..
-

.

Жизнь давно сожжена и рассказана . . .
Зову тебя, о смерть! Пьяный я совершенно не боюсь смерти. Правда, по­
мереть только тогда легко, когда тебе этого не надо.
Любовь, посети меня в мой предсмертный час ! Любовь, которой в жиз­
ни не бывает, но, может быть, хоть теперь ты откроешься мне ! Я никогда не
был счастлив с женщиной. Всегда с какими-то оговорками, с внутренними
барьерами. Нет, не блеснет мне любовь улыбкою прощальной.
Я был три года влюблен в свою одногруппницу. И все три года не решал­
ся заговорить с ней. Ха-ха-ха!

Я лежу на полу. Я пью уже с неделю, даже побольше. Я теперь не хожу,
четвереньках. Я не помню, почему я приполз на кухню. Я вижу

я ползаю на

Отступн ик 99
крошки, пылинки, какую-то свалявшуюся пакость. У ножки стола, той, что
ближе к окну, посверкивают бутылочные осколки. Это я когда-то разбил бу­
тылку, да осколки недовымел. Еще я вижу батарею под подоконником. Про­
шли первые дни, когда я устраивал роскошные оргии, экстазы, слушал Бет­
ховена симфонию за симфонией, читал Маяковского. Теперь в моей комна­
те тишина. Ни слушать, ни читать ничего я уже не могу. Я вообще уже
плохо понимаю, что происходит. А! Собака лает. Я, по-моему, уже слышал
эту собаку. Тот же необъяснимо яростный, лютый лай. Я перевернулся на
спину. Теперь я вижу потолок с небольшими островами желтых потеков и
лампочку. Впрочем, плохо вижу, сейчас сумрак. Время дня-то какое? Поду­
мал, подумал, не понял. Хотя какая разница. Время дня нужно лишь для
того, чтобы узнать, работают ли ларьки. Да и это не нужно. Один ларек ра­
ботает и ночью. Сколько перебегано туда было .. А сейчас я набрал целый
рюкзак. Продавщица спросила, не собираюсь ли я на Северный полюс. Я
ответил, что собираюсь. Как Скотт когда-то. А теперь попробуем встать. Не
знаю, зачем мне это, но встать захотелось. Я уцепился двумя руками за
кухонную дверь, которая норовила отъехать, и в несколько попыток, в не­
сколько приемов встал. «А вот так когда-нибудь и не встанешь», - совер­
шенно равнодушно подумал я. Может быть, это «когда-нибудь» уже недале­
ко. Сделал шаг, другой, хватаясь за стены. Наблевано у кровати и у балкон­
ной двери. У балконной двери-то зачем? И еще мои листы с записями
разбросаны по комнате. Непонятно, как так получилось. Не nомню, чтобы я
их читал. На противоnоложном доме мигает свет. Не в одном окне, а мигает
вся стена. Что это? А, nонятно, электросварка. У кровати стоят таз для бле­
вания (все равно один раз крупно nромазал), бутылка водки и nузырь рус­
ского кваса. Никакой nитьевой nосуды. Так, значит, из горла и садил. Хотел
было nосмотреть на мир через балконное окно, но вспомнил, что проход за­
блеван.
Отвратительная сонливость целый день. Вот, кажется, закроешь глаза и
заснешь. Но хрен ты заснешь. Хрен. Дикий неnорядок в пластинках. Похо­
же, вмазал по ним ногой, да и не один раз, многие растоптаны, расколоты.
Не nомню, зачем я это сделал. В каком-то, вероятно, nорыве? А в чем был
nорыв? Не nомню. И не хочу помнить. Что-то устал я стоять. И я сел на nол.
Листы валялись вокруг меня. Я взял nервый nоnавшийся да nосмотрел письмо Бетховена. От некоторых писем Бетховена я так торчал, что nерепи­
сывал их, и даже по многу раз nереписывал.
«Прошу Вас, дорогая Жозефина, nереслать эту сонату Вашему брату.
Благодарю Вас за то, что Вы создаете еще видимость, будто бы я не совсем
Вами предан забвению, благодарю и в том случае, если это сделано Вами,
быть может, больше по побуждению других. Вы хотите, чтобы я Вам сказал,
как мне живется? Более трудного вопроса передо мною нельзя было поста­
вить, и я nредnочитаю оставить его без ответа, чем отвечать с.11 и шком прав­
gиво. Прощайте, дорогая Жозефина.
Как всегда Ваш, навеки Вам преданный Бетховен».
Внизу сноска, какую именно сонату надо передать брату Жозефины.
Оказывается, «Аnассионату», которая ему посвящена.
«0 люди, считающие или называющие меня неприязненным, упрямым,
мизантропом, как несправедливы вы ко мне!»
Даже сейчас от этой фразы что-то nока еще шевелится во мне.
Но, впрочем, все это уже в nрошлом. Это - для живых.
Ну и еще две записи из этих «разметанных листов». Без комментариев.
« ... Этим утром nогода как обычно была хорошая. Уже недели три она
была такая. Утренняя nрохлада уже кончилась, но дневная жара еще не на­
чалась. Они возвращались по летнему солнечному шоссе. На сегодня рабо­
ты оказалось немного, их отnустили рано. Потаскали батареи, еще какой-то
хлам, в основном ждали, что еще скажут таскать. Сидели на чем попало, пе­
рекуривали. Их начальник не очень усердствовал, наконец не смог приду­
мать, чем в очередной раз их занять, и отnустил. И теперь они возвраща­
лись, весьма довольные. Шли неторопливо. Навстречу почти .никого не по.

100 Павел МейАахс
падалось. Пару раз садились перекуривать у шоссе. Не то чтобы хотелось
курить - достаточно наперекуривались, - а просто так. Очень уж хорошо
было. Сидели в траве, молодой, но уже высокой, взрослой. Сняли рубашки,
обвязались ими вокруг пояса, потом так и шли . Дошли до своего квартала,
пересекли двор, потом еще один.
В парадном было прохладно. Ехали в тесном лифте. Потом стояли на
балконе, курили, плевали вниз. О чем-то разговаривали, о чем-то смеялись.
Он о глядывал свой родной квартал с непривычно высокого этажа. Плевок
летел долго .
Потом врубили магнитофон. Они завалились н а диван, а он устроился
на полу.
Начать бы жить сначала. . . Зачем, чтобы не повторить ошибок? Да нет,
не было никаких ошибок. И не бывает никаких ошибок. А чтобы то утро
еще раз повторилось . . . »
« . . . Каждое первое сентября он шатался по родному кварталу. Он смот­
рел на людей, толпящихся на остановке, на шоссе, на дома и как . будто
спрашивал что-то у них. Но они были ненадежны, они, как будто сговорив­
шись, прятали что-то от него. Дома особенно. Уже рано начинало темнеть,
во многих окнах уже горел свет, и дома в темнеющем воздухе становились
все неиадежнее и ненадежнее. А он все не мог понять. Он был еще по-лет­
нему в рубашке, деревья были еще совсем зеленые, погода только, как пра­
вило, была плохой. Но и летом бывает плохая погода, и как отличить? Так
что обожаемое лето было на месте. Он смотрел на деревья и проверял: на
месте, на месте? Но все-таки нет, не то, не то! Что-то непоправимо сдвину­
лось, надломилось. И на деревьях кое-где все-таки проглядывает предатель­
ская желтизна. А когда показывалось солнце со своими тяжелыми лучами,
то становилось только яснее, что уже осень. Но он все ходил и ходил, цепля­
ясь взглядом за пыльные летние лопухи у дороги.
Как-то раз он услышал в песне: «Снова птицы в стаи собираются» . И с
тех пор он всегда замечал, что осенью птицы действительно собираются в
стаи. Их ждала за моря дорога дальняя. А где-то затрепыхалась, забила крылья­
ми курица, взлетела и уселась на чурбак. Он смотрел на птиц, и в нем тоже
что-то начинало биться, дрожать, трепыхаться: пора, пора, пора, пора».
Они появились, когда было совсем темно. Что зто, белая горячка, что ли,
не без юмора подумал я. Но это была не белая горячка. Входная дверь рас­
пахнулась настежь, и лестничный свет осветил прихожую. Там были: моя
мать, какой-то бородач, еще кто-то, чей пол я даже не разобрал; за всеми
маячил отец. Точно, у них же ключ есть. Водку не успел допить, вот черт.
Это были мои первые мысли. Бородач снял плащ и оказался в белом халате.
Его спутница (теперь я уже мог это сказать) тоже оказалась белохалатни­
цей. Отец все возился в прихожей. «Тапок нет», - донеслось до меня хму­
рое бурчание отца. «Да проходи ты так, господи боже ты мой ! » - ответила
мать на грани взрыва. Она, в своей черной каракулевой шубе, каблуками
простучала в комнату, встала надо мной. Какое старое, мертвое ее наштука­
туренное лицо. Но глаза живые, лихорадочно сухие. В каждом ее движении
было что-то мечущееся, непонятно, что именно. Знак беды, подумал я, когда
по дому ходят одетые по-уличному. Белохалатники раскрЫЛJi свой чемодан.
- ТЫ меня узнаешь? - зачем-то спросила мать.
- А то как же, - ответил я, хитро поrрозив ей пальцем.
Отец куда-то пропал. Не иначе, отправился на кухню пиво пить. Сей­
час сидит на кухне, кайфует, курит сигареты «ВТ», которые когда-то счи­
тались хорошими. Восемьдесят копеек, а не пятьдесят. Или нет, семьде­
сят? .. Ну, неважно. Я так явственно представил себе отца с пивом, что аж
расхохотался.
- В чем дело? - испуганно спросила мать, взяв меня за руку.
- Да так, ерунда, - ответил я.
Белохалатники никак не реагировали.

Отстутшк

101

И тут я понял, что я же пьяный, а пьяный имеет право молоть всякий
вздор. Священное право пьяного. И я начал читать « Флейту-позвоночник» ,
третью часть. Врачи, по-моему, меня н е слышали. Физически н е слышали,
как не слышишь тиканье часов. Большой у них опыт. Наконец я кончил.
Видите ­
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

Я испытал огромное удовлетворение от просвещения этих простолюди­
нов.
В мою руку воткнута игла от капельницы. Бородач воткнул ее туда своей
мясницкой волосатой лапой. Сейчас они, притащив обе табуретки с кухни,
сидели, перекуривали�. Мать, кажется, тоже слегка успокоилась.
- Скажите, а что в капельнице? - светским воркующим тоном, будто
преподавая кому-то урок любезности, спросил я бородача.
- Ну, раствор Гартнера тебя устроит?
Я засмеялся. Мне понравилось, как он это сказал.
Они ничего не _ знали. Они не знали, что это 'Ik>лько увертюра. А опера
еще впереди.

МИХАИА ОКУНЬ

В этот узкий, нехороший
И весьма порочный круг
Чьею злой рукой заброшен,
Словно в город Бузулук?
Алтарями тут - разливы,
Где страдальцы-алкаши
Возлагают терпеливо
Предпоследние гроши.
Мутный взгляд из серой пены . . .
Хоть веками суесловь Ни при чем здесь кармы, гены
И Господня нелюбовь.
Бродят вредные флюиды
Там, где жизнь растворена,
И пыхтят кариатиды
В час похмельный без вина.

Я - бабник, пустобрех, эклектик,
И вот за подвиги награда Я пропадаю на проспекте
От одиночества и хлада.
И не глядит звезда из мрака,
И транспорта давно уж нету.
Бредет бездомная собака Я к ней - с великим пиететом:

«Я встретить никого не чаял,
Вы мне - дороже всех любимых ! »
Собака головой качает
И медленно проходит мимо.
Но кто же примет горечь вздоха
Средь питерской ночи железной?

Михаил Евсеевич Окунь (род. в 1951 г.) - поэт и прозаик, автор книг стихов: «Обра­
щение к дереву» (Л. , 1 988) , «Негромкое тепло» (М., 1 990) , «Интернат» (СПб., 1 993) , <<Ноч­
ной ларек» (СПб., 1 998) и книги рассказов <<Татуировка. Ананас» (СПб., 1 993) . Живет в
С.-Петербурге.
, "'·

© Михаил Окун ь 2002
,

MuxaШI.
И вдруг такси - не все так плохо,
Тепло, уют.
«Садись, болезный! .. »

Тот сон пришел ко мне от худа ...
Дробились в зеркалах лучи,
И голос, шедший ниоткуда,
Всю ночь нашептывал: «Молчи! . . »
Ну что ж, молчу. .. А как иначе ? ­
Всегда косноязычна речь.
Дебил мычит, юродство плачет,
И разум незачем беречь.
Буянь, молчи, хоти кого-то, А всё нырнешь в ночную жуть
И станешь полным идиотом,
Задумав молодость вернуть.

ВИД ИЗ ОКНА
На крыше театра - колесница.
Там триумфатор и стратег
Ждет пива и не суетится,
А жесть блестит, как свежий снег.
Всё трубы, башенки да купы
Побитых молью тополей.
И я, посаженный на клей,
Прохожих наблюдаю в лупу...

НА СМЕРТЬ БОРИСА РЫЖЕГО
Бессонной вечности не бойся Ты небо исчерпал до дна.
Спи, ни о чем не беспокойся Есть лишь поэзия одна.

Окунь 103

К 1 00-летию СО ДНЯ РОЖДЕНИ Я
Л. Я. ГИН ЗБУРГ

ЛИДИЯ ГИНЗБ УРГ
ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК ( 1 925-1934)
18 марта 2002 года исполняется сто лет со дня рождения ЛИдии Гинзбург, замечатель­
ного исследователя литературы и прозаика, ученицы «опоязовцев», автора многих книг, в
том числе - «О лирике» , «0 психологической прозе», «О старом и новом», «Литература
в поисках реальности». Особое место в ее творчестве занимает книга «Человек за пись­
менным столом», центральную часть которой составляют ее записные книжки
1920-1980-х годов. Уже посмертно, в 1991 году, вышла еще одна книга эссеистики, под­
готовленная ею в 1 990 году, - «Претворение опыта» , под редакцией Н. Кононова.
В журнале «Новый мир» ( 1992, N2 2) и в «Литературной газете» ( 1 3 октября 1993)
мною опубликован ряд ее записей из записных книжек, не вошедших по разным, в том
числе цензурным, соображениям в прижизненные издания. И та и другая публикации
представляютел очень важными; вместе с тем возникает опасность при извлечении про­
пущенных самим автором записей нарушить общую ткань, разбавить креnкий текст ве­
щами менее содержательными, nроходными. В то же время, помню, как советовалась Ли­
дия Яковлевна с теми, кто помогал ей, перепечатывая на пишущей машинке эти записи
из старых тетрадей в 1960-1980-е годы, по поводу включения в книгу того или иного от­
рывка - и вижу, что мы могли бы и тогда уговорить ее быть несколько щедрее и снисхо­
дительней к себе. Вот почему решаюсь к столетнему юбилею, по просьбе редакции «Звез­
ДЪ!», извлечь еще раз из ее записных книжек некоторое количество записей, прежде не
публиковавшихся.
Разумеется, это, так сказать, остатки пирога, но воспользуюсь поговоркой «остатки
сладки» . Перепечатывая эти записи сейчас, я думал о том, как наблюдателен. умен и
остер молодой автор (в 1925 году ему 23 года ! ) . Конечно, он тоже «у времени в плену», но
сколь многое тогда было понято, осмыслено и сформулировано! А кроме того, записная
книжка - ведь это не научное исследование, не художественный вымысел, не стихи, не
проза в ее привычном понимании. Время, когтившее людей 1920-1930-х годов в России
наподобие хищной птицы, глубокая печать его клюва и когтей - едва ли не самое здесь
интересное. Более того, лишний раз понимаешь, что «плен» и преодоление его, борьба с
ним позволили автору стать также <<вечности заложником» (а в скобках замечу, что
<<nлен» и <<заложничество» в стихах поэта, которыми я сейчас воспользовался, легко ме­
няются местами; припоминая их, так естественно сбиться, перепутать, где что: где время,
где вечность - и, по-видимому, это не случайно) .
А. Кушнер

1925-1926
Н. Тихонов говорил на посл�днем заседании «Комитета » 1 : «Скоро меня
уже никуда пускать не будут. Прочитали «Брагу»2 и создали мне литератур­
ную биографию; думают, что я непременно должен быть фельдфебелем, по­
том видят, что я совсем не фельдфебель, и разочаровываются» .
Коварский3 рассказывал мне, со слов Тынянова, о ком-то и з наших писq­
телей (Вс. Иванов ? ) - тот был возмущен какой-то статьей о нем, из кото© А. Кушнер (публикация, встуnительная заметка) , 2002
© Д. Устинов (подготовка текста, примечания) , 2002

Из записных книжек (1 925- 1934) 105
рой выяснялось, что он совсем не из «простых», а интеллигент и человек
образованный. «Прохвосты, всю биографию мне испортили ! >>
Осенью 24-го я была с Риной4 у Шкловского. В числе многих других достопримечательных разговоров у них произошел следующий:
.
Отыскивались общие знакомые . . . Шкловский: «А, вы знаете Мишу Сло­
нимского ? » - «Знала» . - «А он делал вам предложение ? » - «Делал»5. ­
«Еще бы! Ну, так вот, т.к. вы, очевидно, никогда не станете женой Миши
Слонимского, то я расскажу вам про него анеКдот. Приходит как-то Мишка
и говорит: " Хотите, я вас познакомлю с моей невестой" » . Отправляемся
компанией смотреть. Приходим. - " Мишка, где же твоя невеста? " - Миш­
ка бледнеет и хватает нас за руки: " Тише, несчастные, она еще не знает о б
этом! " » .
,

После того, как я была с Х у Шкловского, о н в разговоре с о мной несколь­
ко раз к ней возвращался, расспрашивал. . . она ему не понравилась, но
как-то зацепила его.
Она держала себя у него нехорошо, так, как она держит себя у чужих
людей, которых хочет «очаровать» .
Это дало ему основание сказать о ней, что она «человек дурного
тона» - вещь очень жесткую, очень несправедливую по существу, но очень
напрашивающуюся. Еще он сказал: «Она талантливый человек, но только
актеры, они ведь не настоящие люди - они чучела . . . »
.
Режиссер Гутман6 говорит о ней: «Ее несчастье в том, что она весь свой
талант и всю энергию отдает жизни, а для сцены у нее остаются огрызки . . . »
Если бы так! Я же сейчас боюсь того, что у нее и для жизни остались
огрызки.
Я уже давно чего-то боюсь, но теперь только начинаю понимать, чего
именно; я боюсь того, что она до конца расточившийся человек, которого
спасает только то, что он не знает об этом. Она еще помнит себя - и дер­
жится этим . . . Я тоже еще помню и поэтому, кажется, вижу не то, на что
смотрю.
Администратор «Балаганчика»7 М. Д. Волобринский8 говорил: «Хотя я
всегда принадлежал к более или менее золотой молодежи, я н:икогда не хо­
дил к проституткам» .
Этот ж е Волабринекий прославился в качестве действующего лица од­
ного из очередных Есенинских скандалов: весной 24-го года в квартире Хо­
дотова9 был устроен « закрытый вечер Рины Зеленой » . Настроение было се­
мейное . . . Часа в три ночи по окончании официальной части программы хо­
зяйку попросили спеть песенки. В этот момент в зал вваливается Есенин в
сопровождении, если не ошибаюсь, Никитина10, оба пьяные в доску. Пение
продолжается. Есенин некоторое время сидит покачиваясь, потом совер­
шенно хладнокровно разражается невероятнейшей матерщиной. Дамы под­
нимают визг, мужчины бросаются к Есенину - скандал! Рина великодушно
попыталась спасти положение; она взобралась на стол и потребовала, чтобы
ей дали слово. Когда установилась относительная тишина, она дружески об­
ратилась к «знаменитому поэту»: «Дорогой Есенин, перестаньте. Ваши трех­
этажные ругательства здесь не пройдут. Петербург никогда не поймет Мо­
скву! »
Услышав это, дамы тотчас же забыли про Есенина и все свое негодова­
ние обратили на Рину.
Скандал возобновился с новой силой. Не обошлось, кажется, без «жи­
-Дов» . В результате Волабринекий дал пьяному поэту по физиономии.
Рина первая не выдержала и уехала с мужем. За ней кинулись все осталь­
ные. Ходотав стоял в передней, бил себя в грудь и говорил: «Как, у меня в
доме еврей ударил русского человека! »

106 Auguя Гинзбург

На другой день Есенин приезжал к Рине; полчаса стоял на коленях и
просил у нее прощения. Грозил, что доберется до Волобринского, но, кажет­
ся, так и не добрался, - жаль, жаль!
Сергей Игнатьевич 1 1 рассказывал как-то о том, что Шкловский в начале
своей литературной карьеры совершенно не умел писать и что первая книга
В. Б. «Воскрешение Слова» 12 написана им, Бернштейном.
Шкловский слово за словом объяснял ему то, что он хотел сказать в дан'
ном месте, а Бернштейн писал фразу.
Шкловский в чем-то и как-то расходится со «старым Опоязом» 13 - а по­
просту говоря, с Эйхенбаумом и Тыняновым.
Обе стороны еще любят друг друга, но, кажется, друг другу уже не ве­
рят.
У меня создалось впечатление, что Шкловского с Опоязом разводит
жена (очень странная и достопримечательная женщина) .
Она не любит Эйхенбаума, которого называет «тетя Боря».
Это не лишено остроумия. Кстати, не следует забывать, что Василиса
Георгиевна1 4 - фрейдистка, а фрейдизм - порок не безопасный для окру­
жающихts.
На своем докладе об «эстетически-лингвистических основаниях и т.д.»
Б. М. Энгельгардт16 между прочим сообщил, что доклад этот является ча­
стью работы, которую он пишет уже 9 лет.
Тогда Томашевский, обращаясь к своему соседу (если не ошибаюсь, До­
линину17) : «А вы еще жалуетесь, что даром потеряли вечер. Человек 9 лет
потерял даром - что в сравнении с этим один вечер ! »
B . t 8 спросила Ю . Н. 19, как ему понравился мой отзыв о «Городах и го­
дах», читанный в Комитете20. Он мрачно ходил по комнате: «Да, да, доклад
хороший. Но только - ученики должны всегда превосходить своих учите­
лей, - а там этого не было». Вот фраза, которая может раздразнить Ч€лове­
ка, как красный платок быка. Мне сразу захотелось выпустить когти (акаде­
мические) .

Из достоверных источников: Когда наши «выпускные» сдавали знамени­
тый- окончательный экзамен в комиссии, то Р. Р. Томашевская21 должна
была держать последней.
Тынянов получает от нее записку, в которой сообщается, что она очень
взволнована, очень стесняется и просит его, в виде личного одолжения, не
присутствовать на экзамене.
Тынянов, в качестве истинного ,li,)Кентльмена, выходит из кабинета и на­
чинает прогулива-гься по коридору. Навстречу ему прогуливается Шимке­
вич22.
Ш.: Юр. Ник., вы тут что делаете?
Т. : Да так, гуляю, а вы, Канет. Антоныч?
Ш.: Я тоже гуляю. Я, видите ли, Юр. Ник., получил записку от Р. Р. Пи­
шет, что очень волнуется, стесняется и, в виде личного одолжения, просит
меня не присутствовать на экзамене.
Единственным экзаменатором Томатевекой оказывается в конце кон­
цов Борис Михайлович23•
Когда он предложил ей высказаться по специальному вопросу (эпиграм­
мы24) , она ответила, что может говорить на эту тему только с Тыняновым,
который руководил ее работой и, следовательно, - в курсе дела; Тынянов
же, к сожалению, отсутствует.

Из записных книжек (1925- 1934) 107
Кто-то хорошо сказал п р о Виноrрадова25: Виноградов разговаривает н а
заседаниях с единственной целью - показать, что о н умнее всех вообще и
Бор. Мих. Эйхенбаума в частности.
Два анекдота, относящиеся к первым шагам Качалова•6, оба авторизова­
ны, передавала их мне ЛУ, которая как-то, в течение 25 минут, флиртовала
с Качаловым.
Качалов явился на испытание мя приема в студию Художественного те­
атра. Предложено было массовое задание - изобразить крах банка.
Экзаменующиеся стали усиленно метаться по сцене, всячески изобра­
жая панику.
Качалов стоял совершенно хладнокровно и с любопытством наблюдал
происходящее.
Когда его спросили, почему он не принимает участия в испытании, он
ответил: «У меня ничего нет в этом банке» .
Юный Качалов блистал где-то в качестве провинциальиого премьера.
Художественники раскопали его и предложили показаться им в Москве.
По окончании представления Станиславский подошел к нему и заметил:
« Знаете, вы прекрасный актер, но играете вы - отвратительно » .
Вяземский, возмущаясь непристойностью «н.ынешней» литературы,
очень забавно называет Жорж Занд «женщиной, которая пишет, как преж­
де мужчины не читали » 28 •
Есть разные типы жизней. Есть жизни, которые мгновенно распускают­
ся и свертываются. Вундеркинды всех родов.
Гениальные мальчики, которые в 22 года превращаются в посредствеи­
ных мужчин.
Очаровательные девушки, которые в 25 лет превращаются в стареющих
женщин.
Эти люди приобретают свой блеск без труда и без боли - и теряют его
с испугом, с горьким удивлением над его непрочностью.
И есть жизни, которые медленно и трудно разворачиваются. Жизни лю­
дей, не только стареющих, но и растущих. Людей, которые пишут книги,
рожают детей, делают политику.
Вот и у меня есть награда: быть может, за то, что прекрасные годы моло­
дости 20, 21 - прошли для меня в темноте, в душевном отупении - за это
сейчас, в 23 года, я чувствую себя сильнее, тверже и ближе к жизни.
Что-то такое раскрутилось.
Есть черты инстинктивного недоверия . . . нелюбви к жизни - это житей­
ский консерватизм, привязанность к формам жизни в том виде, в каком
они даны сейчас.
Это, так сказать, биологическое преступление: жить иерадостно и не хо­
теть перемены; упереться в неясное сознание того, что лучше не будет.
Во мне все это крайне развито. Особенно неприятно менять одну форму
жизни на другую, уже знакомую. Для меня эти повороты определяются пе­
реездами. Жизнь разбивается на участки; на портативные эпохи, обладаю­
щие своей условной законченностью.
Странное дело ! - каждый из таких отрезков существования обладает,
по воспоминаниям, своей прелестью. Но когда время пришло и приходится
снова вступать в него - становится вдруг смертельно противно и скучно.
Это как с купанием: в жару вода тянет и сидеть в ней хорошо . . . но один
какой-то момент, когда я стою на последней, уже скользкой, ступеньке ку­
пальни, мя меня всегда момент отвращения и сознания иенужиости акта.
По дороге в Одессу я могу передергиваться от одного воспоминания о
какой-нибудь лавке, в которой буду покупать масло, или клеенке у нас на
столе.

108 Лиgия Гинзбург
В этом году, увидав наших на вокзале, я испытала тяжелое и запутанное
ощущение тоски, а потом мне было хорошо дома, и сейчас я очень, очень
хотела бы их видеть.
То же и по дороге сюда: пафос студенческой жизни вдруг весь слинял,
может быть, от дорожной тряски, грязи и скуки; привычка ослабела, оста­
лись неудобные вещи, которые держишь в руках, потому что их некуда по­
ложить, и с ейчас мне как-то неуютно . . .

Andre Gide. «Corydon». Paris. 1 924.
В предисловии автор отказывается от всех благ, связанных с успехом

«Je ne tiens qu'a l'estime de quelques rares esprits,
qui, je l'espere, comprendront . . . »1•

книги, - и продолжает:

Давно уже я не встречала этой смеси завалявшегося индивидуализма с
профессионалъной нечуткостью, непониманием того, что такое книга и для
чего она пишется. Пушкин мог в припадке великолепной злости говорить:
'
« Пишу для себя, печатаю для денег»29, но какому русскому писателю пришла бы в голову пошлая мысль адресовать свою работу нескольким знако­
мым30, да еще «rares esprits»11•
В. Одоевский писал о Белинском: «В нем было сопряжение Канта, Шел­
линга и Гегеля, сопряжение вполне органическое, ибо он никого из них не
читал. . . »31.
Пресловутое искусство медленного чтения32. . . Все это вздор. А что дейст­
вительно исторически существенно, так это искусство медленного письма.
Гофман33 на днях очень умно говорил о том, что люди старого поколения
помаются ложно истолкованным внешним проявлениям.
Им запомнилось, что, в свое время, женщине для того, чтобы закурить,
нужно было «ОТ всего отрешиться». Сейчас женское курение - это быт, и
женщина может курить, оставаясь той же самой женщиной (30 лет тому на­
зад она на какую-то минуту изменялась). Они думают, что если на лекциях
молодежь сидит в обнимку, то у молодежи разврат. - Так и «в обнимку»
быт? - И «В обнимку». Надо понять психологию людей, в которых и «в об­
нимку» ничего не изменяет, потому что просто не замечается ими.
Словом, - «переменная функция» и «автоматизация приема». Процес­
сы, протекающие в разных жизненных рядах, поражают единообразием.
Вот мотив для защиты специализации и специалистов: основательное по­
знание законов одного ряда - это ключ к другим рядам34 . . . Ну, если и не
ключ законного собственника, то уж во всяком случае воровская отмычка.
В первой стадии приобщения к русской культуре еврей, вступая в рус­
скую литературу, русифицировался. За последние годы ряд писателей явля­
ется со своим юдаистическим материалом. Иногда в плане психологиче­
ском: «хаос иудейский» в мандельштамавеком «Шуме времени»35; чаще, ко­
нечно, в плане диалектологического обогащения языка: блатной жаргон
Сельвинского, одесские интонации в «Опанасе» Багрицкого36• Бабель места­
ми совмещает обе задачи. ·
Образовался свой канон, это доказывается «Абрамом Берковичем» Дм.
'Петровскоrо37• Вне литературной инерциИ писатель не еврей, как Петров­
ский, не пришел бы к использованию жаргонных интонаций.
Литература питается противоречиями. Писатели должны были ухватить­
ся за стык между мужицкой, партизанской героикой гражданской войны и

1 «Меня занимает лишь суждение тех избранных умов, которые, я надеюсь, пой­
мут . . . )) (франц.).
11

«избранным

умам)) (франц.).

Из записных книжек (1925-1934) 109
еврейской городской «хилостью». Отсюда у Багрицкого - комиссар Коган,
который великолепно умирает, поправляя на носу очки38•
Что касается языкового вклада в русскую литературную речь, то он за­
ставляет вспомнить тот диалектологический вклад, который в 30-х годах был
одновременно сделан несколькими малороссами: Гоголем, Квитко, Гребен­
кой.
Еще одна аналогия с 30-ми годами. Не надо забывать, что украинские
слова и еврейские интонации, попадая в русскую речь, утрачивают свое ис­
конное значение.
Усвоенные чужеродной системой, они вступают в новые и сложные се­
мантические отношения с ее коренным материалом.
Пущена эпиграмма на Жирмунекого (на мой взгляд, неудачная) - авто­
ра не знаю, но догадываюсь: Тынянов.
И вот от печки и до стенки
Жирмунекий тащится, как жук, От «Academia» КроленкиЗ9
До Академии Наук.

Брика приводят в ярость места вроде истории с девочкой, которая про
всех говорила «гуляет» . «Что делает муха? - Муха гуляет. А муха лежала ж
вверх лапами ... »
- Д,ЛЯ кого, собственно, Витя пишет? Это же для горничных.
(О «Третьей фабрике» Шкловского)40
В числе тем, преможенных Назаренкой41 в научно-исследовательском
семинарии по социологии искусства, есть и такая: «Взгляд формальной
школы на происхождение искусства».
Ввиду того, что «формальная школа» принципиально отводила вопросы
происхождения литературы как не помежащие веденью литературоведов,
доклад на эту тему должен получиться краткий, но выразительный !
Когда я взялась за «Prinzessin Brambilla»42, мне казалось, что я, в сущно­
сти, совсем уже не люблю Гофмана; теперь же оказалось, что я почтительно
удивляюсь и что у меня слюнки текут... Это лучшее, если не из всего, что
Гофман написал, то из всего, что мне приходилось у Гофмана читать. Как
раз недавно, в связи с Каверинеким «Ревизором»43, были разговоры о моти­
вировках фантастического.
Я говорила о том, что «мотивировка сумасшествием>> способна прова­
лить для меня лучшую вещь, т.е. мне нужно отвлечься от нее, чтобы воспри­
нять все остальное.
1927

Борис Мих. цитировал фразу из современного перевода: «Он (герой)
рассмеялся одним из своих самых ужасных смехов» .
И з истории киносборника под редакцией Б. М . Эйхенбаума44 (со слов
Б. М.):
Издательство объявило, что предисловие (марксистское) должно быть
написано в Москве. Отправили текст в Москву. По истечении нескольких
месяцев справляются: почему нет предисловия?
- А видите ли, к такому сборнику необходимо высококвалифицирован­
ное предисловие. . . так вот подыскивают составителя.
Наконец приходит предисловие, подnисанное К. Шутко. Знакомая фm.;и­
лия. Б. М. припоминает, что к одной из статей имеется примечание, в кото­
ром автор упоминает об одной иностранной книге по кинотехнике и с при-

11о

Лщzuя Гинзбург

скорби:ем доба.вляет, что по-русски о1щ существует в совершенно без­
гра.мотном переводе К. Шутка. Тут же соответствующие цитаты, имюстри·
рующи:е безграмотность.
Б. М. тотчас же бросился к примечанию с тем, чтобы установить, что
именно сделала с ним Москва. Оказывается - ничего, примечание на мес·
те. Тогда он его отрезал сам, во избежание совершенного неприличия.
Далее издательство объявляет Борису Мих.: «Нам не совсем удобно вы­
пускать сборник под вашей редакцией. Не согласитесь ли на то, чтобы на
обложке в качестве редактора был указан К. Шутка ? »
Б . М. соглашается на то, чтобы его имя н е стояло на обложке, на то, что­
бы на обложке стояло имя Шутка в качестJ;�е автора предисловия, но на ре­
дакцию последнего не соглашается. Идут переговоры.
Из Москвы приезжает особа, прикосновенная к делам издательства.
Особа звонит в Москву, получает положительный для Б. М. ответ; сообщает
его ему - и добавляет: «Между прочим, я прочел предисловие Шутка оно совершенно недопустимо. Не могли бы вы, Б. М., его хоть сколько-ни­
будь причесать? »
- Но помилуйте, это же совершенно неудобно.
- Ничего, вы это все-таки сделайте . . . частным образом.
На днях я видела сверстанный уже экземпляр, на титульном листе кото­
рого напечатано: Сборник под редакцией Б . . М. Эйхенбаума, с nредислови­
ем К. Шутка.
В своей рецензии на «Русскую прозу»45 («На Лиrnосту» 27 г. N24) Пиксанов46 хвалит нас за то, что мы
1 )читаем трудно доставаемые книги
2)в частности, читаем те про изведения, о которых пишем. 47
А;ш психологического пояснения приведу следующий факт: ученик Гор­
бачева4в, штатный аспирант Иссл<едовательского> Инст<итута> при ЛГУ49
ТереЩенко в аспирантском отчете в ответ на вопрос о проделанной им за
текуiций год работе указал, что им были прочитаны такие-то комплекты
«Печати и революции» , «Нового мира» и, кажется, «Красной Нови».
Умнее всего и старше всего мы бываем в 14 лет, никогда уже нам не
удается достигнуть четырнадцатилетней глубины и отвлеченности.
В этом возрасте я обладала всей шкалой интеллигентских надрывов от
неразрешимых вопросов смерти, человеческого страдания, несnраведливо­
сти до ненависти к форме собственного носа, к своей походке.
Потом пришлось научиться тем личным страданиям, которые, в отличие
от всемирных, нельзя отложить в сторону на время обеда. Личные страда­
ния неудобны еще и в том смысле, что они, даже прекращаясь, продолжают
функционировать, т.е. в тот момент, когда нам удается забыть о нашем не­
счастье, оно сказывается отрицательно, хотя бы в неспособиости к деятель­
ности или радостному переживанию.
Вообще говоря, - чем уже и субъективнее страдание, тем оно менее
порта-rивно . . .

*

14.V.27

*

*

Л е фsо
«Что делать, Фауст! »
Пушкин51

Я думаю сейчас не о «Новом Лефе» и не о старом Лефе; вообще не о
журнале-Лефе; я думаю о талантливых людях, которые работают бездарно.

Из записных книжех (1 92S-1934l

111

Я

вспоминаю все свои хождения в Гендриков nереулок; там были увле­
кательные частные разговоры с Ос. Макс.52, но, как я теnерь nонимаю, вся
официальная, лефовская, часть внушала мне Бсего только обЬiвательский
интерес . Как всякому прохожему, мне было интересно nоглаэеть :на Пас-rе р·
нака.
Кстати, я не стыжусь интереса к великим людям. Я corлarua.IQCЬ на эту
провинциальную черту, потому что не чувствую себя провинциалом в стра­
не литературы. Наталья Викторовщэ.53 презирает энакомство с писателями
из дилетантизма. Как всякая црщщлеrировщщая каста, не nрои3водящая, а
только наслаждающаяся продуктами nроизводства, дилетанты имеJ;От благо­
родные предрассудки.
Возвращаюсь к делу, т.е. к цроваленному делу, к Лефу. Только в послед­
ний раз я поняла, что за пределами обьщательс.!\ого интереса, интереса че­
ловека, заглянувшего во встречные окна, - мне было скучно, и всем было
скучно. Скука висела - ни важные задачи борьбы с советским мещанством
и халтурой, ни крюшон, ни американский граммофон, ни безошибочное
остроумие Брика не могли ее рассеять .
•

Мои воспоминания становятся метерлинковскими. . . мне уже кажется,
что скука не висела, а плавала от одного полюса к другому. На одном nолю­
се высился знаменитый поэт54, на другом полюсе - знаменитое очарование
Лилии Юрьевны55, похожее, впрочем, не столько на очарование, сколько на
реминисценцию из старинной футуристической элеrии56•
Так вот, когда за одним столом сидят Брик, Шкловский, Маяковский,
Пастернак, Асеев . . . и им скучно, и всем вокруг скучно, - то в этом действи­
тельно есть нечто метерлинковское . . . не хватает только, чтобы начались шо­
рохи, и некто постучал в дверь. Впрочем, сидлщие за столом и скучающце
говорят так много и громко, что стук в дверь не был бы услышан, не говоря
уже о шорохах.
Дело не в плохом журнале, бог с ним сщ1сем, дело в людях, кото р ых мы
уважаем. Люди эти, стоя в пустоте, полемически кричат в цустоту, а nустота
не отвечает.
Несчастье Лефа в том, что он непрестанно держ11т речь. обращ<деmся;
притом цо n:реимуществу к тем, кто не может его nонять и.л.и не хочет слу­
шать.
Особенно замечателен диалог, который в теченце нескомких лет раз­
вертывается между Лефом и правительством.
Леф уверяет правительство в том, что он ему необходим, что он его цра­
вая рука в деле культурного строительства. Правительство же уверяет Леф,
что он ему нисколько не нужен, и скорее вреден, чем полезен.. Для вящей
убедительности его от времени до времени закрывают.
Шкловский назвал Третьякова57 «восторженным кооnератором», на что
.

л. Ю.58 обиделась.

Очень нехорошо, что в Лефе глупые люди, как Третьяков, состоят на
равных правах с умными.
«Ни стих», ни проза не нужны в наше вр�мя » , - говорит Третьяков, не
умеющий писать ни стихи, ни прозу - и продолжающий писать то и дру­
гое.
Пьесы он тоже не умеет nисать, но т.к. его пьесы ставит Мейерхольд, то
Третьяков сохранил иллюзии и счuтает, что пьесьr нужны s наше время.
Л. Ю. обиделась не только за Третьякшщ, она обиделась вообще - на
то, что Шкловский сохранил независимость (мне вспомнился вдруг ра<.:сказ
Бума59 о том, как Леф в свое время называли «брикобраком»111 ) .

ш

О т франц. bric-a-brac - старье, хлам.

112 Лиgия Гинзбург
Как-то мне пришлось дожидаться Ерика, и Л. Ю. минуr 20 занимала
меня Шкловским: - Ведь Витя же не человек. Он в последнее время может
говорить только о девочках и о том, как женщины им остаются довольны. А
я, между прочим, имею сведения о том, что вовсе не всегда женщины им
остаются довольны .. .
Сведения у нее, несомненно, авторитетные.
Викт. Бор.60 говорил мне о Ериках вещи менее непристойные, но не ме­
нее остроумные: - Что ж, производственное искусство, фотомонтаж Род­
ченки61. В результате на стенах развешаны фотографии - и Лиля на них
красивая. Изменилась только мотивировка.
Тихонов называет заседания Лефа баптистской обедней.

М а я к о в с к и й 62
С Маяковским в первый раз я встретилась при обстоятельствах стран­
ных. Шкловский повез как-то В.63 и меня в Гендриков переулок, где я втай­
не надеялась его увидеть. Ерики сказали, что Володя сегодня, вероятно, не
придет (он мог остаться в своей комнате на Лубянке) или придет очень
поздно. Разочарование.
Вечер прошел, пора было уходить. И вот туг обнаружилось нечто совсем
неожиданное для москвичей - наводнение. Москва-река вышла из берегов.
Такси на упорные вызовы Шкловского не отвечало.
Мы остались сидеть в столовой. Чай остывал и опять горячий появлялся
на столе. Глубокой ночью вдруг позвонил Маяковский - он достал машину
и собирается пробраться домой. Я ждала сосредоточенно. Для меня Маяков­
ский - один из самых главных.
Маяковский пришел наконец. Должно быть, его развлекло московское
наводнение - он был хорошо настроен. Он охотно читал стихи - стихо­
творение Есенину, «Разговор с фининспектором», еще другие . Слушать чте­
ние Маяковского, сидящего за столом, в небольшой комнате - странно.
Это как бесконечно уменьшенный и приглаженный макет его выступления.
Потом я встречала В. В. неоднократно, в Москве и в Ленинграде. Но ни разу
уже не видела его в столь добром расположении, таким легким для окружа­
ющих.
Мы досидели тогда в Гендриковом до yrpa. Часов в пять такси наконец
откликнулось.
На днях видела совсем другого Маяковского, напряженного и мрачного.
Накануне моего отъезда мы, то есть Гуковские64, Боря65 и я, прощались у
одра Веты (она болеет) . Пришел Маяковский.
Он на прошлой неделе вернулся из-за границы и имел при себе весьма
курьезную шапочку, мягкую, серую, с крохотной головкой и узкими круг­
лыми полями - вроде чепчика. Он держал ее на колене, и у него на колене
она сидела хорошо, но нельзя было без содрогания вообразить ее у него на
голове.
Вета была главным образом вежлива (es hat seine Grtinde1v) , Влад. Влад.
был чем-то (вероятнее всего - нашим присуrствием) недоволен; мы молча­
ли скорее неприязненно, чем благоговейно; впрочем, предоставляя ему ис­
толковать это по усмотрению.
Бухштаб сделал попытку приобщить к разговору широкие массы, не со­
всем ловко спросив Маяковского о том, что теперь пишет Пастернак.
IV

имеются причины {нем.).

Из записных книжек (1925-1934) 1 13
- Стихи пишет. Все больше короткие.
- Это хорошо, что короткие.
- Почему же хорошо?
- Потому что длинные у него не выходят.
Маяк.: - Ну что же. Короткие стихи легко писать: пять минут, и готово.
А когда пишешь длинные, нужно все-таки посидеть минут двадцать.
После этого мы больше не вмешивались в разговор между хозяйкой
дома и поэтом.
Маяковский шутит беспрерывно, притом очень невесело, в большинстве
случаев плоско и всегда оскорбительно. Примерно так же шутит и Виногра­
дов66, но только он для таких шуток - фигурой не вышел.
Пострадавшим же вменяется в обязанность понимать, что его плоскости
умышленны (что вероятно, потому что он остроумен), а оскорбления
неумышленны (что тоже вероятно, потому что он давит людей не по злобе, а
по органическому неумению проявить свое величие другим способом ) .
Кстати, - величие Маяковского - совершенно подлинное: рост и голос
заменили ему биографию. С него больше ничего не спросили, для того чтобы
признать его адекватным его литературной личности - а это очень много.
В отличие от пестрых биографий Тихонова, Вс. Иванова, Шкловского, биография Маяк. состоит из двух фактов: 1 4 лет от роду он два месяца си­
дел в тюрьме67, а в 1 9 1 8 году отвозил на автомобиле одного арестованного.
Оба факта приведены в его автобиографии (см. « 1 3 лет работы»).v
Когда Маяковский читает с эстрады стихи о себе самом, то кажется, что
он на полголовы выше самой гиперболической из своих метафор.

Я не обижаюсь на Маяковского, когда он хамит. Если бы Гулливер не
боялся лили путов, - ему было бы трудно не хамить с ними.
Итак, мы молчали. Вета вела разговор, Маяковский шутил. Особенно ча­
сто он шутил на тему о том, что ему хочется пить. Наконец, Наталья Викто­
ровна68, уловив молящий взгляд Веты, вышла за водой на кухню. Вода - ки­
пяченая (сырой М. не пьет) - оказалась тепловатой.
- Ничего, - говорила Нат. Викт., придвигая стакан, - она постоит.
- Она постоит, - сказал Маяковский, - а я уйду.
И он ушел.УI
- Не нахамили ли мы? - сказала Вета неуверенно. - Умоляю. Пойдите
кто-нибудь проводите его.
У Гриши69 сделалось выражение лица, из которого следовало, что эта
фраза не может к нему относиться.
Наталья Викторовна откровенно покачала головой.
- Боря, - сказала я, - пойди лучше ты. Ты все-таки мужчина . . . как-то
удобнее . . .
- Вот еще . . . Что ж е и з того, что я мужчина ... Хозяйка больна - значит,
нечего и провожать.
Тогда я ощутила слабохарактерность: - Ну, вы, кажется, очень страдае­
те. . Хотите, я поЙду. . .
.

v Когда я nрочитала это Шкл<овскому>, он сказал: - В ы н е правы - у М . есть биогра­
фия. Его съела женщина. Он 12 лет любил одну женщину - и какую женщину! .. . А ЛИля его
ненавидит.
- Почему?
- За то, что он дворянин, что он мужик. И за то, что гениальный человек он, а не Ося.
- Так Б<рика> она любит? - (Примеч. Л. Гинзбург)

VI Вета потом объяснила нам, что теперь он поехал мыть руки, потому что больше всего в
жизни он боится заразиться сифилисом через рукопожатие.
В. уверяет, что он носит в кармане брюк мыльницу, и в домах хороших знакомых неско­
лько раз за вечер отnравляется в ванную. - (Примеч. Л. Гинзбург)

1 14 Лuguя Гинзбург
- Поздно, - сказал Гуковский, потому что входная дверь громко хлоп­
нула.
Так история о том, как трое молодых историков литературы не захотели
проводить до передней великого поэта, одновременно свидетельствует о
том, что многие ошибки совершаются только потому, что слабохарактер­
ность приходит слишком поздно.

Викт. Макс.10 собирался уезжать из Сенжар71 , где Жирмунс кие, nро­
шлым летом, жили вместе с Гуковскими. Леща72 прибежал к матери : « Мама,
а у нас, когда папа уедет, теперь МIМI Гриша будет профессор ? >>
Э нrельгардт7 3 испытывает неловкость чиста кр о вн о го ученого, столкнув·
шегося с профессорами, которые симулируют богему, - чему, впрочем, ме­
шают их домашние обстоятельства.
Вы замечали, что евреи делятся на коммунистов, сионистов и славяно­
филов? (Из письма к Л. М. Андриевской) .74
«Господи ! » � в о скликнула я, узнав что Валя Голицына75 за три месяца
:наnисала 750 страниц дневника. «Когда же вы успеваете писать все осталь­
ное ? » - «Так ведь дневник это же механическая работа»
,

.

В уменце читать входит множество отдельных сnос обностей . В том чис­
ле способность сильного и своеобразного соотнесения с прежним запасом;
способность распределения чyll<»X мыслей на годi-Iые для себя ц не годные.
Способность комбинировать годные. Чтенце, как двойной процесс, как бы
процесс на подкладке: по возможности полное усвоение мысли в пределах,
указанi-Iых ее автором, и как можно б оле е цезависимое истолкование мыс­
ли, уже в пределах в о з м ожцосте й читающего »: данных, которыми он распо­
лагает.
Виноrрgдов говорил о Ю. Н.: «Ну
умеет книжку прочесть».

какой же

Тыюпюв учень1й l Он же не

Мар. Лаз.76 nередаnала разrовор с Л. П. Гроссмано:м77• Он объявил от
имени московской науки: формализм кончился l! подменился марксизмом
и они выражают еоболезно:ванuе родстзещ;шка:м nокойного (Марии Лаз.
в данном случае) .
П роисходит нечто во nсяком случае nечальное, а с моей, ве роятно, мура­
вьиной, точки зрения, це лищенное J.щличия. Сов ерwается методологиче­
ское самоубийство, а они думают, что совершилась выгодная сделка, и раду·
ются падению последнего цраведi-Iика78•
Если бы можно было объяснить Буму79, что не стоцт умuрать, хотя бы
ради того, чтобы не дать случай маленьким ЛЮМ!М плясать на своей могиле.
Когда я слышу эти разговоры, я вместе со злобой ощущаю то, что у мщ1я
есть учителя и есть nреданность; это вроде другого, режущего и неистреби­
МОГО воспоминания . . .
Наши обязательства по отношению к мэтрам огромны и тоже неистре­
бимы, хотя они сейчас менее всего могут быть реализованы в форме добро­
соседских благополучных отношений.
Мэтры, конечно, не знают о том, что в нескольких душах на их имя со­
храняется преданность. И тем лучще для нас, если об этом не узнают, пото­
му что в силу причин, так сказать, социального характера эта преданность
не может обнаружиться ни при каких отрадных обстоятельствах.
В пользу академических разрывов можно сказать то, что они, в отли чие
от разрывов эротических, не мещают по-прежнему наслаждаться жизнью.
�

·

Из записных книжек (1925-1934) 1 15
Что же, - сказал Шкловский, - раньше Ахматова ходила в монументах,
теnерь ходит Тынянов.

1928
К Боре в справочное отделение Публичной Библиотеки8О пришел чело­
век рабочего вида: «Не можете ли вы порекомендовать мне что-нибудь по
философии. Я, видите ли, сам философ-самородок. Но по философии еще
ничего не читал».
Валя Голицына, которая, может быть, будет хорошим писателем, посту­
пила на курсы кройки и шитья. Портниха, которая с ней вместе учится, го­
ворит: Что такое брюки? Что такое блуза? - игра слов.
Кем-то подслушанный бабий разговор: «А что, в Германии сейчас на
nрестоле царь или из простых кто? »
Что у Ю рочки на уме, то у Венички на языке8 1 • (Студенческая пого во р ·
ка, сообщенная мне Л. Успенским82)
Как бы охарактеризовать вкратце моего лучшего друга? Коротко говоря,
мой лучший друr - хам, нахал, эгоист и истерик.
Из рассказов Р. Подвыпивший московский литератор едет на извозчике:
« Извозчик, извозчик, а ты пишешь статьи ? » - «Да нет, не пишу». - «А по­
чему так ? » - «Да некогда».
Сколько душевных крушений и замученных самолюбий в результате
того, что каждый ответственный человеческий поступок есть либо необхо­
димость, либо выбор, а выбор является актом приобретения и отречения в
одно и то же время. Нельзя в одно и то же время быть страстно влюблен­
ным и безмятежно-спокойным, независимым и поощряемым.
Не только в творчестве и политике, но и в собственной биографии не
годится служить двум господам. Между прочим, нельзя быть роковым че­
ловеком с испепеленной душой и в то же время вкушать прелесть неомра­
ченного домашнего уюта. Я бывала у Т<ынянова>; видела, как демон пил чай,
окруженный провинциальными родственниками, визгливой и безвкусной
женой, удивительно до чего умной дочкой восьми лет и роялем, уставленным
раковинами, - это было страшное, хватающее за горло зрелище благолепия.
- Сделайте выбор, пока не поздно! Прогоните ваших родственников!
Разбейте наследственные раковины! Спешно тушите огонь вашего домаш­
него очага!
Что касается меня, то я учусь повиноваться необходимости и nринимать
последствия выбора. Я не жалуюсь на то, что у меня нет сильi льва и быст­
роты лани.

1929
Второй день у меня очень дурное состояние. Я бываю особенно мрачна
и неприятна в обращении вовсе не тогда, когда чувствую себя истинно не­
счастной. Напротив того, это случается в периоды удовлетв оряющей и осо­
бенно интенсивной внутренней работы. Дело даже не в том, что тогда нет
времени следить за собой и каждое прикосновение извне раздражает; глав­
ное то, что дурное настроение служит средством самозащиты против лю­
дей; в творческие периоды я испытываю повышенную и мучительную для
меня враждебность к людям, которые всю жизнь мешали мне, вернее, я
ими мешала себе работать.

1 16 Лиgия Гинзбург
Это дурное настроение отнюдь не маскировка, но вполне реальное пере­
живание, только как бы плавающее по поверхности реального психического
состояния. Именно под этой защитной коркой мрачности я достигала своих
самых лучших, удовлетворенных и деятельных душевных состояний.
Дело в том, что, в сущности, я невеселый человек. Мое хорошее настро­
ение тоже плавает по поверхности, но тогда под ним беспокоящая пустота.
Те несколько раз, что мне было полностью весело, я была в большей или
меньшей мере пьяна. А;1я невесельiХ людей хорошее настроение бесполез­
но; оно не удовлетворяет и в то же время мешает работе .

.. Я люблю людей, если не истинно нормальньiХ, то, по крайней мере, за­
глаженньiХ сверху. Такой была Н. Л., и ее необыкновенное наружное. благо­
приличие при страшном внутреннем вывихе и, что важнее, при никогда
мною больше не виданной силе внутреннего своеобразия - было предна­
меренным и принципиальным.
Норма хороша тем, что она механически сообщает поведению среднего
человека ценность, которую он сам не в состоянии добыть. Это поведение
возводится к огромным, вне данного человека выработанным идеям со­
циального блага, семьи, личной совести. Отклонелье от нормы прощается
тем, кто заменяет общеупотребительные ценности - индивидуальными. Бо­
льшие поэты, очень красивые женщины, храбрецы и богачи заставляли
принимать свою эксцентрику. Можно уменьшить масштабы: меня иногда
утомляла, но никогда не оскорбляла эксцентрика Е. Это может себе позво­
лить женщина, которая зарабатывала свой хлеб с 15 лет, стояла под пулями,
сидела в тюрьме, служила прислуrой, обучаясь в то же время в вузе, в тече­
ние года ухаживала как сиделка за умирающим мужем и спасла его от
смерти. Она также может себе позволить испорченные нервы и даже само­
довольство ...
Е. спрашивала меня о моих записных книжках и о том, что в них описано.
- Всякое. Вы, например, описаны.
- Значит, вы так и присматриваетееЪ к человеку, куда бы его пристроить?
- Ну конечно, профессиональный подход.
- Я не возражаю против профессионального подхода к вещам. Я не возражаю, например, когда в оптическом магазине стоит голова Данта, а на
носу у него очки.

1930
Профессия дает любопытные психологические последствия. Когда я ан­
нотировала в Облпрофсовете книги, мне бывало обидно читать, особенно
современную русскую беллетристику, бесплатно. Сейчас иногда ленюсь
бесплатно разговаривать. Когда глаза или горло становятся орудиями про­
фессионального заработка, начинаешь на них скупиться . . .
Сейчас на работе я совсем н е устаю умственно, н о сильно устаю физи­
чески от говорения, от стоянья, и особенно устаю нервами. В течение не­
скольких часов служить центром внимания, и организующей силой, и ис­
точником умственной работы для нескольких десятков людей - это работа
вся на нервах. Только это и утомительно; потому что у меня, как, вероятно,
у большинства людей с лекторским дарованием, сам процесс говорения ме­
ханизирован. Происходит некоторое внутреннее раздвоение, причем одна
часть существа от времени до времени приелушивается к тому, что бессоз­
нательно и почти непредвидимо для нее делает другая. У хорошего лектf)ра
мысли могут быть результатом говорения (то, что Гриша83 называет артику­
ляционным мышлением84) , но говорение в момент говорения отнюдь не дол-

Из записных книжек (1925-1934) 1 1 7
жно быть результатом мысли. Из человека, который думает, покуда гово­
рит, - никогда не выйдет лектора.
Педагогическая работа смежна с актерством и политикой и довольно да­
Лека от науки.
Вероятно, по-настоящему любят и понимают это дело люди, подвержен­
ные тайной потребности властвовать. Вот почему такой несносный (говоря
объективно) в обществе себе равных человек, как Гриша, может быть пре­
красным и любимым педагогом. Его деспотичность, его перенапряженность
и аффектация перерождаются там в какие-то важные качества и импульсы.
От институтских лет у меня сохранилась привычка называть друзьями
пять человек, из которых с двумя (Коварский85, Степанов86) в сущности пре­
рвались личные отношения, а с одним этой зимой личные отношения, при­
том довольно сухие, с охранялись главным образом по территориальным
причинам87. Это профессиональная связь, не вечная, но пока еще способная
пережить и потребность встречаться, и даже человеческую привязанность,
и что еще труднее - идеологическую близость.
Это связь по признаку жизненных аналогий, по страшноватой парал­
лельности судьбы (вот почему мы все почти одновременно переживали наши
сgвиги) . Люди, связанные близостью этого рода, так же, как и все прочие,
могут испытывать легкое торжество при виде падения своих друзей (а я,
мол, чище ! ) , но с тихим злорадством тогда смешивается страх перед повто­
ряемостью жизненных формул.
Падение Степанова, болтовня Коварского, холодное бездействие Гофма­
на88, демонстративное разложение Гриши89 - временами пугают и мучают
меня как отражение или проекция еще не осуществившейся, но уже заго­
товленной где-то судьбы.
Есть мысли принципиально научные и мысли академические. Принци­
пиальная мысль расходится концентрическими кругами; она обладает спо­
собностью влиять в очень разных контекстах и на очень больших расстоя­
ниях от породившего ее текста. Академические мысли идут не кругами, а
nрямыми линиями, от учителей к ученикам, сверху вниз и только сверху
вниз; это неотъемлемый их признак. Учителя не замечали моих мыслей, то­
варищи любовались ими довольно холодно, а у младших, у слушателей, они
сразу попадали в питательную среду, сразу начинали работать, служить им­
nульсами. К сожалению, мои мысли были академичны, то есть требовали
прямой преемственности и непрерывности научного процесса; с прекраще­
нием институтской питательной среды они потеряли свою значительность,
потому что они никого не обслуживают.

.. .Я очень далека от того, чтобы быть вполне социальным и вообще бла. rополучным современником. Первичные психофизиологические свойства
из организующих принципов, какими они могли бы быть при других обсто­
ятельствах, становятся дезорганизующими остатками. То, что в другую, бо­
лее личную и более декадентскую, эпоху легко могло бы оказаться доминан­
той моего существования, моего сознания, сейчас задвинуто, более или ме­
нее, в задний угол психики.
Юмор - это тоже остаток в своем роде. Юмор ведь хорошая подкладка
для надрывов. Когда же юмористический человек вконец отказывается от
надрывов, юмор быстро становится подкладкой житейского релятивизма и
равнодушия.
У Ольги Форш90 очень тесно. Про Эйхенбаума, Тынянова, Каверина и

--др. она говорит сердито: «Вот позовешь их слушать, а они приведут с собой
жен, целый диван » .
Ужас в том, что в 30-х годах прав был н е Пушкин, а Булгарин.

1 18 Лиgия Гинзбург
Первые это поняли у нас формалисты, собственными руками готовив­
шие себе могилу.
С . говорит: «Преподавание в университете - это соединение неприят­
ного с бесполезным» .

1931-1932
Нынешним летом Вета на Кавказе встречалась с Пастернаком. По-види­
мому, он лишен юмора и труден.
На днях Пастернак уезжал из Ленинграда, и по этому елучаю на вокзале
встретились разные люди; в том числе Шварц9 1 , nравожавший кого-то дру­
гого, Тынянов и Вета.
- Я не выношу вида уходящего поезда, - сказал Тынянов и быстро уда­
лился.
- Никогда не слыхал, чтобы так называли женщину, - сказал Шварц.
Петр Хавин92 - один из самых страшных людей нашего времени. Он во­
оружен глуnостью до зубов. Он честно nреуспевает. Он верит в то, что
Б. М. Эйхенбаум - классовый враг, и в то, что он, Петр Хавин, - профес­
сор.
Он совершенно лишен цинизма и других признаков человечности93.
Чуковский в свое время ошибочно nредnоложил, что Ахматова и Мая ­
ковский - это «две России»94• Акмеизм и футуризм очень близки друг дру­
гу отсутствием идеологии.
Шкловский любит говорить: «Я ухаживаю за Анной Андреевной и угова­
риваю ее носить шелковые чулки и т.n . »
В действительности это серьезнее. Гриша95 говорит, что Шкловский и Ах­
матова - люди одной культуры и потому так хорошо понимают друг друга.
О, я-то узнаю с полуслова людей этой культуры ! До нас ЩJ:а дошла nод
видом формализма, - эта культура, в которой слова отражают слова, а цен­
ности nроизвольны. От этого, от неnрочного мира, который можно nораж­
дать и уничтожать по своему усмотрению, Ахматову не спасла религия, ни
Шкловского его еврейская скорбь. Ахматова, Шкловский и др. оставили нам
проклятое наследство - самовитое слово, которым невозможно ныне nи­
сать ничего, кроме исторических романов.
В Москве изъяли сверстанную и nодnисанную к печати научно-популяр­
ную книжку о nчелах. В последний момент обнаружилось, что она начина­
ется фразой: «Пчелы, так же как люди, не могут обойтись без царя». Брик
говорит: «Ясно, что в р едакции никто не читает подряд книжку о пчелах.
Посмотрят где-нибудь в середине . . . »
Доклад Жирмунекого снова привел меня в Зеленый зал96. От былого ве­
ликолепия там остался один Назаренко97•

1933
Девятисотые годы. Девятисотые годы - бездна вверху, бездна внизу! и неизвестно, когда в какую бездну его потянет.
После доклада А. А. о «Петушке»98 к ней подошел Цехновицер99 в пол­
ной форме летчика: «Цехновицер . . . А это товарищ Волков. Мы хотим вас
изучать » .

Из записных книжек (1 925-1934) 1 1 9
Надо решительно пресечь инерцию выражений, уже истекающих одно
из другого. Дурная система: к реалии применяется слово, в бесконечном по­
ступательном. движении слово подбирает к себе бесконечные и последова­
тельные ряды слов. Хорошая система: каждый новый словесный слой добы­
вается из нового опыта; не как логическое развертывание формулы, но как
..
очередное отношение к вещи.
Коля Коварекий не может причинить Мандельштаму никакого вреда,
даже цензурного100• Но Олейников и Хармс очень страшные враги. Они
прямо и довольно убедительно ведут к тому, чтобы изъять Мандельштама из
современного обращения, пересадив его на историческое место. Это суще­
ственнейший вопрос - о способности мандельштамавекого слова выражать
наше несимволистическое сознание101•
Этих (Олейникова, Хармса и проч.) мутит от всех решительно ореолов
(по крайней мере семантических} . Все слова с ореолами и определившимся
знаком ценности выражают не то или не совсем то состояние сознания.
Они не точны.102
Что же остается: слово умьншенно скомпрометированное (похабная по­
лоса олейникавекой семантики) ; слово наконец-то зазвучавшее (это эмоци­
ональная полоса олейниковекай семантики; и от этого я из обериутских
предпочитаю его стихи, потому что стихи для чтения должны быть эмоцио­
нальны, и неэмоционально только экспериментаторство) ; и голое слово.
Я почти не знаю Хармса. Но представляю, что хлебниковекая традиция
и вышла здесь голым словом. Это попытка не только изъять слово из обста­
новки привычных эпитетов, вообще из инерционного ряда. Но попытка
очистить его от ореолов и пустить в строчку голым - пускай само заража­
ется какими может оттенками. Имитация, так сказать, первобытного назы­
вания предмета.
У Заболоцкого это почти спародировано: « На службу вышли Ивановы
В своих штанах и башмаках» 103•
Если бы хоть в серых штанах - уже ничего не было бы удивительного.
А так приходится штанам вырабатывать из себя собственный « ореол» . 104
Замечательно, что у Пушкина в стихах очень туrой инерционный ряд, а
в прозе (в лучшей прозе} преобладает прекрасная сухость называния.
«ЛИзавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть
в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался мо­
лодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу и
наклонила голову над самой канвой. В это время вошла графиня, совсем
одетая»105 •
Неизвестно, как выглядела улица, каков был на вид офицер, что именно
вышивала Лиз. Ив. по канве, что было надето на графине. Всякий другой
писатель (разве что кроме Лермонтова «Героя нашего времени» ) попался бы
хоть на одну из этих приманок.
Замечательно, что Пушкин без комментариев называет вещи, чувства,
движения. Но в подборе названий он иногда очень подробен: «Вскоре на оg­
ной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер» .
Е сли о н находит это нужным, о н одним только называнием заполняет
пространство и время.
Вещи, не объясненные автором, - одна из самых сильных эстетических
иллюзий.
« Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари
светились тускло; улицы были пусты» .
«Погода была ужасная» в своей тавтологичности, в своей функции ч ис­
того называния - это почти наивно. Это почти: . . . в своих штанах и башма­
ках . . . , которое, впрочем, уже не наивно, а коварно.
« Швейцара не было. Германн взбежал по лестнице, отворил двери в пе­
реднюю и увидел слугу, спящего под лампою, в старинных запачканных
креслах». Пушкин детализирует не расчленением вещи, а перечислением ве-

120 Лиgия Гинзбург
щей. Поэтому в пушкинском тексте на единицу смысла приходится очень
мало слов, а на единицу слова огромная смысловая потенция. Единственная
на целые страницы, расчленяющая и описательная подробность - « запач­
канные» кресла - становится мощным источником ассоциаций. Из нее вы­
деляется сразу смысловой ряд: « старое барство» .
Эпигон пушкинской прозы, поймавший метод, никогда не поставил бы
это «запачканные» - и остался бы в дураках.
Стихи Хармса мне не нравятся. Они не имеют отношения к жизни (ни к
чьей жизни) . Это экспериментальная протоплазма, и - принимая во внима­
ние Хлебникова - недостаточно странная .
. . . Третья часть книги < Шкловского> , которая состоит из отдельных
фраз, не имеющих смысла, - меня испугала. «Левшина и Чулкова» 106 напи­
сал человек, который давно перестал думать; так давно, что успела прерва­
ться сама инерция мысли.

1934
3.1.34.
В свое время Тынянов очень кстати разложил понятия романтизма,
классицизма и проч. 107 Оказалось, что немецкий романтизм - одно; фран­
цузский - другое ; русский - третье и т.д. Что романтизм 1 0-х гг. - одно;
20-х гг. - другое и т.д. Романтизм Марлинекого - одно; Лермонтова другое и т.д. Когда же постепенно все разложилось на отдельных людей, история оказалась невозможной, и пришлось начать складывать все снача­
ла, но уже с другой целью, так что разложение, собственно, не пропало да­
ром.
В понятии литературной школы неразборчиво смешивали самые разные
вещи: от огромных идеологических систем, руководящих мышлением целой
эпохи (классицизм, романтизм, символизм), до литературных кружков, ко­
торые составляют пять человек знакомых (имажинисты и даже акмеисты) .
Классицизм, романтизм и проч. приходится заново складывать, конечно, не
в качестве литературной школы с единообразными hрактическими задача­
ми, - но в качестве мировоззрения, по крайней мере того участка мировоз­
зрения, который отведен под вопросы культуры.
Так единая миравоззрительная сфера обводится вокруг непохожих друг
на друга соратников и похожих противников. Толстой, Достоевский, Салты­
ков действовали в сфере натурализма. Руководящий миравоззрительный
принцип, если он создан победоносной социальной группой, - легко пере­
ходит за ее пределы. Предреволюционная аристократия 1 8-го века сплошь
увлекалась буржуазным просветительством и руссоизмом. Шкловский гово­
рит, что «Война и мир» - помещичья книга, написанная методами разно­
чинного обличительного романа. Точнее говоря, Толстой, самый дворянский
писатель, какого только можно себе вообразить, - действовал в сфере на­
турализма. Натурализм, по крайней мере на Западе, создан был демократи­
ческой буржуазией, но перешел за пределы группы, став одним из ведущих
принципов культуры.
Две оговорки: во-первых, другие группы приспособляют ведущий прин­
цип на свою потребу. Так поступил Толстой с натурализмом; так поступила
прежде дворянская руоская литература с западным сентиментализмом, рус­
соизмом и проч.
Во-вторых, сфера действия ведущих принципов эпохи не исчерпывает
всех культурных образований. Есть явления архаические и пережиточные;
есть явления зачаточные и революционные. Наконец, явления подводные и
вырабатываемые историей про запас, на потребу ближайших уже поколе�
ний (как Фет в 60-х-70-х rг. ) .

Из записных книжек (1925-1 934) 121
Менее всего вероятна борьба двух равноправных сил, - скажем, клас­
сицизма и романтизма. Классицизм и романтизм - не литературные круж­
ки, а мировоззрения, системы культуры; поэтому одна должна ослабеть, для
того чтобы зародилась другая. Журнальная полемика выглядит равноправ­
но, если есть два журнала с одинаковым тиражом. Но вопрос решается не
журнальной перебраикай и не академическими спорами, как бы торжест­
венно это ни выглядело в профессиональном кругу. Решается все властью
над умами. В 20-х годах старики очень важно критиковали Пушкина, и по­
лучалось равенство - журнал против журнала. Но стоит учесть силу пуш­
кинской власти в 20-х годах, как распадается академическое равноправие
между критикуемым Пушкиным и пушкинскими критиками.
Известно также, что не карамзинисты боролись против шишковцев, а
шишковцы боролись против карамзинистов. И шишковцы выступили как
новое направАение, и выступили тогда, когда, по причинам частью политиче­
ским, у старших карамзинистов стали иссякать средства сохранения власти
над умами.
Символизм - огромная культура. И никогда ничего не будет понятно,
покуда с символизмом будут соизмерять литературные кружки и группы.
Впрочем, у символизма были свои литературные группы: группа «Весов» 106
и проч.
Я не знаю, с чего начался симвqлизм на Западе. В России он начался с
социальной безответственности. В 80-х годах революция частью погибла, ча­
стью ушла очень глубоко в подполье, скрывшись от глаз общественности.
Либерализм же неслыханным образом провонял. Об этой вони и о рожде­
нии из нее символизма написано «На рубеже двух столетий» 109• Белый толь­
ко прибавил левизны будущим вождям символизма. Они воспитались в ин­
теллигентской среде, в общем враждебной самодержавию, и они были со­
гласны, чтобы все пошло к чертовой матери. Но чтоб пошло как-нибудь
само собой. Они же были легки; они не осуществляли власть, не боролись с
властью, не соглашались с властью. В этом они были близки к Лермонтову и
очень далеки от Пушкина, который считал себя ответственным за дворянст­
во, и от Некрасова, ответственного за угнетенных. Они вне политики, но не
вне идеологии. д!.я них идеология - спутник философского образования и
почти наследственная потребность. Гражданская идеология предшественни­
ков замещается религиозно-философскими и эстетическими идеями. Соци­
альное значение искусства непомерно вздувается. Открываются небывальrе
возможности разработки технических вопросов искусства.
В символизме были черты, свойственные группе «Весов» или башне Вя­
чеслава Иванова110, или Блоку. Но были свойства символизма, которые не
кончились ни распадом «Весов» , ни кризисом символизма, ни, кажется,
смертью Блока . . . ни акмеизмом, ни футуризмом . . . которые вообще еще не
кончились. Эти свойства, собственно, принадлежат тому, что можно было
бы назвать русским модернизмом; огромному историческому образованию,
которое начиналось чем-то вроде Минского и не кончUАось Пастернаком,
которое всегда имело за собой социальную безответственность и понима­
ние искусства как отдельного участка жизни, где возможно социальное
применение для тех, кто не может и в особенности не хочет найти его в
других областях.
Похожи футуристы на символистов или непохожи? Конечно, непохо­
жи, - как поэтическая школа с литературной теорией, с практическими за­
дачами, с конкретной продукцией. Конечно, похожи, как деятели еще той
же культурно-мировоззрительной сферы, неспособные потому найти новый
аспект жизни.
Только так и может быть распутана путаница споров об отношении фу­
туризма к символизму. Русский модернизм страшно замедлился. Сменялись

122 Л и gия Гинзбург
частные эстетические задачи; но культурная сфера все растягивалась. Но­
вые школы не были выражением иного бытия и иной концепции бытия.
Что же произошло? - прекратилась символистическая идеология. А эс­
тетика-технические импульсы символизма развивались на с вободе. «Кон­
кретное слово» акмеистов - это только всего <лишь> слово, которое ничего
не выражает, кроме собственной поэтичности. Так образовался крайне не­
приятный мне поэт Гумилев, обративший мысль, чувство, религию, политику,
культуру в бессмысленную патетику ценностей, оцененных с неизвестной
точки зрения. А. А. сказала мне, благосклонно улыбаясь:
- Знаете, в 20-м году Осип был очень лево настроен. Он тогда написал
про меня: «столпничество на паркете» 1 1 1 •
Что касается футуристов, то это та часть модернистской молодежи, ко­
торая к ликвидации идеологии присоединила эстетический максимализм.
Зачатки максимализма в технических вопросах искусства были и у симво­
листов; надо было только дать ход, возвести максимализм в коренной прин­
цип. Русский футуризм не черпал себя из новых областей социального бы­
тия, как натурализм, как все миравоззрительна-новые большие течения. Он
накапливался из разных опадающих кусков. Из остатков отечественного
символизма, из довольно бессвязных обрывков западной эстетско-модерни­
стической литературы, из левой живописи, из урбанизма. Все это не пере­
ходя за пределы общеевропейского модернизма. Все это беспринципно сме­
шанное и воссоединенное вновь на принципе максимализма. В отношении
к сл�ву, краске, звуку, ритму, рифме и проч. и проч. - все самое крайнее и
небывалое до тех пор. Принципа максимализма хватило на то, чтобы обра­
зовать независимую литературную школу со своими практическими задача­
ми, но не хватило, конечно, на перемену миравоззрительных предпосылок
поэзии. Очень многое изменилось, но неизменны остались какие-то решаю­
щие мерила ценности, а что может быть важнее, - если понимать лирику
как последовательную демонстрацию слов с усиленным, проявленным цен­
ностным содержанием. Маяковский спутывает и переворачивает высокое и
низкое, грубое и прекрасное; но это те же высокое и низкое, грубое и пре­
красное, только спутанные и перевернутые. Потому что Маяковский чело­
век той же сферы. Некрасов же пришел совсем не с тем, чтобы поворотом
смыслового колеса поднять высоко прежде бывшее низкое слово ·мужик.
Некрасов утвердил мужика как слово высокое и, главное, вполне новое по
своему содержанию («Где бы сеятель твой и хранитель, Где бы русский му­
жик не стонал» 1 12). - И это возможно только потому, что Некрасов принад­
лежал к новой идеологической сфере; к сфере, обведенной вокруг иных со­
циальных сил.
Что случилось после Октябрьской революции? - Поднялись новые со­
циальные силы. Образовалась принципиально новая идеологическая сфера,
довольно неточно определяемая как марксизм. И все это никак не вырази­
лось в искусстве . Русский модернизм упорно продолжается. И что хуже
всего, продолжается не только в отбросах и дряни, но продолжается в луч­
ших попытках (Заболоцкий и проч.). Чтобы избавиться от модернизма, не
нашли ничего лучшего, как через его голову обратиться к натурализму. Так
пошли традиции великой русской литературы, которые настолько же дур­
ны, насколько эта литература хороша.
Модернизм должен кончиться. Чуть не пятьдесят лет он держался на со­
циальной безответственности интеллигентов, на уверенности в том, что по­
литика и без нас как-нибудь сделается.
Все это кончилось с мировой войной. Сознание человечества перероди­
лось. Одни стали делать политику, у других появилось пассивное, но жадное
любопытство к тому, что сделает с ними политика. Какой к черту модер­
низм сейчас в мире, выбирающем между реакцией и коммунизмом!
У современной литературы может быть одна только задача - выразить
судьбу человека как социально обусловленную. И выразить это в еще не

Из записных книжек (1925- 1934) 123
бывшей степени понимания. Модернизм - со всеми его разделами - тут
ни при чем. Натуралистический - психологический роман важен. Но тут
надо одолеть свойственную натурализму грубую фикцию объективности
изображаемого. Объективности ощущений, мыслительного процесса, лю­
дей, которые садятся и встают со стула. Людей, понимаемых не как по­
строяемая система, а как вещь. - Фикция объективности, которая мешает
познанию проникать дальше близлежащих слоев.
Искомой литературе важен Пруст1 13, - только наружными признаками
близкий эстетическому модернизму. На самом деле у него глубокие связи с
рационализмом 17-18-го века. Он лично заинтересован в Сен-Симоне и
г -же Севиньи 1 14•
Каждая из больших идеологических сфер имела свой основополагаю­
щий принцип отношения слова к действительности. Это принцип оправда­
ния слова. Слово, как всякий знак, нуждается в оправдании. Возникает во­
прос - чем (какими ценностями) отвечает культура на этот знак?
В классицизме соответствие слова действительности определялось, веро­
ятно, законами логики и нормами рационального мышления.
Натурализм предполагает по возможности точное «воспроизведение » в
слове объективно существующего «оригинала» .
Символизм о правдывал слово как выразительный знак идей - религи­
озно-философских и других.
Последствия символизма начались, когда стерлись идеи, а словесные
знаки остались приблизительно те же (так в особенности у акмеистов) и
слова стали пораждать слова.
Оправдание слова перестало быть мерой его отношения к действитель­
ности (в символизме действительностью были идеи, а идеи стерлись) ; оно
стало мерой отношения слова к слову. Здесь и зародился формалистический
фетишизм изобретательства и новизны. Если слова выражают действитель­
ность, то они хороши, когда выразительны. Но если слова истекают из слов
и так до бесконечности, до каких-то первичных слов, уже давно потеряв­
ших связь с реалией, - то очевидно - интересны любые новые комбина­
ции. Это система смысловых производных.
Слово в бесконечном поступательном движении выделяет из себя беско­
нечные и последовательные ряды слов. «Зоо» 1 15 - прекраснейший цветок
этой системы. И, когда читаешь «Зоо», - кажется, что каждое слово раска­
тывается словами и не может остановиться. Между тем, новое познание
действительности возможно только <тогда>, когАа каждая словесная· фор­
мулировка добывается на новом опыте; не как разматыванье неудержимого
словесного клубка, но как очередное отношение к вещи (этим беспрерывно
возобновляемым соизмереннем слов и реалий в опыте страшно силен Тол­
стой) .
Все меньше мне нравится мой слог. Это еще только красноречие и ост­
роумие; и он слишком ленив, чтобы пробиться дальше близлежащего слоя
понимания. С о временем придется все совершенно переменить. Решитель­
но пресечь инерцию выражений, уже истекающих одно из другого.
Что для меня может практически означать это все возобновляемое све­
дение слов и реалий в познавательном опыте ? - то, очевидно, что я не могу
пользоваться готовым словом. Оно всякий раз должно быть если не объяс­
нено, то заново понято мною, познано в неком аспекте. Говорю ли я любовь
или история, или дерево, - я одновременно говорю и спрашиваю - что
это, собственно, такое, если это не готовое слово? Если это не только слово,
раскатывающееся вариациями и производными, то что это как идеологиче­
ская ценность, как социальный факт, как предмет, помающийся описанию,
как смутный чувственный опыт ...

124 Лиgия Гинзбург
В примечаниях приняты сокращения:

ВГКИ - Высшие государственные курсы искусствоведения при ГИИИ ( 1 922- 1 930). "­
ГИИИ - Государственный институт истории искусств ( 1 9 1 2- 1 930) ; до 1 925 - Рос � -J

сийский иии.

Гинзбург 1 982 - Гинзбург Л. О старом и новом: Статьи и очерки. Л., 1 982.
Гинзбург 1989 - Гинзбург Л. Человек за письменным столом: Эссе. Из воспомина­
ний. Четыре повествования. Л., 1 989.
Гинзбург 1 992 - Гинзбург Л. Записи 20-30-х годов: Из неспубликаванного 1 Вступ.
статья и публ. А. Кушнера; примеч. А. Чудакава //Новый мир. 1992. N2 6. С. 144-186.
Гинзбург 2001 - Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу 1 Подгот. текста, публ., при­
меч. и вступ. заметка д. В. Устинова 11 Новое литературное обозрение. 2001 . N2 49.
с. 325-386.
Публикуемые здесь записи Л. Я. Гинзбург относятся к первому десятилетию ее твор­
ческой биографии. С первых же строк мы обнаруживаем присутствие того проницатель­
ного мыслителя и художника, который в полной мере раскрывается перед нами в позд­
нейших эссе. Собранные вместе, записи Л. Гинзбург - при всей их разножанровости составляют еgиное произведение документальной прозы, композиционным стержнем ко­
торого, скрепляющим отдельные фрагменты в цеАостное художественное создание, явля­
ется Автор, его движение из 1920-х годов в 1980-е.
С другой стороны, эти тексты представляют собою материал удивительно мастич­
ный. Предлагая читателю выборку не печатавшихся прежде записей ЛИдии Гинзбург, мы
следуем ее же собственным композиционным принципам, согласно которым она могла в
своих книгах комбинИровать материалы по-разному.
Можно сослаться тут и на опыт Л. Гинзбург как исследователя и публикатора доку­
ментальной прозы. В конце 1920-х rr. ею был изучен большой корпус литературных мате­
риалов П.А. Вяземского; извлечения из его «Записных книжек» Гинзбург составила в от­
дельный сборник, вышедший с ее комментариями в «Издательстве писателей в Ленингра­
де» (см.: Вяземский П. Старая записная книжка. Л., 1929). В предисловии к этому изданию
Гинзбург отмечала: «В расположении материала мною сохранен метод Вяземского, т.е.
метод свободного чередования отрывков разного типа. В своей статье я пытаюсь пока­
зать, что система «Старой Записной Книжки» позволяет отбрасывать и перемещать мате­
риал, не нарушая принципа построения» (с. 5) .
Если бы мы задались целью определить истоки документальной прозы Гинзбург, то
список предшественников, которые оказали или могли оказать на нее то или иное влия­
ние, получился бы весьма представительным (здесь обязательно окажутся, помимо Вязем­
ского, - и Герцен, и Л. Толстой, и герцог де Сен-Симон, и другие авторы, русские и
французские) . Но вряд ли исследование культурных и словесных традиций различных
«записных книжек», <<литературных дневников», <<записок» и т. п., даже максимально
полное, вполне объяснило бы нам своеобразие прозы Гинзбург. Ее Записные книжки
представляют собой особое, существенно новое - по крайней мере, в русской традиции
- явление словесности. В постоянно менявшихся, противоречивых, порой просто страш­
ных условиях советской действительности ей удалось сохранить лучшие традиции старой
интеллигенции - и принципиальную нравственную позицию, и высокую культуру слова.
Следует отметить, что, ради восстановления целостности авторской мысли и для про­
яснения контекста высказывания, в нескольких местах данной публикации частично вос­
производятся уже печатавшиеся фрагменты Записных книжек Л. Гинзбург; каждый та­
кой случай специально оговорен в примечаниях.
В ходе работы над примечаниями выяснилось, что, заменяя имена и фамилии упоми­
наемых лиц криптонимами, Л. Гинзбург бывала непоследовательна: порой разные люди·
обозначаются ею одинаково, тогда как один и тот же человек может фигурировать в за­
писях под разными криптонимами. Кроме того, можно предположить, что в некоторых
случаях Л. Гинзбург вносила в изображение конкретного персенажа черты, характерные,
по ее мнению, для целого человеческого типа. Таким образом, понять, о ком идет речь в
той или иной записи, далеко не всегда возможно было с достаточной степенью опреде­
ленности.
Хочу выразить искреннюю признательность К. А. Кумпаи и А. С. Кушнеру за друже­
ские советы и ряд ценных сведений, которыми я воспользовался при составлении настоя­
щих примечаний.
1
Имеется в виду Комитет современной литературы, созданный в 1924 г. (организа­
ционное заседание состоялось 5 января) в структуре Отдела словесных искусств Государ­
ственного (тогда - Российского) института истории искусств (ГИИИ) . Комитет имеЛ
своей целью «установление связи между научной работой в области теории и истории
литературы и актуальными проблемами современного художественного творчества и ли­
тературной критики. В состав Комитета, кроме научных работников Отдела, был пригла­
шен целый ряд современных писателей (поэтов, прозаиков, литературных критиков) < ... >
В течение 1 924-25 rг. большинство заседаний Комитета было посвящено обсуждению ..

Из записных книжек (1925-1934) 125
произведений современных писателей, сообщавших отрывки из своих новых работ, со­
провождая их пояснениями, касающимися общего замысла и отдельных технических за­
дач» (Отчет о научной деятельности Отдела словесных искусств ГИИИ 11 Поэтика:
Сборник статей. Л., 1926. С. 159 (Временник Отдела словесных искусств ГИИИ. Вып. I)).
Подобного рода заседания продолжались в Комитете и в последующие годы. Так, Н.С.
Тихонов выступал с чтением своих произведений на заседаниях Комитета 6 апреля
1924 г., 1 2 апреля 1 925 г. (об этом заседании см.: Гинзбург 1989: 7-8), 4 марта и 1 3 декаб­
ря 1926 г.
2 Тихонов Н. Брага: Вторая книга стихов: 1921-1922. М.; Пб.: Круг, 1922. Книга вы­
звала множество рецензий и откликов, как печатных, так и устных.
3 Николай Аронович К о в а р с к и й ( 1904-1974) - литературовед, критик и кино­
драматург. В 1920 г. поступил на факультет истории словесности ГИИИ и в 1 924 г. окон­
чил словесное отделение ВГКИ. Параллельно, с 1922 г., Коварекий учился также на факу­
льтете общественных наук ЛГУ и окончил его в 1925 г. по отделению языка и литерату­
ры. С 1922 г. был научным сотрудником II разряда ГИИИ. В 1920-е гг. Коварекий входил
в круг ближайших учеников Ю.Н. Тынянова и Б.М. Эйхенбаума. См. о нем также при­
меч. 100.
4 Рина Васильевна 3 е л е н а я ( 1 902-1991) - актриса, детский писатель.
5 Ср.: Шварц Е. Телефонная книжка. М., 1997. С. 4 1 2.
б
Давид Григорьевич Г у т м а н ( 1884-1946) - режиссер, драматург.
7
«Балаганчик» ( 1 921-1925) - ночной театр-кабаре в Петрограде (Садовая ул., 12),
продолжавший традиции и стилистику артистических кабаре 1910-х гг. «Бродячая соба­
ка» и «Привал комедиантов»; образован осенью 1921 г. при театре «Вольная комедия»
( 1920-1924). Организатором «Балаганчика» (как и «Вольной комедии») и активным уча­
стником nостановок был Н.В. Петров. В nрограммах «Балаганчика» также участвовали
известные впоследствии мастера театра и кино О.Г. Казико, С.А. Мартинсон, Н.С. Ра­
шевская, частушки и nесенки на слова В, Инбер, Н. Эрдмана и др. исполняла Рина Зеле­
ная, в роли конферансье с успехом выступал С.А. Тимошенко, веселивший nублику с nо­
мощью «подсадных» актеров в зале. (Сведения взяты из кн.: Алянекий Ю. Увеселитель­
ные заведения старого Петербурга. СПб., 1996. С. 38-39.)
8 Максим Давидович В о л о б р и н с к и й ( 1896-?) - драматург, театральный дея­
тель.
9 Николай Николаевич Х о д о т о в ( 1878-1932) - актер, драматург.
10 Николай Николаевич Н и к и т и н ( 1895-1963) - nисатель, драматург, входил в
литературную групnу «Серапионовы братья».
11 Сергей Игнатьевич (Исаакович) Б е р н ш т е й н ( 1892-1970) - лингвист, стихо­
вед, библиотековед. В 1 920-е гг. был действительным членом ГИИИ, nреподавал на сло­
весном отделении ВГКИ. Л.Я. Гинзбург была одной из любимых учениц Бернштейна; она
не только слушала на двух nервых курсах словесного отделения его обязательные лекции
по общей фонетике, но также посещала факультативный семинарий по фонетике рус­
ского стиха и на общественных началах работала библиотекарем в лингвистической биб­
лиотеке Кабинета художественной речи (одна из структурных единиц Отдела словесных
искусств ГИИИ), который организовал и возглавлял С.И. Бернштейн (этими сведениями
я обязан К.А. Кумпан).
1 2 Шкловский В. Воскрешение слова. СПб., 1 914. Брошюра была написана на основе
доклада «Место футуризма в истории языка», nрочитанного Шкловским 23 декабря
1913 г. в «Бродячей собаке» . В работе над «Воскрешением слова» принимали участие А.
Крученых и С.И. Бернштейн, университетский товарищ Шкловского. Брат Бернштейна
впоследствии всnоминал: «Первым литературным знакомством - это я запомнил - был
Виктор Шкловский. Он пришел к брату - это было в начале 1 9 1 4 года - с рукописью
своей первой книжки «Воскрешение слова», связанной с работами Потебни» (цит по:
Шкловский В. Гамбургский счет: Статьи - воспоминания - эссе: ( 1 914-1933). М., 1 990.
С. 487 - коммент. А.Ю. Галушкина) . Книжка «Воскрешение слова» считается первым
выступлением оформившегася вскоре nосле ее выхода научного наnравления, получив­
шего наименование «формального метода».
13 Общество изучения поэтического языка - научное содружество, с деятельностью
которого непосредственно связано развитие «формального» направления в русской лите­
ратурной науке 1 910-1920-х гг. Опояз, по свидетельству Шкловского, был создан им и
Л.Б. Якубинеким в середине 1910-х гг.; впоследствии к его деятельности, помимо других,
присоединились Б. М. Эйхенбаум и Ю.Н. Тынянов, составившие вместе со Шкловским
основное «ядро» Оnояза.
14 Василиса Георгиевна Ш к л о в с к а я - К о р д и ( 1 890-1977) - первая жена В. Б.
Шкловского.
15 Судя по оnубликованным записям и ряду nозднейших устных высказываний (лю­
бе::що сообщенных мне К.А. Кумпан), Гинзбург, отдавая должное самому Фрейду, в це­
лом скептически относилась к фрейдизму.
tб Борис Михайлович Э н г е л ь г а р д т ( 1887-1942) - литературовед. В 1 920-е гг.
быЛ действительным членом ГИИИ, преподавал на ВГКИ и в ЛГУ. Доклад «Эстетика-лин­
гвистические предпосылки формального метода» Энгельгардт читал 5 апреля 1 925 г. в
Секции художественной речи Отдела словесных искусств ГИИИ; основные положения

126 Auguя Гинзбург
этого доклада вошли в книгу Энгельгардта «Формальный метод в истории литераrуры»
(Л.: «Academia», 1927), сыгравшую существенную роль в научной эволюции Гинзбург
конца 1920-х rr. (см. отзывы об этой книге в письмах Гинзбург Б.Я. Бухштабу от 27 июня
и 7 июля 1927 г.: Гинзбург 2001: 348354).
17 Аркадий Семенович Д о л и н и н (настоящая фамилия -Искоз; 1880-1968) литераrуровед, критик, эссеист. Не будучи ни в коей мере сторонником формального ме­
тода, Долинин, тем не менее, был частым гостем на заседаниях разных секций Отдела
словесных искусств ГИИИ.
18 Елизавета Исаевна Д о л у х а н о в а (1904-1938, репрессирована) -близкий
друг Л.Я. Гинзбург. С осени 1924 г. училась на ВГКИ. Была близко знакома со многими
писателями, учеными и деятелями искусства. В Записных книжках Гинзбург упоминает­
ся как «В.» и как «Вета».
19 Юрий Николаевич Тынянов.
2° 24 февраля 1925 г. К.А. Федин читал на заседании Комитета современной литера­
rуры ГИИИ (см. примеч. 1) отрывки из своего романа <<Города и годы» (1924). На том же
заседании Тынянов и Гинзбург прочитали два раздельных доклада, посвященных роману
Федина.
21 Раиса Романовна Т о м а ш е в с к а я - в 1920-е rr. состояла в ГИИИ научным со­
трудником II разряда, была замужем за Б.В. Томашевским. Р. Р. Томашевская стала слу­
шателем словесного факультета Института истории искусств еще в пору его функциони­
рования в качестве учебного заведения; осенью 1921 г. институт был реорганизован в на­
учное учреждение, и мя сохранения в нем потенциала молодых научных сил многие
студенты были переведены в научные сотрудники II разряда. Так, Р. Р. Томашевская, в
числе других бывших студентов 1921 г. nоступления (среди которых были А.И. Алофузо,
А.М. Астахова, О.П. Блех, А.Л. Векслер, О.М. Галъковская, Л.Ю. Виндт, Н.П. Колпакова,
С.И. Раевская, Т.А. Роболи), стала научным сотрудником II разряда в результате решения,
принятого 4 октября 1922 г. на заседании Правлени� Разряда (бывшего факультета) исто­
рии словесных искусств. Таким образом, Томашевская стала научным сотрудником, не
окончив полный курс факультета. В 1924 г. мя таких сотрудников были проведены осо­
бые испытания, состоявшие, помимо прочего, из чтения докладов, связанных с темами
их научных занятий. Известно, что 26 ноября 1924 г. в специальной Комиссии под пред­
седательством Б. М. Эйхенбаума Томашевская прочитала доклад о В.Ф. Дале (см.: ЦГАЛИ
СПб. Ф. 82. Оп. 1 . Ед. хр. 67. Л. 126-126 об.). Эпизоду, произошедшему на этом или на
одном из следующих испытаний, и посвящена комментируемая запись Гинзбург.
22 Константин Антонович Ш и м к е в и ч -литераrуровед. С 1912 г. преподавал на
кафедре русского языка и словесности историко-филологического факультета Петер­
бургского университета; с осени 1924 г. состоял научным сотрудником I разряда Отдела
словесных искусств ГИИИ и nреnодавал на словесном отделении ВГКИ.
23 Б. М. Эйхенбаум.
24 Как явствует из <<Отчета о научной деятельности Отдела словесных искусств
ГИИИ» (Поэтика: Сборник статей. Вып. l. Л., 1926. С. 160), к концу 1925 г. Р. Р. Томатев­
екая подготовила к отдельному изданию работу <<Эпиграмма как литераrурный жанр», ее
выход планировался в издававшейся Отделом словесных искусств научной серии книг
<<Вопросы поэтики», но в печати работа так и не появилась; небольшее извлечение из нее
под названием <<К вопросу о французской традиции в русской эnиграмме» было опубли­
ковано в виде отдельной статьи (см.: Там же. С. 93-106).
25 Виктор Владимирович В и н о г р а д о в ( 1895-1969) -языковед и филолог-сла­
вист, впоследствии академик ( 1946). 22 июня 1921 г. был избран преподавателем факуль­
тета истории словесных искусств РИИИ, в конце того же года, вместе с изменением ста­
туса института, стал числиться в должности научного сотрудника I разряда. 9 января 1924
г. на заседании Правления Разряда истории словесных искусств был выбран действите­
льным членом института по этому Разряду, преподавал на ВГКИ.
26 Василий Иванович К а ч а л о в (настоящая фамилия -Шверубович; 1875-1948)
- актер; народный артист СССР (с 1936 г.). С 1900 по 1948 г. сыграл 55 ролей на сцене
МХАТ.
27 Возможно, «Л.» в данном случае -Л.М. Андриевская (см. о ней примеч. 74) .
28 <<Где искать любви nосле романов Кребильона-сына, Лакло, Луве и Жоржа Занда,
женщины, которая nишет, как прежде мужчины не читали ? » (Новая поэма Э. Кине 11
Вяземский П.А. Эстетика и литераrурная критика. М., 1984. С. 130).
29 См. в письме Пушкина П. Вяземскому от 8 марта 1924 г.: << ... я пишу мя себя, а nе­
чатаю мя денег ... » (Переписка А.С. Пушкина: В 2-х тт. Т. 1. М., 1982. С. 173).
30 Первое издание трактата Андре Жида <<Corydon>l (1911) вышло в количестве всего
12 экземпляров, второе ( 1920) -в 2 1 экземпляре; таким образом, оба эти издания дейст­
вительно предназначались мя чтения в весьма ограниченном кругу; лишь издание 1924 г.
(более 5000 экз.), с которым и ознакомилась Гинзбург, сделало это сочинение Жида до­
ступным мя широкого читателя. Трактат (до сего времени ни разу не изданный в рус­
ском переводе) посвящен рассмотрению истоков и доказательству «природной» естест­
венности однополой любви; более обширные замечания Гинзбург о нем см.: Гинзбург
1 992: 148-149. Комментируемая здесь запись ранее полностью публиковалась в изд.:
Гинзбург 1982: 360.

Из записных книжек (1925-1934) 127
31 «Белинский был одною из высших философских организаций, какие я когда-либо
встречал в жизни. В нем было сопряжение Канта, Шеллинга и Гегеля, сопряжение впол­
не органическое, ибо он никого из них не читал: он не знал по-немецки, весьма плохо
·понимал по-французски, а в его эпоху ничто из этих философов не было переведе но
по-французски» (Из бумаг князя В.Ф. Одоевского // Русский архив. 1874. Кн. 1 . Стлб.
339-340) .
32 Термин М.О. Гершензона.
33 Виктор Абрамович Г о ф м а н ( 1 899-1942) - литературовед, лингвист. В 1 926 г.
окончил факультет языка и материальной культуры ЛГУ по славяно-русской секции; па­
раллельно учился на ВГКИ. С 1 марта 1924 г. был включен в списки сверхштатных науч­
ных сотрудников II разряда по Библиографическому бюро Разряда истории словесных
искусств. Во второй половине 1 920-х гг. работал ассистентом на словесном отделении
ВГКИ, вел семинарии по современной русской критике и по русской литературе
1820-1 830-х гг. Был активным участником исследовательского семинария, работавшего в
1 924-1 927 гг. под руководством Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова, затем стал предсе­
дателем недолго просуrцествовавшего научного кружка, уже самостоятельно образован­
ного в 1 927 г. учениками Эйхенбаума и Тынянова.
34 В этой записи любопытно то, что Гинзбург к осмыслению диахронии бытовых яв­
лений жизни применяет понятия («nеременная функция», «автоматизация приема»), раз­
работанные «старшими» формалистами nри изучении специфики литературы и ее эво­
люции, устанавливая в результате сходство «процессов, протекающих в разных жизнен­
ных рядах» (в данном случае - эволюции литературы и, условно говоря, «общественной
морали» ) . Как «автоматизировавшиеся» к тому времени элементы бытового поведения,
поменявшие свою «функцию» в общественном сознании, Гинзбург, со своей стороны,
пытается осмыслить «женское курение» и «вызывающее» поведение молодежи ( «В об­
нимку») . О значении понятий <<автоматизации приема», <<функции» и ее <<переменности»
для теории литературной эволюции Тынянова см. его статьи <<ЛИтературный факт>> ( 1 924)
и <<О литературной эволюцию> ( 1 927) в кн.: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литерату­
ры. Кино. М., 1 977. С. 255-28 1 ) .
35 См.: Манgельштам О. Шум времени. Л.: Время, 1 925. Одна и з глав этой автобио·
графической книги Мандельштама - « Хаос иудейский>> - посвящена психологическим
наблюдениям за соотношением русской и еврейской культурных традиций.
36 Т.е. в поэме Э.Г. Багрицкого <<Дума про Опанаса>> ( 1926).
37 Дмитрий Васильевич П е т р о в с к и й ( 1892-1 955) - поэт, nрозаик; во второй
половине 1 9 1 0-х гг. тесно общался с В. Хлебниковым, в 1 920-е гг. был близок к Лефу, в
1925 г. состоял в правлении литературной группы <<Перевал>>, к которой в это время при­
мыкал и Э.Г. Багрицкий. См. о нем также: Гинзбург 1 989: 2 1 . В концовке баллады Петров­
ского <<Абрам Беркович» ( 1926) есть переклички с 5-й главой nоэмы Багрицкого <<Дума
про Опанаса>>:
И сидел Махно, нахнюпившись,
Целу ночь на чьей-то призьбе.
Солнце встало. - Тише! Вслушайтесь, Как ругает черный призрак.

Но с тех пор: <<Лихих не трогаю! >>
Бросил лозунг он повсюду:
<<Все прощаю им за коганов,
За отчаянный рассудок! .. >>

(Петровский Дм. Галька: Стихи. [М.,) 1 927. С. 33) . В издании 1 935 г. (см.: Петровский Д.
Избранные стихи. Л., 1 935. С. 1 79- 1 82) баллада вышла с nосвящением Н.С. Тихонову и
была включена в созданный в 1 920-е гг. стихотворный цикл Петровского <<Червонное ка­
зачество>> ( <<Червонные казаки » ) .
38 Эпизод из 5-й главы <<Думы про Опанаса>>.
39 Александр Александрович К р о л е н к о ( 1 889-1970) - издательский деятель,
книговед. С 1 92 1 г. по 1929 г. заведовал издательством «Academia» ( 1 92 1 - 1 937), входив­
шим с 1923 г. в структуру ГИИИ в качестве официального издательства инс'ГАтута; в
1929 г. <<Academia>> была реорганизована и переведена в Москву. На словесном отделении
ВГКИ Кроленко вел занятия по предмету <<Издательское дело» .
4 0 Шюювский В. Третья фабрика. М., 1 926. Пересказанный Гинзбург эпизод про де­
вочку и муху входит в главу <<Роману Якобсону, переводчику полпредства СССР в Че­
хе-Словакии»:
<<Я лен на стлище. Смотрю в небо и чувствую небо и боль.
А ты гуляешь, Ромка.
Одна девочка двух лет о всех отсутствующих говорила: <<Гуляет» . У нее
было две категории: <<здесь» и <<гуляет».
<<Папа гуляет, мама гуляет».
Зимой сhросили: «А муха где ? » - Муха гуляет».
41 Яков Антонович Н а з а р е н к о ( 1 893- ? ) - литературовед; выступал с марксист­
ских социологических позиций. В 1 920-е годы возглавлял Кабинет русской литературы
ЛГУ, впоследствии был доцентом кафедры русской литературы филологического факуль­
тета ЛГУ. С 1 924 г. состоял научным сотрудником 1 разряда ГИИИ, был председателем
Комитета социологического изучения искусства, читал на ВГКИ курс ·социологии литера·
туры.
42 Сказка Э.Т.А. Гофмана <<Принцесса Брамбилла>>.

128 Лиgия Гинзбург
43 Т.е. с рассказом В.А. Каверина «Ревизор» ( 1 926), который сам автор через полвека
назвал своим лучшим фантастическим рассказом (см.: Каверин В. Эпилог. М., 1 997.
С. 289).
44 Поэтика кино 1 Под ред. Б. М. Эйхенбаума, с предисл. К. Шуrко. М.; Л., 1927.
45 См.: Русская лроза: Сборник статей 1 Под ред. Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тыняно­
ва. Л., 1 926 (Вопросы поэтики 1 ГИИИ. Вып. VIII). Впоследствии Гинзбург вспоминала: <<В
конце 1 924 года Эйхенбаум и Тынянов организовали семинар для групnы своих учени­
ков. Он собирался дома у Бориса Михайловича. Из докладов участников сложился в сле­
дующем году сборник <<Русская nроза», изданный под редакцией руководителей» (Гинзбург
1989: 356-357) . В этом издании Гинзбург опубликовала свою первую научную работу ­
статью <<Вяземский-литератор». Среди авторов сборника, предварявшегося двумя отделъ­
НЬIМИ nредисловиями учителей-редакторов, были также Б.Я. Бухштаб, В.А Гофман, В.А
Каверин (Зильбер), Н.А. Коварский, Т.А. Роболи, К.А Скипина, Н. Л. Степанов.
46 Николай Кириакович (Киръякович) П и к с а н о в ( 1 878-1 969) - литературовед,
библиограф.
41 Ср�: <<Все статьи в книге построены исследователъски, авторы тщательно собирали
материал в старинных, трудно находимых изданиях, хорошо систематизировали его и
разбирали. То или другое утверждение не бросается на ветер, а документируется факта­
ми и цитатами. Авторы обнаруживают литературную выучку. Они владеют запасом раз­
нообразных познаний - не только по данному специальному вопросу, но и широко во­
круг него» (Пиксанов Н. О сборнике молодых литературоведов-формалистов 11 На лите­
ратурном посту. 1927. N2 4. С. 2 1 -22) .
48 Георгий Ефимович Г о р б а ч е в ( 1 897-1937, репрессирован) - литературовед,
критик; выступал с позиций <<марксистского социологизма». Преподавал в ЛГУ.
49 Имеется в виду Научно-исследовательский институт сравнительной истории лите­
ратур и языков Запада и Востока (сокращенно - ИЛЯЗВ; 1 923-1930), образованный при
факультете общественных наук ЛГУ на базе Научно-исследовательского института им.
А.Н. Веселовского ( 1 92 1 - 1 923); в 1927 г. был передан из ЛГУ в ведение Российской ассо­
циации научно-исследовательских институтов общественных наук. В середине 1930 г.
был преобразован в
Государственный институт речевой культуры
(ГИРК).
В
1 926- 1928 rr. Гинзбург также состояла аспирантом этого института, однако аспирантуру
не окончила: 14 июня 1928 г. ей было выслано специальное отношение из Коллегии
ИЛЯЗВ, в котором сообщалосъ, что <<Постановлением Комиссии по академической про­
верке аспирантов Вы считаетесъ выбывшим из состава аспирантов Института, ввиду не­
достаточного применения марксистского метода» (ПФА РАН. Ф. 302. Оп. 2. Ед. хр. 62.
л. 14).
50 Запись Гинзбург о Лефе публиковалась в прижизненном издании Записных кни­
жек со значительными сокращениями (см.: Гинзбург 1989: 37-38); один фрагмент из этой
записи (о С.М. Третьякове) был опубликован посмертно (см.: Гинзбург 1 992: 1 58) . Здесь
запись публикуется полностью - по автографу Записных книжек, хранящемуел у АС.
Кушнера.
51 «Сцена из Фауста» ( 1 825) Пушкина начинается словами Фауста <<Мне скучно, бес»
и ответом Мефистофеля <<Что делать, Фауст? » ; заканчивается произведение повелением
Фауста: «Все утопить».
52 Осипом Максимовичем Бриком.
53 Наталья Викторовна Г у к о в с к а я, урожд. Рыкова ( 1897-1928) - переводчик,
библиограф. Первая жена Г.А. Гуковского (см. о нем примеч. 69) . Окончила в 1922 г. фа­
культет общественных наук Петроградекого университета по секции русского языка и
словесности этнолого-лингвистического отделения; в 1923-1 928 rr. была научным со­
трудником отдела <<Россика» ленинградской Публичной библиотеки. С конца 1 910-х rr.
Н.В. Гукавекая была близким другом АА Ахматовой (ей посвящено стихотворение по­
следней <<Все расхищено, предано, продано ... »); благодаря ей зимой 1926-1927 г. состоя­
лось - сначала заочное, а затем личное (в доме Гуковских) - знакомство Ахматовой и
Гинзбург (см.: Гинзбург 1 989: 358). Общение с Н.В. Гуковской Гинзбург расценивала как
важный эпизод в своей жизни тех лет; безвременная кончина Гуковской (умерла при ро­
дах) , бывшей к тому же одно время соседкой Гинзбург по квартире (см. примеч. 87), про­
извела на последнюю сильное и тяжелое впечатление, нашедшее отражение в ее Запис­
ных книжках и в позднейших эссе, связанных с темой смерти (см.: Гинзбург 1 992: 164,
165, 167; Гинзбург 1 989: 432-435).
54 в. в. Маяковский.
55 Л. Ю. Брик.
56 Ср. со словами В. Б. Шкловского о Л. Ю. Брик, в записи Гинзбург 1925-1 926 rr.:
«< ... > не женщина, а сплошная цитата» (Гинзбург 1 989: 1 2 ) .
51 Сергей Михайлович Т р е т ь я к о в ( 1 892- 1939, репрессирован) - писатель, дра­
матург, сценарист, переводчик. В 1 920-е rr. - один из теоретиков и руководителей Лефа;
после ухода .из Лефа Маяковского редактировал последние 5 номеров журнала <<НоВый
Леф».
58 Л. Ю. Брик.
о9 Бум - кружковое прозвище Б. М. Эйхенбаума.
бо Виктор Борисович Шкловский.

Из записных книжек (1925- 1934) 129
61 Александр Михайлович Р о д ч е н к о ( 1891-1956) - дизайнер, график, мастер
фотоискусства, художник театра и кино. В 1 9 1 0-е гг. начинал как художник-конструкти­
вист; в 1920-е гг. - сторонник «производственного искусства», активный сотрудник жур­
налов «Леф» ( 1923-1925) и «Новый Леф» ( 1927-1928); с 1928 по 1 932 г. входил в объеди­
нение «Октябрь». Был художественным оформителем книг Маяковского, в издании «Про
это» 1923 года одним из первых в России nрименил фотомонтаж.
62 Фрагменты из записи Гинзбург, nосвященной оnисанию встреч с В. В. Маяков­
ским, nубликевались с незначительными разночтениями и несколькими купюрами в ее
книгах (см.: Гинзбург 1 982: 374-376; Гинзбург 1989: 47-49) ; один фрагмент из этой запи­
си (о «величии» и биографии Маяковского, с позднейшей nриnиской мнения В. Б.
Шкловского) был оnубликован посмертно (см.: Гинзбург 1992: 1 59). В настоящем издании
мы полностью публикуем запись о Маяковском, восстанавливая исходный ее вид по ав­
тографам Записных книжек.
63 Е.И. Долухаиову (Вету) .
64 Г.А. Гуковский (см. примеч. 69) и его жена - Н.В. Гукавекая (см. примеч. 53).
65 Борис Яковлевич Б у х ш т а б ( 1904-1985) - литературовед, библиограф, книго­
вед, текстолог и стиховед. Друг Л.Я. Гинзбург. В 1922 г. поступил на факультет обще­
ственных наук Петроградекого университета и в 1 924 г. окончил его по отделению язы­
коведения и литературы. В 1 927-1929 гг. состоял в ГИИИ научным сотрудником II разря­
да и ассистентом ВГКИ, вел семинарий по русской литературе ХХ в. Был участником
исследовательского семинария Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова по русской литерату­
ре XIX в. и входил в круг их ближайших учеников. В 1 920-1930-е годы выступал также
как беллетрист с произведениями мя детей. Письма Гинзбург Бухштабу 1920-1930-х гг.
см.: Гинзбург 200 1 .
6 6 О В. В. Виноградове см. примеч. 25.
67 В автобиографии «Я сам» В. Маяковский называет « 1 1 бутырских месяцев» (см.:
В. Маяковский. Поли. собр. соч.. в 1 3-ти тт. Т. 1 . М., 1955. С. 17). Ср. там же в коммента­
рии на с. 423-424: «арестован 2 июля 1909 года», «освобожден из-под ареста 9 января
1 9 1 0 года», проведя, таким образом, в заключении б месяцев.
68 Н.В. Гукавекая (см. о ней примеч. 53).
69 Григорий Александрович Г у к о в с к и й ( 1902-1950, реnрессирован) - литера­
туровед. Друг Л.Я. Гинзбург. В 1923 г. окончил факультет общественных наук Петроград­
екого университета; с 1 924 по 1930 г. состоял в ГИИИ научным сотрудником I разряда по
Отделу словесных искусств и nреподавал на ВГКИ (с 1 928 г. стал деканом словесного от­
деления), читал различные курсы и вел семинарии по истории русской литературы. В
1930-1 940-е гг. был научным сотрудником Пушкинского Дома и профессором филологи­
ческого факультета ЛГУ, заведовал кафедрой русской литературы.
70 Виктор Максимович Жирмунский.
71 В 1 920-1930-е гг. в кругу ленинградских филологов большой поnулярностью поль­
зевалось местечко nод Полтавой - Новые Санжары (Сенжары), расположенное на реке
Ворскле (в то время - Харьковская, ныне - Полтавская область Украины). На летний
отдых в Новые Санжары неоднократно выбирались Г.А Гуковский, В.М. Жирмунский,
Б. М. Эйхенбаум с семьями, Л.Я. Гинзбург и др.
72 Алексей Викторович Ж и р м у н с к и й ( 1 921-2000) - сын В.М. Жирмунского;
впоследствии - биолог, академик.
73 О Б. М. Энгельгардте см. примеч. 1 6.
74 ЛИдия Михайловна А н д р и е в с к а я ( 1900- ? ) - с 1924 г. училась на словесном
отделении ВГКИ и окончила его в 1 927128 учебном году по журиально-литературному
уклону. Параллельне проходила курс этнолого-лингвистического отделения факультета
общественных наук ЛГУ.
75 Валентина Георгиевна Г о л и ц ы н а ( 1 905- ? ) - литературовед, библиограф; уча­
стник изданий «Библиотеки поэта». Поступила на словесное отделение ВГКИ в 1 924 г. и
окончила его по журиально-литературному уклону в 1 927/28 учебном году, получив спе­
циальность «литературовед (переводчик)» . Участвовала в работе исследовательского се­
минария Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова.
76 Мария Лазаревна Т р о н с к а я (Троцкая) , урожд. Гурфинкель ( 1 896-1987) - ис­
торик немецкой литературы. 15 октября 1924 г. была избрана преподавателем (по теме
«Немецкий автор») ВГКИ; с 16 октября этого же года стала научным сотрудником I разря­
да ГИИИ по Разряду истории словесных искусств. С 1925 г. преподавала также на фило­
логическом факультете ЛГУ (с 1963 г. - профессор) .
77 Леонид Петрович Г р о с с м а н ( 1888-1965) - литературовед, писатель.
78 Фраза «Совершается методологическое самоубийство ... » включалась в прижизнен­
ные издания Заnисных книжек Гинзбург в качестве самостоятельной записи (см.: Гинз­
бург 1989: 39), при этом непонятное вне контекста местоимение «они» было заменено на
«nрисnособляющиеся». Поводом мя всей заnиси в целом послужил произошедший в се­
редине 1 920-х гг. nоворот в наnравлении научных поисков и работы Б. М. Эйхенбаума,
результатом которого стала разработанная им «теория литературного быта». Изложенная
в nоявившихся весной 1 927 г. статьях Эйхенбаума, эта теория воспринималась многи­
ми - как противниками, так и сторонниками формального метода (в том числе - учени-

5

Звезда N!! 3

130 .1\.uguя Гинзбург
ками Эйхенбаума) - как отказ от прежних методологических установок и сдача маркси­
стам и социологистам завоеванных прежде формальной школой научных позиций. Резу­
льтатом теоретического несогласия учеников с учителем стало, в частности, прекращение
деятельности исследовательского семинария, работавшего под руководством Эйхенбаума
и Ю. Н. Тынянова с осени 1924 г. «Последним толчком к распаду, - вспомнила впослед­
ствии Гинзбург, - послужило обсуждение в семинаре эйхенбаумовской теории литера­
турного быта. Теорию мы встретили с неодобрением» (Гинзбург 1 989: 357).
79 Б. М. Эйхенбауму (см. примеч. 59) .
80 Б.Я. Бухштаб работал в Публичной библиотеке (ныне - Российская национальная
библиотека) с 1 926 по 1946 г. (с nерерывом на «эвакуационные» 1 942-1944 гг.) ; до сен­
тября 1928 г. был помощником библиотекаря Справочного бюро, в его обязанности вхо­
дило выnолнение библиографических справок и библиографическое консультирование в
Главном читальном зале.
8! Имеются в виду Ю. Н. Тынянов и В.А. Каверин, имевшие родственные связи
(были женаты на сестрах друг друга) и жившие в 1920-е гг. в одной квартире; по собст­
венным воспоминаниям Каверина, в то время Тынянов был для него nрактически непре­
рекаемым авторитетом, что нередко служило окружающим nоводом для шуток; ер.: Гинз­
бург 1992: 155, 168.
82 Лев ВасиЛьевич У с n е н с к и й ( 1900-1978) - писатель, языковед, nереводчик.
Окончил ВГКИ и асnирантуру nри ГИИИ ( 1 929).
83 Г.А. Гуковский (см. о нем nримеч. 69).
84 Ср.: «Гриша <Гуковский> говорит, что у него артикуляционное мышление. т.е.
лучшие мысли возникают у него в nроцессе говорения (особенного, лекторского)» (Гинз­
бург 1989: 66. - Запись 1928 г.) .
85 О Н.А. Ковареком см. примеч. 3
.
86 Николай Леонидович С т е п а н о в ( 1902-1972) - литературовед. В 1925 r. окон­
чил ЛГУ. С 1922 по 1926 г. учился на словесном отделении ВГКИ. В 1928-1930 rr. состоял
внештатным научным сотрудником II разряда по словесному отделению ГИИИ, работал в
Группе русской литературы XIX века; на ВГКИ вел семинарий по русской литературе
ХХ в. Входил в круг ближайших учеников Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова, был уча­
стником их исследовательского семинария по русской литературе XIX в.
87 По-видимому, речь идет о Г.А. Гуковском. В 1920-е годы Гинзбург, не имевшая еще
постоянного пристанища в Ленинграде, жила в одной квартире с семейством Гуковских
(канал Грибоедова, д. 24, кв. 5). Поиски собственного жилища составляли одну из ее по­
стоянных забот в это время (см., наnример: Гинзбург 2001: 343-344, 347); 27 сентября
1928 г., уже после смерти своей nервой жены (см. о ней nримеч. 53), Гуковский nисал
Гинзбург в Москву, где она остановилась на несколько недель проездом из Одессы в Ле­
нинград: «Хорошо бы, чтоб Вы поселились у нас. Во всяком случае, если у Вас нет комна­
ты, приезжайте ко мне на сколько хотите. Комнат теперь не мало» (РГАЛИ. Ф. 2897. Оп.
1. Ед. хр. 187. Л. 1 ) . В 1930-е гг. Гуковский (со своей второй женой и дочерью от первого
брака) nереехал на Васильевекий остров, а Гинзбург прожила в квартире на канале Гри­
боедова до середины 1 970-х гг.
88 О В.А. Гофмане см. примеч. 33.
89 Г.А. Гуковского.
90 Ольга Дмитриевна Ф о р ш ( 1 873-1961) - писатель.
91 Евгений Львович Ш в а р ц ( 1896-1958) - nисатель, драматург.
92 Петр Яковлевич Х а в и н ( 1 901-1967) - лингвист, занимался вопросами стили­
стики русского языка. Выпускинк ЛГУ, работал в ИЛЯЗВ-ГИРК; с 1 930 г. nреподавал в
Коммунистическом институте журналистики им. В. В. Воровского (Ленинград) , с 1 сен­
тября 1931 г. - в должности профессора и заведующего кафедрой русского языка и ли­
тературной обработки газетного материала. С 1945 по 1967 г. был доцентом филологиче­
ского факультета ЛГУ, где в 1945-1955 rr. заведовал кафедрой теории и практики совет­
ской печати.
93 В начале 1930-х rr. вышла брошюра П.Я. Хавина «Против формалистического тех­
ницизма в методике развития речи» (М.; Л., 1932), в которой сам автор сообщал: <<Брошю­
ра nредставляет собой переработку ряда докладов, прочитанных автором в Исследова­
тельском институте речевой культуры и на некоторых nедагогических собраниях в Ле­
нинграде и Москве. В основном она была написана в июле 1931 г.» (с. 3) . В этой брошюре
можно встретить, например, такие высказывания: <<Подчеркивая важность устойчивых и
конкретных знаний в системе политехнической школы, постановление ЦК (постановле­
ние ЦК ВКП(б) от 5 сентября 1931 г. о начальной и средней школе. - Д. У.) бьет < ... > тех,
кто собирался превратить преподавание языка в обучение голым навыкам, не осмыслен­
ным на научной марксистеко-ленинской основе (формалисты) < ... >» (с. 3); «Формалисти­
ческая система в целом, а не только в своих крайностях, несовместима с марксистеко-ле­
нинским мировоззрением. Формализм - это система классового врага на теоретическом
фронте» (с. 4-5) . Впрочем, надо отметить, что ни Б. М. Эйхенбаум, ни кто-либо иной из
формалистов-литературоведов в этой брошюре не упоминается, основные обличительные
стрелы П.Я. Хавина направЛены nротив лингвиста А.М. Пешковекого и его nоследовате­
лей.

Из записных книжек (1925- 1934) 131
9 4 «Похоже, что вся Россия раскололась теперь на Ахматовых и Маяковских. Между
этими людьми тысячелетья. И одни ненавидят других» (Чуковский К. Ахматова и Маяков­
ский // Дом искусств. 1 92 1 . N2 1 . С. 4 1 ) .
95 Г.А. Гуковский.
96 Т.е. в один из залов бывшего Института истории искусств, именовавшийся - по
цвету драпировки - Зеленой гостиной , в которой в 1920-е гг. происходили собрания Ко ­
митета современной литературы (см. примеч. 1) и других секций Отдела словесных ис­
кусств гиии.
97 В середине 1 930 г. ГИИИ был реорганизован и переименован в Государственную
академию искусствознания (ГАИС), Отдел словесных искусств при этом был ликвидиро­
ван; Я.А. Назаренко (см. о нем примеч. 4 1 ) , возглавлявший в ГИИИ Комитет социологиче­
ского изучения искусства и активно участвовавший в насаждении «марксистского социо­
логизма», оказался одним из немногих сотрудников бывшего института, оставшихся при
своей должности и в новом учреждении.
98 Доклад о «Золотом Петушке» Пушкина А.А. Ахматова читала в Пушкинском Доме
15 февраля 1933 г.
99 Орест Вениаминович Ц е х н о в и ц е р ( 1 899-1941) - литературовед. С 1930 по
январь 1 933 г. был штатным преподавателем Боенно-теоретической школы летчиков им.
Ленинского Комсомола. В начале 1 930-х гг. закончил аспирантуру АН СССР по кафедре
новой русской литературы. С 1933 г. заведовал в Пушкинском Доме секцией «ЛИтература
эпохи империализма и пролетарекой революции»; в 1936 г. стал заведующим рукописным
отделом Пушкинского Дома, а с 1937 г. - ученым секретарем и заведующим архивом. В
1938-1941 гг. преподавал на кафедре русской литературы филологического факультета
ЛГУ, был назначен исполняющим обязанности профессора (до защиты докторской дис­
сертации) . С началом Великой Отечественной войны Цехновицер добился зачисления на
флот; погиб 28 августа 1941 г. во время знаменитого перехода кораблей Балтийского фло­
та из Таллина в Ленинград. См.: Книга Памяти Ленинградского - Санкт-Петербургского
университета: 1 94 1 - 1 945. Вьш. 1 . СПб., 1995. С. 313-314; Шварц Е. Живу беспокойно ... :
Из дневников. Л., 1 990. С. 654. ,
10о В 1924-1925 гг., в течение б месяцев, Н.А. Коварекий (см. о нем примеч. 3) рабо­
тал сотрудником литературной страницы в «Красной газете». В 1927-1929 гг. был со­
трудником Библиографической комиссии Культотдела Ленинградского областного Сове­
та профсоюзов, где, в частности, редактировал «Бюллетень Библиографической комис­
сии» , а также исполнял работу по редактированию аннотаций, по составлению
рекомендательных списков (по различным литературным и общественно-политическим
вопросам) , по разработке тематических каталогов и т.п. С 1930 г. Коварекий работал сек­
ретарем литконсультации Госиздата, а также секретарем журнала «ЛИтературная учеба».
101 Ср. в позднейшей статье Гинзбур г <<Поэтика Осипа Мандельштама»: «ЛИтератур ­
ная молодежь, увлекавшалея поэзией Маяковского, Хлебникова, Пастернака, терпеть не
могла всякое «эстетство», «красивость», стилизаторство. Но вот что характерно - нам не
приходило в голову приписывать эти грехи Мандельштаму, несмотря на весь его «класси­
цизм». Мандельштам воспринимался как riоэт того же смыслового типа, что и Пастернак,
например. Из этого вовсе не следует, что он был чем-то вроде тайного футуриста, - он
был поэтом исканий, Подобных исканиям его современников, а не реставратором класси­
ки < .. >» (Гинзбург 1 982: 266-267) .
1о2 Начальный фрагмент записи - от «Коля Коварекий н е может причинить. . . » до
«Они не точны» - был ранее напечатан (с одной текстологической неточностью) в изд.:
Г11нзбург 1992; 1 77. Следующий далее текст публикуется впервые.
10з Из стихотворения Н.А. Заболоцкого «Ивановы» ( 1 928) .
104 Наблюдения Гинзбург над художественными поисками Н. Заболоцкого , Н. Олей­
никава и Д. Хармса в конце 1920-х-начале 1 930-х гг. впоследствии вошли в ее очерк <<За­
болоцкий двадцатых годов» ( 1973) ; ер.: «Для поколения Заболоцкого символистическое
наследие было уже фактом внешним, злом, на которое можно было посмотреть со сторо­
ны. В декларации обериутов Заболоцкий объявил задачей воспитанного революцией поэ­
та «очищать предмет от мусора истлевших культур». Для этого нужно было поконч}ГГЬ с
доставшимися от прошлого смысловыми ореолами слов, с их установившимися поэтиче­
скими значениями. Эти враждебные значения притаилнсь и в творчестве поэтов после­
символистической поры - так думал молодой Заболоцкий, и отсюда настороженное от­
ношение к Пастернаку, Ахматовой, Мандельштаму.
< ... > Так у раннего Заболоцкого, у Хармса возникло подсказанное хлебниковекой
традицией голое слово, слово без определения. Это попытка освободить слово от ореолов,
пустить его в строку голым - пускай само набирает значения, какие может. Имитация
первозданного называния предметов. Заболоцкий иногда проделывал это вызывающе:
.

На службу вышли Ивановы
В своих штанах и башмаках.
Если бы, скажем, в серых штанах, уже ничего не было бы удивительного; энергия
слова здесь именно в отсутствии эпитета» (Гинзбург 1 982: 343). Впоследствии очерк <<За­
болоцкий двадцатых годов» был автором переработан, и цитируемый фрагмент приобрел
иной вид (ер.: Гинзбург 1989: 37 1 -372) .

132 Лиgия Гинзбург
105 Эта и следующие в данной записи цитаты взяты из «Пиковой дамы» А. С. Пушки­
на; все курсивы в них проставлены Гинзбург.
106 См.: Шкловски й В. Чулков и Левшин. Л., 1 933.
107 См.: Тынянов Ю. Н. Архаисты и Пушкин 11 Тынянов Ю. Н. Пушкин и его совре­
менники. М., 1969. С. 23- 1 2 1 . Монография «Архаисты и Пушкин» впервые была опубли­
кована в 1926 г., работал над ней Тынянов в основном в 1921-1924 гг.
108 ЛИтературно-критический ежемесячник «Весы», возникший при московском сим­
волистском издательстве « Скорпион», выходил с 1 904 по 1 909 г. Бессменным редакто­
ром-издателем его был С.А. Поляков; главным идейным руководителем журнала, особен­
но в первые годы его издания, являлся В.Я. Брюсов.
109 БеАЬiй А. На рубеже двух столетий. М., 1989 ( 1 -е изд. . - М., 1 930) .
1 1 0 Имеются в виду знаменитые «среды», устраивавшиеся с 1 905 по 1909 г. Вяч. Ива­
новым и его женой Л.Д. Зиновьевой-Аннибал в их петербургской квартире на верхнем
этаже дома с эркером - <<башне» - на Таврической улице.
1 1 1 Ср.: «В начале 20-х годов ( 1 923) Мандельштам дважды очень резко нападал на мои
стихи в печати («Русское искусство», N2 1, 2-3). Этого мы с ним никогда не обсуждали»
(Ахматова А. ЛИстки из дневника 11 Осип Мандельштам и его время. М., 1995. С. 35) . Ах·
матова имеет в виду статьи Мандельштама «Буря И натиск» и «Vulgata (Заметки о поэ­
зии)»; в последней Мандельштам, в частности, писал: «Воистину русские символисты
были столпниками стиля: на всех вместе не больше пятисот слов - словарь Полинезий­
ца. Но это по крайней мере были аскеты, подвижники. Они стояли на колодах. Ахматова
же стоит на паркетине - это уже паркетное столпничество» (МанgеАЬштам О. Vulgata
(Заметки о поэзии) 11 Русское искусство. 1923. N2 2/3. С . 69) . В сборнике статей Мандель­
штама, вышедшем в 1928 г., «Vulgata» была объединена в одну статью с заметкой «Борис
Пастернак» ( 1 923) под общим заглавием «Заметки о поэзии» (см.: МанgеАЬштам О. О по­
эзии. Л., 1 928. С. 46-5 1 ) , при этом цитированная выше фраза об Ахматовой из «Vulgata»
была Мандельштамом в новом варианте снята. См. также четырехтомное «Собрание со­
чинений» Мандельштама, вышедшее в 1 960-1980-е rr. на Западе под редакцией ГЛ.
Струве и Б.А. Филиппова, в котором первая часть (собственно «Vulgata») статьи «Заметки
о поэзии» была опубликована по журнальному варианту (Т. 2. М., 1 99 1 . С. 262). В других
авторитетных изданиях статья «Vulgata» nубликуется, как правило, по сокращенному ва­
риан
«Заметок о поэзии» из сборника 1928 г.
1 1 Из «Размышлений у парадного подъезда» .
1 1 3 Марсель П р у с т ( 187 1-1922) - французский писатель. Наследием Пруста Гинз·
бург интересовалась на протяжении всей своей творческой жизни, см.: Гинзбург 1 989:
44-46 (запись 1 927 г.) ; Гинзбург А. О психологической прозе. 2-е изд. Л., 1 977. С .
368-384.
1 14 Луи д е Р у в р у а д е С е н · С и м о н, герцог ( 1 675-1755) - французский пи­
сатель, политический деятель; Мари д е Р а б ю т ь е н - Ш а н т а л ь С е в и н ь е
( 1626-1 696) - французская писательница.
Упоминание имени замечательного мемуариста, как и автора знаменитых «Писем»,
свидетельствует о раннем и особом интересе Гинзбург к периферийным, «промежуточ­
ным» литературным жанрам, объединявшимел ею самой в общем понятии «документаль­
ная литература», в центре которой был человек и описание психологических пружин его
nоведения. В книге Гинзбург, значительная часть которой посвящена изучению «проме­
жуточных жанров», исследование «Мемуаров» Сен-Симона составило отдельную главу
(см.: Гинзбург Л. О психологической прозе. 2-е изд. Л., 1 977. С . 1 35- 1 9 1 ) .
1 15 Книга В.Б. Шкловского «Zoo. Письма не о любви, или Третья Элоиза» (Берлин,
1923; Л., 1 924). Сам Шкловский в русской транскрипции писал первое слово из названия
своей книги как «Цоо», следуя его немецкому звучанию.

'fl

ПубАикация А. Кушнера, поgготовка
текста и примечания Д. Устинова

ПИСЬМО К. И. ЧУКОВСКОГО К Л. Я. ГИНЗБУРГ
П;:?ликуемое :шсьмо само по себе пространных комментариев, кажется, не требует:
Корнеи Чуковским спешит здесь выразить - в столь ему свойственном гиперболическом
стиле - восхищение новой и действительно блестящей книгой ЛИМiи Гинзбург «О лири­
ке», вышедшей первым изданием в 1964 году.
Этому эпизоду предшествовала сорокалетняя история их отношений. В 1980-м, когда
его уже давно не было, она записала: «Первые мои встречи с Чуковским, еще молоgым Чу­
ковским, относятся к 1 924 гоgу, когgа он меня поощрЯА и напечатаА в своем журнаАе < ... >
мою первую рецензию» (в четвертом, последнем, номере «Русского современника» Гинз­
бург отрецензировала сочинения проф. И. Ермакова по психологии творчества Пушкина
и Гоголя) .
Чуковский был старше дебютантки на 20 лет, причем почти ровно - оба родились в
марте, только он по старому стилю, а она по новому (между прочим, детские годы обоих
прошли в Одессе) . Она еще была студенткой петроградекого Института истории ис­
кусств, он - прославленным литературным критиком, но, познакомившись с ней, он,
пусть в элегантно-иронической форме, должен был признать интеллектуальный пари­
тет - это видно из записи Л. Гинзбург, сделанной в 1925-м: « . . .когgа рецензия была при­
нята, он сказаА мне на прощание: "Главное, не буgьте такой умной; я вам советую поглу­
петь немножко"». 25 января 1926 года он пометил в дневнике: «Очень хваАит Тынянов go­
КAag Лиgии Яковлевны Гинзбург о кн. Вяземском» (Лlwiи Яковлевне нет тут еще и 24-х).
В ее тетрадях тех лет имя Чуковского появляется не раз - оба жили в Ленинrраде,
виделись, беседовали, оба умели оценить, говоря словами их общей знакомой, «веселость
едкую литературной шутки» : ({Ах, это вы написаАи примечания? - сказаА мне К. И. Чу­
ковский. - Это значит: кто с кем и кто кого?» - записала она в 1 928-м. А вот 1930-й:
«Часов в оgиннаgцать звоню < ...>РазговариваАи около часу (ему хорошо, у него грипп, и
он разговаривает лежа). Упреки за мою рецензию на Сергеева-Ценского: старые заслуги
(выражаю сомнение); человек споткнулся на чужом ему материаАе (говорю, что не наgо
так спотыкаться); наконец, это значит тоАКать паgающего, в то время, как мы принуж­
gены молчать о явлениях более безобразных.
- Вот это, Корней Иванович, правgа, - но если так, то, может быть, лучше совсем
не писать.
- Лучше не писать о современности.
- Нет, нестерпимо быть литератором и не иметь права говорить о современности.
- Да, в молоgости это труgно,
Потом я отправляюсь к К. И. за библиографией по Твену; библиографию не получаю,
но провожу у него целый gень. Он оgин в гороgской квартире, болеет гриппом. ИсхуgаА,
обрш голову.<... >Мы говорим о Маяковском, о Тынянове, об УайАьgе, об изgаниях Некра­
сова, о суgьбе современного литератора. Читает и показывает мне ЧукоккаАу (слишком
много патентованных АЮgей). Еgим суп и кашу (прислуга его боАЬна). Он необыкновенно
умен, хитер и обаятелен. Пишет хуже, чем он есть на самом gеле. Не то нарочно, gля gо­
ступности, не то по связи со старыми своими литературными траgициями>> .
... Спустя полвека, в 1 980-м, попытки понять его нашли разрешение в острой словес­
ной формуле: « Чуковский был очарователен, и он был очароватеАЬ. Он был эстетическим
фактом, артефактом. Со своей внешностью, стоАЬ многократно отраженной в карика­
турах, - несКАаgно gлинный, с огромным носом и огромными лапами, - он был красив и
изящен. То, что он говорUА человеку ласковые слова и в то же время или вслеg за тем его
поносUА - общеизвестно. Именно общеизвестно. На то и рассчитано. Главный его фокус
параgоксаАЬно состоЯА в том, что он показываА gвойное gно своих отношений».
Наверное, она писала это, вспоминая молодость, - с его переездам в Москву обще­
ние сократилось. Но не прекратилось: 1 1 июля 1968 года Чуковский назвал ее в числе
своих дачных гостей: «Вчера были у меня Солженицын, Вознесенский, Катаев ... Лиgия
Гинзбург, Волоgя Швейцер - не слишком ли много АЮgей? < ... > Говорят, Лиgия Гинзбург
написаАа очень весеАЬzе эссеи о советском сервисе и проч.».
Ему оставалось тогда жить еще год с небольшим. Ей же предстояли два самых про­
дуктивных ее десятилетия, когда она выпустила свои главные книги, наполненные
мыслью и памятью. Было там и о нем, о том самом дачном посещении: « ... послеgние
встречи - это ПереgеАКино, незаgолго go его смерти. На gевятом gесятке он физически
постарел, конечно, но приемы разговора остаАись совершенно те же. И то же изящестВО».

Л. Дубшан

134 Письмо К. И. Чуковского к Л. Я. Гинз бург
Дорогая Лидия Яковлевна!
Я хотел поблагодарить Вас за «Лирику» - только прочитав ее всю, от
первой строки до последней, но сейчас я сообразил, что это будет не рань­
ше весны, и что все это время Вы будете считать меня бесстыдным неве­
жей. Уж лучше поблагодарить Вас сейчас - и скажу о том главном чувстве,
которое вызывает во мне каждая Ваша статья. Чувство это - черная за­
висть - зависть к человеку, который умеет так самостоятельно мыслить и
чувствовать и так виртуозно выражать, формулировать самые, казалось
бы, недоступные для словесной ф ормулировки мысли и чувства.
Например. «Блок не похож на Пушкина. Но существует внутренняя ана­
логия исторической функции двух поэтов. Полнота охвата духовного опыта
современности, сознательно принятое . . . и т.д. Он подобен Пушкину чувст­
вом стилей. У Пушкина тонкая дифференцированнесть стилей естественно
укладывалась в литературные навыки эпохи. В эпоху Блока синхронность
стилей одного поэта не была общим явлением» и т.д. и т.д. ( стр. 327-328) .
Все это великолепно выражено, и , читая это, я завидую Вам, как немой
говорящему. На каждой странице я нахожу мысли, которые мне близки и
дороги, но которых я не мог бы высказать ни при каких обстоятельствах. И,
конечно, к зависти примешивается восхищение: у Вас такой изощренный и
богатый философский и эстетический словарь, Вы так искусно владеете им,
Вы так глубоко вживаетесь в каждую свою тему, все Ваши определения,
эпитеты, формулы так вески, так одухотворены, так спрессованы, что боль­
шинство литературоведческих книг рядом с Вашей кажутся мелкотравчаты­
ми, плоскими, убогими, скудными, провинциально наивными. Здесь кроется
Ваша литературная судьба: Вы гораздо умнее читателей, в тысячу раз, Ваш
духовный аристократизм обрекает Вас на одиночество, но Вашей книге
обеспечена долгая жизнь, и я верю (не только верю, но и вижу) , что наш со­
ветский читатель сказочно растет (несмотря ни на что ) , и возможно, что
уже лет через пять он дорастет до нее, и тогда Ваша «Лирика» выйдет не
6000-м (скаредным) тиражом. Книга превосходно построена.
Причину своей немоты я хорошо понимаю. Пошлая долгая школа крик­
ливой газетной поденщины, необходимость торопливого и звонкого полу­
мышления, долгое пребывание в низменной литературной среде и т.д. и т.д.
- и потом, когда я получил возможность говорить о близком и заветном, я
оказался «без языка» . Потому-то я и завидую Вам, Вашей эрудиции, Вашему
мастерству.
Если доживу до весны, напишу Вам более подробно - а сейчас благода­
рю Вас от души за книгу и за добрую надпись на ней.

8 ф е:враля 1 965 г.

Ваш

Корней Чуковский

ЕЛЕНА К УМПАН
ВСПОМИНАЯ ЛИДИЮ ЯКОВЛЕВНУ
Вспоминая Лидию Яковлевну Гинзбург, я хотела бы обратиться сперва к
одной из ее записей, сделанных в 1 925-1926 гг.:

((Шкловски й вошел в gирекцию 3-й Госкинофабрики. Уверяют, что он те­
леграфировал Тынянову: ((Все пишите сценарии. Если нужны gеньги - вы­
шлю. Приезжай немеgленно>> - и что Ю. Н. телеграфно ответил: <<Деньги
нужны всегgа. Почему приезжать немеgленно - не понял».
Помню, как в начале 1 960-х мы сидели небольшой компанией у А. Куш­
нера на Большом проспекте Петроградекой стороны (была Л. Я., Борис
Яковлевич Бухштаб с женой), и Кушнер завел такой разговор:' «Да, все-таки
кинематограф развращает. Вот, например, Шкловский сщiзался с кинемато­
графом, и мы видим, что из этого вышло . . . » Л. Я. немедленно откликнулась:
«Ну, знаете, Шкловский - тот человек, который один в состоянии развра­
тить целый кинематограф ! » Реплики Л. Я. не всегда были обязательно афо­
ристичны, но иногда, что называется, выстреливали, и реакция была момен­
тальной.
Часто бывал и совсем иной тип беседы - медлительный, даже слегка за­
нудливый, но и в нем таились замечательные неожиданности. Я бы опреде­
лила тип беседы с Л. Я. как ее прерывистый монолог. Это не был монолог
Н. Я. Берковского, который слушаешь с упоением, но слово вставить труд­
но, тем более - замечание, несогласие, вопрос . . . Л. Я., с готовностью воспи­
танного человека, замолкала, слушала собеседника терпеливо, даже если это
были младенческие благоглупости. Иногда беседа, казалось, уже уходила в
сторону, начинался разговор о другом, но вдруг Л. Я. нечто существенное
добавляла к сказанному, через некоторое время - опять. И так почти весь
вечер.
Однажды я слышала, как она сказала Володе Муравьеву: «Я не подарю
вам своей книги ( « 0 психологической прозе » , которую Л. Я. тогда заканчи­
вала) . Вы не любите ни Руссо, ни Толстого, ни Пруста, а у меня они главные
герои . . . » Действительно , фаворитами у Л. Я. среди прозаиков были Руссо,
Толстой, Пруст. Пруста она нам открыла (как несколькими годами раньше,
коtда она писала книгу «0 лирике» , мы заново вместе с ней открыли для
себя Иннокентия Анненского) . Пока она писала свою книгу « О психологи­
ческой прозе» , мы читали Пруста. Годами. Том за томом. А. Кушнер пытал­
ся даже читать по-французски . . . Толстой был, конечно, доступней. Как-то я

Елена Андреевна Кумпан - поэт, эссеист, автор книrи «Горсти» (Л., 1 968) и ряда
nубликаций в журналах и альманахах. Живет в Москве.
© Елена Кумпан, 2002

136 Елена Кумпан
пытала Л. Я. относительно Софьи Андреевны. Обсуждались ее дневники.
«Нет, конечно, она не была податлива, как воск . . . Но все-таки помавалась
его воспитанию. Они ладили . . . Пока старик не начал чудить . . . » - говарива­
ла Л. Я.
Л. Я. пишет о Тынянове: «Читатель безошибочно чувствовал, что этот
ученый - сам участник литературного процесса 1920-1930-х гоgов». К са­
мой Л. Я. можно также отнести эту фразу, хотя она как раз творчески очень
менялась с годами. Но никогда, даже в самые для нее трудные годы, она не
отказывалась от своих учителей и собратьев по 20-м годам, от разгромлен­
ных «формалистов», при том, что сама уже давно работала совершенно в
другой сфере и очень далеко ушла от этого течения. И никогда не теряла
интереса к современной литературе, пусть в иные годы заниматься ею было
затруднительно, невозможно, а порой и безрадостно. В 20-х годах Л. Я. не
раз записывает свои впечатления литературные и театральные и пытается
их тут же ввести в научный оборот. У всех на памяти такой, например, ее
этюд:

«П о э т ы. Неgели gве тому назаg Борису Михайловичу <Эйхенбауму> в
час ночи позвонил Манgелъштам, с тем чтобы сообщить ему, что: Появил­
ся Поэт! - ? - Константин Вагинов! - Б. М. спросил робко: «Неужели же
вы в самом gеле считаете, что он выше Тихонова?>> Манgелъштам рассме­
ялся gемоническим смехом и ответил презрителъно: «Хорошо, что вас не
слышит телефонная барышня!>> Вот она, живая история литературы, ис­
тория литературы с картинками>>.

Литературной современностью Л. Я. не уставала интересоваться никог­
да. Думаю, что отчасти· поэтому она собирала в своем доме молодых пишу­
щих друзей, расходуя на них массу времени, которое могла бы употребить с
пользой на собственную работу. Пусть кое в ком она ошиблась, кое-кто не
выШел в литературу («Это бывает. . . это совершенно не обязательно», - гова­
ривала Л. Я., когда я ей указывала на нечто несостоявшееся) , но даже непол­
ное перечислени.е тех, кто вышел, - Андрей Битов, Александр Кушнер,
Майя Данини, Яков Гардин, Лена Шварц, Коля Кононов, Алеша Машевский,
Алексей Пурин, - говорит о том, что на ее глазах, при ее активном участии
развертывалась та самая «живая история литературы, история литературы с
картинками» на протяжении почти тридцати лет, с начала 1 960-х.
А если прибавить к этому списку Вадима Вацуро, Ксану Кумпаи и Аль­
бина Конечного, Иру Паперно и Бориса Гаспарава (с некоторыми из них у
Л. Я. были совместные работы) , то можно будет говорить и о живой исто­

рии литературовеgения.

Еще одна знаменательная для меня запись Л. Я.:

«Маяковский говорил нам (Коварскому, Боре <Бухштабу>, мне): «Рабо­
тайте на современной литературе. Бросьте заниматься филоложеством>>.
Однажды я услышала от Л. Я. об этом «филоложестве>> со ссылкой на
Маяковского. Этот разговор был очень поучителен для меня, и я бы даже
употребила такое сильное выражение, как потряс. Это было во время про­
цесса Синявского и Даниэля, и говорили мы о Синявском. Л. Я. его очень не
одобряла. Ей не нравился Абрам Терц и вся эта история. И когда я спроси­
ла, почему она так ко всему случившемуся относится, то получила запальчи­
вый ответ: «А потому что не надо было зgесь писать одно, там печатать дру­
гое . . . » Я оторопела: «А что он такое здесь писал? » (для меня тогда Синяв­
ский был только автором статьи о Пастернаке в издании Библиотеки поэта) .
«Да была у него книга о Горьком со всеми подробностями о социалистиче­
ском реализме и т.д.» , - вяло протянула Л. Я. «А когда это было, Л. Я. ? » «Году в 53-54-м». - «Да ведь сколько лет, - говорю, - утекло, Л. Я. ! Ка­
кие события с тех пор отгремели ! У человека сравнительно молодого могло
совершенно измениться мировоззрение ! . . » И тут Л. Я. с большим напором
мне ответила: «А филолог должен понимать, что нельзя заниматься совре-

Вспоминая Лиgию Яковлевну 13 7
менным материалом, если невозможно сказать то, что ты на самом деле ду­
-маешь! Вам кажется, может быть, что нам не хотелось писать о двадцатом
-веке ? ! Думаете, отчего мы все зарывались в XIX век и глубже, а не· трогали
современную литературу, занимались «филоложеством», как выражал.ся
Маяковский, копались в Пушкине, Вяземском, Фете, Герцене ? Порядочный
человек не мог иначе себя вести. Вот нас и не пускали ближе коммента­
рия! » Это было сказано с такой яростью, жесткостью, экспрессией, что я
почувствовала, какая все это была трагедия для нее, для ее научной и твор­
ческой жизни - писать о современной ей литературе только в стол. . .
А еще тяжелее было вообще писать и н е печатать.
Я вспоминаю один из наших разговоров об эмиграции. Мы гуляли впер­
вые после затяжной болезни Л. Я. и решили отправиться «далеко, но не
очень». Я выбрала место дуэли Пушкина. Л. Я. жила поблизости, но никогда,
как выяснилось, не была там. Под легкое ворчание: «Но ведь это, видимо,
чисто условное место. На самом деле . . . » и т.д. - мы пробирались через как
всегда разрытую и оказавшуюся на очередном ремонте железную дорогу на
Сестрорецк, когда вдруг нас там и постиг разговор - эмигрировать или нет.
Я сказала, что, пожалуй, «безнадежно не смогу» . Л. Я. откликнулась, что ей,
скорее всего, этого тоже уже не осилить. «А если бы наШАИ сь силь1 - уеха­
ли бы? ! » - «Только для того, чтобы печататься ! » И после паузы - с неве­
роятной энергией, забыв про разобранную дорогу и пушкинскую дуэль:
«Нет, вы пока плохо представляете это себе, Лена! Вы слишком молоды!
Жить в безнадежной уверенности, что самые главные написанные тобой
вещи так никогда и не будут напечатаны! .. »
Это тоже был урок - урок самого достойного отчаяния. Кстати, в разго­
воре с Е. М. Мелетинеким Лидия Яковлевна как-то сказала, что если бы она
эмигрировала тогда, сразу после революции, то она, вероятней всего, за гра­
ницей не занималась бы литературоведением, а была бы писателем. Только
писателем.
Гена Шмаков, уезжая в эмиграцию, страстно уговаривал. Л. Я. отдать ему
некоторые рукописи, чтобы напечатать их в Америке. «Лидия Яковлевна!
Вы хотите ИАИ нет печататься? ! Или вы так и собираетесь здесь просидеть,
ожидая у моря погоды! » Когда я потом спросила Л. Я., почему она упорству­
ет, ответ был честен и прост: «Хочу, чтобы дали дожить спокойно. Начнут
преследовать, сживать со света, запретят книги, даже после смерти не раз­
решат их переиздавать. Нет уж. Потерплю» .
Сразу добавлю, что Л . Я . дождал.ась, к счастью, своего часа. Она застала
начало перестройки, ее книга прозы и дневниковых записей была издана,
за эту книгу Л. Я. получила Государственную премию, которую ей вручали
в Кремле. Меня не было в этот момент в Москве, но А. Кушнер, рассказы­
вая мне об этом, сказал.: «Л. Я. держалась молодцом. На Маркова (один из
монстров советского Союза писателей) даже не взглянула». Мне Л. Я. при
встрече сказала в ответ на мои поздравления: «Победило общественное
мнение » . Может быть, в тот раз и победило . . . Но когда в январе 1 9 9 1 года
вручали там же в Кремле, в прелестном Белом зале казаковекого Сената ту
же премию группе ученых, создавших энциклопедию «Мифы народов
мира», 'I_'O у меня было впечатление, что «общественное мнение» не слиш­
ком продвинулось вперед. Распоряжался уже не Марков, а Андрей Возне­
сенский, но все равно процедура оказалась почти неприличной. Д.ЛЯ писате­
льской аудитории, собравшейся на этот «великий акт», имена ученых мало
что значили или просто не были известны. Фамилии лауреатов при каждом
назывании перевирались. А в кулуарах я услышала следующее: «Вы замети­
. ли, какие странные люди получают теперь премию? ! В прошль1й раз вручали какой-то Гинзбург» . Утешением в этой обстановке был только казаков­
екий Белый зал.

138 Елена Кумпан
Л. Я. была выучеником блестящей научной школы, это известно. Она
много пишет о своих учителях и не устает их перечислять. <<В Институ­

те, - пишет она, - (точнее, на Высших курсах) тогgа препоgавали Тыня­
нов, Эйхенбаум, Жирмунский, Томашевский (позgнее - Гуковский, Энгель­
гарgт), препоgавали такие лингвисты, как Щерба, Винограgов, Ларин, Яку­
бинский, Бернштейн».
Однажды, когда я помогала Л. Я. с какой-то рукописью, она произнесла
спокойно и с чуть проявленной брезгливостью: «Теперь уже скор р будет со­
всем легко писать. Не останется никого, кто помнил бы, как надо работать,
исчезнет стыд непрофессионализма».

((у млаgоформалистов < . . . > выработались свои бытовые нормы, - пи­

- Уважающий себя воспитанник Инст<итута> истории ис­
кусств пишет стихи на случай (в молоgости, то есть go 16-ти лет, писал
всерьез), СЮlонен к эпистолярной прозе и каламбурам < ... > он непременно
пьет пиво < . . . > он тщательно блюgет завет ((неакаgемичности», то есть
не всегgа почтителен со старшими и легко сближается с млаgшими< ... >; он
любит кино и равноgушен. к театру; он не любит науку< ... > Наши учителя
Пюже не любили науку, они любили открытия. Млаgоформалист по прироgе
прежgе всего литератор. И ни оgин из нас не застрахован. от поприща бел­
летриста. Мы можем цитировать наизусть Батюшкова и Ап. Григорьева,
но мы не снобы; мы знаем вкус поgенщины и халтуры - вкус ремесла. Уче­
ник опоязовцев непременно близок к современной литературе, и вообще он
интеллигент своего времени по своим эстетическим вкусам и по всему ми­
роощущению. Он скептик, притом самый закоренелый, потому что не заме­
чающий своего скептицизма. Мы все, кажется, соеgиняем скепсис с поря­
gочностью... »
шет Л. Я.,

Все, кто знал Л. Я., согласятся, что этот текст - очень точный ее автопо­
ртрет, так же как и портрет, скажем, Бориса Яковлевича Бухштаба. Вплоть до
незастрахованности от поприща беллетриста: у Л. Я. был опубликованный
роман «Записки Пинкертона», а у Б. Я. Бухштаба - о народниках.
И еще примечание - по поводу отношения к ((старшим» и вообще мла­
gоформалистического стиля поведения . . . Однажды я рассказала Л. Я., что
В . Г. Адмони и Т. И. Сильмаи не в первый уже раз настойчиво звали меня к
Ахматовой, а я опять не решилась. На что Л. Я. сказала: «Я это очень пони­
маю. В молодости необходимо, чтобы для «великого» человека, к которому
вас ведут, вы что-то значили. Я из-за обостренного этого чувства лишилась
более близких, чем у меня были, отношений с Маяковским, с Пастерна­
ком . . . В старости это уже совершенно безразлично» .
Я нигде н е нашла у Л . Я. характеристики ее эстетических пристрастий,
такого места в ее сочинениях, где бы они были ясно очерчены. А она и в
этом была человеком своей эпохи, эпохи авангардизма, что было всегда за­
метно и в крупном, и в мелочах. Мне часто случалось ходить с ней по вы­
ставкам, или обходить эрмитажную экспозицию третьего этажа, кубистов,
Пикассо, и она удовлетворенно произносила, что, «ПО заверениям Антони­
ны Николаевны Изергиной, - в Эрмитаже сейчас не осталось ничего в За­
падном отделе существенного, что бы не было выставлено в залах». Расска­
зывалось при этом, как «Тасенька Изергина» героически борется за эту
полноту экспозиции, особенно эти рассказы звучали актуально в 60-х годах,
во время хрущевских идеологических проработок.
И сама Л. Я. была окружена в своем доме вещами эпохи авангардизма.
Это были чаще всего подарки Н. Харджиева, с которым она дружила: ри­
сунки и живопись Ларионова, Бурлюка, Татлина, Гончаровой. Николай Ива­
нович Харджиев, столь капризный и осторожный в общении с людьми, ни­
когда не проходил мимо дома Л. Я., не навестив ее. И после таких визитов
мы обнаруживали новый шедевр у Л. Я. Чаще всего - мы его и пристраи­
вали, этот шедевр. Под беспокойную воркотню Л. Я., после долгих приме­
рок и обсуждений вбивалея очередной гвоздь в стену, повисала картинка и

Всп оминая Auguю Яковлевну 139
выпивалась за это рюмка-другая, сопровождаемая согревающей душу бесе­
дой.
Не только картинки, но и окружающие ее вещи тяготели к той эnохе.
Вообще-то комнаты Л. Я. были убраны довольно строгой мебелью, самой
необходимой и как раз вnолне буржуазной. Как ни странно, ей была nрису­
ща пекоторая стеnень буржуазности. Это очень удивляло. Это уходило кор­
нями в детство , в Одессу, откуда она была родом, в среду, в семейные тра­
диции. Помню, как мы с Яшей Гординым были приглашены к Л. Я. «обме­
рить тумбочку». Нам это было доверено, nотому что мы пользавались у Л. Я.
реnутацией « реальных» людей, геологов. Филологам такую серьезную рабо­
ту Л. Я. не могла доверить. Мы отнеслись очень легкомысленно к этому
nриглашению, представляя себе заранее, что мы в пять минут справимся с
тумбочкой, а затем, как водится, выnьем водочки, почитаем стихи, nобесе­
дуем с Л. Я. Не тут-то было. Мы возились с этой чертовой тумбочкой до­
брую nоловину вечера. Л. Я. все казалось, что мы недостаточно точно ее об­
мерили, что стекло, изготовленное по нашей мерке, будет выпирать и т.д. Я
nотом добрых три десятка лет nоглядывала на эту тумбочку, приходя к Л. Я.
Устраивая на ней шапку, варежки и шарф (на новой квартире она была уже
сослана в nереднюю ) , я вспоминала тот давний урок житейской основатель­
ности. Мое детство было лишено подобных уроков.
Очень развлекали нас в ее рассказах nодробности того быта, который
nроцветал в ее дореволюционном детстве. Например, с некоторым суевер­
ным ужасом Л. Я. говорила о том, как разнообразно и, главное, много ели в
ту эпоху. <<Просто обжирались! .. »
- В интеллигентской среде еще не так, а вот в куnеческой! .. Др. и вооб­
ще в России тогда ели много и разнообразно, некоторые вещи из тогдашне­
го ассортимента уже совсем забыты. . . - рассказывала Л. Я. - Вот, напри­
мер, Лена, вы уже, вероятно, не знаете, что такое спаржа? ..
- Сnаржа - это рыба! .. - радостно откликпулась я.
ЛИдия Яковлевна ахнула.
Я могу о бъяснить, nочему я была уверена, что «спаржа это рыба » . Я nо­
мнила, что у Чехова все время едят «осетрину со спаржей» . В ту nозднесо­
ветскую эпоху и осетрины, можно сказать, не было, но все-таки я помнила,
что это рыба. Поэтому и сnаржу держала за рыбу.
Но вместе с пекоторой буржуазностью дома все-таки каждая мелочь у
Л. Я. была подобрана именно с тем самым, столь любезным ей, авангардным
вкусом. Вnлоть до занавеса на окне и тряпочки на тахте - и то, и другое
обязательно с абстрактным рисунком . . У нас как-то шел разговор о том, что
в комнате слишком много света и солнца (это было уже в новой квартире
на Муринеком проспекте) , что вредит графике (рисункам, гравюрам и аква­
релям) на стенах: они выгорают. «А как быть ? » - спросила Л. Я. Я объясни­
ла, что коллекционеры, если они имеют несчастье жить в современных
квартирах, заводят тонкие занавески, тюлевые, например, и вообще их не
одергивают. « Но для вас эт .J невозможно ведь? . . » - « Нет! - воскликнула
Л. Я. - Я их сожгу! . . »
Отворачивая крышку тюбика с зубной пастой (нашу кругленькую кры­
шечку, которую и молодыми-то пальцами невозможно было открутить, а от­
крутив - не уронить тут же ! .. ) , мучаясь и раздражаясь, она произносила:
«Черт возьми ! Весь мир уже научился делать так, чтобы людям было удоб­
но! .. »
Еще мне вспоминается такой анекдот. У Л. Я. был ремонт (как человек,
чуждый богемной беспорядочности, она регулярно делала ремонты) , и она
отправилась в Гостиный двор покупать ведро. Жила она в это время на ка­
нале Грибоедова, в том доме, где теперь железнодорожные кассы, и, купив
ведро, она шествовала с ним по Невскому. Надо сказать, что ведро было
чудо как «авангардно». В шестидесятые годы такое случалось. Наш дизайн
.

140 Е.11.ена Кумпан
тогда как-то повернулся в сторону современности. Ведро было ярко-красно­
го цвета, не совсем круглое, а скорее треугольное в плане, с белой крышкой
и с носиком, в общем - загляденье! Поскольку дело было на углу Невского
и канала, а в Доме книги, на верхнем этаже, в те времена работали много­
численные издательства и редакции, то тут была муравьиная тропа литера­
торов, редакторов, издателей, и Л. Я. тут же повстречалась с одним молодым
человеком из этой !=Реды - веселым, остроумным, болтливым. У него за­
прыгали искорки в глазах от предвкушения того, как он сейчас взбежит на
третий этаж Дома книги и всем расскажет, что он видел на Невском Лидию
Яковлевну Гинзбург с веgром! ..
- Л . Я . ! В ы ли это ? И почему с ведром? !
- У меня ремонт. Я купила ведро, - сказала Л. Я.
Еще пара фраз - и они разошлись. И, когда между ними было уже
шесть-десять шагов, Л. Я. его окликнула, обернувшись, и сказала, повертев
ведром: « Когда вы сейчас будете всем рассказывать, как встретили меня на
Невском с ведром, не забудьте описать, какое оно было модерновое».
Ведро и тюбик с пастой - это мелочь, важнее то, что «авангардистское»
воспитание и страсть следить за тем, что происходит в современной культу­
ре всегда соединяли Л. Я. с людьми совсем молодыми. Мы, пришедшие к
ней двадцатилетними, постепенно старились, коснели в своих вкусах и при­
страстиях, а возле Л. Я. вырастал молодой лесок, это были мальчики и де­
вочки, плюющие на нас, замшелых шестидесятников, перегоревших - как
кто-то выразился чуть позднее ... Они уже были людьми с иными вкусами,
пристрастиями и другими манифестами в искусстве. Но и они тоже с Л. Я.
находили общий язык. В последний год своей Жизни Л. Я. уже без запинки
произносила название группы
«Поп-механика»
и
слушала музыку
Курёхина, хотя вообще к музыке была глуховата и всегда на это жалова­
лась. И, обнаружив это ее новое пристрастие , я как-то с ревностью замети­
ла: «Ну вот и Лидия Яковлевна наконец стала слушать музыку. А то, бывало,
приглашаешь ее на концерт Рихтера, а в ответ слышишь: «Спасибо, Лена,
но - это очень печально - у меня как-то в жизни не еложились отношения
с музыкой ... Зачем же на меня тратить такой дефицитный билет» . Теперь
все в порядке, все дело было в том, что Лидия Яковлевна ждала рождения
Курёхина! » Л. Я. выслушала мою дерзость кротко, промолчала и, кажется,
не обиделась. Даже, мне показалось, моя ревность была ей приятна.
Кстати припомнить, что, когда появилась Тринадцатая симфония Д. Шо­
стаковича, мы с Яшей Гординым достали ее запись и магнитофон (тогда и
то, и другое было редкостью) и заставили Л. Я. все выслушать с начала до
конца. Видно было, что ей очень хотелось нам угодить, но все-таки, кажет­
ся, большого удовольствия ей это не доставило. Но Л. Я. многим готова была
пожертвовать ради протеста, ради хотя бы пассивно высказанного «фэ» со­
ветской власти (Софье В.11.асьевне - как мы тогда говорили ! ) . Среди моих за­
писей 1 969 года есть такая:

«21 марта 69. Сегоgня egy к Л. Я. Наконец-то... Старушка мне сегоgня
звоншю и просUАа прийти пораньше, т.к. ей хочется посмотреть матч (!) с
чехами (!!). Уморите.li.Ьно серьезно объяснЯАа она мне, что это такое собы­
тие в спортивной жизни, что пропустить его никак не.li.Ьзя. Я не мог.11.а
сgержаться и восторженно-непрUАично xoxoтQJI.a в трубку, пока она, ка­
жется, не обиgе.11.ась. Пораньше так пораньше, мне еще уgобнее, ост ашuо
gетишек gруг с gругом, но какова <<черепаха>>-то! >>
Мне уже случалось писать о том, что старшее поколение друзей мы на­
зывали «наши старики» . За Л. Я. укрепилось заглазное, ласково произноси­
мое: «Старуха>>. При этом вкладывалось в интонацию нечто величествен­
ное. Иногда говорилось « Старушка» (поправка моей сестры Ксаны) и -

Вспоминая Аиgию Яковлевну 1 4 1
«Старая муgрая черепахш>. Должна напомнить, наверное, и то обстоятеЛь­
ство, что матч с чехами после советского вторжения летом 1 968-го был со­
бытием не столько спортивной, сколько политической жизни. Все мы {даже
равноду1ПНЫе к хоккею, вроде меня) страстно болели за чехов. Помню, как
на следующее утро мой совсем не спортивный приятель-сослуживец, увлек­
ши меня в темный угол коридора, рассказывал, как кто-то из чехов, скло­
нившись над поверженным врагом, что-то ему доыо толковал. Вероятно,
что-нибудь вроде: « Это тебе не на танке в Прагу въезжать! .. » Добавлю еще,
что у Л. Я. не было тогда телевизора, так что она к кому-то специально шла
болеть за чехов.
Может быть, еще раз вернуться к тому, кто и как называл, точнее, звал
Л. Я. Мы, разумеется, обращались к ней по имеiШ и отчеству. Старые дру­
зья, ровесники, родственники {впрочем, из родственников мы никого уже,
можно сказать, не застали в живых, но Л. Я. часто рассказывала кое-какие
новеллы о своем брате) звали Л. Я. Аюсенькой. Когда звучало это обраще­
ние, становилось понятно, что знакомство корнями уходит или в петроград­
екие 20-е годы, или еще глубже, в одесскую юность. Аюсенькой называли
Л. Я. Борис Яковлевич Бухштаб, Александра Львовна АНдрее, Рина Зеленая,
Ирина Валентиновна Щеголева (Альтман) . Наташа Долинина называла Ли­
дию Яковлевну тетей Люсей. И это понятно, она знала Л. Я. с рождения.
Особое отношение было у Лидии Яковлевны к теме смерти - и в жиз­
ни, и в литературе . Вот одна из ее записей:
«- .. А что ты об этом gумаешь?
- О чем?
- О смерти.
- Я об этом не gумаю.
- Как? Но человек, который gумает, gолжен об этом gуматъ< . . . > нельзя же, чтобы возможность жить без ужаса была основана только на неgо­
мыслии. Чтобы от времени go времени это уgарЯАо в голову - и забывалось
go слеgующего раза. Так go послеgнего раза, кот0[5ый, быть может, заста­
нет gушу, визжащую от страха. < . . > Уверяю тебя, у меня совсем не комп­
лекс страха. У меня вообще зgоровая психика. Но от этого решения, от
правилъности этого решения зависят вопросы жизни< . . . > без теории смер­
ти - я лично рассчитываю все-таки на теорию, пригоgную gля жизни, как ты установишь смысл труgа, мысли, любви, госуgарственной жизни.. »
.

.

.

Запомнился, может быть, более импрессионистичный, но не менее серь­
езный разговор об этом, который случился как-то и у меня с Лидией Яков­
левной.
Однажды несколько дней подряд я занималась у Л. Я. Было это на Кана­
ле. Я тогда была человеком бездомным в силу сложившихся обстоятельств,
у меня была срочная работа, и Л. Я. предложила мне приходить на несколь­
ко часов и работать у нее. И очень трогательно заботилась обо мне. Но
как-то раз, проходя мимо моего стола, точнее - не моего, а своего, Л. Я. за­
метила, что я не занимаюсь, а пишу стихи. Она очень развеселилась и по­
требовала, чтобы я прочла, что я написала за ее столом. А мне как раз не
хотелось читать Л. Я. эти стихи: в них была строчка, ее касающаяся. Мне
сейчас трудно воспроизвести те стихи, я их забыла, но для продолжения
рассказа попробую их снова слепить из застрявших в памяти строчек: « В
чужом дому - знай наперед, 1 Не привыкай к вещам и �дям. 1 Хозяин,
может быть, умрет 1 Или тебя разлюбит. 1 А ты
на потолке затек, 1 Кар­
низ, раскрылье водостока
1 Все помнишь. И созвездье окон, 1 Что для
тебя уж не взойдет». Понятно, что я не хотела читать Л. Я. строчку: «Хозя­
ин, может быть, умрет». Так вот, Л. Я. вынудила меня прочесть стихи и,
выслушав текст, произнесла: «Это не про мой дом. У меня нет затека». И
-

-

142 Елена Кумпан
обвела пальцем потолок (к вопросу о том, что она не ленилась проводить ре­
монты) . «Ах, Л . Я ., - пролепетала я, - в потолке ли дело ... » И тогда Л. Я . не
без волнения произнесла: « Я прекрасно понимаю, почему вы не хотели чи­
тать мне стихи. Но вы напрасно думаете, что я так малодушна, что у меня
может не хватить мужества выслушать эту строчку. Я часто думаю о смерти
и привыкла к этим размышлениям. Меня врасплох не застанешь».
Я хорошо помню квартиру Л. Я . на канале Грибоедова. Обычный петер­
бургский доходный дом, вход с улицы, точнее - с набережной канала, по­
следний этаж, лифт не работает, его давно упразднили. Напротив парадной
через канал - крыло Казанского собора, рядом мостик с крылатыми льва­
ми, а с другой стороны, чуть в отдалении, шумит Невский. Вход с улицы, но
окна выходят во двор. Типичный петербургский двор доходного дома. При
этом одно окно, как раз то, около которого стоял большой письменный стол
Л. Я ., упиралось в стену. Правда, стена была красивая, покрытая керамиче­
ской плиткой буровато-зеленого и желтого цвета (особенно любимого Л. Я .) .
По стене поднималась труба водостока, раскрывая свой раструб в петер­
бургское небо. Эту стену Л . Я . не раз . фотографировала. Она долго увлека­
лась фотографией, не только снимала, но и профессионально сама проявля­
ла и печатала, кстати - создала целую галерею портретов своих друзей - и
молодых, и старых). Далее в этой большой комнате использовалась неправи­
льность и причудливость геометрии, столь частая в старых доходных домах,
и куда-то вправо от окна была вдвинута тахта, а по левой стене тянулись не­
прерывные книжные полки. До самой двери, которая располагалась напро­
тив окна. В самом темном углу таился стол для проявления и печатания фо­
тографий, а в центре комнаты были размещены несколько кресел. В комна­
те была еще одна дверь, она прорезала книжные полки и вела в другую
комнату, точнее - комнатку, которая была светлее (хотя окно выходило
тоже во двор, но не в стену) и банальнее по форме - длинная и узкая. В
ней размещался рядом с окном старый пузатый громадный шкаф для одеж­
ды, вдоль стены тянулось некое подобие тахты, а перед тахтой - стол для
трапез. Далее у стены - та самая тумбочка, над усовершенствованием ко­
торой мы трудились однажды с Яшей Гординым, на нее ставили блюда, при­
носимые из кухни. И опять-таки все кончалось дверью, ведущей в коридор.
У каждой комнаты в этой квартире, давно уже ставшей коммунальной, раз­
мещалась вешалка для пальто, и комнаты Л. Я . были самые близкие к вход­
ной двери.
В квартире был телефон. Он · висел не слишком близко от комнаты Л. Я .,
но дозвониться бывало всегда просто, даже из автомата. Был душ, всунутый
в какое-то помещеньице, отделенное от кухни. Была просторпая кухня с
традиционным для таких квартир черным ходом, которым мы пользавались
изредка, уходя от Л . Я . ночью, когда парадная уже была закрыта. Кроме
Л. Я . было еще три семьи, не очень, к счастью, многочисленных. С соседями
Л. Я . вполне ладила. Кроме одной странноватой гражданочки, впрочем,
очень несчастной, засунутой в каморку за кухню по настоянию жакта в на­
рушение всех правил и несмотря на протесты жильцов (тогда это было де-·
лом обыденным), остальные соседи Л . Я . были людьми интеллигентными.
Были строгие правила общежития, которые Л. Я . свято выполняла. Поэтому
даже такие анекдоты, как, например, случившийся с котом Петей, который,
будучи уже стариком и находясь на строгой диете, не вынес однажды слад­
кого запаха мяса из соседской сковороды, отдыхавшей на плите, полез в нее
и опрокинул на пол, лишив этим семью двухдневного обеда, - не вызывали
никаких нареканий.
Кстати, о коте Пете. Он вполне заслуживает своего абзаца в этих воспо­
минаниях. Он достался Л. Я . в наследство от И . М. Семенко, которая уехала
в Москву. Строго говоря - он принадлежал Л. Я ., но пользовался правом
жить во всей квартире. Но особенно он любил бывать у Л. Я . И уж непре-

Вспоминая Лиgию Яковлевну 143
менно в те часы, когда там были гости. И интересы его носили тут совсем
не гастрономический характер, а чисто духовный: Петя любил присутство­
вать при интеллектуальных беседах и особенно слушать, когда что-либо чи­
талось вслух - проза ли, стихи. Мне всегда казалось, что стихи он слушает
с особенным удовольствием. Он располагался на свободном стуле, не ло­
жился, а сидел, выпрямившись и слегка опустив голову. Когда чтение кон­
чалось и начиналось обсуждение, Петя соскакивал со стула, подходи'Л к две­
ри и мягким мявом просил его выпустить. Это было удивительное явление.
А однажды (дело было летом, когда Л. Я. не было в городе) к соседям
пришли гости, причем по случаю юбилея гостей собралось много, и пальто
их (видимо, было дождливо и холодновато) пришлось разместить в том чис­
ле и на вешалке возле комнаты Л. Я. Рассказывали, что Петя, увидев одежду
и решив, что там, за дверью, собрались и читают стихи без него, стал рвать­
ся в запертую комнату, мяукать, плакать, в общем - долго неистовствовал.
Петя умер глубоким стариком, прожив долгую кошачью жизнь. В тот
момент, когда он совсем расхворалея и стало понятно, что это конец, Л. Я.
как раз куда-то уезжала, кажется на конференцию. Петя «болел» у соседки
(Долухановой) , которая тоже, наравне с Л. Я., считалась его хозяйкой. Л. Я .
рассказывала мне, что перед о'IЪездом она зашла проститься с Петей, пони­
мая, что больше не увидит его, и была поражена осмысленностью этого про­
щанья. Когда она наклонилась над ним и погладила его, Петя открыл глаза,
и взгляд его явственно выразил: «Уезжаешь? .. Ну-ну. . А я, как видишь,
все . . . Прощай . . . »
.

И вот из этой квартиры, в которой Л. Я. прожила сорок с лишним лет,
которая, может быть, и не была идеальной, но по многим параметрам ее
устраивала - прежде всего близостью к Публичке, издательствам и редак­
циям, Дому писателя и другим культурным точкам, включая сюда и места
обитания большинства друзей, - так вот из этого старого привычного жи­
лья Л. Я. стали силой выселять. Городу поиадабился этот дом для устройства
в нем билетных касс железной дороги ...
помню, как в первые годы перестройки, когда мэром Петербурга был
Собчак, один из известных журналистов обратился к нему с вопросом
(причем в тоне журналиста звучали заранее запланированные осуждение и
язвительность) : «Что ж, Анатолий Александрович, теперь уже никогда не
будут старые блокадники получать отдельные квартиры от города, как они
их получали при советской власти ? ! Этот вопрос теперь закрыт навсегда? ! »
А. А. Собчак смешался, стал оправдываться . . . Жаль, что он не знал истории
о том, каким образом Л. Я. Гинзбург, блокадница от звонка и до звонка, ста­
рейший литературовед Петербурга, всеми уважаемый ученый, да и один из
старейших членов Союза писателей, добилась получения маленькой одно­
комнатной квартирки в одном из новых районов города, когда ее силой вы­
гоняли из ее старого обжитого угла в центре города. И было это в 1 970 году,
в зените брежневекой эпохи, по которой продолжают вздыхать многие мои
соотечественники.
Ей твердо предлагали комнату в коммунальной квартире, то есть то, что
она имела и здесь, на канале Грибоедова, только теперь ей грозила комната
в пятиэтажке на краю города или в старом фонде, и кто при этом будет со­
седом Л. Я., было совершенно неизвестно. Зато было ясно, что в этом жили­
ще невозможно будет разместить ни библиотеку, ни привычные необходи­
мые вещи . . . Да и вообще на дальнейшей работе надо будет поставить крест.

Я
А. А.

Из дневника: <<30 янв. 1970. Как жалко Л. Я., которую на старости лет
пересе.ляют из квартиры, в которой она прожила всю юность, всю блокаgу,
всю жизнь... При этом ее еще стараются запихнуть куgа-то к черту на ку­
лички, в квартиры, преgназначенные на слом. Смотреть оgно такое жилье
езgи.л с ней Глеб <Семенов>. Это была комната в какой-то трvщобной

1 44 Елена Кумпан
квартире в районе Екатерингофки. В этой квартире живет пожилой рабо­
чий с женой, причем он собирается съезжать - ему завоg gает квартиру...
Кто же gаст квартиру беgному писатеАЮ, какой завоg?.. Выгонят на ули цу
и не почешутся. А Я., оглянувшись на улице, сказала: «Кажется, посвящен­
ное Сашей стихотворение буgет пророчеством... Особенно послеgняя
строчка. . . » (Стихи А. Кушнера про ленинградские реки, в т.ч. Екатерингоф­
ку, кончаются словами: ((Стикс, Коцит и Ахеронт . . . » ) .
Л. Я. бросилась хлопотать, она звонила секретарям СП и влиятельным
друзьям - В. Н. Орлову, Д. С. Лихачеву. «Я сказала им, что, если они хотят,
чтобы я еще хоть что-нибудь написала, пусть помогут, нажмут на начальст­
во», - призналась мне как-то она. Все в эту пору пытались ей хоть чем-то
помочь. Выручил случай. Наша общая подруга Нина Королева, поэт и член
СП, в это время была районным депутатом (по Дзержинскому району, где
размещалось ЛОСП, Литфонд и Дом литератора) , и как депутат она имела
право записаться в Горисполком на прием к самому большому начальнику,
распределяющему жилую площадь. Простые граждане, чтобы записаться на
такой прием, простаивали ночи и отмечались в списках. Нине как депутату
удалось это сделать без очереди, и в назначенный день и час она отправи­
лась туда с Л. Я.
Я выслушала подробный отчет об этом походе и от Нины, и от Л. Я. За­
мечательны были комментарии Л. Я. Она рассказывала примерно так: « Этот
самый большой начальник был, как все наши советские высокие чиновни­
ки, страшен лицом и фигурой, но он еще к тому же был крив на один глаз.
И тут я совершила самый умный поступок в своей жизни: я Нину посадила
под здоровый его глаз, а сама села под кривой» . Надо сказать, что Нина
была в те времена ирехорошенькой и, кроме всех прочих достоинств, уме­
ла, когда требовалось, быть железной демагогичкой.
Она, в свою очередь, тоже передавала мне канву разговора:
Ч и н о в н и к : «Вот nы говорите, что Л. Я. нужна квартира, чтобы спо­
койно работать. Но почему я должен Л. Я. дать квартиру, а какой-нибудь
школьной учительнице отказать? ! »
Н и н а ( н е м о р г н у в г л а з о м ) : «Разница только в том, что учитель­
ница работает в школе, а у Л. Я. рабочее место дома. И если, скажем, сосед
придет с ночной смены и в ключит, чтобы отдохнуть и рассеяться, громко
музыку или ТВ, что будет вполне естественно, то рабочий день у Л. Я. будет
сорван . . . и т.д. » .
И в с е в этом роде. Но в результате этой демагогии Л . Я. получила отдель­
ную квартиру на Муринеком проспекте. Маленькую однокомнатную квар­
тиру, но это был лучший вариант. Более того, это был счастливый исход.
Ибо моей сослуживице, например, попавшей также в очень тяжелую жи­
лищную ситуацию, тоже блокаднице, на таком свидании с советским монст­
ром крикнули: «Блокадница! .. Вон, Пискаревекое кладбище есть для вас,
блокадниц. Туда и ступайте! »
Начался великий переезд Л. Я . с канала Грибоедова на Муринский. Пе­
реезд этот подготавливался всеми сколько-нибудь заметными молодыми и
старыми литературными силами Петербурга. Кто только в этом не участво­
вал! Сколько было неразрешимых вопросов и тупиковых ситуаций! Сколь­
ко мучений и нравственных и физических! Сколько анекдотов и сколько
волшебных, незабываемых mots самой Л. Я. ! Руководил сим сложным про­
цессом Глеб Семенов. Л. Я. прозвала всех нас, использовав термин фолькло­
ристики, (шолшебными помощниками>>, а мы в память об этой эпопее созда­
ли рукописный сборник «Новоселье» , куда каждый поместил некое произ­
ведение (стихи, прозу, даже научный трактат) , посвященное Л. Я.
Из дневника: ((4 gек. 1969 г. Вчера была у А Я. Старуха по-прежнему ве­
ликолепна и боgра. Встретила меня фразой, как всегgа, без перехоgных меж­
gометий:

Вспоминая Лиgию ЯковАевну 145

·

- ПриШАи прощаться со старым gомом?.. Я смотрю на все это, как на
нечто призрачное, - она Аегко взмахнуАа рукой на стены, - вроgе бы есть,
но уже и нет.
Показша мне чертеж новой комнаты в квартире на Муринском, броси­
Аась за сантиметром, который Аежш наготове:
- Учтите, что я все меряю. Это у меня теперь пунктик. Так что не по­
паgайтесь мне на пути, могу нечаянно измерить.
ПриШАа Л <ена> Ш <варц>.
За стоАом мы заговорши о gневниках Л<иgии> К<орнеевны>. А Я. за­
метша, что gневники эти (посвященные Анне Анgреевне Ахматовой) име­
ют боАЬшую ценность, т.к. записи сgеАаны непосреgственно посАе бесеg с
Ан. Ан.
- Я всегgа говорю - не верьте тому, что вспоминают через gваgцать
ши боАЬше Ает. Через gваgцать Ает ничего вспомнить нельзя.
Потом А Я. gобавша, что в те гоgы (которые охватывают gневники
А К.) она тоже хорошо знша Анну Анgреевну:
- Мы бьии тогgа поАуночниками. Я прихоgша в оgиннаgцать и ухоgша
в четыре-пять. Так мы и просиживши втроем - Анна Анgреевна, Пунин и
я... В gневниках А К. Анна Анgреевна чересчур серьезна. По-моему, она ни­
когgа не бьиа так серьезна. . . Я бы сказша... - (при этом гАазки Лиgии Яков­
Аевны, муgрые черепашьи гАазки, Аукаво засветшись) - Я бы сказша, что
А. А. в этих gневниках так же серьезна, как сама Лиgия Корнеевна!
СкоАЬко их бьио, этих веАикоАепных тots! Тоже веgь наgо их записывать
сейчас, а не через gваgцать Ает.
Я заговорша, конечно, о своих преgчувствиях, которые меня gонимши
все поСАеgнее время. О том, что время стихов, увы, прохоgит, что, есАи су­
ществуют периоgы, когgа общество теряет поэтический язык, как бьио в
1880-е гоgы, например...
- Мы это тоАЬко что набАЮgши в триgцаты е и сороковые. . . - от­
юшкнуАась Л. Я.
Вот такой периоg и сейчас гряgет, проgоАЖша я, и это чувствуется. И
это очень mяжеАо gАЯ всех пишущих...
Тут бурно вмешшась Л<ена> Ш<варц> - и прекрасно, и хорошо, чем
меньше пишут вокруг, вообще, чем меньше моgа, тем и замечатеАЬнее, тем
и Аеrче писать. Мне стшо смешно, я поgумша, что gействитеАЬно gАЯ
Л. Ш. это хорошо. Она из оgного противоречия, зшоженного в ее натуре,
буgет отчаянно хорошо писать в оgиночестве. Ее это оgиночество буgет
питать. Отчужgенность буgет соком ее стихов. Поgумша и сказша.
Л. Я. поggержша меня: конечно, в оgиночестве писать труgнее. БоАЬ­
шинству - труgнее. Атмосферы нет. Атмосфера питает, поgбрасывает
иgеи, иgет обмен межgу писателем и обществом.
Я очень чувствую, что писать в оgиночестве - все равно что есть соб­
ственный мозг. Все geAo решается тем, у кого на скоАЬко этого мозга хва­
тит. Это работа на износ.
Леночка Шварц вызвшась познакомить Л. Я. с каким-то МаАЬчиком, ко­
торый посеАЯется в том же gоме: может быть, он чем-нибуgь буgет поАе­
зен. МаАЬчик - поэт.
Л. Я. поморщшась:
- Ой, буgет gушить ruохими стихами. Боюсь. А кто его жена?
- Кажется, барменша. . .
ГАазки Л . Я. снова забАестеАи:
- Это чуgное сочетание - поэт и барменша. Ну, иgет. Знакомьте.
Может быть, мне захочется...
- Выпить! - закончша я.
ПросиgеАи go часу за чуgной бесеgой. Никак бьио не оторваться от раз­
говора. На прощанье я cgeAaAa Л. Я. комruимент: моА, необыкновенно спо­
койно она переживает гряgущий переезg. МыСАu всё не о суетном.
- Ну ga, но веgь вот сейчас начинается крещенgо... »

146 Елена Кумпан
И действительно, скоро началась страда. Я, как и многие другие, помога­
ла Л. Я. разбирать и складывать книги. При этом обнаруживалось немало
двойных экземпляров. Л. Я. их щедро раздаривала. Мне подарила Герцена.
Известно, что Л. Я. много им занималась, писала о нем. В 1 960-е годы снова
пришло время Герцена - причины понятны. Все его перечитывали, пере­
сказывали друг другу забытые страницы. Одна из записей, тоже из времени
переезда Л. Я., связана как раз с этим:

«22 янв. 70. В этом rogy наш с Э<.льrой> Л<ьвовной Линецкой> gень
рожgения (у нас с Эльгой Львовной дни рождения б ыли рядом в январе: у
меня 2 1 , у Эльги
22, мы обычно не забывали поздравлять друг друга, а
иногда и вместе их отмечали) совпал с юбилеем Герцена. Правgа - gень
смерти. Все равно неп.лохая компания. Вчера, выступая в Союзе <писате­
лей>, Э. Л. сказала: « Сеrоgня gень смерти ... » - все замерли, ожиgая с ужа­
сом и уgивлением, что она скажет ((Ленина», это так на нее не похоже! ((Герцена. Союз писателей никак не отмечает эту gату, хотя прошло сто
лет со gня смерти этого замечательного человека. Я хочу, чтобы на нашем
сегоgняшнем вечере прозвучало его имя... » Молоgец Э. Оказывается, она
gаже и забыла, чей еще это gень смерти.
Ко мне, конечно, поgнавалилось вчера много гостей, хотя круг тех, кто
помнит, все уже и уже. Были Влаgа <Гороgницкая>, Ксана С<еменова>,
Саша <Кушнер> с Таней, Т. Ю. <Хмельницкая>, Майя <Данини> и
Нат<алия> Георг<иевна> Семенова. Да, Леночка <Шварц>, конечно... Ле­
ночка. ((Какие времена, - сказала она, - виgимся только на gнях рожgе­
ния».
У всех на устах переезg Л. Я.
-

23 янв. 70. Захоgили к Э<.льге Львовне Аинецкой> gнем...
Все обсужgают переезg и устройство Л. Я. Как безумно жалко ту ста­
рую квартиру. В ней Л. Я. прожила 41 гоg. Это квартира Гуковских в про­
шлом. Сюgа прихоgил молоgой Заболоцкий в военной гимнастерке, и gомра­
ботница Гуковских кричала из переgней: ((Лиgия Яковлевна! К вам солgат
пришел! >>
И потом - ((Канала зимняя канава, мое смятенье, мой овраг! .. » (мои
стихи. - Е. К.) . Когgа-то gавно, когgа Л. Я. завела при мне разговор о том,
что, может бьипь, приgется уезжать из этой квартиры (тогда шел разго­
вор о том, что Л. Я. становится трудно подниматься без лифта на верхний
этаж) , я просто заплакала. Она стала меня утешать: ((Ну-ну, gумаете, мне
это все равно .. : Веgь уже сорок лет скоро... Гуковские зgесь жили... Мы сами
перекраивали ее, gелили комнаты ... » И больше о переезgе не было ни слова.
Сколько раз я отсюgа выбиралась в темноте, брела пешком на Васи.льев­
ский. Невский был пуст и светел. Сколько вечеров я просиgела зgесь, зани­
маясь, а Л. Я. меня опекала, угощала слаgким, прикрывала gвери. Сколько раз
я захоgила сюgа без звонка - не всегgа веgь в кармане было 15 копеек! И ((, .. А, Лена, пожалуйста, пожалуйста, очень paga... Да нет, я как раз хотела
отgохнуть, что-то у меня голова... Я с утра сижу... » Или «Ах, Лена, а я сейчас выхожу... Вы не хотите провоgить меня go остановки... Оgну минуточ­
ку, я кончу оgеваться ... » И я сиgела, гляgя на картины, вgыхая милый книж­
ный запах. Ну а с1солько часов тут провеgено с gрузьями, с Глебом, с Анgрю­
шей, с Сашей ... Просто не пересчитать.
У ребят есть иgея выпустить самоgельный альманах ((Новоселье», по­
священный переезgу Л. Я. Вступительную статью буgет писать Я<ша>
Г<орgин> - ((Переезgы в русской литературе»...
30 января 70. Переезg Л. Я. наконец завершен. Позавчера Майя <Дани­
ни> сообщила мне, что туgа привезли телефон и gали номер, хотя и не
включили еще. Майя застала старуху в сильном ажиотаже, Л. Я. с зубной
щеткой во рту gемонстрировала аппарат и .gиюч овала номер телефона.

Вспоминая Лиgию Яковлевну 14 7
Эпопея.
Конечно, Л. Я. проявила при переезgе реgкие тверgость и мужество, но
и анекgотов была масса... «Знаете, - сказала она мне gоверительно, когgа
я помогала ей склаgывать книги, - веgь я go сегоgняшнего gня еще работа­
ла>>. Комната была уже завалена коробками с книгами, по стенам ощерились
пустые стеллажи, и только за окном еще спокойно розовела стена. Та са­
мая, которую Л. Я. очень любила, которая по утрам бывала освещена солн­
цем, которая прекрасно светилась gнем и темнела вечером, которую Л. Я.
gаже фотографировала.
Стол был завален рукописями.
- Л. Я., не хотите ли взять меня в секретари на пару вечеров? Я помоrу
вам разобраться...
- Нет, виgите ли, тут, кроме меня, никто ничего не поймет. У меня
всю жизнь было своеобразное плюшкинство, интеллектуальное плюшкинст­
во... Я не выкиgывала черновиков и книг... теперь я за это gолжна поплати­
ться.
Когgа все было собрано, началась разgача вещей, которые не помеща­
лись в новую квартирку...
- Кстати, Лена, вам не нужна rусятница?.. Новая прекрасная rусятни­
ца!- безрезультатно пыталась навязать мне Л. Я. этот раритет.
Послеgним пришел за книжной полкой Ося <Броgский>.
- Ну вот, а я-то gумаю, - обратилась Л. Я. к Глебу <Семенову>,
что бы это значило: вы собрали у меня всю отечественную литературу, а
Броgского нет и нет. Теперь все в поряgке... >> (Вижу до сих пор Осю, хочет­
ся сказать - как будто бы это было вчера, нет, не вчера, а как будто бы
пару часов назад! - отьезжающего от дома на канале в кузове грузовика,
опирающегося на полку с мечтательным выражением на лице и машущего
нам рукой.)
Привожу продолжение записи от 30 января 1 970 г., когда мы большой
компанией трудились над устройством новой квартиры Л. Я. на Муринском:

{{ . . .Но это было еще не все... В самый разгар ералаша - стука, пыли,
стружки и пр. - явились на собственной машине Битовы и привезли в по­
gарок Л. Я. веник и gевятьzй номер {{Дружбы нароgов>>. Инга тут же приня­
лась мыть польz.
- Вы виgели ARgpeя с бороgой и усами ? - спросила меня Л. Я., когgа
я приехала через gень. - Абсолютно азиатское лицо. Вот так и все ис­
конно русские лица. Добавь бороgу, и вылезет наружу татарское проис­
хожgение.
Переg обеgом Л. Я. сказала, что ей нужно выйти позвонить и купить че­
го-нибуgь слаgкого. Вместо слаgкого она принесла ({маленькую».
- Л. Я.! Вы со всеми, кто вам помогает, распиваете воgку?! Что с вами
буgет? - Да, я сопьюсь скоро.
Я, кажется, завершила устройство на новой квартире. Я готовила обеg,
мыла шкаф, разбирала рукописи, поgметала... В gевять вечера Л. Я. присела
на тахту и уgовлетворенно произнесла: ({Ну, смотрите. Совсем рабочая об­
становка в комнате... Завтра сажусь работать>>. Она была очень усталая.
Саgилась тяжело и поgолrу не вставала с места. За обеgом была непоgвиж­
на, хотя разговаривала с уgовольствием.
Мы обсуgили с ней московские события и семейную жизнь Л., ленинграg­
ские процессы и суgьбу К<ости> А<заgовского>. (Константин Азадевекий

был привлечен по делу Ефима Славинского, которому ставили в вину упо­
требление наркотиков, но доказать употребление наркотиков Азадевеким
следствию тогда не удалось. Костя занял оборонительную позицию и на все
вопросы судьи отвечал: «Не припомню. Нет, этот эпизод моя память не со­
хранила. Нет, я не могу подтвердить. В озможно, я забыл, но ничего такого
скорее всего не было » . И т. д. . . На что судья решительно заявила: «Знаете,
Константин Маркович, с такой памятью вам совершенно нечего делать в ас­
пирантуре Пушкинского Дома ! » Из аспирантуры Пушкинского Дома Костя

148 Елена Кумпан
был выкинут и уехал на несколько лет работать в Петрозаводск. )

Я спросила
ее, чем объяснить заступничество Б<азано>ва и его помощь К<осте>.
- Б<азано>в сложная фигура, и не все его поступки легко объяснить.
Виgите ли, Б<азано>в всегgа старался сgружиться с АЮgьми истинной нау­
ки, с настоящими учеными. Известно, что он очень привязан к Берковско­
му... Причем - в этих привязанностях очень послеgователен. Даже когgа
это уже теряет gля него смысл. Например, он помогал Томашевской gелать
посмертное изgание Б. В., хотя это уже никак не могло ему быть выгоgно.
То же самое с К<остей>. Этим он хочет расположить к себе серьезных АЮ­
gей.
К концу вечера, поняв, что, кажется, работа поgхоgит к концу, Л. Я.
оживилась:
- Ну, Аена, ужасное вам спасибо. Вы совершили оgин из поgвигов Геракла ...
- А у вас, Л. Я., как буgто не было их всех gвенаgцати?
- Да, и все совершались разными АЮgьми.
Мы вышли вместе и распрощались у поgъезgа.
1.02. 70. Вчера прихоgили в гости Э<льга> с Е<мельяном> Н<иколаеви­
чем> <Залесским, мужем Э. Л. Аинецкой>...
Уговаривали Е. Н. быть изgателем аАЬманаха rrНовоселье». Кажется,
это его очень занимает. В основном же разговор вертелся около послеgних
событи й, переезgа Л. Я. и моих gетей. Аиgка (ей не было еще 4-х лет) отча­
яilно кокетничала с Е. Н.
9. 02. 70. Примчалась моя К<сана, сестра> из Тарту с очень хуgыми ново­
стями. На Университет бь!А написан gонос. БЫАи обыски у Ю<рия>
М<ихайАовича Аотмана>, у Об<разцовой Наташи> и на русской кафеgре.
Ничего не нашли .
.М.Лаgш ий сын Ю. М., когgа при шли с обыском, громко заплакал.
- Что же тьz плачешь, Аеша? - спросили его.
- Так я еще к этому не привыю>.
Кстати, а может быть, и некстати, но вставлю сюда воспоминание о том,
что мне приходилось слышать от Л. Я. о ее собственных отношениях с пра­
во- и неправоохранительными органами. Л. Я. один раз сидела, и один раз
ей устроили серийный цикл вызовов в Большой дом. Этим, слава богу, все и
ограничилось в ее жизни. Могло быть и хуже. Сидела она году в 1 932-33-м,
То есть - раньше, чем начали сажать надолго и всерьез. Сидела, к счастью,
недолго. И, рассказывая об этом, обычно ограничивалась прелестным анек­
дотом: когда ее ввели, гремя запорами, в камеру - как положено, дело было
ночью, - то с соседней лежанки приподнялась, опираясь на локоть, жен­
щина, всмотрелась в полутьме в новенькую и, видимо, правильно определив
статус Л. Я., произнесла изысканное французское приветствие: Permettez­
moi de defendre devant vous l'honneur de cette maison! - то есть:

Разрешите

мне защитить переg вами честь этого gома.
Второй раз она столкнулась с Большим домом в 1 953-м, и связано это,
видимо, было с «делом врачей» . Скорее всего, собирались начать дело о ев­
реях-вредителях в области культуры. Что-нибудь в этом роде. Ее не аресто­
вывали, но вызывали несколько раз на допросы. Вели себя предуnредитель­
но: прощаясь, подавали пальто. Вопросы задавались соответствующие: о Гу­
ковском, которого уже не было в живых, об Эйхенбауме, под которым уже
растрескивалась почва, о Мелетинском, который сидел в лагере. Но тут
умер Сталин, и они оставили Л. Я. в покое. Вызовы прекратились.
Но при этом рассказывалось и о классическом для тех времен эпизоде:
как-то ночью раздался звонок. Она была готова, одета и вышла открыть
дверь. В приоткрытой двери комнаты напротив застыло полное ужаса лицо
Долухановой, ее старой приятельницы, соседки, остававшейся в квартире,

Вспоминая Лиgию Яковлевну 149
так же как и Л. Я., еще со времен Гук.овских. Оказалось - телеграмма от
Иры Семенко, которая откуда-то сообщала о своем приезде. Телеграммы
тогда часто приносили ночью. Об этом даже я помню.
А

вот, кажется, и последняя запись о переезде Лидии Яковлевны:

<<24.02. 70. Было новоселье у А Я. Собрались «волшебные помощники» (как
выражается А Я.): Чистовы, Кушнеры, мы с Глебом, Майя Данини, Ксана
(Семенова). Пили за то, чтобы « изба не рассохласы>. А Я. поgняла тост за
<<волшебных помощников». Говорили о «Новом мире». Кажется, Тварgовский
еще на месте. Саша <Кушнер> читал стихи. Оgно особенно хорошее - о
зиме и бессмертье. М<айе>Д<анини> велели переgелать название книги.
Срочно. К завтрашнему gню (речь идет о книге Данини «День рождения» ) .
А Я. много говорила. И особенно хорошо об Анне Анgреевне. О том, как бе­
шено она ревнует Пушкина ко всем его любовям, как она «завоgится>>, когgа
начинает об этом говорить (имелись в виду, конечно, былые разговоры с
А. Ахматовой, а также проза Ахматовой о Пушкине, которая как раз тогда
начинала выходить в свет) . Еще А Я. рассказывала о своей гимназии. Разо­
шлись к послеgнему трамваю».
На новой квартире все пошло своим чередом: визиты к Л. Я., веселые
застолья, новые стихи, новая замечательная проза Л. Я. - «чтенье, чте­
нье . . . » и разговоры, разговоры . . . Новые лица - все чаще к Л. Я. приходил
Вадим Вацуро, доктор Яша Богров, Нина Павловна Снеткова, новая моло­
дежь. Мне почему-то запомнилось застолье, на котором случился такой ка­
зус: я начала что-то рассказывать и произнесла: « Было это в тот день, когда
умер Мао Цзэдун . . . » И вдруг Л. Я. изумленно говорит: « Как, разве он
умер ! . . » А надо сказать, что Л. Я. (в отличие, например, от меня) читала ре­
гулярно газеты, умела следить за политической ситуацией не вообще, не в
том смысле, что «все равно все плохо», а очень в этом ориентируясь, имея к
этому определенный вкус. Собравшееся общество, разумеется, грохнуло
дружным смехом. Особенно восхитился Вацуро: « Это замечательно! Мы все
тут погрязли в мелочах, следим: где, кто, когда, а Лидия Яковлевна выше
этого . . . и т.д.» Л. Я. мне потихоньку сказала (мы сидели рядом) : « Это удиви­
тельно, ведь я наверняка об этом знала. . . Что бы это могло означать? .. » Я
подтвердила: «Знали, Лидия Яковлевна, мы с вами говорили о смерти Мао.
Я помню» . Ее поразило, что из памяти мог уйти такой важный факт, что в
организме западает какая-то необходимая клавиша.
Район, в котором поселили Лидию Яковлевну, был по тем временам
очень удаленным. Засидевшись поздно, мы частенько возвращались домой
пешком. Побил рекорд Коля Кононов - он однажды шел от Л. Я. пешком
в . . . Новый Петергоф! Он был тогда аспирантом и жил в университетском
общежитии. Но и я частенько брела от Л. Я. по ночному городу - то на Ва­
сильевский, то на Петроградскую - тоже не близкий край . . . Ходить ночью
по городу пешком мы, по глупости и молодости, не боялись.
Но Л. Я., хоть ее поначалу волновала ее удаленность от центра, быстро
утешилась на новой квартире и полюбила свой район - за огромные ста­
рые деревья под окнами, за гигантский парк Лесотехнической академии, в
который она до поры до времени самостоятельно ходила гулять. Однажды я
пришла к ней ранним вечером в мае, стояла хорошая погода, и на березе
под окном Л. Я. пел соловей:
- Лидия Яковлевна! У вас соловей под окном поет!
- Что вы говорите ! - умилилась Л. Я. - Я давно его слышу, но не знала; что это соловей. Теперь я буду к нему относиться с большим уважени­
ем . . .

150 Елена Кумпан
Из дневника: rr 18. 03. 70. День рожgения А. Я. Она уже gавно не принима­
ет позgрав.лений (rr Это не повоg g.ля веселью)}, и телефон ее отКI!Ючен. По­
слала телеграмму: rrB обители труgов и чистых нег желаем gо.лгих .лет, по­
коя и BO.ll.и ».
Прямо скажем, хоть и доброжелательная телеГрамма, но недостаточно
остроумная. Вот у Л. Я. был замечательный тип остроумия: в нем не было
никакой натяжки, нарочитости, это не был юмор записного остряка, кото­
рый конструирует свою остроту, пусть даже удачную или даже блестящую.
Иногда это была мгновенная реакция на услышанное, иногда остроумно
было само поведение Лидии Яковлевны, иногда написанный текст.
Из дневника ( 1 966) : rr Купали новорожgенную Аиgку. А. Я. присутство­
вала при этом спектакле < ... >. Глеб, помогая мне, сказал: rrПоразите.льно в
м.лаgенцах это их gоверие к миру, которое мы все уже gавно потеряли ... }} ­
trБы.ло отчего! '' - мгновенно отозвалась А. Я. ''·
tr22. 02. 72. (Обсуждение в Союзе писателей книги Л. Я. «0 психологиче­
ской прозе») Я. С. Би.линкис начал свою речь тихим голосом с того, что вы­
ступающие, мол, пока иgут в разные стороны, но, мол, в какую бы сторону
ни направить выстуnление...
- Говорите, пожалуйста, в мою сторону... - прервала А Я., которая
nлоховато иногgа слышит и никогgа не скрывает этого...
{Далее, разбирая страницы о Руссо, Я. С. Би.линкис проgо.лжает):
- Вот, например, все мы знаем, что Руссо наклеветал на себя, что, gес­
кать, они с Терезой отgавали своих gетей в воспитательный gом. Никаких
gетей на самом gеле не было...
- Ну, это уж позвольте! - взорвалась А. Я. - Это выgумка gвух-трех
.литературовеgов, которая говорит .л ишь о том, go каких чертиков они ино­
гgа gохоgят в своих изысканиях! Мне .лучше знать, были и.ли не бьvш у Руссо
gетиf,,
Вообще-то сохранилась, видимо, стенограмма этого заседания, весьма
памятного и интересного. Я же сейчас выбираю из своих записей только
комические моменты, к которым, может быть с некоторой натяжкой, мож­
но отнести и следующий (из выступления Д. С. Лихачева) : « . Книга А. Я.
учит анализу, который необхоgим мне g.ля работы наg gревнерусскими .ле­
тописями... ,, В это время в сосеgней гостиной упала АЮстра. Прямо - зна­
мение какое-то!)) (Обсуждение проходило в помещении бывшей церкви ше­
реметевского дворца.}
•.•

..

tr 10. 1 1. 76. Сегоgня было открытие конференции в Музее Достоевс1юго. . .
полны й сбор, тьма знакомых. Я увиgе.ла Сашу Кушнера. Он показал мне на
половинку свобоgной табуретки ряgом с собой < ... >. В сереgине второго gо­
клаgа пришла А. Я., мы ее посаgи.ли посереgинке < ... > выступи.л третьим
Г. Померанц < ... >, он начал gоклаg со странного утвержgения, что в конце
жизни у хуgожников слова не хватает си.л справиться с реализмом, они, как
в gетство, впаgают в романтизм. Привоgи.л примеры: Шекспир... Дети это романтизм. Вообще понятием 11романтизм'' он несколько з.лоупотреб­
АЯ.ll. < ... >. А. Я. пару раз произноси.ла: trСомните.льно!» А после gоклаgа сказа­
ла С. К.: ttHy, Саша, если вы почувствуете с возрастом симптомы роман­
тизма, преgупрежgайте по телефону. Я приму меры}},
Этим неожиданным, тонким, легчайшим юмором, иногда всего лишь на
уровне интонации, были пронизаны разговоры - даже и не обязательно
разговоры, ибо они бывали иногда чрезвычайно серьезные и трагические, а
все бытие рядом с Л. Я.
В 1 982 году Л. Я., отмечая свой юбилей, собрала небольшую группу сво­
их друзей в «Европейской» гостинице. Тамадой был В. Э. Вацуро. Собрав­
шиеся, поднимая тосты, с большим удовольствием припоминали mots Л. Я.
Выслушав с десяток таких анекдотов, Л. Я. подняла тост «за чувство юмо-

Вспоминая Лиgию Яковлевну 151
ра! » . «Нет, не за мое личное, а за чувство юмора вообще . . . » - «Согласен,
согласен, Лидия Яковлевна! - подхватил Вацуро. - Выпьем за чувство
юмора вообще . . Хотя . . . Если оттуда вынуть Ваше, то там мало что останет­
ся ! »
.

Мы, познакомившиеся с Л. Я. в начале 60-х годов, застали е е еще очень
подвижным человеком. Она много ездила. Часто бывала в Москве. Уезжала
летом в Прибалтику, в Тарусу. Уезжала дикарем, путевки презирала. Часто
спутниками ее были Мелетинекие - Елеазар Моисеевич и Ирина Михай­
ловна. Я в те времена уезжала надолго в геологические экспедиции: на Се­
вер, в Забайкалье, в Туву, на Алтай. Лидия Яковлевна очень мне завидовала.
Иногда я получала от нее недлинные письма (она принадлежала к тому по·
калению, которое на всю оставшуюся жизнь разучилось доверять почте) .

<<22.08.64. (письмо из Кясму, Эстония) < ... > Хотелось бы что-нибуgь от Вас
получшпь, когgа Вы уже прилетите с горных вершин. Из Ленинграgа я выбра­
лась только 7 августа, go послеgней минуты возясь с корректурой. < ... >
Настоящего лета я уже не виgела. Август совсем осенний. Было очень
холоgно, а сейчас неплохая осенняя noгoga. Зgесь хорошо. Море - вроgе на­
шего, но первобытнее. Поселок зажат морем и лесом. Живу почти на опуш­
ке леса; не комаровского, а настоящего леса. Лично я больше люблю gругое
- поля, перелески, реку, особенно gальние, открытые gороги. В этом как-то
глубоко отgыхаешь. Пока я Вам пишу, пошел gожgь. Мимо меня из лесу про­
бежали грибники в разноцветных плащах.
У меня собственная, gовольно большая застекленная терраса.
Занятный сам поселок. Его строили в начале века капитаны рыболовец­
ких суgов. Помните Сашины <Кушнера> стихи, состоящие из перечисле­
ний. По этому принцилу зgесь воспринимаются: коровы, валуны, рябина, яб­
лони в яблоках, оптимистически выкрашенные gомики в цветах, чайки, пах­
нущие йоgом, гниющие воgоросли на берегу, разноцветные капроновые
сети, сохнущие на ветру.
Вы там среgи огромных обобщений прироgы, а зgесь царит пастерна­
'
ковский бог gеталей.
Кстати, я встретила зgесь его сына, Евгения Бор., с которым познако­
милась gва гоgа назаg в Тарусе. Очень уж он похож... <. . . >
Я напцсала Яше <Горgину> и жgу ответа. Может быть, ненаgо.лго зае­
gу в Пушк< инские> горы. < ... >
Тут живут знакомые ленинграgцы с машиной. На gнях я с ними съезgила
в Та.л.лин, на машине это всего часа полтора. Гороg прелестен; я не была
там лет восемь.
Разумеется, ничего не пишу, и gаже почти не читаю.
А о Байкале Вы так написали, что я позавиgовала, конечно. Очень маня­
ще написали. <. . . > »
« 5. 10.64. Дорогая Лена! Я вернулась и з Кясму только 25. 09. В конце авгу­
ста туgа приехали Ира <Семенко> и Е.М. <Мелетинский>, и мы все за­
стряли. Маячил первоначально проект вернуться ommyga через Пушкинские
горы, но потом всем стало лень. К тому же в сентябре там бы11о хорошо.
Много грибов и мало люgей. < ... >
То, что Вы написали о моей книге <((О лирике11>, gля меня очень важно.
Смотрите, не разочаруйтесь, кorga она потеряет таинственность рукопи­
си (машинописи), читаемой в авральной обстановке. С типографским про­
цессом изgательство не торопится. Первую корректуру проgержали с кон­
ца июля go первого октября. Теперь буgем жgать вторую.
Защита Д<митрия> Е<вгеньевича Максимова> прошла благополучно
(при gвух черных), нароgу было много, цветов - как у балерины. К утру
gиссертационного gня я успела закончить свой отзьщ соgержание которо­
го изложила ему по телефону. < ... >

152 Елена Кумпан
Если заgержитесь еще, - напишите непременно. < ... > Стены, gиван,
зуб мамонта и gpyrиe Вас жgут».
«31.07.65. Дорогая Лена! Спасибо за хорошие стихи. Но настроение у
Вас какое-то небоgрое.
В Тарусе я с 23-го, просиgела несколько gней лишних в Москве, так как за
Серпуховам ливнем испортило gорогу < . . . >. Доставил меня в Тарусу Глеб
Сер<геевич Семенов> и на gругой gень (очаровав Оттенов) уехал.
Погоgа неровная, с gожgями, но с большими просветами, когgа очень хо­
рошо. Жилище у меня эксцентрическое. Оно состоит из полутемной ком­
натки-каюты и собственной закрытой терраски, которая меня и соблазни­
ла. Есть еще столовая на большой хозяйской террасе и кабинет поg ябло­
ней в cagy.
Поg окном моей террасы бебекают gве козы. Я решила было смириться
(пора!) и брать впреgь на лето путевки. А все же gумаю о том, что gля gу­
шевного отgыха козы более поgхоgящее зрелище, чем писатели. < . . . >
Жизнь зgесь на этот раз т ихая и малолюgная; с отъезgом отсюgа Н. Я.
<Манgельштам> прекратилось вихревращение. Оттеновские вихри прохо­
gят в gругом районе.
Пишу понемногу статью gля тыняновского сборника.
Два gня зgесь гостила Эльга Львовна <Линецкая> с сестрой. Мы с ними
отлично гуляли за Окой в поленовеком лесу. < . . . >
Для меня существенно, что Вас потянуло к первой главе (речь идет о
книге Л. Я. «0 лирике» ) . Обычно преgпочитают gругие главы. Это значит,
что люgи нахоgят в книге разные вещи - что кому нужно. Ваши стихи ка­
кими-то внутренними хоgами сближаются со школой гармонической точно­
сти. Это хоgы очень окольные, так как стихи Ваши вполне современные, и,
как все современные стихи, они не абстрагируют, а инgивиgуализируют. И
все же - связь есть. < . . . >
Ира < Семенко> и Е. М. <Мелетинский> на август куgа-то собираются
уезжать. Пес (у Мелетинских был чудный пес Марр, ярко-рыжий чау-чау)
собирает на улице т олпы нароgу. Кажgый третий прохожий спрашивает:
какая пороgа? Я им советую научить его самого тявкать в ответ: Чау-Чау!
< . . . >».
В 1 965 году я не заехала к Л. Я. в Тарусу, но я была там у нее в гостях в
1 963-м. Расклад был почти тот же: Мелетинекие (только без Марра, он еще
не родился) , Надежда Яковлевна Мандельштам, с которой Л. Я. жила в од­
ном доме, кабинет под яблоней, прогулки в поленовекий лес за Оку и на мо­
гилу Борисова-Мусатова к «утонувшему мальчику» Матвеева, разговоры о
Цветаевых . . . До меня приезжали ссСаша и Анgрей с женами», как мне напи­
сала Л. Я. (А. Кушнер и А. Битов) . Это было откомментировано Надеждой
Яковлевной Мандельштам с оттенком ревности: «Тут к Л. Я. приезжают тол­
пы молодежи. Комическая картина ! . . Они гурьбой бегают по горкам, как
стая утят, и пищат, а Л. Я . переналивается за ними, как старая утка, и делает
важно: Кря-кря . . . »
Тогда, в 1 963-м, стоял жаркий август (я приезжала в самом конце летне­
го сезона, перед сентябрем) , такой жаркий, что мы с Л. Я. не просто купа­
лись, а переплывали Оку туда и обратно. С берега за нами с завистью на­
блюдали Мелетинские. Елеазару Моисеевичу не разрешалось купаться, бо­
льное сердце. Я, помнится, не очень удивилась спортивным успехам Л. Я.,
ибо не раз слышала о ее одесской юности, о том, как она «ходила под пару­
сом». Причем под парусом она ходила не только в юности, но и в 40-е годы
по суровому Онежскому озеру, когда работала в Петрозаводске. Об этом
часто вспоминал Кирилл Чистов. Но все-таки этот заплыв на Оке был почти
таким же событием, как описанный где-то в эти же годы подвиг Мао, кото­
рый три или пять раз перепльшал свою китайскую реку.
В том августе 1 963-го мы всей компанией путешествовали на кораблике
по той же Оке в Алексин ...

Вспоминая Лиgию Яковлевну 153
Не зря Л. Я. любила фотографию и относилась к этому ремеслу как к се­
рьезному искусству. . . Когда я теперь смотрю на снимок, сделанный ею на
пароходике, я чувствую, что так же, как живописи иногда дано прозреть бу­
дущее, а не только « остановить мгновенье», так, вероятно, и фотография
может заглянуть и за край небытия, и сквозь годы вперед. Вот мы сидим
втроем на корме - Ира Семенко, я и Елеазар Моисеевич, ветер треплет
нам волосы и заставляет нас с Ирой слегка откинуться и повернуть головы:
она - налево смотрит, я - направо. Между нами сидит Е. Мелетинекий и
бесстрашно смотрит вперед, а управляет всем этим процессом - Л. Я. У нее
в руках поводья. Она увековечивает.
Нам часто случалось правожать Л. Я. Чаще всего в Москву, иногда ку­
да-нибудь на летний отдых, на конференции, в том числе - в Тарту, пока ее
туда приглашали ... Мы правожали ее иногда целой компанией, успевали
при этом не только помочь ей собраться, но и выпить за отьезд и закусить
на дорогу. И обязательно еще и почитать стихи и поговорить о чем-нибудь
серьезном, совсем не суетном. Как будто и нельзя было без этого расстать­
ся. У меня в записях сохранилось свидетельство одного такого «провожа­
ния»:

«20.05.69. Правожала А Я. Отбыла на « Стреле>>, очень, как обычно, вол­
новалась... Все тяжелее и тяжелее gаются ей лоезgки. Мы gолго сиgели в
куnе и как-то очень хорошо разговаривали... Кстати, коснулись живописи.
Почему живопись все-таки еgинственная из всех искусств бывает оптими­
стична. Ни хорошая поэзия, н и музыка жизнераgостной не бывает. Пото­
му, может быть, что живопись имеет gело с вещами, а вещи бывают весе­
лыми?. . А Я. сказала ло-gругому: живопись имеет gело с мгновением, а мгно­
вение бывает раgостным. Оказалось, что у Саши <Кушнера> об этом уже
написаны стихи: ((Чем живопись так хороша?.. >> Л. Я., кстати, тоже хочет
написать об этом... Пеняли мы ей, что забросила она свои записи, gневники.
((Ну вот, отложат мою книrу (речь шла о книге Л. Гинзбург «0 психологи­
ческой прозе»), и у меня появится возможность заниматься записками, сказала А Я. - Кстати, залиски мне кажутся важнее... >>
Потом мы gолго стояли с Сашей лереg окном, лоg gожgиком, и А Я. в
освещенном куле в раме окна была как в кинокаgре>>.
Остановленное мгновение.
За два дня до смерти Глеб Семенов, вдруг вспомнив, что Л. Я. уезжает
вот-вот в Москву, воскликнул: « Старуху-то кто завтра будет собирать и про­
вожать? ! . »
Л. Я. была человеком страстным и темпераментным, глубоко чувствую­
щим. В том числе и обиды. Это сказывалось и в ее отношениях не только с
друзьями, но и с комегами, учеными. Она частенько предпочитала нашу
молодую компанию общению с ровесниками, иногда можно было услышать
от нее при обсуждении приближающихся праздников, например, встречи
Нового года, легкое ворчание, что она, мол, идет к своим, к старикам-фило­
логам («Скучища! .. »), но на предложение присоединиться к нам обычно от­
вечала отказом, хотя, помнится, несколько раз мы встречали Новый год
вместе. Раза два-три. Это было уже в последние годы жизни Глеба: приез­
жали из Москвы Мелетинские, приходили мы и встречали очередной Но­
вый год у Л. Я., который, увы, приближал нас к расставанию. В 1 982 году
умер Глеб, в 1 986-м - Ирина Михайловна Семенко ... После смерти Глеба
Л. Я . приехала встречать Новый 1 983-й к нам на Петроградскую. Были мои
дети - Лида и Сережа, были Лева Мочалов с Нонной Слепаковой... Был
Коля Кононов. Он как раз тогда только-только приехал из Саратова в аспи­
рантуру и появился около Л. Я.
Разумеется, общество ровесников ей тоже было нужно, и она не могла
без него обойтись. С ними она составляла нерасторжимое целое. И обще-

154 Елена Кумпан
ство это было замечательным. Мы уже поч� не застали близких ей
Б. М. Эйхенбаума, Б. В. Томашевского, но с семьей Томашевского, с
В. М. Жирмунским, с Г. А. Бялым, с Д. Е. Максимовым, не говоря уже о
Б. Я. Бухштабе, ближайшем друге и соратнике со времен юности, - с ними
у Л. Я. сохранялись самые близкие отношения. Были и более далекие колле­
ги, некоторые из них были заперты в провинции: мы, например, подружи­
лись у Л. Я . с прелестным человеком, знатоком и любителем поэзии (что нас
и сблизило) и очень серьезным ученым Борисом Осиповичем Карманом.
Существует очень любопытная «филолоrическая» переписка с ним Л. Я.
Коллеги теперь уже покойного Бориса Осиповича опубликовали ее в «Кор­
мановских сборниках», издающихся в Ижевске, в университете.
Вообще - на нашей памяти Л. Я. была уже окружена почтительным и
восторженным кругом и литераторов, и коллег-литературоведов. По край­
ней мере тех, кто жил в Петербурге. И некоторых москвичей. В Москве
всегда были свои кумиры, не совпадающие с нашими, но и там у Л. Я. были
близкие люди и тонкие ценители ее творчества. И казалось, что все былые
неприятности Л. Я., связанные с преследованиями, безработицей, вепризна­
нием и непечатанием и прочим, - остались в прошлом, в 30-х, 40-х и 50-х
годах. Все уже знали ей цену, хотя самые главные книги были еще впереди.
И тем удивительнее было нам наблюдать разыгравшуюся на наших глазах
странную и трагическую ее «нестыковку» с Ю. М. Лотманом.
Разумеется, Л. Я. была воспитанным человеком и не прощала невоспи­
танности в отношении к себе, причем - не в мелочах, а по сути. И тут
Юрий Михайлович явно был виноват. Но меня всегда мучил вопрос - как
это случилось ? ! И почему? ! .. Я помню первые Блокавекие конференции в
Тарту, на которых Л. Я. непременно присутствовала, и энтузиазм, в том чис­
ле ее личный энтузиазм, связанный с первыми тартускими начинаниями.
Она печатала свои статьи, посвященные литературе ХХ века, в Блоковских
сборниках, издававшихся в Тарту. Я, признаюсь, не уследила, когда все это
оборвалось и началась глухая и молчаливая обида на Тарту и разрыв с Тар­
туским университетом и старыми друзьями.
У моей сестры Ксаны, которая кончала Тартуский университет в эти
годы, было - хотя странное и неполное, но некоторое объяснение этой раз­
молвки: она считала, что Юрмих (как называли Лотмана студенты) не читал
последних книг Лидии Яковлевны. Вследствие этого он с некоторых пор
плохо представлял себе, чем она занимается, а Л. Я. была обижена тем, что
он на нее не ссылается и что она оказалась вне тартуской, столь яркой, на­
учной компании, которая получила такую всемирную известность. Ксана
рассказывает, что как-то один из професеаров устроил им зачет, на кото­
ром они должны были представить устную рецензию на какую-нибудь из
новых литературоведческих книг. Она выбрала для рецензирования недав­
но вышедшую книгу Л. Я. «0 психологической прозе». И только она вышла
отвечать, как пришел на зачет Юрмих и сел послушать. Отвечая, Ксанка в
какой-то момент взглянула на своего профессора и . . . поняла, что он не чи­
тал «Старушку» (так называла Ксана Л. Я . ) , ибо лицо его выражало крайнее
изумление и напряженное внимание. Может быть и так. Нельзя же все на
свете прочесть! Что-то и теряется . . . Хорошо еще, что незадолго до смерти
их обоих (а они умерли один за другим: первой Л. Я. летом 1 990 года, за ней
в ту же осень - Зара Григорьевна, а последним - ненадолго переживший
Зарочку Юрий Михайлович) они успели помириться и радостно. признали
себя людьми одного лагеря, старыми друзьями и коллегами. Случилось· это
так: Юрмих неожиданно приехал к Старушке, стремительно ворвался, пода­
рил своего Карамзина, и они провели несколько часов в беседе. Мир был
восстановлен.
Но для Л. Я. вся эта история с Лотманом была большим испытанием. Се­
рьезным. Тем более что занимались они в ту пору смежными, переплетаю­
щимися темами. Их волновали в те годы одни и те же проблемы. И тем доро-

Вспоминая Лиgию Яковлевну 155
же Л. Я. было в эту пору признание, которое пришло из Москвы от знамени­

тых московских гуманитариев. Л. Я. польстило, что они бурно отреагировали

на публикацию дl3ух ее острых исследований-эссе: одно называлось «Марина
Цветаева и Пугачев», другое - «И заодно с правопорядком . . . ». (Кстати, эти
броские названия, я помню, меня еще раз убедили в том, насколько в рабо­
тах Лидии Яковлевны кроме исследовательского и литературоведческого на­
чал - неизбывно писательское ) . Эти эссе были связаны друг с другом еди­
ной мыслью. Переходили одно в другое. И чтобы написать их, а тем более
опубликовать - требовалась большая смелость и мужество гражданское,
ибо они не только были совершенно непроходимы для советской цензуры.
(Это было внешнее обстоятельство. К счастью, советской цензуре они ока­
зались, вероятно, не очень-то по зубам, да к тому же они были умело «утоп­
лены» при первой публикации среди дРугих текстов.) Важнее, что и нашей
интеллигентской публике они также показались несколько обидными, ибо
разоблачали многие сомнительные ипостаси интеллигенции, о чем она, ин­
теллигенция, с удовольствием бы забыла, свалив все на Софью Власьевну и
прикрываясь саваном своих несчастий, испытаний и потерь. Так вот. Мос­
ковские гуманитарии прислали Л. Я. телеграмму, текст которой свидетельст­
вовал о высочайшей оценке этой прозы. Это был не просто комплиментар­
ный текст. Он был пропитан глубочайшим пониманием, восхищением, удив­
лением и признательностью. В том числе, помнится, ее благодарили за
мужество. А подписи под телеграммой были отборные: А Я. Гуревич,
М. Л. Гаспаров, Вяч. Вс. Иванов и другие в этом же роде.
Я очень хорошо помню, как я пришла к Лидии Яковлевне и она, не до­
жидаясь, пока я разденусь и переобуюсь, отправилась к среднему ящику
письменного стола и, слегка его приоткрыв, извлекла лежащую наготове те­
леграмму и торжествующе мне ее вручила. Мне были известны не все под­
писавшиеся, и она с удовольствием мне о каждом поведала. Д.ЛЯ нее эта те­
леграмма была в каком-то смысле компенсацией за историю с Юрием Ми­
хайловичем.
Лидия Яковлевна умерла летом 1 990 года. Вскоре после ее похорон мы с
Е. М. Мелетинеким уехали на несколько месяцев в Канаду. Там я получила
известие от сестры, что умерла Зара Григорьевна, а Юрий Михайлович в
очень тяжелом состоянии. Я в ту осень впервые в жизни nоймала себя на
ощущении сиротства, казалось, что в моем родном Петербурге, да и в Моск­
ве, да и вообще на Родине - пусто. . .
С наступлением перестройки стремительно менялось многое и в гумани­
тарной жизни нашей интеллигенции. Даже у проgвинутых, то есть у той ча­
сти мыслящих и знающих людей, которым известно было почти все, что
скрывалось ранее, появились новые ориентиры. Появились, увы, и связан­
ные с этими новыми ориентирами спекуляции в трактовке прошлого. Дол­
жна признаться, что мя меня в этой перестройке ориентиров оказалось
много неприятных неожиданностей.
Помню, как я ехала в Петербург на первый вечер памяти Лидии Яков­
левны. Ехала в сидячем дневном поезде. И вдруг мне явственно представи­
лось, к чему будут клонить некоторые из выступающих . . . Я еще не могла со­
образить, кто именно, но чувствовала, что обязательно, ведя разговор о Ли­
дии Яковлевне, будет сказано нечто в свете тех самых перестроенных
ориентиров! И самое удивительное (или не удивительное ! ) , что я тогда в по­
езде все точно предугадала!
Кое-кто из молодых друзей Л. Я., пленяя остроумной речью, принялись
развивать свою любимую теорию, по которой Л. Я никогgа не была литера­
туровеgом. На самом деле якобы все, что она писала, все ее книги уклады­
ваются в рамки многотомного, многосерийного романа. Она не была исто­
риком литературы - она всю жизнь писала прозу. Авангардистскую про­
зу. . . Прозревая тем самым пути развития литературы в будущем.

156 Е.лена Кумпан
Может быть, Лидии Яковл.евне это даже и понрави.лось бы! Но все-таки
это было неправдой. А куда же тогда пристроить множество блестящих,
чисто академических работ, которые никак не укладываются в понятие
«прозы» , даже самой авангардистской ? !
Некоторые из говоривших в своих рассуждениях и воспоминаниях
склонялись к тому, что Л. Я. бы.ла человеком ... верующим! Или во всяком
случае - что ей этого очень хотелось, что она к этому шла . . . Да, я тоже мог­
ла бы подтвердить, что не раз слышала рассуждения Л. Я. о том, что, конеч­
но, вера очень облегчает жизнь, что она рада бы, да . . . Так уж случи.лось. Та­
кое воспитание. Склонялась к тому, что она агностик. Как-то я признава­
лась ей в сочувствии к теории Федорова - я, мол, тоже чувствую боль за
всех умерших. Мне тоже хочется их воскресить! .. Всех-всех. На что Л. Я.
задумчиво откликнулась: «Ну, отчасти эту роль и выполняет культура ... »
Другой раз мы рассужда.ли с ней о буддизме, к которому она относи.лась с
вниманием и сочувствием ... Разумеется, не обходили стороной и размышле­
ния о том, что стоит вообще за мирозданием . . .
Нельзя н е учитывать векоторого чувства неудобства, которое Л . Я. дол­
жна была испытывать, если бы ей действительно пришлось решать вопрос,
какую, собственно, веру принимать. И хотя Л. Я. выросла в лоне русской
культуры, ею занималась (это была ее профессия ! ) , писала на русском язы­
ке и даже как-то сказала мне, когда мы что-то обсужда.ли и я извини.лась за
свой, может быть, излишний патриотизм: « Нет, я тоже не люблю, когда
слишком ругают нас ! . . » - несмотря на это выбор конфессии, я думаю,
очень смутил бы Л. Я., если бы до этого дошло дело. А уж чего Л. Я. точно
не могла вытерпеть, чего она на дух не выноси.ла, так это - пусть даже тон­
чайшего, изысканнейшего, по-интеллигентски умного и блестящего, но
все-таки - лицемерия.
Нет, Л. Я. невозможно представить склоняющейся к лону церкви, увы ! ..
Она и с Надеждой Яковлевной Мандельштам разошлась отчасти на этой
почве.
Я хочу закончить одним из последних текстов Л. Я. Он был напечатан в
журнале «Родник», и эту публикацию Л. Я. подари.ла нам с Елеазаром Мои­
сеевичем Мелетинеким за д13е недели до своей смерти, когда мы последний
раз виделись. Вот этот текст, прозревающий, увы, один из вариантов буду­
щей, посмертной аберрации того, что было ею, Лидией Яковлевной Гинз­
бург, действительно пережито и написано. Он, этот текст, может как раз и
служить примером, как можно слегка затушевать и слегка подреставрир<;>­
вать реальную память о реальном прошлом реального человека:

«Секретариат СП позgрави.л меня с 85-.летием. Текст, помещенный в
«Литературной газете», напоминает театра.льную рецензию, написанную
рецензентом, который не виgе.л спекmСlЮlЯ. Позgрав.ление исхоgит из того,
что gоАЖно быть. Я, по их мнению, очень хороши й ученый, и я жи.ла в Jlе­
нинграgе. Из этого соотношения вытекает: (( ... многолетняя препоgавате­
.лъская и общественная gеяте.лъность, неразрывно связанная с Ленингра­
gом, - ropogoм, rge Вы перенес.ли б.локаgу, гgе в самые тяже.лъzе rogы звуча­
.ло Ваше страстное с.лово писате.ля-гражgанина, гgе воспитаны gесятки
Ваших учеников». На самом gе.ле пос.ле Института истории искусств 20-х
гоgов учеников у меня не бы.ло, потому что ни оgин .ленинграgский вуз не
пуска.л меня на порог. Меня запрети.ли. По-настоящему, штатным gоцен­
том, я препоgава.ла за свою жизнь три гоgа - в Петрозавоgске. Страстное
с.лово писате.ля - это скорее всего ((Записки б.локаgного че.ловека», прозву­
чавшие через сорок .лет. А во время б.локаgы я в качестве pegaкmopa Ленра­
gиокомитета тихо прави.ла чужие военно-.литературные переgачи. Сщ;сем
не тот спектаклы>.
К сожалению, до сих пор идет «совсем не тот спектакль».

ЕЛЕНА НЕВЗГЛЯД ОВА
РАЗГОВОРЫ С Л. Я. ГИНЗБУРГ
« . . . Настоящих людей не оценивают по основному признаку,
потому что у них основной признак сам собой подразумевается».

Л. Гинзбург
То, что я предлагаю здесь читателю, лично не знавшему Л. Я. Гинзбург, в
сущности, нельзя назвать « Разговоры с Л. Я. Гинзбург» . Самих разговоров
я, к великому сожалению, не помню - настолько, чтобы связно их пере­
дать. А с очинять, то есть врать, не хочу. Но слишком ясно помню свое впе­
чатление. Как от прозы или даже от стихов. И вот, повинившись за отсутст­
вие конкретного материала, решаюсь поделиться воспоминаниями о разго­
ворах, которые долгое время составляли одну из основных ценностей моей
жизни.
В книге «Человек за письменным столом» есть такая запись:

«Я с уgивлением gумаю о том, почему мне часто бывает так скучно раз­
говаривать с NN. Неgавно я gогаgалась: мы с ним вовсе не умеем разговари­
вать, хотя говорим много... Мы gруг gpyry рассказываем. Я, например, об
Институте истории искусств, он, например, о gетстве. .. В конце кажgый
остается при своем рассказе, который он временно пустU/1. в оборот. Тема
разговора не возникает. Тема разговора, в отличие от темы рассказа, соб­
ственно, не существует в прироgе и не имеет независимого бытия; она ни­
чего не знает о своем ближайшем буgущем».
В самом деле, разговор - это особый жанр, и Лидия Яковлевна :всегда
им интересовалась, записывала разговоры и комментировала их. Ее замеча­
тельные психологические этюды известны. Но в них ее занимал социаль­
ный аспект и социальная психология говорящих; механизмы поведения.
Есть такой разговор, особый тип, не то чтобы интимный - это не «раз­
говоры на подушке» (pillow talk), как в «Прощай, оружие ! » (их невозможно
не в.спомнить) , - а взволнованный разговор с собеседником, к которому
испытываешь интерес и доверие, разговор, требующий не только душевно­
го участия, но и умственного напряжения. Кажется, он вышел из употреб­
ления. Люди разговаривают, в основном, в молодости; такой разговор, как у
князя Андрея с Пьером на пароме или у Николеньки Иртеньева с Дмитрием
Нехлюдовым, случается в ранней юности. А потом - обмен новостями, шу­
точками и вот - рассказы, дежурный набор которых имеется у каждого

Елена Всеволодовна Невзглядова - филолог, авто р книги статей и эссе «Звук и
смысл» {СПб., 1 998) . Лаур еат Санкт-Петер бургской лите ратур ной премии «Севе рная
Пальмира» ( 1 999) . Живет в С-Петербурге.
© Елена Невзглядова, 2002

158 Елена НевзгАЯgова
опытного человека и которые только препятствуют разговору, как заметила
Лидия Яковлевна.

«Духовная жизнь изнашивается, и нерешенные воnросы nерестают бес­
nокоить. Оказывается, можно жить и в особенности умирать с нерешенны­
ми воnросами. В молоgости мы, к счастью, не знаем об этом».
Американский профессор, русский поэт Игорь Чиннов в одном из своих
интервью сказал, что, если вы в Америке заговорите «об умном», вас сочтут
сумасшедшим. Приехавший из Англии русский профессор жаловался, что
всякая попытка за столом высказать серьезную мысль натыкалась на иро­
нию. Французский славист с етовал, что дома ему недостает русских разго­
воров « после полуночи». Сделаем скидку на зыбкость всякого обобщения и
тут же признаемся, что не часто приходится вести захватывающий разго­
вор - где бы то ни было.
Л. Я. Гинзбург замечательно владела этим архаическим жанром. Она не
любила монологической речи и не только не избегала бесполезных « веч­
ных вопросов» , но наоборот: мы постоянно говорили с ней о вере, о любви,
о смерти . . . Уходя, смеялись в передней, вспоминая: «Господа, что ж вы рас­
ходитесь, мы еще не выяснили, есть Бог или нет».
Я бывала у нее вместе с Кушнером (ее дружба с ним длилась более
тридцати лет до самой ее смерти) . Приглашались еще два-три человека. ЛЯ.
не устраивала многолюдных собраний (за исключением дня рождения и
«старого» Нового года, который мы по традиции отмечали у нее) - по той
как раз причине, что общий разговор возникает между несколькими людь­
ми; при большом стечении народа он, как говорится, не клеится.
Почти всегда читались стихи.
«0 чем эти стихи? » - спрашивала она. Это был ее вопрос. Если ей не
иравилось то, что она слышала, или на слух трудно было уловить (что быва­
ло редко - она прекрасно слышала стихи) , ей было важно выяснить
«основную мысль», как говорят в школе, и некоторое время меня это удив­
ляло. Потом этот вопрос стал понятен и необходим, я сама его мысленно за­
давала: стихи не должны подчиняться словам, за ними обязано стоять что-то
важн ое, то есть, как ни странно, помающийся пересказу смысл. Поэзия,
которая, как известно, «несоизмерима с пересказом», должна быть «С пер­
воосновой жизни слита», если воспользоваться напрашивающимися слова­
ми Мандельштама, - и, как вьюнок, произрастает на ней.
Как-то, помню, обсуждали смерть Пушкина. Если бы при этом присутст­
вовал иностранец, он был бы поражен - как будто речь шла о только что
погибшем человеке: можно ли было избежать трагедии ? Как ? Был ли вы­
ход? В чем все-таки была главная причина? и т.д. ЛЯ. сказала, что надо
было уехать с женой в деревню. Кушнер возразил: нельзя было этого сде­
лать, шла борьба за друзей: Дантеса принимали во многих близких Пушки­
ну домах, и отъезд был бы мя него унизительным бегством, а не решением
вопроса. Я нападала на Наталью Николаевну, мужчины ее оправдывали:
она, видите ли, была слишком молода.
- Ты к ней несправедлива.
- Ахматова тоже так думала.
- Да. И Цветаева тоже. Они просто ревновали его к жене !
Говорили о неверии Фета. Странно, что поэт, в стихах которого так мно­
го упоминаний о Боге, - они проникнуты религиозным чувством восторга
перед мирозданьем, сплошная молитва благодарения - был убежденным
атеистом. Как совмещалось в его сознании чувство, которое иначе как ве­
рой не назовешь, с философией атеизма? Ум с сердцем не в ладу? Кто-то
высказал предположение, что Бог в поэзии - условно-поэтическая фигура,
которую нельзя обойти, но Л. Я. не согласилась: дело не только в этом. Фе­
товское мировоззрение было ей близко. Она разделяла благодарное чувство
восхищения миром, и вместе с тем никакие реальные представления о

Разговоры с А. Я. Гинзбург 159
Творце ее не устраивали. Она не верила в загробное существование души,
ощущала неразрывность души и тела, и все ее воззрения проходили обра­
ботку логической мыслью, образуя систему. « . Не.l1Ьзя же, чтобы возмож­
ность жить без ужаса бьиа основана то.l1Ько на неgомыслии». Будучи после­
довательной и доверяя логике, она была неверующим человеком. «К сожа­
лению», - как-то сказала она.
(Небольшое примечание. Психологи говорят, что суеверие - это при­
знак подавленной, скрытой от самого «носителя» веры. И вот, Л. Я., с ее ра­
ционалистическим складом ума (даже сны, по ее признанию, были у нее ра­
циональные) , когда за столом собиралось 1 3 человек, так раздвигала состав·
ленные по случаю большого сбора гостей два стола, чтобы между ними
образовалась небольшая, никому не видная под скатертью щель: таким об­
разом 1 3 сидели не за одним столом! И в вазу не ставилось четное количест­
во цветов; и нИкогда не пили за еще не опубликованную книгу, только за
уже вышедшую . . . Но мне кажется, что она не так была подвержена суевер­
ным страхам, как следовала общеnринятым nривычкам, хотела быть «как
.

.

все» . )
Однажды спорили о б Олейникове. Л . Я . сказала, что это сложный nоэт,
у которого юмор включен в сложную систему смысловой двупланности, це­
ломудренно маскирующей чувство. Она доказывала, что у Олейникава nри­
сутствует элемент высокой лирики, что «галантерейный» язык, которым он
пользуется, играет защитную роль шутки, скрывая и одновременно выдавая
то подлинное, что поэт хотел сказать о жизни. Мы возражали.
Я сказала, что лирическая интонация, которая действительно звучит у
Олейникова, nрисутствует в качестве материала, который пародируется, что
иначе не было бы и nародии, что она - nредмет насмешки так же, как «вы­
сокая» лексика и nрочие красивости, над которыми он смеялся. Л. Я. стала
горячо защищать Олейникова, и мне nоказалось, что она недооценивает
юмор, в моих словах ей слышится nринижение Олейникова-nоэта. Я поста­
ралась объясниться: юмор Олейникава - интеллектуальный, это в самом
деле высокое искусство и т.д.
И Саша тоже говорил, что не следует к Олейникаву относиться как к се­
рьезному лирику. Обериуты сомневались в nрочности nоэзии Мандельшта­
ма, Пастернака, Ахматовой, связывая их nоэтику с наследием символистов.
Им казалось, что настало другое время - время «голого» слова, Порвавшего
с �радицией. Но они ошиблись. Время как раз nоказала, что высокая лирика
не утратила своих nозиций, наоборот, оказалась nерсnективной. А оnыт
обериутов локален. Заболоцкий, переживший своих друзей, ощутил этот ту­
nик, он даже вырвался из него {с некоторыми издержками, nорой вnадая в
сентиментальность) .
Мы читали одни и те же стихи с разными интонациями:

Вчера так крепко
Я вас любил ­
Порвалась цепка,
Я вас забыл.
Любовь такая
Не для меня.
Она святая
Должна быть, да!
Все двоится, убеждала Л. Я. Может быть, в самом деле это о высокой
любви! Ведь олейникавекий nоэт не мог бы nроизнести словосочетание
«святая любовь», не погрузив его в защитную среду буффонады.
«Не хотел, а не «не мог» ! » - И мы читали этот текст, издевательски под­
черкивая все его, с точки зрения лирики, несуразности - такие смешные,
прелестные !

160 Елена НевзrА.Яgова
А Л. Я. с жаром, вообще говоря, ей не свойственным, настаивала на
своем. Этот спор запомнился еще и потому, что в воздухе несогласил витала
ее обида на Сашу, кажется, впервые не помержавшего ее в серьезном для
нее деле. Все-таки в ее статье об Олейникове, которую, видимо, она тогда пи­
сала, сказался опыт ее жизни 30-х годов, когда юмор был средством вытесне­
ния надвигавшегося ужаса тех лет. Нам он в этой роли был уже невнятен.

Помню еще такой полуспор - сравнение Мандельштама с Анненским.
вспомнила по какому-то поводу «За то, что я руки твои не сумел удер­
жать... », и Саша сказал, что да, это очень красивые стихи, но, может быть,
слишком красивые в сравнении, например, со стихами Анненского, у кото­
рого всегда на первом месте психологическая точность, «правда чувства» та самая реальность, в поисках которой вечно рыщет литература: так непро­
сто достигается эта правда. И вспоминал:
Л. Я.

Мои вы, о дальние руки,
Ваш сладосrnо-сильный зажим
Я выносил в холоде скуки,
Я счастьем обвеял чужим...

Эти стихи по-настоящему интимны, они говорят о том, о чем, кроме как
в стихах, нигде не скажешь, - о запретной любви. Та метафорическая вол­
шебная нить, что появляется в последней строфе «Дальних рук», пропуще­
на сквозь все стихотворение.
Л. Я. в ответ читала:
...Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,
Зубчатыми пилами в стены врезаются крепко,
Никак не уляжется крови сухая возня...
А Саша говорил: «Как-то не очень верится в эту любовь! » Конечно,
сравнение было случайным и не вполне правомерным. В этом плане скорее
можно было сравнивать Анненского с Блоком, о котором Анненский напи­
сал: «Стихи его горят - на солнце георгина, Горят, но холодом невыстра­
даиных слез». Но Л. Я. была под обаянием мандельштамоБских стихов, а
Саша в то время, наверно, перечитывал Анненского, и, как это бывает с бо­
льшими поэтами, в момент возвращения к ним, будто после разлуки, кажет­
ся, что никого лучше нет. И кто как не Анненский умел передать тонкие,
едва ощутимые отrенки чувства, самые незаметные, неименуемые?

Скажите, что сталось со мной?
Что сердце так жарко забилось?
Какое безумье волной
Сквозь камень привычки пробилось?

В нем сила иль мука моя,
В волненьи не чувствую сразу:
С мерцающих строк бытия
Ловлю я забытую фразу...

Л. Я. любила в Анненском неутоленное, почти мучительное чувство кра­
соты, едва приметные и даже банальные ее проявления; как сказано у Геор­
гия Иванова:

. . .Тишину безымянных могил,
Все банальности <<Песен без слов»,
То, что Анненский жадно любил,
То, чего не терпел Гумилев.

Мы с увлечением вели разговоры на темы, которые обычно не затраги­
вают в гостях. А,ля Л. Я. не было ничего интереснее и привлекательнее, чем
процесс мышления, и удовольствие, которое она могла получить, разделив
его с кем-то, удваивалось. Кроме того, ей важно было каждый раз что-то
выяснить в разговоре. Она увлекалась не просто течением самой мысли, а
упорно двигалась к результату. Скажем, любимый ею Пруст, оказавший на
нее большое влияние, об одном и том же предмете готов думать как угодно

Разговоры с А. Я. Гинзбург 161
различно ; для него процесс мышления н е столько интеллектуальное з аня­
тие , сколько чув ственное наслаждение. Д,ЛЯ Л. Я. важен был итог мысли,
цель, к которой ведет рассуждение, вывод, которым можно обладать в буду­
щем (так устроена и ее письменная речь) .

« -Как говорит Шопенгауэр, прироgа все gе.лает gля poga и никогgа ни­
чего - gля инgивиgа. Так вот бабочка-оgноgневка, которая порхает, как
gypa, а к вечеру, положив яички, помрет, - ей в конце концов все равно, по­
тому что она не знает об этом. Но человек - не расстраивайтесь, что я
сплошь говорю вам вещи тысячелетней gавности, - человек, он устроен
так, чтобы не только порхать и рожgать, но чтобы еще, при любых обсто­
ятельствах, приgумывать иgеологию, - человек-то знает. И он, в сущно­
сти, жертва приспособляющего механизма прироgы...
- А вы бы поменялись с тем, кто не знает?
- Я? Ни в коем случае.
- Так какая же вы жертва?
- В том смысле жертва, что кому-то - прироgе этой, что ли, - почему-то нужно, чтобы мы жили...
- Кому это может быть нужно, чтобы вы жили? Только вам это может
быть нужно. Дело не в смысле жизни - gаже непонятно, что это зна­
чит, - но в ценности жизни. Человек роgился, и при этом его мнения не
спрашивали. Но у него gостаточно возможностей впереgи, чтобы оценить
факт жизни - в ту или gpyryю сторону. Аля человека, который заслужива­
ет называться разумно-мыслящим, только так и стоит вопрос: я живу значит, я признал ценность жизни.
- Но omкyga он, этот ваш человек, вообще берет понятие ценности?
Ценность всегgа социальна. Значит, он получает ее извне. И по отношению
к ней не свобоgен ...
- .. .Я gумал о смерти в своей жизни три ночи. Мне тогgа было четырнаgцать лет.
- Что ж вы приgумали?
- Что - пожалуйста... я готов.
- Так с тех пор и стоите на этом?
- Так и стою. Впрочем, к жизни я тоже отношусь спокойно. Я gумаю,
что ничего тут нет такого уж особенного. В конце концов МОЛЧIО было бы и
не существовать.
Он полагает, что освобоgил свое миропонимание от навязчивого возgей­
ствия мыслей о конце; на самом gеле его миропонимание gержится только
иgеей свобоgного согласия и свобоgного yxoga, то есть иgеей философского
самоубийства... Человек не понимает, не приемлет, оgнако не возражает...
Эта установка бессвязной импрессионистической gуши ... Ей gано непосреg­
ственно лишь хаотическое, неизвестно кому принаgлежащее чувство жиз­
ни; некая go безумия непонятная сущность, которую человек этот носит в
себе, относительно которой вся его сознательная gушевная жизнь - толь­
ко неgостоверное явление... При всей субъективности это сознанщ�, в сущ­
ности, неинgивиgуалистично, - оно не смеет уgивляться собственной ко­
нечности. Оно, если хотите, не трагично, потому что смерть ему не про­
тиворечит».

•

Не задолго до конца в разговоре о смерти она сказ ала: «Смерть для
меня - близлежащая реальность» . Никакого мистического страха перед
смертью она не испытывала. Ее неверие вы зывало глубочайшее уважение:
во-пеr;вых , · по.тому, что верить легче, чем не верить, а во-вторых, потому,
:t;o• ее требова'l�ельность к себе и нравственная чистоплотность не исходили,
как это часто бывает, из страха Божьего.
Это был пример· осоз нанного в каждую минуту существования, как буд­
то, явившись на свет, как и все , случайно, не по своей воле, она з адним чис­
лом з аключила договор с Жиз нью, выяснив те условия, на которых она со­
б

Звезда N.! 3

162 Елена НевзгАЯgова
гласна жить, как бы оплатив билет за проезд, не желая ехать даром. «Дар
напрасный, дар случайный . . . » Не хотела не только напрасного, но и случ ай ­
ного.
Продолговатая комната широким окном выходила в сад. По боковым
стенам с двух сторон от пола до потолка стояли книжные стеллажи. У
окна - письменный стол, сбоку - кресло; у противоположной стены диван
и старинный ломберный раздвижной столик с пишущей машинкой, акку­
ратно накрытой сверху, как птица в клетке. Было чисто и тихо. При входе в
эту комнату во мне загоралась какая-то внутренняя лампочка и почему-то
вспоминалась привычным лейтмотивом строка: «Ну, а в комнате белой как
прялка стоит тишина» .
Л. Я. следила за тем, чтобы все вокруг- было опрятно и приятно для глаза.
Незадолго до смерти был сделан очередной ремонт, поменялась обивка, поя­
вились новые шторы. Ее «сокрытым двигателем» было абстрактное мышле­
ние, обладатели которого часто не видят окружающей обстановки и неред­
ко бывают равнодушны даже к природе. А она умела сочетать нацеленную
на суть вещей, пронизывающую поверхности мысль с чувственным воспри­
ятием мира. Всегда стояли цветы на столе. Мы тоже всякий раз приносили
букет - зимой астры, в начале лета сирень и тюльпаны, с дачи - садовый
шиповник с нашего участка. Помню, как она вслух читала понравившиеся
ей строки:
Букет шиnовника садового,
Соnротивляясь, был не сразу,
Лишь nосле натиска сурового,
Как кошка в сумку, втиснут в вазу,
И в ней, смирясь, затих.

Угрюмый вид с лица и загнанный
Сnолзал и тень с лица сходила,
Пока рукою исцараnанной
Цветочки в чувство nриводила,
Расталкивая их . . .

Чувствительность к красоте не притуплялась с возрастом. Прелесть сол­
нечного дня, свежей травы и листвы неизменно свидетельствовала ей о воз­
можности счастья на земле. Способность радоваться жизни она ценила и в
людях, и в искусстве. Не любила нытья.
<!Способность быть счастливым - такая же психологическая конкрет­
·

ность, как ум, как мужество, как gоброта. ...Счастливый человек... - вcerga
откровение, овеществленное разрешение основной жизненной заgачи... Ужасно,
что быть несчастным легко, счастье же, как все прекрасное, gается с тру­
gом».

М. К. Мамардашвили говорил, что мысль - это состояние, в которое
надо впасть, а не формулировка, которую можно положить в карман памяти
и доставать при случ ае. Мыслительный акт совершается каждый раз заново.
Готовность к нему Л. Я. в разговоре всегда восхищала; она не экономила
свои возможности для пера и бумаги, а пускала в оборот бескорыстно.
Думая, она смотрела на свою руку с согнутыми пальцами, повернуrую
ладошкой вверх, и поочередно поглаживала большим пальцем ногти, как бы
рассматривая, но очевидно их не видя. Казалось, в умственном движении
участвует осязание. На столе стоял языческий божок красновато-коричне­
вого дерева, со сведенными бровями и большими ушами, и она время от
времени машинально притрагивалась к нему - обращалась за помержкой
к его полированной поверхности.
Каким бы ни был начальный повод разговора, за ним просвечивала зна­
чительная экзистенциальная тема, к которой разговор в итоге' склонялся.
Даже когда заговаривали о бытовых вещах, в подтексте присутствовал
обобщенный образ «человека за письменным столом». ЭтQ; iii:ю исх(i,\ИЛО
само собой, ЛЯ. нимало об этом не заботилась. Не было установки на «вЪ}
сокое», вообще не было деления на высокое и низкое. Романтизм и всякая
экзальтация были ей категорически чужды. Просто был такой неувядающи й
интерес к устройству жизни и человеческой природе, что он сам управлял
сюжетами разговоров.

Разговоры с А Я. Гинзбург 163
Она не умела (не хотела) померживать светскую беседу. Этот легкий
способ установить контакт и понравиться собеседнику был ей незнаком.
Она даже никогда не прибегала к общепринятым формам: «да-да» , «вы пра­
ВЫ» , «я совершенно согласна» и т.д. Когда речь заходила о каком-то несча­
стье, беде, не произносила стереотипных слов, но обычно такой сюжет за­
канчивался характерным ее особенным «ОХ» - не вздохом, не вырвавшим­
ся междометием, а словом, сказанным с интонацией завершенности. Это
был ее речевой жест, говорящий и о сочувствии, и о неиужиости лишних, в
сущности, пустых слов.
Не раз я наблюдала, как трудно бывало с ней новичку: не делает встреч­
ного шага, молчит (не боится обидеть молчанием) , терпеливо ждет (долгое
молчание) , чтобы появилась мысль, за которую можно зацепиться. Не тер­
пела резонерства, абстрактных рассуждений. По ощущению разговор с
Л. Я. напоминал сочинительство .
Умственное напряжение, по всей видимости, н е стоило е й труда, она н е
принимала бездумного обмена репликами. Как-то о н а спросила меня, как
мне понравился Андрей Битов - это было непосредственно после нашего
втроем визита к ней в один из приездов Андрея в Ленинград. «Понравил­
ся» , - сказала я. В наступившую паузу, почувствовав, что от меня ждут че­
го-то еще, - так сказать, раскрытия скобок, но не успев подумать, а только
затем, чтобы заполнить паузу, добавила:
- Он милый.
- Милый? - переспросила она с сомнением, явно относившимся не к
Битову, а к самому слову.
И тут я поняла, что надо немножко напрячь мозги, надо мотивировать,
чем нравится человек, и вообще подумать: что должно быть в человеке,
чтобы он нравился? Спохватившись, сказала, смеясь: «Нет, не мильrй. Но
он умен и человечен». И по ее лицу, не склонному к сопроводительной ми­
мике и при этом выразительному, как это бывает с лицами людей, у кото­
рых интеллект преобладает над эмоциями, увидела, что она получила удов­
летворительный ответ.
Между прочим, в тот упомянутый приезд Андрея я заговорила о чехов­
екой «Даме с собачкой» - дескать, не понимаю, почему именно этот рас­
сказ стал хрестоматийным; по-моему, у Чехова есть много рассказов, напи­
санных лучше, тоньше: «Соседи», «У знакомых», « Страх», «Новая дача» ,
«Архиерей» . . . А в «Даме с собачкой», рассказе о любви, любовь как раз и не
прописана (сейчас я так не думаю) .
- Почему именно этому рассказу досталась такая слава?
- Карьера названия, - сказал Битов.
Если у читателя сложилось впечатление, что это были какие-то серьез­
ные, основательные, тематические дискуссии типа семинаров по философ­
ским и литературным вопросам, - я виновата, совсем не то, вовсе нет!
Во-первых, волнующая тема или, лучше сказать, «горячие точки» в разгово­
ре возникали исподволь и случайно, иногда - ненадолго, оставляя, впро­
чем, долгий след общего оживления и теплоты. А во-вторых, мы много
смеялись. Смех вообще - бесценный спутник мысли (бывает, прежде чем
мелькнет мысль, чувствуешь немотивированную улыбку на лице, ее предше­
ственницу и партнершу) . Л. Я. смеялась коротким, непроизвольным смеш­
ком, сдерживая смех, а не предаваясь ему, как будто стеснялась его, как фи­
зиологического проявления. Она смеялась бы так, как смеются смешливые,
полные люди, но сдержанность - доминирующая черта ее характера - не
nозволяла.
О чем же мы говорили ? Ну, о политике, о цензуре, которая уже больше
забавляла, чем печалила. Помню, Л. Я. иравились пьесы Вампилова, вышед­
шие отдельной книгой: какой там (кажется, в «Утиной охоте») официант! -

164 Е.11.ена НевзгАЯgова
явно гэбэшник. О прозе Трифонова. О только что появившейся прозе Пет­
рушевской. Помню, как говорили о романе Грина «Суть дела». Что же это
за Бог (в романе он католический), который наказывает единственного ч �
ловека, по-настоящему верующего, вменившего себе в обязанность следова­
ние заповедям? Земная жизнь - какая это чудовищная ловушка; у Грина
получается, что она расставлена с самого начала божественным промыслом.
Да так ведь, в сущности, и есть. Не о том ли и «Анна Каренина» - лучший
роман на свете?
О «странностях любви». («Любовь - зависимость. Все мученики этой 1
Великой слабости - собратья по беде ... »).
Ну, конечно, о стихах. И друг о друге. Была традиция: уходя, оставляли
ей листочки с прочитанными стихами - Алеша Машевский, Коля Кононов,
Лена Шварц. Потом обсуждали, иногда в отсутствие автора. Кстати говоря,
была абсолютная уверенность в конфиденциальности. Передавать чужие
слова считалось невозможной низостью. Говорю об этом в прошедшем вре­
мени - cчumU.ll.ocь - с прискорбием; мне кажется, что только люди старше­
го nоколения наследовали эту этическую норму, сегодня она каким-то обра­
зом потерялась. Дело не в том, что кто-то в глаза говорит одно, а за глаза другое, а в том, что для разных ситуаций - «В глаза» и «за глаза» - суще­
ствуют разные формы выражения, они-то и бывают в этих случаях решаю­
щим обстоятельством; потому порядочность и накладь1вает запрет на пере­
дачу чужого мнения.
О времени, которое ей пришлось пережить. О временах; «все времена
посТЬIДНы и преступны», так что не жаль, что их не выбирают: кто из нас
согласился бы жить в прошлых ?
О субстанции времени в связи с возрастом.
«У взрос.11.ого че.11.овека время исчезает бecC.ll.egнo и навсегgа. Так начина­

ется приобщение к профессии. Ко всем профессионU.li.Ьным бо.11.езням C.ll.ego­
BU.li.O бы прибавить бо.11.езнь профессионU.li.Ьности - горячку неgостающего
времени, изнурите.li.Ьное психическое состояние, похожее на азарт и муки
совести». И еще: (( ДАя того чтобы мгновенья настоящего счастья и стра­
gания приобре.11. и вес, по-виgимому, нужно, чтобы на них всею тяжестью ga­
BU.ll. и массы безвозвратно потерянного времени ... Жить по-настоящему, не
растрачивая .11.и шнего, не.li.Ьзя... Иногgа нужно загубить gва месяца, прожить
их в сумбуре обрывающихся ощущений, gАЯ того чтобы приgумать оgну
фразу».
О норме и отклонениях.

«Вся структура нормU.li.Ьного че.11.овека gержится на оgном из прекрас­
нейших gостижений внутренней че.11.овеческой ку.li.Ьтуры - на зgравом
CMЫC.ll.e ».
Как-то мы были с ней на спектакле молодежного театра. В ту пору, в
конце 1 980-х, самодеятельные студии росли, как грибы, и Л. Я., следившая
за «новыми веяниями» , охотно приняла приглашение кого-то из новых, со­
всем юных знакомцев, клубившихся в то время возле нее. Пригласила и
нас. Спектакль представлял собой странное зрелище. Это была пантомима.
Наголо обритые мальчики и девочки, лежа на полу в трико телесного цвета,
извивались и принимали причудливые позы под тягучую струнную музыку
восточного типа. Свет то совсем гас, то, мерцая, тускло освещал круглую
арену действия, вокруг которой располагались зрители.
По окончании спектакля Л. Я. оказалась в тесном кольце воодушевлен­
ных сладкой вседозволенностью молодых лиц, ждущих ее одобрения, среди
которых были и участники-актеры. Наконец, когда отмалчиваться было уже
невозможно, она произнесла в своей медлительной, непроизвольно весi<dй
манере: «Я люблю понимать, что мне показывают».
Мы часто испытываем воздействие со стороны собеседника, адаптиру­
емся, интуитивно применяясь к нему; иногда это нужно для достижения по-

Разговоры с Л. Я. Гинзбург 165
нимания, но часто это почти рефлекторное стремление к согласию (когда я
rоворю с человеком, который заикается, начинаю невольно заикаться сама) .
Так вот, Л. Я. ни в какой степени не испытывала психологического давления
со стороны партнера по диалогу, наоборот, сама обладала мощной силой не­
намеренного, то есть особенно неотразимого влияния. Собеседник неукос­
нительно перенимал ее специфическую манеру речи и начинал говорить с
ней, - а часто и домое время спустя, - неестественно для себя растягивая
слова.
В статье о письмах Пастернака Л. Я. заметила, что его письма стилисти­
чески и тематически соотнесены с адресатом. Можно проследить, пишет
Л. Я., как в общении с разными корреспондентами складываются разные
эпистолярные сюжеты и стили. (Так, в письмах к Горькому вырисовывается
сюжет: обращение недостойного ученика к Учителю жизни.) Не было ли
это своего рода ролью, маской, уже сросшейся с личностью? Вот чего не
было с ее стороны никогда - так это игры, маски. Она не демонстрировала
блеска ума, и красноречие ее не увлекало; увлекал предмет разговора, а по
ходу дела проявляла находчивость и остроумие - или не проявляла.

«Самые боАЬшие люgи в своем poge gемократичны - если не по убежgе­
нию, то по инстинкту. Они знают, что могут выgержать равенство. Они
имеют силу (и gорожат этой силой) вьmолнять требования, преgъявляемые
этим требованиям Пушкин gал себя убить... Сочетание же ин­
к люgям,
теллектуализма и посреgственности способствует чувству элитарности».
-

В ней начисто не было снобизма, да что снобизма! С каким-то просто­
душным уважением она относилась к печатному слову вообще - это в те-то
подцензурные времена, когда сплошь и рядом на страницы газет и журна­
лов попадала официозная заказная пошлость, а талантливые сочинения ло­
жились в ящик стола. Никогда не говорила ни о ком с пренебрежением.
Осуждение - другое дело. Я не слышала от нее выражения «дурной вкус»
(еще говорят «дурновкусие») . Она не чувствовала себя обладательницей ли­
цензии на «хороший вкус» . И, случалось, обращалась за мнением к челове­
ку, который в силу некомпетентности не мог его иметь и прямо вынужден
был признаться в этом.
- А вы, Алиса, как думаете?
- Никак, - отвечала девушка, густо покраснев.
И всем заранее это было ясно, только не Л. Я., которая, как самые боАЬ­
шие люgи, «считала пульс толпы и верила тo e » . Но надо сказать, что по­
добные издержки демократизма, которые мне пришлось наблюдать, не до­
стигали ее письменного стола, пера и бумаги, где она оставалась наедине с
собой.

lUJ

Незадомо до смерти она участвовала в каком-то концерте деятелей куль­
туры, в Капелле. Ей никто не сказал, что уходить со сцены надо до того, как
замолкнут аплодисменты, и она, закончив чтение, стояла, не решаясь не­
вежливо повернуться спиной к аплодирующей публике, и зал все аплодиро­
вал и аплодировал, а она все стояла и стояла, пока, наконец, порыв велико­
душия не иссяк - недоразумение стало очевидным, и овации прекратились.
В наступившей неловкой тишине она повернулась и тяжело пошла к кули­
сам.
Восхищала ее целеустремленность в разговоре. О мыслях говорят: тол­
пятся. И вот, в то время как мои, например, мысли цеплялись друг за друга,
ни одна не желала уступить место другой, и главное застревало в сопрово­
Дительных образах и ассоциациях, Л. Я. непостижимым для меня способом
умела совладать со всем ворохом, не помаваясь соблазну уклонения, и ире­
следовала цель до конца. Она как бы строила сюжет разговора - собесед­
ник отвлекался, а она, как железо в магнитном поле, собирала опилки ответ­
влений и организовывала их в осмысленный узор. Она была автором разго-

166 Елена НевзгАЯgова
ворных сюжетов и как автор проявАЯЛа в разговоре свою личность.
Несмотря на замедленный темп речи и паузы, какой это был напор, речевой
накм! Вы могли почувствовать это при попытке перебить ее - это было
очень трудно.
Слушма она замечательно. Старческие голубые глаза выражали такую
глубину внимания, какая бывает у детей; в самом деле, выражение лица ста­
новилось детским.
К слову сказать, для Л. Я. было важно, чтобы собеседник был человек од­
них с ней ценностных ориентаций, и если филолог не любил Чехова или не
понимм Анненского, она теряла к нему интерес.
Ее занимали, конечно, внутренние отношения, которые складывались
между нами, ее постоянными посетителями и друзьями. В нас что-то меня­
лось со временем, с возрастом, с обстоятельствами. Что-то происходило в мя­
тежном пространстве-времени. И Л. Я. заинтересованно за этим следила.
Молча, на дистанции. Вопросов она не задавма. Ее сдержанность и деликат­
ность были иногда большими, чем мы ждали. У нас бывали поползновения
сократить расстояние, и она благосклонно и сочувственно принимма шаги
к сближению. Но всякий раз по прошествии порыва откровенности, как по­
сле сильного дождя или метели наступает затишье, возвращмась та же ров­
ность и дистанцированность, которые были неизменным ее правилом.
В человеческих отношениях она тоже ценила не столько сердечное учас­
тие, сколько интерес друг к другу, точнее, не понимма одно без другого. Ее
дружеские связи шли по интеллектуальным канмам и держались в этом рус­
ле. Как-то, заболев, она боялась оставаться одна; на помощь хотели призвать
одну приятельницу, но Л. Я. воспротивилась: «Она слишком любит ухаживать
за больными» . И попросила подежурить у себя Сашу, с улыбкой сказма:
«Вот вы же не любите это занятие » . Гуманитарную помощь она предпочитала
не по линии благотворительности, а по линии дружеского долга.
Из молодых она выделяла и любила Алешу Машевского. Он, со своей сто­
роны, питм к ней самые нежные чувства и ухитрялся быть нужным ей одно­
временно в трех, можно сказать, противоположных ипостасях: как ученик, ко­
торый многому учился у нее, как друг, который на равных с воодушевлением
обсуждм с ней интересующие ее проблемы (как-то она с удовольствием рас­
сказала, что накануне говорила с ним по телефону 40 минут! ) и
трогательно,
как «нянь», - мог опекать ее в бытовых ситуациях; я наблюдала, как он засте­
гивал на ней зимнее пальто и, присев на корточки, зашнуровьшал ботинки в
вестибюле Дома актера, а она, неподвижно стоя, доверчиво и горделиво при­
нимала эту помощь.
Со мной же у нее были: непростые отношения, потому что главным своим
«первым, бесценным» другом она считма Сашу, и ей казмось, что я забрала у
нее частичку того тепла, что прежде принадлежала ей. По поводу слов «един­
ственного друга», относившихся ко мне (в стихотворении «Стог»), Саша объ­
яснялся с ней по телефону, уверяя, что некоторые лирические штампы не сле­
дует понимать буквально.
-

Заразительная привычка всему приискивать смысл заводит иногда в не­
проходимые дебри: кажется, что в ужасах и несчастьях, засланных в
ХХ веке в Россию, был необходимый человечеству прок; кажется, что без
него не было бы нашей, как хлеб насущный, который «даждь нам днесь»,
литературы ... Не было бы «Записных книжек», да и самой Л. Я . Гинзбург,
сумевшей претворить горький опыт невольничества и унижения в мысль, и,
стмо быть, не напрасны, а значит, не случайны эти страдания и смерти . . .
Неужели искусство и прочие формы познания надо оплачивать жизнями и
страданиями миллионов людей? Не случайны - это значит задуманы? И
как в с е , за.С�.уманное свыше, успешно осуществлены? На этом наивном во-

Разговоры с Л. Я. Гинзбrрг 16 7
просе, который надо бы, да не хочется обратить к кому-нибудь из служите­
лей церкви, наивно твердящих о первородном грехе, я останавливаюсь, под­
давшись приступу мозговой лени, каким был подвержен Сван, когда пред­
стояло узнать то, с чем трудно было бы смириться.
Увы, я не записывала разговоров, свидетелем и участником которых
была на протяжении двенадцати лет. Жалею об этом. Возможно, оказав­
шись на бумаге, разговор - все-таки устный жанр - потерял бы большую
часть своей прелести. Но если бы у меня были записи, я посмотрела бы на
них с точки зрения такой филологической темы: поэтика разговора. Струк­
тура этого жанра имеет много общего с лирическим стихотворением. Не­
сколько существенных признаков их объединяет: отсутствие заданности и
закадровое присутствие экзистенциальной темы (важен повод) ; конкрет­
ность и предметность (стихи также не любят рассудочности, как разговор
резонерства) ; стремление к завершенности и ... волненье. Думаю, что срав­
нительная типология этих речевых видов была бы интересной. Можно
вспомнить и литературные образцы: у Томаса Манна, у Грэма Грина, упомя­
нутые разговоры у Толстого, воображаемый разговор Годунова-Чердынцева
с Кончеевым у Набокова...
Известна фраза из письма Мандельштама к Ахматовой: «Разговор с Ко­
лей никогда не прерывался, я веду его всю жизнь... » Печальный опыт nод­
тверждает, что это не просто фраза. Можно разговаривать с умершим чело­
веком, можно рассказывать ему что-то, чего он не знал при жизни, можно
задавать ему вопросы и даже предвидеть ответные слова.
Вот, совсем недавно застала себя рассказывающей ей накануне услы­
шанный анекдот: миссионер в пустыне натолкнулся на тигра - спрятаться
негде, несчастный взмолился: «Господи, сотвори чудо, сделай тигра христиа­
нином! », и его молитва была услышана: тигр подобрал когти, встал на зад­
ние лапы, молитвенно сложил передние и обратился к Создателю человече­
ским голосом: « Господи, благодарю тебя за трапезу, которую ты мне по­
слал ! »
Я увидела, как Л. Я . засмеялась своим внезапным молодым смехом, и мы
с ней весело поговорили - бывают такие сны наяву - на подсказанную
анекдотом тему о сомнительной пользе нынешнего, поощряемого религиоз­
ного поветрия.

А . МАШВЕСКИЙ
ПРЕОДОЛЕНИЕ ПРОЗЫ?

(Читая

А. Я.

Гинзбург)

ЛИдия Яковлевна Гинзбург, которую многие продолжают считать лишь
замечательным литер атуроведом (сама-то она ненавидела это слово, предпо­
читая говорить, что занимается историей литературы) , между тем была од­
ним из лучших русских прозаиков второй половины ХХ века. «Погранич­
ное» существование современной прозы волновало ее не только с исследо­
вательской, но и с творческой точки зрения. Многие записи, сделанные
ЛИдией Яковлевной Гинзбург в 1 970-1980-х годах, проникнуты ощущением
кризиса прозаических жанров, сознанием невозможности длить иллюзию
трехмерного мира традиционных рассказов, повестей, романов. «Прямой
разговор о жизни - в разных формах, есть и косвенные формы прямого
разговора - единственное, что пока современно, - читаем в ее книге
«Претворение опыта». - Почему этот род литературы не устарел, как дру­
гие? Потому что жизнь продолжается, не устаревая, и тем самым продолжа­
ется ее осознание, истолкование. Научное и эстетическое высказывание неотъемлемая функция мыслящего человека. А романы и повести он может
и не писать». Актами такого « эстетического осознания» и становились ее
эссе, повествования, размышления, образуя в совокупности новое художе­
ственное единство , в ключающее и научные труды (один из друзей справед­
ливо назвал ее исследование « 0 психологической прозе» литературоведче­
ским романом ) .
В конце 1 980-х годов я имел счастье часто общаться с Лидией Яковлев­
ной. Вопросы, связанные со спецификой модернистского романа, с наблю­
давшейся на протяжении ХХ столетия перестройкой традиционных жанров,
становились постоянной темой наших бесед. Некоторым следствием тех
разговоров является и эта статья.

Михаил Бахтин писал: « В большинстве поэтических жанров единство
системы языка и единство (и единственность) непосредственно реализую­
щей себя в ней языковой и речевой индивидуальности поэта являются не­
обходимыми предпосылками поэтического стиля. Роман же не только не
Алексей Геннадьевич Машевекий (род. в 1 960 г.) - nоэт, автор книг стихов: «Летнее
расnисание» (Л., 1 989) , <</'113 е книги» (СПб., 1933) и <<Признания» (СПб., 1 997) . Лауреат
nремии журнала <<Звезда» за 1999 г. Живет в С.-Петербурге.
© А. Машевский, 2002

Преоgоление прозы? 169
требует этих условий, но даже ... предпосылкой подлинной романной прозы
является расслоенность языка, его социальная разноречивость и индивидуа­
льная разноголосица в нем». Отвергая попытки формальной школы (в лице
Жирмунского) рассматривать роман с точки зрения стилистического един­
ства, Бахтин выдвинул свой тезис: «Роман, как целое - многостильное, раз­
норечивое, разноголосое явление». Отсюда идея о диалогичности слова в
романе и в тяготеющих к нему прозаических жанрах: «Предмет для прозаи­
ка - сосредоточие разноречивых голосов, среди которых должен звучать и
его голос ... »
В предложенную схему хорошо вписывается проза XIX века. Но вот что
дальше ?
Бахтин полагал, что «развитие романа заключается в углублении диало­
гичности, ее расширении и уточнении. Все меньше остается элементов ней­
тральных, твердых, не вовлеченных в диалог».
Но как же нам тогда быть с прозой Пруста, Кафки, строящейся по прин­
ципу стилистического единства, лишенной выраженной языковой разноре­
чивости?
Не случайно в литературе разгорелась полемика о прямой речи героев
пруставекой прозы. При необыкновенном внимании писателя к словечкам,
прямым высказываниям, диалогам, заполняющим многие страницы романа,
все эти гости чужого языка оказываются погруженными в единую автор­
скую интонацию, ассимилированными, прирученными ею. Это ощущение
настолько сильно, что некоторым исследователям речь прустовских персо­
нажей кажется ирреальной. Можно проследить, как происходит присвое­
ние Прустом чужого слова, его обволакивание, растворение. Вот отрывок из
второй части романа - «Под сенью девушек в цвету>>. В одной фразе Мар­
сель умеет передать и свое волнение от встречи со Сваном, дочь которого
он любит, и свое восхищение этим человеком, и счастливый страх приоб­
щения к миру, казавшемуел еще недавно недосягаемым, и тут же подверга­
ет насмешливому анализу свое оглушенно-восторженное состояние, подби­
рая сочное, явно чужое выражение - «не в себе», играя им, размышляя: «В
такие минуты мне бы доставила удовольствие просьба метрдотеля Сванов
подарить ему часы, булавку для галстука, ботинки или подписать завещание
в его пользу; по прекрасному народному выражению, автор которого, как и
авторы прославленных эпических поэм, неизвестен, но у которого, так же
как, вопреки теории Вольфа, и у поэм автор, конечно, один (какая-нибудь
скромная творческая натура - из тех, что встречаются часто, из тех, что де­
лают открытия, которые могли бы «составить имя» кому угодно, только не
им, потому что они свое имя скрывают), я был не в себе».
Чужеродное слово оказалось убитым, вернее, оно уже живет подменной
кровью - голубой кровью пруставекого контекста'. Отметим еще одну осо­
бенность отрывка - разветвленность смысловых связей, идущих во все
стороны, прихотливо переплетающихся, усложненных. Многоступенчаты и
неожиданны сравнения, обступающие со всех сторон главную мысль, льну­
щие к ней. Такая структура, казалось бы, больше пристала стихам.
Интересно, что Пруста всегда интересует то, как и почему говорит его
герой, а не то, что он говорит. В этом смысле прямая речь, чужие высказы­
вания являются для автора не отголосками иного языка, а предметом изоб­
ражения (точнее, предметом осмысления), как и визуальные, слуховые об­
разы, вкусовые ощущения. Его не интересует их прямая информативность,
он пытается понять, что они означают.

1 Читатель может упрекнуть меня в слишком прямолинейной трактовке принципа
дналогичности Бахтина, указав на подчеркиваемую исследователем внутреннюю днало­
Гичность романного слова. Конечно, им имелся в виду не просто диалог персонажей, в
который вплетается и авторский голос, но полифония интенций и различных точек зре­
ния, заключенных в любой фразе текста, в пределе - в любом слове. Боюсь, однако, что
если настаивать на таком понимании, всякая специфичность явления будет утрачена.
Ведь наивысшей внутренней дналогичностью слово обладает как раз в лирике.

1 70 А. Машевекий
В книге «0 психологической прозе» Л. Я. Гинзбург пишет по этому по­
воду: «Прустовский диалог аналитический, и, надо полагать, он внимательна
присматривался к опыту Толстого. Но прямая речь у Толстого принадлежИ'l'
и персонажу с его индивидуальным характером, и общей жизни, «второй
действительности» , небывало трехмерной. У Пруста же речь персенажа ­
это . . . преnарат и отношение к нему nочти эксnериментальное. Исследова­
тель отобрал и увеличил то, что может nодтвердить его концеnцию» .
Отсюда необыкновенное стилистическое единство огромного многотом­
ного романа, не изображающего жизнь, а моделирующего процесс наблю­
дения и осознания жизни.
Почему же «В поисках утраченного времени» не превращается в скуч­
ный дневник молодого человека, фиксирующего малозначительные собы­
тия, встречи, разговоры ? Это ведь и в самом деле похоже на мемуары, с их
обычной навязчивой перегруженностью мелочами, деталями, выяснением
отношений, отстаиванием nрав.
Попробуем вспомнить nрочитанные страницы. Не оставляет ощущение,
будто силишься вызвать в памяти зыбкий предутренний сон. Обстоятельст­
ва ускользают, ты не уверен, в чем там было дело, лишь лица подступают к
самым глазам, цветет боярышник, мигают переливы света на стенках вол­
шебного фонаря, запахи лака, свежей сырости, и грусть, и сладкая боль . . .
В этом романе сюжет играет слишком второстепенную роль. Повество­
вание движется не от события к событию, как в nрозе XIX века, а от одного
цикла осознания, выяснения тайных значений увиденного к другому.П Бес­
конечно дробный и бесконечно возобновляющийся живой процесс, резуль­
тат которого для автора как бы уже и не интересен. Происходит конструи­
рование мира, и занятие это с облазнительнее конечных выводов. Любви
Свана к Одетте посвящено около двухсот страниц. Исследуются все оттен­
ки, все стадии чувства от зарождения, когда человек еще и сам не замечает
за собой роковой соединенности с другим, до мук ревности и отчаяния, до
распада сделавшейся невалей и позором любви. Однако о событии, завер­
шающем всю эту катастрофическую эволюцию чувства
о браке Свана и
Одетты, мы узнаем мимоходом из нескольких ничего не значащих строк.
Элементом движения у Пруста становится акт осознания, но протекаю­
щий в слове и через слово. Конечно, при таком подходе не остается места
разноречию, но зато связи между словами достигают напряженности поэти­
ческого контекста.
Трудно обнаружить индивидуальную разноголосицу и у Кафки. Понача­
лу чтение его романа « Процесс» даже раздражает. То, что происходит с
Иосифом К., кажется неправдоподобным, надуманным. Какой-то арест, не­
известно за что. Неизвестно кем организуемый процесс. Интересно, что чи­
тательская реакция с первого же момента адекватна реакции героя: « Это
недоразумение. Надо разобраться, расставить все на свои места». Сбивает с
толку конкретность деталей, ситуаций, героев, которыми наполнен роман.
Они одновременно конкретны и нелепы, ведут себя странно, словно специ­
ально морочат нам голову, немотивированно раздражаются, впадают в гнев,
пытаются что-то доказать, лгут. В целом фарс какой-то.
«Странность, алогичность, запутанность ситуации, - считает Д. В. За­
тонский, - есть еще и результат отсутствия дистанции между автором и
центральным героем . . . Ничего не происходит в отсутствие героя. Автор как
бы понимает в происходящем не более, чем его герой, то, что случится уже
на следующей странице, скрыто от него столь же плотной завесой».
Уже тот факт, что К. не имеет не только каких-то выделяющих его из
общего ряда индивидуальных признаков, но и самой фамилии (даже просто
Иосиф было бы более обособленно, чем подчеркнуто стертое Иосиф К.) , де­
лает этого героя анонимным, обобщенно-личным. Но странное дело, обоб-

II Именно это обстоятельство позволило Мерабу Мамардашвили дать своим лекциям
о Прусте характерный подзаголовок: « Психологическая топология пути)).

Преоgоление прозы? 1 71
щенно-личный герой, который, казалось бы, в силу этого не должен иметь
конкретно-определенного опыта, вдруг предстает перед нами с ног до голо­
вы опутанным реалиями, отношениями, подробностями. Его попытки полу­
чить помержку извне, роман с фрейлейн Бюрстнер, связь с Лени - психо­
логически вполне оправданы. Другое дело, что отношения эти носят отпеча­
ток некоторой странности. Загадочным образом и Бюрстнер, и Лени (и
адвокат Гульд, и художник, и капеллан) оказываются вовлеченными в об­
щую систему неуловимого «судопроизводства» . Они не просто не могут по­
мочь, то есть остановить или выиграть процесс, они и не ставят перед собой
такой задачи - только как-то смягчить, скрасить существующее положение
вещей, как сиделки или родные у постели неизлечимо больного. Собствен­
но, и сама фантастическая структура инстанций, объявляющих приговор К . ,
так сказать, лично против него ничего не имеет. Ее действия диктуются не­
кой данностью, невозможностью поступать иначе, включенностью в нечто
большее, чем она сама, и это большее - иначе не обозначить - есть «про­
цесс» .
Соответственно тому, как новые персонажи ничего н е меняют в судьбе
К., с их появлением не происходит и окрашивания языка романа новыми
речевыми интонациями. Пруст растворял чужое слово, подчинял его своим
исследовательским задачам, Кафка же, если хотите, просто не знает иного
языка, чем тот, общий дМ всех и одинаково безразличный ко всем язык
«процесса», который по самой природе своей является чужим, но единым,
ирреальным, как расплывчато-грозные «инстанции» .
Есть целый род литературы, дМ которого закономерными стали и обоб­
щенно-личный герой с неожиданным конкретно-определенным опытом, и
метод сопряжения, столкновения реального с тем фантастическим и стран­
ным, что подчас лежит в самой основе жизни. Такова лирическая поэзия.
Стихотворение Анненского «Nox Vitae» , начинающееся с описания ноч­
ного сада («Отрадна тень, пока крушин/ Вливает кровь в хлороз жасми­
на ... » ) , подобно «Процессу» вовлекает читателя в некое смутное движение.
Куда? Мы даже готовы почувствовать все то же легкое раздражение: ночь,
сад. .. при чем тут этот «хлороз» и прочее. Слова, как персонажи Кафки,
держат нас в постоянном напряжении, кивают друг на друга, вдруг начина­
ют бормотать нечто немыслимое: «Но. . . ветер. . . клены. . . шум вершин 1 С
упреком давнего помина . . . » И только под конец обнаруживается, на какой
«берег» мы ступили:
Неужто ж, точно,боже мой,
Я здесь любил,я здесь был молод,
И дальше некуда? .. Домой
Пришел я в этот лунный холод?

Бросается в глаза смысловое совпадение: Иосиф К. тоже в конце романа
окружен тьмой, а на узком лезвии ножа убийцы холодно блестит лунный
луч. И маленькое стихотворение, и роман конструктивно подобны. Отталки­
ваясь от повода, от частного случая, они дают образ мира. У Кафки «Про­
цесс» - процесс умирания человека.
Если «В поисках утраченного времени» Пруста или «Процесс» Кафки
все же можно назвать романами (памятуя при этом о специфических осо­
бенностях, отличающих их от классического романа XIX века) , то опреде­
лить жанр некоторых современных прозаических произведений оказывает­
ся затруднительным. Чем, скажем, являются прозаические отрывки Лидии
Яковлевны Гинзбург? Это не рассказ, не повесть, не роман, не новелла, не
дневниковая запись и даже не эссе (если, конечно, не понимать под эссе
все, чему не подыскивается другого определения) . Не случайно сам автор
выбирает д/\Я своей прозы безотносительное название: «повествование».
Однако когда читаешь эти повествования, вспоминаются и Пруст, и Кафка
с их, так сказать, лирическими принципами построения литературного про­
изведения. Вот, например, «Возвращение домой».

1 72 А. Машевекий
Во-первых, мы не найдем тут никакого разноречия. Гинзбург то, подоб-.
но Прусту, обращается с чужой речью словно с препаратом, объектом и<;п
следования, то, как Кафка, строит диалог по внеличному принципу (разго..,
вор двоих, как диалог с самим собой) .
Во-вторых, характерен главный герой, точнее, единственный (несмотря
на многочисленные диалоги, встречи, обращения) герой этого повество­
вания, названный Игреком и сливающийся с автором так, как это бывает толь­
ко в лирическом стихотворении, когда первое, второе и третье лицо свобод­
но меняются местами. «Море осталось по правую руку. Среди маленьких
крымских гор мы шли по хребту, который длинно суживался перед нами» .
И это еще до: « Я расскажу о б одном возвращении человека - назовем его
Игрек». Действительно, неважно, как назвать, тем более что на протяжении
четырнадцати предыдущих страниц тот же «Игрек» обходился без всякого
имени.
В-третьих, бросается в глаза запутанность, внешняя необязательность
маршрута, которым автор предлагает нам следовать к концу повествования.
Довольно бессвязно мелькают Крым, горы, южное море, северная деревня,
потом дорога в вагоне, странные встречи, разговоры, рассуждения, как буд­
то разрыв - то ли в прошлом, то ли в будущем, наконец, Ленинград, белая
ночь, одиночество. Очень много природы, описание которой, кстати, чита­
тель чаще всего пропускает, потому что привык: природа в прозе - это бо­
лее или менее искусно сделанная бутафория, призванная создать иллюзию
трехмерного пространства. Романист как бы подготавливает сцену, но. кото­
рой затем развернутся соответствующие события. Иное дело природа в сти­
хах. «На холмах Грузии лежит ночная мгла. . . » - надо ли продолжать даль­
ше ?
В «Возвращении домой» природа какая-то странная. Собственно, это и
не природа вовсе, а такой напряженный пульсирующий поток восприятия
размышляющего, смущенного тайным чувством человека. Причем, как в ли­
рике, это может быть о чем угодно, но всегда о главном, даже если про это
главное прямо не сказано ни слова.
Подобно Кафке, Лидия Гинзбург вовлекает читателя в некий неясный
процесс. Но теперь это другое: переживание чувства, одоление, размыкание
круга. «Если равнодушие умертвит кожу до неспособиости кожей чувство­
вать землю и ветер - сохраним дорогу и ветер в качестве наилучших усло­
вий движения мысли » . Пытаясь выйти из себя, человек идет к себе. Его не
устраивают вяльiе заменители, спасающие от вопросов, от одиночества, от
тоски. Человек ищет себя, ищет формулу преодоления и находит дорогу,
меру дыхания, мужество существующего собственной волей пловца.
Внешне необязательные связи оказываются совершенно необходимыми,
подчиненными некоему тайному закону, прочными, как натянутые струны:
заденешь одну - по всей структуре побежит ток. Мы пока еще ничего не
понимаем, но уже не в силах перестать слушать. Звук нарастает, движение
увлекает за собой. Эта проза необыкновенно конструктивна. Вдруг в пря­
мом, достаточно банальном изложении начинает проглядывать второй, тре­
тий план, какое-то сверхзначение.
Вот пример из «Записок блокадного человека » . Как будто бы просто
описываются ощущения во время бомбежки: «Человек просыпается ночью
по сигналу тревоги. Надежда на тихую тревогу непродолжительна. Все бли­
же бьют зенитки. Какой резкий удар зенитки ! Или это уже бомба? Он уже
не думает о том, чтобы отыскать калоши и идти в промерзший подвал. Он
думает, что не следует засыпать. Не хочет, чтобы это случилось во сне. Он
не хочет проснуться среди падающего на него мира с тем, чтобы в кратча(l­
шее, тут же гаснущее мгновение переЖить свою гибель. Лучше - с подГо ­
товкой. Лучше лежать, прислушиваясь к приближающимся ударам. Лучше
введение в катастрофу. Он думает о том, что не следует засыпать, но чере З
несколько минут он засыпает, потому что устал» .

Преоgоление nрозы? 1 73
Вроде бы все просто. Между тем в этом отрывке автор успевает постро­
ить целую модель сознания человека, вынужденного существовать как бы
на краю. Перед нами модель сознания поколения, пережившего 37-й год, сгнеожиданными совпадениями (было известно, что чаще всего забирают
ночью, и многие предпочитали ложиться спать лишь под утро) , с объяснени­
ем, а как же все-таки могли в таких условиях жить: «Я знаю, что это страш­
но. Если это случится, то последнее сознательное мгновение будет прокля­
�тием моему безрассудству. Я знаю, что нужно бояться и принимать меры.
Но я не могу бояться, потому что мне хочется спать».
Что такое «Записки блокадного человека» ? Воспоминания о пережитом?
Повествование о днях войны и блокады? Аналитическая проза, пытающаяся
осмыслить происходившее? - Да, и это, но только во-вторых, в-третьих,
в-четвертых. «Есть ситуации, - пишет ЛИдия Гинзбург, - экзистенциа­
листы называют их пограничными, - когда, казалось бы, все должно изме­
ниться. На самом деле вечные двигатели продолжают свою великую работу
(это раз навсегда открыл Толстой) . Только скрытое становится явным, при­
близительное буквальным, все становится сгущенным, проявленным».
Жизнь человека в блокадном городе, рассматриваемая со всей скрупулезно­
стью свидетеля, мемуариста, оказывается поводом для завораживающего,
развертывающегося на наших глазах движения мысли, размыкающей круг
и потому адекватной действию, мысли, обращающейся к главным, конеч­
ным вопросам бытия. Причем подспудный, скрытый процесс выхода на эти
вопросы, процесс набора высоты крепнущим, преодолевающим собствен­
ное бессилие и вялость сознанием, подобен зарождению и кристаллизации
экзистенциальных тем в лирическом стихотворении. Это уже не анализ в
его обычном понимании. Воздействие напряженного интеллектуального по­
тока строится по стиховому принцилу суггестивности. А раз так, то не
обойтись без слов, сомкнутых в тесный единый ряд, пронизанный, по опре­
делению Мандельштама, «пучком смыслов», слов, «встряхивающих и будя­
щих нас на самой своей середине» . Ну, например: «А увидевшим то, о чем
пишущие хотели написать, должно быть, уже никогда не понадобится, что­
бы им писали об этом, о чем бы то ни было. . . Но память не соглашается от­
ступить, она стоит на своем, и забвение стоит на своем. Забвение сохраняет
жизнь вечным обновлением сил, желаний, заблуждений. Оно вернет жизни
необходимую ей суету сует - после мук плоти и духа столь безмерных, что
возвращение казалось уже невозможным.
Тянется, до конца натягивается резиновая материя жизни; но вот осла­
бел нажим, ее отпустили, и резина мгновенно устремляется обратно, к ис­
конным своим пределам и формам. То, что открывается человеку в погра­
ничных ситуациях, - закрывается опять. Иначе, например, люди нашего
поколения были бы давно непригодными для жизни» .
Прислушайтесь к интонации приведеиного отрывка: « А увидевшим то, о
чем пишущие хотели написать.... » - «Всему свой час, и время всякому делу
под небесами. . . » Это Экклезиаст, и не случайно дальше в отрывке встретит­
ся сочетание слов «суета сует». Так в стихотворении вдруг блеснет намек,
скрытая цитата. Современная проза оказывается родственной древней, на­
писанной в ритмической форме, воспринимаемой как свободный стих. При­
чем родство не только интонационное. То же гипнотизирующее, не знаю­
щее запретного движение мысли, тот же ширящийся беспощадный и стра­
стный процесс, как в водоворот затягивающий самые неожиданные образы,
темные ряды ассоциаций, божественную речевую невнятицу.
Можно продолжить наблюдения. Я приведу отрывок из «Возвращения
домой»: « Зелень леса и зелень болота на этом перегоне - такое же условие
дороги, как стук под полом вагона, как вздымающиеся и падающие под уг­
Лом провода, и в проводах темный разорванный дым. Ветра нет, и дым не
стоит над составом толстой завитой колбаской, он валится с проводов и без
сопротивления уходит в листву.

1 74 А. Машевекий
Чего же, собственно, человек боится? Небеленого потолка своей комна­
ты ? визита к знакомым? домработницы ? рукописей на столе ? жироприка­
зов из жакта или разговоров в издательстве ? С этими вещами можно жить,i
но безостановочно; при возобновлении же происходит замирание души».
Это написано экономно и конструктивно,-как в стихах, где все прони­
зано тысячами связей, действующих вне . рамок одномерной логики. Моти­
вация перехода к прямому вопросу: «Чего же, собственно, человек боит­
ся ? » - упрятана в разглядывание железнодорожного пейзажа. А сколько
всего попутного и мучительного становится известно нам о герое -одино­
чество, издательские разговоры, нет, не то, что-то еще более важное,
что-то ... ну, как в стихах, это что-то всегда теряется между строк.
Кстати, изображение этого «чего-то» стало основной проблемой прозы
ХХ века. Критикуя старый роман за его рационализированное отражение
действительности, за слишком связную, логичную модель мира, представи­
тели «нового романа» поставили задачу передачи бессознательных влече­
ний, непрерывного иррационального потока образов, физических ощуще­
ний, чувств, не пропущенных через категории разума. Однако на пути изоб­
ражения нерасчлененного мира, допонятийного хаоса встало дробящее,
упорядочивающее слово. Попытки как-то деформировать его, дерационали­
зировать, создать структуру, адекватную потоку сознания, ни к чему хоро­
шему не привели. Получалось очень замысловато, сумбурно, но в своей сло­
весно-образной произвольности совершенно не похоже на бессознательные
движения души. Выход, впрочем, таился не в попытке прямой передачи ир­
рационального, а в интеллектуальном усилии, в умении, не уродуя слова,
поставить их в такие колеблющиеся соотношения друг с другом, когда эта
вибрация, эта тревожащая мерцающая связь начинала воздействовать непо­
средственно, волнуя, не отпуская.Да, да, напрашивается само: Тыняновские
«теснота и единство стихового ряда». Крупнейшие писатели модернизма по­
шли именно этим путем.
Использование поэтических средств, стилистическое единство изменило
саму «нервную ткань» повествования. Вместо иллюзорного изображения
физического времени, разворачивающегося перед читателем, как рулон бу­
маги с метками мизансцен, перечием персонажей, авторскими вставками и
ремарками, -возобновляемый и вечно длящийся процесс осознания и пе­
реживания.
Генетическое родство прозы Гинзбург с традицией модернизма несо­
мненно. Пруст с его аналитизмом, с его чувственным отношением к миру, к
самому процессу объяснения и установления связей, конечно, занимает
особое место. Но обратим внимание на отличие.
По Прусту, универсальный закон, движущий миром, -ревность. Этому
закону подчиняется всё, в том числе и интеллектуальное движение, совер­
шающее бесконечные круги в поисках смысла. Человек чего-то не пони­
мает, пробуждающийся интерес заставляет напрягать все силы в погоне за
ускользающим. Пока длится эта погоня, он наслаждается и страдает, но
прояснение уби�ает настойчивое стремление к цели. Придя к чему-то, со­
знание тут же разочарованно бросает надоевшую игрушку и готово пере­
ключиться на новую погоню. Своеобразное интеллектуальное чревоуго­
дие.
По Прусту, ценностью является лишь то, чем мы не обладаем. Догнать,
накрыть, понять - значит, размагнититься, сделаться равнодушным. Не то
у Лидии Гинзбург. Модель ревности не работает. Познанное остается цен­
ностью хотя бы потому, что накрепко включено во всеобщую разрастающу­
юся, не понятую до конца структуру мира. Интеллектуальный процесс вме­
сто круга идет по эвольвенте -дальше, вглубь, вширь, он находит отголо­
ски в прошлом, прослеживает путь в будущее. Этот в высшей степени
свойственный Лидии Гинзбург историзм мышления дает другую модель
мира-когда круг прорван и сознание поднимается над собой и обстоятель­
ствами.

Преоgоление прозы? 1 75
Явление, человек - не единичны. Герой - уже не просто субъект, но­
ситель психологии, подвергающийся воздействиям среды, но еще и играет
�_екую историческую роль, включен в некую функциональную структуру,
связан с ней, оставаясь в то же время психологически обусловленным. По­
сле разрушительного опыта ХХ века в литературе происходит частичное
возвращение к допсихологической эпохе с ее четким подразделением масок
в спектакле на добродетельного Дамиса и низменного Тартюфа. Гинз­
бург же - литературный герой, выступает оgновременно как человек пси­
хологический И как человек-функция. Здесь узел противоречий, здесь ра­
зыгрывается главная драма, когда, понимая и признавая неизбежность
поступка, мы не можем его все-таки оправдать.
Функциональная детерминированность делает героя неевободным в
своем выборе. Линии личностных реакций повисают в воздухе, не связыва­
ются. Отсутствует центральная гармонизирующая сила, способная взять на
себя ответственность за все и потому нуждающаяся в оправдании, - отсут­
ствует характер . Мы не можем оправдать, потому что оправдывать как бы
некого.
Еще небольшой отрывок из « Записок блокадного человека» :
« " . . . Так ей хотелось конфет. Зачем я съел эту конфету? Можно было не
съесть эту конфету. И все было бы хоть немного лучше . . . " Это блокадный
человек думает о жене, матери, чья смерть сделала съеденную конфету не­
обратимой. Рассеивается туман дистрофии, и отчужденный от самого себя
человек лицом к лицу встречает предметы своего стыда и раскаяния » .
Вот именно, «лицом к лицу» - и опять прорванный круг, отвергающее
соблазн оправданий интеллектуальное мужество. Назвать своим именем в какой-то степени преодолеть.
С емантическая напряженность буквально каждого предложения в прозе
Лидии Гинзбург вызывает у нас ощущение ее интонационной окрашенно­
сти. Ритм задается своеобразной пульсацией мысли. Он восстанавливается
читателем, переживающим вслед за автором все смысловые перепады взлеты и падения, завороженно следящим за борьбой эмоции и интеллекта.
Движение мысли, уплотненной, непрерывно развивающейся, призвано в
каждой клеточке текста породить эмоциональную реакцию. И это происхо­
дит с неизбежностью, если по страницам скользит взгляд умного читателя,
способного почувствовать, заглянуть в те смысловые бездны, которые рас­
пахивает пред ним автор. Как и в лирике, в монологичной, суггестивно-ин­
теллектуальной прозе мы имеем своеобразный сплав мысЛI1 и чувства чело­
века, непосредственно на наших глазах переживающего жизнь как мисте·
рию, как вечный экзистенциальный конфликт.

ПАМЯТИ ВАДИ МА Ш ЕФНЕРА
( 1 2о0 1 . 1 9 1 5 - 5.0 1 .2002)

ИГОРЬ КУЗЬМИЧЕВ
СТОЙКОСТЬ
Вадим Сергеевич Шефнер скончался в премверии Рождества, за неде­
лю до своего восьмидесятисемилетия . . .
Он прожил долrую-долrую жизнь, гигантская эпоха с ее свершениями,
жертвами и позором возникла у него на глазах и, отгрохотав, канула в исто­
рию, - остается загадкой, как ему, человеку по виду хрупкому и стеснитель­
ному, удалось одолеть эту жестокую эпоху и, не потеряв веры и надежды, пе­
решагнуть порог третьего тысячелетия? Что ему позволило воплотить в слове
и сохранить в душе тот таинственный поэтический мир, где соседствуют доб­
рота и печаль, где за «мелким бытом» открываются сказочные дали, доступ­
ные «счастливым неудачникам» и «скромным гениям», где царствуют спра­
ведливость, любовь и свобода?
Откуда в Шефнере завидная природная стойкость, невозмутимое досто­
инство и подтянутость? Когда-то олимпиец Гете признался, что смолоду сде­
лал из стойкости профессию. Вот и мя Шефнера стойкость - некрикливая,
неустанная - тоже что-то в этом роде, результат самодисциплины и обязы­
вающих семейных традиций. Потомственный петербуржец, чья фамильная
родословная тянется с петровских времен, внук двух адмиралов Российско­
го военно-марекого флота, Шефнер несомненно унаследовал упрямство ха­
рgктера и, как сам говорил, «некую протестантскую сдержанность» от сво­
их славных предков. Причем, нужно добавить, и в бдительные советские
годы не скрывал, и в нынешние нагло-хвастливые не выпячивал своего ро­
дового дворянства.
Оставаться самим собой в пору безоглядного социального эксперимента,
какому подверглась Россия в ХХ веке, было далеко небезопасно. Испытания
настигли Шефнера уже в раннем детстве. В эпоху первого «крушения импе­
рии», революционного слома привычной жизни его вывезли из опустевшего
Петрограда в тверскую деревню, он потерял отца, еще недавно гвардейского
офицера, затем очутился в стане лихого беспризорного племени. Столичному
ребенку, росшему в уютной адмиральской квартире на Васильевеком остро­
ве, воспитанному в почтенной семье, было мучительно приноравливаться к
порядкам детдомовской вольницы. Ощущение роковой потери, заброшенно­
сти и чуждости «чуть ли не всему миру» травмировало его психику. В детстве
Шефнер, разумеется, не понимал масштабов разразившейся в стране катаст­
рофы, но подсознательно не мог не чувствовать нависшей над ним самим не­
ведомой опасности. . .
Потом ленинградская блокада . . .
Рядовой красноармеец в начале Отечественной войны, рядовой коррес­
пондент армейской газеты позднее, Шефнер испытал тогда общие с горо­
дом страдания: голодал, лежал в госпитале с дистрофией в крайней стадии,
чудом не погиб под бомбежками и обстрелами, похоронил мать и друзей -

© Игорь Кузьмичев, 2002

Стойкость 1 77
и все-таки не просто выжил, а еще и выпустил в блокадном Ленингрме то­
ненькую, в сорок страниц, книжку стихов «Защита», бесконечно для него,
двадцативо сьмилетнего, дорогую ... Годы спустя Вадим Сергеевич рассказы­
вал, как, перечитав попавшиеся в госпитально й библиотеке «Войну миров»
Уэллса и «На Западном фронте без перемею> Ремарка, обнаружил: окопные
ужасы первой мировой, правдиво описанные Ремаркам, трудно сравнить с
бедствиями нашей войны - вселенским размахом зла она под стать злове­
щим миражам Уэллса. Великая Отечественная запечатлелась в сердце Шеф­
нера как скорбный «остров воспоминаний ».
В 40-е Шефнера почти перестали печатать: задумчивая, грустная лирика
среди фанфар и славословий не пришлась ко двору. В чем только не упре­
кали поэта... И в «удручающем бесстрастии», и в старомодности, и даже в
том, что его пейзажные стихи «оскорбляют память погибших». Произвол
номенклатурного недомыслия не щадил и литераторов, не упомянутых в
пресловутом партийном постановлении. Всесильная центральная газета объ­
явила тогда, что стихи Шефнера - «нечто чуждое и враждебное духу наше­
го народа и времени». Плюс ко всему - видно, из-за «иностранной» фами­
лии - его причислили к «космополитам» ...
Мелочная, мстительная суета действовала на общественное сознание рас­
тлевающе, угнетала вдохновение и мысль. И тут шефнеровекая стойкость
проявилась с удвоенным упорством. Памятуя заповедь Марка Аврелия: «Луч­
ший способ защищаться - не уподобляться», поэт не ввязывался в политиче­
ские и окололитературные дрязги, не пахвалялся фронтовым прошльrм, за
версту обходил демагогов и воспевателей. Он предпочитал пребывать в тени,
на «непарадной стороне», отстраняясь от «неподсудного ловкачества» и не
помышляя о золоченой ливрее придворного лауреата... Помимо стихов Шеф­
нер тогда принялся писать «ненаучно-фантастическую» прозу, иронические
«сказки для умных» и уже в 90-е удостоился у российских писателей-фанта­
стов титула «паладина», получив премию «Страннию>.
Когда же свершившимся фактом стало второе «крушение империю> и
«опустошение государства», по словам Шефнера, «совпало с недомоганиями
возраста», он был закален прожитой жизнью и достаточно умудрен ею, что­
бы не поматься психозу всеотрицания и наживы.
Теперь мы знаем, что к чему вело,
В каких углах
rнездились вурдалаки, Но не впервой у нас
Добро и Зло,
Расшаркавшись,
свои меняют знаки, -

заметил Шефнер в 1 996 году.
Ему было хорошо известно: людские сообщества спорадически подвер­
жены припадкам слепого « отвращения к культуре», - когда выплескива­
ются из подполья темные инстинкты толпы и еще вчера неоспоримые ав­
торитеты предаются поруганию. Культура консервативна, она насаждает
дисциплину духа, регламентирует поведение человека, навязывая ему про­
вереиные идеалы, а он рвется к неограниченной свободе и, поднимаясь в
глухом протесте до губительных пределов, ее же, культуру, винит во всех
своих грехах и бедах.
Шефнер теперь частенько вспоминал «Искушение» В. Ходасевича, напи­
санное в 192 1 году:
Довольно! Красоты не надо.
Не стоит песен подлый мир.
Померкни, Таесова лампада,
Забудься, друг веков, Омир!

И революции не надо!
Ее рассеянная рать
Одной венчается наградой,
Одной свободой - торговать...

Но как бы ни витийствовали «торговцы», оскверняя свободу, как бы ни
гарцевали новоявленные самозванцы на литературном плацу, рано или
поздно угар рассеивается и вечные ценности возвращаются на свой алтарь.
7

Звезда N.! 3

1 78 Игорь Кузьмичев
Это Шефнер тоже знал. Он искони держался классических традиций и
слыл «архаистом» - у него были великие ориентиры. На фоне коммерче­
ского разгула, идейного празднословия и безобразной безвкусицы Шефнер,
естественно, выглядел пуританином, а его старинная учтивость и реликто­
вая порядочность бросали вызов удалой вседозволенности.
Последний поэтический сборник Шефнер назвал - по одному из са­
мых безупречных и глубоко символичных своих стихотворений - «Архи­
тектура огня» :
Костер смелел. С поляны тьму гоня ,
Б росая в ночь готические тени,

Багровые конструкции огня
Все усложнялись в торопливой смене ...

«Огонь-строитель» был всемогущ и равнодушен, в пламени проступа­
ли - «будто высчитаны машиной электронной» - очертания · многоколон­
ного «тронного зала»:
В том зале средь дымящихся ветвей,
Среди горящих листиков осенних

Металея одинокий муравей
И от огня искал себе спасенья.

Огненная стихия никогда не щадила живую жизнь, а пламя истории от
века угрожало человеческой личности.
В книгу «Архитектура огня» ( 1997) Шефнер включил только те стихи,
без которых, как признавалея в предисловии, ему « самому никак не
обойтись». Он выстроил ее в форме триптиха: три хронологически последо­
вательных раздела - «как три поры прожитой жизни» . Впервые, кажется,
он осмелился напрямую соотнести свой творческий путь с историческим
временем, и выяснился любопытный момент. Историческое время имело
свой ритм, оно насыщалось громкими событиями, меняло социальную окра­
ску, а время лирическое было суверенно, отвечало интимным координатам,
поэт располагал «личной вечностью» - и это обстоятельство делало его са­
модостаточным и защищало от внешних бурь. Он был и зависим, и автоно­
мен в своем жизненном плавании, как космонавт в открытом космосе . . .
Шефнер ценил строчку и з баллады Суннберна «Сад Прозерпины» :
«Лишь времени нетленна безвременная власть» . Терзающая загадка этой
власти накладывает магическую тень на все его стихотворные книги, начи­
ная со «Светлого берега» ( 1 938) . Будучи поэтом истинным, Шефнер всегда
писал о жизни и смерти, точнее - о вечности, жизни и бессмертии. Вына­
шивая излюбленную идею непрерывности, он стремился закрепить тот «не­
зыблемый след», либо « знаю> , либо « отпечатаю> , какой оставляют «все явле­
нья, и люди, и вещи» в пространстве вечности. Уже в шутливом довоенном
«Трактате о бессмертию> ( 1 940) Шефнер с юношеской непосредственно­
стью возглашал: «Я знаю: будет время,/ Когда и Вечность, пятая стихия,/
Нам покорится в день благословенный,/ И в белой тишине лабораторий/
Ученые свое закончат дело/ И формулу бессмертия найдут. . . » Для себя эту
формулу он на склоне лет расшифровал так:
Ты радуйся жизни, ты жизнь <' вою празднуй ,
Люби ее , верь е й, вдавайся в соблазны И знай, что когда ты умрешь, то мгновенно
Ты станешь бессмертной частицей В селенной.
Нас всех приголубит премудрая Вечность;
Жизнь' - это трамплин для прыжка
в бесконечность.

Вадим Сергеевич умер под Рождество. Говорят, что тем, кто уходит в эти
дни в мир горний, уготован рай. Так или нет, все, наверно, зависит и от того,
сколь послушно душа освобождается от ненужной земной ноши. Шефнер
ушел от нас налегке, не найдя в себе сил расстаться лишь с поэзией. Когда
сознание никло, в последние часы он просил сына читать ему любимые сти­
хи - те, чтr давно знал наизусть, а память на стихи была у него феноменаль­
ная, - как бы еще раз проверяя себя у финальной черты. И сын читал ему
Блока, - как в детстве мать, - читал Суинберна, Киплинга, Гумилева... Сын
читал, а Вадим Сергеевич, едва шепча, повторял за ним драгоценные слова...

ИСТОРИЧ ЕСКИЕ ЧТЕНИЯ

К. ВИДРЕ
ХОЧУ СПАСТИ ОТ ЗАБВЕНИЯ

(М.

Л.

В инавер и ПоА иm и ческий Красны й Крест)

Политический Красный Крест. Это учреждение легально просущество­
вало с 1 9 1 8-го по конец 1 937 года, а затем - вместе с большинством его со­
трудников - было уничтожено во время ежовщины.
Я услышала о нем впервые где-то в середине 70-х от своей соседки по
больничной палате Аиды Иссахаровны Басевич. Она начала свой путь по ла­
герям и ссылкам девятнадцатилетней студенткой Института истории ис­
кусств в 1 925 году. Мне захотелось записать рассказанное ею. В частно­
сти, - про то, как однажды она попала на прием к человеку по фамилии
Винавер. Он был заместителем Екатерины Павловны Пешковой, возглавляв­
шей Политический Красный Крест (иначе - Общество помощи политиче­
ским ссыльным и политзаключенным) .
Вновь я встретилась с именем Винавера в «Воспоминаниях« Надежды
Яковлевны Мандельштам. Затем, в 1 988 году, вышли мемуары Льва Разгона,
где тоже шла речь о Политическом Красном Кресте и его руководителях.
О жизни Е. П. Пешковой, бывшей жены Максима Горького, известно
немало, о ее бессменном заместителе - почти ничего.
Меня заинтересовал этот человек. Я разыскала в Петербурге его родст­
венников. Они мало что могли мне рассказать о Михаиле Львовиче Винаве­
ре (так его звали), но дали адрес англичанина Германа Винавера, который
на старости лет, на покое занялся сбором сведений о представителях рода
Винаве ров. У нас завязалась переписка. Незадолго до смерти ( 1998) он издал
книгу «Сага о Винаверах«, куда вошла и моя статья - об известном уче­
ном-юристе Александре Марковиче Винавере ( 1 883- 1 947) .
Что касается Михаила Львовича, то тогда, в начале 1 990-х, собранные
мною сведения о нем показались мне недостаточными. Я не смогла пробить­
ся в архив Е. П. Пешковой (не знаю, открыт ли он сейчас). А главное, узна­
ла, что несколько молодых историков, группирующихся вокруг НИЦ «Ме­
мориал» (Москва), вплотную занялись историей Политического Красного
Креста. И я забросила начатую работу.
Прошло десять лет. Я предприняла ревизию своего архива (как думала, в
последний раз) . Старые записи о Михаиле Львовиче Винавере показались
мне все-таки интересными. Позвонила в «Мемориал» и узнала, что за это

Конкордня Иосифовна Видре - филолог, издательский работник. Печаталась в жур­
налах <<Звезда» и <<Нева». Живет в С.-Петеребурrе.
© К. Видре, 2002

180 К. Bugpe
десятилетие ничего нового о М. Л. Винавере не появилось. Тогда я решила
снова вернуться к давно оставленному труду.
Он принадлежал к старинному еврейскому роду, жившему в Польше с
середины XVIII века. Фамилию Винавер носили несколько известных деяте­
лей России, Франции, Польши, Германии и других стран.
Об отце Михаила Львовича, Льве Герцевиче ( 1 861-1927) , в книге Герма­
на Винавера сказано, что он был народовольцем. Родился в Варшаве, учился
на медицинском факультете Варшавского университета, затем в 1 883 году
навсегда переселился во Францию, получил медицинское образование в
Сорбонне. 38 лет проработал врачом во французском городе Лиме, а после
его смерти благодарные сограждане приеваили одной из улиц его имя.
Биобиблиографический словарь «Деятели революционного движения в
России» сообщает, что, будучи первокурсником Варшавского университета,
в апреле 1 883 года Лев Герцевич участвовал в студенческих беспорядках, за
что был исключен на три года из университета. Но уже в мае снял квартиру
для подпольной типографии, в которой готовился выпускать прокламаЦии
­
«Вестника Народной воли» . В том же году был привлечен к дознанию по
делу партии «Пролетариат» (тоже народовольческого толка) . В октябре
1883-го Лев Герцевич бежал за границу. В связи с этим Министерство юсти­
ции дело против Винавера приостановUАо (не прекратило) .
Итак, Михаил Львович Винавер родился в Варшаве, в семье революцио­
нера, но не в 1883 году, как полагал Герман Винавер, а в 1880-м, в марте. Я
узнала об этом из переданной родственникам М. Л. Винавера копии его
следственного дела, хранящегося в ФСБ.
Гимназию Михаил Львович закончил с отличием в Варшаве. Во Фран­
цию к отцу он не поехал. Высшее образование Винавер получил в Бельгии·,
причем не юридическое, как считают все, кто писал о нем, а инженер­
но-техническое, как сообщил мне Г. Винавер. Правда, он ошибочно утверж­
дал, что Михаил Львович никогда не работал по специальности. Достаточно
было взять сборники «Вся Москва» с 1 9 1 1 -го (года переезда Винавера из
Варшавы в Москву) по 1917 год, чтобы прочитать против его фамилии «ин­
женер-технолог», и рядом место службы: «Агент. комисс. конт<ора>».
Лишь после Октябрьского переворота· против фамилии Винавера появ­
ляется другая запись: «Общ. помощи политзакл. ».
Что касается партийной принадлежности Винавера, то он был членом
РСДРП, притом еще до раскола (авг. 1903), а потом стал меньшевиком. Из
следственного дела я узнала, что с 1 898 года (по-видимому, еще в Варшаве)
и вплоть до 1 9 18-го Винавер был членом Бунда (Всеобщего еврейского рабо­
чего союза в Литве, Польше и России) .
Из обеих партий он вышел, начав работать в Политическом Красном
Кресте. Так полагалось.
В одном из писем Г. Винавер сообщил о дружбе между Михаилом Льво­
вичем и Дзержинским, возникшей в Варшаве до первой мировой войны.
Хронологию мы легко можем уточнить: Дзержинский вернулся в Варшаву в
1904-м, а покинул ее в 1 909 году (скрылся за границу) .
Не могу сказать ничего конкретного о революционной деятельности Ви­
навера в Варшаве. Насколько я знаю, он не входил ни в какие руководящие
партийные органы. Но косвенные данные, говорящие о том, что эта деятель­
ность была активной, у нас есть.

1 Почему юноша из Варшавы учился в Бельгии? Это было тогда обычным делом мя­
евреев в связи с так называемой процентной нормой. К примеру, отец моего мужа, выпу­
скник реального училища г. Николаева, получил инженерное образование в Брюсселе, и
в то же время.
11 Кстати, в следственном деле Винавера «Великая Октябрьская социалистическая ре­
волюция» всюду именуется Октябрьским переворотом. Так что до второй мировой войны
это название было общеупотребительным, даже в официальных документах.

Хочу спасти от забвения 181
По сведениям Г. Винавера, после переезда в Москву, состоявшегося, как
уже говорилось, в 1 9 1 1 году, в 1 9 1 2-м царская охранка совершила налет на
московскую квартиру М. Л. Винавера (Лубянский проезд, 27) , и он был аре­
стован. Обращаюсь вновь к сборникам «Вся Москва» : оказывается, что все
эти годы Михаил Львович жил по прежнему адресу и продолжал служить в
той же конторе. Значит, арест был кратковременным и, скорее всего, свя­
занным с делами варшавского периода, - по-видимому, в Москве полити­
ческая деятельность не занимала заметного места в его жизни. Во всяком
случае, до 1917 года.
Снова имя Винавера возникает в документах вскоре после захвата влас­
ти большевиками - в связи с организацией Политического Красного Крес­
та, во главе которого встала Е. П. Пешкова. На должность ее заместителя
преможил М. Л. Винавера глава ВЧК Дзержинский. Михаил Львович про­
работал рука об руку с Пешковой около двадцати лет. Именно здесь он на­
шел свое настоящее призвание, совершил свой жизненный подвиг.
·

Помощь политическим заключенным была в России устойчивой тради­
циейш. Первый у нас Политический Красный Крест, связанный с движени­
ем народовольцев и, конечно, подпольный, был создан в 1881 году.
После Февральской революции возникло Общество помощи освобож­
денным политзаключенным (Помполит) . Петербургское бюро возглавила
Вера Фигнер, московское - Екатерина Павловна Пешкова. Но произошел
Октябрьский переворот, и на смену Обществу помощи освобожденным ...
пришло опять Общество помощи политзаключенным - после Октября под­
нялась волна репрессий: сначала арестовали членов Временного правитель­
ства и монархистов, затем - подлинных и мнимых заговорщиков, против­
ников нового режима. А потом взялись и за вчерашних союзников - эсе­
ров, меньшевиков, анархистов. Летом · 1 9 1 8 года, после покушения на
Ленина, был провозглашен Красный террор - начались повальные аресты
и массовые расстрелы заложников.
Е. П. Пешкова вспоминала: « ... когда снова стали расстреливать, мы
сами, никому не говоря, заняли дом на Кузнецком, собирали книги, пере­
давали посылки заключенным, получали справки из Чека мя их родных».
Так передает ее рассказ о рождении Политического Красного Креста Т. Ле­
щенко-Сухомлина, беседовавшая с Екатериной Павловной уже в 1 960-х, в
хрущевекие времена. Пешкова опустила здесь немаловажную деталь: роль
Дзержинского в создании этого учреждения.
В ситуации послеоктябрьских репрессий Политический Красный Крест
должен был возникнуть. Но подпольный или легальный? Дзержинский, как
человек умный, вероятно, решил: лучше уж легальный. Проще контроль.
Несмотря на участие Дзержинского, Политический Красный Крест не
стал карманным учреждением ВЧК. Это видно из всей его истории. Впечат­
ляет «Воззвание к народам России», выпущенное при его создании: «Крас­
ный Крест никогда не позволял себе входить в оценку никаких политиче­
ских партий и течений, ни анархистов, ни монархистов, так как все люди,
иреследуемые за свои политические убеждения или иреследуемые господст­
вующим режимом по соображениям политическим, имеют право рассчиты­
вать на попечение Красного Креста, который обязан по своему уставу охра­
нять их интересы. Если при царском режиме Красный Крест Помогал преи­
мущественно левым партиям, в том числе и большевикам, то, естественно,
ш
Mory привести пример из истории собственной семьи. Когда моего отца рабоче­
го-большевика Иосифа Львовича Сондака арестовали впервые, моя бабушка по чьему-то
совету отправилась в Думу, обратилась к социал-демократу меньшевику Чхеидзе (депуrа­
ту Думы 1 и 11 созыва) . Тот передал ей деньги, «чтобы товарищ мог отправиться в ссылку
не по этапу, а в нормальных условиях». Бабушка говорила, что денег и на теплую одежду
хватило.

182 К. Bugpe
теперь в его обязанности входит помогать более правым, вплоть до монар­
хистов» (из кн. Арк. Ваксберга «Гибель Буревестника» ) .
Воззвание проникнуга духом спокойного достоинства и независимости.
В нем важно каждое слово, и мы еще вернемся к нему.
После заключения Советеко-Польского мирного договора ( 1 92 1 ) был со­
здан, согласно его условиям, Польский Красный Крест для опеки над лица­
ми польской национальности, проживающими в Советской России. Уполно­
моченной Польского Красного Креста стала опять-таки Е. П. Пешкова, ее
заместителем - М. Л. Винавер. И снова оба - по рекомендации Дзержин­
ского. Они должны были разыскивать военнопленных поляков, в том числе
в лагерях и тюрьмах, и помогать им вернуться в Польшу, вновь ставшую са­
мостоятельным государством.
Многочисленные поездки, которые Пешкова и Винавер совершали по
стране, были связаны с их службой именно в Польском Красном Кресте. А
не в Политическом, как полагает Арк. Ваксберг в книге «Гибель Буревест­
ника»: мол, «тетя Катя» , «палочка-выручалочка» колесит по стране в специ­
альном вагоне, предоставленном ей Дзержинским, для посещения политзак­
люченных в лагерях...
Другое дело, что Пешкова и Винавер всегда интересавались судьбами
своих подопечных, следили за изменениями в их положении. И конечно, ис­
пользовали свои поездки по линии Польского Красного Креста для сбора
сведений о нуждах политических ссыльных и заключенных. К следственно­
му делу Винавера приложено удостоверение (от 28.XI.2 1 ) , выданное ему как
заместителю уполномоченного Польского Об-ва Красного Креста по оказа­
нию помощи польским гражданам и военнопленным в РСФСР и УССР:
«Просьба ко всем должностным лицам и учреждениям оказывать М. Л. Ви­
наверу содействие в исполнении возложенных на него обязанностей».
Кстати, именно выполнение Винавером его прямых обязанностей было,
в частности, поставлено ему в вину следствием и Военным трибуналом по­
сле его ареста в 1 937 году.
По делам Польского Красного Креста Винавер и Пешкова вместе и по­
рознь не меньше двух раз в год посещали Польшу.
В Варшаве жила жена Михаила Львовича, Елена Германовна Винавер.
Он отправил ее туда из Москвы вскоре после Октябрьского переворота.
Елена Германовна была переводчицей, переводила на польский русскую со­
ветскую литературу. Герман Винавер ПО!\-агал, что Елена Германовна жила в
Варшаве все годы между двумя войнами. Но из анкеты арестованного, при­
ложенной к следственному делу, явствует, что по крайней мере несколько
лет до ареста Винавера ( 1937) Елена Германовна проживала вместе с мужем
в Москве, в Фурманном переулке, д. 18, кв. 1 4.
Каковы были задачи Политического Красного Креста? Кажется, ясно:
помогать всем политзаключенным. Об этом говорится в «Воззвании к наро­
дам России»: <<Для него <Политического Красного Креста> нет ни анархис­
тов, ни монархистов» ... Прямо библейский стиль: «Несть ни эллина, ни
иудея» .
Н о вот О. Марков, работавший в середине 20-х в Политическом Крас­
ном Кресте, пишет, что организация в первую очередь помогала эсерам и
меньшевикам и совсем не оказывала помощи «контрреволюционерам, тер­
рористам и вредителям» . Он объясняет это тем, что Пешкова в ВЧК в
основном контактировала с Я. А Аграновым1v, возглавлявшим в начале 20-х
отдел, ведавший соцпартиями, вернее, их разгромом.

rv
Тем самым Яном Аграновым, который вскоре стал чекистским « опекуном)) совет­
ской творческой интеллигенции, лучшим другом Бриков и Маяковского (любовно звав­
шего его Агранычем) .

Хочу спасти от забвения 183
Я предполагаю, что при создании Красного Креста между Дзержинским
и руководителями Креста был заключен негласный договор о том, что уч­
реждение не должно помогать осужденным активным борцам с большеви­
стским · режимом - только тем, кто, при любых политических убеждениях,
разоружился. В «Воззвании» так и написано: Политический Красный Крест
«охраняет интересы тех людей, которые ирееледуются за свои политиче­
записанному
рассказу Пешковой,
к
Обратимся
убеждения» .
ские

А. В. Книппер (речь идет о самом начале 20-х годов) :
«Дзержинский встретил нас < с Винавером> вопросом: «Почему вы по­
могаете нашим врагам ? » Я отвечаю: «Мы хотим знать, кому мы помогаем, а
вы у нас отобрали пропусю> . Дзержинский: «А мы вам пропуска не да­
дим » . - «А мы уйдем в подполье». Дзержинский: «А мы вас арестуем» . С
тем и ушли . Глаза у Екатерины Павловны заблестели: " На другой день дали
пропуск" » .
Но кому же, собственно, должно помогать Общество помощи политзак­
люченным? Друзьям ВЧК и советской власти? И что означают слова Пеш­
ковой: «Мы должны знать, кому мы помогаем» ?
Возможный ключ к смыслу приведеиного диалога - существование того
самого условия: не оказывать помощи врагам большевиков, продолжающим
борьбу с ними («контрреволюционерам, террористам, вредителям» ) . Причи­
на конфликта с Дзержинским - аннулирование пропусков в тюрьмы для
сотрудников Красного Креста, т. е. невозможность посещать арестованных.
Т. Лещенко-Сухомлина тоже пересказавшая со слов Е. П. Пешковой
этот эпизод, пишет, что Винавер сопровождал Екатерину Павловну к Дзер­
жинскому неохотно. Видимо, никакого личного общения у бывших друзей к
этому времени уже не было.
Политический Красный Крест принимал на себя заботу об арестован­
ных, как только они попадали в тюрьму.
Когда я прочитала, как в изолятор, куда привезли только что арестован­
ных членов Помгола (Комитета помощи голодающим)v, немедленно явились
сотрудники Политического Красного Креста с пакетами, содержащими все,
в чем уже в первые часы после ареста нуждаются задержанные, то подума­
ла, что такая забота была проявлена потому, что среди арестованных были
сподвижники Горького и Пешковой по Помголу. Но я была не права. Такова
была повседневная практика Политического Красного Креста в 20-е годы.
В лагеря тоже поступали посылки, иногда и небольшие денежные сум­
мы. Большей частью, деньги передавали ссыльным.
Откуда брались средства на все эти пакеты, посылки, денежную по­
мощь, хоть и небольшую, но регулярную? О. Марков сообщает о вечерах,
лекциях, концертах в Доме отдыха для ветеранов революций на Пречистен­
ке. В благотворительных вечерах принимали участие известные актеры, му­
зыканты, писатели.

v В 1921 году, когда Россию nостиг тяжелейший голод, по инициативе большевист­
ских властей был создан Комитет nомощи голодающим, членами которого стали извест­
ные политики - большей частью кадеты, эсеры, меньшевики ... М. Горький nринимал ак­
тивное участие в деятельности Комитета. Члены Помгола обращались к видным деятелям
Америки и Западной Европы с призывами помочь терпящей бедствие России. Мировое
сообщество откликнулось1 на призывы людей, которых оно знало и которым верило. В
Россию были отправлены сотни железнодорожных составов с nродовольствием. Амери­
канские волонтеры распределяли продовольствие среди гибнущих от голода людей. Были
спасены миллионы обреченных на смерть. Не успели волонтеры закончить свою миссию
и покинуть Россию, как поднялась клеветническая кампания в nечати. Надо же было
как-то объяснить народу, почему зарубежные буржуи бросились их спасать. Намекали на
шпионаж. Арестовали членов Помгола (авг. 1 92 1 ) , обвинив их в связях с белогвардейца­
ми, в попытках захватить власть и пр. Но все обвинения были настолько грубо сработа­
ны, что расправиться с ними не решились, просто выслали за границу.

184 К. Bugpe
Душой этих мероприятий была знаменитая народоволка Вера Фигнер.
Помогала организовывать такие вечера актриса Малого театра А. Яблочки­
на, славившаяся не только талантом, но и необыкновенной чистотой души,
О. Марков пишет, что неоднократно после таких вечеров перевозил на ве­
лосипеде, в обыкновенной сумке, деньги, переданные ему Фигнер, и вручал
их Пешковой. Участники вечеров догадывались, кому предназначались сбо­
ры, но не спрашивали об этом. Впрочем, цель этих мероприятий, по словам
О. Маркова, не была тайной в 20-е годы и для ВЧК-ОГПУ.
Сообщает О. Марков и о пожертвованиях, поступавших от отдельных
лиц. Например, от Бориса Пильняка - гонорар за вечер в Доме Герцена.
Или от Е. В. Тарле - гонорар за его книгу о Наполеоне. Тот же автор упо­
минает о средствах от подпольных Красных Крестов, организованных эсе­
рами, меньшевиками, Бундом. Но эти поступления закончились в нача­
ле 20-х.
Со второй половины 20-х годов деньги в основном шли из-за границы из благотворительных фондов II Социалистического Интернационала, от
живших за границей меньшевиков и эсеров.
М. Горький в своих письмах к Пешковой говорит иногда, что шлет ей
деньги - то от княгини Багратион-Мухранской, то от княгини Гагариной.
Это тоже были пожертвования в Красный Крест на нужды политзаключен­
ных. Однако уже в 1 927 году из писем Горького подобные упоминания ис­
чезают. Он договорился с советскими властями о возвращении в СССР и
готовился к новой жизни. Сама Е. П. Пешкова ежегодно посещала Польшу,
а также Германию, Балканы, Италию - места, где жил Горький. Бывала она
за границей и после возвращения Горького в СССР, в последний раз - в
1 935 году.
Сотрудники Красного Креста регулярно посещали в московских тюрь­
мах арестованных, узнавали об их проблемах и нуждах.
О. В. Чернова-АндрееваVI, жившая после тюрьмы у Екатерины Павлов­
ны, рассказывала, что в 1 920 году Пешкова и Михаил Львович Винавер сами
носили арестованным передачи из немногих продуктов, которые удавалось
достать. Тюрем было в Москве много. Отправлялись с салазками, нагружен­
ными передачами, должны были пешком преодолевать большие расстояния.
Она же вспоминала: «Мама рассказывала нам потом, из своего тюремного
опыта, что женщины охотнее обращались с просьбами к Винаверу, просто­
му, горячему, достойнейшему человеку» .
После суда и вынесения приговора хлопоты продолжались: писали хода­
тайства, письма, следили за прохождением прошений и их судьбой. Этим
занимались известные адвокаты П. Малентович и Н. Муравьев (в царское
время участвовавшие в качестве защитников во многих громких политиче­
ских процессах) , а больше всего Винавер, которого не случайно все имено­
вали юристом.
Дальняя родственница Михаила Львовича, Кирина Михайловна Винавер,
рассказала, как на вечере памяти своего родственника В. М. Жирмунекого
она подошла к Дмитрию Сергеевичу Лихачеву, представилась ему. «А знае­
те ли вы, - сказал ей Лихачев, - что в тяжелые времена, когда я находился
на Соловках, немногие из ученых отважились поднять свой голос в мою за­
щиту. И вот среди подписавших такое письмо был и ваш родственник Вина­
вер». И, прощаясь, поцеловал ей руку.
Несомненно, Михаил Львович, который ученым не был, не только под­
писал, но и организовал это письмо. Вскоре Д. С . Лихачев вернулся в Ле­
нинград.
VI Дочь эсера Виктора Чернова, министра Временного nравительства, скрывавшегося
от ареста nосле захвата власти большевиками. Семнадцатилетней девочкой в 1920 г. вмес­
те с матерью и двумя сестрами (младшей было 10 лет) сидела как заложница в одной из
московских тюрем, пока Пешковой не удалось вызволить детей и nоселить у себя дома.

Хочу спасти от забвения 185
Еще пример, касающийся судьбы Сергея Евгеньевича Трубецкого
( 1 890-1949) , оставившего ценные воспоминания «Минувшее» . После Ок­
тябрьского переворота, сочувствуя Белому движению, он стал участником
подпольных организаций в Москве - Национального центра и Тактическо­
го центра Военной комиссии. В январе 1 920 года вместе с другими заговор­
щиками был арестован ВЧК. Сначала подследственные содержались в оди­
ночках во Внутренней тюрьме ВЧК. Следствие вел Я. А. Агранов, которому
удалось склонить к предательству одного из участников организации, а так­
же вырвать у Трубецкого ряд признаний, предъявив ему сфальсифициро­
ванные показания другого заговорщика. Казалось, подсудимые были обре­
чены. По меркам советского правосудия материалов для расстрельных при­
говоров было достаточно. Перед судом Верховного трибунала подсудимых
перевели в Бутырскую тюрьму, в общую камеру.
Вот отрывок из «Минувшего»: « ...выйдя из одиночки, мне было очень
интересно получить общую оценку перспектив нашего процесса на фоне
советской политической обстановки. На эти темы мы говорили не только
между собою, но и с представителем Политического Красного Креста Вина­
верам, который поразил меня своим оптимизмом в отношении нашего дела
(или он хотел только нас ободрить ? ) » .
Участники процесса оценивали свои шансы выжить как 4 0 против 60%
за расстрел. Но ... «несомненно, выход из «секретной одиночки» и общение
с друзьями подняли мое настроение». Здесь видно полное доверие к Вина­
веру, высокая оценка его нравственной помощи.
Заметим, забота проявлялась о врагах большевистского режима, что вы­
зывало такое раздражение у Дзержинского. Но до суда (который только и
мог установить степень виновности) Красный Крест имел право заботиться
о любом арестованном.
Оптимизм Винавера оправдался: Верховный трибунал приговорил (август
192 1 ) С. Е. Трубецкого к расстрелу, тут же замененному 10 годами строгой
изоляции (при том что князь не собирался просить о помиловании) . Чудо? Не
совсем. Следствие затянулось. Видно, хотели сделать пеказательный процесс.
Но за эти полтора года закончилась гражданская война, начался переход к
НЭПу. Кроме того, сыграло роль, по мнению Трубецкого, начало переговоров
с Англией об официальном признании ею Советской России.
За время работы в Политическом Красном Кресте Винавера трижды
арестовывали. Первый раз в 1 9 1 9-м, второй - в 1 922-м. Об этом я узнала из
его следственного дела, которое велось после ареста 1 937 года.
В 1 9 1 9-м он был арестован во время налета ВЧК на квартиру меньшеви­
ка Л. Мартова. Михаил Львович объяснил следователю, что он был в гостях
у своей сослуживицы по Красному Кресту Л. О. Дан, сестры Л. Мартова,
проживавшей с ним в одной квартире. Мартов отделалея домашним арес­
том, Винавера увезли в Бутырки. Вскоре после этого вторжения ВЧК Мар�
тов покинул Россию ( 1 920) . А Винавер был выпущен из тюрьмы через две
или три недели, видимо, не без вмешательства Дзержинского. Михаил Льво­
вич как-то не особенно волновался, даже не запомнил, сколько времени он
сидел и снимали ли с него допрос.
О втором аресте ВЧК ( 1 922) сообщается в следственном деле без всяких
подробностей. По-видимому, он был еще более кратковременным.
Полагаю, что Дзержинский, не померживая дружеских отношений с
Винавером в те годы, следил, как проходит его служба в Красном Кресте.
Да и вообще ограждал созданное не без его участия учреждение от излиш­
них рогаток и ухабов. Какие-то гарантии, по-видимому, были даны.
Не случайно, может быть, сразу после неожиданной смерти Дзержин­
ского, в 1 926 году, Винавер принял польское гражданство. Что, однако, не
спасло его позже от ареста и гибели.

186 к. вщzее
Винавер, похоже, трезво оценивал, несмотря на былую дружбу с Дзер­
жинским, деятельность ВЧК и ее главы.
Вот что рассказывает Берта Бабина, одна из немногих эсеров, пережив­
ших лагеря и с сылки: « Муж <Борис Бабин> с эсерами спорил, но услуги им
все же оказывал. Например, в 1 923 году, когда произошел расстрел на Со­
ловках, нам принесли корреспонденцию об этом. Муж запаял ее в чайник
(тогда металлич еский чайник был необходимой принадлежиостью каждого
пассажира. - К. В.) . Этот чайник увез с собой заместитель Пешковой по
Красному Кресту, и сведения о расстрелах попали за границу».
Об истории с чайником упоминает Арк. Ваксберг в « Гибели Буревестни­
ка», но не указывает источника и приписывает главную роль в передаче
сведений на Запад Пешковой, никак этого не подтверждая. Поступок Вина­
вера говорит не только о его личной храбрости, но и об отсутствии у него
уже в то время ( 1 923) иллюзий в отношении как Дзержинского и ВЧК, так и
всего советского режима. Заметим, что в деле Винавера этот эпизод не фи­
гурирует и последствий для Михаила Львовича он, видимо, не имел.
В первые годы после внезапной смерти Дзержинского, который был
своего рода гарантом существования Политического Красного Креста, все
шло по заведенному им порядку. Новый глава ОГПУ В. Р. Менжинский был
тяжело болен и не склонен ничего менять. Вершил дела его первый замести­
тель Генрих Ягода, который в 1 934 году официально возглавил ведомство.
Но постепенно Политический Красный Крест становился в сталинские
времена все более странным, не вписывающимся в пейзаж СССР учрежде­
нием.
Несмотря на сладкие речи Ягоды о том, что «Екатерина Павловна нам
завещана Дзержинским» , Красный Крест был для НКВД и его шефа как бе­
льмо на глазу.
Горький, вернувшийся в 1 933 году в СССР, принявший предложенные
ему правила игры и сблизившийся с Ягодой, заметно изменил отношение к
деятельности Екатерины Павловны в Политическом Красном Кресте. В но­
вых обстоятельствах это ему казалось крайне неуместным. Но Екатерина
Павловна не оставляла своих усилий.
Кузнецкий мост, 24. Политический Красный Крест. Время - накануне
Большого террора. У нас есть возможность побывать здесь на приеме у Ви­
навера. Побывать дважды, с промежутком в два года.
Сначала обратимся к «Воспоминаниям» Н . Я. Мандельштам, к страни­
цам, относящимся к 1 934 году. Надежда Яковлевна констатирует, что уже
тогда (за два года до прихода Н. И. Ежова) влияния Красный Крест не имел
никакого. Жены арестованных ходили туда просто « отвести душу. Эти по­
ходы давали иллюзию деятельности».
О. Марков писал, что Винавер, принимавший посетителей по очереди с
Пешковой, выглядел много бледнее Екатерины Павловны. Надежда Яков­
левна, умная, язвительная и не очень добрая, дает, однако, другую оценку:
« . . .Я пошла не к <Пешковой>, а к ее помощнику, умнейшему человеку ­
Винаверу» . И еще: «Он и без меня все понимал, все знал», «человек очень
осведомленный, хранитель бесконечного количества тайн». Как и Пешкова,
он умел молчать и заслужил полнейшее доверие посетителей. Несколько по­
зже Н. Я. Мандельштам без колебаний прочитала ему стихотворение о Ста­
лине («Мы живем, под собою не чуя страны . . . » ) .
«Винавер имел огромный опыт и умел делать и з него выводы», - отме­
чает мемуаристка. В 1 934-м его советы основывались не на старых связях,
не на справочной служб е Лубянки, с которой, видимо , уже не было надеж­
ного контакта, а на собственных наблюдециях, опыте, интуиции. Он спро­
сил, например: «Какой чин рылся в сундуке ? » - сказал, что, чем выше зва­
ние производящего обыск, тем серьезнее дело.

Хочу спасти от забвения 18 7
Он был проницателен: «Позже он сказал мне, чего нам ждать от будуще­
го, и его предсказание исполнилось < ... > Это он уговаривал меня внушить
О. Э. быть как можно менее активным, ни о чем не просить, < . . . > ничем d
себе не напоминать, прятаться, молчать, словом, притворяться покойни­
ком . . . < . . > «Лишь бы они про вас забыли» . По его мнению, это был единст­
венный способ спастись или хотя бы на некоторый срок продлить жизнь.
Д,ля себя Винавер этого рецепта использовать не мог и был все время на
.

виду», - грустно заканчивает Надежда Яковлевна.
Да, оптимизмом советы Винавера 1 934 года не дышат. Вспомним его ви­
зит в 1 922 году в Бутырскую тюрьму к кн. С . Е. Трубецкому и его товари­
щам по заключению - бодрость, которую он тогда излучал.
Обратимся к другому документу - это сделанная мною в конце 1 970-х
запись рассказа Аиды Иссахаровны Басевич, еще не публиковавшаяся.
После ареста и ссылки Аида Иссахаровна жила в Ленинграде, с двумя
маленькими дочками. Работала в строительной конторе, даже прошла пас­
портизацию в начале 30-х годов . И вдруг получила повестку, что должна в
десятидневный срок покинуть Ленинград. Как избежать этого несчастья?
Паехала в Москву и пришла на Кузнецкий, 24. Это было летом 1 936-го, ·
через два года после визита, описанного Н. Я. Мандельштам.
«В первой комнате за столом сидела секретарь. Ее ожидали несколько
посетителей. Когда очередь дошла до меня и я назвала свое имя, секретарь
заглянула в картотеку и сказала: «0, вы одна из первых наших клиентов, к
нам обращались еще ваши родители» . Рядом со мной стояла какая-то жен­
щина, прислушиваясь к разговору. «Эта дама с вами ? » - спросила меня
секретарь. «Я ее не знаю » . Секретарь направила меня на прием к Винаверу.
Вместе со мной в кабинет к Винаверу почему-то опять прошла эта странная
особа. « Эта дама с вами ? » - спросил меня и Винавер. Но ни секретарь, ни
Винавер не попытались ее выставить.
Вид у Винавера был усталый, измученный. Выслушав рассказ посетитель­
ницы, он сказал неожиданн9: « Надо немедленно, не теряя ни дня, покинуть
Ленинград. Уехать подальше, не оставляя адреса. А на новом месте сидеть
тихо, не напоминая о себе никакими прошениями, вообще ничем» . И при
этом на лице его было написано: "Если б я мог . . . " » .
Как это напоминает то, что двумя годами раньше внушал Михаил Льво�
вич Надежде Мандельштам . . .
« Я сделала так, как посоветовал мне Винавер, - рассказывала Басе­
вич.- Взяла девочек и уехала в Калугу. А позже узнала: через несколько
дней после нашего о"IЪезда пришли меня арестовывать, но я с моими девоч­
ками была уже далеко. Арестовали меня лишь через четыре года, в начале
войны. И обвинили, в частности, в том, что я скрылась из Ленинграда от
ареста. Я думаю, совет Винавера спас мне тогда жизнь» .
Рассказы Н . Я . Мандельштам и А . И. Басевич свидетельствуют: Винавер
не шел ни на какие сделки с властью и всецело жил интересами доверив­
шихся ему людей. Обратим внимание на присутствующий в обоих расска­
зах трагический подтекст: Винавер сознает свою обреченность, предчувст­
вует собственную гибель. Дает советы, как спастись, но чувствует себя ча­
совым, который не может оставить свой пост.
Ежовщина, Большой террор . . . Политический Красный Крест после дол­
гой агонии доживал тогда свои последние дни. Начались аресты сотрудни­
ков учреждения. Летом 1 937 года был арестован и Винавер. Уцелела Екате­
рина Павловна. Почему ее не тронули - до сих пор неясно vн.
Т. Лещенко-Сухомлина воспроизводит в воспоминаниях ее рассказ:
« . . . при Ежове, когда начались массовые аресты, нам вдруг перестали выда­
вать пропуска в тюрьмы. Я пошла к нему. Он принял меня любезно, но скаvн
Сын Берии женился на Марфе Пешковой, внучке Екатерины Павловны, лишь че­
рез несколько лет.

188 К. Bugpe
зал, что ничего не сможет поделать: «Вы слишком часто обращаетесь к нам,
а нам некогда выдавать вам справки». А я ответила: «Наши просьбы растут
пропорционально вашей деятельности». Я спросила: «Что же, мне придется
закрыть Красный Крест? » Он ответил: "Вот-вот, это хорошая мысль. Вам
пора отдохнуть" » .
В конце 1 937 года Красный Крест прекратил свое существование.
«В ежовщину он исчез», - пишет о Винавере Н. Я. Мандельштам.
Теперь я знаю, что Михаил Львович был арестован 3 августа 1 937 года в
деревне Козы под Коктебелем, где проводил отпуск вместе с женой. В мос­
ковском « Мемориале» есть копия телеграммы Н. И. Ежова, санкционирую­
щей его арест.
Винавер и его жена были польскими гражданами. Еще в сентябре
1 936-го он запросил для Елены Германовны разрешение на выезд в Польшу.
Но не для себя! Предвидя будущее, Михаил Львович хотел спасти жену, сам
же остался ждать своего часа.
Она уехала после ареста мужа. С наступлением войны ей удалось поки­
нуть Варшаву и перебраться на Ближний Восток (в Палестину? ) , где она
прожила последние годы жизни (сведения из письма Г. Винавера) .
Передо мною копия следственного дела Винавера. Следствие продолжа­
лось год и четыре месяца. Время, когда (после февральско-мартовского ( 1 937)
пленума ЦК) применение силовых приемов (пыток) было легализовано.
Наверное, его пыталиVI11• Он был уже не молод (к моменту вынесения
приговора ему 60) . Но, потомстве�ный интеллигент с прирожденным чувст­
вом порядочности, он не оговорил ни одного человека.
Из протокола допроса от 5 сентября 1 937 года (вскоре после ареста) яв­
ствует, что Михаил Львович признал себя виновным в шпионаже, а уже на
следующем допросе он отказался от вырванных у него ложных показаний и
потом на протяжении всего следствия, да и на самом суде (что отмечено в
приговоре) виновным себя не признал.
Обвинялся Михаил Львович в том, что стал агентом польской разведки с
1 926 года и занимался шпионажем на территории РСФСР. Учитывая, что он
работал в Польском Красном Кресте со дня его основания, состряпать такое
обвинение по тем временам было легче легкого.
В Обвинительном заключении отмечается, что никаких вещественных
доказательств в деле нет. Все строилось на показаниях нескольких знако­
мых поляков, которые, будучu арестованными, дали нужные следствию
ложные показания против Винавера.
Когда читаешь протоколы допросов, бросается в глаза грубая работа сле­
дователей. Например, следователь задает Винаверу вопрос, есть ли у подсу­
димых Д. и К. основания оговаривать Винавера. Тот отвечает, что ничего не
знает о таких основаниях. «А раз так, значит, они говорят правду, и вы
шпион» ,- торжествует следователь.
Из названий двух учреждений, в которых служил Винавер (Политиче­
ский Красный Крест, или Общество помощи политзаключенным, и Поль­
ский Красный Крест по оказанию помощи польским гражданам и военно­
пленным) , в следственном деле составлено одно, небывалое : « Польский
Красный Крест помощи политзаключенным» .
Обвиняли его в том, что о н якобы сообщал польской разведке о прожи­
вающих в СССР польских коммунистах. Но, пока шло следствие, польская
компартия была распущена ( 1 938) по постановлению Коминтерна, по ини­
циативе и с благословения Сталина, а большинство польских коммунистов
на территории СССР арестовано.
VIII В справке о р еабилитации Винавера сообщается, что бывший следователь ГУГБ
НКВД ССС Р Маклаков, р асследовавший его дело, за нарушение сацзаконности увоЛен из
органов НКВД. а Кобулов, «принимавший участие в расследовании настоящего уголовно­
го дела, за нарушение сацзаконности осужден».

Хочу спасти от забвения 189
В начале следствия от Винавера требовали имена связников (которые в
.деле упорно именуются «связистами» ) . Ничего не добившись, следователь
..самого Михаила Львовича переквалифицировал в «связиста», передававше­
го от «шпионов» донесения в польское консульство (где по своим служеб­
ным обязанностям он действительно бывал регулярно) .
Так получилось, что служба Винавера в обоих Красных Крестах, где он
работал по рекомендации Дзержинского, давала для всяческих измышлений
широкий простор.
После окончания следствия «дело>> Винавера было передано в Военный
трибунал (3 1 .XII . 1 938) . Суд состоялся 29 июня 1 939 года. Он был закрытым.
Точная формулировка приговора такова: «К десяти годам тюремного з аклю ­
чения без конфискации имущества, за отсутствием такового у осужденно­
го>>. Трогательное пояснение. Но в самом деле соответствовавшее реальному
положению вещей1х.
«Про него ходят слухи, что он жил двойной жизнью и был не тем, за
кого мы его принимали. Я этому не верю и никогда не поверю>>, - писала
Н. Я. Мандельштам. До нас эти наветы и злые сплетни не дошли, я узнала о
них лишь со слов Надежды Яковлевны. Она прожила долгую, полную пре­
вратностей жизнь, и ее безграничное доверие к Винаверу говорит о многом.
«Даже если в архивах хранятся какие-нибудь документы, чернящие Винаве­
ра, - настаивала она, - нам этому верить нельзя>> . Детально изучив следст­
венное дело, могу заявить: нет таких ДОКJ'1''lентов в архивах Лубянки.
А вот Пешкову Надежда Яковлевна недооценила: « . . .даже если Пешкову
убедили, что Винавер был приставлен шпионить за ней, нам этому верить
нельзя>> , - сказано в ее мемуарах. Допущение безосновательное, Екатерина
Павловна так не думала. Она доверяла своему многолетнему помощнику и
пыталась ему помочь.
К следственному делу приложены две бумаги за подписью Е. П. Пешко­
вой, обе от 4.VI. 1 93 9 г .
Первая: « В Московский Военный трибунал. Прошу разрешить передачу
денег, вещей и продуктов числящемуся за трибуналом Винаверу Михаилу
Львовичу по месту его заключения. Родных у него здесь нет, а вещи и день­
ги были ему оставлены женой в «Помощи политическим заключенным>>, ру­
ководителем которой я состояла>> .
Вот второй документ: «В качестве б/руководителя Помощи Политиче­
ским Заключенным я получила справку, что дело Винавера Мих. Льв. пере­
дано в Московский Военный трибунал. Ввиду того, что у него нет здесь се­
мьи, прошу вас сообщить мне, на какое число назначено разбирательство
его дела, и разрешить пригласить в качестве его защитника члена коллегии
защитников И. Д. Брауде>> .
Виднейший юрист Брауде действительно защищал Винавера на суде.
Мне неизвестно, где находился в заключении Михаил Львович. В «Ме­
мориале>> такие сведения отсутствуют. В поЛI:)ских архивах их тоже нет.
Приговорен он был к 10 годам тюрьмы; в справке же из архива ГИЦ
СССР сказано: к 1 0 годам ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей) , и дальше:
«отправлен в лагерь». Впрочем, в этой справке содержится несколько оши­
бок, так что особого доверия к ней нет. Например, там сказано о Винавере:
«С 1 92 1 года стал активным помощником Е. П. Пешковой в Политическом
Красном Кресте>> . На самом деле с 1 9 1 8-го. Или: «Арестован в Москве 3 1
марта 1 9 1 9 года по делу социал-демократов ( ? ) < . . . > В 1 937 - вновь аресто­
ван в Москве» . Но в 1 937-м не в Москве, а в Крыму.
Не знаю поэтому, верить ли сказанному дальше: «В начале 1 942-го из ла­
геря освобожден по амнистии как польский поманный. 29 сентября скон­
чался>>. И все.

IX Н. Я. Мандельштам пишет, что в 1934 году, когда Осип Эмильевич попал в Еутыр­
ки, Винавер ей сказал: <<Еда там, наверное, получше, чем у нас с вами дома».

190 К. Bugpe
Такая вот точность - 29 сентября, но без указания где. Почему-то в мо­
сковском «Мемориале» считают, что Михаил Львович умер по дороге из ла­
геря в армию Андерса (армия, созданная в начале войны на территории
СССР и подчинявшаяся эмигрантскому правительству в Лондоне) .
Что это за дорога, длившаяся десять месяцев ? И никаких свидетелей, ви­
девших Винавера в лагере или где-то в другом месте . . .
. . . Лето 1 942-го я хорошо помню. В студенческие каникулы я паехала на­
вестить отца из Ташкента во Фрунзе. Поезд тянулся медленно. На платфор­
мах кучками стояли солдаты армиИ Андерса, рослые мужчины и молодые
женщины в ладно сидящих английских шинелях цвета пожухлой травы.
Должно быть, их передислоцировали в Иран. Они толпились в привокзаль­
ных точках общепита, куда мы робко заходили, смотрели, как польские сол­
даты пили водку, закусывая дивной розовой ветчиной. Они были оживлены,
возбуждены, но вели себя вполне прилично.
А в вагоне вдоль прохода и между полками - я спала на верхней тихо, как привидения, стояли мужчины, вчерашние заключенные, выпущен­
ные из лагерей. Я думала - уголовники, и испуганно прижимала к груди су­
мочку с документами и небольшими деньгами. Боролась со сном и все-таки
засыпала. Просыпалась в холодном поту, почуяв, что сумочка исчезла.
Кто-то из стоявших неподвижно людей наклонялся и клал на полку рядом
со мной мою упавшую сумочку. . .
. . . По польским источникам, Винавер д о армии генерала Андерса н е до­
брался.
Как я уже писала выше, к следственному делу Винавера приложено За­
ключение Управления ГПБ от 6.II. 1 992 г. по реабилитации.
�ихаил Львович был полностью реабилитирован через пятьдесят лет
после своей кончины. Прямых потомков у него не осталось, а жена, видно,
скончалась до того, как в конце 50-х началась массовая реабилитация неза­
конно репрессированных.

Н. Я. Мандельштам заканчивает свой рассказ о Винавере вопросом:
«Как будут историки восстанавливать истину, если на крупицу правды на­
слоились всюду и везде груды чудовищной лжи? » Но и иная опасность под­
стерегает нас - опасность забвения. Стираются факты из памяти людской,
и люди уходят.
«�не хотелось бы, чтобы потомство обелило его память» . . . Эти слова
Н. Я. �андельштам взволновали меня. Несмотря на множество оборванных
нитей, несмотря на мои преклонные годы, я постаралась осмыслить все, что
знаю об одном из самых достойных людей Советской России, в годы бес­
правия и обесценивания человеческой личности «упорно, хоть и тщетно,
боровшемся с насилием» (Н. Я. Мандельштам) , - о Михаиле Львовиче Ви­
навере.

Библиография
1.
2.
3.
4.

Берберова Н. Н. Железная женщина. Нью-Йорк, 1 98 1 .
Беседа с Б . А. Бабиной (запись М . Бурмина) . Минувшее, 2 . Париж, 1986; М. , 1 990.
Ваксберг А. И. Гибель Буревестника. М., 1 999.
Винавер Г. Сага о Винаверах. Лондон, 1994.
5. Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. Т. 3,
вып. 1 ; «Восьмидесятые годы». М., 1929.
б. Лещенко-Сухомлина Т. И. Далекое будущ_ее. М., 1 99 1 .
7 . Мандельшrам Н . Я . Воспоминания. Нью-Иорк, 1970.
8. Марков О. Екатерина Павловна Пешкова и ее помощь заключенным. Память, 1 .
Нью-Йорк, 1978.
9. Разгон Л. Непридуманное. - Юность, 1 988, N95.
10. Трубецкой С. Е. Минувшее. Париж, 1989; М., 1990.
1 1. Чернова-Андреева О. В. Из воспоминаний. - Звезда, 200 1 , N9 8.

СТРОИТЕЛЬСТВО И МПЕРИИ :
СРЕДНЯЯ АЗ ИЯ

АЛЕКСАНДР ЗЫРИН
« НА ПОЧВЕ , ЗНОЕМ РАСКАЛЕННОЙ ... »

(Росс ия и Среgняя Азия в конце XIX века)
ЛИЦОМ К ЛИЦУ
Связи д13ух. культур, среднеазиатской и российской (условно - мусуль­
манской и христианской), зародились еще до присоединения края к России.
Обмен посольствами, хотя и нереrулярный, начинается в XVI столетии. Тор­
говые же отношения были достаточно оживленными и задолго до того.
Среднеазиатские купцы часто появлялись на ярмарках Оренбурга, Нижнего
Новгорода (знаменитая Макарьевская ярмарка) , Москвы, Иванова, позже и
столицы Империи. Российские торговые люди также знали дорогу на земли
Средней Азии, добирались и до Персии, Индии. В XIX в. торговые связи
сделались особенно оживленными. Тогда же отправлялись и научные экспе­
диции в Бухару, Хиву, Закаспий. Их возглавляли воеиные топографы, гео­
графы, гидрологи (Муравьев, Бутаков, Бларамберг, Петрусевич и другие) .
Эти экспедиции выполняли также функции военной разведки и оказывали
дипломатическое давление на местных властителей.
Присоединение Средней Азии к России в XIX столетии поставило лицом
к лицу д13е культуры. Одна часть общества - местное население, многомил­
лионное, разноязычное, в подавляющем своем большинстве мусульмане
суннитского толка. Ислам полностью, вплоть до мелочей, определял харак­
тер его общественной, духовной и домашней жизни.
Другая часть - пришльrй народ, главным образом из центральной Рос­
сии. Вначале, почти в равных долях, эта часть состояла из крестьян и горо­
жан. В числе горожан - чиновники, военные, буржуа, ремесленники; впо­
следствии сюда добавилась интеллигенция - инженеры, врачи, священни­
ки, учителя.
Обе части общества относились друг к другу с нескрываемым подозре­
нием и недоверием, это о бъяснялось не только тысячелетним противостоя­
нием христианской и мусульманской религий, но и разительным несходст­
вом культур - европейской и среднеазиатской.
Наглядное превосходство европейской материальной культуры, ставшее
особенно заметным в XIX в . , вызывало у русских переселенцев отношение

Этот очерк является продолжением публикации Александра Зырина <<Шрамы исто­
рии: Россия и Средняя Азию> ( «Звезда», 1 998, N2 6).
Александр Алексеевич Зырин (род. в 1923 г.) - востоковед, переводчик с туркменско­
го , узбекского и других тюркских языков. Живет в С.-Петербур ге.
© Александр Зырин, 2002

1 92 ААексанgр Зырин
к Средней Азии как к « стране невежества» , погрязшей в средневековой ди­
кости и предрассудках.
А между тем народы Средней Азии были наследниками великой культу­
ры, восходившей еще к древней Согдийской цивилизации.
Вторжение в VII-VIII вв. воинственных исламистов-арабов хотя и сопро­
вождалось разрушениями, гибелью сотен тысяч местных жителей, но тради­
ций высокоразвитой культуры не прервало. Напротив того, местная цивили­
зация, пусть и ценой отказа от прежней религии, письменности и других
культурных ценностей, обогатилась знаниями, унаследованными арабами от
европейской античности и, частично, от древнего мира Передней Азии.
Единый арабский литературный язык, богатый и гибкий, в Средней
Азии на века стал основой не только мусульманской религии, но и культу­
ры - поэзии, научной прозы, стал средством общения высокообразован­
ных людей. В ажную роль обрел также язык новоперсидский (дари) .
В средние века (приблизительно X-XV вв. ) , культура Средней Азии
достигла наивысшего расцвета. Можно было бы назвать десятки и десятки
высокоодаренных поэтов (художественной прозы, драматургии, в нашем
понимании, на мусульманском Востоке в те времена не существовало) , вы­
дающихся ученых в самых различных сферах знания - научной, науч­
но-прикладной, а также «околонаучной» - астрологии, алхимии, магии,
хиромантии и т.п. В городах выступали прекрасные музыканты, артисты,
мастера циркового искусства, юмористы-острословы.
Имена поэтов-классиков Средней Азии, не только средневековых, но и
· близких к современности, достаточно хорошо известны читающей публике
во всем мире, в том числе и в нашей стране. Это, прежде всего, таджики
( « старшие» - наследники еще согдийской цивилизации) : Дакики, Рудаки,
Бедиль, Восифи, Айни. Узбеки: Навои, Увайси, Надира, Мукими, Фуркат.
Туркмены: Махтумкули, Сеиди, Зелили, Кемине. Киргизы: Тактагул (народ­
ный стихослагатель и певец - акын) , Тоголок-молдо.
Имена и труды среднеазиатских ученых известны российским читате­
лям несколько менее. Назовем лишь тех, чьи творения, выдающиеся науч­
ные открытия оказали заметное влияние на развитие многих отраслей ми­
ровой науки. Это Фараби,' Бируни,11 Улугбек.ш Добавим, что каждый из них
оставил заметный след в истории поэзии.
Но влияние зарубежного араба-персидекого Востока и культурные связи
с его центрами век от века слабели. Участились набеги кочевых орд из Цент­
ральной Азии. Нашествие татаро-монголов нанесло тяжелейший, во многом
непоправимый удар цивилизации Средней Азии. После непродолжительного,
но яркого возрождения в эпоху Тимуридов (XIV-XV вв.) , начиная с XVI в.
она непрерывно клонится к упадку.
У страны не было выхода к мировому океану. Внутри Средней Азии не
утихали распри феодальных властителей - эмиров, ханов, беков, племенных
вождей. В итоге русские в XIX столетии встретили здесь очень заметную от­
сталость от общемирового уровня, стагнацию, застой во многих сферах жиз­
ни. Русские переселенцы, практически незнакомые (хотя бы просто в силу
незнания языка) с великим культурным наследием мусульманской Средней
Азии, восприняли окружавшее их общество как «страну невежества», хотя,
конечно, это впечатление было неправомерно во многих отношениях.
Еще во времена, когда Средняя Азия входила в состав арабских халифа­
тов, в ней сложилась система общего, доступного всем образования, по сути

I Абу Наср Мухаммед ал-Фараби (870-950): философия, политология, теория музы­
комментарии к трудам Аристотеля. (Здесь и далее примеч. автора.)
п Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед ал-Бируни (973-1048): математика, астрономия,
физика, химия, ботаника, минералогия (с металловедением), общая геология, этнография,
история; последовательно отстаивал идею дружбы между народами.
ш Улугбек Мухаммед Тарагай ( 1394-1449): математика, теоретическая, практическая
астрономия.
ки,

<<На почве, зноем раскаленной .

.

.»

193

дела, теологического. Система была двухступенчатой. Первая, начальная
ступень - это школы, городские и сельские - мактабы, мектебы. В них
принимались мальчики преимущественно шести-семилетнего возраста или
немного старше. Срок обучения не ограничивался. Становясь трудоспособ­
ными, юноши мактаб оставляли .
В более поздние времена появились мактабы и для девочек, почти иск­
лючительно частные, домашние, существовавшие на основе благотворитель­
ности. Девушки в состоятельных семьях передко получали образование
столь серьезное, что их имена блистали впоследствии в истории среднеази­
атской культуры. Известно немало выдающихся среднеазиатских поэтесс,
эрудированных, талантливых художниц, деятелей культуры и даже полити­
ческих деятелей.
Учитель в мактабе - муаллим - должен был иметь сан мулльi. Свой
сан, так же как и свою образованность, он обязан был доказать и утвердить,
в Бухаре, например, - выдержать экзамен в присутствии самого эмира.
Приходится констатировать, что методика преподавания в мактабах оста­
валась примитивной. Главным было постижение мусульманского вероучения,
прежде всего в этическом и бытовом аспектах. Читали Коран, религиозные
сочинения «для простого люда» . В лучших мактабах ученикам давали некото­
рые сведения из географии, истории Востока, читали произведения поэтов. В
целом, человек, прошедший «курс обучения» в мактабе, получал запас зна­
ний, достаточный для ориентирования во всей тогдашней жизни. Арабским
языком овладевали немногие, но уж грамотным «по-туземному» прошедший
курс мактаба, где учили читать и писать на родном языке, несомненно, стано­
вился. Правда, читать было почти нечего, а писать «простому» человеку прак­
тически не приходилось. Поэтому навыки грамотности с возрастом слабели.
В местностях густонаселенных, где, сравнительно с прочими, был выше
уровень экономики и культуры, отцы семейств даже среднего достатка
стремились дать своим сыновьям возможность пройти курс обучения в мак­
табе. Нельзя забывать, что знание грамоты, умение читать и писать было де­
лом не только престижа, но и благочестия, по сути, одним из требований,
предъявляемых исламом к верующему. Совсем не случайно одна из сур Ко­
рана носит название «Письменная тросты> .
Вся система образования содержалась на средства вакуфов - отчисле­
ний от казны и благотворительных взносов отдельных лиц в пользу церкви.
Мактабы же содер:Жались еще и за счет пожертвований родителей. Пожерт­
вования эти были обязательными и поступали регулярно. Таким образом,
число мактабов не сокращалось «из-за недостатка средств>>, как это передко
случалось с церковно-приходскими и земскими школами в России.
Успешно прошедшему курс обучения в мактабе (или соответствующий
курс в домашних условиях) открывался путь в медресе (мадраса) - теологи­
ческую школу второй ступени (только для юношей) . О медресе недругами
ислама опубликовано много нелестных отзывов. Однако стоит взглянуть на
это учебное заведение непредвзято.
В городах и крУJIНЫХ поселениях Средней Азии со времен арабского
владычества и до первых послереволюционных лет медресе насчитывались
многими десятками. Целью их было - дать образование, по преимуществу
теологическое. В программу входило углубленное изучение Корана и свя­
щенных книг, прежде всего Сунны - жития Пророка Мухаммеда, для чего
основательно изучались арабский и персидекий языки, основы исламской
этики и морали, а также мусульманского права и восточной филологии. В
лучших медресе, пусть и в сравнительно небольшом объеме, давались также
знания по общей географии, истории, начатки естественных наук.1v

IV Учащиеся медресе - их именовали «сухта» (таgж. -перс. «жаждущий» - nодразу­
мевалось «знаний>>), а также «шагирдьi» (ученики, восnитанники) и «талибы>> (араб. «взы­
скующие>> - опять же «знаний>> ) . Именно студенты медресе составляют ядро движения
талибая - тех, кто сегодня в Афганистане сражается за всемирное господство и чистоту
ислама - в их понимании.

1 94 ААексанgр Зырин
Одним из наиболее характерных, несомненно, положительных качеств в
медресе являлось то, что они были и школами поэтического мастерства. Та­
либы не только изучали творчество поэтов, своих предшественников, но и
обязаны были сочинять собственные стихи, поначалу в подражание класси­
кам. Творчество каждого талиба подвергалось нелицеприятной критике учи­
теля (мударрис) и товарищей по учебе. Критический разбор неизменно пе­
рерастал в оживленную беседу о поэзии и почти сразу же превращался в
поэтическое состязание. Легко понять, как много это значило мя интеллек­
туального развития одаренной молодежи и мя духовной атмосферы обще­
ства в целом.
Окончивший курс медресе получал сан муллы, что открывало доступ к
духовной и светской деятельности. Авторитет муллы в среде верующих был
непререкаем. Он совершал все обряды, принятые у правоверных (присутст­
вие при рождении ребенка, обрезании, бракосочетании, похоронах и поми­
новении усопшего) .
Освоившись во вновь обретенной колонии, российские власти стали
проводить угодную им политику также и в духовной жизни «туземцев», что
было весьма недальновидно и неосмотрительно. Во-первых, начали внедрять
христианство через православных миссионеров, которых еще с XVIII столе­
тия усиленно готовили в Казани и Уфе мя работы среди мусульман России.
Но если в Поволжье и Приуралье их успехи хоть и не были особенно значи­
тельными, однако все же имели место, то в Средней Азии они потерпели
полное фиаско. Единичные «обращенные» становились изгоями в своей
среде, влачили жалкое существование. Ислам в Средней Азии остался непо­
колебленным, по крайней мере, на столетие вперед, правда, жизнь вносила
новое и в его систему.
Местной администрации требовалось определенное число низших слу­
жащих из среды населения, получивших образование уже европейского об­
разца, - переводчиков, писарей. В них нуждались и купеческие конторы, и
торгово-банковские предприятия. В связи с этим в 1 884 г. были учреждены
«приходсю1е училища мя детей туземцев». Вскоре они получили устойчивое
полуофициальное наименование «русско-туземные школы» . Перsая была от­
крыта в Ташкенте, а к концу столетия их по всему краю насчитывалось уже
несколько десятков. А,ля многомиллионного населения это, конечно, далеко
не достаточно, тем более, что ученики в некоторых школах насчитывались
единицами. Поначалу учащимися были только мальчики, впоследствии при­
нимались также девочки. Самой же характер.uой и плодотворной чертой та­
ких учебных заведений было то, что в них обучалисъ дети и русских (рус­
скоязычных) , и узбеков, и туркмен, и казахов, и киргизов, и таджиков. При
этом изучались как русский, так и местные языки. ПреподавалисЪ же в этих
школах, наряду с обязателъ.uым «законом Божьим» (своим для каждой кон­
фессии) , предметы уже вполне светские: история России, арифметика, гео­
графия, начала естественных наук.
Даже эти робкие усилия вскоре дали заметные результаты. Выпускники
русско-туземных школ из местных получали, по крайней мере, начальное
светское образование, а соответственно, и реальную возможность его про­
должить. Русские же учащцеся таких школ овладевали местными языками,
привыкали к постоянному общению со своими «туземными» сверстниками,
знакомились с местными обычаями и традициями. Некоторые наиболее об­
разованные выпускники этих школ впоследствии очень хорошо зарекомен­
довали себя там, где межнациональные отношения складывались особенно
неблагоприятно. Их деятельность бесспорно послужила во благо народов
Средней Азии.
Для сдвигов в экономике, неуклонно развивавшейся торговли, как внут­
ренней, так и внешней, требовалось все больше местных людей, в той или
иной форме приобщенных к российской культуре. Чтобы нормально сущест­
вовать в новых условиях, они должны были знать российские законы, быть
способными общаться с администрацией, судьями
для всего этого необхо­
димо было знать русский язык. Помимо русско-туземных школ, которые ста-

((На почве, зноем раскаленной

...

»

1 95

ли появляться лишь много времени спустя после присоединения по сути дела
стихийно, но порой и с благословения местной администрации, в городах
уже возникли кружки, своего рода курсы русского языка для взрослых. Чис­
ло их было невелико, но и это стало явлением заметным и симптоматичным.
Однако наиболее прозорливые представители местной интеллигенции те же муллы, мударрисы - начали понимать, что система традиционного ис­
ламского образования мало соответствует новым условиям. Некоторые мед­
ресе стали существенно расширять учебные программы. Что самое важное, в
них начали преподавать русский язык. Значительно большее, чем прежде,
внимание стало здесь уделяться светским предметам. Такие медресе получи­
ли наименование «новометодных». Впервые они появились, как это ни пара­
доксально, в знаменитой своим догматизмом Бухаре. Стали открываться и
новометодные мактабы. Здесь также изучали русский язык, историю, ариф­
метику, географию и т.п. Теперь наиболее эрудированные из педагогов стали
впервые составлять и издавать учебники для начальных школ.
В 1 879 г. в Ташкенте была открыта Туркестанекая учительская семина­
рия. Здесь готовили учителей для русских начальных школ, где обучались
также дети коренных жителей.
Постепенно все большее число мало-мальски состоятельных семей стали
отдавать детей не только в русско-туземные, но и в русские учебные заведе­
ния разных уровней, до гимназий включительно. Некоторые юноши конча­
ли вузы в метрополии, после чего возвращались на родину.
Культурному сближению способствовало еще одно обстоятельство. Рос­
сияне выше крестьянского и купеческого сословия, приезжавшие в край на
постоянное жительство , либо вступавшие там в брачные связи, были, как
правило, людьми образованными, интеллигентными, нередко с передовыми
воззрениями. Чаще всего это офицеры и чиновники, имевшие востоковед­
ческое образование, или специалисты-географы, геологи, инженеры, педа­
гоги, этнографы, языковеды и т.п. Как видим, наряду с имперским деспо­
тизмом колониального режима сюда проникли и многие позитивные черты
российской общественной жизни того периода. Прежде всего в Ташкенте,
но также и в некоторых других городах сложился заметный пласт прогрес­
сивной интеллигенции.
Царизм, в общем-то, был мало заинтересован в экономическом и культур­
ном развитии народов Средней Азии. Однако сам факт, что регион сделался
частью Империи, не отделенной от нее территориально, способствовал тому,
что все происходившее в России, хоть и с большим опозданием, достигало
«русского» Туркестана. Сюда можно· отнести, в частности, и административ­
но-судебные реформы Александра Il, и многие прогрессивные течения, бу­
дившие российскую общественную мысль во второй половине XIX столетия.
Генерал-губернаторы, за редким исключением, люди многоопьггные, образо­
ванные, трезво мыслящие и деловые, стремились наладить жизнь края таким
образом, чтобы вьггащить основную массу народа из нищеты и невежества.
Первым здесь должен быть назван инженер-генерал Константин Петро­
вич Кауфман ( 1 8 1 8- 1 882) , он же и первый генерал-губернатор края, его
устроитель в самом прямом и широком смысле этого слова.V д,ля характери­
стики роли Кауфмана в культурном развитии «русского» Туркестана доста­
точно перечислить то, что при нем появилось только в Ташкенте. Публичная
библиотека, Астрономическая обсерватория (и десять е е отделений на мес­
тах) , Метеорологическая станция (также с местными отделениями ) , Учите­
льская семинария гимназии (мужская и женская) . Кроме того, была откры­
та Школа садоводства под Асхабадом, Училище лесоводства в Ташкенте.
Строилось все это по инициативе администрации на государственные сред­
ства. Но еще сильнее впечатляет то, что было создано в крае по инициативе

v По nоложению он и командующий войсками военного округа, в ходе же nрисоеди­
нения - фактически армией . Кауфман лично возглавлял при этом главные боевые опера­
ции. Отличался воинским талантом, нередко - жестокостью по отношению к противни­
ку, но умел проявлять и великодушие к побежденным.

196 Алексанgр Зырин
многочисленных энтузиастов-интеллигентов в первые же годы после присо­
единения. Правда, нельзя упускать из виду, что вся эта научно-культурная
деятельность велась почти исКАJОчительно в среде русскоязычного населе­
ния больших городов, в первую очередь Ташкента. Для массы же простого
народа, рядовых тружеников, культурная деятельность, развивающаяся в
«новых» городах, оставалась неизвестной, чуждой. Однако важно отметить
и то, что состоятельные, образованные представители коренного населения,
приобщаясь к русской культуре, постепенно проникались уверенностью,
что присоединение к России - благо для народов Средней Азии.

У

ИСТОКОВ ДЖАДИДJJЗМА (БУХАРА И ХИВА)

Бухарский эмират и Хивинское ханство в ходе завоевания Средней
Азии при самом непосредственном участии К. П. фон Кауфмана были со­
хранены в Империи как целостные государственные образования, на нача­
лах вассалитета. Они вынуждены были уступить России часть своей терри­
тории, лишились права на внешние сношения и тем самым в значительной
степени вычленялись из социальной структуры Средней Азии, и внутрен­
ний уклад жизни в них оставался поначалу практически тем же, что и на
протяжении предыдущих столетий. Однако в действительности никаких
преград между ними и «русским» Туркестаном создано не было. Границы
остались открытыми, без всяких застав и таможен. Свободно передвигались
путешественники, купцы. Только налоговые системы несколько развились в
пользу российских торговцев и в ущерб торговцам из стран зарубежного
Востока. Особенно доступным для внешнего мира сделался эмират, когда
его территорию в конце века прорезала Среднеазиатская железная дорога.
Хива сообщалась с соседями, помимо караванных путей, по Амударье и
Аральскому морю. Таким образом, пусть и со значительным замедлением
(Бухара здесь, как более сильная во всех отношениях, опережала) , все же
началось приближение к социально-экономическому уровню Империи.
Но прежде следует обратиться к прошлому. Бухарский эмират и Хивин­
ское ханство к середине XIX в. насчитывали уже не одно столетие незави­
симого существования (первый - дольше тысячелетия). При этом, подобно
практически всем феодальным деспотиям Востока в старину, они были от­
кровенно нестабильными по двум причинам. Во-первых, правители их не
способны были сплотить силы народа для отпора могущественному агрессо­
ру, так что не однажды государства эти на какое-то время утрачивали само­
стоятельность. А во-вторых, верховная власть сплошь и рядом не могла про­
тивостоять центробежным устремлениям вассалов, окраинных правителей,
покоренных народов. Да еще примешивались дворцовые, династические ин­
триги. Как результат, территория государства то расширялась, то сужалась,
порой оно оказывалось расчлененным. Властителей свергали, изгоняли, от­
правляли на плаху. Династии сменяли одна другую и т.п. Легко представить
себе, до какой степени все это тормозило социальный прогресс, каково жи­
лось этим народам.
Понятно, что российское правительство, приняв решение с охранить
эмират и ханство в качестве целостных государств, озаботилось реальным
воплощением этой задачи. Со стороны соседей безопасность Бухары и
Хивы была теперь обеспечена. По внешнему рубежу только у Бухары с Аф­
ганистаном к концу века встала российская пограничная стража с опорой
на солидные крепости - Термез, Керки, плюс укрепленные посты по Вах­
Амударье.VI
шу
СерьеЗную опасность для власти ханов хивинских представляли племена
воинственных туркмен, которые номинально считались поманными режи­
ма, его главной военной силой, фактически же - как раз вследствие по-

VI При этом почти не скрывали, что опасаются агрессии со стороны Британской Ин­
дии. Самой сильной крепостью стала начатая строительством в 1892 г. крепость Кушка на
российско-афганской границе, с тем же <<прицелом».

((На почве, зноем раскСJАенной . . . » 1 97
следнего обстоятельства -- то и дело бесцеремонно вмеПiивались в дела
правления, возводя на трон Хивы своих ставленников.
Еще летом 1 873 г., сразу же после того, как хан Мухаммед-Рахим II при­
знал себя вассалом России, командовавПiий войсками Кауфман, вняв про­
сьбе хана, повелел наказать «по кавказскому обычаю» туркмен-номудов, в
очередной раз проявивПiих непокорность властям Хивы. Туркмены, муже­
ственно с опротивлявПiиеся, понесли урон, их военная мощь была ослаблена.
Однако до бесславного конца существования ханства туркмены оставались
в нем элементом беспокойным, взрывоопасным. Д;.я умиротворения обста­
новки в целом был создан Амударьинский отдел, где размещался сильный
российский гарнизон (пехота с артиллерией и ракетами, казачьи сотни) .
Гiрямое давление российских властей положило конец династическим
распрям в эмирате и ханстве, покончило со своевольством феодальных пра­
вителей. Российские войска неизменно приходили на помощь эмиру и хану,
когда разгорались (особенно часто в Хиве) народные восстания.
Имперская власть, расПiирив и укрепив свои позиции на Востоке, вмес­
те с колонией в «чистом» виде («русский» Туркестан) получила в свое рас­
поряжение два позднефеодальных государства -- Бухару и Хиву. Гiо отста­
лости, неразвитости во всех сферах жизни -- политической, администра­
тивной, экономической, культурной, военной -- равных им трудно было
тогда сыскать на мусульманском Востоке. Нужно добавить еще свирепый
деспотизм, отличавПiий режимы обоих протекторатов (по этой статье Буха­
ра первенствовала) . И все это -- отсталость, косность, деспотизм, полней­
Пiее бесправие, задавленность местного люда -- было на десятилетия закон­
сервировано присоединением к Империи. В этом -- еще одна ее историче­
ская вина перед народами Средней Азии. Российское правительство
прогреесом жизни в эмирате и ханстве ни на йоту не было озабочено. Нао­
борот, с его помощью закоснелые режимы протектората всячески оберега­
лисЪ и укре пляли сь, становясь взамен гарантами соблюдения корыстных
интересов Империи.
У эмирата и ханства поманство ( «гражданство») сохранилось отдельное
· от России, у каждого свое. Однако перейти в поманство российское ника­
·: кого труда не с оставляло. Так, для урегулирования каких-то вопросов во
· взаимоотноПiениях между Россией и Бухарой в эмирате в 1 885 г. было от­
: крыто Российское политическое агентство с резиденцией в русском поселе­
·нии Новая Бухара, в 1 2 верстах от столицы. Глава агентства был наделен
Пiирокими полномочиями, позволявПiими ему вмеПiиваться во внутреннюю
жизнь эмирата.
Итак, политика царизма по отноПiению к протекторатам основывалась,
образно говоря, на принципе «тащить и не пущать» . Однако встать на пути
экономического и социального развития целых человеческих сообществ
власть предержащие были бессильны. Как только Бухара и Хива примкнули
� к Российской Империи, ее мощное влияние стало проникать в ханство и
эмират беспрепятственно; хотя и в замедленном темпе, здесь стали развива­
ться те же явления общественной жизни, что и в генерал-губернаторстве.
Торговые связи с Русью-Россией, существовавПiие еще с начала второго
· тысячелетия (у Хорезма-Хивы -- чуть ли не с хазарских времен) , теперь
окреп:Ли и чрезвычайно расПiирились. Достаточно указать, что одного толь­
. ко хлопка из Хивы (где, в целом, хлопководство не доминировало) к 1 896 г.
было вывезено 1 78 тыс. пудов, а к 1906 г. уже 37 1 тыс. Из Бухары в тот же
nериод -- nриблизительно втрое больПiе, ведь грузы отсюда теперь достав­
ляли сь не караванными путями, как в проПIЛом, но стальными и водными. В
столицы эмирата и ханства дотянулся телеграф, действовала общероссий­
ская почта. Из протекторатов эксnортировалось почти исключительно сель­
скохозяйственное сырье, nолуфабрикаты, еще продукция ремесел. Импор­
тиравались же изделия промыПIЛенности. Российские купцы в протектора­
тах пользавались существенными льготами, так же как и бухарские и
хивинские торговцы в России. В то же время таможенные ограничения и
,завыПiенные поПIЛИны до предела сократили импорт сырья и промыПIЛен­
ных товаров из-за рубежа.

··

·

1 98 Алексанgр Зырин
В эмирате и ханстве с каждым годом открывалось · все больше россий­
ских купеческих контор, представительств торговых и промышленных
фирм. Были также и западноевропейские, и даже североамерика.нские.
Здесь, как и в Туркестанском крае, была развернута система скупки у дех­
кан хлопка и других продуктов сельского хозяйства. Интенсивнее, чем
прежде, развивалось промысловое рыбоводство на Амударье и Аральском
море. Высокоразвитое на протяжении тысячелетий кустарное производство
выдерживало конкуренцию с российским импортом, особенно в г. Бухаре.
В эмирате, с проведением железной дороги, на ее трассе стали заклады­
ваться русские поселения. Из них Чарджуй на правом берегу Амударьи и
Новая Бухара обрели статус, говоря современным языком, поселков город­
ского типа. Выше по Амударье такими же населенными пунктами сделались
Керки, позже Термез, бывшие поначалу военными укреплениями. В Хивин­
ском ханстве возник русский Новый Ургенч. То были центры торговли и за­
рождающейся промышленности, в какой-то степени центры культурного
влияния; главным же образом - влияния административно-государственно­
го, нацеленного на упрочение связей протекторатов с Империей.
Строй внутренней жизни, откровенно деспотический, в эмирате и хан­
стве оставался неизменным. Поманные обоих деспотов неоднократно пыта­
лись протестовать против тяжких налогов, незаконных поборов и т.п. Са­
мым крупным было крестьянское восстание, разразившееся в 1 888 г. в Вос­
точной Бухаре. Информированные, прогрессивно мыслящие деятели России
настойчиво требовали радикального вмешательства имперских властей во
внутреннюю жизнь протекторатов, а то и лишения их самостоятельности,
присоединения к генерал-губернаторству. Однако правительство в Петер­
бурге считало, что установившийся порядок вполне соответствует государственным интересам Империи.
А между тем власти России напрасно не проявили интереса к духовной
жизни Бухарского эмирата, поскольку это помогло бы понять процесс за­
рождения в нем новых с оциальных настроений, огромной тяги к культуре и
крепнущего национального самосознания.
В числе городов-светочей религиозного благочестия, мусульманской об­
разованности Благородная Бухара (nepc. -magж. «Бухарои-Шариф » ) заслу­
женно пользовалась репутацией одного из первейших. Здешние медресе
елавились во всех концах исламского мира, откуда на протяжении веков в
Бухару стекались тысячи людей, жаждущих классического образования. В
стенах многочисленных бухарских медресе вырастали многие талантливые
поэты, а также высокоэрудированные ученые: историки, летописцы, знато­
ки медицины, географии, а еще - магии, алхимии, астрологии и т.п. Доста­
точно сказать, что именно здесь созрел могучий талант всемирно известно­
го Авиценны.VII В новое время выпускниками бухарских медресе были про­
славленный Ахмад ДонишVIII и уже наш с овременник Садримин Айни.
По свидетельству Айни, именно среди талибов Бухары в XIX столетии
пробуждается интерес к русской, вообще европейской, культуре, к русско­
му языку. Сближению культур способствовало и установление неуклонно
расширявшихся прямых связей эмирата с Россией.
Еще в начале XIX в. в среду студентов медресе стали проникать идеи
прогрессивных мусульманских просветителей Казани и Стамбула. Целью
этих деятелей было реформирование ислама, обновление общества на нача­
лах проевещенного мусульманства, хотя и с элементами европейской цивили·

VII Полное имя - Абу Али Хусейн ибн Абдаллах ибн Сино (980- 1 037) . Он был не толь­
ко крупнейшим поэтом и философом своего времени, но также врачом и теоретиком ме­
дицины. Именно в этой сфере он оказал сильное влияние на ученых и практиков Востока
и Европы.
vш Другое («народное») имя: Ахмади Кама ( 1 827-1897) - Ахмад-Голова (он был боль­
шеголовым) . Поэт, историк, говоря современным языком, политолог, занимал высокие
посты во властных структурах. В своих трудах выступал (с осмотрительностью) за рефор­
мы европейского типа, за сближение с Россией.

«На почве, зноем раскСLАенной . . . J> 199
зации, но с сохранением традиционной самобытности. К концу века в Бухаре
довольно широкую известность nриобрели выстуnления в nечати, обществен­
ная деятельность крымеко-татарского просветителя И. М. Гаспринского.lх В
частности, именно он и его nоследователи разработали и, по мере сил, вне­
дряли новую методику nреподавания в мусульманских «новометодных»
школах. Свою методику они именовали арабо-nерсидским словосочетанием
«усули-джадид», буквально: «новый метод» .
Очень скоро в языки многих народов, так же как и в язык русской nуб­
лицистики, вошло сокращенное наименование «джадид» уже как обозначе­
ние сторонника реформ в мусульманстве в целом. Впоследствии так стали
называть всех исламских буржуазных радикалов, членов nолитической ор­
ганизации, сознательно и последовательно стремящейся к преобразованию
режима и общественного строя, nрежде всего в Бухаре и Хиве, а после и во
всем Туркестане. При этом подразумевалось и вооруженное выступление
nротив российского владычества. Среднеазиатский джадидизм, очагом за­
рождения которого волею судеб стала архиконсервативная Бухара, по-на­
стоящему оформился в качестве nолитического движения уже в ХХ в.
« НАСТАЛИ

ДНИ ВРАЖДЫ КРОВАВОЙ... »

О том, как начинались и nродолжались вnолне доброжелательные взаи­
моотношения коренных жителей Средней Азии с nришельцами из России,
к каким, без сомнения, благотворным результатам это nривело, рассказыва­
ет (да не удивится читатель) Александр Федорович Керенский в книге, со­
зданной годы сnустя после вынужденного расставания с Родиной. «Я свои­
ми глазами наблюдал, - пишет он, - итоги русского nравления в Туркеста­
не и считаю, что они делают честь России < . . . > Готовность, с какой русские
пришельцы сближались с местным населением, снискав их уважение и
дружбу, была nросто удивительна< .. . > Успех русской колониальной nолитики в Азии зиждился на терпимости к местному образу жизни< . . . > Русские
города росли и nроцветали бок о бок с местными поселениями< . . . > Местная
судебная система, основанная на Коране, сосуществовала с открытым су­
дебным разбирательством, принятым в России. Строительство железных до­
рог, открытие банков и промышленных nредприятий, развитие хлоnковод­
ства и других отраслей сельского хозяйства, возведение ирригационных со­
оружений - все это, несомненно, произвело благоприятное вnечатление на
мусульманское население. Туркестан< . . . > за тридцать лет русского господ­
ства вступил на nуть возрождения и nроцветания».х
Однако все эти бессnорно nоложительные явления отражают лишь одну
сторону nроблемы. Существуют десятки и десятки свидетельств, и менее, и
более авторитетных, нежели nриведено выше, говорящих и о другой ее сто­
роне, гораздо менее nриглядной. К nоследнего рода источникам можно, в
частности, отнести отчеты и другие документы закрытого характера, исхо­
дившие от высокопоставленных чиновников, тщательно изучавших nолу­
ченные материалы, как по долгу службы, так и «ПО совести». Ситуация в
«русском» Туркестане, как она обрисовывается этими источниками к исхо­
ду XIX столетия, вряд ли nозволяет говорить о «возрождении и nроцвета­
нии» края, «мирной культурной миссии» имперской администрации, если
всnомнить о существовавшей системе управления и сnособах экономиче­
ского nроникновения российского капитала, о материальном и правовам
положении местного населения и т.д.

IX Измаил-бей Мустафа-оглу Гаспринекий ( 1851-1 9 1 4) - крупнейший в новое время
общественно-политический деятель крымеко-татарского народа.
х А. Ф. Керенский. Россия на историческом повороте. М., 1 993, с. 10-1 1 . Из родного
Симбирска в Ташкент он прибыл в 1 889 г., когда его отец был назначен инспектором
учебных заведений Туркестанского края; здесь Ал. Ф. закончил гимназию, связь со
Средней Азией померживал и в дальнейшем.

200 ААексанgр Зырин
Следует также не упускать из виду политику колонизации, которую про­
водил царизм, переселяя сюда крестьян - выходцев из России, так называ­
емое «русское заселение». Земли, предназначавшиеся для крестьян-пересе­
ленцев из метрополии, отнимались у местных жителей в полном смысле
слова силой. В то же время в городах местные ремесленники и торговцы
выражали острое недовольство ростом конкуренции с российскими про�
мышленными товарами, видя в расширяющихся связях с Россией прямую
угрозу для своего существования. Правда, в описываемый период эти про­
тиворечия еще не достигли апогея.
Еще более «благоприятной» почвой для зарождения и нарастания недо­
вольства со стороны местного населения была сфера духовная. Ислам - ре­
лигия воинствующая, отличающаяся утрированным подчеркиванием собст­
венных достоинств. Для исповедующих ислам сделаться поманными ино­
верного, а в их представлении « неверного» , властителя - само по себе
тяжкое унижение. Для большинства жителей Средней Азии XIX столетия
эти истины были непререкаемы. Между тем религиозное чувство, этиче­
ские понятия и ритуализированные нормы жизни среднеазиатских мусуль­
ман подвергались надругательству со стороны колониальных властей. Это
делалось большей частью не намеренно, в силу полного невежества в во­
просах ислама, но также и из-за безответственности и аморальности рос­
сийских чиновников.
Например, по указу верховной власти портреты царствующего монарха
должны были вывешиваться не только во всех «казенных» помещениях, но
и в мечетях. Требовалось также читать молитвы «во здравие » его. Трудно
себе представить большее унижение для мусульманина, да еще подвластно­
го «неверным» .
Н а ташкентском трамвае были отведены особые вагоны для людей в «ту­
земной» одежде (фактически одежде, регламентируемой нормами ислама) .
Такие же вагоны отводились и на железной дороге (чуть смягченная, по
сравнению с Британской Индией, форма дискриминации «цветных») . Каж­
дый туземец, кто бы он ни был, обязан был вставать и кланяться при появ­
лении русского офицера и чиновника в форме.
Генерал-губернатор доносит военному министру: «Мы внесли в среду
среднеазиатских народностей< . . > массу отрицательных сторон европей­
ской культуры< . . . > пивные, рестораны, опиокурильни, публичные дома и
прочие заведения расположились не только в городах, но и в каждом ма­
ло-мальски большом городском селении. Туземная молодежь хлынула на эти
приманки душевного и телесного разврата и < > Появились грабители,
убийцы, явные развратники и хулиганы среди туземной молодежи; с пора­
зительной быстротой исчезает вера в Бога, уважение к старшим и почтение
к властям. Если подобный упадок нравственности будет продолжаться и
впредь, то трудно даже представить, во что обратятся последующие поколе­
ния туземцев. Теперешние старики, мулльr, казии и старшины с прискорби­
ем взирают на такой упадок нравов, вероятно, в сердцах многих из них
< . . . > не раз зарождались тайные желания так или иначе свергнуть иго «Не"
верных урусов». Эту сторону местной туземной жизни также необходимО
учитывать, ибо через нее может произойти вспышка народного неудовол.Ь­
ствия, глубокого по своим последствиям потому, что народ будет уверен в
правоте своего дела».х1
Свидетельства красноречивые: русские принесли сюда колониальный
гнет не только в его социально-экономических и политических проявлени­
ях, и их господство влекло за собой не только поругани:е веры, но также и
нравственное растление.
И еще одно знаменательное высказывание современника и очевидца:
« . . . За прошедшие после завоевания края полвека нам не удалось побороть в
народе фанатическую его нетерпимость к иноверцам завоевателям и уб��
.

...

· ·

XI П. Г. Галузо. Туркестан - колония. М., 1929, с. 1 54-155.

<<На nочве, зноем раскаленной

..

.»

201

дить население в преимуществах русской культуры и русской гражданст­
венности».хп
Жители Средней Азии XIX столетия преданно любили свою родину, же­
лали ей блага, а для себя в ней - жизни, свободной от иноземного, иновер­
ного ярма во всех сферах. Первейшее доказательство - то, как большинст­
во из них встретило незваных пришельцев в первые же годы необъявлен­
ной среднеазиатской войны.хш
В ее истории следует выделить четыре эпизода и, соответственно, четы­
ре очага, разных по времени и месту, в которых сопротивление завоевате­
лям было наиболее массовым и потому в высшей степени ожесточенным.
Первый эпизод - это сопротивление взятию Ташкента (май 1865 г. ) , вто­
рой - восстание жителей Самарканда в 1 868 г., третий - выступление про­
тив российских войск в Кокаидеком ханстве в ходе всенародного восстания
против хана Худояра ( 1873-1876 гг.) и четвертый - героическая оборона
Геок-Тепе (декабрь 1 880 - январь 1881 г.). Особого внимания заслуживает
третий эпизод.
Когда восстание в Кокаидеком ханстве силой российских штыков и кар­
течи было подавлено, это ханство было ликвидировано. Многие из его са­
новников и военачальников стали служить колониальному режиму. Многие,
но не все. Те, кто не согласился идти на службу завоевателям, униженные,
лишившиеся значительной части достояния, затаили злобу и жажду мще­
ния. Это были люди, обладавшие и опытом управления народом, и умением
командовать войском. Их авторитет в массах был по-прежнему высок. Не­
мальrй боевой опыт накопился и у оставшихся в живых вождей и рядовых
бойцов повстанческих войск. Наибольшее число тех и других скопилось в
Ферганской долине. Восстание помнили здесь отчетливо.
Важную роль играл момент религиозный. Мусульманские священнослу­
жители, духовные проводники ислама, естественно, становились лидерами
сопротивления владычеству «неверных». Авторитет таких лидеров в массах
был непререкаем. К тому же новая власть вызывала гнев и раздражение
церковников и населения, повсюду урезая вакуфы, служившие не только
источником доходов церкви, но и основой предписываемой исламом благо­
творительной деятельности, а это было немаловажным обстоятельством в
условиях массового обнищания верующих. Нельзя не принимать во внима­
ние и огромный, подчас более высокий, чем у мулл, авторитет ишанов ­
Предводителей различных сект, в большинстве своем суфийских. То были
«чудотворцы», дарители амулетов, «прорицатели». Их магическая обряд­
ность производила глубокое впечатление на неискушенную массу верую­
щих, выделявшую из своей среды мюридов - помощников, слуг и охранни­
ков ишанов, преданных последним беспредельно.хiv
,
Вот несколько цифр. Только «разбойных нападений» (по официальной
ерминологии) в 1 887-1 889 гг. в Ферганской и Самаркандской областях на­
считывалось 668; из них в одной Ферганской - 429. В этот период были
убиты десятки волостных старшин и других деятелей местной администра­
ции. Еще больше убитых было среди нападавших. Число раненых не пома­
валось учету: их скрывали. Не однажды вызывались войска, стрелявшие в
народ, обычно безоружный, хотя иногда выступавший и с оружием.

r

хп Н. С. Лыкошин. Полжизни в Туркестане. Пг., 1 9 1 6, с. 5-6. Нил Сергеевич Лыко­
шин ( 1 860-1922) - востоковед по образованию, издавший ряд научных трудов, офицер
на- административных постах (последний - военный губернатор Самаркандской облас­
ти) . После 1917 г. - преподаватель ряда военных учебных заведений в Самарканде и
Ташкенте, готовивших специалистов по Востоку.
хш Исторический парадокс: война, без малого полувековая, сыгравшая главную роль в
:ir_рисоединении к России обширных территорий почти в центре азиатского материка война в Средней Азии - не удостоилась ни соответствующего наименования, ни места в
ряду себе подобных.
XIV Впрочем, в отдельных случаях ишаны использовали свой авторитет и немалые
средства, собираемые с верующих, на действительно благие дела. Они мобилизовали на­
селение на строительство дамб, сооружение ирригационных систем и т.п.

202 ААексанgр Зырин
А в годы 1 882, 1 884, 1 892, 1 895 в Ферганской долине вспыхивали непро­
должительные, с ограниченным числом участников, но яростные восстания.
Во главе их стояли бывшие ханские «генералы» («датха>>) , полутысячники,
«полковники» («пансаты » ) , а также муфтии (мусульманские законоведы) .
Лозунгами были: «Восстановить Кокаидекое ханство ! » , «Долой урусов ! » .
Отыскивались и претенденты на кокаидекий престол.
Именно в то время в языке русской прессы, не только в крае, но и в сто­
лицах, замелькали употреблявшиеся без перевода и пояснений нерусские
слова, зловеще звучащие для нас сегодня: газават, джихад,хv моджахеды,
басмачи.хvi В обществе, в прессе, а также в официальных документах нарас­
тало ощущение приближающейся грозы. Причин было достаточно, поводов
для дурных предчувствий тоже. В дверь стучался двадцатый век.

И ВЗРЫВ ПРОГРЕМЕЛ
Хотя «дух» своевольного Кокаидекого ханства все еще витал на равни­
нах и предгорьях края, то и дело грозно напоминая о себе, именно Ферган­
ская долина стала средоточием главных проблем колониального правления
России в Средней Азии. И именно там в конце XIX в. произошли события,
которые потрясли основы колониального режима « русского» Туркестана.
Самая густонаселенная, с плодородными, обильно орошаемыми земля­
ми, Ферганская долина стала центром высокотоварного хлопководства, а
это, прежде всего, означало имущественную поляризацию сельского насе­
ления. Здесь был простор для стремительного обогащения, от чего неимо­
верно разгорались аппетиты тех, кто стоял у власти, будь то выборная «ту­
земная» либо назначаемая военная администрация. Тех и других жажда бы­
строй наживы превращала в хищных и беспощадных эксплуататоров,
попирающих законы, и государственные, и нравственные. И здесь же быст­
рее, чем где-либо, возрастало число полунищих крестьян, задавленных нало­
гами, нередко бездомных, озлобленных, готовых на все.
Ситуация сложилась взрывоопасная - и взрыв прогремел.
Готовили его исподволь. За спиной восставших, как это чаще всего бы­
вает, стояли самые разные силы. Д,ЛЯ краткости назовем лишь силу, оказав­
шуюся на самой поверхности событий, - ишанов. Ишаны жили и действо­
вали в гуще простого деревенского люда, поэтому они, во-первых, получали
исчерпывающую информацию о его нуждах и настроениях, а во-вторых,
пользавались в этой среде непререкаемым авторитетом. Именно они подо­
гревали тлеющее недовольство, раздували озлобление, разжигали дух мяте­
жа, лелеяли готовность к самопожертвованию.
Ишаны опирались не только на полунищих крестьян и люмпенов. Уже в
периоды кратковременных восстаний 1 880-х годов выявилосЬ совпадение
интересов ишанов и религиозных лидеров с сановниками ханских времен,
отказавшимися сотрудничать с колониальной администрацией. Оставшиеся
«не у дел», они охотно координировали свои действия с религиозными ли­
дерами повстанцев. Те и другие согласованно и целеустремленно укореняли
в сознании простых сельчан убеждение в том, что во всех бедствиях народ-

xv По сути то же, что и газават, но от другого арабского корня, со значением «прила­
гать старанию> , «усердствовать». Со времен зарождения ислама оба термина означали
сплочение <<уммы» - общины верующих - для бескомпромиссной борьбы против лю­
бых <<многобожников», угрожавших ей. Объявление джихада означало, между прочим (о
чем, видимо, подзабыли современные его проповедники) , временное уравнивание в иму­
щественных правах всех единоверцев, обязанных отдавать все свое достояние в общий
фонд борьбы против <<неверных» . В колониальных войнах России на Кавказе и в Средней
Азии джихад неоднократно использовался как мощное идеологическое оружие в борьбе
мусульман против православных завоевателей (кяфиров, гяуров).
XVI Последнее слово нуждается в пояснении. <<Басмач» - общее для тюркских языков
существительное, означающее <<наступающий», <<нападающий». Очень точным его пере­
водом, хотя и не подходящим к данному контексту, было бы <<штурмовик», <<боевик». Есть
у этого слова и второе значение: «давящий», «душитель».

«На nочве, зноем раскаАенной

.

.. »

203

ных повинны исключительно прительцы с севера, урусы, неверные, чужа­
ки, враги.
Понятно, что подлинной целью этой пропаганды, как и всякой вообще
демагогии, являлось устранение руками недовольных масс конкурента российского колониального режима. Это понимали и тайно примыкавшие к
оппозиционному «лагерю» силы, которые формально сотрудничали с коло­
ниальными властями, прежде всего представители низовой администрации:
волостные, манапы, аксакальr, бии. Выборные умели войти в доверие к вы­
шестоящим чинам и под их покровительством продвигали во власть «своих»
людей.
Во многом именно этим объясняется, на первый взгляд, нелепый факт:
консолидация антиправительственных сил в Ферганской долине в 1 890-е
годы - от батраков и полунищих бедняков до ишанов, муфтиев, пансатов и
датха - происходила при очевидном попустительстве чинов военной адми­
нистрации - от приставов, уездных начальников, вплоть до военного губер­
натора области генерал-майора Цовало-Швыйковского.
Между тем те, кто в действительности был привержен колониальному
режиму либо бывал обижеf! заговорщиками, неоднократно доносили рос­
сийским властям о зловещих замыслах. Однако уездные начальники, при­
ставы оставляли такую информацию без внимания, а то и подвергали нака­
заниям самих же доносителей, обвиняя их в попытках свести личные счеты,
выместить обиду и т.п.
Летом 1 895 г. властям Аулиеатинского уезда Сырдарьинекой области
стало известно, что здесь подвизается некий Исраил-ишан: разъезжает по
казахским аулам, «исцеляет» , расточает амулеты, творит хитро}'l\ШО под­
строенные «чудеса» и собирает через своих мюридов дань.
Одновременно обнаружилась совсем иная сторона деятельности «свято­
го» . Он чуть ли не в открытую сообщает приближенным, что вскоре объя­
вит газават, что он уже начал собирать силы, с которыми займет уездный
центр и вырежет всех русских, а дальше - на Ташкент! Назначен был уже
и бек - будущий губернатор столичного города. Составляются списки вои­
нов ислама, именитые люди прикладывают к этим спискам свои печати. По­
следовало длительное разбирательство, аресты, судебная волокита. Власти
откровенно стремились замять дело. В результате пострадали не заговорщи­
ки, но доносители. Самому же ишану всего лишь было предписано убирать­
ся в родные места.
В бумагах дела даже дважды промелькнуло имя Мадали, ишана анди­
жанского. Полное имя - Мухаммед-Али-хальфа Сабир-суфи, год рождения
1 856-й. Обиходное, сокращенное имя - Мадали-ишан. Было у него и всем
известное прозвище «Дукчи-ишан». «Дукчи» - это «веретенщик», мастер,
изготовляющий веретена для домашних прялок. Этим ремеслом кормился
его отец, узбек, бедняк из бедняков, ему же обучил и сына. Но тот, однако,
сделался приверженцем ишанов, бродячих проповедников-суфиев, а позже
стал полноправным членом их сообщества. Он сумел прославиться в народе
и, в конце концов, обрел в самых широких его слоях авторитет высочайшей
пробы. Творил «чудеса » , вводя в заблуждение простодушных пастухов и
крестьян. «Исцелял» недужных, прежде всего душевнобольных и страдаю­
щих от различного рода припадков, что нередко дейтвительно удавалось с
помощью древней техники психологического воздействия, передававшейся
от поколения к поколению профессиональных целителей. Неудивительно,
что он заслужил славу подлинного « святого» .
Есть все основания предполагать, что этот человек, одаренный от приро­
ды, сам верил в свою пророческую, избраниическую миссию, обладая опре­
деленной способностью магического, гипнотического воздействия на людей.
В этом смысле достаточно вспомнить пример Распутина.
Местная власть - уездный начальник, пристав, волостные - видя, ка­
ким авторитетом пользуется Мадали-ишан в народе, сами стали выказывать
ему почтение и оказывать покровительство, а позднее и приелушиваться к
его сове:гам. Благорасположение и помержка начальства еще выше подня­
ли престиж ишана в глазах народа.

204 ААексанgр Зырин
Он устроил приют мя путников на проезжей дороге у ручья. Сам носил
воду мя них и их вьючных животных. Платы не брал. Но подношения тек­
ли к нему со всех сторон, становясь все обильнее и богаче. Он щедро ода­
ривал бедняков и сирот, вдов, немощных. Но все равно, к концу 1890-х го­
дов стал одним из самых богатых людей не только в своем уезде и области,
но и далеко за их пределами. Он содержал роскошный дом, шесть дворов,
мечеть, медресе, богатую библиотеку, караван-сарай - словом, достиг под­
линной вершины изобилия, могущества, славы.
Однако помыслы ишана простирались куда дальше. Уже в 1 896- 1 897 гг.
он тайком рассылает своих людей по базарам и мечетям с заданием призы­
вать народ к газавату, к воссозданию ханства. Появляются и письма, листов­
ки с призывами объявить войну неверным. Власти доносят, что в доме Ма­
дали происходят какие-то тайные совещания. Но опять срабатывает прин­
цип «доносчику - первый кнут», и доносы остаются без последствий.
Между тем вокруг ишана формируется своего рода штаб, куда входят
два датха, семь пансатов, а также бывший ханский сановник и действую­
щие волостные, судьи, аксакалы. Оказывается, возвращаясь из паломниче­
ства в Мекку (это не одобрялось колониальными властями) , Мадали привез
письмо самого турецкого султана ( ! ) к правоверным Средней Азии о том,
что он, Мадали-ишан, уполномочен возглавить газават и все обязаны бес­
прекословно ему повиноваться. Как только вспыхнет война, султан окажет
моджахедам вооруженную помощь. Помощь, по словам Мадали, обещали и
афганский эмир, и англичане. Последние уже прислали ружья, которые
спрятаны в горах.
Все это, в том числе «письмо султана», было откровенной ложью, но в тот
момент многим казалось вполне реальным. К тому же к ишану вполне откры­
то приезжал некий мулла с китайским и турецким паспортами. Было также
известно, что по Ферганской долине в это время свободно разъезжали во­
семь турецких офицеров, переодетых по-местному. Встречались ли они с
ишаном? Почти наверняка. Когда власти забили тревогу, было уже поздно.
Все еще под покровом тайны, каковой фактически уже не было, ишан и .
его штаб начали формировать боевые отряды. Их составляли бедняки, кото­
рых обстоятельства поставили в один строй с богатыми и знатными, уравня-,
ли в газавате против режима, одинаково ненавистного мя тех и мя других.
Составилось почти классическое по феодальным канонам «народное вой�
ско» . Воинам ислама излагались политические цели движения. Изгнать, ист­
ребить русских, в первую очередь солдат. Занять города Андижан, Марге­
лан, Ош. Далее - всю Ферганскую долину. Следующая цель - Ташкент.
Освободить от кяфирqв весь Туркестан. Воссоздать Кокаидекое ханство,
(проверенный лозунг), престол займет Абдул-Азиз, малолетний племянни�.
ишана .. Конечный итог - утверждение царства ислама, гарантирующего_
благоденствие правоверным.
Похоже, зачарованный собственными замыслами и властью над массой
людей, Мадали-ишан теряет ощущение реальности и начинает прибегать �
методам убеждения откровенно шарлатанским. Так, он заверяет сторо_нни­
ков, что русские в битве будут побеждены мановением его руки, что их ру::.
жья, по его слову, будут стрелять не пулями, а водой и т.п. И ему внимали,
ему верили.
В наши дни трудно представить себе, каким образом ишан, отнюдь не
бывший безумцем, и члены его «штаба», среди которых были опытные вое..
начальники, ветераны боев 1 873-1876 гг., да и все его войско, могли пове­
рить в то, что они способны одолеть вымуштрованных и прекрасно воору-.
женных, померживаемых артиллерией солдат регулярной российской ар­
мии, которую знали уже не один десяток лет?
А с чем реально выступили восставшие ? К моменту начала восстаниЯ!
под знаменами Мадали-ишана, зелеными и белыми, собралось до трех тысяч
человек. Некоторые имели коней, большинство же были пешими. Ишан и
члены его «штаба» были вооружены пистолетами. У их «войска» не было не
только ни одной винтовки военного образца, но даже ни одного охотничье­
го ружья. Лишь небольшое количество пик и сабель. Правда, были НОЖ1f_,.

<<На почве, зноем раскаленной

.

. . >>

205

непременный атрибут каждого мужчины, но главным оружием являлись ду­
бины и батики.хvп Вот и все вооружение.
Войска разделили на отряды, во главе которых стали те, кто уже заранее
получил назначение губернаторов, градоначальников и т.п. Можно ли с по­
зиций здравого смысла понять и оправдать этих людей, поднявшихся на
битву и веривших в свою победу, несмотря на всю явную скудость средств,
имевшихся для этого в их распоряжении? Однако такое в истории случа­
лось неоднократно, особенно на Востоке. Стоит вспомнить, что и ташкент­
цы, в день взятия города русскими, почти без оружия бросались на солдат,
идя на верную смерть. Так же поступали и самаркандцы, не многим лучше
вооруженные, в 1 868 г.
События в Ферганской долине развивались стремительно и неотврати­
мо. После нескольких дней усиленной агитации на базарах и в мечетях
днем 17 мая в кишлаке Минг-тепе - резиденции Мадали-ишана - сашлось
до тысячи воинов, готовых к бою. Их разделили на три отряда. Два, по
200-300 человек, были отправлены на Ош и Новый Маргелан - резиден­
цию губернатора. Третий, самый многочисленный, под командованием иша­
на, взял направление на Андижан. В нем было до шестисот бойцов. Конные
подсаживали себе одного-двух пеших. Все три отряда выступили одновре­
менно -вечером того же дня. Ишан, осененный знаменами, гарцевал впереди
своего отряда на белом коне.
Разведка отряда, наступавшего на Ош, донесла, что в городе приготави­
лись к обороне. Штурм не состоялся. Неудача постигла и тех, кто выступил
на Новый Маргелан. Там, во дворце губернатора и в саду, был устроен бал с
музыкой, танцами и любительским спектаклем - опереткой «Золушка» .
Встревоженный стечением офицеров, нарядной публики, видя яркое осве­
щение, слыша шум толпы, командир отряда повстанцев не решился на
штурм и повернул свое войско на Андижан, на соединение с ишаном.
Тот со своим отрядом всю ночь совершал триумфальный марш. Из киш­
лаков, лежащих на пути, к нему присоединялись новые сотни воинов исла­
ма. На подступах к Андижану войско выросло до двух тысяч бойцов. Вблизи
крепости, в открытых бараках летнего типа, распелагалея военный ла­
герь - две роты 20-го Туркестанского батальона. Лазутчики ишана, давно
здесь орудовавшие, выведали, что ежедневно одна из рот выходит на стре­
льбище верстах в восьми от лагеря, где и ночует. В лагере остаются больные
из ушедшей роты и вторая рота в полном составе. Боевые патроны у нее на­
ходятся в ящике, запертом на ключ. На эту роту и должны были напасть
главные силы повстанцев.
Неизвестно, как получилось - то ли перепутали лазутчики ишана, то ли
изменились планы командования, - но на стрельбище была направлена не
та рота, и ударный отряд повстанцев атаковал казарму, где оставались лишь
три-четыре десятка больных. Сняв сонных часовых и дневальных, повстан­
цы набросились на спящих солдат. Резали ножами, кололи пиками, дробили
дубинами черепа, добивали раненых. Погибли 22 солдата, 24 были ранены.
До этого были убиты двое русских - один в городе, другой на пути к нему.
Однако едва поднялся шум и послышались крики, проснулись солдаты в
соседнем бараке. В считанные секунды достали из ящика боевые патроны,
расхватали винтовки и без команды - офицеров еще не было - открыли
залповый огонь по нападавшим. Ишан и члены его «штаба» начали было от­
стреливаться из пистолетов, но тщетно. Повстанцы ударились в беспорядоч­
ное бегство.
Разгром был сокрушительным. Вчерашние моджахеды, мгновенно про­
зревшие, обратили свой гнев на обманщика-ишана. С их же помощью он
вскоре был пойман. Подоспели войска из близлежащих городов. Ловили тех,
кого считали участниками восстания, зачастую хватали и тех, кто к нему не
был причастен. В тюрьмах задержанных пытали, нередко до смерти. За след-

XVII Одно из характернейтих вооружений всех известных в истории крестьянских
войн: палха, на конце которой ремешком прикреплен металлический либо каменный груз
для нанесения удара. Напоминает привычный крестьянину цеп для молочения зерна.

206 А.лексанgр Зырин
ствием и допросами последовал суд, поначалу чрезвычайно суровый (только
к смертной казни было приговорено 362 человека) . По.�днее, по инициативе
властей в центре, приговор был смягчен. В итоге казнен был 2 1 осужден­
ный,хvш трое были приговорены к пожизненной каторге в Сибири, 1 47 - к
каторге на срок 20 лет, 4 1 - на 15 лет, по одному - на 1 3 и 8 лет, 1 47 - на
7 лет, четверо - на 4 года, пятеро - к тюремному заключению, 1 5 - на по­
селение в Сибирь и один - в исправительный приют мя малолетних.
Убитых похоронили тайно, в день гибели, как велит ислам, раненых пря­
тали. Вероятно, погибли сотни. Власти постановили разрушить Минг-тепе и
смежные с ним селения Таджик, Кашгар и Кутчи - главный очаг восста­
ния; жителей их сселить на неудобные земли, а на их наделах разместить
русских поселенцев.
На следствии Мадали-ишан, державшийся с достоинством, четко сформу­
лировал мотивы восстания: растление народа, запрет на паломничество в
Мекку, способствующий тому же, сокращение вакуфных доходов. Материалы
следствия засвидетельствовали, что движимое имущество большинства дехкан,
составивших повстанческое войско, оценивалось не выше двух-трех рублей, а
наделы земли не превышали восьми танапов. До половины воинов вообще не
имело собственности. Несомненно, что именно это вопиющее обнищание и
явилось подлинной причиной бунта. Обращает на себя внимание, что до тре­
ти повстанцев были старше сорока лет. Молодежи вообще было немного, так
что о «молодом задоре» в данном случае говорить не приходится.
Движение не ограничилось пределами Андижанского уезда. Отряды по­
встанцев были сформированы в различных местах Ферганской долины.
Действуя разрозненно, они нападали на кишлаки, прогоняли представите­
лей власти.
Андижанское восстаНие («Андижанское дело», как его наименовали в
историографии) получило весьма неоднозначные оценки у специалистов и
до, и после революции.х1х Узбекские историки, невзирая на то, сколь неод­
нородным был классовый состав повстанцев, неодинаково их имуществен­
ное положение, склонны оценивать его как героический акт антиколониаль­
ной борьбы народа. Подобная характеристика этого события представляет­
ся малооправданной и, что еще важнее, малопродуктивной.
Да, конечно, героизм имел место, но наряду с ним было и необузданное
властолюбие, и откровенный авантюризм, и демагогия, и прямой обман. Ра­
зумеется, масса повстанцев представляла народ, но Андижанское восстание
наглядно показала, что за этим обобщающим термином на Востоке, как ни­
где, стоял антагонизм между состоятельной верхушкой, ищущей власти, и
массой дошедшего до крайней степени бедности населения,хх которой эта
верхушка манипулировала, пользуясь ее невежеством и нищетой.
События наших дней со всей очевидностью показывают, что время одно­
значных оценок и идеологических ярлыков миновало. Настала пора трезвой и
аналитической оценки различных форм, стадий и уровней освободительной
борьбы в целом, и ее отдельных проявлений в особенности. Непредвзятый,
максимально свободный от идеологических и конъюнктурно-политических
оценок анализ современной ситуации в любой из «горячих точек» мира, несо­
мненно, покажет, как мало принципиально нового появилось в освободитель­
ной борьбе народов, как нуждаются они сегодня в знании суровых уроков, ко­
торые преподала эта борьба на протяжении относительно недавней истории.

XVIII В их числе Мадали-ишан и уцелевшие деятели его «штаба». Наиболее же влиятель­
ный из них, мулла Зияумин, в прошлом секретарь кокаидекого хана Худояра, побуждав­
ший его воевать против русских, сумел скрыться.
XIX Неоднозначной остается также оценка личности самого Мадали-ишана, его роли в
событиях 1898 г. Некоторые доныне склонны причислять его к лику национальных геро­
ев. А,ругие с этим не соглашались и не соглашаются. Резко отрицательно характеризовал
ишана, в частности, один из его современников, известный узбекский поэт Мукими, при­
держивавшийся прогрессивных воззрений, хотя и сохранявший лояльность властям.
хх Уже сказано, сколько в войске ишана было полунищих и безземельных. В то же
время наиболее состоятельные из участников восстания имели до шестидесяти и более
танапов земли, отобранной у тех же «борцов за веру».

ЭССЕИСТИ КА И КРИТИКА

ИГОРЬ АРХИПОВ
ИСТОРИЯ В ПОИСКАХ ЧЕЛОВЕКА

(О новых тенgенциях в изучении росс ий ской и стор ии)
Сегодня заметно меняются парадигмы исторического сознания. Интерес к про­
шлому уже не ограничивается, скажем, построением неких актуальных « паралле­
лей», столь привлекательных еще недавно. Политическая история в ее привычных
формах не вызывает прежнего резонанса. Современным настроениям особо созвуч­
на история повседневного быта и нравов, краеведческо-фольклорная тематика, исто­
рия ментальностей. Перед нами открывается ретроспективный опыт выживания че­
ловека в переломных исторических условиях, в периоды реформ, революций и кри­
зисов, когда, как неоднокраТно случалось в России, общество с пессимизмом и
растерянностью смотрело в ближайшее будущее. По мнению А. Я. Гуревича, видно­
го исследователя культуры средневековья, работающего в рамках школы «Анналов»,
историческая наука не может быть вне современного контекста «В том смысле, что
историк задает прошлому те вопросы, которые существенны для современности и
задавание которых дает возможность завязать с людьми другой эпохи продуктивный
диалог» . 1
Одновременно изменяется и наш взгляд н а «ремесло историка» и требования,
предъявляемые к их работам. Об этом свидетельствует наметившееся в последнее
время внимание отечественных ученых к исследованиям социальной истории, - по
сути, принциnиально нового для нас наnравления историографии. Традиционные
для современной заnадноевроnейской науки nодходы к социальной истории предnо­
лагают, что только комnлексное рассмотрение поведения человека в различных ас­
nектах (экономическом, культурном, демографическом, nолитическом, наконец соб­
ственно социальном) выявляет взаимосвязи между историческими явлениями, дает
понимание и объяснение смысла nроисшедшего, его nричины. Согласно классиче­
ской концеnции Фернана Броделя, исследование коротких nериодов, то есть собы­
тийной истории в рамках обычного времени (день, месяц, год) , не открывает общей
картины. Необходимо изучение средних и длинных nериодов - изменений и тен­
денций, скрытых в более глубоких слоях исторической реальности, проникновение
в тайны ментальиости - «темницы, в которой заключено время большой длительно­
сти».2 Примечательно, что советская, да и нынешняя российская историография
даже многими элементами понятийного апnарата социальной истории либо вообще
не оnерировала, либо искажала смыслы, nрипятые в западной научной среде.
Недавно вышедшие в Петербурге монографии С. В. Ярова, 3 Н. Б. Лебиной, 4
Б. Н. Миронова,5 nосвященные российской истории с конца XVII в. по ЗО-е гг. ХХ в.,
могут рассматриваться как появление новых тенденций в российской исторической
науке. Различные в масштабе задач, манере авторского стиля, эти работы отвечают
новейшим « стандартам» социальной истории.

Игорь Леонидович Архипов (род. в 1971 г.) - кандидат исторических наук. Публико­
вался в журналах «Звезда», «Вопросы истории» , «Русское прошлое», «Новый часовой»,
«Новое время», <<Посев» и др. Автор монографии <<Российская политическая элита в Фев­
рале 1917: психология надежды и отчаянию> (СПб., 2000). Живет в С.-Петербурге.

© Игорь Архипов, 2002

208 Игорь Архиnов
Три монографии доктора исторических наук С. В. Ярова посвящены изучению
политической психологии в первые послеоктябрьские годы - «Горожанин как поли­
тик», «Крестьянин как политик» и, пожалуй, наиболее интересное исследование
«Пролетарий как политик. Политическая психология рабочих Петрограда в 1 9 17 1 923 гг.». В советской историографии практически отсутствовали работы, в которых
реконструировался бы социально-психологический облик, стиль поведения питер­
ского пролетариата (исключение составляли исследования Г. Л. Соболева, охватыва­
ющие, в основном, период февраля-октября 1 9 1 7 г.). Образ «гегемона» идеализиро­
вался, рабочие наделялись «революционной сознательностью» , в стиле установок
большевистской идеологии. Яров стремится самостоятельно осмыслить разнообраз­
ный политико-психологический материал - « конгломерат бессвязных и фрагмен­
тарных слухов и сообщений, достоверность, nолноту и реnрезентативность которых
нужно оnределять в каждом конкретном случае». С точки зрения современного ис­
торика, «целостное оnисание nолитической nсихологии низов - это всегда реконст­
рукция, сnлавляющая в единое целое и реликты ушедшего времени и их nоздней­
шие наслоения».6 Разумеется, до недавних пор такая методология была несовмести­
ма с канонами
советской историографии и тем более неnриемлема мя
исследований «рабочего движения». Очевиден и достигнутый Яровым результат: в
его книге воссоздается важный асnект городской nовседневности, в новом свете от­
крывается существование мегаnолиса рабочих - самого массового и социаль.но зна­
чимого слоя населения.
«Пролетарий как nолитик» - название nарадоксальное, особенно учитывая ав­
торские выводы. Доминирующим состоянием nитерского nролетариата, по мнению
Ярова, была nолитическая аnатия. Падение интереса к nолитическим событиям на­
метилось еще в середине осени 1 9 1 7 г., как раз в период Октябрьского nереворота;
аnатия и индифферентность сохранялись и в критический момент февраля-марта
1 92 1 г., во время Кронштадтского мятежа. Рабочие избегали посещения собраний и
митингов, безразлично относились к ритуалу nринятия резолюций и обращений.
Информаторы, составлявшие сводки настроений мя партийных, nрофсоюзных и
иных органов, изображали традиционную, в nринциnе, nолитическую индифферент­
ность низов как общественный вызов: «Аnатии был nридан nолитический смысл,
хотя сама она свидетельствовала не столько об ориентации в политике, сколько о
выключеннести из нее».7 На взгляд Ярова, оnnозиционность возникала прежде всего
в передовых коллективах, где наличествовал высокий уровень образования.
Значительное внимание Яров уделяет формированию механизмов массового
конформизма в nостреволюционной России. Рассматривая nереnлетение быта и nо­
литики, историк nриходит к nоказательному выводу. «Поле низовой nолитической
nрактики» играло колоссальную роль в усвоении массовым сознанием коммунисти­
ческих доктрин и, в конечном счете, обесnечивало жизнесnособность советского то­
талитаризма. Анализируя nроникновение nолитики в частную жизнь людей, выра­
ботку новых бытовых стереотиnов и ритуалов, С. В. Яров вычленяет феномены, ко­
торые станут частью советской nовседневности 20-30-х годов.
Для городских низов была политически nривлекательна ломка быта, затрагивав­
шая ключевые структуры будничной жизни - семью, жилье, одежду. Ритуальr
«уnлотнений» при nерерасnределении жилья, снабжении предметами nервой необ­
ходимости, одеждой и т. n. создавали у рабочих ощущение nричастности к социаль­
ной элите, nривилегированности. Одежда, всегда являвшаяся знаком социального
статуса, становилась элементом nолитики. Не только мода, но и желание людей
как-то nродемонстрировать свое положение в обществе nодталкивало к выбору ми­
литаризованного стиля одежды - френчей, кожанок, буденовок, красноармейских
шинелей. Манифестации, митинги, собрания, сборы средств приобретали моноnар­
тийный характер, инициировались сверху и, консервируя митинговый дух февра­
ля - октября 1 91 7 г., изображали общественную активность. Участие в ритуалах
свидетельствовало о согласии человека с груnnовым мнением, было знаком nолити­
ческого nодчинения и условием самосохранения.
Принциnиальное значение имеет наблюдение Ярова: конформистские установки
укоренялись в сознании и nосредством nолитизации обыденного языка. Язык рево­
люционной эnохи формировался стремительно, nри этом речь низов наполнялась
идеологизированными клише и штампами. Для «антибуржуйского» сознания рщ:­
пространенными словами-ярлыками отрицательного оттенка были «контрреволюци­
онер», «саботажник», «враг трудового народа», « буржуй», <<Погромщию> , «соглаша­
тель», «учредиловец» и пр. Яров, следуя за классиками структурализма и семиотики
и вооруженный конкретно-историческим материалом nериода Октября 1 9 1 7 г. и
гражданской войны, предлагает меткую характеристику «Новояза» . Революционный
язык носил неизменно оценочный характер: nроизнося слово, «человек не столько

История в поисках человека 209
обозначал явление, сколько выносил ему свой приговор». «И этот язык, став элемен­
том общественного мышления, уже подготавливал массовый психологический пере­
лом» .8 Безусловно, в рамках социальных и культурно-антропологических исследова­
ний истории России анализ политических языков, их взаимосвязи с менталитетом и
поведением различных слоев населения и элиты - одно из наиболее перспективных
направлений. . .
Монография доктора исторических наук Н. Б . Лебиной «Повседневная жизнь
советского города: нормы и аномалии. 1920 - 1 930-е годы» - это фактически пер­
вое комплексное историко-антропологическое исследование советского общества
20-30-х гг. Автор, оперируя, в основном, историческим материалом регионального
уровня, создает целостную картину становления ментальиости «нового человека»
Советской России.
Основываясь на концепции девиантного поведения Э. Дюркгейма,9 Лебина стре­
мится определить, что являлось нормой, а что - аномалией в социуме 20-30-х гг.
Наряду с официальными социальными нормами, заключающимися в законах, ука­
зах, постановлениях, существуют и «неписаные» нормы морали, обычаев, традиций.
Основываясь на представлении о добре и зле, они составляют основу психологии и
стиля поведения человека. Наиболее значительные изменения российской менталь­
иости пришлись на «великие реформы» 60-70-х гг. XIX в. Вступление страны в на­
чале ХХ в. в фазу индустриального общества также отразилось на Представлениях
социума о нормах и аномалиях; огромное влияние на социально-психологический
мир людей оказала Первая мировая война. Исследуемый Лебиной период - время
«большого перелома» в политическом и нравственном воспитании, время четко обо­
значенной властными структурами системы норм и социальных аномалий, отвечав­
ших целям «построения социализма» ...
Своего рода смысловой стержень монографии, придающий изложению дополни­
тельную интригу, связан с анализом тотального проникновения политики в быт со­
ветских людей. Автор, применяя специальную методологию историко-антропологи­
ческого исследования, опирается на богатый, колоритный исторический материал,
касающийся разнообразных сторон быта ленинградцев 20-30-х гг. (значительная
его часть почерпнута из прежде закрытых архивных фондов). Как убедительно пока­
зывает Лебина, власть всячески стремилась подчинять бытовую повседневность
официальным образцам. Политизация затрагивала все сферы жизни (в том числе та­
кие явления, как пьянство, преступность, проституция) , воздействовала на частную
жизнь человека, на его досуг, нормировала среду обитания, включая дом, одежду и
т. д. Монография Лебиной - это безжалостное анатомическое вскрытие Формиро­
вавшихея в 20-30-е гг. феноменов сознания «хомо советикус», вошедших в нашу
социокультурную реальность. Многие из них напоминают о себе и сейчас, когда в
очередной раз рождается «новый человек» - уже посткоммунистической России.
Большую роль в системе политических отношений государства и граждан играло
отношение власти к потреблению алкоголя. Еще памятна антиалкогольная кампания
1985 г., которая совпала с объявлением курса на «ускорение», «гласность», «демо­
кратизацию» и стала символом грядущих преобразований, более того, - первым
опытом массового приобщения к « большой политике>> . Но и большевики с их верой
в очистительную силу нового строя изначально пытались культивировать утопиче­
ские идеи полного отказа от спиртного. Объявляя трезвость нормой повседневной
жизни, власть наносила удар и по религиозным обрядам, сопровождавшимся выпив­
кой. Введение по окончании гражданской войны свободной продажи алкогольных
напитков было идеологически противоречивым шагом. Государство, заинтересован­
ное в максимальной реализации спиртного (соответствующие доходы бюджета с
1923 по 1927 гг. выросли с 2 до 1 2%), все-таки не могло пойти на официальное при­
знание пьянства в качестве нормы. Тем более что наибольших масштабов алкого­
лизм достигал у рабочих (с 1924 по 1 928 г. потребление спиртного увеличилось в 8
раз, для трети рабочих в возрасте до 25 лет это было наследственное заболевание).
Борьба с пьянством постоянно оказывалась заложником политических сообра­
жений. В 20-е гг. алкоголизм представляли в первую очередь как знак «буржуазной
идеологии», «нэпманской стихии>>. Частным ресторанам, посещавшимся нэпманами,
интеллигенцией, состоятельными служащими, противопоставлялись пивные, в кото­
рых торговали и водкой. Эти заведения идеализировались как места отдыха трудово­
го народа. Выпущенную в 1925 г. дешевую водку «рыковку>> пропагандировали в ка­
честве антипода элитным «буржуазным>> напиткам, при этом в народном сознании
политизировалась даже новая расфасовка спиртного (бутылка 0, 1 л звалась «пионе­
ром>>, 0,25 л - «комсомольцем>>, 0,5 л - « партийцем>>) . Идеологически обосновыва­
лось и прекращение в начале 30-х гг. видимой борьбы с алкоголизмом: как можно
8

Звезда N! 3

21 О Игорь Архипов
говорить о пьяницах, «жертвах капитализма», если уже практически построен соци­
ализм ! А чтобы вывести употребление спиртного из сферы публичной жизни, за­
крывались в Ленинграде пивные (но одновременно расширялась сеть винно-водо­
чных лавок) . В контексте фактического признания алкоголизма как бытовой нормы
делались попытки внедрить в массовое сознание установки культуры пития. Бы­
товая практика партийно-советской элиты, к которой причисляли и передови­
ков-стахановцев (банкеты, праздники, торжественные приемы и т. п.), популяризи­
ровалась в качестве образцов предстоящей для всех роскошной жизни при социа­
лизме. Но уже в ЗО-е гг. пьянки объявлялись «главным методом вражеской
троцкистской работы среди молодежи». В результате государство просто устраня­
лось от создания эффективной системы медицинской помощи людям . . .
Влияние властных и идеологических структур Лебина обнаруживает и при ана­
лизе состояния преступности. В течение 20-х гг. еще сохранялись представления о
преступности как явлении, порождавшемся классовым неравенством и поэтому об­
реченном на скорую ликвидацию. Обывателю внушалось, что кражам и грабежам
подвергаются прежде всего состоятельные люди, те же «нэпманы» , внедрялась
мысль о допустимости грабежа богатых и снисходительное отношение к подобным
преступникам. Не случайной выглядит романтизация уголовных преступников, что
наиболее ярко выразилось в случае с «питерским Робин Гудом эпохи НЭПа», «бла­
городным разбойником» Ленькой Пантелеевым. В городском фольклоре Пантелеев
ассоциировался и с традициями непримиримых к «буржуям» революционных мат­
росов. Пантелеев (схожие персонажи имелись во всех районах и кварталах) воепри­
нималея в пролетарекой среде с умилением, порождая ностальгию по атмосфере
«бури и натиска». Аналогичные психологические мотивы, на взгляд Лебиной, спо­
собствовали и невиданному всплеску хулиганства (с 1923 по 1926 г. число осужден­
ных за нарушение общественного порядка увеличилось более чем в 10 раз, их доля в
общей массе осужденных выросла с 2 до 1 7%, основную же часть составляла рабо­
че-крестьянская молодежь) . Количество дебоширств и бесчинств возрастало и благо­
даря привнесению в городскую жизнь быта слободок с их специфическими, полуоб­
щинными формами досуга. Тем не менее власть зачастую с умилением относилась к
«новым хулиганам», видя в их поведении протест молодых людей, Соскучившихея по
временам «военного коммунизма», продотрядов, экспроприаций, выселений из квар­
тир << буржуев» и т. п., реакцию на саму атмосферу нэпа. Логичен и знаковый, с
точки зрения революционной субкультуры, внешний вид хулиганов - брюки клеш,
тельняшка, куртка, похожая на бушлат, шапка с тесемками, напоминающими лен­
точки бескозырки. Хулиганским проявлениям способствовала политизация жизни,
померживавшая у молодежи инстинкты разрушения, поиска врагов новой власти.
Отголоском официальной политики может считаться и рост во второй половине 20-х
гг. хулиганства на почве антисемитизма.
Условный рубеж в отношении государства к преступности - показательное «чу­
баровское дело» 1 926 г. (невероятная история об изнасиловании тремя десятками ху­
лиганов-рабочих комсомолки). После этого дела-прецедента начала формироваться
новая норма: любое хулиганство должно приравниваться к политическому преступ­
лению. Теперь именно политические репрессии должны искоренить криминал! Сто­
ит ли удивляться, что в ЗО-е гг. заурядное хулиганство могло прЬходить по статьям о
«контрреволюционных преступлениях». Просматривалась и новая для власти страте­
гия: населению внушалась мысль, что опасаться нужно политических преступлений,
а не посягательств на жизнь человека, на его имущество, предписывалось участво­
вать в массовых политических судилищах, процессах над «врагами народа», митин­
гах, где звучали такие зловещие обвинения, что забывалея страх перед заурядной
уголовщиной.
Общепринята в публицистике, в работах культурологов, политологов, психологов
точка зрения, что марксистское миропонимание и коммунистическая идеология вы­
полняли в советском обществе функцию религии. Лебина же рассматривает этот
феномен в русле концепции девиантного поведения, отклонения от нормы. Обыден­
ная, истинная вера в 20-ЗО-х гг. трактовалась как патология и вытеснялась «без­
божным бытом» из повседневных публичных практик, при этом привычные религи­
озные формы наполнялись специфическим идеологическим содержанием. Старые
религиозные праздники превращались в революционные, пасхальные гуляния окра­
шивались карнавальным антицерковным смыслом, появляются ритуалы «красных
крестин» и «красных свадеб» и т. п. Широко заимствовалась религиозная атрибути­
ка, символика, лексика. Появлялись «заповеди комсомольцев», «проповеди классо­
вой гордости», рассуждения о «священных обязанностях», обожествление Ленина
( предлагалось даже приветствие менинствуй» вместо «здравствуй») и канонизация
«ленинского учения».

История в поисках человека 21 1
Чувство классовой ненависти утверждалось в виде одной из важнейших добро­
детелей. Людям прививалась установка, что счастье приходит к человеку только в
результате мученичества. Превозносилась идея самоограничения во имя всеобщего
блага, возводились в норму страхи «массового человека», что создавало прекрасную
почву дЛЯ культа Сталина. Массовое сознание населения было готово к безоговороч­
ному усвоению новых личностных стереотипов. Заметим, использование религиоз­
ной лексики и символики, парадигм православного сознания отнюдь не было изоб­
ретением большевистских идеологов. После крушения в Феврале 1 9 1 7 г. монархиче­
ской идеологии, политических ритуалов и т. д., новая правящая элита, заполняя
вакуум в сознании «граждан Свободной России», интуитивно апеллировала к естест­
венным дЛЯ религиозного сознания стереотипам, языковым клише, риторике. Отсю­
да культ «святых героев революции» , представления о Временном правительстве как
«благоверном» и носителе высших, божественных идеалов, популяризация «месси­
анской роли» России, призванной распространить принципы свободы и демократии
на весь мир.
Интересна смелая попытка Лебиной выявить механизмы прямого и косвенного
нормирования повседневной жизни горожан. То, что к первым она относит «дом» и
«одежду», совсем не случайно. Вещи - часть культуры, и они формируют характер
человека, определяют его психологические и поведенческие стереотипы. Они при
этом не только составляют код конкретно-исторического времени, обозначают его
нормы, но и обладают ярко выраженным символическим значением, указывают на
принадлежиость к той или иной социальной группе. И, как показывает Лебина, со­
ветская повседневность 20-30-х гг. с чрезвычайно политизированным бытом дает
колоритный материал дЛЯ ее семиотического анализа. В этом ,направлении исследо­
ваний ее работа интересно пересекается с изысканиями Ярова. Что же касается ме­
ханизмов косвенного воздействия, то эта глава книги, к сожалению, наименее удач­
на, - можно сказать, что автор только обозначил еще один, безусловно многообе­
щающий, вектор историко-антропологических исследований. Свободное время как
элемент повседневной жизни рассматривается в монографии лишь на примере ра­
бочей молодежи 20-30-х гг. Под частной же жизнью подразумеваются преимущест­
венно брачные и сексуальные отношения. Правда, и в этой достаточно узкой сфере
автор делает ряд важных наблюдений.
Наиболее знаменательным явлением в современной историографии следует при­
знать фундаментальный двухтомный труд профессора Б. Н. Миронова « Социальная
история России периода империи (XVIII - начало ХХ в.)». Без преувеличения, это
первое обобщающее исследование социальной истории императорской России, про­
деланное отечественным автором. Анализ огромного факталогического материала
позволил Миронову предложить собственную концепцию развития России, претен­
дующую на новое осмысление логики и противоречий почти трехвековой истории.
Избегая, в целом, влияния идеологических клише, исследователь интерnретирует
разнообразные, порой неожиданные статистические источники, nроводит их корре­
ляционный анализ, что позволяет с непривычной дЛЯ истории математической точ­
ностью говорить о тенденциях изменения социальной структуры общества, демогра­
фических процессах, отношениях в сфере nрава и т. д. Усnешно nрименяется и
сравнительно-исторический метод, незаменимый при бесnристрастной научной
оценке развития России в контексте других стран (это к вопросу, что можно изме'
рить «аршином общим»!)...
Однако наиболее интересна и актуальна одна из главных исследовательских
сверхзадач, решаемых на страницах всего труда, - поnытка о бозначить комnлекс
факторов, которые подталкивали Россию к трагической развязке 1 9 1 7 г. На всех
уровнях анализа Миронов стремится выявлять сыгравшие роковую роль противоре­
чия, признаки незавершенной модернизации. При этом историк неизменно nодчер­
кивает свой ключевой тезис-установку: Россия XVIII - начала ХХ в. поступательно
развивалась, происходили быстрые и прогрессивные изменения общества, шла до­
статочно последовательная социальная модернизация. Как и в других странах, имел
место генезис личности, малой демократической семьи, гражданского общества и
правового государства, в городе и деревне обыватели превращались из «верноnод­
данных» в граждан - в юридическом, социальном, политическом смысле. Россия в
исторической перспективе не стояла особняком и трансформировалась в тех же на­
правлениях, что и другие европейские государства. Но только с опозданием, асинх­
ронно: «то, что в императорский период считалось национальной сnецификой рус­
ских, несколькими поколениями ранее встречалось в других европейских странах».
В результате этого отставания в реальных исторических условиях Россия nорой на­
столько отличалась от Европы, что «ее евроnейский фундамент трудно было разгля­
деть» .10

212 Игорь Архипов
Рассуждения об «отсталости» , «некультурности», «азиатской дикости» России
уже давно закрепились в историко-политической публицистике. Миронов предпо­
сылки к социальной напряженности и, следовательно, политической нестабильности
царской России видит в том, что модернизация не успела завершиться к эпохе трех
революций начала ХХ в. В отличие от стран Западной Европы, где стремительно ни­
велировались сословные, классовые особенности быта, в России социальная и куль­
турная фрагментация общества лишь прогрессировала. Сословный строй, сформи­
ровавшийся только к концу XVIII в., уже в середине XIX в. начал превращаться в
классовую структуру, на основе «профессионализацию>, которая, однако, носила по­
верхностный характер и не завершилась к 1 9 1 7 г. Сказывалось то, что в России глав­
ные сословия (дворянство, духовенство, городские и сельские обыватели) никогда не
составляли единого целого, были разделены на многочисленные страты, сильно диф­
ференцированные в имущественном отношении. Осмысление огромного массива
статистических источников свидетельствует: в императорской России средняя стра­
та была слаба в количественном и материальном отношении, а самой массовой явля­
лась низшая страта, основные же богатства сосредоточивались в руках немногочис­
ленного высшего слоя. Так, в 1883 - 1 884 гг. в 40 губернских городах бедными, не­
цензовыми гражданами признавались 78,6% горожан, цензовыми, участвовавшими в
выборах городского самоуправления, - 2 1 ,4% обывателей (из них богатыми, избира­
телями 1 -го и 2-го разрядов, являлись 2,2% жителей), а средними, избирателями 3-го
разряда, - 19,2%. Средний класс был крайне незначителен как в структуре город­
ского общества, так и страны в целом. Согласно избирательному закону от 3 июня
1901 г., в 50 губерниях европейской России среди мужского населения старше 25 лет
доля цензовых граждан составляла 5,8% населения (из них 5,5% nриходилось на
средний класс, и 0,34% - на высший). Отчасти это подтверждает, что российская го­
сударственность проходила те же стадии, что и другие европейские страны (к при­
меру, в Англии электорат парламентских выборщиков составлял в 1 83 1 г. всего 3,3%
от численности населения) , но только в России сохранялась тенденция к увеличе­
нию неравенства среди горожан.
Очень важно отметить такую тенденцию, как раскол российского социального и
культурного пространства на две части. В зависимости не только от места жительст­
ва, но и сословной принадлежности с одной стороны оказывались крестьяне и го­
родские низы, а с другой - дворянство, буржуазия, интеллигенция. Какие факторы
играли ключевую роль в этом расколе?
В частности, в России помимо замедленного процесса урбанизации наблюда­
лась своего рода «деурбанизация». С 1 742 по 1 856 г. процент городского населения
упал с 13 до 9%, а последующий рост в 1 856- 1 9 1 4 гг. составил всего 6,3%. Социаль­
ную и географическую мобильность тормозила инерция сословной парадигмы в со­
знании крестьян, нежелание перебираться в город с более низким уровнем жизни
и «порочной» средой обитания, боязнь оторваться от «корней» . Крестьяне, выку­
пая после 1861 г. надельные земли, предпочитали сохранять их за собой, многие
«отходники» совмещали занятия городскими промысламп с сельским хозяйством.
Оказывал влияние и рассеянный характер индустриализации, в результате которой
в 1 860- 1 9 1 4 гг. в городах было сосредоточено только 40% рабочих. Благодаря это­
му крестьянство медленнее усваивало новые модели поведения, фактически «вари­
лось в собственном соку», оставалось обособленным, существуя в рамках своей
субкультуры.
Расколу способствовала также малограмотность крестьян и городских низов. У
простонародья общественное мнение формировалось не посредством чтения, а в
ходе межличностного общения, через слухи, которые распространялись на ярмар­
ках, во время церковных служб, разносилясь нищими, богомольцами и т. д. Если к
началу ХХ в. только дворянство и духовенство (2% населения страны) достигло поч­
ти полной грамотности, то другие сословия пребывали еще на уровне западноевро­
пейских стран XVII в. Лишь после nринятия Думой в 1908 г. закона о введении в те­
чение 1 0 лет обязательного начального образования народная грамотность стала по­
вышаться, обгоняя текущую потребность в ней. По мнению Миронова, это - одно
из проявлений асимметричности российского общества. Процессы модернизации
протекали у всех сословий асинхронно, поэтому они находились на разных стадиях
социального развития и организации. В начале ХХ в. только дворянство и разночин­
ная интеллигенция полностью прошли процесс социальной модернизации, обладали
светской субкультурой, жили по законам современного гражданского общества. Раз­
витие индивидуальной личности достигло в их среде уровня, при котором люди ощу­
щают себя самодостаточными и автономными от любых коллективов (община, се­
мья, корпорация), способными выживать в условиях равных возможностей, психо­
логически готовы к социальным переменам и разделяют «концепцию прогресса».

История в поисках чедовека 213
•
Автор связывает возможность становления гражданского общества с nреодоле­
нием издержек общинных отношений. Однако, если в nроцессе модернизации и
особенно городской реформы 1870 г., создавшей всесословное общество горожан
(думы), роль изолированных городских, ремесленных, куnеческих, мещанских, дво­
рянских обществ свелась почти к нулю, то крестьянская община демонстрировала
поразительную живучесть и nревращалась в серьезное nреnятствие для модерниза­
ции, развития буржуазных отношений, индивидуального самосознания, nричем не
только у деревенского населения. Ее роковая роль не случайна - ведь в деревнях в
начале ХХ в. проживало 85% населения страны, и там сохранялось nреобладание об­
щинных форм организации (столыnинская реформа nодготовила к выходу из общи­
ны лишь треть великороссийского крестьянства).
С проблемой общины связана и модная в nоследнее время тема, современная
версия сnоров «западников» и «славянофилов», - насколько были сильны буржуаз­
ные традиции в России. Миронов доказывает, что патриархальный менталитет кре­
стьян носил не только православно-христианский характер, но и был антибуржуаз­
ным. Общинные nредставления о правильной и справедливой организации жизни
тормозили развитие инициативы и индивидуализма, препятствовали росту эффек­
тивности труда, культивировали неnриятие nонятий буржуазной и государственной
пользы и выгоды. Достаток nонимался как удовлетворение скромных материальных
потребностей; богатство считалось аморальным и нажитым не по совести, в ущерб
другим; земля воспринималась не как объект собственности, а как условие труда, на
которое имеет nраво каждый, ее обрабатывающий; nеред Богом и царем все равны,
а в благополучии и беде видели ниспосланный Богом дар или наказание.
Далека от принципов буржуазности и общинная трудовая этика, которую Миро­
нов называет потребительской (минималистской). Согласно этой морали, не nретер­
певшей изменений вплоть до 1 9 1 7 г., трудиться нужно умеренно ( «Подать оплачена,
хлеб есть, и лежи на nечи», «Работа не волк - в лес не убежит») , а накопление,
чрезмерное усердие не считались богоугодным делом («У Бога дней вnереди мно­
го - наработаемся», «На ретивую лошадку не кнут, а вожжи») . Поэтому логичен
культ праздничных и выходных дней - критерий реальных трудовых затрат.
Систематизация автором разрозненных сведений дала сенсационные результа­
ты. Невероятно, но оказывается, нерабочих, в том числе праздничных дней, в
1850-е гг. было соответственно 230 и 95 дней, в 1 872 г. - 240 и 105 дней, в 1 902 г. 258 и 123 дня! А так как количество воскресений и официальных праздников остава­
лось nрактически одинаковым, увеличение числа нерабочих дней nроисходило по
инициативе самих крестьян. Доnолнительные nраздники устанавливались согласно
местным традициям и, зачастую, носили языческий характер или диктовались быто­
выми реалиями (наnример, могли отмечаться открытие церкви, наnисание новой
иконы, прекращение nосле коллективного молебна засухи или доЖМI) . Общинной
этикой предусматривалась обязательность nраздников (нарушители nринциnа кол­
лективного отдыха штрафовались!) с неnременным уnотреблением алкоголя. Вnро­
чем, подобная « этика nраздности» была характерна и для заnадноевроnейских
стран, - но только это относилось к менталитету человека традиционного общества,
средних веков и доиндустриальной эпохи (до конца XVIII - начала XIX в.) . 1 1
Стереотиnы и стандарты сознания крестьян nередавались и городским низам,
фактически «окрестьянивавшимся». Мигранты из деревни сопротивлялись nроник­
новению в свою среду светской, буржуазной культуры, защищали привычный
уклад. О масштабах экспансии крестьянской субкультуры можно судить хотя бы по
тому, что с 1 858 г. по 1 897 г. численность крестьян-горожан возросла в 4,6 раза (nро­
чих же жителей городов - в 1 ,5 раза) . В таких круnных городах, как Петербург и
. Москва, доля крестьян-мигрантов достигала в 1897 г. 69-70%, удельный же вес ко­
ренных горожан резко уменьшался. Формирование буржуазного менталитета тор­
мозилось тем, что мигранты, не усnевая «nеревариться» в городской среде, nривно­
сили в нее деревенские стандарты nоведения. В мегаnолисах, куда наnравлялся их
основной поток, грамотность росла медленнее, чем в малых городах; существенно
енижался возраст вступления в брак. Значительное воздействие крестьянский мен­
талитет оказывал на рабочий класс, который в nоследней трети XIX в. на 80% рекру­
тнравалея из деревенских мигрантов. Индустриализация, ассоциировавшаяся с тя­
желым трудом, отрывом от родины и семьи, nодталкивала к мечтаниям о nереуст­
ройстве города и nромышленности по модели сельской общины. И, кстати, здесь
можно усмотреть истоки успеха социал-демократических идей (насильственная экс­
проnриация имущества и его передача рабочим, введение рабочего контроля, власти
советов и др.), весьма точно отражавших установки крестьянского массового созна­
ния, адаптированного к городским условиям. Более того, результатом советской мо-

214 Игорь Архипов
дернизации Миронов называет организацию жизни людей в деревне и городе на
принциnах передельной общины.
В начале ХХ в. незавершенность социальной модернизации выражалась в том,
что глубинной установкой менталитета интеллигенции, широких слоев образованно­
го общества, «среднего класса», была антибуржуазность, в то время как именно они,
по идее, должны были выстуnать носителями буржуазного сознания. Результаты
контент-анализа публиковавшихся в 1870- 1 9 1 3 гг. в журнале «Нива» биографиче­
ских статей, заметок, некрологов, посвященных видным российским деятелям, в том
числе предпринимателям, свидетельствуют о непопулярности буржуазного типа лич­
ности, о неприятии таких базовых ценностей, как богатство, слава, власть, влияние,
личный успех, индивидуализм. Несмотря на nостепенное вытеснение негативного
отношения к бизнесу, сохранялась «народническая» идеологема: nредприниматель­
ская деятельность заслуживает одобрения только в том случае, если она «честная» ,
если первоначальный капитал имеет «чистое» происхождение, а о бладатели богатст­
ва руководствуются благородными помыслами, используют деньги на благо челове­
чества, для благотворительности, поддержки науки, искусства и т. n. Очень знакомая
логика, в векоторой степени объясняющая нынешний триумф на выборах кандида­
тов-«денежных мешков», которым удается сделать «грамотные» акценты в реклам­
ных кампаниях! Антибуржуазностью, как это следует из суммированных Мироно­
вым данных анкетных опросов, страдали в начале ХХ в. и учащиеся гимназий, учи­
лищ, школ. Среди «литературных идеалов» как объектов подРажания «богачи»
занимали последнее, 26-е место. К 1 9 1 4 г. буржуазная система ценностей еще не
могла глубоко nроникнуть в сознание интеллигенции, и это предоnределяло анти­
буржуазность либерального движения.
На фоне современных споров об «этике бизнеса» интересно наблюдение Миро­
нова об отсутствии у самого класса предпринимателей буржуазного сознания. В
России явно затягивалея процесс формирования настоящего буржуазного класса,
обладающего предпринимательскими и nолитическими организациями, прессой.
Представители нарождающейся буржуазии заметно отличались по облику, характе­
ру, манерам поведения от комег из Заnадной Европы. К примеру, длительное время
для купечества идеалом оказывалось не последовательное приумножение капитала и
развитие производства, а в nервую очередь шикарная жизнь с подражанием бога­
тым дворянам. Подчас предпринимательской активности хватало, чтобы стремитель­
но разбогатеть, - второе же поколение проматывале родительский капитал, а
третье - окончательно разорялось.
В «Социальной истории России ... » наиболее ценно, на наш взгляд, исследование
социальной структуры имnерии, формирования сословий, классов, их менталитета,
социальной и межсословной мобильности. Причем Миронов попытался увязать тен­
денции социального развития с эволюцией российской государственности, правово­
го государства, взаимоотношений государства и общества. В духе традиций «госу­
дарственной ШКОЛЫ», ИСТОрИК ВЫСОКО ОЦеНИВает рОЛЬ самодержавия И, буквально
следуя за классиком («Правительство у нас единственный европеец»), утверждает,
что именно «российское правительство стало оnлодотворять Россию самыми nередо­
выми евроnейскими идеями, институтами и процессами».
Одно из Ключевых достижений самодержавия как двигателя модернизации завершившееся в начале ХХ в. формирование единого правового пространства. По­
следним шагом его стало распространение официального государственного суда на
крестьянство, которое nродолжало жить по архаичным нормам обычного права (с
зажиганием в церкви «забидящей свечи» для nоиска вора, молебнами Св. Иоанну
Воину, обращением через ко.I\Дуна к нечистой силе, с ворожбой и т. n.). Революция
1905 г. nодтолкнула власть к осознанию опасности обособления крестьян и необхо­
димости включения их в общий nравоnорядок. На основе анализа статистических
данных Миронов делает вывод, что судебная система функционировала эффектив­
но, в соответствии с законами, причем так было и до реформы 1864 г., и что мифом
является мнение об огромных масштабах коррупции в судах в дореформенный пе­
риод. Статистика наказаний подсудимых, принадлежащих к различным сословиям,
не дает оснований считать, что привилегированные классы пользевались какими-то
льготами и послаблениями, чаще освобождались от наказаний и т. д. Скорее участь
подсудимых облегчало наличие у них образования, nозволяющего дать толковые, в
свою пользу, показания. Конечно, без взяток не обходилось, но они предназнача­
лись, главным образом, для более скорого рассмотрения дел, а не ухода от возмез­
дия.
Миронов посягает также на неприглядный образ российских чиновников, уко­
ренившийся благодаря гротескным изображениям в произведениях Гоголя, Салты­
кова-Щедрина, Мельникова-Печерского, Герцена и др. Именно бюрократия, по его

История в поисках человека 215
мнению, - все более просвещенная, профессиональная, ограниченная в своей дея­
тельности законами и циркулярами, - была одним из важнейших злементов право­
вого государства. В частности, благодаря развитию административной юстиции к на­
чалу ХХ в. доля служебных преступлений, пусть и возраставшая в абсолютном коли­
честве, снижалась относительно общего числа преступлений в стране. Не отвечает
реальности и мнение, что в пореформенной России стремительно возрастала армия
чиновников: происходившие процессы сказывались вполне в русле западноевропей­
ских тенденций (если в 1910 г. в России на 1000 человек населения на государствен­
ной и общественной службе было 6,2 чиновника, то в Англии - 7,3, во Франции 17,6, в Германии - 12,6 и т. д.). Но главное - в XIX - начале ХХ вв. последователь­
но улучшался качественный состав бюрократии. Гасслужба являлась оптимальным
средством приобретения дворянского статуса, основным поприщем, где образован­
ные и способные люди могли найти себе применение, сделать карьеру, приносить
общественную пользу, зарабатывать на жизнь (не удивительно, что в 1 897 г. 51%
мужчин с высшим образованием являлись чиновниками) . В действительности возра­
стал образовательный, профессиональный уровень чиновников (в XVIII в. типичный
чиновник был офицером, а в XIX - начале ХХ в. - чиновником-юристом). Корре­
ляционный анализ социального состава чиновников в первой половине XIX в. при­
водит Миронова к любопытному выводу: карьера чиновников на 3 1% зависела от об­
разования, на 18% - от социального происхождения, на 1 2% - от богатства, на 39%
- от здоровья, национальности, родственных и личных связей, активности, везения.
Эти тенденции сохранялисЪ и в последующем. Все зто свидетельствует о том, что
бюрократия как профессия, вопреки привычным представлениям о кастовой зам­
кнутости чиновничества, была достаточно открыта.12
В контексте нынешних дискуссий об «отношениях бизнеса и власти», его «рав­
ноудаленности» и т. д. интересна такая традиционная особенность российской
бюрократии, как тесная связь с предпринимательством. Чиновники способствовали
большей осведомленности бюрократии о потребностях общества и новой буржуаз­
ной элиты, подталкивали к изменениям в экономическом и государственном строе.
О масштабах срастания власти и бизнеса можно судить по тому, что к 1884 г. 225
высокопоставленных чиновников Минфина занимали 251 должность в частных ком­
паниях, из 1006 инженеров, служивших по ведомству Департамента железнодорож­
ных дел, 370 числились на руководящих должностях в частных железнодорожных
компаниях. В начале ХХ в. 1 1 5 чиновников четырех высших классов владели про­
мытленными предприятиями, а еще 160 занимали более 240 высоких постов в ком­
мерческих фирмах, сотни мест чиновники имели в Правлениях и советах банков.
Подобная практика воспринималась как норма, формальные же запреты на «совмес­
тительство» для гасслужащих высшего ранга с легкостью обходились. Чем не оче­
редная «культурологическая подсказка»: сегодня мы лишь повторяем пройденные
когда-то этапы становления буржуазного и рыночного порядка и к некоторым «из­
держкам» должны относиться с исторической терпимостью!
Общий вывод Миронова о судьбе реформ парадоксален и звучит диссонансом
современным либеральным парадигмам. Самодержавие - безусловный лидер мо­
дернизации - в действительности не «запаздывало» с реформами, а забегало впе­
ред, опережая общественные потребности в преобразованиях, уровень развития ли­
берального менталитета и его проникновение «В толщу народа». В итоге «естествен­
ность и органичность социального развития России были нарушены»: усиливалея
раскол и культурная асимметрия - между социальными верхами, образованным об­
ществом и низами, между городом, более подверженным модернизации, и деревней.
Результат - рост социальной напряженности. К примеру, крепостное право было
отменено из благих побуждений раньше, чем оно исчерпало себя, став экономиче­
ским и социальным анахронизмом. Парламент и Конституцию (так следует оцени­
вать Манифест 17 октября и Основные законы 1906 г.) ввели «сверху» задолго до
того, как массовое политическое сознание оказалось готово к этому. Положительно
оценивая периоды контрреформ при Николае 1, Александре III и Николае II (обще­
ство тогда развивалась, но «Происшедшие изменения еще как бы переваривались,
vсваивались, происходила скрытая подготовка к следующему циклу социальных из­
!>'lенений») , 13 Миронов полагает, что в начале ХХ в. был объективно необходим более
конt.ервативный вариант политических реформ. Позтому было оправданно сохране­
ние в руках императора сильной исполнительной власти, был целесообразен и «тре­
тъеиюньский переворот» 1907 г., создавший условия для эффективной работы Думы,
'
и т. д.
Едва ли не главным фактором крушения царизма в 1 9 1 7 г. Миронов называет
раскол между государством и образованным обществом, точнее интеллигенцией, на­
метившийся со второй половины XIX в. В характеристиках менталитета интеллиген-

216 Игорь Архипов
ции и ее nоведения автор не идет дальше «веховских» идеологем, что, увы, не �ш­
ком органично вписывается в концеnцию «Социальной истории России ... » . Интелли­
генция с ее «завышенными ожиданиями и требованиями» оказывалась чугь ли не
основным nреnятствием к конструктивному сотрудничеству верховной власти и об­
щества. Власть же в течение всего имперского периода «В целом проводила разум­
ную, сбалансированную, компромиссную в интересах общества политику» . 1 4 На наш
взгляд, автор, рассматривая взаимоотношения государства и общества, не слишком
убедителен. Применительно к реалиям начала ХХ в. вряд ли корректно противопо­
ставлять российской элите, образованному обществу некоего «гадкого утенка» , то
есть интеллигенцию. Нужно учитывать специфику ситуации, в которой происходила
стремительная nолитизация общественной жизни (особенно nосле 1 1 октября) , - в
легальную nолитическую деятельность вовлекалась масса образованных людей, ко­
торые и составляли наиболее активную и комnетентную массу участников всех без
исключения nартий. Да и можно ли сегодня обвинять формировавшуюся nолитиче­
скую элиту в том, что она не стремилась к «взаимоnониманию» с верховной властью
и ее конкретными nредставителями, не желала довольствоваться в начале ХХ в.
усnехами, которые были достигнуты реформами 60-70-х rr. ? ! Отдельные же заме­
чания историка и вовсе удивляют. Как о чем-то очевидном он говорит о позитивной
функции nолитической nолиции, которая была «ВО все времена и во всех самодер­
жавных государствах важным каналом, связывавшим верховную власть с обществом
и народом». Или оценивает практику доносов как инструмент, позволяющий народу
информировать власть о «неблаговидных постуnках официальных лиц», тем самым
сnособствуя оздоровлению и укреплению государства ... 15
Период 1905-1917 rr., важнейший для понимания судьбы модернизации в Рос­
сии, почему-то Миронов рассматривает весьма схематично. Практически nолностью
за рамками исследования оказалась деятельность Думы и ее непростые, конфликт­
ные отношения с царизмом, процессы создания партий, ошибки и неудачи в деяте­
льности исполнительной власти. Автор игнорирует события nервой русской револю­
ции, обхоДИТ стороной воnрос об адекватности поведения власти в этой ситуации
(но ведь нельзя не признать, каким шоком и сильнейшим разочарованием, предо­
nределившим начало mбели самодержавия, обернулось для страны то же 9 января
1905 г. ! ) . Поражает, что в монографии лишь вскользь упоминается влияние Первой
мировой войны на социально-экономическое положение страны, на. политико-пси­
хологический климат в обществе, на массовое сознание. Между тем население
очень болезненно реагировало на военные неудачи, миллионные жертвы, на уси­
ливавшуюся разруху. Это лишь усугубляло тенденции социального развития, которые,
как nоказал сам Миронов, затрудняли модернизацию, образование гражданского об­
щества. На складывавшуюся в сознании людей «картину мира» не могли не влиять и
бесконечные скандалы, слухи, разоблачения с участием представителей nравящей
элиты, укладывавшиеся в знаковую формулу «глупость или измена? » . Реальностью
менталитета эпохи «агонии» становились такие явления, как психоз шnиономании,
обращенный в первую очередь на власть, всеобщая убежденность в «казнокрадстве»
и «лихоимстве » высших сановников и генералитета и т. п. В этой связи характерно,
что в книге даже ни разу не упоминается имя Распутина (автор ограничился фотогра­
фией убитого старца на страницах, посвященных престуnности), хотя феномен «свя­
того черта» предопределял во многом климат в обществе, дискреДИТируя самодержа­
вие гораздо сильнее, чем оппозиционные интеллигенты и nолитики вместе взятые!
Быть может, для исследователя социальной истории nодобная конкретика «Ко­
роткого nериода» малоинтересна, нам же представляется, что ее просто нельзя не
замечать, особенно если предполагалось довести исследование до 1 9 1 7 г. Продемон­
стрировав более детальное знание политической исторри последнего дореволюцион­
ного десятилетия, автор избавил бы себя от невольных подозрений в nредвзятости.
Но главное - это сnособствовало бы созданию адекватного образа оnпозиционной
общественности, помогло бы понять лоmку nоведения и психолоmи представителей
nолитической элиты, вынужденных действовать в чрезвычайно неблагаnриятных
условиях, без заведомо «правильных» рецеnтов и учета сопоставимого зарубежного
оnыта. Убедительнее оказался бы и ключевой вывод Миронова: Октябрь 1 9 1 7 г. и
торжество большевизма являлись «антимодернистской» революцией, в которой
«большинство народа участвовало во имя восстановления nоnранных ускоренной мо­
дернизацией традиционных устоев народной жизни». 16 Тогда бы и представители
политической элиты (в том числе интеллигенции) выглядели бы не «злоумышленни­
ками» , орудовавшими вопреки «государственным интересам», а в качестве передо­
вого социокультурного слоя, полноправного участника исторического процесса,
ставшего, в итоге, жертвой модернизации и тех глубинных социальных явлений, до­
скональное исследование которых - бесспорная заслуга Миронова.

История в поисках чеАовека 21 7
Как бы то ни было, история сегодня, преодолевая барьеры, отделяющие ее от
других гуманитарных дисциплин, все более превращается в науку о человеке. Тор­
мозом на этом пути оказывается, в значительной мере, само историческое сообщест­
во, консервативное и инертное в плане заимствования новых концепций, парадигм
и т. п. Негативную роль играют и казенные бюрократические ведомства, прежде
всего ВАК, озабоченные сохранением неких « академических стандартов». С этим
сталкивались авторы всех рассмотренных работ (пишущий эти строки - не исклю­
чение). Но если все-таки говорить о каких-то переменах в сфере исторической нау­
ки за пятнадцать лет реформ, то это, в первую очередь, появление у многих исследо­
вателей определенной степени свободы, здоровых амбиций и осознания собствен­
ной самодостаточности. Что вполне подтверждают выделенные нами монографии
петербургских историков ...

1 Гуревич А. Я. Жак Ле Гофф и «новая историческая наука» во Франции 11 Ле
Гофф Жак, Цивилизация средневекового Запада (М., 1992).
2 Бродель Ф. Структуры повседневности: возможные и невозможные. XV-XVПI вв.
Т. 1 (М., 1986).
3 Яров С . В. Горожанин как политик. Революция, военный коммунизм и НЭП глаза­
ми петроградцев (СПб., 1999); Пролетарий как политик. Политическая психология рабо­
чих Петрограда в 1917-1923 rг. (СПб, 1999); Крестьянин как политик (СПб., 2000).
4 Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии.
1920-1930-е годы (СПб., 1999).
5 Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII - начало ХХ
в.) . Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового госу­
дарства. Т. 1-2 (СПб., 1999).
6 Яров С . В. Пролетарий как политик, с. 219.
7 Там же, с. 1 3 1 .
s
Там же, с. 168.
9
Эмиль Дюркгейм ( 1 858-1917) - основатель французской социологической шкоЛЬJ.

IO
н

12

13

14

15
16

Миронов Б. Н. Социальная история ... Т. 2, с. 291-304.
Там же, с. 305-317.
Там же, с. 162-175, 203-208.
Там же, с. 229.
Там же, с. 2 1 1 .
Там же, с . 248-250, 256.
Там же, с. 296-298.

ИРИНА БЕА ОБРОВЦЕВА
ПОЭТ R- 1 3 И ДРУГИЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ПОЭТЫ
В 1 92 1 году, столь печальнособытийном для русской поэзии, в русской прозе
было написано произведение, одним из основных персенажей которого оказался
поэт.
Об антиутопии - жанре романа Евгения Замятина «Мы» - в последнее десяти­
летие писалось очень много (интересующихся отсылаю к библиографиям, составлен·
ным А.Ю. Галушкиным, например «Возвращение Е. Замятина. Материалы к библио­
графии ( 1 986-1995)» в книге «Новое о Замятине>>. М., 1997). В полном соответствии
со значением понятия шшшутопия роман «МЫ>> рассмаtривали как «проекцию в во­
ображаемое будущее пессимистических представлений о социальном nроцессе>>, как
«Изображение (обычно в художественной прозе) оnасных, nаrубных и непредвиден­
ных последствий, связанных с построением общества, соответствующего тому или
иному социальному идеалу>> и т.д. При этом, сколько бы ни расширял Замятин об­
ласть «социального воображения» (термин Б. В. Дубова и А. И. Рейтблата), говоря о
тоталитарном государственном строе вообще как объекте своего интереса, именно
Советская Россия трех лет от роду стала nрообразом романного Единого Государст­
ва. И естественным образом писателю Замятину показалось небезынтересным экст­
раполировать в далекое будущее те тенденции, которые бесnокоили, даже пугали
его (см. статью «Я боюсь») именно в современной литературе.
С поэтом R- 1 3 и с рассуждениями главного героя романа Евгения Замятина
«Мы» о поэзии, ее функциях, ее значимости для Единого Государства в роман вхо­
дит тема государственной политики, вернее, государственного диктата в культуре. В
Едином Государстве наблюдается безмятежное (без-мятежное) следование постула­
там Платонова трактата «Государство». В нем, как известно, предлагалось изгнать
«Из государства те произведения, которые заставляют сопереживать и сострадать»,
и поэзия сводилась к «гимнам богам и хвале добродетельным людям» .
Герой-рассказчик замятинекого романа, математик Д-503 представляет себе ис­
тинную поэзию как синтез математики со стихом, созидаемый на благо общества, и
в своих записках иревозносит посвященный таблице умножения сонет поэта R- 1 3
«Счастье» - «Вечно влюбленные дважды два. . . ». Утопическое представление Плато­
на о нужной поэ,зии, его идеал не только претворен в жизнь, но и пополнен сообра­
жениями о пользе положительных эмоций, а для большей уверенности в результате
место одушевленной природы и человека в поэзии занимают одушевленные цифры.
Констатируя статус поэзии в Едином Государстве, Д-503 записывает: «Наши поэ­
ты уже не витают более в эмпиреях: они спустились на землю; . . их лира - утрен­
ний шорох электрических зубных щеток» ... «Теперь поэзия уже не беспардонный
соловьиный свист: поэзия - государственная служба, поэзия - полезность». На.

Ирина Захаровна Белобровцева - филолог, профессор русской литературы в Тал­
линнском педагогическом университете. Автор книг: «Над чистым листом в одиночку и с
надеждой» (Таллии, 1987), «Читаем поэзию вместе>> {М., 1993), « Роман М. А. Булгакова
«Мастер и Маргарита»: конструктивные принцилы организации текста>> {Тарту, 1997).
Публиковалась в сборниках <<Культура русской диаспоры: саморефлексия и самоиденти­
фикация» (Тарту, 1998), « Русская литература первой трети ХХ в. в контексте мировой ку­
льтуры» {Екатеринбург, 1998) и др. Живет в Таллинне.

© Ирина Белобровцева, 2002

Поэт R-13 и gpyrue Госуgарстsенные Поэты 219
nротив, вымысел, фикциональность, мощная работа воображения воспринимаются
как симптомы недуга, сбой в работе отлаженного механизма. Едва лишь Д·50З под­
мечает у себя невнятные, беспокоящие его чувства - позже они будут интерпрети­
роваться как зарождение, образование души, - он тут же с досадой записывает:
« . . .вместо стройной и строгой математической поэмы в честь Единого Гьсударстм у меня выходит какой-то фантастический авантюрный рьман».
Отметим это удвоение - фантастический и авантюрный, когда речъ идет ь за. писях героя. Оно звучит почти тавтологией, «маслом масляным», если вспомнИ1'Ь,
что авантюрный роман вытягивается в цепочку самых невероятных, порой дохомr­
щих до абсурда приключений героев. Говоря о том, что сюжет в подобных романах
«всегда строится на отстуnлениях от нормального хода жизни героев, на таких иск­
лючительных событиях и положениях, каких нет в типической, нормальной, обыч­
ной биографии человека», М.М. Бахтин выделяет в массийе авантюрного романа его
особый подвид - роман испьггания. Пожалуй, мерки именно рьмана испьггания
приложимы к фигуре Д-503: с момента сдвига, то есть знакомства с I-330, он стано­
вится героем романа, который строится, по Бахтину, «как ряд исnытаний главных
героев, испьгганий их верности, доблести, смелости, добродетели, благородс'I'Ва, свя­
тости И Т.П.».
Замятин искусно маскирует мысль о том, что в романе <<Мы» наряду с nоэтами
действует и прозаик (Д-503). Правда, фраза о фантастическом авантюрном рома­
не - одинокое свидетельство его творческих амбиций. Гораздо чаще эти амбиции
затемнены многократно повторяющимся определением жанра записок � «конс­
пект», увомrщим читателя от набухающей событиями, смуmо будоражащей художе­
ственной прозы в мир конспектов, цифр, геометрических фигур и Интеграла. Само
упоминание о чаемом произведении Д-503 - «стройной и строгой математической
поэме в честь Единого Государства» - неизбежно ведет за собой соnоставление с
единственной в русской литературе поэмой в прозе, емкое название которой на слу­
ху у всех и более чем уместно в нашем случае. Можно ли удачнее, чем «мертвые
души», назвать тех, у кого место имени занимает «нумер», а рождение души nрирав­
нивается чуть ли не к злокачественной опухоли? Поэтому понятно, что, комnенси­
руя свои атавистические комnлексы, Д-503 высказывает о литературе сентенции, ко­
торые выражают мнение преобладающей части насельников Единого Государства,
общества коллективного разума.
Название романа Е. Замятина обычно трактуют как доведение до логичесttоrо
абсурда тенденции, намеченной творчеством поэтов Проле'I'Культа, которым идеаль­
ным способом самовыражения представлялось коллективное мнение и nричащение
машине.
Эта статья - попытка оправить «литературный мир» романа <<Мы» в контекст
русской литературы, поэтому я оставляю в стороне явственную многозначность на­
звания, в частности, психолингвистический его аспект, конкретнее, его воплощение
в сознании читателя. Нужно воздать должное остроумию и иронии автора: все рав­
но произносит или осознает читатель название рьмана, он вынужденно включает
себя в то общество, о котором повествует автор.
Что же до литературы, то Замятин и здесь, как в примере с «Мертвыми душа­
ми», работает на общеизвестных в ту пору произведениях. Стихотворение nролетар­
ского поэта Владимира Кириллова «Мы» цитировалось постоянно, одними - с на­
смешкой, другими - с пиететом. Были в нем «победители пространства морей, оке­
анов :и суши» и «искусственные солнца». Было и опрокинутое в будущее
пророчество: «Во имя нашего Завтра - сожжем Рафаэля,/ Разрушим музеи, растоп­
чем искусства цветы». Завод-город (рифмующийся с Замятинеким городом-заводом)
был коллективным героем сборника Алексея Гастеnа «Поэзия рабочего удара», и
«МЫ» - его второй коллективный герой: «Мы идем ! » , «Мы посягнуЛИ», <<Мы вмес­
те», «Мы всюду» - вот названия отдельных nроизведенйй, а nредваряе'!'ся это все
nрограммным, тоже истасканным на цитаты, - «Мы растем из железа>). В 1919 году
Гастев nисал о нормальной психологии nролетария - nсихологии «Механизирован­
ного коллективизма», где не будет места индивидуальности, где «нормализованйЫМ»
люмrм будут чужды эмоции, экспрессии, душа. Чем не nрообраз замяtинскьtо обще­
ства будущего!
Более чем вероятно, что, создавая романное поле действия вокруг всемоrущей
машины «Интеграл», Замятин учитывал и пыл Пролеткульта. Но был еще один nоэт,
у которого стихотворение nод названием «Мы» не связывалось с реалиями совет­
ской эпохи. Наnисанное в 1913 году, оно вводило космическо-футуристическую точ­
ку зрения на будущее: «Перья линяющих ангелов (а в варианте - дьяволов, что
тоже окажется немаловажным. - И.Б.) бросим любимым на шляnы, 1 будем хвосты
на боа отрубать у комет, ковыляющих вширь». Автор этого стихотворения - В. Ма-

220 Ирина Белобровцева
яковский, к личности и творчеству которого Замятин давно и явно испытывал серь­
езный интерес.
Этот интерес несводим к понятию и смыслу литературной борьбы, о которой
писал Л. К. Долгополов: « ...литературный противник Замятина теперь нам известен:
это прежде всего российский футуризм с его пренебрежительным отношением к
личности, затем Маяковский с его поэмой " 150 000 000"». Фигура Маяковского, яв­
лявшая собой самую разительную в русской литературе ХХ века метаморфозу от
бунтаря к охранителю, притягивала внимание писателей, далеких от него, полярных
по творческим принципам. Маяковский как персонаж их произведений - тема ма­
лоизученная, но благодарная. Он появлялся названный открыто - в фельетонах
М. Булгакова и в стихотворении А. Ахматовой «Маяковский в 1913 году» - и зама­
скированный - в «Мастере и Маргарите» и «Поэме без героя». Похоже, что и Замя­
тин воплотил свой интерес к нему тем же двояким образом: называя имя Маяков­
ского в своих литературно-критических статьях и - упрятывая в глубь текста в ро­
мане.
В том же, 1921 году, когда был написан роман «МЫ>>, в статье «Я боюсЬ>> он ре­
шительно выделяет Маяковского из всех «юрких авторов>> и «наиюрчайших>> футу­
ристов, которые, по его словам, меняются в зависимости от предсказаний социаль­
ного барометра. Маяковский, по Замятину, «не из юрких>>: « ... он пел революцию
еще тогда, когда другие, сидя в Петербурге, обстреливали дальнобойными стихами
БерлиН>>. Однако послереволюционное творчество «пионера и Эдисона поэзии» Ма­
яковского - Замятин называет здесь «Герои и жертвы революции>> и «Историю про
бублики. . >> - не nроторенные тропы, а всего лишь «ископыченный большаК>>, усо­
вершенствование «казенных сюжетов и ритмов>> .
П о сути, Замятин-критик, говоря о Маяковском, изображает казенного, или го­
сударственного поэта, так же как в романе «МЫ>> Замятии-прозаик изображает ин­
ститут Государственных Поэтов, озвучивающих установления Благодетеля. R- 1 3 лишь один из них, но пересказ и цитаты из поэтических произведений, упомянутых
в заnисках Д-503, позволяют утверждать, что Маяковский мог быть прототипом (или
одним из nрототипов) трубадуров Единого Государства. Да и пафос самого Д-503 пи­
тается, похоже, из того же источника, хотя бы отчасти. Разумеется, как всякое пред­
положение это тоже должно быть обосновано, и для обоснования сравним стихо­
творную продукцию nоэтов Единого Государства, сконструированную по некоему
образу и nодобию nрозаиком Замятиным, с реальной nоэтической продукцией со­
ветских nоэтов 1 9 17-1921 годов.
Родство Д-503 с Маяковским проще всего nроследить по 1 2-й записи, один из
nодзаголовков которой носит название «Размышления о поэзии». Здесь главный ге­
рой, по сути, дает (уместно наnомнить, что его записи названы конспектами, то есть
краткими заnисями чего-либо) nарафраз цитировавшегося выше стихотворения Ма­
яковского «МЫ>>, nредставляя овладение природой не как дело будущего, но как уже
свершившийся факт: « ... смешно и нелепо ... что море у древних круглые сутки тупо
билось о берег, и заключенные в волнах миллионы килограммометров - уходили
только на nодогревание чувства у влюбленных. Мы из влюбленного шеnота волн добыли электричество, из брызжущего бешеной nеной зверя - мы сделали: домаш­
нее животное ... >>. То обстоятельство, что у Маяковского речь идет о верхней, а у За­
мятина - о нижней точке космической вертикали («кометы>> - «море>>), не столь
существенно, обе они маркированы как две не nодчиняющиеся человеческой воле
стихии.
Трудно не вспомнить угрозу Маяковского: «Мы тебя доконаем, мир-романтик! >>
и не признать ее реализованной в Едином Государстве, где Д-503 мог бы с романти­
ческой мечтательностью nовторить восторги Маяковского из nоэмы «Облако в шта­
нах>> ( 1 9 15) : «Мы сами творцы в горящем гимне - 1 шуме фабрики и лабораторию>.
Почти всем названиям стихотворений поэтов Единого Государства отыскиваются
аналоги в творчестве Маяковского. Замятинекие Стихи о таблице умножения и Ма­
тематические Нонны, с их нормативной природой, с их, так сказать, азбучными ис­
тинами, легко проецируются на «Советскую азбуку>> ( 1 9 19) и «Слегка подновленные
nословицы>> ( 19 1 9) ; Ежеgневные оgы Благоgете.II.Ю - на «Оду революцию> ( 19 1 8) .
Впрочем, ежедневные оды, так же как Платоновы гимны богам, должны мультипли­
цироваться, и тогда аналогией здесь могут быть девять «Окон Роста>> ( 1 9 19), назва­
ния которых у Маяковского начинались одним и тем же nанегирическим «Да здрав­
ствует... >> (с продолжением - власть Советов; 8-й съезд Советов; неделя ремонта;
всероссийский субботник для красноармейца-тыловика; 5-й год советской власти,
утвердившейся в Октябре, и т.n.) .
Маяковский nостоянно nисал о том, что поэзия должна быть прежде всего функ­
циональной. В форме категорического императива он выразил это в стихотворении
.

Поэт R-13 и gругие Госуgарственные Поэты 221
«Приказ N!! 2 по армии искусств»: «Мастера, 1 а не длинноволосые проповедники, 1
нужны сейчас нам». Его утилитарные стихотворные призывы «Берегись сырой
воды ! » и «Не пей сырой воды ! » (оба 1921) могли стать (а возможно, и стали) прооб­
разами упомянутых в романе Стансов о noJJ.oвoй гигиене. Образ Хранителя, блюду­
щего порядок в Едином Государстве, герой романа называет классическим: «Храни­
тели - шипы на розе, охраняющие нежный Государственный Цветок от грубых ка­
саний». Ту же мысль высказывает Маяковский в стихотворении « Строители
коммуны» ( 1 919), название которого в варианте «Трое» тоже приближено к сакраль­
ной Троице: « 1 . Рабочий/ зданье Коммуны возносит;/ кладет кирпичи/ и камни но­
сит. 2. Красноармейцы,/ сомкнувшись лесом ружей,/ пролетарское зданье/ охраня­
ют снаружи. 3. А чекист/ стоит,/ работой завмен,/ смотреть,/ чтоб Коммуну/ из­
нутри не взорвали».
Все эти произведения Маяковского предшествовали роману «МЫ» и наверняка
были известны Замятину, который, утрируя тенденцию, создм для нужд своего Еди­
ного Государства поэзию безжизненную, унылую - поэзию, лишенную поэзии. Од­
нако несколько лет спустя он, со своей богатой генеративной фантазией, наверняка
испытм горькую радость, видя первичность искусства, первичность собственного
творения по отношению к жизни, и вслед за булгаковским мастером мог бы вос­
кликнуть: «0, как я угадал! » . Дело в том, что некоторые изобретенные им тексты
оказались чем-то вроде едва намеченных букв и слов, поверх которых писались
поздние стихи Маяковского, пережившего послеоктябрьские метаморфозы. И это
не был палимпсест - это выглядело как подчинение прописям, послушное волоче­
ние за ними.
В 1921 году, предпринимая в романе «Мы» попытку социального прогнозирова­
ния, Замятин, с моей точки зрения, опирается именно на общественно-литератур­
ный статус, избранный Маяковским, который - напомню - «поставил свое перо в
yCJJ.yжeнue революции» и «работм, что приходилось». Готовность к ангажированно­
сти доводится в «Мы» до предела убедительности и убедительности предела: рабо­
тая, «ЧТО приходится», R- 1 3 вынужден «поэтизировать» приговор собрату по цеху,
другому поэту. В 1921 году МаЯковский этим еще не заниммся. Однако логика и вы­
веренность генерирующей игры Замятина такова, что множество произведений Ма­
яковского, написанных уже после завершения романа «МЫ», вполне укладывается в
клеточки той же матрицы.
В конце 1920-х годов написано соответствие упомянутой главным героем романа
трагедии «Опоздавший на работу» : «Не опаздывай/ ни на минуту./ Злостных/ вон! 1
Минуты сложатся - 1 убытку миллион». Замятин оказывается печальным пророком
даже на уровне лексики: в описании коммунистической партии в поэме «Владимир
Ильич Ленин» - «Партия/ - рука/ миллионопмая,/ сжатая/ в один/ громящий кy­
JJ.aK» - словно бы звучит отголосок записей Д-503: « ... сливаясь в единое, миллионо­
рукое тело, в одну и ту же ... секунду, мы подносим ложки ко рту, и в одну и ту же
секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зм Тэйлоровских экзерсисов,
отходим ко сну». (При этом знакомство Маяковского с романом «Мы» в 1924 году
вызывает большие сомнения.)
К тому же Маяковс �й �ультиплицирует уже использованные темы. Жизнь по­
корно следует за искусством. В ряд замятинеких Стансов о noJJ.oвoй гигиене теперь
вполне может встать и стихотворение «Сифилис» "(1926). Возвеличивание охранитель­
ной силы появляется в стихотворениях «Солдаты Дзержинского» ( 1 927) и «Вреди­
тель» ( 1 928) . Теперь поэтизация приговоров, нечто вроде романных Цветов суgеб­
ных приговоров, для Маяковского дело обычное: он прямо призывает к истреблению
обвиняемых по «шахтинскому делу». Маяковский не с омневается в их виновности,
остмось решить только вопрос о наказании, хотя, как и в Едином Государстве, оно
тоже предопределено: «Прислушайтесь,/ на заводы придите,/ в ушах -/ навязнет/
страшное слово -/ «вредитель» -/ навязнут названия шахт./ Пускай/ статьи/
определяет суд./ Виновного/ хотя б/ возьмут мишенью тира ... ». Как бы «художест­
венно» ни звучмо иносказание, «мишень тира» все равно обозначает расстрел, и
приговор поэта звучит до приговора суда. Да и правда, может ли поэт ошибаться,
ведь и поэт и суд, оба государственные. И все, что утверждает идею государства,
приветствуется, а все, что грозит потрясением его основ, безоговорочно о суждается.
В поэме «Про это» ( 1 923) появляется, пусть даже в ироническом контексте, само
замятинекое словцо «Хранитель». Оно присутствует здесь как знак нового времени:
«Лишь вместо/ хранителей духов и фей/ ангел-хранитель -/ жилец в галифе». (Не
ограничиваясь чисто личными или, как было принято говорить в ту пору, лирически­
ми причинами появления в поэме этого образа, скажем и о пророческом видении
Маяковского: в 1927 году он получил в <<Леф» именно такого ангела-хранителя в га­
лифе Я. Агранова, роль которого в судьбе поэта и его окружения до конца нами так

222 Ирина БеАОбровцева
и не nонята.). Наконец, замятинекий образ хранителей, которые действуют как су­
ровые шиnы на нежной розе государства, nолучит еще один, nочти совnадающий
текстуально, аналог: суМ>Я., которому nредстоит оnравдать nоэта на возможном про­
цессе по случаю скандала с профессором Шенгели. Здесь вновь приговор nредуга­
дывается nоэтом: «Судьей,/ расцветшим розой в саду,/ объявлено/ тоном парад­
ным:/ Маяковского/ no суду/ считать/ безусловно оnравданным».
Уже в 1 922 году в поэме «Пятый Интернационал» рассуждения Маяковского о
соотношении поэзии и математики напрямую коррелируют с записями Д-503. При
этом в «Пятом Интернационале» сочетаются и дополняют друг друга поэтическая и
nрозаическая форма: «Я/ поэзии/ одну разрешаю форму:/ краткость,/ точность ма­
тематических формул». Проза удваивает сказанное: «Я знаю точно - что такое поэ­
зия. Здесь описываются мною интереснейшие события, раскрывшие мне глаза. Моя
логика неоспорима. Моя математика непогрешима».
Создав «в душе своей» концепт «Государственный Поэт», Замятин выстраивает
его на гражданской поэзии Маяковского. Так ли это? Не типологическое ли здесь
сходство, лишающее художественный образ конкретной, именной nривязки? Ведь и
стихотворение Маяковского «МЫ», с которого начал разворачиваться набор общих
для него и Замятина характеристик, могло nройти незамеченным, а импульс для фу­
туристического экстаза (в буквальном смысле этого термина - для «исхода, выхода
из себя», из земной прикрепленнести в небеса или водную стихию) Замятин сумел
бы, вероятно, нащупать в поэтике футуризма, и не соотносясь с конкретными име­
нами.
И все же, все же, все же... Не случаен здесь цифровой и буквенный код R- 13.
R - это намек на вечно вызывавшее раздражение «Я>> Маяковского, но и на назва­
ние одного из самых скандальных его стихотворений, где раздел четвертый - «Не­
сколько слов обо мне самом>> - начинается с эпатажной фразы. Ее-то и будут бес­
престанно поминать исследователи в доказательство кровожадности (буквальной
жажды крови) поэта: «Я люблю смотреть, как умирают дети>>. Это отсылка и к само­
му сборнику стихов «Я! >> ( 19 13), и вполне возможно, что сюда же подмешивается
воспоминание о пьесе «Владимир Маяковский>>, с удвоением имени автора на вооб­
ражаемой афише, а значит, вновь с вариантом того же «Я>>. Не все шикали и свисте­
ли по поводу ячества Маяковского. Пораженвый пьесой и влюбленный в Маяков­
ского, Пастернак писал в «Охранной грамоте>>: «Трагедия называлась «Владимир
Маяковский>>. Заглавье скрывало гениально простое открытье, что поэт - не автор,
но предмет лирики, от первого лица обращающийся к миру. Заглавье было не име­
нем сочинителя, а фамилией содержаньЯ>>.
Тринадцать в «нумере>> замятинекого nоэта - тоже из словаря Маяковского, из
несостоявшегося названия «Облака в штанах>>, которое автор все-таки донес до чи­
тателей в предисловии к публикации в «Новом Сатириконе>> ( 1917) изъятых цензу­
рой фрагментов поэмы, «Тринадцатый апостол>>. Это он тринадцатый апостол, апос­
тол (перефразируя его великую современницу) маякавекий и бесноватый. И, если
уж говорить про «Облако в штанах>>, одно из лучших творений Маяковского, по
убеждению многих, то Замятин избрал довольно любопытный способ сигнализиро­
вать о присутствии в своем тексте его автора. Повествователь романа, который по
nризнаку неполной прозрачности приравнивает себя к поэту R-13, рассказывает о
своем любовном томлении, nричем его рассказ представляет собой прозаический
пересказ (опять «конспект>>) знаменитых строк о пожаре сердца из «Облака в шта­
нах>> Маяковского: «Мама!/Ваш сын прекрасно болен!/ Мама!/ У него пожар серд­
ца./ Скажите сестрам Люде и Оле, -1 ему уже некуда деться./ . Я сам./ Глаза на­
слезненные бочками выкачу./ Дайте о ребра опереться./ Выскочу! Выскочу! Выско­
чу! Выскочу! / Рухнули./ Не выскочишь из сердца! >> Д-503 гораздо лаконичнее, но
парафраз очевиден: «Я чувствовал ребра - это какие-то железные nрутья и меша­
ют, положительно мешают сердцу, тесно, не хватает места>>. И еще раз: «Я молча
смотрел на нее. Ребра - железные nрутья, тесно>>. И то же состояние безнадежно­
го погорельца: «Сердце стукнуло так, что nрутья согнулись. < ... > Молот бил там внутри у меня - в накаленные докрасна прутья>>.
Можно ли быть вполне уверенным в том, что nрототипом Государственного Поэ­
та был только Маяковский? Внешность R-13 заслуживает особого упоминания. В его
портрете подчеркиваются черные глаза и «толстые негрские губы>> (это сочетание
повторяется неоднократно). Первая же ассоциация, вероятно, будет с Пушкиным и,
наряду с некоторЬ'tм комическим эффектом, с сознанием явного парадокса (если
поэт, так уж непременно Пушкин), Замятин таким образом задает сему «поэт - Го­
сударственный Поэт>>, с мерцающими на периферии смыслами «Первый чита­
тель - Благодете-ль>>. Но нас влечет ХХ век, где «негрские губы>> аукнутся Пастер­
наком. Общеизвестным было тогда маркирующее экзотику определение Цветаевой
. .

Поэт R-13 и gpyгue Госуgарственные Поэты 223
- похож сразу и на араба и его коня. Красноречиво и то условное имя, под кото­
рым Пастернак введен В. Катаевым в мемуарный роман «Алмазный мой венец» он выступает там как Мулат, с очевидным внешним сходством - «скуластое темно­
губое лицо мулата». И в том же романе Катаева «Трава забвения» есть набросок
портрета Маяковского с огромными черными глазами. Стоп-кадр в момент послед- ·
него прощания в конце вечеринки накануне самоубийства поэта: он « ... приблизил
ко мне свое длинное скуластое лицо, показавшееся мне в сумерках передней гро­
мадным, чугунно-черным. < ... > поцеловал меня громадными губами оратора».
Образ замятинекого поэта рассчитан на узнаваемость составляющих. Из этой
его полигенетичности возникает и придвигается к читателю вопрос: а все ли, кого
имел в виду Замятин, узнаются? Не «работает» ли этот образ, как и сами введенные
в роман стихи, в N3yx направлениях времени, по двум временным векторам? не об­
ращен ли он разом и в прошлое и в будущее? В Едином Государстве погибают три
поэта. Одного прилюдно казнят, на тело другого - того самого R-13, которого мы к
концу романа воспринимаем уже как почти fJ!3Ойника главного героя, - Д-503 на­
талкивается на улице. И, наконец, сам главный герой романа, в котором зародилась
душа, влюбленный и мятущийся, на следующий же день ПОfJ!3ергается насильствен­
ной операции по прижиганию узелка фантазии. Превращение в послушный винтик
государственной машины так же означает духовную смерть поэта, как некогда, по
словам Пастернака, в последние годы жизни Маяковского «не стало поэзии ничьей,
ни его собственной, ни кого бы то ни было другого < ... > скажем проще, прекрати­
лась литература».
К моменту окончания романа Маяковский был жив. Но нельзя сказать, что удел
поэзии - ее смерть в тоталитарном государстве - был лишь результатом математи­
чески точной экстраполяции инженера Замятина. Не обращен ли временной вектор
и в прошлое, пусть даже совсем недавнее, еще вчера бывшее настоящим? Туда, где
Смерть поэта перестает быть только классическим названием классического стихо­
творения и становится нормой жизни, ее категорическим императивом. Смерть Бло­
ка и расстрел Гумилева сделали 1921 год грозным предзнаменованием судьбы любо­
го настоящего поэта в советской стране. Возможно, опознав в двоящейся судьбе
R- 13, Государственного Поэта и заговорщика, отголоски судеб этих N3yx поэтов, мы
сможем объяснить одну странность в датировке Замятиным завершения романа.
В автобиографии 1924 года он сообщает, что роман «Мы» написан в 1 92 1-22
годах. Однако во время кампании против него и Б.Пильняка в 1 929 году в письме в
«ЛИтературную газету» изменяет дату: « ... роман мой был написан в 1920 году».
Между тем это утверждение опровергается тремя противоречивыми сообщениями в
берлинском журнале «Русская книга»: « ... большой фантастический роман <Замяти­
на> завершен» (апрель 1921); «Замятин работает над большим романом» (июнь
1 92 1 ) ; он «написал роман <<МЫ», который изображает коммунистическое общество
800 лет спустя» (сентябрь 1 921). Вполне возможно, что заявление о более ранней
дате окончания романа, сделанное Замятиным в 1929 году, не что иное как тактиче­
ский ход, упреждающий возможные упреки в аллюзиях на смерть Блока и Гумилева.
Ведь уже возникла периодизация литературы 1 920-х годов, которую условно можно
обозначить как вариацию <<на смерть поэта»: в ее основу положена начавшаяся в
1921 году гибель русской литературы. От смерти Блока и расстрела Гумилева десяти­
летие идет через самоубийство Есенина к самоубийству Маяковского. «Я уверен мы победим», - записывает напоследок омертвленный поэт, мутант-служака Д-503.
Он оказался прав: они победили.

ВАСИЛИЙ РУСАКОВ
БЕЗБЛАГОДАТНЫЕ ЭЛЕГИИ ДАВИДА РАСКИНА
Попытка чтения
Поэтические ландшафты, нарисованные Давидом Раскиным, при всей их веще­
ственной узнаваемости, изобилуют такими логико-эмоциональными оттенками, что
оставаться долго там нельзя, но (по :оерному замечанию Александра Кушнера) спаси­
бо Давиду за то, что он показал нам эти сумеречные области.
Сосредоточенность и логика - основные компоненты этих стихов. Эмоции пре­
дельно ужаты, что иногда приводит к ощущению некоторой механистичности вы­
сказывания («Не отключают от жизни и бесполезны на самом деле. . . », «Время - ди­
скретно, поэтому все повторяется, кроме . . . », «Окисляются, сгорают звуки ... » и т. д.) ;
нагнетается ощущение внежизненного безостановочного произведетвенного про­
цесса, угадывания некоторой гиперсущности, внутри которой мы находимся и дей­
ствуем в соответствии с ее, далеко не всегда симпатичными нам, законами. Что это
за гиперсущность - социум, природа, мы сами, не узнающие себя, или плод нашей
же воспаленной фантазии? - нам неведомо. Бессмысленно и полностью невозмож­
но противодействие индивидуалистического сознания такому внешнему воздейст­
вию, но и непротиводействие означает мя него смерть. Стихи Раекина напоминают
скорее конструктивистскую архитектуру со строгой дисциплиной плоскостей и ли­
ний, чем уютиый и по этой причине пригодный мя жилья дом. Однако всю чет­
кость, всю дисциплинированность картины подтачивает нечто, нарушающее избран­
ную автором неуклонную геометричность взгляда. Переплетенные руки, продувае­
мый сквозняками дом, где тянет холодом и злобой из открытой форточки, пахнущее
хлебом молчание ...
Стихи эти принадлежат петербургской традиции. Им свойственна некоторая го­
ризонтальность мировоеприятия (В. Паперный),I т. е. такой взгляд на мир, когда лю­
бая точка пространства тождественна всякой другой (в отличие от вертикальности,
когда одна точка выделена, а все прочие, в зависимости от близости к метрополии,
обретают некоторую иерархическую обособленность) . Как представляется, петербург­
ской поэзии ближе именно первая концепция. Это и есть приятие мира в себе преж­
де, нежели себя в мире. Таков мандельштамавекий эминизм (Эллада - тождество
всех точек мира, тогда как Рим - выделенная, довлеющая над всем миром, точка); та­
ков Бродский, мя которого Васильевекий остров, Венеция и нью-йоркский Манхэт­
тен - да и все люди вообще, проживающие там и где бы то ни было еще, - острова;
таков Кушнер: «У греков - жить, у римлян - умирать. . . » Ничего удивительного в
том, что и Давид Раскин, дышащий Петербургом, как единственно возможной атмо­
сферой, обнаруживает полную тождественность ледяного Гельсингфорса и «не той»

1 Владимир Паперный. Культура два. М., 1996.
Василий Евгеньевич Русаков (род. в 1958 г.) - поэт. Автор сборника «Разное» ( 1 998).
Печатался в альманахах «Натуральное хозяйство», «Отечественные записки)), <<Ленинград­
ская мыза)), <<Urbl)) и в журнале «Звезда�), Живет в С .-Петербурге.

© Василий Русаков, 2002

Безблагоgатные элегии Давиgа Раекина 225
остановки, на которой сошли nерсонажи его стихотворения «По тонкому льду зали­
ва», и одновременно Саблинекого водоnада, который оnять-таки возвращает нас к ав­
тобусной остановке. Ночной Интернет тождествен nродуваемому сквозняками дому, а
собственная жизнь - nерегоревшему бесформенному шлаку... Примеры можно про­
должать - не выделено ничто, но лучше давайте обратимся к самим стихам.
Гранитный залив загустел и замерз.
Сквозняк пробивается в щели.
Застыл на ветру ледяной Гельсингфорс,
И флаги в порту отсырели.

Осел на стекло серебристый налет,
Дробясь на караты и доли.
ЛИшь тают в тумане лапландских болот
Какие-то гномы и тролли.

Раскинулись камни, дорогу стеснив,
И плавят подземные клады.
Желтеет подернутый жиром разлив
Огней в глубине Эспланады.

И станет пространство в конце января
Еще бесприютней, безлюдней,
Темнее, чем жизнь, пролетевшая зря,
Плотнее, чем сон до полудня...

Начало цикла (а именно так можно в совокупности рассматривать все восемь сти­
хотворений, памятуя, однако, о том, что автор не заявляет их как цикл) выдержано в
традиционной манере, по крайней мере, в формальном отношении. Характерная для
Раекина лексическая строгость сочетается здесь с ритмической стройностью, менее
ему присущей. Несомненно, он отсылает нас к Мандельштаму («На мертвых ресницах
Исаакий замерз ... »), но если у Мандельштама все - «движенье, движенье, движенье>>,
то у Раекина - неnодвижность вечности, сквозь которую никакое движение не nро­
бивается. Впрочем, так не всегда:
По тонкому льду залива бесшумно бежит снегоход.
Короткий день на исходе и скрыться за дамбой готов.
Но остается нечто, что ночь не примет в расчет
И вечер не растворит в огнях прибрежных домов.
И что-то в нас недосказано, хотя по привычке молчим.
Сошли мы на остановке, и, кажется, не на той.
И собственный голос почти что неразличим
На фоне нездешнего гула, рожденного темнотой.
Добавит немного смысла, решимости больше придаст
Не слишком морозный и даже не слишком туманный рассвет.
И заново, кто во что, как говорится, горазд,
Пустится в объяснения. А общего - нет как нет.
Тут автор как б ы оnровергает себя nредыдущего: «Но останется нечто, что ночь
не nримет в расчет... » , - это даже не надежда, а nолунамек на надежду, хотя и его
оказалось бы достаточно (если есть веры в вас хоть на горчичное зерно), чтобы до­
бавить смысла и nридать решимости (в чем ? ) . И мы уже так были близки к чуду пре­
ображения. но однажды втесненная в сознание « бесформенность бытия» nриводит
к закономерному финалу: «А общего - нет как нет>>.
Сквозь густые струи воды, с внутренней стороны водопада,
Например, такого, как в Саблино, словом, не слишком высокого и крутого,
Видишь размытые лица, слъrшишь отдельные голоса, не различая ни слова,
Отделяешься от окружающих, убеждая себя, что так, мол, и надо,
Есть еще прием - переплести определенным образом руки и снова
Ощутить себя защищенным от всякого слова и взгляда.
Все эти мелкие ухищрения, эти беспомощные уловки Даже если они достигают поставленной цели Не отключают от жизни и бесполезны на самом деле.
И начинается день, невыносимый без предварительной подготовки,
Разъедающий волю декабрьский свет, брезжащий еле-еле,
Поглощающий сознание холод на автобусной остановке.
В третьем стихотворении форма nостепенно размывается, nриближая нас к nро­
граммному, на мой взгляд, верлибру: «То, что не сказано вслух... >>. Тут происходит
полный отказ от ритмического единства или хоть какой-нибудь повторяемости рит­
мического рисунка. Мы снова сталкиваемся с разъедающей волю реальностью, с от­
сутствием всякой гарантированности бытия, с холодом, nоглощающим сознание.
Это лермонтовекое неисnравимое одиночество человеческого «Я», но у Лермонтова

226 BacUAuй Русаков
хоть «звезда с звездою говорит», а у Раекина природа отключена от жизни, и чело­
век ни вокруг себя, ни внутри не может обрести собеседника, а от «провиденциаль­
ного собеседника» ( Мандельштам) он отказался принципиально. Стихи эти если и
элегии, то странные, вывернутые наизнанку, которые уместно будет по аналогии с
одами Алексея Машевекого назвать «безблагодатными».
Прерывистость и непрерывность. Влажный снег, разделенный на доли.
Волны холода и колючие кристаллические частицы.
Скользкая необходимость. Песчинки свободной воли,
Причины всех повторений, робкие от невозможности где-нибудь приютиться.
Тяготения к жизни и смерти, уравновешенные в каком-то мысленном поле.
Бесконечное приближение не прибавлю!Т смысла случайным знакам.
Одиноко в ночном Интернете, холодно н продуваемом сквозняками доме.
Дрожащий, рассеянный свет сменяется однородным, по сути, мраком.
Тает хрупкая изморозь априорных поняrий и антиномий.
Время - дискретно, поэтому все повторяется, кроме
Собственной жизни, перегоревшей и ставшей бесформенным шлаком.
Здесь еще больше размывается форма: строфы уже неодинаковы по объему, на­
растает аритмv..я строк и вместе с тем ощущение механистичности не только приро­
ды, но и человеческого сознания. Лексика подчеркивает это ощущение: «кристалличе­
ские частицы - песчинки свободной воли · - причины всех повторений - уравнове­
шенные в мысленном поле - бесконечное приближение - однородным мраком априорных понятий и антиномий - время ,l',искретно - ставшей бесформенным шла­
ком». Мир стал машиной, заводом по nрои:шодству, амортизации и утилизации жиз­
ни. В итоге - пол.ная и окончательная энтропия. Давид Раскии подвел нас к черте, за
которой говорить, собственно, больше не о qем. Но, как ни удивительно, есть:
То, что в детстве было с'iежной горкой,
В молодости - пригоро1\НОЙ электричкой,
Стало в старости равнmюй дальнозоркой,
Меньше, чем натурой, больше, чем nривычкой.
Потому, что вечно холодом и злобой
Тянет, например, от Фm1ского залива.
Форточку и ту пошире распахнуть nопробуй Сразу станет зябко и тоскливо.
Окисляются, сгорают звуки.
Стерлись все причины, Альфа и омега.
Стало меньше ожиданий , больше скуки,
Меньше воздуха, намноr о больше снега.
Тут автор отстуnает от края бездны, но не упускает ее из виду совсем. Он nро­
сто оглядывается, появляется ретросnектив.1, форма снова обретает бессмысленные
перед лицом вечности мускулы. Природа по-прежнему нема и равнодушна, но уже
зло-равнодушна, можно даже сказать - мс"ительно-равнодушна, и от этого в насто­
ящем «зябко и тоскливо>>. Но остается, по крайней мере, свет ретроспективного
взгляда сквозь разреженный воздух сегодняшнего дня.
Как паутина, повисшая на потолке,
Потерявшая натяжение, слиnающаяся в комок,
Теряет объем и форму и убывает в с 'l!:ертельной тоске
Время, которое все равно иначе выразить бы не смог.
Продолжающееся прошедшее переходит в рыхлую пыль.
Испаряется и вызывает кашель каждый глаrол.
Почти не меняет смысла, но определяет стиль
Недостаток воздуха. Все тот же грубый помол,
Все та же закваска тяжелой речи без поводов и причин.
Если и говорить, то лучше всего ни о чем.
Молчание пахнет хлебом. Горчит подгоревший тмин.
И не проникает сквозь плотиую ночь ни одна звезда ни одним лучом.
В шестом стихотворении автор, словно спохватившись, снова подводит нас к
краю мира, к nоследней черте, означающей конец света. Здесь то же тютчевекое -

БезбАагоgатные ЭАегии Давиgа Раекина 227
«И нет в творении Творца! 11 И смысла нет в мольбе ! » . Поэтому Давид Раскип и не
умоляет - глядя вперед, он не обнаруживает света не только для себя лично, но и
для мира в целом. Между человеком и смертью не остается никаких преград, даже
иллюзорных. Раскип в упор смотрит на то, на что в упор смотреть невозможно. Его
поэзия не льет примирительный елей, не скажет: «Приди на помощь моему неве­
рью ! » , т. к. неверье это - и есть вера Давидсвой Музы. Конец мира, по Раскину, это
плотная ночь, сквозь которую не проникает ни один квант света, куда уж тут Божье­
му ЛИку, который должен был бы отразиться в водах Всемирного Потопа во всей
Своей неоглядной Славе!
То, что не сказано вслух, Как бы и не было. То, что нигде не записано, Как бы не сказано. И, стало быть, оставляет надежду
На возможность какой-то иной
Жизни. Вот почему
В начале было молчание. Свет,
Не отделенный от темноты,
Мерцал в сослагательном наклонении.
Все, что еще осталось на этой земле,
Кроме, конечно же, нас самих,
Живо и осязаемо, пока не nрервется сон.
Только в юности nривлекательна завершенность,
В сущности, nротиворечащая свободе
И, на самом деле, не нужная никому.
Позже встуnает в силу
Отказ от имен и названий, nрезрение к собственной воле,
Безглагольность длящейся пустоты и, наконец,
Бесформенность бытия...
Седьмое стихотворение воспринимается как nрограммнее для всего цикла. В
нем соединились и начало Первой книги Бытия, и Евангелие от Иоанна, и много
чего еще, что при глубоком анализе можно обнаружить, но резюмирующей и торже­
ственно-печальной нотой звучит Екклезиаст -. во многой мудрости много nечали, и
кто умножает nознания, умножает скорбь. Квинтэссенцией nоэзии Раекина являют­
ся no сути три nоследние строки этого верлибра. Тут nарадоксальным образом воз­
никает ощущение свободы, nрежде всего как свободы выбора. Хотя бы выбора меж­
ду жизнью и смертью. В стихах Раскина, nри всей их светлой - если такое слово­
употребление доnустимо - безнадежности, нет ни малейшей nоnытки уклониться
от такой, всегда стремящейся к завершенности, жизни. Завершенность - не исчеза­
ние, а логичное и потому оnравданное окончание всякого с обытия. Потому-то ниче­
го и не nроисходит в вечности, что она лишена этого основоnолагающего свойства; а
свобода, о которой автор говорит далее, только и может существовать на фоне за­
вершенности, т. е. в мире детерминированном, в мире конечном. Вечности не нужна
свобода, ибо тогда - свобода от чего? Если же признать за вечностьЮ право назы­
ваться идеальным состоянием свободы, то остается только всnомнить, что такая сво­
бода, как всякий идеал, невеплотима no определению и, следовательно, не может яв­
ляться nредметом нашего рассмотрения.
В каких-то потрескавшихся перегородках вся жизнь nротечет,

В облезлых обоях, жирных nятнах, заржавленных кнопках,

В фанерных ящиках или картонных коробках,
Под заnахи пыльной бумаги. И вряд ли чей-то расчет
Ее nредусматривал. Так культурный слой при раскоnках
Хранит шелуху бытия. И лишь сероватый, зеленоватый налет
Почти что безжизненной плесени nредусматривает возможность
Распада, исчезновения. Впрочем, кто поручился бы наперед,
Что эта живая влажность, вся эта цветущая сложность
Не nревратится в сухую пыль? - Пожалуй, лишь тот,
Кто помнит, что этот нелепый, ветхий, nочти расnолзшийся обиход
Предnолагал когда-то нетороnливость и осторожность...
Это эnилог. Оnять nоявляется ретросnектива. Взгляд внимательный и одновре­
менно nредельно отстраненный. Подобная отстраненность nозволяет соnоставить
внимательность nоэта с внимательностью фотоаnnарата, жадного до мелочей и веж­
ливо-бесстрастного как в отношении «шелухи бытия», так и в отношении человече­
ских trуЕств и nереживаний. Здесь нет исследовательского интереса, nытающегося
наделить каждую мелочь своим особым смыслом, который nриведет нас к некото-

228 Васший Русаков
рым общим закономерностям. Впрочем, закономерности у Давида Раекина находят
свое место: « . . . возможность распада и исчезновения ... » . И здесь, впервые может
быть, автор полуапеллирует к третьему лицу: лишь тот, кто помнит, что этот... и т. д.
см. по тексту.
«Когда мы проникаем в поэтическое произведение и переживаем его изнутри,
мы не вполне понимаем происходящее с нами. То ощущение ускользающего прозре­
ния, которое на мгновение возникает в нас, мы называем «эстетическим наслажде­
нием». Невозможно остановить тот «прекрасный миг», сохранить живым и проана­
лизировать это ощущение. Не помающееся анализу, это иревращение в читателе,
тем не менее, уже произоШАо. Читатель его претерпел - и сам знает об этом, хотя
он и не в состоянии такое прозрение-иревращение вразумительно описать».п
По этой причине вынужден отказаться от дальнейшего комментирования.

11 Алексей Пурин. Утраченные аллюзии. Альманах «UrЬi». СПб., 2001 .

И З ГОРОДА ЭНН

ОМРИ РОНЕН
МАРТ
Демьян Бедный рассказывал Корнею Чуковскому: «Говорят, что, когда наш по­
сол хлопотал перед Муссолини, чтобы Горького пустили в Италию, Муссолини (ум­
ный мужик) спросил: - А что он пишет? - Мемуары. - Ну, если мемуары, разре­
шаю. Кто пишет мемуары, тот конченый писатель» .
Мой корреспондент и з России, тот, что все помнит, недавно задал мне вопрос
словами поэта: «Ужели нет певцов деянья ? 1 Есть хор сказителей простых, 1 Что от­
лучили излиянья 1 От дел и подвигов святых. 11 И как решились, как терпели - 1
Нам не поведали они. 1 Итог лишь мертвый нам воспели, 1 А не души живые дни».
Повторяя эти стихи, я сейчас ощущаю двойной укор совести. Во-первых, я за­
был, кто их автор, хотя каждую осень посвящаю ему 10 минут, читая лекции по ис­
тории русской литературы 1890-1921 гг.; во-вторых, сам становлюсь хоть и не ме­
муаристом, но чем-то вроде простого сказителя, подводящего на журнальной зава­
линке мертвый итог живой жизни. Я пишу о книгах, потому что все, связанное с
книгами, прочитанное или прошедшее через книги, мне радостно и ясно или инте­
ресно, а все, что прожито, темно. Мне хочется запечатлеть живые дни души без
«сладкого» проникновения «В рану, 1 Которой мучился герой». Персты я вкладываю
в язвы книг и в те высокие раны, которыми люди болеют ради книг, благодаря кни­
гам и лишившись книг. Я пишу не воспоминания, а, как герой «Скучной историю>,
любовное письмо· на бланке истории болезни.
Впрочем, мне милее бедного профессора господин Чечевицын, Tschetschewitzyn,
как писал это имя Томас Манн, изумляясь, зачем носителю такой фамилии захоте­
лось бежать в Америку: неужели ему недостаточно было собственной экзотичности?
Автор рассказа про поляка «Тадзю», как видно, услыхал во внутренней форме рус­
ской чечевицы и муху цеце, и немецкое слово Witz.
В возрасте четырех-пяти лет наиболее способствовал моему нравственному об­
разованию черно-зеленый, с пальмами и волчатами на сейчас уже очень потертой
картонной обложке томик «Маугли» , с подзаголовком (Из «Книги джунглей» ) ,
«Школьная библиотека», сокращенный перевод с английского С. Займовского, рисун­
ки В. Ватагина (которые я плохо раскрасил цветными карандашами), ЦК ВЛКСМ,
Издательство детской литературы, М.-Л., 1941. Подписано в печать с матриц
24/XII/1 940. Тираж 178000 экз. На последней странице, под оглавлением, переводная
картинка, купленная, помнится, в детском отделе московского военторга, с видом
какого-то черноморского курорта, скорее всего, Сочи: шоссе, обсаженное кипариса­
ми и цветущим кизилом, в отдалении две толстушки, похожие на китайских манда­
ринов, в долгополых купальных халатах и остроконечных колпаках от солнца, а на
переднем плане красивый тройной фонарь.
Цвета на этой картинке не поблекли и 60 лет спустя. Моя восьмилетняя дочь лю-.
буется ими и говорит: «Я знаю, что значит ССР, у нас в школе есть такой урок ­
SSR». - «Что ж это значит - SSR, Анна ? » - «Sustained silent reading, рара» («Про­
должительное чтение про себя » ) .
Устами младенца мне был открыт эзотерический смысл тех «нарицательных ли­
тер», на которые рассердилась «не губернаторша» в стихах Кузмина. Стойкое Скры­
тое Словесное Разумение.

© ОмрF Ранен, 2002

230 Омри Ранен
Я разбирал «Мауглю> про себя, оккультно разумея и слова, и положения, и имена,
и nоступки героев. Первая фраза этой IUtиrn, «Наступал седьмой час жаркого вечера
на холмах Сионийских», навсегда установим. в моей внуrренней речи подпороговую
связь между словом «сионизм» и темой неизбежного возвращения к своему племени
в «Книге джунглей». «Люди всегда больше склонны есть, чем бежать», - говорил Ма­
угли, - и в этом драма еврейского народа со времен егиnетского пленения.
«0 том, что Маугли видел, можно рассказать много nовестей, столь же длинных,
как эта», - наnисал Киnлинг в начале главы о рыжих собаках. Я всегда жалел, что
мне не пришлось узнать, как Маугли сnасся от бешеного слона из Мандлы, убивше­
го 1 1 пар быков, которые везли 1 1 телег с серебряными деньгами в казначейство
Индии, как он целую долгую ночь дрался: с крокодилом Джакалой в болотах Севера
и как доил диких буйволиц на болоте.
Поэтому, умалчивая сейчас об исnьгганиях космоnолита комсомольского возрас­
та, я с удовольствием думаю о том, как когда-нибудь оnишу самое горькое время
своей жизни: как nосле девятимесячного nребывания в Венгрии в 1950 году , отец
взял нас в Киев на научную конференцию, как он заболел, как мы поэтому застряли
в СССР на два с лишним года, как я жил без своих книг и nользовался городской
школьной библиотекой, и что из этого вышло.
Мы вернулись в Будаnешт в январе 1 953 года, проведя более недели в гостинице
киевского аэроnорта � в Жуля:нах по Воздухафлотскому шоссе, .а не в 'Борисnоле,
как я сказал в одном интервью. Борисnольский аэродром тогда еще не бЬiл nостро­
ен. Мне недавно напомнил это Мой бывший одnоклассник, навещавший меня в Жу­
лянах в те дни нелетной погоды, как раз, кажется:, 1 3-го, коrда n «Правде» ударила и
раскатилась по всем nоликлиникам и трамваям страны nередовая статья «Подлые
шnионы и убийцы nод маской профессоров-врачей».
Я читал несколько лет назад в каком-то русском научно-историческом издании,
что дело врачей было нарочно спровоцировано американцами, чтобЬI ослабить обо·
ронную мощь СССР. Se non е vero, е ben trovato. Нам тогда зто не nриходило в голову,
как не верили мы и в то, что лечивший моего отца nрофессор Вовси был агент между­
народного империализма, да и сейчас мне кажется, что авторы nочтенного труда ире­
увеличивают змеиную мудрость американских стратегических служб - не по ино­
странному ли вредительскому заданию? Но ясно было, что мы уезжали вовремя.
Разбирая сейчас заnасники своей памяти, я: тщательно отделяю то, что Знаю те­
nерь, от того, что знал когда-то. Я готов допустить, что в викторнанскую эnоху в Ев­
роnе, когда так резко и безжалостно бьtло раздвоение ДО.IIJ!Шого И недолжного в ча­
стной жизни образованных классов, в самом деле, могло возникнуть <<nодавлениЕ!!> в
области nоловой памяти. В моем детстве все, связанное с nолом, было интересно,
странно и очень приятно. Я играл с девочками с тех пор, как себя nомню, и оnыт­
ным nутем открыл много заманчивого и увлекательного, nока не nришел; откуда ни
возьмись, глуnый стыд и игры с самим собою. «Что зто ты одичал, - спрашивала
мама, - ведь ты всегда любил играть с девочками ? » Думаю, что раздельное обуче­
ние было тут ни nри чем.
В третьем классе я обратился к отцу как к биологу за научными разъяснениями.
Я знал, как nроисходит оnлодотворение сnерматозоидами, изображаемое на картин­
ках, но вот как семя отца nопадает именно к матери, а не к чужой женщине в яйце­
клетку, зто мне было не ясно. Отец спросил: «Тебе ребята в школе не рассказыва­
ли ? » - «Рассказывали невероятные глуnосТИ». - «Если глуnости, значит nравда» .
Дальнейшие сведения .я nолучил и з книг. Хочу nомянуть добрым словом Тита Лукре­
ция Кара в nереводе Ф. А. Петровского, некоторые главы Аrrулея и один роман Ре­
тифа де ла Бретонна.
Зато шевелил змеями в моем детс'I'Ве, как голова Горгоны, как извращенная nор­
нографил nозднейших времен, клубок неnонятных, отвратительных, nротиворечи­
вых и страшных сведений в области общественно-nолитического быта.
Часть этого быта была родная, открьггая, близкая и любимая: советская власть,
Красная Армия, товарищ Сталин.
Другая часть была сТрашная и nодавленная. Огец молчал, курил и улыбался nе­
чально и застенчиво. Но мать могла за обедом всnомнить, как nриятель ее юности
возмущался: «Что это за вождь? По бумажке читает». Приятеля выслали еще в 27-м
году. «Троцкий был трибун», - могла сказать мама. Паnа nоглядывал на нее И на
меня, а один раз сказал совершенно искренне и огорченно: «Троцкий был плохой
nолитик». У нас был nревосходнЬiй трофейный «Телефункен» из комиссионного ма­
газина, по вечерам отец слушал западное радио на разных языках и nозволял слу­
шать мне, а по nоводу какой-то удивившей меня nередачи к 30-летию революции
рассказал, что в Евроnе nрежде говорили «Троцкий и Ленин», а не «Ленин и Ста­
лин». Когда я повесил над своим столиком картинку «Утро нашей родины», он улыб­
нулся так весело, что я репродукцию быстро снял и потом мне долго быiю стыдно.

_ Март 231
Иnтересно, что «Голос Америки>> легко уживался во мне с искренней любовью к
Сталину и к его сиротке-дочери, о которой я знал по довоенным книжкам, поэтому
я отлично понимаю теперь эту трагическую женщину.
Я знал слово «репрессирован» и помнил фразы: «Мишкис (биохимик из Амери­
ки) сломал шею в 37-м году», «Гамарник застрелился)), «Вавилов исчез » , «никогда не
поверю, что он (кажется, доктор Плетнев) кусал грудь пациентке, нужnа она ему»,
«бЫЛИ идейные люди, остались карьеристы».
Забыть я старался :июльские дни перед эвакуацией :из Киева, когда родители го­
ворили, что места в эшелонах будут только для детей и женщин, а мужчин с броней
возьмут в истребительные батальоны всевобуча, или что людей иностранnого nроис·
хождения, вероятно, отфильтруют при посадке, а потому отцу лучше пойти через
Дарницу на восток пешком: зная и немецкий, и венгерский, он как-нибудь nробе­
рется. Недавно с неnостижимой четкостью слуховой галлюцинации я вспомнил, gак
в Уфу приехал из Москвы во время «большого драпа» мамин друг детства С. В.,
одессит, ответствениый работник, неподражаемый рассказчик аnекдотов, и сказал
ей - при мне: «Цыnка, советской власти больше нет». Все это и многое другое я:
вспомнил, когда сам стал врагом советской власти.
Мне nодарили к десятому дню рождения прекрасное издание «Слова о nолку
Игореве», куnленное в «nисательском» книжном магазине: «Academia>>, 1934, редак­
ция древнерусского текста, перевод, статьи и комментарии Ржиги и Шамбинаго, ре­
дакция и встуnительная статья - имя аккуратно выскоблено. Однако сама встуnите­
льная статья «Великий художественный памятник древнерусского феодализма» не
была вырезана, как обычно делалось, а стерта только следовавшая за ее nоследними
словами, «уже за шеломянемъ есй», nодnись. «Каменев», - сказала мама.
Мой одноклассник, незлой верзила Броварник, камчадал и двоечник, отец ко'Го­
роrо, из Горисnолкома, no блату снабжал нашу школу углем, однажды, когда нас рас­
nустили на каникулы в конце марта, вдруг пошел рядом со мной из школы, хотя мы
принадлежали к разным компаниям. <<Слыхал, в 37-м году было такое: ежовщина?
Тогда бралИ партийные кадры. Мне батя говорил. Ты слыхал? >> ЛИцо его было крас:­
но, на лбу напухла жила от наnряженного и непривычного умственного усилия.
«Слыхал», - сказал я.
Мой покойный гарвардекий nрофессор В. М. Сечкарев во время войны служил
в шифровальном отделе абвера в Белграде и забавно рассказывал, как nx болгар­
ски:й стол читал радиоrраммы из Москвы и Стамбула в Софию еще раньше, чем с
nими сnравлялись кодировщики болгарского МИДа. У него была утяжеленная ноrа,
его устроили в Белград по протекции его учителя, знаменитого слависта Макса Фас­
мера, иначе угодил бы он nереводч:иком в лагерь для военнопленных. Как-то в гос­
тях у К. Ф. Тараиовекого он сказал мне, когда мы стали вспоминать войну: <<Если ка­
кой-нибудь немец nам скажет, что он не зцал, что деJ-.ают с евреями, вы такому чело­
веку nлюньте в глаза. Мы все всё знали».
Я должев сказать, что если и мы с Броварн:иком звали про свои, советские стра­
хи и ужасы, то значИ'Г, про нnх знали все. Мало того, дома мы думали, что дело об­
стояло еще хуже, чем оказалось вnоследствии: мы считали само собой разумеющим­
ся, что взятые в 37-м году были все или nочти все ликвидированы. В марте 1956 года
я предъявил своей матери nретензии по nоводу того, что она своевременно не ин­
формировала меня о nрестуnлеииях, совершеиnых в период культа личности. Оиа
ответила: «Во-nервых, ты знал. Ты не nомнишь, каl{ при тебе говорили: Мишкис ело·
мал шею, Каплан сгинул, Кольцов nогиб? Во-вторых, не ты ли, милый мой, в 42-м
году nоднимал в Уфе на дворе ребят в атаку и крnчал «За родину, за Старина! >! , бук­
ву Л еще не выговаривал? » (Я рад заметить в скобках, что Мишкис с женой выжи­
ли, он был реабилитироsан, вернулся из лагеря - и остался, как рассказывал мне
его nлемяиник, <<таким же убеждеnным дураком-коммунистом11, каким был, когда
nриехал из Америки в СССР, nривезя с собой целую химическую лабораторию, за
которую ему и пришили тайное nроизводство цианистого калия... )
Да, мы всё знали, но это знание nринадлежало у нас, детей сталинской эпохи, к
другой, подавленной стороне души. Зло казалось нам следствием некой nервородной
закономерности, связанной с борьбой и единством противоnоложностей, с диалек­
тикой <<nроклятой ошибкш> , проклятых «отдельных ошибок11: большая страна, мало­
развитый рабочий класс, бюрократия, доносы, загибы на местах, в Москве не так,
Сталин не знает.
У моего отца в 1948 году nоявился асnирант из Грузии, Зураб Б. Я не чаял в нем
души, но у отца были с ним трудности: во-nервых, он был лентяй, во-вторых, его се­
мейство, по восточному обычаю, nрислало нам к Новому году обшитую парусиной ги­
гантскую посылку с грузинскими яствами. Посылку не отправили назад, потому что я
плакал и упрашивал не обижать благородное (они были азнаури) семейство возвраще­
нием nодарка и потому что батоно Зураб поклялся, что больше nодарков не будет. Он

232 Омри Ронен
мне по-грузински выпевал «Вепхисткаосани», не так потрясающе звучно, как на Ты­
няновском съезде в Резекие читала Т. Л. Никольская: «Мелнад вихмаре гишрис тба да
калмад наи рчеули», но с большим чувством, а я смотрел в русский перевод: «Янтарем
пишу я черным, тростником черчу узорным», и замечал, как рычат на двух языках
слова «рчеули» и «черчу>> . Тем же страстным тоном, каким декламировал он Шота Ру­
ставели, однажды он сказал моим родителям про Сталина: «Вы не знаете северных
грузин. Этот человек способен на все». Родители быстро показали глазами на меня.
«Ничего. Пусть мальчик знает!» Я вспоминал Зураба, читая в первый раз: «Мы жи­
вем, под собою не чуя страны>>, а еще - много лет спустя, глядя на несчастного Звиа­
да Гамсахурдиа, когда его в последний раз показывали по телевидению.
И вот пришел январь 1953 года. Техника предусмотрительной душевной слепоты
и защитного самообмана развилась у меня тогда, после многих унизительных пере­
дряг, до такой степени, что я больше всего увлекалея коллекцией марок, читал то
«Сердца трех», то «Заговорщики>>, и был немало удивлен, когда в Будапеште мой од­
ноклассник и приятель Ш. при первой встрече после двухлетней разлуки сначала хо­
лодно промолвил: «А, приехал>>, а после короткого разговора заметил: «А ты совсем
стал дурак>> .
В Венгрии все было не так, как в 1950 году, а может быть, я и в 1950 году был
слепой и глупый маленький эгоист. Мы поселились не в великолепно обставленном
доме для советских специалистов, около городского сада, на улице графа Зичи Геза
(скрипача и, кажется, кузена художника Михаила Зичи, иллюстрировавшего Лер­
монтова и рисовавшего изящные эротические картинки для великих князей), а в
Буде, на улице Евгения Абеля, комментатора Пиндара. Шесть недель января и фев­
раля прошли, как темный сон. Надо было обжить пустую ледяную квартиру. В отли­
чие от изобильного 1950 года, появились трудности и с топливом, и с продуктами:
коллективизация была успешно проведена, а шахтеры стали работать по передовым
советским методам. Прошедшее недавно в Праге дело Сланского грозило продолже­
нием в Венгрии, где партийная верхушка, состоявшая в большинстве из евреев, на­
зывавших себя венграми, успешно маневрировала, арестовывая членов семейств
еще уцелевшей старой гвардии. Друзья и сотрудники разговаривали с моим боль­
ным отцом главным образом о деле врачей. Позже все вспоминали его казавшийся
чудаческим, но оказавшийся пророческим оптимизм: будут изменения, все выяснит­
ся, их выпустят. Мой отец вообще был исторический оптимист, веря в науку и в не­
избежность перемен вследствие научного прогресса. Пессимистом он был в том, что
касалось его собственной судьбы, о которой сказал нам с матерью: «Я сделал одно
хорошее дело: вывез вас из СССР>>.
Русско-венгерская школа имени Горького помещалась теперь в огромном мрач­
ном здании бывшей гимназии св. Стефана, на улице Айтоши (Альбрехта) Дюрера,
рядом с высшей партийной школой, которую я штурмовал в октябре 1956 года. В
прелестных, выкрашенных в желтый цвет, двухэтажных, с двумя выдвинутыми впе­
ред флигелями, бывших барских хоромах на улице королевы Вильгельмины, где
наша школа находилась в 1950 году, осталось учебное заведение чисто русское, со­
ветское, для детей посольства и оккупационных властей. Серый особняк израиль­
ского представительства наискосок от старой школы стоял заколоченный.
Фамилии многих моих одноклассников и друзей, вернее, их отцов и дедов, я
увидел на днях в содержащей отдельные интересные документы, но в общем доволь­
но невежественной и банальной книге, напечатанной в прошлом году: William J.
Chase, Enemies Within the Gates? Тhе Comintern and the Stalinist Repression,
1934- 1 939 («Враги внутри ворот? Коминтерн и сталинистекие репрессии,
1934-1939>> ) . Даже приводя биографию Бела Куна, этот автор, не отличающий, ви­
димо, «сталинских» репрессий от « сталинистских>>, ухитрился пропустить нечто для
русской истории очень важное: «Арестованный в Австрии после падения Венгер­
ской республики, - пишет Чейз, - он был освобожден в середине 20-х гг. и уехал в
Россию, где был членом Исполкома Коминтерна>> . На самом деле Кун, бросив мно­
гих своих товарищей по коммуне на милость румын и офицеров Хорти, получил в
августе 1 9 1 9 г. политическое убежище в Австрии, потом, как известно всякому,
командовал красным террором в Крыму - в порядке интернациональной классовой
мести за белый террор в Венгрии - и уж только посланный позже на секретную ра­
боту в Австрию был там арестован.
Мой отец, услыхав от меня в январе 1950 года, когда я пошел в школу на улице
королевы Вильгельмины, фамилии моих одноклассников, широко раскрыл глаза:
Л. С. носил одну из самых грозных фамилий в венгерской истории: его дядя, приле­
тевший в 1 9 1 9 году из красного Будапешта в Москву, сфотографирован рядом с Ле­
виным на первомайской трибуне в кожаной фуражке и очках авиатора. Двоюрод­
ный брат Л. С., не очень его любивший, Б. С. (тот же инициал, но другая фамилия) ,
мой лучший друг, учившийся классом старше и через семь лет спасший меня, если

Март 233
не от смерти, то от долгого заключения, жил на вилле в лучшей части Буды, Рожа­
дамб, «холм роз». Когда я бывал у него в гостях, мы играли в шахматы, или запуска­
ли маленький киноаппарат и смотрели комедии со Стэном Лоурелом и Оливером
Харди, называя их на венгерский манер Стан и Пан, или примеряли перед зеркалом
дипломатический шапокляк его деда. При провозглашении республики 30 октября
1 9 1 8 года, во время «революции осенних роз», его дед стоял рядом с графом Каройи,
венгерским Керенским, на балконе гостиницы «Астерия», судя по фотографиям, как
раз под окнами того двухкомнатного номера, где нас поселили, когда мы приехали в
Венгрию в первый раз. Дед пережил чистку Коминтерна, хоть и отсидел в 1937 году,
как узнал я из уже упомянутой книги Чейза, и был назначен на старости лет - по­
дальше от греха - послом в одну из « братских республик».
В отличие от Л. С., при встрече в январе 1 953-го весельчак Б. С. обнял меня со
своей доброй, но теперь грустной улыбкой. Жил он уже не на «холме роз», а где, не
сказал. Только через два года я узнал, что мать его тогда сидела в тюрьме, а дед умер
от горя. Старший брат Л. С., учившийся в Москве, был там посажен, о чем я тоже
не знал. Шилось новое дело.
Так шла та зима, так странно обернулось мое возвращение в Венгрию, о кото­
ром я мечтал два года. Я радовался вновь обретенным, дожидавшимел меня на скла­
де книгам, сортировал марки, переписывался с киевскими приятелями и кое-как ре­
шал задачи и доказывал теоремы: шел девятый класс.
Знаменитого Чейи-Стоксова дыхания я совсем не заметил. Стояла ранняя буда­
пештская оттепель, когда блестят утром синие лужи на асфальте и наш сиамский
кот Степка, осторожно ступая посуху, возвращается домой после галантных эска­
пад. Шофер Дьюла, когда я подошел к папиной бежевой академической «Победе»,
чтобы ехать в школу, сказал скорбным голосом: «Meghalt а Sztalin elvtars». - «Na ! »
(«Гм ! » ) , - ответил я . Закрытое короткое венгерское А похоже н а безударное рус­
ское О.
В самом деле, на школе висели траурные флаги и венки, толстая белокурая рус­
ская математичка молча сидела на кафедре и громко хлюпала носом весь первый
урок. Второй урок была история, велено было тихо читать. Что-то похожее описано
в изумительном рассказе Юлии Шмуклер «Подледный нонешний денечек», лучшем
описании тех недель и похорон Сталина (напечатан в ее сборнике «Уходим из Рос­
сии»: Тель-Авив, 1975). Сидевший впереди меня Л. С. сунул мне, не оборачиваясь,
хрестоматию. Она была раскрыта на картинке «Как мыши кота хоронили» . От Л. С.
я в свое время узнал, что прозвище Сталина в оппозиции было «Ус» (никогда не
слыхал я клички «Гуталин» ) . Затем все стояли в каком-то траурном карауле, высту­
пал, очень достойно, директор школы, венгр, а наша одноклассница Л. Б., лицо еще
длиннее, чем обычно, бесшумно роняла медленные слезы. Ее дед, Л., успел умереть в
1 920-е годы и был похоронен в Кремлевской стене. Потом, кажется, мы должны
были идти к гигантскому памятнику Сталина, поставленному в годы моего отсутст­
вия в городском саду на месте круглого храма Св. Сердца, но «смылись», и я пошел
iюкупать с необыкновенной быстротой выпущенную, довольно изящную, лилова­
то-черную траурную марку.
Одна такая у меня сохранилась, наклеенная на неотправленную открытку, кото­
рой почти полвека уже заложен у меня прекрасный учебник Н. А. Машкина «Исто­
рия Древнего Рима» на той странице, где мелким шрифтом дана смерть Августа и
его последние слова по Светонию: «Коль пьеса вам понравилась, рукоплещите, и все
с весельем проводите нас».
Открытка адресована киевскому другу детства, это ответ на письмо, в котором
он писал, что у него «дикий план»: поступить в мединститут. В моей открытке сказа­
но так: «Планы, конечно, диковаты, но ТЕПЕРЬ они вполне осуществимы». Открыт­
ка датирована 24.IV.53. Вероятно, я не отправил ее из-за слова «теперь» большими
буквами. Газеты сообщили о реабилитации врачей 4-го апреля, в «день освобожде­
ния Венгрии от немецкой оккупации», который всегда отмечали довольно вяло, а в
этом году несколько бодрее, но не так радостно, как праздник 1 5-го марта.
Март - венгерский месяц. 1 5-го марта школьников водят к памятнику Петефи,
а в этот раз повели нас и в Национальный музей - к печатному станку Танчича, на
котором в 1848 году были оттиснуты революционные « 1 2 пунктов». Было что-то но­
вое в воздухе и в душе, когда 1 5-го марта 1 953 года я впервые увидел этот неуклю­
жий символ свободного слова.
Март. Я вспомнил три русских стихотворения о марте, а четвертое напомнил
мне М. Л. Гаспаров: то, в котором сначала «Теплый ветер вихревой, непутевый, вес­
товой» , а потом «кто-то с полночи нагреб на проталину сугроб, над землею разомле­
лей пронесясь метелью белой, - старый снег на убыль шел, - внук за дедушкой
�.:ришел». Так кончались ранние оттепели на моей памяти: и оттепель 53-го года, и
оттепель 56-го года.

234 О!<!ри Ронен
В один день со Сталиным умер Сергей Прокофьев. Никто не заметил тогда его
смерти. Его великолепная «Здравица», которая очень иравилась моему музыкально­
му отцу, при Сталине не исполнялась за «формализм», а после Сталина за то, что
была сочинена к его 60-летию. Рассказывали, будто Прокофьев написал и хорал на
слова четвертой главы «Краткого курса».
И Ахматова умерла в один день со Сталиным - тринадцать лет спустя. Я больше
всего люблю те стихи о ее смерти, в которых она - ангел грозный, а не елейная
пророчица: «Такой на ней был грозный свет 1 И губы мертвые так сжаты, 1 Что по­
нял я: прощенья нет! 1 Отмщенье всем, кто виноваты. 11 Ее лежание в гробу 1 На
Страшный суд похоже было, 1 Как будто только что в трубу 1 Она за ангела труби­
ла. 11 Неумолима и строга, 1 Среди заоблачного зала 1 На неподвижного врага 1 Од­
ною бровью показала».
В ее «Мартовской элегию>, написанной по таинственному поводу и обращенной
к неизвестному (мне всегда казалось, что к Пастернаку), ковыляет в поле береза,
«как будто отбывшая срою>.
Скажу здесь мимоходом страшную для меня правду, которую я заставляю себя
вспомнить через силу. Назначение Л. П. Берия на пост министра по известному про­
филю и его надгробные слова о «защите прав советских граждан, гарантированных
в Сталинской конституцию>, мы восприняли как доброе предзнаменование. «Будет
порядою>, - ухмыльнувшись, сказал Л. С. В самом деле, выпустили и его брата, и
мать Б. С., и врачей, как выпускали многих в 1939 году. В книге Серго Берия много
сладкой лакировки, но немало и горькой правды, которую подтверждает не только
моя полудетская память, но и воспоминания академика Сахарова. «А ведь это наш
Лаврентий Павлович распорядился» , - сказал ему Зельдович, когда освободили вра­
чей. Идея реформ во внутренней и внешней политике была, кажется, его идея. Но
он кончил, как убитый им Троцкий, а в феврале 1 956 года грянул гром не из тучи, а
из навозной кучи: выступил с секретным докладом Хрущев. Такова ирония истории.
Но спасибо и этой иронии. Недаром стихотворение Пастернака «Март», напи­
санное еще в 1 946 году, было опубликовано в апрельском номере «ЗнаменИ>> за 1954
год с сильно измененной последней строфой. В подлинной версии оно кончалось
так: «И всего живитель и виновник, - 1 Пахнет свежим воздухом навоз>>.
И все-таки Хрущев был шут, опозоривший звание «Героя Советского Союза>>
тем, что приевсил его Насеру, а имя «Города-Героя>> тем, что дал его Киеву.
Эренбург сочинил стихотворение о Хрущеве, оправдывая его тем, что он «нико­
го не вешал>>. Вешал. Среди них одного премьер-министра - Имре Надя, двух жур­
цалистов - Гимеша и Лошонци, одного настоящего революционера и рабочего во­
жака, человека очень смелого и страшного - Дудаша. Я лично знал Гимеша, Лошон­
ци и Дудаша: Дудаш 1-го ноября 1 956 года подписал мой мандат на ношение оружия.
У Анненского есть грустное стихотворение «В марте>>, я помню его всегда: «По­
забудь соловья на душистых цветах, 1 Только утро любви не забудь! 1 Да ожившей
земли в леоживших листах 1 Ярко-черную грудь 11 Меж лохмотьев рубашки своей
снеговой. 1 Только раз и желала она - 1 Только раз напоил ее март огневой, 1 Да
пьянее вина! 11 Только раз оторвать от разбухшей земли 1 Не могли мы завистли­
вых глаз, 1 Только раз мы холодные руки сплели 1 И, дрожа, поскорее из сада
ушли.. 11 Только раз... в этот раз... >>
«Русский человек на rendez-vous... >>
.

22 яшаря 2002 r.

Автор «из города Эню> просит у читателей прощения за свою неимоверную, наслан­
ную Лесным царем описку в очерке c<Vera». Последний стих в цитате из поэмы <<Бледный
огонь» («Звезда», 2002, N2 1) должен читаться <<Это отец и дочь», а не «Это сын и дочь».

ПИСЬМА В РЕДАКЦ И Ю

1.

ЛИРИКА «ТРЕХСОТОГО» ГРУЗА
Магазины свинцом набиты.
Часовой не смыкает глаз.
Страх тая, стерегут бандиты,
Степь, захваченную у нас.

Борис Богатков (погиб 1 1 августа 1 943 гоgа)
Не во всякую военную кампанию опровергается расхожее мнение, что «когда гово­
рят пушки, музы молчат». В прошедшем веке говорили пушки, и молчали музы - в рус­
ско-японскую войну и Первую мировую, плавно перетекшую в гражданскую. В патрио­
тических виршах, появлявшихся в периодике того времени, настоящая поэзия не ночева­
ла. Стихотворные агитки и рифмы, мобилизованные на потребу дня литературными
комиссарами и их политическими оппонентами, а позднее газетными «Победителями»
японских милитаристов и белофиннов, падали в массы подобием скороспелых пустоцве­
тов. Трескучее пустословие напомниало невастребованные и в конечном итоге обесце­
ненные облигации конфискационных денежных займов. Только в Великую Отечествен­
ную расцвели музы К. Симонова, А. Твардовского, М. Исаковского, А. Суркова ... - тех
поэтов, чьи стихи мгновенно становились хоровыми, солдатскими, застольными - поис­
тине народными песнями. . ..А вот поэтического отражения афганской войны не получи­
лось. Ибо не на родной территории и, главное, безыдейно (здесь идея подРазумевается в
широком смысле слова � не в узко государственном или партийном интересе) велась эта
война. В составе ограниченного войскового контингента поэтические способности само­
бытных авторов ограничились бардовским, под гитарную россыпь, осмыслением невос­
полнимых утрат да щшсанием метафорических «черных тюльпанов», которые, по злой
традиции силового решения всевозможных национально-социальных конфликтов, пере­
кочевали в военную лирику периода чеченского конфликта.
Эту поэзию трудно встретить в периодике. В «толстых» журналах ее тоже нет. С тем
осуждением в обществе, какое встретила первая чеченская кампания 95-го года, да и вто­
рая, критикуемая сегодня оппонентами правительства, трудно ожидать от профессиональ­
ных поэтов творений, где идея защиты отечества от терроризма соотносится с фактурой
боя, засады или рейда так же, как поэтические понятия «форма» и «содержание». Поэто­
му окопную лирику пишут сами бойцы, которые разбираются в устройстве автомата Ка­
лашникова (АК) неизмеримо лучше, чем в ямбе, хорее или анапесте. Тем не менее по­
требность в поэтическом осмыслении фронтовой жизни, ее понимании и приятии сами­
ми участниками боев - велика.
Поэзия возникает там и тогда, где и когда эмоциональное восприятие выплескивает­
ся за рамки формальной лоrики, отрывается от существующего порядка вещей, негодует
по поводу устройства мира, объективные методы познания которого обанкрот-йлись. Од­
новременно обостряется чувственное восприятие. И сегодня, в окопе или на блок-посту,
подсветив глаза красным светом и положив кусочек сахара под язык, чтобы лучше вгля­
дываться в темноте в ползущие тени людей и деревьев, шепчут обветренные губы снача­
ла что-то несуразное. ((На небе нету звезg - их съела ночь./ И вряg .ли кто сумеет нам
помочь:/ Патронов .лишь на час gля обороны./ На завтрак отварные макароны"··· Право,
шлифовать стихотворные строки бойцу, взявшемуел за перо, некогда. Или не дано. А мо­
жет, это в характере русского воина: бесшабашно думать о смертном бое и одновремен­
но - о предстоящем завтраке? Одно радует - этот омоновец, одетый в камуфляж, кас­
косферу, подпоясанный портупеей и обутый в высокие берцы, вооруженный АК и табель­
нЬrм штык-ножом, умеющий метать гранаты, устанавливать растяжки и поражать врага
на далекой и близкой дистанции из любого вида оружия, оказывается, способен тонко
настроиться на лирический код и ощущать, наряду с «гвоздями» казеино-командных фор­
мулировок, метафоры, ассонансы и дРугие поэтические фигуры. Здесь особую атмосферу
создает армейский жаргон. Причем арготизмы, в большинстве своем образованные умень­
шительно-ласкательными суффиксами, постоянно подчеркивают легковесность человече­
ских ценностей перед лицом смерти. Производные этого вечного противостояния черно­
го и белого, живого и мертвого, а именно - такие темы, как «сила и слабость», «долг и
совесть», «страх и мужество», «смерть и бессмертие», горячо волнуют самобытных авто­
JЮt!, Jо..оторым многие строки, коряво написанные, прощаются на бивуаке, в тесном кругу
сослуживцев, расположившихся у костра. А значит, мы точно знаем, что в окопах нахо-

236 Письма в реgакцию
дятся точно люди, которые способны чувствовать и соnереживать вместе с нами и кото­
рые сами нуждаются в rум:анитарной (духовной) nомержке и сопереживании.
Сергей Кремер, боец сводного отряда Заnадно-Сибирского УВД на трансnорте, nро­
шел первый этап второй чеченской кампании. Это было время, когда одна за другой ко­
лонны техники с омоновцами поnадали в засады, когда бандитские налеты на заставы
стали обыденными, а nомощь обороняющимся бойцам постоянно и безнадежно опазды­
вала. В этой оторванности от дома, семьи и близких людей, в атмосфере военного феода­
лизма и тотальной враждебности коренного населения, nоэзия, nожалуй, явилась той тон­
кой связующей нитью между российским милиционером и малой родиной, родными,
земляками, культурными ценностями, которые nомогают ему выстоять в схватке с теми,
кто считает убийство людей довольно прибыльным, не особо nыльным ремеслом и един­
ственно возможной формой диалога.

АА.ексанgр Агалаков, майор милиции, г. Новосибирск

СЕРГЕЙ КРЕМЕР

ИЗ ЧЕЧЕНСКИХ ТЕТРАДЕЙ
БОЛЬШИЕ СТАВКИ
'
В большой игре большие ставки:
За эшелоном эшелон.
Отсюда - нефть, сюда - вагоны
С бойцами, к смерти на поклон.

Девчонки - « белые колготки»2 Здесь убивают без затей.
А мы у негров режем уши
В отместку за своих друзей.

На каждой станции - заставы
колючкой вкруг обнесены.
Вгрызаясь в землю, топорами
Окопы роют пацаны.l

Тут генералы над «трехверсткой»З
Решают: «Бить и долго ль бить?»,
А в медсанбате над «трехсотым»4
Врач произносит: «Будет жить».

*

*

*

Ночь, туманная сырость,
где-то воет шакал.
В микрофон дребезжащий
Ты «релейку»5 позвал.
Сообщил, слышен шорох,
Подозрительный шум.
Грянул выстрел, и пуля
Унеслась наобум.

Над Червленою тихо,
не гумгr поезда.
Одиноко над нами
светит злая звезда.
Вдруг туман пеленою
заволок все вокруг,
но с тобою в окопе
твой напарник и друг.

*

Солнце видит день
и последний бой.
Стрелы взмыли вверх,
как пчелиный рой.
С кровью смешан снег
и утоптан в грязь.
Русский богатырь
и чеченский князь.

*

*

В очи пелена,
дикий смех и плач.
Он упал с коня ты над ним - палач.
Солнце видит смерть,
вечно видит кровь.
Все бойцы умрут,
чтоб воскреснуть вновь.

Письма в реgакцию 237
БИОСОЛДАТ
Закодированный воин.
С чувством страха не знаком он.
Его пули донимают,
как укусы комара.
Он в паходе свеж и легок,
никогда не спит, не курит
и в свободную минутку
ему некому писать.
Свою мать не помнит вовсе
и девчонок не целует.
Но оружие содержит
даже очень хорошо.

Он когда-то был СОJУ�,атом
и погиб под Гудермесом,
и чеченец бородатый
ему голову срубил.
Его сделали, однако,
в институте суперменом
и завод хороший дали,
чтобы бегать и стрелять.
Он отличный биовоин.
До последнего бандита
будет он гвоздить
« зеленку»,
горы ВОГамиб ровнять.

А В ТЫЛУ...
Перебежки, передышки,
« Циню>7 с винтовкой на горбе.
А в тылу читают книжки
Про любовь и о себе.

Перевалы, перекуры,
Перевязыванье ран.
А в тылу пьют не микстуры Самогонку льют в стакан.

Перелески, nерестрелки,
Пули с nосвистом летят.
А в тылу ведут со «стрелки»
Раскрасневшихея девчат.

Переправы, nерелеты,
Шепот «стингера»в с земли.
А в тылу загнули боты.
С перепою? Ай-люли!

Январский дождь. Не чудо ли? Ни!
Для бойца, что с Алтайского края.
... На убитую землю Чечни
Ангел чистые слезы роняет.

1 «ПацаН>> - распространенное обращение омоновца к омоновцу, стилизованное под
дворовое общение.
2 «Белые колготки» - снайперы-женщины, набранные в состав чеченских бандфор­
мирований, как из числа местных жителей, так и из числа наемников, прибывших из Укра­
ины, стран Балтни и др. В прошлом - мастера спорта по биатлону или пулевой стрельбе.
3 «Трехверстка» - оперативная полевая мелкомасштабная карта.
4 «Трехсотый» (груз) - раненый боец, направляемый по воздуху или на броне в гос питаль.
5 «Релейка» - релейная линия связи в полевых условиях.
6 БОГ - выстрел осколочный гранатомета.
7 «Циню> - оцинкованная коробка с патронами.
8 « Стингер» - переносная самонаводящаяся ракета типа «земля - воздух».

От реgакции. Как справедливо пишет майор Агалаков, сила и значение публикуемых
стихов не в чисто литературных достоинствах, не в отделанности строчек. Они принадле­
жат к чрезвычайно важному слою культуры - свидетельствам. Сотни тысяч молодых
граждан СССР, а потом России оказались в последней трети ХХ века участниками траги­
ческих ситуаций - так называемых «локальных войн», войн, которых могло не быть. Это
люди со своим взглядом на происходящее и с особым психологическим опытом, кото­
рый - и здесь мы снова согласны с автором предисловия - далеко не достаточно отра­
жен в профессиональной литературе. А знать об этом общество должно.
Стихи Сергея Кремера во многом напоминают по своим мотивам стихи - в том чис­
ле и загубленные советской цензурой - участников Великой Отечественной войны. В
качестве примера достаточно сравнить стихотворение Кремера <<А в тылу. . . » со стихотво­
рением фронтового поэта Константина Левина, которое в своем подлинном виде так и не

238

Письма в реgакцию

было оnубликовано: «Там все еще ползуr, минируют/ И отражают контрудары,/ А здесь
уже иллюминируют,/ Уже кропают мемуары,/ А здесь за целиною гибельной/ Ленивым
лоском льют паркеты ... » И эта психологическая nреемственность, несмотря на всю огром­
ную разницу в характере войн, подлежит внимательному анализу.
Редакция «Звезды» nредлаrает участникам локальных войн последних лет присылать
свои воспоминания - именно воспоминания в первую очередь! Нет необходимости nре­
вращать их в художественные nроизведения, что удается далеко не всем. Эти воспомина­
ния не обязательно будуr оnубликованы на страницах журнала, но все они будуr сохра­
нены для исследователей, а наиболее значительные войдуr в сnециальные сборники, ко­
торые планируются редакцией.

2. ВЕСЕННЯЯ ТОСКА
Взгляни, как горы откровенно
Надели шапки на глаза.
И листья плещутся под ветром,
Как маленькие паруса.

Мне кажется, я - эти клены:
Под ветром жмурюсь и дрожу.
Смеюсь, тянусь к теплу влюбленно.
И расцветаю, и дышу.

Уже дорогу разгрызают
Неторопливо трактора.
И острый запах, терпкий запах
Струится над землей с утра.

Я - этот холм в высокой шапке
Из домотканого сукна.
Глаза мне иней освежает,
Заря пылает дотемна.

Земля упряма и усердна.
И птичья чехарда близка.
И вновь, охватывая сердце,
Идет весенняя тоска.

Я - эта добрая землица.
Мне - пересилить холода.
И в чьей-то жизни повториться ...
И так - века. И так - всеrда.

Мусса Баркинхаев, ученик 5 класса,
Республика Итушетия, Мамабекекий р-н, с. Зязиков-Юрт

От реgакции. Мы редко печатаем совсем начинающих стихотворцев, но для этоrо nи­
сьма решили сделать исключение. Нам было чрезвычайно приятно узнать, что на сегод­
няшнем трудном и напряженном Кавказе не только пишутся стихи, но и читается «Звез­
да». Хотим пожелать Муссе Баркинхаеву успехов и счастья.

СОДЕРЖАНИЕ

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
ОЛЕГ ОХАПКИН. Стихи . . . . . . . . . . .
СЕРГЕЙ ИВАНОВ. Марш авиаторов. Повесть .
ЕВГЕНИЙ КАМИНСКИЙ. Стихи . . . . . . . .
АЛЕКСАНДР ФРОЛОВ. Стихи . . . . . . . . .
ПАВЕЛ МЕЙЛАХС. Отстуnник. Повесть . . . .
МИХАИЛ ОКУНЬ. Стихи . . . . . . . . . . .

. . .
. . .
. . .
. . .
.
.

.
.

. . .
. . .
. . .
. . .

.
.

.

.

.

.

.

. . .
. . .
. . .
. . .

.

.
.

.
.

.
.

. . .
. . .
. . .
. . .
.
.
.

.

.

.

. . .
. . .
. . .
. . .
.
.
.

.

.

.

. . . 3
. . . 5
. . 55
. . 58
.
61
1 02
.

.

.

К 100-летию СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ Л. Я. ГИНЗБУРГ
ЛИДИЯ ГИНЗБУРГ. Из записных книжек

( 1 925- 1934). Публикация
и вступительная заметка А. Кушнера. Поgготовка текста
и примечания Д. Устинова . .
.
.
.

.

.

.

.

.

.

1 04
133
135
157
168

.

Письмо К. И. Чуковского к Л. Я. Гинзбург . . . . . . . . . . .
ЕЛЕНА КУМПАН. Вспоминая Лидию Яковлевну . . . . . . . .
ЕЛЕНА НЕВЗГЛЯДОВА. Разговоры с Л. Я. Гинзбург . . . . . .
А. МАШЕВСКИЙ. Преодоление прозы? (Читая Л. Я. Гинзбург)

ПАМЯТИ ВАДИМА ШЕФНЕРА
( 12.01.1915 - 5.01.2002)
ИГОРЬ КУЗЬМИЧЕВ. Стойкость

.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 176

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ
К. ВИДРЕ. Хочу спасти от забвения

Крест)

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

(М. Л. Винавер и Политический Красный
.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

179

СТРОИТЕЛЬСТВО ИМПЕРИИ: СРЕДНЯЯ АЗИЯ
АЛЕКСАНДР ЗЫРИН. «На почве, зноем раскаленной . . . »
в конце XIX века) . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(Россия и Среgняя Азия
. .
. .
191
.

.

.

.

.

.

.

.

ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

(О новых тенgенциях
.
.
.
.
.
. . .
в изучении российской истории) .
ИРИНА БЕЛОБРОВЦЕВА. Поэт R- 1 3 и другие Государственные Поэты

207
218

ВАСИЛИЙ РУСАКОВ. Безблагодатные элегии Давида Раскина.
flllдьui:К,CJ чтения . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

224

ИГОРЬ АРХИПОВ. История в поисках человека
.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

ИЗ ГОРОДА ЭНН
ОМРИ РОНЕН. Март .

229

Письма в редакцию . .

235

CONTENTS

Poetry and Prose
Oleg Okhapkin. Poems
Sergei Ivanov. Aviators' March. А tale. . . . . . . .
Yevgeny Kaminsky. Poems . . . . . . . . . . . .
Alexander Frolov. Poems . . . . . . . . . . . . .
Pavel Meilakhs. The Apostate. А tale . . . . . . .
Mikhail Okun. Poems . . . . . . . . . . . . . . .
.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

. . . . . .
. . . . . . .
. . . . . . .
. . . . . . .
.
. . . .
.

. .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . . .
. . . . . . .
.

.

.

.

.

•

.

. . . .
. . . .
. . . .
. . . .
. . . .
. . .

.

. 3
. 5
55
58
61
10 2

Lydia Ginsburg's Centenary
Lydia Ginsburg. From Notebooks ( 1 925- 1 934) . PuЬlished and introduced Ьу А. Kushneт.
Edited and commented Ьу D. V. Ustinov. . . . . .
Kornei Chukovsky. А Letter to L. Ginsburg . . . . . . . . . . . . .
Yelena Kumpan. Remembering Lydia Yakovlevna . . . . . . . . . .
Yelena Nevzglyadova. Conversations with L. Ginsburg . . . . . . . .
Alexei Mashevsky. The Overcoming of Prose? (Reading L. Ginsbuтg) .

104
133
1 35
151
168

In Memory of Vadim Shefner ( 12.0 1 .1 915 - 5.01 .2002)
lgor Kuzmichov. Firmness . . . .

. . . . . . 176
Нistorical Readings

К. Vidre. Wishing to Save from OЬlivion

(М. L. Vinaver and Political Red Cтoss)

.

.

•

. . 179

Building the Empire: Central Asia
Alexander Zyrin. "On acres charred Ьу Ьlasts of hell . . . " (Russia and Central Asia
in the Jate 19th centuтy) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1 9 1

Essays and Literary Criticism
Igor Arkhipov. History in Search of Man (On new tendencies in studying Russian
histoтy) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Irina Belobrovtseva. Poet R- 1 3 and Other State Poets . . . . . . . . . . . . .
Vassily Rusakov. Elegies without Grace Ьу David Raskin. An attempt of тeading .

207
218

224

From the Town of Ann
Omry Ronen. March .

229

Letters to the Editor .

235

Сдано в набор 30. 12.200 1 . Подписано в печать 0 1 .02.2002.

Формат 70Х 1 08 1 / 1 • Печать высокая. 2 1 ,0 уел. печ. л. 20,69 уч.��д.
6
Тираж 5400 экз. Заказ N!! 2804.
Отпечатано с диапозитивов в ФГУП «Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.
1971 10, Санкт-Петербург, Чкаловекий пр., 1 5.

л.